Виктория Холт

ЗЫБУЧИЕ ПЕСКИ

Книга 2

Глава первая

Никогда не забуду той гнетущей обстановки, что возникла в доме, когда проходили часы, а Эдит все не появлялась. Спокойнее всех держался Нэйпир. Он говорил, что случилось несчастье и чем скорее мы выясним, какое, тем лучше.

Он организовал поисковую группу, в которую вошли он сам и пять слуг; они разошлись в разных направлениях группами по двое. Мы обыскали дом — огромные погреба, кладовые, буфетные, надворные постройки, о существовании которых я даже и не подозревала. Мы с Алисой и Аллегрой обшарили чердаки; пыльная паутина прилипала к нашей одежде и даже к лицам, а пауки, напуганные неожиданным вторжением, рассыпались в разные стороны.

Алиса высоко держала свечу, и в этом освещении ее лицо казалось каким-то неземным; черные глаза Аллегры неимоверно расширились от возбуждения.

— Как вы думаете, может, она прячется в одном из сундуков, — предположила Алиса.

— Прячется? От чего?

— От кого? — произнесла Аллегра с истерической ноткой в голосе.

Мы открыли сундуки. Запах нафталина, старомодная одежда — платья, обувь, шляпы, — но не Эдит.

Мы обшарили весь дом, от чердака до подвалов с вином сэра Вильяма, которое хранилось там в силу своего возраста и особого качества. Еще больше паутины, иногда тараканы, прыскавшие из-под каменных плит, но никаких признаков Эдит.

Все собрались в зале, странная и молчаливая компания; в том числе и служанки с широко раскрытыми глазами и криво надетыми чепчиками. Ничего подобного не случалось в доме с тех пор, как Прекрасный Бью лежал, подстреленный своим братом, а через некоторое время леди Стейси принесли из лесу.

Но пока еще никто не собирался считать это трагедией. Эдит потерялась, и ничего больше. По словам миссис Линкрофт, она пошла прогуляться, поскользнулась и подвернула ногу. Лежит где-нибудь. Ее скоро найдут.

Мы прождали всю ночь. Спасатели снова ушли на поиски. Я слышала, как они звали ее по имени: в ночном воздухе их зов звучал таинственно.

Миссис Линкрофт сварила кофе, чтобы спасатели могли, вернувшись, согреться перед тем, как идти еще раз на очередные поиски. Как и всегда, она поддерживала наш дух. Эдит найдут, утверждала она и продолжала уверять нас, что так и будет.

— Не пора ли девочкам отправляться в постель? — спросила я.

Кивнув, она проследила за моим взглядом. Алиса и Аллегра сидели на скамье у окна, прислонившись друг к другу и крепко спали.

— Лучше их не тревожить, — сказала она.

Мы оставили их в покое и стали шепотом обсуждать, что предпринять дальше.

Сэр Вильям полулежал в кресле на подушках, которые миссис Линкрофт положила ему под спину. Она спросила его:

— Как вы думаете, сэр Вильям, не пора ли сообщить в полицию?

— Нет, нет, еще рано, — горячо откликнулся он. — Они найдут ее. Они должны.

И мы сидели и ждали. Когда Нэйпир вернулся без нее, я не в силах была отвести глаза от его лица, но так и не смогла на нем ничего прочесть.

Эдит ушла, и никто не знал, куда. Это была огромная тайна Ловат-Милла. Ни о чем другом и разговоров не было.

Теперь уже стало ясно, что по соседству ее тоже нигде не было, потому что самые тщательные поиски не обнаружили никаких ее следов. Ее горничная проверила ее гардероб, и выяснилось, что ничего не пропало, кроме ее будничного платья.

Когда прошел еще один день, а никаких новостей об Эдит не появилось, сэр Вильям согласился сообщить в полицию. К нам приехал констебль Джек Уизерс, живший по соседству с маленьким полицейским участком. Он задавал вопросы, вроде того, когда мы видели ее в последний раз и не было ли у нее привычки гулять в одиночестве. Узнав, что она была беременна, Джек сразу же напустил на себя многозначительный вид и сказал, что женщины в таком положении часто вбивают себе в голову всякие чудные намерения. Это и есть ответ на загадку. Миссис Стейси вернется, он уверен. Она просто вбила себе в голову какое-то чудное намерение.

Сэр Вильям тоже склонился к такому решению, потому что, я уверена, ему хотелось, чтобы это было так.

На следующий день ему стало хуже, и миссис Линкрофт не отходила от него. Приехавший по вызову доктор сказал, что подобные потрясения не приведут ни к чему хорошему человека с его здоровьем.

— Если б только Эдит вернулась, — мучилась миссис Линкрофт, — ему сразу же стало бы лучше.

Я тоже вышла поискать Эдит. Я не верила, что она ушла под воздействием какой-нибудь фантазии. Я могла верить только, что она ушла на прогулку и с ней случилось несчастье.

Как это похоже на исчезновение Ромы. И какое таинственное совпадение: две женщины пропали в одном и том же месте!

Обрывки несвязных мыслей вертелись в моем мозгу; я боялась чего-то туманного и неосязаемого.

Ноги сами привели меня к роще, где были развалины часовни, в которой Эдит встречалась со своим возлюбленным. Я стояла, и вокруг меня возвышались эти жутковатые стены; через этот вот пролом был виден огонь. Может быть, это возлюбленный Эдит сигналил ей? Нет. Они были такой простой и незамысловатой парой. Лучше бы им было не оказываться в подобном положении; лучше бы им было встретиться при более счастливых обстоятельствах, полюбить друг друга и пожениться. Из Эдит получилась бы прекрасная жена священника — мягкая, добрая; она с сочувствием выслушивала бы все жалобы и сетования прихожан своего мужа. Но вместо этого судьба швырнула ее в самый центр трагедии, оказавшейся для нее непереносимой.

— Эдит! — прошептала я. — Рома! Где же вы?

Пугающие мысли пришли мне в голову. Лицо Нэйпира, измененное страстью, склонилось надо мной. “Здесь должна быть тропинка”, — сказал он.

И Рома… А что Рома? Что общего у Ромы с Эдит?

Что-то настойчиво подсказывало мне, что общее есть, должно быть. Два человека не могли исчезнуть бесследно… на этом самом месте. Нэйпир мог и не интересоваться Ромой.

Итак, мне это кажется допустимым. Но разве я и в самом деле верю, что Нэйпир знал что-то об исчезновении Эдит? Нет, это абсурд. С Эдит случилось несчастье. Она просто лежит где-нибудь.

— Эдит! — мой голос оказался неожиданно слабым и тонким. — Где ты, Эдит?

Ответа нет… только эхо моего голоса.

Я пошла прочь из рощи. Это было нечистое место. Здесь в голову приходили самые ужасные мысли. Через сады я вышла на дорогу, ведущую к римским развалинам и домику, где мы жили с Ромой. А вдруг Эдит пошли туда? Почему бы и нет? Предположим, Джереми Браун приехал повидаться с ней. Может быть, перед тем как окончательно покинуть Англию, он вернулся, чтобы сказать ей последнее прости, а после его ухода она упала с лестницы и теперь лежит там, беспомощная, слабым голосом призывая на помощь. Эти ступеньки всегда были опасны.

Я сочиняла сказку в угоду своим желаниям. Что угодно, только бы Нэйпир не…

Я открыла дверь домика.

— Эдит… Эдит, вы здесь?

Ответа не было. И никто не лежал у подножия лестницы. Я взбежала по ней вверх. Из одной маленькой спальни в другую. Пусто!

На обратном пути я зашла в маленькую лавочку. Миссис Бьюри стояла в дверях и кивком ответила на мое приветствие.

— Экий ужас-то, — сказала она. — Миссис Стейси-то…

— Да, — ответила я.

Она опять уставилась на меня взглядом, приводившим меня в замешательство.

— И куда только она могла деваться? Говорят, вроде, с ней случилось несчастье и она где-то лежит.

— Это самое правдоподобное объяснение.

Она кивнула.

— Смех сказать. Это напоминает мне ту мисс… ммм… как ее там. — Она дернула головой в сторону римских развалин. — Я так считаю, это ужас как странно. Она ушла, ведь так… и больше о ней слыхом не слыхать было. А теперь и миссис Стейси. А я вот что вам скажу. Я так считаю, не дело это… вмешиваться в эти дела. — Она опять дернула головой. — Я так считаю, сами напросились…

— Вы так думаете?

— Нет, для дела-то оно хорошо было. Тогда все народ разный прикатывал, посмотреть на эти штуки. Народу-то побольше, чем нынче, было. Я так считаю, в этом Ловат-Стейси чего-то нечисто.

Я кивнула.

— А все-таки я вас где-то видела, не сойти мне с этого места.

— Вы уже говорили.

— Да… и вы… и она… с вами была. Ее-то не враз забудешь. Штучка, скажу я вам. Задавака. У меня будет то, у меня будет се… как будто мы все должны попадать перед ей на колени, что она нас осчастливила этими развалинами.

Я улыбнулась.

— Нет, все-таки я готова побожиться.

— Говорят, у нас у всех есть двойники.

— У вас-то, милочка, точно есть. Да.

Я уже двинулась к двери, как она сказала:

— А славная эта мисс Эдит. Я ей как-то всегда сочувствовала. Надеюсь, с ней все в порядке.

— Я тоже надеюсь.

Идя по дороге, я ощутила на себе ее взгляд.

Когда я входила в ворота, навстречу мне вышла Сибилла Стейси. На ней была большая голубая соломенная шляпа, украшенная маргаритками и голубыми лентами.

— О миссис Верлен, — вскричала она, — что вы об этом думаете?

— Не знаю, право, что думать.

Она рассмеялась тихим, мрачным смехом:

— А я знаю.

— Вы знаете?

Она кивнула, как маленькая девочка, которой не терпится выложить свой секрет.

— Они думали, что смогут заменить Бью. Как будто его можно кем-нибудь заменить. Он бы этого не потерпел. — Она сильно покраснела и воинственно топнула ногой. — Конечно, этого не должно было случиться. На свете может быть только один Бью. Он бы позаботился об этом… да и я тоже.

— И вы тоже?

Она опять по-детски надула губы.

— Они могли бы назвать его Бомоном, но для меня он никогда бы не был Бью. Я бы всегда называла его Нэп. Нэп. Нэп. Нэп. — Ее лицо сморщилось. — Все изменилось после ухода Бью… и никогда уже не будет прежним.

Я была слишком взволнована, чтобы слушать дальше, и уже повернулась, чтобы идти домой, но она с неожиданной силой схватила меня за руку, словно клещами. Руки у нее были очень горячими: они жгли меня даже через рукав.

— Она не вернется, — произнесла она. — Она ушла навсегда.

Я повернулась к ней почти с гневом:

— Откуда вы знаете?

Она хитро посмотрела на меня и приблизила свое лицо к моему так, что видна стала каждая морщинка, а притворная улыбка на таком расстоянии превратилась в зловещую.

— Потому что я просто знаю, и все, — сказала она.

Я слегка отодвинулась от нее.

— Если вы что-то знаете, то должны немедленно сообщить полиции, или сэру Вильяму, или…

Она покачала головой.

— Она не поверит мне.

— Вы хотите сказать, что действительно знаете, где Эдит?

Она кивнула, улыбаясь.

— Где же? Пожалуйста, скажите мне… Где она?

— Она не здесь. Она никогда не вернется сюда. Она ушла — навсегда.

— Вы в самом деле что-то знаете?

Опять этот многозначительный кивок, эта хитрая улыбка.

— Я знаю, что она не здесь. Что она никогда не вернется. Я знаю просто потому, что знаю такие вещи. Я это чувствую. Эдит ушла. Мы больше никогда не увидим ее.

Я почувствовала раздражение, потому что на секунду поверила, будто ей действительно что-то известно.

Наскоро извинившись сквозь зубы, я бросилась в дом.

В то же день позднее события приобрели пугающий оборот. В Ловат-Стейси явилась миссис Рендолл, таща за собой Сильвию. Девочка плакала, упиралась и явно была встревожена. Миссис Рендолл была в своем обычном воинствующем настроении.

Мы с миссис Линкрофт сидели в зале и, как и все в тот момент, разговаривали об Эдит, недоумевая, что же еще можно предпринять, чтобы разрешил, эту загадку. После исчезновения Эдит прошло два дня. Джек Уизерс задал экономке кучу вопросов и пришел к выводу, что раз он не смог ничего выяснить, то ему следует обратиться в более высокие инстанции, но сэр Вильям был против.

Миссис Линкрофт объяснила мне:

— Он не выносит шумихи, которая, без сомнения, тут же возникнет вокруг этого дела. Все сразу вспомнят ту старую историю с Бью и опять начнут говорить, что на доме лежит проклятие. Он верит, что рано или поздно Эдит вернется, и хочет дать ей возможность сделать это тихо. Чем меньше шуму, тем скорее это дело забудется… когда она вернется.

Именно в этот момент ворвалась миссис Рендолл, толкая перед собой Сильвию.

— Случилось нечто ужасное. Я решила, что вы должны это узнать, и сразу же пришла сюда. Немедленно отведите меня к сэру Вильяму.

— Сэр Вильям был так расстроен случившимся, миссис Рендолл, что мне пришлось позвать доктора Смизерса, — напомнила миссис Линкрофт. — Сэру Вильяму дали успокоительное, и он сейчас спит, а доктор Смизерс распорядился, чтобы его ни в коем случае не будили.

Миссис Рендолл прикусила губу и надменно взглянула на миссис Линкрофт, которая ответила ей совершенно спокойным взглядом. Похоже, это было не впервые для нее.

— Тогда я подожду, — заявила жена пастора. — Потому что это чрезвычайно важно. Касается миссис Стейси.

— В таком случае, может быть, вы соблаговолите рассказать мне… или Джеку Уизерсу?

— Я расскажу только сэру Вильяму.

Миссис Линкрофт сказала:

— Он очень болен, миссис Рендолл, и если вы все-таки соизволите рассказать мне…

— Это жизненно важно, — начала было я, но миссис Рендолл жестом прервала меня; весь ее чопорный вид говорил о том, что она не собиралась позволять какой-то экономке или учительнице музыки указывать ей. При всем том ее прямо-таки распирало от желания поделиться тем, что она узнала.

— Очень хорошо, — произнесла она наконец. — Сильвия пришла ко мне с самой шокирующей историей, какую я когда-либо слышала. Услышь я ее не от Сильвии, ни за что бы не поверила, уверяю вас. Но он-то… Да ведь он оставил пастора в таком затруднении, и это после всего того, что мы для него сделали! Нет, каков, а! Так что я уже ничему не удивляюсь. Но кто бы мог подумать, что у нас заведется такая безнравственность… такой порок… в нашем-то порядочном обществе.

Миссис Линкрофт спросила:

— Вы имеете в виду помощника, мистера Брауна? Что он совершил?

Миссис Рендолл повернулась к дочери и, схватив ее за руку, сильно тряхнула:

— Ну-ка расскажи, расскажи теперь всем то, что говорила мне.

Сильвия сглотнула и сказала:

— Они встречались, и она говорила, что хотела выйти замуж за него.

Она остановилась и беспомощно взглянула на мать.

— Продолжай, продолжай, детка.

— Они обычно встречались ночью, и она очень испугалась, когда…

Сильвия опять беспомощно взглянула на мать, и та сказала:

— За все годы своего беспорочного брака с пастором и нашей с ним честной работы в разных приходах первый раз слышу о такой бесстыдной распущенности и безнравственности. И это был помощник! А ведь я, знаете ли, всегда его недолюбливала. Я сказала пастору, и он сам может это подтвердить, — так вот, я сказала пастору: “Я ему не верю”. А когда он уехал, по его словам, учить язычников… Это он так говорил, а сам лелеял планы сбежать с чужой женой! И небеса не разверзлись. И грешника не поразило громом.

Миссис Линкрофт побледнела и с трудом проговорила, запинаясь:

— Вы хотите сказать, что Эдит уехала с мистером Брауном… убежала?

— Именно это я и хотела сказать. А Сильвия знала… — Глаза ее сузились, она с угрозой пристально разглядывала дочь, и я видела, что Сильвия насмерть перепугана. У меня промелькнула мысль: какой же должна быть эта женщина, если она вызывает такой ужас? — А Сильвия знала и ничего не сказала… ничего…

— Я не думала, что должна сказать, — плакала Сильвия, сжимая и разжимая кулаки, а потом сунула пальцы в рот и принялась грызть ногти.

— Прекрати, — сказала миссис Рендолл сурово, — тебе следовало прийти ко мне тотчас же.

— Я… Я думала, что все это выдумки, — Сильвия беспомощно смотрела на меня, и я произнесла быстро:

— Я думаю, ты поступила так, как считала правильным, Сильвия. Тебе не хотелось рассказывать выдумки тогда, а теперь ты пришла и рассказала все, что знала. Это правильно.

Миссис Рендолл уставилась на меня с изумлением: как я смею посягать на ее власть над дочерью? Но я видела, как Сильвия благодарна мне, и решила непременно помочь девочке, если представится возможность. Такая мамаша может совершенно сломать неокрепший характер. Бедная Сильвия. Ее проблема была ничуть не менее острой, чем у Аллегры.

Миссис Рендолл устремила на меня свой змеиный взгляд.

— Вы еще не все узнали. Продолжай, Сильвия!

— Она ждала ребенка… и… боялась, потому что…

— Дальше, дальше, Сильвия. Потому что?..

— Потому что, — Сильвия посмотрела на меня и неожиданно опустила глаза. — Потому, что… Это ребенок мистера Брауна, а все думали… что это не так.

— Она сама сказала тебе это? — спросила миссис Линкрофт недоверчиво. Сильвия кивнула. — Тебе? А не другим девочкам?

Сильвия покачала головой.

— Это было за день до того, как она убежала. Алиса писала сочинение, а у Аллегры был урок музыки, и мы были одни, как она вдруг расплакалась и рассказала мне. Она сказала, что не намерена здесь оставаться, что хочет убежать с…

— С этим негодяем! — вскричала миссис Рендолл.

— Итак, — заключила миссис Линкрофт, — она ушла из дому, ничего не взяв с собой. Где же она? Как она попала на станцию?

Сильвия опять с трудом сглотнула и уставилась в окно.

— Она сказала, он будет ее ждать. Они собирались уехать сразу же, и она не хотела, чтоб ее искали, потому что не собиралась возвращаться. Она просила ничего не говорить, а потом заставила меня поклясться, что два дня я никому не буду говорить, и я поклялась на Библии и не сказала, но срок кончился, и я больше не могла держать это в себе. Последние слова она проговорила уже невнятно и безучастно смолкла, как будто выучила свою роль наизусть. Возможно, так оно и было, — потому что если все сказанное — правда, то бедную девочку можно только пожалеть: хранить такой секрет, когда все вокруг только и спрашивали друг друга, что же происходит.

Я с пониманием приняла рассказ Сильвии, потому что видела любовников в разрушенной часовне, да и до того замечала их отношение друг к другу. Это было похоже на правду.

Миссис Линкрофт, по-видимому, думала так же. С крайне встревоженным видом она сказала:

— Сейчас же пойду посмотрю, не проснулся ли сэр Вильям. Если да, думаю, он немедленно примет вас с мисс Сильвией, миссис Рендолл.

Это был удар, это был скандал, впрочем, скандальные вещи случались здесь и раньше.

И все же это было наиболее правдоподобное объяснение. Молодые замужние женщины не выходят из дому и не исчезают просто так, не оставив никакого следа. Они должны где-то найти приют. И Эдит ведь сама призналась дочери пастора, что намерена сбежать со своим любовником.

Кто бы мог подумать! Юная миссис Стейси и помощник священника! Помощника всех страждущих. Что ж, как известно, такое случалось и раньше.

В тихом омуте черти водятся, — сказала мне миссис Бьюри. У нее вошло в привычку каким-то сверхъестественным образом появляться в дверях всякий раз, когда я проходила мимо ее лавочки, и всякий же раз она качала головой и говорила, что я просто вылитая одна из тех… копателей. Она-то никогда не забывает лица.

— Надо же, выскочила за него, — сказала она мне. — Жалко ее. Она была славной девочкой. И нисколько не задавалась… не то что мисс Аллегра. Уж ежели кому и нужна хорошая порка, так это ей. А мисс Эдит и мисс Алиса — всегда такие обе вежливые, благовоспитанные. Жаль, что она так выскочила замуж. Это ведь все из-за денег. Да только деньги еще не все, верно ведь? Будь ее приданое поплоше, уж она б не вышла замуж за этого мистера Нэпа… а тогда бы она влюбилась и пошла замуж за мистера Брауна и все было бы чинно-благородно.

Так обо всем этом думали в деревне. Все жители жалели малютку Эдит, да и мистера Брауна считали приятным молодым человеком, который был доступнее пастора, не лез в их дела и не давал непрошеных советов, как его жена.

На сэра Вильяма новости подействовали очень сильно. Я не играла ему все это время и потому не видела его.

Миссис Линкрофт призналась мне:

— Он очень плохо воспринял все это. Мысль о внуке сотворила с ним чудо, вдохнула в него новый интерес, а теперь Эдит ушла, да и внук оказался не его. Это его очень изменило; он говорит, что и видеть ее в этом доме не хочет. Не хочет, чтобы ее искали и, вообще, чтобы говорили об этом. Хочет забыть все, как будто Эдит никогда и не было здесь. Хочет, чтобы все расспросы прекратились, а имя Эдит не упоминалось бы больше.

Я запротестовала:

— Но ведь невозможно вести себя так, как будто ничего не произошло. Нэйпир-то здесь, а ведь он вернулся сюда именно для того, чтобы жениться на Эдит.

— Так хочет сэр Вильям, — повторила миссис Линкрофт, как будто это все объясняло.

Признание Сильвии принесло решительные перемены. Большинство людей пришли к окончательному решению этой загадки. Эдит сделала то, что делали до нее и другие, вступившие в брак не по собственной воле: она убежала со своим возлюбленным.

Никто не знал, на каком судне мистер Браун уехал в Африку.

— Я никогда не спрашивала его об этом, — заявила миссис Рендолл. — Я не желала принимать никакого участия в его безрассудных планах. И мне думается, что он должен оставить лоно церкви, ибо, Господь свидетель, если подобные люди останутся безнаказанными, то куда же мы все придем?

Нэйпир отправился в Лондон и провел там неделю, пытаясь выяснить хоть что-нибудь о местонахождении Джереми Брауна. Через неделю он вернулся и сообщил, что мистер и миссис Браун отплыли в Африку на “Святой Клорине”, но были ли это именно Джереми и Эдит, неясно. Когда судно прибудет на место, можно будет узнать поточнее. К тому же потом и через “Общество миссионеров” можно будет выяснить, прибыл ли Джереми к месту назначения.

Итак, Нэйпир вернулся чуть-чуть более осведомленным, чем до отъезда; я избегала его и с облегчением поняла, что и он избегает меня тоже. Бывали моменты, когда я думала, что, пожалуй, мудрее всего для меня было бы потихоньку ускользнуть, пока он в Лондоне, и этим подчеркнуть ту неизбежность, которую уже создали Рома и Эдит.

Но я тут же напомнила себе, что приехала сюда, чтобы разрешить загадку исчезновения Ромы, а уход Эдит только укрепил меня в этих намерениях. Конечно, Эдит исчезла потому, что просто-напросто сбежала с любовником: с Ромой такого случиться никак не могло, — и все же в этом исчезновении двух женщин в одном и том же месте было что-то странное.

Моя вера в причину всех этих неприятностей еще более увеличилась, когда Алиса и Аллегра сделали миссис Линкрофт свои признания.

Аллегра призналась, что не однажды наблюдала свидания любовников, а ничего никому не говорила, боясь, что ей не поверят. Алиса призналась, что однажды относила мистеру Брауну записку от Эдит.

Итак, Эдит ушла. Все готовы были поверить, что она уехала со своим любовником. Но я-то совсем не была в этом уверена. Я продолжала думать о Роме.

Глава вторая

Следующие недели, продолжая избегать Нэйпира, я думала о том, что все слишком легко поверили в последнюю версию исчезновения Эдит, приняли как нечто само собой разумеющееся, и меня это удивляло. Миссис Линкрофт была полностью поглощена своими заботами о сэре Вильяме, а между тем именно она, возможно, заставила всех принять это объяснение, потому что хотела скорейшего прекращения разговоров и забвения дела, — разумеется, все ради сэра Вильяма. Но девочки постоянно шептались. Подходя к ним поближе, я часто улавливала имя Эдит, они же при этом смущались и быстро заговаривали о чем-то другом.

В деревне тоже продолжали обсуждать исчезновение Эдит, и здесь все были полностью уверены, что она уехала с любовником. С каждым днем история обрастала все новыми подробностями. Я слышала, как миссис Бьюри шептала кому-то из своих покупателей:

— Говорят, она оставила записку, а в ней прописала, что ни за что не станет больше жить с этим Нэпом. Бедняжка!

Удивительно, сколько появлялось слухов, не имеющих ничего общего с правдой.

— Это все потому, что дом-то проклят, — миссис Бьюри говорила уже кому-то другому. — Он-то, вишь ты, по праву принадлежал мистеру Бью. А тут мистер Нэп вернулся домой и занял его место. Да знаю я, что она уехала с помощником. А только и здесь, как пить дать, рука Всевышнего… часть проклятия, скажу я вам.

Стоило кому-нибудь из дома появиться в деревне, тут же возникала волна новых сплетен. Однажды я увидела в лавке миссис Бьюри трех девочек и поняла, что она рассказывает им о проклятии над Ловат-Стейси и исчезновении Эдит. У всех был какой-то виновато-заговорщицкий вид.

Я много думала о Нэйпире и о том нашем разговоре, когда он признался, что неравнодушен ко мне. Я совсем не уверена в правдивости его слов. Он казался искренним, но это могло быть уловкой. Я была женщиной с печальным жизненным опытом, вдовой, и он не имел права делать мне подобных заявлений ни теперь, ни тем более тогда. И все же он это сказал, и, будь я хоть чуточку мудрее, мне следовало бы прекратить думать о нем. Однако я изо всех сил пыталась бороться с безнадежным унынием, как, возможно, и он… Если б только я могла верить ему… Отчасти именно эти сомнения являлись истинной причиной моей хандры. Но что бы там я о нем ни думала, это он возродил меня к жизни и благодаря ему я уже не вспоминала ежеминутно Пьетро. И это было похоже на слабый свет в конце темного тоннеля, через который пробираешься долго и с большим трудом, страшась того, что может ждать тебя там, при свете дня.

Я поклялась, что больше не попадусь. Если бы только я могла четко представить другую жизнь, брак, детей, свой дом. Муж виделся мне некоей неясной тенью. Конечно, я должна его обожать, но никогда не дам ему власти над собой и возможности причинить боль, как Пьетро. Не только тем, что умер и оставил меня в одиночестве, но и в нашей совместной жизни. Да, сейчас я осознавала и боль, и отсутствие заботы и нежности, и то, что моя карьера была безжалостно принесена ему в жертву. Сознание этого было мне внове и, следует признать, пришло только благодаря моим отношениям с Нэйпиром. Но дети… как бы я хотела иметь детей. С ними я могла бы строить новую жизнь, могла бы освободиться от прошлого; а вот Нэйпир был прикован к своему прошлому так же прочно, как и при Эдит.

Память о ней была более живой, чем она сама. Ее одежда все еще висела в гардеробе, и комната оставалась такой же, как при ней. Теперь в доме была комната Бью и комната Эдит, но ее комната все же не являлась храмом, перед которым все благоговели, как комната Бью. Я уверена, как только миссис Линкрофт выходит сэра Вильяма, что-нибудь обязательно будет сделано.

А потом прибыл новый помощник священника и все заговорили о нем. Конечно, Эдит с ее бегством все еще оставалась темой для разговоров, но второстепенной. Ее заменил Годфри Уилмот.

Миссис Рендолл приехала в Ловат-Стейси, чтобы поговорить с миссис Линкрофт и со мной о мистере Уилмоте. Она была явно довольна им.

— Вот уж поистине удача! Я так рада, что мы избавились от того… впрочем, неважно. Теперь здесь мистер Уилмот. Самый очаровательный человек… и так нравится пастору.

Бедный пастор, посмел бы он чувствовать что-нибудь другое.

— О да, — продолжала миссис Рендолл, — не сомневаюсь, вы согласитесь, что в лице мистера Уилмота мы имеем настоящую находку. Такой очаровательный молодой человек! — Она наклонилась к нам и зашептала: — Ему тридцать лет, и он из прекрасной семьи. Его дядя — сэр Лоуренс, судья. Конечно, со временем у него будет прекрасная жизнь. Сейчас он ее не имеет только потому, что слишком поздно принял решение войти в лоно Церкви. Боюсь, у нас он долго не задержится. — Она довольно сдержанно улыбнулась. — Хотя я сделаю все, что в моих силах, чтобы ублажить его, только бы он нас не покинул. Вам нужно прийти в школу повидаться с ним. Между прочим, он изъявил готовность помочь вам с девочками.

Миссис Линкрофт сказала, что будет очень рада познакомиться с новым помощником священника и ей очень приятно, что он сумел так полно удовлетворить запросы миссис Рендолл.

— Я считаю, — сказала миссис Рендолл застенчиво, — что бегство мистера Брауна было для нас скрытым благословением Божьим.

Девочки вернулись из школы, и им не терпелось поделиться новостями о мистере Уилмоте.

— Такой красивый, — вздохнула Аллегра. — Никогда он не захочет жениться на Сильвии.

Сильвия вспыхнула и приняла сердитый вид.

Я пришла к ней на помощь.

— Может, это Сильвия не захочет выходить за него.

— У нее не будет выбора, — парировала Аллегра. — И у него, если он останется. Миссис Рендолл уже все решила.

— Какая чушь, — сказала я.

Алиса с Аллегрой обменялись взглядами.

— Боже святый, — воскликнула я. — Бедняга ведь еще только-только приехал.

— Миссис Рендолл уже считает его очень милым, — прошептала Алиса.

— Новое лицо в этих местах всем перевернуло мозги. Это была правда, люди действительно судачили о новом помощнике. “Очень непохож на мистера Брауна.” “Я слышал, его отец — лорд.” “У него располагающая внешность… и такие приятные манеры.”

Такие разговоры я то и дело слышала по всей деревне еще до того, как встретилась с ним, и к этому времени мне уже не терпелось познакомиться с этим совершенством. По крайней мере, после его приезда исчезновение Эдит перестало привлекать всеобщее внимание. Не то чтобы Эдит забыли. Увидев однажды в деревне констебля, я остановилась поговорить с ним.

— Дело все еще не закрыто, миссис Верлен, — сказал он. — Пока не будет неопровержимо доказано, что она сбежала с молодым человеком, мы должны исполнять свой долг.

Я поинтересовалась, что они предпринимают в этой связи, но он, как всегда при подобных вопросах, напустил на себя таинственный вид.

— Пойдемте в гостиную, — приветствовала нас миссис Рендолл. — Мистер Уилмот с пастором в кабинете.

Мы все последовали за ней в гостиную, где у окна стояла Сильвия.

— Пожалуйста, миссис Верлен, садитесь, и вы все тоже, — она кивнула девочкам. — Сильвия, не стой там истуканом. Она придирчивым материнским оком осмотрела Сильвию. — Какой у тебя неаккуратный вид. Эта лента в волосах уже грязная. Немедленно пойди и смени ее.

Я заметила, как Аллегра и Алиса обменялись взглядами, и вдруг поняла, насколько наблюдательны — и критичны юные.

— Да не топай ты так, — сказала миссис Рендолл в спину Сильвии, и без того красной от неловкости. — И распрями плечи. — И добавила в совершенном раздражении: — Девочки, тихо!

Она бессвязно болтала то о здоровье сэра Вильяма, то о погоде, перескакивая с одного на другое, пока не вернулась Сильвия с новой, голубой, лентой в волосах.

— Хм-м! — произнесла ее мать. — Теперь пойдемте в кабинет и доложим пастору и мистеру Уилмоту, что миссис Верлен уже здесь.

Казалось, она внимательно наблюдает за дочерью, но, возможно, только прислушивалась к разговорам девочек. Через несколько минут пастор вошел в гостиную в сопровождении мистера Уилмота, который оказался действительно весьма представительным молодым человеком: чуть выше среднего роста, с очень милым и искренним выражением лица. Держался он просто и весело смеялся, обнажая прекрасные белые зубы. Полная противоположность застенчивому мистеру Брауну.

— Ах, мистер Уилмот! — И представить не могла, что миссис Рендолл способна так ворковать. — Хочу представить вам миссис Верлен. Поговорите с ней о расписании уроков. Она преподает девочкам музыку.

Он повернулся ко мне.

— Миссис Верлен… — сказал он. — Это очень известная фамилия.

Он взял мою руку, его теплые карие глаза заглянули в мои.

— Вы вспомнили моего мужа, — помогла я ему.

— А, Пьетро Верлен… какой артист! — Лицо его затуманилось, наверное, припомнил, что я вдова. Неожиданно оно просветлело. — Как же, продолжал он, — я знаком с вашей сестрой. Это было здесь…

Я не в состоянии была управлять своим лицом. Вот и раскрыли мой секрет! Рано или поздно этого не избежать. Пьетро слишком известен, да и Рома — тоже, в своих кругах. В один прекрасный день кто-то все же должен был вывести меня на чистую воду.

Кажется, он заметил выражение страха на моем лице, потому что быстро произнес:

— Возможно, я ошибаюсь…

— Моя сестра… умерла, — услышала я свой запинающийся голос.

Миссис Рендолл сказала:

— Весьма печально! — Она повернулась к мистеру Уилмоту. — Отец миссис Верлен — профессор. Очень печально, что ее единственная сестра умерла… не так давно, кажется.

Мистер Уилмот, как человек воспитанный, светский, нашел изящный выход из трудного для меня положения:

— О миссис Верлен, прошу меня извинить, если невольно коснулся болезненной для вас темы.

Я промолчала, но глаза мои, думаю, выразили достаточную благодарность.

— Мистер Уилмот испытывает к нашей маленькой деревушке особый интерес, — с некоторым лукавством сказала миссис Линкрофт.

— О да, — откликнулся новый помощник. — Римские развалины занимают мое воображение.

— Полагаю, они явились одной из причин вашего решения приехать именно сюда.

Он обаятельно улыбнулся:

— И придали окрестностям еще большую притягательную силу. — Он повернулся ко мне: — Я ведь археолог-любитель, миссис Верлен.

Запнувшись, я с трудом произнесла:

— Очень интересно.

— Одно время даже хотел сделать археологию своей профессией. Но потом — правда, несколько позднее, чем принято, стал на путь служения церкви.

— Какое счастье для нас, — пробасила миссис Рендолл.

— Как бы я хотела, чтобы вы уговорили Сильвию проявить хоть немного интереса к нашим развалинам.

— Я попытаюсь, — ответил он, улыбаясь.

Пастор молвил:

— А… очень интересно! — И я видела, что он рад проявлению интереса помощником к римским развалинам, потому что и миссис Рендолл наконец-то поймет, как они хороши.

— Вряд ли наши уроки совпадут, — сказала я, переводя разговор на тему, для обсуждения которой мы, собственно, и пришли.

— Я тоже так думаю.

В свою очередь я уловила в его голосе растерянность и не удивилась. Почувствовав, как я встревожилась, когда он чуть не выдал, что я сестра Ромы, он, естественно, проявит интерес.

Закончив последний урок с Сильвией, я пересекла школьный сад на пути в Ловат-Стейси, как вдруг услышала, что меня окликают по имени, и увидела торопливо идущего навстречу мистера Уилмота, улыбающегося своей чарующей улыбкой.

— Я дал девочкам задание, — сказал он, — и теперь хочу поговорить с вами.

— О моей сестре?

Он кивнул.

— Я видел ее всего раз или два. Она тогда все беспокоилась из-за вашего замужества. Рома была уверена, что оно испортит вам карьеру.

— Благодарю, что промолчали, — сказала я.

Он с недоумением посмотрел мне прямо в глаза:

— О вашем родстве явно никто не подозревает.

Я покачала головой:

— Позвольте объяснить. Вы знаете, конечно, что моя сестра… пропала?

— Да. Это одна из причин, по которой я сразу же согласился приехать сюда, когда меня назначили… Ну и находки. А вы?

— Приехала учить девочек музыке и попытаться выяснить, что же произошло с сестрой.

— И решили держать ваше родство в тайне?

— Возможно, это глупо, но я боялась, что меня не примут, если узнают. Ведь Рома со своей экспедицией приехала сюда вопреки предрассудкам. А потом к тому же сделала этим местам нежелательную рекламу своим исчезновением.

Он глубоко вздохнул:

— Рад, что вы меня вовремя остановили. А ведь мог проговориться, если бы услышал ваше имя до того, как мы встретились.

— Трудно сохранять инкогнито, побывав замужем за знаменитостью.

Он кивнул.

— Это всегда интригует.

— И вызывает любопытство у окружающих… Теперь еще и Эдит пропала.

— Да, какое несчастье! Я слышал, она убежала от мужа.

— Не уверена в этом. Для меня несомненно только, что и она и Рома исчезли.

Он проницательно взглянул на меня:

— Я понимаю ваши чувства. Не могу ли чем-нибудь помочь?

— Мне легче уже от того, что кто-то знает, кто я на самом деле… — начала я.

— Можете рассчитывать на мою скромность.

— Весьма признательна.

Он улыбнулся:

— Я увидел на вашем лице ужас. Об этом мы еще поговорим. В качестве археолога-любителя, разумеется, — я могу быть полезен. И, кстати, очень люблю музыку и играю на органе.

Я обернулась и заметила, как кружевная занавеска в окне гостиной шевельнулась. За нами наблюдала, скорее всего, миссис Рендолл. Она, наверное, недоумевала, с чего это вдруг ее любезный помощник выскочил из дому следом за мной.

Очень быстро мы с Годфри Уилмотом стали друзьями. Это было неизбежно. Взаимная любовь к музыке в любом случае толкнула бы нас друг к другу, а то, что он знал, кто я на самом деле, только укрепило взаимные симпатии. Я была благодарна за находчивость, с которой он выручил меня из неприятной ситуации.

Мы встречались на развалинах и, бродя по ним, разговаривали о Роме.

— Она стала бы одним из наших ведущих археологов, если бы…

— Была жива, — закончила я коротко. — Думаю, следует уже признать тот факт, что Рома умерла.

— Могут быть и другие объяснения.

— Не представляю, какие. Рома никогда бы не уехала, не сообщив мне. Я уверена.

— Тогда что же могло с ней случиться?

— Она мертва, я знаю.

— Вам кажется, произошел несчастный случай?

— Для того, кто хотел убить Рому, это было бы наиболее правдоподобным объяснением, не так ли?

— Именно это мы и должны выяснить.

У меня потеплело на душе, когда он сказал “мы”, и я порывисто ответила:

— Как благородно с вашей стороны принимать мои проблемы так близко к сердцу.

Он неожиданно засмеялся.

— Это с вашей стороны благородно позволить мне такое участие. Надо сказать, ситуация весьма странная. Мог ли это быть несчастный случай?

— Вполне. Но тогда где она? Вот что я хотела бы знать. Она должна оставить какие-то следы. Подумайте сами. Она была здесь, собрала свои вещи… Ушла на прогулку и больше не вернулась. Что же могло случиться, что?

— Пошла искупаться и утонула.

— Как же этого никто не видел? Да она плавала плохо и купалась редко. День выдался холодный. И разве могло не быть свидетелей?

Он ответил:

— А может, свидетеля кто-то спрятал.

— Но зачем?

— Чтобы не нашли.

— Но почему, почему… Почему? Я иногда думаю, что Рому кто-то убил. Но почему?

— Какой-нибудь завистливый археолог, узнавший, что она пришла к разгадке тайны, открытие которой этот кто-то желал бы — или желала бы — приписать себе.

— О, это уж слишком!

— Существует такая вещь, как профессиональная зависть. В археологии, как и в любой другой области.

— Нет, это невозможно.

— Людей, копающихся в истории, многие считают слегка ненормальными.

— И все-таки нужно рассмотреть любой вариант. Она ушла из дома… чтобы исчезнуть. Давайте поразмышляем над этим.

Мы помолчали, потом я сказал:

— Нельзя забывать и об Эдит.

— Леди, которая убежала с любовником?

— Так все считают.

Он напомнил мне Рому: та же полная поглощенность своими мыслями, те же неожиданные остановки, чтобы получше рассмотреть какой-нибудь кусочек, особо привлекший внимание. Затем он пускался в подробные разъяснения.

— За последние несколько лет археология далеко шагнула, — говорил он мне. — Раньше это были лишь поиски сокровищ. Помню, как я набросился на свои первые курганы. Это было в Дорсете. Теперь я с содроганием вспоминаю о своем невежестве и о том, что мог просто уничтожить истинное сокровище, если бы оно там оказалось.

Я рассказала ему о своих родителях и той обстановке, в которой я росла. Иногда на память приходил веселый случай, и мы смеялись.

Неожиданно он сказал:

— Во всей этой мозаике есть повторяющийся мотив. Что он значит? Жаль, что она так повреждена. Интересно, нельзя ли ее почистить. Хотя ваша сестра с коллегами, наверное, сделали бы это, если бы было возможно. Обидно, что время разрушает цвета. Какими яркими должны были быть эти камни в свое время!.. Почему вы улыбаетесь?

— Вы напоминаете мне Рому. Все это… так занимает вас.

Он улыбнулся своей искренней, чарующей улыбкой.

— Не забывайте, — сказал он, — мы ищем ключи к разгадке этой тайны.

— Говорят, молодые вдовы очень привлекательны для мужчин, — сказала Аллегра.

Девочки собрались в классной в Ловат-Стейси, а Сильвия приехала сюда на урок музыки. Я пришла напомнить Аллегре, что ей пора на урок. Она всегда опаздывала. Когда я вошла, они сидели за столом и казались сильно взволнованными.

— Мы говорили о вдовах, — дерзко заявила Аллегра.

— Вам следовало бы думать о своих занятиях. Выполнили свои упражнения?

— Нет, — ответила Аллегра.

— А вы, Алиса и Сильвия?

— Да, миссис Верлен.

— Они хорошие девочки, — съязвила Аллегра. — Они всегда делают то, что им велят.

— Иногда это мудро, — заметила я. — Что дальше, Аллегра?

Аллегра завертелась на стуле:

— Вам нравится мистер Уилмот, миссис Верлен?

— Нравится? Конечно, нравится. Я считаю его очень хорошим помощником.

— Думаю, и вы нравитесь ему. — Она бросила уничтожающий взгляд на Сильвию: — А ты ему не нравишься вот ни на столечко. Он тебя считает маленькой глупышкой. Вы согласны, миссис Верлен? Может быть, он говорил вам, что думает о Сильвии?

— Я не согласна с тобой, и он никогда не говорил со мной о Сильвии. Думаю, она ему очень нравится. По крайней мере, Сильвия очень старается на занятиях, в отличие от некоторых.

Аллегра расхохоталась, а Сильвия и Алиса смутились.

— Конечно, ему не нравятся маленькие дурочки. Ему нравятся вдовы.

— Я вижу, ты пытаешься оттянуть занятия. Бесполезно. Что ж… приступим.

Аллегра поднялась:

— Все равно, — сказала она, — вдовы привлекательнее, я уверена. Важно сначала иметь мужа, а потом потерять его. Я обрадуюсь, когда у меня появится муж.

— Какая чушь!

Я направилась в музыкальную комнату, чувствуя на себе три пары изучающих глаз.

Интересно, как часто эти глаза наблюдают за мной, когда я этого не вижу?

Я столкнулась лицом к лицу с Нэйпиром на широкой лестничной площадке, ведущей в зал.

— С тех пор, как уехала Эдит, я вижу вас очень редко.

— Да, — ответила я.

— Мне необходимо поговорить с вами.

— Слушаю внимательно.

— Не здесь. Не в этом доме, — голос его упал до шепота. — Приезжайте к охотничьему холмику сегодня, после полудня. Я буду ждать вас там в половине третьего.

Я хотела отказаться, но он бросил торопливо: “Я буду ждать” — и ушел.

Только после его ухода я поняла, какая тишина окружала нас в доме, и мне стало интересно, видел ли кто-нибудь, как мы стояли на площадке и разговаривали.

Он ждал меня.

— Итак, вы пришли, — были первые его слова.

— А вы полагали, не приду?

— Не был уверен. Что вы думаете об этих последних неделях?

— В основном они прошли в поисках и размышлении о том, что случилось с Эдит.

— Она уехала со своим любовником, — в голосе звучала холодная констатация факта, без затаенной обиды и вообще каких-либо эмоций.

— Вы верите в это?

— А во что еще я должен верить?

— Возможны и другие объяснения.

— Это кажется наиболее правдоподобным. Я бы хотел сказать кое-что… поскольку, надеюсь, вы не слишком плохого мнения обо мне. Когда я женился, то надеялся, что из нашего брака все же получится что-нибудь путное. Наверное, и она надеялась. Но это оказалось невозможно.

Я молчала, и он продолжал:

— Я подозревал, что она влюблена в этого помощника. Я ее не обвиняю. Уверен, обвинить следовало бы меня. Но я не хочу, чтобы вы считали меня равнодушным… расчетливым… ну, во всяком случае, не совсем таким. Я понимал, что она не могла выносить жизнь в этом доме, вот и уехала. Давайте остановимся на этом выводе.

Я была рада услышать это лично от него, потому что верила. Не так уж и плохо он относился к жене, как мне показалось поначалу. Даже пытался бороться, возможно, неумело, с тяжелыми обстоятельствами.

— Так что вы хотели сказать? — спросила я.

— Чтобы вы не избегали меня, как делали все последнее время.

— Разве? Уверяю, я не специально. Просто мы не сталкивались. Можно даже сказать, это вы меня избегали.

— Если бы я и поступал так, то вы знаете, почему. Но теперь объявился этот мистер Уилмот.

— И что с того?

— Он весьма привлекательный молодой человек.

— Миссис Рендолл, похоже, думает так же, а уж ее требования нелегко удовлетворить. — Я говорила небрежно, но он не поддержал моего тона.

— Слышал, вы с ним сильно подружились.

— Он интересуется музыкой.

— И к тому же оба безумно увлеклись археологией.

— Миссис Рендолл тоже.

Однако он, по-видимому, твердо решил не позволить свести разговор к легкой болтовне.

— Он, несомненно, очарователен.

— Несомненно.

— Вам это уже хорошо известно.

— Мы пока мало знаем друг друга, но могу сказать, что его общество приятно.

— Надеюсь, вы не совершите… ничего необдуманного… не скомпрометируете себя…

— Что вы имеете в виду?

— Думаю, вам следует сдерживать свои порывы, Каролина. Будьте терпеливы.

Мы оба услышали стук копыт, и почти сразу появились три всадницы: Аллегра, Алиса и Сильвия. Я подумала: должно быть, они видели, как я уезжала, и последовали за мной. Аллегра подтвердила мою мысль, выкрикнув:

— Мы видели, миссис Верлен, и нам захотелось поехать с вами. Вы не против?

Алиса отбарабанила “Черный этюд” и с ожиданием смотрела на меня.

— Неплохо, но еще предстоит работать и работать.

Она кивнула с грустью.

— Ну что ж, — решила я ее ободрить, — ты ведь стараешься изо всех сил, вот у тебя и получается все лучше и лучше.

— Спасибо, миссис Верлен. — Она посмотрела на свои руки и сказала: — Огни снова появились.

— Что?

— Огни снова в часовне. Я видела их прошлой ночью. Это в первый раз… после… отъезда Эдит.

— Ну, на твоем месте я бы не очень беспокоилась.

— Я и не беспокоюсь, миссис Верлен, просто немножко испугалась.

— С тобой не случится ничего плохого.

— Похоже, что над нашим домом действительно тяготеет проклятие, верно?

— Разумеется, нет.

— А все эти смерти? А началось еще после того, как мистер Нэйпир застрелил Бью. Как вы думаете, правда, что Бью так и не простил его?

— Какая чушь. Удивляюсь тебе, Алиса. Я считала тебя более здравомыслящей.

Алиса выглядела пристыженной.

— Но все об этом говорят…

— Все? — переспросила я.

— Слуги говорят, да и деревенские тоже. Они же видят огни, вот и говорят. Утверждают, что все утихнет, только если мистер Нэйпир опять уедет. Это ведь несправедливо, правда? Я имею в виду, что мистер Нэйпир очень расстроился бы, если б услышал… а я думаю, он все-таки слышал, потому что у него очень расстроенный вид, правда? А может быть, он думает об Эдит.

— По-моему, твоя головка забита глупостями и сплетнями, — сказала я. — Неудивительно, что ты не продвигаешься в музыке.

— Но вы сами сказали, что продвигаюсь, миссис Верлен.

— А надо еще больше.

— Так значит, вы не думаете, что в часовне поселился дух Бью?

— Конечно, нет.

— Я знаю, что думает миссис Верлен, — Аллегра, единственный раз не опоздав, пришла на занятия. — Она думает, это я. Ведь верно, миссис Верлен? Вы считаете, что это я выкидываю такие штуки?

— Надеюсь, ты неспособна делать подобные глупости.

— Но вы ведь подозреваете меня, не так ли? А знаете, кто я? Объект подозрений!

— Я знаю, что это не Аллегра, — вступилась Алиса. — Я видела огни, но Аллегра была со мной.

Аллегра скорчила мне гримасу.

— Мы вам покажем, — сказала она.

— А теперь, — сказала я, — может, вы покажете мне, как выполнили свои упражнения?

Возможность “показать мне” представилась несколько быстрее, чем было благоприятно для моего душевного спокойствия. В тот же вечер я сидела в своей комнате, когда ворвалась Аллегра. Она была сильно взволнована.

— Вот, миссис Верлен, мы с Алисой только что видели огонь.

Алиса стояла в дверях.

— Можно войти, миссис Верлен?

Я разрешила, и обе девочки оказались передо мной.

— Только минуту назад, — вскричала Аллегра. — Из вашего окна тоже видно, но из Алисиного лучше.

Я поднялась за ними в спальню Алисы. Она зажгла свечу и подошла с ней к окну и стояла так несколько минут, пока я не сказала:

— Алиса, опусти свечу, ты подпалишь занавески.

Она послушно поставила свечу на подоконник и зажгла другую. Пока она возилась, Аллегра поймала меня за рукав и зашептала:

— Смотрите. Вот он.

Действительно. Огонь на минуту вспыхивал и снова гас.

— Я пойду посмотрю, кто там, — сказала я.

Алиса, со страдальческими глазами, схватила меня за рукав:

— О нет, миссис Верлен, нет…

— Я уверена, кто-то зло шутит над нами. Ну, кто вызывается добровольцем со мной?

Алиса, с заметно побелевшим лицом, смотрела на Аллегру:

— Я непременно испугаюсь, — сказала она.

— Ну, значит, иду я, — ответила Аллегра.

— Ты будешь бояться до тех пор, пока мы не выясним, кто же это шутит шутки.

Я сама была встревожена, но направилась к дверям, стараясь не подавать виду. Неожиданно мне в голову пришла мысль, напугавшая меня. А что, если в этом доме существует что-то таинственное, о котором я не имела раньше ни малейшего представления? В эту минуту меня осенило что-то вроде предчувствия, как будто Рома сама предостерегала меня:

— Будь осторожна. Ты же знаешь, как ты импульсивна.

Нечто подобное она не однажды говорила мне, и сейчас ее голос отчетливо раздавался у меня в ушах.

Теперь у меня был друг, союзник. Может быть, прежде чем пытаться выяснить причину этого странного явления, следовало бы заручиться поддержкой Годфри Уилмота?

Одна из свечей неожиданно погасла, а следом за ней — сразу же другая; комната погрузилась в полумрак.

Алиса сказала нервно:

— Это знак, миссис Верлен. Это — предупреждение, если две свечи погасли вот так, подряд. Ведь нет даже ветерка.

— Значит, ты их задула.

— Нет, нет, миссис Верлен.

Я повернулась к Аллегре.

— Она тоже этого не делала, — заявила Алиса. — Они погасли сами. Знаете, в доме происходят странные вещи. И все из-за того, что случилось здесь много лет назад. Это было предостережение. Нам не следует идти в развалины. Если мы пойдем, случится что-то ужасное.

Когда она зажигала свечи, я заметила, как дрожали ее пальцы.

— Алиса, — заметила я, — воображение опять заводит тебя слишком далеко.

Она уныло кивнула.

— Ничего не могу с собой поделать, миссис Верлен. Я бы хотела, чтобы мысли не приходили ко мне, а они все равно приходят. Я начинаю представлять, что могло бы быть дальше, и иногда пугаюсь.

— Тебе следовало бы жить в каком-нибудь маленьком домике, где никогда ничего не происходит, — сказала Аллегра.

— Нет, нет. Я хочу жить здесь, и пусть меня иногда пугают.

Она повернулась к окну и замерла. Я подошла к ней.

Так мы и стояли рядом, глядя на рощу, но огонь больше не появился.

Свечи горели ровно, и Алиса с удовлетворением посмотрела на них.

— Вот видите, теперь они в порядке. Это было предупреждение. О миссис Верлен, пожалуйста, никогда не ходите в развалины одна в темень.

Я сказала:

— И все-таки я докопаюсь до причины этой глупой шутки.

Однако мне стало легче от того, что это не Аллегра. Потом я предположила, что просто какой-нибудь лакей мог звать на свидание свою служаночку.

Мы с Годфри встретились в домике недалеко от развалин. Интерес к археологии часто приводил его туда, и мы сделали этот домик местом наших свиданий.

Я сидела на ступеньках, а он — на столе, и мы говорили о Роме. Я рассказывала, как нравился ей этот домик, потому что находился рядом с раскопками, и как, оставаясь одна, я пыталась создать в нем уют.

— Нет, — говорила я, — конечно, готовить всякие разносолы было нельзя, но во дворе в небольшой пристройке Рома держала небольшую масляную печь. От нее шел ужасный запах, думаю, в основном из-за парафина, который она там хранила. Господи, как приятно свободно говорить о Роме!

— Что же могло произойти? — спросил он. — Давайте обдумаем все возможности и расследуем их, одну за другой.

— Именно этим я занимаюсь с тех пор, как узнала обо всем. Расследую и отбрасываю. Что это? — В комнате резко потемнело. И я и Годфри сидели спиной к окошку. Оно и так было настолько маленьким, что в комнате всегда царил полумрак, но в этот момент стало еще темнее.

— Кто-то был у окна, — прошептала я.

В мгновение ока мы оказались у двери, но никого не увидели.

— Эге, — сказал Годфри, — да вы по-настоящему испугались.

— Мне все время кажется, что за мной подглядывают, когда я не вижу.

— Ну, кто бы это ни был, он уже далеко.

Мы торопливо обошли вокруг дома, но не обнаружили никаких следов.

— Должно быть, просто облако закрыло солнце, — сказал Годфри.

Я взглянула на небо. На нем не было ни облачка.

— Никто не смог бы убежать так быстро, — продолжал он. — Просто исчезновение Ромы совершенно лишило вас присутствия духа, вот вы и пугаетесь всего так панически.

Я была готова признать это:

— Не успокоюсь и не приду в себя, пока не узнаю, где она.

Он кивнул.

— Давайте уйдем отсюда. Прогуляемся по окрестностям. Мы и там сможем поговорить.

И мы пошли, разговаривая на ходу; и только через некоторое время я спохватилась:

— Мы не посмотрели в пристройке, а там вполне мог кто-нибудь спрятаться.

— Если бы и заглянули, то нашли бы там скорее всего только вашу старую масляную печь.

— Но у меня такое странное чувство…

Я не закончила. Мне было ясно: он считает, что тень в окне мне померещилась.

Это случилось через несколько недель после того, как были получены тревожные вести. Мы с Годфри встретились в домике, поговорили немного и пошли прогуляться.

Годфри все больше склонялся к мысли, что причина исчезновения Ромы скрыта именно в этих местах. Ему доставляло удовольствие поминутно наклоняться и рассматривать ванны и мостовые в поисках, как он говорил, ключей к разгадке. Но я-то понимала, что ему просто интересно разглядывать их. Рассказала я ему и про огонь в часовне и подала идею, что Рома могла отправиться туда, чтобы исследовать это явление.

Но Рома пропала днем, а огонь днем не виден. А так ли это? Что если она днем вышла из дому просто на прогулку, вернулась затемно и, увидев огонь, пошла туда.

— Вполне возможно, — согласился Годфри. — Нам нужно как-нибудь вечером пойти в развалины и дождаться того, кто зажигает огонь.

Вспомнив замечания девочек, я подумала, что это может меня скомпрометировать. К тому же я была уверена, что миссис Рендолл следит за мной и подозревает в кокетстве с помощником.

Однако вслух я ничего не сказала, и, прощаясь, мы были ничуть не ближе к разрешению загадки смерти Ромы, чем раньше.

Я вернулась в Ловат-Стейси и, входя в зал, услыхала за собой шаги. Оглянувшись, я увидела перед собой Нэйпира. Он выглядел очень усталым и расстроенным.

— Я только что из Лондона, — сказал он. — Есть новости.

— Об Эдит? — спросила я.

— Она не с Джереми Брауном.

— Не с… — я уставилась на него.

— Джереми Браун прибыл в Африку один.

— Но…

— Мы все ошибались, — сказал он, — подозревая, что она убежала с любовником. Она этого не делала.

— Тогда что же случилось?

Он беспомощно смотрел на меня.

— Кто знает, — прошептал он.

Но нашлись те, кто знал. Новость скоро распространилась по всей округе, и в деревне опять пошли пересуды. Пастор получил от Джереми Брауна письмо, в котором говорилось, что добрался он благополучно и совершенно поглощен работой. Письмо явилось дополнительным подтверждением того, что он там один. Эдит не уехала с ним. Тогда где же она?

Все снова стали показывать пальцем на Ловат-Стейси. Этот дом, этот злосчастный дом, про который многие говорили, что он проклят.

А почему он проклят? Потому что в нем брат убил брата. Это называлось каиновым проклятием. А из-за того, что Нэйпир убил своего брата, умерла его мать, а теперь пропала его жена. Куда она могла деться? Кто мог знать! Однако, возможно, был кто-то, кто мог.

Когда с женой происходит несчастье, первым под подозрение попадает муж. Я чувствовала, что все больше начинаю подозревать Нэйпира, и это меня сильно беспокоило, гораздо больше, чем его, как выяснилось.

Предположения возникали самые дикие. Я заметила, что каждый по-своему старался избегать Нэйпира. Выражение лица миссис Линкрофт совершенно менялось, а губы сжимались, когда она говорила с ним. Я знала: она считает, что исчезновение Эдит устроено им назло сэру Вильяму.

Девочки все время обсуждали случившееся между собой, а со мной почти не говорили об этом. Интересно, к какому выводу пришли они?

Аллегра как-то сказала:

— Если бы сэр Вильям умер от удара после ухода Эдит… это было бы похоже на то, что история повторяется. Вы же знаете, умер Бью, а затем его мать…

Я резко прервала ее:

— Кто сказал, что Эдит умерла?

— Нет, — очень громко вскричала Алиса. — Она вернется.

— Надеюсь, — пылко произнесла я, и как надеялась на это сейчас! Я желала возвращения Эдит больше, чем чего бы то ни было со дня смерти Пьетро. Амнезия? Почему бы и нет. Она отправилась куда-то потому, что потеряла память. Хорошо, если б это оказалось правдой! Мне не хотелось, чтобы Нэйпир оказался убийцей, а Эдит — жертвой.

Я бы этого не выдержала. Ну а с Ромой?

Меня опять поразило это странное — и ужасное — совпадение. Две молодые женщины исчезли почти одинаковым образом. Обе ушли, ничего не сказав, ничего не взяв с собой.

В этом заключалось нечто зловещее.

Я была отчаянно встревожена. Одна из этих женщин — моя сестра, другая — жена Нэйпира.

Я должна узнать. Что бы ни случилось, мое решение твердо. Как непохожи они были, эти две женщины: бедная, испуганная Эдит, слабая и неуверенная, и Рома, решительная, бесстрашная, точно знавшая, куда и зачем идет… кроме последнего случая, конечно.

Не знаю, куда это меня заведет, но я намерена все выяснить.

— Будь осторожна, Каро, — это голос Ромы, снова предупреждающий меня. — Там может скрываться убийство.

Но я не поверю в убийство, даже если в это поверят все. Однако разного рода подозрения разрастались в моей душе быстрее бамбуковых джунглей.

Лучше б никогда не слышать этой ссоры сэра Вильяма с Нэйпиром! Я шла играть сэру Вильяму по просьбе миссис Линкрофт, которая решила, что моя музыка успокоит его. Я направилась не через комнату сэра Вильяма, а прямо в соседнюю, где стояло фортепьяно. Миссис Линкрофт сказала, что он может дремать, а проснуться хотел бы под музыку.

Вот так, войдя в комнату, я случайно услышала злые голоса сэра Вильяма и Нэйпира.

— Да простит меня Господь, — говорил сэр Вильям, — но лучше бы тебя здесь не было.

— А я могу тебя заверить, — парировал Нэйпир, — что у меня нет ни малейшего желания уезжать.

— Уедешь, если я прикажу, и, позволь сообщить, что тебя здесь ничего не ждет!

— Ошибаешься. У меня есть право находиться здесь.

— Выслушай! Где она, а? Что с ней случилось? Сбежала с помощником?.. Я знал, она не способна так поступить. Тогда где же она? Скажи мне, ну!

Я хотела ускользнуть, но не смогла. Я чувствовала, это каким-то образом касается и меня и мне необходимо остаться и послушать.

— С чего ты взял, что я знаю это?

— Она тебе была не нужна. Ты женился только потому, что для тебя этот брак оставался единственной возможностью вернуться. Бедное дитя!

— Нет, это ты принес ее в жертву! Как похоже на тебя: настоять на нашей женитьбе, а потом меня и обвинять в этом. Я старался сделать все, чтобы наш брак был удачным.

— Брак! Я говорю не о вашем браке! Я спрашиваю тебя, что ты с ней сделал?

— Ты сошел с ума! Ты думаешь?..

— Убийца!.. — вскричал сэр Вильям. — Бью… Потом… ваша мать…

— Боже мой! — закричал Нэйпир еще громче. — Не думай, что благодаря своей лжи тебе удастся надуть меня с наследством.

— Где она!? Где она!? Ее найдут, и тогда…

Это было невыносимо. Я выбежала вон и бросилась в свою комнату.

Меня переполнял страх.

Сэр Вильям уверен, что его сын убил Эдит.

— Неправда, — шептала я, — не верю в это.

И тут мне в голову пришла возможная разгадка исчезновения и Эдит, и Ромы. Что было чрезвычайно важно.

Подозрение было непереносимо.

В деревне шли разговоры. “Ясней ясного. Он женился, получил ее денежки, а потом решил избавиться от нее. Ловат-Стейси проклят и будет проклят, пока этот мерзавец остается там”.

Иногда я видела Сибиллу; в ее глазах светилось лукавство вперемешку со знанием, и в сочетании с ее обычной сдержанностью все выглядело еще более нелепо.

Интересно, продолжаются ли эти тайные расследования. Уже выяснилось, что Эдит не уехала с Джереми Брауном. Что еще может выясниться?

Почему мужу приходит мысль избавиться от жены? Причин множество. Он может не любить ее. Или ему нужны были ее деньги, и он их получил; он вернулся в семью, и его уже утвердили наследником отцовского состояния… Тут я остановилась, вспомнив подслушанную мною ссору. Сэр Вильям ненавидел Нэйпира. Почему он питал к сыну противоестественные чувства? А после исчезновения Эдит они и вовсе стали жестоко ссориться. Возможно, сэр Вильям собирался лишить своего сына наследства и изгнать его, как уже сделал однажды.

Почему все это происходило именно так?

Нэйпир не любил Эдит, чего и не скрывал. А в последние недели… я вспомнила беседы, которые мы вели, и меня охватил ужас. Не ошиблась ли я в его намерениях? В самом ли деле он говорил, что, будь свободен, сделал бы предложение мне?

Ситуация была тревожной. Я вспомнила три пары юных глаз, внимательно рассматривающих меня. Как же глубоко я во всем увязла? И в то же время очень хотелось доказать этим людям, что они ошибаются относительно Нэйпира. Хотелось кричать: “Это неправда! Вы несправедливы к нему, как тогда, так и сейчас. Что же, из-за несчастного случая в юности ему быть вечным виновником всех бед?”

Что со мной произошло? Самым важным для меня теперь стало доказать невиновность Нэйпира.

Сидя за столом напротив меня, миссис Линкрофт хмурилась.

— Это ужасно расстроило сэра Вильяма, — сказала она. — Я очень беспокоюсь за него. Хоть бы какие-нибудь новости об Эдит.

— Как вы полагаете, что же с ней случилось? — серьезно спросила я.

— Предпочитаю не думать об этом, — она избегала моего взгляда. — Боюсь, у него будет новый удар. Лучше бы Нэйпиру уехать.

— Если бы он уехал, — заметила я, — злобные люди сказали бы, что он сбежал.

Она кивнула в знак согласия, затем сказала:

— У него почти нет выбора. Сэр Вильям уже поговаривает о том, чтобы послать за семейным поверенным. Сами понимаете, что это значит.

— Кажется, ему свойственно судить и обвинять без доказательств. Он так хотел внука. А теперь…

— Может быть, Эдит еще вернется.

— Но где она?

Я выдвинула свою теорию об амнезии.

— Очень любезно, миссис Верлен, что вы принимаете такое участие в семейных делах, но все же не надо… слишком в них вникать.

— Вникать! — повторила я.

Несколько секунд она очень внимательно смотрела на меня, и за эти короткие мгновения она необъяснимо переменилась. Мягкая женщина, которой я всегда ее считала, исчезла, уступив место совершенно другой, которой не свойственно все, что казалось мне в ней таким знакомым. Изменился даже голос.

— Иногда совсем не стоит интересоваться делами других. Можно ведь и попасться.

— Но мой интерес совершенно естествен. Молодая жена… моя ученица… неожиданно исчезает. Не думаете же вы, что я отнесусь к этому происшествию, как к ежедневной прогулке.

— Это не простое происшествие с любой точки зрения. Но она исчезла, и мы не знаем, где она… пока. Возможно, и никогда не узнаем. Власти попытаются ее найти. Случись это с вами, миссис Верлен, и окажись правдой то, что многие подозревают, ваше любопытство могло бы постоянно грозить вам опасностью.

Я была поражена. Мне и в голову не приходило, что я могла выдать свои намерения выяснить истину.

— Опасность? Какую опасность?

Последовала пауза. И опять превращение. Но уже обратное, в ту миссис Линкрофт, которую я знала с самого первого появления в Ловат-Стейси, несколько далекую, отстраненную.

— Кто знает? Но я бы, на вашем месте, держалась ото всего подальше.

Я подумала: она предостерегает меня. Или хочет сказать, что не следует связываться с человеком, которого подозревают в причастности к исчезновению жены? Или же имеет в виду, что, вмешиваясь, я подвергаю опасности свою жизнь?

— Что же касается опасности, — продолжала она с легким смешком, — то я, пожалуй, несколько сгустила краски. Это дело рано или поздно выяснится. Эдит вернется. — И добавила с преувеличенной убежденностью: — Я уверена.

Я хотела было ответить, но она торопливо продолжала:

— Сэр Вильям поручил мне передать, что позавчера он получил большое удовольствие от Шуберта. Ваша игра повергла его в глубокий сон, в котором он сейчас больше всего нуждается.

Она с признательностью улыбнулась мне. Любой, приносящий успокоение сэру Вильяму, был ее другом.

Катастрофа разразилась через два дня. Я пришла в комнату, соседнюю с комнатой сэра Вильяма. Миссис Линкрофт уже была там и прошептала мне:

— Сегодня ему немного хуже. Он дремлет в своем кресле. Как сегодня темно! Весь день сплошной дождь. Я думала, хоть немного прояснеет, но нет, все так же пасмурно.

Ноты уже были приготовлены… пьесы выбрал сам сэр Вильям. Я взглянула на титульный лист: “Лунная соната” Бетховена.

— Думаю, лучше зажечь свечи, — сказала миссис Линкрофт.

Я согласилась и села за фортепьяно, а она на цыпочках вышла из комнаты.

Играя, я думала о Нэйпире и, с нарастающим негодованием, об этих недосказанных обвинениях, которые все вокруг выдвигали против него.

Я закончила сонату, а следующей пьесой, к моему удивлению, оказалась “Пляска Смерти” Сен-Санса. Странный выбор, подумала я, но начала играть. Я вспомнила Пьетро, который всегда вкладывал в эту пьесу что-то неописуемо зловещее; от его игры по спине всегда пробегал холод. Он говорил, что, играя ее, представлял себе того гамельнского крысолова-дудочника, который, вместо того чтобы завлечь детей на берег реки, с помощью своей волшебной дудочки вызвал мертвецов и заставил их кружиться в пляске… пляске смерти.

Снаружи становилось все темнее, и свечи уже плохо освещали ноты, но мне и не нужно смотреть в них.

И тут я вдруг поняла, что не одна. Сперва даже показалось, что своей игрой я и в самом деле вызвала духов, настолько была похожа на привидение фигура в дверях.

— Уходи… Уходи… — кричал сэр Вильям, уставившись на меня застывшим, окаменевшим взглядом. — Зачем… ты… вернулась… — Я поднялась, и, увидев это, он еще громче закричал от ужаса и упал на пол.

Ошеломленная, я позвала миссис Линкрофт, которая, к счастью, оказалась рядом.

Она в ужасе смотрела на него.

— Что… что случилось?

— Я играла “Пляску Смерти”… — начала я и не закончила фразы, потому что она казалась на грани обморока.

Но потом все-таки сумела взять себя в руки.

— Нужно послать за доктором, — сказала она.

Сэр Вильям был серьезно болен. С ним случился второй удар, и вокруг него собрался целый консилиум, который опасался, что он уже не поправится.

Я рассказала им, что произошло: я играла и, неожиданно подняв глаза, увидела его в дверях. Поскольку он едва мог передвигаться, то для него путь до двери стоил, по-видимому, невероятных усилий, которые, по словам врачей, и вызвали удар.

Через день или два, когда уже стало ясно, что он все же будет жить, миссис Линкрофт заметно успокоилась.

Она сказала мне:

— Все это, конечно, означает, что Нэйпир останется здесь. Уверена, сэр Вильям теперь не вспомнит, что произошло с Эдит: он весь в прошлом, а настоящее видится ему в тумане.

Июль выдался дождливым; несколько дней подряд небо было обложено и лил проливной дождь.

Сибилла Стейси пришла ко мне поболтать, и мне пришлось зажечь свечи, хотя едва минул полдень. На ней было ярко-желтое платье, отделанное черными бантами, с желтыми же бантиками в волосах. Такого цвета при мне она еще не носила.

— Доброе утро, — прошептала я.

Я поднялась из-за маленького столика, за которым готовилась к занятиям. Она хитро погрозила мне пальчиком.

— Это поминки Эдит, — сказала она.

— Но откуда вы можете знать?

— Я уверена, и только. Будь она жива, давно вернулась бы. Все указывает на это. А вы разве думаете не так?

— Не знаю, что и думать, но предпочитаю верить, что она жива и в один прекрасный день появится перед нами, — и я повернулась к двери, будто Эдит должна войти именно в нее. Сибилла тоже повернулась и с ожиданием посмотрела туда же.

Затем покачала головой.

— Нет, она не вернется. Она мертва, бедное дитя, я знаю.

— Вы не можете быть так уверены, — повторила я.

— Странные вещи творятся в этом доме, — продолжала она, — разве вы не чувствуете?

Я покачала головой.

— Вы говорите неправду, миссис Верлен. Вы не можете не замечать этого. Ведь вы чутки, я знаю. И непременно отражу это в портрете, когда напишу его. Странные вещи продолжают происходить… но вы и так знаете.

— Мне хотелось бы… ах, как бы мне хотелось, чтобы Эдит вернулась!

— Она бы и вернулась, если б могла. Она всегда была слабохарактерной и делала то, чего от нее хотели. Знаете, что случилось… с Вильямом?

— Боюсь, он очень болен.

— Да, и все из-за того, что встал посмотреть, кто играет.

— Но он же знал, что это играла я.

— О нет, миссис Верлен, здесь вы ошибаетесь, он не знал. Он думал, что кто-то другой.

— Как такое могло прийти ему в голову? Я ведь часто играю ему.

— Он сам выбирает музыку, не так ли?

— Да.

— Я так и знала. Он выбирает пьесы, которые хотел бы услышать, которые напомнили бы ему о приятном. А теперь, из-за того, что произошло, Нэйпир останется здесь. А ведь Нэйпир должен был уехать, если бы не это. Видите, что хорошо для Нэйпира, то плохо для Вильяма. Как говорят, что одному — яд, то другому — лекарство. Как верно! Прислушайтесь к дождю. Ведь сегодня — день Святого Суизина, а это означает, что теперь сорок дней и ночей будет идти дождь… а все потому, что на день Святого Суизина пошел дождь.

Она задула свечи.

— Мне нравятся сумерки, — сказала она. — Они всегда хороши, не правда ли? Так какую пьесу вы играли, когда сэр Вильям подошел к двери?

— “Пляску Смерти”.

Сибилла вздрогнула.

— “Пляску Смерти”! Что ж, это близко к действительности, не так ли? Для сэра Вильяма. Жутковатая музыка. Вам не показалось странным, что он выбрал именно ее?

— Да, пожалуй.

— И сочли бы его выбор еще более странным, если бы знали, что именно эту вещь Изабелла сыграла в последний раз в тот день. Все утро она сидела за фортепьяно и все играла и играла ее без конца. В конце концов Вильям сказал: “Бога ради, прекрати играть эту мрачную вещь!” И она прекратила, ушла в лес и застрелилась. С тех пор в доме эту пьесу никогда не играли… пока ее не повторили вы.

— Но она была среди нот, которые он сам положил на фортепьяно.

— Да, но эту пьесу он туда не клал.

— Тогда кто же?

— Если бы знать, многое прояснилось бы. Кто-то хотел, чтобы сэр Вильям услышал пьесу… и подумал, что Изабелла вернулась наказать его. Кто-то надеялся, что он поднимется с кресла и увидит вас за фортепьяно… было ведь темно, как сейчас. Этот кто-то хотел, чтобы он упал и разбился. И еще хотел показать, что ему все известно.

— Кто же мог сделать такое? Какая жестокость!

— В нашем доме случались и более жестокие вещи. Как вы думаете, кто это мог быть? Наверное, тот, кто боялся, что его прогонят, и надеялся, что смерть сэра Вильяма помешает этому. Однако, с другой стороны, у кого-то другого вполне могли быть и свои причины.

Я сильно встревожилась и хотела, чтобы она ушла, оставив меня наедине с моими мыслями.

Она, казалось, почувствовала это, во всяком случае, сказала, что ей пора.

— Разве можно быть уверенным хоть в чем-нибудь, миссис Верлен? — спросила она напоследок.

И печально покачивая головой, направилась к двери.

Сильвия пришла на занятия с новой прической: обе ее косы были уложены вокруг головы. Силы небесные, подумала я, ее мать и в самом деле пытается заполучить Годфри Уилмота в женихи своей дочери? Бедная Сильвия, эта прическа делала ее еще более неуклюжей и замкнутой. Мне все время казалось, что ей поручили какую-то неприятную работу и она не успокоится, пока не выполнит ее.

Ей шестнадцать, и через год она достигнет возраста, в котором девушкам впервые разрешается делать высокую прическу.

Урок она отбарабанила, как попугай. Что я могла сказать? Только: “Попытайся вложить чуть больше чувства, Сильвия. Попробуй услышать, о чем говорит музыка”.

Она с недоумением взглянула на меня.

— Но она ничего не говорит, миссис Верлен.

Я вздохнула. И в самом деле, подумала я, теперь, когда нет Эдит, моя работа здесь совершенно бессмысленна. Из Эдит я могла бы сделать хорошую пианистку, способную игрой доставить радость гостям. Ее я могла бы научить получать от музыки и радость, и утешение; но Сильвию, Аллегру и Алису?..

Руки ее были сложены на коленях; обгрызенные до мяса ногти на лопатообразных пальцах едва только начали отрастать. Даже и сейчас она трогала пальцами губы и морщилась, когда в рот попадал горький сок алоэ, которым мать мазала ее ногти, чтобы она их не грызла.

— Дело в том, Сильвия, что ты слишком рассеянна. Ты думаешь не о музыке, а о чем-то другом.

Ее лицо неожиданно прояснилось.

— Я думала о той ужасной истории, которую сочинила Алиса. Вы же знаете, она всегда что-нибудь сочиняет. Мистер Уилмот говорит, в ее рассказах виден настоящий талант. А Алиса говорит, что хочет писать рассказы, как Уилки Коллинз… такие… от которых мороз по коже.

— Надо, чтобы она показала мне какие-нибудь из своих рассказов. Я с удовольствием прочту.

— Иногда она их нам читает. Мы обычно садимся в ее комнате вокруг свечи, и она начинает изображать. Это так страшно! Она могла бы и актрисой быть. Но она говорит, ей больше хочется писать про людей.

— Так что же это за история?

— О девушке, которая исчезает. Никто не знает, куда она делась. Но как раз перед тем, как ей исчезнуть, кто-то вырыл яму в роще около дома, где она жила. А яму увидели дети. Они в нее чуть не свалились, когда играли, вот они и пришли посмотреть и увидели человека. А он их тоже увидел и сказал, будто он яму вырыл, чтобы поймать льва-людоеда, потому что в той местности водились львы. Но они не поверили, потому что для львов не роют ловушек, в них стреляют. Конечно, такое объяснение только для детей годилось, а взрослых он обманул, сказав им, что собирается помогать кому-то перекапывать поле. А на самом деле он убил ту девушку и закопал ее в роще, а все подумали, она убежала со своим возлюбленным.

— Не слишком приятная история, — сказала я.

— Ой, что вы, в конце просто волосы встают дыбом, — отозвалась Сильвия.

И тут у меня волосы тоже чуть не встали дыбом, потому что я вспомнила, как Нэйпир пришел однажды в конюшню с садовыми инструментами. Он тогда сказал, что помогал мистеру Бренкоту перекапывать сад.

На следующий день, поехав в одиночестве кататься верхом, я свернула в сторону дома Бренкотов. Сад выглядел намного аккуратней, чем когда я видела его в первый раз. Я спешилась и стояла, разглядывая его.

Я пыталась придумать предлог, чтобы вызвать хозяина, но тут мне повезло: старый Бренкот сам вышел из дому.

— Добрый день, — сказала я.

— Добрый день, мисс.

— Я — миссис, миссис Верлен, учительница музыки из Ловат-Стейси.

— О, вот как. Я слыхал о вас. Как вам нравятся наши края?

— Здесь очень красиво.

Он покивал, довольный.

— Ни за что бы не уехал отсюда, — сказал он. — Хоть ты мне сотню фунтов заплати.

Я ответила, что полностью с ним согласна, и добавила, что его сад в хорошем состоянии.

— О да, — откликнулся он. — Теперь-то он совсем не такой, как раньше.

— Значительно лучше, чем то, что я видела раньше. С тех пор его основательно перекопали.

— Перекопали и заново засадили, — сказал он. — Теперь-то мне легко за ним ухаживать.

— Но это же огромная работа. Неужели вы ее всю сделали сами?

Он нахмурился и прошептал:

— Только между нами. Мне немножко помогли. Не поверите, но однажды пришел мистер Нэйпир и помог мне.

Я ощутила себя счастливой до неприличия. Оказывается, я безумно боялась услышать, что он сделал все один.

Когда я возвращалась обратно, разговор с Сильвией снова всплыл в моей голове. Девочки, естественно, интересовались всем, что происходило вокруг них, а поскольку они находились в том промежуточном возрасте — уже не дети, но еще и не взрослые, — то смотрели на все еще незрелыми глазами, не всегда все правильно понимая. Почему Алиса написала такую историю? Что в ней выдумка, а что — действительность? Возможно ли, чтобы она и в самом деле видела, как кто-то копает яму в роще? Или же она это выдумала? Может, она или кто-то из девочек видели, как Нэйпир возвращался домой с садовыми инструментами. Этого могло оказаться достаточно, чтобы разжечь воображение Алисы; да и развалины в роще и свет, который они видели в часовне, придали месту некий ореол таинственности. Кто-то копает в роще? Что копает? Воображение тут же услужливо подсказывает ответ: могилу.

Таким ли путем шла мысль Алисы? Наверное, она считает, что должна рассказать всем о своих подозрениях, и в то же время страшилась этого, робкое дитя. Не было сомнений в том, что мать внушила ей мысль о необходимости вести себя наилучшим образом, если обе они хотят жить в Ловат-Стейси. Аллегра постоянно напоминала Алисе, что та дочь экономки и занимает более низкое положение, чем она, Аллегра, а потому не должна никому доставлять неприятностей. Злая Аллегра! А все-таки и она не уверена в своем положении, так что, думаю, не стоит судить ее слишком строго.

Я пришла к выводу, что Алиса, увидев Нэйпира с садовыми инструментами, решила об этом сообщить, но, побоявшись его обидеть, сочинила историю, вложив в нее то, что собиралась рассказать и что подсказало ей пылкое воображение. Алиса хотела поступить так, как ее всегда учили: рассказывать все, что знает; но поскольку это оставалось только ее подозрением, она не решилась говорить открыто. Так оно, скорее всего, и было.

Ну, хорошо, пусть Эдит и в самом деле зарыли в роще. А Рома? Где Рома? Должны же они где-нибудь быть!

Если кто-то выкопал в роще могилу, должны же остаться следы, — например, примятая трава, — по которым нетрудно обнаружить свежераскопанное место.

Все случившееся принимало не только зловещий, но и отвратительный характер. Я припомнила косвенное предостережение миссис Линкрофт. Не вмешивайся! Вмешательство может навлечь на тебя беду.

Эдит убили, и если ее убийца узнает о моем решительном намерении найти его, то я действительно окажусь в опасности. Но ничего не могу поделать. Я должна найти ответ.

Доехав до рощи, я спешилась и привязала лошадь к дереву. Огляделась. Как тихо кругом! И жутко! Нет, наверное, это мои собственные мысли вызывают такое ощущение. Между деревьями мелькали серые развалины, и я инстинктивно направилась к ним.

В ветвях деревьев слабо мерцало солнце, отбрасывая на землю движущиеся тени. Я еще раз подумала: если землю недавно копали, это должно быть заметно.

Трава здесь росла неравномерно, какими-то заплатками. Если кому-то понадобилось бы копать могилу, то лучшего места не найти. Здесь можно спрятаться между деревьями и услышать приближающиеся шаги. А если бы кто-нибудь застал с лопатой в руках? “А я тут помогаю тому, кто не может справиться сам”.

— Нет! — сказала я и сама удивилась, как громко и пылко это произнесла.

Поравнявшись с руинами, я протянула руку и боязливо коснулась каменных стен. Однажды, когда здесь появились огни, я пообещала себе, что приду сюда и выясню, кто это разыгрывает подобные шуточки. Я прошла через пролом в стене, бывший когда-то дверью; и остановилась, глядя в небо через разрушенную крышу. Мои шаги легким эхом отдались по остаткам изразцового пола, и этот звук заставил меня вздрогнуть. Надо сознаться, даже при дневном свете я побаивалась.

Мне показалось, что серые, почерневшие от огня стены смыкаются вокруг меня; я быстро повернулась и пошла к роще.

Если кто-то выкопал яму, то, скорее всего, — поблизости от этих стен, поскольку место имело скверную репутацию и люди его избегали. Возможно, это самое удачное место, чтобы зарыть свою жертву. А огонь? Не был ли он только средством окончательно отпугнуть отсюда людей? Я поняла, что непременно должна найти объяснение всем здешним этим странным явлениям.

Я принялась изучать землю у стены. Там было одно пятно, совершенно без травы. Я опустилась на колени, чтобы получше рассмотреть. И вдруг… скрип песка; на меня упала чья-то тень.

— Что-нибудь ищете?

Я открыла рот от изумления: это был Нэйпир. В голосе звучала насмешка, но глаза оставались совершенно серьезными, и я поняла, что он сердится.

— Я… но секунду назад вас еще не было.

— Что вы делали на земле? Молились? Или уронили что-нибудь?

Я ответила:

— Брошь…

Он коснулся камеи на моей блузке.

— Да вот же она… и держится прочно.

— О, а мне показалось…

Положение глупое, но не могу же я сказать, что, как и все остальные, подозреваю его в убийстве жены. Да и не подозреваю вовсе, а хочу доказать, что он невиновен, а все обвинения против него — клевета.

Между тем он продолжал стоять, сардонически улыбаясь, не делая ни малейшей попытки помочь мне преодолеть замешательство.

— Я заметил вас давно, еще у дома Бренкотов.

— А я вас не видела.

— Знаю. Бренкот рассказал, что вы хвалили его сад, а он признался, что это я ему помогал. Вы помните… как-то видели меня с лопатой?

— Да, помню.

Он рассмеялся.

— Ну, что ж, довольно смело с вашей стороны приехать сюда. Это место пользуется скверной репутацией.

— Даже при свете дня? — спросила я, стараясь скрыть дрожь.

— Все-таки, в одиночку…

— Но я же не одна.

— Если поразмыслить как следует, то именно страх оказаться не в одиночестве и заставляет людей бояться.

— Вы хотите сказать, они боятся привидений?

— Когда вы там стояли на коленях, вид, надо сказать, у вас был весьма напуганный. Может, и сейчас вам еще немного не по себе. — Он взял меня за руку и с насмешливой улыбкой стал считать пульс. — По-моему, несколько частит, — заметил он.

— Признаюсь, я действительно испугалась. Вы подошли так неожиданно.

— Вы ведь не брошь искали, не так ли? Вы всегда трогаете рукой шею, где закалываете блузку брошью, чтобы проверить, на месте ли она. А она на месте. — Он подошел совсем близко и тронул рукой брошь. Я затаила дыхание… Все его дружелюбие улетучилось в секунду. Он знал, что у меня на уме, и, боюсь, ненавидел за это.

— Давайте все-таки будем искренними, — укоризненно сказал он, опуская руки.

— Разумеется.

— Значит, раньше вы не были искренни? Вы пришли сюда, решив, что Эдит захоронена здесь… в этой роще?

— Но должна же она где-то быть.

— И вы решили, кто-то… убил ее и зарыл здесь?

— Не думаю, что решение этой загадки именно таково.

— У вас есть другое?

Я сказала:

— Мне кажется странным, что в этой округе пропало двое людей.

— Двое? — переспросил он.

— Разве вы забыли о женщине-археологе?

— Она тоже пропала. Да, действительно, — он отступил на шаг и прислонился к стене часовни. — И вы считаете, она тоже зарыта здесь. А убийца уже есть на примете?

— Откуда же? Но всем нам станет легче жить, если мы узнаем ответы на эти вопросы.

— Всем — может быть, но не убийце. Не кажется ли вам, что ему в этом случае пришлось бы худо?

— Мне кажется, ему — или ей — и сейчас не слишком весело.

— Почему же?

— Разве можно веселиться и быть счастливым, отняв у кого-то жизнь?

— Если человек считает себя центром вселенной, а других ни во что не ставит, ему ничего не стоит прихлопнуть человека как муху или осу.

— Полагаю, такие люди есть на свете.

— Боюсь, что есть: скорее всего, наш убийца доволен собой. Он выиграл. Он получил, что хотел, а никто при этом даже не предполагает, кто он. Давайте пройдемся по роще и поищем могилы жертв. Ведь вы это хотели сделать?

Я ответила:

— Мне нужно работать. Я должна вернуться домой.

Он улыбнулся с большим недоверием, и мы пошли к лошадям. Он придержал мою, пока я садилась, затем сам вспрыгнул в седло и до самого дома ехал рядом со мной.

Я направилась прямо в свою комнату и, войдя, сразу подошла к зеркалу. Надеюсь, эмоции не слишком отразились на моем лице, поскольку не уверена, что я вообще что-либо чувствовала.

Я была ужасно напугана и просто не желала видеть того, что само бросалось в глаза. Все равно не поверю, хотя бы потому, что я так решила.

Глава третья

Годфри Уилмот постоянно искал возможности остаться со мной наедине. А это было нелегко, ибо миссис Рендолл внимательно следила, чтобы таких возможностей у нас не возникало.

Все же следует признать, что, дразня ее, я находила злое удовольствие и надеялась, что оно поможет развеять то тяжелое уныние, которое совсем завладело мною. Я старалась гнать от себя все мысли о Нэйпире, а в обществе Годфри это удавалось легче. Помогало и то, что он знал, кто я, и его любовь к музыке, и глубокий интерес к предмету, который был жизненной целью моей сестры и моих родителей и который привел их к гибели. Меня утешало все возрастающее взаимное дружелюбие в отношениях с этим обаятельным человеком, открытым и искренним, совершенно свободным от всех тех сложностей, которые хоть и имели колдовскую притягательность, но делали мою жизнь тревожной и беспокойной.

Разумеется, я не пыталась избегать встреч с Годфри, и мы частенько посмеивались над миссис Рендолл и договаривались, как расстроить ее намерения не дать нам остаться наедине.

Иногда встречались в церкви, где Годфри часто играл на органе. Обычно я пробиралась туда, пока он играл, и так же поступила и в тот день, когда так неловко столкнулась с Нэйпиром в роще.

Церковь эта — прелестный памятник архитектуры четырнадцатого века, с башней из серого камня и замшелыми стенами. Я стояла у двери, вслушиваясь в полнозвучные органные тона, глубоко растроганная мастерской игрой Годфри. Мне не хотелось отрывать его, и я стояла тихо, рассматривая окошко с цветным стеклом, посвященное Бью; скамью семейства Стейси; выгравированный на стене перечень служивших здесь священников, от первого в 1347-м году до Артура Рендолла в 1880-м. В пустой церкви сыровато-затхлый запах веков ощущался сильнее, и я представила себе поколения Стейси, приходивших сюда для молитвы. Я подумала, что именно в этой купели крестили Бью и Нэйпира и к этому алтарю мечтала пойти Сибилла вместе с Гарри. Тут зазвучал триумфальный финал, и я подошла к органу.

— Рад, что вы пришли, — сказал он. — Я уже начал беспокоиться.

— Беспокоиться? Почему?

— Мне в голову неожиданно пришла мысль. Ведь вы рискуете навлечь на себя беду.

— С чего вы это взяли?

— Из-за новостей о миссис Стейси. Когда мы думали, что она уехала с любовником, поиски вашей сестры казались довольно безопасными. Но если два этих исчезновения связаны между собой, то кто-то же должен быть в них виновен. Если люди живы, они не могут исчезнуть бесследно. Мне пришла в голову мысль, что в наших краях объявился опасный убийца. И вряд ли он будет доволен, если кто-нибудь сунет нос в его дела, не так ли? А вполне возможно, что, если он недоволен кем-то, он попросту… устраняет его.

— Так вы назначили меня следующей жертвой?

— Боже сохрани и помилуй! Но вам следует быть очень осторожной.

— Понимаю, что вы хотите сказать. Вы имеете в виду конкретного человека?

— О да.

— Кого же?

— Разумеется, мужа.

— Не слишком ли тривиально?

— Боже мой, да ведь здесь не пьеса разыгрывается! Это все — жизнь. Кому же понадобилось избавляться от миссис Стейси, если не ее мужу?

— Мог найтись и еще кто-нибудь.

— Подумайте о причинах. Понятно, она была богатой наследницей. К тому же он с самого начала не очень-то рвался жениться на ней.

— Он искренне горевал о случившемся. И мне не нравится наш разговор. Он какой-то… безжалостный. Мы не имеем права его продолжать.

— Но мы должны реально посмотреть на вещи.

— Если клеветать на невинного человека и значит реально смотреть на вещи, то…

— Но откуда вы знаете, что он невиновен?

— А разве мы не обязаны считать человека невиновным, пока его вина не доказана.

— Вы говорите о британских законах. Но мы-то не судьи, мы всего-навсего, сыщики-любители и должны рассмотреть все варианты.

— В таком случае, я могу предположить, что виновны вы, а вы — что я.

— Могу, но каковы мотивы?

— Полагаю, найти их несложно. Вы можете оказаться двоюродным братом, до времени скрывающим свое происхождение и желающим унаследовать Ловат-Стейси. И убиваете Эдит, рассчитывая, что ее мужа обвинят в этом преступлении и повесят, а вы станете наследником.

— Неплохо, — заметил он, — совсем неплохо. А вы хотите проникнуть в эту семью путем замужества, вот и убили Эдит, чтобы освободить место для себя.

— Вот видите, — подчеркнула я, — так можно выдвинуть обвинение против любого.

— Ну, а что же ваша сестра? Где ее место в этой схеме?

— Вот это мы и должны выяснить.

Именно в эту секунду я почувствовала, что за нами наблюдают. Мне стало не по себе. Годфри ничего не заметил. Что это было? Не могу сказать. Просто какое-то ощущение, скорее, даже тень ощущения, что кто-то невидимый наблюдает за нами… с недобрыми намерениями.

Что со мной происходило? Я не смогла бы объяснить Годфри это странное ощущение. Все объяснения были бы нелепы. Ведь я ничего не видела, ничего не слышала, а только чувствовала это. А он еще там, в домике, решил, что мне все мерещится.

— Будьте осторожны, — говорил между тем Годфри. — Не забывайте, что убийца бродит среди нас.

Я оглянулась через плечо и вздрогнула.

— Что с вами? — спросил он.

— О, ничего.

— Я вас напугал? Прекрасно! Именно этого я и добивался. Впредь будете осторожны.

Я продолжала думать о встрече с Нэйпиром в роще, и сердце мое никак не желало соглашаться с теми лежащими на поверхности решениями, которые мой мозг, не переставая, услужливо подсовывал мне.

— Я твердо решила выяснить, что же произошло с моей сестрой, — произнесла я горячо.

— Мы сделаем это вместе, — уверил меня он, — но необходимо сохранять осторожность. Мы станем работать вдвоем, и любой, самой крохотной ниточкой, которую найдет один из нас, он тут же поделится с другим.

Я ничего не сказала ему о рассказе, который написала Алиса и который меня так встревожил; не сказала я и о разговоре с Нэйпиром в роще.

Он продолжал:

— Не могу отделаться от мысли, что ответ где-то на раскопках. Наверное, это из-за вашей сестры. Ведь она была первой. Думаю, ответ мы найдем именно там.

Он пустился в подробные пояснения своей мысли, а я не возражала: что угодно, только бы не искал подтверждения своим подозрениям относительно Нэйпира.

Мы оба вздрогнули, когда неожиданно услышали за спиной легкое покашливание. К органу тихо подходила Сильвия:

— Мама просила найти вас, мистер Уилмот. Она зовет вас пить чай в гостиную.

Девочки пригласили меня покататься с ними. Я с удовольствием согласилась, и вскоре мы выехали.

— На Широком Лугу остановился цыганский табор, — сообщила мне Аллегра. — Одна из них заговорила со мной и сказала, что ее зовут Сирена Смит. А миссис Линкрофт не очень-то понравилось, когда я рассказала об этом.

— Ей не понравилось, потому что она знает: это не понравится сэру Вильяму, — вступилась за мать Алиса.

Аллегра проскакала немного вперед и крикнула через плечо:

— Поеду посмотрю на них.

— Моя мама говорит, что они позорят наши места, — сказала Сильвия.

— Еще чего! — вспылила Аллегра. — Она ненавидит все, что… забавно. А мне нравятся цыгане. Я и сама наполовину цыганка.

— И надолго они здесь остановились? — спросила я, помня реакцию миссис Линкрофт на весть о таборе.

— Не думаю, — ответила Алиса. — Они ведь кочуют по всей стране, нигде долго не задерживаясь. Только вообразите, миссис Верлен. Ведь это страшно интересно, как Вы считаете?

— Уверена, что я предпочла бы оставаться на одном месте, даже будь я цыганкой.

Ее глаза затуманились мечтательно, и я подумала, а не напишет ли она вскоре рассказ о цыганах? Надо на днях взглянуть на эти ее рассказы. Коль скоро она малоспособна в музыке, то неплохо, если бы у нее проявился литературный дар. Она очень много читает, трудолюбива и обладает весьма живым воображением. Может, и стоит поговорить о ней с Годфри.

Аллегра крикнула, чтобы не отставали, мы пустились легким галопом и довольно быстро подъехали к табору.

В поле, называвшемся Широким Лугом, стояли четыре пестро разрисованные цыганские кибитки. Но самих цыган нигде не было видно.

— Не подъезжай слишком близко, — предупредила я Аллегру.

— А почему, миссис Верлен? Они не причинят нам никакого зла.

— Может, им не нравится, когда их рассматривают. Следует уважать их уединение.

Аллегра с изумлением взглянула на меня.

— Да у них вовсе нет никакого уединения, миссис Верлен. Какое может быть уединение, когда живешь в кибитке.

Звук наших голосов разносился, вероятно, далеко, потому что из одной кибитки вышла женщина и направилась к нам.

Не могу сказать, что именно, но в ней было нечто неуловимо знакомое. Я чувствовала, что уже видела ее раньше, хотя не могла припомнить, где. Она была тучной, и красная блузка едва не лопалась на ее полной груди; подол юбки слегка обтрепался, а смуглые ноги были босы. В ушах висели большие золотые кольца. Ее громкий хрипловатый смех нарушил тишину, свидетельствуя о том, что она полностью довольна своей жизнью. Ее черные волосы вились крупными кольцами, и она, без сомнения, была по-своему красива чувственной, животной красотой.

— Привет, — воскликнула она. — Приехали посмотреть на цыган?

— Да, — ответила Аллегра.

Я заметила, как блеснула полоска белых зубов.

— А ты, черноволосая, как я погляжу, любишь цыган. Сказать, почему? Ты и сама почти цыганка.

— Кто вам сказал?

— Да кто ж мне мог сказать. Но я тебе и имя твое назову. Милое имечко. Аллегрой тебя зовут.

— А вы мне нагадаете удачу?

— Все расскажу, милая, и прошлое, и настоящее, и будущее.

— Думаю, нам пора, — сказала я.

Ни девочки, ни цыганка не обратили на меня никакого внимания.

— Аллегра из большого дома. Тебя бросила твоя нечестивая мать. Но ты не огорчайся, милая. Тебя ждет прекрасный принц и большое счастье.

— Правда? — сказала Аллегра. — А других?

— Дай-ка посмотрю… Среди вас есть юная леди из дома пастора и еще одна из большого дома… хотя она и не совсем принадлежит к этому дому. И ты, милая, дай мне свою руку.

Я сказала:

— У нас нет денег.

— Иногда я денег не беру, мадам. Дайте-ка, посмотрю… — Алиса протянула свою ладошку, особенно белую и маленькую в коричневой руке цыганки.

— А… — произнесла цыганка. — Ты — Алиса.

— Замечательно, — выдохнула Алиса.

— Маленькая Алиса, которая живет в большом доме, но не совсем принадлежит к этому дому… а в один прекрасный день все изменится, потому что кто-то очень важный намерен удостовериться, что она действительно принадлежит к этому дому.

— Ой, — вскричала Алиса, — как замечательно!

— Думаю, нам пора домой, — повторила я.

Цыганка стояла передо мной, руки в боки.

— Представьте меня этой леди, — сказала она дерзко.

— Это наша учительница музыки, — начала Аллегра.

— Ах, музыки. Тра-ля-ля… — сказала цыганка. — Будьте осторожны, леди. Опасайтесь человека с синими глазами…

— А Сильвии? — вскричала Алиса.

Сильвия сморщилась и, похоже, готова была убежать.

— Она дочь нашего пастора и учится вместе с нами, — объяснила Алиса.

— Совсем не нужно ничего говорить, — упрекнула ее Аллегра. — Она и так все знает.

Цыганка повернулась к Сильвии.

— А ты всегда делаешь то, что тебе мамочка велит, ведь так, утеночек?

Сильвия вспыхнула, а Аллегра зашептала:

— Она знает… Это особая сила. Цыганки наделены ею.

Я еще раз сказала:

— Все это очень интересно, но нам пора.

Аллегра было запротестовала, но я сделала Алисе знак поворачивать лошадь, и она послушалась.

— Все правильно, — сказала цыганка, — коль сомневаешься, беги без оглядки.

Мы с Алисой двинулись в сторону от табора. Сильвия последовала за нами, а Аллегра замешкалась.

Я думала: возможно ли, чтобы эта женщина была матерью Аллегры? Сходство поразительное, а если так, то ничего удивительного, что она знала, кто эти девочки. Толстая, грубая, неопрятная сейчас, она, должно быть, отличалась немалой привлекательностью пятнадцать лет назад, когда ей и самой было не более пятнадцати. Я вздрогнула.

Всю обратную дорогу до дома я не переставала спрашивать себя, действительно ли мне хочется так глубоко вникать в дела Ловат-Стейси.

Однажды миссис Рендолл с весьма решительным видом снова явилась в Ловат-Стейси, и миссис Линкрофт встретила ее в зале. Я была тут же, рядом, но миссис Рендолл не обратила на меня никакого внимания.

— Позор для всей округи, — заявила она. — Цыганки опять явились. Превратили наши аккуратные дороги и поля бог знает во что. Они просто везде, со своими корзинами, веревками, сохнущим бельем. И все время попрошайничают и клянчат. Я сказала пастору: “Надо что-то делать, и чем быстрее, тем лучше”. К счастью, это владения сэра Вильяма и он должен давать им разрешение на проезд. Вот почему я пришла, миссис Линкрофт. Так что, будьте столь любезны, сообщите ему, что я здесь, и пусть он примет меня поскорее.

— Прошу прощения, миссис Рендолл, но сэр Вильям очень болен. Сейчас он отдыхает.

— Отдыхает! В это-то время. Но ему, вероятно, интересно будет узнать, что опять появились цыгане. Он-то терпеть не может, когда они толкутся в его владениях. Думаю, он достаточно ясно дал это понять.

Я поднялась, чтобы уйти, но миссис Линкрофт сделала знак остаться.

— Прошу прощения, миссис Рендолл, — сказала она с непоколебимой твердостью, — но сэр Вильям действительно недостаточно здоров, чтобы беспокоить его по такому вопросу. Думаю, вам следует обратиться к мистеру Нэйпиру Стейси. Сейчас, как вы знаете, он управляет всем.

— К мистеру Нэйпиру Стейси! — вскричала миссис Рендолл. — Никогда! Я должна увидеть сэра Вильяма и буду благодарна, если вы скажете ему, что я здесь.

— Зато он не поблагодарит меня, миссис Рендолл. Равно как и доктор, который распорядился, чтобы сэра Вильяма не беспокоили.

— Мы с пастором твердо решили: необходимо что-то делать.

— Тогда следует обратиться к мистеру Нэйпиру Стейси.

Миссис Рендолл бросила на нас с миссис Линкрофт уничтожающий взгляд и с достоинством выплыла из зала.

Через два дня я обнаружила у себя в комнате запечатанный конверт. Я раскрыла его и прочла:

Дорогая К.

Хотелось бы встретиться с вами сегодня в 18.30. У меня есть для вас нечто важное.

Г.У.

Очень коротко! — подумала я. И по делу. Письмо от Годфри я получила впервые и решила, что он довольно удачно выбрал время: мы сможем спокойно поговорить, прежде чем разойдемся по своим делам — он в приход, а я в Ловат-Стейси, обедать.

Я выскользнула из дома и пришла на место на несколько минут раньше. Было очень тихо, вокруг — никого, и мне даже подумалось, что это время дня — самое спокойное: день уже кончался, а вечер еще не наступил.

Я вошла в домик и, поскольку Годфри еще не было, решила подняться наверх и подождать его там. Стоя у маленького окошка, я смотрела на развалины и думала о Роме, в тысячный раз вспоминая наше детство и пытаясь представить, чем же она могла заниматься в день своего исчезновения.

Время шло медленно. Однако вот уже тридцать пять минут седьмого, а опаздывать не в правилах Годфри: он был пунктуальнейшим человеком. Я улыбнулась, представив себе, что в самый последний момент его перехватила миссис Рендолл.

Но время шло. Прошло десять минут. Как все-таки не похоже на него. У меня не было никакого предчувствия опасности, пока не почувствовала пугающе острый запах дыма. Но даже тогда я подумала, что горит снаружи. Я попыталась открыть окно, но задвижка заржавела и не поворачивалась. Услышав потрескивание пламени, я поняла, что огонь не снаружи, а внутри дома.

Я бросилась в проходную комнату и увидела — хотя тогда меня это еще не удивило, — что дверь на лестницу закрыта, хотя я оставляла ее открытой. Бросившись к ней, я стала дергать ручку, но дверь не открывалась.

Только сейчас стал доходить до меня весь ужас ситуации. Кто-то вошел в дом следом за мной, поднялся по лестнице, пока я выглядывала в окно, и запер дверь… а потом поджег дом.

Я принялась стучать в дверь.

— Кто там есть? — кричала я. — Выпустите меня отсюда!

Я бросилась к окну и в отчаянии попыталась открыть его. И, конечно, не смогла, да это было бесполезно: через него не выбраться. В углу стояла забытая метла. Я попыталась разбить ею тяжелое оконное стекло, но это оказалось не так-то просто.

Комнату заволокло дымом, и я начала кашлять. Ноги мои уже ощущали тепло. Это не было несчастным случаем. Кто-то намеренно запер меня в доме и поджег его.

Годфри! — подумала я. Нет, это невозможно, хотя записка и пришла от него. Меня заманили сюда на свидание. Я не могла поверить. Это не Годфри.

Собрав последние силы, подгоняемая ужасом, я ударила метлой по маленькому стеклу. Оно разбилось.

— Помогите! — кричала я. — Пожар! Пожар!

Мой вопль остался без ответа — тихо и безлюдно. Я подбежала к двери… тяжелой, обитой гвоздями, которая так восхищала Рому. Я стучала в дверь, крутила и трясла ручку, — тщетно. Я заперта в горящем доме. Заперта! Снова бросившись к окну, я закричала изо всех сил, потом вернулась к двери и опять стала трясти ручку. Дыма уже было столько, что я плохо видела и начала задыхаться.

И вдруг мое сердце подпрыгнуло от радости: снизу раздался крик. Я закричала в ответ:

— Сюда! Я здесь!

Жар и дым невыносимы… Еще немного, и я задохнусь.

И тут я ощутила еще чье-то присутствие. Кто-то коснулся моего лица. Меня тянули чьи-то нетерпеливые руки.

— Быстрее! Бежим! Бежим со мной! Я не могу нести вас.

Голос Алисы. И руки Алисы… и меня потащили через раскаленное помещение.

Я лежала в прохладе и слышала голоса:

— Ты в порядке. Ты в порядке.

Затем меня подняли, наверное, в экипаж, потому что потом раздалось размеренное цоканье лошадиных копыт.

— Если бы не Алиса, Господь знает, что было бы с вами, — сказала миссис Линкрофт.

Я лежала в постели; доктор осмотрел меня, прописал успокоительное, и миссис Линкрофт распорядилась, чтобы меня не беспокоили. Алиса, как ангел-хранитель, сидела у постели, полагая, что если она спасла мне жизнь, то ее обязанность и дальше защищать меня.

— Все, что вам нужно сейчас, — это отдых, — продолжала ее мать. — Вы пережили сильное потрясение.

Итак, я послушно лежала в постели и думала о записке Годфри, и о Роме, вышедшей из дому и больше не вернувшейся… и о том, что меня заманили туда, заперли и я могла погибнуть.

Годфри! — думала я и видела его лицо. И одновременно это было лицо Нэйпира… и оба они, смеясь, склонялись надо мной. “Никому не доверяй, — сказал внутренний голос. — Никому и никогда.”

Алиса прошептала:

— Теперь все в порядке, миссис Верлен. Все уже кончилось. Вы у себя дома и в безопасности.

Алиса стала героиней дня. Она даже внешне изменилась и выглядела довольной. Но не только это: она слегка опалила брови и обожгла левую руку, когда сбивала пламя, охватившее мое платье.

— Она выказала удивительное присутствие духа, — отметила миссис Линкрофт с полными слез глазами. — Я так горжусь моей девочкой.

Алиса сказала:

— Я не сделала ничего особенного, на моем месте так поступил бы любой. Я шла в школу взять забытый учебник истории, который понадобился мне для домашнего задания. Какая удача, что я его забыла в то утро! И тут увидела, что горит дом и побежала посмотреть… и услышала, как миссис Верлен кричит…

Джон Даунс, один из садовников в Ловат-Стейси, оказался рядом. Услышав крики Алисы, он бросился за ней следом к домику, но будь один, прибежал бы слишком поздно: он-то и помог Алисе, когда та вытаскивала меня из огня.

— Как раз вовремя, — говорили все вокруг.

— Право слово, миссис Верлен просто сказочно повезло. Что же касается юной Алисы Линкрофт, то она, клянусь, заслуживает медали.

Физически я не пострадала, но еще не оправилась от нервного потрясения и оставалась в постели несколько дней.

Я чудом выбралась из пламени. Алиса спасла мне жизнь. Она сидела у моей постели все эти дни, будто охраняя. Просыпаясь от беспокойного сна, я все время видела ее ясное безмятежное личико. Она сияла и явно гордилась той ролью, которую сыграла в моем спасении.

Но были и проблемы.

Среди приходивших навестили меня Нэйпир и Годфри. Взгляд Нэйпира долго оставался со мной. В нем столько заботы, что одно только воспоминание действовало на меня, как хорошая доза лекарства. Годфри тоже приходил. Годфри… Он был полон внимания, но я помнила, что теперешнее наше свидание явилось следствием записки, которой он зазвал меня в домик.

Он сел у моей постели, и я спросила:

— Почему вы послали мне записку?

— Какую записку? — удивился он.

— В которой просили меня прийти в домик.

Он посмотрел на меня совершенно беспомощно.

— Это страшное потрясение для бедной миссис Верлен, — сказала миссис Линкрофт. — Доктор велел отдыхать несколько дней. У нее бывают… ночные кошмары.

Да у кого бы их не было после такого!

Годфри был совершенно сбит с толку, и, когда я еще раз спросила его о записке, он перевел разговор на другое.

Меньше чем через неделю я оправилась, хотя сны о домике все еще снились: иногда, засыпая, я все еще видела себя в той комнате наверху… запертой… а внизу какое-то чудовище подстерегало меня, чтобы убить. Я кричала, я звала на помощь и от страха просыпалась в холодном поту.

Доктор говорил, что это естественно. Происшедшее явилось для меня сильнейшим потрясением, но кошмары со временем пройдут. Мне следует стараться не думать о том испытании в домике.

Я искала записку, но не могла найти, и опять обратилась к Годфри за объяснениями.

— Я не писал никакой записки, — заявил он.

— Но я видела ее своими глазами. Именно поэтому и отправилась в домик.

Он покачал головой.

Я продолжала раздраженно:

— Она была адресована мне, и в ней сказано, насколько я помню: “Дорогая К., хотелось бы встретиться с вами сегодня в 18.30. У меня есть для вас нечто важное. Г.У.”

— Я никогда не писал такой записки.

— Тогда кто же ее написал?

Он в ужасе уставился на меня.

— Где эта записка?

— Не знаю. Могла оставить у себя в комнате. Или положить в карман… Но сейчас ее нигде нет.

— Очень жаль, — сказал он. — Но вы же знаете мой почерк.

— Это первая записка, которую вы написали. Конечно, я раньше видела ваш почерк, но странное дело, когда я держала записку в руках, мне и в голову не пришло, что ее написали не вы.

— Каролина, если кто-то скопировал мой почерк…

— Если? — взорвалась я. — Вы предполагаете, что записки не было?

— Нет… нет… конечно, нет. — Он выглядел обескураженным. — Но… если… я хочу сказать, что кто-то послал эту записку, чтобы заманить вас в домик.

— Вывод очевиден.

— Поясните, пожалуйста.

— Я намечена следующей жертвой.

— Каролина!

— И уже стала бы ею, если бы не Алиса.

Он кивнул.

— Но, моя дорогая Каролина, это… это же в самом деле страшно!

— Согласна с вами, — сказала я холодно, ибо не могла простить ему даже тени сомнения в том, что я получала записку. — Рома… Эдит… а теперь я. Кто следующий? Все потому, что виновный в исчезновении первых двоих знает о моем намерении вывести его на чистую воду.

— Но кто именно может это знать? — спросил он. — Кроме меня, больше некому. Не думаете же вы, что я?..

Я рассмеялась и тут же чуть не разрыдалась.

— Но, Годфри, кто-то пытается меня убить. Что мне делать?

— Вы можете уехать отсюда.

— Уехать! — Я представила себе одинокую жизнь вдали от Ловат-Стейси, без всяких известий о том, что происходит в этом доме, ставшем мне почти родным. Нет, что бы ни произошло, я не уеду отсюда.

— Отсюда я не уеду, — сказала я горячо. — Приму особые меры, и когда в следующий раз получу записку с приглашением на свидание, настоятельно потребую ее подтверждения в присутствии свидетелей.

— Ради Бога, делайте, что сочтете нужным.

— Годфри, я в самом деле не понимаю, как записка могла попасть ко мне.

— И мой почерк… по крайней мере, мои инициалы.

Внезапно меня будто холодом обдало, и я вздрогнула. Где же записка? Я точно помнила, что не выбрасывала и не уничтожала ее. Мне казалось, я оставляла ее в своей комнате. И в запертой двери была какая-то тайна. Алиса сказала, что она тяжело открывалась, да и дверная ручка вела себя странно.

— Но я так испугалась, — сказала она, — что не обратила на это особого внимания. Я только знала, что должна освободить миссис Верлен. Просто я очень сильно толкнула дверь, и она открылась. Но как-то все смутно помню. Попав в дом, я постоянно повторяла про себя: “Я должна спасти миссис Верлен…” и даже не помню, как бежала по лестнице.

Все решили, что все понятно: дверь разбухла от сырости после таких дождей, и, не открыв ее сразу, я решила, будто меня заперли, хотя сделать этого, конечно же, никто не мог. Сложилось общее, хоть и невысказанное, мнение: миссис Верлен охватила паника, и она убедила себя в том, что ее заперли в горящем доме. Этого достаточно любому, чтобы впасть в панику!

А причина пожара? Для приготовления пищи Рома пользовалась парафиновым маслом, и в пристройке хранился бочонок, в котором наверняка находились остатки запаса. Решили, что в домике ночевал бродяга, оставивший где-нибудь тлеющую трубку или сигарету. Пожар вспыхивает достаточно быстро.

— Бродяги, — говорил Годфри. — Вот и ответ. А вы помните тот день, когда вы увидели тень в окне? Это мог быть один из них, и Он прятался в пристройке, когда мы вышли.

Правдоподобное объяснение, но только я в него не очень-то поверила. Я была убеждена, что все расчитано заранее и устроено с дьявольской хитростью.

Но стоило только завести об этом разговор, как меня призывали проявить здравый смысл и повторяли: у меня слишком разыгралось воображение. Так считал и Годфри, я уверена. А уж если так думал он, знавший, что я сестра Ромы и приехала сюда выяснить обстоятельства ее исчезновения, то все остальные, не ведавшие об особых моих причинах находиться здесь, тем более, не сомневались в своей версии.

Я знала: если бы не Алиса, меня бы убили, как до этого убили мою сестру и Эдит, в чем теперь я была совершенно уверена.

Глава четвертая

Несколько недель прошло, прежде чем я окончательно оправилась от пережитого потрясения. Все проявляли ко мне исключительное внимание, что, конечно, льстило, однако я никак не могла избавиться от мысли: именно среди этих людей, таких внимательных, участливых, так искренне интересовавшихся моим здоровьем, находится тот, кто пытался меня убить. Впрочем, свои мысли я держала при себе и притворно соглашалась, что пожар вызван неосторожностью какого-то бродяги; что огонь, по-видимому, несколько часов тлел в пристройке, а разгорелся, охватив всю нижнюю часть дома, по какой-то иронии судьбы именно через пять-десять минут после того, как я вошла в дом и поднялась по лестнице; что дверь не была вовсе заперта, а ее просто заклинило. Это было очень удобное объяснение.

Нэйпира я избегала. Не могла смотреть ему в глаза, боясь прочесть в них такое, что могло меня ужаснуть. Я все время вспоминала нашу встречу в роще и часто даже видела ее во сне.

Миссис Линкрофт предложила мне на время прекратить занятия.

— Вы поправитесь гораздо быстрее, — говорила она. — Ведь вы перенесли страшный удар. А девочкам в том нет вреда, если они и пропустят несколько уроков музыки. В конце концов, обойдутся простыми упражнениями.

Ну, а я наслаждалась возможностью свободно играть то, что приносило мне огромное утешение. Часами я сидела за фортепьяно, играя Шопена и Шумана и стараясь не думать о том кошмарном моменте, когда я поняла, что заперта в доме, как в капкане. Однажды я слышала, как девочки говорили о пожаре. Аллегра бездумно смотрела в пространство, поставив локти на стол. Перебирая ноты, я невольно прислушивалась к ним.

— Я думаю, ты напишешь рассказ о пожаре, — сказала Аллегра.

— Когда закончу, прочту его вам.

— Все о храброй спасительнице, — сказала Сильвия. — Хотела бы и я стать храброй спасительницей.

— Знаю, — съязвила Аллегра, — ты бы хотела спасти из горящего дома мистера Уилмота. Пожалуй, тебе придется поискать другой дом… этот уже сгорел.

— Странно, — задумчиво продолжала Сильвия, — мама говорит, все это странно…

— Да ну? — опять съязвила Аллегра. — А что именно?

— …Что случилось два пожара. Часовня в роще и этот домик. Ведь получается два, верно?

— Ты делаешь явные успехи в математике, — заметила Аллегра. — Пять баллов за правильный счет. Действительно, два.

— Я только хочу сказать, что это совпадение, вот и все. Два пожара, две пропавшие леди. Думаю, все это очень странно.

— Две леди? — переспросила Аллегра.

— Только не говори, что ты забыла о женщине-археологе, — сказала Алиса.

Сильвия прошептала:

— И чуть было не стало три.

— Но миссис Верлен не исчезла, — уточнила Алиса.

— А если бы никто не знал, что она пошла в домик и осталась там? Тогда было бы три.

— Но могли бы найти ее… останки, — сказала Алиса.

Тут они заметили меня и приумолкли.

Я стояла у семейного склепа Стейси на кладбище, когда ко мне подошел Годфри. Встречаться в церкви во время его занятий на органе стало бессмысленно, поскольку миссис Рендолл обнаружила это и всегда посылала Сильвию то позвать его, то посидеть рядом и “насладиться” музыкой.

— Сильвия всегда любила органную музыку, — говорила миссис Рендолл. — Думаю, дело обстояло бы куда лучше, учись она игре на органе, а не фортепьяно. Конечно, у нее и не может быть никаких успехов, хотя девочка очень прилежно занимается. И вообще, кажется, это вовсе не ее вина: коль учитель имеет посторонние интересы, всегда страдает ученик.

После пожара она, как, впрочем, и все остальные, стала относиться ко мне несколько мягче, благодаря интересу ко мне Годфри, но это не помешало ей сделать меня одним из многочисленных объектов для нападок. Мы же с Годфри, понимая ее и причину ее волнений, решили пока не давать нашей дружбе перерасти во что-то большее.

Я внимательно смотрела, как он пробирался ко мне между могил, освещенный солнцем, и в очередной раз подумала, как он мил. Не красавец, нет, но с бездной обаяния, которым он, я думаю, был обязан своему характеру, и я еще раз поблагодарила судьбу за то, что она послала мне такого друга. И дружба наша росла с каждым днем.

Инцидент с пожаром даже еще сблизил нас, а его забота обо мне становилась все более трогательной. Особенное беспокойство в нем вызывало то, что я пришла в дом по записке, которую получила, вроде бы, от него. Это, по моему мнению, было наиболее тревожным обстоятельством. Меня заманили в домик.

Никому, кроме него, я не рассказывала о записке, меня неприятно поразила его первая реакция на мой вопрос о ней: тогда он решил, что мне померещилось, — но теперь это обстоятельство его сильно волновало. Мы договорились никому ничего не говорить: тот, кто ее написал, мог каким-нибудь образом выдать себя. Но никто не проговорился. Что же касается Годфри, то он продолжал уговаривать меня уехать отсюда, потому что здесь стало очень небезопасно. Я могла бы взять отпуск, пожить немного в его семье. Родные будут счастливы принять меня.

— А как же Рома? — напомнила я.

— Рома умерла, я уверен в этом. А если так, то вернуть ее вы не можете никакими усилиями.

— Независимо ни от чего, я должна еще кое-что выяснить.

Он понял меня, но сильно тревожился. Да и я тоже: даже появилась привычка оглядываться, когда оставалась одна. Каждый вечер перед сном я проверяла, заперта ли дверь. По крайней мере, попыталась охранять себя как могла.

Годфри уже увидел меня и улыбался.

— Я убежал от сторожа. Сказал, что пойду играть на органе, и мне поверили. Кто бы мог подумать, что я буду скрываться здесь, среди могил, в обществе учительницы музыки, которой не удалось превратить Сильвию Рендолл в Клару Шуман.

— По-моему, вы сегодня очень довольны собой.

— Есть добрые вести.

— Может, поделитесь?

— Разумеется. Мне предложили другой приход.

— Значит, уезжаете.

— А вы огорчены этим? Что ж, весьма польщен. Впрочем, это произойдет не раньше, чем через полгода. А, вам стало легче. Польщен вдвойне. За полгода ведь многое может произойти.

— Вы уже сообщили об этом Рендолл?

— Пока нет. Боюсь, когда миссис пастор узнает, она возьмется за самый большой пистолет. Но эта новость еще никому не известна, решил вам первой сказать. Хотя, конечно, все равно сегодня придется сказать пастору. Ему ведь надо успеть найти мне замену. Разумеется, если найдет кого-нибудь раньше, я благородно ретируюсь.

— Миссис Рендолл никогда этого не допустит.

Он улыбнулся.

— Вы ведь еще не поинтересовались подробностями.

— У меня не было возможности. Пожалуйста, расскажите.

— Это прелестный приход, в сельской местности, но недалеко от Лондона, так что можно часто наезжать в столицу. Идеальное место, я его хорошо знаю: мой дядя работал там до того, как стал епископом. Я провел в нем значительную часть детства.

— Действительно, идеально.

— В самом деле так, уверяю. Как бы мне хотелось, чтобы вы съездили туда.

— А как думаете, сколько вам придется служить, прежде чем станете епископом?

Он укоризненно посмотрел на меня.

— Вы приписываете мне большое честолюбие.

Я склонила голову набок.

— Одни рождаются для почестей, другие заслуживают их своим трудом, а на третьих они сваливаются сами.

— Цитата не точна, но смысл верен. Вы считаете мою жизнь слишком легкой.

— Я считаю, наша жизнь такова, какою мы сами ее делаем, любой из нас.

— Некоторым и в самом деле везет. — Его взгляд остановился на мраморной статуе ангела. — Не стоит заглядывать слишком далеко. Бедный Нэйпир Стейси, его жизнь пошла наперекосяк из-за ужасного несчастья, но оно могло произойти с любым мальчишкой! Он взял оружие, совершенно случайно оказавшееся заряженным, и убил брата. Не окажись ружье заряженным, вся его жизнь с того момента могла быть совершенно иной. Фантастика!

— Случай далеко не всегда так жесток.

— Нет. Но бедный Нэйпир!

Так похоже на него — думать о Нэйпире в момент своего ликования, — а он действительно ликовал. Он смотрел в будущее с нетерпеливой радостью, и я не винила его. Здесь он пока ведет праздную жизнь, забавляясь интригами миссис Рендолл, — и как только ей могло прийти в голову, что Сильвия будет подходящей женой такому человеку? — болтая со мной, но тайна двух странных исчезновений постепенно увлекает его.

Но дело не только в этом. Он относился ко мне так же серьезно, как и я к нему.

Силы небесные! Я надеялась, что он попросит меня разделить с ним приятную жизнь. Не сразу, разумеется. Порывы не свойственны Годфри. Возможно, именно этим он обязан своему успеху. Но между нами порыв возникал. Сейчас все обернулось нежной дружбой, которая подпитывалась общими интересами и желанием отгадать тайну. Я прекрасно понимала, что жизнь дает мне шанс начать сначала.

— Я хотел бы видеть вас там хотя бы иногда, — продолжал он с теплотой. — А сейчас мне хотелось бы услышать ваше мнение.

— Надеюсь, вы покажете мне те места… в один прекрасный день.

— Непременно сделаю это, будьте уверены.

Мысленно я совершенно отчетливо представляла изящный дом с прелестным садом. Мой дом? Окна моей гостиной выходят в сад, в ней стоит рояль. Я играю часто, но не по обязанности; музыка — моя радость и мое утешение, и мне никогда уже больше не придется обучать бесталанных учеников.

У меня будут дети. Я уже вижу их… прелестные малютки с безмятежными счастливыми лицами, — мальчики похожи на Годфри, девочки — на меня, только юные, невинные, еще не знающие горя. Сейчас я так же сильно хотела иметь детей, как когда-то хотела удивить мир своей музыкой. Но то желание — добиться славы на концертной эстраде — ушло. Теперь я желала счастья, дома, семьи — всего, что дает человеку надежность.

И хотя Годфри еще не готов сделать мне предложение, да и я пока не готова дать ему ответ, у меня появилось ощущение, что я прошла свой темный туннель и уже стою перед залитой солнцем дорогой.

Узнав о том, что Годфри собирается уезжать, миссис Рендолл не очень расстроилась. Полгода — срок долгий, и, как сказал Годфри, многое может случиться. Сильвия должна вырасти, Сильвия должна превратиться из гадкого утенка в прекрасного лебедя. Поэтому ей нужно гораздо больше внимания уделять своей внешности. Послали за миссис Клент, портнихой из Ловат-Милла, и она принялась обновлять гардероб Сильвии. Миссис Рендолл признавала только одну причину, по которой ее планы могли расстроиться: некая интриганка-авантюристка “положила глаз” на вожделенного жениха.

Я представляла всю картину благодаря намекам девочек, иногда откровенным, иногда туманным, но открывшим, какую роль приписывали мне. Мы с Годфри немало смеялись над этим, и иногда я чувствовала, что он счел бы естественным, если бы постепенно мы перешли к тем отношениям, о которых, по убеждению миссис Рендолл, я мечтала.

Иногда я чувствовала, как мрачные глаза Алисы следят за мной.

Она начала вышивать наволочку для подушки в “сундук с приданым”, как она сказала.

— Твоим? — спросила я, но она с таинственным видом покачала головой.

Она трудилась очень прилежно и в каждую свободную минуту хваталась за свое вышивание, которое носила в мешочке, ею же самой расшитом шерстью — искусство, которому обучила мать.

Я знала, наволочка предназначена мне, потому что Алиса со свойственной ей наивностью интересовалась моим мнением.

— Вам нравится узор, миссис Верлен? А то можно взять другой.

— Очень нравится, Алиса.

— Алиса очень полюбила вас с тех пор, как… — начала миссис Линкрофт.

— С тех пор, как случился пожар, да, да, — улыбнулась я. — Это потому, что она спасла мне жизнь. Думаю, она испытывает огромное удовольствие всякий раз, когда смотрит на меня.

Миссис Линкрофт отвернулась, чтобы скрыть несвойственное ей проявление чувств.

— Я так рада, что она оказалась там… так горжусь ею…

— Всегда буду ей бесконечно благодарна, — сказала я мягко.

Другие девочки тоже начали вышивать наволочки.

— Очень хорошо, — сказала Алиса, глядя на меня почти по-матерински, — иметь всего порядочный запас.

Рукоделья девочек были похожи на них самих: у Алисы — аккуратное и чистенькое, у Аллегры — неряшливое и небрежное. Непохоже, что она его когда-нибудь закончит. Да и у Сильвии работа шла плохо. Бедная Сильвия, подумала я, вынуждена готовить сундук с приданым для будущей невесты человека, которого ее мать прочила в женихи ей!

Я смотрела, как они, склонив головы, сидели над шитьем, и чувствовала, что люблю их всех, что они стали частью моей жизни. А разговоры с ними были иногда неожиданными, иногда забавными, но никогда — скучными.

Алиса испуганно вскрикнула, потому что Сильвия уколола палец и оставила на наволочке пятнышко крови.

— Ты никогда не сможешь заработать себе на жизнь шитьем, — упрекнула она ее.

— Да я и не собираюсь.

— Но могла бы, — вмешалась Аллегра. — Представь, что вы вдруг обеднели и живете впроголодь и единственный способ заработать себе пропитание — это шитье. Что ты стала бы делать?

— Наверное, голодать, — ответила Сильвия.

— А я бы убежала с цыганами, — сказала Аллегра. — Они “не трудятся, не прядут”.

— Это про полевые лилии, — возразила Алиса. — Цыгане как раз трудятся. Они делают корзины и вешалки для одежды.

— Это не труд, а развлечение.

— Это сказано… — Алиса помедлила и с усилием произнесла: — метафорически.

— Не выпендривайся, — огрызнулась Аллегра. — Я не стану шить. Я буду цыганкой.

— Портнихи очень мало зарабатывают, — сказала Алиса. — Они работают при свечах и ночь напролет и умирают от туберкулеза оттого, что плохо питаются и дышат плохим воздухом.

— Какой ужас!

— Это — жизнь. Томас Гуд написал прекрасную поэму. — И Алиса начала читать низким замогильным голосом:

Стежок, и еще стежок.

В бедности, голоде, грязи

Сшиваю усердно ниткой двойною —

Что саван, что рубашку…

— Саван, саван, — заверещала Аллегра. — Мы-то не саваны шьем, а наволочки.

— Ну и что, — сказала Алиса холодно. — Они ведь тоже думали, что шьют сорочки, а не саваны.

Я прервала их, сказав, что их рассуждения похожи на разговоры вампиров. И не пора ли Алисе отложить наволочки-саваны и подойти к фортепьяно.

Она аккуратно свернула рукоделие, тряхнула головкой и послушно поднялась.

В Ловат-Стейси и в самом деле поселилась нечистая сила — в лице Сирены Смит. Я часто видела ее слоняющейся около дома, а раза два — даже в саду. Она совершенно не таилась, а вела себя так, будто имела на это право, и это все больше убеждало меня, что она — мать Аллегры. Только этим мог объясняться ее наглособственнический вид.

Входя однажды в дом, я услышала ее голос, невыносимо резкий.

— Вот так-то лучше, золотко мое, — говорила она. — Ты не вздумаешь пойти против меня, верно? Ха! Я ведь могу и кое-что неприятное рассказать кой о ком из здешних, а особенно о тебе, понимаешь? Вот так, я думаю, мы это и решим. И чтобы никаких разговоров, вроде: “Пусть цыгане убираются вон”. Цыгане останутся здесь… смотри же!

В ответ промолчали, а я с замиранием сердца подумала: “Нэйпир, ах, Нэйпир. Какие неприятности ты сам на себя навлек. Как же ты мог увлечься подобной женщиной!”

Потом снова тот же голос:

— Да, да, Эми Линкрофт… Эми Линкрофт. Я смогу и раскрыть кой-какие секреты про тебя и твою драгоценную доченьку. А тебе уж, конечно, этого не хочется, ведь так?

Эми Линкрофт! Не Нэйпир!

Я уже собиралась уйти, когда Сирена Смит появилась собственной персоной. Она пробежала мимо с пылающим лицом и сверкающими глазами. Как она похожа на Аллегру, на сердитую Аллегру!

— Вот это да! — закричала она. — Провалиться мне на месте, ежели это не музыкальная леди! Эй, леди, да вы никак прикладывали ухо к полу… а, может, к замочной скважине? — Она расхохоталась, а мне ничего не оставалось, как направиться в зал.

Там никого не было, и у меня возник вопрос, слышала ли миссис Линкрофт ее последние слова. Скорее всего, слышала. Думаю, замешательство помешало ей заговорить об этом со мной.

За обедом миссис Линкрофт была так же спокойна и сдержанна, как всегда.

— Надеюсь, вам понравится, как я приготовила говядину, миссис Верлен. Алиса, отнеси бульон наверх, сэру Вильяму. Когда вернешься, я уже буду готова.

Алиса унесла поднос, и я еще раз восхитилась ее послушанием.

— Для меня это огромное утешение, — сказала миссис Линкрофт, а мои мысли сразу же вернулись к словам цыганки, и я еще раз мысленно поинтересовалась, а существовал ли мистер Линкрофт, или Алиса — плод юношеской неосмотрительности. Это было вполне вероятно, поскольку я ни разу не слышала, чтобы о мистере Линкрофте хоть кто-то упоминал.

Словно услышав мои мысли, миссис Линкрофт сказала:

— Лучше бы миссис Рендолл не совалась к цыганам. Они никому не причиняют вреда.

— А она ведь определенно вознамерилась изгнать их отсюда.

— Насколько нам всем было бы спокойнее жить, будь она столь же воспитанной и миролюбивой, как ее муж.

— Да и самому пастору, и особенно Сильвии.

Миссис Линкрофт кивнула.

— Полагаю, вы догадались, кто такая Сирена Смит. Вы ведь слыхали кое-что из семейной истории.

— Хотите сказать, что она — мать Аллегры?

Миссис Линкрофт кивнула.

— Все сложилось так неудачно. Я вообще не понимаю, почему ей и в первый-то раз разрешили прийти сюда. Она работала на кухне… хотя работы у нее было совсем немного. А потом обольстила Нэйпира… вот и появилась Аллегра. Все произошло так неожиданно, сразу после гибели Бомона, когда Нэйпир собирался уезжать. Она оставалась здесь, пока не родила, а потом уехала.

— Бедная Аллегра!

— Я как раз вернулась и взяла на себя заботы о ней. Меня это устраивало, потому что и Алиса была при мне.

— Да, — с сочувствием произнесла я.

— А теперь она снова здесь… и может доставить кучу неприятностей, если мы не позволим цыганам остаться. Может, все бы и ничего. Они никогда не остаются надолго. Но эта ужасная, всюду сующая свой нос женщина может все испортить. Знаете, мне иногда кажется, что ей нравится доставлять неприятности.

В эту минуту миссис Линкрофт выглядела действительно встревоженной: она нахмурилась, опустив глаза и закусив губы.

Вернулась Алиса; лицо ее слегка порозовело, а глаза сияли.

— Он все съел, мама, и сказал, что очень вкусно и только ты все умеешь так приготовить.

— Тогда ему действительно лучше.

— Благодаря тебе, мама, — сказала Алиса.

— Садись за стол, моя девочка, — сказала миссис Линкрофт, — а я подам.

Мне было удивительно приятно видеть, как эти двое любят друг друга.

Сэру Вильяму стало лучше, потому что на следующий день она радостно сообщила, что он хочет послушать музыку. О пожаре ему не рассказывали. “Незачем его расстраивать”, — сказала миссис Линкрофт, и я согласилась. После того несчастного вечера, когда я играла “Пляску смерти”, я больше не была в этой комнате, не знаю, почему. Любое напоминание о том дне могло бы еще больше огорчить его. Однако то обстоятельство, что он попросил меня сыграть, являлось хорошим признаком.

— Что-нибудь легкое и спокойное, из того, что вы играли раньше, — попросила миссис Линкрофт. — Сам он еще пока ничего не может выбрать. Но вы ведь знаете.

— Думаю, Шуман подойдет, — сказала я.

— Уверена, вы правы. Только не очень длинное…

Я немного нервничала, памятуя тот предыдущий случай, но, начав играть, сразу же почувствовала себя лучше. Через полчаса, отвернувшись от фортепьяно, я с испугом поняла, что в комнате еще кто-то есть — спиной ко мне стояла женщина в черной кружевной шляпке, украшенной розами. Она рассматривала портрет Бью, и на секунду мне в голову пришла безумная мысль, что это — мертвая Изабелла. Затем раздался смех, и я увидела лицо Сибиллы.

— Я напугала вас, — прошептала она.

— Если бы вас увидел сэр Вильям, — сказала я, согласившись, — он…

Она покачала головой.

— Он совершенно не встает с кресла. Да ведь это ваша игра вызвала у него удар.

— Я играла только то, что мне дали.

— О, я знаю, знаю. Я ведь и не обвиняю вас, миссис Верлен. — Она засмеялась. — Так вы и в самом деле решили, что своей игрой вызвали из могилы мою свояченицу? Признайтесь же.

— Вы сами хотели, чтоб я так решила, не правда ли?

— Нет, конечно, нет. И в мыслях не было пугать вас. Я об этом просто не думала, а шляпку надела потому, что собиралась в сад. Но пришла сюда. Вы не слышали меня, были совершенно поглощены музыкой. Но теперь все в порядке. Я вас не напугала, нет? Знаете, а вы очень спокойны, несмотря на то, что случилось в домике. Вы похожи на миссис Линкрофт. Но ей-то приходится сохранять хладнокровие, потому что она боится выдать себя. И вы спокойны по той же причине?

— Я не совсем понимаю…

— В самом деле? Вильям сейчас спит, так что он в полной безопасности. Ваша музыка погрузила его в сон. “Музыка обладает способностью смягчать жестокие души”. Сейчас он уже не жесток, но он был таким когда-то. Пойдемте в мастерскую, я хочу кое-что показать. Я начала писать ваш портрет.

— Очень мило с вашей стороны.

— Мило! Я совсем не милая и делаю это не из добрых побуждений, а потому, что вы становитесь… частью дома. Я вижу.

— Я пришла сюда играть для сэра Вильяма.

— Но он же спит. Пойдите и убедитесь сами.

Я подошла к двери и заглянула в его комнату. Она оказалась права: он крепко спал.

— Если вы сейчас опять начнете играть, можете его разбудить.

Она положила мне на запястье свою руку… маленькую ручку с длинными тонкими артистичными пальцами; на одном из них когда-то было кольцо, которое она швырнула в море.

— Пойдемте же, — ласково уговаривала она меня. Я согласилась.

В студии я сразу же узнала на портрете себя, хотя он меня несколько удивил. Неужели я в самом деле выглядела такой невозмутимой, светски-сдержанной, какой она меня изобразила? Черты лица без сомнения мои: слегка вздернутый нос, большие глаза и густые темные волосы. Даже искорка романтизма, которым Пьетро не переставал меня дразнить, просвечивала в глазах. Но в женщине на портрете ощущалась какая-то мудрость, которой я не обладала в жизни.

Она наблюдала за моим смущением с какой-то злой радостью.

— Вы узнаете! — она как будто обвиняла меня.

— Да, конечно. В том, кто изображен, сомневаться не приходится.

Она склонила голову набок и посмотрела своим острым взглядом.

— Знаете, — сказала она, — а вы начинаете меняться. Это дом так действует на вас. Он на всех как-нибудь действует. Дом ведь — живое существо, согласны, миссис Верлен?

Я ответила, что не представляю, как это может быть, если он сделан из кирпича и раствора.

— Вы намерены притворяться дурочкой, я знаю. Дома — живые. Подумайте только, сколько они видели. Восторги, трагедии… — Ее лицо сморщилось. — Эти стены помнят, как я плакала, пока не выплакала все слезы… а потом они видели, как я возрождалась, как птица-феникс, и снова нашла свое счастье, в своих работах. Вот что иногда происходит с великими художниками, миссис Верлен. А я — художник… и не только по краскам. Сибилла! Так меня окрестили родители. Знаете, что это означает “прорицательница”?

Я сказала, что знаю.

— Что ж, я наблюдаю и узнаю… и становлюсь мудрее. Эта миссис Рендолл… думаю, я и ее напишу. Но она слишком понятна, не правда ли? Каждому понятно, что она такое. Другие гораздо менее понятны. Эти Линкрофты, например. О, в ней много чего скрыто. А сейчас она обеспокоена… Я чувствую. Она-то думает, я ничего не замечаю. Но ее выдают руки. Они хватают вещи и снова кладут их. За лицом-то она следит… хорошо научилась скрывать свои чувства. Но у каждого есть мелочи, которые его выдают. У Эми Линкрофт — руки. Она боится. Она живет в страхе. У нее есть тайна… мрачная тайна, и она очень напугана. Но она сжилась со своим страхом и думает, что знает, как держать его в узде. Но меня ведь не напрасно назвали Сибиллой, я-то вижу и знаю.

— Бедная миссис Линкрофт. Уверена, она очень хорошая женщина.

— Вы видите то, что на поверхности. Вы — не художник. Вы — только музыкант. Но мы пришли сюда не для того, чтобы говорить о миссис Линкрофт, верно? Линкрофт! Ха-ха-ха! Мы пришли, чтобы поговорить о вас. Вам нравится этот портрет?

— Уверена, он достоин всяческих похвал.

Она снова рассмеялась.

— Вы меня смешите, миссис Верлен. Вы же прекрасно поняли, что я спрашиваю не о том, чего он достоин, а о том, нравится ли он вам.

— Я… я не уверена.

— Возможно, он изображает вас не сегодняшнюю, а завтрашнюю.

— Что вы имеете в виду?

— Я написала вас такой, какою вы становитесь, миссис Верлен… Очень уверенной в себе… первой леди прихода… которая познает, какой должна быть жена епископа. Весьма преуспевающая… она во всем помогает епископу, и каждый может сказать: “Наш милый епископ, как ему повезло. И скольким он обязан своей замечательной жене”.

— По-моему, вы брали уроки предсказаний у цыганок.

— “И какая умная собеседница! Никогда не растеряется! Это весьма ценное качество для жены епископа”. — Она надула губы. — Мне не очень нравится жена епископа, миссис Верлен, но это не имеет никакого значения, потому что мне незачем на нее смотреть. Я вижу ее сидящей за обеденным столом, улыбающейся мужу. О, впереди у них еще много, много лет, и она спрашивает: “А как называлось то местечко, где мы познакомились? Ловат, как там дальше? Такие странные люди! Интересно, что с ними со всеми сталось?” И епископ, наморщив лоб, пытается вспомнить, и не может. Но она вспомнит. Она пойдет к себе в спальню и будет думать, думать, пока ей не станет больно, потому что… потому что… Но по-моему, вы не хотите, чтобы я продолжала.

Она громко засмеялась и сняла холст с мольберта, открыв портрет трех девочек.

— Бедная, бедная Эдит! Интересно, как она сейчас выглядит? Но приятнее смотреть на них, когда они еще были все вместе. Подождите минутку, я покажу еще один ваш портрет.

— Мой? Как вы, однако, быстро работаете.

— Только когда мою руку направляют.

— Кто направляет?

— Если я скажу, что меня направляет Вдохновение, Интуиция и Гений, вы ведь не поверите мне, правда? Поэтому я не стану их упоминать. Но вот и вы. Еще.

Она поставила на мольберт другой портрет, в котором тоже можно было узнать меня, хотя он совершенно не похож на предыдущий. Волосы распущены, на разрумянившемся лице — выражение восторга; в пене зеленоватых кружев видны обнаженные плечи. Портрет был прекрасен. Я затаила дыхание, не в силах отвести от него глаз.

Она удовлетворенно хмыкнула и, хлопнув в ладоши, подпрыгнула на одной ноге, как ребенок.

— Вам нравится?

— Замечательный портрет. Но он совершенно не похож на тот.

— Но и вы не похожи на женщину с того портрета… пока.

Я переводила взгляд с одного изображения на другое, а она шептала:

— Я говорила… говорила… Эта женщина радуется и печалится… она живет. Та, другая, умиротворена и с каждым годом все более довольна жизнью. Коровы тоже довольны, жуя свою жвачку. Вам это известно, миссис Верлен? Они вытягивают головы и видят сочную зеленую траву. А это — все, что им нужно, потому что другого они и не знают.

— И какая же из них настоящая? Ведь я не могу быть одновременно обеими.

— Но в действительности в нас всегда заключена не одна личность. Я могла бы стать женой и матерью, не обмани меня Гарри. Но если бы он даже и не встретил ту девушку, побогаче, он все равно мог бы потом меня обманывать, только я уже не узнала бы об этом, не так ли, миссис Верлен? Не важно, что мы знаем, важно, во что мы верим. Интересно, согласны ли вы со мной. Даже если нет, то со временем убедитесь в моей правоте. Вы сделаете выбор, как уже сделали его однажды. Ах, миссис Верлен, ведь вы совсем не так мудры, как хотите казаться. Однажды вам уже пришлось принимать решение… и оно оказалось не в пользу вашей музыки. Были ли вы правы… или ошиблись? Только вы сами можете ответить на этот вопрос, потому что лишь то, что вы считаете для себя правильным, и в самом деле правильно для вас. Может быть, сейчас думаете, что однажды поступили неразумно? Что ж, вам повезло. Далеко не каждому дается еще один шанс. Но уж на этот раз вы должны сделать верный выбор. У меня такой возможности не было… — ее лицо сморщилось. — Я все плакала и плакала… — Она приблизилась ко мне. — Думаю, на этот раз вы выберете безопасность, миссис Верлен. Да, именно так вы и поступите.

Она растревожила меня. Вне всякого сомнения она была сумасшедшей, и все же… Каким-то непостижимым образом она умудрилась прочитать мои мысли, потому что сказала:

— Конечно, я сумасшедшая, миссис Верлен. Мои несчастья свели меня с ума, но природа не терпит пустоты, и одно часто заменяется другим. Слепые, например, иногда становятся философами. Так почему бы и сумасшедшим не получить какого-нибудь вознаграждения взамен утраченного разума? Некоторым даруются особые способности, особое внутреннее зрение, и они видят недоступное обычному глазу. Приятная мысль, правда, миссис Верлен? Одно всегда заменяется другим.

— Очень удобная философия.

Она громко рассмеялась.

— Какая дипломатичность! Именно это и пристало жене епископа. Тогда, пожалуй, вы уже изменились. Жена епископа не выбрала бы музыку.

Выражение ее лица опять изменилось: стало злорадно-хитрым.

— Однако, — сказала она, — вы можете и не стать ею, если будете вмешиваться не в свои дела. А вы ведь любите вмешиваться, — она предостерегающе подняла палец, снова превратившись в старую девочку. — Признайтесь. А знаете, что происходит с теми, кто хочет слишком много знать, когда вокруг так много дурных людей? — она засмеялась. — Вы должны знать. Ведь это уже чуть не произошло с вами, разве нет?

Она стояла посреди комнаты, несуразная, нелепая, непрестанно покачивая головой, как китайский болванчик; женственная, украшенная цветами шляпка обрамляла морщинистое лицо, а из безумных глаз на меня глядела всевидящая, мудрая проницательность.

Я представила себе, как она пишет ту записку, прокрадывается с ней ко мне в комнату, прячется в пристройке, выжидает, обрызгивает пол остатками парафинового масла.

Но зачем это ей?

Откуда мне знать, какие секреты хранил старый дом и какое отношение к ним имели его обитатели?

Рома, подумала я, что же обнаружила ты?

Сибилла растревожила меня гораздо больше, чем даже я сама осмеливалась себе признаться.

Кажется, все решили, что между мной и Годфри Уилмотом что-то завязывается; до известной степени так оно и было. При желании я могла помечтать, да и мечтала, о мирном будущем, но в своих мечтах я видела не Годфри, а моих детей. Это же естественно, говорила я себе. Каждая женщина хочет иметь детей, и если годы проходят, а их нет, то желание это увеличивается. И все же… Но к чему сомнения? Мне повезло, как сказала Сибилла. Судьба дает еще один шанс. Или могла бы дать, если бы я была осторожнее и не вмешивалась в чужие дела.

Проводить время с Годфри очень приятно, и оно бежало быстро, однако иногда его общество было нежелательно. Мне хотелось побыть наедине со своими мыслями, и одним из любимых мест оставался маленький, обнесенный стеной садик. Об этом знала Алиса, она ведь была такая наблюдательная девочка. Сегодня она пришла в этот садик и осторожно спросила, не помешала ли.

— Разумеется, нет, Алиса, — ответила я. — Ты уже сделала упражнение?

— Да, миссис Верлен, и пришла поговорить с вами.

— Очень мило. Присядь на минутку. В садике так приятно.

— Вы любите его, правда, миссис Верлен? Я вас часто вижу; здесь так тихо и мирно. Думаю, вы сделаете такой же садик и в новом доме.

— В моем новом доме?

— Когда выйдете замуж.

— Алиса, дорогая моя, я уже была замужем, а другого предложения мне пока не сделали.

— Но скоро сделают, — она так близко придвинулась ко мне, что я различала морщинки на ее переносице. — Думаю, вы будете очень счастливы.

— Спасибо, Алиса.

— Мистер Уилмот кажется мне очень симпатичным. Уверена, он будет прекрасным мужем.

— А тебе откуда известно, каким должен быть прекрасный муж?

— Ну, в этом случае нетрудно угадать. Он красив и, думаю, богат… в противном случае миссис Рендолл не прочила бы его в женихи Сильвии. И он добр и не будет с вами таким жестоким, какими иногда бывают мужья.

— Твои познания, Алиса, просто поражают меня.

— Ну и что, — сказала она честно, — я ведь жила здесь с Эдит и Нэйпиром. Он плохо с ней обращался. Живой пример у меня перед глазами.

— Почему ты так уверена, что он плохо с ней обращался?

— Она часто и много плакала и говорила, что он жесток с ней.

— Она сама тебе об этом говорила?

— Да. Она, вообще, многим со мной делилась. Это потому, что мы знали друг друга с детства.

— У тебя нет никаких мыслей, почему… она ушла?

— Чтобы избавиться от него. Я думаю, она уехала в Лондон и работает гувернанткой.

— А что подсказало тебе эту мысль? Ведь раньше ты думала, что она убежала с мистером Брауном, помнишь?

— Все так думали. Но это глупо. Она ведь не могла убежать с ним, правда? Она была замужем, а мистер Браун — священник, а священники не убегают с теми, на ком не могут жениться.

— Значит, ты думаешь, что она уехала сама по себе. Ах, Алиса, если бы это могло быть правдой! Ведь ты помнишь Эдит: она никогда не могла постоять за себя.

— Знаете, миссис Верлен, если бы сейчас в садик ворвался тигр, мы бы бросились бежать так, как никогда до этого не бегали. В нас нашлись бы тогда дополнительные силы. Это очень интересно и это правда, я читала. Так о нас заботится природа. И когда Эдит решилась уехать, природа наградила ее дополнительными силами.

— Ты прямо какая-то маленькая мудрознайка.

— Мудрознайка, — повторила она. — Этого слова я раньше не слышала. Звучит, как “мудрый зайка”. Забавно.

— Если ты знаешь что-нибудь об Эдит, Алиса, то должна рассказать.

— Я знаю только, что она сбежала. Не думаю, чтобы ее когда-нибудь нашли, потому что она сама этого не хочет. Интересно, что она сейчас делает. Наверное, учит детишек в каком-нибудь доме наподобие Ловат-Стейси. Разве это не странно, миссис Верлен?

— Слишком странно, чтобы поверить, — сказала я. — Эдит не могла поступить так безответственно и дурно.

— Но пока она остается женой Нэйпира, он не сможет жениться ни на ком другом. Я написала рассказ, миссис Верлен. В нем говорится о женщине, которая вышла замуж за плохого человека и не может расстаться с ним, вот она и убегает и прячется. Понимаете, у нее вроде бы нет мужа, а у него вроде бы нет жены, но пока она прячется, он не может взять себе другую жену. Это жертва. Она будет прятаться, пока не состарится. И она остается в одиночестве, потому что у нее нет внуков. И в этом тоже ее жертва.

— Ты должна показать мне какой-нибудь из своих рассказов, Алиса.

— О, все они пока не очень хороши. Их еще нужно совершенствовать. Можно, я открою секрет миссис Верлен? Он может вас сильно поразить.

— Меня не так-то легко поразить.

— Мистер Линкрофт не был моим отцом.

— Что?

— Мой отец — сэр Вильям. Да-да, это правда. Я слышала, как они говорили, моя мама и сэр Вильям. Вот почему я… живу в этом доме. Я, что называется, дитя любви. Думаю, это неплохо… по-своему. Дитя любви. Как Аллегра. Она ведь тоже дитя любви. Разве это не странно, миссис Верлен, что нас здесь двое. Двое детей любви… в одном доме, под одной крышей.

— Алиса, ты опять увлекаешься.

— Вовсе нет. После того, как я услышала их разговор, я спросила маму и она призналась. Они с сэром Вильямом любили друг друга… а потом она уехала, потому что решила, что ей не следует здесь оставаться. Потом родилась я, и она вышла замуж за мистера Линкрофта… чтобы дать мне фамилию. Поэтому я Алиса Линкрофт, хотя на самом деле — Алиса Стейси. Сэр Вильям меня очень любит. Думаю, в один прекрасный день он признает меня своей законной дочерью. Вы же знаете, так можно сделать. Я хочу написать рассказ о девочке, которую отец признал законной дочерью, но пока держу его про запас. Думаю, это будет лучший мой рассказ.

Гладя в серьезное личико, я верила, что так и будет.

Паутина обстоятельств становилась все более и более запутанной.

Весь день напролет шел проливной дождь. Девочки пришли из школы насквозь мокрые, и миссис Линкрофт заставила их переодеться в сухое.

Видя ее за этими усердными хлопотами, я подумала, что она пытается искупить свою давнюю вину. Я представила себе, как она впервые появилась в этом доме в роли компаньонки Изабеллы, красивая девушка, полная тихой прелести и грации. Какое напряжение, должно быть, возникло в доме, когда она и сэр Вильям полюбили друг друга, а Изабелла — какая несчастная и трагическая судьба! — неожиданно узнала об этом. Неудивительно, что в ее комнате ощущалась такая печаль.

Забеременев, миссис Линкрофт уехала и сразу, а может и не сразу, вышла замуж за мистера Линкрофта ради ребенка. Вызывал интерес этот мистер Линкрофт, умерший так вовремя, что его жена смогла вернуться в Ловат-Стейси после смерти Изабеллы.

У меня всегда было ощущение, что она живет в прошлом: вокруг нее аура “ушедших милых дней”. Эта аура ощущалась в складках шифоновых блузок и даже в излюбленных тонах ее длинных, ниспадавших до полу юбок — серых, блекло-голубых… таких туманных, неопределенных… призрачных, подумала я, и сама себе рассмеялась.

После чая мы занялись с девочками музыкой.

— Бедная Сильвия! Она пропускает урок, — сказала Алиса.

— За это она весьма признательна дождю, — заявила Аллегра. — Только послушайте, как льет. Все цыгане сидят по своим кибиткам и со страшной скоростью плетут корзины. Вот единственная причина, по которой я все же не хочу стать цыганкой. Ненавижу плести корзины.

— Ты ненавидишь всякую работу. Единственное, что ты хотела бы делать — это лежать на солнышке.

Ничего не желать,

Лишь на солнышке лежать…

— пропела Алиса. — В этом — вся ты. Впрочем, не похоже, чтобы ты ничего не желала. А чего все-таки ты желаешь? Я, например, знаю, чего хочет миссис Верлен.

— И чего же? — спросила я.

— Жить далеко отсюда в красивом доме… с красивым мужем и десятью детьми.

— В этом желании нет ничего необычного.

— Я бы тоже хотела жить в таком доме. Вот только насчет мужа не совсем уверена. Я еще не думаю о мужьях. Пока мала.

— Ха-ха! — расхохоталась Аллегра. — Она притворяется.

— Вовсе нет, — сказала Алиса. — Слышите, какой дождь. В такую погоду никто не пойдет на улицу. Даже привидение.

— Именно в такое время они обычно и приходят, — возразила Аллегра. — Вы не согласны, миссис Верлен?

— Я вообще не согласна с тем, что они приходят.

— Вот посмотрите, сегодня же ночью привидение будет в часовне, — сказала Аллегра.

Алиса вздрогнула.

— Я буду смотреть, — заявила Аллегра.

— Но ты же не можешь ждать всю ночь, — напомнила ей Алиса.

— Нет, но я все равно буду наблюдать. Огонь легко можно заметить, потому что очень темно.

— Давайте-ка, поговорим о чем-нибудь более разумном, — предложила я. — Алиса, мне бы хотелось послушать, как ты играешь минуэт. Повтори его, пожалуйста. Последнее время у тебя стало получаться совсем неплохо, хотя, конечно, надо еще работать и работать.

Алиса с готовностью поднялась и села за фортепьяно. Наблюдая, как ее прилежные пальчики извлекают мелодию из костяных клавиш, я подумала, что эти две девочки, такие разные, прекрасно дополняют друг друга. Алиса сдерживает дикую необузданность Аллегры, а Аллегра оживляет холодноватую чопорность Алисы. Милые, прелестные девочки.

На следующий день ливень временами прекращался и хорошая погода стояла на пороге. Мы пошли прогуляться до школы.

— Я оказалась права, миссис Верлен, — сказала Аллегра, когда мы вышли из дому и направились по церковной дороге.

— Минувшей ночью опять горел огонь, правда, Алиса?

Она кивнула.

— Да, миссис Верлен, из-за темноты он казался очень ярким.

— Алиса хотела пойти и сказать вам, но потом мы передумали, потому что вы все равно не верите.

— Наверное, повозка с фонарем ехала по дороге, — сказала я.

— Нет-нет, миссис Верлен. Дорога туда не ведет.

— Ну, тогда только безумец мог разыгрывать в такую ночь глупые шутки.

— Или дух. Духам ведь дождь не мешает, не так ли?

— Ну, ладно, нам еще сегодня предстоит много работы. Наверное, сначала я займусь с Сильвией.

Когда мы подходили к школе, в дверях появилась миссис Рендолл в непривычной позе: скрестив руки на груди.

— Сильвия не сможет сегодня быть на занятиях, — заявила она, глядя сквозь меня. — Она нездорова. Я послала за доктором.

— Очень жаль, — сказала я. — Надеюсь, она скоро поправится.

— Не могу понять, что произошло. Ее знобит, она чихает… совершенно простужена. — Она повернулась и пошла в школу, мы за ней. — Ах, — тон ее смягчился, едва она увидела спускающегося по лестнице Годфри. — Ваши ученицы уже здесь. Я как раз говорила, что голубке Сильвии придется провести несколько дней в постели.

— Доктор рекомендовал? — осведомился Годфри.

— Нет, я сама. Девочке не терпелось вчера отнести бедняжке миссис Кори немного супу. Я говорила, что на улице льет, как из ведра, но моя голубка настаивала и сказала, что не боится промокнуть и гораздо важнее собственного комфорта, чтобы миссис Кори поела горячего.

— Какая милая девочка, прямо святая, — легкомысленно сказал Годфри, а миссис Рендолл тепло улыбнулась.

— Ее воспитали так, чтобы она думала в первую очередь о других. Ведь в наше время многие… — Она бросила на меня опечаленный взгляд; я чуть не расхохоталась и заметила, что Годфри едва сдерживает смех.

Я сказала, если Сильвия не сможет прийти на урок, то мне незачем здесь оставаться, с Аллегрой и Алисой можно позаниматься в Ловат-Стейси. Такое решение, кажется, наилучшим образом устроило миссис Рендолл, потому что она улыбнулась почти милостиво.

По дороге домой я все думала о бедняжке Сильвии и спрашивала себя, а не могла ли она простудиться в роще, когда зажигала огонь в развалинах.

У нее не хватило бы смелости. Хотя кто знает? Странная девочка, как раз о ней я знаю меньше, чем о других.

Годфри склонился над семейным склепом Стейси. Послеобеденная прогулка привела сюда и меня. У обоих появилась привычка заходить на кладбище в определенное время дня, чтобы укрыться от любопытных глаз. Высокая трава между надгробными камнями и деревьями давали некоторое уединение.

— Как там наша больная? — спросила я.

— Бедная Сильвия! Не очень хорошо. Доктор говорит, у нее высокая температура и придется несколько дней пролежать в постели.

— Думаете, она простудилась оттого, что промокла под дождем?

— Сильвия до этого болела уже несколько дней. Она часто простужается, бедняжка.

— Что вы думаете о Сильвии?

— Я вообще о ней не думаю.

— После героических усилий со стороны ее матери? Как не стыдно! Мне ее жаль, но интересно, какое впечатление произвела бы на нее подобная откровенность.

— Вы хотите сказать, на маму?

— Именно. Сильвия выглядит всегда такой запуганной. Не кажется ли вам, что если с человеком обращаются, как с ней, он рано или поздно постарается утвердить себя.

— Уверен, и она бы попыталась это сделать, если бы только хватило духу.

— А как вы смотрите на поход в руины и размахивание там фонарем?

— Хотите сказать, в качестве привидения? Но привидения безличны. В чем же тогда ее победа?

— В сознании, что люди боятся ходить туда и зависят от нее. В тайной гордости, что это она доставляет столько тревог.

Он пожал плечами.

— Я все же не понимаю, в чем заключается ее победа.

Я почувствовала легкое раздражение.

— Разумеется, не понимаете. Вам-то никогда не приходилось из кожи вон лезть, чтоб обратить на себя внимание людей. Вы такой… благополучный…

Он расхохотался.

— Вы произнесли с таким выражением, словно это неприлично.

— О, наоборот, слишком прилично. Но я-то хочу понять Сильвию.

— Это же просто. Она — мышка, а ее мать — огромный кот, всегда подстерегающий мышку у норки.

Теперь я рассмеялась.

— Тогда уж, скорее, бульдог, нежели кот. И совершенно напрасно поменяли ее пол. Самки всегда гораздо опаснее самцов.

— Вы действительно так считаете?

— В случае с пастором и его женой — да. Но мне нужно понять Сильвию. Пожалуй, я бы не удивилась, если бы это она изображала привидение. Напуганная мышка, ищущая средство самоутвердиться, жаждущая хоть маленькой власти. Вот что власть! Она, столько раз униженная, теперь сама получила возможность дурачить и пугать людей. Все сходится. И потом, почему она заболела? Потому что, уже простуженная, вышла под дождь.

— Подождите минутку, — сказал Годфри задумчиво. — Когда прошлым вечером я вернулся от миссис Кори…

— Той самой, что накануне получила суп от щедрот Сильвии?

— Да. Так вот, когда я вернулся, то вешая свою одежду в гардероб, заметил башмаки Сильвии… тоже насквозь промокшие.

— Значит, она тоже выходила. А она могла это сделать без ведома родителей?

— Да, могла рано пойти в постель, — а она так и поступила из-за болезни, — а потом незаметно выскользнуть.

— Наконец что-то начинает проясняться, — сказала я. — Значит, это Сильвия, старающаяся самоутвердиться, а не кто-то, пытающийся прогнать Нэйпира. Что ж, в следующий раз постараюсь ее поймать.

— Мистер Уилмот, мистер Уилмот… — раздался голос миссис Рендолл, притворно мягкий, но с нотками непреклонности.

— Лучше вам сейчас же пойти с нею пить чай, — сказала я. — Иначе будет искать, пока не найдет.

Он поморщился, но ушел.

Я еще немного постояла, глядя на памятник Бью и думая, что была бы, наверное, рада, если бы все действительно объяснилось попыткой Сильвии самоутвердиться.

Пробираясь через высокую траву, я услышала голос, окликнувший меня, и, обернувшись, увидела цыганку, которая будто материализовалась из воздуха. Я спросила себя, а не слышала ли она наш разговор с Годфри.

Она насмешливо улыбнулась мне.

— Откуда вы явились? — спросила я.

Она махнула рукой.

— Имею право, не так ли? Это место принадлежит одинаково живым, мертвым… учительницам музыки и цыганкам.

— Вы возникли так неожиданно.

— Хочу поговорить с тобой.

— Со мной?

— Ты удивлена? А почему бы и нет? Хочу узнать, как там идут дела. — Она повела головой в сторону Ловат-Стейси. — Как тебе нравится тамошняя работа? Я тоже работала у них… на кухне. Ихняя кухарка… совсем меня загоняла… Но я всегда сбегала, когда нужно было чистить картоплю. Жуть как не люблю картоплю чистить. Та старая кухарка все звала меня ни на что не годной лентяйкой. — Она подмигнула мне. — Да только я быстро нашла кой чего получше, чем картоплю чистить.

— Не сомневаюсь, — сказала я холодно и повернулась, чтобы уйти.

— Эй, не так быстро. Ты, что, не хочешь поболтать со мной про тех, из дома… про Нэйпира, для начала?

— Не думаю, чтобы вы могли сообщить что-либо интересное.

Она расхохоталась.

— А знаешь, — сообщила она, — ты мне нравишься… чем-то. Ты похожа на меня. Ага, теперь ты готова сесть и послушать, как это классная музыкальная леди может быть похожа на цыганку? Да ты не меня спрашивай, а Нэпа.

— Если позволите, мне нужно идти работать…

— А ежели не позволю? Тебе, что ль, неизвестно, что невежливо отталкивать даму, коль она с тобой поговорить желает? Расскажи-ка мне про Аллегру. Она ведь красоточка, скажешь, нет? Маленько отличается от этой Алисы. Я б уж не променяла Аллегру на Алису хоть и за мешок денег. Теперь-то их у меня четверо… и все девочки… одни девочки. Вот ведь потеха! У некоторых парни ну никак не получаются… только девки. Это как раз у меня. Всякий раз гляжу в карты, а они говорят: “Опять девка будет”, — и так оно и выходит. Да уж Аллегра-то… ведь премиленько бренчит на фортепьяно, верно? Она прямо моя копия, когда мне было столько, сколько ей. Да только я посообразительней да поопытней была. Пришлось. Я-то уж женщиной была в ее годы. Зачем бы это мне наниматься к ним на кухню?.. С чего бы это мне занадобилось? Не желаешь узнать? Или желаешь? Да ведь ты, верно, и угадать можешь… хотя можешь и ошибиться.

У меня не было ни малейшего желания продолжать беседу, и с видом полнейшего равнодушия я взглянула на часы.

Она подошла ближе.

— Я тут видала тебя с милордом из школы. Какой красавчик. Да и разговор ваш слыхала — ветром принесло. Везучая ты, скажу я. Чего ж не хватаешь свою удачу — и давай Бог ноги, пока можешь? Теперь уж предупредили, сама знаешь. Что, не поняла намека?

— Не пойму, о чем вы говорите.

— А следовало бы, коль чуть не до смерти нанюхалась в том домике. И померла бы, когда б не мисс Алиса. Держу пари, Эми Линкрофт в тот день уж так гордилась дочкой, уж так, верно, гордилась… — Она громко рассмеялась.

— Если вы что-нибудь знаете, то я была бы весьма признательна, если бы вы сообщили мне.

— Цыгане! Да они ж и не знают ничего. Ничего не знают, а предсказать могут. Слыхала когда-нибудь о цыганских предсказаниях?

— Что вам известно о пожаре в домике?

— Меня там не было. Что ж мне может быть известно? Да только я тебе кой-что скажу. Люди-то вовсе не такие, какими кажутся. Хоть Эми Линкрофт возьми. Чего ты отсюда не уедешь? Чего не выйдешь за этого лорда и не уедешь? Да нет, ты этого не сделаешь. Еще не время. Ретива ты не в меру, вот что. Все тебе знать хочется… Да расскажи-ка мне про Аллегру.

Я подумала: она говорит, как все цыганки, притворяющиеся, что им известно нечто, чего не знает никто, а женщина, едва избежавшая смерти, всегда хороший объект.

Но, в конце концов, она была матерью, которой не терпелось узнать хоть что-то о своем ребенке.

— Аллегра очень умная девочка, но несколько ленива и плохо сосредотачивается. Если бы ей это удавалось, не сомневаюсь, она делала бы больше успехов.

Она кивнула:

— Ты живешь в доме и хорошо видишь, как обстоят дела. Сэр Вильям, что, любит ее? Он намерен найти ей мужа?

— Она еще мала.

— Мала! Ха, в ее возрасте… хотя неважно. Так он любит ее?

— Когда я появилась в доме, сэр Вильям очень болел и болен до сих пор. Я не видела его вместе с Аллегрой.

Она неожиданно разозлилась:

— Он не должен забывать о ней. Он же ей дед.

— Уверена, он не забывает об этом.

— Конечно, ее ведь в подоле принесли, — продолжала она. — Да только у нее дед имеется… от этого никуда не денешься. Я тебе скажу, чего боюсь. Эта Эми Линкрофт. Она такая хитрюга! Она же расстарается и выпихнет свою Алису вперед моей Аллегры. — Глаза ее сузились и стали злыми. — Ежели она так сделает, я… заставлю ее пожалеть, что она, вообще, родилась на свет, да и что Алису свою родила.

— Миссис Линкрофт — сама доброта по отношению к Аллегре.

— Доброта! Пусть только попробует пропихнуть свою Алису! Я ей покажу!

— Не думаю, чтобы кто-то кого-то куда-то пропихивал. Уверена, и Алиса, и Аллегра будут всем обеспечены.

Я нетерпеливо пошевелилась, спрашивая себя, для чего стою здесь, на кладбище, и спорю с цыганкой.

— Да? А если выпихнут Нэпа?

— Выпихнут?

— Да-да, как уже было однажды. Его же отослали. Сэр Вильям его видеть не мог. Болтали даже, что он лишит его наследства, потому что Нэп шлепнул Бью. И кто бы тогда, интересно, стал наследником? Если бы Нэпа выпихнули совсем? А вот, пожалуйте вам, внучка имеется, моя Аллегра. Так что…

— Мне и в самом деле пора идти.

— Послушай! — ее глаза стали умоляющими, и она вдруг даже ' похорошела. В этот момент я, пожалуй, поняла, почему Нэйпир поддался соблазну. — Ты там пригляди за Аллегрой, ладно? Скажи уж мне, коль ее станут затирать.

— Разумеется, сделаю все возможное, чтобы ей не причинили вреда. А теперь я должна идти.

Она улыбнулась, медленно кивая.

— Я буду настороже, — сказала она. — Меня никто не прогонит. Не посмеют. Я им так и заявила. Ни Нэп, а уж он-то рад от меня избавиться, ни Эми Линкрофт. Я им обоим сказала, и уж они поняли, что я имею в виду.

— Всего хорошего, — сказала я твердо и направилась через кладбищенские ворота к дороге.

В ту ночь я снова видела огонь в часовне. Алиса пришла ко мне, чтобы показать первую вышитую ею наволочку.

— Мне хотелось узнать, понравятся ли вам эти цветы — анютины глазки. Говорят, они навевают мысли. Но можете выбрать и другие. А что, если на каждой наволочке вышить разные цветы?

— Ну, что ж, Алиса, — заметила я, — у тебя замечательно получилось.

Она радостно улыбнулась.

— Мне так приятно, что вам нравится, миссис Верлен. Вы так добры ко мне и к маме. Мама без устали повторяет, как она рада, что вы приехали сюда.

— А ты, — сказала я, — спасла мне жизнь. Такое никогда не забывается, Алиса.

Она порозовела и ответила:

— Но это же просто случайность, что там оказалась именно я. Будь кто-нибудь другой, вас все равно бы спасли.

— Тебе достало смелости войти в горящий дом!

— Я об этом тогда не думала. Я думала только о том, что вы — там, внутри, и это ужасно… Но мама говорит, об этом не следует много болтать. Да и вам лучше не вспоминать… если, конечно, можете… У Аллегры получается очень хорошенькая наволочка. Знаете, она действительно старается, и я вижу, что она иногда и сама не рада своему характеру. А все из-за ее несчастного происхождения. Правда, мое тоже не очень-то счастливое. Лучше бы маме и сэру Вильяму немножко подождать и пожениться… Нет, он никогда бы на ней не женился… потому, что она ему уступила, но вы все-таки не думайте о ней плохо. Она ведь его любила. Можно, я сяду на оконную скамью? Я люблю так сидеть. В нашем доме их множество. Какой из вашего окна чудесный вид на рощу!

— Да, вид прекрасный. Я очень признательна твоей маме, что она выбрала именно эту комнату.

— Здесь все комнаты хороши, но мама хотела, чтоб у вас была одна из лучших. Бедная Сильвия! Надеюсь, ей лучше. Она выглядела совсем больной, когда я ее навещала: едва могла разговаривать, и доктор велел ей лежать еще не менее трех дней. Хочу отобрать несколько книг и навестить завтра.

— Ей нравится читать? — спросила я с сомнением.

— Нет. Но тогда тем более следует принести ей книжки, правда? Возможно, она все-таки полюбит чтение и разовьет свой ум. — Алиса вдруг остановилась. Я подошла к окну и увидела вспышку света.

— Вот! — вскрикнула она. — Он опять горит. — Она встала. — Пойдемте ко мне в комнату, миссис Верлен?

— Нет, Алиса, спасибо, — ответила я.

Она грустно кивнула и направилась к двери.

— Я рада, что мы видели его сегодня, — сказала она, — потому что мне показалось, вы подозреваете Сильвию. А теперь знаете, что она в постели… так что не может этого сделать, правда?

Я сказала:

— Наверное, кто-нибудь идет по дороге.

— Но дорога не… — Она замолчала и грустно улыбнулась мне. — Пожалуй, я пойду наверх и посмотрю, не загорится ли свет снова. Всегда кажется, что увижу что-нибудь еще.

— Ну, тогда иди, — сказала я, и она ушла.

Быстро набросив плащ, я осторожно спустилась по большой лестнице, через зал, в сад.

Я должна прийти вовремя. Пусть это не Сильвия, но кто? Кто-то, кому выгодно поддерживать в людях интерес к легенде о привидении и к истории со случайным выстрелом. Кто-то, кто не терял надежды изгнать отсюда Нэйпира.

Земля под ногами пружинила, пропитанная водой, в таком обилии лившейся с неба в последнее время, а трава в роще была совсем мокрой. Я боялась, что чавкающие звуки моих шагов выдадут меня. Надо торопиться. Мне нужно дойти до развалин прежде, чем тот, кто там находился, мог скрыться.

Ночь была безлунной, но небо чистое, высыпало много звезд, светившихся достаточно ярко, и дорогу было хорошо видно. Правда, завидев серые стены часовни, я ощутила неожиданный страх.

Я заторопилась, сожалея, что не переобулась, потому что выскочила из дому в домашних легких туфельках и теперь чувствовала, как они пропитываются водой. Положив руку на стену, я с бьющимся от волнения сердцем вошла внутрь руин. Там было немного темнее, чем снаружи, из-за остатков крыши, но, взглянув вверх, я увидела кусочек звездного неба, и это меня успокоило.

Внутри ничего не было. И никого. И никаких следов чьего-либо присутствия.

— Кто здесь? — прошептала я.

Ответа нет. Но я слышала слабое шуршание, которое вполне могло быть звуком шагов по траве.

Я почувствовала непреодолимое желание выйти, убежать из этих стен, но когда сделала шаг и посмотрела на небо, меня вдруг схватили сзади и сжали, как в клещах.

Такой ужас не охватывал меня с момента приключения в домике, и я тут же подумала, что совершила большую глупость, придя сюда. Меня ведь предупреждали — и цыганка, и Сибилла Стейси. Судьба дважды не улыбается.

— Ну-ну, — произнес голос, — опять вам захотелось повидать дух Бомона Стейси.

— Нэйпир! — выдохнула я и попыталась освободиться, но он не отпускал меня.

— Вы пришли сюда повидать Бомона, не так ли? — он выпустил меня, но, когда я повернулась, крепко обхватил за плечи. — Что вы здесь делаете?

— Вы меня напугали до ужаса.

— Во всяком случае, не вы зажигали здесь этот свет.

— Я пришла узнать, чьи это проделки.

— Боже святый, вы что, не усвоили урока?

— Урока?

Он с насмешкой смотрел на меня, а я вспомнила, как он пришел в конюшню с лопатой, как встретил меня здесь, в роще, когда я искала могилу. Очень скоро после этого меня заперли в домике, а теперь он еще интересуется, усвоила ли я урок? И я здесь, с ним, одна… Так темно, и никто не знает, что я здесь…

Я услышала свой сдавленный голос, невнятно бормочущий:

— Я… увидела свет. Я была с Алисой и решила пойти и посмотреть.

— Совершенно одна? — В голосе его была издевка. — Вы очень смелая женщина. Ведь только недавно… — Голос стал неожиданно жестким, а руки еще сильнее вцепились в мои плечи. — Вы были там, в домике… и не могли спуститься вниз. Богом молю, будьте же осторожны.

— Ну, что ж, в худшем случае риск приводит к тому, что однажды случается с каждым.

— Но некоторые просто навлекают на себя несчастья.

— Хотите сказать, без всякой причины?

— Возможно, причина просто скрыта от посторонних глаз.

— Это звучит несколько таинственно. — Я уже начала приходить в себя после пережитого ужаса. Я не могла его сдержать, но присутствие Нэйпира приободрило меня, и страх исчез. Я сказала: — А вы тоже пришли сюда обнаружить устроителя иллюминации?

— Да, — ответил он.

— И ничего не нашли?

— “Привидение” оказалось быстроногим, и, как всегда, я пришел слишком поздно.

— У вас есть подозрения?

— Только насчет того, кто хочет заставить меня уехать.

— Как это возможно?

— Сделав жизнь здесь настолько невыносимой, что я предпочту убраться.

— Не скажу, что вы производите впечатление человека, способного убраться откуда бы то ни было из-за мелких неприятностей.

— Вы правы. Тем не менее ситуация оживляет старую историю. В том числе, и в памяти отца. Он как раз один из тех, кто хочет, чтобы я уехал. Я не слишком популярен здесь, миссис Верлен.

— Очень жаль.

— О, я привык, и меня это не очень трогает.

Чувства нахлынули на меня, потому что он лгал. Конечно же, его это очень волновало.

Я сказала:

— Разве мы пришли сюда для приятной беседы? Мы собирались отпугнуть привидение.

— Думаете, он или она станет заниматься этим всю ночь?

— Я не знаю, как он или она работает. Давайте подождем немного… только тихо.

Он взял меня за руку, и мы пошли под прикрытие разрушенных стен. Меня охватило сильное волнение. Прислонившись к холодной влажной стене, я неотрывно смотрела на его профиль, суровый, четко очерченный в призрачном свете звезд. Лицо было измученным и печальным. Чувства мои перемешались, так что я уже не понимала их. Я знала только, что уже никогда не смогу забыть этого лица и что мое желание помочь ему так сильно, как прежде — любовь к Пьетро. Может, оба эти чувства родились из одного, глубоко спрятанного в моей душе желания: заботиться, защищать кого-то от всего мира.

Как мне хотелось, чтобы человек, разыгрывающий подобные шутки, появился здесь. Хотелось схватить его за руку, разоблачить, положить конец попыткам бередить старую рану.

Я хотела видеть Нэйпира прочно обосновавшимся в Ловат-Стейси, занимающимся тем делом, которое ему подходит, — хотела видеть его счастливым.

Он неожиданно посмотрел на меня и шепотом произнес:

— Кажется, вы действительно жалеете меня.

Ответить я не смогла, так переполняли меня чувства.

— Почему? — шептал он. — За что?

— Тише, — сказала я. — Привидение услышит нас и ускользнет. Не забывайте, мы здесь для того, чтобы его поймать.

— Сейчас для меня гораздо важнее узнать, почему вы жалеете меня.

— Несправедливо, — ответила я, — все было несправедливо. Один несчастный случай — и ваша жизнь сломана.

— Слишком сильно сказано, — заметил он.

— Вовсе нет, — настаивала я. — Слишком жестоко было обвинить вас… выслать из собственного дома.

— Далеко не у всех такая чувствительная душа.

Я рассмеялась. Уже не имело смысла дожидаться привидения. Мне стало казаться, что гораздо важнее — понять друг друга.

— Вы были так юны.

— Семнадцать лет — не так уж и мало. Я был достаточно взрослым, чтобы убить… а, следовательно, и достаточно взрослым, чтобы отвечать за свои поступки.

— Пожалуйста, не говорите, если это вас расстраивает.

— Разве может это не расстраивать? Брат лишился жизни по моей вине! Вот он… только что полный жизни, здоровья и сил… лежит мертвый. А вот я… и поныне здравствующий и бодрый, проживший уже тридцать лет жизни, отнятой у него. А вы советуете не расстраиваться.

— Но то был несчастный случай! Когда же, наконец, вы сами это осознаете? Да и все остальные?

— Какая горячность с вашей стороны! Прямо защитник в суде!

— И какое легкомыслие с вашей стороны к самому себе! Но если вы так сильно переживаете, значит, не обманываете меня.

— Счастлив, что вы так пылко меня защищаете. Как видите, зло иногда порождает добро.

Мы стояли рядом, и неожиданно он взял меня за руку.

— Благодарю вас, — сказал он.

— Следует сначала заслужить благодарность.

— Я не высказывал бы ее, если бы не считал заслуженной.

— Не вижу, чем я могла…

Его лицо почти вплотную приблизилось к моему, и он произнес:

— Тем, что вы сейчас здесь.

Я отозвалась смущенно:

— Может, мы пойдем? Привидения не вернутся, услышав, как мы здесь разговариваем.

— Мне теперь редко выпадает возможность поговорить с вами.

— Да… все изменилось… с тех пор, как Эдит… ушла.

— Очень изменилось. Вы полны сомнений. Да и как может быть иначе? Вы-то хоть сомневаетесь, а не уверены в моей виновности, как другие, уже осудившие меня. Вы и не станете этого делать, пока подозрения полностью не подтвердятся.

— Не смейте так думать! Мне отвратительны люди, скоропалительно осуждающие других. Разве можно знать все подробности, приведшие к несчастью… а именно мелочи часто играют роковую роль.

— Я о вас думаю, — сказал он. — Практически все время.

Я молчала, и он продолжал:

— Меж нами так много общего. Вы знаете, все считают, что я избавился от Эдит, и я не удивляюсь этому. Вскоре после свадьбы стало ясно, что наш брак безнадежен. Конечно же, я знал, она влюблена в священника, и, наверное, презирал ее за то, что она позволила выдать себя замуж; впрочем, себя я тоже презирал. Я пытался наладить нашу жизнь, но вел себя, конечно, неправильно. Я хотел превратить ее в женщину, которой мог бы восхищаться. Ее покорность и кротость раздражали меня… ее пугливость, вечные страхи. Мне нет прощения. Поведение мое было отвратительным. Но вы и сами знаете, какой я человек. Не скажешь, что достоин восхищения. Тогда зачем оправдываться?

— Я все понимаю.

— Надеюсь, понимаете также, что мне совершенно не хочется, чтобы ваше имя склоняли… особенно сейчас.

— А зачем его склонять? — спросила я довольно резко.

— Своими дурными мыслями… злым шепотком люди могут запачкать любую репутацию. Я должен доказать вам, да и всем остальным, что не имею отношения к исчезновению Эдит… по крайней мере, прямого.

— Вы хотите сказать, что косвенно все-таки виноваты в этом?

— Полагаю, да. Бедное дитя — а именно такой она и была — боялась меня. Все это видели и понимали. Вот потому меня и… заклеймили как убийцу Эдит.

— Не говорите так.

— А почему, если они правы? Думаю, вы первая согласитесь со мной, — полезно время от времени говорить правду. Я объясняю вам, почему следует приберечь свое сочувствие до лучших времен. Можете спросить совета у кого угодно, и вам скажут то же самое. Станут уверять, что попусту растрачиваете свое сострадание. И даже более того, станут предостерегать. Подумайте о том, что обстоятельства против меня. И разумно ли так долго находиться со мной в этой нечестивой часовне?

— Да будьте же серьезны! Ведь ситуация весьма серьезна.

— И я серьезен, как никогда. Вы в опасности. Вам, моя прекрасная, сдержанная вдовушка, грозит большая опасность.

— Какая и от кого?

— Вы действительно хотите знать?

— Разумеется.

Вместо ответа он повернулся и мягким движением обнял меня, прижав к себе так сильно, что я ощутила биение его сердца, а он, наверное, чувствовал мое. Лицо его прижалось к моему виску. Я думала, он поцелует меня, но он этого не сделал. Он просто держал меня в тесном объятии, а я не протестовала, потому что единственным и совершенно непреодолимым моим желанием было оставаться вот так с ним, как можно дольше.

Наконец я произнесла:

— Это… неразумно.

Тогда он горько рассмеялся и ответил:

— Именно это я и пытаюсь сказать. Весьма неразумно. Вы хотели узнать, почему вы в опасности, вот я и объяснил.

— И хотите меня от этой опасности уберечь?

— О нет. Я-то как раз хотел бы завлечь вас в нее прямиком. Но я, знаете ли, порочен. Мне хотелось бы, чтобы вы сами направились к этой опасности… зная о ней… видя ее… чтобы сами ее избрали.

— Вы говорите загадками.

— Загадками, ответ на которые мы оба хорошо знаем. — Можно и так выразиться. Я хотел бы сейчас высказать свои намерения, которые едва ли можно назвать честными. Давайте посмотрим в лицо действительности. Я убил брата…

— Настаиваю на соблюдении точности, — сказала я. — Вы застрелили брата случайно.

— …Когда мне было семнадцать. Из-за этого моя мать покончила с собой. Итак, на моей совести две смерти.

— Не согласна. Вас нельзя винить в этом.

— Милый защитник, — сказал он. — Милый вы мой, пылкий защитник. Там, в Австралии, как же мне хотелось вернуться домой… но, вернувшись, я понял, что желал невозможного. Я мечтал о том доме, каким он был до катастрофы. А как он переменился! Меня женили. Именно для этого, оказывается, я вернулся. Жена моя была ребенком… перепуганным ребенком, боявшимся меня, и я не виню ее. Она любила кого-то другого. Что могло получиться из такого брака. Едва женившись, я начал задумываться, а не лучше ли для всех было бы, останься я на ферме.

— Но вы любите Ловат-Стейси!

Он кивнул.

— Это ваш дом… здесь ваши корни.

— И лишиться их нелегко. Однако почему, интересно, я делаю за вас вашу работу — защищаю себя сам? Именно этого я делать и не должен. Меня нельзя защищать. Я застрелил брата. Такое забыть невозможно.

— Но вы должны…

— Пожалуйста, не настаивайте. Вы… лишаете меня силы духа. Еще никто и никогда не пытался сделать из меня героя.

— Я пытаюсь сделать из вас героя? Уверяю, у меня и в мыслях этого не было. Просто хочу, чтобы вы реально взглянули на вещи и поняли, как бессмысленно лить слезы над трагедиями прошлого, тем более, если это случайность, которая могла произойти с кем угодно.

— Ну нет, — заявил он. — Разве это могло произойти, например, с вашим приятелем Годфри Уилмотом?

Я была обескуражена, и он это понял. Все-таки как глубоко мы понимали друг друга!

— Такое могло произойти с кем угодно, — настаивала я упрямо.

— А вы слыхали, чтобы это случалось еще с кем-нибудь, кроме меня?

— Нет, но…

— Вот именно что нет. А тут возникает Годфри Уилмот, весьма подходящий молодой человек, который может предложить так много. Возможно, уже и предложил и к нему отнеслись благосклонно.

— Очень жаль, что на свете так много людей, склонных к скоропалительным выводам.

— Из этих слов, очевидно, следует, что официальной помолвки еще не было.

— До чего же неприятно, когда все вокруг пытаются выдать тебя замуж за человека, с которым ты всего-навсего в дружеских отношениях.

— Людям нравится считать себя пророками.

— Да и пусть их, лишь бы меня оставили в покое со своими пророчествами.

— Вы никогда не думали о втором браке? Это потому, что все еще думаете о своем прежнем муже. Но вы уже изменились, — добавил он ласково. — Я замечаю перемены. Знаете, вы стали чаще смеяться и, по-моему, обрели стимул к жизни. Это Ловат-Стейси дал его вам.

Я промолчала, и он продолжал:

— Как же вы могли так долго заботиться о нем, если столь быстро позабыли?

— Позабыла! — воскликнула я пылко, — я никогда не забуду Пьетро.

— Но ведь уже готовы строить новую жизнь. Или его призрачная тень и там останется с вами… третьим? Он ведь с каждым годом будет становиться все совершеннее. И никогда не состарится. Кто же сможет с ним соперничать?

Я вздрогнула и сказала:

— Ночью уже холодно. У меня, похоже, совсем промокли ноги.

Он наклонился и снял туфлю с ноги, задержав ее в руке.

— Надо было надеть что-нибудь поплотнее, а не эти тапочки.

— Времени не было. Очень хотелось поймать “привидение”.

— Вы решили узнать, кто задался целью не позволить смерти брата стереться из памяти людей?

— Именно.

— Вы очень любопытная молодая особа.

— Боюсь, вы правы.

— Такая порывистая!

— И это верно.

— Однажды в вас уже возникал порыв. Возможно, придется пережить еще один. — Он надел туфлю мне на ногу. — Вас слегка знобит. Это из-за прохладного воздуха? Вот о чем хотел бы я знать. Однажды вы приняли решение, и с общепринятой точки зрения оно было глупым: отказались от своей карьеры… ради мужчины. Поступив так, вы, наверное, потом пережили немало душевных мук. Да?

— Нет.

— И вам не пришлось бороться с собой?

— Нет.

— Неужели считали это свое решение правильным… и единственным?

— Да.

— Но теперь жалеете об этом?

— Я ни о чем не жалею.

— Однажды вы приняли очень смелое решение, — он говорил почти горестно. — Интересно, рискнули бы еще раз?

— Не думаю, что сильно изменилась.

— Возможно, мы узнаем, насколько вы изменились. Но я рад, что ни о чем не жалеете. Те, кто сожалеет о прошлом, часто, в действительности, жалеют самих себя, а такая жалость — малопривлекательное качество. Я стараюсь ее избегать.

— Что ж, вы преуспели.

— Боюсь, иногда мне все-таки бывает жаль себя. И тогда я говорю себе: “Все могло быть по-другому, если бы…” А с тех пор как вы появились здесь, повторяю все чаще. У нас появилось так много общего, — сказал он. — Эдит, бедняжка Эдит… ее смерть оказала гораздо большее влияние, чем ее жизнь.

— Смерть, — переспросила я резко.

— Я думаю о ней как о мертвой. Ага, в вас сразу заговорили подозрения. Вы сомневаетесь! А еще недавно… Хотя нет, вы сомневаетесь именно так, как мне нужно. А я хочу однажды сказать себе: несмотря на все ее сомнения… Тогда увидите, что это было ослепление, уже испытанное вами однажды.

Я торопливо прервала его:

— Должна признаться, что слышала вашу ссору с отцом… частично. Я слышала, как он говорил, что намерен отослать вас.

— А я ответил, что не собираюсь уезжать.

— А через некоторое время я случайно сыграла пьесу, которую кто-то подложил в выбранные им ноты.

— И вы думаете, что это — я.

— Только если сами признаетесь.

— Тогда я признаюсь, что не делал этого. И вы мне верите?

— Да, — ответила я. — Я верю.

Он взял мою руку и поцеловал.

— Пожалуйста, — сказала я, — прошу вас, всегда говорите мне правду. Я намерена помочь вам и должна знать правду.

— Вы делаете меня исключительно счастливым, — сказал он, и я была глубоко тронута его словами, а еще больше — тоном; такого проникновенного, мягкого голоса я у него никогда не слышала.

— Вот именно этого я хочу, — ответила я порывисто и торопливо добавила: — Мне пора возвращаться.

Я уже повернулась, чтобы уйти, но он подошел ко мне и неожиданно сказал:

— Между нами всегда была связь. Обоих не отпускает прошлое. Я убил брата, а вы любили — неразумно и слишком сильно.

— Не считаю, что любить — неразумно и что можно любить слишком сильно.

— Значит, вы не согласны с поэтом?

— Не согласна. Уверена, нельзя слишком сильно любить… слишком много отдать… потому что самая большая радость в жизни — любить и отдавать.

— Больше, чем любить и получать?

— Да, уверена.

— Тогда, вы, наверное, были счастливы.

— Была.

Мы шли по лугу, а впереди неясно вырисовывался сад.

— Итак, — заключила я, — привидения мы не обнаружили.

— Нет, — ответил он, — но, возможно, обнаружили что-то гораздо более важное для нас обоих.

— Спокойной ночи.

Я оставила его стоять, а сама поскорее вошла в дом.

Глава пятая

Я заглянула к миссис Линкрофт в гостиную сказать, что не иду сегодня в школу, а Сильвия, которая уже поправилась, придет к нам на занятия вместе с девочками.

Дверь была полуоткрыта, и я легонько постучала. Никто не ответил, тогда я тихонько позвала миссис Линкрофт по имени и, открыв дверь пошире, заглянула в комнату.

К моему удивлению, она сидела за столом и читала газету.

— Миссис Линкрофт, — спросила я, — с вами все в порядке?

Она подняла голову, и я обратила внимание, что она бледна, а глаза мерцают непролитыми слезами.

Однако почти сразу выражение ее лица изменилось, и она снова стала сама безмятежность.

— О, миссис Верлен, входите же, входите.

— Вы хорошо себя чувствуете? — спросила я, войдя.

— О… м-м-м… да. Просто немного хочется спать. Минувшей ночью плохо спала.

— О, голубушка, простите. Что-нибудь случилось?

Она пожала плечами.

— Я уже годами не сплю нормально.

— Это очень плохо. Надеюсь, вы ничем не встревожены?

Она обеспокоенно взглянула на меня и положила руку на газету, как бы желая закрыть ее от меня.

— Встревожена? А… нет, разумеется, нет.

Сказано слишком горячо, подумала я.

Она рассмеялась, но и смех прозвучал нарочито.

— С тех пор как я вернулась сюда, жизнь моя протекает вполне спокойно и удобно. Беспокоиться не о чем. Не могу и выразить, какая радость иметь ребенка.

— Могу себе представить. Однако женщине трудно воспитывать ребенка. — На ее щеки вернулись обычные бледные краски, и я продолжала: — А вам это удалось замечательно.

— О, милая моя Алиса. Я не хотела, чтобы она появлялась на свет, но когда она все-таки появилась… — Неожиданно она добавила: — Я знаю, Алиса сообщила вам, кто ее отец. Она мне призналась. По-моему, она готова этим хвастать. Хотя и винить ее трудно. Конечно, ничего хорошего в том, что она узнала, но такие вещи трудно сохранить в тайне… особенно при такой девочке, как Алиса. Она, по-моему, просто чувствует правду.

— Думаю, она гордится своим происхождением, а это лучше, чем его стыдиться.

— Гордиться особенно нечем, — сказала миссис Линкрофт. Она опять положила руки на газету. — Полагаю, вы понимаете, как происходят подобные вещи, вы женщина светская, миссис Верлен, жили за границей, много путешествовали… Мне бы не хотелось, чтобы вы слишком строго судили меня… или сэра Вильяма. Он был не очень-то счастлив в браке, я утешила его, как могла. Не знаю, как все случилось, но думаю, в этом нет ничего удивительного.

— Конечно, — сказала я. Мне показалось, что она говорит только потому, что никак не может остановиться.

— Моя мать говаривала, что в каждом крылечке есть скользкий камешек. Она из Шотландии, и у них бытует такая поговорка. Она означает, что любой из нас может поскользнуться, если не будет осторожен. И отчасти это верно.

— В ней житейская мудрость.

— Я была очень молода, когда приехала. Несколько месяцев служила гувернанткой, а затем стала компаньонкой леди Стейси. В мои обязанности входило сидеть с ней, читать, причесывать. Работа спокойная, потому что леди была такой мягкой, кроткой… иногда это даже плохо. Она чем-то напоминала Эдит. Наверное, поэтому и сэр Вильям был без ума от Эдит.

Слушая, я представила себе молодую красивую женщину, — а она, конечно же, была красива, прежде чем поблекнуть и стать такой грустной, как сейчас, — очень привлекательную, со стройной, гибкой фигурой, красивым лицом с глубоко посаженными серо-голубыми глазами. И Изабелла Стейси… мать двоих мальчиков, обожаемого Бью и Нэйпира, которому никогда и ни в чем не удавалось сравняться с братом. У Изабеллы, возможно, затаилась горечь, потому что ей пришлось оставить ради брака карьеру. Однако и любовь мужа сохранить не удалось поскольку здесь появилась эта красивая женщина, ставшая служанкой, в которую влюбился сэр Вильям.

Она между тем продолжала:

— Я находилась здесь, когда случилось несчастье. Тот день мне никогда не забыть.

— Каким тогда был Нэйпир? Несчастье, наверное, сильно его изменило.

— Обычным мальчиком. Конечно, совершенно терялся в сравнении со своим старшим братом, и его едва замечали. Звали мы его Нэпом. Нэп был немножко диковат… как, впрочем, большинство мальчишек. Думаю, он прошел через все неприятности, какие обычно достаются на долю мальчишки. Он едва вытянул экзамены в школе, а Бью сдал их блестяще. Бью был неотразим; он учился прекрасно и пользовался всеобщей любовью и доверием. По самой своей природе он был солнечным, радостным, ничто не могло смутить его ясности. Я никогда не видела, чтобы он вышел из себя, а вот у Нэпа часто бывали резкие перепады настроения. Может, его сжигала зависть… из-за постоянных и всегда безуспешных стараний сравняться с Бью. Думаю, именно поэтому его так жестоко обвинили. Сэр Вильям никогда не верил, что произошел только несчастный случай.

— Какая несправедливость!

— Жизнь вообще несправедлива. Именно тогда цыганка объявила о своей беременности и что виноват в этом тоже Нэйпир. К тому времени уже было решено, что он должен уехать.

— Значит, состояние цыганки открылось еще до его отъезда?

Она кивнула.

— Я тоже сочла за благо уехать. Положение стало невыносимым. Леди Стейси была убита горем, я решила не увеличивать сложности своим присутствием, вот и уехала. К тому же почувствовала, что у меня будет ребенок. К счастью, старый друг, знавший о моем положении, не оставил нас и вскоре женился на мне. Я надеялась зажить тихой спокойной жизнью; ребенок так никогда бы и не узнал, что мой муж — не отец ей. А потом леди Стейси убила себя.

— Какая ужасная трагедия!

— Все происходящее тогда походило на серию взрывов. Каждая следующая трагедия так или иначе была связана с предыдущей. Потом Алиса появилась на свет, а муж умер. Я оказалась в отчаянном положении. Денег не было, но был ребенок, требовавший забот. Тогда я написала сэру Вильяму и рассказала о своих затруднениях. Он предложил мне вернуться на то место, которое я занимаю и посей день, и это была большая удача. Мне так повезло, как редко везет: можно и работать, и воспитывать ребенка.

Я кивнула.

— Благодаря сэру Вильяму я получила возможность не разлучаться с Алисой, а когда родилась Аллегра и была оставлена матерью, я смотрела за ними обеими. Потом в доме появилась Эдит, и я поняла, как нужна здесь. Какое это утешение за все грехи прошлого! Вы-то понимаете, миссис Верлен.

— Не представляю, что бы все делали без вас.

— И зачем только я вам докучаю своей историей?

— Ну что вы, меня тронул ваш рассказ.

— Да-да, вы так интересуетесь людьми. Я это часто замечала. Мало кто проявляет такое участие, как вы.

— А разве можно иначе?

— Пожалуй, ничего, что так разболталась с вами. Со мной это не часто случается. Хотите кофе?

— С удовольствием.

Она вышла сварить кофе, а я из любопытства заглянула в газету: мне показалось, что именно газетное сообщение так расстроило ее.

Большое место в газете занимал вотум недоверия правительству; затем шло сообщение о том, что на Брайтонском направлении столкнулись два поезда; некая миссис Бринделл попалась на том, что учила свою семнадцатилетнюю дочь воровать в магазине; один человек сбежал из тюрьмы, а другой — из сумасшедшего дома; миссис Линтон, семидесяти лет, вышла замуж за мистера Грея, семидесяти пяти лет. Линтон! — подумала я. — Хотя это совсем не похоже на Линкрофт.

Нет, решила я, ничего такого в газете нет. Наверное, она и в самом деле плохо спала ночью.

Когда мы, наконец, уселись пить ее чудесный кофе, она выглядела такой же уравновешенной, как всегда.

Уходя, я попросила разрешения взять газету.

— Ради Бога, — ответила она. — В ней нет почти ничего интересного.

Алиса сидела за столом в классной и вслух читала газету, — ту же, которую я взяла у ее матери. Аллегра слушала вполуха, рисуя на промокашке лошадей. Сильвия, пришедшая на урок музыки, грызла ногти, мечтательно уставясь в пустоту. Я пришла собрать ноты и дать Сильвии задание. Алиса подняла голову, улыбнулась мне и продолжала читать.

— “Миссис Линтон и мистер Грей знакомы уже шестьдесят лет. Они влюблены друг в друга с детства, но их чистая любовь столкнулась с препятствиями, и им так и не удалось соединиться в молодости. Но теперь эта романтическая история пришла…”

— Подумать только, женятся в семьдесят пять лет, — сказала Аллегра. — Уж пора о смерти думать.

— Разве кому-то может прийти в голову, что ему пора умирать? — спросила Сильвия.

— Конечно, нет, но может, некоторые просто знают, что наступил их срок, — прибавила Алиса.

— Кто это может сказать, что наступил его срок? — спросила Аллегра.

— Когда человек умирает, понятно, что наступил его срок, — отпарировала Алиса. — Но послушайте дальше: “Гарри Террол, по кличке “Джентльмен” “очередной раз сбежал из Бродмура, где находился последние восемнадцать лет. “Джентльмен” Террол — маньяк-убийца”.

— А что это значит? — спросила Аллегра.

— Это значит, что он убивает людей.

— И он сбежал?

— Да, он на свободе. Вот что еще тут сказано: «“Джентльмен” Террол чрезвычайно опасен, потому что отличается необыкновенным обаянием и на первый взгляд совершенно нормальным поведением. Он чрезвычайно привлекателен, особенно в глазах женщин, которые потом становятся его жертвами. Он сбегал уже дважды и во время одного из таких пребываний на свободе убил мисс Анну Хэссок. Это человек лет сорока пяти на вид, с прекрасными манерами, благодаря которым он и заслужил свою кличку». “Джентльмен” Террол, — вздохнула Алиса. — А что, если он явится сюда?

— Мы сможем его опознать, — вмешалась Аллегра, — если увидим человека с хорошими манерами…

— Например, как у мистера Уилмота, — прибавила Алиса.

— Вы думаете, что мистер Уилмот?.. — начала Сильвия, пораженная ужасом.

— Глупости! — фыркнула Аллегра. — Этот человек только что сбежал, а мистер Уилмот здесь уже тысячу лет. И кроме того, мы же знаем, кто такой мистер Уилмот. К нему все относятся, как к рыцарю и будущему епископу.

— Звучит, как в шахматной партии, — заметила Алиса. — Но “Джентльмен”, наверное, все же похож на мистера Уилмота, только старше. Например, как отец мистера Уилмота, если только у “Джентльмена” есть отец. Хотя, конечно же, есть. Но все это очень неприятно. Представьте, как “Джентльмен” рыщет вокруг в поисках жертв…

— Может, Эдит и оказалась одной из них, — предположила Аллегра.

За столом мгновенно воцарилось молчание.

— А эта… как ее… мисс Брендон, — добавила Сильвия, — может, и она тоже…

— Тогда он, наверное, уже появился здесь, — прошептала Аллегра, оглядываясь через плечо.

— Но куда он дел их тела? — вскричала Алиса.

— Чего проще! Он их зарыл.

— Где?

— В роще. Помните, мы видели…

— Девочки, разговор становится крайне неприятным, — вмешалась я. — И подобная болтовня — не более, чем пена и пузыри.

— Пена и пузыри, — повторила Аллегра, хихикая.

— Вы болтаете несусветную чушь, которую вывели из газетной заметки.

— Однако поначалу она вам вроде бы нравилась, миссис Верлен, — произнесла Алиса притворно застенчиво. — Вы не остановили нас, пока мы не заговорили о роще.

Алиса и Аллегра сидели поглощенные какой-то книгой.

Я подошла ближе и увидела журнал мод, открытый на странице с платьями для девочек.

— Мне нравится это, — воскликнула Аллегра.

— Слишком вычурное.

— Для тебя — конечно, ты же предпочитаешь примитивные вещи.

Алиса улыбнулась мне.

— Нам обещают опять сшить новые платья, вот и выбираем фасоны. Мама говорит, с этим мы справимся. Нужно съездить в Лондон, купить материи. Мы туда ездим раз в год.

Я подсела к ним, и мы стали вместе рассматривать фасоны и обсуждать материи, которые подошли бы им.

Мы встретились с Годфри, как всегда, на кладбище, у склепа Стейси. С того дня, как прямо из травы выскочила цыганка, это место уже не казалось мне таким уединенным, и более того, все время чудилось, что за мной неотступно следят. Признаться, после пожара меня часто охватывала тревога, стоило оказаться в уединенном месте. То было естественным следствием мучивших меня сомнений и подозрений.

Годфри шел навстречу. Внешности он, безусловно, самой обаятельной, и я тут же вспомнила об этом “Джентльмене” Терроле. Какая чушь! Из-за легкомысленной болтовни девочек ставить Годфри на место сбежавшего маньяка-убийцы!

Он показался мне задумчивым.

— Привет, — сказала я, — что-нибудь случилось?

— Случилось? А что могло случиться?

— Вы как будто задумались.

— Да нет, я ходил на раскопки. Тамошние мозаики очень интересны… этот повторяющийся рисунок. Не могу понять, что он означает.

— Да просто орнамент!

— Ну, кто знает! Он может пролить новый свет на историю римлян.

— Понятно…

— Не надо так разочарованно! Все, действительно, очень интересно. Взгляните только, и сами убедитесь. Правда, камни обесцветились, и рисунок плохо виден, но что он одинаков по всей мостовой и в ванных — могу сказать совершенно определенно.

— Ни разу там не была с тех пор.

— Знаю. Конечно, вам не хочется туда идти. Но я думал о Роме.

— И что же?

— Предположим, она обнаружила там что-то, что могло перевернуть существующие в современной науке о прошлом представления, и поделилась своей находкой с кем-нибудь…

— Вам никак не расстаться со старой версией о завистливом археологе.

— Не следует ее отбрасывать, пока не доказано, что она неверна.

— Но она не объясняет исчезновения Эдит.

— А вы по-прежнему связываете два исчезновения. И тоже можете ошибаться.

— Но каково совпадение!

— Они случаются сплошь и рядом.

— Интересно, приходила ли Рома сюда… на это кладбище, — сказала я невпопад.

— А зачем? Здесь ведь не может быть археологических находок.

Я оглянулась.

— Вы что-то нервничаете сегодня. Отчего?

— Меня не покидает странное ощущение, что за нами следят.

— Здесь нет никого, кроме мертвецов. — Он взял мою руку и сжал ее. — Бояться нечего, Каролина.

Улыбка его означала: пока я здесь, ничего не может случиться. И я подумала, насколько же он прав, и опять ясно представила себе будущее, о котором часто думала: мир, безопасность, надежность. Но так ли мне это нужно?

Возможно, и он не был в этом уверен. Ему порывы не свойственны. Он мог ждать, пока наша дружба не разовьется во что-то большее, но никогда не станет форсировать события. Вот почему, когда он принимал решение, оно было правильным… но с его точки зрения.

— Наверное, я как-нибудь прогуляюсь туда и взгляну на орнамент.

— Да, пожалуйста.

Мы медленно направились в сторону кладбищенских ворот и обнаружили… миссис Рендолл. Она была похожа на ангела мести, но тем не менее нежно улыбнулась Годфри. Меня она намеренно не замечала.

Я оставила их вдвоем.

Я прогуливалась около римских ванн и так ясно представляла себе Рому, что видела ее будто наяву. С каким восторгом она когда-то показывала мне все!

Мне не хотелось смотреть на сгоревший домик, но взгляд помимо воли тянулся туда. Он выглядел зловещим — почерневший остов, как и часовня в роще.

В тот день ощущение присутствия Ромы не отпускало меня. Казалось, она хочет что-то сообщить. Надо мной нависла опасность. Я чувствовала это каждым своим нервом. Я старалась освободиться от этого чувства, но все же не следовало приходить сюда. Слишком близко я оказалась к тому месту, где пережила ужасное потрясение. Слишком уединенным было оно, и слишком много здесь теней прошлого.

Держи себя в руках, одернула я себя. Не позволяй разыграться своему воображению. Повнимательнее вглядись в мозаику и попытайся разгадать ее тайну.

Цвета были тусклыми. Жестокое Время не пощадило их. Милая Рома, как она старалась вернуть меня к жизни, когда умер Пьетро, и как верила, показывая мозаику и знакомя со своими друзьями-реставраторами, что археология может стать для меня убежищем от всех тревог. Вне сомнений, мозаичная картина, включала в себя когда-то рисунок, так заинтересовавший Годфри.

И тут словно услышала аплодисменты Ромы! Я помогала им реставрировать мозаику. Нужно как можно скорее сообщить об этом Годфри.

Я направилась прямо в школу.

Но как дать ему знать, что я здесь? К счастью, одна из вечно напуганных служанок чистила медный молоточек у входа, и дверь была открыта.

— Миссис Рендолл — в кладовке, — сообщила она, хотя я не спрашивала.

— Все в порядке Джейн, — сказала я. — Мне просто нужно подняться в класс. Я забыла там ноты.

Я поднялась в класс, где Годфри давал урок латыни. Увидев меня, он сразу насторожился.

Девочки удивленно смотрели на меня. Я знала, что они очень наблюдательны.

— Кажется, здесь остались мои ноты, — проговорила я, направляясь к шкафу, в котором держала сборник начальных упражнений по музыке.

— Могу чем-нибудь помочь? — Около меня, спиной к девочкам, стоял Годфри.

Раскрыв книжку, я написала на ней карандашом: “Через десять минут на кладбище”.

— Это то, что вы искали? — спросил Годфри.

— Да. Прошу прощения за прерванный урок, но это было необходимо.

Я вышла из комнаты, ощущая на своей спине взгляд трех пар глаз. Быстро, вниз, через зал, пока миссис Рендолл не вышла из кладовки, — и к кладбищу.

Менее чем через десять минут подошел Годфри.

— Возможно, придаю этому слишком большое значение, но я кое-что вспомнила. Во время моего приезда сюда к Роме, археологи восстанавливали фрагменты мозаики, с огромными предосторожностями из-за ее чрезвычайной хрупкости. Я им помогала, так, по мелочи, но было очень интересно.

— Да, да, — проговорил он, рассеивая мои сомнения в важности того, что я рассказывала.

— Так вот, мне кажется, мозаика и ваш орнамент — единое целое. Нет, я почти уверена в этом.

— Нам нужно на нее взглянуть, — сказал он.

— Но где она?

— Если им удалось сложить фрагменты в единую картину, она должна теперь находиться в Британском музее. Мы должны при первой же возможности увидеть ее.

— Когда сможете поехать?

— Если я возьму выходной, пойдут ненужные разговоры. Как насчет вас? Ведь вы здесь уже довольно давно, а выходного еще не брали, не так ли?

— Да, но…

— Я не успокоюсь, пока один из нас не поедет.

— По-моему, миссис Линкрофт скоро собирается везти девочек в Лондон купить материал на платья.

— Вот вам и случай. Вы отправляетесь с ними и, пока они покупают ткани, идете в Британский музей и пытаетесь найти мозаику.

— Хорошо, так и сделаю, если у вас ничего не получится раньше.

— По-моему, это шаг вперед, — сказал Годфри, а его глаза сверкнули радостью.

Он вернулся в класс, а я заторопилась в Ловат-Стейси, где миссис Линкрофт встретила меня в зале словами:

— Вы сегодня позднее обычного.

— Мне пришлось вернуться, — я взмахнула книгой, и она выскользнула из рук. Миссис Линкрофт подняла ее, и я увидела раскрытую надпись: “Через десять минут на кладбище”. Заметила ли она?

Мы отправились в Лондон поездом, и девочки были очень взволнованы.

— Как жаль, — сказала Алиса, — что Сильвия не смогла поехать.

— Ей никогда не разрешают самой выбрать себе материю на платье, — заметила Аллегра.

— Бедняжка Сильвия! Как мне ее жаль, — сказала миссис Линкрофт, вздохнув.

Я знала, что она думает о происхождении сидящих рядом девочек, странном и даже драматическом; и все-таки у них есть дом, более счастливый, чем у Сильвии, родившейся в нормальной семье. Я вспомнила ее замечание о скользком камне и подумала: эта женщина сделала все возможное, чтобы искупить грех молодости.

— К сожалению, — продолжала Алиса, — миссис Верлен, не собирается покупать себе ткань на новое платье.

— А может быть, собирается, — предположила миссис Линкрофт.

— Она пойдет в Британский музей, — заявила Аллегра, внимательно наблюдая за мной. — Я слышала, как вы говорили мистеру Уилмоту, миссис Верлен, — прибавила она.

— А, — пробормотала я, застигнутая врасплох. — Да, хотелось заглянуть туда. Раньше я жила поблизости и часто заходила в музей.

— Потому что ваш отец был профессором, — продолжила Алиса. — Думаю, он заставлял вас усердно трудиться, потому-то вы так хорошо играете на фортепьяно.

Она взглянула на Аллегру, которая сказала:

— А я бы тоже хотела пойти в Британский музей. Давайте все вместе пойдем.

Это повергло меня в такое смятение, что я не нашлась сразу с ответом. Потом произнесла:

— Мне казалось, вам не терпится выбрать новый материал.

— Но у нас же бездна времени, мама, — взволнованно воскликнула Алиса. — Иногда мы заходим в парк. Но сегодня я предпочла бы пойти в Британский музей.

Миссис Линкрофт ответила:

— Думаю, у нас найдется свободное время. А что вы предлагаете, миссис Верлен?

— О, я не хочу ничего навязывать.

— Едва ли мне можно что-либо навязать, — ответила она с улыбкой. — И вот как мы поступим. Сначала пойдем прямо в музей, потом пообедаем в отеле Брауна, а уж после этого отправимся выбирать материю и домой вернемся пятичасовым поездом.

Из огня да в полымя — так это называется. Глядя на пробегающие за окном поля и кусты в пене цветов, я пыталась придумать, как заставить их отказаться от намерения пойти в музей, не выдавая своего беспокойства. Как же Аллегре удалось услышать мой разговор с Годфри? Наверное, мы потеряли осторожность.

В конце концов, я поняла, что ничего не остается, как взять их с собой в музей, а там “потеряться”, возвратившись в римский отдел.

Но удача в тот день от меня отвернулась. Едва мы отпустили кэб, привезший нас от вокзала к музею, как чей-то голос окликнул меня по имени. К счастью, я ушла вперед от своих спутниц и быстро пошла навстречу мужчине, в котором признала коллегу отца.

— Как ужасна участь вашей сестры, — сказал он после слов приветствия. — Так что же все-таки случилось?

— Мы… не пытались выяснить.

— Огромная утрата, — продолжал он. — Мы всегда говорили, что Рома Брендон пойдет даже дальше своих родителей. Бедная Рома…

Какой у него громкий голос! Миссис Линкрофт подошла уже достаточно близко, чтобы слышать каждое слово, а вот девочки вроде бы не прислушивались. Алиса стояла ко мне спиной, показывая Аллегре что-то на дороге. Но миссис Линкрофт, наверное, слышала.

— Вы должны к нам как-нибудь заглянуть. Адрес все тот же.

— Спасибо, — произнесла я, — спасибо.

Он приподнял шляпу, поклонился и ушел.

— Я никогда здесь раньше не была, — проговорила миссис Линкрофт. — Мы совершенно не пользуемся возможностью посещать прекрасный музей, не так ли?

Мое сердце бешено колотилось. Может, она и не слышала ничего и мне только показалось, что он говорил слишком громко. Она находилась не так близко от нас, да и голова ее занята выбором ткани.

— Да, — ответила я с дрожью в голосе. — Вы правы.

— Вот и воспользуемся сейчас этой возможностью, — Алиса с Аллегрой подошли к нам. Как здесь торжественно! Как важно!

Они шли рядом, ахая и отходя на каждом шагу. Вспомнились старые добрые времена, когда я часто приходила сюда: мои родители были убеждены, что самое большое удовольствие их ребенок может получить именно в этих стенах.

Мне все-таки удалось от них сбежать. Когда они сгрудились над освещенным манускриптом двенадцатого века, я быстро и бесшумно проскользнула по каменному полу. И вот уже здесь, где столько раз бывала с Ромой.

Я спросила музейного смотрителя, где найти реликвии из раскопок в Ловат-Стейси, и тут же получила ответ.

К моей великой радости, нужная мозаика находилась среди прочих реликвий. Та самая, так похожая на разбитый и истертый фрагмент, который мы с Годфри внимательно рассматривали. В музее была даже не одна мозаика. Вот это для меня новость! Рома говорила только об одной, но, возможно, результат работы оказался столь удачным, что Рома решила попробовать восстановить и другие. В витрине лежало отпечатанное пояснение, описывающее как мозаики, так и технику реставрации. На первой изображалась фигура, похожая на человеческую, но без ног, стоявшая на паре обрубков, которые, как я поняла, и должны означать ноги. Руки фигуры вытянуты вперед, словно она пыталась схватить что-то. Я взглянула на вторую мозаику. Изображение на ней не такое четкое, и местами зияли пустоты, заполненные чем-то вроде цемента; но на ней у человека ног не было по колени. Тогда я поняла, что он в чем-то стоит, потому что в последней мозаике видна только голова, человек погребен заживо в этом чем-то.

Я не могла отвести глаз от жутких сцен.

— Ой, да вот они, — произнес голос рядом со мной. Обернувшись, по обеим сторонам от себя я обнаружила Аллегру и Алису.

— Их нашли на раскопках близ Ловат-Стейси, — еле вымолвила я.

— Тогда это тем более интересно, правда? — спросила Алиса.

К нам подходила миссис Линкрофт.

— Посмотри, мама, — обратилась к ней Алиса, — посмотри, что отыскала миссис Верлен.

Миссис Линкрофт едва взглянула на мозаики.

— Очень милы, — сказала она.

— Да ты же не рассмотрела как следует! — воскликнула Алиса. — Они ведь из наших мест.

— Что? — миссис Линкрофт присмотрелась повнимательнее. — Подумать только! — Она виновато улыбнулась. — А теперь, кажется, пора подумать и об обеде.

Пришлось согласиться. Свою задачу я выполнила, хотя, возможно, и не так успешно, как хотелось бы. Но мне есть что рассказать Годфри.

Выйдя из музея, мы в кэбе поехали в отель Брауна; по дороге девочки весело болтали о том, что они будут есть и какую материю выберут.

Когда мы выходили из кэба, то услышали, как мальчишки-газетчики громко кричат: «“Джентельмен” Террол пойман! Маньяк обезврежен»!

— Ведь это же о нашем “Джентльмене” Терроле, — сказала Алиса.

— Что ты имеешь в виду под словом наш? — резко спросила миссис Линкрофт.

— Мы говорили о нем, мама. И решили, что он немножко похож на мистера Уилмота.

— А с чего бы это?

— Потому что он — джентльмен. Мы решили, что он должен быть внешне точно как мистер Уилмот, правда, Аллегра?

Аллегра кивнула.

— Вам не следует думать о подобных вещах, — голос миссис Линкрофт был необычно суров, и Алиса покорно умолкла.

Никто из них не говорил о мозаиках. И, что еще более утешало меня, не заметно, что они слышали тот мой разговор около музея. Моя уверенность стала постепенно возвращаться, а к тому времени, когда мы купили материю и были готовы ехать домой, я вовсе решила, что тайна моя сохранена.

Годфри очень взволновало мое открытие в музее.

— Уверен, в этом заключается разгадка тайны, — заявил он.

Мы проходили мимо трех ванн, и он остановился еще раз присмотреться к мозаике, будто был уверен, что чем дольше на нее смотрит, тем быстрее обнаружит скрытый в рисунках смысл.

— Неужели вы полагаете, что они не обнаружили бы ответ, лежи он на поверхности? — спросила я.

— Кто, археологи? Им могло просто не прийти в голову. Но я чувствую, что смысл в этих рисунках есть.

— И как вы намерены действовать? Отправиться в Британский музей, а затем выложить полиции свои смутные предположения?

— Там, скорее, посмеются надо мной.

— Хотите сказать, посмеются тому, что сами не обнаружили этого раньше? Ваш вариант завистливого археолога, конечно, забавен, но ни на йоту не приближает к решению загадки исчезновения Ромы.

Я услышала легкое предупреждающее покашливание и, обернувшись, увидела идущих к нам девочек.

— Мы решили посмотреть мозаики, — объявила Алиса. — Мы их видели в музее, миссис Верлен показывала.

— Мне понравилась та, где только одна голова видна, — сказала Аллегра. — Как будто человеку голову отрубили и положили на землю. Она самая ужасная.

— А мне от нее прямо дурно делается, — заметила Алиса.

Годфри выпрямился и стал внимательно всматриваться в море.

Я поняла, что он хочет переменить тему разговора, потому что он неожиданно произнес:

— Какое море ясное и спокойное. Говорят, это к дождю.

— Совершенно верно, — подтвердила Алиса. — Когда на Гудвинах видны мачты, это, как правило, к дождю.

Годфри даже затаил дыхание; он, казалось, забыл о девочках.

— Меня только что осенило, — пробормотал он. — Эти мозаики… на них ведь изображено, как человека хоронят заживо.

— Вы хотите сказать, как человек тонет в зыбучих песках?

Годфри воодушевился.

— Наверное, это что-то вроде предостережения. Приговоренного отводили в Гудвины, где его медленно поглощали пески.

— Вряд ли это было возможно. В те времена здесь, наверное, и песков-то таких не существовало.

— Не думаю. Но могли быть другие.

— Где же?

— Да где угодно, — он неопределенно махнул рукой. — Только теперь я уверен: на рисунках изображена казнь песками.

— Мне это кажется… ужасным, — произнесла Сильвия, содрогнувшись. — Только представьте себе, что вас…

Годфри от восторга даже покачивался на каблуках. Я еще никогда не видела его таким возбужденным.

— Сильвия, не будь ребенком, — с упреком сказала Аллегра.

— Не следует заставлять мисс Клент ждать, — сказала Алиса и тут же пояснила мне: — Мисс Клент хочет сегодня же раскроить нам платья.

— Ах, Боже мой, — вздохнула Аллегра. — Как жаль, что я взяла этот лилово-малиновый цвет. Яркое бордо было бы куда лучше.

— Я же тебе говорила, — мягко упрекнула ее Алиса. — Но в любом случае, не стоит задерживать мисс Клент.

И они убежали, оставив нас с Годфри обсуждать его последние выводы относительно мозаик.

— Алиса написала рассказ о мозаике, — объявила Аллегра. — По-настоящему хороший.

— Ну что ж, весьма похвально, — сказала я. — Хотя бы этот ты должна показать мне, Алиса.

— Пока я им не удовлетворена.

— Но Сильвии и Аллегре ты его уже прочла.

— Потому что проверяла на них, какое он производит впечатление. И, потом, они же еще дети… А взрослые более критически отнесутся к моим сочинениям, правда?

— Почему ты так решила?

— А разве не так? У них гораздо больше жизненного опыта, а нам еще так многому надо учиться.

— Значит, ты не покажешь мне этот рассказ?

— Ну почему же, покажу… когда-нибудь… когда буду им совсем довольна.

— Он о человеке в зыбучих песках, — сказала Аллегра.

Алиса вздохнула и осуждающе взглянула на Аллегру, которая только сердито повела плечами.

— Я думала, ты им гордишься, — сказала она.

Алиса сделала вид, что не слышит, и обратилась ко мне.

— Он о римлянах, — начала она. — Если кто-то совершил проступок, его бросали в зыбучие пески, которые медленно поглощали его, пока он совсем не тонул. Все происходило о-о-очень медленно. Именно в этом состоял смысл казни. Некоторые пески быстро засасывают, а эти — медленно… мучения удлиняются. Пески надвигаются и захватывают жертву постепенно… она не может выбраться. Вот так римляне использовали зыбучие пески в качестве орудия казни преступников. Это была хорошая кара. А в моем рассказе человек составляет мозаику, на которой изображает себя, как его затягивают зыбучие пески… задолго до того, когда это на самом деле с ним должно произойти. Вы сами видите, это, что называется, утонченная пытка. Гораздо более мучительная, чем просто утопить в зыбучих песках… делая мозаику, художник ведь все время представлял, что с ним произойдет по окончании работы. Но именно благодаря своему воображению он сумел выполнить мозаику так замечательно… лучше, чем кто-нибудь другой, кого это не касалось.

— Алиса, какие мысли к тебе приходят!

— Вы считаете, это хорошо? — озабоченно спросила она.

— Разумеется, если только твое воображение не заводит тебя слишком далеко. Лучше бы ты писала о чем-нибудь приятном.

— Да, — ответила Алиса, — понятно. Но ведь надо быть правдивой, не так ли, миссис Верлен? Я хочу сказать, не следует закрывать глаза на действительность.

— Разумеется, нет, но…

— Я подумала, что если бы римляне размышляли только о приятном, они не стали бы делать эти мозаичные картины, верно? Вряд ли приятно быть затянутым в зыбучие пески. Они так мерзко содрогаются, когда засасывают человека, что я и сама содрогалась, когда представляла себе и описывала все это. Да и девочки тоже, когда я им читала. Но я постараюсь направить свое воображение в более приятное русло.

Выйдя из своей комнаты, я наткнулась на Сибиллу, будто подстерегавшую меня снаружи.

— А, миссис Верлен, — произнесла она, словно меньше всего ожидала, что из комнаты выйду именно я. — Как приятно видеть вас снова! По-моему, в последний раз мы виделись очень давно. Но вы так заняты в последнее время.

— У меня много уроков, — ответила я небрежно.

— А я не это имела в виду, — она заглядывала в мою комнату горящими от любопытства глазами. — Я хочу поговорить с вами.

— Тогда, может быть, окажете любезность и зайдете?

— Очень мило с вашей стороны.

На цыпочках, осторожно и тщательно, она обошла всю комнату, как будто мы сообщницы в заговоре.

— Славно, — удовлетворенно заметила она. — Очень славно. Думаю, вы были счастливы здесь, миссис Верлен. И вам будет жаль отсюда уехать.

— Разумеется… если придется.

— Я видела вас со священником. Полагаю, многие сказали бы, что он очень красив.

— Полагаю, да.

— А вы сами, миссис Верлен? — От ее лукавой манеры говорить намеками мне становилось неуютно.

— Да-да, я тоже так полагаю.

— Я слышала, его вскоре ожидает счастливая жизнь. Что ж, этого следовало ожидать. У него хорошие связи. Он далеко пойдет. Хорошая жена — как раз то, что ему нужно.

Очевидно, она заметила раздражение, мелькнувшее на моем лице, потому что не замедлила сказать:

— Я вообразила себе… На самом деле я бы не хотела, чтобы вы уезжали. По-моему, вы уже стали частью этого дома.

— Благодарю.

— Ну что вы. Каждый из нас так или иначе — часть своего дома. Даже люди вроде Эдит, не отличающиеся большой индивидуальностью, бедняги… да и она, несчастное дитя, все же оказала влияние на наш дом… и немалое.

Я пожалела, что пригласила ее зайти. Из коридора было бы легче сбежать от нее.

— Ну и, разумеется, — продолжала она, — это ведь ваша игра до такой степени взволновала Вильяма, что он расхворался.

Я сказала с уже нескрываемым раздражением:

— Повторяю, что играла только приготовленные мне ноты.

Ее глаза неожиданно засверкали — этакими голубыми острыми огонечками, выглядывающими из морщинок.

— Ну да, ну да… но кто же подложил именно эту пьесу, как вы думаете, миссис Верлен?

— Сама хотела бы это знать.

Сибилла замерла на мгновенье, и я поняла: сейчас она наконец скажет то, с чем пришла ко мне.

— Я помню тот день, когда она умерла…

— Кто? — спросила я.

— Изабелла. Она играла весь день. Это была новая пьеса. Она как раз только получила ее фортепьянную обработку. “Пляска Смерти”. Сначала она просто напевала, без музыки, и мелодия звучала так сверхъестественно… “О пляска Смерти!” — мурлыкала она. А потом начала играть и все время, пока играла, думала о смерти. А потом взяла ружье и ушла в лес. Вот почему он не может слышать этой пьесы. И сам никогда бы не поставил ее вам, миссис Верлен. Это сделал кто-то другой.

— Интересно, кто? — Она засмеялась и я спросила: — Вы знаете?

Она опять закивала, как болванчик.

— О да, миссис Верлен, конечно, знаю.

— Это был кто-то, желавший расстроить сэра Вильяма… вызвать потрясение. А он больной человек!

— Да что вы! — сказала она. — А зачем же он тогда притворялся этаким добродетельным знатоком музыки? Он совсем не такой, и не был никогда таким. Это я могу вам сказать. Так что почему бы ему и не испытать потрясения?

— Но оно же могло убить его. Его нельзя расстраивать.

— А вы думали, что это был Нэйпир. Они повздорили, и он пригрозил Нэйпиру, что снова отошлет его. Вообразите только! Нет, надо было с подобными волнениями кончать. Почему это Нэйпир должен уезжать? Почему это сэр Вильям позволяет себе так долго притворяться хорошим человеком? Нет, пора настала…

— Мисс Стейси, — сказала я, — неужели это вы подложили мне ноты?

Она пригнулась, как нашкодивший ребенок, и кивнула.

— Ну, теперь-то вы понимаете, — сказала она, — что не должны слишком плохо думать о Нэйпире?

Она безумна, подумала я, и опасна в своем безумии. Но сейчас я была уже рада, пригласив ее к себе. По крайней мере, хоть в этом он не был виноват.

Я не переставая думала о мозаике и не могла отделаться от мысли, что мы наткнулись на что-то важное. Снова и снова я приходила на развалины и бродила там, думая о Роме, пытаясь вспомнить, что она мне рассказывала. И однажды встретила там Нэйпира.

— Вы снова стали приходить сюда, — сказал он. — Я так и думал, что встречусь с вами.

— Значит, вы меня видели?

— Часто.

— И разумеется, втайне от меня? Неприятно, знаете ли, когда за тобой потихоньку наблюдают.

— Ничего неприятного в этом быть не должно, — отпарировал он, — если вам нечего скрывать.

— А многие ли из нас так добродетельны, что им нечего скрывать?

— Речь совсем не о добродетели. Можно заниматься честным и даже почетным делом, которое требует… скажем, некоторой анонимности. И в этом случае, конечно, неприятно, если за тобой начнут наблюдать.

— Например…

— Например, приехать инкогнито в какое-нибудь место, чтобы разгадать тайну исчезновения сестры.

— Так вы знали!

— Выяснить это не составляло большого труда.

— Как давно?

— Сразу после вашего приезда сюда.

— Но…

Он рассмеялся.

— Я же сказал, это было совсем нетрудно. Очень хотелось узнать о вас как можно больше, а знаменитый муж значительно упростил все дело. Знаменитый муж, да и сестра, достаточно известная в определенных кругах… Так что, надо признать, задача оказалась несложной.

— Почему же раньше не сказали мне об этом?

— Это бы сильно смутило вас, да и к тому же я предпочитал, чтобы вы сами сознались, кто вы.

— Но если бы я созналась, мне не разрешили бы приехать сюда.

— Сказать надо было только мне, и никому больше.

— И что же вы теперь намерены делать?

— То же самое, что и до сих пор.

— Вы сердитесь на меня?

— Зачем бы я стал вдруг сердиться на вас, если я с самого начала все знал.

— Вы посмеиваетесь надо мной?

— Я восхищаюсь вами.

— За что?

— За то, что приехали сюда… за то, что так любили свою сестру, что ради нее смогли не отступить перед грозящей вам опасностью.

— Опасностью? Какая же опасность могла мне грозить?

— Тем, кто пытается выяснить, что произошло с возможной жертвой убийства, часто грозит опасность.

— Кто сказал, что она была убита?

— Я сказал “возможной”. Вы ведь не станете отрицать, что это возможно.

— Вряд ли кому-то могло прийти в голову убить Рому.

— Так говорят о большинстве убитых. Но откуда вам знать, какие у сестры были тайны? Вы не могли знать всю ее жизнь.

— Я и в самом деле знала очень мало.

— Вот видите. Вы очертя голову ринулись в опасность, и я восхищаюсь вами…

Он приблизился, и в глазах его я прочла такое неистовое желание, что стало тревожно и захотелось его успокоить.

— Вам, конечно, пришло в голову, — продолжал он, — что два исчезновения в одном и том же месте не могут быть случайностью.

— Такой вывод напрашивается сам, — согласилась я. — И он, действительно, пришел мне в голову.

— Как вы думаете, что случилось с вашей сестрой?

— Уверена только в одном: она никогда бы не уехала, не сообщив мне куда именно.

— А Эдит?

— Эдит — тоже.

— И вам кажется, что эти два случая взаимосвязаны?

— Похоже, да.

— А вам не приходило в голову, что Эдит обнаружила что-то такое… что могло бы пролить свет на исчезновение вашей сестры? И если так, то зачем же вы-то, не разбирая дороги, норовите попасть в беду? Разве не понимаете, что нужно соблюдать осторожность? Вам не следует вести поиски в одиночку… Ах да, ведь Годфри Уилмот охотится с вами, не так ли?

— Ну, едва ли это можно так назвать.

— Но он знает, кто вы?

Я кивнула.

— Вы рассказали ему, хотя от всех нас таились?

Я покачала головой.

— Он узнал меня, как только увидел.

— И сразу признался в этом. Ах, ну да, он же такой открытый и искренний… в отличие от некоторых других.

— Все произошло так неожиданно. Он сразу же узнал меня, но не выдал, за что я чрезвычайно ему признательна.

— Я держал свои знания при себе. А мне вы признательны?

— Благодарю вас.

— А известно ли вам, — сказал он, внимательно и серьезно глядя на меня, — что я готов сделать все, чтобы помочь? — Я не ответила, и он настаивал: — Вы верите мне?

— Да.

— Я рад. Если мы сможем решить наши загадки, то у меня найдется, что сказать вам, и немало. Это тоже известно? Так что для меня важно… даже более, чем важно… найти ответы на все вопросы.

Я вдруг испугалась того, что он готов сказать, а еще больше испугалась своего возможного ответа. Находясь рядом с ним, я совершенно подпадала под его обаяние, и только вдали от него я была в состоянии холодно и бесстрастно его оценивать.

Он, казалось, понял это, потому что не стал продолжать, а сказал:

— Я видел вашу сестру раз или два. Она была фанатично предана своему делу. В домике она всегда жила одна.

— Я приезжала сюда и провела с ней несколько дней.

— Как странно! Вы были так близко, а мы не встретились.

— Не так уж и странно. Полагаю, на раскопках работало достаточно много людей, на которых вы не обратили внимания.

— Я думал не о многих, а о вас. Значит, вы не так далеки от разгадки этой тайны, как в день приезда.

— Годфри Уилмот считает, что она сделала какое-то фантастическое открытие, которому позавидовал бы любой археолог. А я считаю это надуманным.

Он грустно смотрел на меня.

— Вы должны сообщить мне, если обнаружите что-то такое, что, по вашему мнению, приведет к разгадке. И должны позволить мне помочь вам. Вы должны помнить: если оба исчезновения действительно взаимосвязаны, то чрезвычайно важно, чтобы именно я установил эту связь.

— Ничто не обрадует меня больше, чем выяснение истины.

— Тогда я могу надеяться, что мы будем вместе… в этом?

— Да, — ответила я. — В этом давайте будем вместе.

Он подошел еще ближе, как будто хотел прикоснуться, но я отвернулась, притворившись, что не заметила, и сказала, что мне пора домой.

Сибилла вдруг обнаружила пылкую ненависть к цыганам. Она ни о чем другом и говорить не могла и даже, кажется, забросила живопись. Целыми днями она бродила вокруг дома, бормоча об их недостатках.

Здоровье сэра Вильяма за последние недели заметно улучшилось. Я со страхом ожидала новой ссоры между ним и Нэйпиром, но этого не произошло, и мне подумалось, что, возможно, сэр Вильям наконец-то понял, как нужен Нэйпир в поместье, и решил примириться с существующим положением вещей. Может, обстановка и была для него не слишком приятной, но все же лучше, чем бесконечные раздоры.

Мой любимый огороженный садик был также любим и сэром Вильямом, поэтому теперь я избегала ходить туда. Обычно он сидел там каждое утро по часу. Миссис Линкрофт вывозила его, завернув в одеяла, а ровно через час возвращалась и отвозила обратно в дом.

Когда я в первый раз обнаружила его там, с ним была Сибилла. Я слышала ее голос, обращавшийся к нему.

— Ты должен прогнать их со своей земли, — кричала она. — Они не принесут ничего хорошего. От них один только вред. Вспомни, что было, когда ты в прошлый раз позволил им остаться. На кухню явилась несносная девчонка, и вспомни, к чему это привело.

— Сибилла, тише, — произнес сэр Вильям. — Не кричи так.

— Ты же всегда говорил, что не позволишь им находиться здесь. Так что ты собираешься предпринимать?

— Сибилла… тише. Тише.

Я повернулась и тут же столкнулась лицом к лицу с миссис Линкрофт. Она кинула на меня поспешный взгляд и почти бегом заторопилась в сад.

— Мисс Стейси, — сказала она, — прошу не волновать сэра Вильяма. Он еще нездоров.

— А ты кто такая? — закричала Сибилла. — Нет, не говори, я и так знаю. Позор! Ты считаешь себя хозяйкой этого дома, ведь так? Но позволь мне сказать, что над этим вот человеком ты, может, и хозяйка, но только не над домом. Это ты поощряешь цыган остаться. Сказать, почему? Потому, что их девчонка Сирена знает слишком много, вот почему.

Я ушла, размышляя: нет, она все-таки безумна. И зачем только обращаю внимание на ее болтовню? Совершенно глупо с моей стороны прислушиваться к мнению странной леди, все время живущей в собственном фантастическом мире.

Через несколько минут я увидела миссис Линкрофт, катящую кресло с сэром Вильямом в дом: глаза опущены, щеки горели.

Но сэр Вильям все-таки послушался свою сестру. Он заявил, что не разрешает цыганам ставить лагерь на земле, и, к радости Сибиллы, приказал им убраться.

Нэйпир присоединил свой голос к мнению миссис Линкрофт; была шумная сцена, которую, как я слышала, девочки потом обсуждали.

— Они уйдут, — говорила Аллегра, — потому что дедушка велел. Он же здесь хозяин. А мой отец и миссис Линкрофт против.

— И моя мама думает, что они уйдут, — говорила Сильвия. — Говорит, что они — позор для всей округи: портят природу и воруют цыплят и потому должны убраться.

— Ну, что ж, а я считаю, что это стыдно, — заявила Аллегра.

Алиса пожала плечами и философски заметила, что цыгане вполне могут найти другое неплохое место для лагеря, и для всех будет лучше, если они уйдут.

Позднее, когда мы остались вдвоем с Сильвией, она с опаской огляделась и зашептала:

— Моя мама говорит, только миссис Линкрофт и мистер Нэйпир против изгнания цыган, да и то потому, что цыганка их шантажирует.

— Я бы на твоем месте, Сильвия, не распространяла такие слухи, — произнесла я торопливо.

— А я и не распространяю, я только вам рассказала, миссис Верлен. Просто так говорит моя мама. Нэйпир был любовником той женщины когда-то, и она — мать Аллегры. Моя мама говорит, это очень прискорбно и такие вещи недопустимы. А что касается миссис Линкрофт, то моя мама говорит, здесь кроется какая-то загадка и никакого мистера Линкрофта, скорее всего, никогда и не было.

— Я бы и это держала в себе, Сильвия, — сказала я и подумала, что Сильвия, пожалуй, наименее привлекательная из девочек. — Давай-ка работать дальше. Мы забыли об упражнениях.

Борьба с цыганами продолжалась, и теперь в бой вступил сам сэр Вильям. Миссис Линкрофт выглядела очень смущенной, Нэйпир — тоже, и я начинала верить, что цыганка действительно угрожает им чем-то, если они не отстоят для ее соплеменников кусок земли в Ловат-Стейси.

А потом пришел этот день.

Я сидела в своем любимом садике, когда миссис Линкрофт вкатила сэра Вильяма. Я заторопилась уходить, но он задержал меня и попросил остаться поговорить немного о музыке.

И я снова уселась, а миссис Линкрофт осталась стоять. Он начал с комплимента: ему очень понравилось, как я играла в последний раз. Правда, случается заснуть во время игры, но это означает только то, что музыка его успокаивает и действует благотворно на здоровье. Он считает мою игру высококлассной.

Так мы мирно беседовали, как вдруг я почувствовала, что кто-то вошел во дворик. Это была Сирена, цыганка.

В ту же минуту ее увидела и миссис Линкрофт. Она тихо вскрикнула и спросила:

— А ты что здесь делаешь?

— Пришла повидать сэра Вильяма. Как поживаете, сэр Вильям? Добраться до вас нелегко, да только теперь-то я тут, и с этим уж ничего не поделаешь, верно ведь?

— Чего хочет эта женщина? — спросил сэр Вильям.

— Вы знаете, кто она? — прошептала миссис Линкрофт.

Я поднялась и хотела уйти, но цыганка завопила:

— Нет, и ты уж останься, мэм. Хочу, чтоб ты это тоже слыхала, у меня на то есть свои причины.

Я вопросительно взглянула на миссис Линкрофт, та кивнула, и я снова села. Лицо сэра Вильяма стало принимать угрожающе багровый оттенок.

— Ну, сэр, может, вы прекратите гнать нас с этой земли?

— Нет, вы уйдете, — ответил сэр Вильям резко. — Вы уйдете отсюда к завтрашнему вечеру, или я напущу на вас полицию.

— Не думаю, что вы это сделаете, — заявила Сирена нагло. Она стояла, руки в боки, ноги слегка расставлены, голова откинута. — Факт, что пожалеете, коль не перестанете нас гнать.

— Извините, — запротестовал он, — это шантаж?

— Ах ты… старый козел! Кто бы блеял о шантаже, да только не ты! Чтоб мне сгореть, ежели ты хоть на крошку лучше всех остальных.

Миссис Линкрофт поднялась.

— Я не могу допустить, чтобы сэр Вильям огорчался.

— Не можешь? Да тебе и самой не больно-то хочется огорчаться. Только уж либо ты сделаешь, что прошу, либо тебе все же придется огорчиться. О, я знаю, что я бедна. Я знаю, что не могу жить в этом вашем дворце, но у меня есть такое же право жить там, где я пожелаю, как и у любого другого… а ежели вздумаете мне мешать, то сильно пожалеете… вы оба.

Миссис Линкрофт посмотрела на меня.

— Я увезу сэра Вильяма, — сказала она.

Я поднялась, но цыганка снова знаком остановила меня.

— Так вы не отмените свой запрет? — продолжала она.

— Нет, — заявил сэр Вильям. — Вы уберетесь еще до конца недели. Я поклялся, что на моей земле не будет цыган, и я выполню свое обещание.

— Даю вам последний шанс.

— Можешь оставить его при себе.

— Ну, ладно. Сам напросился. Пожалуй, тебе не понравится то, что я скажу. Тут у вас моя девочка живет, Аллегра, твоя внучка…

— К сожалению, да, — сказал сэр Вильям. — Мы присматривали за ребенком. Здесь у нее есть крыша над головой. На этом наши обязанности исчерпываются.

— Ну, да… а Нэйпир считается ее отцом. Это всех устраивает, верно? Так вот что я тебе скажу и что тебе, как пить дать, не понравится. Один из твоих сыновей был отцом моего ребенка, да только не Нэп. Да-да, это был твой драгоценный Бью… которому ты все памятники строишь.

— Не верю, — закричал сэр Вильям.

— А я знала, что ты не поверишь. Да только мне-то уж точно известно, кто отец моего ребенка.

— Ложь, — простонал сэр Вильям. — Все ложь.

— Не слушайте эту женщину, — сказала миссис Линкрофт, поднимаясь и берясь руками за колеса кресла.

— Ну да, послушайте лучше эту женщину, — передразнила цыганка. — Она расскажет все, что тебе хочется знать. Она так и будет талдычить “да, да, да…”, как она всю жизнь талдычила, — Сирена наклонилась слегка и подмигнула. — Ага, прямо с самого начала… когда бедненькая леди Стейси еще была живехонька. А отчего она покончила с собой, ты как думаешь-то? Потому что ее сыночка случайно застрелил его брат? Потому, что она потеряла своего мальчика? Как бы не так! То есть, оно, конечно, так, да только отчасти. Больше из-за того, что ее муж и не думал утешать ее в горе. Она прознала, что ему куда интереснее утешать ее хорошенькую компаньоночку.

— Замолчи! — закричала миссис Линкрофт. — Замолчи немедленно!

— Замолчи! Замолчи! — передразнила цыганка и повернулась ко мне. — Некоторым страх как не нравится правда. А ты можешь их за это винить? Я не могу. Ведь правда — штука несладкая. Бедный старина Нэп! Из него сделали мальчика для битья. Он ведь пристрелил своего брата, и так легко обвинить его во всем прочем. Ежели б я тогда объявила, что отец моего ребенка — Бью, меня б выгнали. Никто б мне не поверил. Вот я и указала на Нэпа. Тогда мне все чудненько поверили и решили ребеночка признать, а я на это пошла ради ребенка. Солгала… потому что знала: это единственное средство обеспечить ей дом. А когда леди Стейси застрелилась и оставила записочку, почему она это сделала… не только потому, что потеряла своего красивого мальчика, но и потому, что муж изменял ей в собственном доме… в этом тоже обвинили Нэпа и прогнали прочь. И тогда все стало просто! Один злодей вместо троих.

— Ты огорчаешь сэра Вильяма, — сказала миссис Линкрофт.

— Да и пусть поогорчается. Пусть выйдет из-за спины Нэпа, не прячется за него, пусть больше не врет себе, что он неповинен в самоубийстве жены. И не забудь… ежели цыган прогонят, так про это все узнают, а не только мадам музыкантша.

Миссис Линкрофт беспомощно посмотрела на меня.

— Я должна отвезти сэра Вильяма в дом, — сказала она. — Наверное, нужно позвать доктора. Пожалуйста, позаботьтесь об этом, миссис Верлен.

Я спустилась в конюшню, потому что знала: в это время Нэйпир приходит сюда.

— Должна сообщить вам нечто важное. Но не здесь, — быстро проговорила я, едва он вошел.

— А где? — спросил он.

— В роще. Я пойду туда сейчас же и подожду.

Он кивнул. Без лишних слов он понял, что это действительно важно.

Я пошла через сад в рощу. Мне необходимо было поговорить с ним о том, что услышала в садике. Но даже в этот ясный солнечный день, идя по лугу, я чувствовала, как за мной следят чьи-то неотступные глаза. Я не могла отделаться от ощущения, что за каждым моим действием наблюдают и кто-то ждет случая расправиться со мной. Я не погибла в пламени. Но остается множество других способов. Я прямо кожей чувствовала, что этот некто, наблюдающий за мной, намеревающийся меня уничтожить, виновен в смерти Эдит и Ромы.

Я не была осторожна, но зато много узнала, а то, что услышала сегодня утром, доставило мне радость. И не могла дождаться, когда смогу рассказать Нэйпиру о признании цыганки.

Я ждала в роще, около развалин. Здесь тоже когда-то бушевал пожар, как и в домике. Первый из двух пожаров. Я прислонилась к стене и прислушалась. Шаги в лесу… Нет, все-таки глупо я поступила, придя сюда одна. Неизвестно, что может случиться в этой роще, в этой богом забытой роще, в которую нормальные люди не ходят, потому что боятся привидений.

Но Нэйпир не должен появиться так быстро!

Я оглянулась в тревоге. Хруст сухих веток заставил меня вздрогнуть. На миг показалось, что где-то там… среди деревьев… я вижу чьи-то чужие внимательные глаза. Кто-то спрашивает себя: “Что она делает здесь? Может, пора?”

Меня охватила паника. Я позвала: “Нэйпир, это ты?” Никто не ответил. Только шорох листьев… и опять хруст веток, будто под ногами.

Навстречу шел Нэйпир.

— Как я рада видеть тебя!

Я протянула ему руки, и он с нежностью взял их в свои.

— Только что узнала правду об Аллегре, — сказала я ему. — Ее мать прокричала все прямо в лицо сэру Вильяму. Мне нужно было видеть тебя… Очень нужно…

Он переспросил:

— Правду… об Аллегре?

— Да, что настоящий ее отец Бью.

— Она так и сказала?

— Да. Прямо во дворе, совсем недавно. Он пригрозил прогнать цыган, вот она и явилась к нему с заявлением, что отцом Аллегры является их драгоценный Бью, а тебя она обвинила только потому, что тогда не поверили бы правде и прогнали ее с ребенком со двора.

Он молчал, и я продолжала:

— И ты допустил, чтобы в эту ложь поверили!

— Я убил его, — сказал он, — и решил для себя, что это будет чем-то вроде искупительной жертвы. Даже мысль о том, что его связь с цыганкой может быть предана огласке, была бы ему ненавистна. Он всегда так дорожил высоким мнением о себе.

Нэйпир все еще держал мои руки, а я смотрела ему в лицо и улыбалась.

— Я все равно уезжал, — продолжал он, — и это уже не имело никакого значения. Еще одним проступком больше, одним меньше…

— И твоя мать… ведь она покончила с собой, когда обнаружила, что твой отец и миссис Линкрофт — любовники, а не только из-за смерти Бью.

— Все уже в прошлом, — сказал он.

— Нет! — воскликнула я с горячностью. — Нет, потому что прошлое оказывает свое влияние на будущее и на настоящее.

— Ну, тебе это как никому другому хорошо известно.

Я опустила глаза, почувствовав вдруг в эту минуту, что Пьетро почти совсем удалился от меня.

— Нэйпир, ты глупец, — заявила я.

— Неужели тебе понадобилось так много времени, чтобы уяснить это?

— Ты неисправимый глупец. Зачем ты позволил обвинить себя?

— Я убил его, — повторил он. — Если бы ты видела его… то полюбила, как и все остальные.

— И все-таки он не был совершенством.

— Он был молод, мужествен… полон жизненного огня.

— И поэтому соблазнил юную цыганку.

— Жизненная сила не мешала ему оставаться порядочным. Если бы он остался жив, то никогда не отказался от нее. Он просто поместил бы ее куда-нибудь и присматривал, держа втайне ото всех. В тот злосчастный день… как я проклинал себя, как страстно хотел, чтобы Господь поменял нас местами и он выстрелил первым! Тогда не было бы такой трагедии. Ему бы все простили.

— Ты завидовал ему?

— Конечно же, нет. Я обожал его. Хотел походить на него, даже пытался подражать: я считал его великолепным. Я все делал, чтобы походить на него, во всем. Но никогда не завидовал. Я восторгался, как и другие… даже больше, чем другие. Я видел в нем совершенство.

— Поэтому взял на себя его вину.

— Какая малость за отнятую у него жизнь!

— Даже убив его намеренно, ты не смог бы заплатить полнее.

— Ты действительно так считаешь?

— Дело закончено. Ты должен выбросить все это из головы.

— Думаешь, я когда-нибудь смогу?

— Да, я так думаю. И ты сможешь.

— Может быть, один человек и смог бы заставить меня забыть… единственный человек в мире. А ты… ты забыла свое прошлое?

— Возможно и у меня существует такой человек, единственный в мире, который мог бы и меня заставить забыть.

— А ты не уверена?..

— Но с каждым днем становлюсь все увереннее.

Мы стояли, сжимая руки друг другу, но между нами стояла Эдит.

Но я поклялась, что не успокоюсь, пока не выясню, что же случилось с Эдит. Мне это необходимо знать! На Нэйпире уже не висело обвинение в связи с цыганкой, в смерти матери… Но прежде чем мы оба сможем вступить в будущее, уже ставшее столь желанным для обоих, ему предстоит снять с себя обвинение в исчезновении… или смерти… Эдит.

Глава шестая

Был ранний вечер, самое тихое время. Сэру Вильяму врач прописал отдых; миссис Линкрофт тоже прилегла. Она очень страдала: я видела это по ее виноватым глазам, которые она едва поднимала.

Мне хотелось обо всем подумать, подробно перебрать каждую минуту нашего разговора с Нэйпиром. Нужно было подумать и о нем, и о Годфри.

Однако, глубоко в душе я приняла решение, как и тогда, когда выбирала между карьерой и браком с Пьетро. Вернее, притворялась перед собой, что выбираю, а на самом деле уже знала, как поступлю, потому что всегда следовала велению своего сердца. Если бы Рома была здесь, она непременно заявила бы, что я сошла с ума, отказываясь от брака с Годфри ради Нэйпира. С Годфри меня ждет надежная, комфортная и легкая жизнь. А с Нэйпиром? Я совсем не уверена, что жизнь с ним будет такой же легкой. Тень смерти Бомона не может так быстро исчезнуть, мне и не стоило надеяться, что Нэйпиру удастся легко освободиться от прошлого. Темные тени годами еще будут пересекать жизненный путь Нэйпира и могут сказаться на нем в самый непредсказуемый момент. А я сама? Смогу ли я полностью забыть Пьетро?

Все это я и хотела обдумать в тиши любимого садика спокойным солнечным вечером, пока у меня было свободное время.

Я направилась туда и очень удивилась, обнаружив там Алису, которая сидела, скромно сложив руки на коленях.

— Я знала, что вы придете сюда, миссис Верлен, — сказала она.

— Ты хотела меня видеть?

— Да. Я хотела рассказать и показать вам, что я нашла, но только не здесь.

— А почему не здесь?

— Потому что мне это кажется очень важным, — она поднялась. — Мы можем немножко прогуляться?

— Разумеется, можем.

Выходя из дома, она все время оглядывалась.

— Алиса, в чем дело? — спросила я.

— Я просто удостоверилась, что за нами никто не идет.

— Разве тебе показалось, что кто-то шел?

— Мне все время кажется, после пожара. — Я вздрогнула, а она продолжала: — Да и вам тоже, миссис Верлен, разве не так?

Я призналась, что часто ощущаю какое-то неудобство.

— Конечно, — сказала Алиса, — в горящем доме может оказаться любой, но с тех пор у меня такое чувство, что я должна особенно оберегать вас.

— Как это мило с твоей стороны, Алиса. Благодаря тебе я чувствую себя защищенной.

— Я и хотела, чтобы вы так себя чувствовали.

— Как хорошо иметь ангела-хранителя.

— Да, наверное. Теперь он у вас есть, миссис Верлен.

— Куда мы идем и что ты собираешься мне показать?

— Здесь мы свернем и пойдем к морю.

— Это место там, внизу?

— Да, и я в самом деле считаю, что все может оказаться очень важным.

— Ты держишь меня в неизвестности.

— Не совсем так, миссис Верлен. Просто я не знаю, как это можно описать. Но думаю, что оно имеет большое археологическое значение.

— Боже мой, Алиса, тебе не кажется, что мы должны?..

— Сказать еще кому-нибудь? Нет-нет, еще рано. Пусть мы с вами будем первооткрывателями.

— Ты начинаешь говорить загадками.

— Вы скоро все узнаете, — она опять оглянулась.

— В чем дело?

— У меня возникло ощущение, что за нами кто-то идет.

— Я никого не вижу.

— В кустах легко можно спрятаться.

— Не думаю. В любом случае, нас с тобой двое, и не нужно так волноваться.

Алиса пошла вперед по извилистой тропке, ведущей к пескам.

На полпути она опять остановилась и сказала:

— Прислушайтесь.

Я тоже остановилась, и мы стали вслушиваться.

— Здесь очень хорошо слышны шаги, даже если идущий далеко отсюда.

— Все в порядке, — сказала я. — Но теперь я пойду вперед.

— Хорошо, только помните, о чем я давно предупреждала, и будьте осторожны, чтобы вас не отрезало приливом. Помните? Может, я еще тогда спасла вам жизнь, — мысль понравилась ей. — Может, это даже является моей жизненной задачей.

Мы дошли до песков, и немного впереди я увидела ту самую маленькую бухточку с нависающей скалой, про которую она мне говорила, что там легко попасть в прилив.

Настороженно оглядываясь, она шла вперед.

— Здесь, миссис Верлен, — она скрылась в отверстии в скалах.

— Что это, Алиса?

— Это что-то вроде пещеры. Входите.

Я вошла, и она сказала:

— Эта часть — просто небольшая пещерка. Но за ней в глубине скалы есть еще другая, больше. Думаю, мы найдем там кое-какие изображения. Они очень грубые… вроде тех, что люди делали сотни лет назад. Может, в каменном веке. Может, в бронзовом. Мистер Уилмот нам рассказывал об этом.

Я вспомнила Рому. Пещерные рисунки! Неужели Годфри прав? Неужели она и в самом деле нашла что-то сверхинтересное, и за это ее убили?

— Мне кажется, они имеют огромное значение, — продолжала Алиса.

— Но где же… — я оглядывала тускло освещенную пещеру и ничего не видела.

Она рассмеялась почти снисходительно.

— Если бы их так легко было увидеть, их бы давно уже обнаружили. Взгляните. — И она прошла в пещеру. — Здесь есть большой валун. Его нужно откатить в сторону… Наверное, до меня никто не додумался сделать так. Ах, миссис Верлен, ведь это и в самом деле мое открытие. Наверное, я могла бы прославиться.

— В зависимости от того, что ты нашла, Алиса.

— О, это что-то необыкновенное. И я хочу его показать вам.

Ей удалось откатить валун, а за ним оказалась боковая пещера.

— Посмотрите, — сказала она, — вам нужно протиснуться туда, что нелегко. Я пойду вперед, а вы за мной.

— Алиса, это безопасно?

— О да… там ведь только пещера. Я уже ходила прежде. Неужели я позвала бы вас с собой, если бы было небезопасно. Пойдемте. — Она исчезла внутри, и я могла видеть только ее белое платье. Я протиснулась за ней и оказалась в другой пещере.

Алиса вынула из кармана свечу и зажгла.

— Вот! — Теперь в пещере стало чуть светлее, и я вскрикнула от изумления, потому что, когда глаза немного привыкли к тусклому свету, я увидела в пещере множество сталактитов и сталагмитов неописуемой красоты. Присутствовали разнообразнейшие формы, а цвета даже при таком слабом свете были великолепны: медь расцветила все зеленым, железо — коричневым и красным, марганец — нежно-розовым. Я очутилась в мире фантазии.

— Алиса! — вскричала я. — Это же замечательное открытие…

Она весело рассмеялась:

— Я ждала, что вы так скажете. Мне очень хотелось показать все вам.

— Но пора возвращаться. Нужно рассказать обо всем. Здесь как в пещерах Аладдина. Подумать только, и никто не знал…

— Вы очень взволнованы, миссис Верлен.

— Это же огромное открытие.

— Но вы видели еще не все. Я хотела бы показать еще кое-что. Давайте мне руку, здесь нужно соблюдать осторожность. — Она взяла меня за руку, и я тут же едва не оступилась. Она встревожилась. — О, миссис Верлен, будьте же осторожны. Ужасно, если вы упадете здесь…

— Я буду осторожна, Алиса. Но давай позовем кого-нибудь еще. Мистер Уилмот был просто счастлив, да он с ума сошел бы от радости.

— Но сперва я хочу показать это вам, миссис Верлен. Ну, пожалуйста, я хочу, чтобы сперва это увидели вы.

Я рассмеялась и сказала:

— Погоди! Я слышу шум воды.

— Да. Следующая пещера еще прекраснее. Пойдемте, посмотрим. Мне не терпится ее показать. Там есть своеобразный водопад, — я думаю, подземная река проходит по пещерам и где-то впадает в море. Там на стенах есть рисунки… они-то и есть самое интересное, миссис Верлен.

Я заметила:

— Песок здесь совершенно сырой.

— Сырость от реки и водопада. — Она зажгла еще одну свечу. — Думаю, она вам пригодится. Разве здесь не чудесно? Я ее называю своей пещерой. Она находится на земле Стейси, а как вы знаете, весь берег принадлежит сэру Вильяму и его наследникам.

Я не в силах была отвести глаз от этих изумительных форм, излучающих сверхъестественный, фантастический свет. Когда же я представила, как они формировались здесь в течение долгих веков, меня охватило такое благоговение, что я могла только стоять и смотреть.

Но Алисе не терпелось показать и остальные чудеса. Я последовала за ней через пролом в скале и оказалась в третьей пещере. Ясно слышалось журчанье воды, и я видела, как она сочится из скал. Я вгляделась в полумрак.

Алиса сказала:

— Рисунки на стенах похожи на те, что мы видели в Британском музее.

— Алиса, — воскликнула я, — но это же просто замечательно! — Теперь уже не осталось сомнений, что именно их обнаружила Рома. Возможно ли, чтобы нелепая версия Годфри о завистливом археологе в конечном счете оказалась правдой?

— Сами можете убедиться, — сказала Алиса. — Вон там!

При первом же шаге ноги мои провалились в сырой песок и идти стало очень трудно. Я двигалась вперед, высоко держа свечу и вглядываясь в стены. Алиса наблюдала за мной.

— Это восхитительно, — начала я и вдруг неожиданно поняла…

Я повернулась к Алисе и крикнула:

— Оставайся на месте.

Она стояла у входа в пещеру, держа свечу высоко над головой.

— Хорошо, миссис Верлен, — кротко ответила она.

— Алиса… я не могу… двинуться… Мои ноги, Алиса… я погружаюсь…

И услышала в ответ:

— Это — медленные пески, миссис Верлен. Много времени пройдет, прежде чем вы погрузитесь полностью.

— Алиса! — в ужасе закричала я, но она продолжала стоять, холодно улыбаясь. — Так это все ты!

— Да, — ответила она. — А почему бы и нет? Потому что еще молода? Но я умна, миссис Верлен. Я умнее вас всех вместе взятых. Это — мои пещеры. И это — мои пески… я никому не позволю отнимать их у меня.

— Нет, — бормотала я. Мысли мои путались; не верю, это просто кошмарный сон. Сейчас я проснусь…

Она все так же смотрела на меня, высоко держа свечу, и казалась воплощением зла. Разителен был контраст между ее кроткой мягкой наружностью и черной душой. Свеча выскользнула у меня из рук и несколько секунд лежала на песке, прежде чем он засосал ее.

Алиса задвигалась; я видела, как она ушла, а потом вернулась с веревкой… толстой, как та, которой привязаны лодки на берегу.

Она собиралась спасти меня. Она меня просто дразнила. В какую же опасную и жестокую игру она играла!

— Если я брошу ее вам, миссис Верлен, то, может быть, и смогу вытащить вас… а может и не смогу… пески держат крепко. Они только выглядят такими мягкими, а затягивают очень прочно и не любят отпускать свою жертву. Такие крохотные песчинки… Разве не прелестно, миссис Верлен? Но в природе все прелестно. Так всегда говорит наш пастор.

— Алиса, брось же мне веревку.

Она покачала головой.

— Это то, что называют изощренной пыткой, миссис Верлен. Вы будете все время надеяться, что я брошу веревку, и это увеличит ваши страдания: я ведь еще не решила точно. А бороться не следует. Из-за этого вы погрузитесь гораздо быстрее. Ну, если только сами не хотите погрузиться побыстрее. А я останусь здесь, с вами, пока не уйдете совсем.

— Алиса… ты чудовище.

— Да, правда. Но вы не можете не признать, что я — умное чудовище.

— Ты нарочно привела меня сюда.

— Да, нарочно, — ответила она. — И вас, и других.

— Нет, не может быть!

— Может, может. Эти места принадлежат мне. Я — дочь сэра Вильяма, и все должно быть моим. Нэйпир — его сын, но Нэйпир убил Бью, и сэр Вильям ненавидит Нэйпира. Он и его мать ненавидел, а мою всегда любил. Он оставит все это мне, когда прогонит Нэйпира. Вот чего я хочу. Когда мне кто-нибудь слишком надоедает, я привожу его в мою пещеру. Вы надоели мне, миссис Верлен. Вы приехали сюда искать свою сестру. Она мне тоже надоела, потому что почти нашла мою пещеру. Она все рыскала здесь. Вот я ее и позвала сюда показать, что я обнаружила… совсем, как вас.

Песок дошел мне уже до лодыжек. Алиса оценивающе посмотрела на меня взглядом знатока:

— Чем глубже погружаетесь, тем быстрее вас засасывает, — сообщила она мне. — Но вы ведь высокая, а эти пески — медленные, так что…

— Помоги же мне, Алиса, — взмолилась я. — Разве я сделала тебе хоть что-то плохое?

— Вы слишком любопытны, да и приехали сюда кое-что разузнать, не так ли? Очень глупо притворяться, что вы всего-навсего учительница музыки, когда все время вы оставались ЕЕ сестрой. Мне стало известно, как только приехал мистер Уилмот. Ведь это он вас выдал, верно? Я обычно следила за вами и слышала ваши разговоры. Я знала, что мне придется убить вас, но еще одно исчезновение показалось бы всем уж очень подозрительным, вот я и заманила вас в домик. Там бы вам и конец, если бы не старый садовник.

Она усмехнулась дьявольской усмешкой, весьма довольная своей хитростью, страстно желающая, чтобы и я оценила ее ум и ловкость.

— Он меня видел, и я решила, что меня могут заподозрить, и пришлось спасать вас вместо того, чтобы убить. Тогда я сохранила вам жизнь… ну, а теперь я ее у вас отнимаю. Я — богиня, во власти которой жизнь и смерть.

— Ты — сумасшедшая, — сказала я.

— Не говорите так, — выкрикнула она озлобленно.

— Алиса, что с тобой произошло?

— Ничего, все очень просто. Вам следовало выйти замуж за мистера Уилмота и перестать думать о нас. Но вы ведь не захотели, не так ли? Вам захотелось выйти за Нэйпира, и все было бы как с Эдит. Ей пришлось уйти потому, что она была беременна, а я не собиралась делить свое наследство ни с кем. Я и Нэйпира уберу со своего пути, потому что сэр Вильям любил Бью, а Нэйпир убил его, и теперь дух Бью до тех пор будет посещать этот дом, пока Нэйпир не уедет. Уж я об этом позабочусь. Тогда сэр Вильям признает меня своей дочерью, и все достанется только мне. Вы-то всегда считали меня славной маленькой девочкой, правда? Никогда вы меня не знали по-настоящему, а ведь когда вы еще только появились здесь, я предупреждала, что все мы готовим вам сюрприз. Вам намекали, а вы не поняли. Вот и попались. Вы вечно лезли, куда не следует. Вы обнаружили в мозаике орнамент из фигурок и отправились в Британский музей. И встретили там человека, знавшего вас, но это было уже не важно: я знала, кто вы. Мне следовало торопиться, потому что вы все разгадали тайну орнамента, а на нем изображены мои зыбучие пески.

— Помоги мне, — сказала я, и голос мой повторился эхом под сводами пещеры.

— Никто вас не услышит, а чем глубже вы погружаетесь, тем крепче держат пески.

Я подумала: “Это конец. Ах, Рома, что ты чувствовала, когда пески заглатывали тебя? Бедная моя Рома. Рисунки в пещере могли бы стать величайшим твоим открытием, а вместо того стоили жизни, едва ты успела их увидеть.”

А Эдит. Что ощущала Эдит?

— Алиса, — закричала я, — ты сумасшедшая… сумасшедшая!..

— Не говорите так! Не смейте так говорить!

Я оцепенела от страха. Второй раз за короткое время мне пришлось лицом к лицу столкнуться с ужасной смертью. Холод поднялся уже выше лодыжек, и я напрасно старалась освободить их. Я старалась не смотреть на дьявольски коварную притворщицу, стоявшую на краю песков с высоко поднятой свечой в руке. Я старалась сообразить, что же делать.

— Помогите! Помогите, — зарыдала я, чувствуя, как неумолимые пески медленно и безжалостно поглощают мое тело.

В пещере был кто-то еще. Послышался голос: — Боже Святый! — Это голос Годфри! — Каролина! Каролина!

— Не подходите близко! — завопила я. — Меня затягивает… затягивает в пески.

Алиса произнесла холодно:

— Пожалуйста, уходите. Это моя пещера.

Годфри сделал шаг вперед. Я завизжала:

— Нет! Не ступайте на песок! Стойте… стойте там, где она…

— Нужна веревка, — он повернулся к Алисе. — Пойди и принеси веревку… быстро.

Она продолжала молча стоять. Я крикнула:

— У нее есть веревка… для утонченной пытки. Она — убийца. Это она убила Рому… и Эдит.

Потом появился Нэйпир с веревкой в руках.

Кошмар, пережитый в пещере все еще не покинул меня. Настенные рисунки, картины, сознание того, что сотни лет назад людей приводили туда на казнь… И Алиса… эта странная девочка Алиса, убивавшая своих врагов таким же образом. Рому… Эдит… меня.

…Я поймала веревку. Мне крикнули, чтобы я обвязалась вокруг талии. Они спасли меня… эти двое любивших меня мужчин.

Я слышала голос Алисы — странный, монотонно протяжный, безумный:

— Поспешите, мои зыбучие пески. Возьмите ее… возьмите, как вы взяли тех других.

Я подняла глаза и увидела двух стоящих рядом мужчин.

— Мы сейчас вытащим ее, — это был голос Нэйпира.

И я знала, что они справятся.

Я лежала в постели, кошмары все еще преследовали меня. Но сознание уже потихоньку возвращалось, и первое, что я ощутила, холод в коленях. Это оказалось прохладное постельное белье. Меня преследовало воспоминание о кошмарной фигуре со свечой в руке… снова и снова передо мной всплывало ее лицо, вызывавшее тем больший ужас, что оно всегда было скрыто маской послушания и кротости, к которой я привыкла.

И Нэйпир и Годфри сидели около меня.

— Постарайся уснуть, — сказал Нэйпир, положив свою руку на мою. Его прикосновение успокоило меня и как будто сняло кошмар, вернув в реальный мир.

— Теперь все хорошо, — сказал Годфри.

И я смогла заснуть.

В тот день мне несказанно повезло. Помог случай: Годфри направлялся в Ловат-Стейси показать мне рисунок римских мозаик в книге, обнаруженной им в букинистической лавке в Дувре. Он видел, как мы с Алисой спускались по скале. Не зря ей все казалось, что за нами кто-то идет. Что же касается Нэйпира, то, решив, что я собираюсь замуж за Годфри, он в приступе ревности вообразил, что Годфри идет ко мне на свидание, и последовал за ним. Ряд случайных обстоятельств, приведших их обоих в пещеру именно в тот момент, когда для моего спасения требовалась сила двух мужчин.

Да, в тот день мне, без сомнения, повезло несказанно.

Я лежала в постели и пыталась размышлять о пережитом, но смогла подумать только: пушки зачехлены, горизонт чист, и путь для нас свободен.

А что же Алиса? Почему эта странная девочка вела себя подобным образом? Какой недуг источил ее душу?

Спрашивали и девочек… которые, конечно, были к ней ближе и больше нас знали о ней.

Аллегра сказала:

— Она заставляла нас делать то, что ей нужно. Она обнаруживала какие-то наши проступки и под угрозой рассказать заставляла подчиняться ее приказам. Мы должны были изображать, будто она — богиня, а мы — простые смертные. Сперва это были мелочи, вроде того чтобы скорчить гримасу за спиной миссис Элджин, или отломить ручку у чашки, или сорвать розу в том саду, куда нам нельзя ходить, или пойти в комнату к Бью и посмеяться над его портретом. Потом пришел черед вещей посерьезнее. Мы должны были разыгрывать привидение в часовне. Иногда с помощью свечи, иногда — с фонарем. Однажды я зажгла фонарь слишком близко к алтарному покрову, и он вспыхнул. Начался пожар, и я убежала. После того мне пришлось делать все, что она приказывала, потому что иначе она грозилась рассказать, что это я сожгла часовню. Я боялась, что дедушка меня куда-нибудь отправит. Мы по очереди изображали привидение в часовне… когда миссис Верлен подозревала одну, это делала другая, а подозреваемая стояла рядом. А когда она решила, что Нэйпиру слишком нравится миссис Верлен, мы придумали, что видели, как он копал яму в роще…

Сильвия рассказывала:

— Мне тоже приходилось изображать привидение. Я всегда хотела есть и иногда брала еду из буфета дома. Она пригрозила рассказать моей матери, что я ворую. И еще она знала о встречах Эдит с Джереми Брауном, так что и Эдит делала, что ей говорили. Потом Джереми уехал, а Эдит заявила, что не будет больше ее слушаться, а намерена прекратить этот Алисин шантаж… Ну… и пропала.

Неудивительно, что мы задавали себе вопрос, какая язва разъела эту юную душу. Безумие?

Как же намеревались поступить с Алисой?

Когда ее привели из пещер обратно домой, она приняла свой обычный покорно-кроткий вид. Мне бесконечно было жаль миссис Линкрофт, которая походила на сомнамбулу.

Удивительно, что именно мне она рассказала свою историю. Доктор велел мне отдыхать и в этот день и на следующий из-за перенесенного нервного потрясения; я лежала в постели, когда эта странная женщина проскользнула в комнату и села рядом.

— Миссис Верлен, — начала она, — что я могу сказать? Моя дочь пыталась убить вас… дважды.

— Не расстраивайтесь так, миссис Линкрофт. Теперь-то я в безопасности.

— Это я виновата, — сказала она. — Только я одна во всем виновата. Что сделают с моей маленькой Алисой? Нет, ее не накажут. В этом нет ее вины. Меня, и только меня нужно обвинять во всем.

Она ходила по моей комнате — странная, туманная фигура в длинной серой юбке и шифоновой блузке с широкими рукавами на манжетах.

— Ведь я — убийца. Я, миссис Верлен… не Алиса.

— Миссис Линкрофт, прошу, не надо так отчаиваться. Случившееся, конечно, ужасно, но врачи знают, что делать с Алисой. Где она сейчас?

— Спит. У нее был странный, не сообразующийся с обстоятельствами вид, когда ее привели домой. Она вела себя так, словно ничего не случилось. Она была такой мягкой… нежной… как всегда.

— С Алисой произошло что-то ужасное.

— Я знаю, — откликнулась она. — Я знаю, что произошло с моей дочерью.

— Вы знаете?

— Она хотела жить здесь всегда, в этом доме; для нее так важно было считаться дочерью сэра Вильяма… она хотела, чтобы все принадлежало ей.

— Разве такое возможно?

— Она никогда не смирится с поражением. Даже сейчас… она не принимает его, ведет себя как ни в чем не бывало, словно… надеется со временем убедить и всех нас в этом.

Миссис Линкрофт замолчала на минутку, а потом продолжала:

— Сейчас я должна рассказать правду. Другого выхода нет. Быть может, мне следовало сделать это еще много лет назад. Но я хранила свою тайну. Я крепко ее хранила, так что никто не узнал. Ни одна душа… и тем более — Алиса. Я понимала, как важно, чтобы никто не узнал, и не столько ради себя самой, сколько ради нее. Но вам ведь надо отдыхать. Пожалуй, мне не стоит рассказывать. Вас это только расстроит. Такая история расстроит любого.

— Нет, нет, миссис Линкрофт, пожалуйста, рассказывайте. Я очень хочу знать.

— Вы уже слышали, что сэр Вильям был моим любовником, что молодой девушкой без гроша за душой я приехала сюда и стала компаньонкой его жены. Вы знаете и о наших отношениях, и о смерти Бью, и о том, что вскоре леди Стейси застрелилась. Так вот, цыганка сказала правду. Это произошло из-за нас… сэра Вильяма и меня. Однажды она нас застала, и горе ее, и без того безмерное из-за смерти Бью, стало для нее просто невыносимым. Когда она умерла, я уехала. Мы решили, так лучше. Я была очень несчастна. Не оставалось сомнений, что сэр Вильям никогда не захочет моего возвращения, да и сама я была потрясена трагедией, в которой мы оба виноваты… а я только напоминала бы ему об этом. Долгие годы он пытался убедить себя, что она покончила с собой из-за тоски по Бью, но в глубине души всегда знал, что это неправда. Его неверность оказалась той последней каплей, которая переполнила чашу ее безмерного горя. Но сэр Вильям старался заставить себя поверить, что все произошло только из-за смерти Бью. Он обвинил Нэйпира и всякий раз напоминал ему о том, что тот совершил. Дошло до того, что он видеть не мог Нэйпира. Чтобы не обвинять самого себя, он во всем обвинил Нэйпира. Люди часто ненавидят тех, к кому были несправедливы.

— Это правда, я знаю, — заметила я. — Бедный Нэйпир.

— Нэйпир знал об этом. Но он не мог смириться с тем, что убил своего любимого брата, и, казалось, даже хотел, чтобы его обвинили. Как вы знаете, он принял на себя ответственность за рождение Аллегры.

— Побуждения человеческие скрыты от глаз… их так трудно понять.

Она кивнула и продолжала:

— Меня страшило будущее. Я понимала, что придется искать другую работу. Но сперва решила немного отдохнуть. — Она задрожала; было видно, что ей стоит огромных усилий продолжать. — Я встретила человека. Он был обаятелен, привлекателен… я привязалась к нему… а он ко мне. Он говорил о браке, и всего через две недели мы стали любовниками. Однажды он оставил меня в меблированных комнатах, где мы жили, сказав, что вернется домой в Лондон и в течение недели пришлет за мной. Пожениться мы собирались там. Но его арестовали, и тогда я узнала, что мой любовник был маньяк-убийца, жертвами которого стали уже три женщины. Он сбежал из Бродмура. В момент просветления он казался совершенно нормальным человеком. Я поняла, что не арестуй его полиция, через некоторое время он убил бы и меня. Может, это было бы к лучшему. Когда все выяснилось, надежды мои разбились вдребезги. Съехав тайком из меблированных комнат, я попыталась затеряться в Лондоне. А потом обнаружила, что беременна. Ребенком “Джентльмена” Террола.

Я затаила дыхание. Теперь понятно, почему она так расстроилась, увидев в газете объявление о его побеге, и почему вздохнула с облегчением, когда сообщили о поимке. Этот человек… отец Алисы!

— Я была в отчаянии, — продолжала она. — Что бы вы сделали на моем месте, миссис Верлен? Скажите. Я была одна в целом мире… беременна ребенком безумца. Что я могла сделать? У меня появился план. Я написала сэру Вильяму и сообщила, что жду ребенка… его ребенка. Обмануть его оказалось легко, прибавив Алисе полгода. Он посылал мне деньги, достаточную сумму, чтобы справиться с трудностями. А когда Алисе исполнилось два года, я вернулась сюда уже как миссис Линкрофт, вдова с ребенком, и в этом качестве пребываю до сих пор.

— О миссис Линкрофт, как мне вас жаль.

Она тихо покачивалась взад-вперед:

— Сколько же трагедий мы прячем за своими масками, — бормотала она. — Каждый строит для себя убежище и старается укрыться от невзгод, но… скользкий камешек есть в каждом крылечке.

— Но что ждет вас впереди?

— Кто знает, — ответила она. — Думаю, ее заберут у меня. Ведь я должна рассказать им правду. Бедное мое дитя… Она была так похожа на него… Я всегда находила общее… Он был таким же мягким. Уверена, он хотел быть добрым.

Я смогла лишь с трудом выдавить из себя слова сочувствия, не в состоянии больше ничего предложить.

— Что с нами будет? — продолжала бормотать она. — Что же с нами будет дальше?

Для себя этот вопрос Алиса решила по-своему.

Через день после возвращения из пещер она исчезла. Ее маленькая комнатка оставалась такой же аккуратной, как всегда, постель убрана, покрывало отглажено, все в порядке разложено по ящикам. Но самой Алисы не было.

Я знала, где она. Алиса слышала, что сэр Вильям — ей не отец и ей придется уехать, чего она не могла себе даже представить. Она твердо решила остаться в Ловат-Стейси навсегда, так и не смирившись с тем, что дом не был ей родным по праву.

Алиса всегда любила драматические эффекты. У зыбучих песков она бросила свой носовой платочек с аккуратно вышитой в уголке буквой “А”.

Я представила себе, как она стоит там, держа в руке свечу. Теперь она навсегда похоронена в той земле, которая, по ее представлениям, должна принадлежать ей.

Все изменилось. Между новой и старой жизнью пролегла бездна, которую невозможно перешагнуть. Прошлое мертво, а будущее — полно биения и трепета жизни. Смерть, подходившая ко мне так близко, что я ощутила на лице ее леденящее дыхание, заставила меня понять по меньшей мере одно: я хотела жить, отчаянно хотела жить и строить счастливое будущее, запрятав руины старого до такой степени глубоко, чтобы казалось, что их оно не могло потревожить.

Моего решения ждали двое. Один — обаятельный, сдержанный, несколько холодноватый, уверенный в себе и в своем месте в жизни. На другом жизнь оставила рубцы. С Годфри всегда можно быть спокойной, с Нэйпиром — нет.

Когда я нуждалась в них, оба оказывались рядом, после пожара заботились обо мне, каждый по-своему, но оба любили меня. Годфри — нежно, мягко, спокойно, я бы даже сказала, бесстрастно. Возможно, он сознательно выбрал меня, потому что видел во мне подходящую себе жену. Любовь Нэйпира была яростной, отчаянной, собственнической.

“Выходи за Годфри, — подсказывал мне разум. — Прямо сейчас уезжай отсюда и забудь свои кошмары. Живи в достатке и ласке, воспитывая детей, в спокойствии и без забот.”

“Нет, — противоречило сердце. — Ты уже принадлежишь этому дому, этим местам, хотя с тобой останутся и кошмары, и воспоминания, и всякие демоны, твои и его, с которыми вам предстоит бороться. Не ошибался Пьетро, когда посмеивался над тобой за склонность подчиняться зову сердца.”

И однажды Нэйпир — другой, свободный человек — подошел ко мне и, взяв мои руки в свои, сказал:

— Я вижу, ты собираешься выйти замуж за Годфри, обосноваться в каком-нибудь сельском приходе и дожидаться, пока он станет епископом. Но ты этого не сделаешь. — И рассмеялся. И я тоже рассмеялась.

— Ты собираешься сделать большую глупость, Каролина. Все тебе скажут, что ты — глупышка.

— Не все, — ответила я.

И тут уж меня покинули сомнения: в подобной борьбе мое сердце всегда выходило победителем.

— А ты, черноволосая, как я погляжу, любишь цыган. Сказать почему? Ты и сама почти цыганка.

— Кто вам сказал?

— Да кто ж мне мог сказать. Но я тебе и имя твое назову. Милое имечко. Аллегрой тебя зовут.

— А вы нагадаете мне удачу?

— Всё расскажу, милая, и прошлое, и настоящее, и будущее.

— Думаю, нам пора, — сказала я.

Ни девочки, ни цыганка не обратили на меня никакого внимания.

— Аллегра из большого дома. Тебя бросила твоя нечестивая мать. Но ты не огорчайся милая. Тебя ждет прекрасный принц и большое счастье.

— Правда? — сказала Аллегра. — А других?

— Дай-ка посмотрю…

Цыганка стояла передо мной руки в боки.

— Это наша учительница музыки, — начала Аллегра.

Ах, музыки. Тра-ля-ля… — сказала цыганка, — будьте осторожны, леди. Опасайтесь человека с синими глазами…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Виктория Холт
ЗЫБУЧИЕ ПЕСКИ
Книга 2

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая