Дока Анастасия Константиновна

Полярные чувства

Часть первая

Послания

Глава 1

Из блога Еu1h24

Болит голова: такое ощущение будто внутри мозга маршируют колонны гигантских ос. Они не летают, плавно перемещаясь между извилинами, а шагают, топчут серое вещество. И жалят. Каждую минуту все настойчивее и настойчивее словно стремятся что-то до меня донести.

Прошло полчаса, возможно и больше, и мне кажется я начинаю понимать их речь – они хотят моих действий.

Подхожу к зеркалу: вполне доброжелательная улыбка и теплый взгляд, но если взглянуть под другим углом, то можно увидеть совсем иную картину – улыбка сменится хищным оскалом, а глаза… Мои зрачки покажутся вам льдинками с острыми краями, а в них вы увидите холод, пробирающий до костей. Он почти осязаем.

Так выглядит ярость. Именно она движет моим существом.

Да, иначе и быть не может. Настала пора избавления.

Нравится: 1

Не нравится: 2

На часах была половина второго. Невесомые хлопья снега, исполняющие свой танец, деревья-великаны, уснувшие под пушистым одеялом, отражение блуждающих светлячков, коими притворились фонари на обочине дороги – все это создавало картину практически сказочной идиллии. И только луна, виляя боком из-за облаков, будто посмеиваясь над царящей вокруг атмосферой, зловеще обрамляла серебряным сиянием место преступления. Редкие звезды холодно взирали на жертву, а завывающий декабрьский ветер пробирал до костей – не в такой обстановке хотел бы сейчас оказаться криминалист Иван Резников, но ничего не поделаешь: работа есть работа.

– На первый взгляд, женщина умерла от гипотермии, – судмедэксперт Павел снял латексные перчатки и поднялся с колен.

Иван придерживался такого же мнения. Не смутило его и то, что жертва была обнажена, и так же как и ее одежда, брошенная рядом, припорошена снегом, правда в значительно большей степени, ведь несчастную не просто накрыло снегом – она сама себя закопала.

Рытье норы, так же как и раздевание – это неадекватная реакция организма на переохлаждение. Реакция, предшествующая смерти. Медики называли такое состояние терминальным копанием.

– Женщину держали связанной, – продолжал Павел, – возможно, она изначально находилась в агрессивной холодной среде – подробнее скажу после того, как исследую труп в лаборатории, здесь же ее состояние просто достигло логического пика: организм и психика не выдержали. Своеобразную могилу она вырыла незадолго до смерти. Предположу, что преступник ее отпустил, но природа сыграла свою роль. Я не думаю, что это убийство.

– Поищу следы протектора: жертву должны были как-то сюда доставить. Следов волочения я не наблюдаю, хотя вообще натоптали тут изрядно, – Иван направился к срубленной березе, где и обнаружил начало колеи.

Она заканчивалась у дороги – понять куда именно направилась машина было невозможно: через сорок метров начиналась развилка, зато ширина колеи позволяла определить тип автомобиля – легковой. След протектора местами имел изношенный рисунок, более того, при въезде в парк автомобиль зацепился за железную арматуру, которую все никак не могли убрать: она осталась от старого осветительного столба, и на той остались частицы черной краски. Криминалисту оставалось только сверить рисунок протектора и ширину следа по специальным таблицам – и на руках будет не только модель шины, но и транспорта, на который они устанавливаются. Невероятная удача.

– Вань, что у тебя? – за спиной возник следователь, он же руководитель следственного отдела, Владимир Андреевич Рукавица – человек, пришедший на смену продажной верхушке. Интуит, которому Резников невольно симпатизировал.

– К утру смогу определить марку автомобиля, а пока точно могу сказать, что искать надо поцарапанную черную легковушку.

– Не густо, но что-то.

– А у вас как?

Следователь разочарованно пожал плечами. Опрос свидетелей не дал ровным счетом ничего, кроме новых вопросов: мужчина утверждал, что убийца женского пола, так как волосы были ниже плеч, а его жена была убеждена, что это мужчина, а за волосы муж принял меховой капюшон. Между супругами чуть не разгорелась ссора, и если бы следователь тактично не напомнил, что они ругаются на месте возможного убийства – скандала не миновать. Единственное, в чем мнения сошлись, так это в наличии маски: и он, и она в этом ни капли не сомневались. Но и тут следователя ждала загвоздка. Женщина видела маску красного дьявола, а муж – темно-желтого быка. Про машину ни один не упомянул.

– Что думаешь? – вернувшись к трупу, они с сожалением рассматривали красивое женское лицо, – супруги все это придумали?

Резников промолчал, рассматривая мертвую девушку. Она казалась смутно знакомой. Мог ли он ее видеть раньше? В последние месяцы Иван не слишком рассчитывал на собственную внимательность или память: недосыпания и волнение из-за семейных проблем оставляли явные отпечатки в работе, и, как назло, такой отпечаток обнаружился и сейчас.

– Вань, а что с одеждой?

Молчание.

– Ты ее что, не проверил?!

Оправдываться Иван не хотел: сел на корточки и запоздало начал перебирать вещи погибшей. Обнаружил небольшую черную нитку и как возможную улику убрал в пакетик. Ожидал найти документы, но их не оказалось, зато, к своему удивлению, криминалист обнаружил в пуховике едва заметный внутренний карман, а в нем полоску бумаги. Три пары глаз с недоумением уставились на запись:

«У№ее<ыkihы:ie81k17ыi51,31vу1№apa7kу:ika8ex№ый[1k1в.»

Учительница младших классов Лапина Клавдия Евгеньевна возвращалась домой. В ее небольшой черной сумке покоилась стопка непроверенных тетрадей, а на лице блуждала улыбка. Женщина чувствовала себя счастливой – сегодня должна была приехать дочь. Прошел год с того момента, как ее милая Василисочка вышла замуж и переехала. С тех пор их общение сводилось к скайпу или телефону. Приезжала она на праздники и изредка на выходные.

Клавдия Евгеньевна по привычке проверила почтовый ящик, забрала любимый журнал кроссвордов вместе с парочкой каких-то бумажек и стала подниматься по лестнице. В ее годы без лифта обходится было непросто – каждая ступенька давалась тяжело: учащенное сердцебиение, одышка, боль в ногах, а это только третий этаж. Впереди еще два. Каждый раз она со слезами на глазах преодолевала путь домой. Утешение приносила мысль о любимом коте, ждущем возле порога и еще о многочисленных мазях, снимающих боль в коленях.

Подходя к двери, она явственно услышала радостное мяуканье, и в то же мгновение муки пожилой женщины сменились тем добрым и светлым выражением лица, что характерно матерям, спешащим к своим маленьким детям. Кот и правда был для нее ребенком, и она знала, что уж он-то ее не покинет.

– Ну что, Арсений, соскучился?

Кот потерся о ноги хозяйки, а потом запрыгнул в раскрытые объятья. Клавдия Евгеньевна с трудом избавилась от обуви, сморщилась от боли, почувствовав очередную мозоль на стопе, и прошла в гостиную.

– Ну что, Арсений, готов праздновать? Через два часа Василисочка приедет. Опять одна. Лешенька в командировке, но что поделать, зато они живут в достатке, – она вздохнула и опустилась в кресло. Кот замурлыкал от удовольствия: настало время его любимого занятия – сидеть на руках хозяйки напротив окна.

Так они вдвоем и сидели, наблюдая за идущими вдалеке прохожими, ожидая, когда с дороги свернет черная «хонда». Каждый думал о своем: кот наверняка гадал о том, сколько деликатесов ему сегодня перепадет со стола, а его хозяйка вспоминала молодость. Всю жизнь, сколько Клавдия Евгеньевна себя помнила, она сидела в ожидании в этом самом кресле.

Маленькая Клава ждала, когда же мама позовет ее есть печенье, которое сладко-пряным ароматом корицы каждые выходные радовало всех домочадцев. С нетерпением елозила по мягкой поверхности, пока отец чинил велосипед – извечное крушение надежд семьи на спортивное будущее дочери, у которой не получалось ничего из того, что хоть как-то было связано с физической подготовкой. Повзрослев, Клава ждала, когда ее позовут гулять подружки; со слезами смотрела на телефон, надеясь на звонок понравившегося мальчика, и даже к экзаменам готовилась в этом самом кресле. Здесь же она умывала слезами своего первого кота, когда тот заболел и его пришлось усыпить, и дрожащими руками сжимала бежевые подлокотники, когда умерли родители.

Ничего не изменилось и после замужества: ожидание мужа с работы, разгадывание кроссвордов после ссоры, обсуждение совместных планов и горькие слезы, пролитые на те же подлокотники после развода. В этом кресле она смирилась и с пропажей сына…

Клавдия Евгеньевна вытерла слезы рукавом старого бежевого платья и погладила приунывшего кота. Тот, словно почувствовав состояние хозяйки, сочувствующе мяукнул. Стараясь унять сентиментальный порыв и, убаюкивая проснувшееся чувство утраты, острыми когтями раздирающее сердце, женщина вновь обратила взор на улицу, на проезжающие мимо машины.

Когда долгожданная «хонда» сверкнула отполированными боками, Клавдия Евгеньевна воспрянула духом: когда-то жизнь отобрала у нее замечательного сына, но взамен подарила прекрасную дочь, и поспешила навстречу, забыв и о больных ногах, и об отдышке.

– Мама! Не плачь! Я дома, все хорошо! С днем рождения! – миниатюрная молодая женщина в красном зимнем пальто и такого же цвета шапке – «таблетке» обняла рухнувшую в ее объятия Клавдию Евгеньевну, – мама, прекрати лить слезы, сейчас же! А то я уеду обратно!

– Нет, нет, Василисочка, я уже не плачу. Давай сумку.

– Какая сумка, мама! Не хватало тебе еще тяжести носить.

Клавдия Евгеньевна улыбнулась, и обе начали подниматься наверх.

– А почему ты меня на лестнице встречаешь?

– Соскучилась.

– Я тоже, мама.

Звучный поцелуй в щеку, щелчок входной двери и радостное восклицание:

– Мама, у тебя новый жилец? Какой красавчик!

Кот будто понял комплимент: потерся о ноги гостьи и мелодично мяукнул.

– Арсений зовут.

– Привет, Арсений! Я – Василиса.

Кот снова мяукнул.

– Мама, ты его купила?

– Возле дома подобрала. Он уже месяц со мной живет, – Клавдия Евгеньевна медленно провела рукой по гладкой шерсти, отчего Арсений выгнул спинку и заурчал.

– И сколько ему?

– Восемь месяцев.

– А на наши года – это сколько?

– Шестнадцать лет. Я помню тебя в этом возрасте, – женщина лукаво улыбнулась, вмиг растеряв половину прожитых лет.

– Я была занозой, знаю.

– Ты была ангелом, Василисочка.

– И у этого ангела была святая мама, – нежно улыбнулась та в ответ, а после серьезным тоном добавила: – Прекращаем разводить лирику и идем на кухню. Я тебе сейчас такие вкусности наготовлю! За уши не оттянешь!

– Жду не дождусь, – улыбнулась Клавдия Евгеньевна, выкладывая из сумки упаковку с вафельным тортом.

– Кстати, торт финский. Лешка привез. Он просит прощения, что не смог приехать.

– Я все понимаю. Ты только скажи: у вас все хорошо?

– Ой, мама, – всплеснула руками Василиса, – так хорошо, так хорошо! Я ведь беременна, мама!

Глава 2

Из блога Еu1h24

Ее жизнь была прожита не зря: девчонка успела закончить школу с золотой медалью, стать лучшей на третьем курсе факультета журналистики и даже пару раз мелькнуть на экране в качестве зрителя.

Я выбрал ее на прошлой неделе – в день первого выпавшего снега. Она проходила мимо моего дома и не догадывалась о том, что я внимательно рассматриваю ее внешность. Я успел разглядеть черные брови, большие глаза и цвет волос. Он вызвал во мне ассоциацию с разгорающимся пламенем. Этого хватило.

Я забрал ее туда, где бы никто не стал искать и держал так долго, сколько это того требовало. Первое время она вырывалась, затем начала умолять. Потом просто кричала долго и упорно пока не охрипла, а я наблюдал за ней и чем дольше смотрел, тем меньше она мне напоминала ту, из-за которой сюда и попала. Через час я понял, что единственной схожестью между девчонкой и моей болью является цвет волос.

А потом… потом снова заговорили осы. Вы когда-нибудь видели ледяных ос? Нет? Они похожи на овальные льдинки с ажурными почти что прозрачными крылышками. Красивые, но холодные. И жестокие. Они копошились в моей голове, заставляя снова искать жертву.

Когда температура тела девчонки упала до двадцати семи градусов, и сознание начало путаться, я решил ее отпустить, понимая, что она все равно не жилец: вывез в парк неподалеку с домом, а сам уехал. Наверняка ее тело уже нашли, а вместе с ним и мое послание. И ведь никто не скажет, что я убийца – убил не я, убил холод.

А мне пора искать новую. Да, иначе и быть не может. Голова… Снова болит.

Нравится: 3

Не нравится:1

Судмедэкспертиза подтвердила смерть от гипотермии. Иван Резников попрощался с Павлом, взглянул на жертву, очередной раз поймав себя на мысли, что где-то уже видел это лицо, и направился к лифту. Рабочий день был окончен и, к сожалению, так и не принес практически никаких результатов.

Удалось установить, что девушку привезли на черной «шкоде октавия» 2016 года выпуска. Машина оказалась угнанной. По базе данных пытались пробить похожие случаи угона и нашлось более сорока совпадений. Из них почти у половины имелись повреждения. Вопрос с автомобилем пока оставался открытым.

Найденные на месте преступления волокна перчаток тоже не принесли нужных результатов: такие носил каждый второй мужчина. Что касается свидетелей, по несчастливой случайности возвращавшихся именно в ту злополучную ночь из кино, показания остались те же: разноцветная маска дьявола-быка и неопределенный пол преступника. В отделе над парой посмеивались, считая, что супруги все выдумали и сделали это то ли от шока, вызванного видом трупа, то ли для красного словца.

Относительно шифра, вопросов тоже пока было больше, чем ответов: он не походил ни на один из тех, с чем приходилось работать ранее. Написанное от руки послание отправилось бы прямиком в почерковедческую лабораторию, но оно было распечатано на компьютере. Использовалась бумага плотностью 80г/м2, белизна ISO от 92 до 94%, CIE в пределах 135-146%, другими словами, бумага класса С или обычная офисная, что значило только одно: использовать ее мог кто угодно.

Иван договорился встретиться с подругой Александрой Селиверстовой – бывшим следователем, а ныне частным детективом. С человеком, который больше всего на свете любил разного рода головоломки. Он опаздывал уже больше, чем на час: если бы так долго не выбирал курицу-гриль и салаты, не решил зачем-то купить марокканские мандарины, то не стоял сейчас в пробке на проспекте Ветеранов. До дома Пули, такое прозвище он дал Александре за умение невероятно быстро находить решения на сложно поставленные задачи, оставалось четыре с половиной километра, но из-за его нерасторопности время, когда он обещал приехать сильно отодвигалось. Подруга не любила опозданий, и он уже знал, что она его как-нибудь подколет. Скажет что-то наподобие: «В следующий раз не забудь предупредить, что магазин находится на Юпитере». И будет права – он едет слишком долго, а ведь она там голодает. Из-за работы у нее совсем не оставалось времени на готовку.

Иван рассматривал вереницу впереди стоящих машин и ужасно корил себя за такую нелепость. И зачем только он выбирал курицу порумянее? Почему не мог взять винегрет или салат из моркови? Нет, ему приспичило побаловать Пулю. И теперь в пакетах на заднем сиденье лежали, выдыхаясь «Неаполитанский» и еще какой-то «Экзотический» салат с ананасом. Оставалось надеяться, что подруга оценит его старания. Впрочем, зная Александру, он не сомневался, что сначала она над ним поиздевается. Он улыбнулся, представляя ее делано хмурое лицо, и в этот самый момент машины двинулись с места.

Селиверстова не упустила возможности подколоть друга, но он не обиделся, и теперь они вместе сидели за столом и с удовольствием поглощали салаты. Начали с «Экзотического». Пуле очень понравилось сочетание ананаса с креветками. Иван улыбался – время потратил не зря.

Она делала записи, полностью погрузившись в размышления, а он тем временем рассматривал лицо подруги: сосредоточенный взгляд, слегка поджатые губы, едва заметная морщинка на гладкой поверхности лба. Он любил наблюдать за Александрой во время работы. Именно в эти мгновения она выглядела как никогда привлекательно. Расследование всегда заставляло ее сердце биться чуть быстрее, разгоняя кровь и, добавляя румянец щекам. Поиски истины пробуждали азартные огоньки в глазах, делая их еще более живыми. В такие минуты Иван любил помечтать, представляя, как они вечерами сидят вместе и делятся мыслями по поводу очередного дела. Он представлял, как ладонями проводит по ее коже, вдыхает ее запах. Из приятных мыслей его выдернул голос Селиверстовой:

– Бриз, я закончила.

Она уже давно дала ему это прозвище и наедине обращалась только так.

– Ты говорил про какой-то шифр на месте преступления. Что там?

И он все рассказал, упомянув в том числе и о нелепых показаниях супружеской пары. К его удивлению, Александра не рассмеялась и даже не улыбнулась.

– Почему ты решил, что они все придумали? – спросила она, убирая бумаги и, распечатывая привезенную им упаковку с тортом.

– Так они видели разное – как такое возможно?

– А что, если оба говорят правду? Ты читал «Сокровища Валькирии»?

Он любил читать, но его любовь к чтению не шла ни в какое сравнение с ее страстью. Когда выдавались выходные она обязательно что-нибудь читала, причем не останавливалась на одном жанре – она была всеядна. В громадной библиотеке Селиверстовой можно было найти не только художественную литературу, но и научно-познавательную. Александра часто говорила, что нет ничего хуже необразованности.

Резников испытал легкий стыд и ответил:

– Еще не читал.

– Любопытно, рекомендую, – подруга отрезала приличный кусок бисквита и продолжила: – Автор книги Алексеев утверждает, что «дьявол» дословно переводится как «бешеный бык». Не знаю насколько это верно, но мнение такое существует. Более того, вспомни испанский язык: слово «дьябло» переводится как дьявол, и именно так звали быка герцога Верагуа.

– Кого? Ничего не понимаю, – Иван не скрывал замешательства, поскольку объяснения подруги были еще более туманными, чем показания свидетелей.

– Герцога Верагуа, – повторила та, – внука Колумба – Луиса.

– Я понимаю, что ты как всегда мыслишь нестандартно, но объясни как-нибудь попроще.

Александра улыбнулась:

– Вполне вероятно, супружеская пара сообщила именно то, что видела. Кто видел дьявола? Женщина. То есть тот, кто заведомо более впечатлительный. Ее муж рассмотрел быка – создание, что ближе к реальности.

– Это все теория, но допустим. А что насчет цвета?

– Могу предположить, что версия женщины правильнее.

Немой вопрос в глазах собеседника заставил широко улыбнуться. Роль этакой всезнающей учительницы доставляла удовольствие, и, отрезая новую порцию, она спросила:

– Бриз, что ты знаешь о дальтонизме?

– Мало, – сухо ответил тот, пытаясь вспомнить, что же он действительно знает кроме того, что при дальтонизме люди не видят…

«Точно!» – и громко воскликнул: – Дальтоники не видят красный цвет!

– Молодец. Еще?

– Что еще?

– Что еще ты знаешь?

Тишина.

– Бриз, у кого чаще встречается дальтонизм?

– У женщин? – осторожно ответил Резников.

– В основном он передается по женской линии. Наследственный дальтонизм поражает приблизительно 8% мужчин и 0,5% женщин.

– То есть ты думаешь, что один из свидетелей дальтоник?

Она кивнула:

– На вашем месте я бы опросила пару еще раз и выяснила про заболевание.

– Пуля, ты так уверена, что на преступнике была маска? Может все-таки у обоих взыграло воображение, тем более, учитывая, что они возвращались с фильма ужасов?

– Не думаю, – просто ответила Александра, и тут у Ивана зазвонил мобильный. Сообщили о трупе. И снова замерзшем.

Глава 3

Клавдия Евгеньевна не могла налюбоваться на дочь, пока та помешивала в большой кастрюле ароматную индейку с семью видами овощей. Ее Василисочка привезла абсолютно все продукты, что она так любила, не забыла и про такой вредный, но вкусный «Спрайт». Повезло ей с дочерью, очень повезло. Редко кому удается вырастить столь благодарного ребенка, а ей как-то удалось.

– Василисочка, давай помогу.

– Сиди, мама, и получай удовольствие. Можешь уже подарок раскрыть.

– Нет, – улыбнулась Клавдия Евгеньевна, – посмотрю, когда первый кусочек торта съем.

Это была давняя традиция – смотреть подарок, когда загадаешь желание, задуешь свечи и съешь первый кусок. Повелось в их семье это еще с детства самой Клавдии, традицию с удовольствием поддержала дочь. Она и свой день рождения отмечала так же.

Не сдерживая слез радости, пожилая женщина коснулась плеча дочери. Ее «спасибо» прозвучало надрывно и тихо, от чего сердце у самой Василисы защемило:

– Мама, перестань лить слезы. Это уже невозможно! Лучше попробуй овощи. Соли достаточно?

Клавдия Евгеньевна сняла пробу и, не удержавшись, сморщилась.

– Пересолила, да?

– Тебе можно. Вам можно, – она коснулась еще совсем незаметного животика, – уже решили как назовете?

– Девочку Кристиной.

– Хорошее имя, – улыбаясь, она продолжала гладить животик дочери.

– Мальчика Артемом. Как папу.

Рука Клавдии Евгеньевны замерла, в глазах проскочил еле заметный холод.

– Не надо в честь папы.

– Почему? – искренне удивилась Василиса.

Женщина замялась. Как объяснить причину, не рассказывая правды? И сказала то, что первым пришло в голову:

– Я бы хотела, чтобы ты назвала мальчика, так же как звали твоего брата.

Затянувшаяся пауза заставила нервничать обеих. Клавдия Евгеньевна не хотела ворошить болезненные воспоминания и все же сделала это, заставив сердце забиться аритмично. Василиса, в свою очередь, не знала о брате ровным счетом ничего, кроме самого страшного – он пропал много лет назад.

– Если ты не хочешь, – поспешно заговорила мать, – я пойму и не обижусь.

– Все хорошо, просто… – Василиса начала усиленно перемешивать овощи, – имя таит в себе судьбу человека, и я боюсь…

– Что твоего мальчика постигнет та же участь… – закончила с тяжелым вздохом Клавдия Евгеньевна.

– Пусть лучше он вырастет таким же мечтателем, как папа. И станет путешественником, и объездит все страны, хорошо, мама? Не обижайся. И вообще пока никто не родился, так что и говорить не о чем. Сейчас на стол накрою, – и Василиса с улыбкой стала раскладывать столовые приборы.

Праздничный ужин был отменным: индейка была сочной и таяла во рту, все семь видов овощей были мягкими и насыщенными специями, даже морковь, что всегда получалась у ее Василисочки не очень хорошо, на этот раз удалась на славу. Ветчина, привезенная из Москвы, казалась в разы вкуснее питерской, сыр, маслины, крабовые палочки, семга слабого копчения, овсяный хлеб – все имело изумительный вкус. Клавдия Евгеньевна понимала, что мужу Василисочки очень повезло: в современном мире не каждая женщина двадцати двух лет умела так хорошо готовить. Дочки ее знакомых предпочитали заниматься финансовыми вопросами, тренажерными залами, личностным ростом и чем угодно еще, но только не стоять у плиты. Почему-то у них это считалось старомодным – куда проще сходить в кафе или заказать еду на дом. Ее Василисочка всегда готовила сама.

Впервые она встала к плите семилетним ребенком: сварила овсяную кашу и пожарила сладкие гренки. Уже тогда Клавдия Евгеньевна надеялась, что дочь займется кулинарией серьезно, но та предпочла работу дизайнера интерьеров.

«Такую работу может делать любой», – говорили все знакомые без исключения, но мать это не волновало. Она, в отличие от остальных, понимала, что дочь счастлива и занимается своим делом. Этого Клавдии Евгеньевне было достаточно. Она всегда старалась быть не просто матерью – подругой. Но сделать это, когда тебе почти пятьдесят, а дочери всего десять оказалось непросто: обе чувствовали разницу поколений, но все же нашли общий язык. А когда ее Василисочка пошла в институт, волшебным образом появились общие интересы. Как оказалось, и матери, и дочери нравились одни и те же дисциплины, художественные произведения и даже мальчики схожего типажа. Клавдия Евгеньевна крайне удивилась, когда первые серьезные отношения Василисочка завела с точной копией ее школьной любви, а когда та представила жениха слов и вовсе не нашлось. Лешенька был невероятно похож на друга из общежития – мальчика, с которым юная Клава впервые пошла на танцы.

У них с дочкой было много общего: любимые цвета – красный и черный, пристрастие к еде, хорошо сдобренной специями, непереносимость алкоголя, старомодный вкус в одежде. Обе женщины были очарованы Коко Шанель и с удовольствием носили шляпки – «таблетки» и «биби». У Клавдии Евгеньевны была целая коллекция, дочь пока в этом отставала.

А еще у них было особое отношение к числу «семь» – многие важные события были связаны с этой цифрой. Клавдия вышла замуж седьмого ноября, родила сына в семь утра, дочь появилась на свет в час ночи и семь минут. Оба раза выписка была седьмого числа. Семь роз подарил ей будущий муж во время первого свидания и столько же лет они прожили в браке.

У Василисы с семеркой было связано не меньше. Леша сделал ей предложение седьмого сентября, поженились они седьмого июля, в зале регистрации их пара была седьмой и даже их квартира находилась на седьмом этаже. Квартира под номером семьдесят семь.

Нередко мать и дочь смеялись над таким стечением обстоятельств, но, несмотря на собственную иронию, всегда выбирали «свою» цифру, даже если это была просто ячейка для хранения в магазине.

Угощения были съедены, и они приступили к самой приятной части вечера – вафельному торту с насыщенным кофейным вкусом.

– Мама, ты готова загадать желание? – лукаво поинтересовалась Василиса, активно налегая на десерт. – Подарок ждет.

– Готова, – улыбнулась в ответ Клавдия Евгеньевна и начала спешно доедать свой кусок.

В ней по-прежнему сохранилось то светлое и наивное ощущение чуда, свойственное детям.

– Готова, – повторила она, в предвкушении закрывая глаза и, протягивая руки, на которые в тот же миг легла небольшая квадратная коробка.

– Угадаешь что там?

– Книга?

– Нет.

– Косметика? У меня как раз все помады заканчиваются, а в школе без «лица» появляться нельзя.

– Это я тебе и так подарю, – засмеялась Василиса.

– Все, сдаюсь! – в сторону полетели обрывки глянцевой бумаги, крышка приземлилась на пол, и взору пожилой женщины предстала невероятно нежная и миниатюрная красно-белая шляпка в стиле «биби».

– Мама, я помню, как мы с тобой ходили на ярмарку ручных изделий, и ты присмотрела эту шляпку, но ее купили прямо перед нами – забрали последнюю. Это не совсем та – у нее нет ажурных вставок – зато посередине брошь с очень симпатичным тюльпанчиком.

– Ты запомнила… – глаза Клавдии Евгеньевны вновь заслезились.

– Опять слезы? – Василиса пыталась выглядеть сердитой, но то ли из-за ее шкодливого и все еще детского личика, то ли из-за особенности характера, получалась лишь пародия. Она обняла мать и прошептала:

– С днем рождения, мама-плакса.

Клавдия Евгеньевна благодарно зарылась лицом в шевелюру своей Василисочки, а потом, спохватившись, примерила «биби» на голову дочери и воскликнула:

– Ты могла бы оставить ее себе! Тебе так идет и по возрасту подходит.

– Мама! – рассмеялась Василиса, – напомню, день рождения у тебя, а не у меня. К тому же твоя коллекция просто обязана пополниться этим экземпляром.

– И куда я ее надену? – Клавдия Евгеньевна вытерла слезы рукавом все того же платья и повертела в руках подарок.

– На свидание, – ответила Василиса, – ты у меня еще молодая, пора бы об этом вспомнить, – и снова лукаво улыбнулась.

Ночь постепенно вступала в свои права: луна зависла желтым шаром на небосклоне, в окнах соседнего дома поочередно выключался свет. Довольный сытый Арсений нехотя слез с рук любимой хозяйки и с укором взглянул на девушку в красном пальто.

– Может останешься? – Клавдия Евгеньевна поправила меховой воротник, – темень на дороге, а ты за рулем.

– Мама, дорогу освещают фонари, не волнуйся.

– Ну зачем тебе сейчас ехать? – не унималась пожилая женщина.

– Лешка утром возвращается, хочу ему блины приготовить.

– Утром и поедешь.

– Мама, он в семь возвращается. Все, целую, я побежала. Давай мусор заодно захвачу.

– Может блины ему потом испечешь? Василисочка?

– Мама, я жду, – нетерпеливо стукнула каблучком.

Клавдия Евгеньевна тяжело вздохнула и протянула ей мешок с отходами.

– А эти бумажки на столе выбросить? – поинтересовалась Василиса, указывая на почту, что забрала мать, возвращаясь с работы.

– Выброси. Только кроссворды мне оставь, – грустно улыбнулась, подала бумажки и, крепко обняв дочь, прошептала: – Позвони как доедешь, хорошо?

– Я скину смс, что жива-здорова. Все, пока, люблю. Арсений, было приятно познакомиться, – и выскользнула за дверь.

Кот снова начал ластиться к хозяйке, Клавдия Евгеньевна погладила любимца и поспешила к окну. Только когда красное пальто скрылось в салоне автомобиля, с облегчением вздохнула и взялась за кроссворды:

– Ну что, Арсений? Василисочка нам с тобой порядок навела. Отдохнем?

Кот в ответ мяукнул.

Василиса выбросила мусорный мешок, но обратила внимание на листовку с рекламой новой пиццерии – точно такой же, что на днях открылась в районе, где они жили с Лешкой – и если бы не это обстоятельство, то вряд ли бы заметила полоску бумаги и не сидела после со страхом, взирая на содержание.

Машина давно прогрелась, голос из динамиков сообщал о том, как «упоительны в России вечера», а молодая женщина сидела, как завороженная, и, казалось, не дышала. Все ее мысли кружили вокруг странного послания. Что это: глупая шутка, кто-то ошибся? Может, это предназначается не ей? И все могло бы быть именно так, если бы не одно «но» – в конце записки было написано: «Испугалась, Рыж? Номер 2»

Без малейшего понятия, что все это означает, и, испытывая безотчетный страх, Василиса скомкала послание от неизвестного и, опустив стекло, выбросила в сугроб. Посидев еще пару минут, женщина тронулась с места, последний раз взглянув на белоснежный клочок, грозно освещаемый лунным светом. Клочок, близнец которого она выбросила этим утром.

Глава 4

Едва дверь за Иваном закрылась, Александра включила старенький ноутбук, взглянула на фотографию с шифром, любезно оставленную другом, и, взяв лист и цветные ручки приготовилась записывать свои мысли. Это был ее метод работы – рассуждения на бумаге. Акценты создавали цветные чернила. Факты чаще всего она записывала оттенками зеленого. Каждому оттенку соответствовала своя степень уверенности: неоспоримый факт обретал сочный зеленый цвет, факт, требующий дополнительной проверки – салатовый, а интуитивно ложный становился цветом зеленого чая. Имена, названия так же имели свои оттенки. К примеру, женские чаще всего становились янтарными или тыквенными, а мужские – медными или ванильными. Акценты создавались на отдельных словах, числах, приметах преступника, на индивидуальных чертах свидетелей и потерпевших. Именно по этой причине она предпочитала работать или дома, или в кабинете своего агентства. Лишь здесь имелась столь широкая цветовая палитра, а без нее она не чувствовала спокойствия. Когда приходилось работать на иных условиях, Селиверстова нервничала, ведь ей приходилось спешно заменять оттенки своей личной иерархии на имеющиеся.

Необходимо заметить, что цвет в жизни Александры вообще играл одну из главных ролей. Он поднимал настроение, вдохновлял, успокаивал, помогал сосредоточиться, согревал, но мог и напугать. Ее эмоциональное состояние полностью отражалось на цветовых предпочтениях. И касалось это не только расследований, но и в целом ее жизни. У нее, к слову, даже носки – ее тайная страсть – обладали широкой цветовой палитрой. Например, ощущая раздражение, Александра надевала носки цвета хаки или темно-оливкового, а злясь, предпочитала выбирать между терракотой и жженой умброй.

Селиверстова начала с так называемого шифра Цезаря – одного из самых древних и не слишком сложных для расшифровки. Принцип его работы был прост: использовался сдвиг буквы алфавита на фиксированное число позиций. Например, сдвиг на два превращал букву «а» в букву «в», при этом знаки препинания и цифры оставались без изменений. Количество сдвигов равнялось количеству букв алфавита, таким образом шифр получался циклическим и можно было просчитать все возможные варианты. Так, словосочетание «Добрый день» со сдвигом всего на одну букву преобразовывалось в «Епвськ ееоэ». Однако «У№ее<ыkihы:ie81k17ыi51,31vу1№apa7kу:ika8ex№ый[1k1в.» не подходил ни под один из тридцати трех позиций. Во-первых, было совершенно непонятно значение цифр, а во-вторых, путаницу создавали двоеточие, квадратная скобка и знаки номера и уменьшения.

Это какая-то завуалированная математическая формула? Жертва или сам преступник связаны с точной наукой?

Селиверстова неоново-желтым цветом выделила первое предположение и взялась за следующую расшифровку. Линейный шифр Хилла, основанный на линейной алгебре не подошел из-за тех же цифр и знаков. То же последовало и при подстановке с помощью шифровки Атбаш.

А1Z26 дала хоть что-то мало-мальски понятное: «81k17ыi5» преобразовалось в «undefined», что переводится как «не определено».

Что не определено? Что ты хотел донести до нас этим посланием?

Александра вспомнила о недавно купленной плитке шоколада, с улыбкой разорвала обертку и, жадно вонзившись в пористые кубики, продолжила разбираться с шифром.

А что, если использовать одновременно и английский и русский алфавит?

Но к ее огорчению, это не принесло ожидаемых результатов: снова ни одна из расшифровок не подошла. Селиверстова взяла новый лист, убрала цифры и знаки, предположив, что, возможно, к имеющимся буквам надо добавить недостающие и получилось следующее: Уыkihыiekыivуapakуikaexыйkв.

Вздохнув, принялась рассуждать: «Итак, попробую разделить этот… текст на части: русские буквы отдельно, английские отдельно. Получаю: «уыыеыарааехыйв» и «kihikivykyikk». И что мне это дает? Какие буквы тут могут быть пропущены?! Как найти ключ?!»

Она еще раз подставила уже новые значения в шифр Цезаря в надежде на изменения. Увы. Проделав те же манипуляции с остальными способами шифровки и, не добившись ровным счетом ничего, вернулась к попытке подстановки букв.

Спустя полтора часа мучений, трех выпитых кружек чая и съеденной плитки шоколада, Селиверстова отложила записи, понимая, что ей необходимо переключиться, и решила посмотреть на дело с шифром с другой стороны – со стороны свидетельских показаний.

Бык и дьявол – могут ли они подсказать мотив преступления, личность преступника или хоть как-то объяснить послание?

Насколько она знала, в сфере искусства дьявола чаще всего изображали рептилией или козлоподобным существом, как это, например, было с Мефистофелем. Так же козел считался одним из символов сатаны. Что касается перевоплощения в быка, то тут немаловажную роль сыграло телевидение.

Так о чем говорит маска? Преступник любит ужасы? Не знаком с мифологией?

Рингтон телефона заставил отвлечься. Хмурясь, она ответила:

– Селиверстова.

– Я уже освободился. Идем в пекарню?

Голос звонившего она прекрасно знала, и он принадлежал Дмитрию Соколову – частному детективу, работавшему на Главное управление по расследованию особо важных дел. Их знакомство состоялось чуть больше месяца назад во время ведения дела, связанного с маньяком по прозвищу «Собиратель». С тех пор каждый вторник они ходили в пекарню, а по субботам проводили время у него дома и чаще всего занимались тем, что мерились интеллектом. Занятие не самое романтичное, зато крайне эмоциональное.

– Я все еще тут и жду ответа.

– Дим, я занята.

– Могу помочь?

Селиверстова взяла в руки снимок:

– Зачем преступнику надевать на лицо маску дьявола-быка?

– Чтобы скрыть лицо.

– Гениально. Еще версии будут?

– А чем тебя моя не устраивает?

Она практически видела эту его самодовольную ухмылку и легко представляла смешинки в глазах. Они скакали туда-сюда, сообщая окружающим, что перед ними настоящий остряк.

– Это все, над чем тебе предстоит подумать или есть более сложные задачи?

Его голос не просто раздражал – бесил.

– Неизвестный шифр, – сухо произнесла Селиверстова.

– И гениальная Александра не в силах его разгадать?

– Гениальная Александра его безусловно разгадает, а теперь ей пора идти.

– Я завезу тебе парочку эклеров. Сахар для мозга просто необходим, – смешок.

Отключив связь, Селиверстова почувствовала, что готова убить Дмитрия за издевки и еще ей очень хотелось его… расцеловать – отношение к этому «крутому» детективу, как она поначалу иронично называла Соколова, было для нее самой непонятным, а вот мысль об эклерах известную сладкоежку приятно согревала. Она улыбнулась, затем удрученно взглянула на так и непонятое послание и вернулась к ноутбуку – читать основы криптологии.

Тем временем Иван рассматривал новую жертву.

– Ты опоздал, – хмуро произнес Рукавица, указал в сторону трупа и направился к какой-то старушке. Та сжимала в объятиях то ли крысу, то ли собаку.

– Труп замерзший, но это уже не гипотермия, – сообщил судмедэксперт, – смерть наступила от удушья.

Резников внимательно рассматривал лицо убитой: большой нос, квадратная челюсть, зеленые глаза. Внешней схожести с предыдущей жертвой не было. Никаких.

– Той девушке было не больше двадцати, – продолжил Павел, – здесь же перед нами зрелая женщина. Если бы не условия, в которых ее обнаружили и не показания свидетельницы… – замялся, – ладно, мое дело установить причину и время смерти, – он махнул рукой в сторону горки с одеждой, – Владимир Андреевич просил хорошенько все просмотреть. Он уверен, что преступник снова что-нибудь нам оставил.

Не сомневаясь в этом, Иван отошел от полузарытого в снегу трупа, сел на корточки, надел перчатки и принялся тщательно перебирать вещи: полушубок, вязаный шарф, меховая шапка, юбка, блузка, колготки, сапоги на сплошной подошве. Потер лицо – снова ничего схожего с предыдущим случаем: совершенно разные вещи, за исключением красного шарфа. Но это может быть и совпадением, хотя Пуля бы сказала, что в такие совпадения не верит. Он подумал, что она бы без труда определила оттенок. Это у него цвета делились на обычные «радужные», а так же черный, белый и коричневый, а у нее все обстояло значительно серьезнее и то, что сейчас для него было красным могло оказаться каким-нибудь оттенком неспелой вишни. Резников решил обязательно показать фотографию Селиверстовой, щелкнул мобильником и продолжил обследовать одежду жертвы.

Как он и думал: документов не было, а в нагрудном кармашке блузки покоилось новое послание. Надежда на то, что эта записка как-то поможет разобраться с предыдущей растаяла так же моментально, как снежинка, упавшая на теплую ладонь, стоило криминалисту пройтись по содержанию:

«Z№е71<ihak7zeeу<i8а3ь,№117ы…1№I7rаpaki,x31peke№ыеukapa,rаrуr1шripa7ky:iki8ex№ый[1k1в.3arie:eukapa.»

Иван чертыхнулся про себя, убрал бумажку в портфель и тут заметил глянцевый уголок, торчащий из-под снега. А ведь из-за своей невнимательности он мог его упустить! Снова чертыхнулся и стал пальцами раскапывать находку. Фото – еще одна подсказка от убийцы. Про себя криминалист подумал, что с такими посланиями они будут искать преступника столетие, а то и больше. Неизвестный играл с полицией в какую-то игру и однозначно на шаг опережал. Ну вот что означает снимок с лисицей?! У Резникова не было ни единой идеи.

Раздосадованный Иван еще раз проверил вещи и поднялся, потирая затекшие ноги. В надежде обнаружить улики, прошелся несколько раз по периметру, но как назло следов была уйма и найти среди них те, что могли принадлежать убийце, не представляло возможности, зато к всеобщей удаче следы шин имелись в едином экземпляре и вели к дороге в сторону гипермаркета «Карусель». К дороге, усеянной камерами.

Глава 5

«Испугалась, Рыж?»

Эти слова преследовали ее всю дорогу, а едва Василиса оказалась в квартире – тяжким грузом обрушились на плечи. Необъяснимое чувство страха змеиными кольцами обвивало изнутри, заставляя вспомнить один страшный момент из детства. Момент, о котором она никогда никому не рассказывала. Даже маме.

Ей было одиннадцать, и она возвращалась со школы, когда тот человек вышел из машины и направился к ней. Он представился другом отца, протянул руку и сказал: «Пойдем со мной, Рыж, увидишься с папой».

Если бы маленькой Василисе мама утром не сказала, что папа вернется не раньше, чем через месяц, то человек вполне мог бы увезти ее с собой. Позднее она много раз думала о том дне – о том, что могло случиться, и зачем она могла понадобиться человеку, назвавшему ее Рыж. Впечатлительная девочка представляла того невысокого дядю с доброй улыбкой людоедом. По ночам он пробирался к ней в сон и пытался укусить. Это уже позднее Василиса поняла, что людоедов не существует, но страх перед образом того человека не пропадал еще долгие годы.

«Конечно, это не мог быть он, хотя бы потому, что это… это глупо», – так она рассуждала, пока размешивала тесто для блинов, – но почему Рыж? Хотя, с другой стороны это было моим прозвищем в старшей школе, и папа меня частенько так называл. Тогда почему мне так страшно?»

Глядя, как пар исходит от растопленного масла, женщина больше всего на свете хотела, чтобы муж сейчас оказался рядом: поскорее приехал, обнял. Защитил от пока еще необъяснимой и, возможно, даже выдуманной тревоги, ведь если подумать, записка могла попасть к ней случайно, а такое обращение подходило любой девушке – любой рыжей. А если так, то почему у нее так бешено колотится сердце?

«Василисочка, ты слишком впечатлительная», – часто говорила ее мама.

«Василек, ты как ребенок», – повторял муж, имея ввиду тоже самое.

Перевернув блинчик в воздухе так же искусно, как это проделывали повара по телевизору, она взглянула на стрелки настенных часов: время медлило и было вязким как кисель – до приезда мужа оставалось четыре часа, другими словами, вечность. Василиса вздохнула, переложила на плоскую тарелку очередной блин, зевнула, подумав о том, что мама наверно уже спит, и тут вспомнила, что забыла написать смс!

Мама, наверно, с ума сходит!

Быстро набрав номер, она написала, что жива-здорова, затем еще одно сообщение с извинением и последнее с пожеланием спокойной ночи и только после этого со спокойной душой отложила телефон, попутно переворачивая новый блинчик.

Когда стопка с кружевными красавцами достигла цифры в тридцать, Василиса, улыбаясь, выключила плиту и направилась к шкафчику с консервацией. Здесь хранились «вкуснющие вкусности», как называли домашнее варенье ее коллеги. Варенье по маминым рецептам. Три полки пол-литровых банок со смешными названиями: «Бодрый апельсин» с имбирем; «Я – королева!» из лепестков чайной розы; «Сеньор Помидор» – тандем черри и лимона; «Игривая вишенка» с ванилью, ромом и пометкой «строго для взрослых!»; «Летние денечки» из арбузных корок; «Рыженькая» – морковь с кардамоном; «Каша-Малаша» из кабачка, тыквы и апельсина. Такое разнообразие каждый раз ставило ее мужа в тупик, и чаще всего ко столу он возвращался сразу с несколькими вариантами, тогда как сама Василиса всегда знала, чего именно хочет.

Она выбрала «Бодрый апельсин» и вернулась на кухню, рассуждая, что ее фигуре пара ложек варенья пусть и навредит, но отказать зарождающейся в ней жизни было бы преступлением. Ребенок требовал сладкого. Василиса решила, что ждет девочку, раз ее так отчаянно потянуло на варенье. Ночью. Раньше она за собой подобного не замечала, но, подумав о муже-сладкоежке, усомнилась. Так вся в сомнениях и непреодолимом желании съесть да побольше чего-нибудь этакого, она открутила крышку и на мгновение замерла, вдыхая пряный цитрусовый аромат. Взяла ложку, зачерпнула не жалея и, сморщившись от одного взгляда на тягучую субстанцию, бросила на стол. Мальчик или девочка, кто бы внутри не сидел, передумал и теперь требовал огурец. С горчицей. Улыбка скользнула по нежно-розовым губам, не признающим никаких помад, рука потянулась к дверце холодильника, и в эту минуту женщина была счастлива лишь от того, что вожделенная банка оказалась на месте пускай и наполовину пустая. Наконец, опустошив упаковку свежих огурцов и подсчитав, что из их количества вполне можно было приготовить салат на пять персон, Василиса легла прямо на кухонном диванчике и заснула, отпустив все свои переживания.

Она спала, свернувшись клубочком: волосы багряными волнами струились по подушке. Сон, всегда наполненный яркими красками, уводил в осенний лес. Золотые листья кружились в медленном танце, Василиса в вечернем шелковом платье цвета воронового крыла шла по выложенной зеленой плиткой дорожке. Такой же зеленой, как пол на кухне у мамы. Вокруг была тишина и спокойствие, но всего за долю секунды картина резко переменилась: пушистые облака сменились грозными тучами и грозили пролиться ливнем. Листья заметались под порывами ветра, а она все шла вперед, сопротивляясь стихии до тех пор, пока за одной из берез не показался знакомый силуэт. Мама сидела за столом и пила чай с вафельным тортом. Василиса села напротив, но не успела взять предложенный кусочек, как за спиной прозвучал треск: «Испугалась, Рыж?»

Она обернулась и увидела того самого человека из детства. Он открыл невероятно большой рот и бросился на нее, замерев в миллиметре от испуганного лица. И в этот миг тихий голос произнес: «Все хорошо, не бойся». Последнее, что видела Василиса – это превращение листьев в огромные снежинки, и силуэт людоеда, растворяющийся в дали. А потом она открыла глаза.

– Это всего лишь сон.

Нежные объятия, долгий поцелуй и взгляд глаз, наполненный непоколебимой решимостью сделать все, чтобы ничего плохого не произошло.

– Лешка, это был кошмар, – Василиса уткнулась в мужскую грудь.

– И он прошел, – он улыбнулся и погладил ее по волосам.

– Ты давно вернулся?

– В пять, как и обещал.

– Так уже что, утро?

– Ты так удивляешься, словно этого не может быть.

Смех.

Василиса смущенно улыбнулась:

– Мне казалось, я только легла.

– Ну, не знаю, когда ты легла, зато знаю, что сейчас время десерта.

– Блины на столе, – она зевнула, – а варенье выбирай сам. Мне как-то не хочется.

– Ты хотела сказать вам не хочется, – он нежно провел рукой по животику.

– Так тебе какое принести?

– Я хочу Рыженькую. Только я не про варенье. Тебе же пока еще можно?

Она кивнула и направила руку мужа в область бикини.

Вот так лежать в объятьях супруга Василиса могла вечно. Лежать, вспоминая, как они познакомились, как он сделал предложение, смотреть, как он посапывает, подложив ладошку под правую щеку – ну точно младенец! И чувствовать себя самой счастливой на свете. На планете. Во вселенной. Когда руки любимого мужчины во сне погладили ее по спине, она улыбнулась, подумав о том, что любые страхи становятся ничтожными, когда рядом он – ее Лешка. В голове зазвучала знакомая с детства песня группы «Руки Вверх», и, сев на коленки и, обняв подушку, Василиса закачалась в такт мелодии.

– Танцы с утра? – с улыбкой поинтересовался муж, вынимая из-под подушки телефон и, заглядывая в ежедневник.

– Почему бы и нет? Потому что есть Але-е-ешка у-у-у меня-я-я-я!

– Василек, готовишь ты лучше, чем поешь. Прекрати, – смеясь, он убрал мобильник и заткнул уши.

Она сделала вид будто обиделась. Он подхватил игру и начал с трагическим лицом извиняться.

– Прощен, но в следующий раз…

– В следующий раз разбуди меня поцелуем, а не танцами с бубном.

– С подушкой, – засмеялась Василиса и накинула ему на голову одеяло.

– Ладно, поиграли и хватит, – высвобождаясь из пухового плена, и, закидывая жену на плечо, Алексей с боевым кличем: «Завтра-а-ак!», – ринулся на кухню.

– Что у нас? Мои любимые блинчики?

– А варенье…

– Выберу сам. Как у твоей мамы дела? Как отметили?

– Хорошо. Она осталась очень довольна и подарком, и тортом.

– Отлично. Потом финский шоколад привезу. Все, я на поиски клада.

И он ушел, пропав так надолго, будто действительно пытался найти сокровища. Эта его черта вот уже год умиляла Василису.

Размешивая чай, она рассказала ему о последнем заказе, который ей и самой был очень по душе: клиентка хотела оформить квартиру в стиле шебби-шик, другими словами, так же, как и у самой Василисы. У них даже цветовые вкусы совпадали, что значительно упрощало выполнение работы. Муж сообщил, что через два дня снова уезжает в командировку, на этот раз в Беларусь, и пообещал привезти ей все, что она пожелает.

– Привези мне аленький цветочек, – мечтательно произнесла Василиса.

– Хорошо, привезу тебе красную розу, сойдет?

Оба засмеялись.

После завтрака решили заняться уборкой – оба любили чистоту. Потом было решено прогуляться по парку и сходить в кино. Обязанности разделили: она вытирала пыль, он мыл пол, в другой комнате роли менялись. Набирая в ведро чистую воду, муж предложил приготовить на обед что-нибудь из мексиканской кухни. Василиса идею поддержала и сказала, что уже даже знает, что приготовит, но пока оставит свой выбор в секрете. Параллельно с уборкой они обменивались привычными семейными колкостями, и Василиса совершенно забыла обо всех тревогах. Когда муж помогал надеть пальто, она думала лишь о том, как они чудесно проведут время.

Снег игриво падал за воротник, ветер ласково и совсем не по-зимнему обдувал лицо, где-то вдали раздавались звонкие детские голоса, им вторил взрослый мужской бас, а за ним словно вдогонку переливчатый женский. Казалось, улыбка напрашивается сама собой, и Василиса не противилась: ямочка на правой щеке как будто застыла. Женщина взяла под руку мужа, чтобы не упасть на скользкой дороге, и оба направились в сторону парка, болтая о том о сем. Счастливая Василиса не заметила припаркованного возле соседней многоэтажки черного автомобиля и сидящего за рулем человека. Не заметила, как некто вышел из машины и направился к ее подъезду. Ловя перчатками снежинки, и, смеясь над попытками супруга изобразить ежа-великана, молодая женщина не подозревала о скрытой в кармане незнакомца фотографии и еще не знала, кто ИМЕННО на ней изображен.

Глава 6

Криптологию – науку о шифрах, Александра изучала для собственного развития. Ей нравилось познавать новое. Нравилось разбираться во всем. Родители – и мать, и отец, с которыми у нее складывались достаточно непростые отношения – называли это занудством и ненужной тратой времени. Сама детектив считала очередным и совсем не лишним дополнением к личному багажу знаний.

Онлайн-страницы с теорией она просматривала, что называется, «наискосок», освежая память и, ощущая себя снова студенткой, поскольку выражения «предметом науки», «методы и способы» встречались еще на университетской скамье. В статьях так же напоминали о том, что существуют два простейших метода разгадки шифра: случайное угадывание с низкой вероятностью попадания в цель и перебор всех возможных вариантов – процедура трудоемкая и утомительная. Селиверстовой казалось, что она перебрала уже достаточно вариантов, и приходилось признать, что без ключа послание не разгадать. Еще был вариант использования специальных компьютерных программ, но насколько она знала, этим активно занимались специалисты и пока результатов не добились.

Спустя час Александра перешла от теории к практике. Разгадывая словосочетания, зашифрованные с помощью классических методов, а также шифра Тени, она все больше убеждалась в том, что упускает какую-то важную деталь. Детектив нахмурилась, поднесла фотографию максимально близко к лицу, отвела на расстояние вытянутой руки, взяла линейку, измерила длину послания. В древней Греции существовал шифр Сцитала. В его основе было чтение знаков с помощью наматывания полоски бумаги на определенный предмет. Главным было намотать бумагу так, чтобы ни одна буква или знак не перекрывали друг друга, составляя ровную надпись. И детектив задумалась.

Вариант дикий, фото искажает истинный размер, но что, если преступник использовал в виде ключа длину бумаги или самого текста? Попробуем так.

Переписала шифр с фотографии, стараясь, чтобы тот был идентичен шифру на снимке и точно так же отступила примерно по 2,5 мм от края листа с одной стороны и с другой. Повторила размер знаков.

Длина полоски – 8 см, самого послания – 7,5. Что это дает? В шифре Сцитала учитывался определенный угол и диаметр предмета, на который наматывалась полоска с текстом, а что здесь? Нужно использовать также какой-то предмет? Но какой? Хорошо. А что, если никаких дополнительных инструментов не используется, а нужно, к примеру, вычесть число знаков равное длине бумаги?

Селиверстова разделила лист на четыре части и написала: сложение, вычитание, умножение, деление. Провела нужные подсчеты и, все больше хмурясь, уставилась на полученные записи – понятнее не становилось. Совсем.

Ерунда какая-то!

Но верная спутница по имени Интуиция подсказывала, что разгадка совсем близко, рядом – стоит только посмотреть с иного ракурса.

Звонок в квартиру не вызвал никаких эмоций. Открывая дверь, Александра думала лишь о непонятном послании, и поэтому, когда на пороге увидела Соколова, никак не отреагировала.

– И я рад тебя видеть. Кстати, я ненадолго, – мужчина прошел мимо нее прямиком на кухню. Через минуту в вазе стояли ароматные бежевые розы, на столе – упаковка с пирожными. В четырех прозрачных окошках «сидели» эклеры с шапочками из яркой глазури.

– Я взял каждого вида по одному. Красный…

– Малиновый, – машинально поправила Селиверстова.

– Красный, – упрямо повторил тот, – с клубничным джемом. Оранжевый с апельсиновым кремом. Белый с ванилью, коричневый с «нутеллой».

– Я буду первый.

Он открыл коробку и протянул пирожное. Александра взяла угощение и вонзилась зубами в яркую шапочку.

Соколов ухмыльнулся и спросил:

– Гениальный детектив разгадала шифр?

Ей захотелось взять тряпку и вымыть смешинки из его глаз. Невероятно голубых глаз. Красивых.

– Или нет? – теперь он улыбался открыто, обнажив зубы.

Не отвечая, Александра ушла в комнату, а вернувшись, ткнула бумагой ему в нос.

– Тише, тише, что тут у тебя? Ага, действительно довольно странный шифр. Я такой не встречал.

– И что? Детектив, работающий на само Управление, не может разгадать загадку?

– Не так быстро. Мне вообще не приходилось работать с шифрами. Это в компетенции иных специалистов, тебе так не кажется?

Она промолчала.

Соколов еще раз внимательно посмотрел на послание, потер лоб, что-то подсчитал в уме, поднялся и направился в комнату. Там сел за компьютер, взглянул на клавиатуру, повернулся к Селиверстовой:

– Ты пробовала просто ввести данные в «Гугл»?

– За идиотку меня держишь?

– Нет, опять сболтнул лишнего.

– Ты это можешь, – она вздохнула, вспоминая, что именно он сболтнул лишнего тогда, во время дела с Собирателем.

– Все еще сердишься за тот случай? – он взял ее за руку.

В последнее время этот жест очень часто перетекал в более интимные вещи, и, не дожидаясь дальнейших действий, ответила:

– Не время, – высвободила ладонь.

Он тоже вздохнул:

– Вообще я имел ввиду другое. Ясно, что расшифровку поисковик не выдаст, но мне кажется, что послание может быть как-то связано с расположением букв на клавиатуре. В общем, мне кажется, ты снова все усложняешь. Попробуй представить не гениального шифровальщика, а простого человека, придумавшего свою собственную игру.

– Хочешь сказать, что он придумал шифр? – Александра задумалась.

Вместо ответа Соколов поинтересовался:

– Сколько систем шифрования ты уже испробовала?

– Точно не скажу.

– Тогда что тебе мешает испробовать мою версию? Ладно, пойду, все равно рассчитывать мне больше не на что, да и дела ждут. Удачи, – поцеловал ее, не дождался ответной реакции и пошел к выходу. У двери обернулся и попросил: – Если сегодня разгадаешь этот чертов текст, позвони, приеду. Ночь обещает быть холодной.

Она поняла его намек, но также понимала и то, что если разгадает послание, то обязательно позвонит Бризу, и в таком случае Соколов рядом будет… лишним. В конце концов к холодным ночам ей не привыкать и ответила:

– В другой раз.

Дверь закрылась, оставив Александру наедине с головоломкой. Было неприятно осознавать, но в нелогичной, на первый взгляд, идее Соколова был смысл. Она выписала на отдельном листе шифр и начала сверку.

«У№ее<ыkihы:ie81k17ыi51,31vу1№apa7kу:ika8ex№ый[1k1в.» Что, если первая буква остается без изменения? Тогда послание начинается с буквы «У». Далее «№» может означать цифру «три», «ее» могут быть двумя «т», получается «У3тт», пока не ясно, продолжим. Знак «меньше» возьмем за букву «б», «ы» остается.

Она посмотрела на полученную запись и удовлетворенно обвела неоново-желтым цветом: «бы».

Уже что-то. Английская «k» может быть буквой «л», «i» – это «ш», «h» – «р», снова «ы», двоеточие – это «шесть», повторение «ш», «т».

Выписала ниже: лшры6шт.

Снова какая-то чушь. Ладно. «8» – это «*»? Вряд ли, оставим как есть. «1» – «!», снова «л», «!», «7» оставляем, опять «ы», «ш», «5», «!». Нет, яснее не становится, но продолжим. Запятая, тройка, восклицательный, «v» как «м», «у» остается, восклицательный, цифра «три».

Посмотрела на результат, нахмурилась.

Я разгадаю этот дурацкий шифр, не отступлю – не дождется. «А» оставим, «р» – это может быть «з»; снова «а»; семерка; «л»; «у»; двоеточие – «ж»; «ш»; «л»; «а»; восьмерка; «е»; «икс» оставляем как «х»; тройка; «ы»; «й» оставляем, квадратная скобка – это снова «х»? Допустим. Далее восклицательный, «л», восклицательный, «в» остается. Итог.

Она вздохнула и на треть листа вывела:

У3ттбылшры6шт8!л!7ыш5!,3!му!3аза7лужшлф8ех3ыйх!л!в

Ниже выписала:

Был, ры, ыш, му, аза, луж, ех, ый.

И тут случилось то, чего не происходило уже давно – захотелось материться. Очень. Но Александра, имея за плечами бунтарские школьные годы, дала себе обещание заменять любое сквернословие словами «черт», «дьявольская муть». И поэтому сейчас по квартире разносилось громогласное:

– Черт! Дьявольская муть! Черт!

В такие моменты успокаивали сладости, и детектив отправилась на кухню: пожевать, а заодно размять задеревеневшие мышцы спины. А еще ей необходимо было ненадолго отвлечься. Она открыла шкафчик, где хранились всевозможные разновидности чая, и долго выбирала между жестяными банками. Наконец взгляд остановился на упаковке с шиповником и яблоком.

Ожидая, пока пузатый чайник «пригласит» к столу, Селиверстова то и дело смотрела на экран. Тишина, а значит либо в отделе по-прежнему ломали голову над посланием, либо были заняты совсем другими делами.

Она выбрала эклер с шоколадом, налила кипяток в любимую кружку с изображением космоса, закрыла глаза, наслаждаясь ароматами, пока тепло, исходящее из «космических недр» приятно согревало руки. Детектив улыбалась. Мысли, подобно маленьким птичкам, разлетелись в неведомые дали – Селиверстова почти медитировала. Неделю назад она узнала, что подобный способ помогает очистить мозг от всего лишнего. Помогает сосредоточиться и взглянуть на привычные вещи иным взглядом. Ей это сейчас было так же необходимо, как шум цивилизации заплутавшему в лесу. Но рингтон мобильного вдребезги разрушил атмосферу «тихого поиска» – как она сама назвала подобное состояние – разлетевшись во тьме тысячей осколков. Александра разомкнула ресницы и бросила взгляд на экран. Бриз!

– Что там с трупом?

– Привет, Пуля. Женщина примерно тридцати пяти лет. Умерла от удушья. Преступник снова оставил шифр. Сейчас вышлю фото. Признаться, без твоей помощи нам сейчас никак.

Приятные слова. Детектив никогда не сомневалась в своей незаменимости.

– Во всем отделении отключили электричество, – продолжил Иван, – сама понимаешь: ни факс, ни электронную почту получить не можем, да и спецы пока молчат. Так что мы нуждаемся в твоем особом мышлении. Как, кстати, дела с расшифровкой?

– Вяло, но я разберусь.

– Надеюсь.

– Сомневаешься?

– Нет, но расследование пока стоит на месте.

– Неужели совсем ничего?

Криминалист вздохнул:

– Помимо шифра этот псих оставил фото с лисой.

– Я не ослышалась?

– Нет, лично я ничего не понимаю. Жертвы совершенно разные. Личности еще устанавливают, но мне кажется между ними нет взаимосвязи. Больше похоже на случайные жертвы, а это, как ты сама понимаешь, самый тяжелый случай. Помимо того, что у нас серийный убийца, так еще и неизвестно, кто следующий станет трупом. А свидетель снова говорит о маске дьявола-быка, так что полный абзац. Кстати, насчет дальтонизма ты была права.

– Фото с лисой…– протянула Селиверстова, – Бриз, какого цвета волосы убитой женщины?

– Черные.

– А у первой?

– Рыжие.

– Надо подумать.

– Начальство вызывает. Будут новости – сообщу. И еще, Пуля, посмотри новый шифр. Может он как-то поможет.

– Фото с лисой вышли.

А про себя подумала: «Лисица может быть ключом».

Глава 7

В кинотеатре не было ни одного интересного фильма, и слегка разочарованные супруги возвращались домой. В добавок к этому в магазине не оказалось необходимой мексиканской приправы, и в итоге Василиса совсем приуныла. Заметив ее подавленное настроение, Алексей начал рассказывать анекдоты. Не помогло. Тогда он сделал то, что выручало всегда – преградил дорогу и с серьезным лицом заявил:

– Сейчас мы зайдем в квартиру. Ты, Василек, наденешь свое самое красивое платье, сделаешь прическу, мы сядем в машину и поедем развлекаться в центр: на Невском мы точно найдем что-нибудь зрелищное. А теперь, – он подмигнул и бросился в сторону подъезда, – кто первый, тому не надо надевать костюм и галстук!

Василиса засмеялась. Он всегда ее опережал. По-прежнему смеясь, она чуть не врезалась в мужа, когда тот рассматривал что-то у входной двери.

– Лешка, у нас ничья! А это значит тебе придется надеть костюм и галстук! Ну что ты замер? Что там у тебя? – она заглянула ему за плечо и тут же отскочила в сторону.

– Василек, ты знаешь, что это за ерунда?

– Н-н-нет, – она обхватила себя руками, – мне это не нравится.

– Лисица какая-то. А чего ты перепугалась?

– Лешка, мне кажется это не просто лисица, – она шагнула вперед и уткнулась в его плечо, – в школе меня обзывали лисицей.

– Ну и что? Кто-то из одноклассников решил пошутить? Ты ведь не будешь обижаться – уже не маленькая.

– Никто из одноклассников не знает, где я живу. Мы не общаемся с последнего звонка. И… Лешка, мне вчера какую-то странную записку в почтовый ящик бросили.

Мужчина нахмурился:

– Зайдем – расскажешь.

Слушая рассказ жены, он все больше хмурился:

– Говоришь, даже к маме пришла такая записка?

– Да, я сначала думала, что это какая-то ошибка. Мало ли рыжих вокруг? Но теперь…

– Многовато совпадений, – согласился Алексей, – покажи, что там прислали.

– Говорю же, выбросила.

– Обе?

Василиса кивнула.

– В общем и в целом твой рассказ странный, но поводов обращаться в полицию нет. Я завтра попробую выпросить у консьержа записи с камеры.

– Лешка! Ты гений! У подъезда же камера висит! А я забыла.

– Висит, и мы без труда выясним, кто это развлекается.

– Хорошо. Лешка, а разве такой текст, как «Испугалась Рыж?» не считается угрозой.

– Думаю, нет. Зная нашу полицию, рискну предположить, что они это воспримут как чей-то розыгрыш. Ты уверена, что это не может быть кто-то из твоих знакомых?

Василиса задумалась. От напряжения сжала пальцы до такой степени, что те покраснели, и потом, глубоко выдохнув, ответила:

– Ни с кем из школы я не общаюсь, а в институте меня лисицей никто не называл. На работе о прозвище не знают.

– А Рыж?

Она замялась и как-то неуверенно произнесла:

– Был в школе один парень: странный с длинными и кажется синими волосами.

– Синими?

– Ну да. Ходили слухи, будто… будто он по мне сохнет, ну и…

– И что?

– Однажды он подошел ко мне в коридоре и сказал что-то наподобие «Рыж, ты должна быть моей…» или «Рыж, я хочу быть с тобой». Я точно не помню. Сказал и убежал.

– И он знает, где ты живешь?

– Он сын маминой соседки. Думаю, да. Мама же любит рассказывать соседям, как я живу и что делаю. Она мной гордится.

Мужчина вздохнул. Василиса погладила мужа по щеке:

– Столько лет прошло, не может же он до сих пор сходить по мне с ума?

– Психи остаются психами на всю жизнь, – Алексей убрал ее руку, поднялся, подошел к окну. С минуту стоял молча, затем произнес:

– Начнем с камеры, но, если это твой ухажер, я с ним повидаюсь.

– Лешка… – Василиса подошла к супругу и уткнулась ему в грудь, – и где ты только слово такое взял… «ухажер»? – ее лицо озарила улыбка, а в глазах заплясали огоньки, – мне приятно, что ты по-прежнему ревнуешь. Мы женаты уже год и…

– Я все так же сильно тебя люблю, Василек. И ухажер у тебя один – это я, запомни. Никаких влюбленных парней из прошлого быть не должно.

– А я-то тут при чем? Я ни при чем, – она игриво подняла бровь, а про себя подумала, что некто, влюбленный со времен школы, пусть и псих – это безумно романтично.

Из блога Еu1h24

Осы меня привлекали с детства. Эти членистоногие перепончатокрылые создания в черно-желтую полоску всегда вызывали в душе трепет. В них было что-то такое, что нас объединяло. Я чувствовал родство. Когда мне было пять, мама спросила, кем я хочу быть, и я ответил – буду самой большой и могущественной осой. Буду королем всех ос. Мама посмеялась, а отец воспринял мое заявление серьезно. Я помню, он купил мне большую книгу, где рассказывалось об осах. Это был один из лучших подарков за всю мою жизнь.

Я узнал, что размеры ос варьируются от полутора до десяти сантиметров, что бывают осы без крыльев. Бедные! Я себя всегда представлял с огромными крыльями, с такими мощными, чтобы создавать вихрь. Брюшко осы веретенообразной или бочкообразной формы, а благодаря сложному строению глаз, они способны видеть сразу в нескольких направлениях. А о том, что при построении гнезда оса измеряет размер ячеек с помощью усиков, вы знали? Или о том, что благодаря своей, скажем так, талии, они способны складывать тело почти пополам, чтобы жалить практически под любым углом? А сколько существует разновидностей ос! Одиннадцать! А то и больше! Бывают осы бумажные, дорожные, шершни, настоящие, «блестянки», «немки», песочные, сфециды, сколии, тифии, цветочные!

Я вот думаю: а к какому типу относятся осы в моем мозгу? Я не нашел их в классической классификации, значит они универсальны. Они мои собственные. Да, иначе и быть не может.

Снова болит голова. Мои маленькие ледяные друзья требуют действий, но я так устал. Я попробую с ними договориться. Последнюю жертву мы задушили. Вместе. Они говорили мне куда и с какой силой давить. Женщина не мучилась – умерла быстро. Это и к лучшему. Ее жизнь была скучна и однообразна: ни правильного питания, ни семьи, ни работы. Ее уволили в прошлом месяце. Она была в депрессии и сама мне рассказала. Можно сказать, что я стал ее спасением. Убил не я – убила жизнь, лишив ее единственной радости. И холод.

Я оставил послание и еще лису. Она должна понять и испугаться. Да, иначе и быть не может. Я на это рассчитываю.

Нравится: 5

Не нравится: 1

Глава 8

На записи с дорожной камеры наблюдения обнаружили нужную машину. Черная «шкода октавия» остановилась возле гипермаркета «Карусель». Из автомобиля вышел мужчина в безразмерной черной куртке с меховым капюшоном. На его руках были черные перчатки. На ногах ботинки 43-45 размера. Зайдя в магазин, он тут же затерялся в толпе среди таких же мрачно одетых покупателей, но, настойчиво всматриваясь в мелькающие изображения, его все-таки смогли засечь возле прилавка со специями. Далее подошла какая-то грузная женщина, и подозреваемый вновь пропал. Его еще раз засекли возле кассы номер 9, но и там не было возможности разглядеть лица. Субъект все время стоял с низко опущенной головой. Трудности добавлял и огромный капюшон, парашютом сидящий на голове. Сделав покупку и, оплатив ее наличными, подозреваемый направился в сторону выхода. Двое сотрудников полиции преградили ему дорогу и по их же словам, не успели вовремя среагировать, когда тот бросился бежать. Догнать тоже не догнали, утверждая, будто тот растворился в воздухе. В воздухе, но на машине.

«Полный бред», – думал Иван и чем больше он анализировал события последних дней, тем больше убеждался – у преступника есть сообщник. Более того, скорее всего он среди полицейских. Растворился в воздухе? Не догнали? И в это он должен был поверить? И почему начальство сидит на месте? Или на верху снова продажный тип? Верить в это не хотелось. С лихвой хватило прошлого начальника. К тому же Рукавица ему нравился.

Возвращаясь из кафе, где он наспех перекусил мясным салатом, Резников задавался вопросом: «Чего еще ожидать от маньяка? Какой следующий шаг?» И подсознательно боялся того, что будет еще один труп и еще один шифр – очередная подсказка, которая не подсказывала ровным счетом ничего.

Он заметил, что в отделе царит тревожное мельтешение: сотрудники, не имея возможности использовать служебные телефоны, совершали звонки с мобильных устройств, матерились и снова набирали номера.

«Еще и журналюги откуда-то узнали о появлении серийного убийцы…» – Иван вздохнул, проходя к своему столу.

В интернете слишком быстро появился пугающий заголовок:

«Дерзкий маньяк ищет новую жертву!»

И всего через час сменился новым:

«Маньяк в маске дьявола-быка выжидает, чтобы нанести новый удар!»

Резников понимал, что дела обстоят хуже некуда. Глядя, как быстро пользователи всемирной сети по кусочкам растаскивают сплетни, становилось очевидно – скоро в Красносельском районе начнется паника.

Хорошего среди царившего хаоса было мало. Благодаря последней свидетельнице удалось установить личность второй жертвы. Ею оказалась тридцатипятилетняя Кравцова Оксана Игоревна, продавец-консультант в магазине одежды ручной работы «Сокровищница». В прошлом месяце была уволена из-за личных трений с руководством. Жила одна, не замужем, детей нет. Из родственников осталась только двоюродная сестра, проживающая в Волгограде. Свидетельница сообщила, что частенько наведывалась в «Сокровищницу», где покупала эксклюзивные вещи в подарок знакомым. Там же и подружилась с консультантом Оксаной. В двух словах охарактеризовала ее, как «меланхоличную мечтательницу». Почему та оказалась в этом районе и куда направлялась, свидетельница не знала, но предположила, что она могла заехать к подруге. Возможно, они вместе собирались в новую пиццерию, где каждому, предоставившему листовку, маленькая пицца доставалась бесплатно.

Такая версия подходила и по результатам судмедэкспертизы: Павел обнаружил во рту жертвы ту самую листовку. Но в пиццерии женщину не видели. Снова тупик. Других сведений не было.

Единственным человеком, кто считал, что все не так плохо была Александра Селиверстова. Радуясь, что неделя заканчивается, а новых клиентов в агентстве не предвидится, она могла с чистой совестью с утра до ночи разбираться не только с шифром, теперь уже в количестве двух вариантов, но и с остальными не менее загадочными уликами.

На кухонном столе между полупустой упаковкой пирожных и тарелкой с бутербродами лежали распечатанные снимки. На первом – лиса, на втором и третьем – шарф. У одной жертвы он был терракотового цвета, у другой – кирпичного. Селиверстова не сомневалась – это не совпадение. Убийца выбирал своих жертв не случайно. Причину она пока не понимала, но была уверена, что цвет шарфа сыграл в выборе не последнюю роль. Что касалось лисицы… Она тоже была дана явно с какой-то целью.

Детектив заглавными буквами вывела на листе:

ЛИСИЦА – РЫЖАЯ

ЦВЕТ КРАСНЫЙ.

РЫЖИЙ=КРАСНЫЙ?

И начала размышления:

Маньяк испытывает тягу к определенному цвету и поэтому убивает своих жертв. Возможен ли такой вариант? Вполне, если предположить, что он психически не здоров, но это пока ничем не подтверждается. История знает великое множество случаев, когда вполне адекватные личности совершали зверские преступления. Возьмем того же известного всем Чикатило, обвиненного в убийствах, расчленении, каннибализме и признанного судом вменяемым. Или Ирину Гайдамачук, прозванную «сатаной в юбке» – жену и мать двоих детей, убивающую пенсионеров и обкрадывающую их же с целью пополнения бюджета. В суде она призналась, что деньги по большей части ей были необходимы на покупку алкоголя. Доказано, что она прекрасно осознавала все свои действия.

Так кто же перед нами: неуравновешенный тип или адекватный жестокий убийца?

Проработав пять лет следователем, Селиверстова успела повстречаться и с одним, и с другим типажом и прекрасно знала, что в жестокости эти преступники друг другу не уступали. Другое дело, что сейчас перед ней был человек с высоким интеллектом, возможно даже выдающимся. Все эти шифры и подсказки выдавали в преступнике стремление выделиться. Стремление к превосходству. Сложность заключалась в том, что такие характеристики были свойственны как психам, так и нормальным людям с заниженной самооценкой. И получалось, никак не помогало выявлению личности преступника.

Александра поочередно взглянула на снимки и вернулась к шифру.

Безусловно, каждая из подсказок заслуживает пристального внимания, но именно с шифра все и началось. Он был первым фрагментом той мозаики, что мне пока никак не удается сложить, а значит его разгадка, скорее всего приоткроет остальные секреты. Не наоборот. Но эта лисица…

Она использовала коробку с пирожными, как подставку для фотографии и, не отрываясь смотрела, стараясь представить человека, связанного с пушистым зверьком. Или с рыжим цветом. В конце концов, интуиция безоговорочно заявила: рыжий здесь не спроста. Детектив поставила рядом с лисицей фотографии жертв. Потом взяла очередной лист и продолжила выписывать знаки шифра, в перерывах, поглядывая на снимки.

Итак, из понятного у нас есть: был, ры, ыш, му, аза, луж, ех, ый, все остальное сущая несуразица. Цифры. Что они могут значить? Дату рождения? Нет.

8753 – это код? Если так, то от чего? И что, если единица – это не восклицательный знак, а собственно цифра один? Это дает… Ничего существенного.

Александра вздохнула.

Соколов говорил о простоте взгляда. Ну что ж, попробуем представить маньяка обычным человеком с хорошей фантазией. Если бы я придумала шифровку… Ее бы никто не разгадал.

Она усмехнулась, взяла с тарелки бутерброд и принялась с аппетитом поглощать сначала колбасу, затем булку. Вытерла пальцы о салфетку и продолжила:

Если бы шифр придумывал простой человек, среднестатистический мужчина, у которого дома есть компьютер, какими бы были его рассуждения? Представим Бриза. Вот он сидит возле компьютера, перед ним клавиатура. Он смотрит на буквы и составляет шифр. «У» оставляет, «№» под вопросом, далее два «е» или «т»? Хорошо. Временно оставим и перейдем к цифрам. Восьмерку он представит, как цифру? Семерку тоже?

Взяла еще один бутерброд, запила горячим чаем.

Так, посмотрим на это еще проще. Заменим цифры словами. Восьмерка, семерка, пятерка, тройка, единица. Возьмем первые буквы: «в», «с», «п», «т», «е» и подставим в наш шифр. Получается следующее: знак меньше – это «б», «ы» остается, «k» – это «л», «i» – «ш», «h» – «р», снова «ы», двоеточие – это шесть, «ш», «е», восьмерка – «в», единица – «е», «л», «е», семерка – «с», «ы», «ш», пятерка – «п», снова «е», а запятая может остаться запятой. Итог: былшры6шевелесышпе. Уберем шестерку и заменим на… Двоеточие? А если использовать двоеточие с другой стороны клавиатуры? Это вполне может быть буква «ж» и тогда получается «рыж». Рыж! Рыжие! Это не «ш», это английская «i», читаемая как «и»! Рыжие!

От внезапной догадки вспотели не только ладони – все тело! Детектив запихнула в рот сразу половину бутерброда, вытащила все неоновые цвета из набора и обвела в кружок поочередно: «р», «ы», «ж», «и», «е». Подумала и добавила к ним «в», «л», «с». Ниже написала:

«Велесы» – «Волосы».

Через пятнадцать минут на листках красовались яркие сочно-зеленые буквы – своеобразный неполный алфавит, а еще через полчаса зловещее послание наконец было расшифровано. Довольная Селиверстова любовно поглаживала бумагу и улыбалась. На прозвучавший рингтон среагировала моментально. В телефоне прозвучал знакомый голос:

– Электричество восстановили! Спецы ответили: они разгадали первую часть послания! Пуля, у нее были рыжие волосы и…

– И поэтому, – перебила его не менее возбужденная Александра, – она заслужила вечный холод! Я разгадала, Бриз! Вот и взаимосвязь с лисицей! Рыжие! Он ненавидит рыжих!

Глава 9

Из блога Еu1h24

Я не могу сказать, что мне нравится убивать. Это скорее необходимость, нежели страсть, хотя, безусловно, когда я вижу, как последние силы покидают женщин, испытываю облегчение. Все из-за нее. Из-за Рыж. Я убил уже двоих, осы требуют еще, но я устал. У меня болит голова и не хочется выходить из дома, поэтому я снова попробую договориться с осами. Знаете, когда они меня не слушают, я прибегаю к одному верному способу. К какому? Начинаю чистить зубы. Подождите. Я вернусь. Да, иначе и быть не может.

Из блога Еu1h24

Я вернулся. Осы замолчали. Я чистил зубы ровно час двадцать две минуты и шестнадцать секунд. Голова не болит. А хотите я расскажу вам интересные факты об этих невероятных созданиях? Нет, не о ледяных осах, они не разрешают о себе рассказывать. Об остальных. Хотите? Да, иначе и быть не может. Лучше говорить о них, чем думать о Рыж.

Шершневые осы при атаке на жертву используют и жало, и челюсти. Сила последних позволяет дробить хитиновые покровы других насекомых, например, тараканов или богомолов. Шершни – любители мяса и едят даже мелких грызунов. А вот мои осы мясо не любят, точнее предпочитают определенное количество – 110 грамм в сутки. Мне хватает.

Но гораздо интереснее шершней бумажные осы. Они умеют различать лица своих сородичей. Представляете, так же, как и мои ледяные друзья! А еще они относятся к тому единственному виду ос, которые жалят людей регулярно.

Помню в возрасте трех лет меня ужалила оса: было больно, нога распухла. Я сильно плакал. Мать намазала место укуса какой-то вонючей мазью, а потом купила мне большую шоколадную конфету. У нас в семье шоколад ели редко, поэтому тот день был для меня праздником и не важно, что болела нога. В конце концов, оса просто защищалась. После того случая я не стал бояться ос, хотя именно в детстве чаще всего и зарождается апифобия. Но не у меня. Я люблю ос, а они любят меня. Молчат, но я знаю правду. Да, иначе и быть не может.

Нравится: 6

Не нравится: 1

Пока Алексей на повышенных тонах вел беседу с консьержем, Василиса, переминаясь с ноги на ногу, любовалась снежинками. Они казались ей совершенными. Василиса уже не первую минуту наблюдала, как они плавно опускаются на ладонь и медленно исчезают, оставляя маленькие капельки, глядя на которые, сложно представить те удивительные узоры, что всего секундой назад очаровывали взгляд. Она всегда тонко чувствовала красоту, поэтому и пошла работать дизайнером интерьеров. Создавая уют, облагораживая безликие квартиры, она словно учила других видеть гармонию в окружающем. Ей казалось, что подобно фее из сказки, она совершает чудеса. Василиса любила сказки.

Коснувшись живота, будто наяву увидела чудесную картину: кроватку в рюшах и себя, читающую книжку. Видела, как перелистывает страницы, и вслед за движениями тонких пальцев, сказки оживают – герои сами рассказывают свои истории.

Она подняла голову, устремив взгляд в седое небо и, вспоминая, как мама читала ей перед сном. Любимой сказкой была Снежная королева. Василиса часто представляла себя Гердой, а на месте Кая видела влюбленного в себя мальчика, волею злой королевы, превратившегося в злодея. Когда она была маленькой, мечтала спасти мальчика. Хотела подарить ему тепло, чтобы растопить сердце и вернуть то хорошее, что в нем было. А что, если тот, кто присылает ей странные сообщения так же нуждается в любви? Может этот парень, влюбленный в нее еще с давних пор хочет тепла? Обычного человеческого? А пугает ее, потому что не знает, как иначе о себе заявить. Может он боится? Видит, что она не свободна, а главное, что счастлива и не в состоянии это принять? Вот и пытается хоть как-то обозначить себя в ее судьбе?

Василиса проследила за очередным волшебством на своей ладони. Романтично. Белый снег, меланхоличный город, ее Лешка, подобно рыцарю, защищающему свою принцессу от злодея и сам злодей, отправляющий таинственные послания. Как в фильме. Или как в сказке. Она – главная героиня, у нее даже имя сказочное – Василиса. И двое мужчин борются за ее сердце, а то, что один из них, как говорит ее муж, псих, лишь добавляет интереса сюжету. В фильмах вот такие вот влюбленные бывают разными, и отнюдь не всегда все заканчивается плохо. Кто знает, может именно в ее случае, с парнем нужно просто поговорить, объясниться. В конце концов, он ничего плохого не сделал. Подумаешь, написал: «Испугалась, Рыж?» Это вполне могла быть… заманка. Очередной способ привлечь внимание и опять же добавить остроты. Почему бы и нет? В фильмах так часто поступают.

– Заманка? Ты это о чем, Василек?

– Лешка, а я что, произнесла это вслух?

– Вслух, – ответил он раздраженно и, заметив, недоумение супруги, спешно добавил, – все хорошо, но запись не дают! Не положено! А пропускать в наш подъезд психов положено!

Василиса отлично знала, как быстро ее муж заводился и поэтому вмиг прервала начинающуюся тираду долгим поцелуем.

– Лешка, пойдем домой, – проворковала она, едва их губы разомкнулись, – сладкого поедим. Хочешь я быстренько печенье испеку.

Улыбка.

– Договорились? – и она первой бросилась в подъезд, но муж, перепрыгнув через две ступени снова опередил. Открывая дверь, его спина снова напряглась, и Василиса забеспокоилась.

– Лешка, ты чего? – она потянула его за рукав куртки.

– Я все-таки наведаюсь в полицию. Поем и пойду. Ты останешься дома, а лучше съезди к маме. Она будет рада.

– Ну что ты такой серьезный? Ничего ведь страшного не произошло!

– Совсем недавно ты была напугана, а я не хочу, чтобы ты боялась.

Заходя в квартиру, Василиса вздохнула:

– Боялась, а теперь не боюсь. Подумаешь, влюбленный парень…

Она чуть не добавила, как все происходящее романтично и интригующе, но вовремя поняла, что прозвучит это как минимум глупо. Муж пытается ее защитить, а она с корнем вырывает его рыцарские стремления. Это неправильно.

Быстро сняла сапоги, шапку, перчатки, повесила пальто и резко обернувшись, обезоруживающе улыбнулась:

– Бедняге все равно ничего не светит, у меня есть ты, хотя двое мужей…

– Василек, ты как ребенок, – не удержался от замечания Алексей.

– Ребенок, который идет делать печенье, – она чмокнула его в нос и походкой модели устремилась на кухню.

Тесто готовили вместе, вернее Василиса раскатывала скалкой, а супруг выискивал подходящие формочки в шкафчике с кондитерской утварью.

– Так что ты там, Василек, говорила про двух мужей? – переспросил он, выкладывая перед ней металлических уточек.

Василиса засмеялась:

– Кто еще из нас как ребенок? Почему уточки? Ты бы еще хеллоу кити выбрал.

– Ты не ответила.

– Лешка, я пошутила, просто парня жалко.

– Жалко психа?

Она пожала плечами.

Супруг поставил чайник, открыл холодильник в поисках съестного, нашел зажаристый свиной окорок, отрезал большой кусок и поставил в микроволновку. Затем повернулся к Василисе и профессорским тоном изрек:

– И довожу до твоего сведения, Василек, что уточек я выбрал не случайно. Среди всех вариантов только их форма максимально приближена к моим запросам, а именно к желанию поесть большие печенья. Слышишь? Большие.

– Ну тогда, Лешка, может просто выложить тесто на противень и дело с концом?

– А может тебя просто отшлепать?

Через минуту оба валялись на полу, перепачканные мукой.

– Когда появится малышка, мы уже не сможем так вести себя, – заметил он, поднимаясь и, отряхивая брюки.

Василиса резво вскочила и сразу принялась за печенье:

– Да Лешка, но нам никто не мешает безобразничать ночью. Ты сказал «малышка», думаешь, будет девочка?

– Я хочу девочку.

В глубине души пол немного ее волновал. Узнавать, кто сидит в животе еще рано, а неизвестность была мучительна. С одной стороны, главное родить здорового ребенка, а с другой она понятия не имела как воспитывать мальчика. Ее Лешка был идеальным. Идеальным настолько, насколько ей бы этого хотелось, а как такого вырастить? И ведь надо заранее подготовиться, узнать особые методы, а у кого спросить?

Родители мужа, во-первых, жили в другом городе, во-вторых, за год они еще не успели сильно сдружиться. Его мать Наталья Семеновна немного пугала: эксцентричная и прямолинейная. Она единственная, кто сказал Василисе, что рыжий цвет сейчас не в моде. Да какое это вообще имеет значение? Это ее родной цвет, и мода здесь не играет никакой роли! Она же говорила, что в борщ всегда добавляют томаты. Что значит всегда?! У каждой хозяйки свой рецепт! А еще Наталья Семеновна говорила, что Василиса как ребенок. Супруг это тоже говорил. Но как это звучало в устах его матери! Иногда ей казалось, что они так и не смогут найти общий язык. А его отец… Отец был Лешкой, только с брюшком и с залысиной на макушке, но и с ним она была не настолько близка, чтобы обсуждать вопросы воспитания еще не родившегося ребенка. Василиса вообще не представляла, как можно о таком говорить по скайпу, а ведь общались они в основном именно так.

Если у кого и можно было спросить совет, так это у собственной мамы, но поднимать эту тему означало бередить старую рану. А она совсем не хотела видеть, как тускнеет мамина улыбка, как наполняются слезами ее глаза, едва речь заходит о сыне. Но… не она ли сама вспомнила о нем, когда Василиса говорила о выборе имени? Так может все-таки спросить? В конце концов она решила, что постарается максимально тактично подойти к этому вопросу, и, наконец поставила печенье в духовку.

Ожидая, пока песочные уточки подрумянятся, Василиса подошла к окну. Супруг наслаждался мясом и приготовленным на скорую руку овощным салатом, в то время как она снова плыла по реке фантазий. Наблюдая, как мать с дочкой играют в снежки, она представляла, как точно так же они будут играть, едва малышка чуть-чуть подрастет. Малышка… Все-таки Василиса хотела девочку. А потом она резко почувствовала запах орегано и тут же вспомнила, что так и не приготовила мексиканский обед.

– Лешка, а ты что больше хочешь: чили кон карне или фахитас?

– Фахитас ты не раз готовила, а вот чили… как-то там я бы попробовал.

Василиса улыбнулась. Она знала отличный рецепт. Оставалось только дождаться, пока освободится духовка и снова устремила взгляд в окно. Перед мысленным взором продолжали мелькать фрагменты будущих материнских будней, а руки нежно поглаживали живот. Молодая женщина не подозревала, что в какой-то сотне метров, в таком же блочном доме, как ее, у такого же окна стоит некто в черном растянутом свитере и вслух перебирает жертв, выбирая из них ту, что, хотя бы ненадолго сможет снова утихомирить его ледяных друзей.

Глава 10

Второе послание гласило: «Я не собирался ее убивать, но осы… Они сказали, что зеленые глаза, как у кошки заслужили вечный холод. Такие же глаза».

Александра не в первый раз с улыбкой перечитывала написанное. Детектив не скрывала своих эмоций. Она чувствовала себя победительницей, и пусть она и играла с преступником лишь в мини игру, но осознание того, что ее интеллект сумел разобраться с его хитрым шифром невероятно радовал. И не важно, что произошло это с подачи Соколова. Она не сомневалась, что с остальными загадками справится сама.

На кухонном столе, заваленном листами, исписанными лишь ей одной понятными знаками, стояла коробка с цветными ручками. Верные друзья ожидали своей очереди, чтобы помочь в создании психологического рисунка. Для простоты, она дала убийце имя «Шифровальщик». Благодаря разгаданному письму Александра могла больше не раздумывать над тем, к какой категории его причислить, он сам себя выдал – общаться с осами мог только психически нездоровый человек. Этого знания для детектива было достаточно, чтобы прийти к выводам, объясняющим фотографию с лисицей и наличие красного шарфа у обеих жертв. Несомненно, ее умозаключения были поверхностными и основывались не на логике, а на интуиции, но последняя была спутницей на протяжении многих лет и не подводила. Александра начала записывать.

Итак, Шифровальщик: ведомый, возможно душевно одинокий. Психически неустойчивый. Слышит голоса, что, прежде всего, характерно для людей с диагнозом «шизофрения». Шифр выдумал скорее всего с целью подчеркнуть свою исключительность. Почему? Обделен вниманием? Не хватает признания?

Убийства произошли с подачи голосов. Можно предположить, что изначально он этого не хотел. Возможно вовсе не агрессивен, но подвержен импульсивным поступкам.

Что касается других подсказок. Начнем с лисицы. Теперь нам известно, что первую жертву он убил из-за того, что у той были рыжие волосы. Рыжий цвет ассоциируется с шубкой лисы. Снимок зверька должен был подсказать причину, по которой Шифровальщик совершил преступление. Хитроумно, ничего не скажешь. Два варианта: либо болезнь еще не затронула интеллект, то есть заболевание не дошло до последней стадии, либо все эти идеи осуществляются с подачи другого человека. Сообщника, который и стопорит работу полиции. Возможно, он и выбирает жертвы, на первый взгляд ничем не связанные друг с другом.

Теперь перейдем к шарфу. Цвет красный. Красный=рыжий? Может в сознании Шифровальщика эти цвета идентичны? Известно, что прогрессирование шизофрении приводит к искажению восприятия зрительных образов. Это тот случай? Допустим. Но есть вероятность и другого объяснения: красный шарф на обеих жертвах может говорить о ненависти Шифровальщика к данному цвету, и если так, то выбор жертв уже не случайный.

Детектив взяла ярко-оранжевую ручку и вывела:

Взаимосвязь между женщинами заключается в красном шарфе? Или есть иное объяснение? Если первая версия верна, то как он выбирал жертв? Откуда он знал, что на них будет красный шарф? Следил? Знакомы? Или наличие шарфа – это все же случайность, которая и включила механизм агрессии? Мог ли Шифровальщик совершить преступление из-за того, что увидел красный шарф?

Селиверстова открыла упаковку печенья – у нее всегда в запасе было что-нибудь сладкое, без этого она практически не могла работать. Сейчас бы парочку тех самых эклеров, но они давно были съедены, а звонить Соколову и просить привезти еще не хотела. Но мысль такая возникала. По правде говоря, это было неплохим предлогом увидеться. Немного подумав, детектив решила, что как только разберется со своими записями – позвонит. Надкусила печенье, дождалась, пока притаившиеся внутри кусочки шоколада растают на языке и вернулась к рассуждениям.

Чуть не забыла! Второе послание! Там фигурирует зеленый цвет! «Я не собирался ее убивать, но осы… Они сказали, что зеленые глаза, как у кошки заслужили вечный холод. Такие же глаза». Что это? Ненависть к еще одному цвету? А что, если речь о какой-то конкретной женщине? Рыжие волосы, зеленые глаза… Возможен ли такой вариант? И стоит ли ожидать новую жертву? И если речь об определенной женщине, то какое значение имеет красный цвет?

Звонок Бриза раздался неожиданно. Дурное предчувствие скользнуло в душу. Александра взяла телефон.

– Черт, Пуля! У нас снова труп! И на этот раз этот псих оставил сразу три подсказки!

– Это хорошо.

– Не знаю, лично я ничего не понимаю. Высылаю снимки.

Глядя на изображения, Селиверстова задавалась лишь одним вопросом: и где раньше был этот ненормальный? Столько изощренного ума и невероятных идей она давно не встречала! Крайне интересный случай, как раз как она любила. Не было, пожалуй, среди коллег или знакомых, того, кто бы не знал, что для Александры чем запутаннее дело, тем лучше. Поломать голову было ее любимым занятием.

Чувствуя невероятный прилив сил, она бросилась на кухню заваривать чай и опустошать запасы сладкого. Ближайшие часы обещали быть насыщенными. К счастью, у нее была припрятана целая плитка молочного шоколада и еще две упаковки печенья. Она прихватила сразу обе: «курабье» и овсяное, бросила на стол среди бумаг и ринулась в «бой».

Принтер гудел, а к предыдущим снимкам спешно прибавлялись новые. Теперь у нее были: пакетик с приправой «Мексика», та самая маска дьявола-быка – она оказалась красного цвета, как и предполагала Александра, и шифр. Благодаря имеющимся знаниям, разгадать его не составило труда. На новом листе появилась запись:

«Она любила зиму и поэтому заслужила вечный холод».

Что это? Еще одна характеристика неизвестной женщины? Или необъяснимый приказ, отданный голосами? Чем дальше, тем интереснее. Вот только…

Она спешно набрала номер:

– Бриз, на жертве был красный шарф?

– Нет, шарфа нет вообще, но пуховик красного цвета или… почти красного. Сейчас вышлю.

Это был не красный – малиновый, но в сознании Шифровальщика это значения не имело. Очевидным стало, что шарф не является связующим звеном, поскольку у третьей жертвы он отсутствовал. Сами жертвы совершенно не были похожи друг на друга, но в случайность их смертей Александра не верила. Интуиция подсказывала: именно цвет выступал катализатором. Если бы речь шла о черном, сером или, на крайний случай, бежевом, еще могли быть сомнения, но красный в зимнее время года среди жителей Петербурга был не настолько распространен. Люди предпочитали прятаться в темные одежды. Иногда Селиверстова думала, что в этом выборе кроется одна из причин вечно дурного и близкого к депрессии настроения прохожих. Сама она была фанатом цвета, и в ее гардеробе темными были только пара юбок и некоторая обувь.

Взяв красный маркер, детектив нарисовала женский силуэт, закрасила его сплошным цветом и задумалась:

Не мог ли цвет иметь иное значение, помимо явного символа агрессии и некой, пока не слишком понятной связи с неизвестной? Мог ли он сам по себе иметь значение для Шифровальщика?

Выписала предположение, поместила в неоново-желтый прямоугольник, отложила лист и решила переключиться на другую информацию, обратившись к новым подсказкам.

Начнем с зимы. Я не очень ее люблю. Видимо, преступник тоже, иначе как объяснить его последнее послание? Мое отношение объясняется категорическим нетерпением холода – не согревают даже тонны теплых вещей, но это не мешает мне с радостью ловить в ладони хлопья снега и с удовольствием кататься на коньках. Так что можно сказать, моя нелюбовь к зиме имеет определенные условия. Шифровальщик, исходя из его собственного объяснения, убил по причине того, что женщине нравилось это время года. Глупость, конечно, но у людей с психическими заболеваниями часто возникают бредовые мысли. Но в данном случае что это: бред, вызванный теми же голосами или вполне обоснованный мотив для убийства? Предположим, таинственная женщина может любить зиму, а все, что любит она, ненавидит Шифровальщик. Этим и объясняется преступление. Возможно? Вполне. Не стоит забывать главного, перед нами нездоровый человек, а от таких можно ждать чего угодно.

И тут от осознания совершенной над несчастными жертвами жестокостью ей стало невыносимо страшно. До какой степени нужно кого-то ненавидеть, чтобы желать смерти по такому ничтожному поводу, как любовь к определенному времени года?! Александра попыталась представить Шифровальщика, и перед глазами возник образ обычного мужчины с покатым лбом, тонкой спинкой носа с горбинкой, ударной челюстью – чертами, которые в физиогномике считаются характерными для людей импульсивных и жестко принципиальных в незначительных вопросах. Если преступник изначально имел непростой характер, то в совокупности с психиатрическим диагнозом становился и вовсе чудовищем. Она зажмурилась – ей резко расхотелось смотреть на лица убитых, на подсказки. Она боролась со страхом и с жалостью. Жалостью к женщинам, чьи тела лежат в морге. Жалостью к Шифровальщику – глубоко больному человеку, чья жестокость превосходила все моральные принципы.

Мобильник в руке оказался машинально, слова в трубку она произносила быстро и уверенно:

– Приезжай, жду.

А после спешно собирала записи и снимки, убирала в ящик стола и сидела на кухне возле окна, ожидая, когда рядом окажется человек, с которым можно и посмеяться, и серьезно поговорить. Человек, с которым казалось, что мир не так жесток, а больные люди способны излечиться.

Иван всегда был рад помочь Пуле. Порой ему казалось, что ради нее он готов на преступление, потом сам же над этим смеялся – Александра не то, что на просьбу – на подобную мысль была неспособна. Когда она позвонила, он как раз выходил с работы. После звонка поехал в магазин. Хотел порадовать подругу вкусным тортом и блинами из «Теремка». Погруженность в криминальные головоломки не позволяла ей тратить время на плиту, хотя был короткий период, когда она его удивляла собственноручно приготовленной едой. Он с улыбкой вспомнил, как первый раз отведал драники, убрал в пакет пару блинов и поспешил в кондитерскую. Пуля была жуткой сладкоежкой, он знал, что единственное, что та не приемлет – это шоколадные конфеты с ликером. Так же знал, что несмотря на любовь к выпечке вообще, больше всего Александре нравились бисквитные торты. Он выбрал с фруктами и нежным сливочным кремом, ни капли не сомневаясь, что с выбором угадал и направился к выходу. Уже в машине он представлял, как они будут сидеть на ее кухне в салатовых тонах, наслаждаться обедом-ужином и обмениваться новостями. Ему было, что сообщить по поводу расследования – опознали первую жертву и более того, имелись определенные зацепки для поимки убийцы. Он не успел об этом сообщить по телефону – она попросила приехать и сразу бросила трубку. И теперь Иван не мог дождаться, когда порадует Пулю тем, что сумели выяснить в отделе.

Он уже был в нужном районе, когда зазвонил телефон. На другом конце провода были настойчивы, и, Резников, не говорящий по мобильному за рулем, с беспокойством притормозил у обочины:

– Она в порядке? Скажи, она в порядке?

– Да, но… Ваня, приезжай…

Машина резко рванула в обратную сторону.

Глава 11

Василиса и Алексей вместе сходили в магазин, купили говядину, бобы, с трудом, но все-таки нашли чоризо – для этого пришлось съездить в центр, была там пара магазинов с редкими зарубежными продуктами. Привезли все это домой и Алексей отправился в полицию, а Василисе ничего не оставалось, как ждать его дома и готовить Чили кон карне. Рецепт она нашла на одном из кулинарных сайтов еще месяц назад и на всякий случай переписала в толстую тетрадь. Молодая женщина, как и ее мать предпочитала делать записи от руки. Во-первых, так лучше запоминалось, во-вторых, ей просто нравилось писать ручкой – обязательно тонкой и гелевой. Почерк у Василисы был красивый, даже ее Лешка это замечал. Когда они только начали встречаться, она ему четверостишия сочиняла. Он еще тогда заметил, каким удивительным образом в девушке двадцать первого века сохранилось не просто умение писать на бумаге, а красиво писать. Коллеги объяснили Василисе, что это называется каллиграфией – ей было все равно, просто нравилось писать так и все тут.

Радуя супруга необычными блюдами, она и сама радовалась, как ребенок. Для нее не было ничего более приятного, чем наблюдать, как ее Лешка с аппетитом уплетает очередной деликатес. Кухню готовила разную, но из-за равнодушия к говядине, идею приготовить Чили кон карне все откладывала на потом, а сегодня вдруг захотелось. Видимо, вкусы действительно менялись.

Василиса уже в сотый раз дотронулась до живота, немного огорченная тем, что пока еще не замечает никаких изменений в фигуре. Она понимала, что срок слишком мал, но так хотелось поскорее поведать всему миру о том, что у них с мужем будет ребенок. Василиса протяжно вздохнула и надела передник. Даже если ее Лешка вернется быстро, она должна успеть хотя бы замариновать мясо.

По сути рецепт был не сложным, но занимал пол дня, и поэтому, чтобы как-то ускорить процесс приготовления, Василиса его, во-первых, чуть-чуть переделала под себя, а во-вторых, совершала несколько манипуляций одновременно. Она бросила в большую миску с небольшим количеством подсолнечного масла щедрую порцию коричневого сахара, зиры, корицы, орегано, гвоздики, соли и перца, перемешала и опустила мясо в душистую смесь. Пока мясо пропитывалось яркими ароматами, измельчила в блендере лук и чеснок, порезала на кубики чоризо, подумав, что эта колбаса может стать ее любимой, уж больно ароматно-остро та пахла, мелко, чуть ли не в крошку, порубила перец чили и открыла банку консервированных помидоров. В ожидании, пока мясо промаринуется, съела три штучки, а потом, когда жарила куски говядины, съела еще пять. В итоге, помидоров не хватило и пришлось сок оставшихся «пузатиков», как она всегда их называла, смешать с обильным количеством кетчупа. Последующие два часа, пока мясо под соусом томилось в духовке, превращаясь в нежнейшее и вкуснейшее блюдо, Василиса провела за уборкой: мыла посуду, гладила свои многочисленные наряды. Почему-то именно сейчас хотелось, чтобы от чистоты все искрилось. Она слышала, что подобное желание, называемое «обустраиванием гнездышка» характерно для беременных на последнем сроке, но у нее всегда все было не совсем, как у всех, так стоит ли удивляться? Мама часто говорила, что Василиса особенная, и молодая женщина в этом нисколько не сомневалась. В школе ее часто называли «белой вороной»: училась лучше всех, вела себя послушнее других, и ко всему прочему выделялась внешностью. Речь не только о природном цвете волос и зеленовато-желтым кошачьим глазам, которые покорили не одного одноклассника, но и манере одеваться. Стиль Коко Шанель она присвоила еще в девятом классе. Одевалась так только она и не только в классе – во всей школе.

В институте Василиса тоже была очень приметной девушкой: тогда она начала краситься, не использовала никаких помад, только блеск для губ, зато щедро наносила тушь на ресницы, от чего выразительные глаза становились еще более притягательными. Она старалась участвовать во всех общественных мероприятиях и у нее неплохо получалось все, за что она бралась, но стремление быть повсюду сошло на нет к третьему курсу – Василиса поняла, что хочет быть дизайнером, все остальное развлечение. Работа принесла ей счастье и помогла сделать маму более обеспеченной. Теперь та могла откладывать свою крохотную зарплату заслуженной учительницы на черный день, так как Василиса снабжала ее всем необходимым. Потом она встретила мужчину своей мечты, а мечта ее была, несмотря на всю романтичность, довольно приземленной: она просто хотела любить и быть любимой. Получилось.

Василиса аккуратно сложила носки супруга в стопочку, в очередной раз про себя отмечая, что любовь ее Лешки к порядку никак не сказывается на умении содержать носки в парном состоянии и в одном месте – они были разбросаны по всей спальне. Иногда они с мамой шутили по этому поводу, и как-то раз та объяснила, что вокруг мужских вещей строится квартира. Клавдия Евгеньевна услышала где-то по телевизору подобную чушь, и она ей приглянулась.

«Какая глупость!» – смеялась Василиса.

«Но мужчины так и считают», – с улыбкой говорила мама.

Грязные вещи пенились в стиральной машине, когда в дверь позвонили. Удивленная Василиса пошла открывать. У Лешки были ключи, гостей она не ждала, правда была у нее подруга Ася, которая могла заехать без предупреждения, но она всегда звонила особым образом: два нажатия, одно. Молодая женщина взглянула в глазок, никого не увидела, но на всякий случай открыла. Пусто, только на коврике конверт. Адресата не было – чистая белая поверхность. Заинтригованная Василиса закрыла дверь и уставилась на находку. Неужели влюбленный псих придумал еще что-то? В душе возникла смесь из любопытства и какого-то нехорошего предчувствия, но, несмотря на это тонкие пальцы потянулись к конверту. Содержимое напугало настолько, что Василиса побледнела. В памяти в долю секунды ожили все детские страхи, и женщина дрожащими руками опустила конверт на пол, затем медленно добралась до ванной комнаты, умылась холодной водой и набрала номер мужа:

– Лешка… – еле сдерживая слезы, произнесла она, – мне, мне страшно. Приезжай скорее…

– Василек, спокойно. Я рядом, – Алексей гладил ее по волосам, а она сжимала кулачки, совсем как маленькая и шмыгала носом. В эту минуту он испытывал такую глубокую нежность, что готов был убить того, кто заставил плакать его любимую жену, такую хрупкую и ранимую.

– Лешка, я, я н-не понимаю. Чего он хочет? Пусть полиция с ним поговорит.

Он вздохнул:

– Полиция сказала, что у них есть дела поважнее, чем заниматься подобной ерундой.

– Так и сказали? – она утерла слезы рукавом светло-розового пуловера.

– Но ты, Василек, не бойся. Сам поговорю. Что значит номер 3 знаешь?

Она отрицательно помотала головой.

Алексей долго и с ненавистью смотрел на столик с непонятными фотографиями. Затем сказал:

– Специи, да еще и «Мексика» говорит о том, что он хорошо знает твои вкусы, а значит следит. Маска… этот псих хотел тебя напугать, и ему это удалось.

– Ты же знаешь, я с детства боюсь быков, а дьявол сам по себе страшен.

– Кто-то пересмотрел в раннем возрасте страшных фильмов, ладно. Он мог знать о твоих страхах?

Василиса взяла бумажный платок, высморкалась:

– Не знаю. Об этом только самые близкие люди знают, – и она начала перечислять, – мама, папа, ты, бабушка…

– Понятно, а друзья?

Она задумалась:

– Может кто-то и знает… Катьке я рассказывала, когда мы вместе на выставку с фотографиями животных ходили, но это было давно. И Катька давно уехала жить с родителями в другой город.

– А Катька знакома с этим психом?

Василиса пожала плечами:

– Лешка, мы все ходили в одну школу, наверно знакома.

– Имя психа помнишь?

– Нет.

– Тогда сделаем по-другому, едем к твоей маме. Ты побудешь с ней, а я поговорю с этим ненормальным.

– Лешка, а с этой маской нельзя еще раз в полицию сходить?

– Чтобы они опять посмеялись?! Мне, Василек, ясно дали понять, если бы тебе прислали чьи-то волосы или отрезанный палец – это еще имело бы смысл обсуждения, а так… – он нахмурился и добавил, – я сам разберусь.

– Хорошо. Я возьму Чили к маме. Там поедим все вместе.

– Василек, ты точно в порядке?

Она благодарно улыбнулась и чмокнула его в щеку:

– Убери подальше все эти… штучки, а я пойду складывать еду.

У соседки никого не оказалось дома, но Клавдия Евгеньевна рассказала, что сын у Лидии Алексеевны ведет себя странно, в подъезде поговаривали, что он может быть сектантом. Алексею эти новости не понравились. Он помог расставить тарелки на стол и злобно произнес:

– Я вставлю этому сектанту мозги на место. Будет знать, куда надо лезть, а куда не надо.

Василиса нежно коснулась его руки. Муж хмурился.

– Лешенька, я ничего не понимаю, почему ты сердишься? Вы мне с Василисочкой так и не объяснили почему Егором интересуетесь?

Супруги переглянулись, они не хотели, чтобы Клавдия Евгеньевна переживала и в один голос ответили:

– Да так.

– Не буду настаивать, – улыбнулась Клавдия Евгеньевна, поглаживая Арсения, – ну рассказывайте, что у вас нового? Василисочка, как ты себя чувствуешь? Я, кстати, книжечку приобрела о правильном питании для беременных. Посмотри, на столике лежит.

Василиса пролистнула пару страниц, пробежалась глазами и вдруг воскликнула:

– Ой, мама! Оказывается, мне острое нельзя, это может вызвать выкидыш. Ой, – она вжалась в грудь супруга, – Лешка, а я столько острого ем, а вдруг…

– Ничего не вдруг. Твое блюдо, Василек, мы, значит сами съедим, а ты будешь что-нибудь из маминого, да, Клавдия Евгеньевна?

– Конечно! – засуетилась та, – у меня картошечка отварная есть и котлетки. Будешь? Арсений, и с тобой тоже поделятся. Я сейчас подогрею.

– Спасибо, мама, я сама, мам, телефон звонит! – Василиса отправилась на кухню, кот последовал за ней.

Клавдия Евгеньевна взяла трубку.

– Мама, ну кто там? – из тарелки Василисы выглядывало несколько крупных картофелин, от них исходил пар. Молодая женщина свела губы в трубочку, подула и наколола вилкой самую большую.

– Ты только не волнуйся, Василисочка. Нет, лучше потом как-нибудь узнаешь.

– Мама? Что случилось?

– Не волнуйся, Василисочка, хорошо?

– Мама, говори уже.

– Ксюшенька умерла.

– Как… умерла…

– Ее убили, Василисочка. Ты только…

Василиса лишилась чувств.

Глава 12

Из блога Еu1h24

Еще одна. Осы довольны. Они молчат, голова не болит, и я почти счастлив. Мне даже удалось почитать любимую книгу. Я читал «Коллекционера» Фаулза. Помните момент, когда он решился на похищение? Все чаще раздумываю над этим вариантом, возможно, он будет идеальной концовкой, но осы говорят не время. Я им верю. Они всегда точно знают, что и как надо делать. Да, иначе и быть не может.

А Рыж… Испугалась ли она? Поняла ли насколько я близко? Специи, бык – все так очевидно. Ее страсть, ее страх. Осы сказали мне, что она должна страдать, и я согласен. Осы говорят, журналисты скоро разнесут вести, и тогда Рыж начнет волноваться. Да, иначе и быть не может. Интересно, не сожрет ли ее собственное чувство вины, когда она поймет, почему женщины умирают? Смешно, согласны?

Нравится: 8

Не нравится: 1

Бриз никогда еще не говорил с ней таким голосом. Едва он сообщил, что не сможет приехать из-за личных обстоятельств, Александра поняла – случилось что-то действительно серьезное. Почему он не хочет с ней поделиться? Неужели это настолько личное? Ей всегда казалось, они близкие друзья, но с другой стороны, она ему тоже многого не рассказывала, к примеру, о своей страсти к носкам. Боится, что он, как и родители, не поймет, будет смеяться. Бриз тоже молчит из-за страха быть непонятым? В конце концов, расстроенная Александра пришла к выводу, что они не муж с женой, чтобы говорить абсолютно обо всем: даже те часто имеют секреты, так стоит ли обижаться на друга?

Возвращаться к делу не было ни малейшего желания. Немного отдохнуть и не думать о безумстве, вот чего она хотела. Чтобы отвлечься, взяла первую попавшуюся книгу и принялась читать, обложившись подушками. В этот момент в дверь позвонили. На пороге стоял Соколов.

– Ничего не говори. Я соскучился, – он страстно прижался к ее губам.

Ошалевшая Александра не стала противиться. Большими глазами она смотрела в потолок, в то время как он обсыпал поцелуями ее лицо и шею, спускаясь все ниже. А потом, отпустив все мысли и переживания, отдалась собственным чувствам. Возможно это было именно то, в чем она сейчас так нуждалась.

– Хочешь, я сделаю яичницу? Яйца есть? – спросил он, улыбаясь, – или в холодильнике только мышь висит?

– Только она и кусок сыра, – Александра тоже улыбалась. С Соколовым было хорошо. Сердце билось как-то непривычно.

– Сыр для мыши? – хмыкнул он, притягивая ее к себе, – женщина, которая не умеет готовить. Поразительно! С такими я еще не встречался.

– Не сомневаюсь, что у тебя были домохозяйки. Я из другой истории.

– Обиделась? – он коснулся ладонью ее щеки, – ты права. Таких, как ты еще не было. Но голод никто не отменял. Я привык питаться едой, а не воздухом, уж извини.

– Никто не мешает сходить в магазин.

Вздохнул и поинтересовался:

– Ты всех мужчин посылаешь за едой?

– Есть проблемы? Испокон веков мужской род охотился и добывал пропитание. Что изменилось?

Он снова вздохнул:

– Почему ты такая колючая? Я просто предложил поесть.

– Почему мы не можем полежать молча?

– Если ты хочешь тишины, зачем тебе компания?

Настала ее очередь вздыхать:

– Ни в няньки, ни в жены я не нанималась. Хочешь есть – реши эту проблему сам. Не понимаю, почему взрослый мужчина делает из мухи слона?

– Я тебя в жены не звал, – Соколов поднялся с кровати и начал одеваться. Быстро, уверенно, не оборачиваясь.

Александра испытывала смешанные эмоции: раздражение, сожаление, злость, непонимание, досаду. Превалировало первое, поэтому она так же резко поднялась, рывком завернулась в одеяло и вышла из комнаты. Хотела стукнуть дверью, но передумала – она в отличие от большинства женщин, умела держать эмоции под контролем. На кухне открыла холодильник, достала остатки сыра, взяла подсохший батон, соорудила бутерброды, разогрела в микроволновке и принесла в спальню, громко стукнув тарелкой по поверхности тумбочки. Удивились оба: она – тому, что он еще здесь, он – наличию еды.

– Ты не ушел?

– А ты бы хотела?

Не отвечая, села рядом на кровать, взяла бутерброд:

– Раз ты остался – ешь.

– Твое коронное блюдо? – осведомился он, нюхая сыр.

– Не устраивает?

– Если ты думала, что я ушел, почему принесла бутерброды?

– Что ты привязался к этим бутербродам?! Ты можешь есть молча?

Неожиданно Соколов повалил ее на подушки и принялся с жаром шептать:

– С тобой сложно, но интересно. Прячешься в своем коконе, но я доберусь до твоей сути. Мне хорошо с тобой, Саша…

Его дыхание обжигало. По-прежнему завернутая в одеяло, Селиверстова не понимала, как себя вести. Этот чертов мужчина вызывал в ней столько разных эмоций сразу. Он раздражал, нет, бесил! И ей это доставляло удовольствие. Нормально ли это или так зарождается душевная патология, которая потом перерастает в безумие? Это слово вмиг напомнило о деле, и вновь стало страшно. Александра и сама не поняла, когда успела крепко обнять Соколова и уткнуться ему в шею. Он, кажется, тоже был удивлен, иначе почему начал бормотать что-то наподобие «моя глупенькая». Разве эти слова она хотела услышать? Разве она хотела сейчас слышать хоть что-нибудь? Просто быть в тишине в мужских объятьях и чувствовать себя защищенной, неужели это нужно объяснять?! Чувствуя, как начинает закипать, вскочила, подняла упавший бутерброд, положила на тарелку, подняла глаза и увидела, что Соколов с аппетитом жует свой. Неужели ему все равно? Она ему безразлична? Окончательно запутавшись в собственных эмоциях, Селиверстова сухо произнесла:

– Приятного аппетита, а мне нужно работать.

– Спасибо за… угощение. Я могу помочь, если хочешь. Кто у тебя на этот раз? Маньяк? Псих?

– Последнее.

– Это любопытно. Так я останусь?

И снова непонятные чувства. С одной стороны, она хотела, чтобы он ушел и не раздражал ее своим… одним своим видом. С другой, ей нравилось работать в тандеме, но Бриз был занят, а разбираться с ненормальным Шифровальщиком в одиночестве не хотелось, и она кивнула.

Перебрались на кухню. Александра разложила на столе свои записи и фотографии, в то время как Соколов принялся шарить по шкафчикам.

– Что-то ищешь? – раздраженно поинтересовалась Селиверстова.

– Догадайся, ты же у нас гениальная Александра.

Как же хотелось убрать эту широкую улыбку с его лица. Безусловно, она понимала. Молча прошла к тому шкафчику, куда еще не добрались его руки и показала запасы сладкого.

– Еды нет. Понял. Иду в магазин. Твой кулинарный шедевр голод не утолил, извини, – и бодрым шагом направился в коридор.

Дверь захлопнулась, а Селиверстова едва сдержалась, чтобы не скинуть с окна что-нибудь потяжелее. Как же он ее выводил из себя! И похоже, понимал это и получал удовольствие! Бриз так никогда с ней не вел себя. Она взяла телефон, полная решимости все-таки узнать, что же у него стряслось, но набрав первые цифры, передумала. Она не имела права влезать в личную жизнь друга. Если он посчитает нужным – сам расскажет.

Прошло два часа. Два часа, пятнадцать минут, а Соколов все не возвращался. Неожиданно для себя Александра заметила, что сменила уже пять пар носков. Волнение захлестнуло с головой, и, наконец, надев темно-синие, почти такого же цвета, как ночное небо, и отбросив остальные, она начала всматриваться в окно. Когда, знакомый силуэт вышел из машины, Селиверстова бросилась прятать носки. Ей даже представить было страшно, что он подумает, что скажет, узнав о ее маленькой слабости. Она была уверена – он не поймет. Никто не поймет.

Едва Соколов вошел в квартиру, как она, совершенно забыв о своей способности скрывать эмоции, налетела на него подобно фурии:

– Забыл как пользоваться телефоном? Не мог позвонить? Ты понимаешь, насколько сильно я волновалась?! Что ты вообще о себе возомнил? Вышел в магазин и пропал больше, чем на час! Ты что, закупался на месяц? Год?

– И на сколько сильно ты волновалась? – с легкой улыбкой спросил Соколов, прислоняясь к стене.

Александра растерялась, наверное, впервые в жизни. Его спокойствие и непринужденность подействовали, как ледяной душ. Не ответив на вопрос, она вернулась обратно в кухню.

– Ты волновалась, что позволяет мне сделать вывод, что я тебе не безразличен.

Молчание.

– Позвонить ты могла и сама. Я был в нескольких магазинах и закупился, примерно на неделю-другую. Разбери пакеты, а я принесу из машины остальные.

Она скрестила руки на груди, дождалась, когда он снова скроется на лестничной площадке и только потом улыбнулась. Нет, этот мужчина был ее кошмаром.

Затем они вместе разложили продукты, и Соколов сообщил:

– Завтра приготовлю нам полноценный обед и нормальный завтрак. Думаю, на правах человека, скупившего все деликатесы округа, я имею право на то, чтобы остаться у тебя с ночевкой, а сейчас приготовлю яичницу, – и не дожидаясь ее решения, раскрыл коробку с бисквитным тортом, – как я понял без сладкого ты не можешь.

– Поставлю чайник, – Александра тщательно скрывала необъяснимую радость, – остаешься, но только потому, что всю ночь мы будем разбираться с делом Шифровальщика, так будет быстрее.

Соколов, в отличие от нее не скрывал эмоций и сидел противно довольный.

– А как ты догадался, что я люблю бисквит?

– Никак, я сам его люблю.

Уютно устроившись на диване, они рассматривали фотографии. Соколов настаивал на том, чтобы перебраться с кухни, говорил, что работать там, где можно в любой момент запачкать свои записи едой – невозможно. Она не стала объяснять, что и в гостиной работала под аккомпанемент из собственного чавканья, и после его замечания почему-то не взяла с собой даже одной печенюшки, ограничившись чашкой чая. Тишина, только сердце стучит слишком громко. Селиверстова боялась, что он услышит и немного отодвинулась. Соколов копался в ее записях, а она мельком рассматривала его лицо: мужественное, красивое и ловила себя на мысли, что вот так сидеть могла бы всю ночь.

– Так ты думаешь, он шизофреник, – Соколов перехватил ее взгляд. Александре показалось, что она сейчас покраснеет, но либо этого не произошло, либо он не заметил, потому что продолжал, как ни в чем не бывало, – твое предположение вполне может быть верным. Общаться с осами… Интересный случай. Ты уже думала насчет специй? Что они могут обозначать?

– Нет, – она перевела взгляд на записи, – у меня специи ассоциируются с чем-то запретным.

– Глубоко, – хмыкнул Соколов, – но не слишком ли ты опять все усложняешь? Может специи означают, что таинственная женщина просто любит перченую еду? Кстати, что насчет шифра? Я был прав? Дело в клавиатуре?

Признавать его правоту, да еще так прямо не хотелось, и поэтому Александра ушла от ответа:

– Ты был прав в том, что Шифровальщик не гений, а обычный человек. Уточню, скорее всего нездоровый человек. Он убивает из-за таких мелочей…

И она представила женщину, идущую по парку. Та наслаждается зимней свежестью, возможно спешит домой к семье, ничего не подозревает, но Шифровальщик ее уже приметил. Он видит ее в ненавистном красном пуховике, заговаривает, узнает, что она любит зиму, а дальше… Раздевает, душит, наслаждается ее последним вздохом. Александре снова стало не по себе, она подтянула колени и сделала глоток обжигающего чая.

– Саша, ты в порядке? Ты как-то побледнела.

– Нормально. Представила последние минуты жертвы. Ее убили, потому что она любила зиму. Ты способен такое понять?

– Не думал, что ты такая ранимая.

– Я ранима не больше, чем девяносто процентов населения.

– Девяносто? Почему не девяносто девять?

– Может вернемся к делу?

– Почему ты не можешь перестать умничать? Тебе так нравится быть всезнайкой?

– А тебя пугают умные женщины?

– Ты невозможна, – вздохнул, – вернемся к делу. Что ты думаешь по поводу маски?

– На мой взгляд, все элементарно: дьявола боятся все, а бык – это по некоторым данным, одно из его воплощений.

– Ты имеешь ввиду телевизионный образ?

Она сделала еще один глоток, – я имею ввиду мысль писателя-фантаста Алексеева.

– Читал. И я с ним не согласен. Уверен, дело в другом.

– А Шифровальщик может быть иного мнения, – Александра почувствовала волну нарастающего раздражения.

«И почему Соколов вечно корчит из себя самого умного?» – подумала она про себя и затем представила, какое у него будет лицо, когда окажется, что права она, а не он.

– Я сказал что-то смешное? Почему ты улыбаешься?

– Вернемся к маске. Шифровальщик явно хочет до нас донести какую-то мысль. Не удивлюсь, если окажется, что, подбрасывая эти подсказки, он играет в игру, забавляется. Саму же неизвестную выводит из зоны комфорта. Думаю, он высылает и ей те же самые подсказки.

– Хочешь сказать, пугает? Почему ты не можешь изъясняться просто?

– «Крутой» детектив чего-то не понимает?

Соколов побагровел:

– Не надоело называть меня «крутым» детективом? Когда это закончится? Каждый раз, когда мы начинаем обсуждать какое-нибудь дело, ты начинаешь издеваться. Саша, это пахнет детским садом.

– Не думала, что ты такой ранимый, – хмыкнула она, произнося эти слова точь-в-точь с такой же интонацией, как до этого произнес их он.

Как же она его бесила! Он едва сдерживался, чтобы не хлопнуть дверью, но она пытается сдерживать эмоции, он это тоже умеет делать и улыбнулся:

– Ради Шифровальщика предлагаю закопать топор войны и продолжить. Кстати, почему Шифровальщик? Не из-за того ли, что он придумал шифр? Я прав? Оригинально. Ладно, забыли. Позволь высказать свое предположение насчет маски.

Она пила чай, не глядя на Соколова.

– Бык, как воплощение дьявола – это конечно любопытно, но у меня есть иная версия. Рыжие волосы, зеленые глаза, красный цвет, специи, любовь к зиме – все это, назовем пока личными характеристиками некой женщины.

– Со специями не ясно.

– Саша, мы пока только предполагаем. Продолжу. Если все эти подсказки связаны с конкретным лицом, то почему бы и маске не быть среди их числа?

– Пугали в детстве? – Александра задумалась.

– Возможно не самой маской, а предположим… Предположим эта женщина боялась быков.

– Таурофобия, – она сделала пометку темно красным цветом, подумала и написала:

Дьявол и бык. Есть ли связь?

– И если моя версия верна, – Соколов взял первую попавшуюся ручку и добавил:

Если убийца знает о ее боязни быков, то возможно, он знает эту женщину с детства.

Это было неприятно осознавать, но Соколов мог оказаться прав. Большинство страхов родом из детства, а значит надо искать среди близкого окружения загадочной женщины.

– Допустим. И где детектив из Управления предлагает искать неизвестную?

– Не начинай. Этого я не знаю, но кое-что могу сделать.

– Не томи.

– У меня есть доступ в психиатрическую больницу и…

– И ты постоянный клиент?

– Пошутила так пошутила. Видимо с чувством юмора у тебя так же, как с готовкой.

Она не удержалась и показала ему язык. Нет, в его присутствии с ней происходило что-то невообразимое! Показать язык взрослому мужчине! Ведет себя как ребенок. Она почувствовала злость и раздражение, не зная, как избавиться от этих эмоций, опустила голову, скрывшись за каскадом волос и стала что-то писать на чистом листе.

Соколов поднялся:

– Я могу попытаться выяснить, много ли больных общаются с осами и не сбегал ли кто за последние полгода. Все, ухожу.

Она резко вскинула голову:

– Уходишь?

– Мыть посуду. А ты думала так легко от меня отделаешься?

Соколов включил воду, она слушала, как он гремит посудой и даже что-то напевает. У него оказался неплохой голос. Он исполнял что-то из шансона. Александра осторожно выглянула из-за угла, наблюдая за его ловкими движениями, любуясь его телом и улыбалась, не понимая, что с ней происходит. А потом, рассерженная вернулась на диван, вновь схватила ручку и стала быстро-быстро писать. Вскоре лист был испещрен вдоль и поперек одними и теми же словами:

Черт! Черт! Дьявольская муть!

Глава 13

– Клавдия Евгеньевна, вы же понимаете, что в ее положении нельзя нервничать!

– Лешенька, я все понимаю, не надо было ничего говорить. Ох, Василисочка моя, только бы все обошлось.

– Мама, Лешка, я… я жива, – Василиса медленно распахнула глаза. Знакомые желтые обои в мелкий белый цветочек, люстра, похожая на гномий колпак. Она не в больнице, она у мамы. И ее рыцарь рядом.

– Мама, а что случилось? Я помню, как ты говорила по телефону, а потом… – ее глаза округлились, в них застыл ужас, руки задрожали, она прикрыла ладонью рот, чтобы не закричать.

– Василек, не волнуйся. Хочешь, я тебе чай принесу?

Она отрицательно помотала головой, все так же прикрывая рот.

– Василисочка, у меня где-то валерьянка лежала. Я сейчас найду.

– А ей можно? – засомневался Алексей.

– Две капельки, Василисочка, я сейчас принесу, – повернулась к зятю: – От двух капелек ничего не будет.

– Как такое возможно?… – Василиса отняла руку ото рта и медленно приподнялась. Супруг заботливо придерживал ее за талию, в то время, как Клавдия Евгеньевна искала лекарство.

– Мама, я не буду пить эту гадость. Мне… мне уже лучше. Мама, можешь не искать.

Клавдия Евгеньевна села рядом с дочерью, и какое-то время все молчали. Каждый думал о несчастной Ксюше. Алексей с ней не был знаком, но упоминание о том, что погибшая была рыжей навело на неприятные мысли. В душе он уже объявил смертный приговор сектанту, нисколько не сомневаясь, что тот убил девушку, потому что она была похожа на его жену. Клавдия Евгеньевна, стараясь не расплакаться, с болью думала о том, какой изверг мог убить хорошую девочку. Кому она могла помешать? Какое надо иметь извращенное понятие о жизни, чтобы так легко взять и отнять ее у бедной Ксюшеньки? А Василиса, прекрасно помня веселую красавицу, мечтавшую о жизни телезвезды, с ужасом осознавала, что ей уже не кажется такой уж романтичной вся эта история с психом. А вдруг этот псих, такой же ненормальный, как и тот, что убил бедную Ксюшу? Она представила, что было бы с ее близкими, если бы ее – молодую, еще не познавшую всю полноту жизни, вдруг взяли и убили. Бедная мама, бедный Лешка! Какого же сейчас несчастным родителям Ксюши! Василиса почувствовала головокружение и опустила голову на плечо супруга.

– Василек, ты как?

– Жива, – тихо повторила она и бесцветным голосом добавила: – Надо помочь ее семье.

– Конечно, Василек, никого в беде не бросим. Ты все еще бледная, может приляжешь?

– Василисочка, я могу одеяло принести. Ты вся дрожишь.

Дочка подняла голову и с отчаяньем посмотрела на Клавдию Евгеньевну:

– Это не от холода, мама, это от страха.

Они с мужем переглянулись, не зная, стоит ли рассказывать о настоящей причине своего приезда – оба чувствовали, что смерть Ксюши не случайна, от этого становилось жутко, и тут Василиса разрыдалась.

Арсений жалобно мяукнул и запрыгнул на колени к плачущей Василисе. Та машинально начала его гладить. Вскоре кот стал выглядеть так, будто принял душ. От возмущения фыркнул, но с коленей не слез.

– Лешенька, вы мне чего-то недоговариваете?

Мужчина молчал.

– Сейчас ромашковый чай заварю. Ох, что же такое происходит…

– Лучше что-нибудь солененькое дай, – жалобно попросила дочь, понемногу успокаиваясь, – и колбаски.

Услышав знакомое слово, Арсений, словно по волшебству спрыгнул с коленей и побежал на кухню.

– Василек, тебе лучше?

Она кивнула, высморкалась и виновато ответила:

– По-моему, это гормоны.

– Все хорошо, Василек, – Алексей улыбнулся и легонько коснулся еще влажной щеки.

Остаток дня договорились не упоминать о трагедии. Клавдия Евгеньевна открыла банку с консервированным болгарским перцем, Василиса опустошила ее наполовину, остальное доела, когда сели к телевизору. Чтобы не испытывать лишних волнений, решили посмотреть музыкальную программу, где новая поп-звезда в платье, напоминающем рваную половую тряпку, рассказывала, как к славе ее привели отнюдь не деньги отца – владельца одного из крупных агрохолдингов, а исключительно талант.

Вечером долго прощались, и Клавдия Евгеньевна не отходила от окна, пока не увидела отъезжающую машину. Только после этого взяла журнал кроссвордов и начала заполнять пробелы, одновременно поглаживая Арсения, но мысли старой женщины были в эту минуту далеки от настоящего.

Она вспоминала молодые годы и свое замужество. Как бы ей хотелось, чтобы у ее Василисочки жизнь сложилась удачнее. Клавдия Евгеньевна боялась за дочь. Боялась, что не сможет ее защитить. Они с мужем явно что-то скрывали, но что? И почему им вдруг понадобился Егор? Она долго думала и в итоге решила, что сама с ним поговорит. Может он как-то мешает личной жизни ее Василисочки?

Клавдия Евгеньевна прошла на кухню, достала из шкафа припасенную бутылку ликера, понимая, что разговор всегда проходит легче в дружеской обстановке, а ей что-то подсказывало, что разговор может быть не простым, да и Егора этого она не плохо знала – тяжелый характер, странное поведение, подумала и приклеила для себя заметку на холодильник: «Захватить котлетки». Затем в компании Арсения вернулась в комнату к своему любимому хобби.

В это же самое время супруги лежали на кровати, активно делая вид, что спят, но на самом деле каждый был погружен в собственные мысли. Алексей был убежден, что должен с утра отменить все дела и поехать к сектанту, чтобы для начала побеседовать, а там уж как пойдет. В школе он отлично дрался, и если понадобится, то готов был вспомнить свои навыки. Только жене он решил об этом не рассказывать. Она впечатлительная, ранимая и категорически против насилия. Его Василек, пусть и была напугана, но всю дорогу до дома говорила, что нужно обратиться в полицию, а не заниматься этим вопросом самим. Полиция… Одно упоминание о том, как к нему отнеслись, вызывало агрессию. Нет, он сам разберется, а супруге скажет, что поехал за сюрпризом. Он решил, что на обратном пути действительно что-нибудь ей купит. Новая шляпка, к примеру, может отлично поднять настроение и снять стресс. Погружаясь в настоящий сон, он представлял, как выглядит сектант, а еще как тот будет выглядеть после их встречи.

Василиса лежала, закусив губу. Перед глазами всплывало веселое круглое личико Ксюши. Ее глаза светили как два солнышка. Василиса не так часто общалась с Ксюшей, но, когда они виделись, то обязательно посещали вместе кафе и покупали шоколадные маффины. Иногда ходили по магазинам, а пару раз даже покупали одинаковые вещи. Глаза Василисы начали слипаться, и, хватаясь за последнее воспоминание о том, как долго они вместе выбирали среди шарфов тот самый – терракотовый, она провалилась в тяжелый сон.

Это снова был осенний лес, она шла по той же самой дорожке, но теперь ее привлекал не силуэт мамы где-то вдали, а мертвое лицо, мелькавшее среди стволов деревьев – лицо Ксюши. Она услышала сзади шаги, обернулась и увидела жуткого монстра. Он раскрыл огромный рот, и, казалось, готов был ее проглотить целиком, когда кто-то схватил за руку и дернул в сторону. Василиса повернула голову и увидела, что ее пальцы сжимает белая рука Ксюши, а через мгновение образ девушки начал расплываться, пока Василиса не обнаружила, что смотрит в зеркало на свое собственное лицо. На мертвое лицо. И она закричала.

– Василек, тише. Снова кошмар?

– Лешка, – губы дрожали, глаза слезились, – а если ее действительно у-у-убили из-за меня? Что тогда, Лешка?

Мужчина нахмурился, ведь он думал о том же, но обнимая жену, спокойно ответил:

– Василек, все будет хорошо, не думай об этом. Забудь. Завтра я поеду и кое-что тебе куплю. Потом, если захочешь, вместе заедем к семье этой Ксюши, а сейчас ты должна поспать. Ради нее, – он наклонился и поцеловал жену.

– Боюсь, я не смогу уснуть. Мне страшно, Лешка.

– Ты можешь рассказать мне свой кошмар, и тогда мы разделим твой страх пополам.

– Лешка… ты такой хороший. Может мне и стоит рассказать, тем более, что похожий сон мне уже снился. А ты мне расскажешь, что завтра хочешь купить?

– Это сюрприз.

– А вдруг я узнаю и перестану бояться?

– Какой же ты у меня все-таки ребенок, – он с нежностью провел по ее волосам, – по-моему тебе уже не так страшно, правда?

– Ты рядом, Лешка, и мне спокойнее, но… я все же расскажу. А вдруг это не просто сон.

– Ты имеешь ввиду предчувствие?

– Да.

– Я не думаю, что сон что-то значит. Ты сегодня такое перенесла, вот и приснился кошмар. В этом нет ничего удивительного, но все равно рассказывай.

И она поделилась всеми своими страхами, не забыв упомянуть о самом страшном воспоминании из детства – о человеке, что пришел от папы – о людоеде. О том, как однажды в деревне испугалась быка, упала и разбила коленку. Как плакала, глядя на струйку крови, и как тряслась, когда поняла, что бык смотрит на нее со злостью и желает убить. Она отчетливо помнила свой крик и примчавшуюся маму. Ей казалось, что она до сих пор чувствует, как нежные взрослые руки смывают кровь с коленки, как губы дуют, в перерыве между словами: «Больно, понимаю, но нужно потерпеть». А когда Василиса закончила рассказ, снова разрыдалась.

– Снова гормоны? – улыбаясь, спросил муж.

– Они. Они во всем виноваты. Лешка, ты же не думаешь, что я плакса?

– Не думаю, Василек. Ты просто очень впечатлительная, совсем, как ребенок. Все твои волнения собрались в кучу и получилась такая… – он задумался в поисках подходящего слова, – бурда, а страхи твои я сейчас развею.

Василиса шмыгнула носом:

– Было бы хорошо. А может, пока ты развеиваешь мои страхи, принесешь чего-нибудь покушать?

– Соленый огурец?

– Нет, Лешка, я хочу банан. Два. И включи свет.

– Все еще страшно?

– Немножко.

Глава 14

Александра не помнила, во сколько заснула, но точно знала, что произошло это на диване среди бумаг. Так почему же сейчас она на кровати? И где ее носки? Страх лишиться обожаемых колыбелек для ног еще в детстве доводил до слез. Когда мама впервые увидела, что Саша не снимает, а надевает ярко-оранжевые носки, прежде, чем лечь в постель, она удивилась, и ночью, едва та заснула, сняла их и закинула в стиральную машину. Утром, обнаружив, что под одеялом голые пальцы, девочка чуть ли не взвыла. Она испытывала невероятный дискомфорт и необъяснимый страх. Она надела носочки цвета апельсина, потому что ложилась в хорошем настроении, с таким же настроением она хотела и проснуться. Стоило ей взглянуть на оранжевый цвет, как в душе будто оживало все хорошее, что она пережила за день, а без носочков она чувствовала себя так неуютно, что хотелось плакать. Это были ее носочки, ее личное и никто не должен был брать их, не предупредив ее.

В тот день у них с мамой впервые произошла крупная ссора. Саша объясняла матери, что это ее личные вещи, которые, она, между прочим, покупает себе сама на деньги, сэкономленные с разных других штучек: лаков для ногтей, заколок, разноцветных резиночек и тому подобного. Она напомнила, что и стирает их всегда сама, на что мать сказала, что все это глупости, а ее родная дочь ведет себя, как последняя дура. Она помнила, как плакала, выбегая на улицу, как отец встал на сторону матери и бросил ей напоследок, что выбросит все носки, раз она так себя ведет. Помнила, как он осуществил свою угрозу, а она назло принесла со школы двойку и устроила голодовку. Это было так давно, но ощущение, будто все повторяется вцепилось острыми когтями в грудь. Александра едва не заплакала, как тогда, в детстве.

Дверь бесшумно открылась, и вошел Соколов. В одной руке он держал ее любимую кружку с космосом, в другой – тарелку с яичницей. И при этом улыбался! Как же ей хотелось его прибить! Понимая, что не может вот так взять и устроить скандал, потому что тем самым выдаст свое необычное отношение к носкам, и, чувствуя, что не в силах справиться с закипающей злостью, не спросила, выкрикнула:

– Ты только яичницу и умеешь готовить? Это по-твоему нормальный завтрак?

– И тебе доброе утро, – растерянно произнес Дмитрий, – ты встала не с той ноги или дурной сон?

– Дурной день!

– Ясно. Настолько дурной, что не будешь завтракать?

– Не буду! – она скрестила руки. Понимала, что ведет себя неразумно, но ничего не могла поделать. Он вторгся в ее личную жизнь. В Ее! Личную! Жизнь! И как теперь узнать, где носки и почему он вообще перенес ее на кровать? Она привыкла засыпать на рабочем месте, неужели не ясно?

– Саша, что-то случилось?

Она бросила на него хмурый взгляд, раздумывая над тем, как задать вопрос, чтобы он ее не высмеял.

– Не понимаю, что именно произошло, но если это из-за того, что я тебя раздел, то…

Раздел? Она и не заметила, оглядела себя и сказала:

– Можно подумать ты меня не видел в белье.

Соколов окончательно растерялся:

– Так что тебя так разозлило? Если не то, что я тебя раздел, тогда что? Укрыл не тем одеялом? Надо было не укрывать?

Он тоже выходил из себя, это чувствовалось. Александра понимала, что это каким-то непостижимым образом одновременно бесит и… заводит.

Дмитрий вздохнул:

– Так как завтрак испорчен – поеду. В Управлении есть дело. Потом, как обещал попробую узнать насчет твоего Шифровальщика. Ушел, – и он повернулся к двери.

Александра не произнесла ни слова. Едва дверь захлопнулась, как она вскочила с кровати и принялась за поиски.

Носков не было в стиральной машине, в коридоре, на кухне, на диване, где она последний раз прикрыла глаза, под ним, на бумагах или где-то под записями. Не нашлось в шкафу, на стуле, на гладильной доске. Она еще раз посмотрела в машине, за ней, в ванне, на батарее. Раздосадованная, на грани истерики вернулась в спальню, опустилась на кровать и наткнулась взглядом на нежно-голубые комочки. Они лежали у ее ног, а она не заметила. Легкое чувство стыда тонким стебельком прорастало в сердце. Селиверстова подавила вздох, еще раз взглянула на носки, заставила себя поверить в то, что с Соколовым была не слишком груба, убедила себя, что в любом случае, он получил по заслугам и открыла один из многочисленных тайников. Эти носки совершенно не сочетались с настроением. Вчера они с Соколовым умудрились поругаться всего дважды, сделали определенные выводы по делу, и в добавок ко всему, он признал, что умнее женщины не встречал. Она была в отличном настроении, и, забежав в ванную, сменила темно-синий на нежно-голубой оттенок, который как нельзя лучше подходил к окончанию непростого для нее дня. Селиверстова хотела в том же духе и проснуться, но… Теперь настроение было испорчено, и цвет необходимо было сменить. Перебрав гору различных вариантов, она вернулась к тому, что было накануне – к темно-синему, надеясь лишь на то, что последующие часы будут более позитивные, чем само утро.

Бриз позвонил в тот момент, когда она допивала чай. Александра с готовностью схватила трубку. Этот звонок мог значить лишь две вещи: либо дело сдвинулось с мертвой точки, либо друг решился посвятить ее в свои проблемы. Во-втором были сомнения, поэтому, отвечая по мобильному, она сразу спросила:

– Новые обстоятельства?

– Привет, – просто произнес он, и Селиверстова по одному этому слову поняла, что Бриз чувствует себя неважно. Она уже открыла рот, желая предложить разговор по душам, как на другом конце прозвучало, – все сложно. Начну с того, что журналисты достали. Такое ощущение, что они ночуют возле отдела. Не знаю, какой умник распространяет всю эту чушь, но пресса ведется. Ты читала, что пишут в интернете?

– Нет.

– Повезло. Рассказываю. В Петербурге появился маньяк. Он выбирает жертв среди женского населения. Возраст его не волнует. Последнее, что видят несчастные перед смертью – это маска быка-дьявола. В качестве орудия убийства маньяк использует собственные руки. И цитата: «Прежде, чем убить женщину, дьявол раздевает ее и заставляет мерзнуть в зимних парках». Как тебе?

– Доля правды есть, но вообще это только подтверждает, что среди своих есть предатель.

– Это, Пуля, мы уже поняли. Пытаемся вычислить, кто сливает информацию. Но это еще не все. Зачитываю: пока дьявол уничтожает женскую часть населения, полиция бездействует. Знаете, что они делают? Разгадывают глупые загадки, которые оставляет маньяк, чтобы отвлечь внимание от своих гнусных преступлений. А ведь полиция не бездействует, Пуля! Есть зацепки!

– Приезжай и все расскажешь.

– Не могу, мне через полчаса надо быть в лаборатории. На месте последнего убийства обнаружен черный волос. Жертва-блондинка, так что скорее всего он принадлежит убийце.

– Но почему не провели экспертизу сразу?

Вздох:

– Потому что, Пуля, был очередной сбой электричества. Кто-то очень хочет помешать расследованию. Я сейчас подхожу к отделению, возможно что-то еще узнаю. Чертовы журналисты! Это не вся информация, но остальное сообщить по телефону не могу. Приеду сегодня часам к восьми, хорошо?

– Почему ты спрашиваешь?

Он замялся:

– Случайно видел одного парня из Управления, и он сказал, что ты теперь в их команде. Надо понимать, это означает, что вы с Соколовым… – дальнейшие мысли не желали облекаться в слова. Иван не желал это признавать, но ему было больно. Он всегда думал, что их дружба может перерасти в нечто большее. Видимо, ошибался.

Александра, в свою очередь, не считала нужным говорить о личной жизни, тем более, что он тоже не все рассказывал и, не вдаваясь в объяснения, бросила:

– Буду ждать к восьми.

Иван вошел в квартиру, как всегда, с угощением. В пакете была пара салатов и пирог с капустой.

– Извини, сегодня без сладкого, – поставил пакеты возле кухонного стола.

Она сразу обратила внимание на его лицо: синяки под глазами, опухлость. Бриз явно не спал прошлой ночью. Имелись подозрения, что сон уже давно не был его союзником. Они стояли и молча смотрели друг на друга. Резников жалел, что не захватил тот самый бисквитный торт из дома, но все же надеялся, что мама съест хотя бы немного. Вспомнив о маме, почувствовал, как сердце ухнуло вниз, дышать стало тяжело. Как бы он хотел рассказать все Пуле, но имел ли он право взваливать на подругу такую тяжелую ношу? Посмотрел в ее чистые голубые глаза, и ему показалось, что она и так все понимает, без слов. Заговорил о другом:

– Помню, у тебя были знакомые среди журналистов. Ты не могла бы как-то…

– Посодействовать, – машинально закончила Селиверстова, думая о том, что личные проблемы друга могут сильно сказаться на его здоровье. Видела, что уже начинают сказываться, легонько коснулась руки и добавила, – могу попробовать. Сам знаешь, любую проблему легче решать, сообща. Личную тоже. Ведь знаешь?

– Да, я тебя понял, но давай о деле. И спасибо, я знаю, что ты всегда рядом.

Они обменялись улыбками, и будто бы снова все стало как прежде, будто не было всех этих тайн.

– Итак, что ты хотел сообщить?

– Ох, Пуля, много всего, но сначала предлагаю поесть. У меня крошки не было с утра.

– Где посуда помнишь?

Вместо ответа Резников достал тарелку, разложил салаты, отрезал приличный кусок от пирога и начал:

– Первую жертву зовут Мелкова Ксения Владимировна, студентка третьего курса журналистики. Пару раз снималась в различных ток-шоу в качестве телезрительницы. Я когда ее увидел, тоже подумал, что это лицо мне знакомо, теперь понятно почему.

– Ты смотришь ток-шоу?

– Редко, к тому же такую яркую внешность нельзя не заметить.

– Соглашусь.

– Продолжу. Училась в СПБГУ, на хорошем учете у преподавателей. Общительная, дружелюбная, послушная дочь. Когда не вернулась домой после встречи с одногрупниками родители забили тревогу – до этого она всегда приходила вовремя. Когда мать услышала про объявившегося маньяка, ринулась к нам в отдел. Дальше…– вздохнул, – я давно не встречал таких сильных женщин. Мне казалось, она высечена из камня. Дочь опознала, вытерла слезы и заявила, что поможет, всем чем сможет, чтобы мы смогли поймать убийцу. И действительно очень помогла: дала сведения о том, с кем дочка общалась, сообщила обо всех местах, где та любила бывать. Сказала, что шарф, тот самый, красного цвета, обнаруженный на месте преступления, Ксюша очень любила и покупала вместе с одной из подруг в магазине одежды ручной работы «Сокровищница». Это, Пуля, именно тот магазин, где работала продавцом-консультантом вторая жертва – Кравцова Оксана Игоревна. На камере, что стоит у входа в магазин запечатлена и она, и Мелкова вместе со своей подругой. Более того, на камеру попал и наш подозреваемый: та же походка, безразмерная куртка, меховой капюшон, черные перчатки, ботинки. Лицо снова опущено: разглядеть не удалось.

Теперь о третьей жертве: женщина семидесяти лет. Снова был свидетель: школьник возвращался из новой пиццерии, приметы преступника дал те же. Ну ты понимаешь, маска быка-дьявола. Но мальчик разглядел и еще кое-что, а это уже отличная зацепка. Он сказал, что, когда преступник наклонялся, снял капюшон, и мальчик смог разглядеть, что у того, Пуля, ты не поверишь, длинные волосы!

– Любопытно… – задумчиво протянула Селиверстова.

– И это еще не все! Знаешь, какого они цвета? Не поверишь – синего!

Александра не смогла скрыть удивления:

– Интересный экземпляр!

– Не то слово. Мы уже начали поиски синеволосых мужчин. Смешно, если бы не было так грустно.

– Наш маньяк жуткий оригинал, и это хорошо.

– Что тут хорошего? – искренне удивился Иван.

– Оригиналы, да еще и психи, как показывает мой опыт, редко бывают тихонями, а это значит, что найти его будет не так сложно – он сам засветится. Соколов как раз сегодня попытается найти нашего убийцу в одной из психбольниц. А раз у него такой заметный цвет волос, то наверняка сотрудники его помнят.

– Да, но не все больные лежат в психушке. Он может спокойно жить в обычном доме, а о его существовании врачи могут даже не знать.

– Ты прав, Бриз, ждем звонка Соколова, а пока предлагаю подумать, если что-то между тремя жертвами? Что-то такое, чего мы никак не можем заметить?

– Не знаю. Спецы так и не разобрались с последним шифром.

Александра вздохнула:

– Послание гласит: «Она любила зиму и поэтому заслужила вечный холод».

Резников нахмурился:

– Ясно. Связи не нашлись.

– Как сказать, – Александра взяла два листа, один протянула Ивану, – выпиши все, что знаешь о жертвах, я сделаю тоже. Нам нужно найти точки соприкосновения, я уверена между жертвами имеется связь, – взглянула на уставшего друга и добавила, – хотя с этим я разберусь сама, а тебе необходимо поспать. Никуда не спешишь?

– Сегодня нет. Информацию по жертвам найдешь у меня на телефоне. Ворд, папка о деле с Шифром, – зевнул. Подруга была права. Сон был бы сейчас как нельзя кстати, – справишься без меня?

– Да, Бриз, я самостоятельная девочка, – она улыбнулась и взяла чистый лист.

Итак, начнем. Три убийства совершены в одном районе, в одном и том же парке. Все жертвы женского пола, но разного возраста: двадцать один год, тридцать пять, семьдесят. Сферы деятельности разные: студентка факультета журналистики, продавец-консультант одежды ручной работы, учительница русского языка. Во всех трех убийствах были свидетели. Во всех трех случаях преступления совершены в позднее время суток: половина первого, около часа, пол одиннадцатого.

Первую жертву сначала держали связанной, затем обнаженной привезли на машине и… скажем так, позволили умереть от холода. Вторую и третью жертву задушили, и они были так же обнажены и зарыты в снегу. Во всех случаях преступник использовал одну и ту же машину. Машину, которую уже засекли полицейские. Почему он от нее не избавился?

Обвела вопрос красным маркером, продолжила.

У первых жертв имелся красный шарф разных оттенков. У третьей – нет. У второй и третьей жертвы обнаружили во рту рекламку пиццерии. Что это? Очередное проявление агрессии или есть иной смысл? У первой жертвы ничего подобного не обнаружили, но…

Александра еще раз просмотрела записи Бриза, затем свои и от неожиданности чуть не выронила лист.

Ну конечно! Парк находится между гипермаркетом «Карусель» и новой пиццерией! Вот только последняя находится за развилкой, поэтому и кажется, что взаимосвязи с убийствами нет, но она есть! Если парк разделить на несколько зон, получится, что первую жертву нашли неподалеку от дороги с развилкой. Вторую – от «Карусели» и третью там же! О чем это говорит? О том, что все три женщины как-то связаны с пиццерией? Или с ней связан преступник?

Вдохновленная Александра азартно выводила все новые и новые предположения. Мобильный вырвал ее из мыслительного путешествия, и она нетерпеливо ответила:

– Селиверстова!

– Нам повезло, – сухо произнес Соколов, – этот твой Шифровальщик не лежал в психушке, но состоит на учете в психдиспансере. Его отлично помнят – на любой вопрос он отвечал одно и то же, что так ему велели ответить осы. Мне удалось выбить его адрес. Но и это не все. У психа примечательная внешность. Волосы…

– Синего цвета, – перебила Александра.

– Откуда ты знаешь?

– Твоя информация не первой свежести.

– А еще зовут его Егор.

– А вот это уже что-то новенькое.

Глава 15

Клавдии Евгеньевне очень нравился Леша. Ей самой не везло с мужчинами, и она радовалась, что ее Василисочке попался достойный муж. В глубине души она боялась, что дочь повторит ее судьбу, но вроде все шло хорошо. Вот только их тайны… Дочь всегда ей все рассказывала, а в этот раз что-то пыталась скрыть. Клавдии Евгеньевне не было обидно – она переживала.

С Алексеем Василисочка ее познакомила полтора года назад. Можно сказать, их отношения развивались на ее глазах. Они жили поначалу у нее, всего два месяца, но и за это время старая женщина успела заметить, что муж дочери эмоциональный и очень импульсивный. Эта его импульсивность могла привести к необдуманным поступкам. Нет, она не сомневалась в том, что он не способен поднять руку на ее Василисочку – этот тип мужчин ей был слишком хорошо знаком, но то, что он мог силой «поговорить» с кем-то другим… Об этом задумывалась не раз. По этой причине она решила пообщаться с Егором сама, ну и еще потому, что сын соседки был не совсем адекватным – тут неизвестно, кто может оказаться в большей опасности: широкоплечий Алексей или худенький Егор.

Она нажала на звонок, еще не решив, с чего начать разговор. Подробностей не знала, а на беседу решилась. Клавдия Евгеньевна уже пришла к выводу, что и сама лезет не в свое дело, как дверь открылась, и на пороге возник Егор. Женщина покачнулась – от него исходила волна такой ненависти, что казалось, снесет, как цунами. Глаза источали холод. Они были похожи на льдины. Клавдия Евгеньевна как-то машинально сделала шаг назад и крепче вцепилась в сумку, на дне которой покоилась бутылка с ликером. Эта идея тоже показалась неудачной.

– Здрасьте, мама болеет, приходите в другое время, – голос звучал ровно, а лицо медленно расплывалось в доброжелательной улыбке.

Она понимала, что зря все это затеяла и готова была уйти, когда Егор заметил:

– Вы мама Василисы, да?

– Правильно, Егорушка.

– А мы с ней вместе в школе учились. Как она? Проходите, расскажете, – и жестом великодушного хозяина пригласил в квартиру.

Клавдия Евгеньевна шагнула внутрь. Парень ее по-настоящему пугал, но раз его мать дома, то боятся нечего, хотя внутри все и сжалось в комок, протестуя.

На кухне было неуютно, грязно, но просторно. Она отошла на максимальное расстояние от хозяина, а Егор уже ставил чайник и накрывал на стол: на пожелтевшей скатерти появились сахарница, чашки, пиала с мармеладом.

– Мама любит мармелад, а конфет у нас по-прежнему не водится. В детстве они редко бывали в нашем доме и сейчас так же. Вы садитесь, будем чай пить, – он отвернулся к плите и достал что-то из ящика. Этим чем-то оказался нож. Клавдии Евгеньевне стало совсем не по себе, а Егор тем временем открыл хлебницу и прямо на скатерти порезал батон на огромные куски, достал колбасу, выложил по два кружка на каждый кусок и придвинул угощение, – ешьте, ешьте, сейчас вода вскипит. Знаете, я редко общаюсь с людьми. Меня боятся, наверно из-за ос, но они вас не обидят. Сидите, сидите, не дергайтесь, они мирные мои осы. Они мои друзья.

Клавдия Евгеньевна чувствовала, как сердце пытается выбраться из телесной оболочки. Ну зачем она пришла? Что хотела выяснить у этого странного человека?

– Вам повезло, – продолжал свой монолог Егор, – можем посидеть и пообщаться. Я ведь вообще не здесь живу, переехал в другой район, а сюда заезжаю маму проведать. А вот и чай. Я крепкий люблю, а как у Василисы дела? Она здесь живет? Мармелад вкусный, особенно вишневый.

Старая женщина не знала, как себя вести, забыв, не то, что о коньяке, о том, что принесла пакет с едой забыла. Смотрела на сухого жилистого парня с синими волосами почти до лопаток, ровесника своей дочки и мечтала только об одном – найти предлог, чтобы не обидеть и уйти.

– А почему вы молчите? С Василисой все хорошо? Бутерброды кушайте. А я много мяса есть не могу, осы разрешают только сто десять грамм в сутки, мне хватает, – улыбнулся, почесал щеку рукой, спрятанной в черном растянутом свитере и неожиданно приблизился так близко, что она сумела различить помимо потного тела, аромат то ли мятной жвачки, то ли какого-то леденца.

Тем временем Егор смотрел так грозно и в то же время так по-доброму, что Клавдия Евгеньевна окончательно растерялась. Лицо соседа сначала помрачнело, а потом вмиг стало похожим на грубый необтесанный кусок дерева. Клавдии Евгеньевной показалось, что Егор выпал из реальности. Кто знает, может в его голове именно сейчас звучат слова, что им внушают в секте?

– Осы, – безэмоционально произнес парень, – осы, осы говорят, что нужно что-то делать. Они требуют новую жертву. Я, я сейчас не могу, – он растерянно переводил взгляд с соседки на дверь ванной комнаты, затем прошептал той на ухо, – ешьте, ешьте, я сейчас вернусь. Может, их устроит попугай? – и, оставив, недоумевающую напуганную женщину, скрылся за дверью, повернул защелку. Через пять секунд зашумела вода в кране.

Клавдия Евгеньевна решительно поднялась, схватила пакет, все это время, лежащий возле стула и направилась в прихожую, когда услышала сзади недовольный голос:

– Куда вы? Вы мне так и не рассказали, как Василиса? Я за нее волнуюсь. Вы не можете так уйти, осы сейчас замолчат, а мы поговорим.

Женщина обернулась. Егор стоял с зубной щеткой и… улыбался.

– Возвращайтесь, садитесь. Чай еще не остыл.

Судорожно соображая, как быть дальше, Клавдия Евгеньевна теребила пакет в руках.

Егор это заметил и с воодушевлением произнес:

– Вы что-то принесли? Доставайте, паста мне не мешает. Я попробую. Осы тоже знают, что я так делаю. Они не против. Не бойтесь.

Звонок в дверь прозвучал так внезапно, что Клавдия Евгеньевна его даже не сразу услышала – решила, что мерещится, чему бы она не удивилась. Рядом с таким неадекватным соседом можно и с ума сойти. А Егор невзначай бросил, что любит гостей и пошел открывать.

– А вы кто?

– Муж Василисы.

– Проходите, мы тут как раз о ней говорим, ну не говорим, собираемся.

Клавдия Евгеньевна с облегчением и удивлением взирала на зятя. Тот тоже выглядел несколько озадаченным.

– Садитесь, – Егор улыбался, – осы сейчас замолчат, а мы с вами поедим. Доставайте, что там в пакете? Хорошо бы сыр, я сыр люблю. Сейчас вернусь, – и, засунув щетку в рот, зашел в ванную.

На этот раз дверь была открыта, и оба гостя с интересом наблюдали, как странный парень с синими волосами усердно не чистит, а дерет зубную эмаль, сплевывает пасту, намазывает, повторяет манипуляции и при этом что-то бубнит. Алексей не разбирал слов, но ему послышалось что-то вроде «жертва».

– Клавдия Евгеньевна, а вы что здесь делаете?

– Лешенька, у вас с Василисочкой что-то случилось, и я хотела помочь. Пришла поговорить с Егорушкой, но он…

– Псих, я вижу. Идите-ка вы домой, я сам разберусь.

– Ты прав, Лешенька, не знаю, зачем я решила в это лезть. Ты только… осторожно с ним.

– Не волнуйтесь, не убью.

Клавдия Евгеньевна обернулась на лестничной площадке и взглянула на решительного зятя. Уходила она с неспокойной душой, практически уверенная, что разговор двух мужчин закончится бедой, но, что она могла поделать? Вызвать полицию? А зачем? Что она им может сказать? Что сосед странный? Она зашла в квартиру, взяла кота на руки и села в любимое кресло:

– Ну что, Арсений, будем надеяться на лучшее.

Арсений тихо мяукнул. Кажется, кот тоже мало верил в удачный исход.

Глава 16

Минуту оба сидели молча, но складывалось впечатление, что общение происходит телепатически. Алексей хмурился, о чем-то раздумывая, Егор смотрел невинно, то и дело растягивая и без того огромный свитер. Потом роли поменялись: первый улыбался, словно видел перед собой старого знакомого, второй скалился, как дикий зверь. Когда Егор снова бросился в ванную, вернулся с щеткой, плюхнулся на стул и замер, подобно каменному изваянию все с той же щеткой во рту, Алексей заговорил:

– Ну Егор, рассказывай, что ты делал возле нашего дома?

Он не был уверен, что это Егор подложил фотографию с лисой, вернее, не был уверен до конца, но этот псих на данный момент был самой подходящей кандидатурой.

Парень долго смотрел на него и в тоже время не видел: безучастное выражение лица, замершая щетка. Про себя Алексей подумал, что так долго чистить зубы – это странно, хотя для такого, как этот псих может быть и норма. Егор медленно поднялся, снова дошел до ванной, закончил свои дела и сел обратно. Теперь его лицо было живым: полуулыбка и глаза… Страшные глаза.

– Я люблю Василису, – просто объяснил он и добавил с легким смущением, – извините, если вам это мешает. Я хотел жить рядом, чтобы просто каждый день ее видеть.

Алексей был в растерянности. Такой откровенности и наглости не ожидал. Кулаки сжались под столом, желваки заходили ходуном, но пока он себя сдерживал. Выдохнул и спросил:

– А пугал зачем? Мозги любовью отшибло?

– Пугал? Я не пугал, я люблю ее со школы, и осам она нравится. Когда умирает очередное животное, мы представляем, понравилось бы ей это или нет.

– Что за бред ты несешь?! – Алексей выходил из себя и мысленно представлял, как бьет этого придурковатого парня.

Егор широко улыбнулся:

– Вам повезло. Василиса очень красивая, и умная, и добрая, и, у нее чудесные волосы: рыжие, как огонь.

– Романтик хренов, давай по делу. Зачем ты ее преследуешь?

– Осы говорят в этом нет ничего плохого. Просто смотреть на любимую девушку и мечтать… – он подавил вздох, – вам очень повезло, а мне только остается мечтать.

– Какие на хрен осы?! Что ты мне тут втираешь? Предупреждаю, узнаю, что ты еще что-нибудь оставил моей жене, – Алексей перегнулся через стол, – убью.

– Осы не любят такие слова, – спокойно произнес Егор, – мы с ними предпочитаем слова «принести в жертву».

– Ублюдок, – Алексей вскочил и с размаху нанес удар в челюсть.

Егор повалился на пол, ударился головой и как маленький запричитал:

– Что я вам сделал? Больно же!

Алексей видел, как глаза парня заслезились, но через секунду превратились в ледышки. Ему стало не по себе.

«Правду говорят, психи – они и есть психи», – подумал он про себя, перешагнул через уже сидящего на полу Егора, ни капли не сомневаясь, что именно он убил Ксюшу и двинулся в коридор.

– Теперь я не думаю, что вам так уж повезло. Василиса не может любить такого, как вы! Она вас бросит!

Обернулся, по-прежнему сжимая кулаки и с усмешкой, поинтересовался:

– Ради тебя, что ли?

– Осы говорят, все возможно. Маме колбасу купил, она ее любит, а осы всегда правы. А вы нет.

– Что ты несешь? Псих.

Дверь захлопнулась.

После того, как Василиса поделилась с мужем всеми своими страхами, действительно стало легче. Было ли все еще страшно? Да, но немного спокойнее. Заправляя кровать, она подумала, что еще спокойнее будет, когда ее Лешка вернется домой. С сюрпризом. Что он подготовил? Любопытство терзало с такой силой, что как только она обнаружила, что супруга нет в постели сразу начала заваливать его сообщениями: «А этот сюрприз можно надеть? Или он съедобный? А какого он цвета? А он большой или маленький? А ты мне подобное уже дарил?» Ответ был один: «Василек, ты как ребенок! Жди!» И она ждала, а чтобы не сойти с ума от ожидания снова напекла гору блинов, половину съела, обильно смазав сливочным маслом, сходила в магазин, купила ненавистную ранее копченую скумбрию, и, вдыхая аромат рыбы, решила прогуляться проторенной дорожкой.

Она шла через парк, наслаждаясь морозной свежестью, представляя, как весело им с Лешкой будет, когда на свет появится ребенок. Дошла но новой пиццерии, в которой, несмотря на раннее время – всего десять утра, уже было полно народа. Она пиццу не любила и не понимала людей, готовых заказывать подобную гадость еще и на дом. Мама приучила ее печь пироги – этого было достаточно. Василиса решила, что сегодня подаст на стол кулебяку с сыром и мясом, улыбнулась и пошла дальше. У входа в кафе остановилась. На сердце стало грустно. За тем столиком, что сейчас занимала пожилая женщина с мальчишкой лет шести, они в последний раз сидели с Ксюшей, взяли, как всегда шоколадные маффины. Василиса вспомнила улыбку рыжей девушки, ее манеру закатывать глаза, когда очень вкусно и стерла слезу. Она выбрала столик у дальней стены, почти в самом углу, сняла с головы любимую красную «таблетку», положила возле меню, там же поставила пакет с рыбой.

– Ничего уже не будет, как прежде.

– Простите?

Рядом стояла официантка – девушка лет на пять моложе. У нее были глаза подведены черным карандашом. Подведены так же, как это делала Ксюша. Василиса не сдержалась и зарыдала в голос.

– Вы в порядке? Может, воды? Вам чем-то помочь?

Василиса отчаянно замотала головой.

Официантка не уходила, и по ее страдальческому лицу было заметно, что в такой ситуации она впервые и боится за последствия. А вдруг, кто-то решит, что это из–за нее плачут? Не зная, как быть, она наклонилась к Василисе и прошептала:

– Если я вас чем-то обидела, извините. Я, наверно, полезла не в свое дело.

Василиса подняла заплаканные глаза и с трудом прочитала имя на бейджике:

– Ксения. Вы тоже Ксения!

Слезы.

Официантка подумала и все же решила ретироваться. Больше никто не подходил. Когда горе, казалось бы, опустошило всю душу, и плакать стало нечем, Василиса взяла меню и подняла руку. Та же официантка тихо поинтересовалась:

– Вы готовы сделать заказ?

– Простите, – так же тихо ответила Василиса, – это все гормоны. Принесите мне что угодно, только не шоколадные маффины.

– Наполеон хотите?

– Хочу.

– Мне он и самой нравится. Вкусный.

Василиса грустно улыбнулась.

Когда муж вернулся домой, она уже не испытывала такой радости от предвкушения подарка, потому что, пока его не было, все думала о Ксюше и о том человеке, который смог лишить ее жизни. Думала о ее родителях, друзьях, о всех тех, кто любил рыжеволосую девушку. И не понимала, как можно совершить такое, ведь ей самой не приходилось сталкиваться с человеческой жестокостью. Окруженная любовью и заботой с самых пеленок, Василиса выросла в полной уверенности, что жизнь, если и не сказка, то достаточно позитивный фильм. То, что произошло с Ксюшей просто не укладывалось в картину ее мира.

– Василек, все хорошо? – объятия, поцелуй.

Она вздохнула, но ничего не ответила.

– Ты из-за трагедии с Ксюшей? – понял Алексей и прижал супругу сильнее, – это ужасно, Василек, но все, что ты сейчас можешь сделать – это не забывать ее. Ну, улыбнись. Василек, помни, ты теперь не одна. Постарайся держаться, а я буду рядом, договорились?

– Ладно, Лешка, я постараюсь.

– Смотри, что я тебе привез, – он протянул небольшую коробку, при одном взгляде на которую сомнений не оставалось, ведь точно такую же она сама подарила маме на день рождения.

– «Биби», – радостно воскликнула она, снимая крышку, а потом еще долго вертелась перед зеркалом, рассматривая красный с черными бабочками головной убор, вот только ее глаза были грустными. Василиса представляла Ксюшу. Ей бы эта шляпка тоже подошла.

Потом они вместе готовили кулебяку, шутили, смеялись, занимались любовью, а после Василиса с наслаждением поедала скумбрию, а ее муж смотрел и не мог понять, за какие такие заслуги ему досталось это рыжее чудо. В памяти всплыл разговор с Егором, и Алексей, глядя на то, как жена причмокивает от удовольствия, про себя решил, что еще одно послание, и он его действительно убьет. Страдать никто не станет, зато одним психом-убийцей станет меньше.

Глава 17

Александра, как и обещала, позвонила своей знакомой журналистке и попросила как-то попытаться отрегулировать происходящее в средствах массовой информации. Та пообещала помочь. Она и сама понимала, что все эти заголовки о бездействующей полиции и разгуливающем убийце делают только хуже. Ситуация и так накалена до предела и было еще не известно, не на руку ли это самому маньяку, а если так, то он явно не заслуживал подобной славы. На том и попрощались.

Иван уехал, едва поступил звонок на мобильный, ничего не объяснив, бросив дежурное «не волнуйся». Селиверстова переживала, что произошло это, едва он погрузился в глубокий сон. Проходя мимо, она слышала его мерное дыхание и улыбалась, глядя на безмятежное лицо, что в последнее время видеть почти не доводилось. Провожая друга, в очередной раз хотела прямо спросить, почему он так встревожился, взглянув на экран и в очередной раз не сделала этого. Она ведь дала ему понять, что готова выслушать, значит нужно дождаться, пока он сам решит поговорить. Пока, видимо, не готов.

Соколов так и не приехал. Не хотелось признаваться, но она ждала: посматривала на телефон, пока заваривала чай, пока делала бутерброды, доедала яичницу… То и дело надеялась услышать звонок в дверь, ничуть не сомневаясь, что старушка-соседка, проводящая пол дня на скамеечке возле дома, впустит его в подъезд, как это делала всегда. И еще Александра записывала новые данные. Последнее заставило отвлечься – она с азартом погрузилась в дело о Шифровальщике.

Она знала, что сегодня по базе проверят Егора Петрова, необычного убийцу с самой обычной фамилией, а завтра с утра начнут сверять улики, адрес уже знали. Про себя детектив заметила, что сообщение личной информации о пациенте, пусть и бывшем, заслуживало не только выговора – увольнения, но и не могла не признать, что для них такое необдуманное поведение сотрудника было выгодным.

Составив из листков с записями женский силуэт, величиной в собственный рост, она легла рядом и принялась за мысленный диалог с бумажной «женщиной». Это было невозможно объяснить, но, несмотря на тот факт, что вопрос о поимке Шифровальщика был практически решен, Александру что-то в этой истории смущало – интуиция настойчиво шептала: «Все не так просто…», и детектив всматривалась в силуэт снова и снова, перечитывала написанное, пытаясь ответить на вопрос: что именно ее беспокоит. Ответа не находила, однако чувствовала: дело именно в незнакомке.

Наступила холодная ночь. Александра надела вишневый свитер с высокой горловиной, который ее мать ненавидела настолько, что громко фыркала, стоило дочери в нем появиться и легла обратно. Она никогда не понимала, чем он ей не угодил, но причины ее мало волновали – в нем она чувствовала себя комфортно. Более того, он принадлежал к тем вещам, что Селиверстова приобрела со своей первой зарплаты в органах.

Мать объясняла, что причина кроется именно в этом: она ненавидела работу в полиции, не лучше относилась к тому, что дочь стала детективом, но Александра подобному объяснению не верила. Это же верх глупости! Она спрятала лицо в мелкой вязке, прикрыла глаза. К тому, что люди вокруг уступают в сообразительности и часто в интеллекте, Александра привыкла, но признать, что собственный IQ передался не по наследству была не готова.

Свитер приятно грел, цвет радовал глаз и тоже согревал. Селиверстова перевернулась на живот, и, не спуская глаз с надписей, продолжала думать о каких-то, пока еще иллюзорных несоответствиях.

Что-то здесь не так.

Последней мыслью перед тем, как погрузиться в сон, было упоминание последнего свидетеля о синих волосах. Потом детектив крепко заснула, так и не успев понять, почему именно этот факт так ее встревожил.

А на следующий день Шифровальщика взяли. По дружбе и за неоднократное оказание помощи следствию, следователь дал согласие на присутствие Александры во время допроса, правда только за зеркальной стеной, но она была бесконечно рада и этому: увидеть убийцу и проверить собственную интуицию Селиверстова хотела с того самого момента, как получила от Бриза первый шифр.

Егор Петров, он же Шифровальщик оказался невысоким щуплым мужчиной двадцати трех лет. Его волосы на самом деле были синими и блестели так, будто их обладатель использовал профессиональные средства по уходу. Впрочем, этого никто не исключал: криминалисты все еще находились в квартире и о своих находках пока не сообщали.

«Было бы весьма любопытно получить подтверждение моей мысли», – с улыбкой подумала детектив, продолжая рассматривать маньяка. Его одежда представляла собой тандем из серых джинс и черного растянутого свитера. На ногах черные зимние ботинки фирмы Вранглер 43-45 размера. Взглянув на свитер, Александра сразу подумала о своем вишневом: та же мелкая вязка, высокий и широкий воротник. Она и сейчас была в этом свитере и почему-то испытывала дискомфорт – хотелось поскорее его снять, лишь бы не ощущать того, что она сейчас испытывала. Это было довольно странной мыслью, но ей казалось, что наличие подобной вещи роднит ее с Шифровальщиком, а сразу за этим последовала вереница иных рассуждений: о том, что вот такой обычный с виду парень способен на убийство, о том, что ее мать, возможно не зря ненавидит этот свитер, о ее и о собственном интеллекте, и о неустойчивости психики.

Глядя на резкие перемены, происходящие с преступником при тех ли иных вопросах, Селиверстова вспоминала себя в подростковом возрасте. Тогда ей казалось, что она может быть опасна для общества, так порой хотелось избить собственную одноклассницу, смеющуюся над ней, знающей некоторые предметы не хуже, а то и лучше преподавателей. А мысли, возникающие при взгляде на тот или иной цвет вообще казались ненормальными. Задумывался ли Шифровальщик о том, насколько его поведение опасно? И когда он понял, что болен? И понял ли? Или в клинике чувствовал себя как на курорте, не осознавая происходящего? Ведь бывает и такое. Иногда он прямо смотрел на следователя и отвечал нормально. Именно так отвечала бы она сама, если бы вдруг пришлось отвечать на подобные вопросы. А иногда… одним выражением лица выдавал свою сущность. Сущность шизофреника.

Селиверстова знала, что для данного заболевания характерна бессвязная речь, но сталкивалась с подобным впервые и поэтому с любопытством слушала Егора Петрова, спокойно излагающего подробности преступлений, параллельно с этим рассказывая, как он выбирал колбасу для мамы и договаривался с осами о следующей жертве. Что из этого звучало наиболее дико, Александра не знала, но человек, в чьих глазах то и дело проскальзывал ледяной холод, вызывал страх и… жалость. Селиверстова даже представлять не хотела какого это жить с таким диагнозом. Не иметь друзей и знать, что все считают тебя ненормальным. Терпеть издевательства окружающих. Не чувствовать любви даже от собственного отца, принимать подачки от старшего брата. Быть изгоем, лишенным человеческих радостей.

Так рассказывал сам Шифровальщик, но что из этого являлось правдой, а что иллюзией больного мозга сложно было понять, по крайней мере здесь, в стенах участка. За ответами Александра собиралась обратиться к его личным вещам, к привычной среде, с нетерпением ожидая звонка от Ивана. Сейчас же она была свидетелем завораживающе-опасного спектакля, главные роли в котором каждую минуту менялись. В итоге складывалось впечатление, что это не Егор Петров болен, а все они.

– Итак, вы утверждаете, что это осы приказали убить всех трех женщин, я правильно понимаю? – спросил Рукавица.

– Я же говорю, осы просят жертв, а убить женщин просил голос.

– То есть помимо ос есть еще и голос.

– Я так и сказал.

Вздох.

– Вы вздыхаете, а осы говорят, что излишнее потребление кислорода вредно, а еще у нас дома редко бывали шоколадные конфеты, а правильное питание очень важно. Та женщина питалась неправильно, она ела пиццу. Гадость, – Егор поморщился.

Снова вздох.

– Лицо вам тоже осы разукрасили или может быть голос?

– Нет, это му…

– Не важно, – довольно резко перебил Рукавица, – вернемся к убийству. Этот голос? Он называл конкретные имена или жертв выбирали вы сами?

– Жертв выбирали осы, но записки просил оставлять голос.

– А он как-то объяснял, зачем нужны эти записки?

Егор почесал щеку, и на миг его зрачки словно застыли, а лицо приняло безучастное выражение. Александра прижалась к стеклу, ожидая, что сейчас прозвучит какой-то очередной ошеломляющий факт, наподобие того, когда Шифровальщик заявил, что осы разрешают ему есть ровно сто десять грамм мяса или то, что они говорят, будто черный свитер очень ему идет, и он действительно удивил:

– Не объяснял, но пообещал, что она меня полюбит.

– Кто она?

– Василиса, – ответил он, и его лицо озарилось искренней улыбкой. В этот миг он даже выглядел довольно симпатичным.

Неужели это имя той таинственной женщины, из-за которой и произошли убийства?

А потом Шифровальщик выдал фразу, смысл которой не понял никто из присутствующих:

– Я люблю ее, и она уйдет ко мне, потому что осы говорят, он слишком жесток.

Егор Петров письменно сделал признание в убийствах, хотя и настаивал на том, что ради любви можно было пойти и не на такое. Чувства вины не испытывал. Медицинская экспертиза подтвердила, что он не здоров и страдает шизофренией недефицитарного типа, подразумевающей наличие бреда, галлюцинаций и расстройства мышления. Был проведен следственный эксперимент, в ходе которого он спокойно показал, как душил своих жертв. Единственное – не помнил, как их связывал и раздевал, но врачи пояснили, что такое возможно. И теперь Александра сидела дома и рассуждала о том, как дальше сложится судьба Петрова. Было весьма несправедливо то, что его жизнь, пусть и в лечебном учреждении продолжится, тогда, как несчастные женщины больше никогда не сделают вдоха.

Она убирала записи по делу о Шифровальщике в стол, когда приехал Иван.

– Привет, Пуля. Ну, что скажешь? – он выглядел усталым, но держался бодро. Вымученно улыбался.

– Он болен, так что…

– Его не посадят.

– А что обнаружили в квартире?

– Ты, Пуля, не поверишь, абсолютно все, что подтверждает: убийца-он и его не подставляли. Отпечатки повсюду.

– Любопытно. Перечисли улики, я запишу, – она потянулась за чистым листом.

– Зачем? Дело ведь раскрыли.

– Не могу объяснить, просто перечисли.

Иван открыл нужный файл на телефоне:

– Вязаные перчатки черного цвета, огромная черная куртка с меховым капюшоном, ботинки Вранглер 43 размера, красная маска быка-дьявола, а на ней его отпечатки. Во дворе найдена та самая черная «шкода октавия», а в ней рыжий волос первой жертвы. Что тебе еще нужно?

– Не знаю, Бриз, а что-нибудь связанное с этой Василисой Исаевой обнаружили?

– На письменном столе ее фотография и не одна – восемь, с разных ракурсов. Есть даже снимок, где Василиса с мужем гуляют в парке. А в его спальне лицо Василисы занимает пол стены. Оказывается, он еще и блог вел, где описывал свои преступления. Там же и упоминается Рыж, думаю, она и есть Василиса. Кстати никнейм в блоге он составил по примеру собственного шифра. Посмотришь? Я сфотографировал.

– Из блога Еu1h2. Любопытно.

– Это он, Пуля, нет сомнений. Его узнала продавец из магазина, где работала вторая жертва, и его видели в той самой пиццерии. И, Пуля, его дом находится как раз рядом с парком, где…

– Обнаружили жертв, – со вздохом закончила Александра.

– Все совпадает. И он сам сознался. Ты была свидетелем. Этот парень серьезно болен, чего еще ожидать? Кстати, его мать увезли на скорой. Он был как раз у нее в гостях, когда наши прибыли. Жаль старушку, боюсь, не переживет. А этот Егор пусть лечится. Он, кстати и животных убивал – в квартире отдельная комната, отведенная под жертвенный алтарь с целой кучей дохлой живности. Представляешь, какая вонь! Ума не приложу, как он сам там находился.

– Да, но…

– Что но? Маньяк пойман.

– Не знаю, Бриз. И не смотри на меня так. Я НЕ ЗНА-Ю!

Глава 18

Василиса несколько раз навещала тетю Любу – мать Ксюши и предлагала свою помощь, но та лишь безразлично глядела куда-то вдаль, а потом медленно кивала и благодарила за заботу. В конечном итоге, Василиса решила ограничиться телефонными звонками.

Но вот, череда тревожных дней, наконец, осталась позади: похороны, поминки, непонятные послания, страшные сновидения. Тетя Люба начала отвечать на звонки с чуть большим оживлением, а один раз даже поинтересовалась, как дела у нее самой. И сейчас Василиса стояла перед духовкой, наблюдая, как на шоколадных шапочках образуются трещинки, а оттуда вытекает вишневое варенье и была счастлива. Почти, как раньше. Лешка должен был вернуться из очередной командировки с минуту на минуту, и Василиса хотела полностью подготовиться к встрече, поэтому на плите давно кипел рассольник, шипели румяные котлеты, а на столе высилась стопка ажурных блинчиков.

Духовка, между тем издала долгожданный сигнал, означающий, что время выпечки подошло к концу, и Василиса явила свету небольшие аппетитные кексы. Сладкий аромат шоколада был настолько восхитительным, что она не удержалась от улыбки. Взглянув на экран телефона, кинулась в ванную снимать бигуди. Сегодня ее и без того волнистые пряди должны были быть идеальными и не только потому, что ее Лешка возвращался домой после двухдневного отсутствия, но и потому, что вечером они договорились съездить в ее любимый магазинчик за обновками, а Василиса была глубоко убеждена, что обновлять гардероб нужно исключительно при «параде». Она даже маникюр освежила. Да и к тому же – это был отличный способ окончательно развеять кошмар, связанный с влюбленным психом, который оказался еще и убийцей. В общем супруг отлично знал, что нужно делать, и она была этому бесконечно рада.

Высвобождая упругие локоны, Василиса умирала от одной лишь мысли о том, как будет ходить вдоль длинных вешалок с удивительными редкими экземплярами, любоваться узорами, щупать ткань и, конечно же, выбирать вещи, которые купит. По телефону муж сказал, что она может не останавливаться на одной шляпке, и для себя Василиса уже решила, что приобретет пару платьев на выход.

– Василек, я дома! – связка ключей брякнула о деревянную тумбочку в прихожей.

– Лешка! Я шоколадные кексы испекла.

– Аромат отличный. Василек, какая ты красивая! – заключил в объятия.

– А обычно, что, некрасивая?

– Красивая, но сегодня прям королева, – улыбнулся.

– Это в фартуке-то? А что ты за спиной прячешь?

– Помнишь, Василек, ты просила аленький цветочек?

Она кивнула.

– Вот и он, Василек, – и продемонстрировал ей пышную красную розу в белых крапинках, – нравится?

– Еще бы, Лешка! Спасибо! Обедаем, а потом…

– Шоппинг, я помню.

Василиса широко улыбнулась:

– Ты не против похода в магазины, и это, Лешка, одна из причин, почему я вышла за тебя замуж.

– Надеюсь, Василек, не одна из двух?

– Нет, – не удержалась от смеха, – одна из миллиона.

«Сокровищница» располагалась в живописной части Невского района и представляла собой двухэтажное здание с уютной вывеской в ретро стиле. Народа здесь всегда было много. Во-первых, привлекали низкие цены, во-вторых, часто проводимые тематические вечера с возможностью выиграть любой из понравившихся предметов гардероба. Однажды Василисе удалось получить знаменитое платье, точь-в-точь, как у Коко Шанель – от оригинала оно отличалось только материалом: крепдешин сменился вискозой. Она вспомнила, каким восторгом горели глаза Ксюши и тяжело вздохнула. Прошло уже столько дней, а ей никак не удавалось свыкнуться с потерей.

«Умирать – не правильно. И с этим, наверно, невозможно смириться», – рассуждала она, рисуя в памяти живую Ксюшу. Ксюшу, мечтавшую стать звездой экрана, а ставшую бездыханным телом, похороненным глубоко под землей.

Сглотнув, Василиса зашла в придержанную Лешкой дверь и огляделась по сторонам. Она старалась абстрагироваться от мрачных мыслей, но все казалось унылым и блеклым. Желание купить платье на выход испарилось внезапно и бесследно. Безразлично скользнув взглядом по нарядам шестидесятых, она протолкнулась ко второму этажу, прошла вдоль вешалок, провела рукой по полкам с одеждой и спустилась обратно. Лешка крепко сжал ее ладонь, поймав у стойки с шляпками и задумчиво заглянул в глаза:

– Василек, что с тобой? Ничего не нравится?

– Не то, чтобы не нравится, просто… – она уткнулась ему в грудь и прошептала, – Ксюша тоже любила это место, – и замолчала, не пытаясь больше сдерживать рвущиеся наружу слезы.

– Василек… Все позади, слышишь? – погладил по спине, провел по волосам, вдыхая аромат фруктового шампуня, зарылся в кудри и глубоко вздохнул. Убийцу поймали, тревожиться не о чем, душа несчастной Ксюши успокоилась. Но его жена: впечатлительная беременная жена все еще тревожно спала и плакала при малейшем поводе. Стоило вспомнить что-то, касающееся Ксюши, как женские эмоции лили через край. Он должен был поддержать Василька, должен был помочь вернуться к нормальной жизни, отстранился, нежно поднял за подбородок и улыбнулся:

– Уверен, Ксюша бы хотела, чтобы ты выбрала пару новых вещей. Представь, что она рядом. Сейчас. Здесь. Подумай, какие бы наряды вы захотели примерить, посмотреть поближе. Вообрази ее счастливое лицо. Вы, женщины, все с ума сходите от шоппинга. Ну-ну, не плачь! Дай, вытру слезы. Так уже лучше, а я подожду здесь.

– Может, Лешка, ты и прав, – Василиса всхлипнула и медленно побрела в отдел летних платьев. Ксюша бы с удовольствием приобрела что-нибудь для теплого сезона. В воспоминания ворвалась фраза с последней встречи: «Летом я планирую на дачу к тетке. Куплю оранжевое платье и буду модно дефилировать между стройными рядами грядок», и смех. Ее заворожительный, полный жизни смех.

Цвет, который Ксюша тогда показала на экране телефона в разделе модных трендов Василисе не нравился – напоминал морковь. Сейчас этот факт уже не имел значения.

«Нет, не буду больше плакать, – решила она, – лучше найду то самое платье!» – Василиса и сама не знала, зачем оно ей сдалось, ведь ясно, что носить не будет, но в итоге, борясь с душевной болью, потратила больше часа на поиски наряда того противного оттенка.

Лешка, наблюдавший со стороны за мелькающей тонкой фигуркой, увенчанной огненной шапкой волос, вздохнул с облегчением. Если жена рассматривает одежду, значит послушалась его совета. Значит, ей легче.

А Василиса, тем временем, действительно начала отвлекаться. Сложно было не испытать любопытства у вывески «Неовинтаж!» и безразлично пройти мимо «Скидка семьдесят пять процентов на всю одежду с кружевом!» В итоге, когда время пришло к запланированным покупкам, руки уже были заняты пакетами.

– Смотри-ка, сколько всего ты набрала! – улыбаясь, заметил Лешка, протягивая руки к покупкам.

– Да, но это еще не все, – жена смущенно потупила взор. Теперь, войдя в раж, казалось, если сейчас остановиться, то печальные мысли моментально атакуют, сведя на «нет» все ее старания. Поэтому, вспомнив о желанном платье на выход, она подняла глаза и тихо произнесла:

– Знаю, что уже купила много, но, если ты не против, то я бы хотела подобрать еще один наряд. И так же увидеться с Оксаной. Что-то я ее нигде не видела.

Он улыбнулся еще шире, чем прежде:

– Если это, Василек, сделает тебя счастливой, пожалуйста. Деньги есть, так что… – и обвел рукой помещение, – но беседы без меня. Я буду тут.

– Спасибо, – она чмокнула его в щеку и побежала на второй этаж. Именно там работала консультант Оксана. Она всегда давала дельные советы и лучше самой Василисы понимала ее желания. Сейчас была как раз такая ситуация: хотелось платье, но какое именно Василиса не знала: может, с пайетками, а может что-то строгое и элегантное. С перьями или с кружевом? Яркое или приглушенных тонов? Его покупка казалась настолько важной, словно от нее могла зависеть жизнь. Глупость? Возможно. Но эти гормоны часто приводили к иррациональным мыслям.

Оксаны не было видно. Между рядами лавировала ровесница Василисы и общая знакомая Анита.

– Привет. А где Оксана Владимировна?

– Оксана Владимировна? – Анита заметно побледнела.

– Да, сегодня вроде ее смена. Наверно, график изменился, – догадалась Василиса, понимая, что по сути выглядит сейчас немного глупо. Прошел месяц с ее последнего визита в «Сокровищницу». За это время Оксану в принципе могли даже уволить – с начальством были некие трения. Об этом все перешептывались. Но Василисе этого не хотелось.

– Василис…

– А когда она теперь работает? Я надеюсь, ее не уволили? Только не говори, что я права. Анита?

– Василис…

– Девушка, подойдите, пожалуйста, эта рубашка…

– Ее больше нет, – прозвучало так тихо, что Василисе пришлось переспросить, – Нет ее, Василис! Проклятый маньяк… А теперь извини, – и Анита поспешила к покупателю.

В глазах потемнело. Она не ослышалась? Маньяк? Так же как и Ксюшу? Но как такое возможно? Что вообще творится с этим чертовым миром?! Страх сжал горло, вызывая тошноту. Василиса пулей выбежала из магазина, едва не свалившись с лестницы и, не сбив перепуганного мужа.

– Василек, что с тобой? Что случилось? Тебе плохо?

Согнувшись в три погибели, она стояла возле машины и не отвечала. Алексей не на шутку встревожился. Бросив пакеты на снег, он резко опустился на корточки и заглянул в изможденное лицо. Слезы… Его Василек опять плакала.

– Василек, может врача? Тебя тошнит? Болит живот? Что случилось? Не молчи, Василек!

– Поехали домой, пожалуйста, – она медленно выпрямилась и коснулась дверной ручки, – я хочу полежать.

Алексей поспешно снял автомобиль с сигнализации и помог жене устроиться на заднем сиденье:

– Конечно. Но ты скажешь, что произошло? Только не говори, что виноваты гормоны, – он улыбнулся, но не дождался ответной реакции, – Василек?

– Маньяк убил Оксану Владимировну, – тихо произнесла Василиса и закрыла глаза.

Всю дорогу ехали молча. Василиса уснула, и Алексей, не желая тревожить супругу, ехал в тишине. Отказ от привычного радио дал повод задуматься: теперь он сомневался в своем предположении насчет психа. Ксюша и правда была похожа на его Василька, но продавец-консультант – ни капли. Что же получается: псих просто очередной маньяк и его жена в безопасности?

«Осталось убедить Василька в том, что все хорошо», – подумал он и на светофоре обернулся взглянуть на супругу. Она мирно спала.

К дому Алексей подъехал с улыбкой. Василиса к тому моменту проснулась и, зевая смотрела в окно. В квартиру поднимались молча, но едва оказались в прихожей, как Алексей поднял жену на руки.

– Лешка! Ты что?

– Василек, сегодня я твой принц.

– А?

– И буду носить тебя на руках, ну и конечно выполнять все прихоти.

– Лешка, я не в том…

– Настроении? Это мы исправим.

– Оксана Владимировна…

– Земля ей пухом, но ты, Василек, не должна на этом зацикливаться. Не принимай все так близко к сердцу. Этим ты ей уже не поможешь.

Она тяжело вздохнула и прижалась к его груди:

– Может, ты и прав. Но почему жизнь так не справедлива?

– Риторический вопрос. Не забивай этим голову, и несправедлива не жизнь, а этот чертов псих, но его поймали, волноваться больше не о чем. Теперь он никому не причинит вреда.

– Лешка…

– Все, хватит. Если хочешь – помянем ее, но на этом все. И вообще тебе вредно нервничать. Это может негативно сказаться на малышке.

Кивок. Малышка… Они обоюдно решили называть растущий организм девочкой: оба чувствовали – не ошибаются. Она улыбнулась.

На кухне Алексей поставил чайник, а Василиса вытащила из холодильника тарелку с блинами. Оставалась всего пара – как раз, чтобы провести поминки.

– Еще нужен морс, – заметила она, рассматривая бутылки с молоком и ряженкой.

– Не думаю, что это так уж принципиально, но, Василек, если ты хочешь – я сбегаю в магазин.

– Хочу. Только… Я не знаю, какой именно она любила.

– Не грусти, – поцеловал в щеку, – тогда возьму несколько. А принцесса или малышка чего-нибудь особенного желают?

Василиса погладила животик, склонила голову на бок, словно прислушиваясь, и затем уверенно заявила:

– Кетчуп. И принцесса, и малышка желают кетчуп. А еще клубничный йогурт.

Поминки плавно перетекли в сытный ужин. Василиса старалась не грустить и с улыбкой вспоминала короткие беседы с Оксаной Владимировной. Затем супруги прогулялись перед сном и обсудили планы на следующий день: решили сходить в кино, тем более, что в прокат вышел фильм с любимой актрисой Василисы – Дженнифер Энистон, но сначала договорились пообедать в каком-нибудь кафе. Алексей настаивал на необходимости отдыха от плиты, а Василиса не стала спорить. Пускай, готовить она и любила, но посидеть в уютном месте где-нибудь в центральной части города, любуясь из окна видами заснеженного города и наслаждаясь блюдами от шеф-повара было не менее приятно.

Жизнь налаживалась, возвращаясь к привычному ритму, и Василиса уже ничуть не сомневалась, что сегодняшнее известие станет последним в списке жутких новостей, а впереди ждут счастливые месяцы беременности, не омраченные историями о психе, убивающем в парке Красносельского района.

Она ошибалась.

Глава 19

Пятница. Впереди выходные, но Александре было далеко до отдыха. Она стояла возле кабинета руководителя следственного отдела – Рукавицы Владимира Андреевича, в нерешительности переминаясь с ноги на ногу. С Рукавицей они были знакомы лично, и тот ей нравился. Как человек, он был тверд, решителен и не стеснялся проявления эмоций – для Селиверстовой это было одним из показателей сильного характера, а такие близкие по духу люди не могли не привлекать. Как специалист, отличался высоким профессионализмом, собранностью и умением видеть больше, чем другие. Он обладал интуицией. И Александра, как никто другой понимала, насколько эта черта важна в работе, ведь когда улики находятся именно там, где надо, а свидетели отвечают словно по сценарию, остается лишь одно – доверять интуиции, чутью. Такой подход не раз спасал в особо запутанных преступлениях, и она не сомневалась, что подобное помогало и Рукавице. Собственно, интуиция и привела в начале рабочего дня Селиверстову сюда, но привела-то привела, а как аргументировать свой приход не пояснила. Сказать, будто Александра чувствует – поймали не того, она не могла, но иного объяснения не находила. И сейчас, в сотый раз, перечитывая табличку с именем, уповала на одно: интуиция Рукавицы подскажет ему верное решение. С такими радужными, но отнюдь не уверенными мыслями, она наконец и постучалась в дверь.

Ничем не примечательный внешне мужчина, давно привыкший к седине и к прозвищу сына «Мент в рукавице» стоял у окна, и когда Селиверстова вошла в кабинет обернулся с таким видом, словно заранее знал, что именно она скажет. Но Александра положилась на удачу и все же заговорила:

– Владимир Андреевич, я по поводу маньяка.

– Поймали не того. Ты это хотела сказать?

– Вы тоже так считаете, не так ли?

Он вздохнул:

– Селиверстова, важно не то, что я считаю, а то, какие улики мы имеем. А улики в данном случае красноречивее любых слов.

– И вам не кажется это странным?

– Селиверстова, мы с Резниковым лично присутствовали на местах преступления, и я сам вел беседу с Петровым, так что у меня нет повода сомневаться в психическом здоровье обвиняемого. Он болен. Заключение медиков подтверждает лишь то, что мы уже знаем: парень слушал ос.

– Да, ледяных, похожих на льдинки с ажурными крыльями.

– Читала блог? – Рукавица отошел от окна и устроился в кожаном кресле за большим столом, рукой призывая детектива сесть напротив.

Александра нахмурилась, но от предложенного удобства не отказалась. Уютные кресла имелись лишь в кабинете Рукавицы. Они остались от бывшего начальника Конюхова – человека, любившего комфорт и богатство. Даже воспоминания об этой личности вызывали омерзение, поэтому и села детектив лишь на краешек. Поэтому и нахмурилась. В глубине души она надеялась, что новый руководитель избавится от мебели, но увы – кресла все еще «радовали» глаз.

Глядя в простое лицо Рукавицы, Александра ответила:

– Естественно читала. Неужели этот блог вас не смутил? И как насчет фразы: «Да, иначе и быть не может»? Петров ни разу ее не произносил.

– Психи часто нуждаются в общественном признании. Не вижу ничего удивительного в том, что он записывал мысли и делился ими с пользователями.

– В самом факте ничего удивительного нет, – согласилась она, – но как насчет того, каким именно образом все описывается?

– А ты знаешь, как психи ведут блоги и какие слова используют в интернете и в жизни?

– Нет, но я знаю, как легко ввести шизофреника в заблуждение.

Об этом они не раз беседовали с Соколовым. Именно он посвятил ее в некоторые тонкости душевной организации людьми с шизофренией. Как оказалось, он многое знал. Ссылался на рабочие моменты в Управлении, но она не верила. Впрочем, вопрос с подозрительной осведомленностью Соколова мог и подождать, а за пробелы в знаниях она была благодарна. Мысленно.

Рукавица вздохнул. Детектив открыла сумку и продемонстрировала записи – то единственное, чем руководствовалась ее собственная интуиция, настойчиво убеждая в ошибочных выводах полиции:

– Подхожу к зеркалу: вполне доброжелательная улыбка и теплый взгляд, но если взглянуть под другим углом, то можно увидеть совсем иную картину – улыбка сменится хищным оскалом, а глаза… Мои зрачки покажутся вам льдинками с острыми краями, а в них вы увидите холод, пробирающий до костей.

– Селиверстова, зачем ты это зачитываешь?

– Вас по-прежнему ничего не смущает?

Рукавица молчал, посматривая на экран телефона. Явный намек на потерю времени, но детектив сделала вид, будто не заметила:

– А здесь я выписала улики, найденные в его квартире, а также моменты, которые по неясным причинам не были учтены следствием.

– Селиверстова, нарываешься.

– Лишь пытаюсь объяснить вам, почему я не считаю Петрова преступником, – и тут же поправилась, – главным преступником. Безусловно, он имеет отношение к смертям, но…

– Но у меня полно работы, – прервал ее Рукавица, – поэтому предлагаю тебе не выискивать сложности там, где их нет и вернуться к личной практике.

– Владимир Андреевич, я уйду, но эти бумаги оставлю вам и, пожалуйста, подумайте, кому мог принадлежать черный волос, найденный рядом с третьей жертвой?

– Селиверстова, ты много на себя берешь, – мужчина приподнялся, опираясь кулаками на стол. Голос звучал не угрожающе – устало, и все же Александра не стала испытывать терпения руководителя отдела и направилась к двери. Но не успела она взяться за ручку, как Рукавица громко добавил:

– Единственное в этом деле, не оставляющее ни малейших сомнений заключается в том, что Петров – шизофреник. Ты услышала, Селиверстова? Он болен.

Детектив кивнула и вышла из кабинета.

Едкое разочарование было заедено приторно-сладким треугольником трюфельного торта под названием «Незабудка» – названием, таким же нелепым, как и вкус самого торта с непонятно зачем затесавшимся зефиром, беконом и гранатовыми зернами между слоями. Таким же нелепым, как и это утро, начавшееся с рассматривания женского силуэта, составленного из многочисленных разноцветных записей и приколотых прямо на обои напротив кровати, от чего Соколов приходил в бешенство, а Селиверстова только ухмылялась, ясно давая понять: он находится на ее территории и должен жить по ее законам.

Сейчас она сидела в одном из ближайших к дому кафе и пыталась понять подсказки, тихим голосом нашептываемые интуицией, но пока ничего путного не выходило и даже торт не радовал, но Селиверстова не сдавалась. Правильная мысль витала где-то в воздухе, совсем рядом, стоило лишь посмотреть на все иначе. Отложив, самый неудачный десерт, который ей только доводилось пробовать и, прислушиваясь к взбрыкнувшему организму, она на всякий случай сделала дыхательную гимнастику, опустошила целый стакан воды и пообещала впредь носить с собой хотя бы «Эспумизан». Затем уже в который раз вернулась к рассуждениям.

Не могла я так жестоко ошибиться с Рукавицей. Не могла. Он такой же интуит, как и я. Так почему же не обратил внимание на те факты, которые мне не дают покоя с того самого момента, как взяли Шифровальщика? Машина, от которой Петров не избавился, синие волосы. Синие! Уму-непостижимо – это ведь настолько яркая улика! Почему он их не маскировал, не убирал, к примеру, в хвост, хотя бы так? Ведь всего лишь один упавший волос мог сразу привести к нему. Сразу! И это его жертвоприношение животных, а ведь в блоге об этом ни слова. Неужели он не хотел похвалиться своими достижениями? Если нет, зачем тогда сообщал об убийствах женщин? И почему описывал себя со стороны так, словно… Словно делал это кто-то другой. А этот черный волос, найденный рядом с жертвой. Она – блондинка, у Петрова волосы изначально светло-русые, сейчас синие. Так почему же никто не провел экспертизу находки? И почему журналисты так резко замолчали? Да, я попросила содействия, но все же это слишком странно. Сначала сплошные преграды, трупы и неуловимый маньяк, а затем, как по мановению волшебной палочки находятся сразу все улики, и сам убийца буквально на ладони, как будто…

– Как-будто все подстроено… – закончила она тихо мысль вслух и почувствовала забурлившую кровь в венах.

Вот именно! А несчастный Петров стал жертвой собственной болезни и злого пытливого ума! Почему же Рукавица не допускает подобной мысли? Или…

Она еще раз прокрутила их диалог и тут ее осенило:

Ну конечно! Он не сказал, что Петров виновен! Ни разу не назвал его преступником. Ни разу, но! Согласился с заболеванием и повторил это дважды. Значит ли это, что и он сомневается? И если да, то так же, как и мы с Бризом понимает, что в отделе есть помощники Шифровальщика? И… подозревает прослушку? Пытается ли он вычислить тех, кто замешан?

Ей очень хотелось в это верить, а еще верить в то, что Рукавица не так прост, каким хочет казаться.

Уже дома, сидя в носках уютного медового цвета, Александра делала записи, сопровождая мыслительный процесс поеданием сырного бутерброда. Есть хотелось жутко, но желания вставать к плите не было никакого, а Соколов сегодня завтрак не готовил. Да что там! Он вообще не пришел ночевать. Накануне, она как обычно, предложила разобраться в его новом деле вместе, но в итоге все привело к очередному раздраю. Разговора не вышло. Обсуждения тоже. Он повесил трубку и до сих пор не звонил.

– Больно надо, – подумала Александра вслух, выбирая из набора несколько маркеров и, записывая следующее:

Что известно о Петрове.

Правее:

Что известно о Шифровальщике.

Подумала, переместилась в спальню, разложила снимки, распечатки блога и, бросив взгляд на стену, принялась с усердием заполнять бумагу.

Петров Егор Тимофеевич. Двадцать три года. С девятнадцати лет страдает шизофренией. То же заболевание наблюдалось и у деда. Итак, два месяца Егор наблюдался в центре Бехтерева у доктора Аничилидзе Романа Абдулаевича. Причина обращения – настойчивый голос в голове. Затем еще полгода в частной клинике «Благодатная» на проспекте Гагарина. Наблюдения вел Сидорович Иосиф Иосифович. Егор Петров был пациентом не буйным, не агрессивным. Стабилизировав состояние, Егора отправили домой. Он должен был посещать доктора раз в неделю, что он исправно и делал. Но…

Она сменила цвет и продолжила.

Если он получал медицинскую помощь, то почему ему не становилось лучше? Голоса в голове, жертвоприношения… Соколов утверждает, так быть не должно. Я считаю так же. Вопрос: что на самом деле происходило в клинике? И почему Петров перешел в частную?

Насколько знала сама детектив: центр Бехтерева был лучшим в Петербурге, да и доверие государственное учреждение вызывало гораздо больше по сравнению с частниками.

Так почему же Егор сделал столь нелогичный выбор? Личный конфликт или что-то другое? А может влияние психического заболевания?

Далее. Найденные трупы животных и записки со словами: «Жертвы моим друзьям – ледяным осам». Почерковедческая экспертиза подтвердила – писал Егор. Что касается самого ритуала жертвоприношения, то он проходил по одному и тому же сценарию. Это рассказал сам Петров, и подтвердила его мать. Сейчас она после реанимации переведена в общую палату и находится в удовлетворительном состоянии.

Итак, осы просили жертв, и тогда Петров находил мелкое животное, высвобождал от внутренностей с помощью кухонного ножа, складывал потроха в коробку из-под обуви и, заворачивая в оберточную бумагу ледяного голубого цвета, оставлял на алтаре. Алтарем служила обыкновенная металлическая стремянка. После этого осы замолкали. Так происходило последние полгода. Коробки с трупами он выбрасывал на следующие сутки после ритуала, но последние три месяца хранил все дома. Когда прибыли полицейские, алтарь был полон.

Селиверстова взяла в руки фотографию и не смогла скрыть отвращения. На каждой ступеньке стояли коробки. Несведущий мог бы предположить репетицию Нового года –этакая кровавая елка и улыбнулся бы, представляя счастливые лица тех, кому предназначались аккуратно упакованные подарки, но, она, к сожалению, знала о содержимом – видела дохлых черепах, мышей, хомяков. И пусть Петров убивал больных животных, суть это не меняло. Отбросила фото и вернулась к записям.

Блог. Первая запись сделана восьмого декабря – перед тем, как обнаружили замерзшую студентку Ксению Мелкову. Всего в нем пять записей: сообщающие о намерении совершить преступление, объясняющие причины и, собственно, дающие представление о психическом состоянии того, кто все это пишет. В том, что это делал Петров, я сомневаюсь. Да, подозрения основываются исключительно на интуиции, но я уверена не стал бы он описывать свои глаза как льдинки. Как-то это… высокопарно. Даже слишком. И хищный оскал вместо улыбки… Нет. Что-то здесь не так. И волнует еще вот что: на допросе Егор говорил, что убивать женщин просил голос, не осы, он же придумал оставлять записки на месте преступления. Означает ли это участие еще кого-то? Вероятно. И этот кто-то убедил влюбленного Петрова, что все эти действия помогут завоевать девушку Василису.

Относительно большого количества фотографий и влюбленности в девушку: безусловно, это не совсем нормально – в тайне делать снимки, следить, переехать в тот же район, только, чтобы видеть предмет своей страсти. Но, с другой стороны, криминала в этом тоже нет. И по одной маниакальной влюбленности судить о способности убивать напоминающих Василису женщин, довольно опрометчиво. Хотя, и с этим трудно не согласиться, факт такой нездоровой страсти служит прекрасным оправданием для совершения преступлений.

Задумалась, еще раз просмотрела фото жертв и приписала:

И служит отличной маскировкой для истинного убийцы. Очень легко приписать вину такому, как Петров. Не подкопаешься. Да и кто засомневается? Мотив у него есть, животных убивает, с головой проблемы – идеальный подозреваемый! Но в том-то и дело, что идеальный.

Чувствуя возбуждение, вскочила с кровати, бросилась на кухню, на автопилоте достала из шкафчика с запасом сладкого сразу две пачки «Юбилейного» и, на бегу разрывая бумагу, вернулась в комнату. Надкусив квадрат, с чувством полного удовлетворения и легкой улыбкой, вывела ядовито-красным маркером: ШИФРОВАЛЬЩИК.

Что ж, теперь о тебе. Ты оставляешь шифровки возле жертв. Знаком и с Петровым, и с Василисой и… это все, что, можно сказать. Ах да, чуть не забыла! Черный волос, найденный рядом с третьей жертвой. Предположу, что он принадлежит тебе. Где ты мог познакомиться с Егором? Он замкнут, друзей нет. Не работал – содержала мать. Так где же? Вы вместе ходили на курсы вождения? Наблюдались у одного врача? Случайно столкнулись на улице? Бывшие одноклассники? Если да, тогда это может объяснить, почему вы оба преследуете одну и ту же девушку. А в том, что ты, Шифровальщик, ее преследуешь я не сомневаюсь. Все эти убийства ради нее или из-за нее. Об этом ты и сам признаешься в блоге. Но какова причина? Неразделенная любовь? Обида? Месть? И если предположить, что вы из одного круга общения, соответственно и по возрасту близки. А значит тебе не больше двадцати пяти? Шести? Ладно. Возьмем по максимуму, не больше тридцати. Так, уже что-то.

Прожевала очередное печенье, перечитала написанное и взяла новый лист:

Но есть и другой вариант. Вы могли пересечься в клинике и сойтись на, предположим, общих интересах. Или общих воспоминаниях.

Нахмурилась и, едва успевая за мыслями, принялась строчить:

И если это так, выходит у Василисы имеются сразу два знакомых с психическими отклонениями? Повезло, ничего не скажешь. Может ли и сама она быть не здорова? По фотографиям судить нельзя, а никакой конкретики о ней мне не известно. Хорошо. Допустим, все трое знакомы. Какова вероятность того, что сам Шифровальщик проживает в том же районе? Да, не факт, но… Но кто-то должен был иметь доступ к компьютеру Петрова. Или он взломал блог? Тоже вариант. И существовал ли блог раньше, или он появился только для того, чтобы запятнать Петрова? И кстати, «пальчики» с клавиатуры никто не снимал. Понятно, все улики и без того налицо и все же! Это необходимо было проверить! И если обнаружатся не только отпечатки Егора, но и чужие, то они-то и будут принадлежать настоящему убийце! И камеры. Камеры! Там могут быть камеры: если Петров кого-то приглашал или этот кто-то сам проникал в его квартиру, это будет на съемке! Так, хорошо. Эту версию надо проверить. Даже, если она неверна, хотя бы поговорю с соседями и, если удастся достать ключ, то, что еще важнее, сама окунусь в мир Егора. Этим и займусь. А Соколова попрошу наведаться в «Благодатную», и, на всякий случай, еще раз в «Бехтерева».

Александра поморщилась. Нет. Звонить первой, еще и после неудачного разговора, после того, как он первый бросил трубку и до сих пор не позвонил, не сказал, что жив-здоров, что все в порядке… НИ ЗА ЧТО. Гордо подняла подбородок и быстро написала: «Ты сможешь выяснить следующую информацию о Петрове или все делать женщине?»

Ухмыльнулась, представляя, как он разозлится, читая сообщение и нажала «отправить».

Глава 20

Первое, что увидела Василиса, открыв глаза – это завтрак в постель: фруктовый салат, булочка с маком и ряженка. Последние три дня без этих продуктов обойтись не получалось. Организм настойчиво требовал питательное трио. Иногда к нему прибавлялось желание съесть молочную шоколадку или дольку цитрусового мермалада, и тогда Алексею приходилось снова идти на кухню или даже бежать в магазин. На этот раз супруг предусмотрел все, и на всякий случай выложил на поднос не только шоколад, но и пакетик мармелада, и зефир в придачу.

Василиса жадно вонзилась в булочку, благодарно глядя на супруга. И как ей только удалось встретить такого замечательного мужчину? И навернулись слезы. Проклятые гормоны сделали ее настолько чувствительной, что становилось страшно, а ведь они с малышкой лишь в самом начале пути. Что же будет во втором триместре? В третьем? Представила роды, вспомнила дочитанную до дыр мамину книжку и тут же ужаснувшись, отложила сдобу. Перед глазами возникла картина ее тела, надутого как шарик. Надутого не из-за беременности, а из-за таких вот булочек. И усложненные роды, вызванные излишним жиром, и слова врачей: «Придется делать кесарево». Чего-чего, а операций любой степени Василиса боялась не меньше, чем быков. Взглянула на остальные сладости, горестно покачав головой и с виноватым видом обратилась к супругу:

– Лешка-а-а, а ты можешь приготовить кашу?

– Кашу?

– Да. Я решила начать правильный образ жизни и правильное питание, а-то еще располнею. И малышке так будет полезнее.

– Значит кафе отменяется? – улыбнулся муж.

– Ну-у, – бросила последний взгляд на шоколадку и ответила, – я закажу что-нибудь полезное. Представила бисквитный торт, только не обычный, а полезный.

Лешка, словно прочитав мысли жены, усмехнулся.

– А еще я знаешь, о чем подумала?

– О полезной для малышки гимнастике? – засмеялся тот, – если начинать правильный образ жизни, то во всем, согласна, Василек?

– Гимнастике?

Василиса, со школьных лет ненавидела физкультуру и имела хорошую фигуру без каких-либо стараний. Помотала головой:

– Нет. Это я думаю не так важно, как питание. К тому же, если я перестану есть сладкое, то и лишние килограммы не наберу. Зачем тогда гимнастика?

– Резонно, Василек, – Алексей продолжал смеяться, – а беременность, конечно, килограммов не прибавит.

Она улыбнулась, и будто не замечая издевки, продолжила:

– Подумала я о другом. Давай навестим маму.

– Хорошо, Василек. Если ты хочешь, вечером заглянем.

– Хочу! – подскочила на кровати, – и хочу ее чем-нибудь порадовать. С этими волнениями…

– Не продолжай, – спешно перебил Алексей, – забудь о плохом. Порадовать так порадовать. Хочешь что-то купить?

– Да. Мама хотела помаду, – и опустила глаза, – а нам с малышкой нужна новая тушь.

– Не уверен, что малышке нужна тушь, – улыбаясь, заметил супруг, и заметив, как вмиг погрустнели глаза Василька, тут же добавил: – Но тебе тушь, конечно, необходима. Вон какие глаза уставшие.

– Я просто сонная! – надулась Василиса и кинула в него подушкой.

– А вот я тебя сейчас как поймаю… – и заграбастал жену в охапку. По комнате, подобно журчащему ручейку, разлился счастливый смех.

В «РИВ ГОШ», несмотря на изобилие ароматов, которые даже у небеременного Алексея вызывали приступ тошноты, Василиса чувствовала себя прекрасно, а у стойки с духами даже задержалась, вдыхая запах персика и пачули. Он в это время рассматривал вывеску с мужским парфюмом, в уме совершая нелегкий выбор: купить новую туалетную воду или дождаться очередного праздника, вместе с которым неизменно последует ароматный флакон от тещи? Что удивительно, вкус Клавдии Евгеньевны его полностью устраивал, и в конце концов, он решил не лишать ту возможности порадовать его подарком и вернулся к супруге. К этому моменту Василиса уже успела приобрести новые духи, обогатиться парой пробников и спрятать лицо в рукаве пуховика, потому как любимые Aqva allegoria вызвали неожиданное и стойкое отвращение.

Затем еще с полчаса они крутились в отделе косметики для глаз, не меньше времени провели, выбирая резко понадобившийся Василисе блеск для губ, а потом еще маникюрный набор, крем для лица и маску для волос, способную повысить упругость локонов.

Когда, нагруженные непредвиденными покупками, супруги вышли из магазина, оба чувствовали себя изможденными, поэтому обед за уютным столиком пришелся как раз кстати, вернув затраченные силы. Как оказалось, Василиса еще хотела прикупить маме новую блузку, но от посещения «Сокровищницы» по понятным причинам отказалась. Так что необходимо было съездить в торговый центр, и Алексей ни капли не сомневался, оказавшись внутри, у жены появятся новые потребности.

Жадно поглощая мясо по-французски, он тщательно готовился к продолжению шоппинга. Василиса же, четко помня свое утреннее решение, вяло ковырялась в греческом салате – единственном салате без майонеза, а потом так же лениво размазывала по тарелке пюре из брокколи. Не порадовали и парные котлеты. К десерту лицо Василисы дошло до высшей степени удрученности, и Алексей, отлучившись «в туалет», поймал официанта и подговорил принести торт, который по общей договоренности из классического «Черного леса» превратился в «Полезный лес». Счастливая Василиса расцвела прямо на глазах и заявила, что отныне будет питаться только подобными десертами.

– Надо же, Лешка! И полезно и вкусно!

– И не говори, Василек.

По дороге в магазин, она все пыталась найти рецепт полезного торта, но, перерыв кучу разнообразных вариантов, пришла к выводу, что в кафе готовят по тайной рецептуре.

«Какая же она у меня наивная», – с нежностью подумал Алексей и завернул на стоянку.

С блузкой вопрос решили быстро. Клавдия Евгеньевна, как примерный учитель носила исключительно белые, украшая их старомодными цветами-брошами, поэтому, выбрав ту, на которой нитками был вышит цветущий мак, Василиса со спокойной душой проследовала к вешалкам с разноцветными кардиганами.

– Твоей маме нужно что-то еще? – улыбнулся муж, заранее зная ответ.

– Нет, но, Лешка, я подумала… Через пару месяцев появится животик, а у меня все вещи в облипку, а кардиган он и простой, и просторный и…

– И очень тебе нужен. Я понял, Василек, – поцеловал в щеку и кивнул в сторону, – посмотри, может, еще что понадобится.

Алексей присел на диванчик у лифта и стал со стороны наблюдать за мельтешащей супругой. Похоже его совет она приняла буквально – руки пополнялись все новыми и новыми «необходимыми» нарядами, но он не сердился. Денег было в достатке, так почему бы их не тратить? Жены его коллег тратили семейный бюджет на туфли помоднее, платье посовременнее, уборку делали с помощью того же робота-пылесоса, а еду заказывали на дом, тогда как его Василек вещи покупала только, посоветовавшись с ним, не гналась за «звездами», и сама все делала по дому. Ему повезло – это точно.

Но его мать, к сожалению, все равно считала Василису транжирой и шопоголиком, не уставая напоминать об этом при каждом удобном случае, но он не соглашался с доводами матери, из-за чего между ними возникали легкие трения. Он бы очень хотел сближения двух самых близких женщин, но, увы, их взгляды были так же далеки, как Юпитер с Землей.

Глядя, как жена перекидывает через руку очередную вешалку, Алексей едва сдержал смешок. Если бы мама сейчас видела, как его Василек набирает одежду, ее несомненно хватил удар. Она ни за что бы не поняла, зачем брать желтый свитер, если на тебе уже надет такой же, но с высокой горловиной. Она-то относилась к одежде спокойно. Единственное, на чем был ее личный пунктик – это волосы. Каждые полгода мама Алексея в обязательном порядке освежала цвет, скрупулезно отслеживая модные тенденции и… ненавидела рыжий. По этой причине она поначалу и отговаривала его от женитьбы. А ему цвет волос Василька очень нравился. Он был таким же необыкновенно ярким, как и его жена. Таким же солнечным.

О своем существовании напомнил мобильный, и голосом Клавдии Евгеньевны взволнованно поинтересовался:

– Лешенька, с вами все в порядке? Когда вас ждать с Василисочкой? Она сказала, вы будете к пяти, а уже половина шестого. Вы где?

– Скоро будем, – ответил он, заметив, как жена протягивает деньги старику с крысиным хвостиком. Тот сидел в инвалидной коляске, – до встречи, – убрал телефон и направился к ним.

– Спасибо, девушка. Редко, когда встретишь не только красивого человека, но и не безразличного.

– Что вы, – Василиса смутилась и прижалась щекой к плечу подошедшего супруга.

– Все в порядке? – уточнил он, изучая лицо старика, который при ближайшем рассмотрении оказался ненамного старше Клавдии Евгеньевны.

– Да, Лешка.

– Все хорошо, молодой человек. Берегите вашу жену. Она – золото, – старик подмигнул Василисе и поехал прочь. Коляска поскрипывала все время, пока тот неуклюже, с остановками, катился в сторону лифта.

– Бедный… И коляска старая, – с грустью заметила Василиса, глядя ему вслед, – жаль старика. Не повезло ему.

– Да, Василек, но тут ничего не поделаешь. А ты у меня самая добрая.

Первым на встречу гостям вышел Арсений. Он радостно терся о ноги Василисы и с подозрением посматривал на невысокого, но достаточно широкоплечего мужчину, которого с удовольствием принялась обнимать хозяйка.

– Наконец-то, Лешенька! Ты здесь такой редкий гость, что мне до сих пор не верится: ты ли это?

– Он фантом, мама, – улыбнулась Василиса.

– Ой, я таких боюсь! – подыграла Клавдия Евгеньевна, – и насколько мне известно, фантомы не едят картошечку с котлетками, так что пойду убирать со стола.

– Картошечку мы поедим, – засмеялась Василиса, – Лешка больше не фантом.

Арсений, наблюдавший со стороны за странной семейкой, ворчливо мяукнул, напоминая о своем присутствии.

– И тебя не забудем, – Василиса наклонилась и погладила того по спинке. Кот благодарно заурчал.

– Тогда обувайте тапочки и за стол.

Арсений, смекнув, что мужчину радушно принимают, а тот хоть и широкоплеч, но вполне добродушен и ничего не имеет против хвостатых, осмелел и устроился у него в ногах.

«Авось, дополнительно что перепадет», – подумал кот и потерся о джинсовую ткань.

– Наглый жилец, – улыбнулся Алексей и опустил под стол целый кружок колбасы.

– И вечно голодный, – не стала отрицать Клавдия Евгеньевна.

– А я его понимаю, – Василиса, позабыв о правильном питании, с блаженством уплетала котлетку и с болью посматривала на острый соус в ярко-оранжевой бутылке. Он так манил, но молодая женщина держалась. Поминутно вздыхала, но держалась. Клавдия Евгеньевна, заметив труды дочери, быстренько унесла соус в холодильник, а на его место водрузила небольшую тарелку с яблоками.

– Витамины, Василисочка, самые натуральные и очень сладкие. Я эти яблочки по совету соседки взяла и не прогадала. Сама уже половину съела.

Яблоки она любила, но котлетки сейчас казались привлекательнее, поэтому взяла нож, отрезала дольку и вернулась к тарелке.

– Не исправима, – притворно сердито воскликнул супруг.

– Я – мясоед, – парировала Василиса и тут же обратилась к маме:

– Мы же не с пустыми руками! Лешка сейчас принесет.

Клавдия Евгеньевна заохала, заахала, смущенно поправила рукава домашнего платья цвета сливы и что-то пробормотала насчет лишнего беспокойства. Алексей тем временем принес пакеты и, подскочившая Василиса принялась хлопотать, выуживая из них всякую всячину.

Блузка пришлась Клавдии Евгеньевне в самый раз и по размеру, и по фасону, а маковый цветок вообще вызвал умиление. Помада тоже оказалась кстати – утром учительница выжала остатки и уже ломала голову, как быть завтра.

– Ты моя спасительница, – расчувствовалась Клавдия Евгеньевна.

– А ты, мама, все еще красавица, – уверенно заявила Василиса и вдруг предложила:

– Мама, а давай я тебя с кем-нибудь познакомлю! Хватит дома сидеть в одиночестве. Найдем тебе мужчину.

– О, Василек, я пожалуй, пойду-у… ножи потачу, – муж постарался ретироваться за дверь, но Василиса вцепилась в его руку и горячо уверила: – Подожди, Леша. Нам без тебя не справиться.

– Василисочка, я уже…

– Не надо, мама, – перебила Василиса и снова обратилась к супругу: – Ты говорил, отец одной из твоих коллег на каком-то сайте нашел себе пару.

Лешка вздохнул, смутно припоминая тот случай. Да, действительно Отец Витька через сайт познакомился с женщиной, но дальше одной встречи дело не пошло. Избранница оказалась помешанной кошатницей, а у отца Витька аллергия на всех пушистых. Об этом он и напомнил супруге.

– Ну и что! – не отставала Василиса, – ему не повезло, а вдруг маме повезет? Ничего ведь не произойдет, если попытаться, правда? А тебе, мама, пора… пора забыть про одиночество.

Грусть промелькнула в желто-зеленых глазах, но лишь на долю секунды. Василиса не позволила себе размякнуть и с жаром затараторила:

– Да, папа был путешественником и, наверно, самым замечательным человеком на свете, но, мама, его больше нет, а ты все еще жива, поэтому я запрещаю тебе чахнуть и прямо сегодня зарегистрирую на сайте. Найдем хорошего мужчину и тоже путешественника, и ты вновь будешь счастлива. Отговорки не принимаются. Я уверена, папа бы со мной согласился.

Клавдия Евгеньевна ничего не возразила. Молча вышла из комнаты и, включив воду на кухне, долго смотрела на грязные тарелки, силясь остановить поток слез.

– Мама? – теплая ладонь легла на плечо, – я тебя обидела? Я слишком напориста? Извини. Мне лишь хотелось…

– Все хорошо, Василисочка, – Клавдия Евгеньевна принялась отмывать грязную посуду, не в силах заглянуть в глаза дочери.

– Но почему ты плачешь?

– Просто ты такая замечательная, что иногда я удивляюсь, как ты такая выросла.

– Ну, мама, у меня был пример. Ты и папа – мои лучшие учителя.

– Ну да. Ну да…

– Мама, не плачь, а то я тоже расплачусь. В последнее время нервы ни к черту. А в понедельник УЗИ, так что я вообще места себе не нахожу. Вот-вот и узнаем пол.

– Не буду, Василисочка, не буду. Ты иди и не нервничай, я вымою посуду и присоединюсь к вам.

– И мы обсудим мою идею? – Василиса кухонным полотенцем стерла слезы с морщинистого лица и быстро чмокнула мать в щеку.

– Хорошо, Василисочка, хорошо. Иди.

Дочь ушла, а Клавдия Евгеньевна включила воду на полную мощность и начала ожесточенно тереть губкой чашку. Слезы непрерывно стекали с подбородка, растворяясь в мыльной пене. Пожилая женщина плакала не от чувства радости и не от признательности – от боли. Ее Василисочка жила в иллюзиях относительно родного отца, и она не знала, как признаться в том, что он не был путешественником. Как объяснить, почему она сама его выгнала? И стоило ли вообще говорить правду спустя столько лет? Что было, то было. Пусть лучше дочь пребывает и дальше в неведении. А личная жизнь… Клавдия Евгеньевна уже давно позабыла и понятие такое, но, поразмыслив, решила все же уступить дочери. Закрутила кран и крикнула:

– Василисочка, мне нравятся темноволосые! – и после тяжелого вздоха, будто признаваясь самой себе в чем-то постыдном, едва слышно добавила, – особенно с родинкой на правой щеке.

Глава 21

Раньше серый блочный дом легко бы потерялся среди собратьев, но недавно сделанное красочное граффити на стене сделало его узнаваемым.

«А ТУТ В СТО ПЯТАЙ ЖЫЛ КРУТОЙ МАНЯК!» – гласила она, пугая соседей не только жуткой неграмотностью подрастающего поколения, но и восклицательно-радостной формой самого высказывания. Александра передернулась, живо представив последователей Шифровальщика – этаких лишенных внимания и причем не обязательно подростков, считающих себя незаслуженно обиженными вселенной и уверенными в собственных мотивах, какими бы мрачными те не были. Детектив знала много таких случаев. К примеру, история Эдварда Гина, захотевшего повторить славу фильма «Психоз» и на самом деле совершить преступление, основанное на фантазии Хичкока. Поговаривали, что в его доме были найдены человеческие головы, развешанные по стенам. Правда позднее было доказано: тяга к убийствам началась еще с прочтения о зверствах нацистов во время Второй мировой и к Хичкоку имеет мало отношения. Или последователи Чарльза Мэнсона, вступившие в его секту с теплым названием «Семья», слепо доверившие ему свои жизни и считавшие самим пророком. Люди, продолжившие дело Чикатило в России, Зодиака в США, Джека Потрошителя в Великобритании.

Александра боялась даже предположить, во что может вылиться подражание Шифровальщику, а ведь оно возможно. Все яркие преступники так или иначе получали своих поклонников, и у Шифровальщика на это имелись все шансы. Во-первых, три убийства меньше, чем за трое суток и во-вторых, журналистская шумиха, созданная явно не столько для информирования жителей, сколько для рекламы убийцы. Стоит только вспомнить заголовок: «Дерзкий маньяк ищет новую жертву!»

«Дерзкий… – с отвращением подумала Александра, – скорее хитрый и продуманный. И совсем не похожий на Петрова».

Не обнаружив поблизости камер, она смахнула с воротника рой снежинок и подошла к подъезду. Как раз в этот момент дверь открывала девчонка лет тринадцати, и детектив зашла следом, про себя возмущаясь подростковой неосторожностью. Она уже хотела возмутиться в открытую, как дверь возле лифта распахнулась, и на пороге возникла дама неопределенного возраста с поварешкой в руке.

– А вы, простите, кто такая? К кому? Я вас не знаю, – женщина подозрительно оглядела детектива, задержав взгляд на фиалковых сапогах, вернулась к лицу и недовольно обратилась уже к девчонке:

– Леська, ну как так можно? Сколько раз говорить, чтобы ты никого не впускала в подъезд!

– А я и не…

– Не надо оправдываться. Мало маньяков по нашу душу? Еще захотела?

– А я как раз по этому поводу, – моментально ухватилась за слово Александра.

– Журналистка, что ли? – подозрение в глазах никуда не делось, – сапоги красивые. Журналисты нынче хорошо зарабатывают?

Селиверстова не уловила связи между цветом и стоимостью. Да, обувь на ней была дизайнерская – подарок от успешного клиента, но с первого взгляда человеку, не разбирающемуся в подобных вещах, понять это было невозможно. Хмыкнула и ответила:

– Я не журналист – частный детектив.

– Сыщик, что ли? – перебила та.

– Именно.

– И кто вас нанял?

Любопытство дамы нервировало, но именно такие представительницы знали все и обо всех.

– Никто не нанимал, но у меня есть основания полагать, что… – и Александра заговорчески добавила: – поймали не того.

Как она и ожидала, любопытство, которым загорелся взгляд женщины моментально открыл дверь в квартиру – детектив получила любезное приглашение на чай.

– Леська, ты иди чай завари. А вы документы покажите, – дама протянула ладонь.

Александра заметила, что дверь все еще открыта и придерживается рукой с крепко зажатой поварешкой. Предусмотрительно, хотя она и знала – преступнику такой жест не помешал бы. Открыла сумку и продемонстрировала корочку.

– Селиверстова, – прочитала дама, – вроде все правдиво. Проходите.

– Вообще подделать любой документ довольно просто, – не удержалась Александра, – но вы можете не волноваться. Удостоверение настоящее. Я частный детектив и оказываю помощь полиции. Но на будущее: не стоит так необдуманно впускать в дом посторонних. Даже тех, кто обещает посплетничать.

– Что?! Я не…

– Я как представитель закона обязана следить за гражданской бдительностью.

Дама замолчала, хлопая не накрашенными ресницами. Александра понимала, что, возможно, как часто говорит Соколов, много умничает. Возможно, не к месту, но сплетницы ее раздражали, даже несмотря на свою полезность следствию.

Наконец, к хозяйке квартиры вернулся дар речи, и она дружелюбно произнесла:

– Я и сама наглая, так что вы мне нравитесь.

Дверь закрылась, а детективу протянули неухоженную руку:

– Александра Юрьевна. Мы с вами тезки.

Девчонка поставила вазу с подсохшим печеньем и после довольно грубо была выдворена с кухни.

– Ни к чему Леське эти разговоры слушать. Пусть лучше к контрольной готовится. А то гуляет все выходные, а об учебе не думает, – зачем-то пояснила Александра Юрьевна и придвинулась к Александре: – Так что там насчет Петрова?

– Я считаю его подставили, воспользовавшись психическим расстройством.

– Да-да, – закивала хозяйка, – я сразу не поверила в его виновность. Убивать женщин он не мог. Хлюпенький, болезненный. Это делал кто-то другой.

– Он мог убить, – не согласилась Александра, – не судите по внешности. Преступники редко выглядят, как атлеты.

– Ну да, я так и говорю. Мало таких вот преступников? Так и что?

– Он мог попасть под дурное влияние, – озвучив фразу, детектив поняла, насколько нелепо та звучит, но ведь именно это она и подозревала.

– Да, больным людям легко запудрить мозги. Я так сразу и подумала. Вы чай-то пейте.

Селиверстова взглянула на ободок чашки в налете, отодвинула и продолжила:

– Человек он не общительный, по крайней мере так говорит его мать, но переехав сюда мог завести какие-то знакомства или, напротив, у него могли возникнуть конфликты. Сами понимаете, новый дом, соседи. Всякое случается.

– Конечно понимаю, – поспешно закивала Александра Юрьевна, – только я вам вот, что скажу. Егора я знала лично – мы всегда здоровались. Точнее первое время, а потом он стал натягивать капюшон по самое лицо и все что-то бубнил себе под нос. Ну, я к нему не лезла. Не здоровается и ладно. Но как-то это подозрительно. Я об этом сразу догадалась. Стала наблюдать. Никого он к себе не приглашал. Во дворе ни с кем не встречался, только однажды я мусор выносила, а он по телефону разговаривал. Подозрительно так.

– Шепотом?

– Кричал! Кричал, что он все сделает, только бы она его полюбила и, прощаясь, назвал того, с кем разговаривал «друг моих ос».

Селиверстова, не сдержав эмоций, подскочила:

– Так почему же вы полиции об этом не сообщили? Почему никому не рассказали?

– Ну мало ли, о чем может общаться больной парень, я же не думала, что это так важно, – пошла она на попятную, – и вообще когда его забирали, меня дома не было. Мне Лесь рассказала. Школу прогуляла, нахалка.

– Это могло повести следствие в другом направлении, – с досадой вздохнула детектив, – и, наклонившись к хозяйке квартиры, уточнила, – а больше вы ничего не припомните? Может еще какие-то поведенческие странности?

Александра Юрьевна нахмурила лоб, вгрызлась в печенье и ответила:

– Обувь.

– Что обувь?

– Я безумно люблю обувь и всегда обращаю внимание на то, кто во что обут.

– Продолжайте.

– Так вот, я как-то из магазина возвращалась, а он как раз из подъезда выходил, и на нем были лакированные туфли. Большие и явно чужие.

– Почему вы так решили?

– Во-первых, он всегда был в черных ботинках. Высоких таких. А во-вторых, туфли эти были ухоженные. Не из дешевых.

– Вы уверены?

– Конечно. На обувь у меня память отменная. Хотите я покажу вам свою коллекцию?

– Нет, – Александра поспешила на выход.

– Подождите! А чай? – кинулась хозяйка следом.

– В другой раз.

– Подождите, я вам все рассказала, а вы мне ничего! Кто на примете-то? И что, получается, маньяк на свободе?

– Получается. Больше рассказать не в праве. Тайна следствия, – и выскользнула на лестничную площадку.

– Леська! По ночам больше не гуляешь! Поняла? И подружек предупреди, чтобы были осторожны!

Селиверстова, не дожидаясь лифта, вихрем неслась наверх. Ключей добыть не удалось, но благодаря обширному кругозору, природному любопытству и буйному подростковому периоду, детектив умела многое из того, за чтобы никто ее по головке не погладил. Например, вскрывать несложные замки. И, в эту минуту, нагнувшись над отверстием и, звеня собственными ключами, она надеялась, что никто не поднимет тревогу. Никто не уличит ее в нелепой попытке обыграть взлом, бренча связкой в кармане пальто. Похоже, сегодня ей везло: на лестнице сохранялась тишина, замок открылся быстрее, чем она ожидала. Привалившись к двери изнутри квартиры, Александра принялась осматриваться по сторонам.

Оливковые обои, полное отсутствие каких-либо интерьерных украшений, минимум мебели. Компьютер на столе – не изъятый, рядом тарелка с овощным салатом – засохшим. Вилка на полу, огрызок батона. А еще опрокинутые ящики со столовыми приборами, выпотрошенный шкаф с одеждой, перевернутое мусорное ведро – переполненное до такой степени, что можно было смело сказать: перед тем, как Егора взяли, мусор он не выносил. Или… но такое предположение казалось очень маловероятным – кто-то здесь жил в его отсутствие.

– Что же именно ты искал? Зачем устроил этот погром? В квартире осталось что-то изобличающее? Но что? И нашел ли ты то, за чем явился?

Надев перчатки, она принялась изучать разбросанные вещи: замызганные свитера – все черные и один потрепаннее другого, обертки от шоколадных конфет – в основном, советских, но встречались и мини версии «сникерса», обрывки бумаги: чистой, измятой. И рекламные листовки. Много листовок. На одних имелись пятна земельного цвета, края других были надорваны, третьи изрисованы человечками с замысловатыми кудряшками из оранжевых и красных волос. И среди них была та, которая особо цепляла взгляд детектива: разноцветное приглашение на открытие пиццерии – точно такое же, как и найденное во рту у двух жертв.

«М-м-м, не только пальчики оближешь, но и ноги проглотишь! – гласили скачущие по диагонали буквы, – каждому предъявившему флаер, любая маленькая пицца в подарок! Спешите, мы открылись! Количество пицц ограничено!»

Селиверстова не сдержала тяжелого вздоха: не то, чтобы она была ярой противницей подобной еды, нет. Иногда заказывала, часто баловалась в школьной столовой, только ту пиццу можно было назвать скорее «лепешка с колбасными обрезками», или «ленивая нудятина», или «сырный бум без сыра» – и все бы они прекрасно гармонировали с содержимым, но именовать пиццей эти «блюда» язык не поворачивался. На листовке все выглядело напротив, крайне аппетитно: жареное мясо, вьющийся спиралью пар, глянцевые помидоры, аккуратно нарезанные тонкие кружки маслин, огурцов и много еще чего на пышном облаке из теста. И все бы ничего, но упоминание о пиццерии в этом деле порядком надоело и вызывало скорее рвотный позыв, а не ожидаемое слюноотделение. Александра отложила листовку и продолжила поиски, переходя в ванную комнату.

Единственной интересной находкой оказался шампунь для крашенных волос и бальзам по уходу за ними же. Селиверстова вздохнула, а затем открыла шкафчик с грязным бельем. Сюда решила заглянуть до кучи. И уже пожалела. Белье не стиралось давно. Очень. Запах стоял ошеломительный, и, если бы не джинсы, комком громоздившиеся на куче нижнего белья, скорее всего закрыла дверцу и бросилась на свежий воздух. Но джинсы смущали. Не вязались они с этим местом. Выглядели словно чужеродный предмет. Все равно, что взять кусок свежего торта и положить на гору мусора. Превозмогая отвращение и, как никогда радуясь наличию перчаток, детектив выудила джинсы и, расправив, с любопытством принялась их рассматривать. В отличие от остальных вещей, они были не просто чистые – новые. Бирка висела на заднем кармане. В том же месте торчал уголок уже знакомой ляпистой расцветки. Догадываясь о находке, Александра вытащила лист и прочитала знакомый заманчивый текст. Внизу под телефонным номером имелась приписка размашистым почерком: «Приходи, когда осы достанут. Помогу». И имя – Андрей Степанович.

«Кажется, ты это искал. Что ж, искал ты, а нашла я, – злорадно подумала детектив, – настало время узнать, что за пиццерия фигурирует в деле и кто ты такой, Андрей Степанович. Кто. Ты. Такой». Сердце между тем забилось как спятивший барабанщик, и, дрожа от переполняющих эмоций, Александра спешно принялась набирать цифры. Уже через пару секунд с ней заговорил певучий голос, подобно зову сирены, заманивающий мореплавателей в свои чертоги:

– Вас приветствует Максипицца! Самый широкий выбор пицц в городе: вегетарианская, индийская, тайская, мексиканская, морская, русская, итальянская, индонезийская, китайская, японская, десертная, фруктовая, детская. У нас не только пальчики оближешь, но и ноги проглотишь! Не пропустите! Количество пицц ограничено. Каждому, предъявившему флаер любая маленькая пицца в подарок! Вы все еще раздумываете?

Глава 22

Василиса не скрывала радости и как могла помогала маме прихорашиваться у зеркала в прихожей. На свидание та согласилась легко. Подходящего кандидата нашли в тот же вечер. Не путешественник – бывший военный, но Клавдия Евгеньевна заинтересовалась: высокий, для своего возраста статный, на лицо добрый, темноволосый. Седина тронула лишь виски.

И теперь обе трудились в поте лица, примеряя то один шарфик, то другой. Причем выбор каждый раз не устраивал Василису, а пожилой женщине, не желавшей спорить с дочерью оставалось лишь послушно развязывать шелковый атрибут и приниматься за следующий. Наблюдающий за всем этим из-за угла гостиной Алексей, радовался тому, что шарфов у Клавдии Евгеньевны в разы меньше, чем шляпок.

Спустя пятнадцать минут, показавшимися ему бесконечностью, жена довольно пригладила выбившуюся из маминой прически прядь и выдохнула:

– Готово. Мама, он твой.

– Спасибо, Василисочка. Я пойду.

– Удачи, – они обнялись.

– Мама, тебе пора вспомнить о личной жизни! – напутствовала Василиса спускающуюся по ступенькам Клавдию Евгеньевну, – и будь собой!

Когда хлопнула дверь подъезда, Алексей обнял жену и поинтересовался:

– Василек, а с чего ты вдруг так резко обеспокоилась ее личной жизнью?

– Лешка, я давно говорила с мамой на эту тему, а скоро у нас будет ребенок и… – запнулась.

– И что, Василек?

– Обещай, что не будешь йорничать.

– Василек…

Она вздохнула:

– Лешка, я вижу, как мама старается делать вид, что ей живется хорошо, но ты и сам знаешь: сердце, ноги. Я хочу, чтобы кто-то всегда был с ней рядом. Родится ребенок, и я буду навещать ее еще реже. А если она познакомится с хорошим человеком, то они смогут помогать друг другу. И еще… Папы нет. Он не увидит, как родится наша дочь и никогда не сможет с ней играть, а мне… Мне бы очень хотелось, чтобы у нашей дочки был дедушка.

Алексей еще крепче обнял жену, погладил по волосам и тихо произнес:

– Все хорошо, Василек. И у твоей мамы тоже все будет хорошо.

Клавдия Евгеньевна чувствовала себя неуютно. Кафе она не посещала уже много лет – последний раз они с мужем пережидали в общепите дождь, согреваясь чаем. На пирожные денег не хватило, потому что ее муж, но об этом она узнала только спустя долгих семь лет брака, тратил почти половину общего бюджета на свои развлечения. Семь лет она жестоко ошибалась в любимом человеке. Семь лет.

Она пришла раньше условленного часа – по старой привычке и сидела за дальним столиком, без интереса, изучая меню и, рассуждая о причинах, побудивших согласиться на эту встречу. От одиночества она не страдала: у преподавателя младших классов просто не было на это время. О любви перестала мечтать после второго мужа – очередная жестокая ошибка повергла в уныние и навсегда отбила желание встречаться с мужчинами. Назвать жизнь скучной она тоже не могла: один взгляд на веселящихся первоклассников вызывал улыбку, а их успехи заряжали хорошим настроением и дарили понимание, что она делает нечто очень нужное и важное. Это знание буквально окрыляло. Когда тебе далеко не тридцать и даже не сорок – очень важно чувствовать себя нужной.

Василисочка навещала, вместе они ходили по магазинам. Взять ту же «Шкатулку» – Клавдия Евгеньевна никак не могла запомнить правильное название – ездили туда вместе, присматривали вещи, помогали друг другу с выбором. Правда было это до того, как ее Василисочка стала общаться с Ксюшенькой. Но пожилая женщина не обижалась: все-таки у молодежи больше общих интересов и общаться им проще, и это правильно. Внимания дочери ей хватало. Так почему же она согласилась на эту авантюру с первым попавшимся мужчиной?

«Да потому что лучше делать вид, что занимаешься личной жизнью, чем выслушивать, как Василисочка восхищается своим отцом, уверенная в том, как мне тяжело живется после его смерти. Как жалеет меня», – мысленно сама себе ответила Клавдия Евгеньевна и, отложив меню, продолжила грустные размышления, но уже вслух:

– А ведь я его даже по-настоящему не любила.

– Клавдия? – вывел из задумчивости мужской голос.

Она подняла глаза и кивнула. Подошедший выглядел чуть старше своего двойника на фото. От приплывшего вместе с ним сигаретного запаха защекотало в носу. Женщина поморщилась: она терпеть не могла курящих мужчин, считая пагубную привычку едва ли не худшей среди всех свойственных человеку.

– Владимир. Очень приятно, – поклонился и сел, введя Клавдию Евгеньевну в ступор. Никогда никто перед ней не кланялся, и она смутилась.

– Простите, – он развел руками, – не знаю, о чем говорить. Моя дочь настояла на этой встрече. И снова простите. Я не должен был этого говорить. Я давно не общался с женщинами, – и умолк.

Клавдия Евгеньевна тоже не знала, о чем говорить, но точно для себя поняла: этот мужчина не сможет ее заинтересовать. Она любит понапористее, поувереннее. Таких, какими были оба ее мужа.

«И оба оказались чудовищами, – напомнил голос из недр памяти, – забыла, сколько пролила слез? Как долго восстанавливалась после того, как узнала правду? Забыла?»

Нет, женщина все помнила. Но лишь ночная тишина была свидетелем того, как она плакала, закусив кулак. Как образы прошлого врывались в память, тревожа сердце и, оставляя глубокие, нестираемые следы горечи. Василисочка об этом и не ведала. Для нее мама всегда была той, кто счастливо прожил в браке семь лет. Той, чей муж-путешественник погиб где-то на горном перевале.

– Простите. Клавдия, у вас все в порядке? – Владимир с участием заглянул в ее глаза, но тут же отодвинулся, не решаясь посягнуть на чужую территорию.

– Да. Задумалась.

– Вы изменились в лице, но, конечно, это не мое дело.

– Вы правы, не ваше, – устало согласилась та.

– А у меня еще есть сын, – неожиданно признался бывший военный, – он зубной врач.

– У меня тоже был сын, – тихо произнесла Клавдия Евгеньевна и замолчала.

Спустя пару минут Владимир предложил:

– Может, что-нибудь закажем?

Она безразлично пожала плечами.

Они просидели больше часа, обменявшись от силы десятком фраз, но уйти раньше Клавдия Евгеньевна не могла – боялась, что дочь заподозрит о неудавшемся свидании. Владимир тоже не торопился, хотя явно был не в своей тарелке. Из кафе вышли вместе, дошли до остановки, как-то нелепо попрощались. Он сказал что-то о несварении желудка, она упомянула о неотложных делах. Пожелав хороших выходных, Владимир сел в автобус, а Клавдия Евгеньевна побрела по запорошенному снегом асфальту в сторону дома.

В душе не было ни досады, ни разочарования – пожилая женщина и не надеялась встретить достойного человека. К тому же, ей было страшно снова ошибиться. Двух раз хватило, третий без надобности. Зато теперь она могла с чистой совестью сказать дочери, что попробовала и не получилось.

Порой Клавдии Евгеньевне казалось, что им стоит поговорить откровенно, но пока она не придумала, как обойти больную тему. Как рассказать все так, чтобы утаить правду.

Ветер ненавязчиво ворошил снег. Рано пришедшая в этом году зима набирала обороты. Клавдия Евгеньевна всегда любила зиму, и ее Василисочка любила. Когда дочь была маленькой, она часто читала ей перед сном «Снежную королеву» – любимую сказку из собственного детства. Василисочка тоже полюбила эту книгу, и когда подросла, сама читала ее маме. Обе представляли себя королевами льда, но только добрыми. И каждую зиму после школы, когда позволяла погода, лепили из снега замок, фантазируя, как бы они обустроили свои ледяные хоромы.

Да, Клавдия Евгеньевна любила зиму: видела прелесть в снежных «балеринах», замысловатых ажурных узорах инея на стекле, в хрустальных сосульках, которые, словно серьги свисали с крыш домов. Она всегда была натурой романтичной, не обделенной воображением, и, наблюдая за выросшей дочерью часто видела в ней себя. Вот только она все же повзрослела и утратила иллюзии, а ее Василисочка – нет. По этой причине Клавдия Евгеньевна часто испытывала страх за судьбу дочери, боясь последствий ее доверчивости и инфантильности. Но все обошлось, и, хотя она очень походила на мать, судьбу не повторила, повстречав нормального мужчину.

Подъем на этаж, как всегда дался нелегко. Клавдия Евгеньевна отдышалась и только тогда повернула ключ. За дверью раздалось радостное мяуканье и знакомое восклицание. Приятно было знать, что дома ждет дочка, ведь такого не случалось уже давно. Натянув на лицо улыбку, женщина вошла в квартиру.

– Мам, ну как? Он тебе понравился?

– Не сложилось, Василисочка. А вы тут как?

– Да мы-то что? Рассказывай!

– Взрослым людям сложно угодить, Василисочка, но мы попробовали.

– Наверно, – вздохнула Василиса, прижимаясь к супругу, – ладно, подумаем. А мы с Лешкой присматриваем кроватку, – и продемонстрировала фотографию на телефоне.

– Василисочка, так рано еще выбирать. Пол не известен. Подожди, УЗИ…

– Да! УЗИ уже в понедельник! – Василиса погладила животик и улыбнулась так, как могут улыбаться только будущие мамы.

– Василисочка, а если будет мальчик? Все эти рюшечки и цветочки. Это в моей молодости радовались тому, что удалось вообще купить хоть что-то, а сейчас выбор большой и можно подобрать подходящие вещи.

– А нам с Лешкой кажется, там девочка.

– Василисочка, ну а если все-таки мальчик?

Мальчика она бы не хотела, но сказать об этом маме значило обидеть, невольно напомнив о сыне, поэтому опустила глаза и молча вернулась в комнату. В интуицию мамы Василиса не верила. Не хотела верить, но доля сомнения уже дала первый росток, поселив в душе суеверный страх, а вместе с ним и, воскресив образ брата, пропавшего много лет назад.

Глава 23

У пиццерии, согреваясь от холода бегал и потирал руки студент. Он скандировал: «У нас не только пальчики оближешь, но и ноги проглотишь!» и дальше по тексту, размахивая веером листовок. Александре он всучил рекламку прямо под нос, но детектив, не улыбаясь, отмахнулась от предложения и открыла дверь. Народа было много. За столиками шли оживленные беседы, официанты сновали туда-сюда, у стойки стояла девушка с ярко-накрашенными губами и быстро произносила по телефону хорошо заученный текст.

– К сожалению, мест сейчас нет, – улыбнулась она, как только Александра приблизилась к витрине с муляжами, – но вы можете взять максипиццу с собой. «Маргарита», «Донна Франческо», «Барбекью», «Гавайи». У нас самый широкий выбор. Мексиканская, русская, итальянская… – продолжала девушка, демонстрируя отбеленные зубы, – а при наличии флаера вы получите…

– Я осмотрюсь, – перебила детектив и прошла к только что освободившемуся столику в углу, у дальней стены.

Камер было несколько: на входе, у стойки, над туалетом и еще одна в дальнем углу, где разместилась Александра.

– Добрый день! – напротив возникла официантка с гладко прилизанными совершенно белыми волосами, – не желаете ли попробовать фирменную «Максипиццу» с мясом на гриле?

Слюнки не потекли, но желудок призывно заверещал, напоминая о скудном завтраке:

– А что входит в ее состав?

– О, самые вкусные ингредиенты! – официантка с готовностью начала перечислять длинный список из всего того, что рекламировала любая другая пиццерия.

Селиверстова не сдержала разочарования:

– Вы предлагаете стандартную пиццу, каких полно в городе. Не заинтересовали.

– О, нет! У нас особый соус из тосканских помидоров, сдобренных соусом «Бешамель».

– То есть вы смешали два соуса и назвали это своим фирменным?

Кажется, официантка с бейджиком «Арина» растерялась. Хлопая наращенными ресницами, она смотрела то на посетительницу, то оглядывалась на стойку с красногубым администратором.

– Хорошо. Я буду фруктовую, – сухо произнесла Александра, – надеюсь, там нет вашего фирменного соуса?

– Нет, – официантка улыбалась изо всех сил, – белый с ароматом пломбира.

– Звучит не дурно.

– Желаете что-нибудь еще? Напитки? У нас, кстати, бесплатный вай-фай и вы можете скрасить минуты ожидания за просмотром тематической короткометражки. На нашем сайте…

– Реклама меня не интересует, – перебила детектив, – но у меня есть пара вопросов. Не подскажете ли, как найти Андрея Степановича?

– Зазывалу? Так он вчера работал. А что-то случилось?

– У меня к нему есть пара вопросов.

– А вы…

– Частный детектив Александра Селиверстова. Вы хорошо знакомы с Андреем Степановичем?

– Ну, он раздает флаеры. А что все-таки случилось?

Не отвечая, она протянула фото первой жертвы, присланное Бризом с места преступления:

– Эта девушка вам знакома?

– Простите, я… Я не очень понимаю…

– Вы не ответили.

– Она… боже, белая… – Арина и сама побелела не меньше трупа. Александра испугалась обморока, но обошлось. Девушка облокотилась на столик.

– Арина, посмотрите, пожалуйста, и постарайтесь вспомнить, видели ли вы эту девушку?

– Я… я… поговорите с нашим администратором Виолеттой, – испуганно повторила Арина, – Я… я лучше принесу ваш заказ, – и буквально побежала, ловко лавируя между столиками. Около администратора она притормозила, кивком головы указав в сторону Александры, и скрылась за дверями кухни. Красногубая девушка пулей метнулась к столику:

– Пройдемте в другое место, пожалуйста.

Детектив приподняла бровь.

– Не хочу мешать посетителям, – улыбнулась та, – поэтому предлагаю поговорить в комнате для персонала.

– Хорошо.

– Не беспокойтесь, ваш заказ принесут.

Как только дверь за ними закрылась, девушка попросила:

– Ваше удостоверение, пожалуйста.

– Конечно, – Александра продемонстрировала корочку.

– Ага, – посмотрела, перевела взгляд на Селиверстову:

– Не подумайте ничего такого, но ни к чему людям видеть здесь детектива. Это их может напугать, а мы открылись всего-то ничего. Не хотелось бы иметь какие-то проблемы.

– Понимаю. Виолетта, могу я узнать, как давно вы знакомы с Андреем Степановичем?

– Он тут работает почти с открытия, а почему вы им интересуетесь?

– У меня к нему есть ряд вопросов, – туманно ответила детектив и продемонстрировала то же фото, что и Арине, – вы узнаете эту девушку?

– М-м-м-м, – неуверенно начала та, – людей много, а у меня не слишком хорошая память на лица, поэтому, возможно я и ошибаюсь, но кажется я ее видела пару раз. Хотя… Можно телефон?

Детектив кивнула.

Виолетта поднесла экран ближе к глазам:

– М-м-м, нет, не уверена. А она…

– Взгляните на следующий снимок.

– М-м-м.

– Пролистните дальше.

– М-м-м, кажется, я видела этих женщин в интернете. Это… Постойте, это же жертвы маньяка! – произнеся последнее слово, она заметно побледнела, – его же поймали!

– Поймали, но в деле возникли некоторые нестыковки.

– А Андрей Степанович тут при чем?

– Он мог быть знаком с жертвами.

– М-м-м-м, он старичок необщительный, так что я уверена, вы зря теряете время.

– Я хотела бы сама сделать выводы: зря я теряю время или нет. Так когда начинается его рабочий день?

– Завтра? По нечетным дням он работает, кажется, с трех или Марк с трех, а он с двенадцати… Вы лучше у моего мужа спросите. Это он набирает зазывал. Но не думаю, что разговор с Андреем Степановичем чем-то может вам помочь. Уверена, он не был знаком с теми женщинами. Он сторонится людей, понимаете?

– Сторонится и работает зазывалой? – усмехнулась детектив.

– Мы его приняли из жалости, понимаете? Таким, как он надо помогать.

– Что вы имеете ввиду?

Администратор вернула телефон и брезгливо ответила:

– Он инвалид, вот мы его и взяли. К тому же у него не двигаются ноги, а это все равно, что их и вовсе не иметь, а наш лозунг… – и засмеялась, прикрывая рот ладонью, – смешно, понимаете? Ног нет, проглотишь ноги. Понимаете?

– Нет, – сухо произнесла Александра, с отвращением глядя на красногубую девушку, чьи черты лица оказались намного приятнее душевных.

– Уверена, он вам ничем не поможет, – продолжала та, посмеиваясь.

– Мне нужно с ним поговорить.

– Как хотите, конечно, но зря потеряете время. Полиция, когда была здесь опрашивала всех и его. Так Андрей Степанович говорил, что ничего не видел и память у него плохая, так что…

– Так что я теряю время. Вы правы. И теряю я его именно сейчас, выслушивая ваши совершенно не интересующие меня выводы относительно Андрея Степановича. Так когда я могу его увидеть? У вас есть его адрес? Телефон?

Администратор, не испытывая и толики стыда, хмуро ответила:

– У меня нет. Если вам так необходимо увидеть инвалида, поговорите с моим мужем. Он придет через час.

– Буду ждать, – и детектив первой вернулась в зал.

Ожидание заказа оказалось продолжительным. Скучающая и проголодавшаяся Селиверстова осмотрелась вокруг и затем «вошла» в любезно предоставленный интернет. На почту пришло новое письмо. Детектив, не веря глазам, уставилась на мигающее сообщение. Еще в тот день, когда она узнала о блоге Петрова – подписалась на рассылку новостей, сделав это лишь для того, чтобы более подробно изучить записи и быть может выяснить, кто именно оставлял лайки. Но она никак не ожидала, что блог оживет! Петрову разрешили пользоваться интернетом? Это казалось более, чем странно и скорее подтверждало ее догадку: пишет кто-то другой. Она быстро нажала «просмотр» и принялась читать свежую запись. Как выяснилось блог работал уже четыре дня:

Из блога Еu1h24

Осы говорят пора действовать. И снова болит голова. Вру! Ни хрена у меня не болит и ос не существует! Нет никаких ос! Нет! Слышите? Готовы узнать правду? Жертвы не прекратятся, потому что я на свободе и все еще мечтаю о ее страданиях. Она выросла, и моя ненависть вместе с ней. Завтра выложу список жертв. Вы хотите поучаствовать? Выбрать ту, что умрет? Уверен, каждый человек получает удовольствие от осознания своей значимости, от возможности влиять на чужую жизнь. В нашем случае, влиять на то, кто останется вдыхать этот поганый воздух, загаженный по самое не могу.

Не пропустите. Завтра. Завтра будет сложный выбор, а пока скажу одно: осталось две. Две. Затем… Помните, я рассуждал о похищении? Так вот мне это по-прежнему кажется самым верным способом. Да, иначе и быть не может.

Нравится: 9

Не нравится: 1

Александра с трудом сдерживала эмоции. Это невозможно! Убийца не только продолжает вести блог, но и делает это нагло, грубо. Он уверен, что эту запись не увидит полиция! Уверен в своей неуязвимости!

Обуреваемая негодованием, она скомкала салфетку, бросила на стол, снова помяла в руках и вернулась к чтению.

Из блога Еu1h24

Пока за меня отдувается шизофреник, мы с вами выберем новую жертву. Кто же это будет? Дизайнер или гинеколог? Кто умрет на этот раз? Голосуем.

У вас есть один день. Вы можете обосновать свой выбор. Мне интересно. У каждого есть свои предпочтения. Да, иначе и быть не может.

К ужасу Александры голосование проходило активно. Воодушевленные читатели не только обосновывали выбор, но и высказывали пожелания относительно смерти, допуская в сообщениях улыбочки и подмигивающие смайлики. Лайки множились, интерес к блогу возрастал, комментариев был отбой. Сдерживая дрожь, она сделала сканы первой десятки, среди которых было: «Убей парикмахера, потому что парикмахеры всегда лезут не в свое дело и стригут не как хочет клиент, а как они видят сами, а видение у них идиотское! Из-за этих дебилов моя жена в последний раз истерила так, что побила всю посуду!», «Пусть сдохнет гинеколог. Эта тварь сказала, что у меня что-то там с яичниками, а все было в норме и я зря глотала таблетки!», «Дизайнер! Что это вообще за профессия?! Обдираловка!», «Гинекологи! Вечно хрень какую-нибудь находят там, где ее нет! Одни нервотрепки устраивают. И вообще: почему только гинеколог? Убей любого другого врача. Все они…!»

Александра отложила телефон и закрыла глаза: читать о ненормальной, еще и обоснованной жестокости было невыносимо. Складывалось ощущение, будто она попала в сеть убийц, маньяков и психов. Каждое сообщение горело такой безумной кровожадностью, словно собравшиеся получили возможность выплеснуть негатив, копившийся десятилетиями. Никакой закаленной психики не хватит, чтобы спокойно прочесть от некого «Одуванчика» способы, как лучше замаскировать труп под куклу. Это было страшно. Поистине страшно. И Александра, давно привыкшая к преступникам сейчас тяжело дышала, чувствуя молот сердца, отбивающий мгновение за мгновением, наполненное жуткими образами, рожденными богатым воображением. Она буквально заставила себя вернуться к чтению.

Из блога Еu1h24

Победил гинеколог. Видимо, сильно досадили эти бабские врачи, раз вы столько нафантазировали об их смерти. Читать было любопытно. Что ж, выбор сделан. Жаль, шифр разгадан – я так хотел еще помурыжить следаков, но ладно. Найдут труп, начнут изучать улики, а улики-то приведут к еще одному мертвецу. Все предусмотрено. Да, иначе и быть не может. Записку я оставлю Рыж – пусть сходит с ума от страха. И раз вам так понравилось принимать участие, тогда помогите мне с выбором, что оставить на этот раз: шляпку с дебильным название «биби», цифру «семь» или ее любимую с семи лет книжку о «Снежной королеве»? Ответы жду завтра, ведь на днях гинеколог должен умереть.

Да, иначе и быть не может.

Понравилось: 15

Не понравилось: 1

– Ваш заказ, – прозвучало где-то вдалеке, и аромат пломбира заполнил ноздри. Селиверстова медленно оторвалась от экрана и не мигающим взглядом уставилась на фруктовый хоровод, проворно запущенный рукой Арины. Такой трюк проделывали для каждого посетителя, увеличивая эффектность и без того впечатляющего внешнего вида.

– Приятного аппетита, – улыбнулась Арина, сняла пиццу со специальной подставки и поставила перед Александрой. Та даже не кивнула, полностью растворившись в размышлениях – мысли детектива в эту секунду вертелись намного быстрее фруктовых ломтиков. Они в неистовом танце пересекали подкорку сознания и пытались прорваться наружу. Интуиция подбадривала их, пиная в нужном направлении.

– Шляпка «биби». На половине снимков в квартире Петрова Василиса была в шляпке «биби». Совпадение? Не думаю. Эта женщина как-то связана с Шифровальщиком. Именно она его цель – это точно, и он все еще на свободе, а значит…

То, что Василиса в опасности теперь не оставляло ни малейших сомнений. Александра с отвращением свернула блог. Нужно было во чтобы то ни стало разыскать эту женщину, разыскать гинеколога, и она первым делом набрала друга, но поскольку Бриз не отвечал, пришлось наплевать на эмоции и обратиться к Соколову – обида временно забывалась, сейчас главным было избежать новых жертв.

– Саша, привет! – раздалось в трубке, – я все узнал, но сначала давай погово…

– Он на свободе, – перебила Александра, – и на днях будет труп.

– Подожди. О чем ты?

– О том, что Шифровальщик ведет блог, – Селиверстова тяжело выдохнула, – он все еще его ведет…

Глава 24

Выходные прошли замечательно. В субботу все трое побывали на выставке ручных работ, где Клавдия Евгеньевна приобрела себе брошь, а Василиса обзавелась еще одной шляпкой в тон к недавно приобретенному вечернему платью. После Алексей пригласил их в пекарню «Буше», и они насладились ягодными эклерами, а в завершение дня посетили кино, правда Клавдия Евгеньевна так устала, что на середине фильма пришлось везти ее домой.

Воскресение супруги провели под девизом «Все лень» и отдохнули на месяц вперед, но в понедельник, подъезжая к женской консультации, Василиса не скрывала: радость от предвкушения УЗИ погасла, потушенная страхом. Она очень боялась результатов, ведь если это и правда мальчик, то рано или поздно мама аккуратно, но подведет к нужному имени. В память о пропавшем сыне, она сделает все возможное, чтобы Василиса пришла к правильному решению.

Влад… Одно лишь сочетание букв вызывало страх. Брат пропал много лет назад, а она, Василиса тогда уже была под маминым сердцем. Так совпало: трагедия и счастье сплелись воедино. Влада официально признали без вести пропавшим, а спустя пару дней мама узнала о беременности. Влад… Все воспоминания о котором сводились к фотографиям веселого рыжего школьника и к молчаливым слезам по ночам, когда мама думала, что Василиса крепко спит и не слышит. Но она слышала и иногда тоже плакала.

У входа стоял фотограф, напротив счастливая пара. На руках у него был сверток, перевязанный синей лентой, у нее скромный букет и воздушный шарик с надписью «Спасибо за сына». Василиса опустила глаза, стыдясь своих мыслей, не в силах разделить чужое счастье. Нет, она не хотела мальчика. Мальчики пропадают. Мальчиков не находят. Хлопнула дверцей, осознавая иррациональность собственных размышлений и направилась к зданию. Девочек тоже похищают и даже чаще, но… Но это происходит в сводках новостей, в фильмах, а брат исчез из ее жизни. Исчез в реальности.

– Я с тобой! – супруг поставил авто на сигнализацию и подбежал к Василисе.

Она отогнала печальный образ, посмотрела на Лешку, представляя, как тот огорчится, если УЗИ покажет мальчика и в сомнениях прикусила губу.

– Василек, ты волнуешься? Я договорюсь. Мне разрешат.

– Лешка, для таких, как ты там висит объявление: «Вход в кабинет УЗИ родственникам запрещен!»

– Такие, как я, Василек, могут уговорить врача сделать исключение, – он улыбнулся, нежно сжав ее ладонь.

– Спасибо, Лешка, но по отношению к другим это нечестно. Ты можешь подождать меня у кабинета, если, конечно, не хочешь прогуляться, потому что очереди…

– Я подожду, – перебил Алексей, – к чему тебе одной скучать? – и тут же поправился: – Вам.

Василиса грустно взглянула на мужа:

– Но если УЗИ покажет…

– Мальчика? Я думаю твоя мама ошибается, а если нет… Да, я хочу девочку, но девочка или мальчик – это не имеет значения. Я в любом случае вас люблю, – и, смеясь добавил:

– Идем, Василек, тебя я люблю, а вот очереди все же не самая приятная вещь в мире, хотя ты же можешь позвонить Сорокиной, – он подмигнул.

– Ну уж нет. Лучше поспешим, – и сама потянула его к двери.

У кабинета толпились мамочки. Они возмущенно охали, ахали, ворчали про потраченное время, жаловались на усталость, а самая высокая с животом, скрыть который не мог даже мешковатый свитер, махала медицинской картой перед лицом у соседки и вопрошала:

– Что это такое?! Это как надо издеваться над беременными? Я на последнем сроке! Мне вообще нельзя волноваться!

Заметив новоприбывшую, подскочила к Василисе:

– Вы ей звонили? Мы же с вами вместе у нее наблюдаемся! Я вас помню. Вы же Варвара, да?

– Василиса, – поправила та, начиная припоминать стоящую перед ней женщину. Они обе наблюдались у Сорокиной и заходили в ее кабинет. Ольга, так звали эту высокую женщину, спорила о времени приема и настаивала на том, что ее должны принять первой только потому, что она на девятом месяце. Запись в медицинской карте других девушек ее не волновала. В итоге они зашли вместе и вместе были выдворены из кабинета. Сорокина потребовала, чтобы они за дверью решили, чья сейчас очередь. Ольга покричала, побунтовала, и Василиса пропустила ее вперед. К несчастью, им доводилось видеться еще раз. В тот день они и разговорились, вернее разговорилась Ольга, сетуя на тяжелую беременность и сломанную машину, без которой так тяжело было добираться до консультации.

– Василиса, да, перепутала, – Ольга, наконец заметила Алексея и сбавила обороты, – простите, Василиса. Я на нервах, поэтому такая. Сами понимаете, беременность, предстоящие роды, – и положила обе ладони на живот, – я нервничаю, и она нервничает. А это вредно. Но как тут можно по-другому, когда ее нет на месте?

– Анны Сергеевны? – уточнила Василиса, чувствуя, как напряглись пальцы супруга.

– Да! У вас же есть ее номер. Позвоните!

Сорокина была матерью ее одноклассницы. С Леной они не дружили, обменивались парой фраз, как и положено вместе дежурившим девочкам, но не больше. Однако, Анна Сергеевна еще в те годы очень хотела сблизить дочь с Василисой. Она все время ставила ее в пример троечнице Лене, что по мнению самой Василисы выглядело крайне неправильно, угощала шоколадом и приглашала в гости. В общем, Сорокины Василисе не нравились. Телефон взять пришлось только из цели собственной безопасности. Анна Сергеевна разрешила звонить в любое время суток, если ту что-нибудь начнет беспокоить, ненавязчиво напоминая о дне рождении Лены в конце месяца и о том, как она была бы рада повидаться с Василисой.

– Позвоните, а то мы все ждем и ничего не понимаем, – продолжала Ольга, прислоняясь к стене. Лицо побелело, губы плотно сжались.

– С вами все в порядке? – Алексей глазами выискивал медработника, но в коридоре находились только посетители.

– Иногда хватает, – пояснила Ольга, закрывая глаза и делая глубокий вдох. Стулья тут же освободились, гомон утих, женщину усадили. Кто-то предложил воды, кто-то «нош-пу».

– Все… нормально, – с перерывами сказала та, делая неспешные глотки «Аква минерале», – наверно, тренировочные.

Глядя на страдальческое лицо Ольги, Василиса все же решила позвонить Анне Сергеевне, но телефон оказался недоступен.

– Она может быть в метро или в лифте.

– Девушка, у меня назначено на одиннадцать, а сейчас двенадцать, ее нет уже час! – послышалось со стороны.

– Да, – слабо произнесла Ольга, – и в регистратуре помочь ничем не могут.

Василиса набрала повторно, еще раз и еще, но результат был тот же.

– Она же работает посменно, да? – спросил Алексей, читая табличку.

– Да, – кивнула Василиса, – Анна Сергеевна гинеколог, но временно заменяет узистку.

– Так у нее нет образования?! – женщина в уголке едва не грохнулась в обморок и начала усиленно обмахиваться медицинской картой.

– Есть, есть, – поспешно успокоила ее Василиса, – не волнуйтесь. Она и раньше работала узисткой, – и вспомнились дни, когда Анна Сергеевна предлагала в случае необходимости, не стесняясь, обращаться к ней. Обещала, если так случится, подсказать хорошую клинику, где бы сделали аборт. Она вообще была странная – эта Анна Сергеевна. Временами Василиса жалела Лену: той явно не хватало любви и ласки, а чего был перебор, так это контроля, прямолинейности и тем секса.

– Но надо же что-то делать! – возмутилась та самая беременная, что предложила «нош-пу».

– Надо, – произнесла Ольга, по-прежнему бледная и измученная. Она явно нуждалась в осмотре, и Алексей, то и дело осматривая коридор, первым ринулся навстречу женщине в белом халате. Она шла как раз к кабинету УЗИ.

– Это она? – с надеждой спросила беременная в красном комбинезоне.

– Нет, – тяжело выдохнула Ольга и резко опустила голову.

– Обморок! Обморок! – закричали со всех сторон.

Перепуганная Василиса вжалась в стену. Женщина, которую остановил Алексей бросилась на помощь и к облегчению всех присутствующих, вскоре беременная открыла глаза.

– Василек, ты как? – Алексей обнял жену, погладил по волосам, уводя прочь, в сторону лифта.

– Это был обморок, Лешка, да?

– Похоже. С ней все будет хорошо. Идем на воздух. Ты и сама бледная.

– Я, я испугалась.

– Конечно, Василек, все испугались. Воды хочешь? Она в машине. Или может печенья?

– Нет, Лешка, нам надо дождаться Анну Сергеевну. У меня же УЗИ!

– Та женщина ничего не знает. Давай поедем в платную. К чему эти нервы? Сорокина могла попасть в пробку, потерять телефон, мало ли что. Ждать ее, по-моему нет смысла. Потом принесешь результаты и покажешь. Согласна?

Василиса неуверенно кивнула. Они спустились на первый этаж и в регистратуре попытались выяснить причину отсутствия Сорокиной, но бабулечка в очках находилась в замешательстве: она работала здесь уже более сорока лет и за все это время Анна Сергеевна ни разу не опаздывала на прием. Алексей вздохнул и вывел жену из здания.

На морозном воздухе стало легче, а печенье с орехами чуть-чуть подняло настроение. Василиса согласилась поехать в платную клинику, и вскоре они выехали с территории консультации. Мысли то и дело вращались возле Анны Сергеевны. Дурное предчувствие не давало покоя. Василиса нервничала, и как результат, осмотр вышел неудачный: ребенок не поворачивался, гордо демонстрируя спину, не шел ни на какие уговоры и определить пол не удалось.

– Развитие вашего ребенка соответствует сроку. Он здоров, а пол узнаете чуть позже. Разве это столь важно? – женщина, ненамного старше Василисы протянула снимок, на котором отчетливо виднелась голова, ножки, ручки. – Я понимаю, как сильно хочется узнать пол. Это ведь первенец?

– Да, – ответил Алексей.

Доктор ослепительно улыбнулась:

– У меня двое. С первым я возилась так, что аж самой было страшно. Пол узнала на таком же сроке. А со вторым успокоилась, моя девочка тоже не хотела поворачиваться. Капризничала. Собственно, она такой и выросла. Узнала только на двадцать первой неделе. Ну и что? Главное одежду покупать универсальную.

– Мы просто очень ждали этого дня, – Алексей обнял жену, погладил по животику и еще раз спросил:

– А еще раз можно попытаться?

Доктор задумалась:

– Теоретически да. Вы можете пройтись по коридору, выпить сладкий чай. Во втором триместре это помогает. Знаю по собственному опыту.

– Василек?

– Я не хочу чай, – Василиса опустила глаза, – я хочу домой.

– Правильно, девушка, отдохните и не переживайте. Скоро вы все узнаете.

«Скоро вы все узнаете», – эта фраза преследовала всю дорогу. Разочарование, волнение, необъяснимая тревога сжимали сердце, окружая эти простые слова каким-то совершенно непонятным зловещим ореолом. В эту минуту сомнения в правильности маминой интуиции отпали окончательно. Подъезжая к дому, Василиса чувствовала: внутри мальчик с характером. Упрямый, как ее собственный отец.

У квартиры Алексей притормозил, и нехорошее предчувствие стрелой пронзило тело Василисы. Еще не зная, что именно торчит в дверной щели, она согнулась пополам и начала жадно хватать воздух.

– Василек, кто-то подарил тебе шляпку, – весело сообщил муж.

Василиса прижала ладони к губам и попятилась.

– Смотри, с кружевом, – и замолчал на полуслове. «Биби» была в пятнах краски, очень напоминающих капли крови. К ней был приколот клочок бумаги со словами: «А было ли сердце у Снежной королевы, а, Рыж?» Но она этого уже не видела. Предательский каблук соскользнул со ступеньки, и Василиса беззвучно полетела вниз.

Глава 25

Телефон Андрея Степановича лежал перед глазами, но толка от него пока не было никакого. «Недоступен» – отвечал аппарат, заставляя Александру все сильнее убеждаться в правильности собственных выводов. Этот человек был замешан в деле с Шифровальщиком, она это чувствовала. Но был ли он сам им?

Селиверстова задумалась: «Инвалидность – идеальное алиби. Чересчур идеальное. Инвалид, замешанный в убийствах… В подобное не то, что верилось с трудом – в это верить не хотелось». В практике с таким она сталкивалась лишь однажды – в начале работы следователем. Но тот случай был прост: колясочник отвлекал внимание, пока его компаньон обворовывал пожилую женщину неподалеку от сберкассы. Так неужели на этот раз преступник настолько цинично и жестоко пользовался своей немощностью? Она вздохнула. Интуиция помалкивала, а других идей не было.

Найти гинеколога не представляло возможности: не было ни единой зацепки, а обзванивать каждого медработника Красносельского района никто не стал. Зато Дмитрию удалось выяснить следующее.

В «Благодатную», где проходил курс лечения Петров, приходил некий Весников Андрей Степанович. Больше года он наблюдался у того же Сидоровича. За приличную сумму, которую Соколов требовать от Александры не стал, попросив взамен согласия на совместную поездку к другу его детства, врач сообщил сведения, которые по ясным этическим соображениям должны были оставаться между ним и пациентом, но теперь они стали доступны и двум детективам.

Как оказалось, Весников Андрей Степанович, бывший оперуполномоченный Красносельского отделения полиции и со скандалом уволенный в далеком тысяча девятьсот восемьдесят первом году страдал от партенофилии. Иными словами, испытывал сексуальное влечение к девственницам. Он представлялся юным студенткам режиссером, привозил на съемную квартиру и насиловал. Жертв обнаружилось две, но, возможно, другие просто молчали. Первая покончила жизнь самоубийством. Вторая заявилась к нему домой, рассказала все жене и начала шантажировать. Итог, студентка без вести пропала, а он лишился семьи. Жена не простила, его жизнь пошла под откос. Сидорович говорит, тот и раньше был психически неустойчив, в частности подвержен вспышкам неконтролируемой агрессии, а после развода стало еще хуже: Весников сам признавался в неоднократном избиении бомжей. Так он снимал стресс.

По словам Сидоровича, последние восемь месяцев Весников очень медленно, но все же шел на поправку: все меньше говорил о своем влечении, реже нападал на бомжей, понемногу возвращал прежние контакты и старался жить, как нормальный человек. Он устроился на работу уборщиком, изредка, но встречался с друзьями, стал снова писать небольшие стихи как в юности и все чаще вспоминал бывшую жену. Весников собирался с ней встретиться и расставить все точки над «i», ведь их расставание было сумбурным, эмоциональным. Спокойно они так и не поговорили. Доктор считал это решение верным и всячески помогал Весникову подобрать нужные слова. Они написали целую речь.

Примерно полгода назад на один из приемов Весников привел Петрова – парня с шизофреническим расстройством, страдающим от «дружбы» с ледяными осами. После этого Весников устроился на дополнительную подработку в пиццерии и стал активно общаться с Петровым. Примерно три месяца назад лечение Весникова и Петрова превратилось в общие сеансы психотерапии, и вскоре последний начал утверждать, будто осы в его голове приняли Весникова. Он называл его «друг моих ос», и доктор не раз слышал, как Петров приглашал Весникова в гости.

Когда убийства, совершенные маньяком повесили на Петрова, тому оставалось два приема. Вопрос лечения Весникова оставался открытым, но бывший опер так больше и не явился. А спустя два дня после поимки маньяка, доктору пришло смс: «Вы мне очень помогли, но Петров помог больше».

– И еще он написал, что Бог его уже проклял, а остальное не имеет значения, –Александра постучала ногтями по экрану телефона.

– Да. С Сидоровичем они больше не пересекались. Кстати, я пробил информацию по этому доктору: лицензия куплена. Медицинское образование есть, но неоконченное. Разведен, по решению суда с дочкой видится раз в неделю. Как и Весников психически нестабилен.

– Но при этом Сидорович помогал пациентам, попавшим в затруднительное положение.

– Саша, судить о человеке по столь скудным данным аморально. Ты не знаешь, из-за чего они с женой развелись и что произошло в их семье. А нестабильность…

– Нестабильно сейчас процентов семьдесят населения, – перебила Селиверстова, в очередной раз набирая Андрея Степановича и, слушая гудки.

– Снова твоя статистика, – Дмитрий был слегка раздражен, – ты не можешь без этих математических подсчетов? Где ты это вычитала?

– Нигде, – спокойно ответила Александра, – она взята из собственного опыта, но разве речь об этом?

– Ты все усложняешь, Саша, как обычно.

Александра налила чай – только себе, в пятнадцатый раз пожалев о несостоявшемся выяснении отношений. Когда Соколов только приехал, то сразу предложил обсудить их ссору, но она заявила, что дело важнее. В эту секунду, наблюдая, как Дима играет желваками, Селиверстова уже не была так уверена в правильности своего решения. Поговорить все же стоило. Но не скажет же она теперь: «Давай выясним, почему ты не ночевал и даже не звонил?» Это бы выглядело глупо. Надкусила бисквитный торт с малиновой прослойкой и уставилась в кружку.

– Ты совсем не волновалась?

– Ты о чем? – безразличие на лице – ее привычная маска треснула, как только прозвучал следующий вопрос:

– Я не ночевал у нас дома и тебе все равно?

У нас дома. Эта фраза не вписывалась в ее привычный мир, внося сумятицу и, рождая необъяснимые эмоции. Эмоции, которые казались ненужными, лишенными логики. Чужими. Никто и никогда не называл ее квартиру своим домом. Это звучало пугающе приятно.

– Почему ты не позвонила? – продолжал Дмитрий, повысив голос, – неужели гениальная Александра не в состоянии признать свою ошибку?

– Ошибку?! – кружка с грохотом опустилась на стол, расплескав добрую половину чая, – не ты ли все время доказываешь свою правоту? Указываешь на мой пол, смеешься над интуицией?

– Но интуиция не может выбирать, кто преступник, а кто нет! С тобой ведь совершенно невозможно вести дело! И как ты не осознаешь: кроме твоего мнения есть и другое. Мое, к примеру!

– Так ты не отрицаешь, что отказываешься от моих предположений, потому что я женщина?! – она и сама не заметила, как вскочила с дивана, оказавшись прямо перед Соколовым, который теперь стоял напротив и смотрел такими глазами, будто готов был ее убить.

– Тебе придется научиться слушать… – с тихой угрозой произнес Дмитрий и протянул руку.

– Убери руки!

– Нет, – неожиданно он закинул ее на плечо и куда-то понес.

– Соколов! Дима!

Они оказались в спальне. Дмитрий опустил ее на кровать и указал рукой на портрет Василисы:

– Я тоже очень люблю свою работу, но тебя люблю больше. Поэтому и выполнил твою просьбу, вместо того, чтобы объяснить, что так с мужчинами обращаться нельзя. Нельзя все время доказывать свою правоту и тыкать своим интеллектом! Но, Саша, я готов терпеть все эти выкрутасы, только мне нужно знать, что и тебе это тоже нужно, – и замолчал.

Теперь он смотрел так, словно хотел утопить ее в своей нежности. Александра была обескуражена. Впервые в жизни не находились слова. Никакие. В голове стояла ошеломительная тишина. Сердце дергалось в рваном ритме. Не это ли она так хотела всегда услышать? Не эти ли слова сделают счастливой любую женщину? И если это признание в любви, то почему ей так грустно? А может, она накручивает и слышит то, что хочет, и все это значит не любовь, а… А что?

– Саша, ответь.

– Это ты сейчас признался…

– Догадливая, – улыбка вышла неуверенной, измученной, – так что?

– Ты хочешь знать, что я думаю о Шифровальщике?

– Какой нахрен Шифровальщик?! Ты что вообще ничего не поняла? – и снова этот взгляд: незнакомый и пугающий. Всего на долю мгновения ей померещилось, как внутри Соколова проскочил кто-то другой. Возможно, тот, кто так подозрительно хорошо подкован в вопросах психиатрии. Она отодвинулась. Соколов стал прежним, но отошел к стене. Он стоял спиной, рассматривая портрет, водя пальцем по «волосам» из разноцветных записей.

– Работа для тебя значит больше, чем живой человек, – это был не вопрос, скорее утверждение. Вздохнул и быстро продолжил:

– Как же с тобой тяжело. Почему с другими женщинами все понятно, очевидно, а с тобой полная хрень?

– Потому что я не другая женщина. Я – это я. Без сравнений, – Александра ощутила что-то вроде обиды. Конечно, она не думала ни о каком Шифровальщике и прекрасно расслышала его вопрос, но оказалась совершенно не готова к подобному повороту событий! Выяснение отношений приобрело чересчур интимный характер и ее, привыкшую быть одиночкой, выбило из равновесия – заставило на секунду, но все же задуматься о том, готова ли она сама любить. Готова ли открыть все свои странности, показаться слабой. Быть не идеальной. Почему он этого не понимает? Почему не видит ее попыток скрыть свою суть? И причем здесь другие женщины? Неужели, она всего лишь одна из них?

В наступившей тишине отчетливо завибрировал телефон. Соколов, не раздумывая, взял мобильник и ответил:

– Да. Выезжаю. Буду минут через сорок.

– Уезжаешь? – голос дрогнул.

– Да. Дела.

– Тебя ждать? – сердце пропустило удар, в ожидании ответа. Внутренний голос настойчиво упрашивал встать, подойти, что-нибудь сказать, но она продолжала сидеть, гордо выпрямив спину, стерев с лица все эмоции.

– А ты будешь? – и, не дав ей возможности ответить, Дмитрий покинул комнату.

Дверь хлопнула, а спустя пару минут по квартире разнеслось раздраженное: – Черт! Дьявольская муть! Черт! Черт бы тебя побрал, Соколов!

В груди пылал огонь. Огонь из такой широкой гаммы эмоций, что Александра даже растерялась. Она продолжала сидеть, произнося одни и те же ругательства, кляня его, себя, идиотскую просьбу помочь с делом, нелепый запрет на мат и Ивана. С ним всегда было легко и он никогда не высмеивал ее интуицию. А еще не признавался в любви.

Сообщение пришло внезапно, выдернув из размышлений и, возвращая в реальность. Она взглянула на телефон скорее машинально, сдвинула экран и прочитала вслух:

– Всю найденную информацию по делу, а так же сведения о Весникове выслал на электронку. Там есть адрес. Одна не езди.

И спустя пару секунд:

– Меня сегодня не жди.

Александра тут же открыла почту, чувствуя, как жжет в глазах и как едкое разочарование расползается по сердцу. Чертов Соколов сказал никуда не ездить, но имея адрес потенциального убийцы на руках, разве можно бездействовать? К тому же, проветриться сейчас было самым оптимальным решением. Холодный воздух обещал прочистить мозги – в голове наблюдался полный кавардак. Быстро накинула пальто и шарф, обула сапоги, прихватила сумочку и, смахнув одинокую слезу, вышла из квартиры. Больше всего на свете ей сейчас хотелось оказаться поближе к опасности. Подальше от непрошенных чувств.

Глава 26

Носилки, вопросы, кровь на юбке. Всего каких-то пять минут, и скорая пугающе звонко понеслась в сторону улицы Тамбасова. Дальнейшее помнилось смутно, отрывочно. Приехали быстро. Его Василек пришла в себя и улыбнулась, когда он повторял врачу тоже, что сообщил санитарам скорой, а затем шумно выдохнула и потеряла сознание. Ему сказали ехать домой, но он остался. Ступни словно приросли к плиточному полу. А дальше была выпитая залпом чашка кофе, тонкая фигурка, будто застывшая на сетчатке глаза и рыжие волосы, водопадом, расплескавшиеся по каталке. С ребенком беда. Алексей это понял, сразу – еще до того, как жену спешно завезли в грузовой лифт. Потом были его расспросы и безразличное лицо охранника, регистратура и пожимающие плечами сотрудники. Еще одна чашка кофе, но уже дома, крепко зажатый в руке мобильник и рассеянный взгляд, блуждающий вдоль вешалок с женской одеждой.

В случившемся он винил себя. Не стоило показывать эту дурацкую шляпу, не стоило даже упоминать о ней. Нужно было отвлечь жену, вывести на улицу и незаметно избавиться от мерзкого сюрприза. Нужно было думать о ее впечатлительности. Вспомнить о нервном начале дня и пропавшей Сорокиной. Думать головой. Все время держать ее за руку…

Резко стукнув кулаком по распахнутой дверце шкафа, набрал номер регистратуры, но ответом было сообщение об отсутствии данных.

– Позвоните утром, – сказала трубка, и раздались гудки.

Алексей не находил места. В голове то и дело вспыхивали мысли: одна страшнее другой. Он никогда не боялся крови. Драки являлись практически неотъемлемой частью его юношества – кулаками решались споры, пьянки с друзьями и походы в клубы. Чаще все происходило в шутку, но иногда доходило до серьезных потасовок с разбитыми лицами и переломанными частями тела. Однажды, в выпускном классе он напоролся на хулиганов, и вместо того, чтобы дать деру, ввязался в драку. Один против троих – шансы были на нуле. Ту драку он запомнил надолго: сначала лежал на асфальте, захлебываясь кровью, потом почти месяц провалялся в больнице. Но в те дни он не испытывал и толики того жуткого страха, который сейчас бежал по венам, ускоряясь и обжигая все нутро. Красное пятно на юбке, потухшие зеленые глаза и рыжие волосы на каталке, словно потухшее солнце, исчезающее за металлическими дверями.

«Тебе бы быть поэтом», – внезапно вспомнились слова смеющейся матери, когда он в первый раз сочинил четверостишие.

«Я буду сочинять для жены», – отвечал он, убирая стих, туда же, где хранились все воспоминания о студенческой жизни.

Обещал, но так и не сделал. Он ни разу не посвятил Васильку и строчки. Все ждал особой даты. Все откладывал. А что, если этот день теперь не наступит? Если она… Ругая себя за мрачные мысли, Алексей вернулся к вещам. Его жена скоро придет в себя. Ей наверняка понадобится чистая одежда, а он распустил нюни. В этот миг он себя ненавидел.

– Тряпка! – громко крикнул в пространство пустой комнаты и с остервенением начал скидывать одежду в кучу. Найти то, в чем она будет чувствовать себя комфортно было главной задачей последующих минут.

– В больнице должно быть холодно, – рассуждал он вслух, перебирая свитера и кофты, – нужно что-то потеплее. И наверно халат, а лучше два: теплый и обычный. Вдруг ей станет жарко, как это часто бывало дома? Еще нужна другая юбка или… – схватил телефон и вбил запрос: «Что носят в больнице?» Идиотский вопрос. Алексей засмеялся, когда поисковик выдал целых пять результатов. По-видимому, не он один сталкивался с такой маловажной, на первый взгляд, проблемой. Но он хорошо знал Василька: для нее, привыкшей одеваться скорее красиво, нежели по погоде и выбирающей шапки, которые служили скорее аксессуаром для головы, чем тем, для чего изначально создавались, важно было чувствовать себя комфортно. Выглядеть привычно. Поэтому, закрыв «окно», он принялся упаковывать в прозрачную сумку еще и ее любимую красную «биби» – для поднятия настроения.

Как ни странно, смех помог немного разрядить внутреннее напряжение: посуду, а заодно и продукты он выбирал уже спокойнее, сразу отсекая соленья, обожаемые женой, но, как он вычитал, запрещенные больницей, копчености и шоколадную пасту. Когда необходимое оказалось собрано, Алексей вырвал лист из старого блокнота и быстро записал строки, рожденные испуганным сознанием. Они начинались со слов: «Василек, мое счастье и радость…» Затем взял сумку и вышел из квартиры.

Злополучная шляпка все еще валялась на лестничной площадке: помятая, испачканная она не выглядела такой пугающей, как прежде, но Алексей, подняв ее, твердо решил обратиться еще раз в полицию. На этот раз они должны были его выслушать.

Клавдия Евгеньевна сидела в приемном, нервно сжимая пакет с яблоками и молилась. Она настолько погрузилась в общение с Богом, что не сразу заметила подошедшего Алексе,я и только когда мужская рука легла на плечо испуганно обернулась.

– Лешенька… – дальнейшие слова оказались лишними. Они обнялись, разделяя совместные тревоги, и это чувство общности словно исцелило и его, и ее, направив мысли в более позитивном ключе.

– Клавдия Евгеньевна, ее привезли вовремя. Я уверен, все уже в порядке.

– Конечно, Лешенька. У Василисочки мой характер: она сильная, и малыш сильный.

– Или малышка, – он улыбнулся.

– Вы пол так и не узнали?

– Нет, не удалось.

– Ну, ничего, Лешенька. Всему свое время.

Кивок. Сейчас уже не казалось столь важным, кто родится. Главное, чтобы Василек и ребенок были здоровы. О том, что кто-то может умереть, он старался не думать, и пожилая женщина, будто прочитав его мысли, заметила:

– О плохом не думай, Лешенька. Нехорошие мысли они легко становятся реальностью. Лучше скажи, когда нас к ней пустят?

– Клавдия Евгеньевна, я не знаю, – растерянно пожал плечами, – а вы в регистратуре не спрашивали?

– Нет, Лешенька. Я тебя ждала.

– Сейчас узнаю, – мужчина похлопал ее по руке и пошел занимать очередь, а Клавдия Евгеньевна с трудом поднялась и направилась к охраннику. Тот сообщил, что пустить их не могут. Вещи подписывают и передают по палатам, а больше никакой информацией он не владеет. Вернувшийся Алексей тяжело вздохнул и пробурчал:

– Сказали позвонить завтра утром, а вещи они передадут.

– Да, Лешенька, что поделать. Таковы порядки. Но может можно хотя бы узнать, в сознании она или нет?

Тот помотал головой:

– Неизвестно. Я звонил ей – телефон не отвечает.

– Спит, – предположила Клавдия Евгеньевна, не зная, кого сейчас больше пытается успокоить: себя или полуживого зятя.

– Ладно. Я передам вещи. Подождите меня здесь, я вас домой отвезу. И вообще не надо было самой приезжать, у меня же машина.

– Не страшно. На автобусе не так далеко, – улыбнулась, присаживаясь на стул и протянула яблоки, – здесь два сорта, Лешенька. В детстве Василисочка любила «Белый налив», а сейчас…

– «Гренни Смит», – с улыбкой подхватил мужчина, – она обрадуется, будьте уверены.

Клавдия Евгеньевна кивнула.

Усадив тещу в автомобиль и, включив радио, он еще раз расспросил работницу регистратуры, поймал одного из докторов и попытался выяснить что-нибудь о судьбе Василисы. Но врач успокоить не смог и посоветовал дождаться звонка жены.

– И я до утра не смогу узнать, как она себя чувствует?

– Если она без сознания, то боюсь, что нет.

Алексей сел за руль. Он чувствовал себя разбитым. Ожидание… Ничего не существует хуже этого состояния. Стукнул кулаком по рулю, но вовремя опомнился, повернулся к теще и выдавил из себя жалкую улыбку:

– Она под присмотром, так что… ждем, когда она сама позвонит и скажет, что все в порядке.

Клавдия Евгеньевна продолжительно вздохнула. Через минуту машина тронулась с места. Всю дорогу в салоне стояла гнетущая тишина, но мысленно оба вели диалог. Диалог с Богом. Даже Алексей, который раньше не воспринимал религию серьезно молился о здоровье жены и еще не рожденного ребенка, страдающего по вине проклятого шутника. Но он не собирался сидеть и трястись, запивая страх очередной порцией кофе – Алексей знал, что делать, пока его Василек в больнице – обратиться в полицию и заставить их найти того, кто продолжает терроризировать жену.

Владимир Андреевич Рукавица как раз спускался в столовую и стал невольным свидетелем скандала, развернувшегося прямо на проходной. Какой-то широкоплечий мужчина агрессивно отбивался от охранника, утверждая, что полиция виновата в трагедии, случившейся с его женой. Владимир Андреевич оценил ситуацию: незадачливого драчуна сейчас закинут в камеру, но перед этим он успеет травмировать ни в чем не повинного охранника Лешу, а вот это Рукавице совсем не нравилось. Из трех смен, Леша был не только самым ответственным, но и щедрым: всегда делился пирожками, испеченными мамой. Рукавицу дома выпечкой не баловали. Жена вечно сидела на диете, но при этом не гнушалась покупать еду из Макдональдса, а испечь что-то для мужа считала проявлением его неуважения к ее страданиям. На самом деле у них были довольно ироничные отношения, и он не был уверен в наличии любви, но они с Лизой были вместе более двадцати лет и как жить по-другому представлял с трудом.

Владимир Андреевич решительно направился в сторону конфликтующих.

– В чем дело?

– Владимир Андреевич, я сейчас разберусь, – пообещал охранник, уступающий незнакомцу и в весовой категории, и в умении махать кулаками.

– Вижу, как ты разбираешься.

– Почему меня не пускают к следователю Анисенко, мать его! Что за хрень?

Следователь повернулся к мужчине, протянул руку:

– Рукавица Владимир Андреевич. У следователя сейчас обед.

– И когда он закончится?

– Через полчаса.

Вздох, мат. Затем мужчина прямо посмотрел на Рукавицу. Во взгляде читалась решимость:

– А вы следователь? Примите заявление.

Владимир Андреевич вздохнул – есть хотелось жутко. С этой Лизиной диетой он только и мог что расслабиться в столовой. Упускать шанс не было ни малейшего желания. Собрался объяснить о времени приема, но тут мужчина, подобно фокуснику вытянул из кармана кукольную шляпку и записку:

– Это прислали моей жене.

Следователь взглянул на бумагу и тут же обратился к охраннику:

– Леша, мы идем на обед. Если что, это мой старый приятель. Уяснил?

– Да.

– А вы со мной. Как вас зовут?

– Алексей.

– Алексей вы чуть не побили Алексея, – ухмыльнулся, – следуйте за мной, – и поспешил на выход.

На улице, пересекая дорогу и, направляясь к небольшому кафе, следователь сохранял молчание, но едва они оказались внутри, сразу заговорил:

– Я так понимаю, Рыж зовут Василисой?

– Да! И я уже обращался по поводу…

Рукавица сделал знак рукой, и тот замолчал.

– Где она находится сейчас?

– В больнице!

Тот же жест:

– Это хорошо.

– Что?!

– Там она в большей безопасности. Мы приставим своего человека. Ее отец случайно не Весников Андрей Степанович?

– Нет. Федоров, а при чем здесь ее отец?

– Мысли, – задумчиво ответил следователь, – я сделаю заказ, а вы начинайте рассказывать. Все и по порядку, начиная с того повода, по которому вы в первый раз к нам обратились.

После того как Алексей закончил рассказ, Владимир Андреевич кивнул, что-то обдумывая, и затем позвонил человеку, который уже давно выполнял его поручение относительно дела маньяка.

Глава 27

Весников жил в соседнем доме с Петровым и в том, что это совпадение Александра сильно сомневалась. Здание непримечательное, снова никаких камер, консъержа – заходи, кто хочет, но поскольку домофон никто не отменял, пришлось проситься к соседям. Снова поверили в ложный вызов полиции. Снова открыли. Поднимаясь на восьмой этаж, Селиверстова гадала, когда же закончится ее везение? Двери лифта открылись, она ступила на лестничную площадку и уверенно двинулась к нужной квартире, но внезапно чья-то рука зажала рот и ее поволокли обратно к лифту.

«Кажется, везение закончилось», – проскочила тревожная мысль, но по-настоящему испугаться детектив не успела.

– Дура! – прошептали в самое ухо.

– Соколов, ты кретин! – Александра не больно, но ощутимо пихнула его локтем в живот, – с ума сошел?! Что ты здесь делаешь?

– Тише. Приехал к тебе.

– Ко мне?

– Я тебя просил не ездить одной, – с укором напомнил он, пытаясь взять ее за руку.

Александра дернулась назад:

– Я сама решаю, что делать.

– Не начинай. Ты не подумала, что здесь может быть опасно?

Она не ответила. Во время дороги не раз задумывалась, как себя вести, если столкнется с Весниковым – впопыхах даже баллончик не прихватила, но признаваться в необдуманных действиях Соколову не собиралась.

– Саша, почему ты меня не послушалась?

– Не послушалась?! Я тебе не ребенок.

В его глазах промелькнула не злость – бешенство. Александра отвернулась. Вела себя глупо и действительно по-детски – сама это прекрасно осознавала, но с появлением Димы в ее жизни с логикой начались заметные перебои, а эмоциями стало почти невозможно управлять. Она чуть не начала материться, как в юношеские годы. «Черт», «дьявольская муть» не появлялись в лексиконе с давних времен, а теперь стали привычным делом. Словно «крутой» детектив из управления открыл дверцу, за которой все эти годы успешно прятались и ее импульсивность, и легкомыслие, и несобранность, и порывистость, и чувственность – все, что Селиверстова так бережно пыталась искоренить из своего характера. Соколов будто взял и не просто распахнул настежь эту дверь, но и выбросил ключ, а то и взломал замок. За это она его ненавидела. Это было ужасно. С Димой она не могла контролировать себя. С ним, и в этом она не желала себе признаваться, становилась ранимой девчонкой, которая пропала где-то на стыке выпускного класса и первого курса. Той самой девчонкой, которую сама Александра так стыдилась.

–Ты не думаешь, что пока мы тут точим лясы, Весников смоется? – произнесла грубо, порывисто, не глядя ему в глаза.

– Его здесь и не было, – спокойно произнес Соколов.

Она застыла. Спина напряглась.

Мужская рука коснулась плеча:

– Саша, ты думала я позволю тебе рисковать и одной встречаться с преступником?

Молчание.

– Я знал, что ты не послушаешься и поедешь сюда. Ты же любишь все делать в одиночку, строить из себя крутую, – снова тот же острый взгляд.

– Крутого из себя строишь ты, а не я, – ухмыльнулась Александра, – ведь это ты работаешь на Управление, а я частник.

–Ты что завидуешь?

– Еще чего! – сказала и поняла, что выдала себя. Да, она завидовала – немного, но эта эмоция имела место быть. Соколову платили больше, уважали больше, слушали больше. У него была возможность летать в отпуск за границу и не отказывать себе в дорогих вещах. Она же могла позволить себе что-то этакое, только, если попадался богатый клиент, а случалось сие событие и это и правда для нее было событием не так часто. Основная масса клиентов относилась к среднестатистическим гражданам и соответственно их кошельки не многим отличались от ее собственного. Но сказать по правде и работала она скорее за идею. Непреодолимая тяга и страсть к разгадыванию преступных замыслов, а не финансовое благополучие побуждали не спать ночами, раздумывая над проблемой клиента. И все же зависть присутствовала.

– Саша?

– Не начинай.

– Ясно. Весников дал ложный адрес, и это только подтверждает, что инвалид может быть настоящим Шифровальщиком. А я лишь хотел проверить, сможешь ли ты сдержаться и, хотя бы раз поразмыслить мозгами, прежде, чем что-то делать в порыве эмоций, но ты как всегда. Все я, да я. Самая умная, гениальная, непобедимая. Люблю, но не скажу, буду делать все по-своему. Короче, поехали. Здесь делать нечего.

Селиверстова чувствовала себя оплеванной и раздавленной. Как муха, которую прихлопнули: не громко, но больно. Внутри поселилось лишь одно желание: выбросить чертова Соколова из жизни, из памяти. Нажать кнопку на клавиатуре сознания и удалить, как мусор – безвозвратно. Никогда она не чувствовала себя так паршиво. Подняла глаза на Диму и посмотрела в его невозмутимое лицо. Он и не понял, как обидел.

– Поехали домой, Саша. Я отвезу, а у меня дела.

Дела. У него дела, а место женщины на кухне. Он с самого начала их отношений намекал на это, но ее такое положение вещей не устраивало. Александра собралась послать его ко всем чертям, когда у него завибрировал телефон. Она ждала, что он ответит, но он взглянул на экран и проигнорировал вызов. Неужели хоть что-то понимает?

– Ты идешь? – спросил тихо, почти без раздражения.

Снова молчание. В глазах недовольство.

Он сжал кулаки, а затем совершенно ни к месту расплылся в улыбке. Смена эмоций была резкой – пугающей. Александра вновь подумала о том, как мало знает о Диме. Вспомнила его познания в психиатрии, и нехорошая догадка забилась в голове подобно случайно попавшей в плен бабочке. Многое становилось очевидным: скачки настроения, пугающие взгляды, знания о том, чего он не мог почерпнуть из литературы или фильмов, даже из курса обучения психологии, если таковой был в его жизни. Мигом всплыла его идиотская шутка-проверка, когда они занимались делом Собирателя. Еще тогда она решила, что это не совсем нормальный ход, но предположить, будто Соколов… Она закрыла глаза. Всего на секунду. Открыв, взглянула на Диму совсем иным взглядом. Вот и сейчас очередная проверка. Вздохнула. Сердце по-прежнему билось неровно, тревожно. Незнакомо. Она заметила столь очевидные вещи, что оставалось лишь удивляться, почему не видела их раньше. Словно пелена спала с глаз – Александра начинала понимать.

– Как давно ты наблюдаешься у доктора?

Соколов растерялся. Поднял руку, чтобы коснуться Александры и отпустил.

– Год, – он опустился на корточки и прислонился к стене. Казалось, грязный пол лестничной площадки интересует его в разы больше опустившейся рядом Александры. Она молчала. Он тоже. Оба путались в мыслях. Оба были напуганы.

Когда тишина превратилась в звенящую пытку, Дмитрий заговорил. Объяснение давалось ему с трудом, и она, отбросив страхи и сомнения сжала его руку.

– Год назад я попал в аварию. Машина всмятку, я получил перелом бедра, правой руки в трех местах и черепно-мозговую. Травма головы оказалась тяжелой. Я не помню ничего после того, как увидел несущийся на меня тягач. Очнулся на койке, перебинтованный и с трубками. Тогда я думал, внутреннее кровотечение – самая большая проблема. У меня плохая свертываемость крови – операция длилась долго и была тяжелой. Не спрашивай подробностей. Я хочу забыть все это к чертовой матери.

Вновь тишина. Соколов полез в карман, махнул рукой и продолжил:

– В моей правой руке железка, благодаря ей я могу что-либо делать и даже шевелю пальцами только благодаря ей, – грустно ухмыльнулся:

– Самое мерзкое, мать его, ждало впереди. Травма головы пришлась в основном на лобную долю. В моем случае это значило одно: потеря эмоционального контроля. К счастью, лишь это, но… Черт возьми, кого я обманываю? Какое на хрен счастье? Я полупсих, Саша! Полупсих, не способный адекватно реагировать на действительность! А еще я с детства до дрожи боюсь собак! В машине всегда есть отпугиватель.

Он вскочил и сильно ударил кулаком в стену. Кровь с костяшек потекла вдоль пальцев:

– Поехали, – и нажал кнопку лифта, – тебе пора домой.

Селиверстова зашла в лифт, про себя поблагодарив Диму за столь резкое окончание разговора. Откровенность никогда не являлась ее сильной стороной. Поддерживать, утешать она не умела, а сейчас и вовсе растерялась. Да, она замечала, как после секса он втихаря выдыхает несуществующий дым, когда стоит у открытого окна; как, не имея сигарет, каждый раз ищет их в кармане, а потом, спохватываясь, машет рукой, поясняя, будто вспомнил не смешной анекдот и решил не рассказывать; и уже давно догадывалась, что курение – это давняя привычка, от которой тот так и не сумел до конца избавиться. Реакцию на собак тоже замечала, но не придавала значения. Эмоциональность наивно списывала на тот же отказ от сигарет, а оказалось… Правда выбивала из колеи. Не пугала, но выбивала почву из-под ног. Александра понятия не имела, как себя вести и какие слова сейчас будут правильными, да и вряд ли подобные сумела бы отыскать и поэтому испытывала настоящее облегчение, когда Соколов легко заговорил совершенно о другом, будто и не было минуту назад этого пугающего признания.

– Ты будешь дома. В больницу отправят своего человека. Исаева не пострадает.

– Что с ней?

– Возможно, выкидыш.

– Шифровальщик в курсе, что она беременна?

– Вероятнее всего. Срок не маленький. А насчет гинеколога не уверен. Думаю… мы уже опоздали.

– Хочешь сказать, скоро сообщат о трупе?

– Позвони своему другу. Он может знать больше. Но исходя из того, что сообщил Рукавица, гинеколог, скорее всего уже мертва.

Рукавица? Она не ослышалась? Они с Соколовым были заодно, а она так, по боку?

Дмитрий в этот момент вспомнил о запачканной руке и принялся стирать кровь, не замечая выражения ее лица, а оно было красноречивее любых слов – ее унизили, не посвятив изначально в подробности расследования. Воспользовались помощью в разгадывании шифра, а затем выбросили за ненадобностью. Александра понимала, что утрирует, но обиду и возмущение сей факт не отменял.

Не удержалась и спросила:

– Когда ты собирался рассказать?

– Что? – он поднял невинный взгляд.

– Сам знаешь.

– Об Исаевой? Я сам узнал пару часов назад.

– Не идиотничай, Соколов! О вашем сотрудничестве с Рукавицей!

Он вздохнул:

– Мы оба считали это лишним, ведь…

– Что?!

– Саша, никто – ни одна живая душа не должна была знать о наших подозрениях насчет Шифровальщика. Один не осторожный шаг, единственное неправильное слово могли сорвать всю операцию. Молчи! И слушай. Ты слишком самонадеянна, рискованна и взбалмошна. Молчи! Узнав правду, ты бы начала самодеятельность, ведь ты не способна удержаться от подвигов. Помнишь, как ты гналась за Собирателем? За безумным маньяком, не имея при себе никакого оружия?

Молчание. Тот случай действительно поднял ее на смех, подарив массу нелицеприятных комментариев, до сих пор блуждающих и по отделению, и по сети ВКонтакте, где зарегистрирован даже Рукавица. И она, ясное дело. И хотя, появляется там изредка и только в связи с расследованиями, увидела, как ее песочат все, кому не лень, припоминая и то дело, и многие другие, в которых ее импульсивность не сыграла на руку родной полиции.

– Я прав, и ты это знаешь, – продолжил Соколов, – раньше мы с Рукавицей сказать не могли. Сейчас – можно. Весников почти пойман, точнее мы догадываемся, как это осуществить: мы вычислили сообщника. Не ясно, каким боком ему сдалась эта Василиса, но для поимки не суть важно. Кстати, хочешь помочь следствию?

– Ты издеваешься?! Какого черта ты вообще со мной так разговариваешь?

– Не обижайся, Саша. Позицию я объяснил. Лучшее, что ты можешь сейчас сделать – это понять, как Весников и Исаева связаны. Как оказалось, они не родственники, хотя я думал именно так, но, видимо, он обычный маньяк. В общем отвезу домой и займись этой загадкой. С преступником мы разберемся сами.

Она понимала, что таким образом он скорее хочет от нее избавиться и вряд ли его сейчас волнует, каким образом преступник и жертва взаимосвязаны. Раз, они с Рукавицей знают, как того поймать, то вопрос о причинах сразу снижает приоритетность. Но сложившаяся ситуация и небрежность Соколова по отношению к ней изрядно бесили и поэтому она решила ответить ему тем же, язвительно поинтересовавшись:

– Крутому детективу не справиться? – смерила его насмешливым взглядом – нужен женский интеллект?

Он вздохнул, руки невольно сжались в кулаки. В эту секунду оба испытывали бурю эмоций, но один мог сорваться, и Селиверстова благоразумно закрыла рот, хотя сказать ей хотелось еще очень много.

Глава 28

Не сумев дозвониться до регистратуры, Алексей примчался в больницу: он всю ночь терзался снами, в которых его Василек сражалась с зомби-полицейскими. Она была вся в крови, а нежить ухмылялась, загоняя ее дрожащую и бледную в угол темной палаты. Зря он решил снять напряжение компьютерной игрой. Зря.

В женской консультации ему наконец-то сообщили о переводе жены на дородовое отделение – в общую палату. Знают ли об этом полицейские, которые должны защищать Василька от маньяка? Сейчас он это выяснит. Дождавшись, когда охранник отвлекся, пулей рванул за турникет. Вдогонку неслось:

– Не положено! Еще нет приема!

Но ждать еще два часа он был не в силах, и, слушая очередное «Телефон абонента выключен или находится вне зоны доступа сети», Алексей буквально «залетел» в лифт, оставив бурого от негодования охранника за закрытыми дверями.

Хол дородового отделения встретил его серо-белой, местами облупленной краской, одинокими деревянными скамейками вдоль стен и табличками многочисленных кабинетов: «Офтальмолог», «Психолог для беременных», «Лор», «УЗИ только для пациенток отделения», «Кардиолог». Его Василек слышала, как поговаривали, что из-за намечающегося ремонта в самой консультации многих специалистов временно переведут сюда, но он не думал, что так скоро. Таблички не кончались. Казалось, сюда переехали все специалисты. Приютилось даже несколько участковых.

Нужная палата располагалась в самом конце коридора, и к радости Алексея, на стуле возле двери сидел плотный мужчина. В нем он признал Николая Марыхина, представленного Рукавицей после того, как они вышли из кафе. Полицейский кивнул и уставился в телефон. Алексей открыл дверь и замер. В палате было четыре койки: все заняты, но жену он увидел сразу. Белое как простыня лицо, обрамленное огненными волосами, бросалось в глаза, подобно алому пятну на снегу. Он невольно вспомнил ночной образ и быстро подошел к Василисе. Рука была холодной – в последнее время жена часто мерзла. Дыхание ровное, и это успокаивало. Она спала. Его Василек просто спала. Алексей улыбнулся, потянувшись к телефону на тумбочке. Выключен. А он с ума сходит. Бедная Клавдия Евгеньевна сидит на таблетках, а мобильный просто выключен. Злости, раздражения не было, хотя со своей беременностью его Василек и стала забывчивой, сейчас этот факт лишь радовал. Страхи оказались напрасными. С ней все хорошо. Все хорошо.

– Лешка? – прозвучало тихо, тонко, – ты здесь?

– Да, Василек. Как ты себя чувствуешь? – коснулся щеки – холодная. Все тело было, словно ледышка, один лишь взгляд излучал слабое тепло.

– Нормально. С ребенком все в порядке, – и тут она заплакала.

– Ну-ну, Василек, тише. Все позади, – и сам тяжело выдохнул. Сердце билось как ненормальное: может сказывались три выпитые чашки крепкого кофе, а может волнение или тревожная ночь, но стучало оно неистово. На какой-то миг Алексею даже стало трудно дышать, но, глядя на заплаканную супругу, он сумел взять себя в руки и молниеносно перевел тему, не давая женским слезам перейти в истерику.

«Не говори о преступнике», – вспомнил он слова Рукавицы, упоминая о походе в полицию и соврал, будто шляпка оказалась подарком от одной из ее коллег.

– Лешка, ты врешь. Зачем кому-то было оставлять ее в двери?

– Твоя Ася любит сюрпризы. Уверен, это она.

Василиса утерла слезы и задумалась:

– Ася? В принципе могла. Получается, я зря испугалась?

– Конечно, Василек. Маньяка же поймали, помнишь. Он на принудительном лечении, так что бояться некого. С Асей я сам поговорю. А ты лежи, восстанавливайся. Береги малышку, – Алексей протянул руку и погладил живот.

– Малышку… – немного грустно протянула Василиса, – а может малыша. Мы так и не знаем. Лешка, – резко приподнялась и тут же опустилась обратно, – поговори с врачом. Мне ничего не сказали. Возможно, они знают пол.

– Хорошо. А ты лежи и никаких резких движений, – он улыбнулся, а Василиса, немного успокоившись начала жаловаться на невкусный завтрак и канючить булку с вареньем.

Он пообещал принести «Кашу-Малашу» из кабачка, тыквы и апельсина, а заодно захватить и зарядку для телефона. Поговорили еще чуть-чуть на отстраненные темы, затем он проверил сохранность вещей в тумбочке, положил на салфетку помытое яблоко, и потом они попрощались. Василиса еще не набралась сил и выглядела измотанной: глаза слипались и ей все время было холодно. Алексей укутал ее в больничный плед, и как только она уснула вышел из палаты.

Снаружи ждали хмурый охранник и не менее хмурый Марыхин.

– Вы должны были сообщить Григорию куда и зачем направляетесь, – полицейский выглядел недовольным, – мое дело – охранять вашу жену, а не прикрывать вас перед охраной.

– Надо было по-человечески объяснить, – охранник Григорий тоже хмурился, – у меня у самого жена здесь лежит. Что, я не понял бы? Тем более, когда такая внештатная ситуация. – Повернулся к Марыхину:

– Я чай принесу. Будешь? Если сидишь тут с восьми, то наверняка жрать хочешь. Могу бутерброды захватить.

Тот кивнул.

– А если вы здесь, то кто на посту? – теперь хмурился Алексей.

– Сменщик, – отмахнулся охранник.

Алексей попрощался и пошел к выходу. Обернувшись, он увидел, как охранник садится на скамейку, а полицейский заходит в туалет, и уверенность в безопасности жены начала медленно таять. Рукавица вчера показался ему надежным. Марыхин же, напротив, вызывал скорее обратную реакцию. Подавив волнение, Алексей нажал первый этаж. Его Василек хотела варенье, и он намеревался выполнить ее маленькую прихоть как можно скорее. К тому же она должна была быть на связи, а сделать это с разряженным телефоном невозможно. Ухмыльнулся, подумав о том, что сам забыл аккумулятор в прихожей еще вчера, когда собирал сумку и вышел из лифта. Пост охранника пустовал.

Клавдия Евгеньевна захотела поехать вместе с Алексеем и пообещала прихватить любимые Василисочкины котлетки, поэтому второй раз – уже в часы приема, они пришли вдвоем. О полицейском у двери Клавдия Евгеньевна знала, но дочери не рассказала, здраво рассудив, что узнай дочь правду, начнет снова нервничать, а это было ни к чему. Поэтому для нее – это был дежурный, сообщающий на пост о состоянии пациенток. Василиса немного удивилась, но задумываться об этом не стала. К тому же этот мужчина никак не мешал, в палату не входил и вел себя тихо, мирно уткнувшись в экран мобильника.

Пока мать и дочь обсуждали беременность, Алексей зашел к лечащему доктору и выяснил все о состоянии жены. Низкая пухлая женщина с короткой стрижкой сообщила, что сейчас с Василисой и с ее ребенком все в относительном порядке, но в связи со случившимся им придется остаться под наблюдением, и если ситуация не изменится к лучшему, то так будет до конца беременности. Она объясняла что-то про образование нескольких кист, давление и тяжелую степень анемии, но он не понял ничего, кроме одного – его Василек может поселиться в больнице. Как сообщить об этом ей самой не знал. Она так любила смотреть фильмы по вечерам, сидя вместе на диване и уминая разные булочки, пирожки, копчености и соленые помидоры. По утрам ей нравилось класть голову ему на грудь и планировать, чем они займутся. Как она без всего этого в палате, где только и говорят о том, как трудно проходит беременность? После ужаса с маньяком ей необходим был покой, минимум стресса. Ей полагался отдых и счастливое забвение в руках мужа. А в больнице можно сохранять спокойствие? Часы приема расписаны, есть, что хочешь запрещают, выходить на улицу и то на пять минут – не больше и на территории рядом с роддомом, телевизора нет, вай-фай лимитирован, отбой в девять вечера. Да его Василек с ума сойдет! Она привыкла ложиться после одиннадцати и обязательно посмаковать перед сном копченой колбаской. А здесь проверяют передачки и не разрешают никаких копченостей.

Возвращаясь в палату, Алексей так и не решил, как сообщить новость супруге, не сомневаясь, что даже всего пять дней в этом месте равносильны для нее каторге.

– Лешка, ты поговорил с врачом? Что она сказала? Мне можно домой или нужно остаться здесь? Мама считает, что нужно послушать врача. Так что? А про пол узнал?

– Про пол забыл. Василек, – выложил зарядку на стол и самолично включил в сеть, – здесь ты под присмотром специалистов, поэтому…

– Вот и славно, – перебила сообразительная Клавдия Евгеньевна, – у плиты стоять не нужно, дел никаких. Лежи и отдыхай.

Одна из соседок громко хмыкнула, другая – Лида, с которой Василиса успела подружиться, пробубнила про обход врачей ни свет ни заря. Василиса помахала новой подруге и все же заметно погрустнела.

– Василек, я буду тебя навещать каждый день, не волнуйся.

– Василисочка, и я буду приезжать. Хочешь я завтра пирог испеку?

– Яблочный?

– Да, Василисочка, у меня еще много яблочек осталось. Лешенька, достань из пакета, помой.

Мужчина выполнил просьбу и протянул жене ароматный фрукт.

Василиса вгрызлась в зеленый бок и улыбнулась:

– Мама, а сахарную корочку как в детстве сделаешь?

Пожилая женщина кивнула, а после прижалась губами к щеке дочери.

– Ну ладно. С пирогом я здесь может и выживу.

– Я скучать не дам, – пообещала Лида, – но от пирога тоже не откажусь.

– Угощу, – пообещала Василиса, а затем обратилась к мужу:

– Лешка, а колбаска дома осталась?

Тот кивнул.

– Тогда и ее прихватите. И кетчуп.

– Устроим пир, – подхватила Лида, – мой обещал картошки пожарить. А пока есть семечки. Хочешь?

– Фу! – донеслось от соседки, лежавшей у стенки, – лучше бы о здоровье позаботились, да, Маш?

Та, которую назвали Машей мирно спала и ничего не ответила. А Василиса показала недовольной соседке язык, и они вместе с Лидой рассмеялись.

Клавдия Евгеньевна и Алексей переглянулись, подумав об одном и том же. О том, какая Василиса еще ребенок и в унисон вздохнули, смутно представляя, как этот ребенок будет воспитывать настоящего младенца.

Тем временем, полицейскому Марыхину, увлеченно рассматривающему девушек топлес пришло уже не первое сообщение:

– Как она себя чувствует?

– Нормально: улыбается, ходит по коридорам.

– С новой подругой?

– Да. Только курить та ходит одна.

– Курить… Хорошо. Это интересно. Следи за ней, а я займусь подругой. Новое действующее лицо – это любопытно. Да, иначе и быть не может.

А примерно через полчаса в блоге Еu1h24 появилась свежая запись.

Произошла замена – подруга-дизайнер остается жить. Но Рыж должна страдать. Надеюсь, когда все закончится мне станет спокойнее. Умиротворение. Не к этому ли мы все стремимся? Кстати, в юности я писал стихи. Они как раз и приносили то самое умиротворение. Как думаете, прислать ей стишок? Думаю, это хорошая мысль, надо будет обдумать на досуге. Да, иначе и быть не может.

Понравилось: 21

Не понравилось: 1

Глава 29

За всю дорогу они не обмолвились и словом: Соколов больше не откровенничал, сосредоточившись на дороге, а Селиверстова мысленно подавляла раздражение, так и норовившее прорваться наружу. Сложно оставаться спокойной, когда рядом человек, вызывающий столь противоречивые эмоции. Рядом с ним ее собственное самообладание шло множественными трещинами, и она делала не свойственные ей вещи. Например, причесывала волосы дольше обычного, чуть ярче красила губы, а еще сидела сейчас в машине вместо того, чтобы ехать в транспорте и заниматься изучением людей. От поездок с Бризом она всегда категорично отказывалась, а с Димой спорила, но в итоге соглашалась. И это выводило из себя.

– Созвонимся, – сухо бросил он, стоило ей выйти из автомобиля, и не успела она порядком возмутиться, как Соколов начал выруливать со двора.

«Ну и черт с тобой! Муть! Дьявольская муть! – подумала про себя Александра, – я не побегу за машиной и махать в дорогу не буду!» – гордо развернулась и пошла к подъезду.

Второй раз за последние часы он взбесил ее так, как это не удавалось никому еще со времен школы. Что это за молчанка всю дорогу? Почему он не попрощался? Не поцеловал как обычно? Нет, она не хотела, вернее не сильно хотела нежности ввиду недавних открытий, но этот факт все равно раздражал. Да ее все в нем раздражало! Начиная от спеси и дурацкой привычки оставлять зубную щетку на раковине, заканчивая всегда гармоничными цветами в одежде и вездесущими смешинками в глазах.

Громко звякнув связкой ключей, брошенной на тумбочку, Селиверстова скинула сапоги и пальто, даже не заботясь о том, чтобы убрать их и бросилась на кухню. Любимая горка носков, спрятанная под скамейкой и чай с ударной дозой сладкого – вот, что могло избавить от пагубных эмоций и вернуть возможность к трезвому мышлению. Но как назло, запасы истончились: половина шоколадного батончика и пара «курабье» – только это и осталось, и, виня даже в этом Соколова, Александра буквально проглотила вышеперечисленное, натянула темно-серые носки, схватила со стола вчерашний холодный чай и уткнулась лицом в поджатые колени. Отчего-то хотелось плакать. Отчего то было страшно и больно. В душе поселилась пустота. Боясь, окончательно увязнуть в болоте начинающейся депрессии, которая тоже не являлась со школьных времен, Александра закрыла глаза и начала медитировать. Погода за окном к этому располагала: тихий шелест снега по карнизу и тонкие лучи словно бутафорского солнца, которые не грели, не слепили, падали на дома, деревья и словно застывали, напуганные минусовой температурой. Внезапно в памяти всплыла известная сказка про Снежную королеву – первую, прочитанную самостоятельно. Она не очень любила эту историю. Королева в детстве вызывала страх, Герда – недоумение, а Кай и вовсе не запомнился. Кого Селиверстова помнила хорошо, так это разбойницу. Но один персонаж изменить отношение к сказке не сумел. В итоге книга осталась ее гордостью, но не любовью. Сейчас она подумала, что это самая зимняя из всех сказок и одна из самых холодных – «Девочка со спичками», безусловно, затмевала прекрасную и одинокую «королеву».

«Красное платье могло бы согреть королеву», – внезапная и странная мысль породила старые воспоминания о том, как маленькая Саша сама душевно замерзала из-за ссор с родителями, недопонимания сверстников, безответной любви и как справлялась с внутренним холодом. Носки, свитер, шарф обязательно красного цвета и чем ярче, тем надежнее. Они чудесным образом могли утихомирить стужу, растопить лед, который возникал от одной материнской усмешки. Они помогали вернуть спокойствие и согревали.

Красный цвет был для Александры универсален: в зависимости от ситуации он мог вызвать агрессию, желание бороться за свои принципы и свободу, и это не раз случалось в период взросления. А мог напугать едва ли не до икоты, как в случае со свитером Фредди Крюгера. Не то, чтобы она до сих пор боялась персонажа, созданного Уэсом Крэйвеном, нет, просто красный свитер в темно-зеленую полоску ассоциировался с чем-то неприятным, мрачным. И пусть сам Уэс подобрал цвета, так как считал, что именно такое сочетание хуже всего воспринимается глазом, ей образ Крюгера впечатался в память так, словно она с ним родилась. Не самое приятное ощущение. Да и сам Фрэдди отнюдь не красавчик: изуродованный ожогами, язвами. Перед глазами всплыли кадры котельной, где он гнался за очередной жертвой, а затем появились воспоминания и о реальном месте, где сжигали людей. Александра отогнала наваждение, помотав головой, чуть не расплескала чай и заставила себя не думать об огне. Если свитер вместе с его носителем являлись скорее пережитками детских страхов, то котельная пугала по-настоящему и до сих пор. Селиверстова с трудом смотрела на пламя, даже искусственное. Заставляла себя смотреть, успокаивала разумными доводами, но страх по-прежнему был сильнее.

Она сердито вздохнула, допила чай, стряхнула в раковину крошки и подумала: «А чем красный цвет является для Петрова, Шифровальщика и самой Василисы? Почему он главенствует? И не может ли объяснить взаимосвязь жертвы с преступником?» Мысль нелогичная, но все равно казалась правильной. Сама не заметив как, Александра полностью перестала тревожиться об отношениях с Соколовым и погрузилась в расследование, а когда поняла, что по сути делает то, что он просил, разозлилась. Очень.

«Нет, к черту Диму! Я и сама хочу разобраться. Я не выполняю его просьбу. Я занимаюсь этим вопросом по собственной инициативе!» – убедив себя в этом, она взяла чистый лист и начала быстро выводить:

А что, если так?…

КРЮГЕР + КРАСНЫЙ = СТРАХ

ССОРА + МАМА = ОБИДА

ОБИДА + КРАСНЫЙ = СПОКОЙСТВИЕ (БЛИЗКО К ЭТОМУ)

ШИФРОВАЛЬЩИК + КРАСНЫЙ = ЖЕРТВЫ

ЖЕРТВЫ + КРАСНЫЙ = ЯРОСТЬ

ВАСИЛИСА + ШИФРОВАЛЬЩИК = СТРАСТЬ?

СТРАСТЬ + КРАСНЫЙ = БЕЗУМИЕ?

Задумалась, выделяя слова разными оттенками.

А может чертов Соколов прав, и я все усложняю? На снимках Василиса всегда в красном пальто и в красных головных уборах. Вполне вероятно, что это ее любимый цвет. И на этом все! Шифровальщик об этом знает. Для него самого он может ровным счетом ничего не значить, но быть ассоциацией с Василисой. Ассоциацией, которая по какой-то причине заставила убивать других женщин. Или… Не цвет роднит его с Василисой, а что-то другое, завязанное на цвете. Снова усложняю?

Очередной вздох. Открыла почту и взялась изучать материалы, но ничего любопытного в них не обнаружила. Все это Соколов уже рассказывал, и эти факты не приближали к разгадке. Тогда Александра принялась анализировать сканы блога. Чем дольше она читала, тем больше хмурилась – выходила совсем не радостная картина.

Весников познакомился с Петровым, привел на сеанс к своему лечащему врачу, узнал о страсти Егора к Василисе и решил использовать это обстоятельство в собственных целях. Был ли он сам знаком с Василисой? По-видимому, да, потому как знал вещи, о которых Петров рассказать не мог. Во-первых, потому, что Егор и Василиса не были даже друзьями, во-вторых, такие подробности известны лишь узкому кругу близких людей. Откуда Петров мог знать о ее таурофобии? Или о ее страсти к специям? Ладно, это не так сложно выяснить через знакомых, но как насчет фразы: «Она выросла, и моя ненависть вместе с ней»? Или знание о ее любимой книге. Он четко написал – с семи лет. Откуда такие подробности? Выходит, они знакомы с детства? Но не отец с дочерью, хотя, по возрасту и подходят. Тогда кто же? И что Василиса должна была сделать такого, чтобы он ее ненавидел на протяжении многих лет? Безумие какое-то…

История выглядела абсурдно: логики никакой, связь между жертвами и преступником не прослеживалась. Шифровальщик не убивал только тех, кто был похож на Василису, что значительно упростило бы дело – женщины были разные: и по возрасту, и по внешности. Однако, по какой-то причине он убивал именно их. Мог ли выбор быть случайным? В этом Александра сомневалась, интуитивно чувствуя, у жертв есть что-то общее, но что именно понять не могла.

Она прошла в спальню и, сев напротив бумажного портрета, начала делать пометки:

Что же ты такого натворила, вызвав столь сильную ярость? Бросила его сына? Обидела дочь? Оскорбила жену или его самого? Предала? Обманула? Стала свидетелем чего-то незаконного? Виновата в его инвалидности? Но как? Когда ему было тридцать, тебя еще не было на свете! Это произошло позднее? Ты, будучи маленькой девочкой как-то негативно повлияла на его жизнь? Но что ты такого, дьявольская муть, могла сделать? Ведь вы не родственники! Чем могла так насолить незнакомцу? Тем, что родилась?

В голове, словно вспыхнул фитилек: родилась…

Почему бы не рассмотреть эту странную, но все же версию? Весников с Василисой не отец и дочь, но это не отменяет возможности его знакомства с ее матерью – Лапиной Клавдией Евгеньевной! Могут ли они быть знакомы? Предположим. И что в таком случае выходит? Убийца мстит через дочь? То есть по сути пытается ранить в самое сердце? Но убивать Василису не желает. По крайней мере в блоге об этом ни слова – каждый раз он говорит о страданиях. Он хочет заставить ее страдать, лишь иногда называя ее имя, вернее прозвище Рыж. В основном же использует местоимение «она». Так возможно ли, что и имеет ввиду не Василису, а ее мать? А какой лучший способ причинить боль? Не искоренить причину, не убить, нет – заставить человека страдать, чувствовать тоже, что чувствуешь ты сам. Иными словами, нанести вред самым близким. А тут как раз знакомство с Петровым, безумно влюбленным в самого дорогого человека Лапиной – в дочь: прекрасную рыжеволосую и недоступную. И Шифровальщик придумывает план, как доставить неприятности Лапиной. Возможно, но… Каким образом к Лапиной причастны убитые?

Селиверстова начала рыться в записях Соколова. Чертов детектив сумел раскопать многое, но за ее спиной и в сговоре с Рукавицей! И это оскорбляло. В то время, как по официальной версии дело Шифровальщика закрыли, они на пару копали под убийцу. Оставив ее за бортом!

– Ненавижу! – она яростно хлопнула крышкой старенького ноутбука, сделала несколько глубоких вдохов и, обращаясь в пустоту злорадно произнесла:

– Но связь нашла я. Я!

Стало легче. Александра взяла ярко-красный маркер и записала:

Среди жертв нет ни близких, ни дальних родственников Лапиной или Исаева Алексея – мужа Василисы, но… Как-то все они попали на глаза Весникову? Как-то он их выбрал? Указал Петрову.

Снова вздох. Что-то оставалось за кадром: невидимое, но очень важное. Именно это и объединяло участников дела. Александра вернулась к сканам, пытаясь отыскать подсказки там.

Консультант из «Сокровищницы», студентка факультета журналистики, все еще неопознанная женщина, убитая перед поимкой Петрова. Все, что о ней известно – возраст семьдесят лет. Родственники не нашлись. В розыске по приметам ее не было. Скорее всего, женщина одинока. Возможно, жила затворницей. Все три жертвы разного возраста. Студентка близка по возрасту к Василисе. Знакомы ли они? Есть вероятность. Но это никак не объясняет две другие жертвы. Никак.

Так, ладно. Что их объединяет? У двух найдены рекламки пиццерии. Студентка тоже могла посещать это место. Там каждую из них и приметил Шифровальщик. Вариант? Вариант. Но не выбирал же он их только потому, что встречал у пиццерии? Бред. Очередной.

В мыслях был полный кавардак: немыслимые предположения наслаивались друг на друга. Александра прошлась по квартире, с разных углов изучила бумажный «портрет», выложила свои записи по кругу, диагональю, наискосок, крестом, лесенкой, но ничего путного не выходило.

– Может, ты сам подскажешь, чертов псих? – зло бросила она в пустоту и рывком открыла ноутбук. К ее радости, смешанной с ненавистью в блоге появилась новая запись. А через час с небольшим позвонил Бриз и устало сообщил:

– Пуля… похоже ты была права. Снова труп. Никаких шифров, но все остальное совпадает. Женщина: обнаженная, припорошена снегом. Умерла от удушья.

– Это гинеколог, – со вздохом протянула Селиверстова, – и чтобы избежать новых жертв мне необходимо поскорее узнать место ее работы.

– Не личность? – удивился Иван.

– Нет, ты все правильно услышал, – у Александры возникла версия. Она была внезапной и звучала безумно, но проверить ее стоило. Все равно ничего другого не оставалось.

Глава 30

– У тебя фамилия мужа? – спросила Лида, ставя рядом на столик утреннюю порцию мочи.

Василиса кивнула.

– Исаева. Нормальная фамилия, – заметила соседка, – не то, что у моего. Я, кстати, от фамилии мужа отказалась.

– Почему? – искренне удивилась Василиса. Для нее соблюдение традиций являлось обязательным, и она не могла представить ситуацию, в которой муж и жена жили бы под разными фамилиями. Звучало такое как-то неправильно.

– Мой Ванька Лысов, представляешь? – с готовностью ответила Лида, – мне с моими жидкими волосами такую фамилию. Да это прямо издевательство! – она потуже затянула хвост из тонких каштановых волос и с завистью потянулась к рыжей шевелюре, – Вот у тебя хорошие волосы. Повезло. Целая копна. А цвет натуральный?

– Да. От мамы достался.

– Красота! – искренне восхитилась Лида, – и вьются сами?

– Ну да.

– Красота, – повторила соседка, – а у меня прямые, как видишь. Хотя я всегда хотела волнами: такими голливудскими. Ладно, пошли семечки пожуем, а то до завтрака еще ждать и ждать. Кстати, твои родственники пирог не забудут?

– Не забудут, – улыбнулась Василиса и поспешила за соседкой.

Лида была очень активной и болтливой и это сильно раздражало лежащих в палате – всех, кроме Василисы. С Лидой было весело и не находилось лишнего времени для переживаний.

Завтрак прошел оживленно и быстро. Соседка торопилась – ее мучило невыносимое желание курить.

– Рожу и брошу, – заявила она, когда они вернулись из столовой, – точно брошу.

– Малышу не навреди, – наставительно сказала Василиса, просматривая мобильный: Лешка спрашивал, захватить ли пирожных. Она отправила смайлик.

– Между прочим раньше я курила больше, а как узнала, что жду сына, сразу решила себя ограничить. Теперь только пол пачки в день, – с гордостью добавила Лида, натягивая поверх больничного халата домашний.

Еще вчера, сразу после ухода Лешки с мамой, Василиса стала свидетельницей того, как Лида, в тайне от медицинского персонала пошла курить во двор. Она совершенно не боялась простудиться и утверждала, будто ей не хватает воздуха. Правда, вернувшись, сказала, что утром оденется потеплее. И вот теперь Василиса наблюдала, как та надевает шерстяные носки поверх хлопковых, кутает голову в платок, достает бахилы и выходит из палаты.

– Внизу продаются орешки. Кому-нибудь надо? – спросила она, оборачиваясь.

Василиса отрицательно помотала головой, остальные протянули деньги.

– Ок, пойду, пока не начался обход. Василис, открывай карман, последняя порция. Сейчас еще куплю. Кстати, ты соленые семечки любишь? Белые такие?

– Не пробовала.

– Попробуешь, – Лида помахала рукой и удалилась.

Василиса подошла к окну и спустя пару минут увидела, как Лида, разговаривая по телефону, ежится и переминается с ноги на ногу. Затем соседка убрала мобильный и свернула за угол. Василиса вздохнула – видимость заканчивалась и отошла от окна.

В этот самый момент из серого автомобиля, давно припаркованного в глубине двора вышел непримечательный мужчина средних лет и открыл заднюю дверцу.

– Девушка, простите пожалуйста, вы не поможете? – обратился он к Лиде и неловко улыбнулся.

– А что такое? – с готовностью спросила она, но с места не сдвинулась.

– Да вот на выписку приехали, – по-прежнему улыбался незнакомец, – Шарики привезли, а они запутались за коляску. Дедушка инвалид, понимаете. Коляску я на заднее сидение поставил, дурак. Надо было в багажник, но она складывается… Короче, сделал глупость. А шарики теперь застряли.

– Конечно, – сказала Лида и подошла к машине.

– Вот, видите, – мужчина указал рукой на шарики.

– Ого!

Связка была огромной.

– Здравствуйте, – Лида улыбнулась, с трудом разглядев лицо старика – шарики почти полностью заполнили задние сидения. Коляска вообще угадывалась с трудом.

Старик улыбнулся в ответ.

– Только что я могу сделать?

– Вот здесь подержите, – попросил он, протягивая одну из многочисленных ленточек.

Лида сделала, как ей сказали и почти сразу освобожденные шарики вылетели из машины разноцветным облаком. В ту же секунду старческая рука потянула женщину на себя, а потом Лида почувствовала укол в шею, а следом темноту, окутывающую пуховым одеялом.

Очнулась она голая на бетонном полу. Запястья, лодыжки были связаны. Лида замерзла. В голове стоял туман. В метре от нее в инвалидной коляске сидел старик – тот самый – с шариками.

– Вы с ней одного возраста, одного роста и на одинаковом сроке, – сказал он и вдруг как ни в чем не бывало поднялся на ноги, словно и не был инвалидом.

– От-отпустите, пожалуйста! – взмолилась Лида, – я-я никому ничего не расскажу. Я хочу жить. У меня будет ребенок. Пощадите, – горошины слез текли по щекам.

– Не могу, – сухо произнес старик и ловко взвалил ее себе на плечо. Лида продолжала умолять до тех пор, пока ее грубо не втолкнули в какой-то ящик. Оглядевшись по сторонам, она с ужасом поняла, что лежит в огромной морозильной камере. Сверху на нее сыпался лед, подаваемый каким-то аппаратом.

Она попыталась повернуть голову, но что-то удерживало – какой-то ремень, сработал на автомате, как только ее голова коснулась холодной стенки.

– Посмотрим, как долго ты выдержишь, – голос приблизился.

– Ч-что вам ну-нужно? – Лиду била крупная дрожь. Слезы бежали по щекам, затекали в уши.

– Я же сказал, узнать, продержишься ли ты нужное время, – обыденным тоном ответил голос.

– Я-я н-не поним-маю.

– Ехать примерно полтора часа. Я хочу удостовериться, что она не станет трупом.

– К-кто?

– Василиса. Твоя соседка. Но тебе, девочка, ничего понимать и не нужно. У нас личные счеты, а ты в любом случае не жилец. Прости, это необходимо. Вопрос лишь в том, как именно это произойдет. Да, иначе и быть не может.

– От-отпусти-те, пожа-пожалуйста. У ме-меня бу-бу…

– Да-да, ребенок. Его уже не будет.

– М-мальчик, мо-мой м-мальчик.

– Ничего не поделаешь, – продолжил тот, вздыхая. Затем заклеил ей скотчем рот и добавил:

– Жизнь вообще штука жестокая, – в глазах проскочила не боль, скорее ее фантом, – уж я-то знаю. Да. Иначе и быть не может.

Глава 31

В тот же день Александра, обложившись листами, нетерпеливо собирала пазл из фактов и догадок. С каждой секундой ее безумная версия находила все больше подтверждений. А выходило следующее.

Сорокина Анна Сергеевна работала гинекологом в двадцать шестой женской консультации и вела беременных восьмого участка – того же самого участка, к которому была прикреплена Василиса. Александра просмотрела имена других жертв, записи Бриза, сделанные еще до того, как взяли Петрова и обнаружила еще одну интересную и давно позабытую деталь: первая жертва – студентка Мелкова Ксения Владимировна и ее подруга Исаева Василиса Артемовна приобретали красные шарфы в магазине одежды ручной работы «Сокровищница», где работала убитая Кравцова Оксана Владимировна. Александра копнула глубже и выяснила и другие любопытные детали. Например, о том, что Исаеву не однократно видели беседовавшей с продавцом-консультантом Кравцовой. На камере, да и со слов других сотрудников, видно, что общение проходило в дружеском ключе, а не как у работника с покупателем. Сменщица Кравцовой Серебрякова Анита Ахмедовна подтвердила наличие приятельских отношений. Кроме того, на камере засветился не только Петров, но и уже известный инвалид с крысиным хвостиком – накануне того дня, когда было совершено убийство Мелковой, он следил за подругами.

Так же Александра позвонила в отделение и уговорила одного из бывших коллег предоставить информацию насчет третьей жертвы – убитой перед поимкой Петрова. Ею оказалась семидесятилетняя Смирнова Мария Павловна. Пенсионерка, некогда работавшая учительницей литературы в школе триста сорок два в классе, где обучалась Василиса. Мария Павловна дружила с матерью Василисы и к девочке относилась с большим вниманием. Известно стало и то, что Василиса не забывала старую учительницу и раз в полгода навещала. Иногда и вместе с матерью.

Более того, Смирнову видели в «Максипицце» и на камере есть запись, как они с Весниковым разговаривали у входа в пиццерию.

И самое главное: удалось выяснить, кто был женой Весникова. Ею оказалась Лапина Клавдия Евгеньевна.

Таким образом, совершенно невероятная гипотеза Александры нашла даже не одно, а несколько подтверждений: Весников, он же Шифровальщик убивал всех, кто хоть каким-то образом был связан с Клавдией Евгеньевной. Похоже он действовал через ее беременную дочь. Схема выглядела крайне странной и запутанной, но с учетом нездоровой психики Весникова уже не казалась столь бессмысленной. Психи имеют свою логику, разобраться в которой порой не способен и самый опытный специалист. Главное, пазл сложился. Почти. Не хватало только одного элемента – ответа, по какой причине Весников с такой изощренностью мстит бывшей жене. Неужели из-за развода? Интуиция подсказывала искать ответы в прошлом и для этого Александра обратилась к Кириллу Андреевичу Анюхину.

Главный эксперт лаборатории почерковедческой экспертизы был в летах, но отличался отменной памятью и знал многих сотрудников полиции. В тысяча девятьсот семьдесят девятом году, когда Весников еще работал опером, он как раз начинал практику в лаборатории, соответственно работал по просьбе следователей тех лет и мог знать вышеуказанного. Александра взглянула на время, набрала номер и уже через час тряслась в автобусе на пути к Кириллу Андреевичу.

За глаза Анюхина часто сравнивали с великим писателем Толстым из-за такой же густой и длинной бороды и доброго лица. Он раскрыл объятия, встречая Александру и едва не пустил слезу. В отделе каждый знал, насколько старик прикипел душой к детективу. Когда она работала следователем, он часто относился к ней как к своей внучке и очень переживал, когда та написала заявление об уходе.

– Как дела, Сашенька? Совсем ты забыла своего старика. И Ваня давно не появлялся. У вас все в порядке? – спросил Кирилл Андреевич, разжимая объятия.

– У Вани какие-то проблемы, – не стала скрывать Александра, – я и сама его теперь не вижу. И он молчит, ничего не рассказывает, – разоткровенничалась она, – о помощи не просит, а я вижу ему плохо. Последний раз, когда мы виделись, он выглядел невероятно уставшим, изможденным.

– Ох, Сашенька, с ним что-то происходит. Он ведь раньше и просто так ко мне захаживал, и без дела, а теперь не приходит. Ты сама не пыталась его расспросить?

Селиверстова слегка замялась:

– Я считаю, когда человек будет готов сам попросит помощи. Ни к чему лезть в душу. Друзья на то и друзья, чтобы понимать и уважать личную жизнь друг друга.

Анюхин вздохнул:

– Друзья, говоришь? Ладно. Да только, Сашенька, иногда друзья не делятся именно потому, что не хотят перекладывать груз на плечи близкого человека.

– Нелогично. Но, Кирилл Андреевич, я, собственно, по другому вопросу.

– Ты все-таки подумай, Сашенька. Вы с Ваней не чужие, – Анюхин присел и предложил стул гостье, – ну хорошо, сами разберетесь. Рассказывай. По телефону ты что-то говорила про старых сотрудников.

– Да, меня интересует бывший опер Весников Андрей Степанович.

– Повезло тебе, Сашенька, я его помню. Мы с ним хорошо общались, можно сказать приятельствовали. Талантливый был сотрудник, но несчастный. Ему в жизни жутко не повезло.

– Подробнее.

– Уволили со скандалом, жена на развод подала, сын без вести пропал. А он его боготворил. Знаешь, Сашенька, редко встретишь отца, который все время говорит о сыне, а Весников только о мальчике и рассказывал. И жена бедная. Ох, сложная это история. Только я не понимаю, почему она тебя интересует?

– Сказать не могу. Дайте бумагу, – она решила соблюдать осторожность.

Кирилл Андреевич протянул лист и ручку. Александра взяла и быстро написала:

«Весников и есть маньяк, оставлявший шифры».

Анюхин, прочитав, не удивился и ответил:

«Знаешь, Сашенька, возможно так и есть. Совпадение или нет, но он очень любил придумывать шифры. Мы его иногда даже называли Шифровальщиком».

– Я не верю в такие совпадения, – отложила бумагу, – Кирилл Андреевич, что вы еще помните?

Тот вздохнул, бросил взгляд на часы и предложил:

– Пойдем в столовую, перекусим, там и поговорим.

– Лучше в кафе. Так безопаснее. Я плачу.

Анюхин улыбнулся. День был в самом разгаре, но в лабораторию обращались только по предварительному звонку и не так часто, как бы ему хотелось, поэтому он с чистой совестью подошел к двери, включил сигнализацию, ведь здесь хранилось множество улик, способных изменить сотни судеб, повернул ключ и под руку с Александрой вышел из здания.

В кафе они заказали комплексный обед, Селиверстова не удержалась от десерта, а когда официант поставил тарелки и удалился, Кирилл Андреевич рассказал все, что помнил о бывшем опере и его семье.

Часть вторая

Мужчина с родинкой

Глава 32

Клавдия Евгеньевна сидела в любимом кресле напротив окна, ожидая, когда яблочный пирог покроется любимой Василисочкиной корочкой. Дочка с ранних лет обожала хрустеть сахарным тестом и говорила, что этот пирог останется навсегда ее самым любимым. И не солгала.

Через час позвонил Алексей и предупредил об опоздании – где-то впереди случилась авария, и возник жуткий затор. Клавдия Евгеньевна сказала, чтобы он не переживал, а сама вернулась на кухню. Для доченьки она наготовила котлеток по новому рецепту, где использовалось совсем немного масла – доктор запретил жирное, поэтому можно сказать котлетки больше варились, чем жарились. Клавдия Евгеньевна сняла пробу и осталась довольна: несмотря на неказистый внешний вид, они оказались вкусными. Приготовила пюре на обезжиренном молочке, салат из свежего перца и огурцов. Нарезала бутерброды с творогом и зеленью. И, конечно, домашний компот из яблок и вишни. Еще раз все проверив, Клавдия Евгеньевна переместилась в комнату и вновь опустилась в кресло.

Арсений мяукнул, потерся о руку хозяйки, и она вздохнула, почесав того за ушком. Что греха таить, пожилой женщине необходим был не только перерыв на отдых, но и возможность унять нервы. Сердце после новости о попавшей в больницу Василисочке слегка пошаливало. Врач говорил все обойдется, но от этого не становилось менее страшно: уж больно были похожи их с дочерью судьбы, и пусть в больнице пожилая женщина держалась молодцом, дома позволила себе слабину.

Клавдия Евгеньевна смотрела в окно на моросящий мокрый снег и невольно вспоминала о палате и шумной соседке. Вспоминала то, через что пришлось пройти ей самой.

На сохранении она лежала на таком же сроке, что и ее Василисочка. Тоже упала с лестницы. Всем рассказывала, будто споткнулась, оступилась, а на самом деле ее толкнул первый муж.

Конечно, она простила, списав вспышку на его проблемы на работе: он как раз тогда не мог выследить какого-то маньяка и очень злился по этому поводу. К тому же Андрей не знал о ее беременности, а когда понял, что произошло так долго извинялся, буквально молил о прощении. Любящее сердце простило, уверенное в том, что подобное никогда не повторится.

Но ребеночка она в больнице все-таки потеряла. Муж винил себя, чуть не наложил руки – вовремя опомнился. Все время, пока она лежала в больнице, стоял под окнами с цветами, кричал, раздражая других пациентов пьяными признаниями о том, как сильно ее любит, но, конечно, молчал о своей вине. Ни ему, ни ей не хотелось афишировать о том, что произошло в семье.

Клавдия Евгеньевна отлично помнила палату, не слишком заботливую медсестру и соседку, с которой подружилась. Ее звали Вика, и они общались, пока та не переехала в другой город. Потом их пути разошлись.

Подруга была столь же активной и болтливой, как Лида.

«Бывают же такие совпадения!» – удивилась тогда Клавдия Евгеньевна, рассматривая Лиду. Она очень бы не хотела в этом признаваться, но ее крайне волновало то, насколько сильно их с дочкой судьбы похожи. Пугающе сильно. Мало внешней схожести – Василисочку легко было издалека принять за Клаву в юности, так им еще и схожий типаж мужчин нравился, и в больницу она попала на той же неделе. Да еще и эта соседка-болтушка. Наверно, в каждой палате найдется такая Лида или Вика, но на душе все-равно было тревожно. Хорошо еще, что муж Василисочки совсем не походил на отца Василисы и к счастью, совершенно не напоминал Андрея, при одном воспоминании о котором становилось тоскливо и больно ничуть не меньше, чем много лет назад.

Они познакомились в общежитии на дне рождении общего знакомого Ильи. Андрей отметил ее красивые рыжие волосы, сделал комплимент. Так все и началось – сейчас бы сказали по старинке. Вместе гуляли по городу, ходили на танцы. Андрей встречал ее всегда с мороженым или конфетами «коровка» и провожал до трамвайной остановки.

Он был невысок, но хорошо сложен. Черты лица вызывали ассоциации с портретами аристократов, а его родинка на правой щеке так и притягивала взгляд. Клаве каждый раз хотелось коснуться ее, очертить сердечком. Почему-то именно эта родинка снилась ей каждую ночь, и влюбленная девушка мечтала, что внешнюю особенность унаследует их ребенок.

Они поженились через два года знакомства. Свадьба была достаточно пышной по советским временам: родственники, друзья, одногруппники – все принимали участие. Лучшая подруга сшила платье, на туфли и фату собирали всем курсом, прическа, макияж стараниями тех же подруг. Бусы – бижутерию, но красивую одолжила дочка соседки.

С праздничным столом тоже помогли. Одни принесли шампанское, кто-то сумел достать вино. Другие наготовили дома закусок: нарезали докторской колбасы, сыра, принесли зеленый горошек. Родители со стороны жениха отвечали за салаты, а семья невесты организовала фрукты. Тогда это было редкостью, но им удалось достать бананы. Клавдия Евгеньевна отлично помнила, как вместо торта все наслаждались кружками экзотического фрукта. В качестве десерта поставили и любимые многими конфеты «коровка».

Жили они с Андреем хорошо. Ругались изредка по бытовым проблемам: то он полочку не прибил, то она рубашку не погладила, но причин для серьезных ссор не находилось. Родственники в один голос говорили, что молодые живут душа в душу.

Так продолжался целый год, а потом он устроился по специальности в полицию. Все чаще приходил недовольный, начал грубить, пропадал после работы, а иногда и не приходил ночевать. Когда Клава завела разговор, он ничего толком не объяснил, велев не лезть в мужские дела. После второй ее попытки выяснить причину, он ее ударил. Увы, не в последний раз.

В последующие месяцы она все чаще замечала в нем перемены. Муж вел себя странно: иногда был прежним Андреем, которого она полюбила, а иногда становился злым и грубым мужчиной, которого она боялась. Мог накричать из-за того, что суп слишком горячий или потому, что она положила в тарелку мало котлет. Потом извинялся и делал это красиво: покупал цветы не из дешевых, конфеты, а однажды принес духи. Запах оказался приторным, и у Клавы от подарка болела голова, но она была очень благодарна за столь щедрый жест и хранила маленький флакончик как память.

А спустя какое-то время она снова забеременела. В семью вернулось то счастье, которое, казалось бы забылось за время недолгого брака. Муж так же задерживался после работы, бывало, не приходил ночевать, но когда являлся домой, то всегда приносил дорогие фрукты, пирожные и некоторое время вел себя как идеальный семьянин. Мог сам погладить, приготовить что-нибудь несложное, выносил мусор и наводил порядок: только в той комнате, где собирались поставить детскую кроватку, но Клаве и этого хватало. Она сияла от счастья. К тому же он начал посвящать ей стихи. Все они сводились к желанию поскорее увидеть сына. К тому, как он мечтает стать отцом.

Рождение сына, названного Владиком отмечали едва ли не роскошнее свадьбы. Андрей потратил кучу денег на праздничный стол, игрушки, шарики. Клава считала себя самой счастливой и везучей женщиной. Муж чуть ли не носил ее на руках, помогал с ребенком, отстаивал очереди под дождем за смесью, когда у Клавы пропало молоко из-за ссоры с матерью. Та чувствовала, что-то не так и постоянно доводила дочь до истерики одними и теми же вопросами: «Мне тут сказали, твой Андрей не ночевал дома. Это правда? А ты не думала, откуда у него такие большие деньги? Берет взятки?» Она просила маму не лезть в ее личную жизнь, потому что сама не хотела отвечать на эти вопросы. Об этом она задумывалась раньше, до родов, теперь же все было замечательно. О плохом думать не хотелось.

Владик рос здоровым, веселым ребенок, таким же рыжим, как мама, с такой же родинкой на правой щеке, как у папы. Мальчику исполнился годик, и Клава решила взять на дом подработку. Она подтягивала соседских детишек по русскому и литературе, в то время, как муж гулял с Владиком у дома. Он вообще все свое свободное время уделял сыну.

«Ваш муж как курица-наседка», – смеялись соседки у подъезда. Она лишь улыбалась в ответ. Ее Андрей действительно вел себя намного заботливее и внимательнее других отцов. Он был идеальным папой, очень напоминая Клаве ее собственного. Казалось, все мечты сбылись.

А потом умер ее отец, и она решила забрать маму. Теща и зять не ладили. Во-первых, женщина утверждала, что мальчика нельзя воспитывать в излишне нежной атмосфере, если они не желают в итоге получить слюнтяя, а Андрей объяснял свою позицию криками и напоминанием, кто в доме хозяин и на чьей территории живет теща. Во-вторых, ей очень не нравились ночевки Андрея вне дома и его опоздания с работы. Именно теща первой узнала, что он лжет. Она же заметила, что тот утаивает часть зарплаты.

Напряженная обстановка, выяснение отношений, постоянные слезы – ситуация дошла вплоть до того, что муж поставил ультиматум: или я, или твоя мать. Теща не хотела расстраивать брак единственной дочери, с грустью осознавая: Клава без памяти любит этого грубияна. К тому же, и этого нельзя было отрицать, Андрей души не чаял в сыне. И теща саморетировалась.

Супруги зажили как раньше, но все свое внимание Андрей уделял сыну и в какой-то момент Клава, набравшая после родов вес и так и не сумевшая вернуться к прежней форме испугалась, что перестала интересовать мужа. Испугалась, что он воспринимает ее как кухарку. Поводы так подумать имелись: муж перестал писать стихи, дарить цветы, делать подарки. Конфеты в доме и то стали редкостью, хотя Клава и знала, что сына отец балует – не раз находила в карманах Владика обертки от разных сладостей. Кроме того, муж снова стал на нее срываться: часто кричал, мог и руку поднять. На сына – никогда.

Клава решила вернуть в отношения прежнюю теплоту. Подстриглась, начала дома подкрашивать губы, потратила всю свою премию на покупку красивого платья, старалась не обижаться на его эмоциональные всплески, перестала обращать внимание на явные секреты и опоздания, и это сработало. Муж начал проявлять нежность, а однажды ночью даже извинился за свое поведение. Сказал, что его доводит работа, сравнив ее с зависимостью. С ней плохо, а без нее невозможно. Желая загладить вину предложил как-нибудь погулять в центре города. Она настояла на прогулке вдвоем, он, нехотя, но все же согласился, и в один из выходных дней Клава отвезла сына к маме.

Прогулка оказалась не самой удачной: дождь, ветер. Муж что-то говорил о работе. Они решили переждать непогоду в общепите за чашечкой чая. Ей тогда очень захотелось пирожное с масляным кремом. Она как сейчас помнила ту корзиночку, увитую красивыми розочками. Андрей сказал, что у него не хватает денег, да и ни к чему лишний раз тратиться, хотя она отлично помнила о полученной накануне зарплате, но он в последнее время домой приносил все меньше и меньше, поэтому она расстроилась, но не удивилась. А купить сама не могла, так как уже давно поделила свою зарплату на две части: первая тратилась на Владика, вторая уходила в семейный бюджет. Так и просидели с пустым чаем. Но на протяжении всего того времени, которое они пробыли в заведении Клава с завистью смотрела на женщину за соседним столиком. Та ела именно это пирожное. А Андрей все это время подтрунивал над женой – сам-то был равнодушен к сладкому. Клаве тогда стало очень обидно. Домой ехали молча.

Злополучная корзиночка снилась ей еще долгое время, особенно после развода. И часто просыпаясь, Клава плакала, не понимая толком, почему именно эта мелочь, незначительная вещица так въелась в память.

Потом, спустя многие годы она нередко задумывалась о том, по какой причине именно этот фрагмент совместной жизни с Андреем оставил столько горечи, ведь были и другие, более серьезные, но так и не смогла ответить.

После случая на прогулке они с мужем могли бы еще долгое время жить, как и миллион таких же семей: ссорились бы, мирились, воспитывали сына, экономили на себе и делали все для ребенка. Но Клава повстречала Артема.

Как-то Владик сильно заболел, и Клава вся извелась, не зная, где искать мужа. Его друзья сидели дома и помочь ничем не могли. Тогда она у одного из коллег Андрея впервые и узнала про ложь супруга. Ни на прошлой неделе, ни на этой его никто не задерживал. Он уходил вовремя, сообщая всем, что спешит к любимой семье. Тот же коллега и рассказал о какой-то прибавке к зарплате в честь поимки какого-то маньяка и о том, как сегодня Андрей поехал домой с коробкой шоколадных конфет. Дальше она не слушала, бросила трубку – рыдать не было времени, приехала скорая. Один из санитаров помогал одевать сына. Это и был Артем. Он обладал тем же обаянием и уверенностью в себе, что и Андрей, и к тому же именно он сказал ей, жутко перепуганной на тот момент состоянием Владика, что все обязательно будет хорошо – менингит лечится.

Андрей, узнавший о болезни сына провел потом многие часы в больнице, покупал все лекарства, читал Владику его любимые книжки про богатырей, даже кормил с ложечки самолично приготовленным куриным бульоном, и Клава думала, все наладится. Но сын выздоровел, и жизнь вернулась на круги своя.

А потом у Клавы умерла мать, и Артем снова оказался рядом. Андрей вел себя сухо: тещу никогда не любил и не скрывал этого, жену поначалу утешал, но когда девять дней прошли, а ее траур – нет, вернулся к привычному образу жизни, оставив Клаву самостоятельно разбираться со своими переживаниями.

С Артемом они встретились случайно. Он приезжал на вызов к ее соседке, когда Клава с сыном возвращались из магазина. Страдания страданиями, а муж и сын хотели есть. О себе она тогда не думала, обходясь батоном и сладким чаем. Это была не депрессия, нет, ее мучило чувство вины. Мама ей говорила, что с Андреем что-то не так, хотела как лучше, а она ее не слушала. Из-за их отношений с Андреем, Клава редко приезжала, да и сына привозила не так часто и получается, что последние годы жизни ее мать была одинока. Ей очень не хотелось об этом думать, но совесть настойчиво шептала: «Твой самый близкий человек умирал в одиночестве, пока ты варила очередной суп своему драгоценному Андрею». Умирал… К сожалению, о страшном диагнозе Клава узнала незадолго до смерти матери. У нее была последняя стадия рака.

Муж на это известие никак не отреагировал, бросив: «Все мы ходим под богом», тогда как Артем, с которым они в тот день на лестничной клетке обменялись телефонами сказал одну простую фразу: «Я рядом».

Клава и сама бы не могла точно сказать, когда именно это произошло, но они с Артемом стали друзьями. Она сама ему звонила, когда Андрея не было дома. Понимала, что поступает не очень честно по отношению к мужу, но иногда ей бывало так одиноко.

Правду о муже она узнала случайно, встретив того самого знакомого, на дне рождения которого они с мужем и познакомились. Илья выразил ей сочувствие и поинтересовался, есть ли у Андрея хоть какое-то улучшение после курса лечения. Растерянная Клава не знала, что ответить.

Оказалось, что Илья и Андрей часто общаются: их встречи происходили как раз по выходным, и именно он, как врач-невролог по дружбе посоветовал обратиться туда, где он сам работал. Это была молодая частная клиника, первая из тех, которые сейчас есть в каждом районе – многопрофильное учреждение со звучным названием «Благодатная».

А дальше Клава и вовсе потеряла дар речи. Ее муж страдал от вспышек агрессии и имел проблемы интимного характера. Подробности Илья рассказывать отказался, уверив, что все наладится: клиника хорошая, и Андрею помогут. Домой Клава возвращалась в крайнем замешательстве, ведь ее муж был болен и сам мучился от своего состояния, но с ней не поделился. Получается, не доверял? Она догадывалась, что он что-то скрывает, подозревала любовницу, но правда оказалась страшнее. Психическая неуравновешенность у Клавы, ничего не смыслящей в медицине ассоциировалась только с психами и от этого ей стало очень страшно.

Как только муж вернулся домой, и Владик лег спать, она решилась на откровенный разговор. Закончилось все больничной койкой. Андрей изначально пришел не в настроении и ему очень не понравилось, что Клава узнала правду, а когда она в порыве эмоций сказала, что боится жить с психом, тот рассвирепел и избил жену.

Сердце разбилось. Клава, раньше надеявшаяся, что их брак может стать таким, как был в самом начале, по-настоящему испугалась. В те времена развод считался чем-то постыдным, и люди до последнего старались сохранить свои отношения, но Клава поняла, что не хочет жить в страхе. К тому же она боялась за сына. Психи непредсказуемы, а что, если однажды он за что-то рассердится на Владика? И она начала всерьез думать о разводе.

Несколько месяцев она не могла решиться и поднять опасную тему. Смотрела как сын смеется, сидя на плечах у папы, с каким обожанием слушает его вымышленные истории про инопланетян, как они вместе играют в роботов, наблюдала за догонялками во дворе и за тем, как высоко взлетают большие качели, унося в облака счастливых отца и сына. А после рыдала, закрывшись в ванной: она не имела права подвергать Владика опасности, но в глубине души надеялась, что мужа действительно вылечат. Надеялась, что ему помогут и сыну не придется наблюдать, как его самые близкие люди становятся чужими. К тому же, и в этом ей было стыдно признаться даже самой себе, но она по-прежнему любила этого мужчину с родинкой на правой щеке.

Если бы чувство можно было так легко изъять из сердца, если бы обида и боль смогли перечеркнуть ее чувства, затереть до дыр и окончательно уничтожить волнение, возникающее от его прикосновений и трепет, стоило ему хотя бы на одно мгновение взглянуть на нее, как раньше, Клава была бы счастлива. Но этого не произошло. Выдергивать любовь приходилось силой, каждый день напоминая себе о больничной палате и его, перекошенном от злобы лице. Но даже несмотря на это одни лишь мысли о расставании отдавались почти физической болью.

Оглядываясь сейчас, спустя столько лет, Клавдия Евгеньевна с ужасом думала, что если бы не тот звонок в дверь, она ведь могла бы так и не решиться на развод. Но… и от этой мысли становилось совсем уж страшно – возможно, тогда и Владик, ее бедный Владик был бы рядом.

В тот день сын был в школе, она как раз собиралась его забрать, когда в дверь позвонили. На пороге стояла стройная красивая девушка с длинными светлыми волосами. На ней была кофточка с глубоким вырезом и довольно короткая юбка. Она сказала, что ей нужно сообщить кое-что об Андрее Степановиче, а дальше прозвучал совершенно жуткий рассказ. Незнакомка говорила, будто муж Клавы представился то ли продюсером, то ли режиссером и пригласил на пробы в свою студию. Она утверждала, что там и правда были камеры и какая-то техника, поэтому поверила представительному мужчине с родинкой на правой щеке. Поначалу все было прилично, а потом тот начал говорить об ее зажатости, неуверенности, рассказал пару историй про известных актрис и начало их карьеры, и в итоге начал раздевать свою «модель».

Завершив рассказ, девушка неожиданно начала шантаж: грозилась пойти в полицию и сказать, что Клавдия-соучастница, рисовала жуткие картины с участием их сына в детском доме, и Клава, плохо соображая, что делает отдала деньги, которые копила на «черный» день.

Весь вечер она не находила себе места, ходила, как зомби. Поглощенная собственными размышлениями, забыла сделать уроки вместе с Владиком, а когда давала ему чай перед сном, насыпала вместо сахара соль. Она понимала, что жить с Андреем больше не сможет. Понимала, что ей свой поступок надо будет как-то объяснить восьмилетнему сыну.

Чтобы заговорить о разводе, Клава выпила водки, которую до этого использовала исключительно в лечебных целях. Мама научила ее снимать температуру компрессами из водки, смешанной с уксусом. Но на этот раз алкоголь требовался внутрь – Клава впервые в жизни напилась.

Развод все-таки состоялся: со скандалами, слезами, рукоприкладством и угрозой с ее стороны пойти в полицию, но все-таки состоялся. А потом произошло несчастье.

Клава разрешила Владу одному погулять под окнами дома. Она непрестанно следила за сыном и отошла буквально на минуту – ответить на телефонный звонок, а когда вернулась, Влада не увидела.

Две недели мучительного, жуткого поиска, две недели ожидания и вздрагивания от одного лишь телефонного звонка, две недели бессонных ночей, валерьянки и бесконечных слез. Две недели, в течении которых Клава не жила, а существовала. Но, к сожалению, Влада так и не нашли. Все это время Артем был рядом, и в особо тяжелые минуты, когда на улице мелькал мальчик в такой же синей курточке, или кто-то называл своего сына Владиком, она думала, что не будь Артема рядом, она бы умерла.

Прошло достаточно много времени и Владика признали без вести пропавшим: полиция бросила поиски и закрыла дело. Андрей и Клава не смирились и продолжали давать объявления. Продолжали надеяться. Беда их даже сблизила, но вскоре Клава узнала о беременности и постепенно смирилась с утратой сына.

Артема она не любила. Была ему за все благодарна, но ее раненное сердце боялось новой боли, и по ночам во снах по-прежнему являлся Андрей. Она хотела сохранить в памяти образ мужа таким, каким повстречала в общежитии и готова была остаться одна, но Артем убедил ее в необходимости растить ребенка вместе. Как оказалось, он мог быть настойчив, и они расписались.

Но и с ним семейная жизнь не задалась: Артем любил выпить, и об этом она узнала только, когда они стали жить вместе. К счастью, он не поднимал руку, не обижал их дочь Василисочку. К несчастью, не пропускал ни одной свободной юбки. После пьянки Артем зачастую просыпался в чужой постели. И снова развод.

Дочке она лгала, будто отец уехал путешествовать и вручала очередной подарок, оставленный «папой». Много их было: мягкие игрушки, раскраски, киндер-сюрпризы, большие куклы, бижутерия и книжки, среди которых была ее любимая «Снежная королева». Маленькая Василиса маме верила и росла в полной уверенности, что ее замечательный папа путешественник. Но, когда ребенок подрос, прикрываться ложью стало все труднее. К тому моменту Артема выгнали с работы, и он все-таки спился. Тогда Клава решилась на последний обман, сказав, что отец Василисочки погиб где-то на горном перевале. Так они вдвоем похоронили свою старую жизнь и начали с чистого листа.

Кот жалобно мяукнул, словно вспоминал все горести вместе со своей хозяйкой, и Клавдия Евгеньевна поцеловала его в умную мордочку.

– Нет, Арсений, не похож наш Лешенька ни на одного из моих мужей. И слава богу! – она вздохнула, утирая слезы. И в этот момент раздался звонок в дверь.

– А вот и он. Ты остаешься за старшего, а мы поедем к Василисочке, – медленно поднялась и пошла открывать.

На пороге был не Алексей.

Глава 33

Александра как раз летела домой, возбужденная рассказом Кирилла Андреевича и оживший в кармане мобильный был схвачен моментально:

– Дима, я знаю, как он связан с Василисой!

– Саша, ее похитили.

– Что?!

– То.

Наступила пауза. Ему не хотелось признаваться в сорванном плане, она была ошеломлена новостью, но все равно первой нашла слова, хмуро напомнив:

– Ты говорил Весников почти пойман.

– Обложались, да! Марыхин перебежал обратно. Но кто мог знать, что эта гнида станет играть на два фронта? Еще скажи, ты знала, что так и будет. Нет! Молчи! И без тебя тошно…

Александра вздохнула:

– Не время выяснять, кто умный, а кто не очень. Мы просто все с самого начала не на том делали акцент. Вернее не на той.

– Короче, Саша, есть мысли где они могут быть?

– Пока нет, но в этом нам может помочь мать Василисы.

– Она тут при чем?

– Я же говорю, акценты. Мы с самого начала неверно расставили акценты.

А в это самое время с именем на устах своего так и неродившегося мальчика, сделала последний вздох Лида. Ее похититель остановил подачу льда и тоже вздохнул – девчонка скончалась раньше положенного срока. Пришлось поспешить, отдавая по телефону последние распоряжения напарнику. До встречи с главной жертвой, между тем, оставалось совсем немного и впервые за долгие шесть месяцев всей этой жуткой авантюры, Весников испытывал что-то, похожее на сожаление. В памяти воскресла встреча с рыжеволосой девушкой, ее лучистые кошачьи глаза, улыбка… Но затем на светлый образ стройной красавицы наложился другой – мальчика в синей курточке. Лицо старика скривилось в злой гримасе:

– Око за око, любимая, да, иначе и быть не может.

Ровно в ту минуту, когда сердце Лиды перестало биться, Клавдия Евгеньевна расписалась у посыльного за небольшую, но тяжелую коробку, так и не сумев выяснить имя отправителя и доказать, что это скорее всего ошибка. Испытывая любопытство пополам с необъяснимым страхом, она прошла с «подарком» в комнату.

– Чего ты боишься, тетка старая, – ругала она себя, разглядывая совершенно непримечательную коробку, – ну не бомба же там! – руки между тем заметно подрагивали. Не понимая причину, Клавдия Евгеньевна достала ножницы, разрезала веревку и резко сдернула крышку. Внутри оказалась распечатка с недавно мелькавшим повсюду заголовком «Маньяк в маске дьявола-быка выжидает, чтобы нанести новый удар!» Под распечаткой сборник советских кроссвордов, на титульном листе ядовито-красным выделителем была отмечена буква А.

В сердце Клавдии Евгеньевны зашевелилось нехорошее предчувствие, но она все равно продолжила перебирать содержимое. Пустая бумага и кроссворды: снова и снова, на каждом выделена какая-то буква. Она насчитала шесть: А Л Д К И В.

Затем выудила из посылки и вовсе странную вещь – книгу «Снежная королева» с закладкой между страницами. Женщина медленно развернула сказку и остолбенела. С фотографии на нее смотрела маленькая Василиса. Она стояла возле школы. Ее силуэт был обведен красной краской, а внизу вопрос: Твоя распрекрасная дочь не рассказывала о встрече с другом папаши?

А дальше следовали новые снимки: Василиса в институте, на прогулке, с подругой Ксюшей, с мужем, в магазине. И в углу каждой подпись: ты уже догадалась, кто маньяк? Его зовут Шифровальщик.

Под фотографиями обнаружился листок с шестью пустыми клеточками. Под ними стих:

«Рыжий, веселый, счастливый ребенок,

Роком жестоким, изъятый из мира,

Мальчик на детской площадке у дома,

Как твое имя? Как твое имя?…»

Клавдия Евгеньевна приложила ладонь ко рту и беззвучно заплакала, перебирая листы с выделенными буквами. Мозг еще переваривал информацию, а сердце уже все знало. АЛДКИВ – шесть букв. Владик.

Догадалась она и о том, кто прячется за прозвищем Шифровальщик. Так коллеги прозвали Андрея. Об этом он сам обмолвился как раз в тот день, когда они поехали в город и попали под дождь.

«Мы его поймали. Я быстрее спецов разгадал шифр маньяка!» – хвалился он, открывая перед ней дверь общепита. Потом он что-то говорил о том, как было бы интересно придумать собственный шифр и собирался пошутить над одним из товарищей – каким-то юношей, изучающим почерк, но она плохо слушала: о работе муж говорил редко, а если такое случалось, делился лишь какими-то обрывками, понятными лишь ему одному. Поэтому когда в городе объявился маньяк, не подумала о возможной связи. Спустя столько лет предположить, будто бывший муж может вернуться в твою жизнь вот таким вот странным образом… Нет, это какое-то помешательство.

– Я очень волнуюсь за Василисочку, и Лешенька запаздывает, – убеждала себя Клавдия Евгеньевна, не желая признавать очевидное. Мозг настойчиво отторгал факты, голос рационального заглушал голос сердца, – я просто волнуюсь, просто волнуюсь, вот и лезут в голову всякие странности. Но нет, Андрей здесь ни при чем. Он просто не может. Он же в возрасте. Он же советский человек. Отец. Полицейский. Он не убийца какой-нибудь, нет. Нет! – продолжала она отрицать правду, – Андрей болен, но он не маньяк, он не может быть убийцей. Не может тронуть Василисочку! Она же моя дочь! Моя дочь!

Женщина разрыдалась в голос.

– Это жестоко, жестоко! – кричала она, отталкивая посылку, – он не мог! Не мог! Нет!

Арсений жалобно мяукнул, запрыгнув на колени. Все это время он молча сидел в уголке, наблюдая за терзаниями хозяйки, но сейчас ластился, слизывая шершавым языком ее слезы. Клавдия Евгеньевна погладила питомца, продолжая повторять одну и ту же фразу: – Он не мог. Он не мог…

Звонок домофона она уже слышала, как в тумане и так же в тумане брела к двери.

– Лешенька… Скорее…

– Клавдия Евгеньевна, это полиция. Мы должны с вами поговорить.

– Василисочка? Она… Она…

– Уверена, что жива. Все будет хорошо, но нам нужна ваша помощь.

Клавдия Евгеньевна сидела в кресле и смотрела, как в стаканчик падают капли валерьянки, отмеряемые красивой голубоглазой женщиной, представившейся Александрой. У окна вправо-влево маячил обаятельный мужчина яркой наружности по имени Дмитрий. Содержимое коробки изучал седоволосый неприметный Владимир. Именно он раздавал указания по телефону и оказался в троице главным, хотя на первый взгляд казалось, что заправляет всем женщина.

– Тридцать. Пейте, – Александра протянула настойку.

– Спасибо вам, – слабым голосом произнесла Клавдия Евгеньевна, – но накапайте побольше. Нервы никакие.

– Побольше вам будет назначать врач, а я даю дозу, положенную взрослому человеку.

– Всезнайка, – послышалось угрюмое со стороны окна.

Пожилая женщина не стала спорить и быстро выпила лекарство.

Александра забрала стакан, отнесла на кухню, вернулась и сразу подошла к посылке:

– Я взгляну?

Рукавица уступил место, а сам сел напротив хозяйки квартиры:

– Как вы себя чувствуете?

– Лучше, спасибо. Скажите, где моя Василисочка? Куда он ее забрал?

– Это мы хотели узнать у вас.

– А вы… вы не знаете?

– Почему же не знаем? – Александра вытащила записку и зачитала вслух:

– Приезжай на Черниговскую пятнадцать.

– Я не видела записки, – пробормотала пожилая женщина, – черниговская? Там кажется раньше был Хладокомбинат.

– Номер один, – подтвердила Селиверстова, – там «родились» вафельные трубочки.

Дмитрий хмыкнул. На его лице читалось раздражение, тоже проскальзывало и в голосе:

– Насколько я знаю, сейчас большая его часть разрушена, а то, что осталось охраняется собаками. Пройти там затруднительно, – едва заметно поморщился. Александра вспомнила, что он говорил про боязнь собак.

– Андрей любил собак, – едва слышно произнесла Клавдия Евгеньевна, – и любил, и ладил. Как-то еще в студенческие времена я очень испугалась бродячего пса. Андрей только на него посмотрел, и тот убежал. Он был… – она закрыла лицо руками, – в общении с собаками талантлив.

– Это не талант, – уверенно заявила Александра, – любой образованный человек знает, что прямой взгляд в глаза собаке – это подтверждение собственного превосходства над животным.

– Это вызов, – не упустил возможности поспорить Соколов.

– Такая позиция – прошлый век, – не согласилась Селиверстова, – удивительно, что ты этого не знаешь. Уже давно известно, что собаки изначально считают нас более сильными, а соответственно – главными, поэтому большая их часть не станет вступать в битву за доминирование.

– Это ты скажи тем, кто пострадал от таких вот «слабых» собак.

– Дима, я говорю большая часть, но, безусловно, есть безумные, агрессивные, с которыми прямой контакт в глаза противопоказан, и для них он действительно станет вызовом. Но! Обычно собаки отступают. Мне жаль, что с тобой…

– Молчи!

– Так, голубки, – вклинился Владимир Андреевич, – наряд едет по указанному адресу и нам тоже стоит поторопиться, – подошел к Клавдии Евгеньевне, – вам лучше остаться. Вашу дочь мы спасем. Все будет хорошо.

– Остаться? – женщина резко поднялась, будто и не было еще пары минут полуобморочного состояния. Почувствовала легкое головокружение и тут же опустилась обратно, – как я могу остаться?! Мой муж похитил дочь, убил стольких женщин, господи, что я говорю, мой муж… Я поеду! Слышите, я Василисочку не оставлю!

Мужчины переглянулись. Александра молчала, наблюдая за тем, как пожилая женщина с характерным для сердечных заболеваний одутловатым и красным лицом собирается с силами, хватается за подлокотники и снова поднимается с такой решимостью в глазах, которой позавидовали бы многие.

«Неужели и я всю жизнь буду такой же упрямой?» – подумала Селиверстова, подхватывая за локоть Клавдию Евгеньевну. Она свой выбор уже сделала, осознанно или нет, но детектив поддержала ее желание ехать с ними.

– Ясно, – нахмурился Рукавица, – женщины против мужчин. Что ж, Клавдия Евгеньевна, вы можете ехать, но сидеть будете в машине и никакой самодеятельности. Селиверстова, тебя это тоже касается. Останешься с ней. Выдвигаемся. Мне поступил сигнал о пропаже еще одной женщины – соседки Василисы по палате. Коликов видел ее у машины с инвалидом. Василисы рядом не было. Она пропала позднее. Видимо увел ее не Весников, а Марыхин и это хорошо.

– Не понял, – Дмитрий остановился на лестничной площадке.

– Я дал Коликову кое-какие указания на случай, если Марыхин нас подставит, – спокойно ответил Рукавица, – или вы думали, я не просчитал возможных вариантов?

Александра открыла рот. Этот человек ее удивлял. Такого расклада даже она не ожидала.

– У Василисы тоже не последняя роль, – продолжил Владимир Андреевич, – будем надеяться, она справится.

Теперь переглянулись ничего не понимающие Дмитрий и Александра. В подробности Рукавица вдаваться не стал.

– Моя девочка… – только и сказала несчастная женщина.

Все вместе, придерживая Клавдию Евгеньевну, они вышли из подъезда и столкнулись с радостным Алексеем.

– Лешенька! – бросилась ему на шею Клавдия Евгеньевна, – Андрей ее забрал, нашу Василисочку забрал! Мы с полицией едем туда.

Улыбка сползла с лица, мгновение он выглядел растерянным, но затем решительно заявил:

– Ничего не понимаю, но еду с вами.

– Целая процессия, – не удержался от сарказма Владимир Андреевич и закатил глаза, – бабушки, дедушки тоже поедут?

– У нее больше нет никого, – всхлипнула пожилая женщина.

– Шутка. Алексей, хоть вы рассудите логично. К чему вам ехать? Мешать?

– Она – моя жена. Я в стороне не останусь.

– Детский сад, – скривил лицо Рукавица.

– Под мою ответственность, – Александра понимала, что ляпнула глупость, но когда она могла смолчать?

– Ты, Селиверстова, забываешься! Под какую ответственность?! Ты вообще кто? Я и тебя-то согласился взять, лишь бы избежать препирательств. Ты же мертвого своей твердолобостью достанешь! Но я согласен. Хочешь нянчиться? Пожалуйста! Сидите втроем и не рыпайтесь. Соколов свидетель, если с этими двумя что-то случится, я запрещу сотрудникам обращаться к тебе за помощью. И лицензии на частную практику могу лишить! Я за твои косяки отвечать не стану.

Кивок получился не слишком уверенным – Александра понимала: на этот раз она себя крепко подставила.

Глава 34

Василиса боялась открыть глаза. Боялась, что не выдержит этой муки, но каждую секунду напоминала себе, что теперь не одна и отвечает не только за собственную жизнь, но и за жизнь своего ребенка. Эти мысли помогали держать себя в тонусе и не сойти с ума от страха. А страшно было. Очень.

Все началось со звонка. Некий Антон назвал ее полное имя, попросил внимательно выслушать и сообщил довольно нелепую информацию. Впрочем, нелепой она была ровно до того момента, пока в палату не заглянул дежурный и не позвал ее на процедуры, то есть сделал именно так, как и предсказывал незнакомый ей Антон. Еще он сказал, что дежурный поведет ее к лестнице. Возможно, скажет, что сломался лифт или придумает что-нибудь в том же духе. Она должна сделать вид, будто не замечает странности, и чтобы не вызвать подозрения все это время идти, уткнувшись в пол. А затем произойдет самое страшное и к этому она должна быть готова. В его руках появится какой-то предмет – это может быть что угодно: шприц, тряпка. Пистолет. Задача Василисы быть очень храброй и… Следующие указания казались полным абсурдом – сделать вид, что теряет сознание.

– Я н-не смогу, – едва не плача, сказала Василиса.

В трубке послышался вздох:

– Ваша подруга Лида уже мертва. У вас же есть шанс.

И она продолжила слушать, шмыгая носом и, посматривая на дверь, в которую до сих пор не вошла соседка.

– Вы окажетесь в машине, – продолжал Антон, – постарайтесь сохранять свое «беспамятство» и в дороге, и в том месте, куда вас привезут. Это может продлить вашу жизнь. Помощь придет, слышите? Не плачьте, Василиса, все будет хорошо, но вы должны быть очень хорошей актрисой. А сейчас поищите что-нибудь острое, что-нибудь, способное нанести травму. На всякий случай, Василиса. И пожалуйста, не сообщайте никому о нашем разговоре, даже мужу. Он у вас рисковый – сразу прилетит спасать. Вы поняли?

Ей оставалось только как болванчик кивать головой.

– Василиса, не плачьте, – мужчина положил трубку.

Все произошло, как и сказал Антон. Лида отсутствовала уже час, и соседки, припоминая ее жалобы на ранний подъем, ужасную еду и грубых медсестер, предположили, что та сбежала.

– Одета она была тепло, – заметила одна из них, – может, курила да и решила, пора сваливать из больнички. Ну и вызвала такси, телефон-то был с собой.

– И деньги. Да хотя бы наши! Я ей, между прочим, с разменом дала – пятьсот, – подхватила вторая, – и задумалась, – Может, тоже сбежать, а, Маш? Надоело тут лежать. Лежать я могу и дома – на больничном. А на капельницы можно и так ходить.

Хотела бы Василиса думать так же, но странный разговор не выходил из головы и где-то глубоко-глубоко до нее пытался достучаться голос, уверенный в том, что с Лидой беда.

– Это предчувствие, – поняла она, поглаживая живот: от нервов чуть-чуть тянуло.

Дверь открылась, и заглянул дежурный. Он располагающе улыбнулся и позвал Василису на процедуры.

– Точно! – подняла вверх палец соседка, – Она наверняка давно вернулась, но ее забрали на процедуры! А мы, Маш, тут нафантазировали.

– Именно так, – продолжал растягивать губы дежурный, – Исаева, идемте.

Василиса медленно, неуверенно поднялась. Мысль о таком варианте ей в голову не приходила. Лида и правда могла быть в одном из кабинетов.

Они прошли кабинет УЗИ, миновали коридор и двинулись к лестнице, хотя рядом был лифт.

– Сломался, – пояснил мужчина, перехватив ее взгляд.

Ей показалось, что он ответил нервно, и Василиса начала тревожиться.

«А что, если звонил настоящий полицейский? Если он сказал правду? Что, если Лида мертва?»

Она почувствовала усилившуюся боль и остановилась.

– Вам плохо? – дежурный изменился в лице. Теперь – и в этом она больше не сомневалась – он выглядел нервным и растерянным.

Василиса шумно выдохнула:

– Если можно, то я пойду помедленнее, – тут же опустила взгляд.

Дежурный напрягся:

– Я подстрахую сзади. Держитесь за перила.

Шаг. Еще. Было неспокойно. Она поглаживала живот свободной рукой, с ужасом осознавая, что пытаясь понять, шутили ли над ней по мобильнику забыла о главном. В кармане не было ничего из того, что могло сойти за оружие, даже телефона, только горстка семечек от Лиды, которые Василиса так и не съела.

Дежурный дышал в затылок, а она боялась поднять глаза. Первый пролет позади, а они все спускались. Но дальше не было процедурных кабинетов. Об этом она знала от той же Лиды от скуки, исследовавшей все крыло. А затем все произошло так стремительно… Он рванул к ней, зажал рот, и до смерти перепуганная Василиса, закатив глаза, повалилась прямо на дежурного.

«Только бы он ни о чем не догадался, только бы он ни о чем не догадался…» – молилась она, пока оторопевший мужчина поднимал ее на руки.

– Не по плану. Ладно, мне меньше мороки, – потом он дважды стукнул в дверь пожарного выхода.

Василису обдало морозным воздухом.

– Открывай, – бросил он кому-то, и ее положили на что-то холодное, кожаное.

– Поехали, – это был тот же дежурный.

– Может, ее в багажник? – предложил голос, и теперь она знала, что в машине двое мужчин.

– В багажнике мало воздуха. Андрей Степанович говорил не рисковать, труп раньше времени ему ни к чему.

– Так может она уже?

– В отключке. Заводи давай, я хочу поскорее сделать дело и свалить.

И вот теперь она лежала, боясь открыть глаза, боясь лишний раз вдохнуть и пыталась думать о чем угодно, но только не о том, что с ней произошло. Страх острыми когтями царапал изнутри, вызывая саднящую боль. Хотелось плакать. Василиса сдерживалась из последних сил, то и дело вызывая в памяти голос полицейского:

«Ты должна быть хорошей актрисой. У тебя есть шанс выжить».

Только шанс этот казался расплывчатым, далеким, ведь она по-прежнему не имела ни малейшего понятия, кто, зачем, почему и для чего ее похитил. Слабый лучик надежды, что ее не собираются убивать, по крайней мере сразу, теплился где-то в уголке сердца. Иначе, зачем ее везут? Могли бы уже убить. И дежурный говорил, что кто-то ее ждет. Ждет, что ее привезут живой. Но Лиду убили. Лиду убили?

«Как же страшно… – она осторожно выдохнула. Ресницы подрагивали, живот тянуло, – почему это происходит? Что будет с моим ребеночком? Как ты там, малышка? Не бойся, мама будет сильной. Все будет хорошо».

Василиса не знала, сколько длился путь. Для нее прошла вечность. Повороты, светофоры, повороты, ругань дежурного. Рукам было холодно, ногам тоже. Сердце колотилось так, что ей казалось оно вырвется из груди. Тянущая боль усилилась. Василиса медленно коснулась живота, мысленно отгоняя боль. Этому ее успела научить Лида. Она говорила надо представить, что боль – это клубок ниток и потянуть за кончик, как бы разматывая.

«Представляй, как он уменьшается, а нитка складывается в узор. Это может быть, например, имя твоего малыша, – улыбалась соседка, – мне пару раз помогло. Но, если закровит, то конечно не какие фантазии уже не помогут. Так я и попала сюда. Кстати, а тебя почему положили?»

Василиса плохо помнила тот момент. В обрывках памяти проскальзывала напряженная спина мужа, его вмиг изменившийся голос и удар щекой о что-то холодное, но Лиде она рассказывать об этом не стала, сославшись на внезапную потерю сознания.

– Куда прешь! – ворвался в мысли голос дежурного, и Василиса содрогнулась, возвращаясь в реальность. Боль не отступала, клубок разматывался очень медленно, словно, нитка за что-то цеплялась ,и тогда Василиса начала перебирать все хорошие мысли, на какие только было способно ее уставшее от волнения и страха сознание.

Думала о любимой работе и о том, как удачно столкнулась тогда в магазине со школьной подругой. Ася выбилась в люди и владела дизайнерским агентством. Она с удовольствием взяла к себе Василису, зная ее талант и увлеченность делом. И без лишних вопросов отправила в декрет, как только узнала о беременности.

«Я здесь главная и сама решаю, что с кем делать. Ты, Василис, должна отдыхать. Я по себе знаю. Сама была беременна, из-за нервов не удержала ребенка в утробе, так что покой и любимый муж под боком. А у нас сейчас проверки начнутся, одна нервотрепка, оно тебе надо? Если так хочешь работать буду высылать тебе заказы на дом. Но сидеть в душном офисе ни к чему и разъезжать по разным квартирам тоже».

На том и порешили. Василиса, хотя и обожала свою работу, была не против отдохнуть перед рождением ребенка, тем более, что если раньше почти не уставала, то теперь часто хотела спать и становилась забывчивой. А еще капризной. Она и сама это осознавала и немного стыдилась, правда мужу об этом ни слова. Но Лешка ее такую терпел, а перед клиентами испытывать стыд не хотелось. Денег хватало и Лешка ее позицию принял, так что ушла она в преждевременный декрет со спокойной совестью. А сейчас представила солнечные лучи, пробирающиеся по замерзшему окну, улыбку Аси и других коллег, снующих туда-сюда по небольшому, но невероятно стильному помещению и решила, что обязательно их навестит, если только… выживет. Нет, нельзя думать о происходящем. Нельзя!

Она зажмурилась от накатившей волны боли, моля всех богов, которые только есть, чтобы с ребенком все было хорошо.

– Что за придурки на дорогах!

Закусила губу. «Сколько мне еще так лежать? Сколько притворяться? Может, стоит, разбить стекло и попытаться выскочить на светофоре?»

Она могла бы так сделать, будь одна, но рисковать жизнью невинной малышки или малыша не имела права. Кто же там? Мальчик или девочка? Василиса поняла, что теперь это потеряло всякое значение.

Машину встряхнуло, будто колесо попало в яму, и она снова начала обдумывать возможность побега.

«Я и так рискую. Я понятия не имею куда нас везут и что будет дальше. Так почему бы не попытаться?»

А в голове тут же прозвучал голос Антона: «Ты должна до последнего притворяться. Помощь придет».

«Моя мама не стала бы никого ждать», – подумала Василиса, и тут машина остановилась, а вместе с ней неожиданно утихла и боль.

Осторожный, тихий выдох. Дверцу распахнули.

– До сих пор в отключке? Ладно.

Ее подхватили на руки и куда-то понесли.

– Все прошло чисто? – спросил старческий голос, когда по ощущениям Василисы они миновали какие-то руины.

– Да.

– Хвоста не было?

– Нет.

– Хорошо. Да, иначе и быть не может. Положи ее сюда. Спасибо, ребята. Деньги там.

– Надеюсь, на этом все, – пробубнил тот, что был с дежурным.

– Все, Степа. Мы в расчете. Вы с Колей привезли девчонку, так что про ваш полицейский произвол я не расскажу. Сам был такой.

– Всего доброго, – сухо попрощался дежурный.

– Марыхин! – окликнул его неизвестный, – Отдельное спасибо твоему брату. Статьи про маньяка – блеск.

– Не за что, – шаги удалились.

«А маньяк здесь при чем? Его же поймали!» – недоумевала Василиса, сдерживая рвотный позыв. Воняло. Сильно.

В помещении заработал и тут же заглох какой-то аппарат.

Неизвестный матернулся, а затем снова крикнул:

– Ребята! Труп в соседнем цеху. Уберите. Я доплачу!

Василису вырвало.

Глава 35

На Клавдию Евгеньевну было тяжело смотреть: бледная, замученная вызванной волнением одышкой, она сидела, уставившись в одну точку и молчала. Алексей то и дело касался руки свекрови, но также не произносил ни звука. Рукавица сосредоточенно следил за сигналом на телефоне. Соколов вел машину, время от времени посматривая на Александру. В его взгляде отчетливо читалось: надо поговорить.

Она этого разговора не хотела. Совсем. Мысли были далеко от их личных трений, кружась вокруг Василисы, ее матери, Весникова и их совместного прошлого.

За время поездки Клавдия Евгеньевна вкратце пересказала сюжет своей жизни, и теперь Селиверстова силилась понять, что послужило толчком к такой ненависти бывшего мужа? Пожилая женщина всю жизнь его любила, не сдала в полицию, не запрещала видеться с сыном. Так почему же Весников так люто ее ненавидел? Почему чувства в их семье стали настолько полярными? Она подышала на окно и пальцем вывела «Полярные чувства». Подходящее название.

– Подельники все еще там, – нарушил гнетущую тишину Рукавица.

– Жучок на машине Марыхина, – догадалась Александра и стерла запись на стекле.

– А Василисочка? –еле слышно прозвучало в салоне, – она… она у него? У Андрея?

– Думаю да. И если все сделала, как ей сказали, то еще жива.

– Еще… – прошелестела губами Клавдия Евгеньевна и закрыла глаза.

– Мягче, – наставительно произнесла Александра, сверля затылок Рукавицы.

Тот не ответил, зато голос подал Соколов:

– Кто бы говорил.

Селиверстова едва удержалась, чтобы не показать язык. Этот мужчина ее раздражал, бесил, вызывал невероятную гамму эмоций и… всегда оказывался прав. В том числе и сейчас. Часто ли она сама жалела чувства других, когда вела расследование? Часто ли была учтива и тактична с жертвами и их семьями? Но признаваться в собственных ошибках перед теми, кто до сих пор не посвятил ее во все детали дела не желала. Не поворачиваясь к Алексею, она попросила:

– Расскажите о жене.

Реакции не последовало. Атмосфера между тем накалилась до предела. Она бросила взгляд на Клавдию Евгеньевну, до сих пор сидящую с закрытыми глазами и обратила внимание на ее сжатые, покрасневшие от напряжения фаланги пальцев. Перевела взгляд на Алексея и увидела настолько отрешенное лицо, что впору было испугаться, забыть о своем обещании и отправить обоих домой. Но они были уже далеко. По ее наблюдениям примерно на половине пути и Селиверстова, не зная, ради кого больше: этих чужих для нее людей, или себя самой решила выйти из зоны комфорта и поддержать их. Похлопала Алексея по плечу и сказала:

– Он ее не убьет пока. Вы должны в это верить. Оба.

Прозвучавшая фраза никак не ободряла, и она это понимала. У нее и раньше не получалось подбирать нужные слова. Соколов хмыкнул и обронил что-то вроде: «не очень мягко». Александра сделала вид, что не услышала и обратилась к Рукавице:

– Владимир Андреевич, включите музыку.

– Селиверстова, ты рехнулась?!

– А вы хотите привезти два трупа? Взгляните! На них лица нет. Еще немного и придется спасать не только Василису, но и ее родных! Напряжение такое плотное, что хоть ножом режь, позвольте им отвлечься, привести нервы в порядок.

– Ерунду говоришь. Ты сама-то в такой ситуации стала бы слушать музыку?

– Да, Владимир Андреевич, а еще я бы подпевала, снимая таким образом внутреннее напряжение!

Повисла тишина. Клавдия Евгеньевна кусала губы и по-прежнему отчаянно сжимала пальцы. Рукавица хмурился – это было видно в боковое зеркало. Соколов постукивал по рулю правой рукой, той самой, в которой была железка.

«Больно ли ему? – вдруг задумалась Александра, – какого это знать, что в руке инородный предмет? Может Кирилл Андреевич прав и мне стоит проявлять больше внимания? К нему… К Бризу… Что друг скрывает? А вдруг навсегда отдалится? Если уж любовь может стать ненавистью, то что говорить о дружбе? Она еще более шаткая. Не рушу ли я ее своим нежеланием делать первый шаг? Возможно, научись мы говорить друг с другом без обид и упреков, самовозведенных рамок, прикрытых собственными страхами или просто ленью слушать другого, то стало бы меньше тайн? А что, если Весников злится поэтому? Что, если он – больной человек, не сумевший найти понимания у любимой женщины не нашел другого выхода, кроме как стать чудовищем? Оправдывает ли это его поступки? Нет. Он все равно перешел границу. Убитые были ни причем. А со своими монстрами каждый должен бороться самостоятельно».

– Василек любит Коко Шанель, – внезапно прорвался в ее размышления тусклый, почти механический голос.

Александра подняла глаза на Алексея.

– И музыку любит той эпохи. Я бы тоже послушал. И Клавдия Евгеньевна. Вы правы. Нам нельзя падать духом. Мы должны быть сильными и не впадать в уныние, – повысил голос, – включите музыку! Пожалуйста.

Соколов перестал выбивать несуществующий такт и уточнил:

– Вы уверены?

– Да.

– Радио я не слишком часто слушаю, но знаю частоту шансона.

– Сойдет, – тут же согласился Алексей, – я тоже в дороге его слушаю.

– Под Владимирский централ я танцевала на свадьбе, – подала голос Клавдия Евгеньевна.

– Веселенькая свадьба, – не удержался от комментария Рукавица.

А через минуту салон заполнился музыкой. Селиверстова посмотрела на пожилую женщину и увидела, как возвращается решимость и невероятная твердость духа. Еще мгновение, и своим поставленным учительским голосом Клавдия Евгеньевна начала подпевать. Вскоре к ней присоединился Алексей. Даже Соколов тихонько насвистывал. Понемногу обстановка разрядилась. Когда песня закончилась, Алексей сказал:

– Я чувствую, что Василек жива.

Клавдия Евгеньевна кивнула. И они снова запели – еще громче, чем до этого.

– Психотерапевт в юбке, – хмыкнул Соколов.

Александра никак не отреагировала. Она поймала в зеркале взгляд Рукавицы. Владимир Андреевич одобрительно кивнул.

Глава 36

Теперь воняло еще и ее рвотой. Василиса дрожала, касаясь живота. Ей было очень страшно.

– Очнулась, – произнес незнакомец и медленно направился в ее сторону.

В приближающемся старике Василиса узнала инвалида из торгового центра. Разум отказывался воспринимать происходящее. Она просто смотрела на то, как он берет веревку с какого-то предмета, похожего на холодильник, связывает ей ноги и ухмыляется, говоря что-то о первой любви и сыне. Вникнуть в смысл произносимых слов было тяжело. Живот снова тянуло.

– Ты тоже любишь зиму как и мама, правда? – Весников приблизился к ней вплотную и провел ладонью по волосам, – значит тебе будет хорошо. Хорошо и холодно. Да, иначе и быть не может.

Василиса не слушала. Она осматривалась по сторонам. Полицейский говорил взять что-то острое, что-то в качестве оружия. Вокруг было полно каких-то обломков, кирпичной крошки. Она увидела торчащий кабель, а под ним лужицу с водой. Ударить током и бежать. Но как? В кармане только семечки, а убийца, хотя и стар, но явно сильнее, чем она – беременная, до смерти напуганная.

– Давай руки. Ни к чему все усложнять, – Весников покончил с ногами и выжидающе смотрел на Василису.

В доли секунды она успела подумать о спасении ребенка, о том, что должна прийти обещанная помощь, о том, какая сильная ее мама, плачущая по ночам, но никогда не показывающая слабости при свете дня и решилась. Наклон в бок, будто снова тошнит, руку в карман и семечки прямо в лицо. А затем отползти, дотянуться до любого обломка и ударить.

Все вышло хорошо. Семечки попали в цель, на короткое мгновение лишив старика уверенности в действиях. Василиса сумела отползти, даже коснулась спасительного предмета, оказавшегося куском какой-то трубы, но тут ее резко потащили обратно.

– Не порти план, Рыж! – закричал он, переворачивая ее на спину и, брызгая слюной прямо в лицо. Завязал руки так туго, что у нее невольно покатились слезы, подтащил к стене, засунул в рот вонючую тряпку, которая жутко напоминала платок с головы Лиды и двинулся к какому-то аппарату. Тот издал звук, похожий на шум мотора, а следом она услышала довольный голос:

– Заработал. Да, иначе и быть не может.

Машина остановилась недалеко от бывшего «Царства мороженого», но на достаточном расстоянии, чтобы из проемов, бывшими некогда окнами ее невозможно было приметить. Музыку выключили еще за два квартала.

– Вы трое остаетесь здесь. Сидите и соблюдаете тишину, – командовал Рукавица, – Селиверстова, слушай. Подельники там же, значит помимо Весникова еще двое. Мои ребята справятся, но, если вдруг что-то пойдет не так, отправь сообщение.

Александра смотрела вопросительно.

– Сделай тоже, что и во время операции с «Инспирой». И не смотри так, Соколов мне все рассказал. Я в курсе твоих подвигов. И хранения оружия тоже. Уверен, все пройдет как по маслу, однако страховка лишней не бывает. Что-то я разболтался. Нехорошо.

– Внутри всего три человека.

– Перестраховка, Селиверстова. Соколов, за мной. Будь готов. Идем до мусорного бака. Ребята на месте. Вперед, – и они побежали к группе спецов.

– Муть! Он забыл отпугиватель! – Александра молниеносно перелезла на водительское сидение и открыла бардачок, – вы оба сидите здесь, я сейчас вернусь! Ясно?

И тут раздался выстрел. Один, затем второй.

– Василисочка! – закричала Клавдия Евгеньевна и начала расстегивать ремень.

– Василек… – Алексей рванул со всех ног к зданию.

Селиверстова кинулась следом.

Оставив аппарат для подачи льда, Весников удивленно взирал на пистолет. Марыхин целился в грудь старика.

– Какого?! Ты охренел?!

– Не ожидал Андрей Степанович? Продумал да не все? Как тебе такой поворот?

– Коля, не дури. Я тебе заплатил. Могу дать еще. Все останется в тайне. Не порти наших отношений. Вали отсюда.

– Отношений?! Ты меня шантажировал! Это ты называешь отношениями? Я стану звездой.

– Че ты мелишь? Тронулся умом?

– Я? Нет. А ты – да.

– Коля, отпусти пистолет и разойдемся по-хорошему.

– Боишься, что испорчу твою месть и убью бабенку раньше времени?

– Это не твое дело, мое. Личное. Отдай пистолет.

– Нет. Сначала я убью тебя и стану звездой отдела.

– Да что ты мелешь?! Твою мать!

– А ты так и не врубился? Я брат того самого шизофреника!

– У вас разные фамилии, – остолбенел Весников, – это невозможно…

– Конечно, разные. Как только отец понял, что Егорка псих, сразу повел его менять фамилию. Он не хотел даже на бумагах иметь ничего общего с ненормальным! А потом и вовсе бросил нашу мать. Ты когда нашел Егорку не стал разбираться в его семейных делах и так был увлечен своей больной идеей, что не подумал, откуда у неработающего психа машина, квартира… А это все раньше мое было. Правда тачку я в свое время угнал у бывшего зэка. Этот дурень тоже ничего не знал, я сказал ему, что это его любимые осы постарались, и он поверил. И правда псих.

– Ты больной…

– Мать начала жаловаться. Говорила его состояние ухудшилось, хотя, казалось бы, куда там, – продолжил Марыхин, переводя пистолет с Весникова на Василису туда-обратно.

Старик от злобы скрипел зубами, но слушал. Василиса была ему нужна живой. Он жалел, что собственное оружие оставил в сумке за холодильником.

– Я проследил за братом и узнал о «Благодатной». Шарашкина контора, которую давно уже пора прикрыть, как оказалось, расцветала и сдирала деньги с Егорки. Деньги, которые на лечение выделяли мы с мамой. Там я, представитель закона, провел допрос и узнал, что мой брат-псих с кем-то сдружился. Конечно, меня это заинтересовало! Кто мог общаться с психом? Только такой же псих! Ну а дальше спасибо той же специальности, выяснил всю твою подноготную. Знаешь, что во всем этом хорошо? Ты за меня сделал грязную работу. Сам бы я не смог сдать брата в дурку.

– Хорошо. Признаю, ты умен, но дай мне довести дело до конца. Я столько лет к этому готовился! Тебе-то зачем все усложнять? Хочешь денег?

– Денег, – хмыкнул Марыхин, переводя взгляд на чуть живую Василису.

– Славы я хочу. Поймать маньяка! Кто из отдела об этом не мечтает?

– Но маньяк пойман. Полиция думает, что это твой брат. Улик на меня у них нет. Я все предусмотрел.

– Ни хрена! Бывший мент, а о том, что кто-то из нас может тебя подставить не подумал. Еще и сам притащил на место преступления все улики! Что у тебя в сумке?

Весников покосился на холодильник.

– Вспомнил, да? Сам говорил, хотел, чтобы эта баба, – кивком указал на Василису, – поняла, почему столько людей погибло. Доказательства притащил! Вот я вас обоих замочу и предоставлю коллегам улики.

– На них нет моих отпечатков, – зло бросил Весников, – ты в обломе.

– Ошибаешься! Я следил за братом. Я все видел. Я видел на месте преступления тебя! И снял на телефон. Не ожидал?

«Вот и объяснение найденному черному волосу», – догадалась Александра, вжавшись в стену. Рукавица и Соколов испепеляли ее взглядами. Отпугиватель не понадобился. Собаки мирно спали под действием снотворного. Алексея и Клавдии Евгеньевны видно не было.

– Где они? – одними губами спросил Владимир Андреевич. В его глазах стояло бешенство.

Она очень надеялась, что теща и зять все-таки стали благоразумными и где-то спрятались, но увидев Алексея, крадущегося с противоположной стороны от спецов, смачно про себя выругалась. Те тоже его заметили. Алексей с куском трубы в руках подбирался к холодильнику.

– Тебя поймают, – старик побледнел. Василиса застонала.

– Не думаю. Рассказать правду некому. Степа труп, а вы – почти.

Еще один выстрел ввел в замешательство и преступников, и полицию. Из соседнего цеха выполз окровавленный Степа. Не ожидавший подобного Марыхин на мгновение растерялся. Степа промазал, задев лишь ботинок. Но этого оказалось достаточно для того, чтобы Марыхин перевел пистолет на нового противника, а Весников кинулся к сумке и столкнулся с разъяренным Алексеем. Завязалась драка.

Спецы бросились в атаку. Одни скрутили Марыхина, другие прикрыли Василису, третьи схватили Весникова, оттеснив Алексея. Труба выпала из его рук. Сам он прислонился к стене, схватившись за плечо. В голове двоилось.

– Доченька! – закричала Клавдия Евгеньевна, вынырнув из укрытия и, бросившись к дочери. Как оказалось, она пряталась за тем же холодильником.

– Мама… – прошептала Василиса и лишилась сознания.

Александра вызвала скорую. Вскоре с улицы заорала сирена.

Глава 37

Василису и ребенка удалось спасти, но их положили в больницу на сохранение. Алексей со сломанной рукой и сотрясением мозга приходил каждый день и сидел пока жена не засыпала. Тогда он вызывал такси до другой больницы, где лежала Клавдия Евгеньевна. На выходе из Хладокомбината у нее случился сердечный приступ. Все обошлось, но женщина была слаба и нуждалась в уходе. Василиса же думала, что мама сидит дома и набирается сил после перенесенного эмоционального потрясения – правду ей не говорили, боясь последствий.

В один из дней к Василисе пришел непримечательный мужчина за сорок. Он представился Антоном Коликовым и подарил открытку: «Лучшей актрисе!» А потом они долго смеялись над планом Рукавицы под кодовым названием «Спящая красавица». Владимир Андреевич тоже приходил, а вместе с ним Александра и Дмитрий.

Алексей дал показания против Весникова и Марыхина. Оказалось, он не только безрассудно прятался за холодильником, но и записывал разговор на диктофон. К счастью во время драки мобильник «выжил», правда экран теперь был в трещинах.

Степа, а точнее Степан Аркадьевич Рохин умер, не доехав до больницы и таким образом единственным доказательством его причастности и причастности Марыхина к преступлениям Весникова оставалась телефонная запись.

Марыхин сознался в сговоре с Весниковым и в похищении Василисы. Сдал еще парочку сотрудников, оказывавших «помощь» следствию, среди которых оказались полицейские, упустившие Петрова в гипермаркете «Карусель», а также те, кто выводил из строя оборудование и стопорил работу специалистов, работающих над разгадкой шифра.

Журналиста – брата Марыхина повязать не смогли, поскольку единственным его нарушением было соглашение о выпуске статей. Однако против его газеты начались активные проверки на предмет коррупции и связей с криминальными элементами.

Среди найденных в сумке вещей обнаружились улики, которые до конца развеяли оставшиеся у кого-либо сомнения насчет истинного лица старика с родинкой на правой щеке. Андрей Стапанович Весников, прикрываясь инвалидностью, знакомился с посетителями «Максипиццы», втирался в доверие. Женщины легко велись. Кто откажет старику-инвалиду? Кто поверит, что этот человек психически неуравновешенный тип, способный на скорую расправу с любым, чья смерть поможет в осуществлении безумного плана? Консультант из «Сокровищницы» вообще согласилась привезти ему домой продукты. Теперь всем стало понятно, что она делала перед смертью в чужом районе.

Весников поведал полиции, что иногда убивал Петров, иногда он сам. В случае самоличной расправы, старик привозил женщин в бывшее «Царство мороженого», а, замучав жертву, отпускал на свободу – в холодную ночь, где ее поджидала смерть.

В отношении бывшего «Хладокомбината» велись проверки. Следователей очень заинтересовала фирма, которая по бумагам отвечала за разрушенное здание и должна была в ближайшие сроки построить развлекательный центр.

Что касается самого Петрова, то с него сняли часть обвинений, однако болезнь сделала свое дело, окончательно рассорив несчастного с реальностью. Его мать ходила по всем инстанциям, умоляя о позволении забрать сына домой. Чем закончились ее мытарства, никто не знал.

Как и подозревала Александра, каждая из жертв Шифровальщика так или иначе имела связь с Василисой. Первая была подругой. Вторая работала в ее любимом магазине и имела с Василисой хорошие приятельские отношения. Третья оказалась учительницей литературы. Четвертая – гинекологом и матерью бывшей одноклассницы. Именно она, как и сообщал в своем блоге Весников, привела к еще одному трупу – Федорову Артему Евгеньевичу – второму мужу Клавдии Евгеньевны и отцу Василисы. Весников признался, что пьяницу он убивал с особым наслаждением, ведь когда-то тот увел его жену. Шестой жертвой стала несчастная Кропоткина Лида, по несчастливой случайности подружившаяся в больнице с Василисой.

На допросе Весников рассказал о возвращении в квартиру за ботинками. Изначально, желая сильнее запутать следствие, он хотел, чтобы Петров использовал обувь большего размера и приволок собственные ботинки, но вовремя спохватился, отказавшись от этой идеи. О том, что псих может сохранить листовку, тем самым приведя полицию по верному следу, он и не подумал.

Так же сознался в подстрекательстве Петрова и в подмене лекарственных средств. Сообщил, будто сам психически болен и этим объяснил совершенные зверства, однако собранная психологическая комиссия наличие каких-либо заболеваний помимо партенофилии не обнаружила.

Присяжные вынесли приговор, обвинив бывшего опера как минимум по двум статьям – ему светил приличный срок. Когда старика выводили из зала суда он кричал, что Василиса должна была стать седьмой по счету, но первой по значимости жертвой, напоминая, что его бывшая жена обожала цифру семь, говорил, что все равно отомстил всем ментам за свое увольнение, а столкнувшись взглядом с некогда любимой женщиной бросил, что никогда не простит ее за то, что она родила другого ребенка, предав тем самым память об их Владике. Александра, стоявшая рядом с Клавдией Евгеньевной тяжело вздохнула – теперь все карты раскрылись. В памяти тут же воскресли слова старушки Агаты Кристи: «У старых грехов длинные тени»

«А у мести длинные пальцы», – подумала она, глядя на уводимого охраной старика.

После заседания Александра помогла Алексею усадить в машину бледную еле волочащую ноги старуху, в которой с трудом угадывалась та женщина, что еще недавно готова была броситься в самое пекло ради спасения дочери, дождалась, пока такси отъедет и только после этого направилась к остановке.

На душе было мерзко. Все закончилось хорошо, однако ей казалось, будто ее вымазали в чем-то отвратительном и липком. Эта история далась Селиверстовой нелегко. Одно дело ловить психа и совсем другое – здорового человека, изъевшего себя самого мечтами о мести до такой степени, пока сам не превратился в монстра. По правде говоря, в его психическом здоровье, несмотря на заключение медиков, она все еще сомневалась.

Расстраивало детектива и другое – собственная роль во всей этой истории. Роль главного ума, коим она всегда себя считала легко перешла к Рукавице. Он оказался намного продуманнее, чем она предполагала, что, безусловно, не могло не радовать, но он не посвятил ее во все тонкости дела, пустил можно так сказать на периферию, в то время как они с Соколовым, оказавшись приятелями, продумывали хитроумный план. Вот это огорчало. Бесило. Выводило из равновесия, заставляя задуматься о собственной значимости в рядах все еще родной полиции. Что она для них значит? И так ли им необходимы ее умозаключения, раз Владимир Андреевич с такой легкостью выполнил угрозу, запретив сотрудникам привлекать ее по каким-либо вопросам. Удостоверение он оставил, но пообещал легко это исправить.

– До следующего прокола, – сказал он, когда они встретились у здания суда, – я могу сделать так, чтобы твою контору обходили стороной.

Он был очень зол.

Да, она подвела, не уследила за «подопечными», но разве только она отвечала за операцию? Почему все шишки только ей? Он сам будто и ни причем!

Зазвонивший телефон вызвал одновременно раздражение и апатию, граничащую с депрессией. Александра знала, кто звонит. Соколов был настойчив.

– Суд закончился? – начал он издалека.

– Шестнадцать минут назад.

Вздох:

– Как Алексей со свекровью?

– Держатся.

– А Василиса?

– Я звонила ей утром. Она рассказывала о новой шляпке и с аппетитом жевала пирожное с кремом и соленым огурцом.

– Автобус. Мне пора.

– Подожди!

Наступила тишина. Она проследила взглядом за приближающимся транспортом и уже собралась отключить связь, как услышала:

– Нам надо поговорить. Нет смысла делать вид, будто все в порядке. Подъезжай сегодня к двум. Я буду ждать на Поцелуевом мосту.

– Издеваешься?!

Ответил он совсем тихо:

– Саша… я прошу, – и повесил трубку.

Мороз пробирал насквозь. День выдался холодным. Ветер бросал в лицо снег, словно, издеваясь над и без того угрюмой Александрой, колол щеки, проникал за воротник. Мыслями она была далеко, уставившись в замерзшие воды Мойки. Александра не сразу заметила Соколова. Он стоял в паре метров от нее. Затем решительно направился вперед.

– Привет! – сказал громко, привлекая внимание.

Она подняла рассеянный взгляд:

– Привет.

– Саша… Я должен извиниться за то, что сразу не ввел тебя в курс дела. Это было нечестно. Мы все-таки не чужие.

– Не чужие?

– Я думал…

– Что легко обойдешься без моего ума и дурацкой интуиции? – перебила его Селиверстова, – что ж. Тебе это удалось, – она отвернулась, – крутой детектив все раскопал. Браво. А знаешь ли ты, кому изначально принадлежала идея блога? Марыхину. Это он предложил Петрову записывать собственные переживания и иногда посмеивался, прочитывая признания любви к Василисе. А потом очень удивился, прочитав о «глазах, похожих на льдинки». Марыхин знал, брат туповат для подобных фраз. Он догадался о взломе. Это совпало с визитом в «Благодатную». Весников признался, что удалил ненужные записи и начал блог как бы заново. Петров ему доверял и рассказывал многие личные вещи, поэтому сразу никто и не задумался о возможном подвохе.

– Но только не ты.

– Только не я.

– Молодец. Мы с Владимиром Андреевичем догадались только после твоей наводки. Он подозревал предателей в отделе и не верил в причастность одного лишь Петрова, но о блоге не задумывался. Ты помогла.

– Кстати, блог удалили, а по поводу комментариев развернули бурную деятельность. Кто знает, нет ли среди них еще одного маньяка.

– Преступник пойман. Может, пора поговорить о более важном?

– О доверии?

– В том числе.

– И почему же ты ничего мне не сказал? Почему оставил «за бортом»? Ты говоришь, мы не чужие, но тем не менее утаил важную информацию о расследовании.

– Но я рассказал о себе правду! Неужели это для тебя ничего не значит?

Она натянула шапку пониже, но уши все равно мерзли. Мерзла каждая частичка ее тела. Каждая частичка души. Он не понимал, какое место в ее жизни занимает работа. Что для нее значит расследовать, докапываться до истины, проникать в преступные замыслы. Выигрывать. Соколов опять все сводил к личному. А разве можно иметь что-то личное с тем, кто тебя не понимает?

– Не молчи, Саша! Черт возьми, скажи хоть что-нибудь! Между нами что-то есть или все это было от скуки?

– Что-о-о?! Это уже оскорбление. Как ты смеешь говорить со мной в таком тоне?! Кто ты такой, чтобы обвинять меня хоть в чем-то?

– Я и хочу понять, кто я! Кто я для тебя, черт возьми? Кто?

На его крик обернулись немногочисленные прохожие. Все спешили спрятаться от удушающе холодного ветра. Хотели оказаться дома, почувствовать тепло и уют. Никому не было дела до разворачивающейся сцены на мосту со столь красивым названием. Обернулись и продолжили путь, как ни в чем не бывало. Глаза Селиверстовой между тем жгло от слез. Никто на нее не кричал со школы. Никто не позволял подобного обращения. Она чувствовала себя ребенком, который провинился, только не понимала в чем.

– Ответь! – продолжал наседать Соколов, – ответь! Может, ты любишь Резникова? Тогда все объяснимо. Я должен знать, что между нами. Саша, я имею право! Ответь!

Она молчала. Соколов зашвырнул горсть снега в небо, затем приблизился вплотную и вжался губами в ее губы. Это не было похоже на поцелуй. Скорее на печать «Ты – моя». Александра растерялась, разозлилась и… обняла его за шею. Сейчас ей было хорошо. Не существовало никаких вопросов, сомнений, правых и неправых. Были только он и она, и их обветренные губы. Она бы хотела продлить это мгновение, но также резко как все началось, так же внезапно и закончилось. Соколов отодвинулся.

– Саша, ты поедешь со мной?

– Что? Куда? – она окончательно растерялась.

– Помнишь, я заплатил Сидоровичу за сведения, а взамен попросил тебя не возвращать сумму, а поехать со мной к другу детства?

– Да.

– Об этом я и спрашиваю. Ты поедешь? Он живет в Америке. Вылет завтра вечером. Билеты… – и продемонстрировал два электронных листка.

– Ты смотрел мой паспорт?

– Саша, это все что тебя волнует?! То, что я смотрел твой паспорт? Ты невозможна! Ты можешь хоть раз побыть… побыть нормальной!

Удар ниже пояса. Она не сдержала слез. Он попытался взять слова обратно, коснулся ее плеч, снова притянул к себе, но она источала холод еще более пронизывающий, чем тот, каким был заряжен окружающий воздух.

– Ненормальная… – не произнесла – прошипела Александра, сбрасывая его руки, – так ты обо мне думаешь?

– Черт возьми, я не то хотел сказать. Я имел ввиду…

– Не надо объяснять. Я, может, и ненормальная, но не дура. Тебя не устраивает то, какая я. Ты хочешь завтраки по утрам и не только из бутербродов, быть всегда на коне и чтобы я тебя слушала. Тебе нужна обычная женщина и ты не терпишь моей индивидуальности. И совсем не выносишь, когда я оказываюсь на шаг впереди.

– Опять ты об этом… – он сжал кулаки и смотрел с неприкрытой агрессией.

На какую-то секунду ей показалось, будто он способен ее ударить, но нет. Он тяжело выдохнул, спрятал руки в карманы и спросил:

– Подумай сама, если бы ты меня не устраивала, я бы был с тобой?

– А ты со мной? Ты не был честен до конца, хотя знал, насколько сильно я погрузилась в это дело, как переживала! Я хотела разобраться, поймать настоящего Шифровальщика, думала, полиция идет по ложному следу, а вы с Рукавицей все это время просто не желали меня посвящать в свои планы!

Желваки ходили ходуном. Неожиданно из кармана появилась пачка сигарет. Соколов привычным, хотя и нервным жестом открыл упаковку, чиркнул зажигалкой и закурил. Александра не могла скрыть удивления:

– Ты снова куришь?

Не отвечая, он выпустил облако дыма.

– Это вредно.

Он засмеялся: истерически, с надрывом.

– Ты потрясающая женщина, Саша. Странная, но потрясающая.

– Сомнительный комплимент.

– Согласен. Поехали со мной. Там мы сможем забыть о деле и возможно научимся понимать друг друга. У нас получится, Саша. Обещаю молчать о твоей интуиции и предлагаю вовсе не говорить о делах. Давай отдохнем от всего: от серого унылого Питера, от трупов, от психов и их родственников, от всего, Саша. Мы это заслужили. Тебе так не кажется? – бросил сигарету, потушив носком ботинка.

Звучало заманчиво, но что-то ее останавливало. И дело даже не в любви к унылому городу или тем же расследованиям. Это было другое – что-то, чему она еще сама не могла дать определения.

– Снова молчишь. Просто дай согласие. Нам ведь хорошо вместе, Саша.

– Если мы не можем сосуществовать мирно здесь, то как может получиться там, Дима?

Он вздохнул и спросил:

– А разве то как будет зависит не от нас?

– И все же я не могу поехать.

– Почему? Из-за моей неустойчивости? Ты боишься, что я такой же псих, как те, с кем тебе приходится сталкиваться? Дело в этом? Ведь ты стала меня избегать после того разговора. Я прав? Прав?

Александра молчала, потому что ответить на этот вопрос она не могла даже себе.

– Или дело в Резникове? Ты к нему что-то испытываешь?

– Снова ты об этом. Он мой друг!

Телефон в сумочке дал о себе знать внезапно. Она бросила взгляд на экран и замерла. Бриз. Он так давно ей не звонил. Она уже успела позабыть, какую теплоту испытывает от его голоса и невольно улыбнулась. Александра скучала.

– Друг? – язвительно поинтересовался Соколов и вытянул вторую сигарету, – ответь другу. Ты даже в лице изменилась и не отрицай. Ты рада его звонку.

Телефон продолжал звонить.

– Ну же. Может, что-то серьезное. Мы ведь так… вышли поморозить задницы.

Она отвернулась и нажала «принять».

– Пуля! – сразу же прозвучал такой родной голос, – прости. Ты можешь говорить?

Она бросила взгляд на Соколова. Тот активно дымил, глядя в противоположную сторону. Его спина была напряжена. Она отвернулась и ответила:

– У тебя встревоженный голос. Все в порядке?

– Нет. То есть… Прости.

– Хватит извиняться. Говори.

– Все это время я избегал общения. Боялся показаться тебе слабым, а теперь…

– Бриз, что ты скрываешь? Говори. Ты же знаешь, я всегда готова выслушать.

– Знаю, Пуля, поэтому и не хотел перекладывать на тебя свои проблемы.

– Хватит темнить! Говори конкретно!

– Пуля, помнишь я говорил, что у мамы проблемы со здоровьем?

– Да. Ты говорил, все наладилось.

– Мы все тогда так думали, но… диагноз подтвердился. У мамы рак. Неоперабельный. Отец ушел взапой. Мама постоянно говорит о смерти и пытается покончить с собой. Я каждый день вытаскиваю то нож из ее руки, то таблетки, то провод. Она пыталась повеситься на проводе от моего компа! Представляешь? Я не знаю как справиться. Я… я устал. Пуля, я так устал.

– Я сейчас приеду.

– Друг… – грустно заметил Соколов и смял упаковку сигарет, – ты готова сорваться к нему, стоит только попросить, а поехать со мной не можешь. Задумайся, Саша, почему сейчас ты выбираешь его?

– Дима. У него беда и я должна быть рядом. Я обещаю поговорить с тобой и подумать о поездке, но позже.

– Вылет завтра вечером.

– Поговорим утром. Пойми, есть вещи дороже любви. Я должна идти.

– Должна идти… Иди.

– Это все, что ты услышал?!

– Хватит, Саша, довольно. Я все понял, – он развернулся и первым исчез в снежной метели.

Александра бросилась бежать. Но не за ним, а в сторону метро. Глаза застилали непрошенные слезы. Они смешивались со снегом и жутко раздражали сильную женщину, привыкшую держать эмоции под контролем.

– Я сказала, что люблю тебя… – она продолжала набирать скорость, утопая каблуками в снегу, проклиная день их знакомства и, не замечая мужского силуэта, который вернулся на мост.

– Я сказала, что люблю тебя, а ты и не заметил…

Глава 38

Иван открыл сразу и принял ее в свои объятья. Она рыдала, не объясняя причины, и он был тронут таким глубоким участием.

– Я тебя… – запнулся, подумав, что признание невовремя и продолжил фразу совсем не так, как хотел, – очень благодарен. Спасибо. И прости за долгое молчание. Я не знал, как сказать правду. Сейчас мама заснула. Отец тоже. Хочешь чай? Я с утра не ел. Все сидел с мамой, – замолчал, оглянувшись на дверь в кухню, затем повернулся и выжал улыбку, – у нас есть бисквитный торт. Как ты любишь.

Она подняла заплаканные глаза и кивнула, отмечая про себя, как сильно он истощал и побледнел. Коснулась рукой синяков под глазами, и сердце сжалось в комок. Она все сделала правильно. Есть вещи дороже любви. Только внутри почему-то стало холодно и пусто. Александра покрепче прижалась к мужской груди, стиснула зубы и приказала себе больше не плакать. А Иван гладил ее по волосам точно так же, как представлял это сотни раз, и сейчас, сжимая в объятиях, он позволил себе помечтать о том, что когда-нибудь между ними возникнет нечто большее, чем дружба.

Она пробыла у Ивана до вечера, за это время не раз столкнувшись с отчаяньем его больной матери, сводящей с ума поведением своих близких. Отец попросту махнул рукой, взял бутылку и хлопнул дверью. Бриз признался, что в последнее время такое явление в их доме было частым. Он не справлялся. Никто не справлялся.

Перед уходом Александра в очередной раз попыталась убедить женщину в неправильности выбранного пути:

– Вы должны быть сильной и думать о хорошем. А сейчас вы делаете только хуже. И не одной себе.

– Что ты знаешь, Сашенька, что ты знаешь… – причитала та, сползая по стенке на пол и, закрывая лицо руками.

– Прости, – в который раз извинился за происходящее Бриз. Затем поцеловал ее в щеку и проводил до лифта.

Оказавшись дома, Александра больше часа сидела на кровати, окружив себя горками разноцветных носков, не в силах определиться с душевным состоянием. В конце концов выбрала черные с серыми полосками, налила чай в любимую кружку с космосом и набрала номер родителей. Она и сама толком не знала, зачем это делает, но, вспоминая увиденное в квартире Бриза, вдруг отчаянно захотела услышать голос отца или матери.

Александра долго слушала гудки и уже решила, что родители легли спать, когда вполне бодрый голос ответил:

– Слушаю.

– Мама? Привет. Это я, Саша.

– Ты звонишь? Что-то случилось? Ты решила бросить эти дурацкие расследования?

– Нет, – вздохнула Селиверстова, – все по-прежнему. Я лишь хотела узнать, как у вас дела.

– Сережа! – закричала мать вглубь комнаты, – по-моему наша дочь заболела!

– Мама, все в порядке, просто… – и неожиданно сказала то, что не произносила со времен школы, – просто я забыла как давно в последний раз говорила, что люблю вас.

На другом конце города всхлипнули:

– Мы тоже тебя, доченька, очень сильно любим. Хотя ты могла бы звонить и почаще.

Весникову в тюрьме жилось неплохо: бывший опер популярностью не пользовался, а вот бывший опер, ставший серийным маньяком был в почете. Обменивая книги на хлеб, хлеб на сигареты, сигареты на водку, он получал информацию о бывшей жене и ее дочери. Когда Весников узнал о рождении мальчика, разозлился и полез в драку прямо на лестнице. Итог: перелом позвоночника. Весников стал инвалидом и все, что отныне мог делать – это лежать на холодной, вонючей койке и ждать, когда кто-нибудь подойдет подтереть ему сопли.

Дима больше не появлялся, а когда Александра набрала его номер сама, он не ответил. В конце концов она смирилась с положением вещей, а через неделю от его коллег из Управления узнала об отъезде Соколова. Он ушел с работы, написав заявление по собственному желанию и покинул город, никому не оставив адреса. Рукавица был удивлен поступком детектива, но помочь ничем не смог.

Первое время она пыталась его разыскать. Выяснила номер друга из Америки, но тот не сообщил ничего нового, рассказав, как Соколов погостил у него неделю, а затем вернулся в Россию. На этом все. Больше он о нем ничего не слышал.

Время шло, и Александра вернулась к прежней жизни и к частной практике. Понемногу, но становилось легче. Она убеждала себя в том, что он был для нее балластом и пробуждал ненужные эмоции. Вспоминала, как с Димой было тяжело, записывала все минусы их отношений, старательно вычеркивала из памяти приятные моменты и все больше погружалась в работу. Правда иногда включала шансон и представляла, как он на кухне снова моет посуду.

Бриз снова был рядом. С трудом, но на пару им все же довелось уговорить его мать прожить отпущенное время с удовольствием. Она вместе с мужем отправилась путешествовать, а через пять месяцев умерла. Тихо и спокойно: во сне после сытного ужина в отеле на берегу моря.

Кто-то умирает, а кто-то рождается. Роды Василисы, так и не узнавшей правды о случившемся, прошли благополучно, хотя и преждевременно. И теперь, она улыбалась, перечитывая сочиненное мужем стихотворение: «Василек, мое счастье и радость…» и целовала крохотные пальчики сына. В ее улыбке были краски всего мира.

Счастливые супруги назвали мальчика Владиком. Они больше не думали о глупых суевериях и не обращали внимание на приметы, уверенные в том, что судьба человека зависит от его собственного выбора.

Клавдия Евгеньевна радовалась внуку. Она посвящала ему все свое свободное время. Ему и другу Владимиру – бывшему военному, с которым вышло столь неудачное свидание. Он сам ей написал на том же сайте знакомств. Она надела шляпку «биби», подаренную дочерью на день рождения и поехала в кафе на Невском. На этот раз все прошло настолько замечательно, что ей вновь захотелось снова почувствовать крепкое мужское плечо и ощутить, если не любовь, то хотя бы душевную теплоту. Клавдия Евгеньевна смотрела, как он курит, пуская кольца дыма подобно юному парнишке и думала, что, возможно с этой привычкой ей все же удастся смириться. Тем более его принял Арсений, а коты всегда чувствуют хороших людей.

Content

Дока Анастасия Константиновна Полярные чувства

Часть первая Послания Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 5

Глава 6

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Часть вторая Мужчина с родинкой Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38