Александр Чернов

Одиссея крейсера «Варяг»: Из западни

Серия «Военная фантастика»

Выпуск 198

© Александр Чернов, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

* * *

Ремейк книг Г. Б. Дойникова «„Варягъ” – победитель» и «Все по местам! Возвращение „Варяга”»

На основе оригинального таймлайна Мир «Варяга»-победителя–2 (МПВ-2)

Больше «Варягов»! Хороших и разных!

Глеб Дойников

Пролог

О-ва Эллиота, Такэсики, Порт-Артур.

Апрель – май 1904 года

Того Хейхатиро не любил работать по ночам. Ценные мысли чаще посещали его при свете дня. Но в последний месяц планы войны на море шли к западным демонам, и невольно приходилось засиживаться за своим столом допоздна в попытках решить нерешаемое. Плохие новости приходили почти каждый день. Сегодня, например, ему уже доложили об очередном потерянном военном транспорте, причем даже не потопленном, а захваченном русскими вспомогательными крейсерами.

Но, к сожалению, кроме просто плохих новостей, были еще и очень плохие. По части же попыток закупорить русскую эскадру на внутреннем рейде Порт-Артура таковыми пока были практически все.

Первая атака брандеров, которые должны были «заткнуть» вход в гавань, провалилась еще до прибытия из Петербурга нового командующего русским флотом вице-адмирала Макарова. Транспорты были отогнаны или утоплены огнем сидящего на мели под Тигровой горой «Ретвизана» и дежурных миноносцев. И из Порт-Артура в любой день могла выйти эскадра, достаточно сильная, чтобы о высадке 2-й армии у Хоуциши или в крайнем случае у Бидзыво не могло быть и речи.

С не меньшим треском провалилась вторая самоубийственная атака его моряков. И хотя она производилась значительно большими силами, а «Ретвизана» русские уже втащили в гавань, итог оказался тем же: утопленные пароходы, погибшие храбрые воины и… русская эскадра, вновь почти без помех способная выходить в море.

Как стало известно, в этом ночном побоище Макаров лично участвовал, командуя своими кораблями с борта… канонерки! Со столь решительным и отважным противником японский Императорский флот и его командующий столкнулись впервые.

Однако на генеральное сражение с главными силами адмирала Того Макаров не шел. А ведь именно этого было бы логично ожидать от безрассудно храброго алармиста, каковым его многие считали. Вопреки расхожему мнению Того уважительно и настороженно относился к своему противнику, видя в нем не прежнего лихого командира, коим Степан Осипович и был в молодости, а уже умудренного опытом, дерзкого, но расчетливого противника-флотоводца. Противника, который готов ухватиться за любой предоставившийся ему шанс и способен использовать любую, самую незначительную его, Того, ошибку.

Несмотря на положение блокированного в водах Ляодуна, Макаров регулярно выводил из Артура свои броненосцы и крейсера для обучения маневрированию и стрельбе в зоне, прикрытой огнем мощных береговых орудий с Электрического утеса. И каждый раз его корабли двигались только по тщательно протраленным фарватерам, а иногда, когда скорость не требовалась, и непосредственно за тральным караваном.

Возле двух его флагманов – «Победы» и «Пересвета», на котором держал флаг князь Ухтомский, – неотлучно находилась пара миноносцев, как недавно доложила разведка, – в целях перевоза адмиралов и штабных на другой корабль на случай минного подрыва. Один этот факт напрочь разрушал кривотолки о бесшабашной горячности и напускном бравировании Макарова. Когда же стало известно, что на «Победу» он перевел штаб и перешел сам по той простой причине, что ее водотрубные котлы не грозят немедленной катастрофой в случае подводной пробоины, в отличие от огнетрубных на «Петропавловске» и двух его систершипах, иллюзий относительно возможности взять русского адмирала на «слабо» больше не осталось.

Того вымученно вздохнул, вновь с горечью вспомнив о неудаче первой, внезапной атаки его истребителей на эскадру Старка, стоявшую без противоминных сетей на внешнем рейде крепости. Если бы только удалось утопить тогда «Цесаревича» и «Ретвизана»! Если бы угодили в «Аскольда» и «Победу» прошедшие под ними мины, а вторая из попавших в «Палладу» взорвалась! Все могло сложиться иначе. Но, по-видимому, боги хотят избавить японский флот от легких путей…

Конечно, русские пока не заинтересованы в форсировании событий на море – они имеющимся составом сил достигнут полной боеготовности в конце мая – июне, когда будут отремонтированы подбитые корабли. А пока они организовали тральные силы и регулярно чистят внешний рейд от японских ночных «подарков». Довооружили минные суда, и теперь в артиллерийском отношении их истребители не уступают нашим. Постановка на дежурство в проходе ночью крейсеров также серьезно осложнила нам жизнь, особенно когда очередь караульных выпадает «Аскольду» или «Новику».

Вдобавок они затопили несколько своих пароходов так, что фарватер к проходу теперь напоминает букву Z, ночью вписаться в него можно только четко привязавшись к береговым ориентирам (еще вопрос – к каким), или отправлять какой-то из миноносцев на верную смерть – служить маячными кораблями.

Гарантированно ликвидировать артурскую эскадру можно пока лишь одним способом – ускоренным штурмом крепости армией. Соответственно, всё распределение сухопутных сил и подчинено этой важнейшей задаче. Только взятие крепости или плотная осада, приводящая к утоплению русских судов перекидным огнем гаубиц, снятых с береговой обороны японских портов, смогут гарантировать удержание моря в японских руках. Контроль коммуникаций – непременное условие победы страны Ямато в этой войне.

Но в случае сохранения дееспособности русской эскадры в Порт-Артуре, как только с Балтики на Дальний Восток выйдут корабли типа «Бородино», время до поражения Японии на море начнет исчисляться неделями. Пока же боеспособны все семь броненосцев Макарова, готовая к высадке на Квантун 2-я армия генерала Оку с 18 апреля вынуждена болтаться на 83 транспортах в устье корейской реки Тайдонг, ибо обеспечить ее безопасной высадки вблизи Порт-Артура Соединенный флот до сих пор не может. Замкнутый круг…

И на закуску к таким невеселым раздумьям. Из Чемульпо только что пришло очередное «радостное» известие: транспорт пропорол себе бок, неудачно навалившись на затонувший на фарватере в первый день войны крейсер «Чиода». А с тоннажем и так дефицит…

Ну? И где нам теперь брать пароходы для очередной попытки завалить проход к Порт-Артуру утопленниками? И вдобавок только что откорректированный график перевозок надо заново ломать и уточнять. Этот «Варяг», как кара богов, продолжает вредить императорскому флоту даже стоя в доке.

Действительно – словно кость в горле! Как «Чиода» в Чемульпо. И ведь просто так не поднимешь старый броненосный крейсер с фарватера…

СТОП… Старый броненосный корабль на фарватере… Просто так не поднять. Просто так и не утопить. Ни миноносцам, особенно если тот будет отстреливаться, ни артиллерией – все-таки даже старый броненосец или крейсер с броневым поясом – это не транспорт. Нормы прочности и живучести совсем другие.

Чем же из старья японский Императорский флот готов пожертвовать для обеспечения высадки армии? Старый казематный броненосец «Фусо» и еще более старые корветы типа «Конго», пожалуй, подойдут. И пяток пароходов во второй волне, больше найти уже вряд ли получится. Если кого-то из ветеранов удастся затопить на фарватере Порт-Артурской гавани, русская эскадра, хоть и с «Цесаревичем» и «Ретвизаном», никак не сможет помешать высадке десанта.

Только в этот раз никакой суматохи! Операцию нужно подготовить особо тщательно, потому как четвертой попытки, скорее всего, у нас не будет. У меня не будет…

Неизвестно, сколько времени у русских уйдет на то, чтобы расчистить потом фарватер, они уже пару раз удивили в эту войну, как приятно – своей неторопливостью поначалу, так и неприятно – в основном Руднев, а теперь и Макаров. Но на высадку второй армии месяца-двух должно хватить с избытком.

* * *

Когда три недели назад вице-адмирал Того лично прибыл на борт «Фусо», стоящего в военном порту Такэсики на Цусиме, удивлению командира корабля и всей команды не было предела. Действительно, бывший четверть века назад гордостью нового японского флота, его первый корабль сейчас, несмотря на две проведенные модернизации, безнадежно устарел. Да и у комфлота во время войны должны быть дела поважнее, чем инспекционная поездка по старым посудинам.

Но речь Того все поставила на свои места. Он объяснил построенному экипажу «Фусо», что император просит у них жертвы во имя Японии. Они должны своими телами и телом своего корабля заблокировать русским выход из по праву пролитой крови[1] принадлежащего Японии Порт-Артура. Это позволит наконец высадить в Бидзыво армию, которая с суши возьмет крепость, что ликвидирует угрозу со стороны русской эскадры, которая трусливо отказывается выходить на бой.

Всем не желающим идти на почти что верную гибель – Того не скрывал, что спастись с броненосца, затапливаемого на фарватере вражеской гавани, практически не реально, хотя тот и будет вести на буксире три паровых катера для эвакуации экипажа, – было предложено сейчас же сойти на берег.

Таковых на борту «Фусо» не нашлось. Тогда Того сам зачитал список членов экипажа, которые должны были повести броненосец в его последний боевой поход. Действительно, в самоубийственной атаке не было смысла иметь на борту полную смену кочегаров и механиков, штурмана и палубных матросов. Япония не могла позволить себе бесполезную гибель сотни обученных моряков.

По плану штаба флота, Окуномия тоже должен был оставить «Фусо» на своего старшего офицера и отбыть в Англию для принятия нового эскадренного броненосца, переговоры о покупке которого только что завершились. Но случилось нечто совершенно беспрецедентное для взрощенного на жесткой субординации и самурайских традициях подчинения приказам Императорского флота офицера.

Капитан второго ранга Окуномия не просто отказался выполнять приказ командующего Соединенным флотом вице-адмирала Того. Он вытащил из ножен меч[2], протянул в поклоне опешившему командующему и попросил или позволить ему командовать броненосцем в его последнем походе, или отрубить ему голову, избавив этим командира броненосца и весь его род от позора бегства с поля битвы.

Когда Того разрешил ему остаться на борту, а затем посвятил во все детали операции, Окуномия предложил несколько изменить порядок следования кораблей. Он посчитал, что головным желательно поставить транспорт «Ариаке-Мару», набитый мешками с рисовой шелухой для обеспечения плавучести. Задачей парохода было обнаружение русских дозорных судов, по прожекторам которых и должен был вести огонь из своих шести– и пятидюймовых орудий «Фусо», и точное выведение идущих в кильватере броненосных судов на фарватер, ведущий к проходу на внутренний рейд.

В качестве ориентиров для привязки предполагалось использовать пожары нескольких приметных строений на берегу. Разведка обязалась это обеспечить. Предполагалось, что занятые обстрелом «Ариаке-Мару» русские в темноте, скорее всего, примут «Фусо» за еще один транспорт и подпустят на близкое расстояние. При стрельбе в упор две шестидюймовки и четыре 120-миллиметровки старого броненосца были способны не только утопить один-два дежурных миноносца, но и вывести из строя бронепалубный крейсер дозора.

Того согласился с разумным предложением. И даже приказал установить на идущем на заклание старом броненосце два дополнительных шестидюймовых орудия…

Глава 1

Ответный ход

Владивосток, Порт-Артур. Апрель – май 1904 года

Дверь комфортабельного номера «Астории», что на Светланской, превращенного во флотскую офицерскую гауптвахту, со скрипом распахнулась. И обернувшийся на резкий звук Балк увидел в дверном проеме до боли знакомую фигуру с контр-адмиральскими орлами на погонах и тросточкой в правой руке.

– Ну-с, господин главный хулиган с «Варяга», докладывай, как дошел до жизни такой? Неужто тебя, Вася, без присмотра на пять минут оставить нельзя? Ну зачем? Скажи, зачем ты этого чинушу-то несчастного пристрелил?

– Да ладно! С каких это пор без уха умирать начали? Лучше сам расскажи, как сходили?

– Расскажу, как из кутузки выйдешь. ЕСЛИ выйдешь… Родной, ты что в городе-то учудил? Я только успел из порта сюда доехать, как мне уже в два уха напели, что ты каждый вечер пьянствуешь в компании армейцев в «Ласточке» и сманил половину казаков гарнизона к себе на какой-то там еще поезд. И за это на нас уже войсковому атаману не один донос настрочили. Что застращал все чиновничество города, таская по площади умирающего асессора Петухова. Что не подпускал к нему патруль, паля из револьвера. За это, кстати, тебе грозит суд и куча иных «ништяков». И это все – за неделю с хвостиком, что мне не до вас тут было. Ну-с? И как я теперь отпущу тебя на бронепоезде в Маньчжурию? Ты же его пропьешь или в карты проиграешь!

– Ладно, давай по пунктам. В «Ласточке» я с армейцами не пьянствую. Вернее, не только и не столько пьянствую, сколько отбираю себе офицеров в первый батальон морской пехоты и на бронепоезда. И заодно просвещаю местное дремучее офицерство по поводу организации обороны, действий малых групп и прочих премудростей, до которых им пока как до Парижу раком. Казаков сманил, говоришь? А как мне еще обеспечивать дозоры вокруг бронепоезда на стоянке и при ремонте пути? А разведку? Конечно, я с уже знакомым тебе хорунжим отобрал лучшее, что есть во Владивостоке и его окрестностях. Что это не понравилось их начальству – не удивлен. Но, брат, мне это фиолетово. Да и против царского указа не попрешь…

– Погоди, какого такого указа? Ты что, царские указы навострился подделывать?

– Зачем подделывать? Я не в курсах, что именно там Вадик с Николашкой сделал, но тот указ, что я у него попросил, получил обратно за подписью самодержца через три дня. Право на отбор любого личного состава в «особый бронедивизион Императорского флота „Варяг” под командованием лейтенанта флота Василия Балка». Ну и там еще кое-что, по мелочи, о недопустимости чинения препятствий вышеупомянутому лейтенанту в том числе…

– Не задавайся, рановато пока. Ты еще про пристреленного чинушу мне не рассказал. Что за препятствия такие он «чинил вышеупомянутому Балку», что его пришлось валить?

– Он, Петрович, мне сделал предложение, от которого я, по его мнению, никак не мог отказаться. Началось все с того, что я к нему пришел за вагонами. Причем эти вагончики были мне выделены министром путей сообщения, и все бумаги у меня были. Оплачены они тоже из казны между прочим.

И вот. Этот петух гамбургский, напоив меня чаем, говорит: «…а давайте-ка мы небольшой гешефтик-с сделаем…» И предлагает мне отчитаться перед Петербургом, что, мол, вагоны я получил, но на перегоне Владивосток – Никольск они сошли под откос и теперь требуется их замена, а мне – десять процентов от стоимости… Ну, или пятнадцать. Из особого уважения.

Я ему честно, сначала по-хорошему попытался объяснить, что вагоны нужны для дела, а гешефт мы после войны сделаем. Нет, война, говорит, все спишет. Я молчу. Наконец, поняв мою дремучую тупость, фыркнул, выписал-таки. Расписался я в получении, пошел принимать. Так эта ж сука мне вагоны из сгоревшего в том году в Никольске старого депо подсунула, там даже оси к буксам так приржавели, что их паровозом не провернуть!

Опять возвращаюсь к нему. И по-доброму говорю: мне, мил человек, на фронт через две недели ехать. Не могу я этот хлам восстанавливать, дай те вагоны, на которых во Владик грузы для флота доставили. Я их под разгрузкой в порту видел, в нормальном состоянии все, только добронировать – и вперед. Нет, говорит, берите, любезнейший, что вам дают, и в следующий раз, когда умные люди будут предлагать дельные вещи, не крутите хвостом.

Тут на меня и накатило… Я таких гадов еще в том, в нашем времени понасмотрелся. И натерпелся от них. В общем, сунул я ему ствол под нос и стал колоть. Кто, где, как и сколько на ремонте крейсеров, постройке крепостных батарей и прочих флотских и армейских делах наваривает. Сперва хотел было покочевряжиться, типа законник, – усмехнулся Балк, – но как я ему мочку отстрелил – запел, гнида, ака канарейка породистая…

В общем, список чиновников, подрядчиков, схем их взаимодействия и наворованных сумм – у меня в каюте, под столом приклеен.

Кстати. Гаупт наш то ли сам замазан, то ли настолько привык ко всеобщему воровству, что уже и не обращает внимания. При демонтаже мачты «Рюрика» и ремонте палуб с трубами смета удвоена. Дерево, которое заготовили для подкладки под броню в оконечностях у него и «России», – гнилое, купили по дешевке после разборки разваленных Камимурой домишек. И полетят эти листы в воду от первого снаряда: болты срубит. Зато кто-то наварил пару тысяч.

Трубки котлов, которые при ремонте «Варяга» использовались и были втридорога проданы морскому ведомству господином Калинским, на самом деле из запасного комплекта самого «Варяга», который и так был собственностью этого самого ведомства. Просто на них документы потеряли, а он якобы случайно нашел. Но как сам этот комплект вообще попал во Владик вместо Порт-Артура, пока загадка. Хотя какая там загадка, обычный бардак, этими же чинушами и созданный. Не знаю только, умышленно или нет. И это только то, что знал один мелкий чиновник железнодорожного ведомства…

Ну, я его у почтамта в одном исподнем да с ошметками ушка и привязал к фонарному столбу. С плакатиком «так будет с каждым, кто попытается воровать у армии и флота»… Что, правда скотина помер? Странно, вроде не должен был от такого ранения. Может, сердце слабое или простыл?

А от патруля я вообще не отстреливался. Я им честно сказал – схожу только на крейсер, переоденусь, возьму смену белья и сам приду на гауптвахту. Кто ж знал, что тут в гостинице сидят господа офицеры. Стрелял я в воздух, чтобы внимание к этому Петуху привлечь… Ладно, Петрович. Завязывай на меня глазами крутить… Ну, да… погорячился…

– Слушай, Вась, а как-нить попроще ты не мог? Без явных улик? – усмехнулся Руднев.

– Ну, извини, говорю же – погорячился. Младая кровь, понимаешь…

– Короче. Сиди-ка тут до послезавтра и не рыпайся, герой. А я пойду, попробую завалы дерьмища за тобой разгрести. Чтоб шибко не грустил, скажу, чтоб Шустовского тебе и закусь принесли. Карбонарий фигов… Но красавец каков сей господин… Калинский, говоришь…

* * *

Через день Руднев снова появился на пороге «камеры» Балка, на этот раз с вооруженным эскортом из матросов с «Варяга».

– Значит, так, этот шпак недостреленный жив. Пока гостит у эскулапов. Одевайся живо в парадное, отправляемся на встречу с лучшими людьми города. У меня с собой десантная полурота с «Варяга», с оружием. Сначала в госпиталь за твоим крестником заедем, а уж после в городское собрание. И это… Списочек из каюты твоей я изучил. Впечатляет… Так что начинаем делать военный переворот в отдельно взятом городе. Пора объяснить народу, что такое законы военного времени. Будут знать, как у меня крысить.

– Ты два дня полуроту собирал?

– Нет, за эти двое суток я из Питера получил высочайшую индульгенцию: приморская крепость Владивосток теперь официально не только на военном положении, но и на осадном. И живет по законам военного времени. Пришлось ввести в оборот такое понятие. Подчинена флоту. И самый главный петух в этом курятнике – я. И закрой пасть, плиз, а то вижу по наглой улыбочке, что хочешь тему про птичку откомментировать. Не та эпоха, не стоит. Кстати, и Макарову такой же карт-бланш надо постараться выбить, если у нас здесь без эксцессов пройдет… Короче, на выход, лейтенант Балк. С вещами!

* * *

Следующие три дня во Владивостоке чиновники и подрядчики вспоминали не иначе как словами «Варфоломеевская ночь». Хотя ни один человек в эти три дня не то что не погиб, а даже не был поцарапан. Но вид полуголого Петухова, стоящего у столба с кровавой повязкой на голове, так восхитительно повлиял на не знавших подобного обхождения «бизнесменов», что физического воздействия больше и не требовалось. Достаточно было одного появления в допросной Балка с парой страхолюдного вида казаков с драгунками, чтобы несгибаемый и «кристально честный» чиновник, затравленно глядя на десяток лежащих на подоконнике табличек с надписью «Вор – пособник врага!», идентичных болтавшейся на шее Петухова, начинал каяться в грехах, закладывая подельников.

Затем раскаявшийся грешник на глазах ждущих своей очереди коллег отводился в подвал, откуда чуть погодя иногда раздавался револьверный выстрел. Балк весело палил в воздух, объясняя побледневшей жертве, что «палец сорвался, а курок чувствительный»[3].

К концу недели в казну было возвращено материалов и иных ценностей на сумму более полумиллиона рублей. В завершение мероприятия перепуганные чинуши и подрядчики, боящиеся смотреть в глаза друг другу, были собраны в зале городского дворянского собрания. Руднев произнес перед ними речь, которую можно было резюмировать одной фразой: «До конца войны воровать у армии и флота нельзя!» Тех, кто не внемлет, ожидает расстрел. Для тех, кто проникнется и будет трудиться не покладая рук, – вся информация, добытая в ходе следствия, никуда и никогда не пойдет. Все темные делишки, не касающиеся армии и флота, не касаются и Руднева.

Но больше всего городской бомонд и обывателей напугала речь Руднева, которую он произнес перед общим собранием матросов и офицеров отряда своих крейсеров. Перед тем как повести моряков на не характерное для них дело. И самым страшным было начало…

– Товарищи! – По рядам выстроившихся по экипажам матросов и офицеров прошло быстрое, недоуменное шевеление, как по колосьям пшеницы, когда по ним пробегает порыв свежего ветра. Не то чтобы социалистические идеи были особо популярны среди моряков на Дальнем Востоке, но сочувствующие были. Даже среди «белой кости».

– Я не оговорился… Я всех вас считаю своими боевыми товарищами. И тех, кто со мной на «Варяге» прорывался с трофеями вокруг Японии. И тех, кто со мной на «Богатыре» держал на почтительном расстоянии от захваченного купца трех «Мацусим». И тех, кто на крейсерах ходил к японцам в огород. Кто на «Громобое» рванулся нам навстречу, зная, что, быть может, придется отбиваться от пары-тройки асамоидов. А еще тех, кто тушил пожар на «Рюрике», готовился к атаке Камимуры и ходил к Гензану на миноносцах…

Всех вас, от командиров кораблей до последнего штрафного матроса, я считаю своими боевыми товарищами! Ибо мы вместе ходили под Богом и японскими снарядами, даже если мы там были в разное время и не всегда рядом…

Сейчас нам с вами, товарищи мои дорогие, придется заниматься тем, чем армия и флот заниматься не должны – наводить порядок в этом городе. Но я верю, что мы справимся и с этим – не страшнее снаряда под ватерлинию будет. Как бы быстро с этим полиция разбиралась – вам понятно. Поэтому, с дозволения государя, приходится нам самим дрянь сию разгребать.

И еще. Я испросил у государя императора разрешения, чтобы все члены Товарищества ветеранов войн Российской империи, которое мы с вами создадим, имели право обращаться друг к другу как товарищи. Вне службы, конечно. Так что для всех вас я сейчас «товарищ контр-адмирал». Если кто-то из господ офицеров считает, что такое обращение уронит его честь и достоинство – вступление в сие общество дело сугубо добровольное.

Когда смолкли восторженные крики «ура» и оторопевшему Балку удалось на минуту уединиться с Рудневым, тот был схвачен за грудки и с пристрастием спрошен:

– Ты что за балаган устроил, Петрович? Какие, в жопу, товарищи? На кой ляд?!

– Вася, успокойся, – непривычно скромно и застенчиво начал Руднев, – все началось с одной моей идиотской оговорки. Я когда от тебя шел, у меня Стемман что-то спросил, ну а я, голова-то занята, на автомате его и переспросил: «Простите, товарищ капитан первого ранга…» Ну, пришлось пообещать, что разъясню.

Наплел ему позавчера про это гребаное «товарищество», мол, обдумываю… Надеялся, что отвяжется. А он в тот же вечер приперся почти что с половиной офицеров крейсеров и попросил организовать оное общество немедленно! Я думал спустить на тормозах – сказал: «или все участники боевых действий, не струсившие под огнем, включая матросов и даже армейцы, или я не участвую». Думал – не проглотят, так нет – прогрессивная молодежь, блин! Согласились даже на это! Хотя и не сразу. Короче, задний ход я дать не смог. Уже и списки составляют. Но не расстраивайся – через пару месяцев, думаю, идея сама собой зачахнет.

– Хм… Знаешь, а может, и не зачахнет, особенно если этой идее помочь… Какую-то идеологию нам все равно надо будет Ильичу с компанией противопоставить, а если господа-товарищи офицеры на это готовы пойти, так почему бы и не «Товарищество ветеранов» для начала? Может, надо даже ввести какие-то отличительные знаки на одежде, чтобы было сразу видно – господин-белоручка перед тобой или товарищ-воин… Мне, кстати, у беляков шеврон нарукавный из триколора нравился… Уставчик разработать, корпоративную табель о рангах и прочее… Может, чего и выйдет дельное.

– Но в такой «клуб» по определению только служившие во флоте и в армии попадут, причем не все. Какая же тут массовая идеология?

– Знаешь, за кем сила, то есть армия, тот, в конце концов, и прав… Читал я как-то в детстве Хайнлайна, интересные у него были мысли… Хотя и не только армия… Думаешь, зря, что ли, в нашем «светлом» будущем тотальная зачистка армии и флота велась, а оборонка России разваливалась бешеными темпами? Просто где-то кто-то очень неглупый смекнул, что окончательной капитуляции перед Америкой эти два русских сословия, если употребим такой термин в данном случае, могут и не допустить, выступив открыто и сообща. Так что инженерный корпус тоже нужно привлекать. Опять же по Петровской табели о рангах чиновнички – тоже люд служивый. Зарвавшихся – сажать безжалостно, конечно. А как честные служаки? Может, и для них что-то организуем, типа «Десять лет без единой взятки»? Посмотрим, короче…

Увы, занятые выведением чиновничества и купечества Владивостока на чистую воду и созданием «партии еще более нового типа», Руднев с Балком пропустили ответный ход Того, который внезапно и решительно перевесил чашу весов войны на сторону Японии.

* * *

В ту теплую и тихую ночь в начале мая дежурство у прохода на внешнем рейде несли четыре миноносца во главе со «Сторожевым» и «Манджуром». Примерно за двадцать минут до полуночи за озером, примыкавшим к новому городу, среди садовых домов начался пожар. Горели сразу три строения. Моряки с дежурных кораблей еще обсуждали, как это хозяева умудрились допустить такое и кому из начальства так не повезло, как вдруг вспыхнул сразу с двух концов старый китайский склад под Золотой горой.

Первыми почувствовали недоброе офицеры «Решительного». Всем на корабле было приказано тщательно наблюдать за морем. И именно с этого миноносца обнаружили первое выползающее из темноты крупное судно. Оправдывая свое название, «Решительный» понесся в атаку. Над рейдом разнесся вой сирены, оповещающий все корабли эскадры и береговые батареи о том, что пауза в ночных развлечениях закончилась.

На дежурных «Новике» и «Диане» начали спешно выбирать якоря, а на остальных кораблях эскадры играли боевую тревогу. Увы, «Севастополя» у артиллерийской пристани, как на грех, не оказалось. Броненосцу накануне позволили пополнить уголь после очередного выхода, а вовремя закончить это грязное дело его экипаж не удосужился, что потом и стало последней каплей при решении Макарова о снятии его командира Чернышева…

Его, по обоюдному согласию высоких договаривающихся сторон, заменили на мостике «Севастополя» на каперанга Андреева, прибывшего принять «Россию» у выплававшего свой ценз Арнаутова. Чему, в свою очередь, решительно воспротивился Руднев. Макаров сгоряча хотел было поставить на «Севастополь» Эссена, однако после долгой беседы с наместником с глазу на глаз уступил. И правильно сделал, ибо по темпераменту и бойцовским качествам Николая Оттовича вручать ему самый тихоходный линкор эскадры было, конечно, не совсем верно.

Чернышев по ходатайству Алексеева был назначен командиром ремонтирующегося на Балтике броненосца «Император Александр II» и вскоре отбыл в Кронштадт. Таким образом, наместник не только спас карьеру своего хорошего товарища, но и убрал из Артура подобру-поздорову обиженного на Макарова человека. Вместе с Чернышевым покинул Дальний Восток и списанный Макаровым с «Дианы» каперанг Залесский, но о причинах его отбытия в Гельсингфорс чуть ниже…

Не успел еще «Решительный» сблизиться с обнаруженным транспортом на расстояние минного выстрела, как с идущего в кильватер за головным пароходом корабля по прожектору миноносца ударил залп шестидюймовых орудий, а из-за неуклюжей туши незнакомца «на огонек» выскочили несколько японских контрминоносцев. Сюрприз за сюрпризом!

Лейтенант Рощаковский, на днях переведенный с «Полтавы» на замену занедужевшему командиру «Решительного» Корнильеву, определившись с намерениями и возможностями его противников, немедленно приказал ворочать обратно к входу в гавань, под прикрытие береговых батарей. Но к моменту окончания разворота его миноносец успел получить четыре 75-миллиметровых снаряда от истребителей противника и под расчет – один «подарок» среднего калибра с «Фусо», канониры которого вели огонь по прожектору, пока тот не успели погасить.

Взрывом шестидюймового снаряда на «Решительном» повредило парвую магистраль в котельном отделении, и теперь единственным шансом на спасение теряющего пар корабля было как можно скорее приткнуться к берегу. Над морем снова завыла сирена, на этот раз от того, что осколком срезало предохранительный клапан. Душераздирающий вой продолжался минут пять, пока один из кочегаров не расплющил кувалдой ведущий к ней паропровод.

«Решительный» вышел из игры. Но главную свою задачу отважный кораблик выполнил сполна: в Артуре готовились к встрече гостей. Только, к сожалению, там пока собирались отбиваться от очередного наскока миноносцев, пытающихся завалить рейд минами…

Напрасно Рощаковский, подбежав к сигнальному прожектору, орал на сигнальщика, чтобы тот отстучал донесение о транспортах и, как он считал, крейсерах, направляющихся в их сторону. Дуговая лампа сигнального прожектора и провода были посечены осколками, да и работа динамо-машины уже прекратилась из-за падения давления пара. Все же для кораблика водоизмещением менее трехсот тонн попадание шестидюймового снаряда если не чистый нокаут, то уж нокдаун – наверняка.

В отчаянной попытке предупредить эскадру об атаке брандеров Рощаковский приказал выпустить все имеющиеся под рукой ракеты, и в небо взвились три огня красного цвета…

Реакция «Новика» и оставшихся боеспособными трех русских миноносцев на появление семерки эсминцев противника была предсказуема – при «бегстве» японцев от его крейсера в открытое море Эссен, естественно, ринулся за ними. Восьмой японский истребитель с «Новика» не заметили: «Асагири», погнавшийся было за «Решительным» в попытке добить подранка, получив в скулу 75-миллиметровый «привет», временно потерял способность идти полным ходом из-за пробоины и благоразумно «отполз» в темноту.

Когда через двадцать минут гонки крейсер попытался прекратить преследование более шустрых дестроеров, «беглецы» неожиданно все вместе повернули на него и попытались провести скоординированную атаку. «Новик» и увязавшиеся за ним «Сторожевой», «Скорый» и «Страшный» встретили противника частым огнем. В ходе этой схватки наш крейсер 2-го ранга не только удачно уклонился от выпущенных мин, но и всадил в шедший головным «Хаядори» сразу три 120-миллиметровых снаряда.

Настала очередь флагмана четвертого отряда дестроеров, травя пары и туша пожар в машине, пытаться затеряться в темноте. Только, в отличие от «Решительного», под боком у него не было берега, на котором стоят свои береговые пушки, гарантирующие относительную безопасность от преследования. Лейтенант Хоменко на «Скором», разглядев бедственное положение японца, развернул на него свой контрминоносец[4]. Но «Харусаме» и «Мурасаме» не бросили флагмана: минная атака «Скорого» была сорвана сосредоточенным обстрелом с трех дестроеров противника. С «Марусаме» он сошелся буквально на пистолетный выстрел. При «обмене любезностями» сам Хоменко был ранен револьверной пулей в плечо.

Но противопоставить орудиям «Новика» японцам было нечего. Отбившись от Пятого отряда истребителей, русский крейсер изменил курс и направился в сторону потерявшего ход «Хаядори». Не теряя времени, командир Четвертого отряда истребителей капитан второго ранга Нагай приказал «Харусаме» и «Мурасаме» снять с обреченного корабля команду, а сам остался на борту. Вместе с ним сходить с истребителя отказались его командир, капитан-лейтенант Такеноучи, и семь матросов. Все они до последнего отстреливались от «Новика» из носовой 75-миллиметровой пушки и разделили судьбу корабля, пойдя с ним на дно, когда «Скорый» во второй заход всадил неподвижному эсминцу торпеду в борт.

Эссен со своими офицерами еще радовался победе, досматривая в бинокли последние конвульсии складывающегося пополам, как перочинный нож, японского истребителя, когда с левого крыла мостика донеся крик сигнальщика: «Миноносцы с зюйда, пять штук, идут прямо на нас!»

«Новик» мгновенно – сказалась отличная выучка команды и прекрасные маневренные характеристики этого небольшого кораблика – развернулся к противнику левым бортом на сходящихся курсах. И не успели на головном, несколько оторвавшемся от остальных миноносцев, показать свои позывные, как на него обрушился град 120– и 75-миллиметровых снарядов. К сожалению для «Сторожевого», который пытался уйти от преследующих его четырех миноносцев противника, огонь крейсера опять был точен.

Пока на «Новике» разобрались, в чем дело, пока чертыхнувшийся с досады Николай Оттович приказывал перенести огонь на преследующих наш истребитель японцев, а разгоряченные комендоры выполняли этот приказ, русский миноносец успел проглотить четыре русских же снаряда: один 120-миллиметровый и три 75-миллиметровые болванки общей ценой в пять жизней…

В кутерьме преследования, отворотов, циркуляций, новых преследований, атак и уклонений основные силы охраны рейда Порт-Артура ушли от входа на фарватер как минимум на пять миль. План Того по отвлечению охранения рейда приманкой из миноносцев удался на все сто.

К этому моменту наконец-то проснулись и артиллеристы береговой обороны. С Золотой горы засветили прожектор, луч которого уперся в окутанный паром «Решительный», на остатках давления в котлах плетущийся к берегу. Артиллеристы с Электрического утеса сразу же открыли огонь по несчастному кораблику, которому до бурунов прибоя оставалось еще с полмили. До момента его входа в мертвую зону батареи № 15 они успели выпустить по нему восемь снарядов, один из которых, прошив палубу, распотрошил угольную яму и вышел через днище. Без взрыва…

Спасло миноносец только то, что снаряды утеса в начале войны были… скажем так – несколько специфическими. Ибо в случае взрыва десятидюймовой бомбы его разорвало бы пополам. «Решительный» быстро садился носом и кренился на правый борт, но через минуту под днищем заскрежетали камни, и израненый корабль выполз на прибрежную отмель.

Вот только на этом проблемы его экипажа не закончились. Моряки еще крестились и помнали Николая Чудотворца, спасшего их от утопления, как с берега по эсминцу открыли пальбу винтовки пехотной полуроты, охраняющей побережье… На ломаном немецком поручик Северский потребовал от «японского капитана» немедленно спустить флаг и не пытаться взорвать корабль. Ему вторили простые пехотинцы на русском, в основном крывшие «узкоглазых макак», азартно выпуская в застрявший в сотне метров от берега истребитель обойму за обоймой.

В ответ донесся усталый мат, объясняющий истинное положение дел. Но прибой заглушал крики с палубы, и пальба продолжалась еще пару минут. К счастью для моряков, перепуганные «высадкой японского десанта» солдаты стреляли из рук вон плохо. От их пуль пострадал только боцман миноносца, получивший ранение в руку, которой он пытался махать, объясняя, что он русский. Первое, что он сделал, добравшись до берега, это сломал кулаком здоровой руки скулу первому из подвернувшихся под нее солдатиков…

Тем временем, пока суматоха жаркой перестрелки «Новика» и «соколов» с японскими дестроерами отдалялась от Тигровки все дальше и дальше, подходящему к фарватеру в компании пары старых корветов и трех транспортов «Фусо» пришлось иметь дело только с «Манджуром» и неторопливо шествующей с внутреннего рейда «Дианой», на которой при снятии с якоря еще и заело шпиль…

«Манджур», обнаружив неспешно, на девяти узлах[5], крадущийся к проходу транспорт противника, осветил того прожектором и немедленно покатился на пересечку. Но не успели еще его канониры навести на цель носовые восьмидюймовые орудия, как вокруг самого «Манджура» начали рваться неприятельские снаряды явно не противоминного калибра…

* * *

В принципе, если бы Порт-Артур имел единую систему обороны от угрозы с моря под единым командованием – после первого выстрела «Фусо» по «Решительному» русские бы поняли, что к фарватеру идет что-то, вооруженное шестидюймовками. Звук выстрела орудия среднего калибра перепутать с татаканием миноносных пукалок практически невозможно.

Но береговое и морское командование жили пока каждое в своем информационном вакууме, абсолютно независимо друг от друга, и своми планами не делились. Поэтому артиллеристы береговой обороны были уверены, что если в море постреливает что-нибудь шестидюймовое – это «Диана» или «Баян». В порту же залпы «Фусо» приняли за огонь береговой артиллерии по миноносцам противника. Традиционное русское разгильдяйство и ведомственная несогласованность усугублялись ночной темнотой и четкими действиями японцев по заранее отрепетированному сценарию…

Когда луч прожектора «Манджура» уперся в решительно направляющийся к фарватеру «Ариаке-Мару», на «Фусо» и следующих за ним корветах поняли, что дальше стесняться в средствах смысла нет. На канонерку обрушился град снарядов всех калибров, от тридцати семи миллиметров до шести дюймов. В ответ «Манджур» успел выпалить из его носовых восьмидюймовок всего пять раз.

Первый залп по пароходу лег с перелетом. Второй был направлен уже по частым вспышкам выстрелов в темноте. А на циркуляции во время отворота к берегу с «Манджура» выпустили из левой погонной пушки последний снаряд. К этому моменту для экипажа канонерки главной задачей стала борьба с затоплениями и пожаром: шестидюймовый «ответ» с «Фусо» поджег подшкиперскую со складированными в ней парусами.

Невероятно, но факт: один из выпущенных практически наугад восьмидюймовых снарядов попал в борт «Фусо». Однако при подготовке старого броненосца к последнему походу японцы творчески использовали опыт Руднева по бетонированию «Сунгари». Небольшой запас угля, необходимый для перехода к Порт-Артуру, был размещен в единственной угольной яме и непосредственно у котлов. Все остальные угольные ямы были залиты бетоном для того, чтобы усложнить жизнь русским водолазам при подъеме корабля.

Бетон спас «Фусо» от пробоин во время этого и пары других попаданий. Старая броня не выдержала попадание восьмидюймового фугасного снаряда, но когда треснувшая болванка протиснулась внутрь корабля, она с разгону впечаталась в стенку угольной ямы, подпертую изнутри десятками тонн застывшего бетона… Взрыватель сработал уже после того, как снаряд окончательно раскололся. Хотя с внутренней стороны бетонировки откололо большое количество осколков, а снаружи почти оторвало броневую плиту, такая комбинированная конструкция не допустила обширных затоплений, которые в противном случае были бы неизбежны. Небольшие же течи не могли остановить корабль, экипаж которого твердо решил умереть, но выполнить свой долг.

«Манджур» «словил» от «Фусо» и трех корветов в общей сложности шесть снарядов среднего калибра, что в который раз доказало преимущества скорострельной артиллерии. Последнее, что успела сделать канонерка перед поворотом к берегу, это выпустить по «Ариаке-Мару» мину из носового аппарата, которую никто на транспорте даже не заметил.

Получив от трюмных доклады о повреждениях: пожаре, перебитом паропроводе и многочисленных течах, в том числе и в погребе восьмидюймовых снарядов, Кроун решил на всякий случай приткнуться к берегу, что «Манджур» вскоре и сделал. И слава богу, поскольку через десять минут после перестрелки с «Фусо» один за другим вышли из строя оба трюмных насоса. Рассвет канонерка встретила на мели с частично затопленным котельным и носовыми погребами. После ремонта помп и заводки пластырей буксиры утащили ее в док…

«Ариаке-Мару» от жертвенной судьбы не ушел – на Электрическом утесе включили прожектор, который немедленно навели на обнаруженный и подсвеченный «Манджуром» транспорт. Батарейцы к этому моменту уже осознали, что чуть было геройски не добили свой миноносец, и с удвоенным рвением стали засыпать транспорт снарядами, дабы загладить ошибку. Получив подряд пару попаданий, японский брандер сначала потерял ход, а потом вспыхнул ярким, чадящим костром от носа до кормы, освещая крадущиеся за ними в ночи корабли. Идея полить керосином бревна старых бонов и рисовую шелуху, которыми набили транспорт для обеспечения плавучести была не совсем удачна…

По первоначальному плану «Ариаке-Мару» лишь отвлекал на себя огонь береговых батарей. А также внимание дозорных кораблей, которые потом в упор расстреливались «Фусо». Если по выполнении этой миссии пароход каким-то чудом оставался на плаву, ему разрешалось выкинуться на берег под Ляотешаном. Но топиться в проходе было запрещено. Категорически. Все трюмы транспорта были набиты разным нетонущим мусором и старыми, отслужившими свой век гнилыми боновыми заграждениями. И задержись он на входном фарватере у Тигровки, вряд ли быстро утонул бы даже с открытыми кингстонами и крышками грузовых люков. Зато, потеряв управление, он запросто мог заблокировать дорогу главной звезде выступления – «Фусо».

Но… его командиру, лейтенанту Мидано, хотелось умереть во славу Японии красиво. И он решил: раз уж не судьба утопиться на фарватере, то при случае, если удастся незаметно проскользнуть в гавань, стоит попробовать протаранить первый же подвернувшийся русский корабль. А для пущего эффекта зажечь свой пароход перед этим. Брандер так брандер! Не взорвем врага с собой, так хоть панику учиним. Закупив на свои средства несколько бочек керосина, командир посвятил в свой план только ближайших друзей, поэтому командование не имело шансов разъяснить ему всю неуместность этой идеи…

Подожженная снарядом туша парохода освещала идущие за ней корветы не хуже, чем русские прожектора. Повезло только «Фусо». Следуя сразу за жертвенным транспортом, он успел, хоть и рискуя пропороть борт о затопленный неподалеку «Хайлар», взять чуть мористее до того, как «Ариаке-Мару» совсем потерял ход, но главное – до того, как огонь на трампе разгорелся всерьез. В момент обхода «Ариаке-Мару» на броненосце шальным снарядом с берега снесло единственную трубу. Резкое падение скорости привело к тому, что «Конго», идущий менее чем в кабельтове за кормой последнего буксируемого «Фусо» катера, поочередно раздавил свои форштевнем все три «билета на спасение» экипажа броненосца…

Беда не приходит одна – тяга в котлах упала моментально, а давление пара и скорость через минуту. На «Конго», заметив, наконец, опасность столкновения, отвернули в сторону берега. Он получил попадание в клюз и теперь тащил за собой по дну моря правый якорь, перепахивая морской песок и постепенно замедляя ход.

Скрепя сердце и скрипя зубами, командир «Фусо» отдал приказ послать на помощь кочегарам подносчиков снарядов от орудий. Эта вынужденная мера – сокращенная смена кочегаров физически не могла без трубы поддерживать давление пара для продвижения на скорости более четырех узлов, – как ни странно, спасла всю операцию.

Если корветы азартно отвечали на огонь с берега изо всех стволов, то «Фусо» вынужден был временно прекратить огонь. Через пять минут тихого, неспешного движения под завывание проносящихся высоко над палубой снарядов и бомб Окуномия с удивлением понял, что весь огонь русских сосредоточен на отставших корветах. Теперь он уже сознательно приказал не открывать огня до тех пор, пока русские не прекратят «игнорировать» ползущий к входу на фарватер броненосец.

У артиллеристов и прожектористов утеса и Золотой горы было занятие поинтереснее, чем выискивание в темноте нестреляющей мишени. Их орудия радостно рвали на куски подставившиеся корветы, которые упорно отстреливались из своих допотопных пушек… Причем отстреливались не всегда безобидно – один удачно пущенный кем-то из корветов снаряд погасил береговой прожектор со всей обслугой, а второй разорвался на территории «подшефного» хозяйства на Электрическом утесе, вызвав жертвы среди кур и свиней.

Потеряв в темноте головной корабль, на котором был единственный опытный штурман, знающий подходы к Порт-Артуру как свои пять пальцев, остальные брандеры японского отряда стали расползаться кто куда. Два корабля попытались прорваться к гавани под берегом, но один наскочил на мину, а второй налетел на затопленный ранее пароход. Остальные были в конце концов добиты береговой артиллерией, в зону действия которой эти тихоходные пароходы зашли слишком далеко, что и предрешило их судьбу.

Тем временем, оставив за кормой весь этот шум и гвалт, японский броненосец-камикадзе добрался наконец до начала входного фарватера у Тигровки.

* * *

Навстречу «Фусо» по проходу нетопливо и величественно, как и полагается богине, шествовала «Диана». Задержка крейсера с выходом из-за заевшего шпиля усугубилась решением командира корабля капитана первого ранга Залесского не расклепывать якорную цепь, а устранить задержку.

На недоуменный вопрос старшего офицера Семенова «а как же срочность выхода по тревоге?» тот, невозмутимо потягиваясь, пробурчал, что «нам вообще можно было бы не выходить, миноносцев „Новик” и сам погоняет, как всегда, а для чего крупнее есть утес и Золотая гора. Нам сегодня ночью в море делать нечего, каждую ночь по два крейсера в дозоре – вообще блажь адмирала».

Заметив впереди в темноте медленно идущий по фарватеру небольшой корабль, командир «Дианы» совершил вторую, главную и непоправимую ошибку – он принял его за поврежденного «Манджура», возвращающегося в гавань. Не запросив позывной, он сразу приказал дать задний ход и принять вправо, чтобы «пропустить бедолагу». Залесский отдал приказ об обстреле «Фусо» только после того, как по тому открыла наконец огонь батарея Золотой горы. Но попасть даже по медленно плетущемуся в ночи броненосцу из мортир никак не удавалось.

Пара снарядов из шестидюймовок «Дианы» бессильно раскололись о бронированный борт японца. Еще через две минуты с «богини», наконец открывшей прожектора, увидели, что пришелец медленно разворачивается поперек фарватера в самом узком месте и на нем отдают якоря. У Залесского хватило ума задробить стрельбу, чтобы не топить брандер на фарватере, но что делать дальше, он придумать уже не смог – времени на посылку десантной партии и заведения буксира явно не было.

С японца доносились приглушенные взрывы – видимо, подрывали кингстоны и двери водонепроницаемых переборок. На «Диане» ожидали, что он в любой момент может взлететь на воздух. Но этого так и не случилось. Причиной, по которой на «Фусо» не взорвали погреба, было почти полное отсутствие в них боезапаса. Того решил не рисковать возможностью случайного преждевременного подрыва от попадания русского снаряда.

* * *

Когда разводя изрядную волну на максимальных для него одиннадцати узлах мимо застопорившего крейсера с воем сирены прокатился портовый буксир «Силач», на мостике «Дианы» наступила гробовая тишина. Похоже, там никто просто не мог понять, куда и с какого рожна понесло эту посудину. И ее сбрендившего командира.

Командовал «Силачем» лейтенант Балк 2-й, старший двоюродный брат недавно ставшего лейтенантом Балка 3-го с «Варяга»…

Давно известно, что хорошие офицеры всех армий мира делятся в основном на две группы: офицеры бывают идеальные для мирного времени и для войны. Причем переходы из группы в группу практически невозможны. Во времена долгого мира офицеры военного времени чахнут и хиреют. Их затирают по службе чистенькие, умеющие тянуть носок, навести лоск в казарме и бодренько отрапортовать офицеры мирного времени. Их не любит начальство за излишнюю независимость и хулиганистость. Поэтому их поголовье неумолимо сокращается, несколько поддерживаясь только за счет притока недоигравших в детстве в войну мальчишек-романтиков.

Зато когда начинается серьезная, большая война, естественный отбор начинает идти совсем по другим критериям. Неожиданно выясняется, что блестящий капитан или ротмистр может блистать только на паркете бального зала или светском рауте, а под огнем теряет не только блеск и шик, но и голову. Тем временем перед лицом вполне реального врага, а не достающего по мелочам начальства, задерганный выговорами за пьянство и хулиганские выходки лейтенант может неожиданно пустить свою неумную, бьющую через край на горе начальникам энергию в нужное русло.

К чему это все написано? Просто лейтенант Сергей Захарович Балк 2-й, третий год «временно» командующий буксиром «Силач», которого по цензу и выслуге еще более полугода назад должны были произвести в капитаны второго ранга, был не просто идеальным офицером военного времени, он был уникумом. На «Силач» его «задвинули», буквально убрав с глаз долой Алексеева, в надежде, что на медленном буксире он наконец остепенится.

Куда там! Вместо этого он внушил команде, что «экипаж военного буксира „Силач” должен фактически соответствовать названию корабля», и менее чем через год команда в охотку, под руководством и при активнейшем личном участии командира, жонглировала каждое утро пудовыми гирями. На верхней палубе буксира всегда были в наличии не только гири, но и штанги, тяжеленные цепи и прочие снаряды бодибилдеров начала прошлого века.

Вскоре «силачи» дожонглировалась до того, что в кабаках Порт-Артура появилась новая традиция – на тех, кто с «Силача», меньше чем втроем на одного не нападать. А еще через полгода перестали задирать вообще, потому что обидчиков «силачи» находили всегда, а их командир никогда не выдавал членов команды для наказания, назависимо от того, что те натворили в городе.

Подобно легендарному поручику Ржевскому, о нем слагали анекдоты, причем почти все они имели под собой реальную подоплеку. Он спасал утопающих, тиранил чиновников всех мастей и рангов, а иногда даже «купал» наиболее зарвавшихся прямо в гавани, перебрасывая через борт на радость команде.

Но если надо было послать куда-либо невооруженный корабль, Балк всегда был тут как тут. Его буксир всегда и всюду поспевал, не раз попадая в переделки. В другой, в нашей истории, перед сдачей крепости он прорвался из блокированного Порт-Артура на катере, тогда, когда полноценные боевые корабли предпочли не рисковать и самозатопиться. Перед этим он, в нарушение прямого приказа коменданта крепости, взорвал свой пароходик, чтобы тот не достался японцам.

Он получил за геройство два ордена, что для командира буксира – беспрецедентно… Но увы. После войны он так и не вписался в стремительно «механизирующийся» флот, постоянно конфликтовал с любым начальством по любому поводу, скучал, хандрил, много пил. И в конце концов, не найдя себя в мирной жизни, переведенный за очередное свое художество, которому, кстати говоря, умудрились даже пришить политический подкрас, с отряда миноносцев на должность командира транспорта «Рига», Сергей Захарович морально сломался. Не смог перенести очередное унижение и застрелился…[6]

Но сейчас этот жизнерадостный, бородатый хулиган, вечное бельмо на глазу начальства, любимец команды и всех молодых бесшабашных офицеров, несся полным ходом навстречу японскому брандеру и своей судьбе.

* * *

По случаю начавшейся войны буксир был штатно вооружен парой 37-миллиметровых пушечек, а по случаю предприимчивости командира на него поставили еще и пару старых картечниц Гатлинга. Как поговарили на флоте, их Балк то ли выиграл в карты, то ли просто украл у кого-то из миноносников. Впрочем, экипаж миноносца и сам снял их с наскочившего на мель при первой попытке заблокировать проход на рейд японского брандера.

Вообще-то по сигналу тревоги буксиру сниматься с якоря было не обязательно, даже если он и стоял под парами рядом с выходом. А снявшись, разумно было бы отходить в глубину гавани, а не пробираться по мелководью к открытому морю, потому что гонять по рейду японцев – не его дело. Для этого в составе эскадры было достаточно боевых кораблей. Но Балку не сиделось в гавани. Для себя он придумал оправдание – если какой-то из русских кораблей потеряет ход, он сможет быстрее отбуксировать его в порт. Эта отговорка уже пару раз выручала его при разборах «неподобающего» поведения буксира во время ночных схваток на рейде.

Наконец, когда утром третьего марта Балк сумел притащить в гавань после ночного боя подорванный японской миной и лишившийся хода «Властный», вытащив его буквально из-под носа собиравшихся добить неподвижную мишень японских миноносцев, он получил благодарность от адмирала Макарова, представление к Станиславу, а главное – разрешение находиться при атаках там, где сочтет нужным. При условии, что его буксир не будет путаться под ногами боевых кораблей.

Сейчас «Силач», не «путаясь под ногами» у нерешительно замершей «Дианы», с которой пытались спустить паровой катер, а обойдя крейсер по дуге, шел прямо на «Фусо». Его капитан на мостике громко кричал:

– Держись крепче, ребята! Приготовиться к столкновению!

Балк, жадно читавший все доходившие до Порт-Артура газетные статьи о подвиге «Варяга» и «Корейца», прекрасно помнил детские игры со своим двоюродным братом, в которых он, более старший и крупный, всегда выходил победителем. Теперь и у него появилась тень шанса совершить что-то, хоть немного похожее на подвиги его удачливого кузена, и уж он-то ее точно не упустит.

Впрочем, кроме жажды подвигов непоседливым лейтенантом двигал элементарный здравый смысл. Если брандер, в котором он, к своему удивлению, в свете прожектора опознал старый японский броненосец, затонет там, где сейчас становится на якоря, из гавани смогут выходить только миноносцы. Сам три года шныряющий по фарватеру туда-сюда почти каждый день, Балк прекрасно понимал, что японец выбрал для затопления идеальное место. Он даже успел с усмешкой подумать, что именно там потопился бы и сам, реши он насолить занудствующему начальству типа Старка, Греве или Ухтомского по-крупному.

На «Фусо» поначалу отстреливались от «Дианы», но, разглядев несущийся на все парах с включенной сиреной портовый пароходик, перенесли огонь на него. Однако к этому моменту на старом броненосце в строю остались только одна шестидюймовка и пара орудий калибром поменьше. В планширь буксира попал шестидюймовый снаряд, изрешетивший рубку и мостик. Мелкий осколок пробил дерево рубки и завяз в мощной грудной мышце капитана, упершись в ребро. Смерть не достала до сердца лейтенанта всего-то какой-то дюйм. Рулевому повезло меньше – осколок, влетев в иллюминатор рубки, попал ему в лоб, а еще пяток вошли в тело. Он умер практически мгновенно…

Когда «Силач» приблизился на три кабельтова, в «Фусо» наконец-то попал первый одиннадцатидюймовый снаряд с Золотой горы. По стоящей мишени вечно мазать не могли даже не слишком точные мортиры. Сразу после этого в телефонной трубке на командный пункт батареи[7] раздался зычный голос адмирала, который потребовал прекратить огонь по стоящему на фарватере кораблю.

После впечатляющего взрыва на палубе огонь с «Фусо» прекратился на минуту, которой хватило Балку на то, чтобы снять со штурвала тело рулевого и взяться за рукоятки самому. Ювелирно отработав за кабельтов до борта брандера «полный назад», он снизил скорость с одиннадцати до пяти узлов. Поэтому энергия удара была потрачена не на проламывание бронированного борта «Фусо», а на его разворот вдоль фарватера. На какое-то время наступило шаткое равновесие – «Силач» пытался развернуть стоящий поперек фарватера брандеро-броненосец, кормовой якорь «Фусо», вцепившись в дно, с истинно самурайским упорством пытался не дать ему этого сделать.

На мостике «Фусо» Окуномия мрачно наблюдал за усилиями русского буксира, который был уже на волосок от того, чтобы пустить все жертвы, принесенные в этот день, к восточным демонам. Что еще он мог сделать при условии, что почти все орудия выведены из строя и только пара 47-миллиметровок все еще пытается достать навалившийся на борт буксир, который вообще-то давно в мертвой зоне? Только повести всех, кто еще был на ногах, в последнюю атаку и попытаться, пробившись в рубку, отвести буксир от борта его тонущего корабля, который уже осел на пару футов. А может, даже удастся утопить этот чертов пароход прямо у борта «Фусо», тогда уж точно фарватером еще долго не смогут воспользоваться крупные корабли!

Над палубой броненосца пронесся последний приказ командира:

– Команде вооружиться всем, чем можно! За императора и Японию, на абордаж!!!

Рулевой матрос, который, схватив с переборки пожарный багор, кинулся было в схватку, был послан в машинное отделение с тем, чтобы донести приказ об атаке до низов броненосца, где сейчас была сосредоточена большая часть команды.

Первой волне атакующих не повезло – их встретила уцелевшая картечница Гатлинга, из которой азартно и метко палил прапорщик Щукин. На борт «Силача» успели перепрыгнуть только десять палубных матросов из трех десятков, кинувшихся в атаку. Пятнадцать человек были выведены из строя в момент рывка, остальные попрятались от ливня свинца за кнехтами и раструбами вентиляторов.

Окуномия резонно решил дождаться второй волны из кочегарок, погребов и машинного отделения и приказал уцелевшим матросам затаиться и ждать. Столь удачно отстрелявшаяся картечница была снесена за борт внезапно ожившей 75-миллиметровой пушкой, вместе с перезаряжавшим ее расчетом. К счастью, второй выстрел трехдюймовка сделать уже не успела – на «Диане» наконец проснулись и всадили в место, откуда раздался выстрел, три сегментных снаряда. Промазать с четырех кабельтовых не смогли даже артиллеристы крейсера, носившего гордое прозвище «сонной богини».

– Илья, подкинь-ка мне с палубы гриф от штанги. От той, что побольше, и быстро, – прокричал Балк вестовому.

– А зачем он вам, ваше благородие? – оторопело спросил матрос, притащив к рубке полутораметровую стальную палку.

– Так у нас на борту из оружия только пара револьверов и пяток винтовок, – усмехнулся Балк с лихим прищуром, наскоро промокая рану на груди салфеткой, – а макаки сейчас снова полезут. Да, кстати, о револьвере. На, держи!

– А как же вы сами-то? Не ровен ведь час…

– Не дрефь! Иди воюй, давай. А я и без него обойдусь. Это ты у нас на борту меньше месяца, сопля худородная. А те, кто с нами хоть полгода отходил, им эти пукалки ни к чему. Да и у японцев их не густо будет, я думаю. Но сперва рви в машину, предупреди духов, чтобы вооружались чем найдут да готовились отбиваться – косоглазых раза в три больше будет, могут и до них добраться.

Через три минуты на палубу «Силача» ринулась толпа кочегаров из низов броненосца. Ее прилив был частично остановлен пулеметным огнем с фор-марса приблизившейся «Дианы», но часть нападавших все-таки смогла под руководством размахивающих мечами офицеров перебраться на «Силач». Пулемет захлебнулся, подавившись первой же очередью – металлические ленты для пулеметов еще не вошли в обиход, а холщовые постоянно давали перекосы…

И во второй раз за эту войну на палубе корабля закипела жаркая абордажная схватка. И опять во главе русской стороны стоял офицер по фамилии Балк… Тенденция? Или уже традиция?..

Долгого боя не получилась – команда «Силача» доказала, что последний год не зря была грозой ночного Порт-Артура – японцев вымели с буксира, как мусор метлой. В схватке на ломах и цепях преимущество в силе явно было на стороне русских. На носу буксира боцман Хотько с разбойничьим посвистом крутил вокруг себя двухметровой стальной цепью, раз за разом снося за борт пытающихся перепрыгнуть через фальшборт японцев. Он продержался три минуты, пока кочегар с «Фусо» в прыжке не уволок его за борт. Впрочем, в отличие от японца, Хотько выплыл.

К этому моменту цепь японского якоря не выдержала напора русской паровой машины и лопнула. «Силач» успел-таки развернуть брандер вдоль фарватера до того, как под днищем старого броненосца заскрежетали камни и он, медленно заваливаясь на правый борт, башмаками обломанных выстрелов сетевого заграждения распорол обшивку в носу парохода. Поняв, что дальнейшее «пихание» с севшим на грунт японцем бессмысленно, Балк еле успел приткнуть свой стремительно набирающий воду буксир носом к берегу.

По ходу дела до его мостика добежали-таки пятеро японцев. Первый рванул на себя дверь, которая, к его удивлению, оказалась не заперта, и был снесен с трапа ударом грифа. После этого из рубки к подножию трапа спрыгнул командир корабля, заклинивший штурвал и полный решимости не подпустить к нему никого. Он один сдерживал четверых японцев с полминуты, пока на них с тыла не кинулись кочегары, вылезшие из низов «Силача» во главе с палящим из командирского револьвера вестовым. С их помощью палуба буксира была очищена от неприятеля в течение пары минут…

Увы, утром стало ясно, что замысел японского командующего скорее удался, чем нет – фарватер был заблокирован наполовину. Из Порт-Артура теперь могли выходить только бронепалубные крейсера и миноносцы, для броненосцев проход был закрыт наглухо. Япония вновь господствовала в море.

Из воспоминаний капитана третьего ранга Хироиси Като,

штурмана броненосца береговой обороны императорского флота Японии «Фусо»

«Морской сборник», 1907 г., № 2

Тот день был необычен. Нашему кораблю выпала великая честь, на борт взошел сам главнокомандующий флотом империи адмирал Того. Он произнес перед всей командой вдохновенную речь о предстоящей нашему старому кораблю чести участвовать в операции, которая должна наконец переломить эту начавшуюся так неудачно войну в нашу пользу. Сам Божественный Тенно (один из титулов императора Японии. – Здесь и далее примечания редактора перевода вынесены в скобки и выделены курсивом) просит у нас жертвы во имя Японии. Мы должны своими телами и корпусом своего корабля заблокировать русским выход из по праву пролитой крови принадлежащего Японии Порт-Артура.

Это позволит, наконец, запереть русского медведя в своей берлоге, где он трусливо отсиживается, и высадить у Порт-Артура армию, чтобы доблестные сыны Ямато (одно из названий Японии) опять взяли крепость. Адмирал не скрывал, что спастись с броненосца, затапливаемого на фарватере вражеской гавани, почти невозможно, хотя тот и будет вести на буксире три паровых катера для эвакуации экипажа. У команды во время вдохновенной речи главнокомандующего на глазах стояли слезы, все были готовы умереть ради победы. И когда было предложено неготовым идти на верную гибель сойти на берег, таковых не оказалось.

Затем адмирал сам зачитал список членов экипажа, которые должны будут повести броненосец в его последний боевой поход. И хотя мы понимали, что для последнего боя нашего дедушки «Фусо» нет нужды в полной его команде, все не вошедшие в список почувствовали себя глубоко оскорбленными. Особенно переживал наш доблестный командир капитан второго ранга М. Окуномия. Его лишили чести вести свой корабль в последний бой, и хотя разумом он понимал, что главнокомандующий прав, но сердце его было полно печали. Вынув свой меч из ножен, он протянул его адмиралу и потребовал немедленно отрубить ему голову, дабы избежать позора бегства с поля боя, ложащегося на его род. Адмирал понял его чувства и разрешил остаться на корабле.

Я не был сначала включен в список. Но, принимая участие в разработке плана атаки, убедил адмирала, что без опытного штурмана (я хорошо знал Порт-Артур, до войны не раз был там и даже входил в гавань без лоцмана) очень сложно определить место затопления корабля ночью при погашенных навигационных огнях, тоже был оставлен на борту.

Началась подготовка корабля к последнему бою. Безжалостно было выломано и удалено все дерево и вообще все, что могло гореть. Были срублены мачты, корпус перекрашен в черный цвет, рассчитан запас угля от островов Эллиота до Порт-Артура. Пустые угольные ямы были залиты бетоном (для придания дополнительной защиты и затруднения подъема). Бетоном были залиты и помещения команды, отсеки подводных торпедных аппаратов и часть междудонного пространства.

Для нейтрализации сторожевых кораблей противника, сорвавших первую операцию брандеров, дополнительно были установлены два старых 6-дюймовых орудия Круппа и четыре 120-миллиметровые скорострелки Армстронга (120-миллиметровые орудия впоследствии были сняты русскими и установлены на вспомогательный крейсер «Ангара»). Трюмы двух транспортов, «Чийо-Мару» и «Фукуи-Мару», были засыпаны щебнем и залиты бетоном, кроме того, были заложены подрывные патроны для быстрого их затопления. Специально были выведены из строя якорные шпили, чтобы русские уже не смогли поднять якорь, если успеют захватить корабль до того, как он ляжет на грунт. Транспорт же «Ариаке-Мару» был загружен бревнами и рисовой шелухой, ему была назначена особая роль, роль приманки-прорывателя.

План операции в основном был разработан нашим доблестным командиром Окуномией, и, как показали дальнейшие события, этот план был безупречен. Операция должна была быть проведена в ночь со 2 на 3 мая. Эта ночь была почти безлунная, что позволяло нам незамеченными добраться почти до цели. У Порт-Артура луна заходила в 17:10, а всходила лишь в 03:42, темнело в 21:15, а начинало светать в 07:05. (Здесь и далее – токийское время: +1 ч. 12 мин. к времени Порт-Артура. Японский флот всегда жил по токийскому времени, где бы ни находились его корабли.)

Мы знали, что русские выставили много мин на внешнем рейде Порт-Артура, но, к сожалению, не знали точного расположения заграждений, поэтому первым в колонне шел непотопляемый (загруженный деревом) транспорт «Ариаке-Мару», который проложил бы путь среди мин нашему отряду. Кроме того, он, как первый в колонне, должен был принять на себя первый удар русских. Затем, по прохождении минных полей, команда транспорта должна была попытаться таранить какой-нибудь крупный корабль наших врагов, отвлекая тем самым их внимание от остального отряда, выполняющего главную задачу – затопиться на фарватере.

Мы должны были подойти к Порт-Артуру в 22:30 – к наивысшей точке прилива, составлявшей почти 2 метра. Во-первых, это позволяло нашим дестроерам безбоязненно проходить над русскими минами. Во-вторых, снижало риск подрыва наших глубоко сидящих брандеров, исключало влияние приливно-отливных течений, которые на внешнем рейде достигают полутора узлов, что чувствительно для нашего десятиузлового отряда, и, наконец, уменьшало вероятность сесть на мель при подходе к фарватеру. К этому времени офицеры разведки должны были поджечь в городе и крепости несколько строений, что позволит нашим штурманам выйти к входному фарватеру и обойти затопленные русскими пароходы.

Все эти положения блестяще подтвердились на практике. По опыту первой неудачной попытки заградить выход из русской базы, мы знали, что русские освещают прожекторами цель и атакуют ее. В том числе торпедами миноносцев, что было весьма опасно для наших тяжело нагруженных кораблей. Поэтому отряду были приданы два отряда истребителей, по четыре дестроера в каждом, с задачей отвлечь на себя русские дежурные силы и как можно дальше оттянуть их в море. Это отлично сработало на практике.

В ночь с 11 на 12 апреля офицеры отряда и командиры дестроеров на миноносце провели последнюю рекогносцировку внешнего рейда Порт-Артура и, к счастью, остались незамеченными русскими. В этой боевой операции боги помогали нам, ночь была тихая и безоблачная, звезды ярко светили, позволяя отлично ориентироваться по ним. Мы шли десятиузловым ходом курсом на север, чтобы быстрее и без лишнего маневрирования попасть в створ фарватера (вход во внутреннюю гавань расположен практически точно с юга на север). Также нам удалось своевременно обнаружить ориентир – скалу Лютин-рок, – теперь оставалось идти по прямой к славной гибели!

И тут началось! «Ариаке-Мару» был освещен прожектором миноносца и обстрелян им («Решительный»), в том числе самодвижущимися минами Уайтхеда. Обе попали в транспорт, но из-за своего плавучего груза он лишь немного осел в воде и чуть снизил скорость (на самом деле «Решительный» так и не сумел сблизиться на торпедный выстрел, транспорт, по-видимому, подорвался на первой и третьей линиях мин крепостного заграждения).

Наш «Фусо», в свою очередь, а также «Конго» и «Хией», открыли ураганный огонь по русскому миноносцу. По-видимому, наши снаряды нанесли ему смертельные повреждения, так как он резко ослабил огонь, снизил скорость, потушил прожектор и окутался паром. Оглашая весь рейд ревом сирены, по-видимому, из-за ее повреждения, он повернул к берегу и вскоре скрылся из вида. (На самом деле на «Решительном» были повреждены паропроводы, он почти потерял ход и обесточился, поэтому и погас прожектор. Командир принял решение на остатках пара уходить к берегу и там во избежание затопления выброситься на мель. Сирена использовалась для привлечения внимания береговых батарей к прорыву брандеров.) Внезапно рев сирены прекратился, видимо, миноносец затонул (просто стравил пар).

Наши дестроеры выскочили из-за корпуса «Фусо», где они притаились, чтобы добить наглого противника, но в это время были освещены прожекторами еще трех-четырех русских миноносцев и вступили с ними в перестрелку, уводя полным ходом их от нашего отряда – и русские клюнули на приманку! Они не поняли, где главная угроза для них, и увязались в погоню за нашими дестроерами, которым ничем серьезным это не грозило. Наши истребители были сильнее русских по артиллерии, быстрее, а экипажи опытнее и храбрее. Кроме того, нас было больше (в условиях плохой видимости японцы сначала приняли «Новик» за миноносец, что было для них фатальным, русские истребители уже были довооружены кормовой 75-миллиметровой пушкой и в артиллерийском отношении не уступали японцам, кратковременно русские истребители могли развивать скорость, не уступающую японцам; сравнивать же храбрость экипажей вообще бессмысленно – и с той, и с другой стороны было явлено немало примеров беспримерной отваги и самопожертвования).

Примерно в это же время включился мощный прожектор Электрического утеса, заливая все своим светом и слепя наших комендоров. Но русские опять, как они выражаются, наступили на те же грабли: батарея Электрического утеса (батарея № 15, пять 10-дюймовых орудий и два 57-миллиметровых пристрелочных Норденфельда) открыла огонь по головному непотопляемому «Ариаке-Мару», стреляя, по-видимому, бронебойными снарядами, так как взрывов не было видно (первые 4 залпа были действительно сделаны бронебойными снарядами, после чего батарея перешла на стрельбу фугасными снарядами).

С левого борта появился русский миноносец, выходящий в атаку, но метким огнем мы его быстро подбили, и он стал тонуть, так как выпустил три красные ракеты, видимо, сигнал бедствия. К сожалению, этот сигнал совпадал с нашим, означающим успешное выполнение задания, но это значило, что нам не было другого выхода, кроме как любой ценой загородить проход, иначе мы все лишимся чести, введя, таким образом, в заблуждение наш флот. (Это был все тот же истребитель «Решительный», медленно двигавшийся к берегу, в этой фазе боя он не получил ни одного попадания, красные ракеты пускал за неимением других на борту, чтобы привлечь внимание к своему сообщению о японских крейсерах, передаваемому морзянкой только при помощи маломощного масляного фонаря, из-за выхода из строя сигнального прожектора.)

Наш отряд вел огонь на оба борта: с левого – по удаляющимся русским, с правого – по батареям Электрического утеса. К сожалению, заставить прожектор потухнуть мы сразу не смогли, но зато подавили батарею! Электрический утес временно замолчал. (Закончились снаряды, сложенные у орудий для первых выстрелов, когда были поданы снаряды из погребов, батарея продолжила огонь.)

Прямо по курсу, чуть левее, открылся еще один прожектор – это русская канонерка («Манджур») открыла (опять по «Ариаке-Мару»!) огонь из своих допотопных пушек. Наши скорострелки быстро превратили ее в пылающий остов, и она отвернула влево, спасаясь у береговых батарей, успев, правда, всадить нам в борт 8-дюймовый снаряд. Но железобетонная защита показала себя отменно – пробития не было, и это почти в упор! Из всех попавших в броню «Фусо» снарядов ни один не пробил ее. Неожиданно пламя погасло, и канонерка исчезла, видимо, затонула. (На «Манджуре» потушили пожар и приткнулись к берегу у батареи № 9, так как имели две подводные пробоины, утром завели пластыри и своим ходом, но при помощи рейдовых буксиров, ушли в док. За бой «Манджур» выпустил пять 8-дюймовых снарядов, тринадцать 6-дюймовых, восемнадцать 107-миллиметровых и одну мину Уайтхеда.)

Пока все шло по плану, однако случайности предусмотреть нельзя. Электрический утес все-таки ухитрился поджечь «Ариаке-Мару» (и не удивительно, ведь его деревянный груз был предварительно полит керосином, но, скорее всего, это стало следствием попаданий с «Манджура») и повредить ему руль. Горящий пароход, освещая все вокруг, стал описывать циркуляцию вправо, нам пришлось принять левее, чтоб избежать столкновения, за нами начали поворачивать остальные корабли отряда, строй несколько смешался, концевой «Фукуи-Мару» при этом, видимо, коснулся мины и потерял ход, довольно быстро погружаясь, но на него никто не обращал внимания.

Когда «Фусо» створился с «Ариаке-Мару», в нас попал единственный 10-дюймовый снаряд (перелетом, целились в транспорт). Снаряд попал в дымовую трубу и, не разорваршись, снес ее за борт вместе с вентиляционным дефлектором. «Фусо» стал резко терять ход, из кочегарок повалил дым, практически все кочегары им отравились. Неприятным последствием этого было то, что шедший за нами «Конго» не успел отвернуть и навалил нам на корму. Ничего существенного не повредив ни нам, ни себе, он своим корпусом раздавил паровые катера, буксируемые за «Фусо» для снятия экипажа. Но отсутствие этого пути к спасению только вдохновило экипаж биться до конца. Чем больше потери, тем слаще победа! Наш доблестный командир был контужен, однако он быстро разобрался в обстановке и отдал приказ – подносчикам снарядов спуститься в кочегарки и поддерживать ход.

Так как во избежание взрывов и пожаров мы не скапливали запас снарядов у орудий, а экипаж был сокращен до минимума, то ушедших в кочегарки подносчиков заменить было некем, «Фусо» прекратил огонь. Но это было к лучшему. Отсутствие вспышек от выстрелов и черный дым, валящий из того места, где раньше была дымовая труба, сделали нас почти невидимыми! Из-за этой неразберихи строй нарушился, ход «Фусо» упал до четырех узлов. За нами продолжали идти в кильватер только корветы, но мы упорно двигались к цели, и русские упустили нас из виду!

Транспорт «Чийо-Мару» взял левее, видимо, рассчитывая выйти на фарватер вдоль Тигрового полуострова. К сожалению, он наткнулся на подводную скалу, получил пробоину (скалой был затопленый накануне по приказу адмирала Макарова для затруднения действий брандеров пароход «Харбин») и был вынужден включить прожектор, чтобы разобраться в обстановке. Этим привлек к себе внимание береговых батарей, после чего у тяжело груженного «Чийо-Мару» не было шансов (затонул рядом с «Харбином»).

Внезапно луч прожектора Электрического утеса осветил «Конго». Батарея открыла по нему огонь, сразу же добившись попаданий. Корвет потерял ход, а затем начал тонуть (после первого попадания в «Конго» у него самопроизвольно отдался якорь, корвет потерял ход – мощности не хватило волочить по дну якорь, поднять его не могли, а расклепать цепь не успели. При приближении русских истребителей во избежание захвата в плен он затопился).

Мы тем временем миновали Электрический утес, но по нам открыла огонь батарея Золотой горы (11-дюймовые мортиры, батарея № 13). Поднялся вой, подобный завыванию тысячи демонов. Этот звук мешал сосредоточиться и вызывал дрожь в коленях. Зрелище медленно летящей 11-дюймовой бомбы на фоне звездного неба столь величественно, что даже захотелось отстраниться от всего и написать хайку (сомнительно, что безлунной ночью можно визуально наблюдать полет мортирного снаряда, оставим последнее на совести автора). Однако я пересилил себя и продолжил вычисление нашего положения, чтобы вовремя дать команду к отдаче якоря и затоплению.

Русские в очередной раз подтвердили, что стреляют плохо, они не брали упреждение на наш ход, и бомбы падали в кильватер «Фусо». К сожалению, случайная бомба попала в палубу спардека шедшего прямо за нами «Хией». Все было кончено за несколько минут. Он окутался клубами дыма и пара, потерял управление, быстро кренясь, склонился влево и, подорвавшись на мине заграждения, стремительно затонул с дифферентом на корму.

Только один наш старый верный «Фусо», олицетворяя собой самый дух нашей страны, продолжал неуклонно двигаться к цели. (Фусо – одно из поэтических названий Японии.) Впереди стоял русский трехтрубный крейсер («Диана»). Он осыпал нас снарядами, вывел из строя многих на верхней палубе, но так и не смог пробить нашу бортовую броню, усиленную бетоном. Правда, от сотрясений при взрывах открылась течь в старом корпусе, но это было уже не важно.

Произведя последний раз триангуляцию, я поклонился нашему доблестному командиру и сказал: «Пора». Мы отдали якорь, машинами развернулись поперек фарватера, стравили пар из котлов и подорвали кингстоны. Дело было сделано. Теперь осталось умереть достойно! (Като-сан подтвердил свою квалификацию одного из лучших штурманов японского флота, место затопления было выбрано им на редкость удачно.)

Но теперь этот чертов прилив нам мешал! Корабль погружался слишком медленно и никак не ложился на дно. В это время неожиданно появился большой русский буксир. Он с разгона ударил нас носом. (Это был портовый буксир «Силач», который стоял у прохода на внешний рейд с одним работающим котлом. Утром планировалось отправить его с водолазной баржей к месту гибели «Боярина» с целью съема 120-миллиметровых орудий с боезапасом и других ценных вещей. Как только началась стрельба, «Силач», по решению своего командира Сергея Захаровича Балка, развел пары и вышел под берегом вдоль Тигрового полуострова в проход, чтобы при надобности оказать помощь нашим поврежденным кораблям. Увидев вражеский корабль на фарватере, командир «Силача» принял единственно верное решение – пожертвовать буксиром, но предотвратить закупоривание канала. После столкновения с «Фусо» поврежденный «Силач» начал принимать воду в носовые отсеки. Спасло его то, что он имел усиленную носовую часть, будучи по совместительству портовым ледоколом. Став на отмель, после заведения пластыря он ушел в док на ремонт.) Затем наглый пароходик уперся нам в корму и начал разворачивать вдоль фарватера, одновременно выталкивая к кромке канала. Ему мешал только наш якорь.

Нужно было что-то предпринимать. И наш отважный командир приказал взять буксир на абордаж. Но было поздно. Лунноликая Аматерасу Оми-ками отвернулась от нас. Чертов русский крейсер уже подошел к нам на три кабельтова и застопорил ход. Как только наша абордажная команда (все, кто еще оставался в живых) появилась на верхней палубе, с марса крейсера нас смели пулеметным огнем. Я был тяжело ранен и потерял сознание.

Очнулся я уже в русском госпитале, где был искренне удивлен человечным отношением к нам, врагам. Здесь также лечились и раненые русские моряки. В том числе с того самого буксира, который пытался помешать нам выполнить приказ адмирала. С их стороны мы не встретили враждебного отношения, скорее наоборот. Видимо, как и у нас, японцев, в русских традициях уважительное отношение к доблести своего противника.

Смерть легче пуха, долг тяжелее горы. Мы свой долг исполнили до конца: как я узнал в госпитале, на этот раз русская эскадра была заперта в гавани. Мы смогли завершить дело славного Хиросе и его воинов, ожидающих нас в Ясукуни-Дзиндзя. (Буксир «Силач» все-таки сумел вытолкать «Фусо» к краю форватера до того, как броненосец лег на дно, и хотя оставшейся ширины канала было недостаточно для броненосцев, крейсера могли проходить.) Теперь дело было за армией – захватить или уничтожить огнем осадной артиллерии русские корабли в этой китайской мышеловке!

Глава 2

Многие знания – многие печали…

Санкт-Петербург

Конец апреля 1904 года

Кроме очного и заочного, «в записочках», ликбеза о будущем и безуспешных перманентных попыток изменить мировоззрение царя в отношении внутренней ситуации в России, Вадик изо дня в день разрывался между кучей «горящих» дел. Он координировал игру на бирже и достройку Кругобайкалки. Продавливал просьбы и заказы двух своих товарищей через инстанции и держал руку на пульсе подготовки к уходу на Дальний Восток новых эскадр. Организовывал на перспективу опережающее развитие российской военной техники и следил за перестановками в командовании армии и флота… Плюс самое главное в понимании Николая дело – подготовка к борьбе за здоровье наследника-гемофилика. Да еще и антибиотики! Формулы, расчеты, склянки, шприцы. Живые мыши, дохлые мыши…

Каждый божий день недосып и нервное напряжение накапливались. И однажды, когда все это наконец достигло критической массы, у доктора элементарно сдали нервы. Причем, как и следовало ожидать, «рвануло» по поводу того вопроса, где его успехи выглядели пока скромнее всего. Вернее, их вообще не было. Даже не намечалось.

Это случилось через двое суток после приснопамятного разговора о катерах, моторах и новых линкорах. Во время очередной «беседы без свидетелей» в Александровском дворце Царского Села хронически не выспавшийся Вадик по просьбе августейшего собеседника излагал подробности того, что случилось в итоге трагического развития Русско-японской войны в нашем мире. И как хорошо бы до этого не допустить.

Пока он ухитрялся оберегать психику царя от мрачных подробностей драмы в подвале Ипатьевского дома, считая, что довольно того, что его величество понимает, что ТАМ он кончил плохо. По умолчанию…

Отдохнувший и погулявший с утра по подсыхающему парку Николай, как всегда, очень внимательно и почти не перебивая выслушивал Вадиковы эмоциональные воспоминания о будущем. Но когда Банщиков попытался заострить ситуацию на том, что вся эта череда бед была предопределена кризисом государственной системы управления, царь, слегка приподняв бровь, что говорило о легкой степени раздражения, стал неторопливо излагать, что с этим следует делать. Ни на йоту при этом не изменив ни одного своего решения по сравнению с известной Вадику историей, поскольку в основе всех этих рассуждений лежало одно: принцип незыблемости абсолютной монархии и ее государственных институтов.

Конечно, Вадим был готов к тому, что не следует ожидать вольтерьянства от человека, воспитанного не только своим отцом, прямо завещавшим ему хранить самодержавие как главное достижение российского национального пути, но и полностью солидарным в этом вопросе с Александром III Победоносцевым. Поэтому он старался расшатывать «больной зуб» потихоньку, исподволь подбрасывая Николаю факты, которые, по идее, сами должны были навести царя на очевидные выводы…

Но не тут-то было! Монарх оставался убежденным монархистом.

И вот, в этот прекрасный апрельский день – а день и в самом деле был замечательный: солнце щедро заливало все вокруг, щебетали устраивающиеся на гнездах птицы, пьянящие ароматы распускавшихся садов наполняли воздух, – терпение собеседника императора, далеко, кстати, не самая ярко выраженная черта в характере Вадика, иссякло.

Схватив со стола хрустальную пепельницу, он от всей души швырнул ее в стену. Ярко блеснувшие осколки дробью протрещали по паркету, вылетели в распахнутое окно… После этого в наступившей мертвой тишине раздался странно шипящий голос Банщикова. У него вместе с крышей сорвало и все предохранительные клапаны, которые до сих пор охраняли самодержца от самых неприятных для Николая моментов из истории будущего.

– Ваше пока еще величество, вы можете делать все, что вам захочется, но когда вы это делали в моем мире, то очень плохо кончили. И не только вы, всей вашей семье пришлось расплачиваться за вашу полную неспособность управлять Россией в критический момент. Вы помните, я вам говорил, что ваш сын дожил только до тринадцати лет? Знаете почему? Думаете, дело в тяжкой наследственной болезни? Нет… Просто те самые революционеры, которых вы всерьез не воспринимаете и планируете разогнать одним полком гвардии, в семнадцатом году придя к власти, расстреляли не только вас, но и всю вашу семью.

На Николая, который искренне любил своих дочерей и жену, было больно смотреть. В одно мгновение из уверенного в себе человека и государя крупнейшей в мире страны он превратился в жалкую жертву своего самого страшного кошмара. Но Вадик, намертво закусив удила, больше не намеревался щадить чувства и самолюбие самодержца.

– В подвале дома инженера Ипатьева в Екатеринбурге в вас и ваших домочадцев сначала выпустят по барабану из револьвера. Потом тех, кто будет еще жив – от корсетов дочерей пули из наганов будут рикошетить – добьют штыками…

– Прекратите, – слабо прошептал Николай.

Но Вадик уже не слышал ничего, его понесло.

– Чтобы тела не опознали, на лицо каждого выльют по банке кислоты, а сами лица разобьют прикладами винтовок…

– Пожалуйста, перестаньте, – тщетно взмолился Николай.

– Останки будут сначала сброшены убийцами в шахту в тайге, а потом, чтоб следов не нашли, они примут решение их вытащить и сжечь. Но по дороге авто поломается, и трупы просто посекут на куски шашками, после чего зароют в придорожной яме, где их и обнаружат только в девяностые годы. А сама Россия, проиграв германцам гораздо более серьезную войну, чем Русско-японская, на пять лет скатится в резню братоубийственной гражданской…

Да, государь. Не супостат чужеземный угробит Россию! Не новый Батыга, не Великий магистр меченосцев или чудовище-корсиканец. Сами! Брат на брата пойдет! Сын на отца… Но это будет еще не конец… За сорок лет после тех дней почти сорок миллионов наших соотечественников погибнут насильственной смертью. СОРОК МИЛЛИОНОВ. Истребляя сами себя и погибая в бессмысленных, навязанных им войнах. И истоком этого безумного, кровавого потока явится ваше, Николай Александрович Романов, царствование…

– Хватит… – уже не шептал, а почти хрипел Николай.

– Но почему? Вы можете даже порадоваться: вас потом канонизирует церковь, и станете вы святым великомучеником и страстотерпцем, – с убийственно злым сарказмом продолжал крушить хрустальные замки царя Вадик. – Иконы с ликом вашим писать будут. За такое и всю семью возвести на эшафот не жалко, не так ли, ваше величество? Оно того уж точно стоит…

– Не надо, пожалуйста, не надо! – самодержца била первая в зрелом возрасте истерика.

– Не надо? Так а я-то тут при чем? – искренне удивился Вадик. – Я-то ничего, что к этому привело, не сделал. Меня тогда вообще не было. Не родился я. Даже родители моих бабушек и дедов еще не встретились… Вас, Николай Александрович, простите, в МОЕМ (выделил голосом Вадик) мире не поддержал НИКТО. Вы умудрились, пытаясь угодить всем, наступить на мозоль каждому. Даже часть дворянства и малограмотные крестьяне, которые сейчас хоть и собираются жечь помещиков, но на вас лично молиться готовы, через тринадцать лет пойдут против вас. И при известии о вашей гибели больше злорадствовать будут, чем горевать… Вы хотите повторения этой истории? Хотите? Тогда можете спокойно продолжать в том же духе. Ну, а я, пожалуй, перееду. Да, хоть в эту… в Новую Зеландию, что ли. Там-то в ближайшие лет сто будет тихо, на мой век хватит.

– Господи… – Николай, тяжело дыша, расстегнул ворот, сжав в дрожащих пальцах свой нательный крестик. Взгляд его бесцельно блуждал, не задерживаясь ни на чем, – Господи, спаси и помилуй… Какой ужас… Грешен я… И девочек… Как же… кто же… КТО?!

Наконец взгляд его начал приобретать осмысленное выражение, рука, сжимавшая крест, перестала трястись. И взгляд этот сфокусировался на лице Вадима, пригвождая к месту…

«Все. Шлиссельбург. Или виселица… Сразу. А может, тут, в парке, и закопают… Какая, на фиг, Новая Зеландия! Доигрался. Приплыли… Может, в окно? Хоть какой-то шанс…» – пронеслась в голове у Банщикова шальная мысль.

– Вадим… Миша… Можно ли еще что-то изменить? Как ты думаешь? Ты сам веришь? С этим… Ведь если все это в вашем мире уже было… Может, так свыше и предопределено? – хриплым и каким-то чужим голосом проговорил, наконец, Николай.

Отлегло… И снова кровь в виски!

– Хрена лысого что-то вообще может быть предопределено! – грохнул по столу кулаком лекарь Вадик (или Михаил – он уже и сам запутался). – У нас и «Варяг» не прорвался, и Макаров на «Петропавловске» погиб 31 марта. На мине он должен был три недели назад взорваться. А тут – все это уже пошло по-другому! Сами же третьего дни говорили, что верите в то, что Господь вам теперь помогает.

– Так, может, тогда и подвала этого Ипатьевского монастыря не будет, если все пошло по-другому? Уже с вашего появления здесь? – встрепенулся Николай.

– Ипатьевского дома, а не монастыря… И к предсмертным проклятиям и пророчеству Марины Мнишек, уморенной в сем костромском духовном оплоте, инженер этот никакого отношения не имеет. Хотя как знать, как знать… Возможно, вы правы, и некая мистическая связь тут просматривается. Я об этом не подумал… Но тогда – тем более! Сможем ли мы разорвать этот мистический круг – сейчас в первую очередь от вас зависит, ваше величество! И вы сами это не хуже меня понимаете. Я могу лишь подсказать, что помню и знаю из ТОГО будущего, помочь вам подобрать и «зарядить» на общую цель наиболее способных людей, а талантами, слава богу, Россия никогда не была скудна. Просто наши мздоимцы и завистники их хорошо «задвигать» умели. Дерьма-то у нас тоже – не хило. И кто ему окорот давать должен? Власть! А власть – это ВЫ!

Управлять государственным кораблем – это ваша, царская задача. И ваша державная ответственность. Зная, ЧТО может ожидать нас впереди, я лишь могу поставить вешки на фарватере. А сесть на помеченную ими мель или нет – вам решать. Поэтому куда вы штурвал повернете, там мы и окажемся.

Но крутануть-то штурвалом – мало. Нужно быть уверенным, что исправны штуртросы, что машины выгребут против течения, что вахтенные сигнальщики не дрыхнут на посту, что вовремя предупредят: впереди камни! Поэтому вся команда корабля и действует как единое целое. А если бы кочегары враждовали с сигнальщиками? А палубная команда ненавидела машинистов? Может, не лучший пример, но на нем хорошо видно, что, если в команде разброд и раздрай, как ни крути штурвал капитан, а мели не миновать. Так и в стране…

Кризис в российском обществе – системный. И поражение в войне, которого избежать, кстати, вполне реально, это не его причина, но следствие. А то будет в итоге не Ипатьевский дом в Екатеринбурге, а, скажем, Мазаевский в Питере или Гужоновский в Москве. Вам от такого поворота истории правда станет легче? Нет? Надо бороться не с проявлениями кризиса, а искоренять его очевидную причину!

– Боже мой, так в чем, в чем же причина? – кажется, в первый раз за все царствование проявил искренний интерес к внутренним делам своего государства хозяин земли русской.

– А вы и не догадываетесь, ваше величество, в чем?

– Но… Фон Плеве утверждает, что интеллигенция и евреи, они намеренно…

– Ваше величество! Это все – пена! Накипь. Видимая часть айсберга. Я вам два месяца привожу примеры бед, обрушившихся на страну вследствие раздирающего ее внутреннего конфликта, конфликта, который можно выразить одной фразой не иначе как кризис системы управления. Новые производительные силы, новые общественные классы с новым уровнем образования и мировосприятия не способны жить и работать в рамках архаичных социальных отношений абсолютной монархии. Поймите же наконец!

При всем моем уважении к вашему батюшке и Константину Петровичу: это не моя личная придумка. Не вольтерьянство и не якобинство! Это доказано многолетней практикой мирового развития в течение всего наступившего столетия.

– Но почему?

– Отказ от промышленного пути развития превратит любую державу в зависимую от ввоза импортных товаров полуколонию. В лучшем случае. И если госруководство действует в интересах своей страны и такого положения вещей не хочет, проводя индустрию, оно обязано поднимать образовательно-культурный уровень населения. Не избранных каст. Всего народа! Это объективный приговор абсолютизму, опирающемуся исключительно на узкий слой дворянства. Это приговор отжившим свое дворянским привилегиям. Именно они превратили большинство дворян из элиты, движущей вперед всю державу, в паразитов. Эти привилегии переложили львиную долю их проблем на казну государства и таким образом объективно сделали дворянство якорем, не дающим стране двигаться по пути технического прогресса.

Какой такой прогресс?! Зачем им эта головная боль? У них и так все хорошо! Раз им самим теперь можно НЕ СЛУЖИТЬ! Зачем им думать о том, что соседи-конкуренты России вырываются вперед семимильными шагами, когда можно выставить пятимиллионное войско? Отобьемся. Шапками закидаем! А если и поубивают мильен-другой мужиков, пусть бабы еще нарожают. Так? Только что случится, если в нашей орде будет один пулемет на полк, а у полумиллиона врагов – на отделение? Долго ли провоюем? Очередная битва при Омдурмане?[8]

Значит, промышленность необходима. Причем современная… А раз так, то неизбежно повышение качества и массовости образования, поскольку такой промышленности нужны обученные, грамотные кадры. Но образованный трудящийся человек, из какого бы сословия он ни вышел, уже представитель новой общности. У нас она именовалась средним классом. Такой человек не желает быть чьей-то бездумной пешкой. Вещью! Он готов подчиняться, но осознанно, понимая, что его не используют как тягловую скотину, тупую и безгласную. Ему нужна обратная связь – возможность каким-то образом влиять на принимаемые государством решения. Чтобы ощущать себя личностью, а не быком у ворот бойни.

Взгляните на ваш любимый флот. Через несколько лет к новым машинам и приборам на кораблях уже не поставишь парня от сохи. Да и армия та же… Просто посчитайте на досуге, сколько нужно офицеров, чтобы иметь, к примеру, в военное время пятимиллионную армию? Всех дворян России не хватит! Включая младенцев и стариков. Значит, офицерами неизбежно будут становиться люди и из иных сословий. А сколько инженеров, мастеров, конторщиков, статистиков, бухгалтеров потребуют сотни новых заводов и фабрик? Сколько землемеров и агрономов нужно для приведения в порядок дел на селе? Сколько врачей и учителей? О каких особых дворянских привилегиях тогда говорить? Так что…

– Так что народное представительство неизбежно, Вы это хотите сказать?

– Да, государь.

– Парламент? Как у англичан?

– Ух… Хороший вопрос, ваше величество… Полагаю, что нет. Английская система – это вещь в себе. Единственная и неповторимая. Романовы ведь не промышляли наркоторговлей? Да и доходы с бандитами, пиратами и ростовщиками не делили?

– Чем-чем не промышляли? О чем это вы, Михаил…

– Вот то-то и оно… О чем? Да об опиуме, которым притравили Китай, естественно… О дрейках, морганах, ротшильдах и прочей ухватистой шушере с кинжалом или мошной. Ваша семья и вы – не дельцы. Тем смешнее потуги некоторых из ваших дядьев на этой ниве… Так что английская система власти с встраиванием королевской фамилии в доходнейшие бизнесы без учета того, как и чем они пахнут, не для России. Нам она противопоказана категорически.

Наверное, лучше всего взять за основу систему Бисмарка. Как у немцев. И для вас, и для народа лучше. Но, конечно, с сохранением подконтрольного императору правительства. И никаких «ответственных министерств». Дабы позволить вам сохранить всю атрибутику и привилегии династии, назначать СВОЕГО премьера и в конечном счете сохранить реальную власть в своих руках. По большей части на всех важнейших направлениях государственной политики, во всяком случае…

– Господи, как же этого всего не хотел отец… – почти простонал Николай, сжав кулаки до хруста в костяшках.

– Зато к этому практически был готов ваш дед. Не исключено, что поэтому его и убили. Ведь к сему грязному делу приложили руку не только фанатики-исполнители, но и те, кто не желал России величия мировой державы.

– Вы так думаете? Или знаете точно?

– Это мнение многих видных историков и политиков конца двадцатого века. Но однозначного, документально доказанного ответа нет. Британцы умеют прятать концы в воду.

– Но ведь это значит, могут снова…

– Могут. А вы как думали, Николай Александрович? Могут… Il fine giustifica i mezzi[9]. Но если по пути наименьшего сопротивления пойдете, на нем уже один раз было ТАК, как я вам только что рассказал. Извините, что грубо получилось. Накипело… Так что вам решать.

– Ничего. Я не в обиде… Но только больше так не нужно, Михаил. С царем… Хорошо?

– Простите, ваше величество, я…

– Все понимаю. И ваши извинения принимаю… Но, Михаил, а разве на этом либералы, социалисты, анархисты и жиды успокоятся? Получив место для сборища и выкрикивания своих лозунгов, они обязательно начнут требовать это самое «ответственное министерство», как и законодательные полномочия. Дашь палец, отхватят всю руку по плечо!

– Сразу не начнут. Им нужно будет сперва переварить полученное. А это года два-три, не меньше. И вот их-то, эти годы передышки, нужно ПРАВИЛЬНО использовать. Кроме того, правильные законы и выборный ценз поставят барьер для попадания в парламент совсем уж одиозных нигилистов. Но одних разумных законов мало. Нужно добиться их безусловного исполнения. А с этим у нас пока – сложности. Вы сами знаете.

Беда ваша и России сегодня в том, что дворянская гвардия в ее нынешнем, парадном виде теперь не является ни вашей надежной защитой, ни машиной, способной удержать в узде безответственную, самовлюбленную свору интеллигенствующих особ, желающих жить «как в Европах-Америках». И не способных или не желающих понимать, что для России, как многонациональной империи, либеральная доминанта – гибель. Про полицию, жандармов и органы судопроизводства вообще молчу. Они себя показали год-два назад во всей красе…

Собственно, к тому, что вам писал по этому поводу князь Мещерский, мне и добавить-то нечего. И введение совещательного парламента позволит сделать главное – выиграть время для создания ВАШЕЙ реальной силы, которая сможет жестко обуздать всех скрытых врагов российской государственности. Внутри страны и вовне ее.

– По типу того, что сделали Иван Четвертый или Петр Первый?

– Именно так. Опричнина, Секретный приказ… Называйте как хотите, но для наведения порядка в России и защиты от всяческих поползновений извне необходима НОВАЯ Тайная политическая полиция. Выражаясь языком моего времени – спецслужба. Наделенная лично вами чрезвычайными полномочиями. Присягнувшая лично вам, как новая гвардия, и готовая за вас и за державу Российскую порвать глотки кому угодно.

– Я подумаю над этим, Михаил. Кстати, мой родитель тоже собирался сделать нечто подобное. Но тогда, слава богу, обошлось, полиция и жандармы сами управились.

– Сегодня, боюсь, уже не управятся. Кстати! Ваше величество, это очень хорошо, что вы напомнили о полиции… Лопухина надо немедленно убирать. Это не просто «человек не на своем месте». Это деятель, который идейно поддерживает либералов республиканского толка. В моем мире именно его преступное бездействие привело к началу революции 1905 года. Убирайте его. И немедленно. Он, кстати, уже додумался снять слежку в Стокгольме за бывшим японским агентом в России – полковником Акаши. А этот кадр сейчас занимается налаживанием финансирования любых подрывных элементов в России, до которых сможет дотянуться. Да они уже и сами к нему «летят». Как мухи на…

– На кого менять? Кто из наших чиновников или офицеров сейчас готов к занятию этого поста? По мнению ваших историков.

– Мнения-то были разные, ваше величество. Но если брать среднее арифметическое, то, конечно, кандидат единственный. Петр Николаевич Дурново.

– Да он же сам – записной либерал!

– Ваше величество… Вы же помните, что сказал Константин Петрович Победоносцев по такому поводу? «Кто в молодые годы не был либералом – тот дурак. Кто в зрелые годы не стал консерватором – тот сволочь!» Ну не золотые ли слова, а?

– Но Дурново, он же кроме того еще и… Ну, как бы…

– Как бы в смысле на женщин падок?

– Да.

– А это к РАБОТЕ и твердокаменным монархическим убеждениям его как-то относится? Ваше величество, вам нужен умный, решительный и жесткий человек на этом месте? Если так – он у вас есть. А про остальное… У всех свои недостатки, так ведь? А еще у него крестьяне через пару месяцев любимую усадьбу сожгут. Которую он своими руками отстроил. Еще жестче после этого будет. Кроме того, в моем мире именно он справился с революционной ситуацией 1905 года. Так что…

– Так что предупреждать, чтоб хороших сторожей нанял, не стоит Петра Николаевича? – царь улыбнулся, хитровато взглянув на Вадика.

– Думаю, что нет, ваше величество. Правильнее будет денег дать. На восстановление.

– Ну… Пожалуй, насчет Дурново вы меня убедили… И давайте вернемся к главному: что же потом нам делать с этим парламентом?

– Оставить совещательным органом. Весьма полезным, кстати. Восстановив реальный контроль над страной, создать прогосударственную монархическую партию, которая всегда будет получать в нижней палате большинство мест, труда особого не составит, особенно если Япония будет вами побита. И внешне все будет выглядеть «как у них»… – Вадик рассмеялся.

– Да, признаться, такой вариант, да и такая оценка ситуации мне в голову поначалу не приходили. То есть мы как бы поддаемся, а на самом деле…

– Именно. Но не поддаемся, а играем на опережение. И при этом действуем по жесткому, заранее продуманному плану. Не плывем по воле обстоятельств, а сами создаем нужные для развития страны условия и обстоятельства.

– Да. Видимо, не напрасно говорится, что издалека – виднее, Михаил… «Создавать обстоятельства»… Кстати, а эта новая тайная политическая полиция, она что, должна будет… Хм… Скажем так, работать с нашими зарубежными недругами и ЖЕСТКИМИ методами? Даже в Америке или Англии? Ведь по-человечески это аморально. И моя честь…

– Если возникнет необходимость, государь, – непременно. Англосаксы сами с этим не церемонятся. Так что пытаться противостоять им в белых перчатках и с открытым забралом – заведомо гарантированный проигрыш для России. И вот в этом вопросе – никаких угрызений совести, ваше величество. С волками жить – по-волчьи выть. Другое дело, что внешне вы сами должны всегда оставаться в стороне от тайных операций. На то они и тайные.

И, кстати, раз уж пошла такая пьянка, как говорится… ТАМ вы еще додумались до того, что, опасаясь второй смуты, переправили в английские банки большую часть принадлежащих Романовым ценностей. Грубо – почти шесть тонн золота. И поскольку историкам так и не удалось получить прямых улик – подлинных письменных указаний о расстреле ВСЕЙ вашей семьи, – существовало устойчивое мнение, что за этим актом, который был приписан, естественно, ТОЛЬКО местным якобинцам, стояло желание понятных сил в Лондоне этих сокровищ никому не возвращать.

– Даже так?.. Неужели король Эдуард…

– Ваш дядя в «моем» мире скончался весной 1910 года.

– Значит, Жоржи?! Он такое допустил?

– Во всяком случае, он мог спасти и вас, и ваших близких, но не только пальцем о палец для этого не ударил, он еще и отказался предоставить вам политическое убежище. Увы… На фоне этого сущим пустяком выглядит высказывание английского премьера о вашем отречении. Нашего союзника, между прочим. А сказано было лаконично: «Одна из целей Британии в этой войне достигнута»…

– Боже мой…

– Увы, ваше величество. Таковы известные мне факты.

– Все, Михаил. Все… На сегодня хватит… Вы, конечно, доктор, но ваша микстура слишком горька… – Николай с видимым усилием преодолевал мучительную душевную боль и слабость, о которых внутренне сожалел.

Возможно, что раньше, и в отношении кого-либо другого, такое сожаление осталось бы камушком за пазухой. Вполне способным со временем перерасти в увесистый булыжник. Но, к счастью для Вадима, а по большому счету для самого царя, на этот раз он смог оказаться выше мелочной обиженности. Очевидно, что два месяца плотного общения с человеком другой эпохи и другого мировоззрения пошли ему на пользу. И не только информативно. Да еще все больше крепнущая в нем убежденность, что посланец из будущего – это, безусловно, промысел Божий…

Самодержец встал, подошел к окну и некоторое время вглядывался в плывущие в бездонном синем небе облака. Затем, вернувшись к столу, зачем-то подправил стопку и так аккуратно лежащих карандашей, неторопливо переложил бумаги. Молчание затягивалось… Наконец, в руке царя звякнул колокольчик.

– Нам с Михаилом Лаврентьевичем чаю, любезный.

Кивком головы Николай отпустил лакея.

– Горло пересохло очень. От таких убийственных перспектив…

* * *

На следующее утро выглядевший усталым и не выспавшимся император, отложив даже рассмотрение новостей с театра боевых действий, вернулся к теме вчерашнего разговора:

– Так какие общественные силы в России готовы обрушить трон? В вашем понимании, Михаил Лаврентьевич.

– Если позволите, не в понимании, а в знании, государь…

– Конечно, – Николай вымученно улыбнулся. Видно было: за ночь он передумал многое.

– На данный момент ситуацией в империи недовольны практически все слои общества, ваше величество. Как выразился один из видных идеологов социал-демократии: «сложилась революционная ситуация, когда низы не желают жить по-старому, а верхи не могут по-старому управлять». И, к сожалению, возразить на это нечем.

Крестьянам хочется побольше земли, причем – задаром. Как их «обули» с выкупными платежами, они уже разобрались, достаточно сравнить сумму процентов с суммой самого выкупа. Нагайки и пики во время «хлебных» погромов двух прошлых лет они не забыли. Но в этом году полезут в усадьбы не весной, а к июлю-августу, к полным амбарам. И теперь будут усадьбы жечь. Потому как помещики ничего умнее, чем квартировать у себя казаков и солдат, не придумали. А русский мужик – он не дурак. Ему такие вещи дважды не стоит объяснять…

Дворянам – уже успешно прогулявшим выкупные платежи по Парижам, Монте-Карлам и Баден-Баденам – побольше денег, все равно откуда, и продолжать ничего не делать при этом.

Капиталистам-промышленникам подавай парламент «а-ля франсе», дабы можно было проплачивать нужные им законы и государственные проекты, которые вернут им эти деньги с громадным барышом; и еще минимизации налогов в казну с прибылей.

Интеллигентам и прочим разночинцам хочется побольше свободы, хотя они понятия не имеют, что это такое и с чем ее едят. И вообще, чтоб Россия стала Европой. Что, в сущности, невозможно по определению, достаточно взглянуть на глобус. А еще, поскольку они умные и образованные, – порулить страной, с чем, по их мнению, наши Скалозубы и разные прочие Мымрецовы уже не способны справиться. Военным-идиотам хочется повоевать с немцами и австрияками, тогда как военным умным – не делать этого ни в коем случае. Купцам и банкирам – побольше возможности для зарабатывания, вернее, первым для наторговывания, а вторым для ростовщичества, если так можно выразиться. Причем для банкиров еще и еврейский вопрос как заноза в задн… Простите, ваше величество… В пятке. По понятным, конечно, для вас причинам. А еще они со временем научатся организовывать финансовые кризисы, чтобы можно было за бесценок забирать работающие и прибыльные дела у промышленников. Что тоже не просто в государстве с жесткой властной вертикалью. И, само собой, и тем, и другим хочется, чтобы процент прибыли был побольше, а контроль со стороны государства – поменьше.

Вот почему нарождающийся класс рабочих – пролетарии требуют принятия рабочего законодательства, которое защищало бы их права и не позволяло купцам, промышленникам и банкирам их настолько явно обворовывать. И их можно понять: у кого им еще искать защиты и справедливости, если не у государства, у власти, у вас?

Сами рассудите, поставив себя на место капиталиста: зарплата рабочего – это издержки, расходная часть. А издержки ему необходимо минимизировать. Значит, идеальная зарплата рабочего, по логике фабриканта, должна стремиться к нулю. А совесть – она у каждого своя. И не каждый капиталист готов видеть в своем наемном рабочем живого человека. Так, как, например, тот же Савва Морозов у нас или у немцев Крупп. Поэтому роль справедливого арбитра в отношениях труда и капитала для государства сегодня – одна из важнейших. Ибо все здесь как закон сообщающихся сосудов. Потрафим одним, получим социальный взрыв с другой стороны. Так что с одной стороны – трудовое законодательство и укрепление кадров фабричной инспекции, с другой – профсоюзы. В этих условиях нашим господам капиталистам будет о чем важном подумать, кроме расшатывания государственных устоев, – Вадик ехидно усмехнулся.

– Но ведь тогда промышленники могут, наоборот, начать еще активнее рваться к власти и революцию готовить? Под всякими демократическими лозунгами.

– Ну, а «новые опричники» для чего?.. Короче говоря, ваше величество, всем нашим сословиям – и дворянам, и капиталистам – промышленникам, банкирам, купцам, и крестьянам, и рабочим, и мещанам, и разночинцам-интеллигентам – почему-то кажется, что вы и только вы должны все их, и только их, требования удовлетворить. А еще и духовенство, мечтающее о патриархате. И староверы, жаждущие уравнения в духовных правах, которых мы пока оставляем за скобками.

– Но как? Это же невозможно – угодить всем. Причем сразу… – с сомнением взглянул на Вадика Николай.

– А зачем же сразу? Вы выберите для начала тех, чьи требования кажутся вам наиболее справедливыми и невыполнение которых уж точно приведет к революционному взрыву. Но вынужден предупредить – в тот раз вы сделали ставку на дворянство. И прогорели. Так что его я бы вычеркнул… Кстати, знаете, почему прогорели?

– Почему? – Николай был явно неприятно поражен и обескуражен.

– Дело все в том, что, отменив крепостное право, ваш дед лишил дворянство дармового гарантированного дохода. Просто отобрал с рассрочкой в виде выкупных платежей. И чем ближе становилась перспектива зарабатывания денег собственным трудом и умом, тем более ненавистными становились для некоторых из них Романовы – потомки Александра Второго. Увы, эти «некоторые» по большей части наиболее богатые и влиятельные представители своего сословия. И они с удовольствием заменят вас на троне тем, кто готов вновь железом и кровью вернуть Россию в средневековье с его крепостным рабством. Потому что знают: несмотря на все привилегии и рассрочки, через пару десятилетий халява закончится…

– Халява?..

– Простите, жаргонизм из моей эпохи. Дармовщинка, одним словом.

– Понятно, – Николай тихо рассмеялся.

– Но ведь вы-то на это не пойдете? На реставрацию крепостничества.

– Нет, конечно…

– Что и требовалось доказать. Значит, вы должны быть готовы к их скрытому, а вполне возможно, и к явному противодействию. Отдавать то, что априори считаешь своим, никто не захочет. А отбирать часть привилегий у дворян все равно придется. И в первую очередь это относится к сфере образования, к отмене ограничений «на профессию» для выходцев из других социальных, религиозных или национальных слоев. Но самое главное – к возврату обязательности служения для представителей данного сословия.

– Если мы на все это пойдем, то ведь они могут…

– А опричники для чего?! Нужно позаботиться о своей безопасности, ваше величество. И не полагаться больше на дворянскую гвардию всегда и во всем. О чем мы вчера говорили?

– Ох, Михаил… То, о чем мы вчера говорили, я уже не забуду никогда, но…

– Главное: мы с вами говорили вчера о необходимости новой государственной силы, о тайной политической полиции. Без этой опоры вы будете связаны по рукам и ногам. И все варианты «разруливания» ситуации в ущерб имущим классам могут запросто закончиться «апоплексическим ударом табакеркой». Зачем наступать на грабли из чулана Павла Первого?

Это может быть некий симбиоз патрицианской гвардии и секретного приказа эпохи Петра. Из наиболее профессиональных и преданных лично вам офицеров флота, армии, полиции. И не только из дворян. И не только из офицеров. В моем времени такие спецслужбы существовали во всех великих державах без исключения. Да и не только великих. Но я бы предложил вам об этом поговорить отдельно, уж больно важная тема, а кроме того, Василий Александрович обещал прислать секретным письмом его видение проблемы.

– Хорошо, Михаил… Но что же получается, на дворянство в целом в преобразованиях общества рассчитывать вообще нельзя?

– Это, увы, тупик в исторической перспективе. И, как вы верно подметили, чревато…

– А кто тогда остается, неужели банкиры? – попытался угадать самодержец.

– Ха! Вот уж эти достойные мужи, сколько вы им ни предложите, перепродадут и вас, и всю Россию оптом и в розницу тому, кто предложит на пять копеек больше! – хохотнул в ответ доктор. – Нет, конечно.

– Тогда, может быть, все-таки заводчики, наша промышленная буржуазия?

– И снова мимо, ваше величество. При их бесспорной важности для развития страны по индустриальному пути, при том, что, создавая и расширяя промышленность, они работают на благо России, смысл их деятельности вовсе не идеалистический альтруизм, но получение прибыли. Законы империи им позволяли делать это вполне вольготно более тридцати лет. Как вам известно, ряд наших промышленных воротил имеют уже громадные состояния. Некоторые из них пока еще вполне лояльны к вам. Но таковых, увы, уже меньшинство… Почему пока, спрашивается? Что случилось? Что им-то не так?

Причина очевидна. Они хотят еще больше денег! И видят единственную дорогу к этому в своем политическом влиянии. И абсолютная монархия становится им в этом помехой. Не потому, что участие во власти в той или иной форме дорого стоит, а всего лишь потому, что, урвав свой кусок политического капитала при вас, потом, при Алексее Николаевиче, все может перемениться на сто восемьдесят градусов. Ибо все будет зависеть от субъективного решения другого человека. Одного человека. Отсюда и растет их общая с банкирами либеральность, и требования парламента и конституции, и финансовая поддержка экстремистов всех мастей, коррупция и ориентация на враждебные Российской самодержавной империи государства. Не потому, что они против России. Просто идеальное общественное устройство для них и для финансовых воротил – демократическая республика во главе с выборным президентом и подотчетным парламенту правительством. Там можно купить всех и все. Там можно привести к власти кого угодно. Кого – не важно, хоть подонка и законченного мерзавца, главное – проплаченного, своего…

– Какая же это гадость…

– Это реалии жизни, ваше величество. Где главная гадость – это деньги. Но, увы, без них пока никак. Поэтому, государь, как реальную опору трону, буржуазию, что финансовую, что промышленную, вряд ли стоит всерьез рассматривать. Скажу больше: некоторым конкретным представителям этого класса вам предстоит, как говорится, начать перекрывать кислород. И не мешкая. У замешанных в поддержке деструктивных сил даже отбирать собственность и дело. И учтите, кстати: главный выразитель их чаяний и суперагент в Зимнем – это, как ни прискорбно, господин Витте, который после снятия с поста министра финансов ненавидит вас, лично вас, всеми фибрами души. Так что не обольщайтесь на тему тех четырехсот тысяч, что вы ему на прощанье вручили в конвертике в моем мире. Не оценил…

В отношении же лояльных промышленных толстосумов нужно будет вводить новые формы организации бизнеса. Частно-государственные концерны. С одной стороны, дав больше заказов и денег, с другой – накрепко привязав к государственной колеснице. Ведь хочешь не хочешь, а без интенсивного развития промышленности страна просто не выживет.

– Но каждый завод, каждая фабрика или мануфактура – это же рабочие, пролетарии, о которых вы так печетесь. А не они ли устроили ту самую социалистическую революцию, о которой вы говорили? – скептически протянул Николай.

– Они, голубчики, они… Но если им создать условия, в которых было бы выгоднее работать, а не митинговать, то у вас лет через десять не будет более надежной опоры. За исключением армии и флота, конечно. Средний класс называется, я вам вчера говорил… Рабочие, при правильном отношении власти, будут на вашей стороне. А вот замкнуть пролетариев на выяснение отношений с фабрикантами надо. Причем так, чтобы государство выступало в роли третейского судьи. Нужно дать им возможность легально отстаивать свои экономические права. Как вы помните, Зубатов уже начинал работу в этом направлении…

– И именно это его начинание привело к политическим стачкам и кровопролитию.

– Если бы все было действительно так… Просто некоторые деятели виртуозно сумели понавесить на него всех собак, дабы их собственные просчеты и ошибки выглядели менее рельефно в ваших глазах… Да, да. Я имею в виду конкретно господ Плеве и Витте. Не ошибается лишь тот, кто ничего не делает, ваше величество. В моем времени была одна хорошая поговорка: если не можешь предотвратить пьянку, нужно ее возглавить. Этим Зубатов и занимался. Только на беду поставил не на того идеолога. Господин Тихомиров – английский агент с 1884 года. К сожалению, в моем мире русская контрразведка узнала об этом лишь в ходе Великой войны, через десять лет. Хотя, полагаю, знай Зубатов сей нюансик, смог бы и это обстоятельство на пользу России повернуть.

Многоуважаемый Витте со товарищи сделали все, чтобы поставить на «полицейских профсоюзах», крайне своевременной идее умнейшего человека и государственника, крест. Причем человека, верного вам до могилы. В моем мире, чтобы вы знали, он – преданный, сосланный и оплеванный – пустил себе пулю в висок, узнав о вашем отречении от престола… Так-то, ваше величество…

Если помочь пролетариату организоваться в эффективные профессиональные союзы, да еще защитить их деятельность законодательно, направлять ее, этим можно убить двух зайцев. Во-первых, выбить социальную почву из-под ног большей части социал-демократов и прочих революционеров, а во-вторых, иметь серьезного союзника в случае, если крупный бизнес не примет предложенных ему новых правил игры. А кое-кто из них вывернуться попробует.

Кстати, если вы думаете, что те Союзы русских фабрично-заводских рабочих, что создал по всему Питеру поп Гапон, и так вполне отвечают этим задачам – заблуждаетесь. Именно от них произошла смута, которую в моей истории назвали революцией 1905 года. Но это тоже отдельная тема, прямо связанная с англо-японскими подрывными мероприятиями против империи. Она столь серьезна, что, если позволите, я изложу вам ее отдельно и более подробно в другой раз.

– И как нам дальше быть со всеми дворянами, профессорами, купцами, заводчиками, банкирами, если на них ставку не делаем? Вы правы, ведь многие из них очень амбициозны…

– Их надо занять взаимными разборками.

– Чем-чем, простите? – широко открыл глаза Николай. – Что именно они будут вместе разбирать?

– Простите, фраза из моего времени. Это означает, что они будут разбираться между собой, кто из них самый-самый… А идеальная среда для этих раз… выяснений отношений, – не сразу нашел мыслящий сейчас категориями своего времени Вадик замену «разборкам», – это как раз и есть трибуна общественного парламента. Лет на несколько говорунов и прочий интеллектуальный мусор это займет. Главное, чтобы они были уверены, что действительно влияют на государственную политику. Задача же вашего правительства – реального управления страной этим алчущим наживы деятелям не отдать. Есть несколько домашних заготовок на этот счет. В моем времени все это называлось политтехнологиями и пропагандой.

Начинать придется с контроля над ВСЕМИ крупными и популярными средствами массовой информации. Над газетами и журналами. Над синематографом, ибо именно он в перспективе – самая мощная сила на политическом фронте. Причем контроля мягкого, ненавязчивого, а не жесткой цензуры. Это разные вещи. Потому что формально свободу слова, печати, собраний и союзов, неприкосновенность личности это все действительно необходимо народу ДАТЬ, а то он все одно сам возьмет, разнеся полстраны до кучи.

А потом неплохо бы потребовать отчет о результатах работы этой самой Думы – сразу станет ясно, кто там собрался. Так мы выключим большинство «ниспровергателей» из активной революционной борьбы. Ну, и появится повод вводить расстрельные статьи для продолжающих использовать террористические методы. Эти маргиналы мешают нормальной работе «всенародно избранной Российской думы», а вы – над дракой и лишь выполняете волю народа. Причем это будет касаться не только боевиков, но и их идейных вдохновителей, где бы они ни находились: в Женеве, Цюрихе, Париже, Нью-Йорке или Лондоне.

– А расстреливать обязательно? – неуютно поежился весьма набожный человек, волею судьбы занимающий трон в столь судьбоносный, переломный для страны момент.

– Смотря кого. Того, кто сознательно пошел на убийство вместо попытки получить больше голосов на выборах, лучше не расстреливать даже… Вешать. Почему нет? Да и вообще, списки особо неприятных лиц я потом приготовлю… С кем-то из нынешних радикалов надо будет попробовать работать вместе, ведь среди них, не забывайте, есть и интеллектуалы, и истинные патриоты своей страны. Но кого-то, так или иначе, придется убирать с политической сцены. Где компроматом и дискредитацией, а где и слишком сытным ужином с грибочками. Публичная казнь ведь тоже не идеальное средство пресечения – она создает мучеников, павших за идею… Но во время войны любая агитация против своей страны в пользу противника – это уже равнозначно пуле, выпущенной в спину своим сражающимся с врагом армии и флоту. С соответствующим наказанием.

– Пожалуй, это справедливо, – задумчиво проговорил Николай, – вот только, Михаил, неразборчивость в средствах я не смогу одобрить. Разве нам нельзя потребовать выдачи преступников у правительств тех стран, где они прячутся?

– Не нельзя. Бессмысленно. Это уголовника вам выдадут с радостью. Политического – найдут сто тысяч одну причину этого не делать. Ведь он – их орудие в борьбе против России. Конечно, вам решать, однако бороться с пятой колонной в белых перчатках, по-моему, совершенно контрпродуктивно. Для этой тяжкой болезни главный способ врачевания – хирургический. И это вовсе не «неразборчивость», а как раз – избирательность. Жертва малым ради сохранения несоизмеримо большего.

– А пятая колонна – это?..

– Ах да. Простите, ваше величество, очередной термин из моего времени. В Испании в конце 1930-х шла гражданская война. Мятеж, поднятый военными против правительства. Генерал мятежников, наступая со своей армией на Мадрид, передал по радио обращение к населению испанской столицы, заявив, что, помимо имеющихся в его распоряжении четырёх армейских колонн, он располагает ещё и пятой колонной, в самом Мадриде, которая в решающий момент ударит с тыла. Это были предатели и шпионы, окопавшиеся в городе. Они сеяли панику, занимались саботажем, шпионажем и диверсиями. Пятая колонна нанесла вреда не меньше, чем четыре армейские. Предатель ведь всегда бьет в самое уязвимое место.

– Ясно, спасибо, Михаил… Так как вы на днях сказали? Кнут и пряник, лавр и терн, Вольтер и Макиавелли?

– Да, ваше величество. И только вместе, – Вадим улыбнулся, только сейчас заметив на углу столика у дивана Николая томик «Государя» с закладками.

– И все-таки, о народном представительстве. Из вашего рассказа получается, что я не смог контролировать это парламентское чудище, мною же на свободу и выпущенное?

– Не так все просто, государь, хотя в целом и верно. Главное, конечно, в том, что вы и ваши советники не смогли действовать на опережение. А когда вы вводили те или иные демократические институты, делали это уже под давлением революционного бунта. И воспринимались они уже не как дарованные вами, а как вырванные у вас. В качестве слабого утешения могу сказать лишь, что двадцатый век уничтожил все неограниченные монархии. Причина достаточно проста: чем люди умнее и образованнее, тем более эффективно они управляют собой сами – раз, и тем больше они хотят управлять собой сами – два. Если последнее ещё можно подавить или даже проигнорировать, то первое ставит страну, отказывающуюся от услуг своих подданных по самоуправлению, в заведомо проигрышное положение. Феномен САСШ – будущего мирового лидера…

– Американцы? Лидеры мира?! А Великобритания?

– А не стало её, Великобритании. Англия одна от нее осталась. Колонии они потеряли, и даже Ирландию почти всю. Причем без войн и революций. И плелись в итоге в кильватере политики своей собственной бывшей колонии…

– Британия потеряла колонии? И даже Индию? Вот это номер! Надо будет обязательно засесть с вами подробно и обсудить положение стран в начале двадцать первого века. А то никак руки не доходят за делами и корреспонденцией… Но что помогло американцам так подняться?

– Ваше величество, прикажите, чтобы вам принесли текст их Конституции. Феномен успеха САСШ – во многом именно в этом документе. И перевод, и подлинник на английском. И, конечно, – Билль о правах. В конце концов, нам ведь это нужно не столько потому, что изобретать велосипед – напрасная трата времени, но и потому, что противника нужно изучать с азов. Тем более противника столь серьезного, вы ведь промстатистику их роста знаете?.. По поводу же их мирового лидерства… Были и субъективные моменты. Так, отсутствие поначалу значимых внешних врагов помогло – все были «плюшевые», как раз для сплочения нации, но не для серьёзной драки. Поэтому для нас на этапе реконструкции страны также крайне важно удерживаться от войн. Если, конечно, не как в этот раз. Когда сами лезут…

– Идею вашу с парламентом я понял – уступить часть, чтобы сохранить главное. Но я примерно о таком же и подумал. И с игрой на опережение – тоже понятно. Если уж в зубе есть дупло – нужно скорее звать дантиста. Само не зарастет, а если тянуть – без зуба останешься.

– Угу. И еще намучаешься сначала.

– Конституцию Североамериканских Штатов, говорите? Хорошо… Ну, а как они это физически проделали?

– Технически так: сначала был промышленный и сельскохозяйственный рывок, освоение внутреннего рынка. Затем разворот к внешней экспансии, что как раз сейчас тут происходит. Дальше – господство на морях, которое они отобрали у англичан. Причем бескровно. После чего – доллар, который они сумели фактически сделать мировой валютой. И наконец, курс на взятие под контроль добычи углеводородного топлива, нефти и природного газа.

– Вот как? Очень интересно… Но не будем отвлекаться от нашей сегодняшней темы… И что же у нас получается: если не рабочие, то, следуя вашей логике, Михаил, главная опора государства и трона в России – крестьяне?

– Именно так. И это – без вариантов. Крестьянство – вот кто пока в России составляет большинство населения. И даже только поэтому логично начать решать накопившиеся проблемы и недовольства не сверху, а снизу. Как вы, конечно, лучше меня знаете, сельское население России за последние сорок лет удвоилось, с пятидесяти до ста миллионов человек, причем еще десять миллионов человек за этот срок переселились в города, численность населения в которых возросла почти в пять раз. Всех оставшихся надо обеспечивать землей. Но ее в общинном землепользовании не прибавилось. Поэтому в деревне нарастает критическая масса обездоленных, голодных, в значительной массе молодых, неграмотных, недовольных условиями жизни людей, которые просто взорвут страну, если не предпринять срочных мер. Причем масштабных и радикальных.

Грабеж хлебных амбаров в усадьбах в последние два-три года – только первые звонки. Частности, вроде переселенческой политики, могут только отодвинуть срок бунта, хотя на начальном этапе и это очень важно. Ситуация усугубляется тем, что в связи с ростом экспорта пшеницы и ее возросшей «товарностью» крестьяне стали отказываться от выращивания других культур. Это не только увеличивает риск голода в неурожай. Хуже, что это чревато катастрофическим снижением урожайности из-за резкого сокращения площадей под посевами гречи. Что в особенности, как это ни прискорбно, относится к нашей главной житнице – к Малороссии…

– А почему так важна именно гречиха?

– Она убивает сорняки тенью листвы. После нее злаки можно высевать на незараженном поле. Поэтому под нее раньше и отводилось около пятнадцати-двадцати процентов посевных площадей. Кстати, раз уж затронули, гречиха будет очень необходима и по другой причине. Когда мы начнем создавать госрезервы продовольствия на случай большой войны, для переселенческой программы, да и просто как прекрасный продуктовый товар. Консервированную тушеную говядину, свинину с гречневой кашей можно хранить в герметичных банках, жестяных или стеклянных, много лет. Если технологию консервирования и хранения соблюдать – десятилетиями даже.

Одним словом, исправление явных перекосов в землепользовании, интенсификация и механизация сельского хозяйства, включая мясное и молочное животноводство, строительство элеваторов, консервных фабрик, агрономия, производство удобрений, безотвальная вспашка, внедрение тракторов, молотилок и прочей механизации, расширение садоводства… Все это – важнейшие, давно назревшие вопросы, увязанные в единый клубок. И, к сожалению, требующий для своего распутывания не год или два. Но сами крестьяне в массе своей ни о чем подобном и не помышляют. Они жаждут решения «в лоб». Их будоражит в первую очередь малоземелье. И видят они кратчайший путь к этому в отъеме барских и церковных земель. Отгородиться от этой проблемы или загнать внутрь штыками уже нельзя. Единственный способ быстро остановить брожение в этой бочке, у которой вот-вот сорвет крышку со всем, что на ней стоит, а это и мы с вами, – это устранять правовую дискриминацию крестьян и решить земельный вопрос. Разумно. А не рубя с плеча.

В нашей истории это все с переменным успехом делал Столыпин, пока его не грохнули. Его энергию надо лишь немного перенаправить с обязательного и немедленного разрушения общины в сторону более активного наделения землей тех, кто из нее и так готов выйти. Ведь для прекращения брожения достаточно удалить дрожжи. А если дать активным людям России возможность зарабатывать и брать столько земли, сколько они могут вспахать, то им никакая революция не нужна уже будет. Вот где необходима Маньчжурия!

А старая община – это готовый источник кадров для крупных сельхозхозяйств, которые, благодаря передовой агрономии и сельхозтехнике, позволят собирать урожаи с десятины в два-три раза большие, чем сейчас собирают общинники на своих наделах. Именно при них нужно создавать машинно-тракторные станции, у которых и частники начнут со временем арендовать технику, тракторы, чинить свои собственные, когда ими обзаведутся. И элеваторы, и консервные заводы, – все это будет привязываться к крупным сельхозхозяйствам. К их организации можно будет и иностранный капитал допустить. Пускай крупное германское юнкерство не зарится на Малороссию как на главного конкурента или объект военного захвата, а само приходит сюда со своей агрокультурой. Нужно дать им налоговые льготы, гарантии, чтобы кайзер и рейхстаг поняли, что с нашей помощью продовольственная безопасность фатерлянда будет обеспечена.

Вдумайтесь только, немцы собирают у себя в три-четыре раза больше зерна с десятины, чем у нас! И при этом в малых хозяйствах там жнут до сих пор серпом… Конечно, с ростом производительности крестьянского труда количество потребных рабочих рук на селе будет уменьшаться. Но для городских заводов, которые нам через пару лет надо будет строить десятками, а лет через пять-семь – уже сотнями, эти высвободившиеся на селе люди будут крайне необходимы.

– Значит, там… в вашей истории, Петра Аркадьевича…

– Да, увы. В Киеве, осенью 1911-го, когда крупным хлеботорговцам надоело его…

– Нет. Не надо об этом пока. Главное, что я в нем не ошибся. Могучий он человек. И знаете что, Михаил, если вы не возражаете, давайте-ка мы пока на эту тему закончим. С меня на сегодня уже хватило. Понимаю, что вы устали очень, но все-таки попрошу: вы мне тезисно постарайтесь набросать на бумаге то, что вы мне сегодня и вчера рассказали, чтобы я мог хорошенько подумать по каждому пункту. Совсем не хочется ошибаться. Совсем…

– Обязательно сделаю… Однако можно я закончу свою мысль, ваше величество?

– Конечно. Слушаю, Михаил.

– Вам необходимо не откладывая брать под контроль земство. Не на словах, на деле. И взваливать на земские органы решение крестьянского вопроса наравне с правительством. Кроме Петра Аркадьевича, я прошу вас вызвать князя Вяземского. Он – лучшая кандидатура из всех имеющихся. Если во главе Земства вам удастся поставить его, при Столыпине во главе правительства и Дурново в роли начальника полиции, все предпосылки к недопущению назревающей смуты на селе у России будут.

– Хоть и обижен князь на меня, но раз вы говорите…

– И, кроме того, государь, не плохо бы было заручиться еще и поддержкой графа Льва Николаевича Толстого. Или хотя бы разъяснить ему суть задуманного в отношении села, для начала. Несмотря на его странности последних лет, авторитет в обществе у него огромный.

– Думаете, он поймет? Сомневаюсь я очень. По-моему, это все уже старческое…

– Полагаю, что попытаться стоит.

– Ну, что с вами поделаешь. Значит, поедем в Ясную Поляну в ближайшее посещение Москвы. Вызывать сюда человека в таких летах – неправильно.

* * *

С этого дня дело, наконец-то, пошло на лад. Осознав мрачные перспективы политики «страуса на троне» и уяснив, что уже к 1920-м годам в мире не останется ни одной неограниченной монархии среди развитых стран, Николай скрепя сердце решился на введение основ парламентаризма.

Причем последней каплей, добившей его нет-нет да и прорывавшиеся сомнения, стал приватный разговор с Менделеевым в середине мая, когда они тет-а-тет обсуждали перспективы реформы образования. Вызванный императором на откровенность, Дмитрий Иванович спокойно и рассудительно констатировал, что неограниченная, самодержавная власть подходила лишь для управления в массе своей серым и необразованным обществом. Но сейчас к станку или за сельскохозяйственный комбайн людей тупых и безграмотных уже не поставишь. Да и управление механизмами броненосца или авто не доверишь. Равно как их строительство и обслуживание. Поэтому без резкого повышения образовательных стандартов дальше России не прожить. А грамотным подавай свою долю участия в управлении страной. Грамотных так просто уже не задуришь.

Из имевшихся вариантов трансформации общественного устройства России после углубленного обсуждения с Банщиковым всех плюсов и минусов с точки зрения сохранения правящей династии, естественно, Николай решил остановиться на германском образце монархического парламентаризма. Что изначально и прогнозировал Вадик.

Глава 3

На войне как на войне

Владивосток. Японское море

Апрель – май 1904 года

Платон Диких по въевшейся привычке мгновенно проснулся от еле слышной трели первой боцманской дудки, свиставшей к побудке. Выработанная за долгие годы службы автоматика рефлексов сработала: он попытался нашарить концы, поддерживающие койку, и вскочить. Однако ударился правой рукой о переборку, левая схватила воздух, а его макушка ткнулась во что-то жесткое. Откуда-то сверху раздалось сонное чертыхание. Открыв глаза, Платон осознал, что пробудился на нижней койке четырехместной каюты. С левой стороны доносился храп его сокаютника, как он теперь вспомнил, такого же прапорщика по адмиралтейству, из бывших штурманов дальнего плавания…

После неожиданно пышной встречи «корейских» на вокзале, увидев свое будущее место службы и тускло поблескивающий казенник новенького, еще пахнущего заводской смазкой десятидюймового «чуда», он почти «впал в изумление». А утро одного из последующих дней принесло ему еще больший сюрприз. Тогда, после подъема флага, он уж было собрался идти в свою башню, но его перехватил командирский вестовой с приказом «одеться по первому сроку и ждать каперанга Беляева в катере через двадцать минут».

Платон тяжело вздохнул, решив, что прибыл наконец постоянный командир башни, которую он уже привык считать своей, а он вызван для «передачи дел» новому начальнику, и побежал переодеваться. На пристани их ожидала пролетка. Платон, повинуясь взмаху руки командира, уселся на облучке вместе с кучером.

– На Светланскую, угол Посьетской. К заведению портного Ляо, – прозвучала команда, и пролетка тронулась.

Когда они подкатили к портновской мастерской, известной как своими ценами, так и отличным качеством работы, Беляев, выйдя из экипажа, приказал Платону следовать за ним и ничему не удивляться. Быстрым шагом они прошли через зал внутрь мастерской, где моряка немедленно окружили двое портных, заставили снять бушлат, рубаху и брюки, после чего начали споро снимать с него мерки.

– Чтобы через четыре часа готово было, – сказал Беляев, – Доставите в Морское собрание дежурному офицеру, а все остальное к вечеру на крейсер. На дежурном катере будут ждать.

– Не извольте-с беспокоиться, господин капитан первого ранга, – сказал старший из мастеров. – Обязательно успеем, не в первый раз.

– Ну что ж, Платон Иванович, теперь поехали дальше, – сказал Беляев, когда изумленный до невозможности Платон оделся, – теперь нам с тобой в Первую гимназию.

Перед гимназией их дожидался смутно знакомый молодой лейтенант в сопровождении трех человек, одетых в выходную форму железнодорожных машинистов.

«Кажется, благородие с „Варяга”», – припомнил Платон. Двое путейских выглядели лет на тридцать пять – сорок, а один, помоложе, под тридцатник.

– Доброе утро, Григорий Павлович, заждались мы тут вас, – улыбнулся лейтенант.

«Балк», – вспомнил наконец фамилию варяжца Диких.

– Здравствуйте, Василий Александрович, мы тут к портным заезжали.

– А мы еще вчера вечером успели, – понимающе усмехнулся лейтенант. – Ну что? Коли все в сборе – пойдемте.

Широкую дверь гимназии перед ними отворил швейцар. Они вошли и, поднявшись по лестнице, свернули в коридор, заканчивающийся большой дубовой дверью. Лейтенант взялся за ручку, открыл ее, пропуская первым Беляева, а затем всех остальных. В центре кабинета сидел представительный господин в пенсне, с бородкой клинышком, облаченный в мундир Министерства просвещения. Он не спеша встал, обогнул стол и, подойдя, поздоровался с Беляевым за руку.

– Знайте, уважаемые Григорий Павлович и Василий Александрович… Это, милостивые господа, исключительно только из уважения к вам лично и к вашим героям. Для флота теперь от владивостокцев – все. Вы теперь наши ангелы-хранители… – сказал он с улыбкой.

– Ну что вы, Евгений Васильевич, право. Какие же мы ангелы. От нас – сплошные дым, гром да пар, как из преисподней. Просто служба у нас такая – Родину защищать. Но и вы ведь для блага государя и России все делаете. Да и сами знаете, не будет никаких вопросов. Ежели что – архив разметало японской бомбой еще месяц тому назад, при бомбардировке, – заговорщицки подмигнул ему Балк.

– Ну, что ж, господа, подходите к столу, расписывайтесь и забирайте свои аттестаты, – сказал чиновник.

Платон подошел первым, взял протянутое перо, расписался в толстом журнале официального вида в указанном месте. Затем чиновник протянул ему веленевую бумагу, всю насплошь официальную, с гербом Министерства просвещения вверху и гербовой печатью внизу. «Аттестат» – значил заголовок. Пока Платон пытался понять, когда именно он успел сдать экзмены за весь курс гимназии и что все это значит, за ним подошли, расписались и получили такие же бумаги трое железнодорожников.

– Ну что ж, любезный Евгений Васильевич, – сказал Беляев, – ждем вас с супругой и дочерьми на следующем балу в собрании, приглашение будет послано заблаговременно. А за сим позвольте откланяться, нам еще в одно место успеть надо…

Выйдя на улицу, лейтенант усмехнулся и, обращаясь к капитану первого ранга Беляеву, спросил:

– Дозволите закурить, хоть и не положено?

– Курите и меня не забудьте. Надо же, все прошло как по маслу, хотя я, признаться, поначалу вам не поверил, – сказал Беляев и рассеянно усмехнулся. – Чудеса, да и только.

Лейтенант, достав портсигар, открыл его и протянул в сторону изумленного Платона и троих машинистов.

– Угощайтесь, господа, вам еще одно препятствие осталось, и мы увидим небо в алмазах.

Платон смущенно взял предложенную папиросу, за ним закурили и двое машинистов, а третий отказался, сказав, что после простуды не курит.

– Ну что, Григорий Павлович, – сказал Балк, глубоко и сладко затянувшись, – говорил же я вам – подход надо было искать через швейцара. Всего-то пять рублей – а какой кладезь информации… А вы, господа, дороговато начинаете обходиться Императорскому флоту, по полста рубликов за каждый из аттестатов о сдаче вами экстерном экзаменов за пятый класс гимназии выложить пришлось. Но ничего, вы их у нас, голубчики, все до копеечки, как каторжники на французских галерах, отработаете.

– Ладно, поехали в штаб, – сказал Беляев, – им еще экзамен держать нужно.

Платон, слушающий этот разговор, в конце концов не удержался и спросил:

– Ваше превосходительство, какой такой экзамен?

Офицеры весело переглянулись, и за Беляева ответил Балк:

– Много будете знать, господа, состаритесь быстро. Но не волнуйтесь слишком. Вам он будет по силам.

«Да неужто экзамен на классный чин? На прапорщика по адмиралтейству? Так ведь со времен деда нынешнего императора таковых экзаменов на флоте не бывало. Оно теперь, конечно, война. Но ежели и так, как мне его сдавать-то? – терзался сомнениями Платон. – Ну, по словесности и по уставам – даст бог, отвечу. А вот что еще отвечать придется?..»

Войдя вслед за командиром и лейтенантом в двери штаба, все четверо проследовали на второй этаж, в левое крыло, и остановились в конце коридора, перед двустворчатой дверью. Беляев и лейтенант вошли, а им приказали ждать. Рядом, на стульях вдоль стены, уже сидели три господина, лет тридцати, в кителях с нашивками штурманов Добровольного флота.

Минут через десять выглянувший в коридор писарь пригласил собравшихся заходить. Внутри просторной светлой комнаты обнаружился крупный стол, стоящий «глаголем». Во главе стола сидели капитан первого ранга и два лейтенанта, старший инженер-механик, младший инженер-механик и еще один лейтенант сидели за боковым крылом. У самого края стола устроился писарь.

– Здравствуйте, господа, – произнес капитан первого ранга.

«Трусов. Командир „Рюрика”…» – пронеслось в мозгу Платона.

– Вы находитесь перед экзаменационной комиссией, созванной, согласно приказу по Морскому министерству, от 5 июля 1884 года, для приема экзамена на чин прапорщика по адмиралтейству. Все вы подали соответствующее прошения… Кстати, Платон Иванович, – сказал он, усмехнувшись, – вы почему свое прошение подписать забыли? Ну-ка, подойдите к писарю, исправьте ошибку. Уж от кого-кого, а от вас, старого служаки, такого не ожидал.

По всему ряду экзаменующих офицеров пронесся легкий смешок. Смущенный Платон быстрым шагом подошел к писарю и, взяв перо, расписался на подсунутой бумаге.

– Сейчас мы разойдемся по кабинетам, и там каждого из вас опросят по специальности. Господа штурманы, следуйте за мной. Господ машинистов прошу проследовать за инженер-механиком Лейковым. Ну а вас, Платон Иванович, я передаю барону фон Гревеницу.

Проследовав за стройным и подтянутым лейтенантом в кабинет, расположенный этажом выше, Платон сел за стол напротив него. Чувствовал он себя примерно как баран, которого ведут на забой. Вернее, уже привели…

Судя по всему, душевное состояние столь ярко отражалось на его физиономии, что Гревениц, не удержавшись от короткого смешка, поспешил его успокоить:

– Вот что, Платон Иванович… Не волнуйтесь, допрос чинить я вам не собираюсь. Да и зовите меня просто: Владимир Евгеньевич. И без титулований. А поговорим мы о том, как вы ведете прицеливание. Всю эту ерунду об уставах, арифметике или словесности мне с вас, сверхсрочнослужащего, спрашивать не надо. Пусть этим наш механикус с паровозниками развлекается. Меня же, как флагарта, интересуют именно ваши действия и ощущения при наводке на цель. Давайте-ка попробуем мы ваши десять с гаком лет практики совместить с новейшими теориями о ведении огня…

Последующие полтора часа Платон проговорил с дотошным бароном о вопросах наведения и обслуживания крупнокалиберных орудий.

– Ну что ж, Платон Иванович, – подытожил Гревениц после того, как их беседу прервал штабной писарь, заглянувший в дверь и пригласивший их обратно, – «хозяин башни» из вас выйдет образцовый, Вы только с будущим командиром своим поладьте. Впрочем, я сам с ним поговорю. Обленились они там, в учебно-артиллерийском отряде, сложнее контргалсовой на двадцати кабельтовых ничего и не представляют. Что он видел там, на своем «Ушакове»? Стволиковые стрельбы да стволиковые стрельбы? Я ему лично дам понять, что до первого боя ему лучше самому к вам побольше прислушиваться. Дня через два буду у вас на «Корейце». И по всем вопросам, что вы задали, вместе пробежимся. А таблички с переводом шкал и всего прочего я сегодня же распоряжусь сделать гравировкой, что поделаешь – не знали итальянцы, что хоть заказчики их корабля и читали по-японски, а воевать на нем будут общающиеся по-русски… Ну все, пойдемте, негоже к начальству опаздывать, коли нас требуют.

Однако ждать в отдельной комнате, пока окончатся экзамены у остальных соискателей, пришлось все же Платону. Примерно с полчаса.

В большом кабинете, куда они заходили перед началом экзамена, уже произошли некоторые изменения. Во главе стола сидел не каперанг Трусов, а сам контр-адмирал Руднев, на боковом крыле столешницы лежало семь бархатных папок с кортиками поверх.

– Здравствуйте, господа, – сказал Руднев, вставая, после того как вошли задержавшиеся и все экзаменуемые выстроились вдоль стены, – поздравляю вас, вы стали прапорщиками по адмиралтейству. Экзамен вами выдержан успешно. Служите честно и доблестно! Получите ваши кортики, офицерские послужные и ступайте, переоденьтесь в новые мундиры. Через четверть часа жду всех в парадном зале Морского собрания для приветствия новых членов. Но не забывайте, однако: легкое прохождение вами экзаменов не означает, что ваша служба так же будет легка и приятна. С точностью до наоборот – всем вам придется на практике изучить все то, что вам сегодня «простили» любезные господа экзаменаторы. С Богом!

Когда «великолепная семерка», по выражению ухмылявшегося Балка, новоиспеченных «мокрых прапоров» нестройной гурьбой ввалилась в комнату для переодевания, их встретили портные и сапожники с готовыми парадными мундирами и обувью.

– Не волнуйтесь, – подмигнул Платону его портной, помогая надеть мундир с погонами серебряного цвета на черном подбое, с черной же выпушкой и одной звездочкой, – шинелька ваша в гардеробной висит, а два комплекта обычной формы и рабочий комплект уже в каюте вашей. Примите мои поздравления, господин прапорщик…

* * *

Платон Диких, к теперешнему моменту уже почти две недели как прапорщик, усмехнулся своему намыленному отражению в зеркале умывальника. Не успел он вволю побыть «господином прапорщиком», как стал еще и «товарищем прапорщиком». Обращение вошло в моду сразу, дожидаться одобрения Петербурга никто не стал. Впрочем, что так привыкать, что эдак.

Хуже было то, что насчет постижения на практике морских премудростей адмирал Руднев предупреждал не зря. Каждый божий день свежеиспеченный прапор после завершения работ в своей башне несся то в рубку, где его мурыжили молодые штурмана, то в машинное отделение. Понятно, что полноценно заменить главного механика он бы не смог, но понятие обо всех механизмах корабля его офицер иметь обязан. А ночью и того хуже – математика, геометрия, английский этот постылый, дневной урок, а после обеда отчитаться… А куда денешься без английского, если по расписанию можешь оказаться в досмотровой партии? Крейсера… Работа такая…

Радовало только одно – каждый четверг к нему в башню приходили трое штурманов-прапорщиков, и тогда в роли учителя выступал уже он…

Неожиданно по кораблю разнесся резкий перезвон колоколов громкого боя. Причем натренированное ухо бывшего сверхсрочника уловило, что вопят и на соседних кораблях, а не только на «Корейце». «Свистать всех наверх сразу после побудки в гавани? По всей эскадре? Что-то стряслось, не иначе. Или снова надо в городе наводить порядок», – успел озабоченно подумать Диких, а ноги сами несли своего окончательно не проснувшегося и недоумытого хозяина вверх по трапам. Там он услышал последние новости и был приглашен на общее офицерское собрание, назначенное на вечер того же дня.

Сообщение о том, что японцам удалось заблокировать порт-артурские броненосцы, произвело на кораблях Владивостокского отряда крейсеров, который весь город втихомолку величал «нашей эскадрой», эффект разорвавшийся бомбы. Все флотские, от контр-адмиралов Руднева и Гаупта и до последнего матроса, который охранял угольный склад, были едины в понимании простого факта: пять броненосных крейсеров Владивостока остались один на один с одиннадцатью кораблями линии Того и Камимуры, шесть из которых к тому же были полноценными броненосцами. Из Артура их мог поддержать только броненосный «Баян». Расклад был явно не наш…

О чем Платон наперед не знал, так это о том, что в довершение букета неприятностей через несколько дней после закупоривания порт-артурского фарватера из Питера придет информация, что в связи с успешной деятельностью кораблей Добротворского и Вирениуса на крейсерском поприще отношения России с Англией подойдут к точке кипения. В итоге, пока разворачивается дипломатическая битва, Суэцкий канал наши военные суда проходить не смогут, а союзная нам Франция в унисон с британцами вознамерится ввести всеобъемлющее жесткое правило «24 часов» для русских кораблей! Посему контр-адмирал Вирениус с «Ослябей», «Авророй» и сопровождающим их «Смоленском» болтаться в нейтральном Сайгоне до разблокирования фарватера не имеет права. Англичане только этого и ждут, дабы принудить их к интернированию. Ибо теперь в их и французских гаванях или даже просто бухтах корабли воюющих сторон имеют право стоять не более суток.

Сразу идти в Артур им нельзя – «Ослябя» проживет на внешнем рейде не больше недели, пока его не достанут вражеские миноносцы или даже броненосцы с предельной дистанции. Остается только Владивосток, но Того тоже это прекрасно понимает! А при заблокированном Артуре сил для ловли одиночного броненосца и бронепалубного крейсера у японцев более чем достаточно. Увы, командованию первой тихоокеанской эскадры оставалось слишком мало вариантов для принятия решения. «Ослябя» или должен был скитаться где-то в море, пока не расчистят проход в Порт-Артур, или, невзирая на ожидающий японский «комитет по встрече», попытаться проскочить во Владивосток мимо него.

По счастью, североамериканцы пока в этой антирусской игре открыто не участвовали, и Макаров после двух дней непрерывных телеграфных споров с Рудневым и Алексеевым приказал Вирениусу перенести свои операции к Филиппинам. Затем дождаться «Орла» и «Саратова», забункероваться с них «под завязку», после чего, отправив вспомогательные крейсера на коммуникации со стоянками в районе Марианы – Бонин, идти во Владивосток в обход Японии. Макаров с Рудневым надеялись отвлечь от него внимание Того чехардой крейсерских выходов, как из Порт-Артура, так и из Владивостока. С учетом того, что для гарантированного уничтожения «Осляби» и «Авроры» они должны были быть перехвачены как минимум двумя броненосцами или асамоподобными, шанс был.

* * *

Утром проведший ночь у телеграфного аппарата и зверски не выспавшийся Руднев прикатил в крытый железнодорожный пакгауз, который Балк выбрал под базу всей своей «бронепаровозной затеи», как окрестил это предприятие желчный Гаупт.

Василий с парой свеженьких «мокрых прапоров» (без сладкой морковки заманить во флот, да еще на войну, опытных машинистов было нереально) и нескольких десятков работяг да служивых – будущих «бэпошников» – насиловал пять пригнанных им из Никольск-Уссурийского паровозов и две дюжины вагонов и тендеров. Их частично еще там обшили броневыми листами, но вооружать и окончательно доделывать решили во Владивостоке на территории мастерских военного порта, подальше от посторонних глаз.

Из этого подвижного состава Балк и его помощники сейчас пытались соорудить:

– тяжелый бронепоезд «Илья Муромец», вооруженный парой 120-миллиметровых гаубиц Круппа и парой морских 120-миллиметровых пушек Канэ для борьбы с артиллерией противника, артподготовки при наступлении наших войск и «работы» по японским ближним тылам. Для самообороны он имел восемь «максимов», а тянули его два паровоза типа «Ов», прозванные «овечками»;

– легкий бронепоезд непосредственной поддержки войск «Добрыня Никитич», с четырьмя «пожилыми» 87-миллиметровыми пушками со складов крепости, несколькими пушками Барановского и тремя парами пулеметов Максима. Балк включил в его состав два броневагона для десанта, а тягу БеПо обеспечивали два паровоза типа типа «Нв»;

– бронелетучку для разведки пути «Алеша Попович»: всего один паровоз типа «Нв» и два вагона, но очень хорошо бронированные, с четырьмя пулеметами и одной башенкой с 87-миллиметровкой каждый. Она должна была проводить разведку и часто попадать под обстрел;

– ремонтный поезд «Иван Кулибин» с талями и солидным запасом шпал и рельсов, с блиндироваными вагонами для личного состава и так же защищенным паровозом и тендером.

Критически осмотрев массовую стройку, Руднев отозвал чумазого Балка в сторонку для серьезного приватного разговора:

– Ты на фига начал параллельно сразу два с половиной БеПо, Василий? Время не дорого? Если японцы в Бицзыво высадятся, а они там как пить дать высадятся, Порт-Артур окажется в осаде меньше чем через месяц. Когда твои бронечерепахи на паровой тяге будут готовы?

– Федорович, кто ж знал, что, воспользовавшись твоим ноу-хау, супостат заблокирует фарватер в Порт-Артуре? Ни ты, ни я на такую наглость Того, которая второе счастье, уже не рассчитывали. Вот я и намеревался вдарить по Куроки в Маньчжурии с «железки» сразу полнокровным бронедивизионом. Сейчас сам локти кусаю. Готовы все будут через две-три недели. Если напрячься, летучку и легкий даже через неделю добьем. Но их одних, без поддержки тяжелого, посылать в бой опасно.

– А если я тебя на неделю-полторы реквизирую по постоянному месту службы, это сильно замедлит ход работ?

– Ну, пару дней потеряем, может быть. Народ ухватистый подобрался, да и на князюшку пока не нарадуюсь – вошел во вкус… А зачем я тебе на «Варяге»?

– Тебя, Вася, мосты взрывать учили?

– Было дело. Но… на фига? Что, под Бицзыво есть мостик, который может замедлить развертывание японцев после высадки? Но как мы туда сейчас на одном крейсере сунемся?

– А ты науку-то эту хитрую не позабыл, случаем? За давностью лет.

– Как меня учили – до смерти не позабудешь. Но тамошние мелкие мостики через ручьи или овражки местные саперы и сами смогут взорвать, причем не особо напрягаясь. Ящик динамита под опору или свод, да и просто связку пироксилиновых шашек, электрозапал – бум – нет моста. Стоит ли меня ради этого отсюда срывать?

– Мелкие мостики… Узко мыслите, товарищ лейтенант!

– Что, тоже «товариществом» развлекаешься? – понимающе усмехнулся Василий, – я вон снова, как молодой лейтенант еще той армии… Ладно, лирика лирикой. Что надо громыхнуть и чем местные саперы тебя не устраивают?

– В японской системе грузоперевозок есть одно узкое место. Близ города Хамамацу. Там через лиман Хамано перекинута дамба с мостами, по которым проходит железная дорога. И по ней все грузы для армии в Маньчжурии и Корее катят к ближайшим портам Внутреннего моря. Конечно, лучше было ее взорвать до того, как по ней перевезли войска для высадки, но тут мы уже опоздали, мой промах. Забыл. Но если мы все же рванем мосты на ней сейчас, то все снабжение и дополнительное тяжелое вооружение им придется везти морем в два раза дальше, чем теперь, а там наши крейсера-купцы шалят. И развертывание их третьей армии замедлится на приличное время. Как и подготовка к высадке четвертой. Да и Того придется охрану этой дамбы кораблями организовывать, а у него флот не резиновый.

– А какая система охраны у этой стратегической, заметь, дамбы сейчас?

– В том-то и проблема – я понятия не имею, кто и как ее сторожит. Для этого-то ты мне и нужен. Никакой информации не попадалось, что не удивительно, кто же это в двадцать первом-то веке будет помнить, если там никто не стрелял? Плюс к абсолютному незнанию системы охраны – быки там у мостов каменные, закладывать заряды надо с катеров, может ночью, так что без профи твоего уровня, извини, никак.

– А из какого материала построена, камень или все же бетон с арматурой? И как давно? Чертежик бы сначала, точки закладок определить. Какие подходы и…

Неожиданно Балку пришлось на рефлексах пригнуться для того, чтобы пропустить у себя над головой трость контр-адмирала Руднева, который отчего-то покраснел и вдруг перешел почти на фальцет:

– А больше тебе ни хрена не надо? Сидишь тут, окопался в своем депо, по кабакам шляешься… А я не знаю, куда мне бежать! За что хвататься! Вторые сутки ночь на телеграфе, ни на секунду не прилег! То Алексеева убеждаю, что высадка будет обязательно в Бицзыво. То Макарова, что надо минировать эту бухту. То Вадику для их труса Ламсдорфа разъяснения шлю, что Лондон не начнет войны. Как после нашего Гулля не начал[10]. Что на переговорах можно разменять наш уход из Бара на открытие для Безобразова Суэца. А тут еще ты… Да если б не эта гадская запара – рвать эту чертову дамбу надо было в марте. До того, как японцы по ней перевезли все войска на западное побережье! Ну не могу я весь этот воз один тащить, блин! И модернизацию кораблей, и общий ход войны на суше и на море, и наши крейсерские дела. Все, ВСЕ я один! Ты понимаешь? Это уже как минимум второй раз, когда я сам усложняю ситуацию. Ну умный он, эта сука гадская Того! И гораздо опытнее меня, идиота. Как его переиграть в одиночку-то?

Балк, поняв, что перегнул палку, принялся, как мог, успокаивать приятеля. Признаки нервного срыва у того были налицо.

– Петрович, успокойся. Разгребем. Твоя главная ошибка, кстати, именно в том, что ты пытаешься все делать сам. Тебе нужны две вещи – сейчас сон, а вечером начать собирать свой нормальный штаб.

– У меня нет времени, а ты хочешь, чтобы я его тратил еще и на штабную канитель?!

– Ты, Петрович, умный мужик. Но все-таки дурак, – тяжело вздохнул Балк, – правильный штаб – он для того и нужен, чтобы время полководца экономить. Скинь на него всю рутину, те же крейсерские операции – ты их организовал, запустил более-менее работающую систему – все. Ты свое дело сделал, назначь ответственного по поддержанию твоего детища в рабочей форме – и занимайся тем, до чего руки не доходили.

Вон, посмотри, как по секретной части, минно-тральным делам и артиллерии тебя флагспецы разгрузили. Но этого мало! Тебе позарез нужен начштаба, чтобы шлифовать твои решения и оформлять в виде планов и приказов. Еще несколько «направленцев», канцелярия, наконец, вменяемая. Или, если хочешь, регистратура – как это у немцев зовется. Наконец, учет документов и контроль выполнения решений. Это все только для несведущих тупая бюрократия. На это дело мужик нужен с аналитическими мозгами. И педант-трудоголик в нагрузку. Короче, не адъютантик типа «принеси-подай-приведи», а фактически секретарь-референт, если по-цивильному…

– Ага. И кого это я на свои бумаги посажу? Да чтоб еще с головой? А из наших кого дернуть – так только врага наживешь, а не помощника.

– У тебя склероз, что ли, старческий начинается? Помнишь, сам мне рассказывал про лейтенанта Щеглова? Того, что идею с нашим МГШ пробил. И где он сейчас?

– Тьфу! Вася… А ведь это идея. Мало того что штабник по призванию, так он сейчас еще и у Абазы в Особом комитете на делопроизводстве. А значит, заодно узнаем много чего занятного. Опять тебе +100! Затребую сегодня же.

– Ну? Начинает головушка соображать? Паника на «Титанике» прошла? Про начштаба сам подумай. Может, из старших офицеров с крейсеров кого…

– Извини, наболело, – несколько поостыв, Руднев задумчиво кивнул и продолжил уже ближе к делу: – А знаешь, что больше всего взбесило? Я этим муд… мужикам в Питере, Мукдене и в Порт-Артуре талдычу: японцы высадятся в Бицзыво, примите меры по обороне Цинчжоуского перешейка, заминируйте подходы к нему с моря, установите дополнительную артиллерию на закрытых позициях. А в ответ: «…противник так действовать не будет, так как по нашим довоенным планам он действовал не так!» Это Витгефт. Начальник морского штаба Алексеева. Правда красава, да?!

Я им: Порт-Артур будут осаждать и штурмовать, ни в коем случае нельзя отдавать Дальний, это упростит японцам снабжение, даст подвезти осадные орудия. А они? «Да не волнуйтесь вы, Всеволод Федорович, на мои броненосцы они с десантом к Талиенвану пусть попробуют сунуться. А бухта у Бидзыво слишком далеко. Нет смысла именно ее минировать, поскольку мин пока мало. Да и гидрология там плохая – посрывает часть мин обязательно. Увидят – протралят. А если, паче чаяния, рискнут по примеру той войны опять там десант свозить, то даже в самом плохом случае армейцы их у Цинчжоу уже подготовленными встретят, мы им не китайцы! Но это, скорее всего, не понадобится: это же необорудованный порт. Пока свай набьют, причалы наладят, пока высадку начнут – дня три-четыре минимум, за это время мой комитет по встрече гостей дорогих по-любому к Энтоа успеет! Да и Ретвизан у нас через неделю уже в строю будет…»

Это Макаров. И что теперь? И будет он сидеть со всеми своими наконец-то боеготовыми броненосцами в Артуре, как Хоттабыч в бутылке под пробкой. И бороденку рвать, блин! Хоть бы один волосок волшебным оказался…

Сплошное расстройство, короче… Тогда я, понимая, что Дядя Степа конкретно уперся, отчаявшись, телеграфирую напрямую Стесселю. Прошу его прикрыть Бидзыво войсками и артиллерией. Он мне – армейские группы численностью до двух рот при двух-трех орудиях размещены равномерно во ВСЕХ угрожаемых пунктах. Усиливать отряд именно у Бидзыво он не видит оснований и не имеет возможностей, блин…

А на следующее утро имею фитиль от Макарова по самое «не балуй». За обращение к крепостному начальству через его голову. С «милостивым государем» и «господином контр-адмиралом»… Короче, я пока в опале. Надолго ли? Не знаю. Говорят, что СОМ отходчив, но все одно хорошего мало. Заложил тут же герр комендант… И Вирениус этот еще туда же… приколист. То идти обратно на Балтику вокруг Африки порывается, то телеграфирует: «Иду во Владивосток через пролив Крузенштерна». Это восточный Цусимский. Типа по прямой! Гибрид самоубийцы с перестраховщиком. Приказы кругом обсуждаются, но никем в чине старше поручика или лейтенанта не выполняются…

– Ну, откуда им знать, что ты прав, а, Петрович? Себя на их место поставь… Ладно. Когда в море?

– Выходим завтра. Только «Варяг», а то вдруг драпать от асамоида придется. На это у нас лишь он и «Богатырь» способны, а на «Богатыре» сейчас два котла в починке и прочая рихтовка, неохота его срывать… Да, для всего города – идем на ходовые испытания после переборки машин и отстрел орудий после установки щитов. Кстати о машинах. Гипиус с Лейковым и компанией – реально молодцом. Подшипники перезалили сплавом от Крампа, линии валов проверили, теперь даже 23 узла можем дать в случае чего, если котлы не сдадут. На пробеге в заливе машины тикали, как часы. Так что хоть одну благую весть я тебе принес. А про дамбу больше ничего вразумительного не скажу. Систему охраны как с моря, так и с суши выясним на месте, если таковая вообще есть. Я уже приказал загрузить на «Варяг» три паровых катера, остальные шлюпки снять. За сутки взрывчатку и детонаторы найдешь?

– Найду. У нас этого гуталина… Только мне придется с собой взять десантную роту, что я для «Добрыни» отобрал. Если охрана моста все же есть, а она должна быть, не с макаками воюем, то лучше, чтобы они мне спинку прикрыли. Заодно и потренируются в «теплично-боевых условиях», а то половина в реальном деле не бывала. «Недотоварищи», понимаешь… А вообще-то, Петрович, для подобных дел пора нам правильных морпехов и спецназ начинать готовить. Чтоб не с кандачка да на «ура», а по-серьезному… Что скажешь?

– Что ты прав. Только хорошо бы этим вопросом было пораньше озаботиться. Как и с дамбой этой долбаной… В Артуре, когда будешь у Макарова, этот вопрос поднимешь. Письмецо с моим «одобрямс» я тебе выдам. Дальше сам справишься?

– Обижаешь, начальник… Значит, завтра, говоришь, уходим?

– Да. Снимаемся за час до рассвета. Так что тебе вместе с воинством быть у катеров минут на сорок пораньше. Только я тебя умоляю – казачков-то ты бери, но без лошадей, пожалуйста, у нас все же крейсер, а не скотный двор или вагон системы «сорок людей или восемь лошадей». Все, я к Гаупту поехал, пока… – Руднев, уже почти не прихрамывая, направился к ожидающему его экипажу, оставив не привыкшего лезть за словом в карман Балка в поисках подходящей ответной реплики.

На свою беду мимо проходил уланский поручик Ржевский, которого Балк, как он говорил Рудневу, «завербовал за одну фамилию». Неосторожно ухмыльнувшись услышанной краем уха шутке контр-адмирала, он навлек на себя грозу со стороны непосредственного начальника, который решил отыграться на нем.

– А чего это вы, разлюбезный мой господин поручик, тут, как красна девица, лыбитесь? Вам что, делать нечего? Вот и прекрасно. Так и запишем: пока я буду на «Варяге» бегать к микадо в гости, вы останетесь здесь ответственным за здоровье лошадиного поголовья отдельного дивизиона бронепоездов Русского Императорского флота.

– Но, товарищ лейтенант… – взмолился было поручик, как и любой молодой офицер, мечтающий о подвигах, но был безжалостно перебит:

– А вот обращение «товарищ» надо еще заслужить! Причем дозволено сие вне службы, не запамятовали, часом? И право так обращаться к тем, кто был в бою, тоже нужно заслужить. И как мне кажется, в этом походе вам этого сделать не удастся, ибо вы в нем тривиально не поучаствуете! Только не надо мне тут сжимать кулачки, помните, чем наша первая встреча кончилась?

Несправедливо? Нет, я вовсе не со зла. Вы же ведь абсолютно случайно тут раза три продефилировали, и уж конечно, не для того, чтобы быть в курсе всех замыслов морского начальства Владивостока. Только по вашей загадочной физиономии любой японский шпион сейчас увидит с противоположенной стороны улицы: «А я что-то знаю!» И как вас теперь в секретный рейд в тыл врага брать?

Следующие пару минут веселящийся в душе Балк снимал с краснеющего поручика тонкую и завивающуюся на солнце стружку. Естественно, что завтрашним утром счастливый Ржевский был среди той полусотни, как он считал, счастливчиков, что на корме «Варяга» провожали взглядами берега Приморья. Балк мог позволить себе немного подтрунить над подчиненными, но никогда не обижал своих людей без крайней необходимости.

* * *

Сангарский пролив крейсер прошел полным ходом ясной, звездной ночью. Руднев памятью Карпышева помнил, что всю войну японские маяки работали как обычно, а минные заграждения поставили лишь в ожидании подхода эскадры Рожественского в начале 1905 года. Поэтому навигационного риска, как и риска подорваться, почти не было. Вероятность встречи с боевым кораблем, который мог бы противостоять «Варягу», также была невелика. Отойдя к рассвету на тридцать-сорок миль от японских берегов экономическим ходом, он продолжил движение на юго-восток, а потом на юг.

На пути по Тихому океану русский крейсер старательно и вежливо обходил стороной все попадающиеся на его пути пароходы. Команда и офицеры начали слегка ворчать уже после второго спешного бегства за горизонт от небольшого транспорта в полторы тысячи тонн водоизмещением. Чего греха таить – соскучившиеся за два месяца ремонта моряки мечтали еще раз попотрошить транспортники, перевозящие так много интересного, полезного и дорогого. Дух пиратства продолжал витать над мачтами «Варяга»…

Однако новоиспеченный командир крейсера и каперанг, который в бытность старшим офицером постоянно доставал Руднева занудной критикой любых его идей и предложений, на этот раз безоговорочно его поддержал. Он популярно и доходчиво объяснил офицерам, что глупо было бы засветиться на досмотре нейтрального транспорта с невоенным грузом и сорвать операцию, от успеха которой может зависеть весь ход войны. И попросил «товарищей офицеров» донести эту мысль до членов команды.

На бывшего старшего офицера «Варяга» нежданное-негаданное повышение и обретение давно желанного командирства подействовало весьма положительно. Раньше он исподтишка шпынял Руднева по любому поводу и встречал в штыки любую его идею, независимо от ее разумности и полезности. Но получив из рук своего командира погоны каперанга и заветный мостик корабля, которым Степанов де-факто командовал весь последний месяц, «исправляя должность», он неожиданно для всех стал самым горячим проводником его идей на отряде.

Сейчас в кормовом салоне бегущего сквозь ночь на семнадцати узлах крейсера Руднев и его бывший старший офицер деловито обсуждали предстоящее.

– Наша задача, Вениамин Васильевич, догнать уже ушедший поезд. Причем пешком. Строго говоря, войска по этой дамбе японцы уже в основном перевезли, и высадке их на Ляодуне мы помешать своей диверсией никак не сможем. Но солдат надо кормить, одевать и главное – вооружать. А вот если нашему земноводному отряду под командованием лейтенанта Балка удастся хоть один мост на их главной железной дороге «Токайдо» снести, то половину грузов для армии придется или тащить через горы вручную, или везти вокруг Японии морем. А там наши вооруженные пароходы. И мы, в конце концов. Да и просто тоннаж у японцев не бесконечный. Так что у нас с вами классический случай «лучше поздно, чем никогда».

Есть и еще резон. А вдруг японцы вознамерятся-таки сунуться к Артуру с суши? Что-то я от Куропаткина ничего хорошего не жду пока, высадку под крепость он отбить не сможет… Чем они тогда будут пытаться наши броненосцы достать, пока они в мышеловке сидят?

– Подвезут осадные мортиры. Рельеф там позволяет их использовать. Корабли из гавани не достанут до них. А они из-за гор, навесиком, вполне…

– А откуда им их брать, эти мортиры?

– С береговых батарей, откуда же еще…

– Точно. А теперь смотрите: у них есть три крупных района, которые такими орудиями защищены. Это Кобе-Осака во внутреннем море, Сасэбо-Нагасаки на юге и Токийский залив с Йокосукой и Йокогамой. С обороны Нагасаки или Сасэбо снимать? Побоятся – слишком близко от Артура, да и мы можем наведаться. С внутреннего моря? Там главный торговый порт и важнейший промышленный район… Конечно, что-то и оттуда снимут. Но я полагаю, что если и будут для осады Артура такие орудия брать, то в первую очередь с Токийской бухты. Ведь там у них еще два мощных форта в проходе с тяжелыми корабельными пушками. Французскими, кстати, как на их броненосцах-«ромбах».

– Следовательно, снимут с батарей у Ураги, что вход в Токийский залив прикрывают, там этого добра больше всего. И даже сняв десяток-другой, особо мощь обороны не ослабят. Получается, что эти мортиры посуху к Нагасаки быстро не перебросить, если мы этот самый мостик-то им порушим. Значит, повезут морем. А это крюк не близкий. Можем попытаться перехватить. Да и не только мы, но и Вирениус, и «добровольцы»…

– Широко мыслите, однако, Вениамин Васильевич, для командира простого крейсера.

– Обижаете, Всеволод Федорович! Это мой-то «Варяг» и простой?

– Чей, чей… А? Хотя да, собственно… Но я вообще-то думаю, может, вас ко мне в штаб забрать… Начштаба. Мыслить масштабно вы можете. Вижу. Сработались мы с вами хорошо на крейсере, душа в душу. Сработаемся и в штабе.

– Всеволод Федорович! Помилосердствуйте! Мне на писанину?! Да я скорее…

– Ага! Страшно стало… Ладно. Пошутил я. По-шу-тил!

– Уф… Ну и шуточки же у вас, как бы сказать помягче…

* * *

Во втором часу ночи без приключений «Варяг» подошел к лагуне Хамано. Встречать его было некому: как выяснилось позже, в это время весь Объединенный флот в Желтом море охранял транспорты с войсками, направляющиеся к месту высадки у Бидзыво…

Для наблюдения за дамбой с целью определения состава сил её охраны был послан минный катер под командованием Балка. Лейтенант и самые глазастые сигнальщики крейсера во все глаза смотрели – не закурит ли кто на берегу, не осветит ли ночной поезд будки охраны, казармы или, не приведи Господи, береговую батарею. Были выявлены только обычные караулки на три-пять человек. Но оно и понятно – казармам, если они вообще есть, куда комфортней в нескольких километрах от моста на берегу, чем на узкой, продуваемой всеми ветрами дамбе. Перед рассветом катер вернулся к «Варягу», и изрядно продрогший на ночном ветру Василий кратко обрисовал ситуацию Петровичу, завершив свой доклад лаконичным: «Работаем!..»

На палубе началось лихорадочное шевеление. Боцманская команда готовила к спуску еще один катер, там же, сталкиваясь и вполголоса матерясь, сновали пехотинцы из десантной группы. Периодически то по одному, то по другому борту раздавался голос Балка. Он давал последние наставления перед возможным боем. Все ящики с взрывчаткой и прочим, по ворчливому выражению минного офицера, «сухопутным барахлом» были подняты из минного погреба. Два из них были вскрыты – теперь хранившиеся в них пулемёты монтировались на катерах крейсера, остальные укладывались на дно катеров. Состав взрывчатки был довольно пестрым – Балк ограбил склады железнодорожного ведомства, но хранившегося на них динамита было недостаточно. Поэтому второй катер сейчас загружали ящиками с флотским влажным пироксилином…

Ясным майским утром, в шесть часов с минутами, когда солнце светило вдоль дамбы, дежурные на мосту заметили направляющийся к входу в лагуну со стороны океана военный корабль. Солнце, блики на воде, наблюдение корабля с носовых ракурсов – всё это мешало опознанию. Впрочем, никто особенно не старался – откуда в охране моста профессиональные военные моряки? Достаточно было того, что корабль несет положенные японцу флаги.

Но в залив корабль почему-то входить не стал – вместо этого из-за его борта показались пара катеров. Выбежавшие поглазеть на «визит морского начальства» караульные были неприятно удивлены событиями, последовавшими за этим. Подняв русский военно-морской флаг, корабль начал из носовых орудий обстреливать восточный въезд на мост, а кормовыми – западный. С дистанции меньше мили караулки были сметены с нескольких выстрелов. Потерь при этом не было, все успели выбежать поглазеть на нежданного гостя, но вот большая часть оружия и патронов остались где-то там, в мешанине воронок и досок…

Потом нерадивых караульщиков поприветствовали пулемёты с катеров. Пулемётчики тоже никого не убили. Но не из врожденной гуманности, а по неумению вести прицельный огонь с раскачивающегося суденышка. Однако даже поднять голову выжившим караульным они не давали вполне успешно. Об ответной стрельбе и речи быть не могло, тем более что на пятерых приходилась всего одна винтовка. С восточного катера стали крепить у основания одного из быков моста какие-то ящики, попутно выполняя непонятные манипуляции.

Японских свидетелей этого процесса было мало. Никто из них не обладал достаточной квалификацией для точного понимания сути происходящего, но предчувствия у них были самые недобрые. Затем катер направился к своему товарищу, проделывавшему то же самое у одного из быков со стороны западного въезда на мост.

Когда катера уже отходили, грянул взрыв, и крайний бык с восточной стороны большого моста окутался облаком дыма и пыли. Ферма, нелепо изогнувшись, рухнула в воду, породив миниатюрное цунами. В результате его прохождения с одного из катеров кто-то полетел в воду. Очухавшиеся наконец часовые с западного конца бывшего моста открыли огонь из единственной уцелевшей «Арисаки». Одна из пяти выпущенных пуль даже отколола щепку с борта катера, но на этом способность к сопротивлению охраны была исчерпана – подсумки с патронами также остались в караулках. Вернее, там, где они еще недавно были. В ответ хлестнул пулемет с катера, и остатки караула, укрываясь за насыпью, бодро отступили.

Когда «в природе» появилось замедленное кино, очевидцы наконец-то смогли подобрать термин для описания их мироощущения в тот момент. Выжившие из восточной караулки выговорили наконец заморское слово «динамит» и, презрев стрёкот пулемёта, кинулись куда подальше. Второй бык повторил судьбу первого, но у Балка ещё оставалось с полдюжины неизрасходованных ящиков с пироксилином и динамитом – во Владивостоке, не зная структуру дамбы и материал быков, он подготовился с запасом. Чтобы не везти взрывчатку обратно, был устроен ещё один «Бум!», в результате которого рухнула в море и центральная мостовая ферма – теперь до её подъёма о судоходстве в лагуне можно было не мечтать.

Катера дали ракетой сигнал о завершении главной фазы операции и, с трудом выгребая против океанской зыби, двинулись к кораблю, подошедшему на полтора десятка кабельтовых к берегу, благо глубины позволяли, а минных полей в этом районе бояться было нечего. Всё дело было сделано за полтора часа, и катера вернулись на «Варяг» с единственным пострадавшим на борту. Поручик Ржевский, которого волной сбросило в воду, был зол, промок насквозь, окоченел и тихо матерился, пытаясь скрыть за этим свой позор. Увы. Он не умел плавать…

Появившиеся было на берегу полицейские силы и обыватели из лежащего буквально в километре от дамбы городка Араи были рассеяны парой близких падений неразорвавшихся снарядов. Стрелять прицельно Зарубаеву запретил лично Руднев, поскольку люди в форме перемешались с безусловно гражданскими лицами, а пару специально испорченных взрывателей для снарядов калибром восемь дюймов прихватили еще во Владивостоке. Теперь нашедшие их японцы, не знающие о модернизации орудий «Варяга», должны были принять крейсер-диверсант за «Громобой», «Россию» или «Рюрик». И, соответственно, отрядить для его ловли как минимум два своих броненосных крейсера, у которых не было никаких шансов догнать шустрый «Варяг». Подъему катеров на борт никто не препятствовал, и, лишь отворачивая от берегов Японии в начинающий сгущаться туман, с мостика «Варяга» засекли дым подошедшего к месту диверсии поезда. Так как из-за дымки его разглядеть было нелегко, из опасения обстрелять пассажирский состав огня решили не открывать.

Местный железнодорожный начальник немедленно отстучал телеграмму в Токио о разрушениях мостов и об угрозе для судоходства в Токийском заливе. На свою беду, эту телеграмму получили и на находящемся поблизости стареньком безбронном крейсере «Такао»[11], который выполнял обязанности корабля береговой обороны района дамбы и принимал уголь в бухте чуть севернее. Капитан второго ранга Якиро то ли пропустил мимо глаз слова «крейсер противника», то ли решил, что железнодорожники не способны отличить боевой корабль от вооруженного транспорта, то ли его решимость отомстить за нападение на землю Ямато была сильнее здравого смысла. Так или иначе – он решил выйти в море, найти и уничтожить противника. К сожалению для него, противника он нашел…

На крейсерах увидели друг друга за три часа до заката. Пары были разведены во всех котлах на обоих кораблях, и оба командира сразу пошли на сближение. Когда Якиро опознал противника и скомандовал «к повороту», было уже поздно. Боясь упустить в море русский «вспомогательный крейсер», японцы шли на расстоянии пятнадцати миль от берега. «Варяг» же, напротив, держался от берега в десяти милях, надеясь подловить хоть какого-нибудь японского каботажника, а то и просто рыбацкую шхуну.

В результате даже выброситься на берег у «Такао» не было шансов. Его артиллеристы первыми открыли огонь из трех шестидюймовок, но превосходство артиллерии и дальномеров «Варяга» было подавляющим. У Руднева промелькнула было мысль, что потопление этого антиквариата не прибавит славы русскому флоту, но увы – с него видели и наверняка опознали «Варяг». А то, что на баке и юте у него теперь установлены два восьмидюймовых орудия, пока должно было оставаться для Камимуры секретом. Отпускать столь некстати попавшегося на пути «Варяга» японского инвалида было нельзя…

Зарубаев сосредоточенно, без лишней нервозности и суеты дождался от Нирода дистанции с дальномера и повел пристрелку по новому методу. Первый залп трех шестидюймовых орудий правого борта лег с небольшим перелетом. Второй залп дал не стрелявший в первом второй плутонг, с поправкой на результат падения первого. Главный калибр – носовое и кормовое восьмидюймовые орудия – ждал точного определения расстояния. Наконец, падение пятого полузалпа удовлетворило эстетствующего артиллериста, и на орудия по проводам системы центральной наводки понеслась команда: «…расстояние тридцать шесть кабельтовых, беглый огонь!»

«Молодцы. Намастрячились наконец, – с улыбкой отметил про себя Петрович, – если бы так и в Чемульпо работали… Опять подтверждаем прописные истины – мастерство прямо пропорционально количеству повторений. Да и обстрелянные уже все. Прицелы Перепелкина тоже вполне освоили. Долго японец не продержится. Полчаса от силы. И то не факт…»

Спустя пятнадцать минут канонады, двадцать восьмидюймовых и сто пятнадцать шестидюймовых снарядов, выпущенных «Варягом», все было кончено. Первые три попадания шестидюймовыми снарядами «Такао» перенес неплохо. Критическим для японца стало единственное попадание восьмидюймовой бомбы в носовую оконечность.

Старый крейсер, идя на максимальных для его изношенных долгой службой машин четырнадцати узлах, почти «нырнул» в набежавшую волну – пробоина площадью более пяти квадратных метров, встречный напор воды и общая ветхость корабля свели на нет все попытки борьбы за живучесть. Пару минут переборки старого корабля еще сопротивлялись напору моря, а его артиллеристы пытались нанести русским хоть какой-то урон. Но все было тщетно. Катер «Варяга» поднял из воды семнадцать уцелевших, офицеров среди них не было.

* * *

Вечером на празднике в честь подрыва моста, удачного боя и не менее удачного отхода из опасной зоны в кают-компании собрались армейцы и офицеры «Варяга», как старые, так и новые. Последние появились на смену выбывших по ранению или гибели, а также ушедших на повышение. Одна только замена командира вызвала цепь повышений и вакансий. На место старшего офицера, например, все прочили ставшего кавторангом Зарубаева, но судьба в виде питерских небожителей и начальника отряда контр-адмирала Руднева распорядилась иначе…

Третьего апреля, за две с половиной недели до выхода «Варяга» в первый после ремонта боевой поход, на Владивосток обрушился локальный катаклизм. Отправившиеся на войну великие князья Михаил Александрович и Кирилл Владимирович со товарищи, прослышав о творящихся во Владивостоке интересных делах, плюнули на первоначальный приказ и испросили телеграммой царственного родственника о смене конечного пункта их маршрута.

Макаров и Стессель в Порт-Артуре были только рады избавиться от лишних жерновов на шее. В итоге лишь двое членов развеселой августейшей компании – слухи об их кутежах по дороге летели быстрее, чем шел на восток их курьерский, – отправились к маньчжурскому штабу Куропаткина в Ляоян. Это были великий князь Борис Владимирович и сербский принц Георгий Карагеоргиевич. На голову же Руднева свалилась другая парочка «великих», а с ней до кучи и очередная проблема – куда девать двух столь разных молодых людей, одного с сухопутным, у Михаила, а второго с морским, у Кирилла, ВУСами[12].

Данные молодые люди были для любого командира, под начало которого попадали, сущим наказанием – нормальной службы от них ожидать не приходилось, но вот навредить по неопытности они могли изрядно. А если при этом что не так скажешь, могут и нажаловаться на самый верх, по-родственному. Но еще страшнее было помыслить о перспективе доклада в столицу с известием о ранении родича венценосца. Или боже упаси… Война, она ведь не разбирает…

Однако, несмотря на сопутствующие проблемы, для «Петровича и Ко» они представляли определенный интерес – через них можно было постараться получить дополнительный канал воздействия на царя. Поэтому великие князья были распределены следующим образом: Михаил был отправлен к Балку на бронепоезд. Формально в роли командира. А Кирилл бесцеремонно навязан командиру «Варяга» Степанову в качестве старшего офицера.

Перед назначением оба они имели весьма необычную для них беседу с Рудневым. Пожалуй, в первый раз кто-то, не входящий в царскую семью, позволил себе прямо, резко и нелицеприятно оценить их достоинства и недостатки в роли командиров, без скидок на происхождение. Это было столь необычно, что даже несколько притягивало. А само резюме Руднева заставило призадуматься этих, на данный момент, в общем-то, не очень склонных к такому занятию людей:

– Итак, ваши императорские высочества, вывод мой таков. Коли вы прибыли с самым решительным намерением повоевать, так тому и быть. В штабах я вас мариновать не намерен. Но по гвардейским чинам положенных вам под командование корабля 1-го ранга, равно как и полнокровного линейного кавалерийского полка, я предоставить не могу. Во-первых, таких вакансий у меня во Владике просто нет в наличии. Да и вы, простите великодушно, с такими задачами пока элементарно не справитесь из-за отсутствия опыта реального командования в боевой обстановке. Идет война, преподнесшая уже много неожиданных сюрпризов. Так что прежние теории, учения и парады – это все сейчас не в счет. Не дай бог еще людей и себя загубите. Ни этого, ни даже просто потери вами авторитета я не желаю. Посему и «теплых» мест при штабе вам предлагать тоже не намерен…

Можно, конечно, дать вам, Кирилл Владимирович, справного старшего офицера, который бы и делал за вас всю работу, а вы при нем командиром бы только числились. Но сие как-то не очень честно будет по отношению к этому вашему заместителю. Не так ли? Поэтому я вам предлагаю сделать с точностью до наоборот. Моему «Варягу» нужен старший офицер. С одной стороны, это самый боеспособный корабль эскадры с прекрасной репутацией и подготовленной, обстрелянной командой. Но с другой, старший офицер – самая «собачья» и неблагодарная должность, которая только есть на флоте. Вы будете командовать командой крейсера, но не самим крейсером. Вы и только вы будете отвечать за все его неудачи, поломки техники и скандалы с командой, а ваш командир будет получать все лавры победителя.

Но с другой стороны – только так вы сможете научиться руководить офицерами и матросами корабля в настоящем деле, а не в веселом яхтенном вояже, как когда-то на «Пересвете», – Руднев пристально взглянул на собеседника, явно давая понять, что наслышан о разгульных попойках Кирилла во время его первого плавания на Дальний Восток. – Разве не умение руководить людьми для великого князя Российской империи есть самое важное? Согласны на такое мое предложение?

– Как вам будет угодно, Всеволод Федорович. Я в полном вашем распоряжении.

– Вот и славно. Спасибо… Собственно говоря, я, наверно, зря вам это все расписывал, учитывая опыт вашего последнего похода на «Нахимове» в такой же должности. Вы сами всю «сладость» жизни «старшого» помните. И даже обязанности командира исполнять вам тогда пришлось, от Сайгона до Цейлона, когда Федора Федоровича[13], Царствие небесное, Господь к себе призвал… Только сейчас перед вами гораздо более сложная задача, Кирилл Владимирович. Вам предстоит стать старшим офицером, во-первых, в боевых условиях, а во-вторых, на современном, быстроходном и вооруженном скорострельной артиллерией корабле. Ваш четырехмесячный «черепаший» поход на старике «Нахимове», с его устаревшими «дымными» пушками, понятное дело, нечто совсем иное. Надеюсь, что вы примете мое предложение. Прибывшего с вами вашего друга лейтенанта фон Кубе я тоже назначу на «Варяг». Еще один артиллерийский офицер крейсеру не помешает, в связи с установкой восьмидюймовок дел поприбавилось.

Вам же, Михаил Александрович, если согласитесь, конечно, придется еще тяжелее. Если Кириллу Владимировичу я хотя бы в общих словах могу предсказать, что его ждет, то вас я отправляю в абсолютную неизвестность. Причем вам предстоит распрощаться со всеми надеждами на лихие кавалерийские атаки и приготовиться к ежедневному общению с углем, сажей, машинным маслом, броней, гайками и болтами. Как по отдельности, так и в смесях различных пропорций, в зависимости от калибра вражеских снарядов… Готовы?

– Вы хотите перевести меня на корабль?

– В некотором смысле… Только корабль этот сухопутный.

– Простите, Всеволод Федорович, но вы… Не шутите?

– Ничуть. Сейчас лейтенант Балк со товарищи в обстановке строжайшей секретности, здесь, во Владивостоке, доделывает первые в России бронепоезда. Один линейный и пару штук поменьше. Это он убедил нас со Степаном Осиповичем в полезности сего нового рода вооружений. Но ни он сам, ни я, ни вообще никто в целом мире не знает пока, насколько они будут эффективны в бою, какова должна быть тактика их применения и насколько они окажутся живучи под ударами снарядов противника.

Про английские опыты в бурскую войну вы слышали, конечно. Но их противник был к появлению у британцев «блиндированных» составов уже низведен до партизанской войны. И по нынешним меркам был почти без артиллерии. У нас же ситуация иная, и волей-неволей приходится думать не только о защите от пуль, но и от гранат да шрапнелей.

Может даже, вся эта затея вообще не принесет никакой пользы. Обернется роскошным бронированным гробом на колесиках и для вас, и для Балка. Но зато если уж выгорит, как задумывалось, то японцы вас запомнят надолго. Формально вы станете командиром всего бронедивизиона: мне представляется, что именно вы на этом месте – незаменимы.

– И почему же?

– Потому, что я хочу, чтобы этот бронедивизион не подчинялся напрямую никому из ляоянских генералов. И был настолько независим, насколько вообще может быть независима часть российской армии.

– Всеволод Федорович, но только почему вы сказали «формально»?

– Потому что упомянутый лейтенант Балк обладает не только несравнимым с вашим, ваше императорское высочество, боевым опытом, в чем вы сами скоро сможете убедиться, если примите мое предложение. Дело еще и в том, что он автор самой этой идеи, которую, как выяснилось, обдумывал и вынашивал много лет.

Вам предстоит для начала все это понять, через себя пропустить да опыта боевого поднабраться. Я не хочу, чтобы вы дров по неопытности наломали. Или, не дай бог, чтобы с вами что-нибудь нехорошее из-за отсутствия этого самого опыта приключилось. А мне потом ответ держать… Так что на первых порах все боевые решения будет принимать он, а ваша главная функция будет, так сказать, представительской. Чтобы ни Куропаткин, ни Стессель, ни их штабные Василию Александровичу палок в колеса не вставляли. А то угробят все дело наши господа генералы каким-нибудь идиотским приказом, а лейтенантишко Балк их куда следует послать не сможет. Не по чину-с.

Вот когда в Артур пробьетесь, тогда и примете от него «хозяйство» в полном объеме. Да и Балка Макаров, скорее всего, на эскадру заберет. Понимаю – предложение для вас не совсем лестное. Но, поверьте, может статься, что со временем еще поблагодарите меня, старика. С ответом, Михаил Александрович, я вас пока не тороплю. Отправляйтесь-ка прямо сейчас в депо, вас проводят. Сами на все посмотрите, с Василием Александровичем познакомьтесь. Там и решите, подходит ли это вам. А мы пока на крейсер поедем.

Глава 4

Переход подачи

Владивосток. Японское море

Май 1904 года

Кирилл Владимирович Романов стоял ночную вахту на мостике «Варяга», намеренно выключенный из общего веселья, для, по выражению Руднева, «воспитания характера». Причем, к чести великого князя и приятному удивлению Петровича, он ни звуком, ни жестом, ни выражением лица не проявил никаких признаков неудовольствия при получении приказа командира. По воспоминаниям Карпышева, в литературе он описывался как изрядный гуляка, выпивоха и строптивец. Но то ли программа ускоренного перевоспитания ответственностью приносила свои первые плоды, то ли наши писатели и историки немного преувеличивали.

То же, что в нашей истории Кирилл Владимирович в 1917-м предал Николая, своего друга с детских лет, а после его гибели «самопровозгласился» императором Всероссийским, не имея на то права, поскольку был рожден лютеранкой, Петровича не особо напрягало. Он считал, что людей делают не столько характер и родовые задатки, сколько круг их общения и жизненные обстоятельства. Вряд ли здесь и сейчас, под должным присмотром в правильном коллективе, он умудрится пройти по той же самой грязной дорожке след в след…

Младший брат царя, Михаил Александрович, остался во Владивостоке. Балк не взял его с собой в рейд, ссылаясь на то, что кто-то должен присматривать за ходом работ по установке орудий и пулеметов на «Муромце». Но лихой кирасир и наследник престола не протестовал: окунувшись в новое для него, интересное дело и оказавшись в совершенно ином кругу живого общения, увлекающийся по жизни новациями, неожиданно для Руднева он пришел в полный восторг от «бронезатеи». И теперь его было просто не вытащить из балковского пакгауза…

За бортом подштармливало. Барометр медленно падал. Но не отметить итог операции и утопление японца было не комильфо. В кают-компании по традиции сначала спели «Варяга», причем канонический текст был опять несколько подправлен. Потом общество практически насильно всучило гитару Балку и затаилось в ожидании чего-нибудь новенького.

– Ну, как мне тут давеча, после купания, поведал товарищ поручик Ржевский, нас окружают замечательные люди, – издалека с цыганским заходом начал Балк, – я его, правда, заверил, что без боя мы все равно им не сдадимся, даже будучи окруженными.

Выдержав необходимую для усвоения материала паузу и переждав смешки офицеров, он подмигнул набычившемуся было Ржевскому. И тот быстро «оттаял», вспомнив, кто именно первым сунулся за ним в ледяную воду. Поручик наконец-то выбрал единственно верную реакцию на все анекдоты о нем, регулярно «придумываемые» Балком, – он начал тому подыгрывать и рассказывать их самостоятельно, от первого лица.

Василий, перебрав пальцами струны, задумчиво продолжил:

– Ну-с, раз общество настаивает, придется спеть. Но, товарищи, песня в этот раз будет не о море. Я, как вы знаете, временно списан нашим адмиралом на берег. Наверно, за слишком большую инициативность, – вздохнул Балк, подкручивая гитарные колки. – И, построив там бронепоезд, по примеру Всеволода Федоровича решил сочинить сему сухопутному крейсеру боевой гимн. Так что не обессудьте, сегодня не о море. Ну, по крайней мере, для начала:

По рельсам скаты грохота-али,

Бронь-поезд шел в последний бой.

А ма-ла-до-о-ва машиниста

Несли с пробитой головой.

Руднев, услышав знакомую с детства мелодию, под которую и сам не раз слегка и не совсем слегка пьяным распевал «нас извлекут из-под обломков», подавился шампанским. Откашлявшись и промокнув бороду салфеткой, он мрачно уставился на автора-исполнителя, бормоча под нос проклятья по поводу «очередных Васиных выкрутасов».

В броню ударила шимо-оза,

Погиб машинный экипаж,

И трупы в ру-убке па-ра-во-оза

Дополнят утренний пейзаж.

Вагоны пламенем объяты

И башню лижут языки…

Судьбы я вызов принимаю

Простым пожатием руки.

Так и не услышав упоминаний про танки, танкистов, болванки, «братишку КВ» и прочие анахронизмы из будущего, Руднев позволил себе расслабиться и теперь с интересом ожидал, как же дальше его неугомонный соратник изнасилует старую добрую песню.

Нас извлекут из-под обло-омков,

Положат рядом на балласт,

И залпы башенных орудий

В последний путь проводят нас.

И полетят тут телегра-аммы

Родных и близких известить,

Что сын их бо-ольше не вернё-отся

И не приедет погостить.

Слушатели, к удивлению Руднева, внимали певцу с неослабевающим вниманием. И без всякого намека на улыбки.

В углу заплачет мать-старушка,

Смахнет слезу старик-отец,

И молода-ая не узна-ает,

Каков у парня был конец…

А он на карточке смеё-отся,

На полке, в рамке, возле книг,

В во-ен-ной фо-орме, при пого-онах

Но ей он больше не жених.

Как будто дождавшись окончания последнего куплета, прервав на полуслове вопрос кого-то из офицеров насчет башенных орудий, истошно зазвенели колокола громкого боя. Собравшиеся нестройной гурьбой понеслись из кают-компании по местам, создав короткую, но весьма плотную пробку в дверях.

Столкнувшись с Балком, Руднев – они оба уже не имели постоянных боевых постов по новому штатному расписанию крейсера и благоразумно пропустили вперед остальных офицеров корабля – «нечаянно» всадил ему в бок локоть и прошипел на ухо: «…предупреждать надо, ведь говорил же»…

С верхней палубы доносились частые выстрелы 75-миллиметрового орудия…

На мостике «Варяга» великий князь Кирилл погорячился, отдав вполне правильный по содержанию, но идиотский по форме приказ. Когда из темноты в семи кабельтовых от крейсера выступил еще более черный силуэт крупного судна, он решил для начала осветить неизвестного и приказал навести на него прожектора и противоминные орудия. Когда в луче света обнаружился здоровенный британский пароход, крадущийся в ночи без огней, Кирилл облегченно и разочарованно выдохнул и прокричал: «Огонь не открывать!» Увы, одно из 75-миллиметровых орудий правого борта было укомплектовано исключительно новобранцами, поскольку всех понюхавших пороху перевели на орудия калибром посолиднее, как более надежных.

Услышав «Огонь…», наводчик выпалил, не дожидаясь продолжения фразы. Его примеру последовали еще несколько канониров. Теперь неизвестный пароход парил, получив с пяти кабельтовых десяток мелких бронебойных снарядиков. С его мостика истошно щелкали что-то морзянкой, а кто-то в панике спускал с кормы шлюпку, пытаясь по талям в нее спуститься.

– Твою ж маму… Угораздило! Британец… – Петрович в сердцах схватился за голову.

На обследование несчастного нейтрала отправилась досмотровая партия под командой Балка со строгим приказом Руднева: «Найди контрабанду во что бы то ни стало! Если ее там нет – захвати остатки своей взрывчатки, или хоть пушку с „Варяга” свинти и оттарань к ним, но обеспечь мне легитимный повод для открытия огня!»

На беглое ознакомление с содержимым трюмов парохода у русских моряков ушло примерно полчаса, по прошествии которых сгрызший на мостике «Варяга» ногти по локоть Руднев понял, что все в порядке. Это было ясно и без доклада, по одной довольной улыбке сидящего на носу возвращающегося катера Балка, освещающей море по курсу катера лучше любого фонаря и, мягко говоря, резко контрастировавшей с мрачной миной на физиономии сидевшего рядом с ним капитана английского трампа.

– Ну? Подбросил динамит? – прошипел Руднев, утащив Василия в штурманскую рубку.

– Не пришлось, Федорыч! Наш клиент! Ну, а как вы тут, на мостике, думаете, с чего бы они без огней шли? Видели же, что их вот-вот крейсер протаранит. С душком сей торговец, причем с душком зело интересным. Пятнадцать пушек производства Виккерса, калибр 190 миллиметров. Со станками, щитами казематными, прицелами и всем, что к этому прилагается. Но, кроме того, еще и с боекомплектом. Плюс ко всему этому великолепию почти половина трюма десятидюймовых снарядов того же производителя и несколько, вроде четыре по бумагам, но визуально не успел проверить, ствола того же калибра. Эти, правда, без станков.

– Погоди. С калибром-то не напутал, мазута сухопутная? Совсем на паровозе от наших морских реалий отвык. Ну, десять дюймов еще, может, и поверю. Но 190 миллиметров…

– Пургу не гони, превосходительство. Я за свои слова отвечаю.

– Вась. Не могли британцы сюда это послать. Если ты прав, то это их новейшие орудия, только-только в серию запущенные. Их лишь для пары чилийских броненосцев – «Либертад» и «Конститусьон» – успели изготовить. От них потом заказчик отказался, у них с Аргентиной совместное разоружение, понимаешь. Бритты их, переименовав в «Свифтшур» и «Трайэмф», себе забрали. Хотя им они нужны, как зайцу стоп-сигнал. Чтоб только Россия не перекупила[14]. Так что это все бред какой-то…

– Подожди в бутылку лезть. Не въезжаешь – на, убедись. Я тебе специально документы на груз этого «Капштата» прихватил. А хочешь, давай шкипера кликнем, Фома неверующий, – перебил адмирала довольный собственной предусмотрительностью Балк, – любезный мистер Дженкинс так суетился и лебезил, что даже спрашивать не пришлось, сам отдать предложил. Ты не представляешь, как позитивно влияет на капитана парохода с военной контрабандой нестандартное пробуждение.

– Давай сюда бумаги. Так-с, полюбопытствуем… – пробормотал себе под нос Руднев, пытаясь разобраться в казуистике грузовых коносаментов. – И в чем, собственно, заключалась нестандартность пробуждения сего достойного сэра?

– Ну, когда тебя будит будильник, звенящий на прикроватной тумбочке, – это стандарт. А когда бронебойный снаряд, выносящий этот будильник сквозь переборку вместе с тумбочкой – это немного бодрит… Да я его еще на пушку взял. Как взошел на борт, сразу заорал, что их русская разведка от самого Саутгемптона пасет.

– А почему от Саутгемптона, как догадался? – поинтересовался великий князь.

– Порт приписки прочитал под названием судна, когда швартовались. И я решил, что…

Внезапно рассказ Балка был прерван яростным ударом по углу стола тростью Руднева. Стальной штурманский стол добротной американской выделки испытание выдержал. А вот гордость владивостокских краснодеревщиков раскололась пополам. Вслед за этим последовал сложносочиненный ряд не вполне парламентских, многоэтажных выражений по адресу Британии, ее короля Эдуарда, адмиралтейства, Виккерса, Армстронга и муд… мужиков из-под шпица в Петербурге. А также Бенкендорфа с Бостремом в Лондоне.

Отведя душу, контр-адмирал соизволил-таки снизойти до объяснений приступа ярости Балку, Степанову, великому князю и Зарубаеву, примчавшимся на рудневскую матерщину. Судя по документам, британский флот отказался от двух броненосцев, построенных для Чили и первоначально не востребованных заказчиком, в связи с отказом Аргентины от покупки двух броненосных крейсеров. Этим соблюдался договорной баланс в морских вооружениях двух стран. Однако сейчас фирмы-строители, предварительно разоружив, продавали их для «коммерческого использования»… один чилийцам, а второй – аргентинцам! Формально, так как они не числились боевыми кораблями, Британия, будучи гарантом аргентино-чилийского договора, умывала руки, тем более что даже при их вводе в строй военно-морских флотов республик баланс морской силы между Сантьяго и Буэнос-Айресом сохранялся.

Только вот все их артвооружение оказалось почему-то закупленным Японией! Где именно теперь могли «всплыть» сами броненосцы и насколько «коммерческим» будет их использование японским Императорским флотом, Руднев предложил домыслить собравшимся самостоятельно. После чего, еще раз взглянув в документы, уже более спокойным голосом добавил:

– Кстати, если пушечки на трампе именно виккерсовские, принадлежат они конкретно «Трайэмфу». Поскольку его эта фирма строила. А на армстронговском «Свифтшуре» – там и орудия от Армстронга. Артсистемы главного калибра у этой парочки вовсе не идентичны у разных производителей. И нам, стало быть, повезло: на «Корейце»-то тоже виккерсовская дсятидюймовка. Так что, хоть и есть у них отличия, но при замене ствола работы по станку всяко меньше будет, чем с армстронговской, так я думаю.

Приз решили отправить во Владивосток проливом Лаперуза. Тем более что угля на британце было достаточно. Да, дольше, зато и риска нарваться на японцев гораздо меньше. Новые орудия и второй боекомплект для десятидюймовки «Корейца» такого крюка стоили. Командовать переходом трофея Руднев отправил Беренса.

Дальнейший путь проходил на удивление гладко. Океан как вымер – видимо, японцы после столь впечатляющей демонстрации задержали в портах все уходящие суда и как-то сумели предупредить остальные, но возможно, что все было проще – свежая волна и сильно ухудшающая видимость дымка, временами переходящая в густой туман, сыграли свою роль.

Проход на рассвете через Сангар потрепал нервы экипажу, застывшему на боевых постах в ожидании возможной встречи с крейсерами Камимуры, но и здесь все обошлось. Благодаря ползшему полосами туману, их, скорее всего, вообще не заметили с берега.

Руднев гнал крейсер как наскипидаренный, чутье подсказывало, что его место сейчас во Владивостоке, а не поблизости от столицы Страны восходящего солнца. Увы, дурные предчувствия его не обманули. На пирсе встречать «Варяг» собрались лучшие люди города, но с далеко не лучшими новостями. Японцы высадились в Бицзыво…

* * *

Несмотря на истошные телеграфные предупреждения Руднева о месте будущей высадки, армейское командование соизволило выделить для патрулирования Бицзыво лишь две сотни казаков при двух орудиях. Эти две 87-миллиметровые пушки и устроили высаживающейся японской пехоте двухдневную кровавую баню. Сначала их артиллеристы гранатами, прямой наводкой, повредили мелкосидящий транспорт, который решил подойти поближе к берегу. Затем они почти сутки шрапнелью приветствовали любую попытку высадиться со шлюпок, уже с закрытых позиций. Хотя эффективность такого способа стрельбы оставляла желать лучшего из-за низкой обученности расчетов, брести по пояс в воде к берегу под градом шрапнельных пуль не получалось.

Ответный огонь с моря японских канонерок и крейсеров вслепую по берегу не имел никакого результата, кроме выброшенных на ветер боеприпасов. Потом, по исчерпании шрапнельных снарядов, батарейцы выпустили остатки гранат по уже высадившимся японцам. И наконец, в последней, отчаянной попытке сбросить десант в море упряжки вынесли орудия на прямую наводку для того, чтобы расстрелять по японской пехоте последнее, что осталось в передках – картечь. Но это яростное усилие русских артиллеристов вкупе с атакой конной лавы было легко парировано японским флотом, поддерживающим высадку.

Для уничтожения столь досадивших им пушек, показавшихся наконец-то на глаза, японцы не пожалели даже трех залпов двенадцатидюймовок «Фудзи». Хотя это было скорее психологическое воздействие как на противника, так и на своих солдат – вести огонь по русским броненосец не мог, слишком близко те подошли к японцам. Но флоту надо было оправдаться перед армией за постоянный срыв перевозок и потерянные грузы. И «Фудзи», по личному приказу Того «поддержать армию при малейших признаках сопротивления на берегу», стрелял по отсутствующим русским тылам.

Действенную же поддержку пехоте оказали канонерки. Под градом крупнокалиберных морских снарядов русские орудия успели выпустить по паре картечных зарядов, после чего были перемешаны с землей вместе с лошадьми и расчетами. Когда остатки отряда вышли в расположение русских войск на Цзиньчжоуском перешейке, среди пяти десятков человек выживших было лишь трое артиллеристов…

Два дня. Казалось бы, что они могут значить в масштабе войны? И стоило ли погибать в безнадежном бою двум сотням бойцов против целой армии? Но грядущие события показали, что судьба Порт-Артура была во многом предрешена именно этим боем.

* * *

Японцы быстро продвигались в строну Артура, до его блокирования с суши оставались считаные дни. Вернее сказать, битва за перешеек еще не началась только потому, что карты противнику несколько спутали задерживавший выгрузку тяжелого вооружения штормовой ветер и… адмирал Макаров.

На следующий день после начала массовой высадки врага в Бицзыво Степан Осипович имел неприятную встречу с генералом Стесселем. Командующий гарнизоном Артура никак не мог взять в толк – как это при наличии эскадры в семь исправных броненосцев наш флот смог допустить десант японцев. Так и не сумевший объяснить ему разницу между блокированным и свободным фарватером, Макаров приказал ночью атаковать скучившиеся в бухте Энтоа транспорты всем, что сможет выйти в море.

Сам адмирал поначалу намеревался идти в бой на «Новике». Кто-то из моряков даже посчитал это признаком его душевного надлома, «заявкой на геройскую гибель, которая все спишет». Но тут всех изрядно удивил командир единственного броненосного крейсера первой эскадры каперанг Роберт Николаевич Вирен. Теоретически, по паспортным данным, «Баян», далеко не мелкий крейсер, никак не мог просочиться сквозь игольное ушко, оставшееся после затопления «Фусо». Но устроив двухдневный аврал команде по выгрузке угля, боезапаса и вообще всего, что не было приклепано к корпусу намертво, Вирен с помощью двух буксиров смог, буквально обдирая краску на борту, протащить свой облегченный крейсер через проход.

В сумерках «Баян» на внешнем рейде авралил, принимая обратно с барж боезапас и уголь, а Вирен, яростно жестикулируя, уламывал Макарова выбрать его в качестве флагмана. Все же лишние семь дюймов брони в суматохе ночного боя предпочтительней для выживания адмирала, чем пяток дополнительных узлов «Новика». Тем не менее заставить Степана Осиповича лишний раз не рисковать собой смог только наместник, который уже собирался выезжать в Мукден, дабы координировать действия русских вооруженных сил в случае блокады крепости. Поначалу Алексеев попытался вообще запретить Макарову вести крейсера в бой. Риск действительно был весьма велик. Однако тот ответил просто и лаконично: «Моя похлебка, Евгений Иванович, мне и расхлебывать!»

Разнутренный Стесселем и ощущением личной ответственности за происшедшее, понимающий, что успех третьей закупорочной операции Того – это следствие его недогляда и упрямства, – предупреждал же Руднев! в результате все усилия трех месяцев пошли насмарку, – Макаров был просто вне себя. Дать решительный бой японцам сразу по вступлении в строй завершающих ремонт кораблей теперь он не мог. Вдобавок японцы получили вожделенный шанс обложить крепость с суши и начать обстрел наших кораблей в гавани. Точь-в-точь как они разобрались с адмиралом Тингом! Поэтому не удивительно, что, памятуя о печальном конце незадачливого китайского предшественника, Степан Осипович рискнул пойти ва-банк, поставив на карту все, что только сумел наскрести.

Удивительно другое. Такого разворота событий совершенно не ожидал адмирал Того со своим вышколенным штабом. В противном случае исход дела у Бицзыво мог бы стать совсем иным. Да и охранять Артур оставались исключительно старые минные крейсера и клиперы. Реши японцы в эту ночь окончательно, наглухо заблокировать и для верности заминировать проход в гавань Артура, им бы это, скорее всего, удалось…

* * *

Всего для ночной атаки выделялись: пять крейсеров: «Баян», «Аскольд», «Новик», «Диана» и «Паллада»; канонерки: «Гремящий», «Отважный», «Гиляк», «Бобр», кое-как на скорую руку подлатанный «Манджур» и все семнадцать исправных эсминцев. В роли головного дозора выступал быстроходный, но почти безоружный «Лейтенант Бураков»[15].

Даже после снятия шести 47-миллиметровых пушек на этот маленький кораблик не удалось всунуть ничего, кроме одного 75-миллиметрового орудия на корме. Поначалу планировали заменить и торпедный аппарат, к которому остались всего две «родные» мины Шварцкопфа, на снятый с «Победы» – броненосцы стали для миноносников просто неисчерпаемым источником малокалиберной артиллерии и торпедных аппаратов, но с «Бураковым», увы, не успели. Да и перевооружать разведчика – значит давать ему лишний соблазн ввязаться в бой. Зато скорость в тридцать пять узлов по паспорту, а по факту сейчас тридцать три, гарантировала, что никто из оппонентов под японским флагом не сможет его настигнуть. Отпрыск верфи «Шихау» был идеальным разведчиком и посыльным. Но… лишь до первого снарядного попадания…

По обнаружении противника атаковать японские корабли охранения в лоб должны были «Баян» и «Аскольд» с четырьмя миноносцами отечественного производства каждый и все наличные канонерки. Строго говоря, Макаров использовал идею Того по отвлечению охранения на живца, поскольку основной удар по транспортам должны были нанести идущие в обход «Новик», «Паллада» и «Диана». Они, каждый с приданными им истребителями, должны были, не ввязываясь в перестрелку, обойти японские корабли и атаковать транспорты с флангов, когда их охранение будет связано боем с наносящей лобовой удар группой.

Из записок Руднева, переданных через Банщикова, Макаров позаимствовал еще пару идей – систему ночного опознавания и «лидирование» миноносцев в атаке быстроходными крейсерами второго ранга. Правда, крейсер второго ранга был всего один, «Новик», но зато приданы ему были четыре лучших шихауских эсминца, имеющих по три торпедных аппарата вместо двух и, благодаря наличию полубака, вполне мореходных. «Палладу» и «Диану» сопровождали два и три истребителя соответственно.

Система опознавания русских кораблей была проста как табурет: на каждый корабль устанавливались по два фонаря, с красным и зеленым фильтром. В ответ на запрос – два красных моргания – свой должен был или ответить тремя зелеными, или не жаловаться на «дружественный огонь». Теперь все это предстояло проверить на практике.

Первыми из гавани незадолго до заката потянулись «Новик» с эскортом из «Бдительного», «Бесстрашного», «Беспощадного» и «Бесшумного». Для начала они на полном ходу кинулись на маячившую на горизонте четверку японских миноносцев. Это шоу происходило почти каждый день: ближе к вечеру адмирал Того благоразумно отводил свои броненосцы и крейсера подальше от русских миноносцев. Вскоре после этого «Новик», а иногда и «Аскольд» начинали гонять оставшуюся без покровительства японскую мелюзгу, наблюдающую за рейдом. Мелюзга, в свою очередь, пользуясь преимуществом в ходе, отбегала подальше, пытаясь заманить изрядно надоевшего им «Новика» под орудия своих бронепалубных крейсеров, которых артурцы прозвали «собачками».

Но от них уже удирал сам «Новик», тоже имевший пару узлов в запасе. Сегодня все пошло примерно по тому же сценарию, но японцы в вечерней дымке не углядели, что после часовой погони «Новик» и миноносцы ушли не в сторону гавани Артура. Под прикрытием этой чехарды из гавани вытягивались новые действующие лица и исполнители. Выйдя на внешний рейд, они разобрались по отрядам и разными курсами и скоростями двинулись навстречу судьбе.

* * *

Как известно, нигде не врут так много, как в любви и на войне. А уж после ночного морского боя начала прошлого века – без радаров, кинокамер и других средств объективного контроля… Каждый командир эсминца, выпустивший торпеду по мелькнувшему в темноте силуэту, не ответившему на запрос позывных, докладывал, что попал. Если просуммировать все доклады с обеих сторон, то японские транспорты были потоплены все, причем некоторые раза по два, а отряд Макарова был уничтожен трижды. На самом деле русские истребители добились всего четырех торпедных попаданий в транспорты.

Группа, наносящая лобовой удар, выполнила свою работу сполна. «Лейтенант Бураков» подманил погнавшиеся за ним «Оборо» и «Акебоно» поближе к «Баяну» и «Аскольду». Утопить шустрых японцев не удалось, но «Оборо», получив шестидюймовый снаряд, больше в драке не участвовал. На этом организованная часть боя закончилась. Началась общая свалка. С японской стороны подходили все новые и новые корабли, а русские теряли друг друга в темноте. Отряды распались, и дальнейший бой вели фактически уже одиночные корабли.

Для японцев неприятным сюрпризом стало появление «Баяна» с его восьмидюймовками. О присутствии в месте высадки русского броненосного крейсера японцы узнали только тогда, когда Вирен одним попаданием нокаутировал приданный третьему боевому отряду[16] авизо «Тацута». Его командир принял большой крейсер за свой, не ответил на запрос позывных и, получив с десяти кабельтовых один крупный и четыре средних снаряда, с обширными затоплениями покинул поле боя.

Четыре японские «собачки», огрызаясь, медленно отходили под давлением более крупных и сильнее вооруженных «Баяна» и «Аскольда», поддерживаемых канонерками и атаками русских миноносцев. Но подоспевшие к месту свалки «Якумо» с «Адзумой» напомнили Макарову, что роль его отряда – отвлечение внимания кораблей охранения, чем он и занялся. По сигналу с «Баяна» – серия красных и белых ракет – все быстроходные корабли стали отходить в сторону моря. А канонерки и поврежденные миноносцы попытались удрать в Артур под берегом. Итогом этой фазы боя стали многочисленные повреждения кораблей артиллерией с обеих сторон. Торпедных попаданий не зафиксировано.

Первый корабль русские потеряли именно в это время, когда не успевший уйти на мелководье «Бобр» после жаркого артиллерийского боя был потоплен «Кассаги». Из экипажа спаслось четырнадцать моряков, с рассветом их подобрали с обломков и торчащего из воды рангоута канонерки японцы, и еще восемнадцать, добравшихся до берега на последнем, чудом сохранившемся весельном катере. Из девяти офицеров корабля уцелели лишь получившие легкие ранения командир Александр Александрович Ливен и мичман Георгий Сигизмундович Пилсудский. Они и еще семь здоровых или легко раненных матросов, высадив остальных, имевших более серьезные раны и ожоги, на берег, смогли через два дня добраться на своей изрядно текущей шлюпке до Дальнего. Оставшиеся на берегу моряки попали в плен. Срочная медицинская помощь для троих оказалась без преувеличения спасительной…

«Тацуте», дабы не пойти ко дну, пришлось в итоге выброситься на берег. Маленькому кораблику при этом несказанно повезло. В темноте, с разбитыми навигационными приборами, он умудрился приткнуться к покрытому мелким галечником пляжу. Утром его офицеры и матросы с изумлением поняли, что окажись удача не на их стороне, кораблю однозначно пришел бы конец. Вдоль берега, около стоявшего на мели полузатопленного авизо, метрах в тридцати от левого борта и почти что под самым правым, из воды торчали обнаженные отливом верхушки крупных камней. Наткнись «Тацута» на такую скалу на ходу – и до конца войны корабль в строй уже не вернулся бы. И это в лучшем случае.

По такому счастливому случаю были немедленно уничтожены все уцелевшие на борту запасы сакэ и коньяка. Увы, судьба впоследствии жестоко посмеялась над возликовавшими японскими моряками, и лучше бы было их кораблику быть разбитым о камни сейчас, когда у его экипажа были все шансы на спасение…

Следующим в схватке с японскими визави погиб миноносец «Стройный». Экипаж его был спасен систершипом – «Страшным», поспешившим после этого выйти из боя. Японцы чудом смогли удержать на плаву получивший минное попадание «Синономе». Похоже, что оно было случайным или даже японским, по крайней мере, никто из русских миноносников на это деяние не претендовал. Но главным итогом всей этой рубки было то, что почти все боевые корабли японцев рванулись в сторону разгоравшейся стрельбы, оставив конвоируемые транспорты без охраны.

Это позволило ударной группе во главе с «Новиком» подойти на расстояние торпедного выстрела к транспортам и подорвать четыре из них. Три записали на свой счет миноносцы, еще один – заслуга самого «Новика». Увы, после первого же взрыва мины отряд был атакован крейсерами «Акаси» и «Нийтака» при поддержке шести миноносцев. Не слишком прицельно расстреляв оставшиеся в аппаратах торпеды, русские предпочли отойти за явным преимуществом японцев. Более скоростные, по крайней мере, по всем справочникам, японские дестроеры не смогли догнать своих русских коллег. Или, скорее, поостереглись лезть под орудия «Новика».

«Паллада» с тремя миноносцами вообще не нашла японские транспорты и на рассвете вернулась в Порт-Артур, не выпустив ни одного снаряда или мины. Именно этот «успех», судя по всему, и привел к замене Макаровым ее командира Сарнавского на кавторанга Ливена. «Диана» же не вернулась совсем…

Обстоятельства последнего боя «богини охоты» – прозвище «сонной богини» было прочно похоронено – стали известны в общих чертах из доклада сопровождавшего ее «Выносливого», кое-как доползшего до Порт-Артура на последних лопатах угля в полдень следующего дня. Бывшего же с ним в паре «Грозового» в Артуре дождались не скоро – поврежденный корабль под командованием дважды раненного, но так и не ушедшего с мостика кавторанга Шельтинга смог добраться лишь до Дальнего, где и был немедленно введен в док.

Но первые достоверные подробности славного дела «Дианы» русские узнали от бывшего в этом бою старшим офицером крейсера Семенова, сумевшего бежать из японского плена и добраться через Сайгон на эскадру Чухнина…

Назначенный Макаровым командиром «Дианы» вместо оскандалившегося Залесского капитан первого ранга Иванов 1-й транспорты противника нашел. Более того, он идеально провел атаку, в которой миноносцы добились двух торпедных попаданий, увы – в один и тот же транспорт, быстро исчезнувший с поверхности моря. Сама «Диана» повредила второй, притопившийся по верхнюю палубу. Но после опустошения всех минных аппаратов и появления в темноте силуэтов явно боевых кораблей Семенов спросил:

– Ну что, Николай Михайлович, ворочаем к Артуру? Мины все выпущены. Кроме одной в носовом минном отделении, но Мяснов докладывает, что с ней проблемы, воздух травит. Сейчас ремонтируют. Как быстро управятся, сами не знают.

После недолгой паузы последовал спокойный ответ командира:

– Рано, Владимир Иванович. Пусть наши артиллеристы еще поработают, полагаю, что вполне успеем пару-тройку их транспортов продырявить хорошенько.

Иванов решительно повел свой крейсер дальше в глубь растянувшейся группы японских транспортов. Его двенадцать шестидюймовок и восемь трехдюймовок вели беглый огонь по любой мелькавшей в темноте тени. Единственной видимой наградой для артиллеристов стал взрыв, осветивший полнеба после попадания одного из их снарядов. Небольшой транспорт «Коба-Мару», перевозивший боеприпасы для артиллерийских парков второй армии и запас инженерной взрывчатки, разнесло в пыль. С полдюжины трампов и их грузы пострадали от «стрел» «охотницы» не столь эффектно, но тоже довольно серьезно. Впрочем, далеко не все транспорты получили снаряды собственно с «Дианы». В неразберихе ночного боя японцы, атакуя русский крейсер в гуще своих купцов, и сами не один раз всаживали снаряды в свои корабли и суда…

Давно пропали в темноте сопровождавшие крейсер миноносцы, зато то с одной, то с другой стороны начали вылетать в атаки на одинокий крейсер японские истребители. Их атаки удавалось отбивать без потерь, но когда подоспела пара крейсеров Четвертого боевого отряда, «Нанива» и «Такачихо», стало хуже. Они тоже рванулись было в бой с «Баяном» и «Аскольдом», но отстали от более быстроходных и современных коллег. Потом изменили курс и пошли на взрывы торпед, выпущенных отрядом «Новика». И вновь не успели к делу. Но в результате своих метаний оказались неподалеку от залива, где бесчинствовала «Диана».

Какое-то время артиллеристам «богини» удавалось совмещать обстрел атакующих миноносцев и перестрелку с бронепалубными крейсерами, но в конце концов одиночный корабль, подвергавшийся постоянным атакам со всех сторон, получил закономерную торпеду от подкравшегося в темноте «Муракумо». Иванов попытался уйти, направив раненый крейсер в ту часть горизонта, откуда никто по нему не стрелял, стараясь оторваться от противника. Но «рано» уже превратилось в «поздно»…

По трагической, как часто бывает на войне, случайности курс, выбранный Ивановым, выводил «Диану» прямо к тому месту, где, тихо покачиваясь на зыби, стоял на якоре «Фудзи». Командир броненосца, капитан первого ранга Мацумото, мудро решил не рисковать своим слишком ценным для Японии броненосцем в ночном бою. Он уже дважды корректно, но твердо отказал главному артиллеристу броненосца в просьбе об открытии огня.

Но когда комок стреляющих друг по другу кораблей сам покатился в их сторону, ему поневоле пришлось принять участие в деле. Командир «Фудзи» неверно истолковал поворот русского крейсера. Ему показалось, что там разглядели в темноте его броненосец, на котором только-только развели пары, и идут на него в минную атаку.

Первый залп «Фудзи» лег перелетом за кормой «богини». Среди пяти всплесков от шестидюймовок как две корабельные сосны среди кустов выделялись взрывы снарядов носовой башни главного калибра. На противостояние двенадцатидюймовым снарядам проектировщики крейсеров русского флота не закладывались. Да и невозможно в принципе защитить корабль в шесть с небольшим тысяч тонн от попаданий снарядов такого калибра.

Иванов понял, что не зря перед боем переоделся в чистое…

Уйти на скорости двенадцать узлов, ибо после подрыва торпеды с заклиненным правым валом больше дать было невозможно, попросту нереально. Сзади настигает пара крейсеров, миноносцы атакуют практически со всех сторон, а отбиться от броненосца, перекрывающего единственный путь к спасению, тем более не получится. Остается только попытаться продать свою шкурку подороже и доказать японцам, что канлодка «Кореец» в русском флоте – отнюдь не исключение из правил. «Жаль, что мы перезарядить носовой аппарат так и не смогли…» – посетовал Иванов собравшимся возле него офицерам.

Последний известный приказ командира корабля был «Рулевому – таранить корабль слева по курсу! Минерам – сразу после тарана взорвать крейсер! Команде – спасаться по способности». Но, увы, повторить подвиг «Корейца» «Диане» не удалось. Вторым залпом главный калибр «Фудзи» накрыл русских, и боевая рубка крейсера перестала существовать, исчезнув в вихре взрыва со всем содержимым. Вместе с командиром погибли лейтенант Иванов, мичманы Дудоров, Кайзерлинг и Савич. Но…

К ужасу японцев, неуправляемый корабль, как гигантская торпеда, продолжал двигаться в сторону броненосца, невзирая на град снарядов среднего калибра.

Шестидюймовые подарки с броненосца и крейсеров исправно сносили с палубы пушки, в двух местах на спардеке умирающей «Дианы» занялись пожары, а сквозь дюжину пробоин в трюмы медленно, но верно поступала вода. Но ни остановить, ни утопить крейсер за такое короткое время средним калибром невозможно. Только пятым залпом двенадцатидюймовок, проделавшим огромную пробоину в скуле крейсера, удалось сбить импровизированный брандер с курса. Но все равно на броненосце, от греха подальше, расклепали якорные цепи и дали полный назад, не желая повторить судьбу «Асамы».

Величественно, как и подобает небожительнице, «Диана», плавно замедляясь, прошла в каком-то кабельтове от «Фудзи»…

Крейсер был обречен. Вести огонь могли две шестидюймовки левого, обращенного от броненосца, борта. Под командованием минного офицера мичмана Щастного, заменившего в плутонге смертельно раненного осколками Унгерн-Штернберга, они продолжали выпускать снаряд за снарядом в находившийся ближе всех «Такачихо».

Под занавес драмы в атаку на ярко пылающий крейсер вылетел крохотный миноносец № 63 под командованием лейтенанта Накамуры. Хотел ли он отличиться, приняв участие в потоплении уже обреченного врага, или искренне хотел защитить броненосец – останется навеки неизвестным. В любом случае идея эта оказалась неудачной. Стоило его кораблику мелькнуть в луче прожектора, освещавшего умирающую «Диану», как все способные обстреливать его шестидюймовые орудия броненосца без команды с мостика перенесли огонь на «атакующий русский миноносец»…

Не успев показать позывные, «шестьдесят третий» исчез в облаке взрыва. Кого утопили бравые комендоры «Фудзи», стало ясно только с восходом солнца по подобранным на месте гибели спасательным кругам.

«Диана» ненадолго пережила отважный кораблик, завалившись на истерзанный правый борт, в который минуты за три до этого попала одна из двух выпущенных с «Фудзи» мин. Реквиемом по кораблю стал последний выстрел уцелевшей трехдюймовки. Неизвестный комендор всадил снаряд прямо в мостик японского броненосца. Осколками щепы были легко ранены три человека, включая командира корабля.

Ответом обозленных японцев были еще два «чемодана», взорвавшиеся среди толпящихся на спардеке, готовящихся покинуть корабль моряков. По воспоминаниям Семенова, в этот момент было перебито и ранено не меньше пятидесяти человек. С крейсера, в отличие от миноносца, взорвавшегося со всей командой, японцам удалось спасти девяносто восемь моряков, включая старшего офицера Семенова, мичманов Щастного и Кондратьева, а также ревизора князя Черкасского. Семенову повезло остаться в живых только потому, что за пару минут до рокового попадания в рубку «Дианы» он лично отправился топить сигнальные и шифровальные книги. Механики и машинная команда крейсера погибли все…

Финальная точка боя также была кровавой. Один из перелетных двенадцатидюймовых снарядов «Фудзи» угодил по транспорту «Кирицуми-Мару». Перевозившийся на нем полк потерял роту убитыми и ранеными от взрыва на палубе, прямо в толпе глазеющих на бой солдат. Сам транспорт, хоть и остался на плаву, надолго вышел из строя: осколки в нескольких местах прошили его котел.

* * *

Выслушав краткий доклад штабных о невеселых событиях на Квантуне и возле него, Руднев немедленно вызвал к себе Балка и затворился с ним в салоне «Варяга».

– Вот что… Чтобы через двадцать четыре часа ни тебя, Василий, ни твоих БеПо во Владике не было. Иначе в Артур ты не успешь прорваться. Макаров им подпортил высадку немного, но это японцев не остановит. Что не доделали внутри – бери рабочих с собой. Я тебе постараюсь за день собрать с бору по сосенке сводный полк. И ты это войско обязан доставить в крепость вместе с боезапасом для тамошней артиллерии. И ты ОБЯЗАН не дать Артуру пасть до прихода кораблей с Балтики! Уяснил? Как – не мои проблемы, но теперь мы начинаем воевать всерьез на земле, на море и…

– На земле ясно – я, на море – ты, – ехидно перебил Петровича Балк, – а в небесах-то кто?

– В высших сферах у нас вращается товарищ Вадик. И теперь перед ним сверхзадача – снятие Куропаткина с Маньчжурской армии, а Стесселя – с Квантуна. Судя по его телеграмме в этом направлении подвижки есть, особенно с учетом позиции Алексеева и того его личного письмеца, что Вадик царю доставил. И момент, слава богу, удачный. После спасения «Орла» от оверкиля, самодержец Вадиму сам признался, что по его, ну, и по нашему поводу, у него окончательно отпали все сомнения. Типа где-то там сомневался, не верил еще до конца. Так-то вот. Вещица в себе наш государь император. Лучше бы в Куропаткине сомневался…

Имей в виду: Оку сейчас всем, что только у него есть, будет ломить на Цзиньчжоу, сзади прикроется фиговым листком. Потому как знает от разведки, что удара Куропаткина в спину пока можно не опасаться. У нас, в нашей истории, было так: оседлав перешеек, после восьми часов кровавой схватки тридцати пяти тысяч японцев с 4400 русских Оку сбил с позиций истекающий кровью 5-й Восточно-сибирский полк полковника Третьякова. Затем выставил заслон против драпающего со своей дивизией в крепость от Нангалина без боя (!) генерала Фока, который, будучи всего в шести километрах от Третьякова, не поддержал его ни одной ротой. После чего спокойно занял Дальний и, оставив на перешейке против всего артурского гарнизона лишь два полка, развернулся в сторону армии Куропаткина. Там, под Вафангоу, он разбил окапывающегося (!) Штакельберга, обойдя с неприкрытых флангов. А в это время в Дальнем уже полным ходом высаживался Ноги с 3-й армией для предметного занятия Артура…

Из вышесказанного делаем вывод: одно простое повторение сего сценария – уже беда. А с учетом блокированного фарватера в Артуре – катастрофа. Перетопят всю эскадру в этой луже, и никакой Макаров ей не поможет. Значит, нам с тобой хоть в лепешку разбиться, а не допустить этого.

Ты вполне можешь преподнести генералу Оку сюрприз со стороны задней полусферы. Кстати, если я верно помню мемуар инженера Лилье, японцы железку не взрывали, а только в паре мест сняли рельсы – явно берегли для себя. Так что платформы с рельсами и шпалами к БеПо подцепи – время сэкономишь. Легенда наша о том, что мы строим защищенный от хунхузов поезд для наместника, на начальном этапе, надеюсь, сработает, и рвануть насыпь сразу по выходе на железную дорогу японцы не догадаются. Если вдруг не успеешь к сдаче цзинчжоуской позиции, последний реальный шанс стопорнуть, остановить их до Дальнего – район Наньгуаньлин – Тафашин. Там рельеф вполне для обороны подходящий. Дальше – голая, слегка холмистая равнина до Волчьих гор. И, конечно, ни окопов, ни укреплений. Сдача Дальнего – это не просто плохо. Это беда. Ну, да ты это и сам лучше меня понимаешь… Все, Васенька, дорогой, время пошло! С Богом!

Из переписки поручика 11-го уланского полка Ветлицкого с невестой

Душа моя, Настенька!

Прости, что не писал тебе почти месяц, но я невольно оказался в эпицентре событий, настолько грандиозных и завораживающих, что не мог найти ни одной свободной минутки. Но, пожалуй, попробую изложить все по порядку.

Когда нас с Ржевским – кстати, пан Сергей просил передать тебе горячий привет и поцеловать ручку, но я передаю только привет – направили в крепость Владивосток, мы жутко расстроились. Официально нас переводили для «подготовки расквартирования полка на случай высадки японцев в Приморье», но мы-то понимали, что Ренненкампф просто нас отсылает из мести. Кто-то наверняка ему донес, как мы с Сержем на последних полковых посиделках отзывались о его стратегических талантах. В результате мы готовились скучать в этом богом забытом углу, пока наши будут геройствовать и гнать японцев по Корее.

Но на второй день нашего пребывания там в город неожиданно пришел воскресший из мертвых крейсер «Варяг». С призами! По этому поводу был двухдневный гвалт, в коем мы с Ржевским приняли посильное участие. Но, к вящему сожалению Сержа, героями праздника были моряки. Нашему Сергуне было столь горько не оказаться центром всеобщего внимания, что он даже немного перегрузился.

Потом были несколько дней лихорадочной муравьиной деятельности по приготовлению города к нападению японской эскадры. Когда мы с Ржевским попытались было объяснить, что не состоим в штате крепости и участвовать в аврале (это такой морской термин, который означает, что работы больше, чем людей; не удивляйся, душа моя – я теперь стремительно «мореманизируюсь») не обязаны, то нарвались на маленькие неприятности.

И следующие пару дней и ночей мы провели, командуя полусотней солдат, копающих ямы и пилящих лес на сопках возле города. К сожалению, дурная привычка Сержа – сначала говорить, а потом думать, неистребима, ну да ты и сама об этом прекрасно помнишь.

Но в награду за труды праведные мы получили возможность наблюдать за обстрелом с японских кораблей из лучших мест партера – с вершины сопки, откуда открывается просто-таки чудный вид на залив. Единственная проблема состояла в том, что в паре верст от нас находилась ложная батарея, которую мы же и оборудовали, и японский флот расстреливал именно ее бутафорские «пушечки», сбитые из бревен и досок. Так что часть спектакля мы провели, лежа на земле и снегу, пытаясь спрятаться от осколков огромных снарядов, противно верещавших над нами.

По возвращении в город мы, как были, грязные и усталые, пошли в неофициальный армейский клуб – «Ласточку», согреться и покушать. На наше удивление, компания в тот вечер группировалась вокруг некоего молодого флотского лейтенанта, кои вообще являются редкими гостями в этом заведении. Моряки обычно проводят время в своей «Бригантине», гораздо ближе к порту.

Когда один из знакомых, заметив нас, позвал Ржевского к ним за стол, лейтенант этот со смешком переспросил «уж не поручик ли, часом», чем обеспечил себе повышенное внимание со стороны Сержа. Как ты наверняка помнишь, Серж искренне считает, что только он имеет право быть «душой любого общества». А тут какой-то лейтенант морской…

В общем, через полчаса Сергуня стал откровенно напрашиваться на неприятности. Но и морячок был хорош! Он прилюдно заявил, что «пожалуй, стреляю и фехтую я изряднее всех вас, господа». На что Серж высказался в духе «…наган и шестидюймовка Канэ – это несколько разные системы, да и фехтуем мы не на якорях, а на саблях, ну, в крайнем случае на шашках». Лейтенант за ответом в карман не полез и окончательно всех привел в бодрое состояние: он предложил «перестрелять любых троих офицеров!» Ржевский вскочил, как раненый миша из берлоги, и заревел, что он сам сейчас кое-кого пристрелит, без формальностей. Остальные, более трезвые члены компании попытались утихомирить Сергуню.

Тут лейтенант вежливо извинился и объяснил, что именно он имел в виду. Оказывается, он предлагал пострелять по бутылкам. Трое господ офицеров по сигналу стреляют по одной, а он сразу по трем. Суть пари – если он свои три бьет быстрее, чем Ржевский со товарищи одну, счет за всю компанию оплачивают они, в противном случае – он. Серж да и ваш покорный слуга, что греха таить, обрадовались возможности наказать этого нахала. Третьим стал некий поручик, крепостной минер. Он весь вечер зыркал на лейтенанта и ворчал, что его приятеля зря наказали за какие-то там контакты и прочую их минерскую заумность, ни мне, ни тем более тебе, душа моя, не интересную.

Но кто мог ожидать такой прыти от моряка, что и наган-то в руках держит раз в год? По сигналу он упал кувырком и покатился по полу, паля при этом сразу из ДВУХ револьверов! Причем лично я так засмотрелся на его кульбиты, упорно пытаясь понять, откуда и когда он выхватил оружие, что форменно впал в ступор и забыл вытащить свой револьвер. Серж с минером стреляли. Но большинство присутствующих в один голос заявили, что лейтенант попал первым по всем трем бутылкам. А он, встав с пола, невозмутимо предложил повторить с любыми другими стрелками, но уже по бумажным мишеням.

Дружной толпой мы вывалились на пустырь за «Ласточкой», реквизировав на мишени старые театральные афиши. Я в этот раз подавал сигнал, Серж опять был среди стрелков. На этот раз кто попал первым, сказать было сложно. Но когда мы подошли к мишеням, Серж и двое других стрелявших покраснели. Нет, в их афише были три дырки от пуль – в животе, на правой руке и в бедре тенора. Но вот три мишени лейтенанта…

Когда он успел прострелить каждую дважды, не понял никто, хотя зрителей было с пару дюжин. Но это полбеды – каждый певец на каждой афише имел по пробоине в области сердца и в голове! И опять же – все это в падении, как выразился лейтенант, «в перекате»…

На наш вопрос – где на флоте учат так лихо стрелять – лейтенант отшутился старыми семейными традициями и дядюшкой-полковником, что с детства его гонял со всеми видами оружия.

Тут бы нам расплатиться и уйти. Все, даже минер, уже признали первенство лейтенанта и смирились с перспективой оплаты счета, но… Но Серж существо неугомонное. И черт его дернул сказать, что стрельба – это ничто по сравнению с фехтованием.

Хитро усмехнувшись, лейтенант тут же предложил нам повторить. В том же составе и на тех же условиях: трое против него одного, до первого касания. Причем использовали мы деревянные муляжи японских сабель, которые этот моряк прихватил с взятого на абордаж вражеского крейсера. Зачем он притащил их с собой в «Ласточку», мы сперва не догадались. Пока не испробовали удар такой деревяшки на себе.

Серж неделю щеголял с синяками на плече и поперек спины, одного раза ему опять не хватило. Но самое смешное, что счет все же оплатил морской лейтенант и пригласил всех желающих навестить его завтра в порту у железнодорожного пакгауза, где он обещал дать всем желающим уроки стрельбы и показать кое-что очень интересное.

В общем, не буду тебя забалтывать малоинтересными деталями, но теперь мы с Сержем служим в железнодорожном бронедивизионе флота, названном в честь крейсера «Варягом». Под началом того самого лейтенанта, Василия Александровича Балка. С того момента наша вольница закончилась, и сейчас у меня первые относительно свободные сорок минут за четыре неполные недели. Завтра нам предстоит дальняя дорога и совсем скоро – участие в первом настоящем деле. Если даст бог, все пройдет, как должно, в следующий раз напишу тебе не из Владивостока. Ну, а если не повезет и не суждено нам будет свидеться, помни, я тебя люблю сильнее, чем можно вообразить.

Всегда твой, Виктор Ветлицкий

Воспоминания об участии в войне с Японией лейтенанта А. В. Витгефта,

младшего минного офицера эскадренного броненосца «Сисой Великий».

«Морской сборник», № 2, 3 за 1920 год

Явился я на броненосец 28 апреля, когда он стоял в Средней Кронштадтской гавани и находился в хаотическом состоянии: ничего не было готово к плаванию, и на нем работала день и ночь масса мастеровых с различных заводов. Комплект команды еще не был полон, а находящиеся налицо или ежедневно съезжали в порт за различными приемками, или работали наравне с мастеровыми на корабле.

Кронштадт лихорадочно готовил к вступлению в строй пять новейших броненосцев типа «Бородино» и доводил до готовности к выходу в море суда отряда контр-адмирала Беклемишева. Завод задыхался, работая в две «длинные» смены. Причем перечень работ на новых судах постоянно расширялся, в том числе задачами, мне совершенно непонятными: то надо срочно демонтировать боевые марсы с 47-миллиметровыми пушками, то убрать такие же орудия с мостика! На «Александре III» мне знакомый мичман жаловался, что у них в пожарном порядке снимают все 75-миллиметровые орудия с батарейной палубы и намертво закрывают орудийные портики броневыми листами. Сами же эти пушки переносят на мостики и башни. Та же процедура производилась на «Суворове» с «Орлом». Эти три новейших корабля и должны были составить костяк нашего отряда.

Поскольку у «Бородина» еще были серьезные доделки по машинной части, он с нами, похоже, не успевал. Там переделывали эксцентрики ЦВД обеих машин: их, уже принятые и установленные, вдруг приказано было заменить, что вызвало бурю «восторгов» со стороны представителей «Франко-Русского завода». Однако приемщики были неумолимы. И теперь вместо литых устанавливались выделанные из поковки. Вдобавок было принято решение менять на нем лопасти гребных винтов, ставя такие же, как на всех остальных кораблях этой серии, вместо серповидных, французского типа. С этим кораблем получалось по пословице – первый блин комом. В наименьшей готовности была «Слава», ее включение в отряд контр-адмирала Иессена, который нас поведет, даже не рассматривалось.

И весь этот ворох доделок и доработок – у новых броненосцев, только что с верфей! Что уж говорить про нашего старика «Сисоя».

Трудно сказать, насколько действительно ведущиеся на корабле переделки усилили его боевую мощь, но то, что их последствия были видны невооруженным взглядом, это уж точно. С корабля сняли и свезли в завод боевую фок-мачту вместе с марсом и установленными там противоминоносными пушками. Срезали на половину высоты грот-мачту, а вмонтированную в нее вентиляционную трубу увенчали спереди раструбом дефлектора. Сзади на ней укрепили высокую и легкую стеньгу, в целом аналогичную по конструкции нашей новой фок-мачте. Сняли большие катера, причем вместе с их массивными шлюпбалками. Выпотрошили из корабельного нутра множество дерева.

Плиты брони каземата поменяли на более тонкие, зато крупповские. Над ним, в углах надстройки, чуть пониже уровня ростр, появились четыре спонсона, на которые встали дополнительные шестидюймовки. Это разом поправило наш главный и давно обсуждаемый недостаток – слабость скорострельной средней артиллерии. Но, хоть и снабженные щитами, новые пушки стояли не за казематной броней, что вызывало у старарта нашего определенный пессимизм. Тем более что конструкцию подачи боеприпасов можно было назвать удачной лишь с изрядной натяжкой, а сами спонсоны несколько ограничили углы стрельбы башенных орудий.

Относительно времени ухода никто толково ответить не мог. Одно лишь было известно – нужно быть готовыми как можно скорее. Через несколько дней по приказанию высшего начальства «Сисой Великий» был вытащен из гавани на Большой рейд в состоянии живого муравейника, то есть с мастеровыми и с полной работой на нем.

Старший минный офицер, благодаря несчастливым семейным обстоятельствам (у него в это время тяжело заболело двое ребят), поневоле все время думал об этом и старался как можно чаще попадать домой в Ораниенбаум, сделав меня полным хозяином работ по минной части. Работы по нашему заведованию были серьезные: устанавливалась немецкая станция радиотелеграфа и сигнализация Табулевича, приступили к монтажу пяти электрических водоотливных 600-тонных турбин и 640-амперной динамо-машины с двигателями для них. Все это доставлялось ежедневно к борту на баржах и выгружалось на корабль.

Встречным порядком шли демонтаж и выгрузка на те же самые баржи старых, менее производительных и значительно более тяжелых механизмов водоотливной системы, а также всего имущества подводных минных аппаратов, которое можно было вытащить из низов корабля, без демонтажа палуб. Так что в результате время стоянки в Кронштадте пролетело для меня вовсе незаметно и не дало возможности пока ближе познакомиться с командиром и офицерами. Однако с первых же встреч особенной симпатии я к командиру нашему не питал, благодаря тому, что он не только сам пьянствовал ежедневно и вечером уезжал продолжать это домой, но и приучал к тому же офицеров, в особенности молодых и слабохарактерных.

Конечно, я понять это могу и не обвиняю офицеров, что в то время они старались хоть последние дни пребывания в России провести повеселее и почаще бывать на берегу, но не могу понять этого по отношению к командиру. К пожилому, повидавшему жизнь женатому человеку, много плававшему. Если бы он стремился только к себе домой, бывать почаще в семье, оставляя на корабле старшего офицера бессменным стражем, это было бы более или менее понятно. И с человеческой точки зрения заслуживало бы снисхождения. Но постоянное бражничество и пребывание на корабле, который он должен готовить в поход и бой, в пьяном виде – недопустимо. Бедный старший офицер день и ночь находился на ногах; его разрывали на части, и в результате вместо благодарности или хотя бы доброго отношения к себе окрики и пьяные выходки не успевающего протрезвиться командира…

Во время стоянки в Кронштадте, насколько помню, были выходы на пробные боевые стрельбы для испытания башен.

Когда мы пришли в Ревель, все начало мало-помалу приходить в порядок: работы и приемки были окончены, корабль был полностью укомплектован офицерами и командой, появились расписания. Мало-помалу начали в Ревель собираться остальные суда, начались выходы на маневрирование, ежедневно производились различные учения, стрельбы стволами, даже минная стрельба, ночные упражнения у прожекторов, ночные стрельбы, охрана рейда.

Вскоре по приходе в Ревель командующий отрядом Иессен запретил съезд на берег почти совсем, благодаря скандалу, который произвели наши матросы на Горке. Разрешено было съезжать на берег только по окончании времени занятий и до захода солнца, а так как занятия (не считая вечерних) оканчивались в 5 с половиной часов, а солнце заходило около 6–7 часов, то, таким образом, съезда на берег в будние дни фактически не существовало.

С захода солнца прекращалось всякое сообщение с берегом и между судами. В море выходили дежурный крейсер и охранные номерные миноносцы. На судах дежурили охранные катера с вооруженной командой, и всякая шлюпка, приближающаяся к судам, если не делала опознавательных сигналов и не отвечала при окрике часового пароля, должна была быть подвергнута выстрелам часовых, поймана охранным катером, осмотрена и отведена для разбора дела адмиралом. Это была не фикция, а действительность, были даже случаи обстрела частных шлюпок, и в результате частные шлюпки по ночам к судам отряда не приближались, а между судами свои шлюпки не ходили.

Может быть, все это была и излишняя предосторожность, но, во всяком случае, это заставило скоро всех узнать, что адмирал шутить не любит и скоро приведет суда наши из растрепанного состояния в более или менее приличный вид, как вскоре и оказалось. Через две недели отряд уже не представлял бестолкового скопища, сносно маневрировал, на судах устанавливался порядок, и каждое вновь прибывающее судно из Кронштадта первое время резко выделялось от других.

Выйдя из Ревеля, зашли в Либаву для погрузки угля и последних приемок материалов. В Либаве нас ждали 3 миноносца типа французского «Циклона» (№ 216, № 217, № 218) и транспорт-мастерская «Камчатка», пришедшие из Кронштадта.

Затем вдруг все три наших лучших броненосца – «Александр» под флагом адмирала, «Суворов» и «Орел» – снялись с бочек и неожиданно ушли в море. Мы поначалу полагали, что они вышли на очередное маневрирование, но к вечеру в порт корабли не вернулись. Все строили разные предположения, однако никакой информации или приказов не получали, хотя наш «Сисой» оставался старшим на рейде. Командир наш ничего не говорил. Мы усиленно драили медяшку, подкрашивались, занимались строевой подготовкой. Потом кто-то пустил слух, что скоро приедет адмирал Бирилев и будет смотреть нас перед походом. Так прошли четыре дня. А наутро пятого броненосцы наши возвратились. Причем на мачте «Александра» развевался Императорский штандарт. Нам предстоял смотр! А у нас ничего не готово… Ни флагов расцвечивания, ни расстановки по диспозиции. Командир наш схватился за голову. Слава богу, что как раз сегодня был тот редкостный день, который он встретил в состоянии относительной трезвости.

Как оказалось, царь и не ждал от нас особой парадности. Он с небольшой свитой, в которую вошли вице-адмирал Дубасов и наш командующий, побывал на кораблях, тепло и сердечно напутствуя нас, после чего поездом отбыл в Петербург…

Наконец, в одно туманное утро суда наши вытянулись из аванпорта, построились и пошли в свой исторический поход. Шел мелкий дождик, было туманно и сыро, погода не могла благоприятствовать особенному воодушевлению, но все-таки у нас как команда, так и офицеры легко вздохнули, что кончилась эта томительная неизвестность и теперь мы идем к определенной цели. Там, на Дальнем Востоке, нам предстояло, соединившись с эскадрою адмирала Макарова, разбить японский флот и овладеть морем, что неизбежно повлечет за собою выигрыш всей кампании. Но понимали это не только мы, и японцы постараются, конечно, всеми силами не допустить нашего соединения с артурцами. Какие козни они нам готовят? Где? В час пополудни последняя полоска родной земли растаяла в хмурой туманной мгле за кормой…

«Сисой Великий» правил в кильватер «Орла». Впереди него шли «Князь Суворов» и «Император Александр III», несший флаг командующего. За «Сисоем» следовал наскоро отремонтированный старый крейсер «Владимир Мономах». Это и были наши главные силы. Впереди на расстоянии видимости шли наши разведчики – яхты. «Светлана», яхта генерал-адмирала, и царская яхта «Штандарт». Говорят, что Банщиков, доктор с «Варяга», которого государь неожиданно приблизил к себе, убедил его императорское величество использовать «Штандарт» в качестве крейсера. И на том спасибо, потому что ни оба новых крейсера 2-го ранга, «Изумруд» и «Жемчуг», в просторечии «камушки», ни единственный новый крейсер 1-го ранга «Олег» так и не успели достроить к выходу нашего отряда. Они, наверно, пойдут в Артур со следующим отрядом или будут догонять нас в пути.

«Светлану» вполне можно считать неплохим крейсером, все-таки вооружена восемью шестидюймовыми орудиями. По проекту их было шесть, но еще пару таких пушек со щитами на нее поставили дополнительно в Кронштадте, организовав для них небольшие спонсоны по бортам, в районе миделя. Для того же, чтобы избежать заметной перегрузки, на берег были свезены мебель и отделка салона генерал-адмирала, а также кучи разных сопутствующих вещей бытового назначения, в которых крейсер потребности не испытывал. Значительно урезано было и шлюпочное хозяйство.

Но вот «Штандарт» наш тянет только на роль вспомогательного крейсера с его шестью 120-миллиметровыми орудиями. Зато на нем установлена мощная немецкая станция телеграфа с невиданной дальностью приема и передачи телеграмм под семьсот миль, рассчитанная на разные длины волны. Немецкие инженеры добились прямо-таки фантастических достижений в последнее время. И очень хорошо, что отношения наши с этой державой очевидно улучшаются…

На некотором удалении от главных сил держались военные транспорты, плавмастерская «Камчатка», контрминоносцы «Громкий», «Грозный» и три миноносца. С ними же кучей шли и транспорты под коммерческим флагом.

Мы до последнего момента отчаянно надеялись, что в состав нашего отряда все-таки войдут броненосцы «Бородино» и «Слава», однако их не успели доделать, вероятно, они так же будут нас догонять, как и новые крейсера.

Понятно, что с наличными силами мы не сможем вступать в бой со всем японским флотом. И потому нам остается прокрасться в Порт-Артур или Владивосток незамеченными, или же адмиралам Макарову и Рудневу придется встречать нас.

Около южной оконечности о-ва Лангеланда нас встретили немецкие угольщики, и суда грузили с них сутки уголь, а затем пошли к сборному пункту – маяку Скаген. В проливах нас конвоировала датская канонерка, вероятно, чтобы содрать якобы за охрану побольше денег.

У Скагена опять подгружались углём с немецких пароходов. Во время стоянки пришло известие от консула в Норвегии, что в норвежских шхерах замечены миноносцы неизвестной нации. Это произвело сенсацию среди офицеров, ведь были уверенные в том, что это японские миноносцы, купленные на частных заводах в Англии. Из Скагена первыми вышли миноносцы, и только через несколько часов после них – отряд броненосцев. При нашем отряде шло два больших транспорта – «Корея» и «Китай» (может быть, и не «Китай», наверно не помню).

Первые сутки и первую ночь мы прошли спокойно. Временами находил туман. Других судов наших мы не видели. На следующую ночь мы должны были проходить около Доггер-банки и потому по пути все чаще и чаще встречали рыболовные суда. Иногда приходилось менять курс, чтоб не столкнуться с рыбачим суденышком и не намотать на винты их сети.

Кажется, около 11 часов вечера на радиостанции «Сисоя» получили радиограммы с отставшего и самостоятельно догоняющего отряд транспорта-мастерской «Камчатка». Точное их содержание я не помню, но сообщалось о миноносцах, сначала об одном, потом о двух, которые показались около нее. Затем о том, что «Камчатка» приводит их за корму, а после была телеграмма «Александру» с просьбой показать свое место. Но с флагмана нашего благоразумно ответа не последовало. Наконец, пришла телеграмма о том, что ее атакуют миноносцы и она открыла огонь. После чего телеграф «Камчатки» временно замолк, и все мы, офицеры, собравшиеся у рубки, решили, что она взорвана.

В полночь я вступил на вахту вахтенным начальником. Так как с выхода из Кронштадта на эскадре ежедневно с наступлением темноты играли отражение атаки миноносцев и всю ночь у орудий посменно дежурила прислуга, а по батарее – офицеры, то я отдал приказание комендорам особенно внимательно следить за рыбачьими судами, – не покажутся ли среди них миноносцы. Ночь была светлая и тихая, но с небольшим туманом. Командир сидел в ходовой рубке. Точно не помню времени, но думаю, что это было около часу ночи, – вдруг с левого борта немного позади траверса заиграли лучи прожекторов. Немедленно по моему приказанию горнист сыграл атаку; из рубки выскочил командир и приказал мне перейти на правое крыло мостика наблюдать и искать миноносцы с правой стороны, сказав, что он, со своей стороны, будет то же делать с левой.

Пока прибежал старший штурман, которому при атаке вахтенный начальник сдавал вахту, произошли события, которые я считаю крайне важным привести до тех подробностей, которые помню. Во-первых, вслед за открытием прожекторов мы увидели, как вдруг с левого же борта, немного впереди траверса, были пущены две ракеты из группы рыболовных судов, которые в большом числе и на различных расстояниях окружали нас. Почти одновременно с ракетами сигнальный кондуктор Повещенко и прислуга 75-миллиметрового орудия, установленного на верхней палубе, закричали в один голос: «Виден трехтрубный миноносец», а затем несколько голосов закричало вдобавок: «Правее его еще один миноносец».

К сожалению, я, находясь на правом крыле мостика и напрягая зрение в туман, чтобы различить, нет ли среди рыбачьих судов миноносцев, не имел возможности посмотреть на левую сторону, для чего пришлось бы перебежать на другое крыло. Артиллерийский огонь, согласно инструкции, должен был открываться по приказанию вахтенного начальника, а тот должен был отдать это приказание, только если он хорошо разглядит миноносец, чтобы ошибочно не расстрелять мирного купца, идя по торному пути коммерческих кораблей. Но я миноносцев не усмотрел и потому не приказал стрелять. Не стреляли также «Александр», «Суворов», «Орел» и «Владимир Мономах». Хотя я видел, как на головных кораблях в направлении предполагаемых миноносцев развернули шестидюймовые башни.

Через некоторое время все утихло, но лишние смены прислуги от орудий мы не отпускали, ожидая появления миноносцев. Все были уверены, что «Камчатка» действительно подверглась атаке неприятеля, и если среди офицеров «Сисоя» и нашлись скептики, говорившие, это были свои миноносцы, по дурости подошедшие к эскадре, то были они в явном меньшинстве, как и те, которые предполагали, что кроме рыбаков никого не было.

Остаток ночи прошел беспокойно, но уже без всяких инцидентов. Проходя затем Английским каналом, мы раз становились на якорь догружаться с наших транспортов углем с помощью баркасов и ботов «Кореи». Немного поштормовав в Бискайском заливе, пришли на вид испанских берегов, где встретили отряд английских четырехтрубных броненосных крейсеров типа «Кресси», с которыми обменялись салютами.

Миновав исторический Трафальгарский мыс, флагман склонился к осту, направляясь в Гибралтарский пролив. Вскоре мы вошли в Средиземное море, а когда наш отряд прибыл в Танжер, через несколько часов к общему удивлению подгребла и невредимая «Камчатка». Пришли немецкие угольщики, и началась погрузка угля, борт о борт с транспортами на большой зыби. Погрузка окончилась с маленьким инцидентом для «Сисоя», а именно: одной из 75-миллиметровых пушек проломало фальшборт пароходу, а пушку сильно испортило, ее пришлось заменить потом новой из числа небольшого запаса, который был на наших транспортах.

В кают-компании «Сисоя» продолжались споры: были ли миноносцы или нет ночью в Немецком море, причем число скептиков увеличилось благодаря «воскрешению» «Камчатки», но все же большая часть осталась в уверенности, что миноносцы были. Здесь в Танжере мы узнали, что далее отряд со всеми миноносцами и транспортами, которые должны были прийти из Черного моря к Порт-Саиду, пойдет Суэцким каналом.

Переход Средиземным морем был сделан при идеальной погоде. Адмирал периодически давал «тревоги», мы стреляли по щитам, которые тащили миноносцы, и боевыми снарядами и стволиками. Наш командир во время третьей стрельбы высказал опасение, что так можно разбросать половину боекомплекта, но его успокоил старший офицер, в Танжере узнавший, что снаряды нам довезут с Черного моря к Суэцу. Командир наш это тоже слышал тогда, но находясь… не вполне в здоровом состоянии, не запомнил, наверное. Раз от разу стрелять получалось у наших артиллеристов все лучше. В это время по вечерам и ночью мы три раза учились отбивать групповые минные атаки, а миноносцы в эти атаки ходить. Честно говоря, у них это получалось пока лучше. Наш «Сисой» два раза «учебно-условно» потопили. За что наш командир и кое-кто из артиллеристов получили персональные «фитили».

Придя в Суду, мы начали принимать уголь. На больших броненосцах, кстати, погрузка эта весьма быстро была прекращена, что даже поначалу вызвало у нас некоторое недоумение. Но вскоре пришло известие, что в соответствии с расчетами штаба эти корабли должны вступить в Суэцкий канал, имея в ямах менее трети нормального запаса кардифа. Делалось это из соображений уменьшения их осадки.

После угольного аврала адмирал приказал отпускать матросов в порт. И тут началось такое пьянство команд на берегу, скандалы, драки и прочее, что и представить себе было нельзя. Из ста человек пьяными возвращались по крайней мере девяносто. Число нетчиков из нижних чинов достигало колоссальных цифр – из полутора сотен человек, гуляющих на «Сисое», доходило до восьмидесяти, а на «Мономахе» до ста двадцати. По вечерам, после возвращения команды, посылались по нескольку обходов с офицерами на берег, и в темноте разыскивали пьяных нижних чинов, валяющихся по дорогам, по канавам между Судой и Канеей, по улицам и кабакам Канеи. Между офицерами «Сисоя» пьянства не было; пили, но умеренно и прилично. То же относится и к другим кораблям.

Командующий несколько раз посещал «Сисой» и входил решительно во все мелочи судовой жизни и обучения, причем проявлял всегда редкий здравый смысл и прямо-таки энциклопедические знания. Он касался и технической части, призывая к себе специалистов, расспрашивая о какой-нибудь неисправности механизмов, быстро вникал в суть дела и «очков» себе «втереть» не дозволял. Все сильно подтянулись, зная, что ежеминутно каждого может призвать к себе адмирал для расспросов и разнести.

Разносы он делал часто, но всегда по делу. Так, зайдя во время учения в батарейную палубу, Иессен обратился к артиллерийскому квартирмейстеру с просьбой рассказать ему про оптический прицел на пушке, а когда тот сделать этого не смог, то был призван плутонговый артиллерист и получил разнос за то, что не обучил комендоров прицелу. Затем ему самому было предложено рассказать про этот прицел, и, о ужас, артиллерийский офицер, очевидно, и сам не знал его устройства, начал нести вздор, сел в лужу, будучи сильно изруган адмиралом. Вообще, влетало всем. Мне пару раз попало за беспроволочный телеграф, но все же к чести большинства офицерского состава «Сисоя», если и влетало за промахи, то, во всяком случае, не за такие, как было выше приведено с артиллеристом, действительно мало смыслящим в артиллерии и, по-видимому, к ней особенной любви не питавшим.

Насколько командующий был дееспособен, настолько же был профессионально хорош и его штаб, хоть и немногочисленный по составу, но толково подобранный, за исключением флагманского штурмана полковника Осипова, который всегда был велик на словах и мал на деле. Будучи от природы довольно ограниченным человеком, он воображал о себе и о своих способностях бог знает что такое. Что бы ни случилось, даже не относящееся вовсе до его специальности постоянно, по его словам, оказывалось, что он это предвидел и будто даже предупреждал, но его умным советам не следовали.

Как штурман, по моему мнению, он тоже был не на должной высоте, несмотря на его многолетние плавания. Иногда, когда не было никаких причин к этому, он был не в меру осторожен, выписывая курсами отряда какие-то ломаные линии среди чистого моря, и в то же время уже недалеко от Порт-Саида едва не усадил отряд на банку, на которую мы шли. И если бы не сигнал проходившего мимо нас британского парохода, то мы бы устопорились на банку, почти единственную в том районе моря. Срам мог выйти вселенский.

Кроме Осипова в штабе адмирала состояли: флаг-капитан командующего капитан 1-го ранга Дриженко, флаг-офицеры лейтенант барон Косинский, а также мичманы Трувеллер и светлейший князь Ливен. Дриженко был грамотным и рассудительным штаб-офицером. Еще до войны он участвовал в подготовке и проведении военных игр в ГМШ, так что лучшего начальника штаба можно было и не желать. Барон Косинский если и был, судя по отзывам, раньше человеком с пороками, за что был однажды списан, кажется, с «Разбойника», по настоянию кают-компании, однако во время пребывания его на «Сисое», еще до похода, он показался мне очень милым, доступным для всех человеком, в то же время весьма разумным и талантливым офицером, помощником адмирала, ведущим штабные дела просто, ясно и без излишней переписки. Младшие флаг-офицеры были премилые люди, быстро сошедшиеся с офицерством. И несмотря на свою молодость, очень трудоспособными и деятельными. В особенности Трувеллер – отличный морской офицер, будучи англичанином по рождению, он имел все наилучшие качества этого народа, а именно: положительность, спокойствие и хладнокровие. Однако, отвлекшись несколько в сторону, продолжаю повествование о походе.

В Суде мы простояли пять дней. На третий день адмирал пресек береговую вольность на корню. Увольнения были запрещены. На следующий день стоянка отряда ознаменовалась бунтом на «Мономахе». В точности я не помню причины, да она, кажется, была, как и всегда, фиктивная – насчет строгости командира и недовольства пищей. Он выразился в том, что команда, собравшись толпой, подошла рыча к мостику, и начались выкрики ругательств и проклятий по адресу командира. К активным действиям толпа не приступала. Командующий ездил на «Мономах», заставил команду просить прощения и выдать виновников, которые были взяты под арест. Стала ясна и подкладка бунта: кроме желания продолжить береговую гульбу сказалась и появлявшаяся тогда агитация левых партий.

Когда отряд вышел в направлении к Суэцкому каналу, командующий, как мы думали тогда, чтобы занять чем-то экипажи, приказал привести корабли в идеальное внешнее состояние. Начали все подкрашивать, драить, каждый день стали проводить строевые занятия. Все происходило так, как будто мы опять готовились к императорскому смотру. Но это было немыслимо, ведь государь уже напутствовал нас, проводив из Либавы. В завершение всего аврала адмирал провел смотр вверенных кораблей и остался доволен.

Глава 5

На сопках Маньчжурии

Квантун

Май – июнь 1904 года

– Да, господа, Куропаткин и вправду произвел на меня странное… не побоюсь даже сказать – неприятное впечатление, – изрек после некоторой паузы Михаил. – С одной стороны, конечно, ни в знаниях, ни в профессионализме ему отказать нельзя, но все эти охи-вздохи и логические построения менторским тоном на тему «предопределенности Порт-Артурской крепости как точки отвлечения части японских сил от главного театра»… Честно говоря, Василий Александрович, если бы не тот ваш знак, я мог бы не сдержаться, ей-богу! Вы как в воду глядели. Хорошо хоть, Штакельбергу он приказ выступить дал…

С другой стороны, куда бы он делся против прямого приказа Алексеева? Подчиненность его наместнику, как главнокомандующему в этой кампании, государем была еще 15-го числа подтверждена окончательно, хоть и без указа. Возможно, бывшему военному министру сие обидно. Жаль только, что сам Евгений Иванович выехал во Владивосток. Но если он решил лично с Всеволодом Федоровичем и прочим тамошним начальством вопросы судостроения и судоремонта обсудить, значит, поводы для беспокойства есть. Тем более стоит вопрос новой начинки для снарядов, а это очень серьезно…

Ладно. Главное, мы хоть с грехом пополам, но отбились. Да и то сказать, если бы не телеграмма брата… Хотел ведь тормознуть нас! Каков же красавец этот Куропаткин?! МЕНЯ – задержать…

– Михаил Александрович, а чего вы, собственно, ждали? Вы ему в Порт-Артуре – одна лишняя головная боль и помеха. А случись что с вами – так вааще… Тем более что вся наша, как он выразился, «сомнительная бронезатея» им воспринята без энтузиазма. Верно сказал старик Драгомиров: «Куропаткина – главнокомандующим? А Скобелевым при нем кого?» У него же на физиономии написано: мой план войны гениальней, чем у Кутузова, и не вашего он «великого» ума дело! А уж тем более какого-то недоразвитого морского…

Сидевший напротив великого князя и Балка кавторанг Русин, улыбнувшись одними уголками губ, с грустью в голосе проговорил:

– Да уж, Василий Александрович, верно подмечено. Вас одного этот великий полководец даже в упор через лупу не различил бы. Как практически и меня грешного. Сдается, что весь труд по копированию для Куропаткина и его штаба моего доклада о состоянии японской военной экономики и прочем… Это так, напрасная трата чернил. Все, что выведали и узнали в Японии я и мои друзья, некоторые с риском для жизни, кстати, – все это пустяки в сравнении с «ЕГО пониманием» противника, которое сложилось во время посещения нашим министром Японии по приглашению Оямы. Слава богу, что ни Макаров, ни Алексеев так не считают…

Что же до планов куропаткинского маньчжурского штаба, тут все совершенно понятно. То есть отступать мы можем хоть до Урала, Москвы-то за спиной нет. Будем сокращать свои коммуникации, а японцы – растягивать. Будем изматывать их в оборонительных боях, а если еще и Артур в осаду возьмут и под ним завязнут подольше – вообще прекрасно! Скопим сил потихоньку, чтоб вдвое-втрое побольше солдатиков… А потом разом прихлопнем япошек, не раздумывая о тактике, экономике и прочей ерунде. Мне на это Харкевич на полном серьезе намекнул, а Кузнецов, начальник их оперативного отдела, подтвердил. Мы с ним знакомы хорошо, еще задолго до того, как меня морским агентом в Токио определили. Стало быть, сомневаться в наших армейских стратегиях не приходится.

– Зато как правильно все рассчитано. Идеально по-штабному. Только жаль, абсолютно не учитывает ни международной обстановки, ни финансовых последствий затягивания войны, ни общественных настроений в стране, находящейся на пороге бунта… – пробурчал Балк.

– Ну уж насчет бунта это вы передергиваете, конечно, – вскинулся великий князь.

– Да нет, ничего не передергиваю, к сожалению, ваше императорское высочество. Все как поближе к низам нахожусь, с какой стороны ни посмотреть.

– Простите, ради Христа, что перебиваю… – неожиданно подал голос с дальнего конца стола отец Михаил, – но опасаюсь я, господа, что Василий Александрович истинную правду глаголит. Святую истинную правду. Неспокоен народ-то… Меня в этом многое уверило. Пока в Санкт-Петербург и обратно добирался, было с кем поговорить по пути. И ведь не только же о победе над ворогом желали и напутствовали. Заступничества наш люд простой ищет от несправедливостей властных. Землепашец совсем туго живет. Семьи растут, от наделов скоро один пшик останется. Что, куда деток-то? А ну как снова неурожай? Голод же опять настанет. Вот и думают мужички, как помещиков с земли сгонять. Не дай господи, полыхнет… Ведь не как в прошлые два года пойдет. Тогда только хлеба брали. А в ответ что? Додумались… Стрелять! Теперь уже жечь будут. Нельзя было губернаторам и земским в усадьбы войско-то ставить. Нельзя было…

Работник фабричный тоже страдает от штрафов и самовластностей заводчиков. Ведь ежели государь наш на казенных верфях и заводах восьмичасовой день трудовой установил, то оно, конечно, справедливым бы было и на заводах частных сделать. Люд работный ждет… Только господа-то толстосумы наши примеру сему человеколюбивому следовать совсем не поспешают. Как и сверхурочных справедливо оплачивать. Им, стало быть, царев пример и царево слово вовсе и не указ. Инспектора фабричные сплошь да рядом безобразия такие покрывают. Видно, не бесплатно тож. И молчать о сем долее не должно. В нашем кругу и подавно… – Отец Михаил обвел глазами разом притихших офицеров, после чего задумчиво продолжил: – Поговаривают люди, что, дескать, наши богачи сами специально народ мутят да карбонариям и анархистам разным денег на то под тишком дают, чтоб руками народными республиканства себе добыть. Парламент, значит. Чтоб совсем без царя в голове! А там – сколько приплатишь, тот тебе господа выборные указ и отпишут. Искушение от нечистого. Слаб человек… Не зря, поди, в газетах-то смешки да фельетоны разные печатают про эти французские штучки. Бесовство! Оно бесовство одно и есть. А тут опять же напасть: война… И где они теперь, союзнички наши республиканские? Вот и проверились. Друга в беде познаешь.

Я так, господа офицеры, разумею: чем дольше война сия протянется, да еще, не дай бог, разобьют нас. Разок, два, три. Отступать начнем, как наши генералы хотят. Раненых, калек да увечных в Россию отправлять. Всякое тогда может статься. Даже и загадывать не хочется.

– Спасибо, отец Михаил, за ваше правдивое слово. Только вот до пугачевщины новой нам сейчас… – великий князь хотел еще что-то добавить, но почему-то промолчал, задумчиво глядя на проплывавшие в темном абрисе пулеметной бойницы броневого борта покрытые отцветающим гаоляном лощины и холмы.

* * *

В «кают-компании» бронепоезда «Илья Муромец» воцарилось невеселое молчание, перемежаемое мерным постукиванием колес на стыках да поскрипыванием букс и осей под давящей на них многотонной стальной тяжестью. Бронедивизион «Варяг» Императорского российского флота, ведущий за собой три состава с войсками и грузами для Артура, уже с час как миновал Ляоян, но неприятное ощущение от встречи с командующим Маньчжурской армией не отпускало. Да тут еще батюшка мирских проблем всем «накатил».

– Ладно, господа, хватит печалиться, – вдруг улыбнулся, обведя взглядом попритихших спутников, Василий Балк. – Бог не выдаст, свинья не съест! Если что, генералы у нас найдутся. И на место командующего – Гриппенберг уже в Мукдене, даже ездить далеко не надо, и на начштаба при нем – взять хоть Сухомлинова. Тот был бы еще тандем. Флуга при них генерал-квартирмейстером. Всем – и по уму и по чину. И заметьте, никакого кумовства.

При этих словах Василий многозначительно посмотрел прямо в глаза великому князю и жизнерадостно продолжил:

– Я так скажу: не повязали нас куропаткинские нукеры, и на том слава богу. Утекли мы артистически. Плохо пока только одно – нет достоверных разведданных о том, где нам встреча с японцами предстоит… Как пройдем Дашицао, пустим подальше вперед разъезды, благо казачков у нас теперь поприбавилось, а за ними «Добрыню». Кстати, ваше высочество, вы бы хоть просвятили нас о тех двух офицерах и тридцати четырех казаках, что мы взяли на «Добрыню» к нашим бурам и на второй эшелон к владивостокцам? Там ведь и парой слов перекинуться не успели, как тронулись. А теперь весь комсостав в недоумении.

– Василий Александрович, какое еще недоумение? То, что с отрядом казаков-охотников из трех сотен сибиряков и забайкальцев у нас ничего не получилось пока, это вы уже поняли. Но это временно. Куропаткин с Харкевичем сослались на то, что-де согласно императорской телеграмме ими командовать должен персонально истребованный мною граф Келлер. А Федор Артурович пока не прибыл в Ляоян. Поэтому никто в штабе армии не пошевелился и этим не занимался. Но кое-какая информация утекла. Как водится…

И вся та ругань, которую вы, господа, слышали, была на двух офицеров и их людей, которые примчались в Ляоян, чтоб к нам в отряд охотников поступить. Причем их строевое начальство с этим вполне согласилось. Так сначала Харкевич допытывался, как они узнали и через кого. Потом не хотел отпускать их до прибытия Келлера. Тут уж мне пришлось лично командующего дернуть… Нет, хороший человек Владимир Иванович, я не спорю. Но с Куропаткиным ему тяжко. Вот и дует на воду.

Короче говоря, я их всех под свое слово забрал. Обоих офицеров я знаю прекрасно. Они прибыли на войну добровольцами. Гвардейцы. Один кирасир из матушкиного полка, второй из лейб-гвардии конного. Первый – фон Эксе Владимир Федорович, вы, господа, о нем слыхали, я не сомневаюсь. Меня он в манеже трижды обставлял. Стрелок и фехтовальщик от бога. Брат ему даже винчестер как приз вручил. Он и здесь с ним не расстается. Так что понятен ваш интерес, Василий Александрович. Но еще будет время пообщаться, не волнуйтесь.

А второй – собственной персоной наследник французского трона, среди разных прочих, конечно. Да не смейтесь вы! Собственной персоной принц Мюрат. Наполеон Ахиллович. Он в русской службе с 1899 года. Но это все, как вы говорите, – лирическое отступление. Главное, что он человек вполне обстрелянный, в китайском походе весьма деятельно поучаствовал. А на коне и в рубке… ну, не знаю, уступит ли Владимиру Федоровичу.

– Что же вы их к нам-то на «Илью» сразу не пригласили, Михаил Александрович?

– Пусть отдохнут. Почти двое суток в седлах до Ляояна, и сами они попросились сначала присмотреть, как их люди разместятся на новом месте. Кроме того, Эксе накоротке знаком с Максимовым и Крафтом, вот наши буры их обоих к себе и затащили. Я возражать не стал, предупредил только Евгения Яковлевича и Георгия Владимировича, что скоро, возможно, будет дело и на бутылки – запрет.

– Понятно. Тогда пусть пока отдыхает наше пополнение. Неровен час, уже вечером и вправду может быть весело. Кстати, господа, вот вам и очередной штрих к «прозрачности» куропаткинского штаба. То, что люди в охотники к нам идут – это здорово. То, что двое суток марша, чтоб поспеть к нашему приходу – выше всяких похвал. Но вот то, что ЗНАЛИ, когда БеПо и наследник престола прибудут в Ляоян… Короче, делаем выводы. И думаем, кто еще и где нас может по пути поджидать.

Через час нужно будет Шульженке и «поповичам» приказать первую готовность. Надеюсь, рельсов и шпал, что у них на передней платформе, Александру Николаевичу хватит в случае чего. «Кулибина»-то мы в Ляояне так позади «Добрыни» и оставили, от Куропаткина драпая. Переставлять в Хайчене времени нет. Надо его засветло проскочить. Насыпь японцы рвать вряд ли будут, себе поберегут, а вот путь в нескольких местах разобрать – это легко…

Отправлять разъезды надо до сумерек. Курта Карловича пораньше разбудить, за час до его вахты. Потемну со своим охранением пойдем, и скорость держать придется только верст десять в час. Если без чего серьезного, к рассвету верстах в двадцати от Вафангоу будем. А оттуда – только полный вперед! Да, кстати, Александр Иванович, я ведь еще до Мукдена закончил чтение вашего доклада, спасибо за доверие… – внезапно сменил тему разговора Балк.

– Гриф грифом, Василий Александрович, но от Михаила Александровича и от людей, которым он доверяет, у меня тайн нет.

– Тогда, если не возражаете, я задам вам несколько вопросов касаемо японских баз и их фортификаций в метрополии, а также по орудиям их артиллерии береговой обороны?

– Давайте, только достану карты и схемы, хорошо? Да и в самом деле, что мы, право, все за ляоянский прием переживаем? Я вот до сих пор под впечатлением, как удачно попал на вас в Харбине. Не знаю кого и благодарить! А взяли бы перед носом японцы перешеек, через Инкоу или Таку добирался бы… Но с вашим подходом у них этого не должно получиться.

– Если, даст бог, успеем к Талиенвану до того, как генерал Оку перешеек возьмет. Завтра увидим: что там и как. Тут наперед не загадаешь, а на Фока у меня надежды мало, вернее, никакой… – Балк скептически поморщился. – Навскидку расклад у нас простой: впереди пара дивизий японцев как минимум. Свежих или уже потрепанных у Цзиньчжоу? Вот вопрос… Но так как казаки Штакельберга дальше станции Пуландянь с нами не пойдут, в любом случае условия для проверки боем нашей «бронезатеи», как кое-кто в Ляояне выразился, близки к идеальным…

– Как кого благодарить, что все мы встретились, сын мой? Ее, заступницу, – отвечая Русину, обвел взглядом собравшихся отец Михаил. – Она же меня в Харбин, как и вас, привела, аккурат к перрону, когда варяжцы подходили. Или не согласны, Александр Иванович? А значит, под ее покровом все мы идем. На брань богоугодную. На дело правое.

– Простите, честный отче. Да… Не подумал я что-то. Каюсь, – перекрестился Русин и озабоченно добавил, обернувшись к Балку: – Кстати, Василий Александрович, а почему вы считаете, что сибиряки-казаки не пойдут с нами на перешеек?

– Об этом меня полковник Данилов, начштаба сибирской казачьей дивизии, и войсковые старшины Старков и Ефтин предупредили, – вместо Балка ответил Русину Михаил. – Георгий Алексеевич лично присутствовал утром в штабе, когда Куропаткин с Сахаровым отдавали приказ Георгию Карловичу и его офицерам. Они ждут главного удара генерала Оку не на «неприступную», как выразился командующий, цзиньчжоускую позицию, а на станцию Вафандянь, дабы оседлать там дорогу, выставить от Артура заслон и повернуть к Инкоу и Ляояну, войдя в соприкосновение с Куроки. Поэтому Штакельбергу приказано всеми силами 1-го корпуса эту станцию оборонять, по возможности, не выпуская японцев на равнину.

– Всеми силами? То есть и мы тоже можем быть им там остановлены?

– Нет, Александр Иванович. Генерала Штакельберга я успел предупредить, когда он с адъютантами подъезжал к нашему поспешному отходу. Он, пожалуй, и хотел бы иметь нас при себе, но… Так что даже если нас догонит в пути персональный приказ Куропаткина, чего я ожидаю, кстати, – я ему не подчинюсь. И Георгий Карлович нам препятствовать не будет. А теперь, господа, не обессудьте, вы тут потолкуйте о своем, о флотском, пока, а мы с отцом Михаилом пойдем на боевую площадку артиллерийского вагона. Подышим немного, если позволите, – грустно промолвил великий князь, находящийся под впечатлением как от признаков «народного брожения», усмотренных их духовным пастырем, так и от лично увиденного и услышанного в Ляояне. – Пойдемте, батюшка. И если можно, позвольте еще разок помолиться с вами Пресвятой Богородице у нашей иконы. Тяжко мне что-то сегодня…

Когда притвор металлической двери глухо лязгнул задрайками за спиной Михаила, пригнувшись протиснувшегося в ее проем вслед за священником, Балк, подмигнув Русину, спокойно, с расстановкой проговорил:

– Тяжко. Надо понимать. Перед первым в жизни боем всегда нелегко. Всем.

– А мне представилось, любезный Василий Алекандрович, что о другом бое задумался государь наследник. Не о том, что завтра всем нам здесь, на Квантуне, предстоит. А совсем о другом. Вам так не показалось?

* * *

Капитан японской императорской армии Кабаяси Нобутаке сидел и смотрел на карту. Уже в течение получаса… Со стороны солдатам казалось, что их командир прорабатывает маршрут марша, который должен был начаться через час. Но на самом деле капитан просто смотрел в никуда. Не подобает воину проявлять слабость и заваливаться прямо на землю, как сделали его подчиненные. Но и он сам отчаянно нуждался в передышке.

Кабаяси наконец-то мог позволить себе расслабиться, впервые за последние три недели. В голове был абсолютный вакуум, который бывает только сразу после окончания тяжелой работы и заполняется с началом новой. Мощная оборонительная позиция русской армии на высотах к западу от Цзиньчжоу, расположенная как раз в самом узком месте перешейка, была наконец-то взята, и у молодого самурая появился шанс пережить и этот день, хотя еще с час назад он был уверен в обратном.

Утром на его глазах шрапнелью была выкошена колонна воинов Ямато, которую вели в атаку представители знатных самурайских родов Японии. Они проявили недовольство «черепашьими темпами ведения войны», и император «посоветовал» им отправиться в Маньчжурию, дабы личным примером на поле боя, а не в газетных статьях, показать, как воюют самураи.

Их залитые кровью обломки фамильных доспехов остались где-то там, на перепаханной взрывами и пулями земле перед русскими укреплениями[17]. Из всей штурмовой колонны, попавшей под шрапнель русской полевой батареи из их новых трехдюймовых пушек, возможно, той самой, что накануне учинила погром двум полкам соседней дивизии на Мандаринской дороге перед оградой Цзиньчжоу, выжило не более пятнадцати процентов личного состава, и в следующую атаку их повел уже Кабаяси.

Попытки сбить русских с позиции с ходу провалились… Еще утром он командовал полностью укомплектованным 2-м батальоном 2-го полка 1-й пехотной дивизии, старейшего и самого заслуженного подразделения императорской армии. Ко второй атаке под его началом был уже весь полк, но, увы, число его подчиненных существенно не увеличилось. Командир полка был изранен шрапнелью, командир первого батальона срезан пулеметной очередью.

К этому времени половина русских батарей, имевших на вооружении неповоротливые старые пушки с поршневыми затворами, была подавлена японскими орудиями, стрелявшими бомбами с закрытых позиций, и огнем канонерок с моря. Но второй штурм тоже сорвался. Под плотным пулеметным и ружейным огнем японская пехота остановилась. Русские ударили в штыки и… Пришлось опять все начинать сначала.

Попытка обойти их левый фланг по берегу провалилась не менее кроваво. Врагу хватило трех замаскированных пулеметов, чтобы начисто выкосить две ротные колонны, шедшие в наступление по колено в воде. Теперь тела их солдат колыхались в волнах, устилая полосу прибоя метров на двести… На требование об усиленном артиллерийском обстреле люнетов, из которых велся плотный фланкирующий огонь, пришел обескураживающий ответ – стрелять нечем. На орудие осталось по два-пять снарядов на случай отражения контратаки. Выручил флот: четыре канонерки и миноносцы смогли-таки заткнуть русские пулеметы.

Увы, но на противоположном фланге, где атаковал полк Кабаяси, у моряков поначалу не заладилось. Первая попытка трех японских канонерских лодок подойти вплотную к берегу и «перепахать» укрепления врага окончилась неудачей. Более крупная, да еще и вооруженная парой 9-дюймовок, русская канлодка «Манджур»[18] устроила своим визави кровавую баню. Японцы практически не строили специальных мелкосидящих судов для прибрежной зоны, предпочитая обходиться китайскими трофеями и устаревшими кораблями. Все деньги, выделяемые на флот, шли на строительство эскадренных, морских кораблей.

В итоге Кабаяси имел «удовольствие» в течение получаса наблюдать за избиением японского прибрежного флота. Его кульминация – взрыв девятидюймового снаряда, после которого от маленькой деревянной канонерки «Иваке» остались только щепки на воде, – вызвал неприятную ассоциацию с событиями ночи высадки восемь дней назад, двадцать первого апреля. Он невольно вспомнил свой личный опыт «участия» в морском бою и даже чуть поморщился, что для самурая равноценно истерике.

Тогда, среди ночи, транспорт, с которого его полк еще не успел начать высадку, был пронизан снарядами, а соседний – подорван миной. Одно дело воевать на суше, где можно стрелять в ответ, прижаться к земле, отступить, в конце концов! Но куда деваться в море с парохода, который медленно заваливается на борт? Что делать пассажиру в морском бою – паниковать и путаться под ногами команды или просто медитировать и наслаждаться зрелищем? Хотя какое тут наслаждение, скорее полное непонимание…

Взять хотя бы тот самый взрыв, осветивший половину неба, в честь которого все на палубе дружно проорали «Банзай!», уверенные, что где-то там, в темноте, императорский флот разделался с очередным русским крейсером. Увы, на следующий день в штабе дивизии их «обрадовали»: почти что треть всех снарядов, предназначенных для поддержки высадки, погибла вместе с перевозившим их транспортом…

Дело пошло на лад, когда подошедшие на предельную дистанцию прицельного огня крейсера Соединенного флота – ближе просто не позволяло мелководье – отогнали, наконец, настырную русскую лодку, причинившую к этому моменту кучу неприятностей японским войскам на берегу. Уцелевшие японские канонерки немедленно вернулись, со второй попытки прошерстив вражеские окопы, и времени на воспоминания у Кабаяси не осталось. Третья за день атака, в которую он повел сводный отряд, собранный из остатков трех полков дивизии, увенчалась наконец успехом. Русские, потеряв три люнета и часть траншей на своем правом фланге, взорвали склады боеприпасов, попортили орудия, сняв с них замки, подпалили вещевые магазины и начали общее отступление.

Японцам теперь предстояло озаботиться закреплением на позиции и преследованием. А у Кабаяси, возможно, появился шанс дожить до начала штурма укреплений самой крепости Порт-Артура, поскольку разведка доложила, хвала богам, что ближайшие крупные русские подразделения, угрожающие ударом с тыла, способны подойти сюда от Ляояна не ранее чем через несколько суток, а к этому моменту их уже будет кому встретить.

На формирование походных колонн, боевого охранения и необходимый отдых после боя ушло порядка двух часов. Поредевшие полки 3-й дивизии приводили себя в порядок после жестоких потерь на берегу, но успех необходимо было развить. И честь начать преследование отступающего противника первыми вновь была оказана солдатам и офицерам 1-й дивизии.

Но не успел еще Кабаяси отдать приказ выступать, как из-за цепи высот, за которыми расположилась японская артиллерия, послышалась яростная орудийная стрельба. «Конечно, – зло сжал зубы капитан, – на артналет по русским окопам снарядов не нашлось. На поддержку лобовой атаки пехоты тоже. А сейчас куда они палят, эти чертовы артиллеристы? Может, какой нибудь идиот в больших галунах учинил салют в честь победы?»

С едва сдерживаемым раздражением он ожидал посыльного с разъяснением, что все это представление значит, ибо разрывов снарядов он не наблюдал, Кабаяси предпочел отложить начало марша. Но возвращения молодого курсанта-добровольца, исполняющего роль делегата связи, он так и не дождался. Вместо него из-за холмов показался… Железнодорожный состав!

Кабаяси от удивления открыл было рот, что для прекрасно владеющего собой японца, офицера и потомственного воина было совершенно не характерно. Но его оплошности никто не заметил – на приближающийся поезд обалдело глазели все.

Нет, капитан понимал, что все по-настоящему боеспособные части сейчас, после нескольких атак русских позиций, «лежа отдыхали», изображая подготовку к маршу. Он и вправду не ожидал многого от того полка 4-й дивизии и двух эскадронов кавалерии, что были направлены три дня назад на северо-восток, дабы оседлать железную дорогу у развилки на Инкоу, а остальные тыловые части вообще, по мнению капитана, доброго слова не стоили. Но ПРОПУСТИТЬ ПАРОВОЗ С СОСТАВОМ до линии русских укреплений сквозь целый полк, сквозь все тыловые части, сквозь позиции артиллерии, в конце концов? Что могло помешать остановить его стрельбой из орудий, хотя бы и прямой наводкой?

Но, пожалуй, это уже и не так важно. Пропустили? Тем лучше для него и его славной дивизии – теперь весь груз поезда на законном основании достанется им. Криком выведя подчиненных из ступора, капитан отдал приказ выдвигаться бегом к насыпи и, если паровоз не остановится добровольно, открыть огонь по рубке и при необходимости – по котлу. Сам он тоже не удержался и в первых рядах побежал в сторону подходящего состава. Но по мере приближения он все больше и больше казался Кабаяси каким-то неправильным…

Почему одна платформа и два вагона поставлены впереди паровоза? Что это за дым идет из хвоста поезда – пожар от попавшего японского снаряда или второй паровоз? А если второй паровоз, то зачем – состав не такой уж и длинный? Что же это там за груз, который русские настолько упорно пытаются провезти в Порт-Артур? И почему за первым поездом дым из-за холмов поднимается к небу еще гуще, как будто там еще пара составов тянется?

Вопросов становилось все больше. И их масса превысила критическую, когда за первым поездом из ложбины действительно показался второй. Отдать хоть какой-то приказ или даже просто придумать, что именно скомандовать, Кабаяси не успел.

Головной зшелон полыхнул огнем подобно сказочному дракону. По бегущей к нему японской пехоте с бортов БРОНЕПОЕЗДА хлестали длинными очередями по пять пулеметов, с обеих артплощадок торопливо рявкали по четыре маленьких, но вредоносных пушки Барановского, и хоть и редко (скорострельность немногим выше выстрела в минуту из-за картузного заряжания), но солидно рыкали две башенные 87-миллиметровые пушки[19]. Они абсолютно устарели для флота, и их с радостью вымели с флотских складов, но зато на суше мощные шрапнельные и сегментные снаряды весом в шесть килограммов, которых во Владивостоке нашлось превеликое множество, были весьма актуальны…

* * *

В боевой рубке штабного вагона легкого бронепозда «Добрыня Никитич» Василий Балк, наблюдая за мечущимися под ливнем шрапнельных и пулеметных пуль японцами, задумчиво проговорил, обращаясь к великому князю Михаилу и Максимову:

– Больше так легко нам не будет… И так три раза мы их накрыли, сыграв на эффекте неожиданности. Сначала передовой отряд, который невесть зачем перся вдоль железки; потом на станции, когда их артиллерию проредили; и вот эти вот, наконец. Но тут уже – линейная пехота, явно только что бывшая в бою. Значит, мы врубились в их боевые порядки. По всему судя, квантунцев они с позиции сбили максимум за три часа до нашего подхода. Вариант, скажу вам, не самый плохой. Теперь, если нам еще и провести эшелоны до Нангалина удастся без потерь, то первым в церкви свечку поставлю. Странно только, почему нас японцы не так уж активно обстреливали из орудий?

– Простите, господин лейтенант, но вы ЭТО называете «не активно»? – как обычно, влез поручик Ржевский, во все дырки затычка. – Да у нас у всех броневагонов крыши сейчас не стальные, а свинцовые от расплющенных шрапнельных пуль! Хорошо хоть, мы и у эшелонов крыши железом накрыли, а то привезем в Артур кучу раненых вместо подмоги.

– Эх, молодо-зелено, поручик, – усмехнулся, не отрывая бинокля от глаз, Балк, – не были вы, Серж, под настоящим обстрелом… Вы бы лучше задумались, какого хрена они по нам вообще шрапнелью стреляли? Да уже после первых снарядов должны были понять, что нам это как слону дробина, и перейти на гранаты. Так нет же, почти каждая новая батарея дает по нескольку залпов той же шрапнелью, и все![20] Хорошо, что у них переменных трубок нет, а то бы нам и шрапнели «на удар» мало не показалось. Эта штука не намного хуже бронебойного снаряда работает, а у нас нормальной брони только на «Илью» целиком хватило. Доберемся до Артура или Дальнего – надо будет пулеметные вагоны не забыть добронировать.

– Знаете, Василий Александрович, по-моему, у них просто боеприпасы закончились, – хитро прищурившись, заявил командир бронепоезда штабс-капитан Максимов. – Другого разумного объяснения я просто не нахожу. Себя на их место поставьте. Вот – цель. А вот ваши пушки. И не стреляете? И с чего бы вдруг? Расхотелось?

– Кстати, похоже на то. Очень похоже! – рассмеялся Василий, – И коли так, то мы с вами, господа, сорвали сегодня банк вчистую. Но! Будем считать, прорвались мы исключительно Божьей волей, заступничеством Богородицы да молитвами отца Михаила. Теперь только дойти бы до разъезда на городишко Талиенван, пропустить все эшелоны с пехотой и боеприпасами дальше на Порт-Артур, а затем мы втроем с «Ильй Муромцем» и «Алешей Поповичем» начнем демонстрировать воинству генерала Оку, что такое мобильная оборона с широким использованием флангового пулеметного огня при артподдержке на колесах… Тьфу, блин! Сглазил…

Наполеоновские планы Балка были прерваны взрывом снаряда серьезного калибра в паре сотен метров от передней платформы. Взлетев по трапу в обзорную башенку, Балк с биноклем прильнул к смотровой щели правого борта, уставившись в сторону моря. Сверху донеслась грязная ругань.

– Какая-то долбаная калоша-канонерка под берегом болтается, наши пукалки ее разве что поцарапают, а на ней одна дура калибра… ну, на глаз дюймов так восемь-девять. И если она современная и скорострельная Армстронга, то нам хана. С «Муромца» ее пока не видят и минут пять еще обстреливать не смогут. Если старье Круппа, то у нас еще есть шанс, там и скорострельность – выстрел в две минуты, и точность соответствующая[21]. Вроде у них еще что-то установлено на корме, но зачехлено почему-то. А если влепит по нашему третьему составу – вааще фейрверк аж в Артуре увидят. Так что придется ее работать. Машинное, тьфу, блин… на паровозе! Полный вперед!

– Зачем? – донесся из переговорной трубы удивленный голос прапорщика Дерюгина, бывшего машиниста.

– Вероятность попадания обратна квадрату скорости. Шуруйте! Быстро, я сказал! – проорал в ответ Балк.

Из трубы донеслось что-то вроде «чем материться, просто сказать можно было», но так или иначе поезд ускорился. Канонерка успела выстрелить по головному бронепоезду еще три раза, потом ситуация на поле боя резко, как бывает только в кино и на войне, изменилась. На выползшем из-за закрывавшей обзор гряды холмов тяжелом БеПо «Илья Муромец» разглядели, в какой переплет попал брат «Добрыня», и приняли меры.

В состав этого БеПо входили четыре артиллерийские бронеплатформы, на которых были смонтированы два 120-миллиметровых морских орудия Канэ, пара 120-миллиметровых гаубиц Круппа, из столь удачно захваченных «Богатырем», и пара старых 6-дюймовых мортир. Сейчас, не успел еще «Илья», скрипя буксами, замереть на рельсах, как его комендоры под командой барона Штакельберга, бывшего старарта «Рюрика», занялись своим прямым делом – обстрелом надводных целей. Канонерка успела перенести огонь на нового, более опасного противника, но на стороне русских были большее число орудий, их большая скорострельность и устойчивая земля под платформами. В отличие от качающейся палубы канонерской лодки.

Первый снаряд, попавший в маленький корабль, был выпущен из пушки. Как и второе попадание 120-миллиметрового снаряда, он нанес ему серьезные, но еще не смертельные повреждения. Канлодка отчаянно попыталась выйти из зоны поражения. Однако тщетно… Подтверждая прекрасные характеристики изделия Круппа, а главное, их идеальную привязку к таблицам стрельбы, упавший по крутой траектории гаубичный снаряд пронзил ее насквозь и рванул прямо под днищем. Подброшенная взрывом с перебитым хребтом-килем, окутавшись облаком дыма и пара, канонерка прожила еще десять минут, за это время получив еще три уже не нужных снаряда. На единственной спущенной шлюпке и подручных средствах смогли спастись тридцать пять членов экипажа. Из почти семидесяти находившихся на борту.

Тем временем идущий на всех парах «Добрыня» догнал «отступающие русские войска».

* * *

Рядовой Пятого Восточно-Сибирского стрелкового полка Александр Бурнос уходил с цзиньчжоуской позиции последним. Конечно, он не знал, что за день ожесточенного боя его полк потерял там 22 офицера, 770 унтеров и рядовых убитыми и 8 офицеров и 626 нижних чинов ранеными, выбив из строя у врага почти 4400 человек, из которых 1250 были мертвы. У него были заботы поважнее, чем размышления о том, кто из товарищей еще жив, а кто нет, и скольких «желтомазых» они забрали с собой. При обстреле люнета их роты с моря Бурноса засыпало близким разрывом снаряда. На откапывание, успешный поиск под кучами земли винтовки и безуспешный – правого сапога ушло около часа. Он уже готов был припустить вслед за уже еле видневшимися на насыпи дороги товарищами, но тут его кое-что отвлекло…

И сейчас этот здоровый, жилистый и злой на весь белый свет белорус, которого его непосредственный командир, поручик Кирленко, не раз называл худшим солдатом роты, с трудом переставлял ноги. Его за имеемое по всем вопросам собственное мнение, которое он к месту и не к месту высказывал, не любили офицеры и унтеры. Его за тяжелые кулаки и еще более тяжелый характер побаивались и недолюбливали служившие с ним солдаты. Желчный малоросс Кирленко за последний год продержал его под ружьем больше, чем любых других трех нижних чинов роты, вместе взятых.

Но в данный момент Бурнос идеально смотрелся бы не только на первой полосе «Токио Ниси-Ниси Симбун» как последний русский солдат, отступающий с поля проигранного боя, чему способствовали бы как отсутствующий сапог, так и грязный, замученный до крайности, потрепанный вид вкупе с легкой контузией. Его фотографию с гордостью поместили бы на первой полосе и «Новое время», и «Русский инвалид». Будь у них шанс ее заполучить.

Почему? Да потому что он не только упрямо тащил свою винтовку, волоча за зажатый в правой руке ремень. Через его левое плечо свешивался тот самый поручик Кирленко, легкая взаимная неприязнь с которым у обоих давно переросла в стойкую обоюдную ненависть. Поручика засыпало тем же разрывом, что и Бурноса, и его приглушенный стон, донесшийся из-под земли, не дал белорусу сделать ноги налегке.

Сейчас он продолжал переставлять их вдоль насыпи из чистого упрямства. Возможно, другой солдат давно оставил бы позади командира и с облегчением рванул «за помощью», лишь бы оказаться подальше от настигающих японцев. Он даже оправдал бы себя и перед начальством, и перед своей совестью тем, что с помощью товарищей быстрее вытащил бы офицера. Но сама мысль – бросить своего – пусть даже на время, пусть для его же блага, пусть даже Кирленко, которого он мысленно не один десяток раз придушил, не могла прийти в голову Александру. Если бы его спросили, зачем он тянет за собой еще и винтовку, то вопрошающий просто был бы послан. Скорее всего, причина столь бережного отношения к вверенному ему имуществу крылась в хозяйственной натуре померковного белоруса…

Звон в ушах и периодические стоны несомого тела не позволили солдату расслышать приближение догоняющего поезда. Да раздайся сейчас трубный глас архангелов – не факт, что Бурнос отреагировал бы: он был вымотан до крайности. Только длинный гудок нагонявшего состава и протяжный, жуткий металлический визг тормозов позади заставили его вытереть со лба пот и обернуться.

Увидев в паре десятков метров за своей спиной поезд, Бурнос резонно решил, что его догнали японцы. Устало уронив на землю продолжавшего оставаться без сознания поручика, Александр вскинул к плечу винтарь и всадил всю обойму в орудийный щит первого артиллерийского вагона: то ли ему привидилось чье-то шевеление в амбразуре, то ли просто целил по стволу пушки. Затем, передернув затвор, он охлопал себя по подсумкам, сидору и, окончательно убедившись в том, что патронов больше нет, слегка покачиваясь от усталости, застыл над телом командира в характерной позе со штыком на изготовку.

Из-за брони раздавался витиеватый русский мат под аккомпанемент противного верещания ушедшей в рикошет последней пули…

За встречей бронепоезда с бравым воякой из-за орудийного щита наблюдали шипящий от боли в ушибленном боку Балк, великий князь Михаил и матерящийся Ржевский. Вернее, именно сейчас не наблюдали: наименее удачно из всех троих упал Балк, что неудивительно, учитывая, что ему сначала пришлось сбить с ног своих оторопело открывших рты товарищей.

– Запорю, скотина! – фальцетом проорал, не вставая, однако, с настила, Ржевский. Но стиснувший от боли зубы Балк не успел начать отчитывать поручика, как за него взялся его «командир и заместитель по всем вопросам» великий князь Михаил:

– Поручик, молчать. И ни слова про свечку!

На что тот обиженно захлопал глазами.

– Нет уж, милостивый государь, вы сейчас у меня к этому солдатику выйдете и в ноги ему поклонитесь! На таких, как он, вся земля русская держится уже тому лет как… много, а вы: «запорю»… Как так можно со своим боевым товарищем? Серж, подсчитайте лучше, сколько он на себе командира протащил, но при этом еще и оружия не бросил. Нет, знак отличия Георгиевского ордена этот воин заслужил однозначно!

Здесь Василий, вполне удовлетворенный успехами своего августейшего ученика в деле нравственного воспитания подчиненных, тем не менее счел необходимым вмешаться:

– Только выходить к нему пока не надо, Михаил Александрович… – Балк смог наконец продышаться и сквозь ломоту под ребрами, куда пришелся удар угла лафета, пояснил: – Видите же, у человека шок и контузия. Он с этой стороны никого кроме японцев не ждет. Вы ему кланяться станете, а он вам – «коротким коли». Но насчет Георгия солдатику – это очень верно. Позвольте-ка мне с товарищем солдатом пообщаться.

Привстав на колено и высунув голову из-за броневого ограждения, Балк как мог громко гаркнул:

– Эй, братец, у тебя все патроны вышли или еще есть? А то мы подкинем, коли надо.

– Мне на вас и штыка хопиць, гады жаутопузыя, – не удивившись, что японцы говорят с ним на чистом русском языке, мгновенно ответил Бурнос.

– А за какого же рожна ты, солдатик, портишь краску русского бронепоезда «Добрыня»? – встав в полный рост, грозно поинтересовался Балк. – Да еще чуть не застрелил великого князя Михаила Александровича Романова? Что за самоуправство, ТОВАРИЩ боец?

– Гусь свинне не таварышь, – тихонько, как ему показалось, пробормотал себе под нос Бурнос. Он, наконец, поверил, что это свои, и, расслабившись, кулем осел на землю. Рядом с плюхнувшимся на насыпь бесчувственным телом Кирленко картинно воткнулась штыком в землю винтовка…

– Ну, я такой еще гусь, что с любой свиньей справлюсь, не беспокойся, – отозвался спрыгнувший на землю Балк. – Эй, в третьем броневагоне, а ну, четыре человека с носилками сюда! Примите раненого! А по поводу «товарищей» я тебе, любезный, сейчас объясню, но давай на ходу – время дорого, так что полезай в первый броневагон. Заодно расскажешь, как дошел до жизни такой.

– Поднимайся сюда, сын мой, – донесся зычный голос отца Михаила, – помогите-ка ему, братцы, видите же, совсем человек из сил выбился. И ружьецо-то не забудьте подобрать…

– Ну что, отец Михаил, раз первого защитника крепости мы уже повстречали, знать, и ваша цель близка?

– Да уж, подъезжаем, значит… Ведь через всю Россию, почитай… Слава Тебе, Господи!

* * *

Далеко, однако, уехать не удалось – теперь препятствие было посерьезнее, чем одинокий русский солдат. Один из шальных японских снарядов разорвался на насыпи, рваный рельс и превращенные в щепки шпалы исключали возможность дальнейшего движения, но главная проблема была даже не в почти полном сносе самой насыпи дороги. Для такого случая у «Добрыни» на контрольной платформе имелся запас шпал и рельсов, а в одном из вагонов – весь набор шанцевого инструмента. На приведение полотна в порядок требовалось не более двух-трех часов.

Гораздо хуже было то, что чуть подальше, сразу за развилкой на Талиенван, поперек полотна лежали на боку пара вагонов и паровоз. Очевидно, машинист паровоза, невесть как и зачем оказавшегося в зоне обстрела, не успел затормозить перед закрытой или поврежденной стрелкой. На устранение подобного препятствия Балк, как выяснилось, не рассчитывал: в составе дивизиона крана не было даже на «Кулибине»…

По такому случаю прямо на полотне железной дороги лейтенант Балк имел сложный, но крайне важный разговор со своим августейшим начальством – штабс-капитаном по гвардии великим князем Михаилом Александровичем Романовым.

– Михаил Александрович, давайте без эмоций, – в третий раз пытался воззвать к голосу разума наследника престола, – кто-то должен не только отправиться на лошади за помощью в Артур, но и привести ее. Кран на платформе, хотя бы пару-тройку полевых артиллерийских батарей с трехдюймовками и минимум полк пехоты, для организации нормальных полевых позиций. И еще лошадок для наших казаков, для охранения.

– Вот сами вы туда, Василий Александрович, и отправляйтесь!

– А кто будет организовывать оборону перешейка на голом месте одним неполным, кое-как обученным, собранным с бору по сосенке полком против двух с лишним дивизий, вы? Или даже всех четырех, если Штакельберг у Вафангоу остановится. Точно сумеете? А может, Ржевскому приказать? Тогда хоть новый повод для анекдотов появится…

– Вы считаете, что я совсем ни на что полезное в боевой обстановке не способен? – начал тихо закипать Михаил. – И поэтому хотите меня отослать подальше от боя?

– Нет, я считаю, что каждый должен заниматься тем, что у него получается в данный момент лучше, чем у других. Нашу встречу в Ляояне с Куропаткиным помните? А мысли вслух Алексеева в Мукдене не забыли? Если бы не вы, пришлось бы нам вместо Артура и вправду его драгоценную особу до Владивостока всеми тремя бронепоездами от хунхузов охранять, а я бы за строптивость пожизненно попал бы ему на красный карандаш. Слава богу, что Всеволод Федорович на такой как раз случай сподобил вас заранее особую телеграмму от государя получить. Как в воду глядел ведь! Только ваш авторитет и, уж простите за откровенность, принадлежность к царствующей фамилии (при этих словах Михаил досадливо поморщился) позволили нам заниматься тем, чем мы дожны заниматься на самом деле. Не будь вас с нами, вместо помощи Артуру были бы почетно-бесполезным эскортом. И в крепости вам предстоит сделать то же самое, только не с Алексеевым и Куропаткиным, а с Фоком и Стесселем. С ними мне одному не справится, хотя в поддержке Макарова не сомневаюсь. Увы, пока здесь нет единоначалия, как у Руднева во Владивостоке. И, в конце концов, ведь именно вам и отцу Михаилу назначено братом и НАРОДОМ доставить в крепость Заступницу Порт-Артурскую без промедления. Так что давайте-ка, ваше высочество, не упорствуйте. Собирайтесь…

– А почему вы так уверены, что с организацией обороны справитесь лучше меня? – не собирался сдаваться без боя великий князь. – Я все же кавалерийский офицер. И откуда у вас, морского лейтенанта, взялись знания об организации этого… «ротного опорного пункта»? Да и сам этот термин, который отнюдь не в ходу?

– Гм… Или вас результаты учений нашей роты во Владивостке не убедили? Мы тогда условный бой у целого батальона вроде как выиграли…

– Одно дело по воздушным шарикам или афишкам отстреляться из пулемета[22], а совсем другое – по реальному противнику. Да, выглядело все впечатляюще. И траншеи этого вашего «полного профиля» тоже дело. Только вот ведь незадача, я у кого из морских офицеров ни спрашивал – такому в Морском корпусе не учат! – полез в бутылку Михаил. – Или вы мне сейчас объясняете, где вы взяли все эти новшества, или можете в Артур отправляться сами. А я тут займусь СВОИМ прямым делом – организацией обороны перешейка. С доставкой иконы отец Михаил без меня справится. С вами так куда безопаснее. Вы в схватке, если что, десятерых стоите, так что вам и ехать! И кстати, где же вы все-таки так мастерски научились стрелять и фехтовать? Только не надо опять про уникальность домашнего образования, ладно?

– Слушайте, ваше высочество, а получше времени для расспросов вы никак не могли найти? – устало и обреченно спросил Балк.

– Некогда было, – отрезал Михаил, – а сейчас нам торопиться некуда, кроме как в Артур. Вот мы и решаем, кому туда ехать.

– Да уж, такое бы упрямство да вашему брату, у которого вы пока что в наследниках… Ладно. Только учтите: для проверки правдивости моего рассказа вам придется все же отправиться в крепость. Если телеграф работает еще, запросите у Николая Александровича подтверждение.

– А почему это я ПОКА наследник престола? – оторопев от наезда на царственную особу, поинтересовался великий князь.

– Так у него через два месяца сын родится, – усмехнулся Балк.

– Что?! Да откуда вы это можете знать, если даже я, его родной брат и первое лицо в списке престолонаследия, не в курсе? И почему именно сын? После стольких-то дочерей…

– Об этом всем я вам сейчас и расскажу, только сперва настучу по любопытным ушам подслушивающего поручика Ржевского, которые уже пару минут торчат из-за тендера…

* * *

Через полчаса великий князь галопом несся в сторону Порт-Артура в сопровождении троих казаков и урядника Шаповалова с запасной кобылкой в поводу. Хотя в составе бронедивизиона и была сотня казаков, лошадей удалось взять с собой меньше сорока, и от более многочисленного эскорта Михаил отказался. Позади самого щуплого по комплекции казачка, обхватив всадника за талию, держался бывший корабельный священник крейсера «Варяг» и будущий первый предстоятель Порт-Артурского храма Пресвятой Богородицы, который еще предстояло всем миром воздвигнуть, отец Михаил. За спиной его была большая холщовая сума, в которой хранился божественный лик той, в чьем заступничестве сейчас столь нуждались как защитники порт-артурской твердыни, так и сама матушка-Русь.

Но больше всех в ее помощи, и именно сейчас, нуждался сам Михаил Александрович Романов. Чтобы не наделать глупостей или даже не съехать рассудком от той информации, которую вывалил на его голову Василий Балк. К счастью, то ли боевая обстановка снизила его эмоциональный порог восприятия, то ли Заступница ответила на молитву, но сейчас в мозгу великого князя, в такт ударам августейшей задницы о седло, билась только одна мысль. Его больше всего потрясла и запала в душу даже не история Балка об источнике его неожиданных знаний, а ответ на заданный Михаилом ехидный вопрос: «А как бы вы данное препятствие преодолели там, в вашем времени?»

Усмехнувшийся Василий, вытащив карандаш и начав что-то чертить на броне паровоза, сказал, что он на прорыв пошел бы хоть и за броней, но не по рельсам. Пока лейтенант спрашивал его высочество о знакомстве с гусеничным движителем, двигателем внутреннего сгорания и прочими техническими новшествами, сам Михаил не мог оторвать глаз от рождающегося на закопченной броне наброска. Тройка башен, пара пулеметных и одна явно побольше, с пушкой, гусеницы, охватывающие корпус, – от всего этого веяло чем-то грозным и непробиваемо мощным[23].

Как сквозь вату донесся голос Балка, что в его мире ЭТО называлось танком, что его концепция родилась в ходе Первой мировой войны, до которой осталось еще десять лет, и что «за этим будущее, ваше высочество, а бронепоезд – это вынужденная, временная мера». Кроме этой конструкции Балк набросал и пару эскизов поменьше, отдаленно напомнивших бы знающему человеку Renault FT-17 и что-то наподобие Т-26. Теперь, вспоминая эти рисунки, тщательно затертые Балком по окончании разговора, Михаил твердо решил, кто именно станет в России шефом нового вида войск. Если эти мини-бронепоезда и вправду неуязвимы для пуль, если они не «привязаны» к рельсам, то…

* * *

Балк, оставшись с бронедивизионом, был одновременно доволен и страшно на себя зол. С одной стороны, удалось убить одним выстрелом двух зайцев – он не только отправил ТВКМа (как он про себя для краткости называл Михаила) из зоны боевых действий, где шальные пули не делают скидок на чины и происхождение, но и зародил в том интерес к новым методам ведения войны.

На помощь со стороны Порт-Артура Василий, знакомый с характеристиками Фока и Стесселя, на самом деле особо не рассчитывал и начал работать над устранением паровоза с насыпи «подручными средствами».

Один из броневагонов на «Кулибине» был во Владивостоке забит пироксилиновыми шашками, пожарными шлангами и детонаторами, с помощью которых Балк планировал провести операцию по деблокированию фарватера базы, а также наладить в крепости производство примитивных противопехотных фугасов и мин, благо ящиков и шрапнельных пуль на роль поражающих элементов там имелось в достатке. Теперь часть этого с кровью выцарапанного с флотских складов Владивостока добра придется угробить на «расчленение» блокирующих путь паровоза и вагонов.

Василию вспомнилось, какую сцену устроил ему Петрович, которому «доброжелатели» донесли, что лейтенант Балк вывез со складов флота весь запас пожарных шлангов. Ну кто мог подумать, что у адмирала Руднева были планы удвоить количество пожарных шлангов на всех кораблях? Хоть бы предупредил заранее, а так пришлось сначала выяснять, кто, что и кому должен, причем на повышенной громкости, а потом и поделиться…

С другой стороны, объяснение со вторым лицом в государственной иерархии прошло на бегу, совсем не так, как было запланировано.

Но если за безопасность самого Михаила он теперь был относительно спокоен, то судьба его бронедивизиона сейчас висела на волоске. Стоит только японцам организоваться и начать полномасштабное наступление до завтрашнего вечера, и придется взрывать ВСЕ поезда со всем грузом и драпать в пешем порядке.

Надо будет потом в Артуре, если доживем до него, смонтировать на первой платформе кран помощнее или хотя бы лебедку с выносной балкой. Век живи – век учись…

До полуночи Василий успел отправить роты и полуроты на выбранные им позиции для оборудования опорных пунктов, выслать четыре дозора казаков в направлении возможного появления японских войск и обернуть паровоз парой шлангов со взрывчаткой – фейерверк отложили до рассвета. Ночь прошла в снятии с бронепоездов пулеметов и скорострелок Барановского и в перетаскивании всего этого богатства на спешно готовящиеся позиции.

* * *

Утром его ждал первый приятный сюрприз – со стороны Артура потянулся куцый ручеек подкреплений. Первой подошла полурота, еще позавчера бывшая полнокровным батальоном. Она была с полдороги развернута Михаилом. Командовавший ею штабс-капитан выглядел взвинченным и хмурым.

На вопрос не спавшего ночь Балка «что же заставило православное воинство прекратить драп и возвернуться» он, не представляясь, холодно ответил, что, когда его ставят перед непростым выбором, он выбирает меньшее зло.

– А конкретнее?

– Видите ли, лейтенант, когда на рапорт о готовности держаться я получил приказ Фока «всем полкам дивизии отходить к Артуру на линию фортов» вместе с приказом полковника Третьякова, запрещавшим мне остаться на позиции, где полегло три четверти моей роты, и поручавшим арьергардное охранение отступления полка…

Под занавес – личная просьба наследника престола Михаила Александровича, который галопом проносится мимо: «Всех, кто меня уважает и кому не безразлична судьба России, прошу вернуться на перешеек, где найти и поддержать бронедивизион „Варяг” – я, как смог, попытался выполнить все.

Отправил тяжелых раненых с сопровождением к Артуру, легкораненым и слабосильным с лейтенантом Ивойловым поручил осуществлять их арьергардное охранение, двигаясь к крепости, а сам с наиболее боеспособными солдатиками и остатками боеприпасов батальона вернулся. Не совсем понимаю, правда, откуда вы тут с великим князем вообще взялись и тем более почему он приказал мне вам во всем подчиняться… Так что насчет драпа вы, наверное, погорячились, лейтенант… Но в любом случае какие будут приказания?

– Балк Василий Александрович. Прошу не обижаться, капитан, я был неправ. Простите.

– Владимир Евгеньевич Коссовский… Принимается. Рад знакомству… Вам, наверное, тоже не просто пришлось, сквозь строй-то?

– За броней оно все полегче. Да и не пешком. Поэтому почти без потерь. Люди у вас до предела измотаны, как я вижу. Сначала бой, марш к Артуру, потом, с полдороги, обратно… Первое: давайте всех по вагонам, найти там места потише и выспаться. И второе: давайте по сто, за знакомство. А вам и в медицинских целях необходимо – усталость чуток снимет, – проговорил Балк, с улыбкой отвинчивая крышку фляжки.

– Спасибо… В самый раз. «Шустов»?

– Он, родимый. Теперь, если не возражаете, мы прогуляемся до ближайшего опорного пункта. Я вам покажу ваши позиции, их как раз сейчас оборудуют, познакомлю с нашими офицерами и представлю приданных вам пулеметчиков.

– У вас с собой пулеметы?! Сколько? И до какого пункта мы прогуляемся, простите?

– До опорного, это как кость в скелете обороны. А по пулеметам – на каждый корабль первого ранга по паре приходится, в смысле – приходилось. Кораблей таких во Владивостоке сейчас семь, а толку от пулеметов на них в морском бою – ноль. Плюс со складов. Плюс армейцев в городе подразоружили, – разъяснил Балк, – да с Питера успели почти две дюжины прислать. Итого мы в Артур везли сорок три пулемета Максима, причем на облегченных станках, что наши умельцы во Владивостоке придумали, сейчас увидите – занятная штука. Правда, при прорыве пять повреждены, точнее, четыре просто заклинило, сейчас ремонтируются. А один и правда того, восстановлению не подлежит, сбит с бронеплатформы шрапнелью. Патронов к ним – вагон почти. Но все одно, нам бы еще народу поболе, и с артиллерийской поддержкой БеПо – нас так просто не сковырнуть.

– Богато, однако, флот живет. У нас только восемь «максимов» было. В ходе боя три были разбиты, а два испортились. Потому, наверное, японцы нас за день и сбили с позиций… Только хватит ли сейчас здесь одних пулеметов? Как вы рассчитываете в чистом поле остановить две или три дивизии японцев, которых поддерживают под три сотни орудий? У нас кроме полнокровного полка было почти шестьдесят стволов артиллерии и прекрасно оборудованная инженерами позиция с возвышенностью в центре. Держались восемь часов, пока нас по флангам не обошли. Хорошо хоть, артиллеристы большую часть своих пушек подорвать перед отходом смогли. Вывозить их нам было не на чем. Только полевая батарея с уцелевшими двумя орудиями и выскочила…

– Было всего двести орудий с прислугой у японцев, Владимир Евгеньевич, и правда было… Но мы при прорыве немного пошалили, – плотоядно усмехнулся одной стороной рта Балк, и повидавшему кое-что на своем веку штабс-капитану почему-то от этой усмешки стало немного не по себе. – Два десятка полевых орудий стояли в виду насыпи, и за их уничтожение я вам ручаюсь. 120 миллиметров на суше – вещь очень серьезная. Особенно если с немецким фугасным снарядом. Да и пулеметный огонь, он, знаете ли, на дистанции прямого выстрела как метлой сметает. Что мы там наворотили огнем артиллерии по пушкам на сопках и за ними – одному Богу известно, времени посылать казаков на проверку не было. Судя же по тому куцему обстрелу, которому подвергались мои БеПо, боеприпасов у японцев тоже почти не осталось. Все, что имели под руками, на вас отгрузили…

И тут, как будто оспаривая слова лейтенанта, после противного свиста в километре от бронепоезда разорвался снаряд. Вскоре в ответ глухо рыкнули обе гаубицы «Муромца».

– Это с залива. Канонерки. Вслепую пока. Так скоро корректировку не организуешь. Но все равно – надо поспешать, Владимир Евгеньевич. Пойдемте, а по пути покажу вам наших стальных богатырей…

* * *

Первая попытка японцев организовать от циньчжоуской позиции продвижение к Артуру провалилась полностью. И с большими потерями. Подпустив колонны передового японского полка на полверсты, с расположенных в стороне от дороги высот из замаскированных огневых точек разом ударили несколько пулеметов. Попытка развернуть фронт и атаковать пулеметную позицию рассыпным строем была пресечена огнем во фланг цепи второй группы пулеметов, стоящих в окопах на обочине дороги. Причем они любезно молчали, пока японские цепи не подставились под фланговый огонь. Попав в огневой мешок, японцы в беспорядке отступили, получив в спину три десятка шрапнелей от двух замаскированных трехдюймовок батареи подполковника Саблукова и орудий споро подбежавшего на шумок «Добрыни». «Илья» и «Алеша» в это время были в Талиенване: первый отгонял своими 120-миллиметровками японские миноносцы от входа в залив, а второй чинился.

Следующие попытки противника нащупать обход пулеметных позиций раз за разом натыкались на плотный русский огонь. Теоретически пулеметы можно было бы подавить артиллерией, но снаряды еще надо было доставить. Собранные с бору по сосенке полторы сотни снарядов пропали вместе с выдвинутой на прямую наводку батареей – стоило ей занять позиции и начать обстрел, как на перегон из-за холма вышли два бронепоезда, смешав орудия и расчеты с землей орудийным и пулеметным огнем[24]. Пришлось снова просить Соединенный флот прислать канонерки для обстрела русских позиций с моря, но тем сначала пришлось пополнять боекомплект, и свое веское слово они смогли сказать только через три дня.

За эти дни к Балку россыпью подошли около четырех батальонов, увеличив наличные силы до двух полков, две батареи трехдюймовок и пара морских 120-миллиметровых орудий с расчетами, которые Василий решил установить в Дальнем, для защиты с моря. Но главное – кран на железнодорожной платформе, что позволило быстро растащить обломки взорванного паровоза и провести эшелоны с грузами в Порт-Артур.

Прибывший с морскими пушками мичман Лисицин с «Ретвизана» принес слух о якобы разбитом «высочайшей дланью» носе Фока, отказавшего было Михаилу в выдвижении войск обратно на перешеек и настаивавшего на организации обороны по Зеленым горам. Авторитет и популярность великого князя Михаила в армии и на флоте стремительно росли. Этому способствовало отбитие очередной попытки штурма русских позиций японцами уже под его руководством, за что он позже и получил от старшего брата погоны гвардейского ротмистра.

Сам Балк к этому моменту отбыл в Артур: надо было отвезти в госпиталь поймавшего в грудь шальной осколок Ветлицкого, состояние которого внушало определенные опасения. Ну, и кроме того, представившись Степану Осиповичу Макарову, заняться, наконец, главным делом, ради которого он, собственно, и прорывался в блокированную крепость – извлечением из прохода у Тигрового Хвоста пробки по имени «Фусо».

В короткой, на бегу, беседе, когда Михаил сходил с прибывшего из Артура поезда, а Балк в него загружался, Василий поинтересовался, с чего это его высочество снизошел до банального рукоприкладства.

– Да пальцем я этого Фока не трогал, – явно не в первый раз отмахнулся от подколки великий князь, – просто он столь активно не хотел высылать подмогу на перешеек, а потом все порывался вместо дела устроить празднования и молебен в честь моего прибытия, что я и вправду вышел из себя. Ну, пару не слишком подобающих выражений употребил. Короче говоря, бывший жандарм перенервничал, и у него кровь носом пошла. Уже надоело всем эти медицинские подробности объяснять. Я уже на клинке три раза, три раза клялся, что пальцем этого военного гения не трогал. И что толку? Времени нет каждого переубеждать.

– Да к тому же и бесполезно, больно легенда выходит красивая, молодым офицерам это, кстати, даже нравится, ворчат, поди, только те, что чином повыше, – хмыкнул Балк. – Ладно. Давайте лучше повторим, как вы тут без меня будете неделю обороняться. Пункт за пунктом, как мы по дороге сюда планировали, с минимальными потерями и максимальным ущербом для неприятеля. Да, кстати: с новыми офицерами нам однозначно повезло. Оба ваших протеже есаула, и Эксе, и принц, выше всяческих похвал. К бурам в компанию прекрасно вписались. Лисицин в Дальнем со своими комендорами тоже дело знает: после того, как он с Штакельбергом взяли японских канонерочников в два огня, в залив они особо ряно не лезут. Коссовского, он из 5-го полка, придерживать надо. Шибко злой на япошек за первое свое отступление. Так что все карты у вас в руках, ваше высочество. И козыри есть хорошие.

Итак, повторим по пунктам: отходить – можно, но по чуть-чуть и вовремя…

– Но бежать запрещается, – с улыбкой докончил за Василия Михаил, – отчего же не повторить нашу «науку побеждать»…

Михаил оказался прилежным и способным учеником. Он командовал обороной, не испортив ничего из задумок Балка. Пулеметчики дисциплинированно молчали и открывали огонь практически в упор. Артиллерийская поддержка пехоте оказывалась исключительно снарядами полевых батарей с закрытых позиций, а появление у обороняющейся стороны в дополнение к паре 120-миллиметровок Кане на «Илье» пары таких же орудий[25] на другом берегу залива, для японских канонерок и авизо стало весьма крупной проблемой. После их очередной попытки войти в Талиенван для обстрела правого фланга русских канонерская лодка «Осима» осталась лежать притопленной на мелководье с большим креном на левый борт, а снимавший ее экипаж старый крейсер «Сайен» отделался текущим ремонтом.

После трех успешно отбитых атак для защитников перешейка полной неожиданостью стал приказ Михаила всем обороняющимся войскам ночью отойти на полверсты и зарыться в землю на новой позиции. Но возникший было ропот по поводу бессмысленного оставления обжитых окопов и оборудования новых прекратился через несколько часов.

С рассветом на оставленные траншеи и блиндажи, бурную деятельность в которых имитировали команды охотников и чучела, обрушился ливень вражеских снарядов. Японские артиллеристы, дождавшись наконец нового транспорта с боезапасом, торопились отыграться за свое вынужденное недельное бездействие. Однако их усилия, как и с трудом доставленные боеприпасы, пропали даром: казаки-разведчики под командованием Эксе и Крафта вовремя отследили готовность японских артиллеристов к артподготовке, а атакующую пехоту снова встретили плотный пулеметный огонь и картечь, но уже чуть ближе к Артуру. Более того, выскочившие из Дальнего бронепоезда ускорили отход японцев, превратив его в бегство.

Но японцы ученики способные, и «Добрыня», получив три снаряда с замаскированных на прямой наводке орудий, травя пар, с грехом пополам уполз обратно на ремонт, благо мощности прекрасно оборудованного депо в Дальнем сделать это позволяли качественно и быстро.

На новой позиции все повторилось примерно по той же программе. Учитывая, что снабжение японской армии велось по большей части силами китайских носильщиков-кули и подводами на быках и мулах, темпы наступления на Порт-Артур обещали стать воистину черепашьими. Чтобы еще более сбить их, Михаил, пользуясь отсутствием сплошного фронта на флангах, отправил в японский тыл две сотни из сводного казачьего отряда охотников, который был сформирован по его личному распоряжению в Ляояне.

Командовал им полковник Федор Артурович Келлер, который прибыл из столицы в штаб Куропаткина по личному обращению Михаила. К сожалению, добрался он туда только на четвертые сутки после ухода владивостокских бронепоездов к Циньчжоу. Не смутившись своим опозданием, поскольку телеграмма от наследника престола пришла слишком поздно для того, чтобы он мог добраться до Ляояна к 25 мая, бравый кавалерист развил бешеную деятельность. В ее результате добровольческий казачий отряд из трех сотен забайкальцев и амурцев был за два дня сформирован, получил довольствие и боевое снабжение, а генерал-квартирмейстер Маньчжурской армии Харкевич доведен до предынсультного состояния, поскольку с кавалером двух Георгиев особо-то не поспоришь.

Выйдя на рысях из Ляояна во втором часу дня 6 июня, отряд Келлера за два перехода с ночевкой в Вафангоу выдвинулся к перешейку, который миновал в вечерних сумерках стремительным броском, обойдя Цзиньчжоу по побережью Ляодунского залива. Причем практически без потерь, как вследствие неожиданности прорыва казаков для японцев, так и по причине банальной нехватки боеприпасов у их артиллеристов.

Из записок вольноопределяющегося Антипова,

состоящего при отряде полковника графа Ф. А. Келлера

«Русский инвалид», номер от 29 сентября 1904 года

Полковник Келлер внимательно рассматривал в бинокль дорогу от Бицзыво, по которой двигались цепочки китайских кули под конвоем японских солдат. Очередной транспорт с боеприпасами для 2-й японской армии разгрузился…

Да, японцы с нетерпением ждали прибытия именно этой колонны – китайцы, упираясь изо всех сил, волокли на себе и в арбах винтовочные патроны, снаряды к 12-сантиметровым гаубицам Круппа и 7,5-сантиметровым пушкам Арисака. Изредка, кроме носильщиков и бурлаков, попадались и группы тяжелогруженых арб, которые тянули впряженные по пять-шесть бурые мулы, серенькие невысокие лошадки и совсем уж крохотные по европейским меркам ослики.

«Уо-уо!» – заунывно кричали погонщики-китайцы. Японские солдаты, распределившись по отделениям вдоль колонны, тщательно вглядывались в окружающие горные склоны, кусты и купы деревьев. Они уже знали о новой угрозе – внезапных налетах русских казаков и кавалеристов, обстреле колонн с разгоном носильщиков и захватом или уничтожением так необходимого 2-й армии имущества. При этом принимаемые командованием меры охранения помогали не всегда. Именно поэтому столь важный груз в этот раз сопровождал целый батальон пехоты и два эскадрона кавалерии с горным орудием. Дозоры, возглавляемые младшими офицерами, должны были заранее предупредить о засадах. Впрочем, большая протяженность колонны не позволяла осуществить ее плотное прикрытие.

Японцам не повезло. Китайские «доброжелатели» загодя донесли до русских весть о приходе в Бицзыво транспортов с боеприпасами, счастливо избежавших внимания русских вспомогательных крейсеров из Владивостока и миноносцев из Артура. И поэтому на пути колонны засели в засаде не только две сотни забайкальских казаков, но и пластуны из охотничьих команд. Как водится, в ожидании дела курили и коротали время разговорами. Обсуждали разные новшества, что уже понавводил Михаил Александрович.

Некоторые из квантунских «старожилов» поговаривали, что прорвавшийся к Артуру с бронепоездами великий князь чаще просто озвучивает подсказанные ему этим странным и уже знаменитым молодым моряком Балком решения. Понятно, что такими смелыми можно было быть только судача за спиной, и только вполголоса, поскольку и наследник престола, и лейтенант были известны своими решительными характерами. Не зря первого за глаза звали «Фокобойцем», а второй имел даже несколько прозвищ. Самым занятным из них, безусловно, было «Хана крючкотворам».

Самому графу Келлеру с Балком лично встречаться еще не доводилось, по приказу штаба адмирала Макарова, он затевал сейчас в крепости нечто секретное по своей, морской, части. Но среди казаков был, однако, один рубака из отряда Балка – хорунжий-забайкалец Федор Каргин. И его рассказы об их делах заставляли задуматься: не хвастает ли бывалый казак, преувеличивая, как свойственно охотникам и путешественникам в их бивуачных байках…

Разговоры офицеров прервал звук, напоминающий звук рвущегося полотна, только более громкий и суховатый: треск пулемета Максима возвестил, что в засаду, подстроенную есаулом фон Эксе, попал передовой японский дозор. Через несколько минут появился один из казаков принца Мюрата с сообщением об уничтожении взятых в ножи боковых дозоров врага в предгорьях. Начало боя пошло точно по плану.

Японская пехота, стремительно собираясь во взводы и роты, оставляя лишь небольшое охранение, двинулась вперед. За нею устремился расчет с орудием. В этот момент выстрелы мосинских винтовок и треск трех пулеметов раздались уже с левого фланга практически на всем протяжении колонны. Расстреливаемые практически в упор японцы заметались, теряя людей, в первую очередь офицеров (фон Эксе как сам был прекрасным стрелком, так и в свою команду специально подбирал «целких» охотников-сибиряков), и всякое подобие порядка. Хаоса добавляли разбегавшиеся кули, истошно орущие ослики, горящие китайские арбы, а также взрывы импровизированных ручных гранат, которыми были вооружены пластуны под началом ветерана бурской войны поручика Августуса.

Под прикрытием огня из засады казаки с гиком и пиками наперевес ударили на японских кавалеристов. Часть из них попыталась было принять бой в пешем строю, но была рассеяна сибиряками. Остальные рассыпались в разные стороны, еще больше увеличивая беспорядок в колонне. Лихим броском казаки из второй сотни захватили группу повозок в центре колонны и, угрожая китайским погонщикам нагайками и пиками, быстро погнали ее в предгорья. Позднее, описывая этот бой, русские газетчики отмечали, что отряд Келлера захватил повозки со 120-миллиметровыми гранатами и зарядами к гаубицам Круппа, изрядно пополнив таким образом боекомплект бронедивизиона «Варяг»[26].

Ничем не помогло японцам и горное орудие. Его расчет был частично выбит в первые же минуты обстрела лучшим стрелком в отряде – есаулом фон Эксе, а затем подобравшиеся по-пластунски к орудию казаки Платон Веслополов и Федор Каргин забросали остальных динамитными бомбочками.

Уцелевшие японцы еще не успели как следует попрятаться, а русские уже прекратили обстрел и отошли в горы. Вернувшиеся солдаты передового дозора обнаружили горящие и взрывающиеся арбы, убитых и раненых соотечественников и китайцев. Большинство же носильщиков и погонщиков разбежалось. Валялись брошенные ими тюки с патронами и рисом, потерянные в панике улы[27], носились перепуганные ослики, мулы и лошади, звуковую какофонию из криков раненых, взрывов и треска огня дополняли вопли раненых животных.

Японские потери были впечатляющи. Утрачены почти все артиллерийские боеприпасы, больше половины патронов, около двух сотен убитых и раненых пехотинцев и кавалеристов, захваченная и утащенная врагом горная пушка – все это дополнялось почти полной утратой главной тягловой силы – носильщиков и погонщиков, большинство из них не удалось снова поставить в строй. Кризис с нехваткой боеприпасов у 2-й армии преодолеть вновь не удалось.

Попытка собранных в отряд кавалеристов отбить захваченные повозки с боеприпасами закончилась провалом. Пустые арбы стояли недалеко от места засады, но, судя по следам, снаряды были увезены на повозках, запряженных более выносливыми русскими лошадьми. К тому же у места перегрузки японцев ждал неприятный сюрприз в виде самовзрывающегося фугаса из динамита, камней и натяжного взрывателя. Зацепив протянутый среди травы тросик, передовые всадники вызвали подрыв. По обезумевшим лошадям и скидываемым кавалеристам густо прошлась туча шрапнельных пуль двух адских машинок, изготовленных и установленных на повозках большим мастером на такие дела еще с Трансвааля штабс-капитаном Шульженко. Понеся очередные потери, японцы благоразумно решили больше не рисковать и вернулись к своим основным силам…

Спустя два месяца с момента описываемых событий в синематографе «На Невском» в Санкт-Петербурге при полном аншлаге показывали «документальную фильму» «Разгром японской колонны снабжения отрядом доблестного полковника графа Ф. А. Келлера».

Глава 6

Империя меняет курс

Санкт-Петербург.

Май 1904 года

Субботний вечер первой недели мая выдался солнечным, но ветреным. С залива еще тянуло холодком, но, несмотря на это, нежный аромат вскрывающихся молодых почек, наполнявший воздух, и щебетание птиц, вернувшихся домой из дальних странствий, напоминали, что весна окончательно вступила в свои права. Все вокруг располагало к умиротворенному миросозерцанию и поэтическому благодушию. Однако лица трех человек, устроившихся на мягких сиденьях несущейся по Питеру кареты, были сосредоточены и даже мрачны. Николай Александрович Романов только что закончил свой прочувствованный монолог, посвященный его неожиданной для местного начальства инспекции Кронштадта и чудесному спасению от неизбежного оверкиля новейшего броненосца «Орел».

Из монолога этого следовало, что замшелые порядки, царящие в российском казенном кораблестроении, монарха достали окончательно, поэтому скорая отставка дядюшки Алексея Александровича и его протеже «на хозяйстве» – адмирала Авелана – дело предрешенное.

Дробно процокав подковами по бревенчатому настилу, гнедая четверка перенесла экипаж через небольшой мост и вскоре встала. Переодетый в штатское дворцовый лакей, соскочив с запяток, распахнул дверцу с задернутым занавеской окном, поправил подножку и замер в почтительном поклоне. Терцы конвоя успокаивали своих разгоряченных скачкой коней, возбужденно втягивавших ноздрями терпкий весенний воздух.

– Вот мы и прибыли. Новая Голландия. Конечно, на катере мы уже были бы на месте. Но раз инкогнито, так инкогнито. И, похоже… что? Нас и здесь не ждали? Ах, нет! Вон Дмитрий Иванович самолично поспешает. Разогнался наш эскорт, вот и проскакали немного вперед.

– Ваше величество, простите ради бога пожилого человека! Ваша карета катит скорее, чем я бегаю! – раздался невдалеке голос торопящегося к гостям хозяина. Менделеева Вадим узнал сразу. Весьма колоритная внешность ученого практически соответствовала портретам и фотографиям, которые история донесла до двадцать первого века.

Немножко запыхавшийся, статный, в длиннополом пальто нараспашку, шапка в руке… Сократовский лоб, слегка вьющиеся, длинные волосы на той части головы, где они еще сохранились… Пронзительный, чуть встревоженный взгляд светло-серых глаз и спрятанная в усах легкая усмешка личности, знающей себе цену.

– Любезный Дмитрий Иванович, будьте добры, извините моих орлов! Они не признали вас. Не ожидали, что вы нас к мосту встречать вышли. Полагаю, с графом Гейденом вас знакомить нет необходимости. Однако второго моего спутника позвольте отрекомендовать: Банщиков Михаил Лаврентьевич.

– Здравствуйте, дорогой граф! Здравствуйте, молодой человек. Наслышан… О военном опыте вашем – также. Искренне рад знакомству. Менделеев. Дмитрий Иванович, профессор. Заштатный товарищ заведующего Императорской лабораторией мер и весов.

– Добрый вечер, Дмитрий Иванович. Для меня большая честь быть представленным вам. Тем более, самим государем. Но не меньшая честь просто иметь возможность общаться с наиболее выдающимся представителем отечественной науки.

– Михаил Лаврентьевич. Ну, что же вы меня сразу в краску вгоняете в высочайшем-то присутствии! Как не совестно! – Менделеев старался говорить серьезно, хотя в глазах играл лукавый огонек. – Я же теперь возгордиться могу: неужели не только все иноземцы хором, но и в России некто в высочайшем присутствии подхалимаж мне делать решился.

Николай рассмеялся и, взяв за руку Менделеева, проговорил:

– Дмитрий Иванович, мой дорогой, вам ли нас гордыней своей пугать? А то, что Михаил Лаврентьевич сказал, так это и весь народ знает. Не ругайте его, пожалуйста.

– Народ… – Менделеев вдруг коротко глянул прямо в глаза Николаю, внимательно, без улыбки, – народ наш, государь, в среднем на полтора класса ЦПШ образован. Я вчера, после прочтения депеши вашей, подсчитал… Если и женщин учесть. Так что…

Вадим внутренне напрягся, ведь разволновавшийся с утра в Кронштадте Николай такую явную шпильку мог и не стерпеть. Но обошлось. Судя по всему, самодержец с характером ученого был знаком неплохо.

– И об этом обязательно поговорим, Дмитрий Иванович. Пришло время заняться тем, о чем тогда спорили с вами. Я все помню. Но это только часть архиважных вопросов, что нам срочно надобно обсудить. И пойдемте внутрь поскорее, вы без кашне, а ветер-то не майский совсем. С вашими легкими так рисковать! Как самоде… Нет, сегодня давайте без титулов обойдемся… как искренне дорожащий вами соотечественник и ученик, не рекомендую-с. А Михаил Лаврентьевич, как врач между прочим, вам прямо такие фокусы запретит.

– Конечно, конечно, ваше величество. Господа… Проходите, пожалуйста! На второй этаж поднимемся. Там у нас готов самоварчик, если не возражаете, с дороги. И пирожки с плюшками домашние, супруга моя и Алексея Николаевича самолично пекли… – быстро прошел к дверям Менделеев, с полупоклоном приглашая всех в тепло подъезда.

– А где остальные званые гости наши?

– Ждут в конторке. А моряки с Луцким в опытовом бассейне. Мне же сказали, что все инкогнито и чтоб без народу на улице. Вот они там у Крылова о проблемах кораблестроения нашего и по машинному делу шепчутся. Да так тихонько, что я с улицы слышал…

– Понятно, им и без нас есть про что поговорить. Но сейчас давайте их сразу позовем. Нужно познакомиться всем поближе, за чаем это проще. За пирожки отдельное вам спасибо. Мы, пожалуй, пока все они собираются, скоренько подкрепимся. В Кронштадте некогда было даже перекусить. Так и времени не потеряем. А разговор нам предстоит длинный.

– Ваше величество, простите, пожалуйста, – несколько смущенно обратился к Николаю Менделеев, поднимаясь по широкой лестнице из серого гранита впереди прибывших. – То, что не приглашен заведующий лабораторией генерал Капнист, это правильно? Он на меня лично в обиде за такое самоуправство не останется? Я ведь официально в штате-то уже семь лет не числюсь, а раскомандовался тут… По старой памяти.

– Нет, Дмитрий Иванович, он в обиде не будет. Все правильно. Это не недоверие. Просто круг приглашенных мною на сегодняшний разговор предельно узкий. И вы скоро поймете почему. Так что не волнуйтесь по этому поводу. Кроме того, заведующий не хуже нас с вами понимает, что неофициально вы как были, так и остались главным научным консультантом морского ведомства.

* * *

Вскоре в приемной заведующего морской научной лабораторией к ним присоединились приглашенные царем вице-адмиралы Дубасов и Чухнин, заведующий опытовым бассейном Алексей Николаевич Крылов, инженер-кораблестроитель Иван Григорьевич Бубнов, член правления немецкой фирмы «Даймлер» инженер Борис Григорьевич Луцкий, товарищ председателя совета директоров общества «Лесснер», «по-совместительству» сын его основателя, Артур Густавович Лесснер, председатель совета директоров «Товарищества братьев Нобель» Эммануил Людвигович Нобель и почти полтора десятилетия разрабатывающий для Нобелей проекты трубопроводов инженер Владимир Григорьевич Шухов. Кроме них здесь были также крупнейшие промышленные тузы России: Гуго Максимович Вогау, князь Семен Семенович Абамелек-Лазарев и Николай Александрович Второв.

Поблагодарив радушных хозяев в лице Менделеева и Крылова за прекрасный чай и выпечку, самодержец всероссийский Николай Александрович Романов промокнул салфеткой уголки губ, не торопясь обвел взглядом всех присутствующих и, после того как в помещении воцарилась тишина, неспешно и негромко заговорил:

– Итак, господа, разрешите поблагодарить вас всех за то, что сразу откликнулись на мое приглашение и прибыли точно в оговоренное время. Со своей стороны, прошу простить нас за некоторую задержку. В Кронштадте было много всякого интересного… «Орла» наши моряки и заводские чуть не утопили, так что мы приехали только втроем. Константина Дмитриевича Нилова оставил там. Разбираться. Не волнуйтесь, все обошлось, слава богу. Позже расскажу подробности.

К сожалению, не будет с нами сегодня и министра финансов. Инфлюенца и сильный жар. Я попросил многоуважаемого Владимира Николаевича остаться в постели. Однако он первую часть своей миссии выполнил. Вы ведь все получили статистическую сводку? Прекрасно. Но прежде чем мы начнем разговор, я прошу вас всех торжественно пообещать мне и друг другу: то, что вы услышите сегодня здесь, до моего особого разрешения остается только между нами. Без оговорок и исключений. Любых. Если кто-то из вас не чувствует к этому готовности – моя карета внизу. Благодарю, господа. Тогда приступим.

Как вы знаете, зимой Россия подверглась нападению нашего дальневосточного соседа – Японии. Нападению дерзкому, вероломному, которого, к горькому стыду моему, я не ожидал. Хотя собственный опыт пребывания в этой стране обязан был мне подсказать иное. Сейчас мы ведем с этим маленьким азиатским народом войну. Неожиданно трудную, изнурительную. И пока, буду полностью откровенен с вами, с далеко не предопределенным итогом. Для меня явилось подлинным потрясением, что величайшая в мире держава оказалась не готовой к войне с государством, на первый взгляд несоизмеримым с нами почти по всем показателям. Но… почти. Поскольку Япония всего лишь одно, далеко не главное слагаемое в сумме наших проблем.

В подготовленных для вас статистических сводках отобраны пятнадцать важнейших показателей экономико-финансового развития России, Великобритании, Франции, Германии и Североамериканских Штатов. С выборкой за каждые пять лет, начиная с 1879 года. И к ним графики динамики их изменения. Эта-то динамика и показывает, какие темпы прогресса набирают Америка и Германия. Как постепенно стагнирует Британия. Как печально обстоят дела у Франции, но еще хуже – у нас.

При этом я попросил Владимира Николаевича Японию в расчет не брать. Масштабы не сопоставимы. И пусть даже за спиной у японцев стоят политические и финансовые круги Англии и Североамериканских Штатов, все равно: сама Япония – букашка, клоп… Пигмей в сравнении с нами. Но что же? Они не просто дерзнули напасть от глупости или отчаяния. Нет. Они решительно и смело, а главное – умело воюют! И начали они эту войну с трезвым расчетом на выигрыш. И чем дольше я разбираюсь в происходящем, тем с большей печалью понимаю: шансы у них есть. Пока есть… Из-за нашей экономической слабости мы на целых два года опоздали с выполнением кораблестроительных программ. Не успели соединить у Байкала Великий Сибирский путь. Не снабдили полевую артиллерию гранатами, пренебрегли гаубицами, не закупили в должном количестве пулеметы, катастрофически ошиблись в расчетах при формировании запасов патронов для винтовок. И это лишь главные прорехи.

Однако никакими проблемами с промышленностью и финансами не объяснить то, что мы отказывались верить предупреждениям наших агентов в Токио, приняв на веру то, что было продемонстрировано там Куропаткину и говорилось нам в ряде европейских столиц.

Усугубляется ситуация тем, что войну японцы и их покровители ведут с нами не только внешнюю, но и внутреннюю. Уже получены доказательства финансовой и иной поддержки японцами врагов нашей государственности внутри России, которые сейчас пытаются учинить бунт в Финляндии, закупают оружие для доставки туда. Десять тысяч винтовок, револьверов. Представляете себе? Можно вооружить целую дивизию! А эти теракты анархистов и эсэров! А попытка февральской финансовой диверсии против сберегательных касс… Ведь все эти панические письма, отпечатанные на гектографах, были вброшены в почтовые ящики В ДЕНЬ НАЧАЛА ВОЙНЫ! Не зная этого дня заранее, такое было бы просто физически невозможно. Вдумайтесь: это было сделано в сорока восьми городах! В сложившемся положении я вижу вину ряда наших чиновников, государственных и военных деятелей. Достаточно серьезные претензии имеются к министерствам внутренних и иностранных дел, к военному и морским министерствам.

Прошедшее мирное царствование моего дорогого родителя породило у некоторых если не уверенность, то внутреннее убеждение, что мы сможем удерживаться от военных бедствий и впредь. Результат? Полумеры там, где необходимо было жестко, стойко идти до конца. Самоуспокоенность и доверчивость. И что мы получили? С нами ОСМЕЛИЛИСЬ воевать…

Я испытываю глубочайшее чувство горечи. Поскольку в гибели наших отважных воинов там, на Востоке, их матери, отцы, жены и дети вправе винить государственную власть. Винить лично меня. Получается, что первые десять лет моего царствования не дали тех результатов, которых народ русский вправе был ждать. В итоге на нас вероломно напали!

Сегодня, перед Богом, а в вашем лице – перед всем народом русским, я клянусь, что сделаю все, что в моих силах, дабы выправить положение и не допустить ничего подобного впредь. А те, кто прямо повинен в том, что несчастье произошло, ответят… По всей строгости законов империи! Мы все получили жестокий урок. И выводы из него будут сделаны самые серьезные.

Сейчас я с моими ближайшими помощниками готовлю программу преобразований всех важнейших сфер жизни нашей державы. Начиная с государственного управления, заканчивая сельским хозяйством и военным строительством – основами существования нашей матушки-России…

Готовы ли вы, господа, принять самое непосредственное участие в этой работе? Задаю этот вопрос потому, что именно на вас возлагаю особые надежды. Поэтому собрал вас здесь сегодня. Предлагаю вам присоединиться ко мне, к моему особо доверенному ближнему кругу, на чьи плечи легло не только бремя подготовки и планирования задуманных реформ, но и ежедневный труд по их проведению в жизнь. Но это не только особые полномочия. Это и особая ответственность. Не передо мной лишь. Перед нашей Родиной, перед всем нашим народом. Готовы ли вы к этому? Спасибо…

Тогда, для начала, отдельный вопрос к вам, Борис Григорьевич: вы готовы вернуться в Россию, когда я вас об этом попрошу? Прекрасно. Другого ответа я и не ждал.

Господа. Все ваши личные проблемы и вопросы мы решим, дабы тыл ваш был вполне надежно обеспечен. Но отныне вы должны быть готовыми без остатка погрузиться в решение тех задач, которые имеют первостепенное значение для державы. Вы должны отречься от гордыни и сомнений, понять бесповоротно и окончательно, что не царь выбрал вас. Не кучка его советников, сколь бы умны и дальновидны они ни были. Вас выбрала Россия. Потому как именно ей нужно помочь, не мне, не династии Романовых, не монархии. Без этого двигаться дальше она победоносно не сможет. Без этого ее ждут поражения в войнах, смуты, способные привести к национальной катастрофе и краху государственности. Развал. Раздел. Гибель… И, поверьте, я не сгущаю краски.

За два десятилетия мы должны проделать то, что в иных условиях и обстоятельствах не грех было бы успеть в полвека. Но не мы, увы, выбираем времена. Наши соседи-конкуренты стартовали в этой гонке раньше нас. И сегодня продолжают отрываться дальше и дальше. Как в общем, так и в частностях. И не для того вовсе, чтобы нам потом помогать себя догнать.

Вот вам частный пример, кстати. Сейчас в Англии в глубочайшей тайне заканчивают проектирование и готовят закладку броненосца, который станет образцом для новой серии их линейных судов. В двадцать с лишним тысяч тонн водоизмещения, со скоростью свыше двадцати узлов, с нефтяным отоплением котлов и турбинными двигателями. Причем с вооружением из десяти– и двенадцатидюймовок в пяти башнях.

Нам, чтобы строить такие корабли, нужно чуть не полностью переоснащать не только четыре крупнейшие верфи, но и ряд смежных производств. Броня, артиллерия, механизмы, оптика, динамо, радио – все потребуется выводить на новый уровень и количественно, и качественно.

Нет, Алексей Николаевич! Все именно так и есть. И ничего наша разведка не напутала, к сожалению. И это только один образчик нашего технического и военного отставания.

Дабы уберечь Россию от великих и не заслуженных ею потрясений, нам предстоят огромные преобразования. И вам предстоит их возглавить. В тех направлениях, естественно, где каждый из вас обладает наибольшим практическим опытом и знаниями.

Мне же предстоит начинать с себя. По окончании войны будет изменена политическая система: России предстоит переход от абсолютной самодержавной монархии к монархии парламентской, как говорят в Европе, конституционной. Конечно, ни о каком «ответственном министерстве» речи не идет. На первых порах в вопросах бюджета роль представительства будет совещательной. Но в законотворчестве парламентарии будут принимать участие.

Понимаю ваше удивление. Но не лучше начать реформирование сверху, чем дождаться взрыва снизу? Вы не находите? Что здесь видится в дальнейшем? Будущее покажет. Наиболее жизнеспособной лично мне представляется германская модель. Да, господа. Незыблемы под солнцем одни пирамиды. Я и сам бы не поверил полгода назад любому, кто утверждал бы, что я откажусь от памятной всем фразы о «бесплодных мечтаниях». Но меняется мир, меняемся и мы. Поверьте, это не скороспелое решение…

Я долго был принципиальным и последовательным противником любых форм давления Vox populi на принятие государственных решений, о чем и заявлял открыто. Не хочу сейчас говорить о том, что именно стало решающим в изменении моей позиции. Просто рекомендую: взгляните повнимательнее на немцев, и вам откроется простая истина: парламентаризм и выборность дают верховной власти оперативную обратную связь для уяснения того, как страна, народ, восприняли то или иное ее решение. О том, что действительно необходимо срочно, а что может какое-то время подождать.

Вот в этом, а вовсе не в огромной французской контрибуции главный секрет немецкого «экономического чуда». Как еще назвать ситуацию, когда «мэйд ин джермани» теснит «мэйд ин британ» на всех мировых рынках? А если взглянуть за океан? И это все произошло за каких-то полтора-два десятилетия. А ведь на англичан работает полмира! Разве вы готовы сегодня предложить путь развития страны без опоры на промышленное развитие? Согласен: его нет. И я так же думаю. Другого пути нам не дано…

Посему для скорого и, главное, относительно безболезненного перехода в России к конституционному монархизму нам необходимо обеспечить следующее, господа: прекращение социальной, национальной, религиозной дискриминации на территории империи в наиболее раздражительных для народа формах; создание условий для формирования и деятельности в стране политических партий, принимающих принцип парламентской состязательности в достижении их программных целей, а также условие исключения террора, лжи, подстрекательства, национального или религиозного превосходства из арсенала парламентской борьбы; изменения имперского законодательства, направленные на функционирование новой политической системы, включая резкое усиление ответственности в отношении отдельных лиц и неформальных, не зарегистрированных организаций – партий, кружков, объединений граждан и т. п., использующих методы вооруженной борьбы и физического насилия для достижения своих политических целей.

В базе этих общественных преобразований, как мы с вами уже говорили, Дмитрий Иванович, будет лежать реформа системы народного просвещения, призванная обеспечить не только всеобщую грамотность, но и всеобщее образование на уровне не менее четырех классов на первом этапе и, конечно, резкое увеличение числа молодых людей, получивших образование высшее. Они, наша высокообразованная молодежь – кровь и мозг нашего развития по индустриальному пути.

Дальнейшее выживание в конкуренции с передовыми державами для нас немыслимо без форсированного развития промышленности. Но корень индустриализации лежит в деревне, господа. При всем моем уважении к литературному гению графа Толстого, его философия незыблемости крестьянской общины как станового хребта Руси – украшение прошлого века. В веке двадцатом это мертвый якорь, консервация безграмотности и отсталости. И сейчас Петр Аркадьевич Столыпин готовит по моей просьбе основные положения реформы сельского хозяйства, каковые в ближайшее время начнет претворять в жизнь в ранге премьер-министра. Реформа эта, проводимая при самом активном содействии земств, должна не только погасить недовольство в крестьянстве, увеличить производство продукции села и снять угрозу голодовок, но также обеспечить города подпором высвобождающихся в деревне молодых людей, пополняющих ряды рабочих.

Они нужны будут в индустрии металлургической, ее ждет масштабное реформирование, появление новых производств по выплавке различных сталей, цветных металлов, сплавов. В химической промышленности, которую, если не говорить только о производстве порохов и огнесмесей, спасибо, кстати, и земной поклон вам, Дмитрий Иванович, за уже сделанное в этой сфере, предстоит создать чуть не с нуля. А она необходима для выделывания различных электрических изделий, которых в любых сложных машинах – уже десятки, а на корабле – сотни! А скоро будут тысячи.

Ну не позор ли, скажите мне, вся эта история с телеграфными станциями для флота? А отказал бы нам кайзер Вильгельм? Или заартачился бы его статс-секретарь фон Тирпиц, они ведь шесть комплектов со своих новых кораблей сняли… Что тогда? Поэтому и индустрию электроизделий нам предстоит строить свою.

На развитии именно этих промышленных направлений зиждется наш расчет на общее ускоренное развитие машиностроения. Без которого нельзя рассчитывать на соответствующее мировому уровню по качеству и количеству удовлетворение запросов сельского хозяйства и транспорта, не будут созданы и произведены в должном количестве вооружения для флота и армии. Здесь нужен подготовленный, грамотный рабочий кадр… Как раз вопросы оборонных производств и будут главной темой нашего следующего предметного разговора, когда мы перейдем от вопросов общих к частностям.

Кстати: важный момент. Полагаю, что достичь тут скорого успеха не получится без введения новых форм организации предприятий. Вам, Артур Густавович, на базе вашего завода, и вам, Эммануэль Густавович, на базе компании по выпуску машин Дизеля, я намерен предложить создание первого в России частно-государственного концерна. В расширение дела будут вложены солидные государственные средства. Он получит зеленую улицу по ряду важнейших заказов, прежде всего военного и морского министерств.

Но! Значительная доля капитала предприятия будет принадлежать казне, какая именно и как мы ее внесем – отдельная тема, а управляющим директором станет человек, назначенный лично мной. Я понимаю, что для любого промышленника сохранение контроля над бизнесом – важнейший приоритет. Но прошу вас и меня понять правильно – для государства контроль над сферой оборонных технологий и производств необходим не меньше, а, пожалуй, даже больше. Это вопрос выживания страны, и оставить все на стихийном самотеке я не могу. Что касается прибыли на государственную долю, то в течение минимум десяти лет вся она будет оставаться в деле, идти на его расширение. Не возражаете против такой логики, господа?

Тогда прошу любить и жаловать – инженер Луцкий. Представлять его вам обоим не надо, полагаю? Борис Григорьевич, господа, вы не против? Славно. Значит, договорились… Конкретную схему нашего взаимодействия мы обсудим позже, в более узком кругу. Но я отвлекся. Извините.

Итак: для быстрого развития машиностроения, кроме рынка сбыта фабрикатов потребны энергетическое и транспортное обеспечение, производственные машины и станки, новые мощности по выработке строительных материалов. В первую очередь портландцемента и изделий на его основе – одним лесом да кирпичом нам уже не обойтись. Ведь заводы для разных отраслей предстоит строить десятками! И, конечно, рост нашей науки. Без серьезных научных изысканий достижение успеха на промышленном поприще просто невозможно.

В сфере энергетики нам предстоит выработать тип и качество парка машин, призванных вырабатывать энергию электрическую, линий ее передачи на большие расстояния для использования промышленными предприятиями и транспортом. Нам понадобятся десятки электростанций, ибо век пара, как основы промышленной механизации, уходит безвозвратно. И нам предстоит создание промышленных предприятий по обработке природной нефти в ее различные производные в объемах, которые сегодня могут показаться фантастикой. Здесь, Эммануэль Людвигович, я окажу вашим усилиям в Баку и Батуми всю возможную поддержку. Но для ускоренного развития нефтяной отрасли и гарантий казенным капиталам вам также будет предложено создание частно-государственного концерна. Мы не вправе рисковать там, где от темпов развития и эффективности производства прямо зависит будущее военное строительство, ведь достаточно сказать, что в ближайшее десятилетие ВСЕ боевые корабли первой линии будут отапливаться мазутом. А значит, предстоит создать и огромные нефтехранилища, что позволит избежать, с одной стороны, страха перепроизводства, а с другой – гарантировать флот и иных потребителей от возможных рисков военного времени.

Кстати, мы должны форсированно закончить трубопровод, что строим с 1897 года. После чего выкупить его у Ротшильда, а затем постараться вообще удалить его бизнес от Каспия. Почему так? Потому что флот – это только вершина айсберга! В сфере транспортной нам предстоит заменить телегу автомобилем, а лошадь мотором везде, где это мыслимо. И построить со временем тысячи, десятки тысяч километров специальных автомобильных асфальтовых дорог! Представляете, какие объемы газолина и мазута будут необходимы? А еще тракторы для села и много еще чего…

И нефть для всего этого в наших недрах есть, необходимо только организовать должным образом ее добычу и обработку и самим определять рыночную цену на нефтепродукты, а не отдавать это людям со стороны. Учитывая стратегическое значение жидкого топлива для будущего развития страны, считаю, что масштабное проникновение в данную сферу капитала банкирского клана, профинансировавшего своими английскими и американскими домами японцев для войны с нами, а в Париже отказавшего нам в кредите месяц назад, абсолютно не допустимо. Такое мы не забываем. Представьте на минуту: Ротшильд определяет цену на нашу нефть и газолин, на которых ходят корабли и передвигаются армейские грузовые авто. И тут – война! Из-за наживы он взвинчивает цены. И что? Сдаваться? Или грубо национализировать его дело с риском получить во враги Лондон, Вашингтон и Париж одновременно? Увольте нас от такого удовольствия. Да и долг платежом красен…

И еще одно отступление. Как любит говорить один мой новый знакомый – лирическое… Хочу предупредить, господа фабриканты. И это вы смело можете в приватном кругу передать коллегам по цеху: отныне самым тяжким вашим грехом буду считать любые заигрывания с нелегальными партиями или попытки использовать в свою пользу стачечное движение рабочих. Вскоре это будет закреплено законодательно. О ком узнаю впредь что-то подобное – на себя пеняйте. Засужу. Отберу дело и ни копейки не оставлю. Персонально к вам, господа, это, конечно, не относится, вам мы вполне доверяем. Но коллег своих ретивых предупредите. Нужно промышленникам думать о справедливых зарплатах и условиях жизни своих рабочих. Но некоторые деятели, Юлий Петрович Гужон из Первопрестольной в первую голову, точно уже доигрались…

Однако вернемся к нашим общим перспективам.

В транспортной сфере нам предстоит решить три громадные задачи. Первая по срокам – удвоение пропускной способности Великого Сибирского пути. Придется проложить вторую колею на всем его протяжении. Причем новым тяжелым рельсом. А затем переложить таким же и первый. Что сделает ВСП не только стратегической транспортной магистралью запад-восток, но и становым хребтом для освоения природных богатств Сибири, Дальнего Востока и Маньчжурии. Вторая задача – соединение Балтики с Каспием и Черным морем посредством внутренней водотранспортной системы из рек и каналов. Она же позволит нам возвести почти десяток гидроэлектростанций и связать водным путем две столицы. И наконец, нужно будет со временем соединить Белое море с Балтикой посредством канала, способного пропускать суда и корабли водоизмещением до пятнадцати тысяч тонн. Но этот, последний проект, конечно, не ближайших десяти лет. Он крайне сложен технически. Но он призван обеспечить торговому и военному флотам нашей державы выход к Атлантическому океану и Северному морскому пути в Тихий океан, минуя германские и английские моря, проливы Категатт и Скагеррак, Суэц и Гибралтар. Освоение СМП по нашим ледяным морям – третья масштабная задача. С ее выполнением мы осуществим наконец то, что завещал нам великий Ломоносов: мы оставим в руках наших потомков главный мировой транспортный путь из Азии в Европу.

Для этого предстоит спроектировать и построить мощные большие ледоколы с новыми двигателями, возможно, с двигателями Дизеля. Причем потребуются еще особые машины, возможно электрические, для того чтобы обеспечивать частое изменение режима хода с переднего на задний… Конечно, Дмитрий Иванович, я помню вашу пояснительную записку.

Недавний опыт «Ермака» показал, что паковые льды для ледокола водоизмещением меньше двадцати тысяч тонн могут оказаться не по силам. Да и мощность его машин должна быть выше многократно. Нужны и специальные типы судов, способные вместе с такими ледоколами вести навигацию во льдах, обеспечивая проводку караванов обычных торговых пароходов. Причем чем они будут крупнее, тем скорее будет получена финансовая отдача от этого проекта. Вот почему я сказал о пропускной способности канала для судов размером в фантастические пятнадцать тысяч тонн. Пока фантастические… Кстати, в свете грядущих задач, у меня к вам, Дмитрий Иванович, есть просьба.

– Все что потребуется, государь, я готов!

– Для начала, Дмитрий Иванович, прошу вас выступить инициатором в примирении со Степаном Осиповичем. Ваша размолвка слишком дорого может обернуться стране. Я этого просто не могу допустить. И вы, и адмирал Макаров – наши звезды первой величины. Мне бы очень хотелось, чтобы вы вместе освещали нам путь во мраке полярных ночей, а не пытались затмить друг друга. Мы договорились? Вот и прекрасно. Я перешлю ваше письмо в Артур с моим личным адъютантом.

Как вы понимаете, господа, Северный канал и Ледовый путь – это лишь два кирпичика в фундаменте полного фактического права независимой внешней морской торговли Российской империи. Но она будет процветать, если поддерживается мощным военно-морским флотом, присутствующим во всех океанах. Эта цель завещана нам Петром Великим. И сегодня Россия способна ее достичь. Но сперва придется решить проблемы государств-пробок, подпитываемых британцами. Это Япония и Турция. Контроль над Корейским и Сангарским проливами на Дальнем Востоке, как и проливами черноморскими, важнейший приоритет внешней политики на ближайший период. И военного строительства. Мы обязаны найти такое решение спорных моментов с Великобританией, чтобы англичане перестали препятствовать России в краеугольных для нас вопросах.

Понимают наши устремления к проливам и французы. И они, судя по всему, от таких перспектив не в восторге. Как я уже говорил, запрос в Париже относительно кредита в этом году повис в воздухе. Господин Витте, уверявший меня, что с господином де Ротшильдом и прочими французскими банкирами он решит любые проблемы, вернулся ни с чем. С немцами ему тоже не удается договориться по поводу Торгового договора. Поэтому затяжная свара с Японией для нас крайне опасна.

Выход один: навязанную России войну с самураями мы должны постараться закончить неожиданным и бесповоротным разгромом противника. Таким, чтобы Токио был вынужден пойти на немедленное заключение мира на наших условиях. Японцы сами дали нам повод быть жесткими неспровоцированным нападением. Преступно было бы им не воспользоваться. Кроме того, кайзер пообещал нам принципиальную позицию в отношении англосаксонских посреднических усилий, которые обязательно последуют и будут направлены на попытку в очередной раз лишить Россию плодов ее побед.

Кстати о кайзере Вильгельме и Германии… Как вы знаете, три недели назад Париж и Лондон за нашей спиной достигли неких политических соглашений. Они, по сути своей, направлены против Берлина, а Россию учитывают в роли пушечного мяса для планируемой ими войны с немцами, в силу действующего франко-русского союза. Вот вам и «великая» в кавычках помощь, что нам оказала в этой войне союзная Франция.

После долгих размышлений я принял решение и ставлю вас о нем в известность: в ближайшее время однобокость приоритетов внешней политики империи будет исправлена. Взаимовыгодное сотрудничество и сближение с Германией отвечает долгосрочным интересам России. В равной степени как и наоборот – немцы заинтересованы в нас.

Дело это не простое, во времена Бисмарка и Горчакова наши отношения были немало подпорчены, Вильгельм Второй в первые годы царствования масла в огонь подбавил тоже изрядно. Самолично. Однако общая угроза сближает, как вы знаете.

Вообще же, полагаю, пора России занять сдержанную и равноудаленную позицию от всех сторон назревающего европейского конфликта. Мы там ничего не потеряли. А наладив отношения с немцами, через них и австрийцев проще удерживать от авантюр на Балканах будет…

Спасибо, Дмитрий Иванович, не откажусь еще от стаканчика. И, будьте добры, заварочки погуще…

Господа, предлагаю разделить дальнейшую нашу работу на два направления. Первое, как вы уже поняли – поиск решений на перспективу общей модернизации страны. Выработка направлений для действий и мероприятий на этом пути. И главное – откуда изыскать для всего этого финансы? Этим мы уже занимаемся и отныне продолжим вместе с вами. Ваши полномочия, новые должности, если они потребуются, схема взаимодействия, деликатные моменты, если таковые имеются, обсудим индивидуально. И второе, это сиюминутные заботы, связанные с необходимостями текущего военного противостояния. Самые неотложные. Поскольку они касаются нескольких специфических моментов, то для их обсуждения мне понадобятся сегодня только моряки, кораблестроители и вы, Борис Григорьевич. Со всеми остальными мой военно-морской секретарь согласует время для персональных аудиенций, – с этими словами Николай поднялся из-за стола. – Алексей Николаевич, пойдемте посмотрим ваш бассейн, у нас есть несколько вопросов и по части моделей. Я хочу понять, как долго у вас идут испытания. А господ промышленников пока оставляю в руках большой науки. Хорошо?

Да, Дмитрий Иванович! Послезавтра жду вас в Царском. Хотел завтра, но не получится – собираемся с моряками, слушаем Бирилева и Кузьмича по вопросам кораблестроения и подготовки 3-й эскадры. Второй отряд Безобразова уходит на днях, поэтому отложить никак не смогу. Будьте добры, изложите, пожалуйста, в краткой записке основные идеи по реформе народного образования – только для нас. Министра не будет, обсудим в узком кругу. Кроме вас, меня, Банщикова и Гейдена будет лишь Константин Петрович Победоносцев. Кстати, он вам просил от него кланяться.

– Ваше величество! Ну, что вы, что вы!!!

– Дмитрий Иванович, друг мой, человеку вашего ума, вашей преданности России царю и поклониться не грех. А пока мы сходим с моряками к Андрею Николаевичу, подумайте-ка вместе с нашими промышленными гениями о том, сколько по году нам будет необходимо готовить молодых инженеров, если учесть, что через пару-тройку лет встанет вопрос о строительстве заново линейного флота. С вступлением в строй нового английского броненосца, о котором вы теперь многое знаете, все существующие разом устареют. Да и автомобили с тракторами нам предстоит вскоре строить не десятками, а тысячами в год. И пушки наши в случае большой европейской войны могут потребовать столько снарядов, что к цифрам наших планов военного снабжения можно будет смело приписать два нуля, а может, и того больше. И, пожалуйста, передайте Анне Ивановне, супруге вашей, за плюшки мое особенное благоволение. Хотя, конечно, НАШЕ благоволение: как видите – все оценили. Так что приглашайте почаще!

Из анонимно изданной в Дакаре книги

«Путь Франции к Великой войне. Записки дипломата».

1920 год

…Весь апрель и май между Парижем и Лондоном вёлся активный дипломатический обмен. Впрочем, слово «активный» не передаёт и тени ситуации – интенсивность работы дипломатов была беспрецедентной.

Обе стороны еще не до конца доверяли друг другу, а тем более – телеграфу. Посольские курьеры буквально валились с ног. Дошло даже до того, что во Франции постоянно под парами находилось четыре скоростных курьерских поезда, а Британия – та и вовсе позволила швартоваться французским миноносцам на ближайшей к посольству пристани.

Видимо, эти самые беспрецедентные для Темзы французские миноносцы вызвали определённую озабоченность русских и немцев. Но это было потом. А 21 мая французское посольство в Лондоне получило шифротелеграмму «Республика готова оказать содействие в обмен на известные вам уступки». «Оказать содействие» означало присоединиться к строгому соблюдению правила 24 часов во всех портах мира, а не только на Тихом океане.

Известные уступки были последней редакцией французских требований по размежеванию спорных границ колониальных владений в Африке. Британия ставилась перед выбором: купить лояльность Франции, смотреть на гибель своего дальневосточного союзника или самой вмешаться в войну. На тот момент лояльность Франции британцы посчитали меньшими издержками, чем «сгорающие» под Артуром кредиты на ведение войны. Так – с мелочного предательства своего континентального союзника – начался необратимый путь Франции к Великой войне.

Договорённость недолго была секретом. Виноват ли кто-то из сотрудников посольств или всё дело в швартовавшихся на Темзе миноносцах – не знаю. Но уже через 5 дней в приватной беседе русский посол в Лондоне намекнул нашему послу о дошедшей до него информации, согласно которой Франция готова предать Россию в обмен на сомнительные территории в Африке. И что, мол, если соответствующие документы попадут в газеты оппозиции, Париж может дожить до очередной революции. Дичайшее неудобство ситуации состояло в том, что в этот момент по всей Франции в типографиях уже печатались газеты с сообщением о строгом нейтралитете Франции в войне и строгом соблюдении правила 24 часов. Выйти из ситуации с минимальными потерями репутации можно было только принудив Британию добровольно отказаться от жёсткого соблюдения правила 24 часов. Хотя бы западней Сингапура.

Глава 7

Кто был охотник, кто добыча?

Санкт-Петербург,

май – июнь 1904 года

Кроме наконец-то прорезавшегося у государя интереса к судьбам не только своей семьи, но и всей остальной империи, приснопамятная, прошедшая на возвышенных тонах майская беседа имела еще один неожиданный результат. Кроме безвременной кончины хрустальной пепельницы…

Победы у Чемульпо, Симоды – взятие «Ниссина» и «Кассуги» – и отбитие Камимуры от Владивостока вызвали закономерный взрыв энтузиазма среди представителей высшего света, вылившегося в эпидемию благотворительных балов, к которым Банщиков относился как к неизбежному злу. В конце недели Вадику пришлось отбывать номер на очередном таком «культмассовом мероприятии», дававшемся у Строгановых.

Погрязший в глобальных проблемах спасения отечества, он бессовестно увиливал от главной обязанности офицера и кавалера, по возможности коротая время в обществе графа Гейдена, пары-тройки его приятелей из «светских» моряков Гвардейского экипажа – к нему по распоряжению Николая Вадик был приписан – и бокалов с шампанским.

И как обычно, выдержав некое «время приличия», он потихоньку двинулся было к выходу, но… был расчетливо изловлен и безжалостно приглашен на танец. Вадик не был уверен, допустимо ли с точки зрения морали Серебряного века такое поведение со стороны дамы, причем, судя по обручальному кольцу, замужней. Но неожиданно все размышления по данному вопросу были прерваны огорошившим его вопросом.

– Скажите, а пуля из нагана действительно может отрикошетить от дамского корсета?

– Хм… Довольно оригинальный вопрос, особенно от дамы, любящей подслушивать, – попытался принять позу защищающегося дикобраза Вадик, судорожно пытаясь вспомнить, кого именно из дворцовой камарильи угораздило услышать как минимум часть его «милой болтовни» с государем.

– Довольно-таки уклончивый ответ, особенно для господина, который столь громко орал на моего царственного брата, что я его слышала даже через закрытую дверь. Совершенно случайно, кстати, проходя мимо, – невозмутимо, не отрывая испытывающего взгляда от лица доктора, ответила незнакомка. Впрочем, уже не совсем и незнакомка – память наконец-то услужливо подсказала Вадику, кто из царскосельских львиц оказалась вовлеченной в тайны особой государственной важности. Ольга Александровна Романова, младшая дочь почившего императора Александра Третьего и сестра императора нынешнего…

Мысленно воздев очи горе, он вычеркнул из списка возможных сценариев контригры все варианты игнорирования, запугивания и силового воздействия. С фигурой такого ранга возможно было только аккуратное лавирование в попытках убедить, что ее императорскому высочеству «что-то послышалось, или померещилось…».

«Господи, ну за что? Мало мне интриг и недомолвок с самим Николаем, так тут еще ее черти принесли. Остается надеяться, что с мозгами у нее все в соответствии с известным правилом: если хорошенькая, ума не искать! И, скорее всего, задурить ей голову удастся без потери драгоценного времени, только бы маман своей уже не трепанула», – подумал Вадик. Вслух же с очаровательно светской улыбкой произнес:

– Наверное, вам что-нибудь послышалось, ваше императорское высочество. Ведь мы с государем, вашим братом, о многом беседуем. А поскольку он самолично дозволил мне совершенно не стесняться формой общения, когда мы только вдвоем, то случалось пару раз говорить и на возвышенных тонах… Но для того чтобы вспомнить, что именно и когда я ему говорил, я бы хотел узнать, что именно вы слышали? Если вас не затруднит, слово в слово, пожалуйста.

– Меня, безусловно, не затруднит, – усмехнулась ему в лицо великая княгиня, – только облегчать вам задачу по придумыванию подходящей к моменту лжи я, пожалуй, не буду.

Для начала хотелось бы услышать вашу версию беседы, в которой вы угрожали моим племянницам столь чудовищной кончиной – наганы, штыки, кислота… И заодно было бы интересно узнать, почему после этого мой брат не приказал вас казнить или хотя бы посадить в крепость? И если вас не затруднит, я бы хотела услышать ваш рассказ прямо сейчас. Заодно, любезный младший лекарь с «Варяга», вы расскажете мне, как это вы не только попали ко двору, но и каким Святым Духом за неполных три дня стали властителем дум моего дорогого Ники… Не желаете ли проследовать за мной?

Вадик явственно почувствовал, как эта молодая и весьма привлекательная дама взяла его за глотку. Или за рога, что в данном случае одно и то же. Надежда на не слишком высокий уровень ее интеллекта – как же живуч стереотип «баба-дура» – рухнула с хрустальным звоном возводимого на песке воздушного замка. Оставалось лишь тянуть время, чтобы успеть сперва проконсультироваться с Николаем и попросить его унять свою столь неожиданно активную сестренку.

– Простите, но как я, скромный офицер, могу позволить себе удалиться прямо посреди бала? И с вами, лицом августейшей фамилии, к тому же – замужней дамой?

– Знаете, господин Банщиков, вы меня опять удивили, – широко раскрыла глаза Ольга Александровна, – вы или законченный лжец и циник, если позволяете себе столь утонченно надо мной издеваться, или вы и в самом деле единственный из присутствующих в этом зале нескольких сотен человек не в курсе, что мой брак – это пустая формальность.

Глаза Вадика в ответ открылись столь неестественно широко, что великая княгиня поняла необоснованность своих обвинений. На одно лишь неуловимое мгновение, прогнав прежнюю настороженную сосредоточенность, по ее лицу скользнула легкая, грустная улыбка. Тронула щеки мягким румянцем, отразилась затаенной печалью в задумчивых карих глазах… И каким-то непостижимым образом опустилась на сердце Вадима невысказанной, исподволь вползающей в душу тревогой…

Уже несколько мягче Ольга продолжила:

– Если вы и вправду пытаетесь заботиться о моей репутации, большое спасибо, Михаил Лаврентьевич. Но… дело в том, что мой муж давно сделал наш брак фикцией. Однако это все не имеет значения… Я должна вас предупредить, что если вы надеетесь, что, добравшись до Ники, сможете уговорить его меня приструнить, боюсь, тут у вас, увы, ничего не получится. Я его младшая и любимая сестра. Скорее он мне сам объяснит, по какому поводу вы посмели накричать на своего государя и почему он по этому поводу ничего не предпринял. Так что давайте лучше вы сами мне все расскажете, честно и прямо сейчас…

Вокруг проплывали пары, плавно кружась в ритме вальса и отрезая все мыслимые и немыслимые пути к отступлению. «Все. Пора сдаваться…» – понял Вадик, вновь взглянув в безжалостно красивые, лучистые глаза, в которых неожиданно сверкнула искорка лукавого торжества, приправленного деланой ленцой кошки, чьи коготки уже прочно держат мышь. И взгляд этих глаз беспощадно говорил: «Шах. И мат…»

Переигранному по всем статьям Вадику не оставалось ничего, кроме как последовать за сестрой императора всероссийского в уютную комнату, где он и был немедленно подвергнут подробному и тщательному допросу, в итоге которого «раскололся» полностью…

И… неожиданно, после долгого и бурного объяснения, доктор Банщиков приобрел в лице великой княгини весьма ценного союзника. Лед ее первоначального настороженного недоверия был сломан окончательно, когда Вадим вспомнил о маленькой тайне, которую знала лишь Ольга Александровна и ее венценосный брат.

Еще задолго до переноса, в связи с какой-то форумной заморочкой, связанной с деятельностью генерал-адмирала и его влиянием на молодого царя, Вадим «по диагонали» пробежал ее мемуары, увидевшие свет в 1960 году. Его поразило тогда откровение Ольги Александровны о том, что в результате тщательного соблюдения норм придворного этикета во время официальных застолий детям Александра III приходилось зачастую вставать из-за стола впроголодь! В связи с чем и произошел этот курьезный случай.

Каждый ребенок из Дома Романовых при крещении получал золотой крест. Крест этот был внутри полый и наполнен пчелиным воском. В воск помещалась крохотная частица Животворящего Креста. И вот однажды, после очередного такого мероприятия, наследник престола был так зверски голоден, что открыл свой крест и проглотил все его содержимое! Потом ему стало очень стыдно, но признался Николай только сестре, добавив, что это было «аморально вкусно». Только они двое знали об этом детском секрете императора…

С тех пор ежедневные посиделки Банщикова с Николаем проходили при неизменном и деятельном участии великой княгини. И с каждой неделей Вадик все больше укреплялся в мысли, что окажись на российском престоле эта весьма неординарная, умная и волевая женщина, революция, пожалуй, не состоялась бы и без участия «гостей из будущего». Увы, введенная в России Павлом Петровичем система наследования оставляла для женщин семейства Романовых лишь теоретически микроскопические шансы на большую корону…

* * *

Когда однажды вечером речь зашла о возможности посылки на театр боевых действий гвардейских частей Петербургского гарнизона, Ольга Александровна не только сразу поняла необходимость и целесообразность данной меры, она мгновенно нашла аргументы, которые не приходили в голову самому Вадику.

– Ники, гвардия – это не только твои лучшие войска. Это еще символ твоего присутствия. И доказательство того, что ты самолично заинтересован в том, как идет эта война, отправив в бой лучших из лучших. Даже простое присутствие в штабах и войсках гвардейских офицеров, вхожих ко двору, несомненно, положительно подействует не только на солдат и офицеров, но и на генералов. Они будут опасаться, что все их неудачные решения дойдут до ушей самого императора, а это крах карьеры. И они будут более вдумчиво относиться к своим прямым обязанностям. А что до того, какой именно полк первым послать – я шеф Гусарского Ахтырского Ее Императорского Величества великой княгини Ольги Александровны полка? Вот, как шеф, я и прошу высочайшего дозволения моему полку отправиться к месту боевых действий. Может, тогда ты и остальную свою гвардию отправишь.

– Оленька, но это очень серьезное решение. Необходимо тщательно все взвесить, решить, где именно и какие гвардейские части смогут принести максимальную пользу. Но если ты настаиваешь насчет ахтырцев… Хорошо. Давай начнем с твоего полка…

Примерно через месяц конная гусарская лава, неожиданно вылетев из-за покрытого гаоляном холма, изрядно вырубила остановившуюся на привал походную колонну японского пехотного батальона. Однако с наскока сломить боевой дух почувствовавших вкус победы под Тюренченом солдат армии Куроки им не удалось. Увы, господа гусары были еще плохо знакомы с реалиями современной войны и понесли тяжелые потери. Как от винтовочного огня опомнившейся и шустро рассредоточившейся пехоты, так и от шрапнелей, которыми замаскированная японская батарея сопровождала их отход с поля боя.

На следующий день спешащий по коридору дворца Вадик неожиданно столкнулся с великой княгиней. И не узнал ее. Одетая в угольно-черное платье, с черной же шляпкой над мертвенно-бледным лицом и красными глазами, она вполне органично смотрелась бы в современной Вадику готской тусовке, вот только ее мертвенная бледность была натуральной.

– Ольга Александровна! Что с вами? На вас же лица нет…

– Это рок… Это моя несчастная судьба…

– Господи, да что случилось?

– Все зря, Михаил… Все напрасно… Сначала мой «муж», – явственно выделила кавычки голосом Ольга, – в брачную ночь убегает играть в карты со своими «мальчиками»… Потом, стоит наконец-то появиться любимому человеку, как я сама, САМА отправляю его на смерть, всего-то через год после встречи… Он настолько хотел быть со мной во всем, что сам напросился на перевод в «мой» полк. Он вполне мог бы остаться в Питере, адъютантом моего мужа, но он хотел быть со мной во всех моих начинаниях, а не просто «быть со мной»! Господи… Какой смысл теперь жить мне?..

В тот день патриотические российские банкиры остались без подсказок, а отправка во Владивосток скорого поезда с затворами новой системы для восьмидюймовок «Рюрика» была отложена на три дня.

Николай, не дождавшись своих главных советников для ставшей уже традиционной ежевечерней беседы, велел их немедленно разыскать, но посланные во все укромные уголки дворца на поиски пропавших слуги вернулись с известием, что «великая княгиня заперлась у себя в покоях и не отвечают, а господина Банщикова нигде найти не удалось…»

В ту ночь он впервые остался в спальне Ольги. Но именно «остался», ничего более. Если бы кто-нибудь из прежних московских знакомых «доктора Трефа Вадика» узнал, что он провел ночь в комнате молодой и привлекательной женщины и не сделал никаких попыток «вступить в близкий контакт третьего рода», они бы не поверили.

Само его прозвище «Треф» происходило вовсе не от карточной масти, а от английского принципа трех F: find them, f**k them, forget them. Но – иные времена, иные нравы. И если уж на то пошло – иной, экстерном повзрослевший и поумневший Вадик. Во многом, возможно, благодаря Михаилу Лаврентьевичу Банщикову и его несколько иным жизненным установкам.

В ту ночь он испытывал к Ольге лишь сострадание и сочувствие. Остальные чувства пришли позже, постепенно. Он просто согревал ее ладони своими и слушал. О том, что такое жизнь великой княгини, при «голубом» муже картежнике. О том, что большинство знакомых рассматривает ее как способ ускорения карьеры или источник денег. О ее чистой и, как это ни смешно звучит для замужней женщины, целомудренной любви к молодому офицеру, который был позавчера убит в Маньчжурии шрапнельной пулей в голову. О том, что даже траур по нему она открыто носить не может, только как траур по всем погибшим в ее подшефном полку…

Наконец под утро, выговорившись и выплакавшись, она смогла уснуть…

Однако следующие несколько дней Вадику было не до утешений.

* * *

На столе перед Вадимом лежали только что доставленный выпуск «Таймс» трёхдневной давности и копия свеженькой ноты, вчера выданной британским послом МИДу в Петербурге. Содержимое практически не отличалось:

«…Русские крейсера своими немотивированными действиями в районе Средиземного моря и в других местах интенсивного судоходства ставят под угрозу деятельность английских предпринимателей. Фактическое распространение Россией боевых действий Русско-японской войны на весьма удалённые от Японии театры вынуждает Британию принять ответные меры.

В связи с изложенным правительство Великобританской империи не намерено дольше терпеть в своих водах боевые корабли обеих держав. Контроль за соблюдением воюющими сторонами правила 24 часов в водах империи будет предельно ужесточён, а отпуск из британских портов угля воюющим сторонам ограничен.

В настоящее время Парламент готовится к рассмотрению вопроса об особом порядке прохода через Суэцкий канал для коммерческих судов враждующих сторон и возможности такового прохода для их боевых кораблей.

Правительство империи призывает остальные страны последовать примеру Британии – не потворствовать входящим в их порты боевым кораблям и не продавать ни боевым, ни коммерческим судам высококачественный уголь…»

– Интересно, что вы по поводу всего этого демарша думаете, Михаил Лаврентьевич, – в задумчивости просматривая списки офицеров, раненых и убитых в ходе боев в Маньчжурии, спросил Николай.

– Скользкие мерзавцы не смогли найти более изящной формы заявить, что российским кораблям путь в Суэц закрыт. Естественно, и вспомогательным крейсерам тоже. Безобразов вчера телеграфировал, что готов к форсированию канала и ждет только подхода Беклемишева, который сейчас у Бизерты. Все рассчитали четко, это они умеют…

Подонки. Однозначно подонки…

Ведь если здраво рассуждать, ваше величество, то наши в Средиземном и так ведут себя более чем по-джентльменски. Достаточно сказать, что лишь «Хемпшир» попался «Донскому» с кандачка. И догадались же они складировать снаряды для больших пушек Того в отдельном трюме, сверху ничем практически не прикрыв. Но все остальные призы – и «Вилль де Брюге», и «Сэр Ланселот», и «Саксония» – исключительно по наводке нашей разведки и с бесспорной контрабандой. «Ньюкасл» теоретически Вирениус мог бы и не топить. Но контрабанда была бесспорная. Чего стоят одни только замки 305-миллиметровых пушек! Да и попсиховали они, ожидая его неделю почти у самого Сингапура…

Нет. Конечно, весь вой начался после «Рокола». И хотя Добротворский и рапортовал, что попали они в него случайно, не все там чисто, по-моему… Конечно, англичанин пытался удрать, ведь «Донской» гнался за ним четыре часа. До Мальты всего ничего оставалось. И действительно, навстречу бежал английский крейсер! Да и не топил намеренно этот пароход Добротворский. Сам он затонул, после того как выгорел начисто. Слава богу, что решились на досмотр уже горящего судна. Ведь если бы не найденные коносаменты на груз, адресованный в Кобе, а там была коллекция контрабанды из химикалий, огнепроводного шнура, машинного масла, деталей для паровых машин от Хамфрейса – подшипники, котельные трубки, – нас бы иначе как пиратами и не величали просвещенные мореплаватели. Да и не только англичане.

Однако они и без этого для японцев расстарались. Ведь лоцманскими и таможенными формальностями всегда можно время прохождения канала довести до трех-четырех суток. И потребовать интернирования «нарушителя правила 24 часов». В общем, как «Ваканду» с «Оккупадой» продавать, так это не открытое пособничество японцам, а как заставить портовые власти Суэца работать честно, так это помощь русским, – кратко и емко резюмировал Вадик содержание прочитанной статьи в беседе с царем. – Или что-то тут не так, Николай Александрович? Ведь мы всё равно с германскими угольщиками броненосцы во Владивосток приведем. Хоть вокруг Африки. И они это понимают. Но в чём же тогда подвох? Не в призыве ли ко «всем остальным странам»? Но из этих остальных на историческом маршруте русских броненосцев почти сплошные французские владения. Не сторговались ли окончательно союзнички у нас за спиной? Не ускорилось ли формирование Антанты?

В моем мире, как я вам уже докладывал, они подписали в апреле три меморандума по разделу сфер влияния в Африке. Но при этом был еще секретный протокол по Марокко, четко фиксирующий Германию как общего врага «Номер раз», а нас – как пушечное мясо против него, посредством русско-французского союзного договора. Сейчас, ввиду нашей активности, как на море, так и в вопросе сближения с Германией, могли ведь и дальше пойти. Тем более что в апреле пока ни о чем таком не объявляли. Значит, или их дебаты затянулись, или соглашение достигнуто, но пока решено его засекретить. Сдается, что второй вариант более вероятен.

Как вы считаете, есть смысл проинформировать обо всех этих шашнях вашего кузена Вильгельма? Может, постараться разгрести это безобразие чужими руками?..

На следующий день, во время его очередного доклада, министр иностранных дел граф Ламсдорф получил весьма секретное и безотлагательное предписание императора. Россия сделала ответный ход, ответив на британскую ноту встречной.

В документе указывалось, что почти 80 процентов поставок в Японию оружия и боеприпасов идёт через Суэцкий канал. Российское правительство разделяет британскую озабоченность нарушением нейтралитета некоторыми странами и торговцами. В связи с этим, а также в связи с неспособностью таможенных властей Суэца выявлять и задерживать контрабанду, Россия планирует привлечь к таможенной службе в Средиземном море пять броненосцев и семь крейсеров…

Биржи всего мира шатнулись – это был не иначе как прямой вызов Лондона на войну. Причем недвусмысленно поддержанный Германией, в газетах которой всплыли некоторые пикантные подробности англо-французского «сердечного согласия»!

Париж пребывал в нокдауне: затрещала по швам вся выстраиваемая им два с лишним десятилетия конструкция противостояния с Германией, опирающаяся на русские штыки. Жажда мщения за Эльзас и Лотарингию начала сменяться памятью ужаса Седана.

Газетная версия русского заявления недвусмысленно сопровождалась фотографиями «пойманных» на подходе к Йокогаме британских орудий и снарядов. Все, кто не перевёл загодя активы в золото, теряли ежедневно на спекулятивных продажах русских, французских и британских бумаг.

Но маленькая победа Вадика-спекулянта померкла на фоне триумфа Вадика-дипломата. Поставленная лишь перед тенью возможности создания большой континентальной франко-германо-российской коалиции, Британия сделала вид, что смягчилась, подписав Которский меморандум. В итоге правило 24 часов стало жёстко исполняться только к востоку от Сингапура, в который немедленно направились пять новых броненосцев типа «Дункан». «Смотреть» за строгостью соблюдения правил, не более того.

* * *

Послеобеденная прогулка удалась. Необычайно раннюю для окрестностей российской столицы майскую жару скрадывала благостная прохлада густой тени раскидистых крон царскосельских лип и кленов, в изумрудной вышине которых на все голоса звенели птицы, обустраивая семейные дела. Благодаря этой живительной, умиротворяющей тени и легкому ветерку с залива, солнечный зной не угнетал, а лишь слегка расслаблял гулявших, придавая их шагам и разговору спокойное, неспешное течение.

После обсуждения последних европейских новостей и запущенных кем-то слухов о скором приобретении Виккерсом крупного пакета акций в североамериканской «Электрик Боутс» хозяин земли русской неожиданно переменил тему.

– Василий Васильевич, – Николай, хитровато прищурившись, искоса взглянул на гостя, – а вы не подумывали обзавестись приличным особняком у нас, в Петербурге? Как-никак, а детство-то и юность вы в России провели.

Бывший от природы неплохим физиономистом, самодержец сумел уловить во взгляде своего спутника короткую искорку удивления. Вопрос явно застал того врасплох. Однако признанный виртуоз переговорного искусства и высокой науки убеждать, включающей в себя широчайший инструментарий, от мастерского анализа политических и дворцовых раскладов до безупречной подачи технических выкладок, равно как и грубый шантаж с беззастенчивым подкупом, изящно отпарировал хитрый выпад венценосного собеседника, от которого он пока не определился, чего ожидать, то ли подлинного проявления монаршего благоволения, то ли хитрого подвоха.

– Государь, честно руку на сердце положа, о таком даже не думал. Пока… Жизнь моя, коммивояжерская, кочевая… Я нижайше благодарю ваше величество за столь лестное для меня, простолюдина, предложение, но ведь наши серьезные дела в Российской империи еще только начинаются…

«И с чего бы он вдруг ушел от темы по американским субмаринам Джона Холланда? Услышал, что хотел? Или все-таки знает о наших недавних переговорах с его компаньоном Айзеком Райсе? Или о том, какую истерику закатил англофобствующий самодур-ирландец, когда услышал, что Виккерс готов не только выкупить контрольный пакет в их с Айзеком „Электрик Боутс”, но и организовать постройку „Холландов” для Ройял Нэйви, де-факто выступая агентом Адмиралтейства? Не патриот он, а дурак. Деньги не пахнут… Но какой у русских к этому интерес? Или хитрит опять его величество?»

В том, что Николай II вовсе не тот простоватый и добродушный тихоня-семьянин, как про него еще думают многие на Западе, Бэйзил Захароф, друг сэра Альберта Виккерса, коммерческий директор «Виккерс-Максим Лимитед» – одной из самых перспективных фирм его концерна, убедился при тесном личном общении с российским самодержцем в марте…

– На наш взгляд – весьма перспективные дела, Василий Васильевич. И начаты они хорошо. Зачем вы так самоуничижительно. Напрасно. Я… – Николай неожиданно перешел с державного «Мы» для общего пользования на интимное «Я», употреблявшееся им только в кругу родных или очень близких людей. – Я лично ценю вас за умение делать дело, схватывая всегда и сразу самую его суть. А более всего – за ту фантастическую скорость, с которой вы научились реализовывать принятые решения. Моим бы министрам этому у вас поучиться. Уж не говорю о том, что, зная семь языков, вы – везде свой. За каналом – Бэйзил, в Париже – Базиль, у султана – Базилеос, у нас – Василий Василич. Так что не скромничайте, – улыбнулся Николай.

– Такая похвала из уст властелина величайшей империи на земле дорогого стоит, ваше величество, но все-таки я всего лишь…

– Ага, конечно: «заурядный бизнесмен, которому в жизни повезло познакомиться с выдающимися инженерами и политиками». Все, что газетчики с ваших якобы слов пишут, мы уже давно прочитали. Но я-то вас оцениваю иначе, о чем вполне откровенно и говорю. Это просто признание определенного порядка вещей… Кстати, насколько мне известно, величайшая империя ныне – все-таки Британская.

– В мире, ваше величество, в мире. А на земле – Российская.

– Хм, тонко подмечено… Вам точно в рот палец не клади, – оценил Николай остроумие собеседника, – а насчет нашего предложения… Понимаю: сейчас, когда вы нацелились на упрочение положения у Виккерса, афишировать обзаведение недвижимостью в России не совсем удобно. Как-никак британцы имеют союзный договор с нашими врагами. Но для нас желательно видеть вас здесь почаще, дабы способствовать нашему сотрудничеству. И с Виккерсом, и с вами. Да и не только. Ведь, откровенно говоря, сегодня дело даже не лично в вас…

После этих слов Николай некоторое время шел молча. Или собираясь с мыслями, или просто испытывая терпение собеседника, который весь превратился во внимание. Захаров интуитивно ощутил, что царь намерен доверить ему нечто крайне важное.

– Нам претит такое положение вещей, когда многие серьезные люди, как в Британии, так и в нашей державе, смотрят друг на друга как на врагов. Вы очень правильно заметили, Россия – империя континентальная, Британия – морская. Спрашивается: что делить меж собою медведю и киту? Только душевнобольные или законченные негодяи пытаются утверждать, что Россия хочет овладеть Индией, возбуждая у англичан на наш счет вражду и опасения. Нам же и Афганистан-то ничем не интересен. А в Персии, полагаю, дипломаты всегда придут к разумному компромиссу. Если, конечно, с той стороны будут выставлены люди не типа лорда Керзона или лорда Сольсбери, живущих до сих пор по лекалам прошлого века.

Уходить от привычных воззрений на Россию, как антогониста, англичанам не просто. Но именно в этом ключе я рассматриваю действия короля по сближению с Францией. Это посыл и для нас. В чем, кстати, убеждает видимая заторможенность в действиях Кабинета относительно нашей стоянки крейсеров в Антивари. Конечно, ситуация сложилась не простая, ведь наряду с неким казусом в отношении японо-британского договора от 1902 года теперь в Лондоне кричат о нарушении Черногорией и нами статьи 29 Берлинского трактата. А «нерушимость трактатов» – это главный конек британской внешней политики. Особенно трактатов, написанных под их диктовку, – Николай улыбнулся в усы, – но тем не менее полагаю, что максимум давления, которое мы увидим, это закрытие для нас Суэцкого канала. На войну Лондон не пойдет.

– Я тоже не сомневаюсь в этом, ваше величество. И король, и Кабинет сейчас не хотят подтолкнуть Россию и Германию к союзу своими собственными руками.

– Однако же градус напряженности нужно снижать. Причем не только усилиями дипломатии. Поэтому, чем больше у нас в Лондоне будет связей, не только политических или дворцовых, а также деловых: взаимовыгодной торговли, больших промышленных и финансовых проектов, доверяющих друг другу влиятельных людей, – тем лучше. Вы ведь сами знаете, что в Англии общественное мнение – важнейший политический барометр…

Повторюсь: серьезное и взаимовыгодное сотрудничество с Британией для нас очень желательно. Или моя супруга не внучка королевы Виктории? – заговорщески усмехнулся Николай. – Однако этому есть не политическое или родственное, но вполне практическое объяснение. Вам, как человеку бизнеса, безусловно, ясно: нам не хочется держать все яйца в одной корзине. Тем более что французское закулисное засилье в русской промышленности и финансовой сфере начинает несколько нервировать, да и германскую беспардонность тоже приходится периодически урезонивать.

И здесь я как раз вижу роль вашей персоны выдающейся: вы оказались в нужное время в нужном месте и, кроме всего прочего, прекрасно знакомы как с английским, так и с русским взглядом на природу вещей. А если часть заработанного вами в России вы пустите, предположим, на скупку акций концерна вашего же закадычного друга сэра Альберта, мы тем более не в накладе, поскольку лично вам, как сыну милой нашему сердцу православной Греции, мы все-таки доверяем больше, чем любому другому бизнесмену-британцу.

– Спасибо, ваше величество. Вы можете совершенно и полностью располагать мною, поскольку я всегда был горячим поборником установления дружественных отношений между двумя величайшими империями на планете. Это позволит, без сомнения, сделать более безопасным весь этот погрязший в бессмысленных войнах мир.

«Врет ведь, стервец, и не краснеет. Мира он хочет! Сам спит и видит, на какой новой драке руки погреть, да как бы ее для этого удобнее организовать. Вот с чем теперь приходится высокоштильные разговоры водить. Шустрый проныра и беспринципный негодяй, начавший свой бизнес с продажи девочек с Украины, Балкан и Греции в стамбульские притоны. Скольких из них потом вышвырнули в мешках в Босфор? Ох, Вадим, Вадим…» – подумал Николай, между тем не спеша продолжая гнуть свою линию.

– Нам, Василий Васильевич, очень важно сгладить взаимное недоверие с британским истеблишментом, отнюдь не только с Букингемским дворцом, хоть мы и знаем прекрасно, кто выпестовал японского дракончика у нас на заднем дворе. Причем знаем – поименно…

Кстати, если сэр Альберт не без вашего дружеского участия и выстроил японцам их флагман – «Микасу», он может не волноваться на наш счет. Все же к господам Уильяму Ватсону-Армстронгу, его директору Эндрю Ноблу и мистеру Филиппу Ваттсу, построившим самураям почти весь их остальной флот, у нас вопросов больше, чем даже к некоторым деятелям из Кабинета или Сити. К тем, кто сейчас, после первых побед русских моряков, лихорадочно организует для япошек контрабанду броненосцев из состава Ройял Нэйви и прочие «нейтральные» гадости. Но придет время, и персональный счетец всем этим джентльменам будет предъявлен… – во взгляде царя неожиданно промелькнуло нечто, от чего даже видавший виды Захароф внутренне поежился…

– Так что не отказывайтесь. Пожалуй, мы организуем для вас особняк на первое время через подставное лицо. И телеграф установим, дабы уважаемому человеку не приходилось лишний раз мотаться по городу, как случается во время проживания в отелях. Да и вашим серьезным гостям будет где остановиться. Не под присмотром же британского посла. О секретности своей переписки не волнуйтесь. Хоть сами шифром пользуйтесь, хоть слугу для этого привезите, это ваши дела и нас не касается.

– Ваше величество столь хорошо осведомлены о моих делах, в том числе на бирже и на Востоке… Но простите мою дерзость, ведь откровенность за откровенность…

– Приходится наводить кое-какие справки, любезный Василий Васильевич. Особенно если речь идет об интересах России. Работа такая, – царь улыбнулся в усы, однако взгляд его оставался серьезным. – Так как, наше предложение принято?

– С превеликой благодарностью, ваше величество. И вы всегда можете рассчитывать на меня, как на своего самого верного подданного.

– Не сомневаюсь. А собственный уютный уголок в Петербурге вам может со временем очень даже пригодиться. Как знать, может, нам придется в гербовник еще одну фамилию вносить? То, как быстро вы в марте примчались и, практически не раздумывая о некоторых скользких обстоятельствах военного времени, дали согласие от имени Виккерса на участие в предложенных нами проектах, и то, как с ходу вы включились в их реализацию, сделало нас в моральном плане несколько… должником. Так что, облегчив нам душу, считайте это маленьким личным подарком. Варианты вам скоро предложат.

– О, вы так щедры, государь, – Захароф склонился в поклоне.

– Полноте, Василий Васильевич. Вот если нам вместе удастся реализовать все то, что задумано в будущем… Но давайте-ка теперь о насущном.

– Конечно, ваше величество.

– С нашей предыдущей встречи прошло чуть больше двух месяцев. И за это время многое изменилось. Что у нас теперь в активе? Как нам докладывают, проекты плавучих электростанций наших инженеров вполне удовлетворили, и к их постройке в Англии уже приступают.

– Совершенно верно, ваше величество. Обе самоходные морские уже в постройке. Полагаю, что уложимся с их готовностью до срока. Речные начнем строить со дня на день.

– Прекрасно. Замечательно быстро подвигается также и наш заказ на пулеметы без станков. Военные агенты телеграфируют, что все «максимы» будут готовы даже раньше плановой даты. Вы это подтверждаете?

– Определенно. Как и фрахт германского судна. Все уже подготовлено. Но должен поставить вас в известность, что часть деталей я заказал на североамериканских и австро-венгерских заводах, поскольку заказ в тысячу штук в такой сжатый срок мы бы одни не смогли осилить.

– Нет возражений, главное, чтобы не просочилась информация о конечном заказчике. Но, как можно понять, здесь проблем не будет, и соломку вы подстелили. А что по Парсонсу с его турбинами? И по оборудованию для Металлического завода?

– С Парсонсом переговоры практически завершены. Принципиально он согласен. Мы как раз окончательно проговаривали цену вопроса, когда пришел вызов от вас, государь. Но если он упрется, я могу рассчитывать на повышение стоимости лицензионного соглашения хотя бы на сто – сто пятьдесят тысяч фунтов и на три процента дополнительных роялти с каждого турбоагрегата?

– А не дороговато нашей казне встает господин Парсонс? Давайте так: на лицензионное соглашение можете добавить сто пятьдесят… И даже двести тысяч. С соответственным увеличением вашего вознаграждения. Но процент по роялти – как в первоначальном предложении. Иначе нам потом каждая турбина золотой выйдет.

– Ясно. Постараюсь его убедить. Теперь по станкам для Металлического. Основная часть, что согласовали по перечню сразу, уже заказана в Англии, Дании, САСШ и Швеции. Еще вопросы остались со швейцарцами, но уже не принципиальные – за пару месяцев срока торгуются. По оставшемуся списку – попрошу вас, ваше величество, подтолкните господ генералов и адмиралов. Я ведь сразу предупредил, что у французов ничего не закажу, а они давят. Ссылаясь на мнение самих генерал-адмирала и генерал-инспектора…

– Понятно. Вопросы с пожеланиями Алексея Александровича и с особым мнением великого князя Сергея Михайловича разрешатся быстро. Не сомневайтесь. Палки из колес мы вынем. А визиты к Сахарову и Верховскому отмените, если наметили.

– Да, государь. Но, пожалуйста, с постройкой новых цехов пусть не затягивают, станки желательно сразу ставить в монтаж по утвержденной схеме.

– Опасаетесь за сохранность при хранении?

– Ну, мы ведь в России, ваше величество… Простите великодушно, но за всем глаз да глаз. А вы с меня спросите по запуску производства.

– Уел, однако ж, царя, Василий Васильевич, – Николай рассмеялся, – не волнуйтесь: и цеха, и котельные, и электромоторная, и пакгаузы со складами – все будет выстроено в срок. А если что-то и простоит неделю-две в ящиках, охрану правильную обеспечим.

– Простите, государь, но ведь мы сразу договаривались, чтобы все на прямоту.

– Угу… Конечно. Как говорит один мой знакомый, «без обид»… А теперь о том, ради чего, собственно, вы и понадобились столь спешно. Вы в курсе, что две недели назад в Японском море британский трамп «Капштадт» взят нашим крейсером в качестве приза? Контрабанда-с.

– Н-нет… Еще нет, ваше величество… – Базиль пропустил жестокий удар по корпусу. Именно удар, не укол. Словесная дуэль закончилась, и перед сыном турецкоподданного замаячила перспектива жесткого избиения. И по правилам или нет, не ему было решать.

– Странно, должны бы уже были опубликовать… Но вы ведь в курсе, любезнейший, что за груз был у этого парохода на борту, не так ли? – добрый и внимательный взгляд царя неожиданно привел хладнокровного и минутой ранее уверенного в себе «торговца смертью» в состояние некоторого нервозного смущения, а попросту говоря, страха…

– Я не… Но, конечно… Да. Про груз его знаю, ваше величество, – наконец обреченно выдавил из себя Базиль.

– Славно… Не волнуйтесь только так, Василий Васильевич. Я не имел бы претензий ни к вам, ни к сэру Артуру, даже если бы эти его пушки дошли по назначению и через пару месяцев начали рвать в кровавые ошметки моих возлюбленных подданных… Поскольку продажу самураям этих двух «экзотических» броненосцев через третьи руки выдумали не вы. И не он. Значит, не с вас двоих и спрос. Но вот несколько интересных вопросов, связанных с этими вашими, а теперь уже нашими, пушками возникли. И нам очень желательно, чтобы вы помогли нам найти на них ответы.

– С радостью готов, ваше величество! – к Базилю мгновенно вернулись его привычная бодрость и напористость. – Я так понимаю, речь пойдет о том, где и как можно эти стволы применить для российского флота? Не так ли?

– Где их применить, мы решили. А вот как… Тут и нужна ваша помощь. Во-первых, решено десятидюймовые стволы использовать на броненосном крейсере «Кореец».

– Но на нем же только одно орудие. И в единственной башне. Да еще и предыдущей модификации вдобавок. Скорее всего, нужно будет менять станок для более мощной пушки с «Трайэмфа».

– Наши артиллеристы утверждают, что можно доработать имеющийся. А три ствола в запасе позволяют стрелять боевыми на тренировках хоть до изнеможения. Сожгут один – поставят следующий. Отсутствие еще нескольких пушек в залпе компенсируем точностью попаданий одной-единственной. Что скажете?

– Сразу не скажу ничего. И ничего не обещаю. Мне придется проконсультироваться со специалистами. Хотя теоретически не исключаю такого варианта, с доработкой лафета и накатника.

– Проконсультируйтесь, пожалуйста. И немедленно. Сегодня же. Эта задача очень и очень срочная, но, само собой, особо секретная. И вы, и завод в Шеффилде в накладе не останетесь, если потребуется изготовление новых деталей в сжатые сроки. А во-вторых, повстречайтесь с генерал-майором Бринком. Ему нужны данные по вашей 7,5-дюймовой пушке. Для доработки под них станков от нашей восьмидюймовки.

– А не быстрее ли сделать в Англии «родные» станки?

– Возможно. Но это решение уже принято.

– Ясно, государь. Через три дня ждите от меня предложения, смету и расчет времени по станку для «Корейца». А цифры и расчеты для господина Бринка я постараюсь передать ему завтра к вечеру.

– Прекрасно, любезный Василий Васильевич. Радует, что вы поняли важность для нас этого мероприятия. Приятно иметь дело с деловым человеком. И не забудьте, пожалуйста, смету ваших услуг. В заключение нашей с вами деловой беседы, как было нами обещано еще в марте, конкретизируем некоторые моменты по возможному вскоре заказу у вас с сэром Артуром большого броненосного корабля. Как нам доложили, ваши проекты новых броненосца и броненосного крейсера для японского флота утверждены их Морведом, и в июне ожидается выдача заказа верфям в Курэ и Йокосуке, не так ли?

– Но простите… А откуда это вам известно, ваше величество?! – на лице Захарофа вновь на миг отразилась буря чувств из смеси сомнения, удивления и растерянности.

– Приходится наводить справки, приходится, любезный Василий Васильевич. Я ведь вам говорил…

– Но у нас об этом осведомлены не более пяти человек, включая меня, сэра Артура и…

– А в Японии?

– Поразительно! Всегда считал азиатскую секретность непроницаемой.

– В мире есть еще много удивительного. Россия тоже на три четверти не Европа.

– Вот, значит, в чем секрет виртуозной поимки вашим флотом «Ниссина» и «Кассуги» на пороге Токийского залива! У вас просто есть информатор в самой верхушке японского флота! В их техническом управлении, скорее всего. Или даже в Бюро проектов…

– Это вы сказали, заметьте, – Николай задорно рассмеялся, после чего продолжил: – Но, поскольку достроить новые капиталшипы до конца войны самураям все равно не реально, то и здесь с нашей стороны к Виккерсу и вашим проектировщикам никаких претензий. Скорее, мы даже должны вас горячо благодарить, Василий Васильевич.

– За что же?.. Если не секрет, – Базиль был прижат к канатам и обреченно отбивался.

– Да за то, что вы убедили япошек отказаться от проекта, продвигавшегося Ваттсом и Армстронгом. От того монстрика с восемью двенадцатидюймовками в четырех линейных башнях, расположенных тандемом, по две на носу и на корме. И за то, что их идею с шестью бортовыми двенадцатидюймовыми одноорудийными башнями в проекте броненосца, который сейчас разрабатывается под вашим, так скажем, пристальным наблюдением, вы очень удачно похоронили в пользу десятидюймовок.

– Ну, положим… нет, конечно, не я лично… не совсем, но… – Базиль словно получил правый хук в челюсть и находился в нокдауне, даже слегка заикаясь, – но эта «удачность»… она в ч-чем, п-по вашему мнению?..

– Не будем вдаваться в детали и роли отдельных персоналий. Главное, что корабли по проекту Армстронга теоретически могли войти в строй в следующем году, гораздо раньше пары броненосцев-крейсеров, что они сейчас намереваются заложить. Что для нас, в случае затяжки кампании, могло бы стать крайне неприятным событием. А про удачность… она в том, что по расчетам МТК попадание под мамеринец и взрыв 12-дюймового меленитного снаряда способен сбить с катков башню главного калибра на нашем броненосце, а вот для десятидюймового это почти непосильная задача. Одним словом, с нас причитается… – Николай расплылся в обворожительной улыбке, – и мы приняли решение предоставить Виккерсу возможность участия в закрытом конкурсе проектов на новый большой корабль для российского флота. И почему-то мы думаем, что именно Виккерс окажется в нем победителем. Вероятно, с заказом головного корабля серии на верфи в Барроу.

– Благодарю вас, государь! Можете быть уверенным – мы выполним все в лучшем виде: быстро и на высочайшем качественном уровне. Кстати, по поводу вашей уверенности в скорой закладке японцами кораблей по проекту Армстронга… – крепкий боец, Захароф быстро вышел из состояния грогги, – полагаю, не раньше октября – ноября. Причин тому несколько. Это перестройка стапелей, почти полное отсутствие кранового хозяйства, завоз материалов для кораблей и станков для общих цехов. Все не столь быстро идет из-за ваших крейсеров в Средиземном и Японском море, да и деньги требуются на более «горячие» нужды…

– Даст бог, ваш прогноз оправдается. Кстати, хорошо, что про «Ниссина» с «Кассугой» напомнили. Нам ведь и для них понадобятся стволы в шесть и восемь дюймов. Поможете? Прекрасно…

Теперь по поводу проекта, который нам желательно получить от Виккерса. Нам нужен броненосец-крейсер. За основу возьмите ваш проект для японцев. Только за счет некоторого увеличения размеров вместо двух двухорудийных башен главного калибра нужно поставить трехорудийные. Бринк вам покажет их эскизы и даст примерный весовой расчет. Средняя артиллерия – пять дюймов, в казематах, естественно. Таранный шпирон не нужен. В качестве силовой установки комбинированная четырехвальная. На внешних валах турбины Парсонса, на внутренних паровые машины типа тех, что ставят на новые британские броненосные крейсера типов «Дифенс» или «Минотавр».

– Но ведь ГМШ и МТК пока не определились окончательно с заданными параметрами по проекту, а генерал-адмирал, говорят, вообще ни о чем подобном пока слышать не желает, так, может быть, нам…

– Любезный Василий Васильевич, а вы не забыли ли, что государственный строй у нас в Российской империи – самодержавная монархия?

– Нет, конечно, ваше величество.

– А нам вдруг показалось, что запамятовали… Решение принято. Бумага – приложится. По вопросам формальностей, конкурса и прочего переговорите с Оффенбергом. Он предупрежден о вашем визите. Но обо всем том, что мы здесь сегодня вдвоем обговорили, не распространяйтесь. Этого не должен знать никто. Даже королю и сэру Артуру подробности не обязательны. Нашим великим князьям – тем паче. И запомните. Хотя Александр Михайлович и рекомендовал нам настоятельно наладить бизнес именно с Виккерсом, решения здесь принимает не он. И даже не генерал-адмирал…

– Ради бога простите, ваше величество! Вы не так меня поняли, или, скорее, я скверно выразил свою мысль. Я ни в коем случае не ставил под сомнение принятые вами решения, но некоторые бюрократические особенности чиновничьего делопроизводства…

– Не тот случай, Василий Васильевич. Вы и Виккерс – это мой интерес. Персональный. И я лично контролирую весь процесс. Вам напомнить истории Митчелла или Берда?

– О, я, конечно, в курсе…

– Вот и не упускайте свой шанс. Что вы думаете, скажем, об участии в реконструкции Кронштадского и Севастопольского портов и их адмиралтейств? А также Адмиралтейского завода и Галерного островка со слиянием и акционированием обеих этих верфей?

– Это громадные проекты.

– Да. И деньги тоже громадные. Одних новых доков не менее шести. Плюс вся прочая инфраструктура… Но все равно не дороже проигранной войны, разве не так? Вы в Киле и Вильгельмсхафене давно были? А в Гамбурге?

– Осенью.

– Ну, и как вам?

– Весьма впечатлило…

– В Америке вы тоже недавно были. А знаете ли, что господин Рузвельт не так давно заявил французам? Что он встанет на сторону Японии военной силой, если Париж рискнет действенно поддержать нас.

– Нет, не знал, ваше величество.

– Теперь знайте.

– Получается, что если не сегодня, то в будущем возможны и такие сверхъестественные комбинации. И, пожалуй, цена перестраховки ниже, чем…

– Даже противоестественные, я бы сказал. Надеюсь, мы поняли друг друга, любезный Василий Васильевич. Ну что же, нас зовут. Пойдемте к детям, похоже, для нас что-то забавное затевают. Вы давно не были в домашнем театре?

Глава 8

Из западни

Порт-Артур,

июнь – июль 1904 года

Поздним вечером 9 июня к двери в кабинет вице-адмирала Макарова осторожно подошел флаг-офицер командующего лейтенант Михаил Александрович Кедров. Осторожно потому, что не только время было уже к полуночи, но и сам Степан Осипович был, мягко выражаясь, не в духе. Часа полтора как закончилось очередное бурное совещание с портовым начальством, кораблестроителями и офицерами штаба. Увы, ни Линдебек, ни Кутейников, ни Вешкурцев ничего утешительного по поводу перспективы скорого избавления эскадры от блокировавшей проход в гавань туши японского броненосного раритета пока не предложили.

Обследования корабля водолазами подтвердили худшие опасения – бортовые отсеки на протяжении почти двух третей длины корпуса были забетонированы, а клинкеты и вентили клапанов затопления повреждены так, что любые попытки их закрытия в штатном режиме исключались. За прошедший месяц все тяжести, которые можно было снять с броненосца, были уже на берегу, сейчас водолазы с помощью взрывов пытались обеспечить возможность извлечения деталей машины и котлов. Однако все до сих пор предложенные и рассмотренные способы окончательного извлечения «Фусо» упирались в необходимость потратить на это еще месяца три-четыре, которых у артурской эскадры просто не было.

Степан Осипович прекрасно понимал: то, что случилось в итоге третьей атаки японских брандеров – это практически катастрофа. Да и итоги ночного боя у Бидзыво не выглядели утешительно. Так, лишь временная отсрочка приговора. А еще «Диана» и «Бобр»… Царствие небесное всем погибшим… Надо было все-таки ограничиться массированной минной атакой, поддержанной «Новиком» и «Аскольдом». Теперь же, получив неожиданный урок во время ночной вылазки наших крейсеров, впредь Того подобного уже не допустит. Стянув к Бидзыво свои главные силы, он обеспечит за эти месяцы и подвоз мощных армейских резервов и осадных гаубиц. Первые постараются отжать защитников перешейка к крепости, а вторые после этого в несколько дней безжалостно перетопят наши запертые в гавани корабли.

У Руднева, пусть и с вступлением в строй обоих «итальянцев», маловато силенок для прямого противостояния с Камимурой, так что помешать доставке новых солдат и орудий для армии генерала Оку он не сможет. И, скорее всего, Всеволод Федорович был прав, когда на совещании в Мукдене попросил у Макарова и Алексеева отдать ему на усиление «Баян». Ведь не рискнул Того в марте десантировать армейцев, когда Руднев неожиданно вывел в море четыре своих лучших броненосных крейсера. А зная, что у него их целых шесть, вообще бы побоялся в Бидзыво высаживать армию Оку? Эх, всего наперед не угадаешь…

Но ведь в тех условиях идея не усиливать владивостокцев, а, наоборот, забрать у них «Богатыря» и оба трофейных броненосных крейсера по завершении ими боевой подготовки, выглядела предпочтительнее! Перехватить прорыв этих трех быстроходных кораблей в Артур у японцев вряд ли бы получилось. После этого артурская эскадра могла бы помериться силами со всем Соединенным флотом, а тем временем трио «больших фрегатов» и «Варяг», действуя каждый в паре со вспомогательным крейсером-угольщиком, способны были парализовать торговлю неприятеля, оперируя у восточного побережья Японии. К сожалению, план этот не учитывал только одного – успеха японской заградительной операции.

Конечно, «Баяна» можно было бы отправить во Владивосток и сейчас. Но, во-первых, Вирен попортил-таки себе борт, протискиваясь мимо затонувшего «Фусо» при возвращении от Бидзыво, чем обеспечил своему кораблю пару недель ремонта. А во-вторых, остаться без единственного броненосного корабля, способного входить и выходить из Артура, Макаров просто не мог себе позволить. Одним словом, Степану Осиповичу было от чего психануть. И ведь, по большому счету, виноват-то во многом сам, что греха таить.

А тут еще «приятные» новости о балтийских подкреплениях: англичане закрыли Суэц, а французы мило присоединились к ним с этими «жесткими» 24 часами. Как теперь будут выкручиваться находящийся в Средиземке Безобразов и идущий на соединение с ним Беклемишев, пока не понятно. Вирениус с Егорьевым вынуждены из Ван-Фонга уйти. Им теперь даже советом не поможешь. У первого впереди прорыв к Владивостоку вокруг Японии, у второго – крейсерство у микадо на «заднем дворе». О долгожданном ударе армии Куропаткина для деблокады крепости тоже нет никаких известий…

Одно к одному: не понос, так золотуха, как говорится.

* * *

Отпустив инженеров в очередной раз подумать до утра, командующий засел за расчеты еще одного варианта – подрыва скального грунта в проходе и последующего расширения его землечерпалками. Напряжение потихоньку спадало, уступая место усталости. Два черновика расчетов отправились в корзину для бумаг. Наконец можно было подводить итог: цифры не радовали. Как по затратам взрывчатки, так и по времени. Опять маячат те же самые месяца три-четыре. Непозволительно много. А что если… И в этот момент в дверь постучали:

– Степан Осипович! Простите, ради бога, что беспокою, но здесь к вам настоятельно просится лейтенант Балк. Он только что прибыл с перешейка.

– Василий Александрович?

– Так точно, Степан Осипович. Он самый.

– Проси, проси… Здравствуйте, Василий Александрович! Здравствуйте, дорогой! Ну-ка, дайте-ка я на вас сначала погляжу поближе, а то после рассказов великого князя Михаила Александровича я почти что уверовал – во флоте русском служит кто-то из эпических титанов древнегреческих! – приветствовал козырнувшего и замершего по стойке смирно почти в дверях Балка вице-адмирал. Выйдя к нему из-за стола и тепло пожав руку, Макаров внимательно оглядел несколько удивленного таким приемом Василия. А затем с улыбкой продолжил, поводя обшлагом кителя по краю стола:

– Да-с… А вы, однако, вроде бы из обычного теста сделаны. Замечательно! Слава богу, что такие офицеры у нас подросли… Да не смущайтесь, молодой человек, не смущайтесь. Присаживайтесь-ка поближе… Значит, прямо с поезда, с перешейка… И Кедров, конечно, стращал, что адмирал сердитый и всех подряд разносит? – в глазах Степана Осиповича зажглась лукавая хитринка. – А и правильно сделали, что сразу зашли! Ведь по делу же? Мне Михаил Александрович рассказал, что Всеволод Федорович поручил вам кое-какие идейки мне про брандер этот передать. А это тот вопрос, который нам откладывать на потом никак нельзя. Но задержка ваша у Цзиньчжоу вполне извинительна… Кстати, наши артиллеристы и из дивизии генерала Кондратенко, охотники, к вам туда уже подошли? Вот и славно. Но перед тем, как вы мне доложите, что контр-адмирал Руднев предлагает нового по сравнению с идеями Кутейникова, Вешкурцева, Щеглова, Свирского и остальных всех наших инженеров… – сделав ударение на букве «о», с улыбкой продолжал Макаров, – хочу сначала предложить вам с дороги перекусить чем бог послал, я тоже пока что не ужинал. Вернее, не обедал… Так что совместим приятное с полезным. Не откажетесь со мной потрапезничать, Василий Александрович? Вот и ладно. И, пожалуй, от коньячка – понемногу – не откажетесь, верно? Вижу же – устали. Да и мне, честное слово, сейчас грамм сто не помешают. День совсем безумный выдался. Считайте себя сегодня моим гостем, хорошо? Ночь на дворе, так что без чинов и прочего, договорились?

Степан Осипович заговорщически прищурился и, достав откуда-то непочатую бутылку «Шустовского», пододвинул на середину стола. Пока Василий, изрядно удивленный столь неформальным приемом, соображал, что бы это значило – все же он имел дело с адмиралом, а не с Петровичем, и вот так, запросто, чокаться со ЗДЕШНИМ адмиралом – это все равно что пить с командармом из ТОЙ жизни, – Макаров успел извлечь из правой тумбочки стола маленькие граненые стаканчики и вазочку с монпансье.

– Стало быть, давайте за наше знакомство, Василий Александрович… Закусывайте, закусывайте. Мы сейчас Михаила Александровича попросим, он нам еще чего-нибудь вкусненького принесет. И хлебушка ржаного обязательно.

Заглянувший на вызов адмирала Кедров понимающе кивнул и выскользнул за дверь…

– Так, значит, ваш список грехов перед японцами теперь еще и сухопутной викторией обогатился? – с приветливой хитринкой в глазах улыбнулся Василию Макаров. – Мне великий князь в подробностях все про эти дела поведал. И, конечно, то, что с вами в Артур прибыл образ Святой – дело великое. Эх, чуток бы только пораньше, – Макаров вздохнул, перекрестился, и Балк последовал его примеру. – Да поможет нам, грешным, Царица небесная!

А ведь у меня к вам немало вопросов скопилось, знаете ли! Хотя, глядя на вас, про то, как удумали броненосные крейсера абордировать, спрашивать не буду. После Чемульпо, да еще с задором, с удалью… Молодцы, одним словом. Но вот идея с этим бронепоездом… С бронепоездами… Это ваша все же или Всеволод Федорович самолично задумал такое, а?

– На первенство не претендуем. Мы только учли английский опыт применимо к нашим владивостокским возможностям, Степан Осипович. На нашем месте любой бы…

– Ага… Любой бы… Нет, сынок. Не любой. Ох, не любой! Дай-ка я тебя расцелую, голубчик ты мой! Ведь вы же с великим князем этим перешейком и крепость, и флот спасли! И то, что он сподобился вытребовать к вам на «борт» офицеров, что от нас в бурскую войну добровольцами воевали, очень правильно. Сам ли сподобился государь наследник или подсказали? Ну, прекрасно, стало быть, не теряется на войне наш будущий самодержец… Спасибо вам всем. И поклон земной. Ну, да за нами и царем не пропадет…

Адмирал почти неслышно вздохнул и продолжил:

– Слава богу, что вы успели. Я ведь, глядя на то, как наши сухопутные воевать начали, уже готовить начал приказ о немедленном снятии части команд с судов эскадры на подмогу местному воинству. Чует мое сердце, с такими генералами, как Фок со Стесселем, мы много не навоюем… Это же надо! Иметь два свежих полка, один в пяти верстах всего, и вместо того, чтобы выручать Третьякова… Да… А потом сутки искали его. Фока этого. И ведь все как с гуся вода! Ох, зла не хватает!

Кстати, Василий Александрович, и где это вы так лихо драться научились, а? – вдруг вновь просветлев лицом, ошарашил Василия очередным вопросом адмирал. – И с оружием управляться? Я, признаться, не очень-то во все эти россказни молодежи про вас верил. Но когда уж и сам наследник престола подтвердил, да еще кое-что новенькое порассказал, пришлось. Ну-ну! Не смущайтесь, мне теперь про вас все знать хочется!

Макаров рассмеялся, жестом руки остановил дернувшегося было Балка и сам вновь наполнил стаканчики до половины…

– Степан Осипович, говорят, что у меня это наследственное. Прадед рубака, драчун и дуэлянт был. Отец говорил, что я еще в младенчестве, двух недель от роду, няньке нос до крови разбил. Стыдно, конечно, но сам не помню… Родители разрешали мне некоторые вольности. С кем гулять, с кем дружить – особо не ограничивали. От общества сверстников не ограждали, считая, что детство есть время без сословных условностей. Поэтому первые синяки и шишки я довольно рано заработал.

Но есть и специфика, конечно. У деда была книжица потрепанная, на французском. Без названия даже, потому что обложки, первых и последних страниц не было у нее. Записи одного французского путешественника по Кохинхине. Он долго жил в одном местном монастыре и даже учился их умениям самообороны без оружия. В диких местах, сами понимаете, это важно… Она моя первая книга по французскому и оказалась. Так вот, уча иностранный язык, изучал попутно и приемы схватки без оружия. Наверно, отсюда и интерес родился. Потом все, что попадалось на эту тему, впитывал уже как губка, запоем… И что уж греха таить, благодаря некоторым особенностям характера, быстро проверял на практике… Ну, и тренировка регулярная, конечно. Тело должно работать на рефлексах. Мышцы и суставы необходимо регулярно и правильно нагружать. Минут сорок в день – это самый минимум. Без этого никак.

– Ну, мой дорогой, тогда за ваш характер еще по одной! И за отца с дедом! – Макаров, улыбнувшись, поднял свой стаканчик, после чего продолжил: – А вы как свою особую роту, ту, что на Хамамацу водили, по этим же принципам тренируете или просто отобрали народ позадиристее?

– Степан Осипович, я ведь на эту тему как раз хотел предложить вам…

– Знаю. Мне Руднев телеграфировал, когда вы еще в тылу у Оку были. Тут и обсуждать нечего, друг мой, считайте, что я на вашей стороне всецело. Готовьте предложения по морской пехоте и этим вашим специальным частям. Я прочитаю, да и подумаем, как людей подобрать, как все ускорить и правильно оформить… Пока нас всех тут не перетопили, как слепых котят в ведре… – Макаров вдруг помрачнел и тяжело вздохнул: – Мы вот сами-то здесь опростоволосились. Сидим теперь и всем флотом с крепостью удумываем, как эту кость железную из глотки вытащить. Но и японцы молодцы, надо отдать им должное… Будь он трижды неладен этот их «Фусо»! И мал ведь кораблик, но как бы все ваши геройства напрасными не оказались. Без флота их у Нангалина не удержать. Высадят еще дивизий пять, а то и поболее, и не выстоять вам, даже если все, что у Фока и Кондратенко есть, на перешеек двинем, даже если с кораблей часть народа снимем. Задавят числом. А на то, что Куропаткин ударит, уж и надеяться перестал. Они там, в Ляояне да Мукдене, не верят, что мы крепость удержим. По секрету говорю… Короче, никто из этой клетки нас не вытащит, кроме нас самих. А получается пока из рук вон плохо…

– Степан Осипович, извините, что перебиваю, но можно я сразу доложу свое поручение от Всеволода Федоровича, в том числе и касаемо этого японского утопленника? Этот момент контр-адмирал Руднев счел особо секретным, поэтому телеграфу доверить не мог. Расскажу вам все сразу, чтоб не забыть ничего. Но сначала вот… Всеволод Федорович вам бумаги кое-какие передал. Простите – помялись, но обстоятельства доставки этой корреспонденции, – освоившийся уже Балк чуть усмехнулся, – были немного хлопотными…

* * *

Помимо надлежащих письменных рекомендаций от Руднева пропахший потом, дымом и машинным маслом поздний гость привез эскиз проекта расчистки фарватера. И плюсом к тому – устное предложение провести совместную операцию артурской и владивостокской эскадр. Идея неожиданного одновременного удара по японцам с двух сторон выглядела столь заманчиво, что, не дожидаясь результатов расчистки фарватера, Степан Осипович в личном порядке, не издавая письменного распоряжения, утром следующего дня приказал командирам запертых во внутреннем бассейне броненосцев форсировать чистку котлов и ремонт машин.

Сам же рудневский проект работ на фарватере нашёл в лице вице-адмирала не просто квалифицированного и заинтересованного слушателя: в ходе своей службы на Балтике он был посвящён в подробности эпопеи по подъёму «Гангута». И хотя главная задача – возвращение броненосца из царства Нептуна – в тот раз не была решена, в ходе самой операции была продемонстрирована способность тысячетонной баржи в прилив поворачивать и перемещать по дну шеститысячетонный броненосец. Макаров даже в сердцах хлопнул себя по лбу, как только взглянул на чертеж! Такой вариант ни ему, ни кронштадским инженерам в голову почему-то не пришел.

«Да, видать, и на старуху бывает проруха. Или что? Не дай бог, и вправду старею?» – невесело отметил про себя Макаров. Однако главным было то, что ребус по имени «Фусо», похоже, переставал быть неразрешимым. Пока что на бумаге, дело – за работой!

На следующий день лейтенанту Балку были временно подчинены почти все водолазы эскадры с кавторангом Колбасьевым и лейтенантом Яновичем во главе, а также их коллеги с портовой спасательной станции вместе с ее начальником – капитаном по адмиралтейству Генрихом Горстом. Ни заводной одессит Колбасьев, ни педантично-скрупулезный остзеец Горст по поводу такого подчинения младшему по чину не возмущались. Во-первых, приказ Макарова. А во-вторых, война. А у нее, как известно, свои законы целесообразности. Уровень же специальных знаний Балка поразил артурских офицеров с самой первой беседы о том, что им вместе предстоит сделать.

Импровизированная судоподъёмная бригада с большей частью своего хозяйства разместилась на борту госпитальной «Монголии», поскольку водолазам вполне могла понадобиться медицинская помощь, да и усиленное горячее питание плюс полноценный отдых были необходимы не меньше.

В распоряжение «отряда подводных работ особого назначения» Макаров передал и еще один, не менее комфортный в мирное время грузопассажирский пароход, ставший по мобилизации вспомогательным крейсером «Ангара». Он отличался от крейсеров специальной постройки объёмом бункеров и вместимостью трюмов. Из-за чего при надлежащей разгрузке проходил мимо борта «Фусо» даже в полный отлив.

В плане работ «Ангаре» была отведена та же роль, что и безвестной барже на Балтике – быть понтоном, перекатывающим в прилив утопленный броненосец. С той лишь разницей, что «Ангара» по водоизмещению была в десять раз крупнее баржи, а «Фусо» вдвое меньше «Гангута». И хотя упакованный в ящики «Фусо» «Ангара» с лёгкостью разместила бы в своих трюмах, все же предосторожности ради мастеровые-балтийцы в соответствии с расчетом инженеров укрепили связи силовых элементов её верхней палубы и пиллерсы под ней.

Для начала под чутким руководством Балка (минно-взрывной курс спецназовца-диверсанта ГРУ был сдан им с оценкой «хорошо») водолазы растянули по дну вдоль борта лежащего с небольшим креном «Фусо» шланг с динамитом, аккуратно выведя на берег тщательно заизолированные провода. Теперь оставалось только сделать маленькое «бум».

В момент наивысшего прилива, под скептическими взглядами Стесселя и его свиты, которым исхитрившийся влезть в доверие к самому наследнику престола молодой выскочка активно не нравился, Василий мысленно выматерился вместо молитвы и, с благословения Макарова, провернул рукоятку взрывной машинки. Стекла дребезжали по всему городу минуты три…

Пара сотен килограммов взрывчатки никак не могла выбросить из воды, разорвать или хотя бы сдвинуть с фарватера четыре с лишним тысячи тонн забетонированного металлолома. Но правильным образом расположенные и прижатые к борту корабля начиненные динамитом шланги должны были при взрыве вскрыть старый броненосец, как консервный нож банку с тушенкой. И не столь важно, что при этом начисто снесло несколько плит броневого пояса «Фусо». Главное, что теперь в разорванном борту обнажились шпангоуты, за которые можно было цеплять стальные тросы и цепи.

После обследования результатов взрыва водолазы разочарованно протянули, что если и дальше так пойдет, то на все про все нужно не менее четырех месяцев. Что уже приближалось к вердикту Кутейникова, который изначально предлагал поднимать брандер понтонами целиком. Однако, когда пыль от отъезжающей коляски раздосадованного Стесселя и его ядовито шушукающейся кавалькады рассеялась, старшина смены водолазов, плечистый унтер с «Цесаревича» Тихомиров «поправился», растянув губы в белозубой улыбке. Теперь по его бодрому докладу выходило, что разблокировать гавань можно в течение трех-четырех недель. В связи с чем последовали объяснения Василия удивленному Макарову, что всей этой толпе больших сухопутных начальников знать о точном сроке разблокирования фарватера вредно. За что Балк получил по спине могучий хлопок от двоюродного брата, чуть не сбивший его с ног, и пока устную благодарность от Макарова. Отвязавшись от обеда в его честь, Василий заработал очередной одобрительно-оценивающий взгляд адмирала, после чего рванул в госпиталь проведать бедолагу Ветлицкого. А флаг-офицер командующего лейтенант Дукельский – готовить на Балка наградной приказ. Вторую степень Станислава с мечами за три месяца сокращения срока заточения эскадры командующий посчитал вполне уместной.

* * *

Из госпиталя герой дня планировал отправиться на «Монголию» и проследить лично за подготовкой к кантовке «Фусо», однако в храме Гиппократа его ожидала совершенно непредвиденная задержка.

Госпитали в России всегда были магнитом для молодых девиц из хороших семей. Ну где еще уместно искать себе партию приличной девушке, если не среди героев, проливших кровь за отчизну? А уж молодой красавец-поручик со знаменитого на весь Порт-Артур бронепоезда, на котором в осажденную крепость как рыцарь на белом коне с чудотворной иконой в руках прорвался на помощь подданным сам наследник престола!

В общем, такого обилия женского внимания поручик Ветлицкий не испытывал никогда и от полной безысходности ситуации уверенно шел на поправку. Никакие объяснения, что сам он был приписан к бронепоезду «Алеша Попович», который прикрывал отход, тогда как товарищ великий князь был за четыре версты, на головном «Добрыне Никитиче», не могли прервать просьбы описать геройские подвиги его высочества. «А почему поручик называет великого князя своим товарищем?» – мгновенно следовала пулеметная очередь следующего вопроса. Поэтому, когда в дверь палаты, прорвав осадные боевые порядки девиц, ввалился Василий Балк, Ветлицкий встретил его как избавителя.

Кольцо прелестных надушенных головок, мгновенно оставив Ветлицкого, сомкнулось вокруг Балка, у которого почему-то сразу всплыла в голове забавная картинка. Однажды на охоте в тайге он, отстав от товарищей, был окружен стаей волков, те тоже перемещались слаженно, быстро, но без лишней суеты…

Мотнув головой, чтобы отогнать столь странную ассоциацию, Балк принялся куртуазно раздавать комплименты и давать уклончивые и подобающие ответы на заданные с придыханием вопросы. В отличие от помолвленного, трепетно любящего свою невесту, да еще и раненого Ветлицкого, Балк оказался совсем не прочь в легкую пофлиртовать и наслаждался приятным обществом.

– Лейтенант, но почему вы не остались во Владивостоке, на «Варяге»? Это ведь самый героический корабль флота? – раздался очередной вопрос из щебечущей стайки поклонниц.

– Мне скучно, бес! – как бывало в своем времени и уже случалось в этом, во Владике, ответил на подобный вопрос Балк. Но внезапно стандартное течение беседы, а после такого признания обычно следовали восхищенные вздохи женской половины слушателей и можно было подсекать подходящую дичь, было нарушено.

Из дальнего угла палаты, где в горячечном забытье лежал позабытый всеми мичман с «Баяна», раненный еще во время ночного рейда на японские транспорты, раздался негромкий, чуть насмешливый девичий голос. Поившая мичмана медичка, до сих пор не обращавшая на происходящее никакого внимания, внезапно решила поучаствовать в беседе:

Что делать, Фауст?

Таков положен вам предел,

Его ж никто не преступает.

Вся тварь разумная скучает:

Иной от лени, тот от дел;

Кто верит, кто утратил веру;

Тот насладиться не успел,

Тот насладился через меру.

И всяк зевает, да живет —

И всех вас гроб, зевая, ждет.

Зевай и ты…[28]

– Сухая шутка, – машинально пробормотал себе под нос пораженный Балк и, довольно невежливо отодвинув с дороги обступивших его девиц, направился к декламатору.

Из угла на него из-под платка и копны кое-как уложенных рыжих волос смотрела пара голубых, нет, синих, нет – ярко-васильковых глаз…

И герой войны, взявший на абордаж броненосный крейсер, подорвавший в Японии мост, построивший бронепоезд и прорвавший на нем кольцо вражеского окружения крепости, почти разблокировавший гавань Порт-Артура, лейтенант, обласканный вниманием двух адмиралов, наперсник самого наследника престола, был поражен в самое сердце и тонул, тонул в этих глазах…

* * *

Утром следующего дня в газете «Новый край» был дан комментарий, что сила взрыва японского брандера была намеренно ограничена соображениями безопасности горожан и кораблей. И что для полного дробления «Фусо» на куски потребуется ещё минимум сорок-пятьдесят таких подрывов. Читатели были благодарны газете за ее всегдашнюю оперативность и правдивость: обыватели радовались за свои сохраненные в целости стекла, японская резидентура – за незыблемость трехмесячного сидения артурской эскадры под замком…

И как только осел или был вынесен отливом поднятый взрывом ил, водолазы стали крепить тросы к обнажённым взрывом шпангоутам японского «утопленника». Будучи перепущенными через верхнюю палубу «Ангары», тросы и удлиняющие их цепи были заведены на сваи, вбитые в грунт Тигрового Хвоста. В отлив на крейсер доставили пятьсот тонн угля в мешках, натянув все тросы. И с первым приливом японская груда железа и бетона накренилась и сдвинулась с места…

Выждав момент, водолазы растянули вдоль показавшегося из грунта днища броненосца следующий шланг с динамитом. Город услышал очередное раскатистое «бум».

Пожелавший присутствовать при этом событии генерал Фок, не замеченный в свите Стесселя на первом подрыве, неосторожно высказался об «очередной неудачной затее моряков». После чего получил от Макарова весьма резкую отповедь, суть которой сводилась к необходимости организации противодесантной обороны полуострова и обязанности Фока поднять квалификацию армейских наблюдателей, чтобы те не путали миноносец с крейсером, а русскую канонерку с японской. И еще, что великий князь Михаил Александрович…

Но тут, нацепив на себя маску холодной учтивости, генерал-лейтенант благоразумно и весьма быстро откланялся, не ожидая продолжения эскапад распалявшегося Степана Осиповича. Ретирада Фока в сторону поджидавшей его пролетки сопровождалась злорадным хихиканьем собравшихся морских офицеров, грозящим перерасти в откровенное ржание.

Наблюдавшему ситуацию Балку подумалось, что ТВКМ, похоже, заработал авторитет и на флоте, пусть в том числе и ценой «бития носа» (ведь и верно – кому докажешь?) одного конкретного представителя армейского генералитета…

Три следующих дня водолазы крепили к японскому брандеру новый комплект тросов, на этот раз уже цепляя их за килевую балку практически лежащего на борту корабля. Затем эти тросы натянули, и вслед за окончательной разгрузкой «Ангары» от угля и котловой воды очередной прилив позволил откантовать «Фусо» – ни много ни мало, а аж на двенадцать метров от его первоначального положения! Еще одно повторение, и этого станет вполне достаточно для свободного прохода броненосцев в большую воду. Хотя теоретически это можно было сделать уже сейчас, но для всех непосвященных фарватер всё ещё был закрыт, так как существовала опасность навала на искореженные останки брандера.

И вот, наконец, был пущен в ход третий шланг с динамитом, а когда вода успокоилась, на едва торчащий над водой изуродованный борт «Фусо» были запущены несколько десятков китайцев с молотками и зубилами. Для сторонних наблюдателей, а среди них были и весьма заинтересованные лица с азиатской внешностью, это был ярчайший жест несостоятельности всей прежней затеи с взрывами – зубилом хоть и медленнее, но надёжней.

Посвящённые же натягивали тросы для решающего рывка, призванного окончательно расчистить фарватер для возможности его полноценного использования даже в отлив.

* * *

К концу первой недели водолазных работ о том, что разделаться с «Фусо» решил весьма популярный в кругах молодых офицеров сорвиголова с «Варяга», знал уже весь Артур. Способствовали этому и регулярные вечерние посиделки, которые Василий после очередного дня подводной борьбы с «Фусо», на пару со своим двоюродным братом, отличившимся со своими «силачами» еще во время ночного поединка по «сумо надводному» с тем же самым супостатом, регулярно устраивали. Общество собиралось обычно или в кафешантане на «Этажерке», или в ресторане «Звездочка», примыкавшем к полупустому в связи с военным временем зданию гражданского управления Порт-Артура.

Эти «Этажерочные ассамблеи» отличались удивительной демократичностью, о чем прямо и говорилось в шутейном уставе сих мероприятий, по большей части бессовестно содранном с известного Петровского указа. Балк-младший сразу поставил дело так, что за столом были равны все: и моряки, и армейцы.

Вскоре это «культурное мероприятие» сделалось духовно-энергетическим центром для всех молодых «офицеров военного времени» крепости и эскадры. Во многом благодаря неуемной энергии, приветливости и бездонному фольклорному кладезю в виде анекдотов и песен, щедро источаемых означенным Балком на окружающих, а также его истинному воинскому обаянию.

Но не только молодежь тянуло в эту шумную компанию. Покинув общество «больших начальников», обычно собиравшихся в центральном ресторане «Саратов», в этот заводной и веселый «клуб» перекочевали полковники Ирман, Семенов, Мехмандаров и некоторые из их офицеров, заглянувшие к Балкам «на огонек» первый раз из простого любопытства – взглянуть на моряка, рискнувшего пойти в бой на «сухопутном крейсере».

Здесь же предпочитал «долечиваться» полковник Третьяков, утекавший из госпиталя на Этажерку сразу после вечерней перевязки. Регулярно наведывались сюда крепостные артиллеристы Гобято, Шихлинский и Коровин с Электрического утеса, поручик Люпов с Золотой горы.

Запомнился многим своим горячим спором с Балком о перспективах и формах полевой фортификации подполковник Рашевский, ближайший помощник и друг генерала Романа Исидоровича Кондратенко.

Ну и, естественно, моряки. Частыми гостями ассамблей стали командир «Манджура» Кроун, старший офицер «Победы» Герасимов, кавторанг Лутонин с «Полтавы». Активную лепту в дебаты вносили кавторанги Васильев, Русин, Шульц и Лебедев 2-й, лейтенанты Коссинский, Кнорринг, Подгурский, Тырков и Бестужев-Рюмин. В свободные часы забегали «на огонек» флаг-офицеры Макарова Дукельский, Кедров, Бурачек и Шмидт.

«Прописались» у Балков и почти все получавшие разрешение к сходу на берег каюткомпанейские с «Новика», несколько раз заявлявшиеся во главе со своим отважным командиром Николаем Оттовичем Эссеном. Регулярно видели здесь командира «Гайдамака» Иванова 6-го, а также многих из командиров «своры легавых» – артурских миноносцев. И, конечно же, «балковские крабы» – Колбасьев, Горст и Янович, куда без них…

На то же, что иногда там шумели, а порой даже постреливали на заднем дворе, и Гантимуров и Микеладзе закрывали глаза, поскольку, как и за фон Эссеном, за лейтенантом Василием Балком уже прочно закрепился имидж макаровского протеже. И не удивительно, ведь «беспокойный адмирал» лично предоставил означенному лейтенанту особые полномочия при проведении работ на «Фусо», вплоть до отдачи прямых распоряжений начальнику порта и мастерских! Сие беспрецедентное решение, шутка ли – лейтенант указывает контр-адмиралу, Макаров откомментировал штабным и Григоровичу коротко и просто: «Времени у него нет, господа, копаясь на этом „Фусо” треклятом, по инстанциям с бумажками туда-сюда бегать. Что скажет, считайте, я так и приказал!» Вторая часть фразы Макарова моментально стала достоянием артурского общества…

Была, кстати, у «балковских вечеров» еще одна особенность, позволившая посвященным сделать вывод о том, что адмирал Макаров не только был прекрасно осведомлен о формах досуга наиболее активной части своего офицерства, но и негласно тому потворствовал.

Действительно ли существовал его устный приказ отправлять с кораблей эскадры не абы как, а по графику, десяток наиболее шустрых и боевых матросов с парой таких же бравых унтеров по вечерам менять прислугу в заведении и прислуживать господам офицерам, попутно присматривая за чужими и скоренько их выпроваживая, доподлинно не известно. Но в итоге лишние уши так и не услышали практически ничего из того, что говорилось, шепталось или выкрикивалось за этим столом. А из нижних чинов, что трудились вечерами в указанном заведении, больше половины оказались потом в числе двухсот добровольцев, что были внесены Балком в списки довольствия первых двух рот морского спецназа…

Очевидный душевный подъем в среде деятельной части офицерства Порт-Артура, наметившийся с появлением в крепости полулегендарной фигуры «первого абордажника флота», конечно же, был замечен и женской половиной крепостного общества, как без этого…

Но, увы, в большинстве женских сердец той же возрастной категории поселились лишь грусть и ревность. Виной всему была эта рыжеволосая стервочка Гаршина, которая каким-то непостижимым образом сумела приворожить к себе героя с «Варяга», причем чуть ли не в первый же день его появления в городе! И теперь кроме нее, своих офицеров-собутыльников и этого проклятого японского металлолома под Тигровым Хвостом Василий Балк не видел ничего в упор. И никого…

Некоторым слабым утешением служило то, что, похоже, больше всего внимания он уделял все-таки металлолому…

Из книги воспоминаний о событиях Русско-японской войны

контр-адмирала К. М. Измайлова «Броненосцы идут на Восток»

СПб.: Маяк, 1927

Известие о начале войны с Японией наш «Наварин» встретил в Либаве. В состоянии, совершенно не отвечающем боевому своему предназначению. Вся артиллерия броненосца, за исключением мелкокалиберной, была с корабля снята, отправлена в завод, а по поводу шестидюймовок ходил упорный слух о грядущей замене их на современные, системы Кане, с длиною ствола 45 калибров.

В первых числах февраля, учитывая общее состояние дел, а также то, что теперь в Кронштадте и Питере кинутся, конечно же, достраивать новые броненосцы и крейсера, и до нас руки, скорее всего, скоро не дойдут, Бруно Карлович разрешил мне съездить проведать прихварывающего брата.

Каково же было мое удивление, когда буквально на второй день пребывания в Николаеве меня нашла телеграмма с предписанием немедленно вернуться на броненосец. Простившись с родными и братом, с последним, как оказалось, уже навсегда, я поспешил на вокзал и уже вечером обосновался в вагоне курьерского поезда.

Дорога была довольно утомительной, да и газетные известия, приходившие с Дальнего Востока, радостными назвать было трудно. Мало того что нападения японцев, похоже, никто не ждал, так еще и встретили, судя по всему, во всеоружии нашей обычной бестолковщины: ведь это надо же было держать в Артуре эскадру на внешнем рейде без противоторпедных сетей, а в Чемульпо кроме канонерки пригнать еще и крейсер 1-го ранга! Почему? Зачем?

А как началось – кинулись минировать Талиеван. И со спешки или просто по глупости два корабля наши подорвались. По всему судя, на своих же минах… И вот, закономерный итог первых дней войны: два лучших броненосца едва не погибли, один крейсер подбит, два утоплены, а до кучи к ним минный транспорт и канонерка. Случайность, скажете вы? А может быть, печальная система? И далеко примеры искать было не надо.

Оказавшиеся моими попутчиками инженеры-судостроители с Николаевского завода, командированные начальством в Кронштадт, как выяснилось, даже не были информированы, для чего их туда затребовали и надолго ли. Мелочь, казалось бы, но нет – очередной штришок в общей нашей безалаберности. Всегда так: гром не грянет – не перекрестимся.

А то, что и японцы лишились двух их крейсеров, нужно целиком отнести на героизм экипажей наших «Варяга» и «Корейца», для которых славное дело у Чемульпо, увы, также стало последним (в тот момент о том, что «Варяг» уцелел, мы еще не знали).

Одолеваемый такими невеселыми мыслями, почти четверо суток я провел в поездах, обдумывая смысл моего срочного вызова на корабль. Выйдя под мокрый снег с либавского вокзала, я полагал, что сейчас все разрешится, но… Железнодорожные мытарства окончились неожиданным конфузом, когда я, обшарив взглядом акваторию порта, на месте «Наварина» ничего, кроме мелкого ледяного крошева в черной воде, не увидел. Вскоре выяснилось, что в Питере, похоже, проснулись и прочитали нашу дефектную ведомость из восьмидесяти одного пункта. Пришел «Ермак» и буквально накануне моего прибытия увел «Наварина», да и не только его, в Кронштадт.

Ледовая обстановка в заливе была благоприятная, аварий в пути ни у ледокола, ни у броненосцев и крейсера, а с «Навариным» шли еще «Николай» и «Азов», не приключилось, но все одно по сухому пути я успел в столицу раньше и встречал своих уже в Кронштадте. «Наварин» пришел под контр-адмиральским флагом: корабль наш был определен флагманом спешно формирующегося отдельного отряда кораблей и судов второй эскадры Тихого океана.

Итак, все решено. Идем на войну…

Наш броненосец сразу же по приходе буксирами поставили к стенке под 20-тонный кран. Мое недоумение по этому поводу Бруно Карлович воспринял со свойственным ему юмором, с улыбкой поинтересовавшись моим мнением, за сколько дней можно снять всю броню батареи и бортовую нижнего каземата, если мастеровые будут работать у нас круглосуточно… Отшутиться в ответ не получилось: до меня дошло, что командир говорит абсолютно серьезно. Честно говоря, стало не до смеха. Но я так и остался стоять какое-то время с глупейшей улыбкой на физиономии, чем и вызвал веселый гогот окружающих…

Командовал отрядом бывший командир «Наварина», контр-адмирал Беклемишев. На броненосце были рады этому назначению. Из кают-компании две трети были с командующим старыми соплавателями. Командир наш, барон Фитингоф, также знал его хорошо и всегда высоко отзывался о предшественнике.

Темп работ, заданный под его непосредственным руководством на кораблях, причем взятый с места в карьер, поначалу удивил, затем утомил изрядно, но к середине марта мы все уже втянулись. Порядок в порту, и вообще в нашем кораблестроении, начали-таки наводить. В Кронштадте мы пегулярно видели вице-адмиралов Кузьмича и Бирилева, всеми силами старавшихся пробудить это в недавнем прошлом «полусонное царство». Причем, конечно, в русском ключе, с «давай-давай», «невозможно, а надо», с этими непременными атрибутами нашей штурмовщины. Были и несправедливости, и наказания не по делу, но приходится признать, что за те три месяца, что корабли отряда готовились к походу, удалось сделать столько всего, что в иное время наша промышленность рожала бы года два.

В первый день в Кронштадте судьба свела меня с замечательным молодым человеком, которому она уготовала впоследствии честь стать создателем наших быстроходных линкоров. Известный всем кораблестроитель и ученый, генерал-лейтенант Владимир Полиэвктович Костенко, был тогда лишь младшим помощником судостроителя, только что в ускоренном порядке закончившим Корабелку. Первое свое назначение получил он на постройку «Орла», но там его талант заметил адмирал Бирилев. И предложил ему за ночь (!) набросать эскизы ремонта и перевооружения броненосцев «Наварин» и «Николай I», исходя из того, что на все про все отпущено не больше полутора месяцев.

И вот то, что за одну ночь начертил этот талантливый юноша, лишь с минимальными правками МТК, было лично одобрено самим императором и поручено автору осуществить «в металле»! Бирилев его опекал и помогал по мере необходимости, но и сам он, несмотря на молодость и отсутствие опыта, быстро наладил работу. Портовые скрипели, но «любимчик Бирилева» на подтишки-подначки внимания не обращал, а дела делал. Мы быстро сошлись, и его, как человека действительно незаурядного, кают-компания приняла как своего. Вскоре был принципиально решен вопрос о том, что он, скорее всего, пойдет с нами корабельным инженером.

К сожалению, все задуманное сделать к жесткому сроку нашего ухода было просто невозможно. Из того, что не успели, главным был главный калибр, простите за тавтологию. К сожалению, башенные орудия наши остались теми же 35-калиберными пушками, хотя и подремонтированными, с новыми замками, обеспечивающими стрельбу бездымным порохом.

По их снарядной части тоже произошли изменения. Из 75 снарядов на орудие нам теперь полагалось по штату 50 штук фугасов с взрывателем мгновенного действия, и всего по 25 бронебоев с усовершенствованной трубкой Бринка. Причем вместо последних надлежало загрузить практические снаряды! Когда я впервые увидел ведомость назначенных к приему боеприпасов, подумал, что приключилась глупость или ошибка! Наверное, перепутали типы снарядов.

Однако все уверяли меня, что так все и есть. Дошел до адмирала. И только тут понял, что удивительный боекомплект – часть кем-то продуманного наперед плана нашего похода, о деталях которого до поры до времени многим знать не положено. В том числе и обитателям кают-компании.

Но по средней артиллерии изменения происходили разительные. Наши старые пушки к нам не вернулись уже никогда. Когда корабль пришел в Кронштадт, я был сражен наповал разгромом в батарее. Команда мастеровых под руководством инженера и делопроизводителя, которую привез «Ермак», всю ледовую дорогу демонтировала орудийные станки и готовила к снятию броню. Теперь же на месте старых пушек устанавливались новые шестидюймовки с длиной ствола в 45 калибров. Углы батареи были срублены и срезаны, и на их место краном предстояло водрузить четыре отдельных каземата, по конструкции аналогичных казематам крейсера «Олег». Они предварительно были целиком собраны на открытой площадке завода.

Пришлось переделывать закрытия портов двух средних орудий на каждом борту, так как втянуть внутрь новые пушки было нельзя. Между ними установили противоосколочные перегородки, снаружи защитив 35-миллиметровыми бронелистами. Но самым интересным было то, что на броненосце появились еще четыре таких орудия! В батарею они, конечно, не влезли. Места для них определили выше, на крышах новых угловых казематов. Сами они были со щитом. Броня казематов и стенок батареи была из выделанной Ижорой для крейсера «Кагул» и закалена по методу Круппа. Поэтому, хотя и была она много тоньше прежней, сопротивляемость имела ту же. Вес, что на этом был выигран, пошел на усиление артиллерии.

Этот выигрыш был тем более ощутим, если учесть, что с каждого борта были сняты по десять плит нижнего каземата. Там вместо старых сталежелезных толщиной в 12 дюймов встали по восемь крупповских, вдвое более тонких, но даже превосходящих прежние по способности противостоять снарядам. Они были из задела черноморских броненосцев, близнецов «Князя Потемкина». Из брони, прокатанной для этих же кораблей, взяли и 35-миллиметровые листы, которыми были прикрыты наши средние шестидюймовки, о чем я уже говорил, а также добронированы оконечности корабля, чтобы противостоять японским фугасам. Бронебойных снарядов среднего и главного калибров им, конечно, не выдержать.

Все старые мелкие наши пушки с корабля были свезены, и противоминный калибр был представлен лишь шестнадцатью 75-миллиметровыми пушками, причем по две были поставлены на башнях, а также четырьмя пулеметами.

Старичок наш теперь по числу стволов и калибру его главной и средней артиллерии соответствовал новейшим броненосцам! Хотя, если быть справедливым, какой старичок, если в строй-то «Наварин» вступил только восемь лет назад. Просто родился корабль в момент инженерной революции на флоте. И всего за восемь лет на нем устарело решительно все! Но не вина его в том, не вина тех, кто его проектировал и строил. Просто столь быстро шел прогресс в военном деле. И кто бы мог подумать тогда, пока мы лихорадочно готовились к японскому походу, что достраивающиеся по соседству красавцы типа «Бородина» уже через каких-то два-три года будут сами считаться безнадежно устаревшими?!

Наша внушительных размеров грот-мачта с боевым марсом была снята, а вместо нее мы получили легкие фок и грот, вполне достаточные лишь для производства сигналов и растяжки телеграфных антенн. Уменьшился состав гребных судов, были изменены шлюпбалки, нам пришлось расстаться с «фирменным» украшением – «воротами», как прозвали наши кран-балки для спуска катеров и баркасов. Теперь мы должны были принимать на спардек вместо хозяйства из десяти деревянных гребных судов и катеров всего четыре стальных катера, которые еще только строились в Германии.

По кораблю было сделано весьма много, чтобы убрать лишний вес и дерево. Но весовая экономия была с лихвой съедена усилением артиллерии, броневой наделкой на смотровую щель боевой рубки, ремонтом и надстройкой водонепроницаемых переборок, изменениями в водоотливной системе. Причем последние рабочие и мастера сошли с корабля не где-нибудь, а в Порт-Саиде, на четвертую неделю похода. А что-то из трюмного оборудования и телеграф мы загрузили на борт в Киле, ожидая входа в канал!

Известно стало, что с нами идет «Корнилов». Его я увидел у стенки завода. На крейсер, также лишившийся рангоутных мачт, готовились грузить новые шестидюймовки, причем, судя по всему, крепостные. «Нахимов», также записанный к нам, стоял в доке и чинил свою медную обшивку. Кипел аврал и на ожидающем своей очереди на докование «Азове».

С учетом задачи отправить отряд подкреплений на восток как можно скорее, высокое начальство других кораблей в него не включило. Многие надеялись, что с нами выйдет и кто-нибудь из кораблей типа «Бородино». «Император Александр III» практически был уже готов, неоднократно выходил в море для стрельб и учений, и мы наблюдали за перекраской его в боевой цвет. Но из-под шпица виднее. Там не хотели связывать с тихоходными стариками новейшие броненосцы, а их, в свою очередь, собрать в единый, мощный кулак. Но одно дело понимать академическую правильность такого рассуждения, и совсем другое – осознавать, что мы могли бы пойти в бой вместе с этим могучим кораблем…

Не успевают подготовить для нашего отряда и «Сисоя Великого», который, судя по всему, двинется в поход вместе с «бородинцами». Решение это неоднозначное, поскольку по скорости он новейшим кораблям наверняка будет уступать, что снизит общий ход отряда. Но верх берут соображения о сроках готовности к выходу, и ждать его мы точно не будем. Другое дело, что ГМШ, возможно, планирует наше соединение с этими броненосцами где-то по пути, перед театром боевых действий. Вот тогда мы представляли бы собой довольно внушительную силу. Но до нашей кают-компании ничего точного на этот счет не доходило.

Пара попыток забастовок среди мастеровых, вызванных антивоенной пропагандой подковерных политиканов, закончилась с личным приездом в Кронштадт императора. После чего действительно имевшие место недоразумения с выплатой жалованья и сверхурочных прекратились, а виновные были наказаны. С этим прекратились и забастовочные поползновения.

Из замечательных событий того времени запомнился салют, данный флотом и фортами в честь блистательной победы «Варяга» и «Корейца» у Чемульпо, имевшей следствием захват «Варягом» у японцев двух броненосных крейсеров, получивших имена «Память Корейца» и «Витязь». Оказывается, наш славный крейсер вовсе не погиб, как все мы до того считали, а пошел на перехват выстроенных в Италии судов и по пути подкараулил. Воспользовавшись тем, что вели их наемные перегонные команды, командир «Варяга» топить их не стал, а взял на абордаж! Подвиг в стиле времен Петра Великого или Федора Ушакова. Подъем душевный на кораблях и в порту был необычайный. Казалось, что силы прямо утроились!

Вокруг наших «пожилых» судов кишел форменный муравейник. Достаточно сказать, что «Николай», как и мы, перешел на бездымный порох, башенные орудия его с новыми замками теоретически получили возможность стрелять в полтора раза чаще. Для своего промежуточного калибра – девятидюймовок – он тоже получил новые замки, позволившие повысить скорострельность, если верить его старарту лейтенанту Курошу, раза в два, а возможно, даже поболее того. Среднюю артиллерию этого броненосца теперь составляли одиннадцать современных шестидюймовых орудий, из них десять французского производства, снятых с Либавской крепости. Пушки эти были с унитарным заряжанием.

Пишу это не в оправдание, но при таком объеме изменений только по артиллерийской части ничего удивительного в том, что плановый срок выхода в море мы пропустили, нет. Первоначально адмирал гнал всех к 25 апреля. Но это оказалось абсолютно нереальным, хотя заводские трудились двумя длинными сменами по одиннадцать часов, а иногда и больше того. У нас затягивались работы по котлам. Замки для пушек «Николая» подали только в третьей декаде апреля. Были свои проблемы и на «Азове».

Крейсер этот, по молодости щегольской броненосный фрегат, лишился своих трех мачт с полным рангоутом и бушприта, равно как и двух старых 203-миллиметровых орудий. Сейчас его вооружение составляют шестнадцать крепостных шестидюймовок Кане со щитами. Две на спонсонах вместо его старых восьмидюймовок, в марте отправленных во Владивосток. Погонная пушка была поднята на полубак, а в корме, после дополнительных подкреплений палубы, появилась такая же ретирадная. На борт получилось девять стволов, даже больше, чем у достраивающегося новейшего «Олега»! Мачты на «Азов» установлены легкие, две точно такие же, как и у нас.

Главной переделкой по корпусу на нем стало снятие бронеплит пояса в оконечностях, примерно на длину метров по пятнадцать-семнадцать. Вместо его старых, толстых и тяжелых сталежелезных плит на их место были поставлены новые, всего три дюйма толщиной, но закаленные по методу Круппа. Под них изготовили «ячеистую» подкладку, по весу не больше старой, позволившую новым плитам встать по месту, составив с оставшимися плитами единый пояс. Оставшаяся же снаружи «впадина» была заделана заподлицо с наружным бортом листовым корабельным железом. Так было сделано потому, что старые плиты имели лекальную форму, чего сделать с новыми прокатными было невозможно. Конечно, новая броня не сможет защитить крейсер от бронебойного снаряда шестидюймовки, но остановит даже более крупный фугас.

Полученная весовая экономия позволила привести в порядок переборки и водоотливную систему, сделать улучшения по артиллерийской части, отремонтировать котлы и установить весьма производительные котельные вентиляторы, без оглядки на изначальную построечную перегрузку корабля. По словам командира «Азова», я оказался свидетелем разговора его с бароном Фитингофом – крейсер сидел теперь в воде даже выше, чем до ремонта, и они вполне серьезно рассчитывают на скорость около 17 узлов.

На «Корнилов» установили десять 45-калиберных шестидюймовок, в том числе погонную и ретирадную, вместо четырнадцати старых; отремонтировали котлы, но главное – увеличили высоту и установили подкрепления водонепроницаемых переборок. Он лишился бушприта и тяжелых рангоутных мачт фрегата, замененных на легкие фок и бизань.

На «Нахимове» ограничились заменой орудий среднего калибра, восьмидюймовки остались в неприкосновенности, получив лишь новые замки. Я слышал от Костенко про идею замены барбетных орудий этого крейсера на девятидюймовки с «Николая», по одной пушке вместо двух в каждую установку, с соответствующим увеличением числа шестидюймовок, но от этого в итоге отказались. Как я понимаю, сроки поджали окончательно.

* * *

В двадцатых числах апреля мы узнали, что из Либавы вышел в Средиземное море наш отряд из трех броненосцев береговой обороны. Местные острословы прозвали эти небольшие корабли «броненосцы, берегами охраняемые». Кое-кто высказывался, что это глупость, бессмыслица, на восток им не дойти и они потонут уже в Бискайском заливе.

Я же слышал от нашего адмирала, командира и штабных мнение иное. Во-первых, это корабли учебно-артиллерийского отряда, по части артиллерии вполне боеспособные, во-вторых, вооруженные мощными дальнобойными десятидюймовками, в-третьих, соединение боевых кораблей в Средиземном море нам сейчас очень нужно, в-четвертых, их экипажи усилены «ростиславцами» с Черного моря, ну и, наконец, повел их один из лучших наших командующих Петр Алексеевич Безобразов, ставший старшим начальником над российскими морскими силами в Средиземном море. А там сейчас разворачивалась интрига по борьбе с контрабандой, по большей части английской, которая потоком текла в Японию через Суэц на нейтральных судах.

На кораблях Безобразова ремонтные работы провели силами либавского порта, в частности, сняли фок-мачты с тяжелыми боевыми марсами, заменив на легкие сигнальные. За счет выигранного от этого веса, а также отказа от части мелкокалиберных пушек, расширили батарею, установив в ней еще пару 120-милиметровых скорострелок, разгородив орудия друг от друга противоосколочными переборками и улучшив углы обстрела всех без исключения стволов батареи.

Сняли с броненосцев береговой обороны и их тяжелые паровые катера, заменив шлюпки стальными с обычными легкими шлюпбалками, новые, стальные же, катера они должны были получить позже. С ними ушли еще несколько пароходов, в том числе «Корея» с боезапасом и грузами для Артура и Владивостока. В самой Либаве сейчас ждут прихода закупаемых в Германии больших судов для переделки во вспомогательные крейсера…

Время нашего выхода неумолимо приближалось. И наконец, после того как «Николай» и мы отстреляли большие орудия, а результаты всех ремонтов и изменений были утверждены комиссией ГМШ и МТК, пополудни 25 мая мы, приняв запасы по штату и погрузившись углем, начали вытягиваться с большого Кронштадского рейда. Неожиданно налетела тучка и окатила нас коротким теплым дождем с грозой. Над фортами перекинулась удивительной красоты радуга. Я слышал, как командир сказал адмиралу: «Что же: дождь в дорогу – значит к удаче…»

Незадолго до нашего ухода государь снова прибыл в Кронштадт, где осмотрел только что приведенный туда броненосец «Орел». За время нашего нахождения в базе Николай Александрович приезжал в порт и на корабли, стоящие в заводе, пять или шесть раз. До войны он не бывал здесь так часто в любой подобный отрезок времени. В один из своих «наездов» он поднялся к нам на борт. Опросив претензии мастеровых и команды «Наварина», он с несколькими лишь офицерами, вместо многочисленной свиты, обстоятельно вникал во все наши проблемы. К сожалению, я в тот день был на Обуховском по своим артиллерийским делам, и возможность быть представленными императору и лично доложить о ходе ремонта представилась нашим младшим артиллерийским офицерам.

Тем приятнее стал для меня тот факт, что в высочайшем указе о награждении моряков и судостроителей за скорейшее изготовление к походу судов Второй тихоокеанской эскадры, полученном нами телеграфом во время захода в Джибути, значилась и моя фамилия. Я не случайно немного забегаю вперед, говоря об этом моменте именно здесь. Поскольку указ этот не только поднял общее настроение на нашей идущей на войну эскадре, но и, без сомнения, стал верным стимулом для тех, кто занимался достройкой и подготовкой к походу судов третьей эскадры. Разумное сочетание «кнута и пряника» всегда шло в России на пользу.

Кстати о кнуте. С «Орлом» произошел казус, о котором потом долго говорили в кают-компании. Его величество лично обратил внимание портового и корабельного начальства и строителей на то, как обтянуло причальные швартовы броненосца. И выяснилось, что «Орел» находился на грани опрокидывания: вода незаметно затапливала отсеки противоположного стенке борта через отверстия для болтов, крепящих плиты пояса. Часть плит была снята для прохода Морским каналом. А пробки либо повылетали, либо по халатности их даже и не вставили! В итоге корабль был спасен от серьезной аварии или даже катастрофы.

Что и говорить, авторитет государя на флоте и у судостроителей возрос неимоверно. И хотя из кронштадтцев серьезно никто тогда наказан не был, ведший расследование контр-адмирал Нилов не нашел к тому достаточных оснований, командир броненосца Лишин был списан на берег, а вместо него назначен Николай Викторович Юнг. Одним словом, случай оказался поучительным. Кто-то даже сравнивал царя с Петром Великим. Но у нас времени на пересуды уже не оставалось.

Не теряя его на торжественные проводы, ограничились вечерними посиделками с родными и близкими в кают-компании и парой снимков на память. Не проведя смотра, наш отряд, сопровождаемый до выхода с рейда катером с адмиралами Бирилевым, Дубасовым и Кузьмичем, спокойно, быстро и деловито, как бы в том же, уже захватившем всех скором ритме, пошел в германский порт Киль. Балтика встретила порывистым ветром с дождевыми шквалами и ощутимым волнением, которое за время всего перехода колебалось от двух до предштормовых четырех баллов.

По пути, в моменты ослабления волнения, мы занимались своим главным делом – обучением стрельбе и маневрированию. Вскрылось неизбежное: несмотря на относительно невысокий процент в командах новобранцев, навыки у наводчиков изрядно растеряны, а расчеты шестидюймовок с унитарами управляются пока медленнее, чем было при раздельном заряжании. Дальномеры Барра и Струда оказались в новинку даже для господ офицеров. Вот почему нужно очень хорошим словом упомянуть о такте и сдержанности нашего адмирала и командира броненосца. Поначалу в учении было тяжело…

Стрелять мы начали по новой системе, введенной недавно отдельным циркуляром. Авторство ее приписывают барону Гревеницу, с Владивостокского отряда крейсеров. Суть ее в быстрой пристрелке, когда по результатам падений половинного залпа плутонга офицер вносит корректировку для второй половины орудий плутонга. Потом – беглый на поражение, по выходе цели из-под накрытий – повторение процедуры. После третьей стрельбы я в полной мере оценил удобство этого метода. Забегая вперед, скажу: кроме стволиковых упражнений мы расстреляли в дороге до Порт-Саида по сорок снарядов шестидюймового калибра и по пятнадцать главного на пушку.

Щиты для нас везли и тащили на буксире во время стрельб сопровождавшие нас до Киля минный крейсер «Лейтенант Ильин», учебные корабли «Верный» и «Воин», а после Вильгельмсхафена – германские угольщики, чьи капитаны получали за риск контрактную надбавку, а судовладельцы еще и страховку. К счастью, страхового случая не возникло. А вот кинооператор наш, находившийся на одном из этих пароходов, смог снять действительно замечательные кадры. С маневрированием было получше, чем со стрельбой, тем более что отряд наш громоздкостью построения не отличался, а механизмы на всех судах действовали вполне исправно.

В Киле, как я уже писал, на корабли загрузили оставшееся оборудование и телеграфные станции с растяжками и антеннами, заказанные у немцев. Монтировали эти станции наши мастеровые под контролем германских специалистов. Их дальность связи оказалась прямо-таки огромной: превышала четыреста миль, как мы узнали позже от «нашего» представителя фирмы «Телефункен», инженера Гюнтера Лексберга, станции соответствовали аналогичным, устанавливавшимся на суда 1-го и 2-го рангов германского флота. С его слов, для наших флагманов 3-й эскадры и больших крейсеров будут поставлены позже станции с дальностью приемопередачи в семьсот, а возможно, даже тысячу морских миль! Мы тоже могли бы получить такую, если бы пришли в Киль недели на три попозже.

Все наши корабли получили по четыре новых катера, стальных, с мощной, но небольшой паровой машиной, а на наш «Наварин» и «Азов» даже поставили четыре таких катера с американскими газолиновыми моторами. Насколько я помню, первые подобные, но меньшего размера немцы сделали раньше для воюющего у Порт-Артура «Баяна». Немцы предусмотрели на катерах два места для крепления труб метательных минных аппаратов, побортно в носовой части. Казнозарядные, они обеспечивали дальность поражения цели в восемьдесят-сто метров. Иными словами, эти катера фактически были миноносками 4-го класса по британской классификации. Так разрешились недоумения наших минеров по поводу приемки непомерно увеличенного комплекта этого вооружения при отсутствии самих катеров. Предусмотрена была и установка на них больших пулеметов системы Максима, которые мы погрузили отдельно, в ящиках. Как выяснилось, пароход, на котором они прибыли из САСШ, разгрузился только семь дней назад!

Когда проходили каналом, вдоль него и у шлюзов было множество людей, публика нас приветствовала, желали победы, одним словом, отношение было как к союзникам или как к добрым соседям, которым желают успехов. Запомнились школьники, мальчишки, человек сорок, и их преподаватель, долговязый господин в длинном пальто: они хором скандировали что-то вроде «Германия и Россия, мы вместе, мы победим!». Это было очень трогательно. Нас снимали фотографы, кто-то из офицеров видел и аппараты для синематографа. Кстати, к этому эпизоду нашей одиссеи можно отнести несколько удачных фото нашего броненосца, один из этих снимков был подарен кают-компании офицерами нашего побратима, броненосца «Кайзер Барбаросса». Но это уже совсем другая, послевоенная, история…

В Киле у нас начали наводить марафет, чувствовалось – неспроста. И действительно, в Вильгельмсхафене, главной германской морской базе, отряд ожидал смотр. Причем сразу двух императоров: и нашего Николая Александровича, и германского кайзера Вильгельма II. Поскольку «Наварин» был флагманом, то и внимания августейших особ он был удостоен больше других. Государь обратился к офицерам и команде с короткой, но яркой речью, которую экипаж приветствовал могучим «ура!». Германский флот также нас приветствовал. И протокольно, и сердечно. Но через сутки мы уже грузились углем, времени на праздники у нас не было.

Простившись с гостеприимными хозяевами, мы проложили курс в Английский канал, встретивший нас зыбью и туманом, по счастью не слишком плотным, так что и наши корабли, и присоединившиеся к нам немецкие угольщики вышли к Бискайе вполне спокойно. И тут нас ожидал приятный сюрприз в виде солнечной погоды с легким встречным ветерком. Зыбь ощущалась, но, слава богу, это было совсем не то, к чему мы готовились. Помню, адмирал даже рассмеялся, разговаривая на мостике с командиром: «Мало грешили, наверное, или потрудились так славно, что даже Нептун решил нам подыграть!» Благодаря этому по пути в Виго мы смогли провести еще две стрельбы. Причем со вполне сносным результатом.

С приходом в эту гостеприимную бухту мы получили свежие газеты, из которых стало ясно, что обстановка накаляется не только на Дальнем Востоке. Корабли адмирала Вирениуса уже захватили несколько британских судов с грузом военной контрабанды. Это произошло в Средиземном море и Индийском океане. А теперь еще и в Средиземном наши крейсера захватили четыре парохода-контрабандиста. Причем один потопили, и именно английский! Два же других, один бельгийский, другой французский, были куплены черногорцами и сейчас вооружались как вспомогательные крейсера, дабы также ловить контрабанду! Реакция Даунинг-стрит была предсказуема: уже мобилизована мальтийская эскадра. Но решатся ли там на более резкие шаги, чем политический демарш? Нам придется идти дальше кружным путем, вокруг Африки, или произойдет нечто худшее?

Многое зависело от решения Петербурга, но там, похоже, на уступки идти не собирались. На все английские угрозы было заявлено, что русские корабли имеют портом бухту Бар, арендованную у союзной нам в войне с Японией Черногории. И если данный факт является в международном плане незаконным или несет в себе нарушение прав третьих сторон, причем недвусмысленно указывалось на англо-японское морское соглашение, Россия готова передать решение вопроса по данному спору в международный трибунал. Дабы Англия одна не выступала голословно от лица мирового сообщества… Упоминался, кстати, в лондонских газетах и наш отряд. Причем нас, вместе с кораблями, находившимися уже в Средиземке, обозвали «Безобразовскою шайкой». Смеялись все от души!

Почти сутки мы получали кардиф и ждали решения о дальнейшем образе действий от нашего адмирала. И решение он принял: аврально догрузившись испанским углем, немецкий на пароходах решили приберечь, отряд на следующий день в два часа пополудни, вышел в Бизерту. Гибралтар миновали, как и было рассчитано штурманами, ночью. Увязавшийся за нами от Виго английский двухтрубный крейсер 2-го класса отстал, однако поутру нас догнали два броненосных, типа «Монмут». Обменявшись положенными салютами, британцы отошли к горизонту, но затем мачты их торчали у нас на траверзе как неизбежная деталь морского пейзажа на всем нашем пути почти до Мальты.

* * *

Приход в Бизерту совпал с очередным кругом дипломатической схватки. В ответ на английские вопли о «Джибути и Баре как рассадниках русского пиратства» французская официальная пресса также выступила с осуждением наших крейсеров! Союзный нам Париж неожиданно заявил о своем строгом нейтралитете и рассмотрении вопроса о всеобъемлющем соблюдении правила 24 часов. Вдобавок парижские бонзы «настоятельно призывали» нас отказаться от права ловить нейтральных контрабандистов вне зоны боевых действий! Было очень горько и досадно понимать, что дело, похоже, опять идет к ситуации, сложившейся во время прошлой войны. Осталось только дождаться чего-то подобного от Германии. Снова вся Европа становится против нас. Как это уже привычно…

Но ответ на французскую риторику прозвучал не из Петербурга. Германские газеты вышли с сенсационными заголовками, такого примерно плана: «Галльское предательство», «Сватовство по-парижски», «Против кого собираются дружить Лондон и Париж» и, наконец, «Петербург не останется в одиночестве». Причем последняя, короткая, но хлесткая статейка была подписана генералом Шлиффеном, начальником Генерального штаба немецкой армии. Немцы вывалили на всеобщее обозрение некоторую подноготную заключенного в апреле англо-французского договора, хотя, как потом стало ясно, далеко не всю. Разведка у кайзера даром щи не хлебала! Вечером кают-компанейские франкофилы остались в меньшинстве…

Удивительно, но портовые власти Бизерты повели себя в этой щекотливой ситуации более чем корректно, не только продав нам кардиф по практически не завышенным ценам, но и предоставив трое суток для бункеровки. Воспользовавшись этим, мы приняли угля больше обычного, судя по всему, впереди был дальний переход. Когда английские агенты кинулись на второй день с протестом, выяснилось, что официальных французских начальников в данный момент нет на месте, все приглашены на свадьбу любимой дочери кого-то из местных бедуинских вождей. Где искать? Пустыня большая…

Этих трех суток хватило штабу нашего отряда на то, чтобы после оживленного обмена шифротелеграммами с Санкт-Петербургом принять решение. Без захода в греческий Пирей мы пошли к Порт-Саиду. Но информацию о том, что мы направляемся именно в Пирей, мы на берегу распространили. Кроме того, мы приняли с «немцев» наши бронебойные снаряды. Они, как оказалось, были секретно загружены в Киле. Планировалось перегрузку осуществить в Пирее, но поскольку все практические снаряды мы уже благополучно расстреляли, адмирал затягивать с этим не стал. Тем более что заход в Грецию теперь отменялся.

«Суффолк» и держащийся у него в кильватере «Камберланд» были на ходу, поджидая нас при выходе в море из Бизертского озера. Учитывая стесненное положение наше в узости, адмирал приказал, на всякий случай, пробить артиллерийскую тревогу. Когда просвещенные мореплаватели увидели, как ожили в нашей носовой башне 12-дюймовки, как повернулась на левый борт сама башня, попутно проведя через прицелы оба их крейсера, а на фор-стеньге «Наварина» пополз вверх до половины красный флаг, они резко отвернули и, не произведя положенного салюта, отдалились к горизонту.

Англичане хорошо знали наши обычные маршруты в Средиземном море. Из Бизерты русские корабли обычно шли в Мессину, а оттуда в Грецию. Поэтому надо думать, что на их мостиках родилось некоторое удивление, когда там поняли, что курс наш проложен прямо на Мальту! Но еще больше там должны были удивиться с рассветом, когда обнаружили на этом курсе только три усердно дымящих германских парохода. Теперь, когда на их борту оставался только уголь, до следующего рандеву они могли спокойно идти и без нас.

Мы же за ночь, спустившись строго на юг миль на семьдесят, вышли к группе необитаемых скалистых островков у побережья Триполитании, где без лишних соглядатаев провели боевую стрельбу по берегу. Результаты разрывов двенадцатидюймовых и девятидюймовых фугасов были впечатляющими. Снарядов, не давших разрыва, по нашим подсчетам не было. Здесь мы не только достигли, но и превысили новую паспортную скорострельность наших орудий.

Адмирала итог учения вполне устроил. Комендоры и вся башенная прислуга получили «Особое благоволение» командующего, лишнюю чарку и по пять рублей премии. Старшие артиллеристы броненосцев тоже были премированы, как и плутонговые офицеры. Нам были вручены новые германские бинокли с памятными табличками «За отличную стрельбу. Броненосец „Наварiн”». Мы тогда долго смеялись тому, что буква «и» в названии корабля оказалась написанной по-латински, с точкой. Но сам факт того, что начальство, заказывая приборы и оборудование в Германии, позаботилось о такой мелочи, как наградные подарки, говорил о тщательности, с которой готовилась вся наша экспедиция. С этого момента мои предположения о таком количественном превосходстве фугасов в нашем боекомплекте начали принимать более определенные черты…

Между тем наш отряд, по словам адмирала, как «окончательно боеготовое корабельное соединение», проложил курс на Порт-Саид. К Суэцкому каналу мы планировали подойти, имея в ямах не более четвертой части нормального запаса угля, что давало нам возможность немедленно по оформлении бумаг и финансовых вопросов вступить в него. Придраться к нам по осадке и водоизмещению было невозможно.

Погода несколько испортилась. Проходили дождевые шквалы, редкие для этих мест в такое время года. Было сравнительно прохладно, не выше 23 градусов по Цельсию, так что в кочегарках работалось вполне сносно. Ветер развел волну, и «Наварин» периодически брал на бак, но проблем особых это не доставляло. Отряд уверенно поддерживал десятиузловый ход, англичан видно не было, но на нашей беспроволочной телеграфной станции их шифрованные телеграммы сыпались постоянно. Командир, получив это известие, констатировал:

– Проспали, голубчики. Теперь всполошились и, поди, всей мальтийской эскадрой нас ищут!

У нас же телеграфирование пока было запрещено адмиралом. И все эволюции по ходу движения мы делали по флажным сигналам и дымовым ракетам. Немцам было объявлено, что официально их станции будут опробованы на передачу и приняты в казну в Индийском океане. Против чего они не возражали: деньги им шли, плавание было интересным, погода стояла комфортная, а до войны, как тогда казалось, еще далеко. Однако милях в двухстах от Александрии пришлось телеграфировать и нам: флагман Безобразова «Адмирал Ушаков» запрашивал наши координаты «средиземноморским» кодом.

Обменявшись телеграммами с вице-адмиралом, мы пошли прямиком в историческую Абукирскую бухту. Одни были недолго. Не прошло пяти часов, как нас нагнали оба наших знакомых – «Суффолк» и «Камберланд». В этот раз все приветствия были отданы как должно. Адмирал, рассматривая в бинокль англичан, сказал с усмешкой, обращаясь к собравшимся на мостике офицерам:

– Восхитительно вежлив сегодня мой прошлогодний знакомец, командир «Суффолка» каперанг Дэвид Битти. Мы познакомились с ним в Бресте в прошлом году. Он туда заходил на «Джюно». Тогда и обмолвился, что скоро примет «Суффолка». Женат на миллионерше из Североамериканских Штатов, между прочим. Моряк стоящий, под Таку сражался у англичан в первых рядах, был ранен, награжден. Но очень переживает, что супругу не желают видеть в Букингемском, да и вообще, в британском свете.

– А почему так сурово? Потому что американка?

– Потому что разведенка.

– Тогда увы. Практически без шансов.

– Ну, она, как я понял, на лавры Эммы Гамильтон и не претендует…

Все рассмеялись…

Между тем бритты беспардонно встали на наш левый траверз не более чем в пятнадцати кабельтовых, уравняли скорости и пошли вместе с нами. Адмирал им не препятствовал.

По приходе к Абукиру нам открылась захватывающая картина. В бухте находились русские, английские и французские корабли! Наши стояли на якорях во главе с флагманским «Ушаковым»: «Сенявин», «Апраксин», «Донской», «Алмаз», «Храбрый», «Абрек». А также два доброфлотовских парохода, четыре транспорта, из которых ближайший к нам – «Корея», и за ними несколько миноносцев.

Недалеко от «Ушакова» покачивались на якорях французские корабли: броненосецы – «ромбы», прозванные так за схему размещения их орудий главного калибра, почти борт о борт с флагманом Безобразова «Шарль Мартель» под контр-адмиральским флагом, за ним «Жюррегибери», «Бувэ», «Карно» и крейсер «Монкальм». Тут же, но несколько мористее стояли британцы: броненосцы «Булварк» (флаг командующего мальтийской эскадрой, вице-адмирала Чарльза Бересфорда), «Имплекэйбл», «Венджанс», «Иррезистибл», «Венерэйбл» (флаг младшего флагмана контр-адмирала Кастанса), «Лондон», «Ринаун» и «Монтегю». За ними были видны два крейсера типа «Кресси» и один поменьше, «Эклипс» или кто-то еще из систершипов. Оба наших соплавателя «монмута» на якорь не стали, а, обменявшись сигналами со своим флагманом, легли в дрейф на границе бухты.

Английская эскадра выглядела грозно. Но все салюты были произведены чин по чину, и мы по указанию с «Ушакова» начали становиться на якорь впереди его судов. Не дожидаясь полной остановки корабля, контр-адмирал Беклемишев сошел на катер и отбыл к флагману. Было понятно, что становиться между берегом и англичанами он не хотел. Я услышал его слова, обращенные к командиру: «Бруно Карлович, если что, то вы знаете, что делать».

Прошел час… Ожидание томило настороженной неизвестностью, тем более что еще на подходе к бухте адмирал приказал иметь прислугу у орудий, явно этого не афишируя. Орудия и минные аппараты зарядить. Причем большие пушки – бронебойными. К шестидюймовкам подали снаряды для пяти первых выстрелов. Все это на отряде проделали быстро, благо такие сигналы имелись в нашем боевом коде, введенном Макаровым для ТОФа.

Вскоре флагманы обменялись семафором, затем французский контр-адмирал Шошпруа отбыл на катере к «Ушакову», откуда он вместе с нашими адмиралами поехал на «Булварк». Было далеко за полдень, когда мы вновь увидели их всех троих, возвращающихся по своим кораблям. Как только Николай Александрович поднялся на верхнюю ступеньку трапа, по его радостной улыбке мы поняли – произошло что-то важное и хорошее.

В этот же момент стало ясно, что британцы начинают сниматься с якорей. Ничего угрожающего в их действиях не обнаруживалось, однако адмирал быстро прошел на мостик, откуда и провожал уходящие корабли мальтийской эскадры. Обменявшись с ними сигналами и салютом, пожелали кораблям Бересфорда доброго пути.

Когда английская колонна окончательно стала к нам кормой, задымив добрую половину горизонта, адмирал пригласил нас наверх для информации. Смысл ее заключался в том, что Лондону, Парижу и Петербургу удалось в Которе, при посредничестве немцев и австрийцев, договориться по щекотливой ситуации, которая сложилась вокруг наших крейсеров. В итоге переговоров пришли к согласию, что Великобритания и Франция вводят жесткое правило 24 часов только на театре боевых действий. То есть восточнее Сингапура. Россия не возражает.

Петербург же со своей стороны обязуется не топить торговые пароходы нейтральных государств с грузом военной контрабанды вне зоны военных действий, а передавать их на рассмотрение призового суда. Места судопроизводства были четко определены, а англичане и французы получали право давать капитанам их задержанных судов в помощь на процессах своих адвокатов. Особо оговорено, что суда-контрабандисты Англии и Франции мы можем топить в зоне боевых действий только в случаях, когда нет иной возможности завладения призом, либо когда имеет место прямая угроза самому крейсеру.

Было оговорено, что Россия на время войны выводит из Средиземного и Красного морей, а также из Индийского океана, все свои силы, превышающие численно обычно практикуемый корабельный состав мирного времени. Он определяется в четыре корабля первого и второго рангов, за исключением корабельных отрядов, следующих на театр боевых действий и обратно, но корабли таких отрядов крейсерских действий против нейтральной торговли в указанных акваториях не ведут.

Великобритания подтвердила свободу прохода российских кораблей Суэцким каналом и возможность входа и выхода наших боевых кораблей из Черного моря, в соответствии с имеющимися международными договорами.

Договорились еще и о том, что Цетине продает России ее вспомогательные крейсера, поскольку англичане очень напирали на то, что черногорцам вообще не положено иметь флота. Наши доводы, поддержанные немцами, привели к тому, что англичане, французы и австрийцы гарантировали безопасность берегов Черногории, правда, после того только, как на конференции всплыло понятие «каперства».

Нам пришлось покинуть Бар, зато все согласились, что уже поднявшие в нем боевой флаг крейсера-купцы несут его вполне законно.

Конечно, это был компромисс, но, по-видимому, вполне приемлемый для нас. Такова была цена шести взятых и двух потопленных британских пароходов. Теперь английской торговле в границах их империи мы практически не мешали, но и у нас были в определенном смысле развязаны руки для войны с Японией.

Примечательно в этой истории еще и то, что Берлин наотрез отказался говорить о каких-либо «жестких 24 часах» в своих водах, декларировав лишь, что будет руководствоваться в отношении кораблей воюющих сторон действующими нормами международного права. Однако при этом особо оговаривалось, что в частных моментах ответственные начальники на местах могут принимать решения, сообразуясь с конкретной обстановкой. Нужно признать, что не только этот факт, но и последовательная поддержка позиции России германской дипломатией в ходе переговоров приятно удивила. Похоже, что лед недоверия между нашими странами, вызванный поведением Бисмарка на Берлинском конгрессе и таможенными войнами, начинал таять…

Через пару часов к нам на «Наварин» приехали старые знакомые адмирала – командиры броненосцев «Бувэ», «Карно» и «Жюррегиберри» Альфонс Гюилло, Эдуард Перрин и Поль Чампьен со своими офицерами. В кают-компании было поднято несколько тостов за наш с ними союз. Французы вполне искренне желали нам удачи, хотя и высказывали опасения в целесообразности отправки на войну «столь пожилых» судов.

Между тем наш командующий, вице-адмирал Безобразов, не медлил. Тепло и сердечно проводив уходящих в Тулон французов, мы легли курсом на Порт-Саид, коего и достигли без лишних приключений. Затем без заминок миновали сам канал, а в Суэце нас ждала жестокая жара, немецкие пароходы и кошмар полной угольной погрузки.

Эпилог

Порт-Артур,

6 июля 1904 года

Безупречно точный английский хронометр показывал пятнадцать минут шестого, когда утром 6 июля артурский тралящий караван вытянулся на внешний рейд в полном своем составе. «Что-то непривычно рано они вылезли сегодня», – отметил про себя господин Люшеньго, отмеривающий свою вторую утреннюю тысячу шагов…

Содержатель известного китайского заведения «Тайпын», владелец трех джонок и вполне современного склада, весьма уважаемый как у китайской части населения города, так и у его новых русских властей купец Люшеньго прослыл не только серьезным и порядочным деловым партнером. Вдобавок ко всему он являлся еще и живым воплощением конфуцианства и даосизма. В частности, и в отношении гармонии человека и природы, а проще говоря – умел следить за здоровьем. Ежедневно, в любую погоду, на рассвете господин Люшеньго отправлялся на пеший променад – «семь тысяч шагов по пути Дао», как сам он его называл. Возможно, именно эти прогулки и позволяли уже немолодому вдовому китайцу, живущему в Порт-Артуре более пятнадцати лет, поддерживать себя в прекрасной физической форме.

Как поговаривал он сам, дела его с приходом в Артур русских пошли в гору. Заезжие купцы еще только обживались здесь, и все их интересы были направлены пока на обслуживание русского служилого и чиновного общества. Китайцы же были предоставлены сами себе. Имея три двухмачтовые джонки, господин Люшеньго вел очень оживленную и прибыльную торговлю. Но его фирменным коньком, а возможно, и главным источником дохода, была чистейшая ханжа, которую ему поставлял родственник из Инкоу. От этой, хоть и изрядно вонючей, как и все крепкие рисовые напитки для европейцев, водки при разумном употреблении утром не болела голова!

Фирменный пятидесятиградусный секрет «Тайпына» довольно скоро стал известен русской части населения крепости. А с учетом того, что сейчас у нас назвали бы оценкой по критерию «стоимость – качество», нет ничего удивительного, что в ресторации господина Люшеньго вслед за отдельными любителями колониальной экзотики стали появляться как русские армейские офицеры, так и некоторые моряки. Тем более что в заведении и с закуской Люшеньго продавал ханжу дешевле, чем на вынос. Его старик-повар готовил вполне сносное европейское меню, а китайский жареный рис с креветками и вовсе был выше всяческих похвал. Вскоре у ресторана появилась новая пристройка, куда местным ход был заказан. Одним словом, как новые хозяева Артура, так и господин Люшеньго были вполне довольны друг другом.

* * *

С холмов у озера, по которым обычно совершал свой утренний оздоровительный поход господин Люшеньго, открывался прекрасный вид на гавань, на стоящие, входящие и выходящие из нее корабли. В разные годы он видел над ними китайские, английские, японские и русские флаги. Но на фоне утонченной, неброской красоты пробуждающейся утренней природы Квантуна эти железные, чадящие создания выглядели лишь досадным, разрушающим ее чужеродным вмешательством.

Медленно копошащиеся стальные чудовища, исторгающие отдаленный приглушенный шум и дым…

«Хм… Это не наваждение? Дым?! Да, дым. И много дыма! Очень странно это, однако…»

Последние недели над русскими броненосцами, намертво закупоренными в гавани японским брандером, он едва курился. Над одной трубой, не более. Это и понятно – топился один котел для технических нужд. Сейчас же эти семь монстров немилосердно чадят из всех своих семнадцати труб. И коптить небо им помогают все современные крейсера…

«Что бы это могло означать?»

Удивленный господин Люшеньго сначала замедлил шаг, а потом остановился.

«Да… Ну, да! Русские снимаются с якорей. И „Ангара” с „Монголией” в проходе больше не стоят. Пик прилива миновал совсем недавно. Неужели их эскадра собралась выходить?»

В половине седьмого за створные знаки главного фарватера проскользнули «Новик» и «Аскольд». Всего десять минут спустя по их стопам без помощи буксиров проследовал «Баян», а потом…

Потом случилось то, к чему после беспроблемного выхода «Баяна» господин Люшеньго был морально уже готов. В проход спокойно и уверенно двинулся «Цесаревич» под флагом адмирала Макарова.

«Если глаза мне не врут, „Цесаревич” уже миновал место, где затонул „Фусо”… Теперь точно прошел… О боги! Они выходят. ВСЕ… Но этого же не должно было… Этого же просто не может быть!..»

За флагманским броненосцем с интервалом не более полутора корпусов в проход вошел «Ретвизан». Дальше подтягиваются нещадно дымящие «Победа» и «Пересвет» под флагом младшего флагмана князя Ухтомского. А буксиры тем временем, суетясь и издавая резкие свистки, разворачивают на створы «Севастополя»…

Вот «Силач» ловко поддернул замешкавшийся было возле артиллерийской пристани «Петропавловск»… Вот аккуратно и неторопливо, но сама, без буксирной подмоги, прошла «Полтава», и… всё. Семь артурских броненосцев монолитной колонной удалялись навстречу восходящему солнцу.

* * *

Все предыдущие недели, когда эскадра была заблокирована лежащим в проходе «Фусо», выходы на траление совершались меньшими силами, но даже такая мера позволяла вице-адмиралу Макарову содержать в относительной чистоте от мин три фарватера.

В ближнем охранении тралящего каравана привычно шли минные крейсера «Всадник» и «Гайдамак», а также канонерские лодки «Гиляк», «Гремящий» и «Отважный». В дальнее охранение были назначены отряд миноносцев, отряд контрминоносцев и до сих пор самый перегруженный мелкокалиберной артиллерией крейсер эскадры «Паллада»: ну не нашлось в блокированном Артуре достаточного количества шестидюймовок для его довооружения до норм «Аскольда» или тем более «Богатыря». А снимать крепостные пушки с Перепелиной горы или с Головы Тигра Макаров не счел возможным…

В этот раз миноносцы двигались позади тралящего каравана, а не на его флангах, возможно из-за ползущих с моря рваных полос тумана – следствия раннего часа. Но по мере улучшения видимости отряды миноносцев заняли свои законные места на флангах. «Паллада», которой теперь командовал капитан 2-го ранга Ливен (подтверждение присвоения ему чина каперанга из Питера еще не пришло), продолжала следовать вплотную за тралящим караваном – наличие среднего винта позволяло ей двигаться на очень малых скоростях, запуская бортовые машины лишь для корректировки курса. За ней компактной колонной шли все наличные канонерки.

* * *

Не ожидая открытия городского телеграфа, китайский купец и ресторатор господин Люшеньго принес к его дверям очень важную и срочную деловую телеграмму в Шанхайский банк братьев Бодзянь, но…

Двери эти так и останутся закрытыми для него до самого вечера. По чьей-то злой иронии, наверное, телеграф в Артуре как на грех с утра не работал, и отправления ни у кого не принимали. Даже по большому блату и за большую мзду. Что уже ни в какие ворота!

Оказалось, что кто-то из клерков конторы проигрался по-крупному и… украл вчера кассу! Но похититель был изобличен по горячим следам. И с утра на городском телеграфе торчали жандармы, филеры, корреспондент «Нового края». Затем привезли подследственного, готовились проводить следственный эксперимент…

Тем временем дымы кораблей порт-артурской эскадры скрывались за горизонтом.

Приложение

Таймлайн МВП-2

Июнь – июль 1904 года

Все даты по старому стилю

ИЮНЬ

1. РИ. Квантунский п-ов. БП с войсками из Владивостока (ок. 1200 чел., эшелоны) под командованием ВК МА с боем прорываются к Цзиньчжоу. БП «Илья Муромец» топит КНЛ «Чокай». 01.06.04.

2. СПб. Выпуск в обращение облигаций Внутреннего выигрышного 4,5 %-го займа 1904 года на общую сумму 100 млн рублей. Так называемый «Первый военный», или «Патриотический» заем. 02.06.04.

3. РИ. Порт-Артур. В день прибытия иконы Порт-Артурской Божией Матери завершен ремонт ЭБр «Цесаревич», подорванного в первую ночь войны. С. О. Макаров поднимает на нем свой флаг. 02.06.04.

4. Аннам. Присоединение «Океана», «Саратова» и «Алмаза» к отряду Вирениуса в Ван-Фонге. 02.06.04.

5. СПб. На заседании ОСДФ приняты решения о начале разработки линейки новых корабельных орудий и их боеприпасов. Фирма Круппа готова оказать техсодействие при модернизации Обуховского завода и поставить потребное оборудование (оглашена ответная телеграмма кайзера на личное послание императора). Основой для принятия решения стали предварительные расчеты корабельных и береговых орудий, подготовленные генерал-майором А. Ф. Бринком и полковником Н. Ф. Дроздовым:

Давление 2850 атм, скорость снаряда 868,7 м/с (2850 фт/с) для всех 52-клб стволов:

1. 4''/52 (101,6 мм): снаряд 16,6 кг (40,5 рф) – заряд 6 кг (14,75 рф) – ствол с затвором 2048 кг (125 п) – мощность 638 тм, живучесть ожидается в 500 выстрелов;

2. 5''/52 (127 мм): снаряд 32,76 кг (80 рф) – заряд 12 кг (29,25 рф) – ствол с затвором 3997 кг (244 п) – мощность 1260 тм, живучесть ожидается в 400 выстрелов;

3. 7''/52 (177,8 мм): снаряд 88 кг (215 рф) – заряд 32 кг (78,25 рф) – ствол с затвором 10 860 кг (663 п) – мощность 3385 тм, живучесть ожидается в 350 выстрелов;

4. 12''/52 (304,8 мм): снаряд 446,4 кг (1090 рф) – заряд 162,6 кг (397 рф) – ствол с затвором 54 711 кг (3340 п) – мощность 17170 тм, живучесть ожидается в 250 выстрелов;

5. 14''/52 (355,6 мм): снаряд 708,5 кг (1730 рф) – заряд 258 кг (630 рф) – ствол с затвором 86 817 кг (5300 п) – мощность 27250 тм, живучесть ожидается в 230 выстрелов;

6. 16''/52 (406,4 мм): снаряд 1056,5 кг (2580 рф) – заряд 385 кг (940 рф) – ствол с затвором 129 602 кг (7912 п) – мощность 40 636 тм, живучесть ожидается в 210 выстрелов.

Николай II утвердил спецификацию станков и оборудования, подлежащих заказу у германской фирмы, представленную начальником Обуховского завода генерал-лейтенантом Г. А. Власьевым. По предложению Бринка и Власьева, император принял решение закупить у концерна Виккерса лицензию на производство затворов системы Велина. Кроме того, император повелел, параллельно с определением облика будущих орудий, начинать технические проработки двухорудийной башни для 14'' пушек (формально для береговой обороны) и трехорудийной корабельной для 12'' орудий.

Остановившись на вопросе расширения и модернизации броневого производства, к участию в чем концерн Круппа также выразил живейшую заинтересованность, император повелел приступить к поэтапному переводу броневого производства с Обуховского завода на Ижорский (перечень мероприятий предоставил начальник Ижорского завода генерал-лейтенант Ф. Х. Гроос), дабы достичь полной его концентрации на одном предприятии, куда затем и допустить германского инвестора. На Обуховском же сконцентрировать производство орудий и башен, поскольку Металлический завод решено профилировать исключительно под энергетическое машиностроение.

Генерал-майор Бринк с группой офицеров, инженеров и ученых (А. П. Меллер, К. Т. Дубров, А. Л. Гершун, Д. К. Чернов, Г. Ф. Рязанин, Н. Н. Беклемишев, И. Н. Воскресенский, Ф. А. Берсенев, А. Г. Дукельский и др.) командируются на неделю в Эссен. Им поручено ознакомиться с производствами Круппа, согласовать перечни потребных станков и оборудования, подготовить контракты. 02.06.04.

6. СПб. Личный приказ императора генерал-адъютанту А. Н. Куропаткину: удерживая линию ЮМЖД, восстановить соприкосновение Маньчжурской армии с войсками на Квантуне. 03.06.04.

7. Аннам. Выход отряда контр-адмирала Вирениуса из Ванфонга во Владивосток: «Ослябя», «Аврора», «Алмаз», «Смоленск», 1 герм. уг. ТР (после бункеровки перед прорывом отпущен в Циндао). 04.06.04.

8. РИ. Гельсингфорс. Шведским националистом Э. Шауманом убит генерал-губернатор Финляндии, генерал-адъютант Н. И. Бобриков. Убийца застрелился на месте преступления. 04.06.1904.

9. РИ. Владивосток. Минзаги (реквизированные пароходы в 2250 и 2500 т) «Самарга» и «Монгугай» вступили в строй РИФа. Первый принимает на борт 66, а второй 84 мины заграждения, доработанные по проекту капитана 2-го ранга Угрюмова для рельсовой постановки. Первым командует лейтенант (КЛ) П. П. Киткин (бывший минный офицер крейсера «Аскольд»), вторым А. П. Угрюмов. 05.06.04.

10. Аннам. Выход из Ван Фонга к Сайпану отряда кап. 1-го р. Егорьева: «Орел», «Саратов», «Океан», 7 ИМ. С «Осляби» и «Авроры» на корабли Егорьева переданы семь 76-мм пушек (для довооружения ЭМ) и 12 орудий более мелкого калибра, включая все пушки Барановского для ВпКр. 05.06.04.

11. Черногория. Бар. Подъем флага на втором черногорском капере «Бар» (конфискованный и выкупленный затем частным лицом, английский пароход «Сэр Ланселот», захваченный «Дмитрием Донским», 4440 т, 12 узл., 4–150 мм). Командир корабля – капитан 2-го ранга Н. В. Баранов. 06.06.04.

12. СПб. Балтийский завод. Спущена на воду ПЛ «Косатка» с дизель-электрической СУ. 07.06.04.

13. Германия. Немецкая пресса публикует ряд жестких материалов по поводу заключения англо-французской Антанты, в т. ч. резкие «антибританские» интервью начальника германского Генштаба Шлиффена и статс-секретаря по ВМД Тирпица. Очевидно, что раз персоны такого уровня получили от кайзера и МИДа дозволение высказаться в прессе по важнейшему внешнеполитическому вопросу, ГИ вполне может выступить на стороне РИ в случае ее вооруженного столкновения с БИ. 07–12.06.04.

14. РИ. Квантунский полуостров. Удар усиленного корпуса ген.-л. Штакельберга вдоль линии ЮМЖД не привел к деблокированию Квантунского полуострова. Стабилизация фронта 2-й армии Оку по двум линииям. На севере: район Бидзыво – северо-восточнее станции Пуланьдянь – пос. Талэнчан. На юге: пос. Судъятен – ст. Цзиньчжоу – гора Самсон – бухта Кер. Железнодорожное и телеграфное сообщение Порт-Артура с Маньчжурской армией, равно как и с остальным миром, прервано. 07–15.06.04.

15. СПб. В связи с получением от Парсонса (после его конфиденциальной встречи с Б. Захарофым и российским морским агентом в Лондоне кап. 1 р. Бостремом) согласия на продажу патента, производственной лицензии и предоставление данных о разработанных им турбоустановках, на заседании ОСДФ решено начать проектирование броненосца-крейсера нового типа. Он должен иметь следующие особенности: водоизмещение стандартное 15–16 тыс. т., ГК, состоящий из шести 305-мм орудий в 2 трехорудийных башнях отечественной разработки, 4-вальную СУ из турбин Парсонса (или же комбинированную: 2 ПМ + 2 Ту), позволяющую кораблю развивать скорость не менее 23 узлов.

По предложению ВК АМ император принял решение предложить Виккерсу также разработать проект под заданные характеристики броненосца-крейсера. Предложение ВК АМ о даче Виккерсу заказа на головной корабль в качестве прототипа рассмотрением отложено, как и предложение адмирала Авелана о возможности применения в его СУ турбин Рато, по причине проблем на испытаниях «Каролины» (будущей «Ласточки») в Англии. ВК АМ получил указание выехать в Германию для инспекции и ускорения работ по переоборудованию закупленных при посредничестве Крампа лайнеров во ВпКр-БДК, ведущихся под общим руководством контр-адмирала А. А. Ирецкого.

На том же заседании принято решение о создании комиссии по учету опыта войны в новом кораблестроении, т. н. Особая комиссия по новому кораблестроению (КНК). Фактически под этим названием будет скрыта группа разработчиков нового броненосного корабля. Деятельность ее приказано вести в условиях строжайшей секретности. Исполнительным секретарем-координатором назначен И. Г. Бубнов, главными конструкторами конкурсных проектов – Д. В. Скворцов и А. Э. Шотт. За обеспечение режима секретности отвечает жандармский ротмистр В. Ф. Модль.

Император жестко потребовал ускорения работ по производству катеров Крылова-Луцкого, где наметилось некоторое отставание от плана-графика работ. Главному инспектору кораблестроения и начальнику кораблестроительного отдела Морского технического комитета генерал-лейтенанту по адмиралтейству Н. Е. Кутейникову в ходе работы совещания стало плохо с сердцем. Николай Евлампиевич был срочно госпитализирован. По указанию царя на время болезни Н. Е. Кутейникова исполнение его обязанностей поручено Владимиру Христиановичу Оффенбергу. 08.06.04.

16. РИ. Порт-Артур. Прибытие лейтенанта В. А. Балка с предложениями Руднева к Макарову по расчистке фарватера от затонувшего «Фусо» и организации дальнейшего взаимодействия 1 ТОЭ и ВОК. 09.06.04.

17. Черногория. Бар. Подъем флага на черногорском капере «Цетине» (конфискованный ПХ «Хэмпшир Стар»): 3900 т, 13,5 узл., 4–150 мм. Командир – капитан 2-го ранга А. Г. Покровский. 09.06.04.

18. СПб. Морским министерством РИ (подпись начальника МТК вице-адмирала Дубасова) и концерном «Виккерс» (подпись коммерческого директора и крупного акционера компании Б. Захарофа) заключен контракт на участие в «реконструкции и переоснащении промышленных мощностей Кронштадтского и Севастопольского военных портов, а также Адмиралтейского судостроительного и Металлического заводов». План работ, включающий реконструкцию трех имеющихся в Кронштадте и Севастополе сухих доков, кранового хозяйства и мастерских, рассчитан на шесть лет.

По мере реализации проекта предусмотрено вхождение Виккерса в акционерный капитал ряда российских предприятий. К кредитованию этого и других проектов в России английский бизнесмен предполагает привлечь ряд британских, бельгийских, датских и голландских частных банков. Одновременно заключен контракт на участие Виккерса в проектировании и постройке в СПб 4-х линейных ледоколов в 12 кт. Английской стороной будет поставлена часть стали для корпусных конструкций, оборудования и систем, а также винто-рулевые комплексы. Под закладку головного корабля выделен стапель Адмиралтейского завода, второго – эллинг Балтийского завода. 10.06.04.

19. РИ. Порт-Артур. Достроен и вошел в строй флота 240-тонный ММ «Статный» типа «Сокол». 11.06.04.

20. СПб. Таврический дворец. По инициативе императора Николая II созван Первый земский съезд. В его работе приняли участие 264 делегата от всех земских губерний РИ и специально приглашенные императором представители и атаманы казачьих войск. Из выступлений царя, министра финансов Коковцова и приглашенного государем саратовского губернатора П. А. Столыпина становится ясно, что РИ вступает на путь глубоких внутренних преобразований, в которых территориальному самоуправлению предстоит сыграть весьма значительную роль.

На земства ляжет огромная нагрузка по выполнению важнейших государственных программ в области медицины и образования, создания современной транспортной инфраструктуры и интенсификации сельскохозяйственного производства. В краткосрочной перспективе должна быть устранена чересполосица – главная беда для крестьянства. Должен быть упорядочен и проведен в кратчайшие сроки выкуп пустующих или не эффективно использующихся помещичьих земель.

В соответствии с предложенным Столыпиным планом земельной реформы, от привычного, архаичного общинного землевладения наиболее активной части крестьянства предстоит постепенный переход к частно-фермерскому (хутора, отрубы), с учетом перспективы его дальнейшего укрупнения в связи с развитием земельного рынка. Создание условий для этого, начиная от административной поддержки и заканчивая подготовкой потребных для этого специалистов, в частности землемеров, счетоводов-бухгалтеров и агрономов – первейшая задача земских органов.

Государство будет оказывать хуторянам активную помощь. Но это не спешная, административная ломка общины, несмотря на ее очевидную деструктивную роль: она представляет собой постоянный нагнетатель социальной напряженности, так как выделение надела «на едока» провоцирует рождение массы детей, усугубляя чересполосицу, а растущий земельный дефицит и недовольство молодежи диктатом стариков плодят городской люмпен, падкий на анархистскую агитацию. Чересполосица тормозит внедрение прогрессивных форм коллективного землепользования и новых достижений агрокультуры, препятствует интенсификации сельхозпроизводства, увеличивая опасность голода и бунтов.

По мнению царя, крестьяне должны иметь возможность выбора, не отягощенного давлением сверху. Они должны иметь возможность сравнить эффективность индивидуального фермерства на хуторах, хозяйствования в рамках общины или коллективного землепользования, с учетом опыта многопольного севооборота крупных российских и зарубежных частнособственнических хозяйств. В налаживании коллективного хозяйствования, фермерства и кооперации им будет предоставлена господдержка. Первые шаги: списание выкупных платежей и отмена законодательных ограничений на выход крестьян из общины (вопреки патриархальному укладу и для т. н. молодых семей) будут сделаны по окончании РЯВ. Хуторяне получат гарантии госзащиты от «завистливых действий».

Земствам предложено дать предложения и замечания к плану земельной реформы. Первой задачей текущего момента для земств признано предотвращение крестьянских волнений. При Поземельном банке организуется особый хлебный фонд 1904 года в 25 млн рублей для беспроцентных хлебных ссуд на пять лет для распределения зерна среди малоимущих крестьян. Организация их выдачи и справедливого распределения возлагаеся в первую очередь на земства и крестьянские общины.

На вопрос делегатов относительно реформирования государственного устройства император ответил, что, как он уже заявлял ранее, введение Конституции и институтов парламентаризма для него вопрос в принципе решенный, но сделано это будет только после победы над Японией. Земским деятелям предложено подготовить предложения для готовящейся новой редакции закона «О земском самоуправлении». В соответствии с ним будет выработано новое положение о выборах в земские органы, в т. ч. будет введен новый цензовый регламент, как для выборщиков, так и для избираемых.

Земское самоуправление будет введено на всей территории страны, включая Казачьи края, кроме ряда юго-азиатских областей, части Привисленского края и Финляндии. Председателем Всероссийского Земского совета (ВЗС) избран князь Л. Д. Вяземский. Д. Н. Шипов, председатель Московской губернской земской управы, избран Секретарем исполкома ВЗС, а его товарищем – граф П. А. Гейден. В ВЗС вошли князь А. Г. Щербатов, князь В. П. Мещерский, С. Ф. Шарапов. 11–15.06.04.

21. Берлин. Канцлер Бюлов получает отказ правительства ФР на тайное предложение заключить договор, подобный франко-британскому, по разделу сфер влияния. Камнем преткновения стало желание германской стороны «окончательного» признания Парижем аннексии Эльзаса и Лотарингии. 11.06.04.

22. СПб. Инженерно-технический комитет ГШ и ГАУ получают указание царя о подготовке программы разработки новых образцов артиллерийского и стрелкового вооружения армии в соответствии с его указаниями, изложенными в секретной записке на имя ВК СМ. 11.06.04.

23. Средиземное море. Арест черногорским капером «Подгорица» английского ПХ «Формоза» с контрабандой (химикаты, ВВ, 50 пулеметов Гочкиса), отправка в Бар на призовой суд. 11.06.04.

24. Лондон. С рабочим визитом прибывает министр иностранных дел ФР Т. Делькассе. Он предупреждает Кабинет о проблематичности для Парижа уклониться от союзнеческих обязательств перед РИ в случае войны БИ с нею из-за «пустяшной проблемы Бара» и настаивает на поиске мирного решения. 12.06.04.

25. СПб. Император Николай II согласился с изложенным ИТК ГШ мнением, о перспективности использования для стрелковых систем автоматического огня безрантовых патронов. 13.06.04.

26. Великобритания. Ведущие английские СМИ обрушиваются на Черногорию – «сообщницу в русском пиратстве». Звучат требования об атаке Бара Мальтийской эскадрой. По вопросу «борьбы с пиратами» собирается палата общин, потребовавшая усилить политическое давление Кабинета на СПб. 13.06.04.

27. Китай. Маньчжурия. Прием на снабжение русской армии антимоскитных сеток и пологов. 14.06.04.

28. Лондон. «Таймс» публикует антипатриотичную статью графа Л.Н Толстого «Одумайтесь!» с призывом к неучастию россиян в войне с Японией. 14.06.04.

29. Великобритания. Пембрук. Броненосный крейсер «Дюк оф Эдинбург» спущен на воду. 14.06.04.

30. РИ. Або. Начало серийного строительства на верфи Крейтона в специально выстроенном и усиленно охраняемом крытом эллинге торпедных катеров типа КЛ («Крылов-Луцкий»). 15.06.04.

31. Средиземное море. Отряд контр-адмирала Беклемишева после выхода из Бизерты сумел оторваться от английских крейсеров, что вызвало озабоченность британского адмиралтейства. 16.06.04.

32. СПб. Николай II устанавливает из средств царствующего дома десять стипендий (включающих стоимость обучения) для получения высшего образования сиротами офицеров армии и флота (погибших в бою) в Оксфордском и Кембриджском университетах Англии. Император намерен лично отбирать кандидатов из числа предварительно одобренных Министерством Двора и МВД. 16.06.04.

33. Германия. Потсдам. Кайзер Вильгельм II получает секретную телеграмму Николая II, предложившего провести в ближайшее время конфиденциальную встречу и обсудить политические и экономические вопросы. Немцы взяли месячный тайм-аут для подготовки предложений по таможенным вопросам и торговому договору. Кайзер Вильгельм решил отложить традиционное турне по фьордам Норвегии, однако он назначил встречу кузену на Балтике – ему не терпится продемонстрировать родственнику свои новые броненосцы и самому оценить русские «бородинцы» до их ухода на ТОФ. 16.06.04.

34. СПб. Генерал-губернатором Финляндии стал ВК Николай Николаевич. На ее территории введено военное правление. 2-я гвардейская кавалерийская дивизия передислоцируется в Финляндию. 17.06.04.

35. СПб. По настоянию главы МВД Плеве, указом императора ужесточены наказания за политтеррор. Участие в терактах и их подготовке – смертная казнь, без учета смягчающих обстоятельств. 18.06.04

36. Черногория. Сбор в порту Бар отрядов вице-адмирала П. А. Безобразова и капитана 1-го ранга Л. Ф. Добротворского (поступил под командование Безобразова), «Генерал-адмирала», «Храброго», 4 номерных миноносцев, «Абрека», вооруженного транспорта-мастерской «Иртыш» (штабной корабль базы Бар); официальный приказ о сформировании 2 ТОЭ. 18.06.04.

37. СПб. Товарищ министра внутренних дел П. Н. Дурново становится начальником депарамента полиции. А. А. Лопухину назначено «поправить здоровье» в ожидании нового назначения. 18.06.04.

38. СПб. При российском посольстве в Лондоне вводится должность атташе по науке и культуре. Им становится М. М. Костевич. В его обязанности в т. ч. входит и контроль за обучением российских студентов, защита их интересов и прав. 19.06.04.

39. Италия. Специя. Верфь ВМФ. Эскадренный броненосец «Регина Елена» спущен на воду 19.06.04.

40. СПб. На заседании ОСДФ обсуждались вопросы реформирования отечественного кораблестроения и участия в этом иностранных фирм. Рассмотрены оперативные вопросы по сотрудничеству с фирмами «Крупп», «Шихау», «Блом унд Фосс», «Вулкан», «Телефункен», «Сименс», «Цейс», «Герц», «Крамп», «Дженерал Электрик», «Виккерс», «Парсонс», «Ярроу», «Барр энд Струд».

Вернувшийся накануне из поездки в Париж, Берлин и Копенгаген генерал-адмирал ВК АА высказал свое категорическое несогласие с планами государя по «германо-англизации» отрасли, однако мнение Николая II по данному вопросу осталось неизменным. Назвав такое решение «сумасбродным» и «идущим вразрез с готовностью крупнейших французских фирм, доказавших свою компетентность, всячески способствовать развитию российского флота», ВК АА демонстративно покинул заседание.

После его ухода заслушаны начальник МТК вице-адмирал В. Ф. Дубасов, В. Х. Оффенберг и министр финансов Коковцов с предложениями по «Программе военного судостроения на 1905–1910 годы». В нее включены: 4 ЭБр (или больших БрКр), 4 бронепалубных крейсера 2-го ранга, 16 минных крейсеров, 8 подводных миноносцев, 2 минных транспорта, 36 миноносок и 4 линейных ледокола.

Мероприятия по усилению флота в период РЯВ, включающие в себя переоборудование закупаемых за границей судов в БЭТСы и ВпКр-лайнеры, программу переброски в разобранном виде и сборку во Владивостоке ММ типа «Сокол», а также задействование имеющихся и развертывание новых судостроительных мощностей, выделяются в «Особую программу по усилению флота в военное время». В связи со сложностями в получении кредита за границей император распорядился кроме средств Комитета УФДП негласно тратить на эти цели ЗВР в пределах разрешенной квоты в 10 %.

На совещании принят для руководства в действиях Морского министерства и Минфина на будущее предложенный государем принцип «Планового военно-морского строительства». Он предусматривает разделение всех боевых кораблей на корабли «первой линии» и «второй (резервной) линии» (устаревшие морально или физически), а также исключение из состава флота всех кораблей старше 25 лет с момента ввода в строй, их утилизацию или иное коммерческое использование.

Устанавливается жесткое количественное соотношение между собой кораблей различных классов, составляющих первую линию или назначенных к постройке. Т. н. принцип «единицы заказа». За базу при определении пропорции наполнения кораблями «первой линии флота» предложено брать ЭБр или большой БрКр (способный сражаться в линии). В общем виде эта пропорция выглядит так: к одному эскадренному броненосцу или большому броненосному крейсеру в составе флота «прилагаются» 1 бронепалубный крейсер, 4 истребителя, 4 миноносца, 2 подводных миноносца, 6 кораблей малых типов (сторожевик, минный охотник и т. п.), что и является «Единицей заказа».

Установлен принцип «Подивизионного строительства», который будет закреплен Законом о Флоте. Дивизия включает в себя 4 линкора/больших крейсера с причитающейся каждому «челядью» (т. е. 4 «единицы заказа»). Она, по мнению императора, должна состоять из полностью однотипных кораблей. Не допускаются даже небольшие различия, как это имеет место быть на достраивающихся броненосцах типа «Бородино», за исключением индивидуальных элементов декора. 19.06.04.

41. АВИ. На конференции под председательством наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца-Фердинанда (шла две недели, как «неофициальный обмен мнениями на уровне специальных посланников») достигнуто австро-русско-черногорско-греческо-франко-англо-германское соглашение (Каттарский меморандум) по ограничению крейсерских операций РИ и Черногории в СМ.

РИ с момента подписания меморандума отказывается от аренды порта Бар (Антивари). АВИ, ГИ, ФР и БИ гарантируют безопасность побережья Черногории. Греция берет на себя обеспечение проведения призового суда, «Иртыш» переходит в Пирей стационером. Оттуда он будет осуществлять секретное снабжение и техподдержку крейсеров «Бар», «Подгорица» и «Цетине» (пункт рандеву в бухте острова Миконос). Однако таких выходов «Иртышу» будет суждено сделать только два…

Стороны согласились с тем, что все российские вспомогательные крейсеры, вооруженные в Баре и поднявшие там Андреевский флаг до момента заключения настоящего соглашения, легитимны. Три черногорских капера выкупаются РИ и входят в состав ее флота. Россия отказывается от увеличения численности корабельного состава в Атлантическом и Индийском океанах и в Средиземном море сверх сложившейся практики мирного времени (4 корабля 1-го – 2-го рангов). РИ отказывается от уничтожения судов-призов вне зоны военных действий. Открытие для РИФа Суэцкого канала. Отказ БИ и ФР от «жестких 24 часов» западнее Сингапура, подтверждение права прохода черноморских проливов судами ЧФ в соответствии с действующими международными договорами. 20.06.04.

42. СПб. По результатам совещания с В. К. Плеве, П. Н. Дурново и В. А. Дедюлиным (начальник штаба отдельного корпуса жандармов – ОКЖ), указом царя на всей территории РИ вводится положение усиленной охраны, а в восточных регионах – за Уралом – военное. Ужесточается цензура. Дела о политических преступлениях (в т. ч. антивоенной агитации) и бунтах передаются ВП судам. 20.06.04.

43. СПб. Император Николай II принимает директора Путиловского завода С. И. Смирнова с докладом о работах по созданию 87-мм кавалерийской гаубицы-пушки, о переходе на трехсменную работу (по 8 часов, включая два 10-минутных перекура и 20 минут ПЗВ) и финансовых проблемах завода. Ему поручено готовить допэмиссию акционерного капитала, для последующего выкупа в казну. Смирнов подтвердил, что между акционерами и концерном «Шнейдер» есть договоренности, по которым, в обмен на доступ к конструкторским новинкам французов, руководство «Путилова» и его акционеры (крупные банки) лоббируют принятие на вооружение армией только их артсистем. В этом замешаны генерал-инспектор артиллерии ВК Сергей Михайлович и премьер-министр С. Ю. Витте. 21.06.04.

44. СПб. По просьбе Д. И. Менделеева император Николай II дает деньги для срочного выезда в Италию на лечение страдающему туберкулезом военному инженеру-химику И. М. Чельцову. 21.06.04.

45. СПб. По указанию императора Николая II в связи с военным временем, выявившимися упущениями и проблемными моментами в финансировании военного и морского министерств, практика исчисления бюджетов указанных министерств по принципу пятилетнего «предельного бюджета» с 1905 года прекращается. Предстоит в ближайшие годы отработать систему планирования, а с 1910-го перейти на т. н. пятилетний постатейный плановый бюджет с возможностью его ежегодной корректировки в случае выявления потребности в покрытии непредвиденных расходов. 21.06.04.

46. РИ. Москва. По указу императора Николая II создан Военный институт иностранных языков (ВИИЯ). Формально для подготовки военных переводчиков, в первую очередь владеющих языками азиатских народов и разбирающихся в культурных и религиозных особенностях их жизни. Нехватка военспецов данного профиля являлась одним из очевидных уроков первого полугодия войны с Японией. Первыми созданы отделения: японское, китайское, корейское, арабское и фарси. Прием в ВИИЯ предусматривает определенный сословный и национальный демократизм, в частности для инородцев, выходцев из азиатских регионов РИ. Фактически ввуз будет готовить кадровых разведчиков. Начальником ВИИЯ назначен генерал-майор В. О. Клемм. 21.06.04.

47. СПб. По указу императора Николая II создан курирующийся МИДом Институт международных отношений, задача которого – подготовка нового поколения специалистов дипкорпуса. 21.06.04.

48. Средиземное море. Соединение отряда контр-адмирала Беклемишева с отрядом вице-адмирала Безобразова у Абукира. Встреча русских адмиралов с командованием английской и французской эскадр. Безобразов заверил командующего британской эскадры адмирала Ч. Бересфорда в полном соответствии своих дальнейших действий букве и духу достигнутых в Каттаро соглашений. Формирование 2 ТОЭ, вступление эскадры в Суэцкий канал, в соответствии с положениями «Каттарского меморандума» открытый Англией для российских боевых кораблей. П. А. Безобразов перенес флаг с ББО «Адмирал Ушаков» на броненосный крейсер «Память Азова». 21–23.06.04.

2-я эскадра Флота Тихого океана

Старший флагман, начальник эскадры: вице-адмирал Безобразов Пётр Алексеевич (флаг на «Памяти Азова»)

Начальник штаба: капитан 1-го ранга Мязговский Александр Иванович

Флаг-капитан: капитан 1-го ранга Гирс Владимир Константинович

Отряд крейсеров

Крейсер 1-го ранга «Адмирал Нахимов»: капитан 1-го ранга Родионов Александр Андреевич

Крейсер 1-го ранга «Память Азова» (флаг Безобразова): капитан 1-го ранга Цивинский Генрих Фаддеевич

Крейсер 1-го ранга «Дмитрий Донской»: капитан 1-го ранга Добротворский Леонид Фёдорович

Крейсер 1-го ранга «Адмирал Корнилов»: капитан 1-го ранга Нельсон-Гирст Павел Фомич

Отряд броненосцев

Младший флагман эскадры, начальник отряда: контр-адмирал Беклемишев Николай Александрович

Эскадренный броненосец «Наварин» (флаг Беклемишева): капитан 1-го ранга барон Фитингоф 1-й Бруно Александрович

Эскадренный броненосец «Имп. Николай I»: капитан 1-го ранга Скаловский Александр Николаевич

Броненосец береговой обороны «Адмирал Ушаков»: капитан 1-го ранга Барщ Витольд Людвигович

Броненосец береговой обороны «Адмирал Сенявин»: капитан 1-го ранга Сильман 1-й Фёдор Фёдорович

Броненосец береговой обороны «Генерал-адмирал Апраксин»: капитан 1-го ранга Броницкий Михаил Александрович

Мореходная канонерская лодка «Храбрый»: капитан 2-го ранга Похвистнев Давыд Васильевич

Отделение миноносцев

Минный крейсер «Абрек» (брейд-вымпел командующего отделением): капитан 2-го ранга Хомутов Анатолий Илиодорович (командующий отрядом)

Миноносец «№ 222»: лейтенант Веселаго 1-й Алексей Михайлович

Миноносец «№ 223»: лейтенант (к-л) Левитский Александр Иванович

Отделение транспортов

И. д. начальника отделения: капитан 2-го ранга Кросс Владимир Александрович

Пароход Добровольного флота «Ярославль» (флаг Кросса): капитан 2-го ранга Орановский Павел Казимирович

Пароход Русского Восточно-Азиатского пароходства «Корея»: прапорщик по МЧ Баканов Олег Евсеевич

Пароход Русского Общества Пароходства и Торговли «Великая княгиня Ксения» (госпитальное судно): прапорщик по МЧ Мельвил Георгий Артурович

С эскадрой следуют 6 германских угольных пароходов

49. Средиземное море. Арест ВпКр «Подгорица» и ММ № 212 и 213 (в-а Безобразов посчитал их корпуса «хлипкими» для предстоящего 2 ТОЭ океанского крейсерства и оставил в СМ) английского парохода «Родезия» с контрабандным грузом в 40 милях от Порт-Саида (стволы орудий 203 мм – 4 шт., ВВ, снаряды 203 мм), отправка в Пирей на призовой суд. Груз, несмотря на протесты английской стороны, заявившей, что по Каттарскому меморандуму Россия не выполнила соглашения о сокращении численности ее крейсеров в Средиземноморье, конфискован. Российская сторона заявила, что Кр. 1-го р. «Генерал-Адмирал» идет в Кронштадт и крейсерских операций, как и суда 2 ТОЭ, следующие на ДВ, не ведет. По указанию из СПб ПХ «Родезия» был освобожден, а миноносцы ушли на ЧМ. 23.06.04.

50. Германия. Киль. Король Эдуард VII прибывает с дружественным визитом на празднование Кильской недели. Его цель – снизить напряженность в отношениях с Германией, причиной которого стали просочившиеся в печать подробности англо-французского «сердечного согласия». 24–28.06.04.

51. Тихий океан. Филиппинское море. Начало крейсерских операций отряда капитана 1-го ранга Егорьева (Вп. Кр. «Океан», «Ока», «Печора» и 7 ИМ «невок») в районе восточнее Японии с использованием якорных стоянок у о-вов Марианских и Бонин. Капитан 2-го ранга Лахматов вначале командует «Орлом»/«Печорой», затем маневренной базой на Сайпане и призами. 25.06.04.

52. СПб. РИ ввела действенную блокаду территории Японии и Кореи с 01.09.04. Одновременно в силу вступили поправки в законодательство РИ в части борьбы с контрабандой оружия (капитан и офицеры транспорта-контрабандиста могут быть привлечены к уголовной ответственности, вплоть до каторги). Объявлено о принятии в состав флота пароходов Доброфлота «Орел» и «Саратов» в роли Кр. 2-го р. под именами «Печора» и «Ока», (официального эти корабли вооружены в Николаевске). 25.06.04.

53. Германия. Киль. ПЛ «Форель», модернизированная по требованию заказчика, приступила к ЗХИ. Кроме электромотора, она оснащена керосиновым мотором Кертинга, для чего пришлось сделать в корпусе почти четырехметровую вставку. Трубчатые ТА для мин Шварцкопфа заменены на рамочные, системы С. К. Джевецкого. Водоизмещение ПЛ выросло до 24,6/26,4 т. 25.06.04.

54. РИ. Порт-Артур. Полуподводный миноносец «Уж» (бывшая ПЛ «Губэ-2», экипаж – л-т Б. Т. Дудоров и м-н С. Н. Власьев) с ДВС от катера (вместо испорченного «родного» ЭлМ) ранним утром у бухты Тахэ атакуют минами Шварцкопфа 2 японских ММ. Промах. Противник эту атаку не заметил. 26.06.04.

55. Германия. Бреслау. Отправка из Германии в Порт-Артур (фактически в связи с блокадой Квантуна, доставлены во Владивосток) литерным поездом первых 3-х (из 20-и заказанных) комплектов станций беспроволочного телеграфа «Телефункен» с дальностью действия до 700 морских миль. 26.06.04.

56. Аннам. Приход в Сайгон для угольной погрузки ВпКр «Днепр» 26.06.04.

57. СПб. Указом императора Николая II Новое Адмиралтейство, Галерный остров и Франко-Русский завод объединены в единое предприятие – Адмиралтейские верфи. Управляющим директором назначен А. И. Путилов, ему поручено провести подготовку к акционированию предприятия. 27.06.04.

58. СПб. Император утвердил секретный план мероприятий Минфина по активации 12 % ЗВР Империи для покрытия роста военных расходов (75 млн руб.) и Ссудного Хлебного фонда в Поземельном банке (15 млн руб. в этом году и 30 млн руб. в следующем) для беспроцентных зерновых ссуд на 5 лет малоимущим крестьянам. За 2 послевоенных года недостачу надлежит компенсировать. 27.06.04.

59. Аннам. Получение командиром ВпКр «Днепр» кап. 2-го р. Скальским приказа через консула в Сайгоне на присоединение к отряду кап. 1-го р. Егорьева, которому, в свою очередь, надлежит вступить в подчинение начальнику 2 ТОЭ в-а Безобразову. Выход «Днепра» из Ван Фонга к Сайпану. 28.06.04.

Отдельный отряд крейсеров 2-й эскадры Флота Тихого океана

Начальник отряда: капитан 1-го ранга Егорьев 1-й Евгений Романович

Флаг-офицер: лейтенант (к-л) Свенторжецкий Евгений Владимирович

Отделение крейсеров

Крейсер 2-го ранга «Океан» (брейд-вымпел командующего отрядом Егорьева): капитан 2-го ранга Шторре Иван Александрович

Крейсер 2-го ранга «Днепр» (бывший «Петербург») (вошел в состав отряда 12.07.04): капитан 2-го ранга Скальский Иван Грацианович

Крейсер 2-го ранга «Печора» (бывший «Орёл»): капитан 2-го ранга Канин Василий Александрович

Крейсер 2-го ранга «Ока» (бывший «Саратов»): капитан 2-го ранга Шейх-Ашири Александр Михайлович

1-е отделение миноносцев

Контрминоносец «Буйный»: капитан 2-го ранга Колчак 1-й Александр Фёдорович (командующий отделением)

Контрминоносец «Блестящий»: капитан 2-го ранга Шамов Александр Сергеевич

Контрминоносец «Бодрый»: капитан 2-го ранга Иванов 3-й Пётр Васильевич

Контрминоносец «Бедовый»: капитан 2-го ранга Коломейцов Николай Николаевич

2-е отделение миноносцев

Контрминоносец «Бравый»: капитан 2-го ранга Былим-Колосовский Николай Николаевич (командующий отделением)

Контрминоносец «Безупречный»: капитан 2-го ранга Матусевич 2-й Иосиф Александрович

Контрминоносец «Быстрый»: капитан 2-го ранга Маньковский Николай Степанович

60. Тихий океан. Захват десантными партиями с кораблей отряда капитана 1-го ранга Е. Р. Егорьева о-ва Иводзима. В операции участвовали ВпКр «Океан», «Печора», «Ока» и 4 ИМ. 29.06.04.

61. СПб. Вновь введен в действие закон, запретивший вольную продажу шлихового золота. Все добытое золото скупается государством. Введением закона сильно стеснялись кража и хищничество. 30.06.04.

62. РИ. Квантунский п-ов. Начало высадки 3-й армии генерала Ноги Марэсукэ в Бидзыво для занятия Дальнего и атаки на Порт-Артур (45000, 220 полевых орудий + 24 осадных 11» гаубицы) 30.06.04.

ИЮЛЬ

63. СПб. На заседании ОСДФ обсуждалась возможность переброски на ДВ по Транссибу ПЛ. В итоге император не одобрил операцию. Решено достроить на Адмиралтейских верфях минного МЗ «Волга» в роли корабля-базы и плавмастерской для отряда ПЛ БФ. Были заслушаны предложения корабелов по возможному облику перспективных линкоров. Государь высказал по ним ряд критических замечаний. Решено командировать Г. Ф. Шлезингера, А. Э. Шотта, Д. В. Скворцова и двух-трех отобранных В. Х. Оффенбергом специалистов во Владивосток для консультаций по этому вопросу с В. Ф. Рудневым и учета боевого опыта ТОФа. ВК Алексей Александрович на заседание приглашен не был. 01.07.04.

64. РИ. Порт-Артур. Встреча вице-адмирала С. О. Макарова и лейтенанта В. А. Балка для обсуждения вопросов формирования корпуса морской пехоты. День рождения морского спецназа РИ. 01.07.04.

65. Средиземное море. Арест российским ВпКр «Цетине» германского парохода «Шельда» (4220 брт) с грузом контрабанды для Японии. В его составе корпуса 120-мм гаубичных снарядов, взрыватели к ним, гильзы с капсюль-детонаторами, 48 листов броневой стали различной толщины и 120 двигателей для морских самодвижущихся мин. Судно отправлено в Пирей на призовой суд. 02.07.04.

66. РИ. Порт-Артур. Расчистка прохода в гавань от обломков броненосца-брандера «Фусо». 04.07.04.

Примечания

1

Во время японо-китайской войны Порт-Артур был штурмом взят японцами. Но по условиям мирного договора, под нажимом России, Франции и Германии, возвращен китайцам. А затем, в результате банальной взятки, которую получил китайский министр иностранных дел, был сдан в аренду России, которая в войне вообще участия не принимала. На 25 лет, вместе со всем Квантунским полуостровом. Россия также получила право на постройку к нему экстерриториальной железной дороги через всю Маньчжурию.

2

В Японии периода Русско-японской войны 1904–1905 годов полным ходом шла «европеизация», по объему сравнимая только с проводимой в России парой сотен лет раньше, Петром I. Поэтому официально морские офицеры были вооружены палашами европейского образца. Но многие самураи просто прикрепляли к старому фамильному клинку вместо цубы новую, уставную гарду. И меч по-прежнему оставался «душой самурая».

3

Между прочим, у револьвера Нагана образца 1895 года усилие спуска больше четырех килограммов. Так что Балк просто издевался над «шпаками».

4

Контрминоносец, он же истребитель, он же дестроер, он же эсминец, он же «большой» миноносец. Когда в конце XIX века для флотов мира стало очевидно, что маленькие, но кусачие миноносцы на самом деле опасны для крупных кораблей, встал вопрос об их защите. Лучшим средством для этого были признаны более крупные миноносцы с сильной артиллерией. Кроме охраны своих, им вменялись в обязанности и атаки чужих крупных кораблей, поэтому де-факто они просто стали чуть более крупными миноносцами и со временем полностью вытеснили своих мелких коллег. Но в начале XX века термин «эсминец» или эскадренный миноносец еще не был общепризнанным.

5

Максимальный ход, при котором из труб пароходов не вырывались факелы, и предел того, что мог дать броненосец-брандер «Фусо».

6

Реальная характеристика на Балка 2-го: «Капитан второго ранга С. З. Балк представляет собой исчезающий тип флотского офицера-парусника, образованность его не идет далее чисто морской специальности. Поддаваясь алкоголизму в мирное время, капитан второго ранга Балк во многих случаях является элементом для службы нежелательным, но его решительность и беззаветная храбрость, проявленные на войне, его безукоризненно честная и симпатичная натура дают право на снисходительное отношение к его недостатку. Любимый подчиненными, в военное время капитан 2-го ранга Балк сделает из них героев, а в мирное – заставит с охотою выполнить всякое тяжелое дело, всякую экстренную работу, удивляя окружающих быстротою ее исполнения. Жизнь его неразрывно связана с кораблем, на котором он плавает, береговых привязанностей у него нет; как командир, он известен во флоте по лихости управления своим кораблем и заботою о его штатном и нештатном снабжении и устройстве. Капитана 2-го ранга Сергея Захаровича Балка надо беречь для военного времени».

7

Одно из нововведений, которые Макаров почерпнул в папке с предложениями Руднева, переданной ему лекарем с «Варяга».

8

Битва при Омдурмане произошла 2 сентября 1898 года. Это было генеральное сражение Второй англо-суданской войны между английским экспедиционным корпусом Г. Китченера и силами суданских повстанцев. Махдисты имели до 100 тыс. бойцов против 10 тыс. британцев, но были разбиты, потеряв до 40 тыс. чел. убитыми и ранеными. Потери англичан составили 28 человек. Несмотря на высокий боевой дух суданцев, они не смогли реализовать свое численное преимущество из-за подавляющего огневого перевеса противника в артиллерии и, главное, – в пулеметах. В итоге этой войны Судан стал колонией Британии.

9

«Цель оправдывает средства» – крылатое выражение Н. Макиавелли.

10

Петрович имел в виду т. н. Гулльский инцидент из нашей истории, фактически дававший англичанам законный повод для войны против России. Однако и лондонский Кабинет, и король Эдуард не допустили эскалации конфликта. Причина была в том, что главным противником к этому времени в Лондоне уже видели Берлин, и британской политике «окружения» Германии потребовалась Россия в союзниках, а не во врагах.

11

«Такао» – первый корабль со стальным корпусом, заложенный в Японии. Вошел в строй в 1889 году. В русско-японскую войну использовался как корабль береговой обороны и сразу по ее окончанию был выведен из состава флота. В нашем мире сдан на слом в 1918 году.

12

ВУС – военно-учетная специальность. Обозначает, кем в военное время становится некто, в мирное время прослушавший курс военной кафедры института или отслуживший срочку в армии.

13

Командир броненосного крейсера «Адмирал Нахимов» капитан 1-го ранга Ф. Ф. Стемман 1-й, родной брат командира «Богатыря» А. Ф. Стеммана 2-го, скончался в Сайгоне от последовавшего за тепловым ударом паралича. Это случилось осенью 1902 года. После чего Александр Федорович стал на флоте Стемманом 1-м.

14

Реальная и поучительная история о броненосцах «Свитшур» и «Трайэмф», носящих в британском флоте прозвища «Вакканто» и «Оккупанто». Таблички на туалетах «Свободно» и «Занято» так и остались на этих кораблях на испанском – на языке первого заказчика.

15

Захвачен англичанами у Китая при атаке фортов Таку 7 июня 1900 года и передан русскому флоту. Самый быстроходный миноносец Тихоокеанской эскадры, в ходе войны несколько раз прорывал блокаду Порт-Артура.

16

В него входили наиболее современные и быстроходные японские легкие крейсера второго ранга, в русском флоте называемые «собачками» – «Читосе», «Такасаго», «Кассаги» и «Иосино».

17

Данный факт в нашей истории имел место седьмого сентября, при очередном штурме одного из узлов обороны Порт-Артура – Высокой горы. Возможно, что микадо таким образом изящно избавился от слишком воинственной составляющей японского высшего общества…

18

Кроме «Манджура» Макаров выслал в залив Талиенван КНЛ «Гремящий» и «Отважный». Но в бою они не участвовали из-за их столкновения в темноте, вскоре после выхода в море. После этой коллизии державший флаг на «Манджуре» контр-адмирал Лощинский приказал им вернуться в Порт-Артур. В нашей реальности командиры этих канонерок просто отказались идти в бой, отделавшись всего лишь списанием на берег, и помогал армейцам один «Бобр» под командованием капитана 2-го ранга Владимира Владимировича Шельтинга, умудрившегося потом еще и прорваться обратно в Артур, вопреки прямому приказу начальства, расстреляв все снаряды, затопить свою канонерку в Дальнем.

19

Имеется в виду стальная четырехфунтовая морская пушка образца 1867 года. Четыре таких орудия были подняты с затонувшего в 1893 году крейсера «Витязь» и хранились в арсенале Владивостока.

20

Балк не знал, что их прорыв был фактически обеспечен погибшей «Дианой» – после взрыва от ее снаряда транспорта «Каба-Мару» японцы испытывали жесточайший снарядный голод.

21

Канонерская лодка «Чокай» – 1250 тонн, одно орудие 210 мм, одно 120 мм. Оба Круппа. Осталась под берегом одна только потому, что все остальные канонерки с более скорострельными орудиями расстреляли снаряды по русским укреплениям и батареям. Кончился боезапас и у 120-миллиметрового орудия канлодки, иначе приключениям одного из главных героев мог бы прийти конец.

22

Самый простой и действенный способ продемонстрировать преимущество флангового огня. На поле расставляется «наступающая неприятельская цепь» из пары сотен воздушных шариков или бумажных силуэтов. Потом по ним выпускается лента на полсотни патронов с фронта, а после подсчета «убитых» – еще столько же с фланга. Обычно больше вопрос «а чем фланговый пулеметный огонь эффективнее фронтального?» не возникает.

23

Самым подходящим для впечатления Михаила Балк посчитал конструкцию советского среднего танка 1930-х годов Т-28.

24

Увы, в реальности на прямую наводку для экономии боеприпасов с упорством, достойным лучшего применения, выдвигались русские батареи. Обычно это заканчивалось их уничтожением ответным огнем японцев с закрытых позиций после первой пары залпов.

25

Русское командование действительно пыталось усилить оборону перешейка парой морских орудий, но они опоздали буквально на день.

26

Лишь в издании 1957 года, когда неиспользование найденных на поле боя боеприпасов стало нормой всех армий мира, в русских описаниях этого боя стала появляться редакторская сноска. Конечно, никто в здравом уме не стал бы пытаться перетянуть через линию фронта повозки с боеприпасами. Вместо этого с гильзами для 12-сантиметровых гаубиц Круппа «работали» русские морские минеры. После замены части порохового заряда динамитной шашкой шансов успешно выстрелить таким зарядом, не разорвав орудие, у японцев не было. По послевоенным данным, в рекламации Круппу японское командование указывало, что при стрельбе разорвало пятнадцать 12-сантиметровых гаубиц. Тогда все списали на нестабильность шимозных гранат. Сколько из пятнадцати орудий было подорвано «сюрпризами» русских минеров, а сколько на самом деле пострадали от некачественных снарядов – тайна и поныне.

27

Китайская обувь.

28

На случай, если кто не узнал – «Мефистофель», пушкинский перевод Гете.

Content

Александр Чернов
Одиссея крейсера «Варяг»: Из западни

Пролог

Глава 1 Ответный ход

Глава 2 Многие знания – многие печали…

Глава 3 На войне как на войне

Глава 4 Переход подачи

Глава 5 На сопках Маньчжурии

Глава 6 Империя меняет курс

Глава 7 Кто был охотник, кто добыча?

Глава 8 Из западни

Эпилог

Приложение

Примечания