Дмитрий Львович Быков

Истребитель

Роман

* * *

Автор и редакция выражают благодарность кандидату технических наук, историку авиации Николаю Олеговичу Валуеву за консультации при подготовке романа к изданию.

© Быков Д. Л.

© ООО «Издательство АСТ»

От автора

«Истребитель» – третья книга «И-трилогии», начатой романами «Икс» (2012) и «Июнь» (2017). Как и в «О-трилогии» («Оправдание», «Орфография», «Остромов»), все три части автономны, но лучше читать их в том порядке, в каком они написаны.

Желание написать «Истребитель» впервые появилось у меня при чтении дневников журналиста-правдиста Лазаря Бронтмана (1905–1953), заботливо собранных, оцифрованных и прокомментированных его сыном Ростиславом (1930–2014). Бронтман систематически вел дневники с 1932 года. Он был одним из лучших московских репортеров и побывал решительно везде – на Северном полюсе (высадился там с Трояновским и Виленским – ни один журналист до них там не появлялся), на льдине с папанинцами, на поисках земли Санникова (в экспедиции Ушакова), в пустыне Каракумы (в автопробеге), поднимался на самолетах, устанавливавших рекорды, и дружил с лучшими летчиками, которых многократно интервьюировал. Бронтман жил в напряженнейшем темпе, а поскольку я проработал в газете сорок лет и вряд ли добровольно расстанусь с этим занятием, мне ужасно понравились его азарт и счастливое чувство причастности к самому главному. Один неудавшийся журналист писал о «лихорадочном бесплодии» редакционной жизни. По-моему, лихорадочное бесплодие – это как раз все остальное. Впрочем, многое зависит от эпохи – но, смею думать, и от наблюдателя. Бронтман был наблюдателем и хроникером Божьей милостью.

Он часто бывал на кремлевских приемах, на торжественных встречах героев, на пленумах и съездах; он беседовал со Сталиным, который высоко ценил его статьи, с Микояном, Ворошиловым, Калининым, Кагановичем, Вышинским. О встречах с вождями ему рассказывал Чкалов (особенно меня восхитила история с лимонами на отдыхе в Сочи – я кое-что присочинил, но рассказ изложен в дневниках, такого не выдумаешь!). Вообще чтение этих записей, которые любой желающий найдет, например, по адресу http://militera.lib.ru/db/brontman_lk/index.html, – увлекательнейшее занятие, и я от души рекомендую их всем, кто, подобно мне, пытается разобраться в причинах триумфа и краха советского проекта. Их военная часть в 2007 году издана книгой в «Центрполиграфе» под редакцией доктора исторических наук В. А. Невежина. Эта книга давно стала источником бесценных деталей для историков.

Бронтман – одна из трагических и символичных фигур эпохи: в 1948 году он, член партии с 1941 года, редактор отдела информации «Правды», а впоследствии ее военного отдела, все пять лет войны выезжавший на фронт, четырежды орденоносец, попал под кампанию «борьбы с космополитами». Вся вина Бронтмана состояла в фамилии – и дружбе с несколькими учеными и врачами, оказавшимися под катком «партийной критики». Сначала он вынужден был взять псевдоним Лев Огнев, потом был изгнан из газеты и перешел редактором в «Знамя», но печататься ему уже не давали. Можно себе представить, как переносил вынужденное бездействие этот человек, прежде писавший в номер едва ли не ежедневно, живший стремительно и рисковавший собой в пустыне, во льдах и на фронте. Бронтмана свалил инсульт, от которого он уже не оправился. К чести его друзей, летчиков, полярников, авиаконструкторов, – никто не отвернулся от него, все помогали семье, но даже начавшаяся эпоха «реабилитанса» не смогла вернуть ему силы. Он пережил Сталина на 9 месяцев.

Дневники и книги Бронтмана (в особенности брошюра о Владимире Коккинаки и о рекордном перелете «Родины») внушили мне странное чувство: именно при знакомстве с ними я впервые в жизни ощутил постыдную, может быть, зависть к героям этого времени, про которое нам вроде бы столь многое известно – уж как-нибудь достаточно для того, чтобы не плакать ночью о времени большевиков, а если и плакать, то не от зависти. Попыткой разобраться с этим нелогичным чувством стала книга, которую вы держите в руках.

Как и одна из героинь этой книги, автор пытается сделать производственному роману метафизическую прививку, то есть напомнить сестрам Лазаря Марфе и Марии, что они, в конце концов, дети одной матери. Поэтому, при всем авторском старании с максимальной достоверностью описать авиационную технику, это не справочник по истории советской авиации. В хронологии тоже встречаются сдвиги (не настолько, однако, существенные, чтобы нарушить логику истории). Так, дрейф «Седова» закончился в феврале 1940 года, а не в августе 1939-го; прыжок с парашютом и гибель Любы Лондон (Берлин) описывается в дневнике Бронтмана в 1936 году; Гриневицкий далеко не тождественен Леваневскому, Донников – Бронникову, да и Волчак сильно отличается от прототипа. Тем не менее приключения, кажущиеся самыми невероятными, имеют строго документированный источник. Предполагаемый маньяк, патологоанатом Афанасьев-Дунаев (в романе Артемьев), действительно упоминался в разговоре Бронтмана с Вышинским, был выпущен и работал в качестве военврача. Карл Сциллард в Омске действительно был забыт в бане в сорок втором и увидел в окне жену и дочь. Большая часть реплик Сталина документальна. Я опирался и на стенограммы, и, конечно, на дневник. Что касается Льва Бровмана, он, в отличие от Лазаря Бронтмана, работает в «Известиях», многие его приключения – чистый вымысел, и автор из искренней любви к протагонисту позволил ему дожить до полета Гагарина. Мне кажется, он заслужил и это, и право произнести последнюю фразу всей трилогии: «ВСЕ-ТАКИ Я БЫЛ ОЧЕНЬ ВЫСОКО».

Этот роман – мое последнее обращение к советской истории. По крайней мере я так думаю, потому что в нем, кажется, объяснил себе ее феномен. Правильных, то есть универсальных, объяснений не бывает, но для меня эта тема закрыта. Из руин вавилонского зиккурата Александр Македонский велел построить цирк. А на свете есть много еще удивительных пространств, государств и даже людей.

Дмитрий Быков

Москва, ноябрь 2020

Расскажи мне, дружок, отчего вокруг засада?

Отчего столько лет нашей жизни нет как нет?

От ромашек-цветов пахнет ладаном из ада,

И апостол Андрей носит «Люгер» пистолет?

От того, что пока снизу ходит мирный житель,

В голове все вверх дном, а на сердце маета,

Наверху в облаках реет черный истребитель

Весь в парче-жемчугах с головы и до хвоста.

Кто в нем летчик-пилот, кто в нем давит на педали?

Кто вертит ему руль, кто дымит его трубой?

На пилотах чадра, ты узнаешь их едва ли,

Но если честно сказать – те пилоты мы с тобой.

Борис Гребенщиков, 1996

Однажды мне пришлось рецензировать работу одного исследователя насчет маленького писателя XIX века, которого вряд ли кто-нибудь здесь знает, – я имею в виду Воскресенского. У него есть роман «Женщина».

Он начинается вот с чего. Однажды на балу он встречает прекрасную женщину, усеянную бриллиантами.

Эта женщина представляется ему каким-то чудом (как декорации Гонзаго). Он не может приблизиться к ней, потому что ее окружает невероятный круг обаяния, отвержения, люди, стоящие около нее, как бы отгораживают ее, а она вся радирует.

Проходит некоторое время. Однажды он возвращается ночью с попойки. Устал, недоволен, мрачен. По улице идут прачки. Они везут бочку воды и белье. А впереди он видит женщину, несколько похожую на ту, которую видел раньше на балу, в том окружении. Его поражает сходство. Он идет за ней и вдруг по родинке узнает, что это та же самая женщина, но в лохмотьях, с тазом.

Это чудо превращения просто невозможно, но оно существует.

Проходит некоторое время, однако он не может разрешить для себя эту загадку. И вот однажды он приходит к испанскому посланнику и видит, что она сидит в ложе с каким-то аргентинским послом.

Тут она уже другая: она не русская красавица, она – испанка, но это одна и та же женщина.

И вот дальше проходит несколько превращений.

В чем дело? Оказывается, эта женщина – крепостная, ее то любят, то бросают, то опять ее поднимают. Она – человек играющей судьбы. Она появляется то в одном, то в другом качестве.

Вот эта фантасмагория николаевской эпохи, это окружение женщины, которая становится виной каких-то фантасмагорических, но вполне исторических судеб… Она изображена в этой глубокой историчности, в фантасмагории той эпохи.

Юрий Домбровский, 1975

– …Вы хотите сказать – вещи не из внутреннего опыта.

– Есть разные внутренние опыты.

Лидия Гинзбург, 1933

Пролог

Красный стакан

– Убьет он тебя, – сказала Маруся, нервно смеясь. Она нервничала весь день, еще в электричке, которая так медленно ползла по жаре, и теперь, в кафе «Север» на улице Горького, ей тоже было неспокойно. А с чего, казалось бы? Она ничего такого не делала. Ужас как надоело быть виноватой. Аркадий умел так молчать, исподлобья на нее взглядывая, так перетаскивать Светлану на свою сторону, так переходить с ней на «мы», – «Что ж, Светлана, не нужны мы ей больше, пойдем мяч гонять», – что как-то она и в самом деле привыкла, будто всегда ему должна. А ведь что такого? Что она делает сейчас неправильно? И ужасно было это чувство, что он наблюдает, хотя до такого он никогда бы не дошел. Сказал же он ей когда-то: я, Маруся, конник, а не шпион, я и разведку-то не любил никогда.

– Ну, – ответил Василий, – это еще кто кого убьет.

При этом он засопел совершенно по-мальчишечьи. Маруся еще раз подумала, что, конечно, Аркадий бы его сшиб с ног, если бы захотел, а может, просто так посмотрел бы, что и драки никакой не надо. Аркадий казался иногда старше своих тридцати двух, а Василию было двадцать семь. Несмотря на всю его суровость. Маруся все время чувствовала себя старшей, и ей это не нравилось.

С Аркадием в последнее время было совсем плохо. Участились припадки, которые почти проходили, когда он писал, но писать-то больше не мог. Все чаще часами сидел за столом, глядя в стену, грыз вставочку, потом решительно бросал ее и шел запускать со Светланой змея на пустырь или принимался вдруг учить ее боксировать. Занятия совсем не для девочки, он и хотел мальчика, но потом смирился – подумаешь, девочка, даже хорошо, мальчиков хороших много, а девочек таких, как моя Маруся, почти нет. И стал растить из Светы мальчишку: восхищался, когда она дралась, пел военные песни – большей частью, кажется, своего сочинения, – таскал в дальние пешие походы по окраинам. Все это не нравилось Марусе.

– Но ты себе много чего не думай, – сказала Маруся. – Мы погулять пошли. А так ничего.

– У нас знаешь как учат? – сказал летчик, наклоняясь к ней очень доверительно. – Меня товарищ Водопьянов готовит. Личный инструктор мой. Так вот, он когда на Байкале разбился, то понял: неприятности надо преодолевать по мере поступления. Помню, говорит, полз в снегу – и думал: чего там будет, еще поглядим. А пока – по мере поступления. Вот и я так думаю, да?

– Умный какой, – сказала Маруся и опять нервно засмеялась. Не надо было падать на Байкале и вообще называться героем Водопьяновым, чтобы понять такую простую вещь.

А вот сейчас, подумала Маруся, поступит мне такая неприятность, что сразу после мороженого товарищ герой Потанин скажет мне: поедем со мной, Маруся. У товарища героя наверняка есть квартира или другой товарищ герой, у которого уж точно квартира. И надо будет решать, ехать с ним или нет. Товарищи летчики приучены принимать быстрые решения. Когда товарищ герой еще в больнице лежал с простым сотрясением, он уже на Марусю смотрел глазами победителя. Не позволял себе ничего лишнего, но видно было, что может, если захочет, что так про себя и думает. Теперь было его время, а не Аркадия. Время Аркадия, чего он так и не понял, кончилось, когда было ему шестнадцать лет и он скакал на лихом коне. В двадцать был признан ограниченно годным и начал привыкать к другой профессии. Поначалу все у Аркадия получалось и был он молодое дарование, писал про войну и свои приключения, а дальше уже не получалось. Стал пить, возобновились припадки, мучившие его после контузии, и в этих припадках он себя резал. В одно из таких обострений загремел в Первую градскую, где служила Маруся, и как-то она его пожалела, да и была у нее тогда непростая любовь с женатым доктором, который теперь проживал в городе Ташкенте, потому что скрывал некоторые факты своей дореволюционной биографии. Но тогда доктор был еще на месте, продолжал приставать, и надо было его как-то забыть. Вот Маруся и забыла, а Аркадий был такой добрый, часто веселый, вырезал деревянные игрушки, завлекательно рассказывал, – она и подумала: двадцать два года, чего ждать? Опомнилась, а тут уже и Светлана. И все вошло в колею. «Колея» было слово, которое теперь чаще всего приходило ей в голову, когда она думала про свою жизнь и про то, что двадцать девять – это последний возраст, когда можно из колеи выпрыгнуть.

Пожалуй, подумала Маруся, если летчик Потанин сейчас это скажет, ехать ни в коем случае не надо. Подумаешь, победитель… Но он улетит в Хабаровск ставить свой рекорд и, может быть, не вернется. Это ужасное расстояние. Семь тысяч или сколько там, через всякие горы. И ему надо лететь в хорошем настроении. Он никогда не забудет, если я в эти последние дни перед полетом сделаю, как он хочет. И тогда вернется героем и сразу меня заберет. Такие вещи надо решать быстро. Хочу я с ним поехать? А может быть, и хочу.

Но летчик Потанин, видимо, думал о другом. Он ничего ей не предложил. Аккуратно доел мороженое, допил лимонад, положил немного сверх счета, тоже аккуратно. И оба они словно не совсем понимали, что теперь делать. В больнице все было просто. Там он много рассказывал про отряд героев, тренировки, перегрузки, про новый самолет РД, про тяжелый гидроплан АНТ, который садится на воду, обладая весом тридцать три тонны, – летающая лодка с огромным бомбовым запасом, рекордсмен, лучший в мире. Там Потанин лечился, ему некуда было деваться, и Маруся слушала его рассказы, понимающе кивая, когда он в секретных местах понижал голос или умолкал вовсе. А теперь они могли пойти куда угодно. Там он просто болтал с медсестрой, а теперь он позвал на свидание замужнюю женщину. И Маруся не знала, что ей говорить, и только улыбалась смятенно.

Они пошли вверх по улице Горького, навстречу огромному плакату «Привет участникам съезда советских писателей!». Аркадия на этот съезд не выбрали, хотя все время называли молодым и талантливым. «Кой черт молодой, за тридцать мужику», – говорил он с остервенением. Все он что-то делал не то, шел не туда, а куда – объяснить никто не мог. «Ты все хочешь как лучше, – сказал ему однажды дряхлый ребе Рувим, как называл его Аркадий, хотя Рувим был старше лет на десять, – а ты попробуй как хуже. Немножко постарайся, и пойдет. И всем сразу понравится». Они часто выпивали с Рувимом, и Аркадий после этого слегка веселел, а потом снова замолкал.

Москва была красива, широка, пустынна – летним днем кто же без дела гуляет? Кто мог, в отпуск уехал на море, кто сумел, снял дачу под Москвой, как они, и все равно Марусе было непривычно, что она тут гуляет летом. Что-то в этом было не совсем правильное. Потанин молчал, и надо было вроде самой трещать про что-нибудь, но трещать не хотелось. Они шли рядом, он даже не брал ее за руку, хотя в больнице иногда сжимал ее ладонь, якобы увлекаясь, но почти сразу выпускал, потому что руками показывал передвижение самолета.

Вдруг он произнес:

– А вы правда на фронте познакомились?

– Почему на фронте? – спросила Маруся. – А, это он в книжке написал. Ну и так иногда рассказывает. Он это выдумал. Какой фронт, ты что. Мы всего семь лет женаты. А он придумал, что будто вошел их отряд в город, отбивал нас у белых. Что моего отца будто белые увели. А у меня отец умер, когда мне пятнадцать лет было. Никогда его не забирал никто, он был путевой мастер. Мы в Рязани жили. А с Аркадием мы в больнице познакомились. Он у нас недолго лежал, ничего серьезного.

Она сама не понимала, почему поспешила это сказать.

– Он хорошо пишет, жизненно, – похвалил летчик. – Я даже поверил.

– Ну вот видишь. – Маруся обрадовалась за Аркадия, хотя как будто отвыкала уже связывать с ним будущее. – А ему говорят: у вас дети неправильные. Говорят, где вы детей таких берете. Ему читатели письма шлют, вопросы, где живут эти ваши дети, хотим таких друзей, и все вот это. А в «Литературной» написали, что выдуманные дети и выдуманные разговоры. Представляешь, какая обида ему? Тебе небось не напишут, что ты нежизненно летаешь.

И снова засмеялась неестественным смехом.

– Про нас тоже пишут всякое, – успокоил Потанин. – Иногда такое пишут, что вообще никакого понятия.

И после некоторого молчания сказал:

– Поехали, наверное, Маруся, в Парк культуры.

– А там чего?

– Там Зеленый театр.

Марусе смешно стало: чего она, взрослая замужняя женщина, мать большой дочери, не видела в Парке культуры? Но не затем же она ехала с летчиком, чтобы съесть мороженое в кафе «Север». И не затем же приезжал летчик к ним на дачу, чтобы позвать ее в Зеленый театр. Что-то надо было придумать. Может, он мог бы свозить ее к себе на аэродром, покатать на самолете? Но, наверное, это был пока секретный самолет, и каждую новую знакомую не привезешь на нем кататься. И она поехала с ним на трамвае «Букашка» на другую сторону Садового кольца, и становилось все жарче, и Маруся вся вспотела, ужасно стыдясь этого.

В Зеленом театре, открывшемся весной, был перерыв между представлениями, и они сели на дальнюю скамейку.

– Маруся, – сказал вдруг Потанин очень решительно, словно только тут, среди зелени, набрался сил для разговора. – Такое дело. Когда летаешь много, привыкаешь человека сразу видеть. Ну, как такая метка на нем. И он сам про себя знает. Когда Серегин разбился тогда на Байкале, я видел уже, что недолго. И сам он лететь не хотел, но стыдился. Что стариковские глупости и все это. Ну и вот, Маруся. Я про твоего мужа вижу, что недолго ему. Поэтому ты, Маруся, наверное, уходи жить ко мне.

Он это выговорил очень просто, как давно решенную вещь, и только морщил лоб, выдавая этим напряжение. Маруся не знала, что сказать. Она ждала, конечно, от него каких-то действий, но таких прямых? Никогда не знаешь, что будут делать полярные летчики. И она молчала, а Потанин принял это за согласие и стал развивать, как умел, свою мысль.

– Вот сейчас, – сказал он, – красная конница. Мы все уважаем и все такое. Но ясно же, что в современной войне красная конница будет играть роль вспомогательную. Она будет играть, конечно, но вспомогательную. – Это слово он выделил особо. – Будет решать все, вероятно, артиллерия дальнего боя… преимущественно гаубичная… и у нас, в небе, тоже многое будет решаться. Современная война есть война по преимуществу техническая, говорит товарищ Тухачевский, и в значительной степени танковая. В ходе такой войны кавалерия является чем? Она является пережитком. Это просто уже бойня, и для человека, и для коня. Смешались в кучу конелюди. И вот Аркадий твой такой – как среди современного боя кавалерист, и все понимает, но пересаживаться не может и не хочет. Я поэтому думаю, Маруся, что лучше тебе будет жить со мной.

Маруся, в красном платье, в сандалиях на босу ногу, была женщина очень красивая. То есть не то чтобы ее красота бросалась в глаза. Поначалу человек замечал быструю улыбку, словно Маруся что-то про всех понимала, и особую ловкость всех движений – черту, бесценную у медицинского работника. Врач, говорят, должен войти – и больному легче, а медсестра должна так поправить подушку, подоткнуть одеяло, чтобы пациенту особенно удобно стало лежать, а сам он и не догадывался, как сделать. Маруся удивительно была легка на руку, уколы ставила – залюбуешься, просто-таки хотелось уколоться, и видно было, что этот-то укол и спасителен. И красота ее была не яркая, но стоило хотя бы полминуты вглядываться в нее безотрывно, и все становилось ясно. В гармоничных чертах ее лица странно выделялся трагический излом бровей, словно хороший человек ни за что страдает. И нижняя губа была припухлая, такая, как будто бы выдает особое пристрастие к этим делам; в Марусином случае это отчасти была правда, что да, то да. Летчик Потанин именно так сейчас на нее и посмотрел, всю ее словно заново оглядывая, и ему опять подумалось, что такая женщина должна летать на самолете, а не ездить на коне.

– Ты за меня не думай, – сказала Маруся довольно холодно. – Ишь чего, такой молодой, а уже как большой за всех решает.

– Я не решаю, – сказал Потанин с интонацией неожиданно мягкой, почти просительной. – Я вижу просто. Еще в больнице увидел, но вчера совсем ясно. Не надо тебе там, Маруся. Там скоро плохо будет.

– А с тобой, значит, хорошо?

Маруся понимала, что летчик Потанин желает ей добра. И человек он был хороший, но, как бы сказать… Ведь вот беда, все эти люди тридцать четвертого года чувствовали гораздо сложней и ярче, нежели, скажем, тридцать лет спустя, но у них совсем не было слов для выражения всех этих ощущений. Как летчик, передвигаясь на колоссальных для тех времен скоростях, немыслимых пятистах километрах в час, видит дальше, так и они очень много всего видели, еще больше чувствовали, но толком не могли выразить. Причины тому были разные: и страх, который их всех давил, и нежелание признаваться себе, что их занесло не туда, и попросту необразованность. Ну какие были университеты у Маруси, что она видела, кроме своей больницы и нескольких мужчин, с которыми сходилась? Но звериным своим умом она понимала, что летчик Потанин – он вроде вот этой пустынной летней Москвы периода реконструкции: все перестраивается, и это должно быть весело, но почему-то совсем не весело и жить в ней неприятно. Все как бы обязаны были радоваться просторным заасфальтированным площадям и тому, как все похорошело, и никто ничего не говорил прямо. Вот и старый Крымский мост будут перевозить вниз по реке, а тут построят новый. И самолет летчика Потанина очень хорош, необыкновенно, но ведь жить в этом самолете нельзя и летать неудобно, дышать трудно. Он ей много про это рассказывал.

Летчик Потанин молчал, не решаясь прямо сказать Марусе: с ним-то будет ей хорошо. Летчики, в особенности полярные, были честные ребята.

– Вообще, – желая его утешить, сказала Маруся, – Аркадий действительно как с ума сошел. Вчера любимую чашку мою разбил. И не признается.

– Чашку? – переспросил Потанин. – Это плохо, что чашку. Это даже примета у нас такая есть, что если кружку разбил или стакан – в рейс не ходят. У нас поэтому на базе стаканы небьющиеся. Я как раз тебе подарить хотел.

Он вынул из своей плоской летной сумки красный пластмассовый кругляш, слегка тряхнул его – и из кругляша образовался стакан, прозрачный, с довольно толстыми стенками, имевший столь же надежный вид, что и вся летная экипировка: летные куртки, шлемы, планшеты, все, что Маруся видела.

– Мне еще дадут, – сказал Потанин. – Вещь хорошая.

– Его дочь очень любит, – сказала Маруся. Как раз на эстраде пионеры читали монтаж про то, как прекрасно им живется. – Я сама не понимаю, как она так? Вся в меня, а любит его. И он как начнет обижаться на что, так хватает ее в обнимку и сидит, глазищи выкатив. И он больше с ней сидит, чем я. Я работаю, а он дома пишет. Когда она не в саду, то все время с ним. Что он из нее сделает – понятия не имею.

– Ну а со мной проще, – сказал летчик. – Меня нет все время.

– Тоже хорошо, – засмеялась Маруся, но невесело.

На треугольной, карточным домиком, эстраде появился немолодой жирный человек и стал рассказывать стихами про фашизм.

– Вообще, – сказала Маруся, – я, очень может быть, и подумаю. А вот скажи, товарищ летчик, почему ты меня к себе не пригласил на свой аэродром?

– Чего хорошего для тебя на аэродроме, скучно. Работают все.

– А тут чего интересного?

– Ну как… – сказал Потанин. – Зелень.

Зелень в самом деле раскинулась вокруг в прекрасном изобилии, словно ее сюда вытеснили со всей Москвы и ни в чем не ограничивали. Но было видно, что Потанин, человек быстрый, где-то уже не здесь, а по пути в свой Хабаровск, по ледяным безвоздушным пространствам, откуда звезды выглядят совсем страшно. Маруся попыталась вообразить, как ей было бы с ним спать. Аркадий кричал во сне, но все остальное было хорошо и даже замечательно. Правда, в последний год он проявлял мало желания и даже спать стал в майке, словно начал стесняться своего тела. Он действительно немного пополнел. А вот с летчиком Маруся себя не представляла. Она думала, вдруг он начнет вести себя как железная машина, с которой он на своих высотах имел дело. Что-то было в нем такое… Явно хороший, но хороший в том смысле, в каком летающая лодка РД лучше предыдущей, что поднимала меньше тонн. И у него какие-то рычаги, нажимать на них надо еще специально учиться.

– Алё-алё, – сказала Маруся, – прекрасная маркиза! Я говорю, что подумаю.

– Подумай, конечно, – согласился летчик. – И переезжай. Меня правда часто нет, ты со мной не соскучишься.

Он проводил ее до Брянского вокзала, откуда шла электричка до их дачной местности, и на прощание взял за локти, прижал к себе и крепко поцеловал, причем Маруся не возражала. Но то, как старательно он ее поцеловал, словно перевыполнял какой-то норматив, внушило ей странную мысль: она тоже, словно летчик, привыкший к большим скоростям, поняла вдруг, что из Хабаровска-то он еще, может, и вернется, а вот потом непонятно. И как-то это от нее зависело, хотя она не понимала как.

От станции Марусю подвез до поселка старик Федосеев, человек угрюмый, но представлявшийся ей в этот мягкий розовый вечер необыкновенно сердечным. Он кого-то отвозил и собирался ехать обратно, ну и чего ж было не взять. Ее все тут любили. Уютно, мягко ступала старая лошадь Сивка, уютно было приближаться к даче, и только одно ее тревожило: красный стакан. Этот плоский кругляш, при встряхивании мгновенно превращавшийся в толстостенный, надежный, прозрачно-алый сосуд, жег ей карман платья. Платье тоже было красным, но иначе красным. Стакан не надо было брать. Маруся словно взяла душу летчика Потанина и за нее отвечала. Но пока она ехала с Федосеевым, ей стало казаться совершенно невозможным, что она уйдет от Аркадия, куда-то увезет Светлану, будет ждать летчика из его Заполярья. Она окончательно вернулась в колею, и дорога, по которой везла их Сивка, была знакомая и родная, хотя жили они тут всего две недели. Маруся скучала по Аркадию, будто рассталась с ним не утром, а неделю назад. Ей хотелось кормить ужином Светлану. А чтобы все это получилось и дальше не надо было ничего выбирать или менять, требовалось немедленно принести жертву, отдать что-то, и Маруся достала из кармана красный кругляш.

– Федосеев, – сказала она, – смотри, какая техника! Как ты это говоришь? Наука все превзошла!

Она тряхнула плоскую красную вещь, и получился стакан.

– Ничего, – сказал Федосеев без выражения. Он бормотал себе под нос про то, что строят новую дорогу к поселку, а где строят? Не там строят! Дорогу надо прокладывать там, где раньше лежала колея, где люди протоптали, иначе по ней езды не будет.

– Ты погляди, – продолжала Маруся, – вот так ее в карман положить можно, а так раз – и водку пить!

– Смотри ты, – равнодушно заметил Федосеев.

– Ты бери, бери, мне еще дадут, – настойчиво сказала Маруся. – Бери, попьешь водки когда-нибудь, друзьям своим покажешь.

И старик Федосеев, кивнув, равнодушно опустил редкую дорогую вещь в необъятный карман, где кроме махорочной трухи наверняка лежало много еще таких же чудесных вещей, содержащих чужие души, и каждая душа была в этом кармане в совершенной безопасности. Может быть, в этом и заключается тайна долгой жизни летчика Потанина, который не погиб даже тогда, когда все его товарищи и большая часть инструкторов погибли еще до войны, все из-за разных случайностей, в разных полетах, а он прошел войну и умер в безвестности, когда у страны уже были совсем другие герои. Аркадий сам ушел от Маруси спустя два года к редакторше своей новой книжки, а Маруся вышла замуж за врача и умерла в эвакуации от туберкулеза. Светланка же выросла большая и никогда ничего про красный стакан не узнала.

Когда Маруся пришла домой, Аркадия со Светланой еще не было. Ключ висел на гвозде у двери. Маруся встревожилась. Черт его знает, куда он, больной, потащил ребенка. Ей невыносимо было сидеть в пустом доме, который медленно мерк и остывал после жаркого дня, и не хотелось палить керосин. Она влезла по приставной лестнице на крышу, где лежала давеча сколоченная Аркадием вертушка. Сколотить сколотил, а прибить не успел, она их со Светланой согнала с крыши. Молоток и два гвоздя по-прежнему лежали тут же. Надо было что-то сделать, чтобы они скорей вернулись, и Маруся, сама себя ругая, стала приколачивать вертушку. И ровно в момент, когда вертушка затрещала под ветром, на повороте дороги показались уже едва различимые в сумерках Аркадий со Светланой.

Светлана первой увидела мать на крыше и побежала к ней с писком. Маруся толком не разглядела, что у нее было в руках, и только потом обнаружила, что Светлана тащит явно блохастого котенка, подобранного бог знает где.

– Мы тебя простили! – пищала она. У них всегда все было продумано. Маруся не успела начать ругать их за котенка, а они уже простили ее, и теперь она опять выходила одна против них двоих, и притом виноватая.

– Признавайтесь, где вы были, пыльные люди, – сказала Маруся устало.

– Мы тебе принесли средство, – сказал Аркадий. – Важное средство. Оно сделает так, что мыши не будут больше бить посуду. Ведь это мыши, да?

– И склеить можно! – заорала Светлана, действительно убежденная, что склеить можно все.

Аркадий подошел к Марусе ближе и стал долго смотреть таким особенным писательским взглядом, какого она терпеть не могла. Взгляд этот как бы говорил ей, что за этот день, проведенный врозь, они что-то важное поняли, и все у них теперь пойдет замечательно. Для рассказа, который он собирался написать, все, может быть, так и было, но не в жизни. Но она не стала ему ничего объяснять, улыбнулась в ответ и стала стелить постель.

– Ну вот, – сказал Аркадий, беря на руки Светланку. – И жизнь, товарищи, была совсем хорошая.

Но понимал: не совсем, далеко не совсем.

Впрочем, рассказ он уже придумал.

Глава первая

Прыжок

1

Все началось – или кончилось – 20 июня 1937 года, когда упала Люба Лондон. Так показалось Бровману два года спустя, и он достал дневник, чтобы перечитать все про этот день.

В семь утра за ним приехал редакционный шофер Спасский, и они рванули на Люберецкий аэродром. Небо было промытое, улицы пустые, настроение прекрасное. Испортили им это настроение, когда не пропустили на Рязанское шоссе. Шоссе перегораживал грузовик, и постовой всех разворачивал. Бровман понял, что придется махать удостоверением. Он этого не любил.

– Товарищ, – сказал Бровман уважительно, однако без просительности. – Мы едем на затяжной прыжок, «Известия».

– Все понимаю, товарищ. Розыскное мероприятие.

– Но нам в номер писать про это. Мы не можем опоздать.

– Никто не опоздает. В объезд попадете.

– Пока будем объезжать, они уж прыгнут, – сказал Бровман уныло. Он понял, что ничего не добьется.

– Никто не прыгнет, проезд всем закрыт. Дольше разговаривать будем.

Бровман никогда не спорил с милицией и только со злости хлопнул автомобильной дверцей.

– Обломись, – сказал он Спасскому. – Ищи объезд.

– А тут чего?

– Не знаю. Серьезное что-то. Не говорят.

– Шпиона ловят, – предположил Спасский и развернулся.

Долго они ныряли по каким-то ему одному ведомым закоулкам, вырвались в дачную местность, проехали мимо большого пруда, петляли, поднимая клубы пыли, и проезжали дачные улицы. На дачах, несмотря на ранний час, старухи уже копались в грядках, мелькнул гамак с солидным мужчиной, девушка в купальнике ловила раннее солнце. Никому из них Бровман не завидовал: они и не знали, что люди едут на историческое событие. Наконец выехали на относительно ровную грунтовку и подкатили к аэродрому с неожиданной стороны.

– Ты откуда этот маршрут знаешь? – спросил Бровман.

– Жили мы тут недалеко в деревне в прошлом году. Летом тоже.

Они успели, никого из газет еще не было, только «Союзкинохроника» расставляла аппаратуру. Бровман, как всегда, боялся, что правдисты приедут раньше, хотя писать всем предстояло об одном и том же, – но мало ли. Машбица не было. Минут через двадцать подъехали начальник летного отдела Осоавиахима Буров, неприятный, заносчивый и грубый, испытатель Сергеев и с ними в машине Машбиц. На Бровмана он смотрел пренебрежительно, прокатился с начальством, примазался. Он и теперь шел за Буровым, прислушиваясь искательно. «Черт его знает что такое», – сказал Буров. Их тоже развернули, почему – никто не сказал. Вероятно, что-нибудь исключительное.

Еще через десять минут приехали Лондон с Ивашовой, и Бровман был вознагражден: Люба ему помахала. Он с ней за неделю до прыжка, когда не было еще разрешения от наркома, сговаривался вместе писать письмо Сталину. Год назад, когда вожди посещали аэроклуб, Люба дала обещание прыгнуть с затяжкой в шестьдесят секунд, перекрыв мировой рекорд, и сегодня должна была выполнить обещание. Писать, уверяла она, ей гораздо трудней, чем прыгать. «Лёва, вы напишете мне, да?» Книгу свою «Записки парашютистки» она через пень-колоду, после долгих отнекиваний, наговорила Исаеву, постоянно приговаривая: «Да кому интересно?» И действительно вышло неинтересно, потому что главное она переживала в полете, а про это никто рассказать не мог. «Я больше всего люблю, когда запахи появляются. Летишь – там запахов нет. А когда уже дернешь кольцо, уже ясно, что хорошо все, – тогда метров за двести начинают наплывать: цветы, трава. И уже вокруг воздух теплый». Про ощущения в затяжном прыжке, говорила она, рассказать нельзя, но при этом в полете она действовала четко, как машина. Вообще, в Любе мало было романтики. У них с Булыгиной были свои поклонники, сырихи, как у Лемешева с Козловским: удивительна эта парность во всем. Булыгина – та была вся огонь и непосредственность. Когда Ворошилов награждал парашютистов – расспрашивал, показав глубокое знание предмета: как крепить секундомер? как не дернуть кольцо инстинктивно сразу после прыжка? как избежать штопора? Булыгина, чернявая, стремительная, щебетала про чувство полета и рассказывала, мило смеясь и рассчитывая на такой же милый смех, что сама себя сразу после прыжка левой рукой за правую хватает, вот правда, товарищи! Сразу влюбленные улыбки. Лондон, прямая, основательная, рассказывала о личной методике: как же не войти в штопор? В затяжке – обязательно войдешь. Я когда прыгну, первые десять секунд лечу прямо, ноги сжаты. Потом начинает крутить – ну, я кручу в обратную, но это не всегда возможно. Тогда разводишь ноги и резко выбрасываешь левую руку, а правая – на вытяжном кольце. Несложно, в общем. Главное, чтобы спокойно. Вожди слушали, кивали, и видно было, что Булыгина им нравится больше. А летчики любили Лондон: академик девка, сказал Машевский, который летал с ней на планере.

Дружила она только с Тамарой Ивашовой, самой тихой и долговязой, выше иных мужчин, во всем парашютном отряде; о чем уж они там меж собой говорили, Бровман не мог представить. Было у них взаимопонимание без слов, и потому им так удавались синхронные прыжки, от которых столько восторгов выслушали при поездке наших в Румынию. Король Кароль вручал им тогда знак доблести.

Ивашова и сейчас молчала, а Лондон строго ответила кинохронике: у нее это пятидесятая затяжка, круглое число, долго непонятно было, дадут ли разрешение, но в шесть утра синоптики сказали – да. Волнения перед прыжком давно нет, одно волнение – не перетянуть. «Я на первом еще прыжке затянула, ждала двадцать одну вместо пятнадцати. Тут надо на семистах раскрыться, ниже опасно». «На тысяче!» – веско сказал Буров. Ему лично Ворошилов сказал: за каждую из этих девочек отвечаешь головой, и погрозил пальцем.

Бровман подошел поздороваться и напомнить, что им вместе писать. «Мы сегодня хорошо прыгнем, увидите, – сказала Люба. – Небо видите какое? Я прямо счастливая с утра. Только вы как будете писать, не пишите „Лондон“. Миша обижается, он хороший у меня. Напишите Лондон-Ефимова». «Даже могу его фото вместо вашего», – пошутил Бровман. Миша ее был ничем не примечательный, тихий мальчик, она подобрала его в музыкальном техникуме, где занималась серьезно и безнадежно: любовь к музыке была большая, способностей ноль. Люба запрещала ему приезжать на аэродром.

И дальше страшно быстро все задвигалось: Буров дал команду, все побежали к самолету. Тот резко ушел на высоту, набрать предстояло семь шестьсот, и потянулось ожидание, пять, десять, двадцать минут, и Бровман, отличавшийся чутьем на такие вещи, почувствовал, что у него в начинающейся жаре холодеют ноги, а на мужа Ивашовой, такого же долговязого Олега, он смотреть боялся. Понятно уже было, что пошло куда-то не туда, но не было еще чувства, что окончательно. Была надежда, что снесло к Ухтомской, туда дважды приземлялись на тренировках, – но стремительно спустился и заскакал по полосе, с трудом тормозя, Шабашов, к нему побежал Буров, и Бровмана поразило потерянное, детское шабашовское лицо: на двух тысячах он потерял парашютисток из виду, спустился – никого. Подъехала карета скорой, Буров прыгнул в нее, уехали, кинохроника тупо стояла, не зная, что делать. Подбежали мальчишки, видимо деревенские, и, тоже прыгая, заорали: они там упали! Бровман побежал, Машбиц неловко за ним, но на пути была колючая проволока – откуда, с чего? За проволокой был виден метрах в трехстах осевший, полураскрытый парашют, белый, самый прочный. К нему бежали с носилками, что-то делали, потом отошли.

С мужем Ивашовой случилось страшное, он катался по траве, рвал ее и выл. Подошел Буров и махнул рукой. Бровман узнал потом, что секундомеры разбились, но с вышки ему рассказали, что парашюты стали разворачиваться на двухстах метрах, раскрыться толком не успели, да и не могли. Врач буркнул, что у Лондон ни одной кости целой, у Ивашовой сломаны все ребра, и что заставило их в прыжке так перетянуть – непонятно. Бровман хотел заглянуть в лица, понять хотя бы, мгновенно или нет, и, может, по выражениям угадать причину, но Буров всех прогнал.

Ведь как-то они одевались с утра, застегивали комбинезон… Бровман всегда думал о том, как человек одевается в свой последний день, не зная, что он последний. Старик, понятно, умирает в своей постели, но герой, убитый на баррикадах, за секунду до этого говоривший с друзьями… В Музее революции в новой экспозиции к тридцатилетию пятого года Бровман видел кофточку Люсик Люсиновой, пробитую пулей юнкера, – ведь надевала она с утра эту кофточку? Что было на Любе, он не видел под меховым комбинезоном. А ведь спала с мужем в эту последнюю ночь, еще и прощалась буднично, как всегда, но наверняка что-то чувствовала, – Бровман и сейчас, припоминая, пытался в последнем разговоре с ней поймать это предчувствие. Укладка парашюта? Люба с пятого прыжка укладывала сама, говорила об этом всегда: полагаться на укладчика – барство. У нее были уже, как она называла, внуки – ученики учеников, и тоже всегда все сами. Особенно же Бровман не мог теперь понять, как это – человек прыгнул с семи тысяч метров, зачем? Он обычно таких вопросов не задавал, но теперь все увиделось ему совсем абсурдным. Люди будущего, с которыми он часто вступал в мысленный диалог, – поймут ли они вообще, что́ все эти мужчины, собравшиеся на Люберецком, здесь делали и почему две женщины упали с семитысячной высоты?

Надо было ехать в редакцию и как-то отписываться, но Бровман не понимал, как он будет сейчас это делать. Не сказать чтобы его знакомые не бились – Бровман видел катастрофу «Горького», знал не меньше пяти человек оттуда, – но там по крайней мере ясны были причины и он ни с кем не говорил перед полетом. Здесь же он был последним, кто перемолвился с Лондон перед стартом. Может быть, если бы он сказал ей что-то другое… Вдруг именно он и высказал нечто роковое? Этого не могло быть, все бред, и почему-то ему казалось, что все из-за объезда, что во всем виновата милиция, ловившая на Рязанском шоссе неизвестно кого.

2

Артемьев говорил, что его жена села в машину и уехала, и он не знал куда. А между тем она не взяла с собой ничего и не забрала у портнихи платье. Теперь его жена находилась в пяти мешках, собранных 19 июня на Рязанском направлении, в лесу вдоль шоссе, и найдено было не все, но соседи опознали кусок клеенки, в который завернута была изуродованная, с вырезанными глазами голова. Первый мешок обнаружил грибник, удивительно бодрый старик, навидавшийся всякого; по спокойному его виду сначала в нем и предположили убийцу, но выяснились всякие обстоятельства. Спокойствие свое при виде трупов старик приобрел в Гражданскую, а жена Артемьева как раз пропала неделю назад, и через два дня об ее исчезновении заявила сестра, а спустя еще два дня пришел в милицию сам Артемьев. Он не отрицал, что поссорился с женой в последний вечер, она убежала, он из окна видел, как села в какую-то машину и пропала. После заявления сестры еще решили подождать, после заявления Артемьева насторожились, а тут и старик с головой. Против Артемьева говорило прежде всего то, что он патологоанатом, то есть способен был разделать тело грамотно; однако неизвестно было, жена ли в мешках. Сам Артемьев утверждал, что совершенно не жена. Трудность была в том, что на теле оказались уничтожены все особые приметы, даже и возраст определялся весьма приблизительно – от тридцати до сорока; скальп снят, на ноге срезаны обширные участки кожи – медэксперт сказал, что, видимо, убирали родинки. С выдающимся хладнокровием проделано, сказал он, и видна, скорее всего, рука либо опытного убийцы, не впервые скрывающего следы, либо… тут медэксперт усмехнулся… кого-то из коллег.

За дело взялся Фомин, у которого, говорили, и камни кололись. Но он был не коновал и не дуболом, человек с образованием и логикой. Могла женщина уехать после ссоры? Почему же нет. Могли убить другую женщину сходного возраста? Безусловно. Могло быть случайным совпадением то, что Артемьев затеял ремонт в комнате жены на другой день после ее исчезновения? Даже естественно. Желал уничтожить все следы пребывания женщины, заподозренной в измене? Бывает. Это был у Фомина прием, с молодых лет, – представлять себе версию невиновности подследственного. Пусть будет все, как он говорит, тогда легче ловить на противоречиях. Вы вот так сказали? Допустим. Но про Артемьева странным образом хотелось верить, что он невиновен. Ощущение было такое, что за ним стоит настоящая правота, сила, от имени которой он рассказывает. Обычно же у Фомина было чувство, естественное для следователя: что всякий допрашиваемый уже виновен, не в этом, так в другом, и вопрос был – только найти и предъявить вину. Но Артемьев был как бильярдный шар – твердый, со всех сторон блестящий, его было не взять, и он как бы предлагал сыграть в игру. Допросы Артемьева были довольно приятным делом. Фомин ловил себя на том, что даже и хочет убедиться в его непричастности. Даже казалось, что за это что-то хорошее будет.

Артемьев, как и Фомин, был профессионалом, а профессионалов Фомин любил. Он даже как-то, черт его знает, сочувствовал, хотел, чтобы Артемьев оказался не виноват. А сам обвиняемый как раз ничего для этого не делал, никак себя не выгораживал, Фомин уж начал было думать, что надо ему подсказать, что ли. Но тот отважно пер напролом, словно не знал за собой никакого греха: да, начал ремонт в комнате жены. И смотрел прямо следователю в глаза, только что не подмигивал. Глаза у него были удивительно ясные. Это потому, говорил он, что ее напоминало многое, понимаете? Так что же, спрашивал Фомин, вас это пугало, что ли? «Почему пугало. Раздражало. Мне и сейчас не очень приятно знать, что я тут сижу, а она где-то гуляет». И Фомину легко было поверить, что да, гуляет.

Что еще располагало к Артемьеву – симпатия коллег; сразу же началось заступничество. Чаще всего в таких случаях не заступается никто – может быть, потому, что сами подозреваемые были люди незначительные и сознавались во всем сразу, даже и в том, чего делать не могли. Они так боялись, что явно были виноваты, и все их тотчас сдавали, начиная припоминать, что и прежде эти люди произносили сомнительные речи, а иногда без отдачи брали деньги. Про Артемьева же соседи говорили только хорошее, видно было, что человек сумел себя поставить. Правда, клеенку они опознали, ибо такова природа соседей. Но больше ничего компрометирующего из себя выдавить не могли, да и правда – жена Артемьева, в девичестве Анигулова, была, по-видимому, женщина свободного нрава. Младше мужа на семь лет, она не работала, могла позволить себе. Первый ее брак был недолгий, а кто изменил в двадцать, изменит и в тридцать. И эти портнихи, парикмахерши, все это… Фомин сам был в разводе уже пять лет и понимал, что в последнее время, когда жить стало лучше и веселей, с женщинами стало твориться странное, прямо как в буржуазной Европе. В воздухе запахло пудрой «Кармен».

Например, некто Волынец, уроженец Гомеля, ныне директор магазина, отправился с женой покупать ей шубу. Эту шубу продавала портниха Никанорова, проживающая в городе Люберцы. Допустим. Откуда он узнал о шубе? С ним работала племянница этой портнихи, все проверено, действительно работала. Воскресным утром они садятся в электричку до станции Черусти.

Жена была беременна, и в переполненном вагоне ей стало дурно. Она сказала, что пойдет в другой вагон, где свободнее. Муж туда ее отвел. Тут она на остановке вдруг, пользуясь относительной свободой, прыг из вагона! Муж за ней, но куда! – так сказать, черусти сомкнулись. Рвануть стоп-кран у него не хватило решимости. Следующая остановка Люберцы. Муж искать, дошел даже до портнихи (портниха подтвердила), но в этом не было вовсе уж никакой логики: ведь деньги у него. Что, жена решила самостоятельно добраться до портнихи? Абсурд. Муж доезжает до станции Коренево, на которой выпрыгнула жена, но ее, разумеется, на платформе нет. Или он ожидал, что она будет там рыдать на станции? Раскаиваюсь, прости? С надеждой вернулся домой – там ее нет. На другой день заявил. Но многое насторожило.

Во-первых: откуда деньги на шубу? Волынец честно заявил, что шуба стоила двести пятьдесят рублей. Каким образом скопил? Ответы невнятные. Где-то занял, что-то выгадал на продаже наследственных ложечек. Дальше: жена перед уходом особенно долго прощалась с матерью, плакала, говорила об ужасном предчувствии. Разумеется, все это бабьи сказки, но почему бы не поверить предчувствиям, особенно если учесть, что Волынец очень к себе не располагал? Он нервничал, мялся, жили они не слишком ладно. Соседи, как всегда, с готовностью подтвердили: кричал, несколько раз жена рыдала. В магазине, как водится, не все хорошо с отчетностью, и, несомненно, спекулировал – есть должности, на которых это входит в профессию. И неужели он не мог найти шубу ближе Люберец? Что, цена прельстила? Так цена была не самая низкая. Кой черт ехать в Люберцы киселя хлебать? Конечно, бешеной собаке семь верст не крюк, но тащить беременную, на шестом месяце жену покупать шубу, которая к зиме явно станет велика? Словом, многое не сходилось.

Тогда Боброва, замечательного следователя, уже напечатавшего два криминальных рассказа, осенило: конечно, они вышли вместе, и конечно, искать ее надо где-то в лесу между платформами Коренево и Люберцы-вторые. Организован был розыск с собаками, и что же? В лесу собака действительно нанюхала едва прикопанный труп. Что делает Бобров? Он желает немедленно, на месте преступления получить признание. К трупу ставят охрану, сам же Бобров едет за Волынцом, который к этому времени уже предусмотрительно посажен, и начинает раскапывать при нем. И что же мы видим? При первом появлении туфли из земли Волынец истошно вопит: «Осторожно, вы пораните ей НОЖКУ!» Эта НОЖКА совершенно добила Боброва: он и так-то не выносил никаких сантиментов, а в исполнении убийц – тем более. Извлекается женский труп в состоянии сильного разложения, даже слишком сильного для прошедшего месяца, но то-сё, лето, и хотя возраст трупа определяется с некоторой приблизительностью, беременность налицо. Налицо и мотив: у Волынца была любовница, что охотно подтвердили в магазине, а с женой он действительно непрерывно скандалил. Волынец клянется, что за всю жизнь не обидел и мухи, но коллеги радостно утверждают, что кричал, да, был вспыльчив, а также отпускал с черного хода темным личностям. В личности Волынца не находят ни единого светлого пятна, и удивительно, как еще на девятнадцатом году революции мимикрируют среди нас под порядочных такие выродки. Происходит ужасный публичный процесс, на котором клеймят Волынца как двойного убийцу, причем достается всем директорам магазинов. Бобров абсолютный триумфатор, пишет и почти уже печатает третий рассказ, Волынец, естественно, получает свое и пытается удавиться еще в камере, но спасают и расстреливают законным путем – и тут жена Волынца обнаруживается, и где же – в городе Армавире!

То есть произошло совершенно невероятное: жена, действительно беременная (но, как выясняется, не от Волынца), страстно желая воссоединиться с отцом ребенка, красавцем портным Апресяном, не в силах более терпеть старого нелюбимого мужа, бежала, повинуясь внезапному импульсу! Но как же вы, зная, что ваш муж приговорен… Ах, вы не знаете. Он истязал меня, он буквально насиловал, и кроме того, вы сами вскрыли недостачу и множество темных дел; уверяю вас, это вершина айсберга! И что прикажете делать с этой воплощенной невинностью, с ее красавцем портным Апресяном, а за ним тоже наверняка водятся темные дела, что опять-таки входит в профессию, с ее идиоткой матерью, которая ничего не заподозрила, и с новорожденным – уж он наверняка вырастет такой же дрянью и со временем прихлопнет родителей, как удивительный отрок Травин, в тридцать шестом году пришивший отца и мать и пойманный уже в Сочи за распитием пива с другими юными подонками?! И главное, кто же убил ту беременную меж Кореневом и Люберцами?!

В придачу выясняется, что Волынец в юности трогательно заботился о двоюродном брате, который немедленно дает показания, и Волынец полностью реабилитируется, а Бобров с понижением переводится из убойного отдела в отдел разбойных ограблений, где ему, напутствует товарищ Урусов, будет достаточно материала для его графомании. И это заставляет нас с удвоенным вниманием относиться к случаю гражданина Артемьева, который так убедительно, так понимающе улыбается. Профессионал – профессионалу. Увлекательный поединок, как написал бы товарищ Бобров, если бы сохранился в нем писательский зуд.

Артемьев смотрел на следователя Фомина со странным состраданием. То ли он хорошо его запутал и сочувствовал, то ли чувствовал в нем товарища по семейному несчастью, пострадавшего по женской линии. А может быть, иногда казалось Фомину, он смотрит на него чуть свысока. То ли потому, что он человек какой-то новой породы, очень спокойный. А то ли потому, что Фомин свою жену отпустил, а Артемьев свою – убил.

Но принимать меры Фомин не спешил, потому что слишком недавно был Волынец, а главное – слишком не хотелось трогать Артемьева. Прямо страшно было его трогать. Временами, глядя в его исключительно спокойные глаза, Фомин понимал его жену, которая от него сбежала.

3

Со стратостатом «СССР-3» тоже не обошлось без предвестий, на этот раз куда более явных. Это было уже после установки у Бровмана личного телефона, в начале сентября. Ночью звонком разбудил Порфирьев, голос у него был веселый и нервный: разрешили, говорю тебе первому. Когда? В семь утра. Что же, будем; Бровман высвистел из редакции Спасского, рванули на Поклонную гору, прибыли к пяти утра. Ночи были уже холодные, и пахло гарью, как часто бывает осенними ночами. Спасский привез сегодняшние «Известия», Порфирьев небрежно их сунул за приборы – обещал посмотреть в воздухе. И тут началось. Это был первый подъем с двойными стропами, системой как бы постепенного старта, которой Бровман толком не понимал: почему-то важно было на взлете иметь короткие стропы. На первой сотне метров они удлинялись, и стратостат набирал полную свою высоту («А то ветерок», – объяснял Порфирьев, но Бровман все равно плохо понимал: наверху же тоже ветерок). Еще одно нововведение – сетка, наброшенная на корпус: пока его надували, корпус должен был висеть неподвижно, вот эту неподвижность давала сетка. Потом ее можно было сбросить, попросту дернув за веревку. Бровман стоял задрав голову и смотрел, как серо-желтая прорезиненная поверхность расправляется и блестит в прожекторных лучах: машина была крупная, 157 тысяч кубов, рассчитанная минимум на двадцать пять километров высоты. Практической пользы в стратостатах не видели, в верхах на Порфирьева как на больно резвого энтузиаста смотрели косо. Девять стратостатов у него за время тренировки погибли от самых идиотических случайностей вплоть до молнии, к счастью, без людей. Но Порфирьев лично пошел к Ворошилову и ради обещанного, подкрепленного всеми клятвами нового рекорда разрешили взлет.

Со странным чувством смотрел Бровман на конструкцию, которой предстояло через час оторваться от земли и уйти к полудню на двадцать пять километров вверх – высота, представимая только абстрактно, потому что это почти космос, по крайней мере уже чернота. Страшно разреженный воздух, фиолетовое небо – Порфирьев, несколько рисуясь (и сам над собой улыбаясь), говорил, что таких красок на Земле нет и, раз увидев, будешь всегда к ним тянуться, как альпинист всегда тянется в горы, где дефицит кислорода порождает в нем особенный вид эйфории.

Сейчас еще можно было канаты потрогать, с таким же ощущением, с каким восьмилетний Бровман отпускал по Днепру самодельный кораблик, сооруженный и оснащенный по всем правилам, – к технике душа лежала с детства, такелаж с предназначением каждого паруса был нарисован в «Роднике», где также был и недурной шахматный отдел. Бровман был тогда Лёва, Лёвушка, но уже знал, что будет писать и путешествовать. И он представлял, что корабль его дойдет до Черного моря, а потом по проливам до Средиземного, а оттуда, пусть уже и потрепанный, в океан, самый интересный из океанов, хоть и всего лишь третий по размеру, зато омывающий любопытнейшие государства, куда не достиг еще прогресс. Леве виделась туземная девочка фантастической красоты, тонконогая, белозубая, заливисто хохочущая, – вот она выловит его корабль из воды, а десять лет спустя приплывет и он сам, чтобы, разумеется, опознать ее по этому кораблю, так и стоящему с тех пор в ее лачуге. И странно было думать, что вот сейчас он кораблик держит – а потом упустит навсегда и увидит только через десять лет; поэтому Бровман, повинуясь непонятному порыву, зашел в воду по колено и вернул корабль, а потом все-таки отпустил, ибо предназначение корабля – плавать. Мальчик создан, чтобы плавать, мама – чтобы ждать, как писала в молодости одна очеркистка.

И тут началось: знаменитая сетка не снималась, заело. Порфирьев отчаянно дергал – результата ноль. Что делать? Для предстартового осмотра надули перкалевого «прыгуна» – малый шар вроде тех, на каких развлекались в парке Горького, Бровман попробовал однажды – едва не лишился сознания; однако тут быстро снарядили красноармейца, он стремительно улетел на пятьдесят метров, но на высоте что-то сделал не так, соскользнул с крошечного сиденья и чудо еще, что зацепился за одну из строп; кое-как, в дымящихся рукавицах, спустился. Шар улетел, видно было, что понесло его прочь из города, на Можайск. На Порфирьева страшно было смотреть. «Ну, хлопцы, – закричал он, – кто сможет?!» Малорослый бурят взял в зубы нож и полетел; у этого все получилось, он причалил к оболочке и разрезал сетку, но после приземления вспомнил, что забыл там нож. Крепко же икнулось его матери, когда Порфирьев сказал все что думал! Послали третьего, и он вернулся с ножом. Все кинулись расспрашивать: разрезов, повреждений нет ли? Он ничего не видел, клялся – все цело. У, сучье племя, выл Порфирьев. Старт задержался на час, а между тем поднимался ветер, и ветродуи, как называли синоптиков, переглядывались нехорошо. «В гондолу!» – заорал Порфирьев; Бровман хотел попросить групповой снимок перед стартом, но не решился. Успел только сказать Прилуцкому: «Помаши мне оттуда газетой, там, за приборами», и снова все пошло пожарным темпом: взвесили, отрегулировали балласт, Порфирьев спустился в последний раз, попрощался без обычной улыбки и полез назад. Раздалось непременное, странное, почти бурлацкое «Дай свободу!». Отцепили канат. С крышки гондолы герой дня крикнул: «Есть в полете!» Кругом зааплодировали, но вяло. Махина быстро шла вверх, небо развиднелось, день предстоял ясный и сияющий, и в этом сиянии – шло уже к девяти утра – стало вдруг ясно видно, что поначалу ровно поднимающийся стратостат вдруг пошел вниз; что-то они там подрегулировали с балластом и стали подниматься снова, но на тысяче метров, когда изменившимся ветром сносило их к центру, опять что-то случилось. Бровман почувствовал знакомую, тошную тревогу – и первым побежал к своей машине.

– Дуй, Витя, – сказал он Спасскому, – дуй на шоссе.

Тот понял все и рванулся с места. Бровман только успел сказать: «Похоже, не приносим мы больше удачи», – но Спасский зыркнул на него злобно – не до глупостей – и втопил прямо через полянку к шоссе, чтобы не толкаться с другими машинами. Полянка оказалась болотом, они увязли. Положительно все было одно к одному: Бровман вылез, налег, не боясь запачкать новый реглан, колеса завизжали, но увязали только глубже. Вот тебе поспешил. Бровман махнул Спасскому и побежал на шоссе, там летчик Брехунов подобрал его. «Пожара бы не было», – деловито сказал Бровман: он хорошо помнил, как в прошлом году сгорел дирижабль, врезавшийся в гору под Петрозаводском и тоже называвшийся «СССР». Похоже, и это название не приносило счастья: кто-то не хотел, чтобы «СССР» летал слишком высоко и долго. «Не сгорит», – уверенно сказал Брехунов: стратостат казался ему, асу, слишком несерьезным аппаратом, чтобы сгореть. Ехали к вагонному заводу. Стратостат упал на его спортивную площадку, рядом с баскетбольным щитом, раскрашенным в веселенький зеленый цвет. Бровман издалека увидел, что около сдувшегося желтого шара лежит, облокотясь на локоть, Порфирьев – лежит, слава богу, совсем не так, как недавно Лондон. Он пытался закурить, но правая рука плохо работала. Чуть поодаль пытался встать и снова опускался на четвереньки Белорусец, подкатывала скорая, подбегали люди, но Бровман успел первым.

– Разбились сильно? – спросил он.

– Не очень сильно. Прыгать хотели, но спасли гондолу. Приборы целы все. – Порфирьев и теперь думал о приборах и боялся разноса. – Ты бы, Лев, позвонил… в кремлевку бы… Надо ребят туда…

Бровман поднес ему огня и с ужасом увидел, что Порфирьев не может затянуться: вдох причинял ему невыносимую боль, треснули, видимо, ребра, и бледен он был очень. Но нельзя было медлить, где ж тут у них телефон, день-то выходной, и рано, – Бровман побежал к ближайшему зданию, перемахнул какую-то канаву, рядом мчался молоденький репортер из «Пионерской правды», что ли; здание оказалось заводским клубом, что был по причине воскресенья заперт. Бровман увидел в окне телефон и локтем разбил окно. Вытащил осколки из рамы: еще не хватало живот пропороть. Набрал кремлевскую больницу, сказал, что упал стратостат, живы все, но, кажется, переломы. Тут же дал звонок дежурному по НКВД, чтобы на всякий случай были в курсе и обеспечили проезд, – краем зрения заметил, что мальчик из «Пионерки» при этом звонке непроизвольно вытянулся. Но Бровману было не до собственной значимости: он хоть и гордился, что первым дозвонился, но радоваться не приходилось. Бегом, задыхаясь, вернулся назад – Порфирьева грузили на носилки. Врач сказал: да, повезем прямо в кремлевку, у него шок, другие двое как будто легче, смещены позвонки и у одного, кажется, сломано ребро. Брехунов предложил подбросить до центра – нет, сказал Бровман, я разыщу Спасского. Он подошел к гондоле, пока можно, – до гондолы словно и дела никому не было, – и увидел за прибором невредимый, даже не выпавший номер «Известий». Хотел забрать, словно улику, но побоялся лезть внутрь.

На следующий день, уже дав короткую заметку об аварии (вероятнее всего, нарушилась все-таки цельность оболочки, но не хотелось подставлять бурята, написал: возможно, была не замеченная ранее трещина или происшествие на высоте, столкновение хоть бы и с птицей), Бровман поехал навещать Порфирьева и команду. Порфирьев держался бодро, но очень ему не понравился. Порфирьев всегда был доброжелателен и тщеславен, даже после неудач, но на этот раз, похоже, подломился, это ощущалось прежде всего в быстрой речи. Он словно суетился. Постоянно напоминал, что «вот в следующий раз», – хотя ясно было, что никакого следующего раза ему не разрешат, он и этого-то добился с величайшим напряжением. Словно клеймо на нем стояло, и в больничной коричневой пижаме он гляделся робко, стала заметна худоба, а щетина и вовсе придавала ему выражение не то бандитское, не то тюремное – пойманно-бандитское, сказал тогда Бровман, но Порфирьев не смеялся. Повреждения оказались серьезные: временная атрофия желудка от удара, трещина в позвонке. Белорусец и Прилуцкий отделались ребрами, соответственно, двумя и тремя, но даже пытались робко шутить. Понятно было, что Порфирьеву ничего не грозит, – рекордсменам позволялось оступаться, без несчастных случаев не бывает стартов, но он будто ждал каких-то подтверждений, дергался от каждого стука в дверь, с медсестрами же был груб, словно они его отвлекали от дела. Два раза за сорок минут он выходил курить, но папиросу бросал почти сразу, мучительно морщась. Все хотел прокашляться, но болела грудь. Врач в разговоре дал понять, что лежать всем троим не меньше месяца, внутренние кровоизлияния, гематомы, ушиб мозга у двоих. Бровман принес газету, как всегда, но впервые не смог отдать – понял, что газета была не нужна, даже и оскорбительна. Порфирьев пролежал два месяца, от курорта отказался и в ноябре застрелился.

4

Этого нельзя было понять, этого никто не ждал, и Бровману все вспоминалось его молящее, совершенно неузнаваемое лицо, когда на прощанье Порфирьев спросил: но ты придешь на следующий старт? Ясно было, что не дадут старта, что не видать ему больше темно-лилового неба, но что вот так… В некрологе, подписанном Кагановичем и десятком людей мельче, говорилось: перенапряжение, травма, нервный срыв. Белорусец отмалчивался, Семенов был совершенно смят. Помянуть собрались в Центросовете Осоавиахима на Суворовском. Поначалу пили молча, но постепенно разговорились и даже стали чокаться, хотя каждый второй тост пили за ушедших; но хватит похоронных настроений, сказал Ляпидевский, будем пить как за живых.

Не так часто собирались они теперь, летчики, полярники, капитаны, конструкторы, все, кого газеты давно объединяли словом «герои»: герои вышли на трибуну, героев встречали вожди… Они и составляли два верхних этажа могучей конструкции, похожей на пирамиду физкультурников, – как в легендах Древней Греции, раздел первый: боги и герои. Они были еще молоды, Порфирьев из старших, но в гробу выглядел юношей; оказывается, ему не было и тридцати семи, пушкинский возраст, действительно роковой. Давно миновали года их молодого энтузиазма – хотя какое давно? Пяти лет не прошло с эпопеи «Челюскина», семи – с открытия Люберецкого аэродрома, десяти – с полета Нобиле. Год шел за три. Теперь они больше руководили, чем летали, больше спорили на заседаниях, чем над картой; почти все к тридцати пяти поседели, соль с перцем, и если глаза еще, как принято было писать, блестели молодо, то чувствовалось за этим некое усилие, словно внутри приходилось включить лампочку. Нет, они не состарились, но время первой романтики миновало, и связывало их теперь только прошлое, хотя время для мемуаров, сказал Макаров, далеко еще, товарищи, не пришло. И все-таки они были словно присыпаны пеплом, потому что даже если ранняя смерть входит в привычный набор твоих рисков («Смерть – профессиональная травма летчика», – говорил Волчак с обычной своей рисовкой), часто хоронить товарищей – последнее дело; и это случалось с годами не реже, как можно было ожидать, а чаще. Об этом молчали, этого не понимали.

Встретились тут многие старые экипажи, с годами разлетевшиеся далеко и вместо былой дружбы иной раз выказывавшие почти неприязнь: у одних карьера сложилась триумфально, другие оказались оттерты. Им смешно было считаться наградами и званиями, а между тем считались, хотя каких-то пять лет назад счастьем для них было просто выжить и вернуться. Собрались, по молчаливому уговору, без жен, хотя Бровман знал – кому и знать, как не самому преданному хроникеру их побед, – что одни обзавелись молодыми подругами, других бросили прежние, устав ждать, а самыми счастливыми были третьи, кто так и остался с первыми женами, но таких было мало, хватило бы пальцев одной руки. Однако языки развязались, затеялся ликер «Полярный» из сгущенки и спирта, Кригер стал рассказывать о собственном воздухоплавательском опыте. Опьянение у него выражалось в том, что он начинал говорить особенно витиевато и гладко, в том же тоне, в каком писал свои «Записки о дрейфе».

– Было это, друзья, в то время, когда мощный воздушный флот Осоавиахима ютился весь в единственном ангаре в овраге близ деревни Мазилово, от которой осталось сегодня одно название района Мазилово-Фили. Дирижабль В-3, как вы, несомненно, помните, далеко не гигант: около трех в нем тысяч кубов, и только. В тридцать четвертом меня взяли в агитационный полет, разбрасывать брошюры о советском дирижаблестроении. Никаких рекордов не предполагалось, нам даже особым предписанием запретили какой-либо риск. Март месяц, сугробы совершенно исключительные…

– Снежно было, – подтвердил Гузеев.

– Вот, и товарищ капитан не даст соврать. И вот мы всё разбросали, долетели до Волги – Волга, надо вам заметить, зимой и не Волга никакая, одна равнина, – и пришло время поворачивать назад, но встречный ветер был такой силы, что болтались мы в двухстах километрах от Москвы, а до базы добраться не могли и за два часа. Между тем смеркается. Видим вдруг россыпь огней, сверху необыкновенно уютных. Прикидываем, где можем быть, – батюшки, Переславль-Залесский! Снижаемся, но посадить дирижабль, как вы понимаете, задача не из простых. Надо инструктировать встречающих, а откуда им знать? Я радировал бы, да некому. А люди выбегают из домов, смотрят вверх – картина! Мы обеспечили им вечернее развлечение. Я постарался окоченевшими руками написать как можно более четкую записку с детальной инструкцией, мы сбросили ее с грузом и видим: подобрали. Нас несет на окраину города, туда помчался какой-то автомобиль, запалили костры, но мы на радостях рано сбросили гайдропы, они едва до земли достают. Двое как-то подпрыгнули, поймали один, тянут к земле, но тут – что бы вы думали? – попадаем в восходящий поток. А с земли, можете представить, один уцепился за гайдроп и не отрывается! Нас несет вверх, мы орем ему: прыгай! А он боится. Наконец разжал руки, полетел, смотрим – вроде живой. Но как только он оторвался, нас тотчас же понесло вверх с такой быстротой, что я и заметить не успел, как мы с пятисот ушли на тысячу семьсот, – ведь разорвет оболочку, представьте! Что делать? Рекорды в наши планы не входят! Моторы не заводятся, горючка, собственно, вся. Все уже поняли, что нужно нажимать на аварийный спуск, но командир медлит. Чего ждет? Высота два километра! Он дернул, наконец – в дирижабле открывается, вы знаете, такой треугольник, и начинает выходить газ. Мы снижаемся, я убираю антенну и прекращаю радиосвязь, но, сами понимаете, провисли тяги, и рули не действуют! Штурвал вообще делается лишней деталью. Сгрудились все на носу, потому что гондола за счет моторов встала на сорок пять градусов, но и мы всей тяжестью не могли выровнять машину, держались кто за что. Однако идем вниз, почти пикируем. И когда уже мысленно прикидываем, куда приземлимся, – вырастает перед нами огромный дом с башней, и прямо на эту башню нас несет. Не могу постигнуть, как я смекнул, – в такие минуты, вы знаете, сознание работает быстро, – но ухватился за трос руля направления меховыми рукавицами, всей тяжестью повис – и отклонил дирижабль от башни на два метра. Никогда больше смерть от меня в двух метрах не проходила! Но на этом злоключения не кончились: бывают уж такие полеты, что одно к одному. Впереди лес! Что такое падение дирижабля на зимний лес – это вы можете себе представить. Как бы мы нанизались на эти голые прутья – шашлык!

Все засмеялись. Ясно уже было, что если Кригер жив, значит все хорошо; конечно, где-то он привирал, но кто не привирал?

– Лес, по счастью, оказался еловый. Мы спустились, верхушки спружинили, но все равно, товарищи, потрясло нас знатно. Пока первые попрыгали из гондолы – дирижабль словно воспрянул и пошел было опять вверх, мы не успели закрепить гайдроп, и последним пришлось выпрыгивать уже метров с десяти. Переломы, скажем иначе, возможны весьма. Дирижабль упал потом на порядочном расстоянии, мы опасались взрыва, но обошлось. Места темные, два часа еще потом с фонарями добирались до жилья, и с тех пор, товарищи, никаких дирижаблей…

– Порфирьев сам понимал, что швах дело с дирижаблями, – сказал Ляпидевский.

– От Порфирьева девушка ушла, – сказал вдруг Храмцов. – За неделю до того полета. Сбежала.

– Что ж он молчал?!

– А что б ты сделал?

Жена Порфирьева не пошла на поминки, компания была мужская, и говорить можно было свободно.

– Он дома в последнее время и не жил почти. Все с ней. А она сбежала к кому поудачливей.

– То-то оно, – сказал Белорусец. – К нему только дочка приходила… Он говорил, что не хочет жене показываться в таком виде…

– Да куда ушла? К кому?

– Уехала с кем-то. Она сама с юга была, ну и уехала.

– Тебе он рассказал?

– Нет, он молчал. Он к жене тогда вернулся, но битое не склеишь.

– Ах, вот он, значит, почему…

Замолчали.

– А мне кажется, – робко вставил свое Бровман, – что причина, знаете… Ну, просто он слишком быстро жил. И это как шагреневая кожа. При такой саморастрате… он себя израсходовал, как топливо, просто у него сил не стало.

– От таких причин люди не стреляются, – тихо сказал Васильев. – Чрезвычайно хороший ты репортер, товарищ Бровман, но дурак.

5

– Ну и что ж мы будем делать? – сказала высокая черноволосая женщина лет двадцати пяти, отхохотавшись.

Ялтинская набережная была вся в огнях, а далеко, в туманном синем море, виднелись три далеких парохода, и такая манящая печаль была в этих огнях, словно кто-то к кому-то больше не вернется, больше не встретится. А про это ведь никогда не можешь знать.

– А этого никогда не можешь знать, – прямо этими словами и ответил ей залихватский командировочный Семенов. Прибыл он на Магарач перенимать тут опыт, потому что перестраивал в Ленинграде завод шампанских и десертных вин, – он говорил с некоторым официантским шиком «шемпанских», – и ему надо было понять особенности купажа, вообще изучить секреты старика Голицына, Льва Сергеича, который создал тут лучшее в России виноделие. Отчего же не поехать летом в Массандру? И Семенов днем беседовал с виноделом Егоровым, учеником Голицына и большим любителем мадерцы, а вечерами рыскал по набережной, подыскивая достойную себя подругу. Командировка стала бы подлинной удачей, если бы такая подруга нашлась. Семенов присмотрел эту женщину на пирсе, где она стояла одна, прямо изваяние, и словно ждала из моря неизвестно кого. Глаза у ней были зеленые, с косинкой, и звали ее Маринкой. То есть Мариной, разумеется, такую женщину не станешь звать уменьшительно-ласкательно.

Семенову было под сорок, уже с залысинами, с острым, несколько лисьим носом, быстрыми глазами и прекрасной памятью на забавные истории, он был хороший спец, и не только по вину, в особенности десертному, но и по женской части. Считалось, что пролетарий начал обрастать жирком, и это так надо: повоевали, будет. Пора было пролетарию готовить себе вкусную и здоровую пищу, отдыхать в хороших санаториях с гипсовым рогом изобилия над парадной лестницей, пить правильное, не вредное, не слишком сладкое вино в нужной пропорции. Семенов понял, что пришло его время, потому что умел и любил пожить, аскезы не понимал, бессмертия не допускал. Какое там после смерти продолжение, когда и тут-то, как говаривал его дед, ничего нет? Марина была женщина удивительная, с той перчинкой, которую Семенов ой как чувствовал. Он умел вести учтивый разговор, лишнего не говорил, глупых шуточек не отпускал. Знал и карточные фокусы, и тысячу других милых способов ненавязчиво сблизиться. Марина пила, не пьянела, в «Ореанде» кормили удивительно, а Семенов был сюда как сотрудник пищепрома прикреплен и имел полномочия от Москвы оценивать ялтинский сервис. Ничего, сервильно. Подливал он ей и той самой мадерцы, не упуская рассказывать, как любил ее лично Распутин, бывавший тут в Ливадии, – про вино Семенов знал в самом деле много, не станем принижать профессионала. Тогда все были профессионалы, больше уж никого не осталось, дилетанты все умерли.

– Особенно же ценится в мадере, – говорил он сладко, – привкус каленого ореха, возникающий лишь при высокой температуре. Вообразите, вино было в Индии не распродано и в таком виде отвозилось в порт отбытия, и пока его по жаре везли, в нем запустился процесс засахаривания и возник вот этот вот привкус, наиболее нам всем дорогой. Как бы сироп, но как бы из ада, что, Мариночка, совершенно подходит и к вашей внешности…

Она на это ничего не отвечала, и пора уже было переходить к разговорам о ней, о самой Марине. Семенов знал, что с женщиной надо говорить о женщине, она других разговоров не понимает.

– Я нисколько не любопытствую, Мариночка, – сказал он, – но мне хотелось бы немножко о вас знать. (Он был ласков: Мариночка, немножко. Он был такой немножко котик, пиджак на нем был летний, мягкий и голубой.) Что вы здесь, как, почему вдруг Крым.

– Почему женщина летом ездит в Крым? – переспросила Марина. – А вы с трех раз угадайте.

– Отдыхать, наверное, она ездит, – предположил Семенов.

– Это если она устала. А если не устала, она едет жизнь свою спасать.

– Что же может угрожать вашей жизни? – спросил он, переходя с игривого тона на заботливый.

– Истребитель, – сказала она так, что непонятно было – серьезно или нет.

– Истребитель какого рода, одно- или двухмоторный? – Семенов мог поддержать и такой разговор.

– А черт его знает, – нахмурившись, отвечала Марина, – где у него мотор и сколько. Я только знаю, что он хотел меня убить и непременно убил бы. Но я оказалась хитрая.

Семенов положительно не знал, что на это ответить.

– Я про него узнала кое-что, – продолжила Марина, помолчав. – Узнала я про него кое-какие вещи, и кроме того, у него есть брат за рубежами. Ну и всякое прошлое. Я узнала случайно и не имела такого намерения. Но человек это непростой. Я вам могла бы назвать его фамилию, но шанс вашей с ним встречи довольно мал. А то, конечно, вам надо было бы насторожиться. Но, думаю, в вашем Ленинграде нет у вас шанса с ним свидеться, разве что после смерти.

Это вовсе уж насторожило Семенова, потому что в жизнь после смерти он не верил, как мы знаем, и прямо об этом сказал. Марина только окинула его скептическим взглядом.

– Но неужели вы думаете, что сейчас, в наше время… – начал Семенов. – Что прямо среди нашей действительности…

– Среди нашей действительности только и убивать, – проговорила Марина медленно и демонически, близко к нему наклонившись. – Где, скажите, Алексей, где обычно прячут лист? Лист, Алексей, прячут в лесу.

Этого Семенов не понял. Он вообще был не особенно понятлив, хотя смекалист. Но смекалка – совсем другое дело. Смекалистых было тогда много, а понятливых уже мало: самые понятливые были далеко, а просто понятливые постепенно отправлялись еще дальше. Тогда все говорили загадками. Вообще было много загадочного, загадочных женщин в особенности.

– И вот прямо угрожал? – спросил Семенов в растерянности. Похоже, надо от этой женщины бежать, будут неприятности.

Но очень уж она была привлекательна той особой привлекательностью, которой обладают героини эпохи. Прошла та эпоха, героиней которой была спортсменка, ныряльщица, «Трудовые резервы» и «Крылья Советов» или работница, ткачиха, пришла героиня – ночная женщина, женщина, устанавливавшая вокруг себя ночь даже днем, роковая, вспоенная хотя и советским, но шампанским, – наша советская ведьма, королева приема.

– Если б он угрожал, я могла бы заявить. Но такие не угрожают, такие действуют. Я достаточно с ним пожила, все поняла. Это новая порода. До революции был такой тип, но редко. Я читала. Сейчас уже побольше, подросли. Понимаете ли, Лёша, какая вещь… Это не так легко объяснить мужчине. Но женщина всегда понимает. Из человека, Лёша, есть два выхода…

И она замолчала, и Семенов, конечно, не смог не пошутить, что выходов значительно больше.

– И нечего с тобой говорить, Лёша, ты дурак, – сказала Марина. – Пойдем с тобой туда, куда ты собираешься.

У Семенова рот наполнился слюной. Это была его обычная реакция, возбуждение. Он специально снял комнату, а не номер, дабы не рекламировать свои приключения, посулив ялтинской хозяйке чуть больше обычных трех рублей в сутки за то, чтобы та не ограничивала его ни в чем. С кем хочет, с тем придет. Хозяйка была навеки запуганная, как все в Крыму, с такой же запуганной зобатой дочерью, которая за ней шпионила и считала скрытым врагом. И вот туда он и повел Марину.

По дороге Семенов предпринимал попытки целоваться, но она уклонялась. Пахло упоительно, цикады орали оглушительно, тоже, видимо, о любви – о чем еще орать-то?

– Он, кстати, в тюрьме сейчас, – сказала Марина.

Семенов не понял и переспросил.

– Муж. Я вот на звезды смотрю, а он звезд не видит. Разве что из глаз, но, думаю, берегут. Он человек у меня непростой.

– А какой же? – в полном недоумении спросил Семенов.

– Государственный. Такие нужны. Но если б я с ним осталась, Лёша, ты не представляешь, что бы со мной было. Он бы мог мою целостность нарушить.

– Чего?!

– Целостность мою. Ты, конечно, понимаешь все в одном смысле, потому что ты человек простой, негосударственный. Но если ты об этом, мою целостность нарушили в пятнадцать лет с полного моего согласия. А он мог бы ее так нарушить, что мою личность собирали бы по частям. Он это умеет. Он свою первую жену так замучил. Я дура была, не понимала ничего. Но теперь поняла.

– А вам, Мариночка, здесь есть где остановиться? – спросил Семенов заботливо. – Я бы мог вам посодействовать, вообще мог бы на себя взять…

– Мне, Лёша, всегда есть где остановиться, – сказала Марина с интонациями советской ведьмы. – Важно знать, когда остановиться, а где – это, голубь мой, не вопрос.

Они поднялись на второй этаж скрипучего деревянного дома, который всё обещали снести, но не сносили. Дом перестоял землетрясение 1928 года, и старуха уверилась, что он теперь перестоит всё.

Семенов испытывал неловкость. Обычно еще на подходе к дому – своему ли, чужому – начинал целоваться, а там как-то все происходило само собой, но теперь ему целоваться не давали, отворачивались. Это его разозлило. Он сам разделся до трусов и лег. Марина смотрела на него, как взрослая на пионера.

– Ну так что же? – спросил Семенов.

– Ничего, ложись баиньки.

– А вы?

– А мне рано баиньки. Но я посмотрела, где ты живешь, мне любопытно было. Теперь буду знать, и никуда ты теперь не денешься.

И Марина оглядела комнату, словно запоминая детали обстановки.

– Ты что же, Лёша, думал? Ты думал, может быть, что я после моего истребителя с тобой ночевать стану? Я, Лёша, после истребителя не могу с человеком. Я, если хочешь знать, его бросила, но, если хочешь знать, любила. И ты, мальчик, думал, что я с тобой буду после него? Ой, уморил.

И она расхохоталась не ведьминским, а девчоночьим смехом, каким над Семеновым смеялись во дворе.

– Дурак ты дурак, – сказала она снисходительно. – Тебе пустышку сосать. Но ты смотри, не болтай много. Я теперь знаю, где ты живешь, да и еще кое-что про тебя знаю.

Семенов не удивился бы, если бы Марина выпорхнула в окно, но случилось гораздо более странное. Она вышла, хлопнула внизу дверь, и Семенов, понятное дело, прильнул к окну. Он увидел в ртутном свете единственного фонаря, горевшего, как нарочно, прямо напротив их дома, как вышла Марина, и тут же из кустов вышагнул молодой атлет, повыше Марины ростом, а роста она была немалого. Он будто бы караулил, но Семенов мог поклясться, что никакой слежки за ними не было. Возможно, атлет материализовался из воздуха, а возможно, он Семенову померещился – у страха глаза велики.

Но Марина взяла атлета под руку и склонилась головой к его плечу, и так они и растворились в ночи, полной цикад.

Глава вторая

Сеть

1

Все люди делятся на две категории, говаривал Царев, но критерий деления утрачен. Дореволюционный поэт писал, что все люди делятся на тех, кто уже покупал гроб, подушечку и прочие принадлежности, – и тех, у кого это впереди. Люди двадцатого века делятся на тех, кто уже переодевался в казенное, сдавая все свои вещи и вместе с ними прежнюю жизнь, и тех, кому это предстоит. Некоторые ошибочно полагают, что существует третья категория, которой не предстоит, но строгая наука не тратит время на полемику с дилетантами.

Пока Антонов находился в активной фазе следствия, мыслей у него не было, кроме одной: черта с два я буду вам когда-нибудь делать самолеты. Он не мог даже сделать следующий логический ход: самолеты он делал не им, а себе. Их он использовал в качестве стартовой ступени – прекрасная идея Царева, которому тоже, он знал, не поздоровилось. Стартовая ступень отваливается, а ракета уже высоко.

В активной фазе некоторые мысли додумывать нельзя. Само собой, начисто отсекаются воспоминания детства, мать, отец, первые книжки, первые планеры; отсекается прошлое и по возможности будущее. Прошлое растравляет, будущее расслабляет. Нужна сильная концентрация ненависти, и в ней у Антонова недостатка не было. Но теперь, когда у него появилось время для размышлений, как раз для них ему и предоставленное, – он выстроил себе теорию, в которой возможно было жить.

Ни в одно историческое время не появлялось столько всеобщих теорий всего на свете, как в те годы. Нельзя было жить, не объяснив, и холодным умом конструктора Антонов разделил все эти теории на три разряда: исторические, религиозные и верные. Исторические нащупывали целесообразность: так надо, чтобы в один прыжок преодолеть вековую отсталость, чтобы всех мобилизовать, чтобы слюнтяи и трусы не смели шипеть по углам, чтобы подготовиться к неизбежной войне, а возможно, выявить тех железно-каменных бойцов, которые все вынесут и ничего не подпишут. Такие теории ему нашептывали в камере, они исходили не из причины, а из цели и потому были неопровержимы: целей не знает никто.

Религиозные были витиеваты. Один профессор, сугубый атеист, уверовал, что явился с инспекцией дьявол. В уме профессор занимался периодизацией этих инспекций и нашел, что они случаются раз в два в энной степени плюс три в степени эн плюс один лет. Предыдущая была во время Наполеона. Все это было не так глупо, как выглядело. В другой теории что-то говорилось про чередование эпох пламени и льда. Все эти теории преследовали одну цель – дать своим создателям чувство правоты или хоть величия, тогда они выходили свидетелями небывалого или искупительными жертвами. Антонов понимал таких людей, им нечем было утешаться, а что их не интересовала истина – так она вообще мало кому нужна.

Верную теорию отличало то, что она не исходила из земных нужд, как будто человек был не главным обитателем Земли, а скорее побочным эффектом более важного процесса. Верную теорию рассказал Антонову историк немецкой литературы, беспечно переведший одного драматурга, пять лет спустя оказавшегося фашистом. Драматург сначала был антифашистом, но передумал, а историк этого не предвидел. Историк давно уже догадался, что Бог потерял интерес к проекту примерно сразу после того, как человечество отказалось принять его сына, а некоторые даже заявили: «Кровь его на нас и на детях наших». После этого было решено, что отныне проект курирует специально назначенная сущность, про которую сказано: «Ich habe deinesgleichen nie gehaßt. Von allen Geistern, die verneinen, ist mir der Schalk am wenigsten zur Last». Что означает: «К таким, как ты, вражды не ведал я… Хитрец, среди всех духов отрицанья ты меньше всех был в тягость для меня». Этот дух есть безусловно чернорабочий, но человек другого и не заслуживает, коль скоро отверг Сына Божия. Поэтому теперь человечеством занимается так называемый Хитрец, задача которого – поддерживать большую часть людей в состоянии приятного, желательного для них рабства. Тех, кто что-нибудь хорошо умеет, надлежит извлекать из рабства и помещать в более комфортные условия, где они смогут делать эти вещи для Бога. Альтернативой такому разумному и, в сущности, гуманному устройству является либо непрерывная взаимная резня, которая все-таки приносит удовольствие небольшому проценту двуногих, либо всеобщая работа на расчистке почв или добыче ископаемых, то есть дело грязное и квалификации не требующее.

Антонову эта теория понравилась, потому что о роде человеческом он примерно так и думал, интересуясь не всякими там психоложествами, а летательными аппаратами с наилучшими характеристиками. И потому, соглашаясь после всего возглавить бюро-29, он поступал единственно правильным образом. Правда, для того, чтобы Антонов работал, необязательно было его сажать. Но цель заключалась вовсе не в том, чтобы посадить лично его, а в том, чтобы единственно логичным образом организовать вообще всех. И потому девяносто процентов населения занялись наконец тем, для чего годились и чего сами желали, а десять были отобраны и могли, ни на что не отвлекаясь, приносить Господу плоды своих трудов.

Это был нормальный муравейник, не заслуживавший ничего другого, где десять процентов – разведчики, еще десять – крылатые самцы и самки, а восемьдесят – бескрылые рабочие особи. Мораль от муравья не требуется, у него нет моральных обязательств, мораль вообще была придумана только для того, чтобы самцы и самки отличались от рабочих, а рабочие знали свое место. Стоило дать людям организовать себя самим, они немедленно и даже более откровенно строили себе такой муравейник, называя его для красоты царством справедливости или как вам будет угодно. Вот так же и у пчел. Он хорошо помнил, как отец на его, антоновское, совершеннолетие рассказал ему этот анекдот: «– Пьер, не кажется ли тебе, что пора объяснить Жану, откуда берутся дети? – Да, Мари, но как же это сделать? – Ну, хотя бы на примере пчел! – Эй, Жанно, ты помнишь, где мы с тобой вчера были? – Помню, папа! – Ну, вот так же и у пчел».

И Антонов ничуть не грешил против собственного достоинства, соглашаясь после всего сделать им бомбардировщик любой дальности. Он делал это не им, а себе. И когда его привезли из Болшева в кабинет непосредственного куратора, он сразу прозвал его Меф, ибо это был самый что ни на есть хитрец, наименее душный среди духов отрицания, нескучный малый, умевший даже пошутить. Когда же Антонов начал более-менее осматриваться, ему открылась поистине ослепительная картина всеобщей мирмекизации, сиречь омуравьинивания, и работала она не в последние два года, а в первые же двадцать после известного выстрела известного корабля. То был выстрел стартовый.

2

За протекшие с выстрела двадцать лет они много чего тут напридумывали и во всех отношениях обогнали вольняшек, иначе Антонов уже и не называл всех, кто покамест (он точно знал: это до поры) не пошел в обработку.

Пример: Карпов. Неудача с первым советским истребителем 1923 года (испытывал Айвазовский, внук живописца, который не мог знать, кстати, о сомнительной центровке и неизбежном сваливании в первые секунды) его не обескуражила: он построил И-2, потом разведчик Р-5, начал И-6, но в октябре двадцать девятого был взят как саботажник и приговорен к смерти как социально чуждый; тут выплыло поповское происхождение и первая авария. Тогда же взяли до десятка авиаконструкторов, но пошли темные слухи, что со смертными приговорами погорячились, и предложили искупать; теперь Антонов выяснил, что начальник воздушного управления ВВС РККА Имантс встретился с приговоренными, прочел краткую лекцию о международной обстановке и предложил отдать все силы созданию нового истребителя. Ранее взятый Григорович вовлек Карпова в свою группу, и к Первомаю 1931 года они показали исключительную машину, которую на первом правительственном показе пилотировал Волчак. Тогда Карпова, опять-таки по слухам, простили, но не выпустили: он работал на закрытом объекте. Антонов знал теперь, что этот объект назывался ЦКБ-39, где они все и жили, непосредственно на авиазаводе № 39 имени Менжинского; хорошо, что Карпов не был женат, ему не пришлось разводиться. Некоторым разрешали находиться на объектах с женами, при этом число объектов множилось и порядки на всех были разные, но тридцать девятое ЦКБ отличалось такой закрытостью, что и Антонов не мог туда подступиться. Какие тут жены. Что любопытно: на воле дорабатывать И-16 остался Кочергин, выпускник питерской техноложки, малый грамотный, но без искры. Машине Кочеригина специально сделали испытания вместе с самолетом Карпова, разработанным в Бутырках, – и самолет Карпова побил его по всем статьям. К вопросу о том, как мотивирует среда. «Только условия работы в военизированной обстановке способны обеспечить секретность и эффективную деятельность специалистов в противовес разлагающей обстановке гражданских учреждений», – писал Молотову Ягода, о чем Григоровичу стало известно довольно скоро, а дальше уж чеканные эти слова передавались из уст в уста. Те, кто шептал Антонову в камерах насчет выявления железного отряда будущих победителей в новой войне, были не так уж неправы.

Делалось как? С двадцать восьмого регулярно шли процессы против так называемых очков и шляп, Донецкий центр, Промпартия, железнодорожники, золотопромышленность, дальневосточный сельхозкредит, военное дело – практически ежеквартально; специалистов с дореволюционным образованием боялись брать на работу. Потом стало известно, что Рамзин вместо расстрела доделывает в секретном месте свой прямоточный котел, а Осадчий, взятый, помнится, прямо в суде, монтирует всесоюзную телефонную сеть; и в мае тридцатого года Куйбышев с Ягодой подписали циркуляр «Об использовании на производстве специалистов, осужденных за вредительство». Так началась великая шарага, о которой Антонов понятия не имел, а мог бы иметь, поскольку непосредственно работал с большинством взятых. Но, видно, так это было придумано, что брали только дозревших, в том числе профессионально; и пока лично Антонова не коснулось, он и вообразить не мог, какая это сеть.

Руководил ею четвертый спецотдел, курируемый лично обладателем известных рукавиц, а после его краха – нынешним хитрецом. Пока Антонов трудился на воле, а Царев мечтал о космосе, в Казани был достигнут прорыв – там работали над перспективнейшим ракетным двигателем. Что интересно, сначала это направление – Антонов прекрасно помнил – было объявлено тупиковым и вредоносным, но пора было привыкнуть, что это и есть первый приз, потому что взятые за вредоносность перемещались в сверхсекретный институт, где занимались непосредственно передовыми технологиями. Если вдуматься, это был гениальный ход, потому что весь Запад, и прежде всего Германия, тупо в это верили. Возьмем микробиологию, Никанорова, который якобы наломал дров с чумой в тридцать первом; он был взят и доставлен в Суздаль, где его уже поджидали Гайский, Вольферц, Голов и прочие насельники суздальского женского, оцените иронию, Покровского монастыря. Возьмите Тушино, где стремительно доводился М-34, – там Антонову приходилось бывать часто, и многие люди, исчезнувшие с горизонта в последние два года, худощавые, подтянутые от здорового образа жизни, сдержанно приветствовали его. Вредитель Шпитальский вместо расстрела получил пост руководителя Ольгинского завода, строительством которого и командовал, пока его не свалил милосердный инфаркт. Полковник царской армии Шнегас, преступно разгласивший военную тайну немецким шпионам, возглавлял Тамбовский пороховой завод, откуда переехал в Рошаль и был премирован легковым автомобилем, но понадобился на ракетном топливе, был взят снова (что стало с автомобилем – история умалчивает) и возглавил в той же Казани пороховой завод, где в обществе анекдотических Штукатера, Бельдера и Фридлендера сотворил истинное чудо под названием флегматизатор, и уж подлинно они были ребята флегматичные, готовые ко всему. Про лабораторию «Б» даже Антонов ничего не знал, кроме самого факта ее существования, – туда ошибкой попал Еремеев, быстро переведенный в ЦКБ-39, поскольку пришелся не по профилю; он успел понять только, что там имеют дело с… И здесь Еремеев принимался так двигать бровями, что Антонов остался в недоумении: тамошнее изделие то ли очень высоко летало, то ли очень глубоко ползало. Конструкторское бюро в Крестах занималось, по косвенным сведениям, противотанковой артиллерией, Военно-химическое бюро на Охте – понятно чем плюс новейшими средствами защиты, и периодически туда командировывались люди со всех прочих предприятий для изучения новейших средств гражданской обороны. Бюро на ЦКБ имени Менжинского по личному заданию того же Имантса строило истребитель, стреляющий через винт, а с тридцать первого – целое семейство боевых самолетов, включая бомбер и штурмовик, и если у Антонова работа над новым самолетом занимала от чертежа до запуска в серию три года, в ЦКБ-39 все делалось за месяц. Они хотели жить, а как же, и на их глазах совершались чудеса. Григоровича должны были расстрелять, а вместо этого 10 июля тридцать первого года дали грамоту и 10 тысяч рублей. Хуже работать он не стал, потому что испугался на всю жизнь. Два года спустя амнистировали дизелистов, сидевших на Никольской, – в том числе монстров этого дела Бессонова, Брилинга и самого Стечкина, которого Промпартия якобы собиралась сделать министром авиации (несчастный ни сном ни духом был к этому непричастен, выдумал это котлодел Рамзин, не по специальному ли поручению людей, которым Стечкин был действительно нужен?). Они там сделали много интересного – в частности, десятилитровый дизельный двигатель КОДЖУ (Коба Джугашвили, на минуточку!) на восемьдесят семь лошадей, двухтактный нефтяной ФЭД (Феликс – дальше понятно), ЯГГ (Ягода Генрих Григорьич, ягодка наша), и все эти названия были, ежели вдуматься, логичны, ибо истинными конструкторами всех этих машин были тостуемые.

Ну а что при взятии психика всех сотрудников будущей сети несколько пострадала и все они были, простите за каламбур, ошарашены, так это способствовало им много к украшенью. Сказано: налима надо употреблять, когда вследствие огорчения печень его увеличится. Разумеется, о, разумеется, рабский труд неэффективен, применительно к царской России это многажды обсуждалось. Хорошо работают не осужденные, а помилованные, но чтобы помиловать, сначала нужно посадить. Берем молодого литератора, приговариваем к расстрелу – и будь он расстрелян, он не принес бы уже никакой пользы; но будучи помилован и приговорен сначала к десяти, а потом к четырем плюс ссылка и, по-нынешнему говоря, минус десять, он стал вернейшим бардом власти и всех уверял в пользительности каторги; а когда попробовал этот договор расторгнуть и описал собственного благодетеля в образе великого инквизитора, тут же и помер. Договор расторгается так, и никак иначе. Антонов это знал, но столь далеко не заглядывал.

3

Главное же, что понял Антонов, – что эта власть была, в общем, за него; и больше – это была его власть, ибо у них был общий враг. Эту власть Антонову надлежало поддерживать и снабжать в меру способностей лучшими в мире летательными аппаратами.

Огромное большинство людей ничего сроду не умело и ненавидело умеющих. Мастеров забрасывали мусором и травили на всех путях. Всех этих, кто улюлюкал, теперь брали поголовно и направляли на то единственное, для чего они годились, – на черный труд или в переплавку. Они по наивности думали, что это их власть, что это они ее взяли, чтобы раз навсегда забить по шляпку всех высовывающихся. Между тем это была как раз власть мастеров, власть, тайно их оберегающая, первая такая власть в истории.

Это было придумано гениально, а если не придумано и получилось само – согласитесь, еще лучше. Всем, кто улюлюкал, дали забрать вожжи в руки и обгадиться. Естественно, у них ничего не вышло. Потом профессионалов собрали туда, где ничто их не отвлекало и никто не смел улюлюкать, а улюлюкавшие отправились на удобрение.

Это было правильно уже потому, что сама эта власть находилась в сходном положении. Она сама в детстве натерпелась, потому что дети не понимают. Они видят только – особенный, и ну травить. Рассказывать о детской травле считалось унизительным, а между тем только тот чего-то и стоил, кого травили. Нынешняя власть устраивала травли исключительно для того, чтобы засветились самые громкие гонители, самые азартные камнекидатели. И стоило им засветиться, как их брали на карандаш и аккуратно списывали. Так уже случилось с РАППом, а те, в кого бросал камни РАПП, были теперь орденоносцами и депутатами Верховного Совета.

Антонов поражался, как он раньше этого не понимал. Власть в самом деле была в положении главного конструктора, и если бы чернь взбунтовалась, одинаково досталось бы именно им – Архимеду, который знай чертит свои чертежи, ничего другого не желая, и власти, которая так же одинока перед лицом бунтующего плебса. Они оба заложники и обязаны поддерживать друг друга. Им обоим нужно было что-то, кроме жрачки. Только их интересовало бессмертие – все остальные довольствовались корытом. Это была власть великих бессмысленных проектов. Случайно получилось так, что Антонов умел строить летательные аппараты, и потому его извлекли из муравейника и отправили под личный присмотр Мефа. И по большому счету не важно, что Мефу нужен был истребитель или бомбардировщик, способный дотянуть до Англии. Это могло быть подлинной целью, и Меф в своем праве: ему нужно защищать свою империю профессионалов от бушующего вокруг моря простофиль. А могло быть прикрытием, потому что Антонов давно уже втайне догадывался: Мефа не интересовали все эти оборонные мелочи. Если бы Меф захотел, он одним бы усилием воли превратил своих подданных в пушечное мясо и завалил им все орудия врага. Жизненное пространство, все эти пошлости – это было для немцев, у которых и философия вся служила исключительно для бюргерского пищеварения. Нет, не оборона Мефа волновала. Оборона была так, для мелких исполнителей. Для самого же главного нужны были ледяные высоты и широты, космический холод, арктический лед, нужна была иная, подлинно великая задача. Просто печь хлеб и доить коров неинтересно. Построить социализм – вот безусловная задача. Но социализм – это была гигантская ракета, и только; самая большая ракета, предназначенная для достижения самых дальних пределов. Антонов должен был построить эту ракету. Здесь интересы его и Мефа интересы совпадали.

Все они – конструкторы, художники и хозяин возводимой ими пирамиды – стремились к одному: к достижению своих пределов и превышению их. Девяносто процентов окружающего их населения в этом не нуждались и потому должны были обслуживать великий проект по покорению всех возможных полюсов: полюсов Земли, полюса недоступности, апогея и, если повезет, перигея. Они были первым в истории шансом достичь рубежей, а повезет – и раздвинуть. У них одних было идеальное население, ни на что не годившееся и ни на что не претендовавшее. У них была идеальная страна, из которой получилась абсолютная лаборатория, и потому у них не было вариантов, кроме как стать лучшими в своем деле. Весь их проект нужен был только для достижения высших точек – а там хоть бы и рассыплется. Но до этого было еще весьма далеко.

Антонов никому об этом не говорил. Но с той минуты, как вся эта конструкция с ледяной простотой выстроилась в его голове, он воспринимал свое пребывание в Болшеве как месть своим дворовым врагам; и он даже не особенно удивился, когда об одном из них – Борисе Валовом – услышал от своего конструктора Касимова. Касимов сидел с Валовым в камере и рассказывал о том, как несчастный толстяк помешался. Он вообразил, что его готовят для заброски на Луну и бьют только для тренировки, чтобы он выдержал тряское путешествие по лунной поверхности.

– Я подумал тогда, – закончил Касимов, – что бред этот не лишен резона. Впрочем, насчет твердой поверхности Луны…

– Луна твердая, – резко сказал Антонов. – Спросите хоть кого. А насчет Валового… В идее про Луну, конечно, нет никакого резона. А вот что его взяли – это резон. Я его знал немного, так что уж поверьте. Это так же верно, как то, что Луна твердая.

Касимов ничего не ответил, осмысливая, видимо, этот научный факт.

– Если же говорить прямо, – добавил Антонов, помолчав, – вам может казаться, что нас посадили, но на самом деле нас спрятали.

Этот факт Касимов осмысливал также молча.

– Выбор же, если вдуматься, очень простой, – выдал Антонов главную свою формулу, которой место было в будущих учебниках людоведения, если человечество до них когда-нибудь дорастет. – Либо девяносто процентов будут ковыряться в навозе, а десять шарашить, либо сто процентов будут ковыряться в навозе.

На это уж вовсе нечего было возразить.

– В эпоху, когда нет больше совести, остается профессия. Только профессия, – добавил Антонов сквозь зубы.

– А совести нет? Точно нет? – спросил Касимов без всякой насмешки, скорее как прокаженный, интересующийся у другого прокаженного, отгнивают ли уже пальцы.

– Точно, – сказал Антонов тоже без всяких эмоций, даже без злобы.

– Ну, при прочих равных… – начал Касимов и не договорил.

4

Была у них и летопись – с рисунками и стихами. Рисовал Черемушкин, вертолетчик от бога, проектировщик и испытатель первого одномоторного геликоптера, показанного, кстати, за семь лет до Сикорского; чертежник он был первоклассный и с одного раза вел чистую, строгую линию без подтирок, а самолет изображал лучше любого художника. Стихи сочиняли так называемые братья Сергеевы – один конструктор, второй испытатель. Испытатель Виктор Сергеев был человек в своем роде замечательный, в недавнем прошлом полярный летчик, остроумие его было флегматичное, без блесток, но ядовитое.

– Эх, и Карл же ты Сциллард, Карл ты этакий Сциллард, – говорил он венгру, беглецу, славному малому, в отличие от брата Лео, ядерщика, звезд не хватавшему. – Ты Достоевского читал?

– Штитал, – не чувствуя подвоха, отвечал Сциллард.

– И что же ты в таком случае сюда побежал? – спрашивал Петров, и Сциллард полагал свое знание языка недостаточным для понимания этой шутки.

Альбом открывался изображением Антонова, жонглировавшего прочими персонажами. «Смертельный номер! Впервые на арене В.А. Антонов конструирует инженерное бюро в подвешенном состоянии!» Сам Антонов, широконосый, очень похожий, был подвешен на нити весьма тонкой. Он ухмыльнулся и не обиделся. «Звери в клетках на высоте седьмого этажа!» – ясное дело, кто имелся в виду. «Путилов, факир-престидижитатор! Выступление с тремя герметическими кабинами!» – Путилов изображен был голым, ибо своими ледяными обтираниями и прочей закалкой потешал всех. Чего закаляетесь, спрашивал Стромынский, в Инту готовитесь? А что ж, отвечал Путилов, вот не полетит наша рыбка – рыбкой звали ПБ-100 за обтекаемость, – и вместо дома как раз туда. Чудак-человек, недоумевал Стромынский, неужели вы хотите ТАМ дольше жить? «Как можно, как можно дольше!» – уверенно отвечал Путилов. Идея с двумя кабинами была вскоре похерена как раз по его настоянию. Некрасов был представлен как вождь Ням-Ням с хвостовым оперением (и ел в самом деле неостановимо, куда все девалось, – бывают такие ненасытные тощие люди). «Файнштейн гнет стекло!» – и гнул, его детищем был плексиглас, у Файнштейна была изумительная судьба. Рассказывал он охотно и с легким как бы недоумением, словно сам удивлялся всем этим поворотам и уже не верил, что в четырнадцатом году окончил университет в Нанси, потом служил рядовым, получил солдатского Георгия, попал в Наркомат внешней торговли, оттуда переведен был в Италию, потом делал стекло для авиационных кабин и оказался фашистским шпионом. «А каким шпионом, спрашивается, я еще мог оказаться?» – удивлялся он простодушно. Он с такой легкостью менял службы и на каждой так хорошо продвигался, словно умел вообще все, – и никогда не роптал. «В Германии, – замечал Файнштейн назидательно, – уже вообще бы убили». Он догадывался, что Россия предназначена спасти евреев, а больше им спастись будет негде, поэтому пребыванию в шарашке он радовался. Файнштейн был почти идеальным работником, но у него была семья. У Антонова семьи не было.

Вышло это так: первый брак случайный, студенческий, с абсолютной мещанкой – вспоминать его Антонов не любил. Был ребенок, была вдовая теща-генеральша, над ребенком непрестанно сюсюкавшая, было некуда приткнуть чертежную доску, ибо все было занято беспрерывно сушившимся бельем, – Антонов думал к ним пристроиться, а вышло, что они пристраивались к нему, и обе презирали его за медленную карьеру. Как-то они нашли щель и смылись, в двадцать шестом это еще не было большой проблемой. Дальше случались связи, из которых серьезной была одна, что-то было в ней, чего он сам не понимал, но она оказалась умней и внезапно сбежала, не оставила следов, хотя Антонов искал, когда остыл. Стерла себя подчистую, как принято было у тогдашних стремительных девушек, работниц нефтехима и Метростроя. Тогда-то Антонов решил: никаких отвлечений, только работа, которая не предаст, – да и стыдно, товарищи, в тридцать семь лет отвлекаться на вопросы пола. Вот такая жизнь, как в шарашке, его устраивала, и сатирическая хроника была подтверждением того, что они на верном пути. Это было для него, как для Ленина субботники. Если люди высмеивают друг друга – значит, есть коллектив.

Он часто в Болшеве почему-то вспоминал ту, Марину, которая и сделала его человеком. Инициация мужчины проходит в два этапа, как вакцинирование от чумы по методу Коробковой и Туманского. Сначала он должен найти женщину, идеально подходящую ему, но это этап начальный; потом он должен ее потерять. Марина все сделала, как нужно, – и нашлась, и потерялась, – но теперь и именно здесь часто снилась. Поскольку она все равно была уже потеряна, а заменить ее было некем, хотя бы он и нашел еще одну зеленоглазую с косинкой, с таким именно золотым пушком на руках, – Антонову не на ком было ломаться и не о ком плакать. Сциллард – тот с ума сходил по семье, по жене и дочери, и Бартини, еще один беглый итальянец из капиталистического ада, все выкрикивал свое «Inconceptibile!», а Антонов только иногда просыпался по ночам с особенно живым и ярким присутствием Марины.

5

Вот тоже был случай. Просчитывать крыло Антонов поставил двух наиболее перспективных людей, лично ему не знакомых, – 465-го и 113-го, один лет сорока, прибывший из Канска, другой лет пятидесяти, из Норильска.

– Ну что же, будем знакомиться, – неприветливо сказал старший. – Откуда?

Младший назвал лагпункт.

– Не в том смысле. Откуда сам?

– Из Ленинграда.

– Это хорошо, я из Москвы, но бывал у вас регулярно. – Старший сильно картавил. – Где работали?

– В Академии наук.

– Не свисти, – грубо сказал старший. – Уж в Академии я знал всех.

– Я тебя тоже там не видел, – огрызнулся младший.

– И не мог видеть. Ты там не работал. Колись.

– Я заведовал теоретической механикой в воен-мехе, – озлился младший.

– Теоретической механикой, – с торжеством воскликнул старший, – в военмехе заведовал Крутков!

– Ну, – недоуменно подтвердил самозванец. – Я и заведовал.

Старший пристально вгляделся и сел на табурет.

– Юрий Александрович, – пролепетал он.

– Сорок лет Юрий Александрович, – все еще обиженно буркнул бывший завкафедрой.

– А я умер! – закричал старший так, что все обернулись. – Я умер, помните?

– Не помню.

– Ну как же не помните! Румер, Юрий Румер!

Крутков внимательно вгляделся и тоже рухнул на табурет.

– Действительно умер, – сказал он тихо.

Этот эпизод получил разнообразные трактовки. Френкель, человек странный и несколько надломленный, глубоко интересовавшийся религией и оккультизмом, вспомнил о случае в Эммаусе, известном только в трактовке Луки – словно он был там лично. Двое апостолов шли в Эммаус и с ними некто. Тут странно было все: и то, что этот некто пошел с ними, и то, что они не удивились ему, и то, что не стали расспрашивать, откуда он взялся. То было сумеречное время, когда апостолы еще не вполне пришли в себя, а многие искренне полагали, что воскресший им привиделся.

Они шли в Эммаус, разговаривая о том о сем, «но глаза их были удержаны» – как сие понять? и кем, если не им, они были удержаны? Или они были удержаны тайной скорбью, невысказанной мыслью – на этот счет нет никакой ясности. Один из них, именем Клеопа, стал рассказывать спутнику, что было в Иерусалиме. Этот Клеопа, по одним сведениям, был брат Иосифа Обручника, то есть дядя Христа, по другим же – мужем родной сестры Богородицы, но в любом случае ближайшим родственником Иисуса и не узнать его не мог. На известной картине Мелоне он изображен длиннобородым старцем. И Клеопа рассказал, что явился пророк, предсказанный писаниями, но был распят, и теперь вообще неизвестно, верить ли писаниям, а главное – зачем теперь жить? Но Иисус – а это был именно он – отвечал: «О, несмысленные и медлительные сердцем, чтобы веровать всему, что предсказывали пророки!» – и подробно изъяснил все, что было сказано о славе Иисуса и о предательстве. И когда они за разговором дошли до Эммауса, Иисус хотел идти далее. Вот это, заметил Френкель, мне нравится больше всего – что он хотел идти далее! Но я вижу этот легкий туман, как в вечерней Ялте, и зажигающиеся в домах огни, и весь этот вечерний Эммаус, селение в шестидесяти стадиях от Иерусалима, – оно почитаемо и ныне, ибо его под именем Амуас опознала св. Мария Вифлеемская, которой Христос явился в видении и указал место первого явления. Странно было все это слушать от физика, специалиста в области навигационного приборостроения, – хотя что же странного? Всякий физик, глубоко чувствующий предмет, знает, что в основе науки лежит непостижимое, а наука – всего лишь сеть конвенций, выстроенных поверх непостижимого, inconcentible! – как кричал несчастный Бартини.

Итак, апостолы упросили Иисуса не идти дальше и остаться с ними. И только тогда по движению, которым он преломлял хлеб, они узнали его! Чувствуете вещь, которую не выдумаешь? Это ниоткуда не могло взяться, это было. «Тогда открылись у них глаза, и они узнали Его. Но Он стал невидим для них». Чувствуете? Как только узнали, стал невидим! Разумеется, с ним случилось преображение. И разумеется, он не прежний, и все прежние его только раздражают. Увидите, мы вернемся к нашим, даже к самым любимым, и будем раздражать друг друга – потому что мы без них и они без нас слишком много перенесли! Сказано же: и в мире новом друг друга они не узнали, чего нет в оригинале, это уж он вписал, гениальный русский мальчик, – и на эту строчку Френкель ссылался даже с большим трепетом, чем на Луку. Я уверен, добавил он, что, если мне суждено увидеть Ксению только там – жену звали Ксения, Френкель по ней жестоко томился, – я, может быть, тоже не узнаю ее в первую минуту, но будут какие-то вещи, по которым узнаю.

Эта идея заинтересовала Надашкевича, который в юности изучал английский и читал в оригинале Диккенса. Его особенно увлекал незаконченный роман «Тайна Эдвина Друда». После исчезновения Эдвина Друда, которого, скорей всего, убил родной дядюшка, влюбленный в его невесту, дело начинает расследовать некий Дик Дэчери. Одни считают, что Друд мертв, другие – что уцелел и переоделся в Дэчери, а то, что его никто не узнаёт, как раз и было сюжетным фортелем, который обещал Диккенс. «Не все мы умрем, но все изменимся!» – важно предупреждал Надашкевич. На этих волшебных преображениях можно было построить несколько недурных сюжетов вроде того, который только что перед ними разыгрался; и впрямь, продолжал Надашкевич, мы все, прошедшие арест и чудесное воскресение, люди с другим составом крови. Быть может, добавлял еще с одесской язвительностью, с учетом этого разработано наше местное меню. Чтобы мозг ни на что не отвлекался, еда должна быть питательной и невкусной (он, верно, забыл, как за три месяца перед тем жрал рыбьи кости).

То, что все они, безусловно, были теперь не прежними людьми и перешли, возможно, на иной уровень, не подвергалось сомнению; у всех резко выросла производительность труда и концентрация, ибо они больше не отвлекались на жизнь. Но была у этого изнанка, компенсация: все они легко впадали в депрессию, да в общем, и не выходили из нее. В свободное время часто можно было застать их плашмя лежащими на кроватях, лица в ладонях. Мировоззренческие и научные споры, расцветшие было в первые дни, совершенно угасли. Теперь они избегали тратить силы на дискуссии. Они не были друг другу интересны, им было стыдно. Стыдились абсолютного собственного бесправия. Их жизни висели на волоске, и это стимулировало их работу, но лишало ее всякого смысла. Один Антонов не был склонен к депрессии и вел себя так, словно не происходило ничего для него нового.

– Если нет иного способа вывести людей на новую эволюционную ступень, – говорил он, – сгодится и этот.

6

Незадолго до перевода в превосходное здание на улице Радио Антонова вызвали без вещей и повезли в Бутырку. Он прикидывал: разочаровал, накрылась вся идея? – не похоже, вероятно, очная ставка или отбор новичков; но чего-то такого он ожидал теперь всегда. Его спустили по темной железной лестнице, были вежливы, никаких наручников и команды «руки назад» – шел как свободный, хотя один спускался впереди, а второй топал сзади. Антонов вошел в кабинет и впервые в жизни увидел перед собой Мефа. Он прекрасно знал это лицо, но в жизни Меф оказался толще, старше, серьезнее.

– Здравствуйте, товарищ Антонов, – сказал он, «товарищем» подчеркивая новый статус.

Антонов не стал обращаться по имени-отчеству, ответил строго официально.

– Нас интересует высотный четырехмоторный пикирующий бомбардировщик, – без предисловий сказал Меф.

– Эту идею можно обдумать, – осторожно сказал Антонов. – Я предложил бы самолет атаки, двухмоторный, пикирующий, скоростной, несущий полторы тонны боевой нагрузки. Работа над ним успешно продвигается в Болшеве.

– Нас интересует, – повторил Меф, – четырехмоторный бомбардировщик. Нам известно, что работа над такой машиной ведется в Германии, в Англии. Его дальность должна быть около пяти тысяч километров.

– Такая машина, – сказал Антонов, – может оказаться тяжелой, она будет хорошей мишенью. Мы можем обсудить параметры, но я еще в прошлом году отправил письмо, где говорил об исключительной роли атакующего самолета. Говоря попросту, машина с заданными вами параметрами может не взлететь.

– Это ваше дело, чтобы она взлетела, – сказал Меф очень спокойно, однако закипая. – Я вам хочу напомнить, что вы дали показания о сознательном срыве трансарктического перелета Гриневицкого и о сотрудничестве с французской разведкой, эти показания вас никто не заставлял давать. – И тонкие его губы изобразили ухмылку.

– Я уже считаю себя в некотором роде покойным, – сказал Антонов с неожиданно теплой интонацией. – И это, могу сказать, облегчает работу. Преступно было бы в этих обстоятельствах тратить время на самолет, который не полетит. Высотная машина – это герметичная кабина, снижается обзор. Четыре мотора – это неповоротливость, тяжесть. Разве что вам известно о европейских разработках четырехмоторного, и вы хотите сделать Царь-бомбер наподобие Царь-пушки, но позвольте напомнить, что Царь-пушка не стреляет. Я просил бы рассмотреть наш проект самолета-агрессора, способного нести тяжелые бомбы. Вся документация готова, может быть предоставлена. Проект маркирован номером 58.

Тут Меф опять улыбнулся, потому что не мог не знать, что Антонов писал первое письмо из камеры той самой Бутырки за номером 58.

– Мы рассмотрим ваше предложение, – сказал он. – Какие вы планируете технические данные?

– Скорость шестьсот, – зашел Антонов с главного козыря.

– Семьсот, – ровно поправил Меф.

Антонов понимал, что для самолета такой размерности эта скорость недостижима, но почел за лучшее не нарушать занудством стилистику кавказского торга.

– Высота шесть тысяч.

– Шесть пятьсот, – торговался Меф. На кутаисском базаре ему, вероятно, не было цены.

– Грузоподъемность до двух тонн, – сказал Антонов, уже поняв принцип. На самом деле они заложили две с половиной.

– Три, – предсказуемо настаивал Меф.

– Дальность порядка четырех тысяч.

– Пяти.

– Это осуществимо, – после необходимой паузы согласился Антонов.

– Вам потребуются люди, – не сбавлял темпа Меф. – Подготовьте список лучших специалистов и, возможно, молодого резерва.

На лице Антонова, вероятно, изобразилось недоумение, ибо он не мог понять, все ли уже сидят; попадание же вольных в их ведомство казалось ему исключенным.

– Называйте любых, – сказал Меф, явно читавший мысли.

Антонов кивнул.

– Вообще, учтите, – проговорил Меф, переводя разговор в более гуманный режим, – мы готовы людей, хорошо выполняющих правительственные задания, премировать вплоть до полного освобождения. Не секрет, что в предыдущие годы было, так сказать, несколько наломано дров и были отдельные перекосы, сейчас выправляемые. Но если мы увидим саботаж или вы почувствуете, что вам больше остальных можно, пеняйте на себя. Мы умеем добиваться поставленной цели любой ценой.

Определенно, этот человек все понимает про людей и мало интересуется авиацией, но понаблюдать за тем, каких результатов могут достичь отдельные личности в крайних обстоятельствах, ему интересно. Он обладал своеобразным магнетизмом, но не тем, который притягивает людей, а скорее тем, который мобилизует. Ясно было, что в его руках закрутится любое дело. Ничего от провинциального бандита, как рассказывали недоброжелатели, в нем не было. Вообще в нем было меньше человеческого, чем в большинстве начальников, знакомых Антонову. Это был руководитель нового поколения, держащий в голове все необходимые цифры, ничего не забывающий сделать, недоступный милосердию и иной пошлятине. Это был человек очень усталый, безэмоциональный и бесконечно выносливый. С ним можно было работать.

– Разрешите три папиросы, – попросил Антонов.

– Вы же не курите.

Осведомленность Мефа была универсальна.

– Мне для товарищей.

– Снабжение товарищей мы наладим, – сказал Меф и папирос не дал. – Кроме того, если у товарищей будут возникать всякие мелкие мужские потребности, это тоже решаемо.

На лице его изобразилось пренебрежение. Он явно презирал и потребности, и тех, кто собирается их удовлетворять в передвижных борделях, организованных начальством. Такие бордели мгновенно нарисовались воображению Антонова, но Меф лишь брезгливо поморщился, прочитав и эту мысль.

– Возможны свидания, – пообещал он. – Но только при условии работы, которой мы будем довольны. Перечень подадите завтра. Тогда же я вам сообщу результаты обсуждения вашей пикирующей машины. Приступайте.

И то ли он нажал кнопку, то ли подал иной сигнал – Антонова так же молча препроводили назад.

Четкого впечатления не было. Обычно Антонов мог судить о человеке, поняв его цели, но у этого была одна видимая цель – оптимизировать работу механизма; лично для себя, казалось, Меф не хотел ничего. Вероятно, все они когда-то – по мотивам личного самолюбия или из-за детской мечты – втянулись в партийную работу, а теперь у них не было иного выхода, кроме как отлаживать свою лабораторию. Почему-то появилась задача выйти в космос, попутно обеспечив безопасность проекта; почему-то для решения этой задачи никто больше не годился, во всяком случае, не годились ни европейцы, ни американцы. Почему-то была только одна страна, способная произвести таких конструкторов в сочетании с такими летчиками. Судьбы остальных муравьев никого не заботили. Достаточно того, что они снабжали проект едой и папиросами и примерно один процент его воспевал. Впрочем, без воспевания можно было и обойтись, особенно если перестанет хватать еды и папирос.

На обратном пути Антонов решил, что этот проект его в целом устраивает, – особенно по сравнению со всем, что было до того.

7

Кондратьева знали те, кому надо. Словно невидимый фильтр отсекал от него ненужных людей. Когда Антонов в марте двадцать пятого впервые разговаривал с Царевым, они почти в один голос сказали: первый – Кондратьев. И стало понятно, что с этим – оба одновременно так друг про друга и подумали – можно иметь дело.

Кондратьев писал весело и ясно, чувствовалась энергия. Предисловие было Ветчинкина, который по крайней нелюбви к письму абы за что не взялся бы. Из его двух страниц было понятно, что пришел человек новый. Антонов насел на Ветчинкина – хоть какой он? Ну, такой… сутулый. Познакомьте! Ветчинкин по обыкновению жался и кряхтел: да как же, он закрытый, приходит когда хочет… Впрочем, иногда в аэродинамической лаборатории в физфаковском подвале, знаете, в Даевом переулке… Еще бы не знал! И уже со второй попытки Антонову показали: в углу вытачивал на станке нечто, тут же встал спиной к станку, прикрывая. В самом деле сутулый, но слегка, от застенчивости, потому что при коломенском росте везде выделялся. Антонов старался держаться деловито, без восторженности: здравствуйте-здравствуйте, я такой-то. А, сказал Кондратьев, плавали, знаем. Кольчугалюминий. Стало ужасно приятно. Регулярных и долгих общений не было, потому что с самого начала ясна была кондратьевская склонность к одиночеству и тайне, вдобавок и занимался он слишком другим – Антонов хотел летать и строить аэротехнику, Кондратьева интересовали межпланетные маршруты, и планировал он их так, как будто ракетоплан был уже вот, летал. Но если представить, что действительно – вот, то есть как бы откинуть первую ступень и вообразить себя году в 1953-м, когда не мы, так немцы уже запустят первых людей к Марсу, нельзя было не восхищаться устройством кондратьевского ума и речи. Он придумал станцию на орбите, с которой впервые шагнут на Луну; великолепно сконструировал расширенное сопло, додумался использовать магниевый бак как топливо – очевидная, казалось бы, вещь, но просчитал он один! Наконец, когда Антонов его действительно зауважал, так это после гравитационного маневра. Использовать притяжение планет, да что там – звезд, это было невообразимо и притом рассчитано так красиво, что и Царев проникся. И как-то это было очень в духе Кондратьева – посмеиваться и глядеть вкось, выслушивая их поздравления. Он сказал тогда, что готовит обобщающую работу – «тем, кто строит, чтобы летать», уже послал в Калугу, – и тут исчез.

Было темное дело с элеватором без гвоздей. Как всегда, Кондратьев шагнул дальше, чем следовало, или, правильно формулируя, раньше. Почему надо было строить элеватор без гвоздей? Нужно было построить обычный, пусть и сверхъестественных размеров. Не надо было называть его «Мастодонт», комиссия не знала этого слова. Надо было «Слон» или «Мамонт», если хотелось подчеркнуть хобот. Ясно же, что они боялись непонятного. Если без гвоздей – явное вредительство, упадет и похоронит тринадцать тысяч тонн зерна. Что им сэкономили центнер гвоздей, они не поняли. Вмешивался Вернадский, заслушали Ветчинкина – обошлось ссылкой, откуда почти сразу перевели в распоряжение шахтоуправления. Далее след терялся, мелькнула одна статья о ветряках – уже в тридцать шестом, в «Известиях», фантастический электрический ветряк в Крыму, способный по мощности сравниться с Порожской ГЭС. Это было очень далеко и от межпланетных полетов, и от шахт. Начали было строить на Ай-Петри, но вдруг заглохло, и Кондратьев опять канул. Но Антонов его не забывал, с неизменной симпатией помнил колючие глаза, вдруг способные просиять, сухое лицо с бородкой, черный свитер с высоким воротником, необыкновенно уютный, – и вот этот гравитационный маневр с притяжением Юпитера; и когда Антонова вызвали и спросили, кого он желал бы привлечь, «не агранычывая себя», он назвал Кондратьева первым.

Тут у него снова был шанс изумиться осведомленности Мефистофеля, человека, в общем, далекого от ракетостроения. «Это какой же? – спросил Меф брезгливо. – Там что-то было в Камне-на-Оби?» – «Было, – сказал Антонов, – но разобрались, и его конструкция, насколько я знаю, до сих пор стоит». – «А вам он зачэм?» – «Он голова, каких мало». – «Хорошо, вам ответят». И через три дня ему действительно позвонили – где бы еще, в какой Германии так держали всех на карандаше? – и сообщили, что Кондратьев в Серпуховском районе Московской области, на машинно-тракторной станции имени XVII съезда.

Антонову в новом статусе начальника КБ не составило бы труда за Кондратьевым послать и доставить его в Москву, но человеку с опытом неприятностей нелегко было бы соглашаться на новую должность, если б его доставили с фельдъегерем. И выставлять себя начальником Антонову не хотелось – ему нужен был не подчиненный, а светлая голова. И потому он поехал сам, и не машиной, которая ему теперь полагалась, а электричкой. Хлестал в лицо февраль, вообще словно не рассветало, снег сыпал мелкий, колкий, Антонов успел все проклясть в прокуренной темной электричке с мутными окнами и проплеванными вагонами, потом попуткой добирался до МТС, потом битых полчаса отыскивал Кондратьева среди сгрудившихся на бесприютной равнине мастерских, пока наконец ему не сказали, что Кондратьев в слесарке; из слесарки отправили его в ремонтный бокс, а оттуда в таинственную генераторную, которую он отыскал только к трем часам дня. В генераторной среди толпы малорослых людей непонятного возраста – издали Антонов принял бы их за подростков – он сразу заметил Кондратьева, все ту же коломенскую версту. Кондратьев что-то объяснял, стоя у развороченного тракторного двигателя. Антонов подошел и встал поодаль, не желая прерывать разговор. Он боялся, что у него появятся начальственные повадки. Но Кондратьев учуял нового человека, замолк и обернулся к нему.

8

– Ну здорово, – сказал Антонов.

– Здорово. – Кондратьев снял рукавицу и подал огромную ладонь. – Ты откуда к нам?

– Я по твою душу. Это сколько ж мы лет не виделись, Юра?

– Одиннадцать, – сказал Кондратьев уверенно. – Я тебя сразу узнал.

– Да и тебя не спутаешь. Ты заканчивай тут, потом поговорим.

– Обедать пойдем, я сейчас. – Кондратьев махнул рукой остальным. – Шабаш.

Люди в ватниках настороженно поглядели на Антонова, помялись и разошлись, словно растворились в полутьме по углам.

– Ко мне пойдем, – сказал Кондратьев на улице. – Это я тут, видишь, показываю, почему эм семнадцатый греется.

Антонов в дизелях ничего не понимал.

– А что, греется?

– Там смесь грязнится. Ну и вообще… перехимичили. Двигатель дельный, Брилинг его придумывал. Но есть пара вещей, которые можно… – Кондратьевская манера делать паузы перед окончанием фразы, словно заменяя мат или термин, никуда не делась. – Поправить, – закончил он.

Антонов привез в наплечной сумке палку твердой колбасы и две бутылки водки, Кондратьев привел его в холодную чистую избу с минимумом обстановки, сразу стал растапливать печь, ни о чем не расспрашивая. Потом кинул несколько картофелин в чугун, нарезал бурый хлеб, молча взял водку и так же молча разлил ее по стаканам.

– Ну, к нам? – спросил он, помолчав после первой.

– Да нет, Юр. Я хотел, наоборот, тебя к нам.

Кондратьев все-таки сильно переменился, но, как всегда, трудно было сказать, в чем именно. Вся повадка его была прежняя, волосы по-прежнему густые, в бороде блестела седина, даже свитер, кажется, был тот же самый, но на лицо словно набросили мелкую сетку, потяжелели веки, и слушал он, глядя в стол. Антонов быстро ему рассказал суть задачи.

– А кто курирует это все?

Кондратьев по-прежнему задавал главные вопросы, минуя частности. Антонов назвал.

– А что он в этом понимает?

– Так он не должен понимать, Юра. Я понимаю, и хватит.

Антонов хотел поделиться именно с Кондратьевым своими соображениями об этом новом типе партийца, но решил, что пока не время, – надо определиться. Он не допускал даже после одиннадцати лет, что Кондратьев стал ортодоксом, а вот что возненавидел ортодоксов, мог представить легко и не хотел его отпугивать.

Кондратьев поднял на него глаза, помолчал и хмыкнул:

– А я думал, ты сюда. У нас сейчас… интересно.

– Юра, мне интересно строить самолеты. Ты пока не строишь… или у тебя тут строится дизельная межпланетная станция?

А кстати, свободно могло быть. Это было очень в духе Кондратьева – подпольно, на МТС, затерянной под Серпуховом, конструировать межпланетную ракету, и притом под контролем тех же людей. Иначе откуда бы Мефистофель так быстро его извлек? Вот они, МТС-то, а мы все думаем – «челябинцы»…

– Станция – нет, – сказал Кондратьев, не обидевшись. – А ребята есть дельные. Так что в перспективе… могут.

– Юра. – Тут Антонов попер в решительную атаку, потому что рассусоливать не любил. – Сейчас можно работать. Мы им сейчас нужны по военным делам. Это всегда так было, ну и надо пользоваться, пока можно. – Он мельком подумал, что другие люди, не видевшиеся десяток лет, первым делом стали бы друг друга расспрашивать, кто на ком женат да какие детки, но они оба были ненормальные и своей ненормальностью гордились. «Какие последние политические известия?» – нормальный предсмертный вопрос.

– И где это все?

– Пока в Болшеве, там посмотрим.

– Командуют вояки, я так понимаю.

Антонов решился-таки поделиться соображениями.

– Они какие-то новые пошли. Не дубы, во всяком случае. Обучаются быстро, память конская, в теорию не лезут. Я понимаю – им нужен истребитель. Ну что, будет истребитель, в конце концов, не самая бесполезная вещь. Особенно сейчас, сам понимаешь. Но в перспективе – там можно думать про ракету. Там можно делать твою станцию. Там сейчас все можно делать, короче, лишь бы мы были первые везде. И условия там – ну, не знаю насчет быта, про быт мы много не говорили… Это для тебя, я понимаю, вещь десятая. Но все, что касается работы, там будет на чистом сливочном масле. Все по высшему разряду и лучше, чем в Европе. Если бы нам все это дали десять лет назад – наша машина бы сейчас уже ходила по Луне.

– Ну а что быт, – сказал Кондратьев. – Колбаса вот… ничего.

Антонов понимал, что он формулирует ответ, и не торопил. И Кондратьев его формулировал, и, как всегда, это был ответ с опережением, но в его манере, чуть вбок.

– Да я, в общем, чего-то такого и ждал. Ну, примерно. Это знаешь как будет? Как Вавилонская башня.

Антонов поразился: именно это сравнение уже приходило ему в голову.

– Ну а что? – спросил он. – Про это, видно, не только мы с тобой думаем. Я тут книжку читал, любопытную. Про то самое. Так вот, когда через руины Вавилонской башни шло войско Александра Македонского, они эти руины обходили три дня!

– Да кто ж говорит-то, – сказал Кондратьев, глядя прямо на Антонова без всякой улыбки. – Кто же спорит-то. Я это просто к тому… что хорошая вещь – башня, но не тебе бы, город Вавилон, ее строить.

– Но больше-то некому, – мгновенно среагировал Антонов. – Кроме города Вавилона, она же не нужна никому.

– Да я не спорю, дело хорошее. Особенно в процессе.

– А до результата, знаешь, только внуки доживут. Они там сами разберутся, что с этой башней делать – в кино снимать, магазины размещать, мало ли…

Тут у него мелькнула догадка. Он ничего не знал о прошлом Кондратьева. Люди со сложным прошлым, с не совсем кристальным происхождением или с участием в войне не на той стороне, мало ли, опасались приближаться к любым затеям Мефистофеля. Они не понимали, что самое безопасное место сейчас именно рядом с ним, под самым его прямым руководством, потому что они там сами для себя решали, кто у них свой, а кто чужой. Это на местах могли переусердствовать и вместо стрижки ногтей рубили пальцы. А когда надо было делать дело, в это дело пускали тех, кого надо, без оглядки на классовые различия.

Антонов так и сказал Кондратьеву, сначала подыскивая слова, а потом, как всегда в разговорах с ним, рубя прямо: если у тебя что-то с анкетой, или с фамилией, или ты опасаешься за прошлое – так как раз КБ и есть то самое место, где про это можно не думать.

Кондратьев покачал головой, и некоторое время они пили молча.

9

– Ну, в общем, я не поеду, – сказал Кондратьев так, что Антонов сразу понял: уговаривать бесполезно. Кондратьев был из тех, с кем ссорятся один раз, а уговаривать значило именно поссориться. Но для Антонова это было дело принципа, он, может, затем и хотел заручиться согласием самого талантливого из них, что сам себя убеждал бы именно этим согласием. А если Кондратьев не хотел, то, стало быть, все зря. Вот весь он был в этом. Он хотел, видимо, не замараться и вечно так сидеть в углу, занимаясь своим дизелем, а по ночам, должно быть, рисуя межпланетные ракеты. И когда-нибудь ему будет памятник, хотя ни одна его ракета никуда не полетит, а про Антонова скажут, что он продал душу.

– Ты, Юра, обращал внимание на одну вещь? – вкрадчиво начал Антонов. – Человечество всегда про себя рассказывает разные истории. И почему-то оно до шестнадцатого века рассказывало одну, а потом стало рассказывать другую. До пятнадцатого кто-то еще верил, что Богу интересно. А потом поняли, что ему интересны не все. Всех спасти не получается. И тогда Бог прислал Мефистофеля, чтобы спасать одного, двух, ну, тех, у кого получается. Чтобы они ему строили ракету, или башню, или мало ли. Так что брезговать Мефистофелем – это, конечно, красиво. Но это, Юра, бессмысленно. Я тебе даже знаешь что скажу? Там, в Болшеве, совершенно не рай. – Антонов начал хмелеть, поскольку всегда пил мало, и сейчас после третьей выкладывал Кондратьеву все, о чем думал в последнее время, когда слишком уставал, чтобы сразу заснуть. Тогдашние люди вообще много думали – именно потому, что мало спали. – Там в лучшем случае чистилище, и в это чистилище я тебя, Юра, могу взять. Но остальное – это ад полноценный, нормальный. Тот, про который написано. И весь выбор – он очень простой. Надо же исходить не из того, что нам хочется. Надо из того, что есть. Здесь иначе никогда не бывало. Ты можешь, конечно, считать, что в этом говне ты остаешься самым чистым. Но оно, Юра, не перестанет быть говном. А с Мефистофелем, может быть, ты построишь ракету, и дети наши улетят куда-нибудь, где этого выбора нет. Вот примерно так.

– Ну да, да. Я тоже примерно так и понимал. Я тебя разве сужу? Я никогда тебя судить не буду. Но мне не хочется… в такое чистилище. У меня тут, может быть, другое… чистилище.

– А другого нет, Юра! – тихо закричал на него Антонов. – Если ты хочешь строить ракету, тебе придется быть Фаустом и подписывать с ними договор, именно! Если они дадут тебе все, ты тоже должен им что-то дать, это же ясно! Но ты сделаешь им ракету, которая полетит.

– Да почему, – сказал Кондратьев. – Я им что-нибудь другое сделаю.

В это время очень кстати, словно нарочно для иллюстрации, хлопнула дверь в сенях, и с мороза зашел человек, которого Антонов поначалу не разглядел.

– Вот, пожалуйста, – сказал Кондратьев радостно. – Прошу любить и жаловать. Товарищ Донников.

Антонов хоть и хмелел, но на фамилии реагировал мгновенно: дело Донникова, точно, были какие-то о нем статьи лет восемь назад. Какая-то молодежь переводила фашиствующих литераторов. Потом заглохло. Кого-то выслали, но потом настали такие времена, что высылали уже пачками, и хоть Антонов запрещал себе про это думать, кое-что просачивалось. Вот, стало быть, Донников. Странно, он должен быть старше. Консервировали их, что ли, там, куда высылали?

Донников был само очарование, таких сейчас уже не водилось. Он лучился доброжелательством, хотя видел Антонова впервые. Может, так доверял Юре – с плохим человеком пить не будет? Ему по всем данным было под тридцать, но выглядел он свежим, радостным юношей. Чтобы увидеть такого человека, теперь надо было ехать на МТС под Серпухов, а то и значительно дальше. Счастливых людей не осталось, всех выслали.

– Юрий Васильевич, – сказал Донников, – я чего отрываю-то вас. Там наши вроде додумались…

– Погоди, Миш, – сказал Кондратьев. – Ко мне друг приехал.

Почему-то этот «друг» обрадовал Антонова куда больше, чем давеча сообщение Мефистофеля о том, что ему дают КБ.

– Большой человек стал, – продолжал Кондратьев. – А меня не забыл. Колбасы вот привез.

Антонов встал и подошел к Донникову поздороваться.

– Владимир, – сказал он веско.

– А я Миша, очень приятно. Я про вас читал. Вы конструктор Антонов, так?

– Ну так, – сказал Антонов. – Конструирую немного.

– А я тут в школе работаю рядом, – признался Миша. – Мне в Москву сейчас не очень, а здесь ничего. Но вы не думайте, товарищ Антонов, с меня судимость сняли. Мне и в школу можно, и в Москве я бываю, все нормально.

Он это говорил спокойно и радостно, без той пришибленности, с которой обычно признавались в подобных извивах биографии.

– Я, понимаешь, Миша, не всегда дизелями занимался, – объяснил Кондратьев.

– Да я помню.

– Ты, кстати, Володя, присмотрись. – Антонов заметил, что это был первый раз, когда Кондратьев обратился к нему по имени, словно в Мишином присутствии добрели все, даже погода. – У нас тут тоже, как ты выражаешься, немного чистилище. Миша вот школу делает по новому образцу, очень приличную. Я же кое с кем познакомился… в разное время. Ну и как-то они ко мне… приезжают. Необязательно же истребитель, так? Можно и… вот так. Садись, Миш. Пойдем сейчас посмотрим, что они там…

Миша с радостью присел к столу – он все делал радостно – и стал чистить картошку; Антонов только теперь заметил, что левая рука у него покалечена – нет двух пальцев.

– Это на производстве меня, – проследил он за взглядом Антонова и сказал об этом тоже гордо и радостно. – Но я приспособился. Все-таки левая же.

– Да уж понимаю, что не в песочнице, – сказал Антонов.

До него начало доходить. Он уже понял, что КБ будет не одно, но создавать их можно не только сверху и не только по решению ЦК. В таких чистилищах, как у него, всегда будет делаться в России все, но затевать эти КБ умеет не только Мефистофель. Вот и Донников, должно быть, затеял в свое время такое, где они переводили фашистских авторов – фашиста Эредиа, фашиста Камоэнса, – но его взяли за ухо и отправили на производство, где он лишился двух пальцев: в них-то, должно быть, и гнездился фашизм. И теперь он вместе с Кондратьевым создавал новое КБ, где найти их было не так-то просто: Мефистофель все про них, конечно, знал, потому что он знал все про всех, но ему лично, его очочкам, его тонким губам, холодным его рукам, они не подчинялись. И на короткий миг Антонову невыносимо захотелось поработать в этом КБ, но в этой выстуженной чистой избе он жить не хотел. Ему вполне достаточно было того, что придется здесь заночевать.

Но смотреть дизель пошел. И даже давал советы, после которых Кондратьев одобрительно хмыкал.

Ночевать Антонова определили на лавку у окна. Ложиться на печь он категорически отказался, и туда полез Миша. Антонов так и не спросил Кондратьева, женат ли он, как называется в МТС его должность и бывает ли он в Москве. Антонов понял, что уговорить Кондратьева не удастся и что, скорее всего, ракета его полетит нескоро. Но была у Антонова последняя зацепка – смутная надежда на то, что Кондратьев за эти одиннадцать лет стал именно специалистом по дизелям, хорошим специалистом, но совершенно не по тем вещам, которые ему удавались прежде. Он хотел проверить это свое подозрение и даже знал как. Была простая задачка, на которой Кердыш проверял аспирантов: «Отчего Луна не из чугуна?» Все пускались в дебри, а правильный ответ был известен детям: «Потому что на Луну не хватило чугуну». Но здесь слишком велика была вероятность именно этого детского, несерьезного ответа, и своих будущих подмастерьев Антонов отсеивал с помощью задачки похитрей, взятой из французской книжки про жизнь Пуанкаре. Тот выдумал ее, малек, в десятилетнем возрасте.

– Слушай, Юр, – сказал Антонов, поворочавшись на лавке. – Ты не дрыхнешь еще?

– Нет, – отозвался Кондратьев со своей кровати с эмалированными шарами.

– Задача, – сказал Антонов. – Внутри квадрата взята произвольная точка. Произвольная. От нее к серединам сторон проведены отрезки, имеем четыре неравных прямоугольника. Так?

– Ну, так.

– Имеем площади трех, найти четвертую.

Антонов ждал по крайней мере, что Кондратьев зашевелится, извлечет карандашный огрызок, засветит керосиновую лампу, будет что-то чертить, – но тот одобрительно щелкнул языком и сказал только:

– Изящно.

– Ну?

– Сложить два противолежащих и вычесть третий.

Антонов обиделся. Он все-таки задумался минут на пять, когда сам решал этот пример.

– Там достроить немного, – словно в утешение ему сказал Кондратьев, – соединить эти середины, и тогда видно.

А Антонову в тот раз пришлось это чертить, и действительно стало видно. Впрочем, геометрия никогда не была любимым его предметом. Зато сильной стороной было умение уговаривать себя, и когда на следующее утро среди ясной и очень холодной погоды организованный Мишей грузовик подбрасывал его на станцию, он уже твердо верил, что все получится и без Кондратьева.

А если нет – на карте по крайней мере прибавилась точка, о которой можно было думать как об убежище.

10

Бровману дали задание не совсем по профилю, но он этим даже гордился. Универсал. Молотов принял участников совещания прокуроров, и решили напечатать комментарий Вышинского о повышении культуры судов. Бровман взял стенографистку и отправился в Парк культуры, где назначен был у Вышинского доклад о выборах в Верховный Совет. Бровман гордился и тем, что запросто, без страха говорит с человеком, наводящим ужас на миллионы людей в СССР и за границей, но он перед этим человеком был чист, и тот его приветствовал радостно, не забыл, память абсолютная. Как-никак они были заняты одним делом.

Вышинский вел себя просто, немного капризно, словно трунил над собой, немного подставляясь, но за всем этим пряталась абсолютная воля и безжалостная готовность разоблачить врага, отнять у него все пути к отступлению, превратить в трясущийся студень. Он проделывал это виртуозно. Его речь была полна стального блеска. Мало нашлось бы по обе стороны океана ораторов, способных сравниться с ним. Иные брали голосом, но Вышинский – логикой, чередованием насмешки и пафоса; он умел быть старорежимным профессором, а умел – простоватым балагуром, почти селянином, менял маски стремительно и артистично. Сейчас он был эдаким снисходительным государственным человеком, оторвавшимся от дел по просьбе трудящихся, но чего стоит вся работа, если мы не умеем в простых словах ее разъяснить?

– Сколько времени вы мне даете? – деловито спросил он директора летнего театра.

– Сколько скажете, – с робостью и обожанием ответил директор, совсем молодой кадр.

– Час двадцать, – определил Вышинский безошибочно: меньше – легковесно, больше – утомительно.

Заговорил он бодро, четко, сразу по делу, и Бровман залюбовался тем, как строит он речь, как насыщает ее поговорками, удобными формулировками, хлесткими, мгновенно прилипающими кличками, сообщая ровно столько конфиденциальной информации, не попадающей в газеты, чтобы слушатель мог дома за обедом небрежно сказать: «Слушал Вышинского, говорит – Бухарин запродался еще в двадцать пятом, а Каменев вообще в шестнадцатом». Кое-что Бровман занес в блокнот: «У капитализма при взгляде на наши успехи такое же выражение лица, как у человека, принявшего слишком большую дозу касторового масла». Товарищеский смех был ему ответом. «Или даже пургена!» – добавил Вышинский, развивая успех, и хохот грянул еще откровеннее. Он мгновенно наводил мостик между собой и аудиторией – мы-то с вами, товарищи, можем пошутить, мы свои, я страшен только врагам, но вы-то! Он как бы делал их всех – какое тут слово найти? – Бровман подумал было «соучастниками», но сам испугался: соратниками, конечно.

После доклада Вышинский, награжденный аплодисментами и ничуть не утомленный, бодро подошел к нему.

– Ну, теперь я ваш. Поехали ко мне. Голодны? Ничего, организуем бутерброды.

Сели в просторный служебный ЗИС-101, Бровману случалось уже путешествовать в нем, хоть и нечасто.

Доехали быстро. В здании шел ремонт, Вышинский с гордостью показал новые двери, но дверь его собственного кабинета на четвертом этаже не открывалась. Ключ подходил, но не поворачивался.

– Вот любой ваш подшефный, – сказал Бровман, намекая на взломщиков, – давно бы справился.

Вышинский рассмеялся, панибратская шутка удалась. Наконец он как-то хитро дернул ключ, и тот повернулся. Кабинет оказался просторен и прост, но Бровман заметил книги на трех языках.

– Свободно владеете? – спросил он, кивнув на полку немецкой юридической литературы.

– А, немного, – рассеянно сказал Вышинский. – В сравнении с русским – бедно все это. Кто знает латынь, тому любой европейский язык дастся. А кто знает русский, тому и латынь – детский лепет.

Он поговорил о роли фольклора в речи Сталина, потом перешел к повышению прокурорской квалификации. С особенным воодушевлением заговорил об индустриализации следствия. У нас, говорил он, разработана такая система учета, что на каждого уголовника, на любого, кто хоть раз попадал в поле зрения органов, составлена папка, и чтобы извлечь досье – требуется нажатие одной клавиши. Автоматизация хранения данных уже сейчас доведена до того, что для получения полной информации об арестованном требуется не более трех часов с учетом телеграфной доставки; в будущем, пообещал Вышинский, это время сократится до четверти часа. Бровман хотел было спросить: а что, на всех что-нибудь есть? и на меня? любопытно бы проверить в действии, – но понял, что вовсе не жаждет этой проверки. Вышинский словно прочел его мысль, посмотрел в упор и веско повторил: «Любой, кто хоть раз попадал… вы понимаете?» Но тут же добродушно засмеялся, снова сменив маску, и добавил тоном, каким следователь дома беседует с дочкой: «Да что вы, голубчик, в самом деле? Не надо нас бояться. Легкий трепет – это да, это приветствуется. Но наводить страх… Знаете, один наш не в меру ретивый коллега давеча допрашивал после полуночи. Это было в Краснодаре. С инспекцией приехал товарищ из центра. Ты что делаешь? Выполняю прокурорские обязанности. Добро. Так инспектор там же отвел его в камеру, запер и сказал: теперь здесь будете выполнять прокурорские обязанности». Вышинский засмеялся, и Бровман радостно присоединился к нему: ну как же, у нас же не застенки! А Вышинский примерял уже новую маску – с воодушевлением перековавшегося старого профессора заговорил о возросшем уровне выпускников прокурорского втуза. Он не на шутку увлекся, говоря о следовательских кадрах.

– Только представьте себе. В Киеве. Муж покончил с собой, но следователь не верит. Говорит, не тот был человек, чтобы кончать с собой. Инженер. Большевик. Даже пусть стар, нездоров, не тот, чтобы стреляться. Видели, как жена бросила в урну записку. Обшарил все урны в районе. Нашел записку, склеил. Из нее стало ясно – сговор с любовником, он убил, она подстроила. Еще немного – и ускользнули бы. Об этом пишет Шейнин, но, знаете, грешит немного бульварщиной. Вот я рассказал бы… Найду время – непременно подготовлю вам серию очерков! Только уж не подведите, напечатайте. Писательское самолюбие.

Пользуясь случаем, Бровман решил расспросить об Артемьеве. Дело было громкое, сенсация не повредит.

В следующую секунду он пожалел о своем любопытстве. Вышинский, только что неутомимо говоривший третий час подряд, вдруг словно обмяк.

– Вы для себя интересуетесь или для газеты? – спросил он подозрительно.

– Если нельзя для газеты, – пояснил Бровман, – самому хотелось бы…

И он рассказал, как натолкнулся на поисковую операцию и как его завернули на Рязанском шоссе в день гибели Лондон.

– Видите ли, какая вещь, – сказал Вышинский и поджал губы. Он словно искал и не находил единственно верную формулу в своем духе, а может, прикидывал, насколько откровенным может быть с корреспондентом, хоть бы и известинцем. – Это дело сложное. Оно гораздо сложнее, чем мы могли предполагать, гораздо. И это к разговору о том, как далеко шагнула криминалистика. Раньше его приговорили бы и послали на тот свет, как говорится, без пересадки. Но сейчас, когда мы знаем и умеем столько… Тут можно потянуть за нить – и оборвать, и спугнуть гораздо более крупную дичь. Артемьев очень, очень непростой парень. Если вас интересует мое мнение…

И замолчал снова.

– Конечно, конечно! – горячо закивал Бровман.

– По моему мнению, он и убил. Но мы не можем позволить себе слушаться только подозрений. Есть, к сожалению, слишком много свидетельств в пользу его версии. В случае врага все просто: он продался, это изобличается. А здесь такое количество улик и самых неожиданных обстоятельств… Мы не знаем даже, убита жена или нет.

– Да ладно! – опешил Бровман.

– В том-то и дело, – признался Вышинский. – Понимаете ли, ее видели. Одно свидетельство есть совершенно точное, а одно – так себе, но сбрасывать со счета тоже нельзя. Это дело, если его раскрыть, может войти в учебники. Я даже больше вам скажу. Это дело – с доследованием, с учетом всех обстоятельств, с работой нескольких следственных бригад, – может, когда-нибудь будет восприниматься как символ нашего времени. Понимаете? Символ борьбы за каждого человека, законности подлинно социалистической. Гуманизма, если хотите. А вы говорите, бояться… – Хотя Бровман ничего подобного не говорил. – Вы не представляете, какая радость для нас оправдать человека. Не изобличить, а именно оправдать.

– Конечно, – снова согласился Бровман.

– Вот. Поэтому наша задача – представить все факты. А дальше пусть решает суд. Справедливый советский суд, – подчеркнул Вышинский. – Если мы что-то узнаем – вам скажу первому.

Но не сказал, и Бровман долго еще ничего не знал. А если б и узнал, не понял бы.

Глава третья

Двое

1

Жена Петрова была желанна миллионам, а Петров не любил ее. Он любил Степанову, и вот как это получилось.

В тридцать четвертом году – это сколько же было Степановой? – ей было девятнадцать, она рано вышла замуж за инженера анилиновой фабрики, и у нее была годовалая дочь, и при этом она обучалась на штурмана. В летный отряд приходили разнообразными путями: Маркович, для примера, была просто ткачихой – и, говорили, могла добиться на этом поприще не меньшего, чем Дуся Виноградова, причем, не уступая ей в изяществе, превосходила в мускулатуре. А Степанова была чертежницей, да еще и передовой; чертили они приборы для аэронавигации, преподавал Чернышев – в Гражданскую артиллерист, успевший в Царицыне попасть на глаза Хозяину и персонально им уважаемый. Он был универсал – летал с двадцать пятого, закончил лесной институт, читал серьезные книги по высшей математике, но страстью его была аэронавигация. Птицы, говорил он, летают в условиях нулевой видимости, а мы не лучше ли их? Определять положение по звездам, солнцу, ветру, мху, влажности, температуре и трудноуловимым движениям воздуха было его страстью, он знал никому не нужные, безумно интересные вещи, о которых никто не слыхивал, – рассказывал про Джона Пола Джонса, первого штурмана американского флота (и любил повторять, что штурман у американцев называется pilot), про Циммермана, лоцмана капитана Кука, первым определившего на «Индеворе» долготу в открытом море, про Чжэна Хэ, совершившего семь путешествий в Западный океан и доставившего в Китай жирафа, который умел читать по-бенгальски и считать до девяти. Но все эти рассказы во время занятий отвлекали Чернышева ненадолго, был он строг и уважаем. Однажды, это был сентябрь тридцать четвертого года, он привел на занятия Петрова, еще не знаменитого, но подававшего самые серьезные надежды: тот прекрасно летал по приборам и должен был рассказать об особенной важности ветрочета, а также поделиться впечатлениями от перелета в условиях низкой облачности над Черным морем. После занятия, на котором из немногословного, светловолосого Петрова приходилось клещами тянуть впечатления, – и все равно он всем очень понравился, – Чернышев его спросил: как мои? А Петров в ответ спросил: а эта кто, у окна сидела справа? Да, сказал Чернышев, красивая, цыганочка такая, Лепницкая ее фамилия, но ветер в голове. Да не та, с досадой сказал Петров. Подальше которая. Эта? – изумился Чернышев. Эта – Поля Степанова, она схватывает, но внешностью обыкновенная. И замужем. Я совсем не про то, сказал Петров и покраснел. Изумительную способность краснеть он сохранил и после, когда его хвалили вожди и даже когда награждали за Испанию.

Чернышев, однако, относился к Петрову по-отечески (тогда время было плотное, и разница в пять лет, почитай, учетверялась) и что-то понял, поэтому направил Степанову штурманом к Петрову. Разумеется, в первый полет Чернышев взял ее к себе, чтобы посмотреть, способна ли она в принципе сохранять сознание в воздухе, и был даже несколько разочарован ее спокойствием: могла бы поахать, попищать. Правда, особых штурманских качеств она не проявила, потому что, как призналась потом, на трехсотметровой высоте все знания из нее словно выдуло. Ну что же, сказал Чернышев, летать вы можете, я вас передаю Толе, он сделает из вас штурмана. И они стали летать с Толей.

2

Что там между ними происходило в той кабине, никто не узнает, да и что могло быть? Степанова училась определять положение самолета по секстанту, Петров ей рассказывал про Ассена Джорданова и книжку «Ваши крылья», которую ей и подарил. Что-то она ему говорила про себя, про отца, которого сбил чуть ли не первый в Москве мотоцикл, про мать, которая заставляла ее заниматься музыкой. Про дочь же, вероятно, не рассказывала, чувствуя, что Петрову это будет больно. А Петров, вероятно, говорил про истребитель Карпова, который тогда испытывал, про то, что машина эта быстрейшая в мире, может на вираже при известной сноровке догнать собственный хвост и весит менее тонны, а развивает… – но тут он обрывал себя, не выдает ли военную тайну, и решал, что нет, не выдает, про эту машину Волчак и в газете говорит, – развивает до трехсот семидесяти легко. Рассказывал он, наверное, и про Дальний Восток, на который Степанова потом попала так непредвиденно, – и, чем черт не шутит, не эти ли рассказы о клоповке и китайском лимоннике спасли ей жизнь? Но оба они были немногословны, общение их происходило, вероятно, благодаря тем токам, которые имеются только на высоте. Говорил же Канделаки, что после пятисот метров начинает улавливать мысли второго пилота, а на рекордной своей высоте 14 575 понял вообще все, то есть начал слышать то, что слышит Бог. Сначала, говорил он, ничего не понятно, какофония, затем прорезываются мысли матерей, они почему-то самые сильные, а потом опасения стариков. Кандель был большой выдумщик, но что-то в его глазах говорило, что не врал.

Петров, конечно, показывал Степановой кое-какой пилотаж – вряд ли удержался бы, потому что Петров на земле и в воздухе – были два разных Петрова. На высоте откуда что бралось – и реакция, и жесткость появлялись, и, наверное, ему хотелось, чтоб Степанова завизжала, а она была не из этаких. Что он ей мог показать на тяжелой машине? Вряд ли петлю, максимум бочку. Ну, если уж вовсе желал поразить ее воображение, – иммельман, но риск, риск! Да и не для форсу он брал ее с собой, а якобы готовить. Это Чернышев им подбросил такую возможность, и была она у них недолго, чисто для старта.

И люди, которые видели их вместе, – Бровман тогда еще не был знаком со Степановой, а Петрова интервьюировал один раз и не почувствовал в нем особенного куража, – начали замечать, что какая-то в этой паре есть идеальная слаженность, словно они родились друг для друга. Они даже были неуловимо похожи – оба не красавцы, но какая-то лучилась из них милота, тихое русское тепло, похожее на знание общей тайны. Петров начал входить в славу, в пилотаже ему не было равных среди молодых, он поступил в академию Жуковского и перешел командиром звена в институт Вахмистрова, и доучивать девушку-штурмана у него не было времени. Как-то они, наверное, встречались, люди взрослые, и по осторожным рассказам Дубовой – ближайшей степановской подруги – Бровман понимал (задним числом, конечно), что вроде как они дошли до разговора о степановском разводе. Но то ли дочка так привыкла к папе, то ли Степанова так высоко себя ставила, что и не представляла, как ее инженер будет без нее обходиться, – в общем, выйти за своего героя она никак не могла. Есть такая черта у женщин этого типа, тихих уроженок московских окраин. Если б она поймала своего инженера на неверности, никогда бы не простила, но сама его оставить не решалась, да и совесть ее мучила. И то ли Петрову это надоело, то ли состоялся меж ними решительный разговор, но все отношения закончились, и Полина осталась при своем инженере, а Петрова, видя его необъяснимую мрачность, познакомили с Татьяной Пороховниковой.

Ох, не надо было этого делать! И не Толе стало от этого плохо, а Тане, потому что с этой бочки, с этого иммельмана судьбы начался у нее тот штопор, про который только теперь и помнят; но была, в общем, вечеринка по случаю выхода фильма «Пилоты», консультировал его Кандель, они скорешились с композитором Боголюбовым, большим любителем пьянок и розыгрышей, и Кандель рассказал, что есть у них пилот, скромный, богатырского сложения, рука на руку побивает любого борца. А поскольку оператор Косматов был из волжских тяжеловесов и басом пел в хоре, решено было свести его с Петровым в поединке, благо и Петров был не лыком шит, родом с пермского медного рудника Покровского, известного тем, что покровских не могли побить ни воронцовские, ни дубравинские; то есть они били всех.

Но побит был Петров, и не Косматовым, который сразу капитулировал – да что, мол, да куда мы против молодых, да я с ним и за стол не сяду, – но Таней, которая только что из ТРАМа перешла во МХАТ, страшно робела и оттого наглела. Таня была в работе милейший человек, безо всякой звездности, и не столько экранная красавица, сколько девушка-товарищ; но стоило Тане выпить рюмку – и она становилась так же неузнаваема, как Толя в воздухе. Для начала у нее прелестно краснели уши. В этом было что-то невинное, беззащитное – не нос, а уши, и потом ей все становилось смешно (Толя – тот не пил вовсе, счастливая особенность организма – не получал от выпитого радости, только головокружение и рвоту). Потом накатывали на нее приступы взбалмошности: куда-то всей компанией ехать, ночью купаться в Москва-реке, слушать каких-то особенных соловьев на Воробьевых горах… В прежние времена такая девушка ехала бы к Яру, а потом в монастырь плакать и каяться – советский вариант был поскромней. Но Толю пленила не эта лихость, а то, что Таня вдруг стала его жалеть. Он не знал еще, что это особенность ее, как говорил Павлов, психической конституции, что при известной концентрации игристого в организме она начинает жалеть всех вообще, а себя ругать – я плохая да я плохая. Но на Толю сильно подействовало, что она после первого смехового припадка как сожмет вдруг его лицо ладонями: милый, милый! Как я вижу все, что у тебя делается, какой ты счастливый с виду, и как тебя оскорбили ужасно! Любому это скажи, и любой, кроме самого тупо-самолюбивого, отнесет это на свой счет. Таня стала гладить его по голове и вдруг заплакала. А Петров переживал самый грустный период расставания – недели через две, когда начинает доходить; и у него, к счастью, не было шанса даже случайно увидеться со Степановой – они работали теперь в совершенно разных подразделениях, не пересекались даже на банкетах, люди Вахмистрова держались отдельно и с бывшими экипажами старались не видеться, ибо торчали на самой передовой. Петров растаял абсолютно, и, когда Таня заснула, скинув туфли и прикрывшись кофточкой, он сидел рядом и охранял ее сон.

Ухаживал Петров красиво – что ж ему было не ухаживать, возможности появились – и, когда Таня жила на даче, с шиком и громом провел звено над поселком, перепугал соседей, а уж в театре стал заваливать такими букетами, что полтруппы немедленно ее возненавидело, а другая половина принялась подольщаться: так и так, не может ли ваш друг, ведь он вхож, намекнуть, что у меня третий год сыплется штукатурка, а домоуправ только отмахивается? Таню, правду сказать, то и другое только пугало. Она вообще не очень понимала, откуда вдруг такая слава, но тогда это бывало быстро – человека если начинало возносить и закручивать, совершенно как в фигуре пилотажа «спираль», он оглянуться не успевал, как уже несся в вихре и начинал делать глупости. Это нравилось, давало повод дружески поругать. А когда вскоре делал большую, настоящую глупость – неизбежную для того, кто слишком много и рано получил за небольшие, в общем, заслуги, – его низвергали, и тут начиналась любимая забава. Говорили, что для того только и поднимают; возносили, чтобы обрушить, и не всегда обе стороны сознавали это, но умные догадывались, а самые умные даже не противились (потому что после падения, если уцелел и не озлобился, ты становился окончательно своим, тут уж тебя никому в обиду не давали).

Вот такое вознесение и топталово получилось с Дорлиаком, на которого молился весь театр Вахтангова и который имел неосторожность сняться сначала в плохом фильме, а потом в другом фильме сделать ребенка Катрине Миляр, девушке с баррикад, символу свободы. Эта Катрина – с ярким, но удивительно злым лицом – сошла с баррикад, нажаловалась киноначальству, про Дорлиака напечатали статью, перестали допускать к съемкам, и как-то этот атлет сразу ослаб и умер на гастролях от брюшного тифа. Говорили, что он был добрый малый, все деньги раздаривал, дарил цветы билетершам, но говорить это стали после того, как он умер, а когда всплыла история с баррикадницей, только то и припоминали ему, как он мало успел да как высокомерно занесся. Пороховникова откуда-то знала, что и с ней непременно так и будет, но остановить этот восходящий поток не имела сил – и ей показалось, что, если сейчас впиться в Петрова, он ее как-то заземлит или защитит, и она приняла его ухаживания, а потом довольно быстро согласилась выйти замуж.

Это замужество решилось как-то очень сразу, симметрично получилось: она, восходящая звезда, еще вчера играла мальчишек-беспризорников, а сегодня уже Китти во мхатти, в кино поет и танцует в комедии «Четверо смелых». А с другой стороны он, тоже из младших, но таких, что старшим уже приходится тревожно на них оглядываться, не теснят ли. Само собой решилось, что их надо поженить: смирный и буйная, сильный и хрупкая, оба в меру земные и небесные – идеальный, открыточный союз, и все стали слаженно действовать в этом направлении: Боголюбов расписал роли, другой композитор – Дунаевский, всеобщий друг и неоднократный лауреат, – сочинил в их честь увертюру, которую играть прислали оркестр, благословлял образом Миша Зискин (Боголюбов так и сказал ему: будешь мальчик с образом), вместо образа был фотопортрет Щукина в роли главного летчика, впоследствии инструктора, и многие потом говорили, что этого кощунства было не надо, из-за него все и вышло. По крайней мере, в судьбе Зискина оно сыграло роковую роль: помер в эвакуации автором единственной песни «Три тракториста». Шафер был со стороны эскадрильи, Кандель, как без него, а подружка со стороны театра – Акулинина, ни много ни мало парторг труппы; приветствие с Кагановичем прислал лично Хозяин, намекнувший, что вот бы всех летчиков переженить, например, с балетом Большого театра, какие можно бы устраивать гастроли! – не зря передавали словцо злоязыкого комбрига Салазкина: ну, это уж крепостной театр. Но сыграли все весело, во МХАТе, с продолжением в «Праге», и только увертюра внесла во все это не то чтобы странный, но несколько диссонирующий момент. Как если бы раздернулось синее небо, оказавшееся облачностью, а за ним бушевала настоящая гроза.

Судите сами: две флейты, два гобоя, два кларнета, два фагота, четыре валторны, три трубы, три тромбона, туба; группа струнных; литавры, большой и малый барабан, тарелки. Самое начало – восемь тактов maestoso, после чего allegro и – в лучших обычаях романтической музыки – ре минор в начале и внезапный си-бемоль мажор в средней части, то, что мы в своем профессиональном общении, мастера-посвященные, называем шубертовой Шестой, ибо в первой части «Неоконченной» главная идет в си миноре, а побочная в соль мажоре, что и есть романтизм, герой и масса. Все это поначалу было еще в рамках: бороться, дерзать, найти и перепрятать – нормальное ритмичное восхождение, напоминающее не столько штурм полюса, сколько штурм другой вершины, неожиданно похожей на полюс: какое ледяное одиночество там всегда пронзало Боголюбова, какой внезапно открывшийся ужас. Вот тут, в как бы лирической средней части, начиналась мольба, словно из-под триумфальных фанфар принималась петь клезмерская скрипка: вот кто ты в конце концов, вот кто ты есть! На умоляющую эту тему накатывал железный марш, потому что если уж ты тут, в этом ужасном мире, то тебе надо по крайней мере дойти до его полюса, то есть испытать его и свой максимум. О моя жизнь, моя поруганная жизнь! Это я не тебе. «Это я не тебе» Боголюбов услышал просто физически, в репризе трубы – та-та-ти-та та-та-там, – и опять все полезло на стену моря, стали восходить на нее вздувшиеся, распухшие паруса. Вот что увидят эти двое, лезущие на свою вершину, вот зачем они туда лезут, только чтобы упасть; истребитель, истребитель гонит их туда! Ты думаешь, что ты Фауст, а ты Иов. И Боголюбов расплакался, никто, даже спьяну, отроду не видел его плачущим, – и Дунаевский подумал, что это от зависти, потому что сам завидовал многим, а себя считал так, опереточником; но когда он подошел обнять Боголюбова, то увидел на его лице настоящее умиление. Я не оттого плачу, что грустно, сказал Боголюбов, и не оттого, что ты Моцарт (они улыбнулись), а оттого, что хорошо. «Это какой же будет фильм?» – спросил Петров. «„Дети капитана Гранта“», – объяснил Дунаевский. «Не читал, – признался Петров сокрушенно, – мало я начитан, надо будет…»

Зажили они не очень хорошо, крепостные браки счастливыми не бывают, – свадьба эта была нужнее окружающим, в порядке символа, и символом она была очень хорошим, а жить вместе должны люди, которые вместе летают, а не те, кто встречается ночью на три часа, аккурат после спектакля и до вылета. И Таня словно почувствовала, каких прекрасных возможностей она лишилась, – она была жена летчика, атлета, ухаживали за ней теперь крайне осторожно, не столько из опасения, что атлет начистит таблет, словно из чувства, что посягаешь на государственное. Этот брак был освящен не просто увертюрой, поднимай выше, но таким благословением, что не разведешься; Тане же было только двадцать три года, в атмосфере мужского внимания она расцветала, а внимание это теперь сменилось почтительным ожиданием беременности. Нельзя же, чтобы союз двух Нумеров Первых – пусть даже во втором ряду – был бесплоден; Таня поначалу отговаривала Петрова, ей надо было играть, наиграться. Но при этом же начала попивать, потому что Петров был хотя и чрезвычайно милый, но совершенно чужой. Таня не рождена была для семейственных обязанностей, а приказывать домработнице не умела, предпочитала, чтобы ничего не было сделано. Волчак им пробил сначала номер в гостинице «Москва», потому что не в поселок же летчиков было привозить молодую жену, это было от театра два часа езды и три шлагбаума, а потом уместно пропал один пожилой маршал, дважды орденоносец, что-то с ним такое случилось, и они въехали в Лубянский проезд, 17. Мебель вся осталась. Квартира была большая, но неприятная. Времени они в ней проводили мало.

И тут в сентябре грянул гром – Степанова развелась!

Степанова была уже довольно известный штурман, да и отряд героев невелик, все всё знали, но Петрову никто не решался сказать – он как-то услыхал в обычных аэродромных сплетнях и кинулся разбираться. Что же оказалось? Они встретились в кафе аэроклуба, где она – теперь уже она! – раз в неделю тренировала молодых, и Петров там ее подкараулил и спросил: «Поля, что это?» Как всегда, они заговорили так, словно не расставались. Как всегда, им не надо было никаких предисловий. Как всегда, она сказала ему очень прямо: я могла терпеть, пока ты не был женат и был, значит, мой. А теперь я узнала, и так мне стало плохо, что я сказала мужу все. Ты не можешь себе представить, то есть я ожидала чего угодно, слез там, скандала, что хочешь, но он посмотрел с таким облегчением! Там давно другая жизнь, при его профессии легко. Все эти авралы… При нашей тоже, кивнул Петров, и оба засмеялись.

Вообразите же эту фарсовую, эту идиотическую ситуацию. Она не могла развестись, пока он не был женат, и развелась, как только он женился, – такое могут устроить себе только люди неба, люди нечеловеческой логики. И так они сидели вдвоем в этом кафе аэроклуба и пили компот. Он год ее не видел. На короткое время разговор перешел на профессиональные темы. Что, спросила она, действительно дает до пятисот? Пятьсот тридцать семь у меня был максимум по приборам, ответил он гордо. И тут же, без перехода, словно выдал уже главную военную тайну и теперь можно говорить что угодно, прибавил: а по ночам, ты знаешь, никакого удовольствия. «А по приборам?» – спросила она. По приборам все прекрасно, вздохнул он, но, знаешь, я думаю, от этого прибора зло одно. И опять засмеялись.

Он спросил про дочь, она оживилась и стала рассказывать о ней с той же гордостью, с какой он – об истребителе. Он заревновал, понял, что место дочери не займет никто и никогда, разве что будет у них когда-нибудь общий сын, но как это сделать? Петров сумел в двадцать девятом уговорить своего мастера цеха отпустить его в летное училище, победил недостатки своей летной манеры, поначалу слишком резкой, справился даже со склонностью к полноте – а все лыжные гонки, благо снегу завались. Но он не был хозяином своей судьбы, как про него писали, вот в чем штука; никто из героев, в том числе женщина-штурман Степанова, ничего не могли решить в собственной жизни. Они бегали лучше всех по рельсам, которые им проложили, и даже могли перескочить с одних рельсов на другие – например, с пути знатной ткачихи на путь славной летчицы. Но переменить свой маршрут они были не властны, и стало быть, судьба их была лететь параллельными курсами. Петров еще этого не понял. Он поехал один раз с Полей Степановой в гостиницу «Москва», где его знали и помнили. Он ужасно краснел, но они там сняли номер. И так им было хорошо в эти три часа, что он пошел пешком к себе на Лубянку в совершенно твердом намерении сказать Тане Пороховниковой: Таня, это была ошибка, и тебе так тоже будет лучше. Был прекрасный мартовский день, очень яркий, и Петрову казалось, что сама природа на его стороне, потому что в мартовской Москве ярких дней не бывает, а тут смотри ты. Он шел, с наслаждением курил, весь еще был полон чувством тайной силы, которое просыпалось в нем с Полей Степановой, больше ни с кем. Он так Поле и сказал на прощанье: поезжай сейчас к себе, Степка, – я все решу. Рыжая собака встретилась ему, посмотрела очень умно и отбежала, словно испугавшись, – идет человек, заряженный судьбой, – Петрову и это показалось добрым знаком. Он пришел к Тане и увидел, что она бледна, а глаза красные. И он открыл рот, чтобы ей сказать, но вместо этого спросил: в чем дело, ты плакала? Она молча кивнула. Чуткость входит в число летных добродетелей, она была даже у Волчака, просто самолеты он чувствовал лучше, чем людей. Петров был счастлив в этот день и сразу все понял. Ты что, спросил он, ты это? – и не в силах был договорить. Таня сказала: да.

На следующий день он подал заявку на перевод в Испанию.

3

Официально их там не было, в действительности было порядка двух тысяч человек. Отправкой и созданием легенды занималась десятка – разведуправление Наркомата обороны. Почему Петров знал? Потому что в НИИ это знали все, и знали даже, что Испания может стать той спичкой, от которой полыхнет. А что полыхнет, в этом не сомневались даже дети, в этом сознании, в полной готовности, росли они все, грозовой воздух особой свежестью наполнял легкие, ни на какой альпийский бриз они бы его не променяли. Бригады формировал Огольцов; сначала он начисто отклонил Петрова, как уже отклонил Волчака, не особенно, впрочем, настаивавшего: у Волчака были дома дела. Петров же настаивал, и тут подвернулся превосходный случай: судьбу новой войны решала уже даже не авиация, а изделие, которое называлось просто «флейта», их делал НИИ-3 под водительством Царева. Царева с двадцать третьего волновал исключительно космос, но он не возражал против побочного эффекта вроде уничтожения авиации и танков противника. Бровман знал об этих штуках очень мало, но о них говорили как о главном оружии, которого ни у кого еще не было. Видимо, это имел в виду Клим, когда, визируя беседу в мае тридцать шестого, сказал: конечно, готовиться надо и все такое, но вообще-то современная война будет нами выиграна в первую неделю; не следует расслабляться и увлекаться шапкозакидательством, но просто нужно знать – есть вещь, которая решит исход войны без затяжного кровопролития, а в обозримом будущем сделает войну в прежнем понимании ненужной. На осторожные расспросы Бровмана он только подвел палец к губам и глазами показал резко вверх-вниз, то есть что-то вроде вертикального взлета. Кое-что знал Квят, съездивший в Запорожье и темно намекавший на производство принципиально небывалого топлива. Но ни Бровман, ни Квят не знали, что в марте тридцать седьмого неожиданно для всех, на таких этажах, куда и не все вожди имели допуск, принято было решение проверить в Испании те самые вещи, которыми группа изучения реактивного движения, в просторечии ГИДРа, занималась открытым порядком до тридцать третьего, а потом в закрытом режиме, оказываясь под разными предлогами в цоколе Вавилонской башни. Эти самые вещи назывались для краткости РС-82, каждая с зарядом из двадцати восьми прессованных шашек. Изумительна была почти невесомая легкость этих вещей – одна «флейта» весила триста шестьдесят граммов, в полном же снаряжении шесть кило; она летала со скоростью до трехсот пятидесяти метров в секунду на расстояние до семи километров, и поскольку Петров несколько раз уже взлетал с пусковой установкой, Огольцов принял решение направить его в сопровождении пяти И-15; тем более Петров сам этого хочет.

Но подобные решения отменялись с той же внезапностью, с какой принимались: вмешался третий отдел и сказал – ты что! ты что! Если это попадет в руки к вероятному противнику, каковую возможность нельзя не учитывать в принципе, а особенно при всеобщем и поголовном испанском разгвоздяйстве, рассекречена будет наиболее серьезная разработка, над которой в общей сложности пять лет гробятся лучшие силы. И хотя Огольцову страстно хотелось увидеть «флейту» в действии, а решающий перелом в Испании давно назрел, – потому что итальянская бригада, например, невзирая на все усилия товарища Альфредо, он же Пальмиро, проголосовала за отъезд, иначе всех так и перебьют, – складывалось впечатление, что в победе испанцев над испанцами на отдельных этажах не очень уж и заинтересованы. В конце концов, сказал вернувшийся оттуда Ломов, еще неизвестно, кого там больше – анархистов или троцкистов; те и другие воевать не умеют, а нашими руками жар загребать – извините. О том, что воевать действительно не умеют и пополнение никуда не годится, говорили решительно все, включая Теруэля, он же Мигель, он же тс-с… Но хотя И-15 отправились туда без пусковых установок, Петров был уже включен в списки и поехал на войну.

Поле он сказал, конечно, что летит в командировку, и ждал, что она не поверит, подумает – решил соскочить. Меня три месяца не будет, сказал он, за эти три месяца она, ты понимаешь, дозреет, – имел в виду Таню, – я вернусь и тогда сразу… Толя, сказала Степанова, делай все, как тебе нужно. Я знаю, ты плохо не сделаешь. Если ты сейчас едешь, то это так и правильно. Ты помни, что я тебя буду ждать, – я и Жанна. Жанной звали дочь, и как-то она никогда прежде так ее не называла в разговоре: дочь и дочь. Жанна была уже большая, пять лет. Петров ужасно стыдился. Но в двадцать пять лет иногда кажется, что все как-то рассосется, решится, – и оно действительно решилось, но кто же мог предвидеть?

Он отправился туда под именем Теодора Маттео, моряка с торгового судна Gordo, что в переводе означает «толстяк», но звучит гордо. Петрова в его тоске развлекала вся эта игра. Тоска была тем сильней, что Таня его даже не проводила, – она не могла поехать в Севастополь, была занята в спектаклях, а он никак не мог ей сказать, что едет совсем не на испытания гидроплана и, может, не вернется.

Документы Петрову были сделаны превосходные, не подкопаешься. Из Севастополя они за две недели пришли в Картахену и вскоре отправились на аэродром под Мадридом. Для Петрова, как и для остальных десяти пилотов, это была первая заграница, они с наслаждением принюхивались ко всему и обменивались сигаретами с двумя австрийцами и тремя американцами. Земля тут была сухая и почему-то оранжевая, листва у деревьев серая, женщины маленькие и вспыльчивые. Разрешались выходы в город, боевая работа сводилась к тренировкам, собственно боями не пахло. Петрова берегли, заставляли обучать испанцев управлению истребителями, до боя не допускали, а всего грустней, что не было никакой возможности писать письма. Секретная миссия, ты что. Секретность эта раздражала Петрова, того гляди не успеешь попрощаться не то что с Полиной, а даже с матерью, да и Таню ему было теперь скорее жалко. Она ничего не понимала ни в себе, ни вокруг. Все это вместе, плюс растущее напряжение, плюс разговоры о том, что фашисты совсем обнаглели и летают над аэродромом как у себя дома, – что, подумал он, соответствует действительности, это они тут непонятно кто, – привело к тому, что Петров вляпался в свою первую победу, которая чуть не стоила ему жизни, могла обернуться отправкой на родину, но иногда Бог любит сумасшедших. Loca и стало его кличкой, которой он, не особенно таясь, гордился.

Когда Петров потом не столько рассказывал, сколько показывал тот бой на руках, Бровман все время думал, можно ли написать об этом фантастическом самоуправстве, но лично от Клима пришла резолюция, что война и есть самоуправство, что если бы они под Царицыном ждали согласования, то Царицын, возможно, и посейчас бы не был взят. Короче, над аэродромом нагло летал франкист-разведчик, и Петрову приспичило его проучить. Он смотрел в небо, курил и ждал и однажды, завидев этого разведчика, бросился в свой самолет и без всякого приказа взлетел. О дальнейшем информация расходилась – Игнатьев говорил, что самолетов было девять, Петров скромно подчеркивал, что семь, но, во всяком случае, их было больше пяти; когда Бровман запросил уточнений, ему напомнили ответ Суворова: «Мы пришли их бить, а не считать». Петров ввязался в бой с превосходящим противником и начал им, конечно, показывать все то, за что его раньше забивали по шляпку, а именно тот рискованный, наглый, неуместный пилотаж, который он выдавал на испытаниях. Что такое, Толя, говорил сам Вахмистров, ты в бою намерен все это крутить? Петров долдонил, что машину надо проверять в экстремальных позициях и все такое, и если б не эти экстремальные позиции, его бы прошили в первые две минуты, а так не могли прицелиться. Нет, это были не разведчики. Это были «хейнкели», надежные, но не слишком быстрые машины, и это был его шанс. Куда уж они там летели – перебазироваться, сопровождать ли войска, они Петрову, конечно, не докладывали. Каковы были их чувства при виде одинокого истребителя, рванувшего им навстречу, – тем более.

Когда он понял, что оказался один против… сколько их там было? – то в первый момент похолодел, и посетило его чувство, знакомое действительно храбрым людям: игрушки кончились. Это значит, что до этого всё были игрушки. Сейчас, понял Петров, его будут убивать. Он мог представить, что его будут учить, так сказать, проучивать, даже просто бить, – мало ли его били, те же дубравинские или воронцовские, но не до смерти же, для забавы! Поняв, насколько все всерьез, Петров тут же сообразил, что убивать будут тем самым и Полю, и Жанну, – как-то до него дошло, что отдельно от себя он их уже не воспринимал. Про ребенка, которого ждала Таня, он почему-то не подумал, а вот про этих девочек – сразу. И когда Бровман с легким профессиональным цинизмом спросил его, ну а про что ты подумал-то, нам надо же писать, что ты представил все самое дорогое, – Петров сильно щелкнул его по носу и сказал: тебя. Тебя, Лёва, я представил, как ты будешь меня расспрашивать, и понял, что для этого я родился; ну а потом уж, конечно, руки матери. Бровман написал: «И я подумал, что, если удеру, то это будет вечным позором, тем более что хвост у истребителя – самое уязвимое место».

Так вот, поняв, что его сейчас будут убивать вместе с будущей семьей, Петров дал три очереди, причем, вовсе уж необъяснимо, попал. Он чувствовал, что и по нему два раза попали, но главное было спасти голову, ноги и мотор. Петров сейчас не отличал себя от самолета, попали и попали, черт с ними, главное не задето. Дальше мысли прекратились, как всегда при серьезном пилотаже. Петров развернулся и пошел прямо на них, в упор, «хейнкели» прыснули в стороны, но ему прилетело. Машина и так была латаная, а тут ее хорошо тряхануло. Воздушный бой, как мы знаем, бывает двух видов – оборонительный и наступательный; этот был… бог его знает, пляска идиота перед волками, идиота, не имевшего целью никого обратить в бегство, а только спастись из собственной западни; но Петров успел отметить, что прыгал и крутился он как никогда. Сопоставимо с воздушной акробатикой под куполом. Время здорово растянулось. Он понимал, что рано или поздно – скорей рано – свои поднимутся и его отобьют, да черт знает, где свои? На аэродроме стояли две готовые машины, остальные пока выведут, пока взлетят – сто раз рухнешь; выбрасываться – так ведь велик был шанс, что прилетит не к своим, а одному без языка добираться… Тут он понял, что пробили серьезно, в брюхо, что еще одно такое попадание – и будет кряк, бряк; рули высоты плохо слушались, видно, задели. И Петров ощутил такую злобу и легкость, какая бывала только в самые лучшие минуты. Он перестал допускать собственную смерть. В конце концов, был случай, когда он в первом же парашютном прыжке приземлился на рельсы прямо перед поездом и сломал ногу, а все-таки сумел откатиться и тем спастись. И он попер прямо на «хейнкелей», выжимая из мотора силу всех своих шестисот тридцати пяти лошадей, – попер от имени и по поручению всех покровских, воронцовских и дубравинских, Поли и Жанны, и «хейнкели» брызнули от него, как капли от лужи, в которую наступил сапог; никто не мог противостоять такому тарану – и тут он увидел прямо перед собой стремительно приближающийся истребитель, которого не видел прежде, которого не учел. Истребитель не уклонялся от тарана и летел прямо навстречу Петрову, почему-то не стреляя; он надвигался стремительно, огромный, черный, неведомой ему модели, Петров представить не мог ничего подобного. Вероятно, это была американская машина. Петров видел ее совершенно ясно, хотя не мог разобрать, кто за штурвалом, запомнились только красные полосы на крыльях, вероятно, личная боевая раскраска аса, были такие пижоны. Они сходились лоб в лоб, в лучших традициях поручика Казакова, и веселая злоба Петрова сменилась изумлением. Он не представлял, не допускал, что у франкистов есть такое чудовище. Чем ближе Петров к нему подлетал, тем яснее понимал, что размер этой машины превосходил всякое человеческое разумение – больше пятнадцати, нет, двадцати метров в размахе, с винтом невероятной, непропорциональной величины. Петров понял, что этот мотор сейчас его изрубит, измелет в фарш, и диким последним усилием рванул вверх, но что толку было прыгать вверх от такой махины? Гигант надвинулся на него и поглотил, а когда галлюцинация отступила, Петров увидел догоняющих его своих и подбитый им, уходящий с черным дымным хвостом «хейнкель». Петров глупо повертел головой – никакого сверхмощного монстра не было, сам он уходил вверх, а внизу три республиканских истребителя окончательно рассеивали франкистов, одного тяжело повредили, другие улепетывали. Петров понял, что на этот раз у него серьезно сдали нервы и, следовательно, надо будет провериться. Это было хуже, чем увидеть «Летучего голландца». Это было не просто так.

Когда он сел и вылез из самолета, пробитого в пятидесяти эдак местах, сознание его стало проясняться. Он сделал, конечно, вещь непростительную. Один за другим садились его спасители, бежали к нему, испанский механик Адольфо показывал большой палец, Грошев выкрикивал ругательства. Ладно, ладно, сказал Петров. Ругаться потом. Спасибо, братцы. Да уж спасибом не отделаешься, орал Грошев. Второй пилот с оливковым лицом, медленно наливавшимся кровью, – храбрый краснеет до опасности, трус после – одобрительно хлопнул его по плечу. «Какой черт тебя туда понес?» – спросил подошедший Добрынин. «Не знаю, – пожал плечами Петров. – Я думал, там один только».

То, что произошло дальше, не поддается никакому объяснению.

– Работать нельзя, – сказал механик, показав на самолет Петрова. То есть реставрации самолет не подлежал.

– Да, не починишь, – рассеянно сказал Петров. – Покурить бы, братцы.

Подошедший техник-испанец услужливо подал ему зажигалку. Техник пояснял впоследствии, что никак не предполагал ее немедленного использования, не будет ни один летчик прикуривать возле пробитого бака, отступит хоть на двадцать метров, но вот воистину поторопился услужить. Петров никуда не отошел и прикурил, и в следующую секунду резко отпрыгнул в сторону. Его самолет сгорел у всех на глазах, выгорел насквозь, так что нечего было и предъявить в доказательство героического боя. Вероятно, его забрал с собой гигантский истребитель, который таким своеобычным образом предупреждал Петрова о катастрофе.

Повторяю: самолет, уцелевший в бою с девятью, хорошо, пусть семью франкистами, пробитый пятьдесят раз и благополучно приземлившийся, сгорел от испанской зажигалки, потому что опытнейший советский ас закурил, не отходя от бака. Или, чем черт не шутит, уронил зажженную папиросу, поджег струйку из подбитого бака, огонь подобрался к самолету и – ж-ж-ж-ж-жах! Это могло быть, эта версия обсуждалась. Огольцову, когда он прилетел разбираться, так и сказали.

– Хер с ним, с самолетом, – сказал Огольцов Петрову. – Я вам объявляю, я вас это… – Он не понимал, что можно сделать с человеком, которого должны были убить только что, и плюс у него сгорел самолет. – Ты что же делаешь? Это война, малый, ты понимаешь, нет?

– Приму любое взыскание, – смиренно отвечал Петров. Он допускал, что остался жив, но осознавал это не вполне.

– Но куда ты попер без приказа?

– Приму любое взыскание, – повторил Петров.

– Примет он… Кто тебя спросит. Ты можешь мне объяснить, что произошло?

– В Москву только не отправляйте, – попросил Петров. – Стыдно.

– Почему стыдно? – как бы сам себя спросил Огольцов. – Чего ж стыдно. В первом бою двоих повредил, сам выжил. Удача исключительная. То ли поощрить тебя, то ли разжаловать к свиньям собачьим. Вообще, конечно, великолепно. Я буду с тобой в Москве разбираться, ты будешь иметь бледный вид, и я с тебя вычту. Пока летай.

Петров даже не особенно обрадовался. Чувства его были несколько приглушены. С этого дня его перестали мариновать и сделали командиром звена.

4

Оказалось, что он прямо-таки рожден для войны. Возможно, причина крылась в состоянии некоторой безнадежности, которое он ощущал при мысли о доме, а вероятней все-таки, что война его заводила. Есть люди, которых трудно вывести из себя, но в какой-то момент они начинают давать сдачи и увлекаются. В случае Петрова этот момент наступил в июле, когда Сиснерос, командир республиканских летных сил, приехал на русский аэродром – его называли именно русским, хотя компот там варился тот еще: сербы, американцы, французы. Сиснерос был желт от бессонницы, зол и подавлен. Он рассказал, что ночные бомбардировки франкистов плохо действуют на население и переутомили солдат, потому что налеты происходят теперь каждые полчаса. Надо что-то сделать, чтобы они так не летали. Петров после короткого молчания сказал, что готов к ночному бою.

Собственно, испанец этого и ждал, но предложить не мог: опыт ночных боев со времен империалистической войны был крайне мал и не пополнялся. «Как ты его найдешь в темноте?» – спрашивали Петрова разумные люди. А по разрывам, сказал Петров. Ты не представляешь, что такое испанская ночь, продолжали убеждать разумные люди, и поначалу они оказались правы: после первого же вылета, когда Петров никого не нашел, он вдобавок на плохоосвещенном аэродроме зарулил при посадке в воронку, сам чуть не поломался и поломал стойку. Это его взбесило, он разнес всех техников, на полосу теперь сгоняли машины и светили фарами. Кушкин придумал способ: франкисты при бомбежке прижимаются к земле, чтобы видеть цель; ты иди повыше, я – пониже, где-нибудь да поймаем. Сначала повезло Кушкину, он увидел цель по лунному отблеску – при полной луне вообще проще, – но это оказался юнкерс, Кушкин дал по нему три очереди, и все три точно, – ноль внимания, фунт презрения. Что-то было ужасное и невозмутимое в том, как эта тварь, иронически покачав крыльями, ушла восвояси.

На земле стали смотреть, где у юнкерса уязвимости: гляди, показал Петров, в крыле у него бензобак. Может, здесь? Еще три ночи выходили впустую, на четвертую Кушкин стал мочить юнкерс в правое крыло, увлекся, потерял скорость и почувствовал, что валится в штопор; пока выходил из штопора, потерял юнкерса. Неделю не вылетали, потом ночная бомбежка случилась уже буквально в пяти километрах от аэродрома; ну, сказал Петров, это хамство. В ту же ночь Кушкин снизу подбил своего первого, с удовольствием посмотрел, как тот горит и разваливается на лету, пилот выпрыгнул, и его, как с не меньшим удовольствием говорил Еремин, споймали. Петрова это завело, и на следующую ночь он обнаружил «фиата», пошел за ним, благополучно подбил, но далеко оторвался от своих и влетел на территорию, о которой толком ничего не знал. Горючки у него было в обрез, он понял, что вернуться не сможет, и решил садиться.

Внизу была предрассветная тьма, он снизился до трехсот и впереди разглядел даже и не площадку, а так, ровное место с гулькин хер, – как бы бухта, с трех сторон окруженная горами. Что интересно, симметрично справа была такая же, и даже чуть больше. Петров вспомнил, как Канделаки полетел к избирателям и посадил бомбер в Адыгее на площадке тридцать на пятьдесят, чуть не упершись в гору винтом, – еле развернулся потом и оторвался на самом краю пятачка. Но то был Кандель, на своей земле и днем. Надо было решать – направо, налево? Справа будто бы казалось шире, а слева длинней, Петров прислушался к интуиции, она сказала почему-то налево, хотя обычно он в таких ситуациях строго выбирал направо. Но тут ясно слышалось: давай туда. Можно было бы еще приглядеться, однако оставалось у него десять литров, и он зашел-таки на вираж и чиркнул колесами по камню; что-что, а садиться почти вертикально Петров умел. У него был пистолет, от которого в таких обстоятельствах не ожидалось никакого толку, – продать жизнь подороже, не более. Но поползли из кустов, стали отделяться от камня какие-то чуть видные малорослые люди, – светало, он вглядывался и ни черта не понимал. «Рус, – закричали ему, – рус авьядор!» – Петров понял, что попал к правильным людям, и помахал.

Они объяснили ему позицию. Там, куда он чуть было не сел, как раз были франкисты, и Петров прилетел бы к ним в объятия, и тут уж хваленое везение никак бы ему не помогло. Внутренний голос подсказывает отважному ковбою: теперь ты как знаешь, а я уматываю. Но на этот раз голос все говорил правильно, и Петров стал объяснять, что ему нужна горючка, – горючка, нафта, энтьендо? В ответ замотали головами, да и правда, откуда у них бензин. Но что у вас есть? Достать можете? Петров осмотрелся в разгорающемся свете дня: этими козьими тропами никакой грузовик не проедет. Ему бы хоть литров пятнадцать, но кто притащит? Допустим даже, что они пошлют пацана на базу, – сюда, положим, никто больше не сядет, чертовы горы, но сбросят как-нибудь; однако пока добежит пацан, пока прилетит Еремин или кто там, да пока сбросит, да пока промахнется… Петров уже знал несколько испанских слов, стал объяснять: диес и еще диес литрос… газолина! Си, си, закивал испанец. Одна канистра у них была, ее принесли, но что толку в одной канистре? Какого качества бензин? Нумеро октано? Си, буэно, объяснял ему республиканец, типичный козопас, смуглый, с жесткой шкиперской бородой. Мало, этого мало, повторял Петров, как это… поко! Тогда бойца осенило. «Алкохоль!» – предложил он. Но алкохоль, попытался объяснить Петров, не до выпивки! – но испанец уже кого-то послал, и две канистры чистейшего местного спирта отнесли к самолету. Откуда у них спирт? – да уж понятно, что в горах спирт бойцу нужнее бензина, а откуда? – так они на своей земле. Петров прикидывал: он никогда еще не летал на спирту, такого не водилось в авиации, но бензина ему хватило бы километров на двадцать, несерьезно; разве долить? Получим спирто-бензиновую смесь, что же я о ней знаю? «Еще, еще надо», – раздраженно крикнул он, и республиканец на хорошем русском ответил: «Ну что ты сердишься, еще так еще».

– Мать моя вся в саже, – выдохнул Петров, – что же я перед тобой выделывался тут?

– Не знаю, – пожал плечами боец, – я думал, ты знаешь.

– Что я знаю?

– Что тут свои.

– Ну так не везде же свои! Я понимаю – в авиации…

– Везде, – со значением сказал боец. – Тебя как зовут?

– Толя, – радостно признался Петров.

– Болван. Здесь как зовут?

– Теодор.

– Тореадор, – передразнил смуглый. – А я Эрнесто.

– А дома как?

– А дома неважно. Мы там вряд ли увидимся.

Петров тотчас успокоился: он был среди своих. Он не сомневался теперь, что и остальные все были русские, притворявшиеся испанцами чисто для конспирации.

– Ты выпей, – предложил странный Эрнесто. – Пока заливать будут… они тут, понимаешь, все делают медленно. Те еще вояки.

Петров выпил, запил водой, услужливо предложенной девушкой из отряда, – медсестра или мало ли, кто знает ихние боевые обычаи, – и засмеялся.

– Слушай, – сказал он, – а там… ну, с той стороны… там тоже мы?

– А чего ты думаешь, очень свободно, – серьезно сказал Эрнесто. – Недовоевали, ну и вот. Там у них целый отряд из марковцев. Только они не здесь воюют. А вполне может быть, что и здесь кое-кто… Слышал я, там у них Яремчук второй. Славный был офицер, может, и стыкнемся еще.

– А ты что же, – сообразил Петров, – еще в Гражданскую?

– Ну а как же, – гордо пояснил боец. – Я еще в Ракитном дрался, слыхал? За тот бой именное оружие имею. Тоже со мной тут. – И хлопнул по кобуре, однако оружия не показал, не желая, видимо, светить фамилию.

– Забавно, если встретитесь… ну, с этим-то…

– Обязательно встретимся. Есть за ним должок кое-какой. Тут ведь как, товарищ Теодор. Гражданская война – это же мы первые спецы. Эти, испанцы-то, воюют отвратительно. И не хотят они воевать, понимаешь? Пополнение никакое. Анисовую пить – это пожалуйста, а бегать, стрелять… И потом, они все норовят брататься. Один мне давеча говорит: ну что Франко, и при Франко люди будут хлеб сеять… Без понятия. Ни принципов, ничего. Если б не мы, давно бы уже все замирились.

– Но фашисты же! – не понял Петров.

– А им хоть фашисты, хоть кто. При любых живут. А где гражданская война – там обязательно мы, без нас бы давно весь мир загнил и все затухло. Только мы никогда не довоюем. Я сидел дома, розочки, вишь, растил. А сюда приехал – и опять жизнью запахло.

– Я тоже, знаешь, дома не смог, – честно сказал Петров.

– Ну а как же, – с пониманием кивнул Эрнесто. – Жизнь – это разве же переносимо? Я уже которую жизнь живу… Кончится тут – домой поеду, у нас там тоже, почитай, будет гражданская война.

– Да ладно, – не поверил Петров.

– Обязательно, – твердо сказал Эрнесто. – Но сначала я, конечно, Яремчука второго найду. Теперь уж не уйдеть. – Он словно нарочно смягчил это «не уйдеть», чтобы оно стало похоже на шутку, но оно не стало. – Лети давай, спиритус отличный, с бензинчиком в самый раз.

Принесли три канистры, стратегический запас, и Петров махал – быстрее, быстрее! Потому что напротив увидел пулемет, и этот пулемет вполне мог добить до него, а проклятый рассвет уже разгорался. Эрнесто опять поднес ему алюминиевую кружку, Петров глотнул, запил, затряс головой – республиканцы двигались лениво, казалось ему. Кто-то закурил у бака – Петров затопал ногами и вырвал самокрутку. Солдатики переглянулись уважительно. Он прикинул, как будет взлетать: самый длинный путь получался по диагонали, но упирался прямо в обрыв, довольно-таки отвесный; оно и к лучшему. Черт меня дернул лихачить в этих ночных полетах! Невозможно было представить, что где-то есть Москва, мирные испытания, Поля… Отставить. У него был такой прием с детства – представлять, что это не с ним. Хорошо, сказал себе он, если действительно очень сильно разогреть мотор, если со старта выжать сотню, если задрать нос… Потом – эта отвесность может сыграть на нас; положим даже, что мы на долю секунды провалимся, – есть, есть шанс. Прикинул: у него было сто двадцать метров максимум. Ни метра больше. Если он сел… но для взлета нужно никак, никак не меньше ста, так не было еще, чтобы меньше. Хотя стоп! Он слышал – кто же ему рассказывал? – да кто-то же из газетчиков, точно рассказывал, что американец, негр, взлетел с тридцати. Но негра не собирались расстреливать из пулемета; если бы собирались, он бы пердячим паром, может, взлетел с двадцати. Петров вспомнил Ассена Джорданова, который всегда его выручал; Ассен Джорданов утверждал, что в обозримом будущем появятся самолеты, которым на разбег нужно меньше их собственной длины. Петров представил, как часто делал, Джорданова, который сидел с ним рядом на штурманском месте и одобрительно, спокойно кивал. И как только третья канистра опустела, Петров сел в кабину и заорал: «От винта!» Ему казалось, что это должны понимать все солдаты мира и даже все гражданские; и было нечто в его интонации, от чего они так и прыгнули в стороны.

Спирт был плохой, это он понял еще на вкус, сладковатый, из какой-нибудь местной дряни. Но винт закрутился, только дрожь была не очень хорошая, несколько избыточная. Мать честная, это какой же будет выхлоп! Легче почему-то было ругаться, и Петров стал на все лады крыть партизан, которые тут стреляют и пьют, пьют и стреляют, и никакого толка; опробовав мотор на малых оборотах, он дал полный газ к обрыву. Нельзя было представлять, как он туда грохнется, надо было представлять, как он оттуда оттолкнется; ему нужно было десять минут в воздухе, только десять минут – и он у своих. Он представил себя на месте Канделя в Адыгее, но понял, что ненавидит и Адыгею. Все, кто с открытым ртом глядит на взлет, только и ждут, чтобы летчик разбился. Ну нет, подумал Петров. Он взлетал на запад, солнце било в глаза пулеметчику, очень хорошо, удача за нас. Что-то загудело у него в ушах, какая-то музычка. Петров не помнил, откуда музычка, но вдруг с ужасной ясностью представил театр, мосфильмовский оркестр, увертюру – там, там, парам-пам! – и стремительно, в такт ей, повел свой курносый самолет к обрыву. Все слушается, все как надо: пам, пам, парам-пам! Ну, мелькнуло у него, если сейчас оторвусь, то и от всего оторвусь, и буду с Полей до конца, до упора, до самой смерти буду с Полей! И когда в нем ровно запело «та-та-та-ТИ-там», он почувствовал пустоту под колесами; как и предполагал, на долю секунды провалился ниже – но выправился и, задрав нос, пошел на высоту.

Этого не могло быть, но это было. Всем теперь приказать летать на этом спирту. Там! Там! Тарамтам! Ничего не поделаешь, подумал Петров, теперь придется до смерти быть с Полей. Он развернулся, солнце ударило в лицо, он скорее почувствовал, чем увидел, что пулемет проснулся и колотит внизу, но это уж было пустое сотрясание воздуха. Петров глянул вниз: площадка была уже метрах в двухстах, и непостижимо было, что он сел на этом горном пятаке среди местных алкоголиков. Если дотяну, сказал себе Петров, я пришлю им цистерну спирта, тонну спирта. Оранжевая земля лежала под ним, мерзкая оранжевая земля, которая так ждала, чтобы он в нее впечатался, но в этот раз не дождалась.

Было шесть утра, когда он плюхнулся на аэродром. Огольцов был здесь, и Петров понял, что сейчас его будут разносить за все бывшее и небывшее.

– Сука, – коротко крикнул Огольцов, – ты знаешь, кого подбил? Их всех уже взяли, один погиб, а четверо в норме. Уже рассказывают. Они хотят тебя видеть, ты понял?!

Расцеловал Петрова и отшатнулся.

– Ты пьян, что ли?

– От самолета, – пояснил Петров. – Самолет да, пьян.

5

«Дорогой Толя, – писала Поля, – я знаю, что ты жив, и не потому, что так сказали, а потому, что просто знаю. Докладываю тебе, что завершила подготовку к беспосадочному перелету на Комсомольск. Докладываю тебе, что у нас весна, довольно дружная, небо синее, Жанна выучила стих, жизнь моя, как невыносимо». Петров читал это письмо так: почитает три строчки, побегает по комнате, выделенной ему в старых, еще королевских казармах времен Альфонсо несчастливого Тринадцатого, потом опять почитает. Вручил ему эту страничку, исписанную с обеих сторон аккуратным штурманским почерком, журналист из «Красной звезды». Передал Вахмистров вместе с фляжкой коньяка и коробкой шоколада. Дойдя до слов «Стала я сухая и желтая, глаза бы мои на меня не глядели, стыдно показаться трудящимся перед стартом», Петров по своему обыкновению запрыгал на месте, не от радости, а от силы чувств, чтобы хоть куда-нибудь деть эту силу. Если бы ему этого штурмана сейчас, он расколотил бы всю авиацию, свою и чужую, чисто для удовольствия. Вахмистров, значит, теперь тоже знал. Да наверняка уже все там догадывались.

Он хотел написать ответ, но журналист уже уехал в войска, куда-то под Эскориал, да и надежен ли он, и кто еще будет там это читать? У Петрова не было уверенности, что вся их переписка попадает только к адресатам. Он и Тане писал сдержанно, а от нее вообще было за это время всего одно письмо с вырезкой из ленинградской газеты о том, как хороша она в роли Нины в «Маскараде». Ну чего, у них свой маскарад, у нас свой. Попутно Таня сообщала, что беременность ее не портит, но она теряет в пластике. Теряет в пластике, подумал Петров. Да, примерно как бомбер по сравнению с нами, но ничего – отбомбится и приобретет в пластике. Ребенка этого он не хотел, но понимал, что ребенок не виноват. Хорошо бы мальчик, тогда мы воспитаем летчика, научим его либо никогда не влюбляться, либо жениться только по любви, лучше бы на летчице. Хорошо бы женить его на Жанне, пять лет – не разница.

Поле он хотел написать, чтобы она посмеялась, про мальчика Карлоса. В первые дни этот мальчик к ним прибился, они еще не выехали на аэродром, куковали в Мурсии, машины должны были прибыть через неделю. Через переводчика расспросили пацана, что у него за семья: отец воюет, у матери, кроме него, еще двое ртов, совсем клопы. Попросили его сбегать купить зажигалки, он пропал на час – думали, сбежал с деньгами; нет, принес со словами, что купил самые лучшие. Тогда Минеев сказал: «Бойцы, пойдем ему купим хоть рубашечку пристойную, а то дыра на дыре». У Минеева своих двое, уже в школу ходят, погодки. Пошли в магазин, присмотрели пацану рубашку, курточку, беретик, он все это прижал к груди и смотрел вот такими глазами: что я скажу дома, откуда все это? Скажи, что тебе подарили авиадоро руссо. Карлос этот убежал, а через полчаса в казармы явилась, сверкая глазами, его мать, совершенно некрасивая, но очень сердитая испанка: зачем вы дарите сыну, у нас все есть, у нас не принято! И протягивала покупки, завернутые в газету. Но Петров сказал: «Синьора (переводи, переводи ей!), у русских летчиков есть такой обычай – перед началом боевых вылетов купить что-нибудь ребенку, непременно мальчику, это наше приношение местному воздуху, чтобы лучше держал». Все горячо подхватили: да, русский летчик, приехав в новый город, немедленно покупает ребенку рубашку там, штаны, чтобы небо держало. Испанка хмурилась, но вещи взяла. Когда вернусь, писал Петров Поле мысленно, мы пойдем поймаем ребенка, что-нибудь купим, чтобы уже не разлучаться больше, поклянемся на этих штанах, что будем вместе. И когда ты меня бросишь ради скучного гражданского человека, на ребенке прямо при всех треснут штаны.

Он ничего не написал ей, конечно, но был уверен, что она все поняла.

Петров увлекся было войной, ему понравилось, на его счету было уже девятнадцать самолетов, уже один пленный летчик давал интервью «Правде» про то, как во время ночной бомбежки его внезапно снизу подстрелил республиканский пилот, никогда такого не было, он просто свидетельствует свое уважение этому асу. «Правда» не писала про то, что летчик этот, немец, действительно выразил желание побеседовать с Петровым. И уж конечно, там не было подробностей беседы: немец, как выяснилось, очень прилично говорил по-русски. Ему было под сорок. «Я учился в Липецке, да. Прекрасный город. Снимал квартиру с семьей на улице Розы Люксембург, да. Красивая улица, спуск прямо к реке». Решительно все в этой стране говорили по-русски, обучались в России или участвовали в Гражданской войне, и Петров не удивился бы, если б председатель республиканского правительства Негрин, вручая ему золотые часы после пятого сбитого франкиста, заговорил с ним по-русски, с волжским оканьем; но тот всего лишь признался, что в науке считает себя более учеником Павлова, нежели Фрейда. Негрин был ученый по всем этим делам, нервные клетки и все такое. «Но у меня русская жена», – добавил он, словно оправдываясь, и сказал по-русски: «Тюфяк»; «Тюфяк – это я».

– Вы классный летчик, – сказал немец, пожимая руку Петрову; Петров только потом сообразил, что подавать руку фашисту не надо бы, но ведь наш, липецкий! – Мы сейчас воюем, но это короткая война. Нам предстоит еще сражаться рядом против Англии, против Америки, русские нам видятся как союзники. Вы скоро увидите. Летчик вообще воюет с одной только вещью, он воюет с тягостью, с тяготением. Когда нам прикажут, мы можем стрелять друг в друга, но grundsätzlich, im Prinzip все летчики братья, элита войны, и мы летаем почти уже в раю. Мы прилетаем потом прямо в Вальхаллу. Вы меня запомните, я Вальтер Шельхорн. Меня выдадут назад, я буду еще летать много. Вы отличный летчик, и мы вместе будем летать довольно скоро, а на испанцев не обращайте внимания: это нация пьяниц, ленивая нация, воевать они не умели никогда. (Петров поразился тому, что почти то же самое слышал от товарища Эрнесто; он хотел было спросить, не знает ли немец Яремчука второго, а то, как выдадут, пусть передаст привет.)

Немец показался неприятно высокомерным, непонятно было, кто у кого в плену. Он как будто знал что-то, чего не могли понять испанцы, но мог бы понять Петров; он ему словно подмигивал, а Петров не хотел с ним перемигиваться и тем более запоминать его фамилию. Было ощущение, что он обещал замолвить слово о Петрове перед каким-то общим начальством, о котором Петров вдобавок не знал. И немца в самом деле выдали, когда дождались повода: Жека Грошев неудачно спарашютировал на территории франкистов, сломал ногу, его в бессознательном состоянии фотографировали с белым платком, якобы сдавался, потом лечили, потом держали в тюрьме, имитировали расстрел и в конце концов выменяли, после чего выслали домой; немцев, конечно, держали тут комфортней, а зря.

Вообще, кажется, до испанцев никому не было дела, и сами они будто бы собирались уже замириться, а нужны были всем, только чтобы потренироваться перед чем-то главным, контуры чего Петрову рисовались смутно. Но отрабатывать так отрабатывать: Петрову представился шанс опробовать нечто небывалое. Сбили «фиат», летчик уцелел и со странной словоохотливостью рассказал о таинственном аэродроме. «Гаррапинильос!» – сказал он шепотом и со значением. «Гаррапинильос?» – переспросил Кушкин. Что такое, мы его знаем, в прошлом году его бомбили. О, сказал итальянец, так вы ничего не знаете. Мое дело сторона, мне вообще не очень интересны все эти испанские дела. Но там немецкая база, на которой будет новый самолет, по сравнению с ним все нынешние – пфф. Туда немцы дали никак не меньше сотни машин. Война окончена.

Это мы будем смотреть, сказал Петров и связался с Птухиным. Птухин командовал всей советской авиацией в Испании, но парень был свой и охотно вылетал в бой, имел к этому делу аппетит особого рода. Он был с виду совершенный добряк, флегматичный, белобрысый, но в бою с ним что-то такое делалось; он все мечтал посмотреть корриду и вообще оказался кровожаден. С ним лучше было не заедаться. Петров доложил, Птухин немедленно прибыл и поговорил с итальянцем, причем сначала всячески его к себе располагал и угощал шоколадом, а потом подобрался и заговорил так, что итальянец совершенно деморализовался и стал перепуганно лопотать. Тактика допроса, предупредил Птухин: расслабляем, потом берем железной рукой за яйца, – и улыбнулся плоским ртом. Херовые дела, сказал он Петрову, надо бомбить, а бомбить нечем и мало толку: сделаем им пять воронок, прицельно не разобьем, и вдобавок бомберов раз-два и обчелся. Они всегда напарываются на зенитный огонь под Сарагосой, потерь мы больше позволить не можем. В этот момент Петрова осенило. Он почувствовал в хребте дрожь счастья. Вася, сказал он Птухину, товарищ командир, это же подарунок! Мы сделаем их без бомберов, зажигательными пулями. Надо будет прикрыть сверху, а мы пойдем бреющим. Они не ждут, зуб даю. На этой высоте мы нагрянем как прямо ниоткуда. Прикинули – выходило и так и сяк, вполне вероятно, только лететь надо было не выше ста, потом горкой уйти на двести – и оттуда палить. Объективно говоря, задача не для ястреба, как называли они свои И-15, которых испанцы прозвали курносыми; но с другой стороны, почему нет? Зенитные пулеметы там, по всей видимости, есть, но при наших скоростях, плюс фактор внезапности… Фактор внезапности, повторил Петров. Это звучало утешительно. А бомберов мы пустим под Сарагосу, там есть малый аэродром, будем считать, что отвлекающий маневр.

Нормально, сказал Петров, а когда? Времени нет, давай вечером, неожиданно предложил Птухин. Петров не был готов к такому темпу, но, с другой стороны, – что неясного? Он быстро все рассказал своим, сориентировал – Гаррапинильос был в трехстах километрах от базы, сразу за изгибом Эбро. Только расселись по машинам, хлынул ливень; отложили до пяти утра. В пять тучи разогнало, серпик месяца смотрел направо – Петров не помнил, хорошая ли это примета, но то ли от недосыпа, то ли от переноса операции, получившей идиотское кодовое имя «Ход конем», на душе у него было нехорошо. Он понимал, что так всегда бывает перед вылетом, а на вылете все пропадает, но не пропало – пригасло только на время разгрома. Точно звал его кто-то, и очень жалким голосом.

Они отстрелялись превосходно. Немцы обнаглели до того, что машины стояли без всякой маскировки. Так могут вести себя победители, которые вообще уже ничего не ждут, никакого сопротивления, они прилетели сюда, сверхчеловеки, показать класс испанцам, умеющим только пить и приплясывать, мы как бы не в счет. Очень хорошо. Два зенитных пулемета ударили, Еремин заткнул один, второй не причинил им вреда; Петров с первого залпа зажег «фиат», потом отстрелялся по мессеру – «фиаты» стояли по периметру, мессеры в центре. Загорелось так, что любо-дорого смотреть. Тут же стояли пять снаряженных бомберов – Петров и по ним ударил, сдетонировало, он почувствовал волну, сделал еще заход, еще – получилось увлекательно; было свое удовольствие в том, чтобы расстреливать неподвижные цели. В воздушном бою Петров был уязвимее, а тут по земле пластались замечательные, судя по всему, машины, которые он на своем латаном курносом ястребе зажигал только так, и никто ничего не мог сделать. Он даже начал понимать Птухина, любившего охоту. Надо было, однако, спешить, но Петров не мог отказать себе в удовольствии прогрохотать еще и еще раз, всего семь. Креозотный, как в полдень над шпалами, запах большого пожара прекрасно чувствовался в воздухе, Петров триумфально увел своих и полетел, как и было договорено, разными маршрутами – уцелевшие кинутся преследовать, так чтоб глаза разбежались. Он вернулся, но как только затихла злоба и ушел азарт, навалилась та же утренняя тоска. Причин ее он не понимал. Дело было не в атаке – атака прошла на большой палец, и никакой солидарности с летчиками, о которой говорил немец, Петров не испытывал. А вот дома что-то было не так; он даже подумал – не с Татьяной ли что? Но Татьяне еще не пора было рожать, оставалось два месяца.

Огольцов, между прочим, был недоволен. Миронов, секретарь парторганизации, который шел наверху в охранении, слишком захлебывался, рассказывая про семь петровских заходов; это многовато, заметил Огольцов, он рисковал не только собой, но и людьми. Увлекаешься в бою, товарищ комбриг, виновато пояснил Миронов. Это все не очень хорошо, сказал Огольцов, это сказываются перегрузки, пора отдохнуть товарищу Петрову. Напротив, Птухин его обнял и сказал, что пошлет представление на Героя. Пять дней спустя он прилетел в расположение, привез наши газеты, где уже сообщали о триумфальном налете республиканских истребителей (по дипломатическим соображениям на этот раз умалчивалось, что налетали именно советские, вероятно, немец Шельхорн с подло запомнившейся фамилией действительно что-то знал или чувствовал). С особенным смаком корреспондент добавлял, что за негодную охрану аэропорта и неготовность к республиканской атаке двадцать человек из аэродромного обслуживания были расстреляны перед строем. Их-то за что, подумал Петров, хуже наших, обязательно надо наградить виновных и расстрелять невиноватых… Попутно сообщалось, что экипаж Васильевой, Грибовой и штурмана Степановой вылетел в Комсомольск-на-Амуре и совершил аварийную посадку, причем Васильева и Грибова живы и в порядке, а Степанова выбросилась с парашютом над тайгой, идут поиски.

– Товарищ генерал, – внезапно севшим голосом сказал Петров. – Вася. Я никогда ничего не просил, слышь…

Птухин был человек сообразительный и догадался, что речь не об Испании.

– Рожает? – спросил он с пониманием.

– Нет, не то, – сказал Петров. – Вася, я ее найду. Отпусти меня.

И тут неожиданным образом пригодилось то, что Петрову пора, пора было отдохнуть. Он уже не совсем владел собой, а что вы хотите, полгода фактически на фронте. Война затягивалась, и видно было, что, даже заменив все республиканское командование, мы не заменим шатких и пылких испанских бойцов, которые давно настроились на перемирие. Гражданская война, когда свои стреляют в своих, – удовольствие не для всякой нации, а только для политически зрелой. Но лететь на своем самолете наш товарищ Теодор, естественно, не может: Франция нас не поймет. Придется опять доставить его пароходом. Тут уж Птухин взъярился и сказал, что товарищ Теодор заслужил у испанской республики право вылететь на гражданском самолете и попасть в Москву так срочно, как это ему нужно. Он нажал на свои педали, подключился известинский корпункт, и только тут Петрову представился шанс понять, какая большая и тайная механика стояла за этой войной. Утром он ел мороженое в Мадриде, обедал в Париже, куда его доставили военным бортом, а из Парижа наутро перекинули в Москву в компании некоего военного корреспондента, печального желтого еврея. Петров почему-то всю дорогу пытался объяснить ему, что он не дезертирует, что он найдет штурмана Степанову и вернется, но корреспондент слушал молча и смотрел грустно.

– Я думаю, вы не вернетесь, – сказал он. – Там все заканчивается.

– Да как это! – не понял Петров. – Только начинается все по-настоящему.

– Начинается, да не там, – непонятно сказал еврей. – Там делать больше нечего.

Не заезжая домой, Петров отправился в институт. Он успел прикинуть: до Комсомольска лучше всего просить «антоновку», а там брать в аэроклубе что дадут и на самой малой высоте осматривать тайгу. Начиналась осень, не больно-то спрячешься. Не спрячешься, повторял он.

6

Что касается Поли Степановой, то незадолго до вылета с нею случился аппендицит. Ну надо же, глупость какая! В карете скорой помощи она стала расспрашивать врачей, кого к ней пустят и когда. Оказалось, что только двоих два раза в пятидневку. Это что еще такое, сказала Поля, какая пятидневка, я выйду оттуда через три дня! И что удивительно, почти не обманула.

В палате они с инструктором Алешкиным развернули целую лабораторию, она получала квалификацию радистки без отрыва от страданий по поводу аппендицита. Шрам заживал трудно, температура не спадала, но она наловчилась обманывать медицину: Грибова передала ей второй градусник, она держала его до 36,8, потом ставила другой, как раз за десять минут он догонялся до 36,6, его она и сдавала сестре. Врач качал головой, но Поля сказала: вы срываете задание Сталина.

На следующий день Валя Грибова сажала самолет в присутствии Волчака. Окончательное решение, говорили, зависело от него. Волчак был хмур и, кажется, с небольшого похмелья, но посадку оценил: «Ничего». Машина была антоновская, длиннокрылая – тридцать один метр размаха, – с моторами М-86 по девятьсот пятьдесят лошадей, и экипаж предложил присвоить ей название «Родина». Поля поначалу сомневалась.

– Вот представь, – сказала она Вале, – всякое ведь может… и что напишут? «Родина» потерпела аварию? Три экипажа вылетели на поиски «Родины»?

Васильева прыснула, а Валя сказала:

– Если так подходить, вообще никак нельзя называть. Мы не можем подвести.

– Хорошо, – сказала Поля, – ты командир, тебе рулить.

Волчак повез их в ресторан около стадиона «Динамо». Скоро, сказал он, тут будет метро. Вез в своей синей машине, доставленной, говорили, из Штатов. Смеялся: полна машина баб! Соня Васильева смутилась: мы не бабы. «Ну, девки», – легко согласился Волчак. Поля помнила, что о нем говорили, но вел он себя совершенно по-домашнему, хоть и не упускал случая сослаться на то, как Сталин говорил ему лично то и сё. Ничего особенного Сталин ему не говорил, а может, особенное было секретно, но они, все трое, понимали, что от Волчака зависит многое, смотрели в рот и кивали с восторгом. Он распустил хвост, выпил и заставил пить их – летчик угощает летчика, как это отказываться! – чудом отвертелась только Поля, оправдавшись, что только из больницы. Вы не робейте, бабы, или девки (он кивнул Соне), тут как себя поставите – так все и будет. Настаивайте. (Сталин любил, чтоб настаивали.) Вам не дают погоды – а вы: полетим! Если все ждать погоды, мы бы и сейчас полюса не прошли. Потом: враги не дремлют. (Он махнул еще одну, уже им не предлагая, зажевал картофелиной.) Система охлаждения у тридцать седьмого… так себе система охлаждения. Имелись отдельные ошибки, их своевременно исправили, сейчас стало лучше, но я экипажу сразу сказал: собирайте мочу. В случае чего бесценная вещь. Мы из термосов чай, кофе вылили, два последних часа летели всухомятку. Ну а что делать, когда греешься? И вам скажу: собирайте. Вам это проще, приятно надерзила Валя. Ну проще, да, засмеялся Волчак. И все-таки ухитряйтесь. А так – ну, что Комсомольск, шесть тысяч по прямой, полтыщи добавьте на зигзаги, много, конечно, но не смертельно. Зато мировой рекорд среди баб, пардон, девок – и будете в полном ажуре.

За неделю до старта им дали комнату на троих в Щелкове – привыкайте втроем, другого общества наверху не будет; повариха Прасковья Васильевна гордилась тем, что кормила перед рекордами всех героев, и все говорили, что котлеты у нее бесподобные (и правда, бесподобные); рецепт этих котлет она переняла от матери, а мать служила у Тестова. Полина понятия не имела, кто это, но звучало вкусно. Они летали каждый день – при любой облачности, днем, ночью, по звездам; инструктор Алешкин помогал ей с расчетом девиации – выставлял вокруг компаса мелкие магнитики, чтобы самолет не давал наводки. На время облачности запустили радиостанцию ВЦСПС, она всю ночь передавала им «Пиковую даму» – считалось, что это любимая опера на самом верху. Поля прекрасно по ней сориентировалась и долго еще не могла отвязаться от баллады Томского.

Все это время она думала о Толе, как иначе, и почему-то не боялась за него. Он повоюет в Испании, она, штурман Степанова, доведет экипаж до Комсомольска; и тогда им будет все можно, все им разрешит какая-то инстанция, не столько верховная, сколько небесная. Это было как в русской сказке – надо износить столько-то железных сапог, загнать столько-то коней, и тогда все у них будет ладно. В настоящий момент Поля как раз изнашивала первую пару железных сапог. До нее доходили разговоры – как иначе, – что Петров принял ночной бой над Мадридом, положил чуть ли не пять фашистских самолетов, командует звеном. Один раз за время подготовки к полету она провела выходной с матерью и Жанной, и мать спрашивала: ну чего там делают они в Испании-то? Пусть бы они в Испании с собой разбирались, а туда полезли все – и мы, и немцы; ну чего полезли? Полина сказала ей не вести такие разговоры ни с кем, даже с родней, потому что это не нам решать. Может, там сейчас испытываются в боевых условиях наши лучшие самолеты, а больше негде. Поля же твердила себе, что, если Толя не повоюет в Испании, а она не полетит в Комсомольск, у них не получится быть вместе; ведь и в сказках так никогда не бывает, чтобы сразу. А у героя должна быть жена-героиня, и она все делает правильно, он похвалит.

Плохие новости, сказала Валя однажды утром, обещают облачность на неделю и выпускать не хотят. «Как так?!» – возмутилась Поля. Окончательно решает Каганович, сказала Валя, завтра к нему. Кагановича Полина никогда до этого не видела; он похож был на директора завода, усталый крупный человек с толстыми усами. Каганович объяснял им, как детям: видимость на всем протяжении плохая, гробанетесь к чертовой матери! Но Поля вспомнила совет Волчака и развернула перед вождем штурманскую карту, детализированную настолько, что все горы, радиомаяки и города с населением свыше пяти тысяч были на ней обозначены в цвете. Соня так даже пустила слезу. Хорошо, покорно сказал Каганович, я спрошу в Кремле. И через два часа им позвонили: Сталин лично дает разрешение, послезавтра вылет.

О них заботились необычайно трогательно: каждой в термос залили именно любимый чай – Полине с лимоном, Вале сладкий до невозможности, Соне с молоком – по-английски, объясняла она, хотя откуда ей знать про английский чай? Доктор дал Поле после аппендицита опий на случай болей и бензонафтол на случай воспаления. Штурманская кабина была оборудована не просто надежно, но до странности уютно: передатчик за спиной, по левому борту, там же всеволновой приемник с гордым именем «супергетеродин», такой же резервный супер справа и под сиденьем три умформера. Справа – раскладной столик с радиоключом, над ним висели три «Наяды», как назывались счетчики горючего. Было бы еще уютней, если б экипаж в полете сидел рядком, но их разделяли стены, в отверстия которых можно было просунуть максимум кисть. Общаться приходилось пневмопочтой – писать записочку, вкладывать в цилиндр и накачивать мех; по счастью, если очень сильно орать, получалось и голосом.

Вылетели они в 8:16, фиксировала в штурманском журнале пунктуальная Поля; летели над сплошной облачностью, ни разу до Свердловска не увидав земли, на четырех с половиной тысячах высоты, без масок. Стемнело уже в четыре по Москве, они летели на восток, навстречу ночи; наконец в разрыве облаков мелькнул Иртыш, и Поля успокоилась – идут точно. Соня взяла штурвал в пять и вернула в восемь. Поля заметила, что началось оледенение: лед, она знала, утяжелит машину и в конце концов утянет ее на землю. Она отправила Вале записку, и Валя повела самолет выше – на шесть тысяч, потом на семь; их жестоко болтало, но Поля терпела – ей надо было выйти из облачности и сориентироваться по звездам. Наконец они стали видны сквозь облачные клочья: сейчас, поняла Поля, мы над Красноярском. За бортом было минус тридцать семь, на борту минус тридцать, спасала многослойная тяжелая меховая броня плюс кожаные штаны и унты. Через полчаса замолчал приемник. Поля поняла: замерзли умформеры. Теперь Москва не получит от них ни звука до самой посадки, и новый радиомаяк, специально для их полета поставленный в Душкачане, бесполезен. Четыре часа они летели в полной темноте и тишине, без малейших ориентиров; на записки извели все блокноты, и Поля начала понемногу отрывать клочки от карты, стараясь выбирать только те участки, которые уже позади. Дело было дрянь, прямо говоря. Влезешь за китайскую границу – инцидент, впишешься в гору – пиши пропало, а координаты не проверить, поскольку радио глухо молчало. Вдруг на две минуты включился резервный умформер. Приемник заработал, и Поля успела услышать непрерывный вопль Москвы: «УГР! УГР! Немедленно!» Она передала: «Запеленгуйте, предположительно Хабаровск!» Москва заорала: «Репете!» Поля повторила, но тут все опять замерло. Она боялась представить, что они там думают про нее.

С семи тысяч высоты к восьми утра Поля опознала под ними Тугурский залив. Это было оно, Охотское море, они прилетели на Дальний Восток – а куда, собственно, еще могли прилететь? Ночные страхи казались теперь смешными. Надо было срочно решить, где садиться: топлива вроде хватало до Николаевска, но Валя уперлась – там плохой аэродром, потянем в Комсомольск. Ладушки, ты командир – тебе рулить; но в сплошной облачности они потеряли время, пошли не по тому рукаву Амура, и когда до Комсомольска оставалось еще двести километров, Валя поняла, что садиться придется в тайгу. Она переключала все баки – все-таки могло остаться на донышке, но запас был выработан, у них оставалось максимум двадцать минут экономного планирования. Это было очень нехорошо, очень досадно, особенно в такой обидной близости от Комсомольска, но делать нечего, Поле надо было прыгать. Конструкция дальнего бомбера-2 была такова, что при посадке в лес штурманская кабина с большой вероятностью повреждалась, если не плющилась вовсе. Напрасно Поля орала, что прижмется в кислородный баллон, что ничего ей не сделается, Валя понимала, что машина может встать на нос: «Мы тебя даже не достанем!» Командир сказал, ему видней: у Вали было больше ста прыжков, и Поля стала проверять, все ли при ней. Оружие было в порядке, нож и компас на местах, но прыгать предстояло на боевом парашюте малой площади; три секунды подумав, она отказалась от мешка с продуктами. Часто потом ей вспоминались эти три секунды. На прощанье она погрозила Вале кулаком, глянула на высотомер, на котором было 2300, и открыла люк.

7

С такой высоты, правду сказать, она еще не прыгала и потому решила полететь затяжным; рванула кольцо, только когда вовсе нечем стало дышать, и повисла над тайгой. Это время следовало использовать по максимуму, чтобы запомнить с высоты главные ориентиры. Наверху, громко ревя, удалялся на самый Дальний Восток самолет «Родина»; Поля прислушалась, ожидая далекого треска, но треска не было.

Про дальнейшее она рассказывала только Толе, и всегда по-разному. С нее стрясли, конечно, брошюру «Дневник штурмана», живенько сочиненную Бровманом как главным специалистом по авиационной теме, но, в общем, то, что Поля делала в тайге с 23 сентября по 6 октября, достоверно известно не было. При себе она имела опий, нафтобензол, две плитки шоколада «Гвардейский» и десять неучтенных мятных конфет «Монпасье», которые сунула ей дочь липкой ручонкой. Поистине дети что-то такое чувствуют. Приземлилась Поля в лес, западнее крупного болота, меж двумя шестиметровыми соснами, сумела зацепиться ногами за один из стволов и по нему съехала. Погода была на удивление теплая, Поля никогда прежде не бывала на Дальнем Востоке и не предполагала, что осенью тут как в Крыму. Солнышко светило сквозь туман. Ощущение было инопланетное, и Поля решила думать, что она осваивает другую планету. Когда-нибудь, в свои пятьдесят, она там и окажется, судя по темпам развития авиации, но пока ей предстояло пробиваться к самолету. Минут через десять после ее приземления раздался отдаленный выстрел – так они должны были, согласно инструкции, известить друг друга и окружающих о посадке в лесу; хорошо грохнуло, значит, до места приземления «Родины» оставалось километров пять. Поля быстро сориентировалась на звук и установила, что идти надо на юго-юго-восток, но нельзя же было идти вот так, сразу. Надо было подготовить экипировку, в меховой броне было жарко, а между тем сейчас только полдень по местному времени (Поля уже перевела часы), ночью же придется кутаться. Тогда она разделась до белья, а все обмундирование компактно, как учили, увязала, распределив в два узла. Для начала она позволила себе одну полоску «Гвардейского» и пошла, разговаривая с Толей. Вот то жалобное, что слышал Толя перед вылетом, это самое оно и было.

Жалобность же происходила оттого, что на земле все выглядело иначе, не так, как с воздуха. Летчик отличается от просто человека тем, что видит землю сверху, во всякой затее прежде всего вычленяет генплан, а ходить среди деревьев, не видя цели, ему унизительно. Поля почувствовала, что земля влажна, болотиста, что унты скоро начнут вязнуть, вспомнила, что в кармане у нее моток проволоки, и обвязала их по щиколоткам проволокой, на всякий случай. Моток проволоки, сказала она вслух, чтобы деревья тоже знали, есть в кармане у каждого порядочного связиста. Ее спрашивали потом: думала она о Жанне? Поля даже переспросила: о ком? Ну Жанна, Жанна, дочь твоя! Нет, о Жанне она совершенно не думала. О Сталине думала, да, но не то, что написал Бровман, а то, что Сталин взял за них ответственность, разрешил и оказался прав, потому что погода им не помешала, а просто они неточно сориентировались по Амуру. Все беды из-за Амура. Теперь они должны соответствовать. Девчонки живы, ну и она жива. Бабы, как говорит Волчак. Ей идти до них максимум два дня. Кроме того, впереди просвет. Впереди действительно была прогалина, но дальше все такой же лес. Строго на юго-юго-восток. Кстати, сильно захотелось пить, у нее была фляга и во фляге еще примерно стакан воды, Поля отпила половину, но о воде уже пора было подумать. Деревья вон тянут из земли, и советский человек может тянуть из земли. Советский человек может то, чего больше не может никто. Когда Поля выйдет, у нее будет огромная слава. О славе, правду сказать, она много не думала, и о том, что квартира будет другая, лучше, подумала только один раз и мельком. А вот Толя, подумала она, будет уважать гораздо больше, хотя Толя уважал и так, он никогда не говорил «баба». Грубят обычно фальшивые люди, ну или те, которые хотят, чтобы о них думали хуже.

Если бы было кому ее слушать в это время, кроме нас, – а кто такие мы, мы, если вдуматься, и понятия не имеем, – то эти слушатели могли бы изумиться тому, о чем говорит сам с собою человек за сто километров от жилья, затерянный в дальневосточной тайге обманчивой осенью, когда днем почти жарко, а ночью уй как неуютно. Дальневосточная тайга в эти дни так красива, что хоть пиши на эту тему диктант. Бесконечным золотым ковром расстилается пихтовый лес, если посмотреть на него с высоты полета черношейной поганки, как без всякого основания зовут эту хохлатую красавицу. Но и с точки зрения тигрового ужа, как с полным основанием зовут этого полосатого красавца, есть на что посмотреть в болотистых лесах по правому берегу Амура. Низкорослые колючие кустарники, оплетенные ползучим плющом, причудливо разрослись у подножия краснеющих на закате сосен. И над всем – небо такой пронзительной синевы, что мучительно жалко сознавать: на сто километров вокруг никого, никто его и не увидит. И как будешь помирать – тоже никто не увидит. Но о смерти тогдашний человек не думал. Проворные белки стелются по редким, уже облетающим березам. На одну такую березку Поля оперлась – березка так и рухнула, потому что насквозь сгнила; так, пожалуй, и костра приличного не разведешь! Спички передали им от Папанина, превосходные охотничьи спички в непромокаемом коробке, обтянутом красной резиной. Но жечь костер было еще не время. Поля твердо решила идти, пока сможет различать землю под ногами. Сказывалась близость болота, и Поля срезала толстую палку, чтобы прощупывать сомнительные участки. Провалишься, и с концами. Вот, сказала она вслух, теперь со мной палка, я не одна. Она стала разговаривать с палкой, рассказала ей все, что думала о конструкторах, запихавших умформеры под сиденье и не защитивших их от холода. Что-нибудь надо было придумать, теплопровод какой-нибудь от мотора. Тут раздался отдаленный рев, но это совершенно необязательно мог быть медведь, кто угодно мог это быть. Жаль, что их не заставили перед полетом досконально изучить фауну дальневосточной тайги, а также ее разнообразную флору. Поля знала, положим, что бывает тут китайский лимонник, весьма тонизирующий, любимый спортсменами, но черта ли отличишь его от какой-нибудь волчьей ягоды? К счастью, когда начало темнеть, она набрела на небольшую поляну: здесь, казалось ей, медведь не нападет, он опасается открытых мест. Поля соорудила себе нечто вроде меховой берлоги и, не разжигая костра, напившись вкусной, отдающей торфяником воды из ледяного ручья, заснула.

Это был день диктанта, так она его для себя обозначила в идеальной штурманской памяти; и наступил день пения.

Проснувшись рано, не было еще и семи, она зашагала с песнями, всеми, какие знала, а знала Поля не очень много, то есть часто забывала слова, но ля-ля-ля ее тоже бодрило. Она спела марш летчиков, марш стахановцев, марш Первой конной, песню о встречном плане и песню о веселом ветре. Странным образом голод ее не мучил, мучила мысль, что вот прошла она уж, верно, километров десять, кабы не двенадцать, и все еще не слышит никаких звуков жилья, и ни один самолет не пролетел над ней, а могли бы уже искать. Но искать еще рано было, девушки и сами, наверное, ждут, а может, идут к жилью, но им в любом случае легче – у них припасы, в том числе ее мешок; Поля впервые подумала о Вале и Соне с неприязнью. Ужасный рев не повторялся, зато стали появляться странные отметки на деревьях – то ли медведи их обгладывали, то ли охотники обтесывали; потом случилось нежданное подспорье – Поля нашла две обсыпные густо-красные рябинки, много съела, несколько веток с алыми кистями сорвала. Рябина бодрила, тонизирующий же китайский лимонник так и не встречался. Попадались растения, каких она совершенно не знала, – плющ с темно-лиловыми листьями незнакомой формы, разлапыми, как у крымского платана, и темно-лиловые ягоды, есть которые Поля опасалась. Однажды она палкой нащупала бочажину, чуть не провалилась, но на всякий случай обошла ее за три метра. Часам к пяти вечера, когда она перепела все марши, стала видна невысокая, но широкая сопка, преграждавшая ей путь; переваливать ее поверху Поля не решилась, экономя силы, рассудила обойти слева, но тут с ума сошел компас. По всей вероятности, здесь была крупная аномалия, следовало нанести это место на карту и впоследствии организовать добычу; всплыло в памяти, как в восьмидесятые годы прошлого века была обнаружена Курская магнитная аномалия, запасы которой, Поля помнила, превосходили все совокупные рудные месторождения Америки – или не превосходили, но в любом случае заставили Америку поежиться. Но пока аномалия не была нанесена на карты, она могла здорово сбить Полю с пути; по счастью, всякий штурман умеет ориентироваться по звездам. Когда эти последние явились указать ей направление, Поля легко обнаружила Большую Медведицу, но звездищ было столько и такие крупные, мохнатые, каких она сроду не видела под Москвой. Там вечно мешают дымы и человеческие испарения, а здесь не было в эту ночь ни дыма, ни тумана, и небо на Полю смотрело очень внимательно. Она впервые поняла ужас древнего человека, который на все это смотрел, и вместе с тем ей стало ужасно грустно, потому что долететь до звезд ее поколению не суждено, да и Жанне вряд ли. Думать о Жанне она себе запретила еще вчера, однако ночью эта мысль толкалась в сознание так же упорно, как в свое время толкала ее изнутри Жанна, ребенок неспокойный, зато после рождения удивительно мирный. Жанна всегда играла сама, выдумывала себе тихие игры, рано выучилась читать и пересказывала ей книжки. Я отвратительная мать, сказала себе Поля, я вечно занималась освоением штурманского ремесла, которое, конечно, помогает мне сейчас сориентироваться, но выйти, вероятно, не поможет, и я никогда уже не объясню Жанне, какая она прекрасная дочь, с какой нежностью я смотрела на ее раскраски, всегда такие аккуратные, и на то, как она тихо играет со счетами или палочками, чтобы не отвлекать меня от штурманских учебников. Потом Толя: Толю я очень любила, он знал, но разве я ему что-нибудь сказала? Разве что в последний, нет, не последний, конечно, раз, когда он пообещал все решить, а потом его вдруг услали, потому что так было надо. Он тоже сейчас может смотреть на звезды, но ведь не смотрит, там сейчас еще светлый день; от этой мысли Поля заплакала почему-то, от остальных не плакала, а эта ее прошибла. Но она съела еще полоску шоколада и стала представлять инопланетную жизнь, и от страшного количества тихих крупных звезд ей захотелось еще что-то спеть, только не марш. Таких песен она не знала, кроме одной, которой ее учила мать, немного знавшая по-французски, – что же, тогда все немного знали, а французский-то и не пригодился: «Мон ша, мон пти ша, а маль а ла тет, маман люи а фет ун шапо пур са фет, э де сулье лиля, э де сулье лиля. – Моя кошка, маленькая кошка, у нее болит голова, мама сшила ей шапочку ко дню рождения и лиловые туфельки». И с матерью я тоже вела себя отвратительно… Нет-нет, хватит… Поля съела таблетку нафтобензола, думая, что вдруг его побочное действие окажется успокоительным. И то ли она обессилела от слез, то ли действительно таблетка оказалась универсальной, но она заснула у подножия сопки, и настал третий день – день радости.

Ей показалось вдруг, что сегодня она дойдет, вон и компас, как ни странно, перестал беситься и четко указывал на север, совпадая со свидетельствами солнца и мха. Тут, наверное, была такая аномалия, что вечером есть, а утром железо куда-то перемещается. Она обязательно выйдет сегодня к самолету, тем более что и разбудило ее нечто похожее на выстрел. Очень может быть, что это слуховая галлюцинация, а может быть, девчонки стреляют, а еще лучше, если бы охотники. Охотники вывели бы ее к жилью, она рассказала бы про аномалию, они бы вместе поохотились… Ни разу в жизни, казалось Поле, она не чувствовала себя такой сильной, одинокой и странно бодрой. А причина этой бодрости была в том, что ей приснился не совсем приличный сон. Американцу или европейцу снилась бы еда, в крайнем случае дом. А ей приснилось, что ее раздевал Толя Петров и, сняв очередной предмет одежды, целовал обнажившееся место. Никогда у них такого не было, да и времени никогда не было. Сколько всего они попробуют теперь! А если не попробуют никогда… Эту мысль Поля прогнала – мир смотрел выжидательно, но одобрительно. Так смотри, мир! Она шла так быстро и бодро, на последнем остатке сил, и так пекло солнце, тоже на последнем остатке, что ей вдруг захотелось раздеться. Она сперва разулась, потом скинула все и принялась бегать по холодной траве, по желтым листьям, абсолютно свободная от всего, что ее раньше сковывало. Ну правда, нет же никого! И она полежала под солнцем, представляя разное, а кое-что и вспоминая, но больше представляя. Вообще, у нее, как ни странно, с мужем было все не так плохо, она быстро начала находить в этом вкус, а с Толей было совершенно другое – просто он был летчик, они оба летчики, у них, постоянно летающих в почти загробные области, к близости отношение особое. Когда на солнце набежало облако, а она достигла нужного результата, Поля стала медленно одеваться, усмехаясь с чувством легкого стыда. Все-таки кто-нибудь видел, не бывает так, чтобы нас не видел совсем никто… В этот день она прошла километров семь и впервые сильно устала, и вечером ей уже по-настоящему захотелось есть, и она добила первую плитку «Гвардейского», а утром следующего дня ей повезло найти грибы.

Она поначалу думала, что грибов будет полно, но почему-то в этой теплой тайге не было ни обещанного лимонника, ни грибов, кроме поганок. И вдруг нашла зеленые сыроежки, самые, как Поля читала, вкусные и питательные, Причем росли они, как и положено, кругами. Это был как бы привет из средней полосы, из детских выездов с пионерами, из сказок про Бабу-ягу, которая эти круги и насаждает. Поля собрала много, собирала в майку и решила развести костер, сложила сухие ветки и подожгла – и тут случилось страшное: участок оказался сравнительно сухой (на болоте и гриб бы не вырос), пламя побежало во все стороны, как от тополиного пуха, и выжгло вокруг нее такой же ведьмин круг. Она побежала затаптывать, но куда там – загорелся мох, а может, и торф лежал близко, и пошел от папанинской спички настоящий лесной пожар, про такие Поля только читала да видала иногда сверху дым вокруг Щелкова. Что ж теперь будет, подумала Поля, загорится тайга, и я в ней сгорю! Но огонь разбегался прочь от нее, а она так и стояла в черном круге, и это показалось ей сначала ужасным знаком, а потом она подумала, что и правильно: от большевика должна в ужасе шарахаться природа, потому что он сильнее природы, природнее природы. Полю воспитывали последние пять лет в убеждении, что она не просто большевик, а сверхбольшевик, – летчик, ставящий рекорды, еще дальше шагает на пути к сверхчеловеку. Она не могла умереть в тайге, как обычный человек, она прошла бы любое расстояние и вышла к людям и этих людей разагитировала; и то, что от нее убежал огонь, наполнило ее новым восторгом. Но сыроежки пришлось съесть сырьем, а это было совсем не то. Хотелось все-таки горячей пищи. И тогда вечером, когда стало темнеть, а выстрелов не слышалось и самолеты над ней так и не полетели, Поля приняла облатку опия, лишний раз поблагодарив доктора. Она знала, что опий – это на самый крайний случай. Но сейчас такой случай и был: это должно было заглушить голод и убить страх. Так что с этого момента она не совсем ясно отличала то, что было, от того, что казалось, хотя по некоторым приметам можно судить о том, что все это было правдой. Человек, хотя бы и самый советский, не может существовать в дальневосточной тайге в совершенном одиночестве на двух плитках шоколада, кто-то должен с ним поделиться пищей, и потому через некоторое время Поля увидела избушку, не особенно даже удивившись. Тут должна была стоять избушка, а как же.

8

На самом деле это был целый хутор, отвоеванный у тайги. Они ей все рассказали, хотя сначала сильно испугались. Шутка ли, два года никто к ним не приходил, а тут целая комсомолка-летчица упала прямо с неба. Усмотрели в этом знамение.

Их было пятеро – отец, мать, два брата и сестра, они были старообрядцы, уходившие все дальше с Волги. С самого антихристова пришествия – то есть, как поняла Поля, с раскола – они забирались в глубь русского Востока, после Петра дошли до Урала, с Урала забрались в Сибирь, а после революции дошли до Дальнего Востока. Их все время кто-нибудь находил, и теперь главным страхом для них было то, что Поля, видимо, про них расскажет и им опять придется сниматься с насиженного места. В последний раз они сбежали от коллективизации, про которую поняли только, что обобществлять будут скотину и баб. Их звали Дормидонт, Аграфена, Савватий, Даниил и Феклуша. Феклуша была самая молодая и казалась разумной, шустрой. Ее выучили грамоте по древним писаниям. В семье были книги, сберегаемые с шестнадцатого века и представлявшие, должно быть, большую историческую ценность. Звали их Зыковы, славная, древняя семья настоящего часовенного согласия. Незначительные расхождения со старой верой состояли в том, что они ели картофель, насажденный Антихристом Петром, это было не так страшно, потому что без картофеля они бы перемерли и некому стало бы хранить истинную веру. Иногда, пояснил отец семейства Дормидонт, случается и Антихристу делать вещь полезную. У них были куры, Зыковым дозволено было пить яйца, но они страдали без соли, небольшой запас которой кончился в прошлом году. Сначала приход Поли казался им дурным знаком, потом шустрая Феклуша, веснушчатая девочка, – из нее получилась бы прекрасная пионерка – посмотрела в древних книгах и сказала, что, согласно Поморским ответам, иногда с неба возможно явление ангела, который будет приносить важные, хорошие вести, и Поля дала ей полоску шоколада, какая очень Феклушу удивила, а отец сказал: нечего, нечего. Различия между верой Зыковых и каноническим старообрядчеством, как поняла Поля, заключались не только в картофеле, но в том, что Антихрист придет не один, что после него придет сразу много Антихристов, что будут сплошь Антихристы до тех самых пор, пока не случится второго пришествия, причем каждый следующий Антихрист будет хуже предыдущего; сначала староверы думали, что не бывает ничего хуже Петра, потом – что ничего хуже отмены крепостного права, о которой они узнали сорок лет спустя, а потом настало такое, что дальше, казалось бы, некуда, но есть, есть куда! Сейчас шел год 7446-й, а в 7435-м добралась до них экспедиция, искавшая ужасное небесное тело, которое повалило весь лес в Тунгуске и устроило свечение неба на неделю; небесного тела не нашли, потому что его не было и быть не могло, то было знамение, но экспедиция нашла Зыковых, и им пришлось бежать еще восточнее. Больше всего они пугались, что упрутся в океан, который где-то тут должен был раскинуться, окружая собою землю, а дальше океана ничего нет, тут уж их слово было твердо. Поля стала рассказывать им об освоении стратосферы, старик Дормидонт кивал уважительно: так, так, все это совпадало с их представлениями об ангельской иерархии; когда Поля тонко намекнула, что Бога нет, Дормидонт не удивился, а лишь лукаво погрозил узловатым пальцем и заметил: много вас таких говорило, но погляди, кто привел тебя среди бесконечного леса к нашему подворью и се дает тебе яйцо? Не Божье ли это чудо, что русский человек находит русского человека и в тайге? У Зыковых была небольшая пасека, они делали восковые свечи, разводили кур, скотины же не имели. Жилье их было срублено из сосны, иконы вырезал талантливый Савватий. В общем, они неплохо жили, только не было у них радио, а потому знание новостей было недостаточное и отставала политическая подготовка.

Поля мало знала о русском расколе, не больше, чем Зыковы о строении реактивного двигателя, но понимала, что в России все и всегда раскалывается, примерно так же, как авиастроение на школу Антонова и Веневитинова, хотя разница между ними была трудноопределима, как, в сущности, между раскольниками и никонианцами. Дело было даже не в том, смутно подумала Поля, что кто-то прогрессивнее, а кто-то традиционнее; просто одни, как Веневитинов, решали государственную задачу, тонко чувствуя, как надо служить Отечеству и что для него лучше, а другие, как Антонов, решали какую-то свою. Не то чтобы он меньше любил Отечество, но просто для него Отечество служило средством самолетостроения, тогда как Веневитинов больше любил Родину, чем самолеты. Интересно было бы представить, что Веневитинов чертит, взяв карандаш в троеперстие, тогда как Антонов – исключительно в двоеперстие, иначе и винт не крутится, и шасси не выходит. Парадоксально, но самолеты Антонова были Родине нужней, и по этой схеме выходило, что старообрядцы скорей сочувствуют новой власти, которая уничтожила старую церковь; Дормидонт, слушая эти рассуждения вслух (Поля сама себе удивлялась, поскольку никогда ни о чем таком не думала), уважительно кивал, но подытожил: иногда бывает и Антихрист против Антихриста, это уж такое их дело. Но вообще, добавил он, ежели бы новая власть обратилась к старой вере, при соответствующем покаянии это можно было бы рассмотреть и одобрить. Ну вот, вскрикнула от радости Поля, это и получается диалектика! И она заснула от сытости, хотя старалась есть мало и осторожно.

Проснулась под вечер, когда стемнело, и долго объясняла Феклуше, какие бывают созвездия. Это Млечный Путь, говорила она, здесь Плеяды, тут Персей, Кассиопея, а это – видишь? – Орион! Что ты, снисходительно возражала Феклуша, это путь Ерусалимский, это конь с телегой горбатый, это младенец царственный, а вот колесо, правее же гусь и над гусем куст горящий. Ты моим так и говори, продолжала Феклуша, они люди простые, а мне можешь прямо сказать, что ты ангел, посланный нас предостеречь; но скажи только мне, им не говори, они старые и могут не вынести. Места у нас глухие, тебе неоткуда больше взяться, я сразу поняла; река тут рядом, но и по реке до людей долго. Поле жалко было Феклушу разочаровывать, и она сказала: скоро тебе с неба упадут яблоки, я уж постараюсь. Ей дали матрац, набитый сеном, и всю ночь Поля проспала без снов, а ранним утром ушла, съев для бодрости еще одну облатку опия, и с собою ей дали репы, которой Зыковы растили много. В этот день ощутимо похолодало.

Ну что, сказал семье старик Дормидонт, зажжемся? Этот вопрос он задавал всякий раз, когда их снова обнаруживали, и всякий раз был ему ответ: нет, отче, пойдем дальше. Но Феклуша передала пророчество от ангела и сказала: если в трехдневный срок в самом деле упадут яблоки, то надо уходить, ибо поведал ангел, что нас найдут и меня сделают пионером. Что это, я не знаю, но такой участи не желаю. Хорошо, ответствовал отец, спешить некуда, подождем три дня. К исходу третьего дня с неба упал мешок яблок. Феклуша плохо себе представляла их, но Дормидонт и Аграфена опознали грушовку и решили: надо уходить. Ангел, разумеется, мог хулить Бога для вида, мало ли к кому он попал, но пророчество есть пророчество и, значит, их скоро обнаружат. Они взяли кур, набрали несколько туесков меда и пять мешков картофеля и понесли все это дальше, дальше к океану, а хутор сожгли: если каждый раз сжигаться вместе с хутором, старообрядцев не напасешься.

9

Долго ли, коротко ли шла Поля по холодеющему лесу, среди периодически встречавшихся болот, а только провалилась в бочажину по самую шею, вымокла и перепугалась. Это конец, подумала она. Палка сразу сломалась – она видела в кино, как девушка положила палку на две кочки и, подтянувшись, выбралась из трясины, но тут и кочек не было. Некоторое время Поля барахталась, потом почувствовала, что ее засасывает, и закричала долгим отчаянным криком в безумной надежде, что прибегут раскольники, спасут, – но раскольники уже были далеко, километрах в пяти, не докричишься, а и услышат, не побегут, только перекрестятся двоеперстием. Так кричала она трижды, и самое удивительное, что, по всей вероятности, действительно начала творить чудеса, как и предсказывали ей Зыковы, потому что на третьем крике из чащи вышел человек в ватнике, с ружьем за плечами, и буднично спросил, чего она орет.

– Вот, провалилась, – так же буднично и даже ворчливо ответила Поля.

– Вижу, что провалилась. Много вас тут?

– Одна.

– Хорошо.

– Чего ж хорошего?

– Ничего, – сказал человек задумчиво, – ну давай, хватайся. – И протянул Поле длинную ветку, которую легко отломил от ближайшей осины. Она вцепилась, он осторожно потянул, минут пять она карабкалась, но выползла. Даже унты остались при ней, потому что прекрасная вещь проволока.

– Это откуда ж ты? – спросил спаситель, которого Поля наконец рассмотрела. Под пятьдесят, лицо обветрено, скуласто, глаза лукавы. Это лицо, густо заросшее курчавой бородой, знало лучшие времена и как бы громко об этом говорило, было в нем благородство черт и след явного европейского происхождения.

– Я летчица, с самолета.

– Красная летчица?

– Сталинская, – уточнила она, не чуя опасности.

– Пристрелил бы тебя, – равнодушно произнес он, – но не для того же спасал? Как тебя занесло в тайгу, сталинская ты эдакая летчица?

– С самолета прыгнула, – простодушно объяснила Поля. – Там конструкция такая, что при посадке кабину штурмана могло заклинить, так я прыгнула, а девочки пошли на вынужденную, сели где-то здесь, иду к ним.

– Чего ж вы сюда полетели? – недоверчиво спросил скуластый.

– Рекорд ставили. От Москвы до Комсомольска.

– Какого такого Комсомольска?

Скуластый, видимо, понятия не имел об этом молодом городе, будущей столице Приморья.

– Город такой, неужели не слыхал?

– Велика Россия, всего не упомнишь, – загадочно сказал он.

– А ты что тут делаешь?

– Так, – ответил скуластый, помолчав. – Постреливаем.

– Охотник, значит?

– Можно и так сказать. Ну, пошли, обсохнешь.

Избушка, в которую он ее привел, была не такая крепкая, как старообрядческая, но с печкой, сложенной из камней, и мешками всяких припасов по стенам. Хорошая охотничья изба, в какой и перезимовать не страшно. Поля подумала, что охотник, должно быть, сейчас ее изнасилует, когда она станет переодеваться, но он не проявлял к ней никакого мужского интереса и деликатно вышел, когда она переодевалась в меховую куртку. Белье разложила на полу и воинственно села рядом, но охотник развел огонь, принес воды из ручья и буднично поставил помятый закоптелый чайник.

– Значит, рекорды ставите? – спросил без особого интереса.

Поля сильно замерзла и только кивнула.

– Дал бы спирту, да нету, – посетовал охотник. – Давно у людей не был. Ничего, отогреешься.

– Не видал ты самолета здесь? – спросила Поля, робея.

– Не видал. Да я хожу много, всех не увидишь. Ты кто? Звать как?

– Степанова Поля.

– Ну а я Николай Яремчук второй, полковник Сибирского казачьего корпуса, честь имею. Часть силы той, что без числа творит добро, желая зла. Спас вот красную летчицу, не думал не гадал.

– А не скажете, – вежливо перешла на «вы» Поля, – далеко до жилья какого?

– До жилья далеко, – неопределенно ответил полковник. – Ты с какой целью интересуешься: к людям выйти или наоборот?

– Желательно бы к людям, – виновато сказала Поля.

– Это трудней. Но выйти можно, отчего ж. Или сами за тобой придут. Сейчас ведь знаешь как – чаще они за тобой приходят. Может, и за тобой кто удосужится.

Поле показалось, что он насмехается.

– Я и сама выйду в случае чего, – сказала она обидчиво. – Но что спасли – это спасибо, конечно.

– В общем, не за что. Но ты в другой раз осторожней. Тут не знаешь, на кого попадешь.

– А на кого можно? – наивно спросила Поля. – Много, что ли?

– Хватает, – неопределенно ответил Яремчук второй. – И ваши бегают, и наши бегают. Фоменковцы, – начал он загибать пальцы, – оскольцы, второй чешский, третий фрунзенский, пятый казачий, амурская милиция… Прошлым летом белочеха видел… Полно осталось. Тайга большая, всех не переловишь.

По крыше избушки зашуршал небольшой уютный дождь. Полковник дал Поле сушеного мяса из одного мешка и вяленой рыбы из другого, а потом развернул перед ней феерическую картину густонаселенной тайги от Саянских хребтов до сопок Маньчжурии, так что она даже испугалась: вдруг кто видел ее тогда… ну, тогда? Нет, конечно, это не мог действовать опий, половины этих имен она не знала, хотя, объяснил ей потом доктор, когда она кое-что рассказала ему, в мозгу ее могли отложиться случайно прочитанные фамилии, и теперь они соединились в изумительное ожерелье бойцов, беглецов и старообрядцев.

По тайге до сих пор рыскали посланники Ивана IV, отправившего их воевать Сибирь, и остатки экспедиции землепроходца Ерофея Хабарова, в отряде которого в 1652 году случился раскол. Раскол случался всегда – примерно по тому принципу, который Поля обнаружила, толкуя с беспоповниками. Стенька Поляков откололся от Хабарова и пошел воевать гиляков, но часть поляковцев вернулась к хабаровцам, а другая часть разругалась из-за гиляцких баб. Отряд Ермака раскололся из-за отношения к местным жителям: одни предлагали их завоевывать, а другие – истреблять; третьих же, предлагавших обучать их мирно, перебили сами местные жители. Раскол случался из-за Волынского, из-за отношения к Бирону и стихотворной реформе Тредиаковского, а после 1861 года отряд крепостных бежал из Центральной России в Сибирь, чтобы установить там крепостное право – оптимальный способ руководства народами. Сибирский казачий корпус раскололся из-за отношения к Унгерну, который хотел идти на Монголию, а Лаврецкий не хотел – что нам Монголия, у нас Россия не завоевана и до сих пор толком не катехизирована! Где-то в глубокой тайге, сказывали, прятался город нэпманов, который и обеспечивал провизией всю эту разномастную беглую Россию, а на Алтае скрывался монастырь настоящего белого православия, куда вожаки отрядов после особенно кровавых стычек ходили на покаяние.

Поля слушала зачарованно и раз только спросила:

– А не скучно тебе без баб, Яремчук второй? Я не в смысле предложиться, но в смысле женского любопытства.

– Да тут баб… – безнадежно махнул рукой Яремчук. – Всех не перекроешь. Кстати, от женского батальона тоже много осталось, но и они раскололись – часть пошла за Бочкаревой, которую не расстреляли, а тайно выпустили, и она сбежала на Харбин, а другая отделилась и выбрала командиркой Осипову, утверждавшую, что Бочкарева мужик.

Поля отроду не слышала про всех этих людей. Ей казалось, что все это осталось где-то в дореволюционной эпохе, а между тем за Уралом, ни на секунду не прекращаясь, продолжало зыбиться и дробиться. Она хотела подробнее узнать про Бочкареву – потому что, оказалось, женщины и до них спешили осваивать мужские профессии, – но тут над избушкой заревело, и, выбежав, они увидели низко летящий над лесом «дуглас». Он улетел, потом вернулся и сделал круг. Было чувство, что он прочесывает небо.

– Пойду я, – сказал Яремчук. – Это за тобой летят, ну а мне с вами не резон. У меня тут еще дела есть.

– Вышел бы ты к людям, Яремчук второй, – попросила Поля. – Мы бы тебя в отряд приняли, ты бы, может, с парашютом прыгал. Ты мужчина отважный. А грехи все эти мы забыли давно, у нас теперь дела поважней выяснения отношений.

– Ну нет, – ответствовал Яремчук, – есть еще у меня свои дела, надо кой с кем поквитаться. Найти надо человечка одного, мы с ним под Ракитной стыкнулись… Знаешь бой под Ракитной? Изумительное было сражение, три дня резались, остановиться не могли. Ты мне лучше вот что скажи: будет война-то?

– Думаю, будет, – сказала Поля. – В Испании уже идет, мой муж там сейчас воюет.

– Что ж ему в Испании делать? – не поверил Яремчук. – Впрочем, у России везде интересы. Опять же выход в Гибралтар… – Он сощурился, видимо, представляя себе карту. – Что же, Испания неплохая земля, тетушка моя туда ездила в свадебное путешествие. Если будет большая война, наверное, сюда много новых людей набежит. Не всем же охота воевать. Чем же, как не изменой, воздать за тиранство… – процитировал он непонятно откуда. – Набегут и сюда. Ну, бывай, Степанова, живи, как говорится, и помни. Оставил бы я тебя с собой, ты баба справная, но, во-первых, тебе домой надо, а во-вторых, ну, останешься ты со мной, и что? Обязательно пристрелишь. Это уж всегда так бывает. Где два солдата на острове и за одним пришел баркас, так другой его непременно пристрелит, и чаще баба. Был у нас такой случай на Арале, ничем хорошим не кончился. Здравия желаю.

И он затерялся в желтой тайге, прекрасно отточив за эти двадцать лет навыки маскировки, а Поля помахала самолету, попрыгала на месте, снова запалила мох, который на этот раз почти не горел, потому что вымок, и дождалась еще одного самолета, который, кажется, по самым вершинам сосен и кедров проехался темно-зеленым брюхом. Она всегда знала, что ее искали, но только теперь поняла, что нашли. Через некоторое время ей послышался далекий взрыв. Где-то за сопкой, вспышки она не увидела. Может быть, стреляли из ракетницы, но уж слишком громко. А может, упал метеорит: в тайге они часто падали, она читала. Но вероятнее всего, это Яремчук второй сражался со своими незримыми врагами, подорвал кого-то из них гранатой. Почему-то ей стало уютно от этой мысли: для советского человека же ничего нет хуже одиночества. А так кругом была жизнь, неспокойная, но боевитая.

Заночевала Поля в избушке, и ей приснился чудной сон. По тайге бродили она и товарищ Сталин. Ей надо было вывести товарища Сталина к его машине.

Откуда в тайге товарищ Сталин и, главное, – откуда у него здесь машина? Они стали восходить на сопку, и Поля все время помнила, что на сопках часто бывают тайфуны, особенно на этой, которая недалеко от большого озера Эйпунэм. Название озера она помнила совершенно четко.

Они ходили, часто перебирались через поваленные деревья – деревья тут падали с корнями, вырвав из земли четырехугольник, приросший к корням навеки. Почва была каменистая, земли было всего-то сантиметров двадцать, а под ней камень. Поэтому деревья валились легко, и постоянно приходилось через них перешагивать. Поля не знала, где искать машину, и все время извинялась, что приходится лазать по горе. «По горе мне нетрудно, я в горах вырос, – сказал товарищ Сталин, – а вот что вы машину найти не можете, это плохо. Плохой вы штурман. И мужа вы найти не можете, плохой вы штурман». – «Товарищ Сталин, – сказала Поля, – я люблю одного человека». – «Я это знаю, – с легким раздражением и усиливающимся акцентом ответил Сталин. – И вот какой диалектический парадокс, – добавил он, – если вы его найдете, то вы его потеряете. Если не найдете, то еще может быть по-всякому. Но если найдете, то потеряете. Это диалектика!» – сказал он и поднял палец, и Поля проснулась в полном недоумении, некоторое время еще пытаясь вспомнить, был ли Яремчук или почудился.

С тяжелой головой и кислятиной во рту она пошла на юго-восток и шла уже с полчаса, когда на фоне теплого серого неба, скучного, как любое одиночество, пролетел, покачав крыльями, вчерашний «дуглас», а вскоре расцвел белый парашют.

– Я тут! – закричала Поля. – Здесь я!

Она уже знала, кто это, но поверить не могла. Парашютист грамотно менял направление, приземляясь точно на полянку. Поля уже видела просветы меж пихт. Когда она выбежала на открытое место, Петров только-только отстегивал парашют. Поля бросилась к нему и с такой отчаянной силой обняла, что Петров покачнулся.

– Я тебя в тот раз еще заметил, – заговорил он быстро и бестолково, – но надо же было, понимаешь, парашют и все…

– А наши где?

– Наши близко, ты почти дошла. Только ты не туда шла. Они южнее.

– Нормально у них?

– Нормально.

– А ты как?

– И я хорошо. Зря ты прыгала, можно было в кабине сесть.

– Я им говорила.

То, что оба они увидели за эти семь месяцев, не вмещалось ни в какие слова, и они смотрели друг на друга, пытаясь хоть по лицам прочесть, что произошло, изменилось ли главное и как у них все теперь будет. Ясно было, что связаны они по-прежнему и даже крепче, а вот что будет – непонятно. Он очень почернел, посмуглел, и по трудноопределимым признакам она догадалась, что ему пришлось убивать: в глазах было что-то тоскливое. Но зато он нашел ее, с этим уж никто ничего не мог сделать.

– Медведи были? – спросил Петров.

– Один был, убежал.

– Ну, он первый редко нападет. Это шатун должен быть.

– Да тут народу много, – сказала Поля и прикусила язык, сомневаясь, что можно было рассказывать про все увиденное. – И кормили.

Петров решил, что она бредит, выстрелил сигнальной ракетой, обозначив место приземления, и они развели небольшой костерок. Толя умел это делать замечательно, он все умел. Поля решила про старообрядцев пока не рассказывать, а только про Яремчука второго.

– Как ты говоришь? – прервал ее Петров и посмотрел подозрительно.

– Толь, ничего не было.

– Да не про то я! Просто, понимаешь…

– Чего?

– Его там ждут, – сказал Петров и захохотал. – Ну ё-моё! Он тут ходит, а его там ждут!

И даже когда доктор месяц спустя ей твердо объяснил, что все привиделось и ничего не было, они-то с Толей так же точно знали: все было, и то ли еще будет.

10

То была самая странная их ночь после самого странного вечера.

С самого момента встречи оба жили в тревожном ощущении нарастающего, даже опасного счастья. Они словно попали в поднимающуюся волну радости. Они были теперь предметом всеобщей заботы. Вскоре опять прилетел самолет и сбросил им палатку, а потом еще мешок всякой еды. Вот чудики, сказал Толя, мы скоро уж выйдем, куда нам мешок? Они что же, думают, ты с голоду тут все слопаешь? Потом над ними просто кружил самолет, уже другой, качал крыльями, передавал привет. Знаешь, сказал Толя, я тут с одним парнем познакомился, инструктор. Чудесный человек. Они тут из эвенков, и он сейчас первый эвенк-парашютист. Очень гордится. Так он придумал приспособление, чтобы парашютиста поднимать опять на самолет. Потому что десанту ведь понадобится как-то возвращаться? Если бы его приспособление уже работало, он бы нас с тобой сейчас – фьють! – поднял, поди плохо? Они вообще тут чудесные. К девчонкам группа вышла, отнесли еду, палатку тоже, вот ты увидишь. Разве в тайге советскому человеку дадут пропасть? Ой, сказала Поля, тут и советские, и несоветские – и стала все ему рассказывать, но тут же осеклась: Толя, а там-то как? Там ничего, сказал он, они, конечно, не умеют, но обучаемые. Мы там много нового попробовали, не дай бог пригодится. Мне машину подарили, добавил он хвастливо. Теперь проблема – как сюда ее перегнать? Волчак из Штатов привез, а я оттуда вряд ли. Ну, я тебя туда свожу, покатаю.

Приближался вечер, и понятно было, что это последний теплый вечер. Как-то они не спешили к людям, хотя оставалось чуток, – по Толиным прикидкам выходило, что они дошли бы за три часа, ну за четыре, но там было уже не побыть наедине. И что было еще странней, в этой безлюдной тайге словно отовсюду следили за ними доброжелательные глаза. Звезд не было из-за облачности, но и звезды как бы угадывались и тоже следили доброжелательно. Что-то было из детства, что-то от тихого роста ледяных кристаллов, когда кончилась ужасная осень и настала спокойная зима, и оказалось, что на этой безжизненной земле, откуда ушла вся жизнь, можно жить. Оказалось, что есть даже своя особенная прелесть в том, чтобы среди мертвого ледяного мира обустраиваться, и оба они в детстве, только в разное время, строили снежные хижины, и внутри снега было тепло. Они сейчас в этой палатке были в абсолютно теплом, неуязвимом пространстве, а вокруг медленно начиналась работа зимы, и было уютно думать об этом. И ничего между ними не было в эту ночь, ничего вовсе, кроме того, что было все, но без грубости, без раздевания, без буквального проникновения. А просто та же близость, что в кабине самолета среди ледяного пространства. И вдруг среди этого тепла, когда Поля засыпала, просыпалась, что-то снова начинала рассказывать, – вдруг раздался пронзительный детский крик, совершенно невыносимый, крик отчаяния и вместе с тем злости. Это не просто был ребенок, а ребенок, доведенный до крайности и на все готовый, ему было очень страшно, но он собирался дорого продать свою жизнь. Хотя что он мог в этой тайге? Что же это, мелькнуло у Поли в голове, тут еще и дети? Но Толя все понимал, он же вырос в лесу, откуда-то знал и это.

– Не бойся, – сказал он, – это рыси.

– Какие рыси?

– Обыкновенные, с ушами. Знаешь, кисточки у них? Рыси, они не очень большие.

– Слушай, – сказала Поля, – слава богу, что я без тебя их не слыхала. Я бы с ума сошла.

– Это они к нам хотят, но не могут перейти речку. Вот и орут.

– Я погляжу, – сказала она.

– Да лежи!

– Нет, когда я еще теперь рысь увижу…

Поля вышла и стала вглядываться в лес на той стороне поляны, и ей показалось, что она увидела как бы висящие в темном воздухе стеклянные виноградины, налитые желтым светом. Это были, наверное, глаза рыси, но Поля не поручилась бы, что видит их. В конце концов, это могли быть глаза каких-нибудь ужасных детей, зверодетей, которые выросли тут в тайге от брака полковников со старообрядцами, и поскольку не могут простить родителям своего таежного детства, то мстят им, отлавливая по одному. Это было ужасно. Еще ужасней было думать, что когда-нибудь они выйдут из тайги к простым советским людям, совершенно ведь не готовым к таким противостояниям, и разрушат их прекрасную жизнь, всех их превратят в жрецов созвездия Горящего Куста… Но это уж слишком страшно было так думать, и она вернулась к Толе.

– Толя, – сказала она вдруг, хотя разговоры на эту тему были у них не приняты. – А мы как же теперь будем?

Он сразу понял.

– Мы-то? – Он с большим удовольствием закурил. – Мы вместе будем, чего ж. Если мы в тайге вместе, так в Москве-то подавно.

Поля поверить в это, конечно, не могла, потому что не нашла в тайге машину товарища Сталина. Если б нашла, тогда конечно.

– Спи, – сказал Толя, – я тебя завтра рано подниму. И тебе вообще теперь надо сил много, ты теперь герой, ты что…

И она в самом деле заснула, с чувством радости и тревоги, будто близится очень большое и настоящее счастье, но оно может принести с собой такое, что, как говорится, своих не узнаешь.

К самолету они вышли на следующее утро. Было часов девять, когда Поля издали разглядела серебристый хвост «Родины». К «Родине» шли целые отряды, и рядом с ней был разбит настоящий походный лагерь. Толя выстрелил из пистолета, к ним побежали – прямо через болото мчался человек со значком, Поля разглядела значок зоркими штурманскими глазами, сто прыжков, ну, поняла она, свой брат. Но он оказался врачом и первым делом стал расспрашивать, как она, не чувствует ли истощения. Толя, конечно, произвел на всех впечатление, как говорится, разорвавшейся бомбы. Они же не знали, что он ее найдет. Они тут были уже дня три, а что прибыл герой Испании, лично ищет Степанову – этого встречающие не знали. И девушки с «Родины», которые неделю тут куковали, пока их искали, – тоже понятия не имели, что здесь Петров. Они слышали, конечно, что между ним и Полей что-то существовало, но никто этим слухам не придавал значения. А тут все было как по заказу, и скрывать что-либо не имело смысла, и на лицах у них после этой ночи что-то навеки отпечаталось, так что они так и были – жених и невеста, и никто не удивлялся.

Правда, позавчера тут что-то было нехорошее. Один «дуглас» низко над ними летал, прямо брил, зачем такое лихачество – Грибова не поняла. Потом прилетел с десантом ТБ, «дуглас» его задел, и оба пропали. Несколько десантников выпрыгнули, но куда – они не видели. Километрах в тридцати, говорила Соня. А «дуглас» за сопку ушел, я не знаю, кто там выжил. Но он правда лихачил, я ему показывала, чтоб он выше брал. И так показывала и сяк – не слушался. Ну, выйдем отсюда – узнаем.

– Я видала этот «дуглас», – сказала Поля, – а потом будто ухнуло – может, он и был?

Но девочки про это не рассказывали, огорчать не хотели, а Толя ничего не знал – кто там был, кто пилотировал ТБ-3… Он после Испании не совсем еще отошел и все больше молчал, особенно на людях.

– Полька, – рассказывала Соня, захлебываясь, – тут когда Манжаров прыгнул, капитан, он же целую приветственную речь заготовил! Товарищи летчицы, экипаж самолета «Родина», выполняющие по личному заданию товарища Сталина беспосадочный перелет, вас приветствует капитан спасательной экспедиции Манжаров! При этом Валька же тоже заготовила: товарищ спасатель, вас приветствует капитан экипажа «Родина», выполняющий… и все такое! И он, значит, приземлился, а она стоит на крыле. Они друг на друга шары вылупили и бормочут: «Товарищ капитан! Товарищ капитан!» Два капитана, слышь? И только потом как зарегочут, как обнимутся! Цирк!

– А яблоки? – спросила Соня. – Вы получили яблоки?

– Нет, – растерянно ответила Поля, – нам их никто не скидывал…

– Ну как же! Мы специально просили, ты ведь любишь! Неужели они промахнулись?

– Яблок бы хорошо, – сказала Поля. – Но они не пропадут, народу много, кто-нибудь да съест…

И все решили, что это шутка такая, засмеялись, устали даже смеяться – так теперь все было смешно.

И хотя Поля прекрасно могла идти сама, решили нести ее на носилках и сделали ей, как они это называли, паланкин – доктор Полежаев, действительно оказавшийся парашютистом, так прямо ее и нес вместе с остальными и уверял, что она очень истощена. Она сначала ему ничего не сказала про облатки. Есть ей разрешали по чуть-чуть, немного киселя, немного куриной грудки; была красная икра, настоящая местная малосольная, но ее съели. Когда дошли до порожистой реки Амгунь, Поля с любопытством ознакомилась с такой удивительной вещью, как оморочка: это была как бы местная байдарка, вроде тех, на которых совершали они тренировочные походы в Крыму, но та была из материи отличного качества, а эта из местной гнилой березы, той самой, которая падала, если обопрешься. Делали на ней продольный надрез, всю труху выскребали, с концов зашивали, и получалась такая непроницаемая берестяная байдара, очень маневренная и легкая; прекрасная вещь береста! Ловили лосося, варили уху, проводником по Амгуни был русский старик, географ, когда-то сюда высланный, да так и прижившийся. Он ненадолго вернулся в Петроград в семнадцатом, но что-то понял и уехал назад в кербинскую тайгу. Он искал здесь следы метеорита, но не нашел. Что-то странное было с этим метеоритом: то ли он весь сгорел в атмосфере, то ли был кометой, то ли улетел обратно.

– А что вы думаете, – повторял Толя, – и запросто!

На Амгуни они встретили двух девушек-хетагуровок – Поля видела их впервые. Ленинградка Валя Зарубина вышла замуж за красного командира-дальневосточника Хетагурова и на совещании жен комсостава призвала всех ехать на Дальний Восток, и они поехали. Ну какая удивительная страна! Поля всех готова была расцеловать, всех любила. И казалось, что по мере продвижения к Москве в каждом все более населенном пункте растет эта любовь к ней со всех сторон; хетагуровки вышили им всем платки и подарили – «Привет участницам полета „Родина“!». Так назывался теперь не только самолет, но и сам маршрут. Лейтенант Никульшин бережно тащил всю дорогу два барографа, подтверждавших беспосадочность перелета. «Семь тысяч триста шестьдесят три! – говорил он с гордостью, добавляя: – А по прямой шесть тысяч семьсот сорок пять!» Рекорд был абсолютный, мировой, непобиваемый. У какой еще страны есть такая трасса, такие расстояния? Валя продиктовала из Керби телеграмму, а Поля отбила – пустили ее к аппарату показать свое искусство: «Товарищу Сталину. Сквозь ночь, туманы, оледенение летели мы на Восток необъятной страны, но ваше задание выполнено. Благодарим за доверие и помощь. Готовы выполнить любое новое задание партии и правительства». Когда принесли ответ, Поля не так за себя была рада, как за Толю, потому что было сказано: «Отдельный мой горячий привет героическому летчику Петрову, о котором с благодарностью помнят испанские друзья». Толя почему-то помрачнел, а Поля ничего дурного не подозревала. Конечно, помнят! Кто ж его забудет!

Трое от их группы отделились, пошли искать следы того «дугласа» и тех десантников; Поля удивилась – неужели они не объявились еще? Но потом подумала: в этой тайге не пропадешь, они, наверное, прибились к какому-нибудь отряду или обряду, к староверам таежного толка, у нас такая страна, что не пропадешь.

На катере по Амуру дошли они до Комсомольска, видели хибары первых строителей, превращенные в музей, оттуда отправились в Хабаровск и впервые поговорили с родней по телефону. Поля услышала, как Жанна писклявым от напряжения голосом сообщила о своих детсадовских успехах и обязала ее прийти к ним в сад. Так прямо и сказала: ты обязана! Это было ужасно. Их там, должно быть, все время заставляли что-то делать, и сама она, умная, ласковая девочка, все время была что-то должна, обязана. Но Толя Полю успокоил: конечно, придем. Она же тебя почти не видит, так пусть ты придешь, и она гордится.

Из Хабаровска поехали поездом в Москву, на каждой станции был митинг, и Толя говорил: ну, неделю ехать, куда годится! Через пять лет, а то и три, будем летать. И они ехали вдвоем в одном купе, и никто к ним не приставал, и он отоспался за всю Испанию, а она прижимала к груди его голову и все думала: неправда, его отнимут. И чем ближе было к Москве, тем сильней уверялась, что да, отнимут. А в Казани принесли Толе телеграмму, от которой он сначала покраснел, потом побелел, и Поля долго, до самой Москвы не понимала, в чем дело, а он молчал, и только на перроне, где его встречали друзья из Щелкова, узнала: сын у него родился, вот что. Таня Пороховникова родила ему сына. Богатыря. И Толя не знал, радоваться или печалиться, то есть он, конечно, радовался, ведь это был его сын! Но он все равно ничего не мог себе объяснить, тем более что, зная Таню, допускал всякое. Он понимал, что сын от него, но понимал и то, что до него могло быть всякое, да и в отлучке могло быть много интересного. И теперь среди всеобщего ликования, даже во время митинга, где товарищ Каганович говорил исключительно прекрасные слова, он был в полном недоумении, расстройстве чувств, в непонимании, что теперь делать и куда ехать. Ехать, по всему выходило, надо в родильный дом.

11

Наверное, следующий месяц был самым томительным, счастливым и непонятным в жизни Толи и Поли. Все усугублялось солоноватым чувством неправильности. Толя приехал в роддом и нашел Таню в отдельной палате, очень недовольную. Ей, конечно, уже доложили, что вместо нее Петров поехал спасать летчиц – как будто от него мог быть толк в роддоме; беременность ей не понравилась, из-за нее сорвались съемки в картине «Девушка с мандолиной», важной для ее профессионального роста. В театре она до последней возможности репетировала роль в новой пьесе, как раз про нашего летчика в Испании, который попадает в плен и меняется потом на немца. Удивительно быстро стали пьесы писать. Чего ж они все там ходили с испанскими именами, если все давно ни для кого не тайна. Впрочем, в этом был особенный издевательский шик – ничего не скрывать.

А мальчик Петрову очень понравился, мальчик был вылитый он и даже скорей его отец, круглые серые отцовские глаза глядели на Петрова с крайним изумлением. Вот зачем все, подумал он, может, от меня и толку никакого нет, а надо, чтоб родился новый великий летчик. Ясно, что летчик, кем еще ему быть двадцать лет спустя? Таня для порядка поспрашивала Петрова про Испанию, но видно было, что пока он там осваивал ночную охоту, она здесь осваивала другую охоту, и был он тот идеальный муж, слепоглухонемой капитан дальнего плавания, о котором мечтает любая актриса. Так он думал. Но злости никакой в нем не было, потому что крепло в нем чувство, что все они теперь особенные люди. После Испании, после тайги, после Полиного полета и недели скитаний, после возвращения через Хабаровск и бесчисленных митингов, на которых их чествовали, Толя Петров уже не совсем понимал, на каком он свете, и для себя решил: раз я не совсем обычный человек, у меня могут быть две жены, одна с ребенком, другая летчица, у меня могут быть две страны, за которые я собираюсь воевать, и вообще, я как бы та новая порода людей, которую обещали с самой революции, да и раньше, и вот вывели. С этим чувством он окончательно забыл всякую осторожность, щедро делился боевым опытом, а с Полей побывал у нее дома, подбрасывал в воздух ее дочь и понравился маме. В свою очередь и Таня со своим драматургом забыла всякую осторожность. В свою очередь и погода забыла всякую осторожность и устроила Толе с Полей потрясающий ноябрь, с очень ранними холодами, с хрустящими лужами, с ослепительно ясным небом, в котором тоже произошли какие-то сдвиги. Ноябрь, а так ясно. И поскольку часовые пояса у них обоих окончательно спутались, а выпито бывало довольно много, две недели Толя пребывал в странном состоянии блаженства, причем не совсем телесного. Телесные потребности, всякая постель – будто отступили на другой план. Теперь им особенно нравилось лежать и разговаривать.

И продолжалась такая смутная жизнь до тех самых пор, пока Петрова не вызвали в Кремль и не провели в тот кабинет, где он никогда еще не бывал.

С ним были очень ласковы. Он впервые так близко рассмотрел Сталина и поразился тому, что его, не совсем человека, принимает тоже не совсем человек, который как бы немного двоился. Его лицо жило очень быстрой, но внешне неподвижной жизнью. Он говорил медленно, чтобы в паузах успеть многое продумать. Он был бы, вероятно, талантливым летчиком. Петров не вполне понимал, как с ним говорить, но мостик к нему перебросил именно через это понятие: летчик. Сталин тоже летал на больших высотах и вынужден был думать на хороших, может быть, околозвуковых скоростях. Таких скоростей пока нет, но это дело близкого будущего. И довольно скоро Петров перестал стесняться.

– Товарищ Петров, – сказал Сталин, – вы показали хорошие результаты. Нам хотелось бы знать, – понятно было, что под «нам» он разумеет всех вождей, а не себя лично, – насколько успешными кажутся вам наши действия в Испании.

– Товарищ Сталин, – ответил Толя очень просто, – мы показали все что могли и, думаю, после полугода такой тренировки могли бы еще лучше. Я готов вернуться в любое время и закончить начатое.

– Заканчивать начатое не нужно, – сказал Сталин мягко, – там есть кому заканчивать… Нам хотелось бы понять, насколько эффективно мы воевали, и если мы воевали недостаточно эффективно, кто за это отвечает.

Толя понимал, что любое его слово может стоить кому-нибудь головы (о своей голове он не думал, потому что все делал правильно). Он рассказал про испанцев, которые очень, конечно, дружелюбны и вообще прекрасные ребята, но не очень пока умеют воевать, а часто недостаточно четко самоорганизуются. Он заметил, что наши инструкторы показывают чудеса храбрости, и упомянул Птухина.

– Товарищ Птухин, – заметил Сталин, – несколько увлекается азартом, как нам известно, и иногда общается слишком тесно с нашими друзьями из ПОУМа.

Про ПОУМ Петров знал очень приблизительно, поскольку имел дело в основном с воздушными целями, и сказал, что недостаточное понимание у рядовых испанцев имеет место быть. Но лично он не общался на политические темы ни с кем и не встречал ни одного испанца, который бы с ним, Петровым, такие разговоры по собственной инициативе вел.

– Это хорошо, – одобрил его Сталин. – А насчет товарища… – он назвал фамилию корреспондента-еврея, – какие у вас впечатления?

– В Испании, – сказал Петров, – он вел себя с храбростью, а когда переправлял меня назад, то оценил испанских товарищей высоко.

– Нам показалось, что он очень расстроен, – сочувственно сказал Сталин.

– Ну, в общем, мы все были немного расстроены, – признался Петров, – потому что надеялись на более быстрый успех. Но мы готовы его закреплять и, не щадя жизни…

– Это напрасно, – прервал его Сталин. – Жизнь надо щадить, она у нас одна. Вот товарищ Мигуэль, – и он назвал фамилию правдиста, который считался главным испанским корреспондентом, – тоже слишком увлекается и общается иногда с людьми, которым не следует доверять. А нам его жизнь дорога, как всякая наша жизнь. Вы с ним встречались?

Петров ответил, что встречался всего единожды, но от товарища Огольцова слышал самые прекрасные отзывы.

– Удивительно все у вас хорошо, – сказал Сталин, – и вокруг вас исключительно хорошие люди. Вы сами, наверное, хороший человек. Просто хочется вам позавидовать. А также хочется вам посоветовать, – вот тут у Петрова упало сердце, потому что о совете он догадался, – хочется вам посоветовать, чтобы вы с большим вниманием относились к вашей жене. Вы понимаете, что наши герои должны во всем являться образцом. В небе вы являетесь образцом, испанские товарищи это заметили. Надо быть таким же образцом во всем остальном, надо понимать, что у хорошего человека всегда много поклонниц. Надо помнить, что жизнь только одна и жена только одна, иначе, сами понимаете, начинают завидовать. Ну что же, вы и дальше собираетесь испытывать?

– Нет, товарищ Сталин, – понуро ответил Петров.

– Я имею в виду испытывать самолеты, – улыбнулся Сталин.

Петров тоже улыбнулся, потом засмеялся. Его позабавила собственная ошибка.

– Нам кажется, – сказал Сталин, – что вас прямо-таки ждет работа по руководству Главной летной инспекцией. Вы достигли значительного мастерства, теперь должны передавать свое мастерство молодым пилотам. Это большое поле деятельности, нам много нужно летчиков с боевым опытом. Учеба поставлена совершенно неудовлетворительно, мы принимаем меры, но этих мер совершенно недостаточно. Мы думаем, что у вас получится. Поздравляю вас с присвоением внеочередного звания полковника, отдохните как следует от всех приключений, – он улыбнулся, и в этой улыбке Петров прочел все, – а с нового года приступите. Желаю успехов.

Рука его была сухой и очень горячей, и по лицу его Петров понял, что товарищ Сталин мысленно готовится уже к приему следующего посетителя. Петров ушел очень быстро и сразу все для себя понял. Он понял, что у него теперь осталось одно дело – воспитание молодых летчиков, в том числе сына; и в ту же секунду как отрезало все другие мысли. Он не задумывался о том, кто именно и в какой форме сообщил на самом верху о его слишком близкой дружбе с штурманом Степановой, не знал, какую роль играет его моральный облик, и не обсуждал приказаний даже сам с собой. Поля почему-то все поняла, она всегда понимала, а может быть, с ней тоже поговорили. Но уж кто действительно все понял, так это драматург. Он оказался еще и поэтом. Он сразу напечатал стишок о том, что есть такое слово «надо» и перед ним все остальные слова немеют. Стихотворение было включено в цикл «Испанский блокнот», хотя в Испании драматург не был. Зато он был на Халхин-Голе и привез оттуда новую пьесу.

В январе Толе и Кушкину дали Героя, тогда же он возглавил инспекцию, и началось для него время такой быстрой и бурной работы, какой не бывало и в Испании. Он постарался загрузить себя больше, чем предписывала должность; взял повышенное обязательство подготовить собственную летную бригаду и показать ее Первого мая на Красной площади; летал по всем пяти училищам, готовившим летные кадры, и с особенной страстью вкладывался в испытания сверхскоростного моноплана, от которых его тоже никто не отстранял.

С этим монопланом получалось довольно интересно.

Представим себе истребитель, достигающий высоты пять тысяч метров за 4,6 минуты, развивающий скорость до шестисот семидесяти километров в час при моторе в тысячу четыреста лошадей, с уменьшенным перепроектированным крылом. А теперь представим конструктора, подготовившего чертеж такой машины и в разгар работы над ней узнавшего, что он едет в Германию изучать опыт немецких коллег. Что же, сказал Карпов перед отъездом, у нас незаменимых нет, и наверняка проект будет дорабатывать человек достойный. Петров на секунду задумался – может, лучше было бы оставить Карпова? У него были в прошлом неприятности, но ведь давно, и он многократно искупил те ошибки, и будущий истребитель обещал стать лучшим в мире. Правда, нельзя исключать и того, подумал Петров, что в разлуке со своим истребителем его создатель будет работать значительно лучше, как он сам сейчас значительно лучше летает в разлуке с Полей. И она, Петров знал, тоже хорошо летает, ей дали «Красное Знамя», она тоже щедро делится опытом, в том числе опытом выживания в тайге. А поскольку он дал зарок ее не видеть и она не пыталась нарушить этот их негласный договор, ему только и оставалось летать все лучше. Петров даже подумал, что вот в Испании, например, он делал все правильно, и правильно туда поехал, и так хорошо расправлялся с врагом именно потому, что по разным глупым причинам не мог быть с девушкой, которую любил, – только от этого ему и леталось так прекрасно, и не жаль было тех, кого из-за него расстреляли. Лишь на минуту, на одну минуту сказал Петров себе, что, может быть, останься он с Полей, летал бы сейчас гораздо лучше. Но мысль эту отогнал. И опять задумался только тогда, когда на доработку истребителя поставили брата наркома, человека без особенных заслуг, и назвали истребитель МИ в его честь, а не ПО, как следовало бы. Петров знал, что Карпов страшно обиделся. Он вернулся через полгода и сказал: конечно, самолет доводится плохо, но кому жаловаться, если это решение приняли там? – и показал глазами. В Германии можно хоть Герингу пожаловаться, а у нас кому? Петров несколько поежился от этих слов, но с Германией наметилось сближение, прав оказался проклятый Шельхорн, чья фамилия и слова не желали забываться. К тому же не очень хорошо складывалось у тех, которые побывали в Испании, тех, о которых его спрашивали во время единственного разговора. Прямо скажем, складывалось у них плохо. Возможно, это произошло оттого, что они воевали там недостаточно хорошо, но не могли же они выиграть войну за испанцев. Петров некоторых вещей не понимал, он понимал одно – что в сложившихся условиях надо летать как можно лучше и подготовить пилотов как можно больше. Он стал тренировать собственное звено и на первомайском параде показал его прекрасно. Раньше осторожничал, а теперь перестал.

Великим утешением был для него мальчик Саня, прекрасный мальчик, неожиданно добрый, и жалко было, что он все время с нянькой. У Тани съемки, театр, шефские поездки опять же. Таня тоже была хорошая, зря он про нее плохо думал в разное время, она была не виновата в том, что она не Поля, вообще не летчица, и несколько раз у них все было замечательно, просто это не то и не так. С Полей, как в ту последнюю ночь в тайге, могло вообще ничего не быть – и все-таки это было полней и лучше всего, что было с Таней. Но получилось так, как получилось, и надо было летать, в полете Петров забывался, только иногда в ясную погоду на хорошей скорости на больших высотах начинал выть. Там все равно никто не слышал. Он выл: как же так, как так. Общий воздух, а летаем все время мимо, никогда не можем совпасть, как эти, честное слово, в сказке, когда он совсем уж было превратился в сокола в надежде закогтить ласточку, но тут она стала ягодой. Несовпадение. Получался от этого воя какой-то нервный подъем, и Кушкин ему сказал однажды: что-то ты, брат, вылетаешь за пределы разумного. Новый истребитель хорошо работал, он помогал истреблять то, что лежало в Петрове тяжелым грузом. Ужасным грузом, надо называть вещи своими именами.

И тем не менее было у него чувство, что все изменится, что он как-то Полю выслужит. Он читал сыну – еще ничего не понимающему, но говорят, что надо ребенку читать, он все равно запомнит, – сказку про Ивана, который выслужил себе Василису, и сын вдруг заорал, заплакал, вероятно, давая тем понять, что Иван все правильно сделал. Устами младенца, а в данном случае луженой его глоткой, глаголет истина. А потому, когда Петрова назначили начальником сборов по слепым полетам истребителей, он странно возрадовался, не иначе предчувствие. Стартовать предстояло из Дягилева на И-15, славной простой машине, незаменимой для учебы, – Петров ее отлично знал, составил план полетов, все шло рутинно. И тут ему стало известно. Та-дам! Запело все. Он много раз клялся, что, если их встреча состоится, он будет совершенно равнодушен, но когда узнал, что прибыла штурман Степанова, не просто штурман, а майор, орденоносец, почетная пионерка многих школ и автор книги «Записки штурмана», то было у него чувство, что он может теперь летать без всякого самолета. И первая мысль его была – что это нарочно так сделано, что он выслужил-таки себе это право. На самом верху. Что ему нашли возможность в такой вот завуалированной форме сообщить: да, теперь разрешается. Ну что с вами делать. Если вы не можете друг друга не любить, если все вокруг видят, насколько ты не в себе, – год спустя-то можно, правда ведь? Прошел ведь год без недели, вот они как все подгадали. Не могло же так получиться само. И при первом взгляде на Полю Петров понял: она только этого ждала, только этого. Никак иначе они не могли встретиться. И дальше вернулось то же нарастающее счастье, которое было по пути из Хабаровска: все лучше, все лучше будет! И когда он узнал, что летчик Хващеватов, в паре с которым должна была летать Поля, не явился по причине болезни живота, – Петров сразу понял: подстроено. И как прекрасно, деликатно подстроено! Кому надо – поймет, а кому не надо – не догадается. Однако знающие люди знают и то, что Хващеватов не мог страдать животом, это было немыслимо, он на спор камни глотал, уверял, что может переварить железный болт. И Петров пообещал самому себе, что назавтра закажет Хващеватову торт, огромный торт, – Хващеватов был сладкоежка. А в торт вложит болт, это будет шутка.

– Ну что же, – сказал Петров, – раз товарищ Степанова осталась без пары, придется мне стариной тряхнуть. Полетите со мной, товарищ Степанова?

– Что с вами делать, – ответила Степанова, счастливыми глазами глядя на него. – Вы только не лихачьте очень сильно.

– Что вы, какое лихачить, – сказал Петров с исключительной серьезностью. – Боевая задача, отставить фокусы.

Они взлетели третьими, в восемь двадцать. Было запланировано два полета – в первом она под колпаком, он корректирует в открытой кабине, во втором корректирует она; ну, с таким штурманом он бы слетал в Комсомольск и обратно, а не то что в деревню Высокое. Уселись, завелись.

– Поля, – очень громко сказал Петров еще на земле, – у тебя есть кто-нибудь?

– Будто не знаешь, – ответила она звонким голосом.

– Не знаю.

– Ну и дурак.

– Что дурак, – ответил Петров, – так это точно. Знаете вы, майор Степанова, что я с момента этого полета уже с вами не расстанусь, в чем клянусь вам сыном?

– Глупости вы говорите, комбриг, – сказала Поля.

– У тебя точно никого? – спросил Петров уже голосом собственника.

– Дурак и есть, – ответила она, то ли смеясь, то ли плача.

– Ну, – грозно сказал он, – поехали.

Они вернулись через полчаса, поменялись, Петров перекурил, и в девять часов десять минут опять улетели.

12

Официальная версия была – вираж на малой высоте, порядка трехсот, и внезапный штопор; фонарь был откинут, то есть Петров контролировал ситуацию, но не успел вывести машину. Подробнейшим образом допросили моториста-сверхсрочника, воентехника первого и спецтехника второго рангов – да, собственно, ни о каком вредительстве не могло быть и речи, хотя у спецтехника второго ранга имелась жена, брат которой замечен был в неоднократном пьянстве и прогулах, из чего можно заключить, как глубока и фундаментальна была проверка; но самолет был в полной исправности. Он вошел в землю под углом 55 градусов на малых оборотах, на скорости порядка двухсот семидесяти или даже двухсот пятидесяти – то ли Петров увлекся лихачеством и задрал нос, то ли Степанова не стала его корректировать, понадеявшись на абсолютную квалификацию комбрига и главного инспектора. Погоны, как мрачно шутят иные асы, подъемной силы не имеют. Наверху были в негодовании. Бровман лично слышал от Дубакова, что на заседании правительства Сталин был в страшном гневе: «Кто виноват в беспрерывных авариях?» Ему сказали: летчики. «Нет! – кричал он. – Летчики нэ виноваты!» Но разбор всех деталей подтвердил: человеческий фактор.

– Может быть, – предположил Квят, – они повздорили там?

– Толя никогда ни с кем не ссорился, ни в воздухе, ни перед полетом, – твердо сказал Кушкин, он его по Испании знал, сомневаться в его словах было невозможно.

Потом, как всегда, возникла версия именно насчет Испании. Высказал ее человек не очень надежный, но журналист авторитетный, причем лично знавший Петрова и встречавшийся с ним там; высказал шепотом, и Бровман, разумеется, внимательно ее обдумал, но согласиться не мог. Выходило, что после испанской неудачи постепенно убирали всех, особенно же тех, кто контактировал с сомнительными людьми в испанском руководстве, где высок оказался процент троцкистов, не говоря уже о том, что Мальро, активно помогавший в закупке и отправке самолетов, близкий друг Теруэля, сам оказался троцкистом и тайным врагом. Петров был герой, на многочисленных марках появлялся не реже Волчака, первым применил ночной бой и пользовался любовью – так вот, чтоб не провоцировать недовольств… Но в такое неуместное коварство не верилось, и потом, если Петров там применил ночной бой, не говоря уж о широко разрекламированной операции «Ход конем», и все это при строгом соблюдении с нашей стороны Парижского соглашения, – за что его-то было? И почему при этом должна была пострадать штурман Степанова, которая ни сном ни духом? Нет, этот испанец из Москвы, европеец из Бердичева, не обладал никакой монополией на информацию, не говоря уж о том, что сам он был слишком близко к Теруэлю, он же Мигель Мартинес, он же тс-с! – теперь уже тс-с по другим соображениям. Правда, у Птухина тоже все обстояло не настолько хорошо, как могло, и даже передавали сказанное им: если меня, как (и называл известную и значительную фамилию), то я больше всего буду жалеть, что не отбомбился по… – но это уж, наверное, вовсе не соответствовало действительности. Птухин жесткий был человек, но не совсем же без головы.

Потом странно было, что, когда вечером того же дня Бровман звонил Грибовой, та сказала сначала: ах, я не могу, я вся разбита, я буквально вот сейчас в слезах. Но он настоял: наговорите хоть на тридцать строк, – и к ней отправили стажера Ермакова, которому она полтора часа взахлеб рассказывала, как весело было в тайге. Ну не безумие? Разбита, в слезах, и в день смерти своего штурмана полтора часа, хохоча, рассказывать, как там мимо них сбросили какие-то яблоки! Но взяла себя в руки, наговорила, что потеряла превосходную летчицу, лучшего штурмана, подругу, что берет на себя обязательство участвовать в воспитании ее малолетней дочери, первоклассницы, которую Поля любила больше всего на свете. И повторила со значением: больше всего на свете.

С этим тоже, признаться, были связаны разные слухи. О том, что между Петровым и Степановой существовали известные отношения, говорили в открытую, но, во-первых, известные отношения связывали всех со всеми, люди молодые, рискованные, позволено много, все главные герои славной эпохи – режиссеры, актрисы, летчики, полярники, балерины – были связаны тесными, зачастую внебрачными, далеко не товарищескими отношениями. Кто же не знал про (подставьте любые две фамилии), кто не следил, например, за любовью драматурга к актрисе, которая, между прочим, была законная жена героя, и почему бы герою не любить героиню? Главное же – как это могло объяснить происшествие? Как, в самом деле, могло такое случиться, что он уцелел в Испании в бою, рассказывали, с девятью фашистскими истребителями, она выжила в тайге, где десять дней не ела, а потом они разбились на элементарном вираже под Рязанью? Что они, целовались там, что ли? Но даже если вообразить такой романтически-идиотский вариант, конструкция «ишака» исключает любой контакт пилота со штурманом, в особенности когда один под фонарем; даже погладить по голове в этих обстоятельствах было совершенно исключено, хотя чем черт не шутит! Однако, если Петров управлял самолетом, мог ли он рисковать женщиной, которую любил, особенно если учесть, что они перед тем, говорят, давно не виделись и у него, по слухам, что-то было с балериной Телятниковой, а у нее вроде как отношения с учителем, они будто бы познакомились в школе, в дружине ее имени?! Нет, Бровман такую вероятность решительно отметал. Он вообще не очень любил объяснять все эти странные, косяком пошедшие инциденты – с тех самых пор, как Васильев ему сказал: чрезвычайно хороший ты репортер, но… это слово он даже не стал вписывать в дневник.

А уж совершенная глупость была, когда Ананьев, хороший, понимающий известинец, побывавший в том числе и в Мадриде во время знаменитого девятнадцатидневного обстрела, сказал: им же намекнули, что хватит. И с тех пор они не виделись. Вот, значит, им показалось, что лучше погибнуть вместе, чем жить поврозь. В Мадриде, рассказывал он, была такая история: ей восемнадцать, ему девятнадцать, у него уже был ребенок, там это рано, и погибли вместе, причем прямо и сознательно искали смерти. Испанские страсти, сказал Бровман. От советских комсомольцев нельзя ожидать ничего подобного. Вы насмотрелись там, в Испании, чего не надо, от таких упадочнических настроений они и проиграли войну, чем нанесли, между прочим, серьезный ущерб нашему престижу.

Но своя версия у Бровмана была. Если правда то, что все у них было серьезно, идиотская случайность, которая их свела, заставила Петрова лишний раз хорохориться, и это он перед Полей форсил. А вообще, бывает же, что любовь как бы дает крылья. Вот Петров и подумал, что умеет чуть больше, чуть лучше, – и решил показать ей небывалый форс, вираж на малой высоте, и на этом вираже, на высшей точке мастерства, погиб. Бывает же? Бровман, что греха таить, тоже был когда-то влюблен, это сейчас все его время жрала работа. А тогда он даже писал стихи, и Лапин даже находил у него талант. Бывает, что человек сильно влюблен, долго не видится и при случайной встрече забывается. И хотя все эти версии, чувствовал Бровман, не имели отношения к действительности, а в действительности там было что-то столь же непостижимое, грандиозное и страшное, как летное мастерство Петрова, – все-таки свое объяснение Бровман считал самым близким, и записал его в дневник, и никто его покамест не разубедил.

А драматург посвятил молодой вдове Тане стихи про человека, которого она любила и через которого им обоим теперь не дано перешагнуть, – что-то «Ты изменить могла ему живому, но мертвому не сможешь никогда», и еще там была странная строчка: «И так всю жизнь мы пролетали мимо, не в силах в общем воздухе совпасть». Драматурги иногда что-то такое чувствуют.

Глава четвертая

Вылет

1

Юзеф Гриневицкий был красавец и шляхтич. Его часто спрашивали, не родственник ли он того Гриневицкого, который бросил первомартовскую бомбу и умер от ран вечером того же дня, успев на вопрос об имени и звании ответить «не знаю». Гриневицкий вежливо, но холодно отвечал, что Гриневицких много. «И я бы, – добавлял он, – никогда так не ответил. Безвестно погибать – себя не уважать».

У Бровмана с ним не ладилось. Бровман даже думал сначала: не вечный ли польский антисемитизм тут виноват? Но Гриневицкий со всеми был прохладен, со многими даже на «вы». Неприятные, нетоварищеские черты его характера особенно проявились при подготовке к «Трансарктике-3», но и до того он держался наособицу. Возможно, причиной было происхождение и неправильное воспитание, возможно – одиночество и предрассудки, а всего вероятнее, что, рожденный быть первым, он был вечно и безнадежно вторым. Первым в Польше был его брат, погибший в тридцать третьем. А здесь уже были Кандель, Петров и Волчак. Даже медаль героя была у него со вторым номером, хотя уж тут-то, после перелета, какие могли быть счеты? Но командиром был Ляпидевский, и первая была у него.

Гриневицкий летал с двадцать пятого, с тридцать третьего был при Севморпути, в тридцать четвертом спасал челюскинцев. Тут тоже не обошлось без двусмысленности, потому что участие его в эпопее ограничилось доставкой хирурга к Боброву – угораздило Боброва слечь с острым аппендицитом. Погоды не было, встречный ветер, но хирурга Гриневицкий доставил и больного спас: писали тогда, что час промедления сгубил бы все. Что еще не добавило Гриневицкому, скажем так, очарования: именно он, как самый культурный, был придан писателю Сергееву для увековечения челюскинского подвига, из чего произошла драматическая повесть «К Большой земле» и пиэсса того же названия. Культурность Гриневицкого подразумевалась, поскольку он тщательно брился, вместо водки пил коньяк и в обращении равно с мужчинами и женщинами проявлял шляхетскую галантность, вдумчиво слушал, сдержанно кивал. Тот же Кандель читал во всякую свободную минуту, интересы его были самые широкие, подлинно полярные, можно было увидеть у него в руках и сборник японских сказок, и что-нибудь животноводческое, и все это не без системы, а потому, что он видел ему одному понятные связи, но Кандель бывал небрит и растрепан, играл в преферанс и употреблял выражения, а образ героя надевал по праздникам; поэтому придали Гриневицкого, и уж он писателю, конечно, рассказал. Там у него самолет, приземляясь близ полярного лагеря, сломал лыжу об острую льдину, а посылать второй самолет не было никакой возможности (допустим, хотя в действительности их послали шесть и не обеднели); но у писателя было сочинено, что летчик с американским штурманом, как приложением к американскому же самолету, вместе с полным составом полярников выстругал из уцелевшей фок-мачты новую стойку на лыжу; откуда взялась там сосновая фок-мачта, Гриневицкий уточнять не стал, должно быть, где-нибудь на льдине завалялась. Хорошо, сделали новую лыжу, но летчик до возвращения – как же, полярников везу! – непременно должен был машину испытать и при взлете эту злосчастную лыжу поставил вертикально, как-то она обо что-то зацепилась и встала поперек. Как быть, что делать? Летчик исполнил над полюсом несколько фигур высшего пилотажа, надеясь, что роковая деталь встанет на место, но деталь не становилась, и тогда наш герой, передав управление американцу (американец сидел за штурвалом впервые в жизни, но трусость придала ему сил), вылез на крыло, зацепился за него и ногами – ногами! упершись в лыжу! – водрузил ея на место. Там он совсем было почувствовал, что повисает без сил, тем более что полярный ветер, было сказано, «облепливал его тугим мешком» (тугим мешком, говорил Громов, облепливает топимых щенков, а полярный ветер на крыле сдул бы нашего ремонтника аки пух), но летчик так вцепился в крыло и представил при этом, что вцепился в любимую женщину, комсомолку, что как-то подтянулся и влез назад. «Я думаю, – признался только что не обделавшийся американ, – что в мире нет второго пилота, способного на такое». «Мы большевики!» – просто отвечал герой, от которого валил пар. Я думаю, сказал Громов, что в мире нет второго большевика, способного на скорости триста км в час повиснуть на крыле и ногами всадить на место лыжу, которую торос поставил вертикально! – Гриневицкий только поджимал губы и говорил, что в литературе важна идейность и увлекательность. Сергеев так ничего и не понял, пиэсса имела успех.

Гриневицкому было, однако, обидно, что он никого не вывез на Большую землю, и в тридцать пятом настал его золотой шанс: беспосадочный трансарктический в Сан-Франциско. Это была вовсе уж стыдная история: много было шуму, и выпустили марку, ставшую теперь раритетом, ибо марка есть, а перелета не было. Случилась глупость, которую менее щепетильный человек проигнорировал бы, а более знающий разгадал: после двух тысяч км в кабину потекло масло. Гриневицкий вернулся и посадил машину в Кречевицах. Тут сорвался и даже, по слухам, визжал. Наорал на техников, которые до шести утра дежурили, ожидая, пока он вернется, – требовал немедленного осмотра и сразу результатов, в результаты не поверил, замахнулся на добрейшего Сашку Силантьева, но сдержался. Уж это бы ему с рук не сошло, мы не в Америке. Оказалась ерунда – перелили масла, вот оно и потекло, Гриневицкий в этом убедился сразу же на крыле. Летели с Дубаковым, масло лилось из дренажной трубки, и Дубаков сдержанно сказал, что ладно, решение правильное, мало ли, – хотя оба понимали, что поломка не фатальная и Гриневицкий, переосторожничав, сорвал важный полет. В тот самый миг, как он это понял, случилась трагикомическая вещь, какие он словно притягивал: у них в крыле были две ракеты на случай вынужденной, они возгорелись – от перегрева, что ли? – и отсалютовали несостоявшемуся рекорду. От этого вспыхнуло крыло, Гриневицкий стал с отвагой отчаяния сбивать курткой пламя, Дубаков кинулся к нему – слава богу, подъехали красноармейцы и брезентом удушили пламя. Тут же, ночью, прибыла правительственная комиссия.

На Политбюро Гриневицкий не скрыл, что теоретически можно было бы лететь дальше, но Хозяин утешал и похвалил: сберег машину, сберег людей! Словно утратив остатки самоконтроля от этой ласки, Гриневицкий тут же, на самом верху, заявил, что виноват во всем Антонов, что он вредитель и намеренно дает поврежденные машины. Антонов, при котором это все было, очень спокойно сказал, что машина была в совершенной исправности, а пилотам следует проститься с барскими привычками и лично контролировать предполетную подготовку. Гриневицкий настаивал, пришлось Хозяину сказать: товарища Антонова наказать всегда успеем, без ошибок не бывает движения, что-то такое. Антонов потом ничего Гриневицкому не сказал, вел себя ровно, но все же всё знают. На кремлевском совещании произносить слово «вредительство» – это в тридцать пятом году было свинство. На шляхтича стали смотреть косо.

2

Реабилитировался он, только перелетев через год из Лос-Анджелеса в Москву на поплавковом самолете, но с Америкой вообще вышла глупость. Хозяин ему сказал: что же, нам средств не жалко, если в распоряжении наших летчиков не имеется сегодня достойного аппарата – приобретите его у тех, кого считаете лучшими. Гриневицкий мог сказать: да что вы, лучшие, безусловно, у нас, нужно дать только шанс и, может быть, сменить некоторых конструкторов… но он не сказал, то есть как бы скрыто согласился с тем, что у американцев лидерство. Наверное, будь он интриган… но его, человека прямого, интересовала только личная победа. Его командировали, как, в сущности, бывало тогда сплошь и рядом: американцы приезжали к нам и строили тут, что разрешали, а мы летали к ним и выбирали технику. Была целая мода ездить к ним и писать потом очерки про то, что люди они в целом неплохие, им бы только социалистическую организацию производства! И Грин поехал и три месяца там изучал предложения, и выбор его пал на моноплан «Вульти».

Это был странный выбор. Гриневицкий за полгода до этого говорил, что на одномоторнике через полюс летать бессмысленно, а тут запросил именно одномоторник, машину тридцать второго года с прекрасной, нет слов, аэродинамикой, весь из легких сплавов, восемьсот девяносто лошадей, скорость до трехсотпятидесяти, два бака суммарной емкостью под восемьсот, трехлопастный винт. Напрасно ему говорили, что есть машины устойчивей, он никого не слушал, подавай ему «Вульти». Два месяца доводили: в салон вместо кресла впихнули дополнительный бак, на крылья поставили антиобледенители «Гудрич», два цельнометаллических поплавка, в подарок заменили радиокомпас – «Фэйрчайлд», то есть волшебное дитя, заменили на «Лира», то есть престарелого короля. Все это время Грин раздавал интервью, позировал, ходил по Сан-Франциско, посетил город Себастопол, вообще подробно ознакомился с русской Америкой и отдельно зашел на Русские холмы, где приобрел в легендарном букинистическом книгу по-польски, там и такая нашлась, «Mgła», он сказал, детектив. В Америке его полюбили – чувствовали сжигавшую его манию первенства, обычную для американского героя; впрочем, наших героев там вообще любили.

Гриневицкий с верным штурманом Голубевым вылетел из Лос-Анджелеса, сначала все шло прекрасно, над Сиэтлом они попали в дождь, потом в шторм. Видимость стала нулевая. Грин смутно разглядел землю и решил садиться. Оказался необитаемый остров – исключительного везения был этот человек! Остров был с гулькин хер, приводнились и чудом завели своего «Вульти» в бухточку, до утра пережидали шторм, откинув колпак. Голубев предложил распечатать НЗ – Гриневицкий отказался: первая трапеза была у них предусмотрена на следующий день, еды мало, кто знает, сколько придется тут куковать? Сидели, пели; как вспоминал впоследствии Голубев, Грин вдруг запел по-польски «Hej, tam gdzieś znad czarnej wody wsiada na koń kozak młody», у него оказался приятный голос и даже слух, а песня была крайне печальная: не увидит он больше ни любимой, ни Родины и хочет немедленно запить две эти большие неприятности. Однако, воскликнул Голубев, какой понятный язык, почти украинский! Да, ответил Гриневицкий, очень близкие языки, и Голубев успел подумать: чудеса, сидят два славянина в летающей посудине, ночью, на необитаемом острове близ Канады, поют свои славянские песни, обсуждают языки, а где та Польша, та Украина, есть ли они вообще где-либо?! Вдруг волна, понесло на камни – прямо в летных костюмах прыгнули в воду, смех и грех, стали закреплять канат у берега, чтобы драгоценную посудину не разбило. После этого Грин разрешил глотнуть спирту, но только глотнуть. Утром волнение улеглось, хотели взлетать, но тут отлив, бац – они на суше, не разгонишься. Пошли искать пресную воду, не нашли; хотели разжечь костерок – не из чего. Набрали мха, он кое-как тлел, но даже чайника не скипятишь. Еще пять часов, насквозь промерзнув, ждали прилива; после этого Грин вывел машину из бухты, с грехом пополам взлетели, но если бы тут кончилось Гриново везение!

Полетели на Свенсон-Бей, с лету разглядели дома и дорогу, сели на воду – на берегу никакого движения; что, у них тут каждый вечер садятся самолеты? Низкий каменистый берег, туман, плотный и серый, лежал на низких домах, на двух деревьях у воды, на самой воде, тихой и как бы загробной; Голубев должен был тогда смекнуть, что это было предупреждение, в жизни ничто не случается без репетиций, но было ему не до символики. Стали подруливать к берегу, встали там. Наконец через полчаса подошел катер, в нем сидел человек без возраста, с лицом морщинистым и красным, как бы потрескавшимся; с грехом пополам объяснились, человек сказал, что на Свенсон-Бее давно нет никакого селения, был тут поселок, разрабатывали руду, но руда иссякла, и теперь, что называется, место пусто – остался только он с больным братом, ибо у них нигде никакой родни. Раз в полгода им привозят продукты и топливо, маяк давно не горит, ибо они в стороне от торговых путей; конечно, надо бы уехать, но обжились, и работы нет (в Америке нигде не было работы).

Закрепили самолет, вылезли на берег, абориген позвал ужинать.

Странный был берег. Голубев на момент – идеалистические глупости, но какой же летчик не верит иногда в подобные вещи! – вообразил, что они разбились и попали в чистилище, потому что ни на ад, ни на рай это не было похоже. Когда-то действительно был поселок, вроде как у Чаплина в «Золотой лихорадке», – теперь это были пустые черные дома, хотя на площадке в середине все равно стоял американский флаг – национальная гордость, блюдут. Брат оказался совсем расслабленный, с обезьяньими длинными руками, нехорошей улыбкой идиота – всего можно было ждать от этой пары. «Мать его ударила об угол, когда носила», – сказал старший. Самого старшего, видно, тоже много раз ушибала жизнь, разговаривать связно он не мог, перескакивал с этого на то, вообще же, видимо, намолчался и не хотел учиться людской речи заново. Гриневицкий спросил, чем они тут занимаются. Всегда есть дело, неохотно отвечал старший. У них была копченая грудинка и кофе, Грин выложил шоколадку из НЗ – «Полярная люкс», советская, из самолучшего какао – никакого впечатления: советские, несоветские… Они тут даже не знали, что есть какие-то советские. «Я поляк», – пояснил Грин. «У нас тут был один поляк, утонул», – сказал старший; младший вообще больше помалкивал, но на словах про поляка энергично замычал. Тут бы Грину опять заметить знак, но он только поморщился. Ему стало жаль поляков, которых носит по свету, и все по каким-то странным, больным местам. «Ну что же, ночевать станете?» – спросил брат. «Да, если позволите». – «Что же, нам не жалко. Если ночью лететь, можно залететь в Валгаллу». – «Какая Валгалла?» – «Не знаю, но есть северная земля, откуда никто не возвращался. Берега ее странной формы. Их можно видеть издали. Больше никто не знает и вам не скажет». Вытянуть подробности про Валгаллу было невозможно, стали располагаться на ночлег.

Голубев долго не мог заснуть, выходил курить. К нему вдруг присоединился младший брат – вышел из дому и встал рядом, свесив обезьяньи руки, смотрел на океан, и глаза его странно светились, почти как у зверя. В ночном океане, на мертвой воде, тоже плясали странные отблески на горизонте – всплывали, может быть, фосфоресцирующие существа. Было в этом нечто совсем непонятное – что он, Голубев, пацан из Замоскворечья, тут сейчас делает и кто с ним рядом стоит. Если бы младший брат сейчас на хорошем польском запел бы «Hej, tam gdzieś znad czarnej wody», Голубев бы, наверное, умер от разрыва сердца, но абориген стоял молча. Голубев предложил ему папиросу, тот с любопытством взял, понюхал и сунул в карман. Наконец Голубев заснул, а утром старший брат, собираясь отвезти их к самолету, вдруг серьезно сказал Гриневицкому на своем как бы не английском, каком-то рубленом твердом языке: тот, кто сюда попал, тот уж точно вернется. Уж это примета. Лучше уж вам не улетать, вы все равно вернетесь. Гриневицкий похлопал его по плечу, и скоро они взяли курс на Джуно. Ужасно выглядели с воздуха эти черные дома. «Nie ma mowy, żebym tu wrócił», – прошептал сквозь зубы Гриневицкий.

– Что это ты? – переспросил Голубев.

– Черта с два я сюда вернусь, – прошипел Гриневицкий.

3

В 1880 году канадцы Харрис и Джуно открыли золотое месторождение на 58 градусах 21 минуте северной широты и 134 градусах 30 минутах западной долготы. Выросший вокруг него поселок поименовали сначала в честь инициатора всей экспедиции немца Пилца, но Пильцбургом он назывался лишь до того, как Харрис нашел прославленный впоследствии самородок «Голова лося» и подпоил прочих старателей так, что поселок назвали Харрисбургом. Начальник охраны Роквелл недолго терпел этот произвол и подпоил старателей, охотно проголосовавших за новое название – просто Роквелл; но год спустя Джуно вновь подпоил их так, что с этого времени поселок назывался Джуно. Портрет Джо Джуно украшал теперь мэрию – суровое квадратное лицо, усы скобкой, глаза глядят в то самое будущее, которое всегда за неудачников. Пятьдесят лет Джо Джуно был никто, а в восьмидесятом стал основателем города. Будущее – ненадежный союзник, но у неудачников других нет.

Прибыли в Джуно вечером, Голубев сбился и плохо понимал, какой идет день; было чувство, что они в вечных сумерках кружат вокруг полюса. Люто хотелось спать, но неизбежные процедуры несколько развлекли Голубева: он заполнил бумаги, дал переписать все их данные, их напоили очень хорошим кофе и отвели в музей города, где под стеклянными колпаками красовались восковые темно-золотистые копии главных самородков в натуральную величину. Тут был и «Голова лося», с которой начался город, и «Хвост дракона» – в самом деле треугольный и пупырчатый, и «Профиль Мефисто». За пятьдесят лет, с гордостью пояснил мэр, рудники Джуно принесли Америке более трех тонн золота из тех одиннадцати, которые дала Аляска в целом; Голубев уважительно свистнул, Грин уважительно кивнул. Дальше был банкет с золотоискателями, то есть какой банкет? В Джуно не признавали дипломатических тонкостей, это был город старателей и их жен, город вокруг рудника, со старательскими вкусами и навыками. На втором этаже в зале заседаний накрыли длинные грубые столы, на них стояли бутыли спирта и лежали куски жареной оленины, в центре – огромный открытый пирог с рыбой, и люди за этими столами были совсем колхозного вида, но чем-то неуловимо отличались. Представим себе обветренного колхозника, о котором пишет Джек Лондон. Такой колхозник всю жизнь работает на себя, хотя живет среди таких же в обстановке сурового братства. Неужели весь секрет в том, что колхозники возделывают скучную картошку, а золотоискатели ищут веселое золото?

Гриневицкий и Голубев расписались в книге почетных гостей, причем Грин записал «Greatings!» – что было неправильно, но странно соответствовало духу величия, который их объединял. Они были великие ребята – те, что искали золото, и те, что перегоняли крылатую машину из одной части света в другую. Гриневицкий сказал тост, по духу что-то вроде арии тореадора – «Тост, друзья, я ваш принимаю, тореадор солдату друг и брат!», – и хотя многократно отнекивался, его принудили выпить чашу дружбы. Спирт оказался беспримесным и даже легким, совсем не тем, какой, случалось, Голубев пил в Москве. Оленину он ел не впервые и различий не заметил. Зато ему показалось, что язык он теперь понимает гораздо лучше. Золотоискатели рассказали, что настоящие сокровища должны скрываться на шельфе, но они достанутся сыновьям или внукам; Аляска богата не только золотом, но и платиной, и цинком, и все это пригодится, в том числе авиации. Разговор перешел на авиацию. Грин сообщил, что до выхода в космос остаются годы, максимум десятилетие, золотоискатели уважительно покивали. Один из них, Стейтон, признался, что до переезда на Аляску был школьным учителем, детей ненавидел, а настоящую жизнь почувствовал только здесь. Климат, конечно, климатом, но такой красоты тоже больше нигде нету. Гриневицкий широким жестом позвал разрабатывать прииски у нас, пообещав: у нас тоже красота. Вспомнили, сколько американцы понастроили в последние годы, сколько народу спасается от депрессии на стройках Сибири, – такого масштаба, признал мэр, у нас еще нет; так у нас и уровень был ниже, снисходительно признал Гриневицкий, есть от чего отталкиваться. Потом пели: золотоискатели надрывно исполнили балладу о машинисте паровоза, который спас пассажиров своего поезда в Вогане, Техас, и негры, которых никто не угнетал, спели необыкновенно красивый псалом. Грин ответил своей «Козак млодый», Голубев впервые в жизни пожалел, что толком не учился ни на чем играть и не знает народных песен, и вспомнил только «Калинку-малинку», которую, как оказалось, знали все.

Когда их препроводили на ночлег в гостиницу – для края света она была дивно комфортабельной, как и аэродром, где свободно могли взлетать и садиться три машины, хотя такого нашествия техники в Джуно отродясь не бывало, – Голубев не удержался и завел политический разговор: все-таки зря отдали Аляску, за которую дали золотом меньше, чем – он показал осведомленность – стоил тогда средний нью-йоркский небоскреб. Грин, который начал было задремывать, вдруг вскинулся и выдал такой длинный монолог, которого Голубев от него сроду не слыхивал. Ты не видишь всей истории вопроса, сказал Грин с неожиданной пламенностью. Аляска – это крюк, который заброшен в их тело. За этот крюк мы теперь их притянем. Что Европа? Европа давно мертва. Есть два великих материка, ранее соединенных через полюс. На полюсе была земля. О да, солидно сказал Голубев, я читал, Обручев. Обручев мало знает, отмахнулся Грин. Я изучал вопрос. На карте Меркатора есть материк. Свидетельства о Гиперборее находим во всех древних источниках. Америка была соединена с Россией, и Россия всегда стремилась в Америку, нам же рассказывали в Калифорнии. Мы были общей землей, в Арктике была своя Антарктида, от нее остались рассыпанные острова. Варченко в двадцатые годы находил памятники. Ну, это долго. На самом деле наша миссия, – Голубев представить не мог, чтобы Гриневицкий заговорил о миссии, – построить трансарктический путь и навсегда связать Америку с Россией. Мы два братских народа, мы свежая кровь. Они и мы, вот кто способен спасти. В Германии фашизм, в Италии фашизм, там вырождение, потому что разучились работать, потому что неинтересно больше познавать, последний их приличный летчик погиб в Адриатике в 1931 году, разбросав листовки над Римом. Америка – вот будущее, и Сталин это понимает. Всё, кроме арктической программы, – отвлекающие маневры. Надо отвлечь от главного – от поисков арктического пути; мы прокладываем воздушный, Шмидт – водный. Признаться, сказал Грин, понизив голос до конфиденциального шепота, от чего у Голубева волосы зашевелились на голове, – в Северную Землю я не верю, и сколько ее ни ищи, все зря. Но отыскать оптимальный морской путь, задружиться с этими хлопцами, переманить изобретателей и сделать из них будущих наших агентов – это да. Аляска – залог сближения; через Аляску мы уже сейчас можем перелетать хоть в Лос-Анджелес, а постепенно ухватим и весь континент. Социализм в Америке будет построен еще прежде нашего выхода в космос: вопрос пяти лет, предпосылки назрели. Рабочее движение ширится, а депрессия – ты сам видишь, что сделала депрессия. Мы этим полетом сделали больше, чем в свое время первая Российско-Американская компания. И все, все полярные затеи только для этого, потому что черта ли в самом полюсе? Много про это не разговаривай, а впрочем, тебе и самому уже очевидно. Возьми наших лучших: Эйзенштейн, Ильф и Петров – куда все они поехали? Ты думаешь, учиться у Голливуда? Нет, все это десант… И Грин заснул так же внезапно, как разговорился. Голубев опять долго не мог заснуть, проклинал часовые пояса, из-за которых у него сбился режим сна, и, возможно, навеки, потому что трансарктические перелеты будут теперь его буднями; эта мысль его разбудоражила, он снова выходил курить, потом улегся и начал засыпать, только вообразив свою Галю, мысленно ее обнимая. Мысли о Гале почему-то успокаивали всегда.

Утром перед вылетом мэр отозвал их в сторону и со значительным видом вручил Грину маленький золотой самородок, похожий на месяц, каким его изображали в старых книгах, – изгиб с профилем. Грин замахал руками, но мэр сказал очень серьезно: это не ценность в чистом смысле, это другая ценность. Золотоискатель дарит не на память, а на удачу, – мэр повторил несколько раз «luck, luck!», – а я вижу, я в таких случаях чувствую чутьем золотоискателя, поскольку все мы здесь золотоискатели, что вас на том берегу ожидает определенная опасность; мне кажется, эти несколько унций могут облегчить вам поиск пути. К тому же, – он подмигнул совсем по-ворошиловски, – мы, в сущности, не дарим, а возвращаем, кому-кому, но вам ли не знать, что это общая земля.

Этот ли аргумент убедил Грина, или он в самом деле предчувствовал некоторые трудности в дальнейшем пути, несмотря на идеально ясное небо и даже слишком теплый день для заполярного лета, но самородок он взял и спрятал в нагрудный карман куртки с выражением общего тайного знания и тряс руку мэру с особенным чувством. Голубев, в отличие от старших летчиков, суеверен не был, но после того, что случилось на советском берегу, суеверен стал.

4

У них были еще две короткие посадки на Аляске. В Фэрбанксе скорее протокольная, Грина здесь должны были принять в почетные члены клуба полярных летчиков (а Голубева по молодости – в кандидаты), – и опять был мэр, пение и говорение. Грин отчего-то сильно нервничал после сеанса связи с Москвой, что-то не то ему показалось в интонациях, морзянка-то интонаций не передавала. Может, ему померещилась ирония, а может, он вообще почувствовал скрытое неодобрение всей затеи, никогда ведь нельзя было знать. Пригонишь американский самолет, а за это время в Америке скажут или сделают что-нибудь не то, и придется – что придется? Оправдываться? Гнать самолет обратно? В общем, Грин отчего-то помрачнел и заторопился, но все равно пришлось высиживать банкет, на этот раз настоящий, угощаться плодами местных теплиц и уникальным паштетом из местных птиц, аляскинских гусей, произносить непременные слова о двух великих молодых странах, перед которыми широчайшее поле сотрудничества; тут Грина вдруг повело, он заговорил о том, что выдерживать работу в Арктике по нынешним временам способны всего два народа, остальные изнежились, – обиделся техник шведского происхождения, ответивший, что некоторые народы еще только учатся работать в Арктике, а другие в таких условиях живут, вот, например, вся Скандинавия; кое-как перевели все в шутку, мэр заговорил о прелестях полярной жизни с отсутствием скучного чередования дня и ночи, а местный поэт – в Фэрбанксе был свой поэт, с эскимосскими корнями, – прочел, раскачиваясь и приплясывая, стихи про вечное стремление человечества к полюсу, откуда все страны мира можно видеть сверху. Показали ребенка-вундеркинда, обещавшего стать великим математиком. Скажите, спросил вундеркинд, очкастый, хилый и не похожий на советских пионеров-математиков, всегда гармонично развитых физически, не кажется ли вам на больших высотах, что время ускоряется? Гриневицкий с неожиданной серьезностью стал объяснять, что на больших скоростях, которые развивают современные машины, – в ближайшей перспективе мы можем говорить уже о шестистах километрах в час – ускоряется работа сознания, а также учащается сердечный ритм; да, безусловно, можно говорить о том, что современный летчик в целом живет быстрее. Скажите, продолжал настырный парень, а можно ли говорить о таком способе передвижения, – я это читал в фантастическом рассказе, – при котором воздушное судно выходит в стратосферу, зависает над землей, она в это время прокручивается, и путешественник возвращается в другую ее точку? В этом, сказал Гриневицкий снисходительно, нет ничего фантастического: путешествия через стратосферу из Аляски в Москву через десять лет станут обычным делом и будут занимать два-три часа. Подросток, казалось, совершенно не удивился и кивнул, прибавив: «Я это так и понимал».

В Номе, на самом берегу, им перестало везти, словно они впрямь пересидели в Америке: испортилась погода, лег тяжелый многослойный туман, в нем потерялись даже крыши пятиэтажных местных зданий. Грин нервничал, он рассчитывал быть на Чукотке уже 12 августа. Голубев этой задержке скорее радовался, ему почему-то интересно было на Аляске, он бы еще поговорил с местными. Но Грин уперся, и утром двенадцатого они взлетели.

Это был не туман, не просто плохая видимость, не низкая облачность – это было однозначное и безусловное повеление судьбы, но Грин сказал: «Судьба – это я». Куда он гнал? Не иначе от всех этих чествований и торжеств напало на него помрачение, он в самом деле решил, что все может и черт ему не брат, – и тут с Голубевым случилась, конечно, вещь непростительная. Годы спустя, возвращаясь мысленно в тот день, он понимал, что вселилась в него, видимо, непреодолимая сила. Голубев всегда прекрасно знал свое место и штурманские обязанности, он никогда не позволял себе нарушать субординацию, он помнил, кто тут герой и командир, даже когда Гриневицкий на секунду об этом забывал, а тут… Ни до, ни после Голубев не чувствовал ничего подобного. В конце концов, любому специалисту знаком миг, когда он словно снимает барьер и позволяет себе вдруг представить, что вот летит скорлупка среди бесконечности и от бездны ее отделяют миллиметры не самого надежного железа, но берешь себя в руки и делаешь, что положено. И тогда, все равно как в детстве, выбравшись из-под одеяла, ныряешь в тепло – в тепло профессионального взгляда на вещи. Но тут на Голубева нашел ужас: туман был не туман, а неведомое вещество, покрывавшее мир и вот уже заволакивавшее его окончательно, без просвета; это была стихия, среди которой все они вспыхнули лишь на миг, но их погасила непобедимая серость.

Больше всего это было похоже на станцию Зоблино, куда Голубев в недавние свои рязанские времена был командирован от вуза в школу-коммуну к Щукину рассказывать детям об авиации. Его встретили на станции, и тут поднялась метель, они сбились, и он бесконечно долго сквозь серую муть ехал в санях, пропахших всем, что он больше всего в жизни ненавидел, – долгой, дикой и притом терпеливой жизнью, сельским идиотством, старыми вещами, – и то задремывал, то заставлял себя проснуться, а потом они вовсе остановились. В конце концов лошадь вышла к жилью, но не туда – на пять километров западнее, и в колонию Голубев попал только утром, когда уже никто его не ждал и он был никому не нужен.

Ехать без дороги по этому серому полю с клочками кустов, с внезапными рощами, которые, должно быть, летом были прекрасны, а сейчас безнадежны, как сама безнадежность, было так скучно и страшно, что он проклял тогда все на свете, и себя, и свое комсомольское поручение, и детей, к которым его везли. Ужасен был цвет неба, сначала серо-голубой, потом темно-серый, сумеречный, и наконец вообще никаких цветов не осталось – одна только муть, и эта муть была суть. И самое ужасное чувство, когда пробиваешься сквозь такую облачность, которая вдруг наступает в жизни, что она не имеет конца, и главное, что нет ничего другого, что все остальное снилось, а правда была вот это.

Если бы болтанка, было бы легче, но они пробивались через сплошную муть, никуда не двигаясь, да и все равно, куда бы ни двинулись, везде этот слой серой ваты был одинаков. Не было больше верха и низа, добра и зла, – и это все сделал Грин, разогнавшись быстрее обыкновенного, это все была его идиотская гонка, лишь бы рекорд. По приборам они были на середине пролива, а между тем внизу нельзя было вообразить никакой пролив. По ногам Голубева вверх ужом пополз ужас. Если бы Грин снизился метров на двести, была бы надежда, но он и не думал снижаться. Он летел как во сне, в трансе, и на Голубева накатило самое страшное опасение – что этот туман каким-то образом пронизал Гриневицкого и теперь он, Голубев, остался тут единственная живая душа. Грин был идеально спокоен и, дико сказать, меланхоличен. С таким видом смотрят на туман с морского берега из окна собственной дачи, а не находясь в самой гуще неведомой материи, в перспективе так и лететь, пока не кончится горючее. Голубев начал догадываться, что такое ад. Это он и был, он самый. И в этом аду Голубев начал вдруг яростно ругать Гриневицкого: кричал, что они погибли, пропали, что никогда никуда не прилетят, что это все его, Грина, штучки, его истерика, гонка за рекордами, безмерно раздутое «я», что всем им, зарвавшимся героям, ни до кого дела нет и что, если бы хоть кто-нибудь догадывался, что из них вышло, никто бы им копейки народной не дал на все эти закупки и перелеты. Он кричал, что Грин во всем виноват и спросить с него будет некому, потому что он сейчас пропадет и никогда не ответит за свою и чужую жизнь. В другое время он не мог бы и помыслить такое, и страшно было ему уже потом, спустя много дней, вообразить, что в этом тумане из него полезла подлинная его душа. Тем более что подлинная сущность Гриневицкого, которую Голубев наблюдал в непосредственном соседстве, была, оказывается, вот такая – меланхолический рыцарь с гравюры Дюрера «Рыцарь, смерть и дьявол», который едет на своем печальном коне через безмерно печальный пейзаж со скалистым лесом, весь закованный в сталь, и на лице его ничего, кроме решимости и бескрайней, как этот туман, печали. Грустный рыцарь, держащий путь в никуда из ниоткуда. Голубев увидел эту гравюру в детстве и двадцать лет не вспоминал, а тут она прямо так и всплыла. И обычный Грин должен был жестоко осадить его, двумя надменными словами поставить на место или даже пригрозить, что доведет эти настроения до сведения командования, как, все знали, донес он на Антонова, но этот, настоящий, проявившийся среди тумана, только слушал и молчал с бесконечной печалью, а потом вдруг сказал: «Что же, все это жизнь», – и неясно было, что он имел в виду, этот ли туман или саму ситуацию, когда кто-то ради своих безумных намерений жертвует всеми. Если бы он предложил Голубеву подышать кислородом или, чем черт не шутит, в нарушение всех инструкций протянул бы флягу, которая всегда есть на борту, – честное слово, было бы легче. И тут Голубеву стало совсем страшно, то есть почти до паралича, потому что он ощутил, что все это действительно и есть жизнь, что она открылась им в самом беспримесном и окончательном своем виде, а все, что они себе придумывали, – перелеты, рекорды, морская рыбалка в отпуске, – все это не более чем маска, нашлепка, которая держится ни на чем.

Но как только он в это поверил окончательно и начал уже мысленно прощаться с матерью, в существование которой где-то сейчас совершенно не верилось, увидел внизу месяцеобразный, дуговидный просвет, он мог бы побожиться, хоть сроду ни в кого не верил, что просвет был ровно той же формы, что и подаренный в Джуно самородок. Просвет был единственным среди сплошной пелены, и Грин, который увидел его первым, плавно отправил машину туда, в зияющий свет полярного дня. Голубев успел подумать, что такой жемчужный свет, верно, бывает в раю. Они нырнули в эту дырку – и внизу их сильно тряхнуло, пошли облака, между которыми Голубев четко увидел мыс Уэлен, домики и несколько яранг.

Они приводнились в двухстах метрах от берега. С мыса махали и орали. Только тут Голубева словно отпустило, и он почувствовал жгучий, детский стыд.

– Юзеф, – сказал он, – прости, нашло на меня что-то.

Гриневицкий посмотрел на Голубева в упор и обратился к нему на «вы».

– Вы позволили себе черт-те что, – сказал он, – и я позабочусь о том, чтобы вы не только со мной, но и вообще больше не летали. Вы в Осоавиахиме будете летать, парашютистов будете возить.

Дальше шла сплошная полоса триумфов, Гриневицкий смягчился, но Голубев понимал, что с Грином у него кончилось бесповоротно. Что-то случилось в этом тумане, чего он не понимал. В Красноярске сняли поплавки и самолет вернулся в сухопутное состояние, в Москве встретили митингом, но Сталин не приехал – передал суховатое письмо. Были Ворошилов, Каганович и Ягода, недобрый гость. Гриневицкий говорил коротко и хмуро.

– Машину посадил, но и голос посадил, – сказал он.

Голубеву было в этот момент невыносимо жалко его.

– Но судя по тому, как вы встречаете, мы вроде сделали что-то хорошее, – закончил Грин и хлопнул Голубева по плечу. Голубев на короткий миг поверил, что теперь все будет нормально.

Сразу после этого митинга жена Гриневицкого сказала, что устала от такой жизни. Он кое-как уговорил ее остаться, но трещина пролегла серьезная.

Самолет отогнали исследовать и тут же разобрали на узлы, многое нашли конструктивно интересным, а кое-что даже и превосходным: отсутствие ручной выколотки, сварных узлов, первоклассная конструкция шасси. Ничего революционного не обнаружилось – просто машина была идеально удобна для обслуживания и комфортна для пилота. Гриневицкому дали «Красное Знамя» и премию в двадцать пять тысяч, Голубеву – орден Ленина и пятнадцать тысяч. Никаких последствий для карьеры Голубев не заметил, но летать с Гриневицким ему больше не пришлось; очень скоро он понял, что за всю жизнь это было самым большим его везением.

В жизни Гриневицкого что-то сместилось, и он не мог понять, где случилось это смещение – в пустынной ли бухте одинокого острова, над черными домами Свенсон-Бея или в том тумане. У него пропало желание ставить рекорды, он даже сказал, что одномоторный самолет вряд ли годится для беспосадочных трансарктических перелетов, а привезенный им «Вульти» так и остался в разобранном виде на заводе 156. Из всей его конструкции в советском самолетостроении были использованы разве что электроприводы шасси и щитков, до чего в конце концов додумались бы сами, и пластмассовые ролики тросовых передач, более для форсу. А пилотское кресло главный инженер поставил себе в кабинет, распорядившись приварить к нему крестовину с колесиками. Летом следующего года Волчак с Дубаковым и Чернышевым поставил беспосадочный рекорд через полюс на одномоторном самолете Антонова.

5

Только теперь наконец Гриневицкому предоставился прекрасный шанс – беспосадочный перелет из Москвы на Фэрбанкс через полюс на тяжелом дальнем бомбардировщике Веневитинова.

Это была выдающаяся машина. Она во многом походила на Гриневицкого. Он особенно любил ее за то, что она перебегала – перелетала – дорогу дальнему бомберу Антонова, тяжелому, бронированному, во всех смыслах надежному, но Гриневицкий не любил само это понятие, само слово niezawodny, означавшее «не заводной, не активный». Антонов исчез именно оттого, что опоздал с испытаниями, – все тормозил, все оттягивал и в ноябре не поспел к параду; Гриневицкий презирал эти перестраховки. Веневитинов вот не медлил, он обещал в мае следующего года – и успел в мае, и на майском параде его машина пролетела над Красной площадью, а теперь, в августе, готова была лететь через полюс. Впервые увидав ее, Гриневицкий взмолился, обращаясь лично к Веневитинову: дайте мне эту машину, я ждал ее всю жизнь! Веневитинов поначалу отнекивался: он делал бомбер, летать через полюс не дело бомбера. Вдобавок все повторяли шутку Волчака: один мотор – сто процентов риска, четыре мотора – четыреста. Но Гриневицкий пообещал триумфальный перелет и славу на двух континентах и как-то сумел уговорить Ворошилова, так что стали готовиться.

Модель Антонова, имевшая номер 42, брала на борт до шестидесяти человек, брала четыре тонны, то есть предназначалась бомбить и тем была удобна, но Гриневицкий о бомбах не думал. Он понимал, что это все дела военные, но лично желал летать далеко и красиво. Грин был эстет, и когда одевался в гражданское, носил высокие сапоги, плащ и шляпу. Подготовленный для его перелета ДБ-А за номером Н-209 был темно-синий, и этот цвет тоже совпадал с характером пилота. Экипаж совпадал хуже, но это уж было другое дело.

Недостатки самолета были продолжением его достоинств, как и у Гриневицкого. Эту фразу Бровман приберегал для будущего очерка. Нужно же будет в ракетное время писать о первых шагах наших икаров. Самолет хорошо летал, был устойчив в управлении; Баранников выполнил на нем восходящий вираж на параде, и получилось загляденье. Подсчитано было, что с двухтонным грузом бомбер свободно пролетит восемь и даже восемь с половиной тысяч. Он уже поднял десять тонн на семитысячную высоту – правда, повторить это достижение Дубакова никто не смог. Но у ДБ, как у всякой тяжелой машины, высока была инерция, его трудно было перевести в горизонтальный режим, он начинал вдруг на ровном месте набирать высоту и терять скорость, Дубаков настаивал на доводке винтомоторной группы, не нравился ему хвост, не все было хорошо с охлаждением – в общем, он машину знал и чувствовал, свежего человека она бы не слушалась. Двадцать пятого мая Гриневицкий добился аудиенции на самом верху: кроме Сталина были Ворошилов и Каганович.

Грин принялся убеждать, рассказывал Дубаков, что ему должны дать именно эту машину, что повторять полет на одномоторном нет смысла, что он должен показать американцам Н-209, подобного которому нет ни у кого. Его спросили, с кем он хочет лететь. Он кивнул на Дубакова: вот, он же летал на Мелитополь… Хозяин посмотрел на Дубакова без одобрения и сказал: но вы же тренируетесь с другим экипажем? Что же, на двух стульях хотите? Дубаков решительно сказал, что уже работает в команде Волчака. Грин настаивал: на четырехмоторной машине он гарантирует перелет через полюс! Дубаков понял, что сейчас уже не важно, какое впечатление он произведет, а важно не загубить экипаж: он ринулся в бой, наклонив лобастую башку, и затараторил, что это тяжелый бомбер, не предназначенный для дальних перелетов… Нам лучше знать, что для чего предназначено, сказали ему. Пилот Гриневицкий понимает, какая машина может произвести впечатление. Он там был и знает, как будет воспринят перелет. Ваше дело подготовить машину и передать ему. Дубаков понял, что это аллес, и стал доводить машину.

И уже тогда Дубакову показалось, что это не барская любовь, нет, что это пристрастие, да, но со знаком минус; что любимец сейчас Волчак, а Грина словно подталкивают к этому самодурскому выбору. Нам лучше знать, что для кого. Как будто на самом верху хотелось, чтобы Гриневицкий именно так подставился. Но эта мысль тогда мелькнула и ушла, а через три месяца вернулась.

Ну он и стал доводить, и в первую очередь лично присутствовал при демонтаже всего военного снаряжения: американцам мы ничего такого показывать не хотим. Он предложил поставить форсированные двигатели АМ-34Ф, тоже микулинские, но существенно обновленные, однако Веневитинов уперся – они не прошли испытания; так вот и обкатаем, просил Дубаков, но тут конструктор имел решающее слово, и остались простые тридцать четвертые. Это было прискорбно, поскольку форсированный АМ развивал тысяча пятьдесят лошадей на заданной высоте порядка трех тысяч, на треть выше предыдущей модификации, но что-то там было с охлаждением, и внедрение тормозилось. Вдобавок к длинноволновой «Онеге» сговорились вмонтировать коротковолновой резервный «Баян», два топливных бака и масляный плюс новые пилотские кресла шоколадной мягчайшей кожи – пусть они там удивятся. Теперь машина весом тридцать четыре тонны (из них шестнадцать горючки) могла пролететь без посадки восемь восемьсот, что при расчетной дальности до Фэрбанкса порядка шести шестисот составляло две тысячи километров на навигационные ошибки. Расчетная скорость была вокруг трехсот. Я выжму триста пятьдесят, говорил Гриневицкий. Не надо ничего выжимать, объясняли ему, но он только морщился.

Вторым пилотом ему назначили молодого Соболева, с которым Гриневицкий никогда не летал; Соболев был исключительно милый малый, из нового поколения летунов, читающих, знавших технику, длинный, несколько застенчивый, уже женатый на такой же длинной, застенчивой и книжной девочке. К Гриневицкому он, как ко всем старшим, относился поначалу почти благоговейно. Гриневицкий этим пользовался и безжалостно его гонял, а иногда хамил.

– Что это за пилот! – говорил он. – Облачности боится. Его приходится пинками загонять в облачность.

– Но, может, без крайней необходимости… – осторожно возражал Бровман.

– Что значит – без необходимости? Там никто не будет спрашивать, просто есть облачность, и надо лететь! Я впервые с таким сталкиваюсь.

– Но над полюсом редко высокая облачность, – продолжал вступаться Бровман. – Там обычно не выше двух, двух с половиной… Вы же свободно можете пройти на четырех…

– Это мне виднее, как я буду проходить. Но если будет облачность, он должен идти в нее!

Странно, но перед Соболевым Бровман защищал как раз Гриневицкого. Не то чтобы Бровман стал к нему пристрастен, просто ему хотелось, чтобы перед вылетом у экипажа все было ладно.

– Что это за командир, – бурчал Соболев. – Он только командует, сам ничего не делает.

– Но так и быть должно. Что, ему все брать на себя? Это большая машина, семь человек экипажа…

– Вот как хочешь, а взлетать я буду сам, – сказал Соболев с неожиданной для него злостью. – Он позер и больше ничего. Барин. Что он вообще такого сделал? У него за семь лет один удачный перелет.

– Ну, не скажи. А врача кто привез на льдину?

– Да сейчас такие вещи школьник сделает. Сел на льдину, скажите. Одно название, что льдина. Тоже – герой… Ляпидевский три раза на льдину садился тогда!

В последний месяц перед полетом Гриневицкий вдруг зачастил в «Известия» – поначалу изобретал повод, потом стал заходить без повода. Бровман сначала не понимал, почему поляк стал откровенничать именно с ним: душевности меж ними никогда не было. Потом догадался: Гриневицкий особым своим чутьем изгоя понимал, что у Бровмана, сколько бы он их ни прятал, те же проблемы. Бровман был явно лучше, умел явно больше, теперь же его теснил молодняк: газета, как и авиация, – жестокое дело. Старость не дает преимуществ. Что заслуги, когда молодые быстрей, ловчей, попросту больше знают, чем мы тогда? Оба они были мастодонты, оба – одиночки. Бровман послушно сидел с Гриневицким в буфете, пил желтый пресноватый компот, выслушивал ругань насчет машины: разумеется, Веневитинов был лучше Антонова, просвещенней и серьезней и не перестраховщик. Но с проклятым маслом все время выходили нелады, словно рок преследовал Гриневицкого: то образовывалась воздушная пробка и датчик показывал утечку масла, хотя было его достаточно, то вдруг начинал врать температурный датчик, – что-то не то было с этим полетом, хоть Бровман и понимал, что подгоняет задним числом, а тогда все было гладко.

– По-хорошему надо лететь до 15 августа, – сказал Гриневицкий, – дальше погоды не будет. Или уж откладывать. И все время крутится этот Квят. Я не хочу его брать.

Квят был правдист, действительно настырный и суетливый, вдобавок с репутацией человека-несчастья. Однажды Волчак обещал взять его из Хабаровска в Москву и взял, думая посмеяться, как Квят в летнем плащике будет чувствовать себя на высотах. Квят будто бы держался и даже пытался улыбаться, но началась облачность, которой никто не предсказывал; на четырех тысячах понадобилась маска, а масок было три, ровно на экипаж. Волчак, ругаясь в мать и в душу, как он умел, вынужден был вернуться, хоть Бровман и шутил потом, что корром больше, корром меньше, особенно таким болтливым. На следующий день Волчак снова взял правдиста и на этот раз довез нормально, Квят страшно загордился и клялся, что теперь добьется перелета через полюс; ему странным образом благоволил Мехлис – видимо, любил подхалимаж.

– Лучше бы меня взяли, – сказал Бровман по возможности равнодушно.

– И лучше бы взял! – соглашался Гриневицкий. – Подождите, может быть, если мне не станут его навязывать… у вас ведь на высоте нет проблем?

– Никаких противопоказаний, – чуть горячее, чем хотелось, рапортовал Бровман.

– Ну, погодите… я это узнаю…

Но ничего не узнал, и у Бровмана мелькнула тогда нехорошая мысль, что оба они не на лучшем счету; что вокруг Гриневицкого ближе к полету стало сгущаться нехорошее поле, подобное тому, что окружало перед последним полетом Порфирьева. То ли не верили в его затею, хотя что нового было в трансарктическом перелете на Фэрбанкс и далее в Нью-Йорк, пусть и на новой машине, – Грин был как-никак почетным членом клуба летчиков Фэрбанкса; то ли стал раздражать гриновский снобизм; то ли на него кто-то сосредоточенно капал наверху – наивно было бы думать, что в среде героев, даже в передовом, лучшем отряде, нет трещин. Герои друг друга недолюбливали, это надо признать, и все вместе недолюбливали Волчака; с особенной ясностью это проступило, когда в «Известия» за неделю до полета без всякого повода зашел Гриневицкий, а у Бровмана сидели Чернышев с Дубаковым. Это же какой кадр, восхитился Бровман, это надо ловить! Пойдемте к Темину, он у себя, проявляет встречу Цугцвангера. Гриневицкий поморщился, Бровман настоял – и думал потом, что не надо было настаивать: вдруг в последнюю предполетную неделю пилот огорчился перед стартом, любая мелочь играет, ищи теперь виноватого! Дубаков тоже согласился без энтузиазма. В конце концов, после того совместного полета в тридцать четвертом году много было более рискованных маршрутов, и в полете, говорили, не было у них большого взаимопонимания, а дальше их и вовсе разбросало. Чернышев стал правой рукой Волчака, пошел в гору, в Кремле за него пили, его жена взяла девочку из Испании, в общем, он часто был на первых полосах; а Грин – ну что Грин, он всегда был не по-товарищески высокомерен… Если ты товарищеский парень, говорил Чернышев с характерной своей простоватостью, душа нараспашку, даже веснушки, если товарищеский парень, то многое простительно. Лихачество простительно, удаль. И простят тебе в конце концов даже форс. Но Гриня нет, все-таки не наш. Все-таки кровь… такое дело… И Бровману иногда казалось, что именно из-за крови Гриневицкий не на хорошем счету. Обстановка теперь была такова, что значение приобретали именно такие вещи, на которые обычно социализм не обращал внимания. Но сейчас кругом были враги.

Между тем шел август, прохладный, прекрасный. В раю, наверное, всегда такая погода. Грибов по лесам тьма-тьмущая. Бровман мечтал, что на выходные с женой и племянником закатятся как-нибудь под Серпухов, в самые богатые места, предадутся любимой охоте; стрелять он никогда не хотел, не понимал, что в этом находят, и, проезжая уже золотящиеся на просвет леса на пути к Щелкову, прямо чувствовал, сколько там сейчас боровиков, но все не складывалось. В последний их обед, за неделю до вылета, Гриневицкий позвал его курить на редакционный балкон и сказал, обводя рукой площадь:

– Август, вот и у нас в душе август.

– Да почему, – стал разубеждать Бровман, – вам только из-за насыщенности кажется, что тридцать шесть – это много…

– Нет, отлетался, – сказал Гриневицкий. – Перейду в инструкторы. Просто надо, сам чувствую, еще слетать к брату, и потом все.

Брат его погиб в тридцать третьем и был теперь героем Польши, история была темная, Бровман не вникал. Будто бы ему разрешили полет, но он и не погиб вовсе, а, может быть, ушел – ходили такие версии.

Бровман возражал: именно старикам надо быть впереди. Успеется в инструкторы. Он залюбовался в этот день Гриневицким: самый высокий в отряде, явный атлет, двадцать пять отжиманий на пальцах (Кандель уставал на двадцати двух), для управления его машиной нужна была физическая сила, зря Соболев говорил, что Гриневицкий только отсиживается на пилотском месте: в нем была здоровая злость, и в экстренные моменты, должно быть, он вел себя прекрасно. Бровман сам не заметил, как в самые последние дни сблизился с этим вечно отдельным человеком, словно общая обреченность их отметила, – и, помнится, даже порадовался, что с их совместным вылетом ничего не вышло. Квята, впрочем, тоже отстранили.

6

Двенадцатого августа Бровман с вечера был на аэродроме. Гриневицкий не ложился, лично контролировал предполетную подготовку. Соболева провожала жена, молчаливая, очень прямая. За год, что Бровман ее не видел, она посерьезнела, девичья застенчивость ушла, появилась суровость. И тоже задним числом казалось, что она предчувствовала. Техник Левыкин приехал со своей разбитной бабенкой, которая и тут, перед рейсом, все хохотала и, кажется, была навеселе; Левыкин смотрел виновато. Неожиданно приехал Дубаков – вроде у него с Грином никогда не было дружбы, но почему-то решил проводить. Никто и никогда не разобрался бы в запутанных отношениях первого отряда героев – видимо, на высоте бывали у них минуты того взаимопонимания, почти телепатии, каких на земле не пережить. Говорят же, что альпинисты после особенно опасного похода – как вот группа Абалакова в 1933-м, когда штурмовали пик Сталина и дошел до вершины он один, – никогда потом не встречалась, но когда у Арутюняна ушла жена и он был близок к помешательству, приехал к нему и неделю приводил его в чувство Борис Кранц, тяжелый, угрюмый человек, с которым у них в экспедиции были, говорят, самые натянутые отношения. И потом, когда Арутюнян как-то выправился (теперь был уже в новом браке и, говорят, почти счастливом), они опять не виделись больше. Есть ситуации, когда выручить может только один, самый чужой, и потом его видеть невыносимо.

В пять пошли к самолету. Как-то очень буднично все было.

– Чего невесел? – спросил Бровман Марьина, второго техника, старшего по годам в экипаже – ему уже было под сорок.

– А чего веселиться?

– Ну как, летишь же…

– Эх, – с чувством сказал Марьин, – разве я с такими ребятами летал… На́ вот тебе яблочко.

Бровман решил яблочко сохранить и съесть с экипажем, когда они вернутся.

Гриневицкий приветствовал его сухим кивком, в котором Бровману почудилось, однако, что-то заговорщическое. Дубаков достал десяток новеньких гривенников и сказал: «Вот, специально тебе вчера наменял, раздашь там корреспондентам, передерутся». Все стали вытряхивать мелочь, набрали Грину полный карман. Он хоть и провел там побольше Дубакова, почему-то не предусмотрел интереса к гривенникам. Приехал незнакомый курьер, привез папиросы «Заказные» – Грин предпочитал их; одну пачку распечатали, все закурили, остальные коробки унесли в самолет. Тут подкатил Мехлис. Выглядел он помятым и почему-то раздраженным.

– Вы возьмете Софичкина на Фэрбанксе? – спросил он Грина.

– Если вы настаиваете, возьму, – сказал Грин, поморщившись. – Но мне бы не хотелось.

– То есть почему не хотелось? – Когда Мехлис сердился, в тоне его прорывалось что-то базарное, и вообще, когда он появлялся в форме, впечатление было, что одесского скандалиста затянули в гимнастерку и предъявили публике – доказать, что не еврейское это дело носить гимнастерку. Грин объяснил, что в экипаже каждый лишний человек создает напряжение, Мехлис заклекотал, что лишним правдист не может быть и что надо же его забирать, и Грин кивнул. Бровман порадовался, что Софичкин так раздражает Грина.

– Ну, по одной еще выкурим, и полетели, – сказал Грин.

– Не многовато? – поинтересовался Мехлис.

– На земле теперь нескоро покурим.

Это он зря, подумал Бровман, примета не очень хорошая. Не надо перед полетом такие вещи… и вообще, как-то нет чувства праздника. Ощущение такое, что все они избавляются от Гриневицкого, а не провожают его. Особенно грустно было, что с ним не прощается жена, а та, что была теперь вместо жены, никогда с ним на люди не показывалась и простились они, видимо, еще вчера. Марьин хлопнул Бровмана по плечу и пошел к синей громаде: самолет был прекрасен, ничуть не тяжеловесен на рассветном небе. Грин влез последним, конструктивная особенность была такова, что командир занимает место, когда разместился уже весь экипаж. Настала пауза минут на восемь. «Что они тянут», – пробормотал Мехлис, – и тут, точно повинуясь его укоризне, закрутились винты. Разгон показался Бровману невозможно долгим, оторвались у самого края поля.

– Тяжеловата машина, – сказал Манеев, замглавинжа с завода. Бровман шумно завозражал: машина будущего! Была половина седьмого, почти тепло.

Уже светлело, и висели над Щелковом крупные тяжелые августовские облака: почему такие всегда появляются ближе к осени? Наверное, всему есть объяснение, и этому тоже.

7

В полдень Бровмана отправили в штаб, там, сказал ему ответсек, что-то случилось – надо подумать, как преподать, ну что я буду учить ученого. Бровман с шофером Гришей долетел туда, как на крыльях, с твердой уверенностью, что он подобное предчувствовал, достаточно уже развил в себе интуицию, чтобы понимать такие вещи. В штабе были уже Сигурд, Плотников из бюро Веневитинова, лучший знаток полярного шельфа Долуханов. Он и разъяснил: в одиннадцать было последнее радио, «8 крайне правый маслосистема, сплошная 93, тяжело. Планируем 35». Восьмерка означала отказ двигателя, 93 – облачность, ну а 35 – это Бровман и сам знал, экстренная посадка. С тех пор глухо молчали, не отвечали, над полюсом стояли сплошные мертвые тучи, но институт погоды клялся, что должны быть разрывы, 93 – это именно облачность с разрывами, иначе было бы 45. В этой арифметике Долуханов не разбирался. По его прикидкам – он показал Бровману бумажку с чертежом – они должны были сейчас легко сесть на Аляске, полюс, по всем расчетам, уже прошли, а оттуда, если машина в самом деле вышла из строя, их нетрудно было эвакуировать. Атмосфера, однако, была похоронная. Вот же чертово масло, сказал Плотников, прямо судьба у него с этим маслом, и ведь на испытаниях никогда ничего. Правый крайний был в полной исправности. Тут поднялась беготня, шум – на теплоходе «Батум» приняли радиограмму, которая сюда не дошла (беда, если у них и передатчик слабеет, хотя рассчитан был на три месяца): «Вижу контуры острова 120 сш 140 вд необычайный цвет», – нет, тут ошибка расшифровки, заорал Сигурд, там нет никакого острова! Либо они сошли с ума, на высоте бывает, либо помехи. Но дальше началось невообразимое.

Через полчаса Синяков, начальник связи, лично принял внезапную радиограмму Смирнова «Скорость 450, высота 3200 нарастает». Какого черта, проскрежетал Плотников, это невозможные цифры, я могу допустить в разреженном воздухе триста тридцать, но выше этого разогнаться немыслимо технически. Тут подошел непонятный полковник, очень тихий, и так же тихо попросил Плотникова вести себя очень тихо. Такие люди всегда обладают особенной убедительностью. Четыреста пятьдесят, догадался Бровман, вполне могло быть и не скоростью, а, допустим, квадратом посадки. Дальше странные радиограммы посыпались градом и так же внезапно прервались, последняя пришла в 15:30 – «980, 4500, материк 2 рассвет внезапных ливней, но это вечное губительное неверие».

Да, конечно, почти с облегчением понял Бровман, экипаж сошел с ума. Но профессиональные навыки умирают последними, и они, конечно, приземлятся, топлива хватит. Остальные переглядывались, пожимали плечами и вели себя, в соответствии с указаниями полковника, очень тихо. Полковник, впрочем, собрал все радиограммы и уехал, по всей вероятности, докладывать в какое-то очень важное и страшно тихое место. Сигурд бормотал: «Разве что Арктида?!» – и сам себе усмехался. Но тут, словно странный тихий полковник только и заставлял эфир молчать, сообщения пошли потоком, Бровман отродясь не присутствовал ни при чем подобном. Как пояснил ему впоследствии начсвязи, оказавшийся на удивление открытым человеком, явление это было широко известно с шестнадцатого года и получило название торнадо, поскольку открыл его американец Рейнардс в Техасе как раз после известного урагана, словно катком раскатавшего Хантсвилл. На другой день, когда радиолюбитель переговаривался с товарищами, кто в городе уцелел и что порушено, образовалась лавина загадочных, а иногда и вовсе бессмысленных сообщений. Кто-то умолял о помощи, но перечислял приметы совершенно иных местностей; кто-то признавался в любви, другие передавали непонятные наборы цифр, среди которых встречались подлинно безумные восклицания вроде «Экие свиньи эти саксонцы!» – словом, эфир сошел с ума. Объяснение, которое предложил Рейнардс, – будто где-то в недрах эфира затерялись старые сообщения и вот торнадо их вытряхнул, словно труху из карманов, – признали неосновательным. Вообще же, признался начсвязи, в эпоху юношеского увлечения передатчиками он все время ловил непонятные сигналы, чаще жалобы и стенания, словно чьи-то одинокие души после смерти жаловались ему: «Здесь очень холодно», «Никто никогда не поймет», «Немедленно спасите предположительно квадрат 36–36», хотя нигде в округе не было такого квадрата… При сильных погодных турбулентностях эфир в самом деле выдает такое, словно приоткрывается ад, причем обитатели этого ада не знают друг о друге. Такое торнадо разразилось сейчас над северо-востоком Московской области, и если Гриневицкий в самом деле продолжал радировать что-то, его сообщения в этом хаосе терялись. Вдруг поймали: «Хотите ли вы знать нет вы не хотите знать», после чего, словно в обиде на их нелюбопытство, эфир замолчал, будто никакого эфира не существует, а только одно электромагнитное поле. «Словно приоткрылось окно», – пояснял начсвязи растерянно. Предположительно Гриневицкий передал только «Вижу лиственные леса на горизонте» – что означало, будто его занесло в тайгу, – но больше от него никто ничего не слышал, если не считать совершенно уже бредовой радиограммы «3600 1230 отказываемся верить своему счастью», принятой метеорологом и радиолюбителем на Аляске в семь часов московского времени.

С утра Бровман дал в номер краткое сообщение об экипаже, пропавшем без вести, и о начале поисков. Шли они странно: ближе всех к предполагаемому месту аварии, если Грин действительно прошел полюс, был самолет «Авиа Арктика» на острове Рудольфа, но ему-то и не разрешили искать – под предлогом боевого дежурства по обеспечению папанинского дрейфа; что могло угрожать Папанину и почему надо было терять драгоценные минуты, никто не спросил, а следовало бы. Вылетели два американца и канадец – глухо. Эскимосы будто бы слышали низкий вой в облаках, но добиться от них подробностей оказалось невозможно: вой, как от летающей лодки, пояснили они с первобытной простотой.

Через неделю безрезультатных поисков к Бровману пришла посетительница – девушка редкой прелести и очень иностранного вида, назвавшаяся невестой Гриневицкого.

– Вы меня простите, – сказала она, страшно нервничая, – но, по-моему, их никто не ищет. Я всегда чувствую, как он, и я знаю, что он жив, но ужасные условия. Я хочу просто, чтобы вы сказали: махнули на него рукой или нет.

Бровман как мог объяснил, что у нас не Америка и никто своих бросать не будет, пока есть надежда, а именно Надеждой ее и звали. Кажется, все его слова текли мимо ее слуха, но, глядя в ее жадные ждущие глаза, так и молившие об утешении или чуде, Бровман лишний раз Гриневицкого зауважал. Он ничего не знал о его невесте, на кремлевских застольях Грин после бегства жены появлялся один. Но вот была такая Надежда, студентка, с тонким лицом, серо-синими глазами. Она ничем не походила на летчицких жен, тоже, кстати, очень разных, но одинаково хорошеньких. Всех их можно было представить на картине Ампелонова «Жена летчика». Эта не была похожа ни на жену, ни вообще на модель Ампелонова. Такие откуда-то еще брались, но потом бесследно исчезали. Может быть, их увозили с собой западные дипломаты. И грех признаться – на миг Бровман порадовался, что Грин не вернется (это было уже понятно). Не то чтобы он хоть на миг допустил, что эта девушка будет с ним, но он порадовался, что она не будет чужой. Пусть будет ничья.

Он, однако, один раз позвал ее в «Известия» выпить кофе. Это был вариант компромиссный, к которому Бровман прибегал, не желая испугать девушку серьезностью намерений: вроде бы на службе и все же в буфете. Буфет «Известий» был хорош, гости в нем любили посидеть, буфет как бы делал Бровмана еще большим американцем – в каждой американской редакции, он знал, был бар. У нас, конечно, все бы запили, у нас ничего не бывает вполовину. В этом баре Бровман чувствовал себя надежней, чем в любом московском кафе, здесь он был в своей вотчине. Очень быстро ему стало не о чем говорить с этой Надей. Он мог бы, как в молодости, рассказывать о себе и слушать о ней, но сейчас было не время рассказывать о себе. Вообще вся любовь, все, что при этом делают, – включая и постель – изменилось. Все были теперь деловитые люди со сверхзадачами, все сходились быстро и так же деловито. Надя была без сверхзадачи, такой задачей, видимо, был у нее Гриневицкий, и ему только такая и была нужна – способная жить им. Бровман мимолетно подумал, что это все отошло, и сам он отошел, каким был когда-то. Он, прежний, мог бы увлечься Надей, а теперь ей предстояло, вероятно, засохнуть в одиночестве или выйти замуж за инженера. Человек теперь был либо герой или летописец при героях, либо инженер. И Надя очень быстро поняла, что Бровману скучно, и потом он увидел ее всего единожды, при совсем других обстоятельствах; почему-то так и почувствовал, что этот раз – предпоследний.

Между тем невеста Грина была права – искали действительно кое-как. Как-то молча и солидарно было решено, что ничего не выплывает и никто не спасся. Возникла вдруг версия нижегородского географа Бельского, что в силу гигантской магнитной аномалии в Якутии приборы солгали, маршрут нарушился и самолет мог упасть в озеро Боух-Нельде, что означает «Семь мертвых». Как раз и упали всемером, да еще в тех местах аномалия, и выходило, что искать надо там. Бельский снарядил следующей весной экспедицию, пошел с опытными туристами и утверждал, что один якут видел труп в летной форме, а другой – обломок приборной доски, но якут отказался выезжать из стойбища, а вызвать дополнительные силы для поисков Бельский не мог. Примечательно, что никто больше не видел самого якута, а год спустя не нашли уже и Бельского. Какая-то в самом деле магнитная аномалия пожирала людей бесследно, иногда оставались только странные девушки, а иногда и девушек забирали. Наконец летом нашли рифленый обломок крыла, но всем было ясно, что к Гриневицкому это отношения не имеет: не он ли так гордился гладким крылом своего бомбера? Могло, конечно, подумал тогда Бровман, легко могло при падении ли, при иной катастрофе так смять гладкое крыло, чтобы оно стало рифленым; вот был бы памятник всей судьбе Гриневицкого! Но мысль эту он решительно отогнал.

Поиски Н-209 имели ряд побочных эффектов. В сущности, вся история, экономика и филология СССР были побочными эффектами его стремления в стратосферу, так это представлялось Бровману, ибо он умел заниматься лишь главным делом – другого не признавал. Так доказательство теоремы Ферма, в течение четырехсот лет никем не доказанной и неохотно сдавшейся лишь за пределами большой истории, привело к появлению нескольких новых областей алгебры, любопытным физическим гипотезам и даже созданию одного прибора, с замечательной хитростью выявлявшего поддельные трамвайные билеты.

Осенью в процессе розыска в верховьях Вилюя пилот Индукаев открыл малую народность, не нанесенную до того ни на какие карты, равно и не внесенную в реестры; снижаясь вследствие поломки, он увидел непредусмотренных людей, приведен был в их стойбище и донес сведения о них до большого мира. Впервые, собственно, они были открыты ссыльным географом польского происхождения Коробчевским (как магнитом тянуло туда поляков!), но открытие его умерло вместе с ним, ибо он остался в стойбище, опутанный любовью к местной красавице. Женщины этого племени, называвшие себя «огуэн», что в переводе с их языка означает «коренные», в самом деле отличались изысканной красотой. Мир в мифологии огуэн делился на «коренных» и «предателей». Предателями назывались все, кто ушел жить в более приемлемые погодные условия. Согласно космологии огуэн, когда-то все люди, созданные верховным божеством из снега и льда, жили в верховьях Вилюя, но потом расползлись по земле в поисках лучшей жизни и забыли свои корни, а огуэн остались верны полярной родине. Через понятие «родина» определялось ими все: закат был красив, как родина, олень вкусен, как родина, умерший возвращался на родину; все же негативное определялось через понятие «предательство», «измена», «кукуюн»: изменой была плохая погода, желудочная слабость, зубная боль (других болезней, кроме желудочной и зубной измены, огуэн не знали). Миф о переходе монголоидов из теплых краев в приполярные вследствие бегства от ледника, таким образом, ни на чем не основан и благодаря открытию Индукаева подвергся ревизии: монголоиды, как и все приличные люди, изначально жили на севере, но предали свои ценности и ушли на торговый юг, тогда как истинные прародители человечества остались верны Приполярью. Адам и Ева были созданы в аду, где им и место, но бежали в рай, где частично растаяли, частично же выродились. Исправить эту несправедливость рожден был Сталин, установивший Приполярье везде. Индукаева среди огуэн тоже считали некоторое время предателем, поскольку он ушел на юг и вскоре опубликовал сборник песен народности огуэн о Сталине; но потом он затосковал, вернулся и стал коренным. Дело в том, что верховное божество пообещало народу огуэн, что те, кто никуда не уйдет и все выдержит, рано или поздно дождутся потепления на полюсе, тогда как в остальном мире похолодает навеки; миф о награде за долготерпение встречается также в сказке «Морозко», восходящей к древнейшему фольклору Приполярья. Судя по некоторым признакам, конец времен уже близок: то, что мерзлота отступает с каждым годом, еще не главный признак, а признак то, что везде уже хуже, чем на полюсе. Верховное божество не лжет своим детям, утютюн.

8

Как всегда, начали выясняться предчувствия, приметы, предпосылки. Мухин – тоже специалист, король кондитерских, называемый известинцами «собственный корреспондент пищепрома», заметил, что экипаж был неслетанный. Откуда только слово вытащил. Ты знаешь что, Лёша, сказал ему, не сдержавшись, Бровман, пиши про карамель, ты в этом понимаешь. К твоему сведению, Волчак с Дубаковым в первый раз летели вместе, до этого два раза рыбачили. Мухин сник, но Бровман был в своем праве. Он переживал, в конце концов, личную утрату. Если бы случился взрыв на Белевской макаронной фабрике, у него хватило бы такта не лезть с версиями. Дальше оказалось, что уже в мае было понятно – ничего не выйдет. А потом Дубаков признался Бровману, что еще в мае все понял: ничего не выйдет. Якобы 25 мая был разговор на Самом Верху. Гриневицкий пользовался тогда неограниченным доверием и попросился лететь на дальнем бомбере Веневитинова. Дубаков тогда со всей решимостью сказал: товарищи, на этой машине лететь нельзя. Это бомбер, он по техзаданию не предназначен для сверхдальних перелетов. «Товарищ Дубаков, – мягко сказал Хозяин, – это не вопрос техзадания. Мы тут сами решаем, что чему предназначено. Я, может быть, предназначен был стать священником, но вы же видите, как получилось? Вы являетесь, насколько мы помним, шеф-пилотом завода 22». – «Так точно», – сказал несчастный, подобравшись. «Так вот и доведите машину за два месяца, доложите о конструктивных наработках и ознакомьте товарища Гриневицкого с особенностями управления». Все знали – это уж была точная примета, – что, если приводятся примеры из личной биографии, возражать не следует, потому что налицо личная заинтересованность в решении. И говорили же Грину понимающие люди: куда ты гонишь? Полюс не убежит, в Штатах никто на подобный перелет не даст денег, сказал же Линдберг – тридцатые годы останутся за Советами. Но ему надо было срочно. Дорвался… Однако у Бровмана уже появились свои соображения – именно потому, что Гриневицкому был нужен не рекорд. Он это понимал теперь с ужасной ясностью и корил себя за близорукость.

Ты недопонимаешь, недоучитываешь, год спустя говорил Бровману Орлец с вечным своим отвратительным «недо». Все у него были недо, он один пере. Ты недооцениваешь масштаб борьбы. Если самолета не нашли, это может означать только одно. Да, именно это. Он увел его к американцам, новейшую машину, и будет до конца дней кататься в масле. Как ты можешь, возмутился Бровман, ведь он погиб, он тебе не ответит… Погиб Петров, веско сказал Орлец, и все это видели. Погибла Степанова. Но того, как погиб Гриневицкий, не видел никто, хотя катастрофа произошла предположительно в зоне наблюдения двух полярных станций. Это первый случай в истории Арктики, что не найдено вообще ничего. «Но Амундсен?!» – чуть не заорал Бровман. «От Амундсена нашли бензобак, – отбился Орлец, – и рыбаки видели, как он садился. Здесь никто не видел ничего. Уверяю тебя, он сейчас над нами подсмеивается. Я всегда говорил, что полякам доверять нельзя, что малым странам вообще доверять нельзя – они только ищут, к кому приткнуться». Орлец был на стороне больших батальонов.

Разумеется, Бровман не мог в такое поверить. Гриневицкий, конечно, гордец, пусть даже сноб, но не перебежчик, он слишком себя любил, чтобы стать предателем. И что за мания всюду видеть предателей? Но Гриневицкий – поляк, а следовательно, под подозрением: чужой, а теперь всякий чужой был вредителем, только скрывавшимся до поры. И очень возможно, что так оно и было, но Грин… Однако не успели еще затихнуть поиски, как про Грина стали говорить неуважительно, а то и с прямым осуждением. Волчак, как писали в газете, в тридцать пятом сам клещами скусывал головки с болтов, чтобы только облегчить самолет, срезал запасы пищи вполовину, чтобы взять топливо, и хотел отказаться от аварийного бота – в результате сбросил с машины сто двадцать кило! А Гриневицкий настоял, чтобы самолет был покрашен в «его» цвета, – скажите, наследный принц, личная геральдика! – и утяжелил тем самым на пятьдесят кило, потому что прежнюю краску толком не содрали. Все для показа, все ради эффекта! «Все-таки он был не наш», – сказал Волчак однажды, будто теперь только он должен был решать, кто наш и кто не наш; и кажется, к тому действительно шло.

А дальше стало всплывать многое. Припомнили разговоры Гриневицкого о том, что в Америке лучше поставлен летный быт, что со временем границы станут прозрачнее, что в Шмидте от большого ученого только борода, – и выходило, что перелет был Грину нужен единственно для того, чтобы спастись, потому что в условиях нарастающей чистки он был кандидат на отчисление из отряда, а то и похуже. Если бы он перелетел, он был бы герой и триумфатор, а если бы отложил на весну, то мог встретить ее уже и непонятно где. Особенно же печально было Бровману, что иные нескрываемо радовались. Выходило, что жить можно, только пока ты победитель. Вообще, была эпоха победителей, все остальные тут же начинали рассматриваться как скрытые злодеи, нетоварищеские парни. Выходило, что и он, Бровман, вызовет в случае чего не дружную скорбь, а тайную догадку, что и раньше у него кое-что было не так, и в целом он был чуждый; он никогда не запоминал благодеяний, которыми одаривал ребят, хоть героев, хоть фотографов, хоть братьев-репортеров, а случись любая или вовсе роковая неприятность, и вспомнят только, как ты закурить не дал, куркуль, собственник. Причем никто и не вспомнит, что не курил.

Точку поставил Софичкин, вернувшись с той самой базы, откуда не хотел его забирать Грин. Что же, сказал Софичкин, боролся и напоролся. Я на досуге читал общую психологию, занятно. (Читал он не психологию, а психиатрию, потому что у дочки обнаружилась неизлечимая душевная болезнь, вся эта внезапная задумчивость оказалась не к добру, и в классе она вдруг подожгла занавески; лечилась теперь, по совпадению, на лесной даче неподалеку от Щелкова, много буйствовала и затихала на мгновение, только когда начинали дребезжать окна от рева самолетов; и многие больные затихали, а то уж думали эту дачу переносить.) Так вот, я прочел там, что доктор Оливер, открыв адреналин, исследовал также и адреналиновую зависимость. Человек, помещая себя в экстремумы, испытывает блаженство, и некоторые к нему особо чувствительны. Особенно если вне основных занятий человек беспомощен, неуспешен. (Софичкин-то был успешен, конечно. Дочь чокнутая, и это признак гениальности.) А у Грина жена была да сплыла, о чем он говорить не любил. И потому Гриневицкому надо было летать все быстрей, подниматься все выше, забираться все дальше. И вот он забрался, и затянул с собой шесть человек. Не находя себя в обычной жизни и работе, попал в зависимость от рекордов и славы. И это всегда так кончается.

Насчет славы уточнил Харон (Бровман со многими разговаривал о Грине, подумал, не сделать ли книжку? Все-таки в последнем их разговоре Грин, можно сказать, обещал взять его с собой, а такой разговор обретает особенный смысл). Ты понимаешь, сказал Харон, что дело в брате? Брат Сигизмунд ставил рекорд сверхдальности, по меркам тридцать третьего года предприятие безумное, самолет польский, работы Дабровского, сугубо спортивный. Самолет разбился, пилот насмерть, штурман выжил. Если бы наш Юзеф превзошел брата, это был бы урок всей Польше, даже биологический: брат, летающий и возросший в наших условиях, оказался крепче и дальнолётнее польского. Идеальный эксперимент. А вообще, говорят, у братьев особенные связи, так что вполне может быть, брат попросту перетянул его туда. Но они ведь не близнецы, уточнил Бровман. Не близнецы, но все равно связь. Когда у меня сестра в прошлом году болела в Саратове воспалением легких, я очень кашлял.

9

Между тем все было иначе.

13 августа в 14 часов по Москве прошли полюс, и молодой Соболев доложил, что крайний правый двигатель звучит нехорошо. В другое время Гриневицкий обругал бы его за такое сообщение и потребовал точности, но в воздухе у него включалась интуиция, и он сам уже полчаса слышал, что четвертый двигатель нехорош. Он ответил коротким «да» и снова погрузился в раздумья.

Раздумья эти были особого рода. В небе Гриневицкому приходили совсем не те идеи, что на земле. Надо было бы сосредоточиться, но так думали дураки. Напротив, появлялась изумительная широта мысли. Он успел подумать о моторе, о роковом своем невезении, о том, что Надя ждет, а он для странной девочки Нади единственный шанс, о том, что возвращаться назад нельзя ни в коем случае, о том, что он, безусловно, сделает то, для чего был с самого начала предназначен, то, на что у него не хватило мощности над Уэленом; но теперь у него были четыре мотора, пусть три, но были, и он сделает то, что категорически запрещалось даже обдумывать. Он понимал, что рискует не двумя, как над Уэленом, а шестью жизнями, кроме своей, но именно сейчас Бог – невидимый, непризнаваемый, но всегда ощущаемый Бог всех летчиков – поставил его в ту ситуацию, к которой он готовился всю жизнь: либо погибнуть, либо выиграть, и потому придется выигрывать. Это была идеальная ситуация для каждого полярника – и, если вдуматься, для каждого изгоя. И потому он начал плавно набирать высоту, вырываясь из плотной облачности.

– Пора радировать, – сказал Смирнов, хороший, умный радист Смирнов, которого было бы особенно жалко, но Гриневицкий знал, что на этот раз все будет как надо. На высоте открывался третий глаз.

– Радируйте, – сказал он. – Четвертый двигатель барахлит, идем в плотной облачности.

– Может, поискать ближайшее… – начал было Соболев, но осекся.

– Мы дойдем до Фэрбанкса, – спокойно сказал Гриневицкий. Тут стали особенно чувствоваться перегрузки, потому что они перли вверх, до отметки в семь тысяч, на которой, он знал, облачность закончится. – Потерпите немного, друзья. Будет трудно, конечно.

Облачность не могла уже продолжаться на такой высоте, он точно знал, что облаков на семи тысячах не бывает, и то, что Волчак с Дубаковым и Чернышевым видели их, было либо ошибкой, либо желанием прибавить себе героизма: проверять было некому. Гриневицкий специально обсуждал это с Бровманом. Это были облака, но не те облака, сквозь которые они летели на Уэлен. Это была густая, физически ощутимая взвесь, та самая ночь, которая сгущается перед рассветом, – последняя попытка задержать его перед окончательной, бесспорной удачей. И несмотря на тяжесть в груди и страшную, все усиливающуюся боль в ушах, Грин пер и пер вверх, понимая, что за этим рубежом настанет божественная легкость. Смерть? Нет, смертью не пахло. Он никогда еще не чувствовал себя настолько живым. Он выжимал, как и обещал, триста и триста двадцать и чувствовал, что машина может выдать триста пятьдесят.

– Правый крайний греется, – с трудом выговорил Марьин. Он староват был для этих перегрузок.

Что правый грелся – нехорошо, но они могли свободно тянуть на трех. Это была не простая машина, Гриневицкий чувствовал ее. Он рванул выше, и тут случилось неожиданное: на них стал наваливаться сон. Такой сон Грин чувствовал однажды, когда купался в бурю на Волге и доплыл до острова на середине, штормило сильно, добрался едва – и его тут же сморило. Тогда его одного, а тут всех. На несколько минут – никто не сказал бы потом, пять, семь, двенадцать – все погрузились в дремоту, а проснулись от волны тепла, даже жара.

– Что это, горим? – спросил Смирнов.

– Нет, – хрипло сказал Марьин. – Непохоже.

Но тепло нарастало, а между тем его быть не могло.

– Солнце! – крикнул Соболев. Они прорвались. Неба не было еще толком видно, но они вырвались из проклятой облачности и шли на высоте восемь сто, невозможной для самолетов этого класса. Внизу лежал слой облачности, похожий на чайный гриб, и немыслимо было представить, что они семь тысяч метров шли сквозь эту медузу.

– Связи нет, – доложил Смирнов.

– Да черта ли, – небрежно заметил Грин. По идее, все они должны были задохнуться, но вот дышали, и к маске прибегнул только техник Левыкин. А нечего было пить, про его моральный облик Грина предупреждали, но Грин как раз уважал пьющих. Ему почему-то было весело. К тому же внизу появились разрывы. Они шли четко над полюсом, до Фэрбанкса оставалось не больше полутора тысяч километров, это была ерунда по сравнению с теми восемью тысячами, что они проделали. Скорость была порядка трехсот, но нарастала, а ведь Грин ничего не делал для этого. Он сам, должно быть, запьянел на сверхъестественной высоте. Небо имело странный фиолетовый оттенок.

Гриневицкий почувствовал потребность слегка подбодрить не в меру изумленный экипаж и запел «Hej, tam gdzieś znad czarnej wody», но экипаж его почему-то не слышал. Да, странно, почему экипаж не слышал его и сам он не слышал себя? А между тем скорость росла, вот уже она дошла до той грани, за которой кончался указатель. Указатель, видимо, сломался. Указатель истинной воздушной скорости сломался также. Если следить по темпам приближения к темному просвету, они шли гораздо быстрее трехсот и даже быстрее четырехсот.

– Командир, – вдруг сказал Соболев. – Шеф. Уже нельзя вернуться.

– Но мы не собираемся возвращаться, – недоуменно ответил Грин.

– Я имею в виду, что нельзя вернуться вообще.

– Вы имеете в виду, что мы находимся там, откуда не возвращаются? – с удивительной легкостью спросил Грин.

– Нет, я не знаю, где мы находимся, – непонятно ответил Соболев.

– Ваше дело знать не то, где мы находимся, а состояние приборов, которое оставляет желать, – проговорил Грин и вдруг расхохотался – такая глупая вышла фраза.

– Мое дело знать про то, что мое дело, а что не мое дело, – сказал Соболев и тоже расхохотался.

– Мать жалко, – заметил Марьин жалобно.

– Погодите, погодите про мать. Еще не все свои дела мы сделали и не всего достигли.

Гриневицкий чувствовал себя слегка пьяным. Синева вокруг была почти лиловой, грозной, а солнце почему-то розоватым. Заката же не бывает, подумал Грин, значит, оно всегда такое, как бы размазывает закат на весь день. Он заглянул в просвет, который оказался прямо под ним. Там мелькнули контуры непонятно чего, но явно контуры и явно земли.

– Я снижусь, посмотрю, – сказал он дружелюбно, хотя в его обязанности не входило отчитываться перед экипажем.

– Хорошо, – согласился Левыкин, хотя в его обязанности не входило оценивать действия командира.

– Правый крайний двигатель вышел из строя, – предупредил Марьин.

– Но мы прекрасно летим, – возразил Грин.

– Мы летим прекрасно, но он вышел из строя.

– Почему не дымит?

– Я же не говорю, что он горит. Я просто слышу, что он стучал и замолчал.

Грин прислушался. Действительно, они шли на двух двигателях, но физическое чувство сопротивления ушло совсем. Они на двух шли лучше, чем на четырех. Так бывает, когда отключишься от выполнения двух неприятных задач и продолжишь выполнять только две приятные.

На этот раз облачность была не столь мощной, и они прошли толщу медузы за каких-то четыре минуты, три из которых Грин провел в приятном полусонном оцепенении. Он видел себя на берегу полусонной реки, в которой жили непременно голавли. Надя выходила из воды, странная девочка, подумал он, я ее не заслуживаю, niegodny. Откуда она такая взялась, почему со мной, почему терпит все это? Но тут он очнулся, очнулся всерьез, по-настоящему. Под ним был ярко-синий сверкающий океан и в нем контуры. Но это был не лед, это был остров, которого здесь не было и быть не могло.

– Остров, – потрясенно выдохнул Соболев. – Тут нет острова.

– И быть не может, – подтвердил Грин.

Вдали они заметили цепь небольших островов с пятнами зелени, что никак не соответствовало климату. Прекрасно, подумал Гриневицкий, я нарастил скорость и прорвался наконец туда, куда рвался всегда, я теперь дома… Он и вправду был дома, в краю тех внезапных ливней, которые всегда мерещились ему, но он никогда не верил, что туда можно попасть. Разве что в раннем детстве, когда, возвращаясь с ярмарки, они с дядькой проезжали удивительную деревню Zachwyt, Восторг, это было прямо написано на указателе, но дядька сказал, что они торопятся, и потому они туда не заехали, а между тем это был единственный шанс. Сколько раз потом Гриневицкий ходил туда пешком, ездил верхом – там не было деревни с таким именем, ее нигде не было. Тебе приснилось на возу, сказала мать. Но я не спал, возмутился восьмилетний Гриневицкий, я видел!.. Вот в том и беда, что всегда спешим. Надо или остановиться, или уж очень сильно спешить; и теперь он спешил достаточно сильно.

– Друзья, – сказал Грин, – я забыл вас спросить, но, может быть, вам совсем не хотелось сюда? У каждого же на этот счет свои представления…

– Хотелось, не хотелось, – проворчал Марьин. – Теперь-то чего…

– Тоже верно, – сказал Соболев.

Они снижались, и уже видны были роскошные поля, полные тех нежно-лиловых асфоделей, что называются иммортелями, и тех ослепительных бельэтажей, за которыми широко распахиваются кумкват-дестриматоры. Хотите ли вы знать? Нет, вы не хотите знать.

10

Женщина, на которую обратил внимание инженер Березин в первый день двухнедельного крымского отпуска, выглядела лет на двадцать пять. Так оценил он наметанным глазом холостяка. Она лежала на пляже санатория имени Либкнехта под Алупкой в закрытом синем купальнике. Березин привычно оглядывал песчаный пляж и не находил, на чем отдохнуть глазу. Сам он был крепкий, спортивный, большеносый, слегка близорукий, с чутьем истинного яхтсмена, равно натренированным на приключения и опасность. В ленинградском яхт-клубе на Елагином острове он считался ветераном.

Путевка в Крым в разгар бархатного сезона, в первой половине сентября, досталась ему нелегко, но Березин был активист, водил детей сотрудников в яхтенные походы, география которых серьезно расширилась за счет Клязьминского водохранилища. Березин с коллегами его и проектировал. Двенадцать бесполезных деревень ушли под воду, и на их месте раскинулась теперь упоительная гладь. Березин проектировал также канал Москва – Волга и при посещении вождями шестого шлюза был представлен им лично, так что на отдых в Крыму в год открытия канала, согласимся, имел некоторое право. В свои тридцать восемь он обдумывал уже, не следует ли наконец заземлиться, как называл он про себя брак. Были варианты: погулять до пятидесяти (но пятидесятилетний жених не столь привлекателен), вообще никогда не заводить семью и в старости погибнуть где-нибудь на воде (об этом он мечтал в минуты легкой грусти) или жениться сейчас, по возможности на двадцатилетней, открыв ей мир и обеспечив себе здоровое потомство. К этому отпуску, первому за три года (стремительная постройка канала была изнурительна не только для копателей), Березин относился серьезно. Он предвкушал не одни удовольствия. Предстояло выбрать спутницу – причем именно из тех, кто, подобно ему, заслуживал сентябрьского Крыма.

Те, кого он успел пронаблюдать, делились на три группы, а женщина эта принадлежала к четвертой. Какие же три? Мы имели случай заметить, что Березин любил давать собственные названия предметам и явлениям и даже пописывал в стенную печать, а на досуге заполнял толстую бухгалтерскую книгу разборчивыми лиловыми строчками путевых заметок. Три группы были – для отчета в мужской компании, златоустовствовать в которой Березин привык: с веслом, переходнички и мечта кавказца. Преобладал тип с веслом, тяжеловатый, мускулистый, – от них Березин устал и в Ленинграде, поскольку это был его главный резерв: гребной клуб располагался тут же, гребчихи считали эротические сеансы здоровой гимнастикой и предавались им с той же простодушной страстностью, с какой по зиме смешно гребли на суше на пружинных снарядах. Греблись, называл это Березин. Гребчихи раздражали его обоняние, ибо пот, хотя бы и самый молодой и здоровый, есть все-таки пот. Переходнички, девушки переходного возраста, расплодились в большом количестве, ибо у поколения тридцатых еще не в моде было пуританство; долгие романы с ними были маловероятны, ибо они хотели попробовать. Это казалось им окончательным переходом во взрослую жизнь, как бы на третью ступень, а почувствовать вкуса к этому они еще не могли и к повторению, как правило, не стремились (кроме одной, по имени Лидия, которая преследовала потом Березина до совершенного неприличия). В них было свое очарование, но были и минусы – прыщи, неловкость; Березин чувствовал в себе педагогическую жилку, но лишь в яхтенном деле. Мечты кавказца были знойные брюнетки, иногда с усиками, звонкие хохотушки, большие энтузиастки этого дела, но глупость их была непрошибаема; как говорил искусствовед, товарищ Березина по яхт-клубу, есть женщины актов и есть женщины антрактов; в антрактах с мечтой кавказца возможен был только буфет – говорить с ними было немыслимо, а аппетит в них просыпался сильный.

Та же медово-золотистая, которую приметил наметанным глазом Березин, вошла в воду, почти сразу поплыла – без плеска, без визга, ровным и сильным брассом – и растаяла в солнечной ряби; когда же вышла из воды через добрых полчаса, которых ему как раз хватило на две отличные папиросы «Сальве», – Березин не мог не заметить гладкости, грации всего ее тела с прекрасной грудью, длинной шеей, смуглыми ногами, небольшими ступнями и ладонями: это был почти утраченный тип аристократки. Причем аристократка могла работать хоть на заводе «Светлана» – античные пропорции появились у нее благодаря внезапной игре природы. У Березина был в жизни и такой опыт, но чаще художник в нем оставался холоден, а здесь пробудился мгновенно.

– У вас прекрасный стиль, – сказал он, подойдя к женщине.

Это сказано было уважительным баском знатока: Березин знал, что голос его звучен.

Медово-золотистая лежала на животе, чуть спустив бретельки, подставив солнцу лопатки. Огладила Березина мило-удивленным взглядом: атлет. Отвечать было необязательно, и она не ответила.

– Я просто любовался, – продолжил он.

– Я у моря выросла, – сказала она хрипловато, но музыкально.

Не дожидаясь приглашения, Березин опустился рядом на песок и повел очень ему привычный, ненавязчивый и ленивый разговор, из которого обычно за десять минут узнавал все, что могло ему понадобиться для построения стратегии. Но здесь, странное дело, ему не нужно было стратегии. Им овладела прекрасная лень. Он просто наслаждался.

Ни по лицу, ни по ответам он не мог толком определить ее возраста. Ей могло быть и двадцать три, и тридцать три. Разумеется, Березин видел опыт: никакого встречного интереса, а лишь то ровное уважение знатока к знатоку, какое ощущалось в старом французском романе в переписке развратника с развратницей. Они могли доставить друг другу утонченнейшие наслаждения, а могли разойтись молча. Они напоминали этот сентябрьский полдень, именно бархатный, уже осенний, но еще цветущий, не нуждающийся ни в чем, в отличие от пылкого июня, – равновесие, почти равноденствие, лучший возраст. В этом возрасте пребывала и страна, уже не подросток: чистое акме, как говорил тот же товарищ по яхт-клубу.

Все же Березин узнал, что ее зовут Людмилой. Спрашивать о профессии счел излишним, хотя профессия в наше время, говорил он, характеризует человека целиком: больше о нем можно ничего не знать – происхождение стерто, национальность нивелирована. На пляж санатория она приплыла с городского, отдыхала у родственницы, приехала с подругой. Так это прекрасно, воскликнул Березин, я как раз ищу предлог не ходить на обед! Пойдемте посидим где-то в городе. Да, сказала она, это можно, у нас есть тут столовая «Сирень», недорого и прилично.

В столовой она взяла рассольник и котлету с кашей, они выпили две бутылки пива, потом Людмила отлучилась в уборную – Березин поражался, как легко и естественно у нее все выходило, без малейшего кокетства. Он понимал, что может сейчас в любой момент уйти, – и она не станет его удерживать. Но уйти Березин не согласился бы ни за что. Он чувствовал, что ей приятен, в таких вещах не ошибался; приятен, как этот осенний день с горячим солнцем, с небом такой глубокой синевы, какой не бывает летом, – летом оно словно выгорает, море выпивает из него всю синь; а теперь в небе чувствовалась глубь, и можно было понять религиозных идиотов, предполагавших там что-то такое. Сейчас, когда наши икары бороздят и так далее, смешно и обсуждать, но тянет же что-то туда и наших икаров?

Поговорили немного о пропаже Гриневицкого. Он не пропал, сказала Людмила спокойно.

– То есть вы допускаете, сбежал?

– Ну, если хотите, назовите так.

– Но мы о нем еще услышим?

– Это кто же знает? Никто не знает, как и с кем он увидится. – Помолчала. – И когда, – добавила, глядя в окно. Замызганная столовка как-то преображалась от ее присутствия.

– Поставим вопрос иначе, – сказал Березин, заинтересовавшись. – Он среди живых?

– Именно так, – ответила она. – Вы удивительно точно назвали. Вокруг него, несомненно, живые.

– Хм. А сам он?

– Я хочу погулять в горах, – сказала Людмила после паузы, и Березин охотно предложил себя в попутчики. Ее лицо было ему смутно знакомо, как все действительно прекрасные лица. При этом она была не из тех красавиц, на которых оборачиваются, напротив, лицо раскрывалось по мере вглядывания. Поначалу казалось, что рот у нее несколько резок, что глаза, может быть, староваты, – но вдруг она улыбалась, и ей становилось двадцать. Он тоже старался говорить мало, но значительно. Они поднялись в горный лес, в котором толстым шуршащим ковром лежали листья платанов и дикой груши и страшные узловатые корни выступали вдруг из жухлой листвы. Открылся неожиданно вид на город, Березин поразился тому, как высоко они забрались, но спутница его не стала любоваться и снова пошла в глубину леса.

– А муж у вас есть? – набравшись храбрости, спросил Березин.

– Был, да убил, – ответила она очень просто.

– Как? – переспросил он, надеясь на шутку.

– Так, очень просто. Меня убил.

Это можно было трактовать как угодно – изменил, допустим, и ее убила эта измена, или ударил…

– Вот вы простой, прекрасный человек, – сказала Людмила, словно услышав его мысли. – И всегда такой были.

– Откуда вы знаете, какой я был? – Березин даже обиделся, потому что не был слишком уж простым человеком и в жизни у него было всякое.

– Да уж видно.

– Все вы загадками говорите.

– Да уж говорю.

Она стояла посреди горного леса, и Березин впервые испугался: они высоко забрались, вокруг никого не было, и если она сумасшедшая, ожидать можно всего. Толкнет вниз, придушит – никакой атлетизм не спасет. Сумасшедшие, говорят, бывают необыкновенно сильны. Березин с особенной силой ощутил запах мертвой листвы и почувствовал, что это запах тревожный. Но женщина была так хороша, так ясно вся обрисовывалась под легким коротким платьем самого простого ситчика, что он подумал: не самая плохая смерть. И решился поцеловать ее, ибо сумасшедшая, не сумасшедшая, а против такого все они бессильны, все в этот миг теряют волю к сопротивлению. Он прямо чувствовал в такие минуты, как из него вылетают флюиды, подавляющие чужую волю. И она закинула голову, сдаваясь ему. Вот такая, успел он подумать, такая должна быть женщина нашего времени: она таинственна, она ничего не расскажет, она умеет наслаждаться. Если действительно свободна, я возьму ее.

Он выпустил ее. Женщина смотрела озадаченно и, как ему показалось, подначивающе.

– Не подумайте, я не позволю себе лишнего, – сказал Березин.

– Да хоть бы и позволил, – сказала она, усмехаясь лениво, и Березину опять не понравилось, что кругом так тихо.

– Пойдем вниз.

– Лучше бы вверх еще, – сказала она.

– Да темнеет уже. Пойдем. Я тут ничего не знаю.

– А и знать нечего, – сказала она.

Березин взял ее за руку, она не отняла.

– Ну пойдем, пожалуйста, – сказал он совершенно по-детски.

И она покорно – словно действительно ее убил муж и ей было теперь все равно – дала ему еще раз поцеловать себя, а потом пошла с ним вниз из этого горного леса. Вдруг навстречу им выбежала большая дворняга – скорее всего, с примесью овчарки, – но, завидев Людмилу, странно попятилась и побежала вбок. За собакой шла старуха-татарка в резко-желтом платье, остановилась и долгим внимательным взглядом их проводила.

– Хорошо, – сказал Березин самым бодрым своим голосом, – предположим даже, что и в самом деле… Но ты, – он почувствовал теперь возможность перейти на «ты», – ты-то находишься, как ты говоришь, среди живых?

– Нахожусь, даже очень, – сказала Людмила и засмеялась, и он сам устыдился того, какие глупости приходят ему в голову. Современная женщина, возможно, даже метростроевка. Он видел однажды изумительно красивую женщину-метростроевку, чужую, к сожалению.

– Но ты свободна сейчас, я только это хочу спросить?

– Это кто же тебе скажет? – ответила она, останавливаясь, и сама поцеловала его. – Этого никто тебе не скажет. Ты вот думаешь, что ты свободен. Очень хорошо. Это очень может быть. А между тем ты не совсем свободен, это еще если говорить очень слабо.

Березину увиделся в этом намек на то, что он уже не совсем свободен от нее, и этому намеку страстно обрадовался. Они быстро спустились в город и отправились на летнюю эстраду, на которой фальшиво играл оркестр, а внизу так же фальшиво танцевали отдыхающие. Среди них отчетливо различимы были смуглые представители местного населения, вышедшие на охоту за бледными, робкими курортницами. Вокруг была сладостная пошлость курортной жизни, которую Березин за последние три года успел забыть, а сверху начали зажигаться мохнатые южные звезды. Поскольку несколько глубоких поцелуев уже случились, в танце Березин не проявлял агрессии. Напротив, он старался быть ненавязчив, как бы печально удален, словно между ними что-то уже случилось и оба они, заглянув в бездну, слегка грустят.

Людмила вдруг засмеялась.

– Что ты?

– А, ничего. Анекдот вспомнила.

– Расскажи.

– Да незачем.

– Ну интересно!

– Да ничего особенного. Ну, в общем, мужчина привел женщину к себе.

Это был уже прямой намек.

– Осенью, – уточнила она. – У моря синего.

– Да-да, – сказал Березин по возможности невозмутимо. – У синего моря.

– Привел, раздел, все такое. Ну знаешь, как обычно.

– Да.

– Ну вот. Смотрит, а головы у нее нету.

– Ну?

– Всё. Что, не смешно?

– Почему. – Он попытался спасти положение. Тут кончился медленный танец «Дождь над городом», возникла опять пауза, и вокруг почему-то стало совершенно тихо. Никто не хихикал, не взвизгивал, даже не чиркал спичкой.

– Вот если бы он ее раздел, а у нее этого нету… ну, понимаешь…

– Это было бы не смешно, – сказала она. – Ты не умеешь смешное рассказывать. Давай мне лучше про черную лестницу расскажи.

Тут Березин похолодел, потому что про черную лестницу – была история из его детства, которую он тысячу лет не вспоминал, как и многое другое. Примерно до двадцати двух лет вся его жизнь была не то чтобы под запретом, но не имела отношения к настоящей, и он старался не помнить про эти обстоятельства, не всегда веселые. Теперь Березин был атлет и яхтсмен, инженер, лично представленный вождям при открытии шестого шлюза, и отдыхал у моря. Ей никаким образом не могла быть известна история про черную лестницу, с которой приходили к гимназисту Березину самые страшные кошмары его детства, но, с другой стороны, – в каком же тогдашнем доме не было черной лестницы и кто же о ней не рассказывал детских сказок? Очень может быть, что и Людмила где-то росла в то же время, и было ей теперь, допустим, тридцать лет, и она вполне могла застать те лестницы.

– Послушай, – сказал он, – чего вспоминать, ну было и было. Теперь-то все хорошо?

– Теперь хорошо, – сказала она.

– И лестниц черных теперь нету.

– Ну, где-нибудь есть. Почему же нету. Никогда не знаешь, когда попадешь на черную лестницу.

– Вот сейчас и попадем, – решительно сказал Березин. – Пойдем, знаешь, ко мне, пожалуйста. Там как раз лестница к санаторию и сейчас темно.

– Это у тебя какой же санаторий? – спросила Людмила. Березин очень боялся, что она откажется, но она не отказывалась, только, похоже, тянула время.

– Карла Либкнехта.

– Карла Либкнехта убили, – сказала Людмила, словно только что про это вспомнила. – Его убила Роза Люксембург.

– Неправда, – попытался Березин пошутить еще раз. – Его убили Сакко и Ванцетти.

– Не так, – поправила Людмила очень серьезно. – Сакко и Ванцетти без вести пропали. Они пошли погулять, Сакко и его собака Ванцетти. Сакко домой не вернулся. Ванцетти долго тосковал, потом пошел его искать и тоже пропал. А около дома потом голову нашли.

– Чью?

– То-то и оно, что неизвестно, – сказала Людмила и посмотрела на него со странным вызовом. – А в санаторий я к тебе не пойду, еще чего. Меня туда не пустят, я там не записана.

– Я проведу, – уверенно сказал Березин.

– Вот еще, буду я там стоять и ждать, как ты на входе договариваешься. Ты иди на пляж, я к тебе туда приплыву.

Динамо, с облегчением подумал Березин. Она крутит динамо. Теперь он уже не хотел, чтобы она к нему приплыла, но добросовестно довел ее до входа на городской пляж, где в темноте вспыхивали огоньки папирос и слышался визгливый смех, без которого у пролетариата не обходились любовные игры, а потом пошел к себе на санаторный пляж, где так давно ее встретил. Чувства были странные. Березин хотел эту женщину, хотел ею обладать, думал о ней этими словами, но темная ночь вокруг казалась ему татарской, азиатской, он словно попал в другое измерение, куда-то в Туретчину, и эти все Людмилины шутки были ему непонятны. Он, разумеется, вспоминал ее большой податливый, понятливый рот, ее грудь под ситчиком, ее туманные глаза с непонятным и словно подначивающим выражением. Но то, что она в свои годы была одна, тоже выдавало в ней не совсем нормальную, и он поначалу боролся даже с соблазном уйти. А если она приплывет, куда платье денет? И потом, думал он, – а в темноте эта мысль была неожиданно убедительна, – он приведет ее в номер, она зайдет, положим, в душевую на этаже, вернется потом к нему, а головы у нее нету? Березин курил длинную «Сальве» и не чувствовал уже себя тридцативосьмилетним инженером. Тут послышался плеск, и вышел из воды ночной купальщик, темный длинный силуэт. Березин хоть и был близорук, различил, что это не она.

– Хороша водичка ночью! – сказал ему мосластый мужик с руками, как у гориллы, и прошел мимо. Совершенно не того ожидал Березин, и ему стало немного смешно. Не искупаться ли самому? Но почему-то он чувствовал обязанность ждать ее. Наконец, почти без плеска подплыла она, холодная, свежая. Березин обнял ее и устыдился своего страха.

– А платье где?

– Что тебе до платья? На берегу оставила.

– А как же…

– Никак же. Пойду в чем мать родила, будет про тебя разговоров в санатории.

Лихо, подумал он. Его несколько смущало, что все получилось слишком легко. Дежурная отсутствовала, так что они поднялись к нему на третий этаж без сучка без задоринки. У себя в номере зажигать свет не стал и стремительно сбросил рубашку, майку, белые летние брюки, потом помог Людмиле освободиться от сырого купальника и завернул в полотенце. Трусы по неустранимой мужской привычке он почему-то пока не снял. Эта мертвая, если она была действительно мертвая, была, конечно, холодна от воды, но очень горяча в прочих отношениях. Березин не помнил случая, чтобы его желания угадывались столь быстро. А угадывала она их потому, что да, да, разумеется… И в эту секунду он вспомнил все с той ясностью, какая наступала только в эти минуты, и именно ими он дорожил, потому что соображал так быстро лишь на яхте, когда она кренилась, или в любви, когда кренилась, так сказать, яхта его жизни: ну конечно, и только слишком долгой защитой, которую он сам себе выставил, это можно было объяснить.

– Аня, – прошептал он.

– Ах, вот оно как, – сказала она, очень довольная. – Значит, Аня. Вот, значит, как ее звали.

Березин этого почти не услышал, во всяком случае, не придал значения: стали наплывать картины забытой молодости, ленинградская девка пятнадцати лет, неизвестно откуда взявшаяся на его голову, грязная, красоты и прелести неописуемой, вероятно, из беспризорщины, хитрая, страшно притягательная, шантажировавшая его возрастом, угрожавшая доносом, бестрепетно выгнанная, вернувшаяся, люблю-не-могу, и ограбившая его в конце концов. Ни с кем ни до, ни после такой привязанности. Болезнь, наградила-таки. Страх бесплодия, намеки врача, что, возможно, обойдется… Но пока не заставил себя силой забыть, забыть совершенно, вычеркнуть начисто, – думал, что, явись она вдруг сейчас, он бросил бы всех и всё, сказала бы – бросил работу. Непостижимо. Только изредка наплывало, во сне, но даже во сне думал: искоренить. И вот теперь здесь. Этого не могло быть, конечно. Она давно погибла. Еще в двадцать шестом, когда пробовал искать, одна отвратительная девка сказала: «Анька ПРОПАЛА». Это не значило «погибла», но Березин тогда уже знал, что реальность не одна и она в нее, в другую, провалилась. Там была другая карта города, возможно, другая география: сказала же ему одна дрянь во время розысков, что искать надо на Соборной. Но в Ленинграде, в Петербурге, как он ни называйся, не было Соборной. И это «пропала» произносилось с особым значением. Березин сам иногда чувствовал, что ступит шаг – и попадет в другое место, предусмотренное, должно быть, новейшей физикой, которой сами физики не понимают.

И вот, значит, теперь… Сколько ей должно быть лет? Березин вгляделся, свет зажигать не хотелось: ей было сейчас двадцать восемь, вероятно. Может, под тридцать. Он вспомнил что-то из ее рассказов из прежней жизни, до революции, когда она была богатый ребенок, из беспризорщины, когда она спала в каких-то подвалах и воровала, из третьей жизни, уже воровской. Она успела побывать во всех слоях, и на высотах, и на дне, – вся жизнь была так устроена, что постоянно перемешивались слои. Он ведь тоже пережил всякое. Какое счастье, что его не пихнули в общую палату: ее бы некуда было привести. Но куда ее девать, что с ней делать? Теперь уж он, конечно, ее не отпустит, но какой она стала за это время? Еще раз вгляделся: конечно, она. Как можно было не узнать сразу? Многое в ней переменилось, но не этот треугольник рта, не эти разные брови. Запах был иной, но это понятно: запах был сейчас морской, йодистый, водорослевый, словно она всплыла из таких глубин, где одна гниль и беспамятство.

– Что же ты делала, где была? – спросил он самым тихим шепотом, хотя в комнате они были вдвоем и таиться было не от кого.

– Везде была, – сказала она печально. – И все гнали. Как-то не могут со мной люди, или это я не могу с людьми.

– Почему?

– Кто ж знает. Ты бы тоже прогнал.

– Никогда бы не прогнал. Ты сама знаешь.

– Ах, конечно, прогнал бы. Это тебе сейчас кажется. Давай спать.

– Погоди, какой сон… – Березин чувствовал, что голова тяжелеет, но заснуть сейчас… – Почему так, ведь должна же быть какая-то причина. У всего есть причина.

– Ну вот такое с вами со всеми от меня бывает. Как-то вы все вспоминаете, что не надо, и жить с этим потом не можете. Это хорошо еще, если я успеваю. А то не успеваю, тогда убили бы. Точно убили бы. Вот последний, я знаю, уж замахивался.

– Но почему? Что такое ты делаешь и как ты это делаешь?!

Все это был бред, разумеется, и если бы Березин слышал этот разговор, то уж точно принял бы их обоих за сумасшедших. Но теперь, с ней, в Алупке, в ночном санатории, он говорил то единственное, что нужно было, и она понимала все как надо.

– Тут чтобы жить, надо меня убить, – сказала она после молчания. – Все, ничего не скажу тебе больше.

– Но почему это так?

– Ну вот такое место. Кто меня не убьет, тот сам, знаешь… жить не будет.

– Как странно, – медленно проговорил Березин. – Какое удивительное место.

Он совсем уже засыпал, но вдруг резко вскинулся, как бывает в полусне.

– Но я тебя не убил! Я не убил!

– От тебя сама ушла, – усмехнулась она. – Успела.

И он с облегчением уронил голову ей на плечо, а когда проснулся утром, никого уже, конечно, не было. Он так и не узнал никогда, было ли что или с непривычки голову ему напекло.

Глава пятая

Вождь

1

Волчак был летчик классный, но что-то мешало сказать «от бога». От бога был, вероятно, Кандель, летавший, чтобы летать. Волчак летал превосходно, но целился на другое. Было это похоже на соревнование двух теноров, Козловского с Лемешевым, только этот Козловский пел басом.

Момент, когда Волчак негласно вышел в первые, определялся точно, однако начать придется издалека. Ощущение собственной особости было у него с детства и передавалось окружающим, он всегда признавался за главного и имел к тому основания, но лежали они не только в летной области. Он был страшно упрямый и очень здоровый. Было чувство, что жизнь он строит по канонам биографии в недавно возрожденной серии «Жизнь замечательных людей».

Бровман как раз, часто консультируясь с героем, писал о нем брошюру и знал основные вехи этой канонической судьбы. Начиналась она с тюрьмы. Знаменитые романы прошлого века почти сплошь начинались в салоне и кончались на каторге или войне – других декораций, собственно, и не было; нынешние биографии начинались, напротив, в тюрьме, а кончались в салоне. Салоны уже опять появились. Если для школы будут выпускать серию диапозитивов – или диафильмов, как это называлось с 1934 года, – первая картинка будет такая: двадцать девятый, двенадцатая камера брянской тюрьмы, Волчак ходит взад и вперед, в тысячный раз проигрывая ту аварию при перегоне звена истребителей из Гомеля в Брянск. Вины его не было, наказать решили показательно. Он вел звено, снизился, отрабатывая бреющий полет, – как пояснял на суде, истребитель обязан отрабатывать бреющий на предельно малых высотах, – и не учел проводов, и два самолета врезались, без жертв, но поломались серьезно, не говоря уже о порванных проводах.

Тут ему припомнили и Троицкий мост, под которым он летал на глазах у всего Ленинграда, и дрязги с местным командованием, и намеки на вредительство – Волчак с первых дней в Брянске об этом заговорил, но слова «вредительство» еще не было, это еще называлось «контрреволюция». Тогда все было контрреволюция: опечатка – ка/эр, школьник математику не выучил – опять же ка/эр, если только он не успеет обвинить старого учителя, тиранящего детей, как при царском режиме. Волчак сказал, что боевое обучение поставлено из рук вон, что машины в отвратительном состоянии, – и сам за шесть лет впервые вляпался, подломил стойку шасси, – и что товарищ Брюханов является неудовлетворительным командиром. Истребитель должен быть готов к чему? Рисковать жизнью. И лично я, если потребуется, – началось его обычное биение себя в грудь, – готов ею рисковать. Но не попусту, я должен понимать, что обучен сам и обучил людей, что я сбит не по своей вине, а по объективным обстоятельствам! У вас же техника такого качества, что нормальное обучение, нормальный пилотаж… И понес, понес, как он прекрасно умел. И Брюханов, да и не только он, отыгрались по полной, потому что инструкции снижаться у Волчака не было, отрабатывать бреющий надо в отведенных для того местах, а разрыв провода тоже попахивает вредительством, – и ему впаяли год, из которого он отбыл две недели.

С первых летных дней Волчака сопровождал спор о ненужном лихачестве, о самомнении, самолюбовании, – и Бровману было неприятно, что явно талантливого и яркого человека поносят за этот самый талант, причем поносят люди, которые не умеют и половины волчаковских штучек. Но Бровман тут же сам себе возражал: Волчаку всегда позволялось больше, чем остальным, и если его иногда не останавливать, он бы забил всех. Не только талантом – было у Волчака свойство, может и нормальное для летчика, заполнять весь предоставленный объем; и даже друзьям его иногда казалось, что, если Волчака слегка не притормаживать, он станет главным в авиации, а там и не только в авиации. А потому к вполне понятным спорам о допустимости риска примешивались в его случае опасения: не посадили бы Волчака сейчас, он пересажал бы всех и не поморщился. Но если Брюханов и все остальные всерьез опасались, как бы он руки на себя не наложил, – а Волчак мог, с такими силачами это случается, – то у него все было просто: кто мешал ему, тот мешал Родине.

Ну и конечно, очень быстро все задвигалось. Бывший командир его отряда и командир его звена приехали из Питера, примчалась жена, вынесла от него прошение о помиловании – тайно, конечно, но надзиратели его не досматривали. Прошение попало к Калинину. Староста уже про Волчака знал – откуда-то про него все знали – и решение принял соломоново: из армии демобилизовать, поскольку с казарменной дисциплиной данный выдающийся пилот не справляется, но от наказания освободить, хватит с него пережитого. Устроили в Осоавиахим катать желающих на юнкерсе, но Громов, услышав про всю эту катавасию, стал ходить по инстанциям. Громов был уже в фаворе, к тому же, что всегда помогало в карьере, серьезно занимался спортом – не для здоровья, по-любительски, а так, что доборолся до чемпионства в тяжелом весе. Эти связи были крепче любых профессиональных, и Громов дошел до Имантса. Имантс сам летал довольно прилично, с двадцать девятого имел квалификацию пилота, сам вылетал на инспекции, и это как-то к нему располагало, хотя в общем он заработал репутацию зверя – зверя настолько, что во времена своего комиссарства в Орловском округе именно за зверство был выведен в резерв. Но с Громовым они ладили, вместе летали, играли в футбол, до которого Имантс был охотник, – и Громов отправился просить. Нельзя бросаться такими парнями, внушал, прикиньте (он никогда не тыкал начальству, хотя бы и играл с ним в футбол), этот Волчак мог пролететь между двумя деревьями, поставив машину на бок! Это излишне, покачал головой Имантс, но пообещал принять меры. Мужик башковитый, несмотря на крайности, резонно решил, что держать такого летчика в армии – значит подавать дурной пример и тормозить его лучшие склонности; пусть он рискует там, где риск оправдан, – и Громов сказал потрясенному Волчаку: ничего не обещаю, но пиши рапорт в научно-испытательный институт ВВС, там тебе самое место. Волчак написал рапорт в обычных выражениях – глубоко осознав и т. д., не мыслю себе жизни вне военной авиации, не щадя себя, готов, и если понадобится, то отдам все и даже больше… – короче, его зачислили, и это было лучшее решение для всех.

Там оказался, к примеру, его однокашник по теоретической школе Максимов, прелестный человек, которого Бровман не застал, но о котором не слыхивал ничего плохого – вообще ничего, ни разу. Волчак поначалу, естественно, стал Максимова ломать, – и рассказывали, что это было восхитительное зрелище. Волчак шел на И-5, Максимов – на И-4, оба выполнили положенное, и тут Волчак на Максимова попер. Для начала спикировал прямо на него, тот разозлился, вывернулся, атаковал – и это средь бела дня, во время испытаний, пока другие машины заходили на посадку, шарахались и вынуждены были идти на второй круг! Бровмана там не было, а как бы ему хотелось там быть и как представлял он этот день – в конце марта бывают такие: мягкая синева, золотистый закат, и понятно, что все уже повернуло на весну, все наблюдает за нами ласково, смотри ты, выжили, опять у нас получилось! И в этом мягком мартовском небе на московской окраине, над талым снегом, бросаются друг на друга двое: стоит рев, визг, один свечой вверх, другой бочку – комендант аэродрома выбежал, орет, да кто ж его слышит! Четверть часа продолжалось это безумие, столкновение казалось неизбежным, но в какой-то момент Волчак пристроился к Максимову, поняв его, может быть, телепатически, и они парой, строго параллельно, проделали петлю Нестерова и павами зашли на посадку. Это было началом единственной, может быть, дружбы в жизни Волчака. Они вышли из машин и пошли докладываться Пуржанскому.

Пуржанский, человек холодный, только что предполагал увидеть их уже, как он это называл, плюшками, но быстро сориентировался.

– Слабо! – сказал он с легкой брезгливостью. – Нет напора, нет нерва. Дозаправиться и повторить, не мешая другим. Высотой не ограничиваю. Проявляйте инициативу, а когда в следующий раз захотите спарринговать, ставьте меня в известность, я буду приветствовать, – добавил он, не удержавшись от трехэтажной тирады. Все трое были приятно ошеломлены.

– Такую жизнь, – сказал Волчак, – я понимаю.

2

На свежего человека действовало сильно: сажая новичка в самолет, Волчак на трехстах метрах высоты убавлял газ, переходил в пике и носом в землю, в ближайшую деревню, снижался до ста. Если деревня или новичок ему не нравились, то до восьмидесяти. После чего резко задирал нос и лез вверх, а на высоте освобождал управление и требовал повторить. По-настоящему одобрил бы он только того, кто в ответ упал бы до семидесяти, но в возможностях самолета уверен не был. Когда Семаков в двадцать девятом на этом двухмоторном АНТе, пролетев 21 700 км от Москвы до Токио и назад с восемью остановками, приехал к Карпову и увидел такое, он брезгливо сказал: фу, форс. Семаков не оценил новаторства, и в этом воплотились его консервативность, отсталость. Те, кто вчера еще, как говорят цыгане, в ногах попирал Волчака, – кто же не слышал криков вокзальной гадалки, которая, будучи схвачена милиционером, кричит ему с отчаянием: тебя в ногах попираю! – сегодня ему кадили. А вот карьера Семакова стала с этого момента закатываться, сходить на нет, пока не закончилась совсем темно и двусмысленно, и тогда Карпову стало понятно, что про Волчака лучше плохо не говорить. Как-то стало понятно, что на него упал луч славы, и в этом луче он годится на роль символа всех наших побед. Что именно он, а уж никак не Гриневицкий, не Канделаки и подавно не Семаков олицетворяет собою все главные вещи, присущие эпохе. Первое – кто лучше всех, тому все можно. Второе – победителей не судят (а везуч Волчак был фантастически, вплоть до знаменитой посадки на обрыве с бомбами, когда решительно ничто не мешало отбомбиться в Черное море). И третье: если нужен результат, давать его надо не экономией средств, не форсированием наук, не многократной тренировкой, а ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ. Поняли? Вот это все Волчак олицетворял, и не сознательно, а так получилось; он идеально совпал с такими требованиями к авиации, сама же авиация изначально совпала с таким духом: она стала кораблем, возглавляющим эскадру, и на носу этого корабля маячила плечистая, скульптурная фигура Волчака. Что он сделал (как Бровман понял тогда и даже не стал записывать)? Он бессознательно начал нажимать именно на эти свои качества – и конечно, летал. Летал изумительно, с этим невозможно спорить. И в каком-то смысле был прав, требуя от щенков на высоте «Повтори!». На тридцатилетие ему подарили тортягу с кремовой надписью «Можем повторить!», но повторить падение на восемьдесят не мог никто.

Ну в самом деле, что вы все впились в инструкции? Бюрократизм, понимаете. Во времена спурта, когда надо за пять лет преодолеть отставание в пятьдесят, какие могут быть инструкции – для небывалого, пионерского дела, для новаторской во всех отношениях области? По инструкции самолет надо было сажать на три точки, но Максимов допер, что при этом случаются чрезмерные нагрузки на костыль и рушится хвостовое оперение, а потому сажать его надо по-английски, сначала на колеса. И в результате инструкцию переписали по-максимовски, и стало так. Английский стиль! Это придумал Де Хэвилленд, сам конструктор, сам испытатель, сам производитель, к сорока годам миллионер, и страшно подумать, что зарабатывал бы Волчак, родись человек с такими данными в мире капитала. Но он родился здесь, и его участь была лучше – герой, полубог. Эту породу людей интересовали не деньги, а возможности. И возможности у них были те, что Хэвилленду не снились. Однажды Дубаков спросил Максимова: вон Волчак делает иммельман на Р-1, но разве на нем можно? Волчаку – можно, спокойно ответил Максимов. И рассказал анекдот: медведь составляет список – на завтрак заяц, на обед лиса, на ужин придет ко мне куропатка… Все плачут. Тут заяц спрашивает: а можно не приходить? Можно, вычеркиваю. Этот анекдот Дубаков пересказал потом Бровману, и Бровман рассказал другой, свежий: Сталину докладывают, что ну там какая-то поломка на производстве. Сталин: начальника цеха расстрелять, мастера расстрелять, рабочего расстрелять… Орджоникидзе говорит: да ладно, может, сначала на вид поставить? Сталин, добродушно: «Ну, или так…» Тогда передавали историю: на репетиции парада в Тушине Алексеев, был такой молодой летун, решил сесть после выхода из штопора. Нога скользнула с педали, и он вмазался в реку. Вытащили. Он доложился Сталину: товарищ Сталин, летчик Алексеев по своей вине угробил машину. Сталин: ничего, ничего, машина – железо, главное, что сам жив… Дня через три, после парада, спрашивает осоавиахимовца: ну а как Алексеев? Передайте ему привет! Осоавиахимовец решил выслужиться: тыщ Сталин, мы проверили – Алексеев, оказывается, сын кулака!!! Тот – пых-пых трубкой: «Ах, сын кулака? Ну, в таком случае прошу передать ему от меня… ГОРЯЧИЙ привет!»

Все они были близко к небу: падать смертельно, но решалось все на небе, и близость к нему воспитывала особый дух. И Волчак… да что говорить! Пока они были вдвоем с Максимовым, пока их в принципе было двое, все как-то делилось и никто ни на кого не перетягивал. Были люди, которых Волчак слушался, – скажем, Карпова. Были те, кто смел ему советовать. Волчак мог детально обсуждать с конструкторами малейшие недочеты, все выправлять, десять раз переделывать – в работе не было никакой заносчивости, хотя слава катилась, его звали уже воздушным Чапаем. Но были вещи настораживающие.

Дубаков впоследствии не особо любил рассказывать, как Волчак сказал ему: ну-ка, ты вроде хорошо пилотируешь у земли, давай попробуем лобовую атаку. Что же, знаем, быстро прикинул Дубаков, идеи товарища Яцука нам очень знакомы (Дубаков был подкованный, про Яцука читал еще в школе, мечтал у него лично поучиться, но не случилось – сожрала Яцука болезнь, и руководитель первого дубаковского курса еще в военно-теоретической школе в Питере, такой был Гамкрелидзе, сказал с глубокой грузинской печалью: кто быстро живет – мало живет).

Еще на взлете по дымку Дубаков понял, что Волчак разгоняется, и тоже поднажал; сблизились они быстро, очень скоро наступала пятисотметровая зона, а в ней ни один маневр не позволит избежать столкновения. Это называется пространство смерти; так же называлось американское кино про летного лихача, про которого Дубаков немедленно вспомнил, – вот же какая ерунда вспыхивает в голове, в институте крутили эту картину тридцатого года, потому что надо же знать! – там два брата вступили в британские военно-воздушные силы, один худой, второй пухлый, один Рой, как же второй?! Монти! Дубаков стремительно полез вверх, в иммельман. Волчака он не видел. Потом рассказали, что они одновременно рванули вверх, друг к другу колесами, едва не зацепившись, это было похоже даже не на балет, а на сеанс любви ужасных насекомых. Почему-то впечатление у всех было мрачное. Волчак на земле подошел и сказал:

– У тебя характер как у меня.

Сказал он это без одобрения, и Дубаков не обрадовался.

– Ты в следующий раз первым сворачивай, – сказал Волчак. – Гробанемся, как эти…

Можно было бы ответить: а почему не ты? Но Волчак был не так настроен, и ясно было, почему не он. Он уже был Волчак.

И как таковой он был небезупречен даже с Карповым. Никто не входил с Волчаком в долгие разъяснения, почему военные самолеты не могут делаться штатскими людьми и почему конструктора надо сначала взять, а потом помиловать, и Волчак злился, что из военного института его перебросили испытателем на завод имени Менжинского. Он, что называется, рвался в бой и полагал войну неизбежной в ближайшие два-три года; ему неясно было, что это за тайный завод, где люди одновременно живут и работают. Волчак поначалу искренне полагал, что Карпов вредитель и просто так его бы не взяли, но оказался вредитель полезный и потому до поры помилован. Разговаривал он с ним сначала через губу, как и должен человек законопослушный общаться с зэка. Только первый полет на новом истребителе несколько изменил отношение Волчака к конструктору, и после приземления он сразу хлопнул того по плечу, начал бурно хвалить машину, но скоро спохватился: «Если ты мне ее не доведешь, я первый тебя засажу!» Карпов был тертый калач, с порядочным опытом жизни и многими печальными неожиданностями позади, а потому увел разговор – вместе, мол, будем доводить; но Волчак погрозил ему пальцем, словно он был тут главный. Он, собственно, и был – от его отзыва все зависело; надо отдать ему должное, отозвался честно.

После первых недель работы с Карповым Волчак весьма к нему расположился, глубоко допоздна засиживался на заводе, входил в любые мелочи и избавился постепенно от спеси; и Карпову даже стало казаться, что это действительно великий профессионал, летчик, каких не было; и после первого успешного полета, как и обещали, Карпова помиловали, то есть за два года он прошел путь от приговоренного к смерти до руководителя бюро. Но Волчак, как выяснилось, никого не миловал, у него раз оступиться было достаточно, чтобы он тебя запомнил навеки.

Примерно за полгода до этого перелома произошла у него драматичная поломка, которую он в другое время не заметил бы. Прежний Волчак от такой ерунды, еще и благополучно окончившейся, отмахнулся бы, как от мухи. В Горьком, на родине, случилась чушь. Он проверял новую машину двадцать первого авиазавода, один промежуточный вариант. На нерве были все: только что завод пришлось переименовывать – его назвали в честь Енукидзе, а Енукидзе проявил бытовое разложение, утратил бдительность, был исключен из партии и сослан в Минеральные Воды, хотя непостижимым образом год спустя добился восстановления; но обратно переименовывать уже, конечно, не стали, оставили имени Орджоникидзе. Серго уж точно не мог быть замечен в том, что приписывали Енукидзе, хотя, справедливости ради, это как самое гнусное потом приписывали всем. Но было нервно, и директор завода Мирошников чувствовал себя кое-как, у него вдобавок недавно рухнул деревообрабатывающий цех, двух убило, десятерых ранило. И новый аэродром, бывший осоавиахимовский, сделан был отвратительно – лес вырубили, пни не выкорчевали, промажешь – не сядешь. Но машина была знакомая, понятная – и вдруг на ровном месте ее затрясло. Волчак знал про такое только теоретически, у него никогда еще не разваливался мотор, но это было оно, оно самое, кошмар любого пилота. Переднее стекло тут же залило маслом, хлеставшим из-под капота. Волчак знал, что делать, – планировать, потому что, если не выключить срочно двигатель, вибрацией разнесет корпус к чертям собачьим, но знал в теории, а как сажать на пни? Заглушив двигатель на трехстах высоты, он планировал. Стало ужасно тихо, убийственно тихо. Волчак в отчаянном положении решил уходить на лес и в принципе рассчитал правильно – ветки погасили скорость, но у самой земли Волчака сильно ударило по голове. Когда подбежали колхозники, он свисал с дерева башкой вниз. Вызвали карету скорой помощи, Волчак сказал – никакой больницы, на завод. Самолет разобрали, установили, что в двигатель попала мелкая деталь, она и разнесла цилиндр, но как попала в цилиндр? На заводе и так была истерика, все уже искали вредителей, Волчак успокоил, как мог, не сам ли он твердил всем, что на вредителей валят лентяи, что у дурака всегда вредитель виноват, что кто хочет делать – находит способы, а не хочет – ищет вредителя… Но в душу ему эта дрянь запала, и в первый раз за карьеру он задумался: не надо ли кому-то его остановить? Знали же, твари, где напасть. В Москве бы проследили. Он не то что испугался – у него с этим было сложно, что-то вроде атрофии некоторых инстинктов, – но насторожился. Сфотографировался с перевязанной головой, повесил на стенку в новой квартире – как бы напоминание, что и я не все могу. Ольга запаниковала, сказала – примета, убрала.

Перелом случился у него примерно в то же время, что и на самом верху. Ведь было как: тех тоже было двое. Как только не вбивали меж ними клина, как не старались поссорить! Пустили даже слух – совершенно ни на чем не основанный, – что на Семнадцатом съезде ленинградец собрал больше голосов, его вели в генсеки! На самом деле он был последний, с кем Сталину можно было говорить, единственный, в ком он видел брата, и когда ленинградца убили, нечто в Сталине надломилось совершенно. Тут уж мало не показалось никому.

С Волчаком то же самое случилось тремя месяцами ранее.

Максимов в тот день (и надо же было им всем в последние свои вылеты решать простейшие, рутиннейшие задачи, словно им не позволялось вернуться к обычной человеческой работе) на И-5 показывал для учебного фильма фигуры воздушного боя, которые мог бы выполнить не то что с завязанными глазами, а со связанными руками, Волчак облетал И-15, новую карповскую конструкцию, там было гораздо больше риска. И перед последними вылетами они договорились, что вторую половину дня проведут на ипподроме. Волчак был к лошадям равнодушен, но Максимов еще в Гражданскую их полюбил, и нравилась им обоим ипподромная обстановка, с потрепанными знатоками, еще с раньшего времени, с непонятными разговорами и расчетами, с буфетом, где можно было застать какую-то особенную кильку, – ипподром был теперь полузапретным местом, терлась там и богема, и бандиты; интересней было только в бильярдных, и Волчак любил покатать шары, но сегодня решил угодить Максимову.

Киноаппарат стоял в центре поля, Максимов пару раз на него спикировал, а на третий, выходя из пике, вдруг застыл. Волчак заорал: «Ты что?!» – и побежал к центру.

– Выводи! – орал он. – Резко ногу!

Да что ж, Максимов не вывел бы? Он выводил не из таких пике, но тут не было высоты, он не мог перевернуться, так и упал. У него, как оказалось, сломалась педаль ножного управления, регулировавшая рули поворотов. Максимов погиб сразу, никакой надежды. Карпова в тот день не было на аэродроме, иначе, клялся Волчак, убил бы – притом же И-5 был давно облетан, и если б Максимов ограничился двумя показательными вылетами, ничего б и не было. Но он хотел закончить картину, все они торопились всё сделать раньше срока.

Максимов многажды ходил под смертью, был с ней накоротке, служил в империалистическую, в Гражданскую воевал сперва с чехами, потом с Юденичем, облетал самолет-звено Вахмистрова – двухэтажную конструкцию, когда тяжелый бомбер выносил на крыльях два истребителя, и мало кто верил, что они сумеют синхронно сняться, отщелкнуться и уйти в автономный полет; и все получалось. И всегда Максимов был несколько в тени Волчака, а между тем он один имел на него влияние и проводил с ним все свободное время. У Волчака были жена и сынок, он недавно перевез их в Москву, а то все было некуда, а Максимов жил бобылем, жена его бросила еще в двадцатом, что-то там было, о чем он не любил разговаривать; случались у него, конечно, девки, но никто про это ничего не знал. У Волчака он отогревался, пятилетний Игорь его любил, какие-то Максимов ему делал катера с мотором из резинки на резиновом ходу; и теперь, когда Максимов погиб, стало ясно, как он со своей тихой хитростью, непрошибаемым упрямством и вечной усмешечкой придавал им всем уверенности. С ним было спокойно, а без него все вдруг поняли, что они смертны. Волчак про смерть вообще не задумывался, а то, говорил он, начнешь и затянет; но теперь все случилось рядом, и так глупо, и настолько никто не был виноват! Говорил же Громов: триппер – профессиональный риск развратника, смерть – болезнь летчика. И Волчак считал такую позицию правильной, хотя грубой. Можно было помереть при облете нового самолета, но не от такой ерунды!

Некоторое время он пытался успокоиться, отыскивая тут вредительство. Накатал письмо, в котором обращал внимание органов на подозрительный ряд катастроф, связанных с именем Карпова: сперва внук живописца погиб, потом Громов чудом прыгнул с парашютом, испытывая И-1, теперь вот эта педаль; опять-таки двухместный истребитель конструировался при карповском прямом участии. Фюзеляж делал Ольшевский, и к фюзеляжу вопросов не было. Двигатель был английский, «Нэпир-Лайон», к нему тоже вопросов не было. А вот что при проверке максимальной горизонтальной скорости погиб испытатель Филиппов с хронометристом Михайловым, это была уже прямая вина Карпова. В результате «преступной небрежности» конструктора сорвало к такой-то матери сперва нижнее крыло, потом верхнее, и на рекордной скорости триста километров машина рухнула, даже не успев набрать высоту. Карпов за контрреволюцию уже отсидел, но, как видим, не прервал деятельности, теперь уже не контрреволюционной, а вредительской… Удивительная вещь – написав этот документ, со всеми его причудливыми сочетаниями яростной ругани и прокурорских формулировок, Волчак его порвал к той самой матери. Не то чтобы утолил таким образом жажду мести, а просто, может быть, понял, что из таких и подобных катастроф состояла история авиации, и сам он в камеру номер двенадцать попал по идиотскому самодурству, и самолет Карпова, на котором он сейчас летал, был, в общем, нормальный. Так что, придя несколько в себя, Волчак пришел к Карпову в бюро, попросил разговора наедине и извинился. Он впервые обратился к нему на «ты», словно этот неслучившийся донос их сблизил, как сближает, в общем, всякая вина – больше любой услуги.

– Прости, Николай Николаевич, – сказал Волчак, – я на тебя думал, но, рассудив, твоей вины не нахожу. Просто, сам знаешь, Максимов был мне как брат и больше, потому что брат бывает вообще чужой человек.

В его случае, кстати, так и было. Он был пятый ребенок в семье и с предыдущими четырьмя, которые все выжили, никаких связей не поддерживал, даже открыток от них не получал.

– Все понимаю, товарищ Волчак, – сказал Карпов. Фамильярничать он не хотел. – Мы все пережили горе, с горем каждый справляется как умеет. Я только одно хочу вам сказать, не подумайте, я это говорю от уважения. Вы летчик, какого больше нет, а может, и не будет. Призывать вас беречься – глупость, Волчак беречься не способен. Я вас прошу от другого беречься. Мы же все тут, в общем, делаем одно дело, хотим одного. Зачем вам к вашим блистательным летным качествам еще вся эта нагрузка…

Но тут он осекся, поняв, что Волчак не был бы Волчаком, если бы любил только небо, хотел только летать или в крайнем случае изобретать. Волчак хотел неизмеримо большего, он и будущим биографам будет рассказывать, что в любой мальчишеской компании становился лидером, а на любой работе менял под себя инструкции. Карпов увидел вдруг огромный путь, который лежал перед Волчаком, великие задачи, которые тот себе ставил, и понял, что другой человек не пришел бы к нему виниться, – у него просто масштаба не хватило бы, а сам Карпов сейчас делает примерно то же, что делал бы генерал Марбёф, увещевая Наполеона ограничиться изучением артиллерийского дела и не мечтать об освобождении Корсики. Карпов читал биографию Наполеона и делал выводы. А потому он не договорил и сказал только:

– Надеюсь, товарищ Волчак, что, когда вы будете летать еще выше, вы вспомните, что не боги горшки обжигают. А про всех своих испытателей я помню, по ночам снятся.

И хотя Волчак никогда уже не был прежним Волчаком, но с Карповым никогда впредь не заедался. Это, может, было последнее в его натуре, на что уже с того света повлиял Максимов. Его портрет всегда несколько неловко улыбался у Волчака на прикроватной тумбе. А скоро появилась «Красная пятерка», во главе которой оказался, понятно, Волчак, – и начался тот период его жизни, который в брошюре Бровмана описывался в главе «На главных высотах».

3

Восхождение его началось в челюскинский год, когда его не послали спасать челюскинцев – берегли, но для чего, стало ясно позже. Тогда Героев дали семерым, в том числе полупричастному Гриневицкому, и Волчак будто бы искренне за всех радовался, как взрослый марафонец, наблюдающий детский забег на пятьсот метров. Осенью того года он на Ходынке представлял вождям И-16. Ходынка с десятого года была летной вотчиной, честь первого московского аэродрома почти забила ее дурную славу. Ясным октябрьским днем Волчак показывал все возможности своего красавца, включая выход из левого штопора, только что отработанный под Москвой под скрежет Карпова «Что он делает». Волчак зашел на посадку вверх колесами и в последний момент картинно перевернулся, почти сразу заглушив мотор, чтобы никого не порубать винтом. Вожди смотрели с любопытством. Орджоникидзе горделиво озирал всех, словно и самолет, и полет были его персональной заслугой. Каганович ничему не удивлялся и задавал бессмысленные вопросы, долженствующие показать глубокую погруженность в тему: а качество лобового стекла? а качество заглушек? Никто не понимал, какие заглушки он имеет в виду; Карпов первым нашел модус ответов, сообщив, что качество заглушек до последнего оставляло желать, но сейчас на горьковском заводе номер двадцать один сделали качественный рывок. Каганович глубокомысленно кивнул. Ворошилов сказал: это какая же должна быть физическая сила, какой атлетизм у пилота, чтобы так владеть педалями вниз головой! Ему пояснили, что товарищ Волчак является атлетом по, так сказать, физическому строению. А что, сказал Ворошилов, можно бы внедрить норматив Волчака: сколько он подтягивается? Никто не знал, но знали, что вопросы начальства нельзя оставлять без ответа, и Громов сказал – тридцать. Отлично, заметил Ворошилов, но я в лучшие годы мог и тридцать два. Нет, я столько не мог, сказал Сталин, и сразу стало понятно, что Ворошилову не надо было подтягиваться тридцать два, что лучше бы он делал что-нибудь другое, полезное.

Сталин, как обычно, был непроницаем, но когда Волчак осипшим и как бы стиснутым голосом отрапортовал, вождь удостоил его отдельного разговора. Он вглядывался в него особенно долго – тем любовно-испытующим взглядом, каким, по признанию Волчака, и родной отец, судовой котельщик, на него не смотрел. Волчак почувствовал, что проходит в этот миг главную в жизни проверку, не понимая при этом – на что проверяют, но приказал себе быть естественным, ибо во всей предыдущей жизни это его выручало. Что же вы, товарищ Волчак, сказал Сталин, летаете без парашюта, разве это ответственно? Машину такого качества, рапортовал Волчак, пилот не имеет права покинуть, в нее вложены народные средства. Э, пилот нам дороже машины, сказал Сталин. В особенности такой пилот, – и пожал ему руку совершенно просто, по-отечески, о чем Волчак три раза за вечер рассказал Дубакову. Ты понимаешь, сказал он, этого же не может быть – я, волжский парень, ему дороже этой машины! Я просто почуял вдруг, что я ему действительно нужен, а для чего нужен – это я пока знать не могу, но когда-то пойму!

Карьера редко делается посредством систематических усилий. Настоящее вознесение наступает тогда, когда на тебя упал благосклонный взгляд высшего существа, причем ты действительно не можешь знать, для чего понадобишься, – может быть, тобой станут забивать гвозди, – но противиться очарованию этого взгляда человек не может. И пусть его осуждают те завистники, на которых не падал такой взгляд. С этого момента Волчак считал себя особенным, но меньше рисковать не стал – напротив, его теперь хранила эта особость. С человеком, который нужней такой машины, ничего не могло случиться.

Тогда же решено было готовить пятерку для первомайской демонстрации. Опять же где-то, на самых верхах, решено было ограничиться именно пятеркой, по числу лучей гипотетической воздушной звезды, и покрасить все истребители в ярко-алый. Упоминание двадцать первого горьковского завода не пропало втуне: карповский истребитель запустили в серию на тридцать девятом в Москве и там. Первые пять машин передали Преману, Супруну, Шевченко, Евсееву и Канделаки. Волчак должен был лететь во главе, но про запас держал Канделаки. Пятерку он отбирал лично, все были люди непростые. Евсеев – сын ссыльного рабочего-революционера, умершего в Благовещенске на поселении за год до революции, которая бы его освободила. Он был в числе первых четырнадцати мастеров парашютного спорта, рекордсменом, прыгнул с семи двухсот, пролетев в свободном падении семь пятьдесят; как пилот, возможно, он и не представлял ничего исключительного, но обладал страшным, поистине небывалым хладнокровием; не слишком его любившие товарищи (он ни с кем не сходился) говорили, что это от тупости, но Волчак увидел в нем что-то такое – возможно, свою же исключительность, тоже не позволявшую дружить абы с кем. Людей они оба недолюбливали, это да, потому что мало кто из людей видел смерть так близко. Преман был, напротив, душа-человек, самый из них молодой, покладистый и мягкий, выведший недавно планер Стефановича на рекордную высоту, аккуратный, как положено немцу, и смотревший Волчаку в рот. Шевченко – уже легенда – однажды, садясь на брюхо, сломал обе ноги, пережил шок, но добился возвращения в авиацию; мечтал конструировать бипланы, уверял, что будущее за самолетом, который в полете меняет профиль крыла или вовсе это крыло убирает, и многие прислушивались – красиво выглядело. Супруна Волчак взял из принципа, потому что про него уже, что называется, говорили; он приехал из Канады в двадцать пятом, восемнадцати лет от роду, вступил еще там в коммунистическую лигу и оставил в Канаде возлюбленную, которую не терял надежды переманить в СССР. Чего сумская семья искала в Канаде и почему вернулась, рассказывал много и охотно; его послушать, Канаду надо было перетянуть из-под американского влияния, она была совсем как Россия, вот наладим трансарктические перелеты – Канада, хочет не хочет, будет нашим главным союзником. Он был очень приятный парень, и надо отдать должное Волчаку – он не любил, когда про хороших летчиков говорили зря. В конце концов, говорил Волчак, у нас стоят штатовские двигатели «Кертисс-Райт», и никто у них политграмоту не спрашивает. Это было красиво и тоже храбро, хотя кто-то наверняка записывал и подшивал. Волчак мог питать разные иллюзии, но четко знал, что не судят только победителей (а надо будет, так и победителей; истребители – другое дело, истребители сами всех судят, но надо было еще дорасти).

Канделаки был дублер Волчака и должен был повести всю пятерку, если вдруг мало ли что. После идиотской аварии в Горьком Волчак стал суеверен. Сорвать парад было нельзя, это было первое явление «ишака» на публике – Волчак лично так прозвал И-16, чтобы как-то одомашнить. Откровенно говоря, Кандель привлечен был еще и потому, что бывают люди, с которыми легко и участие которых в любом деле как бы гарантирует успех. Волчак был человек тяжеловатый, всегда в напряжении, Кандель же все проделывал играючи, и всех целей в жизни у него было, кажется, только летать, да повыше. У них были странные отношения: оба знали друг другу цену, но почему-то Волчак, выпивая, – а выпить он любил и в новую квартиру на Ленинградке кого только ни зазывал – никогда не брал в компанию Канделя. Дубаков однажды даже спросил: а может… Но Волчак зыркнул очень нехорошо и сквозь зубы сказал: мало ли что я с ним сделаю по пьяному-то делу. Дубаков ничего не понял, но к разговору не возвращался. У него мелькнула, понятно, мысль, что Волчак ревнует – больно легко все давалось Канделю, но какая тут могла быть ревность? Волчака все знали и в Кремле считали первым, а Кандель… что Кандель? Разве он был государственный человек? Он сам про себя говорил: ехал грека через реку. И все-таки пить Волчак его не звал, а летать позвал.

Про тот первомайский полет что говорить? Про него написали все, кто был и не был на площади, выпустили марку, в «Звездочке» дали полосу с биографиями. Вообще, это было главное событие парада, хотя недурной был парад – одних физкультурниц в красивых трусах прошло не меньше трехсот. Но по преимуществу он был военный: ехали бронемашины, танки БТ-5 и БТ-7, пехота шла минут семь, и даже планеристы с моделями на вытянутых руках имели вид мобилизованный. При этом – ах, какой это был веселый парад! Он был последний, в котором превыше всего была радость. Войной не пахло, война стала сгущаться год спустя; мощь была мирная, дружелюбная, демонстрировала себя открыто, Бровману так казалось. Парад тридцать пятого был маршем здоровых детей, у которых все получается. Бровман запомнил нескольких зрителей, невинно-прелестных девчонок без тени ведьминского очарования, которым так и сверкали девушки тридцать седьмого. Невинность была даже в майском ветре, в тополёвом запахе, долетавшем с Москвы-реки. И как-то при всей военной мощи, записал Бровман, было чувство души нараспашку: смотрите все, не жалко, мы это не для угрозы и не против угрозы, мы только исключительно потому, что умеем и это!

Волчак, однако, запомнил иное. Он летел низко, владея машиной как никогда и ощущая ее как продолжение себя, а себя как истребитель, и вел всех за собой как собственные крылья. Перед полетом, тем более перед таким, он никогда не пил, но был пьянее и счастливее любого пьяного. Он почувствовал тогда, что и площадь его, и все на ней – его, и если ему захочется, вся толпа будет делать то, что укажет и предскажет он. Мельком подумал, что Красная площадь – опасное место и летать над ней – опасное дело, но тут же себя оборвал и вслух сквозь зубы произнес: мне можно. Он летел над площадью против солнца, и горячее дыхание всей площади держало его, мог выключить мотор и все равно не упал бы, такой силы и глубины был этот пласт общего любования. Таких минут за всю жизнь набегает хорошо если три. Это была его площадь, и когда-нибудь он будет на ней там, где сейчас стоял Сталин с вождями. И что самое интересное – в этом не ошибся.

4

Вскоре после буквальным образом погоревшего в Кречевицах Гриневицкого Имантс на одном любопытном приеме встретил Дубакова и сказал: так и так, всякое бывает, но вся советская авиация поставлена в неудобную позицию. Маслобак-то мы перенесем, но вот кто полетит трансарктическим маршрутом? Гриневицкий выбирал самолет в Штатах, но надо было как-то реабилитировать АНТ, приличную, уже известную в мире машину, а что у Гриневицкого выйдет – еще бог ведает; Дубаков, имевший на такие вещи специальное чутье, понял, что на Грина стали смотреть без любви. Победителю можно все, а побежденный, хоть и самый эффектный, ходит по тонкому льду. И на невысказанный вопрос Имантса Дубаков ляпнул: я считаю, что фактор удачливости, так называемый L-фактор, как называет его наш заочный учитель Джорданов, никто не сбрасывал со счетов, и по этому признаку номером один является Волчак. Я тоже так думаю, солидно кивнул Имантс. Поговорите с товарищем, ведь вы товарищи?

Конечно, тут Дубаков хватил, поскольку Волчак пилотировал в основном истребители и к дальним полетам только примеривался; но ясно было, что в испытательном деле он превзошел всех и пора ему, как говорится, расти вширь. Экспансия есть что? Сущность человеческой природы, как учил автор книги «Пушечные короли», известной Дубаку в пересказе Канделаки. И Дубаков июньским вечером, месяца через полтора после парада, заглянул к Волчаку, только что проводившему гостей; наступала мягкая, очень светлая ночь, полная, однако, тихой внутренней тревоги. Волчак любил это состояние и настроен был благодушно.

– Пора лететь через полюс, – сказал Дубаков коротко.

– А! – Волчак поднял толстый палец, этим пальцем он любил внезапно ткнуть собеседника под дых или под ложечку, называя это почему-то китайским боксом. – Полетал с красавцем своим? Со шляпником?

– Мы люди подневольные, – пожал плечами Дубаков. – Нам сказали, мы полетели.

– Ну и долетались. Он пристойную машину оклеветал.

– Он оклеветал, а мы того… Смоем.

– Ну, это без меня, – стал ломаться Волчак. Ему надо было, чтоб поуговаривали. – Я истребитель, на дальних бомберах летал мало. Мы же эта, фокусники. Мы только умеем пыль в глаза пускать, на параде фигурять.

– Ну вот чего ты заводишься, Вася? Вот чего ты передо мной-то фигуряешь? Я, между прочим, с Имантсом говорил. – Упоминание о начальстве действовало на Волчака магически.

– Где?

– На приеме в Спасо-хаусе.

– Чегой-та ты там забыл? – буркнул Волчак неодобрительно.

– Ну, если мы хотим к американцам лететь, надо с ними разговаривать, – неопределенно ответил Дубаков. На самом деле в американском посольстве было интересно, играл настоящий джаз – между прочим, из московских любителей, – и атмосфера была, как в салуне из рассказов Брета Гарта. Туда раз в месяц созывали самых разных людей, и это был теперь стиль. Обрастали немножко жирком, в застольях решались многие вопросы, появились люди, сводившие у себя профессионалов из разных сфер; эпоха профессионалов нуждалась в таких людях. Посол Буллит называл себя миксером (имелся в кухне бывшего особняка Второва такой громоздкий прибор для коктейлей и теста). Были американцы шейкерами, каламбурил посол, теперь время миксеров. Сам Буллит тоже был профессионалом, но разведку считал за хобби. Ему принадлежали слова об океанической ране, края которой он сшивает.

– Имантс к ним ходит? – недоверчиво переспросил Волчак.

– Имантс как раз там и говорит, что надо делать перелеты регулярными. Американцы, кстати, тоже не возражают. И если они первые к нам прилетят, будет неправильно.

– Не прилетят, – сказал Волчак уверенно. – Еще чего.

Но заметно посерьезнел и благодушие сбросил.

– У них в принципе, – сказал Волчак после паузы, – такой машины нет. Насколько я понимаю. Я, конечно, в этой именно области не спец, но Грин твой ничего не привезет оттуда. А на АНТе что ж. Я слетал бы, но не командиром.

Тут Дубаков спорить не стал – понимал уже, что Волчак усвоил себе главную манеру истинно руководящего кадра. Его даже не должны были умолять. Ему должны были создать ситуацию, в которой бы он неохотно, от некуда деться – ну что вы это, ну зачем, ну всегда у вас вот так – взял бразды.

Постепенно он зажегся. Сначала выяснилось, что другой летчик попросту не поднимет груженый АНТ, – тут надо было исходить из трехсуточного запаса топлива, вот и считайте. Потом – что в свободное время, не слишком изобильное, Волчак изучал радионавигацию и при случае заменил бы штурмана. Наконец, Дубаков увидел у Волчака английский разговорник и понял, что его идея теперь в чужих руках, но это и к лучшему: идею надо передоверить тарану, а самому обеспечить идеальное функционирование машины плюс безупречный маршрут.

Через три месяца они втроем, позвав штурманом Чернышева, накатали письмо в Политбюро. Без такого письма ничего не делалось: чтобы полет разрешили, его мало было обосновать. Обоснование в этом случае, считай, не требовалось: в случае успеха это был международный рекорд и полное наше первенство – надо было посвятить, то есть выбрать событие, навстречу которому они летели. Годилось двадцатилетие Октября, но до него оставался год, а у Волчака с терпением было плохо. Десятый съезд комсомола уже прошел, а до восемнадцатого съезда партии было еще дольше, чем до октябрьского юбилея. Чернышев предложил было 160-летие американской независимости, но в Штатах не было Политбюро, которое могло бы утвердить такое обязательство. Под конец Волчак махнул рукой и предложил: мы посвящаем наш полет героическому советскому юношеству! Кто имеет что-то против героического советского юношества? Они направили письмо Имантсу с просьбой одобрить и передать по инстанциям.

Но тут разбился крупнейший самолет всего авиапарка, погибли семьдесят человек. Виноват был Благов, летчик истребителя, ученик Громова, выполнявший фигуру высшего пилотажа вокруг крыла гиганта и застрявший в крыле. Громов каялся, признавал, что тот являл собой тип неорганизованного человека, «подтянулся, но прорывалось», – между тем шепотом говорили, что наверху не согласовали, одна рука запрещала, другая разрешала высший пилотаж… И надо же было такому случиться сразу после волчаковского триумфа! Черта с два теперь что-нибудь дадут, произнес Дубаков сквозь зубы. Собрали совещание по безопасности полетов, ожидался разнос, но говорили бережно, почти виновато: мы понимаем, что вы первопроходцы, и все же старайтесь не рисковать, если не жалко молодых жизней, пожалейте хотя бы государственных денег! Это и наводило на мысль, что не Благов, неорганизованный человек, виноват был в катастрофе с гигантом.

В перерыве Волчак с Дубаковым подошли к Орджоникидзе, который хоть и соблюдал положенную мрачность, но при виде всеобщих любимцев улыбался.

– Мы передали… – начал Дубаков.

– Товарищ Серго! – прервал его Волчак. – Вот сейчас бы самое время показать, что весь мир боится, а мы… а?

– Все не терпится, – сказал нарком, – все не сидится.

– Так ведь машина-то какая!

– Прелестная машина. – Это было любимое словечко Орджоникидзе: прелестный завод, прелестная стройка. – Но проверять надо. Вы что же, хотите на всю Америку опозориться?

– Опозоримся, если не полетим.

– Ну насели, ну насели! – сказал Серго, поднимая руки. – Мое дело маленькое, я малый грузин. Я вам сделаю встречу со Сталиным, его уговаривайте.

– И уговорим!

Но никакой веры наркому, конечно, не было, и когда три дня спустя Волчака разбудили среди ночи и назначили встречу на завтра в полдень в Наркомтяжпроме (для него строилось новое здание на Красной площади, огромное, как сама тяжелая промышленность, но пока наркомат ютился на Старой), Волчак изумился безмерно. Если б он знал, с кем ему встречаться, – он не заснул бы больше ни в эту ночь, ни в следующую.

В кабинете Серго ждал Сталин, и вид у него был загадочный.

Волчак в первый момент слегка задохнулся от избыточных чувств. Это был не наигрыш, он в самом деле чуть не поперхнулся. Он даже покраснел, что не укрылось от глаз кого надо.

– Мы прочитали, – сказал Сталин, прибегая к обычному «мы», но намекая исключительно на коллегиальность. – Как писал классик, хорошо поет, собака, убедительно поет. Но мы не можем сейчас всех бросать в топку. Авралом брать нельзя. Нам хочется, конечно, после первого неудачного старта, после… вот сейчас трагического происшествия… всем сразу показать. Но почему сразу полюс? Страна очень большая, есть много направлений.

– Товарищ Сталин, – начал Волчак со всей проникновенностью, на какую был способен. – Никто не собирается умирать, у меня вот дочка родилась…

– Знаем, – сказал Сталин, – поздравляем.

– Мы должны, товарищ Сталин! Ведь если американцы раньше нас пройдут над полюсом, для советской авиации это будет… непоправимо! У нас готов маршрут, все готово, топливо рассчитано. Мы не для личной славы. Если б я мог вам доказать, насколько это гарантия… насколько твердо…

– Мы верим, товарищ Волчак, – сказал Сталин с теплотой, которая показалась неожиданной даже Дубакову. Сталин явно успел оценить Волчака и относился к этому разговору всерьез. – Но мы предлагаем сначала слетать в Петропавловск-Камчатский, окончательно проверить самолет и устранить любые возможные трудности. А тогда – кто же будет вас задерживать? Мы сами любим гордиться перед буржуазией. Мы это умеем.

Всякий раз, когда Дубаков видел Сталина, он не верил собственным глазам, потому что перед ним стоял человек, от которого реально зависело всё. Сталин мог принять любое решение, судьба мира была у него в кулаке. Он не был, конечно, живым богом – просто создал машину, которая сама была вроде идеального самолета, что слушался малейшего движения педали, штурвала, отзывался на мысль. Вокруг него были люди не хуже, но он создал систему, определявшую будущее для мира, и потому был полным хозяином над судьбами людей, окружавших его. Он мог моргнуть, и никого бы не стало, да больше того – многие сами бы отважно ринулись гибнуть, такое количество власти было сосредоточено в этом человеке и, казалось, ничуть его не тяготило. Самолет мог нести любые бомбы и, однако, взмывал выше птиц; Сталин был тяжел и легок, как совершенный самолет, и никакого бремени на нем не чувствовалось. То, что раздавило бы любого, сидело на нем удобно, как френч. Странно было думать, что он все может. Но Дубаков прикидывал – и никак не находил, чего бы Сталин не мог.

– Товарищ Сталин, – сказал Волчак. – Мы готовы вылететь завтра и клянемся, что через два дня…

– Завтра не надо, – сказал Сталин. Он был в хорошем расположении духа. Ему был приятен Волчак с его застенчивостью, может быть, даже искренней. Дубаков никогда прежде не мог представить застенчивого Волчака. – Поезжайте поиграйте с дочкой, подготовьтесь как следует, месяц хватит? Вернетесь – доложите. О случае, что не вернетесь, вы вообще не имеете права думать. Я буду это рассматривать как личное неуважение. Представите карту маршрута, все расчеты, доложите по готовности. Я Имантсу скажу.

И он кивнул и пожал им руки очень горячей рукой. Аудиенция была окончена.

– …Но слушай! – не унимался Волчак, заходя уже на третий круг восхищения. – Это немыслимо, это быть не может! Сколько он держит всего в голове?! Про дочь мою помнит! Про маршрут помнит! Еще немного – и про топливо бы спросил! Нет, я не понимаю, как это возможно! Я не понимаю, как мы должны лететь, чтобы это оправдать?

Волчак и сейчас был совершенно искренен, но нельзя было не видеть, как нравился он в эту минуту сам себе, как нравилось, что о нем и о его дочери знает Сталин, безусловно, самый могущественный человек мира, человек, которого некому остановить (и, может быть, всегда будет некому); сам он этого не хотел, ничего для этого не делал, но им увенчалась история, как храм увенчивается куполом; и Волчак любовался тем, как он приблизился к этой вершине и как стал ее частью, потому что они, летчики, были любимым проектом и от них зависело сделать так, чтобы эта вершина еще ярче сияла на весь мир. Волчак начал находить вкус именно в близости к вершине, ему было там так же уютно, как верующему в руке Господа. Верующий не всегда пребывает в руке. Большую часть жизни он бродит сам по себе, надеясь привлечь взгляд Бога; но, попадая в прицельное тепло этого взгляда, он ни с чем не спутает любимого, лучшего в мире ощущения. Краем мозга умный Дубаков понимал, что это не лучшее чувство, что боролись совсем не за это. Но сколько бы ни боролись за отмену золота, оно остается благородным солнечным металлом, концентратом солнца, и только это золото было универсальной валютой – счастье привлечь взгляд Бога. И Дубаков одновременно радовался, что сам не испытывает этого чувства с такой силой, и слегка досадовал, что взгляд Бога обратился все-таки не на него; он стоял рядом, то есть был в идеальной позиции.

5

Идея отложить главный перелет была поистине гениальной, ибо все возможные неудачи пришлись на пробы. Летчик знает, что надо выработать ресурс невезения, и тогда есть шанс попасть на золотую жилу счастья. Подготовиться к полету нельзя, даже если готовиться без сна круглый год, но можно дать свершиться всему непредвиденному, и тогда, при совпадении тысячи прочих условий, в решительный день все сойдет как по маслу.

Первая гадость случилась в контрольном полете. Уже на взлете не ушло шасси – оборвались тросы подъема. Волчак систематически попадал на такие ситуации. У Громова была теория, что характер поломок как-то связан с тайной судьбой летчика: у Волчака не было проблем ни со взлетом, ни с пилотажем, но контакт с землей нарушился.

Дубаков увидел, что лебедка, поднимающая шасси, заглохла и обе стойки подогнуты. Горючего было с собой на двое суток, часов семь они промучились, но в итоге Волчаку пришлось сажать АНТ на одну ногу. Дата перелета на Петропавловск была уже назначена, повредить самолет они не имели права, – конечно, повторял Чернышев, не надо было брать такие обязательства, но отзывать их оказалось поздно, да и не такой человек был Волчак, чтобы морочить Политбюро. Был изумительный лиловый вечер, и Дубаков успел подумать, что в такой вечер помирать лучше всего, но у Волчака были другие планы. Он предупредил Щелково, что может перевернуть машину: если АНТ чиркнет крылом по земле, привет всем. Кое-как, загасив скорость и до предела вывернув штурвал влево, он приземлил машину и до полуночи разносил всю аэродромную обслугу.

Следующие десять дней экипаж спал по три часа. Они грузились, рассчитывали и пересчитывали вес и составляли график полета. Первые двенадцать часов рулил Волчак, Дубаков был шесть часов за штурмана, Чернышеву приказано было спать; после этого Чернышев брал штурманские обязанности, Волчак спал, а Дубаков рулил. Они стартовали благополучно, час в час, не допустив на аэродром ни одного журналиста: еще один широко анонсированный полет, который вдруг да закончится ничем, – это уж было непростительно. Первые сутки полета прошли штатно, однако в густой облачности на трехкилометровой высоте самолет капитально обледенел и его стало противно трясти. В первый раз им удалось рвануть к солнцу, но скоро на пути оказалась новая облачность, обходить которую уже не хватало горючего. Волчак потребовал уходить выше, и еще шесть часов они шли на четырех тысячах: трогать кислород Волчак запретил, поскольку под конец, вероятно, предстояло идти к Хабаровску на шести, и тут без кислорода было уже никак. Все эти двое суток они не ели, довольствуясь водой и чаем, и над Охотским морем начались у них галлюцинации: какие-то высоченные черные скалы, разрывавшие тучу, острые хребты, которых тут не было и быть не могло… Самое хреновое началось на последних двух часах, когда закончился световой день и пошла буря: снижаться было нельзя – и так едва не чиркали по воде, – а уходить наверх не решались, потому что немедленно начиналось обледенение. Так они на пятьдесят шестом часу полета прыгали с двухсот на сто, теряли ориентиры, не слышали ни одного маяка и не могли поймать Николаевск. Эта болтанка всех измучила, но конца ей не предвиделось. Чернышев растерял все свое хваленое хладнокровие и матерился сквозь зубы, Волчак вцепился в штурвал и то уходил на высоту, где начинало люто трясти, то снижался чуть не до двадцати метров над пестрым пенным морем. Вдруг Дубаков поймал по рации приказ Орджоникидзе: «Прекратить полет! Сесть где возможно. Орджоникидзе. Прекратить полет. Где возможно» – и так без конца. Но деваться им было некуда, никто не предупреждал, что циклон окажется так долог и силен. Неожиданно Волчак понял, что они ушли севернее, что профессор Чернышев – он действительно был профессором академии Жуковского, начальником штурманской кафедры – непостижимым образом сбился с пятьдесят третьей параллели, и теперь им крышка, равно как и всему сталинскому маршруту. Мелькнул под ними скалистый клок суши, на который не смог бы приземлиться даже он, Волчак. Дубаков отчаянно пытался связаться с Николаевском и ничего не мог сделать. Волчак пожалел, что не умеет молиться, и среди всей этой туманной пестряди на него навалилась такая железная тоска, какой он сроду не испытывал в воздухе. Горючего оставалось хорошо если на час.

И тут случилось то чудо, какое всякий раз его выручало, то везение, каким всегда был Волчак знаменит: впереди возник остров! Остров, которого Волчак не видел на карте, о котором понятия не имел, который не должен был тут появиться, – но появился, материализовался из его отчаяния. Это мог быть плавучий, странствующий остров, какая-нибудь Земля Санникова, а мог быть оторвавшийся кусок суши, черт его знает, но он был, хоть и весь изрытый оврагами, и на него можно было сесть. Они снизились, Волчак не мог толком разглядеть рельеф, и над ухом у него безумно заорал Дубаков: «Газу!» Волчак подбросил машину вверх и увидел, что чуть было не навернулся в длинный овраг. Надо было садиться у берега, там по крайней мере мерещилась длинная ровная коса. «В хвост!» – заорал Волчак, и Дубаков с Чернышевым кинулись к радиостанции. И уже когда коснулись земли, послышался сильный удар – огромный валун оторвал левое колесо.

Когда же машина остановилась и наступила внезапная тишина, они некоторое время еще не верили, что живы. Через пять минут молчания открыли люки и вывалились на берег. Остров, который им предстал, в принципе был непригоден для посадки и тем более для обратного старта. На нем буквально не было ровного места. Самолет пропахал дорогу по береговой гальке и ткнулся в дикое нагромождение бурых камней. Орали чайки. Было восемь часов вечера по местному времени. Это был край земли, конец света, здесь никто их не ждал, и непонятно было, живет ли тут кто-то еще, кроме чаек. Чайки точно были им не рады. Волчак помог Дубакову развернуть наземную радиостанцию и приказал радировать: «Экипаж АНТ-25 благополучно приземлился близ Николаевска. Все нормально, пострадавших нет».

Они не успели закончить первую передачу, как в берег ткнулся катер с темными фигурами. Волчак побежал к ним и вскоре вернулся под конвоем. Это были дальневосточные пограничники, к которым сразу после приземления непонятного самолета поплыли за помощью нивхи, населявшие остров. Они не очень хорошо говорили по-русски, но уже знали, что появления японских шпионов надо ожидать со дня на день.

6

– Что же вы, черти! – говорил им Волчак, сидя в неприветливом, но очень чистом доме местной старухи по имени Фетинья. Недоразумение отчасти выяснилось, предъявлены были документы с обеих сторон, но недоверие сохранялось, потому что мало ли какие документы кто нарисует. Экипаж выставил на стол бутылку коньяка, которую умудрился дать им с собой щелковский доктор Ляхов.

– У нас служба, – лаконично отвечал начальник заставы Буркин.

– А у нас что? – спрашивал Волчак. – Мы тебе кто?

– Кто вас знает, – буркал Буркин.

– Мы сталинский маршрут, сталинские соколы! – уверял Чернышев.

– На вас не написано.

– Будет написано! – загудел Волчак. – Вот краску завтра привезешь – лично привезешь! – и напишем.

– Это мы будем решать, чего вы напишете, – сказал Буркин. – Я по начальству доложил, пускай они решают.

– Слушай! – гудел Волчак. – Чего ты такой недоверчивый? Что ты прямо как несоветский? Ты Волчака не знаешь?

– Кого мне положено знать, того знаю, – уклонился от прямого ответа начальник заставы. – На тебя мне ориентировку не присылали.

– А ты только тех знаешь, на кого ориентировка?

– Почему, – ответил Буркин, нехорошо усмехнувшись. – Сталина знаю, маму знаю, папу знаю. Тебя среди них не числится.

– Слушай, пограничник, – решил всерьез поддеть его Волчак. – Ты газеты читаешь?

– Нам положено, – отрубил пограничник.

– Героев знаешь? Я героический летчик Волчак, тебе мало про меня в газетах писали? Конструктор Антонов в «Правде» писал, что я думающий летчик, лучший друг изобретателя. Я самые новейшие разработки облетываю, перечислять, извини, не имею права, но можешь мне поверить. Ты мою личность видел?

– Я разные личности видел, – кивнул Буркин. – А потом они знаешь кто оказались? Ты сам-то читаешь? Вот.

И на это Волчаку нечего было возразить, потому что с тридцать пятого года многие личности оказались совсем не теми, и была серьезная вероятность, что этот процесс срывания масок далеко не кончился.

– У нас тут было, – развивал успех Буркин, – что отличники, вообще не подкопаешься, к японцам бежали. Сейчас момент ты знаешь какой? Враждебное окружение, слыхал?

Волчак не был готов к тому, что ему, герою, который вот так же сидел со Сталиным, будут на местах, на каком-то глухом острове, среди циклона рассказывать про враждебное окружение. Пока они там сидят на своих вершинах, вот, значит, что делается в глубинах. И самое обидное, Волчак заметил, что старой женщине Фетинье – он и на родной Волге не слыхал таких имен – пограничник Буркин был ближе, понятнее, а на Волчака и его экипаж она смотрела без особенной приветливости. Они были чужие, а с Буркиным ей было еще жить и жить. И в случае какой нужды она в лодке плавала к Буркину, а не к Сталину в Кремль.

– Вот это, – сказал Волчак, отчаявшись Буркина растопить и надеясь потрясти, – профессор академии Жуковского товарищ Чернышев, воевал, между прочим, у Чапаева. А это товарищ Дубаков, член экипажа Гриневицкого.

– Чапаева вашего еще тоже надо поскрести, – сказал Буркин без особой доброжелательности. – Пропал без вести при обстоятельствах… Еще надо уточнить обстоятельства. В картине мы видим вольную фантазию, доказательств не представлено.

– Всех тебе надо поскрести! – воскликнул Волчак и решил Буркину больше не наливать – не то что опасался нового пароксизма подозрительности, но ему вдруг жалко стало коньяка. – И Гриневицкого поскрести?

– И Гриневицкого, – сумрачно кивнул Буркин. – Сказал полетит, не полетел. Почему? Я японского шпиона брал, – добавил он без всякой связи.

– И чего?

– И взял.

С этим человеком бессмысленно было спорить.

– Ну вот я, – сказал Волчак и ткнул себя пальцем в грудь. – Я зачем сюда прилетел? Про что тут у тебя шпионить?

– Этого я знать не могу, – обиделся Буркин. – Это не моя забота знать. Моя забота тебя выловить, потому что территория режимная, объект специальный. Граница. Может, ты в Японию собрался бежать, а может, встречаешь тут своего брата диверсанта, засланного к нам. Ты сам подозрительный, и люди с тобой подозрительные. Ты был вооруженный, я тебя разоружил. Я передам тебя по инстанции, тогда буду смотреть, кто ты есть.

Волчак сильно устал, коньяк ударил ему в голову, и на короткий миг он утратил внутреннее сопротивление. Он стал примерять на себя логику Буркина и не нашел в ней противоречий. Он с товарищами действительно запорол сталинское задание, сел на непонятном острове вблизи Японии вместо понятного советского города, всех взбаламутил, чудом спасся и сломал колесо. Все выглядело очень подозрительно. Позавчера и в Москве он был герой и надежда, а сегодня на острове уже неизвестно кто. Спасло его то, что в этот момент распахнулась дверь и из дождя возник новый погранец, только что прибывший на катере. Он извлек из нагрудного кармана штабную телеграмму и зачитал: «Братский привет и горячие поздравления успешным завершением замечательного полета гордимся мужеством отвагой выдержкой хладнокровием настойчивостью мастерством вышли ходатайством присвоения вам звания Героев Советского Союза выдаче денежной премии размере тридцати тысяч рублей командиру двадцати тысяч летчику и штурману крепко жмем руки Сталин Молотов Орджоникидзе Ворошилов Жданов».

От избытка чувств Волчак не мог говорить. Он встал, сел, снова встал…

– Тридцать тысяч рублей! – сказала Фетинья и в отсутствии иконы перекрестилась как бы на сумму. – Тридцать тысяч, господи помилуй.

Все остальное, видимо, не дошло до ее сознания или не произвело впечатления. Летчики молчали, приходя в себя.

– А что ж, – раздался в молчании, под стук дождя в черные стекла, скрипучий голос Буркина. – И Орджоникидзе надо поскрести. Я думаю.

– Знаешь что! – очень тихим голосом, никогда не предвещавшим добра, выговорил Волчак. – Тебя самого поскрести надо, Буркин. Ты самый и есть враг. И я, Герой Советского Союза Волчак, сделаю так, что тебя очень будут скрести, пока насквозь не проскребут.

– А меня что скрести, – так же спокойно и скрипуче сказал Буркин. – Меня дальше, чем есть, отсюда не пошлют. Куда ты меня заскребешь, летчик Волчак? Это тебе есть куда приземляться, а мне уже некуда.

И он был совершенно прав, и в этом заключалась универсальная причина того, что с героем Волчаком можно было сделать что угодно, а с пограничником Буркиным ничего и никогда. Немногие знают, что по итогам спасательной операции он тоже был награжден медалью «За отвагу на пожаре». Пожара не было, но другой медали ему по статусу не полагалось. Утопающих ведь тоже не было, хотя еще бы чуть-чуть – и было.

7

Если бы о дальнейшем Дубаков читал в книжке, история их отлета показалась бы ему слишком наглядной, словно выдуманной для доказательства авторского тезиса. Однако так оно и было: можно было прилететь на этот остров, но улететь с него – никак. Дубаков обошел остров с ружьем Фетиньи, подстрелил с десяток куликов, подивился удаче Волчака, который исхитрился приткнуть здесь большую, даже после выработки почти всего топлива тяжеленную машину, но, убей бог, не находил ровной площадки. Был серенький, теплый, мокрый день, и все вокруг говорило: а и не надо вам никуда. Сидите тута. Для довершения чуда подошел к нему гиляк, с косой и в ожерелье из мелочи. Гиляки выходили на тему сразу, без светских вступлений насчет погоды и охоты. Гиляк прямо сказал, что, по преданиям их народа, сюда уже прилетала железная птица, выходили люди, плюнули и улетели, но потом разбились. Вероятно, это были японцы. Ерунда, сказал Дубаков, мы не разобьемся. Японцы никогда летать не умели, а мы большевики. Ни, не японцы, уверенно сказал гиляк, японца мы знаем. Те тоже были большие большевики. Да? – удивился Дубаков. Кто же это сюда залетел? Может, планер из местного аэроклуба? Так вроде непохоже… Ни, не местные, сказал гиляк. Это очень давно было. Это рассказывал моему деду его дед, а тому его дед. Местный миф, понял Дубаков, на железной птице перемещались боги… Ты понимаешь, сказал гиляк, они улетели и от этого погибли. Наш народ говорит: если вы останетесь, то не погибнете. Кто к нам прилетит и останется, тот сам себя спасет, нас спасет. Мы тому зенсину дадим, есть зенсина. Молодая, красивая. Постарше тоже есть. Надо у нас оставаться, тогда все спасутся. И мы, и вы, и они. Кто «они» – гиляк не мог объяснить, вероятно, боги. Слушать про все это было не страшно, а бесконечно грустно. Сидит на острове несчастное племя, стреляет куликов, ловит лосося, или кого оно тут ловит, – Дубаков плохо разбирался в миграциях рыбы – и мечтает отдать свою лучшую зенсину стальной птице, которая наконец обратит на них внимание, но все только улетают и разбиваются. Нормальный такой миф о гиляках, которые в центре мира, у каждого народа такой наверняка есть… но, примерив его на большевиков, Дубаков воздержался от дальнейшего обдумывания.

Волчак тем временем выступал с Чернышевым на заставе, куда их доставили катером. Вернулся он воодушевленный, ему там сказали, что Буркин идиот и всех утомил, и большинство оказалось на него не похоже. Волчак убедил пограничников, что в каждой воинской части нужна парашютная вышка, как еще натренировать личный состав на действия в условиях внезапной опасности?! Он также утешил личный состав, сообщив, что пограничники нужны только в мирное время, в военное они без надобности, да и воевать, вероятнее всего, придется на чужой территории.

Дубаков доложил, что по результатам осмотра острова для взлета более или менее пригодна полоса вдоль берега на другом конце острова, но туда придется перегонять самолет вручную либо гужевым образом. Задействовать придется все население. Для Волчака это не было препятствием, он был теперь Герой Советского Союза и уже наутро организовал доставку. И вот очередная картинка: население будущего острова Волчака – переименование официально совершилось уже в следующем году, – впрягшись в самолет, волоком тащит его к месту старта. Это тоже было похоже на иллюстрацию к притче: будущее прилетело в нашу глухомань и рухнуло на нас, и теперь мы тащим его через болото, чтобы оно улетело и оставило нас в покое. Но будущее никуда лететь не хотело, колеса попадали в ямы с водой, и Волчак быстро смекнул: э, так мы доломаем последнее. Взлетку надо строить, вариантов нет.

Это было не то что верное, а единственное решение. Чернышев сразу его оценил и принялся рассчитывать длину и ширину, а Волчак быстро объяснил на заставе все значение стройки. Через два дня прилетели ремонтники из Москвы и тут же занялись шасси. К этому времени приехали газеты, в «Правде» был огромный портрет Волчака и статья Громова, в «Известиях» – интервью Бровмана со Шмидтом и приветственная телеграмма полярного исследователя из Штатов. Волчак для порядку побурчал, что мы во всем сами с усами, а как надо оценивать своих, так у нас на первых полосах мнение американцев, словно мы все это только для них, но доволен был необыкновенно. Взлетную полосу для АНТа построили за четыре дня – приехали плотники из Николаевска и сколотили такую дорожку, что любо-дорого. Волчак, только что готовившийся к опале, теперь распоряжался на строительстве что твой прораб и поторапливал во время перекуров. Топлива хватало до Хабаровска и больше – решили после Хабаровска сесть еще в Чите и Красноярске. Москва регулярно выходила на связь, передавала приветы от жен и детей, сообщала о торжественных встречах по ходу – Волчак притворно хмурился и бубнил, что не хватало гробануться на обратном пути, – видно было, что находиться на острове ему уже невыносимо. Вдобавок к Дубакову еще раз подошел гиляк в ожерелье из мелочи и снова попросил остаться, потому что дальше края света они все равно не улетят.

– Слушай, – сказал обозлившийся Дубаков, суеверный, как все герои. – Если хочешь, мы тебя отсюда увезем, а меня ты больше не агитируй.

– Нет, зачем увезем, – сказал гиляк равнодушно. – Мы дома, куда нам.

Наутро они улетели в Хабаровск. Фетинья выстрелила им вслед из ружья.

В Хабаровске их поджидал Квят. Он называл себя королем московских репортеров, все к этому привыкли и тоже называли его так, но кавычки буквально висели в воздухе. Квят был мал, юрок, похож на Цугцвангера, которого сопровождал по стране, и опостылел тот ему до нервной дрожи. Теперь он напросился с АНТом лететь в Москву – специально добирался из Петропавловска, где поджидал их, и уж в Хабаровске-то упустить не мог. Квят был летописец полярных зимовок, дежурил в приемной Ширшова, делал серию разговоров с челюскинцами, но всерьез не воспринимался – очень был суетлив; вот Бровман был у летчиков за своего, или, по крайней мере, так считал, а Квят плохо знал технику и не по делу болтал. Однако Волчак по мере приближения к Москве становился добродушней, словно чувствовал близость славы, и согласился ради репортажа взять Квята в Читу, а оттуда пусть добирается как хочет.

В Хабаровске их принял на собственной даче Блюхер, первый маршал, орденоносец и большой фантазер. Волчак пробовал отказаться от застолья, уверяя, что пить перед вылетом не может, – у него был теперь другой хмель, он хотел поговорить с молодежью, его приветствовали полярники; Дубакову казалось потом, что именно после встречи в Хабаровске Волчак начал чувствовать себя вождем советских авиаторов, как бы их полпредом во всех других сферах, перед детьми, перед американцами, – одновременно вождем и послом небольшого, но популярного племени. Но Блюхер был человек широкий, хотел похвастаться дачей в тайге, олениной во всех видах, с клюквенным вареньем, с какими-то особыми квашеными грибами, двадцатидвухлетней красавицей женой, прислугой в кружевных чепцах; жил размашисто: «Вы, товарищ Волчак, в каком звании? А я маршал, в машину марш». Он много рассказывал о том, что маршалом Блюхером прозвал его прадеда, крепостного крестьянина Феклиста, помещик Кожин за героизм в двенадцатом году; что сам он, Блюхер, в госпитале видел и чуть не употребил императорскую дочь, потрясенную его мужеством; что, если бы не он, Перекоп брали бы еще месяц, а там и зима, и Крым держался бы до лета; ругал начальство за непонимание местной специфики, но, разумеется, трижды пил за Сталина. Сталин мне про вас лично звонил, сказал маршал, и приравнял ваш полет к учениям двух дивизий. Двух! За это выпили отдельно. Будет большая война, – сказал Блюхер, как большой секрет, то, что все и так знали, но он, вероятно, полагал, что титул придает его словам особенную увесистость. Для большой войны нужен большой человек. Все сдержанно покивали и опять выпили. Дубаков спросил про Фрунзе, Блюхер не поддержал разговора. Постепенно маршал грустнел, заговорил о смерти – цыганка ему нагадала, что смерть будет не от сабли и не от пули, и потому он в бою ничего не боялся, «и пока, оказывается, не врет», – а потом все упоминал каких-то врагов, которые окружили его со всех сторон. «Японцы?» – предположил Чернышев. «Японцы? А, что они умеют…» Это был уже второй человек после гиляка, оценивший японцев скептически. Блюхер рассказал, что японцы достигли совершенства в одной области – в самоубийствах; вот тут у них есть чему поучиться, я бы некоторым посоветовал, – и после этого немного взбодрился. Человек прошлый, сказал Волчак, когда они с утра готовились к взлету. Я этот тип знаю, достойный человек, но весь остался там; на современной войне нужно другое. Волчак уже брался решать, кто нам нужен, а кто не нужен, – и нельзя было не залюбоваться этим человеком, пришедшимся настолько ко времени.

Квят ночевал на аэродроме, вид имел помятый, его знобило. Кстати, заметил Чернышев, вот мы его берем – Квят был так устроен, что о нем почему-то хотелось отзываться пренебрежительно, в третьем лице, – а кислородных аппаратов у нас три. Да ладно, сказал Волчак, авось не понадобится. Да и потом, репортером меньше… Сбросим над тайгой, пускай летает, будет ему материал на книгу «Как я жрал сапоги». И поначалу в самом деле ничто не предвещало, шли на тысяче, но тут пришла облачность, о которой не предупредила метеослужба, до Читы оставалось десять часов, Волчак решительно полез вверх, и Дубаков ему доложил, что журналист дышит как рыба. Волчак оглянулся: действительно, корреспондент сидел весь белый с лиловым оттенком, лбом припав к иллюминатору, и всем лицом изображал, что осталось ему немного, но умирает на посту и просит учесть в некрологе. Дай ты ему маску, сказал Волчак. Маску я ему дам, но что мы будем делать на шести? На этот вопрос у Волчака не было ответа, шесть вполне маячили, и на этой высоте управлять машиной без кислорода не мог бы даже автопилот, и то если его, как обещал Антонов, сконструируют к концу сороковых. Квят посмотрел на Волчака и дурацки улыбнулся. Тьфу, черт, сказал Волчак. Я подумаю. Пока он думал, Квят потерял сознание.

Через два часа, уже в темноте, под проливным дождем, накрывшим Хабаровск, они приземлились. В аэропорту пребывали только два дежурных механика, все давно разошлись, и от торжественного митинга, которым их провожали, остались лишь мятые бумажные цветы. Прямо хоть лети обратно на остров, подумал Дубаков. Крепко нас держит та деревня. Неожиданно пришел в себя Квят. «Это Чита? – спросил он бодро. – Быстро!»

– Это Хабаровск, – милосердно пояснил Чернышев.

– Не может быть, вы что, почему вернулись?! – забеспокоился Квят.

– Да затесался с нами один, – сказал Волчак. – Говорили ему, дураку, маски не хватит, нет, поперся…

– Ребята! – не поверил Квят. – Вы из-за меня?!

– Ты, товарищ Квят, находишься не в буржуазной Америке, – назидательно сказал Волчак. – Жизнь каждого человека у нас ценна, а там бы тебя выкинули на фиг над какой-нибудь прерией, и сейчас бы ты еще летел. А у нас ты как у Христа за пазухой.

Но шутил он больше для порядку, ему было грустно. Слава кончилась, герои сидели на хабаровском маленьком аэродроме в большом чужеродном самолете, лил тропический дальневосточный дождь, ни огня кругом не горело, да и в городе, над которым они кружили перед посадкой, их было удивительно мало. Какая-то была непостижимая печаль во всех этих бесконечных пространствах – не ужас, а прежде всего грусть, серо-синего, рассветно-школьного чернильного цвета. Оттого ли она происходила, что самый большой самолет все равно бесконечно мал на фоне воздушного океана, оттого ли, что всем этим пространствам нет никакого дела до того, кто их покоряет, а может, оттого, что сама страна похожа на это пространство, и сегодня ты герой, а завтра она тебя забыла… Всякое большое пустое место наводит на сходные размышления, и дождь добавляет им убедительности. Грустная тайга, грустный в ней город, невыносимо грустный серый за ней океан окружает острова с печальными гиляками, которые все ждут, кому бы сбагрить своих грустных-грустных женщин в ожерельях из мелочи, сплошная слезная печаль разлита в воздухе, и только эфир связывает всех: станет грустно какому-нибудь индейцу в прерии – ему отзовется одинокий мальчик-радиолюбитель у себя на чердаке в Калуге. Волчак представил мальчика-радиолюбителя, который непременно погибнет на большой войне, предсказанной маршалом Блюхером, представил гигантский океан, лежащий между мальчиком и индейцем, ржавыми крышами Калуги и желтыми шакалами пустыни, – и понял, что человек, покоритель пространств и победитель стихий, со всем этим ничего не сделает. Такое чувство иногда накатывало на него с очень сильного похмелья, Волчак тогда готов был заплакать хоть над цыганским романсом. Сейчас эта печаль была невыносима, но почему-то очень сладка. Он как бы в ней растворялся.

– Ладно, – сказал он после пятиминутного печального молчания. – Поедем в город, выпьем по-человечески.

8

Следующие картинки. Круг над Москвой, обязательство прибыть в Щелково ровно в 17:00. Они ждали кого угодно – скорее всего, Орджоникидзе с Калининым, – но Сталина не ждали. Может быть, в этот день Волчак впервые уверовал в свое государственное значение. Сталин жал ему руку особенно долго, Волчак смотрел на него не то чтобы с преданностью, а со страстным любопытством – то ли пытаясь понять, как может один человек дарить миру столько счастья, то ли, страшно сказать, примериваясь к такой же роли. Он начал думать, что их беспосадочный перелет обозначил небывалую веху! Хотя что они такого сделали, спрашивал себя потом Дубаков. Допустим, 9374 километра, пятьдесят шесть с половиной часов лету – все это прекрасно, но ведь через два дня чинить колесо срочным порядком прилетел из Москвы Женя Стоман с бригадой мастеров, про которых вовсе уж никто не говорит. Положим, ремонтники летели на ТБ-3, машине, облетанной в тридцатом еще Громовым, летели без особенного риска и с двумя промежуточными посадками, но Стоман, начальник отдела экспериментальных летных исследований и доводок (аббревиатура ОЭЛИД, не иначе под влиянием «Аэлиты»), посадил машину в тот же песок того же гилецкого острова, и никто в Хабаровске его не встречал, никто не чествовал. Блюхер в его честь не пил, Сталин Героя не присваивал, американские полярные исследователи не заходились в восторгах. Выходит, весь их с Волчаком полет – героический, нет слов, тут Дубаков не мог себя ничем попрекнуть – обеспечивался безвестным и не менее героическим трудом малозаметных людей, которых просто не назначили героями. Может быть, потому, что Стоман был немец с отчеством Карлович, а может, из-за тех самых удивительных свойств Волчака, который умудрялся выглядеть первым в любом обществе – хоть среди испытателей, хоть среди рекордсменов дальности. Дубаков подумал об этом, вот ей-богу же, без всякой ревности, когда Волчак произносил ответную речь, постоянно прижимая руки к груди и кивая на них с Чернышевым, – «Вот и товарищи мои то же скажут», – но слова, естественно, не предоставляя. И товарищам оставалось лишь прочувствованно кивать. Они были теперь герои, героев должно быть трое, подумал Дубаков в рифму, но из трех богатырей Илья Муромец первей. Когда он предложил Волчака в командиры экипажа, им владело, значит, то же чувство – интуитивное понимание, кто сгодится; сам Дубаков от этой роли воздержался не в последнюю очередь потому, что на герое лежит груз непредставимый.

А очень может быть, подумал он позже, уже засыпая дома, чувствуя, как рядом пытается и не может уснуть разволновавшаяся Валя, очень может быть, что со Сталиным примерно та же история: оказался первым – ну и тянет, а ведь рисков еще больше, и в случае чего гораздо лучше быть Кагановичем. Может, они потому так и раздувают Волчака, чтобы потом все на него спихнуть.

Да, быть Волчаком теперь никому не пожелаешь. Ему надо будет шагать вперед семимильными шагами, а при первой возможности рвануть в космос, потому что земные расстояния быстро исчерпаются. Французы, говорят, на будущий год хотят лететь вокруг шарика.

Убедиться в этом им пришлось очень скоро: вместо полета через полюс их отправили на том же АНТе на парижский авиасалон, где их самолет, разобранный и собранный заново уже в центре Парижа, был самым посещаемым экспонатом, а там было на что посмотреть. Перед французским салоном инструктировал их лично Сталин, о чем Бровману рассказывал сам Волчак. Этот рассказ он повторил трижды, так что Бровман запомнил его в мельчайших деталях.

Они отдыхали с женами третий день, их как бы вывезли в Сочи на отдых, хотя все знали, зачем они туда отправлены, да и Волчак все бурчал: «Мы еще не устали, чтобы столько отдыхать»; наконец на третий день пребывания в санатории им позвонили, пришел ЗИС, отвезли. За женами, сказали, заедут позже. Дача небольшая, в окрестностях, везли не напрямую – Чернышев, как опытный штурман, вычислил, что несколько поворотов были лишними, как бы взаимоисключающими; в любом случае проехали пять шлагбаумов, так что враг не пройдет. Сам дом зеленый, небольшой, трехэтажный, первый этаж каменный, выше все деревянное; сад большой, ухоженный, много фруктовых деревьев. Сталин был в легком парусиновом кителе, коричневых брюках, невысоких мягких сапогах, стоял на дорожке с Власом Чубарем, Ждановым и, конечно, Поскребышевым.

– Вот тут я отдыхаю. Ну, прогуляемся?

Волчака особенно поражало, что он предложил сначала погулять – не сразу перейти к разговору, а пройтись, чтобы снять неловкость. Трижды Волчак повторил: такой простоты… ты знаешь, я и с конструкторами, и с генералами… и с каждым – чувство, что вот он упрощается нарочно. А здесь… ну перед кем ему позировать? Это действительно простота человека, который знает все. Пошли к беседке, видим – лимонные деревья. Я никогда не видел, как лимон растет! Мы подошли, смотрим, – аромат же! И вдруг он говорит: сорвите по лимону. И мы сорвали. Такого лимона… я не то что не ел, я не видел такого лимона!

Волчак так был переполнен сладостью момента, что возвращался к нему неустанно – и скулы у него не сводило.

– Ну потом-то?

– Потом я говорю: а что это за чудесная сосна, которая прямо насыщает воздух кислородом? Он говорит: это сосна поникающая, мексиканский вид. Тут раньше на участке росли дубы, но решили насадить сосну. Сказали: сосна не примется. Но ведь Ленин нас учил, что если большевики возьмутся, то всегда получится. Просто если не выходит, надо зайти с другой стороны. И что ты думаешь? Как сказал, так и вышло! Растут эти сосны! И в Мексике они достигают двадцати пяти метров, а у нас пока максимум двенадцать, но он сказал – будут и у нас двадцать пять! Откуда он все знает про эти сосны, понять не могу. Вот скажи на милость, что ему до сосен? Где Россия – и где эти сосны?!

– А потом?

– Потом я говорю: да, товарищ Сталин, если руки приложить, то все можно сделать! И он: да, вы это правильно понимаете, товарищ Волчак.

Разговор этот, вероятно, казался ему содержательным, Волчак передавал его слово в слово.

Потом вошли в беседку, и Сталин сказал:

– Поговорим теперь о деле.

Волчак начал торопливо приводить выкладки. Сталин сказал: погодите. Я понимаю, что вам не терпится лететь. Вы молодые люди, мы старики, нам свойственно перестраховываться. Волчак стал горячо убеждать Сталина, что до старости ему еще бесконечно долго, и Сталин ответил: нам, старикам, ваши слова приятны, но мы свою меру знаем, как говорил товарищ Зарядько. Знаете такого? Мы его рассматривали на должность министра угольной промышленности. Доложили, что он хороший работник, но немного злоупотребляет спиртным. Мы знаем, к чему ведут такие злоупотребления. Я попросил его зайти, когда будет время. (Это особенно было прелестно – попросил… когда будет время…) Он зашел. Я ему стакан водки. Он говорит: ваше здоровье, товарищ Сталин! – и выпил. Даже не поморщившись! (Волчак восхищенно покачал головой.) Разговаривает о проблемах отрасли как ни в чем не бывало. Я ему еще стакан. Ваше здоровье, тыщ Сталин! Выпил, корочкой зажевал, снова разговаривает. Ни в одном глазу. Я ему третий. И тут он руку так выставил и говорит: «Зарядько меру знает!» Я тогда его утвердил. Так что Зарядько меру знает! Я, продолжал Волчак, даже спросил: товарищ Сталин, можно я техникам перескажу эту историю? Он говорит: почему же нет, конечно. Техник имеет дело со спиртом и тоже должен знать меру. Ну, тут мы покатились! (Бровман представил, как они покатились.) И он говорит: мы, старики, вас хорошо понимаем. Мы тоже любили рисковать в молодости. Но на нас не смотрела вся страна, весь мир. За нами смотрела только охранка. Если хотите знать, мы меньше рисковали. Если бы что-то случилось с кем-то из молодых революционеров, революция совершилась бы все равно, таковы законы диалектики. Но если вы не полетите через Северный полюс, этого в ближайшее время не сделает никто. Поэтому сейчас вы должны поехать во Францию на авиасалон, там внимательно изучить новейшие образцы, в особенности моторы, доложить о своих впечатлениях и начать серьезную подготовку. Принципиальное разрешение на перелет я вам даю, считайте, что вы получили это разрешение. Но конкретная дата перелета не может быть названа сейчас, и давайте не заглядывать слишком далеко. Пусть это будет полгода. Но, товарищ Сталин, – возмутился Волчак, – как же пятилетка в четыре года?! Это был пас, и он был блестяще пойман: хорошо, товарищ Волчак, пусть это будут пять месяцев! И Волчак хохотал, в третий раз пересказывая этот диалог. Бровман спросил: так мы можем рассчитывать на май? Мы ни на что не можем рассчитывать, отрезал Волчак тоном человека, причастного к государственным решениям.

Дальше пошла речь о санаториях. Санаторное строительство надо в корне менять, пояснил Сталин, потому что раньше строили без учета законов природы. Но ведь ребенку ясно, что ночью холодный воздух стекается к подножию гор, и если строить корпуса у самого берега моря, то человек может простудиться и заболеть! Следовательно, спальные корпуса надо строить на холме, вот как здесь, потому что сейчас осень, вечер, а тепло! И Волчак еще раз поразился тому, как этот человек одновременно держит в голове законы природы и потребности трудящихся.

После этого разговор перешел уже на авиацию. Вы странные люди, сказал Сталин. Один летчик тут оправдывался у нас за то, что выпрыгнул с парашютом. Но ведь этим следовало гордиться! Возможно, самолет разбился, но уцелел человек! Мы сделаем еще один самолет, но чтобы воспитать еще одного пилота, талантливого пилота, нужны огромные усилия природы, не говоря про его подготовку. Как вы можете объяснить эту странность вашей психологии? Чернышев, начитанный в психологии, сказал, что летчику надо прежде всего победить страх за свою жизнь. Но тогда тем более, сказал Сталин, тем выше он должен ценить парашютный спорт! Парашют помогает человеку победить свою земноводную природу. Земноводный не значит земной и водный, но значит водящийся на земле. Парашют помогает человеку почувствовать себя свободно в воздушной стихии, мы находимся, может быть, на пути к земно-воздушной человеческой породе, и потому воспользоваться парашютом – даже не героизм, а самая естественная вещь! Нам не жалко денег, нам жалко того великолепного человеческого материала, сказал Сталин уже серьезно, которым являются наши пилоты, пионеры той воздушной стихии, в которой будут жить и творить люди будущего. Тут Волчак зааплодировал, и все подхватили. Вот вы, товарищ Волчак, сказал Сталин, почему неоправданно рискуете, отказываясь воспользоваться парашютом? Волчак безошибочно нашел интонацию для ответа. Мы волжане, товарищ Сталин, люди медлительные. Про нас даже в песне поется – диким мохом порос. Так вот, я пока решу выбрасываться, уже порог пройден, приходится спасать самолет. Все покатились. Ну, сказал Сталин, я побеседую с вашим руководством, чтобы вас потренировали принимать решение на скорости, а пока, чтобы вы могли этим заняться незамедлительно, мы выделим вам персональный автомобиль. Волчак говорил об этом с благоговением, дорожа, разумеется, не автомобилем, но съездил за ним на завод и теперь осваивал, доводя до истерики инструктора. Он думает, это самолет, говорил инструктор, а тут надо смотреть по сторонам!

Дальше приехали жены. Они стали восхищаться лимонными деревьями – они же никогда не видели лимонных деревьев. Сталин сказал: ну, раз вам так понравились лимоны, сорвите себе сколько захотите! Это был жест человека, которому принадлежат все лимонные деревья мира, и женщины сорвали еще по одному лимону, чтобы не оскорбить его щедрость и не задеть бережливость. Потом Сталин повел их смотреть только что построенный кегельбан. Искусство в том, говорил он, чтобы покатить шар ровно по доске, не допуская ни левого, ни правого уклона. Жданов попробовал и допустил левый уклон. Чубарь попробовал и допустил правый уклон. Волчак попробовал и допустил волюнтаризм, послав шар с такой силой, что он подпрыгнул и вообще укатился за пределы кегельбана. Сталину пришлось еще раз показать правильный посыл шара, и шар сбил восемь кеглей. Чернышев сбил две, Дубаков – три. Товарищ Дубаков умеет учиться на чужих ошибках, заметил Сталин.

После кегельбана был ужин, и все уже чувствовали себя необычайно близкими, даже сроднившимися, словно кегельбан действительно был разновидностью совместной борьбы. В Сочи рано темнеет, зажгли свет на даче; в одной из комнат, скромно обшитой дубовыми панелями, был накрыт стол – Волчак восторженно перечислил все, что было на столе: молодой сыр, орехи, пхали… Сам хозяин ел гречневую кашу, сказав, что привык к ней. Он угощал, наливал, говорил короткие, но красноречивые тосты. Начались воспоминания. Волчак рассказал, как они чуть не приземлились в воду. Сталин в ответ вспомнил, как бежал из ссылки, на лыжах шел по Енисею и провалился под лед, а на нем была тяжелая, как это называется, кухлянка, и чтобы не замерзнуть, он, когда выбрался, несся изо всех сил. Когда он пришел в деревню, мужики шарахнулись – от него валил пар. Жены заахали, а Волчак сказал: это же какое здоровье надо иметь! Так выпьем за здоровье товарища Сталина, которое нужно всем на земном шаре, за то, чтобы ему вечно служило это здоровье! Я предлагаю, уточнил Сталин, выпить вообще за здоровье, но с поправкой – за то, чтобы мы его не замечали, потому что мы его не замечаем, когда оно есть. Все ахнули, как это точно. Счастье тоже не замечаешь, когда оно есть, сказал Волчак, но я хочу выпить за то, чтобы мы его замечали, чтобы помнили, кому мы обязаны. Всегда помнили, кому мы обязаны. Сталин коротко кивнул, но в этом коротком кивке была благодарность, как бы понимание волчаковского понимания.

Потом пошли играть на бильярде, Сталин бил почти не целясь, но очень точно. Чернышев попробовал мазать, но Сталин сказал: товарищ штурман (он помнил и это!), мы играть будем или как? И Чернышев, восторженно сказал Волчак, стал проигрывать уже честно. Товарищ Сталин, сказал Волчак, уловив момент, когда можно еще поговорить о деле. Разрешите один вопрос по существу? Что с вами делать, вздохнул Сталин, наверное, опять просите разрешить вам какое-то безрассудство? Вы все знаете, развел руками Волчак, но разрешите мне… Тут я не могу, сказал Волчак Бровману, этот вопрос я не могу пока тебе передать. Но Сталин ответил мне, что подумает, что вопрос будет решен. И после этого уже никаких серьезных разговоров не было, и я просто чувствовал, повторял Волчак, как будто я с ним всю жизнь вот так… как будто он отец, но ближе, больше отца… Как будто он Бог, подумал Бровман, но вслух, разумеется, не сказал.

После достали патефон, Сталин ставил любимое. Любимыми, как выяснилось, были народные, и все подпевали – у Сталина оказался абсолютный слух (Бровман в этом и не сомневался), но приятный голос и врожденная музыкальность были и у Жданова, и даже для Чубаря поставили трио бандуристов. Сталин сказал, что всегда особенно уважал волжан, что волжане люди, да, неторопливые, но надежные, надежнее даже питерских, непробиваемые; надежнее только сибирские: один крестьянин подвозил его при побеге на станцию Зима и выпивал через каждые полчаса полуштоф – и все-таки не сбился с дороги! И поставил в честь волжан бурлацкую: «Истоптав зеленый бархат вдоль по берегу реки, бечевою тащат барку, тащат юноши и старики, эх, старики… Нет, не барку берегами, – с кандалами на ногах жизнь свою же тащат сами и не вытащат никак… И покуда бороздами режет плечи бечева, Волга, Волга-мать не перестанет пенной злобой бушевать, эх, пенной злобой бушевать!» Я не слышал этой песни, медленно сказал Волчак. Вы и не могли ее слышать, сказал Сталин. Вот если бы вы сказали, что да, это ваша старая бурлацкая песня, – я бы понял, товарищ Волчак, что вы лукавите. Эту песню написал наш советский поэт, он не волжанин, из Одессы, уточнил Жданов. Но, добавил Сталин, он точно воспроизвел бурлацкую песню с ее угрозой и ужасом. Ну сейчас-то откуда же угроза и ужас, спросил Чубарь, сейчас про такое только вспоминать. И тут Волчак сказал то, что надо было сказать. Понимаешь, говорил он Бровману, я вдруг представил, понял, какую барку он, Сталин, тащит сам… и я сказал: нет, сейчас тоже у каждого своя бечева и своя барка, и мы тянем, тянем… и может быть, это еще тяжелее, потому что мы ее тащим за всех, за тех, кто на барке… И он опять кивнул. И я понял, что все эти… которые смотрят со стороны… они на барке. А он тянет. И я, конечно, себя рядом с ним не ставлю, что ты, но мы тянем с ним эту общую барку. Пусть он впереди, пусть я там где-то, но мы тянем. Это вот… это было главное. И засобирались. Уже три часа было. Я попросил, чтобы Сталин мне на память что-то написал, ведь такой исключительный день! Но он сказал, что поздно, завтра. Я еще попросил прощения: мы вам не дали отдохнуть… Он сказал: я раньше четырех не ложусь, и мне приятно, что меня не отвлекали глупыми делами, а что мы о важном поговорили. И мне показалось, подмигнул, но тут я не уверен. Ты представляешь – утром мне привезли от него фотографию! И там было написано: «Товарищу Волчаку на память о юношах и стариках». Ты понимаешь? Нет, Бровман, не понимаешь ты!

Но Бровман понимал – и то, что Волчаку надо об этом рассказать, и то, что некому рассказать, и то, что нет на свете третьего человека, которому он и Сталин могли бы рассказать о тяжести своей жизни. И потому не сетовал на подробности и повторы.

9

А вопрос, о котором не мог рассказать Волчак, решился все же в отрицательном смысле, и потому в Париже Волчак без особенной охоты рассматривал экспонаты, а в Марсель, куда им специально устроили экскурсию с морскими купаниями, и вовсе не поехал. Он всерьез полагал, что из Парижа его хоть на неделю, раз уж так близко, отправят в Испанию и позволят в деле показать все, что умеет И-16. Он просился в Испанию трижды, теперь вот лично у Сталина, и ему пообещали, что все рассмотрят, но, видимо, рассмотрев, передумали. Волчак попробовал закинуть удочку еще во время посадки в Кенигсберге, где их встречал генконсул, но тот сказал загадочно: что там Испания, в Испании уже ничего не решается. А вот здесь – здесь будет решаться многое, и скоро; но вдаваться не стал. Волчак понимал, конечно, где он нужнее, понимал и то, что перелет через полюс решен и рисковать теперь он не имеет права, – и, может, даже рад был, что его так оберегают. Но он считал нужным изобразить недовольство и даже тоску, а потому в Марсель не поехал, а остался в Париже.

Экспонаты были осмотрены и переписаны в блокнот, Волчак заметил ряд вещей интересных, но они были бы интересней конструкторам, а послали их, летчиков, потому что конструкторам по рангу не полагалось выезжать за рубежи, их могли украсть, да мало ли. Единственным исключением оказался Антонов, которому и это потом поставили в вину. Из любопытных вещей в Гран-Пале, то есть в Большом дворце на правом берегу Сены, где разместилась выставка, были представлены: одноместный цельнометаллический истребитель «Луар-250», развивающий до пятисот, весом всего две тонны, забирающийся на пять км вверх за пять минут, красивая, уж подлинно шикарная, с низким крылом машина с шасси, целиком убирающимся в крыло; голландский «Кольховен ФК-55», с носа похожий на снаряд, а в закабинной части на лодку, с четырьмя пулеметами на крыльях, на километровую высоту взмывающий за минуту; трехместный француз «Потэз-63», с двумя моторами от «Испано-Сюизы», каждый по шестьсот семьдесят лошадей, изумительная машина, наверняка легкая в управлении, но с уязвимой и сложной системой рулей (зато с дальностью до полутора тысяч). Некоторое впечатление производил единственный на всей выставке автожир «Леоре-Оливье», разведывательный, по испанской лицензии; пожалуй, лет через пятнадцать в таких будут летать на службу. Все это были хорошие машины, элегантные и прочные, но служили скорей для демонстрации своих возможностей: в реальной драке Волчак представить их не мог. Это были мушкетеры, а нам требовались кулачные бойцы вроде «ишачка», который можно изрешетить, но не лишить управляемости, простые, дешевые, зависящие не от погоды и даже не от прочности, а исключительно от качеств пилота, который и был главной их деталью. Таких пилотов не было больше нигде, и потому на выставке главным экспонатом был даже не огромный краснокрылый АНТ с его тридцатичетырехметровыми крыльями, а они, летчики, пролетевшие на нем из Москвы на Охотское море. Здесь тоже имелись прекрасные летчики, кто спорит, но они не были впряжены в одну барку с человеком, которого некому остановить. Они все умели – и только; наши пилоты все могли, потому что у них не было другого выхода.

У Волчака оставались в Париже два свободных дня. Один он решил потратить на неспешное знакомство с Caudron-Renault 640, подготовленным для кругосветки. Это была машина сугубо мирная, а потому уязвимая. Кабина пилота была сдвинута назад. Волчак осматривал его подробно и придирчиво. Втайне он опасался, что у французов все получится, но с первого взгляда понял, что ни в какую кругосветку этот «Тифон», как его называли, не полетит. Скоростные рекорды на них ставить можно, а для дальних перелетов слаб казался хвост, но это уж надо смотреть в полете. Это была красивая машина, сооруженная по инициативе Жана Мермоза, человека тремя годами постарше Волчака. Он ничего не читал о Мермозе: хорошо знал биографию Линдберга, слышал о Раймоне Дельмоте и даже был ему представлен, а имя Мермоза – нет, ничего не говорило. Он попросил переводчицу, очень милую, совсем советскую девочку, хотя с настоящим французским шиком, подвести его к Мермозу или, лучше, Мермоза к нему, как получится. Девочка была хотя эмигрантская, но, намекнули ему, из семьи, работавшей на нас; она помогала на писательском конгрессе, отец ее хорошо себя зарекомендовал, раскаялся еще в двадцатые, в общем, она и сама думала вернуться, но были трудности. Волчаку переводчица нравилась исполнительностью, делала она все весело, и совсем не было в ней этой шершавости, ершистости, которыми так гордились комсомолочки; какая-то она была добрая, а он такие вещи ценил, потому что самому ему этого не хватало. Звали Аля. Ни про какие вольности с ней он не думал, ни-ни, не для этого она, но если бы приехала в Союз, это было бы хорошо. Нечего ей тут делать, не все ж на выставках переводить.

Мермоз ему понравился – повыше ростом, пожиже в кости, но мужик крепкий, и Волчак с первого взгляда благодаря чутью, которое в воздушных делах ему не изменяло, опознал в нем пилота, малого с риском и удачей, хотя, судя по шрамам, несколько раз бившегося сильно. Он собирался лететь в кругосветку будущей весной, если добудет средств. У нас с этим было проще. Мермоз пригласил Волчака пройтись до ближайшего кафе, знал он тут одно, где подавали прекрасные коктейли, – Волчак сказал, что пить не будет, должен беречь форму, но с удовольствием посмотрит, как это получается у других. Аля щебетала, изо всех сил налаживая между ними связи, задавая общие вопросы, и очень искренне, – ей, видно, действительно было интересно, что пьют в полете, и хочется ли есть, и почему собачья шерсть теплее медвежьей.

– А что вас заставляет, – спросила она в кафе, и опять у обоих, – ставить рекорды? Понятно, когда спортсмен. Он обычно ничем не рискует, максимум травма. Но почему на самолете?

Мермоз, который был даже слишком галантен и обращался к ней, словно к дитю неразумному, пояснил, что им движет жажда первенства, вполне естественное тщеславие, что мужчины всегда стремились таким образом заявить о себе, что раньше это были рыцари, а потом тореадоры, – он даже напел из арии Эскамильо: «Et songe bien, oui, songe en combattant qu’un œil noir te regarde, et que l’amour t’attend, Torе́ador, l’amour, l’amour t’attend!» Говорил он, как если бы давал интервью газетчикам.

– А меня, – сказал Волчак несколько агрессивней, чем хотел бы, – личная слава меньше занимает, меня занимает моя страна и ее первенство, ее слава. Нельзя сказать, чтобы меня вовсе уж не радовало, когда на улицах здесь узнают, и вообще, дурак только не любит славу. Но все, что надо мне лично, у меня уже есть.

Мермоз покивал, давая понять, что условности соблюдены.

– Меня, – сказала Аля, искренне волнуясь, – занимает не совсем это. Я имела в виду, испытываете ли вы особенные ощущения, когда достигаете такой, знаете, небывалой скорости или когда поднимаетесь на особую высоту. Я читала Экзюпери, «Южный почтовый» и «Ночной полет», он пишет, что совсем другие чувства…

– Экзюпери? – переспросил Мермоз. – Я летал с ним, сперва в почтовых рейсах, потом в Бразилии… Он неплохо пишет. Но писатель он лучше, чем летчик… У Экзюпери, когда он летает, черт-те что в голове.

– Он у нас был, – сказал Волчак, – на самолете-гиганте летал, на «Горьком». Не управлял, в гостях был. Но так, по отзывам, он понимает… Просто, Аля, там, когда летишь, – там про особое чувство не думаешь. Ну, думаешь иногда, что очень большая страна. Как океан и даже больше. Но вообще, все больше за приборами следишь…

– Все это, – сказал Мермоз, – для посредственных летчиков. Вся эта лирика.

Волчак одобрительно кивнул.

– Раньше, – продолжил Мермоз, – думали, что для человека скорость в семьдесят километров смертельна. Что кровь закипит. Ну не дураки? Потом – что двести километров человек уже не выдержит. А сейчас есть самолеты, делающие шестьсот, и это не предел. Я знаю, мне говорил конструктор еще в двадцатые, что и тысяча километров в час не предел, хотя это близко к скорости звука, а быстрее собственного звука самолет вряд ли может лететь… Или по крайней мере, мы не знаем, что там будет с мозгами, возможно, они и вскипят. Но человек, подсказывает мне мой опыт, чрезвычайно выносливая машина.

– Просто, видите ли, у нас был друг дома, – простодушно поясняла Аля. – Он часто приходил к моей матери, учился у нее писать стихи. Он погиб в метро, под поездом, глупо. А ходил всегда в горы, в Альпы, и говорил, что на большой высоте все другое. Там эйфория.

– Это может быть просто от недостатка кислорода, – прозаически заметил Волчак, – или от белизны. Но в самолете же маска. Задохнуться не дают. Нет, альпинисту не надо столько всего контролировать. Мы себя там держим – знаешь как? Там не до этого всего.

– Человек на большой высоте, – сказал Мермоз философически, выпив стопку зеленой какой-то дряни, – может возгордиться. Это да, это возможно. Тут самое главное – не начать мечтать, что ты уже все, что ты уже выше всех…

– Но чтоб нам не возгордиться, о себе не возмечтать, поспешим оговориться, – добавила Аля, не удержавшись.

– Ну, у нас не очень-то позволят нос задрать. Мы все-таки в коллективе, – сказал Волчак. – Я не сам по себе взлетел, я всегда помню, кто меня поднял.

– Если вы имеете в виду конструкторов, – сказал Мермоз, который ничего толком не понял, – то здесь у меня как раз претензии. Наши самолеты пока хуже наших летчиков. Мне не нужны от самолета ни сверхвысокие скорости, ни благородство форм, ни даже полная автоматизация управления. Мне нужно одно: надежность. Это единственное требование к самолету, а наши конструкторы не желают этого понимать. Ваши машины производят впечатление много большей надежности. Вы привезли интересные образцы, вообще, выставка показала, что главным направлением всего поиска в мире стала авиация. Мы заняты делом первоочередным. И если я знаю, допустим, что у вас многого еще не хватает, в смысле вещей или еды, то вы правильно делаете, что вкладываетесь в самолеты. Тот, у кого сейчас хорошие самолеты, тот будет получать впоследствии и еду, и все.

Волчак кивнул.

– Я не про конструкторов, – произнес он. – Я понимаю, что летаю от имени народа. Это вот действительно интересное чувство – когда тебя словно держит в воздухе весь народ.

Аля перевела «дыхание всего народа», так было поэтичнее.

– Что касается народа, – заметил Мермоз, опорожнив еще один стаканчик (тут это называлось пти-вер), – то ему, по-моему, совершенно это все не нужно. На народ оглядываться – безнадежное дело, никто из великих не думал о народе. Ленин, например, не думал, хотя про него говорил. Народу ничего не нужно, кроме как bouffer. Народу не интересно, как я летаю. Народу интересно смотреть, как я буду падать, но надеюсь, что народ этого не увидит.

– Вашему народу не интересно, нашему интересно, – возразил Волчак. – Наш народ не увлекает зрелище, когда кто падает. Этот самолет не мой частный, он народная собственность, народ не заинтересован, чтоб он падал…

– Вы же не на конгрессе партии, я такой же пилот, как и вы, – сказал Мермоз, но Аля не стала этого переводить.

– Скажите, – спросила она поспешно, – люди, которые много рискуют, которые бывают на высоте, опознают друг друга? Есть чувство, что вы принадлежите к тайному братству? Я знала нескольких игроков, их отличало то, что они все легко относились к деньгам. Сегодня ушло, завтра пришло. L’argent est fait pour rouler, – добавила она для Мермоза. – А вы? Может быть, вы как-то особенно ходите, иначе говорите?

– Мы никогда не говорим «последний полет», – сказал Волчак, – говорим «крайний». Это суеверие.

– Мы не говорим «до свиданья», – признался Мермоз. – Просто желаем удачи.

– Слова есть всякие профессиональные, – подтвердил Волчак.

– Ну, и потом немного видно будущее, – сказал Мермоз. – На высоких скоростях видно не только предмет, но и обратную его сторону.

Он привирал, но читал такое в одной статье про Эйнштейна.

– Будущее видно, – согласился Волчак. – Только не свое, свое никогда не видно.

– И что же вы можете предсказать мне? – спросила Аля, вся напрягшись. Она собиралась принять одно важное решение.

– Вы будете счастливы со своим избранником, – галантно сказал Мермоз.

– Ты только делай, что хочешь, все и будет как надо, – вдруг решительно посоветовал Волчак. – Хочешь ехать – ну и езжай, никого не слушай. А ты… – Он обратился к Мермозу. – Я смотрю вот на тебя и вспоминаю Максимова. Был такой Максимов. Дружок мой. Выдающейся храбрости был человек. Он мне сказал незадолго… ну, там несчастный случай фактически… Большая глупость, но, как у всякой глупости, есть имя и фамилия. Он мне сказал тогда напоследок: времени очень мало. И так и оказалось, что у него мало времени. Это теперь примета, я так понял. Нельзя это говорить. Если не будешь этого повторять, нормально все будет.

Волчак вроде и не пил, но чувствовал к этому рослому парню большое расположение, и ему хотелось чем-то с ним поделиться.

– Мне служит талисманом эта вещь, – сказал Мермоз и показал оранжевую коробку гостиничных спичек из чилийского Сантьяго. – Я себе отсыплю половину, а ты возьми. Пригодится. В следующий приезд привезешь советских.

Несмотря на базовую разницу в отношении к классовой природе авиации, они расстались весьма довольные друг другом.

На следующий день Аля решила показать Волчаку Париж, но разговоры шли не о Париже. Между тем город был прекрасен в осеннем свете; он был весь сиреневый под ясным небом, потом налетел короткий дождь, и все снова расчистилось. Але хотелось поговорить о многом, и Волчак для этого был как раз тот человек. Он не получил образования, кроме профессионального, но с его высот ему было видно существенное, и это существенное не затемнялось всякими вычитанными откуда-то абстракциями. И Аля стала рассказывать ему про Рене Домаля.

Домаль был сынок богатенького отца, наркоман и искатель истины. Всего этого было бы совершенно достаточно, чтобы его презирать, но он с такой насмешливостью относился к себе, что Аля его уважала и даже немного сострадала. Он учился у Гурджиева и, что самое удивительное, верил ему. И хотя у Гурджиева на лице было написано неприкрытое, радостное шарлатанство, но он был такой витальной фигурой, что хотелось у него чему-нибудь научиться. К сожалению, учил он совсем не тому, потрошил бедных европейских туберкулезников, заставлял их питаться кислым молоком, а сам с наслаждением, с живейшим аппетитом, с озорным подмигиванием пожирал самый лучший, слюший, шашлык и объяснял это тем, что о своем здоровье не печется, жертвует им в пользу страдальцев; правда, если б кто-нибудь внимательно к нему присмотрелся, мог бы набраться настоящего ума. Домаль пытался делать по советам Гурджиева бессмысленные изматывающие упражнения, записывал Гурджиевы безумные откровения, которые сам Гурджиев забывал через минуту, и втолковывал Але, что не важно, понимает учитель что-нибудь или нет, важно, что через него идет поток. Домаль писал роман «Гора Аналог» – огромный, такой же колоссальный, как описываемая им гора, роман о восхождении к истине; писал в год по главе и сейчас был на третьей, но все здание в целом рисовалось ему ясно. Алины французские друзья все были альпинисты или горнолыжники, потому что аэроклубов было два на весь Париж, и ее друзьям они были не по карману. Зато в Советской России, где не было чулок, вина, конфет, сыров, а в провинции, писали, вообще ничего не было, аэроклубов было много…

Аля никак не могла перейти на «ты» с Волчаком, хотя он уже и забыл, что церемонно выкал ей сперва. Она была теперь для него свой парень. Она пыталась объяснить ему главное и не могла. В отличие от других русских, в том числе писателей, приезжавших на конгресс в прошлом году, он почти ничего не покупал, не просил Алю помочь ему с выбором подарков жене, купил только смешной теплый комбинезончик дочери и коробку с железной дорогой для сына, все это приказал доставить в отель, расплачивался без сомнений, словно вообще не был стеснен в средствах – ни дома, ни здесь. Да у нас все есть, объяснял он, что мне здесь покупать, жена у меня не тряпичница.

Аля пробовала ему рассказать, почему вчерашний разговор Волчака с Мермозом был ей так важен и в некотором смысле необходим. Понимаете, повторяла она, вы как бы летаете на разном топливе. Подождите, я объясню. Он поднимается на своем «я», оно у него замечательное и выдающееся, но его толкает вверх эта тяга везде утверждать себя, быть лучшим, быть единственным. Вас толкает другое, вам хочется принадлежать к лучшей стране, в перспективе, страшно сказать, тоже единственной. И я думаю – хотя кто я такая, но имею же я право, в конце концов? – что ваше топливо лучше, что ваше топливо безопаснее. Потому что – вот сейчас главное – потому что вам ведь все это нужно только для разгона. Как взлетная полоса. И оторваться от страны еще можно, но оторваться от себя нельзя… Поэтому Мермоз ограничится рекордами. А вы можете взлететь гораздо выше, но для этого надо в конце концов…

Она не решилась договорить, да и не могла сформулировать. Волчак рассеянно кивал, не очень понимая, о чем она. Девушка она была явно своя, но выражалась путано. Ей надо было мужа хорошего, и лучше в Москве, а еще лучше на Волге. Он так прямо ей и сказал. Они посмотрели Пантеон, Дом инвалидов, Триумфальную арку. Аля устала, побледнела, потому что Волчак ходил очень быстро. На прощание он сказал ей, чтобы она в Москве, когда приедет, ему позвонила – вот телефон.

А буквально месяц спустя она прочла в газетах о гибели Мермоза, который на гидроплане «Южный крест» вылетел в море. У него барахлил мотор, техники посоветовали менять, а он сказал: нет времени ждать и улетел после быстрого и поверхностного ремонта. Четыре часа спустя от него пришла радиограмма, что мотор отказал, – и тут же прервалась, и больше его никто никогда не видел. Аля сразу вспомнила слова о том, что совершенно нет времени, и о том, что у Мермоза плохое топливо. Мермоз теперь улетел несравненно дальше, он был теперь в тех сферах, про которые она читала Волчаку:

Но – сплошное легкое —

Сам – зачем петля

Мертвая? Полощется…

Плещется… И вот —

Не жалейте летчика!

Тут-то и полет!

Волчак ничего не понял, конечно. Она сама не очень понимала. Но эти строчки были хороши, похожи на смерть, о которой говорили. Мать давно перестала быть понятной и давно перестала этого хотеть, и то, что ей казалось теперь поисками совершенства, было уже бессмыслицей. Но пока она эту бессмыслицу сочиняла, безумие ей не грозило.

Ну, подумала Аля, Волчак-то не такой. Волчак будет летать еще долго. Вопрос – где приземлится?

10

Вскоре после возвращения Волчака из Парижа у Бровмана случился заход в соседнюю область – тоже техническую, но из другой сферы. Он посетил профессора Брюхоненко, изобретателя первого в мире искусственного сердца, называвшегося скромно и почти авиационно – автожектор, среднее между инжектором и автожиром. Отправил Бровмана к нему Корнилов, редактор научного отдела. У тебя имя, сказал Корнилов, с тобой поговорит.

Орешек оказался действительно тверд, долго молчал в трубку, наконец произнес: имя ваше мне известно, конечно… но все-таки разрешите – я посоветуюсь. С какой инстанцией он советовался, не с самим ли Богом, которого, кажется, видел вблизи, Бровман так и не узнал, но когда через три дня перезвонил – Брюхоненко сказал: приезжайте, в вашей порядочности я убедился. Как он там убеждался в порядочности, с кем говорил или просто перечитывал статьи, осталось покрыто мраком.

Бровмана профессор принимал в Боткинской, предупредив, что здесь у него пока лаборатория, а скоро дадут клинику при институте Склифосовского. Профессор был длинен, сух, сильно нервничал, тер переносицу, почти каждую фразу повторял, уточняя, но постепенно разговорился. В принципе, сказал он, картина смерти мне ясна полностью, ясна и картина оживления, то есть того, поправился, что надо делать. Бровман изобразил восторженное недоверие. Что же, сказал профессор, оживить человека ненамного сложнее, чем собаку… хотя есть нюанс. Чтобы оживить одну собаку, мы почти всегда убиваем другую. У нее берем кровь и легкие. Второго человека, сами понимаете, взять невозможно… Это смотря по какому поводу, подумал Бровман, и смотря для какого человека; вспомнились ему слухи об экспериментах над приговоренными, но он эту мысль прогнал. Автожектор, продолжал Брюхоненко, вещь несложная, не понимаю, почему эта мысль не приходила в голову другим; в принципе, уже Мечников мог бы… Мы с покойным Чечулиным подошли к этой проблеме вплотную уже в двадцать шестом, тогда же и сконструировали прототип в лаборатории Ивана Петровича – ну, Павлов, ну вы знаете, конечно, Чечулин у него стажировался, и Павлов очень заинтересовался; мы тогда же проверили на собаках, но на людях, как видите, до сих пор… Есть, правда, подозрение… но я вам этого не говорил… Хотя вам лично скажу… есть подозрение, что отдельные люди… вы понимаете?.. уже экспериментировали. И вы даже, скорей всего, слышали об этом человеке, но с другой, понимаете ли, стороны. Но оставим это, я говорю только о своем эксперименте. И вот в последнее время есть шанс, что мы поставим это дело на регулярную основу. Послушайте, прямо сказал Бровман, который тоже времени даром не терял. Я говорил с Сергеем Ивановичем. Он мне сказал, что вы шагнули дальше всех в мире.

Сергей Иванович в этой сфере был один, и его комическую фамилию можно было не называть. Эта фамилия теперь была частью названия повязки, симптома, метода аускультации. Не было сомнения, что в будущем она даст название клинике, улице, а то и поселку, – во всяком случае именно этот человек по прозвищу Спас, вполне заслуживший это прозвище, был теперь верховным авторитетом в медицине. Однажды Бровману случилось с ним говорить, и тот рассказал: самое поразительное, что я видел… кроме, конечно, винницкой мумии Николая Ивановича Пирогова, который, впрочем, еще и при жизни избавился почти от всего жира, так что это хотя бы имеет объяснение… Так вот, вторая поразительная вещь – воскрешение в исполнении Брюхоненко. Покойник – собственно, повешенный, самоубийство на какой-то идиотской почве… знали бы все эти неудачливые влюбленные, какую тончайшую машину они разрушают! Глупость, право, что организм подобной сложности достается идиоту, способному полезть в петлю из-за самки. И сколько было усилий для воскрешения идиота! Труп порозовел, пена изо рта пошла, из глаз слезы… Нет, я читывал подобное только у Эдгара По.

– Помню, – сказал Брюхоненко, – я оживлял при нем. Но ведь неудачно. Мы тогда три часа возились – все зря. Максимум, чего добились, – именно цвет кожи. Но это ведь не сложней, чем гальванический удар. Тоже может дергаться, но сознание – увы… Я могу ручаться за то, что мозг живет после остановки сердца по крайней мере тридцать минут. Что он в эти минуты переживает – затруднительно представить, но, видимо, когда-то воскрешенные расскажут… Один мой ученик – вот бы вам с кем побеседовать – предлагает различать смерть клиническую и биологическую, а между ними так называемая серая зона, в которой воскрешение еще возможно.

– Ну а практика? – спросил Бровман, которому надо было писать статью.

– Практика… Несомненно, что для людей исключительного значения, чья жизнь дорога миллионам, эта практика возможна уже в ближайшие годы. Мы можем поддерживать автоинжектором кровообращение сколь угодно долго при условии, что прочие органы целы. Прежде всего – мозг и легкие. Трансплантация… ну, вы знаете, вероятно, у нас и в двадцатые были перспективные работы… сейчас мальчик один с биофака, третьекурсник, вундеркинд, пересадил собаке сердце, но теоретически мы давно работали над пересадкой головы…

– Я роман читал, – вспомнил Бровман.

– Ну, там все глупости… теоретически же, если преодолеть барьер совместимости… Видите ли, все упирается в этику. Что так резко толкнуло науку в двадцатые? Война. Появилось… ну, вы понимаете, что это профессиональный цинизм… появилось очень много, так сказать, подручного материала. Операции челюстные, совершенно уникальные, когда челюсть научились выкраивать из бедренной кости… Там чего только не было! Я понимаю, как это звучит для человека стороннего. Но для врача война прежде всего полигон. И возможно, у нас появились бы возможности исследований… но я этого не говорил.

– Вы, может быть, продемонстрируете что-то? – Бровману надо было оживлять теоретическую часть, у него были крепкие нервы, и он был очень не прочь посмотреть на то, что потрясло самого Спаса.

– Нет-с, это никак-с, – бодро сказал Брюхоненко, и Бровман окончательно уверился, что показать ему есть что, но пока это дело секретное. – Вы можете некоторые получить подробности у одного моего аспиранта, это человек перспективный… да… Но вообще, хочу вас предостеречь. Шарлатанства будет много. И не только шарлатанства, а полного пренебрежения этическим моментом. Я бы не хотел, чтобы неосторожная публикация… вы мне все покажете, конечно?.. чтобы неосторожная публикация повлекла… вы понимаете… иногда довольно слова, чтобы целое научное направление…

Аспирант, которого он порекомендовал, оказался словоохотливей. Его фамилию – Неговский – Бровман запомнил навеки, так же как и смешное отчество Арович. Эту встречу он записал в дневник особенно подробно, хотя не забыл бы и так. Неговский создавал собственную лабораторию «преодоления явлений, схожих со смертью». «Почему так витиевато?» – спросил Бровман. Потому что иначе получается идеализм, загадочно ответил Неговский. Хорошо, сказал Бровман, а все-таки… есть там что-нибудь? Он задал этот вопрос не то для оживления беседы, не то ради возможного заголовка (о заголовке, учил он молодых, надо думать не после, а с самого начала), а может, и вправду интересовался. Неговский поднял глаза и посмотрел на него со странным ироническим выражением.

– Это не моя профессиональная сфера, – сказал он.

– Чья же, если не ваша?

– Обратитесь к попам. Они там ведут какие-то исследования. Правда, когда надо реально оживлять, вы обращаетесь к науке, а не к попам. И при головной боли тоже, верно?

– Верно, – признал Бровман. – Но интересно.

– Совершенно неинтересно, – с неожиданным раздражением сказал Неговский. – Какая разница? Ну представьте себе, что вы знаете о загробном блаженстве. Или о загробном наказании. Неужели вы будете вести себя иначе?

– Наверное, – пожал плечами Бровман.

– Никогда, – твердо сказал Неговский. – Ни при каких обстоятельствах. Но этика – тоже не моя сфера, я против того, чтобы смешивать компетенции. Это к Артемьеву, знаете такого?

Никакого Артемьева Бровман в тот момент не вспомнил, но уточнять не стал и дальше спрашивал только о технических проблемах воскрешения: иногда подразнить собеседника неплохо, но раздражать его – увольте.

Неговский рассказывал о том, что собаки ему надоели, оживление собаки – анахронизм, и вдобавок их охотно демонстрируют посетителям, а выхаживать охотников нет: у нас оперируют отлично и даже превосходно, но лечить потом… Как подвиг, это всегда пожалуйста, но как рутина… Пора заниматься человеком, и именно сейчас, когда в мире аналогов нет… Тут мы реально впереди всех. Почему? Да потому что всех останавливают барьеры, у нас сметенные. Между человеком и собакой, видите ли, нет принципиальных различий, еще меньше между человеком и свиньей… Я полагаю, чтобы в Европе, в Штатах пали эти барьеры, нужна как минимум мировая война, чего, с одной стороны, не хотелось бы, а с другой – нас бы сразу признали. Мы бы на огромном материале показали, что человека можно оживить и вернуть в строй. Так что же, осторожно спросил Бровман, война для вас была бы прорывом? Неговский отмахнулся: конечно, лучше бы вообще никого не убивали, но, боюсь, пока человечество не столкнется с вопросом чрезмерной убыли, оно не сможет всерьез заинтересоваться тем, что делаем мы. Врачей начинают ценить после эпидемий, согласитесь. Бровман согласился.

– Мы с вами встретимся уже серьезно, когда у меня будет клиника, – пообещал Неговский. – Тогда вы увидите. Или, не дай бог, вам самому понадобится моя помощь.

– Знаете, – неожиданно для себя обозлился Бровман, которому не понравились все эти снятия барьеров между человеком и свиньей, – меня оживляют другие вещи. Вот я в детстве болел, мне мама стихи читала, очень помогало.

– Да-да, – рассеянно сказал Неговский, – почитайте стихи при сердечном приступе, может, и поможет… Но это тоже все не ко мне.

– Я вам покажу очерк, когда напишу, – пообещал Бровман.

Но показывать очерк ему не пришлось, потому что Корнилов, прочитав, вдруг охладел к теме.

– Вот когда ему клинику дадут… – сказал он неопределенно. – Какая-то мистика все это. Или ты так написал, с идеалистических позиций…

На самом деле Корнилов боялся слишком близко подходить к этой области, и Бровман его понимал. Смерть ходила рядом, но не упоминалась – предполагалась по умолчанию. Надо было жить в постоянной готовности к ней, а воскресать – это уж было вроде дезертирства. И потом, если научатся оживлять, – черт их знает, как будет вести себя этот воскресший, что он такого знает? Будет ли он работать с прежним энтузиазмом? И что за смысл героически умирать, если потом можно будет всех отвезти к Неговскому вшить клапан от Брюхоненко? Главное же – действительно трудно нащупать верный тон: скажешь про душу – будет идеализм, но сказать, что нет никакой души, почему-то тоже было нельзя. Напишешь, что все люди те же свиньи, – будет вульгарный физиологизм. Насколько все-таки проще авиация! И Бровман с облегчением вернулся к авиации, а Неговскому ничего не показывал – публикации не будет, виза не требуется.

11

Артемьева почему-то про жену больше не спрашивали. Следователь Фомин увлекся разговорами про артемьевское хобби, хотя трудно было понять, где увлечение, а где профессия. Артемьева интересовала смерть, и потому он был патологоанатомом; но смерть интересовала его не сама по себе, а как переходное состояние.

– И тогда, – с воодушевлением говорил Артемьев, – я понял, что нет процессов необратимых. Вернее, можно до них не доводить. Но практически с любой стадии, когда нет еще разложения, можно отмотать ситуацию назад; у меня немного другие методы, чем у Брюхоненко, – вы знаете его наверняка, он сейчас на эту тему верхом сел и едет, – зато у меня гораздо больше фактического материала. Он все жаловался, что ему не дают материал. А у меня он был – неограниченно, понимаете…

– Минуту, – сказал Фомин. В нем все-таки не умирал профессионал. – Вы что же, экспериментировали над трупами?

– Я не экспериментировал, – отмахнулся Артемьев. – Я все делал в рамках профессии. Ровно то, что предписано. Но то, что мне предписано, Брюхоненко же наблюдать не может, правильно? Он, собственно говоря, инженер. Сделал свой инжектор, инжектор работает, и пожалуйста… Но я-то наблюдаю все ткани, в которых очень по-разному идут процессы окоченения; я наблюдаю эволюцию мозга, эволюцию, допустим, печени… Патологоанатом – это не тот, кто пишет протокол вскрытия. Это, если хотите, последний врач, который сопровождает больного. Я не всегда мог оживить. То есть, – поправился Артемьев, – я по большей части и не могу оживить. Но у меня был случай, он описан, когда я оживил ошибочно привезенного ко мне человека… И были похожие случаи, когда врачи просто не распознали… но там я опоздал или способов не было… По моим наблюдениям, – я все это собираюсь изложить систематически, – если нет фатальных повреждений органов, то есть таких разрушений, которые уже с жизнью вообще несовместимы, – при поражениях током, при повешении, при утоплении, то есть при сохранении большей части органов… оживление возможно в течение суток. Это зависит, конечно, от температуры хранения, но при отрицательных температурах…

– Вы и с женой ставили эксперимент? – прямо спросил Фомин.

– С женой я проявил позорную близорукость, – досадливо сказал Артемьев, – и пока я интересовался больше всего главным делом своей жизни, она занималась развратом. Прямым развратом. И она ушла, и вы обнаружите ее, если подойдете к делу с достаточной серьезностью. Что же касается меня, то меня, конечно, можно расстрелять из-за развратной бабы, которая сбежала и теперь развлекается, но этим остановят процесс спасения людей, процесс освоения той техники, которой, кроме меня, никто не владеет. Потому что – спросите коллег – патанатомов моего уровня мало в мире, не только в России. И надо же было с женой случиться именно тогда, когда я приступаю к систематизации моего опыта, когда я готов этим открытием делиться. Меня никогда не подпускали к серьезной науке, потому что всегда конкуренция и всегда нечистая. Но я не Брюхоненко, меня не интересуют собаки, меня не занимает карьера. Меня интересует победа над смертью и перспективы, которые это открывает. Я могу вам несколько суток, с таблицами, рассказывать свою методику. Но чтобы довести ее до ума, мне нужно несколько месяцев, а если вы решите – я знаю, вы в полном праве – расправиться со мной, то пожалуйста, пусть вас потом оживляет Брюхоненко. Человечество все равно додумается, но додумается через сто лет. Может ли оно позволить себе такое замедление?

Фомин знал, что характеристика на Артьемьева получена блистательная, и довел эту характеристику до сведения начальства, и начальство насторожилось; но оно еще не знало того, что знал теперь Фомин.

– Вообще же, – сказал ему Артемьев с несколько безумной улыбкой, – меня следовало бы, очень возможно, наказывать не за то, что я чью-то жизнь забрал, а за то, что я чью-то жизнь вернул.

– Вот как? – спросил Фомин. – Очень интересно.

– Совершенно ничего интересного, – ответил Артемьев и внезапно обмяк на стуле. – Все давно известно. Была такая Элен Воган, тот же самый случай. Грубо говоря, иногда в результате оживления получается не совсем то, что было раньше. Как бы вам это объяснить? Ну вот была Россия, ее оживили, стало гораздо лучше – и все-таки не совсем то. Вот и тут, была одна такая Таня, а получилась одна такая Марина. Но это я несколько заговариваюсь, потому что, простите, очень мало сплю. – И он понес ахинею, в которой Фомин ничего уже не мог разобрать.

Фомин дал Артемьеву выспаться, а потом написал докладную, что так, мол, и так, и можем опоздать на двести лет; он знал, что темой бессмертия наверху точно заинтересуются больше, чем судьбой неизвестно куда пропавшей артемьевской жены Марины Анигуловой.

Глава шестая

Дождь

1

Полет в Америку был их самым светлым воспоминанием и, кажется, – последним. Бровман накануне старта повел их фотографироваться – он знал о полете и готовил разворот, но прочим об этом пока не разглашалось, чтобы не вышло нового конфуза в случае непредвиденного возвращения. Тогда они снимались втроем с радостью, азартом и шуточками, а полгода спустя Бровман еле уговорил их сняться на память о тех днях, когда они случайно собрались в редакции, и Бровман опять не понимал – в чем дело? Неужели напоминание о прошлом подвиге, даже полгода спустя, так раздражало этих стремительных людей? О причине он не догадывался, но скоро понял.

Так вот, следующей картинкой была бы эта фотография, на которой они еще чуть смущены. Вскоре им предстояло позировать бесконечно, и на лицах у них появилось усталое, чуть ли не брезгливое выражение. Но ничего не поделаешь – герои, надо соответствовать; к счастью для Дубакова и легкой досаде Чернышева, герой немного погодя остался один, прочие вернулись к своим обязанностям.

Полет разрешили в конце мая. Они уже понимали, что означает вызов к Сталину. Сталин с первого слова дал понять, что встреча будет деловая, что о прежнем легком панибратстве и речи быть не может, но они знали, как себя держать, и он постепенно смягчился, начал подшучивать. Только что на Северном полюсе был установлен советский флаг, там заработала полярная станция Папанина, надо было доказывать возможность беспосадочного трансарктического перелета, Сталин дал на подготовку месяц. Чернышев уточнил: по сводкам, через две недели по утрам будет восемнадцать-двадцать градусов, мы не стартуем на АНТ с одиннадцатью тоннами. То есть эти две недели у нас есть, а дальше… Сталин предупредил Имантса, чтобы ни в чем не было отказа, но это и так было ясно.

Начался блаженный аврал. Именно блаженнейший, ибо напряженное состояние, в котором все и так пребывали круглосуточно, имело отныне причину и цель. Худшее состояние – тревога – сменилось азартом, все на пределе, при деле. Все трое жили теперь в Щелкове, занята была каждая минута, плюс они нагружали себя дополнительно, отрывая время от сна: Чернышев изучал американскую литературу, главным образом Драйзера, Волчак – американскую историю, главным образом Гражданскую войну, а Дубаков – экономику, пребывавшую в плачевном состоянии, и политическую систему, тоже истерзанную. По всему выходило, что они несут американцам благую весть. Медкомиссия нашла состояние всех троих близким к идеальному, папанинская радиостанция заметно облегчала ориентацию, Кригер оттуда неустанно отвечал сотням радиолюбителей, подтверждая наше проникновение на полюс; Водопьянов предупредил, что за восемьдесят седьмым градусом компас дает сильные отклонения, так что придется выпрыгивать из облаков и ориентироваться по светилам. Прекрасна была сама мысль ориентироваться по светилам, в этом было что-то магеллановское. Летали они ежедневно. Стоман все время негодовал, все ему было не так, Дубаков уже догадался, что это у него примета. Военврач Кайсацкий определял рацион: бутерброды с ветчиной, говядиной, телятиной, зернистой икрой и швейцарским сыром, по одному пирожку с капустой, кексу и стограммовой шоколадке. Весь рацион впихнули в три кило, столько же отвели на аварийный запас. Сочетание малого веса и высокой калорийности, повторял Кайсацкий, и я предложил бы взять еще сухого кавказского сыра… Отставить, сказал Волчак, не понадобится. Отчего-то всеми владело предчувствие удачи, похожее на притяжение из будущего. Волчак требовал сократить продовольствие и освободить резерв для бензина: лишние сто километров пути иногда решают все, на вынужденную садиться некуда! Он вообще как будто решил: победа или смерть, никаких отступных путей, и когда дошло до парашютов – уперся насмерть. Первые десять часов, говорил Волчак, прыгнуть невозможно – идем на таких высотах, что сразу в лепешку; дальше Баренцево – в нем не протянуть и четверти часа; дальше полярные льдины, где высоты нам уже, положим, хватит, но пока найдут, медведь съест или сам подохнешь; а дальше земля, и тут я как-нибудь сяду, на облегченной-то машине без горючего. Один парашют, так и быть, я возьму – исключительно показать американцам, что наши парашюты лучше; а больше извини.

Все шло штатно, пока не случился идиотизм, – Волчак говорил потом, что этот идиотизм был помощью божьей, ибо все неприятные неожиданности лучше пережить до полета. Помощь божья явилась в лице комбрига Баженова, главы испытательного института, который вздумал повышать личную квалификацию, летая на «ишаке», и при посадке цепанул колесами правое крыло АНТа. В результате пробил обшивку, «ишак» рухнул кверху брюхом, Баженова с трудом извлекли и увезли на скорой, а Волчак буквально почернел лицом от прилива крови и сказал, что, если этого кретина, эту сволочь, этого вредителя не расстреляют, он голыми руками оскальпирует его лично. При условии, что тот, конечно, выживет, за что поручиться нельзя, потому что Максимов рухнул точно так же и погиб на месте, но сволочи живучи. Примчались члены комиссии, поклялись, что все починят за неделю, – Волчак был непреклонен, таким его не видел еще никто. Если во время споров с врачом о парашютах и рационе он ярился скорей для показу, как бы давая присутствующим материал для мемуаров, теперь он взъярился по-настоящему, ибо все пропало. Он поставил на этот перелет всю жизнь и славу, все предыдущие успехи, а случайный идиот порушил все – и надо еще смотреть, случайный ли; тут Волчаку шепнули, что именно Баженов был в свое время причастен к его переводу из Ленинграда в Брянск, – и Волчак загорелся идеей доложить лично Сталину. Напрасно ему намекали, что Сталину докладывают все новости, относящиеся к их полету, Волчак хотел лично, персонально, наедине! Да понимаешь ли ты, втолковывал он Дубакову, что это государственное дело, что я… что мы все трое сейчас, – спешно поправился, – государственные люди! И когда неделю спустя исправленное крыло, не подкопаешься, установили на АНТе, Волчак все еще клокотал. Дубакову тоже было бы обидно, чего там, но не так обидно, не так, чтобы жизнь под откос; вот тут он впервые задумался о том, что для Волчака этот полет был не совсем то, что для них.

Но все устоялось и до 16 июня шло без сучка без задоринки, а там и вовсе понеслось. Накануне вылета Волчак побывал в штабе полета и сказал корреспондентам: ну какой вылет, слушайте?! Всего три недели как разрешен полет, ну это был бы авантюризм! Летим не мы трое, летит СССР, весь народ! (Это тоже было чересчур, но посмущать корреспондентов стоило, почему нет.) Мы несем на крыльях что? Честь Родины! Оттуда поехали к метеорологам, те их совсем было расхолодили, но Чернышев сказал прямо: товарищи, лучше ведь до конца лета не будет? Те покряхтели и сказали: видимо, так. Земля Франца-Иосифа всегда в циклонах, я сам читал – усиленная циклоническая деятельность, влияющая на всю Северную Европу. Вылетать надо завтра, максимум послезавтра; и в чем Волчаку не было равных – так это в искусстве сказать: хватит, решено. Там сказал он свою коронную фразу, которую потом кто только ни повторял: погода зависит от состояния летчика. Бровман был в штабе и думал: конечно, лукавят, врут, по лицам и всей повадке видно – летят скоро, до конца недели. И почему они так этого хотят? Они рискуют страшно, они будут делать то, чего никто не делал, с небывалыми нагрузками, с непредсказуемым результатом, но возможных исхода три: победа, позор или гибель – и шансов на победу, при всем героизме, не так мало. Что за удивительные люди народились в СССР! Или это в самом деле особенность русского характера – решать все авралом, доводить до экстремума? И только теперь особенность эту поставили на государственную службу, когда нашлось самое русское дело – покорение вершин, дальние перелеты? Собственно говоря, наконец установилось мировое разделение труда, – писал же один француз еще в прошлом веке: на трудное дело лучше позвать китайца, но на невозможное только русского. Теперь это невозможное стало доступно, и в России утвердился строй, поставивший невозможное на поток. В этом была величайшая мудрость Сталина. Хотя и Ленина – Ленин ведь первым сделал невозможное. Но только Сталин сумел все способности страны бросить на недостижимое, а кому оно не нужно, тех не видно, не слышно, те обыватели, и скоро их не станет совсем.

Волчак убедил главного метеоролога Альтовского, тот доложил начштаба, тот предложил рапортовать Сталину по прямому проводу. Сталин первым делом спросил, как относится к перспективе вылета экипаж и командир в особенности, «потому что командир – лицо экипажа, голова экипажа». Трубку дали Волчаку. Лицо его преобразилось. Товарищ Сталин, сказал он с удивительной смесью нежности и бесконечного уважения, хотя и сила рокотала в его голосе. Товарищ Сталин, мы сделаем все. Другого шанса не будет. Сейчас удивительная щель, когда и здесь погода не слишком хорошая, и там не слишком плохая. Просим старт.

Это было сказано с большим достоинством. Сталин никогда не отвечал сразу и тоже ответил с большим достоинством: мы посоветуемся, подумаем, сегодня вы ответ будете иметь. «А?!» – спросил Волчак у присутствующих и осмотрел всех орлиным глазом. Эти двое умели так понимать друг друга, что Волчак уже расценил ответ как положительный, и в шесть вечера передано было разрешение.

В ту ночь они спали четыре часа. Дубаков вскочил первым, глянул на часы – час, – оглушительно заорал и поднял остальных. Предстояла одна процедура, о которой не пишут в победных репортажах, лишь спустя годы упоминают в мемуарах, – клизма. Но героизм – он и в том, чтобы пройти через все, бодро сказал Чернышев. А чего вы хотите? Ссать там еще есть где, а срать, да еще с комфортом… Только требуем медбратьев, предупредил Дубаков накануне: перед сестрами унизительно. «Потерпите лично меня?» – спросил Кайсацкий. Бог с тобой, золотая рыбка. Летим чистыми, прозрачными, хохотал Волчак. Одевание было отдельным волнующим ритуалом: белье шелковое, белье тонкое шерстяное, два слоя носков, свитер, кожаные брюки (гагачий пух, дорогое стратегическое сырье!), унты, куртки. Терпеть ненавижу шерсть, сказал Волчак. Так чего ж, откажись лететь, посоветовал Чернышев, еще не поздно. Снова хохотнули.

Странно, волнения не было, приятный озноб слегка сводил челюсти. В столовой (чай с лимоном, по одному бутерброду с икрой) Альтовский шепнул Волчаку: погода ухудшается. Где? Там. Ну что же, сказал Волчак громко, не желая никаких секретов, погода испортилась, но незначительно. Никогда еще сражения не проходили по плану. Как учит нас Теодор Драйзер, – видите, мы готовились, – счастье, товарищи, приходит к тому, кто умеет ждать, но дураком назову я того, кто всю жизнь просидит в зале ожидания. Погода же, товарищи, как женщина: бывает или очень плохой, или очень хорошей. Выпьем, товарищи, за Драйзера, писателя-коммуниста! Этим Волчак разрядил обстановку.

Жены, кстати, ничего не знали. Дубаков вдруг подумал: улучить момент, позвонить… Ночь, но она наверняка не спит, чувствует. Валя была очень хорошая, как погода. Почему-то в его сознании она никогда не связывалась с весной, а только с осенью, с тем днем в Сокольниках три года назад, когда они только познакомились и он поразился, что она носит цвета этого дня: рыжая куртка, синяя косынка. И глаза были яркой синевы, и волосы яркой рыжины, неправильная, веснушчатая красота, но Дубаков сразу понял: лучше не будет, не встретить лучше. И как танцевали на следующий день, когда привел ее в гости, и как она не отвернулась, когда он так страшно захотел поцеловать ее большой девчоночий рот с вечной щербатой улыбкой. Надо было позвонить, а то ведь не попрощаются. Но звонить нельзя, все окружено тайной, да и волновать не хотелось. Решил написать записку и доверить ее одному Альтовскому: тому, кажется, тоже было невесело. Дубакову всегда было весело, но сейчас эта легкость ему изменила. Он написал: «Валя, скоро увидимся, не может быть иначе. Я про тебя думаю сейчас, я всегда про тебя думаю, я ничего не видел лучше тебя, я съел сейчас бутерброд с икрой, но и он не лучше тебя. Если же серьезно, ты похожа на все лучшее, что я видел, на день в Севастополе, когда ветер и брызги. (Этого он не стал писать.) Ну, до скорого, Валя, я так хочу с тобой прожить очень много лет. Я буду лететь над полюсом и видеть тебя, и полюс растает к чертовой матери, и вода в океане поднимется, и климат изменится, и ты скажешь: снова Дубаков начудил. Маме привет. Я теоретически должен вернуться через неделю, максимум полторы, но практически постараюсь быстрее. Это письмо тебе передаст занудливый длинноносый человек, пригрей его, но не слишком». Передайте, когда приземлимся, попросил он Альтовского; тот со значительным видом кивнул, и что-то беспомощное мелькнуло в его лице.

Альтовский был сын священника, всегда перед ответственными стартами молился – разумеется, про себя.

2

Пролетая над зимовкой Папанина, Волчак должен был сбросить им посылку – письма родных, свежую прессу и четыре литра спирта.

К этому моменту они летели уже тридцать часов и натерпелись всякого. Сначала сильно обледенели, ушли наверх, солнце выручило, но дальше попали в циклон; вскарабкались на шесть тысяч, но пока лезли – каждый килограмм машины успели почувствовать на себе, последнюю стометровку ползли двадцать минут. У Чернышева, старшего в команде, посинели губы, Дубаков заснул за штурвалом над Нортбруком, Волчак бодрился, но у него раскалывалась голова, а таблетке он не доверял, боялся сонливости. Красота была неописуемая, но и страшная: человеку здесь категорически не место. Компасы плясали. Это же мать-мать-мать, сказал Чернышев, сколько же они тут будут сидеть вчетвером, с Папаниным-то? Ведь это сойдешь с ума, и главное – зачем? Я понимаю, мы прокладываем маршрут будущих регулярных рейсов, – но кому и что прокладывают они? Ни черта ты не понимаешь, сказал Волчак, они делают то, чего никто не делал. Похоже, не понимаю, задумчиво кивнул Чернышев.

Встречный ветер был адский, ползли, время от времени прикладываясь к волшебному кислороду. Связь была почти до самого полюса, Кригер исправно подавал голос, периодически напоминая: «Спирт! Спирт! Спирт!» Формально спирт на льдине нужен был исключительно Ширшову для консервации морских блох, сиречь гаммарусов, а морские блохи – для неведомых нужд науки. Неформально он нужен был всем, Москва сквозь пальцы смотрела на эти вольности. Во время высадки на льдину непостижимым образом забыли спиртовые бидоны, и летчики увезли их в Москву, не возвращаться же. Теперь Кригер прислушивался к мотору, но первым его все равно услышал Папанин, чуткий, как сторожевой пес.

– Ребята, мотор! – крикнул он, и все выбежали пялиться в небо, но никакого неба не было – туман начинался сразу от земли, и видимость в нем была три метра. Кригер ждал не столько спирта, сколько письма от жены, с которой успел прожить всего год, и то прерываясь на зимовки: за год до нынешнего перелета он давал метео Волчаку, летевшему в Петропавловск. Жена была молода и хороша, и Кригер успел постичь на личной шкуре, что такое полярная паранойя, описанная Войскунским в ходившей по рукам «Экстремальной этике». Человеку на полюсе кажется, что на Большой земле не только все про него забыли, но жизнь ушла далеко вперед, ушла в тот момент, когда ты стартовал из Щелкова, и теперь никто не узнает тебя и никого не узнаешь ты. Кригер томился не просто ревностью – он сходил с ума от ненависти, представляя себе пижонов на улице Горького, посетителей кафе «Север», которые не ездили на Север дальше Дмитрова, и публику любимого им подвала ВТО. Это было ощущение, отчасти напоминавшее – точнее, предвещавшее – посмертный опыт, но покойнику, говорят, все равно, он ни к кому не ревнует и ничем не владеет, а живой переживал все то же плюс муку собственника. Любопытно, что мук плоти, о которых столько говорят, Кригер не испытывал вовсе; не то чтобы ему хотелось провести с женой ночь, не то чтобы он представлял ее голой в мельчайших деталях – эти чувства куда-то пропадали до перемещения в более теплые края, и даже переезд из снежного радиодома в теплую палатку, когда радиодом истаял под немеркнущим солнцем, не оживили страсти. Но ревность – это да. Вообще, на полюсе от всего хорошего осталось только плохое: от похоти (нет слов, вещь приятная) – мнительность, от гордости – презрение ко всем, кто не торчал хоть месяц на льдине, – словно полюс был той шишкой с правдинской карикатуры, одинокой скалой, на которой удерживались только худшие мысли, а все хорошее стекало вниз.

И конечно, спирт улетел в Америку вместе с письмами. Группа Папанина так и стояла на снегу, в тумане, сначала задрав головы, потом тупо глядя перед собой в золотистый туман. Все золотистое отвратительно, как стафилококк, как этот полярный день, высвечивающий все мерзости. И письмо от жены, в котором она наивно, полуграмотно клялась и божилась, намекала на его мужскую неотразимость, улетело в Америку, и Кригер получил его только полгода спустя, причем Волчак еще заставил его плясать; а через месяц с небольшим над ними тем же маршрутом пролетел Громов, и они уже готовились принять посылку всерьез: нарисовали ядовито-желтой краской (другой не было) два концентрических круга, и погода была пристойная, но льдину отнесло западнее маршрута, а Громов не стал делать крюк. Не судьба была Кригеру вовремя получить хоть одно письмо от жены, а Ширшову – от Самойловича, чье место он займет вскоре после возвращения; если б это письмо, осторожно предупреждавшее Ширшова о подступающей тяжелой болезни Самойловича, до него дошло и Ширшов бы правильно его понял, то, возможно, и не занял бы должность директора арктического института. Но скорей всего, либо не понял бы, либо не послушался. Людям на полюсе всегда кажется, что дальше уже не зашлют, но в мире, как говорится, есть иные области.

Однако и Дубаков со своей высоты видел ничуть не больше и понимал не лучше. Он был в таком полусонном состоянии, когда мысли необычайно остры, но спутанны, – как комок проволоки или гитарных струн, подумалось ему. В этих бесконечных белых пространствах полярной ночи было одно фундаментальное противоречие: хорошо, но при этом совершенно невыносимо. Это как-то надлежало обдумать, не выходя из полусна, то есть не включая тормоза. При торможении мысль начинала козлить, и получалось опять все то же самое – только снежная бесконечность, тогда как в полусне что-то мерцало. Иногда Дубаков начинал понимать, что летит над полюсом, что еще немного – и они пролетят точку, из которой торчит земная ось, и у него началась вдруг недолгая, но необыкновенно сильная эйфория, описанная тем же Войскунским в той же «ЭЭ». Должно быть, это и был полюс – все под нами, некоторые вверх ногами. За последние сто лет человечество достигло феерического прогресса, никто в 1837-м, когда в результате шпионского заговора убили Пушкина, и представить не мог, что век спустя над Северным полюсом полетит железная машина с тремя русскими. У прогресса были, конечно, издержки, ужасное в четырнадцатом, серьезные риски сейчас. Но в целом человек по итогам последнего столетия звучал гордо. В том, что вокруг, вниз и вверх, не было ни одной живой души, – и быть не могло, потому что это место для живых душ не предназначалось, – был особенный повод для восторга. Они, именно его страна, совершили вылазку на те территории, где смертные прежде не бывали, они сделали то, для чего рождены, – вышли туда, куда не ходил никто. Россия была для этого придумана, это было место во всемирном разделении труда. Другие совершали штуки попроще – совершенствовали все, чем обставляют скучную, тщетную и потную жизнь. Дома́ там, подушки… А они выпрыгнули за грань, и их страна, никогда не умевшая просто жить, теперь нагоняла собственное предназначение.

Но полюс кончился, и на Дубакова волной наплыло новое состояние.

Это была грусть, примерно такая же, как под Хабаровском, после возвращения с Квятом, но как бы возведенная в куб. Тогда они были в городе, среди жилых помещений, и даже пара техников встречала их. Теперь же кругом было только вечное полярное солнце и просвеченный им туман, бессмысленная вечность, в которой нечего было делать, и бесконечное одиночество самолета. Сюда, наверное, не могла залететь даже самая сумасшедшая птица, вниз не заносило самого отчаянного рыбака; здесь мир, где никто никого не мог пожалеть, и Дубакову стало так жалко себя, как не бывало и в детстве. Беспредельная, безмерная печаль была во всем, что делали люди, и во всем, что они о себе думали. Должно быть, последняя человеческая мысль, возникающая перед смертью, – ужасная жалость и к тем, кто ушел, и к тем, кто остается, не говоря уж о себе. Еще, наверное, сожаление о небывших и уже невозвратимых возможностях. Сейчас они как бы репетировали смерть, все предшествующие ей состояния; и совсем уж последнее, что успевает уловить сознание, – безнадежная грусть, без злобы, без силы, грусть, которую изображают обычно лиловой, а она вон какая, золотистая…

Бедный АНТ проходил сейчас какой-то последний слой эфира. В мировом эфире есть слой печали, который соединяет всех; колебания этого слоя заставляют детей плакать во сне, а собак выть на луну, предполагаемый источник этих чувств. Когда колеблется печальный слой эфира, у меланхоликов текут беспричинные слезы, а лунатики выходят на крыши даже средь бела дня. Особенно это чувствуется в местах, где нельзя жалеть себя, – в казармах, тюрьмах, в брачных постелях. Вероятно, это был полюс.

Но это не был полюс – Чернышев поднялся чуть выше. А там они пролетели и точку, из которой торчит земная ось.

На короткий миг они почувствовали, что смысла нет ни в чем вообще, что где нет человека – нет и смысла, что, даже если добраться до самой высокой каменной вершины, которая выше Эвереста, – ну и что? – там ничего не будет, кроме камня. Даже если ты достроишь Вавилонскую башню, то сможешь утешиться только тем, что свысока посмотришь оттуда на землю; но парадокс в том, что земли оттуда не видно. Вот так и полюс: он занимает столь мало места, что фьють – и нету, и опять пошла окружающая его грусть.

Дубаков почувствовал такую бессмыслицу всего, что ему надо было срочно увидеть или услышать другого человека. Он повернулся к Чернышеву.

– Полюс прошли, – сказал Чернышев.

– Да уж чувствую.

– Что чувствуешь?

– Законную гордость, – сказал Дубаков.

– Ага, – равнодушно сказал Чернышев. – А я чайку попил бы.

– Сказано – сделано, – радостно сказал Дубаков и налил ему колпак лимонного чая из термоса.

– Пора шефа будить, – заметил Чернышев.

Дубаков растолкал Волчака, который спал удивительно глубоко и спокойно, хотя на лице у него было выражение полного непонимания, даже, пожалуй, обиды.

– Алло, Долли! – сказал Дубаков. Все-таки они готовились. – Мы пролетели полюс.

– А? – переспросил Волчак. – Дура! Что ж ты меня не разбудил!

– Да ничего особенного, – пожал Дубаков толстыми неудобными кожаными плечами. – Полюс как полюс. Народу никого.

– Ну и ладно, – неожиданно легко согласился Волчак. – Но что разбудил – это хорошо. Все время дрянь какая-то снилась. Причем детство. Тысячу лет не снилось, а тут – на.

– И что же? – полюбопытствовал Дубаков.

– Дрянь в целом, – повторил Волчак. – Детство мое в целом было дрянное. Доложи мне, Дубаков, показатели.

3

Летчики знают, что всякий полет – концентрированное отражение предполетных ситуаций: они его как бы предсказывают, но в форме аллегорической, и только умный высчитает тот сдвиг, с помощью которого можно эти намеки разглядеть. Когда на последних неделях подготовки в АНТ вписался Баженов и задел крыло, Волчак сразу понял, что ближе к концу полета случится какая-нибудь непредвиденная херня, так оно и вышло. На тридцать девятом часу полета, когда рулил Дубаков, они вошли в густую облачность и быстро обледенели. Самолет перегрузился, на нем была сантиметровая ледяная шуба, Волчак скомандовал резкое снижение, и тут Дубаков в ужасе увидел, что прямо в лобовое стекло резко выбросило просто-таки массу воды. Это могло быть только одно – лопнул расширительный бак водяного охлаждения. Почему так вышло? Допустим, замерзла трубка, отводящая пар, пар перестал отходить и разорвал бак, и теперь головки цилиндров не будут омываться водой, а это значит – через пять минут мотор взорвется, разлетится к такой-то матери. Дубаков стремительно убрал обороты и принялся отчаянно качать воду вручную, но насос воду не брал, поршень двигался с ужасной легкостью, и тело у Дубакова стало таким же легким, ватным. Садиться было некуда. Волчак все понял – вообще был быстрый, когда надо, – и ринулся вспарывать резиновый мешок с запасом питьевой воды. Мешок, однако, застыл, незамерзшей воды там было от силы три литра. Тут осенило Чернышева. Ссать в полете надлежало в резиновые зонды, потом всю мочу сдать на анализ, медики не шутя называли ее бесценной. Шары, заорал Чернышев, шары! Они висели в относительном тепле. Чернышев с Волчаком слили содержимое в запасной бак, и ручной насос, мать его, заработал; это было невероятно, но они выгадали минимум полчаса. За это время Дубаков сообразил, что бак цел, но трубка действительно замерзла, давление в системе возросло и сработал редукционный клапан, от чего еще никто не умирал. Он выбросил многовато воды, это было худо, но не катастрофично. Вдобавок не осталось шаров для малой нужды, и ссать теперь, предположил Волчак, придется прямо в бак: как прекрасно устроен человек, сказал он, как хорошо он пополняет все запасы, как он прямо вот сам является деталью самолета, – что я и отмечал в городе Парижске! Давайте, однако, пожрем. Извлечены были задубеневшие яблоки, твердые ледяные апельсины и вполне кондиционная курятина. Апельсин мой ледяной, запел Чернышев, поговори-ка ты со мной! Дубаков вгрызся в курицу. Ты подгорна, ты подгорна, широкая улица, – закричал он, – по тебе никто не ходит, ни петух, ни курица, а если курица пойдет, то петух с ума сойдет! В этот момент они поняли, что долетят. Великое дело жратва!

4

С появлением под крылом живой нормальной суши, хотя и льдистой, и болотистой, и безлюдной, пошла чистая радость, испытанная, вероятно, Колумбом, когда он после тошнотной океанской зыби поплыл вдоль зеленых берегов. Было в принципе понятно, что не Индия, но все равно радостно. Дубаков отбил радиограмму: задание в основном выполнено жмем руки приветствуем! Высота была три тысячи, прекрасный антициклон, словно стоило влететь в Западное полушарие – и все пошло блестяще. Погоду, правда, предсказывали неровную, но где, когда мы видели ровную погоду? Чернышев пошел записывать сводки, Волчак взял штурвал, Дубаков улегся на расстегнутый спальник. Не спалось, потому что недавнее напряжение еще гудело во всем теле, и Дубаков сказал мечтательно: почти как тренировочный полет… Волчак расслышал и ответил: так к нему и относись. «А какой следующий?» – спросил Чернышев, готовый к новым подвигам. Через Южный, проревел Волчак. Господи, там-то что делать, одни пингвины… Вот именно, сказал Волчак, там никого нет и никому не надо, и значит, это самое наше место. Точно, сказал Дубаков, мы сделаем там курорт.

А это была мысль не праздная – не про курорт, а про Южный полюс; не может быть, чтобы планета не хранила сюрпризов, чтобы просто так сделаны были эти две кладовые льда на вершинах нашего геоида. Не зря древние помнили про Гиперборею, не зря на карте Меркатора изображался северный материк, а тайным обитателям юга приписывалось знание всех наук. Там, за далью непогоды, есть блаженная страна – в нее верили больше, чем в то, что на земле рано или поздно восторжествует счастливый строй; этот строй уже торжествует, но не для всех же? Должен быть фильтр, фильтр для тех, кто добрался, там они встретят нас, там волшебная страна пилотов, долетевших до полюса, мореходов, нашедших тайный южный путь, Земля Санникова и Толля. Туда улетел Амундсен, туда ушла экспедиция Франклина, там на входе выдают бессмертие. А Скотта туда не пустили, и он от обиды повернул назад, хотя почему не пустили? А потому, что на входе потребовали отречься от жены, которую он страстно любил, – и он поплелся назад, чтобы замерзнуть в двенадцати милях от спасительной базы; что, кэптейн, помогла тебе твоя жена? Надо будет рассказать Бровману, пусть напишет рассказ, думал Дубаков сквозь нервный сон.

Не сказать чтобы до конца шло гладко: плохо работал передатчик (пробираясь в хвост, надорвали антенну), пришлось подниматься над циклоном, идти на шести тысячах, кончился кислород, у Волчака один раз шла кровь носом, но в целом третьи сутки над мирной сушей были почти отдыхом, если не считать нараставшего чувства отдельности и закрытости. Они не получали ни одной радиограммы, понятия не имели о погоде, и пока Чернышев не поймал радиомаяк, было ужасное ощущение, что они одни на свете. Вдобавок Дубакову стало казаться, что горючее не убывает. Это была иллюзия, конечно, и это было лучше, чем если бы оно вдруг катастрофически убыло, как было у него однажды над Новгородом, когда сломался датчик; но в американской ночи, да еще при луне, он, Дубаков, стал вдруг фантазировать на тему, что, пока они летали, Земля опустела. Почему? Да мало ли, война, эпидемия, все вдруг попали под таинственный луч сумасшедшего профессора. И вот прилетают они в пустую Америку, все в их полном распоряжении, но ничего человеческого, и с них должна теперь начаться новая цивилизация, и что же это будет, интересно, за цивилизация? Женщины… Где взять женщин? Дубаков представил, что одна какая-нибудь американка, скорей всего негритянка, осталась, ее не взяли; негры же вечно утеснены, он читал недавно книжку про восстание Джона Брауна. Негритянка достанется, конечно, Волчаку, командиру; но Волчак свой, советский командир, он поделится. И будущее поколение их будет метисами – метисы, говорят, умные; надо будет слетать на полюс за Кригером, он умный, и человек прекрасный, и потомство от него будет с прекрасным характером… Хорошие вырастут люди, без сантиментов. Но представить Землю, заселенную героями?.. Что они будут делать, ведь пахать и сеять так невыносимо нудно… И потом, кому докладывать? Зачем совершать подвиги, если о них некому будет доложить? Дубакова взял ужас, но тут Чернышев поймал Сиэтл.

Дубаков вел АНТ среди невыносимой красоты: медленно, алыми полосами розовеющее небо на востоке, густо-синий звездный запад, чем-то это напомнило ему американский флаг со звездами и полосами, и Дубаков посмеялся. Пошел шестидесятый час полета, горючки было еще на пять часов, но сильно мешал встречный ветер. Волчак решил тянуть до Сан-Франциско, ему нравилось это название, да и по планам они предполагали сесть там, хотя ждали их вдоль всего Западного побережья; в принципе, можно было хоть в Сиэтле, но Сиэтл миновал и канул. Связь теперь была, но все трое ни черта не понимали по-английски, а единственная французская радиограмма, которую поймал Чернышев, оказалась шалостью радиолюбителя, тот передавал своей девочке, своей киске, что любит ее и ее киску, гладит ее киску, желает доброй ночи ее киске! Мон ша, мон пти ша… Невозможно было передать проклятия, которые Волчак обрушил на идиота и его кисок, а между тем надо было решаться. На побережье плотно лежали дождевые тучи, в этом был некий уют, но ничегошеньки не видно. Вместе с Дубаковым прикинули: погода в Портленде была более-менее известна, что в Сан-Франциско – непонятно, в грозу садиться никакой охоты, все трое устали и не до конца были уверены в себе. Конечно, в критический момент включается и третье, и четвертое дыхание, но у машины есть ресурс, она и так натерпелась. Портленд, сказал Волчак, черт с ним, Портленд. Гор вроде нет, погода тихая. Дубаков увидел аэропорт, Волчак сказал: на гражданский не садись, тут, я знаю, должен быть военный, что-что, а это я подчитал перед вылетом.

Полоса была мокрая – никто из них не знал, что Портленд – самый дождливый регион, дождь стал его символом, Портленд был тут вроде нашего Ленинграда, но выбирать уже не приходилось: горючка начала падать, черт знает почему. Сажай ты, сказал Волчак. Дубаков чувствовал, что после полной растраты горючего самолет чересчур легок. «Не садится!» – заорал он. «Выключай!» – крикнул в ответ Волчак. «Рухнем!» – «Я сказал, выключай!» Только после этого они резко просели и сквозь дождь зашли на полосу; перед самой землей Дубаков сработал рулями, обошлось. Самолет побежал по полосе и остановился у самого ее конца, чуть не въехав в раскисшее поле. К ним мчался часовой.

– Фу, – сказал Волчак. – Уф, фу, уф, что же это такое, нет, так не бывает, да мать же… – И он произнес одну из тех тирад, что так располагали к нему людей.

– Но, собсно, что же теперь делать? – поинтересовался Чернышев. – Иди договаривайся, ты старший…

Дубаков открыл верх кабины и вдохнул смешанный запах дождя, бензина, близкой большой воды – всю сложную смесь Портленда. Этого не могло, по всем расчетам не могло быть, и все же это было. А что, подумал он, еще, чего доброго, увижу когда-нибудь Валентину.

5

Город Портленд известен как самый зеленый в Америке, и в нем есть потухший вулкан. Немного на свете городов, в которых есть потухшие вулканы, и эта редкость сообщает Портленду особый характер: там охотнее всего приживаются люди с бурным прошлым и растительным настоящим. В Портленде хорошо жить ветеранам войн, престарелым писателям и артистам, красавицам, имеющим намерение превратиться в добродетельных матерей, и бандитам, которые раскаялись или просто считают, что им достаточно. Мэром города был ветеран империалистической войны Сэм Паттерсон, колумнистом «Орегона викли» – престарелый писатель Эд Гроуман, главной звездой местного театра – загадочная красотка Анна Нэй, в одиночестве растившая двенадцатилетнюю дочь Оллу, а владельцем лучшего кафе «Robinson’s Island» – почтенного возраста бандит Альфред Слоун, у которого и в самые сухие времена находилось не только «медицинское вино», но и превосходный ямайский ром с головой пьяного ниггера на этикетке. Да и в самом городе Портленде есть нечто от потухшего вулкана с характерным для него чувством, что мы славно пошумели, а теперь имеем право разводить свои розы, каковыми штат Орегон славится в особенности.

Дубаков ничего этого не знал, но почувствовал. Их встречал генерал с забавной фамилией Маршалл, подтянутый и очень длинный. Прибежали журналисты и с ними переводчик, странным образом природный русский человек, бежавший сюда, как оказалось, из Владивостока в конце Гражданской. Официальных наших пока не было – полпред ждал их в Сан-Франциско, советник оставался в Вашингтоне, инженера Амторга отправили в Сиэтл, а консула – в Нью-Йорк, где у него были вдобавок дела. Волчаку это не очень понравилось, он не любил в таких случаях оставаться без страховки, но положился на свою удачу. Их фотографировали у самолета, и благословенный теплый дождь с запахом океана изливался на них с густо-лилового американского неба.

Отсыпаться отвезли к Маршаллу. Оказывается, в Америке было лето. Этого нельзя было понять, ибо только что они пролетали там, где лета не было никогда; и вообще, портлендское лето было не чета нашему. В Портленде, объяснили им через русского переводчика (на которого Волчак продолжал смотреть настороженно), не бывает суровых зим, снег редок, а потому лето воспринимается не как счастье внезапно помилованного, а как чистый и бескорыстный дар, как естественная вещь, за которую не придется расплачиваться полгода спустя. Черты безвозмездного дарения были во всем. Маршалл был подозрительно добродушен, любезен, как всякий невоевавший генерал, – что естественно, ведь последняя гражданская война была тут семьдесят лет назад, и ему ни о чем не говорили слова «Боевые ночи Спасска, волочаевские дни».

Все было щедро той халявной щедростью, когда делятся не добытым с бою, не вырванным зубами, а избыточным, но в этом виделась особенная милота: нервы у всех троих были натянуты, и любой надрыв мог ранить. Они мгновенно запарились в теплых кожаных куртках, им принесли генеральские летние костюмы, оказавшиеся не впору, – Маршалл был худ и долговяз, а они все трое коренасты, более-менее втиснулся один Чернышев. Они засыпали уже в машине, головы их клонились; в пригороде внезапно запахло мокрой сиренью, и Дубаков подумал, есть ли на свете что лучше сочетания зеленого и лилового? Еще и небо висело какими-то лиловыми гроздьями – Дубаков словно и не был в этом небе и решил, что снизу оно лучше. Пахло оглушительно – сквозь сон Дубаков спросил себя, можно ли так сказать? Волчак бросил, что сирень пахнет не так, как-то искусственно, – уже спешил разоблачать.

Его вызвал к телефону полпред, дежуривший в Сан-Франциско, и Волчак в генеральских пижамных штанах – все другое не лезло – принялся докладывать: разрешено было долететь до Канады, мы сели в Штатах, теоретически могли бы и до Мексики… Не надо, не надо до Мексики, сказал Трояновский. В голосе его послышалась не очень хорошая усмешка, Волчак был чуток к таким вещам, но тогда не понял, а когда понял, ругал себя страшно: ах же я, садовая голова, куда сунулся с этой Мексикой?! Оно, конечно, мы теперь герои, дважды герои, совсем герои, а все-таки… После этого ему и второй звонок показался подозрительным по тону: он кинулся докладывать – его остановили. Говорил замнаркома обороны, брат железного наркома и главного транспортника; понятно, понятно, сказал он, слегка растягивая слова в подражание сталинскому акценту. Вы доложите, здоровы ли, нам главное – человеческий фактор. «Да нас хватило б и на обратный перелет!» – снова невпопад ответил Волчак и тут же кинулся уточнять: сразу же, сразу же! Да мы понимаем, что вы там не останетесь, сухо пошутил нарком. Вас тут очень ждут. И это тоже не понравилось Волчаку. Маршалл отвел их на второй этаж, в спальни детей. Дочь генерала была замужем и жила неподалеку, генеральский сын работал в Вашингтоне, по другую сторону страны. Их детские книжки, карнавальные маски и многочисленные фото из походов настраивали на идиллический лад. Чернышев успел устыдиться – а много ли я занимаюсь своими? тем ли я занимаюсь? – но Дубаков еще не обзавелся детьми, а Волчаку такие сомнения в принципе не были свойственны. Ему были свойственны другие сомнения: все ли я сделал так, почему они нас там ждут? И потому сон его был крепок, но тревожен. Проспали они всего пять часов.

За это время Москва выпустила приветственное сообщение. Там был слегка перевран маршрут – все-таки связи долго не было, приписали пару пунктов, над которыми они не летали, но в целом интонация была торжественная и ликующая: беспримерный, бесспорное, беспосадочный, небывалая, шестьдесят четыре часа, всенародно, единодушно, грядущее… В одночасье добрался до них, несмотря на грозу, Трояновский – самолеты из Сан-Франциско летали часто, до такого регулярного сообщения между, скажем, Ульяновском и Астраханью при таком же восьмисоткилометровом расстоянии было далеко, но, как сформулировал для себя Дубаков, тут уж что-нибудь одно: либо первыми в небывалом, либо заурядными в заурядном. Кто-то пути прокладывает, кто-то по ним ходит. Да, ребятки, натворили вы дел, вздохнул Трояновский, но взгляд его был лукав. «Что?» – вскинулся Волчак. Он никак не мог понять, герой он теперь окончательно или все еще в шатком статусе главной надежды. Да вот, пояснил Трояновский, Рузвельт вас приветствует. Вы забыли, что сегодня воскресенье? Не было случая, чтобы в этот день госчиновник выходил на работу, это и во время всех войн соблюдалось. Но Рузвельт и госсекретарь направили вам приветствие, читайте, завидуйте!

На лице Волчака впервые на дубаковской памяти мелькнуло выражение, которое потом почти не сходило, – «Знай наших!», но как бы от имени всего народа, хотя я и есть его предельное выражение, меня в воскресенье приветствует Рузвельт… то есть всех нас, но все-таки преимущественно меня.

К дому Маршалла сбежалась толпа. Волчак сказал речь: я родом с великой реки Волги, сказал он. Она… с чем бы сравнить ее? Она подобна великой реке Колумбии, хотя течет на другом континенте. Но они не мешают друг другу, втекая в Мировой океан. Так же и два наших великих народа, живя на разных континентах, не мешают, а помогают друг другу, как вот сейчас, и наш великий народ в нашем лице передает вашему, тоже великому, большой привет. Трояновский все это переводил, русскоязычный с его появлением куда-то испарился. Прямо вы прирожденный оратор, товарищ Василий, сказал Трояновский потом, когда Маршаллы накрыли им стол к вечернему чаю и деликатно удалились. Вы с удивительной точностью сказали именно то, что американцы хотели услышать. Но они люди с хваткой и уважают хватку – я хочу сказать это вам, всем троим, потому что разговаривать придется много. Это наша работа, дело дипломатов, но я тоже не всегда был дипломатом: я воевал в Маньчжурии, когда было надо, и учился торговать, когда стало надо. Я смею назвать президента – ну, не другом, конечно, но у нас приятельские отношения. И это именно потому, что я сразу дал ему понять. Мы должны, конечно, повторять, что две великие страны, и Мировой океан, и все такое… Но американцы немного любят загребать жар чужими руками, сидя здесь, за океаном, и не возражают, когда им об этом говорят. У них были все возможности опережать нас технологически и политически, но после перелета Линдберга мы не видим больших прорывов, и в нашем противостоянии самым черным европейским силам, вы понимаете, о чем я, мы тоже американцев не видим. Они хотят смотреть, кто кого, и потирать руки, так мы не должны противопоставлять этому, понимаете ли, чувства добрые и абстрактный пацифизм. Они первые нас не будут уважать.

Секунду, сказал Чернышев, который готовился тщательнее других именно к разговорам по американской истории. Прорывов нет, но мы не можем упускать, что сама идея трансарктического полета… Уилл Пост, человек во всех отношениях достойный… Уайли, поправил Трояновский, он называл себя Уайли. Да, это был достойный летчик. Начать с того, что в молодости он был шахтером, потом освоил пилотаж, ну, вы знаете, как это здесь. У нас авиация – государственное дело, а здесь одаренный человек, можно сказать самородок, должен был работать воздушным акробатом в группе парашютистов, взорвалось топливо, он лишился левого глаза… Ему пришлось наниматься личным пилотом к Пауэллу Бриско, это оклахомский миллионер, нефтяник… Вот хоть вы, Василий, сравните две судьбы – очень показательно: вы работали испытателем на главном государственном заводе, к вашим услугам была любая техника («Скорей мы к ее услугам», – подумал Дубаков, но вслух, понятно, не сказал), а Уайли летал на самолете, который купил ему этот нефтяник. Пост назвал самолет «Уинни Мэй» – в честь своей дочери; кстати, надо бы узнать, как она там: после его гибели семья бедствует. Он дважды прилетал в Москву во время своих кругосветок, но это ведь был цирк, развлечение для газетчиков – одиннадцать остановок, у нас это сделал бы любой грамотный летчик. Потом он задумал доказать, что возможна постоянная линия русско-американских полетов. Но вы же знаете, грамотные: тут депрессия, какой не было больше ста лет, а может быть, и никогда не было. Пост на собственные средства собрал гидроплан, пригласил с собой актера одного, к слову, наполовину индейца. Нормальных взглядов человек, но тоже миллионов не стяжал: простой американец, хотя бы и самый талантливый, никогда не выйдет в первый эшелон. Этот парень, Роджерс, постарше, – мой ровесник, кстати, – все актерские гонорары вложил в постройку их самолета. Но это же было собрано кустарно, и они погибли. Долетели до Камчатки, заблудились, приземлились на озере, спросили местных жителей, где они, – и на взлете рухнули в озеро. Шум был, конечно, но здесь все забывается на другой день из-за новой сенсации… Трояновский помолчал, как бы почтив память прогрессивных, но неудачливых ребят.

– Поэтому великий народ и все такое и у нас радостный повод, – продолжал он, – но не надо упускать, во-первых, что это мы им показали, а не они нам. С американской революции прошло сто пятьдесят лет, а с нашей – двадцать, им все помогали, нам все мешали, и тем не менее это мы перелетели Северный полюс к ним, а не они к нам. У них, несомненно, есть такие машины, но мы сомневаемся, что у них есть такие пилоты. Во-вторых, историческая миссия России всегда была что? – спасать весь мир от захватчика, стоять стеной на пути любых варваров, в русском желудке, как говорится, еж перепреет, это можно процитировать, они любят пословицы…

– А вы можете это перевести? – живо среагировал Волчак.

– О, я теперь что хотите могу перевести, шесть лет тут безвылазно. Russian stomach will digest a porcupine, тут дикобраз понятней ежа, а впрочем, можно и skunk, скунс, зверь такой вонючий, даже смешней… Так вот, – Трояновский посерьезнел, – мы хотели бы напомнить, что, пока Америка вырезала местное население и расхищала его богатства, Россия практически в одиночестве стояла на пути Чингисхана, Россия выдерживала натиск европейского рыцарства, Россия никогда не нападала первой, но защищалась так, что агрессор драпал до ближайшего моря, где и тонул. Америка всегда была защищена двумя океанами – России было некуда бежать, она в центре континента, под ударами с востока и запада, и Советская Россия продолжает эту линию. И надо подчеркнуть, что, пока они жирели, мы погибали. Это и уместно, и логично. Американцы гордятся своей историей и любят, когда другие гордятся своей. Это не инструктаж, я ничему не могу учить людей, которые перелетели сюда из Москвы без посадки. Это подумать страшно! Я, когда бежал из Вельского, такое есть село в Енисейской губернии, мечтал: мне бы хоть верст тридцать пролететь, там-то меня уже не догонишь. Тридцать лет прошло – и что мы видим? Так что, товарищи, в таком духе. Вот увидите, Америка вас полюбит.

И Дубаков воспринял эту беседу как неизбежность, Чернышев усиленно кивал, но, кажется, понимал, что все это игры, а Волчак проникся всерьез. Теперь не было случая, чтобы он не поминал несчастного Уайли Поста и не подчеркивал государственную заботу о советских летчиках. Это было и хорошо, и честно, и благородно, а все же выходило несколько искусственно. Волчака начали раздражать американские манеры – например, освистывать героев: ему пришлось привыкать к тому, что это восхищение, а все же выглядело некультурно. Интонации у него появились новые – унижение паче гордости.

– Да что ж, мы понимаем, – отвечал он на вопросы о том, как это Россия так быстро преодолела десятилетия, отделявшие ее от передового Запада. – Мы что ж, – и Волчак несколько нарочито окал, – разве мы без понятия? Мы прощения просим, что первые к вам прилетели. Это вы должны были, но у вас, вишь, не получилось, так что пришлось уж нам, лапотным…

Трояновский, задумавшись, перевел это как unpo-lished и был одобрен взрывом добродушного смеха; американцы положительно не желали обижаться. Они легко, охотно признавали советский приоритет; они без всякого юродства каялись в отставании, ругали свою депрессию, из которой вроде как выползали, но советских принимали по первому разряду – странная выходила нищета. Королевы красоты вручали им розовые гирлянды – Волчак не одобрил идею конкурсов красоты. Ему казалось странным, что его везде встречают газетчики и почти нигде – американские рабочие. Он уже рисовал себе встречу с пролетариями, которых он разагитировал бы и, глядишь, поднял на восстание, как марсиан в книге про Аэлиту, он знал за собой эту способность – поднимать массы, вести их на великое дело. Но рабочие странным образом прятались, а коммунистическая партия помахала им флагом всего один раз – на встрече в Сан-Франциско, и людей под флагом было маловато. Трояновский пояснил, что Калифорния – богатый штат, золотой миллион, вот в Нью-Йорке они увидят настоящую бедноту. Волчаку не нравилась Калифорния и быстро надоела газетная слава. Симпатию вызвала у него всего одна героиня, и то пропавшая.

Когда наши герои прилетели в Сан-Франциско, им сказали, что именно отсюда год назад стартовала легендарная Амелия, звезда американского пилотажа, первая женщина, перелетевшая Атлантику. Но ах, о ней надо рассказывать отдельно… Они сидели в роскошном, совершенно пустом аэроклубе. Тут Амелии был посвящен целый зал, но посетители не толпились – кому здесь нужны герои на другой день после смерти или подвига? Быстрее, быстрее, вперед, за новизной. Президент ассоциации пилотов Калифорнии Тод Дэвис рассказывал, а Трояновский серьезно, без комментариев переводил.

6

Все, что нашли, – банку крема от веснушек, последний символ всей ее гордой, исключительной и застенчивой личности, и Волчак, всегда умилявшийся рыжим, чуть не заплакал. Какое лицо, подумал он, глядя на ее фото в вечернем платье; видно, что ей не нужно это платье, что ей нужна летная куртка, но что если надо, – совершенно как он – она может и чаровать, и пленять, и в ее широко расставленных глазах Волчак видел ту же чертовщину, но глубоко за ней видел и то, чего все не понимали: беззащитность, абсолютную чистоту и уязвимость девочки из сельского штата, девочки, которая свободна и защищена была только в небе и однажды не захотела из него возвращаться. Волчак поклялся бы, что Амелия ему подмигивала. Она много читала, много мечтала, до двенадцати воспитывалась у деда с бабкой и пошла в школу сразу в седьмой класс и, само собой, не вписалась. Так складывался этот невыносимый характер: сочетание ума и дерзости, хрупкости и вызова, уязвимости и бесстрашия. Разумеется, во время империалистической войны она пошла в санитарки. Разумеется, во время эпидемии испанки ходила за больными и сама заразилась, два месяца тяжелейшей пневмонии, а сразу же потом гайморит, приведший к изнуряющим головным болям, от которых она избавлялась только в воздухе.

Однажды отец, вечно томившийся от чувства вины, потому что воспитывала ее бабушка, пока они с матерью в отчаянии искали работу, подарил Амелии на день рождения десятиминутный полет за десять долларов на высоте девяносто метров. Этих десяти минут хватило, чтобы она сказала: я буду летать.

Волчак вспомнил свой первый полет учлетом в Борисоглебске 11 августа двадцать третьего года, когда Глазов вышел из фанерной У-1, скопированной с Avro-504 после вынужденной посадки подбитого британца близ Петрозаводска (так и собирали с тех пор эти У-1 на «Красном летчике», все на них начинали), и сказал ему: вперед, сына!.. Постой, почему бы им не быть тогда в воздухе одновременно? Когда-когда, уточнил Волчак, когда она взлетела? 28 декабря 1920 года, на Лонг-Бич. Ах ты, я был еще техником в авиапарке… На чем она хотя бы взлетела? Тогда летали на «Дженни», пояснил Дэвис, четвертый «Кёртисс» пятнадцатого года, детство, весил шестьсот пустым, переводил Трояновский на наши килограммы, а на шестьсот метров взбирался за восемь минут. Господи, простонал Волчак, и ведь все это на нашей памяти! И что же она решила?

Она решила скопить тысячу долларов на курсы, это была тогдашняя тысяча, уважительно пояснил Дэвис, не та, что сейчас. Амелия потратила год, берясь за все: стенографировала, фотографировала для газеты, летом три месяца водила грузовик! Потом пришла к Аните, она же Нита, любимица штата Айова и первая летчица там, – у нее на Лонг-Бич были к тому времени свои летные курсы. Нита жива, все у нее в порядке, помнят ее только как учительницу Амелии. Да, вздохнул Волчак, всех их помнят сейчас как моих учителей – Павлов, Телешин, Глазов… Как я когда-то на них смотрел! И у всех настоящих летчиков читал в глазах опасение: да, этот придет, всех потеснит – всякий серьезный ас хочет быть первым, – но опаска тут же сменялась тайным одобрением: давай, мальчик! Всех нас вытеснят наши дети, всех нас будут помнить как своих учителей… тоже и меня – разве что я буду первым в космосе.

В начале депрессии родители Амелии развелись, и, чтобы утешить мать, она отправилась с ней в кругоштатное путешествие на двухместном авто, которое купила на бабушкино наследство, выкрасила в канареечный цвет и прозвала «Желтым призраком». В Бостоне она вступила в аэроклуб и в двадцать седьмом начала летать самостоятельно, сразу же ставя рекорд за рекордом: стала первой женщиной-штурманом, пересекшей Атлантику (пилотировал Вильмер Штульц, глупо погибший в двадцать девятом), хотя и сказала после приземления: «Вильмер все делал сам, я была не более чем багаж, мешок картошки». И добавила: «Когда-нибудь я попробую одна…» Она уже поняла, рыжая: она будет одна всегда; хочешь быть первым – будь один. Ее прозвали «Королевой воздуха», а двух королев не бывает. Ей пришлось участвовать в рекламе, саморекламе, и во всем этом… – Дэвис и Трояновский одинаково помахали рукой в воздухе, – потому что нужны были деньги на перелет, иначе никто бы не дал. Ее пригласил на инаугурацию президент Гувер. На фотографии с Гувером у Амелии было такое же выражение лица, как у одной бабы, которую Волчак однажды зазвал к себе. Умная была шибко, но казалось, вроде бы должна любить это дело. Так вот, у бабы этой на лице было подобное выражение: если тебе уж очень надо, давай это сделаем, просто чтобы общаться потом, но лучше бы я пошла отсюда; и Волчак, сам себе удивляясь, дал ей уйти, а выражение запомнил. Такой же на всех фотографиях для звездных журналов, для обложек была и Амелия, и только на одной было у нее грустное, беспомощное, почти плачущее выражение: куда я полезла, отпустили бы меня, дяденьки… Это было последнее фото перед сольным полетом через Атлантику. Улыбаться на съемках она не любила: рот щербатый, прикус неправильный, а от услуг дантиста Амелия упрямо отказывалась. Снимайте давайте какую есть, да быстро. В порядке тренировки она слетала через континент и обратно, но над сушей, всякий скажет, не страшно; а вот над зыбью… Деньги – за рекламу, естественно, – дала жвачка «Бич Нат», и потому самолетик Локхид «Вега» был покрашен в нежно-алый цвет. Вот черт, воскликнул Волчак, точно как мы! Журналисты ей дали с собой свежайший номер «Телеграфа» для подтверждения даты полета. Да, важно кивнул Волчак, это так делается. Амелия стартовала с Ньюфаундленда и через пятнадцать часов приземлилась близ Дерри, Северная Ирландия. «Откуда ты, девочка?» – спросил старик фермер. Из Америки, отвечала она небрежно.

Как провела она эти пятнадцать часов, что ела-пила, курила ли? Нет, пояснил Дэвис, не курила; диеты не соблюдала, и так была стройна, даже сухопара, а курение считала ненужным риском. Вообще, кажется, удовольствие ей доставляла только высота. И Волчак грустно кивнул, понимая, что она изведала оба вида высоты: и когда ты выше всех в небе, и когда ты первый на земле. Неизвестно еще, что больней, приземляться или падать, – а профессия так подло устроена, что на высоте остаться невозможно. В этом Амелия поняла бы его, только она, других равных не было, но теперь им, конечно, не увидеться, в загробную жизнь он не верил.

Потом она расторгла помолвку – и это естественная вещь, кивнул про себя Волчак, ведь ты уже не прежний и себе не принадлежишь, и самая умная жена не поймет этой перемены. Ты шагнул за собственные границы, с тобой уже нельзя по-прежнему… Разорвала, значит, помолвку и вышла за издателя, с которым проводила много времени, готовя автобиографию. Издатель был только что разведенный, с двумя детьми. Амелия перед свадьбой вручила ему письмо – вот копия: я обещаю тебе привязанность, но не обещаю верности, это не брак, а партнерство, свободу я не поменяю хотя бы и на золотую клетку. Что они тут все себе позволяют, подумал Волчак, сказали бы ей у нас – и никаких взбрыков. Но и за самолеты не пришлось бы платить и краситься в цвета жвачки… Издатель Патнем принял ее предложение – да, предложение сделала она, и виделись они в год не дольше месяца.

Волчак сперва с радостью, а потом с ужасом узнавал в Амелии себя: он знал это, чувствовал, когда в узоре чужой судьбы ясно провидишь собственное будущее. Она стала государственным человеком, дружила с Рузвельтом, катала над Нью-Йорком его жену; она написала книжку, к нему тоже все приставали – пиши да пиши, а что там напишешь? Про высоту поймет только тот, кто там был, а требуется, чтобы ты поблагодарил наставников и партию… ну, в ее случае благотворителей, жвачников… Летает не партия, Волчак уже это знал, летает главный в воздухе – и главный на земле. Остальные ползают. И потому Амелии всего уже было мало, и она ставила себе все более рискованные задачи, берясь за то, с чем не могли справиться даже мужчины, участвуя в аэрогонках (ну уж это зря, добродушно пробурчал Волчак, это уже шоу. Но потом вспомнил свою «Красную пятерку» над Красной площадью и опять вдумчиво кивнул). Ей хотелось невозможного, и вдруг в тридцать шестом она сказала: хватит. Авиацию отныне будут двигать вперед не рекордсмены, а инженеры; соревнуются не пилоты, а конструкторы. Романтический период в освоении воздуха позади, мы сделали все возможное, я хочу совершить последний рекордный полет вдоль экватора, а потом часть своего времени посвятить чтению, мемуарам и яхте, часть – работе над новыми видами самолетов, а для себя лично – родить ребенка. Я никогда еще этого не делала, а все остальное, кажется, уже.

Вот этого Волчак не понимал. Как может быть позади романтический период, если при создании новых самолетов кто-то должен будет их облетать? Как можно отказаться от полетов, когда не вышли еще в космос? Как это не будут нужны первопроходцы, когда на земле, на полюсах и в глубинах не все еще исследовано? И главное – как можно, всерьез ли это вообще, говорить, что надо родить ребенка, что этого еще не было? Это происходит каждый день в любых трущобах, в Гонолулу где-нибудь и в Бомбее, про который рассказывал ему Канделаки, Кандель про все читал, словно везде собирался побывать. Рожают по всему миру, и нет в этом ничего особенного – первые полгода ребенок вообще только ест и спит да по ночам орет, потом все только требует, разговаривать с ним можно с двух лет, но что он такого скажет? Волчак в ужас приходил при одной мысли о том, что будет когда-нибудь нянчить внуков. Он готов был нянчить самолеты, учить их летать, ему бы, пожалуй, даже доставило удовольствие менять им пеленки (мгновенно представил, наделен был живым воображением), но променять воздух на дом, на подгузники! У человека бывают дети, так положено, это такой же побочный эффект жизни, как старость и смерть; но видеть в этом смысл, небывалую радость!.. Нет, на это мещанство Волчак не покупался.

Она слетала еще из Калифорнии в Гонолулу, сквозь сумасшедшие ветра, но все это уже было не то. Она бредила кругосветным перелетом строго по линии экватора, двадцать восемь остановок, с залетом в Африку, Аравию и на несколько тихоокеанских островов. В первый раз ее словно предупредили – подломилась стойка шасси; Волчак увидел в этом точную копию своего инцидента с Баженовым. Но тут же ему вспомнилось: мы, большевики, с первой попытки можем не угадать, но тогда зайдем с другой стороны… Надо было упорствовать, и они перелетели! Она тоже упорствовала, хотя и понятия не имела о большевиках: маршрут изменился, она летела теперь не на запад, а на восток (муссоны, вспомнил Волчак) и вместо двух штурманов взяла одного, но стартовала. С тоской смотрел Волчак на ее последнее перед вылетом, последнее, видимо, в жизни фото: ничего от беспомощной девочки мама-роди-меня-обратно, ничего от рыжей дьяволицы – спокойная сорокалетняя, умная, идущая в свой главный полет. Теперь она не зарабатывала на самолеты в кабине грузовика – теперь ей их дарили, и она царственно принимала. Они всегда становятся королевами – неуклюжие, неуверенные, достигшие высшего пилотажа в своем одиноком, редком, никому не нужном деле. Все она понимала, только он, Волчак, не понимал: неужели же это неизбежно? Неужели тот, кто хочет остаться первым, должен не вернуться из последнего полета? А космос? А что, если нет никакого космоса? Волчак попросил задержаться и помолчать у этого последнего стенда. Он смотрел на нее и видел себя. Но тут его осенило: нет!

Он полюбил ее в эти сорок минут, как тысячи его братьев-волжан любили Розу Люксембург. Им дела не было до того, что она была старая и некрасивая, а на иных снимках даже уродливая: для них она была восемнадцатилетняя истерзанная палачами-извращенцами девушка пролетарской мечты. Не было города, где ее именем не захотели бы назвать лучшую улицу. Если бы она сбежала к нам, мы бы ее сберегли! И точно так же смотрел Волчак теперь на рыжую, которая не понимала, куда ей надо лететь; Мермоз, положим, тоже не понимал, но Мермоз был рекордсмен, его интересовали слава и касса, а Амелия… В ней Волчак видел свой порыв, свое желание быть тем, чем никто не был! Черта ли ему было в славе, а счета деньгам он никогда не знал, деньги – пустое, заработаем! На что их тратить, в кафе, что ли, «Север» просиживать? Нет, в Амелии было безумие, ее тянуло туда же, куда и его, Волчака, – и она по глупости, по девичьей слепоте не поняла того, что единственной для нее стартовой площадкой могла стать Советская страна, такая же большая, как Америка, вдвое больше, но не зараженная всей этой жвачкой! Уж если летать на Большом Красном Самолете, то пусть он будет окрашен в цвет национального флага, а не жвачки! Только от нашей земли можно оттолкнуться, только она выведет человека в космос, больше нигде это не станет главным проектом, потому что все хотят жрать! – и только мы хотим летать там, где никто еще не летал! Да и откуда в Америке взяться летчику? Волчак вспомнил, как Линдберг в России говорил: будущее за вами, потому что… и замолчал. Но теперь Волчак знает почему. Потому что он летал в этих пространствах, начинающихся в Заполярье, и знал, на что они похожи: зимой на рассвете бывает это чувство – что миру тебя совершенно не надо! Но пора вставать, влезать в задубевшую от пота, коробом стоящую на морозе одежду, и ворочать мешки, и захлебываться морозом. Потому что весь Советский Союз и есть генеральная репетиция космического полета, и ни в каком космосе, ни на каком полюсе не будет страшней, чем ранним зимним утром в пекарне, – Волчак это знал, и Максим Горький это знал. Потому что построили единственную в мире страну, главное предназначение которой – летать; и все счастливые выродки, рожденные летать, должны теперь прибиваться к нам. Когда это будет зависеть от него, – а когда-нибудь будет, Волчак чувствовал это, – он лично их всех соберет, и тогда его страна станет наконец магнитом для настоящих, тем полюсом, каким она и задумана. И показалось ему, что Амелия кивнула, но это, Волчак знал, оптическая иллюзия.

Как он любил бы ее! Как он знал этих застенчивых, зеленоглазых, для которых грубая сторона любви была только необходимым, даже досадным условием, чтобы потом поговорить! Как он понимал этих неловких, не умеющих танцевать на потном кружке, зато танцующих наедине с собой или на поляне для кого-нибудь одного, на дикой лесной поляне, где никто не смотрит! Так и Амелия танцевала в воздухе над Атлантикой, наверняка сделала пару фигур – одна, небо, океан, никто не смотрит, разве что киты какие-нибудь, добродушные глупые киты! И как она в конце концов полюбила бы делать это с ним, Волчаком, потому что только после этого можно говорить по-настоящему – о чем? Да о чем угодно, сколько всего придумали бы они! Но она улетела и теперь ждала его там… тьфу, черт, что за идеализм. Пора, пора было на родину, надышишься здесь и полезет в голову черт-те что.

…Позади осталось уже четыре пятых пути, когда в низкой облачности Амелия пролетела мимо острова Хауленд – два километра в длину и пятьсот метров в ширину, неинкорпорированной американской собственности в самом центре океана, в четырех тысячах километров от Гонолулу, где ее ждали. Почему она решила остановиться на этой ненаходимой, невидимой суше, где главная возвышенность – три метра, и на этой возвышенности воздвигают теперь маяк ее имени? Почему никто ее не остановил, не предложил другого, более населенного острова, неужели она хотела, чтобы именно он стал ее могилой, не у всякого же есть целый остров, который помнят только из-за тебя? Есть надежда, робко сказал Дэвис, что их захватили японцы. Нет, сказал Волчак и покачал тяжелой головой, такой надежды нет. Ее искали шестьдесят шесть самолетов и двести кораблей. И если все, что нашли, – это баночка от крема против веснушек… какого еще памятника надо? Что лучшего могла она оставить по себе?

– Последняя радиограмма здесь? – Волчак указал на стенд.

– Да. «Не видим вас, падает горючее, ищем остров, нет времени».

Трояновский никогда не видел, чтобы человек волчаковского сложения так стремительно белел.

– Это она мне, – сказал Волчак чуть слышно, и Трояновский не решился расспрашивать.

7

Дальнейшее их пребывание в Америке не представляло особенного интереса. Они слетали в Вашингтон и виделись с Рузвельтом. Рузвельт оказался приятным парнем, но ничего похожего на Сталина, от которого так и веяло необыкновенностью: этот был гораздо понятнее, даже несмотря на парализованные ноги. Видимо, необыкновенность определяется количеством тех, кто может тебя остановить; этого могли остановить все, он зависел даже от тех, кто приподнимал его при пересаживании из кресла в коляску. И интересы у него были обычные, человеческие. Он любил морские пейзажи, называл себя моряком, окружен был кучей кнопок, приборов, удобств и условностей, но не был хозяином. Его было немного жалко. По стенам висели всякие штормы, Чернышев блеснул: сюда бы нашего Айвазовского, но его картины все собраны для народа в феодосийском музее. Рузвельт оживился и сказал, что любит Айвазовского (Трояновский мысленно черкнул в книжечке, что надо попросить для него пейзаж попроще, – у Айвазовского их тысячи, нам ништо, а Рузвельт оценит). У президента был воздушный просторный кабинет, белая рубашка, и пахло со внутреннего дворе сиренью, и сирень тоже была не наша, а как бы побрызганная одеколоном «Белая сирэнь». На прощание он долго всматривался именно в Волчака и пожимал ему руку со значением – почувствовал, видимо, великую судьбу, а может, как знать, угадал, что эту руку ему придется пожимать еще не раз, например, подписывая капитуляцию, но Волчак усмехнулся и сказал сам себе: спокойно, Вася.

После визита, в консульстве, полном буржуазного шелковистого уюта, Трояновский спросил: какие впечатления? Волчак неожиданно для себя сказал: лучшее, что у них тут есть, – право носить оружие; я думаю, это и у нас разрешат. И так ведь у многих есть, по деревням-то, в Сибири, без охоты не проживешь, чего людям прятаться? Трояновский посерьезнел: это называется вторая поправка, до сих пор интенсивно обсуждается, всё пытаются отменить. Вы не представляете, сколько происходит глупостей, случайных смертей и какова реальная преступность. Если людям раздать оружие, вы не представляете, что будет. Дубаков искренне наслаждался дискуссией, он вообще любил поговорить и теперь понял, что может говорить чуть больше обычного, – он был теперь не просто летчик. Да что же будет, сказал он лениво, в августе семнадцатого у людей было много оружия, это и товарищ Сталин напоминает в известной статье «Октябрьская революция и тактика русских коммунистов» (Дубаков много конспектировал, как положено советскому герою, и не для галочки, а по внутреннему интересу). Трояновский посмотрел на него долгим взглядом: у него были свои воспоминания об августе семнадцатого года, когда он проявил известную политическую близорукость в вопросе о германском золоте и отношении к Учредительному собранию, но товарищи, доказавшие высокую профессиональную компетентность, как он или Андрей Януарьевич Вышинский, могли вопреки давним маленьким заблуждениям приносить пользу на своих постах. Приятно видеть подготовленного, политически развитого летчика, сказал Трояновский с тем выражением лица, которое так нравилось его американским друзьям, ценителям истинного дипломатического лоска. Советую вам лично с товарищем Сталиным, когда он будет принимать вас после перелета, обсудить этот аспект подготовки к Октябрьскому восстанию, а также перспективы второй поправки у нас. Очень может быть, время действительно настало, ведь никаких предпосылок для переворота больше нет, не так ли? Волчак задумчиво кивнул и решил, что эту поправку надо запомнить, у нас будет больше смелых, уверенных людей, главное – только не забыть о ней потом, когда заинтересованность Сталина в большом количестве смелых, уверенных людей несколько уменьшится в силу, может быть, возраста.

Волчак сказал много речей, и во всех речах он по завету Трояновского напоминал о том, что летел от имени Советской России, которая не только догонит, но и перегонит; о том, что летел с товарищами по заданию ста семидесяти миллионов представителей рабочего класса; о том, что Советская Россия сегодня представляет во всех отношениях более перспективный строй, в том числе и для покорения полюса, а в перспективе – космоса, и всякий раз все убедительней предрекал Америке сначала отставание, а потом и крах, – и Трояновский кивал одобрительно. Но что всего удивительнее, что и Америка слушала Волчака все одобрительнее. Чем больше Волчак грозил ей кризисом и отставанием, тем больше она ликовала и аплодировала. Он начал думать уже, что над ним смеются, что это в представлении американцев такая русская экзотика – попользоваться полным гостеприимством и в ответ обещать хозяевам вскоре их закопать; но потом, вслушиваясь в переводы ответных речей, заметил, что американцев это ничуть не оскорбляет – они думают, что он летел от имени всего человечества, и приветствуют его в этом качестве. Никакого человечества, конечно, нет, а есть его страна и отсталый дряхлеющий мир, но американцы пока этого не понимали и простодушно рукоплескали своему могильщику, и это под конец начало Волчака смущать – может, они что-то знали, чего не знал он?

В посольстве ему передали правительственную телеграмму: им предстояло пробыть в Нью-Йорке до середины июля, встретить Громова, передать ему эстафету и следовать домой. Громов должен был прилететь через месяц после них. Это было прекрасно придумано. Это означало, что в СССР не три героя, а все герои, скоро они все по одному прилетят в Штаты (Волчак усмехнулся, вообразив это зрелище). Громов побил рекорд дальности, пролетев не 10 100, как они, а 10 300, но на этот счет Волчак был спокоен: надо быть первым, рекорд – дело третье. И потом, перелет над Южным все равно за ним. Они уже отплыли из Нью-Йорка в Европу, когда их позвали в будку «Нормандии» разговаривать с Марчфилдом, где приземлился Громов. Ничего не было слышно, кроме «Алло, Нормандия!», но Волчак уверял, что голос МихМиха узнает всегда и что в голосе этом торжество.

В Париже, где они гостили меньше года назад, им устроили встречу с писателями, прибывшими на конгресс защитников мира. Больше всех хорохорился Вишневский, маленький, шумный, все время повторявший, как Рузвельт, что он матрос и морская душа. Кольцов был бледен и чем-то пришиблен. Алексей Толстой беспричинно смеялся и лез целоваться. Все угодливо хвалили вчерашнюю шутку Волчака с корреспондентом («Я очень богат, у меня сто семьдесят миллионов – человек, человек! И все они работают на меня, а я на них») и смотрели на экипаж АНТа с тайной робостью, которую военные, привычные к субординации, отлично знают. Это было поведение людей, столкнувшихся с новым начальством и старающихся ему понравиться при помощи старых шуток. Волчак был снисходителен и называл Толстого графом. Дружелюбен он был только с Кольцовым, которого знал давно. Вишневский говорил, что чувствует себя как старый конь при звуке боевой трубы. Они позвали нас говорить о мире, повторял он, но я вижу, что в глазах у них винтовочный прицел. Чернышев отмалчивался, а Дубаков сказал, что любит роман про марсианку. Толстой закрякал и сквозь кряканье уверял, что написал это только для прокорма. Вот видите, назидательно сказал Дубаков, иногда для прокорма выходит лучше. Они чувствовали свое преимущество, поскольку про марсианку мог бы в принципе написать и Вишневский, а вот перелететь через полюс смогли только они. Если на самом верху значение человека определялось тем, кто может его остановить, то этажом ниже важно было, могут ли тебя заменить, и если ты умеешь что-то, чего не умеют другие, – ты можешь смотреть на них начальственно и говорить почти что угодно. Вот так все выглядело, на письме сложно, но в реальности совсем несложно.

Волчак спросил про Мермоза, и ему сказали, что Мермоз погиб. Тогда он спросил про переводчицу, он плохо помнил ее имя, кажется, Аня или Аля, но ему сказали, что Аля уже в СССР, и если захочет, он может с ней увидеться в «Советском Союзе», такой журнал; Волчак, впрочем, уже понимал, что в Советском Союзе ему будет не до того.

8

С того самого момента, как Волчак и остальные (теперь это были именно Волчак и остальные) 15 августа вышли из поезда на перрон Белорусского вокзала, Бровман понял, что приземлился совсем не тот командир, что взлетел. Этим ощущением он осторожно поделился с Дубаковым, с которым был поближе, чем с остальными, – и Дубаков мягко ему сказал: ну что ты хочешь, человек два месяца не спал, не ел, опять же, говорят, полет над полюсом что-то сильно меняет, я вот тоже не в своей тарелке, погоди, устаканится. Это слово буквально взорвало Бровмана, ассоциации были у него недвусмысленные. Волчак был, конечно, не рабочий Стаканов, который вовсе потерял себя и быстро спивался, но Стаканов и никогда ничего собою не представлял, а Волчак представлял и спиться не мог, и потому все было серьезней. Сходные случаи были описаны в «Крокодиле» – там рекордсмен-многостаночник пошел по карьерной лестнице, объездил страну, блистал на съездах, но потом вернулся в коллектив, и, «оглянувшись виновато, рекордсмен сказать лишь мог: покажите мне, ребята, как включается станок».

Волчак, разумеется, летал, бывал на заводах, заезжал в институт, но теперь именно заезжал – он вернулся государственным человеком, и что самое странное, он уже в это верил. Произошло ли это на полюсе, где ощущаешь себя на вершине земли, или в Штатах, где ему поклонялись, как звезде, – не так важно. Сталину, похоже, понравилось часто его видеть.

Утром 17 августа Волчак появился на пороге квартиры Дубакова – в том же доме, но двумя этажами ниже – в махровом халате и тапках: он принес известинскую статью Трояновского. Там говорилось, что советские пилоты – послы СССР, заставившие весь мир полюбить страну рабочих и крестьян, растопившие лед недоверия, достойнейшие, лучшие сыны народа, представляющие те качества, которые! которые! – Трояновский прекрасно это умел, и потому его маленькие заблуждения и т. д. были теперь нерелевантны. «Ты понимаешь? – перечитывал Волчак по три раза полюбившиеся формулировки. – Мы имеем пер-во-сте-пен-но-е международное значение! Эти все там, в Париже, со своим конгрессом не заставили полюбить, а мы заставили!» Дубаков представил писателей, лично перелетевших океан на какой-то американский конгресс, – тогда и они заставили бы полюбить. «А писательница Вера Круц?» – процитировал он из любимой книжки, но Волчак не опознал и ответил: «Херуц».

Он получил полковника (Дубаков – майора, а Чернышев – введенного всего два года назад бригадного инженера); Волчак был в поездке по Волге, куда его зазвали земляки якобы с отчетом, как скромно называл это в газетах он сам, на деле же с чествованием. В родном селе по случаю его приезда вывесили флаги. То есть это был уже государственный праздник, вы поняли? От «Известий» был туда командирован Пилюгин, он выдал то, что, вероятно, и требовалось, но стал объектом дружных насмешек на летучке: был непременный древний Пахомыч, который, густо окая, вспоминал Васятку вот этаким-то («Алло, Пиль, как это он? ВОсятку, вОт этОким?»), и все односельчане, конечно, приводили единственный достоверный эпизод волчаковского детства, когда, поспорив, что первым домчит на лыжах от церкви до берега, обогнав тройку богатого старообрядца, Васятка срезал угол и страмплинил с крутого обрыва, причем сломал лыжи и кубарем скатился на реку, но на льду оказался первым, чем заслужил кличку Долбанутый, а все-ж-ки самовар с медалями достался ему; вот, собственно, и самовар.

Волчак отчитывался перед земляками на берегу, потом в клубе, потом в собственной избе; он отчитывался бы и еще, добавляя, что в Америке, конечно, не умеют так слушать, но пора было ехать в Астрахань и отчитываться там. Его выдвинули от родного избирательного округа в Совет национальностей. Он проводил в день по четыре встречи с избирателями, после встреч делился с корреспондентами местной прессы: здесь, только здесь он, подобно герою мифа, подпитывается от родной земли. В его речах часто замелькали слова о русской, истинно русской, именно и только русской силище – с прошлого года, когда за издевательство над корнями погорел несгораемый Демьян, это было непременным элементом риторики, и Волчак это схватил первым. Летчику нужно чутье – Волчак обладал им в превосходной степени. Он выходил на площади при тридцатиградусном морозе в одной летной куртке. Его избрали единогласно, восторженно, он входил в интересы избирателей, которых быстро возненавидел, потому что интересы их были тараканьи, просили о мелочах, не в силах справиться с элементарным, но это была проверка, Волчак знал: он должен был показать, что умеет не только парить в безразмерных небесах, но и вникать в грошовые нужды народа, копаться, так сказать, в почве. Он от всего этого, что черви ползучие называют жизнью, сбежал в небо, но теперь его это догнало и властно требовало внимания. Впрочем Волчак понимал и то, что это трамплин, что, оттолкнувшись, он взлетит выше любого рекорда.

Кстати, рекорды стали плодиться с неумолимой скоростью и неутомимой глупостью, и не раз и не два Волчак подумал, что вовремя выскочил из гонки. Летчик Махов на «уточке» за один летный день с десяти утра до восьми вечера совершил пятьсот полетов, если считать полетом отрыв на одну минуту и посадку на том же аэродроме. В этом не было никакого смысла, Махов загнал себя и едва не загнал самолет. На эти прыжки невозможно было смотреть, официальному наблюдателю Полевому, призванному зафиксировать рекорд, стало плохо, а Махов все взлетал и садился, взлетал и садился. Волчак поздравил его официальной телеграммой, но сам этого уже не понимал; лучше вникать в проблемы избирателей.

Правду сказать, он и это умел оформить эффектно: один избиратель в отдаленном районе родной области страдал радикулитом. Волчак вылетел к нему на той же «уточке» из Горьковского аэроклуба, созданного при его же личном содействии, сел в трудных метеоусловиях – надо признаться, виртуозно, причем всей деревней расчищали ему площадку, – подхватил несчастного согнутого буквой зю механизатора и доставил в аэроклуб, где его уже поджидал врач; авиация в действии, в прямом соприкосновении с нуждами народа! Он лично выправил репортаж Бровмана об этом, и Бровман уловил отеческие нотки в волчаковском голосе; никакое начальство с ним так не разговаривало, Бровман все-таки был пионер воздушной темы и некоронованный король репортеров, но как же ты не понимаешь, товарищ ты этакий Бровман, сказал ему Дубаков, ах, как же ты не понимаешь…

Другой громкой историей стала жалоба мужика из отстающего колхоза. Мужик прямо прописал в письме к герою, что очень голодно, не может быть, чтобы свой, всенародно избранный герой не внял мольбе. Всенародно избранный герой посетил колхоз, пропесочил, понятное дело, председателя, но выносить сора из избы не стал, а колхозника, имевшего большой опыт голодания и выживания в непростой ситуации, отправил на Дальний Восток, мотивировав это тем, что у нас огромная нужда в людях. А то, сказал герой, могу и на зимовку в Арктику поспособствовать – нет? не хочешь? Там быстро бы понял, как оно бывает голодно и скучно, тебе раем покажется твое Жадруново! Репортажа об этом не было, но в интервью «Правде» Волчак отчитался и об этом красноречивом случае: помог товарищу Афонтьеву в осуществлении давней мечты – оказаться на одной льдине с героями.

Разумеется, в чем-то это был прежний Волчак, отзывчивый на чужую жалобу, если только это была жалоба равного: когда пропал Гриневицкий, он первым вызвался летать, но их АНТ пребывал в разобранном виде, перевозился по частям на родину, лететь было не на чем. Волчак предложил обратиться к американцам, и эта мысль очень не понравилась Имантсу, тот даже позволил себе повысить голос: черта ли вы лезете, товарищ Волчак, не возомнили ли вы себя международным дипломатом? Волчак посмотрел на Имантса очень нехорошо, и это обстоятельство могло оказаться роковым: конечно, герой не стал бы снисходить до жалоб на замнаркома обороны. Но замнаркомов обороны может быть много, а такой герой один; и у Имантса много было неприятностей, в том числе бесследная и двусмысленная пропажа Гриневицкого – лучше гибель, чем такая пропажа, причем лучше для всех – и для начальства, и для погибшего. Без вести пропасть – худшая участь, всегда есть шанс, что перебежал или перелетел, тут и родственники, и дети под подозрением, о непосредственном начальстве и не говори; и в августе Имантс повысил голос на Волчака, а в октябре сам пропал без вести, но не над полюсом, а непосредственно на рабочем месте. Кстати, товарищ Баженов, позволивший себе так не вовремя зацепить крыло волчаковского АНТа, пропал примерно в это же время.

Тут в риторике Волчака появилась интересная черта: он стал все время говорить о смерти, словно возмещая таким образом недостаток новых подвигов. В клятве депутата он сказал, что готов служить Родине вообще и своим избирателям в частности, пока глаза видят линию горизонта, а рука держит штурвал. Несколько раз он повторил на митингах, что готов скорее умереть, чем отступить. Наконец, на кремлевском банкете в честь возвращения папанинцев случилось неописуемое. Сталин был благодушен, немного поигрывал в старика, хотя выглядел превосходно, лучше всех вождей, – атмосфера застолья, видимо, бодрила его. Он говорил нарочито тихо, иногда посмеиваясь дребезжащим смешком. Товарищ Волчак, сказал он, исключительный человек, таких летчиков мало в мире, может быть, нет больше. В Америке спрашивали – сколько он стоит? Нет таких денег, товарищи. Мы героев в деньгах не оцениваем. Другим непонятно, когда мы спасаем героев. Один ледокол послали, другой, третий послали, послали бы четвертый, если бы надо было. Европейско-американский критерий прибыли мы, товарищи, похороним в гроб. За это выпьем, товарищи! (Выпили.) Возвращаясь к товарищу Волчаку. Советские люди не должны заискивать ни перед кем. Он правильно, товарищи, дал понять американцам и французам: нет таких миллиардов, в которых можно было бы исчислить нашего героя! Нет таких ценностей, в которых можно было бы его оценить! И мы не должны пресмыкаться, не должны заискивать, мы должны дать понять, что русскую силу не с чем сейчас сравнивать, товарищи!

Волчак встал и сказал: прошу слова. Не дожидаясь разрешения, он заговорил: товарищи! За Сталина умрем! Все умрем за Сталина! (Он был уже, говоря по-народному, хорош, но и в самом деле хорошел в этом состоянии: русый чуб свешивался на потный лоб, лицо краснело и как бы озарялось.) Сталин со смешком заметил: не думаю, что следует перебивать оратора. Волчак покраснел еще гуще и сказал: чисто в порядке добавить… Не думаю, ласково сказал Сталин, что вам надо добавить, товарищ Волчак. Зарядько норму знает! – напомнил Волчак, и все грохнули. Мы все умрем за Сталина, повторил Волчак со страшной жертвенной энергией, мы все умрем! Много ума не надо, чтобы умереть, мягко сказал Сталин, и зачем молодым атлетичным людям умирать за старика? Нет, клянемся, закричал Волчак, клянемся! Я уверен, что никто из нас не хотел бы пережить Сталина. Мы клянемся, что будем драться за Сталина так, как даже он сам не знает как! Я призываю, прошу, пусть сейчас выйдут ко мне – вот те, кого я здесь вижу: Водопьянов, Громов, Ломаков, Дубаков, Юмашев, Данилин! Идите все сюда! Я призываю прийти, и сказать, и поклясться: если надо будет руку отдать – отдадим руку! Если ноги отдать – отдадим ноги! (Все стали поеживаться, происходило нечто не совсем привычное; от таких экстазов шаг до внезапного членовредительства, никто не знал, на что способен Волчак от избытка чувств и в какой степени он сейчас наигрывает, а в какой искренне ярится.) Если надо будет головы отдать – головы отдадим! (Летчик без головы, подумал Бровман. Майн Рид. Все-таки немного чересчур.) Отдадим все за Сталина! Сталин встал и еще ласковей спросил: сколько вам лет, товарищ Волчак? Тридцать три, ответил тот смущенно. А мне пятьдесят восемь, скоро будет пятьдесят девять. Сто́ит ли в тридцать три года так хотеть умереть? Надо жить, надо работать во всех областях нашей жизни, надо радоваться и петь, товарищи, а умирать не надо. Я предлагаю выпить за то, чтобы мы работали, как товарищ Волчак, чтобы мы жили, как товарищ Волчак, а умирают пусть империалисты, о них никто не пожалеет, а наследники даже обрадуются. Дружный хохот покрыл эти слова, все выпили, и многим казалось, что Волчак испортил себе всю перспективу; но эти многие ни черта не понимали. Это был самый высокий, самый умный взлет Волчака.

Едва договорив тост и осушив бокал минералки, Сталин поманил Волчака и отошел с ним в одну из тех потаенных, тихих комнат, каких было много в залах Кремлевского дворца; там они проговорили минут десять, содержание этого разговора никому не было известно. Сталин снова взял бокал: товарищи! Только что наш герой товарищ Волчак лично пригласил меня к себе в секретари. Что же, я готов, товарищи! Дорогу молодым! (Эти слова запомнились многим, Бровмана они насторожили; это постоянное подчеркивание молодости, которой старики должны уступить дорогу, было ой неслучайно.) После этого Сталин вдруг предложил выпить за Ломакова – тихого героя, незаметного героя, подающего нам всем, товарищи, пример, каким должен быть не буржуазный, звездный, а советский герой. И опять многие радостно подумали: Волчак переиграл и доигрался; но это они подумали зря. Сталин встал и пошел на другой конец зала к женам, долго со всеми знакомился, потом отдельно поцеловал ручку волчаковской Ольге и сказал так, чтобы все слышали, – он отлично это умел: вы думаете, это я ваших сорванцов гоняю на край света и дальше? Да если вы хотите знать, я один только их и удерживаю. Я не так много могу, в международных делах все Литвинов решает, во внутренних Политбюро решает (он не назвал Ежова, и многие это запомнили – как оказалось, правильно). Но этих удержать я пока отчасти могу и вот при вас говорю: до конца этого года – никаких рекордных полетов! Побалуйтесь с женами! (Бровман сразу это записал, не для печати, конечно, – для памяти.)

Но дальше случилось совершенно уже невероятное. Сталин подошел к Волчаку, отставил в сторону графин с коньяком и поставил перед ним нарзан – надо признать, превосходный. Он слегка пристукнул по столу ладонью и сказал: пей, товарищ Волчак! Волчак встал, багровый и благодарный, налил себе полный бокал нарзана, а Сталину – полный бокал коньяку, протянул ему и сказал: пей… пейте, товарищ Сталин! И Сталин, истинный кавказец, глядя прямо ему в глаза, не пригубил, а выпил бокал до дна, и Волчак стоял, глядя на него влюбленными глазами, и почему-то встали все, а после короткого молчания зааплодировали – не то смелости героя, не то лихости вождя, не то собственному присутствию при несомненно исторической минуте.

Положение Волчака, и до того особое, с этой минуты укрепилось. Бровман понял, что если прежде при выражении чувств требовался известный такт, то теперь востребовано было его отсутствие, вплоть до полного самозабвения, до вкусового провала: этот провал означал отключение всякой критичности. Нельзя было, конечно, унижаться; надо было возвышаться, и Волчак возвысился. Всем запомнилось, как Сталин глядел на него: это был взгляд отца, друга, старшего брата.

9

Он еще летал, но ему уже надоело. Теперь окружение Волчака составляли люди искусства, к которым он ходил с Кригером в подвальчик Дома работников искусств, где Кригер научил всех жарить мясо, сбрызнутое лимонным соком; мотогонщики, с которыми ему было интересней, чем с летчиками; охотники, которые понимали его заветную мысль про вторую поправку. Все это были люди-исключения, им дозволялось жить чуть-чуть не так. Их было на удивление много. Среди них были либо знатные, подсознательно работавшие на грядущее низвержение, либо уже низвергнутые, горьковские бывшие, не столько отверженные, сколько отвергшие. Эти отчаянные люди кучковались вокруг богемистых ресторанов, ипподрома и бильярдных. Их легко было переловить, но почему-то им разрешали быть – то ли чтобы знатным было с кем отдохнуть, то ли потому, что они стали высшими существами и пользовались тайным уважением. Они были своего рода артисты даже более народные, нежели обремененные званием. С ними Волчак проводил досуг, с избирателями и депутатами – присутственные дни, с конструкторами – непременные обсуждения, на которых его слово часто становилось решающим, хоть и было чаще всего бессмысленным. Случались у него припадки ярости – коллеги привыкли списывать их на перенапряжение, хотя отлично понимали, что не в перенапряжении дело: потолка своего он достиг, переходить в конструкторы не мог и не хотел по недостатку образования, обучать молодых было ему неинтересно, а государственная карьера зависла. Неясно было, что именно Волчаку предложат. Заходила речь о том, чтобы сделать его наркомом или пока замнаркома обороны, но Сталин не хотел убирать Ворошилова, ему больше нравилась идея получить своего человека на ключевом посту главного бойца с врагами, такого человека, который безусловно уж не предаст, но время еще не приспело, и Сталин чего-то ждал, хотя в том самом разговоре во время папанинского приема осторожно спросил: вот если вдруг, мало ли… И Волчак, мгновенно протрезвев, даже вытянулся в струнку, но в ответ услышал: ладно, ладно, загад богат не бывает. Эту паузу Волчак выносил с трудом, оторвавшись от своих и не пристав к верховным, выйдя как будто из разряда летчиков и не войдя в разряд жрецов, то есть оставаясь в самом травмирующем статусе героя: герой, дальше что?

Летчики на него смотрели без прежнего одобрения, между собой говорили про него уже без большой любви. Со стороны отношения всех героев были братскими, этот образ культивировался, а внутри царила ревность, как у богов на Олимпе, по замечанию все того же Канделя, первым прочитавшего в прозаическом изложении легенды и мифы Древней Греции. Перед чужими – а для них все, кроме жен, были чужими – они друг за друга стояли горой, но внутри страты про Волчака говорили разное. И самое плохое, что это была не зависть. О нет, если бы это была зависть! Но это была временами жалость, а иногда отчуждение. Волчак любил поддеть, но был надежен; Волчак-начальник был худшим типом начальника – из тех, кому мало начальствовать, надо первенствовать, а герои не выносили, когда самоутверждались за их счет. Волчак был не из тех, кто назначен сверху и знает свои берега, а из тех, кто пророс снизу и будет отыгрываться. Кандель редко о ком отзывался заглазно, но однажды сказал в клубе: высоко Волчак метит, но при Волчаке будет хорошо только тем, с кем Волчак дружит, а таких не будет. Потому что тех, с кем он дружил раньше, он уберет дальше всякого полюса, а в новом статусе друзей у него не окажется. Так что хорошо не будет никому. Если бы Волчак узнал эти слова, – а в своем кругу такое пока еще было исключено, хотя общее растление достреливало уже и сюда, – он больше всего огорчился бы не смыслу, довольно бесспорному, а интонации, скорее сострадательной. Сострадание в кругу героев считалось хуже зависти.

Баба, замечал Ломаков, многое решает баба. Но Волчак был безупречен, не потому, что так уж следил за собой с политико-моральной стороны, просто был нормальным однолюбом, а еще больше любил первенство и на другие страсти, включая охоту, тратил лишь избыток сил; романы на стороне не только портили бы репутацию, но могли отвлечь, рассредоточить, да и не всем же это надо в такой степени. Кандель – тот обожал жену, все время старался заново ее завоевать, хоть она и так была целиком его с первого взгляда; Петров, известное дело, изо всех сил старался забыть Степанову и потерять ее смог только вместе с жизнью; тихий герой Ломаков не пропускал ни одной, и как-то у него чаще были крокодилицы, такая форма благотворительности. Волчак же был совершенно не по этой части, и потому никто не мог его отвлечь от молчаливого, сосредоточенного обдумывания собственной участи.

Все решил странный случай, драма на охоте. В превосходный осенний день они отправились с приятелем Волчака, старым охотником Панкратовым, на кабана в районе Истры. Волчак любил охоту рисковую, палить по уткам ему было неинтересно, кабан – другое дело. Был изумительно свежий день в самом начале октября, все золотое, паутина, уксусный запах пней, россыпи березовых семян, всегда напоминавших Волчаку истребители, вид сверху, и тут на опушке прямо на них выбежала лиса – небывалая удача, Панкратов такого не помнил. Волчак выстрелил – случилась осечка; он переломил ружье, и тут… Но кто мог об этом достоверно рассказать? Панкратов смотрел на лису, сам стрелял ей вслед, промазал – тут уж либо ты ее уложил, либо упустил, но Волчак утверждал, – этот рассказ он потом повторял разным людям, – что едва он разломил ружье, пуля вылетела прямо в него и чуть не убила, прошла в двух миллиметрах от брови. Как такое могло произойти – никто из охотников и оружейников объяснить не мог. Не бывает пуль, стреляющих в обратном направлении, разве что патрон заложить не той стороной, но Волчак так смотрел в ответ на само подобное предположение, что развивать мысль никто не дерзнул. Вообще говоря, он был хороший охотник, стрелял с двенадцати лет, белку в глаз не бил – не врал, но кабан был его тема, излюбленный досуг. «Откуда патрон?» – спросил его Фомин, когда тесным кругом избранных сидели в ВТО. Подарили в Горьковском райкоме, сказал Волчак. Ты не бери где попало-то, посоветовал Фомин. Райком – где попало? Да, кивнул Фомин, а лучше всего сам снаряжай. Время знаешь какое? И коробку эту, ежели у тебя цела, передай мне в седьмой подъезд. Волчак передал, Фомин не перезвонил – закрутился, видимо, работы прибавлялось.

То ли этот непостижимый выстрел в обратную сторону померещился Волчаку (хотя Панкратов его слышал), то ли это была выдумка для оправдания страхов, им овладевших, но именно с этого случая началась волна паники, совершенно Волчаку несвойственной: спаньё с пистолетом под подушкой и разговоры о том, что его хотят убрать. Трудно сказать, в какой степени он сам в это верил. Дубакову, все-таки остававшемуся поближе прочих, Волчак несколько раз повторил: Сталин зовет в НКВД – он отказывается, Сталин предлагает партийную работу – он хочет летать… В действительности летать он давно не хотел и все чаще вспоминал слова Амелии: романтический период закончился. Самое бы время родить, усмехался Волчак. Но детей уже было двое и ждали третьего, дети ничего не меняют, про обновление врут те, кто не летал и вообще ничего серьезного не делал. Дети имели отношение просто к жизни, а Волчака интересовало все, что выше. Сталин заговаривал, звал, вглядывался, но не предлагал, и Волчак всерьез заподозрил, что помешал кому-то. Это стало его главной мыслью на целый месяц, осенний месяц, всегда сопряженный с убыванием светового дня. Летчики к этому чутки.

Чего, собственно, желал Волчак? Волчак был из тех немногих, но важных людей, кто стремится не к цели, а к ее побочным эффектам и потому почти всегда добивается своего. Он хотел летать лучше всех, чтобы стать государственным человеком, но и власть хотел получить не ради власти. Что ему была власть, какие ее атрибуты желал он иметь? Все что надо у него было, Волчак заранее уже прикидывал, что из «роскоши» отметет в первую очередь. Его представления о жизни были неотчетливы, как и все русское корневое. Власть была ему нужна для того, чтобы осуществить тайные мечты народа, а народ этот никогда у власти не был, хотя приближался к ней не раз. Это было как взлет, как испытание самолета – первые двадцать раз упал, на двадцать первый полетел, но никто еще не знал, как она будет выглядеть, эта власть народа. Может быть, он – народ – превратит каждый день в кровавую оргию, в самую увлекательную игру – судить, расстреливать, и уже без всяких ограничений, чтобы под конец осудить и судей, совершив самую сладкую месть; а может, будет свободно и радостно строить, созидать, ведь это тоже интересно; или рассорится со всеми соседями и всех победит, потому что соседям есть что терять, или, наоборот, протянет братские руки: придите в мирные объятья, потому что широк и миролюбив, как о нем думают лучшие. Волчак был синтезом этих стремлений. Народ в лице Распутина почти добился власти, но его убили; в лице Ленина получил эту власть, но Ленин умер; в лице Сталина распоряжался ею неограниченно – и все-таки ему мешали; и этих мешающих Сталин убирал по одному, вынужденно осторожничал, а Волчак осторожничать не будет. Волчак так часто повторял, что в нем бьются сто семьдесят миллионов сердец, его штурвал держат триста сорок миллионов рук, в стекло его кабины глядят триста сорок миллионов глаз, что не поверить в это было нельзя; он перестал думать, что он отдельный удачливый летчик, и начал всерьез полагать, что в нем воплотилась вековая мечта народа, его непобедимая воля, и теперь ему, не кому-то другому, суждено воплощать его чаяния. Он принадлежал к передовому отряду, это ему говорили все, это он и сам понимал: летчик, посланец земли в небесах. Первый среди первых, передовой в передовом отряде, он обязан подняться на самый верх, и тогда – о, тогда!.. Он понятия не имел, например, что будет делать в Америке, когда долетит туда. Но твердо знал, что, если есть Америка, он должен там быть. А дальше все получилось, у него всегда получалось, – и что делать на самом верху, он разберется, когда доберется. Он оттуда увидит. Так ему рисовались ступени его победы: Пугачев – Распутин – Ленин – Сталин – Волчак.

Отказываясь от любых других постов – от военных должностей и от НКВД, на которую ему намекали, он понимал, что все это заманухи, подделки. Первый среди первых должен быть первым, и Сталин должен призвать его сам, как Николай призвал Распутина. Правда, потом не помешал его убить, потому что почувствовал, что Распутин будет любимее. Сталин – другое дело, Николай в сравнении с ним клоп. Великий Сталин понимал великую миссию. Он должен был вывести Волчака к людям и сказать: вот тот, кого я привел; мое назначение было привести его; я тот, кто недостоин застегнуть ему гермошлем. И тогда настанет эпоха русского рая, потому что во главе России станет русский человек, носитель лучших ее качеств; и тот факт, что Волчаку было тридцать три, – вот сейчас, вот именно сейчас! – и то, что Сталин спросил его об этом и со значением повторил «тридцать три!», тоже занимало место в системе волчаковского мифа, и миф этот казался таким естественным, что в него поверили бы все. Не зря же Волчак получал все новые свидетельства всенародной любви, переходящей в обожание, он стал бы первым, кто правил не силой, не страхом, а любовью, потому что его нельзя было не любить. С той Россией, которую возглавил бы он, Волчак, никто не осмелился бы ни воевать, ни тягаться. Волчак читал исторические романы – а других уже не было – и получал все новые доказательства: тысячу лет Россия ждала мессию, его предсказывали все пророки, и вот пришел – он, ее воздушный властелин, примиряющий все стихии. Волчак думал так не спьяну, нет. Он мечтал об этом стрезва – и во время немногих теперь полетов, и во время встреч с обожающими избирателями, и ночью, засыпая подле, казалось бы, ничего не подозревающей жены. Между тем она понимала все и лежала рядом с ним, ловя страшные, черные накатывающие от него волны.

И Волчак стал задыхаться от этого напряжения, и Сталин чувствовал это напряжение, когда встречался с ним, и смотрел все более испытующе. Сталин знал, что пришел преемник, которого он вырастил лично; Сталину нужен был этот преемник, потому что близилась старость, а такую власть не удержать старику, хотя бы и кавказцу; Сталин знал, что кому-то должен передать империю сам, иначе пустят прахом. Волчак был бы идеальным преемником, в особенности на случай войны. И не только. Сталин имел некоторое специальное образование, даже немного бравировал им, а потому знал, что бывает с крестителями, предтечами, провозвестниками, и не хотел, чтобы его голову подали на блюде. Сталин уже выстроил вокруг себя что-то похожее на атмосферу той иудейской пирушки, ему легко было представить Уланову с этим блюдом. Такие мысли приходили ему в голову тайно, без слов, ибо всякий человек мыслит не только словами. Сталинские слова легко складывались в резолюции, он давно уже и мыслил резолюциями. Но помимо слов человеку являются образы – чаще всего против воли. А образы являлись вот такие, да: Волчаку – Сталин, застегивающий ему шлем, а Сталину – Уланова с головой на блюде. Это, может быть, происходило даже в снах, а не наяву, но это происходило, и Сталин присматривался, а Волчак спал с пистолетом под подушкой.

Улановой же являлась одна музыкальная тема. Она репетировала Джульетту, балетмейстер Лавровский ставил ей танец с подушками, и эта музыка преследовала Уланову: гроб стоит, где стол был яств, где стол был яств, стоит он! Летит туда, куда лететь тебе не надо! Ночь труба гульба иди туда куда не хочешь! Труп идет туда куда живой ходить не может! Идет туда, идет сюда! (Хряск!) И поверх всего этого бессмысленное – молю тебя! молю тебя! – фоном чего было: ха-ха-ха-ха.

10

И это кончилось так же внезапно, как началось, потому что Волчак был человек здоровый, и даже морок, распространявшийся на всех, не имел над ним полной власти. Все это прекратилось мгновенно, когда к нему пришел Канделаки, самый веселый и самый далекий из всех его друзей. Это был друг, о котором не думаешь, но который появляется в самый решительный, неизбежно наступающий момент, в этот момент ты вдруг понимаешь, до какой степени ты один, – и тут на́ тебе, здравствуйте-пожалуйста.

Волчака было трудно теперь застать дома, но Кандель почему-то угадал. Он принес бутылку самогона, и не потому, что любил выпить (пить он любил легкое виноградное вино), но потому, что нес наркоз, под которым надлежало произвести операцию. Кандель видел, что в Волчаке растет мысль, растет, как опухоль, и хотел вырезать ее. Кандель как раз прочитал историю про Данилу-мастера и знал, что мастер всегда уходит в гору, а иногда уводит за собой детей, если ему не заплатили, – и понимал, что Волчак уходит в гору и надо его по возможности остановить. В Волчаке ворочалась темная сила, и хуже от этой силы было прежде всего самому Волчаку. Дубакову он бы не поверил, потому что привык командовать им. Чернышев слишком хорошо понимал происходящее и сам бы к нему не пошел. Громов был сугубый материалист и сказал бы: да ну, глупости. А Канделаки взял бутылку самогона и пошел к Волчаку.

– Здоро́во, – сказал он. – Событие. Моя жена беременна (что было правдой). По нашему обычаю ребенку надо готовить встречу. Я понтийский грек, ты, может, в курсе. У понтийских греков принято, чтобы счастливый отец шел к старейшине и получал от него напутствие сыну. Старейшина может послать грека подалее, если занят, но обычно этого не делает, это не принято.

– Ну, заходи, понтийский грек, – сказал Волчак, у которого было отвратительное настроение. – Как у вас событие, так все вы к Волчаку, а как у Волчака, может быть, событие или печаль, так все забыли. Даже Бровман, понтийский еврей, ходит ко мне, только когда ему надо подвал к празднику. Товарищ Волчак один, как полюс.

– Так не будем же много трындеть, – сказал Кандель, – давай выпьем.

И Волчак выставил свою любимую закуску: квашеную капустку, моченые яблоки, присылаемый с Волги балык – все то, что водится дома у человека, любимого земляками; и они стали пить молча, потому что Кандель вообще был молчалив, а Волчак молчалив в последнее время.

И пока они молча пили, Волчак оттаивал и без слов рассказывал Канделю, как же его замучило промежуточное положение, подобное пролету через полюс; но полюс мелькнул – и нету, а ледяное одиночество все длилось. Новые летчики осваивали новые трюки и ставили рекорды, уже неинтересные ему; власть заманила его к себе и ничего не дала; по умолчанию он был еще первый среди равных, но уже понимал, что годы его не те и что летчиков профессия жрет молодыми. А дальше им дорога в инструкторы, в каковой роли он себя не видел, ведь нельзя научить быть Волчаком, а соглашаться на меньшее нет смысла; летчик должен уходить непобежденным и может либо исчезнуть, как Гриневицкий, либо взлететь выше всех, как собирается Волчак, либо стать почетным пенсионером, от чего боже упаси. О смерти летчики говорят легко, но не любят, когда о ней говорят другие.

Когда они допились до состояния некоторой взаимной простоты, Кандель сказал:

– Я тут Панаита Истрати читал. Полезный писатель. И там сказано: иногда надо просто себя спросить – кто я? Это снимает сразу всю, понимаешь, лишнюю стружку. Потому что из этого и начинаешь исходить. И я, короче, могу сказать, кто ты. Ты летчик. Про меня еще, допустим, можно думать, но ты – летчик.

– Так, – сказал Волчак, несколько насторожившись.

– Ну и летай. Они пусть делают что хотят, они не летчики. А ты летай.

Этот разговор был так тяжело нагружен и произошел настолько вовремя, что Волчак после него почти успокоился, хотя если бы успокоился совершенно, не был бы Волчаком. Но это слегка переломило его настроение, а окончательно он пришел в себя во время поездки к матери, каковую совместил с очередной депутатской гастролью.

Стоял теплый ноябрьский день, уютный и серый, как жизнь любого человека, кто не был летчиком, – или, скажем иначе, только и исключительно летчиком, без каких-либо побочных желаний; и в этом дне была такая прелесть, что Волчак поневоле растрогался. После обязательного уже выступления перед земляками в клубе он сидел в родном доме, отремонтированном ровно настолько, чтобы хоть отчасти давать представление о детстве героя (но вообще они жили хорошо, по сравнению с остальными прекрасно жили!), и ел из чугунка картошку с салом по домашнему рецепту – любимейшее из блюд, с которым ничто так и не смогло сравниться. А ведь Волчак всякого попробовал: в Париже ел луковый суп и улиток, в Америке – мексиканский чили из бобов с мясом, прекрасную, кстати, вещь, и намекнул Микояну, что не помешали бы и нам такие консервы, и пробовал копченый бекон, и картошку по-французски, то есть по-особенному жаренную, и лобстера ел – огромного рака, которого разламывают специальными щипчиками, – а вот вкуснее этой картошки не было ничего, и не по причине патриотизма, а просто потому, что русскому человеку надо наедаться впрок, лучше с утра, потому что еще неизвестно, доживет ли он до вечера. Говорят – завтрак съешь сам, обед подели с другом, ужин отдай врагу. Это говорят не потому, что вредно есть на ночь, а потому, что за завтраком обычно не знаешь, отберут у тебя ужин или нет; велик шанс, что отберут, особенно если ты позавтракал плотно и это кто-нибудь видел. Вот и получается – отдай врагу, отдай, не сопротивляйся, жизнь дороже.

Отец Волчака умер еще в тридцать пятом, но как-то все не было случая об этом сказать и даже внимательно подумать. Мать была не родная, родная умерла от родов, когда ему было три; через два года отец женился на молодой, и она родила еще двух младшеньких. Волчак матери своей совсем не помнил и давно внушил себе, что эта женщина и есть его мать настоящая. Она была понимающая, хотя религиозная. А вообще, для человека нашего времени родители – не самое главное, человеку нашего времени важно, что он из себя представляет, что умеет, в чем проявляется. На вопрос «кто я?» он раньше отвечал бы: я француз или я испанец, еще раньше – я сын такого-то, мне столько-то лет. А сегодня он отвечает: я летчик – профессия заменила все. Отобрать можно все: национальность, родителей, все буквально, включая уже упомянутый ужин, но вот то, что он чувствует машину, отобрать нельзя. Беда, конечно, была таким людям до изобретения авиации; страшно подумать, кем бы он, Волчак, стал, родись не в наше время. Бурлаком, вероятно, как дед, или кулачным бойцом, славящимся на всю Волгу… А если представить себе, сколько сегодня среди нас ходит людей, которые годятся быть космическими пилотами, а ракету еще только строят!.. Вот и занимаются они всякой ерундой вроде рубки леса. Раньше был другой мир, в нем профессия меньше значила, и люди могли позволить себе всякие страдания на почве любви или возраста. Сегодня же построена идеальная страна с нормальным строем, когда у каждого есть возможность проявиться, и человек исчерпывается тем, что он умеет, а всякие лишние страдания и психоложества, как называл это Карпов, следует ему отставить, равняйсь, смирно. И когда Волчак вышел в огород покурить, в тихий, смирный осенний огород, где все уже готовилось залечь под снег, он еще раз сказал себе: ты летчик, ну и летай. И такое смирение было в этом пожухшем огороде, готовом зазимовать под толстой снежной пеленой, такой покой во всей русской равнине и низком небе над ней, – небе, все облачные слои которого он знал наизусть и в котором так хорошо умел летать вслепую, – что как-то Волчаку и ненужным показалось за чем-то гнаться, место у него было, оно было бесспорно, вот и надо было знать свое место. Кто ничего не умеет, тот пусть руководит, а кто летчик – тот пусть летает. И с какой-то особого рода русской досадой Волчак рубанул рукой и сказал: «Ий-йэх!» – как будто кто-то загнал его в это положение, а то уж он бы себя показал! Но никто его не загонял, а просто это была такая система, в которой каждый должен знать именно свое место. Если ты летчик, то обязан летать лучше всех – просто потому, что никаких других возможностей тебе не предоставлено. И со временем профессия заменит тебе совесть, потому что совесть при справедливом строе уже не обязательна.

– Сынок, – сказала мать, робевшая перед ним, как положено всякой сельской матери (все односельчане тоже прекрасно знали свои места, роли и подобающие им воспоминания), – а правду говорят, что тебе Сталин должность предлагал?

Откуда ж они все знают, подумал Волчак, ведь при наших с ним разговорах никого больше не было… То ли от него слухи идут, – чего быть, наверное, не может, – то ли морда моя так сияла, то ли просто всем понятно, что должен бы я уже… нет, черт с ним.

– Предлагал, мама, да я отказался, – сказал Волчак виновато. – Я так думаю: если ты летчик, то ты и летай.

11

С этого месяца почти все его время было поглощено предстоящими испытаниями И-180, и в работу над ним он включился с такой яростью, что конструкторы, надо признать, стонали, но от его придирок по крайней мере был толк.

Волчак говорил о нем: прекрасный самолет. На нем стоял советский запорожский двигатель М-88, тысяча сто лошадей, трехлопастный винт, открытая кабина с кислородным оборудованием, корпус легкий, березового шпона, две с половиной тонны, из которых восемьсот кило весил двигатель. Самолет легко забирался на семь тысяч, давал практически шестьсот км в час, размах десять метров – красивая, устойчивая и быстрая машина, результат долгой работы, прерывавшейся разными обстоятельствами, в том числе арестами, борьбой с антоновщиной, возвращением Антонова и прочей чехардой. Карпов сам успел побывать во врагах и потом в героях труда, с Волчаком отношения у него были трудные, но конкретно эта машина Волчаку нравилась. Нравилась скоростью, удобством в управлении, изяществом профиля – была в ней грация и одновременно внушительность, и Волчак вкладывал в ее разработку все свои богатырские силы, и на 156-м авиазаводе даже заподозрили недоброе. А как было не заподозрить, если Волчак сам гнал с испытаниями, требовал закончить их к концу года? Возражать ему не осмеливались, он был теперь государственный человек, но в этом стремлении непременно летать, даже если конструкторы хором говорили о неготовности самолета, было нечто самоубийственное. Словно Волчак не знал, куда себя девать, и решил вот так ужасно собой распорядиться: если уж не задается основная карьера, не доставайся ж я никому, как говорилось в недавнем фильме. Он как будто пытался опровергнуть слухи – мол, Волчак стал беречься, заважничал, задепутатствовал, но и слухов-то особых не было. И когда, скажите, аврал ставили в вину? Новый истребитель нужен армии, в Испании мы показали себя не очень-то, хотя к летчикам вопросов не было, не очень хорошо все было у военных советников, это да, и говорили даже, что Петров многовато трепался о своем теодоровском прошлом… В общем, стало нервно, и потому на первые испытания машина отправилась явно впопыхах.

Первое же наземное испытание привело к сбою, и, если бы Волчак обладал прежней чуткостью, он бы это предзнаменование понял. Он предполагал погонять мотор на земле, и тут М-88 заглох – случай исключительный. Было воскресенье, работали все сверхурочно, и потом именно это обстоятельство – сверхурочные испытания – послужило поводом для самых опасных версий: Волчаку, мол, кто-то готовил ловушку, поторапливая с испытаниями. Но в том и была закавыка – он сам и поторапливал! У немцев мессеры, у нас что? Карпов тогда сказал: ничего серьезного, обломался трос управления заслонки карбюратора. «И только?» – переспросил Волчак. Да, и только, что ж такого. Ну, устраняйте, сказал Волчак вяло, потому что не поверил.

Классный получался истребитель, многих успел истребить еще до того, как его собрали. В Первом главном управлении Наркомата оборонной промышленности шла чистка, искали врагов, тормозящих выпуск нового истребителя; начальник Главного управления Б. подгонял и давил, начальника летно-испытательной станции П. поносили с двух сторон: Волчак орал, что П. саботажник, а Карпов – что допускает до испытаний неготовую машину. После поломки карбюратора Карпов потребовал испытания свернуть – его отстранили. Просто Б. сказал: Карпова отстранить. Но не пустить конструктора на аэродром Б. не мог, и Карпов все равно приехал; а Б. не приехал, и многие потом гадали – почему. Короче, все на всех орали, все на всех стучали, все топали ногами, и громче всех неистовствовал Волчак – в такой атмосфере готовился И-180. И зря потом врали, что новый нарком внутренних дел лично послал три машины перегородить Волчаку взлет. Если б ему перегородили взлетную, Волчак бы взлетел вертикально, сказал Ломаков. Да и с чего бы перегораживать? Ну да, торопился, да, взял в работу самолет с недоделками, вполне для Волчака обычное дело. И когда на первом наземном испытании у него заглох мотор, его это только подстегнуло: Волчаку нужен был либо новый триумф, либо героический уход, который снял бы все двусмысленности. Так он сам это понимал, хотя вслух никому не говорил, да и некому было бы сказать; герою жаловаться некуда.

На следующий день после поломки заслонки карбюратора Волчак зашел к Дубакову, говорил о перелете через Южный полюс, но без прежнего огня. Чего-то они темнят, сказал он. «Опять думаешь, что Карпов враг?» – переспросил Дубаков. Нет, не думаю, там хуже. Какой-то у меня другой враг. Никогда так не было, чтобы у меня машина глохла. И от слов про другого врага, запомнил Дубаков, у него прошел мороз вдоль хребта.

А на следующий день мороз пришел и в Москве без снега казался еще жестче. В десять утра Волчак поехал на Центральный аэродром имени Фрунзе, на любезную Ходынку, лично просмотрел акт устранения неисправности мотора, потом акт готовности самолета – и насторожился: лететь ему предлагалось с выпущенным шасси. Это никогда не препятствовало полету, но говорило об одном: самолет не готов; а впрочем, мало ли он летал на неготовых самолетах? Скажут – перестраховывается, стал не тот; и Волчак все подписал.

Переодеваясь в летное, он задумался и сунул руку в карман пальто: лимон! Оля любит лимоны, Волчак взял ей один в буфете писательского клуба, когда за два дня до вылета сидел там с будущим биографом, Ложкиным, пытался отмотаться от книжки, не хотелось расспросов: зачем писать книжку сейчас, пока он жив? Пока жизнь не закончена, смысл ее не ясен. Хотя иногда и потом не виден: вот Петров, классный был летчик, и что, какой смысл? Может, по сыну его понятно будет… Подсознательно Волчак боялся расспросов, вылезло бы что-то, чего он не хотел знать. Вообще, ничто еще не определилось. Увидел на стойке лимоны, взял для Оли. С утра не до того было, торопился. Ничего, вечером отдаст… И сам не понимал, с чего у него такой мандраж.

Поначалу разогнался и резко встал, проверяя тормоза: тормоза были исправны. Волчак взлетел и увидел, что на ДБ-3 разгоняется Кандель: он уже слетал на ДБ к Тихому океану и теперь выжимал из него все соки, в разных режимах готовясь к весеннему перелету в Америку. Когда Кандель забрался на шестьсот, Волчак подлетел к нему, помахал крыльями и поднял большой палец. Я летчик, я и летаю. И Кандель понял и поднял палец в ответ. Тут, в воздухе, Волчак был первый, тут ему не надо было никого оттеснять, тут все было по-честному. Герой героя поймет.

Первый круг был удачен, на втором Волчак заметил, что упала температура масла и мотор стал работать рывками; началась тряска, и Волчак почувствовал, что сейчас мотор заглохнет. Волчак не паниковал: ситуация была штатная, мало ли он глох в воздухе! Можно было планировать, но – тут Волчак понял, что дело нешуточное, – он удалился от аэродрома, можно было не дотянуть. Хорошо, не дотянем, сядем так, на острове Удд хуже было, но здесь был не остров Удд, практически необитаемый, а слишком обитаемая, застроенная бараками окраина Москвы, мелькали какие-то дети… Еще не хватало, чтобы герой, спасая свою жизнь, убил детей. Волчак все еще не верил, что ситуация серьезная и даже, может быть, безвыходная, но он знал, что выход есть всегда, просто его не видно. Можно было еще попытаться форсировать мотор, Волчак резко нарастил обороты, услышал хлопок, – двигатель остыл, его не запустить. Черт с ним, надо было садиться, без вариантов. Жизнь была внизу и вокруг, та самая жизнь, из которой он все пытался вырваться, а она не отпускала. Прямо впереди был жилой барак, – Волчак увел машину влево, где был необитаемый и спасительный сарай. Сарай мог самортизировать, в сараях всегда хранится всякая дрянь, выбросить жалко, вдруг сгодится: всякие тряпки, сломанные вещи, чехлы от давно утраченных предметов – их хранят, потому что всего мало, ничего нет, бедные люди, другим взяться неоткуда… И Волчак направил машину в сарай, как когда-то под Троицкий мост, но – вот его рок! – не увидел проводов, зацепился за провода, как тогда в Брянске, и крылом влетел в столб. И это было ничего, все это было ничего – его выбросило из самолета и он бы выжил, но в этом сарае стоял штабель арматуры. И в этот штабель арматуры Волчак ударился виском.

Когда прибежали люди из барака, он был еще жив; рассказывали, что, когда его привезли в Боткинскую на срочно остановленном грузовике, он пытался говорить и даже сказал: «Никто не виноват, я сам», – это было на Волчака похоже: он знал, что за него полетят многие головы, что истребитель истребит еще многих. Но ни одного врача, ни одной сестры, которая бы слышала эти слова, найти не удалось. Легенда начинается сразу: отвернул от барака, спасал людей, последними словами тоже спасал людей.

12

Карпова сажать не стали, тем более что сами же его и отстранили; да Карпов и сидел уже, было дело, и главное, был нужен. Поэтому посадили его зама, начальника главка, – того, кто на всех стучал и топал, и инженера, что осматривал И-180 перед вылетом; остальных уволили или понизили, а причину поломки определили просто: недочеты двигателя. Если поднимать всю историю, сказал Карпов сильно позже Ложкину, который взялся-таки за книгу (теперь-то смысл был виден, только не Ложкину), с самого начала была нестыковка моторного главка с авиационным: мотор создавался для бомбера, поставили на истребитель, бомбер тяжелый, ему нужны винты другого диаметра; я переделал, но это же опять время – а гонят, гонят!.. У нас образцово умеют что – гнать, рисковать, народ такой; иногда кривая вывозит, иногда нет; могла вывезти и тут, но есть полное ощущение, что сам Волчак на этот раз не хотел, чтобы она вывезла…

Как-то гибель Волчака слилась с Новым годом, а поскольку от нового года не ждали добра, да и войной крепко уже пахло, получился большой торжественный праздник, с массовыми закланиями, переименованиями десятка городов и поселков, а улиц и проспектов – без числа; улиц в честь Волчака стало больше, чем у Розы Люксембург. Летчики между собой обсуждали гибель номера один с недоумением: штатный полет, ничего особенного, – и любой из них был уверен, что в этих обстоятельствах либо выбросился бы вовремя, пропадай телега, либо спланировал бы на ровную местность, там была площадка за овражком, вполне приемлемая. Жена настаивала, что Волчака погубили завистники, но ее можно было понять: она разом стала никто, да и рожать ей через месяц, ее сразу положили в больницу и во всем соглашались, как будто можно охранить от волнений человека, перерубленного пополам. Дочь была мала, ничего не понимала, а сын понимал все и молчал, но поклялся отомстить – как раз читал про индейцев. Бровман подумал вслух: Волчаку всего было мало; с ним никто не спорил. Кандель сказал Бровману, когда выпивали вдвоем, что не всегда можно вернуться, иногда далеко отлетаешь, но расшифровывать не стал, и Бровман знал, что расспрашивать его бесполезно, да и не любил он этих канделевских греческих многозначительностей. Канделя любил, а загадок не любил.

Если кто и завидовал Волчаку, то теперь это, конечно, никак не проявлялось, а если посмотреть на его завершенную жизнь, чему было завидовать? Перегрузки всегда страшнейшие, а цель – столб, и другой цели нет. В то, что Волчак станет министром, никто в душе не верил, а и стал бы он министром – что тогда? Первому расти некуда и если кому и завидовать, то Грину: Грин улетел неизвестно куда, в пространство между жизнью и смертью, выбрал из двух третье. Волчак погиб как герой, и стало понятно, что дело героя – погибать. Опасались, что Сталин просто выйдет из себя, и полетят головы с самого верха; но Сталин реагировал странно. Сказать «с облегчением» – нет, какое; но на известной высоте начинаешь понимать, что события развиваются только по символическим сценариям, и мудрость заключается в том, чтобы, во-первых, осознать, в какой именно пьесе находишься, а во-вторых, – выбрать сценарий наиболее продуктивный (гуманизм тут ни при чем, эти соображения по достижении той самой известной высоты вообще следует оставить). На глазах Сталина продуктивный сценарий закончился логическим финалом, и вождь с мрачным удовлетворением кивнул. Знавшие его люди замечали это выражение, когда он в очередной раз оказывался топором судьбы, – ведь все, кто под этот топор попадал, вполне того заслуживали. Но Волчак прожил жизнь героя и заслужил смерть героя; другой у него быть не могло, и останавливать его было бессмысленно. С этим выражением лица нес Сталин урну с прахом героя, с этим выражением сказал Карпову: вам мы доверяем, товарищ Карпов.

Что до судьбы истребителя И-180, который стольких вокруг себя успел истребить, прежде чем взлетел, то она сложилась нерадостно. Тут можно было бы построить особую историю, но чем виноват истребитель, дитя эпохи? Прекрасный испытатель Степан Супрун скапотировал при посадке и чудом остался жив, после чего его отстранили и доверили дело Афанасию Прошакову. Прошаков был очень успешный испытатель, однако при выполнении правой бочки сорвался в штопор и вынужден был выброситься с парашютом на тысячной высоте. Хорошо, машину не спешили списывать и позвали хладнокровного ингерманландца Томаса Сузи, несколько раз успешно сажавшего самолеты после аварии; этого великана с белыми бровями и ресницами ничто не могло вывести из равновесия, и он взялся готовить И-180 к параду 18 августа в честь Дня Воздушного флота. На репетиции у него отказал двигатель, летчик спланировал; на параде истребителя не было. Сузи, однако, не внял предостережению и продолжал облетывать самолет, пока не свалился в штопор две недели спустя. Сузи выпрыгнул, но парашют не раскрылся. Такое нагромождение трагических случайностей уже не могло остаться без внимания, и прекрасную во всех отношениях убойную машину не решились запустить в серийное производство. Превосходный скоростной пикирующий бомбардировщик, он же воздушный истребитель танков, который Волчак испытывал еще до полета в Штаты, стал могилой Павла Головина, летчика Михаила Липкина и инженера Григория Булычева. Многие говорили, что Волчак – тот испытал бы. Другие, впадая в суеверие, утверждали, что Волчак ревниво забирает к себе всех, кто испытывает его самолеты; летчики не виноваты ни сном ни духом, тем более что сам Волчак проводил обычно первый полет, выше всего оплачиваемый, а черновую работу предоставлял молодым, но, видно, очень уж ему было обидно, что он так глупо и на ровном месте погиб. После гибели Головина Кандель сказал: мне кажется, этот истребитель наелся; но это, конечно, была преждевременная догадка. Пока были люди, годные в пищу, он их перемалывал и остановился только тогда, когда закончилась человечина и началась яловичина.

Волчака похоронили в Кремлевской стене. Горше всех через неделю плакал Дубаков, потому что осознал вдруг, что Волчак был его друг, – особый, конечно, но такой, каким только и мог быть Волчак: он защитил бы, вынул из любых неприятностей, мало ли, он был надежный командир и все-таки очень хороший летчик; не такой, какому нужен только воздух, и не такой, какому, как Грину, хочется улететь куда-то туда… Но для летчика, которому хочется стать главлетчиком, чиф-пайлотом, Волчак был очень хороший летчик, просто слишком хотел быть народным героем, вот только никогда не понимал то, что отлично понимал Дубаков: герой нужен народу не для того, чтобы ему поклоняться, а для того, чтобы все на него валить. Уже и Клим Ворошилов написал, что Волчак нарушил полетную дисциплину и своей гибелью нанес урон стране. Так что теперь оказалось, что без Волчака герои не то чтобы осиротели (это они говорили в речах, писали в статьях), они остались без прикрытия, потому что теперь крайними стали они. Первым быть уже некому, все теперь крайние. И потому Дубаков горько плакал, один, у себя на кухне и вспоминал, как Волчак вел себя иногда удивительно трогательно, как красиво помогал, и хоть помогал ради любования – другие и ради любования пальцем о палец не ударят.

Был, впрочем, и еще один человек, кроме Дубакова, искренне оплакавший Волчака, человек, про которого Волчак вспомнил бы в последнюю очередь: это была Аля, узнавшая о его гибели с большим опозданием. Она тоже пребывала в загробном пространстве, вести туда доходили плохо. Газет Але не давали, а люди, что знали новости, ничего не сообщали, только допрашивали. Про Волчака рассказала Але благоволившая ей воровка Гандзя – Аля помогала Гандзе составлять жалобы, иногда писала за нее письма, чтоб покрасивее. Разговор зашел случайно – говорили про войну, что теперь ее, может, не будет, да и кому воевать? Волчак-то погиб, других таких нет. Аля стала расспрашивать: как погиб, когда? Да зимой еще. Зимой Аля сама, можно сказать, погибла, сказала все, что от нее требовали, и знать ничего не могла.

– Я его видела, – сказала она.

– И я видела, – сказала воровка Гандзя по кличке Муха. – Я на Красной площади была, когда он летел. Их шестеро летело.

В бараке был вечер; небо тут по ночам было не черное, а коричневое, и когда оно начинало темнеть, на Алю наваливалось невыносимое чувство полюса. Волчак, когда пролетал над полюсом, ощутил это только во сне, а Дубаков запомнил – это было ужасно, совершенно бесчеловечно. Аля понимала, что Воркута – еще не полюс, но уже заполярье духа, куда сослали полстраны; кому-то пришла в голову идиотская мысль, что в этой мерзлоте можно закалить людей, и потому полюс был теперь везде, мерзлота распространялась неудержимо. Это было пространство, где ничто не имело смысла, только страх. Але казалось, что ужаснее лубянской камеры не будет ничего, но барак был страшнее, зловоннее. К ней относились здесь снисходительно, словно к юродивой, но Аля знала, что пощада эта временная и покровительство зыбкое: вот разглядят в ней что-то, что она пока прячет, и станет она последней из последних, чего и заслуживает. Выхода отсюда не было, и после смерти будет все то же самое.

– Видала Волчака-то, – повторила Гандзя.

Аля не стала уточнять, что видела его ближе и переводила ему. Ей было жалко Волчака. Она думала, что именно для него предназначен тот прекрасный новый мир, которого она, Аля, не выдержала. А теперь оказалось, что новый мир и для Волчака не предназначен. Ей казалось, что Волчак летает, опираясь на сто семьдесят миллионов, а оказалось, что он летает, пока Бог хочет. И Аля впервые в вечерней молитве помянула кого-то, кроме семьи, хотя не совсем понимала, зачем вообще молится. Богу было уже не интересно, Бог предоставил мир его судьбе; но в этом большом лагере найдется же хотя бы один милосердный надзиратель, самый бесправный, никак не способный заставить себя зверствовать наравне с другими… Он был и в Воркуте, и теперь Аля молилась ему. Она молилась о том, чтобы он нашел Волчаку какую-нибудь работу. Что ему делать без работы, особенно после смерти, когда отвлечься уже нечем?

13

Примерно в это же время Кондратьев и Миша Донников в Подмосковье, под Серпуховом, сидели за столом и обсуждали одно Мишино решение, которое могло удивить человека неподготовленного, но Кондратьев перестал удивляться очень давно – в год, когда ему пришлось стать Кондратьевым.

В действительности его звали Александр Шергей. Он вырос в богатой культурной еврейской семье в Полтаве. Отец уехал в Петербург, женился на другой и забрал сына к себе, но вскоре умер, и Саша остался с мачехой, окончил петербургский политех, в шестнадцатом был мобилизован и год провоевал, из Белой армии дезертировал, а в Красную идти не хотел. Он вообще не хотел в красной России оставаться. Шергей был инженер не по образованию, а по призванию, поэтому понимал, как все теперь стало устроено. Но уйти он не смог, и хорошо еще, что не попался, – вполне представлял, что будет с бывшим царским офицером, тем более награжденным за храбрость. Мачеха выправила Саше документы на имя Кондратьева, младше на три года, и он начал жизнь Кондратьева, русского, Юрия Васильевича. Вот почему он всегда выглядел рассудительнее своих лет.

Имя определяет многое, и постепенно он стал Кондратьевым. Появились черты русского мастерового: задумчивость, молчаливость, покладистость. А руки всегда были золотые, врут, что еврейское племя беспомощно. Он придумал проект ветровых электростанций, поначалу горячо подхваченный, и на Ай-Петри строилась уже станция по его чертежам, но вдруг вскоре после гибели Волчака – и без всякой внешней связи с ней – дело это прикрылось, больших ветростанций решили не строить, и Кондратьев занимался малыми – у себя и еще в Подольске. Работать с Антоновым он отказался не потому, что тщательная проверка, неизбежная в оборонной сфере, выявила бы в нем Шергея, а потому, что не хотел работать на Мефистофеля. Кондратьев хорошо понимал, что контракт на работу находится в руках у веселого духа тьмы. Господь действительно относился теперь к тварному миру как начальник лагеря, в котором отдельные зэка мастерски лепят шахматы из жеваного хлеба или прекрасно набивают татуировки, и, чтобы не пропадал талант, для них делают своего рода закрытые лагеря в лагерях, чуть более комфортные, с белым хлебом для удобства изготовления шахмат; Кондратьев даже точно знал дату – 1587, с которой главный герой человечества – веселый плут, волшебник, бродячий учитель – сменился мастером, Фаустом, профессионалом. Теперь на Земле можно было выжить, только имея профессию, лучше бы медицинскую или оборонную; профессия делала тебя незаменимым, а все остальное население давно уже было взаимозаменяемым и жило по принципу «Умри ты сегодня, а я завтра». Мастерам предоставлялись льготы при жизни и слава после смерти, а в СССР они могли рассчитывать на доппаек. Проект не подлежал реабилитации. То, чем для души занимался Кондратьев, – а именно вербовка и посильное образование для чистых душ, не годившихся в шарашники, – было делом безнадежным и оттого особенно приятным. Конечно, это было своего рода крысоловство, но ведь и легенда о Фаусте началась с истории Крысолова, тоже мастера, но пока еще без черного покровителя (хотя в некоторых версиях роль идейного вдохновителя играл его черный плащ). Крысолов, в отличие от Фауста, никакого контракта не подписывал. Он просто хорошо играл на флейте, а когда ему не заплатили – увел детей. Он увел их в гору, куда часто уходят мастера, но его уход больше нравился Кондратьеву. Он тоже собрался увести детей, а гора была к его услугам: малых городов в России хватает, и всех щелей не учесть никому.

Теперь один из уловленных им детей, Миша Донников, сидел напротив него в дождливой мгле подмосковного летнего вечера, под уютный шелест дождя и треньканье окон, и молчал в ожидании учительской реакции. Донников попал в ссылку за организацию фашистского кружка, где снимали фотофильмы за неимением других возможностей и переводили с испанского. Следователи сами хохотали над их показаниями. Они отделались легко. Миша поработал учителем, многому научился сам и пришел к твердому решению бежать за границу, потому что оставаться в этой стране было нельзя. Он прекрасно понимал, что в случае неудачи погибнет, ибо времена были не прежние. Понимал он и то, что легальных способов попасть за границу у него, с его происхождением и судимостью, нет, а стать летчиком и перелететь слишком трудно, и он, даже не будучи инженером, примерно знал, что ждет летчиков. Это они с Кондратьевым успели обсудить, когда Кондратьев в немногих словах объяснял ему свое нежелание покупаться за палку хотя бы и самой твердой колбасы. Антонов был прекрасный конструктор и хороший человек, но хотел любой ценой делать свои самолеты, а Кондратьев все свои ракеты уже сделал в голове и с удовольствием продолжал теоретизировать на тему, например, снабжения спутников на орбите: без орбитальных спутников ни земная связь, ни серьезное исследование космического пространства лет двадцать спустя организованы быть не могут. Это было у него детально обосновано, он думал даже о небольшой повести про станцию на лунной орбите, но сначала следовало изложить фундаментальные вещи, а времени было не так много. Хорошо будет нашим детям описывать нас – они знают будущее, бери любимого героя и наделяй тайнознанием; а нам-то трудно, блуждаем вслепую.

Донников понимал также, что никакой ниши в предложенной ему системе не остается: он может быть либо относительно свободным рабом, забившимся в щель, либо надсмотрщиком, для этого у него хватило бы ума и приспособляемости, и некоторые его ученики на глазах выбирали этот путь; но пребывание в этой системе лишало смысла все, что здесь делалось, и отравляло каждую клетку его крови. Понимал он и то, что рискует переродиться, и не хотел этого. Внутри этой системы ни один из проклятых вопросов, о которых спорили уцелевшие в немногие свободные минуты, решения не имел – как не имеет решения в радикалах уравнение в степени выше пятой. Но так сформулировал бы Кондратьев, Донников же просто понимал, что искать прямого пути в искривленном мире не следует. Существовать в предложенных условиях ему надоело. Он готов был попытать счастья любым возможным путем – были южные, восточные, северные границы, западные не сулили спасения, но всякие бывают варианты; заниматься этим вопросом в Серпухове было бесполезно. Он решил для начала уехать на юго-восток, а там посмотреть. В крайнем случае есть Берингов пролив.

– Что ж, – сказал Кондратьев, – я против этого ничего возразить не могу. Я сам собирался уходить, не вышло. Отговаривают чаще всего неудачники, но я отговаривать не стану.

– Я, честно говоря, ждал, что вы обидитесь.

– Нет, на что же обижаться? Я сам все это понимаю. Молодому уходить надо. Не важно, получится, нет – ракета, говорили у нас, двадцать раз не полетит, а на двадцать первый может. Так что иди, риск – дело благородное, шанс есть.

– Юрий Васильевич! – У Донникова почти не было надежды, что идея сработает, но вдвоем им было бы легче, и шансы повышались серьезно. – А вы – никак?

– Никак, Миша, – сказал Кондратьев буднично и серьезно. – Некуда.

– А мне есть куда?

– Тебе есть, – кивнул Кондратьев. – А я еврей.

Этого Донников не ожидал совсем.

– Ну и что? – спросил он после паузы. – Если в Иран…

– Еврею сейчас здесь самое безопасное место. По крайней мере, пока. А потом я еще подумаю.

– Но какой же вы еврей?

– Самый обыкновенный. И даже обрезанный.

– Да кто на это будет смотреть…

– Скоро будут.

Донников улыбнулся.

– По-моему, это все отговорка. Мы же не в Германию идем.

– Скоро Германия будет везде, Миша. Только здесь ее не будет, и то…

– Их раньше остановят, – неуверенно сказал Донников. – И не может быть, чтобы там продолжали терпеть.

– Там будут терпеть сколько угодно. Им очень нравится. А как начнут воевать – так даже и восторг. Я хорошо помню, что тут было. Я в четырнадцатом году уже соображал.

Кондратьев поглядел в окно, за которым был обычный летний подмосковный вечерний пейзаж с грачами, с дождем и огромным количеством раскисшей почвы.

– И потом, – сказал он, – если повезет и я в этой войне выживу, у меня есть серьезный шанс увидеть полет на Луну.

Донников улыбнулся недоверчиво.

– Тут, понимаешь, Миша, – Кондратьев встал и прошелся по избе, – сложились… в силу разных причин… такие обстоятельства, что первая моя станция вполне может построиться именно здесь и нигде больше. Цель этой модели общества… как я ее понимаю… достичь стратосферы, потому что она больше ни на что не годна.

– Ну, как знаете, – сказал Донников, который ничего в стратосфере не понимал, – а мне эта цель неинтересна.

– Так и слава богу, – улыбнулся Кондратьев.

– Но мне же некуда деваться! Получается, что я обязан достигать стратосферы вне зависимости от моего желания!

– Ну Миш, – сказал Кондратьев примирительно, не хотел обижать Донникова. – Живешь ты тоже без своего желания. Тебя не спросили или, по крайней мере, спросили не тебя. И теперь тебе надо достигать стратосферы или еще чего-нибудь, по твоему выбору. Я согласен, что для некоторых… видов деятельности эта страна сейчас не приспособлена. И даже, очень может быть, вся ее система… не очень удобна для жизни. Но… не придумано еще хорошей системы. Всякая страна устроена черт-те как, но определяется она количеством приличных людей, которые в ней… тут и там расставлены. Вот я думаю, что эта система… ну как сказать, я же инженер, я смотрю на устройство. И устройство это сконструировано так, что система как раз плодит довольно приличных людей. Которые входят с ней в противоречие. Это тонко устроено, знаешь. Иначе это не было бы так живуче. Плодит приличных, и они тут есть везде. Но потом им становится дальше некуда деваться, и тогда они либо убегают… как ты…

– Либо улетают, – закончил за него Донников.

– Ну, примерно так, – улыбнулся Кондратьев. Произнесенная вслух, эта заветная мысль выглядела смешной, чертежи были надежнее – они от обнародования ничего не теряли.

– А не приходило вам в голову, – спросил Донников, прищурясь, – что эта система просто обеспечивает себя качественной едой? Люди-то хорошие, есть их удобно, ей вкусно…

– Это тоже может быть, – кивнул Кондратьев.

– Ну так я в эти игры больше не игрец.

– Да я не отговариваю, что ж. Очень может быть, что у тебя получится. Я, во всяком случае, помогу тебе чем возможно. А ты поезди, посмотри – может быть, еще и передумаешь.

– Поездить куда?

– Это я тебе сейчас буду рассказывать, – нарочито медленно, словно излагая преамбулу перед увлекательной сказкой, начал Кондратьев, – а ты записывай. Потом выучишь наизусть. Потом сожжешь. Понял?

Кондратьев хорошо знал, что записанное лучше запоминается.

И он стал диктовать, и перед Мишей развернулась захватывающая панорама подпольной науки, которая, оказывается, существовала в научных кружках наподобие их вольной школы, замаскированной под машинно-тракторную станцию. Это была удивительная сеть энтузиастов, работавших в школьных лабораториях, слесарных мастерских, провинциальных фотографиях – и занятых вещами, которые Донникову и во сне бы не привиделись. Эти вещи никак не могли быть поставлены на службу оборонной промышленности, ибо она объявила их несуществующими. Это был тот синтез науки и магии, который мог прийти в голову разве что безумному масону из тех, что ломились когда-то в его собственный кружок, но были отвергнуты по причине явного безумия. Подлинная Россия не была видна снаружи, о ней никто из посторонних понятия не имел, но параллельно с невидимой сетью шарашек в ней действовала другая сеть, не менее прочная, и Кондратьев, по всей вероятности, был одним из ее руководителей, Мориарти гуманизма, Фаустом, который на все предложения Мефистофеля отвечал только «Подумаем» или «Посмотрим», а сам делал свое дело в очаровательной таинственности. Все они занимались разными, но одинаково запретными вещами; все эти запретные вещи должны были сойтись в непостижимой, но несомненной точке, и в решающий момент, когда созданные в шарашках ракеты полетят друг против друга, эта невидимая сеть должна была включить свои тормоза и задержать мир, готовый рухнуть в никуда. Гете, когда сочинял «Фауста», не учел только того, что Фауст был не первым, кому делались подобные предложения. Мир науки состоял не из Фаустов и тем более не из Вагнеров, но прочие научились маскироваться так, что в поле зрения Гете не попадали.

– Они тебе помогут, – пояснял Кондратьев. – Есть всякие полезные навыки, это пригодится. Поп свое, а черт свое. – Он улыбнулся ободряющей мягкой улыбкой. Донников никогда не видел его таким довольным. – Значит, проблема невидимости: биологическим ее аспектом, то есть мимикрией, занимается Глеб Макаров в Москве, у Рогожской заставы, его тебе надо посетить непременно, потому что для перехода границы невидимость – первое дело. Результаты любопытные. Сам он человек не очень видимый, придется присмотреться, но справишься. Любит стихи, может, на них отзовется. Пиши. – Кондратьев продиктовал адрес, не заглядывая в блокнот; Донников понял, что ему тоже предстоит все это запомнить, но память у него была фотографическая, пять языков плюс латынь, три тысячи стихотворений назубок на языках оригинала. – Есть и физический аспект, им в Томске занимается Максим Неизвестный, так он себя называет; сам он ссыльный, найдешь. – Снова продиктовал адрес; название улицы, явно окраинной, звучало грозно, таежно и глухо. – Проблемой добычи пищи в полевых условиях занимается Григорий Смирницкий, это Псков, результаты крайне серьезные, уже умудряется питаться солнечным светом. Очень может быть, что все это не слишком научно, но сфера не моя, судить не стану. Тоже может пригодиться. Конечно, если б тебе могли помочь летательные аппараты, но перелететь границу шансов мало. Мало, но имеются – свяжись с Никодимом Велесовым, он из старообрядцев, Новосибирск, у него есть документы еще из восемнадцатого века, старообрядцы подробно изучали способы летания, ну и вообще, у них до сих пор хорошая сеть; через них можно связаться, если мало ли что. Оригиналы этого манускрипта хранятся в Румынии, в Сибиу, но у него есть копия. Если заинтересуют водные пути – темой хождения по воде успешно занимается Михаил Раменский, он из Саратова, улица… дом… спросить Евсеева. Я бы охотно тебя познакомил с Трумпфом, по-немецки «козырь», человек выдающийся, но он сейчас вне досягаемости. По той же причине не могу дать координаты одного историка, человека славной фамилии, он пока малодоступен. Из того, что пишет мне, вывожу, что достиг целостной картины, но о деталях умалчивает. Наконец, может тебе понадобиться левитация; я никогда к этому всерьез не относился, однако люди вплотную занимаются, стало быть, есть смысл; человек этот живет в Ленинграде и сейчас оставил занятия, но кое-что помнит, передашь привет от меня.

Кондратьев диктовал еще долго: антрополог, генетик, создатель счетных машин, наделенных волей и способностью к диалогу, – все это нужно было, кажется, не столько для пересечения границы (для чего хватило бы и мимикрии), сколько для отчета перед заграницей и передачи информации важным людям, почта старообрядцев туда не досягала, хотя внутри России ходила бесперебойно; в Германии жил популяционный генетик, который мог помочь с обустройством в первое время, в Америке – композитор, выдумавший новый способ музыкальной записи, а в Англии, если повезет пробраться туда, затаился пионер новой этики, основанной на числах, который мог взять Донникова в свою оксфордскую лабораторию. Донников все это записал, в голове его образовалась совершенная каша, но за неделю вызубрил все адреса так, что не спутал бы и ночью внезапно разбуженный; кроме того, с помощью специальной мнемотехники он научился забывать их начисто, чтобы не выдать в случае провала. Поистине подпольная наука ушла далеко.

Донников посетил физика в Томске, биолога в Новосибирске, алхимика в Саратове, йога в Пскове, антропософа и духовидца в Крыму; на Дальнем Востоке видел колонию даунов, владевших гипнозом, а в Иволгинском дацане – буддиста, имитировавшего смерть и воскресавшего при перемене ветра; нанимался грузчиком, плотником, почтальоном и зарабатывал себе пропитание в течение года; о дальнейшем пишут – «пропал без вести», и это значит – все получилось. Мимикрировав под дерево, Миша перешел границу; пешком по реке добрался до железной дороги; по клочку газеты вместо билета, отведя глаза проводнику, доехал до столицы; на ракете восемнадцатого века из старообрядческого манускрипта пересек Ла-Манш, после чего, использовав технологию отца числовой этики, скрылся окончательно, с осени 1940-го сведения о нем теряются. Но реабилитировали же генетику – стало быть, есть надежда, что и другие сферы подлинной науки легализуются где-нибудь в мире. Пока мы знаем только то, что с 1940 года законы искривленного пространства на Донникова не действовали. Правда, он не достиг стратосферы, но, с другой стороны, – что там делать живому человеку?

14

Примерно тогда же освободился и еще один человек. Артемьева вызвали с вещами, отвели к следователю Фомину и объявили, что за недоказанностью обвинения он может идти домой. Хотя Артемьев ждал чего-то подобного, но неожиданность все равно была оглушительная. Ему сообщили также, что коллеги решительно за него вступились и подтвердили исключительную ценность его опытов, что он может восстановиться на работе и что комната осталась за ним. Он выслушал все это, кивая тяжелой крупной головой, поднялся и поблагодарил Фомина. Фомин думал пожать ему руку, но что-то остановило.

Артемьев вышел на улицу и увидел, что в Москве в разгаре дождливое лето. Артемьев давно не дышал чистым воздухом и пошатнулся. Вообще, для внезапно оправданного человека он удивительно хорошо владел собой. Сначала прошелся пешком, потом спустился в метро, оттуда поехал на трамвае. В его прежней одежде, которую ему выдали и которая сидела теперь на нем мешком, был кошелек, в кошельке какие-то деньги. Артемьев не очень представлял, как вернется домой и будет смотреть в глаза соседям. Именно соседи топили его с чуть ли не первобытной яростью, как, должно быть, кроманьонцы топили неандертальцев, только здесь было наоборот. Но это было видовое, соседи не виноваты. Исторически они были обречены, и если бы взяли кого-то из них, никто не стал бы ни топить их, ни спасать.

Приехав в свою комнату на Стромынке, Артемьев снял печать, открыл дверь своим ключом. Сразу вошел в кухню, там были только Харитонова в халате и ее малоумный сынок, вероятнее всего, олигофрен. Сын-то и выказал единственную эмоцию – ужас. Харитонова сначала не узнала Артемьева, но когда поняла, что это он, на лице ее изобразилось нечто среднее между брезгливостью и крайним недоумением.

– Меня отпустили, Марья Васильевна, – сказал Артемьев, – я зла не держу. Ваши показания мне зачитывали. Вы ничего не знаете, а говорите. Это зря, но большинство людей именно так себя и ведут. Никогда я Марину не убивал, я, может быть, наоборот, дал Марине другую жизнь. А если я убивал кого-то, вы этого знать не можете.

Артемьев нарочно говорил тяжелым, внушительным голосом, так надо было говорить, чтобы соседка воли не брала. Кроме того, Артемьев всегда считал, что честность – лучшая политика.

– Вы со временем поймете, – добавил он, – а главное, Марина скоро вернется. Сколько она там может гулять, ну полгода, ну год. А потом вернется, уж я знаю, и вы все увидите. За меня не беспокойтесь, про меня все поняли, мне, наверное, даже помогут с работой. А вы мне супчику пока налейте, это будет хорошо.

Харитонова, словно загипнотизированная, налила ему тарелку картофельного супа с какой-то рыбой – сосед рыбачил, что-то притаскивал.

– Человек исчезнуть не может, – назидательно говорил Артемьев, прихлебывая суп. Олигофрен почтительно слушал. – Человек может исчезнуть где-нибудь на полюсе, как летчик Гриневицкий, но это другой случай. А когда человек так сильно меня любит, как Марина, так зависит, он вернется, конечно. Потом, Марина женщина необычная. Марина – та женщина, которая собою выражает. Да такой женщине просто не дадут исчезнуть, и со мной, как видите, разобрались.

– Сейчас многих так, – сипло сказала соседка. – Выпускают сейчас, говорят, разобрались.

– Ну вот видите, – кивнул Артемьев. – Спасибо, очень вкусно. Впредь, я думаю, мы с вами гораздо лучше заживем, я ведь теперь перед вами чист. Я пройду к себе, вы, если что непонятно, спрашивайте.

У себя он первым делом обследовал архив: многое было взято, и не только семейные фотографии, но и записи. Хорошо, если по этим записям они поняли всю ценность его направления, плохо, если поняли слишком много. Артемьев открыл окно, створки отворялись туго. Давно, давно он тут не был, нехорошо, непривычно было жить одному. Он подумал, что найти женщину, чтобы скоротать время без Марины, нетрудно, трудно будет потом избавиться; а впрочем, нетрудно, все теперь было нетрудно. Налетел сильный, свежий ветер, принес брызги дождя ему в лицо. Вот так же и она вернется, подумал Артемьев, увидев в этих брызгах прекрасный знак.

Глава седьмая

Сжатие

1

Бровман знал всех героев, перед некоторыми преклонялся, но одного Канделя любил. С Канделем была, можно сказать, дружба. Бровману хотелось думать – и к тому были основания, – что среди репортеров он, Бровман, был то же, что Канделаки среди летчиков: некоронованный король, которому не нужна коронация.

Кандель был персонаж легенд. Легендарна была его сила. Когда в шестнадцать лет он прирабатывал грузчиком, ему случалось таскать на спине мешки по восемнадцать пудов. Многие не верили, Кандель предлагал показать, но где взять мешок почти на триста кило? Такое в Новороссийском порту возможно, а на заводе Менжинского, где он числился испытателем, винт весил меньше, двигатель – больше.

Одной историей Кандель сначала гордился, потом несколько стыдился. Младший брат в двадцать восьмом пришел из плавания, и местные бездельники его побили. Всемером на одного, когда такое было в Новороссийске? Кандель как раз приехал на каникулы из летной школы. Пошли по окрестностям. Канделаки спрашивал брата: этот? Брат молчал. Канделаки – подозреваемому: ты бил моего брата? Тот молчал: скажешь бил – убьет. Скажешь не бил – вроде оправдываешься, стыдно. Канделаки бил один раз, валил с одного удара: шестеро лежали, седьмого просто не нашлось. Это было, конечно, не очень хорошо, за ним явное физическое преимущество, у него действительно был выдающийся удар. Но, во-первых, те вообще действовали семь на одного. А во-вторых, если тебя побили, то это ты позволил себя побить. Так говорил ему один грек, у которого Кандель в тринадцать лет работал на винограднике, но он и сам догадывался. Терпилой быть хуже всего. Слово «терпила» тогда обозначало того, кто не может постоять за себя. В Ленинграде, учась в летной школе, Кандель узнал другое его значение: тот, кому не отдают долга. В долг он никогда не брал, давал часто.

Тоже был случай. Напали, когда он ехал на велосипеде; лисапед-лисапед, чертова машина, руки едут, ноги нет, что за чертовщина. Велосипедов было мало, Кандель купил еще дореволюционный и довел до кондиции. Едет по Петроградской, ночь, трое пристали, хотели отнять велосипед. «Вижу – трое, нехорошо, становится скучно» – «скучно» было у него вместо «грустно». Он одного – тюк! Другого – тюк! Лежат. Третий заблажил и убежал. У Канделя всегда так: один лежит, другой бежит, третий блажит. А нечего. В велосипед вложены были усилия.

У Канделя была репутация человека, делающего невозможное, и притом как бы шутя, без обычной натуги, Сталин ценил его за это. Нельзя сказать, что любил: Кандель был несерьезен; вот если б он сам к себе относился посерьезнее – можно было бы делать ставку на него. Но ставка была на Волчака, мыслившего себя как человека государственного. А Кандель – таким, по крайней мере, он рисовался Бровману и таким Бровман его описывал – всегда немного играл. Приехал Сталин на Центральный аэродром, детально расспросил про все – Ильюшин изумился вхождению в детали, видна была истинная заинтересованность. Сталин тогда сказал: товарищ Канделаки, мы слышали, что вы делаете петлю Нестерова на двухмоторной машине, это довольно трудно. Но – ввернул пословицу, как всегда, – лучше один раз увидеть, не покажете ли свое искусство? Впрочем, если трудно… «Да какое же трудно, товарищ Сталин!» – и по-ка-зал! Три петли подряд! Это был день, когда он понравился; конечно, Волчак смотрел серьезнее, с особенным чувством, но Кандель производил впечатление той особенной русской надежности, которой не могут достичь иностранцы, когда всё как бы шутя, поплевав на руки… Сталин это любил. Но Канделаки – человек естественный, он был таким – и не потому, что Сталин это любил.

Он ставил рекорды не по соображениям карьеры, а потому, что сам дивился собственным возможностям – и еще везучести. Он, например, побил однажды высотный рекорд Синьерина, летел с тонной груза на 11 294, и вдруг на десяти стало трудно дышать. Оказалось, отлетела заслонка маски и упало в ней давление. Бровману он сказал так: «Спускаться было обидно, затыкать маску нечем». Кандель пошарил в кармане комбинезона – удача! Письмо! Письмо от влюбленной женщины, он их получал мешками, а это почему-то сохранил, взял письмо на высоту – зачем? Вот им и заткнул маску.

За ним так и закрепилось прозвище Высотник, для этого было у него все: феноменальное бесстрашие, склонность к риску, физическое здоровье, как ни у кого. О цели рекордов Кандель не думал, престиж его не беспокоил, в этом было что-то музыкальное: возьмет ту ноту или нет? Ему было интересно, и только. Сам он объяснял коротко:

– Если есть высота, я должен ее взять, правильно?

Изобретательность его не знала границ. Когда на И-15 Кандель пошел на двенадцать тысяч, надо было облегчать машину елико можно – он сообразил, что назад может падать без горючего, ему надо будет завестись только на последних четырехстах метрах. Так он и сделал. «Что ты чувствовал, когда планировал сверху?» – спрашивал Бровман. «Спина чесалась». Это был форс, конечно, но можно допустить, что Кандель и в самом деле ничего не чувствовал: не до чувств было. Бровман перечитывал иногда свои дневники, кое-что перепечатывал в папку «Личное» – пригодится для книжки – и не понимал: вот будет потомок читать, что найдет? Одну безумную гонку за высотой, дальностью и скоростью. Что же, мы не чувствовали ничего? Почему, чувствовали. Вот когда Канделаки поставил зимний рекорд – еще как чувствовали. Он решил взлетать без лыж, немыслимая вещь, взлететь еще можно, но на посадке колесо гарантированно увязнет, это капот, что тогда? А тогда, пояснил Кандель, будет рекорд; мало ли было капотов, главное – не забыть отстегнуться! И, отказавшись от лыжи, взлетел на тринадцать, на земле скапотировал, башкой влетел в сугроб, но только хохотал, когда поднялся. Вероятно, он находился в наркотической зависимости от адреналина, потому что весь день потом ходил с блаженной улыбкой, но надо же, говорил Кандель, чувствовать, что живешь! Черт с тобой, чувствуй; нет человека, который бы занимался спортом бескорыстно. Один хочет гордиться тем, что лучше всех бегает, другой испытывает так называемую эйфорию бегуна, третий думает стать главным по бегу в стране или мире; как пояснил однажды Бровману в интервью один писатель, большой друг полярников, лучше делать прекрасные вещи с низменным стимулом, чем низменные с прекрасным. А в вашем случае, спросил Бровман, как? А в моем, сказал писатель сердито, я уезжаю подальше от человеческой природы, все человеческое мне отвратительно. И потом, прибавил он, рисковать – это все-таки не работать.

2

Канделю человеческое не было чуждо, нет. Он любил жену, у него была, наверное, лучшая семья из всех, какие знал Бровман в летной среде. Варя была совершенная рыбачка – непостижимо, где он взял такую женщину, а между тем он вывез ее не из Геленджика, а из Москвы, приметил на подмосковной даче и женился, украл буквально из-под венца. Как было? Поехали к друзьям, друзья у Канделя были не только из летной среды; его неподдельно интересовали всякие экзотические люди, но не игроки или лошадники, к которым влекло Волчака, а люди странных профессий, заумные физики, умевшие понятно объяснять непредставимые вещи вроде пятого измерения (как выпьет – понимает, признавался Кандель, а протрезвеет – забывает). Поехали на дачу к одному тощему, густо-волосатому, совершенно невменяемому физику – Бровман потом встречался с ним на застольях. И в гамаке на соседнем участке Кандель увидел девушку, в которую влюбился. Поймите правильно, товарищи, Кандель всегда пользовался успехом у женщин. У него была рельефная мускулатура, но не мускулатура приносит нам успех. А как-то он так умел смотреть, что сразу становилось ясно: данная женщина ему интересна, он хочет с ней говорить, находит смысл в ее словах. Не на всех, конечно, он так смотрел, и даже не на многих, но Бровман всерьез полагал, что журналист из Канделя вышел бы блестящий: слушал он как никто, только забывал почти сразу. Это уж не по-журналистски.

И вот за дачным забором на соседнем участке увидел девушку в гамаке, которая, по его описанию, лежала в этом гамаке так увлеченно, так сосредоточенно, так всю себя вкладывала в это занятие, что хотелось немедленно – нет, не лечь с нею в гамак, а просто лечь, пусть отдельно. Понятно было, что вся она полна отдыхом и ленью, что ей лень даже следить за муравьем, который полз рядом по одуванчику. Делом секунды было бы для Канделя перемахнуть через забор, это было бы эффектно, но такая девушка посмотрела бы со скукой и спросила что-нибудь вроде: а на руках вы умеете? Она предавалась отдыху – не спала, ибо сон отвлекает, – именно отдыхала всем телом, и ей совершенно не нужен был прыжок незнакомца через забор. И Кандель стоял у забора и так же сосредоточенно, как она отдыхала, на нее смотрел, и это была самая правильная тактика, потому что бессознательная. Он стоял и любовался, вбирая и этот летний день с его шмелями, люпинами, запахом сохнущего сена, и девушку, такую легкую и такую тяжелую, такую крепкую. Ей было на взгляд лет восемнадцать. Она его словно совсем не замечала, но потом вдруг легко встала с гамака, потянулась, оказалась довольно рослой и подошла к забору. Некоторое время они смотрели друг на друга молча. «Ну?» – спросила девушка Канделя и опять замолчала. Он смотрел вопросительно. «А через забор можете?» – спросила она. Запросто, сказал Кандель и фактически перепрыгнул. Здорово, сказала девушка и тоже перепрыгнула. И опять они стояли по разные стороны рыжего дачного штакетника. Ну что, пойдемте на реку, сказала она…

Он не рассказывал про дальнейшее, сказал только Бровману: встретил я девушку и пропал, либо она будет моя, либо будет моя, второго не дано. Всю осень он по ней вздыхал, потому что девушка, как пояснил Кандель, была зимняя. Что это значит – объяснить не мог. «Снегурочка? – издевательски спрашивал Бровман. – Снежная баба?» «Идиот», – беззлобно говорил Кандель. Они выпивали в клубе художников, там в эту осень подавали новинку – сырное фондю, плавили сыр с вином в особой миске на спиртовке, и туда окунался сухарь. Представь, говорил Кандель, сам человек сугубо летний и приморский, – представь, какая-нибудь окраина, дома купеческие, улицы темно-синие такие, росчерками. И валит снег крупный. И среди этого снега ты ходишь, непонятно как сюда попав. Приехал на трамвае, ехал до последней остановки и сошел. Что-то тебя поманило. Проснулся с утра в воскресенье и решил: поеду на трамвае до последней остановки, так надо… Вот ты вышел и пошел, и черт его знает зачем. И снег валит. И ты идешь – а тут девушка навстречу, в шапке пушистой. Или как вариант вязаной. Но видно, что волосы желтые, скорей даже золотые. И как-то так она на тебя смотрит… А? Как будто она и есть хозяйка этих мест, всей окраины, всех домов, и вот она дождалась, что ты попал в ее места, и смотрит с таким вызовом и в то же время с удовольствием: вот, ехал, ехал и приехал, теперь заходи. Бровман тогда посмеялся, а ведь действительно, ощущение, которое вызывала Варя, никак иначе было не рассказать: именно зима, и купеческие дома, и именно росчерками, и граница города и пригорода, и трамвай, и сумерки, и непонятная девушка вдруг.

Кандель показал ее только перед самой свадьбой, и первое, что подумал Бровман: нет, мне бы такую не потянуть. Девушку Гриневицкого он легко мог представить своей, еще она и в зависимость бы от него впала. Жены героев никогда Бровмана не привлекали, не только потому, что он и в страшном сне не наставил бы рога герою, а потому, что ни одна из них ничего в нем не задевала. А в такую, как Варя, можно бы и влюбиться, только он отскочил бы почти сразу, ходило в их среде эдакое словечко – отскок. Выглядела она ленивой, был такой тип девушек в это время, – и это не то, что они вялы, малоподвижны, нет, просто делают, что хотят, и только то, что хотят, и никогда никуда не торопятся. И Варя работала инженером, потому что хотела работать именно инженером, и не бросала этой работы, хотя Кандель легко содержал бы ее со всей семьей. Она занималась только тем, чем умела и любила заниматься, но умела многое, и все ее движения были плавны, точны, экономны, как движения здорового, сильного Канделя в воздухе. По Канделю никогда не было видно, что ему трудно, – даже Волчак напрягался, а Кандель никогда; Волчак, видно было, делает все, как надо, а Кандель – все, как хочет. Хочет – летает, хочет – сядет сейчас на шоссе, точно как птица на провод, и пойдет ромашки собирать. Вот Варя была такая и такое было у нее имя, что-то похожее Бровман всегда при этом имени представлял. Он еще подумал: ведь действительно зимняя, а почему? Видимо, глаза: широко расставленные, темно-серые, с коричневыми искрами, пятнами. И смотрела она, как смотрит русская зима: если ты свой, сойдемся, а если чужой, не подходи.

Все у нее получалось красиво: ела и пила красиво, пила много, не пьянела, не тяжелела, только посмеивалась. Кандель сам был не дурак по этой части. И что удивительно – Бровман часто видел друзей с красавицами, друзья всегда выглядели рядом с ними смешновато. Сидит, расправив плечи, глазами на нее показывает – а, какова?! – сам либо пыжится, либо заискивает, и вид у него неестественный, и сразу происходит срыв в одну из двух ужасных схем – либо он ее подомнет, либо она его – под каблук. Этих поединков роковых Бровман не выносил, сам честно жил в производственном романе, какой и считал самым крепким, – он пишет о мужских ремеслах, жена – о женских, швейных, учительских, и хоть имя у него погромче, но и она в своем деле не последняя. У Канделя с Варей было сходство по единственному признаку абсолютной уместности своей на свете и такой же уместности всего, что они делали и говорили. Бровман еще подумал: а ну как они разругаются, что будет? Изменит Кандель, мало ли, или Варя сбегает налево, с кем не бывает; но тут же ясно представил, как это будет. Она ему скажет прямо, глядя с этим своим зимним вызовом: если ты меня можешь простить, то прости, а если нет, то что ж поделать. И никаких выяснений, никаких слез. Бровман не мог бы представить Варю плачущей – разве что оса укусит или, может, с голоду… А если, не дай бог, с Канделем что? Бровман всегда это представлял – герои, как сказал в своей манере Гриневицкий, танцуют со смертью – и понял, что по Варе сначала ничего не будет видно, только двигаться она станет еще медленней, как бы закаменев; а потом просто умрет, без всяких усилий со своей стороны. Все что надо у нее получается само. И еще Бровман подумал, что так же легко она с Канделем в первый раз легла, словно всегда только с ним и ложилась; действительно, подумал Бровман, такое чувство всегда бывает зимой, именно русской зимой, европейская такой не бывает. Русская зима – это чувство, что всегда так было, лето – случайность, весна – оттепель, а на самом деле зима никуда не уходит. Кто это понимает, тому здесь жить неплохо.

Называла она его не Канделем, а Лаки (знала английский, учила сама), объяснила, что это значит «везунчик». И Бровман почувствовал, что ему тоже хочется так Канделя звать, потому что Варя поймала в нем самое главное; но право на такое имя было теперь только у нее.

– Вы летали вместе? – спросила она в тот вечер.

– Приходилось, – сказал Бровман.

3

Бровман летал со многими, у него был принцип: то, о чем пишешь, должен пробовать на шкуре. Он начинал с автомобильной темы и неделю простоял на сборке в АМО, и хотя проклял все на свете, мог потом с закрытыми глазами разобрать мотор; во время каракумского автопробега изумлял всех доскональным знанием всей этой промасленной, горячей механики. Если пишешь о пищевиках – должен до процента знать состав колбасы. А если сидишь на авиатеме – хотя какое «сидишь», он бывал в редакции только во время дежурств, остальное время мотался по репортажам, – ты должен летать, и никого не волнует, есть ли у тебя страх высоты. У Бровмана не было, повезло, вот морская болезнь – была. Оформлять полет всякий раз была мука мученическая, приходилось расписываться в десятке бумаг, добывать редакционное задание, пять разрешений, проходить инструктаж… И были летчики, которые брали журналистов на борт крайне неохотно, в том числе Волчак, особенно после истории с Квятом. Но были и такие, которым, наоборот, было в радость форсить в воздухе, доводить корреспондента до визга, скорбно говорить «Пропали мы», – для профессионала милое дело ухнуть вниз метров на триста, потом завести мотор как ни в чем не бывало и сказать: «Ну, слава тебе господи, в этот раз пронесло»; неопытного пассажира, случалось, и проносило. Кандель обожал катать гостей, он говорил, что в обязанности летчика входит агитировать за авиацию, – к нему сажали иностранцев (разумеется, на что-нибудь дряхлое вроде «уточки», в крайнем случае на Р-5), писателей; знатную ткачиху Грушину возил однажды над Москвой в порядке поощрения. Ткачиха на всех встречах потом рассказывала, как они откинули колпак и на высоте (метров триста, не шутка!) исполняли «Марш энтузиастов», она даже локтями махала, в ухо ему въехала! Ужасть. Ему доверили даже Маргариту Степанян, заслуженную писательницу, задумавшую роман о летчиках, – они же авангард, пролетариат будущего, в пятидесятых начнут летать пятилетние дети!

Писательница была маленькая, круглая, совершенно глухая и полуслепая, в очках с толстенными линзами, но неутомимо верещащая: она сначала рассказывала собеседнику все, что хотела от него услышать, и если тот был понятлив, то пересказывал ей потом все это, а если попадался упрямый и стоял на своем, Маргарита выключала аппарат. Канделю она в первый же день рассказала, что собирается сделать производственному роману метафизическую прививку. Сам по себе процесс труда, пояснила писательница, рутинен, но можно сделать его игровым – этот вариант уже опробован на многих романах о соцсоревновании, там все догоняют и перегоняют, есть в этом что-то детское, – а можно добавить метафизики, философии, может быть, немного сказочного и чудесного, тогда производственная тема оживет. Степанян пришла к этому выводу еще в Германии, где училась до революции. О, она успела страшно много: работала на строительстве Гётеанума в Дорнахе, вытесывала деревянные украшения («Все удивлялись, какая у меня мужская рука», – говорила она, протягивая детскую ручонку), при первых признаках революции кружным путем оказалась в Петрограде, ее фантастический роман о том, как капиталисты истощили всю нефть, похвалил Ленин; пыталась прорваться на фронт комиссаром, но туда брали только особенно красивых вроде ее подруги Лариссы («Запомните, она писала себя только с двумя „с“!»), и тогда Маргарита устроилась в школу к беспризорникам, написала роман о них, потом поехала на строительство ГЭС в родную Армению и написала огромный роман об этом, потом издала биографию Гёте, где обосновала Фауста как героя нашего времени, а теперь только что вернулась из Свердловска, где писала о камнерезах. Летчики интересовали ее именно как обитатели пограничья между небом и землей. Старуха была вовсе не старуха, ей недавно стукнуло полста, но стариковской была ее манера слушать только себя и перечислять великих современников, даривших ее вниманием. Когда-то Маргарита писала стихи, успевшие понравиться Блоку, и в одном ее детском стихотворении про какие-нибудь весенние льдинки было больше смысла и толка, чем во всех производственных романах; и теперь она много ездила, чтобы заглушить эту мысль, но обвинять себя ей было не в чем: писать сейчас стихи про весенние льдинки было невозможно, и не потому, что не было льдинок, а потому, что не было смысла. И если заслуженная писательница хотела обнаружить смысл в воздухе – почему нет? «Небо, – сказала она, – вот то, о чем надо писать сейчас. В нашем времени есть сказочное, небывалое (говорила учительно, назидательно, не Кандель делился с ней секретами мастерства, а она с ним). Вот увидите, сейчас кто-нибудь пишет роман о Боге». Или о чёрте, сказал Кандель. Что же, сказала заслуженная, Мефистофель в «Фаусте» – явление прогрессивное, воплощение третьего закона диалектики, отрицание отрицания, без него сюжет не развивается.

Кандель покатал ее щадяще, без фокусов, косясь на реакцию: Маргарита оставила на земле слуховой аппарат и сидела смирно, не вертелась, сосредоточенно во что-то вглядываясь. Ослеплял сплошным сиянием мартовский день. Кандель показал ей Москву, подробно указал, где что, – Маргарита кивала, хотя наверняка ничего не слышала; еще на земле просила мертвую петлю, клялась, что у нее образцовое здоровье, – Кандель объяснил: пассажирам не положено. Скоростной спуск сделал, это пожалуйста. На земле Маргарита была неожиданно молчалива, никакого верещанья. Мне надо осмыслить, сказала она. Пока я вижу только, что больше всего это похоже на увертюру к «Тристану». И еще мне кажется, что здесь можно увидеть… то, что мы видели осенью и зимой девятнадцатого в Петрограде. Тогда это было на земле, а теперь улетело сюда.

Ну, всякий видит свое. Кандель больше всего прислушивался к мотору, потому и летать с ним было безопасно. Его чувство единения с машиной было иррационально: был случай – Бровман хорошо это запомнил, – когда он вернулся минут через семь после взлета и сказал механикам: разбирайте правый мотор, у верхнего цилиндра горит клапан. Да что, да как, да мы только что смотрели – Кандель был неумолим: смотрите сейчас, он при следующем взлете вообще рассыпется. Разобрали, и что бы вы думали? Кандель, читавший много и бессистемно, из самых неожиданных областей, пояснил: Паганини слышал, если в оркестре у третьей скрипки третья струна была на четверть тона ниже; тогда он останавливал репетицию, кричал «Подкрути!» Он Паганини, я Канделаки. Была в нем ляпидевская эта черта – любил хвалиться, но и это выходило обаятельно.

Так что Бровман любил летать с ним, и Кандель взял его на рекорд с весом: высота 12 100, груз тонна; это для него уже была ерунда, он без груза залезал на 14 575, рекорд, никем пока не побитый, и то говорил, что почувствовал лишь небольшую нехватку воздуха, – маска-то была, но человек дышит и кожей, а коже там дышать было нечем. Теперь они летели с большим запасом кислорода, Кандель уверял, что бояться нечего, Бровман не особенно нервничал – на семи он бывал, а какая разница между семью и двенадцатью? В океане, где берегов не видно, не все ли равно, семьсот миль до берега или тысяча? Кандель клялся, что в знаменитом своем рекордном взлете он отлично видел Москву, различил даже колокольню Ивана Великого: положим, для этого нужно было его ястребиное зрение, но с семи Бровман кое-как различил Центральный аэродром. Они пошли мягким, влажным майским днем, Бровман ничего не сказал домашним, Кандель был триумфально спокоен – вообще, кажется, не нервничал перед рекордами, ничего, кроме азарта. До пятисот воздух был зеленый, словно отражал листву; дальше пошла чистая размытая майская синева, они поднимались по спирали, раскручивая ее над Ходынкой, но далеко в область не отклоняясь. На третьей тысяче у Бровмана привычно заломило в ушах, он знал за собой эту малоприятную особенность и был готов. Кандель почувствовал, что Бровман морщится, – в воздухе все чувствовал, – и подмигнул. В кабине было почти уютно, мотор пел, вообще было непонятно, чего все так героизируют эту профессию. Бровман поглядел вниз – мама! Область терялась в лиловой дымке, земля уже вроде бы немного закруглялась. Казалось, поет мужской хор – иногда звук мотора навевал такие мысли, и даже какие-то слова Бровман мог различить, четырехсложные, с ударением на последнем: «Ку-да-по-лез, ку-да-по-лез!» Но Бровману нравилось, правильно он полез, когда и кому еще доведется этак! Кандель что-то мурлыкал про себя, расслышать, понятно, нельзя было. Вдруг он круто лег на крыло и сказал: ну, теперь держись, Бро, начинается настоящее. Бровман напрягся, но поначалу ничего не изменилось. Это было сколько уже – тысяч восемь? Снова заломило в ушах, стеснило грудь, Бровман попросил маску. Кандель дал, сам пока не брал. Восемь – это был рубеж, Бровман знал, что дальше начинается серьезный и мучительный подъем, мотор еле справляется, высота набирается, можно сказать, ползком. Но по Канделю ничего не было заметно, только перестал улыбаться и чаще взглядывал на приборы. Небо приобрело сказочно красивый оттенок. Таких красок на земле не бывает – потому что к восприятию цвета добавляется ужас, сознание, что ты влез, куда не просили, в сферы, где все тебя вытесняет. Это был густо-лиловый, бледнеющий по краям интенсивный цвет, и то ли Бровман сам себя накрутил, то ли после восьми тысяч начиналось непостижимое, но желудок подкатился к горлу, слюна сделалась кислой, не хватало еще рвоты, и Бровман стал дышать глубоко и медленно, а потом у него страшно заломило глаза, и он их прикрыл. Застучало в ушах. Бровману стало действительно плохо, плохо так, что впору жаловаться, но жаловаться было некому. Он пил, говорил, летал с летчиками на небольших высотах, был с ними запанибрата и не мог проявить позорной слабости в том единственном, в чем они были сильны; это все равно как дружить с Моцартом и заснуть на «Волшебной флейте» – нет, не заснуть, хуже. Бровман попробовал посмотреть вниз – в сплошной дымке ничего не различить. Как всегда в таких случаях, он решился прибегнуть к испытанному средству: думал ли я в детстве, мог ли я представить тогда… Врут, что страх изгоняется злостью, но гордостью – бывает. Бровман заодно успел подумать, что все-таки недостаточно любит жену. Если б любил – страх изгонялся бы мыслью о ней, чувственностью, может быть. Однако не спасала и гордость – он представил вдруг, что под ним действительно девять, сейчас скоро и десять километров пустоты, от которых его отделяют несколько сантиметров обшивки. Все-таки все они больные, эти люди, помешанные на своих рекордах, – и что они ищут там, где нет ничего? Он хотел бы потерять сознание, черт с ним, с уникальными ощущениями. Но Кандель мощной рукой хлопнул его по плечу, сказал – нормально лезем, вот как вниз пойдем, там возможны ощущения; но постараемся смягчить… Бровмана захлестнуло сознание полной собственной ничтожности, какое часто посещает пишущих людей и совершенно незнакомо летчикам, – они, к счастью, успевают догадаться о своей неудаче в последнюю долю секунды. Мысль о смерти, как ни странно, успокоила. Героическая точка, а он-то все думал, какая смерть достойней. Для журналиста лучше не придумаешь, и Квят, вечный соперник, никогда не сможет упасть с такой высоты! Бровман бледно улыбнулся.

Не станем описывать этот адский, спиральный, с выключенным мотором свищущий спуск, опишем последние триста метров, на которых Кандель опять запустил мотор. Бро, сказал Кандель, что делать, мне каждый раз страшно, а с тобой как-то веселей. Давай всегда тебя буду брать? Слуга покорный, сказал Бровман, но ему полегчало. Кандель умел найти спасительные слова. Одно надо было запомнить: не так важно, как мы жили, важно, с какой высоты падали.

4

После полета в Америку Кандель изменился больше, чем Волчак.

Волчак прилетел государственным человеком, скорее интересующимся собой и своим значением, нежели полетами. Кандель – как будто заскучал. Похоже, он увидел в Америке нечто совершенно обессмыслившее всю его аристократическую летную легкость; и хотя слетал он в некотором смысле успешнее Волчака, потому что именно его маршрут мог теперь стать основой регулярного воздушного сообщения, ему словно не в радость было открытие этого маршрута, и говорил он о нем неохотно. Впрочем, Бровман думал, что Кандель перенапрягся, а это пройдет.

Особенно неприятно было то, что Кандель начал злиться на расспросы, – раньше, казалось, они доставляли ему удовольствие. Небось когда Бровман писал брошюру, трепались часами. Теперь он отмахивался: «Просто я в какой-то момент сильно вымотался – и принял правильное решение. Когда на руках от штурвала уже мозоли, не до лишних действий – просто делаешь что надо».

Этот полет был совершенно в духе Канделя – не первый, словно деловой, для общей пользы и личного удовольствия, а между тем опять рекордный: восемь тысяч км, кратчайшее расстояние, сравнить с волчаковскими девятью сто, двадцать три часа вместо шестидесяти четырех! Правда и то, что ЦКБ-30 был двухмоторный, набирал до четырехсот пятидесяти километров в час, но Кандель шел почти всю дорогу на высоте шесть тысяч, не пряник! Штурман Гордиенко, который был далеко не такой лось, крайне тяжело перенес эти сутки. Кандель надиктовал из Нью-Йорка статью – в своей веселой, будничной, приятельской манере, без всякого героизма: масло потекло из автопилота – «пусть течет, машине легче будет», автопилот отказал – «я не особенно огорчился», главная проблема – захотелось покушать, а яблочко промерзло. Тут, конечно, его фирменное «становится скучно». Вопрос с пищей в больших полетах проработан у нас недостаточно. Когда школьник читал интервью или заметки Волчака (Бровман, конечно, их переписывал, но всегда в духе автора, и автор поощрительно кивал), у него возникало правильное чувство, что полеты сопряжены с величайшим риском и трудом; когда же читал статьи Канделаки – ложное впечатление, что это совершенно плевое, чрезвычайно веселое дело. При посадке получил удар надувной лодкой по затылку и штурвалом в грудь – ну смешно же! В действительности при жесткой посадке правый двигатель сорвало с моторамы, а Кандель сломал два ребра; но он в юности ломал эти ребра ежегодно, не всегда замечая. Сели на болотистой местности в Канаде (горючего хватало, однако Нью-Йорк был в грозе), так что Кандель спустил на темно-бурую, заварного цвета воду надувную лодку – зачем-то везли же! – и в ней заснул, за это время покрылся инеем; пришли местные жители, принесли еды, он показал жестами, что есть не хочет, хочет спать, и, покрытый инеем, перевернулся на другой бок, в каком положении и проспал еще три часа. Веселье! Но Бровман не пытался Канделя исправлять – у читателя сложился такой образ Канделя и его друга Гордиенко, они как бы друг друга дополняли: Кандель был веселый и безбашенный грек, Гордиенко – основательный и задумчивый хохол, вполне кинематографическая пара, хоть сценарий пиши. Бровман и полез к Канделю с этой идеей. Но идея была ложная: Канделю не понравилось, что в статье о перелете Гордиенко был назван его другом, идеальным напарником. Другом был Брединский, погибший при поисках «Родины». Это особая была история, и после нее-то Кандель и начал впервые меняться, но Бровман тогда не заметил, а задним числом догадался.

С Брединским Кандель слетал без посадки в Спасск-Дальний, проложив тем самым путь для женского рекордного перелета экипажа Грибовой. Кандель при расследовании настаивал: машина была не доведена, если б не обледенение, да не ошибки Грибовой, да не прыжок Степановой, не было бы и поисков, и всей последующей ерунды. Но Грибова хотела лететь, ей рекорд был нужен, она хотела, видите ли, перекрыть французский рекорд! И Кандель не мог ей простить Брединского, который погиб за «Родину», за эту самую «Родину», и так по-дурацки! С этим штурманом они сошлись удивительно, хотя это была совсем не кинематографическая пара. Брединский был волжский моряк, санитар, книжник, тихий человек, ничего не выказывавший, все внутри, но бессловесное их взаимопонимание было изумительно. После посадки в тайге женский экипаж искали изо всех сил, и как было не искать – первый женский перелет, мы всем показали! Мало того что они чуть не угробили самолет, говорил Кандель, но еще и без всякой необходимости, на чистой истерике выкинули Степанову – и сами потом гордились, что штурманская кабина у них не помялась; не героинь им было давать, а выпороть публично. Это было не по-канделевски, но за Брединского он обиделся всерьез.

О Брединском вне профессионального круга говорить было не положено, его гибель попросту скрыли; были некрологи в «Дальневосточном комсомольце» и еще какой-то местной печати – и все, будто не было такого героя. А герой был, за ними с Канделем числились три рекорда, его портреты в пионерских дворцах висели! Ни единого слова не было сказано о нем в записках Грибовой, а Степанова, складывалось впечатление, вообще ничего не знала; положим, от нее скрыли, но какой бестактностью, тупостью какой душевной надо обладать, чтобы ни словом не обмолвиться о Брединском в рассказе о тамошнем веселье, как они картошку пекли под самолетом! Степановой Кандель как-то простил, она погибла, в конце концов, тоже глупо, но хоть по любви. Остальные не имели права замалчивать Шуру. Шурина жена прилетела в Комсомольск за урной и захоронила на семейном участке, а лежать ему следовало в Кремлевской стене! И что вовсе было непростительно, – Ворошилов в приказе написал, что Брединский вылетел самовольно, «с целью присвоить себе подвиг обнаружения самолета». Куда, как он вылетел бы самовольно, когда Москва день и ночь изводила телеграммами – предъявите нам наших героинь! Ведь это было государственное дело, международный престиж, вопрос чести! Петров из Испании сорвался Степанову искать – и конечно, именно он и нашел, так и надо было дать искать ему! Брединский якобы виноват в катастрофе – вы одурели? Брединский не пилот! Брединский был штурман, и золотой штурман; я давал ему штурвал строго на десять, максимум двенадцать минут, но в принципе это было совершенно не его дело! Штурману в иных обстоятельствах положено рулить; но называть это нормой вы не можете, навязывать в качестве повседневной практики не смеете! Кандель долго все это носил в себе, разбушевался – впервые при Бровмане – только тогда, когда Бровман стал нахваливать Гордиенко. Гордиенко – честный, славный парень, нормальный парень, но сравнивать с ним Шурку… это надо вообще ничего не понимать, это как шарманку с Гилельсом, твою-то мать! Шурка не вел этот самолет, вел его Лесников, человек малоопытный; Брединскому вообще не следовало туда лететь, и я бы не пустил, но я был в Свердловске с этим выездом к чертовым пионерам. Знал бы я, что так обернется, сам бы их искал, но что ж всех было бросать на розыски? И поскольку вел этот «Дуглас» неопытный летчик и он снизился ниже всякого предела, сбрасывая им вымпел, а тут же прилетел ТБ-3 с десантниками, пятнадцать человек, и «Дуглас» стал им показывать, куда прыгать, – Лесников не сманеврировал, или прозевал, или что он там напортачил, но они столкнулись. Ты же понимаешь, Бровман? Если «Дуглас» пристраивается к тяжелому бомберу на малой высоте – это гарантированное столкновение. Он зашел ему в хвост и врезался в правую консоль, «Дуглас» в штопор, бомбер перевернулся, и как еще они не спалили лес? Из бомбера успели прыгнуть четыре человека, а из «Дугласа» – никто, они никак не успели бы прыгнуть. И про Шурку пишут, что он искал подвигов! Шурка запрещал про родителей своих писать, он вообще вашего брата не жаловал, а тут он жаждал подвигов! И этот несчастный комдив Сорокин, который, уж конечно, не от жажды славы туда полетел! Если комдив лично летит с десантом, то это не от лучшей жизни, тем более ты должен знать, что там творится на Дальнем Востоке после товарища Блюхера, большого, говорят, затейника… И Шурку после этого как языком слизало, только выходит приказ по летному и техсоставу: Брединский не проявил внимания, не заставил пилота соблюдать технику безопасности… Черта ли штурман должен командовать пилотом! Сделай мне милость, Бровман, не пиши про Гордиенко, и уж подавно не пиши сценариев, в последний раз прошу.

С этого дня Бровман начал понимать, что началом конца был, пожалуй, не прыжок Лондон; что на самом деле цепочка фатальных неудач отсчитывается с замолчанной катастрофы над тайгой; если Грибовой не дали рассказать об этом в книжке, если похороны прошли тайно, а Сорокину не поставили даже памятника, что-то здесь было не так, и возможно, не обо всех известно даже ему. У него не было чувства, будто Брединского замалчивают сознательно, втаптывают в забвение. В конце концов, на банкете в честь экипажа Грибовой Кандель встал и сказал: прошу выпить не чокаясь за Героя Советского Союза Брединского, погибшего в поисках – он дернул головой – женского экипажа наших рекордсменок. Все выпили, Сталин подошел потом к Володе: что скучный? Штурмана потерял, товарищ Сталин. Тот только сказал: да, нехорошо получилось, – и отошел. Но никаких неприятностей у семьи Брединского не было, жена получала на обоих детей выплаты, Кандель следил; он подробно рассказывал, что у Брединского младший мальчик был слабый, перед их дальневосточным перелетом лежал чуть не при смерти, но Александр полетел, а когда во Владивостоке узнал, что кризис позади и мальчик пошел на поправку, – встал на руки при всех военных чинах! Нет, что-то здесь было не то; это был первый случай, когда комбрига, героя похоронили тайно, и не то что без почестей, а еще и посмертно выругав. Не тогда ли Кандель впервые задумался, что все они делают что-то не то? Однако альтернатива, альтернатива была какова? Что еще было делать человеку с его данными, пусть даже штурман его погиб из-за чужого рекорда? И Бровман скоро перестал об этом думать; но с Канделем они некоторое время не выпивали.

Кандель вообще начал проявлять вдруг странности. По возвращении из Америки ему ночью позвонил лично Сталин – странно было не то, что ночью, Сталин иначе не звонил, а то странно, что вдруг стал извиняться.

– Товарищ Канделаки, мы перед вами виноваты.

Он всегда говорил теперь «мы». Вожди по отдельности уже не мыслились, это было новое.

– Вы ни в чем передо мной не можете быть виноваты, товарищ Сталин.

– Нет, мы виноваты. Мы не сделали вам встречи, какую вы заслуживаете.

– Товарищ Сталин, – сказал тогда Кандель. – Мне бы хотелось не про встречу. Что встреча… А вот товарищи конструкторы – тут есть проблема. Писатель за книгу получает с каждого экземпляра, композитор за каждое исполнение песни – так? А конструктор должен вещи продавать. Карпов рояль продал, наследственный.

– Вы это наверное знаете?

– Про Карпова, правду сказать, не лично – мне передавали. Он не жалуется. А Ильюшин, я знаю, у меня занимал. Машину продал – вернул. Это не годится.

– Да, вы правы. Я этого не знал.

– И насчет завода я хочу, – окончательно осмелел Кандель. – Все заводы награждены, а мой, наш, – нет. Я летаю, рекорды ставлю, мне все: и слава, и деньги. Я не против денег, конечно. Но мне неловко.

– Ну, насчет заводов – это по отрасли решают, – сказал Сталин, как показалось Канделю, с прохладцей. – Они видят показатели в целом. Вы показателей в целом не видите.

– Товарищ Сталин, – упорствовал Кандель, – я же вижу, как работают люди. Или, если мы в целом недостойны, не надо тогда уж и меня… Но я же понимаю, вы позвонили, потому что видите – на душе у меня неладно. И вы, как говорится, первым чувствуете, вы человека понимаете. И я поэтому не мог не сказать…

Тут он нашел верный тон.

– Да, это вещи поправимые, – сказал Сталин. – А банкет в вашу честь мы еще закатим, будет повод. Вы же нам дадите повод?

Кандель уверил в своей готовности к новым рекордам, и попрощались.

Он нашел, конечно, верные слова и выкрутился. Но Бровман, когда Кандель на следующий день ему это, нервничая, рассказывал, усомнился в том, что вообще следовало переводить разговор на конструкторские выплаты; не то чтобы Бровман подозревал, будто наверху воцарилось самодурство, и в мыслях не было, но замечал вещи, которых там не любили. С одной стороны, там всячески поощрялось, когда вступались или просили за других. Я уважаю дружбу, говорил в таких случаях Сталин, я сам всегда защищал друзей, Ленин меня, случалось, порицал за кавказские привычки… Это Сталин говорил Волчаку, а Волчак щедро пересказывал. Но эти кавказские привычки упоминались, как бы сказать, для витрины – в душе же, кажется, вождь недолюбливал такие проявления солидарности: во-первых, необъективность, во-вторых, этим как бы намекалось на то, что он не обо всем информирован. Больше же всего Сталин не любил – Бровман хорошо это знал от источника совершенно надежного, – когда просили за низвергнутых. Один писательский начальник пошел просить за Теруэля, он же Мигель Мартинес, тот опекал его в Испании, и, помня храбрость испанца под пулями, начальник не верил в оговор. Что ж, мы ценим желание защитить друга. Сталин просителя пригласил и дал прочесть показания Теруэля, в которых тот лично сдавал писательского начальника. Вы видите теперь, что товарищ Мигель имел-таки некоторую склонность к очернению действительности? Или же вы хотите сказать, что данные показания правдивы? В том, что они даны совершенно добровольно, вы же не можете сомневаться? – и посмотрел в упор. Нет, конечно, никак. Что ж, мы разрешаем вам поделиться этой информацией со всеми, кто сомневается в виновности товарища Мигеля. Нам тоже не очень хотелось верить, но что же поделаешь, враг коварен. В самой глубине души Бровман догадывался – не догадывался, подозревал – не подозревал даже, а не хотел… ну, словом, в самой глубине души он попросту знал, что на деле солидарность, земляческая или профессиональная, не одобряется: наличие горизонтальных связей мешает вертикальным, это не мораль даже, а физика. И когда Бровман попытался там же, в редакции, это Канделю со всей осторожностью сказать, натолкнулся вдруг на совершенно недружескую отповедь: ты что же, полагаешь, что мне надо было молчать? Это не был тон, к которому Бровман привык; в конце концов, напротив сидел Кандель, который знакомил с ним жену, еще невесту, который таскал его на высоту, о котором он написал книгу. И этот Кандель теперь смотрел на него чужими глазами, а ведь он всего только намекнул, что в разговоре с Самим не следовало бы… для своего же блага… Знаешь, сказал тогда Кандель, журналистам, может быть, действительно не следует в разговоре с вождями защищать своих. Но летчики – другое дело. Что ж, сказал Бровман с таким же холодом, я приму это к сведению. Некоторое время Кандель молчал, потом ударил его со всей медвежьей силы по плечу и сказал: к черту, забудь. И Бровман забыл тогда, ибо связывало их большее, чем давнее приятельство.

Дальше было так: наконец вышла книжка, Кандель тщательно ее выверил, хвалил, говорил даже, что словно все пережил заново. Тогда Бровман стал приставать к нему – возможно, и зря – насчет следующего рекорда; разговоры об этом случались у них и раньше. Сидели у Канделя, ему нездоровилось, Варя была в театре, а Кандель и в здоровом состоянии театра не любил: отжившее искусство, то ли дело кино! В кино он готов был смотреть любую чепухенцию. Теперь они сидели с Канделем, слегка простуженным, пили пиво, играли в преферанс с болваном, обстановка была самая домашняя, и Бровман, расслабившись, завел разговор на тему, которая в последнее время не приветствовалась. И можно понять: когда Бровману напоминали про роман, он тоже злился. Однако не хотелось бы, чтобы Кандель застаивался, именно его хотелось видеть неудержимо берущим новые высоты – да, по́шло звучит, но как сказать иначе? После этих слов Кандель вдруг сгреб Бровмана, повалил на пол и стал душить. Душил некрасиво и почему-то жестоко, не как в шуточной потасовке; потом вывернул Бровману руку и стал горячо повторять: ты не смеешь мне так говорить… ты не смеешь так говорить со мной… «Пусти ты, черт!» – взвыл Бровман, но тот не отпускал, давил, заламывал. Ты забываешь… ты забываешь, с кем говоришь… ты не смеешь… «Пусти!» – прохрипел Бровман, и Володя пришел в себя. Видно было, что он нервничает давно, что этот нежеланный ему разговор случился на тревожном фоне, что-то его грызло, а Бровман по журналистской привычке – так сам он себе объяснял – бессознательно коснулся больного нерва. Бровман стал приводить себя в порядок, рука висела, не перелом, конечно, но вывернул сильно. «Ты понимаешь, что делаешь? – спросил он. – Ты вообще – в своем уме?» Кандель смотрел на него исподлобья, все еще злой, красный. Ты кто такой, спросил он вдруг очень тихо. Ты кто такой, чтобы меня спрашивать про мой ум? Я Герой Советского Союза, а ты кто такой, чтобы меня торопить? Кто ты такой, чтобы лезть ко мне и меня запанибрата спрашивать, куда я полечу? Знаешь что, сказал ему Бровман, сохраняя – потом гордился этим – полное самообладание, вот про таких, как ты, и говорится: голова закружилась. Кто я такой? Я журналист «Известий», и я не холоп тебе, и это ты так со мной не смеешь говорить. Журналист, вот именно, сказал Кандель, вот именно что ты журналист, и помни, что твое дело мои ответы записывать, ты понял? Еще жидом меня обзови, хладнокровно предложил Бровман. «Знаешь что?!» – бешено заорал Кандель. Теперь знаю, сказал Бровман, надел шляпу и ушел. Он много чего в эту ночь, конечно, передумал, и были минуты, что у него дрожали губы, обида его была велика, и он думал даже, что Кандель им, только им сделан и возвеличен, он его любил, а тот, оказывается… И он хотел уже рассказать все Симе, но Симе нельзя было этого рассказывать, никто не должен был знать, это был позор. Бровман был человек отходчивый, но этот случай ранил его глубоко.

Наутро надо ему было встречаться с Мазуром, отмечать большой беседой его только что объявленное назначение начальником управления полярной авиации Главсевморпути, – для тридцати двух лет это был взлет блестящий, объяснявшийся разреженностью кадров в последнее время. Разреженность объяснялась тем, что… Смотри постановление Совнаркома от 28 марта 1938 года: «…причинами столь серьезных ошибок Главсевморпути в навигацию 1937 года являются: плохая организация работы, наличие самоуспокоенности и зазнайства, что создало благоприятную обстановку для преступной антисоветской деятельности вредителей в ряде органов ГУСМП». Мазуру и полковника еще не дали, а он уже был командиром над двумя сотнями профессионалов как минимум не хуже; Мазура в «Известиях» заметили давно, еще когда он доставлял на льдину Папанина с командой и доставил, надо признать, виртуозно; первое интервью в новой должности Мазур обещал Бровману и слово сдержал. Бровман постарался прийти в рабочую форму и все вчерашнее забыть, и Мазур вдруг предложил: тут, кстати, надо менять экипаж «Седова», корабль пройдет мимо полюса, самый интересный период; я заброшу, полетишь зимовать? Это было хорошее предложение, Бровман слышал разговоры о том, что все полярные работы, раньше столь широко освещавшиеся, будут засекречены, это наша стратегическая сфера и тому подобное, так что тем более надо было ловить момент. Я спрошу, пообещал Бровман и поехал в контору отписыватьтся.

Корнилов, теперь первый зам, не одобрил: кто в лавке останется? Но это, возможно, последний такой шанс, они не будут из-за нас задерживать смену на «Седове», а я давно не ездил, застоялся… Хорошо, подумаем, сухо сказал Корнилов, и Бровман постыдно забоялся: если Кандель Корнилову наябедничал, его звонок может все повернуть; и вообще… ссориться с человеком, которому ночами звонит Сталин, опасно. Волчак, были случаи, просто сжирал не глядя людей, имевших неосторожность ему не понравиться… Но тут посреди всех этих раздумий к нему в кабинет явился Кандель, присел к столу и резко сказал: Бровман, прости меня, я свинья.

Бровман этого ждал, предполагал его звонок еще с утра и знал, как реагировать. Простите, Владимир Константинович, сказал он, я работаю, мне надо сдавать срочный материал. Мы журналисты, вы герои, мы знаем свое место.

Бровман, сказал Кандель с силой и яростью. Прости меня, я уже сказал тебе, что я свинья. Ты не знаешь, как мне херово. Хочешь – ударь меня. Ну что вы, сказал Бровман, гнусно улыбаясь. Журналист чтобы ударил героя? Это же покушение на нашу славу. Бровман, очень тихо сказал Кандель, и Бровман понял, что говорит он серьезно. Бровман, ты один мне друг, прости меня. Серьезно. Я никогда больше не сорвусь, но я правда хочу завязывать со всем этим делом. Я не хочу больше. Понимаешь? Я делаю не то. Я не хочу больше на рекорды. Я просто вижу, что я следующий, можешь ты понять, умная ты голова? И поднял на Бровмана такие собачьи, такие страдальческие глаза, что вся броня с Бровмана слетела.

– Это я могу понять, – сказал он. – Я не могу понять, когда ты на людей кидаешься, а когда так – могу.

– Хорошо, что можешь, – выговорил Кандель. – Я, видишь ли, привык… что я машину контролирую, ну и в целом контролирую. Но сейчас, Бровман, такое у меня чувство… черт его знает, я никогда в такие вещи… но читал ты, скажем, Флойда про интуицию? Я считаю, летчикам это надо читать. В Штатах говорил – они не знают. Своего не знают, прикинь! А я знаю. И вот как я чувствую машину – это ты не можешь отрицать, – так я чувствую судьбу, это я еще на море тренировал. Иногда погоду предскажешь, иногда на человека глядишь и видишь – не жилец. Вот я сейчас не жилец.

– Брось, Кандель, это переутомление, – сказал Бровман. – Ты десять лет живешь на пределе, ну и, естественно…

– Я десять лет летал – ничего не боялся, – тихо сказал Кандель. – А теперь как пробило меня.

– Ну всему предел бывает, износ, сам знаешь…

– Какой износ? – с досадой спросил Кандель. – Где, какой износ? Мне тридцать четыре только года, я моложе тебя. Человек крепче машины, у меня не может быть износа. Просто втягивает меня, и все. Чем-то мы не тем занимаемся, потому что или с ума сходим, или сами себя гробим. Такое у меня чувство, Бровман, что разрабатываю я истребитель, а он истребляет лично меня. И без этого моя судьба не имеет смысла, а с героической гибелью имеет. Она как бы предполагается, ты понял? Это всем надо, на этом все как бы стоит. А я не хочу, но не знаю, куда мне от этого отвернуть. Поэтому я бросаюсь на людей и некоторое время да, буду бросаться, пока не придумаю. Но я придумаю. Варька беременна, мне нельзя ее одну тут с ребенком… Ее одну сожрут, тут такие, как она, тоже долго не проживут, понимаешь? Поэтому я буду сейчас думать, как сваливать, и ты со мной, наверное, некоторое время действительно не разговаривай… Я просто не хочу, чтобы ты держал на меня зло. Я, может, кроме отца, на свете трех человек серьезно уважал, вот ты из них один.

– А еще кто? – с профессиональным любопытством спросил Бровман.

– Да в порту, ты их не знаешь, – ответил Кандель и вдруг подмигнул, и Бровману отчего-то было приятно, что Кандель оценивал его как одного из этих портовых богатырей.

– Ну и ладно, одно к одному, – сказал Бровман. – Я на зимовку полечу на «Седова», они команду меняют, так что три месяца меня не будет. А за это время ты либо перебесишься, либо придешь в себя, либо придумаешь.

– Да я как раз в себе, – сказал Кандель. – Теперь-то как раз в себе. Ну, я знал, что ты поймешь. Бывай здоров, Бровман, не кашляй. Вернешься с «Седова» – зайди.

А когда Бровман и вправду вернулся с «Седова» – значительно позже, чем предполагал, – все было уже другое, и сам Бровман был другой. Была уже зима, и было чувство, как всегда в конце зимы: вроде и испытывали, а вроде и помиловали; облегчение, благодарность, разочарование – и немножко пусто. Жадно, сладко, свежо, но немножко скучно. После полюса ему все было немножко скучно.

5

«Георгий Седов» дрейфовал уже больше года; руль его был поврежден, команда эвакуирована. Двадцативосьмилетний капитан Ладыгин на предложение смениться ответил: непременно покину корабль – в родном порту. В таком решении был свой резон: Ладыгин не знал, что ждало его в Москве. В задержке и поломке «Седова» он был не виноват, но кто и в чем виноват, уже значения не имело: виноват был тот, с кем случилось, и если расхлебаешь – ты герой, а если нет – будет с тобой, как с Брединским, и повезет, если посмертно.

Теперь «Седову», затертому льдами, предстояло идти на полюс. Это был старый ледокольный пароход, искавший еще Нобиле. Построили его англичане в девятьсот девятом, купили наши в шестнадцатом, до тридцать седьмого он ходил ровно и славно, в тридцать восьмом попал в герои. Капитанствовал на нем Ладыгин, перешедший с затертого и спасенного «Садко»: «Садко» был вытащен и отбуксирован «Ермаком», а Ладыгин, верный долгу, с командой из пятнадцати вернейших дрейфовал во льдах на «Седове», ожидая свободной воды.

Трудно сказать, было ли все это результатом вредительства, или банального недомыслия, или просто Арктика такая вещь, что в ней, случается, и зазимуешь. Вообще-то, думал Бровман, за любой неурядицей стоит чье-нибудь вредительство. Скотт в Антарктике погиб от негодного провианта; в новом полярном романе в «Костре» рассказывалось о пропавшей полярной экспедиции, которой отрицательный герой из любви к жене капитана поставил плохую одежду, – полюса ошибок не прощают. Но, как это всегда бывало, из трагедии «Седова» получился многомесячный репортаж, и Бровман со своей стороны это очень одобрял. Тут был повод для гордости: оставшиеся на «Седове» пятнадцать человек, все, кроме капитана, рожденные с двенадцатого по пятнадцатый год, вели научную работу, исследовали состав льда, наблюдали и прикармливали фауну, отыскивали легендарные земли и проводили комсомольские собрания. Официальной задачей «Седова» было определение границы материкового шельфа, то есть поиск линии, за которой кончается море Лаптевых и начинается океан, неофициальной – поиск Земли Санникова, которую на протяжении последних ста тридцати лет видели около десятка человек, но достичь не мог никто. Не дошел до нее и «Седов», ибо на горизонте показался сплошной полярный туман, словно волшебная земля пряталась от человеческого взора.

…Вышло так: «Садко» должен был идти на выручку «Ленину», но не дошел; «Красин» пришел вытаскивать «Садко», но не вытащил; «Садко» успел вытащить «Кузнецкстрой», но куда было тащить его дальше? На буксировку не хватало угля, сто пятьдесят тонн в наличии, вдвоем не раскатаешься. Стали решать: теоретически «Садко» мог еще проломиться на восток, в Тихий океан, и дойти до Владивостока, но тогда ему пришлось бы бросить «Седова», а с «Седовым» на буксире они бы далеко не ушли. Стали кое-как ломать лед в направлении Тихого, в первый день прошли шестьдесят восемь миль, обнадежились, но дальше застряли. На такой путь с многократными разгонами и ломкой льда толщиной от пятнадцати сантиметров элементарно не хватило бы угля. Ладыгин предложил разделиться и отправить два ледокольных парохода на Чукотку, а ему с пятнадцатью зимовщиками остаться на «Седове», но на партсобрании его спросили: дает ли он гарантии, что два корабля дойдут до Чукотки? Нет, но примите в рассуждение: нас тут на трех кораблях двести семнадцать человек, из них сорок пять студентов-практикантов, у которых срывается учебный год, и некоторое количество больных, рисковать которыми мы не можем. Короче, идти страшно, оставаться ужас, из Главсевморпути летят телеграммы, опровергающие друг друга, – в дискуссиях упустили последние два дня, когда теоретически можно было добраться до Чукотки; три корабля зазимовали в четырехстах метрах друг от друга, среди торосных льдов и непрерывных сжатий, повредивших «Седову» две лопасти винта. Шмидт поклялся, что с минимальным увеличением светового дня, то есть в феврале, пришлет самолеты и заберет людей.

Угля и керосина оказалось в обрез: на каждую керосиновую лампу приходилось двести граммов в день – четыре часа света максимум; из света небесного наличествовали полчаса розоватого свечения на горизонте, в прочее время зеленая муть. Температура держалась на минус десяти, опускаясь подчас до пятнадцати. Из пустых керосиновых бочек наделали так называемых камельков с выводными трубами, согнутыми из обшивки котлов (все равно стоят праздно); тепла они почти не давали. По случаю Седьмого ноября провели факельную демонстрацию на льду, она растянулась на пятьсот метров. Много нас, с ужасом понял Ладыгин. Все резво веселились, провели концерт самодеятельности, студент Маханько показывал человека-оркестра, Ладыгин, повезло ему, стоял на вахте и мрачно прикидывал, сколько они продержатся со своими запасами: выходило при жестокой экономии девяносто дней. Ему казалось, что в зеленом тумане Севера он видит кузькину мать. Ему припомнилось, как собственная мать отговаривала его от переезда в Архангельск из сухопутной Перми, но что ты, мама, как можно! Мать, повторял он теперь стынущими губами, мать наша Арктика; космический холод был вокруг него.

После праздников остановили котлы, началась арктическая депрессия. Больше всех веселился капитан дальнего плавания с характерной фамилией Смурной, которого прихватили на Тикси, чтобы доставить в Архангельск, – готовились же вернуться через два месяца! Лучше бы я на Тикси сидел, повторял он все веселей, но, в общем, именно он оказался наиболее стоек: его ничто не огорчало, даже радовало. А может, и лучше тут, говорил он. Он-то ни за что не отвечал, его корабль благополучно стоял в Тикси. Тут-то мы и перезимуем, говорил он, а на Большой земле неизвестно еще, что будет. Может, война, может, конец света. До нас-то никто не доберется. Да и безопасней здесь как-то, верно, Ладыгин? Ладыгин не отвечал, хотя понимал, о чем речь. Он страшно тосковал по жене, отправил ей радиограмму «Будь тверда»; в конце концов, такое дело капитанской жены – ждать, знала, на что и за кого шла. Но она так плакала перед их выходом из Архангельска, словно что-то знала. Разбирая чемодан, Ладыгин нашел шоколадочку с записочкой; шоколадочку загадал съесть вместе, но уже прикидывал, как в последний свой час разгрызет ее, коли хватит сил. Шоколадочка, мать моя, шоколадочка! Придумает же… Особенно бесили его студенты со своими стенгазетами. Он понимал, конечно, бодрость духа и все такое, но понимал и то, что чем бодрее они держатся сейчас, тем безнадежнее скиснут через месяц; а самое жуткое, он знал, начнется в феврале. Ладыгин был втайне писатель, писал фантастику, понимал в психологии, хотя дорого дал бы, чтоб не понимать.

Прежде всего, людей потребно было занять: источник всякой психической нестабильности – безделье. Каждые два часа тщательнейшим образом записывались погодные показатели, даром что они не менялись: о высоких широтах бесценно все. Брались пробы льда, воды из-подо льда, грунта со дна. Изучались микроорганизмы, примитивные, как всякая жизнь в этом холоде. Тут оторвало караван «Ленина», притулившийся в Хатангском заливе, вынесло его в море Лаптевых, впечатало в лед западнее «Седова», и они дрейфовали там же, добывая такие же бесценные, никому даром не нужные сведения. Поразительно, записывал Ладыгин, сколько научных результатов мы привезем на Большую землю! Хотя никто не был уверен, что они еще ступят на нее. Опасные разговоры о теплых морях и в особенности о яичнице все чаще заходили в жилых помещениях; очень не помешало бы какое-нибудь приветствие от вождей, но в эту-то первую зиму вожди грозно молчали, и возвращения не боялись только студенты да капитан Смурной.

Новый год был встречен безрадостно, единственным лакомством оказалась сгущенка, в разгар празднества на «Седова» надвинулся ледяной вал – когда трескается от сжатия лед, его нагромождения достигают десяти метров в высоту; вал остановился в двух метрах от кормы «Седова», а если б пошел дальше – ледокол скомкало бы, как фольгу. Теперь по левому борту громоздилась ледяная стена, нагонявшая еще больше тоски; но вскоре у отчаявшихся экипажей нашлось новое увлечение: профессора стали читать лекции. На замечание доктора Батагова – скептика, как и положено доктору, – что смешны лекции по гидрографии, латыни и древней истории на дрейфующем караване, Ладыгин ответил, что вся Земля есть не более чем караван, дрейфующий в холодном и темном космосе неизвестно куда, а потому лекции в дрейфе ничуть не смешнее любых других занятий. Многие обросли бородами, все почернели от копоти, и гидрограф Вязов заметил, что так же, должно быть, выглядели студенты Петроградского университета зимой девятнадцатого года, а ничего, делали открытия, ему про это поведал его учитель профессор Неведомский. Для кочегаров читались лекции по истории партии, о Парижской коммуне – оказалось, капитаны и помощники помнили массу сведений, в обычной жизни погребенных под наслоениями будничных забот, а тут выплыло. Подробно обсудили ошибки коммунаров: надо было, конечно, брать почту и Версаль. Апофеозом всего этого абсурда были выборы 12 декабря, проведенные на «Седове»: нашли пишущую машинку, напечатали бюллетени, раздали, проголосовали, выслушали сталинскую речь о том, что наши выборы являются единственно свободными. Ладыгин думал с тяжелым умилением, что на американском корабле уже небось бы друг друга перелопали.

Тут подоспели новые увлечения – советский человек всегда найдет, чем себя занять; сначала увлеклись изготовлением ветряков в надежде добыть энергию из ветра. Создались три команды: «Ладыгин и сыновья», «Ветродуй» и «Красный Матвей» – по имени седовского боцмана, огромного человека, особенно тяжело, как все толстяки, переносившего голод. У «Красного Матвея» получилось из гидрологической лебедки и пары досок нечто по крайней мере высекавшее искру, но при слабом ветре лампочки еле тлели, а при сильном перегорали, средний же в Арктике не дует. Но два матроса, оба на суше промышлявшие охотой, увидели на снегу песцовые следы, как с мрачным хохотом сообщил матрос Храбров: пришел песец. На песцов поставили капканы, два попались, остальные начали осторожничать. Третьим попался кок, получивший перелом большого пальца на ноге; что смеху было! Пришлось расставлять силки в доброй миле от судна, но после того, как Ладыгин едва не провалился в трещину, разверзшуюся вдруг на обратном пути к кораблю, охоту прекратили. Как бы то ни было, добыли тринадцать песцов и две недели ни о чем другом не говорили. Но иссякло и это развлечение, и тут пришла спасительная радиограмма: вылетают самолеты, готовьте аэродром.

Мать моя Арктика, что такое аэродром? Из Москвы радировали: ровный квадрат километр на километр. Но видели ли вы торосы, представляете ли вы дрейфующий лед? Оказалось, что телеграмму отправлял как раз тот, кто не видел, и в руководстве таких было большинство. Договорились: пятьсот метров в длину, сто в ширину. Но и такую площадку искали пять часов и не нашли; разведгруппы разослали во всех направлениях – всюду были снежные горы, гигантские складки льда, вдобавок тридцатидвухградусный мороз и ни проблеска в небе. У Ладыгина начались галлюцинации, ночами ему мерещился визг и скрежет ломаемого льда. Делать нечего – стали строить аэродром из того, что было: аммоналом подрывали лед и разбирали обломки. Когда мороз дошел до минус сорока, прекратили, но при минус тридцати восьми возобновили: еда заканчивалась, откладывать рейсы не было возможности. Когда к концу февраля расчистили первый аэродром, Ладыгин глазам не верил: он не понимал, как двести человек смогли это сделать, – и правильно не верил: трудности только начинались. Первый аэродром треснул ровно по всей длине, это было похоже на издевательство, но гнев оставался без адреса; на втором началось очередное сжатие, и разгребать половину пришлось заново; Ладыгин тайно молился, чтобы хоть третий оставался нетронутым. 15 марта в Тикси вылетела воздушная экспедиция, и Ладыгин предвкушал возвращение сперва в Архангельск, а там и в Москву, но в день вылета ему пришла молния – он назначался капитаном всей экспедиции и, следовательно, оставался во льдах.

Мать моя Арктика, за что?! Жена Оля прислала ему длинную телеграмму: «Родной поздравляю назначением буду ждать сколько нужно значит ты там нужнее хотя не знаю». «Хотя не знаю»! Ладыгин уже все распланировал, он представить не мог, что выдержит еще хотя бы месяц этой зимовки! Но там знали, когда послать свою молнию: за встречей самолетов ему было не до эмоций. Ему предстояло отобрать тех, с кем он останется. Разрешалось оставить тридцать три человека – остальных отправить. Ладыгин быстро нашел критерий отбора и оставил тех, кто брился. Остальные, кто запустил себя или смирился с бородой, явно являли более хрупкую психику. Сам он брился раз в четыре дня.

Передача полномочий Ладыгину от капитана Шевцова, человека больного и нервического, не сулила Шевцову добра, и точно: по возвращении его списали, и хорошо, что ограничились этим. Ладыгин принял все имущество, с особым вниманием пересчитав патроны, и утвердился во главе всей экспедиции. Первое его решение в этом качестве было строить четвертый аэродром; да, все понимаю, но я уже понял нрав этой льдины, она непременно треснет в решающий момент. Так он сказал, и сто человек, еще способных долбить лед, пошли строить четвертую полосу в двух километрах от каравана. Еще пятьдесят приводили в порядок третий аэродром и выкладывали на нем из листов толя черное «Т», видимое с высоты. В день окончания работ на третьем аэродроме лед треснул под «Седовым». Если треснет аэродром, сказал сквозь зубы Ладыгин, я застрелюсь. Второго апреля небо очистилось, из Тикси пришла молния, что самолеты готовы к вылету. В кубрик ворвался вахтенный: началось, трещины по всему аэродрому, принимать нельзя! А ведь я знал, сказал Ладыгин. Цепочка подыхающих от усталости людей стала передавать листы толя на четвертый аэродром. «Самолеты в воздухе!» – радировал Тикси. Успеем, сказал доктор, лететь три часа. Доктор, распорядился Ладыгин, идите готовить отъезжающих, оденьте потеплей, режьте одеяла на портянки. Надо будет акт составить, мрачно сказал доктор, одеяла казенные.

Самолеты прилетели ровно в половине третьего, первый повредил лыжу из-за ледяного бугра, другие два приземлились без накладок. Привезли письма, газеты, забрали на каждый борт по десять человек и, кое-как поправив лыжу, улетели. Следующий рейс отложился – не было погоды. Седовцы за это время расчистили новый аэродром, и 26 апреля самолеты прилетели за остальными. Они торопились с отлетом – погода портилась. Остающиеся тосковали, рассмешил их только корабельный плотник, с которого перед самым отлетом свалились штаны – он слишком много всего набил в карманы. Подумай, штаны! На самом деле плотник просто сошел с ума, это и понятно: по возвращении, думал он, надо будет отчитываться за гвозди, часть гвоздей он использовал, когда строили домик для зимовщиков (Господи, когда это было?!), но часть осталась, и за них, бормотал плотник, надо отчитаться. Он набил гвоздями все карманы ватных штанов, потом ему показалось, что самолеты улетят без него, и на бегу штаны – ах! и увы! Он присел, подбирая гвозди, – и все покатились. Ну это надо, на морозе упали штаны с гвоздями! И когда те, кто остался, вернулись на корабли и с бесконечной тоской думали о том, как через два часа их товарищи ступят на твердую землю, слова «Штаны упали!» время от времени заставляли их истерически хохотать.

– Все думаю, – спросил Ладыгин доктора, – для чего столько льда?

– Чтобы вы представляли, – ответил доктор, помедлив, – как будет выглядеть Земля, когда все кончится.

– Советские выживут, – уверенно сказал Ладыгин, и доктор не возразил.

6

Следующее лето – назовем его периодом между зимовками, чтобы это не выглядело издевательством, – было полновесным, подлинным безумием, с ума сошли все, и временами это даже было бы смешно. Бровман мог восстановить этот период только по рассказам участников, но они помнили мало; впрочем, то, что они писали потом в книгах, было вовсе не похоже на правду.

В первые дни после отлета счастливцев все, скрупулезно дозируя, чтоб на подольше хватило, читали письма; из журналов вырезали картинки и вешали по кубрикам; составили тщательную опись доставленной еды. Как известно, нет ничего аппетитнее перечня припасов. Обещали горы, доставили кучку: четыре кило двести пятьдесят граммов мороженой смородины, четыреста тридцать восемь лимонов, тоже мороженых, девять кило прессованного яичного порошка, пять с граммами кило шоколаду, семь с половиной кило порошкового молока, но тридцать семь килограммов сушеного луку – первого средства от цинги – и столько же витаминного желтого драже: сначала сладковатого, под оболочкой липкого, а после рассасывания – интенсивно кислого, там внутри была аскорбинка. Был еще килограмм мороженой клубники, которую общим решением вручили Ладыгину – он ходил мрачнее всех, ибо по письмам жены увидел, как ей на самом деле тоскливо. Она вела подробнейшую хронику дрейфа, флажками отмечала по карте их передвижение, – мороженая клубника навсегда обладала теперь для капитана Ладыгина вкусом обиды; он поделился, конечно, со всеми, но большую часть скормили ему, сами удовлетворились смородиной.

Через три дня, стоя на вахте, Ладыгин вдруг ощутил резкую головную боль, пол поплыл, зазнобило. Он еле достоял, выпил два стакана горячего чая, его тут же вырвало, и он позвал врача. Доктор Батагов знал, до какой степени Ладыгин не жалует медицину, и понял, что все серьезно. У Ладыгина оказалось тридцать восемь, на следующий день тридцать девять, и ему запретили вставать; ночью ему стало совсем худо, и главное, Ладыгин видел, что Батагов и сам крайне обеспокоен. Что могло сюда забраться, спрашивал он, какая хворь возможна в таких широтах? Может быть, что-то древнее… либо здесь человека караулит нечто, чего мы еще не знаем? Ладыгин испугался. На следующее утро доктор вошел к нему торжественный и сказал: я понял. У вас сорок? Ну, поздравляю, это брюшной тиф. Так называемый ступенчатый жар, симптом понятный, осталось понять – откуда. Ягоды, пролепетал Ладыгин. «Точно!» – воскликнул доктор; больше и впрямь было неоткуда. Ну, вернусь же я! Ну, разберусь же я! По крайней мере, теперь ясно, что с вами, но чем в таких обстоятельствах лечить? Что ж, полная изоляция, рисовый бульон… За неделю от Ладыгина, и так худого, осталась тень, он с трудом мог приподняться на локте. В Москву пока ничего не сообщали; наконец Батагов перестал разбирать, что Ладыгин шепчет, и потребовал передачи командования старпому Ефремову. Температура у Ладыгина дошла до сорока одного, и доктор решил уже, что следующей ночи он не переживет. У Северного полюса умирать от брюшного тифа – непредсказуемый бред! Бред, кстати, мучил Ладыгина непрестанно, и как всегда при тифе – вода: водопады, озера, целебный источник с лимонным соком… По животу пошла мерзкая розовая сыпь. Что пить хочется – хорошо, друг мой, приговаривал Батагов; вода – первое дело, чем же еще лечить, либо справится организм, либо не справится. Вот уж из снегов пресную воду качаем, в воде недостатка не будет. На свой страх и риск дал хинину – и не ошибся. Все время Ладыгин лежал один, доктор панически страшился эпидемии – что стал бы он делать с тридцатью больными в ледяной пустыне! За себя Батагов не боялся, его никакая зараза не брала, но страшней всего была мысль, что эпидемия тифа шагает уже по Большой земле, что там сейчас никого не осталось, только они, – и вот к ним она проникла через ягоды… Что с ними будет, ведь размножаться невозможно, вымрем! Рисовалась доктору картина нового племени, произошедшего от седовцев и белых медведей, и в общем выходило, что еще непонятно, кто жизнеспособней… но все эти мысли и картины доктор от себя гнал, потому что начиналось Белое Безумие, болезнь страшней снежной слепоты. Кто-кто, а Батагов навидался арктических сумасшествий, знал, что холод изнуряет сильнее голода и на борьбу с ним тратится больше резервов; знал и то, что переживший такую арктическую командировку сроду больше ничем не заболеет, штука в том, чтобы пережить! Ладыгин бредил теперь Цейлоном. Он никогда, разумеется, на Цейлоне не бывал, но знал, что там бывает чай – такой, вероятно, целительный, магический чай, от которого сразу поправится больной советский капитан, но почему-то не несут ему этого чаю… Он болтается в узкой лодке у берегов Цейлона, его сюда отправили зимовать, предупредили, что он должен завязать отношения с местными крестьянами, обработчиками чайных полей, но чтобы они его заметили, он должен привстать в лодке, а это совершенно невозможно! Ладыгин попытался встать и упал и так и лежал на полу три часа, пока не пришел доктор, – черт знает что, привязывать вас, что ли! Пришлось назначить сиделку, вызвался помор Смолин, огромный человек, уверявший, что тифом он уже болел в девятнадцатом и вторично эта хворь не привяжется. Со Смолиным стало едва ли не хуже, потому что он беспрерывно рассказывал свои сны, нет ничего скучнее чужих снов, и если для самого сновидца они имеют хоть какой-то смысл, то постороннему слушателю вовсе уж ничего не говорят. Но наступал полярный день, бегали зайчики по стенам каюты от сияющих льдин вокруг, и постепенно в Ладыгина вливалась жизнь. Когда в начале июня он смог наконец побриться, долго не узнавал себя в зеркале.

Как только он вернул себе обязанности капитана (Ефремов, кажется, с легкой обидой принял этот приказ, всюду тщеславие!), пришло сообщение, что к ним направится ледокол «Красин» и, возможно, летом вытащит; надо, значит, готовить «Седова» к эвакуации, чинить руль, выправлять стиснутый льдами винт. Под «Седовым» намерзло несколько этажей сплошного льда, отколоть их было немыслимо, стали взрывать, закладывая в аптечные пузырьки по двадцать граммов аммонала. За три дня продолбили дыру, в которую мог погрузиться водолаз, но видимость в воде была нулевая, руль приходилось исследовать ощупью – винт оказался погнут, месяц работы ничего не дал. Конечно, это было не так ужасно, как полярной ночью, когда казалось, что света не будет вообще никогда; конечно, даже пахло немного весной – только ни травинки, ни листика, – и прилетели даже какие-то идиотские птички, которым любопытно, видать, было посетить корабли, и Смолин задумал пострелять птичек, но пожалел, да и жрать их нельзя все равно. С Большой земли намекали, что первые испытания проходит ледокол «Иосиф Сталин»; Ладыгин помнил слова Водопьянова: «Сталин человека не бросит!» – и ему представлялась символическая картина: уже явно было задумано, что вытащит их «Сталин», что «Красину» одному не сладить. Но Шмидт честно признался, что «Сталину» до первого рейса нужно еще три месяца испытаний, а там зима, и потому достанут их, вероятно, только следующей весной… ну, есть шанс, что и «Красин» справится, и Ладыгин хотел уж было радировать, что если надо ждать до следующей весны, то лучше он застрелится сейчас, меньше мучиться; но передавать такое радисту он побоялся, да и вообще – малодушие! Вдруг зимой их самолеты заберут, суда останутся здесь, потом можно будет опять прислать за ними самолеты…

Ладыгин и понятия не имел, что в Севморпути выдумывали не менее фантастические варианты их освобождения, включая полную эвакуацию самолетами, но бросить корабли они не имели права. Да и вообще, сказал Калинин, когда приезжал в Севморпуть, – неглупый, кстати, человек, даром что всегда держался простачком, – а что вы думаете, товарищи, ведь это получилась уникальная дрейфующая станция, и первые выборы в Верховный Совет за шестьсот верст от полюса – это не хухры-мухры! Непонятно было, то ли старик шутит, то ли предлагает таким образом отмазаться, но сказал же папанинец Ширшов, который после зимовки перестал считаться с формальностями: что для одного недосмотр, для других подвиг, вопрос – как осветить.

Немытый, заросший, шатаемый ветром капитан Ладыгин не знал, что за их дрейфом следит СССР, да отчасти и мир, хоть миру уже и не до того было, что его фотография украшает многие девичьи спаленки, что ему посвящают оратории, что вообще всякая ледовая символика сейчас очень к месту, потому что полярность неясным, темным образом выражает самую сущность советского; достижение полюсов и проведение выборов на них сравнимо с достижением стратосферы, и тот кристальный мир, где вымерзают даже вши, олицетворяет собою нашу советскую утопию. Ладыгин так ослабел, что махнул уже рукой на свою жизнь; нападали еще припадки тоски по жене, но жену он представлял уже смутно.

Начался охотничий сезон: застрелили нерпу, пять пудов мяса. Если зажмуриться, писал в дневнике Ладыгин, похоже немного на медвежатину, но разит рыбой. Открыли соревнования по стрельбе, подстрелили пять уток. Все работы по ремонту руля кончились ничем: руль поворачивался максимум на два градуса. Вдобавок Ефремову, пошедшему на погружение впервые в жизни, стало плохо с сердцем – оказалась у него клаустрофобия, примет которой он сроду не замечал прежде; вытащили серого, полузадохшегося.

Спасение подошло, откуда не ждали: Шмидт не хотел раньше времени обнадеживать, но к ним стремительно проламывался «Ермак». Правду сказать, и лето выдалось щедрое – лед шумно таял и трескался, Ладыгин даже сходил по одной из промоин на байдарке. Страшно было подумать, как осваивал он когда-то такую же байдарку в Крыму, еще страшней представить, что бывает Крым, но вовсе уж немыслимо, что все воды мира связаны – и, стало быть, все это один океан, местами теплый и гостеприимный, а местами вот такой, зато исключительно чистый (Ладыгин загляделся в зеленую ледяную воду: прелесть какая вода). «Ермак» успел сходить к папанинской льдине и отвез папанинцев в Ленинград, освободил у Земли Франца-Иосифа «Русанова», «Рошаля» и «Пролетария», вывел на свободную воду шесть лесовозов у Диксона (раздав им угля), после чего вытащил изрядно помятого «Ленина». Ладыгин стал бомбардировать Москву радиограммами: лето, писал он, по арктическим меркам жаркое, осень обещает быть ранней и холодной, надо бы к нам поторопиться. Казалось, освобождение было уже так близко, что у него начался буквальный зуд в ладонях. Его несколько охладили, напомнив, что готовили к ним «Сталина», но «Сталину» предстоит еще три месяца доделок; «Ермак» может успеть, но люди устали. Срываясь, Ладыгин радировал, что «Седов» в бедственном положении из-за руля, самостоятельно его отремонтировать нет шансов, без мощного ледокола его не вывести (а то б сами ушли). Ему ответили прямым текстом, он выучил наизусть: «Используем все возможности. Однако вам, опытным ледовым капитанам, должно быть ясно, что гарантировать возможности достижения „Ермаком“ вашего места нельзя. Во избежание тяжелого разочарования, если „Ермак“ пройти не сможет, информируйте в этом духе ваш экипаж».

Тут Ладыгин окончательно убедился, что выводить их никто не будет, они больше устраивают Москву в качестве символа и теперь вечно будут выбирать Верховный Совет в шестистах верстах от полюса, а им иногда будут с самолета сбрасывать витамины, – и разнес несколько предметов и чуть не пробил кулаком переборку. Тогда доктор рекомендовал ему окунуться, вода была уже где-то два градуса. Ладыгин прибил бы и доктора, но был ему благодарен. Вдобавок пришла радиограмма, что воздушная разведка обнаружила чистую воду до 78 градусов 30 минут, и стало быть, к ним можно было подойти. «Ермак», чтобы не дразнить их напрасными надеждами, сообщил, что идет в глубокую ледовую разведку, не более. Экипаж, однако, плел гигантский пеньковый канат – шестьдесят миллиметров в диаметре. В последний день августа старпом заметил дым на горизонте, Ладыгин с биноклем кинулся на ют – так точно, «Ермак» с диким трудом, разбегаясь и запрыгивая на льдины, проламывался к ним.

Он был все-таки очень большой, и льды перед ним ломались торжественно. В радиорубке «Ермака» завели пластинку с «Интернационалом». Ладыгин не мог с собою совладать и почувствовал, что рыдает. Рядом Батагов повторял, перейдя на «ты», да какие уж тут церемонии: «А ты говорил… ты говорил…» За ними пришли, их спасали. «Ермак» дошел до «Седова», обошел его кругом, и льдины, которых они никак не могли ни обколоть, ни взорвать, с грохотом разломились. «Интернационал» играл уже по третьему разу. Весь седовский экипаж орал «Ура!».

С «Ермака» проорали, что на подготовку у них десять часов, иначе не будет чистой воды, вообще, надо торопиться изо всех сил; корабль подготовили за восемь. Планировалось: «Ермак» поведет «Седова», дальше своим ходом пойдут «Садко» и «Кузнецкстрой». Вдобавок к тросу, сплетенному командой, им кинули с «Ермака» еще два, и, помолясь, тронулись. Чудесное, неземное это было ощущение, когда после года во льдах «Седов» сдвинулся с места, таща на себе огромный неоткалываемый слой льда, целую чашу, которая через полмили вдруг оторвалась – и «Седов» получил двадцатипятиградусный крен на левый борт; но это бы полбеды. Даже заведя машину, разведя пары, они двигались еле-еле. «Ермак» натужно ревел, и все на «Седове» боялись дышать, не говоря уж лишний раз шевельнуться; он протащил их триста метров – и лопнул первый канат. За пятнадцать минут его рекордно поменяли, пошли дальше, лопнул второй, – «Ермак» шел трудно, не мог больше, как обычно делается, сдать назад и дать по льду второй удар. Невыносимую тяжесть чувствовали все, а что сделаешь? Порвался третий трос. С «Ермака» передали, что попробуют пойти вперед, разбить путь, а там вернутся. На Ладыгина страшно было смотреть. Через час к нему подошел Ефремов и вручил радиограмму: «Ермак» потерял левый винт, ни о какой буксировке «Седова» теперь не было и речи. Он уйдет, проламывая дорогу для «Садко» и «Кузнецкстроя», «Седову» предлагается зимовать. В утешение во второй радиограмме сообщалось, что на острове Рудольфа создана база и зимой к ним прилетят самолеты.

Все запасы злости Ладыгин потратил, еще когда ему посоветовали не обнадеживать экипажи. К тому же теперь на него смотрели люди, и надо было сохранять лицо. Дать волю отчаянию сможет у себя в каюте, да и что проку? Тут Арктика. Тут всегда был лед и в обозримые три миллиона лет будет он же. «Зимуем», – коротко бросил Ладыгин экипажу, предоставив старпому объяснить, что у «Ермака» полетел винт. Никто в первый момент ничего не понял, решили, что «зимуем» означает продолжаем ждать; но Ефремов развел руками и начал разъяснять ситуацию. Ни один даже не вскрикнул, все были вымотаны до полного безразличия к собственной участи.

Ладыгин упал на койку и, как ни странно, некоторое время проспал. Во сне ему пришла спасительная мысль: можно же, наверное, их всех как-то забрать на «Ермак» и на будущее лето обнаружить «Седова» воздушной разведкой? Никуда он не уплывет за это время, и не такая это ценность, есть другие ледокольные пароходы, этому уж тридцать лет скоро, и у него винт сломан… Но едва проснувшись, Ладыгин понял – всей тяжестью это на него упало: никто не даст ему бросить корабль, он сам не имеет права с него уходить, он капитан, он должен тут сдохнуть, это вопрос чести. Ничего, кого-то он передаст на «Ермак», кого-то дадут ему оттуда, плюс провиант, горючка… Переползут через эту зиму и весной уйдут. Опять же прилетят самолеты, привезут газеты… Что же за судьба, подумал Ладыгин, мне двадцать девять лет, у меня жена молодая, красивая, что же я так влип-то… А потом подумал: а вернулся бы сейчас – что бы ему сделали за поврежденный руль? Арктика – она действительно безопасней, и черт его знает, что мы тут пересиживаем… Он попросил Ефремова позвать всех в кают-компанию и сказал: товарищи, Москва приняла решение, вы знаете – какое. Кто может остаться – оставайтесь, все-таки родной корабль. У кого уважительная причина – переходите на «Ермак», я пойму. Должен сказать, что новая зимовка будет легче, дадут топлива, дадут еды. И мне кажется, товарищи, что если уж возвращаться, то возвращаться героями! Кто спорит, у всех обстоятельства, у некоторых даже институт… – Он кисло усмехнулся. – И все-таки, товарищи, тех, кто останется со мной… а мне, сами понимаете, деваться некуда… я особенно благодарю и, как говорится, чем могу.

«Ермак» вернулся через час, и капитан его Зеленцов честно сказал: хоть мы и без одного винта – там вал треснул, и винт ушел на дно, – но еще одну попытку сделать можем; только быстро, потому что два дня – и вода зарастет, уже и сегодня обещают пургу. Нет, сказал Ладыгин, передавайте нам всё, что сможете, и мы зазимуем. Спросите ваших, кто хочет остаться, и уводите «Садко» с «Кузнецкстроем». В конце концов, нам обещали прислать самолет.

7

Так образовалась уникальная команда – пятнадцать человек, которым нечего было терять. Их отбирали капитан Ладыгин, старпом Ефремов и парторг «Седова» гидрограф Латышев. Ладыгин расспросил всю команду без малейшего пристрастия – или, по крайней мере, скрывал его от себя самого: его интересовали уважительные причины для возвращения на землю. Только уважительные. К таковым относились: личная болезнь или крайний упадок сил (подтверждаемый доктором); обучение в вузе; тяжелая болезнь ближайших родственников. Но был нюанс.

Допустим, он слышал в голосе глухую безнадегу, даже если человек убедительно говорил, что уважительных причин у него нет. Возникали сомнения. Куковать во льдах с такими людьми предстояло ему, Ладыгину, и скучать со скучными не хотелось. Напротив, комсомолец Бугров, студент и художник, так подробно расписывал ему свое отставание в учебе, так страстно клялся, что мать больна и отец стареет, даже руки к груди прижимал, – видно было, что сил нет как ему хочется на землю, где иногда все-таки и травка зеленеет, и ласточка с весною. Видно было, что о любви он умалчивает, но есть и любовь. И Ладыгин не захотел его отпускать. Он даже намекнул Бугрову, что поможет вступить в партию: это будет первый прием кандидатом в непосредственной близости от полюса. Бугров подумал и сказал: но родители… После этих слов Ладыгину особенно захотелось его оставить, потому что если б Бугров сразу рявкнул: да! – тогда, конечно, неинтересно. Но Бугров настаивал, и Ладыгин дрогнул. Насчет остальных он более или менее угадал правильно, смутило его только, что к восьми седовцам Зеленцов добавил семерых совсем, кажется, зеленых: радиста с минимальным опытом, трех механиков, кока-одессита («Приезжайте в Одессу, и я покажу вам борщ!»), гидролога и электрика. «Ермак» ушел, и тут же посыпался крупный снег – под таким снегом однажды Ладыгин прощался навсегда с хорошей девушкой: ей не хотелось его отпускать, но она его не любила, и он это понимал. Он и тогда уже был такой, упертый: либо все, либо ничего.

И странное дело – когда впереди оказались как минимум полгода зимовки, все успокоились, будто именно такая жизнь – норма, а все остальное – приз, награда. Пожалуй, они были теперь на дне: севернее нансеновского «Фрама», легендарный дрейф которого служил им примером, в тех водах, где расстояние между меридианами хороший лыжник покроет за пару часов, в центре полярной зимы, при стойких минус двадцати, на корабле с намертво заклиненным рулем. Есть ли дно глубже этого? Только смерть. И это внушало гордость – именно это, а не телеграммы от правительства, исправно передаваемые ко всем праздникам.

Они и пребывали бы дальше в состоянии ровной и даже бодрой безнадежности, если б их не тревожили; но в Москве не оставляли надежды их вытащить, не совсем понятно почему. Возможно, жалели; возможно, люди с «Ермака», вернувшись на Большую землю, преувеличили трудности, с которыми сталкиваются седовцы, а может, казалось очень уж эффектно – в условиях полярной зимы отправить новый ледокол в такую небывалую даль. Так или иначе, «Сталин» к ним вышел и какое-то время они его ждали, но нашлись все же люди, реально представлявшие толщину льда у полюса, – и в трех днях пути от них ледокол повернул вспять. Тут расчет был ясен: «Сталин», который не смог вытащить своих, пришлось бы переименовывать; Ладыгин все понял и не роптал.

С конца ноября наступила спячка, хоть и весьма деятельная: никто не позволял себе думать о доме, патефон заводили редко, разговоров не вели, потому что обо всем переговорили. Несколько раз их чуть не раздавило. Свежему человеку представляется, что дрейф – медленное движение неподвижных ровных льдов; как бы не так! Торошение превращает эти льды в терки, в складчатые холмы, они идут волнами, встают дыбом, возникают ледовые цунами. Так в стране, где нет обычных примет земной жизни – разговоров, политики, газетных сенсаций, нет вообще всего, что считается приметой жизни: дождей, зелени, плодов земных, – происходят свои ледовые штормы; и внутри смерти случаются шквалы: в них даже можно найти своеобычную красоту. Когда спешно разгружали «Ермака», многое оставили на льду; переносить это на «Седова» пришлось аврально, ибо появились разводья, льдину с припасами отнесло чуть не на километр, а почти сразу после этого резко похолодало, пошли сжатия, в тридцати метрах от корабля остановился очередной ледовый вал, и впервые за полгода из-за авралов пропустили баню.

Шестого декабря Ладыгин снял координаты и поразился: за полгода «Седов» описал гигантскую петлю, круг площадью в одиннадцать тысяч квадратных километров. Он стоял теперь ровно в той точке, которую Ладыгин зафиксировал в июне. То есть они двигались все время, и довольно быстро – со средней скоростью пять миль в час, ломаным путем, тринадцать раз пересекли траекторию «Фрама» и сейчас стояли ровно там же, где были летом. В этой неуклонности было что-то триумфальное. Они пережили столько смертельных рисков, провели пятнадцать партсобраний, выпустили десяток стенгазет, чуть не ушли вместе с «Ермаком», проводили «Ермак» – и все это было движением по кругу; это наводило на странные размышления и не отливалось в словах. Казалось, они прожили жизнь. В этих широтах жизнь выглядела совершенно бессмысленной и все-таки победоносной: она происходила вопреки всему, вопреки, казалось бы, законам природы. Победой было уже то, что они живы, но разве это могло быть победой само по себе? Вспомнились Ладыгину вычитанные в газете слова летчика Канделаки: «Если есть высота, я ее должен взять». Сперва Ладыгина это утешило, а потом опечалило, и весь день он ходил хмурый, но тут прилетела радиограмма о самолете, который вез к ним медикаменты, жиры, шоколад и корреспондента Бровмана. Интересно, сколько жиров в корреспонденте Бровмане? Эту ужасную мысль Ладыгин прогнал, но ему стало повеселее.

В этот раз аэродром построили сравнительно быстро и по всем правилам, расчистили и запасной, и после трех попыток ТБ-3 стартовал с Тикси. Прилетел Водопьянов. Он вел себя подчеркнуто бывалым и сказал Бровману: да ну, что им тут – топливо есть, еда есть… то ли дело на льдине… Считай, курорт. Бровман рассчитывал пробыть на «Седове» никак не больше трех месяцев и весной вернуться на берег – если повезет, со всем экипажем; задержался он, надо признать, подольше, но не жалел. В трудных условиях, когда не происходит ничего нового, но постоянно приходится справляться с сотней мелких дел, разрастающихся в Заполярье до подвига, время спрессовывается: разбирая свои записи, Бровман поражался, как много всего происходило и как мало запомнилось.

Больше всего он, как Печорин, беседовал с доктором; это было интересно.

Доктор Батагов времени не терял. Хотя больных в клиническом смысле не было – и при этом слегка нездоровы были все, – два года пребывания во льдах давали парадоксальный эффект: человек как бы примораживался, ибо не делал ничего, что старит: не переживал любовных и карьерных разочарований, почти не ссорился с соседями из-за мелочей, не следил за международными известиями. Однако при этом, безусловно, страдал, ибо никаких положительных эмоций, кроме как от сладкого, а сладкого было мало. Иногда, допустим, приходили приятные радиограммы – так, на Новый год всем пятнадцати было присвоено звание почетного полярника, реже случались сеансы радиосвязи, можно было услышать родню, ее по этому случаю привозили в Москву, но это, как говорил Батагов, была палка о двух концах. С одной стороны, нельзя было не радоваться, слыша лепет деток, с другой – детка была только у Ефремова, прочие подобрались бездетные; Ладыгин впрямь стремился брать тех, кому нечего терять. У Ефремова после общения с деткой мужеска пола – весьма, впрочем, великовозрастной, двенадцатилетней, ломко басящей, – случился сердечный приступ, но, замечал Батагов, не от разлуки, а от необходимости скрывать чувства. На той стороне его слушали журналисты «Комсомольской правды», которые и проводили этот сеанс фальшиво-бодрыми голосами, оскорбительно звучащими тут, во льдах; и седовцам надо было бодриться и все время повторять: мы горды, мы бодры, мы выполним с честью… Именно эти эмоции – прямо скажем, на разрыв – вызвали у Ефремова слезы: не так от тоски по детке, как от жалости к себе. Я, говорил Батагов, непременно займусь по возвращении – если, конечно, вернусь – систематизацией своих наблюдений над человеком в экстремальных обстоятельствах: отсутствие ярких эмоций – а их тут так же мало, как и красок – действительно продлевает жизнь, но чёрта ли в такой жизни? Возникает интересное состояние – как бы вечный ад, не зря его последний круг – лед, а не пламя; во льду можно сохраняться бесконечно. Я не шутя думаю, добавлял доктор, что жители полярных областей, если их прилично кормить и не давать окончательно запаршиветь, могут превзойти долголетием горцев; ведь мы, хоть и много таскаем тяжестей и разбиваем льды для аэродрома, действительно не живем. Тут можно хорошо порассуждать о том, что такое жизнь, но это уже не моя сфера.

«А физиология?» – спрашивал Бровман доктора. Физиология что же – переходит в режим экономии. Мать мне всегда в случае влюбленности говаривала: с жиру бесишься; да оно так и есть. Еще Павлов… Любовь требует жиру, в наших условиях даже онанизм, простите, не особенно привлекателен. Говорят, на британских судах свирепствует гомосексуализм; так это надо смотреть, в каких широтах. У наших силы есть только на каннибализм, но до него, хвала полярным богам, не дошло. Земля Санникова, сокрытая в вечных льдах, оказалась утопией – нет в этих льдах ничего; сколько экспедиций затевалось – летят же куда-то все эти дикие утки! Оказалось, летят туда, где ничуть не лучше. Оно бы очень красиво, чтобы среди мирового льда блаженный край; но это, как бы сказать, не реалистичней легенды о Гиперборее. Была якобы страна на полюсе, земля вроде Антарктиды, обитель мудрых, но увы. Откуда тут взять мудрости? Тут две краски. Иногда, правда, полярное сияние, но и его роскошь несколько преувеличена; да вы посмотрите.

Бровман впрягся в седовскую жизнь, не прося послаблений: это был его метод. Он должен был присмотреться, ибо имелась у него миссия. Мазур провел с ним перед отправкой серьезный разговор, да без миссии Бровмана и не отправили бы. Водопьянов, кажется, тоже был в курсе – стали бы гонять полярного летчика номер один на рутинное, в общем, задание. Так что следовало не менее двух недель врастать в коллектив и наблюдать атмосферу. Все казались слегка пришибленными, работа в самом деле была зверская: Бровман был не хилого десятка, но перевоз на санях беспрерывно скатывавшихся топливных бочек в полярную ночь запомнился надолго. Холод Бровман ненавидел, хотя экипирован был достойно. Зимовка показалась ему тяжелей любых воздушных перегрузок, ибо перегрузки кончались. Летчики геройствовали, а зимовщики долготерпели, это был совсем иной подвиг, остававшийся до сих пор без летописца. Ладыгин отсылал корреспонденции, главным образом в «Комсомолку», и все больше о том, как они тут принимают резолюции да пьют по праздникам за здоровье ЦК, и вкус вина напоминает им, что где-то есть виноградники Крыма. Он же хотел быть писателем, Ладыгин, старался.

Все ждали смену, смена была обещана. Пятнадцать свежих полярников тренировались перед вылетом; летели на «Седова» утешительные радио; назывались уже примерные даты, но сказать, что седовцы жили этой надеждой, было бы чересчур: нельзя сказать, что они вообще жили. У каторжников, говорят, надежда отмирает, ее запрещают себе, чтобы избавиться от источника дополнительных мучений, Бровман читал об этом у Морозова, у других царских сидельцев – все-таки бесчеловечна, чудовищна была царская каторга, нечего обижаться на кровь Гражданской войны. Так вот, надежда умирала, а на зимовке, условия которой были физически потяжелей, это умирание началось, должно быть, после первой обманки, когда их не смог утянуть «Ермак». Это не привычка, а спасительный механизм, нежелание травить душу. Никакой почет не спасет в таких условиях, и потом, у каторжников тоже был своего рода почет, но все это доходило издалека, из-за границы, как приветы из Кремля долетали в рубку «Седова».

И Бровман решился.

Через две недели, когда уже нельзя было тянуть, он постучался в капитанскую каюту и приступил к изложению. Прежде всего надо было сослаться на Мазура, на перестановки в верхах Севморпути – вы сами понимаете, что зимовка всего ледокольного флота не могла приветствоваться наверху (Бровман дал понять, что имеет доступ и в Кремль). Лично, не только в постановлении, многие не одобрили. Понятно, что на вас никакой вины нет, руководство… и т. д. Ладыгин слушал молча, но был бледен, видимо, понимал, что разговор не сулит никаких приятных известий. Вы понимаете, сказал Бровман, что в нынешних условиях, когда… и ты ды, что́ я буду вам как коммунист коммунисту… В общем, говоря прямо, отправка смены на трех самолетах, обучение новых людей, ваше возвращение до конца дрейфа… оцените, каким оно может быть, если вы лично приведете «Седова» в родную гавань… Замена сейчас будет затратна, политически не очень уместна, а от себя скажу: вы этим просто подставитесь. Как раз сейчас идет смена всего руководства в Севморпути, и если вы прилетите после смены – одно, а если возвратитесь героем – совершенно другое. Никто вас не принуждает, мы не в Америке, не в Германии. Но все-таки, если есть резерв и силы, личная просьба товарища Мазура… со своей стороны сделает все возможное, чтобы забрать вас при самом начале навигации, когда уже свободная вода… я слышу разговоры, вижу, что дрейф ускоряется, может быть, к этому моменту вы уже и сами окажетесь в чистой воде… (Бровман выучил уже некоторые их словечки, вставлял в речь по возможности безыскусно).

Ладыгин ничего не сказал. Слушайте, воскликнул Бровман, я прямо свиньей себя чувствую, прямо дрянью, но поймите простую вещь. Ведь не важно там – он показал глазами, – кто лично виноват. Там важно, героем ты вернешься или не героем. Когда по всей тайге две недели ищут женский экипаж, это одно. Они доказали, пролетели, рекорд установлен. Но когда вывозят с зимовки за полгода, а то и меньше до конца дрейфа… понимаете? Вам в Москве квартира выделена на улице Горького, жену перевозят туда. Всем Героя, это само собой. Про денежные выплаты не говорю, неважно это, речь идет о вашей жизни, но вот я здесь, с вами, я останусь до конца, улетать не собираюсь, мы книгу с вами напишем… Я вам гарантирую издание любой вашей книги… Но чисто даже по деньгам государству сейчас обременительно готовить экспедицию! Дайте одну радиограмму – остановится затратная, огромная работа и не будет риска с полетами этими, вы сами видите, лед гуляет, как они еще приземлятся сюда? Бровман начинал заводиться, его бесило ладыгинское молчание. В конце концов, сказал Бровман, большевиком называется человек, который делает невозможное. Да, сказал Ладыгин, конечно. А меньшевиком – который делает возможное, да? И улыбнулся. Бровман не знал, считать ли эту улыбку согласием и успехом миссии или признаком безумия. Мазуру в самом деле нужен был их подвиг, а не дезертирство; ему надо было отчитываться. Прикрыть зазнайство и дурость можно было только подвигом, на месте черного пятна сделать красное, Бровман послан был освещать подвиг, а не эвакуацию. Он никогда еще не ошибался в таких случаях, он был летописцем победы. Где Бровман, там Звезда, говорил Кандель, про которого он все еще вспоминал с болью, большей даже болью, чем при мысли о Волчаке. Но все это – и Кандель, и Волчак – было сейчас бесконечно далеко: область героического переместилась с небес на полюса, дальше, вероятно, будут глубины… Да, конечно, сказал Ладыгин. Да никто и не ждет особо. Хотя… вот… картонок написали двести пятьдесят штук… Он имел в виду надписи «Отработанный пар», «Пародинамо», которые разместили на всех котлах и трубах для скорейшего обучения смены. Все-таки, знаете, сказал Ладыгин, печально улыбаясь, название судна играет значительную роль. «Фрам» значит «Вперед», а «Георгий Седов»… Георгий Седов умер, не дойдя до «Святого Фоки», и флаг, который он собирался водрузить на полюсе, водрузили на его могиле. И когда выжившие вернулись, денежного довольствия им не полагалось, потому что война. Не до них было, знаете? Так что вы правы, товарищ Бровман, сердечно вас благодарю. Если возвращаться, то победителями. Но, сами понимаете, с помполитом Трофимовым я должен переговорить лично.

Помполит был очень плох: отказался эвакуироваться, сославшись на должность и на то, что коммунисты не сдаются, но еле ходил, подтягивал одну ногу к другой, доктор затруднялся с диагнозом – то ли суставы, то ли, не дай бог, позвоночник; Трофимов решился, кажется, если и получать своего Героя, то посмертно. С Бровманом передали ему какие-то порошки, капли, действия не замечалось. Трофимов подумал, опустив голову: м-м-м, что же, в этом есть резон. Бог его знает, что мы тут пересиживаем: судя по газетам хоть бы и месячной давности, головы летят, тому есть объективные причины. Тебе я лично дам совет (и тут Ладыгин в очередной раз убедился, что помполит его мудр как змий, партия других не выбирает): иди-ка ты, товарищ Ладыгин, после общего собрания в недельный санный поход. Сходишь за восемьдесят седьмую параллель, понаблюдаешь, доложишь… Командование передашь стармеху Курляндцеву, возьмешь палатку, а то она залежалась, – тебе надо сменить обстановку, иначе сойдешь с ума. Я подумаю, осторожно сказал Ладыгин. Да и думать нечего, партия за тебя думает.

Общее собрание состояло как бы из двух частей. Бровману настрого запретили доводить мнение верхов до коллектива, Ладыгин взял все на себя. Так и так, товарищи, я долго думал, смена обойдется государству в огромные деньги, обучать замучаемся, до победного возвращения остается уже гораздо меньше, чем мы торчим здесь, – я предлагаю остаться, это будет совсем другой коленкор. Сначала все смотрели в крайнем недоумении, но Ладыгин успел доказать, что зря ничего делать не будет. Высказались: один пропускал уже третий год в вузе и все забыл, другой чувствовал себя все хуже, третий скучал по подруге, но в конце все добавляли: а в общем, как решит коллектив. Кок даже сказал: в таком прекрасном коллективе я не бывал еще и вряд ли буду. Тогда Трофимов отдал капитану голевой пас: ну а сами вы про себя как думаете, капитан Ладыгин? Товарищи, сказал капитан, я коммунист, коммунисты корабля не бросают. Признаюсь, были и у меня минуты слабости, но чувство, что с нами весь народ… короче, вы понимаете. Товарищи, сказал Курляндцев, от которого совсем нельзя было ожидать такой сентенции, многим настоящим коммунистам сейчас гораздо хуже. Бровману эта реплика очень запомнилась, как и следующая: Шелин, помор, механик, по совместительству водолаз, сказал: братцы, все лучше, чем смерть. Он так это сказал, как будто имел уже опыт смерти, – и никто не усмехнулся, некоторые кивнули. Вероятно, в подводных своих погружениях Шелин видел что-то такое…

8

Невыносимей всего был февраль, когда команда начала видеть призраков. Санный поход Ладыгина не состоялся, хотя подготовкой к нему он тешил себя недели две: задул резкий ветер, похолодало до минус сорока, отложили. Как ни странно, в марте все прекратилось, хотя понятия «весна» в окрестностях полюса не бывает; может, короткие прояснения, предвещающие полярный день, играют решающую роль. Призраки были двух видов: человеческие и нечеловеческие. Бровман, который призраков не видел, – возможно, потому, что слишком мало был на корабле, хотя бывает же коллективное, индуцированное безумие, – вывел свою классификацию: те, кто попроще, видят людей, причем чаще всего реальных, а те, кто склонен к абстрактному мышлению, видят абстракции, то есть сущности. Ничего нового: Нансен видел, Франклин видел, а Беллинсгаузен, по слухам, пережил нечто такое, о чем поклялся не рассказывать никому, то есть тоже видел. Кочегар Машин видел ребенка лет пяти, но больного, не умеющего говорить; ребенок был явно чукотского племени, одетый в желтую шубку, очень тревожен, но чем была вызвана его тревога, собственным ли состоянием или неким невыразимым тайным знанием, Машин сказать не мог. Боцман Сивуш видел самое странное: ему привиделся, причем с необыкновенной отчетливостью, страшно истощенный старик с двумя алюминиевыми зеркалами. Любопытно, что старик был, собственно, не старик, а просто рано поседевший, буквально умирающий от голода ученый, на все расспросы отвечавший, что он ненадолго. У меня только три дня, говорил ученый, потом я должен вернуться. Он пытался объяснить боцману, каким образом два алюминиевых зеркала помогают ему перемещаться во времени; что до странного места, то ученый несколько промахнулся. Попытка к бегству, объяснял он. Фамилия его была Трумпф, по-немецки «козырь». Ужасно, говорил он, я думал попасть в тепло, а у вас тут… неужели в будущем везде так? Сивуш его уверил, что не везде. Незнакомец ел очень мало, да с голодухи ему и нельзя было объедаться; время, пояснил он Сивушу, та же материя, при отражении в алюминиевом зеркале меняется его ход, Кондратьев бы понял, но где теперь Кондратьев? Если увидитесь, спросите, он вам объяснит. На третий день человек с зеркалами исчез, а супу съел слишком мало, чтобы его присутствие сделалось достоверным, и боцман не был уверен в его реальности. Но человек сказал: «Причинность – еще не все!» – и боцман на любые непонятные ситуации, каких много теперь было в его жизни, отныне реагировал этим афоризмом. Трофимов, даром что помполит и сугубый материалист, видел пропавшего летчика, канадца: канадец по-французски сообщил ему, что живет теперь здесь и ни в чем не нуждается; вообще, полярные области служат пристанищем многим полярным исследователям, причем те, кто жил праведно, попадают на Северный полюс, а грешники – на Южный. Радист Столбовой видел на вахте некую полярную медузу, которая висела над ним в небе и передала ему знание. Суть знания Столбовой передать не мог, но сказал, что оно бесконечно больше любых вопросов и ответов; теперь он может отвечать на любые вопросы экипажа, если, конечно, они окажутся в пределах компетенции медузы. Столбовой был такой человек, что не всегда было понятно, шутит он или нет. Ладыгин, желая шуткой же прервать идеалистический разговор, спросил: вернемся ли мы на землю в этом году? Да, кивнул радист, и раньше, чем предполагаем. Вернемся на «Седове» или иным путем? На «Седове», подтвердил медиум – впрочем, всякий радист всегда медиум и наоборот. «А руль?» – уточнил Курляндцев. Руль исправим при помощи льда, как он сломался льдом, так и исправится. Все засмеялись, и медуза была посрамлена; а напрасно, потому что все она предсказала верно, просто сбылось это предсказание в мае.

До мая много еще чего было – несколько болезненных сжатий, одно из которых, казалось, раздавит корабль, как яичную скорлупку, и Ладыгин сказал уже готовиться к высадке, но обошлось. Бровман тогда натерпелся панического страху, но держался, кажется, достойно. К Восемнадцатому съезду Ладыгин рапортовал об измерении глубины – оказалось, под ними четыре с половиной километра; это было первое измерение глубины за 87-й параллелью в истории полярных плаваний. В начале мая их выперло метра на полтора, и руль, доселе обследованный лишь водолазами, стал хорошо виден: он был погнут невообразимой силой – при толщине сорок пять миллиметров так изуродовать сталь мог лишь страшный удар, и выправить руль было нечем. Тогда Ладыгин вспомнил старый план, неосуществимый год назад, – отрезать изогнутую часть руля; половина прямого руля хуже, чем целый, но лучше, чем гнутый. Боцман Сивуш предложил высверлить ряд отверстий посередине руля, а потом отрубать гнутую часть по этой линии. Три дня и две ночи сверлили руль; ручная дрель не справлялась, электрическая от ветрового двигателя работала еле-еле, дыр нужно было порядка сотни. Бровман попробовал и убедился, как это трудно, – вдобавок началось таяние, все стояли по колено в ледяной воде. На третью ночь нижнюю часть руля откололи зубилами, и руль стал поворачиваться – сначала на пять градусов, потом на десять. Папанин, утвержденный в эти дни начальником Главсевморпути, прислал им поздравления. «Седов» теперь мог выходить без буксира, хотя путь ему все равно должен был прокалывать ледокол помощней. К августу они покрасили корабль, научившись готовить олифу из постного масла (оказалось, что варить его надо строго четырнадцать часов). Дрейф ускорился – их стремительно сносило на юг, за июнь они сделали порядка ста миль. Мысли уже приходили всем одновременно, возникали как поветрия, – и слово «август» буквально висело в воздухе. Третьей зимовки они могли не вынести: доктор удалил за два года больше тридцати зубов, в том числе один свой, и всем без исключения диагностировал неврастению.

Бровман хоть и участвовал в починке руля и покраске корпуса наравне с остальными, успел продумать множество мыслей, которые нипочем не явились бы ему в Москве. Он скучал по жене, но по работе не скучал совершенно. Это было странно. В Москве он жил в бешеном ритме, успевая за день взять до трех интервью и по двум из них отписаться, а здесь как бы увидел основу всей этой суеты, то, что было под ней, ледовый щит, на котором все покоилось; летом щит уходил в глубину, зимой проступал, и Бровману стало спокойней. Здесь у него было достаточно времени, чтобы понять: никаких романов ему писать не надо, потому что никакие романы на фоне полярного льда не имеют цены. Основа жизни была здесь, и в этой жизни имеют смысл свежая вода, которую топили из снега и старого, так называемого голубого льда, и консервы, которых, слава богу, завезли достаточно. Имеют значение тулупы и ватные штаны. Романы же казались фальшивы, непонятно было, зачем описывать труд и любовь в средней полосе. Здесь, конечно, не было ни труда, ни любви, а только периодические собрания и радиограммы, но в средней полосе и любовь, и труд были весьма средними, существующими как бы из милости, пока не прижало. На Севере писать было не о чем, а в средней полосе незачем. На Севере, разумеется, возможно было искусство – музыка или живопись, мечтал же Нансен об аккордах, которые выразили бы многоступенчатый, от синего до звездно-белого, слоистый лед. Но ни к живописи, ни к музыке Бровман способностей не имел и решил, что в Москве, если в тамошней суете будет досуг, непременно займется хотя бы графикой.

Он посетил несколько занятий по истории, которые вел доктор Батагов. После этих занятий у Бровмана выходило, что Советский Союз осуществлял две заветные мечты человечества. Он достиг всех полюсов, максимальных высот и глубин, но только для того, чтобы доказать: на полюсе жить нельзя. Точно так же для этой цели СССР построил общество, о котором вечно мечтало человечество, к которому стремились, смертельно рискуя, лучшие умы, только чтобы доказать, что это общество нежизнеспособно, и после того, как оно построено, делать в нем нечего. Советский Союз сделал больше, чем можно, а смысл жизни состоит в том, чтобы делать меньше. Но этими мыслями Бровман не делился ни с кем, а по возвращении на Большую землю забыл. Они померкли, как меркнут полярные звезды с наступлением бесконечного дня. Да и не следовало Бровману вести подобные разговоры. Перед самым отлетом, получая инструкции от Мазура, он выслушал еще одну просьбу: прислушиваться к разговорам. Мало ли, сказал Мазур, в условиях полярной зимовки люди теряют политическую бдительность. В ходе дрейфа они с большой вероятностью окажутся в территориальных водах Норвегии. Не исключены инциденты. Лучше, если об этих разговорах будешь знать только ты и впоследствии я. Хорошо, пожал плечами Бровман, то есть не «хорошо», а «есть». Но разговоров не было, они словно вымораживались; да и не о чем было говорить после таких нагрузок. Даже сны не снились, а про жену Бровман вспоминал только во время коротких сеансов голосовой связи с Москвой, и сказала она ему только одну действительно важную фразу, условную. Эту фразу он принял к сведению, в Москве она подтвердилась, и он лишний раз подумал: спасибо Мазуру. Есть еще места, где можно укрыться, – например, полюс.

А в августе к ним пообещали выслать ледокол «Иосиф Сталин», и Ладыгин встретил это известие настоящим нервным припадком: теперь, когда освобождение от ледового плена было так близко и в него опять поверили все, он живо представил разнос, которому его подвергнут в Москве и Архангельске по бесчисленным поводам. Но тут подоспело спасение: ему предложили баллотироваться в депутаты Мурманского облсовета. Ладыгин ответил обстоятельной радиограммой: готов, мол. Но через два дня рабочие машиностроительного завода Ростокинского района Москвы предложили ему баллотироваться в Моссовет! Голова у Ладыгина закружилась: как так? Такой вихрь событий после двух лет без всяких событий, в одних трудах… Что ж, разорваться? Ведь ему дали квартиру в Москве, а может, там дадут и работу… Но доверие Мурманска… Что делать? Как быть? Мурманск – доверие, ответственность; Москва – ответственность, доверие… Стоп, мать моя Арктика, сказал он себе, и мир вокруг начал проявляться, как фотография. С этой неврастенией, товарищи, следовало что-то делать. И Ладыгин надиктовал радиограмму в политуправление Севморпути, ему ответили: полагаем, что, приняв оба предложения, поступите правильно. Сам он рассудил так же: ведь был я одновременно и на Большой земле, и здесь, они нам писали про наше незримое присутствие, и «Полярная правда», и «Пионерская правда»; потом, депутат – это главный сейчас человек, главное завоевание нашей Конституции, то есть по крайней мере арестуют не сразу. Подумал так и успокоился. А через неделю события побежали совсем стремительно: новое ледовое сжатие оказалось столь сильным, что Ладыгин в пятый раз за зиму приготовился выселяться на лед; отдал уже команду готовиться к авралу, под ураганным снегопадом стоял на мостике и смотрел, как движется прямо на него ледовый вал, пытался ему как-то радировать, что он, Ладыгин, дважды депутат, трогать его нельзя, – и большевистская воля оказалась сильней природы: гигантская трещина прошла вдоль борта, «Седова» накренило на пять градусов, и все замерло. В это самое мгновение радист принял срочное из Москвы: сообщить размеры всех членов экипажа для пошива парадной формы. Ах, мать моя Арктика. Но ледокол «Иосиф Сталин» на другой день вышел из мурманского порта, и это значило, что теперь уж ничто не помешает. На «Сталине» шел Папанин: это означало высший уровень встречи и исключительную важность всего события.

Ах, будто не знал Ладыгин Арктики! Ледокол попал в десятибалльный шторм в Баренцевом море. Как назло, взошла багровая, прямо-таки вишневая луна, давно такой не было, – и что она предвещала? Предвещала она, как выяснилось, стремительный захват Польши. Экипаж с восторгом прослушал чеканную речь Молотова. Правительство Польши объявлено было более не существующим. По всему миру пошли сжатия, и на секунду Ладыгину стало страшно возвращаться в этот штормящий мир, но это была минутная слабость, и прогнал он ее чифирем. Теперь в этом можно признаться: на судне, разумеется, был и коньяк, но Ладыгин ненавидел пьянство тяжелой ненавистью пермского уроженца, навидавшегося пьяных окраин. Чифирь же успокаивал душу, и прибегал Ладыгин к нему нередко. Их дрейф ускорялся, наступала настоящая лихорадка, слишком знакомая всем полярникам, которых несет на юг или снимают с льдины; даже Бровману, не полярнику, передавалось это ужасное беспокойство.

Наконец удалось организовать голосовую связь с ледоколом – за сто тридцать миль донесся голос Папанина. Он долго поздравлял, потом буднично сказал: тут вам наготовили подарков… везем апельсины, мандарины… да… свежие огурцы… помидоры… банан! У Ладыгина полярным сжатием сдавило сердце: значит, опять зимовать, точно. Выгрузят лимоны, помидоры, банан – и до свидания, мы верим в вас, товарищи! Но Папанин дал слово Белоусову, наставнику Ладыгина еще по ледоколу «Красин»: Ладыгин, сказал он, Костя, здоро́во! Мы вас вытащим, товарищи, примем по баночке! Рядом с Ладыгиным послышался хриплый лай – это зарыдал Трофимов, совсем сдавший в последнее время. «Что у вас там?» – спросил сердито Папанин. Это помехи, сказал Ладыгин, не обращайте внимания, – и погрозил Трофимову кулаком.

Огни ледокола стали видны через две недели. Голубой прожектор ощупывал льды вокруг «Седова». Ледокол шел со скоростью две мили в час, взрывая толстенные льдины, грохоча, рыча; сладостная эта музыка была слышна миль за пять. На «Седове» запустили машину, чтобы встретить гостей во всеоружии; было это похоже на одноногого инвалида, пытающегося встать с койки и откозырять при посещении Его Величества. Руль свободно ходил на тридцать градусов влево и пятнадцать – вправо, для следования в кильватере ледокола этого было с лихвой. Сейчас, братки, орал в радиорубке Папанин, сейчас! И надо же было Ладыгину совершить тут ужасную непоправимую ошибку: ему крикнули, что по левому борту медведи. Ладыгин выскочил под ледяной ветер в одном свитере и действительно увидел медведицу с двумя медвежатами, и захотелось ему привезти медвежат в Московский зоопарк, это будет вовсе уж триумф! Следовало, конечно, пожалеть медведицу по случаю спасения «Седова», но Ладыгин совершенно не владел собой, побежал за ружьем, крикнул Курляндцеву, чтоб ловил медвежат, – знал, они обычно не отходят от матери; бах! – уложил с первого выстрела, прямо меж ушей, удачно вышло, да и как было промазать: на «Седове» включили все освещение. Медвежата подошли к медведице и стали ее нюхать. «Лови!» – заорал Ладыгин, но они вдруг брызнули двумя белыми пятнами в темноту, никогда он не видел, чтобы детеныши так быстро бегали, и тут же исчезли. Зря, выходит, мать убил. Ну ничего, будут медвежьи отбивные, угостят фирменным блюдом Папанина, писал же он где-то, что вкусней белого медведя ничего не едал. Но Папанин к ним в ту ночь не пробился, не пробился и в следующую, и чтобы свежее мясо не пропадало, медвежьи отбивные пришлось есть самим. А на третью ночь, когда ледокол, блокированный льдами, стоял неподвижно, к «Седову» подходил огромный, судя по следам, медведь – вероятно, отец тех медвежат; а впрочем, разве они живут семьями? Надо бы почитать… Но образ этого одинокого мстителя, которого никто не видел, не понравился Ладыгину, напугал Ладыгина, вызвал у Ладыгина еще один приступ бешеного сердцебиения; я так совсем тронусь умом, подумал он. Часто ему в жизни вспоминался тот медведь, и дорого бы он отдал, чтобы отмотать время и не убивать ту медведицу. Но она бы его тоже не пощадила, доведись им встретиться на льду, да если еще с безоружным человеком… Арктика, отставить сантименты.

Дальше случился парадокс, без которого полярная эпопея не получила бы достойного завершения, Бровман отразил его в брошюре: ледокол «Иосиф Сталин» стоял, словно это он дрейфовал два года, а «Седов» вольно кружился в огромном образовавшемся разводье, и непонятно было, кому кого спасать. Близок локоть! Они стояли друг напротив друга, «Седов» крутился, «Сталин» ждал. Уже прошел в Москве праздничный концерт по поводу их встречи, уже приветствовала мужа со сцены жена – слезы у Ладыгина выступили, когда он услышал ее срывающийся голос, и непразднично было у нее на душе, вся тоска этих двух лет звенела в ее словах, а дело не двигалось, не двигалось! Три дня крошился лед вокруг ледокола, пока наконец радировали оттуда: «Атакуем вас зажгите лампу грот мачте». На «Сталине» принялись пускать разноцветные ракеты. То был салют. «Да здравствует Сталин!» – орали на «Седове» и ледоколе, не разбирая, ледокол ли имеется в виду или Сам. Два прожектора уперлись друг в друга. Ефремов потерял сознание, Батагов тер ему виски спиртом, с ледокола бросили швартовы. Бровман узнал на правом борту ледокола конкурента своего, Квята, который, конечно, поспел сюда первым. Но ничего, Бровман его опередил: Квят только приехал, а Бровман уже тут.

– Надо вахтенного сменить, – сказал Сивуш Ладыгину.

– Не сменить, а снять, – сказал Ладыгин сипло и поцеловал Сивуша куда-то в усы. – Вольно, боцман. Дрейф кончился.

Но боцман взглянул на него сурово, и Ладыгин понял: порядок есть порядок, на всяком судне в рейсе положено нести вахту.

– Поставьте Курляндцева, – сказал он и мысленно записал боцмана на денежное поощрение.

9

Но долго праздновать им не дали: составили акт о готовности «Седова» к плаванию, акт оказался терпимым, много лучше, чем предполагал Ладыгин, но страху он натерпелся, и, пожалуй, не меньшего, чем при сжатии. Сжалось буквально все. Носовой кубрик был для жилья непригоден по причине употребления обшивки на растопку, переборки в помещении комсостава пошли туда же, холодильники неудовлетворительны, брашпиль менять, капитальный ремонт по прибытии, но для двух с лишним лет зимовки – более чем! В конце концов, весь экипаж тоже нуждался в капитальном ремонте, но если бы «Сталин», поделившись припасами, завтра отвалил и оставил их на третью зиму – сдюжили бы; по крайней мере, так казалось теперь. Только фруктов Ладыгин больше не ел, апельсин так и таскал в кармане ватника – пахнет, и достаточно.

На второй день похода «Седов» вышел в чистую воду, началась качка, корабль плохо слушался руля – Ладыгин передал Папанину: стопоримся. В чем дело?! Руль, товарищ Папанин… все-таки не совсем… Значит, рявкнул Папанин, у вас не судно, а баржа! Это было прекрасным холодным душем – и качка, и этот рык: пора было привыкать к норме, а морская норма – это когда рычат и качает. Разумеется, Ладыгин разобрался: руль стоял в положении «влево», а указатель показывал «прямо», это они недоглядели, когда сращивали штуртрос. Он доложил, Папанин в своей манере ответил длинной тирадой, которая для Ладыгина звучала музыкой: когда Папанин ругался – значило, что оттаивает. Хуже всего было, когда молчал. Хоть и с половиной руля, а шли они бодро и сами, никто не тащил их на буксире, сбывалось предсказание медузы. Ладыгин посмотрел в небо, ища медузу, но там висела сплошная серая муть.

Две недели шли до Мурманска. Отсюда их поездом везли в Москву. Москва встречала таким холодом, что арктический показался мягче: там, в конце концов, и бог велел, – здесь же минус тридцать с лишним воспринимался как патология, хотя Папанин и приговаривал, что это нормальная московская зима. На встрече со Сталиным в Кремле Бровман впервые заметил, что вождю как бы не до того: он принимал седовцев с прежним радушием, детально расспрашивал каждого о семье – ему, отцу-одиночке, важно было, как обстоят дела у женатых и когда женятся холостые; пригласили и эвакуированных; лица у них были виноватые, как бы вогнутые, но и им дали по «Красной Звезде», тогда как пятнадцати продержавшимся – предсказанного Героя. Сталин в первом тосте повинился: да, товарищи, не смогли обеспечить в тридцать седьмом правильные маршруты, недосмотрели на Севморпути, весь ледокольный флот зазимовал, то есть вообще весь! Какая-нибудь Норвегия уже была бы парализована (все усмехнулись), какая-нибудь Дания расстреляла бы все свое руководство (засмеялись в голос), а мы прекрасно зазимовали! Я предлагаю, товарищи, рассмотреть и зимовку на Южном полюсе, мы, южане, считаем, что это зона наших исконных интересов… Но за всем этим Бровман чувствовал неестественность: Сталину было неинтересно, он думал о главном, главным была война. Она уже шла. Печать ее лежала на всем.

Это невозможно было объяснить, но Бровман на то и был журналистом, чтобы чувствовать событие, пока оно не произошло. После зимовки чутье это еще обострилось, мозг изголодался и теперь стремительно перерабатывал всю новую информацию, которой не было в газетах и о которой по газетам можно было догадаться. Пока Бровман куковал во льдах, исчезли Корнилов, Савин, Рыбаков переехал в Сталинград, но с таким понижением – на газету тракторного завода, что дальнейшая его судьба была ясна. Многих вообще просеяли, об этом и была их с женой кодовая фраза: «Давно с друзьями не вижусь», – и Бровман почти с любовью оглядел тогда убогую рубку «Седова». Пока он в той рубке отправлял корреспонденции, здесь тоже была рубка, неясного, правда, назначения. Новых рекордов не было, да и некому было их ставить. Бровман не стал звонить Канделю, не хотел навязываться, но Кандель сам его вызвонил в гости, и Бровман пошел – как обычно, без жены, потому что хотелось серьезно расспросить о многом. Кандель как будто похудел, никаких медвежьих объятий, аккуратное рукопожатие. Улыбался хитро, словно зная тайну, подкидывал могучего ребенка. Расспрашивать не стал – представлял себе, что они там должны были переживать, сжатые смертельной ледовой скукой, но и здесь теперь тоже было сжатие.

– А я соскочил, – сказал Кандель, и после этой фразы, словно по сигналу, Варя вышла в комнату и оставила их в кухне: надымили, черти, сказала она, и Бровман понял, что она не хочет мешать разговору.

– Как соскочил?

– А вот так, ты же помнишь: говорил я тебе, что я следующий. А теперь все, теперь я по другому делу.

– Да как же?

– Да вот так же: испытывать буду, но больше тренирую вояк. Бомбардировщик – он не для рекордов, он грузы таскает. Поначалу я, знаешь, тоже их настраивал брать побольше, ну и разбились двое, слава богу, не насмерть. Кончились рекорды, Бро, пошла жизнь. И здесь я, может быть, еще уцелею.

– Стало быть, война? – в упор переспросил Бровман.

– А то ты не знал.

– Знал, почему же. Но очень не хочется.

– Никому не хочется, – кивнул Кандель. – Но она будет, и давно надо было готовиться. Вот они и готовились, а эти все наши игры – это так, крем на торте.

Бровман понял, о каких играх речь. Все, о чем он писал, тоже, значит, нужно было только для войны, и он в принципе догадывался об этом, да никто и не скрывал. Но Волчак, и Грибова, и Грин – все они летали для чего-то другого, и до поры им давали летать, и все это было прекрасно; но теперь освоение дальних рубежей никому не было нужно. В конце концов, они действительно сделали что могли и погибли почти поголовно, обозначив предел своих возможностей. После этого могла быть только война. Можно было или улететь, как Гриневицкий, или пойти инструктором к воякам, как Кандель. Теперь нужны были другие герои, рекорды от них не требовались.

– Зато жизнь, – сказал Кандель. – Был праздник, хотя и не без такого, знаешь, адского оттенка. Такой карнавал у черта на гулянках. А стала жизнь, солоноватая, сероватая, но уж какая есть. И кстати, шанс выжить несколько больше. Прости, я был ужасен. Но поставь себя на мое место. Бро, ты пересидел там во льдах самое плохое. Ты несколько подморозился, законсервировался, в тебе все еще сидит такой, знаешь, страстный репортер. А сейчас чемпионом будет не тот, кто все разузнает и расскажет раньше всех. Сейчас чемпионом, наоборот, будет тот, кто наиболее значительно промолчит. Мы все ужасно торопились, понимаешь?

– Мы все хотели больше, а надо было меньше, – вспомнил Бровман свою полярную мысль.

– Именно! – сказал Кандель и улыбнулся новой своей улыбкой, гораздо более смиренной. – Именно, Бро! Кто просидел во льдах август тридцать девятого года, тот, кажется, многого не понимает. Но ты как-то понял, я всегда знал, что ты номер первый. Ты Бровман, я Канделаки, оба мы Паганини.

После этого разговора Бровман решил воспользоваться положенным ему полярным отпуском и поехал с женой в Крым. Сима заслужила, мало счастья видела она от него. Они поселились в гурзуфском военном санатории. Каждое утро Бровман отстукивал на машинке положенную порцию «Ледового дневника», где переплетались его заметки, биография Ладыгина и разговоры с доктором. Потом они шли обедать на веранду, смотрели на седое море в мелких барашках, дышали сырым йодистым воздухом, в котором пахло настоящим морем, а не Ледовитым океаном. Бровман даже пару раз окунулся при пяти градусах, но море казалось грязным, чересчур живым, в отличие от Арктики. Правда, Арктика была тоже не ахти какая чистая: когда вокруг «Седова» начало оттаивать, такое полезло из-подо льда, что лучше бы и дальше мерзло. Крым подходит для прощаний, не зря тут все со всеми прощаются, и Бровман тоже прощался с чем-то. Глядя на дальний мыс, затянутый теплым мягким дождем, он понимал, что уходит нечто главное, нечто единственное, чем он жил, но что же, ничего страшного, все когда-нибудь уходит.

– Сима, – сказал он вдруг жене, когда они сидели на балконе и ели местный несоленый сыр, которым торговал татарин на набережной. – Сима, хоть ты не оставляй меня.

– Да куда денусь, – сказала Сима с той грустно-веселой интонацией, которую Бровман любил. Он сам не понимал, что кончилось, но книгу дописывал уже как ненужную – просто чтобы была.

10

Незадолго до отъезда он пошел прогуляться вдоль моря и увидел женщину лет тридцати, темноволосую, коротко стриженную, то ли очень красивую, то ли очень несчастную – есть тип женщин, у которых это неразличимо. На плечах у нее был темный платок, она курила. Сима лежала дома, ей было неуютно в такую погоду, и темнело еще слишком рано, а Бровману нравилось и такое море, и такое небо. Это было темно-синее, с клочьями туч небо из арабской сказки, в Арктике никогда такого не бывало. В Арктике оно было по большей части зеленое – тоже красиво, но не по-человечески. Полярное же сияние и вовсе его разочаровало. Ладыгин рассказывал, что видел огненную птицу, но Бровман склонен был считать ее призраком. Обычное полярное сияние было чередованием серых и зеленых сполохов, будто дальние зарницы или межпланетные военные учения.

Женщина стояла у парапета, у того участка набережной, где прогуливались обычно немногочисленные в это время обитатели дома творчества «Артист». Бровман остановился поодаль, закурил и тоже стал смотреть в море. Немного штормило, море у берега было мутным от песка. Обещали завезти гальку, но пока пляжи были покрыты черным крупным песком, не особенно приятным для ходьбы.

– Жалко уезжать, – сказал Бровман. Женщина не ответила.

– Я могу вам помочь чем-то? – спросил он.

– Ничем вы мне помочь не можете, а поговорить можем, – сказала она. – Я тоже уезжаю.

– Куда, если не секрет?

– К мужу, в Москву.

Этим она сразу отсекала дальнейшие ухаживания, но и ухаживаний пока никаких не было.

– Отдыхали без него?

– От него отдыхала, – сказала женщина горестно, – но это так устроено, что надо вернуться к нему. Я всегда возвращаюсь к нему, очень интересно.

– Что, трудный человек? – прямо спросил Бровман.

– Не совсем человек.

И незнакомка посмотрела прямо ему в глаза – выражение у нее было гордое, почти вызывающее. Бровману стало не по себе.

– Тут же понимаете как, – сказала она. – Собственно, из обычного человеческого состояния, вот как вы, возможны два выхода. Может быть выход вверх, может вниз. То и другое за пределы человека, ну как Северный и Южный полюс, понимаете?

Бровман вспомнил бред помполита Трофимова, который под конец экспедиции совсем, кажется, сдал, – и реальность словно прогнулась; как-то все было очень странно.

– Грешники попадают на Южный, – сказал он машинально.

– Ну, наверное. Наверное. – Незнакомка не была в этом уверена. – То, что он со мной сделал, в принципе отвратительно. Но если говорить совсем честно, он сделал со мной примерно то же, что сделали со всеми вами. Если вот так посмотреть, объективно, то я довольно типичный представитель.

Бровман понял, что она намекает на последние полгода, которые он так счастливо пересидел вдали от всего. Вероятно, муж ее бил или запугивал.

– Почему к морю – это другой вопрос, – заговорила незнакомка опять, и он понял, что она говорит не с ним. – Алхимическая свадьба, меркурий и сера. Но чтобы свершился брак, нужна соль, вот тут много, много соли. Гомункулус вытекает в море и там набирается материи. Ну, или как-то иначе, я коряво говорю. Но меня сюда тянуло очень сильно. А между тем я не могу без него существовать, мне надо раз в год, может быть, в два года получать от него… Не важно, вы вряд ли поймете, и не так это для вас важно. Я виновата перед ним, но он тоже, знаете, не ангел.

Налетел ветер, стало зябко.

Женщина засмеялась.

– Совершенно не ангел, – и посмотрела на Бровмана, сузив глаза, склонив голову на плечо. – Вы что-то понимаете, – сказала она, – но в целом ничего не понимаете. Правда?

– Правда, – сказал Бровман. – Мне даже кажется, простите, что вы не в себе немного. Так?

– Ну, это самое простое, – сказала она разочарованно. – Эти все так и будут думать: что Артемьев убил жену, а я просто местная сумасшедшая. Так тоже может быть, но ведь это не так. И кстати, я была тут без него довольно счастлива, я немного развлеклась. Но ужасно, что я все время должна возвращаться, это и мне мучительно, и ему. Если бы он знал, как это будет мучительно, он бы меня такую не делал. Но вот в чем дело, понимаете? Это важно. Подойдите сюда.

Бровман робел, но ему стыдно было бояться женщины, особенно после полугода Арктики. И он подошел.

– Дело в том, – сказала она, словно говорила присказку перед чрезвычайно увлекательной сказкой, – дело в том, что получиться может только такое существо, которое, ну как бы вам сказать… Вот тут жил Пушкин, тут был его, говорят, домик. И он выходил вечером, смотрел на море и написал: «Редеет облаков летучая гряда». Сейчас он бы так не написал. Не обязательно что-нибудь индустриальное, но что-нибудь современное. И когда вы делаете себе жену, вы ведь тоже не можете себе сделать вечную женственность, прекрасную Елену. Вы делаете что-нибудь вот с такой папиросой, в такой шали. С таким характером. Она не совсем она, она – оно, оно что-то выражает вокруг себя. Хотя бы это понятно?

– Конечно, – сказал Бровман. С сумасшедшими никогда нельзя спорить.

– Ну вот, – сказала женщина. – У него все хорошо, я ему написала, он ответил. Его выпустили, и я к нему возвращаюсь. А вы идите себе, я ничего от вас взять не могу, вы лишены того содержания, которое меня может заинтересовать. Не смотрите на меня в таком удивлении, я долго жила с научным работником, я, может быть, сама научный работник. Хотите, фокус покажу?

Бровман представил, какой это может быть фокус, и, подергивая плечами от холода, поспешил в санаторий. Он не оглядывался, но чувствовал, что женщина смотрит ему вслед – скорее всего, склонив голову набок; он дорого бы дал, чтобы никогда больше не видеть, как она смотрит. И действительно, никогда больше не видел.

11

В первый же год войны шарашку Антонова эвакуировали в Омск, в условия далеко не комфортные, но безопасные. В марте сорок второго года их повезли в баню, и Сцилларда там забыли. В этом не было ничего удивительного, присматривали за ними плохо, Карл Сциллард, в отличие от американского брата, был не особенно ценный кадр, жизнь в Омске у них была почти вольная, а прапорщик, который возил их в этот день мыться, был вообще рохля; кроме того, Сциллард научился за эти годы быть почти невидимым, его и коллеги не очень замечали. Он постоянно был поглощен мыслями о жене и дочери, мысленно вызывал их, пытался установить контакт. Он ничего не знал о них с начала войны.

Оставшись во дворе бани один, он растерялся. Он и до этого был мрачно-растерян, потому что в бане посмотрел вдруг на свое тело, которого прежде как-то не замечал, и увидел, что оно уже стариковское, что он тщедушен и сам себе противен. И Сциллард задумался о своей задаром прошедшей жизни, в которой он не совершил никаких научных подвигов и вполне мог быть счастлив с женой, которую любил действительно; ну не всем же быть научными гениями, некоторые могут быть посредственными математиками, тихими мещанами. Он потому и сбежал в СССР, что здесь, казалось ему, можно посильно участвовать в строительстве нормального общества. Но общества никакого не получилось, жизнь его была сломана, а семья безнадежно утрачена, хотя надежда, разумеется, умирает последней. Сам Сциллард был венгр, а жена у него была русская, и он надеялся, что свои как-нибудь не дадут ей пропасть. Он стоял во дворе бани среди омского марта, похожего на московский январь, и прикидывал, как ему добираться до завода, где они жили и работали. Он примерно представлял этот завод, улицу Куйбышева, но у него не было ни денег, ни документов, вообще никаких доказательств его бытия. Идти через центр он боялся, здесь его приметил бы первый же постовой. И Сциллард решил как-нибудь доползти по окраинам – он давно не передвигался без охраны, панически боялся просто идти по улицам чужого города, которого вдобавок не знал.

Окраины Омска были темны, безлюдны, барачны. Сциллард шел и оглядывался, сунув руки в карманы. Хотелось курить, но закурить он почему-то боялся. Ему представлялось, что курение на улице без команды может выглядеть вызывающе. Кроме того, его самовольная отлучка – которую, конечно, поставят в вину ему, а не прапорщику – могла выглядеть побегом, по военному времени это был конец, не спасла бы никакая шарашка, в которой от него вдобавок было мало толку. Сциллард бы, конечно, полз, если бы ползущий человек не привлекал дополнительного внимания. Чтобы чувствовать себя чуть храбрее, он стал повторять стихотворение одного забытого венгерского поэта; он вообще редко вспоминал родной язык, но теперь, в обстоятельствах совершенно невыразимых, именно этот язык стал его последней опорой.

Holdfény alatt járom az erdőt.

Vacog a fogam s fütyörészek.

Hátam mögött jön tíz-öles,

Jó Csönd-herceg

És jaj nekem, ha visszanézek.

Óh, jaj nekem, ha elnémulnék,

Vagy fölbámulnék, föl a Holdra:

Egy jajgatás, egy roppanás.

Jó Csönd-herceg

Nagyot lépne és eltiporna.

По-русски это было примерно так. Под лунным светом брожу я по лесу. Зубы стучат. Насвистываю. Позади меня идет десятисаженный добрый князь Тишины. И горе мне, если я обернусь. О, горе мне. Замолчи я или обрати я свой взор вверх, вверх на луну – вскрик, хруст. Добрый князь Тишины сделает большой шаг и растопчет меня.

Сциллард интуитивно нащупывал путь, вспоминая одну публикацию в научном журнале, им давали до войны научные журналы, в том числе недоступные в СССР: один гриб так строил свою грибницу, что она напоминала парижское метро. Как это так? Неужели гриб знал парижское метро? Но оказалось… Ему послышались шаги. Нет, показалось… Он как бы рассказывал это дочке, он часто разговаривал с ней так и был уверен, что она слышит… Но оказалось, что гриб строит свою грибницу наиболее рациональным способом, и точно так же было построено парижское метро! Тогда грибу предложили найти выход из лабиринта, поместили его в лабиринт, и что же? Он нашел кратчайший путь! Так неужели я глупее гриба?

Сциллард шел по темным промерзшим улицам, повторяя: «És jaj nekem, ha visszanézek». Впереди в двухэтажном деревянном доме горело полуподвальное окно. Ни в коем случае нельзя было проходить мимо него. Нет, в самом деле: горе мне, если я пройду мимо, меня увидят, ночной прохожий всегда странен, опасен. Но невероятная непредставимая воля, сильней его собственной, заставила его пройти мимо этого окна. Ему случалось испытывать иногда математические озарения, но не в работе над навязанными задачами, а тогда, когда он раздумывал над чем-нибудь совсем непрагматическим, над задачей о четырех красках, например, когда Сциллард вдруг понял, что для тора нужны будут шесть красок, а для шара почему-то достаточно четырех, но шар как раз не поддавался. И сейчас он почувствовал такое же озарение: математически надо было пройти именно мимо этого окна, маршрут вычерчивался только так, его привела сюда вся его жизнь, он и в Россию бежал только для того, чтобы пройти мимо этого окна, единственного светлого окна на темной улице. И он подошел и заглянул в это окно, а там жена его Вера мыла в тазике дочь его Иру.

Галлюцинация была слишком убедительна. Сциллард зачерпнул снег и потер лоб. Жена Вера продолжала мыть в тазике дочь Иру. Он узнал их сразу, хотя не видел три, больше – почти четыре года, Ирину фотографию жена один раз прислала, но и только. Нет, конечно, этого не могло быть, но вот Вера, что-то почувствовав, взглянула в окно, увидела его и отшатнулась. Она не видела его три, больше – почти четыре года. Но она любила его, она узнала его.

Этого не могло быть, но это было, и она метнулась к двери, и он кинулся ко входу в этот двухэтажный окраинный дом, и на крыльце она обняла его, а он спрашивал только: «Вера, как? Как, Вера?» Они вошли в полуподвальную комнату, Ира так и стояла в тазу, ничего не понимая. Сциллард боялся ее испугать, не мог подойти сразу, но Вера подвела его к ребенку, и так они стояли, вцепившись друг в друга, все трое: он с холодной улицы, сам холодный, Ирка в остывающей воде, Вера в незнакомом халате.

Они жили в Ленинграде, но невероятная сила, сила предчувствия, заставила Веру в июне поехать к сестре. Потому и не доходили его письма – город был в осаде, а она с Ирой сумела пристроиться к сестре и в октябре с ее предприятием выехать. Это можно было, все можно было сделать, если страстно хотеть дожить до встречи. Теперь Вера работала на заводе в трех улицах от него, а Сциллард не знал! Он гладил ее плечи, спину, руки, плакал неостановимо, и она смотрела на него словно ослепшими глазами, и он не понимал, как он, постаревший, отвратительный, только что ужасавшийся себе, мог быть для нее всем светом, всем счастьем. Ира – та вообще ничего не понимала, почти его не помнила. Но как, как? Как это могло случиться? Что за сила погнала его к этому окну? Ты ведь еще не знаешь, говорила Вера, наш дом разрушило бомбой, все умерли. Умер сосед Петр Алексеич, соседка Лизавета Никитична, сосед Илья Ильич, умер отец Лены, с которой играла Ира. Ира тоже заплакала. В городе умерли очень многие, почти все, кого мы знали. Еще до войны умер Фудель, ты помнишь Фуделя? Он все ворчал, а теперь умер. Умерла еще до войны Любовь Тимофеевна, у которой мы жили на даче. На фронте погиб муж сестры, Яша, бедный Яша, который ушел в московское ополчение, погибло почти все московское ополчение. Погиб Максим Федорович, ты помнишь, его взяли перед самой войной, и у жены не приняли передачу. Погибли Коленька и Сашка, помнишь, ты говорил, что они вырастут бандитами, а они не вырастут никогда. Умер уже здесь Григорий Петрович, с которым мы ехали, он был старый и совсем больной, умерла его жена через месяц после него. Умер инженер Горохов, с которым ты играл в шахматы. Умерли Смирнов и Щербатов из дома напротив, рыбаки, все ездили на Стрельну. Умер Антон Иванович, плотник, он сделал скамейку во дворе на Гатчинской. Умерли, все умерли, и никто никогда не скажет, зачем это было.

И они плакали беззвучно, ощупывая друг друга слепыми руками. Слезы текли, словно таял весь лед, намерзший в нем за это время. Ирочка была такая бледная, такая худая… Сциллард лег спать с женой впервые за три, больше – почти четыре года. А утром к ним постучала соседка и сказала: «Я все видела, чтобы духу его тут не было». Жена отвела его на завод, ведь это было в трех улицах от ее собственного завода, и сдала его удивленному прапорщику. Сциллард, сказал прапорщик, откуда это, куда ты делся? И чё ж ты пришел? И он засмеялся, а Сциллард улыбнулся. И вернулся в шарашку, и вышел только в сорок шестом, а жена его вернулась в Ленинград в сорок четвертом, но комнату получить не смогла и ютилась с Ирой в Москве у сестры. В пятьдесят шестом Сциллард реабилитировался и с семьей уехал в Будапешт, выпустил несколько учебников по топологии, а в архиве осталась рукопись воспоминаний «Записки счастливого человека».

12

В феврале сорок второго года капитан Артемьев был начальником полевого госпиталя под Орлом.

10 января вышло директивное письмо Ставки верховного главнокомандования: «Немцы хотят, следовательно, выиграть время и получить передышку. Наша задача состоит в том, чтобы не дать немцам этой передышки, гнать их на запад без остановки, заставить их израсходовать свои резервы еще до весны, когда у нас будут новые большие резервы, а у немцев не будет больше резервов, и обеспечить таким образом полный разгром гитлеровских войск в 1942 году».

В войсках понимали, что никакого разгрома в 1942 году не будет и что отбить Орел в ближайшие месяцы не удастся. Командующий 16-й армией Рокоссовский сказал командующему фронтом Жукову: противник сейчас сильнее, а тот, кто слабее, наступать не должен, еще и в снегу по пояс… Лучше накопить сил, пощадить людей. Жуков сказал: выполняйте приказ.

Помкомвзвода во взводе связи первого батальона 1291-го стрелкового полка 60-й дивизии Кондратьев много успел хлебнуть за первые полгода войны: он записался добровольцем в московское ополчение, в 21-ю дивизию Киевского района, где люди были почти сплошь хорошие, его возраста люди, – «Мосфильм», институт философии и истории Академии наук, кондитерская фабрика Бабаева. Было с кем поговорить, но недолго. В октябре попал в окружение под Вязьмой и, прорвавшись, вышел на Можайскую линию обороны. В вяземской мясорубке Красная армия потеряла около четырехсот тысяч убитыми и ранеными, шестьсот тысяч пленными. Кондратьев попал в роту связи, стал командиром отделения, потом помкомвзвода. Со связью он творил чудеса. Осень была страшная, зима – лютая: земля смерзлась, не окопаться, противник с высот западного берега Оки свободно простреливал боевые порядки 60-й дивизии. С 16 по 19 февраля она потеряла 730 человек убитыми, 2250 – ранеными.

Для своих сорока трех лет Кондратьев справлялся неплохо, лучше многих, – как любой человек, которому есть зачем жить. Он знал, что война будет и закончится русской победой, потому что русский резерв бесконечен, и лучше представлял себе этот резерв, чем любые стратеги в Ставке. Он успел познакомиться за эти полгода со многими ценными людьми и точно знал, что, если выживет, сумеет их собрать и кое-чему научить, и кое-чему и у них научиться. Он представлял, как расширится теперь его сеть и как далеко продвинутся его ученики за те три, а может быть, и четыре года, которые продлится война. Послевоенного устройства мира он пока не представлял, но думал только о нем, и эти мысли его спасали. У немцев, понимал он, таких мыслей не было.

Его тяжело ранили в правое легкое 25 февраля и после боя оттащили в полевой госпиталь, размещенный в полуразрушенной школе большого села Кривцово, где оперировал Артемьев. Он был исключительный хирург и буквально воскрешал мертвых, и ассистировала ему сестра Марина, о которой говорили, что она была когда-то его женой. В школу однажды попал снаряд, раненых завалило, но Артемьев с сестрами всех вытащил – он словно вообще не боялся смерти, чувствовал себя неуязвимым, шутил, что был патолого-анатомом и это у него профессиональное.

Он мог бы спасти Кондратьева и чувствовал, что его метод здесь вполне применим, но чувствовал и то, что именно такому спасению Кондратьев сопротивляется. Он был без сознания и действительно плох, и все его существо словно отталкивало Артемьева. Артемьев видел, что это человек непростой и в будущем может быть весьма полезен, но жизнь из этого человека уходила у него на глазах и переходила во что-то бесконечно более сильное, бесконечно презиравшее Артемьева.

Артемьев этого не понимал. К войне не был готов никто, но он был; война предоставила ему необозримое опытное поле. Он понимал, что эта война будет выиграна за счет истребителей, но не таких, какие испытывали на высоту и скорость, а таких, как он. Это такие, как он, дали новую жизнь стране и готовы были вербовать к себе новых и новых, но этот связист, имени которого он не знал, уплывал у него из рук, и Артемьев ничего не мог сделать.

Он поднял глаза и посмотрел на Марину, и она, как всегда, почувствовав его взгляд, уставилась ему в переносицу. Он знал этот взгляд, всегда дававший ему силу, и пошатнувшаяся было реальность встала на место. Они смотрели друг на друга, и в этих глазах было большее, чем сила, большее, чем любовь, – та великая созависимость, которая всегда есть между творцом и творением.

Кондратьев похоронен в братской могиле у деревни Кривцово, его именем назван лунный кратер. Артемьев закончил войну майором и умер в 1972 году, архив сразу после смерти конфискован, судьба его жены осталась неизвестной, но если она его и пережила, то, мы полагаем с полным основанием, ненадолго.

Эпилог

Башня

В мае 1961 года журналист Евгений Корнилов – сын того Корнилова, пять лет как посмертно реабилитированного, – получил задание найти репортера Бровмана, одно время даже возглавлявшего в их газете отдел новостей, и сделать с ним интервью о предтечах советской космонавтики.

Корнилов, разумеется, читал репортажи Бровмана, поскольку как журналист космической темы интересовался советской авиацией, а также странной, почти одновременной гибелью всех ее флагманов в конце тридцатых. Видя дату смерти «1937» или «1938» у писателя, начальника, да хоть бы и бухгалтера, он не удивлялся, «время было такое», как приговаривал ненавидимый матерью дачный сосед, старик, в те времена якобы охранник. Но что истребило этих, он не понимал вовсе, а уж о судьбе Бровмана не мог навести никаких справок, потому что с газетных полос его имя исчезло в сорок восьмом, в разгар проклинаемого космополитизма и борьбы с ним, а вскоре Бровман был уволен, как пояснили Корнилову в отделе кадров; адрес, разумеется, устарел, в Мосгорсправке человек с такой фамилией вообще не значился, а из бровмановских героев никто не уцелел. Сравнительно недавно умер Ладыгин, в последнее время скорее писатель, чем капитан, – о нем Бровман тоже писал, но вдова Ладыгина ничего не знала и как-то сурово разговаривала с журналистом; видимо, вспоминать о муже было ей больно.

Корнилов был юноша честолюбивый, а редактор, он же зять Самого, мог, как Суворов, простить все, кроме немогузнайки. Он щедро награждал, но и стремительно низвергал. Корнилов был на хорошем счету, на перспективной теме, да кроме того, сын знаменитого отца, создателя целой репортерской школы, – отступать он был не приучен. Наконец ему явилась светлая мысль связаться с единственным героем Бровмана, который был на виду: Бровман о нем написал целую брошюру. Владимир Канделаки был жив-здоров, чуть не единственный уцелевший летчик из той плеяды; он был теперь вице-президент Международной авиационной федерации, но не оставлял обычной испытательской работы. Корнилов зашел к первому заму, своему, в общем, парню, тоже сыну журналиста, тоже взятого, но вернувшегося полуразвалиной; зам куда-то позвонил по вертушке и вручил Корнилову телефон. Канделаки оказался любезен и пригласил к себе на Курскую: он жил в том же доме, где и Волчак, чьим именем был ныне назван переулок. Кабинет был весь завешан дипломами, вымпелами и фотографиями с живыми и мертвыми героями. Сам Канделаки, недавно получивший заслуженного мастера спорта по вольной борьбе, с трогательной гордостью этим хвастался. Он был еще очень крепок, широк, было ему шестьдесят семь, пару корниловских бесед он читал и одобрил.

– Бровман, да, – сказал он густым басом. – Левушка Бровман. Он, знаете, с сорок восьмого под этим именем не писал. Он Огнев стал, ну, понятно… Его взял к себе Кожемякин в «Знамя», не журналистом, а правщиком, что ли. Переписывать военные мемуары. Под Огневым он еще немножко в «Науке и жизни» печатался, про то, что у нас во всем приоритет, знаете, было такое поветрие. Что и самолет у нас первый изобрели еще при Иване Грозном, и вертолет – мы (что, кстати, правда), и на полюсах первые мы… Но потом его из партии исключили за дружбу с театральными критиками, ну и он тяжело это пережил. Тем более что коллеги отвернулись сразу, а потом, знаете…

Жена Канделаки, моложавая и молчаливая, принесла им кофе – настоящий бразильский, привезенный мужем из Южной Америки, где его недавно чем-то награждали.

– И с ним инсульт случился, – хмуро сказал Канделаки, – а у меня у самого тогда, знаете, были неприятности… по самолетной части… Жена его выходила как-то. Я про него поздно вспомнил, уже это был пятьдесят второй, наверное. Он очень бедствовал. Я его силой заставил взять сколько-то денег, а он хоть и еле говорил, но просил не звонить. Не хотел, чтобы я его видел таким, ну и знаете… как это говорится: тот страждет высшей мукой…

Корнилов сильно удивился и не сумел этого скрыть.

– Почитываем, – сказал Канделаки. – Ну и вот. Я позвонил еще в пятьдесят третьем, когда начало все это отпотевать… Но мне сказали, что они переехали на другую квартиру. Там, на Стромынке, телефона не было. Это тогда был край Москвы, теперь застроено, наверное… Вот, может быть, эти данные вам помогут как-то. Если разыщете, дайте знать. И от меня, конечно, приветы.

Он подарил Корнилову брошюру о себе, широко на ней расписался и велел обращаться с вопросами, если что.

Отсюда уже можно было плясать: в «Знамени» нашли учетную карточку Огнева, в ней был новый адрес, но оттуда он переехал в отдельную квартиру близ Рогожской Заставы; в горсправке по адресу дали телефон, и через пару дней Корнилов уже просил к телефону Льва Матвеича, и дрожащий шамкающий голос, принадлежащий, судя по всему, дряхлому старику, хотя и ровеснику Канделаки, сказал ему «Слушаю».

– Я сын Петра Корнилова, вы, наверное, помните, журналист, «Известия». Я хочу с вами побеседовать по истокам космонавтики, для газеты…

Старик долго молчал.

– Приходите, – сказал он и назвал адрес, который Корнилов уже знал. И на следующее утро Корнилов туда отправился.

Встрече с Бровманом предшествовал странный, даже загадочный эпизод. Когда Корнилов подходил к дому на Рогожке – это была одноподъездная блочная башня в девять этажей, – в небольшом скверике, полном свежей зелени, внезапно, словно соткавшись из воздуха, перед ним нарисовался человек, которого, Корнилов мог в том поклясться, секунду назад там не было. Он проступил, как фотография в проявителе: только что на его месте были деревья, скамейка, куст какой-то, возможно, бузина – Корнилов хорошо разбирался в технике и плохо в природе, – но теперь это явно и отчетливо был человек, который как-то так слился с пейзажем, что обнаружить его не смог бы и самый придирчивый сыщик. Может, причиной тому была одежда странной расцветки, Корнилов никогда такой не видел: ветки, листья, наверняка охотничий камуфляж, но где же такой шьют, – а может, странная поза: он не шел, а словно пластался, двигался на полусогнутых ногах, стараясь так вписаться в пейзаж, чтобы ничем себя не выдать; да и лицо было зеленоватое, или показалось? Человек обратил на Корнилова живые светлые глаза, и очеркист увидел, что перед ним старик, хотя и чрезвычайно гибкий; он рассеянно скользнул взглядом по молодому, но уже известному автору и снова пропал, как не был, – сколько Корнилов ни вглядывался, он не мог его различить в десяти шагах.

– Однако, – сказал очеркист и поднялся на третий этаж.

Дверь открыла высокая женщина лет шестидесяти, вероятно, жена; провела его в единственную комнату, а сама ушла на кухню. Бровман в самом деле был очень дряхл; видно было, что к приезду гостя он тщательно побрился, но был в пижаме, зеленой в черную полоску, левая рука была полусогнута и дрожала, тряслась и голова. Он опирался на стул. На столе лежала толстая машинопись.

– Вот тут… все, – сказал Бровман, сильно волнуясь.

– Да зачем же вы беспокоились, я несколько вопросов… – засмущался Корнилов.

– Тут все, – продолжал старик, – я расшифровал записи, перепечатал из блокнотов. У меня дневники с тридцать третьего года. Я вас ждал. Я знал, что понадобится. Сейчас.

Ему нужна была пауза, он отпил холодного чаю.

– Я знал, что это все пропасть не должно, – заговорил Бровман, опустившись на кровать и правой рукой указав Корнилову на стул. – Я вас раньше ждал. Но после Гагарина мне уже ясно стало, что вы придете. Я настолько это знал, что не хотел звонить сам никому. Хотя помнят, наверное. Но мне хотелось, чтобы пришли. Я никогда не любил… навязываться. – И голова у него затряслась сильнее.

– Я думаю, вы сами еще напишете, – сказал Корнилов, желая утешить его.

– Я-то? – усмехнулся старик. – Я-то… да. Я это печатал, когда еще немного… мог. Машинку продали потом. Сейчас уж какое… Я сейчас, чтобы как-то тренировать ум, решаю только кроссворды. Но много слов, которые не знаю. Не уследишь.

– Я хотел спросить, – приступил Корнилов к заданию, – прежде всего, как вы думаете: почему погиб Волчак, нет ли каких-то обстоятельств, о которых не говорили?

– Искали тогда, – блекло ответил старик, – искали… Но это ведь не то что конструктивное… это не то, что в смазке что-то или опилки в двигателе, как они искали… Волчак погиб почему? Ну, потому, что он был Волчак… потому что герой… должен был погибнуть… Вы Гагарина сейчас берегите, а то Гагарин тоже погибнет. И еще бы, конечно, хотелось, чтобы Гагарин не захотел стать… Председателем Совета Министров…

Корнилов понял, что старик заговаривается.

– Это же, это же… – говорил Бровман, не глядя на него, смотря куда-то на книжные полки, где стояли в основном издания тридцатых годов, – это было такое время отличников. Они все были отличники, я их знал. А потом пришли троечники, ну и развалили все. На водородную бомбу их еще хватило, но это же еще бериевский задел. А сейчас… они же троечники. Вы посмотрите на него, – он явно имел в виду редакторского тестя, – он же говорить не может. Разве Сталин так говорил? А этот говорит, как баба базарная. И все у него такие, он себя окружает теми, кто еще глупей. Это всегда так.

– Вам, кстати, привет от Канделаки Владимира Константиновича, – сказал Корнилов, чтобы увести старика от ненужной темы. Он, видно, давно ни с кем не говорил, а ворчание его все равно не годилось в печать.

– Кандель, да, – сказал старик, не удивившись. – Хороший мужик Кандель. Он как-то соскочил. Иначе бы тоже… Он понял. Вообще начитанный был, все читал. Как-то сбежал на войну… На войне, как ни странно, можно было спастись. Ну и сначала Халхин-Гол, потом финны… В Испанию его не пустили, в Испании Петров был. Но Петров не смог соскочить, там другая была история. Я тут пишу.

– А жена его, вы не знаете? Она же потом…

– Она потом с поэтом была, после спилась, да. Она играла потом в Свердловске, уже в Москву не брали. Я не знаю. Я у них на свадьбе был. Она тогда очень была хороша, но уже немножко пила, и видно было, что будет пить больше. Сам Петров не пил, он такой был здоровый… как теленок. Довольно был глуповат, но храбрости редкой. Он интересный был летчик, только была у него глупость одна, он, я думаю, через эту глупость и стал лихачить. Ну, это не по делу. Я там подобрал по нему все.

Старик как будто тяготился этим разговором, потому что ему больно было ворошить славное прошлое, а вместе с тем был счастлив, что к нему пришли, вспомнили; поэтому он начинал разные темы и бросал. Корнилов спросил о том, что его действительно интересовало:

– Как вы думаете, почему И-180 так и не пошел в серию?

– Потому что Волчак, – охотно ответил старик, – а как же. Куда ж он пошел бы. После Волчака на нем еще трое упали, никто, кроме него, не мог его выучить летать. Истребитель же, понимаете, мало сделать. Надо учить летать, это надо быть испытателем от бога. На войне же как оказалось? Лучшие машины были Яковлева. Простые, мощные. Все, что делали Антонов, Карпов… это были классные машины, но они были, знаете… как фигурные коньки. Для рекордов, для дальности, для залезания выше некуда. А чтобы бой… так это были нужны другие качества. Это нужны гаги, простые, дешевые. Вот Васильева, она же как погибла? Она красивая была женщина. Они были три первые героини Советского Союза. Она была в дальневосточном перелете. А на Пе-2 у нее было всего тридцать часов налета, и когда надо было просто работать, вот просто тягловая работа войны, это они не умели. И в облачность полетела, все думала, это как на рекорд. И не дотянув до Сталинграда… Кандель тоже сначала, как Берлин полетел бомбить в августе сорок первого года, чуть не гробанулся, все думал взять больше бомб… А там не это надо было. Сталин это понял, он к летному делу охладел уже в сороковом. Я вернулся с «Седова», заметил. Уже нужны были Сталину серые лошадки. А тогда – они же все были герои! Ими все бредили, вы должны же по школе помнить… или нет?

– Мне было четыре года, когда Волчака хоронили, – признался Корнилов. – Я отца не помню совсем.

– Отец был на вас не похож, рыхлый, – сказал старик. – Ну, вы с годами тоже… можете. Он был суровый, требовательный. Не очень приятный. – Он усмехнулся. – Но дело знал.

– А Кондратьева вы не знали? – поинтересовался Корнилов. – У него сейчас книга вышла… Он на фронте погиб, в сорок втором. Был конструктор, придумал лунный модуль.

– Кондратьев? – с сомнением переспросил старик. – Нет, не слышал. Может быть, он был особо секретный…

– Нет, он работал под Москвой на МТС. А для себя писал. Если хотите, я принесу. «Для тех, кто будет летать и строить».

– Да мне зачем, – сказал Бровман равнодушно, – я не конструктор. Лунный модуль… я думаю, не будет лунного модуля. Может, в Штатах, а у нас нет.

– Почему? – почти оскорбился Корнилов. По некоторым проговоркам посвященных людей он знал, что лунный проект уже в запуске.

– Да зачем… мы все что надо уже сделали.

– А другие планеты? А другие галактики?

– Да что планеты, – отмахнулся Бровман. – До Марса лететь – это несколько поколений должно там вырасти, это очень долгое дело… И что там делать? Аэлиты никакой там нет, да и нигде, скорей всего, ничего нет… Мы уже на полюс сходили, там лед один. Но на полюс хоть ракеты можно поставить, бомбу сбросить, а тут что? Мы все уже сделали, понимаете? Цель Советского Союза была никакое не равенство. Цель Советского Союза была выход в стратосферу, а все остальное этой цели служило. Это просто такое общество, которое смогло построить ракету, понимаете? Никакое другое бы не построило. А больше оно ни для чего не годилось.

Это не было безумием, понял Корнилов; это было обычной болезнью профессионала, склонного полагать свою область знания главным сокровищем человечества. Старик оправдывал свою жизнь; все старики оправдывают ее. И странно сказать, Советский Союз полетом, ровно ничего не менявшим в жизни двухсот миллионов его граждан, делал примерно то же самое.

– А что же теперь, – сказал Бровман. – Цель достигнута, можно отбрасывать ступень.

– Но ведь и американцы полетели, только позже, – возразил Корнилов.

– Ну полетели, и что? – Тут старик разозлился. Видимо, у него бывали на эту тему споры с женой, больше-то было не с кем. – Все говорят: они тоже полетели… Полетели, да. Но у них это побочное, это ответвилось от войны, от жизни, от еще чего-то… У них была жизнь. А у нас же ничего не было, мы все вложили в это. У нас вся страна жила, как в четырнадцатом веке, вся страна на двор бегала по нужде, масла не видели годами. И полетели. Это как развратник, у которого тысяча женщин, и отшельник, у которого была одна. Это разные чувства, разная любовь. Один жил не для этого и не этим, а другой только этим. Ведь мы работали как! Без выходных, без отпуска, я с ними летал, я писал в день две полосы, и так годами! Как конвейер, но все равно ведь это было любимое дело, я был счастливый человек, понимаете? Это все, что у нас было: нас спросят, а мы – вот! – У Бровмана словно прорезался прежний голос, и стало ясно, что когда-то он бывал и внятен, и убедителен. – Теперь нас можно, в общем, отбрасывать, и скорее всего, так и будет.

– У нас космос тоже был побочный продукт, – решился заметить Корнилов. – Понятно же, что все было ради оборонки…

– Вот нет! – прикрикнул старик. – Вот нет! Это оборонка была – чтоб начальство дало заниматься космосом. А хотели-то они долететь туда, где никто не был. И на полюс хотели за тем же, и дошли. Это они себе построили страну, в которой ничего не было, чтобы все вложить в это. В другой стране такого не могло быть, нет. Эта страна больше ни для чего не была нужна. И она это сделала. Теперь ее троечники быстро развалят, потому что просто жить она не умеет. Ну, будет… прозябать. Да и сил уже нет, если так-то…

Корнилов понял: старик был сталинистом, как все они. У них у всех висели где-то в шкафах портреты генералиссимуса, он создавал им вечные авралы, во время которых производились никуда не годные вещи, во всем мире эти вещи делались спокойно, без пупочной грыжи, и никто не считал себя героем, потому что любой французский шахтер шутя выполнял стахановскую норму; Корнилов читал по-французски и об этом знал. Они считали свою жизнь исключительной именно потому, что прожили ее в исключительных обстоятельствах, они и космос считали продолжением шарашек, а между тем в космос полетели свободные люди, никакого космоса не было бы без ХХ съезда! Корнилов это знал своим высокомерным молодым знанием и вдруг почувствовал, что ненавидит старика, – в том числе за то, что тот не сидел, отделался разносом и инсультом, подумаешь, исключили его из партии, а мать растила Корнилова одного, из отца на допросах выбили признание в работе на японцев, – почему на японцев?! – и все это для того, чтоб они ставили свои рекорды! Корнилов думал найти в старике мученика тех времен и летописца подвигов, а нашел раба, гордящегося рабством, тьфу! Он и Гагарина считал детищем своей эпохи, пропахшей невыносимой смесью параши и «Герцеговины Флор»; и Корнилов возненавидел всю его растрепанную машинопись, перепечатки из пухлых блокнотов. Старик не знал, что значило быть сыном расстрелянного, прятаться с матерью по родственникам, замирать ночами от ужаса, что вот стукнувшая внизу дверь, проехавшая машина – это за ней, что возьмут и ее, и тогда детдом… Корнилову захотелось сказать Бровману что-то такое, что зачеркнуло бы его и так растоптанную жизнь.

– А вот скажите, – начал он вкрадчиво, – вам самому не обидно? Все-таки вся ваша вина – в космополитической фамилии. Вот у вас однушка меньше, чем бывали комнаты в коммуналках, на краю города. Вот вас не помнит никто, хотя вы работали на износ. И война вам не помогла, и войну не зачли. Для чего все это – чтобы сейчас тут со мной разговаривать? И если весь Советский Союз был для того, чтобы запустить одну ракету… потому что навыка нормальной жизни нет ни у кого… Как хотите, я этого не понимаю. Как вы… я не пойму… как вы оправдываете свою жизнь?

В глазах старика загорелся довольно неприятный огонь. Он в упор посмотрел на Корнилова.

– Все так, все правда, – сказал он и замолчал надолго. Потом улыбнулся впервые за весь разговор, и стали видны редкие желтые зубы.

– Все-таки, – прошептал Бровман, – я был очень высоко.

Content

Дмитрий Львович Быков
Истребитель
Роман

От автора

Пролог Красный стакан

Глава первая Прыжок

1

2

3

4

5

Глава вторая Сеть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава третья Двое

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава четвертая Вылет

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава пятая Вождь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Глава шестая Дождь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Глава седьмая Сжатие

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Эпилог Башня