Виктория Холт

ЗЫБУЧИЕ ПЕСКИ

Книга 1

Глава первая

Не знаю, право, с чего и начать свою историю. Может быть, с того дня, когда я видела венчание Нэйпира и Эдит в маленькой церкви в Ловат-Милле? Или когда я уже сидела в поезде, увозящем меня на поиски следов исчезновения моей сестры Ромы? Так много произошло еще до этих по-своему важных событий; пожалуй, следует начать с поезда, поскольку как раз к этому времени я окончательно запуталась.

Рома, моя практичная сестра, на которую всегда можно положиться, исчезла… Сразу возникло множество вопросов, больше предположений, но ничего определенного в отношении того, куда она могла пропасть. Я считала, что разгадку этой тайны следовало искать там, где ее видели в последний раз, и что именно мне предназначено выяснить, что же с ней случилось. Как ни странно, но тревога за Рому помогала мне держаться в тот трудный период жизни: в поезд села одинокая, лишившаяся всего женщина с разбитым сердцем, которую можно было бы назвать сентиментальной и которая в действительности не была такой. Я себя считала циником, по крайней мере, верила в это. Жизнь с Пьетро сделала меня такой. И вот я одна, без Пьетро, растерянная, с крохотной суммой денег, несусь куда-то по течению, подобно обломку дерева, воспользовавшись возможностью, которая показалась мне перстом судьбы.

Когда стало ясно, что надо что-то предпринять, чтобы нормально питаться и иметь прочную крышу над головой, я попыталась взять несколько учеников, и мне это удалось, но денег, зарабатываемых уроками, не хватало. Я верила: со временем сложится своя “клиентура” и даже случится обнаружить юного гения, который сделает мою жизнь стоящей, — но пока бесконечные “Колокольчики Шотландии” в ужасно хромающем исполнении учеников продолжали терзать мой слух, а начинающий Бетховен так и не объявлялся на табурете у фортепьяно.

Я была женщина, уже попробовавшая жизни вкус, и он показался мне горьким; хотя нет, пожалуй, горько-сладким, какой всегда и бывает жизнь. Но сладость ее ушла, а горечь осталась. Со мной остались и мои сомнения, и опыт; о чем свидетельствовал толстый золотой ободок на безымянном пальце левой руки. Слишком молода, чтобы испытывать такую горечь? Мне исполнилось уже двадцать восемь лет, но, согласитесь, в этом возрасте все-таки рано становиться вдовой.

Поезд шел по живописным местам графства Кент, этим “садам Англии” с их недолговечной бело-розовой кипенью цветущих вишен, слив и яблонь, пустыми еще хмельниками с мелькающими кое-где трубами сушилок для хмеля, — и вот нырнул в тоннель, чтобы через несколько мгновений ворваться в неяркое солнце раннего мартовского вечера. Берег от Фолкстона до Дувра был девственно белым на фоне серо-зеленого моря, и резкий восточный ветер бешено гнал по небу несколько серых облаков. Мчавшиеся по морю волны с треском разбивались об утесы, брызги от них сверкали, как серебро.

Может быть, и я, как этот поезд, вырвусь, наконец, из темного тоннеля своей жизни на солнечный свет?

Именно подобные фантазии могли вызвать насмешку Пьетро. Он часто повторял, что за моей светской сдержанностью скрывается весьма романтическая натура.

И сразу еще сильнее ощутилась жесткость пронизывающего ветра, переменчивость неяркого солнца и непредсказуемость моря.

Снова нахлынуло горе, знакомая боль — от несбывшихся надежд, желаний, и лицо Пьетро выплыло из прошлого, как бы говоря: “Новая жизнь? Ты имеешь в виду, жизнь без меня. Ты надеешься от меня убежать?”

Ответ мог быть только отрицательный. Нет. Никогда. Ты всегда будешь здесь, Пьетро, со мной. Убежать невозможно… даже в могилу.

В гробницу прозвучало бы гораздо лучше, — легкомысленно подумала я тут же. Как-то больше похоже на «Гранд опера». Так мог бы пошутить сам Пьетро, мой возлюбленный и мой соперник, человек, который чаровал и резал правду, язвил, воодушевлял и уничтожал. Убежать невозможно. Он всегда будет рядом, в тени, этот человек, ни с которым, ни без которого счастье невозможно, как и бегство.

Но я отправилась в это путешествие не для того, чтобы думать о Пьетро. Моя цель была — забыть его. Я должна, должна думать о Роме.

Теперь надо бы сказать несколько слов о предыдущих событиях, о том, как Рома оказалась в Ловат-Милле и как мы с Пьетро познакомились.

Рома на два года старше меня, и нас было только двое у родителей. И отец, и мать были фанатично преданы науке, и какие-нибудь археологические древности брали верх над их родительскими чувствами. Они постоянно пропадали на своих “черепках”, и их отношение к нам носило характер скрытой благосклонности, по меньшей мере ненавязчивой и потому не лишенной приятности. Мать была своего рода феноменом, ибо для того времени женщина, принимающая участие в археологических исследованиях, — явление необычное, но именно благодаря своей увлеченности она и познакомилась с отцом. Они поженились, думая, что впереди их ждет жизнь, полная исследований и открытий, и наслаждались ею поначалу, пока эту жизнь не прервало сперва рождение Ромы, а потом и мое. Нельзя сказать, что наше появление на свет вызвало у них восторг, но свой долг по отношению к нам они решили выполнять, и потому с очень юного возраста нам показывали изображения кремневого и бронзового оружия, найденного в Британии, и ожидали от нас интереса, который большинство маленьких детей проявило бы к непонятным зазубренным предметам. Вскоре стало ясно, что Роме это и в самом деле интересно. Для меня отец делал скидку на возраст. “Это придет, — говорил он. — В конце концов, Рома на два года старше. Взгляни, Каролина, настоящая римская ванна. Почти неповрежденная. Что ты об этом думаешь, а?”

Рома была их любимицей. Нельзя сказать, что она особенно выставляла напоказ свой интерес, но ей и не нужно было притворяться: всепоглощающая страсть уже зародилась в ее сердце. Тогда я решила, что должна попытаться обрести собственную ценность в глазах родителей, хотя это решение и было, возможно, несколько циничным для такого юного существа. Могла ли я соперничать с изящным двойным ожерельем бронзового века? Не думаю. Ни в какое сравнение не шла я и с мозаичным римским полом. Кремневое рубило каменного века? Пожалуй, поскольку они очень часто попадались.

— Как бы я хотела, — часто говорила я Роме, — чтобы наши родители были обычными людьми. Пусть бы они иногда сердились, может быть, даже били, — для нашей же, разумеется, пользы, как обычно потом оправдываются все родители. Это было бы довольно забавно.

Рома же резко возражала в своей прозаически-трезвой манере:

— Не говори глупостей. Ты бы взбесилась, если б тебя хоть пальцем тронули. Брыкалась бы и визжала, я тебя знаю. Просто тебе хочется того, чего нет… Папа обещал взять меня на “черепки”, когда я стану постарше. — Ее глаза сияли. Она с явным нетерпением ждала этого дня.

— Нам постоянно твердят, что мы должны подрасти, чтобы делать полезную работу.

— Пожалуй, так оно и есть.

— Да, но это означает только одно: мы должны вырасти и стать археологами.

— Нам повезло, — констатировала Рома. Она не говорила, а именно констатировала, настолько была убеждена в правильности сказанного ею. Но надо отдать должное: она и не высказывалась, пока не обретала уверенность. Такой уж была Рома.

Я же была эксцентричной, легкомысленной, предпочитала играть словами, а не ископаемыми останками и всегда находила нечто забавное именно в тот момент, когда следовало сохранять серьезность. Так что я не очень-то подходила собственному семейству.

Мы с Ромой часто бывали в Британском музее, с которым был связан наш отец. Особое удовольствие мы получали оттого, что свободно могли проходить в святая святых музея. Помню, как я бродила по этим священным камням, останавливалась и, прижав нос к холодному стеклу витрин, старалась получше рассмотреть старинное оружие, глиняную посуду, драгоценности. Рома была в восторге от них; позднее она даже носила чудные четки, обычно из плохо обработанной бирюзы, или янтаря, или грубо отшлифованного темно-красного халцедона. Вообще, ее украшения всегда выглядели какими-то доисторическими, будто их откопали в древней пещере. Думаю, именно поэтому они и шли ей.

Потом я обнаружила кое-что интересное и для себя. Сколько помню, меня всегда привлекали звуки: капающей воды, играющего фонтана, цоканье лошадиных копыт по мостовой, призывы уличных торговцев. Мне нравился шум ветра в ветвях грушевых деревьев в крохотном, обнесенном стеной садике нашего дома, находившегося неподалеку от музея, крики детей и пенье птиц весной, неожиданный лай собаки. Музыка слышалась мне даже в капанье воды из крана, которое других так раздражает. Всего пяти лет от роду я уже могла подобрать несложную мелодию и, случалось, часами восседала на высоком табурете у фортепьяно, наслаждаясь чудом звуков, создаваемых мною, моими ручками, тогда еще едва утратившими детскую пухлость. “Да пусть ее, лишь бы не проказничала…” — пожимали плечами няньки.

Родители, заметив наконец мою страсть, не проявили большой радости. Конечно, это была не археология, но все же достойная замена, а принимая во внимание все происшедшее в последующие годы, придется, боюсь, признать, что мне были предоставлены все возможности.

Тем временем Рома продолжала радовать родителей; даже свои школьные каникулы она проводила с ними на “черепках”. Я же занималась музыкой и оставалась дома на попечении нашей экономки, чтобы практиковаться в игре на фортепьяно. Я делала заметные успехи, и мне взяли самых лучших учителей, хотя мы были небогаты. Жалованья отца едва хватало на жизнь, тем более что большую часть своих доходов он тратил на раскопки. Рома изучала археологию, и родители часто говорили, что Рома пойдет значительно дальше них, ибо помимо последних открытий она хорошо знала не только историю, но и методику археологических исследований.

Я часто слышала, как они разговаривали. Эти разговоры звучали прежней тарабарщиной, но парией я себя больше не чувствовала: ведь все прочили мне успех. Уроки были в радость и мне, и моим учителям, и сейчас, когда я вижу на клавишах эти спотыкающиеся ученические пальцы, то всегда вспоминаю те дни, когда открывала совершенно новые чувства — полного наслаждения и удовлетворенности. Я стала более терпимой к родным, понимая теперь, что они испытывали ко всем своим каменным и бронзовым штукам. Жизнь действительно приготовила мне подарок. Это Бетховен, Моцарт и Шопен.

Когда мне исполнилось восемнадцать, я поехала учиться в Париж. Рома уже училась в университете, и, поскольку все каникулы она по-прежнему проводила на “черепках”, виделись мы редко. Отношения у нас всегда были хорошими, хотя и не очень близкими: слишком разными были наши интересы.

Именно в Париже я и встретила Пьетро, пылкого латинянина, наполовину француза, наполовину итальянца. Нашему преподавателю музыки принадлежал большой дом недалеко от улицы Риволи, в котором мы, студенты, и жили. Мадам, его жена, держала пансион, а это означало, что все мы время от времени собирались под одной крышей.

Какие же это счастливые дни, когда мы гуляли в Буа, присаживались за столики уличных кафе, шумно обсуждая свое будущее. Каждый верил в свою избранность и в то, что в один прекрасный день наши имена прогремят по всему миру. Пьетро и я, оба честолюбивые и решительные, оказались самыми многообещающими студентами. Все началось с соперничества, но вскоре мы поняли, что совершенно очарованы друг другом. Мы были юны, а весенний Париж — лучшее место для влюбленных, и мне казалось, что до этого времени я и не жила по-настоящему. Я впадала то в экстаз, то в отчаяние и говорила себе: “Это и есть счастье”. Я жалела всех, кто не учился музыке в Париже и не был при этом влюблен. Пьетро был беззаветно, фанатично предан музыке. В глубине души я сознавала его превосходство, и потому он значил для меня все больше и больше. Мы были совершенно разными по характеру. Я изображала обособленность, которой не испытывала, хотя вначале была такой же увлеченной и решительной, как и он. Его же, хотя он все понимал, эта моя скрытность и раздражала и завораживала. В своей преданности музыке он был совершенно серьезен, я же могла сколько угодно притворяться легкомысленной. Впрочем, я хорохорилась редко, он же только это и делал, так что моя безмятежность выглядела постоянным вызовом: его настроение менялось каждый час. Он мог вспыхнуть огромной радостью, причиной которой являлась его вера в собственную гениальность, и тут же, без перехода, впасть в отчаяние, потому что сомневался в своем божественном и недоступном для других даре. Как и многие артисты, он бывал совершенно безжалостным и неспособным скрывать зависть. Когда меня хвалили, он замыкался в себе, злился и старался сказать какую-нибудь колкость. Если же я играла плохо и нуждалась в утешении, то он был само сочувствие. В такие минуты не было человека добрее, и именно за это сочувствие и абсолютное понимание я его и любила. Ах, если б я могла тогда видеть его так же ясно, как вижу сейчас этот призрак, не покидающий меня никогда!

Мы стали ссориться.

— Прекрасно, Ференц Лист, — кричала я ему, бывало, когда он, играя одну из Венгерских рапсодий, колотил по клавишам, откидывая назад свою львиную голову, и пытался, впрочем, небезуспешно, подражать самому маэстро.

— Зависть пагубна для артиста, Caro[1].

— Ты-то с ней накоротке.

Он пропустил колкость мимо ушей.

— В конце концов, многое можно простить величайшему артисту. В свое время ты в этом убедишься.

Он оказался прав. Я убедилась.

Он говорил, что я прекрасный исполнитель, что отлично играю на фортепьяно упражнения, но артист — это творец.

— Так что ж, разве это ты сочинил пьесу, которую только что играл? — парировала я.

— Если бы ее автор услышал мое исполнение, он бы понял, что жил не напрасно.

— Хвастун, — насмехалась я.

— Нет, просто я уверен в себе, Caro.

Это было шуткой только наполовину, Пьетро, действительно, уверен в себе. Он жил ради музыки, но я не переставала дразнить его. Я упорствовала в соперничестве, и вела себя так, может быть, потому, что подсознательно понимала: именно соперничество и привлекало его в наших отношениях. Нельзя сказать, что я не желала ему самого шумного успеха. Нет, я любила его, я была готова пожертвовать для него своими собственными устремлениями. Наши ссоры являлись своего рода любовной игрой, а иногда мне казалось, что его желание непременно доказать свое превосходство было неотъемлемой частью его любви ко мне.

Оправдываться бесполезно. Все, что Пьетро говорил мне, правда. Я действительно была исполнителем, прекрасно игравшим фортепьянные упражнения, а не артисткой, ибо артисты не позволяют себя увлечь сторонним желаниям и чувствам. Я не работала над собой. В какой-то определяющий момент развития своей карьеры я проявила нерешительность, потерпела неудачу, и надежды, которые я подавала, так никогда и не оправдались. Пока я мечтала о Пьетро, Пьетро мечтал о славе.

Жизнь моя неожиданно расстроилась. Позднее я обвиняла в случившемся свою судьбу. Мои родители уехали в Грецию на очередные раскопки. Рома собиралась отправиться с ними, поскольку была уже вполне оперившимся археологом, но неожиданно написала, что у нее поручение в Уолле и поехать с родителями не сможет. Если бы она отправилась с ними, то мне, возможно, не пришлось бы ехать в этот Ловат-Милл: я и представить не могла, что в таком месте окажется что-нибудь значительное.

Родители мои погибли в железнодорожной катастрофе на пути в Грецию. Я приехала домой на похороны, и мы с Ромой провели несколько дней в нашем старом доме около Британского музея. Потеря меня потрясла, а бедная Рома, которая была очень близка с родителями, сильно тосковала. Тем не менее она не утратила философский взгляд на мир. “Они прожили счастливую жизнь и даже умерли вместе, — говорила она. — Одному из них пришлось бы худо, останься он в живых”. Преодолевая горе, она сделала необходимые приготовления и вернулась к работе в Уолле. Она была практична, педантична и, в отличие от меня, никогда не позволила бы себе запутаться в чувствах. Она предложила продать наш дом и обстановку, а полученные деньги разделить. Выручили мы немного, но эти средства позволили мне закончить музыкальное образование, и я благодарна за это.

Смерть всегда является ударом, и я вернулась в Париж в смятении и растерянности. Я много думала о родителях и испытывала благодарность за все то, что мне дали. В конце концов, сказала я себе, это ведь из-за своей утраты моя жизнь сложилась подобным образом. Пьетро ждал меня. Он превзошел всех нас в мастерстве и держался теперь сдержанно: он уже начал выстраивать между собою и нами ту пропасть, которая всегда отдаляет гениального артиста от просто талантливых.

Он сделал мне предложение. Сказал, что любит и что за время моего отсутствия понял, как сильно любит. Когда он увидал меня, потрясенную смертью родителей, то самым сильным его желанием было защитить меня, сделать снова счастливой. Стать женой Пьетро! Пройти по жизни вместе с ним! Это наполняло меня радостью, хоть я все еще оплакивала родителей.

Наш преподаватель музыки знал, что происходит; ведь он внимательно наблюдал за нами все это время. Он-то понимал, что мне нужно пройти долгий путь, чтобы добиться успеха, а вот Пьетро обещал вскоре стать одной из самых ярких звезд на музыкальном небосклоне. Теперь я понимаю, что учитель спрашивал себя, будет ли брак для Пьетро опорой или обузой в его музыкальной карьере. А я? Ну что ж, ведь просто способный исполнитель всегда уступает гению.

Мадам, жена учителя, была более романтична. Она улучила минутку, чтобы поговорить со мной наедине.

— Итак, ты любишь его? — сказала она. — Ты любишь его настолько, что хочешь выйти за него замуж?

Я с пылкостью ответила, что люблю его до самозабвения.

— Погоди. Ты недавно пережила сильное потрясение. Тебе надо все обдумать. Понимаешь, что это значит для твоей карьеры?

— А что это должно значить? Все будет прекрасно. Два музыканта вместе.

— Таких музыканта, — напомнила она мне. — Он жаден до успеха, как и все артисты. Я-то его хорошо знаю. Он, конечно, великий артист. Маэстро убежден, что он единственный гений среди вас. Твоя карьера, дорогая моя, отойдет на второй план. Если ты выйдешь за него, станешь хорошей пианисткой, даже, без сомнения, очень хорошей. Но с мечтами о большом успехе, о славе и богатстве придется распрощаться. Об этом ты думала?

Я была молода, влюблена и, конечно, не поверила ей. Двум честолюбцам действительно трудно жить в согласии, но там, где другие терпят неудачу, мы-то преуспеем.

Пьетро рассмеялся, когда я рассказала ему о предостережении мадам, и я посмеялась вместе с ним.

— Жизнь по-прежнему чудесна, — уверял он меня. — До конца наших дней, Caro, мы будем работать вместе.

Итак, я стала женой Пьетро и быстро поняла, что не следовало с такой легкостью отвергать советы мадам. Я перестала думать о себе. Мои стремления изменились: я уже не ощущала такой настоятельной потребности в собственном успехе. Я желала его лишь для Пьетро и в течение нескольких месяцев верила, что достигла цели в жизни: быть с Пьетро, работать с Пьетро, жить для Пьетро. Но как же я могла быть настолько глупой, чтобы воображать, будто жизнь пойдет как в сказке: “Они сыграли свадьбу и зажили себе счастливо и благополучно”?

Первый же концерт Пьетро решил его судьбу: ему бурно аплодировали. То были дивные дни исполнившейся мечты, когда он шел от успеха к успеху… Но жизнь с ним отнюдь не стала для меня легче. Он требовал, чтобы ему служили, ведь он был артистом, а я — всего лишь имела музыкальное образование, достаточное, чтобы выслушивать его планы и внимать его игре. Успех превзошел даже самые смелые мечты Пьетро. Теперь-то я ясно вижу: он был еще слишком молод, чтобы совладать с тем вниманием, которое ему оказывали. И неизбежно было появление удушающей лести и тех, кто эту лесть источал: женщин, молодых, красивых и богатых… И все-таки самой отдаленной частью своей души он желал только меня, единственную, к которой всегда мог вернуться, которая и сама была почти что артисткой и которая так хорошо понимала все капризы его артистического Я. По-своему он меня любил.

Будь у меня другой темперамент, мы бы ужились. Но кротость — качество, которым я никогда не обладала. Я не была податливой глиной, о чем не упускала случая ему напоминать. И вскоре горько пожалела, что так опрометчиво оставила свою карьеру. Я снова начала упражняться. Пьетро смеялся надо мной. Думала ли я, что, вот так упустив Музу, стану умолять ее вернуться, потому что буду снова нуждаться в ней? Судьба давала мне шанс, но я его отвергла, и теперь из меня может получиться в лучшем случае только хороший исполнитель. Пьетро оказался прав.

Мы постоянно ссорились. Я говорила, что не останусь с ним, и действительно мечтала уйти, хорошо понимая, что не сделаю этого никогда. Понимал это и он, несмотря на все свои безумства. Я беспокоилась за его здоровье, так безрассудно им растрачиваемое и потому сильно пошатнувшееся в последнее время. Я заметила у него небольшую одышку, но на мое замечание он лишь пренебрежительно пожал плечами.

Пьетро выступал с концертами в Вене и Риме, Лондоне и Париже, и о нем уже начинали говорить. Он воспринимал свой успех как нечто само собой разумеющееся, становился все высокомернее и заносчивей, но притом с жадностью впивался в каждое напечатанное о нем слово. Ему очень нравилось видеть, как я наклеиваю в альбом газетные вырезки о нем. Вот это он и считал по праву моим местом в своей жизни: преданная возлюбленная, оставившая свою собственную карьеру ради его славы. Но, как и все остальное, этот альбом был для него сомнительным благом, ибо малейшая критика могла повергнуть его в такую ярость, что жилы выступали на висках, а дыхание прерывалось.

Он работал с усердием и с неменьшим усердием отмечал свои концертные успехи застольями, которые затягивались далеко за полночь. Вставать же для многочасовых упражнений ему приходилось рано. Его окружали льстецы и низкопоклонники, но он, похоже, нуждался в них, чтобы поддерживать свою веру в себя. Я ругала его, не понимая, что он слишком молод и что огромный успех в юном возрасте — скорее трагедия, нежели благо. Это была ненормальная, беспокойная жизнь, за которую я поняла, что он никогда не даст мне счастья, но и жизнь без него я страшилась даже представить.

Мы отправились в Лондон, где он должен был дать несколько концертов, а у меня появилась счастливая возможность повидаться с Ромой. У нее была квартира около Британского музея, в котором она работала, когда не уезжала на раскопки.

Она была все такая же независимая и здравомыслящая, носила свои чудные доисторические браслеты, позванивавшие при движении, а на шее — ожерелье из непрозрачных неровных темно-красных халцедонов. С какой-то живой печалью вспоминала она наших родителей, расспрашивала и о моих делах, но я, конечно, не смогла рассказать ей всего. Я видела: она считает странным то, что, потратив столько времени и сил на учебу, я оставила профессию, и все это — ради замужества. Но Рома всегда была самой терпимой из всех, кого я знала, и никого никогда не осуждала.

— Как хорошо, что ты застала меня здесь. Через неделю я уже уезжаю. Собираюсь в Ловат-Милл[2].

— На мельницу?

— Это просто название. Местечко находится на побережье Кента, недалеко от древнего лагеря Цезаря. Мы обнаружили там развалины римского цирка, и я уверена, что там можно найти еще много интересного, поскольку, как ты знаешь, такие цирки всегда находят за пределами городов.

Я не знала, но промолчала.

Рома между тем продолжала:

— Раскопки придется вести в частных владениях некоего местного богача. Чего стоило получить у него разрешение!

— В самом деле?

— Этому сэру Вильяму Стейси принадлежит большая часть земель в округе… Тяжелый человек, можешь мне поверить. Он поднял шум из-за своих фазанов и деревьев. При встрече я задала ему вопрос: “Не думаете ли вы, что ваши фазаны и деревья важнее истории?” И в конце концов его добила. Он дал согласие на раскопки в своих владениях. Между прочим, дом действительно старый, настоящий старинный замок. А свободной земли вдоволь. Так что может уделить нам маленький клочок.

Я слушала ее уже рассеянно, потому что до моих ушей долетел второй такт Четвертого концерта для фортепьяно Бетховена, который Пьетро должен был исполнять этим вечером, и я спрашивала себя, нужно ли мне ехать на концерт. Я испытывала сильнейшую душевную муку, пока он был там, на сцене, мысленно проигрывая вместе с ним каждую ноту, замирая от ужаса, что он вот-вот запнется или ошибется. Как будто это когда-нибудь с ним случалось. Единственное, чего он боялся, так это того, что сыграет чуть хуже.

— Интересное старинное местечко, — продолжала между тем Рома. — Думаю, сэр Вильям втайне надеется, что мы откопаем в его владениях что-нибудь важное.

Она продолжала болтать о своих планах, время от времени внимательно поглядывая на людей, находившихся в большом доме поблизости. Я не слушала ее. Откуда мне знать, что эти раскопки — последние для нее и мне бы лучше повнимательнее слушать все, что она рассказывала об этом месте.

Смерть! Она всегда подстерегает нас, когда мы меньше всего ее ждем. И еще я заметила: она никогда не приходит в одиночку. До гибели родителей мысли о смерти никогда не приходили мне в голову.

Мы с Пьетро вернулись из Лондона в Париж. В тот день ничего необычного не произошло, и у меня даже не было никаких предчувствий. Пьетро должен был играть несколько Венгерских танцев и Вторую рапсодию Листа. Нервы его были напряжены, но так всегда случалось перед концертом. Я сидела в первом ряду партера и была очень хорошо видна ему. Временами являлось ощущение, что он играет только для меня одной, как бы желая сказать: “Видишь, ты никогда не достигнешь этого уровня. Ты только исполнитель фортепьянных упражнений”. Все как всегда.

Потом он ушел в свою артистическую уборную и там упал с сердечным приступом. Умер он, правда, не сразу. У нас было еще два дня. Я не отходила от него ни на минуту, надеясь, что он очнется, узнает меня и посмотрит своими темными, всегда такими живыми глазами в мои, уже не притворяющиеся. Потом он умер, а я освободилась от обязанности вечно оплакивать эти любимые узы. Рома, как и подобает любящей сестре, оставила свои раскопки и приехала в Париж на похороны, которые стали целым событием. Музыканты со всего света прислали соболезнования, а многие приехали, чтобы лично отдать последние почести. А как бы он сам торжествовал! Но вот закончились погребальные вопли, шум и суета похорон, и я погрузилась в такую черную бездну скорби, безутешности и одиночества, что большее отчаяние и представить трудно.

Милая Рома! Каким утешением она для меня была в то время! Ее готовность на все ради меня глубоко меня тронула. Когда-то при ее разговорах с родителями об их работе я иногда ощущала себя посторонней. Теперь я этого не чувствовала. Таким утешением было ощущать свою принадлежность к семье, чувствовать эту семейную связь. Я была благодарна Роме.

Она дала мне гораздо большее утешение, чем могла представить.

— Поедем в Англию, — сказала она. — Посмотришь, что мы раскопали. Наши находки превзошли все ожидания — одна из лучших римских вилл под Веруланиумом.

Я улыбнулась, и мне захотелось сказать, как я ее люблю.

— Я ведь буду там совершенно бесполезна, — запротестовала я. — Только помешаю. — Глупости! — Она снова была старшей сестрой и намеревалась заботиться обо мне, хотела я этого или нет. — Как бы там ни было, ты едешь.

Итак, я отправилась в Ловат-Стейси и нашла утешение в обществе Ромы. Когда она представляла меня своим друзьям на раскопках, я почувствовала гордость за свою сестру — такое явное уважение они к ней проявляли. Она обращалась ко мне с обычным энтузиазмом и старалась не подчеркивать того влияния, которое всегда имела на меня, а я просто радовалась и этому влиянию, и ее обществу и потихоньку начала интересоваться работами. Эти люди проявляли столько горячности и рвения, что не подпасть под их влияние было просто невозможно. Недалеко от римской виллы стоял маленький домик, который сэр Вильям Стейси разрешил Роме занять. В нем мы и поселились. Мебели совсем мало: две кровати, стол, несколько стульев да еще кое-какая мелочь. Комната на первом этаже забита археологическими инструментами: лопатами, вилами, кирками, скребками, мехами для обдува. Рома была в восторге от этого места, потому что от него близко к раскопкам, а все остальные жили довольно далеко, в деревне и в местной гостинице.

Рома показала мне находки, в том числе и мозаичный пол, приводивший ее в восторг. Она с умилением демонстрировала геометрические узоры из белого мела и красного песчаника и настояла, чтобы я обследовала три ванны, которые, как она сообщила, свидетельствовали о том, что вилла принадлежала довольно состоятельному патрицию. Эту ванны назывались — тепидарий, калидарий и фригидарий[3]. Латинские термины слетали с ее языка, как молитва, и, слушая ее восторженные рассказы, я оживала.

Мы вместе ходили гулять, и Рома была как никогда близка мне. Мы ездили в Фолкстон смотреть римский лагерь Цезаря и ходили к меловому холму “Сахарная голова” и к колодцу Св. Томаса, у которого останавливались напиться воды паломники, идущие к храму Св. Томаса Бекетского. Вместе мы взбирались на высоту четырехсот футов к вершине холма, на котором находился римский лагерь; я никогда не забуду, как она стояла там и ветер трепал ее чудные волосы, а глаза сияли от восторга, когда она показывала мне окопы и укрепления. День был ясный, море спокойное и прозрачное, и на расстоянии 20 миль я могла отчетливо видеть землю, когда-то называвшуюся Римской Галлией, и совсем нетрудно было представить себе легионы на марше.

В другой раз мы отправились в замок Ричборо, развалины одной из самых замечательных крепостей римской Британии, как сказала Рома. Она называла их “рутупии”.

— Император Клавдий сделал эту крепость основным местом высадки своих легионов, пересекающих канал из Булони. Стены дадут тебе представление о том, какой замечательной когда-то была эта крепость.

Она получала несказанное удовольствие, показывая винные погреба, амбары и развалины храмов, и невозможно было не разделить ее восторги, когда она рассказывала обо всех этих чудесах: развалинах массивных каменных стен в Портленде, бастионах и подземных переходах.

— Тебе следовало бы сделать археологию своим хобби, — сказала она задумчиво и с явной надеждой. Она и в самом деле верила, что, занявшись археологией, я непременно обрела бы ту замену, в которой так отчаянно нуждалась. Мне так хотелось сказать, что это она заменила собою все утраченное мной, что именно ее забота и любовь помогли мне, ибо дали почувствовать, что я не одинока.

Однако говорить такие вещи Роме было нельзя. Если бы я попыталась поблагодарить ее, она тут же вскричала бы: “Глупости”. И я дала себе обещание, что в будущем стану чаще видеться с ней, интересоваться ее работой и всячески давать понять, как я счастлива иметь сестру.

Стараясь дать мне возможность отвлечься, Рома послала меня помогать в реставрации мозаичной настенной тарелки, найденной на раскопках. Это была работа для специалистов, и мои обязанности ограничивались тем, что я подносила всякие нужные кисти, щетки и растворы. Тарелка представляла собой желтоватый диск с чем-то вроде картины, которую мы и намеревались восстановить. Рома сказала, что кусочки мозаики хрупкие и работать нужно осторожно, но зато когда мы закончим, находка займет достойное место в Британском музее. Я была очарована той бережностью и тщательностью, с которой велась реставрация, и поймала себя на том, что испытываю нечто вроде восторга, когда кусочки точно подходят один к другому.

А потом я обнаружила и сам Ловат-Стейси — огромное здание, господствовавшее над окрестностями. Именно благодаря его владельцу Рома и ее друзья и получили разрешение на раскопки.

Оно возникло неожиданно, и от удивления у меня перехватило дыхание. Над окружающим пейзажем, возвышаясь, господствовала огромная башня с воротами. Она состояла из центральной башни, укрепленной по обеим сторонам двумя еще более высокими восьмиугольными башнями с выступами. Ее злобная мощь произвела на меня впечатление. В башне проглядывали высокие узкие окошки. Через ворота я могла видеть высокие каменные стены. К воротам вела дорога, с обеих сторон, огороженная каменными стенами, поросшими мхом и лишайниками. Я была зачарована и в первый раз после смерти Пьетро перестала думать о нем хоть на несколько минут. В следующее мгновение я ощутила почти непреодолимое желание пройти по этой дороге, войти в ворота и посмотреть, что же там, на той стороне. Я даже сделала несколько шагов, но, ступив на дорогу, я увидела высеченные над воротами водостоки: ядовитые, жестокого вида существа — и заколебалась. Они как будто предупреждали о чем-то, и я вовремя остановилась. Не стоило входить в чужой дом только из праздного любопытства. Я вернулась в наш домик, полная впечатлений.

— О, Ловат-Стейси! — воскликнула Рома. — Благодарение Богу, они не построили этот дом прямо над виллой.

— А что эти Стейси, — спросила я, — они живут в этом доме?

— О да.

— Хотела бы я знать хоть что-нибудь о людях, которые могут жить в подобном доме.

— Я общалась с сэром Вильямом, стариком. Он — владетельный лорд, только он мог дать нам разрешение.

Милая моя Рома. Ничего я от нее не узнаю. Она видит жизнь только через призму своей археологии.

Но я нашла Эсси Элджин.

Когда еще только я начинала заниматься музыкой, меня послали в музыкальную школу, где одной из моих преподавательниц была мисс Элджин. Прогуливаясь по городку Ловат-Милл, находившемуся в миле или около того от раскопок, я встретила Эсси на Верхней улице. Некоторое время мы смотрели друг на друга в замешательстве, а затем она произнесла с обычным своим шотландским акцентом:

— А ведь это ты, малышка Каролина.

— Я уже не малышка, — ответила я. — А вы, конечно, мисс Элджин.

— И что же ты здесь делаешь? — поинтересовалась она.

Я рассказала ей. Она печально покачала головой, когда я упомянула Пьетро.

— Ужасная трагедия, — сказала она. — Я слушала его в Лондоне, в его последний приезд. Специально поехала на концерт. Какой мастер!

Она грустно смотрела. Я знала, она думала обо мне с тем сожалением, с которым учителя обычно думают об учениках, не оправдавших надежд.

— Зайдем в мой домик, — пригласила она. Она произнесла “домок”. — Я поставлю чайник, и мы мило поболтаем.

И я пошла, и она рассказала, что приехала в Ловат-Милл, потому что хотела жить у моря и еще не была готова лишиться своей независимости. У нее была младшая сестра, жившая в трех-четырех милях от Эдинбурга и приглашавшая ее туда жить. Мисс Элджин намеревалась поехать когда-нибудь к сестре, но пока наслаждалась здесь тем, что называла последними годами свободы.

— Преподаете? — спросила я.

Она скорчила гримаску.

— К чему приходят некоторые из нас, дорогая моя? У меня здесь есть свой домик, и это прекрасно. Я иногда даю уроки юным леди в Ловат-Милле. Этого маловато, чтобы жить, но все же немножко больше, чем когда я обучала молодых леди из большого дома.

— Из большого дома? Вы имеете в виду Ловат-Стейси?

— А что ж еще? Это наш единственный большой дом, и, слава милости Божьей, там есть три юных леди, которых нужно обучать музыке.

Эсси Элджин всегда любила посплетничать, и ее не пришлось наводить на разговор. Она понимала, что моя карьера — слишком болезненная тема, и потому с удовольствием принялась болтать о своих ученицах из большого дома.

— Какое место! Могу сказать, там вечно что-то случается. Например, скоро свадьба. Чего очень желает сэр Вильям. Он жаждет видеть этих двоих мужем и женой. Тогда он будет счастлив.

— Каких двоих? — спросила я.

— Мистера Нэйпира и юную Эдит… А она еще возрастом не вышла. Не знаю, есть ли ей семнадцать. Конечно, некоторые в семнадцать уже… Но не Эдит, нет-нет, только не Эдит.

— Эдит — дочь хозяина дома?

— Ну, можно и так сказать. Она не дочь сэру Вильяму. Ой, в этом доме, вообще, все так запутано, что ни одна из молодых леди вроде бы не имеет с ним родственных уз. Сэр Вильям — опекун Эдит. Она живет в доме уже пять лет, с тех пор как потеряла отца. Мать умерла еще раньше, когда она была совсем крошкой. Ее отец был большим другом сэра Вильяма. Он имел обширное поместье по Мейдстонской дороге, но все распродали, когда владелец умер, и деньги перешли к Эдит. Она наследница немалого состояния, вот потому-то… Да, отец назначил сэра Вильяма ее опекуном, и когда умер, она приехала в Ловат-Милл и жила здесь как дочь сэра Вильяма. А теперь он, конечно, вызвал Нэйпира, чтобы тот женился на ней.

— А Нэйпир?

— Сын сэра Вильяма. Его прогнали. Ладно, вот тебе вся история. Там есть еще Аллегра. Она имеет какое-то отношение к сэру Вильяму, как я слышала. Во всяком случае, она называет его дедушкой. Маленькая капризуля и воображала. А мать Алисы, миссис Линкрофт, — экономка, она там всем и заправляет. Вот тебе все три моих юных ученицы: Эдит, Аллегра и Алиса. Хотя Алиса всего-навсего дочь экономки, ей позволяют заниматься музыкой вместе с другими, вот она и приходит ко мне. А уж воспитана как настоящая маленькая леди.

— А Нэйпир? — спросила я. — Какое странное имя.

— Это фамилия семьи. У них, видишь ли, есть обычай давать мальчикам в качестве имен фамилии семей, когда-либо присоединившихся к ним в браке. Нэйпир замешан в странной истории. Я не знаю подробностей, но его брат Бомон умер. Бомон, кстати, фамилия другой семьи. Его убили и обвинили в этом Нэйпира. Он уехал, а теперь вернулся, чтобы жениться на Эдит. Ему поставили такое условие, я думаю.

— Каким образом его обвинили?

— В округе мало говорят о семействе Стейси, — с сожалением сказала она. — Боятся сэра Вильяма. Он тоже очень капризный, а большинство местных жителей — его арендаторы. Говорят, что он тверд как кремень. Должно быть, это так, если прогнал Нэйпира. Хотела бы я знать подробности всей истории, но не говорить же мне об этом с юными леди.

— Этот дом притягивает. В нем есть что-то угрожающее. Издали он выглядит таким красивым, но стоит подойти поближе к большим воротам… бр-р-р.

Эсси рассмеялась.

— Твое воображение тебя далеко заводит, — сказала она. Потом попросила сыграть что-нибудь для нее, и я села к фортепьяно.

И словно вернулись прежние времена, когда я была еще девочкой, не уезжала на учебу за границу, еще не встречала Пьетро, еще не упустила свою судьбу.

— О, — сказала она, — у тебя прекрасное туше. Что ты намерена делать? Продолжать?

Я отрицательно покачала головой.

— Эх, деточка, — сказала она. — Неправильно это. Тебе надо вернуться в Париж, в ту же школу, и посмотреть, не сможешь ли продолжить занятия с того места, где остановилась.

— Где остановилась… До замужества?

Она не ответила. Наверное, все же понимала, что, оставаясь хорошей пианисткой, способной быть хорошим преподавателем, свою искру божью я утратила. Пьетро похитил ее у меня. Хотя нет, если б она действительно была, я бы никогда не предпочла замужество карьере.

Наконец она произнесла:

— Подумай об этом и скорей приходи снова.

Я отправилась обратно, думая об Эсси, о прошлом и будущем. Но перед моим внутренним взором ежесекундно вставал большой дом, населенный смутными, неясными тенями, которые для меня были только именами и жили своей жизнью.

Я живо помню те дни: иногда я сидела дома, наблюдая, как из-под опытных рук реставратора появляются кусочки мозаики, а иногда шла на прогулку к домику Эсси и заходила к ней на чашку чая или поиграть часок на фортепьяно. Думаю, Эсси хотела предостеречь меня, чтобы я не пыталась подбирать крохи, дабы не оказаться в ее положении.

Однажды она сказала мне:

— Свадьба в субботу. Хочешь посмотреть?

Так я оказалась в церкви и увидела венчание Нэйпира и Эдит. Они вошли в церковь вместе: она — хрупкая и светлая, он — тощий и смуглый, хотя глаза у него, как я заметила, были пронзительно-голубыми на смуглом лице. Мы с Эсси сидели у дальней стены храма, когда они вошли под органные звуки Свадебного марша Мендельсона. Когда они проходили мимо, у меня появилось странное чувство, я бы даже сказала — предчувствие. Оно возникло, скорее всего, от того, что я ясно ощутила их отчужденность: нет, эти двое не были единым целым. Девушка выглядела такой юной, нежной, а на лице ее мелькал страх, или мне показалось? Я подумала: она боится его. И вспомнила день нашей свадьбы с Пьетро; как мы улыбались, поддразнивая друг друга, как мы любили! Бедное дитя, подумала я. Да и он не выглядел счастливым. Какое же у него на лице было выражение? Пожалуй, смесь покорности, скуки и цинизма.

— Из Эдит вышла прелестная невеста, — заметила Эсси. — И она продолжит занятия музыкой после медового месяца. Сэр Вильям так хочет.

— В самом деле?

— О да. Сэр Вильям делает для этого все… сейчас. Хотя было время, когда он и слышать не хотел ни о какой музыке в своем доме. А у Эдит неплохие способности. О, ничего из ряда вон выходящего, но играет она хорошо, и ошибкой было бы бросать.

На обратном пути я зашла к Эсси на чай, и она много говорила о юных леди из Ловат-Стейси, об их занятиях и о том, что Эдит способна, Аллегра ленива, а Алиса прилежна.

— Бедная малышка Алиса, она чувствует, что должна стараться. Раз уж ей так много разрешили, надо этим пользоваться.

Рома соглашалась с Эсси, что мне нужно ехать в Париж и продолжать занятия музыкой.

— Я знаю, — говорила она, — самое правильное для тебя — закончить образование. Хотя не уверена, что это следует делать именно в Париже. Ведь как раз там… — Она рассеянно коснулась пальцами своей бирюзы и решила не заговаривать о моем замужестве. — Впрочем, если ты считаешь это невозможным… что ж, мы могли бы придумать что-нибудь еще.

— О Рома! — вскричала я. — Ты так добра. Не сказать словами, как ты мне помогаешь.

— Глупости, — отозвалась она ворчливо.

— Я счастлива иметь такую сестру.

— Конечно, мы всегда будем близки, как сейчас. Тебе нужно только приезжать ко мне почаще.

Я улыбнулась и поцеловала ее. Потом уехала в Париж. Это было ошибкой. Мне следовало бы знать, что я не смогу долго находиться там, где все напоминало о Пьетро. И поняла, насколько другим стал Париж без него и что глупо надеяться, что я смогу начать все сначала. Это было невозможно, ибо фундамент, на котором я собиралась строить свое будущее, остался в прошлом.

Как же прав Пьетро, утверждавший, что нельзя сперва призвать Музу, а потом, покинув ее, ждать, что она вернется.

Я пробыла в Париже около трех месяцев, когда пришло известие об исчезновении Ромы.

Это было странно. Раскопки закончились. Все уже готовились к отъезду через несколько дней. Утром Рома наблюдала за сборами, а к вечеру исчезла. Ее нигде не могли найти, как будто она ушла в никуда.

Здесь крылась какая-то тайна. Она не оставила даже записки, просто исчезла. Я вернулась в Англию подавленная, растерянная и в глубоком унынии. Я не переставала вспоминать, с какой нежностью она ко мне относилась, как пыталась облегчить горе. Все эти тяжелые недели в Париже я говорила себе, что у меня всегда будет Рома и что именно благодаря своим несчастьям я пришла к новым отношениям с сестрой.

Меня допрашивали в полиции. Думали, Рома могла потерять память и в таком состоянии бродить по стране. Потом предположили, что она пошла искупаться и утонула: берега в тех местах опасны. Я ухватилась за первое предположение: оно оставляло хоть маленькую надежду, — но не могла представить себе Рому в состоянии амнезии. Каждый день я ждала известий, но они все не приходили. Кое-кто из ее друзей высказал мысль, что она могла получить неожиданное сообщение о каком-нибудь секретном проекте и уехала в Египет или еще куда-нибудь. Я попыталась заставить себя принять эту утешительную мысль, но все же знала, что на пунктуальную и обязательную Рому это не похоже. Что-то помешало ей рассказать мне, что произошло. Что-то? Да ведь помешать ей могла только смерть.

Я сказала себе, что так настойчиво размышляю о смерти только потому, что за такое короткое время потеряла и родителей, и Пьетро. Потерять еще Рому я не могла. Я была отчаянно несчастна и через некоторое время все же вернулась в Париж, чтобы еще раз убедиться, что жить там не в силах. Тогда я вернулась в Лондон, сняла квартиру в Кенсингтоне и поместила объявление, что даю уроки игры на фортепьяно.

Возможно, я была не очень хорошим педагогом, возможно, нетерпелива с посредственными учениками. В конце концов, я ведь была женой Пьетро Верлена и теперь задумалась над своей собственной судьбой. Заработанного не хватало на жизнь, деньги таяли с ужасающей быстротой. Каждый день я надеялась получить сведения о Роме и ощущала безнадежность, потому что не знала, что предпринять в поисках Ромы. А потом мне повезло.

Эсси написала, что едет в Лондон и хотела бы повидать меня.

Едва увидев ее, я поняла, как она сильно взволнована.

Эсси была прирожденной интриганкой, но что-то не припомню, чтобы она хоть когда-нибудь интриговала в свою пользу.

— Я уезжаю из Ловат-Милла, — сказала она. — Последнее время что-то неважно себя чувствую и думаю, пора уже перебираться к сестрице в Шотландию.

— Это далеко, — заметила я.

— А, подумаешь, далеко… Я приехала, чтобы предложить тебе кое-что. Почему бы тебе не поехать туда?

— Поехать… — я задохнулась.

— В Ловат-Стэйси. Обучать девочек. Я говорила с сэром Вильямом. Он маленько побуйствовал, когда я ему сообщила о своих планах. Он, видишь ли, хочет, чтоб Эдит продолжала заниматься, и другие тоже. Да и привыкли они за все годы к этой музыке по вечерам. И еще он хочет напомнить всем, что у них в доме новобрачная. Это его идея — поселить преподавательницу у себя в доме, чтоб она и девочек обучала, да еще играла бы по вечерам для гостей. Он заговорил об этом, когда я сообщила, что уезжаю, а я сразу же подумала о тебе и сказала, что знаю одну прекрасную музыкантшу, вдову Пьетро Верлена. Ну, а коль ты согласна, то напиши ему, как он хочет, и вы договоритесь.

Дыхание вернулось ко мне.

— Подождите минутку, — сказала я.

— А теперь ты, как скромная юная леди, конечно, скажешь: “Это слишком неожиданно”. В жизни, видишь ли, случаются иногда неожиданности, и тебе нужно быстро решать, принимаешь предложение или нет. Если нет, сэр Вильям тут же даст объявление, что ищет для девочек учительницу с проживанием, но он ждет тебя с нетерпением, раз я подала ему эту идею.

Я так ясно видела: раскопки, маленький домик, большой дом и эти двое, вместе входящие в церковь. И, конечно, Рома… Она призывала меня не забывать ее.

Я резко спросила:

— Вы верите, что Рома жива?

Ее лицо сморщилось. Она отвернулась и ответила:

— Я… мне не верится, что она могла уйти, не сказав никому, куда идет.

— Тогда ее унес Святой дух… Или она там, откуда не может нам ничего сообщить. Я хочу, я должна это выяснить.

Мисс Элджин кивнула.

— Я не говорила сэру Вильяму, что ты ее сестра. Это дело уж очень его раздражает. Больно много шуму было вокруг. Я слышала, как говорили, будто он заявлял, что никогда не давал им разрешения на раскопки. Это привлекло внимание, и когда твоя сестра исчезла… — Она пожала плечами. — Так что я не сказала ему, что ты сестра Ромы Брендон, а просто назвала тебя Каролиной Верлен, вдовой великого пианиста.

— Итак, мне следует отправиться туда инкогнито, из-за моего родства с Ромой?

— Честно говоря, я не уверена, разрешил бы он тебе остаться, если б узнал. Он, кажется, считает, что у тебя для приезда туда есть и другие причины кроме преподавания.

— Если я поеду, — заметила я, — он будет прав.

Мне хотелось все обдумать, и мы с Эсси отправились в Кенсингтонский парк, где Рома и я в детстве часто катались на лодке. В эту ночь я видела Рому во сне: она стояла в Круглом пруду, протягивая ко мне руки, а вода поднималась все выше и выше. Она умоляла: “Сделай же что-нибудь, Каро”.

Может быть, именно из-за этого сна я и приняла окончательное решение ехать в Ловат-Стейси.

Я продала кое-что из мебели, принадлежавшей мне, отвезла фортепьяно на хранение и уложила чемоданы.

Наконец-то я обрела цель в жизни. Пьетро потерян для меня навсегда, но Рому я попытаюсь найти.

Глава вторая

Поезд остановился у Дуврского аббатства, и несколько человек вышли. Остановка была недолгой — минут пять, пока грузили почту. Те, кто вышел из поезда, проходили через турникет, и тут я увидела женщину с девочкой лет двенадцати-тринадцати, торопливо идущую по перрону. Она тоже заметила меня, когда я выглядывала из окна. Тогда она остановилась, вернулась, и они вошли в мое купе.

Усаживаясь напротив, обе украдкой посмотрели в мою сторону. Женщина вздохнула и сказала:

— О Боже, магазины всегда так утомляют.

Девочка ничего не сказала, но я чувствовала, что обе они с любопытством меня рассматривают. Интересно, почему? Потом меня осенило, что поезд-то ходит между маленькими станциями, следующими за Дуврским аббатством, и ездят на нем местные жители, хорошо знающие друг друга в лицо. Так что во мне, понятно, сразу же распознали приезжую.

Женщина положила свои свертки на сиденье рядом с собой. Один из них упал прямо к моим ногам, я его подняла, и возник повод для разговора.

— Эти поезда ужасно утомляют, — сказала женщина. — Да еще чувствуешь себя так скверно. Вы едете до Ремсгейта?

— Нет, я выхожу в Ловат-Милле.

— В самом деле? И мы тоже. Слава Богу, это уже недалеко, каких-нибудь двадцать минут — и мы будем на месте. Если, конечно, поезд не опаздывает. Как странно, что вы едете именно туда. Хотя у нас там в последнее время очень оживленно. Вы знаете, у нас обнаружились римские развалины.

— Да что вы? — отозвалась я с недоверием.

— Надеюсь, вы не из тех, которые там все разрыли?

— О нет, я направляюсь в дом под названием Ловат-Стейси.

— Боже мой, тогда вы, должно быть, та самая молодая леди, которая будет обучать девочек музыке.

— Да.

Она была в восторге.

— Когда я вас увидела, мне это сразу пришло в голову. У нас ведь мало приезжих, а мы слышали, что вас ждут сегодня.

— А вы из тамошних домочадцев?

— Нет-нет. Мы просто живем в Ловат-Милле, вернее, в окрестностях. Мы из прихода. Мой муж — пастор. Мы дружим с семьей Стейси. Девочки занимаются у моего мужа в приходской школе. Мы живем всего в миле от их дома. Сильвия занимается вместе с ними, правда, Сильвия?

— Да, мама, — отозвалась Сильвия очень тихим голоском. И я подумала, что ее мать, должно быть, пользуется немалым влиянием, в том числе и в приходской школе.

Сильвия казалась кроткой и покорной, но было что-то в линии ее рта и подбородка, наводившее на мысль о притворстве, и я подумала, что смиренность улетучится, как только уйдет ее мама.

— Полагаю, пастор попросит, чтобы Сильвия могла заниматься музыкой с девочками Стейси.

— А сама Сильвия хочет заниматься музыкой? — Я улыбнулась, видя, как Сильвия смотрит на мать.

— Она захочет, — сказала женщина твердо.

Сильвия робко улыбнулась и перебросила косу с правого плеча на спину. Я заметила лопатообразные пальцы, неподходящие для пианистки, и даже представила, как ужасно она играет.

— Я так рада, что вы не из этих, археологов. Я была категорически против того, чтобы пускать их в Ловат-Стейси.

— Вам не нравятся такие открытия?

— Открытия! — фыркнула она. — Что пользы в их открытиях? Если бы нам хоть на секунду пришло в голову, что за штуки там могут находиться, им не удалось бы их припрятать, уж будьте уверены!

Эта потрясающая логика была мне совершенно недоступна, но напористая собеседница явно ждала ответа, а вступать с ней в спор мне не хотелось, потому что я надеялась услышать от нее кое-что о Ловат-Стейси. Поэтому я лишь мило улыбнулась, мысленно извинившись перед родителями и Ромой.

— Они туда понаехали, перерыли там все… Боже святый, нельзя ведь было шагу ступить, не наткнувшись на кого-нибудь из них. Какие-то ведра, лопаты… перекопали всю землю, почти разрушили несколько акров парка. А для чего, я вас спрашиваю? Чтобы обнаружить эти древнеримские штуки! Да их по всей стране сколько хочешь поверху валяется. Я так и сказала пастору: “Они нам здесь не нужны”. Тем более, что некоторые из них вообще странно кончили… а может, и нет. Кто что говорит. Одна пропала.

По спине у меня побежали мурашки, и я почувствовала, что вот-вот выдам себя, а этого допустить нельзя. Я быстро сказала:

— Пропала?

— Да-да. Все очень странно. Еще утром она была там, а вечером ее уже нигде не могли найти. Исчезла в течение дня.

— Куда же она делась?

— Как раз это многие и хотели бы знать. Ее звали… Как, бишь, ее звали, Сильвия?

Лопатообразные пальцы Сильвии с обгрызенными ногтями сжались в кулаки, выдавая напряжение, и на мгновение я подумала: она нервничает, потому что знает что-то об исчезновении Ромы, но потом поняла, дочка просто боится матери, особенно когда та задает вопрос, на который она не может ответить.

Но она ответила:

— Ее звали мисс Брендон… Мисс Рома Брендон.

Женщина кивнула.

— Да-да. Одна из этих неженственных женщин. — Ее передернуло. — Рыться в земле! Копаться! Я бы сказала, что это противоестественно для женщины. Похоже, Бог покарал ее за вмешательство. Некоторые говорят, так оно и есть. Конечно, это всего лишь суеверие. В общем, что бы там ни случилось, но случилось из-за того, что она вмешалась. Бог ее наказал. Думаю, это послужит другим хорошим уроком.

— Но теперь-то они уехали? — спросила я.

— Да, конечно. Они уже и так собирались уезжать, когда это произошло, но начавшийся переполох задержал их. А я считаю, она пошла купаться и ее унесло течением. Купаться! Какая неосмотрительность! Ведь легко может унести в море. Это — наказание Божье. Следует быть более осторожными. Впрочем, местные жители скажут вам, что это была своего рода месть одного из этих римских богов или кого-то там еще, кто не любит, когда лезут в его жилище. Они-то якобы и наслали наказание. Мы с пастором пытались внушить им, что это чепуха, но, с другой стороны, наказание-то справедливое.

— А вы когда-нибудь встречались с ней… этой… исчезнувшей?

— Встречалась ли я с ней? О нет. Мы с такими людьми не общаемся, хотя к некоторым из них довольно дружелюбно относились в доме. Сэр Вильям несколько эксцентричен. Видите ли, семья у них большая, и мы, разумеется, дружим. Люди нашего круга должны держаться вместе, да еще из-за девочек мы часто встречаемся. Да, кстати, я ведь так и не спросила, как вас зовут?

— Каролина Верлен. Миссис Верлен.

Я с беспокойством наблюдала за ней, опасаясь, не свяжет ли она мое имя с Ромой. Хотя Эсси заверяла меня, будто сэр Вильям не знает, что я сестра Ромы, но ее исчезновение наделало слишком много шуму. В конце концов, он знаменит, а Рома была свояченицей Пьетро, и это могло стать известно. Я чувствовала себя смущенной до ужаса, но беспокоилась напрасно: мое имя ничего не говорило жене пастора.

— Да, я слышала, что вы вдова, — сказала она. — Честно говоря, я считала вас старше.

— Я овдовела меньше года назад.

— О, печально, печально. — Она помедлила, как бы в знак сочувствия. — А меня зовут миссис Рендолл, а это, конечно, мисс Рендолл.

Я слегка поклонилась.

— Слышала, у вас масса дипломов.

— Да, есть несколько.

— Как это, должно быть, приятно.

Я нагнулась, чтобы скрыть улыбку.

— Думаю, Аллегра покажется вам негодной ученицей. Пастор говорит, она не может ни на чем сосредоточиться дольше нескольких секунд. Не стоит и обучать ее. Ведь даже какая-то дочь служанки… Но нет, это нехорошо… Такое большое семейство… и никто никому не родня. Весьма странно, что сэр Вильям позволяет маленькой Алисе Линкрофт быть со всеми. Правда, она такая спокойная, старается не вызвать ничьего недовольства. С ней и обращаются, как с другими… Сильвии тоже позволяют с ними общаться. — Она пожала плечами. — Все это тяжело переносить, но если сэр Вильям принимает их, что мы можем поделать?

Сильвия вся напряглась и слушала очень внимательно. Бедная Сильвия! Она была из тех детей, которые говорят только тогда, если к ним обращаются. Я снова почувствовала благодарность к своим родителям.

— А кто такая Алиса Линкрофт?

— Дочь экономки, с вашего позволения. Видите ли, миссис Линкрофт превосходная экономка. Она служила в этой семье еще до своего замужества и была компаньонкой леди Стейси. Потом уехала и вернулась, когда овдовела… Вернулась с Алисой. Девочке тогда было всего два года, так что большую часть своей жизни она провела в Ловат-Стейси. Это было бы невыносимо, не обладай она таким тихим нравом. Но она-то не причиняет никакого беспокойства, в отличие от Аллегры. Эта девочка еще доставит кучу неприятностей, часто говорю я пастору, и он всегда соглашается со мной.

— А леди Стейси?

— Она умерла очень давно… Еще до того, как миссис Линкрофт вернулась в качестве экономки.

— Там ведь есть еще одна девушка, которую я должна обучать. Миссис Рендолл ухмыльнулась.

— Эдит Ковен… нет, теперь Эдит Стейси. Вышла замуж… бедняжка.

— Потому что вышла замуж?

— Замуж! — фыркнула миссис Рендолл. — Надо заметить, это очень странный союз. Я так и сказала пастору и сейчас продолжаю это утверждать. Мне, конечно, ясно, почему сэр Вильям затеял подобное.

— Сэр Вильям? — вставила я. — А разве сами молодые ничего не решали в этом вопросе?

— Моя милая юная леди, прожив в Ловат-Стейси хотя бы один день, вы поймете, что решать что-либо там может только один человек, сам сэр Вильям. Сэр Вильям взял Эдит в дом и стал ее опекуном, а потом решил вернуть Нэйпира и поженить их. — Она понизила голос. — Конечно, — она спохватилась собственной неосмотрительности, — скоро вы станете одним из домочадцев, так что рано или поздно сами все увидите. Ведь только деньги Ковенов заставили сэра Вильяма вернуть Нэйпира домой.

— Ну-ну, — я понуждала ее рассказывать дальше, но она, поняв, что и так наговорила лишнего, откинулась на спинку сиденья, поджала губы, стиснула руки на коленях и стала похожа на мстительную богиню.

Поезд постукивал колесами, мы молчали, а я пыталась придумать, как бы заставить эту болтливую даму разговориться, как вдруг Сильвия воскликнула:

— Мама, мы уже почти приехали.

— Да, действительно, — отозвалась миссис Рендолл, поднимаясь на ноги и собирая свои свертки.

— Ах, милочка, не знаю даже, можно ли из этой шерсти связать пастору носки.

— Уверена, можно, мамочка. Ведь ты же сама ее выбирала.

Я внимательно смотрела на девочку. В ее голосе явно слышалась ирония. Однако мамочка, похоже, ничего не заметила.

— Вот, — сказала она девочке, — возьми это.

Я тоже поднялась и сняла с багажной полки свои чемоданы. И спиной чувствовала, что миссис Рендолл пожирает их глазами, как совсем недавно меня.

— Полагаю, вас встретят, — сказала она и, слегка подтолкнув Сильвию, выскочила на перрон.

— Да, действительно, вот и миссис Линкрофт.

Она окликнула ее резким, пронзительным голосом.

— Миссис Линкрофт! Вот та, кого вы встречаете.

Я вышла следом и ждала, поставив чемоданы рядом. Жена пастора коротко кивнула мне и подходившей женщине и ушла, таща за собой Сильвию.

— Вы миссис Верлен? — Она оказалась высокой худощавой женщиной лет тридцати пяти, со следами былой красоты, почему-то напоминавшая мне цветы, которые я когда-то засушивала между страницами книг. На ней была большая соломенная шляпа с легкой цветной вуалью, завязанная лентами под подбородком; большие глаза ее были блекло-голубыми, а лицо из-за общей худобы казалось слегка изможденным. Одета она была во все серое, только блуза яркого василькового цвета, которая, очевидно, и придавала несколько больше синевы выцветшим глазам. Решительно ничего примечательного.

Я назвала себя.

— Эми Линкрофт, — ответила она. — Экономка из Ловат-Стейси. У меня бричка. Багаж пришлют следом.

Она сделала Знак носильщику, дала ему указания, и через несколько минут мы уже шли по станционному двору.

— Вижу, вы уже познакомились с женой пастора.

— Странно, но она догадалась, кто я такая.

Миссис Линкрофт улыбнулась.

— Ничего удивительного, она все продумала заранее. Зная, что вы приедете этим поездом, она решила встретить вас, пока никто не опередил.

— Ну что ж, я польщена, что подвигнула ее на это.

Мы дошли до брички, забрались на нее, и она взмахнула вожжами.

— Нам ехать от станции добрых две мили, почти три. — Я обратила внимание на ее изящные запястья и тонкие длинные пальцы. — Надеюсь, вам нравится деревня, миссис Верлен?

Я ответила, что, конечно, привыкла жить в городе, но надеюсь и здесь найти для себя что-нибудь приятное.

— В большом городе? — спросила она.

— Выросла я в Лондоне, потом жила за границей с мужем, а когда он умер, вернулась в Лондон.

Она помолчала, может быть, потому, что тоже была вдовой и вспомнила своего мужа. Я попыталась представить, была ли она с ним счастлива. Думаю, нет.

Как она не похожа на жену пастора, не закрывавшую рта и чего только не рассказавшую мне за короткое время. Да, подумала я, миссис Линкрофт куда более скрытна.

Она рассеянно рассказывала мне, что одно время жила в Лондоне, но недолго, упомянула и о восточных ветрах, характерных для здешнего побережья.

— Они тут дуют в полную силу. Надеюсь, вы не боитесь холода, миссис Верлен? Впрочем, весна уже почти наступила, а весна здесь прекрасна, как и лето.

Я спросила ее о своих будущих ученицах, и она подтвердила, что предстоит учить ее дочь Алису, а также Аллегру и Эдит, миссис Стейси.

— Миссис Стейси и Алиса покажутся вам хорошими ученицами. Аллегра тоже неплохая девочка, только большая шалунья и егоза. Думаю, они вам понравятся.

— С нетерпением жду встречи.

— Которая произойдет очень скоро, им ведь тоже не терпится взглянуть на вас.

Дул пронзительный ветер, и мне даже показалось, что он несет с собой запах моря, но тут мы подъехали к римским руинам. Миссис Линкрофт сказала:

— Их открыли совсем недавно. У нас здесь были археологи, и сэр Вильям дал им разрешение на раскопки. Позже он, правда, пожалел об этом. Руины привлекли сюда толпы зевак, а потом и вовсе случилось несчастье. Вы, наверное, слышали. Поднялся большой переполох. Один из археологов пропал, и до сих пор никто ничего не знает.

— Да, миссис Рендолл что-то упоминала.

— Одно время здесь вообще говорили только об этом. У нас встречаются любители совать нос в чужие дела. Крайне неприятно. Я видела эту молодую женщину однажды. Она приходила к сэру Вильяму.

— И пропала, — сказала я. — Как вы думаете, что могло произойти?

Она покачала головой.

— Очень разумная молодая женщина. Невозможно себе представить, что она могла так поступить.

— Как же?

— Уйти и никому не сказать, куда направляется.

— Нет, она, конечно, не могла так поступить. Она бы сказала сестре.

— О, так у нее была сестра?

Я слегка покраснела. Как глупо. Если я буду так неосторожна, то непременно выдам себя.

— Или брату, или родителям, — продолжила я.

— Да, — согласилась миссис Линкрофт. — Конечно, так. Все так таинственно.

Я подумала, что проявляю слишком большой интерес, и поспешила сменить тему.

— Здесь чувствуется запах моря.

— О да, скоро вы его увидите. И дом тоже.

Я затаила дыхание, потому что как раз увидела дом. Именно таким я его и помнила — с впечатляющими воротами, фризами, арочными окнами и резными рамами.

— Он великолепен, — сказала я.

Она была довольна.

— Сад очарователен. Я иногда сама занимаюсь цветами и нахожу, что они очень… успокаивают.

Я едва слушала, настолько была взволнована. Дом имел и притягательную, и отталкивающую силу. Зубчатые башни с бойницами, казалось, предупреждали тех, кто по неосторожности намеревался войти в его ворота. Я живо представила себе, как с высоты башен во врагов летят стрелы и льется кипящая смола.

Миссис Линкрофт заметила, какое впечатление произвел на меня дом, и улыбнулась.

— Мы-то уже привыкли к нему.

— Я думаю, как должны чувствовать себя те, кто живет в таком доме.

— Скоро вы это узнаете.

Мы проехали по гравиевой дорожке, идущей между замшелыми стенами прямо к воротам. Когда мы миновали арку, я увидела двери привратницкой. Интересно, был ли там сейчас кто-нибудь.

Миссис Линкрофт въехала в мощеный внутренний двор.

— Здесь два двора, — сказала она, — нижний и верхний. — Она показала рукой на четыре высоких стены, окружавших его. — Там в основном живут слуги, — продолжала она, потом кивнула в сторону арки, через которую я мельком увидала ведущие вверх каменные ступени. — Над этими воротами находятся спальни девочек, а в верхнем дворе живут остальные члены семьи.

— Да, огромный дом, — сказала я.

Она рассмеялась.

— Еще убедитесь, какой он огромный. Конюшня здесь. Так что выходите, а я позову грума, а потом провожу вас в дом и представлю. Багаж скоро привезут. Я как раз успею приготовить чай. Отведу вас в классную, там вы познакомитесь с девочками.

Она завела бричку в конюшню, а я осталась во дворе. Воцарилась тишина, и, оставшись одна, я ощутила себя в прошлом. Сколько веков этим стенам? четыре… пять? Я взглянула вверх. Два скрытых водостока угрожающе выступали из стены прямо надо мной. Готическая резьба на трубах выглядела исключительно изящной и рядом с гротескными фигурами. Дубовые двери, а их было четыре, обиты массивными гвоздями. Я смотрела на окна со свинцовыми стеклами и думала о людях, живущих там, за ними.

Я стояла словно загипнотизированная, пока меня не охватило другое чувство. Непонятно почему, но мне вдруг захотелось бросить все и убежать, уехать обратно в Лондон, написать в Париж своему преподавателю музыки и выпросить для себя еще один шанс. Может, это чувство появилось из-за злобного выражения на мордах каменных существ, выступающих из стен, а может, из-за мертвой тишины, давящей атмосферы прошлого, которая увлекала меня из нынешнего времени куда-то в ушедшие века. Я представила, как Рома входит через ворота во двор, требует встречи с сэром Вильямом и спрашивает, действительно ли он считает, что его парк и деревья важнее истории. Бедная Рома. Если бы он не дал тогда разрешения, может быть, она осталась бы жива.

Казалось, дом ожил и эти гротескные фигуры перестали быть просто каменными изваяниями. Может, так подействовали тени в окне над вторыми воротами? Там спальни девочек, сказала миссис Линкрофт. Возможно. Но ведь вполне естественно, что мои ученицы, любопытствуя, решили посмотреть на новую учительницу, пока она их не видит.

Я вспомнила, что никогда раньше не была внутри такого старинного дома. Это обстоятельства привели меня сюда. “Рома, — прошептала я, — где ты, Рома?”

Мне казалось, водостоки смеются надо мной. Я чувствовала какое-то предостережение, словно что-то останавливало меня, говоря: “Беги отсюда, а то тебе придется плохо”. Но вместе с этим ощущением пришла и странная уверенность, что разгадка исчезновения Ромы таится в этом доме.

Чистое безумие, убеждала я себя, так, как это делала бы Рома. Уж она бы посмеялась над такими мыслями. А Пьетро непременно поддержал бы ее, заявив, что во мне все еще жив романтик, который иногда выглядывает из-под маски светской сдержанности.

Появилась миссис Линкрофт, и от ее фигуры повеяло таким спокойствием, что мои фантазии тут же улетучились.

В самом деле, продолжала я уговаривать себя, я ведь приехала сюда не столько для того, чтобы решить загадку исчезновения Ромы, сколько заработать на приличную жизнь, приобрести хоть какую-то уверенность в завтрашнем дне. Коль скоро я приняла такое завершение своих честолюбивых устремлений и смотрела на свой поступок как на практичный и весьма здравый шаг, то уж следовало более разумно расценить и всю ситуацию.

Миссис Линкрофт повела меня через вторые ворота, над которыми были окна классной. Я задержалась, чтоб прочесть надпись.

— Ее трудно разобрать, — сказала она. — Это на средневековом английском. “Страшись Бога и почитай Короля”.

— Благородная мысль, — заметила я.

Она улыбнулась и сказала:

— Осторожнее на ступенях. Они крутые и кое-где истерты.

Я насчитала двенадцать ступенек, ведущих в верхний двор; он оказался больше нижнего и огорожен высокими серыми стенами. Я заметила окна со свинцовыми стеклами, водосточные трубы и сложный узор на водостоках.

— Сюда, — произнесла миссис Линкрофт и с усилием толкнула тяжелую дверь.

Мы очутились в огромном зале длиной около 60 футов со сводчатым потолком и четырьмя большими окнами-амбразурами. Маленькие стекла на больших окнах вставлены так, что в зале лежали темные тени, хотя был полдень. В одном конце зала находился помост, на котором стоял рояль, в другом конце находилась галерея для оркестра. Около галереи была лестница и два арочных прохода, за которыми я заметила темный коридор. На беленых известью стенах висело оружие, а у подножия лестницы стояли рыцарские доспехи.

— Теперь залом редко пользуются, — произнесла миссис Линкрофт, — а раньше здесь задавали балы и устраивали музыкальные вечера. Но после смерти леди Стейси и после ее… В общем, с тех пор сэр Вильям редко устраивает развлечения. Так, от случая к случаю бывают гости к обеду. Но теперь, когда появилась молодая хозяйка, зал снова понадобится. Думаю, будем устраивать и концерты.

— И я, конечно, должна?..

— Полагаю, да.

Я попыталась представить себя сидящей за роялем на этом помосте и услышала смех Пьетро: “Наконец-то и ты даешь концерт. Правда, попала на него через черный ход. Хотя нет, через ворота замка.”

Когда миссис Линкрофт вела меня по лестнице, я положила руку на перила и увидела, что там вырезаны драконы и какие-то злобные существа.

— Уверена, — заметила я, — что таких животных не существует в действительности. — Миссис Линкрофт снова спокойно улыбнулась, и я продолжала: — Интересно, почему Жившим здесь раньше так хотелось всех напугать. Люди, которым так хочется устрашать других, на самом деле часто сами живут в страхе. Наверное, они действительно сами жили в страхе, отсюда и эти злобные существа.

— Считалось, они должны вселять ужас в сердца захватчиков.

— Что им удавалось, я уверена. Эти бесконечные длинные тени рядом с резьбой, причудливой, фантастичной… Все вместе создает ощущение угрозы.

— Вы очень чувствительны к окружающей обстановке, миссис Верлен. Лучше надеяться, что в этом доме нет привидений. Кстати, вы не суеверны?

— Существует нечто такое, что мы все отрицаем, пока судьба нас не испытает. Тогда оказывается, что большинство из нас все же суеверны.

— Здесь не следует быть суеверной, уверяю вас. В таком доме, где люди веками жили в одних и тех же стенах, все время рассказывают какие-то истории. А то вдруг служанка увидит на стене свою тень и потом клянется, что видела привидение. В доме, как этот, миссис Верлен, это обычное дело.

— Не думаю, что испугаюсь собственной тени.

— Я испытала все на себе. Помню, как впервые вошла в этот зал и замерла от ужаса, — она содрогнулась при одном воспоминании.

— Но все кончилось благополучно, надеюсь?

— Я нашла… местечко в этом доме… в свое время, — она тряхнула головой, как бы отгоняя мысль. — Ну, пойдемте сперва в классную. Я попросила накрыть чай там. Думаю, вы уже готовы.

Мы прошли галереей, в которой висело несколько портретов и великолепные гобелены. Их я решила позднее рассмотреть получше, поскольку сюжеты показались интересными.

Она открыла двери и объявила:

— Миссис Верлен!

Я последовала за ней в высокую комнату, где увидела троих девочек. Они представляли прелестную картинку: одна сидела на подоконнике, другая — у стола, а третья стояла спиной к камину, по обеим сторонам которого были два тагана. Та, которая сидела на подоконнике, подошла поближе, и я сразу же узнала: именно ее я видела входящей в церковь рука об руку с женихом. Она казалась смущенной, полагаю, из-за своего нового положения хозяйки дома, в котором была не уверена. Она и в самом деле выглядела скорее ребенком, нежели хозяйкой.

— Как поживаете, миссис Верлен? — Приветствие прозвучало так, будто его долго репетировали. Она протянула руку, и я приняла ее. За те несколько секунд, пока эта слабая, безвольная ручка лежала в моей, я поняла, что жалею ее и хочу защитить. — Мы рады, что вы благополучно доехали, — продолжала она тем же безжизненным голосом.

Волосы, короной венчавшие головку, без сомнения, были ее гордостью. Волнистые пряди цвета спелой пшеницы, обрамляли небольшой белый лоб, сбегали к затылку. Они единственно казались в ней живыми.

Я сказала, что рада приезду сюда и с нетерпением жду, когда можно будет начать занятия.

— Я тоже с нетерпением этого жду, — сказала она, слабо улыбнувшись. — Аллегра! Алиса!

Аллегра отошла от камина и направилась ко мне. Ее густые черные вьющиеся волосы были перехвачены на затылке красной лентой; глаза, черные и дерзкие, а кожа отдавала желтизной.

— Вы приехали, чтобы учить нас музыке, миссис Верлен? — сказала она.

— Надеюсь, вы хотите учиться, — ответила я не без резкости, припомнив предостережения миссис Рендолл, что от этой девочки следует ждать неприятностей.

— Вы считаете, я должна? — Да, с ней будет трудно-.

— Если вы хотите научиться играть на фортепьяно, то должны.

— Не уверена, что вообще хочу учиться, по крайней мере, тому, чему учат учителя.

— Когда ты станешь старше и мудрее, возможно, изменишь свое мнение. — О Боже, подумала я, словесная стычка в самом начале — очень плохой признак.

Я отвернулась и взглянула на третью девочку, сидевшую у стола.

— Подойди, Алиса, — сказала миссис Линкрофт.

Алиса поднялась и сделала скромный книксен. Похоже, ей столько же лет, сколько и Аллегре, но она была меньше ростом и потому выглядела младше. Она буквально излучала опрятность, и поверх ее серого габардинового платья был надет белый фартучек с оборками. Длинные светло-каштановые волосы зачесывались назад от строгого маленького личика и удерживались голубой бархатной лентой.

— Алиса будет хорошей ученицей, — произнесла ее мать с нежностью.

— Я постараюсь, — ответила Алиса с застенчивой улыбкой. — А вот Эдит… простите, миссис Стейси… очень хорошей.

Я улыбнулась Эдит, которая ответила слегка покраснев:

— Надеюсь, миссис Верлен сама убедится.

Миссис Линкрофт сказала Эдит:

— Я попросила принести чай сюда. Вы хотите остаться?

— Да-да, — сказала Эдит. — Я хотела бы побеседовать с миссис Верлен.

Я заметила, что все несколько смущены тем новым положением, которое Эдит приобрела, выйдя замуж.

Мое внимание привлек чай, который нам подали точно так, как это делалось и в нашем доме: в большом коричневом глиняном чайнике, а молоко — в фарфоровом кувшинчике. Стол накрыли скатертью и поставили хлеб, масло и печенье.

— Быть может, вы продемонстрируете миссис Верлен свои успехи? — предложила миссис Линкрофт.

— С удовольствием послушаю.

— Вас рекомендовала мисс Элджин, не так ли? — сказала Аллегра.

— Да, так.

— Значит, и вы были ученицей?

— Конечно.

Она кивнула, прыснув от смеха, словно мысль о том, что и я была ученицей, показалась ей невероятной. Я начинала понимать, что Аллегре нравилось актерствовать и чувствовать себя в центре внимания. Однако меня интересовала Эдит, и не только ее жизнь и почему она, такая юная, стала хозяйкой такого большого дома, но и то, что она любила музыку и уже неплохо играла. А это я чувствовала по тому, как она менялась, заговаривая о музыке: загоралась, вспыхивая лицом, становясь почти смелой.

Пока мы разговаривали, вошла служанка сообщить, что сэр Вильям зовет миссис Линкрофт.

— Спасибо, Джейн, — кивнула она, — скажи ему, пожалуйста, что я приду через несколько минут. Алиса, когда вы допьете чай, ты можешь показать миссис Верлен ее комнату.

— Хорошо, мама, — сказала Алиса.

С уходом миссис Линкрофт атмосфера неуловимо переменилась. Непонятно, что это могло значить, ибо экономка произвела на меня впечатление чрезвычайно мягкой и кроткой женщины. И все же в ней был внутренний стержень, но не думаю, чтобы она могла влиять на девочек, особенно на такую взбалмошную, как Аллегра.

— А мы ждали кого-нибудь постарше, — сказала Аллегра. — Для вдовы вы не такая уж и старая.

Три пары глаз пристально изучали меня. Я ответила:

— Да, я овдовела всего через несколько лет после свадьбы.

— А от чего умер ваш муж? — допытывалась Аллегра.

— Возможно, миссис Верлен неприятно говорить об этом, — тихо произнесла Эдит.

— Чепуха! — отрезала неукротимая Аллегра. — Всем нравится говорить о смерти.

Я подняла брови.

— Да-да, — продолжала Аллегра. — Посмотрите на эту Кук. Вечно она ужасно подробно рассказывает об этом своем последнем сиянии, как она его называет. Стоит только ее спросить, а то и спрашивать не нужно. Она прямо упивается этими подробностями. Враки, будто люди не любят говорить о смерти, очень даже любят.

— Но миссис Верлен, может быть, не похожа на Кук, — вставила Алиса тихим, едва слышным голоском.

Бедная крошка Алиса, подумала я, как дочь экономки ее не очень-то принимают за свою, хотя и разрешают заниматься вместе со всеми. Я повернулась к ней и сказала:

— Мой муж умер от сердечного приступа. Такое может произойти с каждым в любую минуту.

Аллегра взглянула на своих подруг, как будто ожидая, что они тут же упадут от приступа.

— Бывает, — продолжала я, — что этого никак нельзя избежать. Когда человек слишком много работает, сильно нервничает…

Эдит сказала робко:

— Может быть, переменим разговор?.. Миссис Верлен, вам нравится преподавать, вы уже многих обучили?

— Мне нравится преподавать, только когда ученики меня слушаются, и обучила я уже довольно многих.

— А как надо слушаться? — спросила Аллегра.

— Любить фортепьяно? — предположила Эдит.

— Именно так, — сказала я. — Если вы любите музыку, хотите своей игрой доставить другим такую же радость, какую получаете сами, то будете играть хорошо и радоваться своим успехам.

— Даже если нет таланта? — спросила Аллегра почти с вызовом.

— Даже если в начале и нет таланта, то усердным трудом можно приобрести, по крайней мере, опыт. Но я верю, что вам всем музыкальный дар дан от рождения. Я послушаю вас по очереди, и мы решим, у кого действительно талант.

— А почему вы приехали сюда? — допытывалась Аллегра. — Что вы делали раньше?

— Тоже преподавала.

— А ваши последние ученики? Они не будут скучать по вам?

— У меня их было не так много в последнее время.

— А нас вообще только трое. Это место не очень счастливое.

— Что ты имеешь в виду?

Аллегра таинственно посмотрела на остальных.

— Тут были какие-то люди, они раскапывали наш парк. Они, как это…

— Археологи, — вставила Алиса.

— Да, верно. Люди говорили, что нельзя тревожить мертвых. Они уже ушли и почиют с миром и не желают, чтобы кто-то раскапывал их могилы и дома. Говорят, они наложили заклятие: кто их потревожит, того ждет месть. Вы верите в это, миссис Верлен?

— Нет, это суеверие. Если римляне строили прекрасные дома, то, думаю, они хотели, чтобы и мы знали, какие они были мудрецы и мастера.

— А вы знаете, — сказала Алиса, — что они обогревали свои дома с помощью труб, по которым текла горячая вода? Молодая леди, которая умерла, рассказывала нам. Ей нравилось, когда мы задавали вопросы о руинах.

— Алиса вечно старается понравиться всем, — сказала Аллегра. — Это потому, что она — дочь экономки и знает, что должна всем угождать.

Я подняла брови, удивившись такой грубости, и посмотрела на Алису, пытаясь взглядом выразить ей сочувствие и дать понять, что я-то не собираюсь делать между ними никаких различий.

— Итак, чтобы доставить удовольствие археологам, вы делали вид, что вам интересно?

— Но нам действительно было интересно, — запротестовала Алиса, — а мисс Брендон столько рассказывала нам о римлянах, которые давно жили здесь. Но когда она услышала о заклятии, то испугалась, а потом они унесли ее.

— Это она сказала вам, что испугалась?

— Я думаю, что она именно это имела в виду, когда говорила: “В конце концов, мы действительно вмешиваемся в дела мертвых. Так что нет ничего удивительного”.

— Она имела в виду, что нет ничего удивительного в слухах о заклятии.

— Может быть, она верила в заклятие, — предположила Аллегра. — Это все равно, что верить в Бога. Люди в Библии излечивались, потому что верили в Бога. Может, это подействовало каким-то другим образом, и мисс Брендон исчезла именно потому, что верила.

— Так вы думаете, что если бы она не верила в заклятие, то и не исчезла бы? — спросила я.

В классной воцарилось молчание. Потом Алиса произнесла:

— Может быть, это я потом решила, что она испугалась. Так легко навоображать себе, когда что-то уже случилось.

Алиса явно была умненькой девочкой, несмотря на всю свою скромность или благодаря ей. Я могла себе представить, как обращалась с ней Аллегра, когда они оставались одни. Думаю, жизнь ее была сплошным смирением — удел тех, кому даруют крышу над головой и кое-какие внешние привилегии в обмен на мелкие, но неприятные услуги и кого третируют покровители. Я прониклась к Алисе теплым чувством.

— У Алисы богатое воображение, — издевательски сообщила Аллегра. — Пастор Рендолл говорит это всякий раз, как мы пишем сочинение.

Алиса вспыхнула, а я сказала:

— Это очень похвально, — и улыбнулась девочке. — Я уже с нетерпением жду, когда же мы начнем заниматься музыкой.

Пришел лакей сказать, что мой багаж прибыл и его отнесли в желтую комнату, которую приготовили для меня.

Я поблагодарила, а Алиса тут же предложила:

— Хотите, я провожу вас туда, миссис Верлен?

Я с удовольствием согласилась. Она поднялась, остальные смотрели на нее, и я решила, что провожать гостя до его комнаты — обязанность слуг высокого ранга, к которым принадлежала и Алиса. Она сказала вежливо:

— Позвольте, миссис Верлен, я пойду вперед и покажу вам дорогу. — И стала подниматься по лестнице.

— Это место долго было для тебя домом? — сказала я, приглашая ее к разговору.

— Я никогда и не знала другого. Мама вернулась сюда, когда мне было всего два года.

— Это трогательно.

Алиса положила руку на перила и посмотрела на вырезанные на них фигуры.

— Это милый старый дом, не так ли, миссис Верлен? Я бы никогда не уехала отсюда.

— Может, ты изменишь свое мнение, когда станешь старше. Ты выйдешь замуж, и это станет для тебя важнее, чем оставаться здесь.

Она обернулась и с некоторым испугом посмотрела на меня.

— Я надеюсь остаться здесь и стать компаньонкой Эдит.

Она вздохнула и, повернувшись, пошла дальше по лестнице. У нее был такой покорный, безропотный вид, что я без труда представила себе ее сперва молодой, потом средних лет и наконец старухой, — ни служанка, ни член семьи, а так, существо, которое зовут на помощь в критические моменты. Маленькая Алиса, по мановению чьей-то руки или по звонку покорно бегущая выполнять любой, даже неприятный приказ.

Она неожиданно обернулась и опять улыбнулась мне.

— В конце концов, это все, чего я хочу, — она пожала плечиками. — Я люблю этот дом. Здесь столько интересного.

— Я не сомневаюсь.

— Да, — сказала она, почти не дыша. — Здесь есть комната, где, как говорят, скрывался король. Наверное, сам Карл I во время Гражданской войны. Думаю, он побоялся ехать в Дуврский замок и укрывался здесь. Теперь это комната новобрачных. Говорят, там живет нечистая сила, но мистер Нэйпир не боится ее. Большинство людей боится. Эдит боится до ужаса… Она часто ужасается. Нэйпир считает, что для нее это лучше, что она научится лицом к лицу встречать то, чего так боится. Ей нужно учиться быть смелой.

— Расскажи-ка подробнее, — попросила я, надеясь услышать больше о Нэйпире и его юной жене, но девочка продолжала просто описывать комнату.

— Это одна из самых больших комнат в доме. Ведь королю отдали бы самую большую комнату, правда? Там есть кирпичный камин, а за ним, как говорит пастор, сводчатая камера. Пастор, вообще, очень интересуется всем старинным… вещами, мебелью… всякой стариной.

Мы прошли по такой же, как внизу, галерее, и Алиса остановилась, чтобы открыть дверь.

— Комнату выбрала для вас мама. Ее называют желтой из-за желтых занавесей и ковров. Покрывало на кровати тоже желтое. Смотрите.

Она широко открыла дверь. Я увидела свои чемоданы, стоящие на полу, и тут же мое внимание привлекли желтые занавеси на окнах, ковры и покрывало на четырехспальной кровати. С очень высокого потолка свисала люстра, но в комнате лежали темные тени, потому что в окнах здесь, как по большей части во всем доме, были вставлены свинцовые стекла, скрадывавшие значительную часть света. Комната оказалась, по моему мнению, слишком велика для простой учительницы музыки, и мне стало любопытно, какова же тогда та комната, которую сейчас занимал Нэйпир и в которой когда-то укрывался король.

— Здесь есть совсем небольшой альков, он может служить туалетной. Хотите, я помогу вам распаковаться?

Я поблагодарила и ответила, что справлюсь сама.

— Вид из окна очень мил, — заметила она, подходя к окну.

Я пересекла комнату и встала рядом. За лужайкой был виден ельник, а еще дальше море билось о белые утесы.

— Вот, — она стояла сзади, глядя на меня, — вам нравится, миссис Верлен?

— Да, очаровательно.

— Очень красиво, как и все здесь. Правда, в округе все говорят, что дом приносит несчастье.

— Почему? Потому что молодая женщина исчезла, когда…

— Вы вспомнили эту женщину с раскопок? Но она не имеет никакого отношения к дому.

— Но ведь ты знала ее, да и работала она недалеко от дома.

— Я не о ней думала.

— А был кто-то еще?

Алиса кивнула.

— Когда умер старший сын сэра Вильяма, все кругом говорили, что этот дом приносит несчастье.

— Но Нэйпир ведь здесь.

— Он был братом Нэйпира. Его звали Бомон, но все называли его Бью. Это прозвище очень подходило ему: ведь он был так красив[4]. Потом он умер… а Нэйпира прогнали, и он вернулся только недавно, чтобы жениться на Эдит. Ни сэр Вильям, ни леди Стейси так и не простили его.

— Как он умер? Это был несчастный случай?

— Может быть, да, а может быть и нет, — она прижала палец к губам. — Мама не велит мне говорить об этом.

Я не решилась пытать ее дальше, но она прибавила:

— Я думаю, вот почему дом называют несчастливым. Говорят, в нем поселилась нечистая сила… это дух Бью. То ли он — настоящее привидение, которое по ночам бродит по дому, то ли просто хотят сказать, что воспоминания о нем еще живы, — никто не знает, и я тоже. Но все равно, какая-то чертовщина, правда? Ой, мама рассердится, если узнает, что я поминала черта. Пожалуйста, не говорите ей, миссис Верлен, и забудьте об этом, ладно?

Она выглядела так трогательно, уговаривая меня, что я пообещала никому не говорить и немедленно оставила эту тему.

Потом она сказала:

— Сегодня ясный день. Правда, французский берег отсюда нельзя увидеть, а вот Гудвиновы пески — можно, если у вас хорошее зрение. Ну, по правде говоря, видны не сами Пески, а торчащие из них корабли.

Я посмотрела в ту сторону, куда она показывала.

— Действительно, я вижу какие-то останки.

— Это они и есть… мачты кораблей, давным-давно захваченных Песками. Вы ведь слышали о Песках, миссис Верлен? Движущиеся пески… зыбучие пески… Корабли заплывают в них и не могут выбраться. Они попадают в такую ловушку, что никакая сила не может их освободить, и они начинают медленно погружаться в зыбучие пески, — она посмотрела на меня.

— Ужасно, — воскликнула я.

— Да, действительно! А мачты остаются, чтобы служить нам предостережением. В ясный день их хорошо видно. Там есть маяк, предупреждающий проходящие корабли. Ночью вы увидите, как он мигает. Но некоторые корабли все равно попадают в зыбучие пески.

Я отвернулась от окна, и Алиса сказала:

— Теперь вы, наверное, начнете распаковывать багаж. Мы с мамой ждем вас к ужину. Я спрошу, что нам сегодня приготовили. А потом, наверное, сэр Вильям захочет вас видеть. Я вернусь через час.

Она тихонько выскользнула за дверь. Я стала распаковывать вещи, но мысли мои вертелись вокруг миссис Линкрофт, ее дочери и Аллегры, которая очень скоро может доставить мне кучу неприятностей, бедной Эдит, жены Нэйпира, и духа Бью, с которым произошел несчастный случай и который, как считали некоторые, поселился в доме…

Я слушала, как волны бьются о скалы, и мысленно видела мачты, выступающие из коварных песков.

Через пятнадцать минут, умывшись в туалетной и распаковав вещи, я была готова к встрече, а пока решила осмотреть свою комнату. Стены ее обиты желтой парчой, слегка уже потертой местами; в стене сводчатый альков, на паркетном полу лежали ковры, в канделябрах свечи. Потом я снова подошла к окну и посмотрела на ельник за садом и на море. Я искала мачты затонувших кораблей и не видела их.

Ждать мне оставалось еще добрых три четверти часа, так что я решила прогуляться по саду. Я была уверена, что вернусь раньше, чем через час.

Надев пальто, я направилась вниз, в зал, а потом в верхний двор. Под аркой спустилась по нескольким каменным ступеням, за которыми открылась терраса, протянувшаяся до газонов, окаймленных цветами, которые, по-видимому, должны цвести поздней весной и летом. На каменных клумбах рядом с белым вьюнком и голубой камнеломкой росли горные растения. Все это выглядело очаровательно.

Из деревьев там были только разросшиеся вековые тисы, а вот кустов росло великое множество. Сейчас цвела только мать-и-мачеха, желтые цветы которой были так ярки, что напоминали солнце, может быть, потому еще, что сейчас была ранняя весна, и я опять живо представила себе тот разгул красок, который наступит здесь позднее.

Я пробралась через кусты и вышла к каменной арке, по которой стлалось какое-то растение. Я прошла под аркой и оказалась в огороженном мощеном саду четырехугольной формы, с двумя деревянными скамьями, стоявшими друг против друга на берегу пруда с водяными лилиями. Они выглядели так маняще, что я представила, как прихожу сюда теплым летним днем в перерыве между занятиями. Найдется же у меня свободное время, хоть я уже начала мысленно составлять программу для девочек, по которой намеревалась даже заниматься с каждой отдельно ежедневно. Да, но ведь предполагалось, что я должна еще играть для сэра Вильяма. Во что это выльется по времени? Пока неизвестно. Я видела себя в том большом зале, сидящей на возвышении… в большом обществе.

Выйдя из сада я направилась обратно, через террасу, мимо мощных контрфорсов и, посмотрев вверх на серые стены эркеров и скрытые водостоки, подумала, как легко здесь можно заблудиться.

Пытаясь выйти во внешние дворы, я добралась до конюшни. Проходя мимо большого, сильно истертого камня, с которого не одно поколение дам садилось на лошадь, я увидела Нэйпира, выходящего из конюшни и ведущего под уздцы лошадь. Я почувствовала неловкость и хотела ускользнуть, но было поздно, он уже заметил меня.

Он замер, глядя на меня в замешательстве, явно недоумевая, кто же осмелился вторгнуться в его владения. Высокий, тощий, он стоял, расставив ноги, и выглядел воинственным и высокомерным. Я тут же вспомнила хрупкую Эдит, которая вышла замуж за такого человека. Бедное дитя, подумала я, бедное, несчастное дитя. Он не нравился мне. Широкие темные брови хмурились над пронзительно-голубыми глазами. Нет, они не могут быть такими голубыми на таком смуглом лице, подумала я без всякой логики. Длинный, с легкой горбинкой нос, а губы слишком тонкие и извилистые, словно он насмехался над всем миром. Нет, он решительно не нравился мне.

— Добрый день, — произнесла я с явным вызовом, ибо только так можно реагировать на подобного человека.

— Не думаю, чтобы я имел удовольствие… — последнее слово он произнес с пренебрежением, подчеркивая, что имел в виду противоположное; впрочем, это мне могло и показаться.

— Я — учительница музыки. Недавно приехала.

— Учительница музыки? — Он поднял свои черные брови. — А, припоминаю, я что-то такое слышал. Итак, вы недавно приехали, чтобы проверить мою конюшню?

— Я вовсе не собиралась делать этого, — возразила я резко, с досадой, — а попала сюда совершенно случайно.

Он покачался на каблуках, и его отношение явно изменилось. Правда, непонятно, в какую сторону.

Я добавила:

— Не вижу вреда в прогулке.

— Действительно, разве можно предположить какой-нибудь вред от такого невинного поступка?

— Я подумала, что, возможно, вы… — Я помедлила. Он терпеливо ждал, наслаждаясь, да, наслаждаясь моим смущением. Я продолжала дерзко: — Я подумала, что, возможно, вы будете против.

— Не припомню, чтобы говорил что-либо подобное.

— Ну что ж, а если вы не против, то я, пожалуй, продолжу свою прогулку.

Я двинулась дальше, но когда обходила лошадь, та взбрыкнула. В мгновение ока Нэйпир Стейси оказался около меня, грубо схватил за руку и с силой отдернул. В его голубых глазах сверкнула гневная молния, а лицо покрылось румянцем презрения:

— Боже, вы ничего лучшего не придумали?

Я посмотрела с негодованием: он все еще клещами сжимал мою руку, а его лицо было так близко от моего, что я могла видеть чистые белки его глаз и блеск крупных белых зубов.

— Что это вы?.. — начала я.

Но он оборвал меня:

— Милочка, разве вы не знаете, что лошадь нельзя обходить сзади? Она могла лягнуть вас и сильно зашибить или даже убить.

— Я… я не подумала.

Он выпустил мою руку и похлопал лошадь по шее. Выражение его лица изменилось. Каким оно стало нежным! Свою лошадь он находил куда более привлекательной, нежели какую-то излишне любопытную учительницу музыки!

Потом он снова повернулся ко мне:

— На вашем месте я бы не приходил в конюшню в одиночестве, мисс… э… э…

— Миссис, — сказала я с достоинством, — миссис Верлен. — И посмотрела на него, ожидая, какое это произведет на него впечатление. Увы, мое семейное положение не произвело на него никакого впечатления.

— Так вот, Бога ради, никогда не приходите больше в конюшню, если и дальше собираетесь вести себя так же глупо. Лошадь чувствует движение за спиной и тут же лягается, защищаясь. Никогда не поступайте так больше.

— Полагаю, — сказала я холодно, — вы напоминаете, что я должна поблагодарить вас.

— Я напоминаю, что впредь следует вести себя более разумно.

— Вы необыкновенно добры. Благодарю, что вы спасли мне жизнь, хоть и несколько нелюбезно.

Слабая улыбка появилась на его лице, но я не стала ждать дальше, повернулась и пошла, удивляясь своему внутреннему трепету.

Я все еще чувствовала его пальцы, клещами сжимавшие руку, и подумала, что синяки будут сходить несколько дней, напоминая о нем. Это особенно неприятно. Откуда было знать, что его злосчастная лошадь вздумает лягаться? Он сказал, надо быть разумнее. А между тем для некоторых люди все же гораздо интереснее лошадей. Какое выражение осенило лицо этого человека, когда он смотрел на лошадь — и как оно изменилось, когда он повернулся ко мне! Он категорически не нравился мне. Я продолжала думать о свадьбе Эдит, вспоминая, как она входит в храм рука об руку с ним. Она боялась его. Что это за человек, если юная девушка была так напугана?.. Я могла себе представить и потому надеялась не слишком часто сталкиваться с мистером Нэйпиром Стейси. Нужно выбросить его из головы. Пьетро, увидев его, состроил бы презрительную мину. Такая ярко выраженная, кричащая мужественность вызвала бы в нем раздражение. Он назвал бы его филистером, человеком без музыки в душе.

Однако изгнать его из своих мыслей не удалось.

Я направилась обратно к себе в комнату и там уселась на подоконник. Я смотрела на серо-зеленую воду, но видела презрение в пронзительно-голубых глазах.

Потом пришла миссис Линкрофт и сказала, что сэр Вильям хочет меня видеть.

Едва увидев сэра Вильяма, я поняла, как они с Нэйпиром похожи. Те же проникающие в душу голубые глаза, тот же длинный, несколько крючковатый нос, губы даже еще более тонкие и то же высокомерие на лице.

По дороге миссис Линкрофт рассказала мне, что в прошлом году у сэра Вильяма был удар и теперь он частично парализован, то есть передвигается с большим трудом. Мое представление об этом семействе потихоньку складывалось, и я поняла, что удар, возможно, явился еще одной причиной возвращения Нэйпира.

Он сидел в кресле, одетый в суконный халат с темно-синим бархатным воротником и манжетами; рядом с ним стояла толстая трость с набалдашником, инкрустированным чем-то вроде ляпис-лазури. Он явно очень высокий, и мне стало бесконечно жаль его, такого беспомощного сейчас, потому что когда-то он был таким же сильным и мужественным, как и его сын. Тяжелые велюровые занавеси на окнах полуспущены, и он сидит спиной к свету, как будто хочет спрятаться и от этого слабого освещения. Толстый ковер скрадывает звук моих шагов. Мебель — большие часы из позолоченной бронзы, инкрустированное бюро, столы и стулья — все тяжелое, массивное и производит угнетающее впечатление.

Миссис Линкрофт сказала тихо, но повелительно:

— Сэр Вильям, это миссис Верлен.

— А, миссис Верлен, — речь звучала нечетко и с запинками. Возможно, из-за недавнего столкновения с сыном, подумала я. Как сильно болезнь изменила этого человека. — Пожалуйста, садитесь.

Миссис Линкрофт поставила стул прямо перед сэром Вильямом, так близко, что я поняла: зрение у него тоже ослабло. Я села, и он сказал:

— У вас высокая квалификация, миссис Верлен. Я рад. Думаю, у миссис Стейси есть некоторые способности, и хотелось бы, чтобы она их развивала. Полагаю, у вас еще не было времени…

— Нет, — ответила я, — но я говорила с юными леди.

Он кивнул:

— Когда я узнал, кто вы, то сразу же заинтересовался.

Сердце у меня застучало. Если он узнал, что я сестра Ромы, он может догадаться, зачем я приехала.

— К сожалению, никогда не имел удовольствия слушать вашего мужа, — продолжил он, — но читал о его огромном таланте.

— Он был великим музыкантом, — сказала я, пытаясь скрыть свое смущение.

— Миссис Стейси покажется вам далеко не такой талантливой.

— С ним вообще мало кто мог сравниться, — произнесла я с достоинством, а он склонил голову, отдавая краткую дань уважения Пьетро.

— Я хотел бы попросить вас время от времени играть для меня, — продолжал он, — и иногда — для гостей. Это станет частью ваших обязанностей.

— Понимаю.

— Сыграйте что-нибудь прямо сейчас.

Миссис Линкрофт неожиданно оказалась рядом со мной.

— Фортепьяно в соседней комнате, — сказала она. — Там же вы найдете и пьесу, которую сэр Вильям хочет услышать.

Миссис Линкрофт отдернула тяжелую портьеру, за которой оказалась дверь. Она открыла ее, и я последовала за ней в комнату. Первое, что бросилось мне в глаза, — рояль. Он был раскрыт, и на пюпитре раскрытые ноты. Комната обставлена так же, как и та, из которой я только что вышла, и в ней так же ощущалось желание владельца спрятаться от света. Я подошла к роялю и взглянула на ноты. Это была пьеса Бетховена “К Элизе” — на мой взгляд, одна из лучших на свете. Я знала наизусть каждую ноту.

Миссис Линкрофт кивнула, я села за рояль и заиграла. Я была сильно взволнована, ибо пьеса вызвала воспоминания о доме в Париже и Пьетро. О пьесе он сказал как-то: “Романтичная… колдовская, таинственная. На такой пьесе даже ты не сможешь наделать ошибок. Если хочешь убедить себя, что ты великая пианистка, играй ее.”

И я играла, боль моя утихала, и я забыла печального старика в соседней комнате и невежливого юношу, встреченного мной в конюшне. Музыка оказала свое действие. Во мне сидят два человека — музыкант и женщина. Женщина практична, несколько резка в своем восприятии мира, но это потому, что она уже испытала боль и, не желая и боясь повторения ее, подавляет свои чувства, притворяясь, будто их нет.

Но музыкант, он весь — само чувство. Играя, я воображаю, что уношусь из этого мира, что у меня особое сознание и мне свойственна тонкая проницательность, недоступная другим. Я почувствовала, как комната, столь долго печальная и темная, снова оживает, как я возвращаю ей нечто, чего она долгие годы была лишена. Конечно, это только мое воображение, но и музыка принадлежит неземному. Великие музыканты черпали свое вдохновение из божественного источника, а я хоть и не великий, но все же музыкант.

Я закончила играть, волшебство исчезло, комната вернулась в свое прежнее состояние. Я поняла, что раньше не воздавала должного пьесе, и если бы сам Маэстро преодолел свою глухоту и смог меня услышать, он был бы доволен.

Воцарилось молчание. Я сидела за роялем в ожидании. Потом, поскольку ничего не происходило, я поднялась и, отодвинув портьеру, отворила полуоткрытую дверь. Сэр Вильям полулежал, откинувшись в кресле, закрыв глаза. Миссис Линкрофт, стоявшая около него, поспешно подошла ко мне.

— Это замечательно, — прошептала она. — Он очень взволнован вашей игрой. Вы найдете дорогу обратно?

Я сказала, что найду, и ушла, недоумевая, не музыка ли подействовала на сэра Вильяма, так что он почувствовал себя плохо. Ведь миссис Линкрофт поняла, что должна остаться с ним. Каким утешением она для него является, гораздо большим, чем обычная экономка! Неудивительно, что он решил вознаградить ее, давая Алисе воспитание и образование.

Размышляя о сэре Вильяме, о миссис Линкрофт и, конечно, о Нэйпире Стейси, я заблудилась. Дом был огромен, со множеством похожих друг на друга коридоров и лестниц, и неудивительно, что я свернула не туда.

Я подошла к двери, спрашивая себя, приведет ли она меня в ту часть дома, где находилась моя комната, и открыла ее. Первое, что я заметила, — шнурок от звонка, и мне подумалось, а не позвонить ли и не спросить слугу проводить меня.

Едва войдя в комнату, я почувствовала в ней что-то странное, какую-то нарочитость. Возникло впечатление, что ее только что покинули. На столе лежала раскрытая книга. Я прошла дальше и увидела коллекцию марок, на стуле — хлыст для верховой езды, а на стене — изображения военных в различной форме. Над камином висел портрет молодого человека. Я подошла поближе, чтобы рассмотреть как следует, и поняла, что он стоил того. У него были каштановые волосы и ярко-синие глаза, нос — длинный и слегка крючковатый, а губы изогнулись в улыбке. Это было одно из самых красивых лиц, которые я когда-либо видела. Я, разумеется, поняла, кто он. Именно тот красивый брат, который умер, я случайно забрела в его комнату. Я вздрогнула, ибо поняла, что не имею права находиться в святая святых, но оторвать взгляд от лица на холсте было трудно. Портрет был написан так мастерски, что глаза, казалось, следовали за вами всюду, и я отступила назад, неотрывно глядя на изображение; синие глаза казались мне то печальными, то веселыми.

— Хи-хи-хи, — послышалось громкое, пронзительное хихиканье, вызвавшее у меня дрожь. — Вы ищете Бью?

Обернувшись, я увидела на секунду перед собой молоденькую девушку. Потом я заметила, что она совсем даже не молода — по-видимому, около семидесяти. Но на ней было бледно-голубое батистовое платье, а талию охватывал голубой шелковый шарф. В седых волосах, по обеим сторонам головы, красовались два бантика, таких же голубых, как и шарф. Юбка с оборками больше подошла бы Эдит.

— Да-да, — произнесла она почти застенчиво, — вы ищете Бью, я знаю, так что не отпирайтесь.

— Я новая учительница музыки, — сказала я.

— Я знаю. Мне известно все, что происходит в доме. Но ведь это не доказывает, что вы не могли искать Бью, не так ли?

Я внимательно рассматривала ее маленькое треугольное личико: в юности оно, наверное, было весьма привлекательно. Без сомнения, она была очень женственна и до сих пор старательно сохраняла эту женственность, — о чем ясно свидетельствовали и платье, и бантики. Ее бледно-голубые глаза лукаво поблескивали из мелких морщинок, а плоский носик напоминал кошачий.

— Я недавно приехала, — пояснила я, — и пыталась…

— Найти Бью, — закончила она. — Я знаю, что вы только что приехали, и хотела видеть вас. Но вы, конечно, слышали о Бью. О нем все слышали.

— Я бы хотела, чтобы вы представились.

— Конечно, конечно. Какая оплошность с моей стороны, — она хихикнула. — Я думала, может, вы и обо мне слышали, как и о Бью. Я — мисс Сибилла Стейси, сестра Вильяма, и я живу в этом доме всю свою жизнь, так что все видела и слышала и все обо всех знаю.

— Должно быть, это доставляет вам удовольствие.

Она пронзительно взглянула на меня.

— Вы вдова, — сказала она. — Так что вы женщина с прошлым. Вы были замужем за знаменитым человеком, не так ли? А он умер. Это печально. Смерть всегда печальна. В этом доме много смертей…

Губы у нее затряслись, и я подумала, что мисс Стейси вот-вот расплачется, но неожиданно она просияла, совсем как ребенок.

— Но теперь Нэйпир вернулся. Он женился на Эдит, и у них будут детки. Тогда все исправится. Детки все исправляют. — Она посмотрела на портрет. — Может быть, тогда и Бью уйдет.

Ее лицо сморщилось.

— Он ведь умер, правда? — сказала я мягко.

— Мертвые не всегда уходят. Иногда они остаются. Они не могут оторваться от тех, с кем жили. Иногда их удерживает любовь, а иногда — ненависть. Бью все еще здесь. Не может успокоиться, бедняга. Знаете, он был такой милый. Все ему было дано: красота, обаяние, блестящий ум. А как он играл на фортепьяно! От его игры слезы сами лились из глаз. У Бью было все. Вот он и не хочет уходить из той жизни, в которой ему так хорошо, правда?

— А может, он нашел еще лучшую.

Она тряхнула головкой и как-то по-детски топнула ножкой.

— Это невозможно, — сказала она сердито. — Бью нигде не мог быть счастливее… ни на земле, ни на небесах. Зачем ему было умирать, как вы думаете?

— Очевидно, его время пришло, — предположила я. — Случается сплошь и рядом, что умирают молодые.

Пьетро, Рома, подумала я, и у меня задрожали губы.

— О, как он красив, — сказала мисс Стейси, подняв глаза к портрету, будто к иконе. — Таким он и был в жизни. Кажется, будто портрет говорит с тобой. И я никогда не забуду того дня. Кровь… кровь…

Ее лицо сморщилось, и я произнесла:

— Пожалуйста, не думайте об этом. Ведь горе еще так свежо.

Она подошла поближе, и горестное выражение улетучилось из ее голубых глаз. Они сверкнули такой хитростью, которая была гораздо более тревожным признаком, чем ее горе.

— Они взяли у него клятву перед смертью. Доктор на этом настоял. Он сказал, что Нэйпир не виноват. Они играли в войну, как все мальчишки. Нэйпир закричал: “Руки вверх, или я стреляю!” А Бью ответил: “Я тебя раньше достану”. По крайней мере, так нам рассказывал Нэйпир. Но никто этого не видел. Они были в оружейной. Бью достал свое ружье, но Нэйпир выстрелил раньше. Нэйпир говорит, они оба думали, что ружья не заряжены. Но они оказались заряжены.

— Какое ужасное несчастье.

— С тех пор все здесь по-другому.

— Но это же несчастный случай.

— Вы очень уверенная женщина, миссис?..

— Верлен.

— Я запомню. Я никогда не забываю имен. Я никогда не забываю лиц. Так вот, миссис Верлен, вы очень уверенная женщина. А ведь вы еще и дня не прожили здесь.

— Я, конечно, не могу знать точно, — произнесла я, — но могу себе представить, что такая игра двух юношей могла закончиться несчастьем. Такое иногда встречается.

Она таинственно прошептала:

— Нэйпир завидовал Бью. Все об этом знали. А как могло быть иначе? Бью так красив, ему так все легко удавалось. Он всячески задевал Нэйпира.

— Значит, он не был таким уж замечательным, — сказала я резко и удивилась, почему мне хочется защищать Нэйпира. Мне хотелось справедливости ради того мальчика, а не ради надменного мужчины в конюшне.

— Какое мальчишество. Он был таким ребячливым… А вот Нэйпир, он-то был совсем другим.

— Как это?

— Тяжелым. Он поступал по-своему, он всегда поступал по-своему. Никогда не упражнялся на фортепьяно, например.

— А в этом доме всегда любили музыку?

— Их мать прекрасно играла на фортепьяно. Как и вы. Да, конечно, я слышала сейчас вашу игру. Мне даже показалось, это Изабелла вернулась. Изабелла могла бы стать великой пианисткой, я слышала, как это говорили. Но, выйдя замуж, она перестала заниматься. Вильям этого не хотел. Он хотел, чтобы она играла только для него, представляете, миссис Верлен?

— Нет, — сказала я с силой. — Думаю, ему следовало разрешить ей продолжать занятия. Если есть талант, его нельзя зарывать в землю.

— А, притча о талантах, — вскричала мисс Стейси, и глаза ее вспыхнули радостью. — Изабелла тоже так думала. Она была… обижена.

Я почувствовала симпатию к Изабелле. Она тоже пренебрегла карьерой ради замужества… как и я.

Я почувствовала, что эти детские, но проницательные глаза пристально смотрят на меня. Потом она еще раз посмотрела на портрет.

— Я открою вам секрет, миссис Верлен. Это моя работа.

— Тогда вы настоящий художник.

Она свела руки за спиной и медленно кивнула.

— Как интересно!

— О да, это я написала портрет.

— А он позировал вам задолго до смерти?

— Позировал… Никогда он мне не позировал. Чтобы Бью сидел спокойно! Да и зачем просить об этом? Я его и так хорошо знала. Я и сейчас вижу его так же ясно, как и тогда. Мне не нужно было просить его позировать, миссис Верлен. Я пишу только тех, кого хорошо знаю.

— Очень разумно с вашей стороны.

— Не хотите ли взглянуть на мои картины?

— Было бы интересно.

— Изабелла была и музыкальной, и умной, но не только она одна. Пойдемте. У меня свои небольшие покои. Я в них провела всю жизнь. Правда, было время, когда могла уехать. Я собиралась выйти замуж… — Ее лицо опять сморщилось, и я опять подумала, что она вот-вот разразится слезами. — Но я не вышла… осталась здесь, где провела всю жизнь. Здесь мой дом и мои картины.

— Простите, — сказала я.

Она улыбнулась.

— Возможно, я и вас напишу когда-нибудь, миссис Верлен. Но это когда узнаю получше. Тогда посмотрим, как я вас напишу. Ну, пойдемте.

Я была очарована этой странной маленькой женщиной. Она грациозно повернулась, и из-под ее голубой юбки мелькнули черные шелковые туфельки. В ее улыбке сквозило лукавство, и я подумала, что она похожа на маленькую шаловливую девочку, а ее поведение в сочетании с морщинистым личиком волновали меня, и все же мне чудилось в ней что-то зловещее. Я спрашивала, что хочу увидеть в ее комнате и действительно ли это она написала портрет Бью, висящий над камином в его комнате.

Мы прошли наверх коридорами. Мисс Стейси взглянула на меня через плечо, как проказливый ребенок, и сказала:

— Миссис Верлен, а ведь вы заблудились, правда?

Я согласилась, но добавила, что надеюсь вернуться к себе вовремя.

— Вовремя, — прошептала она. — Возможно. Но ведь время ничему не учит, не так ли? Время, говорят, лечит, но ведь не все, что говорят, — правда, а?

Я не хотела вступать с ней в спор, поэтому согласилась. Улыбаясь, она пошла дальше.

Наконец мы пришли, и я увидела то, что она называла своими покоями, которые находились в одной из угловых башенок. Она сразу же принялась показывать свои апартаменты. В большой башне было три комнаты.

— Это круг, — обвела она рукой. — Вы можете пойти из одной комнаты в другую и вернетесь туда, откуда вышли. Разве это не оригинально, миссис Верлен? Но я хочу показать вам свою мастерскую. Знаете, она выходит на север. Освещение ведь так важно для художника. Давайте войдем, и я покажу вам некоторые свои работы.

Я вошла. Окна в комнате шире и выше, чем в других, и света поэтому больше. И хозяйка сразу утратила свою мнимую юность. Бантики, голубое платье с шелковым шарфом, шелковые туфельки не соответствовали ее морщинам и коричневым старческим пятнам на тощих, похожих на лапки, ручках. Но живости она не утратила. Комната обставлена просто: в каждом конце ее по двери, открывавшейся, как я знала, в соседние комнаты. На стенах висело несколько картин, а в углу сложенные холсты. На столе лежала палитра и стоял открытый мольберт с незаконченным портретом трех девочек, которых я сразу узнала: Эдит, Аллегры и Алисы. Она перехватила мой взгляд.

— А, — сказала она таинственно, — подойдите и посмотрите.

Я подошла поближе. Она с нетерпением наблюдала за моей реакцией. Я рассматривала портрет: Эдит с золотыми волосами, Аллегру с густыми черными локонами и Алису, гладко причесанную, с белой лентой, удерживающей ее длинные прямые светло-каштановые волосы.

— Вы их узнаете?

— Конечно, они очень похожи.

— Они юны, — сказала она. — Их лица ничего не говорят, правда?

— Юность… невинность… неопытность…

— Они ничего не говорят, — продолжала мисс Стейси, — но если их хорошо знаешь, то под внешней невыразительностью можешь увидеть целый мир. В этом и заключается дар художника, вы согласны? Увидеть то, что пытаются скрыть.

— Это должно доставлять художнику немало неприятностей.

— Человек, которого стараются избегать. — Ее смех был звонким, как у девочки. Она посмотрела на меня своими детскими глазами, и я почувствовала неловкость. Может, она пыталась узнать и мои тайны? Видела мою бурную жизнь с Пьетро? Пыталась проникнуть в мои побуждения? А если она догадается, что я сестра Ромы?

— Все зависит от того, — заметила я, — есть ли что скрывать.

— У всех есть, что скрывать, уверяю вас, миссис Верлен. Это может быть и мелочь, но все равно очень глубокая и личная. Взрослые интереснее юных. Ведь природа тоже художник. Она рисует на лицах людей все, что они хотели бы скрыть.

— Но природа рисует также и более приятные вещи.

— Вы оптимист, миссис Верлен, я вижу. Вы похожи на ту молодую женщину, которая приезжала сюда… на раскопки.

Мое смущение усилилось.

— Похожа?.. — начала я.

Она продолжила:

— Вильям не хотел, чтобы покой этих мест нарушили, но она проявила такую настойчивость… Она не оставила его в покое, поэтому он и согласился. А они пустились на поиски римских развалин. С тех пор все здесь не так.

— Вы видели ту молодую женщину?

— О да. Мне было интересно, что у них там происходит.

— Это та, которая потом пропала?

Мисс Стейси с удивлением кивнула, а глаза ее почти исчезли в морщинках.

— Знаете, почему? — спросила она.

— Нет.

— Вмешательство. Они не любят этого.

— Кто они?

— Те, кто умер и ушел. Они ведь не уходят совсем, вы знаете. Они возвращаются.

— Вы имеете в виду римлян?

— Нет, мертвых, — сказала она. — Разве вы не чувствуете их вокруг? — Она подошла ближе и зашептала: — Не думаю, чтобы Бью понравилось, что Нэйпир вернулся. Я знаю, что не понравилось бы. Он сказал мне.

— Бью… сказал вам?

— Во сне. Он был очень близок мне. Он был моим мальчиком. Я могла иметь такого сына. И писать его, как Бью. Правильно, что Нэйпира не было здесь. Это правильно и хорошо, что его отослали. Почему это Бью должен был уйти, а Нэйпир остаться? Это было бы несправедливо, неправильно. А теперь он вернулся, и это плохо, говорю вам. Подождите только, — она подошла к сложенным холстам, вытащила одну из картин, прислонила ее к стене, и я содрогнулась от ужаса. На ней в полный рост был изображен мужчина. Лицо его было искажено, крючковатый нос изогнулся еще сильнее, глаза сузились, а рот искривился в отвратительном оскале. Я узнала Нэйпира.

— Вы узнали его? — спросила она.

— Да, но он, конечно, не похож, — ответила я.

— Я написала его после того, как он убил свою мать.

Я разозлилась. Такое обвинение на мальчика! — сказала я про себя с возмущением. Она увидела выражение моего лица и рассмеялась.

— Я смотрю, вы начинаете его оправдывать. Вы его не знаете. Он одержим. Он завидовал своему брату, прекрасному Бью. Ему понадобилось то, что имел Бью, и тогда он убил его. Это похоже на него, я знаю. Да и другие знают.

— Я уверена, что если люди, которые…

Она прервала меня:

— Как вы можете быть так уверены, миссис Верлен? Что вы знаете? Вы думаете, если Вильям вернул его и женил на Эдит… Вильям тоже жесткий человек. Все мужчины в этой семье всегда были жесткими, кроме Бью. Бью был красив, Бью был добр. И ему пришлось умереть, — она отвернулась. — Простите меня. Я все еще переживаю и никогда не смогу забыть это.

— Понимаю, — я отвернулась от изображения юного Нэйпира. — Очень мило, что вы показали мне свои картины. Пожалуй, попытаюсь найти дорогу в свою комнату. Думаю, я могу понадобиться.

Мисс Стейси кивнула:

— Надеюсь, как-нибудь вы зайдете еще и познакомитесь с моими картинами поближе.

— С удовольствием, — сказала я.

— А скоро вы придете? — Она обрадовалась, как дитя.

— Как только вы пригласите.

Она радостно кивнула и дернула шнурок звонка. Пришла служанка, и старая леди попросила ее проводить меня.

Вернувшись в комнату, я увидела Алису.

— Я пришла сказать, что сегодня вы обедаете со мной и с мамой, и я приду за вами в семь часов.

— Спасибо, — ответила я.

— У вас испуганный вид. Сэр Вильям был добр с вами?

— Да. Я сыграла ему. Думаю, ему понравилось. Но потом я заблудилась и встретила мисс Стейси.

Алиса понимающе улыбнулась:

— Она немного… странная. Надеюсь, это не она напугала вас.

— Она показывала мне свою мастерскую.

Алиса удивилась:

— Должно быть, вы заинтересовали ее. А картины она вам показывала?

Я кивнула:

— Я видела одну — с тобой, миссис Стейси и Аллегрой.

— В самом деле? Она не говорила, что пишет нас. Хорошо получается?

— По-моему, замечательно, и вы очень похожи.

— Хотелось бы увидеть.

— Конечно, она ведь покажет вам.

— Она временами бывает немножко не в себе. Это потому, что когда-то давно ее бросил жених. Она очень страдала. Кстати, миссис Верлен, вы не замечали ничего странного в наших именах?

— В ваших именах?

— В наших, в именах ваших трех учениц?

— Алиса, Эдит, Аллегра. Аллегра, пожалуй, несколько необычно.

— О да, но в наших трех именах вместе? Они есть в одной поэме. Я люблю стихи, а вы?

— Некоторые — да, — ответила я. — Какую поэму ты имеешь ввиду?

— Это поэма Лонгфелло. Прочесть кусочек, который нравится мне больше всего? Я знаю его наизусть.

— Пожалуйста.

Она встала рядом со мной, завела руки за спину, прикрыла глаза и начала читать:

Под лампой сижу за столом я и вижу:

Серьезна Алиса, Аллегра — хохочет,

Эдит злату косу плетет.

Пошепчутся и замолчат,

А все ж озорство, что искрится во взорах,

Веселые мысли их выдает:

Готовят они мне сюрприз.

Она подняла на меня сияющие глаза и сказала:

— Видите, Аллегра — хохочет, Эдит — с косой золотою, а я — серьезна, разве не так? Видите, это же мы.

— А вы готовите кому-нибудь сюрприз?

Она улыбнулась своей слабой, мягкой улыбкой и сказала неожиданно мрачно:

— Думаю, всех нас ждет сюрприз, миссис Верлен.

Глава третья

В тот вечер я ужинала вместе с миссис Линкрофт и Алисой. Миссис Линкрофт сама все приготовила в маленькой кухне, примыкавшей к ее спальне и гостиной.

— Я решила, что так проще, — пояснила она, — еще раньше когда хозяева принимали гостей, и теперь частенько пользуюсь ей. Мне самой нравится готовить, да и слугам меньше хлопот. Теперь и вы, миссис Верлен, можете есть здесь, со мной. А когда Алиса не ужинает со всеми, то и она присоединится к нам. Сэр Вильям так добр, что приглашает ее время от времени. Он и вас станет иногда приглашать.

Это была милая трапеза, и все было очень вкусно. Алиса тихо сидела с нами. Теперь я всегда могу думать о ней как о “серьезной Алисе”.

Миссис Линкрофт говорила о болезни сэра Вильяма и о том, как он изменился после удара, хотя это случилось меньше года назад.

— Жена часто играла ему на фортепьяно. Когда мистер Нэйпир вернулся домой, это, наверное, напомнило сэру Вильяму о прежних днях, вот он и решил вернуть музыку в дом.

Я молчала, думая о том, как сильно должен был сэр Вильям любить свою жену, чтобы после ее смерти наложить запрет на музыку в доме.

— Теперь-то все изменится, — продолжала миссис Линкрофт. — И конечно, сейчас, когда мистер Нэйпир и Эдит поженились, музыки будет больше, — она улыбнулась. Одна из служанок, подававших нам за столом, вышла в кухню, и миссис Линкрофт прибавила: — Дом станет больше походить на нормальный. И очень хорошо, что мистер Нэйпир, вернувшись, взял на себя управление поместьем. Он очень деятельный. А как прекрасно ездит верхом: везде на лошади проберется. И так замечательно заботится обо всем… Даже сэр Вильям должен это признать.

Я помолчала, но она, кажется, поняла, что и так сказала слишком много.

— Не хотите ли еще кусочек пирога?

Я поблагодарила и отказалась, похвалив ее умение готовить.

— А вы умеете ездить верхом, миссис Верлен? — спросила она неожиданно.

— Мы с сестрой ходили в школу верховой езды и иногда катались в Роу. Видите ли, когда живешь в Лондоне, то возможностей ездить верхом гораздо меньше, чем в деревне, к тому же у нас было много других интересов, занимавших все наше время.

— Сестра тоже музыкантша?

— Э… э… нет-нет… — возникла тягостная пауза, и я, понимая, как легко могу выдать себя, подумала: “Интересно, как бы они отреагировали, если бы узнали, что я — сестра молодой женщины, таинственным образом исчезнувшей”.

Я прибавила неуверенно:

— Мой отец был профессором, а сестра помогала ему в работе.

— Наверное, вы из очень образованной семьи, — сказала она.

— Мои родители придерживались передовых взглядов на воспитание детей и, хотя мы были девочками, воспитывали нас как мальчиков.

Если бы в нашей семье росли мальчики, все повернулось бы по-другому, но их, к сожалению, не было.

Тут заговорила Алиса.

— А мне бы очень хотелось, чтобы меня так воспитывали, миссис Верлен. Как вас и вашу сестру. Думаю, вам сейчас хочется быть с нею, а не с нами.

— Она умерла, — ответила я отрывисто.

По-моему, Алисе хотелось порасспрашивать меня, но миссис Линкрофт взглядом приказала ей молчать. Сама же сказала:

— О, извините нас. Это печально.

Затем возникла короткая сочувственная пауза, которую я прервала сама, поинтересовавшись, хорошо ли девочки ездят верхом.

— Мистер Нэйпир настаивает, чтобы Эдит училась этому, и берет с собой каждое утро. Кажется, она уже гораздо лучше ездит.

— Нет, не лучше, а хуже, — вставила Алиса. — Потому что теперь она боится.

— Боится? — повторила я.

— Эдит очень боязлива, а мистер Нэйпир хочет сделать ее смелее, — пояснила Аписа. — Думаю, Эдит лучше было бы трястись на старом Сильвере, чем гарцевать на лошади, которую выбрал мистер Нэйпир.

Мисс Линкрофт снова глянула на дочь, и я подумала, что несколько показная покорность девочки объясняется тем, что ее все-таки подавляют.

После ужина я посидела еще около часу, болтая с миссис Линкрофт, а потом отправилась в постель, но спала плохо. Путаные мысли, беспорядочные отрывки дневных впечатлений бродили в голове, я все время просыпалась, пока не сказала себе, что раз уж я составила себе программу на много дней вперед, то надо ее выполнять.

Завтрак принесли в комнату на подносе, и только я с ним покончила, как постучалась Эдит и попросила разрешения войти. Она была очень хорошенькой в голубой амазонке и черной шляпке-котелке.

— Вы собираетесь поехать верхом? — спросила я.

Она едва заметно вздрогнула. Я заметила, что она не умеет скрывать своих чувств.

— Пока нет, — ответила она, — попозже, но могу не успеть переодеться. Я хотела поговорить с вами о занятиях.

— Да, конечно.

— А потом мы пойдем в приходскую школу, там у девочек занятия. Может быть, вы захотите совместить их со своими уроками. Я надеюсь не разочаровать вас, миссис Верлен.

— Полагаю, не разочаруете. Я чувствую, как вы любите фортепьяно.

— Да, я люблю играть. Игра помогает мне, когда… — Я ждала, и она закончила неуверенно: — Когда на меня находит уныние.

— Это отрадно слышать. Не начать ли нам прямо сейчас?

Она провела меня через классную в соседнюю комнатку, которую называла “музыкальной”. Там стояло фортепьяно.

Эдит сыграла, и мы поговорили о ее дальнейшей учебе; нескольких минут было достаточно, чтобы понять, как развита эта девушка. Я почувствовала, что она будет хорошей ученицей, трудолюбивой и жадной до учебы, а талант, хоть и небольшой, у нее все же есть. Игра приносит Эдит радость, но большим музыкантом она не станет никогда. Я так и предполагала и теперь знала, как следует с ней работать.

Говоря о музыке, она оживилась.

— Понимаете, — сказала она в порыве откровенности, — игра — единственное, что мне удавалось.

— Думаю, вы достигнете еще больших успехов, если будете трудолюбивы.

Мои слова вселили в нее надежду, и, довольные друг другом, мы решили, что пора идти в приходскую школу.

— Туда всего пятнадцать минут ходьбы, миссис Верлен. Пройдемся пешком или вы хотите поехать на бричке?

Я решила, что приятнее пройтись, и мы отправились.

— Полагаю, сегодня уроки ведет мистер Джереми Браун. — Она слегка покраснела, что было ей свойственно. — Он младший приходской священник, — пояснила Эдит.

— Он был и вашим учителем тоже?

Она кивнула и улыбнулась. Потом неожиданно помрачнела.

— Конечно, после того как я… вышла замуж, я уже не посещаю уроков. А мистер Браун очень хороший учитель. — Она вздохнула. — Думаю, он понравится вам, и пастор тоже.

Мы подошли к школе, симпатичному старинному зданию из серого камня около церкви с высокой серой башней.

Миссис Рендолл приветствовала меня, как старую знакомую, и, пообещав отвести в кабинет пастора, вопросительно взглянула на Эдит. Я обратила внимание, что многие не знают, как обращаться к Эдит. Наверное, потому, что она не похожа ни на девушку, ни на замужнюю женщину.

— Не беспокойтесь обо мне, миссис Рендолл, — сказала Эдит. — Я пойду в класс и побуду немного с учениками.

Миссис Рендолл пожала плечами, давая понять, что считает поведение Эдит несколько странным.

Кабинетом пастора служила очаровательная комната, с высокими окнами, выходящая на ухоженный газон, спускающийся к церковному двору. Невдалеке я заметила надгробные камни и подумала, что при лунном свете они выглядят жутковато. Долго размышлять не пришлось, пастор поднимался со стула, сдвинув на лоб очки, едва державшиеся там. Редкие седые волосы тщательно закрывали лысеющую макушку. Он показался мне очень милым, особенно по сравнению с его энергичной женой, и выглядел не от мира сего.

— Его преподобие Артур Рендолл, — объяснила миссис Рендолл церемонно. — Артур, а это — миссис Верлен.

— Рад… весьма рад, — пробормотал пастор. Он смотрел не на меня, а на стол, и я поняла почему, когда миссис Рендолл крикнула:

— На лбу, Артур!

— Спасибо, дорогая, спасибо, — он дотянулся до очков, взял их в правую руку и взглянул на меня.

— Рад приветствовать вас здесь, — сказал он. — Я весьма одобряю решение сэра Вильяма продолжать музыкальное образование девочек.

— Я хочу уточнить, когда им удобно заниматься. Не должно быть никаких накладок.

— О, мы сейчас посмотрим вместе, — сказал пастор, радостно улыбаясь.

— Прошу, миссис Верлен, садитесь, — вставила миссис Рендолл. — Артур, что же ты заставляешь миссис Верлен стоять? Уверена, его преподобие захочет поговорить с вами о Сильвии. Я бы очень желала, чтоб и она продолжала занятия музыкой.

— Думаю, это легко устроить, — сказала я.

Пастор прочитал расписание занятий, и мы решили, что я буду давать уроки в приходской школе, где хорошее фортепьяно, на котором девочки играли раньше. Эдит, Аллегра и Алиса могли также упражняться в Ловат-Стейси, а Сильвия — в школе. Все устроилось наилучшим образом.

Миссис Рендолл оставила нас, пока мы это обсуждали, и, когда она уходила, пастор сказал:

— Не представляю, как бы я существовал без моей дорогой жены. Она так умно всем управляет, — он будто извинялся за свое подчиненное положение. Когда мы обо всем договорились, пастор начал рассказывать мне о древностях, обнаруженных по соседству, и как он был взволнован недавним открытием римских развалин.

— Я часто ходил на раскопки, — рассказывал он, — и меня всегда встречали приветливо. — Он с беспокойством посмотрел на дверь, а я вспомнила замечания его жены и живо представила себе пастора, наносящего тайные визиты на раскопки. — Надо сказать, я всегда верил, там обязательно найдут что-нибудь интересное. Амфитеатр обнаружили давно, а как вы знаете, амфитеатры всегда находят за городом, и недалеко вполне могли находиться другие развалины.

Живо вспомнилась Рома, сердце мое забилось, когда я спросила:

— А вы не встречались с женщиной-археологом, которая потом так таинственно исчезла?

— О Боже, какое ужасное, из ряда вон выходящее происшествие! Вы знаете, я бы не удивился, если бы оказалось, что она уехала куда-нибудь далеко… за границу… Какой-нибудь проект…

— Но если бы существовал какой-то другой проект, разве об этом не стало бы известно? Она бы не уехала одна. Ведь там была целая археологическая партия, которые часто организует Британский музей и…

Я запнулась, а он сказал:

— Вижу, вы очень хорошо во всем разбираетесь, миссис Верлен. Гораздо лучше меня!

— Вы ошибаетесь. Но меня действительно удивляет это… исчезновение.

— Такая практичная молодая леди, — медленно произнес пастор. — Потому-то все и кажется странным.

— Если вы так интересовались развалинами, то, наверное, часто говорили с ней. Полагаете, она была способна на?..

— Кто может судить о ее жизни? — пастор выглядел шокированным. — И это предполагали. Несчастный случай? Должно быть, так. Но все же она не из тех, с кем происходят несчастные случаи… подобного рода. Я много думал об этом, пока не зашел в тупик. И вернулся к своему прежнему мнению, что она куда-то уехала. Срочный вызов… Не было времени для объяснений…

Я видела, что ему очень не хотелось отказаться от такого милого разрешения этой тайны, а поскольку ничего нового о Роме он мне сообщить не мог, я с радостью приняла его предложение показать мне церковь.

Мы вышли из дома, прошли через сад по дорожке между надгробьями и через портик, в котором висела доска с объявлениями, вошли в церковь. Нас встретила привычная прохладная и тихая атмосфера. Пастор явно гордился витражными стеклами, которые сделаны, как он сообщил, по заказу семьи Стейси. Это богатая и владетельная семья, и от их милостей зависели многие.

Он подвел меня к алтарю, чтобы я могла полюбоваться прекрасной резьбой.

— Она уникальна, — сообщил он, сияя от гордости.

Я заметила на стене мемориальную доску, над которой в нише стояла статуя юноши в длинных одеждах со сложенными руками. Под ней слова:

Безвременно ушедшему из этой жизни,

Покинувшему нас, но не забытому

Бомону Стейси…

Я пыталась разобрать римские цифры дат. Пастор вздохнул:

— Да, печально, очень печально.

— Он умер очень молодым, — сказала я.

— Еще не было и девятнадцати. Ужасная трагедия.

Глаза пастора затуманились:

— Он застрелен… случайно, братом. Он был красивым юношей, мы все любили его. С тех пор столько воды утекло… Но теперь Нэйпир вернулся, и все наладится.

Я привыкла к оптимизму пастора, и поэтому, сделав на него поправку, не ощутила такой уверенности. Я только один день провела в доме, но уже почувствовала царящую в нем печаль, некую ауру трагедии в прошлом.

— Какое это, наверное, несчастье для его брата.

— Большой ошибкой было… обвинить его. Выгнать из дому. — Пастор покачал головой и погрустнел. Но потом снова просиял: — Однако теперь он вернулся.

— Сколько было Нэйпиру, когда это случилось?

— Около семнадцати, по-моему. Кажется, он моложе брата на два года. И совершенно не похож на Бомона. Тот был блестящим человеком, все его любили. И вот… Да, мальчикам никогда нельзя позволять играть с ружьями. Один шаг до беды. Бедный Нэйпир, я жалел его. Говорил сэру Вильяму, что несправедливо обвинять его, что это к хорошему не приведет. Но он меня не послушал. Он видеть не мог Нэйпира после несчастного случая. Вот Нэйпир и уехал.

— Какая ужасная трагедия! Мне всегда казалось, что когда теряют одного сына, то оставшимся особенно дорожат.

— Сэр Вильям — человек необычный. Он любил Бомона до безумия, а Нэйпир напоминал ему о трагедии.

— Очень, очень странно, — сказала я. А сама не могла оторвать глаз от статуи юноши с руками, сложенными в молитве, и глазами, поднятыми к небесам.

— Я обрадовался, когда услышал, что Нэйпир вернулся. А теперь, когда он женился на Эдит Ковен, вообще все устроится наилучшим образом. Одно время казалось, что сэр Вильям сделает Эдит своей наследницей. Если бы он так поступил, то без протестов бы не обошлось. Он очень любил родителей Эдит и стал ее опекуном. Это было одним из наиболее удачных решений. Эдит станет его наследницей, но через брак с Нэйпиром.

Пастор сиял, словно фея, которая взмахнула волшебной палочкой, — и все проблемы разрешились.

В эту минуту в дверях церкви появилась служанка, сообщившая, что у церковного старосты какое-то срочное дело и он ждет в гостиной. Я сказала пастору, что сама осмотрю церковь, и он ушел.

— Вы легко найдете дорогу к нам домой, миссис Верлен. А миссис Рендолл с удовольствием приготовит что-нибудь подкрепиться, ну а потом вы сможете побеседовать с моим помощником, Джереми Брауном, о его занятиях с девочками.

Оставшись одна, я пошла обратно к статуе в нише, размышляя о юноше, на девятнадцатом году жизни застреленном своим братом. Но гораздо больше я думала о брате, в семнадцать лет изгнанном из дому. Как могли родители так поступить со своим ребенком, пусть даже они любили другого сына гораздо сильнее? Ну нет, виной тому не может быть только несчастный случай.

Я повернулась и пошла на кладбище. Тишина, царившая вокруг, глубоко меня взволновала. Надгробия и памятники окружали меня, и по надписям я поняла, что они стоят тут уже полтора столетия, а некоторые даже дольше. По причине своей древности, они накренились к земле, надписи и имена на некоторых стерло время.

Интересно, здесь ли похоронен этот юноша. Почти наверняка здесь, и я была уверена, что без труда найду его могилу, потому что склеп или мавзолей семьи Стейси наверняка самый пышный.

Я осмотрелась и, действительно, увидела склеп, который был больше остальных. Его окружали кованые решетки, и, увидев фамилию Стейси, я поняла, что это семейный склеп. Мраморные статуи ангелов с приподнятыми мечами стояли по четырем углам, как бы охраняя склеп от непрошеных гостей. Ворота были заперты на висячий замок. Внутри кованой ограды виднелась огромная памятная доска с выбитыми на ней именами и датами рождения и смерти тех, кто здесь похоронен. Последним в списке значилось имя Бомона Стейси.

Уже поворачивая назад, я вспомнила об Изабелле Стейси, матери Бомона и Нэйпира, в комнате которой я играла на фортепьяно. Она тоже умерла, но где же ее имя? Его не было в этом мартирологе. А здесь ли она похоронена?

Я еще раз перечитала список, обошла склеп вокруг; мне казалось, что я вот-вот решу кладбищенскую загадку. Я горела желанием узнать, где же ее похоронили и почему не здесь.

Уже на обратном пути к школе я еще раз подумала, что странность нового мира, в который я так неожиданно попала, занимает мой ум и душу, пожалуй, не меньше, чем тайна исчезновения Ромы.

Миссис Рендолл ждала меня в холле школы.

— А я уж думала, не случилось ли чего с вами, — заявила она. — Ведь я велела его преподобию позаботиться о вас.

Я ответила быстро:

— Я попросила у него разрешения самой осмотреть церковь.

— Самой! — миссис Рендолл была удивлена, но сдержалась. — Надеюсь, вам понравились наши окна. Они из лучших в окрестностях.

Я поспешно сказала, что не сомневаюсь в этом, и добавила, что гуляла по кладбищу и видела склеп Стейси. Разве леди Стейси похоронена не там? Я не нашла ее имени.

Миссис Рендолл выглядела озадаченной, что было ей совершенно не свойственно.

— Честное слово, миссис Верлен, — сказала она даже несколько грубовато. — Вы прямо настоящий сыщик.

В этот момент я испугалась, что она заподозрила: меня в том, что я приехала сюда не только чтобы преподавать музыку.

— Естественный интерес к семье, в которой мне жить, — сказала я холодно.

— И это, без сомнения, все объясняет, — отозвалась она. — Вот что я вам скажу: леди Стейси действительно нет в склепе. Вы должны знать, что самоубийц не хоронят в освященной земле.

— Самоубийц! — воскликнула я.

Она кивнула мрачно, неодобрительно поджав губы.

— Она покончила с собой почти вскоре после смерти Бомона. Взяла ружье с собой в лес и умерла точно так же, только выстрелила в себя сама.

— Какой ужасный конец.

— Жизнь стала ей в тягость без Бомона. Она до безумия любила мальчика. Думаю, пережив такое горе, она слегка повредилась в рассудке.

— Так это была двойная трагедия!?

— В доме все сразу переменилось. Бомон и леди Стейси умерли, а Нэйпира отослали. Его обвинили во всем.

— Но это же был несчастный случай.

Миссис Рендолл печально кивнула.

— Он вечно что-нибудь вытворял. Плохой мальчик… не то, что брат. Похоже, никто в конечном счете и не верил в несчастный случай. Но сэр Вильям не захотел выносить сор из избы. Хотя одно время мы даже думали, что он лишит Нэйпира наследства. Однако Нэйпир вернулся и женился на Эдит, чего и хотел сэр Вильям, так что в конце концов и Нэйпир стал угождать отцу… ради наследства, конечно.

— Что ж, надеюсь, он наконец станет счастливым, — сказала я. — Он много страдал. Что бы он ни натворил, ему было только семнадцать, и лишать его дома — слишком суровое наказание.

Миссис Рендолл фыркнула:

— Конечно, если бы Бомон был жив, Нэйпир не унаследовал бы ничего. Вот и соображайте.

Мне стало обидно за Нэйпира, хотя непонятно, какая могла быть обида за человека, который не понравился с первого взгляда; полагаю, все объяснялось моим чувством справедливости. Я решила, что сэр Вильям бессердечный отец, которого я была готова невзлюбить так же, как уже невзлюбила сына.

Я промолчала, и миссис Рендолл предложила пойти в классы поговорить с Джереми Брауном.

Классом в школе была длинная комната с довольно низким потолком. Как и в большом доме, в окнах свинцовые стекла, которые пропускали очень мало света.

Моим глазам открылась милая картина, когда миссис Рендолл без стука открыла дверь. За большим столом сидели девочки — среди них Эдит, — склонившиеся над работой. Была среди них и четвертая участница — Сильвия. Во главе стола сидел утонченной красоты молодой человек.

— Я привела к вам миссис Верлен, — очень громко произнесла миссис Рендолл, и молодой человек поднялся и подошел к нам.

— Это наш младший приходской священник, — продолжала миссис Рендолл, — мистер Джереми Браун.

Я пожала руку, протянутую мистером Брауном, чьи манеры были почти извиняющимися. Еще один, которому эта гранд-дама внушает страх, подумала я.

— Что у вас сегодня, мистер Браун? — спросила миссис Рендолл.

— Латынь и география.

Я заметила карты, разложенные на столе, и рядом — тетради девочек. Эдит выглядела счастливее обычного.

Миссис Рендолл хмыкнула и произнесла:

— Миссис Верлен намерена заниматься с девочками музыкой. Полагаю, по очереди, миссис Верлен?

— Думаю, это лучше всего, — я улыбнулась священнику. — Если вы не возражаете.

— О да… разумеется… конечно, нет, — сказал он, а в глазах Эдит я заметила восхищение.

Как легко юные выдают себя! Я поняла, что Эдит и Джереми Брауна связывает романтическое чувство, правда, пока еще робкое.

По справедливому замечанию миссис Рендолл, я настоящий сыщик.

Со следующего дня моя жизнь стала подчиняться расписанию. Ела я вместе с миссис Линкрофт, иногда за столом присутствовала Алиса; затем — уроки музыки у девочек, а иногда в приходской школе, где было даже удобнее, потому что я могла заниматься с девочками по очереди, пока остальные находились на уроке у пастора или Джереми Брауна. Следовало учитывать и Сильвию. Она была совершенно равнодушна к музыке, но трудилась с упорством, продиктованным, как я подозреваю, страхом перед матерью.

Девочки успели заинтересовать меня; все были такими разными, но меня не покидало ощущение, что, когда они собирались вместе, в них проявлялось нечто особенное. Я не могла понять, составляло ли это «нечто» сущность каждой из них или скрывалось в их отношениях. И я решила, что все объяснялось чрезвычайными обстоятельствами, вмешавшимися в жизнь каждой, кроме, пожалуй, Сильвии, хотя ее властную мать тоже можно было назвать чрезвычайным обстоятельством.

Аллегра и Алиса каждое утро в половине девятого уходили в школу — уроки начинались в девять. Я отправлялась туда через час. Иногда меня сопровождала Эдит, по ее словам, ради прогулки, но я-то знала, что привлекали ее совсем не прогулки, хотя мне они давали возможность получше узнать юную миссис Стейси.

Она была кроткой и бесхитростной; я часто замечала в ней движение к откровенности. И была бы рада, если бы она открылась мне, но всякий раз, когда я надеялась услышать нечто важное, ее словно что-то пугало, и она замыкалась.

Подозреваю, Эдит боялась своего мужа. И только в школе, в присутствии Джереми Брауна, она разительно преображалась, становилась счастливой, — но как-то украдкой, как ребенок, пытающийся хоть изредка доставить себе запретную, и такую желанную радость. Возможно, я и проявила излишнее любопытство к чужим делам, но меня извиняло одно обстоятельство. Я находилась здесь для того, чтобы выяснить, что произошло с Ромой, и потому должна была знать все о людях, так или иначе имевших к ней отношение. Но что общего могло быть у Ромы с Эдит, ее мужем и молодым священником? Нет, — сказала я себе, — это праздное любопытство и не имеет ко мне никакого отношения. И все-таки…

Могу сказать только, что мое желание узнать все оказалось слишком сильным, а Эдит была достаточно открытой и простодушной, чтобы служить наилучшим источником информации.

Когда она предложила поехать с ней в Уолмер и Дил, городки-близнецы, расположенные в нескольких милях дальше по побережью, я обрадовалась, и однажды утром, когда девочки ушли в школу, мы отправились.

Был чудесный апрельский день, море светилось опаловым светом, и дул легчайший бриз. Кусты цветущего дрока сияли золотом, а под шпалерником я заметила первые дикие фиалки и щавель. От земли поднимался теплый аромат, солнце грело мягко и нежно, и потому, наверное, у меня было приподнятое настроение. Или потому, что распускающиеся цветы и лопающиеся почки, птичьи трели и мягкое солнце так много обещали, и я почувствовала в крови весеннюю лихорадку, заставлявшую меня верить, что во всей природе, просыпающейся к новой жизни, есть нечто символическое. То тут, то там раздавалось щебетанье славок и ласточек, теньканье синиц и каких-то еще певчих птичек. А вот чаек, чьи печальные крики я часто слышала в мрачную погоду, совсем не было видно.

— Они прилетают на побережье в ненастную погоду, — заметила Эдит. — Их отсутствие, возможно, предвещает погожий день.

Я сказала, что никогда раньше не видела так дивно цветущего дрока. Эдит спросила меня, знаю ли я старую поговорку: “Дрок распустился — пора целоваться”.

Она мило улыбнулась и продолжала:

— Это шутка, миссис Верлен. Цветущий дрок можно круглый год найти где-нибудь в Англии.

Она оживилась и радовалась тому, что вывезла меня на природу, а я лучше, чем когда-либо понимала, насколько я городской человек. Раньше мне приходилось выезжать в парки Лондона, Тюильри и в Булонский лес. Но то совсем другое, и теперь я узнала разницу.

Эдит поставила бричку на стоянке и сказала, что если я оглянусь, то увижу зубчатые стены Уолмерского замка.

— Здесь три замка, — пояснила она мне, — и все три всего в нескольких милях друг от друга, но только два из них сохранились, а Стендоун разрушен наступающим морем. Дилский же и Уолмерский замки в прекрасном состоянии. Если взглянуть на них сверху, то видно, что они построены в форме розы Тюдоров. Это единственные маленькие замки, настоящие крепости, которые могли защищать побережье и торговые суда в гаванях, что в четырех милях отсюда, между побережьем и Гудвиновыми песками.

Я посмотрела на серые каменные зубчатые стены замка — обиталище губернатора Пяти портов[5], — потом — снова на море.

— Вы ищете останки кораблей на Песках? — сказала Эдит. — Мы сможем их сегодня увидеть. А, вот они…

Я увидела их, эти трогательные мачты, отсюда кажущиеся просто палками.

— Пески называют еще пожирателями кораблей, — сказала Эдит и вздрогнула. — Я видела их однажды. Мой… мой муж возил меня туда. Он считал, что я должна… преодолеть свой страх. — Она добавила, почти извиняясь: — Он прав, конечно.

— Вы и в самом деле были там?

— Да, он… он сказал, что это вполне безопасно… если правильно выбрать время.

— На что они похожи?

Она полузакрыла глаза.

— Они вызывают чувство заброшенности, — сказала она и продолжала торопливо: — Когда прилив, то Пески полностью скрыты морем… даже самое высокое место уходит под воду на глубину около восьми футов. Вы просто не знаете, что пески именно здесь, потому-то они так опасны. Представляете, в далекие времена моряки плыли над этим местом, совершенно не подозревая, что всего в восьми футах под ними находятся эти ужасные пески, только и ждущие своей жертвы.

— Как вы видели их?

— Был как раз отлив. — Я почувствовала, что она не хочет вспоминать, но остановиться не может. — Только в это время их можно видеть, ведь если они закрыты водой, их не видишь, а словно чувствуешь, что они там, внизу, и это самое страшное. Невидимое страшит больше всего.

— Да, я согласна.

— Но… был отлив, и я увидела Пески… чистые, сверкающие золотом, как бы струящиеся. В них глубокие ямы, заполненные водой, а сами Пески двигаются, образуя причудливые формы, каких-то чудищ… с клыками… Они будто караулили, пока кто-нибудь попадется к ним в пасть… Вверху кружили чайки. Их крики нагоняли такую тоску, миссис Верлен… Там так страшно, так пугающе одиноко и тоскливо. Говорят, будто Пески прокляты. Я разговаривала со смотрителем Северного плавучего маяка, и он сказал, что когда дежурит, то иногда слышит чьи-то душераздирающие крики. Обычно говорят, что это чайки, но он не уверен в этом. Там ведь происходили ужасные вещи, так что очень возможно…

— Полагаю, в подобных местах сильно разыгрывается фантазия.

— Да, может быть, но все же в Песках есть какая-то жестокость. Муж рассказывал мне. Он говорит, чем энергичнее ты пытаешься выбраться из них, тем глубже увязаешь. Когда-то очень давно маяка не было. Теперь его поставили, и, говорят, это самое лучшее, что могли сделать для моряков. Если бы вы могли увидеть Пески, миссис Верлен, вы бы поверили.

— Я и так верю.

Она опустила поводья, и лошадь пошла рысью. Я думала о Нэйпире, возившем ее на эти Гудвиновы пески, и хорошо понимала ее сопротивление. Он, наверное, смеялся над ее страхами и утверждал, что научить ее смелости — его святая обязанность, хотя на самом деле ему лишь хотелось самым жестоким образом помучить ее.

Она уже говорила о другом и теперь рассказывала мне, как брат привозил ее в Ловат-Стейси, когда она была совсем маленькой. В те далекие дни дом напоминал ей Эльдорадо.

— Все тогда казалось мне в Ловат-Стейси таким волнующим, — рассказывала она. — Да и Бью еще был жив.

— Вы его хорошо помните?

— Да, конечно, его невозможно забыть. Он походил на рыцаря… на рыцаря в сияющих доспехах. Я видела такую картинку в одной книге. Бью — совершенный рыцарь с той картинки. Мне было всего четыре года, и он часто катал меня на пони, — ее лицо дрогнуло, — и всегда держал, чтобы я не боялась. Иногда он сажал меня на свою лошадь и тоже держал. “Не надо бояться, Эдит, — говорил он всегда. — Пока я здесь, ничего не бойся”.

Бедная Эдит, она не могла бы выразить яснее, что продолжает сравнивать братьев.

— И вы, конечно же, обожали Бью, — заключила я мягко.

— Все его обожали. Он был такой милый и обаятельный… никогда не сердился, — на ее лбу снова появилась морщинка. Понятно, что Нэйпир, наоборот, часто раздражался ее простодушием и неопытностью.

— Бью часто смеялся, — продолжала она, — по любому поводу. Ростом он казался около десяти футов, а я была такая маленькая. Потом меня вдруг перестали возить в Ловат-Стейси, и я почувствовала себя несчастной. А когда я переехала сюда, здесь все изменилось.

— Но когда вы еще приезжали сюда в гости, ваш будущий муж ведь тоже был здесь?

— Конечно. Но он никогда не обращал на меня никакого внимания. Да я его почти и не помню. Спустя долгое время — это мне оно показалось очень долгим — отец привез меня сюда снова, но братьев уже не застали. А появились Алиса и Аллегра, нас стало трое, хотя они и моложе.

— По крайней мере, вам было с кем играть.

— Да, — однако на лице ее было написано сомнение. — Отец очень тревожился за меня. Он знал, вернее, подозревал, что долго не проживет, и попросил сэра Вильяма стать моим опекуном. После его смерти я и приехала в Ловат-Стейси.

Бедняжка Эдит, в жизни у нее не оказалось наставника, который помог бы характеру сформироваться, а судьбе — принять правильное направление.

— А теперь вы — хозяйка дома, чем, наверное, очень гордитесь.

— Я всегда любила этот дом, — согласилась она.

— Вас, должно быть, радует, как хорошо все устроилось.

Банальное и глупое замечание, потому что радоваться она не могла и устроилось все далеко не лучшим образом.

Мы подошли к морю, мерно дышавшему в сиянии солнца.

— Именно здесь высаживался Юлий Цезарь, — сказала Эдит и придержала бричку, чтобы я смогла прочувствовать это.

— С тех пор местность не слишком изменилась, — продолжала она. — Замков, правда, тогда не было. Интересно, что он подумал, впервые увидев Британию.

— Одно можно сказать точно: у нас не было бы времени любоваться этим пейзажем.

Перед нами открылся город Дил с рядами домов, доходившими почти до самого берега, на котором лодки лежали так близко к домам, что бизань-мачты их почти упирались в двери домов.

Эдит сказала, что небольшие желтые люгеры “кошки” обычно доставляют топливо на большие суда, стоящие на якоре в гаванях.

Мы проехали мимо Дилского замка, круглой формы здания с четырьмя бастионами, сквозными бойницами, подъемным мостом, зубчатыми воротами и массивной, обитой гвоздями дверью, окруженного глубоким травянистым рвом, и въехали в город.

В это чудное весеннее утро в городе было очень оживленно. Только что подошло несколько рыбачьих лодок, и рыбаки продавали свой улов. Один носил ловушки с омарами, другой чинил сети. В них я заметила дуврских морских языков, морских котов и собачьих акул, и запах свежей рыбы смешивался в соленом морском воздухе с запахом водорослей.

Эдит, приехавшая сюда за покупками, отвезла меня в небольшую гостиницу в стороне от побережья. Там она собиралась оставить бричку, если я, как она выражалась, захочу осмотреть город, пока она пойдет по магазинам.

Чувствуя, что ей хочется остаться одной, я согласилась и чудесно провела целый час, пробираясь по лабиринту узких улочек с очаровательными названиями: Золотая улица, Серебряная улица, Дельфинья улица. По ним, а затем вдоль берега я дошла до развалин замка Сендоун, того самого, что не устоял перед натиском времени и моря. Там я посидела немного на скамье, поставленной в очень удобном месте — полуразрушенные скалы образовывали естественную пещеру. Я с удовольствием разглядывала ласковое море, когда взгляд мой наткнулся на мачты, торчащие из песков — пожирателей кораблей и своим видом напомнившие мне, как легко пейзаж может измениться.

Вернувшись в гостиницу, где должна была встретиться с Эдит, и не найдя ее там, я села на один из стоявших на улице плетеных стульев, ожидая ее. Боясь опоздать, я пришла даже на десять минут раньше; в это чудесное утро я была в приподнятом настроении.

Наконец я увидела Эдит. Она была не одна. С ней был Джереми Браун, и мне стало интересно, встретились они случайно или договорились заранее. Неожиданно пришла в голову мысль, что она могла позвать меня с собой для того, чтобы отвести от себя подозрения в намерении встретиться с молодым священником. Если, конечно, такие подозрения у кого-нибудь возникали.

Они собирались прощаться, когда Эдит вдруг заметила меня и несколько смутилась.

Я поднялась и подошла к ним.

— Я пришла чуть раньше, — сказала я. — Наверное, неправильно оценила расстояние.

Джереми Браун объяснил со своей искренней и обезоруживающей улыбкой:

— Пастор сегодня сам проводит с девочками занятия. Время от времени это необходимо, так он сам считает. А я должен здесь нанести один-два визита…

Непонятно, почему он решил, что обязан мне все объяснять.

— Мы… мы совершенно случайно… столкнулись, — произнесла Эдит с запинкой, слегка поморщившись, как человек, не привыкший лгать.

— Какая приятная неожиданность, — я обратила внимание, что у нее нет никаких свертков, но, возможно, все ее покупки уже в бричке.

— Миссис Верлен, — сказала Эдит, — вы должны попробовать нашего местного сидра. Он очень хорош.

Она умоляюще посмотрела на священника, и он произнес:

— Да, мне тоже хочется пить. Пойдемте, выпьем по кружечке. — Он улыбнулся мне. — Он не очень крепкий, а вы, я думаю, тоже хотите пить.

Я ответила, что с удовольствием попробую сидра, а поскольку солнце уже сияло вовсю и мы были укрыты от бриза, то решили остаться снаружи.

Когда Джереми вошел в гостиницу, Эдит улыбнулась мне почти виновато, но я отвела глаза. Мне не хотелось, чтобы она думала, будто я придаю ее встрече со священником особое значение. И в самом деле, подозрения могло вызвать только ее поведение.

Священник вернулся, а вскоре принесли и три оловянные кружки с сидром. Очень приятно сидеть здесь, на солнышке, попивая сидр и весело болтая. Я рассказала, где была и что нашла город очень милым, и задала кучу вопросов про лодки, лежавшие на берегу. Священник очень хорошо знал местную историю, что часто свойственно людям, родившимся в другом месте. Он рассказал о процветающей здесь контрабанде, о том, что многие лодки, длиною сорок метров, имеют двойное дно и усиленное парусное оснащение, чтобы легче уходить от преследования таможенников и провозить контрабандный шелк, виски и табак. Во многих старинных гостиницах есть подземные погреба, в которых эти товары и прячут, пока не минует опасность. Этим занимались многие на побережье.

Мне очень нравилось сидеть здесь праздно под сверкающим солнцем и смотреть на Эдит, сияющую радостью, весело щебечущую и смеющуюся так, что она казалась совершенно другим человеком.

Почему же она не могла быть такой всегда? В то самое утро я поняла, почему. Пока мы сидели, беззаботно болтая, раздалось цоканье копыт по мощеному двору и голос: “Я вернусь примерно через час”. Хорошо знакомый голос, заставивший Эдит побледнеть, а мое сердце — забиться сильнее.

Когда Нэйпир подошел поближе, Эдит привстала со стула.

Встреча с нами оказалась для него неожиданностью.

— О, — сказал он, и глаза его холодно уставились на Эдит. — Вот неожиданная радость. — Тут он заметил и меня: — И миссис Верлен здесь…

Я осталась сидеть и сказала холодно:

— Миссис Стейси и я приехали сюда вместе, а здесь встретили мистера Брауна. — Потом я спохватилась, почему, собственно, объясняюсь перед ним.

— Надеюсь, я не помешал столь милой компании?

Я не ответила, а Эдит сказала дрожащим голосом:

— Это… это не компания. Мы встретились случайно…

— Миссис Верлен ведь уже сказала мне. Надеюсь, вы не станете возражать, если я выпью с вами кружечку сидра. Он и в самом деле отличный, миссис Верлен, хотя вы, я уверен, и сами в этом убедились. — Он повернулся к слугам, одетым, как монахи, в длинные темные одежды и подпоясанным веревками, и попросил принести ему сидр.

Когда он сел напротив меня между Эдит и священником, я поняла, что он прекрасно видит смущение и растерянность этих двоих, но не знала, понимает ли он причину.

— Удивительно видеть вас здесь, — сказал он священнику. — Я всегда считал, что вы перегружены работой, однако сидеть здесь, на воздухе, попивая сидр, — что ж, это прекрасная работа, вы согласны со мной, миссис Верлен?

— У любого из нас бывают часы праздности, но потом мы работаем с новыми силами.

— Что ж… Вы правы, как всегда, я уверен. Но все же должен признаться, что мне очень нравится видеть праздными вас всех сразу. Как вам понравились окрестности?

— Прекрасные места, — ответила я.

— Миссис Верлен добралась до самого Сендоуна, — сказал священник.

— Как… Одна?

Священник вспыхнул; Эдит опустила глаза.

— Мне нужно было кое-что купить…

— Конечно, конечно. А у миссис Верлен не было никакого желания посещать наши магазины. Да и зачем? Я слышал, вы жили в Лондоне, миссис Верлен, так что наши скромные магазины вряд ли достойны вашего внимания. С Эдит все по-другому. Она всегда готова сделать огромный круг, лишь бы навестить… — он помедлил и улыбнулся, переводя взгляд с Эдит на священника, — магазины. И что же ты покупала на этот раз?

Эдит, похоже, была готова разразиться слезами:

— Но я действительно не могла найти то, что мне нужно.

— В самом деле? — Он выглядел удивленным и опять бросил взгляд на священника.

— Я хотела подобрать ленту.

— О, — заметил он. — Понимаю.

— Нужный цвет подобрать так трудно, — вмешалась я.

— Особенно в этих маленьких городках, — добавил он.

И я подумала: он знает, что Эдит приехала на свидание с Джереми, и злится. А злится ли он? Может, просто хочет, чтобы им стало совсем неуютно? И зачем ему понадобилось уколоть меня за то, что я из Лондона? На меня-то он за что сердится?

— Ну-с, миссис Верлен, — сказал он, — что вы скажете о сидре?

— Он очень хорош.

— Высокая похвала.

Он допил кружку и, поставив на стол, поднялся.

— Уверен, вы извините меня, если я вас покину. Спешу, у меня дела. Ты не поедешь со мной верхом?

Эдит покачала головой.

— Нет, мы приехали на бричке.

— А, да-да, конечно. Вам надо было увезти с собой все эти покупки. А вы? — Он обратил свой презрительный взор на священника.

— Я приехал в приходском экипаже.

Он кивнул:

— Предусмотрительно. Вы ведь собирались помочь дамам с их покупками. Ах да, встреча была совершенно случайной, не правда ли?

На несколько секунд его взгляд задержался на мне:

— Au revoir[6], — произнес он.

И ушел.

Молча мы сидели за столом. Сказать было нечего.

Эдит нервничала, когда мы возвращались домой, и несколько раз мы чуть не свалились в канаву.

Ситуация грозила взрывом, и мне стало очень жаль сидящую рядом юную девушку, вчерашнюю школьницу. Как ей совладать с этой бедой, которую она сама на себя навлекла?

Мне хотелось защитить ее, но я не знала, каким образом.

Мы с Аллегрой сидели в школьной гостиной. Она играла гаммы, и ужасная игра вызывала у меня чуть ли не физическую боль.

Аллегра совершенно не старалась. У Эдит были небольшие способности, Сильвия боялась родителей, а Алиса прилежна по натуре. Аллегра не обладала ни одним из этих качеств; она не только была ленива, но и не собиралась избавляться от своей лени в угоду кому бы то ни было.

Она неожиданно перестала играть и, насмешливо улыбаясь, повернулась ко мне.

— Вы не хотите сказать сэру Вильяму, что я совершенно безнадежна и вы отказываетесь учить меня дальше?

— Нет, потому что я не считаю тебя безнадежной. И отказываться от тебя не собираюсь.

— Наверное, боитесь, что у вас останется слишком мало работы, если лишитесь одной из учениц.

— Это не приходило мне в голову.

— Тогда почему вы сказали, что не считаете меня безнадежной?

— Потому что безнадежных людей не существует. Конечно, ты играешь плохо и сама в этом виновата, но назвать тебя безнадежной я не могу.

Она взглянула на меня с интересом.

— Вы нисколько не похожи на мисс Элджин, — сказала она.

— А почему я должна быть на нее похожей?

— А вы обе — учительницы музыки.

Я нетерпеливо пожала плечами и, поставив на пюпитр новые ноты, произнесла:

— Итак!

Аллегра улыбнулась. Она была вызывающе красива. При темных, почти черных, волосах, глаза у нее темно-серые, глубокого оттенка, опушенные густыми темными ресницами, под темными бровями. Они притягивали к себе ваш взгляд. Это была знойная красота, властная и завораживающая, красота, которую следовало остерегаться. И она сознавала свою красоту: носила на шее нитку ярких кораллов, таких узких и длинных, так плотно нанизанных, что они казались маленькими копьями.

Она рассмеялась и сказала:

— Вам не стоит пытаться походить на мисс Элджин, потому что вы совсем не такая. У вас была жизнь.

— Ты права, — ответила я легкомысленно.

— Вы понимаете, что я имею в виду под словом “жить”? Я тоже хочу жить. Думаю, что буду, как мой отец.

— Твой отец?

Она снова рассмеялась. У нее был грудной, дразнящий смех, который мне казался присущим только ей.

— Разве вам еще не рассказали о моем скандальном происхождении? Вы ведь уже встречались с моим отцом. Это мистер Нэйпир Стейси.

— Ты хочешь сказать…

Она задорно кивнула, наслаждаясь моим легким смущением.

— Вот почему я здесь. Не мог же сэр Вильям отвергнуть родную внучку, правда? — Задор улетучился с ее лица, и на нем проступил страх. — Он так не поступит. Неважно, что я сделала. Я ведь все равно его внучка, правда?

— Если мистер Нэйпир Стейси действительно твой отец, то, конечно, правда.

— Вы так говорите, словно сомневаетесь, миссис Верлен. Вы не должны сомневаться, потому что Нэйпир сам меня признал.

— В таком случае, — сказала я, — приходится принять этот факт.

— Я — не-за-кон-но-рож-денная, — она выговорила слово медленно, будто пробуя на вкус каждый слог.

— А моя мать… хотите, расскажу о ней? Она наполовину цыганка и нанялась сюда на работу… на кухню. Говорят, я очень похожа на нее, только она темнее меня… и еще больше похожа на цыганку. Она уехала сразу после моего рождения, больше не могла оставаться в доме, — Аллегра принялась напевать приятным, чуть хрипловатым голоском. — С цыганским табором.

Она взглянула на меня, чтобы узнать, какой эффект произвели ее слова, и осталась довольна, потому что я не смогла скрыть растерянность, которую вызвало у меня вновь открытое качество характера Нэйпира.

— Во мне есть цыганская кровь, но я ведь и Стейси тоже. Никто никогда не отнимет у меня моей мягкой перины или моих туфель на высоких каблуках — неважно, что мне их пока не разрешают носить. Но они у меня будут, и драгоценности в волосах тоже, и на балы начну ездить, и я никогда, никогда… никогда не покину Ловат-Стейси.

— Я рада, — сказала я холодно, — что ты так высоко ценишь свой дом. Но теперь давай вернемся к музыке. Попробуй сыграть эту пьесу. Она очень простая. Начни с медленного темпа и попытайся почувствовать, что говорит музыка.

Она скорчила гримаску и повернулась к фортепьяно, но была невнимательна: мысли ее витали далеко, да и мои тоже. Я думала о Нэйпире; негодник, навлек на дом такое несчастье, из-за которого и сам был вынужден уехать.

— Я часто думаю, — сказала Аллегра совершенно без всякой связи, — что же произошло с той женщиной, которая исчезла.

Мы пили чай в классной — четыре девочки, поскольку Сильвия была с нами, и я.

Я чуть не уронила чашку. Я иногда пыталась навести людей на разговор о Роме, но когда они сами заговаривали о ней, для меня всегда было неожиданностью.

— С какой женщиной? — спросила я равнодушно, взяв себя в руки.

— Да с той, которая приехала сюда и копалась в земле, — сказала Аллегра. — Об этом уже почти не говорят.

— А ведь одно время, — вмешалась Сильвия, — ни о чем другом и не говорили.

— Неудивительно, ведь не каждый день кто-нибудь исчезает, — я пыталась говорить небрежно. — А вы как считаете, что могло случиться?

Сильвия сказала:

— Моя мама говорит, будто все было организовано, чтобы вызвать толки. На некоторых это похоже.

— Для чего же? — поинтересовалась я.

— Чтобы дать всем почувствовать свою значительность.

— Но тогда бы она не пряталась так долго. Как это могло придать ей значительности?

— Моя мама так говорит, — настаивала Сильвия.

— Алиса написала об этом рассказ, — сказала Эдит тихо. Алиса вспыхнула и опустила глаза.

— Очень хороший рассказ, — добавила Аллегра. — От него у нас волосы встали дыбом. По крайней мере, могли бы. А у вас, миссис Верлен, волосы вставали когда-нибудь дыбом?

Я сказала, что не припомню такого случая.

— Миссис Верлен напоминает мне мисс Брендон, — сказала Алиса.

Сердце у меня испуганно забилось.

— Чем же? — спросила я.

— Точностью, которая свойственна немногим, — пояснила Алиса. — Большинство людей сказали бы: “Нет, у меня волосы никогда не вставали дыбом”. Или “Да, случалось,” и с преувеличенным волнением рассказали бы душераздирающую историю. Вы же сказали, что не припомните такого, а это ведь точно сказано. Мисс Брендон тоже выражалась очень точно. Она говорила, что точность необходима в ее работе.

— Видимо, ты разговаривала с ней довольно часто.

— Мы все иногда разговаривали с ней, — сказала Аллегра. — И мистер Нэйпир тоже. Он очень всем интересовался, а она показывала ему разные найденные штуки.

— Да, — подтвердила Сильвия, — я помню, мама заметила это.

— Твоя мама всегда все замечает… особенно не очень хорошее, — вставила Аллегра.

— Что же нехорошего в том, что мистер Нэйпир интересовался римскими развалинами? — спросила я.

Девочки промолчали, хотя Аллегра уже открыла рот, что-то сказать. Алиса неожиданно произнесла:

— Это очень хорошо — интересоваться римскими развалинами. А вы знаете, миссис Верлен, что у них были катакомбы?

— Да.

— Конечно, она знает! — возмущенно воскликнула Аллегра. — Миссис Верлен, вообще, знает очень много.

— Лабиринт переходов, — мечтательно сказала Алиса, и глаза ее затуманились. — Там обычно прятались христиане, и враги не могли их отыскать.

— Она напишет новый рассказ, — прокомментировала Аллегра.

— Я же их никогда не видела, разве я смогу?

— Но ты ведь написала об исчезновении мисс Брендон, — заметила Эдит. — Чудесный рассказ. Надо бы вам его тоже прочесть, миссис Верлен.

— Боги рассердились и превратили ее во что-то другое, — пояснила Сильвия.

— Это действительно так, вы же знаете, — нетерпеливо откликнулась Алиса. — Когда боги оскорблены, они превращают людей и в звезды, и в деревья, и в кусты, естественно, они и мисс Брендон во что-то превратили.

— Во что же они превратили ее в твоем рассказе? — спросила я.

— Странная вещь, — сказала Эдит. — Мы не знаем. Алиса не говорит нам. В рассказе боги из мести превращают ее во что-то, но Алиса не пишет, во что.

— Я оставляю это на усмотрение читателя, — пояснила Алиса. — Вы сами, в зависимости от своего воображения, можете превратить мисс Брендон во что хотите.

— У меня появилась забавная мысль, — воскликнула Аллегра. — Представьте себе, мисс Брендон и в самом деле превратилась во что-то, а нам не известно, во что именно.

— Ой, как интересно, — взвизгнула Сильвия.

— Даже твоя мама не знает, — поддразнила ее Аллегра, а потом вскричала: — А если это сама миссис Верлен?

Четыре пары глаз напряженно уставились на меня.

— Вы только представьте, — продолжала Аллегра лукаво и задорно. — Она ведь даже похожа на нее.

— Чем же это? — спросила я растерянно.

— Например, манерой говорить. Или чем-то…

— Мне кажется, — сказала Эдит, — что мы смущаем миссис Верлен.

Кажется, Эдит нашла в моем обществе некоторое утешение, и меня это тронуло. Казалось естественным, что она потянулась ко мне. Хотя возрастом она ближе к девочкам, но я была замужем, и это сближало нас. Эдит была такой нежной и чувствительной, и мне так хотелось защитить ее.

Однажды она спросила, умею ли я ездить верхом. Я ответила, что когда-то давно умела немного, но осталась далекой от совершенства. Тогда она пригласила покататься с ней.

— Но у меня нет костюма для верховой езды.

— Я могу одолжить. Мы почти одного размера, не так ли?

Я была выше ростом и не такой тоненькой, но она настаивала, что какая-нибудь из амазонок должна подойти мне.

Она трогательно волновалась. Почему? Я, конечно, понимала. Она была беспокойной наездницей. Ей хотелось совершенствовать свое искусство, а добиться этого можно только практикой. Почему бы не попрактиковаться со мной, чтобы, выезжая с мужем, чувствовать себя в седле более уверенно.

Я сдалась, невзирая на свои дурные предчувствия. Она повела меня в свою комнату, и вскоре я уже обрядилась в амазонку: длинную юбку, приталенный жакет оливково-зеленого цвета и черную шляпку для верховой езды.

— У вас элегантный вид, — воскликнула она радостно, и мне самой, надо сознаться, понравилось то, что я увидела в зеркале. — Я так рада. — Ее глаза блестели от возбуждения. — Мы сможем теперь часто кататься вместе, правда?

— Да, но я приехала сюда учить вас музыке.

— Но не все же время учиться музыке. Должна быть и разрядка. — Она стиснула руки. — О миссис Верлен, я так рада, что вы приехали.

Меня поразило такое пылкое проявление чувств. Оно вызвано, конечно, вовсе не любовью к учительнице музыки. Просто она чувствовала мой интерес к людям, верила в мое знание жизни, и ей хотелось кому-то довериться. Бедная Эдит, из знакомых мне новобрачных она терзалась больше всех.

Мы пошли в конюшню, и грум подобрал нам лошадей.

Я предупредила, что в некотором роде являюсь новичком. Моя верховая езда ограничивалась лондонской школой, хотя и случалось ездить верхом в Роу.

— Возьмите Милашку. Она славная и смирная, как ее имя. А мадам, полагаю, поедет, как всегда, на Венере.

— Нет-нет, — нервно сказала она. — Только не на ней. Мадам предпочтет кого-нибудь поспокойней, вроде Милашки.

Едва мы выехали из конюшни, Эдит сказала:

— Моему мужу нравится, когда я езжу на Венере. Он говорит, что Конфетка, — она слегка коснулась лошадиной шеи, — только для детей. Девочки на ней учились ездить. Она совершенно нечувствительна к узде. Но мне на ней спокойно.

— Тогда вы можете наслаждаться верховой ездой.

— Я наслаждаюсь ею только вместе с вами, миссис Верлен. Иногда думаю, что из меня не получится хорошей наездницы. Боюсь, разочарую этим своего мужа.

— Но ведь не только в верховой езде заключается смысл жизни, не так ли?

— Нет… нет. Думаю, нет.

— Поезжайте вперед. Вы знаете дорогу лучше, чем я.

— Давайте поедем в сторону Дувра. Там есть прелестное место: замок на фоне неба, а потом спуск прямо к гавани.

— Хорошая идея, — сказала я.

День стоял чудесный. Я видела вокруг то, чего раньше никогда не замечала: в поле роскошным пурпуром цвела крапива, а на лугу очаровательно закручивались желтые баранчики.

— Отсюда видны и римские развалины, — сообщила мне Эдит, — если оглянуться.

Я так и сделала, думая о Роме.

— Думаю, мы знали бы, если б выяснилось, что произошло с той женщиной, — сказала Эдит. — Ужасно… даже представить себе страшно… вот так исчезнуть. А не могла она встать кому-нибудь поперек дороги?

— Такого быть не могло, — ответила я слишком резко.

Я отвернулась от развалин, и мы поехали дальше, держась прибрежной дороги.

Море было прозрачно-зеленым, на небе ни облачка, а воздух — так чист, что можно видеть берег Франции.

— Здесь красиво, — сказала я.

Когда мы были уже недалеко от Дувра, она показала мне дом, в котором, как говорили, живет привидение.

— Дама в сером выходит из дому, когда слышит стук лошадиных копыт. Говорят, убегая из дома, она выскочила на дорогу, чтобы остановить проходящую карету. Кучер не видел и наехал… она погибла. Она убегала от мужа, который пытался ее отравить.

— Думаете, она снова выйдет, когда услышит нас?

— Это обычно происходит ночью. Большинство ужасов случается ночью, правда? Хотя, говорят, эта женщина-археолог исчезла днем.

Я не ответила. Я вспоминала, как мы с Ромой стояли недалеко от этого самого места, глядя на чудесный замок — врата и оплот Англии, как его всегда называли. Он стоял здесь уже восемь столетий, сопротивляясь времени и стихиям, грозное предупреждение любым непрошеным гостям. На травянистом склоне возвышался шедевр из серого камня, над которым господствовала Цитадель — сторожевая башня над узкой полоской канала. Прямоугольная Цитадель, Башня констебля, защищенные подъемным мостом и опускающимися решетками, средневековыми полукруглыми башнями, глубоким тройным рвом, мощными контрфорсами, толстыми стенами, — все это производило грандиозное впечатление, и я не могла оторвать глаз.

— Он такой прочный, — сказала Эдит почти робко, — такой громадный.

— Замечательный, — откликнулась я.

— В башне на северо-восточной стене есть платформа, служившая лучникам, отстреливавшимся от врага. А в башне Св. Джона есть люки и платформы с разнообразными приспособлениями, из которых нападавших обливали расплавленным свинцом и кипящим маслом, — она содрогнулась. — Это так ужасно… и завораживает.

Я в свою очередь показала Эдит руины римского маяка, который значительно старше замка. Помню, Рома называла его “фарос”.

— О да, — сказала Эдит. — Именно это и есть римская провинция.

— А разве не вся Британия?

— Да, конечно, но именно здесь они впервые высадились. Представьте только! Маяк освещал им путь через море, — она рассмеялась, несколько нервно. — Я никогда не думала о римлянах, пока не приехали те люди. Это все из-за найденного в нашем парке.

Пока мы любовались видом, на холме показался всадник, направлявшийся к нам. Я узнала его на секунду раньше Эдит. Она была близорука. Но вот и она узнала всадника и переменилась в лице, заметно побледнела, а потом покраснела.

Нэйпир сорвал с головы шляпу и воскликнул:

— Какая неожиданная радость!

— Ах, — промолвила Эдит. В голосе прозвучал ужас, и он понял это, как я почувствовала, и ответил ей саркастически-издевательским взглядом.

— Ты на старом Доббине для младенцев? — спросил он.

— Это… это Конфетка.

— А миссис Верлен? О, почему вы не сказали, что хотите поехать верхом? Я подобрал бы отличную верховую лошадь.

— С которой я, без сомнения, не справилась бы. Я очень плохая наездница, мистер Стейси. Эта лошадь меня вполне устраивает. Она такая смирная, вполне соответствует своему имени, а это как раз то, что мне нужно.

— О нет. Вот тут вы ошибаетесь. Я настаиваю, чтобы вы ездили на хорошей лошади.

— Думаю, вы меня не поняли. Я крайне редко сажусь на лошадь.

— Упущение, которое необходимо исправить. Верховая езда — удовольствие, которому следует предаваться чаще. Она служит прекрасной зарядкой и доставляет много радости.

— Это по вашему мнению. Однако у других могут быть иные вкусы.

Эдит выглядела встревоженной; она совершенно утратила недавнюю живость.

— Вы возвращаетесь домой? — спросил он. — Тогда поедем вместе.

Обратное путешествие уже не казалось приятной прогулкой, потому что ему и в голову не приходило спокойно ехать на лошади по узким тропинкам. Он потащил нас напрямик, пустив лошадь вскачь, и нам пришлось следовать за ним. Когда его лошадь понеслась галопом, моя последовала за нею, и я не знала даже, смогу ли остановить ее. Я видела Эдит, с побелевшим от страха лицом вцепившуюся в поводья, и в моей душе поднималось негодование на человека, сделавшего ее такой несчастной.

Мы подъехали к дому с привидением, и Нэйпир посмотрел на Эдит, желая знать, какое впечатление на нее производит этот дом. Я заметила, как она старается держаться поближе ко мне, и чувствовала, что она нервничает. Я разозлилась. Он тоже видел это и издевался над ней. Для прогулок он всегда давал лошадь, которой она боялась. Представляю, как он неожиданно пускал лошадь галопом, а она вынуждена была гнать за ним.

Ужасная мысль вдруг пришла мне в голову. Может быть, она возникла при виде этого заброшенного, полуразрушенного дома, из которого, как говорят, выходит дама в сером. Муж пытался отравить ее. А что, если Нэйпир тоже хочет избавиться от Эдит Для этого и берет ее с собой на верховые прогулки. Он, опытный наездник, всегда с легкостью проскочит любое опасное место, в которое завлечет ее и которое может оказаться гибельным для неуверенной наездницы, какой была она. Вот он неожиданно пускает свою лошадь галопом, а место опасное… ее лошадь следует за ним… Эдит не справляется с нею…

Какая ужасная мысль, и все же…

Я скакала дальше и вдруг увидела его рядом. Он сказал:

— Из вас получится неплохая наездница, миссис Верлен, если потренируетесь. Впрочем, полагаю, у вас будет неплохо получаться все, чем бы вы ни занялись.

— Я польщена столь высоким мнением обо мне.

Эдит умоляла:

— Пожалуйста… Подождите меня…

Конфетка наклонила голову к шпалернику и схватила зубами пучок листьев. Эдит дергала за поводья, но лошадь даже не шевелилась. В нее как будто вселился злой дух, и она вознамерилась поиздеваться над Эдит, вслед за ее мужем.

Нэйпир с улыбкой обернулся.

Бедная Эдит! Она была алой от унижения. Я ненавидела человека рядом со мной. Потом он произнес:

— Конфетка, поди сюда.

И Конфетка, снова ставшая кроткой, отпустила пучок листьев и затрусила в направлении голоса, всем видом показывая: “Видишь, какая я послушная”.

— Тебе больше не следует садиться на такую исполнительную лошадь. Лучше привыкай к Венере.

Эдит была близка к истерике. Я его ненавижу, думала я. Он садист. Ему нравится причинять ей боль. Он, казалось, понял мои чувства, потому что сказал:

— Я и вам подберу более подходящую лошадь, миссис Верлен, что бы вы там ни говорили. Скоро убедитесь, что Милашка будет выкидывать такие же трюки и с вами. Ее испортили дети.

Утренняя радость померкла, и я даже вздохнула с облегчением, когда показался Ловат-Стейси.

Странно, но враждебность к Нэйпиру Стейси заставила меня вновь обратить внимание на свою внешность, к которой я не проявляла почти никакого интереса с самой смерти Пьетро. Я обнаружила вдруг, что меня волнует, как я выгляжу в глазах этого человека. Женщиной не первой молодости, вдовой с жизненным опытом? Я высокая, стройная, с несколько бледным, но здоровым цветом лица, который Пьетро однажды сравнил с цветком магнолии. Это сравнение так понравилось мне, что я сохранила его в памяти. У меня прямой, чуть-чуть вздернутый дерзкий носик, большие темные глаза, становившиеся почти черными, когда я сильно злилась или была взволнована музыкой, и густые прямые каштановые волосы. Конечно, не красавица, но и не лишена явной привлекательности. А правильно выбранная одежда хорошо подобранных цветов вообще творили со мной чудеса. Как сказала однажды Эсси Элджин, я “расплачивалась за свою любовь к нарядам”.

Я размышляла об этом, разглаживая на себе палевое платье (одного из цветов, больше всего шедших мне) и надевая серое пальто. Я собиралась на прогулку. Предстояло обдумать еще очень многое.

Во-первых, мое положение здесь. Я больше не играла для сэра Вильяма, да и к гостям меня не приглашали. Занятия с девочками не отнимали много времени. Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь решил, что я даром получаю жалованье. Миссис Линкрофт, правда, сказала, что сэр Вильям хотел пригласить меня поиграть ему, нос самого моего приезда чувствует себя неважно, а вот когда ему станет получше, то и я буду больше загружена.

Я не хотела слишком много думать о Нэйпире Стейси. Я сказала себе, что этот объект малоприятен, но меня очень интересовали его взаимоотношения с Эдит. А вот о Роме я думала непрестанно. Очень хотелось побольше и почаще расспрашивать окружающих, но я боялась вызвать слишком много подозрений. Даже сейчас опасалась, что мой интерес к ней слишком заметен.

Именно мысли о ней привели меня в тот день к развалинам. Я бродила вокруг, и мои воспоминания были настолько живыми, что казалось, что вот-вот она появится. Место было пустынным. Я подумала, что, конечно, открытия Ромы имели гораздо меньшее значение, чем некоторые другие открытия в стране, и после первых восторгов мало кто приходил сюда полюбоваться ими. Я смотрела на ванны и гипокосты[7], в которых эти ванны подогревались, и слышала голос Ромы и гордость, которая в нем звучала, когда она показывала все эти редкости.

— Рома, — шептала я — где ты, Рома?

Я так ясно представляла себе ее горящие глаза, взволнованно дышащую грудь.

Нет, не могла она уехать, не сказав мне, куда направляется. Она могла только умереть.

— Умереть! — прошептала я, и сотни сцен из нашего детства замелькали передо мной. Милая, доверчивая Рома, в тебе не было ни капли злости, а только снисходительная терпимость по отношению к тем, кто не мог разделять с тобой твоих археологических восторгов.

Я дошла до того домика, где мы с ней жили, пока шли раскопки. В те дни я не встречала здесь никого из хорошо знакомых мне теперь, а они также ничего не слышали обо мне… по крайней мере, хотелось на это надеяться. Если бы кто-нибудь видел меня раньше и узнал сейчас, я бы это, без сомнения, обнаружила. Приходило много посторонних, интересовавшихся “черепками”. Почему бы среди них не найтись одному, узнавшему меня?

Домик выглядел еще более заброшенным, чем тогда. Я толкнула дверь, благо она оказалась не заперта. Петли ее слабо скрипнули. Почему меня удивило, что она не заперта? Здесь ведь нечего прятать.

Вот и знакомая комната… стол, за которым я сидела, наблюдая за реставрацией мозаики. Валялось несколько щеток, да кирка, да лопата с ведром. Старая печка, на которой Рома изредка готовила, и большой барабан, в котором хранился парафин. Вполне достаточно, чтобы понять, что здесь побывали археологи.

И из этого вот домика Рома ушла однажды и больше не вернулась.

Куда, Рома, куда?

Я попыталась представить себе, куда же она могла направиться. На прогулку? Она никогда не гуляла просто так, а только при наличии цели, заставлявшей перебраться с одного места на другое. Пошла купаться? Она очень плохо плавала, да у нее и не было времени научиться.

Так что же случилось в тот день, когда она закончила укладываться и вышла из домика?

Где-то должен скрываться ответ. И найду я его, похоже, скорее здесь, чем где бы то ни было.

Я стала подниматься по ступенькам, ведущим из комнаты. Они ходили под ногами, а последняя лежала прямо у массивной двери. Открыв ее, можно попасть прямо в маленькую гостиную, а из нее вела дверь в спальню, чуть больше гостиной, с одним маленьким окошечком со свинцовым стеклом; и я помню, в ней всегда было темно даже в яркий день. Я спала на раскладушке в спальне, а Рома на такой же раскладушке в гостиной…

Я толкнула тяжелую дверь и заглянула внутрь. Кроватей не было. Наверное, Рома сложила их, и, когда она ушла из домика, их увезли.

Меня пробрал озноб. Среди толстых каменных стен было холодно.

И все же здесь, в домике, я чувствовала близость Ромы и продолжала шептать ее имя:

— Рома! Рома, что же случилось в тот день?

Представилось, как она стоит у маленького окошка и смотрит на раскопки. Она была полностью поглощена работой, не переставала говорить о ней, торопливо умываясь водой, наспех подогретой в старой парафиновой печке внизу. В тот последний день о чем она думала? Об отъезде? О новых планах?

А потом, наверное, надела свое простое пальто поверх простых юбки и блузы, и единственным украшением служила нитка темно-красных халцедоновых бус или необработанной бирюзы, — и вышла на свежий воздух. Она пересекла свои раскопки и ушла… в небытие.

Я закрыла глаза. Так ясно ее вижу. Куда? Почему?

Ответ мог быть в домике.

Вдруг я услышала внизу звук. Я похолодела, по спине побежали мурашки. Вспомнились слова Аллегры: “А у вас когда-нибудь волосы вставали дыбом?” Я вдруг осознала всю заброшенность и изолированность домика. Молнией пронеслась мысль: ты приехала, чтобы выяснить, что случилось с Ромой. И ты сможешь это узнать, когда то же самое случится с тобой.

Шаги в тишине. Скрип двери. В домике кто-то был.

Я взглянула на окно. Мне хорошо известно, какое оно маленькое. Убежать через него невозможно. Господи, да почему же я должна ужасаться только потому, что кому-то взбрело в голову заглянуть в пустой заброшенный домик?

Может, у меня опять разыгралось воображение, но мне привиделась Рома, предостерегавшая меня.

Я прижалась к стене, прислушиваясь. Неожиданный страх вызван, конечно, болезненным воображением. Это потому, что Рома жила здесь, и теперь ее душа томилась, как томятся души всех, кого насильно вырвали из жизни. Да, это тень Ромы настойчиво предостерегала меня: осторожнее, здесь опасно.

Тут я снова услышала скрип двери и шаги на лестнице. Кто-то поднимался в спальню. Я решила смело встретить пришельца, кто бы он ни был, и, сунув дрожащие руки в карманы, направилась навстречу.

И в этот момент тяжелая дверь осторожно открылась. Передо мной стоял Нэйпир. Он был слишком высоким для этой маленькой комнаты и возвышался надо мной, а сердце у меня забилось часто-часто. Он заметил мой страх и улыбнулся.

— Я видел, как вы вошли в дом, — сказал он. — И подумал, что же вас там могло заинтересовать? — Так как я не ответила, он продолжал: — Вижу, вы удивлены моему появлению.

— Да, — я пыталась взять себя в руки, злясь на свой глупый страх и еще больше — на то, что выдаю свои чувства. “Какой наглец, — подумала я, — как ему нравится пугать других”. Вот почему он так тихо вошел в домик и крадучись поднялся по лестнице.

— Вам не приходило в голову, что не только вы интересуетесь нашими Сокровищами Прошлого? — он произнес эти слова как бы с большой буквы, словно чувствовал здесь дух Ромы и поддразнивал его.

— Отнюдь нет. Я знаю, многие интересуются ими.

— Но не Стейси. Вам известно, что поначалу мой отец пытался воспрепятствовать этим работам?

— И что же ему помешало?

— Его переубедили. Итак, во имя культуры… филистеры отступили.

— Какая удача для потомков, что его переубедили.

Его глаза сверкнули.

— Триумф знания над невежеством, — сказал он.

— Именно так.

Я обдумывала, как бы пройти к двери. Он не так уж и мешал, но и не сходил с места, и мне пришлось бы обходить его. В общем, я колебалась, не желая выдавать своего намерения удрать.

— Так что же вас привело сюда? — спросил он.

— Скорее всего, любопытство.

— А вы любопытны, миссис Верлен?

— Как и большинство людей, полагаю.

— Я часто думаю, — продолжал он, — что любопытство обычно безвредно. В конечном счете, это даже достоинство — проявлять интерес к делам других. Вы согласны со мной?

— Излишне развитое достоинство может превратиться в порок.

— Не сомневаюсь, что вы правы. А знаете, что в этом домике жила та самая женщина-археолог, которая пропала?

— Вот как! Что же с ней произошло?

— Я не сторонник версии, что какой-то древнеримский бог разъярился и стер ее с лица земли. А вы? — Он сделал шаг ко мне. — Вы напоминаете мне эту женщину.

Он пристально смотрел на меня, и в какую-то минуту я подумала: он знает. Он знает, почему я здесь. Обнаружить, что я сестра Ромы, совсем не трудно. Жена Пьетро Верлена… Это ведь даже могли упоминать в печати. Может быть, он знает, что я приехала сюда выяснить, что скрывается за исчезновением Ромы. Может быть…

Дикие мысли могут прийти в голову, когда находишься в заброшенном доме наедине с человеком, убившим своего брата…

Я произнесла слабым голосом:

— Я… напоминаю… ее?

— Внешне вы, конечно, не похожи. Она-то не была красивой. — Я покраснела. — Я никоим образом не имел в виду… — Он поднял руки, изображая смущение, и заявил, что я поспешила с выводами, считая, будто таким образом он сделал комплимент моей внешности. Как он любил унизить! — У нее был такой сосредоточенный вид. Вид человека, уверенного в своей правоте.

— Понимаю. А что, у меня такой же вид?

— Я этого не сказал, миссис Верлен. Я сказал только, что вы напоминаете мне ту несчастную леди.

— Вы хорошо ее знали?

— Ее самоуглубленность была столь очевидной. Не обязательно быть близко знакомым, чтобы заметить это.

Я спросила, затаив дыхание:

— Что же с ней случилось?

— Вас интересует мое мнение?

— Но вы же не можете предложить ничего лучшего.

— А почему вы думаете, что я должен предлагать что-то лучшее?

— Вы же виделись с ней и знали ее. Может, у вас сложилось какое-то представление о том, какой она была…

— Или есть, — сказал он. — Совершенно необязательно говорить о ней в прошедшем времени. Мы не можем быть уверены в ее смерти. Я лично склонен думать, что она уехала по какому-то проекту. Но это тайна. Может, навсегда останется тайной. В мире существует множество неразгаданных тайн, миссис Верлен. А эта… что ж, возможно, она служит предупреждением, чтобы прошлое оставили в покое.

— Которое любой археолог, я уверена, не воспримет всерьез.

— Судя по тону, вы тоже этого не принимаете. Значит, считаете, что допустимо копаться в прошлом?

— Но ведь вы не можете отрицать, что археологи делают важное дело!

Он улыбнулся мне своей слегка сумасшедшей улыбкой, которую я начинала уже ненавидеть.

— Значит, вы не согласны, — сказала я возмущенно.

— Я так не сказал. Я и не думал об археологах. Вы одержимы этой женщиной. Я спросил только, считаете ли вы допустимым влезать в прошлое? Предки есть у каждого из нас. Они не являются собственностью этих гробокопателей.

— Наши собственные предки — да, они никого, кроме нас, не касаются. Обнародовать можно только историческое прошлое.

— Очень тонкое различие! Но кто же составляет историческое прошлое, как не конкретные люди? Я говорил резко, что мне обычно не свойственно, и предполагал, что вы, как и я, предпочтете забыть прошлое. А вы находите меня неделикатным… Мне не следовало этого говорить. Среди воспитанных людей так не говорят. Надо было начать так: “Какой сегодня прекрасный день, миссис Верлен! Ветер не такой холодный, как вчера”. Потом мы обсудили бы погоду за последние несколько недель и расстались бы, очень довольные друг другом, но думая, что могли бы и вовсе никакого разговора не заводить. Значит, вы против прямоты и искренности?

— Вы делаете скоропалительные выводы. Что же касается прямоты и искренности, то я считаю, что те, кто кичится своей искренностью, обычно относят ее только к себе. Для других у них есть иное слово — грубость.

Он рассмеялся, и в его глазах зажглись крохотные огоньки.

— Я докажу, что ко мне это не относится. Просто буду говорить о себе. Что вы слышали обо мне, миссис Верлен? Знаю, вам рассказали, что я убил своего брата, не так ли?

— Мне сказали, что это несчастный случай.

— Так всегда говорят дипломатическим языком, когда хотят скрыть правду.

— Я не пыталась быть дипломатом, а говорила искренне. Я действительно слышала, что это был несчастный случай, и верю, так оно и есть. Подобные трагические случаи имеют место в жизни.

Он поднял плечи и склонил голову набок.

— И, — заметила я, — хотя о них глубоко скорбят, их следует забыть.

— Это был необычный несчастный случай, миссис Верлен. Смерть наследника, красивого, обаятельного, всеми любимого. Смерть от руки брата, который не был ни красивым, ни обаятельным, ни всеми любимым, но который после этого стал наследником.

— Но он, наверное, и не пытался стать любимым.

Он засмеялся, и я услышала в его смехе страшную горечь, и мнение мое о нем в эту минуту несколько изменилось. Да, он чрезмерно жесток, но он мстил миру, так плохо его принявшему. Мне стало жаль этого человека.

Я сказала как можно мягче:

— Никого нельзя обвинять за то, что он совершил случайно.

Он подошел ко мне ближе; его глаза, ярко-голубые, пронзительные на бронзовом лице, смотрели прямо в мои.

— А разве вы можете быть уверены, что это был несчастный случай? Как все другие могут быть в этом уверены?

— Но ведь так оно и было, — сказала я горячо.

— Ну что ж, такие эмоции, да еще выраженные так пылко чувствительной молодой женщиной, весьма льстят мне.

Я расстегнула пальто, чтобы взглянуть на часики, приколотые к моему платью.

— О, уже почти половина четвертого.

И двинулась к двери, но он по-прежнему стоял на пути.

— Вы уже так много знаете о нашей семье, — сказал он. — А я о вас не знаю почти ничего.

— Не думаю, чтобы вам захотелось знать больше. А что касается меня, то мне известно лишь немногим более того, что вы только что сообщили. К тому же я здесь в качестве учительницы музыки, а не как семейный историк или биограф.

— А было бы интересно, окажись вы тут именно в этом качестве. Пожалуй, стоит предложить моему отцу. Какие хроники вы могли бы составить! Убийство брата… исчезновение женщины-археолога. Это ведь случилось поблизости.

— Моя профессия — музыка.

— Но вы так живо интересуетесь всем, что касается нас. Вас очаровала эта пропавшая дама… потому, что она пропала именно здесь?

— Нет…

— Нет? Вы интересовались бы ею так же, если бы она выбрала другое место для исчезновения?

— Тайны всегда интригуют.

— Действительно, они гораздо интереснее, чем выстрел в упор. Сомневаться в его мотивах не приходится.

— Несчастные случаи происходят без всяких мотивов. Они… просто происходят, и все.

— Итак, вы были столь любезны, что убедили себя в том, что это — несчастный случай. Но, может быть, позже вы измените свое мнение, когда услышите, что об этом говорят другие.

Я была в недоумении. Почему мое мнение так для него важно? Мое желание уйти почти исчезло. Мне хотелось остаться и поговорить с ним. Странным образом он напомнил мне Пьетро, который иногда впадал в состояние нервного отчаяния, вызванного каким-нибудь критическим замечанием, заявляя при этом, что он не верит критике.

Должно быть, я отвлеклась, думая о Пьетро, а тем временем Нэйпир продолжал:

— Я долго отсутствовал, миссис Верлен. Жил в Австралии, в имении кузины. Поэтому вы должны меня простить, если я лишен вашей английской дипломатичности. Я хотел бы рассказать свою версию… несчастного случая. Согласны выслушать ее?

Я кивнула.

— Представьте себе двух мальчиков… ну, не совсем, конечно, мальчиков. Бомону почти исполнилось девятнадцать, а мне почти семнадцать. Все, что делал Бомон, одобрялось; все, что делал я, вызывало подозрения. Именно так. Он был белой овечкой, а я черной. А черные овечки злопамятны: они вырастают такими, какими их хотят видеть окружающие. Итак, черная овечка становилась все чернее и чернее, пока однажды не взяла… ружье и не убила своего брата.

Если бы он выказал хоть какие-нибудь чувства, мне было бы приятнее. Но он говорил спокойно и хладнокровно, и неожиданно у меня мелькнула мысль: это не был несчастный случай.

— Все случилось так давно… — начала я неловко.

— В жизни случаются события, которые невозможно забыть. Ваш муж умер. Он был очень знаменит. Я, как вы изволили любезно заметить, филистер, заурядный человек, не получивший светского воспитания, однако и я наслышан о славе вашего мужа. Да и вы талантливы. — Его глаза внимательно смотрели на меня, и вдруг он сказал насмешливо: — Должно быть, вы достигли идиллии.

И когда он это произнес, я увидела Пьетро, глаза, полные ярости на то, что кто-то посмел усомниться в его гениальности, услышала голос, упрекающий меня. И подумала: этот человек знает, какой была наша семейная жизнь, и пытается испортить мои воспоминания. Да, он все-таки слишком жесток и любит разрушать. Он хочет растоптать мои мечты… и ему нравится мучить Эдит. Пусть мучает меня, если может, мне все равно, но только пусть не смеет насмехаться над моим замужеством.

— Мне не следовало так говорить, — заметил он, показывая, что понял мои чувства. Такое впечатление, что он вглядывался в мое прошлое и слышал саркастический смех Пьетро. — Я напомнил то, что вы предпочли бы забыть.

Спокойствие его голоса ранило гораздо больше, чем его насмешки, ибо я понимала, какой за ним кроется цинизм.

Я сказала:

— Действительно, мне нужно идти, чтобы подготовиться к уроку.

— Я провожу вас до дома, — ответил он.

— О, в этом нет необходимости.

— Мне все равно возвращаться этой же дорогой, впрочем, если вы хотите, чтоб я пошел другой…

— Не вижу причин, почему должна этого хотеть.

— Благодарю, — он отвесил легкий иронический поклон. — Искренне признателен.

Он открыл дверь и отошел, пропуская меня к ступеням. И сразу возникло ощущение неловкости: мне не нравилось, когда он шел так близко. Признание в убийстве брата лишало меня присутствия духа. Он казался торжествующим. А может, он не убивал? Я ни в чем не была уверена. Этот человек для меня загадка. Но меня это не касалось. Или все-таки касалось? Ведь он был здесь в одно время с Ромой, знал ее, говорил с ней. “Вы напоминаете мне ее”, — сказал он.

Я вздохнула свободнее, когда мы вышли из домика.

Когда мы подошли к раскопкам, он сказал совершенно неожиданно:

— Мы совершенно ничего не знаем о ее семье. Родители, я полагаю, тоже были археологи и погибли на службе.

— Чьи?

— Нашей таинственной леди, разумеется. Вас не удивило бы, если б в один прекрасный день она объявилась… каким-нибудь неожиданным образом? Вы же знаете, это исчезновение привлекло внимание к ее открытиям. Люди приезжали поглазеть на место, где исчезла женщина, а вовсе не на остатки римского завоевания.

Я сказала с легким раздражением:

— Вам не следует оскорблять ее подозрениями. Уверена, она их не заслуживает.

— Уверены?

— Я… Не думаю, что люди способны на подобное.

— У вас доброе сердце, и вы верите, что все кругом добры. С вами должно быть очень покойно.

Он начал рассказывать об открытиях, и я поняла, что он хорошо осведомлен. В частности, Нэйпир упомянул мозаичную мостовую. Он считал ее самой яркой из всех виденных в Британии.

Я неосторожно заметила:

— Применение льняного масла и воздействие солнечного света хорошо помогает восстановлению цветов. — Неосознанно я цитировала Рому. — Хотя, конечно, цвета проявились бы еще ярче, если бы на них действовало тропическое солнце.

— Вы показываете замечательные знания предмета! — Опять неверный шаг. Этот человек обладал способностью выбивать почву из-под ног. Он улыбнулся, и я заметила блеснувшую полоску зубов, таких же ярких в своей белизне, как и его голубые глаза на смуглом лице. — Вы случайно не археолог?

Я рассмеялась, но смущенно.

— Надеюсь, вы здесь не с тайной миссией? — он продолжал допытываться. — Не вылезете ночью из окна и не начнете подкапываться под фундамент нашего дома?

Я подумала: “Может, он и в самом деле знает? А если даже и так, что он может сделать? Он убил своего брата. Что он знает об исчезновении Ромы?” И произнесла как можно спокойнее:

— Если бы вы имели хоть какое-то представление об археологии, то понимали бы, что я не знаю почти ничего. Любому известно, что солнце и льняное масло восстанавливают цвет.

— Ну уж и любому. Я, например, об этом не знал. Но, возможно, я слишком плохо осведомлен.

Перед нами мелькнул дом, особенно великолепный на фоне синего моря.

— Единственное, что у нашей семьи есть общего с римлянами, — сказал он, — они тоже умели выбирать места для постройки дома.

— Чудесное место, — сказала я, растроганная видом.

— Рад, что оно вам нравится.

— Вы, наверное, гордитесь тем, что принадлежите к этому дому?

— Я предпочел бы сказать, что дом принадлежит нам. Вы когда-нибудь думали, сколько историй могли бы рассказать эти кирпичи, если б умели говорить? Вы романтик, миссис Верлен. — Опять Пьетро. Романтик под маской сдержанности… Неужели так заметно, несмотря на все мои усилия спрятать это поглубже после смерти Пьетро?

— Нет, действительно, — продолжал он, — какая жалость, что кирпичи не разговаривают. Они могли бы поведать много скандального. Но ведь вы верите в то, что люди добры, а, миссис Верлен?

— Я стараюсь, пока мне не докажут обратное.

— Философ, столь же прекрасный, сколь и музыкант. Какое сочетание!

— Вы смеетесь надо мной.

— Иногда мне доставляет большое удовольствие посмеяться. Но я не смею надеяться, что ваше великодушие распространится и на меня. Когда каинова печать проступает так ясно, то любым, даже самым добросердечным философам остается лишь смириться.

— Каинова печать… — откликнулась я эхом.

— О да, ее возложили на меня, когда я убил своего брата. — Он положил руку на лоб. — Здесь, вы знаете… Все ее видят, и вы тоже увидите, если посмотрите внимательно, миссис Верлен. А если даже и не увидите, то найдутся доброхоты, расскажут и объяснят, как ее следует искать.

Я сказала:

— Вы не должны так говорить. У вас такие горькие мысли…

— Горькие? — Он широко раскрыл глаза и засмеялся. — Нет, всего лишь реалистичные. Вы поймете. А если каинова печать стоит на человеке, смыть ее можно только чудом.

Солнце сверкало на воде, словно гигантская рука разбросала по ней бриллианты. За слепящей полоской воды угадывались мачты в Гудвиновых песках. Я смотрела на отдаленные города, и с этого места казалось, будто дома сбегали прямо в море.

Мы оба молчали.

Во дворе мы расстались, и я направилась в свою комнату, растревоженная встречей.

В тот же день позднее, когда выдалось свободных полчаса, я пошла в сад. У меня уже была возможность осмотреть его как следует, и, хотя я восхищалась террасами и цветниками, любимым местом стал маленький огороженный садик, который я обнаружила в день приезда. Одна стена скрывалась под сочной зеленью дикого винограда, и я представляла, каким ярким алым пятном придет сюда осень. Здесь царил покой, а мне было так необходимо остаться в одиночестве и подумать, ибо Нэйпир Стейси взволновал меня куда больше, чем я могла допустить.

Я сидела несколько секунд на скамье, глядя на пруд с лилиями, когда вдруг почувствовала, что не одна.

Среди зеленых кустов в дальнем конце сада стояла мисс Стейси, и так тихо, что я ее не заметила. На ней было зеленое платье, сливавшееся с листвой. Мне стало не по себе, когда я поняла, что она, должно быть, наблюдает за мной.

— Добрый день, миссис Верлен, — прокричала она весело. — Это ваше любимое место, я знаю. — Встав на цыпочки, она застенчиво погрозила мне пальцем. Я увидела в ее волосах зеленые бантики — в цвет платья.

Она, должно быть, заметила мой взгляд, потому что легко прикоснулась к ним.

— Когда я надеваю другое платье, то меняю и бантики. У меня есть бантики к каждому.

Удовлетворение проступило на ее лице, как будто она приглашала и меня восхититься ее вкусом. Ее движения и голос были такими молодыми, что я опять поразилась, увидев вблизи коричневые старческие пятна на шее и руках и морщины вокруг голубых глаз. Сейчас она выглядела даже старше, чем всегда.

— Вы изменились с тех пор, как приехали сюда, — заявила она.

— В самом деле? Разве это возможно? За такое короткое время?

Она села рядом.

— Здесь так тихо, спокойно. Это прелестный маленький садик, вы согласны? Ну, конечно, согласны. Такое ощущение, что ты отрезан от мира. Но на самом деле это совсем не так, вы знаете.

— Конечно.

— Вы это поймете. Вы кажетесь мне очень умной, миссис Верлен. Думаю, вы знаете еще многое помимо музыки.

— Благодарю вас.

— И… я рада, что вы приехали. Я определенно решила написать ваш портрет.

— Вы очень любезны.

— О, это может оказаться совсем нелюбезным, — она рассмеялась. — Некоторые художники совсем не любезны и не добры. По крайней мере, так думают их модели, потому что они пишут то, что видят, а моделям как раз это, может быть, хотелось бы скрыть.

— Ну, мне-то будет интересно узнать, какой вы видите меня.

Она кивнула:

— Еще не сейчас… Нужно немного подождать.

— Мы встречались всего один раз.

— Но я-то много раз вас видела. Вы мне очень интересны, миссис Верлен.

— Благодарю.

— И опять же, все может обернуться против вас. Многое зависит от обстоятельств.

Она сжала руки, как девочка, не желающая выдать свою тайну. Вот еще один член семейства, приводящий меня в смущение.

— Я видела, когда вы сегодня пришли, — и она закивала, как китайский болванчик. — С Нэйпиром, — добавила она.

Я осталась довольна, что смогла не покраснеть и не выдать своего замешательства.

— Мы встретились случайно, на римских развалинах, — сказала я довольно поспешно и тут же поняла, насколько глупо что-либо объяснять. Будто я извинялась.

Она еще три-четыре раза кивнула, что, как я поняла, должно означать, что она достаточно мудра и все понимает.

— Вас эти развалины очень интересуют, миссис Верлен?

— А кого они не интересуют? Они предмет всеобщего интереса.

Она повернулась ко мне и застенчиво взглянула из-под сморщенных век.

— Но некоторые интересуются гораздо более прочих. Вы не можете не согласиться с этим.

— Несомненно.

Она поднялась и опять сжала руки.

— Я тоже могу показать вам кое-какие развалины… совсем рядом. Хотите взглянуть на них?

— Развалины? — переспросила я.

Она поджала губы и кивнула.

— Пойдемте, — она протянула руку, и мне пришлось взять ее. Рука оказалась холодной и мягкой. Я отпустила ее, как только это показалось удобным.

— Да, — произнесла она, — у нас тут тоже есть развалины. Теперь, если вы так интересуетесь нами, вам пора на них посмотреть.

Она проскользнула к кованым железным воротам, открыла их и застыла в нерешительности, как фея из сказки, с таинственным выражением на лице. Я уловила ее волнение и спросила себя, почему в этом доме все так необычно.

— Развалины, — прошептала она как бы про себя… — Да, пожалуй, это можно было бы назвать развалинами. Не римские, конечно, а вполне современные. И в самом деле, почему бы семье Стейси не иметь собственные развалины по примеру римлян, — она хихикнула.

Я прошла через ворота, она закрыла их и догнала меня, а потом засеменила впереди, показывая дорогу и иногда оборачиваясь, чтобы улыбнуться мне своей детской улыбкой.

Мы пробрались через кустарник в ту часть сада, где я еще ни разу не была. Затем прошли по тропинке и вышли к ельнику, небольшому, но с толстыми, разлапистыми, густыми елями.

Между деревьями вилась тропинка; мисс Стейси семенила впереди, я шла следом, сомневаясь, так ли уж слегка она “не в себе”.

Но вот наконец я увидела цель путешествия. Это было похоже на круглую белую башню. Мисс Стейси прибавила шагу.

— Смотрите, миссис Верлен, — позвала она, — вот эти развалины.

Я поспешила за ней и увидела сруб, изнутри весь почерневший от пламени.

Сруб не был большим, просто одна круглая стена. Крыша частично разрушена, и сквозь нее просматривалось небо.

— Что это? — спросила я.

— Сруб, — ответила она замогильным голосом. — Сгоревший сруб.

— Когда он сгорел?

— Не очень давно, — и добавила многозначительно. — Когда Нэйпир вернулся.

— Что же это должно было быть?

— Маленькая часовня в лесу… хорошенькая маленькая часовенка, в честь Бомона.

— Вы хотите сказать, памятник?

Ее глаза вспыхнули:

— Как вы проницательны, миссис Верлен. Конечно, памятник, памятник Бью. После убийства отец велел построить часовню, чтобы он мог приходить сюда… или мы… помолчать среди этих безмолвных лесов, думая о Бомоне. Она простояла здесь несколько лет, а потом…

— Сгорела, — продолжила я.

Мисс Стейси подошла ближе и прошептала: — После возвращения Нэйпира.

— Как она сгорела?

Ее глаза загорелись гневом:

— Случайно. Нет… не случайно, а по злому умыслу.

— Вы хотите сказать, что кто-то сделал это намеренно? Но почему? Для чего?

— Из ненависти к Бью. Потому что Бью был красив и добр. Вот почему.

— Вы полагаете, что?..

Я заколебалась, а она хитро сказала:

— Продолжайте, миссис Верлен. Я полагаю?..

— Что кто-то сделал это намеренно? Я не вижу, кому это могло понадобиться.

— Здесь есть очень многое, миссис Верлен, чего вы не видите. Я хочу предостеречь вас.

— Предостеречь?

Еще один клоунский понимающий кивок:

— Нэйпир сжег ее, когда вернулся, ведь мы любили приходить сюда и вспоминать о Бомоне, чего он не выносил. Тогда он избавился от нее… как избавился от Бомона.

— Как вы можете так уверенно говорить? — спросила я почти зло.

— Я хорошо помню. Однажды вечером… было уже темно. Я почувствовала у себя в комнате запах дыма. Я первая это обнаружила. Я вышла из дому и сначала не поняла, откуда идет запах. Потом увидела… бросилась бежать… и бежала, бежала к ельнику, а там… эта прекрасная часовня… а вокруг летают искры… Я созвала всех, но было уже поздно, пожар не удалось потушить. Теперь это сруб и ничего более.

— Наверное, здесь было очень мило, — сказала я.

— Да, замечательно. Здесь царил мир и покой. И мой дорогой Бью был здесь. Вот почему Нэйпир не смог этого перенести. Вот почему он ее сжег.

— Но ведь нет никаких доказательств, — начала я и остановилась, а затем торопливо добавила: — Я должна еще подготовиться к занятиям, так что, пожалуй, мне пора.

Она рассмеялась.

— Похоже, вы собираетесь оправдывать его. Я же говорила, вы еще встанете на его сторону.

Я сказала холодно:

— Не в моих правилах вставать на чью-либо сторону, мисс Стейси.

Она снова засмеялась и сказала:

— Да ведь нам часто приходится делать то, что не в наших правилах, не так ли? Вы вдова. Я в некотором роде тоже, — ее лицо неожиданно омрачилось и стало совсем старым. — Я понимаю… А он… ну, что ж, некоторых привлекает зло.

Я сказала резко:

— Решительно не понимаю вас, мисс Стэйси, и мне в самом деле нужно работать. Благодарю, что вы показали мне эти… руины.

Я повернулась и быстро ушла. Разговор с ней произвел на меня не только неприятное, но и отчетливо зловещее впечатление.

Двумя днями позже произошло еще более неприятное событие.

Я направилась в классную, разыскивая Эдит, и уже хотела открыть дверь, как вдруг услышала ее голос, почти крик, в котором слышалось страдание:

— А если я не стану, ты расскажешь? О… как ты можешь!

Меня потрясли не столько слова, сколько душевная мука, с которой они были произнесены.

Я остановилась, не зная, что предпринять. Не хотелось, чтобы кто-нибудь решил, будто я подслушиваю. Все-таки в доме я новый человек и, возможно, излишне драматизирую ситуацию. Не стоит в этих девочках видеть больше, чем просто детей.

Этот момент был гораздо более важным, чем мне подумалось тогда. Сколько раз впоследствии я ругала себя, что не осмелилась войти в комнату. Вместо этого я тихо и осторожно удалилась.

Эдит ссорилась в классной с кем-то, кто угрожал ей.

Оправдать меня могло только то, что я считала их детьми.

Полчаса спустя, когда я занималась с Эдит, она играла так ужасно, что я даже подумала: “Она никогда уже не будет играть лучше”.

Но она, конечно, обезумела от страха.

Глава четвертая

Я опять сидела в комнате, соседней с комнатой сэра Вильяма, и играла для него. Сперва “К Элизе”, а затем ноктюрны Шопена. Мне казалось, здесь играется лучше всего, может быть, потому, что комната принадлежала прежде той, которая, как и я, любила музыку, и поэтому здесь сохранилась некая благоприятная аура. Пьетро опять посмеялся бы над моими фантазиями. “Артист не нуждается ни в какой особой атмосфере, — говаривал он, а сам ее создает.”

Образ Пьетро тускнел в моей душе, когда я думала об Изабелле, матери Нэйпира, которая любила музыку, могла стать известной пианисткой, но оставила честолюбивые мечты ради замужества. Да, судьбы наши в чем-то схожи. Но у нее было двое сыновей, одного из которых она любила гораздо больше, чем другого, и когда любимый сын погиб, она взяла ружье и ушла в лес…

Отыграв час, я остановилась и направилась к дверям. Миссис Линкрофт, сидевшая с сэром Вильямом, попросила меня зайти и кивком пригласила сесть.

— “Сэр Вильям хочет поговорить с вами”, — сказала она.

Я села рядом, и он медленно повернулся ко мне.

— Ваше исполнение берет за душу, — сказал он. Миссис Линкрофт на цыпочках вышла из комнаты и оставила нас вдвоем. — Оно напоминает мне, — продолжал он, — манеру моей жены. Правда, она играла не так блестяще.

— Наверное, у нее было меньше практики.

— Да, конечно. Ее обязанности хозяйки…

Я поспешно произнесла:

— Да, разумеется.

— Как вы находите своих учениц?

— У миссис Стейси есть некоторые способности.

— Незначительные, да?

— Достаточные, чтобы получать огромное удовольствие от игры на фортепьяно.

— Понимаю. А остальные?

— Их игра… удовлетворительна.

— Что ж, и это неплохо.

— Даже очень неплохо.

Мы замолчали, и я, решив, что он задремал, вознамерилась удалиться на цыпочках.

Я уже поднялась, как он вдруг сказал:

— Надеюсь, вам здесь комфортно, миссис Верлен?

Я уверила, что так оно и есть.

— Если что-нибудь понадобится, скажите миссис Линкрофт. Она распоряжается по хозяйству.

— Благодарю вас.

— Вы уже познакомились с моей сестрой?

— Да.

— И, наверное, нашли ее несколько странной.

Я не нашлась, что ответить, но он продолжал:

— Бедная Сибилла, в юности она пережила несчастную любовь. Она собиралась замуж, но что-то разрушилось. С тех пор она никогда не была прежней. Мы все вздохнули с облегчением, когда она снова начала интересоваться семейными делами, но прежнего благоразумия уже не проявляла. Она стала одержимой. Вероятно, Сибилла говорила с вами о наших семейных делах. Она со всеми говорит. Вы не должны принимать ее слова всерьез.

— Да, она говорила со мной.

— Я так и думал. Гибель моего сына сильно на нее повлияла. Как и на всех нас. Но на нее особенно… — Его голос упал. Он явно вспоминал тот ужасный день, когда умер Бомон… а потом и жена ушла с ружьем в лес. Двойная трагедия. Мне было так жаль его. Мне было жаль даже Нэйпира. Сэр Вильям говорил о Нэйпире, и его голос только обострял мои чувства.

— Теперь, когда мой сын женился, у нас будет немножко больше развлечений, чем раньше. Как вам известно, миссис Верлен, я хотел бы, чтобы вы играли моим гостям.

— Буду рада. Что бы вы хотели услышать?

— Решим позднее. Обычно для гостей играла моя жена…

— Понимаю, — сказала я мягко.

— А теперь это будете делать вы, и все снова станет похоже…

Казалось, он не сознавал, что уже перестал говорить. Он наклонился вперед и коснулся звонка, и миссис Линкрофт вошла так быстро, что мне стало понятно: она стояла за дверьми и слушала.

Я поняла, чего от меня ждут, и ушла.

Я начала понемногу оживать — не то чтобы чувствовать себя счастливой, но просто интересоваться происходящим вокруг. В моей душе росло сильное любопытство, объектом которого стал Нэйпир Стейси, как в Париже Пьетро был предметом моего обожания. Тогда это была любовь, теперь же — ненависть. Нет, слишком сильно сказано. Неприязнь, не более. Но в одном я была уверена: мое отношение к Нэйпиру Стейси никогда не смягчится. Неприязнь легко могла перерасти в ненависть. Он страдал из-за случившегося, и в глубине души я нисколько не сомневалась, что это был несчастный случай, но он не имел никакого права мучить свою бедную жену. Он являлся человеком, который, причинив боль себе, находит удовлетворение в том, чтобы мучить других, и я презирала его, не верила ему, он был мне неприятен. Но чтобы восстановить справедливость, скажу, что была ему благодарной: именно он заставил меня снова испытывать какие-то чувства. Возможно, мне тогда нужна была именно сильная неприязнь.

Последние недели я все меньше думала о Пьетро. Случалось часами, я уже не вспоминала его. Я была поражена тем, что оказалась способна предать свои воспоминания.

Однажды, освободившись от занятий, я решила отправиться в дальнюю прогулку, чтобы как следует обдумать перемену в себе, и тропинка привела меня к морю. Выдался яркий день, дул свежий ветер. Я с радостью наполняла легкие бодрящим воздухом.

Что мне делать дальше? — спрашивала я себя. В Ловат-Стейси я не могу остаться навсегда, положение мое здесь непрочно. Все три девочки, которым я преподаю музыку, за исключением Эдит, не отличаются способностями. Она же — замужняя женщина, у которой скоро могут появиться дети. Эта мысль поразила своей нелепостью. Нэйпир — отец… и отец ребенка Эдит! Но ведь они женаты, так что почему бы и нет? А когда она станет матерью, покажутся ли ей необходимыми уроки музыки? Я должна еще играть для гостей сэра Вильяма, но кто же станет держать пианиста на постоянном жалованье для случайных музыкальных вечеров. Нет, мое положение весьма ненадежно, и меня могут скоро уволить. А что потом? Я одна в целом мире. Денег мало. Молодость ушла. Разве мне не следует позаботиться о будущем? Но как можно знать, что тебя ждет… Однажды я уже запланировала, что мы с Пьетро будем вместе до конца наших дней. Конечно, наперед не угадаешь, но мудрые люди планируют и строят свою жизнь так, чтобы потом не сидеть без гроша в кармане.

Я пошла по тропинке, извилисто спускающейся к морю, и вышла на песчаный берег. Надо мной поднимался совершенно белый утес, еще выше находился Ловат-Стейси, но видеть его мне мешал утес, нависавший надо мной наподобие полки.

Печальные крики чаек навевали покой, и тут я услышала голос, зовущий меня: “Миссис Верлен, миссис Верлен. Куда вы идете?”

Я обернулась и увидела Алису, бегущую ко мне, с развевающимися светло-каштановыми волосами.

Она подбежала, запыхавшаяся, раскрасневшаяся.

— Я видела, как вы спускались сюда, — сказала она, задыхаясь. — И побежала, чтобы остановить. Здесь опасно.

Я смотрела на нее, не веря.

— Да-да, — повторила она. — Здесь опасно. Смотрите, — она взмахнула руками. — Мы находимся как бы в пещере. Прямо в нее заливается вода — и вы оказываетесь отрезанной еще задолго до того, как прилив достигнет своей высшей точки. Что вы тогда станете делать? — Она опять свела руки за спиной и посмотрела на нависающий утес. — Этим путем вы уже не пройдете, сами видите: вы окажетесь отрезаны и уже не выберетесь, пока вода окончательно не спадет.

— Благодарю тебя за предупреждение.

Она сказала:

— Сейчас еще все в порядке, но минут через десять начнется прилив. Пойдемте, миссис Верлен.

Она повела меня тем же путем, которым я пришла сюда, и, когда мы обогнули скалу, я увидела, как высоко поднялась вода. Она была права: эта часть берега оказывалась полностью отрезанной.

— Видите, — сказала она.

— Да.

— Здесь может быть опасно. Некоторые здесь тонули.

Я сказала неожиданно:

— А не могло это случиться с Ро… с той женщиной-археологом?

— Отчего же, это вполне вероятно. А она вас очень интересует, правда?

— В исчезновении любого человека кроется тайна, что само по себе уже интересно.

— Да, конечно. — Она протянула мне руку, чтобы помочь взобраться на скалу. — Пришла сюда и утонула. Это было вполне возможно.

Я взглянула на воду и представила, как она подкрадывается к Роме. Рома плохо плавала, и ее вполне могло унести в море.

— Но тогда ее тело должно было всплыть.

— Да, — согласилась Алиса, — но иногда тела уносит в море. Думаю, нужно соблюдать осторожность. Особенно тем, кто здесь впервые.

Я рассмеялась.

— Я буду осторожна.

— Она облегченно вздохнула и, улыбнувшись, стала прехорошенькой.

— Предпочтете дальше идти одна? — спросила Алиса.

— А ты хочешь пойти со мной?

— Только если вы не возражаете.

— Я буду рада, если ты составишь мне компанию.

Ее улыбка была ослепительной, и я опять ощутила симпатию к ней. Непонятно, почему Аллегра всегда так старается подчеркнуть, что Алиса — дочь экономки.

Она неторопливо вышагивала рядом со мной и рассказывала о цветах, росших на обочине.

— Смотрите, какие прелестные голубые цветочки, миссис Верлен. Это вероника и земляной плющ. Мистер Браун рассказывает нам и водит нас на прогулки, чтобы показать цветы. Разве не прекрасная мысль?

— Замечательно.

— Наука называется ботаника. Эдит ее очень любит. Думаю, ей очень не хватает наших уроков. Наверное, она с удовольствием пришла бы на занятия. Но замужняя леди ведь не может ходить в школу, правда? Ой, смотрите, миссис Верлен, стриж! Вон он, видите его? Я люблю приходить сюда в сумерки. Тогда можно увидеть сову. Мистер Браун рассказывал нам о птицах. Голоса у них похожи на скрип старой прялки, и они охотятся за ночными бабочками.

— Тебе, наверное, нравятся уроки ботаники.

— О да, но теперь, когда Эдит больше не ходит, уже не так нравятся. Да и мистеру Брауну они раньше, кажется, нравились больше.

Я опять почувствовала тревогу, пробудились мои старые подозрения.

— Чайки улетают с побережья, миссис Верлен. Верный признак шторма на море. Они летят прямо сотнями, и я, когда вижу их, вспоминаю моряков.

И она запела высоким чистым детским голосом:

Господи наш, мы взываем к Тебе:

Тех защити, кто в пучине, в борьбе.

Она вздрогнула.

— Как это, наверное, ужасно — тонуть. Говорят, когда тонешь, то заново переживаешь всю свою жизнь. Вы верите?

— Не знаю, а проверять как-то очень не хочется.

— Дело в том, — продолжала Алиса задумчиво, — что утонувшие не могут сказать нам, правда ли это. Если бы они возвращались… Говорят, те, кто умер насильственной смертью, возвращаются. Они не могут упокоиться. А в это вы верите?

— Нет, — сказала я твердо.

— Слуги говорят, что Бомон иногда возвращается.

— Я так не думаю.

— Это они так говорят. А еще они считают, что Бомон стал приходить чаще после возвращения мистера Нэйпира.

— Да что ты! И почему же?

— Он сердится на Нэйпира за то, что тот вернулся. Ведь это Нэйпир заставил его уйти, вот он и хочет, чтобы Нэйпира прогнали.

— А я думала, Бомон был добрым. Видимо, это не так, если он хочет наказать брата за тот несчастный случай.

— Да, — произнесла она медленно. — Но, может, он вынужден. Умершие таким образом бывают иногда вынуждены преследовать живых. Вы согласны?

— Я согласна, что это полная чепуха.

— А как же тогда огоньки в разрушенной часовне? Говорят, в ней живут духи. А там действительно есть огоньки. Я сама их видела.

— Ты их просто вообразила.

— Я так не думаю. Моя комната находится на верхнем этаже, как раз над классной. Из нее далеко видно, и я своими глазами видела огоньки. Честное слово.

Я молчала, и она продолжала совершенно серьезно:

— Вы мне не верите. Считаете, я все вообразила. Можно, я покажу их вам, когда снова увижу? Но, может, вы не захотите их видеть.

— Если они существуют, я их увижу.

— А я увижу обязательно.

Я улыбнулась:

— Удивляюсь тебе, Алиса. Ты казалась мне очень практичной.

— О, миссис Верлен, я такая и есть, но если там что-то существует, то как раз непрактично притворяться, будто этого нет.

— Практичным будет попытаться найти причину.

— Причина в том, что Бомон не может упокоиться.

— Или кто-то устраивает трюки. Я дождусь и увижу огоньки, а уж потом стану искать причину.

— Вот уж кто практичен, так это вы, миссис Верлен, — сказала Алиса.

Я молча согласилась с ней и перешла к музыке и музыкантам. Об этом мы и говорили до самого дома.

— Должна сказать, — заявила миссис Рендолл, — что это принесет нам массу сложностей. После всего, что мы сделали… я удивляюсь. А уж пастор-то…

Ее пухлые щеки тряслись от негодования, когда мы шли по дорожке к дверям школы. Я пришла заниматься музыкой с Сильвией, пока Аллегра и Алиса на уроке у помощника священника.

Миссис Рендолл возмущалась несколько минут, прежде чем мне удалось, наконец, выяснить причину ее негодования.

— Такой хороший помощник… и что он собирается делать в своих заморских странах, я ума не приложу. Иногда у себя дома можно найти гораздо более полезное занятие. И пора серьезным молодым людям понять это.

— Я и не знала, что мистер Браун уезжает.

— Именно это он и намеревается сделать. А как быть нам, я просто не представляю. Он, видите ли, намерен отправиться в какую-то деревню в Африке и учить там язычников! Милое дело! Я сказала ему, что все это наверняка кончится тем, что его зажарят на ужин.

— Я думаю, он услышал зов сердца.

— Зов сердца, вот еще глупости! Мог бы почувствовать этот зов и дома, работая в нашей школе. С чего ему вздумалось отправиться в Богом забытое место. Я сказала ему: “Вас убьет жара, мистер Браун, если раньше этого не сделают каннибалы.” И я не шутила. Я ему прямо заявила, что виноват в этом будет только он сам.

Я думала о тихом молодом человеке… и об Эдит. Интересно, связано ли его решение уехать с чувствами к ней? Мне было жаль их: они напоминали двух беспомощных детей, застигнутых врасплох своими чувствами.

— Я велела пастору побеседовать с ним. Хорошего помощника очень трудно найти, а пастор так перегружен работой. Я уж подумываю, не посоветовать ли пастору обратиться за помощью к епископу. Если бы епископ сказал мистеру Брауну, что его долг — остаться…

— А мистер Браун так хочет уехать? — спросила я.

— Хочет! Не то слово! Этот юный идиот просто рвется. Правда, сообщив о своем намерении пастору, он все мрачнел и мрачнел с каждым днем. Не понимаю, как это он мог прийти к такому глупому решению. И как раз когда пастор… и я… обучили его всему как следует.

— А вы не можете отговорить его?

— Хочу попытаться, — ответила она твердо.

— А пастор?

— Моя дорогая миссис Верлен, если уж я не смогу этого, то и никто не сможет.

А Эдит? — спросила я себя, входя в дом. Увидев Эдит в то утро, я заметила, какой покинутой она выглядела. Играя пьесу Шумана, она все время сбивалась, неверно брала темп, несколько раз сфальшивила.

Бедная Эдит! В такие юные годы — уже столько ударов судьбы. Как бы я хотела помочь ей!

После того как я в очередной раз сыграла сэру Вильяму, в комнату вошла миссис Линкрофт и сказала, что он хочет поговорить со мной.

Я села на стул рядом с ним, и он сообщил, что назначил день приема, когда я должна играть гостям.

— Играть придется около часу, не более, миссис Верлен, но я сам выберу пьесы и сообщу их заранее, чтобы вы могли ознакомиться, если нужно.

— Буду вам признательна.

Он кивнул.

— Моя жена всегда нервничала в таких случаях. Правда, потом ей нравилось, но позже. Она никогда не могла играть для большого общества. В семейном кругу все обстояло, конечно, по-другому.

— Когда играешь перед публикой, всегда нервничаешь. Мой муж тоже волновался и…

— Он ведь был гений.

Он закрыл глаза, и я поняла, что должна уйти. Миссис Линкрофт говорила мне, что он вдруг стал быстро уставать и доктор предупредил, что при малейших признаках усталости ему необходим полный покой.

Итак, я поднялась и ушла. Мне встретилась миссис Линкрофт и благодарно улыбнулась. Я заметила ее ласковое отношение ко мне, и оно мне было приятно.

Музыкальный вечер был явно большим событием. Девочки только о нем и говорили.

Аллегра сказала:

— Будет, как в старые времена… когда я еще не родилась.

— Да, — подтвердила Алиса серьезно, — мы узнаем, как здесь было до нашего появления.

— Нет, не узнаем, — возразила Аллегра, — потому что все будет совершенно по-другому. Вместо леди Стейси играет миссис Верлен. А потом, никого не застрелят, и никто не покончит с собой, и никто не соблазнит служанку цыганку.

Я сделала вид, что не слышу.

Они взбудоражены еще и тем, что, хотя и не будут ужинать со всеми, им разрешено присутствовать на моем “концерте”, который должен состояться между девятью и десятью часами.

По этому случаю им сшили новые платья, и они выглядели очень довольными.

Я решила надеть то платье, которое не носила со дня смерти Пьетро. Да и надевала-то лишь однажды — на тот, последний, концерт. Особое платье для особых случаев. Бархатное, густого бордового цвета, с длинной ниспадающей юбкой и туго облегающим корсажем, слегка открывавшим плечи. Спереди к корсажу приколот искусственный цветок — палевая орхидея, такого нежного цвета и так изящно сделанная, что казалась живой. Пьетро увидел ее в окне цветочной лавки на улице Сент-Оноре и купил для меня.

Не думала, что мне придется еще когда-либо надевать это платье. Я держала его в коробке, которую не открывала до сего дня. Но, узнав, что буду играть перед публикой, я подумала именно об этом наряде и поняла, что он предназначен как раз для подобного случая и придаст мне смелости, в которой я так нуждалась.

Я вынула платье из коробки, из бесчисленных слоев папиросной бумаги, и разложила на кровати. Как все сразу нахлынуло на меня… Пьетро поднимается на сцену, надменно кланяется, быстро ищет меня взглядом, находит и улыбается, успокоенный, потому что я здесь, потому что я разделяю с ним каждый триумф и так же сильно переживаю за его успех, как и он сам, и он всегда может сказать мне: “У тебя никогда так не получится”.

Стоило вспомнить тот вечер, как захотелось броситься на мягкий бархат и оплакать свое прошлое.

Убери его. Забудь о нем. Надень что-нибудь другое.

Ну, нет. Я надену это платье непременно, и ничто мне не помешает.

Пока я рассматривала платье, дверь тихонько приоткрылась и заглянула мисс Стейси.

— А, вот вы где, — она подошла к кровати. Рот ее приоткрылся от удивления. — Какое прелестное! Оно ваше?

Я кивнула.

— Я и не знала, что у вас есть такой замечательный наряд.

— Оно хранилось у меня… много лет.

— А… когда ваш муж был жив?

Я кивнула.

Она внимательно посмотрела на меня и сказала:

— У вас очень блестят глаза. Вы плачете?

— Нет, — ответила я, а потом, пытаясь объяснить свое состояние, добавила: — Я надевала его на тот последний его концерт.

Она опять закивала, как китайский болванчик, но я почувствовала к ней симпатию.

— Я тоже страдала, — сказала она, — и пережила то же самое… почти. И понимаю вас.

Потом она подошла еще ближе и прикоснулась к платью.

— Бантики из того же бархата выглядели бы очень мило в ваших волосах, — сказала она. — Пожалуй, я закажу себе новое бархатное платье. Правда, другого цвета… нежно-голубого. Будет очень мило, как вы думаете?

— Да, очень, — ответила я.

Она кивнула и ушла, раздумывая. Я уверена, у нее скоро появится бархатное платье, и именно нежно-голубого цвета, и маленькие бантики в тон.

Несколько дней спустя сэру Вильяму резко стало хуже, и миссис Линкрофт очень обеспокоилась. Дни и ночи она проводила в его комнате, а когда я встретилась с ней, она сказала, что есть небольшое улучшение.

— Нам нужно соблюдать осторожность, — пояснила она. — Еще один удар может оказаться роковым, сэр Вильям очень слаб.

Она выглядела очень встревоженной, а я подумала, как ему повезло с экономкой, которая в мгновение ока может превратиться в первоклассную сиделку.

Я созналась ей в своих мыслях, а она отвернулась, наверное, для того, чтобы скрыть чувства.

— Никогда не забуду, что он сделал для Алисы, — сказала она.

Поскольку она, кажется, все еще не могла справиться с собой, я решила перевести разговор на другое:

— Полагаю, прием будет отменен?

— Нет-нет. — Она сразу взяла себя в руки. — Сэр Вильям предупредил, что вечер обязательно состоится. Приготовления идут полным ходом. И он уже поставил в известность мистера Нэйпира. — Она нахмурилась. — Вначале я забеспокоилась, потому что Нэйпир всегда так расстраивает его. Нет, конечно, это не его вина, — продолжала она торопливо. — Но один его вид… Он старается держаться как можно дальше от отца. Хотя на этот раз… все прошло очень хорошо.

— Очень жаль… — начала я.

— Семейные ссоры — самое ужасное, — сказала она. — Но я надеюсь, что со временем… — голос ее упал. — Я думаю, когда появятся дети… Сэр Вильям с нетерпением ждет внуков.

В дверь постучали, и вошла Алиса. Она сдержанно улыбнулась и сказала:

— Мистер Нэйпир хочет видеть вас, миссис Верлен. Он в библиотеке.

— Сейчас? — спросила я.

— Он сказал, когда вам удобнее.

— Спасибо, Алиса.

Она мешкала, а мне хотелось, чтобы она ушла, потому что я собиралась причесаться перед тем, как идти в библиотеку, и не хотела, чтобы Алиса видела это. Она была очень наблюдательной девочкой.

— Вам очень хочется играть перед всеми этими людьми, миссис Верлен?

— Ну… в общем, да.

Я украдкой рассматривала свои нерасчесанные волосы. Пожалуй, надо поднять их наверх: это увеличит мой рост и придаст солидности. Я провела рукой по платью. Нет, лучше надеть бледно-лиловое в тонкую белую полоску. Оно больше подойдет. Я купила его в одном из маленьких магазинчиков недалеко от улицы Риволи. Пьетро любил, чтобы я хорошо одевалась, — когда, конечно, стал знаменит. Но и до того я позволяла себе покупать красивую одежду… в отличие от Ромы.

Потом я посмотрела на свое коричневое габардиновое платье. Оно удобно, хорошего покроя, но не самое лучшее в моем гардеробе. Господи, и зачем только меня позвали. Я не могла переодеться, пока Алиса находилась здесь, но, по крайней мере, расчесала волосы.

— У вас довольный вид, миссис Верлен, — заметила она.

— Довольный?

— Даже более того. Совершенно не такой, как всегда.

Я поняла, что выдала свое волнение перед этой схваткой, потому что мысленно уже столкнулась с Нэйпиром Стейси.

Я пошла за Алисой и спустилась в библиотеку. Мне пришлось побывать в этой комнате только один раз, и еще тогда меня поразило, как она отделана дубовыми панелями. В ней имелись своды, разделенные пилястрами, увенчанные фризами и карнизом. Резьба не только была самой затейливой в доме: в сложном узоре переплетались руки трех семейств — Стейси, Бомонов и Нэйпиров.

Одна стена полностью закрывалась изысканнейшим гобеленом, который заинтересовал меня не только искусством переплетения по льняной основе шерстяных и шелковых нитей, но и сюжетом: Юлий Цезарь высаживается на берег. Мисс Линкрофт, показывая комнату, сообщила, что гобелен начат вскоре после постройки дома, но потом его убрали и забыли более чем на сто лет. Впоследствии одна из дам семьи совершила какой-то проступок при дворе, за который была отлучена, она-то и обнаружила незавершенную работу и закончила ее во время своего изгнания. В таком доме, как этот, в любой момент можно встретить подобного рода сюжеты, звенья связи с минувшим.

Остальные три стены заставлены стеллажами с книгами; некоторые, в старинных кожаных переплетах с позолоченными корешками, находились за стеклом. На паркетном полу лежали персидские ковры, в амбразурах окон были устроены сиденья, в центре комнаты располагался дубовый стол с несколькими креслами.

В библиотеке царила торжественная атмосфера. Я представила, как в течение нескольких веков вокруг этого стола собирались семейные советы. Здесь, без сомнения, допрашивали и Нэйпира после гибели брата.

Нэйпир, сидевший за столом, поднялся при моем появлении.

— А, — сказал он, — миссис Верлен. — В его глазах, казалось, опять зажглись огоньки, сделавшие их еще более пронзительно-голубыми. Я называла их лукавыми, но в них было нечто большее, чем лукавство. Он с нетерпением ждал меня, чтобы доставить несколько неприятных минут.

— Садитесь, пожалуйста, — тон был мягким, бархатистым.

Это уже опасно, — сказала я себе.

— Полагаю, вы уже догадались, что я хочу поговорить о вашем концерте. Настройщики уверили меня, что рояль в большом зале в прекрасном состоянии, и все должно пройти замечательно. Не сомневаюсь, вы доставите всем нам огромное удовольствие.

— Благодарю вас. — Какая вежливость, подумала я. В чем же он меня уязвит?

— Вам когда-нибудь приходилось выступать на сцене, миссис Верлен?

— Строго говоря, нет.

— Понятно. Наверное, вы к этому не стремились?

— Нет, отчего же, — сказала я, — стремилась, и даже очень. — Он поднял брови, а я торопливо закончила:

— Но, пожалуй, этого недостаточно.

— Хотите сказать, что вам не удалось достичь необходимого уровня?

— Именно так.

— Значит, ваше честолюбие оказалось недостаточно сильным.

Я заметила как можно холоднее:

— Я вышла замуж.

— Но это не причина. Надо полагать, существует немало женатых и замужних гениев.

— Никогда не утверждала, что я — гений.

Его глаза замерцали.

— Вы оставили свою карьеру ради замужества, — сказал он. — Но ваш муж был более счастливым. Он своей карьеры не оставил.

Я растерялась при этих словах. Я боялась, что голос выдаст мои чувства, если заговорю. Как я ненавидела этого человека! А он продолжал:

— Я подобрал пьесы, которые вам предстоит играть для нас. Уверен, вы одобрите мой выбор. Великие мастера, любимцы публики… Я знаю, вы оцените их по достоинству.

Я не ответила. Перед глазами стоял Пьетро и сцены из прошлого. Его эгоизм, моя обида на него за те жертвы, которые я принесла и о которых постоянно ему напоминала.

Кто этот человек, считающий себя вправе заставлять меня вспоминать все это. Я не должна стоять здесь и позволять мучить меня. Я взяла ноты, которые он положил на стол.

— Благодарю вас, мистер Стейси.

Я взглянула на листки у себя в руках. Лист. Венгерские танцы. Рапсодия № 2. Музыка, которую играл Пьетро на своем последнем концерте.

Мне показалось, что я поднимаюсь в воздух. Нет сил оставаться здесь дольше.

Я повернулась, Юлий Цезарь с гобелена поплыл перед моими глазами. Я ухватилась за ручку двери и оказалась снаружи.

Он знает, подумала я. Он выбрал эти пьесы намеренно, желая поиграть на моих нервах. Ему хочется помучить, заставить выдать себя, а самому — позабавиться, как мальчишке, который бросает в банку двух пауков и наблюдает, как они реагируют друг на друга.

Точно так же он мучил и Эдит. А теперь его внимание переключилось на меня. Я явно интересовала его. Почему? Может быть, он знал обо мне больше, чем я думала?

Ведь надо же, он озаботился тем, чтобы найти именно те пьесы, которые Пьетро играл в тот вечер. Возможно, их упоминали тогда в какой-нибудь из газет.

Что же он еще знает обо мне?

В один из предшествующих приему дней Алиса сообщила, что Эдит плохо себя чувствует, и я направилась к ней в комнату навестить.

Это и были апартаменты, в которых скрывался Карл I во время Гражданской войны. Фактически они состояли из двух спален — первой, основной, которую занимал Нэйпир, и второй, большей, которую занимала Эдит. В ней стояла огромная кровать с балдахином на четырех резных столбах. Изголовье кровати и сам балдахин украшались позолоченными фигурками, столбы — резными цветами, а портьеры были голубого бархата. Богато украшенная кровать напомнила мне, что здесь — брачный покой. Соседняя комната, в которой как раз и скрывался Карл I, обставлена гораздо скромнее, насколько я могла видеть через открытую дверь. К четырехспальной кровати из резного дерева приставлены деревянные ступеньки, чтобы удобнее было забираться. В той, первой, комнате обстановка, без сомнения, сохранилась с времен Гражданской войны, а здесь мебель более поздних времен и более элегантная.

В этом брачном покое я была впервые и чувствовала некоторое смущение: ведь это брачное ложе Нэйпира и Эдит. Любопытно, какими могли быть их отношения, если она его так боялась, а он так ее презирал.

У стены стоял туалетный столик, над которым висело большое зеркало в золоченой раме; я заметила также бюро из шелкового и красного дерева с позолотой, украшенное витыми столбиками. Это, наверное, самая элегантная комната во всем доме, особенно по сравнению с мрачной соседней.

Мне неудобно было рассматривать комнату, тем более что я пришла к Эдит, а не на экскурсию.

Она сидела в богато украшенной постели, такая маленькая и потерянная; чудные волосы, заплетенные в две косы, лежали на плечах.

— О миссис Верлен, я… ужасно боюсь.

— Чего? — спросила я.

Она закусила губы.

— Завтра вечером… Я должна быть гостеприимной хозяйкой, а я до ужаса боюсь этих людей. Я не могу их встречать.

— Да что же в них такого страшного? Они просто гости.

— Но я даже не знаю, что сказать. Как бы я хотела не ходить туда. — Она посмотрела на меня с надеждой, словно умоляя придумать оправдание для ее отсутствия.

— Вы привыкнете к этой роли. Бессмысленно пытаться избегать ее в этот раз. В следующий раз вам все равно придется встречать гостей. Уверена, со временем вы даже сочтете эту обязанность приятной.

— Я подумала, может, вы… могли бы… заменить меня.

Я была поражена.

— Но я даже не собираюсь оставаться на ужин, а просто спущусь, чтобы поиграть для гостей.

— Вы бы сделали все гораздо лучше меня.

— Благодарю вас, но я ведь не хозяйка дома, а просто работаю здесь.

— Я думала, может быть, вы поговорите с Нэйпиром.

— И предложу ему себя на ваше место? Вы и сами понимаете, что это невозможно.

— Да, понимаю, — сказала Эдит. — О, надеюсь, мне станет лучше. Но он бы послушал вас.

— Уж если кому и говорить с вашим мужем, то лучше вас самой никто этого не сделает.

— Нет, — сказала Эдит, прикрыв глаза рукой, и добавила: — Вас он, по крайней мере, замечает, миссис Верлен, а он замечает немногих.

Я рассмеялась, но меня охватило сильнейшее беспокойство. Он интересуется мной. Почему?

Я сказала резко:

— Сейчас вы должны встать и как следует погулять. Перестаньте нервничать. Когда все закончится, еще удивитесь, что так волновались по пустяковому поводу.

Эдит опустила руки и горестно смотрела на меня.

Какой же она все-таки ребенок! Но мои слова произвели на нее впечатление.

— Я постараюсь, — сказала она.

Как тихо в большом зале! На помосте стоял рояль. Из теплиц сюда должны принести корзины с цветами. Наверное, тюльпаны и гвоздики. Кресла уже расставлены. Похоже на концертный зал… очень своеобразный, с рыцарскими доспехами, стоящими у лестницы, с оружием, развешанным на стенах, — вооружением семейств Стейси, Нэйпиров и Бомонов вперемежку.

Я буду сидеть там, в своем бордовом бархатном платье, такая же, как в тот роковой вечер.

Нет, другая. На этот раз я буду не среди публики, а там, на сцене.

Я поднялась на помост, села за рояль. Не нужно думать о Пьетро. Пьетро умер. Если бы он находился там, среди публики, я наверняка боялась бы сбиться и заслужить его насмешку. Я сознавала бы, что он здесь, прислушивается и ловит каждую фальшивую ноту, каждый неуверенный звук, и чувствовала бы, что хоть он и беспокоится за меня, а все же надеется, что мое исполнение будет хуже его.

Я заиграла. Этих пьес я не играла с тех пор. Я сказала тогда себе, что не смогу этого выдержать. Но теперь я все-таки играла, и меня охватывало то же волнение, которое испытывал композитор, сочиняя их. Да, оно витало здесь, это божественное вдохновение, рождающееся где-то в сферах небесных. Это было прекрасно. Играя, я не видела Пьетро, его волос, разлетающихся по спине, когда он встряхивал головой в творческом возбуждении. Сейчас для меня музыка означала то же, что и в те далекие дни, когда я еще не встретила Пьетро. Играя, я испытывала самые возвышенные чувства.

Когда я остановилась, воспоминания нахлынули на меня с прежней живостью: вот он кланяется публике, немного усталый и напряженный, каким никогда не бывал после концерта, по крайней мере, сразу… Усталость всегда приходила позже, когда он покидал сцену, когда уходили льстецы и низкопоклонники, когда мы оставались вдвоем. Вот тогда и начинало оказывать свое действие все то, что он вложил в свою музыку.

…Вот я вижу его лежащим в кресле в гримерной… Пьетро… никогда ты больше не сыграешь…

Смех за спиной. На секунду показалось, что он вернулся и смеется надо мной. Если что-то и могло вызвать сюда его дух, то только музыка.

В одном из кресел сидела миссис Стейси. В платье из бледно-розового крепа и с розовыми бантиками в волосах.

— Я вошла на середине, — сказала она. — Вы играете замечательно, миссис Верлен.

Я не ответила. И она продолжала:

— Это напоминает мне прежние дни. Изабелла всегда так нервничала. А вы спокойны. Потом она всегда плакала у себя в комнате. Она всегда оставалась недовольной своей игрой, она знала, что могла бы играть лучше, если бы продолжала заниматься с учителями. Я сидела сейчас и слушала и подумала, что не удивлюсь, если ваша игра привлечет сюда привидений. Обычно так и бывает. Предположим, Изабелла не может упокоиться. Предположим, она возвращается… Что ж, зал выглядит совершенно так же, как и в те вечера, когда играла она… совершенно так же… только рояль другой. Разве это вас не беспокоит, миссис Верлен? Как вы думаете, может музыка привлечь сюда привидений?

— Если они существуют, то несомненно. Но я не верю в них.

— Очень опасно говорить так. Ведь они могут слушать нас.

Я не ответила и поспешила закрыть крышку рояля, думая про себя: да, это будет вечер с привидением. Причем не Изабеллы Стейси, а Пьетро.

Изображение, смотревшее из зеркала, утешало: бордовый бархат, орхидея. Платье, несомненно, шло мне. Пьетро никогда об этом вслух не говорил — за него говорили глаза.

Он стоял за моей спиной, положив руки на плечи, глядя на нас в зеркало. Эта картина запечатлелась в моей душе навсегда.

— Ты выглядишь вполне достойно… меня, — заявил он со свойственной ему прямотой, а я посмеялась и сказала, что если он так считает, значит, я и в самом деле выгляжу очень хорошо.

Мы отправились в концертный зал вместе, а там расстались, и я пошла к своему месту в партере.

А, не стоит вспоминать. Сегодня вечером я не должна думать о нем. Я поглаживала руки, массируя пальцы. Они были достаточно, гибкими, — сказала я себе. Но в глубине души я чувствовала другое. Сегодня вечером в них появилась некая магия, отнять которую не сможет никто, даже дух Пьетро.

Я даже рада, что меня не пригласили на ужин. Миссис Линкрофт считала это упущением Нэйпира, поскольку была убеждена, что сэр Вильям хотел меня пригласить. Я ответила, что предпочитаю не ходить.

— Понимаю, — сказала она. — Вы хотите быть бодрой к концерту.

Интересно, кто же гости. Друзья Нэйпира или сэра Вильяма? Едва ли Нэйпира, ведь его столько времени не было дома. Интересно, что чувствует человек, подвергнувшийся изгнанию, после возвращения? Немножко похоже на меня в нынешний вечер. Я тоже находилась в своем изгнании, а сегодня вечером намереваюсь подняться на сцену, и люди будут слушать, как я играю. Конечно, эта публика не станет меня критиковать, в отличие от публики, для которой играл Пьетро. Бояться мне нечего.

В девять часов я спустилась вниз, в большой зал. Сэр Вильям уже находился там в своем кресле. Его вкатила миссис Линкрофт, одетая в серую шифоновую юбку и шифоновую же, но ярко-васильковую блузку. Она не была полноправным членом собравшегося общества, а только, подобно мне, служанкой высокого ранга. Я вспомнила, что подумала об этом же, увидев ее впервые.

Сэр Вильям поклонился мне и сказал, что сожалеет о моем отсутствии на ужине. Я ответила, что предпочла посидеть в тишине, и он наклонил голову в знак понимания.

Ко мне подошел Нэйпир и с ним Эдит. Она прелестно выглядела, но сильно волновалась. Я ободряюще улыбнулась.

Затем общество расселось по местам, и я поднялась на сцену.

Я начала с танцев, как всегда делал Пьетро. Когда мои пальцы коснулись клавиш, из-под них поплыли волшебные звуки, я забыла все, кроме радости, которую они давали. Играя, я видела картины, вызываемые музыкой в воображении. И дивное высокое вдохновение снизошло на меня. Я забыла, что играю незнакомым людям в старом родовом гнезде, я забыла даже, что потеряла Пьетро, — ничего не существовало для меня, кроме музыки.

Аплодисменты раздались сразу же. Я улыбнулась публике, продолжавшей аплодировать, и быстро оглядела зал. На сэра Вильяма музыка произвела сильное впечатление. Нэйпир сидел слишком прямо, аплодируя вместе со всеми, Эдит — рядом с ним, улыбающаяся, почти счастливая. И где-то в конце зала — Аллегра с Алисой: Аллегра в возбуждении подпрыгивает на месте, а Алиса хлопает со всегдашним серьезным видом. Я даже почувствовала, как они рады, не музыке, разумеется, а моему успеху.

Аплодисменты замерли, и я начала рапсодию. Это была любимая пьеса Пьетро, но я ничего не боялась. В ней всегда открывался мне целый мир красок и радостей. Как и он, при ее исполнении я испытывала целую гамму самых разнообразных чувств. Он однажды рассказал, что в одной части рапсодии представляет себя сидящим в зубоврачебном кресле и ему дергают зуб. Тогда его сравнение вызывало у нас обоих смех. “Это — боль, — прокричал он затем, — пронзительная боль… а потом такая же пронзительная радость”.

И я сейчас страдала и радовалась, и ничего, кроме музыки, для меня не существовало. Закончив, я точно знала, что никогда еще не играла лучше.

Я встала, аплодисменты были оглушительными.

Около меня стоял Нэйпир. Он сказал:

— Отец хочет поговорить с вами.

Я последовала за ним к креслу сэра Вильяма. В глазах старика стояли слезы.

— У меня нет слов, миссис Верлен, — сказал он. — Это превосходно. Сверх всяких ожиданий.

— Благодарю вас. Благодарю.

— Думаю, мы не будем часто просить вас повторить. Сегодняшний вечер напомнил мне…

Он замолк, и я сказала:

— Понимаю.

— Гости, наверное, захотят вас поздравить.

— Я бы хотела сейчас уйти в свою комнату.

— О да, вы ведь устали. Мы понимаем.

Нэйпир смотрел на меня, и в глазах его я ничего не могла прочесть.

— Триумф, — прошептал он.

— Спасибо.

— Надеюсь, вы оценили выбор пьес.

— Они великолепны.

Он наклонил голову, улыбаясь, и тут ко мне начали подходить люди с поздравлениями и выражением признательности. Я никак не могла ускользнуть. Мелькнула мисс Стейси — со светло-лиловыми бантиками в волосах — взволнованная и радостная, как будто она и в самом деле прощалась с привидениями, которые, по ее представлению, должны были навестить нас сегодня вечером. Заметила я и миссис Линкрофт, отправлявшую девочек спать. А тем временем сыпались комплименты, комплименты… Некоторые вспоминали моего мужа. Мало кому довелось слушать его игру, но имя было известно каждому.

Прошло немало времени, прежде чем я смогла уйти.

В своей комнате я не удержалась и посмотрела в зеркало. Румянец играл на щеках, глаза сияли, волосы казались темнее, а кожа светилась, как цветок магнолии, на фоне бордового бархата.

— Мне удалось это, — прошептала я. — Пьетро, мне удалось.

— Да, в деревенском доме, перед неразбирающейся публикой. Что они понимают в Музыке?

— Они любят ее!

— Пф-ф-ф! Им и Эсси Элджин нравилась. Для них и она хороша. Гимнастика, моя дорогая Caro, гимнастика.

Я уже ничего не хотела, только бы быть с Пьетро, пусть даже ссориться с ним, что угодно, только бы он был здесь.

Щеки горели, я чувствовала, что задыхаюсь в комнате, и порывисто выбежала, бросившись вниз по задней лестнице в сад.

Была теплая июньская ночь, великолепная, лунная: в небе светила яркая полная луна. Я направилась в свой любимый садик и уселась там. Меня переполняло желание вернуть те ушедшие дни, когда мы с Пьетро сидели в уличных парижских кафе и говорили, говорили… Как бы мне хотелось, чтобы они вместе: Пьетро и моя музыка — были со мной, насколько лучше это было бы для нас обоих. Я могла стать ближе ему, он бы уважал меня, а я бы лучше заботилась о нем, твердо оберегая его здоровье, но не позволила бы подавлять меня.

Закрыв лицо руками, я зарыдала над своим прошлым и бесполезным желанием вернуть все обратно.

Так я и сидела там, опустив голову на руки, как вдруг, почувствовав рядом какое-то движение, вскрикнула от ужаса. Кто-то сидел на скамье совсем рядом со мной.

— Надеюсь, я не очень вас напугал, — сказал Нэйпир.

Я отпрянула. Вот уж кого я хотела бы видеть сейчас меньше всего. Я приподнялась, но он сильно сжал мое запястье.

— Не уходите, — попросил он.

— Я… не слышала, как вы подошли.

— Вы погрузились в свои мысли, — сказал он.

Меня охватила паника. Наверное, на моем лице остались следы слез, и мысль о том, что он их заметил, казалась невыносимой.

Он казался другим, более мягким. Мне следовало быть осторожнее.

— Я заметил, как вы пошли сюда, и решил поговорить, — сказал он.

— Вы… видели меня?

— Да. Гости отца мне несколько наскучили.

— Надеюсь, вы не сказали об этом вслух.

— Ну, разве только очень коротко.

— Знайте, что вы…

— Пожалуйста, продолжайте. Вам известно, что при разговоре со мной можно не выбирать выражений. Я довольно точно знаю, что вы думаете.

— Вы… недостаточно хорошо воспитаны.

— А чего еще можно ожидать от человека, выросшего в таких условиях, как я? Но довольно обо мне. Вы — более интересная тема, поговорим серьезно.

— Прошу, начинайте.

— У нас есть нечто общее. Вы это понимаете?

— И не представляю, о чем речь.

— Тогда вы еще не серьезны. Конечно же, наше прошлое. То, что мы должны оставить позади. Вы сегодня… — Он неожиданно поднял руку и с удивительной нежностью коснулся моей щеки. — Сегодня вы оплакивали своего гения. Это бессмысленно. Его больше нет. Вы должны забыть его и начать все сначала. Когда вы это поймете?

— А вы?

— Мне слишком многое нужно забыть.

— Но вы не делаете даже попытки.

— А вы?

— Да. Да.

— Сегодня вечером?

— Эти пьесы, которые я играла.

— Знаю, я выбрал их специально.

— Так вы знали!

— Я прочел в одной из газет. Последние, которые он играл.

— Как вы посмели напоминать мне!

— Сегодня вечером вам пришлось сделать первый шаг в сторону от своего горя. Вы поняли это? Вы повернулись лицом к жизни. Могу поклясться, что не играли этих пьес со дня его смерти.

— Нет, до сегодняшнего вечера.

— Теперь станете играть часто. Это будет признаком вашего продвижения на этом пути.

— А вы, разумеется, выбирали их для моего же блага?

— Если я отвечу «да», вы не поверите. Будем считать, я выбрал их, чтобы вас разозлить.

— Я верю в то, — сказала я, — что должна верить вашим сегодняшним словам.

Он неожиданно повернулся ко мне. Мне хотелось и прогнать его и удержать. Я вообще не понимала, что происходит с ним… и со мной. Он изменился. Я изменилась. Я не была уверена в себе, я чувствовала, что не следует оставаться здесь, с ним наедине. В этой ночи было что-то губительное… Эта луна… этот сад… и он.

— Почему именно сегодняшним? — спросил он.

— Потому что именно сегодня вы говорите правду… я думаю.

Нейпир поднял руки, и мне показалось, что он хочет коснуться меня. Но он сдержался и только сказал:

— Я выбрал эти пьесы намеренно. Я хотел, чтобы вы сыграли именно их, потому что уверен: лучше повернуться к жизни лицом, а не отворачиваться от нее.

— А вы поступаете подобно мне?

Он кивнул.

— Так вот почему вы повторяете любому и каждому, что застрелили своего брата.

— Теперь вы знаете, — сказал он, — что у нас много общего. Мы оба должны бежать от нашего прошлого.

— Почему я должна бежать от прошлого?

— Потому что иначе вы будете оплакивать его бесконечно. Потому что вы создали себе идеал, который с каждым годом будет становиться все замечательнее и все больше отличаться от своего реального прообраза.

— Откуда вам знать, каким был реальный прообраз?

— Я уже многое знаю о вас.

— Что же именно?

— То, что сами мне поведали.

— Оказывается, вы интересуетесь мной.

— Да. Разве вы не поняли этого раньше?

— Я считала, что не заслуживаю такого внимания.

Тут он рассмеялся своим прежним смехом — надменным, саркастическим. И сказал неожиданно:

— Вас очаровали эти места.

Я согласилась.

— А люди вам нравятся?

— Я считаю интересными всех людей.

— Но мы несколько… необычны, не так ли?

— В обычае людей быть необычными.

— Вам доводилось встречать еще кого-нибудь, кто убил бы своего брата?

— Нет.

— Разве это не делает меня своего рода единственным?

— Несчастный случай может произойти с каждым.

— Вы, определенно, решили отвергать общее мнение, что это был не несчастный случай?

— Уверена в этом.

— Тогда позвольте мне взять вашу руку… вот так… и поднести ее к своим губам. — Он так и сделал. — Я целую ее в знак благодарности. — Его горячие губы обожгли мне руку. Поцелуй был пугающе пылок.

Я резко вырвала руку.

— Мне не следовало этого делать? — спросил он.

— Разумеется, нет. И благодарить не за что. Это кажется вполне логичным объяснением. Несчастный случай.

— А вы всегда логичны, миссис Верлен?

— Стараюсь.

— Отдайте свои симпатии тому, кто их заслуживает.

— А разве есть кто-нибудь, не заслуживающий симпатии?

— Вы, конечно, знаете, что меня отправили в Австралию к двоюродному брату отца. Он видеть меня не мог, я имею в виду отца, после несчастного случая. Моя мать убила себя. Говорят, она сделала это из-за гибели брата. На моей совести две смерти. Надеюсь, вы это понимаете. Своим видом я напоминал всем о случившемся. Вот я и уехал к двоюродному дяде, у которого ферма в сорока милях к северу от Мельбурна. Думал, мне придется остаться там до конца жизни.

— И были довольны своим положением?

— Никогда в жизни. Сердце мое осталось здесь, и, когда представилась возможность, я не колеблясь принял предложение отца.

— Что ж, теперь вы вернулись, и все в порядке.

— Разве, миссис Верлен? — Он придвинулся ближе ко мне. — Как странно сидеть здесь, в облитом лунным светом саду, и серьезно беседовать с миссис Верлен. Знаю, вас зовут Каролина. Ваш гений называл вас Каро.

— Откуда вам все известно?

— Прочел в той же самой газете. В ней рассказывалось, что он заговорил, когда вы вошли в гримерную. Все, что он смог сказать: “Все в порядке, Каро.”

Губы мои задрожали. Я взорвалась:

— Вы опять намеренно пытаетесь…

— Причинить вам боль? Я просто хочу, чтобы вы повернулись к настоящему лицом, Каро. Чтобы вы повернулись к жизни лицом, и тогда сможете повернуться к прошлому спиной и забыть. Вот что мы должны сделать оба.

Голос его странно задрожал, и я повернулась к нему. Он протянул ко мне руки, как бы говоря: помоги мне. И мне захотелось ответить: мы поможем друг другу. Ибо я, как ни странно, верила ему в эту минуту. И была счастлива… счастлива сидеть с ним в лунном саду, наполненном каким-то удивительным волшебством, изгнавшим всякое зло.

Неожиданно он взял мои руки в свои. И я не отняла их. Так мы и сидели, глядя друг на друга, и я знала: между нами сейчас зародилось нечто такое, от чего никто из нас не сможет отказаться.

И вдруг я испугалась, испугалась своих чувств — и его.

Я поднялась и сказала:

— Стало прохладно. Думаю, пора вернуться в дом.

Он совершенно переменился: высокомерие покинуло его. Или я обманывалась? А может, лунный свет сыграл со мной шутку?

Я не была уверена ни в чем, кроме одного: мне нужно от него бежать.

Глава пятая

Я отобедала с Алисой и ее матерью и направилась в свою комнату приготовиться к завтрашним урокам. С Нэйпиром мы не встречались с того самого вечера, и с трудом верилось, что я не навоображала себе сцену в саду при луне. В тот вечер я была слишком утомлена и взволнована, и он, конечно, хорошо это понимал. Мне следует помнить, что он — муж Эдит и вполне может оказаться простым соблазнителем. Аллегра — тому свидетельство. А как глупо я вела себя в ту ночь. Правда, я не особенно долго находилась в саду, но, оглядываясь назад, должна признать, что готова была поддаться самообману. Не вспоминает ли он нашу встречу с усмешкой?

Нет, надо решительно выкинуть этого человека из головы и сосредоточиться на работе.

В дверь постучали. Это была Алиса, взволнованная или испуганная, — в общем, не такая спокойная и серьезная, как всегда.

— Вы просили сообщить, миссис Верлен. Я видела огонь в часовне. Вы просили…

— Где? — спросила я, подходя к окну.

— Из моей комнаты лучше видно, — сказала она. — Пойдемте.

Она направилась в классную, которая рядом с ее комнатой и комнатой матери. Мы поднялись по небольшой винтовой лестнице, и она ввела меня в маленькую аккуратную комнатку с безупречно чистыми занавесками и узкой кроватью, накрытой ситцевым покрывалом. Это была очень опрятная комнатка, полностью отражающая внутренний мир Алисы. Она подвела меня к окну, и мы встали рядом, вглядываясь в темноту.

— Из вашей комнаты тоже видно, — пояснила она, — но отсюда понятно, что огонь именно в часовне.

Почти полная луна заливала пейзаж холодным светом. Ветра не было.

— Какая ясная, тихая ночь, — сказала я.

— Именно в такую ночь и приходят привидения, — прошептала Алиса.

Я взглянула на нее: серые глаза расширились, маленькая фигурка напряглась.

— Ты не боишься? — спросила я.

Она вздрогнула.

— Не знаю. Наверное, я бы испугалась, если б увидела… дух Бью.

— Не надо, — успокоила я ее. — Не бойся, Алиса.

— А если он… придет?

— Мертвые не ходят, я уверена в этом.

— Но если они сердятся, если ненавидят кого-нибудь из живых… если кто-то зажигает в святилище огонь…

— Алиса, — сказала я, — ты даешь слишком большую волю своему воображению.

— Но ведь там же есть огонь, миссис Верлен.

— Может быть, это только показалось или ты внушила себе.

— Нет, я его видела несколько раз. Там, в часовне, действительно горит огонь. Мне не показалось.

— По дороге мог кто-то идти.

— Она слишком далеко. И потом, огонь прямо в часовне… Его видно из моего окна. Он движется по часовне и выходит наружу. Я наблюдала не однажды с тех пор, как мистер Нэйпир вернулся.

— Объяснений великое множество. Например, там могут находиться люди.

— Вы имеете в виду влюбленных, миссис Верлен?

— Да кто угодно.

— Во-первых, там страшно. Во-вторых, влюбленные таятся от людей и не станут зажигать огонь, ведь правда? Смотрите! Смотрите! Вот он!

Она была права. Казалось, огонь замер у единственного, как я помнила, целого оконного проема сгоревших руин.

Я в изумлении смотрела на него и не могла сдержать дрожи. Кто мог зажечь там огонь? Кто пришел в темноте в эти развалины, чтобы изобразить привидение? Я твердо решила выяснить это. Алиса прошептала:

— Это дух Бью.

— Абсурд! Скорее всего, кто-то притворяется им.

— Но кто? Кто может осмелиться?

Вместо ответа я предложила ей:

— Пойдем туда сейчас?

Она отпрянула.

— Ах нет, миссис Верлен. Он… он может рассердиться. И сделать с нами что-нибудь ужасное. Он может…

— Кто?

— Бью.

— Я не верю. Бью мертв. А тот, кто зажигает там огонь, несомненно, жив. И я хочу знать, кто же он. А ты?

Она опустила глаза, а потом взглянула прямо на меня.

— Я тоже хочу знать, но если мы пойдем туда, с нами может случиться что-то ужасное.

— И что же может случиться, как ты думаешь?

— Нас могут превратить в камень. Или в одну из тех фигур, что стоят на алтаре. Мне всегда казалось, что они когда-то были людьми.

— О Алиса!.. — я едва сдержала улыбку.

Она издала нервный смешок.

— Знаю, как это глупо, но мне страшно.

Она, казалось, поверила, что я собираюсь идти туда сейчас, потому что, схватив за руку, закричала:

— Миссис Верлен, пожалуйста, не ходите туда! Ну, пожалуйста… пожалуйста!

Тронутая ее беспокойством, я сказала мягко:

— Алиса, это странное явление в часовне необходимо расследовать, чтобы положить ему конец. Никому не позволительно разыгрывать подобные шутки.

— Да, но сейчас не ходите туда, миссис Верлен. Может, потом кто-нибудь из нас и пойдет с вами. Но сейчас… пожалуйста.

— Хорошо, Алиса, но в привидения я не верю, ты знаешь. Уверена, если хорошенько подумать, всему можно найти простое логическое объяснение.

— Действительно уверены?

— Конечно.

— Вы меня успокоили.

— А теперь, Алиса, тебе нужно постараться забыть об этом огне.

— Да, — вздохнула она, — а то я стану думать о нем ночь напролет и не смогу уснуть.

— У тебя есть что почитать на ночь?

Она кивнула.

— Да, “Эвелина”. Замечательная книга, миссис Верлен. О приключениях молодой светской дамы.

— Надеюсь, тебе по вкусу воображать себя молодой светской дамой.

Она улыбнулась, и я рада была этому, потому что видела: ее болезненные страхи и фантазии, вызванные огнем в часовне, наконец отступили.

— Да, — сказала она, — я могу вообразить себя светской дамой, чего на самом деле никогда не случится. Аллегра постоянно напоминает мне, что, хоть я и живу в большом доме и пользуюсь всеми семейными привилегиями, я всего лишь дочь экономки.

— Не обращай внимания, Алиса. Важно, какая ты, а не кто ты.

— Вы так думаете?

— Убеждена. А теперь займись своей “Эвелиной” и больше не думай о таинственном огне, который скоро перестанет быть таинственным, я тебе обещаю.

— Разве вам не нравятся тайны?

— Ну что ты, кому же не интересно решать загадки?

— Множество людей предпочитают не утруждать себя. Может, они, как я, воображают себе, что происходит. Но вы-то хотите знать… то, что случилось с мисс Брендон.

— Полагаю, узнать это хотелось бы многим.

— Но они никогда не узнают, я уверена.

— Никогда нельзя знать заранее, что может выясниться.

— Нет. — Она задумалась, а потом сказала: — Потому все это так и волнует, правда?

Я согласилась и ушла к себе в комнату.

Я совсем не настолько была равнодушна к этому огню, насколько пыталась внушить Алисе. У меня не было сомнения: кто-то нас дурачит, желая, чтобы все считали, будто в часовне живут привидения, и пытается таким образом поддерживать память о Стейси. Словно в этом была необходимость! Впрочем, нет, едва ли это можно считать ответом. Скорее, все задумано как доказательство того, что, якобы, дух Бомона против возвращения Нэйпира. Жалкая, глупая, совершенно детская месть, и я разозлилась гораздо сильнее, чем позволяла ситуация.

У Нэйпира, без сомнения, есть враги, и меня это не удивляло.

Вернувшись к себе в комнату, я подошла к окну и вгляделась в темноту. Со времени моего концерта луна убыла лишь чуть-чуть. Я вспомнила облитый лунным светом сад и Нэйпира, пытающегося забыть прошлое, и задумалась, кому нужно, чтобы он не смог этого сделать. Кто мог пойти ночью в рощу и зажечь в часовне огонь, надеясь, что все поверят, будто покойный брат Нэйпира таким образом выражает свое недовольство? Кто не хотел, чтобы вся история забылась? Все устроено по-детски и однако же придумано наилучшим образом.

Я смотрела на рощу через лужайки. Алиса права: разглядеть развалины отсюда сложнее, так как они выше моего окна. Я и в самом деле не видела часовни, только неясные темные силуэты елей в роще.

Часовня сгорела после возвращения Нэйпира. Кто это сделал? Не тот ли, кто теперь пытается изобразить привидение, размахивая огнем в темноте?

Мне захотелось разоблачить “привидение”, прекратить детскую выходку, и вот почему: я желала знать, каким мог стать Нэйпир, если бы прошлое не отбрасывало на него мрачную тень. Напрашивался ответ: скорее всего, таким же. А я-то, неужели из-за нескольких мгновений в саду проявив несвойственную мне слабость, уже готова наделить его качествами, которыми он, вне всякого сомнения, не обладал.

“Материнский инстинкт, дорогая Caro”, — сказал бы Пьетро. Так он высмеял меня, когда однажды я переволновалась из-за того, что он несколько часов провел на улице под дождем, мысленно проигрывая такты, не особенно ему удавшиеся. “Не то чтобы я против этого инстинкта, Caro. Но его следует проявлять осторожно и втайне. Ты беспокойся обо мне, но этого не показывай. Будь ненавязчива в своем волнении. Конечно, ты должна меня слегка опекать, но делай это тонко, чтобы я ничего не замечал. Если будешь суетливой собственницей, я с презрением отвернусь от тебя.”

Уходи, Пьетро. Оставь меня в покое. Позволь мне уйти, забыть тебя.

Я слышала его насмешливый голос: “Никогда, Caro. Никогда”.

Вдруг я заметила темную фигуру, вынырнувшую из кустов. Луна на мгновение ее осветила — и я узнала Аллегру.

Она торопливо бежала по траве, прижимаясь к шпалернику, а потом исчезла в доме.

Так это Аллегра? — спрашивала я себя. Это она — привидение, обитавшее в часовне?

Я внимательно рассматривала ее, пока она колотила по клавишам, терзая мои уши Черным этюдом.

— О Боже, Аллегра! — вздохнула я.

Она сверкнула зубами, остановившись на секунду, а затем, нахмурив брови, продолжала.

Дойдя до конца пьесы, она вздохнула и положила руки на колени. Я тоже вздохнула, а она вдруг расхохоталась.

— Я же говорила, что вам вряд ли придется мною гордиться, миссис Верлен.

— Ты очень рассеянна. Ты не можешь сосредоточиться или не хочешь?

— Но я, честно, пытаюсь, — сказала она, лукаво глядя.

— Аллегра, — спросила я, — ты когда-нибудь ходила к развалинам потемну?

Она растерялась и, отвернувшись, уставилась на клавиши, но прежде исподтишка взглянула на меня.

— Ой нет, миссис Верлен, я бы побоялась. Вы же знаете, там живут привидения.

— Я знаю, там кто-то зажигает огонь.

— Да, там иногда горит огонь, я его видела.

— И не знаешь, кто это так шутит?

— Э-э… м-м-м… да. Думаю, знаю.

— Кто же, Аллегра?

— Говорят, это дух дяди Бью.

— Говорят? Кто говорит?

— О, да почти все.

— А ты сама что скажешь, Аллегра?

— А что я должна говорить?

— Могла бы, например, сказать, что кто-то разыгрывает нас.

— Ой нет, миссис Верлен, я так не скажу.

— Но ты так думаешь.

Она посмотрела с искренней тревогой:

— Я вас не понимаю.

— Минувшей ночью в часовне опять горел огонь, Алиса мне показала. А чуть позже я видела, как ты пробиралась в дом.

Она закусила губу и опустила глаза.

— Аллегра, ты признаешь, что выходила вчера вечером?

Она кивнула.

— Тогда…

— Неужели вы думаете, что это я?…

— Я думаю, если кто-то вздумал сыграть глупую шутку, то сэру Вильяму будет очень приятно услышать об этом.

Она была в панике.

— Миссис Верлен, я могу рассказать, где я была. Понимаете, я позаимствовала у миссис Линкрофт шарф и забыла его в школе и возвращалась за ним. Если бы он потерялся, миссис Линкрофт сказала бы дедушке. Поэтому я пошла туда и взяла его.

— А ты видела там пастора, или мистера Брауна, или миссис Рендолл?

— Нет, но я видела Сильвию.

— Почему ты не оставила шарф до утра, до начала занятий?

— Миссис Линкрофт могла бы обнаружить его отсутствие. Она меня уже предупреждала: если я еще хоть раз что-нибудь возьму без спросу, она обязательно расскажет дедушке. Он был алый, — сказала она без всякой связи. — Я люблю алый цвет.

Я перевернула страницу Черных этюдов.

— Давай попробуем это.

Я поняла, что Аллегре верить не следует, и намеревалась проследить за ней.

Не теряя времени, я решила поговорить с Сильвией. С этой девочкой я старалась встречаться только по крайней необходимости. Она казалась мне маленькой пронырой. Не знаю, почему у меня сложилось такое впечатление, возможно, потому, что в присутствии матери она выглядела большой скромницей, а стоило только той уйти, неуловимо менялась. Нет, ты несправедлива к девочке, — оборвала я сама себя. Бедное дитя! Кого только не держит в страхе эта властная миссис Рендолл, а уж особенно свою дочь, которая полностью находится в ее власти.

Сильвия была прилежной ученицей и старалась изо всех сил.

— Ты видела Аллегру прошлым вечером? — спросила я ее, когда она отмучила гаммы.

— Аллегру? А что…

— Она приходила к тебе? — настаивала я. — Попытайся вспомнить. Мне очень важно знать.

Сильвия смотрела на свои обкусанные ногти. Казалось, она отчаянно старается сообразить, как же лучше ответить.

— Если ты видела ее вечером, то должна это вспомнить, не так ли?

— Ах да, — произнесла Сильвия. — Она приходила в школу.

— И часто она приходит в школу вечером?

— Ну-у, нет.

— Что сказали твои родители, когда она пришла?

— Они… они не знали.

— Так она пришла потихоньку?

— Ну, это случилось из-за шарфа. Понимаете, Аллегра взяла его без спросу у миссис Линкрофт и боялась, что миссис Линкрофт обнаружит пропажу и скажет сэру Вильяму. Вот она и пришла, чтобы забрать его, а я ее впустила, и никто не узнал, что она возвращалась.

Итак, Аллегра сказала правду. Все совпадало, а если Аллегра находилась в школе, то уже никак не могла находиться в часовне в то время, когда там горел огонь.

Шутником явно был кто-то другой.

Я пообедала с миссис Линкрофт и Алисой, и Алиса ушла.

— Не уходите, — сказала миссис Линкрофт. — Останьтесь, а я сварю кофе.

Я наблюдала, как она говорит.

— Питаю слабость к хорошему чаю и кофе, — сказала она, — и люблю сама их заваривать.

Я смотрела, как она двигается по комнате — элегантная женщина, — одетая в одну из своих любимых длинных юбок, на этот раз серую, и в очень изящную шифоновую блузку того же цвета с крошечными розовыми декоративными пуговичками. Двигалась она с тихой грацией, и я подумала, какой красавицей она, наверное, была в девушках. Она и сейчас не стара, но уже и не первой молодости; глядя на ее слегка увядшее лицо, я попыталась представить, какой она будет через много лет.

Кофе сварился, она поставила медный поднос на маленький столик и присела около меня.

— Надеюсь, придется по вкусу, миссис Верлен. Не сомневаюсь, что, пожив во Франции, вы знаете толк в хорошем кофе. Какой волнующей была, наверное, ваша жизнь.

Я подтвердила это.

— И овдоветь такой молодой!

— Вы по себе знаете, что это такое.

— О да… — Я надеялась на откровенный разговор, но его не последовало. Миссис Линкрофт была одной из тех редких женщин, которые не говорят о себе.

— Вы с нами уже несколько недель, — продолжала она, — и надеюсь, вы уже начали привыкать.

— Мне тоже так кажется.

— Теперь вам уже кое-что известно об этой семье. Кстати, как, по вашему мнению, выглядит Эдит?

— Она прекрасно выглядит.

Миссис Линкрофт кивнула.

— В ней есть перемены. Вы заметили? Но хотя… Вы ведь не видели ее раньше, до замужества. Мне кажется, она ждет ребенка.

— Что вы говорите.!

— Да, есть признаки, и я надеюсь, что не ошиблась. Если так, все будут счастливы. Если родится мальчик: а я надеюсь, что будет мальчик, — то сэр Вильям просто оживет.

— Уверена, рождение ребенка окажется счастливейшим из событий.

Миссис Линкрофт улыбнулась.

— Здесь все переменится. Прошлое будет забыто.

Я кивнула понимающе.

— Я стану молиться, чтобы родился мальчик, да еще похожий на Бомона. Да, если бы в доме появился другой Бомон, привидение бы успокоилось.

Очень жаль, что оно не успокоилось много лет назад.

— Ах, его так все любили. Если бы он был сколько-нибудь менее красив и обаятелен, все было бы проще. Забыть его можно, только заменив кем-то другим, и это может быть только внук.

— Но ведь уже есть Аллегра.

— Она же дочь Нэйпира! И лишь напоминает сэру Вильяму о несчастье.

— Но в этом нет ее вины.

— Конечно, нет. И все же ее присутствие не дает сэру Вильяму забыть. Боюсь, в один прекрасный день он прикажет отослать ее.

— Кажется, ему пришлось по вкусу изгонять людей, — выпалила я, не подумав.

Миссис Линкрофт холодно взглянула на меня. Я поняла, что она считает меня не вправе критиковать сэра Вильяма.

— Девочка будет тяжело переживать, если он так поступит.

Кажется, я опять проявила излишнюю критичность по отношению к сэру Вильяму, потому что она сказала довольно сухо:

— Аллегра всегда была трудным ребенком. Возможно, ей лучше воспитываться не здесь.

— Это было бы слишком суровым испытанием для девочки. Мать, покинувшая ее, отец, которого она не знала, да еще дед, который может от нее отказаться.

Миссис Линкрофт пожала плечами.

— Я сделала все, что в моих силах, — сказала она. — С Аллегрой нелегко. Будь она хоть немного похожа на Алису… — Она озабоченно взглянула на меня. — Находите ли вы Алису послушной?

— Я нахожу ее очаровательной, разумной и хорошо воспитанной.

К миссис Линкрофт вернулось хорошее настроение.

— Ах, — вздохнула она, — если б Аллегра была похожа на нее. Боюсь, эта девочка несколько нечиста на руку. — Я тут же вспомнила о шарфе. — О, ничего криминального, — продолжала миссис Линкрофт быстро, — просто она склонна думать, что позволительно без спросу взять чужую вещь, если потом положить обратно.

— По-моему, она боится деда.

— Естественно, он внушает ей страх. И Эдит трепещет перед ним. Но Эдит, по природе, вообще страшится всего. Пугается грома и молнии, боится кого-нибудь обидеть. Для нее полезно родить ребенка.

Я спросила:

— Как вы думаете, что стоит за всеми этими разговорами о таинственном огне в часовне?

Она пожала плечами:

— Слуги говорили что-то. Думаю, нас разыгрывают, пытаясь помешать забыть прошлое.

— Но зачем?

— Наверное, из мести Нэйпиру. А может, без причины, просто по природной склонности злобной натуры.

— Мне кажется, сами руины наводят на мысль о привидении.

— Огонь видели еще до того, как часовня сгорела. Сразу же после возвращения Нэйпира. А потом случился пожар, и огонь возникал снова и снова.

— А что думает Нэйпир?

Она пристально посмотрела на меня:

— Вам это должно быть известно так же хорошо, как и мне.

Итак, эта тихая, загадочная женщина знала, что Нэйпир и я неравнодушны друг к другу. Я смутилась и перевела разговор на другое. Мы заговорили о саде, и она с готовностью начала рассказывать о цветах — истинной ее страсти. Так мы и беседовали, пока я не ушла.

Уже наступили сумерки. Я вымучивала с Аллегрой очередное фортепьянное упражнение, когда вошла Алиса.

— Хочу подождать здесь своей очереди, — сказала она.

Я заканчивала урок с Аллегрой, а Алиса сидела на скамье у окна и вдруг вскрикнула:

— Он опять там! Я видела его!

Аллегра вскочила из-за фортепьяно и бросилась к окну. Я последовала за ней.

— Там снова горит огонь, — сказала Алиса. — Я его ясно видела. Подождите минутку. Вот он опять! Смотрите!

И действительно, был виден огонь. Он мигнул и снова замер, словно в маяке, а потом все снова стемнело.

— Вы видели его, миссис Верлен? — спросила Алиса.

— Да, видела.

— Никто же не скажет, что его там не было, правда?

Я качнула головой, напряженно уставившись в темноту. Но огня больше не было. Он ярко вспыхнул во тьме на несколько секунд и погас.

Около меня судорожно вздохнула Аллегра, и я поняла, что должна извиниться за свои подозрения; теперь она полностью оправдана.

Я решила все-таки узнать правду, и вот однажды вечером, в сумерки, я выскользнула из дому и направилась к роще.

Подойдя, я неожиданно заколебалась, охваченная внезапным желанием вернуться: уж очень было жутко. Но коль скоро при свете дня и на людях с презрением высказываешься о привидениях и не веришь в них, то изволь и в темноте проявлять не меньшую храбрость. Моя первая мысль — войти в часовню и подождать там — теперь вызвала у меня некоторое смятение. Я остановилась под одним из деревьев и стала вглядываться во мрак.

Это напрасная трата времени, — уговаривала я себя. Привидения не являются по заказу. Этим, разумеется, можно было оправдаться. Тогда я спросила себя, почему бы мне не вернуться и не попросить миссис Линкрофт или Алису пойти со мной. Но они могли подумать, что я просто хочу доказать всем, что кто-то разыгрывает нас. А я не могла забыть замечания миссис Линкрофт о Нэйпире. Неожиданная мысль пришла мне в голову. А что, если и Рома однажды вечером пришла в часовню? Если она видела там нечто такое, чего не должна была видеть? Эта мысль вызвала у меня дрожь. Я хорошо могла представить себе скептическое намерение Ромы разрешить загадку. “Привидения! — слушала я ее резковатый голос. — Полнейшая чепуха!”

Но она все же могла прийти сюда втайне ото всех, потому что разрешение, данное сэром Вильямом на раскопки в его владениях, на его сад не распространялось. А Рома была не из тех, кто, решив что-то сделать, станет дожидаться разрешения. Но ради привидений! Как будто они доставляли ей беспокойство! Я опять услышала ее голос: “А какое, скажите на милость, отношение к археологии имеют огни в часовнях?”

Я снова осторожно двинулась в путь по роще и уже различала темные силуэты развалин. Я подошла ближе и протянула руку, чтобы потрогать холодный камень. Только загляну внутрь, пообещала я себе, и сразу же пойду назад. В конце концов, здесь можно прождать целый вечер. Лучше приду сюда в следующий раз с кем-нибудь. Аллегра и Алиса, без сомнения, составят мне компанию.

И тут я услышала очень тихий шепот. Наверное, ветерок прошелестел в ветвях. Но это был не ветерок, а отчетливые звуки человеческого голоса, и доносились они из часовни. Меня с головы до ног пробрала дрожь.

Первым моим движением было бежать со всех ног обратно, но, поступи я так, я бы потом презирала себя. Передо мной решение загадки, и надо идти вперед.

Стараясь успокоить нервы, я направилась к пролому, бывшему когда-то дверью, напрягая слух.

Снова голоса, на этот раз два голоса — один высокий, другой пониже, — шептали что-то.

И тут я поняла. Эти двое вовсе не собирались изображать привидения. Они просто выбрали отдаленное место, чтобы побыть несколько минут наедине.

Голос Эдит:

— Ты не должен ехать.

Другой голос в ответ:

— Любимая, но это же единственный путь. Когда я уеду, ты забудешь меня. Ты должна постараться быть счастливой…

Не желая дальше оставаться свидетелем нежной любовной сиены, я двинулась обратно.

Эдит выбрала для свидания с возлюбленным разрушенную часовню, и, должно быть, для них это была последняя возможность встретиться, так как через несколько дней Джереми Браун уезжал в Африку.

Я тихо шла через рощу, думая о том, что это и могло быть решением загадки. Часовня являлась местом свиданий влюбленных. А огонь они зажигали, чтобы отпугнуть людей… Трудно представить себе, чтобы они это делали, но кто бы мог поверить, что Эдит — неверная жена? Хотя, заглядывая в чужую душу, часто находишь то, что меньше всего ожидаешь.

Я сразу же вспомнила Алису, с серьезным видом декламировавшую:

…Веселые мысли их выдает:

Готовят они мне сюрприз.

Я уже была у края рощи, но еще среди густых деревьев, когда надо мной вдруг нависла высокая фигура. Я резко отскочила, и на секунду мне пришла в голову безумная мысль, что сейчас я встречусь лицом к лицу с духом Бомона.

Что это был Нэйпир, я поняла почти сразу, и у меня вырвался вздох облегчения.

— Простите, если я напугал вас.

— Я всего лишь сильно удивилась.

— У вас такой вид, будто вы искали привидений. Кстати сказать, одно обитает здесь.

— Я не верю сказкам.

— Однако мгновение назад чуть не поверили. Признайтесь.

— На одну секунду.

— Кажется, вы несколько разочарованы. Вам бы хотелось встретиться лицом к лицу с привидением, не так ли? С духом моего брата, поскольку именно его считают обитающим в этой роще.

— Если бы я столкнулась с ним, то спросила бы самым строгим образом, что он вздумал здесь делать.

Он улыбнулся:

— А вы смелая женщина. Здесь, в роще… ночью… И все-таки сомневаетесь в существовании духов. А вы бы осмелились пойти сейчас в развалины и повторить сказанное?

— Я могу и там сказать то, что говорила здесь.

— Что ж, тогда прошу, вперед.

В бледном свете луны я заметила, как холодно блеснули его глаза, а губы искривились насмешливо, и вспомнила о влюбленных там, в развалинах. Интересно, как бы он отреагировал, если бы обнаружил их. Мне очень хотелось знать, но я понимала, что от визита в руины его следует удержать любой ценой. Мне-то ясно, что Эдит и Джереми Браун — невинные дети, оказавшиеся в слишком трудных обстоятельствах. Доказательством служило еще и то, что Джереми Браун готов сам отказаться от Эдит. Мне безумно хотелось защитить ее и сохранить тайну, и я сказала:

— Я не принимаю ваш вызов.

Он сардонически улыбнулся. Ну и пусть! Пусть считает меня трусихой. Какое это может иметь значение, если сохранится тайна Эдит!

— Но кто знает, что могло бы там выясниться, если бы вы все-таки пошли? — хитро спросил он.

— Я не боюсь привидений.

— Тогда почему бы вам не отправиться туда со мной… прямо сейчас?

Я повернулась и пошла, но не успела дойти до края рощи, как он догнал меня и взял за руку.

— Вы чего-то боитесь. Признайтесь.

— Уже холодно.

— Боитесь простыть?

Моим первым желанием было уйти. Но если бы он направился в часовню и обнаружил там влюбленных… что бы он стал делать? Я знала, что не должна допустить этого. И я не двигалась, не двигался и он; так мы и стояли, глядя через сад на дом.

Наконец он заговорил мягко:

— Вы же знаете, что вам не стоит бояться. Да и никому не стоит. Ведь это он меня преследует.

— Какая чепуха.

— Наоборот, если вы признаете существование духов, то все очень логично. Ведь я изгнал его из дома. Вот он и протестует против моего возвращения. Причина совершенно проста.

— Все в прошлом, — сказала я нетерпеливо. — И должно быть забыто.

— Можно ли сделать это по собственному желанию? Вы, например, можете?

— Нелегко, но можно попытаться.

— Тогда вы должны подать мне пример.

— Я?

— Да, вы, которой тоже нужно столько позабыть. — Он сделал шаг ко мне. — Разве вы не видите, как много у нас общего?

— Много? — спросила я. — Я бы сказала, что у нас очень мало общего.

— Да… вы и в самом деле так думаете. Знаете, миссис Верлен, хочу набраться смелости и возразить.

— Для этого не нужно много смелости.

— А если я стану доказывать свою правоту, вам придется запастись терпением.

— Зачем?

— Затем, что сначала будете вынуждены терпеть мое общество, а потом дать возможность привести свои доказательства.

— Мало верится, что вы так нуждаетесь в моем обществе.

— Вот здесь, миссис Верлен, я должен снова возразить.

Мне стало тревожно, и я даже немножко отодвинулась от него.

— Я вас не понимаю, — сказала я.

— Все очень просто. Вы мне интересны.

— Не вижу в этом ничего удивительного.

— Разумеется, ведь другие тоже находили вас интересной. По крайней мере, один человек. Я имею в виду вашего гения.

Я сказала резко:

— Прошу вас не говорить о нем в подобном тоне. Он действительно был гением, и дурно строить насмешки только потому…

— Только потому, что я совершенно лишен тех достоинств, которыми обладал он. Ведь это вы хотели сказать? Как же, наверное, жалко я выгляжу в сравнении с ним!

— У меня и в мыслях не было сравнивать вас. — Я смутилась. Что он хотел этим сказать? Может, это такой флирт наоборот? Вся ситуация напоминала сцену из фарса, который мы с Пьетро смотрели в “Комеди Франсез”. Его жена с возлюбленным сейчас в другой части леса, а он здесь со мной говорит загадками.

Надо бы повернуться и уйти домой. А если он вернется в рощу… Нет, наверное, я все-таки пытаюсь обмануть себя. Все-таки мне хочется остаться. Все-таки лишь одной частью души я отталкиваю его, а другой, гораздо большей, тянусь навстречу.

Нет, запутанные дела этих людей меня не касаются. Я должна помнить о своих собственных. Так я уговаривала себя, но не могла подавить отчаянную жалость к Эдит; я знала: самое ужасное, если ее обнаружат вместе с возлюбленным при компрометирующих обстоятельствах. Этот человек ни на секунду не пожалел бы ее, но что именно он сделал бы, если б вдруг обнаружил, что рогат? А если бы еще оказалось, что и не он отец ребенка, которого собирается родить Эдит, то в этом доме разразилась бы еще одна трагедия.

— Вы должны простить меня, — продолжал он между тем, и голос его стал вдруг мягким и нежным, — если я высказываюсь слишком прямо. Понимаете, мне было всего семнадцать лет, когда я убил своего брата, а моя мать из-за этого убила себя. — Я слышала, что он произносит эти слова медленно, тщательно, как бы пробуя на вкус. — А потом я уехал на край света и там жил совершенно иной жизнью… простой, даже грубой. Обществом таких дам, как вы, наслаждаться не приходилось.

— А ваша жена? — поинтересовалась я.

— Эдит — дитя, — отмахнулся он с пренебрежением.

Но я не могла позволить, чтобы ею пренебрегали.

— Она еще молода, а молодость, как вы знаете, единственный недостаток, который проходит.

— У нас нет общих интересов.

Уже второй раз он говорит об этом. Вдруг я с ужасом подумала: он сравнивает нас и дает понять, что предпочитает меня. Я подумала о матери Аллегры, об этой дикарке-цыганке. Каким же образом он домогался ее благосклонности?

— Интересы супругов становятся общими с годами, — заметила я довольно сурово.

— У вас идеализированные представления о браке, миссис Верлен. По-видимому, ваш собственный брак был идеальным?

— Да, — отрезала я. — Да.

И опять почувствовала насмешку.

— Хотел бы я повстречаться с вами до вашего замужества.

— С какой же целью?

— Чтобы понять, насколько он изменил вас. Ведь вы учились музыке, мечтали о славе. О ней мечтают все музыканты. Могу поклясться, сидя за фортепьяно, вы тогда представляли аплодисменты восхищенной публики.

— А вы… Каков ваш жизненный опыт до того?..

Я умолкла, и он закончил фразу за меня:

— … До того, как я сделал роковой выстрел? О, то был путь зависти, злобы, ненависти и прочих осуждаемых всеми чувств.

— Почему вы хотите, чтобы я считала вас злодеем?

— Потому что лучше сказать об этом самому, чем дожидаться, пока это сделают другие… Каролина.

Я отшатнулась от него.

— Ах, я обидел вас. Не следовало называть вас по имени. “Как поживаете, миссис Верлен? Какой сегодня прекрасный день. Кажется, собирается дождь”. Наверное, так я должен говорить с вами. Боже, как скучно. В Австралии мы почти не разговаривали, на это не оставалось времени. Я всегда вспоминал о доме… о том, какой славной могла быть жизнь, если бы Бью был жив. С ним можно было поговорить. Он был остроумен, любил посмеяться и знал, как наслаждаться жизнью. Знаете, зависть — самый смертельный из семи смертных грехов.

— Но ведь все кончилось. Бога ради, почему вы не можете сказать себе, что все кончилось.

— По той же самой причине, по которой и вы не можете забыть своего прошлого. Можете мне ничего не говорить. Вы все время думаете о прошлом, расцвечиваете его яркими красками, и постепенно оно становится для вас идиллическим. Таким вы его видите и будете продолжать видеть. Я же хотя бы пытаюсь видеть вещи такими, какие они есть.

— У вас произошел несчастный случай…

— Послушайте. Думаете, в это бы поверили, будь я другим? Нет, я слишком ясно показал свой скверный характер, неподатливость, угрюмость… эти вспышки раздражительности… Если бы Бью застрелил меня, поверьте, все в один голос согласились бы, что это несчастный случай.

— Вы все еще завидуете ему, — заметила я.

— В самом деле? Видите, как разговоры с вами помогают мне узнать самого себя.

— Было бы замечательно, — сказала я, — если бы вы отвернулись от прошлого. Если бы начали все сначала.

— А вы? — спросил он.

— И я тоже. Я и пытаюсь начать новую самостоятельную жизнь.

— Вы сумеете, — сказал он. И вдруг добавил задумчиво: — Может быть, мы оба сумеем.

Я боялась смотреть ему в глаза, боялась того, что могу увидеть в них. Во что бы то ни стало мне нужно уйти отсюда.

— Спокойной ночи, — сказала я и быстро пошла по траве к дому.

Он двинулся следом, и, когда темная каменная громада замаячила перед нами, я подумала: Эдит там, в роще, со своим возлюбленным, а я здесь с ее мужем.

И еще я подумала, не видел ли нас кто-нибудь вместе.

Глава шестая

Как-то, придя в школу, я обнаружила миссис Рендолл в состоянии величайшего негодования. Джереми Браун уехал, и пастор перегружен работой больше обычного. Она решительно не представляла, как он управится и с обучением девочек, и со своими приходскими обязанностями до приезда нового помощника, и хотела, чтобы я передала миссис Линкрофт, что он пока не может проводить занятия в школе.

Я обещала немедленно сообщить все миссис Линкрофт и предложила девочкам вернуться вместе со мной, чтобы пастор мог сразу же возвратиться к своим церковным обязанностям.

— Давать уроки музыки можно и в Ловат-Стейси, — объяснила я. Она несколько смягчилась.

— Зайдите, выпейте стаканчик моей бузинной настойки. Сегодня, наверное, уже не стоит прерывать их занятия, раз уж вы обещали переговорить с миссис Линкрофт, а о будущем мы быстро договоримся.

Я взглянула на часы. До начала моего урока оставалось десять минут.

Миссис Рендолл привела меня в гостиную, открыла кабинет и принесла бутылку с наклейкой, надписанной ее аккуратным почерком.

— Пожалуй, бузинная лучше всего удалась мне в этот раз, — сказала она с удовлетворением. — Хотя и терновая тоже хороша, я думаю, даже лучше этой. Но я решила, что вы предпочтете бузинную.

Я подтвердила, и она разлила настойку по стаканчикам и протянула один мне, говоря при этом, что всегда готовит свои настойки сама, потому что в наше время совершенно нельзя доверять слугам. А пастору иногда так полезно пропустить стаканчик-другой, да она и сама настаивает на этом, особенно когда он страдает грудью.

— Получше всякого лекарства, — произнесла она горделиво, смакуя настойку и присматриваясь, выражаю ли я соответствующее восхищение, что я и не замедлила сделать.

— Да, — резюмировала она удовлетворенно, — мы организуем все по-другому… на какое-то время.

— Вы хотите сказать, что придется нанимать гувернантку?

— Едва ли это необходимо. Теперь гувернантки малоквалифицированы. Миссис Линкрофт была одно время гувернанткой. Думаю, она справится, пока мы тут все устроим.

— Миссис Линкрофт, похоже, умеет делать все.

— Умная женщина, вне всяких сомнений. Она вела дом еще при жизни бедной леди Стейси. Кое-кто даже поговаривал, что сэр Вильям от нее в восторге… гораздо больше, чем следовало бы.

— Он, наверное, очень ценил ее таланты.

Смех миссис Рендолл прозвучал резко и неприятно.

— Да уж, таланты! Потом она уехала ненадолго, а вернулась уже с Алисой и снова заняла свое старое место — вести хозяйство и быть под рукой для всяких нужд… А теперь-то уж она почти хозяйка всего дома, да и Алиса почти член семьи.

— Наверное, не следует подчеркивать разницу в социальном положении девочек.

— А почему бы и нет, скажите на милость? Алиса и в самом деле всего лишь дочь экономки, и я нахожу несколько странным, что она так свободно общается с Эдит. Аллегра, конечно, не в счет, но она все-таки внучка сэра Вильяма. Мне, конечно, пришлось позволить Сильвии быть приветливой с Алисой. А что прикажете делать?

— Вы ничего не можете поделать, если хотите, чтобы Сильвия училась вместе с остальными.

— Разумеется, но сути дела это не меняет. Кстати, как у Сильвии дела с музыкой?

— Боюсь у нее маловато способностей.

Миссис Рендолл вздохнула.

— В мое время если у ребенка не было способностей, его били, пока они не проявлялись.

— Боюсь, если способностей нет, вбить их в ребенка невозможно.

— Я бы наказала ее, если б считала, что она не работает. А в битье нет необходимости. Несколько дней на хлебе и воде, миссис Верлен, и она прекрасно заиграет на фортепьяно. Я никогда еще не видела такого аппетита. Она всегда голодна.

— Девочка растет.

— Надеюсь, вы сообщите, если она не выучит заданный урок.

— Она старается изо всех сил, — заметила я торопливо.

Взглянув на часики, приколотые к блузке, я поднялась.

— Уже пора начинать урок. Я непременно поговорю с миссис Линкрофт, как только вернусь в Ловат-Стейси.

Миссис Линкрофт с удовольствием приняла предложение. Она будет давать девочкам задание и присмотрит за ними в классной, пока не найдут нового помощника пастора.

— Я буду очень признательна, миссис Верлен, если вы поможете мне, — сказала она.

— С удовольствием, — ответила я, но призналась, что совершенно неопытна в качестве воспитательницы.

— Боже мой, миссис Верлен, — воскликнула она, — да ведь и я тоже. Сколько гувернанток здесь перебывало. Все они были просто обедневшими леди, вынужденными зарабатывать на жизнь. А вы получили гораздо лучшее образование, чем многие другие. Ведь ваш отец был профессором?

— О, да… да.

— Полагаю, ваши сестры и братья тоже получили хорошее образование.

— У меня была всего одна сестра.

Она тотчас же заметила, что я говорю в прошедшем времени.

— Была? — поинтересовалась она.

— Она… ее больше нет с нами.

— О, бедняжка, мне очень жаль. Теперь я припоминаю, вы говорили об этом. Повторюсь, что, поскольку вы получили прекрасное образование, я буду очень благодарна, если вы поможете мне.

Я пообещала сделать все, что в моих силах.

Эдит не явилась на урок. Я смотрела на часы: прошло уже пять минут… десять.

Сильвия, Аллегра и Алиса ждали в классной.

Я колебалась, идти ли за ней в ее комнату. После встречи с Нэйпиром той ночью у часовни я избегала его, и мне очень не хотелось идти в их общую с Эдит комнату. Однако, когда прошло еще пять минут, я решила, что должна преодолеть себя.

Постучав в дверь, я услышала произнесенное слабым голосом приглашение войти.

С бледным лицом и воспаленными глазами, Эдит лежала под огромным балдахином.

— Ах, Боже мой, — вскричала она, увидев меня. — Мой урок! Я совсем забыла!

— Эдит, — спросила я, — что случилось?

— То же самое было и вчера утром. Я чувствую себя совершенно больной.

— Может, позвать доктора?

Она уставилась на меня с самым несчастным видом.

— У меня будет ребенок, — сообщила она.

— Этому следует радоваться.

— Ах, миссис Верлен… вы были замужем, но у вас не было детей.

— Нет, — сказала я.

Она серьезно взглянула на меня и сказала:

— Кажется, вы огорчены этим обстоятельством.

— Мне бы хотелось иметь детей.

— Но ведь это так ужасно, миссис Верлен. Я слышала, кухарка рассказывала, как рожала свою дочку. Это ужасно.

— Не слушайте никаких рассказов. Женщины всегда рожали и рожают.

Она прикрыла глаза:

— Я знаю.

— Вы должны быть счастливы.

Она уткнулась лицом в подушку, и по вздрагивающим плечам я поняла, что она плачет.

— Эдит, — позвала я, — Эдит, что-нибудь еще случилось… кроме этого?

Она резко подняла голову и посмотрела на меня.

— Что же еще могло случиться? — спросила она.

— Я подумала, не могу ли чем-нибудь помочь.

Она молчала, а я думала о тех словах, что невольно услышала в часовне. Я вспомнила и еще кое-что, случайно оброненное замечание, наведшее меня на мысль, что ее шантажируют.

Как это могло быть? Конечно, она наследница, но вряд ли может распоряжаться своими деньгами. Они могли уже перейти в распоряжение ее мужа. Неприятная мысль!

Бедная маленькая Эдит! Из-за денег Нэйпир Стейси женился на ней, так любившей Джереми Брауна, вынужденного уехать, потому что это казалось ему единственно возможным выходом из их маленькой печальной любовной истории.

Но прежде чем он уехал, они познали любовь сполна. И не было ли дитя, которое она теперь носила, плодом их любви? Мне это казалось вполне возможным: Эдит так молода, слаба и неопытна. Меня переполняло огромное желание защитить ее, и хотелось, чтобы она об этом знала.

— Эдит, — сказала я, — если я могу чем-нибудь помочь… если это возможно… позвольте мне…

— Не знаю, что говорить… что делать, миссис Верлен. Я совершенно… запуталась.

Я взяла ее руку и пожала: ее пальцы прильнули к моим, и, похоже, мое присутствие ее несколько успокоило.

Потом она, казалось, приняла решение, потому что закрыла глаза и прошептала:

— Мне хочется немного отдохнуть.

Я поняла. Может быть, со временем она и доверится мне, но сейчас еще рано.

— Если вы захотите поговорить со мной, то в любое время… — начала я.

— Благодарю, миссис Верлен, — ответила она и закрыла глаза.

Я не хотела торопить ее признания. Мне было ее бесконечно жаль, потому что впервые в жизни я видела до такой степени перепуганную женщину.

Сэр Вильям ликовал. Он послал за мной, чтобы я поиграла, и, прежде чем я приступила, попросил с ним немного посидеть.

— Вы, наверное, уже слышали новость, — сказал он. — Мы все в восторге.

Он выглядел значительно лучше, чем раньше, и даже помолодел.

— Ваш концерт имел такой успех, — продолжал он, — что надо побыстрее устроить другой. Вы очень хорошая пианистка, миссис Верлен, я бы даже сказал, великая.

— О нет, нет, это совсем не так, — запротестовала я. — Но я рада, что вам и вашим друзьям понравилось.

— Приятно, когда в доме снова звучит музыка. Полагаю, миссис Стейси продолжит занятия музыкой после небольшого перерыва.

— Но, может быть, она вовсе не захочет заниматься после рождения ребенка.

— Тогда мы попросим вас заниматься с ним.

Я рассмеялась и сказала, что для этого придется подождать несколько лет.

— Не так уж и много… Кажется, про Генделя рассказывали, что в четыре года его обнаружили на чердаке, играющим на фортепьяно? Музыкальные способности — наша фамильная черта. Бабушке этого младенца предрекали карьеру великой пианистки. Вы бы сказали, что она очень хорошо играла.

Да, подумала я, атмосфера этого дома меняется на глазах. Он уже вполне спокойно может вспоминать о жене. И все благодаря ребенку, которого носит Эдит и который, возможно, совсем не внук этому человеку.

Время от времени мною овладевала тревога. Бедная молодая женщина, перед какой ужасной дилеммой она стоит. Если она признается мужу… И мое воображение рисовало трагедию, разразившуюся над головой Эдит. Или я представляла, как голосом, дрожащим от страха, она говорит с шантажистом… Она казалась такой невинной. Да она и была, какой казалась, я уверена. Жизнь проявила к ней чрезмерную жестокость.

Сэр Вильям замолчал, и я спросила, не приступить ли к игре. Он согласился, и я села к фортепьяно, на котором уже стояли выбранные им пьесы.

Это были легкие, веселые пьесы, “Песни без слов” Мендельсона, и среди них особенно запомнилась “Весенняя песня”, светлая, радостная музыка, пронизанная юношески светлым ожиданием счастья.

Я играла уже час, когда появилась миссис Линкрофт. Она вошла в комнату и тихо прикрыла за собой дверь.

— Он заснул, — прошептала она. — Как он счастлив. — Она улыбнулась так, словно счастье сэра Вильяма составляло и ее счастье, а я невольно вспомнила намеки миссис Рендолл на их отношения.

— И в самом деле, такая радость… и так скоро, — она по-прежнему говорила тихо. — Я не думала, что у Эдит хватит здоровья, хотя часто именно такие хрупкие девушки и рожают детей. Да и Нэйпир… он уже достаточно показал свою… я хочу сказать, его не назовешь преданным мужем. Но он знает, что сэр Вильям ждал от него наследника. С этой целью его и призвали домой.

— Как племенного быка, — вырвалось у меня в раздражении.

Миссис Линкрофт была явно шокирована моей неделикатностью, да я и сама устыдилась. Совершенно незачем впадать в ярость. Нэйпир вернулся домой по доброй воле, прекрасно понимая, чего от него ждут.

— Он должен, по крайней мере, выполнить свой долг.

— Похоже, он его уже выполнил.

— Он сможет занять здесь более твердое положение.

— Ну, разумеется, как сын сэра Вильяма, его единственный сын…

— Если бы он не вернулся, сэр Вильям оставил бы дом и значительную часть доходов кому-нибудь другому. Но он, естественно, вернулся… Он всегда был честолюбив, и ему всегда хотелось быть первым. Вот почему он завидовал Бью. Но теперь с этим покончено. Он принял условия отца, а когда ребенок родится, сэр Вильям станет к Нэйпиру добрее, я уверена.

— Сэр Вильям человек жесткий.

Миссис Линкрофт выглядела уязвленной. Опять я забыла свое место. Все из-за влияния Нэйпира. И почему мне так хочется защищать этого человека?

— Таким его сделали обстоятельства, — сказала она холодно, и по ее тону я поняла, что поступаю неприлично, противореча мнению своего хозяина. Она была странной женщиной, но ее безграничная преданность двум людям — Алисе и сэру Вильяму — производила впечатление. Она между тем продолжала уже совершенно другим тоном, забыв свою холодность: — Сэр Вильям чрезвычайно доволен новостью, а когда мальчик родится, все в доме опять пойдет на лад, я совершенно уверена.

— А если будет девочка?

Она несколько удивилась:

— В этой семье рождаются только мальчики. Мисс Сибилла Стейси — единственная дочь за многие поколения. У сэра Вильяма будет внук по имени Бомон, и он окончательно утешится.

— А что скажут родители ребенка? Они ведь могут пожелать дать ребенку другое имя.

— Эдит всегда поступает так, как хочется Вильям.

— А Нэйпир?

— Дорогая моя миссис Верлен, он тоже не станет возражать.

— Непонятно, почему. Ему, вероятно, хочется позабыть тот… трагический случай.

— Он никогда не пойдет против желания сэра Вильяма, потому что понимает: протест для него означает новую ссылку.

— Вы хотите сказать, его долг заключается лишь в том, чтобы произвести на свет мальчика и тем самым вернуть в семью Бомона, а коль скоро он этот свой долг выполнил, то теперь может снова оказаться в изгнании?

— Вы сегодня странно настроены, миссис Верлен. На вас это не похоже.

— Да, наверное, я начала слишком интересоваться семейными делами. Пожалуйста, простите меня.

Она наклонила голову и сказала:

— Пребывание Нэйпира здесь зависит от сэра Вильяма. Думаю, он это хорошо понимает.

Я взглянула на часы и решила, что пора уходить, сославшись, как всегда, на то, что нужно готовиться к урокам. Не хочу я больше ничего слушать. Я думала о нем как о человеке дерзком и искреннем, по крайней мере, в последнее время. И мне совсем не хотелось видеть в нем того, кто ради наследства безропотно покорился отцу.

По дороге в свою комнату я встретила Сибиллу Стейси. Мне показалось, что она специально меня поджидала.

— Здравствуйте, миссис Верлен, — сказала она, — как дела?

— Благодарю, неплохо, а у вас?

Она кивнула.

— Вы давненько меня не видели, не так ли? А вот я видела вас совсем недавно. Видела, как вы разговаривали с Нэйпиром. Вообще-то я видела вас несколько раз. Однажды вы выходили уже после заката.

Я вознегодовала. Эта женщина шпионит за мной!

Она, кажется, почувствовала мое негодование, и оно ее позабавило.

— Вы очень интересуетесь нашей семьей, не так ли? Очень мило с вашей стороны. Я вообще считаю вас очень милой женщиной. Но если я хочу вас написать, то мне приходится наблюдать за вами.

— Вы пишете всех, кто нанимается сюда на работу?

Она покачала головой.

— Только если на это есть причина и если их интересно писать. А вы кажетесь мне безусловно интересной моделью. Пойдемте в мою студию. Вы обещали мне, помните? В тот раз вы так мало успели посмотреть.

Я колебалась, но она положила свою руку на мою каким-то детским жестом:

— О, пожалуйста, прошу вас…

Она стиснула руки, и, увидев ее лицо так близко, в беспощадном дневном свете, я еще раз подумала, как гротескно выглядят голубые бантики в ее седых волосах, как не сочетается детское хихиканье с морщинистым лицом.

Но она очаровывала меня, как и все, кажется, в этом доме, и я позволила ей увлечь себя в студию.

Портрет трех девочек все еще стоял на мольберте и сразу приковал мой взгляд. Она стояла рядом, слегка наклонившись, с видом явного удовольствия.

— Портрет похож, — произнесла она.

— Да, очень.

— Но время никак не отразилось на их лицах… пока. — Она надула губы, будто обидевшись на время, которое вело себя так плохо. — Они очень трудны для художника. На этих лицах ничего невозможно прочесть, не правда ли?

Я согласилась.

— Они выглядят такими юными и невинными.

— И все же мы все рождаемся в грехе.

— Однако некоторые умудряются прожить честную жизнь.

— О миссис Верлен, вы такая оптимистка. Вы всегда верите в лучшее в человеке.

— Разве это не лучше, чем в худшее?

— Нет, если вы видите это худшее своими глазами, — ее лицо сморщилось. — И я когда-то была такой же, как вы. Я верила… верила Гарри. На вашем лице недоумение. Вы не знаете, кто такой Гарри. Это человек, за которого я собиралась замуж. Я покажу как-нибудь его портрет… или даже два, ладно? Сейчас я работаю над портретом Эдит.

Я очень внимательно смотрела на нее. Она быстро подошла к стопке холстов, и я вдруг осознала, как беззвучны ее шаги. И представила, как она тихонько наблюдает за всеми, кто входит и выходит из дому… в том числе и за мной. Для чего она вела наблюдения?

Просто таким образом она могла изучить наши тайные побуждения, а потом прийти в свою мастерскую и перенести их на холст. Эта мысль заставила меня поежиться. Невольное движение опять не укрылось от нее и опять ее позабавило. У нее был характер, но она предпочитала скрывать его под маской маленькой девочки.

— Эдит, — продолжала она задумчиво. — На этом портрете вы видите ее с девочками. Как она здесь очаровательна! А теперь взгляните сюда… — она вытащила другой холст и поставила на мольберт, прикрыв юное трио.

Фигуру на портрете трудно было узнать. Эдит на последних месяцах беременности, с тяжелым животом, с лицом, искаженным странным выражением, чем-то средним между страхом и хитростью. Ужасно!

— Вам не нравится?

— Нет, — ответила я, — он… неприятен.

— Знаете, кто это?

Я покачала головой.

— О миссис Верлен, а я считала вас честной.

— Похоже, Эдит, но… она никогда не выглядела так.

— Все впереди. Сейчас она очень напугана. А с каждым днем будет еще более напуганной. Она никогда не перестанет бояться, до конца своих дней.

— Надеюсь, портрета никто не видел.

— Нет. Я покажу его позднее… возможно.

— Но мне вы его показали.

— Только потому, что вы заинтересованы так же, как и я. Вы тоже художник. Вы слышите музыку там, где ее не слышат другие, разве не так? Вы слышите ее в шепоте ветра, в шелесте листьев, в журчании ручья. Я же нахожу то, что мне нужно, в человеческих лицах. Мне никогда не хотелось писать пейзажи, они мне неинтересны. Мне всегда были интересны только люди. Еще малышкой я бралась за карандаш и рисовала нашу гувернантку. Вильяму это казалось странным. Но тогда мой дар был другим. Все началось после того, как Гарри… — Ее лицо сморщилось, казалось, что она вот-вот расплачется. — Иногда у меня появляется очень сильное желание написать какого-то человека. Мне пока еще не так хочется написать вас, миссис Верлен, но я знаю, это придет. Вот я и… подкрадываюсь к вам, как лев подкрадывается к своей жертве. Но ведь львы никогда не приступают к еде, пока не проголодаются, не правда ли? — Она подошла совсем близко и рассмеялась мне прямо в лицо. — Я не собираюсь вас съесть, просто я нахожусь… в контакте… — Она подняла руку, и ее лицо озарилось ангельской улыбкой. — Я… в контакте… с высшими силами. Люди не понимают… — Она коснулась своей головы. — Знаете, как меня называют в деревне? Недомерок-не-все-дома. Вот что обо мне говорят. А я это знаю. Слуги говорили. И Вильям, да и эта его миссис Линкрофт. Пусть их… у меня-то гораздо больше дома, чем у них, потому что я в контакте… с силами, о которых они ничего не знают.

Меня охватила клаустрофобия; она цепко ухватила мою руку, близко придвинув ко мне свое нелепое лицо… Я готова была согласиться с теми, кто говорил, что у нее не все дома.

Я взглянула на часики и сказала:

— Мне пора… Я совсем забыла…

Но у нее тоже были часики, маленькие, эмалированные, приколотые к розовой блузке с оборками. Она посмотрела на них и погрозила мне пальцем.

— Сильвия придет не раньше, чем через полчаса. Так что у вас есть двадцать минут.

Мне стало неприятно, что она так хорошо знает мое расписание.

— И к тому же, — продолжала она, — вы весь день готовились к урокам.

Мне совсем стало неуютно.

— Теперь, когда в школе нет помощника пастора… — начала я…

— Они все выполняют задания, которые им дает миссис Линкрофт. Какая умная женщина, — она принялась хохотать. — Я-то знаю, какая она умная. И своего ребенка привезла сюда на воспитание. Это было одним из ее условий. Слишком уж много она думает о своей Алисе.

— Но ведь Алиса ее дочь, естественно, что она о ней заботится.

— О, очень естественно. Вот мисс Алиса и воспитывается в Ловат-Стейси, совершенно как родная дочь хозяина.

— Она хорошая девочка и очень трудолюбива.

Сибилла мрачно кивнула.

— Но меня сейчас больше интересует Эдит.

— Не ожидала увидеть ее такой.

— Удивилась, удивилась, удивилась! — затараторила она, как маленькая девочка, показывая на меня пальцем. Потом ее лицо успокоилось. — Они собираются назвать ребенка Бомоном, — продолжала она. — Они надеются, что назовут его так и он заменит им Бью. Не дождутся. Ничто не вернет Бомона. Мой дорогой мальчик… он потерян для нас.

— Но сэр Вильям так рад, что у него будет внук.

— Внук, — она захихикала, — по имени Бомон!

— Эти разговоры несколько преждевременны. Ребенок еще не родился, и неизвестно, будет ли мальчик.

— Никогда они не смогут заменить Бомона, — сказала она с яростью. — Что сделано, то сделано.

— Очень жаль, что нельзя все забыть.

— Это Нэйпир так думает. А вы, конечно, придерживаетесь его взгляда, — в ее насмешливом тоне явно слышалось обвинение.

— Я еще слишком недолго живу здесь и к тому же не имею никакого отношения к вашей семье, так что это не моя задача — придерживаться чьего бы то ни было взгляда.

— Однако какой-то взгляд на вещи у вас имеется. Нет, я определенно должна вас написать, миссис Верлен. Но не сейчас… Я подожду немного. Вам кто-нибудь рассказывал о Гарри?

— Нет.

— Вам следует знать. Вы ведь хотите знать о нас все, не так ли? Так что и о Гарри вам, без сомнения, знать надо.

— Это человек, за которого вы собирались замуж?

Она кивнула, и лицо ее сморщилось.

— Я думала, что он любит меня… и он действительно любил. Все было бы хорошо, но нам помешали. Отняли у меня Гарри.

— Кто?

Она неопределенно махнула рукой.

— Вильям. Мой брат. Он был моим опекуном после смерти родителей. Он сказал: “Нет. Никаких свадеб до двадцати одного. Тебе еще рано.” А мне было девятнадцать. И для любви совсем не рано. Если б вы видели Гарри, миссис Верлен. Он был так красив, умен, остроумен. Всегда смешил меня своими шутками. Он высокого аристократического происхождения, но беден, именно поэтому Вильям заявил, что мне еще рано. Вильям слишком большое значение придает деньгам. Думает, в мире нет ничего важнее. Знаете, он ведь и Нэйпира наказал деньгами. “Убирайся… ты изгнан. Не получишь ни крошки из моего имущества”. А теперь он пожелал иметь внука, и Нэйпир покорно прибежал на его зов. И приманкой опять послужили деньги!

— Но может быть и другая причина.

— Какая же еще, миссис Верлен?

— Желание угодить отцу, желание как-то исправить случившееся, забыть старую вражду.

— Вы слишком сентиментальны. По вашему виду этого никто не скажет, кроме меня, конечно. Вы кажетесь такой спокойной, уравновешенной. Но я вижу, что вы так же сентиментальны, как… Эдит.

— По-моему, сентиментальность никому не приносит вреда.

— Только если ею не пытаться заглушить истину. Это все равно, как лить патоку на пудинг с салом. Вы не ощутите ничего, кроме патоки.

— Вы начали рассказывать о Гарри.

— О, Гарри!.. У Гарри имелись долги. Голубой кровью ведь долгов не заплатишь, верно? Это можно сделать только деньгами. У меня деньги были. Может, Вильям не хотел, чтобы деньги уходили из семьи. Вы думаете, это явилось причиной? Но вы не можете знать точно, правда? Вильям сказал: “Подожди до двадцати одного”, — и не дал согласия. Два года ждать! Мы обручились. Устроили праздничный обед. Изабелла тоже присутствовала. Тогда они с Вильямом еще не были женаты. На том помосте, где сейчас стоит рояль, играл оркестр. Мы танцевали, Гарри и я, и он сказал: “Два года пройдут быстро, любимая”. Они, действительно, прошли быстро, но к концу этого срока я потеряла Гарри. Он встретил девушку, у которой денег оказалось больше, чем у меня, и которая могла заплатить его долги, не откладывая; наверное, нужда подгоняла. Красоты у нее было гораздо меньше, чем у меня, а денег — гораздо больше.

— Но тогда, возможно, все обернулось к лучшему.

— К лучшему? Что вы хотите этим сказать?

— Поскольку ему нужны были только ваши деньги, он мог оказаться не слишком хорошим мужем.

— Именно это мне и пытались тогда внушить, — она топнула ногой. — Неправда! Если бы я вышла за него, он бы любил меня больше. Гарри просто хотел немножко облегчить себе жизнь. Он был бы счастлив, если бы ему сразу разрешили жениться на мне. И у меня были бы свои дети… — Ее лицо сморщилось; она походила на ребенка, плачущего над сломанной игрушкой. — Так нет же, — вскричала она яростно, — мне помешали! Вильям помешал. Как он посмел! Знаете, что он сказал? “Он — охотник за приданым. Тебе лучше расстаться с ним.” И с таким надменно-добродетельным видом, будто он хороший, а Гарри — плохой. Он… о, я бы еще много могла рассказать…

Я смотрела на нее печально, и ее неистовство испарилось.

— У вас доброе сердце, миссис Верлен, — сказала она, — и вы знаете, что такое потерять возлюбленного, правда? Ведь вы тоже страдали? Вот почему я и рассказываю вам все это. У меня было кольцо… с прелестным опалом. Но опалы, говорят, приносят несчастье. Гарри никак не мог решиться сказать правду, а мне уже исполнился двадцать один год, я назначила день свадьбы, и подарки уже начали приходить. И вдруг я получила письмо… Он не смог сказать мне прямо в глаза, а только написал. Оказывается, он женат уже несколько месяцев. Надо было мне не слушаться брата, а бежать с Гарри, когда он в первый раз сделал предложение. Вильям разбил мне сердце, миссис Верлен. Я ненавидела его. Я ненавидела и Гарри, но недолго. Я взяла свое кольцо с опалом и зашвырнула в море… а потом взяла краски и писала лицо Гарри на стенах. Лицо Гарри… ужасное… ужасное… ужасное… но это принесло мне успокоение.

— Мне очень жаль, — только и смогла я сказать.

— Вам действительно жаль, — ответила она, грустно улыбаясь. — Но разве не вы сейчас говорили, что все забывается? Нет, кое-что не забывается никогда. Я никогда не забуду Гарри. И я никогда не забуду Бомона. Моего милого, дорогого Бью… Когда он родился, я почувствовала себя счастливее. Он полюбил меня сразу же и всегда любил свою тетушку Сиб. Я разрешала ему рисовать своими красками, и это очень нравилось Бью. Он рос таким радостным, таким красивым, всегда светился, словно солнышко. Мы были неразлучны. Бью! Мы звали его так, конечно, потому, что полное его имя Бомон. Но еще и потому, что он был очень красив.

— Значит, в нем вы нашли утешение?

— До того дня… пока его не убили.

— Это был несчастный случай. Такое могло произойти с любыми другими мальчиками.

Она сердито тряхнула головой.

— Но это же был Бью… мой любимый, прекрасный Бью. — Она неожиданно повернулась ко мне: — В этом доме что-то завелось… что-то плохое. Я знаю.

— Дом не может быть плохим, — заметила я.

— Может, если таким его делают люди, живущие в нем. В этом доме есть злые несчастные люди. Будьте осторожны.

Я пообещала проявить осторожность и сказала, что мне уже пора, потому что поняла, сейчас она набросится на Нэйпира, а тогда я вынуждена буду его защищать.

Она посмотрела на часики и кивнула.

— Приходите снова, — сказала она. — Приходите поговорить со мной. Я люблю разговаривать с вами. И не забудьте… однажды я все-таки напишу ваш портрет.

Я решила немного прогуляться по саду и взяла с собой Алису. Все утро шел дождь, а теперь выглянуло солнце. Аромат цветов становился все сильнее, и трудолюбивые пчелы уже начали жужжать в лавандовых зарослях.

Алиса рассказывала мне о трудностях, которые возникли у нее с прелюдом Шопена, а я пыталась объяснить, что достигнуть видимой простоты и легкости бывает иной раз трудней всего.

— Как бы я хотела играть, как вы, миссис Верлен. У вас всегда выходит легко и просто.

— За этим стоят годы и годы практики, — сказала я ей. — Если будешь работать многие годы, то и ты приобретешь мастерство.

— Сэр Вильям спрашивает вас о наших занятиях?

— Да, иногда.

— А обо мне спрашивает?

— Он всеми вами интересуется.

Она порозовела от удовольствия, но тут же ее лицо помрачнело и она сказала:

— Эдит плохо себя чувствовала все утро.

— Женщины в положении иногда чувствуют себя плохо по утрам; со временем это пройдет, и ей станет лучше.

— Как здорово! Все просто счастливы и только и говорят о будущем ребенке и о том, что все исправится, когда он родится.

— Что должно все исправить? — воскликнула Аллегра.

— Мы говорили о ребенке, — пояснила Алиса.

— Все кому не лень болтают о ребенке. Можно подумать, до него здесь ни у кого не было детей. В конце концов, они ведь женаты. Почему бы им не иметь ребенка. Другие же имеют. Для этого люди и женятся… ну, или некоторые из них.

Аллегра с вызовом смотрела на меня, будто желая спровоцировать на какое-нибудь замечание.

— Ты уже выполнила свое упражнение? — спросила я холодно.

— Еще нет, миссис Верлен. Я выполню… позже. Только что было такое ужасное утро, а теперь, смотрите, солнышко, но скоро опять пойдет дождь. Вон какие облака. — Она озорно улыбнулась, но тут же ее лицо потемнело. — Меня уже тошнит от разговоров об этом ребенке. Мой дедушка — изменник. Вот что сказал мне сегодня утром один из лакеев. Он сказал: “Мисс Аллегра, этот ребенок, видать, здорово переменит вашего деда. Похоже, будет, словно мистер Бью вернулся!”

— Да так и будет, — сказала Алиса. — Именно словно мистер Бью вернулся. Интересно, станет ли тогда в часовне опять зажигаться огонь?

— Огню в часовне существует простое логическое объяснение, — сказала я и, поскольку они выжидающе смотрели на меня, добавила: — Я уверена.

Аллегра стояла угрюмо и гримасничала.

— Вся эта суматоха! Она мне отвратительна. К чему поднимать такую суету вокруг ребенка? Может, вообще родится девочка, так им и надо! Они, кажется, совсем забыли о моем существовании. Вокруг меня никогда не суетились, а я ведь дочь Нэйпира, и сэр Вильям — мой дедушка. Теперь он едва смотрит на меня, а когда все-таки случается взглянуть, то на его лице… неприязнь.

— О нет, Аллегра, — запротестовала я.

— О да, миссис Верлен. Какой смысл притворяться. Я привыкла думать: это из-за того, что мой отец — Нэйпир, а дедушка его ненавидит. Но ведь не из-за того же, что у Нэйпира будет другой ребенок, они все подняли такую шумиху, когда он еще даже не родился.

Она убежала вперед и принялась обрывать лепестки у розы.

— Аллегра, — предостерегающе произнесла Алиса, — это одна из любимых роз твоего дедушки.

— Знаю, — фыркнула Аллегра. — Именно потому я так и поступаю.

— Не лучшим образом, — заметила я.

Аллегра взвилась:

— Но это один из способов напомнить о себе, миссис Верлен. Наиболее соответствующий моменту.

Аллегра сорвала еще один драгоценный цветок и углубилась в разрушительное занятие.

Я знала, протестовать бесполезно, но если смотреть будет некому, то она остановится, поэтому, сойдя с тропинки, пошла прямо по траве.

За несколько дней до этого миссис Линкрофт предложила мне сопровождать девочек на прогулках верхом, и я заказала в Лондоне амазонку, потому что терпеть не могла пользоваться чужой одеждой, да и амазонка Эдит не была мне впору. Я понимала, с моей стороны это экстраординарный поступок, но, приобретя амазонку, я стала гораздо чаще, чем раньше, ездить верхом.

Моя амазонка была приличествующего случаю, темно-голубого, но не переходящего в морскую волну цвета. И прелестного фасона. Как только я ее увидела, сразу перестала сожалеть о потраченных деньгах. Девочки в один голос уверяли, что я в ней элегантна, и не переставая восхищались ею.

Предложив выезжать с девочками, миссис Линкрофт продолжала:

— Не могу и выразить, миссис Верлен, как я рада, что вы здесь. Теперь, когда у всех нас появились дополнительные обязанности, вы так помогаете. Конечно, хорошо, если приедет новый помощник. Но, боюсь, нам придется еще подождать, пока миссис Рендолл не сочтет его пригодным для работы в школе.

Я ответила, что помощь моя, конечно, невелика, что я хотела бы делать гораздо больше.

Меня устраивал такой поворот событий, и не только потому, что я была при этом полностью занята и чувствовала, что не зря получаю свое жалованье. Я рада была большую часть времени проводить с девочками и лучше узнавать их… правда, только Аллегру, Алису и Сильвию. С Эдит виделись все реже: она перестала ездить верхом и лишь изредка просила позаниматься с ней музыкой.

Однажды после завтрака, когда мы с девочками собирались на очередную верховую прогулку, к нам подошел Нэйпир.

— Привет, — сказал он. — Собираетесь покататься?

Я заметила, что он и Аллегра избегали смотреть друг на друга; она угрюмо сжала рот в ниточку — эта семейная черта мне уже хорошо знакома. Почему он ее недолюбливает? Может, он, глядя на нее, вспоминает мать, которой восхищался недолгое время? Интересно, какой она была? И какие чувства он к ней питал?.. Но какое мне до всего этого дело? Если не считать, что я здесь, чтобы обучать Аллегру, и очень хотела бы помочь ей, если возможно. Она уже перенесла немало обид, и с таким характером ее ждут новые неприятности.

— Прекрасный день, — сказала я и подумала: какую банальность я произнесла! Всем и так ясно, что день хорош.

Я чувствовала, как три пары глаз наблюдают за мной и Нэйпиром, лишая меня спокойствия.

— Поеду с вами, — сказал Нэйпир, поворачивая лошадь, и мы поскакали за ним по узкой дороге. Глядя на его прямую спину, на гордую посадку головы, я думала, как Аллегра, должно быть, обостренно воспринимает каждое его слово, любое изменение интонации. Бедная Аллегра! Все, что ей нужно, — любовь и нежность, и ничего этого она не имеет. У Сильвии, при наличии строгой и педантичной матери, все же любящий и нежный отец; в отношении миссис Линкрофт к Алисе тоже не приходилось сомневаться. И только бедной Аллегре не повезло. Я должна попытаться хоть что-то сделать для нее.

Я обернулась, чтобы заговорить с ней, и заметила, что она пытается спихнуть Сильвию с седла.

— Аллегра, — сказала я резко, — пожалуйста, прекрати.

— Сильвия сама дразнится, — огрызнулась Аллегра.

Нэйпир, не обращая никакого внимания на девочек, обратился ко мне:

— Приятно видеть, что вы так полюбили верховую езду, миссис Верлен.

Мы уже выбрались с узкой дорожки, и наши лошади теперь шли совсем рядом.

— Не предполагала, что подобные прогулки могут доставить столько удовольствия.

— А все, что делаете, вы делаете хорошо, — выражение его глаз противоречило уважительной интонации голоса.

— Хотелось бы быть в этом уверенной.

— Вы и уверены. Иначе бы вам так все не удавалось. Если хочешь, чтобы в тебя верили, — поверь в себя сам. Например, эта лошадь хорошо знает, что несет на своей спине очень уверенного седока.

— Вы слишком упрощаете.

— Теория всегда проста. Сложность в том, чтобы применить ее на практике.

— А теперь слишком углубляете. Вы пользуетесь этим принципом в своей жизни?

— А, вот вы и поймали меня, миссис Верлен. Конечно, нет. Как и большинство людей, я люблю давать советы другим. Но принцип-то верен, вы должны это признать. Знаю, о чем вы думаете. Мечтаете стать величайшей пианисткой в мире, а вместо этого вынуждены здесь учить музыке четырех совершенно равнодушных к ней учениц, разве не так?

— Мои скромные дела вряд ли достойны столь детального анализа.

— Наоборот, они служат очень хорошим примером.

— Который едва ли вам интересен.

— Сегодня вы на редкость несообразительны и упрямы, миссис Верлен.

Надо бы остановиться и подождать девочек, но мне почему-то не хочется.

— Вы прекрасно понимаете, — продолжал он, пристально глядя в глаза, — что меня очень интересует… ваше прошлое.

— Не знаю, почему.

— Вы обманываете себя, но меня-то не обманете.

Перед нами далеко впереди показалось море. Ясно виделся замок в форме розы Тюдоров. Внизу на галечный берег с легким рокотом неторопливо набегали волны.

Из-за поворота выбегали дома и как будто погружались в море; на гальке сохли рыбачьи лодки; в воздухе разносился запах рыбы, смешанный с запахом водорослей.

Я сказала торопливо:

— Можно подумать, тот ряд домов уже в море.

— Море наступает, и довольно быстро. Через каких-нибудь сто лет дома смоет и узкая улочка уже не будет улочкой, а откроется навстречу морю. Дома постоянно затапливает. Напрашивается параллель. Мы с вами похожи на эти дома, а прошлое — на море… оно постоянно угрожает захлестнуть нас с головой… и мешает дышать свободно и полной грудью.

— И в голову не приходило, что вы можете так фантазировать.

— Вы еще очень многого обо мне не знаете, миссис Верлен.

— Не сомневаюсь.

— И похоже, не очень-то стремитесь узнать.

— Если бы вы хотели, чтобы я что-то узнала о вас, то, без сомнения, сообщили бы сами.

— Но это лишило бы вас удовольствия самостоятельного поиска. Вернемся к моим поэтическим фантазиям. Думаю, прочная дамба спасла бы эти дома.

— Тогда почему же ее не построят?

Он пожал плечами.

— Обошлось бы слишком дорого, да люди и не любят перемен. Гораздо легче идти прежним путем, пока не случится что-то непредвиденное. Уверен, в один прекрасный день люди будут стоять здесь, глядя на город, а этих домов уже не увидят, — море поглотит их. А дамба могла бы спасти. Так вот, миссис Верлен, мне и вам нужно построить такую дамбу, в переносном, конечно, смысле. Нам нужно защитить себя от наступающей стихии прошлого.

Обернувшись к нему, я спросила:

— Каким образом?

— Именно это мы и должны выяснить. Мы должны бороться… должны разжать костлявые руки прошлого, сжавшиеся на нашем горле… сбросить эти цепи…

— Ваши метафоры становятся слишком сложными и напыщенными, — заметила я, почувствовав необходимость внести хоть немного ясности в беседу, полную намеков.

Он громко рассмеялся.

— Хорошо, — сказал он, — хорошо. Будем говорить на чистоту… искренним английским языком. Думаю, мы могли бы вместе, вдвоем попытаться забыть прошлое.

О Боже, подумала я, как же он осмеливается! Или считает, что может соблазнить меня так же, как мать Аллегры? Ты вдова, медленно подумала я, и в тебе видят легкую добычу. Неужели у него и в самом деле такие намерения? Наверное, мне следует уехать. Я содрогнулась при одной только мысли о возвращении в свою комнату в Кенсингтоне, о поиске учеников. Ну уж нет, я больше не юная невинная девочка. Я в состоянии постоять за себя. Следует показать ему, что он сильно ошибается, если намерен позабавиться.

Я обернулась: девочки, с Аллегрой во главе, ехали на своих лошадях, сохраняя меж нами расстояние.

Я остановилась, и девочки приблизились. Вдохнув бодрящий воздух, я стала вглядываться в волны, оставлявшие на блестящей гальке клочья кружевной пены.

— Мы рассуждали о том, что мог сказать Юлий Цезарь, впервые увидев этот берег, — сказала Аллегра.

— Бедные древние бритты, — прошептала Алиса. — Только представьте их себе. — Ее глаза округлились от ужаса, и даже присутствие Нэйпира ее не отвлекло. — Они увидели подплывающие корабли и поскорее кинулись надевать доспехи и раскрашивать себя в синий цвет, чтобы принять устрашающий вид. А римляне пришли, увидели и победили[8].

— И построили здесь свои дома, — выкрикнула Аллегра, не желая оставаться безучастной. — А если бы они этого не совершили, мисс Брендон не приехала бы сюда и не исчезла бы.

— Как долго держится воспоминание об этой женщине, — пробормотал Нэйпир.

Алиса между тем продолжала, как загипнотизированная:

— И они построили здесь город с виллами и ваннами в них.

— Какое счастье, что не прямо под Ловат-Стейси, — продолжала Аллегра. — В этом случае ей, наверное, захотелось бы снести наш дом, только чтобы найти остатки римских вилл.

— Очень сомневаюсь, что ей разрешили бы, — вмешался Нейпир.

Молчавшая Сильвия прошептала:

— Может, она бы и не спросила разрешения. Мама говорит, эти люди никогда не спрашивают. Может, именно это она и пыталась сделать, когда…

Нэйпир вздохнул, словно ему все наскучило, и двинулся дальше. Мы поскакали следом за ним, и через короткое время он снова оказался рядом со мной.

— Все еще думаете о пропавшей леди, — сказал он осуждающе, — признайтесь.

— Эта тайна меня волнует.

— А вы любите, чтобы все аккуратненько завершалось круглым словом “конец”?

— Если бы это было возможно. Но разве так бывает?

— Конечно, нет. Ничто и никогда не заканчивается. События столетней давности все еще оказывают влияние сегодня. Даже если мы и построим свою дамбу, все равно будем слышать море, рокочущее снаружи.

— Но оно уже не сможет подкрасться к домам и смыть их.

— Ах, миссис Верлен… Каролина…

Я оглянулась, чтобы посмотреть на девочек: они все еще ехали на расстоянии.

Я сказала:

— Как мачты ясно видны сегодня.

— Да, — откликнулся он, — и вот еще одна хорошая аналогия. Возможно, даже лучше, чем с дамбой.

— Умоляю, пожалейте меня, — взмолилась я с некоторой насмешкой, подобно ему.

— Говорят, пощадить розгу — значит испортить ребенка.

— Вы забываете, я не ребенок.

— Все мы в некотором смысле дети. Да, это, пожалуй, даже лучше, чем дамба. Я и в самом деле пытаюсь доказать, что вовсе не такой обыватель, каким вы меня считаете. И со мной случаются приступы фантазии. Мы с вами — как эти корабли. Нас затягивает в зыбучие пески прошлого. Мы никогда не выберемся, потому что нас слишком крепко держат собственные воспоминания и мнение других людей.

— Слишком уж фантастично.

— А вы когда-нибудь были здесь ночью? Видели равномерные вспышки маяка, предупреждающего моряков: “Осторожно! Здесь зыбучие пески. Не подходите близко”?

— Мистер Стейси, — воспротивилась я. — Я решительно отказываюсь рассматривать события своей жизни так, будто они имеют какое-то отношение к Гудвиновым пескам.

— Это потому, что вы оптимист, а Пески разрушают всякий оптимизм. Они злорадствуют… такие золотые, прекрасные… такие вероломные. Вы когда-нибудь видели их вблизи? Вы должны разрешить мне как-нибудь показать их вам.

Я содрогнулась.

— Будет совершенно безопасно, уверяю.

— Благодарю, — произнесла я.

— Что, очевидно, означает: “Спасибо, нет”. — Он громко рассмеялся. — Но, надеюсь, мне удастся уговорить вас и вы измените свое мнение… об этом и о многом другом. Вы легко меняете свое мнение, миссис Верлен? У верен, что да. Вы слишком чувствительны, чтобы твердо придерживаться одного мнения перед лицом серьезных аргументов.

— Если я приняла неверное решение и мне докажут, что я неправа, с радостью признаю это.

— Знаю.

— По-моему, мы заехали достаточно далеко. Не пора ли воз-' вращаться? — Я повернула лошадь и направилась навстречу девочкам.

— Пора возвращаться, — сказала я им, и они послушно повернули своих лошадей и какое-то время скакали все вместе. Нэйпир молчал; девочки быстро отстали снова, и он заговорил о землях, которые лежали перед нами и были собственностью семьи Стейси.

Я быстро поняла, что именно эти земли — объект его страсти. Как он должен был мечтать о них в Австралии! Интересно, что он чувствовал в юности, зная, что их унаследует Бомон? Наверное, завидовал своему брату. Зависть — смертный грех, ведущий ко множеству других… может быть и к убийству.

— Теперь значительно улучшена мелиорация этих земель, — сказал он. — Раньше мы испытывали трудности с деньгами.

До женитьбы на Эдит, когда состояние Ковенов еще не перешло к Стейси, подумала я. Бедная Эдит, если бы не богатое наследство, она могла бы выйти за Джереми Брауна и стать женой приходского священника, и хорошей женой, и они жили бы счастливо до конца своих дней.

А теперь… какое будущее ожидает ее с Нэйпиром? Какое будущее вообще может ожидать женщину с таким человеком? Возможно, кого-то другого и устроило бы. Возможно, кто-то другой и нашел бы в этих трудностях что-то привлекательно-бодрящее.

Я поспешно запретила себе подобные мысли.

— Многие дома требуют ремонта, — продолжал он. — Постепенно мы приведем их в порядок. Я бы показал все, если бы вы когда-нибудь решились поехать со мной по округе.

— Я учительница музыки.

— Именно поэтому не хотите осматривать со мной поместье? А вдруг на какой-нибудь из наших ферм вы обнаружите непризнанного юного гения.

— А миссис Стейси интересуется поместьем?

Он печально улыбнулся.

— Я так и не смог выяснить, чем же она интересуется.

— В конце концов… — я намеревалась напомнить, что именно на ее приданое он собирается усовершенствовать свое поместье, но решила, что это уж слишком. Возможно, мои мысли отразились на лице, потому что он нахмурился, и я опять обратилась к девочкам. Мне совсем не хотелось, чтобы они думали, будто я катаюсь с Нэйпиром. Мы здесь все вместе, и я хотела им это внушить.

— Подъезжайте к нам, — позвала я.

— Да, миссис Верлен, — отозвалась Алиса, и они вскоре присоединились.

— Затонувшие суда хорошо видны? — спросила она, как бы желая завести вежливый разговор.

— Да, очень, — ответила я и сделала знак Аллегре подъехать поближе к Нэйпиру, но она угрюмо попятилась, а я решила не заставлять ее и повернула свою лошадь. Через короткое время мы подъехали к домику с большим палисадником, заросшим сорняками.

Я услышала пронзительный голос Сильвии:

— Это дом Бренкотов. Их сад — позор всей округи. Их сорняки перекидываются на другие сады и портят цветы и овощи. На них уже жаловались.

— Бедный мистер Бренкот, — сказала Алиса мягко. — Он ведь так стар. Разве может он сам ухаживать за таким садом? И несправедливо требовать это от него.

— Но мама говорит, арендаторы обязаны следить за своими садами. Таковы правила.

Сильвия могла быть смелой только цитируя свою мать.

Мы поехали вперед, но скоро девочки опять отстали. Они все время отставали, наверное, полагая, будто мы так хотим, и меня беспокоило, какую причину они находили в объяснение.

Через несколько дней произошел инцидент, меня взволновавший.

Выходя из дома, я увидела, что миссис Линкрофт и Алиса собираются сесть в двуколку.

— Мы как раз собирались в лавочку, кое-что купить, — сказала она. — Вам ничего не нужно?

Я вспомнила, что мне нужна катушка синих ниток.

— Почему бы и вам не поехать? — предложила она. — Сами выбрали бы необходимый оттенок.

Когда мы уже катили по дорого, я вспомнила маленькую лавочку, куда заходила Рома с друзьями и где мне довелось побывать с ней однажды: простой дом, чуть побольше сельского, в окне гостиной которого выставлены товары. Рома говорила тогда, что лавочку им сам Бог послал и благодаря ей они могут не мотаться в Ловат-Милл за каждой мелочью. Работала в лавочке крупная женщина, и запомнилась она мне своей болтливостью и фигурой, напоминавшей большую восьмерку.

Войдя внутрь, вы попадали в сумрачное помещение; у стены сваленные связки дров и большая жестянка с парафиновым маслом, запах которого слышен в полумраке. Там же бисквиты, и сыр, и фрукты, и печенье и хлеб, и всякая галантерея. Думаю, лавочка процветала, потому что местным жителям, как и Роме, не было необходимости попусту кататься в Ловат-Милл.

Едва переступив порог, я вспомнила Рому, как она стояла здесь, спрашивала своим хрипловатым голосом то кисти и клей, то хлеб и сыр.

Миссис Линкрофт занималась своими покупками, я выбрала нитки, когда тучная женщина, которую миссис Линкрофт называла миссис Бьюри, принесла поднос с катушками и, уставившись на меня, сказала:

— Эй, вы все, что ли, опять сюда вернулись?

Поняв, что она меня узнала, я растерялась и замерла на месте.

Миссис Линкрофт сказала:

— Это миссис Верлен, она преподает девочкам музыку.

— О-о-ох… — протяжный вздох удивления. — Ну надо же. Я могла поклясться… Я-то думала, вы из них… из тех… ну… они были здесь тогда… все приходили то за тем, то за другим.

— Миссис Бьюри имеет в виду людей, которые работали на раскопках, — пояснила Алиса.

— Вот-вот, — подтвердила миссис Бьюри. — Ну, вы прямо вылитая одна из них. Я могла бы поклясться… Она редко приходила… раз или два… Но я-то не из тех, кто забывает лица. Я еще подумала: эге, они вернулись. Вот славно-то. Но оно, конечно… если так-то…

И, заворачивая катушку в листок коричневой бумаги, она все бормотала себе под нос:

— Ну, право слово… А я еще подумала… Могла бы поклясться, что вы одна из них.

Она взяла у меня деньги и вернула сдачу.

— Вы только ничего такого не подумайте, — сказала она. — Я не против, чтоб они вернулись и еще тут поработали. Тут кое-кто не хочет этого. Да, такие всегда найдутся. Кой-кому не больно-то нравится, что они тут понарыли, но для дела-то это хорошо, скажу я вам. Чего только не случается на белом свете. Та, которая пропала, она ведь какая-то странная была. Мы тут и слыхом не слыхивали, что с ней сталось. Я все ждала, может, в газетах чего скажут, да так и прозевала. Хотя, если б это было убийство…

— То мы с вами никогда об этом не узнали бы, — закончила беседу миссис Линкрофт. — Благодарю вас, миссис Бьюри.

— И вам того же, — ее карие глаза проводили меня, и я знала, что она старательно пытается вспомнить тот день, когда Рома пришла в ее лавку со спутницей.

— Пришлось ее оборвать, — сказала миссис Линкрофт, когда мы садились в двуколку. — Иначе это длилось бы бесконечно.

Взволнованная тем, что миссис Бьюри меня узнала, я стала думать, как может отреагировать семейство Стейси, если вдруг узнает, что я — сестра Ромы. В лучшем случае сочтут пронырой. Моим единственным, но слабым оправданием могло служить только то, что исчезновение Ромы казалось мне как-то связанным с домом и его обитателями, впрочем, это тоже не вызвало бы у них восторга.

Может, лучше признаться сейчас самой? Я представила, как рассказываю об этом Нэйпиру.

Мне хотелось остаться одной, и не в доме, чтобы как следует обдумать случившееся, а наилучшим вариантом была, конечно, верховая прогулка по окрестностям.

Я отправилась в конюшню и уже собралась выехать, как появился Нэйпир. Он спешился и бросил мешок прямо на землю; при ударе в мешке что-то звякнуло. Я посмотрела на него с удивлением, и он сказал:

— Там лопата, мотыга да еще кое-какие предметы для сада.

— Вы работали?

— Вы, кажется, удивлены? Я много чего умею делать. На ферме попробовал самые разные работы.

— Наверное, это так.

— Ну вот, вы опять принимаете этот вид “меня-это-не-касается”. Пожалуйста, не надо. Мне нравится думать, будто вас касается то, что я делаю.

— Это уж слишком, — сказала я холодно.

— Что бы ни говорили вслух, вы знаете, что есть простое объяснение. Мне очень хочется завоевать вашу симпатию, поэтому я расскажу вам, что я делал.

— В этом нет необходимости, и я весьма сожалею, если вы решили, что я хочу это знать.

— Не я решил, а вы сами дали понять… и достаточно ясно. Именно это мне в вас нравится. Вы всегда хотите знать. Одна из немногих вещей, которых я не выношу, — это равнодушие. А теперь приготовьтесь к сюрпризу. Я был у Бренкотов, помогал убирать сад. Ага, вы потрясены.

— Я… я подумала, что это гуманный поступок.

Он поклонился.

— Как приятно купаться в теплых лучах вашей симпатии.

— Но вы могли послать кого-нибудь из садовников.

— Конечно, мог.

— Арендаторы сочтут вас самым странным хозяином, коль вы работаете в их садах.

— Подумаешь, один арендатор, один сад, да и работал я там совсем не как хозяин. — Он снова вскочил в седло. — Слишком большая удача, чтоб я ее упустил. Мы покатаемся вместе.

— В моем распоряжении только час.

Он снова рассмеялся, и мне ничего не оставалось, как отправиться на прогулку. Он последовал за мной, и мы поехали к солнцу.

Проезжая по узкой дорожке, он неожиданно сказал:

— Кстати, о Бренкотах… Да, я мог послать туда садовника, но старый Бренкот этого не хотел. Здесь в округе хватает злобных завистников, полных самодовольства. Один из образчиков — жена нашего дорогого пастора. Она свято верит в справедливость. Неважно, что все кругом страдают, но справедливость должна торжествовать. Она сказала бы, что если старый Бренкот не может управляться с садом, пусть переезжает в дом без сада. А ведь он в этом доме прожил всю свою жизнь.

— Понимаю.

— И ваше мнение обо мне хоть чуточку улучшилось?

— Разумеется.

Он насмешливо взглянул на меня.

— Кто бы мог подумать, что я завоюю вашу симпатию с помощью старого Бренкота.

— Не вижу ничего странного.

— Но вы не знаете меня. У меня серьезные, далеко идущие планы. Пути мои извилисты. Вам следовало бы остерегаться меня.

— Ваши слова очень похожи на правду.

— Рад, что вы это понимаете, ибо именно это и может больше всего заинтересовать вас во мне.

Я тогда подумала: понятно, к чему он ведет. Мне нужно совершенно ясно дать ему понять, что он ошибается. Я не намерена сбегать отсюда ни потому, что он считает себя хозяином при еще живом отце и я его боюсь, ни потому, что он пытается навязать мне свои ухаживания. Я ему покажу, что ни завоевать меня он не сможет, ни уехать отсюда не заставит. И тут мне впервые пришла в голову мысль, что он, может быть, именно хочет заставить меня уехать.

Мы выехали на открытое место, и он пустил лошадь галопом. Я сделала то же, и, когда он наконец остановился, я отстала немного.

Мы остановили лошадей и стали смотреть на море. Впереди возвышался Дуврский замок, седой, величественный и неприступный, похожий на часового, охраняющего белые утесы уже много столетий. Рома называла его Дубрис — ворота Англии. Были там и развалины маяка, приводившего Рому в такой восторг.

Маяк стоял на месте, называвшемся “Чертова серьга”, и был сложен из зеленоватого песчаника и романского кирпича, скрепленного романским цементом, который, по словам сестры, выдерживал любую погоду уже почти две тысячи лет. Чуть западнее находилась та симпатичная постройка, которую называли лагерем Цезаря. Сейчас ее не видно, но я помнила, как Рома приводила меня на этот берег и с головой уходила в изучение следов римского завоевания.

Мысли Нэйпира были заняты, естественно, не римлянами, потому что, повернувшись ко мне, он произнес:

— А не поговорить ли нам откровенно?

Меня резко вернули в действительность.

— Зависит от того, действительно ли это необходимо.

— Разве откровенность желательна не всегда?

— Нет, далеко не всегда.

— Вряд ли вашему мужу хотелось, чтобы вы оплакивали его так долго.

— А вам-то откуда знать? — резко спросила я.

— Если бы он этого хотел, вам легче было бы забыть. А так ясно, что он не стоит того, чтоб его помнили.

Я разозлилась, может и несправедливо, потому что он заставлял меня увидеть то, чего я видеть не желала. Конечно же, Пьетро хотел, чтобы я помнила его всегда, до конца жизни.

И тут мне вдруг припомнилась одна встреча. В Париже я познакомилась со студенткой, которую поразил неизлечимый недуг. У нее был возлюбленный. И вот неожиданно передо мной видением всплыли два печальных лица. Мы сидели в моей комнате в пансионе, пили кофе, болтали о любви, и она прочитала стихи, которые, по ее словам, она написала для своего возлюбленного, чтобы он читал их после ее смерти, если будет помнить и грустить о ней:

Нет, не плачь, коль на закате дня

Услышишь вдруг мой погребальный звон,

А просто мир оповести, что больше нет меня.

И заканчивались они:

… так велика моя любовь,

Что лучше, если забудешь меня,

Чем обо мне затоскуешь вновь.

Глаза мои наполнились слезами, я попыталась незаметно сморгнуть их, но он увидел.

— Он был большой эгоист, — сказал мой спутник грубо.

— Он был артист.

— А вы — нет?

— Мне чего-то недоставало. Иначе я бы не сдалась.

Нейпир наклонился ко мне:

— Каро… нет, так вас звал он. Каролина, вы все-таки иногда забываете о нем… с тех пор, как вы здесь.

— Нет, — ответила я твердо. — Я не забываю никогда.

— Вы говорите неправду. Вы забываете время от времени, и эти периоды повторяются все чаще.

— Нет, нет, — настаивала я.

— Да, Каролина, да, — продолжал он. — Есть человек, который заставит забыть. И почему только вас не было здесь, когда я вернулся! До того, как…

Я холодно взглянула на него и, стегнув лошадь, отъехала в сторону.

Он опять оказался рядом.

— Вы боитесь, — сказал он осуждающе.

— Ошибаетесь, — ответила я, с ужасом обнаружив, что руки мои дрожат. Никогда больше не поеду кататься с ним одна.

— Вы прекрасно знаете, что не ошибаюсь. Какой смысл притворяться, будто что-то существует, если этого и в помине нет.

— Иногда необходимо… смириться.

— Я никогда не смирюсь, — его голос зазвенел. — Да и вы тоже, Каролина.

Он раздвинул ближайшие кусты кнутовищем:

— Здесь должна быть тропинка.

В этот момент я услышала из кустов голос Аллегры, звавший нас. Я обернулась и увидела троих девочек.

— Мы проехали довольно долгий путь, — сказала Алиса, почти извиняясь. — А потом Аллегре показалось, что это вы.

— А почему не взяли с собой грума?

Алиса посмотрела на Аллегру, которая быстро произнесла:

— Это я их подговорила.

Нэйпир молчал. Он, казалось, вообще не замечал девочек.

— Что же, пора возвращаться, — сказала я.

И мы поскакали домой: Нэйпир и я впереди, девочки — на прежнем расстоянии сзади, что меня очень беспокоило.

— Какая прелестная история, — сказала Алиса. — Мне кажется, я знаю всех этих людей, особенно Джейн.

По заданию миссис Линкрофт, они читали “Джейн Эйр”, и теперь им надо было письменно прокомментировать книгу и сравнить ее с другими.

Миссис Линкрофт сказала мне:

— Сэр Вильям плохо провел ночь и немножко раздражен сегодня утром. Пожалуй, подежурю около него. Вы бы не смогли побыть часок в классной?

Я с готовностью согласилась, признательная, что могу хоть чем-то помочь. Меня очень обеспокоил разговор с Нэйпиром. Он очень интересовался мною, можно не сомневаться; вопрос только в глубине его чувств. Я так мало знала о нем. Однако, надо признаться, будь он свободен, я бы, наверное, не отказалась узнать побольше. Если бы не Эдит, как бы я хотела дать ему возможность доказать, что он сможет заставить меня позабыть прошлое.

— Закончили писать сочинения? — спросила я.

Алиса положила около меня три аккуратных странички, Аллегра написала полстранички, а Сильвия — с трудом одну.

— Оставлю их миссис Линкрофт, — сказала я, — поскольку задание давала вам она.

— Мы должны все вместе обсудить книгу и ее героев, — пояснила Алиса.

— Мне она нравится, — заявила Аллегра.

— Аллегре нравится та глава с пожаром, правда? — спросила Алиса, и Аллегра кивнула, почему-то сердито.

— А что еще тебе понравилось? — спросила я девочку.

Она пожала плечами и сказала:

— Пожар… Так им всем и надо… Он не должен был ее запирать, а запер. Вот и ослеп.

— Джейн очень хорошая, — возразила Алиса. — Она ведь уехала, когда узнала, что он женат.

— Он тогда очень расстроился, но поделом, ведь верно? Он же сказал ей, что женат.

— Интересно, а она действительно не знала, что он женат, или только притворялась, что не знает? — предположила Аллегра.

— Если бы она притворялась, писательница дала бы нам понять, — заметила я.

— Но ведь Джейн сама и написала эту книгу. Она везде говорит: я… я… я. Может, ей было удобнее притворяться.

— И удобнее не давать нам понять это, — торжествующе прибавила Сильвия.

— Но она все-таки уехала, когда выяснилось, что его жена — ненормальная, — темные глаза Аллегры впились в мое лицо.

— И поступила правильно, ведь так, миссис Верлен? — сказала Алиса.

Три пары глаз уставились на меня. Вопрошая? Обвиняя? Предостерегая?

Несколько дней спустя я обедала с Алисой и миссис Линкрофт, как вдруг колокольчик в ее гостиной бешено задребезжал.

Она заволновалась.

— Боже мой, что там могло стрястись? — спросила она и взглянула на часы над камином. — Должно быть, прошла еще только половина обеда. Продолжайте, миссис Верлен. Омлет следует есть горячим.

Она оставила меня с Алисой, которая тут же вернулась к еде. Я последовала ее примеру.

— Обычно во время обеда он за ней не посылает, — сказала Алиса, помолчав. — Интересно, что случилось сегодня. Иногда я думаю; что бы он делал без моей матери?

— Я уверена, он во всем полагается на нее.

— О, да, — согласилась Алиса в своей обычной, несколько старомодной манере. — Без нее он бы совершенно растерялся. — Она озабоченно взглянула на меня. — Как вы думаете, миссис Верлен, он хоть ценит это?

— Уверена, что очень.

— Да, и я тоже. — Она с видом удовлетворения вернулась к своему омлету.

Через некоторое время она сказала:

— Сэр Вильям и ко мне очень хорошо относится. Он принимает во мне большое участие. А моя мама все-таки лишь экономка, хоть и очень хорошая экономка. Некоторые это отлично помнят. Миссис Рендолл, например.

— Для меня это не имеет решительно никакого значения.

— Да, но вы-то женщина образованная, умная и чувствительная. — Она вздохнула. — Я думаю, моя мама в такой же степени леди, как и миссис Рендолл. Даже, наверное, еще и больше.

— Рада, что ты так высоко ее ценишь, Алиса, — сказала я.

Дверь открылась, и вошла миссис Линкрофт, сильно встревоженная.

— А кто-нибудь из вас видел Эдит?

Мы с Алисой беспомощно взглянули друг на друга.

— Она опаздывает к обеду, — миссис Линкрофт посмотрела на часы. — Уже на двадцать минут. Распорядились пока не подавать обед. Но на нее это совсем не похоже. Где она может быть?

— Думаю, в своей комнате, — сказала Алиса. — Пойти посмотреть, мама?

— Нет, заканчивай свой обед. О Господи, как я волнуюсь.

— Может, прошла прогуляться и забыла о времени — предположила я.

— Может и так, — согласилась миссис Линкрофт. — Но, надо вам сказать, на нее это не похоже. Сэр Вильям раздосадован. Эдит ведь не знает, как он не любит опозданий.

— Твой обед стынет, мама, — напомнила Алиса с тревогой.

— Я должна попытаться найти ее.

— Не могла она взять бричку и поехать к кому-нибудь в гости? — высказала я новое предположение.

— Только не одна, — ответила Алиса. — Она боялась лошадей.

Мы с миссис Линкрофт обе замерли в испуге, осознав вдруг, что говорили об Эдит в прошедшем времени — “боялась”.

Миссис Линкрофт сказала резко:

— Да, она боится лошадей и всегда боялась. Хотела бы я знать, где ее найти.

И вся суматоха, подумала я, только из-за того, что Эдит опоздала к обеду. Раньше она никогда не опаздывала.

— Да почему бы ей и в самом деле не оказаться в гостях у какой-нибудь подруги, где они за разговорами забыли о времени? — продолжала предполагать я.

— Она не ездит в гости к подругам. К кому она может поехать? Я вот думаю, не пошла ли она гулять, не присела ли где-нибудь и не заснула ли ненароком. В последнее время она была несколько рассеянна. Скоро явится и будет огорчена, что обидела сэра Вильяма.

Но она не явилась, и вскоре всем стало ясно, что Эдит, как и Рома, исчезла.

— А ты, черноволосая, как, я погляжу, любишь цыган. Сказать почему? Ты и сама почти цыганка.

— Кто вам сказал?

— Да кто ж мне мог сказать. Но я тебе и имя твое назову. Милое имечко. Аллегрой тебя зовут.

— А вы нагадаете мне удачу?

— Все расскажу, милая, и прошлое, и настоящее, и будущее.

— Думаю, нам пора, — сказала я.

Ни девочки, ни цыганка не обратили на меня никакого внимания.

— Аллегра из большого дома. Тебя бросила твоя нечестивая мать. Но ты не огорчайся милая. Тебя ждет прекрасный принц и большое счастье.

— Правда? — сказала Аллегра. — А других?

— Дай-ка посмотрю…

Цыганка стояла передо мной руки в боки.

— Это наша учительница музыки, — начала Аллегра.

Ах, музыки. Тра-ля-ля… — сказала цыганка, — будьте осторожны, леди. Опасайтесь человека с синими глазами…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Игра слов: Каро — сокращение от Каролина; caro — дорогая (итал.).

2

Дословно: “мельница в Ловате (или у Ловата)”.

3

Ванны для теплой, горячей и холодной воды.

4

Игра слов. Бью (Beau) — основа слова, означающего в переводе “красота”.

5

Пять крупных портов на юго-востоке Англии со старинными привилегиями (Фолкстон, Дувр, Портсмут, Пул и Плимут), объединенных в средние века в торговый союз и имевших одного губернатора.

6

До свидания.

7

Помещение для печи в древнеримском доме.

8

“Пришел, увидел, победил” (Veni, Vidi, Vici) — слова Цезаря из письма другу в Рим, написанного им после победы над боспорским царем, победы быстрой и триумфальной, одержанной малым войском. Эта быстрота и отражена во фразе.

Content

Виктория Холт
ЗЫБУЧИЕ ПЕСКИ
Книга 1

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Примечания