Эдвард Резерфорд

Русское

Edward Rutherfurd

Russka

© 1991 by Edward Rutherfurd

© С. Ардынская, перевод, 2021

© А. В. Щеникова, перевод, 2021

© Т. А. Шушлебина, перевод, 2021

© И. Ю. Куберский, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

* * *

Эту книгу автор с глубоким почтением посвящает тем, кто сейчас восстанавливает монастырь в Оптиной пустыни

Генеалогическое древо

Предисловие

Село, затем город Русское

Два поселения, носящие в этом повествовании название Русское (первое на юге, а второе, основанное позже, – на севере), – целиком вымышлены, впрочем, само это название действительно можно найти на карте. Каждое из этих вымышленных местечек представляет собой сплав черт, присущих, соответственно, русскому Югу и русскому Северу. В северном Русском, где происходят основные события романа, старый город и монастырь отчасти отдаленно напоминают древний город Суздаль, в котором и были написаны несколько глав этой книги. Чудотворные ключи я увидел под стенами древней Изборской крепости, на северо-западе России. Усадьба Бобровых весьма походит на имение, принадлежавшее семье Пушкина.

Роман «Русское»

«Русское» – исторический роман. Семейства Бобровых, Сувориных, Романовых, Ивановых, Карпенко, Поповых и персонаж по фамилии Пинегин вымышлены. Однако, прослеживая их судьбы на протяжении столетий, я помещал их в историческое окружение, среди лиц, которые существовали или, по крайней мере, могли существовать, и событий, которые происходили или, по крайней мере, могли происходить на самом деле.

Я, насколько возможно, старался показать читателю исторический фон тех или иных событий; сведения, которые я привожу для его удобства в романе, надеюсь, окажутся достаточно информативными, но в то же время не будут раздражать его излишними подробностями. Время от времени я позволял себе чуть-чуть «сжать», сократить изображаемые события, чтобы упростить ход повествования, но, полагаю, нигде не исказил исторической правды.

Пытаясь хоть сколько-то передать ощущение удивительного богатства и своеобразия русской культуры, я счел себя вправе обильно заимствовать из неисчерпаемых источников – русского фольклора и литературы. За результат, каким бы он ни вышел, разумеется, всецело несу ответственность я один; впрочем, надеюсь, что у читателей, знакомых с предметом, возможно, возникнет чувство, что они встретили на этих страницах своих старых друзей.

В тех случаях, когда топонимы менялись, я опять-таки опирался на собственное суждение, иногда используя исторические формы, иногда, для ясности, современные.

Краткие итоги

Изначально эта книга писалась в 1987–1991 годах: за это время я несколько раз ездил в Россию и в общей сложности провел там много месяцев. Путешествуя как частное лицо, я смог не только побывать в Москве и в Ленинграде, но и увидеть северо-западные области страны, вплоть до Кижей и Балтийского моря, средневековые города Золотого кольца вокруг Москвы, Киев, Чернигов и Украину. Мои странствия по югу России привели меня в Одессу, в Крым, на берега Дона, где традиционно селились казаки, на Кавказ и в среднеазиатские города Хиву и Самарканд, расположенные в пустыне. Благодаря друзьям мне удалось посетить город Гусь-Хрустальный, находящийся примерно рядом с вымышленным северным Русским. Союз писателей также любезно свозил меня в старинную Рязань и показал место, где располагалась первая, еще более древняя Рязань, сожженная татаро-монголами, – оно произвело на меня пронзительное и скорбное впечатление.

Однако наиболее важным показался мне тот проведенный в России день, когда, опять-таки благодаря Союзу писателей, я смог побывать в только что возрожденной монашеской обители – Оптиной пустыни. Мы прибыли туда тотчас же после знаменательного события: накануне монахи обрели мощи знаменитого старца Амвросия Оптинского, жившего в XIX веке, и в то самое утро, когда мы приехали в монастырь, служили по сему случаю торжественный благодарственный молебен. Мне, иностранцу, ставшему свидетелем этой трогательной в самой своей простоте сцены, было дано на мгновение узреть истинную Россию, и я раз и навсегда уверился в том, что, если мы хотим понять хоть что-то в настоящем и вероятном будущем этой удивительной страны, необычайно важно как можно глубже погрузиться в ее прошлое.

Благодарности

Я хотел бы выразить глубокую признательность профессору Института славянских и восточноевропейских исследований Лондонского университета доктору Линдси Хьюз и аспирантке Йельского и Висконсинского университетов мисс Кэти Поттер, которые, разделив, прочитали всю рукопись этой книги и исправили ошибки. Если в романе остались какие-то неточности, погрешности и несообразности, то все они – исключительно на моей совести.

Мне хотелось бы также поблагодарить профессора Йельского университета Пола Башковича, предложившего мне написать роман о России.

Мне хотелось бы также высказать глубокую признательность Эдварду Казинцу и сотрудникам славянского отделения Нью-Йоркской публичной библиотеки, сотрудникам библиотеки Батлера Колумбийского университета и сотрудникам Лондонской библиотеки за их неутомимую помощь, неизменную поддержку и дружеское расположение. Мне хотелось бы особо поблагодарить членов нью-йоркского Синода Русской православной церкви за рубежом и преподавателей Крествудской Свято-Владимирской духовной семинарии, которые помогли мне получить многие книги, необходимые для моей работы.

Я хотел бы также выразить признательность мистеру Джону Робертсу, любезно порекомендовавшему меня многим из тех, кто впоследствии оказал мне помощь и поддержку, а также члену Союза писателей Москвы господину Владимиру Стабникову, которому я в значительной мере обязан тем, что мои путешествия по России состоялись, и который дал мне множество полезных советов и всячески ободрял и поддерживал меня в моем начинании. Я также благодарен сотрудникам Государственного Эрмитажа, любезно организовавшим для меня индивидуальные экскурсии.

Я бы хотел упомянуть также о множестве людей и на Западе, и в СССР, которых не могу перечислить здесь поименно и которые частным образом оказали мне большую помощь и гостеприимство; я никогда не устану благодарить их.

Мне бесконечно посчастливилось иметь такого литературного агента, как Джилл Колридж, и двух редакторов – Бетти А. Прешкер, сотрудницу издательства «Краун Паблишерс», и Рози Чизем, сотрудницу издательства «Сенчери»: их терпение, поддержка и неизменная, неутомимая помощь сделали возможной появление этой книги.

Я глубоко признателен своей жене Сьюзан за доброту и терпение, проявленные ко мне в то время, пока я вынашивал, обдумывал и лелеял этот творческий замысел.

Пользуясь случаем, еще раз приношу особую благодарность Элисон Борзуик за профессиональное составление карты.

И наконец, я хотел бы высказать признательность архимандриту и монахам Оптиной пустыни, открывшим моему взору незабываемые образы России.

Глава первая. Лес и степь

180 год н. э.

В степи этой ночью было тихо. Тихо было и в лесу.

Ветер пролетал над землей, едва касаясь.

В избе, одной из шести сбившихся в стайку в маленькой деревушке у реки, спала, обняв ребенка, мать.

Она не ощущала приближения опасности.

Высоко в озаренном звездами летнем небе время от времени медленной, ленивой чередой проплывали бледные облака, отражающие мягкий свет месяца, виднеющегося на юге.

Пышные, белесоватые, низко нависающие, появлялись они, подобно всадникам с востока, из неизвестно каких бесконечных степей; величественно, неспешно скользили над крохотной деревней на речном берегу и, оставив позади эти избы, продолжали свое странствие над темным лесом, тоже, возможно, тянувшимся бесконечно.

Деревушка располагалась на юго-восточном берегу широкой полноводной реки. Дубовые и липовые, сосновые и березовые леса постепенно сменялись здесь полянами и широко раскинувшимися лугами, окраинами огромной, могучей степи. А за маленькой речкой на северо-западном берегу простирался лес, густой, темный и непроходимый.

Три семьи, обитатели этой деревеньки, пришли сюда пять лет тому назад и, обнаружив здесь древнее, давным-давно заброшенное укрепленное поселение, сплошь заросшее мелким кустарником, расчистили его, установили частокол на защищающем его низком земляном валу, а внутри построили пяток изб. Поблизости распахали два больших поля, неровными полотнищами вторгшихся в границы леса. За ними вскоре одна за другой запестрели лоскутным одеялом росчисти поменьше.

В нескольких сотнях сажен земля по обоим берегам реки заболачивалась, и болотца эти тянулись на много верст.

Ветер пролетал над землей, едва касаясь. Он словно ласкал верхушки деревьев, и древесные кроны, озаренные снизу, бледно мерцали в звездном свете. В лесах поблескивали воды извилистой реки и болота.

Кроме тихого шелеста листвы, ничто не нарушало безмолвия. Лишь порой завозится небольшой зверек или олень прошествует сквозь густую траву. В какое-то мгновение возле болота за кваканьем лягушек внимательное ухо могло уловить хруст веток: это по лесной опушке пробирался медведь. Однако в деревне слышался лишь шелест деревьев да время от времени шорох колосьев, стоило ветерку провести невидимой рукой поверх длинного полотна ячменного поля, тотчас на миг покрывавшегося рябью, будто все его охватывала дрожь.

Иногда поле замирало, а иногда колосья наклонялись в другую сторону, словно ветер с востока лениво затихал, чтобы спустя мгновение снова заколыхать спелый ячмень.

Это происходило в 180 году – а как будто и не в 180-м, ведь, хотя в будущем тот год пометят именно таким номером, христианский календарь еще не использовался. Далеко на юге, в римской провинции Иудея, где жил Иисус Назаретянин, ученые раввины подсчитали, что сей год – 3940 от Сотворения мира. Кроме того, то был сто десятый год со дня разрушения Иерусалима. В остальной Римской империи шел двадцатый и последний год правления Марка Аврелия и первый год единоличного правления Коммода. В Персии считали 491 год эры Селевкидов.

А какой год протекал у жителей крошечной деревеньки на опушке леса? Насколько известно истории – никакой. О присвоении годам длинных номеров, как это принято в цивилизованном мире и фиксируется в письменных текстах, здесь и слыхом не слыхивали.

Это была земля, которая однажды станет известна под названием Россия.

Ветер пролетал над землей, едва касаясь.

Она спала, прижав к себе маленького сына. Тревожные мысли, которые беспокоили ее накануне, покинули ее во сне легко и бесследно, точно бледные облака, растворяющиеся вдали над лесом, за рекой. Она спала безмятежно.

В избе расположились на ночь двенадцать человек. Пятеро из них, в том числе Лебедь и ее сын, лежали на широких полатях, закрепленных поперек над большой печью. В эту теплую летнюю ночь печь не топили. Воздух был напоен сладковатым, земляным, довольно приятным запахом, исходившим от людей, которые весь день проработали в страду в поле. К нему примешивался свежий аромат трав, приносимый ветром сквозь квадратный открытый оконный проем.

Она лежала на самом краю полатей, в соответствии со своим низким статусом, ведь она была младшей из жен своего мужа. Она была уже немолода, ей исполнилось двадцать семь. Лицо у нее было широкое, в бедрах она уже раздалась, округлилась. Густая светлая коса ее свешивалась с края деревянного настила.

Рядом с ней, положив головенку на материнскую пухлую руку, спал ее пятилетний сын. До него были у нее и другие дети, но все они умерли, он остался у нее один-единственный.

Замуж она вышла пятнадцати лет и всегда знала, что муж взял ее в жены только потому, что она была сильной: ей полагалось работать. Но жаловаться ей было особо не на что. Муж оказался человеком незлым. Высокий, все еще пригожий в свои сорок лет, с обветренным лицом, выражавшим кротость и даже какую-то задумчивость, обычно, едва завидев ее, он оживлялся, в его светло-голубых глазах появлялась веселая, озорная искорка, и он кликал ее: «А вот и моя мордовка!»

У него это словцо было почти ласковым. Но в чужих устах оно звучало совсем по-другому.

Ведь Лебедь не считалась полноправным членом племени. В глазах мужнина клана она была полукровкой из-за происхождения ее матери. Кем была та? Одной из лесного народа? Мордовкой?

С незапамятных времен по лесам и болотам, простиравшимся на сотни верст к северу, были рассеяны финно-угорские народы, к числу которых принадлежало и племя ее матери. Широколицые, со смугловатой кожей представителей монголоидной расы, они охотились и ловили рыбу в этих бескрайних пустынных землях и жили в крохотных хижинах и землянках жизнью почти первобытной. Во дни солнцестояния они водили хороводы и высокими, резкими, несколько гнусавыми голосами монотонно распевали во славу неяркого солнца, которое чем дальше на север, тем реже показывалось зимой, а летом лишало землю ночного покоя, погружая мир в долгие, белые сумерки, и размывало линию горизонта вспышками бледных зарниц.

С недавних пор народ ее мужа – светловолосые люди, говорящие на славянском языке, – стал основывать в этом лесу, к востоку и к северу от своих исконных земель, небольшие колонии. В некоторых из этих поселений возделывали поля и разводили скот, как это делал клан ее мужа. Славяне и первобытные финно-угорские народы, коли случалось им сталкиваться, враждовали редко. Земли и охотничьих угодий здесь хватило бы и народу, числом превосходящему их в десять тысяч раз. Вступали они и в смешанные браки вроде того, что некогда заключила ее мать. Но жители деревушки все равно с презрением смотрели на лесных людей.

Ее муж шутил, величая ее по названию большого мордовского народа, чьи земли располагались далеко на севере, а не того маленького племени, к которому принадлежала ее мать. Но имя это – «мордовка» – обращало ее уж совсем в чужеземку, хоть и была она наполовину славянкой. А еще это слово, печально размышляла она, не давало забыть всему остальному клану, что надобно относиться к ней с пренебрежением.

И особенно ее свекрови. Вот уже почти тринадцать лет, дородная и грозная, была она для Лебеди словно туча, что вот-вот прольется ливнем и градом. Иногда по многу дней ее лицо, с тяжелыми, отвисшими щеками и крупными звериными чертами, сохраняло безмятежное, даже дружелюбное, выражение. Но затем лишь малая провинность с ее стороны – уронила веретено, разлила сметану, – и свекровь впадала в безудержный гнев. Остальные женщины в доме в таких случаях смиренно молчали, либо опустив глаза в пол, либо украдкой наблюдая за расправой. Но она знала: втайне те радуются, что сами избежали кары, что ярость свекрови обрушилась на чужеземку. Излив гнев, свекровь обычно без всякого перехода приказывала ей вернуться к работе, а потом, пожав плечами, обращалась к остальным: «Чего и ждать-то от бедной мордовки?»

Вытерпеть это было не так уж трудно, кабы не ее собственная семья. И отец ее, и мать умерли годом раньше, и у нее оставался теперь только младший брат. Именно из-за него она вчера и плакала.

Он никому не делал зла, но вечно попадал в немилость к деревенскому старейшине. На его широком, глуповатом лице вечно сияла улыбка, даже когда он напивался допьяна: и ничего он не хотел от жизни, только охотиться да баловать своего маленького племянника.

«Забудь о Кие, – говорила она ему, – да и обо мне тоже, если не будешь слушаться старейшины». Но все было без толку. Он терпеть не мог работу в полях, разрешения отлучиться не спрашивал и пропадал в лесу целыми днями, покуда сельчане раздраженно о нем судачили, а потом она замечала: вот он, пожалуйста, приземистый и сильный, вышагивает как ни в чем не бывало, на поясе висит несколько шкур, на лице сияет обычная его глуповатая улыбка. Старейшина принимался его бранить, а свекровь поглядывала на нее с удвоенным отвращением, словно это ее вина.

А теперь, надо же, накануне он – дурак дураком! – пообещал мальчику: мол, в следующий раз, как пойдет на охоту, добудет Кийчику медвежонка. Станет племянник держать его на привязи возле избы.

– Но, Мал, – напомнила она брату, – старейшина же сказал, что выгонит тебя из деревни, если ты опять ослушаешься.

В наказание за отлучки старейшина и так запретил ему охотиться на весь остаток года.

Но брат только кивнул своей большой, светловолосой головой, по-прежнему глупо улыбаясь, и не сказал ни слова.

– И что бы тебе не жениться и не оставить дурачества? – в отчаянии крикнула она.

– Как прикажешь, сестрица Лебедь.

Он с усмешкой склонил голову.

Нарочно сказал так, чтобы вывести ее из себя, ведь почти никого в деревне не называли полным именем. Малыша Кия все кликали детским, малым именем – звали Кийчиком. И ее редко звали Лебедью, с детства величали ласкательным прозвищем: Лебедушка. Прозвище было и у Мала: сельчане честили его Лентяем, когда на него злились.

– Лентяй! – не осталась она в долгу, охваченная гневом. – Остепенись да возьмись за работу!

Но Мал и не думал остепеняться. Он предпочитал жить в крохотной избе вместе с двумя стариками, сейчас уже ни на что не годными, вот разве охотившимися изредка на мелкую дичь. Втроем они пили мед, били зверя да рыбачили, а женщины посмеивались над ними, но терпели.

Вчера она еще дважды приходила к нему в поле, и во второй раз даже расплакалась, пытаясь уговорить его не ходить за медвежонком. Хотя брат и был для нее сущим наказаньем, она все равно его любила тосковала бы по непутевому, если бы того изгнали.

И каждый раз, хотя и видел слезы на глазах у сестры, Мал только усмехался, и по его крупному, широкому лицу стекали капли пота, когда он стаскивал копны сена в стог.

Вот потому-то на исходе этого долгого дня она не сразу заснула и долго ворочалась; а когда наконец погрузилась в забытье, бессознательно ощущала предвестие беды.

Но сейчас ночь исцелила ее от всех страхов, и она забылась сном без сновидений. Под простой, грубой рубахой грудь ее равномерно вздымалась и опадала. Долетавший из окна ветерок шевелил светлые вихры ее ребенка.

Никто не проснулся, когда пес, который дремал на пороге, привскочил и выжидательно уставился на две тени, проскользнувшие мимо. Никто, кроме маленького мальчика, на миг приоткрывшего глаза. Он сонно улыбнулся, и если бы его мать проснулась, то почуяла бы, как Кийчик весь дрожит от волнения. Он снова закрыл глаза, по-прежнему улыбаясь.

«Скоро!»

Ветер пролетал над землей, едва касаясь.

Но где же находилась эта деревушка, эта река, этот лес?

Здесь надо в нескольких словах пояснить, почему это волшебное место так важно.

По традиции географическая наука издавна делит гигантский материк Евразию на две части: Европу – на западе, и Азию – на востоке. Но традиция эта обманчива. На самом деле существует и более естественное разделение материка на север и юг.

Ибо через весь этот огромный массив суши, от Северной Европы, через всю Россию, через ледяные пустыни Сибири, вплоть до возвышенностей на границе с Китаем, простирающихся на север почти до самой Аляски, протянулась величайшая равнина мира.

Протяженность великой Северо-Евразийской равнины с запада на восток составляет одиннадцати с лишним тысяч километров. Она проходит от Атлантического до Тихого океана, образуя ряд огромных, соединенных между собою тектонических плит, которые покрывают шестую часть всей суши на нашей планете и по размерам могут сравниться с территорией США и Канады вместе взятых. На севере большая часть этой равнины ограничена холодным Северным Ледовитым океаном. От его берегов она, кое-где достигая в ширину более трех тысяч километров, простирается на юг – через гигантские зоны тундры, леса, степи и пустыни до своей южной границы. Можно считать, что именно эта граница и делит Евразию пополам.

Ведь если Северная Евразия представляет собой огромную равнину, то Южная Евразия, простирающаяся с запада на восток, включает в себя Среднюю Азию, древнюю Персию, Афганистан, Индию, Монголию и Китай. А север словно стеной отделяют от юга протянувшиеся полумесяцем могучие горные гряды, среди которых можно насчитать несколько высочайших вершин мира – от западноевропейских Альп до величественных азиатских Гималаев и прочих восточных горных хребтов.

Поэтому трудно понять, отчего географы когда-то решили поделить Евразию на запад и восток.

Если продвинуться вглубь на треть великой равнины, остановившись примерно к северу от современного Афганистана, то можно оказаться перед простирающейся с севера на юг, от тундры до краев пустыни, длинной чередой низких древних гор. Это Урал. В них принято видеть границу между Европой и Азией.

Однако, по правде говоря, за исключением нескольких весьма скромных вершин, эти пологие горы часто поднимаются в высоту всего на десятки метров. Никакие усилия воображения не помогут воспринимать их как «водораздел» между континентами: они едва ли образуют даже рябь на этой океанской глади суши. Границы между Европой и Азией не существует – равнина представляет собой единое целое.

Там, где она охватывает Северную Европу, равнина очень узка, всего-то каких-нибудь шестьсот пятьдесят километров в ширину. Затем, переходя на территорию Восточной Европы, она начинает расширяться, точно клин. Северную ее границу теперь образует большой холодный Финский залив, часть Балтийского моря, притаившегося под изогнутым выступом Скандинавии. Южную, горную границу ее формируют величественные Балканы и Карпаты, охраняющие Север Греции. А потом она, широко раскинувшись, и вовсе забывает о границах и пределах.

Россия: место, где равнина бесконечна.

Россия: место, где встречаются Восток и Запад.

Россия: пограничная земля.

Здесь, где начинается Россия, северная граница необозримой равнины постепенно вздымается кверху, по направлению к Северному Ледовитому океану. В этих северных краях берет начало величайший лес всего мира – холодное, темное царство хвойных деревьев, именуемое тайгой, которое простирается на тысячи километров до берегов Тихого океана. Середину равнины занимает гигантский смешанный лес. А на юге начинается бесконечная, поросшая травой степь, и в этом месте она не обрывается на юге пустыней или горным кряжем, а выходит на приветное, солнечное побережье, подобное средиземноморскому.

Ибо южную границу центральной части России образует теплое Черное море.

Черное море, расположенное, так сказать, над восточной оконечностью Средиземного, напоминает закрытый сосуд. Мощная гряда южных гор охватывает его, подобно огромной плотине: на юго-западе его обнимают Балканы, на юге – горы современной Турции, на юго-востоке – устремляющийся в вышину Кавказ. Между Балканами и турецкими горами пролегает узкий пролив, соединяющий Черное море с его более могучим и полноводным соседом. В своей черноморской части этот пролив называется Босфором, а в южной – Дарданеллами.

Море это имеет внушительные размеры и простирается примерно на девятьсот семьдесят километров с запада на восток и шестьсот пятьдесят километров – с севера на юг. В него впадают бесчисленные реки, среди них, на западе, к северу от Греции, – величественный Дунай. В водах этого моря содержатся следы серы, и потому, быть может, оно когда-то и было наречено Черным.

Посреди северного, русского берега далеко в теплые воды моря вдается напоминающий своими очертаниями плоского ската или камбалу широкий полуостров. Это Крым. По обеим его сторонам, разделенные почти шестьюстами пятьюдесятью километрами, из далеких лесов по степи вливаются в Черное море две гигантские реки. На западном берегу – это широкая река Днепр, на восточном – могучий Дон.

Таким образом, между двумя этими речными системами, Днепром и Доном, начиная от Причерноморской степи и до северных лесов, раскинулась гигантская, древняя, исконная Русь.

Россия: пограничная земля.

Ибо великая равнина не кончается, а простирается и простирается все дальше и дальше, уходя даже на восток. На ее южной границе, к востоку от Черного моря, гигантская гряда Кавказских гор протянулась еще на девятьсот семьдесят километров. Знаменитый своими винами и своими воинами – грузинами, армянами и многими другими – Кавказ с его сияющими пиками на сотни метров возвышается над любыми вершинами Альп и Скалистых гор.

Естественной границей Кавказа служит любопытный природный феномен: второе из двух морей, окруженных полумесяцем горной гряды с юга. Оно имеет гигантские размеры, простирается с севера на юг, своей формой примерно напоминает полуостров Флорида, но по длине превосходит его в два раза – и горный кряж огромным полумесяцем отвесно спускается книзу, охватывая его своими уступами, точно петлей. Это Каспийское море.

С научной точки зрения – это самое большое в мире озеро, ведь стока из него нет. Его окружают степь, горы и пустыня, его вода убывает, испаряясь в воздухе пустыни. А на северном берегу его питает самая известная река России.

Волга-матушка.

Свое великое странствие начинает она далеко-далеко, в заповедных лесах, в самом сердце России. Там русло ее описывает гигантский изгиб, прорезая уединенные северные леса, а потом поворачивает к югу; так, объяв и напитав собой исконные русские северные земли, река делает поворот и несет свои воды по Евразийской равнине на восток, а потом и на юг, и наконец медленно течет дальше, из леса, по волнуемой ветром степи к далеким пустынным берегам Каспийского моря.

Но и за пределами волжской дельты великая равнина все тянется и тянется, постепенно делаясь все более и более негостеприимной. На юге простерлись ужасные пустыни. На севере властвуют темная тайга и вечная мерзлота, в конце концов подчиняя себе всю равнину. До сего дня эти огромные земли остаются почти необитаемыми. За Волгу, через Урал, по ледяным пустыням Сибири, к далекому Тихому океану – равнина тянется более чем на четыре с половиной тысячи километров.

А где же находилась деревня с ее речкой и лесом?

Нетрудно сказать. Она располагалась на окраине южнорусской степи, в нескольких десятках верст к востоку от великой реки Днепр и примерно в пятистах верстах от устья этого великого потока в северо-западной части теплого Черного моря.

Однако, сколь ни странным это может показаться, если бы какой-нибудь чужеземец в то время спросил, как добраться до данного места, едва ли нашелся бы хоть кто-нибудь, кто сумел бы ему это объяснить.

Ибо Государство Российское в ту пору еще не существовало. Древние цивилизации Востока: Китай, Индия, Персия, – находились далеко-далеко, к югу от мощной горной гряды, образующей южную границу равнины. В глазах китайцев, индийцев и персиян пустынная равнина была бесплодной землей.

На западе могущественная Римская империя распространила свое влияние на средиземноморское побережье и даже далеко на север, вплоть до Британии. Однако римляне остановились на опушке тех лесов на востоке, что росли на великой Евразийской равнине.

Ибо что знали римляне о лесе? Лишь то, что к востоку от Рейна обитают воинственные германские племена, а к северу от Балтийского моря – балты, летты, эсты, литва, о которых доходили до римлян только смутные слухи. Этим все и исчерпывалось. О славянских землях, раскинувшихся за владениями германцев, они знали мало, а о финно-угорских народах, обитавших в обширных лесах за Волгой, – совсем ничего. О тюркских и монгольских племенах, которые жили в сердце неизмеримой, необъятной Сибири, за лесом, и слыхом не слыхивали, ни одна весть о них, даже переданная едва слышным шепотом, не проникала из бесконечной степи.

А что знал о степи Рим? Нельзя отрицать, что в Восточном Средиземноморье Рим вторгся даже в пределы Армении, в отроги Кавказских гор; много лет были знакомы Риму маленькие порты на северном побережье Черного моря, куда его корабли приходили за мехами или рабами из внутренних районов этих земель или затем, чтобы встретить караваны, побывавшие на таинственном Востоке и пересекшие ради того пустыню. Но гигантская равнина, лежавшая позади этих небольших гаваней или армянских земель, оставалась для римлян terra incognita – неизвестными краями, населенными варварами, полной опасностей степью, непроходимыми реками. Составленные Геродотом, Птолемеем, Плинием карты классической древности с их детально показанными городами, дорогами и границами начинали полагаться на слухи или обрывались, не успев даже приблизиться к маленькой деревушке.

Да и сами ее жители не могли бы объяснить, где их дом.

Даже сегодня, повергая в замешательство иностранцев, россияне с трудом могут указать нужное направление. Спросите, проходит ли дорога на восток или на запад, на север или на юг и на сколько километров – и русский не сумеет дать ответ. Да и зачем ему это на бескрайней равнине, где один бесконечный горизонт сменяет другой, столь же бесконечный?

Однако он может сказать вам, как текут реки.

Потому-то и жители крохотной деревушки знали, что их маленькая речка впадает в другую маленькую речку, а та спустя непродолжительное время впадает в могучий Днепр. Они знали, что где-то далеко, за южной степью, Днепр впадает в море.

Но только это они и знали. Лишь пятеро из них видели Днепр.

Не желая погрешить против истины и стремясь верно передать тогдашнее положение вещей, мы не можем говорить о России, еще не существовавшей в ту пору; не в силах мы и указать ориентиры, по которым можно было бы определить таковое положение. Мы можем сказать лишь, что деревушка эта находилась на землях к северу от Черного моря, где-то к востоку от реки Днепр и к западу от реки Дон; немного восточнее леса и немного западнее степи; на одной из тысяч рек, не нанесенных ни на какую карту. Едва ли кто-то смог бы сообщить более точные сведения, да и кому было здесь до них дело?

Ветер пролетал над землей, едва касаясь, и летняя ночь опустилась над бескрайним пространством. На западной окраине великой равнины сгущались сумерки. Здесь, в южной деревушке, сияла звездами полночь, хотя дальше, к северу, ближе к полярным широтам, все еще не рассеялся бледный сумрак. На востоке, возле Уральских гор, час был самый ранний, стояла глубокая ночь. В Центральной Сибири занимался рассвет; на берегах Тихого океана утро вступило в свои права, а еще дальше, на северо-восточной оконечности огромного массива суши напротив Аляски, уже настал полдень. Ночью над бескрайней равниной могли бушевать грозы, проливаться дожди, неистовствовать ураганы, и никто их не замечал. В паре тысяч верст к северу от деревушки над лесом разразилась гроза с громом и молнией, но здесь царила тишина. И неужели хоть кто-то знал, какие грозовые облака проносились над лесными чащобами, какие шатры разбивали в степи, какие огни горели на бескрайней равнине в бесчисленных чертогах ночи?

Маленький мальчик проснулся с улыбкой.

Ветер задувал в избу, солнечный свет, проникнув сквозь квадратный оконный проем, большим бледным четырехугольником лежал на земляном полу.

– Уже проснулся, ягодка моя?

Она подошла к полатям, где спал ребенок, приблизив к нему широкое лицо. Позади нее в горнице суетились люди. В одном углу висела на длинном деревянном крюке, прикрепленном к стропилам, колыбель с младенцем.

Горница была просторная. Стены ее, глиняные, на деревянном каркасе, были грязно-серого цвета. Такой оттенок они, как и во всех остальных избах этой деревушки, приобрели из-за того, что в домике с длинной дерновой крышей не было дымохода: дым из большой печи невозбранно заполнял горницу, и только потом его выпускали, подняв ставень над маленьким отверстием в потолке. Таким образом, помещение быстро нагревалось, а его обитателям закопченные стены представлялись чем-то давно знакомым и желанным. Однако сегодня огонь в печи не разожгли. Воздух в горнице был чист и прозрачен, царила приятная прохлада.

В избе были еще два помещения: за печью – сени, через которые попадали в горницу, а с противоположной от сеней стороны – еще одна каморка, служившая одновременно мастерской и клетью. Здесь стоял ткацкий станок, всевозможные бочонки, лежали мотыги, серпы, а на стене, на почетном месте, висел топор, принадлежащий хозяину дома. Вся изба, выстроенная на дубовых сваях, вершков на десять была вкопана в землю, и потому, чтобы выйти наружу, приходилось выбираться, как из неглубокой ямы.

Мать умыла мальчика водой из бурого глиняного кувшина. Он не отрываясь смотрел мимо нее на полосу сияющего солнечного света, простершуюся на полу.

Но думал он при этом о чем-то другом.

Она улыбнулась, заметив, как завороженно глядит он на залитый солнцем пол.

– Как мы говорим про солнечный свет? – тихо спросила она.

– Придет в дом – не выгонишь колом. Пора придет – сам уйдет, – послушно произнес нараспев он.

Он посмотрел в окно. Ветер шевелил его светлые волосы.

– А как говорим о ветре?

– Без рук, без ног, а дверь отворяет.

Он уже выучил наизусть с десяток таких речений. Женщина знала сотни простеньких, непритязательных загадок, присказок, присловий, поговорок, пословиц – вроде тех, где солнечный свет сравнивался с непрошеным гостем, а ветер – с невидимым пришельцем. Во всех этих бесчисленных изречениях народ с восторгом предавался словесной игре, творя и обогащая свой язык.

Через мгновение она его отпустит. Он просто изнывал, так ему хотелось выбежать за дверь и посмотреть, вдруг медвежонок уже здесь?

Она быстро заглянула ему в рот. У него недавно выпали два молочных зуба, но на их месте выросли новые. Еще один шатался, но пока ни один больше не выпал.

– Полон хлевец белых овец, – блаженно пробормотала она.

А потом отпустила его.

Он бросился к двери, пробежал через сени и выскочил наружу.

Напротив избы был разбит крохотный огород, где накануне он помогал матери вытаскивать большую репу. Справа крестьянин укладывал сельскохозяйственные орудия на старую деревянную телегу с мощными колесами, выточенными из одного куска дерева. Слева, немного подальше, у реки виднелась маленькая баня. Она была построена всего три года тому назад и предназначалась не нынешним обитателям деревни, у которых была своя баня, побольше, а предкам. В конце концов, маленький Кий знал, что мертвые любят попариться не меньше живых, даже если увидеть их невозможно. Всю его коротенькую жизнь ему только и твердили, что предки гневаются, если не получают положенного почета и внимания.

– Ты же не хочешь, чтобы о тебе забыли, когда ты уйдешь, ведь правда? – спросила его одна из жен его отца, и он подумал, что конечно же не хочет, чтобы о нем забыли и чтобы самый образ его изгладился из памяти его односельчан и канул в небытие.

Он знал, что мертвые рядом, что они следят за ним, и точно так же знал, что под углом амбара, стоящего перед домом старейшины, жил крохотный, сморщенный деревенский домовой, дедушка его собственного отца, и что домовой, дух его прадеда, принимал самое деятельное участие во всем, что происходило в деревне.

Он вышел из избы. Ничего. Он посмотрел налево, посмотрел направо. Бани и хижины, все как всегда, ни следа медвежонка. Лицо у него тотчас же вытянулось от досады, он и поверить не мог, что его так обманут, разве не видел он ночью, как Мал со стариком, крадучись, выходят из деревни?

Крестьянин, грузивший вещи на телегу, брат одной из его мачех, обернулся и посмотрел на него:

– Тебе чего, мальчик?

– Ничего, дядюшка.

Он знал, что тайну никому выдавать нельзя.

Желудок у него словно налился холодной свинцовой тяжестью, безмятежное голубое утреннее небо помрачнело. Он хотел было расплакаться, чувствуя, что плач принесет облегчение, но, помня, что Мал взял с него клятву молчать, не дал воли слезам, а, закусив губу, повернулся и с грустью ушел назад в избу.

Там его бабушка бранила за что-то женщин, но он уже привык к таким сценам. Его взгляд упал на бубен его матери, висящий в углу; бубен был покрашен красной краской. Он любил красное; красный цвет представлялся ему теплым и дружелюбным, ведь в славянском языке «красный» и «красивый» – однокоренные слова. Кий не отрываясь глядел на грубое лицо своей бабушки: какие у нее большие щеки, ни дать ни взять два куска сала. Она заметила, что внук на нее смотрит, и в свою очередь злобно уставилась на него, а потом велела матери вывести его из избы прочь, мол, нечего тут путаться под ногами.

– Иди поиграй, Кийчик, – ласково сказала мать.

Он снова вышел из избы и тут увидел Мала.

Для Мала ночь выдалась неудачной. Вместе с одним охотником постарше он поставил в лесу ловушку на медвежонка, и им почти посчастливилось. Он поймал бы медвежонка, если бы в последнюю минуту не потерял голову: сделал неловкое движение – и разгневанная медведица-мать бросилась за ним и прогнала. Стоило Малу вспомнить про свой позор – и он невольно багровел от стыда.

Сегодня он собрался помочь мужчинам убрать сено, то есть заслужить одобрение старейшины тяжелым трудом и избежать неприятных разговоров с Кием.

Мальчик и в мыслях не держал, что его дядя спешит мимо избы, лишь бы не вести никаких лишних бесед. Он подскочил к Малу и выжидательно воззрился на него снизу вверх, закинув голову.

Мал с виноватым видом посмотрел налево, потом направо. К счастью, его односельчанин, нагружавший телегу, куда-то отлучился, и они остались одни.

– Ты привел его? Где он? – воскликнул Кий.

Стоило ему завидеть дядю, как надежда снова ожила.

Мал помедлил и ответил уклончиво:

– Он в лесу.

– А когда ты приведешь его сюда? Сегодня? – Глаза у мальчика засияли от восторга.

– Скоро. Как зима наступит.

Мальчик помрачнел от недоумения и разочарования. Зимой? До зимы еще жить да жить…

– Почему зимой?

Мал минуту подумал.

– Я его поймал, накинул ему на шею веревку и так вел, Кийчик; но тут налетел ветер и унес его. Я ничего и поделать не мог.

– Ветер?

Лицо у малыша словно осунулось. Он знал, что ветер – древнейшее из всех божеств. Его дядя частенько говаривал ему: «Бог солнца велик, Кий, но ветер – древнее и могущественнее». Ветер дул днем и ночью, когда солнце уходило на покой. Ветер дул над бескрайней равниной, когда ему заблагорассудится.

– А где он сейчас?

– Далеко-далеко, в лесу.

Ребенок слушал его со скорбным видом.

– Но снегурки приведут его назад, – продолжал дядя, – вот увидишь.

Ну почему он лгал? Он смотрел сверху вниз на своего доверчивого племянника и отлично понимал почему. По той же причине, по какой поселился с двумя стариками и ослушался деревенского старейшину. А все оттого, что все его презирали, и, еще хуже, оттого, что ему было стыдно. Вот и не смог сказать он правду мальчишке, который так ждал обещанного медвежонка. «Я глуп и ни на что не годен», – подумал Мал. Да еще и лентяй к тому же. Собирался же весь день до седьмого пота работать в поле, но сейчас больше всего ему хотелось убежать назад в лес, лишь бы не признаваться себе, что он обманщик и бездельник. Прежняя решимость покидала его.

Однако, возможно, еще оставалась надежда.

– Но я знаю, где ветер его прячет, – добавил он.

– Правда? Правда знаешь? – Лицо Кия озарилось радостью. – Расскажи мне!

– Глубоко-глубоко в чаще лесной, в тридевятом царстве.

– А можно туда попасть?

– Только если знать дорогу.

– А ты знаешь? – Само собой, опытный охотник вроде дяди знает дорогу даже в волшебные края. – Как туда добраться?

– Идти на восток, – усмехнулся Мал. – Далеко-далеко на восток. Но я туда и за день доберусь, – похвастался он и на мгновение сам в это поверил.

– Тогда ты его приведешь? – взмолился мальчик.

– Может быть. Когда-нибудь, – посерьезнел Мал. – Но это наша с тобой тайна. Никому ни слова.

Мальчик кивнул.

Мал двинулся дальше, радуясь, что покончено с этим тягостным разговором. Может быть, через несколько дней он придумает, как половчее поставить другую ловушку на медвежонка. Не хотелось огорчать мальчика, ведь тот ему доверял. Уж найдется, как помочь делу.

Мал приободрился. Сегодня будет славная работа в поле.

Кий, задумавшись, тоскливо смотрел ему вслед. Он слышал, как женщины смеются над его дядей Малом, как мужчины его бранят. Он знал, что в деревне Мала величают лентяем. Неужели дяде и вправду нельзя доверять? Кий поднял глаза к бескрайнему, пустому небу, не зная, что и поделать.

Женщины расположились на золотистом поле широким клином вроде того, что образует в летнем небе стайка диких утиц.

В «острие» клина, сопровождаемая с обеих сторон мерно выступающими женщинами, высокая и крупная, шла свекровь Лебеди. Жена деревенского старейшины умерла прошлой зимой, и потому она теперь считалась старшей женщиной селения.

День выдался жаркий. Они работали уже несколько часов, и время клонилось к полудню. В жатву женщины одевались в одни только простые платья, наподобие льняных рубах, да лапти, плетенные из березового луба. Каждая несла серп.

Лебедь обливалась потом, но на душе у нее царил покой, вселяемый равномерным ритмом монотонной полевой работы под солнцем. Хоть иногда эти женщины обращались с нею пренебрежительно, все они в каком-то смысле приходились ей родней: другая жена мужа, сестра другой жены, сестры мужа и их дочери, тетки и двоюродные сестры этих дочерей. Каждую полагалось называть особым, неповторимым именем, выражавшим сложную степень этого родства и надлежащую меру почтения, да еще использовать это имя в уменьшительной форме, столь любимой всеми славянами, и потому эти имена превращались в ласкательные обозначения: «матушка», «сестрица», «золовушка», – да и как еще обращаться друг к другу этим бедным, слабым существам, затерянным на огромной, бескрайней равнине?

Это были ее родичи. Пусть они и называли ее мордовкой, она была одной из них. Она была частью общины – рода, как говорили славяне юга, или мира – так называли общину славяне севера. Землей и деревней они владели сообща, лишь домашний скарб каждого общинника считался его собственностью, а голос старейшины был для них законом.

Теперь свекровь призывала к себе женщин, величая их ласковыми, нежными именами. «Идите ко мне, доченьки, идите, лебедушки, – призывала она, – давайте жать». Даже Лебедь она мягко окликнула: «Пойдем, невестушка».

По-своему Лебедь любила даже свою бранчливую свекровь. «Ешь, что дают, слушай, что говорят», – строго поучала ее старуха. Но если оставить в стороне ее вспышки ярости, иногда она бывала и добра к невестке.

Лебедь оглянулась. Позади нее муж вместе с другими мужчинами взваливал сено на телеги, стоящие посреди луга. Она заметила среди них и брата. На краю поля тихо отдыхали три самые древние деревенские старухи. Она поискала взглядом Кия. Только что он сидел рядом со старухами, но, может быть, пошел посмотреть, что делают мужчины.

Высоко стоит солнце светлое,

Не спалит оно землю-матушку.

Женщины запели и взмахнули серпами, еще раз склонившись, словно творя молитву величайшей богине, что даровала всем им хлеб, – матери сырой земле.

Великая славянская богиня явилась здесь в своем прекраснейшем облике, ведь деревушка лежала на окраине местности с лучшей почвой, какую только можно было найти на великой равнине, – черноземом.

Подобной земли не сыскать было на всей Евразийской равнине.

На севере, южнее тундры, залегал торфяной глей, малопригодный для земледелия; дальше, южнее лесов, почва представляла собой песчаный подзол, серый там, где произрастали северные лиственные леса, и бурый южнее, где шелестели широкой листвой высокие деревья. На таких почвах урожаи тоже собирали довольно скудные. Однако ближе к степному поясу появлялась совсем другая почва. Это был чернозем, жирный, плодородный и мягкий как пух. И тянулся этот черноземный пояс на сотни и сотни верст – от восточного побережья Черного моря, на восток по равнине, за великую реку Волгу, и уходил далеко в земли Сибири. Славянам, жившим на опушке леса, достаточно было расчистить землю под поле, а потом постоянно ее засевать: на этой плодородной черной земле они могли растить хлеб много лет, пока не истощится почва, и тогда они оставляли поле, которое постепенно зарастало травой, и расчищали другое. Такой способ земледелия был примитивным и утомительным, но на черноземе деревня могла существовать много-много лет, людям не приходилось переезжать на свежие пахотные земли. А потом, к чему волноваться – разве и лес, и равнины не бесконечны?

Как раз когда женщины замолчали, допев одну песню и еще не затянув другую, она увидела, что к ним идет Мал. Красное лицо его поблескивало от пота.

– Что, лентяй, еще работку ищешь? – насмешливо крикнула одна из ее товарок. Даже свекровь рассмеялась, и сама Лебедь невольно улыбнулась. По немного виноватому выражению его лица было понятно, что он под каким-то предлогом потихоньку отлучился отдохнуть. Ее только удивило, что маленький Кий не пришел вместе с ним.

– А где Кийчик? – спросила она.

– Не знаю. Утром я его и не видал ни разу.

Она нахмурилась. Куда же запропастился мальчишка? Она обернулась и крикнула свекрови:

– Можно мне уйти поискать Кия? Он куда-то пропал.

Дородная старуха, почти не прерывая жатвы, бесстрастно взглянула на Лебедь и ее ни на что не годного братца. Потом покачала головой, мол, работа не ждет.

– Сходи спроси у старух, не видели ли они его, – тихо пробормотала она Малу.

– Хорошо.

И он послушно зашагал – размеренно, не торопясь – к краю поля.

Мал всегда забавлялся, сравнивая житье-бытье сельчан. Век мужчине выдавался, может быть, и насыщеннее, но короче. Рос парень и набирался сил – при этом либо худел, либо полнел. А когда силы покидали мужчину, тот попросту умирал. Но женщинам была уготована другая доля. Сначала, белокожие и стройные, грациозные как лани, они расцветали, а потом, все без исключения, толстели: сперва раздавались в бедрах, как его сестра, затем в поясе, выпуклым становился живот. И так неизменно все тучнели и округлялись, загорелые от солнца, напоминая формами кто грушу, кто яблоко, год за годом, пока те из них, что повыше ростом, не обретали величественности и дородности – как вот свекровь Лебеди. Но постепенно, не утрачивая своей уютной округлости, начинали жены умаляться, все уменьшаясь и уменьшаясь в размерах, и вот в старости окончательно усыхали, словно маленькое коричневое ядрышко в ореховой скорлупке. И вот сухонькая бабка, с морщинистым загорелым лицом и сияющими голубыми глазами, будет влачить старушечье свое существование еще много лет, пока так же просто, как упавший с ветки орех, не канет в сырую землю. Такова судьба всех женщин. Настигнет она, в конце концов и его сестрицу Лебедь. Глядя на старух, Мал всегда ощущал нежность и сочувствие.

На краю поля сидели рядком три бабушки. С доброй улыбкой он по очереди обратился к каждой из них.

Лебедь смотрела издали, как он говорит с ними, и удивлялась, почему так долго. Наконец он вернулся, ухмыляясь.

– Старые они, – пояснил он, – разум у них немного помутился. Одна говорит, вроде видела, как он возвращался в деревню вместе с другими ребятишками, другая думала, он на реку пошел, а третья – что в лес убежал.

Лебедь вздохнула. Она и представить себе не могла, что бы это Кию делать в лесу, и сомневалась, что он мог уйти на реку. Остальные дети вернулись в избу под надзор одной из девиц. Может быть, и он с ними.

– Сходи посмотри, не убежал ли он в деревню, – попросила она.

А поскольку это означало отложить работу, Мал с радостью зашагал прочь.

За жатвой женщины продолжали петь. Лебедь любила эту песню: пусть даже медлительная и скорбная, она была так прекрасна, что, напевая ее, женщина забывала о своих тревогах:

А кто землю пашет,

Тот в нее и ляжет,

Смерть придет-нагрянет,

Лиха неминуча.

Ни огонь, ни вода,

Ни залетные ветра,

Только мать сыра земля

Приберет свое дитя.

Женщины медленно продвигались вперед длинной чередой, нагибаясь, чтобы срезать тяжелые ячменные колосья. Когда их серпы рассекали буреющие стебли, над полем слышался тихий свист, шуршание и шелест. Тонкая пыль от упавшего ячменя стояла над землей легким, благоуханным облачком. И Лебедь, как это часто бывало, охватило чувство умиротворения и одновременно печали, словно какая-то часть ее души погибла навеки, не в силах вырваться из плена этой медлительной, тяжелой жизни, из великого безмолвия бескрайней равнины: печаль она ощущала оттого, что из монотонного, однообразного этого бытия не было исхода, а умиротворение – оттого, что пребывала среди своих родичей и жила так, как всем от века назначено.

Мал вернулся не скоро. Он улыбался обычной своей глуповатой улыбкой, но ей показалось, что она заметила в глазах его тревогу.

– Он там?

– Нет. В деревне его и не видели.

Как странно! Она-то решила, что Кий ушел с остальными, и тут забеспокоилась. Она снова обратилась к свекрови:

– Кийчик куда-то запропастился. Позволь мне пойти его поискать.

Но старуха только взглянула на нее не без презрения:

– Дети вечно куда-то пропадают. Придет, никуда не денется.

А потом добавила, уже более злобно:

– Пусть твой братец его поищет, что ж ему без дела-то маяться.

Лебедь с грустью наклонила голову.

– Сходи на реку, вдруг он туда убежал, – попросила она.

На сей раз она заметила, что брат зашагал быстрее.

Работа двигалась споро. Женщина знала, что вот-вот наступит время полуденного отдыха. И подозревала, что ее свекровь нарочно задерживает их и не пускает отдохнуть, чтобы никуда она, Лебедь, не ушла. Она оторвалась от работы, подняла голову и устремила взгляд на бесконечный горизонт. Теперь он словно издевался над нею – насмешливо, под стать ее свекрови: «Ничего ты не сделаешь; как боги распорядятся, так и будет». Она снова склонилась над полосой.

На сей раз Мал вернулся быстро. Вид у него был обеспокоенный.

– Нет его на реке.

– Ты уверен?

Он-де столкнулся со стариком, вместе с которым ходит на охоту, и тот все утро пробыл на берегу реки. Уж точно старик бы заметил Кия, если бы он там объявился.

Она почувствовала укол страха.

– Думаю, он ушел в лес, – предположил Мал.

В лес. Он никогда не забредал туда один, только с нею. Она в ужасе уставилась на брата:

– Что ему там делать?

– В толк не возьму.

Он явно лукавил, но было ясно: выспрашивать, почему он обманывает, не стоит.

– В какую сторону он мог пойти?

Мал задумался. Он вспомнил, как опрометчиво сказал мальчику этим утром: «Как туда добраться? Идти на восток. Далеко-далеко на восток. Но я туда и за день доберусь».

– Может быть, он на восток пошел, – покраснев, произнес Мал. – Куда – я и сам точно не знаю.

Она бросила на него презрительный взгляд:

– На, возьми. – Она сунула ему в руки серп. – Жни! – приказала она.

– Да это ведь бабья работа, – запротестовал он.

– Жни знай, дурак! – закричала она на него и зашагала к свекрови, а ее товарки, видевшие эту сцену, расхохотались. – Отпусти меня Кия искать! – снова взмолилась она. – Мой брат отправил его в лес!

Ее свекровь поначалу даже не удостоила ее взглядом, но посмотрела на дальний конец поля. Мужчины там прервали работу, и несколько из них, включая мужа Лебеди и деревенского старейшину, шли по направлению к ним.

– Пора роздыху! – объявила она женщинам, а потом бросила Лебеди: – Можешь идти!

Когда к ним подошли муж и старейшина, Лебедь кратко объяснила им, в чем дело. Старейшина, крупный, седобородый человек с маленькими глазками, в которых словно навеки поселилось нетерпение, не выказал особого сочувствия. Но ее муж, более мягкий и участливый, озабоченно наморщил лоб. Он вопросительно взглянул на старейшину:

– А не пойти ли и мне тоже?

– Мальчишка объявится. Не мог он уйти далеко. Пусть она его ищет, – произнес старейшина скучающим тоном.

Она заметила, как на лице мужа на миг изобразилось облегчение. Она все понимала и не винила его, ведь ему надо было позаботиться о других женах и детях.

– Я пойду, – тихо сказала она.

– Если не вернешься после роздыха, я сам за тобой пойду, – с улыбкой пообещал муж.

Она кивнула и отправилась на поиски.

Как же приятно, как покойно было в лесах! В вышине, в сияющем голубом небе время от времени проплывали пышные белоснежные облака, поблескивая в лучах полуденного солнца. Они пришли с востока, из-за зеленого леса, из неизвестно каких бескрайних, исстрадавшихся без влаги степей. На опушке леса, по которой шагал мальчик, ветер нежно наклонял высокие травы, и они шелестели под его дуновением, словно перешептываясь. С полдюжины коров паслись в тени, то тут, то там перебиваемой солнцем.

Прошло уже немало времени с тех пор, как Кий ускользнул от старух. Сейчас он весело шагал по знакомой тропинке, которая вела в чащу. Опасности он не чувствовал.

Все утро он размышлял о медвежонке. Его дяде Малу было точно известно, где тот прячется – в сказочном царстве далеко-далеко на востоке. И разве он не сказал, что добраться туда может за день? Но Кий, как бы мал он ни был, отчего-то точно знал, что дядя его туда не пойдет. И чем дольше он об этом раздумывал, тем больше убеждался, что знает, как поступить.

По мере того как долгим утром становилось теплее, поле, на котором работали женщины, все сильнее мерцало от жары. Кий бродил без цели туда-сюда, вялый и ко всему равнодушный, пока наконец, как в тумане, словно следуя мановению чьей-то невидимой руки, не побрел прочь и не обнаружил, что шагает в сторону лесов.

Он знал дорогу. «На восток» означало двигаться от реки по тропинке, по которой мать и другие женщины ходили за грибами. А придет время, и снова все отправятся по этой тропинке – по ягоды. Именно с востока приплывали белые облака.

Он не знал, долго ли ему идти; но если его дядя мог добраться туда за день, то и ему это было под силу.

«Ну, может быть, за два дня», – храбро подумал он.

И вот, в белой рубахе, перехваченной полотняным поясом, в лаптях из березового луба, все еще сжимая в кулачке ячменный колос, сорванный на поле, маленький пухленький мальчик двинулся по тропинке в сосновый лес с детской мечтательной решимостью.

Примерно в двухстах саженях тянулись чередой маленькие полянки, куда женщины ходили за грибами, – в укромной тени росли грибки целыми россыпями, – и Кий довольно улыбнулся, дойдя до этого места. Дальше грибных полян он никогда не заходил, но теперь уверенно углубился в лес.

Узенькая тропинка вела вниз по склону, то по опавшей сосновой хвое, то по узловатым корням, а потом вновь шла в гору, сквозь подлесок. Он заметил, что среди дубов и буков сосны стали попадаться реже, зато начали встречаться ясени. Белки опасливо следили за ним с деревьев. Одна, у самой тропинки, хотела было скакнуть прочь, но передумала и вместо этого принялась внимательно разглядывать его, сидя на задних лапках и похрустывая какой-то беличьей снедью. Через некоторое время лес поредел. Все шорохи и шелесты словно бы затихли. Тропинка здесь заросла травой. Еще несколько саженей – и тропинка повернула направо, потом налево. Показалась еще одна небольшая сосновая рощица.

Маленький Кий блаженствовал. Его переполнял восторг: ведь он решился на подвиг и проник в неведомые земли.

Он прошел немногим более половины версты, когда тропинка сузилась, заведя его под густую лиственную завесу. Мальчик стал пробираться дальше, и деревья сомкнулись у него за спиной, потянуло сырой прелью.

И тут прямо перед ним внезапно блеснуло темное озерцо.

Было оно невелико, примерно десяти аршинов в ширину и тридцати в длину, и все окружено деревьями. Ничто не тревожило поверхности водоема. Однако, пока мальчик разглядывал водную гладь, слабое дуновение ветра подняло на воде едва заметную рябь. Набежавшая волна устремилась к ребенку и с чуть слышным плеском лизнула берег, черную землю и заросли папоротника.

Кий знал, что это значит. Он осторожно оглядел заводь и ее окрестности.

Наверняка тут обитают русалки, и, если не остеречься, того и гляди выплывут из глубины и защекочут до смерти. «Берегись русалок, Кий, – шутливо предупреждала его мать, – ты такой смешливый, оглянуться не успеешь, как они тебя на дно уволокут!»

Не спуская глаз с поверхности воды, мальчик стал обходить опасный омут и очень обрадовался, когда тропинка повела его прочь от обиталища русалок. Вскоре густой лес сменился дубовой рощей. Тропинка вилась между деревьями, пока не вывела его на большую пустую поляну. Справа виднелась купа берез. Кий остановился.

Какая тишина вокруг! А над ним – высокое голубое небо, пустое и безмолвное. В какую же сторону ему идти?

Он подождал несколько мгновений, пока над поляной не проплыло облако. Кий внимательно проводил его взглядом, пытаясь понять, куда его уносит.

Путь на восток лежал прямо перед ним. Он снова зашагал.

И тут ему впервые захотелось, чтобы кто-то пошел вместе с ним. Несколько раз он окидывал взглядом поляну, надеясь, что мать его нагонит. Ему казалось совершенно естественным, что она должна внезапно появиться рядом с ним. Но она не показывалась.

Он снова углубился в лес. Тропинка исчезла; на короткой траве под буками, кажется, не протоптали дорожек ни люди, ни звери. Лес был пуст, и это было странным. Он замер в растерянности. Не повернуть ли ему назад? Знакомое поле и реку он словно бы оставил позади давным-давно. Неожиданно ему очень захотелось обратно, домой. Но тут же вспомнился тихий омут, мимо которого ему предстоит пройти, а там стерегут его русалки.

Деревья теперь росли тесно; пугающие и неприступные, они уходили ввысь и закрывали небо, так что в просветах между древесными кронами едва виднелись крохотные участки голубизны, словно гигантскую голубую чашу неба грубо разбили на тысячи осколков. Кий поднял глаза к этим голубым осколкам и снова помедлил. Но как же медвежонок? Нет, он не сдастся. Маленький мальчик закусил губу и двинулся вперед.

И тут ему почудилось, будто услышал он матушкин голос:

«Кий, мальчик мой, – казалось, позвала она его, и слова ее негромким эхом разнеслись по чаще. – Кий, ягодка моя!» Она умоляла его вернуться. Личико ребенка озарилось улыбкой: а вот она, матушка. Он обернулся.

Но ее за спиной не было. Он прислушался, уже сам позвал ее, еще раз прислушался.

Его окружало безмолвие. Слегка подул ветер, листья зашелестели, верхние ветви неуклюже закачались. А что, если это не она звала его, а всего-навсего стонал ветер? Или это дразнят его русалки, живущие в омуте?

Он печально побрел дальше.

По временам тоненький луч солнца, проникая сверху, поблескивал в светлых волосах ребенка, прокладывавшего себе путь по лесу, под высокими деревьями. Иногда ему мнилось, будто за ним следят чужие глаза, а вдали, в глубокой тени, притаились и подстерегают его странные существа, безмолвные, бурые и серые; но как ни оглядывался он, как ни озирался, ничего не мог приметить.

Но в следующий миг он чуть было не бросился назад.

Ведь, когда он в очередной раз остановился, всматриваясь в полутьму и пытаясь понять, что же там мелькнуло, внезапно над головой его раздался громкий, хриплый, зловещий крик, а когда он обернулся в ужасе, темная тень обрушилась сквозь листву в вышине у него над головой.

– Баба-яга! – вне себя от страха вскрикнул он.

Что ж, было чего пугаться. Все дети боялись ведьмы Бабы-яги. Того и гляди прилетит по небу в ступе с помелом, схватит длинными тощими руками, вцепится когтями, утащит всех без разбора, мальчиков и девочек, унесет к себе в избушку на курьих ножках и съест. Того и гляди… В ужасе, как завороженный, он глаз не мог отвести от страшного зрелища.

Но оказалось, что это всего-навсего птица. Шумно хлопая крыльями, камнем упала она сквозь листву, ломая ветви в вышине.

Но потрясение оказалось невыносимым. Мальчика охватила дрожь. Он расплакался, сел на землю и стал снова и снова громко звать мать. Однако мгновения тянулись, долгие и безмолвные, ничто не нарушало покоя лесной чащи, и он замолчал и постепенно успокоился.

Это была всего-навсего птица. Что часто повторял ему дядя? «Охотнику в лесу бояться нечего, Кий, если он осторожен. Только детям и женщинам в лесу бывает страшно». Он медленно встал и нерешительно побрел дальше, сквозь темный лес.

И только спустя некоторое время он заметил, что слева открывается вид на иную местность, где деревья росли не так густо, а свет легче пробивался сквозь древесные кроны. Вскоре Кию показалось, что этот новый лес озарился золотистым сиянием, и, привлеченный этим сказочным светом, он стал пробираться к нему через чащу.

Там было теплее. Верхушки деревьев уже не уходили в поднебесье. Ноги утопали в сочной высокой траве. Попадались кочки, поросшие мхом. Он ощутил прикосновение жаркого солнца к своему лицу, услышал жужжание мух и почувствовал, как его укусил крохотный комарик. На душе у него сделалось светлее. Из-под ног у него метнулась малюсенькая зеленая ящерка и исчезла в траве.

Он так обрадовался, попав в это приветное место, что сперва даже не замечал, в какую сторону идет.

На самом деле, сам того не ведая, Кий шел уже почти час, и время приближалось к полудню. Он по-прежнему не ощущал ни голода, ни жажды, а от радости, что выбрался из темного леса, позабыл об усталости. Оглядываясь, он теперь уже не различал темного леса; более того, когда он описал полный круг, залитое солнцем место показалось ему незнакомым и странным. Поблизости поблескивали под солнцем стволы берез. Маленькая птичка, сидя на ветке, пристально глядела на него, словно от жары не в силах была вспорхнуть и улететь; внезапно и он, утомленный палящим солнцем, почувствовал, будто попал в сказку. Впереди подлесок становился гуще, виднелись низкие заросли камышей.

И тут он увидел сияние.

Свет лился откуда-то из-под земли, из-под спутанных клубком древесных корней. Внезапная вспышка этого яркого света заставила его зажмуриться. Кий сделал шаг, чтобы рассмотреть его получше. Свет, льющийся из-под земли, не ослабевал. Мальчик подошел совсем близко, и тут его осенило.

«А вдруг, – подумал он, – так можно попасть на тот свет?»

Наверняка это возможно, недаром славянское слово, которым жители деревушки именовали потусторонний мир, звучало совершенно так же, как слово, обозначающее сияние, солнечные лучи, блики огня. А Кий знал, что домовой и другие предки обитают под землей. Вот и здесь, в таинственном месте, сияние исходит откуда-то из-под земли. Что, если там и вправду лежит дорога на тот свет?

Подойдя поближе, он обнаружил, что источник света – это струйки крохотного, полускрытого от глаз ручья, там, где на них падают лучи полуденного солнца. Ручей вился по подлеску, то пропадая в какой-нибудь впадине, то вновь появляясь в высокой траве неподалеку от того места, где исчез. Однако этот свет, хоть и отражался от маленького ручейка, не делался менее волшебным в глазах мальчика. Более того, когда он разглядывал сияющую поверхность ручья, поблескивающие стволы берез, густую пышную траву, его посетила другая мысль, еще более волнующая. «Я дошел до тридевятого царства, – подумал он, – вот оно какое!» Он наверняка добрался до ворот в сказочное, потаенное тридевятое царство, ибо есть ли на свете место, более волшебное и прекрасное, чем это?

Дивясь своей удаче, пошел он дальше вдоль русла речушки-невелички: сначала пробирался по кустам, а затем увидел два низких валуна, в расщелине между которыми рос куст ореха-лещины. Там он остановился и дотронулся до камней: они были теплые, почти горячие. Внезапно ему захотелось пить, он мгновение помедлил, опасаясь воды из волшебного ручья, но потом, когда жажда сделалась невыносимой, стал на колени в траву и зачерпнул прозрачной воды в ладони. Какая же она была чистая и сладкая!

Затем, желая лучше осмотреть местность, он принялся карабкаться на один из валунов. Прямо над ним выдавался небольшой выступ. Он пошарил рукой, стремясь ухватиться за что-нибудь и удержаться на камне.

Пальцы его сомкнулись вокруг змеи.

Он и сам не мог бы объяснить, как через мгновение оказался в полутора саженях от валуна, дрожа всем телом. Кий судорожно, конвульсивно подергивал головой, вертясь налево и направо, в страхе оглядывая деревья, ручей, валуны и пытаясь понять: вдруг и на них скрываются змеи и сейчас на него бросятся? Травинка коснулась его ноги, и он подскочил от ужаса.

Однако змея лежала на валуне неподвижно. Какое-то время он выжидал, его била дрожь. На земле ничто не шелохнулось, хотя высоко в небесах, не взмахивая крыльями, бесшумно парил канюк, высматривая добычу.

Когда любопытство пересилило ужас, мальчик снова принялся медленно взбираться на валун.

Змея была мертва. Она лежала на широком выступе, свернувшись кольцом. Голова у нее была размозжена, череп пробит, – может быть, это орел проломил ей голову клювом? Он понял, что это гадюка, ведь в его родных краях водились несколько видов этих тварей, и, хотя она уже не могла причинить ему вред, он невольно содрогнулся, глядя на нее.

Но, все еще глядя на ядовитую гадину, он внезапно понял нечто важное и, хоть страх его до сих пор не улегся до конца, немного успокоился и даже улыбнулся. Да, он и вправду попал в сказочное царство. Змея лежала в тени куста, который рос в расщелине между двумя валунами. А куст был ореховый.

– Значит, я смогу найти своего медвежонка, – произнес он вслух.

Ведь мертвая змея могла открыть ему одну из величайших тайн – научить его волшебному языку.

Волшебный язык был безмолвным. На нем говорили все деревья, травы и цветы, и даже некоторые камни и реки; случалось, что говорили на нем и звери. А овладеть этим потаенным языком можно было разными способами – об этом сказала ему не кто-нибудь, а его бабушка, а уж ей ли не знать? «Научиться этому языку можно четырьмя способами, Кий, мальчик мой. Если спасешь змею из огня или рыбу из сетей, они могут открыть тебе эту тайну. Или если найдешь в лесу в полночь в день летнего солнцестояния цвет папоротника. Есть и третий способ: если пашешь землю, найдешь лягушку и возьмешь ее в рот. А еще если найдешь мертвую змею под ореховым кустом, зажаришь ее и съешь ее сердце».

«Если я заговорю на языке деревьев и зверей, они скажут мне, где мой медвежонок», – подумал он. И, довольный, посмотрел на страшную змею. Незадача была только одна, как ее зажарить? Ведь огонь он развести не мог. «Может быть, – заключил он, – я смогу отнести ее в деревню».

Он не отводил глаз от змеи. Она лежала совсем рядом с ним и явно издохла совсем недавно. Если бы не размозженная голова, могло бы показаться, что она свернулась на камне, живая, и, чувствуя тепло нагретого солнцем камня сквозь подошвы лапотков, он подумал, невольно вздрогнув, что то же самое тепло ощущает и змея.

Нет, не дотащить ее до дома.

Но тут ему в голову пришла простая и утешительная мысль, перед его внутренним взором словно открылся широкий, свободный путь сквозь глухие леса. «Вернусь-ка я в деревню за дядей Малом. Он придет и поможет мне зажарить змею».

Вот так легко все устраивается. На миг ему показалось, что его странствия завершились и он уже благополучно вернулся домой. С облегчением Кий слез с валуна к ручейку, бегущему у его подножия, и повернул назад по своим же собственным следам вдоль русла этой маленькой речушки. Теперь, когда он возвращался из своего удачного похода, места, где приоткрылась для него дверь в тридевятое царство, представлялись ему уже не такими волшебными – скорее, знакомыми.

Прошло какое-то время, прежде чем он понял, что заблудился.

Повернув в лес у сияющей заводи, он шел, выбирая направление по проплывающим облакам. Так почему же тогда ему внезапно показалось, что это место он видит впервые? Деревья словно вытянулись и росли гуще, чем прежде. Впереди то там, то сям виднелись камни и кустарники, которых прежде он не встречал в лесу. Сейчас он обрадовался бы, даже если бы перед ним открылся вид на зловещую русалочью заводь. Он снова поднял голову, надеясь увидеть облака. Ему было невдомек, что с утра ветер постепенно менял направление.

И только тогда наконец маленький мальчик медленно поддался страху. Он все более и более ясно осознавал, что заблудился, и чем отчетливее это понимал, тем сильнее и сильнее охватывал его пронизывающий холод. Он остановился, посмотрел направо, посмотрел налево, увидел лишь бесконечные ряды высоких деревьев, уходящие во все стороны, и понял, что все безнадежно.

Ему не выбраться. Он позвал мать, четыре, пять раз прокричал ее имя. Но крики его затихли в лесу, замерли, никем не услышанные. Ему показалось, что сам этот день решил заманить его в ловушку, заточить в лесу под бескрайним голубым небом, а сейчас с насмешкой наблюдает за ним сверху. Может быть, он никогда не вернется домой. Заметив рядом поваленное дерево, мальчик сел рядом с ним. Прислонившись спиной к лежащему стволу, слишком расстроенный, чтобы двигаться дальше, он почувствовал, как на него нахлынула одна волна отчаяния, другая, и расплакался.

Он позвал на помощь еще дважды, но не получил ответа. Рядом с поваленным деревом рос большой гриб. Кий протянул руку и погладил его бархатистую шляпку, пытаясь хоть чем-то утешиться, а потом еще немного поплакал. Наконец его сморило от плача, голова отяжелела и опустилась на грудь.

Увидев своего медвежонка, он поначалу не мог понять, наяву это происходит или во сне.

Медвежонок явно отбился от матери и бежал вприпрыжку, непомерно большие лапы его заплетались на бегу, так что он поминутно спотыкался, торопясь нагнать медведицу. Медвежонок прошел всего саженях в десяти от того места, где сидел полусонный Кий.

Протирая глаза, Кий с трудом встал на ноги, ущипнул себя, чтобы убедиться, что не спит, и проводил медвежонка взглядом. Неужели он и вправду в конце концов нашел своего медвежонка? Он сам не верил своей удаче. Медвежонок еще не скрылся из виду, он спешил за удаляющейся бурой тенью, наверняка за своей матушкой. Бурое пятно исчезло за деревом.

Забыв обо всем на свете, мальчик бросился за ними. Им владела одна-единственная мысль: проследить, куда они идут. Вне себя от волнения, сбиваясь с ног, он кинулся вслед медведям.

Он бежал за ними сначала через лес, потом по поляне, затем через другой лес. Он и думать забыл о том, насколько ушел от дома. Время от времени он различал их очертания и застывал в страхе, что они его заметят. Но по большей части он шел на тот шум, хруст и шорох, который производили звери, то большими прыжками, то короткими перебежками пробираясь сквозь подлесок. Он не знал ни далеко ли он ушел от дома, ни как найдет обратную дорогу. Он слишком приблизился к своей вожделенной цели, чтобы думать о чем-то еще. Он нетерпеливо продвигался вперед.

Несколько раз он чуть было не потерял их из виду. Посреди дубовой или буковой рощи, которая казалась ему бескрайней, его внезапно обступало безмолвие. Он вдруг осознал, что вокруг него со всех сторон теснятся деревья, неотличимые друг от друга. Тогда он остановился, перешел на медленный шаг и брел так какое-то время, затем замер и наконец различил смутный шелест, долетающий откуда-то издалека.

Он не чувствовал опасности, ведь, увидев столько волшебных знамений: сокрытую заводь, свет в ручье, исходящий из потустороннего мира, змею под ореховым кустом, – он понимал, что день выдался волшебный и что духи леса ведут его к цели.

В очередной раз упустив медведей из виду и вслушиваясь в лесное молчание, он заметил справа, за завесой берез, яркое солнечное пятно и решил, что там скрывается поляна. Не побежал ли туда медвежонок? Кий двинулся в ту сторону.

И тут он заметил вспышку света среди деревьев впереди, не слишком высоко. Что-то поблескивало между нижними ветвями. Что именно – он не видел: частый березняк не давал разглядеть, но на этом блестящем предмете плясали солнечные лучи, перебегая то туда, то сюда и вспыхивая яркими цветами: красным, серебряным, золотым. Что же это может быть?

Внезапно, охваченный радостью, он понял, в чем дело. Кто же еще может обитать в лесах и так сверкать? Кто же еще может оберегать сокровища, которых так жаждут люди, и, само собой, в этот миг стережет его медвежонка? Кто же еще, как не редчайшее, прекраснейшее чудо из чудес лесных?

Только жар-птица.

Оперение у жар-птицы разноцветное. Оно сияет и переливается даже во тьме. У того, кто изловчится и вырвет из жар-птицыного хвоста длинное перо, исполнится любое желание. Жар-птица приносила тепло и счастье. Разумеется, медвежонок сейчас где-то рядом с ней и ждет Кия. Сияющий свет словно манил его, подзывал поближе.

Он двинулся вперед и остановился саженях в пяти. Разглядеть жар-птицу толком ему не удавалось, но она не улетала, а переливалась всеми цветами радуги, словно бы поджидала Кия. С негромким радостным криком мальчик кинулся на поляну.

Всадник, глядевший на него из-под стального шлема, был неподвижен. Обод шлема украшали несколько разноцветных драгоценных камней, они-то и сверкали на солнце, переливаясь, как жар-птица. Лицо у всадника было смуглое, с крупным орлиным носом. Волосы черной гривой ниспадали из-под шлема на плечи. А в черных, миндалевидных глазах застыл холод. За спиной у него висел длинный, изогнутый лук.

Маленький мальчик глядел на него, не отводя глаз. Этот воин, величественный и грозный, восседал верхом на вороном скакуне, кожаная сбруя коня была богато отделана. Конь его, пощипывавший траву в тени на опушке, лениво поднял голову и посмотрел на Кия.

Лицо всадника по-прежнему ничего не выражало.

И вдруг он камнем, точно хищная птица, бросился на ребенка.

Высоко-высоко в бескрайнем голубом небе тяжелое полуденное солнце беспощадно палило землю; впрочем, под слабым дуновением знойного ветра едва слышно перешептывались сухие, высокие, в пояс, ячменные колосья, которые раздвигала Лебедь, уходя с золотистого поля. Даже на лесной опушке пахло пыльным ячменем. Из-под ячменных колосьев выскользнула полевка и спряталась под древесным корнем.

Может быть, малыш просто забрел в тень под деревьями, на самой опушке? Лебедь шла и нежно звала-выкликала: «Кийчик, где ты, моя ягодка? Кийчик, где ты, голубчик?»

Пасущиеся коровы подняли головы, но даже не соизволили пошевелиться. Высоко в небе, над распростертым внизу полем, над лесной опушкой пролетел канюк, высматривая добычу. Кия не было.

Она пошла по тропке, ведущей на грибные поляны. В полуденном лесу царило то же безмолвие, что и в поле, а солнце пробивалось сквозь плотную древесную листву, врываясь в лесной полумрак резким, слепящим светом. Она снова позвала: «Кийчик, утенок мой! Ты где?»

На шее у нее висел на шнурке крохотный талисман, вырезанная из сосны фигурка уточки, давний материнский подарок. Она поцеловала амулет.

На полянах, где собирали грибы, Кия не было.

Дальше, к заводи. «А не упал ли Кийчик в омут? – подумала Лебедь. – Вдруг он там, под толщей неподвижной, темной воды?» Вгляделась в водную гладь, но маленького тельца под водой не увидела. «Да и с чего бы ему лезть в воду?» – успокаивала себя она.

Зов ее громким эхом разнесся по безмолвным лесам.

Тропинка привела ее на поляну. Еще и еще раз она звала его, надеясь, что сын откликнется. Не мог же маленький в самом деле уйти так далеко?

В дальнем конце поляны стеной стояли березы, и перед их белоснежными с черным стволами женщина замерла на миг, склонив голову. Береза – дерево священное, людям благоволит: попроси ее о помощи – не откажет. Теперь Лебедь точно знала, что идет на восток, и не догадывалась, что ее сын, не подозревая, что ветер переменился, побрел, следуя за облаками, в противоположную сторону, на запад. Пара волков, словно две бледно-серые тени, притаились возле дерева и пристально следили за ней. Сердце Лебеди застыло. Неужто Кий попался серому волку? Да нет, волк не нападет на человека теплым щедрым летом.

Она шла, в душе ее исподволь возникали смутные образы, неотвязные, неотступные, о них пели песни и говорили сказки – птицы радости и печали, вещие и опасные птицы. А то мнился ей огонь: дома, в печи, огонь греет да тешит; здесь, в лесу, огонь гонит да губит. Злой огонь и добрый слились в одно пламя – как его разделить?

И деревья то виделись ей добрыми стражами, что хранят, берегут дитятко и в урочный час вернут, а миг – и вот они чужие, темные, грозные. В дубовой роще почудился ей жалобный голосок, доносящийся откуда-то слева; прислушалась, и окликнула его в ответ, и снова прислушалась, а потом двинулась дальше.

Как будет она жить без него? Вот и опустеет местечко на полатях подле печи. Чем же утешиться, чем избыть пустоту? Мужем ли ей утешаться, его добротой? Нет. Другое дитя зачать? Видела своих односельчанок, потерявших дитя. Плакали, убивались, а потом смирялись. Рожали других детей, а бывало, хоронили и тех, рожденных взамен. Что ж, жизнь рода никогда не прервется. Но что с того, что род будет жить вечно, что это за утешение для матери? Случалось Лебеди испытывать и горе, и тревогу, как и любой рожавшей жене, но такого дикого страха она доселе не знала. Ужас терзал ее, причинял нестерпимую боль.

Взлететь бы, как Бабе-яге, под самый купол небес, окинуть бы взглядом и лес, и степь, и все, что движется внизу! Лишь бы отыскать сыночка, лишь бы вытащить его своими чарами, лишь бы вернуть домой!

День перешагнул за полдень, а она брела дальше на восток, и в голове ее бились две мысли. Виданное ли дело, чтоб малое дитя забралось так далеко, а значит, коли все еще жив, то блуждает в лесу совсем поблизости… Эх, знать бы где…

Вторая мысль была неизмеримо страшнее.

К востоку лес обрывался, открывалась новая беда – степь.

Ох, выходит Кийчик из-под защиты деревьев и стоит на открытом месте, средь высоких трав. Как спастись ему от палящего солнца? Травы поглотят его, не разглядеть, никогда не выберется он из степи. А сколько злого зверя гуляет по степным просторам? В лесу летом ни волк, ни медведь не опасны, к человеку милостивы, а в степи гадюки, дикие псы, да мало ли какая напасть маленького поджидает!

Лебедь вышла из леса и пошла по краю – между лесом и степью, все кричала и звала, чтобы было ее слышно и в степи, и в лесу. Далеко забрело дитя; может, устало, спит сейчас в тенечке, под защитой деревьев?

Перед ней, насколько хватало взгляда, раскинулась огромная, ничем не ограниченная равнина – степь. Безмолвие летнего полдня простиралось до горизонта и исчезало за ним. Свет точно свинцовой тяжестью падал на землю, чуть мерцающую под его палящими потоками. Островки пожухлой, но кое-где еще сохранившей зеленую свежесть травы и осоки обещали: скоро степь вступит в свои права. Дальше стелился ковыль – высокая трава с длинными, развевающимися по ветру соцветиями-метелками, которыми он покрывался весной, – и владениям его конца-краю не было. Сейчас эти выбеленные солнцем метелки сливались воедино, как будто над желтой дымкой иссушенных жарой трав лежал слой белого пуха. Дальше равнина казалась коричневатой, а еще дальше блестела в лучах солнца под линией горизонта, отливала сиреневым. Каждому, кто выходил из лесу на эту раскаленную равнину, представлялось, что степь молчит, таится, падает в непробудный сон, спасаясь от невыносимого зноя.

Но нет. Где-то у ног Лебеди в траве стрекотал кузнечик. Взлетел и парил в воздухе лесной жаворонок, храбро распевая в горячем небе. На опушке леса росли гиацинты и ирисы, уже увядшие от летней жары, а среди желтой, пожухлой травы темнел лоскут зеленой и сочной: там обитала стайка сурков.

Несколько раз звала она Кия, но не услышала ответа и не увидела ни единого его следа. Она повернула налево и пошла на северо-восток вдоль опушки леса. Перед ней немного правее – возможно, на расстоянии трех верст – возвышался небольшой, но ясно различимый холм. Это был могильный курган, неведомо кем и когда насыпанный. Ее собственное племя курганов не насыпало.

Время шло, но, как ни странно, курган в мерцающей дымке зноя словно не приближался. Степь частенько обманывает путников, насылает на них морок при помощи обманчивого света, но сегодня все вокруг было особенно зловещим и угрожающим. Изящный журавль-красавка с иссиня-черной шеей и белой спиной спешил к себе в потаенное гнездо. Она порой заходила обратно в лес, кричала там и аукала, а после снова возвращалась в степное пекло.

Наконец курган все же приблизился, а в степные владения вошел тоненький мысок леса. По рощице этой она и побрела.

Стоянка кочевников открылась перед ней прямо за деревьями. В какой-нибудь сотне шагов Лебедь увидела разбитый лагерь.

И сын ее был у них в руках.

Пять кибиток, крытых корой, были расставлены кругом, от них на бескрайнюю, раскаленную, сияющую степь ложилась пыльная тень. Несколько кочевников спешились и отдыхали под кибитками.

Двое оставались верхом. Один из них был белокур, другой – темноволос. Черноволосый всадник сказал своему товарищу, предводителю маленького отряда:

– Брат мой, давай искать деревню.

Белокурый всадник смотрел на ребенка, которого его названый брат держал перед собой на холке своего могучего вороного скакуна. Мальчик, бледный от страха, беспомощно озирался. Пригожий малыш.

Длинные иссиня-черные волосы его похитителя поблескивали на солнце, почти такие же гладкие, как бока его вороного коня.

Деревня наверняка находилась неподалеку от тех мест, где бродил ребенок. Отыскать ее, захватить молодых мужчин и мальчишек, и пусть деревенские беспомощно выкрикивают проклятия им вслед. Из угнанных в полон вырастят не рабов, а воинов и примут их в члены клана. Так и случилось в детстве с двоими из тех кочевников, что отдыхали под кибитками. «Странный народ, – подумал черноволосый, – бога войны не знают, но обучи их воевать – и окажутся они и смелы, и решительны». И мальчишка этот, возможно, когда-нибудь станет гордостью клана.

Однако в этот жаркий день ему не хотелось совершать набег на деревню.

– Я не для того пришел сюда, – тихо сказал он.

Темноволосый склонил голову.

– Твой дед не дожил до старости, – мрачно ответил он. – Не зря его прозвали Оленем.

В устах степных кочевников это была высшая похвала. Среди них старик считался существом, лишенным чести, – храбрецы погибали в битве, не успев состариться.

В тот же день, чуть раньше, когда солнце достигло зенита, белокурый воин, стоя на вершине возвышавшегося поблизости кургана, вонзил в землю свой длинный меч. Ибо это был могильный холм его деда, убитого в схватке в этом безлюдном месте и забытого всеми, кроме членов его семьи, которые раз в несколько лет возвращались в этот отдаленный уголок степи, чтобы воздать честь покойному. Меч и сейчас виднелся на холме, из кибиток можно было различить даже перекрестье его рукояти, и блеск железа напоминал о благородном клане воинов.

Кий не отрываясь смотрел на всадников. Таких людей он прежде никогда не видел, но кое-что о них слышал. Он догадался: всадник на вороном скакуне – скиф.

«Вот поймает тебя скиф, – сказал ему однажды отец, – живьем с тебя шкуру сдерет и на конскую сбрую пустит». Кий со страхом поглядывал на удила. Едва он взглянул в холодные глаза темноволосого воина, как тотчас же понял: жди беды – и явно эти двое решают, как бы половчее содрать с него кожу. Малыш дрожал всем телом. Однако при виде светловолосого всадника в душе его затеплилась надежда. Ему было очень страшно, а все же никогда еще не видал Кий человека прекраснее.

Побратим скифа, высокий белокурый кочевник, был коротко стрижен. Черты его лица были правильны, утонченны, почти изящны, выражение лица – открытое и привлекательное. Но когда его светло-голубые глаза сверкнули гневом, он сделался поистине ужасен, страшнее темноволосого, смуглого скифа рядом с ним. Мужи этого племени способны были вселять ужас, и многие писатели древности упоминали об этом.

То был алан, представитель величайшего из всех сарматских племен, а могущественный клан, к которому он принадлежал, слыл одним из самых гордых, и называли они себя «бледными» или «сияющими».

С незапамятных времен кочевники приходили с востока, из азиатских земель, расположенных за тем огромным полумесяцем горных кряжей, что образовывал южную границу великой Евразийской равнины. Верхом преодолели они горные перевалы, возвышавшиеся над Индией и Персией, проскакали по окутанным мерцающей дымкой предгорьям, словно изливавшимися водопадом на великую равнину. Появлялись они и из пустыни, окружавшей Каспийское море севернее Волги, а оттуда двигались в плодородную степь к северу от Черного моря, в земли по берегам Днепра и Дона. Они вторгались в Восточное Средиземноморье и на Балканы, доходя едва ли не до Греции.

Первыми, в глубокой древности, с востока пришли киммерийцы, номады железного века. Затем, около 600 года до новой эры, появились скифы, индоевропейский народ с примесью монгольской крови, говоривший на языке иранского происхождения. Потом, примерно в 200 году до новой эры, земли эти приглянулись другому, еще более сильному и могущественному народу – сарматам; они ограничили владения скифов небольшой территорией и подчинили их себе.

Все эти кланы воинов являлись с востока. Иранским именем «Дон», означающим «вода», они нарекли реки Дон, Днепр и даже протекающий намного западнее Дунай. Воинственные кочевники – повелители степей.

От Черного моря до самого леса славяне боялись сияющих аланов, но и восхищались ими. Некоторые славянские племена пахали для них землю; были и такие, что платили им дань. И вправду, ни пределов, ни границ не ведали они в своих странствиях; и в сказаниях своих говорили они, что изъездили всю бескрайнюю степь – от земель, где встает теплое солнце, до земель закатных.

Алан посмотрел на небо. Полуденная жара еще не спала, но вскоре их спутники, отдыхавшие под кибитками, проснутся, и они двинутся дальше.

– Мы вернемся сегодня, – тихо промолвил он. – Мальчишку повезешь ты.

Кий не сводил глаз с высокого воина. В отличие от своего побратима-скифа, алан пользовался стременами. Он носил мягкие кожаные сапоги и широкие шелковые штаны. Сбоку к его седлу были приторочены длинный меч и аркан, любимое оружие его соплеменников, а к бедру был пристегнут кинжал с рукоятью, оканчивавшейся навершием в виде кольца. Кольчуга и остроконечный шлем были перехвачены ремнями поверх боевой выкладки, лежащей на земле возле кибиток, рядом с двумя длинными копьями, с ними аланы шли в смертоносные атаки. Его полотняный кафтан был расшит маленькими незамкнутыми золотыми треугольниками, а на шее у него красовалось ожерелье из крученых золотых нитей, которое оканчивалось двумя золотыми драконами. С плеч алана ниспадал длинный шерстяной плащ, заколотый огромной фибулой, богато отделанной восточными драгоценными каменьями. Узоры были не клановые – а личные.

Скиф был одет совсем иначе. Спину Кия царапали золотые и серебряные нашивки на кожаной куртке всадника. Смуглую руку, удерживающую его на холке коня, украшал браслет с изображениями богов и фантастических животных, он сверкал так, что резал Кию глаза. Малыш разумеется не знал, что браслет был сработан удивительными греческими мастерами. На боку у скифа висел изогнутый меч с рукоятью также греческой работы.

Но особенно восхитили ребенка их кони. Иссиня-черного скакуна, на котором его везли, он, конечно, не мог разглядеть, но чуял его невиданную силу и мощь. А конь алана представлялся ему существом едва ли не божественным.

Он был серебристо-серый, с черной гривой, с черной полосой вдоль спины и с черным хвостом, этот конь. Эту благородную масть аланы именовали «инеем». Кию казалось, что конь едва ступает по земле, словно не удостаивает ее своим прикосновением. Словно не поскачет он сейчас, а полетит.

И воистину это было так, ибо во всем племени аланов не сыскалось бы более резвого скакуна. Хозяин звал его Траяном, по имени римского императора, молва о воинских подвигах которого разошлась по берегам Черного моря и которого даже расселившиеся на широко раскинувшихся, обширных землях сарматы стали почитать как малого бога. Трижды Траян, быстроногий, с уверенной поступью, спасал в бою жизнь алана. Однажды, когда тот был ранен, конь ускользнул от врагов и бросился его искать. Соплеменники хвалили алана и его скакуна: «Траян ему дороже жены».

Сейчас Траян стоял неподвижно, но от дуновения легкого ветерка, пролетающего над степью, маленькие золотые диски, висящие на его узде, закачались и тихонько зазвенели. На каждом диске была вырезана тамга – эмблема клана, к которому конь принадлежал – точно так же, как и его хозяин. Тамгой этого клана был трезубец, священный знак, висевший над очагом в родовой башне клана, в сотнях верст к востоку.

Скиф тоже смотрел на Траяна, с трудом подавив вздох. Его соплеменники погребли бы столь божественно прекрасного коня в могильном кургане вместе с его хозяином, когда тому придет час пасть в битве. Аланы же, хотя и слыли искусными наездниками, обычно довольствовались тем, что хоронили вместе с воином конские удила и сбрую.

Его отец сражался вместе с аланами в наемных войсках Рима, и потому они и побратались еще в детстве. Не бывало уз священнее, их нельзя было разорвать. Много лет странствовали они вместе и бились на поле брани бок о бок. Никогда, ни в чем скиф не предал алана. Он твердо знал, что, если потребуется, отдаст за друга жизнь.

Однако сейчас, когда он в тысячный раз разглядывал Траяна, в его суровых, безжалостных глазах появлялось странное, мечтательное выражение. «Если бы он не был моим братом, – подумал скиф, – я убил бы его, и даже сотню таких, как он, ради подобного коня». Скакун горделиво воззрился на него в ответ. Вслух скиф произнес:

– Брат мой, не дашь ли ты мне двоих из наших людей разграбить деревню? А потом я поскачу вслед за тобой и нагоню тебя завтра на закате.

Алан нежно погладил холку своего коня.

– Не проси у меня этого сейчас, брат, – отвечал он.

Скиф замолчал и задумался. Оба они знали, что алан не в силах был отказать названому брату ни в чем: он готов был преподнести скифу любой дар, сделать любое одолжение, пойти ради него на любую жертву. Таков был их обычай, так повелевала им честь. Если бы скиф по всем правилам попросил отдать ему коня, алан согласился бы пожертвовать Траяном. Но названый брат не мог злоупотреблять своим правом: ему надлежало знать, когда просить нельзя. И потому сейчас темноволосый, смуглый воин склонил голову и сделал вид, что и вовсе не упоминал о налете на деревню.

Маленький Кий присмотрелся и закричал.

Она шла к ним по лугу в лучах беспощадного, палящего полуденного солнца. Высокая, пожелтевшая, увядающая трава царапала ее голые ноги.

Лебедь не знала, пощадят они ее или убьют, но терять ей было нечего. Когда она подошла поближе, что-то подсказало ей, что старший в отряде – красавец-алан, но до конца она не была в этом уверена. Двое воинов бесстрастно глядели на нее. Даже кони их не шелохнулись.

Кий инстинктивно начал вырываться, но смуглая рука скифа, до сих пор державшая его словно бы небрежно, сжалась железными тисками. Но ребенок даже представить не мог, что теперь, когда мать нашла его, страшные всадники не подпустят его к ней.

– Кий, мальчик мой! – позвала она.

Он откликнулся. Но почему же эти всадники словно бы ее не замечают?

Лебедь заглянула им в глаза: темные – у одного, светло-голубые – у другого, и оба в равной мере жестоки и безжалостны. Скиф медленно потянулся за мечом, но рука на миг замерла перед самым лицом ребенка и легла на гриву коня.

Ее отделяло от них лишь десять шагов. Она видела, как личико Кия при виде нее озарилось радостью и надеждой и как он сморщился от досады и беспомощности, готовясь заплакать, не в силах до нее дотянуться. Несколько кочевников возле кибиток и их лошади с любопытством глядели на нее, но никто не шевельнулся. Тогда Лебедь остановилась, сложила руки на груди и так замерла, крепко стоя на земле и не сводя глаз с двоих всадников.

По высокому, сладко пахнущему ковылю пробежала рябь. Солнце нещадно пекло над головами, шлем скифа поблескивал в жарких лучах. Никто не произнес ни слова.

Алан знал немного по-славянски. Глядя на нее сверху вниз, со спины могучего Траяна, он промолвил наконец:

– Что тебе нужно?

Лебедь даже не взглянула на него. Она смотрела на своего сына, которого скиф держал на холке своего коня, и молчала.

– Возвращайся в деревню. Мальчик наш.

Она глядела не в глаза Кию, а на его круглые щечки. Она глядела на его маленькие пухленькие ручки, вцепившиеся в черную гриву могучего коня. Но по-прежнему не произносила ни слова.

Ибо молчание куда сильнее слов.

Алан смотрел на нее. «Что она может знать о той судьбе, – думал он, – что ожидает мальчика за горизонтом?» Что она может знать о шумных, многолюдных греческих и римских портах на Черном море, о высоких серых утесах, сияющих, словно расплавленная лава, над южным морем, о гладких, горбатых мысах, похожих на медведей, которые пришли испить морской воды? Что может знать жалкая славянка, живущая на опушке леса, о шумных торжищах Крыма, куда отовсюду свозили зерно на продажу, о караванах, идущих на восток, о заснеженных вершинах Кавказа, о кузницах на горных перевалах, где закалялись клинки, или о зеленых виноградниках на склонах гор? Она никогда не видела огромных табунов великолепных, божественных коней, пасущихся у подножия этих гор, или горделивых каменных башен, воздвигнутых его народом.

Вскоре, через несколько лет, этот мальчик станет воином и, может быть, оседлает коня, подобного Траяну. Он сделается одним из них, сияющих аланов, военную тактику которых – атаки и притворные отступления – заимствовали даже римляне. Сам император Марк Аврелий отказался недавно от попыток завоевать их. Разве римляне не приняли с радостью их помощь в борьбе с неукротимыми парфянами?

Что бы он только не увидел, чего бы только не узнал: мог бы побывать в киммерийских царствах или скифских поселениях в Крыму, мог бы беседовать с греками, римлянами, персами, иудейскими поселенцами в портах, мог бы познакомиться с представителями иранских и азиатских народов, пришедшими из далеких-далеких краев. Он, этот малыш, мог бы снискать славу, сражаясь с персами на востоке или с беспокойными готами, нападавшими с севера. И самое главное, он мог бы ощутить несказанную, ни с чем не сравнимую свободу, даруемую бескрайней степью: испытать восторг бешеной скачки, заключить нерушимый союз товарищества, связывающего названых братьев.

А какая жизнь ожидает его, останься он славянином? Прозябать в лесу да платить дань или перебраться на юг и пахать землю на хозяев – властителей степи. А сделавшись членом их клана, дитя может стать повелителем воинов.

Так размышляя, глядел он сверху вниз на женщину, которая желала вернуть свое дитя.

– Мальчик наш.

Маленький Кий услышал эти слова и взглянул сначала на алана, а потом на мать. Он пытался понять, хочет алан его убить или нет. Уж конечно, если б хотели, то уже давно бы прикончили. Но что теперь с ним будет? Он никогда больше ее не увидит? В мире словно не осталось ничего, кроме резкого запаха конского пота да горячих слез, внезапно хлынувших у него из глаз.

Кочевники, отдыхавшие у кибиток, поднялись, засуетились и принялись запрягать лошадей. Алан отвернулся от Лебеди и окинул взглядом расстилавшуюся перед ним степь. Лебедь не двинулась с места.

Темноволосый скиф следил за ней бесстрастно, точно змей. Конь его затряс головой. «Наверное, деревня где-то неподалеку», – подумал скиф. Он страстно жаждал ее разграбить. Дважды он предлагал налет, но дважды получил отказ от побратима. Он плотнее обхватил рукой добычу. «Поедем, брат мой», – тихо промолвил он.

Алан помедлил. Не было причин медлить. Но оттого ли, что путь впереди лежал долгий, оттого ли, что юный пленник должен был проститься с прошлым и начать новую жизнь, оттого ли, что мать все смотрела и смотрела на свое дитя, не в силах отвести от него глаз, он подъехал поближе и, достав из-за пазухи маленький амулет, повесил его на шею мальчику. То была волшебная птица симург, глаза которой смотрели один – в прошлое, другой – в будущее. Теперь все было правильно, он кивнул скифу, и оба повернули коней прочь.

И тут лицо Кия исказилось. Он рванулся, пытаясь хоть глянуть на нее из-за руки скифа, намертво, неослабевающей хваткой прижимающего его к коню.

– Мама!

Она задрожала всем телом, исступленно желая броситься вслед за всадниками. Но ясно было: поддайся она своему порыву – и ляжет мертвой под мечом скифа. Лишь неподвижность и молчание были ей защитой.

– Мама! – еще отчаяннее крикнул мальчик.

Теперь их разделяли уже тридцать шагов.

Она не двигалась с места. Алан и скиф медленно повернули коней в густую высокую траву, на восток. Семьдесят шагов. Сто. Она глядела на его маленькое круглое личико с расширенными от ужаса глазами, на темного коня, что навсегда уносил от нее Кийчика.

– Мама!

Она неотрывно смотрела на него. Вот уже почти скрылась его фигурка в высоких зарослях ковыля.

Теперь за всадниками покатились кибитки, потянулись верховые кочевники. Они и взгляда не бросили на мать, стоящую неподвижно и смотрящую им вслед.

А та мысленно молилась – с того самого мгновения, как впервые увидела их; и хотя все молитвы ее оказались тщетны, она не прекращала молиться. Молилась богу ветра, дующего ей в лицо. Молилась богу грома и молнии, богу солнца, терзающего их обоих палящими лучами. Молилась матери сырой земле, повсюду, куда бы они ни пошли, лежащей у них под ногами. Всем богам молилась она, которых только знала. Но пустые голубые небеса взирали на нее сверху равнодушно, никакого дара ей не обещая. Небеса сияли тем же безжалостным, металлическим блеском, как глаза всадника.

Повозки исчезли в колышущихся травах. Пыль улеглась. Голубое небо медленно удалялось от нее. И тогда она, все еще не прекращая молитвы, безмолвно склонила голову, признавая волю судьбы и смиряясь с нею.

Въезжая на небольшой холмик и оглянувшись, алан увидел крохотную фигурку вдали, по-прежнему не сходящую с места и глядящую им вслед.

И тут он почувствовал к ней жалость, ведь не прошло и года, как и он лишился единственного сына.

Когда скиф услышал, о чем просит его побратим, глаза его сверкнули.

– Дважды сегодня, брат мой, – промолвил он, – ты сказал мне: «Не проси», когда я хотел напасть на деревню. Но чтобы ты уверился в моей любви к тебе, проси что хочешь, и я отдам тебе желаемое. Ведь разве мы вместе не опустили острия наших мечей в кубок, полный крови? Разве не поклялся я ветром и клинком, что разделю судьбу твою в жизни и в смерти? – Легким движением он, подняв мальчика с холки своего коня, передал его алану. – Он твой.

Потом он стал ждать.

Если бы это не нанесло ущерба его чести, алан, может быть, и вздохнул бы. Но вместо этого, едва заметно улыбнувшись, он произнес:

– Мой верный брат, ты совершил вместе со мной это дальнее странствие, дабы почтить память моего деда, и делал все, что я просил, не только сегодня, но и много, много раз. И ни разу ничего не просил взамен. А посему я молю тебя: попроси у меня любой дар, дабы я мог доказать тебе свою любовь.

Он знал, что обязан преподнести названому брату дар, и знал, какой дар тот назовет.

– Брат мой, – торжественно ответствовал скиф, – я прошу у тебя Траяна.

– Тогда он твой.

Произнести эти слова было невыносимо трудно. Но, даже страдая, он испытывал прилив гордости, ибо отдать столь прекрасного коня было воистину деянием благородного человека.

– Последний раз проскачу на нем! – весело воскликнул алан.

Не ожидая ответа, алан повернул Траяна и, направляя одним легким прикосновением, пустил его вскачь по степи, без усилий удерживая перед собой ребенка.

Маленький Кий изумленно оглядывался, инстинктивно цепляясь за гриву великолепного коня, и тут алан сказал ему на славянском языке: «Ну вот, малыш, ты идешь к себе в деревню, но всю свою жизнь будешь помнить о том, как летел верхом на Траяне, благороднейшем из всех скакунов сияющих аланов».

Мальчик и не подозревал, что на глазах у алана выступили слезы. Он испытывал лишь радостное возбуждение и восторг, каких никогда не знал прежде.

Так и случилось, и Лебедь, в отчаянии глядящая в пустоту, внезапно увидела, как к ней, словно бог ветра, летит Траян, едва касаясь земли. Почти небрежно, не говоря ни слова, алан опустил ребенка к ее ногам и ускакал, растворившись в степной мерцающей дымке.

Не веря себе, она схватила мальчика, а тот прижался к ней.

Она почти не заметила, как спустя мгновение он резко дернулся у нее в объятиях и, указывая на удаляющегося всадника, крикнул: «Я хочу к нему!»

Прижав ребенка к груди, чтобы его не отняли у нее опять, она поспешила назад в лес.

Лебедь не сразу вернулась в деревню. Вместо этого она нашла тихое местечко у реки. Рядом рос священный дуб, которому она вознесла благодарственные молитвы, а потом, ей так хотелось побыть наедине со своим сыном, и она села в тени и смотрела, как он играет у воды, а затем, утомившись, уснула.

Из лесу они вышли только вечером. Большое ячменное поле было убрано. Как два маленьких облачка, медленно плывущих по бескрайнему простору неба, двинулись они по широкому безлюдному полю.

Урожай собрали. Лишь в одном углу поля, по обычаю, оставили ячменный сноп – в дар Велесу, богу скота и прибытка. В дальнем конце поля стайка маленьких девочек играла в ладушки, стоя кружком и смеясь, а когда они вошли в деревню, гуси, пасущиеся возле изб, приветствовали их своим обычным гоготом.

Первым, кто встретил Лебедь в деревне, был ее муж. Его лицо осветилось радостью, когда он поднял мальчика высоко над головой; ее свекровь тем временем вышла из избы и сухо ей кивнула.

– Я тебя искал, – произнес он. Без сомнения, так все и было. И вправду, человек он был добрый и потому вправду мог отправиться на поиски и искать их несколько дней: вот разве что забот у него невпроворот, от них не оторваться.

– Я его нашла, – просто сказала она.

Потом она рассказала ему про всадников, и они отправились к деревенскому старейшине, а тот заставил ее поведать историю еще раз.

– Если они снова явятся, – медленно проговорил он, – придется нам опять перебираться на север.

Маленькая община уже переселялась на север пять лет тому назад, чтобы не платить дань степным кочевникам.

Но в этот день делать уже было нечего, разве что праздновать сбор урожая.

Юноши и девушки уже вышли из деревни и принялись кататься и кувыркаться на краю поля. Перед избой старейшины женщины уже заканчивали вязать из ячменных колосьев фигурку старика. У него была длинная, кудрявая борода, которую они как раз намазывали медом. Это был бог поля, и они намеревались отнести его туда, где поле смыкалось с лесной опушкой, на границу двух миров.

И только теперь, когда стали собираться сельчане, в дверях своей избы показался Мал. Заметив Лебедь и ребенка, он смутился было, но Кий сам подбежал к нему.

– Я видел медвежонка, – закричал он, – я его видел!

Лебедь оттащила Кия, а Мал покраснел как рак.

Когда сельчане стали выходить на поле, Лебедь почувствовала, что муж ни на миг от нее не отходит. Она не заглядывала ему в лицо, как ему того хотелось (в этом она была совершенно уверена), но знала, что на лице его появилось особое, нежное выражение. Глаза у него горели нетерпением, как у юноши, – это она тоже знала наперед. Он так и норовил к ней прикоснуться, она не могла этого не заметить. Длинная мужняя рука обхватила ее предплечье и мягко сжала. Она поняла этот знак, да и давно ждала его.

Она шла и шла вперед. Другие женщины наверняка тоже приметили этот жест. Рука у мужа сильная, подумала Лебедь, хотя и костлявая. Идя вперед без остановки, лучше всего можно было скрыть свое нежелание разделить его страсть. Ну, придет он к ней сегодня ночью, вот и все. Она подтолкнула мальчика, чтобы тот не мешкал и был у них на глазах, и так, воссоединившись, ступили на поле.

Когда солнце стало медленно опускаться, освещая деревья, а по сжатому полю заструились длинные тени, начались песни и пляски. Под предводительством ее свекрови женщины закружились в хороводе и затянули жатвенную песню:

Ячмень-батюшка,

Стерня-матушка,

Уж мы жали дочиста,

Наломались досыта,

Ай ты, матушка-стерня,

Верни силушку сполна.

Теплые лучи заходящего солнца заиграли на жидком меде, стекающем с ячменной бороды полевика, и она ярко засияла.

На краю поля за сельчанами безмятежно и блаженно наблюдали три бабушки, слишком старые, чтобы петь или плясать. Взглянув на них, Лебедь украдкой улыбнулась. Она знала: и ее эта доля не минует. Ей подумалось: ведь говорят, что бог-полевик, когда поле сожнут, усыхает, сморщивается, превращается в крохотного человечка. Смертные тоже усыхают, умаляются и уходят жить под землю, как покровитель рода – домовой. Такова судьба. Природу нельзя подчинить; будь ты мужчина или женщина – прими свое время сева и время сбора урожая. А что там станется с ней, Лебедью, судьбу волнует мало. Потеряй она сегодня свое дитя – кому бы до того было дело, как бы горько ей ни было. Столько их умирает, детишек. Никто их и не считал. Но все ж кто-то да вырастет, выживет, и потому и деревня, и род все живут себе да живут в вечном, неизменном и жестоком своем коловращении, как времена года кружат себе и кружат по равнине без конца и края.

Допела со всеми песню – и вернулась к Кию. Сидя на земле, он теребил талисман, подаренный всадником; всем сердечком своим он был не с ней, а скакал по широко раскинувшейся степи. Едва и взглянул на нее, когда она подошла ближе.

А теперь прямо перед нею склонился над ребенком ее муж, улыбающийся, горящий нетерпением.

И ее порою влекло к нему; случалось, что весной и жизни без него не было. Однако, хотя он и вправе был ей приказать, хотя именно мужчинам принадлежала власть в деревне, она-то знала: главная сила – у жены, это жены терпели, побеждали и выживали. Это жены, как и сама мать сыра земля, сберегали семя в толще почвы и производили на свет плод для бога солнца и для мужчины с его плугом.

Он улыбнулся:

– Сегодня ночью я приду к тебе.

В сумерках, когда вместо свеч зажгли щепки смолистого дерева, в избе старейшины начался пир. Из рук в руки передавали чашу любви с черпаком, до краев полную веселым шипучим медом. От всякой снеди, будь то рыба, просяной хлеб или мясо, уделялась доля домовому, который в эту ночь выбирался из своего логова под амбаром, чтобы попировать с потомками.

Когда все было съедено, деревенские жители продолжали петь и плясать. Кий глядел, как его мать пляшет перед его отцом и бьет в свой красный бубен; смотрел – не мог насмотреться, пока от жары голова его не упала на грудь, и мальчик заснул.

Дважды муж прикасался к ней, шепча: «Пойдем». Дважды качала она головой и продолжала плясать. Она тоже пила, хотя меньше, чем остальные, и теперь по всему телу разливалось приятное тепло. Возбужденная пляской, она уже почувствовала желание, но по-прежнему плясала и пила, чая мига, когда вожделение властно вспыхнет в ней.

Постепенно мужчины и женщины, с трудом держась на ногах, пошатываясь, побрели в ночь. Лебедь уже не спорила, когда муж обнял ее и повел вон из избы. Вокруг, под стенами изб, на краю поля, беспорядочно совокуплялись опьяненные медом сельчане, и не важно было, кто кому отдается, и не вспомнит никто, и вскоре забудут об этой ночи. Какая разница, чье дитя, если все тут из одного рода? Лишь бы род не угас!

Они спустились к реке мимо высоких трав, где во тьме сияли светлячки. Вместе глядели они на реку, поблескивающую в лунном свете. Эту маленькую речку сельчане наделили именем, что взяли у грозных степных всадников. Славяне знали, что могучие аланы на своем чужедальнем языке говорят о себе «русь», то есть «светлые», «сияющие». Приятно звучит это слово для славянского уха, женское это слово и другим женским словам сродни – таким, как река. Так и нарекли сельчане свою крохотную, мерцающую, поблескивающую речушку – Русью.

Это было доброе название. Несомненно, оно пришлось бы им еще более по вкусу, узнай в селе, что тем же иранским словом «Русь» или «Рось» в те далекие дни именовали еще одну реку, далеко на востоке, ту великую реку, что позднее нарекут Волгой.

Русью называли они реку, а деревушку у этой реки величали похоже: Русское.

Ночь выдалась тихая. Река сияла, несла свои воды, а притом как будто не несла, остановилась в своем течении. Они легли на траву. Высоко по усеянному звездами летнему небу время от времени проплывали бледные облака, подобно всадникам в неспешной процессии; они отсвечивали в неярком отраженном свете месяца, показавшегося на юге, – и кто знает, какой медведь или лиса, волк или жар-птица пробирались по темному, глухому лесу, какие всадники, какие кочевники сидели у походных костров в бескрайней степи?

Но единственным звуком, который слышала Лебедь, был шепот листьев, когда ветер пролетал над землей, едва касаясь.

Глава вторая. Река

В лето от Рождества Христова 1066-е, в месяце январе, в небе появилось ужасное знамение. Наблюдали его по всей Европе.

В хрониках англосаксонского королевства Англии, которому грозило вторжение Вильгельма Нормандского, сие знамение описывали как несомненное предвестие бедствий и катастроф. Видели его во Франции, в Германии и по всему побережью Средиземного моря. В Восточной Европе, в недавно основанных государствах Польше и Венгрии, ужасная звезда царила на ночном небосводе. А еще дальше, в той пограничной области, где лес смыкается со степью, а широкий Дон несет свои воды к теплому Черному морю, огромная красная комета каждую ночь озаряла белоснежные безмолвные снега, и люди гадали, какое же новое зло обрушится на мир.

А как изменился этот мир за прошедшие века! За девять столетий войн, политической борьбы и катаклизмов, что отделяли его от правления Марка Аврелия и Траяна, западная цивилизация из античной сделалась средневековой, и переходу этому сопутствовали значительные перемены. Рим принял христианство, но вскоре небывало широко раскинувшаяся империя, поделенная между западной столицей, Римом, и восточной, Константинополем, пала под напором многочисленных варварских племен.

Они пришли из монгольских земель к северу от Великой Китайской стены, волна за волной накатывались они с востока, пересекли южные горные цепи, имеющие облик огромного полумесяца, и помчались по пустыне и степи гигантской Евразийской равнины. Часть этих завоевателей принадлежала к белой расе, часть – к монголоидной, большинство из них были тюркоязычными; эти ужасные варвары сметали все на своем пути. Так, на Европу обрушился сначала Аттила со своими гуннами, потом авары, затем тюрки. Однако Римскую империю погубили не их внезапные вторжения, не их гигантские, недолговечные степные царства, а неуправляемая цепная реакция, которую они запустили, вторгшись во владения племен Восточной Европы, и которая вызвала Великое переселение народов. Именно в ходе этих миграций во Франции появились франки, в Болгарии – потомки гуннов болгары, в Британии – саксы и англы, именно эти миграции дали названия таким областям, как Бургундия и Ломбардия.

Когда этот процесс завершился, старый мир лежал в руинах. Рим пал. Западная Европа, хотя варвары медленно переходили в христианство, оставалась пестрым лоскутным одеялом племенных и династических регионов. Лишь в Восточном Средиземноморье и на Черном море действительно сохранялось подобие старого порядка. Ибо там, чуть севернее Греции, возле узкого пролива, что связывает воды Черного и Средиземного морей, находился величественный город Константинополь, также известный как Византий. Не завоеванный врагами, сохраняющий традиции классической культуры и восточного христианства, по своему характеру скорее греческий, нежели латинский, Константинополь оставался непобедимым и неприступным: это был город, где на протяжении всего Средневековья будет править, хотя бы номинально, римский император-христианин.

Но этим беды Запада не исчерпывались, ведь в 622 году пророк Мухаммед впервые совершил хиджру, отправившись из Мекки в Медину, и исламская вера, могущественная и притягательная, начала стремительно распространяться по миру. Мусульманские полководцы бросались в атаку с боевым кличем: «В райские кущи, мусульмане, а не в огонь!» – ведь тот, кто пал в битве, несомненно, попадал в рай. Из Аравии мусульманские войска вторглись на Ближний Восток, оттуда двинулись дальше, в Персию и в Индию, а потом на запад, в Северную Африку и даже в Испанию. Другой марш-бросок довел их до ворот Константинополя. На протяжении столетий христианская Европа будет трепетать при одном упоминании имени пророка.

И наконец, мир ожидало еще одно испытание – появились викинги.

Пираты, купцы, колонизаторы, авантюристы – эти скандинавские мореплаватели начиная примерно с 800 года врываются на историческую сцену. Они заняли большую часть Центральной Англии, основали колонии в Исландии и в Гренландии и даже достигли побережья Северной Америки. Они создали герцогство Нормандское и, предприняв дерзкую вылазку, дошли до Средиземноморья.

Группа шведских викингов, основав торговые колонии по берегам Балтийского моря, как раз и отправилась вниз по рекам внутренних восточных, удаленных от побережий районов, где жили славяне.

Иногда этих скандинавов именовали варягами. Они основали гигантскую, протянувшуюся с севера на юг сеть торговых поселений, стали покупать и обменивать товары в славянском Новгороде на севере и плавать на юг по Днепру, Дону и Волге. На побережье Черного моря возле устья Дона они учредили факторию под названием Тмутаракань. И вот, потому ли, что были они белокожие и светловолосые, потому ли, что в этих южных странах торговали и сражались бок о бок с белокурыми аланами, или по какой-то иной, неизвестной нам причине в южном мире, куда они столь дерзко ворвались, эти скандинавские пираты и купцы вскоре получили то же древнее иранское имя, что до сих пор носили некоторые аланы, имя, означающее «светлый» или «сияющий», – «русы».

И так родилось новое государство – Русь.

Из-за высокого частокола мальчик, снедаемый лихорадочным волнением, глядел на огромную красную звезду.

Далеко внизу во тьме лежала широкая река Днепр; лед, сковавший ее по краям, тускло отражал кроваво-красный свет звезды. За спиной у мальчика замер в молчании город Киев.

Прошло почти два века с тех пор, как этот древний славянский город на Днепре сделался столицей государства Русь. Расположенный на поросших лесом холмах в одном дне пути от окраин южной степи, он был сборным пунктом, откуда все товары, доставленные из северных земель, отправлялись дальше по реке – к далекому Черному морю и южнее.

«Что же звезда предвещает городу?» – гадал мальчик. Наверняка это знамение, ниспосланное Богом.

Русь уже приняла христианство. В благословенное лето Господне 988-е Владимир, князь Киевский, был крещен, а крестным отцом его согласился стать не кто иной, как сам римский император Константинополя. Разве уже за одно это крещение не нарекли бы Владимира Святым? И разве не говорили люди, что двое из его сыновей, молодые князья Борис и Глеб, также были причислены к лику святых?

История их гибели, за каких-нибудь полстолетия до описываемых событий, тотчас же сделалась народной легендой. В расцвете своей молодости оба князя встретили наемных убийц, подосланных их коварным старшим братом, со спокойствием и смирением, не преступили против братской любви и предали свои души Господу. Гибель их, горестная, но возвышенная, глубоко тронула славянские сердца, и князья Борис и Глеб стали святыми покровителями земли Русской. Их именовали страстотерпцами, и на могилах их творились чудеса исцеления.

За прошедшие века Киев украсился множеством церквей. Улицы его оглашали не только крики и шум, доносящиеся с торговых ладей на реке, но и монотонные песнопения монахов и священников в ста церквях, а приземистые, в византийском стиле купола самых величественных храмов горели пламенем в лучах солнца. «Когда-нибудь, – уверяла знать, – мы сравнимся с самим Царьградом». Так именовали в здешних землях столицу римского императора Константинополь. И даже если, как неохотно признавали летописцы, в сельской местности и оставалось немало смердов, приверженных язычеству, со временем и они присоединятся к великому братству христианских народов.

А что означала звезда для этого мальчика? Не грозила ли она ему какой бедою? Не ждут ли его тяжкие испытания?

Ведь грядущий год обещал сделаться самым важным в его жизни. Ему исполнилось двенадцать. Он знал, что отец подыскивает ему место в свите одного из князей; ходили слухи и о его предстоящей помолвке. А еще более взволновало его известие, что отец этим летом посылает караван на восток, по степным землям. Неделями он умолял отца разрешить ему отправиться вместе с отряженными туда людьми. «Я доскачу верхом до великой реки Дон», – мечтал мальчик. Его мать была против этого рискованного предприятия, но всего неделю тому назад отец обещал подумать, и с тех пор мальчик ни о чем ином и не помышлял. «А когда вернусь, то начну обучение ратному делу и стану воином, – решил он, – как батюшка».

Его так захватили мысли о предстоящем путешествии, что он не заметил, как к нему приблизились двое и стали рядом с ним.

– Проснись, Иванушка, деревцем станешь!

Звали его Иваном, но чаще кликали ласково – Иванушкой. Он едва заметно улыбнулся, но взгляда от звезды не отвел. Он знал, что братья пришли дразнить его. Младший из двоих, Борис, был светловолос и добродушен с виду, и в свои шестнадцать уже отпустил бородку. У старшего, Святополка, было удлиненное, серьезное лицо и темные волосы. Ему исполнилось восемнадцать, и он уже был женат. Борис с минуту улещивал брата, пытаясь заманить его назад в дом, но Святополку это надоело, и он пнул Иванушку:

– Нечего тут мерзнуть! Ты что, снегурочка?

Борис потопал валенками – ноги озябли. Святополк выругался. С тем они и ушли восвояси.

А красная звезда по-прежнему царила на небе. Четвертую ночь подряд созерцал ее Иванушка, стоя в полном одиночестве, не откликаясь ни на какие призывы вернуться домой. Он был мечтательным мальчиком. Частенько кто-нибудь из членов семьи заставал его на улице, устремившим взгляд в пустоту, уходил, а потом возвращался, а Иван все стоял как вкопанный – с полуулыбкой на широком лице, глаз не сводя с чего-то, ведомого ему одному. И никто не мог отвадить его от странного этого занятия, потому что такова была его созерцательная натура. Был он из тех людей, с кем мать-природа говорит своим тайным языком. И сейчас время текло себе – а он все стоял не шелохнувшись и глаз не сводил со звезды.

– Иванушка, – позвала его мать, – глупенький, у тебя же руки как лед.

Он почувствовал, как она набрасывает ему на плечи шубу. И хотя по-прежнему не мог оторваться от звезды, все же нежно пожал ей руку. А как прикоснулся к ней, обернулся и улыбнулся.

Их связывали особые узы. Как много часов провел он, сидя рядом с нею у огня в их большом деревянном тереме, и блаженно внимал, как она не то говорит, не то поет былины о героях-богатырях или рассказывает волшебные сказки о Бабе-яге или жар-птице, обитающей в глухом лесу.

Ольга была высокая и стройная, с широким лбом, но довольно мелкими, тонкими чертами и с темно-каштановыми волосами. Она была из северных славян, ее род насчитывал многих славных вождей. Когда она пела родовые сказания тихим, отрешенным голосом, Иванушка завороженно глядел на нее, не в силах отвести взор. Ее прекрасное, нежное лицо часто представало ему в мыслях; ее образ, подобно иконе, сопровождал Иванушку неизменно, повсюду, всю жизнь.

Но его отцу она порой певала другие песни. Голос ее в таких случаях делался низким, резким контральто, а самая манера – насмешливой и презрительной. Догадывался ли он о том, что ее изящное, бледное тело таит в себе сокрытый огонь, что она способна дивно преобразиться, сводя с ума, опьяняя страстью его отца? Возможно, как все на свете дети, он лишь подозревал, какие отношения существуют между взрослыми.

Иногда они увлеченно читали вместе священные книги, с трудом, но все же в конце концов торжествующе разбирали слова Нового Завета и апокрифов, начертанные квадратным уставным письмом. Он изучал гомилии великих богословов Восточной церкви – Иоанна Златоуста и Василия Великого или, еще лучше, славянских проповедников вроде святителя Илариона. Он также выучил несколько поэтических сказаний великого певца Бояна, которого знавал его собственный дед, и мог прочитать наизусть их без запинки, на радость отцу.

Но не только это особенно связывало Иванушку с матерью – он унаследовал от нее особый жест, когда она, разговаривая с кем-нибудь, медленно поднимала руку, словно подзывая собеседника и приглашая его пройти в дверь. Это изящное движение казалось почти печальным, но неизменно нежным и ласковым. Из троих братьев только Иванушка перенял у нее этот жест, но и сам не ведал: то ли бездумно подражал он матушке, то ли получил в дар по рождению. Зато он всегда помнил, что в отличие от своего мужа, Иванова отца, она была славянкой. «Значит, и я наполовину славянин», – думал он.

Но что означало быть славянином? Он знал, что славян на свете превеликое множество. На протяжении веков расселились они в бесчисленных землях. На западе живут поляки – они славяне, венгры и болгары – отчасти славяне; а двинешься дальше, на юг, так народы, поселившиеся в Греции, на Балканах, тоже славянской крови, и хотя их языки уже сильно отличались от того наречия, на котором говорили восточные славяне, жившие в земле под названием Русь, сходство по-прежнему было велико.

Была ли то единая раса? Трудно сказать. Даже на Руси существовало много племен. Те, что поселились на юге, давным-давно смешались со степными захватчиками; северные славяне заключали браки с балтами и литовцами, восточные постепенно породнились с финно-угорскими лесными жителями.

Однако, глядя на мать и сравнивая ее с отцом и с другими чужеземными приближенными правящей династии потомков скандинавских героев, Иванушка сразу мог сказать: она славянка. Отчего? Оттого ли, что она была музыкальна? Или, может, оттого, что она легко переходила от грусти к веселью? Нет, дело было в каком-то ином свойстве, особом, и для него самом славянском. «Оно присуще и крестьянам, – думал он, – ведь, даже когда они злятся и дерутся, они в мгновение ока успокаиваются и делаются покойными и смиренными. Значит, дело в том, что они добрые».

Его мать тем временем шла к дому. Иванушка еще раз посмотрел на звезду. Что она пыталась ему сказать? Некоторые священники уверяли, что звезда предвещает конец света. Разумеется, он знал, что грядет светопреставление, – но ведь не может же быть, чтобы оно наступило сейчас?

Он вспомнил проповедника, который всего-навсего месяц тому назад взволновал его до глубины души. «Воистину, дорогой мой брат во Христе, славяне поздно пришли работать на винограднике Божием, – молвил священник, – но разве не говорит нам эта притча, что те, кто явились последними, будут вознаграждены не менее, чем те, кто опередил их? Господь уготовил великую судьбу народу своему, славянам, которые по праву превозносят имя Его».

Эти слова восхитили Иванушку. Судьба. Может быть, оттого, что он приближался к порогу отрочества, он много размышлял о судьбе. Судьба. Конечно, и он сыграет свою роль в судьбе славян. И уж конечно, молился Иванушка, чтобы Страшный суд не наступил прежде, чем он не совершит великие подвиги, – ибо для славы и подвигов и родился он на свет.

Он не подозревал, что его судьба решается в этот миг.

День выдался для Игоря неудачный. Помолвку Иванушки, как ему казалось, прочно скрепленную согласием сторон, нынче расторг отец невесты, и Игорь никак не мог взять в толк почему. Знатное семейство, с которым он мечтал породниться, внезапно пошло на попятную. Происшествие это было весьма и весьма досадным, хотя в иное время он бы заставил себя о нем забыть.

А теперь еще и это. Молча глядел он на стоящего перед ним человека.

Игорь был высок ростом и внушителен. У него был длинный прямой нос, глубоко посаженные глаза и чувственный рот, волосы черны как вороново крыло, но остроконечная бородка уже поседела. На шее у него висел на цепочке маленький металлический диск с выгравированной древней тамгой его клана, трезубцем.

Происхождение многих киевских аристократов было трудно угадать. В самом деле, даже среди множества русских князей, предками которых были скандинавы, светловолосые и белокожие встречались не реже черноволосых и смуглых. Однако Игорь вел свою родословную от сияющих аланов.

Род его пришел с востока. Вместе с другими представителями аланских и черкесских кланов отец Игоря примкнул к великому воину, князю Руси, и стал вместе с ним участвовать в походах за реку Дон, а поскольку сражался он храбро (не было равного ему всадника), то был даже принят в княжескую дружину. Когда князь вернулся в свои земли, отец Игоря сопровождал его и так дошел до рек и лесов Руси. Там он женился на благородной варяжской девице, и теперь их сын, Игорь, в свою очередь служил в дружине князя киевского.

Однако, кроме воинского поприща, были у Игоря и деловые интересы. В городе Киеве можно было вести самую разнообразную торговлю. Из плодородных черноземных южных областей в города, расположенные в огромных северных лесах, можно было посылать зерно, а по реке в Константинополь перевозить меха и рабов. С запада, из Богемии, доставляли серебро, а из земель, находящихся еще дальше за нею, – франкские мечи. Из Польши и с западных окраин Руси привозили важнейшую приправу – соль. А с востока, из сказочных неведомых стран, либо речным путем, либо караванами, по степи, доставляли множество чудесных вещей: шелка, камку, драгоценности, пряности.

Торговые связи Руси и в самом деле были весьма обширны. На всем протяжении водных торговых путей, объединяющих север и юг, – от северных прибалтийских лесов до степей по берегам теплого Черного моря – располагались фактории и даже крупные города. На севере важную роль играл Новгород. На середине водных торговых путей, в верхнем течении Днепра, находился Смоленск, а к западу от него – Полоцк. К северу от Киева располагался Чернигов, а южнее, образуя форпост на границе со степью, – Переяславль. Каждый из этих городов, как, впрочем, и многие другие, мог похвастаться тысячным населением. Примерно тринадцать процентов жителей Руси были купцами или ремесленниками – куда больше, чем в феодальной Западной Европе. Таким образом, по гигантской территории, где население жило охотой (охотясь старинными, дедовскими методами) или примитивным земледелием, были разбросаны многочисленные оживленные центры торговли, экономических союзов и товарно-денежной экономики. А правили ими главы торговых династий.

Итак, будущий сват расторг помолвку Иванушки со своей дочерью. Игорь, усмирив в душе обиду, надеялся, что встреча с товарищем по торговым делам изгладит разочарование. Уже давно он намеревался снарядить караван на юго-восток, по степным землям. Там, за полноводным Доном, где Кавказские горы спускаются из поднебесья к Черному морю, располагалось на полуострове Тамань древнее русское поселение Тмутаракань. А напротив Тмутаракани, на широком полуострове Крым, что выдавался в море в центре северного берега, простирались гигантские солончаки. В последние годы эту торговлю с Тмутараканью ослабило могущественное степное кочевое племя половцев. Однако, как сказал Игорь, «если мы сможем привезти большой груз соли, то в накладе не останемся».

Все складывалось неплохо. В начале лета они собирались привести несколько ладей, груженных солью, в маленькую факторию и крепость Русское на окраине степи; там у его товарища был склад. Оттуда и отправится караван под охраной вооруженных конников. «Жаль только, я не смогу с вами пойти», – искренне заметил он.

А потом обратился к компаньону с просьбой, которая повергла того в смущение.

Человек, сидевший напротив него, был на несколько лет младше. Он был не так высок, как Игорь, но массивен – с тяжелым подбородком, крупным восточным носом, набрякшими веками и черными глазами. У него были густые черные волосы и черная борода, подстриженная широким клином, а на затылке, грозя вот-вот упасть, красовалась крохотная ермолка. Это был Жидовин Хазар.

Он принадлежал к странному племени. На протяжении нескольких столетий его предки, воинственный народ тюркского происхождения, царствовали на территории, что простиралась от пустыни на берегах Каспийского моря до самого Киева. Когда адепты ислама подчинили себе Ближний Восток и попытались перейти через Кавказские горы на великую Евразийскую равнину, именно могучие степные хазары вместе с грузинами, армянами и аланами смогли остановить их на горных перевалах. «Так что скажите нам спасибо за то, что Киев сейчас не исповедует ислам», – любил напоминать он своему другу Игорю.

Хазарское царство ушло в прошлое, но хазарские купцы и воины до сих пор курсировали по степи между Киевом и своими опорными пунктами в пустыне, а в Киеве существовала крупная хазарская торговая община, поселившаяся возле городских ворот, названных Жидовскими. Ни один из товарищей Игоря не мог бы снарядить караван и провести его по степи более умело, чем Хазар Жидовин, лишь ему, по мнению Игоря, это было под силу. В самом деле, Игорь полагал, что у его компаньона только один недостаток.

Хазар Жидовин исповедовал иудаизм.

Все хазары исповедовали иудаизм. Эту религию они приняли, когда, на вершине их могущества, правитель их решил, что примитивное язычество недостойно их нынешнего царского статуса. Поскольку халиф Багдадский исповедовал ислам, а император Константинопольский – христианство, то правитель степей, не желая предстать младшим, второстепенным союзником ни того ни другого, вполне разумно выбрал последнюю оставшуюся религию, предполагающую веру в единого Бога, и хазарские полководцы перешли в иудаизм. Вот потому-то Жидовин говорил и на славянском, и на тюркском языке и предпочитал писать на них, пользуясь древнееврейским алфавитом!

– Возьмешь с собой в поход моего младшего сына Иванушку?

Только об этом и просил его друг Игорь. Так почему же тогда хазар медлил с ответом? Ответ, впрочем, был совсем прост: брать Иванушку с собой Жидовин боялся. Слишком хорошо знал он мальчика.

«Ясное дело, – думал он. – Если на нас нападут половцы и он погибнет в схватке с ними – что ж, это понятно. Но я этого мальца знаю как облупленного. Все будет по-другому. Он чего доброго в реку свалится да утонет или еще как-нибудь пропадет по глупости. А вина на мне». Но все ж ответил уклончиво:

– Иванушка еще молод. Не взять ли мне лучше его братьев?

Игорь прищурился:

– Ты мне отказываешь?

– Конечно нет, – смутился хазар. – Если ты уверен, что этого хочешь…

А теперь внезапно смутился Игорь. В иное время он просто приказал бы Жидовину взять Иванушку с собой, и тот подчинился бы. Но сегодня сердце его уже было уязвлено расторжением помолвки, и Игорь вдруг почувствовал, как его охватывает стыд. Хазар отлично разбирался в людях, стало быть, просто не хотел возиться с его сыном. На какое-то мгновение Игоря обуял гнев на Иванушку. Воин не любил неудачников.

– Не важно. – Он встал. – Ты прав. Он еще слишком молод.

На том размолвка была исчерпана.

Или почти исчерпана, ведь, уже уходя из дома хазара, он не удержался и спросил:

– Скажи мне, что ты думаешь об Иванушке? Каков он нравом?

Жидовин минуту подумал. Мальчик ему нравился, он немного походил на одного из его собственных сыновей.

– Он мечтатель, – любезно ответил хазар.

На обратном пути Игорь почти не поднимал глаз на красную звезду. Истому христианину не пристало сомневаться, что се – знамение Господне. А долг христианина – нести любые испытания, которые на него обрушатся. «Иванушка – мечтатель», – сказал Жидовин. Игорь знал, как прозвали мальчика собственные братья. «Святополк иначе как Иванушкой-дурачком его не величает», – с грустью подумал он.

А что с дурачком делать, ему было невдомек.

Спустя три дня красная комета исчезла с небосклона, и более никаких знамений в ту зиму на небе не появлялось.

Пришла весна. В начале каждого года в этих плодородных краях землю заливала вода, и вода эта была речная. Киев по праву считался городом на воде. Они вот-вот его увидят. Длинная ладья ровно шла по течению широкого, спокойного Днепра. Четверо гребцов в такт налегали на весла, ведя ладью по направлению к городу. Игорь стоял с сыном на корме, обнимая Иванушку за плечи.

Трехсаженная ладья была выдолблена из цельного древесного ствола. «Нет деревьев выше тех, – сказал Игорь сыну, – что растут на русской земле. Любой может взять топор и вырубить себе лодку из нашего могучего дуба». И теперь, стоя рядом с отцом, мальчик думал, что никогда еще не видел такого тихого, безмятежного утра.

Иванушка одет был в простую льняную рубаху и штаны, а поверх них накинул бурый шерстяной кафтан, ведь утро было еще холодное. На ногах у него ладно сидели маленькие зеленые кожаные сапожки, которыми он очень гордился. Его светло-каштановые волосы были подстрижены коротко, «под горшок».

На рассвете они побывали выше по течению, на запрудах, где княжеские данники ловили рыбу, а сейчас, успев управиться за утро, возвращались в город, на раннюю трапезу. А после того… Иванушка ощущал дрожь нетерпения, отдававшуюся где-то в желудке, ибо настал решающий день.

Он поднял глаза на отца. Как часто он видел его на какой-нибудь караульной площадке на высоких деревянных стенах над рекой: орлиным оком взирал он на простирающуюся далеко внизу водную гладь. Теперь же, когда Игорь, высокий и худой, стоял на корме, закутавшись в длинный черный плащ, действительно могло показаться, что он вот-вот раскинет руки, как крылья, взовьется в небо и замрет над рекой и лесами, чтобы внезапно камнем ринуться сверху на ничего не подозревающую добычу.

Какой сильной была отцовская рука, приобнимающая сейчас его за шею! Впрочем, сила эта была не только мужской, земной, человечьей: подле Игоря Иванушка ощущал и иную силу, волной прибывающую из прошлого, – неуловимую, точно призрак, неотступную, словно воспоминание, но наполняющую все его существо живым, трепетным теплом. «В твоих жилах течет кровь могучих воинов, – часто повторял ему Игорь. – Они сражались как львы, мир не знал наездников, которые сравнились бы с твоим дедом и прадедом; еще до прихода хазар, когда еще и горы были юными, наши предки уже славились силой и могуществом». И сердце его начинало учащенно биться, стоило отцу добавить: «А когда-нибудь и ты тоже поведаешь об этом своим сыновьям и тем, кто придет после них». Вот что означало иметь отца и быть сыном.

А сегодня он наверняка начнет свое великое поприще, уподобившись отцу и старшим братьям, и сделается воином, богатырем.

Монах разрешит все сомнения.

Тихо скользила ладья по волнам. В утренней тишине великий поток, открываясь взору, нес свои воды на юг. Воздух был прохладен, но тих. Туман еще клубился над рекой, и ее мощное, неустанное течение едва ощущалось на поверхности. Перед Иваном расстилалась бесконечно ускользающая, но неизменная и неподвижная река. Если посмотреть на юг, серо-синие воды и бледно-голубые небеса, казалось, сливаются на горизонте, образуя нежную дымку и вдалеке делаясь неотличимыми друг от друга, тогда как на востоке золотистый солнечный свет рассеивался в тумане.

Теперь перед ними стали вырисовываться вдали очертания городских зданий, и Иванушка едва слышно вздохнул в восхищении. Как прекрасен был Киев!

На правом берегу Днепра, отвесно возвышающемся над водой больше чем на пятнадцать саженей и ощетинившемся высокими деревянными частоколами, город протянулся версты на три, сильный, могущественный и неприступный, взирая с высоты на тихие, безмятежные окрестности.

Город состоял из трех главных частей. В первую очередь это был северный участок, находящийся на невысоком холме: там стоял мощный старинный детинец с княжеским теремом и большой церковью, основанной за восемьдесят лет до описываемых событий самим Владимиром Святым и называемой Десятинной. На юго-западе, совсем рядом с ним, отделив лишь небольшим оврагом, возвели новый, куда более внушительный «город»; построили его по приказу великого сына Владимира Ярослава Мудрого, составителя «Русской правды», первого русского свода законов. С «городом Ярослава» граничил еще один участок, даже больше предыдущего; он сбегал к реке и тоже был защищен деревянными стенами. Это была окраина, так называемый Подол, где селились купцы победнее и ремесленники. А реку усеивали причалы, к которым приставали неуклюжие, массивные парусные ладьи.

Многие высокие здания в Киеве были сложены из кирпича. На Подоле почти все, исключая несколько церквей, было выстроено из дерева. Насколько хватит глаз, землю покрывали приветные лиственные леса, растущие даже на высоких, отвесных склонах, обрывавшихся над Днепром.

Повсюду в городе блестели в лучах утреннего солнца золоченые кресты с дополнительной косой перекладиной, символизирующей в восточном христианстве подножие, на которое опирались ступни Христа, и сияли золотом широкие купола церквей. Воистину, великий город сам походил на огромный, сверкающий корабль, скользящий по речным волнам.

Хотя правый берег был высок и усеян частоколами, левый был низок, и здесь, как и во многих иных местах по течению Днепра, река затопляла берега. Поблескивая на солнце, заливала она поля, принося с собой не только воду, но и плодородный ил. Каждую весну благодаря этому чудесному омовению земля возрождалась.

Когда город стал приближаться, Иван забеспокоился. Не так давно у него, слишком быстро растущего отрока, обнаружилась боль в коленях. Но самое главное – он не мог сдержать волнение.

Ведь всего неделю тому назад Игорь объявил ему: «Пора нам решить, как поступить с тобою. Возьму-ка я тебя к отцу Луке».

Это была великая честь. Отец Лука был духовным наставником его отца, и тот никогда не принимал ни одного важного решения, предварительно не посоветовавшись с ним. Говоря о старом монахе, он всегда с почтением понижал голос, уверяя, что его духовник всеведущ. И всегда отправлялся к нему в одиночестве. Даже старших братьев Иванушки Игорь никогда не привозил к отцу Луке. Неудивительно, что, когда Игорь сообщил ему о готовящейся поездке, Иванушка сначала покраснел, а потом побледнел.

Он снова и снова воображал предстоящую встречу. Добрый старик, высокий, с пышной, ниспадающей на грудь белоснежной бородой, с ангельски умиротворенным ликом, с очами, сияющими подобно солнцу, возложит длани на главу его, благословляя, и объявит: «Воля Господа, Иван, в том, чтобы ты стал великим воином». Вот как должно быть. Он посмотрел сначала на отца, потом на крепостной вал с блаженной доверчивостью во взоре.

А Игорь поглядел на сына. Правильно ли он поступает? Ему казалось, что да, но он намеревался обмануть Иванушку.

Как красивы его родители, как красивы его братья! Его охватывал блаженный трепет, стоило ему только взглянуть на своих близких. Все они собрались в палате большого деревянного терема. Свет проникал сквозь окна, забранные не стеклом, а слюдой. Свет также отражался от желтых глиняных изразцов, которыми был выложен пол, и потому вся палата, казалось, была напоена сиянием.

Со стола еще не убрали остатки утренней трапезы. У стены возвышалась большая печь; в углу напротив висела маленькая иконка Николая Чудотворца, а перед нею, на трех серебряных цепочках, – крохотная глиняная лампадка. На сундуке справа стояли, тускло поблескивая, два больших медных подсвечника. Восковые свечи в них пока не зажгли. Посреди комнаты, в тяжелом резном дубовом кресле, навощенном и отполированном до такого блеска, словно оно было выточено из черного дерева, сидела его мать.

– Что ж, Иванушка, готов ли ты?

Он был готов и с радостью смотрел на нее.

Она была облачена в богатый парчовый сарафан. Пояс ее был расшит золотом. Широкие рукава нижней рубахи словно окутывали ее нежные запястья облаками белой ткани. На одной кисти она носила серебряный браслет, украшенный драгоценными каменьями: зелеными азиатскими лалами и теплым янтарем с северного побережья Балтийского моря. В ушах у нее красовались серьги с жемчужными подвесками. На стройной шее висела на цепочке золотая лунница. Русские аристократки одевались вот так, подобно знатным гречанкам Константинополя, столицы Византии.

Сколь бледно было ее широкое чело, сколь изящно покоилась рука с обращенными долу, унизанными золотыми кольцами перстами, на резном льве, украшающем подлокотник кресла. Сколь нежно ее лицо, сколь исполнено доброты. И все же стоило ей взглянуть на него, как по лицу ее пробегала тень грусти. Отчего же она печалилась?

Оба его брата также присутствовали на проводах. Оба они, Святополк, которого сопровождала его белоликая прелестная молодая жена-полька, и Борис, были одеты в кафтаны с богато расшитыми поясами и с собольими воротниками. Иванушка старался любить их в равной мере, но, хотя он и восхищался обоими, он невольно побаивался Святополка. Говорили, что Святополк как две капли воды похож на отца, но точно ли это было так? Ведь если во взгляде Игоря читалась отрешенность и сдержанность, то лицо Святополка часто искажалось гневом и горечью. Но почему же? И хотя оба брата, случалось, награждали его затрещинами, именно рука Святополка была тяжелее и немилостивее.

По приказу отца Иванушка оделся в простую льняную рубаху, перехватив ее поясом, и порты. Вопреки желанию матери, ему все же позволили поехать в его любимых зеленых сапожках. А руки и лицо ему как следует вымыли в большом медном чане, стоявшем на умывальнике.

Игорь тоже отправился в путь в простой одежде, и его рубаху отличала от крестьянской только изящная вышитая кайма. «Богатые украшения неуместны там, куда мы едем», – сурово повторял он. Глаза у Иванушки сияли. Он был так взволнован, что смог проглотить только кусочек хлеба да чуть-чуть овсяной каши. И вот, поцеловав мать и братьев, он выбежал во двор и спустя несколько мгновений верхом на своей маленькой лошадке, чувствуя, как холодит его щеки прохладный, влажный воздух, выехал на улицу.

Там было грязно. Дома знати чаще всего представляли собой большие одно- или двухэтажные деревянные терема с высокими деревянными шатровыми крышами и службами на заднем дворе. Дома эти возводились на небольших участках земли, огороженных частоколами, и эти дворики сейчас так промокли от растаявшего снега и весенних дождей, что от наружных ворот к стойлам пришлось проложить мостки. Кое-где на улице тоже положили доски, но там, где их не было, лошадиные копыта утопали в грязи.

Иванушка на своем сером коньке трусил за отцом на почтительном расстоянии. Как же был он статен и величав: простой черный плащ ниспадал с его плеч поверх белой рубахи, и Иванушка взирал на царственную его осанку с безграничным восхищением. Игорь ехал на своем лучшем вороном коне. Отцовского коня звали именем древнего императора, но за несколько веков имя это изменилось и теперь звучало округлей, плавней: Троян.

Простой люд, встречая отца и сына, прикладывал правую руку к сердцу и кланялся в пояс; даже священники в рясах с уважением склоняли перед ними головы. Игорь был не им, холопам да смердам, чета, – если б, боже упаси, кто-нибудь убил такого знатного мужа, то должен был бы платить сорок серебряных гривен виры, а жизнь простого крестьянина, «смерда», оценивалась всего в пять.

Даже имена представители правящего класса носили не такие, как простонародье. Князья и их избранные приближенные часто получали «царские» имена с корнем «слав» – «похвала» – или «мир», то есть «вселенная». Таковы были и великий князь Владимир, и его сын Ярослав. Любили в знатных семьях и скандинавские имена вроде Рюрика и Олега. Даже супруга Игоря, хотя и была славянкой, звалась Ольгой – русский вариант скандинавской Хельги. Среди простого люда все еще были в ходу славянские имена-прозвища – Щек или Мал. Но более всего отличала знать от простолюдинов манера, в которой полагалось к ним обращаться: если смерд мог быть просто Ильюшкой, то аристократ добавлял к своему имени имя отца – отчество. Так, юный Иванушка был Иваном, сыном Игоря, или Иваном Игоревичем. Да и всех троих братьев могли величать «сыновьями Игоря», Игоревичами, ведь все знали Игоря: был он не просто знатным мужем, но дружинником самого князя киевского. Много было князей в земле Русской. Каждый торговый город на великих водных путях был под защитой и управлением своего собственного князя, а все князья числились потомками славного варяга Олега, который отвоевал Киев у хазар двести лет тому назад. Во время описываемых событий наиболее крупные города этой огромной «империи», торговые пути которой пролегали по воде, находились в руках сыновей последнего князя киевского, могущественного Ярослава Мудрого. Сыновья Ярослава избрали форму престолонаследия по старшинству: старший брат получал главный город, Киев, а остальные разбирали города поменьше – в зависимости от возраста – и приносили клятву верности князю киевскому. Так и вышло, что повелитель Игоря был старшим, или великим, князем киевским; в городе Чернигове к северу от Киева княжил его брат Святослав; осторожный Всеволод, третий по старшинству, правил в Переяславле, городе поменьше, расположенном на юге. Если один из братьев умирал, ему наследовал не сын, а следующий за ним по старшинству брат, и потому младшие братья один за другим, в порядке старшинства, постепенно получали все более и более крупные города.

Игорь служил князю киевскому. Более того, он едва ли не считался членом княжеского совета. Братья Иванушки тоже уже вошли во внешний круг дружины, хотя Борис еще ходил в отроках – был младшим помощником, не то слугой, не то оруженосцем; Иванушка приходил в восторг при мысли, что и он когда-нибудь пойдет по их стопам.

«Спешиться!» – раздался строгий приказ отца, и Иванушка вздрогнул, очнувшись от своих мечтаний. Они проехали всего несколько сотен саженей, но Игорь уже соскочил с коня и шел пешком, и Иванушка, подняв глаза, понял почему. Они достигли собора. При виде собора ему сделалось страшно.

В обнесенном стенами городе Ярослава Мудрого было немало прекрасных зданий. Кроме красивых деревянных теремов знати, там возвели монастыри, церкви, школы и чудесные ворота, выстроенные из камня, именуемые Золотыми. Они были особенно хороши, так как их венчала возносящаяся под небеса маленькая надвратная церковь Благовещенья с золотым куполом. Но нигде на землях русских не сыскать было собора более величественного, чем тот, что возвышался теперь перед ними, ведь подобно тому, как отец его, Владимир Святой, воздвиг свою великую Десятинную церковь в старом детинце, Ярослав начал строительство огромного собора в новом.

Ярослав освятил его в честь святой Софии; да и какое иное имя пристало ему, когда все знали, что величайшая церковь Византии, престол патриарха Константинопольского, – во имя святой Софии, Премудрости Божьей?

Этот новый северный народ гордо объявлял себя «русами», но веру, обычаи, самый уклад жизни он перенимал у греков. Духовенство высокого сана по большей части состояло из греков. Даже единственный славянин, красноречивый проповедник, возглавивший Русскую церковь десять лет тому назад, именовался по-гречески – Иларионом. При крещении славянским детям избиралось еще одно, крестильное имя, в честь святого покровителя – из греческих святцев. Владимир Святой – во крещении стал Василием, а сыновья его Борис и Глеб поминались в церквях как Роман и Давид. Сколь велик был представший перед ними собор! Он был возведен из красного гранита, выложенного узкими длинными полосами и скрепленного почти такими же по длине и ширине слоями розового цементного раствора. Массивная, довольно приземистая красно-розовая твердыня, задуманная поразить всякого величием и могуществом недавно обретенного христианского Бога была видна издалека. В центре ее сиял большой золотой купол, сходный с тем, что венчал Константинопольский собор, а вокруг него теснились двенадцать куполов поменьше. «Они олицетворяют нашего Господа и двенадцать апостолов», – пояснил ему Игорь. Собор был почти достроен. Только небольшие подмости с одной стороны здания свидетельствовали о том, что работы еще не окончены. С трепетом Иванушка перешагнул порог.

Если снаружи собор напоминал крепость, то внутри обширные сумеречные пространства казались целой вселенной. В стиле величественных византийских церквей с запада на восток он был поделен чередой пяти нефов; посредине проходил самый широкий, его обрамляли по обеим сторонам по два нефа поуже. На восточном фасаде располагались пять полуциркульных апсид, на западном, высоко над полом, – хоры, где собирались на молитву князья и их придворные и откуда они глядели сверху вниз на простой народ. А посреди церкви, под огромным куполом, помещалось обширное пространство, где священники в сияющих облачениях являлись прихожанам, а земля соприкасалась с небесами.

Но более всего во внутреннем убранстве этого огромного, полутемного, словно пещера, храма привлекали взор и поражали воображение не высокий купол, не пять нефов, не массивные колонны, а мозаики.

Увидев их, Иванушка затрепетал. Они покрывали все стены от самого пола, теряясь под куполом. Они изображали Богоматерь, возносящую руки в молитве, как принято показывать ее в восточной христианской традиции; Отцов Церкви; Благовещение; таинство причастия. Выполненные из кубиков синей и коричневой, красной и зеленой смальты, выделяющиеся на сияющем золотом фоне, все эти образы, величественные и внушающие благоговейный страх, взирали на бренный, исполненный тщеты мир внизу. Темноволосые, с бледными овальными лицами и черными очами, устремляли они со своих золотистых стен скорбные, но бесстрастные взоры на людскую суету где-то под ними. А в вышине царил Христос-Пантократор, Вседержитель, всеведущий, но непознаваемый, недоступный никаким земным мудрствованиям, взирал Он с главного купола, и Его большие греческие глаза прозревали все и словно не различали ничего.

В церкви земля встречалась с небом, в полутьме мерцали сотни свечей, а на стенах сияли золотые мозаики, озаряя своим великим и ужасающим светом мрак, владеющий миром.

Несколько священников нараспев читали молитву.

«Господи помилуй». Они пели на церковнославянском варианте обиходной речи, одновременно понятном и таинственном, священном.

Игорь зажег свечу и в безмолвной молитве стал у иконы рядом с одной из массивных колонн, а Иванушка тем временем оглядывался по сторонам.

Все знали историю обращения Владимира Святого: он направил послов в земли, где исповедовали три великие религии – ислам, иудаизм и христианство, – и его посланники, вернувшись из Константинополя, возвестили ему, что в греческой христианской церкви «они и сами не ведали, на земле они или на небесах».

Возводя соборы, подобные этому, императоры Константинополя – а теперь и князья Киева, которые стали им во всем подражать, – совлекали видимые, зримые небеса на землю и напоминали своим подданным, что именно они, правители, молящиеся на хорах вверху, – предстоятели вечного Господа, золотая вселенная которого, всемогущего и непознаваемого, незримо присутствует в земном мире.

Игорь, в жилах которого текла восточная кровь, обретал покой в размышлениях об этом абсолютном, непознаваемом, всевластном начале. Иванушка, наполовину славянин, инстинктивно чуждался такого Бога, тоскуя по более теплому и благому божеству. Потому-то в этом прекрасном соборе он и дрожал, словно от холода.

Спустя несколько минут он с радостью вышел из храма и отправился к воротам, за которыми начиналась тропа, уводившая по лесу к монастырю, и решалась его судьба.

Наконец они достигли монастырских ворот.

Сперва они поскакали по такой чудесной дороге, что Иванушка преисполнился восторга. Проехав мимо изб черного народа, разбросанных то там, то сям под городскими стенами, они повернули по тропе на юг, к мысу Берестово, который теперь стал предместьем Киева и на котором располагался загородный дворец самого Владимира Святого. Слева, за верхушками деревьев, можно было рассмотреть поблескивающую внизу реку, а дальше, за широким разливом половодья, по равнине простирались леса, уходящие за горизонт. Дубы и буки, уже покрывающиеся новой листвой, словно окутали всю открывающуюся взору местность мягкой светло-зеленой дымкой под омытым дождями голубым небом. Ничто не нарушало сладостного пения птиц в тишине весеннего утра, и Иванушка, блаженствуя, ехал вслед за отцом на юго-запад, по направлению к широкому мысу, где примерно в трех верстах от города находилась монашеская обитель.

И все же Иванушка по-прежнему не догадывался, зачем отец взял его с собой.

Игорь безмолвствовал, погруженный в свои размышления. Правильно ли он поступает? Даже для столь благочестивого и сурового боярина, как он, сегодняшняя поездка была необычайным шагом, ведь Игорь задумал отдать Иванушку в монастырь.

Он долго терзался, прежде чем принять это решение. Обыкновенно бояре не хотели видеть своих сыновей даже священниками, а тем более монахами. Жизнь в бедности и смирении представлялась им позорной, а те аристократы, что выбирали духовное поприще, почти всегда делали это против воли своей семьи. Бесспорно, боярин вроде Игоря мог проводить по нескольку часов в день в молитве, князь на смертном одре мог постричься в монахи, но для молодого человека похоронить себя в монастыре, приняв обет бедности, было неслыханно.

И только когда на небе взошла красная звезда, замысел его обрел отчетливые очертания. «Я не хочу сказать, что Иванушка – дурачок, – говорил он жене, – но он мечтатель. Сегодня ночью я застал его глядящим на звезду, и если бы не увел его в дом, то он бы замерз до смерти. Быть ему монахом». Игорь приложил немало усилий, чтобы стать воином, членом княжеской дружины и деловым человеком; ему ли не знать, что для этого требуется. «Не думаю, что по силам Иванушке моя стезя».

«Ты к нему излишне строг», – возразила Ольга.

Действительно ли он был чрезмерно строг к сыну? Но какой же отец стерпит – хотя в этом Игорь никогда не признался бы вслух, – что любимый сын его слаб и никчемен? И разве в душе его не звучал чуть слышно неведомый голос, повторяющий: «Мальчик похож на тебя, ты мог стать таким, как он».

И вот неделя проходила за неделей, никаких возможностей для мальчика не представлялось, и все чаще Игорь размышлял: «Может быть, хотя мне это и не по нраву, Господь избрал этого моего сына для себя». А постепенно Игорь уже начал строить планы, как сладить дела, если Иванушка и вправду примет постриг, хотя все же и печалили его эти думы.

В планы эти входили долгие беседы с отцом Лукой, которому он открывал все свои помышления. Впрочем, может, и лукавил иногда Игорь, расписывая, как влечет мальчишку духовная стезя. Он умолял старого монаха посмотреть на мечтательного мальчика и ободрить и воодушевить его, если и вправду заметит тот в отроке склонность к подобному призванию. Ведь если отец Лука сам пригласит Иванушку стать одним из братьев монастыря, как же сможет мальчишка отказаться от такой чести?

Жене он сообщил о своем выборе всего лишь за день до отъезда в Киев, и Ольга, услышав, что он задумал, побелела.

– Нет! Только не это, не прогоняй его! – взмолилась она.

– Конечно нет, – ответил он. – Он примет постриг, только если сам того захочет.

– Но ты намерен его поощрять.

– Я только покажу ему монастырь, не более.

С лица Ольги не сходило выражение скорби и отчаяния. Она тоже хорошо знала своего младшего сына. Что угодно могло завладеть его воображением.

– Он запросто может вбить себе в голову, что хочет постричься в монахи, – сказала она. – И тогда я навеки его потеряю.

– Он может остаться в Киеве, – возразил Игорь. Будучи честолюбив, он втайне надеялся, что мальчик какое-то время прослужит в одном из великих греческих монастырей на далекой горе Афон, ибо так получали высокий духовный сан. Мальчик может даже сделаться вторым Иларионом! Но жене Игорь об этом не сказал.

– Я никогда его больше не увижу.

– Все сыновья покидают матерей, – продолжал он. – А потом, если будет на то воля Божия, нам останется только смириться. И кто знает, а вдруг это и есть его дорога? Может быть, даже станет счастливее меня. – И хотя нехорошо было говорить так собственной супруге, но была в этих нечаянных Игоревых словах и своя правда. – Я только покажу ему собор и монастырь, – пообещал он ей. – Отец Лука побеседует с ним. Вот и все.

А что же сам мальчик?

«Ну, может, и вправду – увидит он монастырь, да и прикипит к нему сердцем», – подумал Игорь. Тогда и придется ему сказать Иванушке правду и открыть, что никогда мечтателю не стать боярином. А такая правда нелегка. Но к тому времени найдется и другой выход. «И тогда поглядим», – заключил он.

Так и случилось, что этим утром Иванушка приехал в монастырь.

Никогда прежде он здесь не бывал.

Они добрались до северной оконечности мыса и двигались дальше, пока не доехали до открывшейся среди леса поляны и не увидели поблизости прочных деревянных ворот. Монах в черной рясе поклонился им, когда они проезжали во двор, а Иванушка, бледный от волнения, принялся оглядываться по сторонам.

Монастырь оказался довольно невзрачным. Небольшая деревянная часовенка да несколько сбившихся в стайку домишек, где жили насельники монастыря, а рядом с ними – два низких, похожих на сараи строения: трапезная и лечебница для больных. Ничего похожего на великолепный собор, подумал Иванушка разочарованно и решил, что есть во всем облике монашеской обители что-то печальное.

Хотя солнце уже давно взошло, на темных стенах изб еще виднелись капли росы, словно деревянные срубы пропитались холодной влагой сырой земли. Между деревьями виднелись крупные валуны. Там и сям на расчищенном под двор участке попадались пятна светло-бурой грязи. Надо же, весна-красна, а паломников не покидало чувство, будто сейчас осень, пора листопада.

Не прошло и двадцати лет с тех пор, как Антоний Печерский, придя из далекой Греции, с Афона, нашел это уединенное место с его пещерами. Вскоре к святому присоединились другие жаждущие духовного подвига, и эта маленькая община, состоявшая из примерно десяти отшельников, вырыла глубоко в земле настоящие соты из крошечных келий и подземных переходов. Кельи эти теперь находились у паломников под ногами, и Иванушку охватило странное чувство при мысли, что там, внизу, под землей, молятся Богу люди святой жизни и слышат каждый его шаг наверху. Он знал, что сам Антоний жил отдельно от монашеской общины в собственной пещере, откуда являлся только по особым случаям, например, для того, чтобы потребовать у князя киевского этот холм в полное владение и затем исчезнуть снова. Однако, как гласила молва, святой дух его парит над обителью, подобно туманной дымке, стелющейся над землей. Тем временем твердые в вере монахи, возглавляемые добрым Феодосием, выстроили не только подземный, но и надземный монастырь. А одним из этих праведников стал отец Лука.

Иванушка и его отец спешились. Один монах увел их коней в стойло; другой, пошептавшись с боярином, исчез за дверью маленькой избы.

– Оттуда ведет путь в пещеры, – пояснил Иванушке отец.

Они подождали. Двое пожилых насельников монастыря в сопровождении третьего, человека лет двадцати с небольшим, медленно прошли мимо них в деревянную часовню. Иванушка заметил, что один из монахов носил на шее большую тяжелую цепь и, казалось, двигался с трудом.

– Зачем он надел на себя цепь? – прошептал он. Отец посмотрел на него так, словно он ляпнул какую-то глупость.

– Для умерщвления плоти, – сухо ответствовал он и благоговейно добавил: – Это богоугодное деяние.

Иванушка не сказал ни слова. Щекой он ощутил слабое дуновение холодного ветра.

Тут дверь избы напротив медленно отворилась, и давешний монах вышел, придерживая дверь для кого-то, идущего следом. Иванушка услышал, как отец его прошептал: «Вот он». Он затаил дыхание, увидев над порогом полу рясы. Настал долгожданный миг, наконец появится благочестивый провидец и предречет ему славную судьбу.

И тут из избы вышел маленький, щупленький человечек.

Волосы у него были седые и, хотя и причесанные, не очень чистые; да и черная ряса его, перехваченная полуистлевшим кожаным ремнем, явно нуждалась в стирке. Борода у него была всклокоченная и неопрятная. Он зашаркал к ним, а монах не отставал от него ни на шаг, словно для того, чтобы подхватить его, если тот оступится.

Лицо у отца Луки было морщинистое, мертвенно-бледное, с густыми, нависшими бровями, которые казались еще более насупленными оттого, что он так сильно сгорбился. Медленно приближаясь к паломникам, он приоткрыл рот, словно готовясь встретить высоких гостей приветливой улыбкой. Иванушка заметил, что зубы у него желтые, стариковские и многих не хватает. Очи его не сияли, подобно солнцу, как воображал прежде мальчик, отнюдь нет. Глаза у старца слезились и, кажется, слегка косили. Старец был занят тем, что, почти не поднимая глаз, глядел на свои ноги в кожаных, весьма рваных башмаках, сквозь дыры в которых виднелись его грязные ступни. Но то, как выглядел муж святой жизни, было еще полбеды.

Запах.

Те, кто долго живут в подземных кельях, не только бледнеют, уподобляясь трупам, но и пропитываются ужасным смрадом; именно волна этого смрада, окутывающего отца Луку, и оттолкнула мальчика окончательно. Запах был невыносим, и Иванушке невольно пришли на ум сырость, тлен, мертвая плоть и гниющая опавшая листва. Монах остановился рядом с ним.

Он услышал, как отец промолвил:

– Это Иванушка, – и склонил голову.

Вот, значит, каков отец Лука. Иванушка не мог в это поверить. Ему хотелось убежать. Как отец мог обмануть его столь жестоко? «Только бы, – взмолился он, – монах до меня не дотронулся».

Когда он наконец заставил себя поднять глаза, то увидел, что его отец и старый монах о чем-то тихо беседуют. Старец время от времени взглядывал на Иванушку, и глаза его оказались голубыми, взор их – куда более проницательным и пытливым, чем мальчику представилось поначалу. Отец Лука иногда устремлял взгляд на Иванушку, а потом снова опускал глаза долу.

Взрослые будничным тоном обсуждали дела самые обыкновенные, житейские: торговлю и политику Тмутаракани, цену на соль, строительство нового монастыря Святого Дмитрия в городе. Все это представлялось Иванушке странным и довольно скучным. Поэтому старец застиг его врасплох, внезапно кивнув в его сторону головой и промолвив:

– Значит, ты мне про этого молодца говорил.

– Про него самого.

– Иван, – продолжал отец Лука, словно бы ни к кому не обращаясь, но с легкой улыбкой поглядывая на мальчика. – Вот такое имя и пристало христианину.

Действительно, в те времена лишь немногие русские носили это имя, славянскую форму древнееврейского Иоанн. Однако, дав двоим старшим сыновьям в качестве домашних обычные славянские имена, а христианские имена оставив для них лишь как крестильные, Игорь по какой-то причине нарек третьего сына всего одним, христианским именем.

Иванушка заметил, что отец ободряюще улыбается ему, пытаясь вселить в него уверенность, но истолковал эту улыбку как напоминание, что ему-де надобно произвести достойное впечатление, и, как всегда в таких случаях, тотчас же словно сжался в комочек, смутился, смешался и от страха забыл обо всем на свете. Следующий вопрос старца лишь усугубил его смятение и ужас:

– По нраву ли тебе здесь?

Что он мог ответить? Он был так опечален, что, услышав прямой вопрос, не в силах был более сдерживать свои чувства и скрывать боль разочарования. Из глаз у него хлынули слезы; в ярости на отца, в безудержном отчаянии, он не в силах был поднять взгляд, и тут у него вырвалось:

– Нет!

Он почувствовал, как его отец окаменел от гнева:

– Иван!

Он оторвал взгляд от земли и встретился глазами с разъяренным отцом. Монаха же его ответ, по-видимому, нисколько не смутил.

– Что ты здесь видишь?

Вопрос снова застал его врасплох. Он казался таким простым, что, слишком взволнованный, чтобы его обдумать, Иванушка тотчас же выпалил:

– Гниющие листья.

Он услышал, как его отец ахнул от негодования, а потом, к своему удивлению, увидел, как монах протягивает бледную, костлявую руку и ласково берет Игоря за плечо.

– Не сердись, – мягко упрекнул он боярина. – Мальчик всего-навсего сказал правду.

Он вздохнул:

– Но молод он еще тут жить.

– Здесь и молодые селились, – резко возразил ему отец.

Монах кивнул, но явно без большого воодушевления.

– Случалось, – согласился он и повернулся к Иванушке.

Что будет дальше, Иванушка не мог и вообразить. Уж никак не то, что сделал старец, а он спросил:

– Что ж, Иван, хочешь ли стать священником?

Священником? Да о чем этот старик только думает! Иванушка намеревался стать героем, боярином. С открытым ртом, в ужасе уставился он на монаха.

Суховато улыбаясь, обернулся отец Лука к Игорю:

– Ты уверен, что не ошибся, друг мой?

– Я думал, так будет лучше, – отвечал Игорь, сдвинув брови от гнева и смущения.

Иванушка поднял глаза на отца. Поначалу ему трудно было понять даже, что именно они обсуждают, но постепенно, преодолевая свое внутреннее смятение, он стал осознавать: если его отец полагал, что ему надобно сделаться священником, значит его считали недостойным боярского звания. И вот к едва пережитому разочарованию оттого, что внушающий благоговейный трепет отец Лука оказался маленьким неопрятным старичком, добавилась двойная боль – оттого, что отец обманул его и отверг, даже не сообщив о своих намерениях.

Тут отец Лука достал книгу и открыл ее.

– Это литургия святого Иоанна Златоуста, – сказал он. – Можешь прочитать?

И показал Иванушке молитву.

Мальчик, запинаясь, прочел, и отец Лука тихо кивнул. Потом он достал другую книгу и показал ее Иванушке, но письмо в ней было иное, чем то, к которому привык мальчик, и он покачал головой.

– Это старинный алфавит, придуманный для славян блаженным святым Кириллом, – объяснил старец. – На самом деле есть еще монахи, которые до сих пор предпочитают старинное письмо. Но сегодня мы пользуемся алфавитом, изобретенным последователями Кирилла: большинство букв в нем греческие, а называют его кириллицей. Если хочешь стать священником, не мешало бы тебе все это знать.

Иванушка повесил голову и промолчал.

– Мы в нашем монастыре, – тихо продолжал старец, – живем согласно уставу, введенному нашим игуменом Феодосием. Сей устав мудр. Наши монахи много времени проводят за пением и молитвой в часовне, но и благотворят – например, ходят за больными. Есть и те, кто и вправду выбирает себе более суровое послушание и отшельничество в кельях или в пещерах, где подолгу остаются одни. Но таков их выбор.

– Это выбор угодника Божьего, – почтительно вставил Игорь.

На отца Луку это не произвело особого впечатления.

– Жизнь такая под силу не всем.

Он вздохнул, и вздох его напомнил Иванушке шипенье. Ему казалось, что монах дышит реже и не так глубоко, как обычные люди.

– Жизнь иноческая есть постоянное стремление приблизиться к Господу, – тихо продолжал он. Трудно было сказать, обращается он к Игорю или к его сыну. – Тот, кто неустанно взыскует единения с Господом, умаляется плотью, но прирастает духом – такова щедрость Господа нашего.

В ушах Иванушки тихий голос монаха звучал словно шелест опадающих листьев.

Тут отец Лука зашелся сухим, хриплым кашлем. И Иванушка подумал: «Он точно полова, в землю зарытая».

– И потому тело умирает, чтобы душа жила вечно.

Иванушка знал, что некоторые монахи у себя в кельях спят в гробах, дабы приуготовиться к смерти.

Он почувствовал, что отец Лука бесстрастно смотрит на него, наблюдая, как принял мальчик его слова, – но все равно не смог скрыть отвращения и желания позабыть о смерти.

– Однако это не смерть, – продолжал отец Лука, словно угадав его мысли, – ибо Христос победил смерть. Трава засыхает, цвет увядает, а слово Бога нашего пребудет вечно. Вот потому-то, хотя плоть наша подвластна смерти, наши души живут в Духе Господнем, умаляясь пред Ним.

Но если старец произнес эту фразу с намерением утешить и успокоить мальчика, то не преуспел.

Аскетический идеал умерщвления плоти был известен издавна. Много веков ему следовали одержимые религиозным рвением отшельники христианской Сирии. Выбирая его, монахи не причиняли себе неумеренной дикой боли, в отличие от флагеллантов на Западе, но медленно, постепенно лишали себя жизненных сил, чтобы плоть, укрощенная и смирённая, не препятствовала жизни духа и служению Господу.

По-прежнему внимательно глядя на Иванушку, монах продолжал:

– Но такие крайности под силу лишь немногим. Большинство здешних иноков ведут жизнь простую и мирную, посвященную служению Господу и своим единоверцам. Воистину, именно такой устав одобрял игумен Феодосий.

Однако Иванушка слишком уж упал духом и потому не находил утешения ни в чем.

– Ты хочешь служить Господу? – внезапно вопросил старец.

– Да, конечно.

Он готов был расплакаться. О, как страстно он мечтал служить Господу! Как часто в мыслях он видел себя верхом на коне, скачущим по колышущемуся степному ковылю во имя Господа навстречу язычникам кочевых племен – без тени сомнений и колебаний.

Старец хмыкнул:

– Сын твой еще слишком мал. Он еще слишком привязан к собственному телу.

Отец Лука произнес эти слова тихо, без гнева, но явно изрекая окончательный приговор. Он отвернулся от Иванушки.

– Думаешь, монаха из него не выйдет? – с тревогой спросил Игорь.

– Господь касается всякого в положенное время. Мы и сами не ведаем, что с нами станется.

– Значит, вы не станете обучать его и готовить к священническому сану? – попробовал было Игорь получить разъяснение.

Но, не отвечая, отец Лука обернулся к Иванушке и возложил длань ему на голову, то ли благословляя мальчика, то ли нет, – кто знает.

– Вижу, ты отправишься в странствие, – промолвил он, – из которого вернешься.

С этими словами он снова отвернулся.

«В странствие?» – лихорадочно соображал Иванушка. Неужели он говорил о путешествии на Дон? Наверняка все так и есть. И не сказал ни слова о том, что Иванушке надлежит сделаться священником. По крайней мере, остается надежда.

Тем временем старый инок довольно сурово воззрился на Игоря.

– Ты слишком много постишься, – резко сказал он.

– Но разве поститься запрещено? – изумленно переспросил Игорь.

– Пост есть десятина, которую мы платим Господу, всего десятая часть, и не более. Будь умереннее в соблюдении постов. Ты слишком строг к самому себе.

– А молитвы?

Иванушка знал, что его отец подолгу молится на рассвете, а потом три или четыре раза в течение всего дня.

– Молись сколько хочешь, коль скоро не забываешь о делах, – жестко ответил монах. Он помолчал, а затем продолжил: – Эти посты пришли в нашу Церковь с латинского Запада, через Моравию. Я не из тех, кто вечно бранит Запад, но слишком усердно поститься мирянину глупо. Если хочешь упорствовать в неумеренных постах, перейди в Римскую церковь и прими ее обряд, – добавил он с легкой улыбкой.

Более десяти лет тому назад между Восточной и Западной христианскими церквями, то есть между Константинополем и Римом, произошел раскол. Несогласия касались главным образом понимания Божественного начала и Святой Троицы в христианской вере, хотя определенную роль в этой схизме сыграли также особенности богослужения и теологические тонкости. Папа притязал на высшую власть в мире, а Восточная церковь воспротивилась этому. Однако разрыв между церквями в ту пору был еще не столь глубок.

Незлая насмешка монаха лишь напомнила: Игорь – его духовное чадо и потому обязан его слушаться.

– Я сделаю, как ты велишь, – ответствовал боярин. – А что же сын мой: если не быть ему священником, то кем тогда?

Отец Лука даже не взглянул в сторону Иванушки.

– Один Господь ведает, – ответил он.

1067

Киев златоглавый был прекрасен. Впрочем, одно препятствовало процветанию земли Русской: правители ее придумали политическую систему, которая не давала ей развиваться. Причиной тому стала особая форма престолонаследия – лествичное право.

Ведь когда княжеский род принял решение, что города будут передаваться не от отца к сыну, а от брата к брату, никто не мог предвидеть катастрофических последствий такого выбора.

Поначалу, когда городом правил тот или иной князь, он мог сажать на княжение своих сыновей в городах поменьше, давать им уделы, расположенные на подвластных ему землях. Но когда он умирал, им приходилось отказываться от своих владений в пользу следующего по старшинству князя, зачастую даже не получая ничего взамен. Хуже того: если один из братьев князя умирал до того, как ему даровали удел, то его детей совершенно исключали из длинной череды тех, кто мог рассчитывать на наследство. Существовало немало таких безземельных князей, которым судьба не сулила ничего хорошего, и название для них было то же, что и для других обездоленных и не имеющих собственных доходов, – изгои.

И даже если лествица, которая предусматривала передачу земель от старшего брата к младшему, и не порождала изгоев, из-за нее все равно возникали нелепицы, тягости и беды.

Русские князья жили на свете долго, и сыновей у них было много. Бывало, что старший сын производил на свет собственных сыновей и те успевали стать взрослыми воинами и государственными мужами до того, как вырастал младший отпрыск старого князя, их дядя. И всем им приходилось отказываться от власти в пользу этого дяди – сущего юнца. Что удивительного в том, что племянники роптали?

Поколения менялись – и становилось все труднее установить, кто и на что имеет законное право, и уж тем более – прийти к согласию по поводу наследуемых уделов. Устанавливались договоры о любви и мире, заключались союзы – но все было тщетно: сама система наследования по природе своей была нежизнеспособна. Князья киевские так и не нашли достойного решения.

Киев златоглавый был прекрасен, однако с недавних пор Иванушке казалось, что этому златоглавому городу угрожает резкий, яростный свет. В воздухе чувствовалась измена. И теперь, спустя год после того, как зловещая звезда появилась на небе глухой зимой, смысл этой мрачной вестницы судьбы, озарившей небосвод, становился понятен всем жителям земли Русской.

Поначалу Иванушка даже опасался за жизнь своего отца.

Среди князей, правивших в земле Русской, не было никого, страннее князя полоцкого. Ходили слухи, что он оборотень. Внушал страх одним своим видом.

– Он родился в рубашке и един глаз у него диким мясом заплыл, – сказала Иванушке мать, – да так по сей день и носит язвено свое.

– А он что, и вправду злодей? – спросил Иванушка.

– Хуже Бабы-яги, – ответила она.

Мятеж, поднятый князем полоцким, был обыкновенным династическим спором. Хоть и не был изгоем обездоленным внук Владимира Святого, однако из числа основных наследников его исключили, и потому, хотя он и княжил в городе Полоцке, но ни Киева, ни Новгорода, ни Чернигова, ни какого иного города и покрупней, и побогаче было ему не видать.

Пока другие, не столь влиятельные князья-изгои затевали междоусобицы на окраинах, князь полоцкий не нарушал мира. Но внезапно в середине зимы он напал на Новгород, и в пору, когда еще не стаяли глубокие снега, Игорь и двое его старших сыновей поскакали на север вместе с князем киевским и его братьями.

Если бы только мог Иван отправиться в поход с ними… Со времени посещения инока прошел год, и год этот принес Иванушке одни несчастья. Из-за половецких набегов на степные владения русов караван, который Игорь намеревался снарядить вместе с Хазаром Жидовином, отложили. Игорь несколько раз пытался определить сына в свиту того или иного князя, но все тщетно. Неоднократно отец спрашивал его, не хочет ли тот снова побывать в монастыре, но каждый раз отрок только опускал голову, и Игорь пожимал плечами и отворачивался. А теперь отец и братья охотятся на оборотня.

– Отец убьет его, – повторял Иванушка, провожая близких, но в душе был не столь уверен в благоприятном исходе. Прошло три недели. Пришли вести: мятежный Минск пал и войска двинулись дальше на север. После этого настала тишина.

И вот в начале марта, когда еще не сошел снег, под вечер Иванушка услышал конский топот и позвякивание сбруи, донесшиеся со двора; он выбежал из терема и увидел, как спешивается высокий, суровый всадник.

Это был его брат Святополк. Как красив и храбр он был, как похож на отца! Он взглянул на Иванушку.

– Мы победили, – сухо объявил он. – Отец возвращается вместе с Борисом. Он послал меня вперед передать эту весть матери.

– А оборотень?

– Проиграл битву и бежал. С ним покончено.

– Что случилось в Минске?

Святополк улыбнулся. Почему рот его, когда он улыбается, растягивается в злобной ухмылке и почему он улыбается, только говоря о том, как кого-то убивают, терзают и мучают?

– Мы вырезали всех мужчин, а женщин и детей продали в рабство. – Он усмехнулся коротким сухим смешком. – Рабов захватили столько, что цена на них упала до полгривны за голову.

Иванушка прошел следом за ним в дом.

– Кстати, есть и для тебя добрые вести, – небрежно бросил Святополк.

– Для меня? – переспросил Иванушка и стал лихорадочно соображать, что же это может быть.

– Одному Богу ведомо почему, – заметил Святополк. – Ты этого ничем не заслужил.

Святополк произнес эти слова весело, но Иванушка знал, что брат не шутит.

– И что ж это за вести? Скажи мне какие!

– Тебе скажет отец.

По-видимому, Святополка не очень-то радовали эти добрые вести, какими бы они ни были. Он сухо улыбнулся, а затем отвернулся от младшего брата.

– А вот теперь помучайся до приезда отца, погадай, поломай голову! – промолвил он, входя в дом.

Иванушка услышал, как мать плачет от счастья. Он знал, что она любит Святополка, ведь тот был вылитый отец.

Вести, которые на следующий день принес отец, были столь удивительны, что Иван не мог в них поверить.

Младший брат князя киевского Всеволод сидел на столе в прекрасном южном приграничном городе Переяславле, расположенном примерно в ста верстах по течению Днепра от столицы. Всеволод заключил брак, который произвел немалое впечатление на русскую знать, ведь он взял в жены византийскую царевну из рода самих Мономахов. А их сын Владимир был всего на год старше Иванушки.

– Нам еще надобно устроить встречу мальчиков, – с гордостью пояснил Игорь жене, – но мы с Всеволодом подружились во время похода, и в целом он согласился… согласился, – подчеркнул Игорь, сурово воззрившись на Иванушку, – чтобы Иван стал отроком-гридем при молодом Владимире.

– На сей раз судьба тебе благоволит, – сказала Иванушке мать. – Говорят, Владимир – юноша даровитый и впереди у него большое будущее. Поступить к нему на службу, когда вы оба еще так юны… – Она развела руками, словно хотела сказать, что Иванушке достанутся сокровищница киевская и византийская столица Константинополь, вместе взятые.

Иванушка был вне себя от волнения.

– Когда? Когда? – только и смог вымолвить он.

– Я отвезу тебя в Переяславль на Рождество, – пообещал Игорь, – так что к этому времени лучше подготовься.

И с этими словами жестом велел сыну уйти.

– А все-таки жаль мне расставаться с Иванушкой, – призналась Ольга мужу, когда они остались вдвоем. – Я буду скучать по нему.

– Таков жребий женщины, – холодно заметил Игорь, не желая сознаваться в том, что и его печалит предстоящая разлука с сыном.

Вскоре после этого в конюшне произошел случай, который потряс бы Игоря и его супругу, если бы они о нем узнали.

Сначала братья пришли туда втроем. Борис, широко улыбаясь, дружески хлопнул младшего брата по плечу, так что тот растянулся во весь рост на соломе; потом он дал Иванушке целую серебряную гривну на счастье и ускакал на Подол. Иванушка и Святополк остались вдвоем.

– Что ж, братец, разве я не говорил тебе, что тебя ждут добрые вести? – тихо заметил Святополк, восхищенным взглядом окидывая своего коня.

– Да.

Иванушку охватило дурное предчувствие, что сейчас он услышит от брата какую-то гадость.

– Я бы даже сказал, что ты добился большего, чем мы с Борисом, – задумчиво добавил Святополк.

– Ты и правда так думаешь?

Иванушка понимал, что перед ним открывается блестящая будущность, но не задумывался о практической стороне дела.

– «Ты и правда так думаешь»? – не оборачиваясь, передразнил его Святополк.

Иванушка непонимающе уставился на него, гадая, что последует за его выпадом. Внезапно Святополк обернулся к нему. Его темные глаза были полны ненависти и презрения.

– Ты ничем не заслужил такой чести. Тебе было назначено церковное поприще.

– Но так решил отец…

– Да, так решил отец. Но не думай, что можешь меня обмануть, я вижу тебя насквозь, ты от меня ничего не скроешь. Ты честолюбец. Ты хочешь добиться большего, чем мы. Прикидываешься этаким простачком, а на самом-то деле ты думаешь только о себе.

Иванушка был столь поражен этой неожиданной вспышкой, что просто потерял дар речи. Неужели он и вправду честолюбец? Он в замешательстве воззрился на Святополка.

– Что, – язвительно продолжал его брат, – правда глаза колет? Почему бы тебе не признать, что ты хуже нас? Мы-то это давно знаем. Ты – каверзник и лукавец, только и знаешь – строить ковы, одно слово – змей.

Последнее обвинение он прошипел, и Иванушка ощутил его физически, словно обрушившийся удар. Святополк тем временем совсем разошелся.

– Ты наверняка и отцовской смерти дожидаешься? – добавил он.

Иванушка и понятия не имел, что он хотел этим сказать.

– Как ты думаешь, во сколько обошлось бы отцу твое монашество? – и дальше просвещал его Святополк. – Он сделал бы несколько пожертвований, только и всего. А если ты теперь станешь отроком-гридем при княжеском сыне, значит он выделит тебе такое же наследство, как и нам. Значит, ты отбираешь мою законную долю и у меня.

Иванушка мучительно покраснел. К глазам его подступили слезы.

– Я не хочу, чтобы отец умер. Можешь взять себе мою долю. Все взять.

– Вот радость-то, – глумливо усмехнулся брат, – легко сказать. Само собой, теперь, когда монастырь тебе не грозит, ты и будешь так петь. Но еще поглядим.

Иванушка расплакался. Святополк не сводил с него глаз.

И это стало только началом Иванушкиных бед.

1068

Иванушка нарушал волю отца.

Но что поделать, если в этот день в городе происходили столь удивительные вещи.

Мальчику казалось, что вот уже два года не ослабевает зловещее влияние красной звезды. Но даже если помнить об этом, вокруг творилось многое, что и постичь было трудно.

Его так и не представили молодому князю Владимиру – поскольку скончалась византийская царевна, мать князя. «Владимир вместе с отцом оплакивает ее, – пояснил Игорь, – сейчас не время. Ну, подождем год – все устроится». Но и года не прошло, как отец Владимира женился во второй раз, на половецкой княжне.

«Это политика, – втолковывал ему Игорь. – Ее отец – могущественный половецкий хан, и князь хочет защитить Переяславль от нападений степных кочевников». Но не прошло и месяца, как на Русь вновь напали половцы и теперь грабили и жгли еще пуще прежнего.

Киевский князь так и не приглашал его к себе. Похоже, он забыл о своем обещании, и Иванушка слонялся без дела по Киеву.

Может быть, его брат Святополк и в самом деле говорил правду, когда одним холодным весенним утром прошипел ему на ухо: «Не быть тебе Владимировым гридем, сам знаешь. Не зовут они тебя, потому что прослышали, какая ты ни на что не годная бездарь». А когда он стал спрашивать, откуда они могли это узнать, Святополк ухмыльнулся и прошептал: «Может быть, я им поведал».

А кроме того, не утихала смута вокруг князя полоцкого. Разбив его в бою, князь киевский и его брат обещали допустить оборотня на переговоры, не чиня ему никаких препятствий. А затем вероломно заманили в ловушку и бросили в темницу в Киеве, где он до сих пор и томился. Однако, когда Иванушка спросил у отца, не грех ли совершать предательство, тот только мрачно ответил, что лгать иногда приходится. Иванушка не мог взять в толк, как это возможно.

И в довершение бед, грозя уничтожить всех и вся, обрушились половцы. Не прошло и недели, как русы выступили в поход, желая нанести степным налетчикам решающий удар… И потерпели поражение. К своему стыду, его отец и князья бежали обратно в Киев и укрылись за каменными стенами княжьего двора. Хуже того – дружина отнюдь не спешила поквитаться за позорное свое бегство. День за днем напрасно ждал Иванушка, что его отец и бояре снова пойдут на половцев. Но возможно ли, чтобы они боялись врагов? Возможно ли, чтобы они бросили свой народ на милость завоевателей, спрятавшись за высокими стенами? Не иначе как их опутали злые чары красной звезды, думал мальчик.

И вдруг ясным сентябрьским утром всколыхнулся весь город. Вне себя от ужаса прискакали во весь опор к княжескому терему вестники, возгласив, что на Киев надвигается половецкое войско. На Подоле, за стенами кремля, спешно созывали городское собрание, знаменитое вече. Все жители города устремились туда.

Пошли толки о мятеже.

Вот почему этим утром, вместо того чтобы вместе со своей семьей укрыться в высоком чертоге княжеского терема, он выскользнул оттуда, перешел по мосту овраг, отделявший старый город от нового, и направился мимо собора Святой Софии к воротам, за которыми открывалась дорога на Подол.

В новом городе царила зловещая тишина. Знать бросила свои терема: на подворье его отца не видно было ни лошадей, ни конюхов. Кое-где на улицах ему попадались навстречу женщины и дети да иногда священник, однако все мужское население города, казалось, ушло на вече на Подол.

Иванушка хорошо знал, что такое вече. Даже сам князь киевский боялся его. Конечно, обыкновенно горожане вели себя на вече смирно, а все решения принимали там богатейшие купцы. Однако в неспокойные, переломные времена каждый свободный горожанин имел право прийти на вече и выразить свое мнение.

– А если вече взбунтуется, – объяснял ему Игорь, – настанет истинный ужас. Даже княжеская дружина не в силах будет сдержать их.

– А сейчас люди разозлились? – спросил он.

– Они вне себя. Сиди здесь, никуда не выходи.

Пробираясь по городу Ярослава, Иванушка так разволновался, что почти и забыл о приказании отца никуда не выходить. Он поспешил через ворота на рыночную площадь.

На торжище яблоку негде было упасть. Никогда в жизни не видел он столько людей. Даже из близлежащих городков и селений пришли они сюда – купцы и ремесленники, свободные торговцы и работники русских городов-государств, – и собралось их несколько тысяч. На каждой стороне площади стояло по церкви: одна – приземистая, кирпичная, в византийском стиле, с плоским центральным куполом, другая – поменьше, деревянная, с высокой двускатной крышей и маленькой восьмиугольной башенкой посередине. Они словно надзирали за происходящим, освящая собрание самим своим присутствием. Посреди торжища установили деревянный помост, к которому были прикованы все взоры. Огромного роста темнобородый купец в красном кафтане влез на него. Он потрясал посохом и, подобно внушающему благоговейный ужас ветхозаветному пророку, обличал власти.

– Почему этот князь сидит здесь, в Киеве? – громогласно вопрошал он. – Почему его семья княжит в других городах? – Он остановился, дожидаясь, пока толпа не замолчит, желая услышать его ответ. – Они сидят здесь на столе, потому что мы пригласили их предков прийти сюда и править нами. – Он ударил посохом. – Варяги пришли с севера, потому что мы, славяне, сами их сюда призвали!

Переписывание истории, которое длилось уже много поколений, устраивало обе стороны: скандинавов – потому что узаконивало их правление, поначалу захватническое и разбойничье, а славян – потому что тешило их гордость.

– Зачем мы привели их на Русь? – обвел купец горящим взглядом площадь, словно бросая вызов самим церквям: пусть, мол, попробуют опровергнуть его слова. – Сражаться за нас. Защищать наши города. Вот зачем они здесь!

В этом была доля истины. Даже сейчас природа отношений между князьями и городами, которыми они правили, была неясной: князь защищал город, но не владел им и тем более не мог распоряжаться землей, которая до сих пор принадлежала свободным крестьянам или общинам. Всем было известно, что в Новгороде народное вече отвергало князей и никогда не позволяло своему избранному защитнику и его дружине владеть землей в городских пределах. Поэтому слова купца не показались Иванушке странными. Более того, он покраснел от гордости, услышав, что его отца и подобных его отцу людей именуют защитниками земли Русской.

– Но они не защитили! – оглушительно взревел купец. – Не того мы от них ждали! Половцы грабят наши села и деревни, а князь и его воеводы сидят себе и горя не знают!

– Так что же нам делать? – закричали несколько голосов.

– Выбрать нового воеводу! – предложил один.

– Выбрать нового князя! – завопил другой.

Иванушка ахнул. Они же говорят о князе киевском! Однако эта мысль, казалось, пришлась толпе по вкусу.

– Так кого же избрать? – хором вопросило вече.

А сейчас великан-купец на своем помосте вновь пристукнул посохом.

– Все наши беды из-за предательства, – завопил он, – когда Ярославичи нарушили клятву и бросили в темницу князя полоцкого! – Он указал в сторону княжьего двора. – Там заточен невинный князь полоцкий!

Ему не пришлось продолжать. Даже Иванушке было понятно, что многих в толпе тщательно подготовили к этому мгновению.

– Князь полоцкий! – взревела толпа. – Хотим князя полоцкого!

Потом Иванушка не мог вспомнить, что именно последовало за этими призывами. Он только увидел, как спустя минуту толпа, словно управляемая единой железной волей, хлынула наверх, подхватив его с собой. У собора Святой Софии людская река разделилась на два рукава. Одна половина повернула налево, к приземистому кирпичному зданию возле собора, где томился странный князь с полузаросшим глазом. Остальные бросились по узкому мосту к терему князя.

Пора было возвращаться к родным. Он должен был предупредить их об опасности. Он попытался опередить толпу, кинувшуюся по мосту в детинец, но понял, что уже не успеет.

Впрочем, сначала он не догадывался, что не сможет вновь попасть в княжеский чертог. Но несколько минут спустя, когда толпа его вынесла на площадь перед высоким, защищенным прочными стенами зданием княжеского жилища, он осознал, что ему грозит. Слева возвышалась стена; справа широкие каменные ступени вели к большой дубовой двери, накрепко запертой. Окна располагались здесь на высоте примерно трех саженей над землей и были недосягаемы. Кирпичный терем прямо перед ним представлял собой несколько башен с бойницами, расположенными на разной высоте над головами толпы. Две двери внизу были заперты и закрыты на засов. Даже если ему удалось бы пробиться сквозь толпу, он не смог бы попасть внутрь.

Толпа осыпала князя и его приближенных проклятиями:

– Предатели! Трусы! Чтоб вас половцы поели!

Однако высокая красная стена дворца, казалось, взирала на мятежников с полнейшим безразличием.

Прошло несколько минут. Где-то поблизости загудел колокол, созывая монахов на молитву. Иванушка взглянул налево, где на краю площади поблескивали золотые купола старинной Десятинной церкви. Однако толпа умолкла лишь на миг, а потом снова принялась кричать.

Иванушка заметил, как высоко-высоко, в маленьком окошечке, появилось большое раскрасневшееся лицо, и узнал в человеке, уставившемся на беснующуюся внизу толпу, самого Изяслава, князя киевского. Толпа тоже увидела его. Она яростно взревела и бросилась к стенам дворца. Лицо исчезло.

Только сейчас Иванушку осенило, что если бунтовщики догадаются, что он сын одного из Изяславовых бояр, то ему несдобровать. «Я должен пробраться внутрь», – подумал он. Попасть в княжий терем можно было только еще одним путем: по двору, располагавшемуся позади здания. Это означало, что придется обойти несколько строений по боковой улице, а оттуда добираться до ворот. Он повернулся и стал протискиваться сквозь толпу назад, но это оказалось нелегко. Густая толпа, казалось, колыхалась из стороны в сторону, почти сбивая его с ног всякий раз, когда он пытался протиснуться сквозь нее, и за несколько минут он продвинулся всего на десяток шагов.

Он не успел еще достаточно приблизиться к выходу с площади, как по толпе прокатился ропот, постепенно переросший в многоголосый шум, а затем и в неистовый рев: «Сбежали! Их там нет!»

С изумлением смотрел он, как человек, которому удалось по спинам товарищей вскарабкаться в одно из окон, исчез из глаз. Спустя три минуты одна из дверей распахнулась – и толпа, не встречая сопротивления, хлынула внутрь.

Князь и его дружина ушли из города. Вероятно, они спаслись бегством по тому самому двору, откуда он надеялся попасть в здание. Иван молча стоял и смотрел, на миг словно лишившись чувств и окаменев. Выходит, что его семья тоже бежала. А его бросила на произвол судьбы!

Теперь толпа пробивалась вперед, стремясь ворваться в пустое здание. В окнах, высоко над площадью, стали появляться люди. Внезапно он различил блеск золота. Кто-то бросил драгоценный кубок вниз другу в толпе, а вот за кубком последовала соболья шуба, и он с ужасом осознал, что мятежники грабят княжеский терем!

Иванушка повернул назад. Он не знал, что делать, но понимал: нужно как можно скорее убираться с площади. Может быть, он каким-то чудом сумеет разыскать своих родных в лесах к югу от города. Когда толпа устремилась вперед, в терем, он с трудом добрался до какой-то маленькой боковой калитки и нырнул в нее. И тотчас же оказался на полупустой улице.

– Иван! Иван Игоревич! – позвал кто-то. Он обернулся. К нему бежал один из слуг его отца. – Отец твой послал тебя искать. Пойдем!

Никогда в жизни не был Иванушка так рад кого-то видеть.

– Мы можем поехать к нему? – с надеждой спросил Иванушка.

– Об этом и думать нечего. Они все бежали, все. А дороги перекрыты.

И тут, словно в подтверждение его слов, на улицу выбежали несколько человек. «Князь полоцкий освобожден! – кричал они. – Вот он едет!» И действительно, в конце улицы Иванушка увидел с десяток всадников, легким галопом скачущих по направлению к ним, а среди верховых безошибочно различил самого́ ужасного оборотня.

Он был выше среднего роста и ехал верхом на вороном скакуне. Трудно было сказать, во что именно он одет, так как фигуру его скрывал широкий бурый, довольно грязный плащ. Лицо у него было крупное, с весьма широкими скулами, а вся его осанка свидетельствовала о сдержанной силе, заключенной в его теле. Однако Иванушка не мог отвести взгляд от его взгляда.

Один глаз его действительно был прикрыт складкой кожи, но это не уродовало его так, как ожидал Иванушка. Он не был отталкивающе страшен – как бывают страшны изуродованные огнем или раз навсегда скованные уродливой судорогой, – напротив, одна половина его лица казалась странно неподвижной, на ней застыло отрешенное выражение, какое иногда бывает свойственно слепым. Но зато другая половина была исполнена жизни, ума, свидетельствовала о честолюбивых устремлениях, а от взора его пронзительно-голубого глаза, чудилось, ничто не в силах укрыться.

Это было лицо одновременно прекрасное и трагическое. А взгляд здорового глаза, внезапно понял Иванушка, был прикован не к кому-нибудь, а к нему.

– Сюда, быстрее! – настойчиво тянул его отцовский слуга в какой-то боковой проход. – Нельзя, чтобы они тебя узнали.

Иванушка не стал сопротивляться, и слуга утащил его с улицы. Прогрохотали копыта, полуслепой князь и его свита проскакали мимо. А когда оборотень уже удалился, Иванушку охватило странное чувство, будто князь, подобно какому-то сказочному существу, наделенному волшебной силой, заметил и узнал его.

– Куда мы идем? – спросил он.

– Увидишь.

С этими словами слуга торопливо повел его на Подол.

Дом Жидовина Хазара, хотя и не столь большой, как терем Игоря, был прочным деревянным строением в два этажа, с двускатной деревянной крышей, двумя просторными горницами с окнами, выходящими на улицу, и задним двором. Он стоял прямо у Жидовских ворот, под стеной возведенного Ярославом города. «Надо затаиться на несколько дней, – объяснил Иванушке слуга, – потом смута уляжется, и мы незаметно вывезем тебя отсюда».

Небольшие отряды мятежников уже прочесывали город в поисках семей бежавших дружинников.

– А что они со мной сделают, если найдут? – спросил Иванушка.

– Посадят в поруб.

– Только и всего?

Слуга посмотрел на него как-то странно.

– Лучше не попадай в темницу, – медленно произнес он. – Как попадешь в острог, тут тебе и… – Он махнул рукой, словно бросая ключ в колодец. – Но не тревожься пока, – добавил он уже бодрее. – Жидовин о тебе позаботится. – И с этими словами был таков.

Иванушке пришлась по нраву жизнь у Хазара и его семьи. Жена Хазара была темноволосая, полная женщина, почти столь же массивная, как ее супруг. У них было четверо детей, все младше Иванушки, и он проводил большую часть дня, играя с ними в стенах дома. «Тебе пока лучше на улице не показываться, как бы чего не вышло», – предостерег его Хазар.

Иногда Иванушка рассказывал им сказки. А однажды, к немалому веселью Хазара, его дети помогли Иванушке прочитать фрагмент Ветхого Завета на древнееврейском, а Иванушка притворился, будто его переводит, ведь по-славянски он знал этот отрывок наизусть.

Перелом наступил на третий день. Все внезапно изменилось ранним утром, когда Жидовин прибежал домой и объявил своему семейству:

– Князь киевский бежал в Польшу просить короля о помощи.

Иванушка посмотрел на него с удивлением:

– Значит, мой отец отправился в Польшу вместе с ним?

– Думаю, да.

Иванушка приумолк. Польша находилась далеко на западе. Неужели его родные переселятся в эти чужие страны? Неожиданно он остро ощутил свое одиночество.

– Уж не нападут ли на нас поляки? – с беспокойством спросила жена Жидовина.

– Может быть, – недовольно поморщился Хазар. – Ты же знаешь, польский король и князь Изяслав – родичи. – Тут он перевел взгляд на Иванушку. – Есть и еще кое-что. Прошел слух, будто кто-то в Хазарской слободе прячет дитя одного из дружинников. А на случай, если придется драться с Изяславом и поляками, – он сделал многозначительную паузу, – они ищут заложников. Сейчас обыскивают детинец.

Воцарилась напряженная тишина. Иванушка почувствовал, что все взоры обратились к нему. Понятно, что его присутствие с каждым днем тяготило их все больше и больше. Он побледнел и, неловко, смущенно взглянув на чувственное, полное лицо жены Хазара, тотчас же понял, что, если он будет представлять угрозу благополучию ее семьи, она без колебаний выдаст его.

Однако именно жена Жидовина, помолчав, медленно промолвила:

– Он не похож на хазара, но мы что-нибудь придумаем.

Потом она посмотрела на Иванушку и негромко засмеялась.

Потому-то и случилось, что к вечеру того же дня в семье Хазара появился новый родич.

Волосы его, тщательно окрашенные, были черны. Особыми травами кожу его сделали более смуглой. Надели на него черный кафтан и маленькую турецкую ермолку. С помощью Жидовина и его жены он даже научился кое-как произносить несколько слов по-турецки.

– Если спросят, – он ваш двоюродный брат из Тмутаракани, – наставляла остальных детей мать.

А на следующий день стражники князя-оборотня, войдя в дом и лицом к лицу встретившись с женой Хазара, увидели среди других хазарских детей этого тихого, серьезного мальчика.

– Говорят, один из Игоревичей остался в Киеве, – объявили они, – а твой муж ведет дела с Игорем.

– Мой муж со многими ведет дела.

– Мы обыщем дом, – тоном, не допускающим возражений, повелел десятник, возглавляющий этот маленький отряд.

– На здоровье.

Пока подчиненные осматривали дом, десятник пребывал в горнице с женой Жидовина.

– Кто это? – внезапно спросил он, указывая на Иванушку.

– Племянник мой из Тмутаракани, – спокойно пояснила она.

Десятник уставился на мальчика.

– Давид, иди сюда, – приказала она по-турецки.

Но когда Иванушка встал с места, стражник нетерпеливо отвернулся.

– Хватит, оставь! – раздраженно бросил он.

С тем они и ушли.

Так в 1068 году Иванушка ждал, как решится его судьба в полном опасностей, ненадежном мире.

1071

Шла весна, и в маленьком сельце Русское царила тишина.

Речка Русь вышла из берегов, и невозможно было понять, где ниже жилых строений начинается болото и где кончается поле.

На восточном берегу всего-то и было в деревеньке что две коротенькие немощеные улочки да третья, подлиннее, пересекающая их под прямым углом. Избы были выстроены из дерева, глины и лозняка в разных соотношениях. Одни были покрыты торфом, другие – соломой. Сбившиеся в стайку избы эти окружал частокол, впрочем, судя по виду, предназначенный не столько для того, чтобы защититься от серьезного врага, сколько для того, чтобы не выпустить наружу скот. К северу от деревни виднелся сад, в котором росли вишни и яблони.

Чуть южнее деревни, на участке, где паводок покрыл землю неглубоко, над водой виднелись тоненькие колышки. Там, на клочке земли, обильно затопляемом каждую весну, выращивали овощи. В должное время там взойдут капуста, горох, лук и репа. Растили на огороде и чеснок, а ближе к осени снимали урожай тыквы.

Однако на западном, поросшем лесом речном берегу, что был повыше, недавно появилось что-то новое. Там, где берег достигал своей предельной высоты, поднимаясь над рекой саженей на пять, его дополнительно повысили, насыпав земляной вал, а сверху водрузив еще прочную дубовую стену. Это сооружение возвели за полвека до описываемых событий. В стенах его, кроме нескольких длинных, низких бараков для размещения войска и конюшен, построили еще два больших склада для надобностей купцов и маленькую деревянную церковь. Это была крепость. Как и бо́льшая часть окрестных земель, она принадлежала князю переяславльскому.

Сельцо было примечательно еще кое-чем. Саженях в двадцати пяти от въезда в деревню, на приветной возвышенности, откуда открывался вид на реку, располагалось кладбище. Рядом с погостом возвышались два каменных столба высотой в три с лишним сажени, украшенные резными навершиями в форме высоких скругленных шапок с широкой меховой оторочкой. То были идолы, представляющие двух главных богов деревни: Велеса, скотьего бога, и Перуна-громовника, ибо, несмотря на все усилия княжеских священников, многие деревни вроде Русского продолжали втайне исповедовать язычество. Даже у деревенского старейшины было две жены.

Как раз мимо кладбища этим ясным весенним вечером и брел одинокий путник, погруженный в нерадостные мысли.

Тот, кто ни разу не видел его за последние три года, не смог бы узнать Иванушку. Он вырос, догнав своего старшего брата Святополка, но исхудал и побледнел. Под глазами у него залегли темные тени, вид был измученный и изможденный.

Однако перемены ощущались не только в его облике, в нем произошел и более разительный перелом. Странно, непоправимо изменилась и его прежняя радостная и чистая душа. И низко опущенная голова, и потупленный долу взор, и нарочито небрежная походка человека, которому безразлично, куда он идет, – все это словно говорило: «Мне все равно, что вы обо мне думаете; что мне до вас!» Однако тот же безмолвный голос шептал в его душе: «Но и вам до меня ни дела, ни жалости».

Последние три года все шло наперекосяк.

Вначале одно важное событие вселило в него надежду. Он прождал почти месяц в Киеве, потом Жидовину удалось тайком переправить его к родным в Польшу, и тут он узнал, что его отец, не в силах более выносить трусость и предательство князя киевского, воспользовался своим правом переходить к другому повелителю и вступил в дружину младшего брата князя киевского, Всеволода, который правил южным приграничным городом Переяславлем.

Казалось, удача ему улыбнулась, ведь Всеволод был известен не только как лучший и мудрейший среди своих братьев-князей; более того, от жены-гречанки он имел сына, многообещающего, одаренного отрока Владимира, которому Иванушка был обещан в гриди. Конечно, думал Иванушка, теперь, когда его отец стал служить отцу Владимира, тот пошлет за ним.

Однако на том удача и иссякла. Даже Игорь был удивлен. «Но я только недавно перешел в его дружину, я не могу ни на чем настаивать», – с грустью признавался он Иванушке. Святополк служил вместе с отцом. Борис отправился ко двору князя смоленского. Но Иванушку, хотя и пытался отец найти ему место в Чернигове, Смоленске и даже в далеком Новгороде, никто, казалось, не хотел брать на службу.

Думалось ему, что знает причину. «Это все Святополк», – со вздохом сказал он себе.

Куда бы он ни пошел, повсюду к нему относились с принужденным добродушием, какого обыкновенно удостаиваются слабоумные. Он почти что читал мысли окружающих, те видели в нем дурачка. Однажды Иванушка даже бесстрашно призвал брата к ответу:

– Зачем ты меня ославил?

Но Святополк только поглядел на него с притворным удивлением:

– Как это «ославил», Иванушка? Да что ж я, убогий, могу такого про тебя сказать, чего ты сам одним видом своим не добьешься?

Так и стали все ожидать от Иванушки одних только глупостей, и выросла вкруг него глухая стена насмешек и пренебрежения. Да и сам он, словно околдованный общим недоброжелательством, порой вел себя как природный дурачок. Он почувствовал, что попал в ловушку, и Переяславль с его прочными земляными валами стал казаться ему истинной темницей.

А счастлив он теперь бывал, только оставшись в одиночестве, где-нибудь в деревне.

Спустя год после того, как Игорь перешел на службу к князю переяславльскому, старому боярину поручили надзор за укреплениями, воздвигнутыми вдоль части юго-восточной границы княжества. А как раз посреди этой местности, ныне ставшей одной из княжеских вотчин, и располагалась маленькая крепость Русское.

Местечко это было и впрямь ничем не примечательное, одна из десятков маленьких пограничных крепостей. Что и говорить, Игорь не взял бы себе за труд задержаться там хоть ненадолго, если бы его друг Жидовин Хазар не напомнил ему, что тамошние склады пригодятся им, если сумеют они снарядить караваны на восток, как надеялись.

Иванушке нравилось в Русском. Он помогал местным жителям чинить крепостную стену или бродил по лесам, наслаждаясь миром и покоем. А Игорь, не ведая, к чему определить младшего сына, время от времени посылал его помочь Жидовину принять на складе лодочные грузы.

Но сегодня эта работа обернулась для него одним горем-злосчастьем. Утром ему поручили принять партию мехов вместо отлучившегося Хазара. Он услышал, как пересмеиваются деревенские и перевозчики, которые доставили меха вниз по реке, увидел, как они с насмешкой косятся на него. И тут же пропали два бочонка ценных бобровых шкурок, хотя он не мог взять в толк, как это произошло. Хазар вот-вот вернется, а ему и невдомек, что делать.

Предаваясь этим мрачным размышлениям, он и заметил смерда.

Щек был среднего роста, коренастый, приземистый, широкоплечий, круглолицый и круглощекий, с добродушными карими глазами и волнистыми черными волосами, стоявшими дыбом, точно мягкая щетинная щетка, и окружавшими его и без того круглое лицо темным ореолом. Во всем его облике, несмотря на коренастость и приземистость, было что-то, свидетельствующее о мягкости характера, пусть, может быть, и в сочетании с упрямством. Он стоял на углу кладбища и глазел на Иванушку.

Как увидел он дурачка – боярского сына, так и вспало Щеку на ум: «Говорят, юнец этот глуп-глупешенек. А вот нет ли у него денег?» Ибо Щеку грозило разорение.

Щек-смерд, как большинство его сородичей, был свободным. Само собой, положение он занимал самое низкое. «Смерды» означало – «вонючие». Но воняет он или нет, он имел право поселиться, где пожелает, и работать, на кого захочет. Он также имел право брать в долг.

А долгов у Щека накопилось немало. Во-первых, лошадь. Его вины в том не было: лошадь охромела и околела. А поскольку он был обязан поставить княжеской коннице одну лошадь во время войны, так и пришлось купить другую взамен павшей. Но то было только начало. Он запил в Переяславле. Играл в кости. А потом, чтобы загладить вину, купил жене серебряный браслет, и упрямо снова и снова брал в долг, и снова играл, чая вернуть потерянные деньги.

Будучи членом деревенской общины, должен он был уплатить княжескому тиуну налог на плуг и знал, что сделать это не сможет.

И Щек осторожно двинулся к юнцу.

Вернувшись вечером и обнаружив пропажу мехов, Жидовин только и мог, что покачать головой. Иванушка пришелся ему по сердцу, но судьба этому боярскому сыну добра не готовила, на сей счет Хазар не обольщался. И хотя об исчезновении мехов никто не сказал ни слова, Иванушка почувствовал, что вряд ли его снова пошлют в Русское.

Только одно озадачивало Хазара. Украли меха – дело понятное, но как случилось, что в той сумме, что он оставил Иванушке, недостает двух серебряных гривен? Юнец сказал, что потерял их. Но как, провались ты, можно потерять две гривны? Вот уж точно загадка.

Иванушке было все равно, что о нем думают. Он знал, что после пропажи мехов имя его будет запятнано безвозвратно. Вот и пожалел крестьянина. По крайней мере, бедняга сможет заплатить налоги.

И более о том не беспокоился.

1072

Говорят, сегодня свершится чудо. Люди не сомневались, что оно произойдет. И у них были на то причины. Ибо сегодня они почитали мощи двух князей-мучеников, сыновей могущественного Владимира Святого, Бориса и Глеба, которых славяне тоже уже славили как святых.

Прошло полвека со дня их гибели; теперь их останки переносили к месту их последнего упокоения, в только что возведенную деревянную церковь в маленьком городке Вышгороде, расположенном к северу от Киева.

Свершится ли там чудо? Конечно! Но какое именно?

В высших кругах знати и духовенства было известно, что греческий митрополит Георгий подвергает серьезным сомнениям святость мучеников. Но что же и ожидать от грека? А потом, верил он в их святость или нет, а служить все равно придется – и исполнить все надобно как полагается.

На перенесение мощей страстотерпцев собрались все: трое сыновей Ярослава, внуки самого Владимира Святого, князь киевский Изяслав и его братья – князья черниговский и переяславльский; митрополит Георгий; епископ Петр и епископ Михаил; игумен Феодосий Печерский и многие другие – все важные лица земли Русской.

Шествие извилистой чередой двинулось вверх по холму. Моросил мелкий дождь, мягко окропляя головы тех, кто медленно всходил по скользкой тропе. Несмотря на морось, было тепло. Церемония состоялась 20 мая.

Первыми шли монахи, прикрывая от ветра свечи. Тотчас после них, облаченные в простые бурые плащи, шествовали трое Ярославичей. Точно люди простого звания, несли они на плечах деревянный гроб с останками своего родича Бориса. За ними, покачивая кадильницами, двигались дьяконы, затем – священники, и наконец – сам митрополит Георгий и епископы. Далее, на некотором расстоянии, шествовали представители знатных семейств.

«Они предпочли умереть, но не оказывать сопротивления брату. Теперь они сияют, словно светочи, над землею Русской», «Борис, призри на меня, грешного», «Господи, помилуй». Эти и другие благочестивые возгласы достигли ушей высокого, мрачного юнца, что всходил вверх по склону вместе со своими красивыми родичами, среди знатных людей, шедших за гробом. «Может быть, сегодня мы узрим чудо», «Славу Богу!»

Чудо. Возможно, Господь пошлет им чудо, но Иванушка был уверен, что, пока он с ними, никакое чудо невозможно.

«Ничего доброго не случится, пока я отсюда не уберусь», – уныло думал он и, сгорбившись, устало тащился дальше, в гору.

В последний год дела его пошли еще хуже. Спустя несколько недель после печального и позорного случая в Русском он подслушал короткий разговор родителей.

– Сердце-то у Иванушки доброе, – взмолилась его мать, – когда-нибудь он еще совершит такое, чем ты будешь гордиться.

– Никогда этого не будет, – различил он голос отца, – я уже отчаялся и рукой махнул. – Отец тяжело вздохнул. – Да, я люблю всех своих детей. Но трудно любить дитя, которое только и делает, что обманывает твои ожидания.

И вправду, печально подумал Иванушка, за что же его любить?

Он принялся выпрашивать подарки: деньги у матери, коня у отца, чтобы посмотреть, как они воспримут его просьбу, и убедиться, что он им еще дорог. Но вскоре и это вошло у него в привычку. Он обленился и почти ничего уже не делал, опасаясь, что его постигнут новые неудачи.

Часто он слонялся по переяславльскому рынку. Место это было бойкое: в любой день там можно было увидеть, как прибывает с грузом оливкового масла или вина судно из Константинополя или отбывает в Киев другое, с грузом железа, добытого в местных приречных болотах. Находились здесь и мастерские, в которых выдували стекло, лучшее на земле Русской; на прилавках торговцы продавали бронзовые застежки и украшения; торговали тут и съестными припасами.

Однако, праздно наблюдая за происходящим на рынке, Иванушка постепенно стал замечать и суету другого рода, ни на миг не прекращавшуюся вокруг него. Один торговец вечно не додавал покупателям сдачи, другой – вечно обвешивал. Стайка мальчишек, слоняясь у прилавков, совершенно хладнокровно воровала то рыбу у продавцов, то деньги у покупателей. Он засмотрелся на их воровское искусство, восхищаясь изысканностью, с которой они проделывали свои штуки. И ему пришло в голову: они сами добывают себе пропитание и ни от кого не зависят; они берут все, что захотят, свободные, как степные кочевники.

Один раз он сам украл несколько яблок, чтобы увериться, как это просто. Никто его не изобличил.

Однако он по-прежнему тяготился пустотой, воцарившейся в его жизни, и страдал от этого. Он по-прежнему испытывал ту же смутную тоску, что и в детстве, желание обрести свою судьбу.

Потому-то наконец, за три недели до церемонии перенесения мощей Бориса и Глеба, поняв, что все возможности исчерпаны, он сказал родителям:

– Я хочу уйти в монастырь.

В конце концов, это было единственное поприще, которое, по мнению окружающих, ему подходит.

И как же приняли его близкие такие речи?

– Ты уверен? – спросил его отец одновременно радостно и робко, словно не веря своему счастью. Даже его мать, какие бы опасения она втайне ни испытывала, не стала возражать.

Воистину, ему показалось, будто он заново родился. К вечеру отец уже продумал целый план:

– Он может отправиться на Афон, в Грецию. У меня есть друзья там и в Константинополе, которые могут ему помочь. А как прибудет на Афон, – Игорь довольно улыбнулся, – он, может быть, еще многого добьется.

На следующий день отец отвел его в сторону и заверил:

– О странствии не тревожься, Иван. Я позабочусь о том, чтобы ты ни в чем не терпел нужды. Да и пожертвование монастырю передам.

Даже Святополк, без сомнения радуясь тому, что Иванушка уедет навсегда, подошел к нему и сказал, как будто даже по-дружески:

– Что ж, брат, возможно, ты в конце концов избрал подходящее поприще. Когда-нибудь мы будем тобою гордиться.

Они гордились им. А через два дня был назначен его отъезд. Почему же тогда, всходя на холм за мощами двух святых, он выглядел столь же несчастным и жалким, как и всегда?

Лишь раз, проходя мимо куста калины, он, кажется, мимолетно улыбнулся.

Свершится ли здесь чудо?

Иванушке никогда не доводилось быть свидетелем чуда. Если Господь сотворит чудо, то, может быть, и душа Иванушки спасется.

«Я похороню себя в монастыре, – угрюмо думал он. – Пройдет несколько лет, и меня, может быть, заставят жить в подземной пещере. Само собой, я умру молодым – все монахи умирают рано».

А стоит ли его избранное поприще всех этих мук? Если бы только Господь заговорил с ним, вселил бы в него уверенность, просветил его дух. Если бы только ниспослал ему какой-то знак.

Процессия остановилась. Гроб с мощами Бориса как раз вносили в маленькую деревянную церковь. Когда его с молитвой установят в храме, то внутрь перенесут и второй гроб, с останками Глеба. Моросил дождик. До собравшихся долетало из церкви приглушенное напевное чтение молитв.

И тут что-то произошло.

Даже в задних рядах собравшимся у стен церкви показалось, будто они услышали вздох, раздавшийся внутри. Пение, до сих пор доносившееся из храма, внезапно прервалось, а затем возобновилось с новой силой. По толпе прокатился приглушенный ропот. А Иванушка, подняв голову, к своему удивлению, понял, что мелкий дождь прекратился, а сквозь тучи прорвалось солнце.

Что случилось? Прошло несколько мгновений, показавшихся собравшимся вечностью. Толпа замерла в напряженном ожидании.

А потом на пороге храма показалась высокая фигура митрополита. Он посмотрел на ясное небо и опустился на колени. Со своего места Иванушка мог различить, что грек плачет.

– Нам ниспослано чудо, – гулко, подобно церковному колоколу, прозвучал голос митрополита. – Возблагодарим Господа!

А когда толпа загудела и закрестилась, те, кто стоял ближе к нему, услышали, как он произнес:

– Да простит Господь мое неверие.

Ведь когда открыли гроб, оттуда разлилось дивное благоухание, которое Господь дарует только своим святым.

Спустя несколько мгновений в храм внесли мощи Глеба. Они были заключены в каменный саркофаг, а поскольку саркофаг этот был слишком тяжел, чтобы доставить его в церковь на руках, собравшиеся, следуя древнему обычаю земли Русской, повлекли его на санях-волокуше.

И снова, на глазах у Иванушки, Господь ниспослал знак: когда люди, тащившие волокушу, достигли храмового порога, сани застряли. Они толкали и толкали, на помощь даже пришла толпа, но саркофаг не трогался.

Тогда митрополит наставил паству: «С молитвою взывайте: „Кирие элейсон!“». И Иванушка вместе со всеми собравшимися повторил: «Господи, помилуй». И снова: «Господи, помилуй». И тогда сани легко сдвинулись с места.

Когда сани подались, Иванушка ощутил, что дрожит всем телом, а волосы его стали дыбом. Он бросил взгляд на свою семью и увидел, что потрясен даже Святополк.

Ибо по ниспосланным знамениям, засвидетельствованным в летописях, люди земли Русской отныне поняли, что Борис и Глеб – истинные святые.

И именно в это мгновение Иванушка узрел отца Луку.

Старый инок пребывал в храме, но на миг вышел на воздух. Иванушка тотчас же узнал его, но с трудом мог поверить, что это он.

Ибо за те четыре года, что прошли с его паломничества в Киево-Печерский монастырь, духовник его отца окончательно одряхлел и ослаб. Он словно усох. Теперь он медленно передвигался с костылем, приволакивая ногу. А глаза, прежде слезящиеся, теперь, невидящие, были беспомощно устремлены в пространство. Он напоминал маленького бурого кузнечика или сверчка: выполз откуда-то на солнце, ничего не видит и вот-вот неминуемо погибнет, когда на него наступят.

Он бросил взгляд на своих родных и заметил, что Игорь почтительно поклонился. Но отец Лука ничего не видел. Иванушка невольно уставился на него. И вызванный чудом восторг внезапно рассеялся.

Так вот к чему ведет житье-бытье монастырское, вспомнил он с ужасом.

Иванушке казалось, хотя он и не был в этом до конца уверен, что все это происходит в лесах возле сельца Русское.

По крайней мере, вспоминая впоследствии этот сон, он был уверен, что все это случилось в Русском.

Было это к вечеру. Тени делались все длиннее, но небо было ярко-голубое, а значит, дело было летом. Он ехал верхом по тропинке, может быть ведущей на восток, хотя точно он не знал. Деревья, по большей части дубы и березы, словно переговаривались между собой в дрожащем, трепещущем солнечном свете, когда он проезжал мимо. Конь у него был вороной.

Он что-то искал, но сам не знал что.

Вскоре справа он заметил омут. Повернув коня, чтобы получше разглядеть водную гладь, он различил бледное мерцание на ее поверхности и одновременно словно бы расслышал слабый крик, донесшийся из-под воды, – то ли стон, то ли смех. Сообразив, что это обитательница омута, русалка, он пришпорил коня и поспешно поскакал прочь. В лесу сделалось темнее.

Дальше во сне его наступило утро, он по-прежнему ехал по лесу, только почему-то уже на сером коне. Тропа вывела его на поляну с несколькими сбившимися в стайку березами, а на дальнем конце поляны виднелось распутье. На распутье стоял какой-то человек маленького роста, в буром одеянии; он показался Иванушке знакомым. Он медленно подъехал поближе.

Это был отец Лука. Глаза у него теперь были ясные. Несомненно, теперь к нему вернулось зрение. Иванушка почтительно поклонился ему.

– Какую дорогу избрать мне, отче? – спросил он.

– Можешь избрать любую из трех, – тихо промолвил старец. – Налево пойдешь – тело спасешь, а душу погубишь.

– А если направо пойти?

– Направо пойдешь – душу спасешь, а тело погубишь.

– А если прямо?

– Прямо только дураки ходят, – ответствовал инок.

Его ответ показался Иванушке не более утешительным, чем прежние, но, подумав, он решил, что у него нет другого выбора.

– Все меня зовут Иванушкой-дурачком, – сказал он, – стало быть, дорога эта как раз по мне.

– Как пожелаешь, – промолвил старец и с этими словами исчез.

Потому-то Иванушка и поехал дальше, сам не зная куда. Ему послышался резкий, пронзительный колокольный звон, долетавший откуда-то с небес, а серый конь его без всякой причины обернулся чалым.

Вот какой сон привиделся Иванушке в ночь накануне отъезда.

Утро еще не сменилось днем, когда две ладьи, одна нагруженная товарами, другая – перевозящая нескольких путешественников, безмолвно заскользили по огромной, бледной, колеблющейся речной глади. Над ними раскинулось чистое, омытое дождем, голубое небо; справа поднимались высокие песчаные берега, на которых кое-где пасся скот. Иванушка заметил, что желтый берег поблизости сплошь источен норками, вокруг которых стремительно носились мелкие птички. Вдали, на левом берегу, простиралась светло-зеленая равнина, поросшая деревьями.

Его хорошо снарядили в дорогу. На поясе у него висел надежно прикрепленный кошель с серебряными гривнами, который дал ему отец. «Уходя в монастырь, ты получил свою часть наследства задолго до меня», – сухо заметил Святополк, когда Иванушка тронулся в путь.

А теперь великая река Днепр несла его на юг, где должна была решиться его судьба.

Они плыли все утро, приближался полдень, и Иванушка как раз собирался закрыть глаза и вздремнуть, как вдруг его пробудил от дремоты громкий крик, донесшийся от передней лодки: «Половцы!»

Его попутчики в изумлении подались вперед, но сомнений в том не было: судя по смуглым тюркским лицам, в ладье, которая отошла от берега им наперерез, сидели половцы.

У Иванушки и его попутчиков были все основания удивляться. Славяне думали, что в это время года половцы отдыхают в своих степных станах, вдали от днепровских берегов. Кроме того, никто и не слыхивал, чтобы они нападали на воде. Обыкновенно они предпочитали подстерегать караваны далеко на юге, у речных порогов, когда приходилось переносить ладьи в обход быстрин.

– Они посадили на весла полоненных и заставили вывезти их на реку, – пробормотал кто-то, и Иванушка заметил, что гребцами у половцев и вправду были несчастные славянские крестьяне. На глазах у него один из половцев выхватил длинный, изогнутый лук, над водой пронеслась стрела, и один из тех, кто сидел в ладье с грузом, обмяк и свалился за борт.

– Сзади! – разнесся над водой громкий окрик, и, обернувшись, он увидел другую ладью, стремительно двинувшуюся им наперерез против течения.

– Ничего не поделаешь, придется нам прорываться к левому берегу, – крикнул старший ладейщик.

Однако до левого берега было слишком далеко. Иванушке в этот миг показалось, будто он почти на горизонте, за широко раскинувшейся голубой водной гладью. Покрякивая от усилий, гребцы налегли на весла, и ладья быстро заскользила наперекор водному потоку.

Обернувшись, Иванушка увидел, что ладью с грузом уже захватили половцы, и понадеялся, что они этим удовлетворятся, однако спустя несколько мгновений заметил, что второй половецкий челн бросился за ними в погоню.

– Впереди маленькая речка, она впадает в Днепр вон там! – выкрикнул старший ладейщик. – И крепость маленькая в нескольких верстах по течению, пойдем к ней!

И тут Иванушка понял, что шепчет молитву. Ибо хорошо знал, что это за крепость.

Странно было вернуться в Русское. Жидовина в тот день на месте не оказалось, но их встретили пятеро ратников. Половцы прекратили погоню вскоре после того, как они вышли из Днепра, но путешественники решили переждать два дня в крепости, прежде чем снова искушать судьбу.

Он послонялся по крепости, побывал в деревне и побродил по тихим лесным тропкам, ощущая странный душевный покой. Он дошел даже до окраины степи и долго глядел на древний курган, по-прежнему возвышающийся над морем ковыля.

На третий день они снова тронулись в путь.

Но Иванушка с ними не отправился.

Он и сам не знал почему. Он сказал себе, что Провидение ниспослало ему отсрочку. «Я могу задержаться здесь, обдумать свою жизнь и приготовиться к странствию», – размышлял он. Все решения он уже принял и уже начал свое путешествие к избранной цели, но об этом как-то постарался забыть. Весь третий день он бродил по берегу реки.

На четвертый день его охватили усталость и апатия, и он заснул.

А на следующий день столкнулся со смердом Щеком. Тот похудел за прошедшее время, но тепло поприветствовал Иванушку. Когда Иванушка спросил у него, выплатил ли он свои долги, он застенчиво улыбнулся.

– И да и нет, – сказал он. – Я теперь закуп.

Доля закупов была незавидной. Закупом объявлял себя тот, кто не мог выплатить долги и шел отрабатывать их к своим заимодавцам, фактически на положении раба, пока не возвращал все задолженности. Однако, поскольку за это время на долг набегали проценты, несчастным редко удавалось освободиться.

– Я уговорил княжеского тиуна скупить все мои долги, – пояснил он, – и теперь пашу землю на князя.

– А когда снова получишь свободу? – спросил Иванушка.

Щек горько улыбнулся.

– Через тридцать лет, – промолвил он. – А ты, боярский сын, что поделываешь? – осведомился он.

Иванушка объяснил, что отправляется в далекое странствие, в Грецию, в Константинополь, и там уйдет в монастырь.

Щек внимательно выслушал его и с многозначительным видом кивнул.

– Выходит, ты тоже никогда не освободишься, – заметил он, – совсем как я.

Иванушка уставился на смерда. Ему не приходило в голову, как похожи их судьбы. «Наверное, он прав, – подумал Иванушка. – Я тоже пленник судьбы». Тут он достал из кошеля серебряную гривну и отдал Щеку. А потом пошел дальше, гадая, не надо ли было дать ему еще. «Но мне самому понадобятся деньги, – решил он, – чтобы добраться до Греции».

День спустя он пешком ушел из Русского в сторону Днепра.

Расставшись с Иванушкой, Щек-закуп вышел из сельца и двинулся в степь.

Хотя после строительства маленькой крепости значимость деревушки Русское по сравнению с прошлыми временами чуть-чуть возросла, но то было по-прежнему крохотное, заброшенное местечко. Примерно в трех верстах к югу находилось имение князя, на востоке – степь, а к северу, на протяжении почти двадцати с лишним верст, – вообще ничего, и долго еще не случалось путнику повстречать похожее сельцо с похожей же крепостью.

Щек шагал по степи в довольно бодром расположении духа. С тех пор как он закабалился в закупы, ему приходилось несладко. Княжеский тиун гонял его в хвост и в гриву. Жена, стыдясь его зависимого состояния, непрестанно ворчала и хмурилась. Однако этот неожиданный дар боярского сына был немалой удачей. Для смерда вроде Щека серебряная гривна равнялась трем месяцам барщины.

По тропинке он двинулся вглубь лесной чащи, до полян, где женщины собирали грибы. Он пробирался все дальше и дальше, мимо омута, где, по словам сельчан, обитают русалки. Вскоре он наткнулся на распутье. Он знал, что, если пойти направо, на юг, дорога выведет к княжескому имению. Если держать путь налево, на север, то придется пройти мимо места, где однажды какого-то крестьянина запорол клыками вепрь, и потому местные считали это направление несчастливым и редко ходили в эту сторону.

Однако смерд, повинуясь внезапному порыву, решил пойти именно туда. «Иванушка мне счастье принес, – подумал он, – мне сегодня бояться нечего».

Несколько севернее деревеньки Русское река делала большой изгиб вокруг низкого, поросшего густым лесом холма. Именно здесь вепрь и погубил крестьянина. Основание холма окружал непроходимый подлесок, по большей части ежевика и терновник. Место это ничем не манило, и он не остановился бы там, если бы не заметил шагах в ста большую лису, бесшумно прошмыгнувшую в густой кустарник.

«Нет ли у нее там норы?» – подумал Щек, ведь лисий мех высоко ценился. Как можно тише, изрядно исцарапавшись, он начал пробираться сквозь подлесок вверх по холму. А спустя несколько минут, почти забыв о лисе, уже улыбался в восторге, сам не веря своему счастью.

А удача его заключалась в том, что холм этот, густо поросший дубом и сосной, холм, где не ступала ничья нога, оказался истинной сокровищницей. На нем в изобилии гнездились дикие пчелы. Он ощущал густой, сладкий аромат, источаемый пчелиными гнездами, скрывающимися в дуплах деревьев. Обойдя холм, он насчитал на деревьях не менее двадцати бортей и громко рассмеялся.

– Ай да Иванушка, ну и удача мне привалила! – воскликнул он.

Он решил никому ничего не говорить о своей находке, ибо уже обдумывал, как ею воспользуется. «Может быть, я когда-нибудь и выкуплюсь из кабалы», – размышлял он.

1075

Немногие люди на Руси почитались в 1075 году счастливее боярина Игоря.

Его повелитель, князь переяславльский Всеволод, осыпал его дарами. Никто не удостаивался большей чести в княжеской дружине.

Теперь виднейших бояр ценили высоко: если прежде вира за их жизнь составляла сорок гривен, то отныне она равнялась восьмидесяти. Даже оскорбить их обходилось вчетверо больше, чем полагалось платить за жизнь смерда.

Игорь у князя был в большой чести. Более того, год тому назад князь переяславльский пожаловал своему любимому дружиннику за верную службу поместье – обширные земли на юго-восточной границе своего княжества, включая маленькую деревушку Русское.

Эти земли, щедро раздаваемые в дар, стали новым способом вознаграждения верных слуг. Земли было много, да и для казны было выгоднее отдавать в награду дальний надел, а не золото, и так постепенно бояре и знатные дружинники становились помещиками.

Счастье сопутствовало боярину Игорю. Но кто же знал, что холодный и необщительный, вечно о чем-то хлопочущий боярин на деле таит в душе грусть и скорбь. Увидев Игоря и его седеющую жену вместе, посторонний человек решил бы, что супруги – люди тихие и немногословные. Но немногословие их было вынужденным: никто не хотел оплошно обронить нечаянное слово, от которого обоих бы вновь захлестнуло горе.

Борис погиб. Он был убит в стычке с кочевниками на краю степи зимой. По обычаю, его тело привезли домой на санях.

Игорь никогда бы не мог забыть тот день. Шел снег; и когда сани поднимались вверх по склону холма к городским воротам, ветер словно мягкими ладонями шлепал его по лицу, залепляя снегом глаза, так что по временам он не мог разглядеть ничего вокруг. После смерти Бориса он подолгу молился и искал утешения у своего духовника отца Луки.

Однако утрата Бориса была раной, которая рано или поздно затянется.

А утрата Иванушки была раной незаживающей.

Где он? Спустя месяц после того, как сын отправился в Константинополь, они узнали от Жидовина Хазара, что Иванушку видели в Русском. Но куда он пропал потом? Русские купцы, что вели дела в Константинополе, его там не встречали. Целый год длилась мучительная неизвестность; затем до них стали доходить слухи, что его-де видели в Киеве, что кто-то встречал его в Смоленске, Чернигове, даже в далеком Новгороде. Видели, как он играет в кости, как пьет, как просит милостыню. Впрочем, слухи эти были редкие и ни одному из них нельзя было верить.

А от Иванушки три года не получали родители никаких известий и не знали, жив ли он.

– Он ищет свою судьбу, – решила его мать, когда до них дошел слух, будто его видели в Киеве.

– Ему стыдно возвращаться, – с грустью заключил Игорь.

– Пусть так, – заметил Святополк, – но если он творит такие бесчинства, то, выходит, никого из нас не любит.

А когда к исходу третьего года Иванушка по-прежнему не послал ни единой весточки, даже его мать стала думать, что Иванушка ее позабыл.

На пристани толпилось множество народа. Выше полоса сухой земли ложилась неопрятным косым шрамом. Неяркое солнце еле светило над земляными валами Переяславля – то грязно-бурыми, то поросшими чахлой осенней травой. Лето прошло, началось время увядания и тоски. Широкая река угрюмо текла под свинцово-серым небом – скучная, как однообразное затихающее эхо. От пристани вот-вот должна была отчалить крепкая ладья, и никому не было бы до того никакого дела, но общее внимание привлек некий юноша.

Облик его был весьма странный. С ног до головы юноша был в грязи, одет худо. Земляного цвета плащ и крестьянские лапти, казалось, вот-вот развалятся.

Он сидел, унылый и беспомощный, на маленьком бочонке в дальнем конце пристани, а хозяин ладьи кричал ему:

– Ну что, идешь или нет?

Юноша словно бы кивнул в ответ.

– Ну так, чур тебя забери, садись быстрей!

Юноша снова покивал, но не тронулся с места.

– Да отчаливаем мы, дурак! – в ярости вскричал хозяин ладьи. – Хочешь увидеть Царьград или сдохнешь здесь, в Переяславле?

В очередной раз не получив ответа, корабельщик уже попросту возопил:

– Ты же мне за провоз должен! Я бы кого другого взял за деньги, а теперь мне убыток! А ну плати!

Какое-то мгновение казалось, что юноша действительно поднимется, но он не пошевелился. Корабельщик с бранью отдал приказ, и одномачтовая ладья с рядом скамей-банок для гребцов вышла на широкую, медлительную реку и взяла курс на юг.

А Иванушка по-прежнему не двигался с места.

Долгими были его странствия. За первый год он несколько раз решал отправиться на юг. По крайней мере, находил купцов, соглашавшихся взять его с собой, и даже осматривал их суда. Но всякий раз какая-то невидимая сила не позволяла ему совершить последний шаг. Словно какая-то подспудная сила не отпускала Иванушку, не давала оторваться от родных краев и отплыть по великой реке навстречу богоугодной жизни. Иногда он ощущал ее почти как некое громадное существо, приобнявшее его за плечи и тянущее назад, домой.

Начав проедать подаренные отцом деньги, он пристрастился к игре в кости и в бабки.

«Если я выиграю, – размышлял он, – значит Господь хочет, чтобы я ушел в монастырь. А коли проиграю все деньги, данные мне на дорогу, значит нет на то Его воли, чтобы я сделался монахом». Эти доводы представлялись ему разумными, и он быстро проиграл все, что у него было.

И не то чтобы Иванушка сознательно отвратился от Бога, а скорее, хотелось ему окольными, хитрыми путями приблизиться к Господу, притом не утруждая себя ничем. Но мало-помалу все глубже проваливался он в душевное бесчувствие, прерываемое лишь тяжелыми запоями, и случались они все чаще и чаще. Он бродил из одного города в другой, не в силах отправиться на юг или вернуться домой. На второй год начал воровать.

Воровал он всегда понемногу и, как ни странно, даже сумел убедить себя, что не совершает ничего дурного. «В конце концов, – уверял он себя, – если я украду у богача, от него не убудет. А потом, разве Господь наш не позволил апостолам срывать колосья на поле?» Часто, перед тем как украсть что-нибудь, он взвинчивал себя, да так, что в конце концов себя почитал едва не праведником, а тех, кого собирался обокрасть, клеймил и презирал. Он убеждал себя, что он – человек Божий, тогда как те, кого он обворовывает, – недостойные сребролюбцы, которых надобно примерно наказать. А украв и купив на ворованные деньги еду и вино, целыми днями бродил по деревням полуголодный и вполпьяна, хмельную свою радость путая с благодатью.

Зимы выдались очень суровые. Ему не помогало даже воровство, нельзя было прожить под открытым небом. Он бродил по церквям и монастырям, переходя из одного в другой, клянча милостыню. Несколько раз чуть было не замерз.

А один раз он увидел отца. Однажды весенним днем он слонялся по лесу в окрестностях Чернигова, как вдруг услышал приближающийся топот копыт, и мимо него пронеслась пышная кавалькада.

Пока вереница знатных людей со слугами скакала мимо, Иванушка спрятался за дубом. Среди всадников он различил молодого князя Владимира, а рядом с ним – своего отца и брата Святополка. На запястье у Игоря сидел сокол. На боярине была соболья шапка, он холодно слушал, как молодой князь со смехом рассказывает ему какую-то историю.

К великому удивлению Иванушки, его охватил страх, словно какого-нибудь ничтожного смерда; более того – им овладел стыд. «Господи, – взмолился он, – сделай так, чтобы они меня не приметили!» Ибо разве не стал он ныне изгоем, отверженным, изгнанником из этого блистательного мира, разве мучительный голод, терзающий его, и грязные лохмотья, прикрывающие его тело, не свидетельствуют о том в полной мере? Мысль о том, какой стыд, какое отвращение испытали бы они, попадись он им на глаза, показалась ему невыносимой. Какие же они высокие, какие безжалостные, какие величественные и внушающие благоговейный трепет самим своим величием! «Этот мир закрыт для меня навеки», – подумал он.

Однако не мог отвести от них глаз.

А когда всадники уже почти проскакали мимо, он заметил еще что-то и громко ахнул, ибо замыкали эту череду охотников две молодые женщины: одна – во цвете лет, другая – совсем еще девочка.

Обе они были облачены в роскошные одеяния. Обе они хорошо, с непринужденным изяществом держались в седле. Обе были белокурые и голубоглазые и превосходили красотой всех женщин, каких случалось ему видеть доселе. И внезапно ему, притаившемуся за деревом, показалось, будто не княжеский двор проскакал перед ним, а предстало видение самого Царствия Небесного. «Они подобны ангелам», – прошептал он, гадая, откуда родом красавицы.

Спустя несколько мгновений все исчезло, конский топот, говор и смех затихли вдали. Однако образ прекрасных девиц запечатлелся в его памяти, месяц за месяцем преследуя его, точно призрак, и напоминая о том, что он теперь не более чем тварь лесная, хоронящаяся от людей.

Этой весной, оказавшись волею случая поблизости от Русского, Иванушка сделал последнюю попытку исцелиться. «Я не могу так больше, – решил он, – я должен либо покончить со всем этим, либо уйти в монастырь». Помышление о смерти испугало его. «А ни один монашеский устав, – подумал он, – не может быть хуже той жизни, что я веду сейчас».

Оставалось лишь одно препятствие. У него больше не было денег.

Теплым весенним утром Жидовин выглянул из склада в Русском и заметил поблизости оборванного нищего, болтающегося без дела. В Русском в тот день царила почти полная тишина. Маленькая крепость, в тот день никем не охраняемая, почти опустела.

Хазар тотчас же узнал нищего, но в силу природной осторожности не подал вида, а странник, двигаясь несколько неловко и неуклюже, подошел к нему только около полудня.

– Знаешь, кто я?

Он говорил тихим голосом, но Жидовин различил в его тоне какую-то отрывистость и даже презрение.

– Да, Иван Игоревич.

Хазар не шевельнулся и не делал никаких жестов.

Иванушка медлительно кивнул, словно припоминая что-то давно ушедшее:

– Ты когда-то меня спас.

Жидовин не ответил.

– Можешь меня накормить?

– Конечно, – улыбнулся Жидовин, – пойдем в дом.

Он стал гадать, как бы ему задержать юношу у себя. Если бы он сам попытался схватить его, то Иванушка мог бы и вырваться, однако ближе к вечеру на склад должны были вернуться двое из его людей. С их помощью он мог бы связать Иванушку, а потом по реке отправить его к родителям в Переяславль. Оставив Иванушку на складе, он отправился на задний двор, за которым располагалось его жилище, и через несколько минут возвратился со жбаном кваса и деревянным блюдом просяных пирожков.

Но Иванушка уже исчез.

Глупо со стороны Хазара было забыть, что Иванушка знает, где тот прячет деньги. Украл он немного, но ему хватило бы на плавание вниз по реке даже до Константинополя. «По крайней мере, я увижу этот город», – подумал он.

Он сожалел о том, что украл у Жидовина, пусть и на доброе дело. «Но в действительности это не воровство, – уверял он себя, – ведь отец ему все вернет. Думаю, отец даже обрадуется, узнав, что я наконец убрался отсюда подобру-поздорову». Ведь, пробираясь по лесам, Иванушка ни минуты не сомневался в том, что наконец отправится именно в греческий монастырь.

А Жидовин тем временем проклинал себя за опрометчивость и гадал, что сказать родителям Иванушки. Как следует обдумав это происшествие, он решил не говорить ничего, ведь, что бы он им ни сказал, все причинит боль.

А теперь, сидя в одиночестве на пристани, Иванушка ничего не выражающим взглядом уставился на воду. Он знал, что, не отправившись в плавание, упустил свой последний шанс попасть в Царьград до зимы.

А он так хотел уплыть. По крайней мере, ему так казалось. Однако летом на него обрушилось новое ужасное несчастье: он совершенно утратил волю.

В последнее время он часто ловил себя на том, что не в силах ничего делать, лишь сидел, часами глядя в пространство. А когда переходил из одного городка в другой, из одной деревни в другую, то брел точно во сне.

Он потратил больше половины украденного серебра. Более того, этим утром он обнаружил, что у него осталось всего восемь серебряных гривен – ровно столько, чтобы заплатить за плавание до Царьграда. И кое-как дотащился сегодня до пристани, твердо намереваясь отправиться по реке в Грецию. Но, к своему собственному отчаянию, понял, что не в силах даже сдвинуться с места.

«А теперь все кончено», – думал он. Ему казалось, что теперь у него, жалкого, презренного неудачника, не осталось никаких шансов. «Войду в реку и утоплюсь», – решил он.

Именно в эту минуту позади раздался какой-то шум; взгомонились рабы-холопы, предназначенные для продажи, что сидели рядком на земле и ожидали, когда их уведут на рынок. Иванушка равнодушно поднял глаза. Один из холопов, казалось, был чем-то взволнован. Иванушка пожал плечами и снова уставился на воду.

– Иван! Иван Игоревич!

Он обернулся.

Щек уже давно не отрываясь глядел на него. Теперь он убедился, кто перед ним. Он так разволновался, что даже забыл, что руки у него связаны. Это был боярский сын. Тот самый, кого прозвали Иванушкой-дурачком.

– Иван Игоревич! – снова позвал он.

И тут этот странный юноша словно бы узнал его, хотя и вспомнил лишь смутно.

Щеку грозила тьма-тьмущая бед. Его должны были продать в рабство. Еще того хуже, один из пленников только что шепотом передал ужасную весть: «Купцы ищут гребцов на ладьи». Все они знали, что́ за этим скрывается: тяжкая, изнурительная работа на реке, перетаскивание ладей через пороги, а может быть, даже опасное морское плавание. И, судя по всему, их могли потом еще раз перепродать – уже на греческих рынках. С рабом могли поступить как угодно.

В одном он был уверен: Русского ему больше не видать.

Щек не должен был оказаться на пристани осенним утром, ведь согласно русским законам закуп, отрабатывающий долг, не мог быть обращен в холопа и продан в рабство. Но правила часто нарушались, а власти закрывали на это глаза.

А ведь мог бы и сам догадаться. Вот уже два месяца, как стало понятно, что староста соседней княжеской деревни заглядывается на его жену, а она – на него. Однако все случилось внезапно, и Щека застали врасплох.

Всего-то неделю тому назад утром староста явился к нему в сопровождении нескольких купцов и буквально выволок из постели. «Вот вам закуп, – объявил староста купцам. – Берите его, вяжите!» Щек и глазом моргнуть не успел, как уже стремительно несся в лодке по реке, приближаясь к Переяславлю. Он ничего не мог поделать: пятеро или шестеро других холопов, сидящих рядом с ним на пристани, также не расплатились с долгами.

Но в том-то и дело, что со временем Щек мог вернуть долг и снова освободиться. Всего-то за каких-нибудь десять лет.

Он держал в секрете, что нашел в лесу пчелиные гнезда. С тех пор как обнаружил это скрытое сокровище, он втайне использовал его себе на благо: продавал один-два сота проезжим купцам, а то и торговал медом на рынке в Переяславле. Приходилось проявлять немалую осторожность, ведь борти ему не принадлежали. Однако, понемногу продавая мед, он уже сумел отложить две серебряные гривны.

Он даже устроил еще несколько дупел для пчел. Заповедный лес сделался для него сокровищницей, и, хотя от этих своих трудов он не получал большой прибыли, тайна словно придала его жизни новый смысл. Она стала для него чуть ли не наваждением, он ежечасно думал о своих пчелках, а себя мнил истинным стражем этих мест. И он нерушимо хранил свою тайну. Время от времени Щек распускал слухи: он-де видел ведьму на тропе, которая вела в тамошний лес, или заметил там змей. Дурная слава его заповедного леса росла, и никто не отваживался туда зайти.

Поэтому сейчас Щек с горькой иронией предавался мрачным раздумьям, дескать жил он рядом с настоящим кладом, отыскал его, да не сумел толком воспользоваться. И теперь весь его пчельник просто пропадет, а он, Щек, умрет нищим. Так уж, видимо, на роду ему написано.

А теперь навстречу медленно шагал этот странный боярский сын.

– Я – Щек, – крикнул он, – помнишь меня?

Какой же Иванушка исхудалый, бледный и оборванный! Несмотря на все свои несчастья, крестьянин его пожалел. И, не зная, чем еще занять себя, Щек поведал этому странному юноше, с отсутствующим видом уставившемуся в пространство, свою историю.

Когда он закончил, Иванушка какое-то время не поднимал глаз от земли.

– Странно, – прошептал он, – у меня тоже ничего нет.

– Что ж, – произнес Щек с усмешкой, – все равно удачи тебе. Все же люб ему был этот боярский сынок в лохмотьях. – Помяни Щека в молитвах.

– Да-да… – Юнец, казалось, погрузился в свои мысли. – Ну-ка, скажи мне еще раз, – наконец промолвил он, – сколько ты должен?

– На сегодня я должен князю семь серебряных гривен.

– А если уплатишь их, выкупишься из неволи?

– Само собой.

Медленно Иванушка снял со своего пояса кожаный кошель и повесил его на пояс Щеку.

– Возьми, – сказал он, – там восемь гривен, и мне они не нужны.

И прежде чем пораженный смерд смог произнести хоть слово, он ушел. «В конце концов, – подумал Иванушка, – этому крестьянину они пригодятся, мне-то все равно скоро расставаться с жизнью».

Десятник, надзирающий за холопами, был человек незлой, и когда несколько мгновений спустя вернулся из кружала, то искренне восхитился удачей, выпавшей Щеку. Он знал, что Щек сделался закупом, и сочувствовал ему, сожалея о его злой судьбе.

– Не иначе как сама Матерь Божья тебя призрела! – воскликнул он, перерезая путы Щека и с радостью его обнимая. – Повезло тебе, бедолага, так, что и словами не описать, – добавил он. – Я о таком и не слыхивал. Придется рассказать об этом княжескому тиуну на рынке. – Он поднял глаза. – А вот он и сам идет.

Щек никогда прежде не видал высокого темноволосого боярина, который сошел с берега на пристань, но заметил, что вид у него раздраженный. Когда десятник поведал ему историю Щека, он только злобно воззрился на смерда, а потом с холодным выражением лица повернулся к десятнику.

– Деньги он украл, иначе и быть не может, – бросил он.

– Да ведь другие холопы видели, как ему эти деньги дали, – осторожно возразил десятник.

Боярин с отвращением поглядел на холопов:

– Их свидетельство ничего не значит.

– Да как бы я украл, господин, со связанными-то руками? – поразился Щек.

Боярин устремил на него мрачный взгляд. Ему было совершенно безразлично, пусть этот закабалившийся из-за долгов смерд хоть умрет, но он только что сообщил купцу, что передает ему для продажи двадцать холопов, значит у него на одного будет недостача, а он не любил испытывать неудобство.

– А где тогда тот, кто дал тебе денег?

Щек огляделся. Иванушки нигде не было видно.

– Отбери у него кошель, – велел тиун десятнику.

Однако тот не успел выполнить приказ, потому что в ту же минуту раздался крик:

– Вот он, глядите!

Это кричал один из холопов, взволнованно указывая на речной берег под городскими стенами. Примерно в полуверсте от них из небольшой рощицы вышел одинокий странник.

– Это он.

– Схватить его и привести ко мне, – приказал тиун.

И так спустя несколько мгновений Святополк, к своему великому изумлению, обнаружил, что столкнулся лицом к лицу со своим братом Иванушкой; Иванушка тем временем тупо глядел на него остекленевшим взглядом, явно погруженный в свои мысли, не говоря ни слова.

– Отпустите смерда, он уплатил долг, – хладнокровно повелел Святополк. – А этого бродягу, – он указал на Иванушку, – бросьте в темницу.

Он лихорадочно соображал, как поступить.

Неярко горели свечи. Тускло мерцала икона в углу, а Матерь Божия устремила взор из своего золотого царства в темное пространство большой комнаты. Холопы как раз убирали со стола остатки вечерней трапезы.

Игорь сидел в тяжелом дубовом кресле, склонив изящную, теперь уже совершенно седую голову и упираясь подбородком в грудь. Глаза его, внимательные и настороженные, были открыты, лицо – неподвижно, но мрачно. Жена его сидела рядом с ним. Можно было предположить, что час или два тому назад она плакала; но сейчас лицо ее побледнело, осунулось и казалось бесстрастным, ибо так приказал ей муж.

Святополк хмурился, исполненный едва сдерживаемой ярости.

Вот же беда, принесла нелегкая его отца на городские стены в тот самый миг, когда уводили безмолвного Иванушку в маленькую темницу, где он никому бы не попался на глаза. «А то я бы его уж давным-давно утопил», – думал Святополк, поскольку, не зная, что Иванушка и сам решил утопиться, намеревался этой ночью привести его на реку, схватить и держать его голову под водой, пока брат не захлебнется. «Так и ему самому было бы лучше, и родителям, – мысленно повторял он. – Нашли бы тело, решили бы, что он покончил с собой, и перестали бы терзать себя из-за этого ни на что не годного бездельника. А то бы он из них только деньги вытягивал».

Но тут вмешалась судьба. Поистине, отец его преисполнился гнева на Иванушку с того самого мгновения, как увидел бродягу. Он повелел отвести младшего сына в родительский терем почти как пленника. А сейчас, за ужином, юнца заставили объясниться.

Святополку почти не было нужды обвинять младшего брата. Иванушка, заикаясь и запинаясь, сам сознался во всех своих проступках. Святополк и вправду решил, что разумнее всего будет ни в чем не обвинять Иванушку, а всего лишь предложить:

– Мой младший брат – овца заблудшая. Думаю, он и душу-то свою погубил. Может быть, спасет ее, если доберется до монастыря. – Монахи обыкновенно на свете не заживались.

Игорь задавал Иванушке вопросы, а его жена безмолвно взирала на сына.

Один раз Святополк пробормотал:

– Такой человек уж точно своих родных ненавидит.

Но в остальном допрос проходил без его помощи. А сейчас наконец суровый боярин подвел итог услышанному:

– Ты лгал мне, ты лгал всем нам. Ты расточил деньги, свое наследство, которое я выделил тебе. Ты даже воровал. За несколько лет ты не послал нам ни единой весточки, мы не знали, жив ли ты, ты разбил сердце матери. А теперь, в очередной раз украв, ты передаешь деньги чужому и пытаешься уйти из мест, где живут твои родители, даже не показавшись им на глаза.

Святополку казалось, что нельзя полнее перечислить обвинения в адрес Иванушки. Он с удовлетворением взирал на брата, пока все хранили молчание.

Затем Игорь простил Иванушку.

Великая русская зима, нестерпимо холодная, могущественная и жестокая, иногда приносит с собой и радость. А Иванушке она принесла исцеление.

Поначалу, осенью, после возвращения домой, телесные и душевные силы совершенно его покинули. Как часто бывает, венцом его испытаний стала тяжелая болезнь. Обычная простуда вскоре переросла в серьезный недуг: горло у Ивана распухло, суставы заныли, а голову заломило так, что он зажмуривался от боли, будто это не голова, а наковальня и по ней черти наперебой колотят молотками.

Спасла его мать, потому что, быть может, она одна лишь и понимала, что делать. Когда отец захотел послать за армянскими или сирийскими лекарями, служившими при княжеском дворе и прославленными своим врачебным искусством, которое унаследовали они от античного мира, Ольга отказалась наотрез.

– У нас есть свои снадобья, получше, чем у греков и римлян, – твердо сказала она. – Но если хочешь, пошли в монастырь, попроси монахов помолиться за Иванушку. – После этого она заперла дверь и никого более к нему не пускала.

Пока он метался в жару, она не отлучалась от него ни на шаг; заботливая и бесшумная, она время от времени увлажняла его горячечный лоб, стараясь не обеспокоить его даже лишним словом. Сидя у окна, она словно только тем и занималась, что глядела из окна, читала Псалтирь или дремала, пока он спал тревожным сном. Она говорила с ним только тогда, когда он сам того хотел, но никогда не обращалась к нему первая и даже не смотрела на него. Она будто была рядом с ним и одновременно где-то вдали, тихая и неподвижная.

А за окном шли осенние дожди, размякший густой чернозем превратился в сплошное болото, мир вымок, продрог и съежился, что твой воробышек. Серые небеса тяжело нависали над землей, горизонт заволокло. Где-то за его длинной, серо-черной, плохо различимой линией готовилась вести с востока свои дружины невыносимая, белоснежная, безжалостно-холодная зима.

А потом пошел снег. В первый день он принесся из степи и выпал на мокрые улицы мягкими сероватыми хлопьями, влекомыми слабым ветром. Глядя в окно, на фоне которого выделялось неподвижное, бледное лицо матери, Иванушка думал, что природа там, на воле, словно закрывает дверь и теперь свет не будет проникать с неба. Но, оставшись наедине с матушкой, он уже не страшился сгущающейся тьмы. На следующий день началась метель. Теперь снежная буря завывала так, будто бесконечная степь колдовством сотворила и наслала на мир неисчислимое войско крохотных, серых чертенят и те вот-вот бросятся сверху на крепость, яростно обрушатся и завладеют ею. Но на третий день наступила перемена. Снег стал падать медленно. В середине дня небо на какое-то время прояснялось настолько, что сквозь тучи стали проглядывать слабые солнечные лучи. Снежинки, опускавшиеся с небес по утрам и вечерам, были крупные, легкие, словно птичьи перья. И именно после этого снегопада Иванушка стал выздоравливать.

По правде говоря, русская зима не так и ужасна. Даже в самой маленькой избенке непременно пылает огромная печь, а значит, будет не то что тепло, а даже жарко.

Спустя неделю после снегопада Иванушку, закутанного в меха, погожим солнечным днем перевезли за высокие стены Переяславля.

Как блестело, сияло и переливалось все кругом! Золотые купола городских церквей сверкали на солнце под прозрачно-голубым небом. Внизу река, не скованная еще льдом, несла свои воды мимо белоснежного, сияющего берега, а вдалеке, на противоположном берегу, леса вставали темной, поблескивающей линией. К востоку и к югу за купами утопающих в свежевыпавшем снегу деревьев кое-где открывался в просветах вид на могучую, нескончаемую степь: она казалась огромным белым ковром, простирающимся без конца и края и слабо мерцающим под солнцем.

Так на протяжении всей долгой русской зимы пышный снежный покров словно одеялом защищает землю.

Землю миловал и защищал снег, а Иванушку берегла и нежила родимая матушка. По временам казалось, будто вновь вернулось Иваново детство. Сын с матерью садились у огня или у окна, и вновь Ольга сказывала старинные сказки, или пели они вместе былины, которые Иван помнил сызмальства.

Почему же теперь, когда он вырос, эти детские сказки о жар-птице, о Снегурочке, о медведях, о царевичах, которые ходили счастья искать, казались ему преисполненными мудрости? И юмор их, и прелесть увлекательных сюжетов – то простых, то запутанных, – и то, как сказывала их мать, нараспев, с повторами, словно бы ожили и затрепетали, заиграли яркими красками у него на глазах, точно бесконечный сказочный лес.

Этой зимой их семью единожды посетила смерть: внезапно занемогла и скончалась жена Святополка. Иванушка постарался было утешить брата, хоть и почти не знал невестушку, однако Святополк, по-видимому, не искал его поддержки, и Иванушка более не заводил о том речь.

Медленно прошла долгая зима, укутывавшая землю снежным покровом, и Иванушка исцелился в этом приготовленном для него маленьком гнездышке, а ранней весной, пока снег еще не растаял, вышел на свет божий, готовый снова вернуться в мир.

Чело его было светло, очи сияли; и хотя им владела сдержанность и он часто впадал в задумчивость, он чувствовал себя бодрым, исцелившимся и сильным. «Благодаря тебе, – сказал он матери, – я заново родился».

А в Переяславле, где отныне он обретался, жизнь била ключом.

Пока остальные князья боролись за власть над златоглавым Киевом, осторожный князь Всеволод не упускал из рук Переяславля, главную из крепостей, расположенных на южной границе, и придал ему новую значимость, невиданную прежде. Конечно, не сравнить с Киевом: в Переяславле стояло всего несколько красивых церквей, а большинство зданий были деревянные. Однако этот невеликий город, окруженный прочными стенами, ныне представлял собой силу, с которой приходилось считаться. Самое главное, местная церковь была столь могущественна и столь предана патриарху Константинопольскому, что митрополиту Переяславльскому в столице Византии зачастую оказывали больше почестей, чем церковным сановникам из Киева.

Проходя по широкой главной площади и глядя на приземистую маленькую церковь Матери Божией возле княжеского дворца или на часовню, которую возводили над воротами, Иванушка ощущал умиротворение и покой. Он заходил в мастерские стекольных дел мастеров и с любовью рассматривал разноцветные витражи, предназначенные для церкви или домов знати. Он посетил мастерскую, изготавливавшую бронзовые застежки для книг, и купил одну пару для матери. В те дни он наслаждался всем, что видел.

Однако, как ни странно, не успел он исцелиться, как им стала овладевать какая-то смутная тревога. Он и сам не мог бы объяснить, в чем дело, его томило какое-то странное предчувствие. Но проходили дни, и постепенно он стал явственно ощущать, что ему грозит какая-то опасность: словно, пока землю укутывал снег, кто-то прокапывал под сугробами подземные ходы, норовя подобраться к нему поближе. Что же это могло быть?

Впрочем, поначалу он выбросил подозрения из головы, ибо отец принес ему действительно чудесные вести.

– Я добился своего, – с гордостью объявил боярин жене, – князь Всеволод теперь столь ко мне расположен, что я могу даже просить у него места для Иванушки!

А сыну он радостно сообщил:

– Ты все-таки будешь служить молодому князю Владимиру. Святополк уже вступил в его дружину и снискал славу. Теперь настал твой черед показать себя.

И Иванушка засиял от восторга. Всего два дня спустя его отец небрежно заметил:

– Кстати, пока ты недужил, твой брат заплатил всем твоим заимодавцам. Так что теперь твое доброе имя восстановлено.

Предполагая, что речь идет о Жидовине и еще нескольких, Иванушка поблагодарил отца и более о том не думал. И только на следующий день, когда мать неохотно упомянула о его долгах, он попросил показать ему список.

И тут понял, отчего его преследовало чувство опасности. Список был ошеломляющий.

Открывал его, само собой, долг перед Жидовином. Но далее следовал огромный перечень имен, от длины которого просто дух захватывало. Люди, которых он никогда не видал, из таких мест, где он бывал разве что проездом, утверждали, что он либо обокрал их, либо одалживал у них деньги. На самом деле только двое из названных давали ему в долг.

– Кто разыскал всех этих заимодавцев? – спросил он.

– Святополк, – сказал ему отец.

Так вот какие подземные ходы рыл его недруг всю зиму.

Замышляя месть, его брат ничего не упустил, обо всем позаботился. По-видимому, он побывал во всех городах и весях земли Русской. Суммы, которые он якобы задолжал, в списке были приведены невысокие, тут Святополк проявил сообразительность. Но число их поражало воображение.

– Ты обязан брату, он смыл твой позор, поблагодари его, – сурово промолвил Игорь. – Он настоял на том, что сам оплатит половину твоих долгов.

– Он ощущает ответственность за тебя, – добавила мать.

Иванушка все понял. Опыт сделал его немного мудрее, чем прежде.

– Боюсь, многие из этих людей обманули моего брата, – с грустью заметил он.

Но, поняв, что они ему не верят, он замолчал. На том дело и кончилось.

На следующий день Игорь наконец представил его молодому князю, которого, по роду его матери, греческой царевны, стали именовать Владимиром Мономахом.

Князь принял их в длинной, с высоким потолком палате княжеского дворца. Маленькие оконца там были прорезаны высоко над полом, и потому чертог напоминал церковное помещение.

Когда Иванушка с отцом вошли, молодой князь стоял в дальнем его конце. Одесную и ошуюю него почтительно замерли с десяток важных бояр. Владимир был облачен в длинный кафтан, отделанный собольим мехом, ниспадавший почти до земли и столь богато украшенный драгоценными каменьями, что даже в полумраке слабо мерцал. На голове у него была шапочка, отороченная горностаем. Несомненно, от матери-гречанки он унаследовал красивое лицо с длинным, прямым носом и большие темные глаза, которые сейчас взирали на вошедших. Их приближения он ожидал неподвижно, как священник у алтаря, словно властью и могуществом наделял его Господь.

Отец и сын склонились перед Владимиром Мономахом в низком поклоне, приблизились на несколько шагов и снова поклонились. «Он похож на святого, как в церкви», – подумал Иванушка, мимолетно взглянув на неподвижные черные глаза молодого князя. Подойдя к нему вплотную, Иванушка стал на колени и облобызал украшенные драгоценными каменьями сапоги князя.

– Добро пожаловать, Иван Игоревич, – торжественно произнес молодой князь.

Придворные обычаи на Руси отличались от принятых при западноевропейских дворах. В противоположность правителям Богемии и Польши русские князья не стремились войти в сложный и замысловатый мир феодальной Европы; да и новые идеалы и кодекс поведения рыцарства мало их интересовали. Давно уже жизнь на Руси строилась по образцам восточным. Начиная с древних скифов и аланов, которых до сих пор можно было встретить в составе княжеской дружины, и с уже исчезнувших аваров и гуннов, с могучих хазар правители пограничных земель всегда были богоравными деспотами, происходившими откуда-то издалека. А была ли в этих краях держава более древняя, цивилизация более утонченная, чем христианская империя цареградских греков?

Потому-то русские князья и перенимали восточную роскошь, и подражали торжественным, напоминающим церковные обряды ритуалам, принятым при византийском дворе, и заимствовали византийскую чопорность и пристрастие к обильным, пышным и ярким украшениям. Мономах с рожденья знал, как уподобиться цареградским властителям.

Но сейчас, к удивлению Иванушки, князь любезно улыбнулся:

– Слыхал я, что ты знатно попутешествовал.

Тут все придворные рассмеялись, а Игорь покраснел. Кто же здесь не слышал о «хождениях» Иванушки-дурачка.

– Не смейтесь, – одернул приближенных князь. – Если во время своих странствий друг наш проявил наблюдательность, то, возможно, знает о земле Русской больше, чем я.

Одним этим простым замечанием князь навсегда обеспечил себе преданность и верность своего слуги, а Иванушка в тот миг сполна познал ту меру благосклонности и властности, которая многим внушала не только любовь к Мономаху, но и страх перед ним.

Молвив так, князь жестом велел Игорю и другим боярам оставить их, отвел Иванушку в сторону и говорил с ним тихо и совсем просто, пока молодой человек не успокоился достаточно, чтоб внимать своему князю. Владимир стал расспрашивать его о странствиях, а Иванушка отвечал совершенно честно, и потому хотя Владимир раз или два взглянул на него с удивлением, но все же был вполне удовлетворен рассказами своего будущего дружинника.

И как ни странно, молодой князь напоминал Иванушке его собственного отца. Оба были суровы и требовательны к себе – и люди не могли этого не замечать. Вскоре сделалось ясно, что Мономах проводит по многу часов в молитве, четыре-пять раз в день, и говорил о своем обыкновении с мрачным спокойствием, совсем как Игорь. Но, упомянув о другом предмете, он совершенно преобразился, спросив совсем по-мальчишески:

– Ты любишь охоту?

Иванушка сказал, что да.

– Славно, – усмехнулся князь. – До конца жизни я намерен поохотиться во всех лесах обширной земли Русской. Приходи завтра, – с довольным видом добавил он, – и я покажу тебе своих соколов.

Однако в конце беседы князь снова посерьезнел.

– Ты только поступил ко мне на службу, – тихо промолвил он, – а есть и те, кто служит мне уже давно. – Он мгновение помолчал. – В том числе твой брат.

Это было предостережение. Но хотя Иванушка внимательно глядел на князя, лицо Мономаха, по-прежнему бесстрастное, ничего не выражало.

– Посему неизменно проявляй осмотрительность и осторожность, – наставительно произнес он. – Я буду судить о тебе только по твоим делам.

Иванушка с благодарностью поклонился. Владимир повернулся к своим придворным.

В этот миг Иванушка увидел ее.

Она вошла в палату по пятам своей госпожи. Она выглядела уже не девочкой, но юной женщиной; и она, и ее госпожа были столь хороши собой, что показались Иванушке существами неземными; и он тотчас же вспомнил, что видел девушку два года тому назад, когда она проезжала по лесу вместе с княжескими челядинцами и его отцом, а он прятался за деревом.

– Кто это? – спросил он боярина, стоявшего поблизости.

– А ты разве не знаешь? Та, что старше, – супруга Мономаха, а другая – ее прислужница.

– А откуда они родом?

– Из Англии, откуда же еще! Гита – дочь короля саксов Гарольда, которого норманны убили в битве при Гастингсе десять лет тому назад. А прислужницу ее зовут Эмма. Она дочка знатного лорда, сирота, вот принцесса и привезла ее с собой сюда.

Иванушка знал, что после завоевания Англии Вильгельмом Норманнским в год страшной красной звезды многие саксы отправились в изгнание. Некоторые добрались до самого Константинополя и вступили в личную гвардию императора, состоящую из варягов. Другие же разбрелись по Восточной Европе. А эта принцесса и ее наперсница, прекрасные, как ангелы, нашли убежище в Киеве и тем самым соединили род саксонского короля Англии и русскую правящую династию.

Иванушка не в силах был отвести глаз от саксонок.

Боярин улыбнулся:

– Мы говорим о Гите: «Она реченьки светлей, она солнышка ясней».

Иванушка завороженно кивнул:

– А что говорите о ее девице?

– То же самое. Она еще не помолвлена, – небрежно добавил придворный.

Солнечным утром, спустя пять дней после беседы у князя, Игорь, помолившись, призвал к себе сыновей на утреннюю трапезу.

Они застали его в одиночестве. Вид у него был бодрый, но Иванушка по особому, слегка встревоженному выражению его глаз заключил, что он обдумывал что-то поистине важное.

– Я решил, – объявил Игорь, – что пора вам обоим получить по выделу, подобающему знатному человеку.

Некоторые из числа самых важных киевских бояр даже держали собственные небольшие дворы. Фамильная честь обязывала Игоря снабдить сыновей деньгами, чтобы они по крайней мере ни в чем не испытывали нужды.

– Как вам ведомо, – продолжал Игорь, – князь переяславльский щедро вознаградил меня за службу. Я далеко не беден. – Он помолчал. – Однако, покинув службу у князя киевского, я понес немалые убытки. Оттого мы не так богаты, как я надеялся, а расходы на поддержание должного положения растут с каждым годом. Святополк, ты уже обзавелся собственным хозяйством, а ты, Иванушка, без сомнения, когда-нибудь женишься, и тебе тоже потребуется собственный дом. – Он с мрачным видом помолчал. – Памятуя об этом, я делаю следующее распоряжение.

Оба брата внимали с почтением.

– Из тех доходов, что я получаю от имений, дарованных мне князем, я оставляю себе половину. Вторая половина доходов предназначена моим сыновьям. – Он вздохнул. – По обычаю, я должен был бы оставить большую часть Святополку, а меньшую – Иванушке. Но поскольку Святополк уже получает немалый доход от князя Владимира, тогда как у Иванушки пока нет почти ничего, и поскольку доходы, которыми я могу наделить вас, весьма ограничены – я передаю вам обоим равные доли.

Он замолчал, словно устал после принятия нелегкого решения.

Иванушка уставился в пространство, не в силах поверить своей удаче. Святополк безмолвствовал.

Когда Святополк наконец нарушил молчание, то в голосе его зазвучали ледяные нотки.

– Отец мой, благодарю тебя и склоняюсь пред волей твоей, – тихо промолвил он. – Я служил своему князю и своей семье. Но справедливо ли, что Иванушка, который не сделал ничего путного, вот разве что навлек позор на всех нас, и долги которого мы только что заплатили, получит столько же, сколько и я?

Игорь не отвечал, но Иванушка догадался, что его гнетет та же самая мысль.

Он опустил голову. Святополк сказал правду. И он мог понять гнев старшего брата. Пока он не появился вновь, так сказать восстав из мертвых, все небольшое состояние Игоря должен был унаследовать Святополк. А сейчас его лишают половины того, что причитается ему по закону, – и все из-за глупого бездельника.

– Я уже принял решение, – отрывисто произнес Игорь, давая понять, что далее обсуждать с сыновьями наследство не будет.

На прощание Святополк бросил на Иванушку один-единственный взгляд, в котором тот безошибочно прочитал себе смертный приговор.

Только на следующий день, сидя в уголке рыночной площади, Иванушка обдумал и сделал свой выбор.

Его потрясла давешняя беседа, последний взгляд Святополка и выражение его лица. «Неужели он и вправду так ненавидит меня, и все из-за денег?» – гадал он. Произошедшее с особой силой напомнило ему о том открытии, что сделал он во время своего долгого выздоровления. «Ибо когда я скитался по свету, воруя и претерпевая ужасный зимний холод, – размышлял он, – я думал, что у меня ничего нет. В конце концов, я решил покончить с собой. Только когда я вернулся и обрел любовь своей семьи, мне снова захотелось жить. Выходит, истинно глаголят проповедники: „Зачем этот мир, если в нем нет любви?“» И постепенно к нему пришло осознание того, что сама жизнь есть любовь; смерть же есть отсутствие любви, вот и все.

И потому в тот день, обдумав гнев и обиду брата, он наконец заключил: «Зачем мне богатое наследство, если, принимая его, я навлекаю на себя ненависть брата? Лучше я обойдусь без своей доли. Лучше я откажусь от нее, пусть Святополк возьмет ее себе. Господь обо мне позаботится». И, довольный тем, что выбрал единственно разумный путь, хотел было пойти дальше.

Как вдруг почувствовал, что кто-то тянет его за рукав, и, обернувшись, к своему удивлению, увидел коренастого смерда, который, улыбаясь, смотрел на него.

– Это ведь тебе я деньги отдал, – усмехнулся он.

– Вот именно, – радостно подтвердил Щек. – А смею ли я спросить, чем это ты так опечален, боярский сын?

У Щека были все основания чувствовать себя счастливым. Он не только выкупился из кабалы, но и, спасибо своей тайной сокровищнице, ожидал, что сможет откладывать понемногу деньги. Он рад был снова увидеть этого странного юнца, хотя бы для того, чтобы поблагодарить. А поскольку их уже связывали совместные испытания, а больше поговорить ему было не с кем, Иванушка поведал смерду все, как есть.

«Какой же хороший этот боярский сын! – думал Щек, слушая его историю. – У него доброе сердце. А кроме того, – напомнил он себе, когда Иванушка завершал рассказ, – ему я обязан своей свободой».

Поэтому, когда Иванушка замолчал, смерд понял, что ему надобно сделать.

– А ты не отказывайся от всего, боярский сын, – посоветовал он. – Батюшке твоему принадлежит имение Русское, бедное-пребедное. Но, может быть, я сумею его и побогаче сделать. Если хочешь отказаться от своей доли наследства, попроси у батюшки только деревеньку Русское вместе с лесами, что к северу от нее будут, – добавил он.

Иванушка кивнул. Русское ему нравилось, и замысел смерда пришелся ему по вкусу.

Когда тем же вечером Иванушка сообщил отцу и Святополку о своем решении, старший брат не поверил своим ушам.

– Ты хочешь получить в наследство Русское? – переспросил Игорь. – Хочешь жить на одни доходы от этой жалкой деревушки? Ты же с голоду умрешь!

– Ничего, как-нибудь справлюсь, – бодро ответил Иванушка.

– Как знаешь, – вздохнул Игорь. – Одному Господу известно, что с тобой делать.

«Слава богу, – подумал Святополк, – мой братец – дурачок».

И со сладкой улыбкой подошел к Иванушке и поцеловал его в щеку.

А спустя еще два дня Иванушка поразил отца, обратившись к нему с весьма смелой просьбой:

– Поди к князю Владимиру, батюшка, и посватай за меня саксонку, приближенную девицу его супруги. Он распоряжается ее судьбой, он ее опекун.

Игорь изумленно уставился на сына, утратив дар речи. Юнец отказался от большей части своего наследства, прекрасно зная, что молодой Мономах, отечески опекавший молодую саксонку, не выберет ей в мужья бедняка. Но если бы только этим все и исчерпывалось…

– Бедный мой мальчик, – грустно ответил он, – разве ты не знаешь, что вчера ее руки просил Святополк?

Иванушка мгновенно помрачнел, но потом лицо его приняло задумчивое выражение.

– Все равно, батюшка, посватай ее за меня, – наконец промолвил он.

– Хорошо, – согласился Игорь.

Но когда Иванушка ушел, он со вздохом сказал сам себе: «Боюсь, и правда приходится признать, что младший мой сын – дурачок».

Ответ Мономаха был получен через два дня. Как всегда, он был доброжелателен и разумен.

«Девица будет помолвлена к Рождеству. К этому времени она сможет выбрать любого из тех, кто ищет ее руки, при условии, что я его одобрю. Сим посланием я соглашаюсь на сватовство обоих сыновей верного боярина моего отца, Игоря. Однако, – сделал князь весьма уместную оговорку, – я не стану рассматривать ни одного искателя ее руки, который не сможет доказать, что у него нет долгов и что его годовой доход составляет не менее тридцати серебряных гривен».

Услышав об этом, Святополк улыбнулся. Его-то доход превосходил пятьдесят гривен, тогда как Иванушкин, возможно, не дотягивал и до двадцати.

Иванушка не сказал ни слова.

Спустя два дня Иванушка, возвернувшийся блудный сын, боярич, приехал осматривать свою новую вотчину – деревеньку Русское.

В воздухе повсюду чувствовалась весна. От земли исходило приятное тепло. Кое-где вишни постепенно покрывались розово-белым цветом, а доскакав до речной переправы, Иван услышал первую в этом году пчелу.

Оказалось, что Щек в этот день уплыл вниз по реке. Поэтому Иванушка велел старосте показать ему все в деревне, ничего не упуская. Основной доход, на который он мог рассчитывать, поступал от налогов, выплачиваемых каждой крестьянской семьей. Треть полагалась князю, а себе он мог оставить остальные две трети, но предстояли ему и расходы – строительные работы в крепости. Действительно, если бы он смог позволить себе нанять работников или купить рабов, то вспахал бы заброшенную землю в этой местности, но на это потребовались бы время и деньги, а у него не было ни того ни другого. Он думал, что, даже если бы ему очень посчастливилось, больше двадцати гривен в этом году он никак не сумел бы скопить.

«Этот смерд, чтоб его, не иначе как надо мной подшутил», – решил он, воротясь к вечеру в крепость. А когда несколько часов спустя явился Щек, он был готов накинуться на него с бранью. Но крестьянин пообещал ему: «Завтра на рассвете мы туда пойдем». И потому он согласился прождать еще одну ночь.

А на следующее утро, пока солнце еще не поднялось высоко над горизонтом, Иванушка открыл для себя тайное сокровище Русского.

Всю весну и лето дел у Иванушки было невпроворот.

Как и обязался, он служил Владимиру, но, поскольку всякий раз, когда Иванушка и Святополк встречались в княжеском тереме, сам воздух в нем начинал казаться тягостным, словно перед грозой; князь часто разрешал Иванушке уехать в Русское надзирать за своим имением, где, по слухам, ходившим при дворе, этого едва ли не юродивого юнца видели на полях идущим за плугом наравне со смердами.

В начале лета князь Владимир отправился на запад – сражаться на стороне поляков против чехов; он намеревался провести несколько месяцев в Богемии и взял с собой Святополка. До Иванушки, оставшегося в Переяславле, доходили вести о храбрости брата на поле брани, но, хотя он и гордился Святополком, все же невольно ощущал легкую досаду. «Боюсь, в глазах девицы я по сравнению с ним предстаю жалким и ничтожным», – признался он матери.

За эти месяцы он редко видел саксонку. Почти все время она проводила со своей госпожой, которая сейчас ждала ребенка.

Однако работы в Русском шли своим чередом.

Все лето господин и смерд обихаживали драгоценный пчелиный лес. Теперь в нем было около тысячи деревьев: сотня дубов и девятьсот сосен. В общей сложности в нем обитало более сотни пчелиных роев, и Щек оставлял роиться примерно одну пчелиную семью из семи.

Кроме того, в Русском был построен прочный амбар для хранения пчелиного воска.

Щек уже нанял двоих охранников для защиты своего бесценного леса, ведь слухи о нем дошли даже до Переяславля, и Щек уверял Иванушку: «Если не будем его охранять, люди набегут и разграбят».

Иванушка уже убедился, что пчелиный лес обеспечит ему необходимый доход. Но как быть с самой девицей? Сможет ли он завоевать ее сердце?

По правде говоря, он и сам не знал.

При дворе ему неоднократно удавалось перемолвиться с нею несколькими словами, и он думал и даже, судя по ее ласковому взору, был уверен, что пришелся ей по душе. Однако он был вынужден признать, что она очаровала немало поклонников, в том числе Святополка, и все они представляли собой куда более завидную партию, чем он.

– А ты уверен, что хочешь взять ее в жены? – с любопытством спросил однажды Щек. Его всегда удивляло поведение этой знати.

– Еще как!

А почему он был в этом уверен? Он и сам не знал. Выбрал ли он ее только из-за ее волшебной красы? Нет, все было куда сложнее. В ее сияющих голубых глазах читалась доброта, в самой манере ее поведения, в ее осанке, в ее походке, когда она шествовала следом за своей госпожой, ощущалось что-то неуловимое, свидетельствующее о перенесенных страданиях. Именно это его и привлекало. Ему казалось, что он может рассказать всю ее жизнь – жизнь сироты, что отправилась в изгнание вместе со своей изгнанницей-госпожой; судьбу гордой знатной девицы, которой, подобно всем попавшим в зависимость от сильных мира сего, пришлось выучиться смирению. Во время их кратких и редких бесед он почувствовал, что она лучше понимает жизнь со всеми ее сложностями, чем большинство надменных, но оберегаемых своими семьями боярских дочек, которых случалось ему видеть при дворе.

– Да, она – моя суженая, – кивнул он.

Урожай в этом году выдался на славу. Меда собрали куда больше, чем ожидалось. Иванушке был обеспечен немалый доход. За осень ему удалось еще несколько раз перемолвиться с чужеземкой. Однако приближалось Рождество, а он до сих пор не знал, как примет она его сватовство.

И вот, когда наступил решающий день, перед Владимиром Мономахом предстали четверо претендентов на руку благородной саксонки. Двое из них были сыновья Игоря.

Весь двор удивила его несказанная удача.

– Пока его брат сражается, этот молоденький хитрец собирает медок, – заметил какой-то язвительный шутник.

Однако он и вправду выполнил условие князя.

Но более всего придворных удивило решение Эммы: вежливо поблагодарив всех четверых искателей за оказанную честь, она прошептала на ухо князю, что выбирает Иванушку.

– Как знаешь, – ответил князь, и все же, отдавая должное Святополку и его преданности, счел себя обязанным добавить: – Но его старший брат – один из моих храбрейших воинов, а Иванушку многие считают дурачком.

– Сие мне ведомо, – откликнулась она, прибавив с улыбкой: – Однако мне кажется, у него доброе сердце.

Так и случилось, что на следующий день Иван, сын Игоря, и Эмма, дочь саксонского аристократа, обвенчались.

Владимир дал в честь новобрачных роскошный пир, на котором молодым супругам подавали жареного петуха, а когда они удалялись в отведенный им покой, веселые гости осыпали их хмелем. Если Святополк и затаил на брата злобу и по-прежнему злоумышлял против него, то скрывал свои коварные намерения под маской достоинства и невозмутимости.

Пока происходили эти житейские, незначительные события, столь важные для Иванушки, всеобщее внимание при дворе было приковано к политическим переменам.

Двадцать седьмого декабря умер князь киевский, и власть над стольным городом перешла к Всеволоду переяславльскому.

«Великая удача выпала твоему отцу, – повторяли все Иванушке. – Отныне Игорь – боярин в свите великого князя киевского».

Для Владимира Мономаха это означало, что он сделался правителем Переяславля вместо своего отца, и теперь Иванушка и Святополк служили куда более богатому и могущественному повелителю. И уж окончательно все возликовали, когда саксонская принцесса родила сына.

Однако Иванушке было не до таких мелочей.

Он был женат и открыл для себя глухой зимой радость, настолько превосходящую все, какие приходилось ему испытывать до сих пор, что по временам, глядя на прелестную белоликую женщину, отныне делившую с ним жизнь, дивился, уж не приснилось ли ему все это. Но проходила неделя за неделей, и блаженство его не только не умалялось, но возрастало. Так Иванушка наконец обрел не только счастье, но и ощущение цельности, полноты бытия, которое столь долго искал, не ведая о том.

– Мальчиком, – поведал он Эмме, – я хотел увидеть великую реку Дон. А сейчас я хочу только быть с тобой. Ты – все, чего я хочу в жизни.

Она улыбнулась, но спросила у него:

– Ты уверен, Иванушка? Вправду ли я – все, чего ты хочешь в жизни?

Он удивленно глядел на нее. Конечно, как же иначе?

В марте она сказала ему, что ждет ребенка.

– Вот теперь мне точно нечего больше желать! – шутливо откликнулся он.

Спустя несколько дней он уехал в Русское.

Ранним утром, через три дня после приезда, Иванушка вышел из крепости вскоре после того, как солнце взошло над деревьями, и сел на голый камень над широко раскинувшейся равниной, устремив взгляд на юг.

Как тихо было вокруг. Небо над головой было бледно-голубое, столь прозрачное, что, казалось, можно без помех вознестись в воздух и достичь края небосвода. Заснеженная равнина простиралась, насколько хватало глаз, а темные линии лесов тянулись и тянулись бесконечно, пока не сливались со снежным покровом где-то далеко-далеко за горизонтом в бескрайней степи.

Ближе к берегам на реке недавно стал подтаивать лед. Снег сходил повсюду. Понемногу, тихо-тихо, так, что почти и различить это было невозможно, но неумолимо. Если очень внимательно вслушаться, можно было уловить тихий треск ломающегося льда, шепот тающего по всей земле снега, с каждым часом доносящийся все чаще.

А подобно тому, как солнце растапливало снег и лед, некие подземные, невидимые силы вели свою потаенную работу, и Иванушка почти физически мог ощущать их мощное подспудное движение. Весь гигантский континент, в глазах Иванушки – целый мир, тихо таял со своим снегом, землей и воздухом – и вдруг словно замер в сиянии солнца, на миг приостановив вечное круговращение.

И внезапно Иванушка осознал, что все-все в мире необходимо: чернозем, плодородный настолько, что крестьянам почти не надобно было его пахать; крепость с ее прочными деревянными стенами; подземные пещеры, в которых предпочли жить и, уж конечно, умирать монахи вроде отца Луки; он не в силах был постичь, отчего все это было необходимо, но уверился в том, что это было необходимо. «А значит, необходимы были и те извилистые пути, которыми блуждал я, безумец», – подумал он. И без них нельзя было обойтись. Отец Лука, наверное, много лет тому назад провидел все это, когда сказал, что всякий смертный идет к Господу своей стезей.

Какой нежности преисполнился мир, какого неземного света! Как он любил не только свою жену, но и все, что его окружает! «Даже себя самого, сколь бы недостоин я ни был, – размышлял он, – я даже могу любить себя самого, ведь и я есть частица творения» – так думал он, переживая некое подобие просветления.

1111

Темные тучи безмолвно пролетали над опустевшей равниной. Медленно двинулось могучее войско вдоль опушки леса, вдоль плотной стены высоких деревьев, составлявших одну линию с чередой маленьких крепостей, из которых открывался вид на широко раскинувшуюся равнину; войско вышло в степь и развернулось. Весеннее солнце, точно мощными клинками прорвав покров туч, кое-где осветило стан, в его лучах тускло заблестели наконечники копий.

Войско рассредоточилось по степи на протяжении примерно пяти верст. Если посмотреть сверху, теперь, когда тучи на время рассеялись, а полуденное солнце слабо осветило ряды ратников, войско могло показаться тенью гигантской птицы с распростертыми крыльями, неторопливо парящей над степными травами.

На земле стоял непрерывный звон и бряцанье бесчисленных кольчуг, копий и мечей, словно всю степь огласило пение множества стальных цикад.

Святополк был мрачен. Когда лицо его время от времени озарял свет, можно было заметить, что взор его глаз, ясных и жестоких, устремлен на горизонт. Но дух его все еще пребывал во тьме.

Дружинник князя киевского, он тем не менее ехал сам по себе. По временам, втайне от окружающих, его черные глаза искали брата, который скакал чуть поодаль. Но всякий раз, остановив на нем взор, он тотчас же вновь отводил его, словно в страхе или терзаемый виной, а виноватый гордец – опасный враг.

Было это в 1111 году, и земля Русская предприняла один из крупнейших военных походов на восток. Возглавлял его князь киевский вместе со своими родичами – князем черниговским и великим Владимиром Мономахом, князем переяславским, а целью его было – нанести поражение половцам.

Огромное войско дожидалось только установления теплой погоды, когда прекращалась весенняя распутица. Всадникам и пехотинцам, с их длинными мечами и саблями, изогнутыми луками и длинными копьями, в меховых шапках и кольчужных рубахах, казалось, нет числа. Во главе войска шли скоморохи с бубнами и трубами, дудками и барабанами, певцы и плясуны, священники, несущие иконы; огромная эта евразийская орда выдвинулась из златоглавого Киева на восток, в бескрайнюю степь.

Святополк окинул взглядом тех ратников, что оказались рядом с ним. Это было типичное русское войско, составленное из людей самого разного происхождения. Справа скакали двое молодых воинов, принятых в дружину: они были чистокровными варягами, хотя один взял в жены половчанку. Слева ехали немецкий наемник и польский рыцарь. Святополк уважал поляков, одновременно порицая за то, что они, с его точки зрения, напрасно почитают папу римского, но полагал их независимыми и гордыми. А уж как чудесен парчовый наряд у этого поляка!

Прямо позади него шагал большой отряд славянских пехотинцев. Он поглядел на них с презрением. Храбрецы, проворные, в битве ни за что не отступят; он и сам не знал, за что именно их презирает, – может быть, просто по привычке.

Впереди скакали семеро аланских всадников, рядом с ними – несколько волжских булгар, странных людей с восточными чертами и черными жидкими волосами, отдаленных потомков ужасных гуннов. Теперь они приняли ислам и с радостью выступили из своего укрепленного обиталища на Волге, чтобы поучаствовать в разгроме назойливых степных налетчиков, исповедовавших язычество.

«Вот будь я половцем, – заметил он своему гридю, – то больше всего боялся бы черных клобуков – каракалпаков».

Русские князья издавна поощряли степных воинов, если те желали осесть вдоль южной границы русских земель, где могли бы при необходимости первыми принять на себя удар половцев. Но черные клобуки отличались от этих степняков. Это объединение нескольких тюркских племен имело свой собственный военный кадровый состав и даже держало гарнизон в Киеве; оно ненавидело половцев и подчинялось железной дисциплине. Со своими особыми луками и копьями, верхом на вороных конях, сплошь в черных колпаках, они обращали на себя внимание выражением бесстрастной жестокости, застывшим на их лицах. Святополка восхищала их ожесточенность и решительность. Они воистину были могучи и сильны.

Он снова бросил взгляд на своего брата Ивана, который ехал рядом с Мономахом.

Ивану было уже более пятидесяти, он несколько располнел и покраснел лицом, но сохранял бодрость и прямую осанку. «Почему глаза других людей выдают их грехи и преступления, совершенные на протяжении всей жизни, почему глаза их бегают, ни на чем не в силах остановиться, почему в них читается хитрость, коварство, гордыня или хотя бы опаска, – размышлял Святополк, – а глаза Иванушки сохраняют то же выражение бесхитростной честности, что и в юности? А ведь он далеко не глуп, ведь сейчас того, кого прозвали Иванушкой-дурачком в молодые годы, величают Иваном Мудрым. А еще он богат, чтоб его, – думал Святополк. – Ему на долю выпала несказанная удача».

Теперь они виделись редко. Без малого двадцать лет тому назад, когда умер князь киевский и в очередной раз на трон взошел следующий по старшинству царственный брат, Святополк перешел от Мономаха к новому князю киевскому. Он рассчитывал, что этот шаг принесет ему большую выгоду, но прогадал. Иванушка остался у Владимира Мономаха в Переяславле.

И вот они вновь оказались вместе, в одном войске.

«И только один из нас, – втайне поклялся он, – вернется живым».

«Так значит, – сказал Иванушка сыновьям, – я увижу великую реку Дон». Странно было сознавать, что только теперь, на пятьдесят седьмом году жизни, Господь даровал ему исполнение его детской мечты. Однако Господь и без того щедро вознаградил его.

Имение Русское сделало его богатым, ведь, хотя половецкие набеги и разрушали неоднократно деревню, «пчелиный» лес ни разу не пострадал. А были у него теперь и другие вотчины.

Дело в том, что границы земель русских все еще расширялись. Торгуя и воюя на юге, русские князья продолжали колонизировать огромные неведомые области на северо-востоке, вторгаясь в бескрайние леса у истоков могучей Волги, где издавна проживали первобытные финно-угорские племена. Русь основала там много поселений, начиная от крупных городов вроде Твери, Суздаля, Рязани и Мурома – до маленьких укрепленных сел, наподобие Москвы.

Князь переяславльский владел частью этих земель вокруг городов Ростов и Суздаль, и в этих-то отдаленных краях он и пожаловал Ивана второй большой вотчиной.

Хотя почвы здесь по сравнению с южным черноземом были скудные, в северо-восточных лесах в изобилии добывали меха, воск и мед. А самое главное, сюда не добирались степные налетчики. «Помните, – повторял Иванушка своим троим сыновьям, – ваши предки были сияющими аланами, повелителями степи, но богатством своим мы обязаны северу, север защищает нас».

Господь был милостив к Ивану; а еще Он даровал ему прекрасного повелителя – Владимира Мономаха.

Как можно было не любить Мономаха? Ведь по любым меркам князь этот, грек по матери, был личностью выдающейся. Его отличала не только храбрость на поле брани и безудержное удальство в погоне за врагом; он был воистину смиренным христианином. Вот уже несколько десятилетий Мономах тратил огромные усилия на то, чтобы сохранить единство правящего дома. Снова и снова созывал он съезды князей, ведущих междоусобные войны, и умолял их простить друг другу все прошлые обиды, вместе владеть землей и объединиться перед лицом половцев, которые жаждут посеять меж русскими раздор.

Иванушка молился о том, чтобы когда-нибудь пришел черед Владимира править Киевом.

Тем временем расцвел Переяславль, город Мономаха. За двадцать лет до того славный митрополит Ефрем приказал возвести вокруг города гигантскую каменную стену. Переяславль мог теперь похвастаться еще несколькими кирпичными церквями и даже выстроенной из камня баней, и потому Иван мог с гордостью заявить: «Такую баню нигде больше не сыскать, разве что в Царьграде».

Двое из троих сыновей Иванушки служили Мономаху, третий – сыну князя от саксонской принцессы, который правил ныне в северном Новгороде.

Иванушка привел с собой весьма многочисленное войско. Из Русского пришла горстка славян под началом Щека, который, несмотря на преклонный возраст, настоял на том, что будет сопровождать своего господина. Из северных поместий Иванушки пришли лучники – кто конный, кто пеший, – представители финно-угорского племени мордвинов. Тихие и хмурые, с высокими монгольскими скулами и смугловатой кожей, они держались особняком, а по вечерам собирались вокруг своего прорицателя, без которого решительно отказывались странствовать.

Кроме двоих его сыновей, в его войско вступил красивый молодой хазар из Киева. Иванушка не хотел брать его с собой, хотя отец юноши, давний деловой партнер, всячески упрашивал Иванушку. «Он не обучен ратному делу, – твердо сказал Иванушка, – а кроме того, – наконец признался он, – я боюсь, что с ним что-нибудь случится».

Только когда дед юноши, Жидовин, отправился лично поговорить с Иванушкой, тот сдался и согласился взять его с собой в поход.

«Не отпускайте от себя молодого хазара», – ворчливо велел он двоим своим сыновьям. «А сейчас, – обратился он ко всем своим людям, – мы наголову разобьем половцев, так что они больше не поднимутся!»

Борьба русских с половцами продолжалась на протяжении всей его жизни.

На юге, на границе со степью, укрепили маленькие передовые крепости и соорудили огромные крепостные валы из земли и дерева, и теперь почти непрерывная стена защищала южные владения русских от набегов кочевников. Однако те до сих пор либо прорывали оборону, либо заходили по степи в тыл русским укреплениям, делая гигантский крюк где-то далеко-далеко за горизонтом, чтобы обойти защитные сооружения и внезапно напасть с севера.

Десять лет тому назад Русь предприняла против кочевников успешный поход, уничтожив двадцать половецких князей. Четыре года спустя половцы под предводительством хана Боняка Шелудивого нанесли ответный удар и даже сожгли несколько церквей в самом Киеве. А теперь русские вознамерились разбить их раз и навсегда. Иванушка не сомневался, что такова воля Божия.

«Нам ведомо, где располагаются пастбища: туда они обыкновенно выгоняют скот и там становятся лагерем на зиму, – сказал Иванушка детям. – Мы их выследим». Предстояла жестокая битва, и, оглядываясь вокруг, на своих сильных сыновей и на могучее войско троих князей, он ощущал уверенность в победе.

Но, даже наконец дожив до осуществления мечты всей своей жизни – увидеть Дон, он невольно чувствовал смутную грусть. Причиной тому был его отец. По крайней мере, здесь все было понятно. А другая причина неуловимой, загадочной тревоги была не столь определенна. И она стала терзать Иванушку еще сильнее с того дня, как они выехали в степь и Мономах, обернувшись к нему, негромко заметил: «Говорят, мой Иванушка, что-то томит и гнетет твоего брата Святополка».

День за днем они двигались в юго-восточном направлении по степи. Землю покрывала зеленая трава, весеннее половодье прекращалось. По необозримой холмистой равнине на сотни и тысячи верст вокруг подсыхала напоенная влагой земля – от плодородной степи до гор и пустынь, где даже сейчас солнце сжигало нежные весенние цветы, обреченные без следа исчезнуть в песке.

Всего за несколько дней расцвел бледный ковыль – его белый блеск разлился, насколько хватало глаз, словно бесконечной туманной дымкой скрыв плодородную черную почву. Там, где трава эта выросла высокой, кони и люди раздвигали ее – и шелест травы напоминал змеиное шипение; где она еще оставалась низкой, конский и людской топот гулко разносился над землей. Птицы, чуть не касаясь поверхности ковыльных волн, улетали в тревоге при приближении этого гигантского войска. Иногда орел сине-серой точкой замирал в воздухе над колышущимся травяным морем.

Иванушка медленно ехал на своем лучшем сером скакуне Трояне. В полдень солнце над головой стало светить так ярко, что Иванушке показалось, будто все войско, его конь, сам день на фоне этих лучей потемнели. Твердым шагом, в ровном темпе двигались вперед кони и люди.

Мономах был бодр. Часто он легким галопом обгонял войско, держа на запястье любимого сокола, и охотился в степи. А по вечерам отдыхал возле шатра вместе со своими боярами, пока сказитель перебирал струны гуслей и напевал им:

Пусть умру я, люди русские,

Коли не омочу рукав

Свой бобровый

Или не почерпну воды шеломом,

Что из батюшки из Дона-реки.

Понесемся ж, люди русские,

Быстрей волка серого,

Проворней соколов, —

Да насытятся стервятники

Телами половецкими

Что у батюшки у Дона-реки.

Именно после таких вечеров, когда огонь догорал в кострах и все войско, кроме часовых, спало, Иванушка ощущал особую грусть, ибо был уверен, что не увидит более своего отца.

Перед походом он ездил в Киев попрощаться с ним и увидел, что тот сделался почти совершенно беспомощным. За год до того внезапный недуг сразил его, оставив частично расслабленным: Игорь с трудом мог улыбнуться одним уголком рта, но речь его сделалась невнятной.

«Не печалься, – сказала ему мать. – Он скоро уйдет, а вместе с ним и я. Но вспомни, сколько лет даровал нам Господь, и возблагодари Его за это».

Старик до сих пор был хорош собой, его седые волосы по-прежнему густы, он сохранил большую часть зубов. Устремив взгляд на его удлиненное, благородное лицо, Иванушка задумался, стоит ли ему покидать отца, но Игорь, угадав его мысли, собравшись с силами, улыбнулся и прошептал: «Иди на войну, сын».

Он поцеловал отца тепло и искренне, надолго прижавшись губами к его щеке, а потом вышел.

Теперь, скача по степи и ощущая какую-то нежную грусть, он часто возвращался в воспоминаниях к тому утру, когда он, двенадцатилетний мальчик, плыл вместе с отцом по великой реке Днепр, исполненный радужных надежд на будущее. Он словно чувствовал на плече руку отца, чувствовал, как бьется позади него могучее отцовское сердце, и спрашивал себя: «Со мной ли еще отец, жив ли он еще в Киеве, не вспоминает ли он тот самый день, не посещает ли его тот же сон, что и меня, не ощущает ли он мое плечо под своими перстами? Или он навсегда ушел, сокрылся в безжалостной, холодной зиме?»

И, сидя у походного костра, он вспоминал, как отец простил его, а мать одним своим присутствием исцелила от недуга и вернула к жизни.

А потом он ощущал тревогу за Святополка. Хотя тот скакал чуть поодаль, в войске князя киевского, его нетрудно было узнать по знамени с трезубцем, которое нес перед ним гридь. Его беспокоило не то, что на лице Святополка застыло выражение жестокости и горечи, – таким оно было всегда, – а какой-то новый, отрешенный взгляд: его Иванушка, сам познавший в юности отчаяние, тотчас узнал. И в отношении Святополка к брату, хотя оно и всегда было холодным, теперь чувствовалась непривычная, незнакомая прежде напряженность, и те, кто знали Святополка, немедленно истолковали ее как угрозу.

Иванушка дважды пытался заговорить с ним. В первый раз он спросил: «Я чем-то тебя обидел?» Во второй раз он, не без некоторых опасений, задал брату вопрос: «Что тебя гнетет, что не так?» Но каждый раз Святополк лишь холодно кланялся ему и с саркастической вежливостью осведомлялся о его здоровье.

Святополк жил в Киеве в богатстве и в чести. Сыновья его добились успеха. «Что же мучает его?» – гадал Иванушка.

Чудовища терзали Святополка во сне.

Днем он отгонял их, мысленно погружаясь в расчеты, хотя и приходил всегда к одному и тому же результату. Но во сне они набрасывались на него.

Как случилось, что он по горло увяз в долгах? Даже теперь он и сам не верил, что это произошло.

«Если бы он допустил меня в свое ближайшее окружение, – говорил он себе, – то сейчас я был бы богат. Вот в чем все дело», – повторял он себе по нескольку раз в день.

Рискованные дела вели в Киеве все, уж по крайней мере большинство купцов и бояр. Даже мелкие торговцы и ремесленники, если могли, скупали товары, чтобы потом перепродать с выгодой. Но больше всех наживался на подобных спекуляциях сам князь.

А самой вожделенной целью этих сделок была соль. В старые добрые дни, когда пребывал в расцвете сил его отец Игорь, соль привозили караванами по степи с Черного моря. Но теперь, когда южный торговый путь перерезали половцы, доставить соль, не подвергая себя опасности, можно было только с запада – из Галиции или из королевств Польского или Венгерского. А князь киевский намеревался создать торговый союз, который бы контролировал всю продажу соли в земле Русской.

Это предприятие было даже милее сердцу князя, чем поход против половцев. Почву для него он подготавливал много лет, выдав одну дочь за короля Венгерского, а другую – за короля Польского.

«Его ничто не остановит, – часто заявлял Святополк. – Тогда они поднимут цену и сделают целое состояние». Даже сейчас при мысли об изяществе этого плана он преисполнялся какой-то холодной радости.

Но его самого вступить в этот торговый союз не пригласили. Хотя он верно служил князю киевскому и никто не мог бы упрекнуть его в том, что он пренебрегает своими обязанностями, ему не предлагали войти в ближайшее окружение князя, и со временем он стал осознавать, что его влияние ослабевает. «Ему далеко до отца, каким тот был когда-то», – судачили люди. А нередко прибавляли: «И до брата». Услышав последнее замечание, он особенно терзался, стараясь не выдавать своих душевных мук, и особенно жаждал добиться всеобщего признания. Если князь не дарует ему богатства, то он найдет другие способы разбогатеть.

Так он начал вкладывать деньги в различные торговые предприятия, которые сплошь приносили одни убытки. Сначала он безуспешно пытался возить соль на Русь с Черного моря. Но хазарские купцы, согласившиеся участвовать в этом предприятии, вместе со своими верблюжьими караванами пропали в южной степи. Пытался он и добывать железо в болотах, которые ему принадлежали. Два года упрямо понукал и подгонял он своих людей, но потом обнаружил, что за горстку железа, которую нашел, выручит меньше, чем затратил на ее добычу. Все его начинания провалились; однако чем беднее он становился, тем роскошнее жил в Киеве. «Пусть все увидят, каков Святополк Игоревич», – так решил он.

Ему удавалось скрывать свои убытки. Благодаря своей репутации и доброму имени отца он получал займы от купцов даже в далеком Константинополе. А теперь его долги выросли многократно, но о размере их не догадывался никто: ни его отец, ни брат, ни собственные дети.

Так он стал жертвой чудовищ, приходивших терзать его во сне.

Иногда в сновидениях его долг представал ему орлом, могучей птицей, которая прилетала из-за Кавказских гор, стремительно проносилась над выбеленными степным солнцем костями его верблюдов, парила над лесом в поисках своей жертвы и наконец, выпустив когти, заслонив своими огромными крылами небо, в ярости обрушивалась на него, и он просыпался с криком.

Другой ночью ему приснилось, будто он заблудился в лесу и набрел на нагую девицу, лежащую на земле. Подойдя поближе, он, к своему восторгу, увидел, что она – самое прекрасное создание в мире, пригожее даже саксонки, которую когда-то отнял у него брат. Но когда он потянулся к ней, желая прикоснуться, она обернулась слитком чистого золота.

Охваченный еще большей радостью, он поднял ее, погрузил на своего коня и вез, пока не добрался до какой-то маленькой лесной избушки, где решил остановиться на отдых.

В избушке было пусто. Он внес ее в горницу и положил на стол возле печи. «Привезу тебя в Киев и расплавлю», – прошептал он, отвернувшись в поисках воды. Но когда вновь обратил на нее взор, золотая девица исчезла.

А вместо нее на столе со злобной ухмылкой на морщинистом лице расположилась Баба-яга.

Он почувствовал, что бледнеет и холодеет. Она протянула к нему руки.

«Отпусти!» – пронзительно вскрикнул он.

Но Баба-яга только рассмеялась сухим, отрывистым смехом, и ему показалось, будто кто-то колет орехи. Горница наполнилась едким запахом гниющих старых грибов, и Баба-яга проскрипела: «Сначала должок заплати!»

Потом она повернулась, отворила печную заслонку, длинной костлявой рукой схватила его и медленно повлекла в огонь, а он тем временем плакал и стенал во сне, точно испуганное дитя.

Но самым страшным кошмаром был третий. Именно он и не давал Святополку житья. Он всегда начинался в каком-то здании, но что это было: церковь ли, сарай, княжеский чертог, – он сказать не мог, потому что там царила тьма. Он тщился найти выход, беспомощно шаря в поисках хотя бы признаков окна или двери в этом пещерном мраке. Но, насколько хватало глаз, казалось, будто это пустынное, с высоким потолком помещение тянется и тянется без конца.

А вскоре он начинал ощущать его приближение.

Его тяжелые шаги гулким рокотом отдавались от железного пола, а эхо их терялось где-то высоко-высоко под неразличимой во тьме крышей. Если он поворачивался и бросался бежать, то понимал, что ужасные шаги внезапно начинали доноситься с той стороны, куда он в ужасе несся.

И он догадывался, что преследующее его чудовище – его долг. Оно придвигалось все ближе и ближе. От него не было спасения.

А потом чудище представало его взору. Оно было вышиной с дом и такое же широкое. Оно было облачено в длинную темную рясу, наподобие монашеской, и потому Святополк не мог разглядеть его ног, явно железных. Но еще больший страх внушало его лицо, ибо лица у этого существа не было. На том месте, где надлежит быть лицу, росла лишь огромная, густая, седая борода; у призрака не было ни глаз, ни рта. Он был глух и незряч. Однако он неизменно, безошибочно, в точности знал, где скрывается его жертва, медленно, не разбирая дороги, сотрясая стены, наступал на нее – и Святополк беспомощно падал на железный пол, не в силах двинуться с места, и просыпался в холодном поту с криком ужаса.

«Есть только один способ спастись», – решил он.

Его отец Игорь составил весьма простое завещание. По обычаю наследования, принятому в княжеских домах, он не думал о внуках, а передавал все, что имеет, сыновьям.

Нажитое Игорем состояние, под старость его сделавшееся довольно внушительным, предстояло поделить на равные доли между двумя его оставшимися в живых сыновьями, а те, в свою очередь, должны были заботиться о матери на протяжении всей ее жизни. Этим все и ограничивалось. Если один из двоих сыновей умрет, прежде чем вступят в силу условия завещания, то оставшийся унаследует обе доли. Подобное завещание соответствовало духу времени.

Святополк примерно представлял себе, сколько стоит имение Игоря. Половины этих денег не хватит уплатить его долги. А если он получит все, то не только расплатится с долгами, у него даже останется скромный доход.

Щеку было не по себе, он и сам не знал почему.

В этот вечер разведчики вернулись с добрыми вестями. Они обнаружили зимний лагерь половцев. Большая часть половецкой орды перебралась на летние пастбища, где будет жить в шатрах. Постоянный зимний лагерь, обнесенный стенами небольшой городок, находился прямо перед ними. «Он наполовину опустел, – донесли разведчики, – там остался только малый отряд».

«Мы нападем на них завтра», – объявил князь.

Весь русский лагерь возликовал. Большинству казалось, что с тех пор, как их окружила пустая степь, прошла целая вечность, а теперь наконец это однообразие будет прервано, и им предстоит битва за половецкий городок. Если посчастливится, они возьмут немалую добычу. Теплой ночью от каждого походного костра доносилось негромкое пение.

Однако Щеку было не по себе. Возможно, его всего-навсего тревожила предстоящая битва, однако накануне его томили дурные сны, и потому, когда на счастливый лагерь опустилась ночь, он отозвал в сторону молодого хазара.

– Не отходи от боярина Ивана, – предупредил он, – береги его как зеницу ока.

– Когда? Сегодня ночью?

Щек нахмурился. Он сам не знал точно, что имел в виду. Поблизости возвышалось несколько деревьев да слегка колыхались под ветром высокие травы. Неужели там затаились половцы?

– Да. Сегодня ночью, завтра, каждую ночь.

А что, если этот полупустой городок – ловушка, западня? Щек не доверял половцам, он ненавидел их. Четыре года тому назад они убили его женушку и одного из четверых детей. Убили для забавы. Это была еще одна причина, по которой он умолил боярина Ивана взять его с собой в поход.

«Так чего ты боишься?» – спрашивал он себя. Он и сам не знал. Однако его не покидало всепоглощающее чувство опасности, ощущение измены, разлитое в воздухе.

Битва продолжалась недолго. Город занимал большую прямоугольную площадь, а окружали его невысокие стены из обожженной глины и земли. Войско, которое подошло к его укреплениям, вероятно, внушало его защитникам глубокий страх. Половцы поднялись на стены и храбро встретили врага; однако на них раз за разом, непрерывно, стал обрушиваться град русских стрел, разя всех направо и налево. Ближе к вечеру перед русскими, не потерявшими почти ни одного воина, отворили ворота; навстречу им вышли на переговоры парламентеры, неся приветственные дары – вино и рыбу.

В расположенных рядами низких глинобитных домишках русские нашли запасы тонких восточных шелков, золото и драгоценности, вино с побережья Черного моря и с Кавказа. Этим вечером они изрядно попировали – и в стенах завоеванного города, и в лагере, который разбили прямо у его стен.

Как раз на закате Иванушка вместе со Щеком и молодым хазаром выехали из лагеря, направившись вдоль русла небольшого ручья, и стали медленно объезжать половецкий город. Боярин ехал на Трояне, хазар – тоже на недурном вороном коне, а Щек довольствовался лошадкой поскромнее.

Иванушка остановился у половецкого кладбища, на дальнем конце города.

Могилы половецких воинов украшали странные изваяния – «каменные бабы»: высотой в четыре-шесть локтей, они имели облик людей – круглолицых, с высокими скулами, короткошеих, широкоротых, с длинными висящими усами, в плоских, приплюснутых шлемах. Их миндалевидные глаза по большей части казались закрытыми. Тела их были широкобедрыми, со слишком короткими ногами; руки же, наоборот, непомерно длинные, были согнуты в локтях, идолы либо держались за каменные пояса, либо прятали ладони в межножье. Эти массивные каменные фигуры, хоть и выглядели странно, были преисполнены удивительной жизненной силы – словно на миг замерли, предаваясь мечтам во время бесконечной скачки по степи.

Иванушка обернулся к хазарскому юнцу:

– Они умерли. А ты боишься смерти?

Молодой человек явно собрался с духом и промолвил:

– Нет, господин.

Иванушка улыбнулся:

– А ты, Щек?

– Не особенно. В эти дни бояться смерти не след, – мрачно ответил вдовец.

Иванушка вздохнул, но промолчал. Однако мысленно признался самому себе: «А я вот боюсь смерти».

Они поскакали дальше.

Это случилось глухой ночью. В небе светил месяц, однако поднялся он в самую высь, и его то и дело заслоняли длинные растрепанные облака, проплывающие мимо. Легкий ветерок покачивал камыши, обрамляющие ручей. В степи царило безмолвие. Весь лагерь, казалось, заснул.

Трое половцев осторожно перешли вброд мелкий ручей, почти не подняв шума. Лишь тихо плеснула вода да упала пара капель с оружия. Однако прибрежные заросли камышей заглушали и эти звуки. Лица лазутчиков были вычернены, малый отряд был вооружен мечами и кинжалами. Их могли бы и вовсе не заметить, если бы один из них, бывалый лазутчик, не подал сигнал остальным, квакнув по-лягушачьи.

Щек замер. Он спал вполглаза. Сердце у него тотчас же бешено забилось. Ни в лесу, ни в степи не было твари, чей голос был бы ему незнаком. Как бы ни был искусен половецкий соглядатай, а все же Щек сразу понял: это квакает человек. Он рывком сел, уставившись в камыши, мучительно вглядываясь в темноту.

Они следили за ним. Один из троих, их предводитель, уже преодолел ползком на животе от ручья по траве локтей двадцать, и от Щека его теперь отделяло всего-то с десяток шагов.

Щек вскочил. Он осторожно потряс за плечо молодого хазара, чтобы разбудить, а потом, взяв в одну руку копье, а в другую – длинный нож, осторожно пополз по направлению к камышам. Хазарский юнец хотел было двинуться за ним, но Щек нетерпеливо отмахнулся, веля тому оставаться на месте:

– Не отходи от господина Ивана! – шепнул он.

Этот шепот и прогнал сон боярина.

Иванушка увидел, как смерд ползет в камыши. Он рывком сел, быстро соображая.

– Щек, назад! – прошипел он и потянулся за мечом. Но Щек отполз уже шагов на десять, решив во что бы то ни стало довершить задуманное.

Щек даже не успел заметить половца. Ослепительно вспыхнула жгучая боль в животе, словно гигантская змея внезапно подстерегла его и нанесла смертельный удар, впившись прямо под сердце.

Он громко вскрикнул, к своему удивлению поняв, что руки его неожиданно утратили силу, а звезды непостижимым образом понеслись вниз с небес, захватив и его с собою. Потом все затопила кровь. Потом, как ни странно, ей на смену пришел бесконечный белый холод, сияющий, подобно утреннему туману.

Двое других половцев ринулись вперед, а первый, сразив Щека, бросился, точно серый волк, к Ивану и к хазарскому юноше.

Хазар ударил его мечом, однако половец с легкостью уклонился и замахнулся на Иванушку кривым клинком. Иван отбил нападение. Половец проворно стал обходить его кругом, метя по ногам.

Хазар позвал на помощь. Его голос громко разнесся по лагерю. Один из половцев обрушил на него удар, но юноше чудом удалось отвести его меч. Он снова крикнул.

И тут, как ни странно, половец замешкался.

Хазар яростно ударил его мечом, почувствовал, как клинок оцарапал противнику плечо, ударил снова. Но враг уже исчез. Заслышав шум в пробуждающемся лагере, половец и его собрат стремительно бросились назад, в камыши.

Хазар обернулся. В лунном свете он увидел боярина, сошедшегося в смертельном поединке с первым половцем. Невозможно было понять, кто одерживает верх.

«Наконец-то, – подумал он, – я всем покажу, на что способен». И, стиснув рукоять меча, кинулся на нападающего.

И тут, к его изумлению, этот половец тоже обратился в бегство, не довершив начатого.

Хазар бросился на него, схватил за рукав, а когда тот споткнулся, влетел в него всем телом, стремясь сбить с ног.

Но тотчас же понял, что кто-то обхватил его сзади, точно клещами, и сжимает медвежьей хваткой, не давая броситься в погоню за половцем.

Как ни странно, удерживал его боярин Иван.

– Я же его поймал, господин, – возопил он, – поймал! Скорее в погоню, мы их возьмем! – взмолился он.

– Что, в темноте? – Иван по-прежнему не отпускал его. – Да они тебе горло перережут. Пусть бегут. Половцев завтра поубиваешь вволю.

Юноша умолк, признавая правоту боярина Ивана. Тот медленно разжал руки.

– Какие же трусы эти половцы! – пробормотал хазар.

– Может быть, – сухо откликнулся Иванушка, поворачиваясь к лагерю. – А моего бедного Щека они все-таки убили, – печально прибавил он.

Воистину, так и было. Юноша поглядел на крепкого старого крестьянина, лежащего неподвижно в луже крови, черным пятном растекающейся по залитой лунным светом траве.

Но ни тогда, ни позднее он так и не понял, почему Иван отпустил последнего половца. Да и Иван умолчал о том, кто был этот нападавший.

На главные силы половецкого войска они вышли несколько дней спустя. Те выстроились у реки. Иванушка и Владимир окинули взором длинную, темную, грозную линию. Половцы выстроили свои полки разумно, расположив на небольшом склоне, а это давало им некоторое преимущество. Справа двумя огромными кругами они поставили повозки и легкие колесницы, на которых в случае необходимости могли отступить.

Это было самое большое войско, которое когда-либо доводилось видеть Иванушке, шеренга за шеренгой конных воинов: облаченные в кожаные или легкие стальные доспехи, вооруженные копьями и луками, они могли нестись в атаку, бросаться на врага и лететь по степи, подобно соколам.

– Среди них я могу насчитать не менее двадцати князей, – заметил Владимир, хорошо знавший половцев.

– А Боняк?

Боняк Шелудивый считался самым ужасным, самым безжалостным врагом.

– Да как же без него! – весело откликнулся Мономах.

Войска безмолвно стояли друг против друга.

Именно тогда Иванушка что-то заметил. Происходила это перемена постепенно, неуловимо, так что даже зоркий Мономах поначалу не различил ее.

Ветер стал меняться.

Он протянул руку, дотронувшись до рукава великого князя, и кивнул, глядя на колышущиеся травы:

– Смотри.

Мономах проследил взглядом, на что указывает Иванушка.

– Ну, Богу слава.

Ветер понесет их стрелы на вражий стан. Сам Господь велит им наказать поганых.

Битва, разыгравшаяся в тот день, запечатлелась в памяти людей русских.

«Стрелы наши плыли по ветру, – поведал потом Иванушка Эмме, – они парили в воздухе, точно ласточки». Войско половцев ожидало полное истребление, ведь Мономах, хотя и способный к великодушию в мирное время, на поле брани не знал жалости. Его презрение к половцам, которых часто обвинял он в нарушении клятв, не имело границ. Ни один половец, попавшийся ему под руку, не мог рассчитывать даже на тень милосердия. «Они на какие только уловки ни шли, – рассказывал впоследствии Иванушка об этом дне. – Они даже притворно обратились в бегство. Но мы стояли насмерть и в конце концов прижали их к реке». Русские разбили половцев наголову.

Однако об одном событии, случившемся в этот день, Иванушка никому не говорил. Оно произошло незадолго до окончания боя, и свидетелей ему не нашлось.

Во время битвы он почти не вспоминал о брате – не до того ему было. Однако внезапно, покосившись налево, он увидел одинокого русского боярина, окруженного троими половцами, которые раз за разом рубили его кривыми мечами, и тотчас же узнал Святополка.

Не задумываясь, пришпорил он коня и, оставив сыновей, поскакал на помощь брату. Половцы успели оттеснить Святополка к реке, и его скакун уже судорожно впивался задними ногами в осыпающуюся прибрежную землю. Поравнявшись с ними, Иван храбро бросился вперед, выбив из седла одного из нападавших. Но один из половцев мечом ударил коня Святополка по носу, тот встал на дыбы, и Святополк упал в бурлящую воду под отвесным берегом, с высоты примерно полутора саженей.

Иванушка нанес удар одному из половцев сзади, убив на месте; еще один обратился в бегство. Однако, бросив взгляд на реку, он увидел, что Святополка уже отнесло течением от берега. Вода быстро увлекала его прочь. На какой-то миг оглушенный падением, Святополк теперь пытался доплыть до берега, но кольчуга тянула его вниз. Он беспомощно взглянул наверх, на крутой берег, а потом, увидев брата, отвел глаза. В следующий миг он ушел на дно.

На мгновение Иванушка заколебался. Река в этом месте была глубокая. Святополк скрылся из глаз. Если он бросится за ним, его может постигнуть братняя участь. Внезапно на память ему пришли слова Каина из Ветхого Завета: «Разве я сторож брату моему?» – прошептал он. И, глядя на воду, впервые за много лет ощутил страх.

«Неужели я должен отдать жизнь за брата, который пытался убить меня?» – вопрошал он самого себя. Он огляделся. Самый жаркий бой переместился сейчас ближе к половецким кибиткам. На берегу же воцарилась странная тишина. Потом он снял с себя шлем и нырнул в воду.

Никто более не узнал, как близок он был в тот день к смерти.

Когда холодная вода сомкнулась над его головой, он почувствовал, как его одновременно влекут вниз мощное речное течение и тяжесть кольчуги. Ему понадобились все его силы, чтобы с трудом всплыть на поверхность, глотнуть воздуха и снова нырнуть.

Однако он нашел Святополка. Лицо брата уже посерело, он запутался в речных водорослях, которые обвились вокруг его тела, словно упрямые, дерзкие русалки. Иванушка и сам не знал, как сумел его освободить, однако непостижимым образом ему это удалось, и он поплыл вместе со Святополком по течению, пока не вытащил его на берег. Потом перевернул его и помог освободиться от воды, попавшей в легкие.

Братья лежали рядом на речном берегу в изнеможении. Несколько минут ни один не произносил ни слова. Солнце высоко стояло на небе. Вкруг них над высокими травами, с любопытством разглядывая их, порхали птицы. Шум битвы совершенно смолк.

– Почему ты меня спас?

– Ты же мой брат.

Они на какое-то время замолчали снова. Иванушка чувствовал, что Святополк неминуемо заставит себя задать следующий вопрос.

– Но… вчера ночью… ты же знал?

– Знал.

– Значит, теперь мне еще всю жизнь нести бремя твоего милосердия, – простонал он. Промолвил он это беззлобно. Голос его был преисполнен невыразимой слабости.

– Ты забыл, – тихо напомнил ему Иванушка, – что я тоже не без греха. А бродяжничая да воруя, может быть, еще и больше твоего согрешил. Я вернулся наг и гол, но батюшка наш простил и вновь принял меня. А теперь поведай мне, братец, что подвигло тебя на вероломство?

Святополку показалось, что вся его ненависть к Иванушке внезапно прошла, ведь эта ненависть, подтачивавшая его год за годом, понукавшая и подгонявшая его, словно жестокий всадник – коня, эта ненависть и страдания полностью истощили его силы. Медленно, то и дело надолго замолкая, вперив взор в голубое небо в вышине, он поведал брату все, как есть.

– Тебе стоило только попросить меня о помощи, – мягко попенял ему Иванушка.

– Но просить – значит унижаться.

– Ты гордец, – с улыбкой заметил Иванушка.

– Моя гордыня ввергла меня в отчаяние и чуть было не погубила, – вздохнул его брат.

– Так проповедники и говорят, – сухо ответил Иванушка.

Этим летом, увидев наконец вожделенную реку Дон, он заплатил долги своего брата.

Они вернулись с победой. Однако долгими теплыми осенними днями в этот же год мудрый советник великого Мономаха впервые за много лет вновь дал всей Руси повод именовать его Иванушкой-дурачком.

Он решил построить церковь.

Для богатого боярина в этом не было ничего удивительного. Однако Иванушка намеревался возвести церковь каменную. Но даже этот выбор, сколь бы расточительным он ни показался, сочли бы разумным, если бы он стал строить храм в Переяславле или хотя бы в крепости Русское.

Но он принял другое решение. Он задумал возвести церковь за стенами крепости, на маленьком холме, выходящем на реку и на деревню на восточном берегу.

«А поелику я понял теперь, что без помощи всех людей ожидает погибель, – объявил он, – то поставлю церковь сию во имя Богоматери, которая молит Господа снизойти к нам и простить нам грехи наши».

Так началось строительство маленькой церкви, освященной во имя Богоматери Заступницы.

Здание это было весьма скромное.

Четыре стены его были возведены из кирпича, камня и щебня и образовывали почти правильный куб. Над серединой этого куба помещался маленький, приземистый восьмиугольный барабан, поверх него лежал плоский купол, лишь чуть более глубокий по форме, чем перевернутое блюдце, а окаймлял его тоненький краешек крыши. Вот и все, всего-то куб с дырой сверху.

Если бы можно было заглянуть с неба внутрь этого маленького здания до того, как его покрыли крышей, то в его стенах обнаружились бы четыре колонны, составляющие площадь поменьше в середине и таким образом делящие внутреннее пространство на девять равных квадратов. Барабан с куполом покоились на четырех колоннах в центре.

Однако изнутри церкви это простое сочетание девяти квадратов могло восприниматься иначе. Колонны разделяли пространство храма вдоль на три нефа. Вначале, входя с западной стороны, молящийся попадал в притвор. Затем вступал в центральный неф, наос, находящийся под куполом. Именно он был сердцем церкви, именно там собирались на молитву верующие. И наконец, на восточной стороне располагалась святая святых храма, с алтарем посередине. На алтаре были установлены распятие и семисвечник, наподобие иудейской меноры, а слева стоял жертвенник, на котором готовились хлеб и вино для евхаристии.

Чтобы как-то смягчить суровость убранства и обозначить стороны света в здании, на восточной стене были установлены три полукруглые апсиды.

Крышу составляла череда простых цилиндрических сводов, покоящихся на стенах и центральных колоннах, а над ее открытой срединной частью вздымался барабан с лежащей на нем главой. В стенах были прорезаны длинные, узкие окна, а в восьмиугольном барабане под куполом – окна поменьше.

Все внутреннее убранство напоминало обычную византийскую церковь. Все главные церкви и соборы Православной церкви, например Святая София Киевская, с их многочисленными аркадами, опирающимися на колонны, и столь же многочисленными куполами, представляли собой лишь усложненные вариации этого простого архитектурного типа.

Однако при строительстве надобно было решить трудную техническую задачу: как установить восьмиугольный барабан на квадрате, полученном из четырех центральных колонн.

Хотя искусные русские строители, привыкшие работать с деревом, с легкостью могли возвести сколь угодно высокую кирпичную кладку, им предстояло поломать голову над задачей иного рода. Решить ее можно было двумя способами, и оба они были заимствованы с Востока: прибегнуть к так называемому персидскому тромпу, сводчатой конструкции в виде части конуса, напоминающей ступенчатую нишу, или к парусу, или пандативу, сферическому треугольнику, вершиной опущенному вниз, – эта конструкция была изобретена в Сирии восемь веков тому назад.

Это была всего-навсего пазуха сводов, и возникала она, как если бы на внутренней стороне сферы вырезали фрагмент в форме буквы V или треугольника. Отходя кривой линией от несущей колонны, эта буква V своим острым углом могла поддерживать круг или восьмиугольник вверху.

Благодаря этому зодческому решению, столь же простому, сколь и изящному, купол вверху казался воздушным и словно парил над головами прихожан.

Выбирая внешнее убранство церкви, Иванушка взял за образец великие киевские храмы и велел чередовать кирпич и камень, соединяя их толстыми слоями строительного раствора, смешанного с кирпичной пылью, и оттого все здание приобрело мягкий розоватый оттенок.

Внешние края тройных, плавно изогнутых закомар он приказал дополнительно подчеркнуть изящными перекрытиями.

Вот какую маленькую русско-византийскую церковь построил странный, ни на кого не похожий боярин. Она была совсем крохотная – для малой паствы. Если бы в Русском все жители разом решили помолиться в ее стенах, храм оказался бы переполнен. Работы были начаты осенью 1111 года и под неусыпным контролем Иванушки продолжались весь следующий год.

1113

В 1113 году разразилось народное восстание. Поводы для недовольства имелись у народа вполне оправданные, и виной тому было тягостное сочетание повсеместной коррупции, сговоров, а еще тем, что властям словно и не было никакого дела, как живет простой народ. И во всем этом участвовали правящие князья.

Спекулятивная скупка и перепродажа товаров, из-за которой погряз в долгах Святополк, все усиливалась. И верховодил в этих сомнительных делах не кто иной, как князь киевский, который с возрастом сделался не мудрее, но ленивее и корыстнее.

От коррупции не было спасенья. Сильные мира сего обрекали крестьян на долговую кабалу, займы давались под несусветно высокие проценты. Мелких ремесленников и смердов повсеместно вынуждали переходить в закупы. В конце концов, раз обзаведясь закупом, заимодавец получал очень дешевую рабочую силу. А если где-то в отдаленных имениях друзья князя пренебрегали законами, регулирующими зависимое положение закупа, и продавали его в рабство, князь закрывал на это глаза. Из-за всех этих злоупотреблений чаша народного гнева переполнилась.

Но более всего возмущали народ тайные сговоры, в которые вступали крупные купцы. Цель их была проста и цинична: получить монополию на торговлю жизненно важными товарами и поднять на них цены. Худшим из зол был соляной картель.

Князь киевский добился в торговле солью немалого успеха. Он намеревался взять под контроль весь ввоз соли из Польши, осуществил свой план, и цены на соль взлетели до небес.

«Нам что же, теперь гостей одним хлебом встречать?» – саркастически вопрошали его подданные, ведь всякий славянин с незапамятных времен приветствовал гостя у себя на пороге, поднося ему хлеб-соль.

Однако князю киевскому не было дела ни до чего, кроме корысти и наживы. Все оставалось по-прежнему.

А потом, 16 апреля 1113 года, он умер.

На следующий день произошло почти неслыханное событие.

За много лет до этого, после беспорядков 1068 года, князь киевский перенес место сбора веча с Подола на площадь у княжеского дворца, откуда легче было следить за ненадежным народом. Кроме того, вече теперь разрешалось созывать только митрополиту или боярам. Но сейчас все препятствия, установленные властями предержащими, были сметены. Ни у кого не спрашивая дозволения, народное вече собралось по своей собственной воле. И проходило оно одновременно бурно и решительно.

«Свободных людей делают рабами», – справедливо заявляли собравшиеся. «Сговоры творят, чтобы нас разорить!» – говорили доведенные до отчаяния о картелях.

«Давайте вернемся к законам Ярослава!» – требовали многие. И действительно, в «Русской правде», своде законов, некогда составленном Ярославом Мудрым и его сыновьями, особо упоминалось, что закупа в раба превращать было нельзя. «Не такой князь нам нужен, – кричали люди, – надобен князь справедливый, князь, который будет закон блюсти!»

Во всей земле Русской был только один такой человек, и потому киевское вече 1113 года пригласило на киевский престол Владимира Мономаха.

«Слава Богу!»

Иванушке казалось, что наконец-то в земле Русской наступит порядок. Когда пришла весть о смерти князя киевского, он находился в Переяславле и, не вызывая даже сыновей из имений, чтобы не терять времени, во весь опор поскакал в столицу.

То, как правил старый князь, уже давно вызывало у него отвращение. В Русском и его северо-восточных вотчинах крестьян не угнетали и соблюдали законы. Однако он знал, что таких вотчин немного. На братьев покойного князя Киевского Иван не очень полагался и думал, что ежели кому из князей и исправлять кривду на земле Русской, то лишь одному – Владимиру Мономаху. И еще думал Иван, что не потому он так считает, что люб ему его князь и покровитель, а потому, что воистину тот достоин его любви.

По прибытии в Киев он обнаружил, что народное вече выбрало того же правителя.

Не успев даже навестить брата, он немедленно отправил одного из слуг к Мономаху с посланием: «Иван Игоревич ждет тебя в Киеве. Приди, возьми то, что по праву предлагает тебе вече».

Потому-то и огорчился Иван, войдя в дом своего детства и обнаружив, что старший брат его чаяний не разделяет, а лишь угрюмо качает головой.

«Ничего не выйдет», – сказал ему Святополк.

Со времен похода против половцев между ними установились ровные, ничем не омрачаемые отношения, и оба были тем довольны. Они не сделались друзьями, но ненависть, снедавшая старшего брата на протяжении всей жизни, точно неугасимое пламя, наконец догорела, рассыпавшись угольками. Святополк чувствовал себя старым и усталым. Благодаря Иванушке он не знал недостатка в деньгах. Жил он в совершенном одиночестве. Сыновья его служили в других городах, он же предпочел остаться в Киеве, где его почитали и как боярина, и – увы, незаслуженно – как оборотистого разумного мужа, добившегося успеха. Но на мир Святополк взирал без особого восторга. «Говорю тебе, – повторял он, – не быть Мономаху князем киевским».

Два дня спустя оказалось, что он был прав, ибо Киева достигла весть, что Мономах отказывается сесть на столичный престол.

В каком-то смысле у него не было выбора. По правилам престолонаследия власть должна была перейти не к нему, ведь существовали старшие ветви его рода, которые и должны были княжить по праву первородства. И потом, разве сам он всю свою жизнь не делал все возможное, чтобы престолонаследие совершалось по закону и никто не нарушал мира? Негоже ему отказываться от собственного обычая, тем более по призыву черни, которую ему, князю, надобно держать в узде? Он не пришел.

А потом началось восстание.

В то роковое утро Иванушка ездил в Киево-Печерский монастырь, проскакав верхом по лесу туда и обратно. Он не догадывался, что город объят смутой, пока, добравшись до Подола, не увидел внезапно несколько столбов дыма, поднимавшегося кверху. Он пришпорил коня и опрометью поскакал к княжескому дворцу. И повстречал торговца, удирающего на телеге из города. Вспотевший и запыхавшийся, тот знай нахлестывал лошадей.

– Что в городе творится? – крикнул Иванушка.

– Убивают нас, боярин, – откликнулся тот, – не щадят ни купцов, ни знать. Поворачивай назад, господин, – добавил он, – туда разве что дурак полезет.

Иван мрачно улыбнулся в усы и продолжил путь, теперь уже по Подолу. На улицы высыпали толпы, люди носились туда-сюда. Возмущение, казалось, возникло стихийно и охватило весь город. Попадались мелкие торговцы, которые закрывали ставнями свои дома и лавки, в то время как другие сбивались в маленькие вооруженные отряды прямо на улицах. Несколько раз он на коне с трудом протискивался сквозь густую толпу.

На какой-то узенькой улочке он столкнулся с двумя десятками мятежников.

– Гляди-ка, – завопил один из них, – боярин! – И они бросились на него с такой яростью, что он едва сумел вырваться и ускакать.

Людские толпы устремились в центр города. Он уже видел пламя, вздымающееся над Ярославовым двором. Им овладела одна-единственная мысль – разыскать и спасти Святополка.

А когда он доскакал до Жидовских ворот, глазам его предстало зрелище, от которого он похолодел и на миг забыл даже о брате.

Впереди запрудила улицу толпа числом не менее двухсот человек. Они плотным кольцом окружили дом. И если все, кого он встречал до сих пор, показались ему либо раздраженными, либо взволнованными, то на лицах этих мятежников застыло выражение жестокости. Некоторые даже злорадно улыбались, предвкушая безнаказанные убийства и мучения тех, кто попадется им в руки.

Окруженный восставшими дом принадлежал старому Жидовину Хазару.

По толпе разнесся радостный гул.

– Подпалим-ка их, – крикнул кто-то.

Толпа одобрительно загудела.

– Жареное порося вертела просит! – весело прокричал какой-то высокий, тучный мятежник.

Иванушка заметил, что некоторые держат в руках горящие факелы.

Злодеи уже готовились поджечь дом, однако было понятно, что они жаждут не столько спалить постройку, сколько выкурить обитателей.

– Мерзавцы! – завопил один мятежник.

– Жиды! – крикнула какая-то старуха.

И тотчас же еще несколько в толпе подхватили этот крик.

– Выходите, жиды, давить вас будем!

Иванушке все было ясно с этими людьми. Многие еврейско-хазарские купцы были небогаты, более того, почти все главы картелей, разоряющих и притесняющих бедняков, были христианами славянского или варяжского происхождения, но кому сейчас до того было дело? Разгоряченная мгновением кажущегося всевластия, разъяренная толпа, жаждавшая крови и мщения, припомнила, что враги их – чужеземцы. А чужеземца можно бить и гнать с полным правом – никто за него не вступится.

Именно в эту минуту, окидывая взглядом дом, Иванушка заметил в окне одно-единственное лицо.

Это был Жидовин. Он отрешенно смотрел на улицу, не зная, что и поделать.

Один из мятежников протиснулся сквозь толпу с длинной, тонкой пикой в руках.

– А ну, кликни-ка своих мужиков! – прокричал он.

– Откуда там мужики – у жидов-то? – откликнулся кто-то, и по толпе прокатился взрыв хохота.

То было правдой: кроме нескольких слуг и старика-хозяина, мужчин в доме не осталось.

– Значит, баб пошли! – проревел все тот же мятежник.

Иванушка собрался с духом и двинул коня вперед, сквозь толпу. Тотчас раздались злобные выкрики:

– Это еще что такое?

– Боярин, чтоб его!

– Еще один душегуб-кровопийца!

– Долой его с коня!

Кто-то вцепился ему в ноги; мимо его лица, чуть было не задев, пролетело копье. Иван хотел ударить ближайших нападавших кнутом, но осознал: одно резкое движение – и ему конец. Медленно, невозмутимо, терпеливо он направлял своего коня вперед, осторожно прокладывая путь, раздвигая толпу. Потом обернулся.

Иван глядел на толпу, а мятежники глядели на него.

И, к своему собственному удивлению, он ощутил новый, неведомый прежде страх.

Никогда раньше не приходилось ему сталкиваться с разъяренной толпой. Он грудью встречал половецкую орду, он неоднократно смотрел в лицо смерти. Но ни разу не обступала его стеной ненависть. Это зрелище вселяло ужас. Еще того хуже, он словно окаменел. Ненависть толпы поразила его, точно целенаправленная, неудержимая сила. Он чувствовал собственную наготу, робость и, как ни странно, стыд. Но чего ему стыдиться? Не было причин для стыда. Да, он боярин, но не сделал этим людям ничего дурного. Так отчего тогда он пред ними словно виноватый? Сила их общей яростной ненависти обрушилась на Ивана, словно мощный удар в грудь.

И тут толпа затихла.

Иванушка схватил удила и ласково потрепал коня по шее, чтобы подбодрить и успокоить. «Как странно, – подумал он, – неужто половцы меня не убили, а от киевлян смерть приму?»

Человек с пикой указывал на него. Как и большинство в толпе, он был одет в грязную льняную рубаху, перехваченную кожаным поясом; лицо его почти полностью скрывала черная борода, волосы падали на плечи.

– Что ж, боярин, говори что хочешь – перед смертью! – воскликнул он.

Иванушка попытался бестрепетно выдержать его злобный взгляд.

– Я – Иван Игоревич, – ответил он громко и уверенно. – Я служу Владимиру Мономаху, которого хотите вы посадить в Киеве. Я отправил ему гонца, от своего имени и от вашего, моля его поспешить на киевское вече.

По толпе прокатился слабый гул. Мятежники явно не могли решить, верить ему или нет. Человек с пикой прищурился. Иванушке показалось, что еще миг – и мятежник ринется на него. И тут откуда-то донесся голос:

– Это правда. Я его видел. Он служит Мономаху.

Человек с пикой обернулся к говорящему, а затем снова к Иванушке. Иванушке показалось, что смутьян разочарован.

Волна ненависти отхлынула от толпы.

– Добро пожаловать, слуга Мономахов, – мрачно приветствовал его мятежник с пикой. – Тебе-то что за дело до наших жидов?

– Они под моей защитой. И под защитой Мономаха тоже, – добавил Иванушка. – Они не причинили вам никакого зла.

Мятежник пожал плечами:

– Может, оно и так. – И тут, почувствовав, что настал миг упрочить свое нынешнее положение уличного главаря, он обернулся к толпе и заревел: – За Мономаха! Пойдем искать других жидов!

Толпа повалила за ним.

Иванушка вошел в дом. Там оставался только старый Хазар да две женщины-служанки. Он пробыл с ними в доме до вечера, когда шум и возмущение в городе несколько стихли. Только после этого отправился в дом брата.

Все случилось, как он и опасался. Мятежники добрались до высокого деревянного терема еще днем. Насколько он мог судить, Святополк не пытался бежать. Предполагая, что боярин куда богаче, чем он был на самом деле, разъяренная толпа убила его, разграбила дом и сожгла дотла.

Иванушка нашел обугленные останки брата, произнес молитву, а потом в спускающихся сумерках вернулся, как и много лет тому назад, искать приют в доме Хазара.

Как странно было спустя много лет вновь оказаться в этом доме и сидеть при свете свечей наедине со старым Жидовином.

Жидовин уже пришел в себя после нападения толпы. А Иванушка, хотя и опечаленный гибелью Святополка, обнаружил, что скорбь его велика, но не чрезмерна.

Они вместе поужинали, тихо обмениваясь немногими словами, однако Иванушка заметил, что старик, хотя и погружен в грустные размышления о событиях сегодняшнего дня, хочет сказать ему что-то важное. Поэтому его не удивило, когда тот, завершая трапезу, внезапно резко сказал:

– Конечно, ничего этого не случилось бы, если бы страной управляли как полагается.

– О чем ты? – почтительно спросил Иванушка.

– Да о князьях русских, – презрительно ответил Хазар, – о дураках этих. Никто из них и ведать не ведает, как построить государство. Нет у них законов, нет никакой системы.

– У нас есть законы.

Жидовин пожал плечами:

– Зачаточные законы славян и варягов. Ваши церковные законы лучше, признаю. Однако вы переняли их у греков и римлян, из Константинополя. Но кто стоит во главе вашего правления, какое бы оно ни было? Чаще всего хазары и греки. Почему народ сегодня взбунтовался? Потому что князья ваши либо нарушают закон, либо не заставляют соблюдать закон, либо просто не принимают законов, которые мешают им бесчинствовать.

– Воистину, нами всегда правили дурно.

– Оттого, что нет у вас законов и системы, и измениться ничто не может. Ваши князья все воюют друг с дружкой, а земля слабеет, и даже порядок наследования не установят, чтоб мир воцарился.

– Но, Жидовин, – возразил Иванушка, – разве не правда, что наследование от брата к брату мы переняли не у северян-варягов, а у тюрков? И стало быть, мы заимствовали его и у вас, хазар?

– Может быть. Но ваши русские князья не способны соблюдать порядок. Уж это ты отрицать не можешь. Разруха, разруха во власти.

Иван с ласковой снисходительностью поглядел на него. Старик говорил дело, но Иванушка не был до конца убежден в справедливости его слов.

Толпа с ее тупой кровожадностью и ненавистью к евреям была ему противна, и все ж таки он невольно думал: «Как же ошибаются эти евреи! Все бы им системы да законы – нет, мы пошли дальше их». Он вздохнул, а вслух сказал:

– Знаешь, законом не все исчерпывается.

Жидовин изумленно воззрился на него.

– Но у вас и того нет, – резко сказал он.

Иван покачал головой. Как же ему объяснить, что его, Жидовина, образ мыслей – неправильный.

Нет, знал Иван систему мира куда лучшую, чем у хазар, – христианскую.

Сам он, пожалуй, не мог найти нужных слов, но это было не важно.

Ибо разве они уже не были произнесены – красноречивее и убедительнее, чем все, что могло прийти ему на ум, в самой знаменитой проповеди, когда-либо прочитанной в русской церкви?

Она была произнесена незадолго до его рождения, но получила такую известность, что уже ребенком он запомнил фрагменты ее наизусть. Эту проповедь великий славянский священнослужитель Иларион прочитал в память Владимира Святого. Он назвал ее «Словом о законе и благодати». А смысл ее был весьма прост. Иудеи дали человечеству Закон Божий. Но затем пришел Сын Божий и принес высшую истину – торжество благодати, непосредственной любви Господней, бесконечно превосходящей любые правила и установления. Именно это чудесное послание новая Церковь и откроет гигантскому миру леса и степи.

Как же ему рассказать об этом старику Жидовину? Имеющий вместить – да вместит, только ведь евреи никогда не примут этого учения.

Но разве его собственный жизненный путь не был паломничеством в поисках благодати? Разве сам он, Иванушка-дурачок, не открыл для себя любовь Господню без всяких сборников законов?

Иванушке не по душе пришелся мир законов, установлений и предписаний, каким видели его евреи. Вся природа его восставала против этого расчисленного мира. По Господней благодати все должно было решаться намного проще.

– Все, что нам нужно, – втолковывал он Хазару, – это мудрый и благочестивый человек, достойный князь, сильный правитель.

Этому средневековому мифу суждено было стать проклятием для большей части русской истории.

– Славу Богу, – продолжал он, – у нас есть Мономах.

Однако перед расставанием Иванушка подарил старику подвеску, маленький металлический диск, который носил на цепочке на шее и на котором был изображен трезубец – тамга клана его предков.

– Пусть он напоминает тебе о том, – промолвил Иванушка, передавая Хазару амулет, – что ты спас жизнь мне, а я – тебе.

А несколько дней спустя, по благодати Господней, князья склонились перед волей веча, и так – благодаря народному бунту – началось правление одного из величайших монархов, которого знала Русь, – Владимира Мономаха.

Радость Иванушки от восшествия на престол Мономаха еще более усилилась, когда той же осенью возведение маленькой церкви в Русском завершили с быстротой, граничащей с чудом.

Он часто приезжал в деревню и оставался там по целым дням, притворяясь, будто проверяет, как идут дела, но втайне наслаждаясь удивительным покоем и миром, царящим в этом местечке.

Но более всего любил он на исходе дня глядеть на эту каменную жемчужину. Каким нежным сиянием облекалась по вечерам церковь, когда лучи заходящего солнца освещали ее розовые стены.

Иван сидел, умиленно созерцая маленькое здание, вопреки обстоятельствам воздвигнутое на поросшем травой холме над рекой, выделяющееся на фоне темного леса, а солнце тем временем медленно опускалось за горизонт.

Не было ли разлито ощущение угрозы, тайной опасности, печали над золотым византийским куполом, когда на нем вспыхивали последние закатные лучи? Нет. Иван полагался на свою веру. Ему казалось, будто ничто никогда не нарушит покоя и безмятежности маленького дома Божьего, возведенного перед дальним лесом, над рекой.

Вся природа, казалось, была исполнена умиротворения в необозримом русском безмолвии.

А еще он иногда думал: как странно, что когда он стоял на берегу возле церкви и глядел в бескрайнее небо над бесконечной степью, то, куда бы ни плыли облака, само небо казалось подобным великой реке, одновременно неподвижной и уходящей вдаль, вечно уходящей.

И легкий ветерок с востока пролетал над землей, едва касаясь.

Глава третья. Татарин

Декабрь 1237

Широкое монгольское лицо всадника было настолько обветренным, что приобрело охристо-коричневый оттенок.

Борода и усы его, жидкие, черные, ниспадали отдельными прядями.

Поскольку дело было зимой, он был закутан в пышные меха, а под ними скрывались одеяния тончайшего китайского шелка. Он носил войлочные носки, а поверх них – тяжелые кожаные сапоги. Голову его венчала меховая шапка.

На самом деле ему исполнилось всего двадцать пять, но ветер и непогода, война и лишения, которым он постоянно подвергался в открытой степи, превратили его в человека без возраста.

На поясе у него висела кожаная фляга с перебродившим кобыльим молоком, кумысом, который так любили его соотечественники. К седлу был приторочен мешок с сушеным мясом. Ведь монгольский воин всегда выступал в поход, запасшись всем необходимым.

Среди самого необходимого была и жена: вместе с сыном-младенцем она ехала в гигантском верблюжьем обозе, который перевозил имущество позади войска.

Лишь одним этот воин отличался от других. Четыре года тому назад вражеское копье едва не вонзилось ему в левый глаз, но только глубоко рассекло высокую скулу, соскользнув наискось по щеке и отрезав ему почти все ухо, так что от него остался только неровный обрубок. «Повезло», – заметил он и более об этом не думал.

Звали его Менгу.

Медленно двигалось гигантское войско по замерзшей степи. Как обычно, оно было выстроено пятью отрядами: по два, друг за другом, в авангарде и в арьергарде, с каждого фланга, а пятый отдельно располагался посередине.

Менгу находился на правом фланге. За ним ехала сотня, которой он командовал, легкая кавалерия, где каждый всадник был вооружен двумя луками и двумя колчанами и мог стрелять прямо с седла, скача галопом. Луки были устрашающим оружием: очень большие, составные, с силой натяжения тетивы, равной трем с половиной пудам, то есть более мощные, чем прославленные английские «длинные луки». Их дальнобойность доходила примерно до ста пятидесяти саженей. Как и все его люди, Менгу научился стрелять из лука в возрасте трех лет.

Слева от него ехал отряд тяжелой кавалерии, вооруженный саблями и копьями, боевыми секирами или булавами – что кому было более по вкусу – и арканами.

Сам Менгу восседал на вороном скакуне, и потому в нем тотчас можно было узнать воина Черного отряда – элитной ханской гвардии. В огромном табуне запасных коней, перегоняемых позади войска, бежали и его четыре жеребца, все вороные.

Он был рад тому, что его жена и первенец сейчас рядом с ним. Он хотел, чтобы они стали свидетелями его торжества. Ибо в этом походе он впервые получил под начало сотню воинов.

В основе монгольского войска, как и всей империи, которая из него выросла, лежала десятичная система исчисления. Низшим воинским подразделением считался десяток, далее следовала сотня. Более важные люди командовали тысячей, а темники имели под своим началом тьмы, отряды численностью десять тысяч. Менгу командовал сотней. «К концу этого похода, – обещал он жене, – я стану тысяцким». А к тому времени, как будут завоеваны все остальные западные страны, которые, по словам купцов, простираются до самого края обитаемой суши, он, возможно, сделается даже темником.

Однако, как ни жаждал он повышения, надобно было проявлять осторожность.

Ибо, хотя все люди были равны на службе у Великого хана и получали должности, награды и отличия по заслугам, важнее всего была верность суждения и такт. Ведь, как гласила старинная пословица, родившаяся в азиатской степи: «Если ты знаешь слишком много, тебя повесят, а если будешь вести себя слишком скромно, на тебя наступят».

Хорошо было, например, то, что его клан в милости и чести. С полным правом он мог сказать о себе монгольской поговоркой: «Два темника от той же кости, что и я». Происхождение уже помогло ему вступить в ханскую гвардию.

Было и еще одно обстоятельство, которое, как он полагал, могло способствовать его возвышению.

На одном из проводимых Великим ханом смотров красавиц, куда посылали своих дочерей все знатные монголы, была избрана его сестра. «Дева, подобная луне», – заметил сам Великий хан, а это была высочайшая похвала. В качестве главной наложницы она предназначалась самому хану Батыю. Несколько раз он видел ее возле ханской юрты.

«Она найдет способ обратить на меня его внимание», – самонадеянно думал он, удовлетворенно обращая свое жестокое, бесстрастное лицо к горизонту.

Менгу знал, что вскоре они выйдут на опушку леса.

Согласно основанному на двенадцатилетнем цикле календарю монголов, в котором каждому году покровительствовало свое особое животное, до года крысы оставалось еще два. К концу года крысы русская земля будет завоевана. Это было столь же непреложно, как и то, что солнце встанет утром, а звезды засияют ночью.

Ибо монголы намеревались завоевать весь мир.

Так повелел им Чингисхан. Чингисхан, по рождению – глава знатного рода, в 1206 году, всего лишь за тридцать лет до описываемых событий, объединил под своим началом монгольские кланы и, по образцу правителей древнетюркских империй азиатской равнины, взял себе титул кагана, или хана.

Многие до него носили этот титул, но никто никогда не построил империи, подобной той, что предстояло основать монголам.

Чингиса именовали также Далаем – «всемогущим».

Выйдя со своей родины, с пастбищных земель к северу от пустыни Гоби, эти всадники, чуть ли не с рождения ездившие верхом и стрелявшие из лука, ринулись на юг и, преодолев Великую стену, вторглись в Китай, а затем понеслись на запад, избрав целью нападения тюркские государства Средней Азии, которые теперь приняли ислам. Государства эти были отнюдь не беззащитными, напротив, весьма могущественными. Они оказали монголам ожесточенное сопротивление. Однако Чингис сокрушил их. Через несколько лет пал Пекин, к 1220 году Чингисхан покорил большую часть Персии, а потом, подобно всем завоевателям с востока, монголы перешли через протянувшуюся полумесяцем горную цепь и понеслись по великой, широко раскинувшейся северно-евразийской равнине.

Любая азиатская империя стремилась взять под контроль богатые караванные пути, ведущие на запад. Это приносило огромные прибыли. Однако Чингисхан жаждал не просто подчинить себе караванные маршруты, но основать государство, которое стало бы править всем миром. Такова была его миссия, таков был его долг.

«Тенгри, бог Великого Голубого Неба, даровал мне власть над всеми, кто живет в войлочных юртах», – объявил он. Но Чингисхан имел в виду не только степных кочевников, но и все цивилизованные народы. И, подобно китайским императорам, которых он победил, стал величать себя Сыном Неба.

Целью его, о которой не без некоторых оснований часто забывает популярная история, было установление всеобщего мира. Правила нового миропорядка Чингис установил в уложении законов, великой Ясе, копии которой, подобно ковчегу Завета, таящему скрижали, считались священными и, скрытые от всех, хранились в каждой из монгольских столиц.

«Все люди равны, – провозглашала Яса, – и все они, по своим способностям, должны служить Великому хану». Подобную формулу использовали в своих законах и другие империи, например Китайская. «Стариков и бедных также надлежит защищать», – повелевала Яса. И действительно, империя Чингисхана была неким подобием государства всеобщего благосостояния.

Будучи мудрее многих деспотов, Чингисхан также дозволял свободу вероисповедания. «Поклоняйтесь любым богам, каким хотите, – заявлял он покоренным народам, – лишь неизменно поминайте в своих молитвах Великого хана». И все законы, все уложения, все правила скреплялись одной-единственной формулой: «Един Бог в небесах, один правитель на земле – великий Чингисхан».

В 1227 году Чингис умер. Многие верили, что, подобно соколу, тамге своего клана, он вознесся на небеса. Однако его империя не дрогнула. На протяжении столетий ханы будут избираться из числа его прямых потомков. Империя, которую в своем завещании оставил сыновьям и внукам Чингисхан, была поделена на четыре части. На Востоке с каждой стороной света связывался определенный цвет: север считался черным, юг – красным, восток был синим, а запад – белым. А с царственным средоточием всего мира, центром Вселенной, ассоциировался золотой цвет.

Вот почему потомков Чингиса стали именовать Золотым родом. Своим сыновьям Чингис отдал приказ расширять границы империи. А в завещании даровал каждому не серебро и золото, а войска, способные их завоевать.

Великое войско, наступающее на западный мир в 1237 году, возглавлял хан Батый, младший правитель и внук Чингисхана. Правый его фланг вел в битву великий монгольский полководец Субэдэй. Перед походом курултай Великого хана решил, что войско Батыя, хотя оно и принадлежит западной части империи, будет усилено крупными соединениями остальных трех. По приблизительным оценкам, оно насчитывало сто пятьдесят тысяч; ядро его составляли монголы, остальные – тюрки из покоренных стран Средней Азии.

С тех пор и это войско, и огромную западную империю, которой ему суждено было править, принято именовать Золотой Ордой. На самом деле это название появилось в результате неверного прочтения текста, написанного много веков спустя. Гигантские западно-монгольские земли именовались не золотыми, а белыми, поскольку располагались на западе. А Орда этой огромной белой четверти, которая явилась покорить Русь, называлась Белой Ордой.

Монгольская разведка работала прекрасно. Прежде, во времена Чингисхана, монголы совершили вылазку в южную степь, за Дон, но русские не поняли, что это за воины, и не увидели опасности в их появлении. С тех пор лазутчики регулярно приносили важные сведения, регулярно допрашивались торговые караваны, степь всегда полнилась слухами. Русские почти не подозревали о существовании монголов, а правители могущественной империи тем временем готовили план нападения на Русь.

«Этот поход не продлится долго», – сказал Менгу своей жене.

Действительно, если монгольский курултай полагал, что на завоевание всей Китайской империи, от севера до юга, может потребоваться шестьдесят лет, то на покорение Руси отводилось всего три года.

Чтобы представлять себе внешний облик и природу русских княжеств, нужно посмотреть на три крупнейшие русские реки. Очертания их повторяют весьма несложную фигуру, ибо напоминают, грубо говоря, прописную латинскую букву R.

Во-первых, с незапамятных времен существовала протянувшаяся с севера на юг великая сеть водных путей, которая вела от холодных северных земель на побережье Балтийского моря к югу, до широкой реки Днепр, а оттуда, через светлый лиственный лес, по южной степи, где подстерегают опасности, и, наконец, впадала в теплое Черное море. Эти водные артерии составляли вертикальную черту нашей воображаемой буквы R, на севере которой располагался Новгород, в центре – Смоленск, а на юге, над самой степью, – Киев.

Косую черту буквы R, простирающуюся из центра в степь, а оттуда южнее, к восточному берегу Черного моря и поселению Тмутаракань, составляла река Дон.

Петлю буквы R описывали две реки: верхнюю ее часть, начиная свой путь гигантским изгибом, прорезывающим темные северо-восточные леса, а затем вновь поворачивающим на юг, составляла могучая Волга; нижнюю часть петли формировала медлительная Ока, которая, изгибаясь, поворачивала на север, где воссоединялась со своей сестрой. От места их слияния, примерно на середине петли, Волга снова несла свои воды на восток, продолжая путь по бескрайней Евразийской равнине.

Внутри этой огромной петли, на землях лесистых и болотистых, где с незапамятных времен обитали первобытные финские племена, постепенно стали возникать города: Суздаль – в центре; Ростов – дальше к северу; на внешнем контуре «петли», на реке Оке, – Рязань; а севернее – Муром.

Русь питали четыре главные реки: Днепр, Волга, Ока и Дон. Русла их простирались примерно на полторы тысячи верст от ледяного севера до теплого Черного моря, а с запада на восток, поперек «петли», – почти на семьсот пятьдесят. Вот каковы были внешние очертания княжеств русских.

Однако за столетие, прошедшее со времен правления Владимира Мономаха в Киеве, в русских княжествах произошла одна серьезная перемена. Их правители стали все больше интересоваться землями, расположенными внутри «петли» буквы R. Росли и ширились новые города вроде Ярославля и Твери. Мономах сам основал на землях суздальских крупный город и дал ему свое имя – Владимир. Тем временем на юге – не только из-за продолжающихся набегов степных кочевников-половцев, но и из-за почти полного разграбления Константинополя крестоносцами, которые не гнушались никакой добычей и давно утратили страх перед Богом, – причерноморская торговля захирела, а великий город Киев вступил в полосу медленного упадка.

В результате всех этих изменений центр тяжести в земле Русской переместился на северо-восток. Гордые потомки Мономаха предпочитали лесные края, куда не проникали половецкие налетчики. Главный представитель правящего клана теперь именовал себя великим князем владимирским, а златоглавый Киев, подобно некогда знаменитой, стареющей, но все еще поражающей воображение красавице, сделался предметом роскоши, которым богатые и могущественные князья любили похваляться, как изысканным украшением.

Великие князья владимирские действительно обрели немалую власть. Обычно в их руках находился Новгород и вся его огромная торговля с ганзейскими немецкими и даже более далекими городами. Именно во Владимире встречали крупные караваны, приходившие по степи и по лесу из земель волжских булгар и с Ближнего Востока.

А чтобы возвысить свою новую северную столицу, придав ей еще и религиозную значимость, владимирские князья привезли из Греции святой образ Божьей Матери и поместили в новом владимирском соборе. Не было на всей Руси реликвии более почитаемой, чем икона Владимирской Божьей Матери.

Однако земля русская страдала одним существенным изъяном: она была раздроблена. Хотя правило, согласно которому княжеский престол переходил по наследству от брата к брату, все еще применялось, когда речь шла о наследовании великокняжеского титула, отдельные города постепенно стали оказывать политическую поддержку той или иной ветви многочисленного княжеского дома. Князья бесконечно ссорились между собой. Ни один великий князь, сидевший во Владимире, не в силах был призвать их к объединению.

А раздробленность Руси была хорошо известна монголам.

1239

Янка проснулась на рассвете. Небо постепенно светлело.

Она тихо соскользнула с теплых полатей над печью и направилась к двери. До нее доносилось дыхание родителей и брата. Никто из них не пошевелился.

Натянув шубу и прочные валенки, она подняла дверной засов и вышла на свежевыпавший поскрипывающий снег.

В полумраке деревня казалась сплошь серой, одного цвета. В нескольких шагах справа от нее на снегу виднелась маленькая темная точка. Она присмотрелась и поняла, что это всего-навсего собачье дерьмо, за ночь окаменевшее на морозе. Ветра не было, от курных изб тянуло дымом. Никто не видел, как она вышла за околицу деревни.

У Янки не было никаких особых причин гулять по лесам этим утром, на рассвете, вот разве что после бессонной ночи приятно было пройтись по холоду, на открытом воздухе, на равнине, вдали от деревни. Она пошла по тропинке, извивавшейся между деревьями.

Этой тихой, сдержанной девочке с зелено-голубыми глазами и соломенными волосами было семь лет. Среди детей сельца Русское она принадлежала к тем, кому более всех посчастливилось, ведь семья ее матери происходила от смерда Щека, хозяина медоносного леса во дни боярина Ивана и великого князя Владимира Мономаха. К концу жизни Щек обзавелся многочисленными собственными ульями, и даже сейчас, спустя много поколений, кроме обычного приданого: прялки, солонки и маслобойки, – мать Янки получила немало ценного, в том числе и несколько ульев. Мать была веселая, смышленая и остроумная и напоминала своего дальнего предка густой темной шевелюрой да коренастостью; а еще она любила петь. Правда, иногда Янка замечала, как в отношениях между ее родителями возникает какая-то напряженность. Она даже слышала, как мать говорит об отце язвительно, с насмешкой. Однако по большей части в доме их царило согласие.

Приближался восход. Лучи солнца упали на одно-единственное маленькое белоснежное облачко высоко-высоко, и оно переливалось в небе. Янка шла дальше. Она почувствовала слабый терпкий запах лисы, – может, лиса пробегала тут раньше. Повернулась – лиса была тут как тут, наблюдала за девочкой из-за деревьев, стоя шагах в тридцати справа. «Здравствуй, лисичка», – тихо поздоровалась Янка.

Лиса тенью скользнула прочь по сугробам, на снегу осталась цепочка темных следов.

Пора было поворачивать назад, но Янка все шла и шла дальше, словно решила пересечь степь. «Только гляну на рассвет над степью, – подумала она, – и вернусь».

В последнее время сельцо Русское превратилось в довольно заброшенное место. Крепость по-прежнему стояла, но дружину в ней держали совсем крохотную, ведь с недавних пор в Переяславле даже не сидел более князь. Боярское семейство давным-давно перестало показываться в деревне. Внук Иванушки, тоже Иван, взял в жены половчанку, а их сын, странный светловолосый человек по имени Милей, с голубыми глазами на весьма скуластом, тюркском лице, совершенно не занимался Русским. Сельчане прозвали его Турком, хотя, по меркам русских князей, среди которых теперь нашлось бы немало тех, в чьих жилах текло семь восьмых половецкой крови, он не особенно-то выделялся своим тюркским происхождением. Кроме Русского, боярскому семейству принадлежали обширные имения на северо-востоке, за Окой. Боярин жил в городе Муроме. Его тиун время от времени наезжал в Русское с проверкой да за прибылью от продажи меда. Бояре также содержали маленькую церковь, хотя иногда за ней присматривал только старый, полуслепой поп.

Так что вся коротенькая Янкина жизнь протекала в местечке сонном, добром и ленивом, жители деревеньки собирали урожай и дикий мед, обманывали боярина, который у них и не показывался, и коротали долгие летние вечера, сидя на завалинке.

Вот только из-за горизонта им грозила опасность.

Янка не могла взять в толк, что это такое. Год тому назад на земли к северу от них совершили налет половцы или какие-то другие кочевники, разорили и разграбили все, что только смогли найти. А этой осенью боярский тиун к ним не приехал. Кто его знает, что это значит. Но отец сказал ей: «Не тревожься, со мной тебе бояться нечего».

Когда она добрела до опушки леса, солнце как раз поднялось из-за горизонта. Впереди, на востоке, белые снега, казалось, простирались бесконечно, словно солнце взошло из-за какого-то скрытого уклона, затерянного в их бескрайних просторах. А сейчас великое золотое солнце как властитель восходило на голубое небо востока, и она застыла, не в силах оторваться от этого великолепного зрелища.

Воздух был прозрачен, вокруг царило совершенное безмолвие. Примерно в полутора верстах, немного левее, маленький холмик круглился там, где высился когда-то древний курган. Далеко на юге длинные слои сероватых туч тянулись вдоль горизонта от степи к лесу, и их края отливали золотом.

Янка вышла из-за деревьев на равнину. Ее окутало бескрайнее, безграничное безмолвие этих мест. Она глубоко вдохнула ледяной воздух и улыбнулась. Налюбовались вдосталь, а теперь и домой пора.

Как раз когда она собралась уходить, ее зоркие глаза заметили далеко-далеко на горизонте крошечную точку. Она уставилась на это крохотное пятнышко, заслоняя глаза от солнца, даже не зная наверняка, есть там что-то или нет. Точка словно бы не двигалась. Или она все-таки растет? Нет, все же не двигается. «Как странно, – думала она, глядя на крохотное пятнышко. – Может быть, деревце в степи растет».

А потом она повернулась и пошла домой, а солнце, владыка голубого неба, утвердилось на своем утреннем престоле.

Менгу наблюдал за ней.

Он выехал из лагеря с первыми лучами солнца и вскоре добрался до небольшого холма, словно предназначенного для осмотра местности. На расстоянии пятнадцати верст он ясно различал опушку леса и заметил маленькую фигурку, как раз появившуюся из-за деревьев.

Ибо если зрение у Янки было острое, то у степняка – и вовсе несравненное.

Ранним утром, когда воздух прозрачен, когда еще не поднялась пыль или не спустился туман, жители пустыни и степей могут разглядеть человека за двадцать с лишним верст. Опытный воин за шесть верст углядит врага, спрятавшегося за утесом.

Менгу усмехнулся. Как просто все оказалось. Северные города: Рязань, Муром, Владимир – сдались, не оказав серьезного сопротивления. Великий князь погиб со всем своим войском. Жаль только, что весенняя распутица заставила их повернуть назад, прежде чем они дошли до Новгорода; но ничего, они разорят его позже. У этих жалких городов, несмотря на высокие стены, просто не было шансов. Монгольским военным инженерам, привыкшим осаждать гигантские укрепленные города Китая, эти западные крепости казались детской игрушкой.

А теперь, намереваясь завоевать юг, они пришли снова, на сей раз зимой. И в выборе времени для нападения также проявили мудрость.

Горько ошибаются те, кто полагает, будто русскую землю защищает зима. Зимой-то как раз и удобно нападать на Русь. Весной и осенью, в распутицу, дороги делаются непроходимыми. Летом приходится переправляться через широкие полноводные реки. А зимой реки замерзают, покрываясь льдом, и все пути открыты, если готов вытерпеть холод и умеешь ходить по снегу. Монголы хорошо знали, что такое суровая зима. Суровые зимы им нравились.

Менгу задумчиво смотрел на далекую линию деревьев, за которыми скрылась девочка. Пока все шло недурно; его люди храбро сражались; жаловаться было не на что. Лишь одно тревожило его: он до сих пор не сумел обратить на себя внимание своего темника.

Его сестра, не жалея усилий, восхваляла его перед ханом Батыем. Однако ответ правителя был столь же прост, сколь и неутешителен. Услышав о ее брате и его надеждах, Великий хан всего-навсего заметил: «Что ж, пусть отличится».

Ему требовался благоприятный случай: достаточно было даже маленькой стычки, лишь бы она произошла на глазах у начальника. Менгу кивнул. Такая возможность ему вот-вот представится. Но хорошо бы поскорее.

Он еще раз окинул взглядом леса. Если по опушке леса бродит девочка, значит деревня где-то рядом.

Они доберутся туда к полудню.

Почти тотчас после пробуждения Янка побелела от ужаса.

Они были повсюду. А ее бросили.

Она стояла у окна, содрогаясь всем телом. Лошадиные бока пахли потом, кони были близко, рукой подать: мимо домов, задевая края крыш, ехали всадники в толстых тулупах, за плечами у них были огромные луки. Некоторые держали в руках горящие факелы.

Куда же все подевались?

Еще до конца не проснувшись, она оглянулась. В избе пусто. Ей понадобилось какое-то мгновение, чтобы собраться с мыслями.

Утром ее отец запряг старую кобылу и поехал на санях по замерзшей реке в соседнюю деревню. Ясное небо, так радовавшее ее на рассвете, нахмурилось. С юга приползли тучи и медленно заволокли весь небосвод, отец уехал – и, хоть день и был в разгаре, на дворе стоял тоскливый скучный сумрак. Ее мать решила сходить в крепость, а Янка осталась в избе и заснула.

Она не слышала криков.

А проснувшись, увидела чужеземцев с зажженными факелами. Словно бы, не просыпаясь, девочка очутилась в другом сне – кошмарном. Стук лошадиных копыт по замерзшему снегу отдавался зловещим эхом.

Откуда было знать Янке, что все свершилось почти мгновенно? Внезапно в дальнем конце большого поля появился какой-то всадник. Потом показались трое. Потом, когда люди закричали, откуда-то ринулась сотня всадников, словно все лесные деревья вдруг обратились в надвигающихся на них наездников, вооруженных луками и копьями.

Монголы безмолвно прошли сквозь лес пятью огромными отрядами, выстроившись на ширину около четырех с половиной верст. Деревня Русское оказалась примерно по центру. И сейчас они темным потоком устремились между деревьями на беззащитных крестьян.

Сельчане были застигнуты врасплох, им оставалось только спасаться бегством. Трое соседей успели поколотить в дверь Янкиной избы и кинулись бежать, решив, что в избе пусто. Они метнулись по льду за реку, словно дичь в поисках убежища от охотников. Некоторые побежали в крепость; нашлись и те, кто стал искать приюта в церкви; иные же предпочли укрыться в лесах.

Услышав первые крики, доносившиеся из деревни, мать Янки выглянула за ворота маленькой крепости. На миг у нее перехватило дыхание. Потом сердце бешено забилось.

Из деревни высыпали жители, маленькие, жалкие, тепло укутанные фигурки, со всех ног бросившиеся по грязно-белому льду в сторону укрепления. Но где же Янка?

Спустя мгновение она увидела то, что не в силах был разглядеть ни один из жителей деревни, – истинную протяженность монгольского строя, заполонившего всю замерзшую реку.

Она еще раз окинула взглядом толпу – не с ними ли Янка? Янки не было.

Мать бросилась вниз по склону, по направлению к реке и к монгольскому всаднику, который уже пересек реку и достиг противоположного берега. За ее спиной односельчане, себе на беду, закрыли крепостные ворота.

Менгу почти не поверил своему счастью, когда ворота захлопнулись и к нему подскакал темник. Это был тучный, хмурый, немногословный человек. Подняв руку, он ткнул камчой в сторону крепости за рекой:

– Возьми ее.

Здесь открывалась возможность возвыситься. Менгу словно бы увидел свою сестру. Ничто, ни одно событие, сколь бы незначительным оно ни казалось, не происходит просто так во вселенной Великого хана, и теперь он лихорадочно соображал, рассчитывая все шансы.

Едва остановившись выслушать приказ, он развернул коня и, отдав две резкие, отрывистые краткие команды, выстроил ближайшие части двумя шеренгами, которые тотчас же поскакали через замерзшую реку и разделились, обходя и забирая в клещи крепость и церковь справа и слева.

Подозвав десятского, он велел:

– Осадную машину сюда. Катапульту. – И тот помчался, торопясь выполнить поручение.

Они перевозили осадные машины по льду чуть севернее, туда, где лес рос не так густо.

Монгольская осада весьма напоминала охоту Великого хана. Крепость надлежало окружить, лишив осаждаемых любых шансов спастись. Иногда, если какой-нибудь город покрупнее проявлял особое упрямство, монголы возводили вокруг него частокол, словно желая сказать: «Думаете, ваши стены защищают вас? Смотрите, вы пойманы в ловушку нашими стенами!» Затем, неспешно, они либо обрушивали укрепления противника, либо засыпали ров и строили мосты, ведущие на стены. Они никогда, ни при каких обстоятельствах не сдавались. Окруженная крепость была обречена.

Менгу поглядел на жалкую маленькую деревянную крепость. Какие же они глупцы, зачем они заперли ворота? Войско даже не потрудилось бы сжечь это местечко, если бы они просто оставили ворота распахнутыми.

Но все складывалось для него весьма удобно. Их глупость давала ему шанс показать себя и свою храбрость.

План был таков: сделать все как можно быстрей. Темник будет недоволен, если осада затянется и цель не будет достигнута сразу.

– Поторопись! – крикнул он в спину десятскому, который уже успел отъехать слишком далеко и потому не мог его услышать.

Менгу нетерпеливо нахмурился.

Янка замерла.

Всадники оставили деревню. Они подожгли две избы, но не стали терять время на остальные. Впереди кто-то прокричал приказ, и они быстро поскакали к реке. Внезапно сделалось очень тихо.

Может быть, ее семья затаилась где-то в окрестностях. Может быть, они уже лежали на земле бездыханные. Или бежали, бросив ее, и теперь она останется совсем одна. Что ей делать? Чужеземные всадники внушали ей ужас, но одиночество было страшнее.

Она вышла из избы.

Всадников уже отозвали к реке. Выходя из деревеньки, она увидела, как две колонны всадников рысью скачут по льду на противоположный берег, чтобы окружить крепость. Дальше, слева от нее, мимо старого кладбища, двигался отряд из примерно трехсот пехотинцев. На них были тяжелые кожаные куртки, напоминающие доспехи, а их шеренги ощетинились длинными черными копьями. Справа и прямо перед ней пятеро или шестеро верховых бесстрастно ожидали на берегу окончания дела, а еще дальше, впереди, на краю льда, один-единственный всадник, по-видимому, отдавал приказы. Никто ее даже не заметил.

И тут она увидела такое, от чего у нее чуть было не вырвался радостный крик. И даже не одно, а два желанных зрелища предстали ей.

Первым заметил Янку ее брат Кий.

Девятилетний мальчик вместе с отцом возвращались домой, почти доехали до деревни и уже почти поравнялись с последней излучиной замерзшей реки, за которой открывалось Русское, и вдруг Кий услышал, как у отца вырвалось:

– Напасть какая! Половцы пришли!

Кий быстро взглянул направо. Из-за деревьев на берег неспешно выезжали три всадника. Потом он увидел десять. Потом пятьдесят. Отец резко дернул вожжи, сворачивая в сторону:

– А что за нами?

Кий оглянулся:

– Еще больше. Переходят реку!

Отец выругался.

– А как же мать и Янка? – выкрикнул мальчик.

Отец ничего не сказал, но в бешенстве вытянул кнутом по спине старую кобылу. Она отпрянула, раздраженно вскинула голову и изо всех сил понеслась по направлению к речной излучине.

– Господи, сделай так, чтобы их не было впереди! – шептал крестьянин.

Маленькие сани быстро скользили по льду. Отец и сын затаили дыхание. Наверное, это крупный налет. Кий беззвучно молился. Славу богу, когда они поворачивали из-за излучины реки, им на мгновение показалось, будто на берегу пусто… и тут они въехали в самую гущу монгольского войска.

Колонна всадников рысью скакала по льду на противоположный берег, чтобы окружить крепость, расположенную прямо перед ними. Кий не заметил матери. Но как раз когда его отец повернул сани, чтобы понестись направо, в укрытие, к спасительному лесу, он вскрикнул:

– Смотри, Янка! На берегу! Она нас видела!

Его поразило, что отец только пробормотал:

– Цыц! Всех нас погубишь!

И тут он увидел, как сестренка бросилась к монголам.

Ведь Янка заметила не только их. Она увидела мать, бегущую к ней по льду, между двумя колоннами всадников. Янка открыла рот и хотела было закричать. Но, словно все это происходило в кошмарном сне, не сумела издать ни звука, только едва слышный шепот, который никто не уловил. Она попыталась кинуться к матери, но не смогла, словно окаменев. И тут мать увидела ее.

Внезапно девочка ощутила прилив облегчения. Ну все, теперь спасена. Уже не раздумывая, ни на миг не останавливаясь, она сбежала по берегу на лед, прямо к матери, забыв даже о всаднике, который преграждал ей путь, стоя между ними.

Менгу изумленно воззрился на женщину. Да что же делает эта крестьянка?

Он нетерпеливо ожидал, когда подвезут осадную машину. Еще несколько мгновений – и можно рушить крепостные стены. Кольцо его людей вокруг крепости почти сомкнулось. Это будет день его торжества. На темника Менгу старался лишний раз не смотреть. «Я сокрушу их быстрее, чем вода закипит в котле», – пробормотал он.

Хотя на его лице не отразилось никаких чувств, он был в восторге. Это и вправду походило на великую облаву во время ханской охоты, и сегодня он – старший ловчий. На какой-нибудь час, но он сделался главным здесь. «Уж я им покажу!» – восхищенно думал он.

Но что это за крестьянка идет прямо на него?

Несколько лун тому назад ему рассказали одну историю. Крестьянка, несомненно очень похожая на эту, бросилась на молодого сотника, когда монголы предали огню Рязань. Она выхватила откуда-то нож и зарезала его. «Так что смотри, берегись их женщин», – предостерег его товарищ. Менгу раздраженно нахмурился. Ну уж нет, не какой-то русской помешать его возвышению!

Она уже добежала до него.

Повинуясь легчайшему нажиму коленей, его конь, стуча копытами, поскакал вперед. Менгу выхватил саблю, круговым движением кисти, одним ударом разрубил ее от плеча до груди, и дерзкая рухнула на лед. Он снова повернулся к осадной машине.

И тут раздался пронзительный крик: «Мама!»

Менгу еще не успел понять, кто перед ним, а его кривая сабля уже взметнулась в воздух, лицо напряглось, рот застыл в жестоком оскале.

Маленькая девочка упала на колени рядом с лежащей на льду женщиной. Кровь из глубокой раны била непрерывно. Глаза у женщины были открыты; неотрывно глядя на девочку, она пыталась ей что-то сказать.

На миг Менгу тоже забыл обо всем. Он видел перед собой только лица матери и ее ребенка.

– Янка! – снова раздался крик, на сей раз кричали с саней крестьянин и мальчик. Он заметил их только сейчас, раньше их закрывали всадники, ускакавшие теперь за реку.

– Янка!

Крестьяне стояли возле саней, не в силах шевельнуться: несколько сотен лучников покончили бы с ними мгновенно.

Глаза у женщины остекленели. Она была мертва.

Раздался топот копыт на льду: это монгол нагнулся и подобрал девочку одной рукой. Звездчатые осколки льда полетели из-под копыт его коня, когда монгол направил его к саням. Презрительно глядя сверху вниз на мальчика и его отца, монгол швырнул девочку наземь и махнул рукой, веля им убираться.

Спустя миг их сани уже уносились прочь, мелькая между деревьями.

Как правило, монголы старались щадить крестьян в завоеванных странах. Крестьяне пахали землю, платили налоги и поставляли новобранцев в войско. Монголы убивали только тех, кому достало глупости оказать сопротивление, как, например, укрывшихся в крепости в Русском.

Менгу поскакал назад. Все происшествие заняло менее минуты, и он полагал, что в это время его подчиненные были слишком поглощены своими делами, чтобы что-то заметить.

Солдаты стояли на местах. Катапульту уже приготовили, инженер ждал только его команды. Глупое это происшествие уже почти изгладилось из памяти. Втайне он стыдился того, что убил женщину. А вот девочка… На лице его не отражалось никаких чувств.

Холодным кивком Менгу отдал приказ штурмовать.

Жители Русского никогда прежде не видели катапульты. Устройство ее было весьма простым: когда на один конец рычага клали массивный противовес, плечо рычага взмывало в воздух, посылая камень с другого конца на вражеские укрепления. Первый же камень разбил бревенчатый навес над воротами. Второй в щепки разнес уже сами ворота.

По команде Менгу монголы устремились в образовавшуюся брешь. Они действовали стремительно, но методично, пинками открывая все двери, обыскивая каждое помещение, каждую щелочку. Вооружены они были копьями и мечами. Все живое, будь то мужчина, женщина или ребенок, быстро и умело уничтожалось. Монголы убивали своих жертв столь искусно, что почти никто из крестьян даже не испытал особых страданий, разве что мгновенный ужас при виде врага.

Съестных припасов в крепости монголы обнаружили немного, зато захватили пятьдесят четвертей зерна, которые и увезли на телегах, взятых из деревни. Стремительно разграбив крепость, монголы подожгли здания и деревянные стены – вместе с трупами тех, кто чаял спрятаться от врагов.

На маленьком холме быстро разгорелся гигантский костер. Вскоре всю крепость охватило пламя, а над остатками стен заплясали языки ревущего огня, и черный дым взметнулся высоко в воздух над лесом. Широколицые монголы смотрели снизу, как вся крепость словно содрогается от рева, треска и стенаний, обрушиваясь в огненном море.

Менгу повернулся к десятскому.

– Двадцать лучников сюда, с зажженными стрелами, – приказал он. – Окружить церковь.

Спустя несколько мгновений дюжие монголы-лучники в длинных кожаных безрукавках заняли позиции вдоль каждой церковной стены. Менгу кивком отдал команду, и они достали из колчанов длинные, тяжелые стрелы с наконечниками, обмотанными полотном, пропитанным смолой, и подожгли их.

По команде Менгу пылающие стрелы полетели сквозь узкие церковные окна. Вскоре повалил дым; затем показались языки пламени.

Менгу подумал, что закрывшиеся внутри люди могут попробовать вырваться, и потому поставил еще несколько лучников прямо напротив двери. Однако, хотя пламя бушевало внутри столь сильно, что дверь словно задрожала, она так и не открылась.

Через некоторое время небольшой купол с грохотом обрушился внутрь здания. «Никто не смог там выжить, к этому времени все, кто там спасался, наверняка мертвы», – подумал он. Церковь превратилась в ревущее пекло. Даже кирпичи начали раскаляться. Упала одна стена, потом обрушилась другая. Это было ему весьма на руку. Если темник счел, что он, Менгу, обошелся с девчонкой слишком мягко, то вот подтверждение, что Менгу способен и проявить жестокость.

Когда вечером несколько сельчан выбрались из леса, то на месте крепости и маленькой церкви, сооруженной в свое время с таким трудом, нашли одни лишь обугленные руины, над которыми кружили птицы.

Рапорт, который в тот вечер темник представил могущественному хану Батыю, отличался краткостью, логичностью и здравомыслием.

– Он отвлекся от дела из-за женщины, которая побежала в его сторону. Ему следовало бы увидеть ее раньше и приказать своим людям зарубить или прогнать ее. Он этого не сделал. Он позволил ей подбежать к нему и только после этого убил ее. Он отвратил свой взор от работы.

– А потом?

– Потом под ноги ему метнулась маленькая девочка. Он подобрал ее и отбросил прочь.

– Пустая трата времени. А что потом?

– Он взял крепость и сжег ее.

– Очень хорошо. Что-нибудь еще?

– Он сжег церковь.

– В стенах крепости?

– Нет, за ее пределами.

– Ее кто-нибудь защищал?

– Нет.

– Скверно. Великий хан почитает любые религии.

– Думаю, ему недостает хладнокровия, – заключил темник.

В эту ночь могущественный хан Батый передумал и не стал делить ложе с сестрой Менгу.

В ту же ночь Янка, кое-как убаюкав себя, заснула в убежище, которое отец с братом соорудили в пчелином лесу. Янка на всю жизнь запомнила Менгу, убийцу ее матери: одну щеку его пересекал шрам и у него не было одного уха.

Она никогда его не забудет, никогда.

1246

Плот тихо скользил сквозь рассветные туманы. Еще два месяца тому назад, боясь, что их обнаружат, они плыли только ночью, медленно-медленно продвигаясь вверх по течению, и предварительно производя разведку в каждой встречающейся на пути деревне, чтобы не попасться монгольским соглядатаям. Однажды лунной ночью они чуть было не наткнулись на небольшой монгольский отряд, который разбил лагерь на берегу реки.

Это было в августе. Плывя на север по извилистым рекам, они уже покрыли расстояние примерно в семьсот пятьдесят верст. На это им потребовалось три месяца.

В прошлом месяце они вышли из одной реки и посуху достигли другой. Лодка из гигантского выдолбленного ствола, на которой они плыли до сих пор, оказалась слишком тяжелой, и перетащить они ее не смогли. Поэтому они бросили ее и, дойдя до другой реки, сколотили плот, ведь теперь они собирались не подниматься против течения, а неспешно плыть вниз по реке. На душе у них постепенно становилось спокойнее. Теперь они могли странствовать днем. Но им все равно приходилось остерегаться.

Янка, ее отец и спутники затеяли опасное дело. Они пытались бежать от татар.

Не постигая, сколь высокое положение занимает монгольская элита, пришедшая с далекого Востока, русские путали ее с подвластными монголам тюрками, сражавшимися под их началом, и потому дали Орде тюркское имя, которому предстояло войти в историю, – татары.

Предположения монгольского военного совета с точностью оправдались. Русь была завоевана за три года. Огромное войско, которое прошло по деревне Русское, далее обрушило всю свою мощь на Переяславль и полностью разрушило его; менее чем через год пал Чернигов, а златоглавый Киев превратился в город-призрак.

С Древней Русью было покончено.

Для удобства монголы поделили ее на две части. Южную, включающую земли вокруг Киева и южную степь, отдали под непосредственное правление монголов. Северная – земли в обширной «петле» буквы R и глухие леса за ними – номинально осталась под властью русского княжеского дома, однако отныне русские князья правили только с позволения и одобрения Великого хана. Им надлежало держать в повиновении своих подданных и собирать дань для хана, вот и все.

Некоторые хронисты той эпохи, да и многие русские, предпочитали изображать дело так, будто татары были просто очередным, хотя и весьма внушительным, степным племенем налетчиков, от которого великим князьям пока приходилось откупаться.

В действительности все было совсем по-другому. Великого князя призывали на восток, даже в далекую Монголию, за грамотой на княжение – ярлыком. Правил он лишь до тех пор, пока угождал хану. «Помните, теперь вы подчиняетесь нам», – объявляли всем русским князьям. Неповиновение не допускалось. Смелый князь с юго-запада, отказавшийся поклониться идолу Великого хана, был казнен на месте. Монгольские ханы всецело и непосредственно насаждали свою власть. Более того, единственной причиной, по которой русских князей вообще не истребили, было то, что монголы решили, будто земли великого князя не стоят того, чтобы учреждать там прямое правление. Те скромные дары, которыми могли похвастаться северные леса, и вправду не способны были выдержать никакого сравнения с богатыми караванами и городами Азии.

Весьма вероятно, что если бы монголы не отвлеклись на избрание нового Великого хана на Востоке, то могли завоевать в это время и всю Европу. Однако новый хан предпочел вместо этого укреплять западную часть своей империи, построив новую столицу, Сарай, в южном течении Волги и объявив своим полководцам: «Ждите».

Здесь монголы также проявили немалую проницательность, ибо учли еще один немаловажный факт.

Русь была православная, а Запад – католический.

Прежде, во времена Владимира Мономаха, яблоком раздора являлись для Римской и Восточной церквей разве что богослужебные тонкости. Но с тех пор разрыв между ними все углублялся. Отныне это был спор о власти. Готовы ли патриарх Константинопольский и его собратья, патриархи Восточной церкви, склониться пред властью папы? В достаточной ли мере проявила Восточная, православная церковь интерес к вдохновляемым папой Крестовым походам? Страсти разгорались. Когда русские стали посылать своим единоверцам – западным христианам – отчаянные призывы, моля о помощи и защите от язычников-монголов, их встретили молчанием. Более того, Запад с удовлетворением смотрел, как православные расплачиваются за свое неразумие. Еще того хуже: не только шведы-католики стали нападать на русских с севера, но и два рыцарских ордена, Ливонский и Тевтонский, штаб-квартиры которых располагались на побережье Балтийского моря, принялись с одобрения папы совершать набеги на новгородские земли. «Пусть язычники сокрушат их, – подумали католики на Западе, – а мы без помех подберем затем все, что захотим». Потому-то русские и заключили – более решительно, чем, прежде: «Никогда не верь Западу». А правители монголов сделали мудрый вывод: «Сначала надо взять Русь. Запад подождет. Отныне Русь – часть Азии».

Отец Янки был недурен собой.

Он был лишь немного выше среднего роста, светловолос, хотя борода у него была жидкая, а лысину на макушке прикрывали всего несколько прядей. Черты его были некрупные, правильные, хоть лоб и скулы и были несколько костлявы. Глаза его, светло-голубые, глядели мягко и добродушно, хотя он иногда смотрел на окружающих так, словно подсчитывает что-то в уме. Трудно было бы назвать его красавцем, но все ж был не хуже прочих. По временам он изрядно напивался.

Порой, если за день дочери случалось напроказить, батюшка ее под вечер сек – и тогда казался он Янке и страшным, и грозным. Однако даже во время порки Янка знала: с другими детьми в деревне отцы обходятся куда суровее. Отец почти не обращал внимания на девчонку, для него важнее был сын Кий. Все изменилось, когда пришли татары, и теперь, продолжая путь на северо-восток, он понимал, что ударился в бега ради дочки.

Ведь если бы они не бежали, думал он, она бы не выжила.

Поначалу после ужасного набега в деревне воцарилось странное безмолвие. Пришла весть о падении Переяславля и Киева, а потом снова настала тишина. От боярина на севере не было никаких известий. Возможно, он погиб. Тем временем в разоренной деревне приблизилось время сева, а там и урожая. Отец Янки сошелся с тучной темноволосой женщиной, хотя и не женился на ней по закону, но все же она научила Янку вышивать, а Кий сделался искусным резчиком по дереву. А потом, за год до их побега, на деревню обрушился удар.

Однажды осенним днем в деревню деловито вошел маленький татарский отряд, возглавляемый чиновником, которого послал вновь назначенный глава области – баскак. Татары сделали нечто неслыханное: выстроили всех жителей деревни и пересчитали. «Это перепись, – объявил татарский чиновник, – баскак должен точно знать, сколько вас». Затем людей поделили на десятки. «Каждый десяток есть облагаемая налогом единица и несет полную ответственность за его уплату! – сообщили им. – Никому не позволено уходить!» Крестьянина, по глупости попытавшегося возразить, тотчас же высекли кнутом. Одновременно сельчане узнали, что теперь у деревни появилось новое назначение.

Имперская почтовая служба, ям, связывала части всех владений Великого хана. Ямом могли пользоваться его гонцы и избранные торговцы. Примерно через каждые сорок верст располагалась почтовая станция, где держали кобыл и овец для приготовления кумыса, а также несколько запасных коней. Ведь когда хан посылал по какой-либо надобности гонца, тому полагалось носить на одежде колокольчики, чтобы звон их возвещал почтовой станции-яму о его приближении, – и, заслышав звон бубенцов, гонцу тотчас же седлали свежую лошадь, на которую он вскакивал, не прерывая поездки. Баскак решил, что из разрушенной крепости выйдет недурной ям, а назначенный туда чиновник сможет заодно надзирать за всем, что происходит в деревне. «А это значит, – прошептал один из сельчан, – что всех нас обратят в рабство!»

Но Янку как гром поразил последний приказ чиновника, когда тот, обратившись к деревенскому старейшине, внезапно потребовал указать ему лучших здешних резчиков по дереву. А услышав имена, велел им выйти из строя. Самым младшим из искусников оказался пятнадцатилетний Кий. «Мы заберем мальчишку с собой», – отрывисто объявил он, ибо Великий хан приказал прислать ему ремесленников. И еще долго глядела Янка этим вечером вслед удаляющемуся по степи отряду, пока маленькие фигурки не превратились в крошечные тени, которые словно вот-вот поглотит багровое море.

После этого жизнь отца и дочери сделалась сущим мучением. Полюбовница оставила его. Несколько раз, топя свое горя в вине, он напивался и, как это ни глупо, угрожал девочке. А Янкой тем временем овладело странное уныние и тоска. За зиму она совсем исхудала, мало ела и все больше молчала. А когда с весной состояние ее не улучшилось, отец признался: «Я не знаю, что делать».

И тут одна семья из соседней деревни решила бежать. «Мы отправимся на север, – сказали соседи Янкиному отцу, – там земли без конца и без края, самая что ни на есть северная тайга, – пояснили они, – земли эти уходят далеко-далеко за Волгу, там люди свободные, живут без хозяина. На север мы и побежим».

Это были так называемые черные земли. На самом деле они принадлежали князю и поселенцы вносили за них небольшую плату, но чем дальше на северо-восток, тем чаще поселенцы жили своим умом и по своей воле, не признавая над собой никакой власти. От такой свободы захватывало дух, хотя и жилось в тех суровых краях несладко. Глава непокорной семьи в юности бывал на севере и уверял, что знает дорогу. Позвали они и отца с дочкой.

– А если поймают?

Сосед пожал плечами.

– Я все-таки попробую, – произнес он.

Большое путешествие по реке, в которое они отправились, внешне выглядело очень просто. Они медленно двигались на север вдоль очертаний той самой условной буквы R, образуемой на карте русскими реками. Сначала они поднялись вверх по Днепру, потом плыли на восток и, наконец, после краткого перехода посуху, вошли в маленькую речку, по которой спустились на нижнюю сторону этой огромной северной «петли», образованной медлительной Окой. Оказавшись на Оке, они вступили на земли великого князя, куда татарские разъезды не заходили.

Как приятно было наконец скользить по водной глади Оки. Рыба здесь водилась в изобилии. В дороге горе слегка утихло, и Янка снова стала есть. Однажды они даже поймали благородного осетра. Чем дальше заплывали они на северо-восток, тем сильнее менялось все вокруг. Лиственные деревья встречались здесь реже, зато ели и лиственницы – чаще. Их проводник сказал им:

– Скоро граница финских племен, мордва тут селится. И все города и деревни тоже зовутся по-фински.

И вправду, названия звучали странно и непривычно: Ока, Рязань, Муром. А однажды, проплывая мимо маленькой речки, впадавшей в Оку слева от них, их всезнающий друг заметил:

– Эту речушку тоже именуют по-фински – Москва.

– А есть на ней города или деревни? – спросил отец Янки.

– Маленький городишко, тоже Москвой называется.

Отец Янки хорошо обдумал, как им быть дальше. Замысел обосноваться на этих далеких землях пришелся ему по вкусу. Но рисковать он тоже не спешил. Жизнь переселенца могла оказаться слишком тяжелой. У Янкиного отца было с собой припрятано немного денег, так что в любом краю он мог начать все с самого начала. «Но пожалуй, будет выгоднее пойти к боярину, которому надобен издольщик», – прикидывал он.

Уже давно решил он для себя: как прибудут они в Муром, надобно будет разыскать боярина Милея. Вдруг тот поможет. А коли Милей откажется или не с руки будет его отыскать, то можно податься и дальше, на север.

И потому в августе того года Янка с отцом поплыли по Оке.

Боярин Милей был высокий и дородный, отец пятерых чад. Он очень гордился своей силой, а кроме того, был хитер и сметлив.

Восемь лет тому назад по реке пришла весть, что монголы взяли Рязань, но он не стал ждать, когда его призовут на битву. «Великий князь Владимирский прикажет нам вступить в его войско, если решит драться, – проницательно заметил Милей, – но не станет нам помогать, напади монголы на Муром». И конечно же, Милей оказался совершенно прав.

Маленькое княжество Муромское находилось на восточном краю той «петли», что была частью буквы R. К западу от Мурома располагались обширные Суздальские земли, где правил великий князь владимирский. Некогда Муром был важным и могущественным городом, поважнее Рязани. Но за последний век Рязань сделалась богаче, а Суздальское княжество – влиятельнее, и потому теперь князья муромские послушно исполняли волю великого князя. Боярин Милей тоже должен был повиноваться, да так и поступал – если считал нужным. Поэтому, предвидя все бедствия от нашествия монголов, боярин Милей с чадами и домочадцами потихоньку отбыл в самую удаленную и недоступную из своих вотчин, где мудро пребывал до следующего года.

Означенная вотчина действительно была местечком глухим и богом забытым.

«Петлю» буквы R, деля ее продольной чертой пополам, пересекает текущая на восток река Клязьма. На этой-то реке Мономах и основал некогда нынешнюю столицу Владимирского княжества. Остальные красивые города – вроде Суздаля, Рязани или Твери – находились в северной половине «петли». Но в южной половине «петли», если не считать Рязани да Мурома, и вправду не было почти ничего, кроме маленьких деревушек, лесов и болот. Именно здесь, между Клязьмой и Окой, лежала вотчина боярина Милея. Оттуда на север текла маленькая речушка, она впадала в Клязьму неподалеку от Владимира – что было весьма удобно. А в нескольких верстах от его вотчины протекали другие реки – и можно было на лодке пройти по ним на юг, в медлительную Оку.

Дед боярина Милея, которому когда-то были пожалованы эти земли, решил, что ему не по вкусу их варварское финское название. Поэтому он переименовал и маленькую речку, которая несла воды на север, и поселение на ее берегах. В память о любимом своем владении, там, на юге, речку боярин приказал величать Русью, а деревеньку – Русским.

Много подобных названий проделали такой путь с юга на север.

Место это было недурное. А проведя там зиму, боярин Милей убедился, что оно таит в себе куда больше возможностей, чем он предполагал поначалу. «И вправду, – сказал он жене, – судя по тому, что я увидел в Русском, мы могли бы получать от него большую прибыль. Нам только людей для этого не хватает».

Следующей весной он наведался в сожженный татарами Муром и обнаружил, что дом его, возведенный за пределами городских стен, сгорел дотла, но тайник с немалым числом монет, сокрытый глубоко под полом, не пострадал. Пока у него было много дел, ведь после монгольского нашествия многое предстояло отстраивать заново, чинить и приводить в порядок. Однако он частенько возвращался в мыслях в деревню Русское.

«Надобно ею заняться, когда время будет», – нередко повторял он.

И потому на исходе лета 1246 года он был удивлен и обрадован, когда перед ним предстали двое крестьян из его южной вотчины.

Со времен монгольского нашествия ему все труднее было находить крестьян, которые стали бы возделывать его землю. Пока ему удалось прибавить к населению Русского всего три мордовские семьи. «А две из них по большей части пьянствуют», – печально доносил ему тиун.

Янке понравился этот высокий, могучий человек. В его светлой бороде уже посверкивала седина, холодноватые голубые глаза сияли, а широкое тюркское лицо было приветливым.

– У меня для тебя место припасено, как по заказу, – объявил он. – Тоже в Русском, только в северном.

– Денег у нас нет, – солгал отец.

Боярин пристально смотрел на мужика, видя его хитрости насквозь.

– Уж лучше я дам тебе землю, чтобы ты ее мне пахал, чем не получу совсем ничего, – ответил он. – Можешь себе дом выстроить, сельчане тебе помогут. А мой тиун отвезет тебя туда и снабдит всем необходимым. Со временем расплатишься.

Он расспросил их о том, как они сюда добирались, и, услышав, что они прибыли в Русское вместе с еще одной семьей, где было двое сильных сыновей, немедля предложил остаться и им тоже.

Но те отказались.

– Предложение щедрое, – пояснил потом глава семьи Янкиному отцу, – но я не хочу работать на барина. Поедем лучше со мной.

– Нет, – покачал головой тот. – Мы хотим остаться. А тебе удачи!

На следующий день их попутчики отправились дальше.

– Одному Богу известно, как у них там, на севере, вверх по Волге, дела пойдут, – проворчал ее отец. – Нам тут, в деревне, покойнее будет.

И отвернулся.

Русское.

Северное Русское очень отличалось от той южной деревни, из которой они бежали.

Единственное сходство заключалось в том, что, как большинство русских деревень и сел, оно располагалось у реки, но этим все и исчерпывалось.

В месте, выбранном для поселения, река делала большой изгиб в форме буквы S. Западный берег был почти на пятьдесят локтей выше восточного, и потому изгиб образовывал на западе выступ и оставлял обширное, защищенное пространство на восточном берегу как раз под ним. Это был деревенский выгон.

Раньше там тоже селились, но со временем по соображениям безопасности люди перебрались выше по склону, где и стояло теперь с десяток крестьянских домишек, окруженных прочным частоколом. С западной стороны земля не поднималась, образуя почти равнину. Возле частокола земля была расчищена под несколько маленьких огородов, а между далеко отстоящими друг от друга деревьями виднелись два жалких поля.

Церкви не было.

Так выглядело северное Русское.

Ближайшее сельцо находилось от него почти в пяти верстах к юго-востоку. Оно тоже лежало на берегу речки Русь. Прямо за этим сельцом поднималось невысокое, поросшее лесом всхолмье. Но берега там были болотистые, а потому славянские поселенцы, впервые попав туда, прозвали место Грязным, и так это имя к нему пристало навеки. Миновав Грязное, надобно было пройти еще верст десять, прежде чем добраться до следующей деревни.

Сначала Янке показалось, что вокруг деревни растут лишь ели. Однако стоило ей побродить по окрестностям, как она убедилась, что есть тут и лиственница, и береза, липа, дуб, сосна и другие деревья. Во время путешествия, когда они еще плыли по Оке, ей приходилось видеть яблоневые и вишневые сады. Но здесь плодовые деревья не росли. Да и огороды были скудные. Выращивали тут по большей части, насколько она могла заметить, горох и огурцы. И лошадки, заметила девочка, были невысокие, коренастые.

Дома были выстроены из дерева, из гигантских, прочных бревен; нигде не было глиняных стен и соломенных или тростниковых крыш, как на юге.

На самое главное, люди на севере были совсем другие.

– Какие они тихие, – прошептала она на ухо отцу в первое утро, когда они осматривали деревню, – точно морозом их прибило.

Роду-племени в деревне народ был разного. До того как деревенька досталась боярской семье, население ее состояло главным образом из славян племени вятичей. Янка слыхала, что этих вятичей частенько бранят «погаными язычниками», ибо они принадлежали к числу наиболее отсталых славянских племен. Теперь здесь жили шесть семей вятичей. Кроме того, были еще три семьи, переселившиеся с юга лет двадцать – двадцать пять тому назад, и, наконец, привезенные боярином три семьи мордвы, сплошь с высокими финскими скулами и миндалевидными глазами.

Сколь бы ни отличались они друг от друга, Янке они все же казались похожими. Если славянские крестьяне, которых она знала на юге, были открытыми и общительными, любили поспорить и ценили шутки и забавы, то северяне представлялись ей тихими, сдержанными и, может быть, тугодумами. На юге все сидели на солнце и точили лясы. Здесь люди предпочитали сидеть в своих теплых домах.

Впрочем, им нельзя было отказать в радушии. По приказу тиуна в полдень явились пятеро мужчин с топорами.

– Мы построим вам дом, – объявили они и показали им место на южной околице деревни.

А потом взялись за работу.

И Янка поняла, что ошибалась, сочтя поначалу своих новых соседей медлительными и туповатыми.

Она никогда не видела ничего подобного. Как по волшебству, откуда-то появились гигантские бревна. Крепкие приземистые лошадки, на которых она обратила внимание еще раньше, привезли древесные стволы, годившиеся, пожалуй, даже для выдалбливания лодок. В основание легли дубовые бревна, на них – более мягкая сосна, обстругивать которую было нетрудно.

Дом строили примерно по такому же плану, что и на юге: вход вел в широкие, просторные сени, по одну сторону которых располагалось помещение, где можно хранить всевозможные орудия и домашнюю утварь, а также съестные припасы, а по другую – горница. Большую часть стены между сенями и горницей занимала печь, которую сложили из глины.

Работали одними топорами, массивными орудиями с довольно короткими прямыми топорищами и с широкими лезвиями, сужающимися к обуху Мордва, вятичи или славяне – они казались одинаково искусными. Каждое бревно так тщательно пригоняли к соседнему, ровно соединяя с ним, что конопатить мхом щели почти не было нужды.

И во всей постройке они обошлись без единого гвоздя.

Удивляла не только аккуратность, но и скорость работы. Южан трудно было назвать лентяями, но северяне с их истовой, ревностной и немногословной неутомимостью поистине трудились, словно совершая подвиг. Работа кипела до сумерек. Женщины принесли факелы и зажгли огонь, чтобы мужьям было лучше видно. К вечеру, когда они наконец остановились, дом был почти готов, осталось только сложить печь да соорудить крышу.

Пришлецов пустили переночевать тиун и его жена. На следующий день, к полудню, дом их был достроен.

– Ну вот, – сказали им строители, – ваша изба. В ней тепло вам будет, а простоит она тридцать три года.

Это было северное крестьянское жилье, русская изба. Благодаря гигантской печи и стенам без щелей даже в самую холодную зиму обитатели такого дома не страдали от стужи, а наслаждались жарой, о чем свидетельствовало само название «изба», означающее «теплое помещение», «баня».

После того как они поблагодарили новых соседей, тиун повел их показывать участок земли, который им отвели.

По дороге они разговаривали о том о сем, и Янка не утерпела: призналась, как глубоко поразили ее новые соседи. «С такими людьми, – она мечтательно огляделась, и ее взору предстали города, словно по волшебству возникшие в лесу, – для нас, русских, нет ничего невозможного».

Управляющий был человек маленького роста, с хитрым выражением лица. Он рассмеялся.

– Это север, – сказал он ей, – мы тут на холоде и стуже что угодно сделаем, вот только сил у нас надолго не хватит. – Заметив ее удивление, он улыбнулся, а потом обвел рукой обступивший их лес. – Вы теперь на севере, – пояснил он. – И тут у нас вот как повелось: мы, конечно, стараемся, трудимся не покладая рук. Но что бы мы ни делали, лес забыть не дает: земля, зима и сам Господь Бог всегда будут сильнее. Как ни старайся, а исход один: все тщета и ловля ветра. А раз так, то и не рвись, из сил не выбивайся, разве только надобно что-то побыстрее сделать, а задача – ясная да точная.

Она рассмеялась, сочтя это шуткой, но он лишь пообещал:

– Сами увидите.

Он сказал им, что размеры у имения средние, примерно четыреста десятин. Распахана пока была лишь часть этой земли. Пашня располагалась по обоим берегам реки.

Многие хозяева предпочитали сдавать свои отдаленные земли в кортому, то есть внаем, крестьянам за скромную плату, обыкновенно получаемую в виде оброка. Как он сказал им, это, мол, не прежние дни на юге, когда господа сами управляли имениями, а излишки оброка посылали на рынок на продажу.

– У нас здесь все проще, – продолжил он.

Однако у боярина Милея были деньги, чтобы покупать рабов и нанимать работников.

– Он намерен привести сюда еще людей и расширить и благоустроить вотчину, – сказал тиун, – а часть земли будет сам обрабатывать. Так что, хоть пока вотчина и маленькая, не успеете глазом моргнуть, как здесь все переменится.

Янку беспокоило одно:

– Мы-то христиане, – сказала она ему. – А здешний люд кто – нехристи, поганые?

Она уже успела заметить несколько странных, горбатых могильных холмиков за частоколом, которые показались ей нехристианскими.

– Славяне с юга – те христиане, – ответил он, – а вот мордвины… – он засмеялся, – это мордвины. Вятичи – славяне, но язычники. У частокола – их погост.

– А церковь здесь когда-нибудь построят?

– Боярин вроде хочет.

– Когда? Скоро?

– Может быть.

После этого она вернулась в избу, а ее отец с тиуном пошли посмотреть надел, который будет сдавать ему в кортому боярин.

Земля, которая ему отводилась, представляла собой обыкновенный крестьянский надел площадью в полдесятины. Но была она скудная, поросшая лесом, располагалась к западу от деревни, и ее еще предстояло расчистить. Однако плату за нее назначили скромную, а в первый год и вовсе избавили от необходимости вносить аренду. Тиун даст ему задаток, небольшую сумму денег, за которую переселенец подрядился выполнить для боярина кое-какие работы. Так началась его жизнь на новой родине.

А Янка в это время открывала для себя север. Лето, солнечное и погожее, в этом году не спешило уходить, «бабье лето», как называют начало осени русские, радовало теплом и ясными днями.

Она бродила по окрестностям, иногда одна, иногда с женой тиуна. Это была маленькая, довольно неприветливая женщина, однако она хотела убедиться, что в хозяйстве от новой девицы будет прок, и потому показывала Янке все, ничего не упуская.

Леса были куда изобильнее, чем Янка полагала поначалу. Ее спутница поведала ей, где растут целебные травы: зверобой, чистец, подорожник – и где найти папоротники для лекарственных отваров. Они прошли насквозь маленький сосновый лесок к югу от деревни, над рекой, и набрели на поросшую мхом поляну, сплошь усыпанную кустиками черники и бусинками клюквы. Время от времени ее проводница указывала на то или иное дерево и говорила:

– А вот беличье гнездо, посмотри. – А еще девочка, следуя наставлениям своей спутницы, замечала на стволе следы коготков, оставленных белкой, когда та взбиралась в свое глубокое дупло, торопясь спрятать там орехи на зиму.

– У нас есть деревянные подошвы с зубьями… Наденешь на ноги, – пояснила женщина, – и можешь влезть на любое дерево за беличьими орехами или за пчелиным медом. Ну, вроде как мишка-медведь, – сухо засмеялась она.

Одно местечко, которое Янка особенно полюбила, находилось примерно в версте к югу от деревни. Здесь высокий берег отстоял от реки саженей на пять, и у кромки воды раскинулась маленькая полянка, на которую можно было спуститься по крутому прибрежному склону. А из него, на высоте около шести саженей, бил небольшой источник чистой, прозрачной воды, упоительно холодной даже в разгар лета. Она изливалась наземь тремя маленькими водопадами, струясь по мшистому берегу, по серым камням, образуя крохотные затоны среди папоротников.

– Одна струя – на удачу в любви, другая – на здоровье, третья – на богатство.

– А из какого что?

– Кто его знает! – последовал восхитительный русский ответ, и они повернули назад. В деревню.

Расставаясь, жена тиуна дала Янке еще один совет:

– В этом году лето у нас загостилось. Но ты очень-то не обольщайся. Лето наше короткое, так что, пока оно длится, старайся, работай изо всех сил, помни: здесь тебе не юг.

– А что потом?

– Ничего, – пожала плечами советчица.

Еще одна перемена в жизни Янки заключалась в том, что она становилась женщиной.

Это началось еще на прежней родине, но за время их путешествия, да еще и после того, что предложили ей в семье Мала, все чаще охватывали ее прежде не испытанное волнение и смутные желания, от которых она то преисполнялась уверенности в себе, то внезапно смущалась и краснела. У нее был чудесный, бледный цвет лица, щеки ее окрашивал нежный румянец, а своими длинными темно-русыми волосами она даже гордилась.

Однако бывали дни, когда кожу ее покрывал маслянистый блеск, или на щеках высыпали прыщи, или проступали красные пятна, а волосы казались сальными и неприятными на ощупь. Тогда она сжимала губы, и рот ее с опущенными вниз уголками превращался в одну суровую линию; она хмурилась и старалась без нужды не выходить из дому.

Ее новое тело нравилось ей больше. Этим летом оно приобрело прежде несвойственные ему изгибы, и, хотя она оставалась стройной, ее бедра обнаруживали теперь новые, изящные, нежные очертания, которые, как ей казалось, сделают ее желанной для будущего мужа.

А зима приближалась – и Янка с гордостью обустраивала их новый дом.

Пока батюшка ее был занят крестьянским трудом: помогал другим сельчанам или сколачивал им с Янкой телегу, – она усердно пополняла запасы и коптила рыбу, находя применение всем своим навыкам и искусствам, а он, возвращаясь домой по вечерам, улыбался и говорил ей: «Какое же гнездышко ты нам свила, птичка моя!»

Казалось, он повеселел. Он принял тот вызов, что бросили ему тяжелый труд и жизнь на новом месте, и не проиграл. От него исходило новое ощущение упрямой, несгибаемой силы, вселявшее в нее радость. А когда он входил в дом и лицо его тускло сияло в угасающем, предвечернем солнечном свете, она опускала глаза и думала: «Ай да батюшка у меня! И пригож, и славен!»

К тому же ее не привлекал ни один здешний мужчина.

Тому были свои причины; они возникли еще в тот первый день, когда они с тиуном осматривали деревню.

Ведь еще не наступил вечер, как отец ее вернулся в дом и крикнул в сердцах:

– Ты видела их поля? – И, не дожидаясь ответа, добавил: – Они под пашню лес вырубают и выжигают! Мордва! Поганые нехристи! У них даже плуга приличного нет!

– Нет плуга?

Он с отвращением фыркнул в ответ:

– С такими землями плуг, пожалуй, и не понадобится. Пойдем глянешь.

От того, что так возмутило отца Янки, Руси суждено было страдать на протяжении всей своей истории.

Дело в том, что почвы на севере были очень скудные.

На великой русской равнине встречаются почвы двух видов: промывные и непромывные. Из промывных почв вода испаряется слишком медленно и вымывает полезные вещества, оставляя бедный, кислый пахотный слой, с точки зрения сельского хозяйства не представляющий особой ценности. Такие промывные почвы в России называют «подзолом».

Непромывные почвы залегают там, где вода испаряется быстро. Полезные минеральные вещества остаются в почве, обычно либо нейтральной, либо щелочной. Здесь земледелие себя окупает. Самая плодородная из всех непромывных почв – южный чернозем.

Однако между двумя этими полюсами находится третий тип, нечто среднее. Это серозем, технически являющий собой промывной подзол, более или менее подходящий для земледелия.

В целом можно сказать, что пригодные для сельского хозяйства черноземы распространены на юге, а сероземы – в сердце Руси, на землях, простирающихся от Киева до Оки. Но в «петле» буквы R и далее к северу, до самых торфянистых, насыщенных водой тундровых земель, почва в основном подзолистая и дает очень скудные урожаи. Из-за подобного типа почвы вкупе с холодным климатом и сельское хозяйство на севере Руси не может похвалиться отличными результатами.

Жирный, плодородный чернозем на юге много веков пахали тяжелыми, железными плугами. А на севере землепашцы довольствовались сохой – легким деревянным плугом со скромным стальным наконечником-сошником, который не проникал глубоко в скудную, малоплодородную землю, а только отваливал верхний слой земли.

Вот это примитивное орудие и почти бесплодная почва и возмутили Янкиного отца. Но еще более глубокое презрение вызывал у крестьян с юга способ земледелия, который применялся в этих краях.

Ведь сельчане не вспахивали два-три больших поля, посадки на которых можно было бы чередовать, а прибегали к подсечно-огневому земледелию: вырубали участок леса, сжигали поваленные деревья и кустарники, потом несколько лет сажали семена прямо в образовавшуюся золу, а затем переходили на другой участок леса, тем временем прежний снова дичал и зарастал.

– Язычники! – с отвращением повторил ее отец.

Но он был здесь единственным переселенцем и потому мало что мог изменить.

Так, убедившись в отсталости местных жителей, Янка преисполнилась к ним презрения и перестала ими интересоваться.

Управляющий, слуга боярина, согласно букве закона был рабом. Семейства вятичей не только отличались грубостью и неотесанностью: кроме того, они были издольщиками, то есть не платили боярину установленную сумму денег за аренду земли, а расплачивались с ним третью урожая. Так поступали бедняки из бедняков. Мордвины были наемными работниками, возделывавшими часть вотчинных земель вдалеке от деревни, которые боярин предпочел оставить у себя, а другие славянские семьи, переселившиеся с юга, уже, как казалось Янке, переняли примитивные северо-восточные обычаи и спокойно прибегали к отсталому ляду, вырубая и выжигая лес под пахотные земли на своих скромных наделах.

Впрочем, среди этих славян в любом случае не было холостых молодых мужчин. Ближайшему к ней по возрасту было одиннадцать лет. А трое мордовских и двое вятичских юношей, хотя и выглядели добродушными, не пришлись ей по нраву.

«Отсталый, дикий край, – решила она. – Если я за кого и выйду, то уж точно не за местного олуха и недотепу».

А спустя еще три дня ее отец сделал открытие, которое привело его в еще большую ярость.

– А все-таки здесь есть хорошая земля, – раздраженно объявил он ей вечером, – настоящий чернозем. Но ее в кортому не дают!

– А где она?

– Ближе к деревеньке, которую они прозвали Грязным. Отличная земля, можешь поверить? Я туда сегодня ходил с этими мордвинами, чтоб их!

Дело в том, что природа, или, если точнее, отступающие ледники последнего ледникового периода кое-где оставили на территории сплошных песчаных подзолов участки плодородных земель. Одна такая область распространения чернозема находится к северу от Владимира и простирается в сторону Суздаля. А другой клочок подобных земель, куда меньше размером, сохранился к востоку от Русского.

– Боярин придерживает эту землю за собой. Нам передает только скудную да бедную.

Оказалось, что эта полоса чернозема была поделена на три части. Одна, расположенная ближе к северу, была частным владением, принадлежавшим самому великому князю. Тамошняя деревня несколько лет тому назад вымерла от чумы, но со временем великий князь, несомненно, заселит ее снова. Часть, расположенная ближе к востоку, считалась так называемой черной землей, номинально ею владел князь муромский, но на деле она сдавалась в кортому свободным крестьянам.

А ближайшая часть, поменьше, принадлежала боярину Милею.

Впервые увидев Янку и ее отца, боярин ни словом об этом не обмолвился. Одинокий мужчина с девочкой в его глазах были негодными кортомщиками для его лучших земельных угодий. «Нет уж, приберечь их на потом и поглядеть, не объявится ли еще кто», – здраво рассудил он.

Тем временем он решил сам возделать часть хороших земель, поручив это нескольким рабам, которых ему удалось приобрести.

– Может быть, нам взять надел чернозема? – предложила Янка.

– Нет, я уже спрашивал у управляющего. Боярин только наемных работников вроде мордвинов туда ищет. Я до такого не опущусь.

Она обняла отца и поцеловала, ощущая слабый запах пота, исходящий от его рубахи, и глядя на жилы, выступающие у него на шее. Она не в силах была видеть его таким расстроенным.

– А если нам уйти? – предложила она. – У нас же есть деньги.

Принесенные с собой деньги они тщательно спрятали под полом.

– Что ж, можно. Но не в этом году.

– Да, – согласилась она, – не в этом.

Зима была близко.

Однако, несмотря на все убожество и отсталость деревни, в новой обстановке она ощущала покой и умиротворение. «По крайней мере, – заметила она отцу как-то раз, дождливым днем, лениво потягиваясь, – здесь, может быть, и скучно, но татарам сюда не добраться».

Как ни странно, теплая погода продержалась до середины октября. Янка привыкла к тихой, размеренной деревенской жизни. Вместе с односельчанами она ходила в лес по орехи, а когда мужчины убили лося, помогла женщинам приготовить роскошный пир.

Он шел по тропинке, а вода, капая с деревьев, пропитывала его меховой воротник или, если он не отирал ее, сбегала по его тощей, в складках, шее. Под ним, у подножия небольшого утеса, бил из прибрежного склона волшебный родничок и, стекая меж папоротников, устремлялся в реку. Он не останавливался, вот только раз замедлил шаг, взглянув на реку и противоположный берег внизу. Дважды он вслух выругался.

Чтоб ее, эту девчонку!

Юная, свежая – чем же таким пахнет-то она? Розами? Дикой гвоздикой? Орехами. Калеными орехами. Неужели от нее и вправду пахнет калеными орехами?

«Пропасть мне совсем, неужели она меня не замечает?» – чуть было не произнес он вслух. «Может быть, она сама не знает? – подумал он, но тотчас же отогнал эту мысль. – Еще как знает! Они такие, они все знают».

Так что же это значит? Что она хочет этим сказать? Что же, по ее мнению, он должен ощущать, оставшись с ней наедине, когда дождь срывался с краев крыши, словно водопад? Чего она добивается, потягиваясь и выставляя напоказ свою упругую грудь, зная, что он на нее смотрит, и оборачиваясь к нему, и говоря ему тихим голосом, что ей скучно?

«Она меня дразнит? Она меня презирает?»

Она притворяется, будто не понимает. В этом ее защита и ее оружие. Да, она добра к нему и всегда была добра. И она его любила. По крайней мере, раньше. Однако после истории с этим мальчишкой на реке неизвестно, какие штуки она еще выкинет. Словно она принадлежит ему – и вместе с тем не ему, словно она все понимает и готова ему открыться, но стоит ему только к ней приблизиться, тотчас отворачивается…

Конечно, она его дочь.

Да полно, в том ли дело? Конечно, и этого довольно, чтобы забыть обо всем. Это противу всех законов, божеских и человеческих. Они оба это знают.

Но после всего, что они пережили… их соединяют особые узы, ведь так? И разве глаза ее, все понимающие, зовущие, не говорят, что она тоже желает, любит его? А как опускаются вниз уголки ее рта, думал он, одновременно чуть грустно и чуть цинично и вместе с тем чувственно, – в какую манящую улыбку складываются ее губы по пробуждении! Ах, эти губы, упрямые губы – она словно едва уловимо, едва заметно дуется, слишком сильная, чтобы дать волю унынию и обидеться по-настоящему, – неужели эти губы не приоткроются, не разомкнутся для его поцелуев? Неужели они сложатся в улыбку и откроются для другого? Эта мысль превратилась для него в истинную пытку.

Он же ее отец. В ярости топая, он зашагал дальше по тропинке. Он слышал о других отцах, которые…

А потом, ни у него, ни у нее никого нет. Да и кому тут взяться, в этом Богом забытом сельце…

«Я ужо напомню ей, что я ее отец. Если она захочет со мной в игры играть, я ужо ей задам», – пробормотал он.

Он так погрузился в свои мысли, что не замечал, куда идет, не понял, как далеко ушел от деревни, и тут только поднял голову, и его глазам предстало странное зрелище.

Он увидел медведя и остановился как вкопанный. Зверь был весьма велик и очень-очень стар. Медведь с трудом пересекал тропинку саженях в пяти от него. Медведь заметил его, но не проявил никакого интереса. Двигался он как-то неуклюже, неловко.

И тут его осенило: медведь умирает и бродит в поисках места последнего упокоения.

Он осторожно пошел навстречу зверю.

– Ну, мишенька, – прошептал он, – на что ты мне сгодишься?

Зверь злобно взглянул на него, но был слишком слаб, чтобы угрожать человеку. Какой же он старый, несчастный, промокший и грязный! Дождь вымочил его насквозь, грязь запеклась на шкуре, от него несло сыростью. Осторожно подойдя поближе, отец Янки обнажил свой длинный охотничий нож. В голову ему пришла счастливая мысль.

Он подарит Янке зимнюю шубу. Это ей понравится. Не каждый мужчина может сказать: «Я добыл для тебя медведя».

Чтобы добыть медведя, требовалось немалое искусство. Хотя зверь едва не шатался и чуть не падал, достаточно было ему немного прийти в себя, ударить могучей лапой – и с охотником покончено. Но отец Янки решил, что справится со зверем.

Он осторожно обошел его, крадучись, на мгновение замер и прыгнул огромному зверю на спину.

Медведь вздрогнул, попытался стать на задние лапы, и тут охотник длинным острым лезвием полоснул его по горлу.

Зверь поднялся во весь свой рост с охотником на спине и попытался до него дотянуться. Отец Янки снова всадил нож ему в шею, стараясь перерезать трахею и крупные вены. Спустя миг он убедился, что смертельно ранил зверя, соскользнул с его спины в грязь и бросился в укрытие за ближайшее дерево.

Он услышал, как медведь захлебывается кровью. Затем зверь снова тяжело опустился на передние лапы. Из его перерезанного горла хлестала кровь. Медведь как будто заметил своего убийцу, но не пошевелился. Он стоял, огромный и печальный, зная, что это конец, и почему-то беспомощно моргая. Потом он обрушился в кусты, и до отца Янки долетел его предсмертный хрип.

Спустя час он снял с медведя шкуру.

Янку всегда угнетало и томило время распутицы. Печаль ее сделалась совсем невыносимой в день, когда перестал дождь, и ей пришло в голову сходить в соседнюю деревеньку Грязное.

Какое же это унылое место – с десяток изб, теснящихся на берегу реки. Земля здесь была «черная», как и в северной местности, куда отправился Илья со своей семьей, и потому в сущности местные крестьяне были свободные. Еще того лучше, деревня их стояла на том черноземном клине, заполучить который столь жаждал боярин Милей.

И все равно это жалкое, убогое местечко. Речной берег был очень низкий, а почвы к югу от деревни – полузатопленные, и пахло от них болотом.

А еще по Грязному ходила какая-то бабья скверна, Янке уже рассказали, что бабы в Грязном нехороши: кожа на голове у них становилась рыхлой и бугристой, а волосы казались постоянно спутанными и жирными.

Она с радостью вернулась домой, подбросила дров в печь и на всякий случай провела рукой по своим собственным волосам, убедившись, что они такие же легкие и мягкие, как прежде.

Именно в этот вечер ее отец принес чудесную шубку, которую одна из мордовок сшила из шкуры собственноручно убитого им медведя. До сих пор он хранил это от нее в тайне. А сейчас с улыбкой протянул ей шубку.

– Ты добыл медведя? Ради меня? – одновременно в восторге и в ужасе повторяла она. – А если бы он тебя задрал?

– Зато теперь, поди, в морозы-то не зазябнешь, – рассмеялся он.

Она поцеловала его. Он улыбнулся, но больше не сказал ни слова.

Спустя три дня пошел дождь. Настали холода, и холода сильные, хотя в избе царило блаженное тепло. Однако как только зима отрезала маленькую деревеньку от внешнего мира, она не могла не признаться самой себе, что здесь стало невыносимо скучно.

У нее не было друзей. Ей казалось, что в деревне царит кладбищенская тишина. С соседями они почти не общались и, хотя до ближайших домов было рукой подать, бывали дни, когда Янке ни с одной живой душой и словом не приходилось перемолвиться. В деревне не было даже церкви, где могли бы собраться жители.

Чтобы скоротать время, она принялась вышивать большое полотно. На белом фоне она вышивала красными нитками поразительный узор из имеющих геометрические очертания птиц, как когда-то в детстве научили ее односельчанки.

Так в этой отдаленной северной деревушке появился орнамент, заимствованный непосредственно из сокровищницы древних восточных узоров, которые знали иранские степные всадники тысячу лет тому назад.

Минул ноябрь. Работа над вышивкой продвигалась, а девица и ее отец жили совсем одни.

Все в ее жизни переменилось в первой половине декабря, и произошло это довольно неожиданно.

В последнее время отец обращался с ней очень ласково. Он знал, что девушка пугалась, если он напивался пьян, и потому с осени почти не притрагивался к хмельному. В последние два дня он был с ней особенно нежен, по-дружески обнимал ее и ласково целовал.

Однако как-то вечером он и вправду напился. Она заметила слабый румянец, проступивший у него на шее; посмотрела на отца не без робости, но решила, что тот не настолько захмелел, чтобы погрузиться в мрачную скорбь. Более того, она была рада увидеть блаженную улыбку у него на лице. Она заметила, как спокойно лежат на столе его натруженные руки. А еще почему-то обратила внимание на густую поросль светлых волос на тыльной стороне его ладоней и от этого тоже преисполнилась радости.

А потому она сделала что-то очень глупое.

На печи разогревалась красная краска для ниток, уже почти кипела, и Янка решила отнести ее на стол.

Ее отец несколько минут сидел за столом тихо, не говоря ни слова. Не глядя в его сторону, хотя и различая краем глаза его сильную спину и лысину на макушке, и почти задевая его, она протиснулась мимо с горшочком в руках.

Быть может, покосившись на его макушку, она отвлеклась и внезапно зацепилась ногой за ножку маленькой скамейки, на которой он сидел. Девушка почувствовала, что падает, отчаянно попыталась сохранить равновесие и каким-то чудом пролила на стол только четверть горшочка кипящей краски.

– Да будь я неладен!

Он отпрыгнул, перевернув и уронив на пол скамейку.

Она в ужасе уставилась сначала на него, а потом на лужицу краски на столе.

– Я тебе на руки попала?

– Ты что же, заживо меня сварить хочешь?

Он схватился здоровой рукой за обожженную, и на лице его застыла гримаса боли.

Она торопливо поставила горшочек с краской на печь.

– Дай посмотрю! Дай перевяжу!

– Дура безмозглая! – взревел он, но не подпустил ее к себе.

Ее охватил ужас, но одновременно снедала тревога.

– Покажи мне, я помогу. Прости меня, прошу.

Он глубоко вздохнул и стиснул зубы. А потом-то все и случилось.

– Ужо попросишь, еще как просить будешь, – внезапно очень тихо произнес он.

Она почувствовала, как внутри у нее все похолодело. Этот тон был ей знаком еще из детства, и он означал: «Ну, только подожди до вечера».

Она задрожала. В один миг те отношения, что установились между ними за последние месяцы, исчезли. Она снова превратилась в маленькую девочку. А маленькая девочка Янка очень хорошо знала, что за этим последует. У нее затряслись колени.

– Смотреть надо, куда идешь с кипятком, – процедил он.

Ее огорчило, что она причинила ему боль, а потому она и рада бы была, если б он ее посек. Прошло два года с тех пор, как ее пороли в последний раз, еще до того, как забрали Кия. Однако отец собрался наказывать ее, как маленькую, и отчего-то это было унизительно.

– А ну ложись на лавку.

Она подчинилась. Она слышала, как он распускает ременной пояс. Потом почувствовала, как ей задирают льняную рубаху, и собралась с духом, приготовившись.

Но порки не последовало.

Она зажмурилась в ожидании первого удара. А потом, к своему удивлению, ощутила на своем теле его руки. А затем почувствовала возле своего уха его горячее дыхание.

– На сей раз я тебя не накажу, женушка моя, – нежно произнес он. – Ты мне иначе сгодишься. – Тут она почувствовала, как он гладит внутреннюю часть лядвей. Она нахмурилась, не понимая, что он делает. – Тише, – выдохнул он. – Ничего с тобой не станется.

Она отчаянно покраснела, не зная, как быть. Да что же он делает?

Его руки скользили все выше и выше. Внезапно она ощутила собственную наготу, как никогда прежде. Хотела вскрикнуть, броситься бежать, но невыносимое, точно жар, чувство стыда странным образом лишило ее сил. Куда ей бежать? Что она скажет соседям?

В это ужасное мгновение этот мужчина, ее отец, в натопленной до духоты горнице пытался совершить с нею что-то странное. И тут она поняла, что именно.

Его прикосновение привело ее в ужас. Тело ее внезапно резко выгнулось, и она услышала его судорожный вздох:

– Да, вот так, женушка моя.

Спустя несколько мгновений она вдруг ощутила резкую боль, а потом услышала его стон:

– Да, птичка моя, ты же знала. Ты всегда знала.

Знала ли она? Шептал ли тихий голосок у нее в душе, что она всегда знала: это рано или поздно случится, и тоже втайне всегда хотела этого?

Она хотела расплакаться, но, как ни странно, в эту минуту не смогла.

Она даже не могла его возненавидеть. Ей ничего не оставалось, кроме как любить его.

Кроме него, у нее ничего не было.

На следующее утро, на рассвете, она вышла на заснеженную улицу.

День обещал быть погожим. Небо было бледно-голубым. Надев снегоступы поверх прочных валенок, она с трудом двинулась к высокому речному берегу. Край его поблескивал в солнечных лучах, а внизу рассветное солнце позолотило лес.

Навстречу ей брел оборванный человек. Это был один из вятичей. Сильно наклонившись вперед, он тащил за собой вязанку дров на маленьких санках. Он устремил на нее пронзительный взгляд темных глаз из-под нависших седых бровей. «Он знает», – подумала она. Она и представить себе не могла, что люди в деревне не догадываются, что́ свершилось над ней прошлой ночью.

Бородатый крестьянин молча прошел мимо, не промолвив ни слова, словно хмурый пожилой монах.

В воздухе слабо чувствовалось дуновение ветра, но было очень холодно. Толстая шуба уберегала ее от стужи, однако она странным образом ощущала под нею собственное тело, нагое и покрытое синяками.

Она повернула назад.

В нескольких шагах она заметила березу. Ветви у нее по-зимнему оголились, но в лучах восходящего на востоке солнца ее серебристая кора сияла. Черные ребристые отметины на белой коре напомнили ей о родной, южной земле. «Ты словно создана из снега и льда, – подумала она, – но внутри тебя по-прежнему тепло».

Береза была деревом стойким, отважным и выносливым. Она росла везде, где только можно, в любых условиях, на месте сожженных или срубленных деревьев. «Я буду такой же, как она, – мысленно поклялась Янка. – Я выживу».

Медленно побрела она назад в избу. С порога на нее уставилась соседская старуха.

– Может быть, она знает, а может быть, и нет. – Сама того не осознавая, Янка произнесла эти слова вслух.

Она решила, что ей безразлично, пусть тайное станет явным.

Она вошла в дом.

Отец был в горнице. Он сидел на скамье и ел кашу. Он поднял на нее глаза, но не промолвил ни слова.

Спустя несколько дней это повторилось снова, на следующий день – опять.

Ее отношение к происходящему озадачивало ее саму.

В первый раз она попыталась сопротивляться. Тогда-то впервые в жизни она осознала и даже физически ощутила, насколько отец сильнее ее. Он не бил ее, ему это не требовалось. Он просто схватил ее за руки, и она поняла, что не может пошевельнуть ими. Если она не попытается лягнуть его или укусить, то окажется всецело в его власти. А если и попробует, что тогда? Начнется драка, из которой ей точно не выйти победительницей. Она потеряет единственный дом, который есть у нее на свете.

Она безмолвно приготовилась выдержать неизбежное, пытаясь отразить его натиск, избежать нападения, а потом отказалась от бесплодной борьбы.

А когда он овладел ею, она мрачно вспомнила о березе, утопающей в зимнем снегу, но выдерживающей любые испытания и в конце концов умеющей выжить, несмотря ни на что.

В следующие недели она пребывала в смятении. Отец никогда не был груб с нею. Вопреки себе самой она не могла не признать, что ее тело откликается на его ласки.

Он больше не называл ее своей женушкой. Сейчас это прозвучало бы слишком откровенно. Перестал он и обнимать ее за плечи на людях, что раньше делал часто.

Однако она стала смотреть на него, как жена – на мужа.

Она по-прежнему любила его. По-иному стала она ощущать ритмы, которым подчинялось его тело. Когда он, сидя за столом, словно бы напрягал шею или слегка сжимал кулаки, она жалела его, как бывало в детстве; но сейчас уже не думала, что он нуждается в утешении: она знала, что это за телесное томление, и уже понимала, как легко от этого томления избавиться.

Иногда, пусть даже мысленно, вздохнув, ибо осознавала, что́ за этим последует, она подходила к нему, сидящему вот так на скамье, но не обнимала его, как делала прежде, а принималась растирать его затылок, шею и плечи.

Между ними установились странные отношения: она никогда не играла и не резвилась с ним, никогда не взъерошивала ему волосы и не дразнила его, как могла бы дразнить возлюбленного или мужа, в ее обращении с ним всегда чувствовалась какая-то сдержанность; она была робкой, но практичной.

Один зимний месяц сменялся другим, и постепенно их стала соединять новая, странная связь. Как только дверь в избу открывалась, они превращались в обычных отца и дочь. Если односельчане что-то и знали или подозревали, никто никого ни о чем не спрашивал. Отца и дочь объединяла тайна, и оба отчетливо понимали, что они – соучастники.

В январе она уже не раз отдавалась ему, ощущая наслаждение.

Почему ее так беспокоило, что несколько кратких минут ее тело, тело молодой женщины, наслаждалось ласками и находило успокоение и избавление в ласках, ради которых оно и было создано? Почему этот особый род близости был чем-то хуже того, что уже успел связать их?

Янка прекрасно понимала, что это значит. Она уже давно не исповедовалась, но не скрывала от себя, что с ней творится. Нечистый овладел ею. Она не только согрешила, но и упивалась своим грехом.

Познав любострастие, она словно низверглась в бездну и возненавидела самое себя.

«Я теперь вроде этих баб из Грязного», – простонала она.

Ей казалось, будто волосы у нее теперь так же спутаны, как у них, будто все ее тело осквернено.

А оставшись одна, она в отчаянии обращалась к далекой, отрешенной, с печальным ликом Богоматери на маленькой иконе в углу и принималась молиться: «Спаси меня, Матерь Божья, от грехов моих. Укажи мне путь из тьмы».

Боярин Милей был осторожен, проницателен и хитер.

У него были три дочери и двое сыновей, и он хотел оставить детям богатое наследство.

Он никому не доверял.

Хотя он и служил княжескому семейству, владетелям маленьких восточных Муромских земель, костьми ложиться за своего князя он не собирался.

В том был свой смысл. Давно прошли времена, когда важные бояре изо дня в день служили в княжеской свите; теперь в этом качестве их заменяли младшие сыновья или бедные родственники. И хотя им в случае необходимости полагалось откликаться по первому зову князя, они привыкли вести свои дела самостоятельно. На более обширных Рязанских землях, расположенных непосредственно к югу от Мурома, бояре известны были своей независимостью, и князья рязанские подчинили их себе не без труда. В других княжеских владениях, например в юго-западном княжестве Галицко-Волынском, не говоря уже о землях на польской границе, бояре и дворяне обладали немалой силой, и князю надобно было заручиться их поддержкой, принимая любое важное решение.

Существовало и другое обстоятельство.

Имея высокое происхождение, то есть будучи потомками Владимира Святого, княжеские семейства стали очень большими. Дни величия Киева, когда каждый князь правил огромной территорией, миновали, и теперь многие из знатнейших и славных князей владели лишь небольшими городками, а их дети и внуки могли получить земли меньше, чем некоторые важные бояре. Эти уделы, как принято было именовать такие княжеские наследственные вотчины, были малы, и потому боярин вроде Милея мог и возгордиться, а наблюдая за переменчивыми судьбами многих маленьких городков – княжеских владений, убеждался в том, что политические основы мира отнюдь не так незыблемы, как полагали его предки.

А его собственные князья, сидевшие в славном городе Муроме, с его точки зрения, были игрушками в руках великого князя, которому, по мнению Милея, нельзя было доверять.

«В любом случае, – проницательно говаривал Милей, – даже великий князь, кем бы они ни притворялся, служит отныне татарским ханам».

Так где ему искать выгоду? Как ему разбогатеть?

В глазах Милея, важнее всего была не позорная клятва верности хану, ради которой великий князь должен был ехать на поклон через всю степь. И не разрушение татарскими войсками множества городов – их можно было отстроить заново. И не казнь татарами князя черниговского.

Милей мудро подметил, что, в отличие от русских князей со времен Владимира Мономаха, татарский хан чеканил свою собственную монету.

«Теперь все деньги приберут к рукам татары, – сказал он двоим своим сыновьям. – Торговлю они не искоренят – зачем бы им это? – но всю прибыль возьмут себе».

Со времен нашествия земля Муромская пребывала в упадке и запустении. Хотя Милей владел рабами, которые изготавливали товары и изделия на продажу, и хотя получал в деревнях часть оброка цветной тканиной и мехами, пока расширяться ему было особо некуда.

«Надо поглядеть, что на наших собственных землях творится», – решил он.

Он знал нескольких бояр, которые в последнее время проводили в своих имениях по нескольку месяцев неотлучно. Если раньше они всегда жили в городе, вели торговлю и принимали кортому деньгами, то теперь были вынуждены кормиться тем, что давала им собственная земля.

«И знаешь, – признался ему один из таких бояр, – может быть, серебряной казны у меня и не водится, но, когда какой-нибудь крестьянин в уплату кортомы объявится у меня с двумя мешками зерна, с маслом, да сыром, да творогом, с пятью десятками яиц и с целой телегой дров, я и довольнехонек. Когда уезжаю к себе в вотчину, я, может быть, сам становлюсь похожим на крестьянина, – рассмеялся он, – но живу зато хоть куда».

Выслушивая такие признания, Милей стал все чаще задумываться о Русском.

А какие, кстати, размеры были у этой деревушки?

Милею оставалось только догадываться.

Как и большинство документов в этой огромной стране, где все было неточно и приблизительно, вотчинная жалованная грамота не устанавливала однозначно границ земельного владения. «Где коса, да топор, да соха погуляли» – так звучала обычная формулировка. Только местные жители, издавна поселившиеся в такой деревеньке, могли сказать с какой-то долей уверенности, где заканчивается там вспаханная земля.

Однако три эти стороны, располагающиеся на бедном подзоле, интересовали Милея меньше, чем восточная, лежащая за рекой, на плодородном черноземе. И здесь-то граница с черными землями князя была проведена четко.

Поскольку сейчас не было никаких причин князю муромскому даровать Милею Грязное, он несколько раз предлагал купить его у князя. Усилия его пока не увенчались успехом. Но, как указывал его тиун, и Милеев чернозем был толком еще не поднят, не возделан.

«Пошли мне еще рабов, боярин, – просил он, – вот будет тогда толк!»

Держа в уме все перечисленные соображения, в конце того лета боярин Милей приехал осматривать Русское.

Сено уже убрали, и стога отбрасывали тени на лугу за рекой, когда он верхом въехал в свое сельцо.

Он предупредил тиуна заранее, и потому его появления уже дожидалась крепкая новая изба с высокой остроконечной крышей и огородом в палисаднике. Он приехал в сопровождении одного только слуги и тотчас же потребовал задать корма своим прекрасным коням.

Когда тиун кинулся за сеном, боярин его выбранил: «Овса им задай, дурак! Это тебе не клячи холопьи!»

И в самом деле, великолепные кони были в полтора раза крупнее маленьких приземистых северных лошадок, на которых пахали и ездили местные крестьяне.

Милей быстро поел, отпустил несколько едких замечаний по поводу репы, что подали ему на ужин, и тотчас же отправился на покой.

Но когда тиунова жена этим вечером посетовала на раздражительность боярина, умный управляющий только усмехнулся.

– Это добрый знак, мне ли не ведать! – сказал он ей. А когда она взглянула на него с удивленным видом, добавил: – Он бы не серчал и не горячился, если бы не решил заняться этой землей.

Старик оказался прав.

На следующее утро Милей встал на рассвете и выехал осматривать имение, изредка сухо кивая крестьянам, которые выходили на поля.

Рожь уже сжали и вывезли с полей. В тот день убирали ячмень.

Милей не спеша объехал каждую пядь земли, а управитель семенил рядом. Особого барского внимания удостоился чернозем.

– Мы ведь пшеницу не сеем?

– Пока нет, господин.

– Надо бы нам попробовать, – отрывисто и сухо рассмеялся он. – Тогда и просфоры испечь сможете.

Просфоры? Так, значит, боярин хочет построить здесь церковь. Тиун украдкой улыбнулся. Выходит, намерения у того самые серьезные.

Были у Милея и другие предложения. Когда он был мальчиком, на юге стали сеять гречиху. Он хотел посадить гречиху в Русском. Уж очень обидной показалась ему та репа, что подали боярину накануне.

– Холопья снедь, чтоб ее! – с отвращением заметил он. – Вы же здесь и горох почти не выращиваете.

– Твоя правда, барин.

– Сажайте горох и чечевицу. А еще коноплю. Выращивайте ее вместе с горохом. Конопляное семя масляное. Зимой годно.

– Да, господин.

Зачем боярину это все понадобилось, скажите на милость? Неужели он хочет не только расширить и обустроить деревеньку, но и сам здесь поселиться?

– Это тебе самому требуется, отец родной? – неосторожно осведомился управитель.

– Не твоего ума дело, поступай, как велено! – оборвал его боярин, и управитель тотчас же поклонился.

«Так вот, значит, что он затеял, если только я не ошибаюсь», – радостно думал он.

Милею понравился лен.

– Но мне нужно больше, – объявил он.

Лен был основной прядильной культурой, возделываемой на русском Севере, и единственным товаром, который можно было с выгодой поставлять на рынок. Северо-западный город Псков даже вывозил лен за границу.

Осмотрев скот, боярин остался доволен. Овцы в деревне были недурные: маленькие, безрогие, с довольно длинным телом, – их он когда-то привез в Русское сам. Свиньи плодились и размножались. Но, глядя на коров, он с грустью покачал головой. В холке они не достигали трех локтей и были тощие. Милей ничего не сказал и пошел дальше.

Вернулся боярин только к вечеру.

Он поел, потом поспал. А затем, в сумерках, отправился совершать обход деревни, осматривать крестьянские избы и их обитателей.

То, что он увидел, пришлось ему не по вкусу.

– Всё рвань да убогие какие-то, – выговаривал он тиуну. – И не надобно мне напоминать, что это я сюда большинство из них послал, – добавил он с мрачной ухмылкой.

Но настроение его заметно улучшилось, когда он дошел до последней избы, где поселились отец с дочерью, которых он направил в Русское в прошлом году.

– Наконец-то, – удовлетворенно произнес он, – чистая изба.

Внутри было даже лучше. На соломенной веревке, протянутой над печью, сушились свежие травы. В избе приятно пахло. Все выглядело ухоженным и нарядным: от стоящей на столе братины в виде уточки просто глаз невозможно было оторвать. В красном углу пред иконой горела свеча; в углу напротив висели три красиво расшитых холста.

Все это сделала Янка за восемь месяцев тяжелейших душевных мук.

С удовольствием смотрел боярин на справную пару – отца с дочерью. Хотя крестьянин весь день проработал в поле, жидкая борода его была аккуратно причесана. Чтоб почтить высокого гостя, он облачился в новую рубаху и улыбался почтительно, но не подобострастно, как человек с ничем не омраченной совестью.

Девица же была истинная жемчужина. Опрятная, чистенькая и, как он вынужден был признать, пригожая. Раз в кои-то веки даже сердце циничного Милея растаяло.

– Добрые детки – родителю честь, – сказал он, любезно улыбаясь им обоим.

Как же похорошела девица с тех пор, как он в последний раз ее видел! Она была по-прежнему стройна, но и тело и лицо ее слегка округлились за эту первую пору ее женской зрелости. Кожа у нее была на удивление гладкая, хотя и бледноватая.

Он внимательно посмотрел на нее. Не промелькнуло ли в ее глазах выражение тревоги?

Потом, подумав о своих собственных дочерях, решил, что в этом возрасте все девицы о чем-нибудь да тревожатся.

– Ишь ты, ягодка, вот же посчастливится кому-то, – невольно пробормотал он, когда они снова вышли из избы.

На следующий день он отправился в Грязное, а потом объявил, что уезжает, но вскоре опять вернется.

– Так что будь готов встречать меня каждый день, – крикнул он на прощанье управителю.

Он не возвращался целый месяц.

Когда боярин все-таки вновь прибыл в Русское, его сопровождали четыре лодки, которые его люди тянули бечевой против течения.

В первой лодке плыла семья рабов.

– Мордва неумытая, – поделился он своими опасениями с управителем, – но ты их к делу приставишь.

В остальных лодках привезли скот: Милей купил телят на Рязанщине.

– Рязанцы у себя на приокских лугах коров ладнее нашего выращивают, – сказал он. – Двух отдашь тому новому смерду, пусть он с дочкой за ними зимой приглядывает. У него точно не захиреют.

Он устроился в приготовленном для него доме и объявил, что пробудет в Русском неделю, а в конце этой недели соберет кортому.

– А потом, – сообщил он тиуну, – я поеду в Новгород по делам. Оттуда вернусь весной.

На сей раз он не стал осматривать деревню, а довольствовался тем, что все обошел и поглядел, как работают крестьяне.

Нравилось ему среди прочих хозяйственных занятий наблюдать за молотьбой.

Молотили на нарочно расчищенном для того току, возле маленьких печей, где зерно и предварительно, и после молотьбы сушилось над дымом.

Обмолачивали снопы двумя способами. Иногда их били цепами, и выполняли эту работу мужчины. Но существовал и более деликатный метод отделения зерна от колосьев; это уж была женская работа. На две опоры клали бревно. Ударяя связкой колосьев по бревну, женщины выбивали зерно из колоса, но сохраняли в целости длинную солому, которую оставляли для плетения. Ржаная солома отличалась особенной длиной и мягкостью, но достаточной прочностью, из нее можно было вить веревки.

Милей часто проходил мимо и останавливался поглядеть. Хотя поначалу женщин немного пугало присутствие высокого, похожего на тюрка барина с холодными глазами и белокурыми волосами, вскоре они к нему привыкли. Он словно бы и не смотрел ни на что в особенности.

Но Янка быстро почувствовала, что он приходит поглядеть на молотьбу неспроста. Она угадывала, что за этим скрывается.

Она всегда была опрятно одета, но, придя на второй день, господин заметил, что на девке нарядная рубаха, расшитая на груди узором из птиц, и что пояс завязан чуть-чуть туже, чем обычно, и потому, когда Янка наклонялась и поднимала руку, он легко мог различить очертания ее тела.

Воистину, уж на что Милей повидал свет и преисполнился в душе бесстыдства, но ему казалось, что было что-то колдовское в этой незамысловатой деревенской сценке, в глуши, за много верст от больших городов, любо было ему глядеть, как у него на глазах вместе с остальными деревенскими женщинами молотила эта хорошенькая, чистенькая девица.

Он давно не был дома. Сила его еще была при нем, но и старость уже подступала, а эта девица была не похожа на других.

Он чувствовал неизведанный прежде прилив сил, словно на исходе этого волшебного лета в этом затерянном среди лесов местечке ему было даровано на несколько дней обратить вспять неумолимое время и вернуть себе молодость.

Он ни разу не заговорил с нею, она ни разу не заговорила с ним. Но оба они понимали, что наблюдают друг за другом, думают друг о друге, и осознание этого было так же неизбежно, как то, что приходит вечер и мрак, а тайна, объединявшая их, сияла как полдень.

На четвертый день, когда он стоял в одиночестве, глядя на закат над полем на противоположном речном берегу, она подошла к нему, улыбнулась… и зашагала дальше.

За день до отъезда боярин Милей собирал кортому.

Ему приносили мешки с зерном и поросят. Половину свиней обычно забивали до прихода зимы. Ему приносили ягнят и козлят. Одна семья, решившая платить ему не оброком, а деньгами, принесла связку беличьих шкурок, ибо в это время в этих землях они принимались к расчету вместо мелкой монеты.

Ему приносили бобровые шкурки, которые он мог потом продать.

Ему нравилось смотреть на крестьян с их живностью. У молодых бычков еще не сняли с шеи деревянные ботала, которые повесили, выгоняя животных пастись в лес после уборки урожая. Печальный сухой перестук далеко разносился в осеннем воздухе, когда бычков притаскивали под барские очи.

Милей, хотя и довольный кортомой, ощутил какую-то грусть при мысли, что ему придется уехать из этого местечка. Когда уплата кортомы подходила к концу, почти в сумерках, он встал с места, махнул тиуну, что, мол, хочет побыть один, и вышел за околицу – последний раз прогуляться по речному берегу.

Повсюду пролегли длинные тени, деревья казались особенно высокими, ничто не нарушало тишины.

Он удивился, хотя и не разгневался, когда перед ним на тропинке появилась та самая девица. Под ними простиралась медлительная, поблескивающая, словно стекло, река. Он понял, что она хочет говорить с ним, и остановился.

На сей раз она поглядела прямо на него своими странными глазами, в которых таилась тщательно скрываемая грусть, и промолвила:

– Возьми меня с собой, господин.

Он изумленно уставился на нее:

– Куда?

– В Новгород. Разве ты не туда едешь?

Он кивнул.

– Тебе здесь плохо? – тихо спросил он.

– Мне надо отсюда уехать.

Он с любопытством посмотрел на нее. Что же ее тревожит?

– Отец дурно с тобой обращается?

– Может быть. А может быть, и нет. Какая тебе разница? – Она глубоко вздохнула. – Возьми меня с собой.

– Ты Новгород хочешь посмотреть, ведь так?

– Я хочу уехать с тобой.

В ее словах, жестах, выражении лица читалось отчаяние. Раньше ничего подобного он не замечал, и будь он помоложе, то, может быть, даже слегка оробел бы. Она была похожа на русалку, выплывшую из реки, чтобы потом являться ему неотступно, точно призрак. Но все же она владела собой.

Он вообразил ее тело.

– А что скажет твой отец?

Она пожала плечами.

Так вот в чем дело! Пожалуй, он догадался. Он посмотрел на нее спокойно и вместе с тем откровенно, не так, как раньше.

– А если я возьму тебя с собой, чем ты мне заплатишь?

Она в свою очередь пристально посмотрела на него, столь же спокойно:

– Чем прикажешь.

Это был ее единственный шанс. Он не знал, что она решила наложить на себя руки, если он ей откажет.

– Хорошо.

Он повернулся и зашагал назад. Река, текущая внизу, казалась бледной лентой, сотканной из света; леса уже подернулись тьмой.

Путешествие выдалось долгим, ведь им предстояло проехать почти шестьсот верст на северо-запад, в края на побережье Балтийского моря. Янка состояла в личной свите боярина – всего полдюжины человек, – и стоило ей покинуть деревню, как ее охватило радостное волнение. Сперва, впрочем, было трудно, ведь боярин отправил лодки назад – вниз по течению – и сказал, что в Новгород они поедут на лошадях.

– Ты же умеешь ездить верхом, правда?

Конечно, ей приходилось ездить на крестьянских лошадках; но ни одному смерду не пришло бы в голову отправиться в долгое путешествие иначе чем на лодке. К концу первого дня она уже страдала от седельных ссадин. К концу третьего ее мучения сделались невыносимы. Милея это позабавило.

– Ну, теперь точно скажут, что я тебя силой взял, да еще и отколотил притом, – шутливо заметил он.

Он был высок и могуч; а верхом на одном из своих крупных, величественных скакунов казался еще более внушительным, настоящим богатырем. Он был облачен в отороченный мехом кафтан и меховую шапку, украшенную алмазом. Большое широкоскулое лицо, холодные, широко расставленные глаза, пышная белокурая борода – весь его облик словно говорил: «Аз есмь власть, что мне за дело до простых смердов?»

Во время путешествия она смотрела на него не без гордости, шепча про себя: «Это мой боярин».

Не теряя времени, он овладел ею в первую же ночь после того, как они выехали из деревни.

И хотя на миг ей стало не по себе при мысли о том, что она разделит ложе с этим рослым, мощным и сильным человеком, который взял ее к себе в шатер, он был с нею на удивление нежен.

Он ласкал ее искусно и умело. Она надеялась, что угодила ему.

Кроме того, он был к ней добр. Всего пары вопросов хватило, чтоб выведать у нее всю историю последних месяцев ее жизни с отцом. Милей посочувствовал девушке.

– Само собой, ты хотела уехать, – мягко сказал он ей. – Но не вини, не кори уж слишком ни его, ни себя. В такой глухомани, вдали от всякого жилья, среди лесов, чего не случается.

К ее удивлению, отец не сильно возражал, узнав, что она хочет уехать. Строго говоря, поскольку они были свободными смердами, Милей не мог приказать ее отцу отпустить ее. Но, призвав к себе крестьянина и сообщив ему о своем решении, могущественный боярин устремил на него столь пронзительный взгляд, что тот залился краской.

Впрочем, он не вовсе лишился присутствия духа.

– Девица для меня – большое подспорье, господин, – осторожно сказал он. – Без нее я обеднею.

Милей все понял.

– Насколько обеднеешь?

– Землица-то у меня скудная. А ты сам видишь, барин, работник я недурной. Пожалуй мне надел чернозема.

Милей задумался. Он решил, что отец Янки хорошо будет обрабатывать полученную землю.

– Ну, быть по сему. Дам тебе пять четей. Назначу за них изрядную кортому. Поговори с управителем.

И, махнув рукой, велел ему удалиться.

При расставании с Янкой отец прослезился. Она видела, что он ее продал да еще и лицемерил притом, но все равно ей стало его жаль.

Они доскакали до Клязьмы.

Янке хотелось бы побывать в стольном граде Владимире и увидеть знаменитую икону Владимирской Божьей Матери. Она слышала, что написал ее сам евангелист Лука. Но Милей покачал головой, и маленький отряд повернул на запад. Они ехали вдоль Клязьмы десять дней, пока не прискакали к северным окрестностям маленького городишки Москвы. Оттуда они повернули на северо-запад.

Дожди застали их врасплох, как раз когда они добрались до еще одного маленького городка, Твери, находившейся среди пологих Валдайских холмов, в верхнем течении Волги. Тверь была невелика и весьма походила на свою соседку Москву. Там они нашли постоялый двор, где десять дней пережидали дожди. Потом пошел снег.

Спустя неделю, теперь уже в больших, удобных санях, Янка начала заключительную, волшебную часть странствия.

Бывали дни, когда на путешественников обрушивались ледяные ветры и метели. Но в другие дни над сверкающей северной равниной светило солнце.

Как легко, плавно и стремительно скатились сани по речному склону неподалеку от Твери и понеслись по замерзшей Волге. На другом берегу они быстро заскользили по снегу, иногда выезжая на ледяной покров рек, иногда углубляясь в лесные чащи и выбирая бесконечные пути, виляющие между деревьями.

Она заметила, что к западу от Москвы леса снова стали встречаться по большей части лиственные, как на юге. Когда они продвинулись дальше на северо-запад, вместе с лиственными деревьями вновь появились высокие таежные ели и сосны.

Потом местность стала меняться. То и дело открывался вид на огромные пустые плоские равнины, поросшие смешанными лесами, разбитыми на отдельные рощи и маленькие участки. Порой она внезапно понимала, что едут они не по земле, а по льду, что под полозьями их саней – замерзшее болото. Милей был весьма в духе. Он даже запел песню о новгородском купце Садко и улыбался чему-то, пока они неслись по плоской, открытой равнине. И однажды вечером указал куда-то вдаль:

– Господин Великий Новгород!

Издалека город казался не столь внушительным, потому что кремль возвышался над рекой всего десятка на два локтей. Но чем ближе они подъезжали, тем яснее Янка понимала, что не зря город назвали Великим.

– Какой огромный! – воскликнула она.

– Только подожди, вот приедем, сама увидишь! – рассмеялся он.

Могущественный город Новгород располагался на берегах Волхова, непосредственно к северу от озера Ильмень. Он состоял из двух половин, по одной на каждом берегу реки, окруженных мощным деревянным частоколом и соединенных огромным деревянным мостом. Посреди западной части, вздымаясь над нею, стоял неприступный кремль с толстыми стенами.

Они въехали в город с востока, пронеслись по его восточным кварталам и по мосту.

Янка вскрикнула от удивления.

Мост был велик и длинен, Янка никогда прежде таких могучих мостов не видывала.

– Другого такого нет во всей земле Русской, – подтвердил Милей.

С моста они съехали прямо в гигантские городские ворота. Тотчас за воротами возвышался собор, имеющий весьма суровый облик. Они повернули направо и проехали по северным кварталам города, пока наконец не остановились возле большого деревянного здания – постоялого двора. И Янка уже изумленно ахала, ведь все мостовые в городе были деревянные.

Поначалу Янка наслаждалась всем в Новгороде.

Милей был занят, но, хотя она числилась в свите всего лишь как служанка, он часто брал ее с собой на прогулку и, пока она семенила за ним, время от времени показывал ей городские красоты.

Западная часть, в которой располагался кремль, именовалась Софийской стороной, по тому строгому собору Святой Софии, который она уже видела. Она состояла из трех кварталов, называемых «концами»: самым северным, на окраине которого они остановились, был Неревский конец, к нему примыкал Загородский конец с богатыми боярскими домами, а там уже и Людин конец, именуемый также Гончарским.

Повсюду виднелись хорошие деревянные дома, церкви Божии красовались повсюду, немало средь них было и каменных. Все выглядело необычайно прочным и надежным. Улицы были вымощены большими бревнами, расколотыми в длину и уложенными плоской стороной вверх поперек деревянных брусьев. В одном месте, где как раз чинили бревенчатый настил, она заметила внизу множество слоев – трудно было сказать, сколько именно, – старых бревенчатых мостовых.

– Значит, новгородские улицы становятся все выше, – сказала она Милею.

– Верно, – ответил он. – Ты это заметишь, когда придется немного спуститься вниз, чтобы попасть в некоторые старинные каменные здания.

Каждую улицу с обеих сторон огораживали заборы – не скромные изгороди, знакомые ей по Русскому, а прочные, несокрушимые деревянные стены, похожие на маленькие частоколы, которые словно бы говорили: «Наткнешься на новгородский забор – ой как заплачешь».

Она вспомнила, что в детстве, живя на юге, слышала, как киевляне или переяславльцы не без презрения именуют северян-новгородцев «долбежниками», то есть плотниками, по названию «долбилки», плотничьего инструмента, короткого долота.

Однако теперь ей казалось, что в сооружениях, выстроенных новгородскими плотниками, нет ничего смешного, они ее немного пугали.

Величественный собор на главной площади кремля задумывался как вызов сопернику – киевскому собору Святой Софии.

Как и в киевской церкви, здесь было пять нефов. Но стены храма были возведены не из розового, словно бы мягко светящегося кирпича, уложенного аккуратными рядами, а из больших, неправильной формы камней. Весь облик храма был суров и неприветлив. В отличие от Софии Киевской с ее тринадцатью сияющими куполами, его венчали пять больших куполов, покрытых свинцовыми листами и матово, неярко поблескивающих. Внутри молящихся встречали не сверкающие мозаики, напоенные загадочным, потусторонним византийским светом, а гигантские фрески, надменно взирающие с плоских, уходящих ввысь стен. Весь храм был воплощением не надмирной тайны, а несгибаемой, жестокой, непреклонной власти Севера, ведь это место напоминало любому, кто его осматривал, что не случайно зовется «Господином» Великий Новгород.

– Храм по большей части расписывали не греки, а местные новгородские мастера, – объяснил ей Милей.

А когда она стала восхищаться огромными бронзовыми вратами в западном портале, богато украшенными резными библейскими сценами, он сказал ей:

– Мы эти ворота отняли у шведов, но сделаны они в Германии, в Магдебурге.

Когда они вышли из храма, она, указывая на стоящий поблизости огромный деревянный терем, спросила:

– Там живет князь?

– Нет, – ответил Милей, – народ новгородский не позволяет князю селиться в городе. Есть у него свой собственный двор, совсем рядом, к северу от города. А это двор архиепископа. Новгородом правят архиепископ и народное вече. Князь защищает город, и его жители не примут князя, который придется им не по нраву.

Она много раз слышала, что Новгород – вольный город, но не представляла себе, что символы власти вроде тех, что она сейчас видела своими глазами, могут принадлежать народу.

– Выходит, они по-настоящему вольные, – с восторгом заметила она.

– Выходит, они по-настоящему упрямые, – сухо откликнулся он и, глядя сверху вниз на ее изумленное лицо, добавил: – Сама увидишь.

Но если размеры Софийского собора поражали воображение, то представшее ей на второй день за рекой просто потрясало.

Из детинца, как еще называли кремль, они проехали через врата огромной Пречистенской (Богородицкой) башни с каменной надвратной церковью, а потом – по огромному деревянную мосту. Под ними простирался замерзший Волхов, по которому с севера на юг пролегал древний торговый путь в Днепр, до Киева, и который на севере впадал в Ладожское озеро, в свою очередь соединенное Невой с Финским заливом Балтийского моря.

А перед ними раскинулась Торговая сторона.

– На этой стороне два конца, – объявил Милей, когда сани заскользили по мосту, – Словенский и Плотницкий. А между ними Торг. Вот туда мы и едем.

Она никогда не видела ничего подобного. Рядом с величественной церковью виднелось гигантское открытое пространство, тянувшееся до самого речного берега и до причалов.

Оно было покрыто смерзшимся, утоптанным снегом, а на снегу были расставлены длинные ряды разноцветных прилавков – не сосчитать сколько.

– Да их, наверное, целая тысяча наберется, – сказала она.

– Может быть.

Милею надо было заниматься делами, он ушел, а она все утро бродила по городу одна. То, что она увидела на Торгу, ее чрезвычайно удивило.

Ибо перед ней открылась древняя торговая империя Севера. Каких только людей там не было, даже зимой: не только славяне, но и немцы, шведы, прибалтийские торговцы из литовских и латвийских земель. Один толстяк, торговавший соленой рыбой, даже уверял ее, будто в юности с сельдяным флотом доплыл до западного острова Англия.

Здесь можно было купить все, что угодно.

Какую только еду здесь не продавали, а еще – огромные горшки меда, бочонки соли и ворвани. Рыбы здесь было изобилие, даже зимой. На прилавках высились бочки угрей, сельди и трески. Она вскоре узнала, что особенно любят новгородцы леща и палтуса. Повсюду можно было увидеть целые вороха мехов: медвежьих, бобровых, лисьих и даже собольих. Привлекала глаз расписная глиняная посуда и бесконечные ряды красиво выделанных кожаных изделий.

– А в конце лета, – сказала ей одна торговка, – привозят хмель, целыми телегами. То-то и запах стоит! – улыбнулась она.

Продавались здесь и всевозможные украшения, с большим изяществом вырезанные из кости и ро́га северного оленя. Торговали и моржовым бивнем, который именовали «рыбьим зубом».

А еще она увидела здесь множество икон.

Внимательно рассмотрев их, она заметила разницу между ними и теми иконами, что привыкла видеть с самого детства.

Эти были ярче, контуры фигур на них очерчены четче и определеннее. Их красный фон воспринимался как взрыв яркого цвета в ледяном северном пейзаже, словно бодрящий северный холод породил новое, куда более неистовое божество, воцарившееся над морскими побережьями и лесами. То была новая, еще только развивающаяся Новгородская школа иконописи, которой вскоре суждено было прославиться. Но пока что Янка не поняла, понравились ли ей северные богомазы.

А вот товары, доставляемые с Востока, ее покорили. Их привозили караваны, приходившие по степи из необозримых земель, где теперь правили татары. В Новгород Великий они попадали через Суздаль и его владения.

Нельзя было не остановиться и не принюхаться к пряностям, которые везли отсюда и дальше, на Запад. Хотелось ей купить и самшитовые гребни, и всевозможные бусы. А как переливались под зимним солнцем чудесные константинопольские шелка! Она с наслаждением погладила блестящую поверхность.

– Эх, а к телу-то так и льнут, ластятся! – сказал ей торговец.

Ее не надо было в этом убеждать.

И тут, наблюдая, как высокий, плотный торговец пересчитывает беличьи шкурки, которыми новгородцы тоже пользовались в качестве разменной монеты, она заметила странное. Купец что-то помечал стилом на маленькой вощеной табличке. Ей приходилось видеть, как пишет боярин Милей, но в Новгороде, похоже, владел грамотой даже простой торговец! Она стала обходить другие прилавки. Многие купцы и даже ремесленники имели при себе вощеные таблички или маленькие кусочки бересты, на которой они делали записи и рисунки.

– Ты разве грамоте умеешь? – спросила она у торговки рыбой.

– Да, голубка, здесь многие умеют, – ответила та.

Янку это поразило. В Русском не было грамотных. А умение читать и писать открывало для людей новые, прежде неведомые возможности.

«Они тут хоть и славяне, как мы, но на самом деле отличаются от нас», – подумала она.

Окидывая взглядом огромную площадь, где собиралось также вече, она стала осознавать, какой неукротимой силой и предприимчивостью наделен балтийский Север.

Этим вечером на постоялом дворе Милей призвал ее к себе, чтобы поужинать с ней вдвоем. Он пребывал в превосходном расположении духа. Какое бы дело он ни задумал, он завершил его с успехом.

Она никогда не вкушала столь роскошных яств. Стол ломился от разных видов рыбы, которой она никогда прежде не пробовала, от искусно приготовленной оленины, от сластей и изысканных лакомств, изящно уложенных в большие глубокие блюда. Во время пира слуга внес миску какого-то блестящего зернистого кушанья, какого раньше ей видеть не приходилось, и поставил ее прямо перед Янкой.

– Что это? – спросила она.

– Икра, – улыбнулся он, – отведай-ка!

Она слышала об икре, но никогда ее не пробовала. Икра была боярским кушаньем.

Он угощал ее хмельным медом и веселился, глядя, как раскраснелась она от пьянящего напитка.

Ближе к концу пира дверь отворилась, и в палату осторожно заглянул худой старик. Это был певец, сказитель. С ним были гусли, игрой на которых обычно сопровождали исполнение былин его собратья по ремеслу.

– Что же ты споешь нам, сказитель? – спросил боярин.

– Две песни, господин, – ответил тот, – одну южную, другую северную.

По его выговору Янка решила, что и сам он родом с юга.

– Первую, – пояснил он, – я сам и сложил. Спою во славу князя Игоря, Игоря Святославовича.

Янка улыбнулась. В детстве она слышала истории о князе Игоре, что возглавил поход против степных кочевников-половцев. Напав на них, Игорь проявил мужество и доблесть, но был побежден и взят в позорный плен. Все русские знали эту историю.

Песня старика врезалась в память сразу же. Тонким скорбным голосом он выводил мелодию, напоминающую восточные напевы, и тотчас же перед Янкой словно раскинулась бескрайняя степь с ее безлюдным, бесконечным, колышущимся травяным морем, которое она знала с раннего детства и благоухание которого словно ощутила сейчас.

Ах, сетовал сказитель, если бы только князья русские объединились, степные кочевники никогда не сумели бы их победить, – осознавать это было еще горше сейчас, когда на Русь пришли татары.

Она подняла глаза и заметила, что глаза Милея тоже увлажнились. Разве среди его собственных предков не было этих вечных противников, русских и половцев, испокон веков враждующих в степи?

Внезапно он потянулся, извлек из-за спины кожаную суму с каким-то небольшим свертком и поставил перед ней.

Это была штука тончайшего восточного шелка.

– Вот тебе подарок, – промолвил дородный боярин и, увидев на ее лице безграничное удивление, откинулся на спинку кресла и захохотал.

– Милей щедр к тем, кто ему угодил! – воскликнул он. – Пой другую, – велел он сказителю.

Это была былина о богатом новгородском госте Садко. Искусный гусляр и певец, Садко сумел угодить самому морскому царю, да еще и обманул его, выбравшись на волю из подводного дворца, – и стал несметно богат. Что ж, и впрямь жил когда-то в Новгороде такой удачливый купец.

Напев у былины был бодрый, плясовой – и завлекательный.

Янка легла у ног Милея и медленно провела пальцами по мягкой, блестящей поверхности шелка; когда певец затянул о том, как Садко играл на гуслях, а морской царь тем временем плясал, колыша океан и поднимая волны, она томно потянулась, прижав шелк к груди и подняв глаза на боярина. Он расстегнул верхние застежки кафтана. Она пристально смотрела на светлые кудрявящиеся волосы у него на груди и на висящий на шее маленький металлический диск с изображением трезубца – тамги его древнего рода. Она глядела на него, улыбаясь, пока и он наконец не рассмеялся тихонько и не махнул сказителю, веля уходить.

Этой ночью она страстно отдавалась боярину Милею. Все было хорошо. А потом ей показалось, что в ней самой открылись какие-то непонятные, неведомые прежде глубины и что она тоже побывала на дне северного моря в подводных чертогах морского царя – вместе с Садко.

Впрочем, хотя Янка с каждым днем узнавала все больше об окружающем мире, только две недели спустя она сделала самое поразительное открытие, потрясшее ее до глубины души.

Ежели и было в Великом Новгороде диво дивное и чудо чудное – то, конечно, знаменитый новгородский князь Александр. Он был человеком необыкновенным. В те самые дни, когда Русь склонилась перед монголами на востоке, этот молодой князь, потомок Мономаха, одержал ошеломляющие победы над западными врагами Руси, сразив тевтонских рыцарей на льду Чудского озера и остановив натиск могучих шведов в битве на реке Неве, по которой и получил свое прозвище – Александр Невский. Даже в далеком Русском Янка слышала об этом герое; однако здесь, стоило ей упомянуть его имя, люди только пожимали плечами. Она не могла этого понять.

С тех пор как уехала с юга, она ни разу не слышала, чтобы кто-то обсуждал политические события, а когда пробовала раз или два заводить с Милеем разговоры о том, что творится в мире, тот только посмеивался.

Но все изменилось в тот вечер, когда боярин задал пир.

Пригласил он к себе людей, с которыми вел дела, а ей позволил остаться и прислуживать гостям. К Милею явились человек десять – по большей части люди высокие, дородные, бородатые, в богатых шелковых кафтанах. Некоторые из них носили перстни с огромными сверкающими камнями; один был столь тучен, что трудно было даже вообразить, как он вообще держится на ногах. Были среди них бояре, богатые купцы, а двое, включая человека помоложе, со смуглым, худощавым лицом, принадлежали к числу торговцев средней руки.

Только услышав их беседу, она осознала, сколь богат и велик Новгород.

Ибо они говорили, как взимать подати со своих северо-восточных имений, расположенных в сотнях верст от города, в лесах и болотах. Они говорили о железе, добываемом в болотах, об огромных солончаках, о гигантских стадах северных оленей, пасущихся на границе тайги и тундры. Она узнала, что летом целый месяц в тех северных краях не наступает ночь, а воцаряются бледные сумерки и что глухой зимой охотники на пушного зверя бродят по пустынным просторам почти в полной темноте. Новгородский боярин может владеть обширными земельными угодьями, в которых он даже ни разу не бывал, и получать оброк мехами от охотников, которые проходят пешком сотни верст, чтобы встретиться со сборщиком дани, и никогда в жизни не видели городов, ни больших, ни маленьких.

Воистину, это была земля могучих и сильных, бескрайняя тайга.

Однако, услышав, как они говорят о политике, она была поражена.

– Но вот что я хочу спросить: как решите с татарами? – начал Милей. – Вы подчинитесь им или станете с ними сражаться?

Поднялся ропот.

– Положение наше шаткое, – заметил один пожилой боярин. – Нынешний великий князь долго не просидит на престоле.

Янка знала, что последний великий князь владимирский, отец знаменитого князя Александра Невского, умер на обратном пути из Монголии, куда ездил с унизительным визитом за ярлыком на княжение. Ходили слухи, будто его отравили татары. В том же году ему наследовал его брат, подтвердивший право своего племянника Александра на правление в Новгороде. Однако этого великого князя считали слабым.

– Настоящая борьба за власть, – сказал другой, – будет между Александром и его младшим братом Андреем.

Она слышала о брате Александра Невского, но ничего о нем не знала.

– Вот тут-то мы и посмотрим, кого поддержать, – кивнул старый боярин.

И вдруг как громом поразили ее слова одного из собравшихся:

– А для иных из нас, – произнес худощавый молодой купец, – они оба изменники.

Изменники? Князь Александр, доблестный победитель шведов и немцев, – изменник? К ее удивлению, никто не стал возражать.

– Верно, – со вздохом откликнулся тучный боярин, – Александра и вправду не любят. Люди думают, что уж очень ему по нраву татары.

– А правда ли, – спросил Милей, – что в битве против немцев он выставил татарских лучников?

– Поговаривали, что так, но я в это не верю, – отозвался толстяк, – но не забывай, людям не только претит его дружба с татарами. В этом городе, да и среди наших соседей-псковичей, найдется немало тех, кто с радостью признал бы здесь власть немцев.

Стоило ему произнести эти слова, как воцарилось неловкое молчание.

С тех пор как приехала в Новгород, Янка не раз краем уха слышала, что в то самое время, когда князь Александр побеждал шведов и немцев, псковские бояре действительно поддерживали немцев.

– Знаешь, вернувшись в Новгород, Александр повесил тех новгородцев, которые водились с немцами, – объяснил толстяк Милею, – а потому, если кто и стоит за немцев сейчас, вслух про то говорить не с руки.

На миг тишина за пиршественным столом сделалась уже воистину мертвой.

– А вот молвят люди, – тихо продолжал молодой купец, – что молодой князь Андрей втайне склоняется к католикам, немцам да шведам. Вот и мнится нам, мелким купчишкам, что не найти нигде честного русского князя.

Неужели это правда? Хотя Янка уж на что была проста, а понимала, что князь князю рознь, ей никогда не приходила в голову мысль, что среди них окажутся злодеи, способные пустить русские земли как разменную монету.

Какое-то время пирующие и дальше обсуждали судьбы Новгорода, и каждый рассказывал, каков, на его взгляд, будет наиболее благоприятный исход нынешних событий. Наконец толстяк обратился к Милею:

– Что ж, ты слышал, мы не в силах прийти к согласию. А что ты нам скажешь, боярин муромский?

Все с интересом смотрели на него, пока он важно молчал. Янка тоже застыла в ожидании. Что скажет ее могущественный покровитель?

– Во-первых, – наконец произнес он, – я понимаю сторонников католиков. Вы живете по соседству со Швецией, Польшей и немецкими ганзейскими городами. Они все исповедуют католичество и имеют немалую силу. Точно так же князь галицкий на юго-западе считает, что может избежать татарского нашествия с помощью папы. Но те, кто за папистов, не правы. Почему? – Он обвел собравшихся глазами. – Потому что татары куда сильнее, а папа и католические державы – ненадежные союзники. Каждый раз, когда князь галицкий пытается упрочить свою власть, татары его сокрушают.

Поднялся ропот одобрения. То, что сказал Милей о Галицко-Волынском княжестве, не приходилось оспаривать.

– Новгород могуществен, – продолжал он, – но по сравнению с татарами слаб и жалок. Если захотят, они разрушат ваши укрепления за считаные дни, как это уже бывало во Владимире, в Рязани, в самом Киеве. Вам посчастливилось, что они решили повернуть назад, не успев до вас добраться.

– Татары исчезнут, подобно аварам, гуннам, печенегам и половцам, – возразил кто-то.

– Нет, не исчезнут, – откликнулся Милей. – Хоть половина наших князей так и говорят. Им не по вкусу правда, вот они и закрывают на нее глаза. Эти татары не похожи на половцев. Они создали империю, равной которой не видел мир. А если вы… – он опять замолк, чтобы придать дополнительный вес своим словам, – если вы будете им противиться, они прихлопнут вас как муху.

– Так, значит, – печально спросил молодой купец, – ты думаешь, князь Александр прав и нам надо подчиниться этим язычникам?

Милей поглядел на тощего купца с холодным отвращением, взглядом, исполненным привычного, расчетливого коварства. Янка и прежде замечала это выражение его глаз, но никогда раньше не понимала в полной мере.

– Я думаю, – очень тихо произнес он, – татары – лучшие друзья, какие у нас есть.

– Вот именно, – вмешался толстяк, – я сразу понял, друг мой, что ты человек мудрый.

Янка пришла в ужас. Да о чем он это?

– Конечно, Александр прав, – продолжал Милей. – У нас нет выбора. Попомните мои слова, пройдет всего несколько лет, и они будут править всеми нами. Но не в этом дело. Кто снаряжает караваны с Востока, с которым вы торгуете? Татары. Кто чеканит монету и кто охраняет степь от половцев? Татары. Где наши сыновья найдут прибыльную службу и добычу? У татар, подобно тому как мои предки-аланы служили хазарам еще до того, как появилась Русь.

– А другая возможность у нас есть? Уповать на русских князей? На великого князя, который и пальцем не пошевелил, чтобы помочь Рязани или Мурому, когда их осадили татары?

– Татары имеют большую силу и любят получать прибыль от торговли. Значит, я буду с ними сотрудничать.

Янка побелела.

Снова встала перед ней прежняя картина: мать, падающая под ударом татарина. Потом она увидела татарина без одного уха. Потом своего брата, уводимого по вечерней степи и постепенно исчезающего из глаз.

Выходит, он за татар.

Она не знала. Да и как могла узнать об этом она, бедная славянская крестьянка из крохотной деревушки? Она не понимала, что больше тысячи лет для сарматов, хазаров, викингов и тюрков, приходивших из степи, по рекам и по морю, для этих хищных скитальцев, меняющих мир, русская земля была лишь охотничьими угодьями, а русские люди – холопами, которые будут подчиняться им беспрекословно.

Некоторые пожилые гости с умным видом кивали.

К счастью для Янки, о ней просто забыли, и она тихо стояла в углу, слишком потрясенная, чтобы произнести хоть слово.

Однако в эту минуту она чувствовала, что блуд, сотворенный с боярином, запятнал ее куда страшнее, чем кровосмесительная связь с отцом, даже когда она низверглась в бездну отчаяния.

Ровно неделю спустя она стала подозревать, что забеременела.

Она ничего ему не сказала. Она ничего никому не сказала. В любом случае ей не с кем было поговорить. Но что ей оставалось делать? Поначалу она не знала, как поступить. Она каждый день бродила по Новгороду, пытаясь что-то придумать.

В поисках тихих мест, вдали от суеты и шума узеньких улиц, она побывала в монастырях на окраине города и княжеских охотничьих угодьях к северу от Новгорода. Она неплохо изучила город.

Однако чем лучше она узнавала Новгород Великий, тем меньше он ей нравился. Даже в близлежащем Юрьевом монастыре, где ждала увидеть тихую обитель, она обнаружила огромный, приземистый собор, столь надменный и суровый, что внушал едва ли не страх.

Точно так же, войдя в церковь, освященную во имя тишайших и смиреннейших святых, Бориса и Глеба, она оказалась в большом, богато украшенном храме, в дальнем конце которого были установлены пышные дубовые гробы знати. Какая-то старуха сказала ей:

– Церковь эту построил Садко, купец былинный. – А когда Янка окинула взглядом величественное убранство церкви, старуха добавила: – Да, богат был, благодетель наш.

С каждым днем Янка убеждалась в том, что единственное, что имеет в Новгороде вес и значимость, – это деньги.

Не только на рынке, где ей часто приходилось бывать, но и на постоялом дворе, на улицах, с кем бы она ни заговорила, всякий оценивал своих соседей только в зависимости от того, богаты они или нет. «Да я же не человек для них, – осенило ее. – Цена мне – две монетки». И наконец этот жестокий, непреклонный мир ей опротивел. «Здесь мне нет места, – решила она. – Я не хочу здесь оставаться».

По обязанности ублажать боярина ночью и соприкасаться с этим жестоким, торгашеским миром днем было нелегко. Она старалась, как прежде, воображать себя белой березкой, сопротивляющейся натиску ветра и снега, но это более не помогало. Когда она ночью закрывала глаза и пыталась представить себе такую березку, деревце казалось ей далеким и жалким. Днем Янке было тошно и тоскливо, а ночами она преисполнялась отвращения к самой себе. Нигде не было ей спасения.

Иногда она приходила в малые церковки, не столь величественные, как главные соборы. Таких в Новгороде было много – и деревянных, и каменных. Маленькие каменные церкви отличались особой красотой. Новгородские зодчие не только полюбили устанавливать кресты на куполах, как часто делали теперь на Руси, но и нередко изменяли форму старинного византийского купола. Вместо привычного широкого навершия, напоминающего перевернутое блюдце, они теперь заостряли купол, и храмы увенчивались неким подобием шлема. А иногда – и того пуще – делали «шлем» выпуклым, пузатым, и потому купола казались большими сверкающими луковицами.

Существовали и малые копии соборов, с главным храмовым пространством наверху и меньшим, подвальным, внизу, где служили в холодное время года. Однако многие из этих каменных церквей построили на свои средства бояре и купцы – вроде тех, что пришли на пир к Милею в тот вечер ужасных, невыносимых откровений. Вместо хоров, с которых надменно взирали сверху вниз на подданных князья, на верхних этажах этих новгородских храмов по углам выгораживали отдельные помещеньица, где могла молиться семья купца-основателя церкви. Бывало также, что изображение дарителя, пожертвовавшего деньги на строительство храма, темноликого, с бородой, сурово, но самодовольно смотрело на прихожан со стены.

Возможно, причиной тому было Янкино состояние, но вскоре и эти церкви стали казаться ей отталкивающими.

А она ведь еще и носила боярского ребенка. Что же ей делать?

Она не сомневалась, что отец позаботится о своем дитяти. Но что будет с ней? Где же ей жить? Сможет ли она вообще выйти замуж? Хотя замужние женщины в славянских деревнях могли иногда предаваться блуду после длившегося всю ночь хмельного пира, любой мужчина, обнаруживший, что взял за себя не девственницу, считал это позором. Узнав об этом, соседи могли в знак презрения вымазать смолой его ворота. У незамужней женщины с ребенком была незавидная судьба.

Так или иначе, она теперь ненавидела Милея, а ребенка ждала от него.

К своему собственному удивлению, она обнаружила, что думает о будущем ребенке совершенно равнодушно. Затеплившаяся в ней жизнь принадлежала Милею и этому большому городу. Она только носила это бремя против своей воли. Она хотела сбросить эту тягость и бежать прочь из Новгорода куда глаза глядят.

«Не надобно мне его, – часто шептала она. – Не надобно, а дитя привяжет меня к нему».

И все же, хотя гнев и кипел в ней, какая-то часть ее души жаждала родить, а еще Янка понимала, что чем больше времени проходит, тем ужаснее будет избавляться от ребенка.

Иногда она сама не знала, чего хочет. Она либо бродила в одиночестве, ко всему безучастная, либо сидела одна, уставившись в пространство.

Милей, почувствовав, что ей неприятно его общество, но не потрудившись узнать причину, просто посылал за ней все реже.

Она наконец приняла решение изгнать плод.

Но как? Она знала, что иные женки прерывали беременность, спрыгнув с высоты. Но почему-то ей не хотелось даже пробовать. Так что же делать? Два дня бродила она по городу, надеясь, по Господнему произволению, поскользнуться на льду, упасть и так вызвать выкидыш. Она ходила молиться перед самой почитаемой новгородской иконой – Знамение Божией Матери. Но хотя эта икона когда-то спасла город от суздальцев, Богородица не снизошла к Янкиным мольбам. Наконец в отчаянии она принялась бродить по рынку, думая найти кого-то, кто мог бы ей помочь.

И через две недели ей удалось найти старуху с бородавкой на руке и жестким, неулыбчивым лицом, продававшую сушеные травы на маленьком прилавке возле реки.

Когда Янка объяснила, что ей требуется, старуха не выказала ни удивления, ни негодования, а только окинула ее внимательным, холодным взглядом маленьких карих глазок:

– И на каком ты месяце?

Янка сказала ей.

– Хорошо, но тебе придется заплатить.

– Сколько?

Старуха минуту подумала.

– Две гривны.

Янка ахнула, ведь это было небольшое состояние.

Старуха по-прежнему глядела на нее бесстрастно, ничем не выдавая своих чувств:

– Ну, что скажешь?

– А это точно…

– Плод свой изгонишь.

– А я…

– С тобой ничего худого не случится.

В тот же день Янка достала свой драгоценный шелк, Милеев подарок, и продала его за две гривны.

– Приходи сегодня вечером, как стемнеет, – сказала ей старуха.

Когда солнце садилось над замерзшими болотами, она направилась следом за шаркающей старухой по тропинке, огибающей южные окраины города. Слева виднелись избы, справа – закованная льдом река. На западе далекий красный диск погружался в сугробы, исчезая, точно еле слышный вздох; вдоль реки частоколы, на которые упала ледяная тень, на фоне красного неба казались иссиня-черными, как вороново крыло.

Старуха подвела Янку к маленькой избе в конце узкой улочки. Возле избы был выстроен небольшой сарай. Она открыла дверь и поманила Янку. Внутри стояли какие-то мешки, стол, заставленный горшочками с травами, от которых исходил странный запах, и одна-единственная скамья. Было холодно.

– Посиди здесь и подожди, – велела Янке старуха и пропала.

Вернувшись, она принесла ушат и поставила его перед Янкой. Потом снова куда-то ушла.

Возвратилась она не скоро. На сей раз она притащила ведерко кипятка, которое и вылила в ушат. Над ушатом поднялось облачко пара. Старуха принесла еще два ведерка, пока не наполнила ушат наполовину.

Потом она взяла со стола несколько глиняных горшочков и стала выливать их содержимое в воду, помешивая длинным деревянным половником. От непривычного острого и едкого запаха у Янки слезы брызнули из глаз.

– Что это?

– Не твоего ума дело. А сейчас снимай валенки, подними рубаху и становись ногами в ушат, – приказала старуха.

Янка сделала, как ей велели, и тут же вскрикнула от боли. Вода была обжигающе-горячая.

– Привыкнешь, – успокоила ее старуха, вновь заставив войти в ушат. – А теперь стань во весь рост.

Янка выпрямилась и чуть было не упала, согнувшись пополам. Ноги ее пронзила невыносимая боль.

Старуха подхватила ее, поддержала, потом задрала на ней рубаху, обнажив живот.

Внезапно Янка снова почувствовала себя беспомощной, как в детстве, когда отец заставлял ее лечь на скамью. Она едва не задыхалась от едких паров, поднимающихся из ушата. Опустив глаза, она увидела, что не только ее ступни, но даже колени и бедра побагровели.

– Ты меня заживо сваришь, – простонала она.

– Вроде того, – ответила старуха и подлила в ушат еще горячей воды.

Прошло несколько минут. Боль в ногах сначала сделалась глухой, ноющей, а потом они и вовсе онемели. Янка привыкла к запаху, хотя глаза у нее по-прежнему слезились. Когда ей казалось, что она вот-вот упадет или потеряет сознание, старуха позволяла ей опираться на посох. И время от времени все добавляла горячей воды и каких-то неизвестных трав с едким запахом.

Прошел целый час. А потом Янка лишилась чувств.

Придя в себя, она обнаружила, что старуха натирает ее ярко-красные ноги какой-то мазью.

– Какое-то время поболят, будто ты их ошпарила, но страшного ничего тут нет, – невозмутимо сказала она.

– А… дитя?..

– Приходи ко мне на рынок послезавтра, на закате.

На следующее утро Янка проснулась поздно.

А еще через день, как велела старуха, она пришла к ее маленькому прилавку. Старуха посмотрела на нее бесстрастно, непроницаемым взглядом:

– Ну что?

Янка кивнула:

– Помогло. Получилось.

– Я же тебе говорила, – промолвила старуха и отвернулась, утратив к Янке всякий интерес.

Больше в Новгороде делать ей было нечего. Она старалась избегать Милея из страха, что он снова наградит ее ребенком. Но как же ей быть дальше?

Вскоре, когда еще не успели сойти снега, она узнала, что боярин намеревается вернуться на восток. Но куда же ей податься? Она решила, что ни за что не останется в Новгороде.

Как ни странно, несмотря на все, что между ними произошло, она тосковала по отцу, желая увидеть его знакомое лицо. Она не хотела возвращаться к нему и снова поселиться с ним, но мечтала его увидеть. Без него она чувствовала себя совершенно одинокой.

Но на каких условиях она могла вернуться? Готов ли боярин содержать ее? Или он просто бросит ее в каком-нибудь маленьком городке или на придорожном постоялом дворе, а сам как ни в чем не бывало поедет дальше? Гадать о том она не могла, а напрямую не спрашивала, поскольку и сама не понимала, чего ей хочется.

Именно в эти дни она открыла для себя спасительный приют. Произошло это спустя три дня после того, как она изгнала плод.

Этим убежищем стала для нее церковь, но не пышная, не величественная, не каменная. Располагалась она в Гончарском конце Софийской стороны и возведена была исключительно из дерева. Освятили церковку во имя святого Власия.

Христианская церковь, снисходя к простым людям, с мудрой терпимостью относилась к обычаям и привычкам новообращенных язычников – славян и финнов. Святой Власий покровительствовал животным. В любом случае этого святого можно было отождествить с древнеславянским богом Велесом, защитником скота, богом богатства и благополучия.

Что-то в этом полутемном деревянном храме с его высокой покатой крышей показалось ей теплым и домашним, согрело и расположило ее к себе. Снаружи церковь походила на высокий сарай, однако внутри она своим низким потолком, темными маленькими иконами и мерцающими свечами больше напоминала нагретую родную избу. Действительно, сложена она была из гигантских бревен и прочна, как крепость. Но священники, старики, напускающие на себя деловой вид, толстухи, терпеливо метущие пол или полирующие лампады и подсвечники, которые стояли повсюду, выглядели дружелюбно. Молясь, иногда по часу или даже более, перед иконой святого Власия, она ощущала, что, может быть, даже в ее никчемном и жалком существовании есть какая-то надежда.

«Господи помилуй, Господи помилуй», – время от времени едва слышно шептала она.

Однажды, отходя от иконы, она заметила высокого священника с темной бородой, который ласково посмотрел на нее и промолвил:

– Отец наш любит всех чад своих, но более всего тех, кто согрешил и раскаялся.

И Янка, чувствуя, что он заглянул ей в душу, ощутила, как на глазах у нее выступают горячие слезы. Склонив голову, девушка быстро вышла из храма.

А всего несколько дней спустя она познакомилась с молодым мужчиной.

На первый взгляд, в нем не было ничего примечательного. Она предположила, что ему года двадцать два – двадцать три, он был немного выше среднего роста, с каштановой бородкой. Скулы у него были высокие, глаза – миндалевидные, карие. Она обратила внимание на его руки, сплошь в мозолях, однако с изящными, сильными, но чувствительными, сужающимися к кончикам пальцами. Ногти у него, в отличие от большинства ремесленников, были аккуратно подстрижены. Вида парень был серьезного и казался несколько задумчивым.

Когда она впервые увидела его, тот тихо стоял у иконы, погруженный в благоговейное созерцание, но стоило ей подойти к двери, как он тотчас же прервал молитвы, и она мысленно улыбнулась.

Он немного отстал, пропустил ее вперед, давая ей выйти первой, а потом догнал и зашагал рядом с нею.

– Ты что же думаешь, нам в одну сторону? – не без лукавства улыбнулась она.

– Со мной безопаснее. А тебе куда?

– В Неревский конец.

– И мне туда же. Там мой хозяин живет.

С ним и вправду было безопасно.

Оказалось, что он раб. Родом он был мордвин, пленен во время набега, когда ему было двенадцать. Звали его Пургас. С пятнадцати лет он служил богатому новгородскому купцу, который отдал его в учение плотнику.

Они расстались у постоялого двора, но перед тем он узнал, что она каждый день приходит в маленькую деревянную церковь, где полюбила молиться.

Поэтому она почти ожидала увидеть его там на следующий день. Однако ее весьма удивило, когда он достал из-за пазухи маленькую игрушку, которую сам и смастерил. Это был крохотный, не больше его руки, вырезанный из березы челнок, с гребцами и с парусом.

Выполнен он был столь совершенно, что на мгновение у нее перехватило дыхание, ведь крошечная резная лодочка напомнила ей работы брата.

– Это тебе, – сказал он и стал настаивать, чтобы она оставила игрушку себе.

В тот день он снова проводил ее до постоялого двора.

После этого они стали часто встречаться. Он всегда был добр к ней, чаще слушал, чем говорил, и вскоре она обнаружила, что ему свойственна какая-то робость, сдержанность, которая пришлась ей по нраву.

Когда они бродили по улицам города, он иногда останавливался, указывая ей какую-нибудь особую деталь, на которую она иначе не обратила бы внимания: умелую резьбу, наличники вокруг окон или просто ту точность и опрятность, с которой были по углам соединены венцы тяжелых бревен.

Янка узнала, что существуют десятки способов рубить избы. Бревна можно было обтесать круглыми или квадратными, их можно было положить так и эдак, при помощи врезок и врубок. То, что для нее виделось бесконечным рядом прочных, довольно грубых деревянных домов, спутнику ее представлялось чередой сложных головоломок, которые он и сам мог решать и которыми можно было залюбоваться, проходя мимо.

– Есть столько способов построить обыкновенную избу, что и не перечесть, – сказал он ей. – И искусным новгородским плотникам все они ведомы.

Однако, хотя он высоко ценил этот город и знал в нем каждый дом, Янка вскоре обнаружила, что Пургас тоскует по родным лесам своего детства.

– Мы жили в лесах, почти на самом берегу Волги, – поведал он ей. И все вспоминал о деревьях и травах своих родных краев. О зданиях и сооружениях он говорил как истинный мастер, но стоило ему упомянуть о своих лесах, как на лице его появлялось выражение мечтательной отрешенности, и она преисполнялась к нему жалостью.

Но самое большое потрясение она испытала на четвертый день их знакомства. Она стала в церкви перед иконой, изображающей Христа, который держал в руках открытую книгу, где были написаны какие-то слова.

– «Судите не по наружности, но судите судом праведным», – вслух прочитал Пургас.

Она в изумлении воззрилась на него:

– Ты тоже умеешь читать?

– Да, научился здесь, в Новгороде.

Мордвин, лесной житель, а ведь умеет грамоте.

В этот миг Янка приняла решение.

Тем вечером она отправилась к боярину Милею и рассказала, чего хочет.

– Что ж, – промолвила она под конец, – ты получил от меня все, чего желал. Помоги мне, боярин?

К ее удивлению, он добродушно улыбнулся. И даже дал ей несколько полезных советов.

– Ну-ка, повтори имя того торговца и напомни, где он живет, – сказал он. И добавил: – Но ты же не знаешь наверняка, захочет ли этого он?

Она кивнула головой.

– Думаю, да, – ответила она.

На следующее же утро, не теряя времени, Милей все устроил.

– Разумеется, мне это влетит в копеечку, – криво усмехнувшись, заметил он. – Впрочем, попы одобрят. Не зря же говорится: «Не церковь построй, а сиротку пристрой».

Янка поняла, что он способен на добрые поступки, ведь знатные и могущественные любят явить себя щедрыми, великодушными.

Потому, встретившись этим вечером с Пургасом возле церкви, она спросила:

– Ты женишься на мне? Мой господин выкупит тебя, если хочешь.

Он был потрясен.

– Я б мечтал, – признался он, – но я же раб, я боялся…

– Но есть условия, – продолжала она. Их она обдумала очень и очень тщательно, и сам Милей довольно неохотно научил ее, как поступить. – Мы уедем из города и поселимся поблизости от моей деревни, но не боярскими холопами, – быстро добавила она. Янка твердо знала, что именно этого она не хочет. – Мы будем свободными. Поселимся на княжьей земле и станем платить кортому одному лишь князю.

Несмотря ни на что, она хотела быть поближе к отцу. Если что-то случится, по крайней мере, она будет рядом. Но ни селиться с ним в одной деревне, ни работать на барина Милея она не собиралась.

– Что ж, переходи на черные земли, – сказал ей Милей, – неподалеку от Русского есть княжьи угодья, и как раз на черноземе. Князь будет рад, что нашлись крестьяне, готовые пахать его землю. Он предложит хорошие условия, прокормитесь как-нибудь…

А теперь, услышав все это, Пургас, к ее удивлению, рассмеялся. Жениться на Янке он хотел больше всего на свете.

– Значит, решено, – заключил он.

Оставалось одно.

– Есть еще кое-что, – начала она, запинаясь, не поднимая глаз.

Он подождал.

– Когда-то, уже давно… – Она помедлила. – Я тогда была совсем девочкой… На деревню напали татары, и один из них…

Он уставился на нее, поначалу не понимая, к чему она клонит, а потом нежно привлек ее к себе и поцеловал в лоб.

Спустя два дня они уехали вместе с Милеем, который позволил присоединиться к его поезду, во вторых санях.

Когда наконец они добрались до места на Клязьме, откуда река поворачивала в сторону Русского, он расстался с ними.

На протяжении совместного путешествия он был с ними холоден и неприступен, как и подобает боярину со смердами, которые немногим лучше рабов. Но на прощание подозвал к себе Янку.

Он вложил ей в руку две гривны, и в его бесстыдных, хитрых глазах на мгновение мелькнула нежность.

– Жаль, что не оставила дитя, – прошептал он.

А потом уехал.

Спустя день после того, как они добрались до Грязного, началась оттепель.

1262

Боярин Милей ждал.

За рекой время от времени поднимались бледные столбы пыли, клубясь по только что сжатому полю. Сияющее небо отливало синевой. Вдалеке, высоко-высоко, виднелись несколько прозрачных, редеющих облачков. Верхушки леса на горизонте окутывала розоватая дымка.

Было очень сухо, в воздухе чувствовался запах полыни; не ощущалось ни дуновения.

Весь год в земле русской царила напряженность. Милей боялся грозы, что могла разразиться каждый миг.

А в это самое утро в сельце Русское и вправду чуть было не случилась беда. Не окажись он там, двоих мытарей-магометан непременно убили бы. Он нисколько в этом не сомневался. Только когда он пригрозил изгнать крестьян со своей земли, они отступили и поутихли.

«Но они мне этого точно не простят», – мрачно улыбнулся он.

Сейчас все они собрались в большом сарае, загружали мешки с зерном на телеги мытарей. Он по-прежнему вполуха прислушивался, не донесется ли оттуда какой подозрительный звук.

«Жаль, конечно, что эти мытари – нехристи», – вздохнул он.

А ведь сбылось все, что он предсказывал по поводу татар, все, до мельчайших подробностей. Все сложилось именно так, как он предрекал этим новгородским купцам десять лет тому назад.

Татары захватили северо-восток. Хотя они позволили князьям править и дальше, но ввели всеобщую перепись и призыв в войско; северные земли поделили на тьмы, тысячи, сотни и десятки, подобно тому как прежде это было сделано в землях Киевских. И с этим приходилось только мириться.

Даже Новгород вынужден был покориться и платить татарам дань: и Господин Великий Новгород оказался унижен.

Князь Александр прискакал вместе с татарскими сборщиками налогов и сам помогал им получать дань с населения. Если местные жители сопротивлялись, он подавлял беспорядки.

Милей улыбнулся. До чего же хитер этот Александр!

Он понял, как задобрить татар; использовал их для того, чтобы отодвинуть своего дядю и брата, и теперь сделался сильнейшим, могущественнейшим правителем на землях русских.

Он даже носил восточный шлем, дар татарского хана.

Может быть, русские его и не любили, но его политика отличалась не только хитростью, она была мудра.

Русские одни не могли победить татар.

– Вспомните, что случилось с его братом Андреем, – повторял он тем, кто называл Александра предателем. – Сражаться-то сражался он с татарами, да только разбили его войско и разграбили половину городов на Суздальщине.

Случилось это десять лет тому назад, и до сих пор не было забыто.

А если русским попросить помощи у чужеземцев?

– Тогда вспомните о безрассудном князе галицком, – настоятельно советовал он.

Этот князь с юго-запада, заигрывавший с папой, оказался еще более безумным, чем предсказывал Милей. Сначала он получил княжеский венец из рук папы. Потом стал искать сторонников. И кого же выбрал? Языческие литовские племена с севера, которые постоянно вторгались в западнорусские земли в надежде спастись от тевтонских рыцарей. Князь литовский на какое-то время принял католичество, и вместе они бросили вызов татарам.

И чем же все это кончилось?

Татары сокрушили галичан и заставили их напасть на литовцев. Потом они потребовали, чтобы князь галицкий снес все свои укрепления. Государи на Западе, как обычно, не вмешивались; литовский князь вернулся в язычество. А еще он слышал, что этим летом литовские язычники напали на совершенно беззащитные теперь Галицко-Волынские земли.

– Ему и его княжеству пришел конец. Если бы Александр попытался пойти войной на татар, – говорил он, – они отобрали бы одну половину его земель, а вторую заняли бы немцы.

Александр проявил мудрость.

А еще он был коварен!

Такова была политика татар: никогда не ущемлять Церковь. И Александр, служивший татарам, приблизил к себе митрополита Кирилла.

– И видит Бог, теперь все попы и все монахи за него горой. Люди ненавидят Александра, но каждый раз, как приходят в церковь, слышат от попов, что он герой и спаситель земли Русской. Попы его теперь даже Александром Невским величают, как будто эта маленькая стычка со шведами на реке Неве, случившаяся бог весть когда, еще во дни его юности, спасла всю Русь.

Что ж, попы правы, и их славословия хорошо согласовались с делами века сего – боярина это забавляло.

Да, по поводу татар он не ошибся. Они завладели здесь всем, и только дурак отказался бы с ними сотрудничать.

Он, Милей, сотрудничал с татарами и с Александром Невским больше десяти лет.

А еще он прибегал к интригам. Козни стоят дешевле битвы.

Когда брат Александра, по непостижимо счастливому стечению обстоятельств, ненадолго сел князем во Владимире, один безрассудный боярин прислал ему письмо, в котором намекал, что Андрей-де тайно злоумышляет против татар. Милей тотчас же переслал это письмо Александру. Спустя год Александр занял престол брата, а до Милея дошла весть, что ему покровительствуют и новый правитель, и татары.

С тех пор он многократно удостаивался небольших милостей.

Однако вынужден был признать, что в последнее время дела его шли не столь блестяще.

Пока в Сарае правил хан Батый, Милей без труда сотрудничал с татарами. Однако с недавних пор в Сарае правил новый хан, магометанин.

Нельзя сказать, чтобы сей новый хан притеснял Русскую церковь, такого не было. Однако он позволил магометанским купцам взимать дань с суздальских земель, и те решили содрать с данников семь шкур. Тех несчастных, кто не мог заплатить налог, обратили в рабство, а по всей округе, от Владимира до Мурома, приходили вести о бунтах.

Раз в кои-то веки Милей посочувствовал народу. Не так надо было проворачивать подобные дела. Но что ж, о выгоде забывать нельзя.

– Смотрите, чтобы все имения под Муромом заплатили, что требуют, полностью, – наставлял он сыновей. – А я поеду прослежу, как платят дань в Русском.

Именно этим он и занимался сегодня утром.

Однако у него были и другие причины приехать в Русское в этот июльский день.

Ведь, если ему посчастливится, он заключит самую удачную сделку в своей жизни.

А она навсегда изменит судьбу Русского.

Осуществив свой замысел, он передаст дела сыновьям, ведь с возрастом управлять имениями было все труднее.

С тревогой ожидал Милей появления татарина.

Тихий человек лет сорока – сорока пяти, он приехал ближе к вечеру. Судя по его платью и по великолепному коню, на котором он прискакал, тотчас можно было понять, что он богат и занимает высокое положение. Впрочем, он прибыл один, без сопровождающих, вооруженный только монгольским луком и арканом, прикрученным к луке седла.

Он был облачен в темно-красный шелковый кафтан и носил широкополую китайскую шляпу.

Только одна деталь его облика вызывала удивление. На шее его, на серебряной цепочке, висел маленький серебряный крест.

Ибо Петр-татарин принял христианство.

На самом деле, ничего необычного в этом не было. Государство монголов не знало официальной религии. Преодолев гигантское расстояние на своем пути из Монголии по Евразийской равнине, они встречали множество влиятельных религий, от буддизма на Востоке до ислама и христианства на Западе.

Среди них было и древнее несторианское христианство, которое, отрезанное богословскими расхождениями от Запада, распространилось из Персии шестьсот лет тому назад. Несториане основывали свои общины даже в далеком Китае.

Именно эта полузабытая несторианская церковь породила великую средневековую европейскую легенду о расположенной на Востоке сказочной стране, где властвует могущественный христианский правитель, внушающий благоговейный трепет исполин.

Это была легенда о пресвитере Иоанне.

В детстве Милей верил в нее. Но на самом деле легендарное царство пресвитера Иоанна представляло собой всего-навсего основанную в древности общину, каковых немало знали народы Востока.

Сам сын Великого хана Батыя принял христианство из рук еретиков-несториан.

На Руси некоторые татары также перешли в православие, подобно тому как в землях далее к востоку многие приняли закон Магомета. В Сарае находилась резиденция русского епископа. Все знали, что целое семейство важного татарского чиновника в северном городе Ростове крестилось в православие.

Но даже при этом Милей, познакомившись с новым татарским чиновником и узнав, что баскак несколько лет тому назад тоже принял православие, был весьма удивлен.

Боярину случалось вести дела с баскаком, и он считал Петра-татарина проницательным и хитроумным, но немногословным и сдержанным человеком.

«Какой бы нам, – заметил Милей в беседе со своими сыновьями, – прок получить от моего приятельства с этим татарином-христианином?»

В течение нескольких месяцев он старательно обхаживал и улещивал Петра. Он немало разузнал о татарине. Милею стало известно, что Петр крестился по предложению ростовского управителя. «Есть там такие ханские слуги, что веруют в Христа. Не сказать, что самоглавнейшие, но все же почет свой имеют, а татарские власти считают, что это полезное дело, ежели кое-кто из начальства исповедует веру той страны, которой татары правят. Поэтому я думаю, Петр-татарин может быть нам полезен», – объявил он своей семье.

Первый замысел пришел ему в голову, когда он узнал, что у татарина есть незамужняя дочь.

Старший сын Милея уже был женат, и пока у него родились две дочери. Младший же его сын, красивый юноша по имени Давыд, был холост.

– Как ты на это посмотришь? – спросил он сына. – Я видел девицу, она недурна собой. У этого баскака Петра, судя по всему, немалое состояние. А еще говорят, и полезные связи у него есть.

Некоторые русские князья к тому времени уже успели жениться на татарских княжнах.

– Наши предки на ком только не женились, от саксонок до половчанок, – с усмешкой добавил Милей. – Что б и тебе не жениться на татарке?

Существовали и другие соображения.

До Милея дошли слухи, что татары собираются идти войной на юго-восточные земли, на Кавказ.

– Они хотят напасть на Азербайджан, – сказал он юноше. – Я знаю, ты же не прочь поучаствовать в таком набеге, да и добычу можно там захватить богатую. Если породнишься с татарином, сможешь рассчитывать на высокие посты и покровительство.

Сын не возражал, и, к удивлению Милея, Петр-татарин тоже с легкостью согласился на этот брак.

Сыграли свадьбу. Татарин дал за дочерью немалое приданое. Перед ними открывались радужные перспективы.

Но Милей никак не мог ожидать удачи, которая вскоре ему выпала.

Два месяца тому назад, в начале лета, к нему обратился Петр и объявил:

– Я намерен пожертвовать деньги на небольшой монастырь с несколькими монахами и маленькую церковь. Можешь посоветовать мне подходящее место?

Монастырь! Даже Милей не осознавал, сколь богат татарин и сколь глубоко проникся он христианскими истинами.

– Через две недели, – заверил его Милей, – я, пожалуй, сыщу потребную тебе землю.

Разумеется, это был просто дар небес. Он быстро подсчитал свою выгоду и лихорадочно принялся за дело.

Именно этого не хватало ему в Русском.

На протяжении многих лет он делал все, что мог, чтобы обустроить это сельцо, но мало преуспел. Теперь в Русском стояла маленькая деревянная церковь; население удвоилось. Однако крестьяне в последние десять лет упорно не желали платить дань татарам, и потому Милею стало все труднее находить надежных поселенцев, особый успех ему не сопутствовал.

Если в деревне появится монастырь, туда потянутся люди, а за ними рано или поздно придет торговля.

Он приобрел в этой местности огромные земли, нераспаханные лесные угодья, и получал небольшой доход от продажи лесных богатств: мехов и дикого меда. Поначалу он думал продать Петру часть своих лесов.

– Но его это не устроит, – сказал Милей Давыду. – Он говорил, что ему нужна хорошая, плодородная земля, а такая в Русском есть только на восточном берегу, где залегает чернозем.

И тут боярина Милея осенило. Он спешно послал гонца с письмом к самому Александру Невскому. В письме Милей пояснил, что требуется монастырю, а что – ему лично, а также почтительно напомнил, какие услуги он оказал Александру в прошлом и как помог ему прийти к власти.

Вскоре гонец доставил ему ответ. Просьба его была уважена, но с одним условием.

«У великого князя много других дел. Не докучай ему более», – значилось в ответном письме.

Этого было довольно.

– Смотри, – сказал Милей Давыду, – за весьма умеренную цену он продаст мне надел чернозема прямо к северу от Грязного, и этот участок земли в два раза больше того, что есть у нас в Русском. – Он потер руки. – Если смогу продать татарину землю под монастырь по высокой цене, то получу достаточно, чтобы купить участок, что предлагает мне великий князь, а своих денег нисколько не потрачу!

Думая об изяществе этого хода, он улыбался, испытывая почти наслаждение.

Потому-то он с радостью приветствовал татарина-христианина и проводил его к себе в дом.

– Я тебе все это место покажу утром, – пообещал Милей. – Думаю, оно придется тебе по вкусу.

Он поведал Петру-татарину, что утром крестьяне чуть было не взбунтовались.

– Конечно, сельчанам-то невдомек, что ты сюда приехал заключать со мной сделку, – пошутил он. – Небось видят тебя – и душа в пятки уходит.

Петр медлительно кивнул, но не улыбнулся.

– В Суздале и в других городах вспыхнули многолюдные бунты, – предупредил татарин. – В Муроме пока тихо, а я дал страже строгие указания, как себя вести. Но завтра, если начнутся беспорядки, мне придется вернуться. Хан будет в ярости.

– Александр Невский все уладит. Хан ему верит, – самонадеянно произнес Милей.

– Хан никому не верит, и никто не может считать себя в безопасности, – холодно произнес Петр.

Услышав эти слова, Милей поежился, словно от холода, и более чем когда-либо прежде порадовался, что породнился с этими жестокими правителями.

Им подали свежую речную рыбу, сласти и мед. Милей делал все, чтобы поднять гостю настроение.

На следующее утро они выехали пораньше осматривать землю. Милей с гордостью показал Петру плодородный чернозем на восточном берегу. Татарин прошелся по маленькой деревушке и понял, что Милей действительно предложил ему лучшую землю.

– Хорошее место для маленького монастыря, – согласился он. – Для начала пожертвую денег на маленький монастырь с десятком монахов и небольшую церковь. Но со временем он расширится.

Милей кивнул.

– Что ж, выходит, купишь? – с улыбкой спросил Милей.

– А сколько ты за нее просишь?

Милей назвал свою цену.

Она оказалась несколько выше, чем ожидал Петр, но не чрезмерно высокой. Милей был достаточно разумен, чтобы не показаться алчным.

– Хорошо, – согласился Петр.

И, к восторгу Милея, достал кожаный кошель, набитый золотыми монетами, и тотчас же, прямо на месте, заплатил ему.

– Теперь она моя, – заключил Петр.

– Твоя, – подтвердил Милей.

Петр стал садиться на коня.

– Ты у меня не погостишь?

Татарин покачал головой:

– Время-то какое беспокойное… Я хочу вернуться в Муром к завтрашнему дню.

Милей кивнул.

– Все равно, – произнес он, почти не задумываясь, – я составлю купчую крепость на имение.

Этот шаг представлялся ему столь очевидным, что вопрос Петра его поразил:

– Какую-такую «купчую крепость»?

Милей открыл было рот, хотел объяснить, но потом передумал.

Татарин поглядел на него с любопытством:

– Купчую крепость?

Неужели этот умник не знает, что в земле русской всю собственность надобно подтверждать купчими?

Внезапно на Милея снизошло озарение: а и правда, зачем это нужно?

Ведь монгольский аппарат управления, каким бы эффективным и беспощадным он ни был, оставался изолированным и замкнутым. Монголы проводили перепись, чего не делал прежде ни один русский правитель, и разделяли русские земли на тьмы, и собирали налоги. Но этим все и кончалось. Система их управления работала бесперебойно, однако никак не проникала вглубь русской жизни с ее обычаями и традициями. Этот неглупый татарин, христианин, дочь которого вышла за русского, до сих пор оставался чужеземцем в покоренной стране. Возможно, он и не стремился узнать ее. Он не имел никакого представления о купле-продаже земли у русских и о русских законах.

Он только что заплатил за землю, но без купчей крепости она ему не принадлежала.

«Я должен отдать ему землю, – быстро подумал Милей. – А если он когда-нибудь узнает, что я должен был составить купчую…» Однако он помедлил. А что, если из этой сделки можно выжать еще что-нибудь? Надо бы об этом хорошенько поразмыслить. Если сомневаешься, затягивай дело.

– Возвращайся в Муром, – с теплой улыбкой сказал он. – Мы обсудим купчую потом, при встрече.

Петр тронул поводья и поскакал прочь.

– Ты там этим мерзавцам спуску не давай! – крикнул Милей ему вслед, а затем повернул коня и поехал назад в деревню, унося свой кошель золота.

В Грязном в то утро тоже чуть было не пролилась кровь.

Только Янке удалось предотвратить убийство.

Двое купцов-мусульман в сопровождении десятка стражников прибыли в село на трех телегах. Появились они явно не в лучшем настроении.

Монгольская администрация позволяла им собирать столько, сколько им заблагорассудится, при условии, что они передают заранее оговоренную долю хану. Они ожидали получить прибыль, но пока только несли убытки.

Накануне сбор дани в Русском прошел неудачно. Боярин Милей подумал, что его присутствие не дало крестьянам напасть на мытарей. На самом деле, зная, что Милей состоит в родстве с татарином, купцы из осторожности выдвинули в Русском вполне разумные требования. Теперь они должны были как-то восполнить то, что потеряли из-за своей снисходительности.

Для начала они намеревались отыграться на маленькой деревушке Грязное, населенной свободными смердами.

– Мы это сельцо обдерем как липку, – решили они, подъезжая к цели своего путешествия.

И все утро именно этим и занимались.

К этому времени деревушка разрослась до пятнадцати дворов общины.

В последние годы община добилась некоего умеренного благополучия, и все благодаря человеку, которого сельчане выбрали деревенским старостой, – Пургасу, мужу Янки.

С тех пор как они поженились, скромный плотник, освобождение которого она сумела устроить, не переставал ее удивлять.

В первый раз она удивилась, когда они построили избу в Грязном и она повесила в углу маленькую иконку. В тот же день он тихо прошел в угол и повесил прямо над иконой венок из березовых веток.

– Зачем это? – изумленно спросила она. – Это же поганый обычай.

Он минуту смотрел на нее не без смущения, а потом признался:

– Я не христианин.

– Нас же поп перед образами венчал!

Обвенчались они еще в Новгороде, как раз перед отъездом.

Он мягко улыбнулся.

– Тогда мне казалось, что это не важно.

Ей и в голову не приходило спрашивать своего милого, какой тот держится веры. Разве они впервые встретились не в церкви?

– Это я за тобой туда пришел, – признался он.

– И ни словом не обмолвился! – раздраженно воскликнула она.

– Я боялся тебя потерять, вот и промолчал, – промямлил он.

Она вспомнила, что и сама его обманула. Выходит, они оба солгали из боязни потерять любовь другого. Это были прочные узы.

– Значит, тебе сейчас надо креститься, – сказала она.

Однако, к ее удивлению, он отказался.

– Наши дети будут христиане, а меня уж оставь поклоняться, кому хочу, – объявил он. – В Новгороде я порядком на христиан насмотрелся, – не без горячности добавил он.

Она понимала, что его бегство в деревню вместе с ней было для него возвращением к корням. И действительно, глядя, как он обустраивается в маленькой общине на княжьей земле, Янка не могла не заметить, что он странным образом переменился.

По временам он напоминал едва ли не лесное существо, духа или демона чащи. Он совершенно неподвижно замирал на берегу реки, словно бы небрежным жестом тыкал острогой в воду, а когда вытаскивал, на острие билась рыба: все это время Янка, лежавшая на берегу и внимательно смотревшая в воду, не замечала решительно ничего. Срывал с березы сухую чагу, растирал в руках, высекал кресалом малую искру – и вскоре в берестяной трубочке точно сам собою занимался огонек. Он умел находить сухие сосновые корни, которые горели без искр, и всевозможные целебные растения.

Он довольно быстро напивался пьян, но во хмелю никогда не буйствовал, а всегда засыпал. Ссорились они только, когда он настаивал, чтобы она разрешила ему есть зайчатину, настрого запрещенную Церковью.

– Я поклоняюсь Нишке-пазу, – говаривал он жене. – Нишке-паз не столь велик, как твой Бог, но обитает в небесных чертогах, и все земные боги повинуются ему.

Пургас любил лес и реку так, как не способна была полюбить она, и Янка это сознавала. Он прикасался к дереву, словно к живому существу, наделенному чувствами и разумом. Она вспомнила, как когда-то сама хотела стать белой березкой и едва ли не сливалась с деревцем.

«А ведь для него весь мир – что мне была та березонька», – вздыхала порой Янка.

Такова была древняя религия – обожествление природных сил и северных лесов, и мудрая жена решила более не корить своего мужа-язычника за то, что он не верует в Христа.

Она водила детей в Русское, в тамошнюю деревянную церковку, а он не возражал, и у нее от этого делалось тепло на душе.

Ее отец нашел себе наконец жену, и Янка была этому рада. Вскоре после того, как они приехали в Грязное, он пришел их проведать, отвел ее в сторонку и вложил ей в ладонь кошель с серебряными монетами, который привез с юга.

«Думаю, Кий уже не вернется, – сказал он, – а значит, все это твое».

Она поняла, что так он пытается загладить свою вину перед нею, они помирились, и с тех пор между ними установились дружеские отношения.

Она показала монеты Пургасу, и тот внимательно их осмотрел. Он объявил, что некоторые отчеканены в Константинополе и очень древние. Часть были русские, времен Мономаха. Но несколько монет его удивили.

– Вот это вроде бы написано славянскими буквами, – сказал он, – но что вот это такое?

По краю монеты были выбиты странные, похожие на восточные письмена.

– Кажется, я видел такие на одной иконе, – припомнил он.

Эти монеты когда-то отчеканили в Польше, на них виднелись надписи на славянском и древнееврейском языках, ведь в Польше издавна существовала хазарская община.

Деньги они спрятали под пол. Кто знает, когда они понадобятся?

Пургас оказался не только хорошим охотником; он неутомимо трудился на земле, и вскоре они зажили в достатке. Жаловаться ей было не на что.

Лишь одно в муже раздражало Янку. Это была та же глубоко укоренившаяся привычка, о которой говорил ей староста, когда они только приехали в Русское; и ее муж-мордвин ни в чем не отличался от своих славянских односельчан. Он упорно не желал заботиться о будущем.

«Прямо одни вороны летают», – повторял он, когда она заставляла его принять какое-нибудь решение. Он считал, что каждое лето, каждую зиму, каждый день надо прожить осторожно и осмотрительно, так, будто они последние.

Однажды после одной подобной ссоры он ушел в лес и вернулся с тушей убитого оленя.

– Вот и оленюшка, поди, тоже думал, как зиму прозимует, – мягко сказал он ей, – а зря думал.

– Но мы же не звери лесные! – нетерпеливо возразила она.

На это он только улыбнулся и пожал плечами.

Она все равно его любила. Он подарил ей троих детей и настоящее счастье. Односельчане его уважали.

И по крайней мере раз в год управляющий боярина Милея предлагал им от имени своего господина на все более и более соблазнительных условиях перейти к нему и взять в кортому землю в Русском.

Они всегда отказывались.

– Мы люди черные, – говорила она без утайки. – Здесь мы сами себе хозяева.

С годами Янка располнела. Щеки у нее округлились. И она была вполне довольна своей жизнью.

Но даже сейчас муж не переставал ее удивлять. Что же, например, на него нашло вчера вечером?

Ведь прошлой ночью, узнав о том, как поступили с мытарями в Русском, безрассудные мужчины в их деревушке решили подстеречь в засаде и убить их. И Пургас согласился с односельчанами.

Весть о беспорядках в северных городах пришла по реке за несколько дней до этого. Свободные смерды в деревушке заволновались.

– Да вы спятили, – объявила она им, – Русское же не взбунтовалось.

– Потому что боярин заодно с татарами, – сказал кто-то из мужчин.

– Но тогда они на нас нападут и всех перебьют.

Ей не поверили.

– Мы не боимся, – повторяли молодые крестьяне.

– В детстве, когда я жил за Волгой, – заметил Пургас, – жениться юнцам не дозволялось, пока они не убьют человека. Такой обычай был у настоящей мордвы.

– Глупый ты поганин, – заголосила она, – ничего-то ты не понимаешь!

И она попыталась втолковать им, что империя, на окраине которой они живут, обладает невиданной, невероятной властью и силой.

– Они всех нас уничтожат, – сказала она им, – они не оставят нас в покое.

– Так, значит, – тихо произнес Пургас, – ты теперь на стороне боярина?

Она от изумления открыла рот. Потом закрыла. Да и что могла она сказать? Она вспомнила тот вечер на постоялом дворе и потрясение, которое испытала, услышав слова Милея. В каком-то смысле ее и сейчас еще коробило от давешних слов Милея, но теперь, когда она стала старше, когда увидела, как татары захватывают не только юг, но и север, ей пришлось признать, что старый волк был прав.

– Прячьте все, что только можно, – умоляла она односельчан. – Платите дань, но постарайтесь убедить сборщиков податей, что они вас разорили. Иначе мы погибнем.

В конце концов она добилась своего. Даже Пургас пообещал сделать, как она сказала. Потом они начали готовиться.

В тот день все случилось по ее словам. Мытари прибыли вскоре после рассвета, думая застать крестьян врасплох. Они быстро опустошили житницы, выгнали из хлевов кое-какой обнаруженный скот, однако им и невдомек было, что еще до восхода солнца мужики угнали почти всю скотину на болота и спрятали там, куда сборщики податей соваться не решались. Утро еще еле брезжило, когда мытари собрались двинуться дальше.

Пока они грузили на телеги зерно, Янка отлучилась из деревни. Сама не понимая, куда идет, она побрела по тропинке в сторону Русского.

«Что ж, навещу отца», – решила наконец она.

Хотя было еще рано, солнце уже пригревало.

По тропинке она вышла на скрытую между деревьями небольшую поляну, где возвышались древние могильные курганы вятичей и откуда открывался прекрасный вид на Русское. Вокруг царила тишина.

И как раз дойдя до этого места, она остановилась как вкопанная.

Не иначе как она грезит.

Петр-татарин был доволен тем, как складывается день. Он хотел условиться о покупке земли под монастырь, и все получилось наилучшим образом.

Пора ему было примириться с Господом.

«У человека неверующего в душе нет мира», – настойчиво повторял ему ростовский управитель. С этим трудно было спорить.

В конце концов, хан в Сарае теперь поклонялся пророку. Да что говорить, даже сам недавно воцарившийся Великий хан отверг прежнее поклонение Небу, веру Чингиса.

Новый верховный правитель монголов, хан Хубилай, принял буддистскую религию китайцев, которыми повелевал.

Петр нисколько не сомневался, что все люди должны покориться великому хану. Однако с течением времени, наблюдая постыдную борьбу за власть и позорные интриги среди Чингизидов, всеми способами пытавшихся получить высочайшие посты. Петр уже не мечтал столь страстно, как прежде, о том, чтоб подчинить монголам все земли мира. Даже память о самом Чингисхане, повелителе и отце, уже не предвещала великого царства в будущем, а превратилась в отголосок былых побед.

Есть только один Господь в небесах, один правитель на земле.

«Может быть, – размышлял он, – если бы удача была ко мне благосклоннее, если бы хан Батый не умер, если бы я стал темником, то, пожалуй, до сих пор алкал бы земных благ».

Впрочем, его карьера завершилась. Он сохранит свой пост, но выше не поднимется. Он смирился с этим положением вещей, к тому же благодаря сестре, родившей Батыю сына, скопил большое состояние.

Петр тосковал по степи. Часто, засыпая, он воображал огромные открытые пространства и колышущийся ковыль.

Два года тому назад он ездил по степи в Сарай.

Именно там он купил у каких-то аланов великолепного серого скакуна, на котором сейчас и ехал, – скакуна с черной гривой и с черной полосой вдоль спины. Конь этот вырос в табунах, пасшихся южнее Кавказских гор, и принадлежал к благородной породе, такую масть табунщики называли «инеем».

«Более, пожалуй, я не увижу Сарая», – с грустью сказал он жене. Он чувствовал, что проведет остаток своих дней на Руси.

Он остановился на опушке леса, спешился и поднялся на самый высокий из маленьких холмов, желая получше рассмотреть свою новую, только что купленную землю.

Пока он созерцал ее, выражение его лица смягчилось.

Он рассеянно согнал мошку, решившую усесться на обрубок его уха. И вдруг нахмурился.

Что-то беспокоило его коня.

Потом она и сама не могла понять, какой бес лишил ее разума; но поистине ее охватило тогда безумие, безумием была самая мысль об этом.

И все же она словно подчинялась чьей-то чужой воле, не в силах поступить иначе.

День за днем она мысленно повторяла свою клятву. Хотя в последние годы ее занимало множество других забот, в глубине души слово, данное ею некогда самой себе, не забылось, а переросло в твердую уверенность.

«Когда-нибудь я встречу его, выпадет мне такой случай», – думала она.

И внезапно сейчас он предстал перед нею, в каких-нибудь пятнадцати шагах от нее, на могильном кургане. Она даже сзади узнала его, татарина, лишившегося одного уха!

Он был один. Она окинула взглядом тропинку. Рядом тоже никого не было.

Что привело его сюда? Наверняка приехал повидаться с мытарями, которые вот-вот должны были отбыть.

Но что бы ни привело его сюда, судьба выдала его ей с головой, одинокого, без охранников. Это было безумие, но она с совершенной ясностью осознавала, что второго шанса не выпадет.

Перед ней неожиданно предстало лицо матери.

Она подползла поближе. Его конь был привязан к дереву. К седлу его был приторочен лук и колчан со стрелами.

Она осторожно стала на цыпочки, взяла лук и одну-единственную стрелу, приложила стрелу и попробовала натянуть тетиву.

Как трудно это было!

Сердце у нее бешено билось, но она попыталась подползти еще ближе. Конь заволновался и раздраженно фыркнул.

И тут татарин обернулся.

Это был он. Она узнала его по шраму, сбегающему к гладкому месту, где раньше было ухо. Она помнила его лицо, как будто видела его только вчера.

Потрясенный, он стал медленно поднимать руку.

Он не догадывался, кто она.

Она сделала глубокий вдох и натянула лук. В это движение она вложила все свои силы, сморщившись, точно от острой боли. Натянула тетиву и спустила стрелу.

– Ах!

Это она сама громко выдохнула, услышав себя словно со стороны.

Потом она услышала крик.

Он по-прежнему шел к ней, неистово размахивая рукой. Она стала отступать к его коню.

И тут он упал на колени.

Стрела вонзилась ему в живот и торчала чуть выше пояса.

Откуда этот шум?

Он шептал что-то, почти шипя, не сводя с нее глаз. Ее била неистовая дрожь.

Потом она увидела, как лицо его побелело и он упал на бок.

И тут она поняла, что произошло. Осознание обрушилось на нее, точно удар грома в дурном сне, дикий, непреодолимый страх: что же ей теперь делать?

Янка снова огляделась и с ужасом, с подступающей тошнотой поняла, что кто-то идет к ней по тропинке.

«Только бы убили меня одну, а мужа и детей пощадили», – мысленно взмолилась она и, дрожа, стала ждать своей судьбы.

Это был Пургас. Он в один миг окинул взглядом представшую перед ним картину и потрясенно воззрился на жену.

Она показала на татарина. Пургас шагнул к нему.

– Он еще жив, – тихо произнес Пургас.

Потом спокойно снял с себя пояс и задушил татарина.

Несколько мгновений в последний раз в жизни Менгу, теперь принявший имя Петра, видел перед собой колышущиеся степные травы и даже словно ощущал их запах.

– Ты же вроде запретила нам убивать татар, – слегка усмехнувшись, промолвил Пургас и поднял на нее глаза. – Ты его знала?

Она кивнула.

– Так это тот самый, кто…

Он знал, что ее мать убил татарин, но она почти забыла, что сказала ему, будто татарин также изнасиловал ее саму. Что бы Пургас ни имел в виду, она кивнула.

Он огляделся.

– Мы не можем его здесь оставить, – заметил он.

– Нас убьют, – прошептала она.

– Не думаю. Мытари уехали. Вот почему я шел в Русское. Никто ни о чем не узнает. – Он озабоченно поглядел на нее. – Для начала, – с грустью произнес он, – нам придется убить коня. А животинку, – он с отвращением посмотрел на мертвеца, – очень жаль.

Янка никогда не восхищалась ловкостью и умелостью мужа больше, чем в этот день.

Он точно знал, что делать, и выполнял задуманное удивительно быстро.

Сначала он взвалил тело татарина на седло. Потом, успокаивая, тихонько уговаривая прекрасного коня, увел его вглубь болот. Потом, в уединенном, сокрытом от глаз месте, вырыл яму, а затем, надежно привязав коня так, чтобы его голова располагалась над ямой, перерезал ему горло.

Застигнутый врасплох, конь неистово забился, попытался оборвать повод и тяжело упал на колени. Пургас собрал всю конскую кровь в приготовленную для этого яму.

Спустя час он ловко рассек трупы коня и его хозяина на части, которые удобно было переносить, и стал одну за другой сжигать на костре. А еще сжег всю одежду, вооружение и упряжь татарина, кроме плаща и аркана.

Наконец от убитых осталась только груда костей с обугленной плотью, голова татарина, которую Пургас почему-то не сжег, и куча пепла, который он сбросил на дно ямы и закопал. Когда он закончил работу и разбросал оставшийся мусор по земле, то, даже если бы кто-нибудь и нашел это место, никогда бы не догадался, что здесь происходило.

– А теперь, – сказал он ей, – нам нужно дерево. И я знаю такое, совсем рядом.

Он привел ее к могучему дубу и указал на дупло, темневшее высоко на стволе.

– Там когда-то была борть, – сказал он ей. – Я нашел ее в прошлом году. Сейчас она опустела. Но под ней глубокое дупло, оно уходит вниз по стволу. А теперь помоги мне поднять туда кости.

Увязывая кости в прочный плащ, они за несколько раз перенесли их к подножию дерева.

– А сейчас подай мне аркан, – попросил он. – Через несколько мгновений он взобрался на ветви около дупла. Спустив вниз веревку, он велел Янке привязать к ней плащ и, раз за разом погружая сверток внутрь полого ствола, спрятал улики. Наконец все кости исчезли.

Потом он сжег плащ и аркан и развеял пепел.

– Татары станут искать в реке и на земле, – объявил он, – а на дереве, в дупле, поискать не догадаются.

– А как быть с этим? – спросила Янка, указав на лежащую на земле и устремившую на нее взор без всякого выражения голову, на знакомое лицо со шрамом на месте отрубленного уха.

Он улыбнулся:

– Есть у меня одна придумка.

Прошло еще две недели, прежде чем боярин Милей вернулся из Русского в Муром.

Прибыв туда, он обнаружил, что город охвачен беспорядками. Крестьяне окрестных деревень наотрез отказывались платить дань; на мусульман – сборщиков податей совершили несколько нападений. Татарские власти пришли в ярость, местные жители ожидали возмездия.

Ходили слухи, будто великий князь Александр Невский готовится отбыть в Орду и умолять хана о снисхождении.

Настали черные времена.

А еще пропал Петр-баскак.

И вправду, в самый день его приезда к Милею явился десятский с вопросом, когда тот последний раз видел Петра.

– Он собирался безотлагательно поехать прямо в Муром, – заверил Милей татарского воина.

Было предпринято тщательное расследование. Татарские власти объехали все деревни между Русским и Муромом и допросили всех от мала до велика. Поскольку последний раз Петра видели в Русском, там провели обыск и прочесали дно реки.

Все было напрасно.

Поздней осенью подозрения в конце концов пали на маленькую деревушку на Оке, где крестьяне летом взбунтовались против мытарей, но не было никаких доказательств, что Петр хотя бы заезжал туда. Он словно бы исчез с лица земли.

На четвертый день после своего возвращения Милей решился на великий обман.

Он вынашивал эту ложь с тех пор, как вернулся в Муром. Более того, он подозревал, что рано или поздно ему могут предъявить обвинения в убийстве татарина. Однако, поскольку он мог доказать, что весь тот день провел в деревне, не делая ничего предосудительного, он осмелел и решил рискнуть.

Он просто не мог противиться искушению.

Поэтому, когда к нему приехал сын Петра и вежливо спросил, не покупал ли у него отец землю под монастырь, Милей покачал головой:

– Увы, нет. Место не пришлось ему по вкусу. Жаль, – добавил он, спокойно глядя на молодого человека. – Я был бы рад, если бы он согласился.

– Значит, деньги он тебе не передавал?

Милей покачал головой:

– Ни гроша.

Против него не было никаких доказательств. Если они когда-нибудь и найдут тело татарина, то едва ли будут рассчитывать, что при нем окажется кошель с деньгами. И как же ему посчастливилось, что он не составил купчую крепость на землю, никто ничего не докажет!

Сын Петра уехал. Ему ничего более не оставалось, разве что назвать боярина лжецом.

Спустя неделю на деньги, якобы полученные от продажи земель под Муромом, Милей купил у великого князя еще один участок чернозема в Русском.

Удача ему улыбнулась.

1263

Пути Господни неисповедимы.

Весной следующего года, еще до того, как растаял снег, боярин Милей отправился в свое имение Русское.

Стоя у себя на крыльце и обводя взглядом широко раскинувшуюся местность, он в первую очередь заметил плодородную землю за рекой. А теперь вся она, протянувшаяся на несколько верст к северу от Грязного, принадлежала ему.

Он рано приехал в деревню, поскольку были у него большие планы.

Предварительно он купил нескольких рабов у мусульман-мытарей. Безусловно, некоторых из них обратили в рабство незаконно, за то, что они не сумели заплатить всю требуемую дань. Но едва ли кто-то станет беспокоиться из-за этого здесь. К тому же они были добрые славяне, работящие смерды, именно такие ему всегда и требовались.

Новые рабы должны были прибыть в Русское в начале лета.

Нашлись и поселенцы. Он собирался отдать в кортому часть своих новоприобретенных земель и сумел залучить к себе три семьи, разоренные новыми налогами; люди были только рады получить хорошие наделы на сносных условиях.

«В целом татары были ко мне добры», – с усмешкой подумал он.

В первое воскресенье апреля началась оттепель.

Каждый день на голубом небе светило теплое солнце. Вскоре, по мере того как стала обнажаться из-под снега земля, рядом с тоненькими бурыми ручейками начали появляться огромные откосы серой слякоти. На реке, там, где истончился лед, кое-где показались бурые и зеленоватые грязные участки.

В среду на той неделе, оглядывая местность с крыльца, он заметил маленькие черные проталины – холмики плодородного чернозема, пробивающиеся из-под снега на восточном берегу реки.

И тут, когда он переступал порог, боярину Милею показалось, будто кто-то вонзил ему нож в сердце.

Он замер, прижав руку к груди. Но не могло же сердце у него отказать, он еще не настолько стар. Он сделал глубокий вдох, но не почувствовал боли, да и дышал вполне свободно. Он посмотрел на руки: не посинели ли кончики его пальцев, как бывает при сердечных недугах? Но все было как всегда.

Боярин осторожно вышел со двора, поплотнее запахнув меховую шубу, хотя на улице было тепло. Более ничего странного с ним не случилось. Он обошел деревню и отправился к старосте.

Староста собирался за реку, и Милей решил отправиться с ним. Они с грехом пополам перебрались на другой берег в маленькой лодке-долбленке. Тут-то и произошло что-то странное. Едва Милей ступил на восточный берег, как ноги словно бы охватило пламя. Он сделал еще шаг, другой – и вскрикнул от боли.

– Что с тобой, господин? – Старый управитель изумленно смотрел на него.

Милей в ужасе уставился на свои ступни:

– Точно огнем объяло… когда я из лодки вышел… У тебя ноги не болят?

– Нет, боярин.

Он попытался было сделать еще шаг, но его пронзила столь невыносимая боль, что дальше идти он не смог.

– Возвращаемся, – простонал он, и озадаченному управителю пришлось перевезти его на лодке обратно.

Чрезвычайно встревоженный вернулся боярин домой. Там он осмотрел свои ноги. Все было как всегда.

Вечером того же дня он снова вышел во двор и бросил взгляд на противоположный берег, и тут ощутил словно ужасный удар в грудь, так что от невыносимой боли колени его подогнулись и ему пришлось схватиться за дверной косяк, чтобы не упасть.

Такой же приступ случился у него и на следующий день. И еще через день. Он не мог переступить порог собственного дома, не мог ступить на землю за рекой.

И причина этой лютой хвори была ему известна.

– Это все татарин, чтоб его! – пробормотал Милей. – Он вернулся меня мучить.

На самом деле его догадка была куда вернее, чем он сам предполагал.

Он и вообразить не мог, что однажды прошлой осенью, темной, беззвездной ночью, Пургас-мордвин прокрался к его пустому дому, ловко и искусно вскрыл доски на пороге у входа и похоронил под ним, на глубине двух локтей, голову Петра-татарина так, что, входя и выходя, Милей непременно на нее наступал.

Даже Янка так и не узнала, что ее муж сокрыл голову Петра-татарина в земле на пороге Милея.

Однако, когда мордвин завершил задуманное, на его лице застыло выражение странного, почти дьявольского удовлетворения, которое поразило бы всякого, кто смог бы увидеть его во тьме.

«Если они узнают о голове, то это тебя, боярин, обвинят в убийстве, – прошептал он, – тебя, совратителя моей жены».

Он всегда догадывался о связи Янки с боярином. Теперь они с Милеем были квиты.

Но хотя Милей ничего не знал о захороненной под его порогом голове Петра, его мучения только усилились. Он почти не в силах был выйти из дому.

«Не переселиться ли мне на время к управителю? – подумал он. – Но как это объяснить? Скажу, что мой дом заполонили муравьи или мыши».

Он и сам понимал, что говорить сейчас о муравьях смешно. К тому же какая радость ему жить здесь, если он даже не мог ступить на свою лучшую землю?

«Придется мне из Русского уехать», – решил он.

На следующий день с утра он велел подать коня и, садясь в седло, объявил тиуну: «Вернусь летом».

Однако не успел он отъехать и полверсты от деревни, как его конь внезапно испугался, стал на дыбы и сбросил его, да так, что он упал на какие-то корни и сначала подумал, что сломал ногу.

Но все это померкло по сравнению с тем потрясением, которое он испытал, когда его конь покосился куда-то, пронзительно заржал от страха и метнулся в противоположную сторону.

Милей повернул голову, пытаясь понять, что же так напугало его коня, и тут из-за деревьев показался конь невероятных, сверхъестественных размеров.

Он был серой масти, с черной гривой и с черной полосой вдоль хребта. Он выбежал из леса и проскакал поперек тропы за конем Милея.

Проскакал, не стуча копытами, совершенно беззвучно.

Милей медленно поднялся на ноги.

Перекрестился.

И, хромая, побрел обратно в деревню.

Вернувшись, он тотчас же призвал к себе в дом удивленного управителя и священника из здешней церквушки.

– Я намерен, – объявил он им, – сделать большое пожертвование во славу Господа. Хочу основать монастырь на своей старой земле за рекой.

– Что ж такого приключилось? – спросил священник. Он и не предполагал, что Милей способен на столь бескорыстный поступок.

– Господь ниспослал мне видение, – ответил Милей хотя и сухо, но совершенно искренне.

– Слава Богу! – воскликнул старик. – Воистину, пути Господни неисповедимы.

Милей кивнул и, словно погруженный в благочестивые размышления, вышел на порог своего дома посмотреть на землю, которую только что отдал Господу.

Он вернулся минуту спустя, улыбаясь точно с облегчением, и немедля повез священника за реку показывать место для строительства.

Так и случилось, что в 1263 году в Русском был основан монастырь.

Освящен он был во имя святых Петра и Павла.

В этом году произошло и еще одно важное событие.

Надеясь умолить хана проявить снисходительность к русским крестьянам, не желавшим платить чрезмерные налоги и бунтовавшим, великий князь Александр Невский отправился через всю степь в Орду.

– Он недужит, – поведал Милею приезжий боярин из Владимира. – Если татары с ним не расправятся, долгое путешествие его уж точно прикончит.

– Надеюсь, он выживет, – ответил Милей. – Может быть, чернь его и не жалует, но он мудрый князь.

– Таким он и останется, – уверил его тот. – Однако он был очень удручен тем, что приходится уезжать в такое время. Его младшему сыну всего три года, и Александр хотел опекать и поддерживать его, пока тот не вырастет.

– Ах да, Даниилом же его вроде зовут? – Кроме имени, Милей ничего не знал о ребенке. – Любопытно, что он получит в наследство?

– Говорят, – сообщил ему боярин из Владимира, – что Александр велел своей семье выделить Даниилу Москву, когда он войдет в возраст.

– Москву?! Этот жалкий городишко?

– Да, местечко невзрачное, – согласился его собеседник, – но расположено удачно.

Москва. Милей покачал головой. Какими бы талантами ни был наделен этот княжеского рода младенец, Милей не в силах был поверить, что Даниилу когда-нибудь удастся превратить ее во что-то стоящее.

Глава четвертая. Икона

1454

В монастыре Петра и Павла ударили к вечерне, и, хотя весенний вечер выдался холодным и промозглым, в воздухе ощущалось радостное волнение. Завтра предстоял важный день: в монастырь прибывали боярин и епископ из Владимира. И все улыбались, глядя, как послушник Севастьян посреди собравшихся ведет в церковь старого отца Стефана. Только одно печалило монахов: службу не посетит отец Иосиф.

Много лет в монастыре жили трое старых-престарых монахов; сейчас в живых остались двое. Отец Стефан был маленький, отец Иосиф – высокий. Стефана почитали как иконописца. Иосиф не обладал никакими умениями, и некоторые полагали его глуповатым. Но оба они были добры, с длинными белоснежными бородами, и они очень любили друг друга.

Однако вот уже тридцать три года отец Иосиф жил отшельником. Сейчас за рекой, на маленькой полянке, неподалеку от источников, стояли три хижины, образуя уединенное монашеское поселение, или скит. В последние десятилетия, по примеру исихастов из знаменитого Афонского монастыря в Греции, многие русские монахи также предпочли удалиться от мира ради самоуглубленного молитвенного созерцания. Некоторые, в том числе блаженный Сергий из Троицкого монастыря в Москве, переселились в лесную чащу, назвав такой выбор «уходом в пустыню». Скит в Русском был отрезан от внешнего мира. Чтобы добраться до монастыря, отшельникам приходилось идти примерно версту до переправы, а потом подзывать паром, приходивший с противоположного берега. Однако каждый день они приходили к вечерне.

Все, кроме отца Иосифа. В течение года старика приносили в монастырь на руках. Но сейчас он ослаб настолько, что его боялись даже трогать. Все знали, что дни его сочтены. Однако каждый день он по тысяче раз читал Иисусову молитву: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного».

С вечерни начинался день. По библейскому обычаю православная церковь считала началом нового дня заход солнца. Монахи читали вечерний псалом. На протяжении православной церковной службы, сколь бы долгой она ни была, все стояли. Не дозволялось использовать музыкальные инструменты, разрешалось лишь петь без сопровождения; недаром славяне именовали богослужение «православием», дословно – «истинной хвалой». Пение было удивительно благозвучно: весь церковный год богослужебные тексты пелись на восемь гласов, воспринятых Русской церковью от Церкви греческой, и потому церковный календарь неделя за неделей представлял собой бесконечные утонченные вариации одной темы. Началась великая ектенья, и после каждого молитвенного воззвания монахи произносили нараспев: «Господи помилуй!» Этот краткий благоговейный возглас, повторяемый снова и снова, напоминал плеск крохотных волн, набегавших на морской берег.

Севастьян с радостью огляделся. В распоряжении монастыря находилось немало сокровищ. Со времен женитьбы его предка Давыда на татарке семейство боярина не только приобрело азиатский облик – с тех пор ему были пожалованы новые земли, включая местные «черные» в Грязном. Здешние крестьяне, некогда свободные, а ныне вынужденные подчиняться управляющему, не жаловали своего боярина, но монастырь весьма и весьма выиграл. Боярин даровал монастырю прекрасную церковь, возведенную из сверкающего белого известняка, с модной в ту пору шатровой крышей и с выпуклой луковкой-главкой, а еще громогласный колокол, до сих пор остававшийся редкостью в этих краях, и удивительную икону апостола Павла, написанную великим мастером Андреем Рублевым. Однако, разумеется, главным сокровищем монастыря станет иконостас, над которым отец Стефан работал тридцать лет и который собирались открыть взорам завтра.

Сколь прекрасен был этот иконостас! Установленный вдоль восточной стены церкви, отделяющий алтарь от собственно пространства храма, со своими пятью рядами икон, помещенных на тябла, он почти касался потолка. Венчался иконостас крестом. Ниже следовали праотеческий и пророческий ряды, иконы, запечатлевшие события двунадесятых праздников, Тайную вечерю, и деисус – молитвенники за народ: Богородица, Иоанн Предтеча и угодники Божии. Иконы сияли яркими красками и золотом. Посреди иконостаса располагались двойные двери, именуемые Царскими вратами; на них были написаны Благовещение и четыре евангелиста. И все это создал старый отец Стефан.

Часть иконостаса была пока закрыта полотном. Этой ночью старик собирался завершить последнюю маленькую икону в самом верхнем ряду. Утром, перед службой, Севастьян установит ее на нужное место. И так сие творение будет завершено во славу Божию.

И во славу Руси. Ибо Севастьяну было ясно одно: теперь, в последние дни перед концом света, Господь намерен возвеличить Русь.

Как же она исстрадалась! Два века мучилась она, раздробленная, под ярмом татар. Со всех сторон грозили ей враги. С юга, из степей, налетали ураганом татары; на востоке – татарский хан, царь, как называли его русские, и его подданные, волжские булгары, безраздельно властвовали в своей огромной империи. А на западе появилась новая несметная сила, ведь, когда старая Русь пала под натиском монголов, балтийское племя литовцев, бывших язычников, а теперь новообращенных католиков, воспользовалось слабостью русских, и теперь литвины обрушились на западные пределы русичей и заняли их земли вплоть до самого древнего Киева.

Однако Русь медленно оживала и исцелялась – и все благодаря Москве.

Возвышение Москвы поражало. Оно началось с тех пор, когда хитроумный и проницательный правитель этого маленького княжества взял в жены сестру татарского хана и сделался великим князем. Будучи представителями ханов, московские князья постепенно превзошли всех своих соперников; Рязань, восточнорусский город Нижний Новгород, даже могущественная Тверь – все они теперь признавали главенство Москвы. Затем, в 1380 году, получив благословение знаменитого монаха Сергия, Москва наконец разбила татарское войско в великой битве на Куликовом поле, у реки Дон. Резиденция митрополита православной церкви теперь тоже располагалась в Москве. И кто знает, хотя татары все еще грабили землю русскую и требовали дань, когда-нибудь Москва, пожалуй, поможет Руси освободиться.

Когда завершили последнее песнопение, тропарь, Севастьян проводил отца Стефана в его келью. Долгий Великий пост совсем лишил старца сил, и он казался особенно дряхлым и хрупким. Севастьян с нежностью глядел на него. Случайно они оказались дальними родственниками, ведь оба происходили от крестьянской женщины Янки. Однако в первую очередь Севастьян испытывал к старцу благодарность. Он всю жизнь был учеником Стефана. Когда-то старец объяснял ему, несмышленому мальчишке, смысл православного восьмиконечного креста с его двумя дополнительными поперечинами: изголовьем и идущим наискось подножием, которые отличали православный крест от католического.

А теперь он в совершенстве овладел и искусством иконописи: научился выбирать просохшую ольховую или березовую доску, выравнивать и выглаживать ее поверхность, оставляя, однако, шероховатые «поля» по краям, наклеивать льняную паволоку, покрывать доску левкасом из рыбьего клея и алебастра и лощить до гладкости, процарапывать очертания намеченной фигуры острым стилом, накладывать листики сусального золота для нимбов, а потом писать слой за слоем – краской, растертой на яичных желтках с вином, и твореным золотом, чтобы придать иконе ее восхитительную глубину. И наконец, много дней спустя, иконописец дополнительно покрывал доску лучшей олифой, которая пропитывала ее, не давала краскам пожухнуть и сообщала иконе ее божественное тепло.

Придя к себе в келью, отец Стефан отпустил Севастьяна и сел за свой рабочий стол. На иконе, изображающей праотца Авраама, ему осталось положить последний слой краски, который преобразит целое. Завтра ее можно будет установить на иконостасе для торжественной службы, а олифой пропитать потом. Отец Стефан был человеком смиренным. «По сравнению с безыскусной красотой икон Андрея Рублева, – говаривал он, – мои иконы ничто». Но как бы там ни было, иконостас он создал. А теперь, глядя на незавершенную икону, стал читать молитву.

«Как странно, что эта алтарная перегородка проживет всего тридцать восемь лет», – часто размышлял он, ведь, произведя множество подсчетов, Церковь решила, что в 7000 год, 1492-й по западному исчислению, настанет конец света. Отец Стефан предполагал, что Севастьян еще увидит светопреставление. Однако не ему дерзновенно мудрствовать о столь великих тайнах. Ему надлежит писать иконы во славу Божию до самого конца.

Он склонил голову. А потом произошло что-то удивительное.

Севастьяна поневоле снедало волнение. Хотя сам отец Стефан воспринимал свое искусство подчеркнуто смиренно, весь монастырь взирал на деяния рук его с благоговейным восторгом, а наступающий день обещал стать торжеством. Севастьян не в силах был думать ни о чем другом, меряя шагами келью промозглой холодной ночью. Шли часы, но он не решался побеспокоить старого иконописца. Да и когда Стефан не появился к полунощнице, никто особо не встревожился. Ведь позднее сквозь маленькое окошко кельи Севастьян разглядел, как отец Стефан работает у себя за столом, время от времени поворачивая голову. А ночной мрак тем временем только сгущался.

Отец Стефан сидел неподвижно, борясь со своим телом. Удар, который он пережил вскоре после вечерни, лишь на короткое время лишил его сознания. Однако он утратил дар речи и способность владеть правой рукой и потому беспомощно глядел на незавершенную икону перед собой. Шли часы. Он молился. Молился Богородице Заступнице.

Ранним утром Севастьян проснулся и вышел из монастыря. Свеча в келье отца Стефана все еще горела, и, может быть, он заглянул бы к нему, если бы, бросив взгляд за монастырскую стену, не увидел вдалеке престранного зрелища.

Сначала ему показалось, что это маленькая лодочка под белым парусом выплыла из леса напротив и движется по направлению к реке. Он потер глаза. Не может быть. И внезапно со всей ясностью понял, что это вовсе не лодка, а человек, быстро скользящий ему навстречу. А потом свершилось чудо из чудес: сияющая человеческая фигура поплыла над водой. «Морок, чистый морок!» – решил Севастьян, ведь сверкающий призрак внезапно с легкостью проплыл над монастырскими воротами и устремился в келью отца Стефана. И тут Севастьян узнал старого отца Иосифа. Молодой монах задрожал и бросился к себе в келью.

Утром он убедил бы себя, что все сии чудеса явились ему во сне, если бы не одно любопытное обстоятельство. Ибо, хотя и отец Стефан, и отец Иосиф покинули сей мир, находясь каждый в своем убежище, примерно на рассвете, икона, должным образом завершенная, уже стояла в иконостасе, на отведенном ей месте.

Глава пятая. Иван

1552

Медленно-медленно.

Медленно-медленно.

Весла, ритмично погружаясь в воду и снова поднимаясь, словно пели в лад.

Волга-матушка, могучая река: ладьи шли по реке с востока.

Высоко в бескрайних осенних небесах порой проплывали бледные облака, а тем временем ладьи, подобно теням, пересекали угрюмые воды, а солнце медленно опускалось за дальний берег. Волга-матушка, могучая река: ладьи возвращались домой из долгого похода.

Иногда они шли под парусом, но чаще на веслах. На берегу широкой реки плеск их весел был не слышен – лишь негромкое ритмичное пение гребцов печальным эхом разносилось над волнами.

Могучая река. Могучая река.

Борис не знал, сколько кораблей вышло в поход. Лишь часть войска оставили нести гарнизонную службу на востоке. Главные силы возвращались в приграничный Нижний Новгород, и возвращались с победой, ибо русские только что завоевали Казань – столицу Казанского ханства.

Много дней миновало с тех пор, как вышли они из Казани, постепенно скрывавшейся из глаз на высоком холме над Волгой, где этот гигантский поток наконец поворачивал на юг, по далекой степи и пустошам, и нес свои воды в Каспийское море. Казань лежала рядом с землями, издавна принадлежавшими волжским булгарам. То были врата империи, над которой некогда властвовал могущественный Чингисхан.

Теперь Казань стала русской.

Ладьи каждый день выходили в плавание на рассвете и не становились на прикол до тех пор, пока их тени не удлинялись настолько, что каждое судно словно бы сливалось с идущим позади, и оттого они начинали напоминать уже не дальнюю стаю черных лебедей, скользящих друг за другом, а змей, медленно продвигающихся к берегу по пламенеющим водам, – закатное солнце, впереди, на западе, опускающееся за горизонт, окрасило реку золотым багрянцем. Тем временем на берегу последние лучи солнца озарили зловещим светом нагие стволы лиственниц и берез, и те стали походить на войско, вооруженное копьями и встречающее подплывающие ладьи.

Борис сидел ближе к корме. Ему было шестнадцать, он был среднего роста, все еще по-юношески худощав. В чертах его широкого лица угадывалась татарская кровь, глаза у него были темно-голубые, волосы – темно-каштановые, борода едва пробивалась. Будучи молодым конником, он носил стеганый шерстяной тегиляй, настолько толстый, что служил едва ли не доспехом. На плечи он набросил меховую шубу, защищаясь от холодного речного ветра. На спине у него висел короткий тюркский лук, а у ног лежала секира в ножнах из медвежьей шкуры.

Он был знатного рода: звали его Борис Давыдович, из фамилии Бобровых, а на вопрос, из каких краев господин, он отвечал, что его имение находится возле села Русское.

На него не обращали внимания, но если бы кто-то посмотрел на него попристальнее, то заметил бы на лице юноши выражение глубокой задумчивости, нервного возбуждения, особенно усиливавшегося всякий раз, когда он переводил взгляд на первую ладью, возглавлявшую их флотилию, которая двигалась на запад.

В первой ладье плыл двадцатидвухлетний молодой человек – царь Иван.

Иван, помазанник Божий, самодержец всея Руси, – ни один правитель до него не принимал таких титулов. А столицей он избрал Москву.

Его государство вошло в историю под названием Московия и уже обладало огромной властью. Постепенно, в процессе так называемого собирания земель русских, Москва с ее войсками поглотила могущественные города Северной Руси. Тверь, Рязань, Смоленск, даже сильный и властный Новгород – все они утратили свою исконную независимость. И это новое государство отнюдь не представляло собой союз меньших, наделенных равными правами: князь московский был таким же жестоким деспотом, как и татарский хан. Согласно своим взглядам московские князья требовали абсолютного повиновения.

Их сторонники утверждали, что только так Русское государство вернет себе былую славу.

Впрочем, пока до этого было далеко. Даже сейчас большая часть западнорусских краев и земли древнего Киева на юге по-прежнему находились под властью могущественной Литвы. Еще дальше, за Черным морем, новая исламская держава, турецкая Османская империя, захватила Константинополь, который отныне стал именоваться Стамбул, и эта Османская империя с каждым годом расширяла свои пределы. С запада Москве угрожали католики, с юга – мусульмане. А на востоке, из-за Оки, из степей, регулярно совершали набеги на Русь татары, норовя напасть не только на крохотное Русское, но даже осадить могучие стены белокаменной Москвы.

Дело было не только в том, что татары грабили и жгли: Борис ненавидел их еще и потому, что они похищали детей. Он хорошо помнил, как мальчиком стоял, снедаемый страхом и яростью, за монастырскими стенами и глядел, как они скачут мимо, с притороченными к седлам огромными коробами, в которые бросали несчастных пойманных мальчиков и девочек. Существовало несколько линий обороны против татар: от имений татар за Окой – ныне подданных московского князя, а в прошлом врагов, до маленьких крепостей, деревянных частоколов и небольших городков с гарнизонами, защищенных прочными стенами. Но ничто не спасало от новых набегов.

Так было до нынешнего года, но теперь русские обрели повелителя.

Борис мрачно усмехнулся. У ног его лежали двое татар, закованных в кандалы. Он лично взял их в плен – и намеревался послать в свое захудалое именьице Русское. Так он покажет татарам, кто здесь хозяин.

Вскоре рабов у него будет еще больше, ведь этот поход – только начало. Казанское ханство было ближайшим из всех. Ближе к югу, в устье Волги, где некогда царствовали хазары, находилась другая татарская столица – Астрахань. Астрахань падет следующей.

А потом придет черед и правителя всех западных татарских земель, расположенных у теплого Черного моря, – владений крымского хана с его твердыней в городе Бахчисарае.

Сейчас хан был грозным противником, внушавшим страх и трепет. Бахчисарайский дворец напоминал прославленный стамбульский дворец султана Топкапы, и сам правитель Османской империи радовался, когда удавалось привлечь крымского хана на свою сторону. Но со временем победят и его, а затем и все неукротимые, но раздробленные племена, живущие на востоке за Волгой, в азиатских пустынях: казахи, узбеки, Ногайская орда, – все они обречены были стать данниками московского князя. Москва сокрушит их всех.

Именно такую великую судьбу и прозревал царь Иван, предрекший, что христианский русский государь когда-нибудь станет править огромной евразийской империей могущественного Чингисхана. По сравнению с этим сияющим видением самые честолюбивые мечты западных крестоносцев прошлого представлялись жалкими и ничтожными.

Впервые в истории жители леса готовы были завоевать обитателей степи.

Более того, когда русские войска уходили из Казани, Борис слышал, как некоторые татары называют Ивана Белым, то есть западным князем. Поэтому неудивительно, что он с таким волнением смотрел на головную ладью.

Для волнения и радости была и еще одна причина. В это утро молодой царь лично обратился к нему. Даже сейчас Борис едва верил своему счастью. Царь Иван не только говорил с ним, но и открыл ему свои сокровенные помыслы. С того самого часа, пока его товарищи болтали или глядели на проплывающие мимо берега, Борис не мог думать ни о чем другом, кроме беседы со своим героем.

А сколь смел, сколь мужествен был он, высокий, рыжебородый государь, на которого было возложено бремя беспримерной судьбы! Борис знал, как нелегко ему было. Однако Иван Васильевич преодолел все препятствия. Унаследовав Великое княжество Московское всего трех лет от роду, он, униженный, был вынужден наблюдать, подрастая, как влиятельные князья и бояре борются за власть, которая по праву принадлежит ему.

Существовали две могущественные фракции: одну составляли потомки либо древнерусского княжеского дома, либо литовских правителей, а вторую – примерно тридцать пять влиятельнейших боярских семейств, ядро Боярской думы.

Этих-то коварных интриганов Иван и победил. Они ненавидели его мать за ее польское происхождение и презирали его жену, ибо когда он, подобно древним ханам, призвал пред очи свои полторы тысячи самых прекрасных невест, то избрал, разумеется, представительницу древней фамилии, но не из числа своих врагов. Однако при этом заставил их покориться своей воле. Он правил, опираясь на свой собственный ближний круг доверенных лиц невысокого происхождения, и женился по любви.

Борис никогда не видел супругу царя, Анастасию, но часто о ней думал. А думал он о ней, потому что, вернувшись в Москву, должен был вступить в брак и в своих мечтах уже отвел будущей жене ту роль, которую, как все знали, играет при царственном супруге прекрасная Анастасия.

«Она утешает его во всех горестях. Она – его опора, – говорили все в то время. – Она – единственная, кому он может доверять, и он первый признаёт это».

Может быть, семья ее и не принадлежала к числу крупнейших землевладельцев, но была весьма и весьма знатной. В то время они носили фамилию Захарьиных; немного позже они сменили родовое имя и стали именоваться по-другому – Романовы.

Борис недолюбливал князей и вельмож. Почему он должен их поддерживать, если те стремились захватить все высокие посты и оставить одни лишь объедки с царского стола представителям служилого сословия вроде него? Однако при самодержавных князьях московских люди, подобные ему, могли возвыситься.

Ведь при самодержцах ничем не примечательные фамилии, вроде Бобровых, могли на что-то надеяться. Намереваясь лишить власти могущественные кланы, московские правители наделили незнатные семейства, вроде славных Морозовых или Плещеевых, огромными состояниями. Более того, служилое сословие на Руси, в отличие от большинства западных стран, не сопротивлялось деспотам-самодержцам, а поддерживало их, потому что самодержец мог награждать и миловать по своему хотению, предпочитая родовитым князьям и боярам того, кто попал в случай.

Два года тому назад Иван созвал «избранную тысячу» лучших «детей боярских», как именовалось тогда служилое дворянское сословие, включая и людей невысокого звания, и потребовал, чтобы им пожаловали поместья под Москвой, поближе к нему. Борис, к своей немалой досаде, в ту пору был слишком юн и не попал в число избранных, так как служить набирали начиная с пятнадцатилетнего возраста, однако с радостью заметил, что не всем избранным нашли поместья под Москвой. А Русское, хотя и жалкое именьице, располагалось недалеко от столицы.

«Мое имение ближе к Москве, чем у многих из них, – с удовлетворением мысленно отметил он. – Вскоре царь призовет меня к себе».

Вот о чем думал Борис Бобров, плывя по реке и снова и снова мысленно возвращаясь к своей встрече с царем.

Стан еще спал, лодки, вытащенные на берег, лежали рядами, в предрассветной тишине сливались тени. Река словно замерла неподвижно, небо опустело, даже немногие ночные птицы как будто предпочли более не нарушать безграничного покоя медленно гаснущих звезд.

Борис стоял на речном берегу. Прямо у его ног вода казалась черной, хотя дальше на поверхности широкой реки, там, где на речные волны падал бледный звездный свет, виднелась серебристо-серая полоса. Он пристально глядел на восток, надеясь различить на горизонте первые признаки рассвета, но пока ничто не предвещало восхода солнца.

Он пробудился рано и тотчас же поднялся. Было зябко и сыро. Накинул шубу, тихо вышел из своего походного шатра во тьму и зашагал к реке.

Почти всегда его охватывало в этот утренний час странное чувство. Сначала где-то в глубине его тела, под ложечкой, рождалось томление и грусть. В безмолвии, под бескрайними темными небесами он чувствовал себя столь же бесконечно одиноким. Ему казалось, будто из тесного лона сна он перешел в другое, в лоно самой Вселенной, возможно беспредельное, а значит, он навеки заключен в нем, точно пленник, и навеки одинок.

Он спустился на берег к лежащим у воды лодкам, к длинному ряду теней. Перед ним простиралась огромная река, беззвучно несущая свои воды куда-то вдаль.

Горечь его была сродни нежности. Она походила на беседу, в которой никто не произносит ничего вслух. Словно бы юноша решил в сердце своем: «Что ж, я принимаю свою судьбу и навеки остаюсь в одиночестве. Вечно мне странствовать по опустевшим ночным путям».

И однако, печально смиряясь с волей Вселенной, даже вступая в таинственную область, где уже нет места слезам, он ощущал, как внутри него разливается тепло, словно сладкое утешение после долгих рыданий. В глубинах его тела были сокрыты неизмеримая радость и даже любовь – и вот они открывались ему в эти безмолвные предрассветные часы.

Стоя в тени, он вспомнил о своих родителях.

Борис почти не помнил матери и сохранил лишь смутные воспоминания о ее нежности и ласке – так рано она ушла из его жизни. Умерла она, когда ему исполнилось пять. Поэтому вся семья состояла для него из одного отца.

Он умер лишь год назад, но, сколько Борис себя помнил, его отец терпел жестокие муки из-за страшных увечий, полученных в бою с татарами. Десять лет он прожил вдовцом. Всякому видевшему его было ясно, что когда-то этот муж был могуч, крепок и имел богатырское сложение; но теперь его голубые глаза на широком, слегка тюркском лице ввалились, под ними залегли темные тени, он исхудал так, что виднелись ребра, и только невероятным усилием воли удавалось ему управлять своим истерзанным телом, сохраняя хоть какое-то чувство собственного достоинства, пока сын его не вырастет и не сможет сам о себе позаботиться.

Именно эта героическая выдержка и терпение, эта способность находить глубоко в душе все новые и новые силы производили на мальчика такое глубокое впечатление. Не какой-нибудь прославленный воин, могучий богатырь, а именно его отец, слабый и увечный, представлялся ему истинным героем. Изможденный, исхудавший, он казался мальчику одновременно земным его отцом и восставшим из могилы древним предком. И Борис вырос, снедаемый одной возвышенной страстью: исполнить ту героическую роль, в которой было отказано его отцу.

«Теперь судьба нашей семьи в твоих руках, – говорил ему отец. – Тебе одному предстоит хранить честь нашего рода».

Закрыв глаза, он видел их всех, своих предков – высоких, исполненных благородства воинов, ныне покоящихся в затерянных в веках могилах, – могучих мужей, колыбелью которых были лес, степь или горы. И если они могли узреть его, он клялся, что не обманет их ожиданий. Семья Бобровых, обладатели древней тамги с трезубцем, вновь обретет былую славу.

«Или я прославлю свой род, или умру», – мысленно приносил он торжественный обет.

Устремив взгляд на реку, медленно несущую свои волны под бескрайними пустыми небесами, он гадал, видит ли его сейчас отец? Ведомо ли ему, что Казанское ханство повержено?

– Ты со мной, – прошептал он, на миг испытав сердечное умиление.

Иначе быть не могло. Господь не допустит, чтобы его отец не узнал на том свете, что сын его возрождает фамильную славу и былое величие, тем самым замыкая круг судеб и словно проживая за отца его несостоявшуюся жизнь. Иначе быть не могло. А если это не так, значит мир Божий несовершенен.

Но мир, разумеется, совершенен. Разумеется, когда-нибудь, какие бы испытания ни послал ему Господь, выпадет на его долю удача, избавление от одиночества, и – тут он вспомнил о скором радостном событии! – со своей женой он познает любовь и дружбу, о которых мечтал, но в которых до сих пор ему было отказано. Он обретет совершенную любовь.

Так и будет, непременно. Он улыбнулся, глубоко вдохнув холодный предрассветный воздух.

Внезапно за спиной его послышались едва различимые шаги. Он обернулся. Сначала он не мог никого разглядеть, но потом уловил слабый шорох, и из-за ряда ладей появилась чья-то высокая фигура, словно сотканная из теней.

Он нахмурился, гадая, кто бы это мог быть. Тень медленно приблизилась, но, только когда между ними оставалось всего три шага, сумел он различить лицо подошедшего, а узнав, ахнул от изумления и склонился в земном поклоне, ибо это был царь Иван.

Он пришел на берег без свиты. Безмолвно подступил он к самой кромке воды и так простоял рядом с Борисом минуту, а потом спросил его имя.

Его голос был мягок и негромок, однако Бориса тотчас же охватил восторг. Царь спросил юношу, откуда он родом, из какой семьи происходит, и, хотя и выслушал ответы Бориса молча, был доволен ответом и словно бы даже обрадован. Узнав все, что хотел, Иван не ушел, но по-прежнему безмолвно стоял рядом с молодым воином, созерцая широко раскинувшуюся реку, бледно сияющую и теряющуюся где-то во мраке.

Что же ему сказать, гадал Борис. Возможно, лучше промолчать, однако упустить исключительную возможность произвести впечатление на царя и не заговорить было безумием. Через несколько минут Борис решился прошептать:

– Благодаря тебе, государь, Русь освобождается от оков.

Угодил ли он самодержцу? Борис не осмеливался поднять на него глаза, но, бросив робкий взгляд на высокую фигуру царя, он заметил на его лице только выражение едва различимого недовольства; царь по-прежнему пристально глядел на воду, и, не решаясь более нарушать его покой, Борис стал ждать в почтительном молчании. Река, хотя и необычайно широкая, несла свои воды совершенно безмолвно.

Иван отверз уста не скоро, но, когда соизволил обратиться к Борису, заговорил низким, тихим полушепотом, который Борис едва различал.

– Русь – темница, друг мой, а я и есть Русь. Знаешь ли, почему так? – (Борис почтительно молчал, ожидая пояснений Ивана.) – Русь подобна заключенному в клетку медведю, которого дразнят и над которым издеваются зеваки. Русь поймали в ловушку враги: она не может выйти к своим природным границам. – Он на какое-то время умолк. – Но так было не всегда. Во дни Мономаха было не так. – Царь повернулся к Борису и обратился уже прямо к нему: – Скажи мне, как торговали люди русские во дни золотого Киева?

– От Балтийского до Черного моря, – ответил Борис, – от Новгорода до Константинополя.

– Однако сейчас Второй Рим захватили турки; торговые пристани на Черном море в руках татарского хана. А на севере, в Новгороде, – вздохнул он, – мой дед Иван Великий сломил могущество ганзейских купцов, но до сих пор нашими северными берегами владеют эти немецкие псы.

Борис знал, как Иван Великий положил конец почти монопольному господству ганзейских купцов в Новгороде. Но увы, сколь ни богат был Новгород, ему по-прежнему приходилось торговать с Западом через балтийские торговые пути, а они по большей части находились под властью немецких рыцарских орденов или немецких купцов. Единственные гавани, принадлежащие самой Руси, располагались далеко на севере и замерзали на полгода.

– Россия не имеет выхода к морю, – с горечью промолвил Иван, – посему она и несвободна.

Борис был глубоко тронут. Его взволновал не только смысл царских речей, но и та мука, с которой они были произнесены и которую Борис отчетливо различил в голосе Ивана. Могущественный государь, которого он уже почитал благоговейно, испытывал боль, подобно ему самому. Он также ощущал чувство стыда, в его случае – за Московское царство и его неподобающее положение, подобно тому как бедный Борис терзался муками бессильной ярости, вспоминая, сколь жалкое имение досталось ему в наследство. Воистину царь, преисполнившийся благородного и горького гнева, – такой же человек, как и он, походит на него самого, и, забыв на миг свое худородство, Борис страстно прошептал:

– Но судьба наша – обрести свободу и величие. Господь избрал Москву своим Третьим Римом. Ты поведешь нас!

В своей горячности он говорил абсолютно искренне.

Иван обернулся к Борису, устремив на него пронизывающий взор, но Борис не испугался.

– Ты и вправду веришь в то, что говоришь?

Как же иначе?

– Конечно, государь.

– Хорошо, – с задумчивым видом кивнул Иван. – Господь привел нас под стены Казани и даровал нам победу. Он услышал молитвы своего раба.

Действительно, поход на татарский город, расположенный на восточном берегу Волги и на ее притоках, по временам напоминал многолюдное паломничество. Перед войском не только несли иконы; из Москвы доставили личную святыню Ивана – распятие, содержавшее частицу Креста Господня; священники окропили святой водой весь стан, прося избавления от непогоды, которая затрудняла осаду. И Господь услышал молитвы Ивана. Царь столь долго молился у себя в шатре, что кто-то даже пустил слух, будто он боится выйти и возглавить войско, но Борис не мог в это поверить. И разве не в тот самый миг во время службы, когда священник возгласил: «Враги твои раболепствуют тебе, ты попираешь выи их», русские мины взорвались и обрушили прочные дубовые стены татарской Казани? И разве произошло это не в день Покрова Пресвятой Богородицы?

Он никогда ни минуты не сомневался в своем царе. Не было у него никаких сомнений и в том, что Москве предназначено самим Господом возглавить христианский мир, что она – Третий Рим и останется таковым до конца дней. Недаром Господь посылал множество знамений, подтверждающих ее особую судьбу.

Шестьдесят лет тому назад, в 1492 году по западному летоисчислению, русские решили, что наступит светопреставление. Все настолько уверовали в его неизбежность, что Церковь на этот год даже не стала определять дату Пасхи. Поэтому, когда ожидаемый конец света не настал, было повсеместное удивление и все – от властей предержащих до последних нищих – судили да рядили, что бы это могло означать?

Тогда-то люди мудрые и почтенные и решили, что для Руси начинается новый век, в котором, по воле Божией, править суждено Москве. И так при Иване Третьем и его потомках в Москве заговорили о том, что Москва – Третий Рим.

В конце концов, имперский Константинополь, Второй Рим, пал под натиском турок. Собор Святой Софии отныне сделался мечетью. Хотя Русская православная церковь терпеливо ждала, когда греческий патриарх снова возьмет на себя бразды правления, он оставался не более чем игрушкой в руках турецких правителей, и с течением лет стало ясно: митрополит Московский стал истинным главой Восточного православия и решение всех практических вопросов отныне в его ведении.

От начала было назначено: стать Московскому княжеству империей. Не зря дед молодого царя, Иван Великий, взял в жены царевну из византийской императорской династии Палеологов, после чего русский царский дом с гордостью перенял у правителей погибшего Нового Рима герб, изображающий двуглавого орла.

Борис благоговейно взирал на высокого самодержца, стоящего рядом с ним. Царь снова замолчал и, казалось, погрузился в глубокие размышления.

И вдруг вздохнул.

– Перед Русью открывается великая судьба, – печально заметил он, – однако мне предстоит преодолеть больше препятствий внутри ее, чем вне ее пределов.

Борис всей душой сочувствовал ему. Он знал, как дерзкие князья Шуйские, гордясь своим происхождением от старшей ветви рода Александра Невского, в отличие от царя Ивана, унижали его в детстве; он знал, как кичливые бояре пытались разрушить все, чего добились князья московские, свергнуть царя с престола и вновь ввести правление вельмож. Он вспомнил, что всего пять лет тому назад, когда Москву охватил сильнейший пожар, разъяренная толпа обвинила в поджоге поляков – родню Ивана со стороны матери – и, ни перед чем не остановившись, выволокла его дядю из Успенского собора и убила. А ведь восставшие угрожали убить и самого Ивана.

Враги Ивана противились всем его начинаниям; Борис сам неоднократно слышал: многие сетовали на казанский поход и хулили его как пустую трату денег.

А теперь молодой царь обращался к нему, Борису Боброву из захудалой, жалкой деревушки Русское, обращался к нему, стоя у темных волжских вод и тихо говоря:

– Мне нужны такие, как ты.

Спустя мгновение он ушел, а Борис, ища его глазами, смог только страстно прошептать ему вслед, устремив взор в густую тень:

– Я твой, – величая Ивана самым торжественным из его титулований, внушающим благоговейный трепет, – государь.

Дрожа от волнения, он стоял на берегу до тех пор, пока на востоке наконец не показалось бледное рассветное солнце.

Продолжая свой путь по Волге на ладье, Борис ощущал все то же неослабевающее волнение, что и ранним утром. Что будет означать для него эта встреча с молодым царем? Станет ли она началом возвышения его семьи?

Борис Давыдов по прозванию Бобров. За последние десятилетия обычаи изменились, и людей стали называть иначе, чем прежде. Теперь никто, кроме князей и самых именитых бояр, не использовал полную форму отчества, оканчивающуюся на «вич». Конечно, царя Ивана величали Иваном Васильевичем, но он, скромный боярский сын, был всего лишь Борисом Давыдовым сыном, не Давыдовичем отнюдь. Но чтобы точнее обозначить свое происхождение, русский мог добавить к двум этим именам – своему и отчему – еще и третье, обычно то, которым звался дед. А иногда таким третьим именем становилось прозвище.

Именно так на протяжении XVI века на Руси, довольно поздно, стали появляться фамилии. Ведь третье имя иногда передавали следующим поколениям, хотя принимать его или нет – каждый, кого это касалось, решал сам, и семья, избрав фамилию, могла с легкостью поменять ее несколько раз.

Семья Бориса гордилась своим родовым именем. Борисова прадеда нарек Бобром сам Иван Великий, а вот за что – тут мнения разделялись. Одни говорили – за то, что любил боярин покрасоваться в бобровой богатой шубе, другие считали, что был он работящ и усерден, как трудолюбивый зверь лесной, а может, великий князь московский решил, что его мелкопоместный боярин чем-то похож на бобра, – никто в точности не знал истины. Однако семейство Бобровых приняло это прозвище как родовое имя, и на том дело кончилось. Его предка почтительно величали Могучим Бобром. Отец этого Бобра даровал монастырю в Русском прекрасную икону, написанную Андреем Рублевым, а потомки, хотя вклады их в монастырскую казну все уменьшались, тем не менее заботились, чтобы монахи должным образом поминали обоих своих благодетелей Бобров в усердных молитвах.

Но сейчас семейство Бобровых утратило былое влияние и богатство. Дела его постепенно приходили в упадок, и такая судьба постигла множество русских боярских родов.

Все беды начались с того, что имения кроили и делили меж собой три поколения наследников, а новых земель судьба не преподносила. Хуже всего пришлось семейству, когда дед Бориса, попав, подобно многим другим представителям своего класса, в долговую кабалу к монастырю, передал монахам всю деревню Русское, оставив себе только земли в Грязном. Бобровы все еще владели домом в стенах Русского, который брали у монастыря внаймы за скромную плату, а поскольку Борису было зазорно жить в сельце с таким неказистым названием, то он предпочитал говорить, что родом из Русского.

Он надеялся, что когда-нибудь перестроит Грязное, превратив его в порядочное имение, и тогда-то и даст ему новое название, более приличествующее его, Бориса, чину. Но пока он владел только этой жалкой деревушкой.

В каком-то смысле ему посчастливилось. Имение в Грязном, хотя и сократилось из-за прежних выделов, по-прежнему находилось на плодородных почвах и принадлежало ему, не имеющему братьев и сестер, безраздельно. К тому же Грязное считалось вотчиной, то есть он владел им целиком и полностью, приняв по наследству. В последние полвека все меньше и меньше земель имело статус наследственной вотчины, и все чаще и чаще обедневшие землевладельцы или новые люди получали ту или иную деревушку в качестве поместья – то есть вознаграждения за службу тому или иному князю. И хотя на практике поместья тоже часто передавались из поколения в поколение, на это все же требовалось согласие князя. Но пусть даже Борис никому не обязан был давать отчет о том, как управляет имением и распоряжается доходами от него, их едва хватало, чтобы купить коней, оружие, доспех и кое-как кормиться в течение года. Чтобы его семейство вернуло себе прежний достаток и положение, надобно было заручиться царской милостью.

Встреча с царем была самым важным событием из тех, что до сих пор произошли с ним в жизни. Но хотя царю теперь и было известно его, Бориса Давыдова, имя, надлежало постараться, чтоб привлечь внимание царя к своей скромной персоне. Что же придумать?

Ближе к вечеру, проплывая мимо, они заметили на левом берегу участок, где лес сменился длинной полосой степи, и тут Борис увидел собрание разномастных домиков примерно в версте от них. Разглядев, что домики движутся, он слегка хмыкнул и с отвращением пробормотал: «Татары».

Татары на границах с Московией часто жили в таких странных передвижных домиках, похожих не столько на кибитки, в которых ездили цыгане Западной Европы, сколько на деревянные избушки на маленьких колесиках. С точки зрения татар, постоянное место жительства русских, привлекавшее крыс и паразитов, было подобно свинарнику. Для Бориса же передвижные дома татар доказывали коварный нрав и ненадежность этого народа.

При виде этих кочевников он вспомнил о своих татарах-пленниках. Он бросил на них взгляд: их было двое, коренастых, приземистых, плосколицых, с бритыми головами. Говорили они низкими, громкими голосами.

«Ревут как ослы», – подумал он.

А еще они были мусульмане.

Хотя казанская кампания рассматривалась как своего рода крестовый поход, в целом царь придерживался мнения, что татарское население на завоеванных землях надобно обращать в христианство не огнем и мечом, а силой убеждения. Более того, дабы ослабить сопротивление татар, его посланцы настойчиво внушали им, что Московское царство уже включает в себя мусульманские общины, которым царь позволяет свободно исповедовать ислам. Но разумеется, если татарин хотел поступить на службу лично к царю, ему надлежало принять христианство, ведь Иван сам был строг и благочестив.

«Чтобы прийтись по нраву моему государю, – размышлял Борис, – и мне надобно показать себя набожным и богобоязненным».

Обоих татар окрестят этой же ночью. И он был уверен, что вскоре тоже станет одним из приближенных царя, одним из его наперсников.

Вечер выдался пасмурный, но впереди сквозь просвет в серых облаках яркие солнечные лучи падали на землю, озаряя смешанный лес, отчего он засиял почти неестественным блеском. А Борису, который не в силах был оторвать зачарованный взор от запада, казалось, будто залитый солнцем клочок земли, стремящийся вырваться с этой бескрайней, монотонной равнины, весь сосредоточился в заводи золотого пламени и небеса медленно вбирают его в себя, превращая в подобие гигантского огненного столпа.

Утром, на рассвете, обоих татар крестил в водах Волги один из священников, приписанных к войску. По русскому обычаю, их трижды окунули с головой.

Молодой царь не мог не заметить этого.

Два дня спустя они приплыли в крупный приграничный город – Нижний Новгород.

Он располагался на холме, хмуро созерцая слияние Волги и Оки, последнего восточного бастиона старой Руси. К востоку от Нижнего Новгорода раскинулись бескрайние леса, где жила мордва. К западу – находилось сердце Московии. Высокие стены и белоснежные храмы Нижнего Новгорода взирали на Евразийскую равнину, словно бы говоря: «Это земля помазанника Божия, и власть его здесь нерушима».

Нижний Новгород славился известным Макарьевским монастырем, на землях которого проводилась многолюдная ярмарка. Проходя по улицам, Борис улыбался. Приятно было вернуться домой.

Нижегородцы радостно приветствовали возвратившееся из похода войско. В прошлом татары часто творили бесчинства на нижегородских землях, а кроме того, нижегородцы считали Казань своей соперницей в торговле с Востоком. Теперь жители города всячески высказывали воинам свою благодарность.

Он нашел эту девицу ближе к вечеру. Она стояла у стены общественной бани – длинного деревянного здания. Девица мало отличалась от своих товарок по ремеслу. Если боярышень в буквальном смысле слова запирали в светелках, не веля выходить из дому, женщины из простонародья любили себя показать. Лицо ее было густо набелено, губы – ярко накрашены. Глаза у нее были широко расставленные, миндалевидные. Он предположил, что она по крайней мере наполовину мордовка. Брови девка насурьмила. Она щеголяла в длинном расшитом сарафане, вероятно дорогом, из-под которого виднелись ярко-красные сапожки, и стояла, приплясывая и притоптывая каблучками на месте, чтобы хоть чем-то заняться. На голове у нее красовалась алая бархатная шапочка. Судя по выражению лица, она томилась от скуки, ведь ничего интересного не происходило, но, едва завидев Бориса, сначала словно бы насторожилась, а потом сделала вид, будто что-то слегка ее позабавило. Он подошел к ней, она улыбнулась, и он заметил, что зубы у нее вычернены.

Зубы чернили углем, и Борис слышал, что этот обычай заимствовали у татар. В первый раз, когда он пошел вместе с одной из этих женщин, ее черные зубы вызвали у него отвращение, но постепенно он привык.

Они ненадолго остановились в кружале, где им подали хлебное вино. Ему пришелся по вкусу этот хмельной напиток, так веселивший душу, хотя в те времена пила его главным образом чернь. Придуман он был не на Руси, он пришел на Русь с Запада, через Польшу, сто лет тому назад. Wódka – что по-польски значило «водичка» – было польским сокращением от aqua vitae, «вода жизни», так с тех пор и звалась эта «водичка» на Руси.

Они допили свои чарки. Он почувствовал, как внутри распространяется приятное тепло, и девка повела его к себе.

Оказалось, что она очень и очень искусная и на удивление гибкая.

Потом, когда он заплатил ей, блудница спросила, женат ли он, и, узнав, что как раз собирается жениться, весело рассмеялась. «Держи ее под замком, – посоветовала она, – и никогда ей не верь». И легкой походкой отправилась прочь в своих красных сапожках, приплясывая и напевая себе под нос.

В это самое мгновение Борис повернулся и с ужасом увидел группу людей, выходящих из церкви напротив. Облаченные в меха, они, по-видимому, старались не привлекать к себе особого внимания, но Борис все равно узнал высокого молодого человека в толпе.

Ему было прекрасно известно, что царь Иван не может даже проскакать мимо церкви, чтобы не зайти и не помолиться; уж конечно, так было и в этот раз. Но точно ли благочестивый самодержец заметил его в обществе блудницы? Борис в смятении поглядел на царя.

Очевидно, его неподобающее поведение не ускользнуло от самодержца. Царь бросил вслед непотребной девице пронизывающий взгляд, а затем перевел глаза на Бориса, словно впиваясь в него взором. Юноша затаил дыхание.

Тут Иван разразился приступом резкого, гнусавого смеха и быстро удалился вместе со своей свитой.

Борис не сомневался: его проступок не остался незамеченным; ничто не укрывалось от внимания царя. И что ж теперь подумает о нем славный государь? И не сгубил ли он, Борис, все свои чаяния? Только гадать и остается.

Они вступили в стольный город Москву в последних числах октября.

Каким же увлекательным выдалось их путешествие! От Нижнего Новгорода они двигались посуху, через самое сердце Московии. Вначале они пришли в древний, окруженный высокими стенами город Владимир, где узнали, что супруга царя Ивана только что родила ему сына. Тогда, несмотря на свое желание побыстрее достичь столицы, Иван в сопровождении множества людей отправился сначала в близлежащий Суздаль, а оттуда – в Троице-Сергиеву лавру, расположенную примерно в шестидесяти верстах к северу от Москвы, дабы должным образом возблагодарить Господа в храмах каждого из этих городов.

Там, среди монастырей и могущественных древних городов – затерявшихся в лесах или стоявших среди широких русских лугов, – Борис, казалось, яснее, чем прежде, прозревал промысел Божий и судьбу молодого царя. «Воистину, – думал он, – бескрайнюю степь наконец победит русское сердце с его несокрушимой мощью».

В тот день пошел легкий-легкий снег, в воздухе кружились снежинки, такие прозрачные и редкие, что, казалось, они танцуют, не ложась густым покровом, а лишь небрежно припудривая скаты крыш. Снежинки не таяли, белой пылью осыпали землю.

Град вставал пред ними, величав и прекрасен, ибо был основан при слиянии рек Москвы и Яузы, а далее открывался вид на длинную череду низких холмов, именуемых Воробьевыми горами. Борис до сих пор не уставал поражаться размерам Москвы.

Действительно, хотя Борису это было неведомо, Москва тогда сделалась одним из крупнейших городов Европы, сравнявшись с быстро растущим Лондоном или могущественным Миланом. Окрестности Москвы простирались столь далеко, уходя в окружающие ее деревни, что трудно было сказать, где именно начинается город. Сначала путнику представали важнейшие монастыри, своими прочными стенами напоминавшие замки, затем – отдаленные окрестности с мельницами, фруктовыми садами и огородами. А потом открывался высокий земляной вал, окружавший Земляной город, место жительства простонародья; за ним виднелись стены Белого города, где селились уже люди побогаче; и наконец путник попадал в Китай-город, богатый квартал, соседствующий с уходящими ввысь стенами могучего Кремля.

Они еще только двигались по окраинам, а на их пути уже собрались целые толпы. Падал снег, и повсюду звонили в колокола, приветствуя возвращение царя и его войска. Смутные очертания огромных башен, высоких стен, златоглавых соборов проступали неясными тенями вдалеке из серой дымки на фоне запорошенного снегом неба.

А потом, когда они наконец достигли Кремля, словно празднуя их возвращение, снег перестал, и их взорам, в странном, угасающем свете снеговых туч предстал величественный город.

При виде этого зрелища у Бориса перехватило дыхание. Конники в остроконечных шлемах или в высоких шапках горделиво скакали к городским воротам; по обеим сторонам ворот несли караул новые царские отборные части: молодцевато вышагивающие пехотинцы-мушкетеры, которых именовали стрельцами. Вместе с другими пехотинцами, вооруженными бердышами, они уже с трудом сдерживали все прибывающую восторженную толпу, сплошным потоком устремившуюся из ворот в мощных городских стенах навстречу победоносному царю и его войску.

Какое великолепие, какое могущество! Вдоль городских стен через равные промежутки были установлены высокие башни с устремленными ввысь островерхими крышами, напоминающими остроконечные шатры. А окружало эти стены широко раскинувшееся море деревянных домов, на фоне которого кое-где выделялись каменные башни и купола церквей; таков был этот город.

Москва, обитель самодержцев. Венчая на царство Ивана, на голову его возложили отороченную мехом, собранную из золотых пластин шапку, которая, как гласила молва, некогда принадлежала Владимиру Мономаху, величайшему правителю Древней Руси. Однако самодержцы московские добились куда большего, чем мог увидеть Мономах в своих самых дерзких мечтах во дни древнего Киева. Всякий раз, победив какой-либо город, Москва подчиняла себе правившее в нем княжеское семейство и обращала его в своих данников-вассалов, а его знатнейших бояр переселяла в другие области. Захватив Новгород, дед молодого царя вывез из города колокол, созывавший народ на вече, дабы новгородцы поняли, что отныне с их исконными вольностями покончено. Московская княжеская фамилия даже получила генеалогическое древо, восходившее к великому римскому императору Августу, который правил во времена Иисуса Христа. В Кремле, рядом с храмами, увенчанными куполами-луковками, и колокольнями старых церквей и монастырей теперь стали появляться восхитительные здания и соборы, возведенные итальянскими зодчими, и потому в сердце этого лесного северного царства на миг можно было вообразить, будто вы стоите перед флорентийским палаццо.

Москва – город, основанный на союзе церкви и государства. По мнению многих церковных сановников, государственные и церковные власти должны править совместно, в полном согласии. Таков был византийский идеал Восточной Римской империи. Унаследовала его и Москва. Разве молодой Иван не предложил планы двух глубоких реформ, намереваясь преобразовать и управление страной, и Церковь? Молодой царь не желал терпеть вельмож, угнетающих народ, и церковников, запятнавших себя леностью или распутством. Разве не состояло каждое из обоих его великих уложений из ста глав? Ибо Иван любил такую бросающуюся в глаза, очевидную симметрию.

Москва была сердцем и умом Руси. За высокими прочными стенами, кольцом окружавшими город, селились в том числе иноземные купцы и люди иного звания: однако им было раз навсегда запрещено осквернять духовную жизнь этого могущественного северного народа. Католики и протестанты могли приезжать в Москву, но обращать ее жителей в свою веру им не дозволялось. Православные русские знали, что доверять коварным западным народам не след. А что до евреев и прочих нехристей, коих много было в южных киевских землях, сюда, на север, им приезжать не разрешалось.

Московское царство, может быть, и мечтало завладеть портами на Балтийском море, которые обеспечили бы ему выход на Запад, но здесь, в Москве, и сердце и ум пребывали в безопасности, вдали от любых угроз, надежно защищенные несокрушимыми стенами. Ни татары огнем и мечом, ни коварные католики, ни хитрые евреи никогда не завоюют этот город, да и просто не войдут сюда. Возведя Москву, Русь уберегалась от страха.

Из городских ворот навстречу войску вышла многолюдная процессия. Приветствовать царя и его ратников выступило духовенство во главе с митрополитом. С хоругвями и иконами, в сияющих золотом облачениях, двинулось оно из города с его сверкающими куполами под серо-рыжеватым небом, а воздух тем временем содрогался от неумолчного звона тысячи колоколов. Духовенство шло чествовать царя.

«Славься, победитель, спаситель христиан!»

В этот день Борис услышал новое прозвище, данное ратниками полководцу и победителю – царю Ивану. Желая подчеркнуть, что одно имя его внушает благоговейный ужас, его стали величать Грозным.

Когда настал день его свадьбы, уже выпал снег.

Несколько друзей, с которыми он познакомился и сблизился за последний год, приехали за ним в маленький домик в Белом городе; но, как ни старались они его развеселить, он остро ощущал собственное одиночество.

Хотя триумфальное возвращение войска в Москву происходило менее месяца тому назад, оно уже казалось далеким. В те дни непосредственно после взятия Казани он ощущал себя героем, бражничая в кабаках со своими молодыми приятелями. Он чувствовал себя завоевателем, выйдя в ночь, обходя Кремль и восхищаясь открывшимся видом. Любо ему было бродить по огромному пространству Красной площади. Летом на ней устанавливали множество торговых рядов, но зимой весь рынок переносили на замерзшую реку под стены Кремля. Огромное открытое пространство простиралось перед ним, точно пустая степь. Рядом с ним возвышалась царская крепость с ее гигантскими, уходящими ввысь башнями. Самая высокая из них терялась в звездном небе, достигая примерно двух сотен локтей; и где-то за толщей этого угрюмого камня жил царь. «Когда-нибудь меня пригласят сюда», – мечтал Борис.

Иногда он приходил в квартал, расположенный прямо к востоку от Кремля. Он назывался Китай-город, что значило «укрепление из связок жердей», «преграда из плетеных прутьев», и представлял собой обнесенную стенами территорию, где селились знатные бояре и богатейшие купцы. Здесь можно было увидеть большие дома, возведенные не только из дерева, но и из камня. Часто, когда богатые бояре устраивали пиры, улицу запружало множество поместительных саней, запряженных великолепными лошадьми, а возчики тем временем угощались хмельным и чинно беседовали, ожидая господ. Даже при свете факелов он мог разглядеть роскошные меха и восточные ковры, стопой наваленные на пустых санях для удобства дородных, богатых людей, которые в должный час, топая, выйдут на улицу в ночь.

Он знал, что его будущий тесть, по всей вероятности, пирует в одном из этих домов. Справедливости ради надо признать, что жил его будущий тесть не в этом квартале, а в крепком деревянном доме в Белом городе, но его часто приглашали на пиры влиятельные люди, селившиеся тут.

И только тогда Борис несколько приунывал, ведь, вспомнив о тесте, он одновременно мысленно возвращался к самому главному обстоятельству собственной жизни: он был беден.

И вправду, как недвусмысленно дал ему понять будущий тесть, он выдает за него свою третью дочь только из уважения к его покойному отцу, с которым некогда дружил. Нельзя сказать, чтобы Борис сделал блестящую партию, да ничего лучшего не сумел устроить его отец.

Дмитрий был совершенно уверен, что делает молодому Боброву непомерное одолжение. Для боярина вроде него три пригожие дочери представляли собой немалое достояние. Боярышень держали взаперти, в светелках на верхнем этаже дома, их замужество должно было принести пользу семье. Хотя род и знатность молодого Бориса не вызывали ни вопросов, ни сомнений, но, кроме честного имени, ничего у Боброва не было, и потому приданое, которое Дмитрий давал за младшей дочерью Еленой, было весьма скромным; услышав о его размере, Борис с грустью осознал простую истину: чем ты богаче, тем тверже люди будут убеждены, что должны одаривать тебя. Он вздохнул.

Если говорить о чувствах к Елене, то в сердце Бориса волнение сменялось неуверенностью. Его отец сговорил его с Еленой много лет тому назад, и, только приехав в Москву незадолго до выступления в Казань, он увидел ее впервые.

Он никогда не забудет того дня. Он приехал в большой деревянный терем около полудня. Его встретили, как положено, хлебом-солью, он прошел в красный угол к иконам, трижды поклонился и негромко произнес: «Господи помилуй!» Как раз когда он перекрестился, появились его невеста с отцом.

Дмитрий был низок ростом, толст и лыс. Он был облачен в ослепительный сине-золотой кафтан. Лицо у него было широкое, глаза узкие – судя по всему, унаследованные несколько поколений тому назад от какой-то татарской княжны, чем он весьма гордился. Он щеголял окладистой рыжей бородой, что пышной волной ниспадала на упитанный живот и, тщательно расчесанная, расходилась опахалом.

Елена стояла рядом с отцом. На ней был длинный расшитый розовато-красный сарафан. Ее золотистые волосы были заплетены в косу, падавшую на спину. На головке у нее был скромный девичий венец, а лицо укутано вуалью.

Негромко, довольно хмыкнув, Дмитрий отдернул вуаль, и Борис понял, что глядит на свою будущую жену.

Она была совершенно не похожа на отца. Борис тотчас же заметил, что глаза у нее голубые. Они были широко расставлены, миндалевидные, но на этом ее сходство с низеньким грубым человеком, стоявшим рядом с ней, и исчерпывалось. Нос у нее был узкий, однако ноздри над большим, с пухлыми губами ртом слегка расширены, словно от волнения. Она была бледна, в ней чувствовалась напряженность. Она в тревоге глядела на Бориса, и на тонкой шее от сдерживаемого страха у нее выделялись жилы.

«Она боится не прийтись мне по душе», – тут же догадался он, мгновенно ощутив к ней нежность и желание защитить. А еще он проницательно заметил: «Она не осознает, как хороша собой». Это тоже был добрый знак.

А лучше всего было то, что, задумчиво рассматривая ее, он понял еще кое-что: он желал ее. Желал не рассуждая, просто и страстно, мысленно повторяя: «Она будет принадлежать мне, подчиняться мне и исполнять любое мое повеление. И со мной ее красота расцветет».

– Вот только вчера к ней сватались, и от вельможного жениха, – без обиняков сказал ему Дмитрий. – Но я твоему отцу обещал, и крест на том целовал, и от своего слова не отступлю.

Борис неотрывно глядел на нее. Да, она была пригожа. Он нерешительно улыбнулся.

Тут-то и случилось нечто, вселившее в его душу неуверенность. Казалось бы, сущая безделица. Он говорил себе, что это ничего не значит. Елена устремила взгляд в пол. Но какое же выражение проскользнуло на миг на ее встревоженном лице? Разочарование? И уж не отвращение ли, учитывая, что ее мнения никто не спрашивает?

Как он ни всматривался, он так и не понял. Но разве, если бы уж он совсем не пришелся ей по нраву, она не сказала бы об этом отцу? В таком случае он не стал бы настаивать, чтобы Дмитрий сдержал слово. Или она молчала просто потому, что так предписывал ей дочерний долг?

Во время нескольких последующих встреч он попытался уверить ее, что, если что-то ее тревожит, она должна открыть ему, что именно; но она всякий раз смиренно это отрицала.

«Что ж, все хорошо, – говорил он себе, подъезжая в сопровождении друзей к дому Дмитрия Иванова. – Все будет хорошо».

«И конечно, – думал он, когда они стояли вместе перед священниками, – конечно, мы предназначены друг другу, иначе и быть не могло».

Обряд венчания длился долго. Высокие, тонкие восковые свечи, окутанные понизу куньими шкурками, заливали церковь ярким сиянием, в воздухе пахло воском, а величаво совершавшие обряд под неумолчное пение хора священники со своими длинными бородами, в тяжелых облачениях, сплошь покрытых жемчугом и драгоценными каменьями, казалось, едва ли не перенеслись на землю с небес. Свечи, ладан, многочасовое стояние на ногах: после венчания, как и после любой православной службы, верующий ощущал, «что и вправду побывал в церкви».

Борис произнес брачные обеты и отдал священнику кольцо, которое тот, по православному обычаю, надел невесте на безымянный палец правой руки. Однако самым трогательным во всем обряде стало для него мгновение, когда его невеста на исходе церемонии благоговейно опустилась на колени и распростерлась перед ним, едва ощутимо коснувшись челом его ступни в знак послушания и покорности.

Покорность эту надо было понимать буквально. Как и все представительницы высших классов, она станет жить едва ли не в заточении. Более того, для них обоих соблюдение этого правила было делом чести.

«Она никогда не запятнает себя, появившись на глазах у посторонних на улице, словно простая баба», – мысленно поклялся он.

И она тоже считала, что честь требует от нее беспрекословного подчинения супругу. Не покориться его воле было в ее глазах равносильно нарушению клятвы, как если бы солдат отказался выполнить приказ полководца. Перечить ему на глазах у других означало бы превратиться в вульгарную, грубую простолюдинку.

Некоторые мужчины полагали, что бить жен необходимо, и Борис слышал, что жены видят в этом доказательство любви и преданности. Действительно, Домострой, знаменитый свод правил, как вести себя в семье, написанный одним из ближайших советников царя, давал точные указания относительно того, что жену надлежит учить плетью, но не палкой, и даже советовал мужу после наказания говорить с женою ласково, дабы ничем не омрачить супружеских отношений.

Однако, глядя сверху вниз на распростертую у его ног молодую женщину, которую он почти не знал, но которую теперь страстно желал, Борис не испытывал желания наказывать ее. Он хотел лишь слиться с нею, заключить ее в объятия и, хотя и сам почти не отдавал себе в этом отчета, в браке с нею вкусить тепло и привязанность, которых никогда не знал прежде.

И потому он внезапно ощутил ком в горле, накрыв ее по обычаю полой своего длинного охабня в знак того, что принимает под свое покровительство и защиту.

«Я буду любить ее и оберегать», – поклялся он, вознося безмолвную молитву, и в этот миг, перед зажженными свечами, верил, что воистину стал мужчиной.

В конце обряда священник подал им чашу вина, из которой они оба отпили. На паперти гости, приглашенные почти исключительно со стороны молодой, стали осыпать их хмелем. Отныне они были мужем и женой. Он вздохнул с облегчением.

В памяти его осталось лишь одно незначительное происшествие, омрачившее этот радостный день. Случилось оно после венчания, на свадебном пиру.

Собралось множество гостей, и, как обычно во время торжественных празднований, все обращались с молодым человеком ласково и любезно. Чтоб почтить молодых, на пир дозволено было явиться и женщинам, и Борис почтительно поклонился старой матушке Дмитрия Иванова, которая, по слухам, твердой рукой управляла всем семейством, включая внуков, не покидая своей роскошно обставленной светелки на верхнем этаже дома. Он заметил, что она кивнула ему, но не улыбнулась.

Столы уже ломились под тяжестью блюд. Он знал, что на такие торжественные пиры непременно подадут гусей и лебедей с шафранным соусом. Гости будут также лакомиться блинами со сметаной и икрой, пирожками, начиненными мясом и яйцом, осетром и всевозможными сластями – яствами жирными и сладкими. И сами гости, теснящиеся в палате, люди дородные и тучные – что мужи, что жены. На поставце подле основного стола он заметил еще одну редкость и оценил ее: то были красные и белые вина, доставленные из Франции.

Ибо, хотя жителям Великого княжества Московского не дозволялось покидать его пределы – а в случае самовольного отъезда могла грозить и смертная казнь, – в домах у больших бояр и богатых купцов водились предметы роскоши, изготовленные в странах, о традициях, обычаях, образе жизни которых они не знали решительно ничего. Это вино богатое, боярское, размышлял Борис: дома он обыкновенно пил мед.

Беден был Борис и горд, и приданое за женой ему досталось скромное, но тут ему стало приятно, что отныне он в родстве с такими богачами.

Тотчас же перед началом пира подали вино. Борис отпил несколько глотков и вновь почувствовал приятное тепло. Отпил еще, взглянул на свою невесту, ощутив легкий приступ возбуждения, и, улыбаясь, обвел глазами собравшихся…

Все было хорошо. Почти все. Новоиспеченный зять не питал особой любви к своему тестю, но уважал его и вражды к нему, уж конечно, не имел, но был на пиру один гость, которого Борис воистину терпеть не мог, – и по какой-то причине сидел этот ненавистный точнехонько напротив молодых.

То был брат Елены Федор, весьма странный юноша. Если старший из двоих братьев очень напоминал своего коренастого рыжеволосого отца, то Федор, девятнадцати лет, был строен и белокур, как Елена. Кудрявую свою молодую бородку он коротко стриг. По слухам, этот Федор выщипывал все волоса у себя на теле. Иногда он слегка припудривал лицо, но сегодня, из уважения к родне и гостям, воздержался от пудры; впрочем, по его лицу было заметно, что он воспользовался какими-то благоухающими притираниями; их тяжелый аромат Борис ощущал даже через стол.

В Москве такие молодцы, как Федор, частенько встречались, несмотря на суровое православие царя. Многие из них, хотя и не все, практиковали мужеложство. В первый же день их знакомства Федор сообщил ему:

– Я люблю красоту, Борис, не важно, заключена она в облике юнцов или девиц. И беру все, что мне по вкусу.

– Овец и лошадей тоже, не сомневаюсь, – сухо ответил Борис. Как гласила молва, некоторые из друзей Федора предавались самым разнузданным порокам.

Впрочем, Федор ничуть не смутился. Он устремил на Бориса пристальный взгляд своих жестоких, сияющих глаз.

– А ты сам-то пробовал? – с притворной серьезностью спросил он и, насмешливо рассмеявшись, добавил: – Попробуй, вдруг понравится.

Борису претили подобные слова в устах шурина; Федор, несмотря на все его остроумие и умение позабавить и рассмешить, которое он изредка проявлял, умел быть жестоким и резким, и с тех пор Борис его избегал.

Почему-то Елена очень любила брата. Кажется, она в душе не верила, что он порочен, а то и, боже упаси, прощала его. Борис старался даже не думать о том, что Елена могла оправдывать братца.

Но сейчас он, Борис Бобров, хозяин – угощает гостей на своем свадебном пиру. И надобно ему возлюбить их всех. Оттого Борис поднял кубок и дружески улыбнулся, когда Федор провозгласил здравицу в его честь.

И тут на него обрушился совершенно неожиданный удар.

Примерно на середине трапезы Федор, спокойно разглядывая Бориса, промолвил:

– Как же вы хорошо смотритесь вместе. – А потом, прежде чем Борис смог придумать достойный ответ, добавил: – Радуйся, Борис, что сидишь, куда дозволили сесть. После, боюсь, будут тебя сажать куда ниже всех нас. – Эти слова он произнес словно бы шутливо, но достаточно громко, чтобы его услышало большинство сидящих за столом.

Борис вздрогнул, словно его ударили.

– Не думаю. Бобровы, знатностью по крайней мере, не уступают Ивановым.

Но Федор только рассмеялся в ответ:

– Борис, голубчик мой, ты и сам понимаешь: ни единый из гостей не стал бы служить под твоим началом.

Оскорбление, величайшее и самое ядовитое из возможных, нанесено было намеренно и метко. Это была не пустая брань. Обругай его шурин песьим сыном, Борис мог бы вскочить с места и ударить его. Но Федор очень точно и технически грамотно описал положение его семьи, закрепленное в особых списках. И Борис опасался, что Федор прав.

В отличие от еще существовавшей в ту пору в Англии системы, где согласно ясному перечню должностей, рангов и титулов, как бы то ни было, всем представителям высших классов и чиновничества отводилось место, которое невозможно оспаривать, русское местничество было основано на положении не конкретного лица, а всех его предков по сравнению с предками другого. Поэтому один боярин мог отказаться сесть на пиру «ниже», чем другой, и погнушался бы исполнять его приказы, когда бы тот был назначен его командиром во время войны, если мог доказать, что, например, его двоюродный дед занимал положение более высокое, чем дед его соперника. Местничество было чрезвычайно подробным и разветвленным и играло огромную роль: каждое благородное семейство предъявляло самое детальное и внушительное родословное древо окольничим и дьякам из Разрядного приказа, ведавшего в том числе вопросами генеалогии и назначения на должности. Эта тяжеловесная, неповоротливая система, к которой питает склонность аристократия любой страны, разрабатывалась примерно в течение последних ста лет и теперь достигла такой степени абсурда, что царь Иван повелевал отменить ее, когда выступал в поход. В противном случае о порядке и повиновении в войске пришлось бы забыть.

Известно было, что родовитые вельможи – иногда даже в публичном собрании – отказывались сидеть на отведенном им месте, даже когда им приказывал царь: рисковали попасть к нему в немилость и погубить себя и свою семью, но не уступали. Ведь если семья упрямца уступала место другой, то этот факт тоже включался в систему и мог на целые поколения понизить ее статус.

Отец всегда внушал Борису, что, хоть их семейство и беднее, но благодаря их прежним заслугам Бобровы ничем не уступают Ивановым. Неужели отец ошибался или намеренно его обманывал? Он, Борис, никогда не вникал в подробности, а просто предполагал, что все так и есть, как ему было сказано.

Возможно ли, чтобы гордившийся тамгой с трезубцем род воинов, известный еще во времена Киевской Руси, столь мало ценился в Московском государстве?

И, глядя на Федора, столь самоуверенного, столь невозмутимо язвительного, Борис поневоле смутился и почувствовал, что краснеет.

– Сейчас не время о том говорить, – раздался в наступившей тишине голос Дмитрия Иванова, властно пресекший пререкания, и раз в кои-то веки Борис ощутил благодарность к тестю. Однако весь остаток вечера его не покидало чувство смятения, словно почва ушла у него из-под ног.

На исходе вечера молодые люди из числа гостей проводили новобрачных в дом Бориса. Дом этот был невелик, принадлежал священнику и был покрашен белой краской в знак того, что его владелец освобожден от уплаты налогов. Борису в свое время посчастливилось нанять это жилье.

Все было готово. По обычаю он выложил на брачное ложе пшеничные снопы. И наконец остался наедине с Еленой.

Он поглядел на нее и заметил на ее лице выражение то ли задумчивости, то ли грусти.

Она улыбнулась, не без робости, и он осознал, что не имеет ни малейшего представления о том, о чем она сейчас думает.

Так о чем она думает, эта сдержанная, тихая четырнадцатилетняя девица с золотыми волосами?

А думала она о том, что могла бы полюбить этого молодого человека: хотя он и представлялся ей медленно соображающим, немного туповатым, ей казалось, что он лучше ее брата. Она боялась, что, юная и неопытная, не догадается, как угодить ему.

Она понимала, что он одинок, – это было очевидно. Но она также понимала, что в душе он переживает некий надлом. Желая утешить его и помочь ему преодолеть состояние, которое она воспринимала как нездоровое, она инстинктивно ощущала, что, столкнувшись с жестоким, беспощадным миром, он мог замкнуться в себе и потребовать, чтобы она разделила его одиночество. И это ощущение опасности, это темное облако на горизонте не давало ей тотчас же, всецело, не рассуждая, подчиниться ему.

Однако в эту и последующие ночи им обоим, совсем юным, достаточно было открыть для себя страсть с ее простыми радостями, чтобы заложить основы будущего брака.

Спустя две недели им предстояло уехать в Русское.

Зимним утром по сверкающему белому снегу Борис и Елена, укутанные в меха, в первых из двух саней, запряженных тройкой, подъехали к городку Русское.

Тем временем на местной рыночной площади происходило немноголюдное, но важное собрание.

Глядя на его участников, никто не догадался бы, что все они: священник, крестьянин, купец и монах – состоят в родстве, а из них четверых только священник знал, что происходит от крестьянской женки Янки – той самой, которая убила Петра-татарина.

Особенно тревожился Михаил, крестьянин из Грязного. Это был коренастый, широкогрудый человек с добрыми голубыми глазами и волнистыми темно-каштановыми волосами, стоящими дыбом и образующими словно бы нимб у него над головой. На его лице, обычно безмятежном, сейчас застыло выражение беспокойства.

– Так говоришь, приданое за ней дали маленькое?

– Да, – отвечал высокий священник.

– Скверно это, ой скверно.

И бедняга с несчастным видом уставился на собственные валенки.

Стефан сочувственно поглядел на него сверху вниз. На протяжении четырех поколений, с тех пор как его прадеда нарекли в честь старого монаха-иконописца отца Стефана, которому они приходились родней, старшие сыновья в его семье получали имя Стефан и принимали священнический сан. Женился он также на поповне. Стефану было двадцать два года; высокий и статный, с аккуратно подстриженной темной бородкой, с серьезными голубыми глазами, он производил впечатление спокойного достоинства, отчего казался старше своих лет. О Елене и ее приданом он был наверняка вполне осведомлен, ведь у него нашлись знакомцы в Москве, а поскольку он умел читать и писать, что было немалым достижением для священника в ту пору, он мог даже переписываться со столицей.

– Жена без денег! Только подумайте, чем это для меня обернется! – посетовал Михаил. – Он из меня выжмет все до последней капли! Что ему еще остается?

Этот вопрос он задал совершенно беззлобно. Всем было понятно, какие беды ожидают Михаила. Грязное было единственным имением Бориса. Теперь, когда ему надобно содержать жену, а вскоре, возможно, и детей, единственный способ не разориться окончательно – это требовать больше дохода от имения и от крестьян, которые живут на его земле. При его недужном отце в Грязном к крестьянам относились более-менее снисходительно; но кто знает, что произойдет теперь?

– Вам-то хорошо, – заметил Михаил, обращаясь к Стефану и монаху, – вы люди церковные. А тебе, – повернулся он к купцу с печальной улыбкой, возможно не лишенной злорадства, – до нас и дела нет. Ты-то в Русском живешь.

Лев-купец был плотный тридцатипятилетний человек с жидкими, зачесанными назад черными волосами, с всклокоченной бородой и жестким татарским лицом. Глаза у него были монгольские, черные и хитрые, хотя по временам, как сейчас, их выражение смягчалось от затаенного веселья, стоило недалеким простакам вроде его родича Михаила предположить, что он ведет простейшие торговые дела, проявляя бесовское коварство.

Продавал он по большей части меха, но расширил свое предприятие, найдя дополнительные источники прибыли, и в особенности добился успеха на ниве ростовщичества.

Как это часто бывало на Руси, наиболее крупным заимодавцем в этой местности был монастырь, располагавший также самым большим капиталом. Однако за последнюю сотню лет, когда экономика развивалась, многим купцам также представилась возможность ссужать деньги желающим, а на Руси брали в долг все классы населения. В должниках у преуспевающего купца из маленького городка вроде Льва могли числиться даже вельможа или могущественный князь. Лихва была высокой. Находились и такие безжалостные кредиторы, что давали займы под сто пятьдесят и более процентов роста. Михаил был уверен, что его богатый родич после смерти попадет в ад, но тем не менее завидовал ему. «Все они одним миром мазаны, жители Русского, – думал он, – все как на подбор – богатые и бессердечные».

С тех пор как Русское отошло монастырю, оно увеличилось в размерах. Теперь в нем выросло несколько рядов изб, частью весьма просторных, с жилыми помещениями на втором этаже, где круглый год можно было не опасаться сырости. Пятьсот человек жило сейчас за стенами Русского, которые, как и стены монастыря за рекой, были укреплены. Над воротами теперь возвышалась внушительная башня с островерхой шатровой крышей из дерева. Она служила дозорной и для городка, и для монастыря, с нее подавали сигнал монахам и крестьянам в случае нападения татар или разбойников, которые за последние несколько лет неоднократно появлялись в этих краях.

Весь облик городка свидетельствовал об усердии, процветании и порядке. На рыночной площади, возле которой стояла теперь не только старая деревянная церковь, но и еще одна, каменная, регулярно устанавливали яркие, манящие торговые ряды. Люди приходили сюда из всех близлежащих сел и деревушек. В Русском имелся и мытарь, который взимал пошлину с купцов, однако изначально торговля стала развиваться там потому, что товары, поставляемые монастырем, не облагались налогом. Здесь можно было купить соль, которую привозили на лодках-плоскодонках с Севера, и икру. Местная свинина, мед и рыба славились отменным качеством. Пшеницу доставляли по реке из Рязанских земель к югу от Русского.

Однако прежде всего Русское было известно своими иконами. При монастыре работала настоящая маленькая мастерская – не менее десяти иконописцев с учениками. Нескольким ремесленникам, приглашенным монастырем, дали приют в самом селе. Там они и работали, а товар свой выставляли на здешней ярмарке. Слава иконописцев из Русского гремела. За образами приезжали и из Владимира, и из Москвы.

А сейчас Лев обернулся к Михаилу и обнял его за плечи.

– Я бы не стал тревожиться, – посоветовал он, а потом вслух высказал мысль, до которой из них четверых не додумался один только Михаил: – Как же ты не понимаешь: если он сумеет настоять на своем, – с этими словами он указал на стоящего рядом с ним монаха, – то молодому боярину Борису недолго владеть имением?

Полозья саней скользили по снегу, издавая нежный, радостный свист. Пара саней летела по сверкающему пути на замерзшей реке Русь, между рядами заснеженных, облачившихся в мягкие белые шубы и шапки деревьев, пока за поворотом на речных берегах не предстали несколько широко раскинувшихся белоснежных лугов.

В первых санях ехали Борис и Елена, во вторых – пятеро рабов-татар и горничная девушка Елены; во вторых санях везли и множество всякой поклажи.

Вот наконец они и увидели Русское и монастырь, расположенный ниже, на противоположном берегу. Тихо было кругом. Под ясным, светло-голубым небом деревянная шатровая крыша башни, блестящая на солнце, напомнила Борису высокий пшеничный или ячменный сноп, перевязанный почти на самом верху, оставленный в поле после сбора урожая. Он сжал руку Елены и блаженно вздохнул, ощутив знакомое с детства чувство покоя, неизменно охватывавшее его тут.

Ему казалось, что башня словно предвещает лето и исполнение надежд, эдакий сноп, подвешенный в ярком зимнем небе.

Елена тоже улыбалась. «Слава богу, – думала она, – местечко это не такое маленькое, как я боялась». Может быть, здесь найдутся женщины, с которыми можно поговорить.

Сани стремительно заскользили вверх по склону и дальше к воротам. Когда они въехали на главную площадь, Елена заметила четверых мужчин, стоящих вместе посередине. Увидев сани, они повернулись к господам и почтительно поклонились. Ей показалось, что они, кроме того, внимательно ее рассматривают. На вид они были довольно дружелюбны. Когда сани приблизились к ним, она подтянула меховую полость, прикрывая лицо, но успела заметить, что один из них – священник, а другой – монах.

Выражение лица монаха Даниила нельзя было понять, поскольку его густая черная борода скрывала все, оставляя лишь маленькие, блестящие глазки, выжидательно и настороженно глядящие на мир, и широкие рябые скулы.

Ростом он был скорее невысок, коренаст и приземист, притом слегка сутулился. Смиренный с виду, с согбенной спиной, он был просто воплощением послушания, как и пристало его духовному званию; говорил он тихо; однако в жестком взгляде его карих глаз, время от времени проявлявшейся порывистости движений было что-то, свидетельствующее о страстности его натуры – либо подавляемой, либо тщательно таимой.

Он внимательно следил за молодой четой.

Священник Стефан, глядя на Бориса и Елену, посочувствовал им обоим. Он любил отца Бориса, восхищался тем, как тот борется с болезнью, и ощущал его смерть как личную утрату. Он желал счастья молодому Борису.

А вот монаха Даниила Стефан недолюбливал.

«Говорят, я жаден да корыстолюбив, – однажды заметил в разговоре с ним Лев-купец, – но мне до этого монашка далеко».

Это было верно. Стяжательство торговца имело свои пределы; он вел дела, основываясь на взаимных уступках, как издавна было принято на рынке. А монах Даниил, хотя и не имел никакой личной собственности, кажется, был одержим приобретением богатства: он жаждал богатства для монастыря.

«Он алчет сокровищ земных ради Бога, – вздохнул Стефан. – Это грех».

На протяжении нескольких поколений великая битва разгоралась между теми, кто полагал, что церковь должна отказаться от своих богатств, и сторонниками мнения, что ей следует сохранить их. Многие священники и монахи считали, что церкви надлежит вернуться к жизни, исполненной изначальной бедности и простоты; в особенности таких взглядов придерживались последователи благочестивого монаха Нила Сорского, жившие в уединенных скитах, в лесных чащах за северным изгибом Волги. Это движение, вдохновляемое суровыми заволжскими старцами, вошло в историю под именем «нестяжателей», хотя большинство жителей Русского, а также многие жители столицы, ласково называли их «нежадными». Но они проиграли битву. Вскоре после 1500 года церковный собор, возглавляемый грозным игуменом Иосифом, объявил, что земли и богатства дают церкви земную власть, желать которой вполне достойно. Тем же, кто придерживался иного мнения, угрожала опасность быть преданным анафеме как еретики.

Стефан-священник в душе одобрял бедность. А вот его родич Даниил с таким усердием вел торговлю от имени обители, что игумен монастыря Святых Петра и Павла поставил его надзирать за всеми монастырскими делами в маленьком торговом городке. Если послушать, как Даниил говорил о взятии Казани, его можно было принять за купца или мытаря.

– Мы можем оттянуть на себя часть торговли, которая идет через Нижний Новгород и с юга, – с готовностью пояснял он своим тихим голосом, – торговлю шелком, миткалем, ладаном, мылом… – перечислял он по пальцам. – Может быть, будем даже ревень продавать. – По какой-то причине это изысканное лакомство по-прежнему ввозили на Русь с Востока.

Но своей главной, тайной миссией, делом всей своей жизни Даниил полагал увеличение монастырских земель.

Возможно, он в этом и преуспеет. На протяжении нескольких поколений церковь была единственной частью общества, неуклонно и непрерывно приумножающей свои земельные угодья. Два года тому назад царь Иван попытался ограничить этот прирост земельных владений, настаивая, что монастыри и церкви должны предварительно получать его разрешение, прежде чем принять в дар или купить землю. Однако заставить соблюдать эти правила было нелегко. В центральных регионах Московского царства церкви в ту пору принадлежала примерно треть всех земель.

Неподалеку от Русского располагались два имения, которые желал присоединить монастырь. Одно находилось прямо к северо-востоку; этот участок земли некогда вновь перешел в руки князей московских. Возможно, Иван дарует его монастырю, ведь, несмотря на свои недавние попытки ограничить земельные владения церкви, он сам по-прежнему оставался главным, наиболее щедрым дарителем, радевшим о благе церкви. А потом, рядом лежало и Грязное.

Отец Бориса сумел удержать свою вотчину, но сможет ли молодой человек, получивший за женой маленькое приданое, не упустить это имение? Даниил улыбнулся. Может быть, и не сможет. Возможно, они отдадут землю монастырю в обмен на право пожизненного владения: так делалось часто. Или сразу продадут. Или будут все глубже и глубже погрязать в долгах, пока монастырь не заберет имение в уплату. С Борисом заключат честную сделку, его не обидят – давние связи его семейства с монастырем послужат тому залогом. Он до конца дней своих проживет с честью, а после его смерти монахи будут молиться за щедрого благотворителя, который совершил богоугодное деяние, даровал им земли.

– Мы позаботимся о нем, – повторял Даниил.

Монах предвидел только одну трудность, которая могла помешать осуществлению его замысла. Зная о намерениях монастыря, молодой человек мог изо всех сил попытаться сохранить за собой вотчину, подобно тому как поступал его отец. Он мог во что бы то ни стало отказываться брать в долг у монастыря.

– Вот тогда-то и придет твой черед, – сказал Даниил Льву-купцу за день до приезда Бориса. – Если молодой боярин захочет занять денег, одолжи, а я поручусь за возврат, – предложил он. – Я позабочусь, чтобы ты не потерпел убытка.

Тут Лев рассмеялся, и в его татарских глазах появилась веселая искорка.

– Вот вы какие, монахи, – заметил он.

А теперь молодой человек, о котором они говорили, подъезжал к ним на санях собственной персоной.

Когда они пересекали площадь, Елена, к своему удивлению, услышала, как муж ее сквозь зубы бормочет проклятие. Какой же он странный, угрюмый молодой человек! Но когда она взглянула на него, он печально улыбнулся.

– Это мои враги, – прошептал он. – Все они одним миром мазаны! Они все в родстве. – (Четверо мужчин показались ей вполне безобидными.) – А более всего берегись попа, – добавил он.

Страх Бориса перед священником основывался на одном-единственном факте: Стефан знал грамоте. Сам-то Борис с трудом мог разобрать несколько слов. Он знал, что многие вельможи при дворе умеют читать и писать, а монахи и игумены в крупных монастырях читали и писали на церковно-славянском языке. Но зачем нужны книги приходскому священнику из крохотной деревеньки? Борису это представлялось чужеземным, подозрительным обычаем. Да кто их читает, эти книги, – одни католики да странные немецкие протестанты, что торгуют с Москвой. Хуже того, книги читают евреи.

Ведь никогда нельзя сбрасывать со счетов еврейскую угрозу: Борис знал об этом. Впрочем, под еврейской угрозой он понимал не иудаизм как таковой и не евреев, а христианских еретиков, известных как «жидовствующие».

Это была странная секта. Они ненадолго появились в лоне православной церкви в прошлом столетии и были искоренены в царствование Ивана Великого. Некоторые из них, подобно евреям, считали Христа не Мессией, а пророком. Но даже в те времена точно никто не представлял себе природу их ереси. Впрочем, последующим поколениям благочестивых русских вроде Бориса было ясно, что эти люди полагались на логику, утонченные, изощренные аргументы в спорах и на книжную премудрость, а значит, нет им веры.

Борис знал, что монах Даниил мечтает захватить для монастыря его земли, это было понятно. Но к чему стремится Стефан, какую цель преследует он?

Четверо собравшихся вежливо поприветствовали новоприбывших. Они почтительно улыбнулись Елене. Затем сани покатили дальше, к маленькому домику, как раз за церковью, в дальнем конце площади; там боярина и боярыню уже поджидали управляющий с женой и служанками.

Елена улыбнулась, стараясь приободрить супруга, но на душе у нее было тревожно.

На следующее утро Борис в сопровождении управляющего отправился осматривать имение.

Старый управляющий провел его по всей вотчине. Он служил здесь с тех пор, как Борис был еще мальчиком, и показал себя недурно. Маленький, тихий, щупленький, с густыми, совершенно побелевшими волосами и такими глубокими морщинами, что, казалось, они прорублены ударами топора. Насколько знал Борис, человек он был честный.

– Все в наилучшем порядке, как было при твоем батюшке, – заметил управляющий.

Борис задумчиво огляделся.

В каком-то смысле ему посчастливилось. Царские землемеры, после проведенных Иваном налоговых реформ прибыв в Русское, тщательно оценили имение Бобровых. Площадь его насчитывала немногим более трехсот четвертей.

И тут Бобровым дважды улыбнулась удача. Во-первых, дьяки-землемеры решили, что часть земель скудная, а это уменьшало размер податей. А во-вторых, территория имения была лишь немногим больше, чем допускали принятые нормы.

Дело в том, что далеко не все русские дьяки-землемеры не умели вычислять дроби. Чаще всего им были известны только несколько: половина, восьмая часть, даже тридцать вторая; треть, двенадцатая часть, двадцать четвертая. Но десятую часть, например, они посчитать не могли; не умели они и складывать или вычитать дроби с разными делителями. Поэтому, выяснив, что плодородная земля в Грязном имеет площадь почти двести пятьдесят четыре четверти, то есть с точки зрения налогообложения четверть сохи и еще одну пятнадцатую, они довольствовались тем, что назначили налог на четверть и одну шестнадцатую сохи, ближайшую дробь, какую могли вычислить, тем самым освободив от уплаты податей почти три четверти.

Таким образом, как часто случалось, русские даже там, где им не хватало знаний, остроумно разрешили задачу.

По сравнению со многими из тех, кому царь пожаловал имения за службу, то есть поместья, Борису посчастливилось. Большинство из помещиков имело лишь половину того, чем располагал он. Однако сейчас его имение приносило годовой доход в десять рублей. Участие в военном походе обошлось ему в семь рублей: столько стоило содержать себя и кормить лошадей; оружие и снаряжение у него уже имелось. Впрочем, ему надлежало заплатить подати, четыре рубля в год, а еще он задолжал небольшую сумму в Русском, в том числе Льву-купцу. Поэтому дело обстояло так, что, если царь не возвысит и не поощрит его, он постепенно все больше и больше погрязнет в долгах.

Однако молодой Бобров не унывал. Он твердо уповал на расположение Ивана: и кто знает, какие богатства это ему принесет? А прямо сейчас…

– Думаю, мы сможем удвоить доход от имения, – объявил он управляющему. – Что скажешь?

Когда старик замялся, Борис просто отрезал:

– Ты же знаешь, что сможем.

Именно этого и опасался бедный крестьянин Михаил.

Любой крестьянин мог платить дань барину двумя способами. Во-первых, он мог вносить так называемый оброк деньгами или продуктами, а во-вторых, работать на господской земле, и такая повинность называлась барщиной. Обыкновенно крестьянам назначались обе формы дани.

В Грязном на земле, до сих пор принадлежавшей Борису, то есть в его личных владениях, крестьяне работали всего день или два в неделю. В добавление они платили ему оброк за землю, которую от него получали. За последние двадцать лет имение лишилось троих арендаторов-кортомщиков: один перешел к другому барину, второй умер, не оставив наследников, а третьему отказали в кортоме. Их некем было заменить, и потому отец Бориса оставил себе тридцать семь десятин хорошей пахотной земли. А хотя размеры кортомы поднимали несколько раз, они не успевали за постоянным ростом цен, наблюдавшимся в последние десятилетия.

Михаил платил оброк тридцатью шестью мерами ржи, таким же количеством ячменя, кругом сыра, пятьюдесятью яйцами, восемью деньгами и телегой хвороста. Кроме того, ему вменялось в обязанность пахать почти две чети господской земли, и у него уходил на это один неполный день в неделю.

В его договоре с Борисом не указывалось особо, как именно ему исполнять свои обязанности перед барином. Если бы Борис захотел изменить условия кортомы, то вполне мог это сделать. А зерно росло в цене.

– Что ж, – весело заметил Борис, – можем уменьшить крестьянский оброк и повысить барщину.

Урожай зерна, который он мог собрать со свободных наделов, если крестьяне будут работать на него два или три дня в неделю, будет стоить куда больше, чем кортома, которую они сейчас ему платят. Его доходы многократно возрастут. А крестьяне, само собой, обеднеют.

– Для начала прямо сейчас введем двухдневную барщину, – объявил он.

Если крестьяне станут работать больше, а еще к ним присоединятся рабы-татары, то перед ним откроются куда более радужные перспективы.

Два месяца спустя по требованию Бориса Лев-купец с почтением вошел в его дом. Он знал, зачем его пригласили.

Небо было серое, улица – буро-серая. Только снег вдоль деревянных заборов отчасти напоминал о том, что не весь мир печален и скучен.

Льва удивляло, что молодой боярин и его супруга до сих пор не вернулись в Москву. Он полагал, что здесь они томятся от тоски. Нельзя сказать, что в деревне Борис жил в праздности: он тщательно осмотрел все, чем располагало его имение. Михаил, бедный родственник купца, пожаловался ему:

– Отец его был совсем другой. А от этого ничто не ускользает. Сущий татарин вроде тебя, Лев.

Купец, хотя и сочувствовал родственнику, не мог не восхищаться Борисом и его хозяйственной сметкой. «А ну как он удивит их всех, сохранив за собой имение?» – думал он, сухо веселясь.

Самому-то ему было совершенно все равно. Шагая по улице, Лев прекрасно отдавал себе отчет в том, как вести себя во всех этих интригах. У него не было прочных связей ни с одной из враждующих сторон, да он и не собирался их устанавливать. Главной его задачей было выжить. Для купцов вроде него настали благоприятные времена. На престол взошел энергичный молодой царь, и кто знает, какие возможности теперь представятся таким, как он? Достаточно только посмотреть, например, на северян Строгановых, роду-племени, как и он сам, крестьянского, – богатеющих на глазах солеторговцев, которые, по слухам, пользуются благосклонным вниманием самого царя. К ним надлежит приглядываться, им надобно подражать.

А чтобы выжить, следует ладить со всеми. В Русском должно прежде всего поддерживать хорошие отношения с монастырем, которому и принадлежит вся эта деревушка. Но даже тут следует проявлять осторожность. Той частью церковных владений, на которую зарились московские цари, были ценные маленькие городки, и по временам власти находили предлоги, чтобы завладеть ими. Если такое случится, молодой хозяин Грязного, служилый человек царя, мог внезапно сделаться важным лицом – кто знает?

Осмотрительно взвешивая по пути все «за» и «против», Лев дошел до прочного, двухэтажного деревянного дома с широким внешним крыльцом, где его уже в одиночестве поджидал Борис.

Он казался немного бледным, в нем чувствовалась какая-то напряженность, но он немедля приступил к делу:

– Как тебе хорошо ведомо, в сем году доходы от Грязного вырастут многократно. А пока мне надобна ссуда.

– Добро, что обратился ко мне, – вежливо отвечал Лев, словно бы и знать не знал, что Борис уже просил в долг у двух купцов победнее, но те предложили ему условия, которые пришлись ему не по вкусу.

– Думаю, мне нужно пять рублей.

Лев кивнул. Это была весьма скромная сумма.

– Могу тебе их ссудить. Твое имение – хороший залог. А роста возьму по рублю на каждые пять.

Значит, всего пятую часть. Борис от изумления открыл рот. Это и в самом деле были великодушные условия, менее половины того, что требовали иные кредиторы, а этой зимой в Москве он даже слышал о том, как один заемщик платил своему заимодавцу по сотой части в день!

– Моя корысть в том, чтобы наживать себе не врагов, а друзей, боярин, – улыбнулся Лев. – Что боярыня Елена Дмитриевна, здорова ль? – вежливо добавил он.

– Да, вполне.

Не промелькнуло ли на миг выражение озабоченности на его лице, которое минуту тому назад сияло от облегчения?

Лев толком не знал. В городе о молодой жене Бориса говорили как о добронравной, кроткой, мягкой. Мало кто в Русском видел ее воочию, кроме двух служанок да попадьи, которая ее навещала. Она не появлялась на людях, и Борис принял правильное решение, призывая священника совершать богослужение в ее покоях, вместо того чтобы выставлять ее на обозрение любопытствующей черни в церкви.

Сказав еще несколько любезностей, Лев удалился и вскоре уже снова переходил рыночную площадь.

А дойдя до середины ее, он с удивлением остановился, увидев двое просторных саней, запряженных красивыми конями: они под звон бубенцов выехали на площадь и повернули к дому, откуда он только что вышел. Судя по крикам возчика и богатым мехам, в которые были укутаны приезжие, они прибыли из Москвы.

Жизнь в Русском представлялась Елене странной, настолько городок был тихий и сонный.

Впрочем, она и сама не знала, чего ожидать от этого нового существования.

Попадья по имени Анна, которая ее навещала, двадцатилетняя толстушка, имеющая уже двоих детей, была не лишена приятности, с острым носиком и не сходящим с лица румянцем. Когда она говорила о своем высоком, статном муже, то по едва заметной улыбке можно было понять, что в браке их царит полная гармония.

Борис не возражал против ее посещений, и потому она частенько сидела с Еленой в ее светелке наверху, пока на улице сгущались сумерки. Благодаря ее рассказам Елена вскоре составила себе представление о местных жителях и смогла даже уверить Бориса, что не стоит подозревать священника в каких-то злых умыслах и что на самом деле он желает Борису добра.

Но Русское было таким тихим и сонным. Ей почему-то казалось, что, когда она выйдет замуж и будет жить вдвоем с мужем, дни ее до отказа будут заполнены делами. И действительно, ей приходилось заниматься хозяйством и вести дом. Однако, когда Борис отлучался в свое имение, она томилась, а внезапный досуг превращался для нее в тяжкое бремя. Она трижды побывала в монастыре, основанном семьей мужа, где ее тепло и почтительно приняли монахи. Она также съездила вместе с Борисом в Грязное. Ей оказали радушный прием, низко кланялись и преподнесли небольшие подарки. Однако от нее не ускользнуло, что обитатели этих крепких изб в маленькой деревушке видят в ней причину своих новых тягот, и потому она не стремилась более туда вернуться.

Вот и все забавы. Какими далекими казались отсюда московская суета и шум, жизнь многолюдной семьи! Почему муж не отвезет ее к родным? Он же наверняка уже закончил все свои дела в Русском: да и чем вообще ему заниматься тут глухой зимой?

Борис до сих пор поражал ее. Она привыкла к мрачности и угрюмости отца, к тому, что он вдруг уходил в себя и подолгу хмурился. Она знала, что большинство мужчин подвержены внезапным сменам настроения и женщины должны принимать их и даже восхищаться ими. Ее собственная мать часто не без гордости говорила о муже: «Наш-то батюшка так уж лют бывает!» – словно это бог весть какая добродетель.

Она как должное бы приняла, если бы Борис тоже расхаживал по дому мрачнее тучи или даже если бы он побил ее. Это было в порядке вещей. Она знала, что Лев-купец для острастки учит жену раз в неделю.

«А гляди-ка, сколько у них детей!» – с суховатой усмешкой заметила в разговоре с ней Анна.

Но приступы тоски, время от времени овладевающей Борисом, были совсем иными. Он был с ней неизменно добр. Помрачнев, он уединялся у печи или на лавке у окна; когда она спрашивала, что случилось, он только устало улыбался. Пытаясь как-то объяснить его поведение самой себе, она могла только предположить, что он словно ждет чего-то.

Да, так и было: он ждал, постоянно ждал чего-то. Но чего именно? Чуда или ужасной беды? Она знала: он ждет, что она станет для него идеальной супругой, как Анастасия – для царя Ивана. Но что это значит? Она делала все, что в ее силах, чтобы угодить ему; она обнимала его, заметив, что на душе у него тревожно. Втайне, хотя и не посвящая его в свои намерения, она собиралась отправиться к своему отцу и, надеясь помочь Борису, попросить у него денег, как только они вернутся в Москву.

Но что-то в ней, казалось, стало для него разочарованием, он не подпускал ее к себе и держался отстраненно, и потому она не могла понять, что его томит. Она не была уверена, что он сам это знает.

А потом, он ждал какого-то несчастья – то ли неурожая и разорения в Грязном, то ли мошенничества и обмана со стороны монахов, то ли иной беды. Правда, когда все оборачивалось хорошо, он возвращался домой в приподнятом настроении, преисполненный больших планов на будущее, уверенный, что сможет заслужить царскую милость. Но не проходило и нескольких часов, как он вновь убеждал себя, что ему грозят нищета или предательство.

Словно призрак его отца неустанно являлся ему, в один миг пророча успех и благоволение судьбы, а в следующий – напоминая о горестях и медленном угасании, которые постигли его самого.

Во второй половине зимы с востока стали приходить тревожные вести. В Казани оставили слишком маленький гарнизон, и все земли вокруг завоеванного татарского города взбунтовались.

– Царь Иван созвал Боярскую думу, да толку-то от нее чуть, – рассказал Борису заезжий купец из столицы. – Половина бояр Казань и брать-то не хотели.

Из-за этих вестей между Борисом и его женой впервые произошла размолвка.

– Проклятые бояре, вельможи, чтоб их! – выругался он. – Хоть бы царь всех их передавил!

– Но ведь не все бояре – дурные люди, – возразила она.

У ее отца нашлись в этих кругах друзья и покровители. Более того, сам Дмитрий Иванов не всегда одобрял политику энергичного молодого царя и учил своих дочерей относиться к царским деяниям с осторожностью.

– Еще какие дурные! – отрезал Борис в запальчивости. – И мы когда-нибудь их всех окоротим, несомненно.

Он знал, что эти резкие слова оскорбляют и его тестя, отца его молодой жены, но не мог сдержаться, а когда Елена печально опустила глаза долу, это только еще более распалило его гнев.

Впрочем, за последующие несколько недель они не получили более никаких определенных вестей, и она уже решила, что он забыл об этом происшествии. Теперь ее занимал только один вопрос: скоро ли они вернутся в Москву?

Странно, что, вполне представляя себе мужнино имущественное положение, она никак не связывала их откладывающийся отъезд с безденежьем. Он не говорил с нею о расходах, потому что не хотел посвящать ее в финансовые дела, а она, со своей стороны, привыкшая к достатку и довольству отцовского дома, не догадывалась, каким бременем столичная жизнь на широкую ногу может оказаться для человека со скромными доходами вроде Бориса.

Когда на смену январю пришел февраль, она помнила только одно: что до сих пор томится в Русском, изнывая от одиночества.

Вот потому-то она и послала письмо своим родителям.

Это было несложно. Анна передала Еленину весточку купцу, едущему во Владимир. Тот, в свою очередь, препоручил письмецо другу, направлявшемуся в Москву. Женщинам даже не понадобилось открывать свои планы Стефану, а само письмо сводилось к весьма простому содержанию: Елена не жаловалась на то, что несчастлива в браке, но сообщала, что одинока. Не могли ли они прислать ей наперсницу, например какую-нибудь бедную родственницу?

Поэтому серым февральским днем, когда ее мужа навестил Лев-купец, у нее вырвался крик сначала радости, а потом удивления, стоило подкатить к крыльцу не одним, а двум саням: ведь она поняла, что к ней приехали не бедная родственница, а мать и сестра!

Они прогостили у Бориса неделю.

Нельзя сказать, чтобы они проявляли к нему пренебрежение. Мать Елены была высокая, статная женщина; обращалась она с Борисом дружелюбно и вежливо. Сестра Елены, полная, замужняя, имевшая детей, постоянно смеялась, восхищалась едва ли не всем, что видела, и дважды побывала в монастыре, рассыпая похвалы церкви, иконе Андрея Рублева и другим благодеяниям, оказанным обители семьей Бориса.

Разумеется, пришлось пойти на дополнительные расходы: покупать вино им и сено и овес шести лошадям. Если он будет в течение недели содержать тещу и свояченицу, то ссуды, полученной от Льва-купца, ему недостанет, это Борис знал наверняка. Но даже это было не так страшно.

Скверно было то, что они не принимали его в свой круг.

Внешне все обстояло так: Елена теперь настаивала, что будет спать вместе с сестрой, ее мать заняла другую верхнюю горницу, а Борис переместился на нижний этаж, на большую печь. Сестер это, по-видимому, очень развеселило, и всю ночь до него долетала их болтовня. Он предполагал, что мог бы запретить такое поведение, но и самый запрет выглядел бы как-то бессмысленно.

«Ну, ежели ей с сестрой вольготней, – мрачно размышлял он, – то пусть хоть всю ночь болтают».

Днем ему было еще тяжелее, ведь женщины все время держались вместе, уединяясь наверху и перешептываясь. Он предполагал, что говорят о нем.

Борис смотрел на женщин так же, как большинство мужчин той поры. Среди людей грамотных ходили по рукам множество сочинений византийских и русских авторов, которые свидетельствовали, что женщины суть низшие существа. Все, что Борис знал о женщинах, он услышал от людей, убежденных в порочности и коварстве женщин, или от отца, вдовевшего много лет.

Он знал, что женский пол нечист по своей природе. Даже церковь позволяла печь просфоры только пожилым вдовам, не желая, чтобы чистые хлебы запятнали руки мирянок помоложе, склонных ко греху. Разделив ложе с женой, Борис всегда совершал тщательное омовение и даже по возможности избегал ее общества, когда приходило время ее ежемесячных кровотечений.

Но самое главное – он не понимал женщин. Он мог время от времени овладевать ими, как той девицей в Нижнем Новгороде, но женщины, собравшиеся вместе, вызывали у него некоторую неловкость.

Что эти женщины делали здесь, в Русском? Зачем они приехали? Когда он вежливо спросил их об этом, его свояченица весело ответила, что прибыли, мол, взглянуть на его молодую женушку и на его именьице и что уедут, «не успеет он и глазом моргнуть».

– Ты просила их приехать? – принялся выпытывать он у Елены в один из редких вечеров, когда сумел застать ее одну.

– Нет, – отвечала она, – не просила.

В конце концов, она сказала правду. Однако он заметил, что слова эти она проговорила не без легкого смущения, словно бы с запинкой.

«Она принадлежит не мне, – подумал он, – она принадлежит им».

Наконец они уехали. На прощание мать Елены, любезно благодаря его за гостеприимство, подчеркнуто произнесла: «Ждем не дождемся, Борис Давыдов, когда ты навестишь нас в Москве. И муж мой, и свекровь с нетерпением ждут твоего приезда».

Истинный смысл ее речей прозвучал вполне недвусмысленно: ему пообещали помощь Дмитрия и одновременно намекнули, что старая боярыня сочтет оскорблением, если он в ближайшее время не предстанет пред ее очи. Он вымученно улыбнулся. Их приезд обошелся ему почти в целый рубль. Ежели, судя по таким расходам, прикинуть, во что станет ему жизнь с молодой женой в Москве, то уж лучше, никуда не торопясь, дома посидеть.

Но что же удумали эти коварные бабы, объедая, опивая и разоряя его? Что они сделали с его женой?

Поначалу все как будто складывалось хорошо. Он снова разделял с ней ложе ночами, и она откликалась на его пыл с неменьшей страстью. Борис вновь преисполнился надежд.

Но спустя две недели он опять помрачнел и погрузился в привычную меланхолию. На то у него были причины. Он обнаружил, что сельскохозяйственные орудия хранят недолжным образом, что амбары устроены скверно и что эти недочеты, по-видимому, ускользнули от глаз управляющего. Одновременно один из рабов-татар занедужил и внезапно помер. Все батраки, которых он мог бы нанять поблизости, уже служили монастырю. Поэтому ему придется в этом году либо купить еще одного раба, либо вспахать меньший участок земли. Он понимал, что без второй ссуды у Льва-купца ему не обойтись.

Он не мог отделаться от ощущения, что, как бы он ни бился, все его усилия бесплодны.

– Что-нибудь придумаешь, – сказала ему Елена.

– Может быть, – мрачно ответил он и отошел к окну – побыть наедине со своими мыслями.

Спустя несколько часов она нарушила его уединение, желая поговорить.

– Ты слишком уж тревожишься, – начала было она, – не все так печально.

– О том мне судить, – тихо сказал он.

– Ты только посмотри, какой ты хмурый, – продолжала она. В том, как она произнесла этот упрек, было что-то новое, чуть-чуть похожее на издевку, словно она пыталась развеять его уныние дерзостью и презрением. Откуда только взялась эта ее новая смелость? Не иначе как от тещи и свояченицы. Он в ярости воззрился на нее.

Так оно и было. Елена несколько раз спрашивала мать и сестру, что скажут они о Борисе, и именно сестра уверила ее: «Когда мой муж мрачнеет и хмурится, я не хожу тихохонько, будто виноватая. Веселюсь себе, ровно ничего и не случилось, ровно мне и дела нет. Он поглядит-поглядит на меня – да и тоже развеется».

Она была хлопотливая молодка, и роль старшей советчицы ей очень льстила. Ей и в голову не приходило, что Борис ни в чем не похож на ее мужа.

И потому, когда Елена ясно дала понять мужу, что не принимает его тревогу и страхи всерьез, и продолжала не без самодовольства расхаживать в его присутствии с веселым видом, он только подумал: «Они научили ее презирать меня».

Он мрачно, в раздражении размышлял об этом несколько часов, когда она совершила самую большую ошибку. Звучало это как небрежное замечание, однако Елена не могла бы выбрать для этих слов худшей минуты:

– Ах, Борис, – промолвила она, – глупо так унывать!

– Глупо?! – вспылил он.

Неужели его собственная жена обзывает его глупцом? Охваченный внезапной яростью и гневом, он вскочил на ноги, сжав кулаки.

– Ну, подожди, покажу тебе, как смеяться надо мной, когда у меня тяжело на душе! – взревел он.

Он шагнул к ней, едва ли отдавая себе отчет в том, что намерен сделать, как вдруг в дверь заколотили, на пороге появился Стефан-священник, и это отвлекло его.

Священник, глубоко встревоженный чем-то, пожалуй, и не заметил Елену и, не успев перекреститься на иконы, сообщил весть, мгновенно заставившую Бориса забыть обо всем остальном:

– Царь умирает!

Михаил-крестьянин, куда бы ни бросил взгляд, видел одни невзгоды.

Молодой боярин Борис отбыл в Москву вместе с женой, хотя по временам и наведывался в имение. Однако, несомненно, вскоре он вернется, останется надолго, и тогда одному Богу известно, какие еще на них обрушатся напасти.

Новая барщина оказалась тяжким бременем. Михаил не только работал на барина и выплачивал ему деньги, но и был обязан вносить государственную подать, которая обыкновенно равнялась стоимости четверти его урожая зерновых. Трудно было сводить концы с концами. Его жена ткала яркое, приятное для глаз полотно с узором из красных птиц и продавала на рынке в Русском. Это было подспорьем. Разумеется, приходилось иногда идти в обход правил, ловчить, изворачиваться: Михаилу разрешалось собирать валежник в господских лесах, и, как и все остальные, он время от времени делал кольцевой надрез на стволе живого дерева, чтобы оно со временем засохло. Но к концу года денег у него не оставалось вовсе, а зерна – ровно столько, чтобы продержаться зиму после неурожая. Иных запасов у него не было.

А еще ему досаждал Даниил-монах. Неоднократно Даниил намекал, что неплохо бы ему, Михаилу, работать на барина без должного усердия, то есть, говоря без обиняков, втайне отлынивать при отработке барщины.

Но, во-первых, Михаилу эти намеки не пришлись по душе, а во-вторых, если бы управляющий поймал его на таких плутнях, несдобровать бы крестьянину.

«А ведь можем уйти, – напомнила ему жена, – уйти этой же осенью».

Он и сам об этом подумывал, но пока не решался.

Законы, устанавливающие, когда крестьянин мог уйти от господина, были приняты Иваном Великим пятьдесят лет тому назад и подтверждены при его внуке, нынешнем царе.

Крестьянин уже не мог уйти от барина в любое время, но только в особо указанное господином, и чаще всего оно выпадало на двухнедельный промежуток: за неделю до и еще неделю после 26 ноября, в день Святого Георгия, или Юрьев день. Здесь прослеживалась определенная логика: к этому времени урожай уже убран и крестьянину труднее всего было странствовать холодной, неуютной поздней осенью. Разумеется, ему приходилось соблюдать и некоторые условия – платить за уход от барина немалую пошлину, «пожилое». Но тем не менее, предупредив господина и внеся «пожилое», крестьянин со своей семьей мог уйти, а потом, принарядившись, бить челом новому хозяину. Тут-то и возникала незадача. Даже если бы Михаил и смог уплатить пошлину, куда бы он пошел?

Ныне большинство имений представляли собой поместья, то есть были пожалованы за воинскую или государственную службу. Они были маленькие, и помещики часто изнуряли крестьян непосильной работой и не следили за землей, предоставленной им только на определенных условиях. Такие владельцы стародавних вотчин, как Борис, по крайней мере, хоть как-то заботились о своих наследственных владениях. С другой стороны, существовали и свободные земли на севере и на востоке, но кто знает, как сложится жизнь в тех краях за Волгой? А еще оставалась церковь.

– Если монастырь и не отберет вотчину, мы всегда можем взять у него в кортому какие-нибудь земли, – предложила его жена.

Но его одолевали сомнения. Точно ли там ему легче будет сводить концы с концами? Он слышал, что другие монастыри поднимают размер кортомы и увеличивают барщину.

– Подождем немного и поглядим, – сказал он.

Он знал: что-что, а ждать его жена умеет. Она была полная, неповоротливая женщина, неприветливая к чужим; но за этой грубой внешностью таилась нежная душа, тревожившаяся даже за Бориса и его молодую жену, их господ, отнимавших едва не последнее.

– Не пройдет и пяти лет, как он либо умрет, либо разорится, – предрекла она. – А мы по-прежнему будем сидеть на этой земле.

Однако в двоих своих сыновьях Михаил не был столь уверен. Старший, Иванко, был простоватый паренек десяти лет, точь-в-точь сам Михаил в отрочестве; а еще парнишка имел приятный голос и хорошо пел. Но младшенький, Карп, оставался для отца загадкой. Ему исполнилось только семь, он был темноволосый, жилистый, подвижный мальчишка, весьма и весьма себе на уме.

«Ему всего-то семь, а он меня уже не слушается, – удивленно сетовал Михаил. – Откуда только воли столько взял, мордва неумытая? Я его бью-бью, а ему хоть бы что!»

Такому вольнодумцу места в Грязном не было. Его тут не потерпят.

Гадая, как поступить, и не находя выхода, Михаил-крестьянин решил обратиться за советом к своему родичу Стефану-священнику.

Борис глядел на Москву сверху, с Воробьевых гор. Стефан-священник послал ему записку, что навестит его этим вечером. Времени до условленной встречи оставалось еще много. Поэтому Бобров и взирал, без горечи и, как он полагал, вообще без каких-либо особых чувств, на раскинувшуюся внизу великую крепость.

Москва – средоточие мира; Москва – его могучее сердце. В этот теплый сентябрьский день даже птицы на ветках, казалось, перекликались приглушенно.

Лето выдалось медлительное, безмолвное и просторное, какими бывают жаркие месяцы только на Руси; солнце подрумянило шепчущий на ветру ячмень на полях в окрестностях столицы; в лучах его березы серебрились, пока наконец не побелели, словно остывшая зола. Под Москвой в разгар лета листья деревьев: осины, березы, даже дуба – казались такими легкими и нежными, что, подрагивая под ветром, казались совсем прозрачными и такими ярко-зелеными, что походили на россыпь изумрудов, блестящих в танцующих лучах солнца. И лишь на Руси таким образом листья могли сказать: «Глядите, мы пляшем, сгорая в этом пламени, бесконечно хрупкие и бесконечно сильные, мы не сожалеем о своей судьбе, предреченной нам бескрайними голубыми небесами, мы танцуем, хотя смерть наша неизбежна».

Теперь, при приближении осени, и на деревьях, и на тяжеловесном, приземистом городе осел тонкий слой мелкой-мелкой пыли, и, подобно безмолвному сияющему облаку, парившему над головами, лето стало рассеиваться, растворяясь в бескрайних, вечных, словно бесконечно удаляющихся небесах.

Над прочными стенами Москвы, над огромным Кремлем, башни которого хмуро глядели на реку, царила тишина.

И кто бы мог предположить, что лишь несколько месяцев тому назад в этих стенах властвовали смерть и измена?

Укрепленный город – обитель измены: тьма в огромном сердце великой русской равнины.

Они предали царя. Никто не говорил об этом, но все знали. Всюду, на каждой улице, в любом публичном собрании, ощущались настороженность и страх. Даже в том, как Дмитрий Иванов поглаживал бороду, или проводил рукой по лысине, или моргал воспаленными глазами, Борис видел их – и не ошибался.

Бояре ждали, что царь умрет, но Иван выжил.

А ведь он недавно пребывал на грани жизни и смерти. В марте, сраженный, вероятно, воспалением легких, Иван умирал, почти лишившись дара речи. На смертном одре он умолял князей и бояр присягнуть на верность его сыну-младенцу. Однако большинство не спешили соглашаться.

«Что же выходит, править нами будет семейство матери, проклятые Захарьины?» – возражали бояре.

Был ли у них выбор? Строго говоря, да, ведь в Кремле, вдали от придворной жизни, изредка можно было заметить младшего брата царя, безобидного, жалкого, слабоумного, который редко показывался на людях. Даже если о нем иногда и вспоминали, никто не рассматривал его как возможного претендента на престол, считая, что он неспособен будет править. Но что, если выбрать двоюродного брата царя, Владимира? Из множества князей он приходился царю самым близким родственником и имел к тому же опыт правления. Во всяком случае, он куда больше подходил на роль самодержца, чем младенец-царевич.

Не стесняясь тем, что царь лежит на смертном одре, бояре спорили, кому достанется власть. Даже особенные друзья Ивана, ближайшие советники, которых он некогда избрал сам, хмурились и перешептывались по углам. Все они отрекались от него, а он мог лишь смотреть и слушать, не в силах произнести ни слова. А какая судьба постигнет Московское царство, когда его не станет? Проклятые вельможи-изменники уже вступили в междоусобную борьбу за власть.

Но внезапно он исцелился. И распахнутая было завеса пред небытием вновь опустилась. Придворные склонились перед ним в земном поклоне и радостно приветствовали его выздоровление. О двоюродном брате царя Владимире никто более не упоминал, словно и вовсе не слыхивали о таком. А царь Иван ни словом не выдал, что ему известно их лукавство.

Но царские палаты словно бы окутал мрак. В мае Иван повез свою семью далеко на Север, на богомолье, дабы возблагодарить Господа в том самом монастыре, куда ездила его мать, когда носила его. Путь предстоял долгий, далеко-далеко вглубь лесов, уходящих в ледяную северную пустыню. А там, при переправе через затерянную в непроходимых чащах реку, кормилица оступилась, переходя по сходням со струга, уронила в воду маленького царевича, и ребенок тотчас же захлебнулся.

Этим летом солнце тяжело нависало над теплым, поблескивающим от пыли Кремлем, словно безмолвно разделяя сухую, опаляющую скорбь, воцарившуюся за прочными кремлевскими стенами. На северо-западе, во Пскове, бушевала чума. На востоке, в Казани, все чаще и чаще отказывались повиноваться покоренные народы.

В эти бесконечно тянущиеся месяцы Борис также испытывал какую-то грусть.

В марте Борис и Елена поспешно вернулись в Москву и поселились в маленьком скромном домике в Белом городе.

Елена каждый день навещала мать или сестру; каждый день шепотом сообщали известия о бедах, обрушивающихся на царский двор, – отец узнавал обо всем лично, а у матери были подруги из числа пожилых «ближних» боярынь царицы, поселенных в женских покоях Кремля.

Борис часто оставался в одиночестве. Не зная, чем занять себя, отправлялся гулять по столице и заходил в многочисленные местные церкви, нередко подолгу останавливаясь перед той или иной иконой, в рассеянности читал молитву, а потом шел себе дальше.

Однако, хотя они и жили весьма уединенно, ему не удавалось избежать расходов. Надо было держать лошадей, делать подарки и прежде всего тратить деньги на аршины золотой парчи и меховую отделку кафтанов и всякого иного платья, потребного, дабы навещать важных лиц, которые, как полагал Борис, могли помочь ему возвыситься.

Он ничего не мог поделать, хотя и ненавидел издержки, существенно превосходившие его средства. По временам, когда его жена возвращалась от матери счастливая, с последними новостями, он поневоле ощущал какое-то угрюмое раздражение – не потому, что она хоть чем-то обидела его, а потому, что неизменно была уверена, что все хорошо. Потом, ночью, разделяя с ней ложе, он, снедаемый вожделением, с трудом удерживался, чтобы не дотронуться до нее, но преодолевал желание. Он все надеялся: может быть, его холодность испугает ее, встревожит – и она наконец увидит что-то за пределами своего уютного семейного мирка? «Да разве это любовь, – размышлял он, – если жена не разделяет моих забот и не утешает в огорчениях?»

Но юная Елена, заметив это наигранное безразличие, опасалась лишь одного: она не по сердцу своему угрюмому мужу. Ей хотелось расплакаться, но вместо этого она из гордости избегала его, замыкаясь в себе, а по ночам лежала неподвижно, окружив себя такой невидимой стеной, что он, в свою очередь, думал: «Ну вот, понятно, я ей не нужен».

На свое несчастье, он как-то встретил на улице молодого приятеля, они сели выпить и поговорить. Приятель сперва спросил, как здоровье Бориса и его жены, а потом изрек с видом знатока:

– Люди говорят: жениться – на скорую руку да на долгую муку. Все они такие. Сперва ты ей не мил, а там и лютый враг. – Конечно, сам приятель был холост.

Неужели так и есть? Много недель он терзался, повторяя в душе эти глупые слова. Иногда они с Еленой предавались любви несколько ночей подряд, и, казалось, между ними воцарялось согласие, но потом какая-нибудь воображаемая обида нарушала семейный их лад, и он, лежа рядом с ней, мучимый тайным гневом, думал: «Да, это правда» – и даже желал, чтобы скорее сбылось это мрачное пророчество.

Так и получилось, что этот молодой русич замер над первой, еще не самой глубокой пропастью саморазрушения и заглядывал вниз.

Иногда, стоя перед иконами в московских церквях, он молился о ниспослании добра и мира, молился о том, чтобы навсегда сохранить в сердце любовь к жене, и чтобы жена вечно питала такую же любовь к нему, и чтобы они прощали друг другу взаимные обиды. Но в душе сам не верил, что это возможно.

В один из таких дней, остановившись перед всеми любимой иконой в маленькой местной церкви, он разговорился с молодым священником по имени Филипп. Тот был примерно ровесником Бориса, но очень худ, с рыжими волосами и жестким, сосредоточенным лицом. Нос его выдавался вперед, словно клюв, при разговоре он отрывисто кивал головой, точно того и гляди накинется на обсуждаемый предмет и несколькими точными движениями проворно наколет его на нос, выступающий над густой рыжей бородой. Едва Борис сказал, что любит иконы и что его семья принесла в дар монастырю в Русском икону работы великого Андрея Рублева, как священник пришел в неописуемый восторг.

– Боярин, я нарочно изучал иконы. Выходит, в Русском есть икона работы Андрея Рублева? А я и не знал. Я должен отправиться туда, чтобы в этом убедиться. Может быть, ты когда-нибудь позволишь сопровождать тебя. Да, ты согласен? Спасибо тебе, благослови тебя Господь.

И так в мгновение ока он, кажется, обрел друга на всю жизнь. Филипп неизменно виделся с ним, по крайней мере раз или два в неделю. Борису он представлялся существом безобидным.

В июле Елена сообщила Борису, что ждет ребенка. Она полагала, что родит в конце года.

Конечно, он был взволнован, как же иначе! Вся ее семья поздравляла его. Ему казалось, что, узнав эту радостную весть, ее родственницы захлопотали больше, чем обычно.

А вспомнив об отце и осознав, что у него может появиться сын, который продолжит его древний род, он снова внезапно ощутил умиление и решимость во что бы то ни стало добиться успеха. Сыну надо было не просто передать имение в целости и сохранности, но и приумножить.

Однако, сидя рядом с нею и глядя, как она ему улыбается, как будто твердо уверенная в том, что он должен быть польщен и обрадован, он думал: «Она мне улыбается. Однако во чреве она бережет свое, не мое сокровище. Это дитя ведь будет и ее крови: оно будет принадлежать скорее им, Ивановым, чем мне. А что, если родится девочка? Она мне ни к чему, а ведь придется содержать».

Все наперебой убеждали его, что он должен быть счастлив. Но когда злые мысли овладевали им, он переполнялся гневом и тайным негодованием.

Как только Борис узнал, что Елена ждет ребенка, он перестал делить с ней ложе. Он просто не мог прикоснуться к ней. Ее лоно внезапно показалось ему таинственным и священным – беззащитным и потому пугающим. Иногда оно виделось ему неким подобием стручка, заключающего в себе горошину: а найдется ли чудовище, способное разорвать стручок и потревожить, может быть, даже уничтожить растущую под защитой стручка крохотную жизнь? С другой стороны, иногда оно напоминало ему что-то темное, подземное, вроде семени в толще земли, которое надлежит не тревожить, а оставить в теплой, священной тьме, и в назначенный час оно взойдет побегом, явившись на свет божий.

В любом случае Елена часто покидала его в эти дни. Имение ее отца было прямо под городскими стенами. Она нередко уезжала туда в конце лета, наслаждаясь покоем и умиротворением вместе со своей семьей.

И теперь, теплым сентябрьским вечером, глядя на город, Борис говорил себе: надлежит принять все, что бы ни уготовила ему судьба. Елена должна была вернуться на следующее утро вместе с матерью.

Вечер постепенно угасал. Золотистая вечерняя дымка точно наливалась тяжестью, однако одновременно в голубом небе чувствовался едва заметный осенний холодок.

А зачем, черт возьми, он понадобился попу Стефану? Пора ему возвратиться домой и узнать, в чем дело.

Высокий молодой священник говорил с ним вежливо, даже почтительно.

Он приехал в Москву повидать дальнего родственника, ученого монаха, и перед отъездом из города испросил у боярина Бориса разрешения, как он выразился с почти преувеличенной изысканностью, посягнуть на толику его времени.

Он хотел встретиться с боярином тайно, по личному делу – и поговорить без свидетелей о крестьянине Михаиле.

Борис несколько удивился, но просил священника продолжать.

– Смею ли я рассчитывать, Борис Давыдов, что ты не станешь упоминать об этом разговоре в монастыре?

– Думаю, да.

«Да что задумал этот поп?»

Потом Стефан без околичностей обрисовал положение бедного Михаила. Он не стал говорить Борису, что монахи и в самом деле подстрекали Михаила дурно выполнять барщину в имении, но пояснил:

– Монастырь наверняка испытывает искушение отнять его у тебя. Они получат усердного работника, а ты потеряешь лучшего крестьянина, и потому тебе труднее будет сохранить за собой имение.

– Никуда он не уйдет, – отрезал Борис, – мне ли не знать, что заплатить «пожилое» ему не по силам.

По закону любой крестьянин, намеревающийся уйти от барина в Юрьев день, обязан был не только расплатиться с долгами перед господином, но и уплатить пошлину за дом, в котором проживал до ухода. Размер этой пошлины был весьма велик и составлял более полтины, а даже весь урожай, собранный Михаилом за год, столько не стоил. Борис совершенно справедливо решил, что крестьянин не может этого себе позволить.

– Он-то не может, а монастырь – с легкостью, – невозмутимо напомнил ему Стефан.

В том-то и заключалось дело. Существовал тайный способ переманивать чужих крестьян, уплачивая за них «пожилое». Неужели Даниил-монах поступит так с ним, Бобровым? А почему бы и нет?

– Значит, ты предлагаешь мне уменьшить крестьянам барщину?

– Немного, Борис Давыдов. Просто чтобы он смог сводить концы с концами. Он хороший крестьянин и, я уверяю тебя, даже не помышляет от тебя уйти.

– А ты-то почему рассказываешь мне об этом? – осведомился Борис.

Стефан помедлил. Что он мог сказать? Мог ли он открыть молодому человеку, что, подобно многим священникам, не одобряет накопления богатства, к которому столь пристрастился монастырь? Мог ли он признаться Борису, что жалеет его и его беспомощную молодую жену? Мог ли он объяснить Борису, что втайне тревожится за сыновей Михаила, ведь если юнцы начнут голодать, то поневоле решат, когда подрастут, сделаться лихими людьми или выбрать какое-либо другое, столь же безумное поприще? Но сказать об этом Борису он не смел.

– Я ведь всего-навсего священник, гляжу со стороны и ни во что не вмешиваюсь, – с печальной улыбкой промолвил он. – Допустим, это доброе дело, которое я задумал совершить сегодня.

– Я подумаю над тем, что ты мне сказал, – уклончиво ответил Борис, – и благодарю тебя за заботу и за все хлопоты, которые ты на себя взял.

На том они и расстались, и священник уверился, что, как надлежит христианину, сослужил хорошую службу и крестьянину, и его господину.

После его ухода Борис долго мерил шагами пол, тщательно обдумывая их беседу, пока наконец не решил, что во всем разобрался.

Неужели они принимают его за последнего дурака? Неужели этот длинный священник думает, что от него ускользнула лукавая улыбка, едва заметно тронувшая его губы? Вроде он и в самом деле приехал просить о помощи, но Борис ни за что ему не поверит. Он вспомнил о царе Иване, преданном всеми, кому доверял. Вспомнил о четверых собравшихся на площади в день их с Еленой приезда в Русское. Вспомнил о Елене, иногда в постели вырывавшейся из его объятий. Нет, никому из них нельзя доверять, никому. «Надо бороться в одиночку, – прошептал он. – Надо быть умнее, безжалостнее и коварнее их».

Так что же задумал поп? Само собой, расставил сети и ждет, когда он в них попадется, да все уловки его видны как на ладони, чтоб его!

Ведь если он уменьшит барщину Михаилу, кто от этого выиграет? Разумеется, крестьянин, родич Стефана. А чем все это кончится? Тем, что Борис еще обеднеет и ему придется чаще одалживать деньги, а значит, день, когда монастырь отберет у него имение, приблизится еще немного. «Они просто хотят меня разорить», – пробормотал он.

Вот ведь коварный поп! Только одно из того, что он сказал, может быть, верно: если монастырь пока не в силах завладеть его имением, то вполне может попытаться переманить Михаила.

«И как же этого избежать?» – гадал он.

Весь этот месяц он размышлял, как поступить, но странным образом именно этот чудной священник Филипп, с его манерой быстро, отрывисто кивать и со страстью к иконам, и дал ему совет. Решение крылось в дворцовых интригах.

Они зародились где-то в Кремле, в темных, укромных уголках царского двора, его святая святых. Там они какое-то время назревали, подобно готовому прорваться нарыву; они плелись вокруг церкви и того обстоятельства, что один из советников царя Ивана ненавидел другого.

Поскольку Ивану требовалось все больше поместий, которые он мог раздать своим верным сторонникам, некоторые из ближайших его советников хотели, чтобы он выступил на стороне нестяжателей и отобрал у церкви земли. Митрополит Московский искал способ, как бы разрушить их планы. И в этом году ему представился благоприятный случай.

Кампанию по отъему церковных богатств возглавлял протопоп по имени Сильвестр, оказавшийся достаточно безрассудным, чтобы подружиться с человеком, обвиненным в ереси. Этого незначительного повода, крохотной искорки, по мнению митрополита, хватало, чтобы раздуть пламя, в котором погибнут его противники. Нашлись и другие, худшие еретики; обвинители выстроили целую цепь, показывая, что если один человек знал другого, этот другой – третьего, третий – четвертого и так далее, то, разумеется, первый и четвертый вступили в заговор. Еще того лучше, удалось установить связь между некоторыми из этих заговорщиков и семьей князя Владимира, двоюродного брата Ивана и возможного претендента на престол.

Митрополит пришел в восторг. Теперь можно было обличить опасного Сильвестра как покровителя еретиков и врагов Ивана. Теперь он мог устроить показательный процесс в качестве предупредительного удара, предостережения всем нестяжателям.

Впрочем, некоторые улики против еретиков выглядели неубедительно. Если двоих еще можно было счесть еретиками, то вся вина третьего заключалась в том, что он посещал некое тайное собрание, на котором отстаивал превосходство православной веры в присутствии какого-то католика. Однако даже этого хватило, чтобы изобличить его. «Ведь если ему пришлось доказывать свою правоту, – подчеркивала сторона обвинения, – если он не знал ответ заранее, то как же может исповедовать истинную веру?»

Судебный процесс был назначен на конец октября. Вся Москва только о нем и говорила, выдвигая самые фантастические предположения относительно его исхода. На нем будут присутствовать царь, митрополит, высшие церковные сановники и придворные. Сторонники и друзья Сильвестра уже пребывали в неописуемом страхе. Обсуждать реформу церковных земель внезапно перестали, а те, кто прежде ее требовал, затаились в испуганном молчании.

Подобного показательного процесса могло бы хватить митрополиту, но его было мало, чтобы окончательно изгнать протопопа из круга ближайших и доверенных лиц царя – круга, который будущий мятежник и беглец князь Курбский называл не иначе как Избранная рада. Неожиданно было выдвинуто еще одно обвинение, на сей раз уже против самого Сильвестра. Оно касалось икон, находившихся в великом Благовещенском соборе, в самом сердце Кремля; иконы эти были написаны недавно по распоряжению Сильвестра и, как утверждало обвинение, носили еретический характер.

Даже не постигая полностью деталей обвинения, Борис, как и все в Москве, знал, насколько оно серьезно. Опасно было даже произносить еретические речи, а уж принести ересь в Божий храм… Простые люди и родовитые бояре, ученые и невежи равно почитали иконы со всем пылом и доверием, и еретическое изображение в святом месте было равносильно кощунственному воздвижению у стен святого храма идола, древнего языческого бога.

За несколько дней до начала показательного процесса священник Филипп предложил провести Бориса в Кремль и показать ему те самые иконы. Борис с готовностью согласился.

День выдался серым, облачным и пасмурным. Молодые люди прошли по пустынной Красной площади, под низко нависающими тучами, столь же тяжелыми и прочными, сколь и городские укрепления. Через высокие, мрачные ворота, под настороженными взглядами стражников-стрельцов они двинулись между казармами, оружейными и другими зданиями, защищенными крепкими стенами, пока не вышли на главную площадь Кремля. Она была среднего размера, мощенная камнем, и каждую ее сторону безмолвно обступали высокие, возведенные прочно и надежно серо-белые соборы и дворцы. Успенский, Архангельский, Благовещенский соборы, построенная в итальянском стиле Грановитая палата, церковь Ризоположения, колокольня Ивана Великого – все они возвышались здесь, со своими массивными стенами и высокими сверкающими куполами, в самом сердце огромного царства Евразийской равнины.

– Пойдем, покажу тебе сначала царское место, – сказал Филипп, поворачивая к самому простому и величественному из зданий, Успенскому собору.

Удивительно, как ему удавалось всюду получить доступ. Он промолвил несколько слов священнику, стоящему у входа, и вот уже мгновение спустя их провели под своды храма.

Этот великолепный собор, воздвигнутый для деда нынешнего царя итальянским зодчим, впрочем, по образцу знаменитого старинного собора во Владимире, представлял собой простое, возведенное из бледного камня здание в византийском стиле с пятью куполами. Борис знал, что здесь находится место последнего упокоения митрополитов; с благоговением взирал он на высокие, просторные стены и круглые колонны с бесконечными рядами росписей, с которых святые устремляли взор в обширное пространство храма, всецело им принадлежащее.

В этом соборе хранилась самая почитаемая из русских икон, Владимирская икона Божией Матери – по преданию, древний и точный список иконы самого евангелиста Луки. Но Борису даже эта великая святыня казалась менее важной, чем узкий золотой трон под балдахином, установленный чуть в стороне. «Значит, – благоговейно прошептал он, – здесь венчался на царство Иван». И он несколько минут стоял, не сводя глаз с царского трона, пока Филипп силой не потащил его дальше.

Потом они перешли в Благовещенский собор.

Иконы, вызвавшие столь великий страх и трепет, не показались Борису столь уж необычными. Более того, он не понимал, что в них еретического, пока Филипп не обратил его внимание на некоторые детали. Ревностный, охваченный религиозным пылом священник тотчас же разъяснил Борису то, чего неискушенный мирянин не в силах был уразуметь сам.

– Погляди – ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное?

Борис поглядел. На иконе была запечатлена фигура Христа, с крыльями и с молитвенно сложенными ладонями.

– Может быть, несколько необычная, – неуверенно отважился произнести он.

– Необычная? Да это возмутительно! Это идолопоклонство! Неужели ты не видишь, иконописец все это выдумал! Сам все это выдумал. Нет канона, позволяющего изображать так Господа нашего! Если только, – мрачно добавил он, – он не заимствовал этот канон на Западе, у католиков.

Борис внимательно присмотрелся. Действительно, все так и было. Если хорошо вглядеться, эту икону явно отличало что-то неповторимое, невиданное. Он все еще размышлял об этом, как вдруг Филипп негодующе ахнул.

– Ты только погляди, – промолвил он, стоя у другой иконы. – Господь наш изображен в облике царя Давида, в царских облачениях. А вот там, – он взглянул на еще одну икону, на противоположной стене, – Дух Святой показан воплотившимся в голубя – а в нашей вере православной это немыслимо! Немыслимо!

Во дворце, – доверительно обратился он к Борису, – по слухам, есть росписи, даже более непотребные, чем эти иконы. Дело рук еретиков, коварных бесов. – Филипп энергично закивал головой, словно отгоняя нечистых. – Вот что я скажу тебе, – заявил он, злобно скосив глаза едва ли не на кончик бороды. – Скажу, молодой боярин Борис Давыдов, что эти проклятые католики на Западе, может быть, и отъявленные мерзавцы, но в одном нужно отдать им должное: они правильно сделали, что придумали инквизицию. Вот что потребно нам на Руси. Чтобы еретиков вырвать с корнем.

Они покинули собор в молчании, но всю дорогу до кремлевских ворот и далее Филипп чуть не с каждым шагом бормотал:

– Вырвать с корнем. Уничтожить. Чтобы и духу их не было.

А как раз когда они вышли на Красную площадь, Бориса осенило.

– Думаю, – тихо промолвил он, – что такие иконы пишут и в Русском.

В начале ноября, пасмурным, хмурым днем, в Русское прибыли двое. Дул холодный, влажный ветер, колол и холодил лицо, угрожая принести проливные дожди, а то и снег, и если бы Борис не торопил тотчас же отправиться в дорогу, то Филипп-священник предпочел бы подождать, пока не установится погода, больше подходящая для путешествия.

Они сразу прибыли в дом Бориса, и молодой хозяин Грязного отправил дружеское послание Стефану-священнику, прося навестить его. Тем временем Борис погнал всполошившегося слугу к управляющему за парой жирных куриц, добрым вином и еще какими-нибудь лакомствами, если те случатся.

Хотя оба они порядком продрогли, Борис ощущал некое подобие нервического подъема.

Не прошло и двух часов, как они сели обедать, и, пока Филипп все еще ел, по своей привычке энергично кивая головой с выдающимся носом-клювом, явился Стефан.

Стефан рад был увидеться с Борисом. Он гадал, не принесет ли его приезд какого-либо облегчения несчастному Михаилу. По несколько нервической веселости Бориса он предположил, что молодой человек недавно пережил некое нравственное потрясение, а поскольку он привез с собою священника, то Стефан понадеялся, что потрясение это имело религиозную природу.

Под воздействием вина оба явно сделались очень и очень учтивы. Борис сообщил Стефану, что его друг любезно согласился провести у него несколько дней, пока он будет заниматься делами имения, и осмелился выразить надежду, что Стефан покажет Филиппу деревню и монастырь.

– А то, если будет безвылазно сидеть в Грязном, боюсь, соскучится нестерпимо, – с мальчишеской улыбкой пояснил Борис. – Он человек ученый, вроде тебя, – с приятностью добавил он.

Во время этой беседы Филипп больше молчал, сосредоточившись на еде. Но тут немного оживился. Он задал Стефану несколько вполне заурядных вопросов о городке, парой слов описал свою обыденную жизнь и заговорил об иконах в своей собственной церкви – с почтением, но как человек явно несведущий.

«Приятный малый, – подумал Стефан, – но простец».

Он пообещал все показать ему на следующий день.

Прошло два дня, сети уже были расставлены. Борис послал за монахом Даниилом. А когда их беседа завершилась, молодой человек подумал, что, учитывая даже лучшие мгновения его краткой супружеской жизни, это были минуты самого полного, восхитительного удовлетворения, которые ему доводилось испытать.

– Я обнаружил, – с деланой искренностью произнес он, – что попал в чрезвычайно трудное положение.

Он был уверен, совершенно уверен, что монах и не подозревает, какая беда на него надвигается, и заметил, как на заросшем густой бородой лице Даниила лихорадочно и хитро заблестели глаза, словно тщась что-то утаить.

– Все это было бы не так страшно, – продолжал Борис, – если бы не недавние события в Москве. – Он на миг замолчал, и ему показалось, что монах удивленно хмурится. – Разумеется, я говорю о судах над еретиками, – вкрадчиво закончил он.

Первые процессы состоялись 25 октября и стали торжеством митрополита. Улик, даже незначительных, хватило для того, чтобы подвергнуть всех обвиняемых пыткам и пожизненному заключению, и теперь вся Москва замерла в ужасе.

Верный, несгибаемый сторонник линии митрополита, Даниил был в восторге. Но какое отношение имеют эти процессы к молодому боярину, к нему самому и к Русскому? Он вопросительно взглянул на Бориса.

– Кажется, – с показной озабоченностью произнес Борис, – ересь завелась и среди нас, прямо здесь. – И он с упреком постучал по столу.

Даниил недоуменно воззрился на него.

Залучить жертву в ловушку оказалось проще простого, хотя он был удивлен тем, как хитроумно и убедительно сыграл свою роль священник Филипп.

Непрестанно кивая головой и задавая довольно наивные вопросы, двуличный пособник Бориса весь день бродил по Русскому в сопровождении любезного Стефана и обсуждал с ним только самые заурядные, бытовые дела. Он посмотрел иконы, которые продавались на рынке, побывал в монастыре и в обширных полях, раскинувшихся за монастырскими стенами. По временам казалось, будто он недоволен увиденным, но тщится скрыть свое негодование. Только на закате, стоя у городских ворот и глядя на богатый монастырь внизу, он словно бы не удержался и с горечью воскликнул:

– Вот обитель имущая и изобильная!

– По-твоему, она уж слишком богатая? – с любопытством осведомился Стефан.

Филипп тотчас же опомнился, насторожился и с тревогой взглянул на своего нового знакомца.

Стефан улыбнулся и ласково взял его под руку:

– Я все понимаю.

На лице Филиппа изобразилось явное облегчение.

– Ныне приходится проявлять осторожность, друг мой, – тихо промолвил он.

– Само собой. Значит, ты из нестяжателей?

Московский священник утвердительно кивнул головой.

– А ты? – спросил он Стефана.

– Я тоже, – бесхитростно признался священник из Русского.

Вместе они в молчании дошли до дома Бориса, где и расстались, обнявшись на прощание, и Стефан воротился к себе домой.

На следующий день Филипп внимательно осмотрел иконы на рынке и в монастыре, а потом поделился мнением с Борисом:

– Поп этот – нестяжатель. Еретик ли он, пока неясно, однако читает слишком много, а сам дурак дураком. Даже и предположить невозможно, в какую ересь он уклонится, и сам того не заметив. А вот среди икон насчитал четыре, на которые и взглянуть-то стыдно.

– Еретические?

– Хуже некуда. Я такой срам только в Новгороде видал.

По мнению многих ревнителей православия, то, что изготавливалось и создавалось в этом городе, выглядело подозрительно, и все из-за его близости к прибалтийским портам и к Литве с их опасным католическим и протестантским влиянием, проникавшим с Запада.

– Значит, я могу преследовать его по суду?

– Обязан.

Борис улыбнулся.

– Обещаю, я самым подробным образом во всем разберусь, – ответил он.

И потому сейчас он мягко и вежливо изложил пораженному монаху выводы, к которым пришел:

– Судя по всему, брат Даниил, иконы, что пишутся в монастыре Святых Петра и Павла, исполнены ереси. А их продают на рынке с твоего ведома и под твоим присмотром.

Заметив, что Даниил потрясен, Борис тихо продолжал:

– Боюсь, все так. Я узнал это из достоверного источника, а ведь ты знаешь: если вспомнить, что творится в Москве… Если у вас найдут еретические иконы, то всему монастырю или некоторым его насельникам может грозить опасность.

Без сомнения, Даниил заволновался, ведь, хотя с еретиками в Москве разделались, обвинение, касающееся еретических икон, в Москве еще рассматривали. Кто знает, чем это может кончиться?

– Если это так, – начал Даниил, – то, конечно, мы поступим, как велят власти.

– Разумеется, – согласился Борис. – Хотя, конечно, обращаясь к высшему начальству, вы также подвергнете себя риску…

– Но ведь никто не поверит, что мы намеренно…

– Брат Даниил, – оборвал его Борис, – я прибыл из Москвы. Могу сказать тебе, что смятение и страх там…

Тут он не солгал. В московском воздухе чувствовалось приближение грозы. Осужденные еретики, подвергнутые пыткам, уже начали доносить на всякого, с кем были хоть шапочно знакомы и кого могли вспомнить по имени. Сыскные отряды высылались за предполагаемыми еретиками из числа заволжских старцев в затерянные среди непроходимых лесов скиты, откуда арестованных надлежало доставить в Москву.

– Кроме того, – вкрадчиво пояснил Борис, – я очень и очень опасаюсь, что твое собственное семейство будет обвинено в распространении ереси.

– Мое семейство?

– Конечно. Взять, например, твоего родича Стефана. Священника. Полагаю, ты знаешь, что он нестяжатель.

Даже густая борода не могла скрыть смертельную бледность, залившую лицо Даниила. Конечно, он и сам давным-давно догадался, что его родич придерживается подобных взглядов.

– Но если это и правда про Стефана, то я-то тут при чем! Уж я-то точно не из этих! – немедля возразил монах.

– Мне это известно не хуже, чем тебе. Но мы оба знаем, что в такие времена, когда власти ищут… Не в правде дело, а в том, что люди скажут и что глаза увидят. Вот посмотрят они на тебя, на иконы и на Стефана, а тебя с ним частенько видят, и все будет яснее ясного, одно и слово сказать: «ересь».

Какая же утонченная, изящная ирония таится в его продуманном плане. Хотя монах и священник придерживались совершенно противоположных взглядов, тщательно все обдумав, мысленно разложив по полочкам и вновь сведя вместе, Борису удалось связать их воедино, представив как заговорщиков.

Последовала долгая пауза.

– Не буду говорить ни о том, сколь уважаю вас обоих, ни о том, сколь почитает монастырь мое семейство, которое принесло ему в дар его самую прославленную икону.

Монах склонил голову. Икона работы Андрея Рублева, конечно, была самым ценным достоянием монастыря. Даниил не мог отрицать, что семейство, некогда основавшее монастырь, никогда не переставало его поддерживать. Он также ясно осознавал, что Борис предлагает ему выход.

– И как же нам быть дальше? – осведомился монах.

Борис глубоко вздохнул и принял задумчивый вид.

– Главное, – стал размышлять он вслух, глядя на кончики пальцев, – удастся ли мне убедить своего друга, московского священника, не сообщать об этом деле в столицу.

– Понятно.

– Именно он обратил мое внимание на все эти детали, а он исполнен истинного рвения.

– Но может быть, если я с ним поговорю…

– Неразумно. Он воспримет это как признание вины. – Борис на минуту замолчал. – А потом, я должен помнить и о собственном положении.

Он помедлил, дожидаясь, когда молчание проникнет даже в самую узенькую щелку в доме.

– Разумеется, меня чрезвычайно опечалит, – спустя некоторое время заметил Борис, – если с семейством, большим, многочисленным семейством, которому я желаю всяческих благ, случится несчастье.

Упомянув о многочисленном семействе, он стал наблюдать, как Даниил мысленно подсчитывает его представителей. Он сам, монах, Стефан-священник, а еще Лев-купец, а потом, само собой, Михаил-крестьянин, тоже ему родич. Борис подождал, пока не убедился, что Даниил вполне уловил суть сказанного.

– Все мы желаем и тебе самому, и имению Грязное только добра, как же иначе! – осторожно произнес монах вполголоса.

Они поняли друг друга.

– Ну, я посмотрю, что можно сделать, – живо откликнулся Борис. – Не будем пока это обсуждать.

Но когда монах уходил, он небрежно заметил:

– Кстати, брат Даниил, если увидишь Льва-купца, пошли его ко мне.

И тем же вечером совершенно спокойно и невозмутимо Борис одолжил у столь же спокойного и невозмутимого Льва еще восемь рублей под всего-то смехотворные семь процентов.

На следующий день, перед возвращением в Москву с Филиппом-священником, Борис заверил его, что богохульные иконы будут тотчас же переписаны, а нестяжатель Стефан получил строгое предупреждение. Кроме того, Борис дал ему беспроцентную ссуду в размере рубля, которую, как он и подозревал, непреклонный враг ереси с готовностью принял.

Как же сладостен был вкус победы! Он уехал из Русского в наилучшем расположении духа.

А как быть с Михаилом-крестьянином?.. К чему об этом думать теперь, когда тому некуда идти?

Зимой того же года, когда еще не сошел снег, из Москвы выдвинулось гигантское войско, возглавляемое верными сторонниками Ивана, включая блестящего князя Курбского. Оно направлялось в Казань.

Среди честолюбивых молодых людей, вознамерившихся принять участие в этом походе, был и Борис.

Спустя месяц после его ухода Елене пришло время родить. Роды были долгие, и, страдая, она молилась: «Но конечно, сейчас, если я вытерплю эту боль, Господь сделает так, чтобы муж меня полюбил».

Однако на свет появилась девочка.

В лето Господне 1553-е из королевства Английского отплыли, с предложением братских уз от их короля-отрока каждому, кто встретится им в пути, три корабля под командованием одного из наиболее ярких представителей британской аристократии сэра Хью Уиллоби. Его главным лоцманом служил искусный и опытный мореплаватель Ричард Ченслер. Они искали Северо-Восточный проход, который бы позволил наладить торговлю между Европой и страной Китай.

К сожалению, в коварных северных водах два судна отстали от третьего; много месяцев Уиллоби и его люди плавали по северным морям, пока наконец, попав в ледяную ловушку на маленьком островке у побережья Лапландии, не замерзли в ужасной тьме, когда солнце на долгую арктическую зиму покинуло землю.

Однако, пока Уиллоби поневоле скитался, затерянный в холодных пустынных водах, совершенно иная судьба выпала на долю третьего корабля, «Благое начинание Эдуарда», на котором плыл Ченслер. Все летние месяцы тот неутомимо двигался на север, пока не достиг странной местности, где в это время года солнце совершенно не заходило. Именно там в августе он сошел на берег в удивительной стране, и местные рыбаки, увидев его, «простерлись у его ног».

Так случилось, что первый англичанин за много веков прибыл на землю, именуемую теперь Московией.

Джорджу Уилсону нравилась Москва. Никто никогда не обращал на него особого внимания, но здесь он, как и его спутники, по-видимому, считался чем-то вроде знаменитости.

Уилсон был небольшого роста, щуплый, тощий, жилистый человечек, с узким лицом, жестоким, хитрым взглядом близко посаженных глаз и копной белокурых волос, и эти странные русские иногда поглаживали его по светлым прядям. И в самом деле, в Москве, где большинство мужчин, да и женщин, отличались дородностью, он походил на лиса среди медведей. Было ему тридцать лет от роду.

Он нанялся в это плавание только потому, что, подвизавшись на поприще торговли сукнами и быстро разорившись, по правде говоря, не знал, куда себя деть и где найти себе пропитание.

Его кузен, капитан, предупреждал его об опасностях, таящихся в северных водах. Корабли здесь подстерегают льдины размером с гору, уверял он. Тут-де тощему и малорослому вроде Уилсона делать нечего. Но вот он на полпути в Китай, в стране, обитатели которой больше напоминают медведей. И насколько он понимает, перед ним открываются радужные перспективы. И его хитро прищуренные глаза начинали сиять при мысли о том, сколько денег тут можно заработать.

Как велика и обширна здешняя земля: между одним маленьким городишком и соседним простираются сотни миль. Как дешева тут человеческая жизнь. Летом, тотчас по прибытии, он видел, как от северного устья реки тянут большие баржи против течения группы людей, обвязанных вокруг пояса веревками. Он слышал их скорбное пение; видел, как надсмотрщики секут кнутами обессилевших и упавших. Он гадал, многие ли из этих несчастных переживут долгий путь.

Однако одновременно эта земля сказочно, невероятно богата. Поскольку никто не знал, кто эти чужестранцы и откуда они явились, англичан держали на севере чуть ли не под замком, пока русские, давшие им приют, ожидали дальнейших указаний из столицы.

«Гостеприимство этих людей столь велико, что уж и не знаю, гости мы для них или узники», – печально заметил в разговоре с ним Ченслер.

Потому-то в столицу их повезли только зимой, потому-то Уилсон увидел, как товары из этих барок перегружают на тысячи саней, чтобы потом доставить вглубь страны.

Он никогда не видел такого скопления всевозможных саней, дрог, розвальней. Непрестанно, каждый день, сотни саней обгоняли их, снуя туда-сюда между городами, возведенными в заснеженной пустыне. Мимо них провозили всевозможные товары: зерно, рыбу, но самое главное – меха, меха и еще раз меха. Неужели на свете найдется столько соболей, горностаев, бобров и медведей? «Внутренние, лесные районы страны, наверное, больше всех стран, о каких мне доводилось слышать», – думал он.

Однако прежде всего он постиг одну удивительную вещь, и осознание этого факта усиливалось, обострялось, внушало все больший трепет с каждой лигой пути: дело в том, что они все удалялись и удалялись от моря. «Это самая большая страна в мире, гигантская, – думал он, – но выхода к морю у нее нет».

Москва разительно отличалась от Лондона, его родного города: в Англии невозможно было удалиться от изрезанной узкими заливами береговой линии, она всегда была где-то рядом. Жители ее тоже разительно отличались от французов, немцев и других народов, наводнивших оживленные порты на Северном и Балтийском морях. Эти люди в своем неизмеримом, со всех сторон окруженном сушей мире лесов и снега ничем не напоминали европейцев, они были отрезаны от остальной вселенной и представляли собой ни на кого не похожий народ. «Воистину, это грубое и варварское племя», – заметил Ченслер своим спутникам.

Однако в Москве им был оказан удивительный прием. На Джорджа Уилсона он произвел незабываемое впечатление. Ибо не успели они прибыть в столицу, как получили аудиенцию у самого царя.

Даже Джордж Уилсон, хитроумный и циничный авантюрист, почувствовал, что у него задрожали колени, когда их привели пред царские очи. Он уже слышал, что все жители этой огромной страны считались рабами царя; теперь он понял почему.

Иван ожидал их в Средней палате. По обеим сторонам от него выстроились ряды высоких, дородных, тучных бояр в тяжелых, богато украшенных одеяниях.

Какой он был высокий – и казался еще выше в своей остроконечной шапке, отороченной мехом. У него было бледное, изможденное лицо, крючковатый нос, напоминающий ястребиный клюв, и ужасные глаза с поистине пронзительным взором. Он властвовал над всеми, господствуя над тяжеловесным, азиатским великолепием. Англичане были поражены и преисполнились благоговейного трепета. Именно этого и добивался Иван, стремясь произвести впечатление на купцов из странной, далекой страны. Они могли оказаться ему полезны.

Он был настроен дружелюбно. Ему перевели рекомендательное письмо, содержание которого излагалось на латыни, греческом, немецком и других языках. Затем чужестранцев пригласили на пир.

Пир этот превосходил все, что только можно было вообразить. Собралось не менее сотни гостей, и яства приносили на золотых блюдах. Подавали фаршированную рыбу, зажаренные целиком бычьи туши, странные лакомства вроде лосиных мозгов, икры и блинов. Вино наливали в кубки, отделанные драгоценными каменьями. Все удивляло роскошью, лепотой, тяжеловесностью. Царь Иван сидел поодаль от простых смертных, удостоенных такой чести. Время от времени в качестве особого знака внимания он посылал тому или иному гостю блюдо со своего стола. Все вставали каждый раз, когда выкликали имя счастливца, и провозглашали многочисленные титулы царя. Уилсон заметил, что благочестивый царь крестится справа налево всякий раз, когда подносит ко рту кусок. Он заметил также, что среди этих огромных, дородных, бородатых людей было принято осушать кубок вина залпом.

Пир продолжался пять часов.

– Мы словно при дворе царя Соломона, – прошептал Уилсон одному из своих спутников.

– Или на пиру Валтасара, – ответил тот.

Но лишь когда им показали царский дворец, Уилсон действительно убедился, что это необычайное, могущественное царство превосходит все прочие.

Оно представлялось одновременно и великолепным, и варварским. Один темный, просторный, напоминающий пещеру зал сменялся таким же темным, просторным, столь же напоминающим пещеру. Англичанину показалось, будто его проводят по бесконечным притворам русской церкви. Свечи несколько рассеивали мрак. В их мягком, мерцающем свете можно было заметить, что стены расписаны причудливыми узорами из растений, обвивающих друг друга, подобно змеям, и пляшущими зверями – красными, охристыми, зелеными. Ни одно зеркало не отражало свет в этих чертогах, но повсюду висели иконы в печально поблескивающих золотом окладах. Мебели, по сравнению с любым английским дворцом, здесь было мало: только простые стулья и скамьи, большие сундуки, обитые гвоздями, да гигантские печи; однако недостаток мебели с лихвой восполняли роскошные восточные ковры и шелковые и парчовые завесы. Это был поистине царский дворец.

И все же… все же в самой его атмосфере таилось нечто, внушавшее страх. Это было ощущение тяжести, некоей темной, враждебной силы. В этом напоминающем церковное убранство полумраке расписные переходы представлялись Уилсону туннелями, а покои – ответвлениями лабиринта. По мере того как они углублялись все дальше и дальше в сердце дворца, ему казалось, что они нисходят в подземную бездну, в некое сокрытое от глаз лоно, где можно спрятаться; и кто знает, какие коридоры, какие чертоги могут таиться за толстыми стенами, способными заглушить любой крик?

Впрочем, перед английскими купцами открывались радужные перспективы. Царь благоволил к ним. И времени для того, чтобы оценить огромный рынок, на который они случайно набрели, им потребовалось совсем немного.

Ведь Москва с ее многолюдными ярмарками на льду действительно представляла собой гигантскую ярмарку. С Востока, по Волге и Дону, сюда привозили хлопок, овец, пряности. Каждый год кочевники-ногайцы пригоняли из азиатской степи огромные табуны коней. Из Новгорода доставляли железо, серебро, соль; из других городов – кожу, растительное масло, зерно, мед и воск.

«Здесь открываются бесконечные возможности», – восторженно объявил Ченслер. Хотя Русь изобиловала всяческим сырьем, она не производила почти никаких товаров, кроме оружия. Уилсону пришло в голову, что здесь можно было бы продавать множество предметов роскоши. Да и английское тонкое сукно нашло бы тут сбыт, подумал он. А если вспомнить о товарах, которые он мог бы увезти отсюда домой… «Воск здесь не дешевле, чем в Англии, – прикинул он, – зато меха…» На этих мехах можно сделать целое состояние.

Хитроумный, проницательный Уилсон быстро сообразил, что, несмотря на свой могучий, богатырский облик, русские купцы в сущности ленивы и бездеятельны.

– Они не знают ничего за пределами собственной страны, – заметил он Ченслеру. – Похожи на любопытных, нетерпеливых, жаждущих новизны детей.

– Согласен, – ответил глава их экспедиции, – но помни: мы обслуживаем прежде всего самого царя.

Ибо, как они быстро выяснили, царь владел монополией на многие из основных товаров, продававшихся на рынке, включая алкоголь. Каждая капля вина, которую продавали посетителям кабаков, принадлежала ему. Все собольи меха, весь шелк-сырец, весь хлеб, предназначавшийся для вывоза из страны, – все находилось в руках государевых людей. А иностранным купцам вроде них любые товары, привезенные на продажу, следовало сначала предложить царю.

Столь далеко распространялась непререкаемая власть централизованного Московского государства.

– А еще царю нужны составляющие для изготовления снарядов, – сказал ему Ченслер, – и, кроме того, он хочет, чтобы мы привезли ему людей образованных. Я уже пообещал вернуться с учеными медиками и офицерами, искушенными в минном деле.

Поначалу некоторые из этих требований озадачили Уилсона. Он уже успел познакомиться с несколькими немецкими купцами, которым позволено было поселиться в городе. Он знал, что есть в Москве и немец-лекарь. «Зачем же царю люди из далекой Англии, если он может найти ученых и искусных ремесленников куда ближе к собственным границам?» – удивлялся он.

Это объяснил ему один из немцев, крупный, полный человек, немного говоривший по-английски:

– Лет этак шесть тому назад, друг мой, один немец предложил царю привезти всевозможных ученых, знатоков и умельцев. Собрал более сотни и привез их в порт на Балтийском море. Если бы он доставил их в Москву, то, полагаю, царь сделал бы его поистине богатым человеком.

– А почему они не добрались до Москвы?

Немец ухмыльнулся:

– Потому что их задержали, вот почему. Их арестовали власти. – Он уже без усмешки посмотрел на Уилсона. – И за этим стояли высокие, самые высокие власти.

– А какова была причина?

– Неужели ты думаешь, друг мой, что Ливонский орден, подчинивший себе многие гавани на Балтике, желает усилить царство Ивана? Русский царь ведь хочет проложить себе путь на Балтику и завоевать латвийские и эстонские земли. Неужели ты думаешь, что княжество Литовское, или поляки, или император Священной Римской империи согласятся, чтобы Русь укрепила свое положение?

Немец оглядел рыночную площадь.

– Погляди на этих людей, – продолжал он. – Ты же сам видишь, они сущие дикари. Едят и пьют, блудят и молятся перед своими иконами. И только. Войско у них огромное, но плохо обученное. Если они попытаются пробиться к балтийским портам, вымуштрованные, вышколенные войска шведов и немцев и глазом не моргнув сметут их. А нам такие русские очень даже по нраву. Зачем нам цивилизованная Русь? Вот потому-то царь Иван так рад вас видеть. Вы приплыли, проделав путь через Крайний Север, добирались долго, терпя лишения, через полярные льды, которые не тают по полгода, но все же вы очень угодили царю. Отправив свои суда вашим путем, он может обойти Балтику и заполучить искусных, ученых людей, которые очень ему нужны. Вы для него – золото.

Если англичане могли быть полезны царю, то и царь, в свою очередь, мог быть полезен им.

– Мы искали морской проход в Китай, – сказал ему Ченслер, но, по-видимому, можем добраться до Востока по суше. Вниз по течению Волги, за землями татар, лежит Восток. За пустынями располагается Персия. При поддержке и защите русского царя наши купцы в конце концов смогут попасть в эти места.

Джордж Уилсон вскоре решил, что в этой загадочной, огромной стране ему куда проще сколотить себе состояние, чем где бы то ни было. Однако в Московском царстве его все равно никогда не покидала тревога.

Дело было не в склонности московитов к насилию, не в грубости и примитивности их быта, даже не в их жестокости. Это Уилсона совершенно не смущало. Дело было в их религии.

От нее нельзя было скрыться. Священников и монахов можно было встретить едва ли не повсюду. Уилсону казалось, что люди на улицах крестятся без всякого повода, а в каждом доме висели иконы, перед которыми люди склонялись в глубоком поклоне.

«Похоже на папизм, – заметил он, – вот только идолопоклонству русские предаются с еще большим жаром».

Подобно большинству своих соотечественников, Джордж Уилсон исповедовал протестантизм. Он был еще мальчиком, когда Генрих VIII порвал с папой римским. Теперь страной правил сын Генриха, а всем добропорядочным англичанам полагалось принять протестантизм. Эта вера весьма подходила Уилсону – и не в силу его религиозных убеждений (их он был лишен), а потому, что испытывал глубоко укоренившуюся, хотя и тайную, неприязнь к любой власти, одновременно наслаждаясь чтением трактатов, обличавших злоупотребления церкви и даже богословскую доктрину старой веры с яростной, неопровержимой логикой, ибо подобное чтение тешило присущую ему жестокую гордость.

«Эти русские – дураки», – заключил он. Однако, поскольку он так или иначе придерживался такого мнения о большинстве людей, это не играло особой роли.

В январе Ченслер сказал ему, что, после того как они вернутся в Англию – этой весной, – он намеревается возглавить еще одну экспедицию в Московию, и спросил, не хочет ли Уилсон к ним присоединиться. Тот немедленно ответил «да».

Здесь он сделает состояние. Кроме того, у него была еще одна причина желать возвращения в Московию. У немецкого купца – протестанта, как и он, – была незамужняя дочь, а сыновей не было. Девица была полновата, но недурна собой. «Пригожая пышечка», – думал Уилсон.

Он вернется в Москву.

Елене казалось, что Борис медленно облекся новой кожей поверх своей собственной. По временам у нее возникало впечатление, что ее прежний Борис все еще содрогается – с каждым разом все слабее – в этом новом панцире, и если она только найдет способ пробить эту броню, то сумеет освободить его, пока он еще жив. Иногда ей, напротив, представлялось, что этот новый, с каждым днем растущий и утолщающийся панцирь окостенел, прирос к ее супругу и слился с ним навсегда в единое целое. В таких случаях, даже когда она делила с ним ложе, ей казалось, будто она сжимает в объятиях странное создание, мысли и чувства которого постичь не в силах.

А потом, она и вообще видела его нечасто.

Три года русские войска под командованием князя Курбского и других подавляли татарские мятежи в окрестностях Казани. Они двинулись дальше, перейдя Волгу в ее восточном течении, и дошли до земель ногайцев; даже татарский хан Западной Сибири, владения которого начинались далеко-далеко, за Уралом, признал царя Ивана своим повелителем. Дважды огромные флотилии спускались по могучей полноводной Волге на юг, к пустынным астраханским землям, и в конце концов была завоевана и Астрахань.

Новые экзотические титулы царя Казанского и царя Астраханского подчеркивали, что Ивану нет равных среди правителей. Монахи готовили длинные-предлинные летописи, прославляющие Ивана и его семейство, и там, где это было необходимо, переписывали историю так, чтобы всем сделалась понятна священная миссия русского царского дома. Все, даже беглые упоминания о прежнем сотрудничестве русских князей с их повелителями – татарскими ханами, вымарывались.

Именно тогда митрополит Московский приказал возвести на Красной площади сооружение с несколькими удивительными башнями, собранными воедино словно для того, чтобы подчеркнуть неповторимость, своеобразие, отныне присущее русским и отличающее их от прочих народов; впоследствии оно вошло в историю как собор Василия Блаженного.

Ивану очень хотелось бы победить и могущественного крымского хана, но пока этот орешек оказывался русским не по зубам.

Потому-то царь Иван, пытаясь распахнуть двери своей не имеющей выхода к морю темницы, обратил свой взор на север и стал грозить соседям на Балтике, вознамерившись напасть на богатые ливонские портовые города, в которых так остро нуждался.

Поначалу казалось, что ему может сопутствовать успех.

Поэтому неудивительно, что Елена так редко видела мужа. Жизнь государева человека исполнена лишений. Часто приходилось голодать, терпеть палящий зной или невыносимый холод – все это выпадало ему на долю. Прежде чем двинуться с войском на север, Борис вернулся из Астрахани со скромной добычей, стоимостью в несколько рублей, покрывшей часть долгов, но вернулся ожесточенным, огрубевшим.

В его отношениях с ее отцом, и всегда-то не особенно теплых, теперь воцарились отчужденность и холодность. И виной тому была не личная неприязнь, – напротив, Дмитрий был вполне доволен тем, как продвигается по службе его зять, – а политические пристрастия.

Трения между ними начались после Астраханского похода. Несмотря на новую непроницаемую броню отчуждения, которой он уже начал обрастать, Елена почувствовала, что супруг испытывает некий душевный подъем. Ведь пока русские войска усмиряли приволжские степи и пустыни, Иван и его ближайшие советники изо всех сил пытались одержать другую победу, на сей раз дома: провести реформу Московского царства.

Как это было свойственно всем правителям той эпохи, стремившимся укрепить центральную власть в своих странах, Иван тоже преисполнился решимости сокрушить вельмож и их приспешников. Издавна раздаваемые награды за службу, хотя они и так уже уменьшились по сравнению с прежними временами, были еще более сокращены. Боярину или князю, состоявшему на царской службе, уже не отдавали на кормление целый город; вместо этого во главе каждого города ставили его жителей, избиравшихся мелкопоместной знатью и купцами. Но важнее всего было то, что новым царским указом владельцам имений, будь то полученные за службу поместья или наследственные вотчины, отныне предписывалось служить в войске, когда их призывал царь.

– Что ж, теперь эти черти ленивые узнают, кто хозяин, – мрачно заметил Борис в разговоре с тестем. – А ты знал, что половина всех землевладельцев в Твери никому не служили?

– Тогда скажи мне, – язвительно откликнулся Дмитрий Иванов, – в чем именно заключается разница между твоей вотчиной, которую ты унаследовал от отца, и простым поместьем? Ведь царь обычно не отбирает у сына поместья, дарованные за службу отцу.

Борис задумался.

– По закону разница между ними есть, но на деле ты прав. Разницы нет никакой. Если не служишь, царь отберет твое имение.

– И тебе это по нраву?

– Да. Зачем бы мне уклоняться от царской службы? Ты разве не хочешь служить?

Это был коварный вопрос, ведь Борис знал, что семья его жены владеет несколькими имениями – и сейчас никто из Ивановых не служит.

Дмитрий промолчал, но провел ладонью по лысине в явном раздражении.

– Если кто не хочет служить царю, – невозмутимо продолжал Борис, – то лично я бы сделал вывод, что царю он враг.

– Не надо делать таких выводов, юноша, – загремел Дмитрий.

– Рад это слышать, – холодно ответил Борис.

После этого матери Елены удалось развести мужчин. Но сказанного было уже не вернуть.

И дело не ограничивалось простой размолвкой. Елена хорошо знала, что дело не в обидах и непонимании, столь частых между тестем и зятем. Многим, слишком многим из старой знати было не по душе то, что творит молодой царь, претило это странное и тревожное царствование. Более того, в доме ее отца перешептывались, передавая слухи столь страшные и крамольные, что она не решилась бы повторить их при муже; однако, внимая им, гадала, много ли отпущено молодому царю.

Так они и жили, встречаясь изредка – в нечастые приезды Бориса, а в воздухе вокруг них тем временем роились и множились подозрения.

Если бы только, приезжая к ней, он не держался столь отчужденно. Если бы только ей удалось пробить непроницаемую броню его холодности.

Существовал лишь один способ добиться этого, лишь один способ сделать супруга счастливым. Если бы только она могла родить ему сына! Почему же ей в этом отказано? Она родила мальчика, Давыда, но он прожил всего неделю и умер, когда Борис ушел с войском на Ливонскую войну. А после этого, как ни старалась, ей не удавалось забеременеть. Вот если бы они одержали большую победу на севере! Если бы подписан был мирный договор, Борис вернулся бы домой и пробыл с ней подольше, и тогда она, возможно, и родила бы сына – ведь она еще не стара. Елена молилась о наступлении более счастливых и радостных дней. Но после начальных успехов положение русских на севере стало ухудшаться. Прибалтийские города искали защиты у Швеции, Литвы, Дании. Казалось, что кампания будет длиться вечно.

И тут, в августе 1560 года, умерла Анастасия, возлюбленная супруга царя, свет очей его.

Когда Елена узнала об этом, сердце у нее на миг оборвалось: со свойственной женщинам чуткостью она ощутила, как неумолимо сгущается вокруг тьма.

1566

Октябрь. Холодный, сырой, ветреный день в маленьком городке Русском; прозрачные облака так низки, что порой едва ли не касаются шатровой крыши дозорной башни.

Приближается одинокий всадник, медленно подъезжающий к воротам. Конь под ним вороной, к седлу привязаны песья голова, ибо сам он подобен сторожевому псу, и метла, ибо он готов вымести из государства врагов своего господина. Всадник тоже облачен в черное. Он без боязни бросает взгляд то туда, то сюда, ибо властвует над всей этой местностью. Монах в монастырских воротах, завидев его, быстро скрывается, вжав голову в плечи. Даже настоятелю не по себе в его присутствии. В самом городке и в близлежащем Грязном одно его имя внушает ужас.

Прошло более года с тех пор, как он принес клятву. Обеты эти своей суровостью напоминали библейские, ибо он поклялся любить своего повелителя более, нежели мать или отца, сына или дочь. Он также принес клятву тотчас же донести на всякого, кого заподозрит в измене своему повелителю.

Всадник в черном могуществен и устрашающ. Да, он несчастен, и об этом знает его жена. Однако самому ему никогда не приходило в голову, что он несчастен.

А теперь он как раз и приехал навестить свою жену, ибо это его дом. А зовут его Борис Бобров.

Наконец-то Иван обрушился на всех врагов своих. Он нанес им сокрушительный удар, который совершенно застал их врасплох.

В декабре 1564 года, ни словом никому не обмолвившись заранее, зачем это делает, царь выехал из Москвы с огромным обозом и к Николину дню прибыл в укрепленную загородную резиденцию, известную под названием Александровская слобода и расположенную примерно в шестидесяти верстах к северо-востоку от столицы. Никто не понимал, что означает этот поспешный отъезд. А потом, в январе, по Москве прошел слух, что царь отрекся от престола.

Или это была просто какая-то хитроумная уловка?

«По-моему, – сказал Елене отец, – царь повредился умом с тех пор, как умерла Анастасия. Он решил, что ее отравили бояре, и хочет с ними поквитаться. Все равно, – мрачно добавил он, – его замысел не лишен коварства».

Так все и было. Бояре, опасаясь гнева народа, вынуждены были просить Ивана вернуться. А возвратившись, он сам поставил им условия.

Условия эти поражали воображение. Ни один правитель, может быть, за всю мировую историю не совершал ничего подобного, ведь, заручившись торжественной клятвой бояр и духовенства, что он вправе властвовать, как ему заблагорассудится, и карать кого пожелает, он поделил свое царство пополам. Большую часть он передал под власть тех бояр, которым доверял, чтобы те правили ею от его имени. А меньшую часть превратил в гигантское личное имение и провозгласил, что будет править ею сам и населит своими избранными слугами.

Эту личную вотчину он с мрачной иронией назвал опричниной, то есть вдовьей долей, землей, которая доставалась вдове после смерти мужа. Его служители получили наименование опричников. Они составили сплоченный орден вроде старинных Ливонского и Тевтонского орденов, основанных немецкими рыцарями; их отличительным знаком стали черные одежды.

Получилось государство в государстве. И государство это было полицейское. Опричников можно было судить только их собственным судом, – в сущности, они стояли над законом. В опричнину входила часть Москвы, а также Суздаль и земли к северу от Оки и к юго-западу от Москвы. Однако большая часть опричнины располагалась на севере, на огромных, поросших лесом территориях, простиравшихся над образуемой Волгой «петлей» вплоть до того далекого северного порта, где высадились английские мореплаватели. Земля заточенных в ледяном плену монастырей, мехов, огромных солончаков и богатых северных торговцев, она находилась вдали от старинных княжеских владений. Могущественные Строгановы, семейство бывших крестьян, превратившееся в династию крупных торговцев, никогда не упускавших своего шанса, немедленно ходатайствовали перед царем о включении в его личную область.

А там имели право жить только те, кто присягнул на верность Ивану. В каждом имении вершили суд царские дознаватели. Если хозяин земель был сочтен верным слугой царя, то ему дозволяли остаться; но если состоял в родстве с каким-нибудь вельможей или с одним из многочисленных княжеских семейств, его почти наверняка изгоняли из его владений и, если посчастливится, давали вместо них имение победнее, за пределами опричнины. Таким образом, опричникам можно было даровать освободившиеся вотчины в награду за службу – конечно, на правах поместья.

Городок Русское входил в опричнину. Когда царские дознаватели прибыли допрашивать молодого хозяина Русского, тот очень обрадовался.

– Я служил и служу царю, – сказал он им, – во всех войнах. Умоляю, примите меня в опричнину. Могу ли я желать большего? – А увидев, что они внесли его просьбу в свои записи, добавил: – Может быть, царь и сам меня вспомнит. Скажите ему, что он говорил со мной однажды утром, на рассвете, когда мы возвращались из Казани.

На это дознаватель мрачно улыбнулся:

– Если это так, Борис Давыдов, царь о тебе вспомнит. Царь ничего не забывает.

Затем они тщательно исследовали его родословную и его деяния. Среди его предков не было никого, кто запятнал бы себя хоть чем-то. Пусть семейство его и принадлежало к числу древних, оно не могло похвастаться связями с вельможами, а значит, не попадало под подозрение. Но была одна загвоздка.

– А как же семья твоей жены? – стали допытываться они. – У твоего тестя есть друзья в тех кругах, верность которых внушает сомнения. Что ты можешь рассказать нам о нем?

И тут Борис осознал, что судьба дает ему шанс.

– Что вы хотите знать? – тихо спросил он.

Спустя неделю Бориса призвали в Москву и после краткой беседы сообщили, что он может оставить себе имение, если будет служить царю в войске, и что он принят в опричнину.

– Царь вспомнил тебя, – сказали ему.

Вскоре после этого Елена услышала, что отец ее очень встревожен, хотя и не знала, чем именно.

Вечерело, и ветер стих, когда Борису подали ужин.

Как только он уселся, старый слуга поставил перед ним блюдо с ржаным хлебом и маленький сосудец с вином. Глядя прямо перед собой, Борис твердой рукой налил себе одну за другой три чарки и, закинув голову, осушил залпом. Елена промолчала. Ей эта привычка представлялась довольно грубой; без сомнения, он перенял ее у других опричников.

Ел он в почти полном молчании. Елена сидела напротив, отделенная от него тяжелым деревянным столом, нехотя ковыряя овощи. Казалось, ни он, ни она не решаются начать разговор, и в этом не было ничего удивительного, если вспомнить, что им надо было говорить о деле, судя по доходившим из Москвы слухам – слишком ужасном, чтобы вымолвить о нем хоть слово.

Тягостное молчание длилось. Время от времени Борис бросал на нее настороженный взгляд, словно производя в уме какие-то сложные подсчеты, частью которых она могла являться. Один раз он обратился к ней и тихо осведомился о здоровье Льва-купца. Услышав, что тот пребывает в добром здравии, Борис кивнул, но ничего не сказал. Льва теперь назначили местным сборщиком податей, а значит, он вошел в состав опричнины вместе с Борисом. Все распоряжения властей они выполняли сообща.

– Все ли хорошо у нашей дочери? – спросила она.

Девицу в начале года отдали за молодого боярина; он не жил в опричнине, но мог похвастаться скромным достатком, и Бориса вполне удовлетворяло, что семейство его сватов присягнуло на верность царю. Елена подозревала, что он рад был избавиться от дочери, которой исполнилось всего двенадцать, сбыл ее с глаз долой из родительского дома в мужнин. Хотя он всегда обращался с дочерью мягко, Елена знала, что он так и не смирился с ее существованием: в глазах Бориса она словно вытеснила того сына, о котором он мечтал.

– Она здорова и благополучна, – кратко ответил он. – Я говорил с ее свекром.

А поскольку он явно думал о другом, Елена не стала более задавать вопросов.

Елена теперь редко выезжала в Москву. С тех пор как была учреждена опричнина, атмосфера в столице сделалась напряженной, а иногда и просто пугающей. С самого начала бесследно исчезали неугодные, ходили слухи о казнях. Из древних княжеских городов долетали вести о том, что знатных князей и вельмож полностью лишали имущества, отбирали у них все земли и ссылали в жалкие крохотные поместьица на дальних границах Казани.

– Премерзкие дела творятся, – сказал Елене отец во время одного из ее нечастых приездов в столицу. – Половина казненных не совершала никаких преступлений.

Вот только вчера она слышала, как храбрый юноша Горбатый-Шуйский, всходя на плаху вслед за отцом, поднял его отрубленную голову и произнес, обращаясь к пришедшим поглазеть на публичную казнь: «Слава Богу, мы оба умираем невиновными». Двоих митрополитов уже принудительно лишили сана за то, что им не по сердцу пришлись кровопролития и бесчисленные казни.

– Знаешь, что самое ужасное? – продолжал ее отец. – Люди думают, что он изгоняет неугодных, чтобы отдать их имения своим пособникам, проклятым опричникам, – прости, я знаю, что твой Борис – один из них. Но погляди внимательно и поймешь, что он поступает по-другому. По большей части он отбирает имения не в опричных землях, а вне их пределов. У его чернокафтанников и так все есть. Понимаешь? Он старается сломить всякое сопротивление, а потом обрушится на всех нас. Он просто желает всех нас уничтожить.

Опричники внушали ей ужас. Некоторые из них были боярами и дворянами, но в значительной мере их ряды пополнялись едва ли не из крестьян.

– Среди них есть даже чужеземцы, – с отвращением воскликнула ее мать, – простые наемники! Люди, не помнящие родства!

Действительно, в своих черных кафтанах и плащах они представлялись Елене какими-то страшными монахами, забывшими об обетах и предавшимися злу.

Отец сказал ей еще кое-что:

– Знаешь, какие приказы только что отдал царь? Что, если любой чужестранец спросит, что происходит, надобно отвечать, будто опричнины не существует. Можешь такое вообразить? Намедни пригласил меня к себе один вельможа, а в доме у него как раз был литовский посол. «Что творит эта опричнина?» – спрашивает он у хозяина дома. «Никогда о ней не слыхал», – отвечает тот. «Но царь засел в крепости за городскими стенами, – гнет свое литовец, – и потом, кто такие эти чернокафтанники?» – «Пустяки, – отмахивается хозяин, – это просто летний дворец, а в черных кафтанах – его служители, что-то вроде нового полка». Нас в покоях собралось человек тридцать, и никто не знал, куда глаза девать. Но все помалкивали, сама понимаешь.

А теперь эти ужасные последние вести.

Глядя на Елену, Борис пытался уяснить себе, кто же перед ним. Она оставалась той же женщиной, на которой он когда-то женился: тихой, немного нервной, стремящейся угодить, но одновременно способной укрыться от него в лоне своей семьи, среди своих родственниц, из общества которых он словно был исключен. Но в ней появилось и что-то новое: страдание придало ей некое спокойное достоинство, самодостаточность, которой он иногда восхищался, но на которую по временам негодовал. Может быть, это новое чувство собственного достоинства, появившееся в ней, – упрек ему? А что, если это знак пренебрежения, презрения?

Только когда Борис доел ужин и откладывать тягостный разговор стало уже нелепо, она тихо спросила:

– Так что же на самом деле произошло в Москве?

И вправду, что же? Царь Иван сам задумал созвать великое представительское собрание всех слоев населения – Земский собор. Борис и большинство русских людей приветствовали царево начинание. Конечно, Земский собор не защищал интересы всех сословий. Просто-напросто призвали почти четыреста дворян, священников, купцов – из числа самых богатых. Но даже в таком случае вместе они производили внушительное впечатление.

– На севере мы терпели одно поражение за другим, – пояснил Борис. – Нам нужны прибалтийские порты, а поляки хотят нам помешать. Царю требуются деньги, чтобы показать врагу, что его поддерживает вся страна.

Земский собор был созван в июле. Его участники согласились с предложением царя. Но существовала одна трудность.

– Эти негодяи и проклятый митрополит просили царя распустить опричнину. Можешь поверить? – воскликнул Борис.

Теперь Елена задумчиво глядела на мужа. Ей показалось, что он замялся. Уж не ощущает ли он собственную вину? Или ему сделалось как-то не по себе под этим панцирем, который он нарастил?

– Собрались изменники. Царь и поступил с ними как с изменниками, – проворчал он. – Но еще множество предателей вроде Курбского остается на свободе, всех их надобно уничтожить.

Ну да, конечно, Курбский, подумала она. Из всех событий, которые заставили Ивана ступить на нынешний путь злобы, мести и тьмы, ничто, кроме, может быть, смерти Анастасии, так не повлияло на монарха, как бегство друга детства – князя Курбского, который внезапно покинул пределы Московского царства и нашел пристанище в Литве.

С тех пор историки неоднократно изучали обширную переписку между царем Иваном и князем-изгнанником. Она стала краеугольным камнем нескольких биографий Ивана. И невозможно не отметить, что террор в Ивановом царстве начался спустя всего несколько месяцев после бегства этого невельможного князя.

– Правда ли, что царь заточил их в темницу? – тихо спросила она.

– Всего на шесть дней.

– А скольких казнил?

– Всего троих.

– Прилюдно?

– Разумеется.

– А потом перед всем народом приказал вырвать языки оставшимся?

– Нет. Пятьдесят из них царь повелел бить кнутом, вот и все. И они это заслужили.

– А языки им вырвали?

– Нет, только немногим. – Он помолчал; лицо его по-прежнему оставалось непроницаемым. – Был раскрыт заговор. Они замышляли измену.

– Их вина доказана?

– Был раскрыт заговор. И это все. – Он встал из-за стола. – Уверяю тебя, никаких Земских соборов более не будет, – добавил он с коротким, неловким смешком.

Елена более не задавала вопросов. Она не спросила, принимал ли он участие в подавлении мятежа. Ей не хотелось знать. Что она могла сказать? Что могла сделать? Медленно, немного неуверенно она подошла к нему и обняла в надежде, что, возможно, ее любви под силу исцелить его от зла. Однако он знал, что ее любовь непременно предполагала прощение, и, не приемля прощения, безмолвно отвернулся от нее. Лишь по тому, как он едва заметно сгорбился, она поняла, что он пытается защититься от нее.

Если бы только она могла помочь и ему, и себе самой в этой сгущающейся мрачной ночи! Более того, в глубине души она тайно полагала, что пожертвует собой, лишь бы спасти его заблудшую, погибающую душу.

Но спасение души, может быть, требовало большего искусства, чем было дано ей.

Этой ночью, когда они разделили ложе, она попыталась ему отдаться. Однако он, подобно зверю, почувствовавшему вкус крови, жаждал дикой страсти, той, что, по ее мнению, более прилична кошке, а не мужней жене. Этого хищного зверя в своем муже Елена и боялась. А он – как он, чающий спасения и забвения в страсти, чающий спутницы, столь же сильной, как и он, и способной не отстать от него в его бешеной ночной охоте, как мог он обрести утешение в ее любви, неотделимой от молитвы?

Он забылся беспокойным сном. Она, отдавшись ему, но инстинктивно понимая, что этого недостаточно, притворялась, что спит.

Ночью он встал и ходил по опочивальне. На рассвете она увидела: Борис глядит сквозь пергамент, затягивающий окно, на серый, едва забрезживший свет.

Молить, чтобы он остался? Она не знала. Кроме того, ею овладевало ощущение неудачи, усталости, утомления.

– Забыла тебе сказать, – ничего не выражающим голосом произнесла она, – занедужила жена Стефана-священника.

Всякий раз, думая о своих домочадцах, Михаил-крестьянин убеждался, что все решил верно. Его старший сын уже женился и жил на другом конце деревни. О нем Михаил мог не беспокоиться.

Были у него еще младшие ребятишки – сын с дочкой, но тем не исполнилось и десяти.

А еще сын Карп, и непонятно было, что с ним делать.

– Ему уже двадцать исполнилось, а он все не женат, – печально повторял он. – Как же прикажете мне с ним поступить?

– Спроси лучше, как с ним поступит половина всех мужей в наших краях, – замечал старый управляющий.

Несомненно, женщин он привлекал: стройный, темноволосый и статный; дело было не только в том, что он двигался с непринужденным изяществом; не только в том, что он ездил на крестьянской рабочей лошадке так, словно это боевой конь; не только в том, что в толпе он тотчас начинал отыскивать пригожее личико своими карими, с поволокой глазами; дело было в его внутренней свободе, неукротимости, которые изнывали в деревенской тесноте. Многих женщин охватывала сладострастная дрожь предвкушения, стоило только им его увидеть. Нескольких девиц в Русском он без труда соблазнил. Еще несколько замужних женщин втайне предлагали ему себя. Он наслаждался – сначала завоевывая избранную жертву, а затем ловко и искусно выискивая, что доставит ему и ей наибольшее наслаждение.

Михаил, хотя и обеспокоенный поведением Карпа, все же не жалел, что тот остался в доме, ведь Карп помогал ему. Несмотря на тяжелые условия и повышенную барщину, на которой настоял Борис, крестьянину и его сыну удавалось получить неплохую прибыль от продажи зерна.

Обнаружился у них случайно и еще один, неожиданный, источник дохода.

Произошло это три года тому назад, когда Михаил наткнулся в соседнем лесу на медвежонка, мать которого убили охотники. Увидев маленького слабенького детеныша, всего-то нескольких недель от роду, он не нашел в себе сил прикончить его или бросить на произвол судьбы и на потеху всей деревне принес домой. Жена его пришла в ярость.

«Ты что же, мне его кормить прикажешь?» – вскричала она.

Но, к его удивлению, Карп очень обрадовался. Он умел обращаться с животными; за полтора года, что медведь прожил в неволе, Карп научил его плясать и показывать простые трюки и с готовностью спустил бы медведя с цепи, чтобы тот лучше научился исполнять нехитрые фокусы.

Частенько Карп зарабатывал по нескольку монет, показывая медвежьи «представления» на маленькой рыночной площади Русского. Он уже дважды возил медведя по реке до самого Владимира и возвращался с несколькими деньгами.

«Большого богатства так не нажить, – замечал Карп, – но на содержание свое он заработает, да еще и какая-никакая прибыль останется».

Так и еще кое-какими способами, держа все в строжайшей тайне, чтобы не возбудить чьей-нибудь зависти или подозрения, Михаил откладывал деньги. Цель он преследовал весьма простую. «Накоплю достаточно и откуплюсь от своего боярина Бориса. Да еще оставлю немного Иванко, чтобы он через год-два к нам присоединился, если захочет», – сказал он членам своей семьи.

Дело в том, что над Русским постепенно сгущались тучи. Его родич Лев, местный сборщик налогов, поведал ему это с глазу на глаз.

– Царь хотел бы обложить податями все царство Московское, кроме опричнины, – сказал купец. – Но дело в том, что ему отчаянно нужны деньги. Он будет выжимать из вас последний грош.

Без сомнения, Борис тоже ужесточит условия. Пора было уходить.

– А куда нам идти? – спросил Карп.

Ответить было нетрудно.

– На восток, – сказал Михаил. – На новые земли, туда, где люди свободны.

Это было не лишено смысла. Новые поселения, расположенные далеко в северных лесах, редко привлекали внимание властей, и люди там жили вольнее и вольготнее, чем в прочих землях.

– Как пожелаешь, – послушно ответил Карп.

Весной 1567 года умерла жена Стефана-священника.

По канонам православной церкви он не имел права вступать в повторный брак, а должен был принять монашеский постриг.

Так он и поступил, освободив маленький домик, который занимал до сих пор в Русском, и переселившись в келью в монастыре Святых Петра и Павла за рекой. Впрочем, он по-прежнему служил в маленькой каменной церковке в Русском, где пользовался большим уважением. А что бы ни думал Стефан о церковных землях, он, разумеется, был не настолько глуп или бестактен, чтобы делиться своими мыслями о нестяжании теперь, когда сам вступил в монастырь. Впрочем, Даниил несколько недель следил за ним и прислушивался ко всему, что он говорил, на тот случай, если его родич вдруг сболтнет что-нибудь неуместное.

Елене не хватало приятельницы, которая так часто ее навещала и скрашивала ее одиночество, и ей жалко было священника, теперь принявшего монашеский обет.

К сентябрю стало ясно, что новая ливонская кампания неизбежна, и Борис с нетерпением ожидал, когда его призовут в войско.

Летом он нередко приезжал в Русское и даже иногда наслаждался безмятежными, блаженными днями в обществе Елены. Что ж, быть может, она все-таки родит ему сына.

Кроме того, он побывал у царя в Александровской слободе.

Это было странное место, в семидесяти с лишним верстах к северу от Москвы, чуть восточнее дороги, которая вела к древнему Ростову; неподалеку находилась знаменитая Троице-Сергиева лавра. И воистину, жизнь в этой царской «ставке» была устроена по образцу монашеской общины.

В первый же вечер по приезде в строго охраняемый тамошний кремль ему отвели место в маленькой избе, которую ему надлежало делить с двумя другими опричниками; спать ему полагалось рядом с ними на жесткой скамье.

– Вставать нам придется рано, – с усмешкой сказали они ему.

Но все равно он не ожидал, что его разбудят задолго до рассвета, под пронзительный звон колокола.

– На молитву, – пробормотали они. И добавили уже более настойчиво: – Лучше поспеши.

Во тьме, затопившей большой двор, он мог различить только двух своих соседей, стоявших, соответственно, справа и слева от него, да далекую полосу света, которую он принял за открытую церковную дверь. Однако, крестясь, он услышал доносящийся откуда-то с вышины резкий пронзительный голос, вторящий биению колокола.

– На молитву, псы, – прокатилось по двору, – на молитву, мои грешные дети.

– Что это за глупый старый монах? – прошептал Борис.

Но не успел он вымолвить эти слова, как почувствовал, что кто-то зажал ему рот, и тотчас же один из его спутников выдохнул ему на ухо:

– Молчи, дурак! Не смекнул? Это же сам царь!

– Молитесь о спасении душ своих! – возгласил тот же голос, и, хотя Борис сам не раз принимал участие в казнях и, нимало не медля, рубил изменников, в безнадежном крике невидимого человека, раздававшемся с вышины, из тьмы, он ощутил что-то столь мрачное и зловещее, что по спине у него поползли мурашки.

Было три часа утра; заутреня продолжалась до рассвета. Он осознал, что царь где-то здесь, рядом с ним, возможно, глядит на него, но не смел обернуться. Впрочем, спустя некоторое время послышался шорох, и кто-то высокий, в темном, тихо прошел мимо него сквозь толпу в первый ряд. Глядя прямо перед собой, Иван остановился впереди молящихся и безмолвно замер, время от времени поглаживая длинную рыжеватую бороду, в которой сквозили седые пряди. Затем в какой-то миг он простерся ниц, сильно ударившись лбом о землю.

Никогда с того самого рассвета на Волге не приходилось Борису приближаться к царю почти вплотную, и оттого он преисполнился благоговейного трепета.

Однако все эти чувства не шли ни в какое сравнение с теми, какие он испытал, когда в тот же день, позднее, после обедни и трапезы на исходе утра, его призвали пред очи царя, в полном одиночестве.

Государь был одет в простой кафтан, черный, скромно расшитый узорами из золотых нитей и отороченный мехом. Он оставался таким же высоким и стройным, с удлиненным лицом и орлиным носом, каким Борис помнил его во дни покорения Казани, но как же он постарел. Дело было даже не в том, что волосы его столь поредели, а верхняя часть лица своей худобой и ввалившимися глазами напоминала череп. Борису также показалось, что под длинными свисающими усами рот Ивана принял форму тонкого полумесяца, опущенного концами книзу и оттого приводящего на память какое-то странное животное. И русский князь, и одновременно татарский хан… и еще кто-то: Борис и сам не мог бы сказать, что еще он различил в лице царя.

Однако спустя всего несколько мгновений ему показалось, будто он вновь предстал перед молодым царем, ощутив прежнее меланхоличное очарование, ту же затаенную страстность, которая принадлежала иному, мистическому миру. Царь улыбнулся ему не без грусти, и взгляд его темных глаз как будто был мягок, даже добр.

– Что ж, Борис Давыдов, много лет прошло с того дня, как мы с тобой встретились на берегу Волги.

– Так и есть, государь.

– А помнишь ли ты, что мы с тобой тогда сказали друг другу?

– Каждое слово, государь. – Он и вправду до сих пор словно слышал тот тихий, скорбный, волнующий голос и приглушенный плеск речных волн.

– Я тоже, – признался царь. Он помолчал.

Борис почувствовал, как его охватывает дрожь, у него сжало горло, а грудь словно обдало жаром. Царь Иван помнит его слова. Он и его повелитель снова ощутили себя частью единой судьбы, назначенной самим Господом могучей земле Русской.

– А скажи мне, Борис Давыдов, – тихо продолжал царь, – ты до сих пор веришь в то, что сказал тогда о нашей судьбе?

– Да, государь.

Да, несмотря на все напасти последних лет, несмотря на измены и насилие, он страстно жаждал верить. Если нет у Руси великого, святого предназначения, то что же он, Борис, такое? Сосуд скудельный, пустая оболочка, облаченная в черное?

Царь глядел на него задумчиво, казалось, не без грусти, словно прозревая в Борисе себя самого, прежнего.

– Дабы исполнить свое предназначение, земле Русской надобно пройти тяжкий путь, – негромко промолвил он. – Прямая и узкая тропа заросла тернием. Тернием с острыми шипами. Нам, избравшим этот достойный путь, предстоит страдать, Борис. Прольется кровь. Но мы не остановимся перед кровопролитием. Не так ли, Борис?

Борис кивнул. Осознав, к чему клонит царь, он от волнения не мог сказать ни слова.

– На опричников часто возлагаются суровые обязанности. – Он внимательно поглядел на Бориса. – Твоя жена не любит опричников, – заметил он.

Царь произнес это утвердительным тоном, однако явно предоставляя Борису, который теперь молчаливо и сосредоточенно внимал ему, возможность опровергнуть эти слова. В первое мгновение Борис хотел было возразить, но какой-то внутренний голос предостерег его, подсказав не делать этого.

Иван безмолвно ожидал ответа. Неужели его пригласили отнюдь не на дружескую беседу, а на царский суд, устроенный для того, чтобы государь мог предъявить ему обвинение лично? Неужели это конец? Борис замер в ожидании.

И тут Иван едва заметно кивнул.

– Хорошо. Никогда не лги мне, Борис Давыдов, – очень тихо промолвил царь. Он отвернулся, отошел к висящей в углу иконе и, не оборачиваясь к Борису, продолжал глубоким, печальным голосом: – Она права. Неужели ты думаешь, Борис Давыдов, что царю неведомо, какие у него слуги? Многие из них хуже псов. – Он повернулся и воззрился на Бориса. – Однако псам под силу поймать и загрызть волка. И волков надобно извести.

Борис кивнул. Он понял своего государя.

– Царским слугам думать не надобно, Борис Давыдов, – тихо напомнил ему Иван. – Не их дело говорить: «Я, мол, хочу того-то и того-то» или «Я не буду выполнять то-то и то-то». Их дело повиноваться. Не забывай, – заключил он, – что царь поставлен править над тобой не волей людской, изменчивой и непостоянной, а милостью Божьей.

Поскольку Иван замолчал, Борис решил, что государь более его не задерживает. Иван вновь перевел взгляд на икону. Борис понял, что ему пора идти.

Но прежде чем уйти, Борис хотел задать всего один вопрос.

– Могу ли я остаться здесь, государь?.. До следующего похода?..

Он ничего не жаждал столь пламенно, как быть здесь, рядом с царем, в такое время.

Иван еще раз посмотрел на него. Но глаза царя словно остекленели, он ушел в себя, погрузившись в собственный, непроницаемый для окружающих мир.

«Как быстро, – думал Борис, – этот великий человек способен опустить завесу, отделяющую его от всех остальных». В поведении царя было что-то, что в другом человеке Борис мог принять за осторожность или неуверенность в себе, как будто Иван пытался скрыть что-то от Бориса.

– Нет, – тихо сказал царь. – Сейчас здесь царит мир, но… Тебе здесь нет места.

Не без грусти Борис удалился.

В этот вечер царь выехал на конную прогулку. Вечером он вновь молился со своими опричниками. Затем, на следующее утро, колокол снова призвал их на раннюю молитву. Ближе к полудню в кремль привезли нескольких пленников и быстро провели в обнесенное прочными стенами здание в дальнем конце крепостного двора. Вскоре после этого Борис уехал.

Возвращаясь в Москву, он ощущал удивительный душевный подъем, словно все его существо возродилось, и он подтвердил клятву служить цареву делу верой и правдой.

В Москве, в ясный сентябрьский день, Борис столкнулся с англичанином. Встретились они возле Кремлевской стены.

Англичанин был щуплый, с узкими, глубоко посаженными глазами, а когда Борис его заметил, тот стоял у реки Неглинной, с любопытством глядя на противоположный берег.

Сооружение, представшее взору Уилсона, появилось в Москве совсем недавно и было воздвигнуто нарочно для того, чтобы обеспечить безопасность царя. Это был Опричный двор.

Он располагался напротив Кремля, на расстоянии какого-нибудь пушечного выстрела, и представлял собой устрашающего вида замок с массивными стенами, сложенными из красного кирпича и камня, высотой примерно в двадцать локтей. Ворота, на которые смотрели Борис и Уилсон, были обиты железом; над ними, грозя внешнему миру за крепостными стенами, в гневе вздымал лапу каменный лев. На бастионах виднелось несколько сот стрельцов, охраняющих замок.

Пока Уилсон с удивлением разглядывал Опричный двор, Борис, в свою очередь, с любопытством рассматривал чужестранца. Он уже немало слышал об этих английских торговцах, которых можно было теперь встретить в нескольких северных городах. Наверняка смутьяны, так и подбивающие к какому-нибудь мятежу, но царь, очевидно, полагал, что они ему на что-нибудь сгодятся. Этот чужеземец был такой тощий, что мог сойти за бедного монаха.

На самом деле в этот миг Уилсон размышлял, не нарушить ли ему закон.

Судьба к нему благоволила. Он женился на немке. Юная, пухленькая и чувственная, она приводила его в восторг; он быстро обнаружил, что ее безмятежное круглое личико умеет застывать в жесткой похотливой усмешке, которая сводила его с ума. У них родились двое детей, и в целом он был доволен жизнью.

Он по-прежнему оставался воинствующим протестантом. Он неизменно повсюду носил с собой под полой плаща печатные трактаты, словно оберег от вездесущих православных монахов с их ладаном и иконами. Иногда его останавливали, чаще всего чернокафтанники, и требовали объяснить, что это за бумаги. Особенно приходилось им не по вкусу, что на этих листах что-то было напечатано. Уилсон знал, что несколько лет тому назад, когда Иван повелел устроить скромную типографию для распространения своих законов, разъяренная толпа под предводительством писцов ее разгромила. Примитивное варварство этих людей забавляло его. Однако, когда его вопрошали о содержании трактатов, он серьезно отвечал, что это-де его молитвы, в коих кается он в собственной греховности, и обыкновенно после этого его оставляли в покое.

Он заключил немало выгодных сделок, но ни одна из них не была столь прибыльна, как та, что он обдумывал сейчас. Жаль только, строго говоря, она была незаконна.

Винил он в этом не русских, а англичан. Ведь с 1555 года, то есть с возвращения в Московское царство Ченслера, монополия на торговлю с московитами принадлежала «Московской компании», основанной англичанами, и охраняла эту монополию особая торговая грамота. Торговля шла отменно. Уилсон с успехом подвизался в многочисленных факториях, открытых на пути между Москвой и отдаленными северными морями; ему не на что было бы жаловаться, если бы не два обстоятельства: царь Иван сумел завладеть частью балтийских берегов, в особенности портом Нарвой, а кроме того, несколько лет тому назад один коварный итальянец распустил об английских торговцах в Москве гнусные слухи по наущению неких антверпенских купцов, намеревавшихся на этом поживиться. Потому-то английская торговля с Москвой, которая осуществлялась через далекие северные моря, в последнее время шла не столь гладко, как прежде.

«А надо понимать, – сказал он своему тестю, – если я нарушу правила компании и провезу в Москву какие-нибудь товары морем через нарвский порт на свой страх и риск, то получу огромный доход». И он стал бы не единственным английским купцом, решившимся на подобное сомнительное предприятие.

Уилсон недолюбливал своих соотечественников. В последнее время половина приказчиков, которых присылали из Англии, оказывалась буйным, необузданным сбродом, которому, по мнению и русских, и Уилсона, только бы пьянствовать да развратничать, а не торговать. И главный вопрос: куда ему привезти товары так, чтобы не заметили его собратья-купцы?

Замысел его осложнялся еще и тем, что действовать ему пришлось бы быстро, ведь Уилсона весьма тревожило будущее. Война на севере наверняка продолжится. Вернувшись в последний раз в Англию, главный представитель «Московской компании» доставил срочное послание от царя Ивана, в котором тот настаивал на присылке всякого рода искусных людей и орудий для готовящейся войны с Польшей на севере. Все требуемое недавно прибыло в царство Московское. Чтобы провезти груз морем через Балтику, ему надо будет очень и очень поторопиться, упреждая грядущую войну.

Но существовала и другая весть – передаваемый шепотом слух, который в последние несколько дней всколыхнул британское сообщество, подобно взрывной волне; и именно припоминая эту молву, Уилсон столь пристально разглядывал новый царский замок.

Ведь отбывающему на родину представителю «Московской компании» царь дал секретное послание, содержанием которого он тотчас же поделился со всеми немногочисленными московскими англичанами. Иван просил королеву Елизавету предоставить ему убежище, если придется покинуть Московское царство.

«Ему угрожает такая опасность?» – «Есть что-то, о чем мы не знаем?» – гадали купцы.

По каким бы причинам ни высказал Иван эту странную просьбу, она не предвещала ничего, кроме мрака и горестей, подобно темной туче, внезапно появившейся на небе в солнечный погожий день. Уилсон и сам не знал, что делать.

А теперь еще рядом с ним неожиданно вырос, точно из-под земли, чернокафтанник. Уилсон научился сносно говорить по-русски, да и как иначе в земле, где никто не владел никакими иностранными языками. Чужеземный купец, он не очень-то боялся опричников. Он решил обратиться к этому устрашающему цареву телохранителю и посмотреть, что выйдет.

Борис удивился, когда купец заговорил с ним, но отвечал довольно вежливо. Более того, польщенный тем, что иностранец владеет русским языком, он беседовал с ним довольно долго.

Уилсон был осмотрителен. Он ничем не выдал чернокафтаннику, что до него дошли секретные сведения, однако, осторожно расспрашивая, понял, что у Бориса, недавно побывавшего в царской «ставке» за пределами Москвы, нет ощущения близящегося несчастья.

А Борис, в свою очередь, сделал важное открытие. Этот англичанин хотел тайно приобрести и вывезти на родину груз мехов. Мехов у Бориса было немного, но он был уверен, что найдет еще. Надо же как ему посчастливилось!

– Приезжай в Русское, – предложил он. – Ни один из твоих английских купцов там не бывал.

Осень и следующая весна выдались для Даниила-монаха напряженными, загруженными. А еще тревожными.

Дело в том, что он терял расположение отца игумена.

И вина всецело лежала на нем самом. Стремясь получить прибыль для монастыря, он нещадно выжимал из торговцев в Русском последний грош. Ни одна, даже самая мелкая сделка не укрывалась от его взгляда, и потому они тем более старались его обмануть. В результате монах был недоволен купцами, купцы – монахом, а монастырская казна тоже никак не пополнялась.

Хотя монастырю осторожно жаловались на Даниила, игумен, человек преклонных лет, всего-навсего время от времени призывал его к себе и нехотя журил. А когда в ответ Даниил принимался уверять игумена, что городские жители все как на подбор мошенники, старику проще было согласиться с ним, чем спорить.

Такое взаимное недовольство и дрязги могли бы тянуться бесконечно, если бы не умерла жена Стефана-священника и тому не пришлось бы принять постриг и вступить в монастырь.

Вскоре торговцы предложили для всеобщего успокоения назначить монастырским управляющим в Русском Стефана, который был им весьма по душе.

Игумен не хотел вмешиваться. По правде говоря, решительный монах внушал ему некоторый трепет. «Знаешь, он очень усерден, – сетовал он в разговоре с одним старым монахом, своим наперсником. – И если я отберу у него Русское, – вздохнул он, – кто знает, на что он пойдет. Поднимет шум, боюсь».

Но тем не менее он стал отпускать не слишком тонкие намеки на близящиеся перемены: «Ты хорошо поработал в Русском, Даниил. Надо нам найти тебе другое послушание». Или: «А ты никогда не чувствуешь усталость, брат Даниил?»

Хватило всего нескольких подобных бесед, чтобы Даниил пришел в состояние лихорадочной, тревожной хлопотливости, и оттого игумен, в свою очередь, преисполнился еще большей боязни его обидеть, одновременно все более и более желая от него избавиться.

Стефан же знал о разногласиях игумена и Даниила, но никак не вмешивался в их размолвку. Он не боялся Даниила и в душе не одобрял его поведения, но полагал, что лучше ему молиться обо всех заблудших душах, включая собственную.

К тому же нашлись у него и другие горести, скорее, личного свойства.

Он по-прежнему служил в маленькой церкви в Русском. Жители городка по-прежнему ожидали от него духовного наставничества, как некогда их предки – от его отца и деда. Вполне естественным выглядело также его стремление по-прежнему совершать богослужение в доме Елены и, может быть, навещать ее немного чаще, чем прежде, просто потому, что его жена, ее бывшая наперсница, ушла из жизни.

«Одному Богу известно, – часто думал он, – насколько она одинока».

Так все и было. Она даже дважды ездила в Москву этой осенью повидаться с матерью; во второй раз она отправилась в столицу, чувствуя, что мать ее встревожена чем-то, хотя и не открывает, чем именно. Однажды ее мать внезапно спросила:

– А твой Борис до сих пор друг нам?

А когда Елена замялась, потому что и сама не знала, как ответить на этот вопрос, ее мать быстро сказала:

– Не важно. Все равно уже. – И спустя минуту добавила: – Не говори ему, что я спрашивала.

– Если хочешь, я останусь, побуду с тобой, – предложила Елена. Как ни тяготила ее нынешняя Москва, Елена полагала, что сейчас матери нужен кто-то, кто отвлекал бы ее от нерадостных мыслей.

Но мать очень удивила, рассеянно сказав:

– Приезжай лучше весной.

Елену томило одиночество и заботы. Потому лицо ее освещалось невольной улыбкой, когда к ней приходил священник.

Вскоре между ними установилось дружеское расположение, которое оба они могли спокойно разделять до тех пор, пока ни единым словом, ни единым жестом не выдали, что любят друг друга.

У высокого темноволосого священника, приближавшегося к сороковому году жизни, уже сквозили в бороде первые седые пряди, но Елена была уверена, что седина только красила Стефана. Она восхищалась им, и заслуженно, ибо он был достойный человек. Они испытывали друг к другу страсть, свойственную тем, кто смирился со страданиями, страсть менее бурную, но более глубокую, чем безумие, мгновенно овладевающее юными.

Он служил в ее доме обедню. Она молилась. В другое время они вели беседы, хотя никогда не касались личных вопросов.

Если бы обстоятельства сложились иначе, эти двое столь похожих людей поддались бы своей любви. Тем временем над головами их собирались тучи, но собственная честность и чистота помыслов не давала им заметить надвигающуюся бурю.

«Надобно возблагодарить Господа, – думал Даниил, – за то, что ниспослал мне дар замечать две вещи одновременно».

В противном случае он упустил бы из виду одно из двух незначительных, но чрезвычайно важных событий, произошедших на рыночной площади однажды вечером, в начале октября этого года.

Во-первых, речь шла об английском торговце Уилсоне, который прибыл накануне вечером вместе с Борисом. Повидавшись со Львом-купцом, они оба ускакали в Грязное, и монах не видел ни того ни другого, пока, возвращаясь на маленьком пароме в монастырь за рекой, случайно не заметил, как англичанин идет по тропинке, погруженный в беседу со Стефаном.

Он подождал, а потом вернулся на том же пароме назад, чтобы проследить за ними. Что же они задумали?

На самом деле они встретились ненамеренно: Уилсон возвращался прежде Бориса из Грязного, а Стефан просто вышел пройтись. Священник, которому любопытно было познакомиться с англичанином, засыпал его вопросами, а Уилсон, хорошо разбиравшийся в людях, быстро понял, что с этим порядочно образованным человеком можно говорить, ничего не опасаясь, и потому стал без утайки отвечать на его вопросы.

Вскоре разговор коснулся религии. Тут Уилсон насторожился, но священник успокоил его:

– Мне известно о вас, протестантах. На Руси есть люди, приверженцы заволжских старцев; они немного похожи на вас. Наша собственная Церковь нуждается в реформировании, хотя сейчас обсуждать это было бы несколько неразумно.

Уилсон и Стефан весьма долго говорили о вере, и в конце концов Уилсон решился показать священнику один из своих печатных трактатов.

Стефан пришел в восхищение.

– Скажи мне, что там написано, – взмолился он. И потому тот, к восторгу обыкновенно строгого и серьезного священника, как мог, перевел содержание трактата.

Коротенький трактат отличался язвительностью. В нем католических монахов честили змеями, пиявками, разбойниками. Их монастыри описывались как сокровищницы, которыми они надменно кичатся, их обряды – как идолопоклонство, и далее в таком же духе.

– Конечно, эти трактаты направлены против католиков, – уверял Уилсон, но Стефан только рассмеялся.

– Нам можно предъявить такие же обвинения, – сказал он и попросил Уилсона еще раз повторить содержание памфлета, чтобы хорошенько его запомнить.

Однако, прежде чем они успели дойти до городка, Уилсон осмотрительно спрятал памфлет под плащом, но, когда они добрели до дальнего конца рыночной площади, где священник попрощался с англичанином, тот в знак дружбы незаметно извлек из-под плаща и передал Стефану лист бумаги.

«А чего бояться? Они все равно ни слова не поняли бы, даже если бы умели читать», – решил Уилсон.

Именно этот жест не ускользнул от внимания Даниила.

В тот же миг на другом конце рыночной площади он различил еще одно едва заметное движение. Сделал его Карп, сын глупого крестьянина Михаила.

Карп и его медведь только что показали несколько фокусов, забавляя каких-то купцов, прибывших из Владимира купить иконы. Те в награду бросили на землю несколько мелких монет, и Карп как раз подобрал их и передал отцу, стоявшему тут же.

Вот и все. Ничего более. Сын передал отцу деньги в ту же минуту, как англичанин передал Стефану лист бумаги. Почему же это совпадение имело какой-то тайный смысл?

Да потому – и здесь во всей полноте проявился дар наблюдательного монаха, – что от него не укрылось выражение лица Михаила и его сына.

Монах и сам не мог бы облечь в слова это мимолетное впечатление. Они обменялись взглядами, как пособники, соучастники? Возможно, но не только. Важно было, с каким лицом Михаил глядел на окружающих, он словно бросал миру вызов. Нет, даже более того. Монаху показалось, что на мгновение приземистый, глуповатый крестьянин уподобился своему сыну. Он глядел на мир, он мыслил как свободный человек. Это ощущение было трудно уловимо, но несомненно.

И тут монаха осенило. Они копят деньги.

Он запомнил это интересное совпадение и решил поразмыслить над ним позднее – вдруг разузнает еще что-нибудь?

В ноябре 1567 года, тотчас после того, как выступил на север по зимним снегам, царь Иван внезапно прекратил Ливонскую кампанию и вернулся в Москву. Борис возвратился вместе с остальным войском.

Был раскрыт новый заговор. Его участники замышляли убить Ивана в северных снегах при пособничестве короля Польского. Из имен заговорщиков составился внушительный список, и кто знает, сколько еще человек окажется замешанными в этом ужасном злодеянии?

В декабре опричники принялись за работу. С топориками, спрятанными под плащами, и со списком виновных в руках, ездили они по улицам Москвы, наведываясь то в одно, то в другое жилище. Иных отправили в ссылку; иных посадили на кол.

В конце второй недели декабря отряд опричников прибыл в дом лысого, дородного боярина Дмитрия Иванова. Зятя его Бориса среди них не было. Дмитрия Иванова препроводили в особый покой Оружейной палаты Кремля. Там опричники заранее заготовили огромную железную сковороду, раскалив ее на огне. На этой сковороде боярина и поджарили.

Смерть его бегло упомянули в тайном списке казненных, составленном для царя. Этот список получил впоследствии название «Синодик опальных». Имя замученного боярина, как и имена более трех тысяч других, кого постигла та же участь, было предано забвению. Вспоминать о нем было запрещено.

В то же время всем монастырям страны было приказано прислать в столицу свои летописи, дабы царь подверг их тщательной инспекции. Таким образом Иван мог быть уверен, что ни в каких анналах не сохранится описание этих ужасных лет.

Монах Даниил пребывал в приподнятом, даже радостном настроении.

Слава богу, сто пятьдесят лет тому назад насельники его монастыря с великим тщанием и осмотрительностью составили летопись. Едва ли в ней найдется что-то, способное смутить царя. Татар в летописи бранили нещадно, а московских князей, беззаветно боровшихся против них, прославляли как героев.

Пять лет тому назад, в ознаменование победы Ивана над мусульманскими ханствами Казанским и Астраханским, монастырь и на своем куполе, и на куполе церкви в Русском разместил пониже крестов полумесяцы – как символы торжества воинства Христова над магометанами.

«Нашу верность нельзя поставить под сомнение», – удовлетворенно думал монах.

Новая волна московских гонений и казней неожиданно обернулась для Даниила удачей. Старый игумен был столь удручен чередой зверств, что едва мог заниматься повседневными делами, а об управлении Русским, кажется, и вовсе позабыл.

Кроме того, Даниил более прежнего уверился в том, что сможет оставить за собой свой тамошний пост. И потому в начале весны вернулся к своей всегдашней задаче, прикидывая, как бы увеличить монастырские наделы.

Разумеется, теперь, когда Борис вступил в опричнину, о том, чтобы покуситься на его земли, нечего было и думать. Оставался еще один клочок земли, расположенный немного дальше к северу, и принадлежал он самому царю. Может быть, они убедят Ивана с ним расстаться?

Замысел этот был не столь глуп, как могло показаться. Иван, хотя и налагал ограничения на покупку церковью новых земель, сам по-прежнему щедро жертвовал.

Как заметил один из братии: «Царь сокрушает врагов своих, а потом дарует церкви земли и богатства, дабы спасти свою душу».

Может быть, этот последний всплеск Иванова гнева станет благоприятным моментом для подобной просьбы?

Памятуя обо всем этом, Даниил-монах отправился к брату-летописцу и принялся за дело.

Документ, который они состряпали и в феврале убедили подписать встревоженного игумена, представлял собой смесь различных измышлений, весьма и весьма лестных для самолюбия царя. В нем монахи напоминали царю, сколько пожертвований, послаблений и даров получила церковь от московских князей в прошлом, даже во дни владычества татар. О том, что многие грамоты, согласно которым церкви предоставлялись привилегии, – подложные, Даниил и сам не знал. Он подчеркивал верность монастыря царю и безукоризненный характер летописей. А еще составители умоляли Ивана даровать им столь необходимые земли. Написанное в возвышенном церковном стиле прошение вышло длинным, напыщенным и изобиловавшим грамматическими ошибками.

«Если уловка возымеет действие, – подумал Даниил, – на мое положение в монастыре отныне никто не сможет посягнуть».

Прежде чем отослать прошение в столицу, игумен, явно испытывая некие сомнения, показал ее Стефану; тот прочитал, улыбнулся и не сказал ни слова.

Утром 22 марта 1568 года в Успенском соборе Москвы произошло ужасное событие.

Митрополит Филипп, совершая таинство причастия, внезапно обернулся и на глазах у бояр и опричников прилюдно обвинил царя в убийстве невинных.

Иван в ярости ударил окованным железом посохом оземь, но митрополит был непреклонен.

– Они мученики, – объявил он.

Сказать так было равносильно подвигу и требовало огромного нравственного мужества. Бояре затрепетали.

– Подожди же, – ответствовал Иван, – вскоре ты меня узнаешь.

Не прошло и нескольких дней, как митрополит укрылся в одном из монастырей, а Иван начал одного за другим казнить приближенных смелого церковного иерарха.

Судьба сыграла с Даниилом злую шутку, ведь по стечению обстоятельств посыльный привез царю из монастыря в Русском просьбу о земле как раз на следующий день после этого события.

Царь незамедлительно отправил ответ столь устрашающий, что, увидев послание, ни Даниил, ни обомлевший от ужаса игумен не знали, что и делать.

Настал Юрьев день.

Михаил-крестьянин, его жена, сын Карп, Миша-медведь и еще двое детей собрались уходить от барина.

Всю работу в этом году они закончили. Хлеб давно был убран. Впрочем, даже и с этим крестьяне справились быстро, ведь, словно карая страну за ужасные злодеяния ее правителя, Бог послал земле Русской в этом году скудный урожай.

Над буровато-серой стерней дул холодный ветер, поземка снежной пылью пятнала влажную, замерзающую землю. Крепкие деревянные избы в Грязном пахли сыростью; голые деревья и голые поля, лишившиеся последних покровов, ждали снега, который укутает их перед наступлением морозов. Юрьев день предвещал печальную зиму.

Михаил и его семья собрались уходить. Крестьянин сжимал в руке «пожилое», по́дать на уход, которую намеревался передать барину. В отличие от многих других крестьян в этой местности, он не имел долгов, ибо, не поднимая особого шума, расплатился с ними еще в прошлом месяце. У него была хорошая лошадка и деньги на дорогу. Он был свободным. Сегодня он мог уйти.

План его был честолюбив, но весьма несложен. Они с семьей напрямик, по лесам, отправятся в Муром. Там они пробудут, пожалуй, до весны и оттуда по Оке доплывут до Нижнего Новгорода. А там наймут лодку и двинутся по Волге-матушке на восток, на новые земли, где поселенцы все свободные.

Им будет нелегко. Михаил не был уверен в том, что их денег достанет до конца пути, но как-нибудь они выкрутятся. Да и Миша-медведь, поди, поможет им заработать копейку-другую.

Однако, хотя семья собрала все пожитки и готова была двинуться в путь, они не уходили. Вот уже неделю сидели они в избе и ждали. Каждый день или Михаил, или Карп ходили в Русское и каждый день возвращались ни с чем.

Сегодня выпал черед идти Карпу. Домой он возвратился как в воду опущенный.

– Ну что?

Карп покачал головой:

– Пустое. Как сквозь землю провалился.

Внезапно он в ярости пнул дверь, но Михаил, хотя и подпрыгнул от неожиданности, не стал его упрекать.

– Мошенники чертовы! – вырвалось у юнца.

– Может быть, завтра? – предположила мать – впрочем, довольно неуверенно.

– Может быть, – промолвил Михаил.

Однако он понимал, что это все безнадежно. Его обманули.

Правила, согласно которым крестьянин мог уйти из имения Бориса, были довольно просты. Крестьянин должен был расплатиться с долгами и в срок за неделю до Юрьева дня или неделю после сообщить своему барину, что хочет уйти и заплатить ему подать. Этим все и исчерпывалось.

Но существовали и уловки, к которым мог прибегнуть хозяин. Барин или его управляющий должны были лично выслушать просьбу крестьянина, желающего уйти, и лично принять от него «пожилое».

За несколько дней до назначенного времени Борис и его жена внезапно уехали в Москву, а дом в Русском заперли. Михаил тотчас же отправился в Русское к управляющему и вернулся бледный от ужаса.

Старик с женой тоже таинственным образом исчезли.

Никогда прежде не уезжали они из городка; они никого не предупредили о своем отъезде и не сообщили, куда направляются. Их дом опустел.

Даже тогда он почти не в силах был в это поверить. Конечно, он слыхал истории о таких мошенничествах, но как же возможно такое коварство здесь, в Русском, под стенами монастыря?

Еще как возможно! Дни шли за днями, а управляющий все не объявлялся.

– Но они точно никуда не уехали, – в бешенстве воскликнул Карп. – Управляющий прячется, отсиживается где-то поблизости. А стоит нам уйти, не заплатив «пожилого», как он появится точно из-под земли с десятком стражников. Вот увидишь, так все и будет. Он ждет, чтобы кинуться в погоню и связать нас, как беглых. А потом они с хозяином, чтоб его, с нас и вовсе шкуру сдерут. Вот бьюсь об заклад, они сейчас за нами следят.

Он был совершенно прав. Единственное, о чем не догадывались ни Михаил, ни Карп: хитрость эту придумал их родич, монах Даниил.

Даниилу дело представлялось простым.

Получив устрашающее царское послание, он осознал, что монастырю – и в особенности ему лично – могут потребоваться друзья, любые, только бы нашлись. Естественно, что выбор его тотчас же пал на царева опричника Бориса.

Хитрый монах быстро выведал, что Михаил тайком расплачивается с долгами. Тем же утром он лично навестил Бориса и деликатно сообщил, что его лучший крестьянин намерен от него уйти. Кроме того, Даниил напомнил Борису, как избежать этой неприятности.

Борис, как полагается, высказал благодарность.

– Всегда готов служить твоей милости, – заверил Даниил. Борис не поверил ему ни на грош, но тем не менее заключил, что этот заросший бородой монах может быть и полезен.

– Хорошо, – заметил он. – Давай мне знать обо всем, что важно.

Так прошел Юрьев день. И следующий день за ним. И еще один.

На седьмой день, проснувшись вскоре после рассвета, Михаил был потрясен, но в душе не удивлен, обнаружив, что Карп исчез вместе с лошадью, а на столе лежит маленькая кучка денег.

Спустя три дня крестьянин из деревеньки на реке верстах в восьми от Грязного появился у него на пороге.

– Вчера утром через нашу деревню проехал Карп. Его уже и след простыл. Сказал, что оставил вам деньги за лошадь, и просит прощения, что не мог оставить больше.

Михаил кивнул.

– А не сказал, куда путь держит?

– А как же, сказал. В Дикое поле.

Михаил вздохнул.

Он давно подозревал. Может быть, в конце концов, там Карпу и место.

Дикое поле – бескрайняя степь, земля, куда в последние десятилетия уходили беспутные молодые люди, подобные Карпу, сбиваясь в шайки то ли разбойников, то ли воинов, которые сейчас стали именовать себя казаками.

Да, в Диком поле ему самое место. Они никогда больше его не увидят.

– Он просил присмотреть за медведем, – сказал напоследок крестьянин. Вечером того же дня до Русского дошла другая, пугающая весть: люди царя Ивана увезли митрополита.

Елена не утратила веры. Она еще могла родить сына.

Ее всячески поддерживал Стефан. Хотя она никогда не говорила с ним о Борисе, священник примерно догадывался, как складывается их совместная жизнь. Чем более он узнавал ее, тем более ей сочувствовал, но неизменно давал ей духовное наставление, приличествующее его священническому сану.

«Мы сподобимся Господня воздания, не взыскуя личного счастия, – напоминал он ей, – а через самоотречение. Господь наш говорит: „Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное“. Посему надобно прощать, надобно страдать, но прежде всего надобно верить».

Елена верила. Она верила, что в конце концов Господь пошлет ей сына, она верила, что когда-нибудь ее супруг сойдет со своего пути.

Некоторое время после исчезновения отца она верила, что и того удастся спасти. Но Борис, тщательно изучивший дело, сказал ей, что тестя казнили. Он не уточнил, как именно. Елене показалось, что это событие потрясло ее мужа.

Может быть, надеялась она, теперь он возвратится на стезю праведных. По крайней мере, она молилась об этом, однако пока Господь не услышал ее молитвы.

А как родить сына? Существовал способ, к которому прибегали крестьянки; о нем однажды поведала ей попадья. Он заключался в том, чтобы натереть тело, и в особенности срамные части, постным маслом с медом.

«Говорят, действует безотказно», – уверяла ее подруга.

И потому сейчас, пока мужчина, которого она на самом деле любила, подавал ей духовное утешение, она готовилась, как только могла, пожертвовать собою ради мужа, ибо видела свой долг в том, чтобы спасти его погружающуюся во мрак душу.

Весна 1569 года принесла с собой холода и предчувствие очередного неурожая. С полей Ливонской войны пришла весть о том, что враг захватил один укрепленный город. Все были угнетены и опечалены.

В начале июня у Даниила состоялся еще один разговор с Борисом.

К этому времени монаха охватило беспокойство. Дела в Русском обстояли неважно. Нельзя сказать, что вина в том лежала на нем одном. События последних лет: неуклонно повышающиеся налоги на Ливонскую войну, хаос, вызванный творившей страшные злодеяния опричниной, конфискации земель, – все это сказалось на экономике страны. К тому же случились несколько неурожайных лет. Доходы от Русского резко понизились, и старый игумен пребывал в растерянности, сегодня жалуясь Даниилу на недостаток доходов, а завтра признаваясь: «Может быть, мы слишком строги к людям в эти трудные времена».

Несколько раз Даниил замечал, как старик умоляюще глядит на Стефана во время этих разговоров. С этим нужно было что-то сделать.

А впридачу еще и разгневали царя, прошлой весной отослав ему неуместное прошение. Эта оплошность также не укрепляла репутацию Даниила.

Ведь царь, вместо того чтоб согласиться пожаловать монастырю земли или отказать, отправил монахам странное, но оскорбительное послание. Это была всего-навсего воловья шкура. Гонец, который привез ее, молодой опричник, явно выполняя указания государя, с насмешкой швырнул ее под ноги старому игумену и перед всей собравшейся братией выкрикнул:

– Царь повелел передать вам: положите эту шкуру наземь, и он отдаст вам всю землю, которую она покроет.

– И только? – спросил, вне себя от ужаса, игумен.

– Нет. Царь лично обещает навестить вас и даровать вам землю, которую вы выберете, а также все, что вы заслуживаете.

– Это ты, Даниил, навлек на нас царский гнев, – печально заметил игумен, когда гонец удалился. – А вот что делать с воловьей шкурой?.. – Он вздохнул. – Думаю, придется ее сберечь.

С тех пор шкура хранилась в покоях игумена, служа тревожным напоминанием о том, что царь Иван когда-нибудь их навестит.

Таким образом, первой задачей Даниила было поставить Стефана на место. Это оказалось нетрудно.

– Полагаю, ты должен знать, – сказал он Борису, – что с тех пор, как умерла его жена, священник стал проводить у тебя в доме больше времени, чем прежде. – А вдобавок присовокупил: – Ты как-то сказал мне, что он еретик. А я видел, как ему что-то передал англичанин, которого ты сюда привозил. Я слышал, что все англичане – протестанты. А передал ему англичанин лист бумаги.

Этого было достаточно. Даниил нисколько не сомневался в успехе своего замысла. Борис не проронил ни слова, но Даниил был уверен, что и этого довольно.

Для Бориса год 1569-й уже был годом мрачных предзнаменований. Росла крамола в Новгороде и Пскове. Далеко на юге, в Крыму, турки-османы вместе с крымскими татарами, по слухам, готовили нападение на города в южном течении Волги. А летом пришла весть о том, что две державы, Литва и Польша, хотя много лет между ними и так существовал союз, формально объединились в одно государство – Речь Посполитую и во главе его стал католик – король Польши.

– А это может означать только одно, – сказал он Елене, – католики заполонят все наши земли от Киева до Смоленска, даже на пороге у нас обоснуются.

А теперь монах говорит, что жена могла изменить ему со священником. Он не произнес ни слова, но много часов размышлял над услышанным.

Он не знал, что и думать. Какая-то часть его души преисполнилась ярости и отвращения к еретику-священнику, которого он всегда недолюбливал, и к собственной жене. Но если Даниил думал, что это беспроигрышный способ опорочить Стефана или по меньшей мере изгнать его из Русского, то его придется разочаровать.

Борис решил пока ничего не предпринимать, только приказать тайно наблюдать за ними.

Тому было две причины. Во-первых, когда он совладал с начальным приступом ревности, разум подсказал ему, что подозрения его могут и не оправдаться. То, что священник часто навещал его жену, еще ничего не доказывало. Второе соображение было куда более хитрым и коварным: если он сможет изобличить жену в неверности, то сможет и развестись с ней на законных основаниях.

«Посмотрите на царя Ивана», – думал он. Самодержец вступил во второй брак и имел сыновей. У царя был наследник. Быть может, с другой женой, которая не будет втайне дичиться и даже ненавидеть его…

Так начался новый этап их брака.

Елена и не подозревала о том, какое направление приняли мысли мужа, ведь он всегда оставался для нее чужим. Мысль о том, что она могла ему изменить, оскорбляла Бориса и одновременно приводила в ярость, но вместе с тем делала ее в его глазах более желанной, и потому он обнаружил, что мучительно раздираем двумя противоположными стремлениями: удалить ее, запятнавшую себя неверностью, и овладеть ею.

А бедная Елена могла только подумать: «Он страдает меланхолией, но все же в конце концов я ему небезразлична».

Иногда, деля с нею ложе, он, заключенный в броню своего тайного отчуждения, даже сам не отдавая себе в этом отчета, желал, чтобы она оказалась ему неверна. Впрочем, он и сам бы не сумел объяснить себе, потому ли это, что хочет от нее избавиться, потому ли, что хочет удовлетворить какую-то темную тягу к разрушению, жившую глубоко в его душе.

Так проходили для него июньские дни.

После поздних весенних заморозков погода стояла неустойчивая, изменчивая. Урожай выдастся скудный.

Жарким и необычайно душным днем в конце июля, когда даже легкий ветерок стих, словно осознав тщетность любых усилий, Борис прискакал из Грязного назад в Русское, и не успел он ступить на пыльную рыночную площадь, как заметил Стефана-священника, спускающегося с верхнего этажа его дома. Вероятно, он навещал Елену.

Сердце у Бориса на миг замерло.

Площадь была пуста. Окружавшие ее деревянные дома и каменная церковь словно погрузились в тягостное оцепенение, ожидая, когда же дуновение ветра своим легким прикосновением вернет их к жизни.

Когда Борис подходил к дому, Стефан шел прочь, в глубокой задумчивости опустив голову. Он свернул за угол и исчез.

Борис тихо поднялся по лестнице и распахнул дверь.

Она стояла в горнице у открытого окна. Она глядела на улицу, на то самое место, где только что прошел Стефан. Он заметил, что персты ее покоились на деревянной оконной раме, и луч солнца, упав на ее руку, позолотил их, неподвижные и бледные. На ней был простой синий сарафан. Он ездил в поля и потому раз в кои-то веки облачился не в черное, а в белую льняную рубаху, перепоясав ее тяжелым ремнем, на крестьянский манер.

Хотя сердце его бешено билось, он дышал очень тихо, гадая, долго ли она простоит так, глядя вслед Стефану. Не шелохнувшись, он попытался различить выражение ее лица.

Наконец она обернулась. Лицо ее по-прежнему оставалось безмятежным, но, увидев его, она едва заметно вздрогнула, а когда он стал молча смотреть на нее, не произнося ни слова, то покраснела.

– Я не слышала, как ты вошел.

– Знаю.

Неужели она предалась с ним греху? Он стал искать пресловутых признаков, изобличающих прелюбодейку: может быть, лицо ее светится от счастья, может быть, ее одежда или убранство горницы в беспорядке, – но ничего не мог обнаружить.

– Ты его любишь.

Он произнес это очень тихо, без всякой вопросительной интонации, а просто как утверждение, которое они оба принимают и которое ни один из них не станет опровергать. Потом он воззрился на нее.

Она залилась ярким румянцем, проглотила комок в горле, на лице ее изобразилось смятение и безысходность.

– Нет. Не как мужчину. Как духовного отца!

– А он не мужчина?

– Конечно мужчина. Достойный человек. Богобоязненный, – стала уверять его она.

– И он тебя соблазнял.

– Нет. Никогда.

Борис уставился на нее. Он ей не верит?

– Лжешь!

– Никогда этого не было!

Она сказала «никогда». Она могла бы произнести другие слова. Она могла бы отрицать, что хотя бы желала этого. Но она сказала: «Никогда». Это значит, что она этого желала. А изменяла ли она ему на самом деле… Кто знает? Разум говорил ему, что, скорее всего, нет, но он был слишком горд, чтобы поверить ей: вдруг она его обманывает?

Но разве он не хотел втайне, чтобы она изменила ему, чтобы тогда у него появились основания для развода? Внезапно, глядя на эту скромную, довольно заурядную женщину, на которой он когда-то женился и которая теперь нанесла ему, его самолюбию, столь страшную рану, он забыл обо всем остальном.

Теперь она побледнела. Испуганная, она затрепетала:

– Никогда этого не было! Не оскорбляй меня!

Хорошо же. Пусть так. Но тут он заметил, как во взгляде ее на миг промелькнуло иное, прежде не свойственное ей выражение: тень презрения, насмешки.

Что ж, он ей покажет. Внезапно он бросился к ней, размахнулся и дал ей пощечину. Голова ее судорожно дернулась, она вскрикнула и стала ловить ртом воздух. Повернулась к нему в гневе и в страхе. Он ударил ее другой рукой.

– Мерзавец! Убийца! – вдруг пронзительно закричала она.

Более он перенести не мог.

Он ударил ее. Еще раз. И еще. А потом изнасиловал ее.

На следующее утро он уехал в Москву.

В сентябре 1569 года умерла вторая жена царя Ивана. Спустя месяц двоюродный брат царя князь Владимир Старицкий, по-прежнему потенциальный претендент на престол, был обвинен в заговоре и принужден выпить яд. Убили и семью несчастного князя, в том числе его престарелую мать, которая жила в монастыре.

Однако за этими событиями последовали еще более страшные. В конце года царь Иван раскрыл очередной заговор: Новгород и Псков замыслили отложиться от царства Московского.

На самом деле эти опасения могли быть небеспочвенны. До сих пор детали противостояния Москвы и этих городов точно неизвестны. Прежде независимые, сильные, расположенные недалеко от прибалтийских портов, они вполне могли испытывать искушение избавиться от растущей тирании и тягостных налогов Москвы и присоединиться к недавно образованному могущественному союзу Польши и Литвы. Они всегда ощущали близость скорее к оживленным берегам Балтики, нежели к медлительному и апатичному Московскому захолустью.

Как бы то ни было, в конце 1569 года в сопровождении большого числа опричников царь Иван в великой тайне выступил в поход на Новгород. Он хотел, чтобы город и не подозревал, какая судьба его ожидает. Даже командующий его передовым отрядом не догадывался, куда они идут. Любого прохожего, который попадался им навстречу, убивали на месте, чтобы никто не передал обреченным весть об их приближении.

В январе на Новгород обрушилась кара.

До сих пор неизвестно точно, сколько именно новгородцев было затем казнено, сожжено, умерло под пытками. Их число, безусловно, составляет несколько тысяч. Новгород, на протяжении нескольких веков игравший столь важную роль в русской истории, был опустошен до такой степени, что не оправился более. Уничтожив большинство именитых людей Пскова на подступах к городу, Иван казнил в Пскове только сорок человек и сжег на костре нескольких священников. Затем он вернулся в Александровскую слободу.

Тотчас после этого в Русском произошло два небольших, но знаменательных события.

Первым было рождение у Елены сына. Борис еще не вернулся из новгородского похода, и потому ей со Стефаном-священником поневоле пришлось самим выбирать младенцу имя. Они остановились на имени Федор, и так Стефан окрестил его. В тот же день Стефан отправил Борису письмо, в котором сообщал о крещении его ребенка.

Второе было связано с монахом Даниилом, ведь в апреле 1570 года, все еще стремясь пополнить казну монастыря, он придумал весьма изощренный способ обогащения.

Воспользовался он для выполнения своего замысла воловьей шкурой, присланной царем. План его был столь дерзок и хитроумен, что еще столетия спустя его именовали Даниловой уловкой.

Впервые услышав об этом, игумен побелел от ужаса.

1571

Борис хмурился, и не без оснований. Снег на рыночной площади в Русском уже давным-давно так утоптали и укатали, что он сделался твердым как камень. Несколько лавок, которые продавцы открыли было по привычке, уже закрывались. Ни один лучик солнца не пробивался из-за туч, да никто этого и не ожидал; и короткий зимний день теперь словно захлопывался, как ставни лавок.

Он нахмурился, потому что увидел Михаила и его семью. Они теснились у единственного догорающего костра, зажженного посреди рыночной площади. Михаил в ответ посмотрел на него без всякой горечи, но с истинной безнадежностью во взоре. Да и на что ему было надеяться?

До начала Великого поста оставалась неделя, но что такое Великий пост для людей в этом году, если прошлым летом случился третий подряд неурожай? Этим утром Борис видел в Грязном семью, которая ела толченую березовую кору. Древесная кора была последней надеждой крестьянина, когда запасы зерна истощались. Лишь немногим хватило припасов, чтобы пережить два неурожайных года. Но на три года недостанет никому.

Монастырь помогал провизией самым неимущим, но и его запасы подходили к концу. В нескольких северных местностях разразилась эпидемия чумы. В прошлом году из Грязного ушли две семьи. Из близлежащих деревень тайком бежало еще больше.

«Люди уходят с нашей земли, – пожаловался ему сосед-помещик, – и мы ничего не можем с этим поделать».

Куда они направились? Он предполагал, что на восток, на новые приволжские земли. Но сколько, гадал он, дошло до вожделенных краев в разгар страшной ледяной зимы?

Михаил и его проклятая семья. Как же, наверное, они его ненавидят!

С тех пор как, взяв лошадь, бежал Карп, они так и не поправили свои дела. Они купили новую лошадь и кое-как пережили второй неурожай, но, чтобы продержаться, потратили немалую часть своих припрятанных денег. О том, чтобы откупиться от барина, они больше не помышляли. И потому Борис решил, что, если Михаил и подумывал прежде о том, чтобы бежать, как остальные, то теперь счел, что остаться при монастыре с маленькими детьми безопаснее, чем пытаться выжить в заповедных, диких лесах на востоке.

А теперь Михаил обращался к нему:

– Пожалуй копеечку, Борис Давыдов. Ну хоть на медведя.

В этой просьбе скрывалась горькая ирония. «Если уж детей моришь голодом, так пожалей хоть медведя», – вот что хотел сказать ему холоп.

– К дьяволу твоего медведя! – бросил Борис и пошел дальше.

Медведь отощал так же, как и его хозяин. Он никогда не показывал у Михаила трюки столь же ловко, как у Карпа; когда голод сделается невыносимым, он, возможно, нападет на хозяев. Исхудалый и угрюмый, на цепи, он едва не валился от истощения. Почему, черт возьми, они его не убили?

Борис повернулся и посмотрел на сторожевую башню, высокую и серую, вздымавшуюся над воротами. В последнее время он каждый день поднимался на эту башню, ведь, мало им несчастий, до Русского дошла весть о том, что на них готовятся напасть с юга крымские татары. Пока зловещие слухи не оправдались, однако Борис с тревогой каждый день глядел с башни вдаль.

Он только что спустился вниз. Там, в вышине, на остроконечной шатровой крыше, глядя из восточного окна на бескрайний, пустой равнинный простор, он оставался наедине со своими мыслями. Где-то далеко за горизонтом скрывались Волга и Казань. Там раскинулись необозримые восточные владения царя. Почему же после их священного похода за веру православную самое сердце страны ввергнуто в несчастья, холод и голод?

Глядя в серую, бесконечную пустоту, Борис не мог отделаться от ощущения, что Русское поглотила нескончаемая, ледяная зимняя ночь и оно навеки затерялось в стылой тьме. Все, что открывалось его взору, словно застыло не шелохнувшись. В небе, словно навечно затянутом тучами, воцарилась пустота. Снег, который, как представлялось ему раньше, защищал землю, теперь, на пронизывающем ледяном ветру, образовал твердую корку, точно заключив землю в броню несчастий и горестей. Все вокруг было серое. С высоты он различал в Грязном большое поле, которое в этот день показалось ему огромной безымянной могилой.

А потом его мысли приняли иное направление, он вспомнил о своей собственной маленькой семье и о младенце Федоре. И оттого снова нахмурился.

А его ли это сын? Сомнения терзали его уже полтора года. Возможно, и его. Возможно, он был зачат в тот день, когда Борис избил и изнасиловал его мать. Возможно, тогда она и понесла. Но что, если это случилось в другой день? Что, если священник уже успел предаться с ней греху до этого, или, быть может, днем позже, или еще через день?

Шли месяцы, и он не уставал предаваться этим мрачным мыслям. Когда ребенок родился, весть об этом он получил не от жены, от священника, который и выбрал младенцу имя. Однако имя это носил брат Елены, а Борис его ненавидел. Не было ли в этом скрытой иронии? Вернувшись из похода, он внимательно разглядывал ребенка. На кого он похож? Трудно сказать. Борис думал, что ни на кого. Но со временем сходство проявится, и он узнает правду; Борис был в этом уверен.

Тем временем он стал наблюдать за ними обоими. Священник поздравил его с рождением сына, улыбаясь. Не была ли эта улыбка насмешливой? Его жена едва заметно улыбнулась Стефану, который стоял рядом с ней, словно защищая, оберегая ее от чего-то. Уж нет ли между ними тайного сговора?

Чем больше, чем чаще, чем сладострастнее он предавался подобным мыслям, тем более пышным цветом они расцветали. Злоба и недоверие проросли в душе опричника, как некое фантастическое растение, и воспаленное сознание Бориса находило в этом ядовитом ростке зловещую, мрачную красоту: так, наверное, красив колдовской цвет папоротника, лишь на одну ночь распускающийся в глухой лесной чаще. Борис лелеял этот цветок, он питал его своими сомнениями, он даже, боясь признаться себе в этом, полюбил его, словно человек, научившийся не только вкушать отраву, но и желать отравленных яств.

В декабре, когда младенцу сравнялось девять месяцев, Борис стал убеждаться, что это не его ребенок. Трудно сказать, уверился ли он в этом, предаваясь мучительной игре воображения, или темные цветы, что взрастил он у себя в душе, потребовали от него убедиться в измене жены, чтобы можно было полнее наслаждаться их красотой, или какое-то внешнее обстоятельство подтолкнуло его к такому выводу. Иногда под тем или иным углом зрения лицо ребенка стало казаться ему удлиненным, как у священника. Взгляд малыша был неизменно серьезен. И самое главное, ушки мальчика ничем не напоминали ни его собственные, ни женины. Впрочем, на уши Стефана они тоже не были похожи, но все же больше, чем на уши Бориса. По крайней мере, так показалось боярину во время одного из частых тайных осмотров, когда он придирчиво разглядывал ребенка.

В этот день он долго пробыл на сторожевой башне, наедине со своими мыслями, глядя в бесконечную пустую даль, пока окончательно не утвердился в своих подозрениях. Мальчик, ползавший по деревянным полам и время от времени поднимавший голову и улыбавшийся ему, не был его сыном. Но пока он не решил, как поступить.

Не успел он спуститься до церкви, как услышал крик, доносящийся от ворот, и повернулся посмотреть, в чем дело.

Даниил-монах первым заметил двое больших саней, несущихся по замерзшей реке с севера. В каждые была запряжена тройка великолепных вороных.

Они взлетели на берег и остановились прямо у монастырских ворот.

Только когда они подъехали ближе, он увидел, что все сидящие в санях облачены в черное. И все же нежданные гости успели дойти почти до ворот, прежде чем он ясно различил лицо высокого, изможденного, закутанного в меха человека, который сидел в первых санях.

И тогда он перекрестился и, охваченный ужасом, упал на колени на жесткий снег.

Это был царь Иван.

Как обычно, он прибыл из Александровской слободы тайно, без предупреждения, его быстрые кони версту за верстой преодолевали огромное расстояние днем и ночью, по мере продвижения от одного монастыря к другому в ледяном лесном безмолвии.

Прибывшие не теряли времени. Они выехали прямо на середину монастырского двора, и монахи все еще пораженно глядели на них, когда высокий человек вышел из саней и медленно двинулся по направлению к трапезной. На нем была остроконечная меховая шапка. В правой руке он сжимал длинный посох с отделанным золотом и серебром навершием и с заостренным, обитым железом концом, оставлявшим глубокие отверстия в снегу.

– Призовите игумена! – разнесся над ледяным двором его низкий, глубокий голос. – Скажите ему, что прибыл царь.

И монахи затрепетали.

Спустя примерно пять минут все они собрались в трапезной. Во главе их стоял престарелый игумен, за его спиной толпились около восьмидесяти монахов включая Даниила. С десяток опричников, приехавших вместе с царем, стали у двери. Сам Иван уселся в тяжелое дубовое кресло и мрачно воззрился на братию. Он не снял меховой шапки. Он опустил подбородок на грудь. Его сверкавшие из-под нависших бровей очи вперились в монахов, подозрительно перебегая с одного на другого. Длинный посох покоился рядом с ним, прислоненный под острым углом к спинке кресла.

Некоторое время никто не произносил ни слова.

– А где же мой верный слуга Борис Давыдов Бобров? – тихо осведомился царь.

– За рекой, в Русском, – отозвался кто-то и тотчас же испуганно замолчал.

Иван задумчиво глядел перед собой.

– Привезите его, – напевно вымолвил он.

Один из опричников исчез за дверью. Еще несколько мгновений длилось тягостное молчание. Затем пронзительный взор Ивановых глаз упал на игумена.

– Я присылал тебе воловью шкуру. Где она?

Если старик-игумен пребывал в страхе, страх этот померк по сравнению с тем ужасом, что овладел сейчас Даниилом. Внезапно, в новом, нестерпимом свете событий, лицом к лицу с царем, замысел, прежде казавшийся ему столь хитроумным, предстал жалким и ничтожным. А еще дерзким и непочтительным. Ноги у Даниила внезапно подкосились. Он пожалел, что стоит не в задних рядах.

– Шкуру доверили хранить брату Даниилу, – услышал он голос игумена. – Он объяснит тебе, что с нею сделал.

Теперь уже монах почувствовал тяжесть царского взора.

– Где моя воловья шкура, брат Даниил?

Что ж, делать нечего.

– С твоего разрешения, государь, мы сей шкурой обмерили клочок земли, который ты соизволил даровать нам грешным, преданным тебе навечно.

Иван уставился на него:

– И вы не просите о большем?

– Нет, надежа-государь, нам всего довольно.

Царь встал, возвышаясь над всеми собравшимися:

– Покажите мне.

Замысел его был куда как остроумен и изобретателен. В конце концов, царское послание было совершенно недвусмысленным: с помощью этой воловьей шкуры им надлежало огородить землю. Так почему бы тогда не разрезать ее на полосы? И еще того лучше, полосы эти разрезать потом еще тоньше? И потом еще…

Даниил засадил монахов за работу в конце лета. Острыми гребнями и ножами они день за днем разрезали воловью шкуру, разделяя не просто на тонкие полосы кожи, но даже на нити. С должной осторожностью и сноровкой эту нить, уже намотанную на полено, можно было размотать так, чтобы она покрыла не менее восьмидесяти четвертей. Такой участок земли Даниил обмерил в Николин день.

Теперь, держа в руках веретено с «нитями» из воловьей шкуры, он тяжело шагал по двору к тому месту, где начинались колышки, отмечающие границы нового земельного участка, а за ним следовали царь Иван, игумен и опричники. Только он начал разматывать «нить», как услышал голос Ивана:

– Довольно. Поди сюда.

Вот и все. Наверное, его казнят, предположил он. Он стал пред царем.

Иван протянул длинную руку и схватил его за бороду.

– Хитрый монах, – негромко промолвил он. – Да, хитрый монах.

Он сурово взглянул на игумена:

– Царь держит слово. Вы получите землю.

Оба монаха низко поклонились, с жаром творя молитву.

– Сегодня я заночую здесь, – продолжал Иван. Он задумчиво кивнул. – А прежде чем я уеду, вы узнаете меня получше.

Он отвратил от них лицо и тут улыбнулся, ведь по заснеженному двору к ним спешил кто-то в черном.

– А, вот и он, – воскликнул Иван, – мой верный слуга. Борис Давыдов, – подозвал царь опричника, – вот кто объяснит этим монахам, каков их царь.

А потом, глядя на игумена, объявил:

– Пора, отец настоятель, время вечерни уж почти настало.

За стенами монастыря уже сгустилась тьма, когда трепещущая братия в ярком сиянии всех свечей, что смогли найти, служила вечернюю службу.

Напротив монахов, в золотых ризах, в которые облачался он в дни главных церковных праздников, стоял царь Иван и со странной, мрачной улыбкой дирижировал их пением при помощи посоха. Один раз, когда трепещущий от страха молодой монах взял неверную ноту, Иван, внезапно вперив взор в злоумышленника, со скрежетом ударил окованным концом посоха о каменный пол, заставив братию начать песнопение сначала.

Так продолжалась служба. Дважды, словно в приступе неожиданного раскаяния, Иван отворачивался, с грохотом бросал посох наземь и, простершись ниц, бился головой о камень, повторяя: «Господи помилуй!»

Однако спустя мгновение он вставал, поднимал посох и с той же мрачной полуулыбкой, что и прежде, пел службу, как ни в чем не бывало.

Наконец вечерня завершилась. Потрясенные монахи рассеялись, схоронившись в кельях, а Иван вернулся в трапезную, куда повелел подать яства и питие себе, Борису и другим опричникам.

Кроме того, он послал за игуменом и Даниилом и приказал им стать прямо у двери.

Когда царь садился за стол и принимался за трапезу, Даниил заметил в нем что-то странное.

Казалось, будто церковная служба как-то взволновала его. Глаза у него слегка покраснели, в них появилось отсутствующее выражение, словно он переселился в иной мир, пока его тело, точно в насмешку, продолжало вести себя так, как требуется в этом.

Монахи подали царю свое лучшее вино и лучшие яства, какие только могли найти. Несколько минут он в задумчивости ел и пил, а находившиеся рядом с ним опричники тщательно пробовали все блюда первыми, убеждаясь в том, что еда не отравлена. Остальные чернокафтанники вкушали пищу в молчании, в том числе Борис, которого Иван посадил напротив.

Через некоторое время Иван поднял голову.

– Что ж, игумен, ты обманом лишил меня восьмидесяти четвертей доброй земли, – тихо заметил он.

– Я не обманывал, государь, – дрожащим голосом начал было игумен.

– Еще как обманывал, ты и этот волосатый пес, что стоит рядом с тобой, – продолжал Иван. – Сейчас вы узнаете, что царь возносит и низвергает, дарует и отнимает. – Он с презрением взглянул на них. – Едучи сюда, я проголодался, – нараспев произнес он. – Но не нашел в здешних лесах ни одного оленя. Почему бы это?

Игумен мгновение озадаченно глядел на царя.

– Олени перевелись за последнюю зиму. Люди-то совсем оголодали…

– Налагаю на тебя денежную пеню в сто рублей, – негромко промолвил Иван.

Он повернулся к Борису:

– Чем бы мне развлечься, Борис Давыдов?

– Был у меня холоп, который хорошо пел и играл, государь, да он прошлой весной помер. – Борис помедлил. – Есть тут у одного холопа ученый медведь, – с сомнением в голосе произнес он, – но не скажу, чтобы очень забавный.

– Медведь? – внезапно просиял Иван. – Это уже лучше. Возьми сани, добрый Борис Давыдов, и съезди за ним. Не мешкая, сейчас же.

Борис встал и пошел к двери. Но не успел он дойти до порога, как Иван, сделав глоток вина, вдруг воскликнул:

– Стой! – Он оглядел всех присутствующих, быстро проследил за тем, как они приняли его слова, и приказал: – Возьми двое саней, Борис Давыдов, и мои, и вторые. В первые посади медведя. Облачи его в мою шубу. Пусть наденет царскую шапку. – И, сняв свою высокую остроконечную шапку, бросил ее Борису. – Пусть царь всех медведей явится пред очи царя всех русских.

С этими словами он громко расхохотался, а следом и опричники в знак одобрения застучали блюдами о стол.

– А теперь, – объявил он, повернувшись к игумену, и Даниил с удивлением заметил, что за какой-нибудь миг всякое веселье исчезло с его лица, – прикажи этому волосатому вору, что стоит рядом с тобой, принести мне кувшин блох.

– Блох, государь? – промямлил игумен. – У нас нет блох.

– Целый кувшин блох, я сказал!

Иван внезапно поднялся с места и зашагал к ним, держа посох ухарски наперевес и постукивая им по полу.

Он остановился, возвышаясь над ними обоими. К своему ужасу, Даниил заметил, что царь был немного полнее, чем казалось ему поначалу. От этого он представлялся еще более устрашающим.

– Блох! – взревел царь. – Когда тебе приказывает царь, ослушаться – значит совершить измену! Блох! – И он, точно копьем, с оглушительным грохотом ударил посохом о пол у ног игумена. – Блох, я сказал! Семь тысяч, и ни одной меньше!

Требовать невозможного было любимой его забавой. Хотя игумен об этом и не догадывался, Иван уже неоднократно требовал от тех, кто его разгневал, наловить блох. Старик затрепетал от страха, и Даниил подумал, что сердце у него может и не выдержать, и тогда он умрет.

– Нет у нас блох, государь, – произнес Даниил. Он старался говорить ровно и уверенно, но промолвил эти слова хриплым шепотом.

Иван повернулся к нему.

– Тогда налагаю на вас пеню в сто рублей, брат Даниил, – спокойно заметил он.

На мгновение, на какую-то долю мгновения Даниил открыл было рот, желая возразить. Но тут вспомнил, что недавно царь повелел привязать такого же монаха, как и он, к бочонку с порохом, а потом поджечь этот бочонок, и мысленно взмолился, чтобы от царя ускользнуло это его необдуманное побуждение.

Царь Иван вернулся за стол, сделав монахам знак оставаться там, где стоят.

Теперь, совершенно забыв о них, он принялся, смеясь, разговаривать со своими опричниками в черных кафтанах. Он упомянул о каком-то другом монастыре и о том – Даниил не мог расслышать подробностей, – что он сделал с одним тамошним монахом, – опричники так и покатились со смеху, а у Даниила по спине пробежали мурашки.

Прошло полчаса. Царь Иван осушал кубок за кубком, но явно владел собой и не хмелел. Всякий раз, когда он подносил кубок к губам, Даниил замечал тусклое сверкание тяжелых перстней с драгоценными камнями, унизывающих его пальцы. Время от времени взгляд его подозрительно обшаривал покой, словно пронзая тени.

– Принесите еще свечей! – приказал он. – Да будет свет. – Казалось, он не доверяет тьме.

Посему монахи принесли еще подсвечников из церкви и расставили по углам.

Как раз когда они этим занимались, у дверей случилась какая-то сумятица, и один из опричников объявил, что прибыл медведь. Все они, во главе с царем, отправились ко входу посмотреть.

Это было безумное, фантастическое зрелище. Сначала во двор вбежали четверо с горящими факелами, а тотчас затем въехали сани. Испуганные монахи выглядывали из окон и дверей.

В санях сидел медведь. Исхудалого и тощего, его укутывала роскошная соболья шуба. На голове у него красовалась остроконечная царева шапка. На шею ему Борис повесил золотое распятие, взятое из часовни.

Улещиваемый потрясенным Михаилом, медведь прошел на задних лапах из саней в трапезную.

– Кланяйтесь! – громовым голосом крикнул Иван застывшим в дверях монахам. – Кланяйтесь царю всех медведей!

Он сам провел медведя к своему креслу, и сторож кое-как уговорил зверя туда усесться. Потом, точно исполняя издевательски-почтительный обряд, царь заставил всех, включая игумена, низко поклониться медведю, а затем с него сняли шубу и шапку.

– Давай, холоп, – резко приказал царь Михаилу, – покажи нам свои штуки.

Представление получилось не очень-то впечатляющее. Михаил заставил медведя показать удобно усевшемуся царю и его людям все, чему Миша был обучен. Медведь постоял на задних лапах, неуклюже поплясал, похлопал в «ладоши». Животное выглядело жалко, шкура у него от голода свисала складками. Через некоторое время медвежьи трюки наскучили Ивану, и он прогнал Михаила вместе с медведем в угол.

За окнами сгущалась ночь. Завеса туч кое-где прорвалась, и потому иногда сквозь нее проглядывали звезды. В стенах монастыря Иван сидел, явно предаваясь каким-то нерадостным мыслям, приказывая Борису то и дело наполнить его кубок.

– Говорят, – вполголоса произнес царь, – будто я могу отречься от власти и уйти в монастырь. Ты слышал об этом?

– Да, государь. Так говорят твои враги.

Иван медлительно кивнул. Когда только была учреждена опричнина, многие бояре предлагали такое решение.

– И все же, – тихо продолжал он, – это правда. Тем, кого Господь избирает править людьми, он посылает не свободу, а ужасное бремя; им уготован не дворец, а темница. – Он помолчал. – Ни один правитель не пребывает в безопасности, Борис Давыдов. Даже избранник Божий, призванный править людьми по своей воле, даже я принужден всматриваться в тени, играющие на стене: ведь у любой тени может оказаться нож. – Он задумчиво отпил вина. – Может, и слаще жизнь монашеская.

Сидя рядом с царем, Борис тоже ощущал гнетущее безмолвие теней. Он много выпил, но нисколько не захмелел; входя в сумеречный мир этого боготворимого им правителя, он чувствовал не смятение, а лишь медленно усиливающуюся меланхолию. Он тоже по-своему, пусть и в малой степени, знал, как мучают, как терзают ночные видения, имя которым – измена. Он тоже знал, что в холодном свете утренней зари ужасный призрак может облечься плотью.

«Они убьют его, – подумал он, – если он не убьет их первым».

И вот он сидит напротив великого и смятенного человека, своего царя, который вновь доверил ему самые сокровенные свои тайны. Как же он жаждал войти в жизнь этого могущественного правителя, столь близкого и, однако, столь всемогущего, столь устрашающего и вместе с тем исполненного столь глубокой мудрости, прозревающего недостойные сердца человеческие.

Они пили молча.

– Скажи мне, Борис Давыдов, как поступить с мерзавцем-монахом, который украл землю у царя? – спросил наконец Иван.

Борис подумал. Он был весьма польщен тем, что царь спрашивает у него совета. Он не любил Даниила, но должен был ответить, как следует поразмыслив.

– Он полезен, – наконец произнес он, – ведь он любит деньги.

Иван задумчиво взглянул на него. Глаза его еще сильнее покраснели, но взгляд их оставался по-прежнему пронзительным. Он протянул длинную руку и прикоснулся к плечу Бориса. Бориса охватил восторженный трепет.

– Ты дал мне достойный ответ, – мрачно улыбнулся он. – Что ж, выбьем-ка из него немного денег.

Он подозвал двоих опричников и шепотом дал им указания. Те направились ко все еще стоящим у двери монахам и тихо вывели Даниила во двор.

Борис знал, что они с ним сделают. Его свяжут, подвесят, возможно – вверх ногами, и станут бить до тех пор, пока тот не скажет, где спрятана монастырская казна. У священников и монахов обычно были схоронены где-то деньги, и обычно они довольно быстро выдавали свои секреты. Борис не испытывал жалости к Даниилу. Это было легчайшее из назначаемых Иваном наказаний. А монах, возможно, заслуживал худшего.

Но теперь царь начал забавляться по-настоящему.

Борис понял, что предстоит, заметив едва различимый знак, невольный нервный тик, когда Иван словно подмигнул левым глазом. Он слышал о нем от других опричников и знал, что это свидетельство особого настроения, в которое царь приходит после церковной службы, когда ему хочется карать.

– Скажи мне, Борис Давыдов, – сказал он тогда тихим голосом, – кому из здешних людей нельзя доверять?

Борис помолчал.

– Помни о своей клятве, – негромко пробормотал Иван. – Ты дал обет не скрывать от царя ничего из того, что знаешь.

Так оно и было. У него не было причин медлить.

– Мне сказали, что есть здесь один, – промолвил он, – виновный в ереси.

Стефан был застигнут врасплох, когда четверо незнакомцев нагрянули обыскивать его келью.

Свою задачу они выполняли тщательно. Методично, с той искусностью, которая приобретается годами опыта, они выпотрошили его сундук, где он хранил свои немногие пожитки, привезенные из дому; они осмотрели скамью, на которой он спал, его скудную одежду; они оглядели стены и хотели было вскрыть полы, если бы один из них не обнаружил в щели между двумя толстыми бревнами стены то, что они искали.

Маленький памфлет.

Как странно – Стефан почти забыл о существовании этого короткого английского трактата. Он не извлекал его из тайника месяцами и сохранил только для того, чтобы время от времени напоминать себе о том, что могут сказать о богатых монахах те, кого не заставляют молчать.

Он мог бы даже притвориться, будто не знает, что это такое, если бы не одно обстоятельство: в тот самый день, когда Уилсон передал ему этот памфлет, Стефан, пока содержание его еще было свежо в памяти, записал перевод Уилсонова памфлета на полях.

Притащив Стефана в трапезную, опричники предъявили царю именно этот перевод.

Иван не спеша прочитал его – прочитал вслух. Время от времени он останавливался и низким, глубоким голосом пояснял Стефану точную природу бесстыдных еретических идей, запечатленных его собственной рукой.

Ведь хотя некоторых протестантов вроде этих английских купцов терпели, потому что они были чужеземцами и по крайней мере считались лучше католиков, Ивана глубоко оскорблял тон их писаний. Как мог он, православный царь, простить ту дерзость, ту непочтительность к верховной власти, которой были проникнуты их сочинения? Всего несколько месяцев тому назад, прошлым летом, он позволил одному из этих протестантов, польскому гуситу, изложить свои взгляды перед ним и перед всем двором. Он дал ему великолепный ответ. Его послание было написано на пергаменте и передано невежественному чужеземцу в ларце, украшенном драгоценными каменьями. Обрушив на забывшегося еретика проклятия, подобные раскатам грома, царь совершенно уничтожил его.

«Мы вознесем молитвы Господу нашему Иисусу Христу, – в завершение писал он, – дабы спасти народ русский от погибели, которую несут эти греховные учения».

А теперь оказывается, что этот высокий серьезный монах скрывает в монастыре такую мерзость.

Дочитав памфлет, он злобно воззрился на Стефана.

– А тебе-то какое дело до этой ереси? – нараспев спросил он. – Ты разделяешь эти взгляды?

Стефан грустно поглядел на него. Ну что он мог сказать?

– Таких взглядов придерживаются чужеземцы, – наконец произнес он.

– Однако ты хранишь их писания у себя в келье?

– Как диковинку, редкость. – Он не солгал или почти не солгал.

– Редкость… – Иван повторил это слово медленно, с подчеркнутым презрением. – Что ж, посмотрим, чернец, какую еще редкость мы можем для тебя найти.

Иван взглянул на игумена.

– Странных же монахов ты у себя приютил, – заметил он.

– Я ничего не ведал об этом, государь, – с несчастным видом протянул игумен.

– А вот мой верный Борис Давыдов ведал. Не знаю, что и думать о таком пренебрежении обязанностями. – Царь мгновение помедлил. – Я должен представить это дело церковному суду, – объявил он. – Не так ли, игумен?

Старик беспомощно глядел на государя.

– Ты хорошо поступил, Борис, – со вздохом сказал Иван, – разоблачив это исчадие ада.

И в самом деле, даже Бориса потряс памфлет, который Иван прочитал вслух.

– Как же нам в таком случае покарать его? – стал вслух размышлять царь, обводя глазами покой.

Потом, увидев то, что искал, он поднялся с кресла.

– Пойдем, Борис, – велел он, – ты поможешь мне вершить правосудие.

Правосудие потребовало некоторого времени, но Борис не испытывал жалости. Этой ужасной ночью ему, захмелевшему от вина, околдованному гипнотическим обаянием царя, царские расправы показались подходящей местью за те страдания, что он претерпел.

«Пусть умрет, – подумал он. – Пусть этот аспид, да к тому же еретик, помрет и в ад пойдет».

Он видел множество смертей куда хуже той, что ожидала Стефана. Однако способ казни, что должна была свершиться этой ночью, весьма забавлял самодержца.

Бесшумно – казалось, едва ступая – он пересек трапезную, подошел к затаившемуся в углу Михаилу и взял у него из рук цепь, на которой водили медведя.

– Пойдем, Миша, – ласково сказал царь медведю. – Пойдем, Миша, царь всех медведей; царь земли Русской даст тебе задачу. – И он подвел медведя к священнику.

Царь кивнул Борису, и тот быстро прикрепил свободный конец цепи к поясу Стефана, соединив зверя и человека на расстоянии двух шагов так, что они не могли освободиться.

Длинной рукой обняв Бориса за плечи, царь вместе с ним вернулся к столу, а потом призвал других опричников:

– Пусть теперь добрый царь всех медведей покарает еретика!

Поначалу замысел их не удавался. Стефан безмолвно упал на колени, коснувшись лбом пола, а затем, перекрестившись, встал и замер перед медведем, склонив голову в молитве. Несчастный зверь, даже притом что изголодался и изнемогал, только в растерянности поводил из стороны в сторону головой.

– Возьмите мой посох, – повелел Иван, и кромешники окружили их обоих, тыча то одного, то другого, подталкивая священника ближе к медведю и покалывая животное острым железным концом Иванова посоха. – Гойда! Гойда! – вскричал Иван. Этим криком татары подгоняли лошадей, и царь очень любил понукать так отставших или замешкавшихся. – Гойда!

Опричники стали наносить удары зверю и человеку; они кололи медведя посохом, пока тот, сбитый с толку, разъяренный, обезумевший от боли, не бросился на человека, к которому был прикован, ибо не мог дотянуться ни до кого более. А Стефан, окровавленный, израненный, поневоле стал защищаться от ударов могучих лап с длинными острыми когтями.

– Гойда! – кричал царь. – Гойда!

Но все же изможденному медведю не под силу было прикончить человека, и в конце концов Иван подал своим людям знак, чтобы те выволокли Стефана во двор и довершили казнь.

Однако ночь еще не подошла к концу. Царь Иван еще не насладился бесчинством.

– Подать еще вина! – приказал он. – Сядь ко мне поближе, друг мой.

Казалось, будто на время царь забыл обо всех, находящихся рядом с ним в покое, выбросил всех из головы, даже священника, которого только что казнил. Он стал угрюмо разглядывать кольца, украшавшие его персты.

– Смотри, это сапфир, – промолвил он. – Сапфиры меня оберегают. А вот рубин. – Он указал на оправленный в золото огромный камень, который носил на среднем пальце. – Рубин очищает кровь.

– А алмазы тебе не по нраву, государь, – заметил Борис.

Иван протянул руку и нежно пожал руку Бориса, удивительно искренне и задушевно улыбнувшись ему:

– Знаешь, говорят, что алмазы уберегают от ярости и похоти, но я никогда не любил их. Может быть, мне стоит их носить.

Борису хотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что все это не сон, что это и вправду царь, что он сидит здесь, совсем рядом с ним, говорит с ним откровенно, словно брат, ласково, словно возлюбленная.

– Или вот. – Иван снял кольцо с другого перста. – Подержи его в руке, мой Борис. Посмотрим. Ах да. – Спустя несколько мгновений он взял у Бориса кольцо. – Все хорошо. Это бирюза. Если она утратит цвет у тебя в руке, значит дни твои сочтены. Гляди, – улыбнулся он, – камень не обесцветился.

Несколько мгновений он молчал. Борис не мешал течению его мыслей.

Затем Иван внезапно обратился к нему.

– Так скажи мне, – спросил он, – почему ты так ненавидел этого священника?

Борис затаил дыхание. Иван произнес эти слова без всякой злобы, скорее наоборот.

– Откуда тебе это известно, государь?

– Я прочитал это у тебя на лице, друг мой, когда его сюда ввели. – Он снова улыбнулся. – Ну что ж, он и вправду был еретик. Он заслуживал смерти. Но знай: если бы он был невиновен, я бы все равно убил его, чтобы тебе угодить.

Борис потрясенно опустил глаза. Внимая такому признанию царя, он испытывал неописуемое умиление. Царь, какой бы ни внушал он трепет, называл себя его другом. Он сам едва верил своим ушам. К глазам его подступили слезы. Только сейчас он осознал, как одинок он был все эти годы.

Внезапно он ощутил непреодолимое желание открыть те тайные сомнения, что томили его, царю, называвшему себя его другом. Кого ему посвятить в эти тайны, если не помазанника Божия, защитника единственной истинной церкви?

– У тебя есть сын, государь, и он продолжит твой род, – начал он. – У меня нет сына.

Иван нахмурился.

– У тебя еще есть время зачать сына, друг мой, если будет на то воля Божия, – негромко произнес он. – Так у тебя нет сына? – удивленно спросил он.

Борис медленно покачал головой:

– Я и сам не знаю, есть ли у меня сын. Думаю, что нет.

Иван внимательно поглядел на него:

– Ты хочешь сказать, что священник?..

Борис кивнул:

– Думаю, да.

Какое-то время Иван молчал и лишь подносил к губам кубок вина.

– Ты можешь зачать других сыновей. – Иван многозначительно посмотрел на него. – Я был женат дважды. Обе жены родили мне сыновей. Всегда помни об этом.

Борис сжал губы. От волнения он не в силах был произнести ни слова. Он кивнул.

Иван медленно обвел покои глазами, слегка остекленевшими. Он словно думал о чем-то своем, погруженный в ему одному ведомые мысли.

Вскоре он поднялся. Борис тоже поспешил встать, но Иван одним-единственным царственным жестом повелел ему простереться перед ним на полу. Затем он осторожно приподнял полу своей длинной ризы и опустил ее на голову Бориса, словно жених на голову невесты во время венчания.

– Царь – один отец тебе, – тихо промолвил он нараспев. А потом, обернувшись к другим опричникам, крикнул: – Принесите нам шубы и ждите нас здесь. – А надев соболью шубу и высокую островерхую шапку, негромко приказал Борису: – Пойдем, следуй за мной.

Теперь, в глубокой ночи, звезд высыпало больше. Серые, рваные тучи медленно проплывали над монастырем, когда царь Иван, постукивая высоким посохом по утоптанному снегу, словно корабль на всех парусах прошел по опустевшему двору за ворота и двинулся к реке Русь. Борис не отставал ни на шаг.

Рослый царь торжественно и неспешно прошагал по дорожке, пересек по толстому льду замерзшую реку и по тропинке стал взбираться на высокий противоположный берег.

Как тихо было вокруг. Высокая башня с ее островерхой шатровой крышей отчетливо выделялась на фоне звездного неба, время от времени скрывавшегося за тучами.

По-прежнему не проронив ни слова, Иван повел его по дорожке от реки до ворот. Маленькие воротца на этой стене, охраняемые единственным часовым, были все еще не заперты. Иван прошел внутрь, на освещенную звездами рыночную площадь. А потом обернулся к Борису:

– Где твой дом?

Борис указал и собрался было вести государя, но тот уже отвернулся и быстро шагал к указанному дому по безлюдной площади, а стук его длинного посоха оставался единственным звуком, нарушающим тишину, кроме, быть может, шороха царских одеяний.

Борис гадал, что задумал самодержец.

Поравнявшись с маленькой церковью, купол которой тускло поблескивал в смутной ночной мгле, царь не остановился, а двинулся дальше по улице, пока Борис не опередил его, бросившись открывать перед ним дверь своего дома. Здесь, у двери, Иван остановился.

– Прикажи своей жене спуститься. Пусть придет тотчас же, не мешкая, – низким, глубоким голосом повелел он.

Не зная, что за этим последует, Борис взбежал по лестнице и отворил дверь.

В углу горела единственная лампада. Елена дремала, прижав к себе младенца. Она очнулась и вздрогнула, увидев в дверях бледного и потрясенного Бориса. Но прежде чем один из них мог произнести хоть слово, до них донесся снизу глубокий голос царя Ивана:

– Прикажи ей спуститься. Царь ждет.

– Пойдем, – прошептал Борис.

Еще не окончательно очнувшись от сна, не понимая, что происходит, Елена встала с постели. Она была одета только в длинную шерстяную рубаху и войлочные башмаки. Неся на руках спящего младенца, она вышла на верхнюю ступеньку лестницы, не постигая, к чему готовиться.

Выйдя из опочивальни, она изумленно воззрилась на Бориса, а опустив глаза, пришла в ужас. Борис тоже опустил взгляд.

Он заметил только сейчас, но, вероятно, это случилось, когда он уколами посоха науськивал медведя.

– У тебя руки в крови! – воскликнула она.

– Я зарезал твоих псов, чтобы на позднего гостя не лаяли, – снова донесся от подножия лестницы низкий голос. – Спускайся, – приказал тот же голос.

Она обернулась к Борису:

– Кто это?

– Делай, что говорят, – настойчиво прошептал он. – Быстрее.

Она стала нерешительно спускаться по ступеням.

– А теперь подойди ко мне, – негромко велел царь.

Она почувствовала, как в лицо ей дохнул ледяной холод ночи, и попыталась укутать ребенка. По замерзшему снегу она подошла к поджидавшему ее высокому человеку, в растерянности гадая, как к нему обратиться.

– Я хочу посмотреть на ребенка, – сказал Иван. – Дай мне его подержать.

Прислонив посох к плечу, он протянул к ней длинные руки.

Помедлив, она передала ему младенца. Иван нежно взял его. Ребенок пошевелился, но не проснулся. Встревоженная его мрачным взором, Елена отошла на шаг-другой.

– Скажи мне, Елена Дмитриева, – торжественно промолвил царь, – а ты знала, что священник Стефан – еретик?

Он заметил, что она в ужасе вздрогнула. В этот миг тучи рассеялись, и все небо над Русским прояснилось. Месяц, теперь различимый над воротами, лил бледный свет на заснеженную крепость. Теперь царь ясно видел ее лицо. Борис стоял слева от него.

– Священника-еретика больше нет, – произнес он, – его даже медведи не могли вытерпеть.

Борис увидел ее лицо, и у него исчезли все сомнения. На лице ее запечатлелся не просто ужас, который естественно ощущать слабым женщинам, услышав о смерти, особенно столь чудовищной. Нет, Елена содрогнулась, как от удара. Сомнений больше не было, она любила Стефана.

– Разве ты не рада услышать, что врага государева более нет?

Она не в силах была ответить.

Иван перевел взор на младенца. Это был маленький, пригожий мальчик, не достигший еще и года. Как ни странно, на протяжении всей этой сцены он так и не пробудился. Иван внимательно оглядел младенца в лунном свете. Его черты не позволяли сделать никаких однозначных выводов.

– Как его зовут? – тихонько спросил он.

– Федор, – прошептала она в ответ.

– Федор, – медлительно повторил царь. – И кто отец этого ребенка?

Она нахмурилась. Что он хочет этим сказать?

– Мой верный слуга или священник-еретик? – мягко осведомился он.

– Священник? Кто же ему отец, если не мой муж?

– И в самом деле, кто?

Вид у нее был невинный, но, может быть, она лгала. Многие женщины склонны к обману. Он вспомнил, что и отец ее оказался изменником.

– Царя не обманывают, – напевно произнес Иван. – Спрашиваю еще раз: ты любила Стефана, священника-еретика, которого я заслуженно отправил на смерть?

Елена открыла было рот, чтобы возразить, но она действительно любила Стефана, а высокий человек, стоящий перед нею, внушал ей такой ужас, что она не в силах была вымолвить ни слова.

– Пусть решит Борис Давыдов, – сказал царь и, глядя на Бориса, спросил: – Что ж, друг мой, каков будет твой суд?

Борис молчал.

Теперь, стоя в ледяной ночи между царем и Еленой и глядя на младенца, которого он не в силах был признать своим и от которого не решался окончательно отказаться, Борис был разрываем множеством противоречивых мыслей и чувств. Что, если Иван предлагает ему способ избавиться от жены и получить развод? Без сомнения, царь мог это устроить: разумеется, игумен согласится на все, что прикажет царь.

А во что верил он лично? Он и сам не знал. Она любила священника и избегала законного супруга. Этим и многим другим она нанесла ему смертельную обиду, пыталась оскорбить его гордость, основу – как может быть иначе? – всего его существования. Внезапно все негодование, которое он испытывал к ней много лет, обрушилось на него подобно могучей волне. Он покарает ее.

А потом, если он сейчас уступит, если признает ребенка, который, быть может, зачат не им, она одержит над ним победу. Да, ее торжество над ним будет полным и окончательным. Она будет потешаться над ним и за могилой, а он, носящий тамгу-трезубец, принадлежность древнего рода, сложит ее в прах, к ногам проклятой изменницы. Тем самым он предаст не только самого себя, но и всех своих предков. Стоило ему подумать об этом, как его охватила дрожь от невыносимого гнева.

А что сказал ему царь? Что он изрек столь многозначительно?

«У тебя могут быть другие сыновья». Конечно, так и было. Другие сыновья от другой жены, которые унаследуют его гордое имя. А этот младенец, от кого бы он ни был рожден, пусть страдает, ибо так Борис неизбежно заставит страдать ее.

Он покарает и ее, и ребенка, даже самого себя. И теперь в этой бескрайней, кромешной ночи он внезапно осознал, что хочет именно этого.

– Это не мое дитя, – промолвил он.

Царь не проронил ни слова. Переложив посох в правую руку, а левой держа младенца, который теперь проснулся и заплакал, прижавшись к его темной, волнистой бороде, он повернулся и под все тот же стук посоха о мерзлую землю зашагал к воротам.

Борис, не зная, что делать, на некотором расстоянии последовал за ним.

Что происходит? Охваченная смятением и страхом, Елена лишь постепенно стала понимать, о чем вели беседу царь и Борис. И теперь, содрогаясь от холода, она провожала их обезумевшим от ужаса взглядом.

– Федор! – огласил ее крик ледяную площадь. – Федя!

Поскальзываясь в домашней обуви, едва не падая на каждом шагу, она в исступлении бросилась за ними:

– Что вы делаете?

Ни царь, ни ее муж не оглянулись.

Она догнала Бориса, схватила его за руку, но он оттолкнул ее, и она упала на снег.

А царь Иван тем временем дошел до ворот, где испуганный сторож принялся в смертельном страхе низко кланяться, прижав руку к сердцу.

Иван указал на дверь башни:

– Отвори!

По-прежнему держа на руках ребенка, он вошел внутрь и стал медленно подниматься по ступеням.

Она хотела было кинуться за ним, но в башню ее не пустили муж и обезумевший от страха привратник: они преградили ей путь у подножия башни.

Теперь она поняла их, чутьем она постигла их замысел и те темные ужасы, что таились в лабиринтах их душ.

Забыв обо всем на свете, она бросилась на мужчин и принялась их царапать, драть, как тигрица, и, внезапно рванувшись между ними, захлопнула за собою тяжелую дверь и в то же мгновение заперла на засов.

Она взбежала по деревянным ступеням.

Теперь откуда-то сверху, из тьмы, до нее доносился скрип ступеней под ногами царя, стук посоха с железным наконечником, сопровождавший каждый второй его шаг. Он был высоко над нею.

В отчаянии, с замиранием сердца она кинулась за ним вверх по ступеням. До нее долетал плач ее младенца.

– Господи помилуй! – невольно вырвалось у нее. И все же царь оставался где-то недостижимо высоко над нею.

Взбежав до половины лестницы, туда, где ступени выходили на опоясывающую башню зубчатую стенку с бойницами, она поняла, что наверху воцарилась тишина.

Иван уже достиг своей цели, поднявшись в верхнюю камору шатровой крыши, служившую наблюдательным сторожевым пунктом, из ее окон открывался вид на бесконечную равнину. Елена устремила взгляд на башню, что возвышалась над ней, неприступная, суровая и безмолвная; деревянная крыша темной, треугольной тенью выделялась на фоне ночного неба. Какое-то мгновение Елена не знала, что делать.

А потом она услышала крик своего ребенка в вышине, на уходящей под небеса крыше, и, вскинув глаза, внезапно различила руки, сжимающие крохотное белое тельце, и, когда у нее вырвался отчаянный вопль, который, должно быть, долетел даже до звезд, эти руки разжались, словно старую тряпку, швырнув младенца во мрак.

– Федя!

Она бросилась на крепостные зубцы, протягивая руки во тьму, в безумной надежде подхватить крохотное белое тельце, но ребенок, затихнув от страха во время падения, пролетел мимо нее в сгустившийся внизу мрак, и она различила слабый, глухой звук от его падения на лед.

Царь отбыл на рассвете. Перед тем он настоял, чтобы испуганный игумен, по обычаю, благословил его.

К своему выезду он добавил еще двое саней: в одни сложили значительную часть монастырской казны и посуды. На другие погрузили колокол, который некогда даровала монахам семья Бориса, а царь, испытывая нужду в орудиях, намеревался перелить его на еще одну пушку.

Вскоре после этого до Русского дошла весть, что крымские татары и вправду приближаются к русским землям. Царь, в очередной раз дав пищу слухам, что он-де трус, скрылся на севере. Окрестности Москвы были разорены.

Спустя две недели после смерти своего младенца Елена, к своему удивлению, обнаружила, что беременна. Отцом ребенка, которого она носила, как и всех остальных ее детей, был Борис.

В богослужебных книгах православной церкви есть прекрасная проповедь.

Это огласительное слово великого святителя Иоанна Златоуста, и читается оно лишь раз в году, во время всенощной пасхальной службы.

Не без удивления во время ночной пасхальной литургии 1571 года прихожане монастырской церкви Святых Петра и Павла, то есть большая часть сильно уменьшившегося населения Русского и Грязного, заметили одинокую фигуру человека, тихо вошедшего вскоре после начала богослужения и остановившегося позади паствы.

С начала Великого поста Борис не показывался на улице. Никто не знал толком, что с ним происходит.

Ходили слухи, что он постится в одиночестве. Некоторые говорили также, что жена не желает его видеть; другие же якобы слышали, как он умоляет ее о чем-то.

Находились и те, кто уверял, будто он пытался помешать царю убить его сына; другие же убеждали, что он просто стоял и глядел, как Иван вершит суд.

Поэтому неудивительно, что прихожане время от времени оглядывались на него, стремясь увидеть, что он делает.

Борис стоял, опустив голову. Он так и не вышел из-за спин собравшихся, с места, отведенного кающимся грешникам, ни разу не поднял головы и даже не перекрестился, хотя священник многократно призывал верующих осенить себя крестным знамением во время богослужения.

Пасхальная всенощная служба, по обычаю празднующая воскресение Христа из мертвых, преисполнена все возрастающей радости и волнения. После долгого поста, почти полного воздержания от пищи в последние дни Страстной недели, которая следует за Вербным воскресеньем, паства пребывает в такой слабости, в таком состоянии очистительного опустошения, что жаждет не столько пира и яств, сколько радости духовной.

Пасхальная служба начинается с полунощницы. В полночь Царские врата иконостаса отверзаются, символически представляя пустую гробницу, и паства, со свечами в руках, совершает крестный ход вокруг храма. Затем следует утреня и пасхальные часы, апогеем которых становится миг, когда священник перед всем народом провозглашает:

– Христос воскресе!

А прихожане отвечают:

– Воистину воскресе!

После гибели Стефана место его занял молодой священник. В первый раз стоял он с распятием в руке пред Царскими вратами.

После изнурительного поста у него подгибались колени, однако сейчас, взирая на паству с зажженными свечами и ощущая густой запах ладана, проникающий во все уголки церкви, он испытывал чувство молитвенного восторга.

– Христос воскресе!

– Воистину воскресе!

Несмотря на голод и умерщвление плоти, священнику казалось, будто всеми присутствующими в церкви овладела чудесная радость. Его охватила едва заметная дрожь. На глазах у него воистину свершалось пасхальное чудо.

– Христос воскресе! – провозгласил он.

– Воистину воскресе!

Он заметил, что одинокий человек, стоящий за спинами прихожан, тоже как будто шепчет торжественное ответствие, но не подозревал, что Борис не произносит ни звука.

А затем настало время пасхального целования, когда прихожане один за другим подходили лобызать крест, Евангелие, иконы, а потом в знак приветствия – самого священника, и целовали его, повторяя: «Христос воскресе!» – а тот ответствовал каждому с поцелуем: «Воистину воскресе!» Потом все целовали друг друга, ибо это Пасха, и таков простой и трогательный обычай православной церкви.

Однако Борис, единственный из всех, не вышел облобызать крест.

А затем, после пасхального целования, священник начал чудесную проповедь Иоанна Златоуста.

Она гласит о прощении. Она напоминает пастве, что Господь приуготовил ей радость, награду; она повествует также о Великом посте, под коим понимается раскаяние.

– Если кто потрудился, постясь, пусть получит отныне динарий, – читал священник своим кротким голосом. Какой доброты была исполнена эта проповедь! – Если кто благочестив и боголюбив, пусть насладится он славным и светлым этим торжеством… Ибо Владыка щедр, и любит одарять, и последнего принимает, как первого. И последнего милует, и первому угождает, и тому воздает, и этого одаряет. Если кто работал с первого часа, – читал он, – пусть получит нынче справедливое воздаяние. Если кто пришел после третьего часа, пусть с благодарностью празднует. Если кто после шестого часа пришел, пусть не смущается, ибо и его ничем не обделят. Если кто и девятый час пропустил, пусть подходит он, ничем не смущаясь, ничего не страшась. Если кто и к одиннадцатому часу подоспел, пусть и он не смущается опозданием. Ибо Владыка… – священник бросил взгляд вглубь храма, в задние ряды, за спины собравшихся, – и пришедшего в одиннадцатый час отпускает на покой, как и работавшего с первого часа.

Какие бы мысли ни завладели им сейчас всецело – может быть, он понял, что жена его невинна; может быть, он осознал всю глубину своей вины в убийстве Стефана и Федора; может быть, он более не в силах был выносить бремя зла и порока, которое возложили на него гордыня и страх утратить то, что почитал он своей честью, – с уверенностью можно сказать лишь одно: стоя на месте, отведенном для кающихся грешников, Борис, услышав эти проникновенные слова, опустился на колени и наконец лишился чувств.

В 1572 году была официально упразднена опричнина, внушавшая такой страх народу. Любые упоминания о ней были запрещены.

На 1581 год пришелся первый из так называемых «заповедных лет», когда крестьянам не позволялось уходить от помещика даже в Юрьев день.

В том же году в приступе гнева царь Иван убил своего собственного сына.

Глава шестая. Казак

1647

Свобода! Нет ее дороже.

Степь кругом, степь без края. Золотая, бурая, багряная, сизая – широко раскинулась извечная степь на восток, лежит, не шелохнется. Одинокий ястреб парит в небе; маленький сурок-байбак прошмыгнул и скрылся среди высохших стеблей. Ни ветерка.

То здесь, то там среди безбрежного моря диких трав неожиданно покажется колос пшеницы. Вернее всего, зерно, из которого он вырос, сюда, на эту бескрайнюю равнину, в незапамятные времена принес ветер.

Неторопливо едет Андрей Карпенко на своем коне. Уже обогнул он большое пшеничное поле, миновал пологий курган, обозначивший его границу, и теперь на пару верст углубился в степь, прежде чем неторопливо продолжить свой путь вдоль русла речушки Русь, что бежит навстречу могучему Днепру в старинные киевские земли.

Полной грудью вдыхает юноша степной воздух, вдыхает так глубоко, что вздох слышится почти как стон. Как сладко пахнут цветы и травы – васильки, дрок, конопля, молочай, бескрайний ковыль, столь привычный глазу. Казалось, все они и тысячи других посеяны были рукой самого Бога в эту огромную плоскую чашу, где все лето были согреваемы солнцем, каждый день увлажнены росой и снова прокалены на жаровне до тех пор, пока не явили глазу саму свою сокровенную сущность, поднявшись из земли, подобно мерцающему мареву, дрожащему в воздухе в этот сонный полдень на закате лета.

Хутор его отца был окружен деревьями и располагался примерно в версте от маленького поселения, до сих пор, многие века спустя, носившего свое исконное имя – Русское.

Андрей улыбнулся. Как подивился этому имени его отец Остап, впервые услышав его после переселения. «Русское! Да ведь так называлось то место на севере, откуда сбежал батька мой, Карп», – не раз рассказывал он сыну. В честь этого-то беглеца и закрепилось за ними типичное для этих мест фамильное прозвание – «Карпенко». Но то, что, возвратившись на юг, вернулись они на землю своих давних предков, неведомо было и самому старому Карпу.

Вольная жизнь – право на нее каждый казак получал при рождении. Вместе с фамильным прозванием наследовал казак мятежный дух и любовь к свободе.

Теперь пришла его очередь отправиться на ее зов – мысль об этом невольно внушала трепет. Всего день назад на хуторе появились двое мужчин, одетых в монашеское платье. Андрей и принял их за монахов, но прозорливый старый Остап, едва взглянув на них, расплылся в приветливой улыбке и повел в дом.

– Вина! – крикнул он жене. – Поднеси вина нашим гостям! Андрей, слушай хорошенько. Что же, государи мои, – продолжал он деловым тоном, усадив пришельцев, – что нового в южном лагере?

Итак, это были казаки. Выслушав их, старый Остап возбужденно хлопнул себя по ляжкам и воскликнул:

– Вот и дождался ты своего часа, Андрей! Что за дело тебе выпало! Ах нечистый, я и сам не прочь был бы поехать!

Отправиться в степь с казаками – об этом Андрей мечтал с малых лет. Конь его, его снаряжение давно были готовы к походу.

Одна только мысль омрачала его радость.

Был Андрей видный малый девятнадцати лет от роду. Совсем недавно он вернулся из киевской бурсы, где обучили его грамоте, арифметике и даже начатками латыни. Волосы его черны как смоль, лицо в меру смуглое, борода, хоть и растет, негустая и только на подбородке, как у монгола, но зато он уже отращивал славные длинные усы. Лицо у Андрея круглое, с высокими скулами, а красивые карие глаза по-монгольски слегка вытянуты к вискам. Но хотя немало черт он унаследовал от красавицы-татарки – жены деда Карпа, своей высокой фигурой и гордой статью пошел он в самого Карпа. Красавец-казак с безжалостными татарскими глазами, Андрей пленил уже немало женщин.

Андрей был еще слишком молод, чтобы задумываться о противоречивости человеческой натуры, и все же порой он замечал, что будто бы сразу две души сошлись в нем на битву: одна, привязанная к семье и родному хутору, и другая – дикий, вольный дух, не знающий ни дома родного, ни привязанностей и мечтающий лишь блуждать по бескрайним степным просторам – или даже заглянуть за край их.

Словом, Андрей был отменный молодой казак.

Как стремился он скорее отправиться на юг с этими людьми! Хоть на следующий день готов он был тронуться в путь. Но тревожные слова, что проронила его опечаленная мать: «Если ты уедешь, сынок, что же станет с хутором?» – удерживали его дома.

Медленно и задумчиво направил он коня обратно к невысокому кургану, возле которого немного задержался, оглядывая поля и степь. До чего же хорош его родной край, с его долгим жарким летом и плодородными землями! Некоторое время назад эти древние киевские земли стало принято именовать «Украиной».

Плодородная Украина – золотая земля. Отчего же тогда горестно сетует старый Остап, приглядываясь к пшеничным колосьям, колышущимся на ветру: «Дал нам Господь лучшие поля, да наслал полчище саранчи, чтобы опустошить их». Все потому, что оказалась Украина под властью католика – короля польского.

Четыре века минуло с тех пор, как Янка со своим отцом – дальние предки Остапа – бежали от татар на север. С тех пор как Орда понемногу утратила власть над киевскими территориями, на ее место заступило могущественное Литовское княжество. Земли вокруг Днепра, как бы ни были они плодородны, к тому времени были почти безлюдны. Немало потребовалось времени, чтобы возвратились люди в некогда оживленные города и их окрестности.

Неспокойной была жизнь в этих приграничных областях. Каждые несколько лет многочисленные отряды крымских татар проносились по степи, захватывая и уводя в рабство местных жителей; более мелким набегам и вовсе не было счета. И старый Остап, подобно другим здешним обитателям, не рискнул бы выйти на пахоту безоружным.

И все же прежде это были свободные земли. Власть Литовского княжества не казалась слишком обременительной. Земледельцы спокойно кормились со своих полей. В городах же, крупнейшими из которых были Киев и Переяславль, многое было отдано в ведение местной власти – здесь действовала освященная временем западная система городского самоуправления, известная как Магдебургское право.

Можно было надеяться, что беды обойдут стороной эту часть Украины – благополучную приграничную область, где мирно соседствовали казаки, свободные крестьяне, свободные горожане и малоземельная литовская шляхта, почти все православного вероисповедания.

Но лет восемьдесят назад все изменилось. Тогда на сейме в Люблине Польша и Литва, и так давно тесно связанные, официально объединились в одно государство. Многие шляхтичи обратились в католическую веру, влиятельные польские магнаты принялись жадно захватывать обширные участки приднепровских земель. И хотя города по-прежнему пользовались правом на самоуправление, всей остальной Украине довелось сполна испытать власть надменных польских вельмож.

Как посмели поляки притеснять казаков? Или не были казаки испокон веку вольными людьми?

На три ветви поделилось славное казацкое братство. Далеко на северо-востоке, там, где широкий Дон несет свои воды к Азовскому морю, расселились донские казаки. Здесь, на юге, жили днепровские казаки – независимые, гордые люди, такие как его отец. И наконец, далеко на юге, в низовьях Днепра, расположилась Запорожская Сечь – укрепленный казацкий лагерь, куда нет хода женщинам, вольное сообщество тысяч бедовых, не ведающих страха, не признающих ничьей власти мужчин.

Оттуда и явились двое переодетых монахами казаков.

Как гордился Андрей своим происхождением! С малолетства знал он славную историю казачества. Кого наняли могущественные Строгановы в последние годы правления царя Иоанна Васильевича для защиты своих владений от войск сибирского хана? Атамана Ермака Тимофеевича с его казаками.

Да и не все знал Андрей: примерно в то самое время другие казаки – славные искатели приключений – первыми в истории увидели за узким проливом холодные берега Аляски. Донские казаки «добыли Азов», отбив эту мощную крепость у Османской империи. А запорожские казаки на своих длинных кораблях, называемых чайками, не единожды, а дважды достигли берегов Стамбула и сожгли османский галерный флот под самым носом у турок.

Казачьи войска наводили ужас на врагов. Боялись их крымские татары, боялась их и Османская империя, подчинившая крымских татар. Высоко ценила их Речь Посполитая. Сам папа римский отправил послов в Сечь.

«Да без нас, казаков, – любил приговаривать старый Остап, – не видать царю московского престола». И даже эта похвальба была по большей части своей справедлива.

Многострадальное государство Московское… Суровые испытания обрушились на северные земли. Вскоре после смерти царя Ивана, которого потомки назовут Грозным, древняя династия, наследовавшая московский престол, прервалась. На какое-то время приближенный и свойственник грозного царя боярин Борис Годунов пытался собрать и удержать под своей властью русские земли, но ноша эта оказалась ему не по силам. Злосчастное это было время, Смутное время: «мор и глад» свирепствовали на русской земле, пока московский престол один за другим захватывали лже-престолонаследники, так что по временам невозможно было сказать, есть ли над страной царь или нет. Не дремали и враги. Затеяла интервенцию Швеция, и, что еще ужаснее, действуя коварством и хитростью, попыталась захватить власть в Московском государстве и обратить его в католичество Речь Посполитая.

Но тут восстала великая Русь. Вытерпела она и бесчинства царя Ивана, и мор, и глад, и чужеземные притязания, но в страданиях этих закалилась и собралась с силами, чтобы дать отпор. Не великие князья, не бояре, не знать, а вся Русь поднялась в едином порыве, чтобы, подобно грозной приливной волне, отбросить польских оккупантов. Крестьяне, горожане и иной простой православный люд с берегов Волги составили вооруженное ополчение, которое отправилось избавить страну от католиков-интервентов.

«И мы, казаки, пришли на помощь нашим братьям по вере», – мог бы сказать Остап, не погрешив против истины. «Без нас не видать бы им победы», – и так тоже он мог бы сказать, но это, конечно, была бы не совсем правда.

Поляков изгнали. Чтобы выбрать нового царя из представителей знатных и не запятнавших себя в смутные годы боярских родов, созван был Земский собор. Так избран был новый правитель, родственник кроткой Анастасии Романовны – первой жены царя Иоанна Васильевича: семейству ее, к которому еще полвека относились столь пренебрежительно, суждено было стать новой правящей династией.

Андрей настороженно относился к московитам. Подобно большинству соотечественников, он считал их людьми неотесанными. Кроме того, как и все казаки, он с подозрением относился к любой безраздельной власти вроде той, какой был наделен московский царь. И все же то были их братья, православные христиане.

«Они прогнали католиков-поляков со своей земли; может, однажды и мы сможем прогнать их с нашей», – вырывалось у него иногда. Вот уже несколько поколений днепровских казаков служило польскому королю. Некоторые из них получали привилегированный статус и регулярное жалованье, имена их заносили в особый список – «реестр». Остальные же пребывали в положении униженном и бесправном – как не католики.

Несколько попыток с оружием в руках выступить за свои права было подавлено, и в последние годы казакам, состоящим на службе, запрещено было избирать старшего над войском из своих рядов. Их командующий, коронный гетман, назначался из Польши, да и многие из их офицеров также были представителями польской шляхты. Немудрено, что и самые богатые из них роптали.

И теперь, кажется, снова что-то затевалось. Вот о чем пришли сообщить двое казаков из Сечи. Они готовятся славно проучить поляков. Оставалось решить: может ли он пойти с ними?

Солнце по-прежнему стояло высоко в небе, когда он шагом направил своего коня к хутору. Вид родного дома невольно наполнил сердце радостью.

С трех сторон хутор окружили тесно подступившие деревья. Вон надворные службы, частью бревенчатые, частью плетеные из прутьев и обмазанные глиной, а в центре просторный, основательный сельский дом с тенистым навесом над крыльцом, оштукатуренные белые стены которого и яркие красно-зеленые ставни так красиво сверкают под ярким солнцем. Все постройки крыты соломой, и их высокие нависающие крыши напоминают сгрудившиеся стога сена в степи. На пыльном дворе расхаживают куры и гуси, корова и коза лениво пощипывают траву, по краям двора не выжженную еще солнцем.

Вот и отец стоит возле крыльца. Андрей тепло усмехнулся. Хоть он и превзошел уже отца в росте, но и теперь, как бы ни был он силен, Андрей не рискнул бы помериться с отцом силами. «Ну и ловок же он!» – не раз хвастал он перед своими товарищами.

То, что это отец и сын, можно было угадать без ошибки: отец был лишь пошире лицом. Подбородок старый Остап гладко брил, зато пышные, совершенно седые усы его спускались чуть не до самой груди. Носил он мешковатые льняные шаровары и льняную же рубаху, подвязанную широким шелковым кушаком, вышитые шелковые туфли с загнутыми носами и шелковую шапочку-тафью. Лицо старого казака, выражение которого выдавало бодрый нрав, и особенно нос его испещрены были красноватыми прожилками, отчего имели нездоровый оттенок. Остап посасывал короткую трубку.

Бравирование силой, яростная вспыльчивость старика-отца тревожили Андрея: он понимал, что дни его сочтены. Багровый цвет лица грозил старому вояке близкой смертью от удушья. Понимали это и сам Остап, и его жена; но с отважной беспечностью истинного казака продолжал он почти умышленно искушать судьбу, приходя в неистовство из-за всякого пустяка. И Андрей любил его за это.

«Но что будет с хутором, когда отец помрет?» – этот вопрос терзал молодого казака. Никого-то и не останется, кроме него, Андрея. Обе сестры давно замужем. Брат его шесть лет назад пал в бою – принял славную смерть. «Погиб как мужчина», – сказал тогда Остап, поднимая чарку за павшего сына, словно бы и не жалел вовсе о его смерти. «Будь готов и ты, коли придет нужда», – прибавил он, сурово взглянув на Андрея, чтобы не вздумал этот молодец заподозрить, как боится он потерять и младшего сына тоже.

Но не только возможная смерть отца страшила Андрея, но и его долги. Остап любил жить на широкую ногу – так пристало доброму казаку, каковым он себя считал. Любил он выпить вина, как водилось у казаков. На ярмарке в Переяславле не отказывал он себе ни в каких удовольствиях. Хотя Остап, как всякий добрый казак, не уважал городских, здесь ему обычно доводилось встретить кого-то из прежних братьев по оружию, с которыми он затем бражничал ночь напролет. Не мог он устоять, когда видел на торгу славного коня: одного лишь взгляда было ему достаточно, чтобы ударить по рукам.

«Где берет он деньги?» – не раз спрашивал Андрей у своей долготерпеливой матери. «Бог знает, да только думаю, что где только не берет», – отвечала мать.

Купцы из Переяславля и из самого Киева проходили с караванами по древнему соляному тракту в Крым, пролегавшему через степи. Они ссужали деньгами. Как и торговцы в Русском. Как и евреи. У них у всех под заклад своего хутора одалживался Остап. Славный это был хутор: к нему примыкали два отличных поля – пшеницы и проса, а также, вверх по течению Днепра, участок леса, в котором Остапу принадлежала сотня ульев. «Но без тебя нам никак, – говорила сыну без обиняков седеющая мать. – Если никто не заберет хутор – и отца твоего – в твердые руки, мы потеряем все. Мне это не по силам».

Вот что мучило Андрея. Он желал отправиться в поход. Страстно желал. Но теперь, подъезжая к дому, он по-прежнему не знал, как ему поступить. Поэтому был изрядно огорошен, когда отец, едва дождавшись, пока он спешится рядом, коротко бросил:

– Поедешь утром. Я подготовил все, что нужно.

Андрей заметил, что на пороге дома появилась мать, вид у нее был встревоженный. Она переводила взгляд с одного на другого, в то время как отец с видом полного довольства посасывал свою трубку.

– Андрей! – только и сказала мать.

Он помедлил. Слова отца о скором отъезде наполнили его радостным трепетом, и все же он смотрел на него неуверенно.

– А что же будет с хутором, отец? – выдавил он из себя.

– А что с ним будет?

– Как ты будешь справляться один?

– Хорошо буду, черт побери. Так ты готов к отъезду? – Чувствуя заговор, Остап начал багроветь от гнева.

Андрей не знал, что сказать. Но, поймав полный мольбы взгляд матери, решился:

– Я не знаю. Может, я мог бы отложить отъезд.

– Что? – взревел отец. – Да ты вздумал мне перечить?

– Да нет же…

– А ну молчать, щенок! Твое дело подчиняться отцу.

Вдруг брови Остапа грозно нахмурились, глаза засверкали яростным гневом, а тело пронзила дрожь.

– Или я вырастил труса? – угрожающе вопросил он сына. – Так? Ты разве трус?

В последнее слово было вложено столько отвращения и презрения, это было столь явное оскорбление, что Андрей тоже почувствовал, как гнев сковал его члены, а лицо побелело от ярости. Казалось, еще миг – и отец с сыном вцепятся друг другу в глотку.

«Ах, старая лиса, – подумалось Андрею. – Да он нарочно дразнит меня, чтобы я не слушал матери. Но хоть я и разгадал его, а все же как тут не разозлиться?»

– Ну? – грохотал Остап. – Труса я вырастил? Что, и биться побоишься? Прикажешь помереть со стыда?

– Помирай, если хочешь! – в отчаянии вскричал Андрей.

– А, так-то ты разговариваешь с отцом!

Остап окончательно впал в бешенство, и теперь озирался кругом в поисках какого-нибудь подручного орудия, чтобы как следует проучить Андрея.

Кто знает, чем закончилась бы перебранка отца с сыном, если бы в тот же миг из лесу не показались трое всадников, явно направлявшихся к ним. При виде их двое мужчин тут же притихли.

Один из всадников, восседавший на великолепном гнедом коне, выделялся особенно пышным платьем. Двое других одеты были в долгополые черные кафтаны и ехали на конях попроще. Первый был польский магнат, двое других – евреи.

Встретить знатного поляка в такой компании было делом привычным. Вот уже много лет в Речи Посполитой, единственном на всю Европу месте, евреи жили мирно и преуспевали. Им даже дозволили носить при себе оружие, подобно благородным людям.

Все трое остановились у крыльца, но спешиваться явно не собирались. Поляк сверху вниз холодно оглядел Остапово семейство, затем перевел взгляд на хуторские постройки. Андрей заметил, как сверкает на солнце золотое шитье на его кафтане, как легко покоятся на луке седла аристократические тонкие руки. Овальное лицо его было бледно и, за исключением тонких черных усов, чисто выбрито. Большие голубые глаза словно изливали свет. Родственник могущественного литовско-польского магната Вишневецкого, владевшего обширными землями на востоке Украины, Станислав исполнял роль его наместника, приглядывавшего здесь, у северной границы, за многочисленными мелкими поселениями вроде села Русское.

Несколько мгновений они молча глядели друг на друга; но когда польский всадник наконец заговорил, Андрей застыл словно громом пораженный.

– Что ж, Остап, – будничным тоном проговорил поляк, – хутор мы забираем.

Вновь воцарилась тишина: от изумления отец и сын словно утратили дар речи.

Андрей опомнился первым и резко выпалил:

– Что это значит – забираете? Хутор наш.

Станислав равнодушно перевел на него взгляд:

– Нет, не ваш, и никогда не был. Он был дан вам внаем.

Для Андрея новость эта прозвучала так оглушительно, что он не подумал даже выслушать, что скажет отец.

– Мы никому не платим за нашу землю, – снова выкрикнул он.

– Так и было. Земля была дана вам на тридцать лет в свободное пользование, теперь же срок вышел.

Андрей поглядел на отца. Одно мгновение старый Остап казался сконфуженным.

– Так тридцать лет минуло… – пробормотал он.

– Именно. Вишневецкий продал свое владение мне. И теперь ты мне должен.

То была обычная история. Желая населить приграничные земли, прежде польские магнаты часто раздавали землю в такую вот безвозмездную аренду на десять, двадцать или даже тридцать лет. Люди занимали землю и за долгие годы начинали считать ее перешедшей в их вечное безвозмездное владение; Остап настолько свыкся с этой мыслью, что, даже если сам он и помнил изначальный договор, рассказать о нем сыну ему не пришло в голову.

– Я живу на этой земле тридцать лет. – Его голос вновь налился яростью. – И она принадлежит мне.

Многие считали так же, как он.

– Можешь ты подтвердить это бумагой?

– Нет, бес тебя забери! Вот мои бумаги. – И Остап воздел в воздух кулак так решительно, словно в нем была зажата сабля.

Станислав продолжал смотреть на него безмятежным взглядом.

– Ты должен отработать эту землю, – произнес он.

– Отработать? – Остап был вне себя от ярости.

– Именно так.

Андрей задохнулся от возмущения. «Отработать»! Да как смел этот поляк подумать, что его отец, гордый человек, будет гнуть на него спину в поле, подобно подневольному крестьянину.

– Я белый жупан на́шивал, ты, польский пес! – проревел Остап. – Я реестровый казак! Никто не может заставить меня работать в поле!

Станислав лишь покачал головой:

– Ты был когда-то в реестре, но теперь уже нет.

Ничто не было для днепровского казака более почетным, чем числиться в реестре Запорожского войска. Обычно реестр включал около пяти тысяч имен, казаки, записанные в нем, считались состоящими на воинской службе у короля Речи Посполитой и выделены были в особое сословие свободных людей. Случалось, после казацких бунтов реестр расширяли, однако затем сокращали снова. Остапу действительно довелось когда-то покрасоваться в белом жупане приписного казака, но было это давно, и место свое с тех пор он утратил.

Беда в том, что в глазах польско-литовских вельмож все прочие казаки, не вписанные в реестр, были не более чем крестьяне, которые должны считать их своими господами.

Карп бежал некогда на юг от такой точно участи, не только тяжкой, но и унизительной.

Андрей не раз слышал от отца: «Стефан Баторий в дни своего правления всех казаков возвел в благородное достоинство». И хотя король Польский не делал этого в действительности, большинство казаков полагали, что имеют право считаться если уж не высокого рода людьми, то никак не хуже высокородных.

А потому самый праведный гнев прозвучал в голосе Остапа, когда закричал он надменному поляку:

– Казаки – люди благородные, а не крестьяне тебе, ты, польская свинья! – Остап с отвращением плюнул под ноги. – И то ведь, что может полячишка знать о благородстве?

Станислав смотрел на него с насмешкой. Он хорошо понимал старика, но не испытывал к нему сочувствия. Чего еще ждать от этого старого крестьянина, что мог он знать о жизни польских дворян, не говоря уж о великих магнатах? Как он мог вообразить себе их роскошные дворцы – великолепные дома, выстроенные в европейском вкусе, уставленные французской и итальянской мебелью, украшенные восхитительной живописью итальянских мастеров и прекрасными шпалерами? Тот сверкающий мир бальных зал и зал для аудиенций, библиотек, где польские господа в расшитых золотом жупанах изощряли свои умы и блистали светскими манерами, с легкостью переходя с польского на французский или латынь? Ведь даже заезжие французы отмечали, что польская аристократия живет словно в раю…

Польская аристократия имела основания держать голову высоко поднятой. Они не были покорными холопами своего правителя, как русские бояре по отношению к царю. Своего короля они избирали сами и сами наделяли его полномочиями на великом сейме. Таково было влиятельное польское государство, Речь Посполитая, а Украина – частью его.

Но процветали в Речи лишь польские паны, на казаков же Станислав, подобно другим шляхтичам, смотрел сверху вниз. Признавая их знаменитую отвагу, поляки видели в них не более чем шайку зазнавшихся беглых крестьян. Вызывало у него презрение и пристрастие к этому их православию, ко всем этим неразборчивым бормотаниям у иконы.

«Вера для рабов» – так он говорил. Как отличалась она от западного христианства, которое он исповедовал, с его торжественными, романтическими обрядами, во время которых он чувствовал себя придворным рыцарем, крестоносцем посреди сумрака этого мира, над которым нависли мрачные тучи грядущих бед. Странное дело, этот образ не противоречил в его глазах привычной жестокости и надменности по отношению к крестьянам.

Религиозная пропасть между аристократией и крестьянством стала еще более выраженной полвека назад, когда хрупкий в этих землях католицизм получил поддержку нескольких епископов Киевской митрополии, решивших перейти под власть папы римского, сохраняя практику богослужений согласно византийской литургической традиции. Так появилась униатская церковь, католическая церковь греческого обряда.

Только вот многие православные отказались примкнуть к унии, так что с тех пор вместо двух сосуществовали здесь уже три церкви: католическая, православная и униатская.

Казаки были среди самых страстных поборников православной веры. В каждом селении, особенно в окрестностях Киева, стали собираться сообщества жаждущих защитить веру от поругания, и теперь их деятельность вылилась в мощное движение, непримиримо противостоящее полякам-католикам и не приемлющее никаких договоренностей.

«Такие вот, как этот Остап, и поддерживают смуту», – думал Станислав; эти люди действительно не вызывали у него сочувствия.

Будничным жестом он указал на тощего еврея и без всякого выражения произнес:

– Это Мордекай, я отдал этот хутор ему, так что теперь вы будете на него работать. Он скажет вам, что именно вы должны будете делать. Не так ли, Мордекай?

Страшнее этого оскорбления невозможно было придумать. Переводя взгляд с полячишки на еврея, Остап вряд ли смог бы сказать, кто из них ненавистен ему более. Как человека верующего, католики возмущали его сильнее евреев. Хоть дед его происходил из Московии, где иудейская вера была не в чести, сам Остап всю жизнь прожил на Украине, а здесь со времен хазар православные с иудеями научились жить мирно. Евреи были ненавистны ему по иной причине, не связанной с вероисповеданием: приспешники поляков, они служили при них сборщиками налогов, держали кабаки и давали деньги в рост. Остап, как и другие казаки, вечно был в долгах, и, хотя подлинными кредиторами его были поляки, обычно иметь дело ему приходилось с их представителями-евреями. Такое положение дел устраивало поляков как нельзя лучше: как бы они не обдирали этих бедняков, виноватым у них всегда оказывался еврей.

Трудно не заподозрить, что неприязнь к еврейскому населению, многие века процветавшая в этих землях, стала порождением этой циничной системы, установленной польскими правителями.

И не было ничего ужаснее, чем передача поместий внаем, подобная той, которую сейчас задумал Станислав. Схема была проста: хутор передается Мордекаю на короткий срок – на два, на три года. Тот вносит в казну Станислава определенную плату, за что получает право выжимать из хутора и его обитателей доходы для себя любым возможным способом. И если, подчиняясь только польскому пану, казак должен был работать на него три или четыре дня в неделю, то появление такого посредника сулило увеличение трудовой повинности до пяти или даже шести дней. И нельзя было добиться суда на такую несправедливость, ибо суд вершили польские же судьи.

Старик молчал. Внешне он казался спокойным, но Андрей знал, что внутри у него все клокочет от ярости.

– Что ж, – промолвил Станислав, – значит, все решено. – Он перевел взгляд на второго еврея. – Теперь о другом. Янкель говорит, что ты задолжал ему за брагу и не платишь долг уже два года? Покажи мне твои записи, Янкель. Взгляни сюда.

Он протянул Остапу записи, которые тот принял с мрачным видом и, едва взглянув, твердо произнес:

– Еврей врет.

Но Андрей понял по самому звучанию его голоса, что отец не очень-то в этом уверен.

Мордекая он видел впервые, но Янкель был ему хорошо знаком. Это был жизнерадостный толстяк, державший в Русском винную лавку. Едва ли не за каждым казаком в округе числился долг, на который Янкель начислял проценты – хотя и не слишком суровые. У него было двое детей – девочка и маленький мальчик. И поскольку у Остапа хмельное лилось рекой, Андрей подозревал, что записи Янкеля безупречно верны.

– Что же, ты будешь платить? – спросил Станислав.

– Не буду.

– Как пожелаешь. Янкель, – продолжил поляк тем же спокойным тоном, – иди в конюшню и выбери себе там лучшую лошадь. Это покроет долг.

Янкель медлил. Через год безуспешных попыток уговорить Остапа вернуть долг он поддался искушению и обратился за помощью к поляку, но теперь уже жалел об этом. Очень не хотелось ему сделаться для казака заклятым врагом.

– Ну, иди же, – послышался нетерпеливый голос Станислава, и Янкель с встревоженным видом скрылся в конюшне, через несколько минут вернувшись с лошадью, которую уж никак нельзя было счесть лучшей из Остаповых.

– Эта?

– Эта подойдет, ваша милость.

Поляк пожал плечами и, равнодушно бросив: «Прощайте», повернул коня прочь. Оба еврея последовали за ним.

Воцарилась тишина. Затем Андрей, посмотрев на отца, тихо сказал:

– Завтра поеду на юг.

Остап лишь кивнул, и даже мать Андрея не возобновила своих причитаний: терять им более было нечего.

– Вернемся с братьями, – голос Андрея зазвенел холодной яростью, – и перебьем всех поляков, всех евреев на нашей земле. И тогда все хутора снова будут наши.

– Да будет так, – ответствовал Остап.

Еще одно дело оставалось Андрею до отъезда, однако прежде он дождался, пока со двора не послышался раскатистый отцовский храп. Лишь тогда потихоньку выскользнул он из дома.

Андрей осторожно пересек двор. Летом старик любил спать на свежем воздухе: завернувшись в одеяло, он устраивался возле крыльца, глядя на звезды и напевая что-то себе под нос до тех пор, пока сон не одолевал его. Это напоминало ему о былых военных походах и ночевках в лагере.

– Каждой звездочке я придумал имя, – сказал он когда-то Андрею. – Я называю их именами своих старых боевых товарищей, подобрал каждому звездочку под стать. Это вот старый Тарас, а вон там мой друг Шило. Одному Богу известно, сколько татар отправил он на тот свет своей могучей рукой. Они содрали с него кожу живьем, захватив в плен… – Тут Остап вздохнул. – Так я гляжу на небо и будто вижу там их лица, пока сон не сморит.

И даже когда лето кончалось и наступали холода, Остап не спешил вернуться ночевать в дом, разве что заворачивался вместо одеяла в овечью шкуру и согревал себя громадным количеством вина. Однако неделю спустя старик принимался ворчать, что от холода у него ломит кости, и бросал свою блажь. Но пока ночи стояли теплые, и, судя по умиротворенному храпу, Остап чувствовал себя на улице прекрасно.

Андрей бесшумно шел по тропинке. Невысоко в небе сиял месяц, озаряя мягким светом деревья. И так переполняли Андрея юные силы, так легко билось в его груди молодое сердце, что, почти не осознавая этого, пустился он бежать, не чувствуя усталости, с каждым шагом все более проникаясь радостью. И казалось ему, что не бежит он, а летит над залитой лунным сиянием тропкой. Миновал он тихий пруд, где, как рассказывали детишкам, водились русалки, и несколько мгновений спустя подошел к широкому полю, за которым виднелась деревня. Он пришел в Русское.

Все здесь выглядело по-прежнему, хоть и сожжена была татарами старая каменная церковка, построенная при Мономахе, а сама деревня опустела на двести лет. И все же ничего не изменилось. Ведь и в мирное время здешние дома, выстроенные из дерева, рано или поздно гибли либо в пожарах, либо от возраста. Так в жизни поселений, подобно тому как чередуются они в сельскохозяйственном цикле, сменяли друг друга периоды сева и жатвы. Так и для Русского, что, подобно полю, было оставлено на время «под паром», теперь вновь наступило время дать новые всходы. Да и как еще могло выглядеть подобное сельцо: группа хат на берегу ручья да обнесенная палисадом деревянная крепостица. Была в крепости и деревянная пятиглавая церковь с маленькой звонницей на один колокол.

Андрею не нужно было за реку. Тихо, стараясь остаться незамеченным, он подошел к большой деревянной хате на краю селения. Сторожевой пес, вскинувший было голову, увидев Андрея замахал хвостом и бросился к нему, тихонько поскуливая, пока Андрей не приласкал его.

Здание было двухэтажным, в торцевой стене было единственное окно с резным наличником. Ставни были открыты, впуская внутрь ночной воздух. Осторожно, но с легкостью Андрей взобрался на окно и, уже перекинув внутрь одну ногу, тихо постучал в ставень:

– Анна.

В ответ не донеслось ни звука.

– Анна, я пришел.

На сей раз внутри послышался слабый звук – и в сумраке помещения показались неясные очертания фигуры. Андрей услышал легкий смешок:

– Что тебе нужно, мой юный храбрец, ночью в девичьей комнате? – В тихом голосе вновь послышалась усмешка. – Уходи, или я спущу на тебя собак.

Андрей тоже усмехнулся:

– Я не боюсь собак.

– Я могу позвать отца.

– Можешь. Но не станешь.

Он стал перекидывать вторую ногу, но она быстро сделала шаг вперед и, ухватив его за лодыжку, вытолкнула ногу обратно:

– Даже и не думай.

Теперь он вдруг увидел ее, и от этого у него перехватило дыхание. Анна была дочерью казака, такого же как его отец, но мать ее была уроженкой далеких Кавказских гор. Девочка, родившаяся от их союза, не была похожа на уроженку здешних мест, люди ее звали Черкешенкой. Ростом лишь чуть пониже его, тоненькая, с копной темно-каштановых волос и молочно-белой кожей, она держала голову высоко и смотрела на мир с вызовом, словно юный воин. И в самом деле, ее широкие брови, гордый прямой нос и твердый подбородок вполне могли бы принадлежать юноше; но слегка вздернутый кончик носа и прекрасные полные губы, одновременно сложенные в надменной усмешке и словно бы готовые одарить жарким поцелуем, лишали ее лицо всякой мужественности, наделяя его в глазах Андрея, да и многих других, неотразимой привлекательностью.

В ее шестнадцать у Анны еще не было жениха.

– И до тех пор не будет, пока я не встречу мужчину подобного мне, – отшучиваясь от вопросов, заявляла она родителям и жителям деревни.

Как и другие казачьи дочери, она жила привольно, свободно общаясь с молодыми людьми. Кое-кому из них даже удалось украсть у нее поцелуй, однако, если вдруг кто-то из них пытался зайти слишком далеко, он быстро бывал принужден узнать, что встретил достойного противника, и отступал ни с чем.

Однако с момента возвращения Андрея за несколько месяцев до этого в манере ее обращения с ним произошли некоторые перемены. Какой бы жалкой ни казалась полякам православная церковь, за последние двадцать лет она значительно окрепла. Благодаря деятельности амбициозного молодого церковника, выходца из знатного валашского рода Петра Могилы, прошедшего путь от монаха Киево-Печерской лавры до митрополита Киевского, на территории Украины появились академия и множество школ. По форме они напоминали польские иезуитские школы, но были православными – в противном случае Остап ни за что не отправил бы туда Андрея. В рамках того же движения получило широкое распространение книгопечатание, а следовательно, и грамотность.

Таким образом, в глазах Анны Андрей выгодно отличался от других своих ровесников, был образован и воспитан. Он умел читать и писать, немного знал латынь и польский, хутор его отца радовал глаз размерами, а сам Андрей был, бесспорно, красивым парнем. Очень скоро люди стали шептаться. «А вот и жених пожаловал», или «Что за пара!» – слышала за спиной Анна, ловя себя на мысли, что не имеет ничего против. И главное, как понимала она умом, за привлекательностью Андрея, за его юношеской порывистостью есть качество, которое ценила она в мужчинах превыше всех других. И даже более того: ни что другое не способно было пробудить в ней чувства.

– Андрей далеко пойдет! – сказала она отцу.

Для казачки такое признание не значило многого, однако она озаботилась дать юному Андрею знать, в каком уголке поля он сможет ее найти во время жатвы.

– Большинство казаков глупы, Андрей, – говорила она ему без обиняков. – Все, что они умеют, – это воевать да напиваться до полной бессмысленности. Но те, кто поведет себя умнее, смогут выйти в люди – может, даже в дворяне. Согласен ли ты со мной?

Он кивнул, он понимал ее.

И он уже решил, что попросит отца пойти ее сватать, и по одной лишь причине он это откладывал. «Вот только отведать бы сперва вольницы, – думал он. – Повидать мир, прежде чем осесть своим домом».

И вот он действительно уезжает. Андрей посмотрел на девушку.

На ней была одна лишь холщовая рубаха, слегка спустившаяся с плеча да так и забытая в суматохе. Андрей мог различить не только смутные очертания ее фигуры, но и, как он вдруг с удовольствием заметил, рассмотреть ее грудь, видимую почти полностью в вырезе рубахи: небольшую, но высокую. Сквозь редкое плетение льняной ткани проглядывали темные соски. Сердце Андрея быстро забилось.

Она заметила его взгляд, но даже не подумала оправить рубашку: гордость и достоинство были ей надежной защитой. «Смотри, если осмелишься!..» – словно бы говорило ее тело.

Быстрым шепотом он в двух словах сообщил ей, что уезжает. Уезжает воевать с поляками. Хотел было рассказать и о потере хутора, но, вдруг устыдившись, не стал об этом упоминать.

«Она и сама о том скоро узнает», – пришла ему в голову мрачная мысль.

Андрей едва ли смог бы сказать, что думает она по поводу его отъезда.

– Вернусь и сразу женюсь на тебе! – проговорил он решительно.

– Да что ты говоришь?

– Я ведь люб тебе, разве нет?

В голосе Анны звучала легкая насмешка:

– Может, ты, а может, кто-то еще из красивых хлопцев.

– О ком это ты? Кто лучше меня?

Она секунду помедлила, придумывая, как бы поддразнить его.

– А как же поляк Станислав? – бросила она с игривой улыбкой. – Вот кто красивый мужчина. И богатый.

На секунду у Андрея перехватило дыхание, но потом он вспомнил, что она ничего не знает о произошедшем днем.

– Он же поляк, – сказал он мрачно.

Анну удивила внезапная перемена в его настроении.

– Может, выйду за тебя, а может, нет, – сказала она. – Может быть, ты и вовсе не вернешься, что мне делать тогда?

– Я вернусь. Когда вернусь – выйдешь за меня? – выпалил он, вдруг с опозданием осознав, что она только что почти дала ему обещание.

– Может статься.

– Впусти меня.

– После свадьбы.

– Испытай меня! Убедись, что я тебе люб!

– Лучше приму это на веру.

– А если я погибну, а ты так и не станешь моей? Позволь мне взять с собой в могилу это воспоминание, дай мне быть с тобой один-единственный раз.

Она расхохоталась:

– Что ж, значит, погибнешь в мечтах об этом.

– Возможно, так и случится, – произнес он печально.

– Возможно.

– Хоть поцелуй меня.

– Поцелую, отчего бы нет?

Пока длился поцелуй, луна, казалось Андрею, должна была пройти половину своего ночного пути среди сверкающих в небе звезд.

Когда позже он оглянулся посмотреть на ее окно, Анна уже закрыла ставни.

1648

В тот апрельский день все в этом обширном лагере пребывало в движении. Воздух был полон испарениями земли, пригретой теплым весенним солнышком.

Новые силы прибывали ежедневно, количество людей в лагере достигло уже восьми тысяч.

Никому, кроме казаков, не было сюда хода. Никто не смел приблизиться к казацкой крепости, расположенной в низовьях Днепра южнее труднопроходимых порогов. Однажды, с десяток лет назад, поляки основали чуть выше по реке мощную крепость под названием Кода́к в надежде приструнить буйных запорожцев. Но считаные месяцы спустя казаки сумели захватить и разрушить Кодак, вырезав весь гарнизон.

Сейчас Сечь была переполнена людьми. Бревенчатые и мазаные хаты, крытые конскими шкурами и дерном, в каких обычно жили здесь казаки, сейчас не могли вместить всех вновь прибывших. Повсеместно можно было встретить временные убежища всяких видов. Присоединившиеся последними расставляли свои войлочные шатры уже на противоположном берегу. Повсюду виднелись загоны для лошадей и обозные телеги.

Кого только не встретишь в Запорожской Сечи, каких только людей не было здесь! Татары, турки, мордвины из-за Оки, польские ренегаты, беглые крестьяне из Московии, земледельцы, мелкие землевладельцы и даже представители благородных фамилий из Украины. Богатые, бедные – эта пестрая компания составляла запорожское братство. И не было среди них ни единой женщины.

Украинцев, кто теперь числил себя гражданами Сечи, легко было узнать по обширным шароварам и широким кушакам вокруг пояса. Были здесь и их братья – донские казаки, которые прибывали большими группами и приводили с собой казаков из более отдаленных земель, протянувшихся до самых Кавказских гор. Те больше напоминали горцев и носили богато расшитые галуном черкески, поверх которых надевали порой широкие бурки. Плащи-бурки из черной овчины служили им также одеялом. Были здесь и выходцы с Урала и из Сибири, щеголявшие в красных рубахах и высоких, отороченных мехом шапках на московитский манер.

В воздухе чувствовалось напряжение. В любой момент, каждому было ясно, могло быть решено выступать. Но поскольку решения в Запорожской Сечи принимались всем миром, никто не мог предсказать что-либо заранее, до общего схода.

Пока суть да дело, казаки скрашивали томительное ожидание, выискивая себе привычных развлечений. Кто-то бражничал, зная, что, когда они наконец выступят в поход, возлияния будут запрещены, и даже под страхом смерти. То тут, то там можно было встретить казака, пощипывающего струны кобзы, напевая под нос бесконечную песнь о былых походах. Шумное веселье царило в группке жизнерадостной молодежи, бесшабашно отплясывающей вприсядку, высоко вскидывая ноги, под звуки домры и органчика, на которых им подыгрывали двое мужчин постарше.

Посреди всей этой сутолоки можно было заметить бравого молодого запорожца и его товарища, шагавших из одного конца лагеря в другой.

Если бы мог старый Остап видеть Андрея в тот миг, какой гордостью наполнилось бы его сердце. Поверх широчайших шаровар носил молодой казак хороший кафтан, перепоясанный шелковым поясом, а на ногах сафьяновые сапоги. Сейчас голова его была не покрыта привычной смушковой шапкой, и можно было видеть, что она гладко выбрита за исключением длинного оселедца на макушке. На боку его красовалась добрая сабля.

Он жил здесь с прошлой осени, когда, не без труда преодолев коварные днепровские пороги, прошел таким образом первое испытание, ожидавшее каждого, кто желал примкнуть к Сечи. Ему не терпелось поучаствовать в битве, чтобы наконец-то стать полноценным членом запорожского братства. Но и теперь уже не только в его наружности, но и во всей манере держаться появилась какая-то новая мужественность, что в сочетании с присущим ему юношеским обаянием, выделяла Андрея даже на фоне этого пестрого казацкого коллектива.

Товарищ его производил впечатление странного малого: рослый и широкоплечий он, как и Андрей, носил оселедец на бритой голове, но его наряд свидетельствовал, что прибыл он откуда-то с Кавказа. Да в придачу на лице его по московитской моде красовалась окладистая каштановая борода.

– Отец мой бежал на Дон и не стал брить бороду, и я не буду тоже, – объяснил он Андрею, изумившемуся ее длиной. И прибавил серьезно: – Борода – знак почтенного человека.

Степану было тридцать. Силу он имел невероятную, и не было во всем лагере человека, кто мог бы побороть его. Но, как многие люди могучего сложения, Степан был добр и кроток. И только в битве приходил он в какое-то невиданное исступление, наводя ужас даже на храбрецов. А еще, словно в противовес своей недюжинной силе, Степан был доверчив, мнителен и суеверен, как дитя. Степана любили. Среди казаков он имел прозвище Бык.

Они составляли странную пару – миловидный и образованный юноша с днепровских берегов и простодушный гигант с Дона, однако из связывала крепкая дружба, основанная на взаимном восхищении и уважительном отношении к доверенным другом тайнам.

В лагере царил воинственный дух, и женщины были бы только препятствием для его поддержания, поэтому и не допускали их в лагерь, однако Степан давно уже поведал Андрею, что мечтает бросить эту бродяжью жизнь, жениться и зажить своим домом.

– Я не такой, как ты, – говорил он, оглядывая ладный наряд друга. – У меня нет ничего, кроме того, что на мне. – И в самом деле, его черкеска изрядно поистрепалась по краям и утратила кое-где золотое шитье.

– Если поляки отберут наш хутор и у меня ничего не будет, – признался Андрей, – но, будь спокоен, милый Быкушка, я отобью свой хутор и ты вернешься домой с целым возом добычи. Скажи мне, однако, кто та девушка, на которой ты собираешься жениться?

Степан заулыбался:

– Моя суженая.

– Суженая?

– Та, что суждена мне судьбой.

– Так ты ее еще не нашел?

– Нет.

– И даже нет никого на примете?

– Никого.

– Значит, она может оказаться и татаркой, и грузинкой, и мордовкой и, – тут Андрей расхохотался, – польской пани?

Степан с улыбкой склонил голову:

– Кем угодно.

– То есть ты на любую согласен?

– Как я могу быть не согласен? Не мне ведь это решать. Я стараюсь не думать об этом, не мечтать наперед, какой она будет. Просто жду встречи.

Андрей смотрел на друга с улыбкой:

– Ты говоришь точно как один из монахов из нашей академии. Он рассказывал – так он молится Богу, полностью вручая себя Его воле.

– О да, так оно и есть, – горячо подхватил Степан. – Так и я вручаю себя Его воле. Живу, как должно жить.

– Наверное, так, – отвечал Андрей. – Но скажи мне… эта дарованная тебе Небесами суженая… как ты узнаешь ее, когда наконец встретишь?

– Я буду знать, когда придет час.

– Господь подскажет?

– Подскажет.

– Как же ты люб мне, старый добрый Быкушка! – вдруг воскликнул Андрей, горячо обнимая друга.

Однако в тот день друзей занимали иные мысли. В любой момент могло быть решено выступать в поход и направить запорожское войско в самое сердце Украины. Как Андрей уяснил себе, проведя в лагере зимние месяцы, на сей раз восстание планировалось нешуточное. С тех пор как пятнадцать лет назад поляки подавили последний казачий бунт, за видимостью мира скрывалось стремительно растущее возмущение. Только здесь, в лагере, познакомившись со множеством таких же, как он, Андрей понял, насколько безжалостно и повсеместно творили поляки свой произвол. И в западных землях, близ границы с Речью Посполитой, еще хуже, еще тяжелее жилось населению Украины, поистине низведенному до рабского состояния. Почти половина всех небольших поместий находилась в полной власти евреев-арендаторов.

Подготовкой нынешнего восстания руководил человек, напоминавший Андрею собственного его отца, хотя был он и богаче, и лучше образован: поместье его было незаконно захвачено польским шляхтичем, а десятилетний сын за попытку протестовать забит насмерть. Имя его, навек запечатленное в истории Украины, было Богдан Хмельницкий; в книгах называли его часто просто Богданом – и ясно было, о ком идет речь, а казаки величали «батька Хмель».

Это он, Хмель, пришел к запорожцам просить помощи, а через несколько месяцев чуть не в каждом украинском селе таились уже его соглядатаи. И это именно Хмель, хорошо осознавая мощь и организованность польской армии и имея возможность воочию оценить слабые стороны казацкого войска – бесстрашного, но беспорядочного, сумел нанести полякам неотразимый удар. В феврале Хмель отправился в Бахчисарай, резиденцию крымского хана, которого сумел убедить в том, что поляки строят планы нападения. Вот почему в этот самый день пришли новости, что назавтра к лагерю запорожцев подойдет не менее чем четырехтысячное войско крымских татар. Объединенными силами они нанесут удар в самое сердце Украины, а это значит, что все украинские земли окажутся охваченными восстанием.

– Зададим полякам жару! – Андрей горел предвкушением. – Вернем себе наши хутора.

Но даже с таким войском это был рискованный план. Армия, которую могли выставить против них поляки, все равно превосходила их силами и выучкой. Но и в случае удачи никто не смог бы ответить на вопрос: «Что же дальше?» Чего хотят они добиться? За что сражаются?

Едва ли кто-то осознавал это со всей ясностью. Разумеется, они сбросят власть ненавистных поляков. Конечно же, люди, подобные его отцу, вернут себе свое имущество, и их поруганная честь будет отмщена. Разумеется, каждому достанется немало славных трофеев, как то всегда бывало после больших казачьих походов. Но что еще? Тут Андрей должен был признать, что не знает ответа на этот вопрос.

Но друг его, простодушный Степан, как ни удивительно, не только задумывался на эту тему, но и имел ясное представление об их цели.

– Нужно свободное казацкое государство, – говорил он Андрею, – где все будут друг другу равны и все имеют право голоса. Как у нас на Дону. Нет богатых, нет бедных, нет господ и рабов, нет высших и низших. У нас на Дону все мы братья.

И хотя Андрей подозревал, что вряд ли все именно так устроено у их донских братьев, ему было известно, что именно такое устройство желанно большинству беднейших казаков во всех землях.

Звучало это достойно и благородно. Мужское братство.

– Но конечно, – прибавил Степан, – сперва мы погоним с нашей земли католиков и евреев, не принимать же в наше братство и их тоже. А потом заживем ладно.

Андрей и хотел бы согласиться всей душой, но вот что вызывало у него сомнения: разве не хотелось ему самому разбогатеть? Стать уважаемым владельцем большого поместья, жениться на тянущейся к богатству и шляхетской жизни Анне?

Его мысли внезапно прервал оглушительный грохот, раздавшийся откуда-то с окраины лагеря. Сигнал! Обычно запорожский совет собирали ударом в литавры, но сегодня, для такой толпы собравшихся, выпалили из пушки. За считаные минуты площадь наполнилась людьми. Маленькая деревянная церковь выглядела в этом людском море игрушечным корабликом.

Под оглушительные приветственные крики глава лагеря, их атаман, вывел вперед Богдана Хмельницкого, чтобы тот обратился к казакам. Это был могучий как скала человек с грубым бородатым лицом. Все в нем выдавало сильного и жесткого лидера. Речь его, однако, почти неожиданно свидетельствовала о недюжинном ораторском даре. В нескольких кратких фразах он воскресил перед слушателями картины их горестей и отвратительных унижений, которые приходится терпеть им со стороны польских панов. Все не понаслышке знали о том, о чем говорил Богдан, и заранее знали, что он будет говорить об этом: это был вопрос формы, своеобразный ритуал, который следовало соблюсти.

– Разве так, братья, положено обращаться с храбрыми казаками? – взывал он к толпе.

– Не бывать такому!

– Так ли следовало отплатить нам за верную службу? Ибо за то, что жертвуем мы своими жизнями в бою, в мирное время относятся они к нам хуже, чем казак к дворовому псу!

Речь близилась к кульминации. Богдан многозначительно оглядел своих слушателей:

– Будем ли мы терпеть вечно, глядя, как братьев наших, жен, отцов и матерей, детей наших без жалости убивают, или выйдем на бой?

– На бой! – взревели тысячи глоток.

Теперь вперед выступил атаман и зычно крикнул:

– Есть у меня к вам слово, братья-казаки.

– Говори! Говори! – откликнулись тысячи голосов. Все было давно уже решено, но формально нужно было проголосовать.

– Предлагаю выбрать Богдана Хмельницкого командующим нашим войском и представителем всех украинских казаков, нашим гетманом. Согласны?

– Согласны! – закричали все как один.

– Несите же бунчук.

Тут Андрею показалось, что сердце в его груди замерло на мгновение, пропустив удар. Несли бунчук – воздетый на копье конский хвост: трепещите, польские паны и оттоманские турки, ибо казаки будут биться не на жизнь, а на смерть.

– Выступаем на рассвете, – объявил новоизбранный гетман.

Немало в долгой жизни человечества отыщется лет и пострашнее 1648 года в истории Польши. И теме не менее в анналах людской жестокости и глупости – которые, увы, с тех пор мало изменились – год 1648-й заслуживает особого упоминания.

Это был переломный момент русской истории.

С середины апреля армия Хмельницкого – восемь тысяч казаков и четыре тысячи крымских татар – продвигалась вдоль восточного берега Днепра вглубь степей. Впереди войска несли красную хоругвь с вышитым образом архангела Михаила.

В Речи Посполитой знали о готовящемся казацком восстании.

Коронный гетман магнат Потоцкий расположил свой штаб на западном берегу, в ста тридцати километрах ниже Переяславля. Отсюда послал он навстречу казацкому войску два отряда. Один, под командованием его сына, состоял из полутора тысяч польских воинов и двух с половиной тысяч реестровых казаков, состоявших на службе в польском войске; другой – еще из двух с половиной тысяч казаков регулярного польского войска и немцев-наемников. Оба отряда должны были стать гарнизоном в крепости Кодак.

Проявлением невероятного легкомыслия и самонадеянности видится предположение, что эти войска могли сохранить лояльность польскому командованию, особенно учитывая, что в них уже просочились лазутчики Хмельницкого. Лишь завидев бунтовщиков, второй отряд, перебив немцев и верных полякам офицеров, присоединился к казачьему войску. На следующий день, 6 мая, несчастный Потоцкий-младший обнаружил, что его казаки также перешли на сторону бунтовщиков. После краткой осады его лагеря на берегу потока Желтые воды остатки отряда Потоцкого были перебиты.

Объединенное казацко-татарское войско встретилось с основными силами поляков десять дней спустя близ городка Корсунь, в пятидесяти километрах юго-западнее Переяславля.

Битва при Корсуни закончилась полной победой. Потоцкий и не менее восьмидесяти польских магнатов были захвачены в плен. Драгоценных боевых трофеев хватило всем. Кроме того, в результате битвы казацкое войско заполучило сорок одно орудие и тысячи боевых коней.

Весть о славной победе распространилась, подобно лесному пожару. И вся Украина восстала, услышав эту весть.

Андрей со Степаном разбогатели.

Они сражались плечом к плечу, прорубаясь сквозь ряды польских солдат; и если ослепленный боевым ражем Степан шел вперед напролом, Андрей не только являл чудеса храбрости, но и прикрывал друга с тыла и мудро направлял его, так что сам Хмельницкий, заметив эту пару, сказал: «Здоровяк – бравый вояка, а юнец еще и хитер». По окончании битвы, когда войско безудержно бражничало, буйно праздновало победу, гетман сам подошел к друзьям и вдобавок к и так немалой добыче одарил каждого шестью лучшими польскими конями.

– Еще одна битва, – сказал другу Андрей, – и ты сможешь обзавестись собственным хутором.

Самая большая награда досталась, однако, союзникам-татарам: им передали всех польских пленников, за каждого из которых причитался славный выкуп. Большая группа татар выдвинулась в Крым, сопровождая этих пленников.

– Татары везде снищут богатство, – сказал Андрею Степан.

– Что ж, они дрались как черти, – одобрительно возразил юноша.

– Возможно, – печально ответил Степан. – Но мне их повадки лучше знакомы. Поживем – увидим.

Для Андрея это было волнительное время. Наконец он чувствовал себя настоящим казаком и полноправным членом войска. Но то был переломный момент не только в его личной судьбе, но и в масштабных политических событиях, к которым он оказался причастен.

Восстание Богдана Хмельницкого не могло бы случиться в более удачное время. Вскоре после унизительного разгрома польских войск при Корсуни пришла весть, что польский король скончался. Власть в Варшаве – временно, до того как будет избран новый король, – перешла в руки канцлера и архиепископа. Богдан застал Речь Посполитую в ее худшие дни.

Пришло время дипломатических игр. Из польской столицы в Москву и Оттоманскую империю были отправлены послы. Султана убеждали отозвать татар, его вассалов. Московитского царя, если дорог ему мир с Речью Посполитой, просили прислать войска и приструнить крымских татар. К польской шляхте обратились с призывом набирать рекрутов по своим имениям.

Тем временем со всех концов Украины доходили слухи о все новых и новых крестьянских бунтах против польских панов, а в казацкий лагерь беспрерывным потоком тянулись люди – конные и пешие, вооруженные и с пустыми руками, – но все равно рвущиеся в бой.

Между тем Богдан Хмельницкий спокойно отправил собственных гонцов к полякам и к московскому царю, продумав, как столкнуть их лбами.

– Скоро заживем по-новому, – радовался Андрей.

– Увидим, – отвечал ему Степан.

В разгар этих событий Андрей получил разрешение ненадолго отбыть в Русское. Степана он пригласил поехать с ним.

Сам Андрей имел два повода съездить домой: ему хотелось повидаться с родными, убедившись, что они живы и здоровы, а заодно отвезти домой добычу и лошадей. Отец мог бы продать нескольких и приберечь для него вырученные деньги.

Но заинтересован был в этой поездке и сам гетман Хмельницкий, поскольку хотел озадачить молодого человека важной миссией.

– Магнат Вишневецкий правит вашим селом, так? – спросил он Андрея. – Слышал я, собирает он войско, чтобы на нас напасть. Возьми с собой десяток людей, разузнайте там все, что сумеете, и скорей привозите мне новости. – Гетман посмотрел на Андрея с одобрительной улыбкой. – Ты, я слыхал, учился в семинарии?

– Да, пан гетман.

– Добро. Я присмотрюсь к тебе в следующей битве.

Андрей знал, что это может означать. Этак через год он уже может стать есаулом. Если восстание увенчается успехом, славная дорога перед ним откроется.

Компания отбывала в Русское в приподнятом расположении духа.

Что за дивной красоты земли расстилались перед казаками, пока скакали они через равнину на восток, согреваемые лучами теплого июньского солнца. Иногда навстречу попадались небольшие группки деревьев, да по берегам рек росли ивы и сосны. Но в основном лишь бескрайняя степь расстилалась вокруг, колышущееся море тонких перистых былинок.

Много здесь водилось дичи и рыбы в ручьях и реках, но путники не останавливались, быстро продвигаясь вперед утром и вечером, в полдень давая себе отдых.

Славным польским коням Андрей предпочитал своего, ростом поменьше. Сильные и выносливые, эти животные могли запросто нести седока весь день без передышки. К концу второго дня Андрей и его товарищи очутились на берегу Днепра и переправились на плоту на другой его берег. На следующий день они уже будут в Русском.

Первый знак, что все изменилось в этих краях, встретился им утром. То был крохотный деревянный острог, один из тех, что служили заставами польским правителям. Подъехав ближе, они обнаружили, что острог пуст, и миновали бы его, не останавливаясь, если бы Андрей не приметил тела, висящего на воротах. Судя по одежде, это был поляк. Однако бунтовщики не удовлетворились бы простой казнью: на шее повешенного, связанные веревкой, болтались головы его жены и детей, убитых на его глазах перед собственной казнью. Таков был печальный конец многих поляков тем летом.

Спустя час они встретили казацкий хутор, такой же, как хутор его отца. Он был разграблен и сожжен до основания. Андрей начал было осыпать поляков проклятьями, но Степан остановил его:

– Это не поляки. Татары, на обратном пути.

Андрей, оглядевшись, был вынужден согласиться:

– Мы отдали им всех польских магнатов, неужели этого было мало?

– Татарам всегда мало, – ответил Степан.

– Поехали, – сказал Андрей, взволнованный мыслью: что найдут они в Русском? Остаток пути большей частью прошел в молчании. Товарищи чувствовали волнение Андрея и изо всех сил подгоняли коней. Лишь однажды они перекинулись парой слов, когда на их пути внезапно показалась рысь – мелькнула и тут же скрылась в высокой траве. Андрей и не заметил бы, если бы не услышал, как Степан бормочет под нос проклятия.

– Что такое, Быкушка?

– Ничего, – мрачно и не очень уверенно буркнул здоровяк.

– Да что случилось, скажи?

– Та рысь… Посмотрела она на нас?

Андрей подумал:

– Кажется, нет. А что?

– Ничего. Наверное, так и есть.

Как бы Андрей ни был встревожен, он не смог сдержать улыбку. Он провел всю жизнь среди суеверных людей, но ни один из них не мог в этом сравниться со Степаном. Снова и снова он заставал друга, этого большого человека, пристально разглядывающим деревья, камни, парящих в небе птиц – все эти повседневные вещи и события для Степана были полны тайного смысла.

– Так что же означает в ваших краях переглянуться с рысью? – поинтересовался он, смеясь.

Но Степан не ответил.

Наконец к середине дня они приблизились к Русскому. Андрей тревожно оглядывал село, пытаясь разглядеть знаки присутствия татар, но не смог заметить ничего необычного.

Но вдруг из лесу им навстречу вышли несколько крестьян, и, услышав от них новости, Андрей обернулся к товарищам:

– Готовьтесь к битве. Нужно хорошенько все рассчитать.

Ворота в остроге Русского были накрепко заперты. Внутри в ожидании дальнейших инструкций засел гарнизон из двадцати польских солдат, в царившей неразберихе присланных из Переяславля. В крепости заперлись также торговец вином Янкель и еще несколько евреев – торговцев и ремесленников со своими семьями. Все местные казаки и крестьяне, которых поляки боялись, оставались за пределами крепости и в случае прихода татар должны были защищаться своими силами.

Польские солдаты покинули Переяславль, зная, что магнат Вишневецкий собирает войско, однако с тех пор не имели никаких вестей о нем, с нетерпением ожидая его прибытия последние два дня.

Солнце уже садилось, когда на краю леса с переяславльской стороны показался отряд, и, прикрыв глаза ладонью от закатных лучей, гарнизон Русского с облегчением разглядел в воинах, приближавшихся на великолепных конях, поляков.

Когда отряд оказался уже почти под стенами, дозорный крикнул:

– Откуда вы? Какие вести?

– Мы люди Вишневецкого, – был ответ. – Следом идут его главные силы. Открывайте ворота!

– Хорошо. Очень хорошо. Перебьем всех, – прорычал из-за своего куста неустрашимый Степан.

Поляки-дозорные спустились со стены и, когда отряд подошел к воротам, распахнули их.

Затем произошло нечто странное. Незамеченные дозорными, занятыми воротами, около двадцати жителей села под предводительством Степана стремительно выскочили из своего укрытия и ринулись к острогу, чтобы ворваться в него вслед за польскими всадниками. Гарнизонные заметили их, лишь когда они показались в воротах, но в ответ на их тревожные крики всадники, вместо того чтобы обернуться к атакующим, заблокировали ворота. Только тогда поляки поняли, что их обманули.

Расправляясь с ошеломленными поляками, Андрей мысленно ухмылялся. Их со Степаном великолепные кони, польское платье, мечи и всякие деликатные безделушки, завоеванные в сражениях, сослужили им славную службу, позволив без труда провести солдат гарнизона.

«Теперь я даже рад, что учил в семинарии их поганый язык», – подумал Андрей.

Застигнутый врасплох гарнизон уменьшился на четверть, прежде чем поляки поняли, что происходит. Однако они стремительно мобилизовались и дали нападающим достойный отпор. Но казаки не намерены были брать пленных, поэтому жертвы не ограничились четвертью гарнизона. Из дома в дом шли они с боем.

Раз Андрей чуть не лишился жизни. Тесня поляка к приземистой деревянной избе, где Янкель торговал своим вином, он не заметил, как из окна над головой его приготовился атаковать другой солдат гарнизона. И только крик Степана побудил его взглянуть вверх, где он заметил поляка, уже замахнувшегося на него мечом. Уклоняясь, он был вынужден упасть на землю, и участь его была бы решена, если бы его могучий друг не метнулся к ним стремительным движением и парой мощных взмахов саблей не расправился бы с обоими поляками.

Когда Андрей поднялся, он обнаружил, что битва окончена. В живых остались два поляка, которые сейчас стояли неподалеку, окруженные четырьмя его товарищами.

– Не убивайте этих двоих, – бодро крикнул Андрей, – посмотрим, вдруг им что известно.

А потом он увидел, что остальные его люди и жители села, собранные Степаном, убивали евреев.

Андрей поморщился. Он и сам любил евреев не больше поляков и не возражал бы, если бы эти люди были вооружены и погибли в бою. Но они были безоружны. Один пытался отбиваться палкой, но долго это не продлилось. Тут Андрей увидел нескольких людей своего отряда, силой волокущих упирающихся женщин и детей.

– Прекратите! – приказал Андрей, и после того, как это не возымело действия, а одна из женщин упала не землю, вскричал: – А ну прекратить немедленно! Это приказ!

Казаки на сей раз послушались, но не жители села.

– В колодец еврейских щенков!

– Нам нужен колодец.

– В реку, значит! – завопил другой голос.

Они утопят их. Андрей вдруг с отвращением понял, что ничего не может сделать, чтобы помешать им.

– Господин Андрей, – вдруг услышал он громкий шепот, доносившийся из окна одного из домов. – Господин Андрей…

Он заглянул в окно и увидел Янкеля. А он и забыл, что этот тоже здесь.

– Господин Андрей, я узнал вас… Пощадите нас, благородный господин. Иначе нам не сдобровать…

Андрей смотрел на него безо всякого выражения.

– Я никогда не делал вам ничего плохого, – отчаянно продолжал Янкель. – Вы моя единственная надежда…

Андрей сомневался, что сможет помочь еврею, и не нашел ничего лучше, как сказать:

– Ты забрал у моего отца лошадь.

– Но не лучшую! Та, что я взял, не стоила и половины того, что он был мне должен; если хотите – берите ее обратно! – Он судорожно глотнул воздуха. – Приговорите меня к казни… Убейте меня своей рукой, но, молю, пожалейте детей!

– Открой дверь.

Они вошли внутрь. В главной комнате дома было сумрачно и явственно витал аромат вина. Он увидел перед собой тучного старого еврея, а за его спиной девушку лет пятнадцати и мальчика то ли восьми, то ли девяти лет. Андрей вдруг понял, что не видел девочку уже несколько лет, с тех самых пор, как отбыл учиться в семинарию, и за эти годы она превратилась в поразительную черноволосую красавицу с миндалевидными глазами и изящно изогнутым носиком, как у турчанки. Мальчик тоже был очень красив.

– Хорошо, – сказал Андрей, – я попробую. Но без помощи мне не обойтись. Степан, поможешь мне выручить этих евреев?.. – начал было он, но осекся, взглянув на друга: Степан явно не слышал ни слова. Он остановившимся взглядом пристально смотрел на девушку – так, будто увидел призрака.

Однако Янкеля им спасти не удалось: по своей собственной вине он спустя несколько минут лишился жизни. Еврей был так счастлив оказаться под защитой Андрея и его могучего друга, что бездумно пошел к двери и первым вышел из избы на улицу. Возле двери стояли двое крестьян – один с топором, другой с косой – и, увидев несчастного, немедленно набросились на него, так что еврей даже не успел произнести ни слова, чтобы сообщить об Андреевом покровительстве.

Когда Андрей вслед за ним вышел из дома, Янкель был уже мертв.

Первым делом следовало сделать несколько вещей да допросить двух оставшихся в живых поляков: вырыть две ямы для захоронения тел – одну для поляков, другую для евреев. Сделать это он приказал жителям Русского. Ну а третьей задачей было поехать навестить отца.

С собой Андрей взял мальчика.

Солнце только что закатилось за горизонт, когда Андрей добрался до отцовского хутора. Старый Остап пребывал в самом жизнерадостном настроении. Из-за событий последних месяцев Мордекай не имел возможности следить, как Остап исполняет его поручения, а потому Остап и не думал этим заниматься. Он только и делал, что пил вино да спал под открытым небом.

– Все, все знаю! – заорал он при виде подъезжающего Андрея. – Мальчишка из села прибегал, рассказал мне про тебя. Эх, жаль, не предупредил ты меня, с какой радостью я бы тоже поучаствовал в бою!

Остап был рад коням, но, услышав вторую просьбу сына, удивленно поднял бровь:

– Просишь, чтобы я приютил еврейского щенка?

Андрей рассказал ему, что случилось.

– Я не могу оставить его в лагере, там ему не жить. Что, я должен, по-твоему, просто отдать его им на растерзание?

Старый Остап мрачно нахмурился, не желая показать, что ему и самому жаль мальчишку.

– Он должен покреститься, – буркнул он. – Тогда будет помогать нам на хуторе.

Андрей вернулся к мальчику:

– Это единственное место, где ты будешь в безопасности. Люди не любят связываться с моим отцом. Но ты должен будешь перейти в православие.

– Никогда, – гордо вскинулся мальчик.

Андрей помолчал, а потом сочувственно посмотрел ему в глаза:

– Я обещал твоему отцу, что спасу тебя, и должен сдержать слово. Но ты должен помочь мне. Понимаешь? Пока ты живешь здесь – ты православный.

Мальчик посмотрел на него, по-прежнему с вызовом, но уже понимая мысль Андрея.

– Ну вот и покрестили, – удовлетворенно кивнул тот.

Многого добиться от польских пленников не удалось. Забрав все, что у них было, казаки выпустили их в лес. После этого, пока его компаньоны устраивались на ночь, Андрей отправился за реку. Он шел к Анне.

Нечасто ему доводилось за прошедшее время вспоминать об Анне; учитывая его бурную жизнь, это было не слишком удивительно. Однако теперь, оказавшись перед наглухо заколоченным домом, Андрей был поражен и растерян.

– Где же они? – спросил он соседей.

– Старик с сыном ушли, чтобы вступить в ваш казацкий лагерь, а жена его уехала к сестре, в деревню под Переяславлем.

– А что же Анна?

– Анна? – недоверчиво переспросил сосед. – Ты разве не знаешь? Поляк забрал ее, давно. Станислав пришел к ним сразу, как из дому уехали мужчины. Прожил у них несколько дней, а потом увез ее с собой. Украл на рассвете.

Андрей едва мог поверить в это. Сперва этот надменный поляк захватил его хутор и унизил отца. Теперь похитил возлюбленную.

– Куда он ее увез?

– Кому то ведомо? В Польшу, наверное…

Полный печальных мыслей, Андрей вернулся в острог. Кажется, невеста потеряна для него навсегда.

«Но я найду ее», – поклялся он себе. А что до Станислава, с ним у него может быть только один разговор.

Если что-то и могло отвлечь Андрея от мыслей о его потере, то лишь то удивительное событие, что приключилось с его другом. В то время как Андрей лишился невесты, Степан, кажется, обрел ее. Можно ли было предвидеть, что из всех девушек на свете он выберет юную еврейку! Как ни горевал он над своей бедой, Андрей еле удержался от смеха.

– Но она же еврейка, Бычок ты мой дорогой, – высказал он другу свое сомнение, когда они вдвоем присели у очага.

– Она примет крещение, – ответил Степан.

– Она так сказала?

– Я знаю, что примет.

– Но почему она?

– Не знаю, – признал этот странный человек. – Я просто уверен в этом.

– Ты лишь взглянул на нее и понял, что это судьба?

– Так и было.

Степан словно был чем-то одурманен. Даже когда он говорил, вид его заставлял Андрея заподозрить, что мысли друга витают где-то очень далеко.

– Мой славный, мой бедный Быкушка, но что ты собираешься с ней делать? Ты же не можешь взять ее с собой в лагерь?

Степан медленно склонил, соглашаясь с другом, свою большую голову:

– Знаю. Я думал об этом. Я найду батюшку, который сможет нас обвенчать, и мы вместе отправимся на Дон.

– Ты покинешь меня?

– Пришло время. – Голос Степана прозвучал торжественно.

– Ты бы поговорил с ней сперва…

– Да, – сказал Степан, медленно поднимаясь, – я должен с ней поговорить.

С этими словами он медленно направился туда, где, скрытая вечерней тенью, сидела девушка. Тихонько взяв ее руку, Степан подвел ее к огню и усадил рядом. Андрей, как ему ни было любопытно, оставил их наедине. И тогда Степан мягко заговорил с ней.

Некоторое время Андрей наблюдал за ними издалека. И не он один: другие казаки тоже поглядывали в их сторону. Что за странный человек этот могучий бородач, право слово!

Девушка говорила мало, задумчиво глядя на Степана своими огромными глазами, иногда вставляя слово или два, словно подсказывая ему что-то. Кто она была? Пятнадцатилетняя девчонка, отца которой зарубили у нее на глазах всего несколько часов назад, а сейчас она сидит с этим странным казаком, который вбил себе в голову, что хочет на ней жениться. И все же, подумал вдруг Андрей, вдвоем они напоминают учительницу и ее ученика, маленького мальчика: что-то в ее сдержанном, с отпечатком пережитой трагедии юном лице заставляет ее выглядеть старше Степана – а может, и любого из них.

Наконец Андрей отправился спать. Но, внезапно пробудившись несколько раз за эту короткую летнюю ночь, он видел их все так же сидящими на прежнем месте, тихонько беседующими в янтарных отблесках слабого огня в очаге.

Что Степан говорил ей? Кто знает, какие странные мысли появлялись на свет в этой удивительной, серьезной голове? Пытался ли он обратить ее в свою веру? Рассказывал ли ей о землях Задонщины, откуда он был родом? Рассказывал ли про свою жизнь или бог знает какие сказки и суеверия, которых помнил так много? Может, рассказывал о красоте бескрайней степи, пряном аромате трав или о своей вере в возможность всеобщего братства. Но что бы он ни говорил ей той ночью, Андрей знал: его друг, уверившийся, что эта еврейская девушка и есть та самая суженая во плоти, до дна излил ей всю свою душу.

И она слушала, слушала – не прерывая.

«Она, кажется, узнала об этом человеке больше, чем некоторые жены о своих мужьях за всю жизнь», – с улыбкой подумал Андрей, в третий раз проваливаясь в сон.

Когда небеса начали светлеть, Андрей, приоткрыв глаза в полудреме, увидел друга роющимся в своих вещах рядом с его постелью. Сквозь сон он тем не менее отметил, что девушка стоит у огня и что на простодушном лице друга застыло выражение невероятного возбуждения, словно бы кто-то только что поведал ему какую-то поразительную, сверхъестественную тайну. Он еще более, чем до этого, выглядел одурманенным. Сам скорее спящий, чем бодрствующий, Андрей смутно видел, как вдвоем они покинули острог и Степан при этом выглядел как сомнамбула. Подумав так, Андрей вновь забылся глубоким сном.

Несколько минут спустя тишину пронзил душераздирающий крик, от которого проснулись все, кто был в остроге. Резко пробудившись, Андрей вскочил и бросился к воротам, где нашел нескольких дозорных, растерянно озиравшихся по сторонам. Растолкав их, Андрей ринулся вниз по тропе.

Степан стоял на берегу реки с еще дымившимся пистолем в руке. Дева лежала у его ног. Она была мертва.

Казак стоял неподвижно. Будто не видя подбежавшего к нему Андрея, он продолжал смотреть на нее с выражением недоверия и недоумения на лице. Когда Андрей попробовал взять его за руку, он почувствовал, что тело друга будто окаменело.

Несколько минут они стояли неподвижно в бледном свете разгоравшегося утра. Затем Степан позволил Андрею забрать из его рук пистоль, тело его внезапно обмякло и он покорно поплелся вслед за другом вверх по склону.

Лишь после того, как он усадил словно бы помешавшегося Степана и заставил выпить вина, Андрей смог добиться от него путаного пересказа происшедшего.

Во время их длинной ночной беседы девушка, видимо, сумела понять этого простодушного, суеверного здоровяка даже слишком хорошо. Она пообещала ему стать его женой, отчего он пришел в экстатическое состояние. Он готов был довериться ей полностью. И тогда, ближе к утру, когда он, как ему самому показалось, был словно одержим волшебными чарами, она поведала ему свой удивительный секрет: «Нам и правда суждено было встретиться, Степан. Я ждала тебя. – В этот момент она улыбнулась. – Ты должен знать: я волшебница».

Она хотела доказать это. Если он отведет ее в какое-нибудь уединенное место, она сможет доказать ему это.

«Ты можешь выстрелить мне прямо в сердце, а я останусь невредимой. Пойдем, я покажу тебе».

И этот простак поверил, он сделал так, как она сказала… Даже теперь он не вполне понимал, что его наивная вера в судьбу потерпела крах. Он упорно мотал головой:

– Этого не может быть. Она просто без чувств.

Никому из казаков, за исключением Андрея, не пришло в голову, что смерть была девушке желанней угрозы попасть в руки христианина, пусть даже руки столь бережные.

Чуть позже Андрей пошел посмотреть, как ее хоронят. Некоторое время он колебался, не взять ли с собой ее брата, однако в итоге решил, что лучше не стоит. Подумав, что паренек будет рад иметь что-то в память о сестре, он осмотрел ее тело и обнаружил на шее древний маленький медальон с изображением трезубца. Не имея понятия, что это, он тем не менее решил отдать его осиротевшему мальчику.

Девушка была похоронена в безымянной могиле на краю бескрайней степи. А ведь путешествие за Дон со Степаном могло бы привести ее на родину предков-хазар, о чем она, конечно, совершенно не догадывалась.

Что до Степана, тем же утром он нашел для себя объяснение происшедшему – объяснение, которое остальных только привело бы в изумление:

– Это все та рысь. Должно быть, она все же посмотрела на меня. Вот что произошло.

В полдень Андрей и его товарищи отправились в путь, желая разведать, где находится сейчас армия магната Вишневецкого.

Не только Русское, но и все земли Украины затопила в 1648 году волна безжалостных еврейских погромов. Письменные источники сохранили для нас истории не менее странные, чем Степаново сватовство.

Вряд ли возможно точно сосчитать, сколько людей иудейского вероисповедования было убито в те дни, однако можно с уверенностью сказать, что количество жертв исчислялось десятками тысяч… А также то, что этим годом отмечено в истории этих земель начало ужасной традиции систематических погромов, не искорененной вплоть до новейшего времени.

Что до магната Вишневецкого, то к началу июня он собрал по своим обширным имениям внушительное войско в шесть тысяч человек, с которым переправился на западный берег Днепра. Это войско, которым он командовал лично, жгло, грабило и вырезало каждое украинское селение, встречавшееся на пути, окончательно доказав, что украинцам действительно было за что питать отвращение к полякам, и с исключительной надменной глупостью продемонстрировав, что слепая жажда мести и неспособность к мудрому управлению были отличительной чертой Речи Посполитой в XVII веке.

В июле военные действия возобновились. Через несколько месяцев Андрей получил чин есаула.

В пылу боев последовавшей кампании Андрей не забывал разыскивать Анну и Станислава.

1649

То был день, который он запомнил на всю жизнь, ибо он в некотором смысле стал для Андрея первым днем взрослой жизни и последним в череде светлых дней его юности.

Поначалу казалось, все идет как нельзя лучше. Восстание охватило всю Украину. К концу 1648 года половина ее жителей именовала себя казаками. Войско Богдана Хмельницкого снова одержало несколько сокрушительных побед, захватив в боях еще сто пушек и обоз со ста миллионами польских злотых. Казаки триумфально вступили в Киев, где горожане и сам митрополит приветствовали их как освободителей.

Новый король Речи Посполитой пошел на хитрость, подписав договор о дружбе с султаном Оттоманской империи и его вассалами, и некоторое время казалось, что мечта о свободном статусе казаков может стать реальностью.

Несмотря на все эти славные победы, Андрей не мог не замечать, что друг его несчастлив. После того ужасного дня Степан ни разу больше даже не заговаривал с девушками, и Андрей чувствовал: нечто очень важное надломилось в его друге. Степановой вере в себя, его наивной вере в судьбу был нанесен сокрушительный удар.

И хотя он продолжал сражаться бок о бок с братьями-казаками, шли месяцы, и становилось ясно, что и веру в их общее дело он утратил также. Его разочарование стало причиной печального охлаждения их дружбы с Андреем.

Борьба за демократическое казацкое государство сошла на нет, даже не начавшись. На то было две причины. Первая и главная состояла в том, что гетман Хмельницкий оказался неспособен извлечь выгоду из униженного положения Польского государства. И, наблюдая, как потоки крестьян уходят из его войска, чтобы вернуться в свои дома, Андрей понимал причину.

– Мы недостаточно сильны, чтобы сдюжить долгую кампанию без помощи союзников, – отметил он для себя.

Да, с ними были татары. Но, как всех наемников, их интересовала только добыча. К весне они уже соглашались вступать в битву, лишь когда победа была очевидна, а к началу лета вступили в сговор с поляками.

Такая уж роль отведена казакам в истории: они мощная сила в созидании и крушении государств, но их всегда недостаточно для создания собственного государства. Им нужен был покровитель: польский король, крымский хан, турецкий султан, русский царь… Все, что они могли добыть для себя в битвах, – это более выгодные условия своего присоединения. Но какие это были условия, кто знал?

Летом 1649 года казаки заключили соглашение с Речью Посполитой. Выгоды, которые они получали по условиям этого соглашения, по польским меркам были выдающимися. Фактически в тот момент Богдану Хмельницкому и его казакам было обещано государство без государства. Не менее сорока тысяч казаков будут занесены в реестр. Киев и еще два города станут их официальной резиденцией, куда не будет ходу ни иезуитам, ни евреям.

– Ради такого стоило сражаться, – радостно сказал Андрей, но Степан лишь печально помотал головой:

– Нет. Мы пожертвовали всем, а получили ничто. – И поскольку Андрей выглядел искренне удивленным, напомнил ему: – Ни свободы нет, ни равенства. Все привилегии богатым казакам, бедным же и крестьянам – ничего.

Это, конечно, было справедливо, Андрей не мог отрицать. Для таких людей, как гетман Хмельницкий, для него самого и для его отца это была настоящая победа. Но ради чего сражались бедные крестьяне, те, кто пришел в войско Хмельницкого биться за свободу с самодельным оружием в руках? Теперь они вновь вернулись под власть польских магнатов, пылающих жаждой мести. «Кто казак, тот будет вольность казацкую иметь, а кто пашенный крестьянин, тот будет дань обычную отдавать, как и прежде» – так рассудили гетман Хмельницкий и его советники.

Этому немудреному решению гетмана надолго суждено было остаться в людской памяти, ибо оно прозвучало эпитафией свободной Украине и отвратило многих сторонников.

– Не за это я шел сражаться, – мрачно проговорил Степан.

– Большего мы не смогли бы добиться, – отвечал Андрей.

Сказать по правде, сам Андрей получил именно то, о чем мечтал, и не обманывал себя, думая иначе. Какой прок ему был ратовать за освобождение крестьян сейчас, когда он мог позволить себе купить поместье? Да и как это могло бы осуществиться?

– Не бывает полной свободы для всех, все это морок один, – стоял на своем Андрей.

Степан упрямо мотнул головой.

– Не морок, а просто страшит она тебя, – печально отвечал он Андрею.

– Да я просто вижу, что ничего хорошего она не сулит. Кто, скажи на милость, будет защищать нас от врагов? Будет полная свобода – и останемся мы беспомощными. Нам нужна могучая власть, сильная, разве не видишь?

– Я вижу, что предательство ведет за собой только зло, – отвечал Степан.

Прошло лишь несколько дней, как подтвердилась его правота.

Крестьяне, возмущенные предательством, подняли новое восстание, и теперь уже не поляки, а казачий совет постановил направить войско для их усмирения. Получив приказ, Андрей немедленно стал собираться выступать. В ту самую минуту он понял: его дружбе со Степаном пришел конец. И, даже несмотря на это, был слегка удивлен, найдя его уже полностью готовым к отъезду. Хотя Степан едва ответил на его приветствие, Андрей понял: друг ждал его. Конь его стоял оседланный, на другом были навьючены скудные пожитки, и еще одного, запасного, Андрей заметил неподалеку.

– Так ты уже слышал приказ?

– Слышал.

– Уезжаешь?

– Конечно. Не хочу принимать в этом участие.

Андрей вздохнул. Переубеждать его не было резона.

– Вернешься на Дон?

– Возможно.

Андрей огляделся в недоумении:

– А где же польские кони? И все твое добро?

– Роздал.

– Как так – роздал? Кому?

– Кое-кому из крестьян, они нуждались больше.

Это прозвучало как упрек, но Андрей и не подумал оправдываться, равно как и не чувствовал он себя оскорбленным: Степан волен думать по-своему, он – по-своему.

– Но ты оставил хоть что-нибудь себе? Ты ведь собирался купить имение, вернувшись на Дон…

– Может я еще и не поеду на Дон.

– Но люди там свободны, Быкушка. Ты принадлежишь этой земле.

Степан молчал. Казалось, какая-то мысль мучит его, что-то, что давно уже не дает ему покоя.

Затем он медленно покачал головой.

– Человек, – пробормотал он, – не бывает свободен. Даже когда никто не правит им, кроме собственных желаний.

Андрей смотрел на друга. Было что-то в этом утверждении, указывавшее, что стало оно результатом долгих раздумий и отправной точкой некоего нового пути.

– Не утратил ли ты веру во всех людей, дорогой мой Бык? – спросил Андрей с подлинным участием в голосе.

Степан ответил не сразу. Он молчал, рассеянно глядя куда-то вдаль, а затем буркнул, нахмурившись:

– Все мы грешники.

– Куда же ты направишься?

– Не знаю.

– А что будешь делать?

– Не знаю.

– Но веришь же ты хоть во что-то?

– Может быть. – Теперь Степан смотрел под ноги. – Может, когда-нибудь я стану священником.

– Священником?

– Или монахом. Но не теперь. Я недостоин.

Андрей не знал, что сказать на это.

– Увидимся ли мы еще, старина Степан? – спросил он только.

– Все может быть. А может и нет. – Степан отогнал назойливую муху и взглянул на своего коня. – Мне пора.

– До свидания, дорогой мой Бык, Бог с тобой!

Андрей был уверен, что прощается с другом навсегда.

1653

В это холодное ясное утро весной 1653 года молодой Андрей направлялся на северо-запад в составе казацкого посольства. Они ехали к русскому царю.

С того дня, когда он расстался со Степаном, его карьера уверенно шла в гору. Он дослужился до положения личного доверенного Хмельницкого, и гетман, человек с длинным лукавым лицом, не раз давал ему поручения, выполнение которых требовало от Андрея немалых хитроумия и смекалки.

Старый Остап умер – но не обильные возлияния свели его в могилу, чего всегда опасались они с матерью, а эпидемия черной смерти, последовавшая за крестьянским восстанием. Смерть отца опечалила Андрея и напомнила ему, что и сам он не бессмертен.

– Пора бы тебе жениться, – сказал ему гетман. Но Андрей, хотя и не упускал случая вскружить голову красавице, где бы он ни оказался, не торопился выбрать себе невесту. Мог ли он сказать, что до сих пор не забыл Анну? А если так, на что он мог надеяться? Этого он не знал. Да и некогда ему было думать об этом.

Как сам он прекрасно сознавал, едва ли когда-нибудь случится в его жизни что-либо важнее нынешнего поручения. Письма, которые везли несколько посланников московскому царю, должны были помочь разрешить кризис и тем самым определить будущую судьбу Украины.

Речь Посполитая видела для себя угрозу в казачьем государстве, пусть даже не вполне самостоятельном. Католическую церковь, равно как и униатов, тревожила влиятельность православия в киевских землях. Магнаты требовали возвращения своих земель. Не только шляхту, но и простых граждан податных сословий возмущало расширение реестра, ибо одной из привилегий реестровых казаков было жалованье, которое должна была выплачивать им за их службу Речь Посполитая.

Последовали новые битвы. Поляки усилили свои ряды большим количеством немецких наемников, и теперь победы стали даваться Хмельницкому все тяжелее и случались все реже. Его войско слабело. Евреи стали возвращаться на украинские земли. И уже дважды большие группы казаков и крестьян, отколовшиеся от его войска, бежали и находили убежище в землях московского царя.

Что мог поделать со всем этим гетман?

«А все-таки он хитрая лиса», – думал Андрей.

И это действительно было так. Хмельницкий одновременно вел дела с султаном, татарами, царем московитов и поляками, он даже сумел женить своего сына на дочери молдавского господаря. Но главное, он как никто понимал, и с каждым годом все яснее, что единственная надежда казаков – это союз с русским царем. Только там исповедуют православие, лишь он достаточно силен, чтобы защитить Украину от могущественной Речи Посполитой.

Беда была в том, что Россия не расположена была к союзу, поскольку принятие запорожцев в московское подданство грозило конфликтом, а может, и войной с сильной и решительной Речью Посполитой. Гетман Хмельницкий направлял царю послания, грозил сдаться под власть турецкого султана и даже держал при себе авантюриста Анкудинова, выдававшего себя за царя Василия IV, – лишь бы завладеть вниманием царя московитов.

Этой весной поляки послали новое большое войско для усмирения Украины. И снова гетман Хмельницкий направил послов в Москву. Но теперь дело могло обернуться иначе.

– Нам по-прежнему нечего предложить московитам, – говорил гетман Хмельницкий, вручая Андрею очередное послание. – Но есть одно, что может склонить их к нам.

Андрей кивнул:

– Православная вера.

– Именно так. – Гетман откинулся в кресле, полуприкрыв глаза. – Святая Русь, так они видят Московию. Москва – Третий Рим. И в самой церкви, и среди бояр есть немало влиятельных людей, кто считает, что нужно защитить православных братьев на Украине. И более того, голоса их крепчают. – Он вдруг открыл глаза и ухмыльнулся. – Нужно ли говорить тебе еще что-нибудь? Думаю, Московская патриархия не возражала бы против сотрудничества с ученым киевским духовенством. – Богдан снова смежил веки. – Раз я уже писал царю, что готов сдаться под власть Османской империи. Разумеется, нашим людям это придется не по нраву, ведь турки – мусульмане; но православной Руси это придется не по нраву еще сильнее.

Богдан передал послам три письма: первое было адресовано царю, второе – его главному советнику боярину Морозову, третье – патриарху.

– Пошли мне с гонцом весть, как вас примут. Если прием вас обнадежит – оставайтесь в Москве, смотрите, слушайте и примечайте.

С таким напутствием отбыл Андрей в Москву выполнять свое важное поручение.

Московия. Во главе посольства стояли Кондрат Бурляй и Силуан Мужиловский. Андрей был придан им помощником. Они быстро продвигались на восток от Днепра, минуя редеющие леса, пока наконец, оставив позади последние деревья, не выехали на широкие степные просторы. День спустя они повернули на север. Здесь еще царила зима, и промерзшая земля была покрытая кое-где островками снега.

Это были странные приграничные земли. Андрей никогда прежде не бывал здесь, однако знал, что именно сюда бежали многие казаки и крестьяне, чтобы хотя бы формально пользоваться защитой московского царя.

– Да и сам царь хочет сделать свое присутствие в этих землях ощутимым, – говорил ему Бурляй. – В былые дни русские крепости тянулись отсюда на север почти до самой Оки. Что ж, теперь у них уже почти готова новая линия укреплений. – Он ухмыльнулся. – Увидишь. Там есть на что взглянуть.

И все же Андрей не был готов к тому, что ему предстояло увидеть день спустя.

Он просто ахнул. Так вот какая она, великая Московия!

Белгородская засечная черта была поистине грандиозным строительным проектом. Уже завершенная оборонительная линия брала начало неподалеку от Белгородского острога и тянулась до самой Волги, где она сворачивает к Каспийскому морю. Могучие земляные стены, окруженные рвами и увенчанные частоколом, основательные башни, ощетинившиеся заостренными кольями, – непроходимый барьер против крымского хана, который даже теперь, спустя век после взятия Иваном IV Казани, время от времени вторгался в границы России, вновь доказывая свою силу. Победитель однажды никогда не становился здесь победителем навек.

Оглядывая эту колоссальную стену, молодой казак впервые задумался о характере северных соседей.

«Они совсем не похожи на поляков, – неожиданно пришло ему в голову. – Поляки никогда не выстроили бы ничего подобного. Поляки лишь проложили несколько широких трактов до Украины, предоставив нескольким влиятельным магнатам распоряжаться ими по своему усмотрению. Да, они организовали посты, чтобы обеспечить охрану своих владений и наняли казаков, чтобы держать в страхе непрошеных гостей. Но сами они не более чем сообщество надменных дворян, озабоченных лишь тем, как собрать побольше дани с плодородных приграничных земель да жить в роскоши в своих обустроенных по европейской моде дворцах».

Но эту грандиозную фортификацию не под силу было бы породить никаким аристократам, она могла возникнуть, лишь подчиняясь воле могущественного, полновластного правителя, наполовину славянского, наполовину татарского свойства.

«Будто татарский город посреди степи», – думал Андрей, глядя на острые пики высокого – и бесконечного – частокола.

Казалось, будто сама эта стена говорит ему от лица своих строителей: «Мы знаем тебя, всадник из бескрайней степи, – мы и сами частью твоих кровей. Смотри же: мы умеем строить так, как тебе не по силам, и мы будем привозить сюда, в самое сердце степи, деревья из наших необъятных лесов и высить здесь частоколы до тех пор, пока сам крымский хан не склонится перед величием Руси».

Бурляй, ехавший рядом, вдруг произнес:

– Так-то, Андрей, если хочешь понять русских, всегда держи в уме: когда их что-то страшит, они пытаются превзойти это размером.

Так маленькая группа посланников вступила в пределы великой крепости Русского государства.

Сперва Андрей не замечал ничего для себя нового: леса очень напоминали те, что окружали Киев; деревни, с их крытыми соломой домами и рядами частоколов, также выглядели вполне привычно. Но вскоре он стал отмечать различия. Соломенные крыши постепенно сошли на нет, уступив место крытым тесом. Стало холоднее, земля здесь еще была укрыта слоем снега. И деревья, и поля имели какой-то общий сероватый оттенок.

Было еще кое-что.

Он привык к русским: в Сечи их было множество. Язык их хоть и отличался, но понять его было нетрудно. Однако теперь, оказавшись в их стране, он с удивлением признался себе, что постоянно скован некой необъяснимой тревогой, угнетаем каким-то давящим чувством, которому и названия не мог найти.

Леса становились все гуще и темнее. Иногда прямо посреди леса им встречались небольшие поселения, жители которых были заняты пережиганием древесины в золу и изготовлением из нее поташа. Эти, заметили казаки, выглядели достаточно преуспевающими. Но в обычных деревнях неизменно встречали они совсем иную картину.

– Третий год подряд зима никак не хочет уходить, – говорили местные. – И в хорошие-то годы мы никогда не снимаем урожая с избытком, а с этакой бедой будущей зимой снова придется затянуть пояса.

Андрей, слушая их печальные истории, не скрывал удивления.

– Но ведь ваши поля так обширны, – восклицал он. – Вы должны иметь с них немало урожая и в плохие годы.

– Нет, у нас не так, – отвечали ему.

Лишь в третьей встреченной ими деревне Андрей понял причину.

– С каждого семени получаем мы лишь втрое, – услышал он здесь.

Втрое! Скудный прибыток, немыслимый для плодородных земель, где он рос.

– Земля наша бедна, – печально отвечали ему.

Но если местные деревни поразили Андрея нищетой, совсем скоро ему предстояло увидеть нечто совершенно противоположное. Посольство миновало еще одну линию пограничных укреплений, выстроенных в прежние времена. Они не были столь внушительными, как сооружения Белгородской черты, но то был еще один знак грозной силы государства московитов. Основательные бревенчатые крепости и частоколы до сих пор имели неприступный вид.

– Протянулись до самой Рязани, – бросил Бурляй.

Вдоль линии оборонительных построек были устроены обширные площади, очищенные от леса, либо попросту выжженые широкие полосы – все для того, чтобы татарин, вздумавший подойти незамеченным, не нашел себе укрытия.

Миновав эту грандиозную линию укреплений, они прибыли в Тулу – большой город, славный оружейным промыслом. Андрей никогда не видел ничего подобного. Это был город, и все-таки не совсем город. Длинные кирпичные или бревенчатые здания, из которых доносился раскатистый стук молота по наковальне встречались здесь, казалось, на каждом шагу – словно половину строений в городе составляли кузницы.

– Целый город словно огромная оружейная! – невольно воскликнул Андрей.

Особенно поразила его большая мрачная постройка, где постоянно курился дым над трубами доменных печей – первых в России. Они принадлежали железоделательному предприятию голландского семейства Виниус, основанному здесь после обнаружения под Тулой «доброй руды». Виниусу принадлежало также процветающее оружейное производство – бесчисленное множество оружейных мастерских.

– Только в Москве делают больше оружия, – рассказывал Бурляй. – Царь Романов, говорят, пригласил на Русь многих чужеземцев, чтобы управляться с этими хитрыми затеями.

Пушки, пищали, пики, клинки – такого изобилия Андрею еще видеть не доводилось. Будучи солдатом, он был изрядно впечатлен; однако сам этот большой, заполненный дымом кузнечных труб город произвел на него скорее гнетущее впечатление, а потому он был рад вновь отправиться в путь.

Семь дней спустя они прибыли в Москву.

Здесь все еще царила зима, и вся Москва была укрыта снегом. Было время Великого поста.

Над заснеженным городом низко нависло скучное, серое тяжелое небо. Улицы с неубранным снегом также казались серыми, словно вместо снежинок эти серые тучи сеяли смесь золы и пыли.

Но общую картину, представшую глазам молодого казака и его спутников, нельзя было назвать бесцветной. Повсюду белели крыши домов, над которыми возвышались сверкающие золотом, серебром или выкрашенные в яркие цвета главы церквей. Изредка на улице можно было видеть боярина в длинной шубе, крытой синей или красной тканью, встречались стрелецкие патрули в красных кафтанах со сверкающими бердышами, и даже простые горожанки повязывали голову цветным платком.

Нетрудно представить себе, что, пообвыкшись в Москве, Андрей постоянно пребывал в радостном возбуждении. В конце концов, возможность пожить в великой столице была для молодого казака увлекательным приключением, а теплый прием, им оказанный, льстил самолюбию.

А прием им был оказан поистине теплый. В Кремле, куда они направились, чтобы передать вверенные письма, им дали понять, что царь и бояре настроены положительно. Когда же сразу вслед за тем они направились на Ильинку к Патриаршему подворью, там их также ожидала обнадеживающая весть: патриарх намерен был принять их самолично через несколько дней.

Андрей был полон надежд. После многомесячных боев и раздумий о зыбкой своей будущности он чувствовал себя здесь, как школьник на нежданной вакации.

Если Тулу он нашел удивительным городом, Москва потрясла его до глубины души. С наслаждением прошелся он по обширной Красной площади, чтобы полюбоваться высившимся на ней невероятным храмом – собором Покрова Пресвятой Богородицы, тогда уже носившим в народе имя Василия Блаженного. Поскольку площадь имела некоторый уклон, человеку, поднимающемуся к храму казалось, будто тот стремительно вырастает из земли. Пройдя три четверти пути, Андрей остановился у Лобного места, со смесью изумления и восхищения разглядывая этот удивительный, причудливый, словно творение азиатов, собор. По соседству высились стены Кремля, глухие, не знающие жалости, одновременно угрожающие и сулящие защиту. На одной из башен Кремля отмеряли время часы-куранты работы английского мастера, словно напоминая, что Кремль, вопреки своей мрачной, могильной молчаливости, всегда бдит и всегда присутствует в настоящем.

Побродил Андрей и по окраинным улицам, застроенным темными бревенчатыми домами, крыши которых по-прежнему были укрыты снегом. Церкви встречались едва ли не на каждом углу: многие были деревянные, с высокими шатровыми крышами, однако часто, возвышаясь над домами, виднелись и каменные, нарядно украшенные собранными горкой рядками кокошников, с мягко мерцающими главами, – их беленые стены и массивные очертания словно подчиняли себе все окружающие строения.

В воздухе плыл, казалось Андрею, неумолчный колокольный звон. Сколько же здесь церквей?

«Они говорят – „сорок сороков“. Да, похоже, так оно и есть», – заключил молодой казак.

– Короткими летними ночами звон монастырских колоколов, бывает, слышен всю ночь напролет. Будто соловьиное пение, – сказал Андрею, смеясь, один священник.

Поистине то был оплот и северная твердыня православного христианства.

Но видел Андрей и многое другое. Он не раз слышал, что московиты любят выпить и погулять.

– Напиваются пьяны, как казак после победы, – говаривал отец.

Что сказать: ближе к наступлению сумерек Андрей и правда видел немало людей, набравшихся вином до полнейшего бесчувствия и даже лежащих беспомощно прямо на обледеневшей улице.

И в то же время видел он и целые толпы мужчин и женщин, торжественно шествовавшие в церковь, чтобы помолиться.

А как они молились! Многие часы проводили они в церкви, где священнослужители в их великолепных одеяниях свершали таинства и обряды, – даже в Киеве Андрей не видел подобного. Он слыхал, что некоторые выстаивают службы даже вопреки болям в ногах. Впервые встретил он здесь и проявления кликушества и религиозного фанатизма. Он часто замечал на паперти кучки женщин, предполагая, что они просят подаяния. До того как однажды не стал свидетелем такой сцены: к женщинам приблизился пьяный и все они словно по команде вдруг с яростью накинулись на него и грубо прогнали прочь. Эти русские женщины поистине были одержимы религией.

Все на этой земле доведено до крайности, мысленно заключил для себя Андрей.

Заметил он еще кое-что. На улицах столицы встречалось немало иноземцев, легко узнаваемых по европейскому платью. Некоторые из них были купцами, но большинство, видимо, солдатами. «Царь приглашает себе на службу людей отовсюду», – думал Андрей с некоторым удовлетворением.

К концу первой недели пребывания в Москве Андрей обзавелся новым другом.

Он направлялся в Кремль, чтобы посетить соборы. Настроение его было приподнятым. Солнце раз или два показалось тем утром из-за облаков. А еще, едва он вышел из своего дома, случилось маленькое происшествие, приятно взволновавшее молодого казака. Открыв дверь, он едва не столкнулся с девушкой проходившей мимо со своими спутниками. Ей было не больше пятнадцати. Девушка была одета в шубу, крытую розовой материей, высокую меховую шапку и шла, спрятав руки в меховую муфту. Ее личико, миловидное и свежее, раскраснелось от колючего морозного воздуха; красная лента, которой была повязана густая золотистая коса, трепетала на ветру.

Прежде чем Андрей успел собраться с мыслями, девушка и ее спутники уже скрылись из виду. Но молодой казак еще долго улыбался про себя.

«Вот выполним наше поручение, и можно будет задуматься о женитьбе. Может быть, я увезу с собой одну из этих красивых русских девушек», – думал Андрей.

Проходя мимо Теремно́го дворца, Андрей помедлил, глядя, как стрелец, спустив из окна особый ящик, собирал у собравшихся здесь людей челобитные.

«Как замечательно это задумано, что каждый, даже самый ничтожный крестьянин, может прийти сюда и положить свою челобитную и знать, что ее доставят прямо к самому царю! И вероятно, сам царь прочтет ее! Могущественнейший самодержец поистине словно заботливый отец своему народу. Заботливый и добрый!» – думал Андрей. Он успел уже услышать немало историй о невероятной доброте молодого царя, как он навещает узников в темницах, жалует тулупы бедному люду, а некоторых даже избавляет от гнета долгов.

«Светится одно солнце на небе, а царь – на русской земле» – так говаривали люди.

Погруженный в такие мысли, Андрей повернул к собору, когда услышал позади знакомый голос:

– Вот так встреча, уж не мой ли это приятель-казак?

Обернувшись, он увидел широко улыбающегося ему юношу. Ему потребовалось мгновение, прежде чем он вспомнил, где встречал юношу прежде. Да, это было в Кремле, когда они передавали письма: этот юноша приветствовал послов и проводил к принявшему их чину Дворцового приказа.

Это был приятный молодой человек примерно его лет. Андрей отметил его бледную кожу, высокий чистый лоб и густые волнистые волосы, тщательно расчесанные на прямой пробор. Если верхней частью лица он напоминал Андрею польского шляхтича, остальное явно указывало на совсем иные истоки его рода. Высокие скулы и слегка раскосые глаза, хотя и были они голубыми, намекали на присутствие в нем то ли турецкой, то ли татарской крови. Казалось, будто удлиненное европейское лицо слегка сдавлено было в центре, отчего получилось немного уплощенным, но и весьма привлекательным.

Он представился Никитой, сыном Ивана Боброва. Это имя ничего не говорило Андрею.

Молодые люди быстро нашли темы для беседы. Молодой Бобров, казалось, был рад поговорить с этим гостем из южных земель, а потому скоро предложил новому приятелю:

– Приходи сегодня ко мне в комнаты, там нам будет удобнее вести беседу.

Андрей, видя в этом приглашении прекрасную возможность лучше узнать эту великую страну, подданства которой так желает гетман, с радостью согласился прийти в гости к Никите Боброву сегодня же.

Его новый знакомец жил в Китай-городе, где селились богатые горожане. Однако Никита устроился довольно скромно: он занимал три верхние комнаты в крепкой постройки деревянном доме, принадлежавшем купцу.

Когда Андрей поднялся по лестнице, хозяин был не один. В комнате находились также средних лет мужчина в тяжелом овчинном тулупе и в дальнем углу две женщины: одна – немолодая, в теле, другая, помоложе, стояла с ней рядом, и лица ее, скрытого тенью, Андрей не разглядел.

Мужчина в тулупе был невысок ростом; его неприветливое лицо, некогда, вероятно, бледное, было испещрено красными жилками; у него были темные маленькие глазки; разделенные прямым пробором волосы спускались вдоль щек, как бы плавно перетекая в длинную бороду. Казалось, и сам его характер должен быть столь же основательным, как и все в нем – его коренастая фигура, массивные надбровья. Он напоминал средней руки купца и явно был столь же зол, сколь и непочтителен.

Кратко извинившись перед гостем, Никита вновь обратился к мужчине в тулупе. В его голосе явственно звучало нежелание продолжать разговор.

– Я сказал раз и не намерен повторять, Иван, – сказал он с твердостью. – Я все уже решил. Ты и сам видишь, что Елене, после того как она поранила ногу, необходима помощь Марьи, ведь она даже не может сходить на рынок. Как ты можешь запрещать жене помочь собственной матери? А если ты запретишь – что ж, я приказываю тебе отступиться, и покончим уже с этим. Отправляйся нынче же, а назад жду тебя после Пасхи с недостающим оброком.

– Ни за что не позволю ей, – злобно пробормотал мужик.

– Это не имеет значения. Позаботься лучше о том, чтобы собрать весь недостающий оброк. А не то велю тебя высечь. – Молодой человек явно был в ярости.

Иван злобно зыркнул в направлении обеих женщин, но затем неохотно приложил руку к груди, отвесил Никите низкий поклон и вышел вон. Слышно было, как он, тяжело ступая, спускается вниз по лестнице. Андрей взглянул на младшую из женщин, со стороны которой ему послышался сдавленный смешок, но мгновение спустя обе, так же низко поклонившись, уже исчезли из комнаты.

– Мой управляющий, – с улыбкой объяснил Никита. – С ним бывает нелегко.

Он указал на скамьи, стоявшие вдоль окна.

– Я привез с собой вдову из моей деревни, чтобы она вела здесь хозяйство. Нанимать слуг в Москве дорого, – признался он, горестно прибавив: – А теперь приходится возиться с семейными склоками. Расплата за бедность. Но это не лучшая тема для беседы.

Вскоре Андрей с некоторым удивлением выяснил, что у него и его нового знакомца немало общего. Как верно угадал Андрей, мать молодого Боброва, прибывшего сюда из Смоленска, была полячка, и благодаря ей он рано научился читать, писать и даже несколько знал латынь – очень похожее образование сам Андрей получил в Киеве. Были ему известны и некоторые истории из жизни польской шляхты. Для России такое образование было еще редкостью, и молодой Бобров был рад поговорить с кем-то, кто понимал его так хорошо, как этот молодой казак.

Андрей же, в свою очередь, узнал все, что хотел о политической жизни русской столицы.

– Ты прибыл к нам в хорошее время и передал грамоты правильным людям, – уверил его Никита. – Боярин Морозов и сам государь расположены к вам. Народ ненавидит Морозова, его возок изукрашен серебром, он повысил в несколько раз цену соли, учредил непосильные налоги… но он облечен властью. Его жена – сестра царице, и их семья – Милославские – имеет при дворе большой вес. – Никита ухмыльнулся. – И немалая часть железоделательных предприятий, которые ты видел в Туле, принадлежит Морозову.

– Но мы и раньше просили у царя защиты – и ничего не получили, – напомнил Андрей.

– Знаю. Но теперь все иначе. Тогда государь был моложе, и ему было не до ваших писем – народ бунтовал. Что творилось в городе! Сам Морозов едва не лишился тогда жизни. Мог ли царь рисковать и оказывать покровительство, сулящее войну с поляками? Но теперь мы гораздо сильнее, и рука государя тверже.

– А что Церковь? – Андрей вспомнил напутствие гетмана Хмельницкого.

– Церковь желает объединения. Ты знаешь, иерусалимский патриарх приезжал в Москву и просил за вас перед нашим государем. Кроме того, у нас очень ценят ученость ваших монахов.

Андрей знал, что иерусалимский патриарх, который был в Киеве во дни триумфального вступления Богдана в город, отправился затем на север. Слыхал он и о школе при Андреевской обители на Воробьевых горах, где монахи, специально приглашенные из Киево-Печерского и других украинских монастырей, обучали науке книжной всех желающих. Все это вселяло надежду на успех.

– Но даже не государь главный ваш друг и покровитель, – голос молодого человека звучал торжественно. – А наш новый патриарх, патриарх Никон.

Произнося это имя, хозяин вдруг почтительно понизил голос. Андрей не раз уже отмечал, что, хотя этот новый патриарх избран был всего лишь годом ранее, люди часто отзывались о нем с неким благоговением.

– Говорят, – продолжал Никита, – что в нем нам явлен новый Филарет.

Это было утверждение, достойное внимания. Сорок лет назад, когда Земский собор избрал новым царем, первым от его фамилии, Михаила Романова, власть фактически оказалась в руках его отца, сурового патриарха Филарета. Мог ли этот новый патриарх, с его скромным происхождением, претендовать на подобное влияние?

– Погоди, вот увидишь его, – заверил Андрея Никита.

Казалось, устремления Никона ясны: он хотел добиться признания Московской патриархии равной четырем прочим, если не важнейшей из всех. Год назад Никон, тогда еще митрополит Новгородский, торжественно перенес в Москву мощи митрополита московского Филиппа. Здесь, в Успенском соборе Кремля, святой мученик, невинно убиенный грозным царем Иваном, символически занял патриарший престол. Давно уже существовали сомнения и в безошибочности русских богослужебных книг, и в правильности исполнения обрядов, а потому Никон считал важным привести обряды и книги в соответствие с греческими. Лишь так православная церковь могла добиться единства, противостоять католической и иным церквям.

– По его почину греческие справщики уже трудятся над нашими книгами, – рассказывал Никита. – И говорят, что даже само крестное знамение прежде мы творили неправильно.

– Да ведь, верно, многие против таких новшеств? – предположил Андрей.

– Некоторые против, конечно. Кучка фанатиков, которым противны любые изменения. Есть здесь такой Аввакум Петрович, страшно возмущается решением Никона править книги по образцу греческих. Но Никон могуществен, перед ним бессильны любые недоброжелатели. Можешь быть уверен, при нем Москва подлинно засияет как Третий Рим. – Никиту явно восхищали свершения нового патриарха.

Андрей разделял его воодушевление – все это было на руку и казакам.

Собеседники ненадолго замолчали, прерванные появлением старшей из женщин, которая, войдя, стала тихо расставлять на столе скромное угощение: рыбу, какие-то овощи и особые пряники, которые позволено было есть во время поста. Впрочем, Никита не отказал себе в удовольствии выпить немного хлебного вина – водки.

Андрей праздно наблюдал за этими приготовлениями, ожидая, не появится ли младшая из женщин? Но нет, она так и не зашла.

Они сели за стол, и Никита щедро налил себе и гостю вина. Андрею было любопытно узнать чуть больше о хозяине.

– У меня есть небольшое владение. Семейство мое из служилых людей, сынов боярских, как прежде это называли. Имение наше – всего только небольшая деревенька близ Владимира. Но я надеюсь возвыситься, – рассказывал молодой Бобров.

Он объяснил, что очень желает стать одним из дворян московских, – то было особое сословие, учрежденное некогда царем Иваном IV для поощрения своих вернейших приверженцев.

– А потом – кто знает? Может быть, и боярским чином пожалуют.

Его скромное образование стало для него здесь большим преимуществом, ибо благодаря ему он часто оказывается полезен на своей службе при царском дворе.

– Поскольку матушка обучила меня польскому языку, мне и поручено в том числе вести дела с казаками, – прибавил Никита.

Андрей уже слыхал про приказы, и знал, что именно через них многие попадали на царскую службу, а потому ему любопытно было узнать об этом побольше. Никита не только с радостью, но и со сдержанной гордостью рассказывал ему о своей работе. Однако чем больше Андрей слушал, тем меньше понимал. Ведь, помимо сношений с казаками, приказ, к которому был приписан его приятель, ведал также добычей меда, царскими соколами и множеством других дел, казалось бы никак не связанных друг с другом. Когда он в изумлении сказал об этом Никите, тот только рассмеялся:

– Со всеми приказами так. Понимаешь ли, все они возникли по необходимости; когда возникает необходимость управиться с какой-то новой задачей, ее просто передают в тот приказ, какой в это время менее занят. Как минимум еще трем приказам поручено вести дела с казаками.

– Как же вы разбираетесь во всем этом?

– Ну, это дело привычки. Но есть в таком устройстве и своя польза. Можно попробовать сто дел сразу.

Слушая рассказы Никиты о том, как действует обширная и, как показалось Андрею, безнадежно запутанная система приказов, гость постепенно углубился в размышления. Если границы их задач и полномочий столь размыты и пересекаются с полномочиями других, как они вообще умудряются что-то делать? Изо всех сил пытался он это понять, слушая Никиту, но чем дальше, тем все большей загадкой виделся ему ответ на этот вопрос. Да и едва ли знал его хоть кто-то из современников Никиты.

Уже не раз поднимали они чарки. Никите хотелось знать: так ли велика мощь казацкого войска, как говорят? Андрей уверил его в этом.

– Ведь если государь согласится взять вас под свое покровительство, это неминуемо означает войну с поляками, – серьезно сказал молодой человек.

Андрей, в свою очередь, желал узнать, кто были многочисленные чужестранцы, которых он встречал на улицах. Но тут Никита вдруг утратил благодушие.

– Проклятые иноземцы! – выругался он. – Но мы в них нуждаемся, вот в чем беда. А знаешь почему, мой дорогой казак?

Андрей, разумеется, не знал.

– А потому, что мы с тобой недостаточно хороши, вот почему. – Никита вздохнул. – Еще царю Ивану Четвертому пришлось с этим столкнуться и искать решение. Мои предки, подобно вам, казакам, знали, как сражаться с врагами, которые угрожали Руси в прежние времена, – всадниками из степей, татарами. Но тогда нам пришлось встретиться с более грозными врагами – из могущественных держав, более подготовленными, вооруженными новым оружием. Нам нужно было победить их, чтобы завладеть важными торговыми путями, но у нас не было их замысловатых изобретений, а следовательно, и их военной мощи.

И теперь я, потомок воинов, сижу в приказе. Все потому, что царь не хочет, чтобы его воинов вели в бой какие-то Бобровы, никогда не учившиеся военному делу. Ему нужны голландские и немецкие инженеры, шотландские наемники – даже английские авантюристы. Вот кого сейчас нанимают офицерами. Они знают, как сражаться с вышколенной инфантерией, понимают в военной стратегии и современных артиллерийских орудиях.

– А как же стрельцы? – Андрей был озадачен, он всегда думал о них как о прекрасно подготовленных воинах.

– Были хороши когда-то – во времена царя Ивана. А нынче безнадежно устарели – и тактика их, и вооружение. Да и обленились без дела. – Никита печально покачал головой. – Вот и приходится нам скромно учиться у иноземных грамотеев.

Мысль эта явно его угнетала. Да и Андрею все это не сулило ничего радостного: вряд ли в этом мире найдется место и ему – полуобразованному казаку.

Никита налил им еще вина, которое гость и хозяин тут же в молчании выпили, а затем налил снова. Никита вдруг улыбнулся:

– Ну да ладно. Когда-нибудь и мы постигнем их проклятые хитрости, и тогда прогоним всех прочь.

– Так и будет, – одобрительно откликнулся Андрей. – Поднимем же за это чарки.

Они выпили, и Андрей продолжил расспросы:

– Я видел, что чужеземных купцов у вас тоже немало.

Никита пожал плечами:

– Все сплошь еретики. Но патриарх Никон найдет, как с ними управиться. Он уже теперь велел им всем одеваться в платье своей страны – даже тем, кто родился здесь. Потому ты и узнал в них иноземцев. Так им будет труднее скрыться. Теперь им запрещено селиться в городе.

Андрей слыхал о Немецкой слободе, которую местные именовали Кукуем, но не подозревал, что жили в ней иноземцы не по доброй воле, – туда было предписано переселиться всем, кто не принял православного вероисповедания.

– А евреев, что же, у вас вовсе нет?

– Нет. Государю они не угодны.

– Вот это славно!

– Кроме них, только англичанам сюда путь заказан, по крайней мере тем, что из Лондона.

– Англичанам? Что же, они тоже еретики? – Андрей мало был наслышан об Англии и ее жителях.

– Еще хуже! Неужели ты не слыхал? – Никита понизил голос: – Не далее как четыре года назад они отрубили голову своему королю!

Андрей смотрел на него с недоумением. Ему, вольному казаку, казнь короля, да еще и католика, не казалась таким уж ужасным событием. Но Никита явно думал иначе. Одно упоминание об этом оказало на него удивительное действие: лицо его приняло выражение крайнего негодования и отвращения.

– Убить богоданного правителя! – повторил он. – Благодарение Богу, уж мы-то – верные рабы великого нашего государя!

Андрею надолго запомнились эти слова его нового друга и то, как они были сказаны. Он не раз уже слышал от простых людей выражение «государевы сироты», но ведь и гордые бояре не гнушались называть себя в обращениях к царю «верный раб». Прежде Андрей не задумывался над этим, будучи уверен, что это лишь дань традиции, но теперь, глядя на своего молодого друга, он уже не был так в этом уверен. Чудно́!

Уже покидая дом Боброва, Андрей все же успел мельком взглянуть на молодую женщину. Оглянувшись, он явственно увидел ее в открытом окне. Это была совсем молодая женщина примерно его лет, с правильным, слегка веснушчатым лицом – очень привлекательным. Определенно она была очень красива.

Она смотрела на него, и Андрей ей улыбнулся. Женщина улыбнулась в ответ, и тут же, бросив быстрый взгляд куда-то сторону, отошла от окна.

Андрею показалось, что под глазом женщины темнел синяк.

Возможно, не совсем случайно Андрей на следующий день оказался возле дома Боброва и некоторое время прогуливался по соседнему рынку. Если все это было предпринято для того, чтобы увидеть девушку, он был вознагражден: вскоре она и ее мать тоже пришли на рынок. Он заметил, что мать ее, вопреки сказанному вчера Никитой, едва ли так уж серьезно повредила ногу, – по крайней мере, сегодня она не хромала вовсе.

Завидев Андрея, обе почтительно его приветствовали. И когда они подошли ближе, казак смог убедиться, что под глазом у молодой женщины действительно был синяк.

Андрей завязал разговор с пожилой женщиной, которая явно рада была собеседнику, но сам все это время украдкой разглядывал ее дочь. Чем-то – легкой ли походкой или затаившейся в уголках губ улыбкой – она напоминала ему Анну. Он чувствовал, что и она разглядывает его. Он постарался прислушаться к тому, что говорила ему пожилая женщина.

«Как? Она только что сказала, что они родом из села Русское?»

Андрей стал расспрашивать женщину подробнее, и, после того как она рассказала ему, где именно находится их село, у молодого казака не осталось ни малейших сомнений: имение его друга Боброва было тем самым селом, откуда когда-то бежал его дед.

«А значит, – с усмешкой подумал Андрей, – останься он там, сейчас он, Андрей, был бы не вольным казаком, а Никитиным крестьянином».

Еще мгновение – и он бы выложил это своим собеседницам, однако в последний момент передумал. Кто знает, как Никита отнесется к внуку своего бывшего крестьянина? А терять дружбу молодого Боброва, которая могла бы ему еще пригодиться, Андрею не хотелось. Тем не менее ему пришло в голову, что в селе, возможно, до сих пор живет кто-то из его родственников.

– Глядишь, когда-нибудь и мне доведется побывать у вас в Русском, – непринужденно сказал Андрей.

Они поговорили еще немного. Он, в свою очередь, рассказал женщинам о своих товарищах, рассказал, где остановились они в Москве. Прощаясь, Андрей заметил, что молодая женщина пристально смотрит на него.

Так что Андрей был не слишком удивлен, на следующий день встретив ее возле своего дома. С приветливой улыбкой она пошла ему навстречу. Темный след под глазом по-прежнему был заметен, однако, несмотря на это, она выглядела веселой – даже светящейся радостью. Шла она легко и пружинисто.

– Ну что же, господин казак, – произнесла женщина, – позволишь мне прогуляться с тобой?

Большинство женщин, которых он встречал на улицах, шли неспешно, держались степенно и почти не улыбались. Спутница Андрея, с ее танцующей походкой, хоть и одета была по местному обычаю в длинную овчинную шубу, довольно неказистую и потрепанную, и, как и другие женщины, повязывала голову платком, сильно отличалась от них какой-то девичьей жизнерадостностью, напоминая ему свободных в обращении и самоуверенных казацких девушек.

– Можешь звать меня Марьюшка, – проговорила она, – все так зовут.

– Хорошо. Расскажи мне про себя, Марьюшка. Откуда у тебя эта отметина?

Она рассмеялась. И хотя смех ее прозвучал легко и весело, был в нем некоторый оттенок горечи и отваги, отчего он показался Андрею еще более притягательным.

– Есть ли нужда спрашивать о таком замужнюю женщину? – Отвечала она. И прибавила со вздохом. – Говорят, это все мой характер виной.

Ее история, хоть и безыскусная, была не из самых обыкновенных.

– Был у нас в Русском один парень, – она снова засмеялась, – красавец! Стройный и чернявый, вроде тебя. Но он женился на другой, не захотел взять меня в жены. Другие хотели, но… – Она нетерпеливо махнула рукой. – Отец умер, и мать приступила ко мне всерьез. Каждый день приставала: «Иди за этого… Иди за того». А я в ответ: «Тот слишком низок… Этот слишком высок». Мать сказала мне, что я Божье наказание, а не девка и меня надобно поучить. Вот так…

– И ты вышла за управляющего? Того человека, что был у Боброва?

– Его жена померла, и он сказал матери, что уж он-то нашел бы на меня управу. «Отдай ее за меня», – говорит…

– Ему ты не отказала?

– Нет, он ведь управляющий. Наделал бы нам бед. У него вся власть. Такая она – жизнь. Я и пошла. Ну и возраст подошел уже – почти двадцать, не каждый такую старую возьмет.

– Так он бьет тебя?

Она снова пожала плечами:

– Да как все. Бьет, кулаком. Иногда я успеваю убраться, иногда нет – он быстрый. – Она снова печально усмехнулась. – Да уж, быстрый. Вот так. Вот и все.

Андрей задумался. Казачки, как бы ни хорохорились их мужья, вряд ли стали бы терпеть такое обращение.

– А что говорит твоя мать?

– Сперва говорила: «Подчиняйся и не будь упрямой, вот и бить не будет». Потом: «Не заслужила ты еще хорошего отношения. Роди сперва детей». – Она слегка улыбнулась. – А знаешь, что она сказала потом? Она сказала: «Марьюшка, все мужчины таковы. Покоряйся ему, кланяйся, а сама делай по-своему. Все они скоты, и ничего ты с этим не поделаешь». Я спросила у матери, что ж она не говорила мне этого раньше? «Хотела, – говорит, – выдать тебя замуж». – Марьюшка громко рассмеялась. – Ну что ж, вот я замужем.

– Как же ты оказалась в Москве?

– А вот! Провела его. Ему нужно было везти господину оброчные деньги, да я и напросилась с ним. Говорю: «Возьми с собой, что хочешь для тебя сделаю». А здесь так и сказала матери: «Оставь меня при себе, дай отдохнуть от него. Не могу его больше выносить». Ну так она и притворилась, что поранила ногу, и господин услал его в Русское одного. – Марьюшка радостно засмеялась.

И вдруг воскликнула:

– Смотри-ка, вон там церковь! Зайдем.

Что за удивительная, своевольная женщина! И какой у нее легкий нрав! Еще прежде, чем они расстались в тот день, Андрей для себя уже все решил: давно пора ему было обзавестись женщиной, а эта ему очень по нраву.

Но в следующие пару дней дела не оставляли ему времени подумать о Марьюшке.

На третий день, проходя мимо Белой башни, Андрей стал свидетелем странной сцены. Группа людей прямо посреди улицы остановила телегу. Думая, что это разбойничье нападение, Андрей уже собирался броситься на помощь, как вдруг увидел, что руководят «бандитами» двое людей в одеянии священников.

– Что это? – спросил он одного из зевак.

– А вон, смотри сам. Что искали – то нашли, – ухмыльнулся парень.

И действительно, Андрей с удивлением увидел, как нападающие, обыскав телегу, вытащили из нее домру, гусли и еще несколько музыкальных инструментов.

– Огня, – завопил вдруг один из нападавших, – жги бесовскую музыку!

И уже через мгновение под одобрительные крики собравшейся толпы запылала вся телега. Накануне Андрей удостоился резкой отповеди, принявшись раскуривать свою казацкую трубку; видел он, как волокли пьяницу, чтобы бить батогами. Но какие такие законы предписывают священникам жечь домры да гусли? Не понимая, что делает, он уже открыл было рот, чтобы крепко выругаться, но вдруг почувствовал, как кто-то мягко накрыл его губы рукой.

Рука была женская, и прежде, чем он успел обернуться, знакомый голос произнес у него за плечом:

– Остерегись, казак.

До того как убрать руку, Марьюшка успела легко погладить его по щеке и провести по губам кончиками пальцев.

– Неужто не понимаешь, – прошептала она, – в толпе наверняка хватает наушников, которые передадут этим господам все, что бы ты ни сказал.

– И что тогда?

Она пожала плечами:

– Кто знает? Кнутом выпорют, может быть.

Андрей видел русский кнут, устрашающее орудие.

– Да кто такие эти фанатики, что имеют право жечь музыкальные инструменты и сечь кнутом за любое слово?

– Они выполняют волю патриарха. Бывают и посуровее. Патриарх порешил излечить Русь от блуда да пьянства. Все приятное под запретом, – тихонько засмеялась она. – Наш господин, знаешь ли, тоже не торопится домой – священник у нас в Грязном тоже такие речи ведет, а у него дома лютня немецкая припрятана, я знаю.

Андрей не знал, что и думать. Так вот оно какое – суровое местное православие. За это ли он сражался, к такому ли стремился? Неужто и правда царят здесь такая тьма и духота? Гнетущее чувство, преследовавшее его с тех пор, как он со товарищи пересек рубежи государства московитов, вернулось с новой силой.

Но Марьюшка вдруг протянула руку и вновь мягко коснулась его губ.

– Есть теперь кто-нибудь у вас в доме? – просто спросила она.

Андрей знал, что нет. Он взглянул ей в глаза:

– А что будет, если нас застигнут? Порка кнутом?

Она улыбнулась:

– Никто не застигнет нас.

На следующий день небо было голубым, и на нем сияло совсем весеннее солнце; к полудню наступила оттепель. И в следующие дни, несмотря на то что тучи не раз затягивали небеса, было ясно, что долгой зиме наконец пришел конец.

Улицы теперь были сплошь покрыты хлюпающей серо-коричневой жижей. Бревенчатые стены домов, почти черные, отсырев за зиму, на солнце источали густой, влажный смолистый аромат. Свисающие с крыш сосульки истаяли, истончались и сверкали, словно стеклянные иглы. Белые стены церквей и бледные стволы берез казались особенно яркими под весенним солнцем и на фоне покрытых лужами и серой снежной кашей мостовых. Дым из печных труб вместе с серебристым перезвоном колоколов плыл над городом, над вязкой трясиной, возвышающиеся над которой золотые главы церквей одни лишь, казалось, несли обещание тепла и света.

Андрей почти не замечал неприятностей этого слякотного сезона: он был полностью увлечен романом с Марьюшкой.

У нее было стройное, сильное тело; светлые веснушки, которые покрывали ее небольшие груди и ноги, кое-где иссякали, сменяясь внезапно молочной белизной.

Она приходила к нему вечером, и они ложились в его постель в заполненной тенями комнате, где быстро становилось почти жарко от натопленной печи. Ей нравилось медленно раздеваться и красиво вытягиваться на постели перед ним. Иногда, кошачьим движением выгнув спину, она вытягивала сильную стройную ногу и некоторое время любовалась ею, прежде чем игриво спросить:

– Ну так что, господин казак, чем мы займемся сегодня?

В тот день, когда они занимались любовью в первый раз, он заметил, что она поморщилась от его прикосновения. Заметив его удивление, она с усмешкой подняла руки.

– Муж оставил подарочек на память, – сухо сообщила она.

И Андрей заметил вдоль ее руки ужасные темные отметины, следы побоев.

– Он сильный мужчина, мой муж, – тихо сказала Марьюшка и тут же, словно забыв обо всем, с силой притянула его к себе.

– Тебе тоже силы не занимать, – сказал он ей позже, – будто кошка!

– Так и есть: кошка с острыми зубами.

Они были вместе каждый вечер, пока тусклый свет за окном сменялся сумерками, затем темнотой. Ничто не нарушало тишины, кроме редкого звука шагов за окном, тихого шипения дров в печи, медленного падения капель с таявших сосулек под крышей и снега на крыше.

Иногда у нее вырывался вздох:

– Скоро ты уедешь, мой казак.

– Не думай об этом, моя кошечка.

– Ах, тебе легко говорить. Ты свободен, а я в ловушке.

На это ему нечего было возразить.

– Иногда я думаю: «Вот было бы хорошо, чтобы Иван умер». Но что тогда?.. Мне некуда пойти. – И она коротко и горько усмехалась. – Раньше был Юрьев день, да и его отняли. Что скажешь на это, господин казак?

Они часто возвращались к этому в своих разговорах, и каждый раз Андрей испытывал при этом тяжкое чувство.

Роман с Марьюшкой стал для него не только источником чувственных удовольствий, но и многих новых знаний. И это обучение доставило ему значительно меньше удовольствия. Только сойдясь с Марьюшкой, беседуя с ней, Андрей, как ему теперь казалось, начал по-настоящему постигать истинную природу этого могучего государства. И чем больше открывалось ему, тем тяжелее ему было выносить открывшееся.

То, что угнетало его более всего, то, о чем все время говорила, на что все время сетовала Марьюшка, вошло в практику уже давно, но лишь недавно было закреплено законом. Вместе с правом перехода в Юрьев день крестьян окончательно лишили свободы. Это произошло четыре года назад. До тех пор, хоть и с исключениями, у русского крестьянина, формально не закрепощенного окончательно со времен Киевской Руси, оставалось право раз в год сменить господина. Худо-бедно этот древний закон действовал до самого последнего времени.

Право это чрезвычайно раздражало мелкое дворянство – представителей сословия служилых людей, владетелей скромных поместий, вечно нуждавшихся в деньгах и существовавших впроголодь, которые не могли предложить крестьянам условий выгодней тех, что они могли получить на церковных или боярских землях.

Незавидно было положение служилого люда, однако многочисленность этого сословия превращала его в грозную силу. Они поддерживали порядок, им было по плечу в случае необходимости быстро собрать войско со всех концов необъятной – и неповоротливой – страны. То был типичный образец, по сути своей, феодального государства.

Во время восстания 1648 года, стремительно теряя контроль над Москвой, Алексей Михайлович со всей ясностью осознал, насколько важно заручиться поддержкой служилого люда. И ему это с блеском удалось.

В 1649 году вступил в силу новый свод законов, известный как Соборное уложение. Среди прочего в нем отменялось многовековое право «выхода» на Юрьев день, упразднялся срок давности на возвращение хозяину беглых крестьян и значительно ограничивалось право на передвижение для низших городских классов.

Для большинства крестьян Грязного все эти новшества были не более чем пустой звук и никак не меняли их обычного жизненного уклада. Они приняли известие о новом законе, который, разумеется, никому не пришло в голову им растолковать, равнодушно пожав плечами.

Но не Марьюшка. Острый природный ум подсказал ей, к чему все это. Ей быстро стало ясно, что теперь ничто не мешает господину относиться к крестьянам как к некой разновидности движимого имущества.

И она была права. Как покажет история, великое Соборное уложение без лишнего шума проторило дорогу полному и окончательному закрепощению русских крестьян. Более двух столетий большинство жителей страны будут рождаться бесправными рабами.

– Понимаешь, что это значит? – спрашивала Марьюшка. – Твой друг Бобров владеет мной как холопкой, как рабой. Может даже продать меня, ежели пожелает. А если я убегу, имеет право притащить меня назад в любое время, пока я жива.

Усмехнувшись, Марьюшка с горечью продолжала:

– Вы, казаки, бунтуете против польской власти, а сами хотите к нам. Уж не лучше ли вам было бы податься к султану…

Увы, эта мысль приходила уже и Андрею.

– Мы православные люди.

Разумеется, это был неоспоримый аргумент. Андрей старался в это верить.

Затем, словно ответ на его сомнения, наступило Вербное воскресенье.

Небо в то утро было облачным, но тонкую пленку серых облаков то там, то тут прорезали окаймленные золотом и серебром трещины, сквозь которые неудержимо проглядывала скрытая ими яркая весенняя лазурь.

Никита предложил Андрею составить ему компанию, а потому этим утром они вместе направлялись к Кремлю. Марьюшка с матерью почтительно следовали за ними. Однако толпа на Красной площади оказалась столь плотной, что им пришлось некоторое время подождать. Андрей украдкой взглянул на пожилую женщину, а затем на Никиту: не догадываются ли они об их отношениях с Марьюшкой? Вероятно, нет.

Церемония, свершавшаяся в праздник Вербного воскресенья и символизировавшая вход Господа в Иерусалим, поистине поражала воображение.

Из Успенского собора начался крестный ход. Длинную процессию возглавляли представители духовенства, в числе которых шествовал патриарх. Далее разворачивалось царское шествие, где в сопровождении бояр, окольничих и прочих придворных чинов шествовал сам царь. То было торжественное, великолепное, завораживающее зрелище – процессия самых почитаемых и влиятельных людей страны: священнослужителей в парадных облачениях, бояр, облекшихся по случаю великого праздника в лучшие одежды – высокие горлатные шапки, шубы на собольем и лисьем меху, под которыми виднелись расшитые кафтаны…

Царь и патриарх в сопровождении высших чинов вступили в придел Входа в Иерусалим Покровского собора, откуда затем направились к нарядно убранному Лобному месту, где уже ожидал «осля» – конь под богатой попоной и водруженная на специальные вербные сани, украшенная искусно сделанными цветами, изюмом, финиками и яблоками и грушами верба, под которой было устроено место для певчих. Взойдя на Лобное место, патриарх, благословив почтительно склонившего голову государя, вручил ему ветки вербы. Затем патриарх воссел на «осля», которого скромно повел в поводу сам царь в большом царском наряде, а по обеим сторонам процессии через площадь были выстроены грозные стрельцы, в тот миг смиренно опустившиеся на колени и склонившиеся до самой земли. Когда шествие вступило в ворота Кремля, раздался колокольный звон, не прекращавшийся до тех пор, пока процессия не вошла в Успенский собор.

«Таким, – думал Андрей, – именно таким и должно быть государство: земля, которой монарх и церковь правят в тесном содружестве! Государь благочестивейший, самодержавнейший – так здесь его величают». Не этому ли он сейчас стал свидетелем?

«Да, – пришло в голову Андрею, – я подлинно видел святую Русь».

То был для него памятный день.

И этот же день ознаменовал окончание его романа. Не то чтобы он сознательно решил прекратить встречи с Марьюшкой, но, когда вечером того же дня он вновь увидел ее у Боброва, на ее предложение прийти к нему завтра лишь покачал головой:

– Не на Страстной седмице.

Он действительно не чувствовал никакого желания творить грех в дни Страстной недели и был удивлен, что даже ей, с ее независимым и бунтарским нравом, могла прийти такая мысль. Однако она ничего не сказала ему в ответ на отказ, лишь, по своему обыкновению, пожала плечами, на сей раз слегка печально.

Святая неделя прошла тихо. Чувствуя вину за прошлые грехи, Андрей постился истово.

В один из дней Бурляй и другие казаки позвали его прогуляться в расположенное неподалеку село Коломенское – полюбоваться деревянным летним дворцом царя, живописно расположенным на берегу реки Москвы. Мирный вид этот и царившая здесь тишина как нельзя лучше подходили к настроению Андрея.

В Москву Андрей вернулся бодрым и посвежевшим.

Окончилась Страстная, и пасхальной ночью Андрей, вместе, кажется, со всей Москвой, отправился к Кремлю. Наутро после торжественного и поистине прекрасного пасхального богослужения молодой казак, испытывая одновременно небывалый душевный подъем и легкую слабость в коленях, имел честь присутствовать в Кремле при церемонии пасхального приветствия, когда сам государь одаривал крашеными яйцами приближенных и гостей.

После он отправился к Никите Боброву, пригласившему Андрея отпраздновать с ним и его друзьями Христово Воскресение и окончание поста. Это был радостный день. После недели строгого поста казак с удовольствием отдал должное изобилию всевозможной снеди, которую наготовили и подносили к столу Марьюшка и ее мать, обе слегка бледные после ночного бдения.

Весь день с раннего утра небо радовало глаз синевой, а сам Андрей чувствовал себя так, словно родился заново.

Голова его слегка кружилась от меда и вина, от сытного обеда по телу разливалось приятное тепло, и благочестивые мысли, занимавшие его всю прошедшую неделю, слегка поблекли и отступили, а потому, глядя на снующую туда-сюда Марьюшку, он с удовольствием думал о том, что скоро встретится с ней снова.

На следующий день казаки наконец были допущены на Патриаршее подворье, где их принял сам патриарх Никон.

Лишь теперь, видя московского патриарха прямо перед собой без его парадного облачения, Андрей в полной мере ощутил мощь, исходившую от этого человека.

Никон был очень высок ростом. Годы молитв и поста наложили неизгладимый отпечаток на его лицо, такое же изнуренное, как и тело, но оттого не менее величавое. Взгляд его не был недобрым, но, казалось, проникал в самую душу.

Патриарх принял казаков по-дружески, но беседе задал скорее деловой тон:

– Киевская метрополия подчинена Константинопольскому патриархату, однако Московский патриархат может и должен дать защиту нашим братьям. Нам известна ученость ваших священнослужителей сплотившись, мы принесем больше пользы православию во всем мире. Нам известна великая преданность и отвага казаков в деле защиты нашей веры от поругания. Передайте гетману, что вы можете полагаться на мое слово. Что касается вашего обращения к государю, – на его суровом лице появилась слабая улыбка, – вероятно, вы можете надеяться, что он не откажет вам в покровительстве.

Не только слова, но и тон, которым они были произнесены, и невероятная внутренняя сила, столь явственная в этом человеке, внушили казакам уверенность в успехе предприятия. Покидая Патриаршее подворье, Андрей вдруг почувствовал, что он больше не повстанец, бунтующий против поляков, но орудие великой цели.

Муж Марьюшки возвратился на следующий день.

Андрей видел ее мельком в доме Никиты, но сумел лишь перекинуться парой слов. Она сказала, что через три дня они с мужем отбывают в Русское.

– Так что мы с тобой больше не увидимся, – тихо сказала она и вышла из комнаты.

Андрей не ожидал, что это известие произведет на него такое впечатление. Незнакомая ему прежде тоска словно завладела всем существом молодого казака, предчувствие горькой потери. Он не понимал себя. Сказать по совести, прежде завершение отношений с женщинами сопровождалось чувством облегчения и даже удовлетворения – чувства, слегка разбавленного сожалением, в котором, однако, всегда главенствовали радость от очередной победы и вновь обретенной свободы.

Но на этот раз все было иначе. Теперь он чувствовал лишь неведомую доселе леденящую грусть, и, как Андрей скоро понял, вовсе не оттого, что Марьюшка значила для него больше, чем все прежние женщины, но потому, что ее дальнейшая судьба внушала ему страх. И не только из-за мужа: нечто в ней самой пророчило несчастливую участь женщине, смевшей не подчиняться заведенному порядку здесь, где в чести была покорность.

Ему определенно не хотелось расставаться с нею. Что за наваждение!

Однако уже на следующее утро он нашел повод отсрочить расставание. Бурляй, исполнявший обязанности старшего в их маленьком посольстве, объявил, что дело их в Москве почти окончено, и вскоре можно отправляться назад.

– Когда? – спросил Андрей. И, услышав в ответ, что быть им здесь оставалось не более недели, продолжил: – У меня есть одна просьба…

Бурляй не стал возражать, сказав лишь:

– Если хозяин этого села не имеет возражений, что ж, поезжай, если желаешь.

И Андрей начал собираться в путь, готовясь отправиться в село Русское, где когда-то жили его предки. А заодно проводить до дома Марьюшку.

Никиту Боброва позабавило желание Андрея посетить его село и поразила рассказанная им история.

– Друг сердечный, – расхохотался Бобров, – так ты хочешь сказать, что твой родной дед бежал когда-то из моего села?

– Я так думаю, – признался Андрей.

– Какая жалость, что это случилось так давно, по нынешним законам я бы, наверное, мог истребовать и тебя, – в шутку сказал Никита.

– Как – внука?

– Ну, такое вряд ли когда-то случалось, хотя… – Никита ухмыльнулся. – Видал ли ты наше Уложение?

Тот самый закон, на который все время сетовала Марьюшка.

– Сейчас я покажу тебе.

Уже через год после опубликования Уложение было напечатано двумя огромными по тем временам тиражами, в совокупности превышавшими две тысячи экземпляров. Один нашелся и в доме Никиты.

– Смотри же. Нам нужна глава одиннадцатая – «Суд о крестьянах».

И тут Андрей воочию увидел, что значило быть русским крестьянином.

В тридцати четырех статьях одиннадцатой главы Соборное уложения оговаривало разные стороны отношений крестьянина и помещика, владельца земли. Не только самого беглого господин имел право истребовать назад, но и его жену, если он успел жениться, и его детей, если народил детей, и жен его детей, и детей его детей тоже.

Господину запрещалось убивать крестьян – но только преднамеренно. Если таковое случилось в приступе гнева, то был небольшой проступок. Если в приступе гнева он вдруг убивал чужого крестьянина, то обязан был заместить его своим.

Андрей попросил разрешения взглянуть на другие главы. Здесь было предусмотрено все – от богохульства до подлога, от монастырских земель до незаконных кабаков.

Он заметил, насколько часто в качестве наказания объявлена порка кнутом.

– Должно быть, немало у вас тут поротых…

– Это наказание применяют только к крестьянам, – поспешил заверить друга Никита.

Сто сорок одно преступление в двадцати пяти главах предусматривало наказание кнутом. Более серьезные проступки карались смертью. Но, учитывая, что мало кто мог вынести пятьдесят ударов кнутом, это тоже можно было считать разновидностью смертной казни. Изучая один за другим эти суровые законы, Андрей хмурился и качал головой:

– Не хотелось бы, чтобы нам достались такие законы. Казакам следовало бы подписать соглашение, которое гарантирует нам больше прав.

Но теперь Никита покачал головой:

– Я знаю, что у вас заведено иначе, и, конечно, к вашему обычаю отнесутся со всем уважением, – заверил он друга. – Но ты должен понять, что, великодушно принимая вас под свою защиту, государь не станет подписывать никаких соглашений, это было бы ниже его достоинства. Вы же должны ввериться его доброте и заботе.

– Но король поляков не чурался этого.

– Король поляков всего только избранный монарх, – отвечал Никита с улыбкой, но в голосе его послышалось нетерпение.

– Казаки, – осторожно напомнил Андрей, – свободные люди.

– Наш же благочестивейший, самодержавнейший государь поставлен над нами самим Господом, чтобы вершить наши судьбы. – Голос Никиты звучал твердо. – И наследует престол святого Владимира, Владимира Мономаха, Ивана Четвертого. – Тут он мрачно улыбнулся и произнес с какой-то неприятной Андрею, почти одобрительной интонацией: – Вот царь Иван действительно был суров, умел добиться повиновения. Одного из моих предков поджарил на сковороде…

Несколько мгновений друзья напряженно молчали, затем Никита рассмеялся:

– Ну да ладно, дорогой мой казак, оставим это. Я с радостью приглашаю тебя навестить мое скромное имение и уже распорядился, чтобы тебя провели в мой дом и обходились как с дорогим гостем. Лишь жалею, что не имею возможности сопроводить тебя лично. – Никита помедлил и после паузы продолжал, лукаво взглянув на Андрея: – Да, между прочим: я вполне доверяю тебе и знаю, что никого из моих людей ты не станешь сбивать с пути и соблазнять… вашей казачьей вольницей.

Итак, Бобров все знал. Андрей, сконфузившись, опустил глаза. Впрочем, расстались они как ни в чем не бывало.

«Никогда с ними не разберешь, кто что знает, а кто что нет», – думал казак, покидая дом друга.

Русское.

Андрей уверял себя, что получил от этой поездки все, чего желал.

Весна уже пришла в маленький городок с монастырем. Деревья внезапно расступились, и за ними открылась вереница широких полей, чернеющих влажной почвой, на волнистой поверхности которой, как и на окрестных землях, кое-где еще сохранялись клочки сероватого снега. Речка освободилась ото льда не полностью: в центре ничто уже не сдерживало ее течения, по берегам же еще стоял лед – и женщины, стирающие белье под стенами монастыря, по-прежнему использовали для этого зимние проруби.

На деревьях, впрочем, не дожидаясь, когда на земле под ними окончательно растает смерзшийся в ледяную корку последний снег, под ярким, словно фарфоровым, голубым небом уже распускались первые зеленые листочки. Загоны для скота, еще не просохшие после зимы, были полны жидкой грязью.

Это было странное путешествие. Марьюшка с мужем ехали на телеге, Андрей верхом. Несмотря на окружающую распутицу, дорога оказалась сносной, и продвигались они довольно быстро, иногда останавливаясь для отдыха во встречавшихся на пути деревнях. Иван, хоть и имел вид довольно угрюмый, пытался быть любезным с казаком, однако Андрей не желал вступать с ним в беседы. Не заговаривал он и с Марьюшкой, а потому не удивился, услыхав, как однажды Иван проворчал, обращаясь к жене:

– Фу-ты, какой важный!

Иногда Андрей далеко обгонял телегу, иногда, наоборот, ехал шагом позади, глядя на их затылки. Марьюшка сидела прямо, и голова ее была неподвижна; голова ее мужа постоянно кивала в такт движению, словно он с чем-то соглашался или клевал носом, проваливаясь в дрему. Но чаще всего Андрей шел рядом пешком, ведя коня в поводу и украдкой разглядывая Марьюшку, на лице которой застыло скучное выражение и которая всю дорогу упорно смотрела прямо перед собой. Как она была бледна.

Но дважды, когда ее муж уводил коней, чтобы напоить у ближайшего ручья, Марьюшка внезапно бросалась к нему в объятия и горячо шептала:

– Скорее… Мы успеем…

И они стремительно сплетались друг с другом в этом влажном и прохладном лесном сумраке, чтобы уже через несколько минут вновь вернуться на прежние места на почтительном расстоянии друг от друга.

Когда они прибыли в Русское, Андрей устроился в доме Боброва, расположенном неподалеку от церкви. Управляющий, проводив его, вернулся в Грязное.

Когда они подъезжали, Андрей услыхал слова Марьюшки, сказанные мужу вполголоса:

– И что теперь? Мне обслуживать этого проклятущего казака?

– Делай, что сказано, – грубо оборвал ее муж. – Господин сказал «ухаживать за ним как за гостем», значит так и будет. Да он уедет через пару дней, – прибавил он уже мягче, видимо желая ободрить жену.

Марьюшка с угрюмым видом обещала сделать как велено.

Два дня, проведенные в Русском, запомнились Андрею надолго. В первый раз он отправился в Грязное, куда управляющий услужливо согласился его проводить. Это было небольшое поселение, каких много встречалось им по пути. Андрею хотелось узнать, не осталось ли здесь его родственников? Когда казаку уже начало казаться, что ему не суждено найти никого, кто знал бы его деда, одна старуха вдруг припомнила, что слыхала о молодом человеке, ушедшем в Дикое поле за несколько лет до ее рождения. Тех, кто рассказывал об этом, давно нет на свете, но наследник той семьи по-прежнему живет на окраине селения. Поиски привели Андрея к приземистой хате, где его встретили коренастый молодой мужчина с приятным лицом и шапкой курчавых черных волос и его четверо ребятишек. Узнав, кто он, и услышав его историю, его тепло приветствовали и пригласили в дом. Пока семья вновь обретенного родственника с восхищением разглядывала гостя, одетого в богатый и непривычный костюм, Андрей, беседуя с ними, узнал, что состоит в разной степени родства с половиной местных жителей, включая мать Марьюшки.

– И у тебя есть собственный дом? И земля? – с изумлением расспрашивал его хозяин.

Андрею было почти неловко признаваться в этом, видя на лице мужчины выражение беззлобной зависти.

Еще больше удовольствия доставило ему посещение монастыря. Здесь все еще писали иконы, но теперь все больше подражая работам мастеров других иконописных школ.

– А вот, гляди, – говорил монах, с гордостью показывая ему прекрасной работы миниатюрную икону, сияющую золотом и яркими, чистыми цветами, – этот лик Божией Матери написан, как писали образа у Строгановых. А вот этот образ, – указал он на большую икону Христа Вседержителя, – писан, как ныне принято при Оружейной палате. Самому царю в дар.

Андрей поблагодарил монахов за доброту и, пожертвовав на благие дела, возвратился в Русское.

Тяжкими выдались для Андрея последние часы с Марьюшкой. Сперва он боялся разоблачения. Боялся не за себя – он казак и воин, в конце концов. Но ее, так казалось Андрею, порывистость и беспокойный нрав того и гляди доведут до беды.

Но Марьюшка была хитра. Она успела брюзгливо нажаловаться всем соседям и доброй половине городка, как не по душе ей обихаживать этого казака. Пока его не было в доме она нарочно напоказ сновала туда-сюда, с явным раздражением хлопоча по хозяйству, и даже ухитрилась создать видимость, будто старается исчезнуть из дома, стоит ему только вернуться. Но ранним утром она тихонько пробиралась к нему в постель и уже четырежды ухитрилась, улучив момент, когда никто не мог их увидеть, склонить его к страстным мимолетным объятиям днем.

Но несколько раз она, подойдя к нему, только шептала:

– Увези меня с собой.

Это было невозможно.

– У тебя есть муж, – напоминал Андрей.

– Ненавижу его.

– Я собираюсь в военный поход.

Так ли она была привязана к нему или просто хотела убежать? Он не знал. Да и не хотел знать. Поскольку, даже если бы он и мог бы взять ее с собой, он не хотел этого – она была ему не нужна.

Но Марьюшка не сдавалась. Она упрашивала его, потом ненадолго оставляла попытки, потом принималась ласково упрашивать снова:

– Увези меня, мой казак. Увези меня с собой. Тебе даже необязательно жить там со мной – просто забери отсюда. Не оставляй меня здесь.

Эти монотонные мольбы приводили его в ужас.

А потом, вечером второго дня, когда он уже думал, что сейчас Марьюшка снова начнет свои уговоры, она вдруг повернулась к нему и спросила неожиданно спокойно:

– У тебя есть деньги, казак?

– Есть немного. К чему ты спрашиваешь?

Она посмотрела на него так, словно удивилась его вопросу, а затем, сжав губы, ответила:

– Потому как я думаю, что жду ребенка.

– Ты беременна?

– Я не уверена… но есть признаки.

– И это мой ребенок?

– Конечно.

Андрей не решался взглянуть на нее.

– Я знаю, что ты не возьмешь меня с собой. – Голос ее звучал ровно, однообразно, и… он ни разу не слышал еще в ее голосе такой печали. – Казаку все дозволено, что бы он ни пожелал, но меня он не хочет. Все это был сон.

Он не отвечал.

– Но если у тебя есть деньги, можешь дать мне.

– Может, ты и не беременна, – сказал он с надеждой.

– Может.

Была ли это уловка? Он так не думал.

– Но ты хотя бы хочешь ребенка?

– Пусть лучше твой, чем его.

– А он… знает?

Она пожала плечами:

– Поживем – увидим.

У него было с собой изрядно монет – польских и русских. Все русские деньги он отдал Марьюшке.

– Благодарю тебя. – Она помедлила, но все же произнесла с грустной, кривоватой улыбкой: – Ты можешь сохранить свои деньги и просто взять меня с собой.

– Нет.

Некоторое время оба молчали. Он смотрел на ее руки – как они открывают и закрывают кожаный кошель с монетами, перебирая их длинными пальцами. Он знал, что она беззвучно плачет, но не пытался подойти к ней, чтобы успокоить, боясь, что сделает только хуже.

Затем она сказала – совсем тихо, голосом, в котором звучали слезы:

– Тебе ведь и неведомо – так ведь, казак? – неведомо, каково это быть одной.

– Я часто бываю один, – отвечал Андрей, но не для того, чтобы оправдаться, а, как ему казалось, пытаясь ее утешить.

Она покачала головой:

– Нет, ты не один – с тобой надежда. Ты можешь погибнуть, но до этого ты успеешь пожить. Ты свободен, казак, свободен, как птица над колышущейся степью. А вот я одна, со мной нет надежды. Понимаешь ли ты меня? Вот небо – вот земля. И никакого выхода. Понимаешь, как ужасно жить, зная это? Знать, что ты совсем один, навсегда…

Он думал о ее матери, о жителях Грязного, о ребенке.

– Ты не одна.

Она не отвечала.

– Я пойду, – сказала она наконец. – Когда ты уезжаешь?

– На рассвете.

Она кивнула, а затем слабо улыбнулась:

– Не забывай меня.

Она повязала голову красным платком и вышла из дому.

Небо было чистым и ясным, чудесно лазоревым, когда на следующее утро он выехал из Русского и направился на юг.

Версты через три он выехал к обширному лугу. И, направив коня в объезд, вдруг увидел ее, стоящую на противоположной стороне луга, с тем же красным платком на голове. В первый миг он подумал подъехать к ней, но тут же решил, что не стоит. Лучше не стоит.

Некоторое время спустя он оглянулся.

Она так и стояла там – крохотное красное пятнышко, одинокая фигурка на бескрайнем поле. Она смотрела вслед всаднику, пока он не скрылся из виду.

Андрей направлялся на юг. Скоро он снова увидит степь, и колышущиеся поля пшеницы, и крытые соломой хаты.

Что за удивительная страна эта Московия! Теперь, когда он направлялся домой, на душе его стало светлей, будто в темной комнате распахнули дверь.

Мысли его умчались в прошлое – он вспомнил Анну. А затем, неожиданно, друга Степана. Вряд ли они свидятся снова.

Свобода. Вот что главное. Жизнь хороша. Он молод и пригож – в этом нет никаких сомнений. Он пригладил длинные усы – что за славный казак!

Солнце поднималось над горизонтом, а легкий весенний ветерок играл в складках его одежды.

Глава седьмая. Петр

И раньше в русской истории неоднократно возникало представление о том, что близится конец мира. Но во второй половине XVII века произошел и вовсе неожиданный зловещий поворот, который уверил многих, что на этот раз светопреставление неизбежно и Антихрист уже стоит при дверях.

Чтобы понять Россию, важно учитывать одно обстоятельство: хотя события в центре порой могут развиваться стремительно, а у новых идей находятся сторонники, на бескрайних просторах страны изменения происходят очень медленно. Отсюда почти повсеместный гигантский разрыв между тем, что говорится, и тем, что делается. Часто историки приходят в замешательство от того, что реакция далекой глубинки на дела столичные настолько запаздывает, что скорее напоминает эхо, отзывающееся на давно позабытое слово, да и человека, сказавшего его, уже нет в живых.

Ученые спорят об истоках той катастрофы, которая ознаменовала конец старой Московии, но для многих ее жителей все, без сомнения, началось в 1653 году с церковных реформ могущественного патриарха Никона. Нагляднее всего это проявилось в способе, каким русские люди совершают крестное знамение.

Это может показаться странным, потому не лишним будет пояснить, что Русская православная церковь очень отличалась от других православных церквей. В течение веков она была изолирована от остального христианского мира, и в ней развилась особая духовность и сложились собственные обряды, которые, как верно подметил Никон, шли вразрез с общепринятым направлением. В определенные моменты богослужения русские дважды пели «аллилуйя» вместо трех раз, использовали иное количество просфор для литургии, совершали слишком много коленопреклонений. Они по-своему писали имя Иисуса в своих книгах, где имелись и прочие ошибки. Но самым явным отличием среди всех прочих было крестное знамение.

Православные крестились иначе, чем католики. Вместо того чтобы дотронуться до лба, груди, а затем до левого и правого плеча, русские с большим тщанием и торжественностью касались сперва лба, затем живота, а потом в совершенно противоположном порядке: сначала правого – и лишь потом левого плеча.

К тому же, крестясь или благословляя, русские православные складывали пальцы особым образом. Русские смыкали большой палец с безымянным и мизинцем и поднимали вверх два пальца: указательный и средний, притом средний чуть сгибая.

Это было знаменитое двоеперстие – «двумя персты», – которое почиталось православными верующими истинным и древним обычаем. И его-то вознамерился изменить патриарх Никон в 1653 году, наряду с внесением исправлений в богослужебные тексты и литургию.

Подобно многим русским реформаторам, высокий суровый патриарх, так впечатливший Андрея, слишком спешил. Он начал строить огромный монастырь за пределами столицы, который назвал Новый Иерусалим. Протекавшую поблизости речку переименовали в Иордан. Архитектура монастыря была основательной, простой и строгой. Никон планировал поместить там пять престолов, на которых он однажды надеялся увидеть всех пятерых патриархов поместных церквей, а в центре бы сидел патриарх Московский.

Но жажда власти духовной послужила причиной его падения. Царь Алексей, отправляясь на ту или иную войну, оставлял Никона фактическим главой государства и даже даровал ему высочайший титул «Великий государь»; но вскоре Никон, подобно латинским папам, решил, что Церковь должна стоять над царем и государством, а этого ни Алексей, ни его бояре не потерпели. Могущественный Никон был отправлен в ссылку: его правление закончилось.

Но церковные реформы продолжались.

Уже в 1653 году образовалась оппозиция. Небольшая группа консервативных священников, самым известным из которых был протопоп Аввакум, отказалась принять изменения. Патриарх сокрушил их и сослал Аввакума на далекий север, но сопротивление нарастало.

В 1666 году Большой Московский собор, созванный для обсуждения ряда вопросов, постановил, что, чрезмерной гордыней обуянный, Никон должен быть низложен, реформы при этом необходимо провести, и среди прочего положили, что крестное знамение следует творить тремя, а не двумя перстами. Те, кто отказывался принять новые обряды, были преданы анафеме как еретики.

Это привело к великому разладу в русском обществе, получившему название «раскол» – схизма, – и появлению на исторической сцене новой заметной группы. В XIX веке они будут зваться староверами. Но сейчас их именовали попросту – раскольники или схизматики.

Существует версия, что реформаторы ратовали за прогресс, а раскольники были сплошь попами-мракобесами, которых поддерживали неграмотные крестьяне. Это не так. На самом деле Никоновы новые переводы делались в такой спешке, что в них оказалось множество несообразностей, а сам он настаивал на деталях, которые другие православные патриархи объявили необязательными. Что касается раскольников, многие из них были грамотными купцами или преуспевающими крестьянами.

Был у раскольников один убедительный довод, который реформаторам трудно было опровергнуть. Если Москва, как издавна утверждала Церковь, – это Третий Рим, четвертому же не бывать, – то как могут все церковные учения и обряды, исполняемые до нынешнего времени, вдруг сделаться неверными? Должны ли мы признать еретическими обычаи, которых придерживались русские святые, и чин богослужения, утвержденный на Стоглавом соборе при участии Ивана IV?

В Церкви, которая всегда опиралась на силу традиции больше, чем на текстологический анализ или логические доказательства, эти возражения были особенно весомыми.

Таков был спор, разгоревшийся в центре. И кто мог предвидеть, как со временем все это отзовется на бескрайних просторах страны?

Между тем в последующие годы случились и другие великие потрясения.

1670

Стояло лето, обыкновенно тихий городок Русское был охвачен страшным волнением.

Приближались мятежники.

Монахи, не зная, как им поступить, ждали указаний от настоятеля, а тот и сам не мог решить, то ли защищать монастырь, то ли открыть ворота. И в городке, и в селе Грязное мнения тоже разделились. Среди молодежи многие верили, что приход бунтовщиков сулит свободу.

– Он пришел дать нам волю, – говорили они. – Бобровых перевешают, и земля станет нашей.

Но люди постарше этот задор не разделяли.

– Если мятежники сюда заявятся, будут нам казни египетские, – заметил маленький купец.

Никто, правда, толком даже не знал, где они сейчас. Одни считали, на другом берегу Волги, другие полагали, что поблизости от Нижнего Новгорода, а самые боязливые утверждали, что мятежники уже переправились через Оку.

А что же их предводитель, храбрый казак Стенька Разин? За каких-то несколько лет его имя обросло легендами. Поговаривали, что он будет править Москвой, как настоящий царь.

А пока старшие тревожились, детвора Грязного нашла новую забаву: дразнить тихую серьезную шестнадцатилетнюю девушку. Она почти не обращала на них внимания, хотя постоянные приставания с хихиканьем и взрывами смеха, задевали ее гораздо больнее, чем думали ребятишки. Звали ее Ариной, а изводили ее одним и тем же вопросом: «Арина, а что Стенька Разин, он ведь твой тятя? Он что, спасать нас будет? Скажи-ка, Арина, а твой тятя правда придет?»

А досаждали ей эти глупости потому, что она и сама не знала ответа.

Пока ей не сравнялось пяти лет, она думала, что ее отец управляющий: ведь они жили в его доме. Это был суровый, мрачного вида человек, и, хотя он иногда сажал ее к себе на колено, маленькая Аринка расстраивалась, поскольку чувствовала, что он ее не любит. Конечно же, это была ее вина. Но когда ей исполнилось пять, он умер, и она вместе с бабкой Еленой перебралась в просторную избу своего дяди. И вскоре после этого одна девочка сказала ей:

– Твой тятя – казак.

Она удивилась, а когда спросила бабку, Елена ответила только:

– Что за чепуха!

Но вскоре Арина и сама догадалась: с ней что-то не так. Что-то неправильно. Она то и дело слышала шепоток и смешки. А когда ей исполнилось семь, Елена коротко буркнула:

– Управляющий тебе не отец, твой отец – казак. Вот и все. Не болтай об этом.

Она и не болтала. Но с того дня ей стало ясно: из-за какого-то неведомого казака она, Аринка, для всей деревни – все равно что порченая.

Казак. Что еще за казак? Она в жизни не видела ни одного, но знала, что казаки – буйные, страшные люди, у казаков длинные усы, а на бритой голове вьется чуб, и по степи они скачут верхом, как татары. Неужто один из этих чертей и вправду ее тятя? Однажды она робко спросила бабку, каким он был.

– Просто казак. Чернявый. Выбрось из головы, – коротко ответила Елена. И прошел целый год, прежде чем Арина осмелилась спросить:

– Как звали моего отца?

– Почем мне знать? Глупости всё. – В голосе бабки чувствовалось раздражение. – Да и что теперь? Помер поди давно, а и жив, в гости не заглянет. – Но затем, заметив огорчение Арины, смягчилась. – Не горюй, голубка моя, слава богу, у тебя и так родни хватает.

Это была правда. Кроме дяди – брата ее матери – чуть ли не полдеревни были с ними в том или ином свойстве. Даже священник, служивший в деревянной церковке, стоявшей в Грязном, приходился ей дальним родственником, да еще двое купцов в Русском. Нет, думала Арина, не одна она, не одинешенька.

Жизнь в деревне часто бывала тяжелой: уж так крестьянам положено – страдать. Ее родные еще помнили мрачный конец правления грозного царя Ивана и последовавшее затем Смутное время. Дважды за короткую жизнь Арины случался неурожай, так что им приходилось почти голодать. Один раз пришла весть о великом множестве волков: три или четыре тысячи хищников будто бы наводнили Смоленск и бродили по улицам в поисках пропитания.

Но самым тяжким бедствием была война. Сражениям, казалось, не будет конца. После того как царь присоединил Украину, началось новое противостояние с Польшей. В течение тринадцати лет не проходило и трех месяцев, чтобы из Русского не угоняли в царское войско мужиков, и многие не возвращались.

Сущим несчастьем стала удачная женитьба Никиты Боброва – случилось это сразу после рождения Арины, – ведь что хорошо для боярина, то, ясное дело, беда для Русского.

– У него теперь другие поместья, – жаловалась Елена. – Что ему до того, что убивают наших мужиков? Продает их немцам да еретикам, а для тех что русский – что скотина, им без разницы. И барину дела нет.

И действительно, горя желанием угодить царю, Никита то и дело отправлял крепостных из этой деревеньки, куда редко наведывался, служить под командованием офицеров-иностранцев, которых много было в царской армии. И все детство Арины деревня казалась полуживой, замершей в ожидании тех, кому не суждено вернуться.

Однако, несмотря на все эти испытания, ее семья уцелела. Почему-то дядю Арины не отправили воевать. К счастью, и троих его сыновей, когда те вошли в лета, тоже миновала солдатчина. Семья жила в достатке. Дядя Арины был единственным человеком в селе, кто не задолжал Бобровым подати и даже сам нанимал батрака, помогавшего в поле.

Лишь со временем до Арины стало доходить, что ее дядя подкупал управляющего. Старый управляющий был из местных, но, когда он умер, Никита Бобров прислал своего крепостного, и сыновей дяди никогда не забирали в солдаты по той причине, что он имел возможность откупиться. Вся душа в ней перевернулась. И она спросила у бабки Елены, не грех ли это.

– Может, и грех, – ответила Елена. – А ты радуйся, что ему этот грех с рук сходит.

– Где же дядя деньги берет?

– Не твое дело.

– Но это же… несправедливо, – сказала Арина.

Елена только горько усмехнулась.

– Знаешь поговорку? – ответила она. – «До Бога высоко, до царя далеко. А волки, они рядом». Поменьше думай о том, что хорошо, а что плохо. Просто выживай.

Все домочадцы были добры к Арине, и она старалась приносить пользу. С вечера готовила еду в большом глиняном горшке, который ставила в печь. Запасала соленья для долгой зимы. Когда один из братьев смастерил красивую пряничную доску, она нарисовала голубя, чтобы затем на ней вырезать. Она хорошо вышивала.

Странно, что при таких родителях красотой она не блистала. От Андрея она унаследовала лишь темные волосы, а от матери – грациозность, и только. Лицо ее было бледным, нос, по общему мнению, слишком длинным, глаза немного косили, а слева на подбородке росла маленькая бородавка. Нехватку красы отчасти восполняла необычайно милая улыбка, когда девушка решалась улыбнуться.

Дабы искупить позор рождения Арины, Елена воспитывала ее в большой строгости. Бабку и внучку часто можно было видеть идущими на церковные службы в Грязном, Русском или монастыре. Они тихо шли, склонив повязанные платками головы, здоровались, едва поднимая глаза, крестились перед церковными дверями и сразу заходили внутрь, где ставили свечи и молились перед каждой иконой.

Больше всего Арина любила петь. К пятнадцати годам ее голос окреп и стал красивым и глубоким, и священник говаривал: «Вот наш соловей». Часто напоминал он селянам: «Посмотрите, Бог, хотя и не дал этой девушке красы телесной, зато наградил ее голосом и душевной красотой, к Своей вящей славе».

Религиозность Арины пришлась кстати, ведь бабка как-то заявила ей напрямик:

– Замуж тебе никогда не выйти.

Арина и сама хорошо это понимала. Из-за войны с Польшей по всей местности вокруг Русского на одного мужика приходилось по пять баб.

– А уж ты из всех девок будешь последней, кого выберут, – сказала Елена. – Так что свыкнись с этим сразу.

Если Арина и горевала по поводу того или иного поворота своей судьбы, то молча.

– Слава Тебе, Господи, – не раз говорила Елена в присутствии внучки, – слава Тебе, Господи, что девка не такая своевольная, как ее мать. Смирение, – поучала бабка, – смирение и покорство – в сих двух твоя надежда.

Когда Арина была маленькой, она много думала о матери. Какой она была?

К счастью, Елена часто говорила о Марьюшке. Она так ее любила, что не могла удержаться. Воспоминания о пропавшей дочери надрывали сердце этой крепкой старухе даже после долгих лет.

– Красавицей она была, иначе не скажешь, – бывало рассказывала она Арине, качая головой.

Главный грех ее матери, как выяснила Арина, был не в любовной связи с казаком. Хорошего в том, вестимо, нет, но дело молодое, с кем не бывает? Ее грехом было своеволие.

– Видишь ли, управляющий поначалу и не догадывался, что не он твой отец, – объяснила Елена. – Может, так и не узнал бы, не колоти он Марьюшку.

Рассердится бывало, да и сорвет на ней злость кулачищами своими, – с грустью вспоминала Елена. – Ей бы смириться, как все прочие бабы. Так нет же, однажды у ней сердце распалилось, тебя как раз от груди отняли. Да и высказала ему все, что о нем думает. А затем возьми да брякни, что ты не от него.

Она вздохнула.

– Ах, Марьюшка, бедная моя голубка. «Ну, – говорит, – сделано дело». – «Уж вижу», – ей говорю. А она: «Что же, он теперь помолчит, подумает да и сживет меня со свету. Я его знаю». – «Да, – говорю, – доча, так и будет». И тут она спрашивает у меня: «Так ты не бросишь Аришу?» И следующим утром ушла, даже не попрощалась.

Так началась жизнь Елены у управляющего. Он прямо сказал ей: раз ее дочь так с ним обошлась, быть теперь теще у него за хозяюшку. А поскольку все они в его власти были, Елена и согласилась. Не могла не согласиться.

«Но чтоб пальцем меня не тронул, – предупредила она. – Я тебе не жена».

И даже тогда все в деревне решили, что Марьюшка сбежала из-за мужниной жестокости, и никто не узнал бы о казаке, если бы управляющий в приступах пьяного буйства, которые с ним периодически случались, сам все не разболтал.

– Будь он проклят! – говорила Елена. – И себя опозорил, лишь бы ее очернить. Бедная моя Марьюшка!

– Куда она пошла? – обычно спрашивала Арина.

– Откуда мне знать? В степь. Или через Волгу.

– А сейчас она там?

– Может быть, если волки ее не съели.

– А она вернется? – иногда с надеждой спрашивала Арина.

На самом деле Елена была уверена, что Марьюшка давно мертва. Добра ли ждать одинокой бабе на большой дороге? В лучшем случае – сцапают как беглую, и будет бедовать крепостной у какого-нибудь помещика.

– Нет, – отвечала Елена с горечью. – Что ей тут делать?

И хотя Арина не осмеливалась говорить об этом вслух, она всегда верила, что однажды ее мать вернется. Порой во время жатвы, когда женщины выходили с серпами в поле, она смотрела на их длинную колышущуюся вереницу и представляла себе, как когда-нибудь одна из женщин отделится от прочих, подойдет к ней и, улыбаясь, скажет: «Вот, голубка моя, я и вернулась, чтобы повидаться с тобой».

Под конец жатвы она любила пойти на большой луг, который тянулся, казалось, до самого горизонта, и смотреть на приземистые стога, усеявшие все пространство. Внезапно откуда-то возникала уверенность, что ее мать там, спряталась за одним из стогов, и Арина бежала от одного к другому, заглядывая за них и почти надеясь увидеть ее, незнакомую и такую родную, упасть в материнские объятия. Но всякий раз в эту одинокую глупую игру она играла сама с собой, никого не находя в звенящей тишине бескрайнего луга, кроме свежего жнивья и высоких ароматных стогов; и когда тени делались длинными, маленькой девочке с пылким воображением начинало казаться, что сам Бог скрыл за облаком свой лик, оставив ее совсем одну.

Но к тому времени, как ей исполнилось десять, селяне позабыли ее родителей, – во всяком случае, ни у кого уже не было охоты судачить о них. Жизнь ее текла спокойно.

И вот явился Стенька Разин. Кто знал, что это сулило?

Мятежи были и прежде, будут и впредь, но ни один бунт не был окружен в русских легендах таким романтическим ореолом, как восстание Степана Разина в 1670 году. Возможно, потому, что оно стало лебединой песней старого вольного русского приграничья.

Бунт этот зародился далеко, среди свободолюбивых донских казаков. К 1670 году их демократический уклад был нарушен, среди казаков появились богачи, которых мало заботила судьба неимущих собратьев. Эти бедные казаки и крестьяне около 1665 года сплотились вокруг отважного атамана по имени Стенька Разин, промышлявшего на юге между Волгой и Доном.

Это могло закончиться несколькими разбойничьими вылазками, о которых вряд ли разнеслась бы молва по бескрайней степи, но не таков был Стенька Разин. Разбой превратился в мятеж, а мятеж – в настоящее восстание. Обещая восстановление старой казачьей вольницы, он прошелся по Волге, захватывая город за городом. К лету 1670-го повстанческое войско стало многочисленным и захватило половину юго-востока России; казалось, оно готовилось двинуться на Москву.

И вот тут-то селяне и припомнили Арининого отца.

– Аринкин тятя идет! – кричали маленькие дети. А те, что постарше и похитрее, спрашивали:

– Много у Разина добычи, Аринушка? Ты теперь богатой будешь?

Мучения, от которых у Арины все сжималось внутри, продолжались три недели.

А потом вдруг все закончилось. Ранней осенью царь послал армию, которая разгромила повстанцев. Народный герой бежал на Дон, где богатые казаки схватили его и выдали царю. В июне следующего года он был казнен на Красной площади. Это событие положило конец старой казацкой вольности.

– Царь казнил Аринкиного тятю! – радостно кричали мальчишки.

Она старалась не обращать на них внимания. Но еще долго после того, как ее перестали дразнить, печаль не проходила. Почему-то смерть лихого атамана стала еще одной потерей, живо напоминавшей, как другой казак, ее отец, исчез из ее жизни много лет назад. И оттого однажды ранней весной Арина спросила Елену:

– Тот казак, мой отец, знал, что мать ждет меня?

– Может, и знал, – неохотно отозвалась Елена.

– И что, так и не пришел с ней повидаться? – не унималась Арина. – И на меня не хотел взглянуть?

Вначале Арине показалось, что бабка не расслышала вопроса, потому что ответила она далеко не сразу. Но в конце концов вымолвила:

– Нет.

Арина ничего не сказала. Больше она не заговаривала на эту тему. Ясно, что ни отец, ни мать ее не любили. Она полагала, что по какой-то причине не заслужила этого.

Ей не пришло в голову, что истинная причина заминки с ответом состояла в том, что Елена солгала.

1654

К 1654 году существовало три России. Первая, Великая Россия – это Московия, где сидел царь. Вторая – недавно присоединенная Украина, которую московиты решили называть Малая Россия. Третья представляла собой полосу, около ста шестидесяти километров в ширину, которая лежала к западу от большой латинской буквы R, образуемой русскими реками: то были земли к западу от древнего Смоленска, тянувшиеся до польских болот. Некогда находившиеся под властью древнерусских князей, они попали под власть Польши. Эту западную русско-польскую территорию московиты называли Белой Россией.

Из этой-то Белой России и возвращался Андрей в конце лета 1654 года.

Этот год выдался необычным для молодого казака. Богдан со старшинным советом после переговоров, исполненных взаимного недоверия, все же присоединил Украину к Московии, и по условиям этого договора члены совета получали громадные поместья. Нечего и говорить, что простые украинские крестьяне не получили ничего.

В марте Андрей возвратился в Москву и там присутствовал на свадьбе Никиты Боброва с богатой наследницей. Тогда-то Никита оказал своему другу-казаку услугу: взял в поход против поляков.

Война с Польшей, которая неизбежно последовала за присоединением Украины, была частью гораздо более грандиозного и долговременного плана. Офицеры-иноземцы, которых Андрей заметил в Москве, нужны были для его осуществления. Потому что эта новая война с Польшей служила для России лишь предлогом, чтобы нанести гораздо более сильный удар. Как Никита радостно сообщил своему другу:

– Мы собираемся отвоевать Белую Россию.

Кампания была успешной. На юге украинские казаки нанесли удар на берегу Днепра, на севере русское войско выступило из Москвы на запад к древнему городу Смоленску.

До конца кампании светловолосый голубоглазый царь дважды лично отличил Андрея, и по возвращении в Москву казак узнал, что ему пожаловано новое имение.

Андрей со своим другом приехали в Москву только в июле.

Никита просил Андрея погостить у него в столице в новом просторном доме, который они теперь занимали с женой, но тут прошел слух о моровом поветрии. Вначале они надеялись, что болезнь утихнет, однако спустя несколько дней Никита вернулся домой с плохими вестями.

– Говорят, царские покои в Кремле опечатают. Царица с домочадцами покидает город. Нужно выбираться отсюда, Андрей. Отправляйся, осмотри свое новое имение в Малой России.

Андрей последовал его совету. Так и получилось, что в конце июля он уехал из города и отправился в свои владения.

По дороге он решил заехать в Русское.

Ничего не смог он выяснить о судьбе Марьюшки. Никита, который уже около года не был в имении, предположил, что молодая жена управляющего, должно быть, родила, но наверняка он не знал. И потому любопытство мучило Андрея, когда он ехал на восток, к Владимиру, а потом на юг.

Он пребывал в странном настроении. Все складывалось для него вполне удачно. Он разбогател. Но женитьба друга и постоянное соседство со смертью во время военного похода ясно напомнили ему, что, хотя тридцатилетие не за горами, он по-прежнему один. Ребенок, если жив тот ребенок, – вот и все, что он оставит миру, так размышлял Андрей, проезжая летним днем по сельской местности. Если я не смогу признать ребенка, то хоть посмотрю на него.

С собой он вез кое-какие подарки.

Часто ему становилось грустно. Однажды, проезжая мимо деревеньки на Клязьме, он увидел плот, плывший посередине реки. На нем была единственная мачта, с которой свисала веревка, а на конце веревки на большом железном крюке воткнутом под ребра болтался труп. Наверняка это был какой-нибудь разбойник, поскольку так московиты обычно казнили грабителей, промышлявших на реке. Но, подъехав ближе, Андрей по мешковатым шароварам и длинным усам опознал казака. Труп висел на крюке не меньше недели.

«Казак – брат мой. Да полно, какой он мне брат! Голытьба, а я-то – богач».

Но почему-то даже собственная удачливость в сравнении с судьбой этого бедолаги вогнала Андрея в тоску.

Три дня спустя он добрался до окрестностей Русского.

В полуверсте от городка он повстречал Елену. Та шла через лес.

Старуха сразу узнала его, но на ее бесстрастном суровом лице не отразилось ни радости, ни даже интереса.

После краткого приветствия он спросил:

– У Марьюшки был ребенок?

– Да.

– Мальчик?

– Девочка.

– Где они сейчас?

– Девочка в деревне. Марьюшка – кто знает? – И Елена рассказала об уходе дочери.

Он был потрясен.

– Вот так взяла и ушла?

– В лес. А может, в степь. Должно быть, померла.

– А может, и нет, – возразил он.

– Может, и нет.

Он задумчиво посмотрел на нее:

– Я должен увидеть ребенка.

– Зачем?

Ему трудно было ответить. Но он знал, что хочет этого.

– Держись от нас подальше, – сказала старуха. – Управляющему все известно. Узнает о тебе – мы наплачемся.

Нехотя Андрей признал, что она права.

Он вынул кошелек с деньгами. Он привез его для Марьюшки. Был там и красивый золотой браслет, в который был вделан большой аметист.

– Отдай малышке, как замуж соберется.

Елена взяла.

– Прощай, – произнесла она холодно.

Он молчал, глядя на нее сверху вниз, испытывая неловкость.

– Прости, – наконец вымолвил он.

– За что?

Он не ответил.

– Уезжай, казак, – сказала она, в ее голосе не было вражды, только печаль и презрение.

Андрей выдержал ее угрюмый взгляд. На какое-то мгновение слово «казак» и то, как оно было произнесено, возмутило его. «Неужто я должен терпеть оскорбления от крестьянской бабы?» – подумал он с раздражением.

Казалось, старуха прочла его мысли, потому что решила заговорить вновь.

– Знаешь, в чем разница между тобой и русским мужиком? – тихо произнесла она. – Лишь в одном: ты можешь уехать. – Она сплюнула. – Управляющий напьется и бьет Марьюшку. Ты ее брюхатишь и уезжаешь в степь. А мы, бабы, молчим да терпим, мы остаемся, как земля остается. Вы нас ногами попираете, а кто вы без нас? Никто! – Затем она пожала плечами. – Бог велел прилепиться к вам. А мы вас насквозь видим. Видим – и глаза бы на вас не смотрели.

Андрей кивнул. Он понял. То был извечный голос всех русских женщин.

Медленно он снова сел в седло и, не говоря ни слова, уехал. Он уже не надеялся, что когда-нибудь увидит свою дочь. И, только отъехав на несколько миль, он понял, что забыл спросить, как ее зовут.

Елена не сказала Арине о приезде отца, хотя припрятала под полом деньги и браслет. Лишние неприятности ни к чему, думала она. Прознает управляющий про деньги – мигом отберет. А что до казака, незачем Арине о нем думать. С годами, видя, какой некрасивой растет внучка, она решила: «Не судьба, видать, девке замуж. На что ей тогда приданое?»

И она отдала деньги сыну, и он пустил их на то, чтобы подкупать управляющего.

1677

Жизнь Арины была непорочной. Так чего же она боялась?

Ей исполнилось двадцать три, замуж она не вышла, даже и разговоров об этом не велось. Она прекрасно знала, что такова ее судьба. С годами она стала еще некрасивей. Бородавка на подбородке тоже подросла. Никто б не назвал ее уродиной, и бородавка ее не безобразила, но в глаза все ж бросалась. «Это, – говорила она себе, – Бог, в своей бесконечной мудрости, дал мне залог вечного смирения». Каждый день Арина молилась. Старалась быть полезной. Ни в Русском, ни в Грязном у нее не было врагов, но жила она в постоянном гложущем страхе. Она боялась, что у нее отнимут церковь.

Этот страх не был беспричинным. Арина была раскольницей.

Религиозное разделение в Русском было типичным для многих провинциальных поселений, а именно – медленным.

Прошло два года, пока исправленные патриаршии молитвословы дошли до монастыря. Когда это случилось, настоятель тихонько положил книги в своей келье и сделал вид, что забыл о них. А монахам об этом и вовсе ничего не сказал.

Во многих отношениях настоятель восхищался Никоном. Разве патриарх не выступил в защиту достоинства Церкви? Разве не противостал царю, когда Алексей задумал ограничить доходы от церковного имущества? Несомненно, Никон был выдающимся деятелем. Но у настоятеля имелись друзья среди тех, кто не принял реформы и осуждал Никона за заносчивость. Не доверял он и украинским ученым, которых пригласил Никон. Он ревниво относился к тому влиянию, которое они имели; по его мнению, они были слишком католическими, слишком польскими.

Он предпочел придерживаться древних традиций и когда молился сам, и когда служил литургию. Так и повелось, что насельники маленького монастыря Святых Петра и Павла продолжали совершать службы по старинке и крестились двумя перстами, а поскольку гости из Москвы наведывались редко, никто и не умничал. Кроме некоторых монахов. Потому что даже в такой тихой заводи они прослышали о богослужебных нововведениях и стали спрашивать настоятеля, как быть. Но лишь год спустя он показал эти новые книги самым старшим и надежным братьям и велел безропотно во всем повиноваться. Когда Никита Бобров или какой-нибудь важный иерарх посещал монастырь, они совершали службу по-новому. Как только все уезжали, возвращались к старым обычаям. Так и продолжалось до церковного собора 1666 года.

После этого даже в маленьком монастыре в Русском такие уловки стали невозможны. Скрепя сердце настоятель подчинился новым правилам, и монахам было велено поступить так же. Власть есть власть. Собор проходил при участии царя. Всем пришлось подчиниться.

Кроме Грязного.

Хотя об этом никто не знал. Настоятель, если и догадывался, помалкивал. Никита Бобров, которому принадлежала деревня, ни о чем таком понятия не имел. Местные крестьяне знали, но кто с ними говорит?

Маленький приход в Грязном окормлял священник по имени Сила.

Был он человеком тихим. Его прадеда, попа Стефана, убил царь Иван, и с тех пор Сила в семье стал первым, кто принял священнический сан. Отец его был скромным торговцем в Русском.

Задумчивым лицом и серьезными голубыми глазами он походил на своего предка, но роста был среднего, а из-за несчастного случая в детстве прихрамывал. Не отличаясь внушительной внешностью, Сила заслужил уважение среди крестьян своей тихой, но пылкой решимостью.

Во время учения в Нижнем Новгороде Сила познакомился со священниками, которые выступали против реформ. В этом не было ничего удивительного: Нижний был не только крупным торговым центром, древний город, расположенный на месте слияния Волги и Оки, был чем-то вроде приграничной крепости. За Нижним Новгородом лежал обширный дикий край северо-восточных лесов. Здесь строились скиты, жили отшельники, настоящие простые русские люди, рубившие себе обиталища в самой глуши и предававшие и себя, и живот свой Господу.

Недалеко от Нижнего к тому же поселилась семья великого противника реформ Аввакума; и случилось так, что, служа там диаконом, Сила познакомился с родственницей неукротимого протопопа и женился на ней.

Человеком Сила был неученым. В Нижнем Новгороде он только овладел грамотой, и реформам, в отличие от настоятеля, противился не из-за книжной премудрости. Если оставить в стороне родственные связи жены, Сила вряд ли смог бы сказать, кто прав в витиеватом споре между ревнителями древнего благочестия и патриархом.

Тревога, охватившая Силу, коренилась куда глубже. Она была подсознательной. И касалась она глубинной сущности Церкви, да и самой Руси. Он чувствовал, что посягнули на самое ее сердце, осквернили душу, и это было делом рук иноземцев.

– На что царю понадобилось столько чужеземцев? – бывало спрашивал он. – Почто немцев ставят в воеводы? На что царь приглашает всяких искусников и разрешает боярам держать дома скоморошьи погудки?

И если поначалу многочисленные подробности церковного спора приводили Силу в замешательство, ко времени Большого собора, состоявшегося в 1666 году, у него не осталось сомнений, где обосновалась неправда.

– Сначала дозволили полякам и грекам осквернить литургию, а теперь чужеземцы до конца пагубу доведут, – с возмущением говорил он жене. А потом, понижая голос, сообщал и вовсе ужасную вещь: – Сам слышал, говорят, книги те жидами переведенные.

И своему маленькому приходу в Грязном священник втолковывал:

– Для нас, русских людей, честных христиан, детушки мои возлюбленные, единое важно. И то не мирское знание: ибо куда может завести нас мудрость мира сего и иноземное хитроумие? Только к большему греху. – И это был сильный ход, ибо что могут знать смиренные люди в сравнении со всеведущим Богом? – Наше дело – любовь да молитва. Благословенный дар святого и пламенного усердия в каждом из нас, чтоб послужить Богу с верою и благоговением, как указал нам Господь и все святые Его. Только это имеет значение. – И тут он произносил слово, которое в течение длительного времени было дорого сердцу всякого русского человека. – В благочестии должно нам проводить наши дни.

Благочестие – это и набожность, и пламенная ревность, и вера, и преданность. К правителю древней Московии всегда обращались: благочестивый царь. А для таких людей, как Сила, благочестие – это верность древнему учению, священной традиции. Для русских крестьян – это смиренная любовь и благоговейный страх Божий, который противопоставлялся гордому, рационалистичному, формализованному западному миру, куда пытались завлечь их власти. Благочестие – это мир иконы и топора.

И потому в Грязном службы по-прежнему шли по старинке: священник возглашал сугубую аллилуйю и совершал крестное знамение двумя перстами.

Это было опасно. Московские власти хотели добиться повиновения. Когда настоятель большого Соловецкого монастыря на северном Белом море запретил монахам служить литургию по-новому и даже молиться за царя, войска осадили упрямых мятежников и в конце концов все монахи были убиты.

Никто не знал, в скольких еще приходах не отказались от древних обычаев, но были основания полагать, что сопротивление нарастает. Некоторых раскольников, как Силу, волновал исключительно религиозный аспект, другие жаловались на большие подати, которые приходилось платить царю, и тяжелые условия жизни. Но каковы бы ни были причины, в народе зрело недовольство, и в Москве это понимали. Начались волнения.

Пока что маленькая община в Грязном не привлекала внимания властей, но что, если однажды все изменится? Как тогда поступят Сила и его прихожане? Никто, казалось, этого не знал, но у Арины были серьезные основания тревожиться.

Весной того года прохладным сырым днем в Русском появился незнакомец. Как всякий странник, он направился в монастырь, где монахи приняли и накормили его. Звали его Даниилом, а больше ничего о себе он рассказать не пожелал, лишь на вопрос монахов, откуда пришел, ответил, что из Ярославля.

Когда сообщили об этом настоятелю, тот лишь улыбнулся и заметил:

– Что ж, похож. Земли там исконные, русские.

Ярославль был древним городом. Как и другие северо-восточные города – Владимир, Ростов, Суздаль, – он был основан еще во времена Киевской Руси. Располагался он к северу, на излучине великой Волги, а далее до самой арктической тундры тянулась тайга. И эмблема у города была самая русская: черный медведь, на задних лапах стоящий, с протазаном.

В этих краях жили настоящие богатыри, простые, решительные – как те, что во время Смуты отправились со своими косами и топорами в Москву выгонять поляков.

Странник был из таких мужиков. Могучий, с косматой шевелюрой и длинной седеющей бородой. Его большой нос, с годами расплывшийся, словно клякса, занимал всю середину бородатого лица. Часто он сидел очень тихо, неподвижно глядя перед собой, и, вытянув ручищу, кормил птичек. Но за мягкостью и осторожностью его движений угадывалась недюжинная сила.

Что он здесь делал? Никто не имел ни малейшего понятия. У него имелось при себе немного денег. Непохоже было, что он беглый крестьянин. С собой странник принес почерневшую от времени иконку и маленький псалтырь, стало быть, грамоте умел. Однако он не был духовного звания.

На третий день своего пребывания в монастыре он заболел. У него началась горячка, и какое-то время монахи думали, что гость их помрет. Однако он поправился, и вскоре его уже видели бродящим по окрестностям городка.

Через неделю после своей первой прогулки он с глазу на глаз побеседовал с настоятелем. После этого братии стали известны две вещи. Во-первых, во время болезни он услышал голос, повелевший ему остаться в Русском. Во-вторых, он был обучен иконописи и просил у настоятеля дозволения поселиться в городе и присоединиться там к артели художников. На то настоятель дал благословение.

Так и случилось, что Даниил стал жить в Русском.

Работал он хорошо, но прописывал лишь травы да палаты под руководством мастеров, самих же фигур не трогал, заявляя, что недостаточно искусен для того. Иконы эти были обычными, дюжинными копиями, на продажу в монастыре, нельзя было счесть их за великие святыни, но скромность Даниила нравилась остальным иконописцам.

Держался он молчаливо и замкнуто. Помимо иконописи прекрасно владел плотницким делом. Строго соблюдал все посты и по несколько часов в день молился и бил поклоны. Как заповедано, он не ел нечистого мяса – ни телятины, ни зайчатины.

Замечали, что по воскресеньям Даниил отправлялся в церквушку в Грязное, на службы к попу Силе. Но поскольку он посещал и монастырь, никто тем не озаботился.

В Грязном селяне скоро привыкли к чудно́му тихому богомольцу, появившемуся среди них. Мужики не имели ничего против, а женщинам он нравился, поскольку был трудолюбив и добр, можно сказать, даже почтителен. Должно быть, он угодник Божий, решили они. А одна старуха как-то сказала: «Странник он. Однажды вы оглянетесь, а его и след простыл». Да и все видели, что было в нем что-то особенное.

Да и поп Сила, кого не раз и не два видали беседовавшим с незнакомцем, заявил прямо:

– Это Божий человек. Воистину благочестивый.

Два года этот чудак приходил в Грязное, держась особняком и едва перемолвившись с кем-то хоть словом. Никто так ничего о нем и не узнал. Все лишь с одобрением отмечали, что крестное знамение он творит двумя перстами.

1684

Для Никиты все пошло прахом.

Дела могли бы принять совсем иной оборот, не поссорься он с проклятым Толстым. В этом заключалась главная ошибка.

– И теперь мы окончательно попали в немилость, – жаловался он жене.

Нужно было решить, как быть дальше. И тут она подала весьма дельный совет.

Опала была вдвойне унизительной, поскольку семья процветала с момента воцарения Романовых. Первый Романов отличил деда Никиты двумя способами. Вернул наследственному поместью статус вотчины (при царе Иване оно противу всех законов стало считаться жалованным за службу). И добавил к тому хороших земель, находившихся за монастырем. Женитьба принесла Никите новые угодья. В своих имениях он поддерживал строгий порядок. Его крестьяне три дня работали на барщине и платили небольшой оброк деньгами и продуктами. Жившие на его землях крестьяне, как он полагал, были не лучше и не хуже других. К тому же он купил несколько небольших наделов к югу от Оки в Рязанском уезде, на краю степи, где земля была плодородной, а управляющие использовали труд невольников – несостоятельных должников и захваченных в плен татарских разбойников. Эти участки приносили замечательный доход.

Никита преуспел. Правда, семья его никогда не занимала высокого положения. И хотя царь упразднил местничество, которое, с одной стороны ограничивало возможности, но с другой – гарантировало Бобровым определенное положение, Никита сумел пробиться в ряды московской знати. Это означало, что он жил в Москве, был близок к царю и даже мечтал побороться за должность наместника государя в каком-нибудь уезде. Поднимись на эту ступень, стал бы подлинно богатым человеком.

И хотя они с женой потеряли нескольких детей, изведав столь обычное для России горе, в 1668 году, хвала Господу, у него родился здоровый сыночек, который по всем признакам должен был выжить. Назвали наследника Прокопием.

Потому на пороге шестого десятка Никита уверенно смотрел в будущее. Он обладал отличным здоровьем, при царском дворе был не последним человеком. Несмотря на некоторую дородность, оставался он вполне видным мужчиной. Все, что ему нужно было сделать, – это привлечь благосклонное внимание царя.

Но в столице обстановка меняется быстро. Двор царя Алексея становился все более космополитичным и прозападным. Великий боярин Матвеев, друг царя, насаждал западные обычаи; а кое-кто из придворных даже брил бороды.

Будучи человеком честолюбивым и довольно образованным, Никита потянулся к этим кругам. Матвееву, имевшему большой вес, он понравился, и боярин взял его под крыло. Хотя Никита не избавился от подозрительного отношения к иноземцам, все же он порой менял кафтан на польский камзол. Не гнушался посещать концерты немецких музыкантов в доме Матвеева. Иногда ходил в церковь, где звучало партесное, гармоническое пение. А в 1673-м даже велел жене посетить новое увеселение, введенное царем, – театральное представление.

Жена того не одобрила.

Звали ее Евдокией. Евдокия Петровна Боброва. Как все русские женщины, выйдя замуж, она взяла фамилию мужа. Петром звали ее отца, память которого она до сих пор чтила. И люди чаще всего уважительно обращались к ней по имени и отчеству: Евдокия Петровна.

Это была властная женщина: темноволосая, крепко сложенная, с круглым лицом, мягкая красота которого вовсе не соответствовала ее нраву. Приверженная старым порядкам, она знала цену и своему богатству, и высокому положению отца, царского воеводы. Когда в их дом приходили гости, она оставалась в своих комнатах, пока ее не приглашали подать наливки после обеда; поздоровавшись с гостями, она снова удалялась. Но дома с другими женщинами или наедине с мужем она без обиняков высказывала все, что думает. И ничто не задевало ее больше, чем перемены при дворе. Иностранец без бороды, говорила она, выглядит как ощипанный куренок. Западная музыка для нее была все равно что богохульством: «Я в церковь иду Слово Божие слушать, а не ляшское вытье», – бывало, жаловалась она.

Кроме того, чтя память отца, она презрительно относилась к засилью офицеров-иностранцев в царевой армии. «Эти немцы, что они умеют? Приказы горланить. Ну горлань. – И тут Евдокия Петровна весьма похоже изображала несчастного остолопа-лапотника, не знавшего, куда и деваться со своим мушкетом. – Видала я их! – восклицала она. – Немец-то горланит, а что – никому невдомек. Он в другой раз горланит – вроде, пояснил. Так один вправо пошел, другой влево, третий из мушкета своего палит. Кто в лес, кто по дрова. А все почему? Потому как давеча на них другой немец по-своему орал, другому учил. Срам один!»

И Никита покатывался со смеху, потому что именно так все и было, офицеры из разных стран привозили с собой книги с уставами, которые не согласовывались один с другим, и каждый вояка держался за свой устав.

Свои выступления по этому поводу, как и по многим другим, Евдокия обыкновенно заканчивала словами: «При батюшке нашем царе Иване такого не было! Ужо он бы их к ногтю прижал!»

Как ни странно, она не одобряла войн, которые вел царь. Никита был убежден, что присоединение Украины и вторжение на запад, в польские владения, умножили славу России. Но его практичная жена так не считала.

«От войны этой наш мужик с голоду вспух», – жаловалась Евдокия.

Даже Никита был вынужден с ней согласиться. К этому времени под ружьем стояло сто тысяч человек. Больше шестидесяти двух процентов государственных доходов шло на войну, и, как всегда, тяжесть налогового бремени ложилась на крестьянские плечи.

«Не уймутся – наплачутся, будет на них новый Стенька Разин», – пророчествовала Евдокия.

Жена настаивала, чтобы они каждый год объезжали свои деревни, к великой докуке Никиты; жена лично расспрашивала крестьян и часто помогала им деньгами.

«Хорошо, что мы богаты, а то бы и не прокормить такую прорву», – язвил он с кривой усмешкой. Но Евдокия пропускала его слова мимо ушей.

Оттого Никита и не удивился, что супруга его приняла сторону раскольников, да и не она одна. Тех же взглядов придерживалась первая жена царя. А иные боярские жены, включая представительниц могущественного боярского рода Морозовых, не просто поддержали Аввакума, но и отправились за это в темницу. Шутки с царем были плохи; и Никита велел Евдокии держать свои мысли при себе.

Он полагал, что она так и делала.

А когда тихо и неожиданно скончался царь Алексей, весь царский двор внезапно оказался поделенным на два лагеря. От первой жены у него было несколько дочерей и два сына: Федор – славный, но недужный, и Иван – неудачный ребенок, слабоумный и малость припадочный. От своей второй жены, доброй, но худородной, у Алексея было два малолетних ребенка: девочка Наталья, младенец сущий, и царевич Петр – трех лет.

Родственники первой жены царя, могущественные Милославские, были возмущены возвышением каких-то Нарышкиных. И больше всего ненавидели Матвеева, который познакомил будущих супругов.

Дальше события в Московии развивались вполне предсказуемо. Молодой Федор стал царем; с Петром и его матерью обходились хорошо, но Милославские забрали всю власть. Не понадобилось много времени, чтобы найти предлог для ареста Матвеева. Высокоумный боярин оказался настолько неосмотрителен, что сыскали у него книжицу-алгебру, которую, естественно, приняли за книгу по черной магии. Даже Никита, услышав об аресте наставника, лишь покачал головой и заметил:

– Сам себе яму и вырыл. Вольно ж ему было глупостями такими заниматься?

И хотя он лишился могущественного покровителя, карьера для Никиты Боброва отнюдь не завершилась. Он был не настолько важной птицей, чтобы беспокоить Милославских. У него имелись и друзья. Со временем он мог продолжить продвигаться вверх.

Если бы не те пагубные слова молодого Толстого.

Коломенский дворец находился недалеко от Москвы, на пологом холме рядом с Москвой-рекой.

Это был удивительный архитектурный ансамбль. Он служил летней резиденцией нескольким поколениям русских царей; Алексей же к каменным церквам и колокольням прибавил большой, широко раскинувшийся комплекс деревянных теремов и хором, столь же причудливых и запоминающихся, как витые фигурные главки собора Василия Блаженного на Красной площади. Большие луковичные купола, высокие шатровые крыши с выступающими окошками, фронтоны-кокошники, большое парадное крыльцо – словом, настоящее буйство русских архитектурных форм. Как и церковные постройки времен правления царя Алексея, их отличали пышность и обилие украшений. Казалось, зодчие впервые взглянули на архитектуру своей родины глазами западных людей и решили взять традиционные формы, поиграть с ними, по-новому соединить, нагромоздить одну на другую, пока не получилась потрясающая, экзотически-театральная декорация, гигантский московский улей, оставляющий впечатление тяжеловесного богатства.

Через несколько лет после воцарения Федора, гуляя как-то летним днем в садах рядом с Коломенским дворцом, Никита повстречал Петра Толстого.

Почему Никита так сильно невзлюбил его? Толстой, без сомнения, был человеком сильным, с проницательными голубыми глазами, смотревшими из-под густых черных бровей. Он был умен. Возможно, даже слишком, если не сказать «коварен». Он был лет на десять моложе Никиты, но познаниями обладал гораздо более основательными, и оба это понимали. «Его род ничем не лучше моего», – с раздражением думал Никита; но было в Толстом что-то особенное, ясно говорившее, что ему суждено подняться на самый верх.

Потому-то, когда Толстой пошел с ним рядом, Никита почувствовал, как в нем поднимается волна раздражения. Никита старался не обращать на него внимания, насколько возможно, чтобы не показаться грубым. Он рассеяно слушал, что говорит собеседник. И лишь спустя три или четыре минуты до него вдруг дошло, что этот чертов Толстой ведет речь о Евдокии, его жене.

Он начал прислушиваться. О чем это он говорит? Схизматики? Опасность? Теперь он весь обратился в слух, и то, что он узнал, заставило его содрогнуться.

Оказывается, Евдокия болтать не перестала. Пусть за закрытыми дверьми, пусть и среди других женщин (за то слава Богу!), и все-таки она трепала языком: выступала в своей обычной манере в защиту раскольников.

Будучи ловким царедворцем и дипломатом, Толстой предостерегал его. Бабьи толки, конечно, но слово не воробей. Если это дойдет до определенных ушей…

– Мы, мужья, всегда узнаем все в последнюю очередь, – с улыбкой заметил Толстой. Но казалось, об этом было известно уже всей Москве. И когда Никита посмотрел в спокойное, бесстрастное лицо собеседника, на него внезапно накатила ярость. Зачем Толстой все это говорит? Что это – дружеская услуга? Или угроза воспользоваться сведениями? Ясности не было.

Хуже всего, что его выставили дураком. Он почти не сомневался, что Толстой говорил правду. Евдокия его не послушалась, и собеседник помоложе, стало быть, намекал, что он, Бобров, не способен образумить собственную жену. Но даже тогда Никита сумел бы сдержаться, если бы не одна маленькая деталь.

Двое мужчин остановились. Никита, распираемый негодованием, потупил взор, и тут, чувствуя, что Толстой на него смотрит, взглянул ему в лицо. И встретился с ним глазами.

В высшей степени неблагоразумно многозначительно смотреть на малознакомого человека. Потому что такой взгляд наверняка будет истолкован неверно, ведь всякий видит свое. Так получилось с Никитой и Толстым. Ибо взглядом, исполненным житейского скептицизма, Толстой как бы утешал Боброва: «Дорогой ты мой, женская болтовня ничегошеньки не стоит». Но Никита увидел совсем другое: «Господи, какой же ты дурак, и мы оба это знаем». И это стало последней каплей. Он взорвался.

– Подлый ты шельмец! – выкрикнул он. – Думаешь, я не знаю, чего ты добиваешься? Если будешь распускать сплетни о моей жене, тебе еще это аукнется. Попомни мое слово. – И затем – очень тихо: – Поостерегись, иначе пожалеешь.

Это было глупо. Еще не закончив говорить, он это понял. Но, увидев собеседника, остолбеневшего от неожиданности, Бобров вновь ошибся, решив, что Толстой презирает его, и повернулся на каблуках.

Толстой, в свою очередь, просто желал оказать услугу человеку, который мог бы быть полезен. Но после грубой выходки Никиты уже не сомневался, что Бобров – враг, и враг опасный. Враг, которого было бы лучше уничтожить без разговоров. «И как же, – сетовал потом Никита, – мог я быть таким глупцом?»

Ведь Толстые, не будучи особенно знатными, породнились через брак с семейством могущественных Милославских.

Никита продолжал служить и надеяться. Он обзавелся друзьями в высших кругах. Даже познакомился с великим князем Василием Голицыным – могущественным аристократом прозападных взглядов, который, как надеялся Никита, станет его покровителем. Толстой ничего не предпринимал, и Бобров уже успел забыть о случае в Коломенском. Прошло еще несколько лет, а толку по-прежнему было мало, он все рассчитывал получить должность.

Никита был в отъезде, посещая свое дальнее имение, когда летом 1682 года до него дошли вести о случившейся в Москве катастрофе; события развивались столь стремительно, что, хотя он и поспешил домой, к моменту его возвращения в столицу все уже было кончено.

Бедный царь Федор умер. И поскольку детей он не имел, на трон могли претендовать двое: несчастный Иван, последний сын Алексея от жены из рода Милославских, и красавец Петр, которому исполнилось только девять лет, сын Нарышкиной. Полуслепой дурачок или малолетний ребенок; могущественный клан Милославских или недавно возвысившиеся Нарышкины.

Однако существовала еще одна сила, которую Никита не учел: у убогого Ивана была сестра.

Царевну Софью никто не назвал бы красавицей. Толстая, с несоразмерно большой головой, растительностью на лице и волчанкой на ногах. Ее ожидала жизнь затворницы в царском дворце. Но Софья оказалась умной и честолюбивой. Она вовсе не собиралась прозябать в неизвестности или позволить Нарышкиным потеснить ее родню.

В результате серии ошеломительных событий, воспользовавшись внезапным бунтом стрелецкого войска, представлявшего реальную силу, Софья инициировала расправу над Нарышкиными, которые были зарублены прямо в Кремлевских палатах. Это ужасающее и жестокое убийство, совершившееся на глазах маленького Петра и его матери, стало страшным напоминанием, что нынешняя Россия ничем не отличалась от суровой Московии времен царя Ивана.

Затем Софья объявила соправителями Петра и несчастного Ивана, а сама стала при них регентшей.

Странная коронация состоялась в конце июня. Вернувшийся Никита Бобров присутствовал на ней. Двое мальчиков, облаченных в сверкающие золотом одежды, богато расшитые жемчугом, – один полуслепой и едва соображающий, другой совсем еще ребенок – были со всей торжественностью коронованы так называемой шапкой Мономаха. Но за ними стояла Софья. В первый раз в истории царства Московского бразды правления взяла в руки женщина.

И пока Никита смотрел на все это, ему в голову пришла мысль, заставившая его похолодеть от страха. Ведь, когда Софья начала прокладывать себе путь к власти, два человека отправились по стрелецким слободам, чтобы поднять мятеж. Одним был Александр Милославский. Другим – Петр Толстой.

– Никита Михайлович, дорогой мой друг. Нам нужно поговорить.

Не было во всей России человека более изысканно вежливого, чем новый глава правительства Софьи, князь Василий Голицын. Ходили даже слухи, что он был ее любовником. Могло ли такое быть? Никита был не из тех, кого посвящают в такого рода тайны. Но Голицын действительно был могущественной фигурой и, как полагал Никита, благоволил к нему.

И потому, когда он получил приглашение встретиться с князем в Кремле, Никита смел надеяться, что его ждут хорошие новости. И теперь, видя, сколь дружеский прием оказал ему великий человек, Никита едва ли обратил внимание на собравшихся в просторном зале и выражение их лиц. Он видел только Голицына и его улыбку.

Потому что даже для такого влиятельного человека, как Бобров, князь оставался на недосягаемой высоте. Он был первым из числа великих русских аристократов-космополитов, которые в последующие два столетия производили столь сильное впечатление на европейских грандов. Будь на месте Голицына кто-то другой, Никита был бы шокирован таким образом жизни. Князь не только знал латынь, пил весьма умеренно, держал в доме картины, мебель и гобелены западных мастеров; он приглашал к себе иностранцев, включая – как с ужасом узнал Никита – наводящих страх иезуитов. При этом Голицын был истинно русским человеком. Никто не мог соперничать с ним в знатности и древности рода. И стоило ему двинуться навстречу Никите, занимавшему гораздо более скромное положение, как сразу проявилось прекрасное качество, которым Бог наделил всех членов этой семьи: неотразимое обаяние.

Вместо кафтана Голицын носил облегающий польский камзол с пуговицами впереди. Борода не опускалась на грудь, а была коротко подстрижена. Его спокойное, с турецкими чертами лицо говорило об утонченной, возможно скрытной, натуре.

Он мягко взял Никиту под руку и отвел его в сторонку.

– Понимаешь ли, мой любезный друг, я надеялся однажды увидеть тебя местным воеводой, – тихо произнес он. У Никиты замерло сердце. Что это значило? Какую-то другую должность? Но, видя его воодушевление, Голицын только вздохнул. – Прошу, друг мой, ради нас обоих сохранять полное спокойствие, – прошептал он. – Как я сказал, надеялся. Но увы, это невозможно. Видишь ли, местная власть в России, как ты знаешь, далека от совершенства.

Несмотря на нервозность, Никита улыбнулся при этом восхитительном преуменьшении. Местное управление было насквозь продажным и из рук вон плохо организованным.

– Следовательно, – продолжил князь, – мы должны всецело доверять воеводам. Кроме них, нам не на кого опереться. И к несчастью, даже малейшая тень, падающая на претендента в определенных кругах, делает назначение невозможным. – Он умолк. – Тебе также известно, что в настоящее время одна из первоочередных задач каждого правителя – помочь Церкви искоренить этих еретиков-раскольников. Царевна Софья в этом вопросе непреклонна… – Он выждал, чтобы дать Никите время обдумать его слова.

– Ходят слухи – полагаю, мне не нужно объяснять тебе, мой дорогой друг, что совершенно не важно, насколько они обоснованы, – и в высших сферах стало известно, – он постарался выразиться как можно осторожнее, – что, если бы тебе пришлось преследовать раскольников, ты оказался бы в затруднительном положении. Уверен, ты меня понимаешь. – Он вновь умолк, затем улыбнулся Никите. – Не отчаивайся, Никита Михайлович, может, завтра ты поднимешься, а я окажусь в опале. Но сегодня я не могу тебе помочь.

Никита сглотнул. В горле у него пересохло.

– Что я могу сделать?

– Ничего.

– Я всегда готов служить, – произнес Никита, постаравшись собрать все свое достоинство.

Голицын промолчал.

– Ты, конечно, можешь остаться в Москве, – сказал он после небольшой паузы, – но, если захочешь, ты волен в любое время отправиться в свои имения.

Значит, это и правда конец. Его не желали видеть в Москве. В какой-то миг – и он ничего не мог с этим поделать – Никита почувствовал, как наворачиваются слезы, но он сумел удержать их.

– Идем, дорогой мой друг, разреши меня проводить тебя до дверей, – любезно предложил Голицын.

И только когда они пересекали комнату, Никита поднял глаза и заметил, что на него смотрят человек тридцать; в ту же секунду в углу он заметил спокойные, бесстрастные лица, двое Милославских тоже молча наблюдали, а за ними стоял Петр Толстой.

Тогда он понял, что это была публичная казнь.

Так знаменитый предок великого русского писателя свел счеты с Никитой Бобровым.

Однако человеческая природа такова, что в последующие дни Никита негодовал не на своего явного врага, а на любезного Голицына. «Так он уничтожил меня в угоду Толстому и Милославским, которым потакает. Что ж, ради власти этот человек пойдет на что угодно». И в голове Никиты отдельные детали сложились в цельную картину, он представил себе, каковы на самом деле отношения между Голицыным и царевной Софьей, мысленно останавливаясь на ее известных всем недостатках и дорисовывая в воображении другие.

С Никитой все было кончено, его карьера завершилась. Как ему следовало поступить? Как отстоять интересы семьи, что делать с Прокопием?

Прокопий был приятным юношей. Очень походил на отца: тот же широкий лоб, темные волосы; отличала его пылкость натуры – возможно, даже чрезмерная. Однако его заразительный энтузиазм придавал ему особое обаяние. Было бы трагедией, если пятно на репутации семьи помешает ему сделать успешную карьеру.

К большому удивлению Никиты, выход нашла Евдокия.

– От царевны Софьи нам ждать нечего, – заявила она. – Так что остается делать ставку на следующее царствование. Прокопия нужно отправить к мальчишке. Пусть послужит Петру.

Петр? Разве было хоть что-то известно об этом мальчике? Позволят ли ему когда-нибудь прийти к власти Софья и вечно плетущие заговоры Милославские?

– Он наш единственный шанс, – повторила Евдокия. – Поручи это дело мне.

И к вящему удивлению Никиты, она добилась встречи с матерью мальчика-царя и вернулась с приглашением для Никиты нанести визит юному Петру.

Ехать ему пришлось не в Кремль, а в маленькую деревушку за пределами столицы, называвшуюся Преображенское.

Два месяца спустя, когда уже начали опадать листья, Никита Бобров и Евдокия приехали в Русское.

Прокопия удачно пристроили в семейство Петра. В Москве Никита никому нужен не был. Потому он решил объехать свои поместья.

Он обнаружил, что его дом в городе требует ремонта, и тут же послал за людьми. Посетил монастырь и оставил монахам денег на поминовение отца. Провел тщательную проверку в Грязном. И Евдокия, по своему обыкновению, тоже внимательно все осмотрела. Тут-то она и нашла, по ее выражению, «подходящего человека», чтобы выполнить плотницкую работу, которая требовалась в доме.

– Он иконописец, – объяснила она, – но к тому же и замечательный плотник. Никита, ты должен познакомиться с ним. Его зовут Даниил. А жена его просто сокровище.

Никита встретился с ними. Мужик был настоящим великаном, а женщина оказалась вовсе неинтересной. Однако Евдокия то и дело заводила о них речь. И через несколько недель они, казалось, стали для нее светом в окошке. Сам же Никита не мог понять, что она в них нашла.

Молчание – полагают некоторые – наделяет человека силой. Казалось, что с Даниилом дело обстояло именно так. Говорил он мало и вовсе не требовал к себе особого уважения, но жители Русского смотрели на него снизу вверх.

И не то чтобы они его знали. Даже теперь, по прошествии семи лет, он по-прежнему оставался загадкой. Но, подобно могучему старому дубу в лесу, одним своим присутствием он внушал чувство постоянства, утешительной надежности, которая, казалось, исходила от самой земли.

Он и внешне был чистый лесовик, с любовью думала его жена. В зимние месяцы он заворачивался в толстый темный тулуп, доходивший до щиколоток и напоминавший монашеское платье. На голову надевал высокую островерхую шапку, отороченную мехом, так что его жена, глядя на старую сторожевую башню с высокой шатровой крышей, бывало говаривала: «Что ж, теперь в Русском две башни».

А порой, величественно шагнув из снежного вихря, он казался неким древним божеством, пришедшим из бескрайнего лесного сумрака.

В его присутствии ей всегда было спокойно. Она знала своего мужа как никто другой, и уж ей-то было ведомо, какой великой мудрости полно сердце этого угрюмого молчуна-лесовика. Когда они спали вместе, она ощущала не только полное умиротворение, но и уверенность, что он, как все воистину простые души, причастен вечной жизни.

Однако о прошлом его она не ведала ничего. Кроме того, что по каким-то причинам он никогда не был женат, но, благодарение Богу, изменил свое решение.

Не укрылось от нее также, что порой, когда рядом не было чужих, Даниила снедала глубокая тоска.

Когда он пришел в Русское, у него не было намерений жениться. «Я недостоин, – говорил он себе. – Как я могу просить кого-то разделить со мной жизнь, если сам терзаюсь сомнениями и погряз в грехе?» Он и не остался бы здесь надолго, если бы не Сила.

И дело было не только в том, что Сила творил крестное знамение двумя перстами. Казалось, священник, сам того не ведая, проник в его мятущуюся душу.

– Помни, – тихо увещевал он, – земля – юдоль скорбей, но отчаяние – смертный грех. Чем больше ты страдаешь в этом мире, тем больше призван сорадоваться с воскресшим Господом.

И постепенно в деревянной церковке, глядя на простых селян, согретый тем особым духовным теплом, что так отличает русскую церковь, Даниил обнаружил в первый раз за многие годы, что его не тянет снова в дорогу. «Сколько бы я ни странствовал, всюду одно и то же», – размышлял он. И в конце концов, чего еще желать, как не тепла маленькой деревенской общины, затерянной на бескрайней Русской равнине, где прихожане собираются вместе, чтобы в своей простоте предстать пред Господом?

В один из воскресных дней, после его двухлетнего пребывания в этих местах, к нему тихонько подошел старый Сила и сказал:

– Думаю, пришло время тебе жениться.

Несмотря на все почтение к священнику, Даниилу очень захотелось ему возразить.

– Я слишком стар, ведь мне уже за пятьдесят. И я недостоин.

Но Сила был тверд:

– Пустое говоришь. Не тебе решать, достоин ты или нет.

– Но… Я не думал. На ком же мне жениться? Да и кто за меня пойдет?

Сила улыбнулся:

– Если это, как я верю, Божья воля, Господь укажет. – И, заметив, что Даниил совершенно смутился, продолжил: – Тебе следует жениться на той, что красива – не перед людьми, но перед Богом. Через которую Господь воистину прославляется. – Он вновь улыбнулся. – Господь укажет.

Ту неделю и следующую Даниил раздумывал над этим. Его охватила неуверенность – и в то же время легкое возбуждение. Он перебрал в мыслях всех женщин в Русском и Грязном, но так и не нашел ответа.

Это случилось на третье воскресенье, когда он стоял в маленькой деревянной церкви в Грязном: внезапно он понял, что его внимание приковано к одному человеку… одной. Что же такого в ней было, что глаз с нее не сводил? Голос – у нее был голос необыкновенной красоты. И внезапно, всматриваясь в ее бледное некрасивое лицо с неприглядной бородавкой, которое могло бы показаться почти безобразным, если бы не чудесное, вдохновенное и сосредоточенное выражение, Даниил понял, что имел в виду священник.

Сразу после службы он поговорил с ее дядей и бабкой.

Так и получилось, к удивлению старой Елены, что в возрасте двадцати пяти лет, а это было неслыханно поздно, Арина вышла замуж за Даниила.

В день свадьбы Елена торжественно вручила своей внучке золотой браслет с большим аметистом. Откуда он – она так и не сказала. Затем вместе с остальными домочадцами она проводила Арину в маленький дом Даниила в Русском.

И муж и жена оба дивились своему счастью. Ни один из них не помышлял прежде о браке; они не были тщеславны и могли лишь смиренно надеяться принести другому радость, потому любовь их расцветала с невероятной быстротой.

Вид этой скромной женщины, никогда не смевшей надеяться на любовь, глубоко трогал Даниила. Природная нежность, которую заглушали сомнения и чувство своего недостоинства, внезапно вырвалась наружу. Ничто этому не препятствовало, ведь священник сказал, что его долг – любить.

Он был ласков и намерен добиться желаемого. Присматриваясь к жене, он подмечал ее потаенные сомнения, понял, что она нуждается в ободрении, и с восхищением видел, как она возвращается к жизни, словно деревце после зимы.

По русскому обычаю обращались они друг к другу не по имени, а по отчеству, на старинный манер. В самом начале это привело к маленькому признанию.

– Отец мой, говорят, был казаком, – сказала она, заливаясь от стыда румянцем, – я и не ведаю, как он звался, а растил меня Иван, управляющий.

Он же сообщил, что его отца звали Петром, и потому они стали обращаться друг к другу «Петрович» и «Ивановна».

Если бы только Даниил мог надеяться, что его личное счастье предвещает наступление лучших времен.

Столько лет скитался он по всей России, мучимый своим нечестивым прошлым, ища мира и не находя его. Он искал святых людей. И нашел их в Ярославле. А в диких чернораменских лесах на другом берегу Волги встретил он суровых заволжских отшельников и их последователей. Это были истинно верующие русские люди, постники и угодники Божии, обитавшие в лесах. Господне присутствие было с ними каждый день, как в старину с отцами-пустынниками. Некоторых Бог наградил пророческим даром. Они избегали мира, погрязшего во зле, которое видели вокруг. Как Аввакума и прочих раскольников, их потрясла церковная реформа, и с еще большей уверенностью, нежели Аввакум, заволжские старцы провозглашали, что все эти недобрые предзнаменования возвещают приход Антихриста.

– Поститесь и молитесь, – учили они, – готовьтесь, ибо близятся последние дни.

Наконец обретя в Русском счастье, Даниил думал порой: а ну как отшельники ошибались? К тому же после череды суровых зим климат на севере России смягчился, и уже через год после их женитьбы зимы стали короче, а урожай богаче. Могло ли это быть добрым знамением? Но когда после четырех лет брака его жена так и не забеременела, он с грустью заключил: возможно, это говорит о том, что в столь грешном мире деткам уже не место.

Если и нужно было подтверждение тому, что мир погряз во зле, то оно грянуло в 1684 году.

Указом царевны Софьи раскольники объявлялись вне закона. Всех подозреваемых в схизме разрешалось пытать, а любой, кто укрывал их, лишался имущества. Наказанием для тех, кто упорствовал в ереси, была смерть. В тот день, когда новости о страшном указе достигли Русского, Сила пришел в дом Даниила, стоявший у рыночной площади, и около часа торопливо что-то с ним обсуждал. Вид у него был угрюмый.

Пока мужчины беседовали, Арины дома не было, и вернулась она уже после ухода Силы. Войдя, она застала Даниила молящимся так сосредоточенно, что он даже не заметил ее присутствия. Никогда еще не видела она его таким взволнованным. Со слезами на глазах он простерся перед маленькой почерневшей иконой в углу, ударяясь лбом об пол и бормоча: «Будь милостив ко мне Господи. Пронеси эту чашу мимо меня». Арина незаметно скользнула было к дверям.

Но как раз в этот момент ее муж выкрикнул в отчаянии: «Но кто я такой, Господи, чтобы просить о милости, если сам убивал не единожды, а много раз?»

Арина, застыв на месте, не отрываясь смотрела на него. Что это могло означать? Быть этого не могло. Трудно представить, что ее муж обидит даже муху, не говоря о том, чтобы кого-то убить. И тут Арина со всей ясностью поняла, как мало знает она о жизни человека, которого любит столь беззаветно. И все, о чем она помышляла теперь, – как помочь своему Даниилу в час нужды.

Когда вечером они остались одни, муж рассказал ей о приходе попа Силы. Перед лицом столь лютой погибели даже старый священник растерялся, не зная, как поступить.

– Он оказал мне честь, решив спросить моего совета, – мрачно сказал ей Даниил.

– И что ты ответил ему, Петрович?

– Я, грешный, посоветовал ему не отступаться. – Он смотрел на нее полными тревоги глазами. – Если мы сохраним нашу веру, даже в тайне, это может навлечь на нас великие несчастья, и на тебя, Ивановна, – признался он.

Она склонила голову. Какие бы страдания ни ждали впереди, она твердо знала, что единственным ее желанием было разделить их с ним.

– У меня же, кроме веры, и нету ничего. – Даниила внезапно прорвало: – Всю свою жизнь я скитался, Ивановна, все истину искал. Поздно уж назад поворачивать.

Тут-то, поскольку момент казался подходящим, Арина спросила его:

– Ну, Петрович, может, расскажешь жене-то, какою жизнью жил?

Повесть Даниила была предивной: история одиноких странствий, во время которых он обошел чуть ли не всю Россию. Не умолчал он и о старцах, которых повстречал в Ярославле.

– А до этого я побыл послушником в монастыре. Там-то и грамоте научился.

И тогда Арина вымолвила:

– А почто ты, Петрович, об убийствах говорил?

И к ее удивлению, он печально ответил:

– Убивал я… Так и было.

Некоторое время после этого признания он молчал, а затем медленно продолжил:

– Знаешь, Ивановна, еще ребенком малым имел я страсть к правде. Если, по детскому моему разумению, свершалась какая неправда, я, бывало, так огорчался, что и дурачком прикидывался, лишь бы не разуметь, не видеть ее… а другие ребятишки думали, что я и впрямь малоумок. – Он грустно улыбнулся. – Теперь-то я, конечно, знаю: правда только у Бога одного и добродетель обретается в молитве. Но тогда молодой был, верил, что есть правда меж людьми. А не найдя ее, озлился.

– Что ты сделал?

– К Стеньке Разину подался.

– Ты с ними был? С мятежниками?

Он кивнул:

– И мы кровь лили, Ивановна. Во имя справедливости убивали мы не только солдат и злых воевод. Бог знает, сколько ни в чем не повинных людей порешили. Тогда я думал, что прав, а теперь… могу лишь у ног Господа прощение вымаливать.

– Так ты, значит, был казаком?

– Был. Храбрым был казаком. Я и с Богданом дрался. Убивал – и греха не боялся. – Он умолк. – А потом так хотел от скверны своей откреститься, что святые обеты принес. Тогда же и имя новое взял – Даниил.

– А как тебя звали прежде?

– Степан. – Он ласково улыбнулся. – А мои-то товарищи, казаки, считали меня большим и сильным, да не больно умным. Они меня по-другому кликали. Прозвали меня Быком.

1698

Прокопий Бобров обладал пылкой натурой. Ему исполнился тридцать один год, но иногда он казался сущим ребенком; по крайней мере, так считала его мать. Часто она сокрушалась, что в дурной час послала сына в Преображенское.

И когда славная, благоразумная жена, которую она ему выбрала, жаловалась, что муж бессовестно ею пренебрегает, Евдокия лишь сочувственно вздыхала и обещала невестке: «Что смогу, то сделаю. Но виноват во всем Петр проклятый».

Ибо именно так среди своих звала она царя.

Преображенское было приятным местом: скромный деревянный охотничий дворец с большими конюшнями находился всего в трех милях от стен Москвы, недалеко от другого столичного пригорода, Немецкой слободы. Повсюду вокруг простирались широкие луга с растущими кое-где серебристыми березами; чуть дальше возвышалась белокаменная церковь, чей купол жизнерадостно синел на фоне бледно-голубого неба. Там шестнадцатилетний Прокопий Бобров познакомился с замечательным двенадцатилетним мальчиком, который ростом уже был с него.

Связи, имевшиеся в семье Евдокии по женской линии, сработали даже слишком хорошо. Наталья Нарышкина, мать юного царя, благосклонно приняла Прокопия, ей было приятно видеть в товарищах сына юношу из такой прославленной старинной семьи, как Бобровы. Ее собственное положение было незавидным: кроме тех случаев, когда присутствие Петра требовалось для официальных церемоний, мальчиком открыто пренебрегали; содержание их было таким мизерным, что ей даже приходилось просить дополнительные средства у патриарха; и притом, опасаясь за свою безопасность, она была рада оставаться в Преображенском подальше от глаз недоброжелателей.

«Ни слова – ни слова! – доброго нельзя сказать о Петре, – восклицала Евдокия с презрением. – Да он… – она умолкала, подыскивая слова, – немецкая он деревенщина, вот кто!» Горько корила себя мать, что послала Прокопия в Преображенское! Там-то и начались все беды. А виновата была, вестимо, царица Наталья. Вольно было не следить за ребенком, позволять ему болтаться где угодно и с кем попало. Он и ел-то как деревенщина – это признавал даже Прокопий. Только и делал, что играл в солдатики со своими приятелями, среди которых, по материнской глупости, оказался и молодой Бобров.

Преображенское. По названию этого села получил наименование один из новых царских потешных полков, Преображенские гвардейцы. Теперь Прокопий стал в нем офицером. Как Евдокия презирала этих вояк в форме на иноземный манер! А детские забавы Петра, его бесконечные ратные потехи, теперь превратились в настоящие войны.

А ей-то казалось, что ничего не может быть хуже правления Софьи с этим ужасным Голицыным, которого она прозвала Поляком.

Войны-то их и доконали. Этот самый Голицын, кому свое не мило – чужое подавай, желал союза с Польшей. В ответ на заключение очередного мирного договора он неосмотрительно пообещал помочь полякам в войне против турок и их союзника – крымского хана.

Поход в степь обернулся катастрофой, а денег на него ушло – страсть сколько. Влиятельные люди в государстве перешли на сторону Петра, и в 1689 году Софья была низложена, а ее фаворит лишился власти: ее отправили в монастырь, Голицына – в ссылку.

Петру исполнилось семнадцать. Хотя формально он оставался соправителем бедного Ивана, наступило время взять бразды правления в свои руки.

«Да разве это царство? Да разве это по-людски? – гневно вопрошала Евдокия. – Игрушки одни, забавы; как был он своевольным мальчишкой, таким и остался!»

Еще недавно ей было на что надеяться. Старый патриарх, избавившись от Голицына, намеревался очистить Святую Русь от всех иноземных поветрий. Но когда он умер, началось странное Петрово царствование.

Оно и правда было странным. Пока маленький совет, включавший старую царицу и кое-кого из Нарышкиных, выполнял роль неофициального временного правительства, их балованное великовозрастное дите и думать забыл про царские дела, а все больше пропадал в Преображенском. Но что еще хуже, повадился гостить в Немецкой слободе. И вскоре его поведение сделалось и вовсе недопустимым.

«Немецкая окраина! Что за дружков он там себе нашел? – с презрением отзывалась Евдокия. – Гляньте-ка на их потехи – ересь одна!»

Невозможно отрицать, что поведение Петра и его друзей, многие из которых годились ему в деды, было в высшей степени возмутительным; и хотя историки склонны представлять все это то как веселое дурачество молодых людей, то как продуманное политическое послание, трудно понять, почему они вели себя подобным образом.

Душой всего этого была так называемая «веселая кумпания» – от дюжины до двух сотен человек. Были среди них и русские, но большинство составляли иностранцы. Входили в «кумпанию» и знаменитый авантюрист швейцарец Лефорт, и вполне благоразумный шотландский военачальник Гордон.

Дело было не в пьянстве и пирах, которые могли продолжаться по многу дней. Это было вполне по-русски. И не в том, что, если вы, к примеру, купец или дворянин, к вам могли нагрянуть в дом и переломать всю мебель. Лихость царя, который из-за любой прихоти мог учинить опустошение и разор, даже внушала подданным некоторое уважение. Можно было стерпеть увлечение иноземными ремеслами и изучение основ математики и навигации, когда царь бывал трезв, хотя подобные причуды, конечно, вызывали удивление.

Но что прикажете подумать о его открытом оскорбительном глумлении над религией?

Как раз в эти дни молодой царь учредил свой так называемый Всепьянейший собор – Всешутейный, всепьянейший и сумасброднейший собор. Один из собутыльников царя – его старый учитель дядька-наставник – был провозглашен князь-патриархом, правда потом переименован в князь-папу. Облаченный в священнические одежды, он назначал шутовское священноначалие – кардиналов, архиереев, дьяконов, пародировал литургию, беспрестанно раздавал непристойные благословения всей компании; под руководством Петра князь-папа проводил длившиеся ночи напролет заседания Всепьянейшего собора. Все это происходило не только за закрытыми дверями в Немецкой слободе, где подданные не могли увидеть забавы своего государя, о нет! Молодой царь со своими друзьями вел процессии по улицам Москвы даже в дни Великого поста и делал все, чтобы как можно сильнее оскорбить религиозные чувства людей, которыми должен был править. Так что даже посланникам из западных стран, давно привыкшим к забавам молодых аристократов или выходкам студентов в старинных университетских городах, оставалось только сделать вывод, что юного Петра мало заботит его народ и что, какими бы оригинальными ни были его дурачества, грубость в них преобладала над веселостью.

Это исключительное правление продолжалось уже семь лет. Никто не мог найти управы на царствующего своевольного юнца. Его мать поступила так же, как в свое время Евдокия: подыскала ему жену. Но Петр редко ее навещал. Затем его мать умерла, а он так и не повзрослел.

О чем же думал молодой царь?

Со временем Евдокии стало казаться, что, когда царь бывал трезв, он думал лишь о двух вещах. Одной из них была война.

– А вторая – лодки. Прямо сам он не свой до лодок! – бывало негодовала она.

И когда Прокопий, смеясь, напомнил ей, что Россия – страна рек, она раздраженно его оборвала:

– Сам отлично понял, про что я толкую! Те проклятущие лодки, что по морю ходят. Русскому море ни к чему.

– Это не так. Древние русы были мореходами. Они бороздили Черное море, доплывали до Константинополя. И мы доплывем.

– И что же, ждут вас там крымский хан и его татары – или вы собрались с самим турецким султаном воевать? – язвительно спросила она.

– Именно.

Хотя поведение Петра порой казалось эксцентричным, было совершенно очевидно, что с самого начала он видел себя завоевателем. И это было вполне естественно.

Ибо кто считался в России героями? Разве не святой Владимир, Ярослав Мудрый или могущественный Мономах, правившие в эпоху Киевской Руси? Разве в те времена русы не торговали свободно от Балтики до теплого Черного моря? Разве не сокрушили они племена кочевников в южных степях? Разве не основали поселение около устья Дона в древней Тмутаракани? Разве не образовали свою колонию в самом имперском Константинополе? Однако теперь Россия не владела даже тем жалким клочком земли у замерзающего северного конца Балтийского моря, который отошел к шведам после Столбовского мира при царе Михаиле Федоровиче, а богатые балтийские порты оставались в руках шведов и немцев. На юге устье Дона было закрыто для русских, и на страже подступов к нему стояла турецкая крепость Азов, а все теплое Черное море контролировал турецкий флот. Но самым оскорбительным было то, что спустя сотни лет после освобождения от татарского ига крымский хан по-прежнему совершал набеги через степь, тысячами угонял в рабство славян из украинских деревень для продажи на невольничьих рынках Ближнего Востока. Он даже имел дерзость потребовать с царя дань; и хотя эти требования были проигнорированы, русское правительство по-прежнему находило целесообразным посылать ему щедрые подарки, что, конечно, было унизительно.

Поэтому, если Петр желал, как некогда Иван IV, расширить границы к югу и к северу, в этом не было ничего удивительного.

Корабли? И тут имелся ответ. Юный Петр узнал о кораблях – о настоящих кораблях! – от иноземцев в Немецкой слободе. И собственноручно построил корабль. А на севере он видел большие иностранные суда, приходившие в далекий Архангельск или курсировавшие по Балтийскому морю.

Вот что было ему необходимо: флот, который мог бы спуститься по могучему Дону и прорваться через Азов к Черному морю. Пришло время воплотить военные потехи в реальность. Вначале он построит галеры для плавания по Дону, а затем и настоящие мореходные суда.

Как ни странно, к этому предприятию с энтузиазмом отнесся не только Прокопий Бобров, но и его отец. Хотя военные кампании были уже не для него, перед шестидесятипятилетним царедворцем открылись новые перспективы. Для флота молодому царю необходим был лес. Кроме того, для мачт ему нужен был ясень.

– Они получают кое-что из Тулы, но в наших поместьях всего этого довольно, – радостно заявил он и тут же подарил царю один из своих лесов.

Когда в 1696 году пришла весть о том, что турецкий порт Азов взят, Никита был в восторге.

– Неужели ты ничего не чувствуешь? – спрашивал он Евдокию. – А вот я чувствую, как теплый ветер подул в наших северных лесах – теплый ветер с юга.

Во время Азовской кампании произошло еще одно событие: умер Иван, хилый единокровный брат Петра. Само по себе событие это значения не имело, однако из этого следовало, что вернувшийся в Москву с триумфом двадцатичетырехлетний Петр стал единоличным правителем.

– Нрав у него, конечно, буйный, но теперь мы увидим великие дела, – заверил Никита свою жену.

Но даже он был потрясен тем, что последовало дальше: триумфальный въезд Петра в столицу.

Это случилось солнечным октябрьским днем 1696 года. На Москве-реке на римский манер была сооружена триумфальная арка с гигантскими статуями Марса и Геркулеса по обеим сторонам. Внизу стояла скульптура турецкого паши в оковах.

Приблизившуюся процессию возглавлял облаченный в доспехи дядька Петра – тот самый, что исполнял роль князь-папы во время знаменитых Всепьянейших соборов. Затем на золоченой колеснице ехал швейцарец Лефорт. Дальше вновь колесницы. После них катилась повозка, на которой везли изменника, имевшего глупость помочь во время кампании туркам. За ним были выставлены орудия пыток и казни.

И только в самом конце растянувшейся процессии ехал Петр. Те, кто не слишком часто видел молодого царя, были поражены. Атлетического сложения. С копной черных волос, усами, как у казака, и пристальным, проницательным взглядом. Роста он был исполинского – в целую сажень.

Но этот русский великан был одет не в русское платье. На нем была немецкая форма – черный камзол и большая черная треуголка, в которую с небрежным изяществом были воткнуты три белых пера.

И ни одного священника в поле видимости.

Ни икон впереди, ни священнослужителей с хоругвями. Ни приветственной речи от патриарха, ни колокольного звона. Пришел римский кесарь в немецкой форме; языческая процессия вступала в столицу Святой Руси.

– Но ведь даже римляне чтили своих богов, – бормотал Никита. – И даже язычник Чингисхан не презирал Церковь. – И, глядя на процессию, он думал, что видит новое палящее солнце, которое выжжет все тени.

Что до Евдокии, то она смотрела с пламенным негодованием.

– Когда умерла его мать, а он даже не остался у ее смертного одра, я же говорила, что он выродок, – сказала она. – А теперь я вижу лик самого зла.

Но даже это потрясение было ничто в сравнении с тем, что последовало далее.

В 1697 году Петр совершил нечто неслыханное, чего не делал ни один русский правитель.

Он отправился за границу. И взял Прокопия с собой.

Пока они были в отъезде, Евдокия перестала даже наведываться в Москву. Это место сделалось ей ненавистно. Все больше времени жила она одна в Русском, где проводила долгие часы, беседуя со священником Силой, Даниилом и его домочадцами.

Но теперь Петр с ее сыном вернулись. И в Москве все дьявольские силы вырвались из ада.

Даниил прибыл в столицу со смешанным чувством любопытства и страха.

Неужели правдивы слухи, которые до него доходили с тех пор, как царь Петр вернулся из заграницы? Уже много лет не был он в столице, но когда эта благочестивая женщина, Евдокия Михайловна, попросила его приехать, он без колебаний отправился в путь, взяв с собой жену и маленькую дочку.

После почти пятнадцати лет брака, когда они уже давно оставили всякую надежду, у них с Ариной родилась дочь, и Даниил часто недоумевал, как же удостоился он такого Божьего благословения в столь темные дни? Она родилась в 1693 году, когда Арине исполнилось тридцать девять, а ему шел седьмой десяток. И вот он приехал сюда – семидесятилетний старик с женой и шестилетней дочкой.

Вначале, когда они с Ариной смотрели на малышку, столь чудесно явившуюся на свет, их удивляло, что она совсем не была похожа ни на мать, ни на отца.

Но бабка Елена со счастливой улыбкой разрешила эту загадку.

– Подумать только на старости лет выпало мне такое счастье, – бормотала она. – Девочка-то – вылитая Марьюшка.

Потому-то они и назвали ее Марьюшкой. А бабка Елена последние три года своей жизни нянчилась с ребенком с такой гордостью, словно это была ее собственная дочь.

И хотя Марьюшка озарила их жизнь, подобно солнечному лучу, годы после ее рождения выдались черными. По всей России, особенно на севере, продолжалось преследование раскольников. Некоторые искали мученичества, бросая вызов властям. Другие затаились.

Первые годы после выхода страшного указа оказались самыми тяжкими. Никто не понимал толком, что делать. Но Сила и Даниил снеслись со сподвижниками Аввакума и вместе с ними пришли к мудрому решению.

«Нет заслуги в том, чтобы открытым неповиновением навлекать гнев властей, – обычно говорил Даниил членам своей маленькой семьи. – Указ этот неправеден, и, как знать, может, и на нашем веку его отменят. Будем продолжать молиться втайне, как нас учили. Сами мы не станем искать испытаний, но если гонения начнутся, тогда мы должны будем претерпеть до конца, уповая на покровительство Божие».

Тем же путем пошли сотни, если не тысячи, маленьких приходов по всей огромной стране. И никто: ни правительство, ни сами раскольники – не знали, сколько их было.

Прибыв в Москву, Даниил оставался настороже, и это было вполне объяснимо. В столице и без гонений было опасно. Не далее как этим летом, пока странный молодой царь находился за границей, стрельцы вновь подняли бунт.

Не могла ли Софья, так и не смирившаяся со своим заточением в монастыре, вновь подстрекнуть стрельцов? Никто этого не знал. К счастью для Петра, его сторонники сумели очень быстро подавить мятеж. Однако царь поспешил вернуться, и теперь, спустя месяц после его возвращения, вся Россия ждала, как поступит молодой правитель.

Когда Даниил въехал в пригород, шумная столица показалась ему притихшей. Его маленькая повозка двигалась к внешним городским стенам; миновав их, они вскоре добрались до Китай-города, где находился солидный дом Бобровых. Наконец, когда вечернее солнце приятно грело спину, он привез жену и дочь на просторный, пыльный внутренний двор.

Дом был большой, деревянный, в два этажа, с широким парадным крыльцом. Двор окружали строения поменьше, где должны были поселить Даниила с семьей.

Он прижал руку к сердцу и низко поклонился седобородому Никите, самолично вышедшему на крыльцо, чтобы учтиво поприветствовать его. В следующее мгновение с верхнего этажа, улыбаясь, спустилась Евдокия; перед ней шла миловидная девушка-служанка, неся в знак приветствия хлеб и соль.

– Добро пожаловать, верный патриарх, – сказала она.

Как тепло от этих слов стало на сердце у старика. Его лицо, обыкновенно суровое, расплылось в улыбке. Это маленькое слово «верный» так много значило для них обоих. Оно значило, что, несмотря на разницу положения, они были друзьями. Оно значило, что она рассчитывала на его духовную поддержку. Он это понимал. Значило оно и кое-что еще, о чем никогда не упоминалось при муже.

– Сударыня моя, Евдокия Михайловна, – порывисто произнес Даниил и низко поклонился. Раньше он видел ее только в Русском, в Москве они встречались впервые. В Русском она одевалась просто. Но здесь, в столице, нарядилась в богатую красную парчу и головной убор, расшитый жемчугом. Несмотря на свое презрительное отношение ко всем атрибутам мирского богатства, Даниил не мог не признать, что этот роскошный наряд очень ей к лицу.

Хотя они были в самом центре Москвы, вечер казался необычайно тихим. На улице снаружи почти не было прохожих. Во дворе росла единственная старая яблоня. Лошадь, почувствовав, что путешествие подошло к концу, опустила голову и задумчиво жевала губами, не обращая внимания на облепивших ее мух.

Между делом боярин и работник вели тихую приятную беседу, словно старые знакомцы, обменивались разными новостями. Войдя в почтенные лета, Никита уже не брезговал поговорить с простыми селянами и даже отдыхал душою в таковых разговорах. Беседуя с боярином, Даниил подумал было, что пора бы распрячь лошадь, и вдруг заметил, как напряглась Евдокия, а на лице Никиты отразилась странная растерянность.

Кто-то вошел в ворота у него за спиной, и в ту же секунду Никита Бобров с деланой радостью воскликнул:

– А вот и мой сын Прокопий!

Но когда Даниил обернулся, чтобы поздороваться, от ужаса его прошиб холодный пот.

Прокопий был обаятельным, Петр всегда это отмечал, и к тому же умным.

В Преображенском царь водил компанию с самыми разными людьми. Некоторые из них вели свой род из старинных княжеских и боярских семей; были там и представители знати, как Прокопий, были и мелкие дворяне, встречались даже люди худородные, как фаворит Петра Меньшиков, который, по слухам, в детстве торговал пирожками на улице.

Но одна черта объединяла их всех: они были преданы Петру.

Кроме них, конечно же, были иностранцы из Немецкой слободы.

Прокопию, остроумному и находчивому, повезло участвовать не только в военных учениях, проводившихся в Преображенском, но и в частых пирушках, которые устраивались в Немецкой слободе. Юноша не только сблизился со своим государем: перед ним открылся новый мир.

Ведь Немецкая слобода разительно отличалась от остальной Москвы. Ее широкие улицы были опрятно вымощены, при большинстве домов, построенных из голландского кирпича или камня, имелись аккуратные садики. Маленькие протестантские кирхи казались светлыми и приветливыми по сравнению с темными московскими церквами, мерцавшими золотом. Короче говоря, это был европейский оазис, с характерным буржуазным укладом, культурой, чистотой и порядком, свой мирок, отделенный полями от неряшливой азиатской суматошной Москвы. По названию ручья, который протекал там, Немецкую слободу называли часто Кокуем или Кукуем.

Из нескольких тысяч купцов и солдат Немецкой слободы некоторые жили в России уже во втором и третьем поколении. Но для русских все они – кроме тех, кто принял православие и полностью ассимилировался, – оставались презренными чужеземцами, «немцами» – то есть бессловесными, немыми.

Селились там и англичане, которые разбирались в вооружении и современной военной тактике, и выходцы из Германии, которые говорили на многих языках, и голландцы, умевшие строить мореходные корабли и освоившие искусство навигации.

Все эти новшества были не только неизвестны русским, но даже нисколько не любопытны. На глазах Прокопия один преданный воевода, думая порадовать мальчика-царя, привез из-за границы астролябию и с гордостью объяснил, что с помощью этого инструмента хитроумные иностранцы водят корабли, ориентируясь по солнцу и звездам. Петр был очень доволен. Никто прежде не видел такой диковины.

– Как это работает? – допытывался он. – Как?

Воевода явно был смущен.

– Я как-то не подумал спросить, – был ответ.

Никто и не подозревал, что к тому времени астролябией пользовались уже около двух тысяч лет.

Но больше всего Прокопия поразило то, что юный царь не только разыскал голландца, который смог все объяснить ему, но просиживал за учебником день за днем, неделю за неделей, пока постепенно не овладел незнакомой наукой.

– Говорю вам, батюшка, – объяснял он отцу, – я восхищаюсь им как царем, ибо за его нынешней дикостью скрывается нечто куда более серьезное. И я люблю его как человека. И не только за любознательность, хоть я и не встречал другого такого. Но он бьется за то, что ему нужно! Я видел, как он осваивал математику. Она не давалась ему, но и он не сдавался. Потому он мне и мил. Он может ошибаться, но он не сдастся.

Прокопий близко познакомился с Немецкой слободой; и хотя у него не было той страсти к наукам, которой обладал Петр, он все же начал понимать, какое богатство представляют знания. На самом деле он даже стал думать о себе как о вполне просвещенном человеке, опережающем свое время.

Пока с Великим посольством он не побывал за границей.

Великое посольство царя Петра в Европу настолько обросло легендами, сделавшись частью мирового исторического фольклора, что истинные цели этого предприятия часто забываются.

Согласно этим легендам, Петр, жаждущий благ европейской науки и культуры, отправляется в Европу, а затем возвращается домой, чтобы цивилизовывать собственную страну на западный манер, насколько это в его силах.

Все было не так.

Во-первых, цель поездки Петра не оставляет ни малейших сомнений. Это подготовка к войне – для начала с Турцией. Дипломатической миссией посольства было убедить западные страны примкнуть к союзу против Турции. Практическая же задача состояла в изучении кораблестроения – для того, чтобы Россия обзавелась пригодным для мореходства флотом.

Уже в 1696 году, вскоре после своего победоносного Азовского похода, Петр послал в Западную Европу для изучения навигации и кораблестроения пятьдесят перепуганных подданных, оторвав их от семей. Как ни странно, среди них оказался и пятидесятидвухлетний Толстой, которому каким-то образом удалось войти в доверие к Петру, несмотря на тесную связь с Милославскими, врагами молодого царя.

Вскоре после этого последовало и собственное посольство Петра.

Зачем ему понадобилось ехать самому? И почему он отправился инкогнито – официально в самом младшем чине среди посланников?

Наверняка мы этого не знаем. Но вероятно, чтобы иметь возможность свободно бродить по западным верфям. Ведь он провел многие месяцы, работая корабельным плотником и досконально изучая все тонкости ремесла.

А может, дало себя знать его пристрастие к дурачествам Всешутейного собора и веселой компании. Ни он, ни его друзья не оставили своих потех. В Лондоне они расположились в доме выдающегося мемуариста Джона Ивлина и так основательно разгромили дом и сад, что сэр Кристофер Рэн, который впоследствии пришел с проверкой, оценил ущерб в неслыханную сумму: триста пятьдесят фунтов. Среди прочего необходимо было перестилать полы, заменять изразцы на голландских печах и сломанные медные дверные замки; пуховые перины были пропороты, все газоны и живая изгородь в четыреста футов в длину и девять футов в высоту – одна из жемчужин садового искусства Лондона – безнадежно испорчены.

Таким вот манером в 1697–1698 годах царь Петр приезжал знакомиться с европейской цивилизацией.

Балтика, порт Рига, немецкие города Бранденбург и Ганновер, Голландия, Англия, Вена Габсбургов, Польша.

Он словно побывал не в других странах, говорил в последующие годы Прокопий. Он очутился в другом веке.

На самом деле он так и не понял никогда, насколько велика была разница, и вовсе не глупость была тому виной. Громадное двухтысячелетнее философское наследие, от Сократа до Декарта, блеск Ренессанса, основы современной науки, потрясающая культура, сложное и гибкое западное общество с его древними институтами, вероисповеданиями, юридическими законами и моральными установлениями – все это, кроме разве что редких привозных книг и предметов мебели в царских покоях, было неведомо большинству русских людей, за исключением горстки избранных. Никто из приближенных Петра попросту не воспринял того, что видел. Разумеется, как и сам Петр.

Но если Прокопий до конца и не понял того, что открылось его взору, все же это произвело на него колоссальное впечатление, и он чутьем постигал то, чего не мог полностью осмыслить.

И его, и Петра поразило зрелище кораблей, огромных портов и мощных бортовых орудий. И Прокопий, и Петр ликовали, обнаружив, что на западе есть превосходный черный порох.

Но когда по возвращении отец стал расспрашивать его и поинтересовался, какая страна понравилась ему больше всего, он ответил:

– Думаю, Голландия.

– Почему? – спросил Никита. – Из-за кораблей или торговли?

Прокопий покачал головой:

– Нет. Из-за… – он подыскивал слово, – из-за порядка. – И, заметив недоумение отца, продолжил: – Они укротили море. Я видел громадные стены – не такие, как наши крепости в степи, сдерживающие татар, но гигантские каменные стены, чтобы сдерживать само море. Они называют их дамбами. Они отняли у моря землю и вспахали поля, тысячи таких участков, аккуратно расчерченных квадратов и прямоугольников за этими дамбами. Трудно поверить, что люди могут быть на такое способны. Есть у них и каналы, прямые словно стрела, тянущиеся до самого горизонта.

На Никиту рассказ сына впечатления не произвел.

– Нам это все ни к чему. Земли у нас хватает.

– Знаю. Но вы поймите, батюшка, – взволнованно продолжал Прокопий, – что дело не в этом. – С тех пор как он впервые увидел эти чудеса, они беспрестанно занимали его мысли. – Дело в том, батюшка, что они покорили природу. Они обустроили землю и даже совладали с морем. – Он умолк и внезапно его озарило. – Как если бы они совладали с собой, привели в согласие ум и сердце.

Никита рассмеялся:

– Не представляю, чтобы русские с собой сладили. А ты?

Прокопий согласился:

– И я. Но мы можем заимствовать западный уклад. Это единственный выход, сам царь много раз повторял мне это.

Никита вздохнул.

– Что ж, стало быть, вы с царем вернулись, дабы накинуть узду на весь божий свет? – спросил он с кривой усмешкой. – Бедный мой Прокопий, есть в России сила сильнее любого царя. Не тебе найти на нее управу. Земля наша, – внушал он сыну, – без конца и края.

Но на этот раз настал черед Прокопия улыбаться.

– Посмотрим, как будет, когда Петр возьмется за дело, – только и ответил он.

Рассуждения сына удручали Никиту, он не верил, что из этих умствований будет толк, но Евдокия, слушая такие речи, просто приходила в ярость.

– Бог сотворил мир, – предостерегала она сына, – а если вы собираетесь Божий мир пересотворить, то это гордыня, и больше ничего, скажу я тебе. Ты и твой царь – нечестивцы.

И к великой своей печали, Прокопий обнаружил, что мать отдаляется от него.

Как ни странно, все трое участников этого спора были глубоко и равно русскими людьми: Евдокия, с ее религиозным консерватизмом; Никита, полагавшийся на волю судьбы; и, может, даже более остальных – молодой оптимист Прокопий. Поскольку, увидев западный мир с его жизненным укладом и даже не постигнув его сложных основ, Прокопий был убежден, что могущественный предводитель титаническим усилием способен насадить новый порядок, заимствовав его извне, подобно тому как крестьяне могут в один день всем миром построить избу. И эта вера остается вечной трагедией России.

Так чего же все-таки достигло посольство?

На самом деле многого. Петр захотел изучить кораблестроение: он сам и его помощники овладели этой премудростью. Он хотел иметь новое вооружение и порох, который позволяет не бить беспрестанно мимо цели, и освоить современную военную тактику, особенно в морских сражениях. Все это он получил. Проложил он и новые торговые пути.

Русская дипломатия провалилась. В то время никто не собирался воевать с турецким султаном. Но если желанию Петра пробиться к теплому морю пока не суждено было исполниться, он во время своих путешествий обнаружил, что возможны другие союзы, которые позволят ему получить доступ к еще одному торговому пути, в котором он нуждался: к Балтийскому морю на севере.

Кроме этого, посольство имело долгосрочные последствия, которые, возможно, и были самыми важными. Такие люди, как хитрый старый Толстой, вероятно, не исполнили в точности государева наказа освоить все премудрости кораблестроения, но они вернулись, обогатившись свежими наблюдениями, изучив иностранные языки и познакомившись, пусть даже поверхностно, с западным образованием и культурой. Они стали первыми русскими, обратившими свой взор на Запад, предтечей которых был советник царевны Софьи Голицын. Именно таким людям было суждено впоследствии прорубать окна в Европу.

Принадлежал ли к ним и Прокопий Бобров? Не вполне. Но даже он, хотя и не собирался класть живот на алтарь просвещения, все же увидел достаточно, чтобы понять, насколько его родина отстала от остального мира.

И это имело одно печальное последствие. Если Евдокию с сыном разъединяли ее религиозные убеждения, то и между Прокопием и его отцом тоже встала едва ощутимая преграда. И с этим ничего нельзя было поделать.

Для Никиты сын стал чужим. И не потому, что Прокопий был одет на немецкий манер и побывал в заморских странах. Никита примечал рассеянный взгляд сына, угадывал его отстраненность – и понимал, что прежнего Прокопия уже нет, ибо он знает нечто такое, что неведомо ему. Именно так смотрели на своих русских подчиненных английские и немецкие офицеры.

Он больше не русский, думал Никита. И тяжелее всего для человека, который считал себя умнее своего окружения, было вынести мысль, что втайне сын смотрит на него свысока.

Молодой человек вошел во двор, и Даниил застыл на месте.

На Прокопии была элегантная зеленая форма: облегающий камзол на немецкий манер с пуговицами сверху донизу, обтягивающие короткие панталоны и чулки. Все лицо его, за исключением аккуратных усиков, было гладко выбрито.

Конечно, давным-давно, в бытность свою казаком на Украине, когда его еще звали Быком, Даниилу приходилось видеть бритых мужчин. Но здесь, на севере, чтобы такое учудил сын Никиты Боброва!

Никита, проследив за его взглядом, улыбнулся, словно извиняясь.

– Все, кто сопровождал царя в путешествии, вернулись голобородыми, – заметил он.

– Царь собственноручно сбрил боярам бороды, – напомнил Прокопий. – Он говорит, что не потерпит при дворе устарелых людей. Он сам сказал мне это сегодня.

«Устарелые люди»! Даниил вздрогнул при этих словах. Он видел, что Евдокия дернулась, словно от пощечины, а потом отвела взгляд. Это было намеренное оскорбление.

Но Никита Бобров словно и не заметил сыновней грубости. Казалось, его занимало совсем другое. Он посмотрел на сына вопросительно.

– Ты из Преображенского?

Прокопий кивнул.

– И что же?

– Все решено. Мы получили несколько признаний. Завтра начнутся казни. – Он взял отца под руку. – Пойдемте, – сказал он, – там все расскажу. – И Прокопий увел его в дом.

Только тут Евдокия вновь повернулась к Даниилу и его маленькому семейству. И он увидел слезы у нее на глазах.

– Слава богу, – тихо всхлипнула она. – Слава богу, что вы приехали.

Постепенно до Даниила стал доходить весь ужас происходящего. Лишь зимой он наконец понял, почему его присутствие было так необходимо госпоже Евдокии. Но и сам толком не знал, чем ее утешить.

Как и объявил Прокопий, казни мятежных стрельцов начались на следующий день после приезда Даниила.

Все пошло бы быстрее, если бы не затянувшиеся допросы, которые проходили в Преображенском. Мало кто из взбунтовавшихся стрельцов готов был говорить иначе, чем под жестокими пытками.

В то время в России выбивать из узников признания кнутом было делом обычным. Применением пыток в процессе дознания не гнушались тогда повсеместно, да и сейчас такое случается, но стран, где разрешено пытать заключенных, стало гораздо меньше. Однако тут стоит сказать несколько слов о русской специфике.

Порой ошибочно думают, что знаменитый русский кнут – это обыкновенный хлыст или плетка, наподобие английской «девятихвостой кошки». Но если в английском военном флоте в прошлом столетии человек мог получить пятьсот ударов «кошкой» и остаться в живых, то одной десятой от этого числа хватило бы, чтоб человек умер под кнутом. Никита Бобров сек своих крестьян за провинности прутьями, или батожьем, а не кнутом.

Кнут плели из кожи, длиной он был примерно полтора аршина – или около метра. Он был гораздо толще, чем прут и намного тяжелее. В результате удар, который палач наносил с размаху, вкладывая в него всю силу, рассекал спину жертвы, словно железный прут. Кожа лопалась с первого же удара. Кровь и клочья мяса разлетались с каждым ударом. Если палач проходился кнутом по спине во второй раз, то рассекал плоть до костей.

Русские относились к делу со всей тщательностью: более жестоким способом было связать жертве руки за спиной и затем подвесить к балке с помощью веревки. Это значило, что человек висел перед палачом, а его плечи во время порки выскакивали из суставов. Когда жертву опускали, плечи вправляли обратно.

Таков был русский кнут, при помощи которого допрашивали большинство узников.

Царь Петр был очень встревожен стрелецким бунтом. В детстве он своими глазами видел, как стрельцы разорвали на куски его дядю, и прекрасно знал, что они способны свергнуть его и вновь посадить на трон царевну Софью. Потому допросы проводились спешно. Пытали не только стрельцов, две служанки Софьи были раздеты и биты кнутом, хотя Петр милостиво разрешил одну из них казнить сразу, узнав о ее беременности.

Петр лично наблюдал не только за тем, как бьют кнутом, но и как поднимают на дыбу и пытают над огнем на решетке. И все же стрельцы так упорствовали в молчании, что по крайней мере у одного из несчастных Петр попытался добиться признания, разжав ему челюсти палкой.

На некоторых из этих допросов присутствовал и Прокопий Бобров.

У него была на то особая причина. Как только они вернулись в Россию, Петр приписал молодого человека к недавно созданной государственной канцелярии. Называлась она Преображенский приказ, а в действительности занималась политическим сыском. И с самого начала своего существования внушала страх.

– Стрельцы мало говорят, даже под пыткой, – сообщил Прокопий отцу. – Однако нам достоверно известно, что они собирались свергнуть Петра, да еще убить всех иностранцев в России. Но у нас есть на них управа.

Казни той осенью продолжались три недели. С последнего дня сентября по 18 октября.

12 октября неожиданно выпал снег, и в Москве наступила зима, но расправы продолжались.

Даниил побывал на нескольких из них. Казнили по-всякому, но чаще всего рубили головы или вешали. Петр потребовал, чтобы его бояре или друзья вершили казни своими руками, и Даниил слышал, как однажды вечером Прокопий сказал отцу:

– Царю любопытно посмотреть, как отсекают головы на европейский манер – мечом, а не топором. Не сыщется ли у нас хорошего тяжелого меча?

На следующий день Прокопий явил себя. А кто-то в толпе своими глазами видел, как царь самолично рубил головы стрельцам.

Взирал на то Даниил с великой жалостью, но без удивления. И битье кнутом, и казни значили одно: стрельцы подняли бунт, и расплата была неотвратимой.

Ужас охватил его однажды утром, когда на место казни вывели полковых попов.

Все происходило на Красной площади. Там, под причудливыми куполами собора Василия Блаженного, возвели огромную виселицу, но не простую, а в форме креста. К ней и повели священников. Даниил заставил себя смотреть на это зверство.

Но тут и у него перехватило дыхание. Потому что вешал несчастных придворный шут. Одет он был в рясу.

В тот же день в садах Новодевичьего монастыря на виселицу вздернули еще сто девяносто пять стрельцов – прямо перед окном царевны Софьи.

Все эти трупы – странные замерзшие призраки – были оставлены болтаться на пять долгих зимних месяцев.

Что же должен был из сего вывести Даниил? Ему казалось, что вывод ясен. Месяц за месяцем уверенность его только крепла. Но даже тогда он не хотел сам додумывать свою мысль до конца.

Зачем Евдокия позвала его? Для утешения души. Потому что, как скоро понял Даниил, вокруг больше не было никого, кому она могла бы довериться.

Ее сын стал безбожником. Ее муж, думавший только о благополучии семьи, молчал.

– Ты сам видишь, что творится вокруг, и понимаешь, что грядет, – говорила она ему, когда они оставались одни. – Ты праведный человек, Даниил, помоги мне, научи, что делать.

В доме Бобровых Даниил был при своем плотницком деле. И, сработав кое-какую мебель, сумел так угодить Никите, что тот и думать забыл, как разозлился, когда жена неожиданно послала за этим человеком. Помещик с гордостью показывал изделия Даниила гостям, и искусный плотник получил бы множество заказов, но почему-то Даниил отказывался работать на стороне.

В некотором смысле оба супруга были рады видеть Даниила и Арину среди своих домочадцев. И если Евдокия любила общество родителей, Никиту забавляло их дитя.

Марьюшка на самом деле была прелестной девчушкой. С миловидным веснушчатым личиком и сияющими глазами, ведущая себя так, словно все люди на свете – ее друзья.

– Такая утешная малышка, – восхищался старый Никита. – Быть ей плясуньей.

Даже Прокопий, не всегда скрывавший свое неудовольствие, вызванное присутствием Даниила, обыкновенно поднимал ее на руки и кружил всякий раз, когда бывал дома. У него была жена и двое своих маленьких детей.

– А ты, – бывало, говорил он ей, – будешь моей любимицей.

– Где твоя борода? – каждый раз спрашивала она без всякого страха. – Почему у тебя нет бороды?

– Царь оторвал, – отвечал он со смехом.

Отца Марьюшка почитала. И хоть Даниил был много старше, чем тяти у прочих детей, но дочка, зная, каким уважением пользовался он в Русском, полагала, что он необыкновенный. Когда она была совсем маленькой, она думала, что Бог Отец – это и есть ее тятенька.

Если Никиту веселила Марьюшка, то Евдокия подле Даниила и Арины обрела утешение, в котором так нуждалась. Каждый день она заходила к ним, чтобы сотворить тихую совместную молитву. Часто, когда Даниил работал по дому, она просто стояла рядом, молча наблюдая за ним. Даниил сразу понял, что он ей необходим. А однажды она и сама обронила:

– Жила вот себе и жила, крепко-ладно, а теперь чувствую – ровно земля из-под ног уходит. Хоть ты, друг мой верный, сердечный, меня не оставь.

Когда она могла выскользнуть из дома незамеченной, то надевала крестьянское платье и отправлялась вместе с Даниилом и его семейством на тайные богослужения. И как-то Даниил с улыбкой заметил:

– Все думают, что ты моя жена, Арина – мне дочь, а Марьюшка – наша внучка.

Даниил сумел разузнать уже в первую неделю своего пребывания в столице: раскольники проводят свои богослужения по всей Москве. Они собирались не в церквях, а по домам, укрытно. В каморке какого-нибудь скромного ремесленника люди доставали потемневшие от копоти и времени иконы, вешали их на стены и горячо молились вместе, творя крестное знамение двумя перстами.

Утешая Евдокию, сам Даниил утешения не находил.

Если в течение дня продолжались стрелецкие казни, то ночью Петра видели в домах друзей из Немецкой слободы. При нем открыто находилась любовница Анна, а жена едва ли вообще его видела, хотя и родила ему сына. В конце октября казни временно прекратились. Петр уехал из столицы и спустился вниз по Дону к тому месту, где строился новый флот. Начался семинедельный Рождественский пост, и в столице наступило затишье. Но к Рождеству Петр вернулся. Вместе со своими всешутейными соборянами на двухстах санях проехал он через всю Москву и Немецкую слободу, горланя рождественские песнопения, чего Даниил, погруженный в молитву, к своему счастью, не видел.

В январе и феврале торжественно праздновали Крещение Господне и справляли Масленицу, предшествовавшую Великому посту; и публичные казни возобновись. 3 февраля Петр велел всем проживающим в Москве иностранцам присутствовать на казни трех сотен стрельцов, которые хотели поубивать «немцев».

Тогда же Петр приказал своим приближенным одеваться на западный манер, собственноручно отрезая на пиру длинные полы кафтанов точно так же, как раньше резал бороды.

Чтобы окончательно закрепить введенные им новшества в политической и частной сферах, Петр насильно заставил Софью принять постриг; а постылую жену, несмотря на жалобы и протесты, отослал в монастырь в Суздале. Их сына, о воспитании которого Петр мало заботился, он отправил к своей сестре, приставив к нему учителя-немца.

Весь ужас царского Всепьянейшего синода предстал глазам Даниила только перед самым началом Великого поста на Масленой неделе.

Пьяные соборяне направлялись к роскошному дому Лефорта, процессию, как обычно, возглавлял старый дядька Петра в патриаршем облачении. Рядом с ним шествовал Вакх, бог вина. На Вакхе была епископская митра – и других одежд на нем не было, шут вышагивал голяком. Некоторые участники процессии несли вино и медовуху, другие – блюда с богомерзким горящим и воняющим табаком. Кто-то размахивал кадилом, в котором, как понял Даниил, курился не ладан, а тот же табак. Он слышал от Прокопия, что царь во время своего пребывания в Англии отдал лорду Кармартену монополию на ввоз этой дрянной травы в Россию. И теперь царские друзья-товарищи сыплют табак в церковные кадильницы!

Когда вскоре после этого Даниил услышал о внезапной кончине царского друга Лефорта, он только и мог, что вымолвить:

– Бог долго ждет, да больно бьет.

В апреле последовала еще одна кара Господня: из-за нехватки продовольствия в Москве взлетели цены.

Но все это, как вскоре понял Даниил, было только предвестием грядущих бедствий.

До сих пор царь тешился только над своими боярами-дворянами и стрельцами. Теперь же и в последующие месяцы он решил обратить свой погибельный взор на народ. И после потрясения и горя Даниил испытал настоящее отчаяние.

Все началось в один из вечеров, когда Прокопий размашистыми шагами вошел во двор и, увидев Даниила, заметил мимоходом:

– Что ж, Даниил, завтра сбреешь свою бороду. – И, заметив изумленный взгляд плотника, добавил. – Ты, что ли, не расслышал? Будешь теперь как я. Завтра утром царь издаст указ.

Все цари издавали указы, но у Петра они текли непрерывным потоком. И указ, который он издал в 1699 году, потряс всех. Не только боярам, но и простым людям, как Даниил, и даже крестьянам велено было сбрить бороды!

– Ничего, можно и иначе, – с усмешкой добавил Прокопий, – уплатишь налог – и ходи бородатый.

Указ был очень прост: все, за исключением священников, должны бриться. А кому неохота, должен уплатить налог и носить на шее бронзовый жетон. Размеры налога были тщательно подсчитаны. С крепостных крестьян взимались скромные полкопейки. Но для свободных людей, ремесленников и даже для ямщиков налог составлял очень весомые тридцать рублей, для купцов – тяжкие шестьдесят, а для дворян, таких как Бобров, – все сто.

У Даниила таких деньжищ не было.

Хотя вид голобородого Прокопия и потряс его, все ж дворянские дела его не трогали. Но это было совсем другое.

– Не знаю, как там с дворянами, – объявил он Арине, – а нам и говорить не о чем: сбрить бороду – стыдоба-то какая. Мне так поступить не можно.

– И не надобно, – согласилась Арина, а маленькая Марьюшка удивленно смотрела на них. Как же это – тятеньке и без бороды?

В семействе Бобровых царский указ тоже поднял целую бурю.

– Не бывать тому, – кричала Евдокия. – Не бывать и не будет! – И в ответ на причитания Никиты что, мол, больно накладно выйдет, она взвилась. – Все возьми, что у меня есть, а чести не позорь.

На следующий день Никита расхаживал торжествующий, хоть и ждал гневной жениной отповеди. Но Евдокия, увидав голобородого мужа – с одними только усами, молча повернулась на каблуках и около месяца не подпускала его к себе. И в ответ на его жалобы лишь холодно цедила:

– Коли и впрямь муж – ну что ж, побей, в том властен, а большего тебе от меня не видать.

Тогда же тайком купила она бронзовый жетон Даниилу и заставила принять.

– Хоть кто-то в нашем доме будет выглядеть, как от веку мужу праведну поставлено, – твердо сказала она.

Так все длился и длился жуткий сей год – и в конце его пред Даниилом разверзлась бездна.

Прокопий был бодрым. И к тому же весьма деятельным. Стрельцов сокрушили, и власть Петра стала незыблемой.

Положение Прокопия казалось вполне прочным: он был другом царя.

– А для тех, кому он доверяет, – говорил он отцу, – царь – предобрейшей души человек.

Следует признать, что при всей своей жестокости Петр умел быть терпимым к человеческим слабостям.

– Он может простить тебе буквально все, кроме вранья, – говорил Прокопий. – Было опоздал я на смотр, он так рассердился, что я уж решил, быть мне биту кнутом, но, когда повинился я ему, что с вечера напился и только продрал глаза, он рассмеялся да велел впредь так не делать.

Радовался Прокопий и тому, что Петр готовится к новому рискованному предприятию – захвату балтийских портов.

Приготовления держались в секрете. Шведы были сильны, и важно было застать их врасплох. Бранденбург, Дания, Саксония – все стремились напасть на шведов, чтобы поделить между собой богатые земли латышей, эстонцев и литовцев при Балтийском море. Но Петр не мог нанести удар на севере, пока не обезопасит южные рубежи от нападения османских турок. Весь тот год он всячески убеждал шведских посланников, прибывавших в Москву, что он их надежный союзник, тогда как его посланники в Константинополе пытались заключить с султаном договор на приемлемых условиях.

А тем временем Россия вооружалась.

Новые английские кремневые ружья стали серьезным усовершенствованием в сравнении с ненадежными стрелецкими мушкетами. Столь же впечатляющими были и новые французские штыки-багинеты.

– Смотрите, батюшка, сколь искусно сделано, – однажды объяснял Прокопий отцу. – Вместо того чтобы стрелять, потом снова вставлять штык в дуло, а затем опять вынимать, когда вновь хочешь выстрелить, эти хитрые французы что удумали! Крепят багинет к внешней стороне ствола, дабы можно было стрелять с примкнутым штыком!

Никто еще не видел такого оружия, и даже Даниил, бывший казак, согласился, что сделана вещь очень ловко.

Прежде всего государство нуждалось в деньгах.

– Стало быть, обложим налогом все, что только заблагорассудится, – заявил Прокопий. – Даже бороды, – засмеялся он. – А уж когда балтийские порты будут в наших руках и торговля наладится, тут уж пускай раскошелятся господа тороватые купцы.

– А что же это им раскошеливаться? – спрашивал Никита.

– А так, просто, – ответил сын. – На то у царя указ писан.

И он объяснил, как Петр собирается полностью освободить купцов от власти воевод и дать им возможность самим выбирать главу.

– Ну купцы-то порадуются, вздохнут вольготно, – сказал Никита. Хотя он и сам когда-то надеялся сделаться воеводой, а все ж знал, что за корыстный и мздолюбивый народ воеводы.

– Может, вольготно, а может, и нет, – усмехнулся Прокопий. – Подати-то мы удвоим!

Хотя многие Петровские реформы в конечном счете принесли благо России, совершенно очевидно, что большинство из них было придумано для того, чтобы более эффективно собирать налоги.

Необходимы были не только деньги, надобность Петр испытывал и в живой силе. Прокопий настоял на том, чтобы Никита прислал царю хороших солдат, набранных в его поместьях, включая Русское.

– И проверь, чтобы все они были бритыми, – напомнил он.

Когда же отец возразил, что не видит разницы, будут ли бриты рекруты из крестьян или нет, Прокопий бесцеремонно его оборвал:

– Конечно имеет. Беглого рекрута сразу видно будет.

Существовал еще один способ получить людей, помимо обращения к помещикам.

– Мы хотим убедиться, что крестьяне, которых освободили их хозяева, не останутся без дела, – объяснил Прокопий. – Они должны будут явиться к офицерам, что рекрутов берут, или лишатся свободы.

– Так что ж, значит, одна им свобода – на войну идти?

– Так точно и есть!

Удивляясь столь бесчеловечной рачительности, Никита лишь головой качал.

Но как же скажутся все эти перемены в отдаленной перспективе? Вот что занимало мысли Никиты.

В отличие от Евдокии и Даниила, он не был так потрясен происходящим. И хотя покровительственный тон Прокопия больно его задевал, он постарался смирить себя и проявлять интерес. Он видел целые полки, одетые в немецкую форму. Он видел, как его сын вывел из дома красную от стыда жену в новом немецком платье. Он видел, как поругана Церковь, а единственный царский сын разлучен с матерью и отдан на воспитание иноземцам.

– Я одно знать желаю, – подступил он к Прокопию, когда они остались одни в Рождественский сочельник, – одно услышать от тебя хочу: куда мы идем? Что ж нам, русскими больше не бывать? Такова цель у царя? Люди бают, будто царь хочет, чтобы мы все по-голландски заговорили.

Но в этом, к удивлению Никиты, сын его разуверил.

– Хотя, осмелюсь предположить, царь был бы рад, если бы мы выучились по-голландски, он не станет никого заставлять, – засмеялся Прокопий. – Знаете, батюшка, – продолжил он, – дабы понять, что происходит, нужно смотреть не на Россию, а на остальной мир.

– Зачем?

– Затем, что никто в России не догадывается, насколько мы отстаем. Кабы вы поехали в Лондон или в Амстердам, то сразу бы и увидели. Разве царь Алексей в оное время не приглашал иностранных офицеров, не перенимал их опыт? Он ли не был истинно русским?

– Он-то был, – с благоговением произнес Никита.

– Так нам, русским, и должно перенимать все, что к нашей пользе, а прочее – отвергать нещадно, – продолжал Прокопий.

– Но отчего царь ненавидит православную веру?

– Полно вам, не ненавидит отнюдь! Но Церковь наша закоснела, тонет в суевериях, любым переменам великая супротивница, и государь не может тому мирволить. – Прокопий умолк. – Царь Петр подобен гигантусу, что тянет за собой огромное войско на вершину горы. Вот только войско на гору не глядит, а норовит вниз покатиться. И сей гигантус должен быть сильным. Должен явить твердость. Только так можно сделать Россию сильной.

– Так не будут из нас европейцев корчить? Мир догоним – и можно будет вновь русаками оставаться?

Прокопий положил руку отцу на плечо:

– Конечно. Вот что говорил мне царь всего неделю назад. Он сказал так: «Прокопий Никитич, Европа надобна нам лет на двадцать. А после того опять спиной к ней повернемся».

1700

И тут грянул гром.

Пришел конец старой России.

Большая часть населения восприняла это как катастрофу: небесный свод раскололся. И это ужасное знамение стало для Даниила еще одним подтверждением давно терзавших его опасений, что конец света и в самом деле при дверях. Собрав как-то Евдокию, Арину и маленькую Марьюшку, он мрачно сказал им:

– Ну, последние времена пришли. Антихрист здесь.

И действительно, это было началом новой эры.

Ибо в декабре 1699 года царь Петр решил изменить календарь.

Чтобы все значение этого события стало понятным, важно помнить, что в тогдашней России шел вовсе не 1699-й, а 7207 год от Сотворения мира, и система летоисчисления ни разу не менялась за все века со времен Киевской Руси.

Немаловажно и то, что год начинался не в январе, а в сентябре.

И это, по мнению русских людей, было вполне логично. Разве не о яблоне говорится в рассказе об Адаме и Еве, изложенном в Книге Бытия? Какие же могут быть сомнения в том, что история мира началась осенью!

Тот факт, что в остальных странах пользовались другой системой, служил лишним доказательством того, что мир погряз в нечестии.

Этот-то календарь и решил изменить Петр в 1699 году. Он издал указ, согласно которому со следующего месяца начиналось новое летоисчисление, новый год и новый век. Итак, в январе наступил год 1700-й.

Царь сделал лишь одну уступку чувствам русских людей. Католические страны Европы к тому моменту пользовались григорианским календарем. Англичане, будучи протестантами, продолжали жить по юлианскому. Небольшая разница между двумя календарями, основанными на солнечном цикле, увеличивалась с каждым столетием. К тому времени юлианский календарь отставал от григорианского уже на одиннадцать дней. Но лучше немножко отстать, чем пойти на поводу у папы! И Петр решил пользоваться юлианским календарем. Так и получилось, что до 1918 года Россия почти на две недели отставала от остального мира.

Итак, согласно указу Петра в России наступил новый век. В первую неделю января он повелел всем в честь праздника украшать двери домов сосновыми или можжевеловыми ветками.

А для Даниила и многих ему подобных это служило окончательным подтверждением того, чего они страшились.

Идея, что мир катится к своему концу, хотя и не была новой, во время жизни Даниила распространилась необычайно широко. И поддерживали ее не только раскольники. Составленный на Украине сборник под названием «Кириллова книга» приобрел большую популярность задолго до раскола. Последователи Капитона, с которым Даниил еще молодым человеком познакомился на Волге, убеждали крестьян готовиться к концу света уже тогда. И как-то обычный монах сказал Даниилу: «Знаешь, после Церковного собора сам Никон стал думать, что конец света не за горами».

Конец близился. Вопрос был только в том, когда именно он наступит. Ко времени прибытия Даниила в Москву широко распространилось мнение, что он уже пришел.

Производились бесконечные вычисления, особенно в среде раскольников. Около тысячи трактатов на эту тему сохранилось до наших дней. Все они исходили из того, что число Антихриста – 666; и хотя одни отталкивались в своих расчетах от даты разделения православной и католической церквей, а другие утверждали, что Антихрист связан на тысячу лет и ждет своего числа, почти все цифры указывали на временной промежуток между 1666 и 1691 годами.

В Русском Даниил терзался сомнениями. С одной стороны, он опасался, что конец света близится, с другой, обретя счастье в кругу маленькой семьи, надеялся, что, может быть, не все так мрачно. Но в Москве эти надежды рассеялись.

Окончательно убедил Даниила один бывший монах, который только недавно примкнул к раскольникам. Это был маленький пылкий человек, с которым они познакомились на одном из тайных богослужений в чьем-то доме. Монах раньше был иконописцем, и это послужило поводом к сближению, у него имелась большая подборка памфлетов и множество гравюр, изображавших царя Алексея и Никона в виде рогов Антихриста или Никона – в образе зверя из Апокалипсиса.

Он превосходно знал Книгу Откровения и цитировал стих за стихом, растолковывая, как они связаны с нынешними событиями.

И чем больше ужасало Даниила то, что он день за днем видел в Москве, тем глубже западали в душу разъяснения монаха. По всему видно, он человек ученый, заключил Даниил. И кажется, говорит верно.

Но если конец света наступил, значит и сам Антихрист уже пришел на землю. Это убеждение разделяли многие. В таком случае кто же он?

Некоторые утверждали, что это царь Алексей. Другие полагали, что Никон, который, как поговаривали, был жидовин!

Но и в этом вопросе маленький монах оказался более сведущим.

– Скажи мне вот что, кто настоящий отец Петра?

– Царь Алексей.

– Может, и так. Но почему же он тогда такой темный да огромный? Кто еще приходит тебе в голову?

Даниил смотрел непонимающим взглядом.

– Эх, друг мой, ты хороший человек и не видишь зла. Я тебе скажу, отец этого Петра не кто иной, как сам нечестивец Никон. И этот злобный незаконный выродок никакой не царь. Или по-царски он себя ведет?

Даниилу оставалось только согласиться.

– Петр и есть Антихрист, – заключил, торжествуя, монах. – Он здесь, а значит, пришли последние времена. Имеющий уши да услышит.

Бог свидетель, что с каждым проходившим месяцем Петр подавал своим противникам все больше поводов думать, что дело обстоит именно так. Неудивительно, что непопулярный указ об изменении летоисчисления стал последним и главным доказательством.

– Ибо разве не сказано, – напомнил Даниилу монах, – что Антихрист изменит время? Разве не сказано, что кончится век Господень и начнется время Сатаны?

– Все правда, – согласился Даниил.

– Засвидетельствуй тогда, – увещевал его друг, – что это и есть Антихрист.

В России Богоявление, или Крещение Господне, которое выпадало на 6 января, всегда праздновали пышно.

Ведущее свое происхождение от еврейского праздника Огней, Крещение – или, как его еще называют православные, теофания – означает также Просвещение. Во время этого праздника вспоминают поклонение волхвов и крещение, которое Спаситель принял от Иоанна в реке Иордан.

Это прекрасный и возвышенный праздник, вызывающий в памяти образы света, воды и опускающегося голубя.

В день Богоявления в России по традиции освящали воду, и в Москве этот ритуал отличался особенной красотой.

Поэтому, когда отец объявил, что все они отправятся на Москву-реку, чтобы присутствовать на водосвятном молебне, Марьюшку охватило радостное возбуждение. Она чувствовала напряжение, витавшее в воздухе последние три недели. Замечала, как шепчутся друг с другом госпожа Евдокия и ее родители, до нее долетали такие слова, как «нечестие» и «второе пришествие». Она видела украшенные двери и слышала, как люди говорят, что наступил новый год, но, поскольку отец твердо заявил, что никакой это не новый год, Марьюшка решила, что все остальные, должно быть, ошибаются.

Но хоть сегодня все, казалось, шло хорошо. Дул легкий ветерок. Сквозь высокую тонкую дымку проглядывало солнце. На улицах было многолюдно, и к тому времени, как они добрались до реки, там уже собралась громадная толпа. Марьюшка даже заметила людей, сидевших на высоких крышах домов. Вместе с родителями она перешла по льду реку и встала напротив высоких кремлевских стен.

На середине замерзшей реки внутри большой огороженной площадки высилось деревянное строение, похожее на часовню, сплошь увешанное иконами. Перед ним во льду было прорублено круглое отверстие, наподобие колодца. Рядом стояли молодые священники и дьяконы.

Марьюшка подняла глаза на отца. Хотя она уже понимала, что значит принадлежать к раскольникам, она надеялась, что присутствовать на богослужениях, совершаемых обычной Церковью, им все-таки дозволено. И потому она была рада видеть одобрение на лице Даниила, смотревшего на реку и радостно сжимавшего руку матери.

Вскоре она узнала, что увидит и патриарха, и самого царя, которые сядут на великолепные троны, поставленные на льду, чтобы наблюдать за освящением воды. Ее так захватило это зрелище, что она даже забыла вновь взглянуть на своих родителей.

На другом берегу показалось начало процессии. Развевалась хоругвь. Поблескивали расшитые драгоценностями митры церковнослужителей. Шествие приближалось.

Но тут вдруг раздались другие звуки: звуки труб и барабанов – энергичные, бодрые, но грубые. И теперь на лед колонна за колонной выходили солдаты, браво маршируя в ногу. На них были облегающие немецкие камзолы, красные, зеленые и синие, гетры и треуголки. В руках они держали кремневки. Все как один были чисто выбриты. Во главе каждого отряда шагал знаменосец, а перед первой колонной шел настоящий великан, одетый в зеленую форму. Под бой барабанов и звуки труб около двенадцати тысяч солдат иноземного вида вышли на лед, чеканя шаг, и встали гигантским квадратом вокруг того места, где священники должны были освящать воду.

Лишь когда все солдаты стояли по местам, к месту действия двинулись священники.

Наконец подошли и они. Какой величественной, какой пышной была процессия. За огромным золотым крестом двенадцать клириков несли на своих плечах гигантский фонарь со слюдяными оконцами, в котором ярко горели гигантские свечи. Там было около пяти сотен священнослужителей в золотом облачении и богато украшенных митрах: архиепископы, епископы, архимандриты, священники и дьяконы; и когда все собрались, зажгли сотни длинных свечей. На высоком помосте теперь стоял дьякон, высоко держа огромное знамя, на котором золотом было вышито изображение двуглавого орла русских царей. На троне восседал патриарх. Здесь и в самом деле было все ослепительное великолепие старой Руси.

Но где же царь, с удивлением думала Марьюшка. Почему патриарх сидит один?

– Где царь Петр? – шепотом спросила она.

– Он там, – ответила Арина.

Марьюшка нахмурилась. Который из них?

Водосвятие началось. Священник в митре размахивал кадилом над иорданью: один, два, три раза. Длинные свечи окунули в воду. Вода сделалось святой.

Это был сакральный момент. Марьюшка знала, что с этого мгновения воды реки мистическим образом претворились в воды Иордана. Русь воистину стала святой.

Все это время солдаты стояли в полной тишине. В каждый важный момент молебна дьякон взмахивал огромным знаменем с двуглавым орлом, и, словно в ответ, солдаты взмахивали своими знаменами. Когда молебен завершился, они подошли, чтобы священники окропили их святой водой.

Все закончилось, клир повернулся, чтобы уйти. И тут словно раскололся небесный свод.

На секунду Марьюшке почудилось, что началось светопреставление. Мощный громовой раскат и последовавший за ним крик, казалось, сотрясли небо. Девочка перепугалась так, что, ей казалось, земля чуть не ушла у нее из-под ног. Грянул оглушительный залп из пушек, расставленных вдоль кремлевской стены, прокатившись туда и сюда над рекой, и снова ужасный грохот – это двенадцать тысяч ружей пальнули в воздух, через несколько мгновений залп повторился еще и еще раз.

Перепуганная малышка залилась слезами.

Таков был вклад царя Петра в празднование Богоявления.

Лишь потом родители объяснили ей, что высокий человек в зеленом и есть царь Петр, а ружейный грохот должен был добавить празднику веселия.

Что же до Даниила, то ему показалось, что он впервые своими глазами увидел лик Антихриста.

Застывший. Холодный. Невиданный никогда прежде на Руси. Потому что Антихрист Петр, как понял теперь Даниил, – это само безбожное государство. И тут на память Даниилу пришло изречение, слышанное им от московских раскольников и не до конца понятое тогда.

– Так оно и есть, – пробормотал он. – Вся власть принадлежит Антихристу, ибо все служат ему.

Петр был новым государством. И он забрал себе всю власть.

Неделю спустя его друг, маленький монах, исчез. Даниил слышал, что его забрали в Преображенский приказ на допрос. Через десять дней в общине ему сказали, что монах мертв. Он открыто объявил царя Петра Антихристом. И даже когда его уводили, пытался объяснить солдатам, что не следует подчиняться царю. Но на допросе не назвал никого из своих единомышленников. Его казнили страшной и долгой казнью – копчением: маленький монах много часов умирал, заживо испекаясь в едком горячем дыму.

Через неделю после этого Даниил уехал из Москвы обратно в Русское.

1703

Андрей был рад снова побывать в Москве, особенно когда узнал из писем, что его старый друг Никита Бобров по-прежнему жив и здоров.

«И как я понимаю, так же богат, как и я», – подумал он с усмешкой.

Андрей считал, что жизнь его сложилась вполне удачно. Были в ней и трагедии: потеря первой жены и троих детей. Но был также счастливый второй брак и еще трое детей, из которых больше всего радовал его сын Павло. Красавец и храбрец – словом, настоящий казак. Что до поместий Андрея, они были весьма велики.

– Потому-то, – объяснял он с лукавой усмешкой, – я хороший русский!

Со времен Богдана Хмельницкого и союза с Московией Украина пережила ужасные времена, когда за нее воевали Польша и Россия, казачьи объединения дрались между собой, и этот период вошел в историю под названием «руина».

Но теперь все было кончено. После многочисленных переговоров Россия и Польша наконец подписали «Вечный мир». Польше отходили все земли на западном берегу Днепра, за исключением Киева, а к России – все земли к востоку, известные как Левобережная Украина. К этому времени Киевская митрополия перешла из-под власти Константинополя к патриарху Московскому. Некоторые выказывали недовольство – ведь украинцы до сих пор считали себя образованнее московитов, – однако воссоединение состоялось.

Тогда же нашелся и приемлемый для России новый гетман, который должен был править Левобережной Украиной: знатный шляхтич с польскими манерами, хорошо образованный и даже одно время служивший польскому королю. Его имя было почти столь же знаменито на Украине, как имя Богдана Хмельницкого. Звали гетмана Иваном Мазепой.

Цель его была проста: управлять землями от имени России, усиливать позиции зажиточных казаков, на бедноту и крестьян не обращать внимания и, конечно же, себя не обидеть. Бедняки негодовали, но, без сомнения, стратегия была весьма успешной.

Иван Мазепа с ловкостью, не часто встречавшейся даже в эпоху расцвета феодализма, умудрился за тридцать лет собрать около двадцати тысяч поместий. Он охотно раздавал земли преданным офицерам из своего окружения, куда входили и Андрей с сыном. И Андрей не упускал случая напомнить сыну, кому они обязаны своими десятью поместьями. А заодно похвалить Мазепу за то, как умно он завоевывает дружбу молодого Петра.

И то была сущая правда, Мазепа сумел наладить добрые и весьма выгодные отношения с новым царем, который доверял ему больше, чем многим своим придворным.

Слава богу, Павло был у Мазепы на хорошем счету. Молодой казак был при гетмане во время своей первой кампании, когда казаки помогали брать Азов. Павло исполнилось тогда лишь семнадцать, но его отметил сам Петр. Кто знает, каких высот он сумеет однажды достичь! Он мог бы стать и новым гетманом.

Павло был темноволосым, красивым молодым мужчиной двадцати пяти лет, ростом он чуть не дотягивал до Андрея, но сложен был очень крепко. В прошлом месяце, упав, он сломал руку и приехал погостить у родителей, пока кость срастается. Павло выходил из себя, вынужденное бездействие его изматывало, но как-то Андрей сказал ему:

– Что ж, сынок, погоди пока, а там посмотрим, что нам день грядущий посулит.

А время и правда было волнующим. Россия начинала великую войну со Швецией на землях при Балтийском море. Карл XII, смелый король той страны, был по-прежнему настолько уверен, что сможет разбить этих плохо обученных русских, что хладнокровно напал еще и на Польшу. Храброго казака война не пугала, наоборот: сражение и пожива, чего еще желать?

– Царю нужны надежные люди для его Северной кампании. А Мазепа хочет просить позволения отвоевать некоторые польские земли на том берегу Днепра, – говорил Павло своему отцу. – В любом случае я жду не дождусь, когда снова встану в строй.

– Не только в битвах люди себя показывают, – напоминал сыну старый Андрей. – Посмотри на Мазепу.

Трудно было найти время благоприятнее, чтобы поехать в Москву и представиться там царю.

Все складывалось очень удачно: Мазепа сам вручил Павло письмо для Петра, Андрей выяснил, что сын его старого друга Никиты Боброва из государевых приближенных. И потому в Россию Андрей ехал с большими надеждами. О молодом царе он знал очень немногое. Казаки победнее его ненавидели. Похвальны были военные успехи Петра на юге, хорошо было и то, что он положил конец притязаниям крымского хана на дань. Но многие казаки категорически не приняли религиозных новшеств и даже пополнили ряды раскольников, а война на севере обернулась катастрофой. Буйное, незнакомое с дисциплиной казачье воинство оказалось бессильным против тренированной пехоты шведского короля. Потери к тому времени были уже очень велики. «Мы для его немцев что скот, на убой они нас гонят!» – негодовали казаки. Но все это мало заботило Андрея. Он, помещик, богатый казак, не чета этим несчастным гречкосеям, поставленным под ружье.

Стояла весна, когда они выехали из Киева. Становилось теплее, и реки снова успокаивались в своих новых руслах. Каждый год во время половодья освободившиеся ото льда потоки несли вниз по течению такую массу веток, льдин, топляка, что речные русла постепенно менялись. Здесь берег обрушился, тут намыло новый, там, где вода обтекала поваленные деревья, образовался рукав, луг превратился в болото. Вроде и та же река, а новая.

Вот и он, размышлял Андрей, едет в то же путешествие, что и полвека назад: в то же, да не в то, и на этот раз с ним рядом сын.

Хотя он чувствовал себя вполне здоровым, тихий внутренний голос подсказывал ему, что не след ему больше пускаться в долгие странствия. Вот вернется – и будет с него. Он был еще крепок телом, но ему стукнуло семьдесят четыре. И потому не без грусти приготовился Андрей увидеть Москву в последний раз.

Сколько воспоминаний проплывало перед его мысленным взором во время пути: воспоминания о юности, о друге Быке, о девчонке Марьюшке.

«Вот уж, – думал он, – никогда я их больше не увижу, разнесло нас, разлило водою».

В 1703 году Бобровы обзавелись в Москве новым домом.

Прочный, приземистый, двухэтажный, он был построен из камня. Низкие, но просторные комнаты, полы из массивных шлифованных досок. Мебель, отличавшаяся простотой: крепкий стол, несколько стульев. А в гостиной самое почетное место, после красного угла, занимала высокая квадратная печь с трубой, облицованная голландскими изразцами.

Прокопию Боброву понадобилось шесть месяцев, чтобы убедить отца выписать эти изразцы из заграницы, но теперь, когда дело было сделано, старый Никита гордился.

– Голландские, – обыкновенно говорил он, подводя гостей взглянуть на изразцы. – В самом деле голландские.

Так что в месяце мае того года к этой замечательной печи Никита Бобров повел и своего старого друга с сыном Павло.

– Что за радость! – воскликнул он. – После стольких лет. И как видишь, – добавил он, взмахом руки указывая на печь и дом в целом, – здесь многое изменилось со времени твоего последнего приезда.

Это была правда.

Как удивительно было Андрею видеть своего старого друга чисто выбритым, с одними лишь усами, да еще в тесном немецком камзоле.

– Да уж, – засмеялся он, – дорогой мой Никита, да ты прям казак!

– Так и есть. – Никита принял несколько смущенный и одновременно гордый вид. – Царев приказ, сам знаешь.

Через год после введения налога на бороду Петр вновь нанес удар. На этот раз все сословия, кроме крестьян, должны были носить короткое платье на манер венгерского или немецкого, а длиннополые кафтаны, без сомнения гораздо больше подходившие для русской зимы, он счел слишком старомодными и непрактичными. У городских ворот болтались куклы, наряженные в иноземные камзолы, чтоб все видели, как теперь до́лжно быть одетым.

– Да, – продолжил Никита, – сам увидишь, у нас теперь все делают, на Запад глядючи. Девицы с женихами до свадьбы гуляют, бабы дома взаперти сидеть не должны – царь даже им велел являться ко двору вместе с мужьями. По-новому живем, доложу я тебе.

Но когда Евдокия вышла к гостям, Андрей приметил, что на ней было старомодное длинное русское платье и приветствовала она их почтительно, по старинке.

– Дома моя жена придерживается прежних обычаев, – заметил Никита с легким смущением.

Двое украинцев сочли такое обхождение весьма любезным. В последующие дни Андрей был восхищен всем, что увидел и узнал.

Никита не скрывал радости по поводу приезда друга, настоял, чтобы он остановился у них в доме, всюду его сопровождал. И чем дольше Андрей глядел на Москву, тем острее понимал: город изменился, но куда больше изменились горожане.

Его старый друг Никита в молодости был нетерпим по отношению к иностранцам, а сейчас в его тоне появились легкие, но безошибочно узнаваемые примирительные нотки. «Знаешь ли, теперь в городе у нас имеется аптека, – говорил он. – И газета». Или: «Вот тут навигацкая школа, а здесь будут обучать иностранным языкам. Но должно быть, у себя в Малороссии вы к таким вещам привыкли». В другой раз он даже смиренно спросил: «Царь лютеранам дал свободу. Как думаешь, правильно сие?» Но больше всего интересовало Никиту, что происходит с Церковью на Руси.

Для управления церковными делами был создан особый приказ, и на этот раз, как сообразил Андрей, царь ловко прибрал к рукам часть церковных доходов.

– Он снял множество колоколов, – объяснил Никита, – чтобы отлить из них пушки!

Сделанное Петром поражало, но куда больше поражало несделанное. То, что Петр не посчитал нужным совершить.

Прошло уже три года со смерти старого патриарха. И поскольку Украина теперь тоже подчинялась ему, православные хотели знать, кому на Руси быть патриархом. Ведь назначен был лишь местоблюститель. Андрей спросил у Никиты, кого прочат на патриарший престол, – и не поверил своим ушам, услышав ответ.

– Ходят слухи, что он вообще не собирается никого назначать. Петр не хочет патриарха.

– Что ты говоришь? Царь не может упразднить патриаршество. Он же не Бог.

Но Никита только покачал головой.

– Ты его не знаешь, – тихо произнес он.

Эти новости были не из приятных, зато слухи о военных успехах обнадеживали. После нескольких неудачных попыток Петр сумел захватить первый опорный пункт на Балтике. И хотя ему еще не удалось завладеть ни Ревелем, ни Ригой, крупными портовыми городами, все ж в предыдущем году он отвоевал крепость, стоящую рядом с Ладожским озером у истока Невы, где несколько веков назад легендарный Александр Невский одержал победу над врагами Древней Руси.

– Осталась всего одна крепость в том месте, где Нева впадает в Балтику, – объяснял Никита. – Как только он возьмет ее, то получит выход к морю. Этого будет довольно, – добавлял он с улыбкой, – чтобы провозгласить викторию!

Неделю спустя пришло известие. Принес его Прокопий.

– Крепость наша. Было сражение и со шведской флотилией на Неве, Петр его тоже выиграл. Теперь у царя есть где укрепиться на севере.

Так и было. Клочок земли, который отвоевал царь, был безлюдным болотистым местом. Вокруг крепости не было ничего. Хотя река Нева вела в Ладожское озеро, откуда можно было попасть в громадную систему рек севера России, нельзя было и сравнить этот дикий край с Ревелем или Ригой, расположенными южнее, на Балтийском побережье.

Но в 1703 году это было все, чем располагал Петр. И царь был доволен. Он наградил себя и своего фаворита Меньшикова орденом Святого Андрея, который сам недавно учредил, и объявил, что войдет с триумфом в Москву в июне. А пока что начал незамедлительно возводить в этом месте новую, неприступную крепость, приказав построить для себя, на берегу Невы, недалеко от места строительства, прочный бревенчатый дом.

– Как будет называться эта новая крепость, которую возводит царь? – спросил Никита.

– Петропавловская крепость, – ответил Прокопий. – Когда я уезжал, – добавил он, – царь говорил, что надобно вокруг нее основать город. Порой его осеняют самые непредсказуемые идеи.

– Город? Там, в этих болотах?

– Да, звучит немного дико. Возможно, царь передумает.

– А как он собирается его назвать? – продолжал расспрашивать Никита.

– Не иначе как Санкт-Петербург.

И как раз в тот момент, когда они обсуждали эту нелепую идею, пришел человек с известием, которое вышибло из головы Никиты все мысли о маленькой победе Петра.

Это был слуга из Русского.

И кажется, в Русском все поголовно сошли с ума.

Даниил знал, что все к этому идет.

Он понял это до конца еще три года назад, когда умер старый священник Сила. Это случилось летом, через каких-то полгода после того, как сам он вернулся из Москвы.

Уже в то время казалось истинным чудом, что маленькая община продержалась так долго. Без покровительства тайных друзей это было бы невозможно.

Главным образом это был настоятель. Даниил и сам догадывался об этом, но только в последние месяцы Сила прямо сказал ему, что настоятель им сочувствует.

– Он знает, каковы мы, но молчит. Потому-то никто нас и не трогает, – объяснил Сила.

Мог бы причинить бед и управляющий Боброва: но он сам был раскольником и посещал их тайные богослужения.

Третьим и столь же влиятельным другом была Евдокия Боброва.

Ее заботу о маленьком приходе следовало держать в глубокой тайне. Посвящены в нее были лишь поп Сила и Даниил со своим семейством, и так и должно было оставаться. Не стоило и говорить, что догадайся Никита о склонностях жены, он немедленно положил бы этому конец. Но когда бы ни возникала нужда в иконе, молитвеннике, свечах, Сила и Даниил всякий раз чудесным образом – никто в деревне не знал каким – находили деньги, и потребные для богослужения предметы появлялись.

– Мы поминаем тебя на молитве, государыня, – говорил ей Даниил.

В монастыре, хоть и не слишком охотно, все же приспособились к новым порядкам. Если во время прежнего царствования на Бобровых лежала тень подозрения, теперь они считались верными слугами государя Петра. И Русское всегда было тихой заводью. Многие раскольники уехали из центра России в самые глухие ее уголки, и если волнения еще вспыхивали, то разве в Нижнем Новгороде или на ослабевшем Дону. Двадцать лет начальство было уверено: уж в Русском-то все спокойно. А про Грязное и слыхом не слыхивали.

Ранней весной 1703 года Сила сказал Даниилу о том, что скоро умрет.

– Этим летом я отойду ко Господу. Ты должен занять мое место.

– Я слишком стар, – возразил Даниил.

– Но кто, кроме тебя, станет им пастырем? – ответил Сила.

– Но как же я буду рукоположен в священники? – спросил Даниил.

Это была главная проблема раскольников, таковой она и осталась.

Раскольники считали себя истинной Церковью, но вне Церкви. Среди них не было епископов, и потому некому было рукополагать священников. Когда умрет последний священник, который, как старый Сила, был рукоположен до раскола, кто придет взамен?

Некоторые раскольники были готовы принимать священников, перешедших к ним из новой Церкви, если таковые найдутся и пройдут обряд очищения. Другие вернулись к старинной практике, ныне не одобряемой Церковью: избирать приходского священника. В былые дни такой человек рукополагался епископом. Теперь же, в отсутствие епископов, он оставался старейшиной, признанным одними лишь прихожанами.

Официально, однако, было решено, что после смерти Силы приход в Грязном будет относиться к церкви в Русском, но в маленький деревенский храм иногда станет наезжать священник из монастыря и проводить службы, как предписано.

А неофициально – раскольники Грязного, возглавляемые Даниилом, продолжали втайне совершать свои богослужения, всякий раз тщательно вымыв и очистив церковку после приезда монастырского священника.

В конце года пришла новая беда. Умер управляющий.

И как быть, если барин пришлет никонианина?

Даниил сразу же написал письмо, и Никита через несколько дней был немало удивлен, когда Евдокия сказала ему:

– Позволь мне выбрать нового управляющего для Грязного, я гораздо лучше тебя знаю это имение.

Поскольку у Никиты и без того хватало забот, он согласился и вскоре забыл об этом деле, а Даниил на Рождество радостно приветствовал нового молодого управляющего в деревенской церкви.

Но страшная угроза нависала над ними по-прежнему.

Считается, что Петр был либерально настроен во всех религиозных вопросах. До некоторой степени это верно. Год назад, в 1702-м, он не только предоставил протестантам, приезжающим в Россию, свободу вероисповедания, но и провозгласил принцип религиозной терпимости, – разумеется, такое ни одному царю до него даже не снилось.

В том же году, узнав о целой области на севере, населенной раскольниками, он разрешил им поклоняться Богу по-своему, если они будут производить необходимое количество железа для военных нужд государства. Но с течением времени гнев Петра все чаще обрушивался на приверженцев древнего благочестия; демонстрируя свое презрение, царь издавал законы, согласно которым раскольники могли молиться как пожелают, но должны платить двойной налог и носить на кафтане отличительный желтый знак.

Это была хоть и ущербная, но свобода – и некоторым ее вполне хватало. Но с иными из раскольников у Петра разговор был короткий. Потому что от всех без исключения царь требовал одного: безоговорочной верности и повиновения ему, самодержцу, и его государству. Но виданное ли дело повиноваться Антихристу?

Оставалось еще одно неизменное условие, которое они не выполняли.

– Как можем мы возносить молитвы о здравии этого государя? – объявил Даниил. – Не бывать тому. Или Богу молиться, или Антихристу угождать.

Марьюшка вместе с другими детьми из Русского рыбачила на монастырском берегу реки в то утро, когда умер настоятель. Вдруг у ворот засуетились монахи, кликнули работавших в поле послушников: что-то стряслось. Вскоре зазвонил монастырский колокол.

Смерть настоятеля никого не удивила, он дожил до весьма преклонных лет. Но все случилось чересчур внезапно, старец просто упал во время чтения, а потому и началась суматоха. Любопытные ребятишки бросились к монастырским воротам. Взрослым было не до них, но один послушник вскоре растолковал, в чем дело, и Марьюшка тут же побежала сообщить отцу.

Увидев, как Даниил посмотрел на Арину, она поняла: случилось что-то совсем худое.

Новый настоятель Марьюшке поначалу понравился. Немолодой, на шестом десятке, круглолицый, с очень светлыми голубыми глазами. Мог, бывало, остановиться, чтоб поговорить с ребятишками в Русском.

Но видимо, кому-то он не пришелся ко двору. После смерти старого настоятеля в монастырь нагрянуло священноначалие с проверкой. Увиденное их насторожило, выборы нового настоятеля отменили, и монахи, к своему великому огорчению, получили начальника из Владимира.

Он прибыл в начале мая. Уже через две недели сельцо Грязное вызвало у него какие-то сильные подозрения. Недели не прошло, как в монастырь приехали два человека и некоторое время беседовали с настоятелем наедине.

Как тепло всегда казалось Марьюшке в церкви!

Это было простое деревянное строение с небольшой восьмиугольной колокольней в центре. Деревянная лестница вела на крытое крыльцо у западных дверей, внизу, в подклети, стояла печка, у которой они грелись в зимние морозы.

Внутри церкви помещение было высоким и светлым, хотя колокольню скрывал деревянный потолок. Солнечные лучи проникали в открытые окна. Небольшой иконостас состоял из четырех рядов, и верхний пророческий чин был так высок, что устанавливали его, уж конечно, не люди, а ангелы небесные. Все иконы были писаны местными мастерами, некоторые весьма грубо; но в целом красноватые непропорциональные фигуры выглядели очень благожелательно.

Был теплый вечер раннего лета. Солнце мягко освещало лики святых около Царских врат. В наступающем сумраке перед потемневшими иконами горели свечи.

Все жители деревни собрались в храме, они молча стояли, а пылинки плясали в потоках солнечного света у них над головой. Порой, когда все собирались на молитву – длиннобородые мужики, бабы в наглухо повязанных платках, – ей казалось, что они словно бы существуют вне времени, их присутствие здесь было и предвестием, и одновременно воспоминанием, чем-то неуловимым, призрачным.

Это была ее семья: люди, с которыми, по воле Божьей, ей суждено жить до самой смерти. И потому она принадлежала им, а они ей в этом тихом и теплом единстве маленькой церкви.

Ее отец вел службу. Ей было девять годков, а он был патриарх, непреклонный и вечный, как пророк с иконостаса. Однажды он умрет, как помер поп Сила. И все же останется. И никогда ее не бросит. Она стояла рядом с матерью, певшей ответы на его возгласы. Как красиво и одновременно печально звучал ее голос!

Началась ектенья, и тут Марьюшка заметила двух незнакомцев, тихо вошедших в маленькую церковь. Другие головы тоже повернулись.

Она видела, как они поклонились и перекрестились двумя перстами, прежде чем почтительно стать сзади.

Отец тоже посмотрел на них. Она заметила: он на минуту замешкался, перед тем как начать молитву. Вскинул ввысь глаза, словно ища подсказки, и затем торжественно продолжил.

Она старалась сосредоточиться, пока он читал молитвы. Но не могла удержаться, чтобы не обернуться и не посмотреть, что делают чужаки. Казалось, ничего особенного.

Молился ли Даниил пламеннее, чем обычно? Слышалась ли этим тихим летним вечером какая-то особенная печаль и теплота в пении матери?

Когда Даниил поднял руку для последнего благословения, незнакомцы выступили вперед.

– Прекратить! – выкрикнул один.

– Здесь на царя и Церковь хула кладется, – объявил другой.

Медленно и спокойно Даниил закончил благословение. Затем, посмотрев на них сверху вниз, спросил:

– Что вам?

– Да ты, поп, двумя перстами крестишься, – выкрикнул первый.

Даниил ничего не ответил.

– Почто за государя российского, благочестивейшего царя Петра не молитесь? – рявкнул другой.

Даниил снова не обронил ни слова.

«Как же тятенька хорош! – думала Марьюшка. – Воистину, ровно сам Илия».

Никто из прихожан не шелохнулся.

– Ты пойдешь с нами, – сказал незнакомец Даниилу.

– Я останусь здесь.

Пришлые оглянулись и увидели с дюжину молчаливых бородатых мужиков. И поняли, что, возможно, на сей раз поп и прав.

– Посмотрим, как вы поспорите с царскими солдатами, – сказали они. – Уж они заставят вас молиться за царя.

Даниил медленно покачал головой.

– Царь и есть Антихрист, – просто сказал он.

Чужаки задохнулись от возмущения:

– Ты смеешь такое говорить?

Даниил твердо посмотрел на них. Слово сказано. Рано или поздно, а это должно было случиться. Выбора у него не было.

Он молча смотрел на них.

– Кончать бы с ними, отец? – подал голос молодой человек, стоявший в задних рядах. – Утопим – и аминь.

Даниил перевел на него взгляд.

– Бог да простит тебе грешные мысли, – тихо сказал он. – Пусть уходят с миром.

Соглядатаи поспешили убраться, а Марьюшка чувствовала, как людей охватывает ужас. Все смотрели на Даниила и ждали, что он велит.

– Детушки мои, – произнес он, – молимся и чаем избавления. Но бодрствуйте. Время испытаний близко.

Через час он написал письмо, которое, как было условлено, управляющий отвезет в Москву.

Никита Бобров был вне себя. Новости, которые принес этот несчастный, были из рук вон плохи. Но письмо!.. В страшном сне такое не приснится. Его трясло от ярости.

– Да что ж теперь с нами, с Бобровыми, будет-то? – орал он. И тут впервые за много лет перед его мысленным взором всплыло умное, насмешливое лицо Петра Толстого. – Так это ты, старый черт, – буйствовал Никита в пустой комнате, – надеешься второй раз увидеть мое унижение!

Дело было в том, что молодой управляющий струсил. Хотя он и сочувствовал раскольникам, но сделан был из другого теста, чем Даниил и его друзья. Да и в общине он не состоял. Когда явились два соглядатая, он насмерть перепугался, хотел было удариться в бега, но понял, что это невозможно.

Он как раз ломал голову, как бы ему исчезнуть отсюда, когда к нему со своим письмом пришел Даниил.

– Возьми – и отвези боярыне Евдокии, – велел старик. – Ты управляющий. Никто не станет тебя задерживать, да смотри не мешкай.

Второй раз повторять не пришлось. Задолго до того, как стемнело, он уже скакал к столице. Но когда он доберется туда, что ему следует сказать? Как поступить?

Первым делом гонец вскрыл письмо. Он проделал это очень аккуратно, внимательно прочел и снова запечатал. Его догадки подтвердились. Даниил кратко обрисовал Евдокии ситуацию, просил помочь, если это в ее силах, а если же нет, то покончить со всем, открыто исповедав их общую веру.

«И я… и меня с ними заодно потянут», – мрачно думал управляющий. – Хоть и важная птица наша боярыня, но эти-то… эти до всего дознаются: сама на плаху пойдет, и я вместе с ней».

Оставался лишь один выход. Отдать письмо в руки Никите.

«Может, старый Бобров делу пособит, – размышлял управляющий. – В любом случае только у него и можно найти защиту».

Так и вышло, что растерянный слуга, явившись в дом, отдал письмо Никите.

Не было ничего удивительного, что Никита вышел из себя.

– Какой бес в тебя вселился? – кричал он на жену. – Никто из знатных людей не интересуется этими проклятыми еретиками вот уже лет двадцать.

– Может, кто и не интересуется, а я вот про себя знаю: что было сделано, то было правильно, – твердо произнесла она.

– «Правильно»! Что у тебя правильно – не молиться за царя, Антихристом его честить? Сама не видишь – что вера тут ни при чем? Плотник наш не просто раскольник, он изменник!

– Из-за своей веры!

– Да дела нет царю до веры! А изменника он не щадит! – завопил Никита.

«Таков он и есть, – думала Евдокия. – Потому-то его на Руси и зовут Антихристом».

– Царь не простит нам участия во всем этом, – наседал Никита. – Кабы мы не знали бы, что среди наших крестьян мятежники, может, с рук бы и сошло. Но… – он помахал письмом, – вот доказательство нашего соучастия. Меня и, возможно, тебя будут кнутом бить. И фавору Прокопия, по всей видимости, конец. Вера верой, а за что ж ты семью-то свою губишь?..

Никите показалось, что Евдокия дрогнула и смутилась от его укора.

– Ладно, – мрачно заключил он, – что делаем, делать надо живей.

В тот вечер Никита и его сын собрались на семейный совет, присутствовали там же и Андрей с Павло. Никита честно сказал, что будет благодарен за любое дельное предложение. И никогда еще, как сам он признавался впоследствии, не радовался он так, что старый казак оказался таким плутом.

В результате их встречи тем вечером из Москвы выехали две пары всадников.

Первыми были Прокопий и управляющий в Грязном. Они направились в отдаленное поместье Бобровых.

Вторыми – Андрей с сыном. Они ехали быстро, захватив лошадей на смену.

Путь их лежал в Русское.

Настоятель был неплохим человеком, но бесчинство в деревне, находившейся по соседству с монастырскими угодьями, он покрывать не собирался.

Неприятности ему были не нужны.

Более того, он догадывался, что кое-кто из братии втайне сочувствует селянам. И прежний настоятель, разумеется, тоже был в этом замешан. Что ж, будет им наука.

Сам он никакого сочувствия к раскольникам не испытывал. Ему было всего шесть лет, когда состоялся собор, на котором они были преданы анафеме. И среди его наставников раскольников не было.

– На что нам это терние язвящее? – говорил он монахам.

В прошлом году он было испугался, что царь Петр может терпимо отнестись к этим еретикам. Но настоятель был весьма дальновиден, полагая, что царь ополчится на раскольников, когда поймет, насколько они упрямы.

А что до Даниила и его товарищей, настоятель только с облегчением вздохнул, услышав донесение двух проверяющих, посланных из Владимира.

– Слава богу, – сказал он, – сами сознались в ереси.

Теперь он мог посылать за войсками.

Жители Грязного покорились судьбе.

У них были для этого веские причины.

Два десятилетия они противились царским законам, и все это время доносились до них слухи из отдаленных мест о том, как страдают ревнители древнего благочестия за свою веру.

Теперь войска приближались. Наступил их черед.

На милосердие надеяться не приходилось. Это было известно всякому русскому человеку. Все до единого взбунтовавшиеся монахи Соловецкого монастыря были жестоко убиты. Счет уничтоженных церквей шел даже не на дюжины. Более того, власти, конечно же, потребуют выдать зачинщиков, которых первыми станут пытать.

Потому не было ничего удивительного в том, что многие общины, боясь попасться в руки властей, решали сами встретить неизбежный конец.

И в Грязном все сразу же принялись за дело. На следующий день после приезда соглядатаев крышу церкви покрыли смолой. Подклеть была заполнена соломой.

Кипы соломы принесли и в главное помещение церкви. Одновременно под заботливым руководством Даниила мужики делали двери в размер церковных окон и снесли крыльцо, ведущее к главному входу. Под центральную дверь и окна были поставлены пять лестниц. К концу этого напряженного дня все было готово.

Они решили принять огненное крещение.

Подобные жертвы вошли в обычай у раскольников.

«Гари» пылали по всей России, особенно на севере. Известно, что с 1660-х годов десятки тысяч человек свели счеты с жизнью таким способом, порой – добровольно ища мученичества, порой – чтобы избежать злейшей судьбы в руках палачей.

Подобные случаи периодически происходили в России вплоть до 1860 года.

Марьюшка, наблюдавшая за этими приготовлениями, сама себя не понимала. Ей исполнилось девять. Она знала, что такое смерть.

Но какая она? Будет ли больно? Что значит «перестать быть»? Неужели это темнота и пустота на веки вечные? От таких мыслей голова шла кругом. Каким оно будет – это путешествие по бескрайней равнине?

Родители будут с ней – это уже много. Эта мысль, словно солнечный луч, освещала и согревала леденящую тьму. Ее мать, ее отец: даже теперь, на пороге смерти, всем сердцем она желала не вырваться из пламени, а быть с ними, держать их за руки.

Конечно, любовь сильнее смерти. А если и нет, это все, что у нее было.

Большую часть времени теперь они проводили дома; и когда солнце взошло над маленькой церковью, готовой их принять, они ждали, молились и смотрели.

Андрей и Павло ехали быстро. Прошло два дня. Три. Они приближались к цели.

Всю дорогу Андрей волновался. Дело, разумеется, было рискованным. Но он был рад оказать услугу старому другу.

– В конце концов, нам с тобой тут терять нечего, – сказал он сыну. – Но если дело выгорит, Бобров будет у нас в долгу.

Было удивительно, что теперь, приближаясь к концу своей жизни, он вновь неожиданно оказался в тех местах, где бывал в юности. Судьба словно вела с ним какую-то любопытную игру.

На второй день их путешествия он между делом сказал сыну:

– Ты знал, что когда-то в той деревне, куда мы едем, у меня был ребенок? Девочка.

– Господи помилуй, правда, отец? Как ее звали?

– Не имею понятия.

– Что с нею сталось?

– Одному Богу известно. Может, померла.

– Или с раскольниками заодно.

– Возможно. Но ничего не поделаешь.

– Что ж, как бы то ни было, мы свое дело знаем.

– Верно.

Прокопий Бобров наверняка уже успел избавиться от несчастного управляющего, который знал слишком много.

– Убей его и брось где-нибудь в болото, – посоветовал Андрей. – Никто и не спросит, а если и спросит, скажи, что сбежал.

Что до Русского, тут Андрей был тверд:

– Никто из вашей семьи не должен и близко показываться в тех краях. Вы ничего не знаете. Мы сами все уладим.

Если верно их предположение насчет того, что никто из селян не знает об участии Евдокии в этом деле, то беду удастся избыть.

Все было просто. Даниил и его семья ни в коем случае не должны попасться в руки палачей. Ни пыток, ни допросов, ни признаний.

Они ехали, чтоб убить их.

Уже смеркалось, а в это время года в северных областях ночи очень коротки.

Тучи затянули небо. Висевшая в воздухе духота предвещала грозу, в деревне все ложились спать.

Но маленькая Марьюшка не могла уснуть.

Каждый вечер она выскальзывала из дома, чтобы постоять на берегу реки в темноте, наслаждаясь, возможно, последними минутами жизни. Как обычно, стояла она неподалеку от деревни, глядя на север.

Несмотря на духоту, тучи начали рассеиваться. Тут и там в ночном небе появлялись просветы со звездами, словно для того, чтобы осветить ей путь.

У русских такие ночи называются «воробьиными». Бесшумные зарницы вспыхивали так, словно весь горизонт был охвачен белым пламенем, и казалось, что вся земля, какой бы бескрайней она ни была, вся великая равнина – от арктических пустынь до жаркой степи, – словно единое нераздельное целое, созерцает это сверкающее великолепие.

Как красиво, подумала девочка. И ей пришло на ум, что так земля прощается с ней.

Прошел час. Она все еще не спала. Затем другой. Третий.

И тут со стороны Русского, быстро скользя по воде, подплыла лодка. Мальчишка бежал со всех ног.

– Идут, идут! – верещал он. – Солдаты!

Марьюшка повернулась и бросилась к деревне.

Андрей и Павло заблудились. Старый казак был уверен, что Русское – где-то внизу, по течению реки, но за долгие годы он запамятовал, где именно. Только ближе к ночи сын и отец наконец сдались и решили разбить лагерь.

За час до рассвета они внезапно проснулись, их разбудили голоса и топот ног, раздававшийся где-то поблизости.

В мгновение ока оба исправных казака были на ногах и при оружии. Андрей кинулся к лошадям, успокаивая животных, чтобы те не заржали. Павло наблюдал и слушал.

Звуки доносились с другого берега. В темноте маршировали солдаты. Двое, по всей видимости офицеры, негромко разговаривали между собой. В ночной тишине их голоса хорошо разносились по воде.

– Однажды мне уже приходилось с этим сталкиваться, в Ярославле, – донеслись до него слова одного из офицеров. – Главное – захватить их до света. Вся деревня будет наша еще до того, как они сообразят, что происходит.

Солдаты строем шли вдоль реки. Павло предположил, что их человек сорок – пятьдесят. Он подождал, пока они отойдут подальше.

Нельзя было терять ни минуты. Должно быть, деревня совсем рядом.

Казаки быстро оседлали лошадей и поскакали вперед.

– Поедем по этому берегу, опередим их и тогда переправимся, – сказал Андрей. Не так-то легко было быстро двигаться в темноте. Войска уже миновали городок Русский, когда до него добрались два казака. Они увидели мальчонку, который, заметив солдат, поплыл вниз по течению в маленькой лодке.

Даниил шел от дома к дому, обходя всех жителей деревни.

Они выходили в густую предрассветную тьму, немного смущенные, явно испуганные, некоторые кутались в армяки, пытаясь унять озноб, как им казалось, от утренней прохлады.

Даниил спокойно заходил в каждый дом, будил главу семьи и тихо говорил:

– Пора.

Марьюшка стояла внутри избенки, в которой они жили, наблюдая за матерью. И хотя всю эту теплую ночь она ходила в одной льняной рубашонке, теперь ее тоже била дрожь, с которой она не могла совладать.

Арина спокойно и быстро надела платье, сунула ноги в бесформенные лапти. На плечи накинула теплый платок. Другим – повязала голову. Затем провела рукой по бедрам, это движение делала она всякий раз перед тем, как отправиться в церковь.

Сегодня, правда, она сделала еще кое-что.

Медленно, в глубокой задумчивости Арина взялась за левое запястье, на котором всегда носила золотой браслет. Это была красивая вещь с большим аметистом, и Марьюшка знала, что мать очень дорожила этим украшением. Но теперь она осторожно сняла браслет и положила рядом с печью.

– Что ты делаешь? – шепотом спросила Марьюшка.

Арина тепло улыбнулась ей.

– Это, Марьюшка, мирское, – мягко сказала она. – А мы отправляемся в Царствие Небесное.

Затем Арина неслышно пошла в угол комнаты и вернулась с маленьким кувшином.

Марьюшка видела, как ее мать с другими женщинами недавно ходили в лес и несколько часов спустя принесли какие-то необычные ягоды. Потом еще несколько часов что-то варили в одной из изб. Домой Арина вернулась с маленьким кувшином, но не рассказала Марьюшке, что это было.

Теперь мать налила из кувшинчика в деревянную чашку что-то темное и дала ей:

– Выпей, дочка.

– Что это?

– Пей, не спрашивай.

На вкус жидкость казалось странной. Какой-то горький сок.

Арина внимательно смотрела на Марьюшку:

– Сейчас, голубка, дрожь уймется.

– Другие дети тоже это пьют?

– Да, голубка моя. Да поди и не только дети.

В русских лесах растет множество разных ягод. И некоторые имеют необычные свойства. Из таких и готовили раскольники свои опойные зелья, уменьшающие восприимчивость к боли.

Они вышли на улицу.

Теперь все жители деревни выходили из своих домов и молча направлялись к церкви. Марьюшка оглядывалась вокруг, но никаких солдат не было.

У церкви мужики устанавливали лестницы. Марьюшка видела, что отец примечал каждого приходящего, пока все собирались.

Несколько минут они ждали. Даниил и трое стариков обошли дом за домом, чтобы убедиться, что все в сборе. Вернулись они с суровыми лицами, и Марьюшка заметила, как отец подал кивком знак.

Время пришло.

Молча, медленно жители деревни стали взбираться по лестницам в церковь. Они с матерью стояли в последних рядах. Девочка оглянулась. Солдат по-прежнему не было.

Пятеро мужчин остались снаружи. Четверо из них должны были по сигналу поджечь солому в подклети. Затем быстро взобраться по лестницам, втянуть их внутрь и накрепко запереть дверь. Просмоленная, набитая соломой церквушка вспыхнет в момент, и царским войскам ничего не останется, как только смотреть на это жертвоприношение.

Пятый мужик, дозорный, поднялся на крышу. Он должен был подать сигнал.

Почти все жители деревни уже были внутри. Настала очередь Арины и Марьюшки.

Марьюшка с удивлением обнаружила, что больше не дрожит. Она вскарабкалась по лестнице в церковь вполне спокойно. По телу разливалось удивительное приятное тепло.

Свечи горели, их было больше, чем всегда. Вокруг сплошь были знакомые лица, напряженные и бледные.

Вскоре появился и Даниил.

Он обратился к ним, стоя у врат маленького иконостаса.

– Братья и сестры, – торжественно произнес он, – пришло время. Кто из вас, может, нетверд, пусть помнит: наша смерть будет легче той, какую уготовил нам Антихрист. И всем вам говорю: Господь во Царствии Своем ждет нас. Он и сейчас уже с нами. Он, наш Отец, заберет нас из этого погибельного мира. Приуготовьте же себя: нынче войдем мы в рай.

Затем он начал читать молитву.

Все было так знакомо – и одновременно казалось таким странным. Мать стояла рядом. Ее чудный голос, нараспев отвечавший священнику, был таким красивым, умиротворяющим. Свечи горели как-то особенно ярко. Каким ласковым, каким чудесным было их теплое пламя. У Марьюшки слегка закружилась голова.

Опойное зелье подействовало, и у нее начались галлюцинации.

Они приближались. В бледных утренних сумерках человек на крыше увидел силуэты переправлявшихся через реку солдат.

Некоторое время он медлил в нерешительности, затем, глубоко вздохнув, крикнул товарищам, что ждали внизу.

Подав сигнал, дозорный должен был спускаться и присоединиться ко всем прочим. Но он замешкался, глядя по сторонам, всматриваясь в приближающиеся силуэты.

Странно. В деревню въезжал не отряд, а только два всадника. Даже в предрассветной мгле они вовсе не походили на царских солдат.

Это были казаки.

Трое внизу уже спустились в подклеть с факелами в руках. Четвертый направился за ними.

Дозорный вновь осмотрел окрестности.

Кроме двух казаков, больше никто не появился.

– Стойте! – крикнул он. – Это не царевы солдаты.

Неужто тревога напрасна и страшная чаша пронесена мимо деревеньки? Казаки ведь и сами могли быть ревнителями древнего благочестия!

– Не поджигайте! Это не войска! – спешно крикнул он вновь.

Только въехав в деревню, Андрей и Павло поняли, что происходит.

– Господи помилуй, – вымолвил Андрей. – Они же собираются себя сжечь.

– Нам, стало быть, труда меньше.

Андрей кивнул:

– Если только и Даниил этот с ними. Надобно проверить.

Они медленно ехали вперед.

И тут они увидели, что люди начинают выбираться из церкви, спускаться по лестницам.

Чего не предусмотрел Даниил, к чему он не был готов – так это к ложной тревоге. Одно дело – встретить смерть, стоя плечом к плечу с единоверцами, и совсем другое – услышать о неожиданном помиловании.

Около трети односельчан, стоявших ближе к выходу, заслышав крики наверху, кинулись к лестницам.

Арина тоже растерялась. Когда люди стали проталкиваться мимо нее, она все пыталась петь. Но вскоре Даниил прервал молитву. И только тут она поняла, что Марьюшки рядом с ней уже нет.

А внизу тем временем всех охватило смятение.

Мужики в подклети пытались потушить зажженный огонь. Но пойди потуши сухую солому!

У подножия одной из лестниц стояло около дюжины человек, глядя на двух казаков, спокойно смотревших на них.

И никто, казалось, не заметил маленькой девочки.

Когда люди в суматохе теснились у окна, она оказалась на пути у здоровенного односельчанина, проталкивавшегося к выходу. Ничего не соображая, он увидел перед собой ребенка, без всякой мысли подхватил дитя под свою могучую руку и, вылезя вместе с ней из церкви, опустил Марьюшку на землю снаружи.

Теперь она бродила между домов, едва сознавая, где находится.

– Где Даниил? – выкрикнул Андрей.

– Внутри, – ответили ему. – Что вам от него нужно? Кто вы?

Андрей не успел сказать ни слова, как вновь раздался крик, на этот раз с крыши:

– Солдаты! Вижу их, вижу!

Отряд приближался.

И тут Андрей увидел могучую фигуру, спускающуюся по лестнице из другого окна.

Это наверняка и есть Даниил, ошибки быть не могло, описание Никиты Боброва подходило точно. И к тому моменту, как он ступил на землю, стало ясно: вожак раскольников объят яростью.

– Поднимайте лестницы! – взревел он. – Все наверх, дурачье. Кому поверили!

Бросив на казаков гневный взгляд, он ринулся к двери в подклеть.

– Поджигай! – гаркнул он. – Солдаты здесь. Скорей!

Люди вновь стали карабкаться по лестницам. Даниил убедился, что огонь запылал, и велел мужикам в подклети не мешкая подниматься по лестнице, приставленной к стене.

– Наверх! – кричал он. – Наверх – и дверь заприте!

До Андрея донеслись крики, раздавшиеся у ворот. Отряд входил в деревню.

Он глянул на Павло.

– Ну, кончать его надо, – буркнул он. И, вынув шпагу, погнал коня к церкви.

Пламя уже охватило одну из стен. Из подклети валил дым. Андрей видел, как втягиваются внутрь лестницы, слышал, как захлопываются тяжелые двери и со стуком задвигаются щеколды. Осталась лишь одна лестница, и к ней поспешал Даниил, тут Андрей настиг его.

Когда великан обернулся и увидел казака с поднятой саблей, на лице его не отразилось ни тени страха, только гнев и презрение. Выражение его лица почти не изменилось, даже когда казак застыл с открытым ртом и потом воскликнул:

– Господи, да это же Бык!

И пока двое мужчин смотрели друг на друга, наверху появилась бледная женщина, с криком указывавшая на что-то. Но когда Андрей повернулся в ту сторону, он вновь чуть не задохнулся от изумления, решив, что, должно быть, это все-таки сон.

Все плыло у Марьюшки перед глазами. Но наконец-то стало ясно, куда идти. Перед ней металось пламя.

Пламя. Словно огромная свеча. Такое родное, приветное. Ей так хотелось к нему.

Она шла к манящему огню, и к церкви, и к родителям. А отчего церковь шевелится? Она нахмурилась. Но продолжала идти.

А вот уже потрескивают угли, разливается тепло. Лестницу, найти лестницу. Ничего больше ей не нужно.

– Марьюшка! – Матушка ее кличет. Она улыбнулась и двинулась вперед. А то не батюшка ли, возле лестницы? Вестимо, он. Вот кто поможет ей взобраться наверх. Девочка с криком бросилась вперед.

– Марьюшка! – Мужской голос. Но не отцовский. Почему этот чужой человек на лошади зовет ее по имени? Зачем несется к ней огромный конь?

Внезапно она почувствовала: чьи-то руки подхватили ее. Она оказалась на огромном коне, ее держит чужак.

Зачем же ее увозят от родного огня, куда-то в темноту?

Имение Боброва в Грязном было полностью разрушено.

Точнее, была уничтожена главная его ценность – крестьяне.

Когда прибыли солдаты, все лестницы были подняты. Внутри, кинув последний гневный взгляд, скрылся какой-то богатырь, и дверь с грохотом захлопнулась.

С пламенем уже невозможно было справиться. Огонь охватил все строение.

Итак, Грязное перестало существовать. Настоятель успокоился. Власти были удовлетворены. Когда Никите Боброву доложили о случившемся, он изобразил удивление и ужас.

Андрей поступил разумно, спрятав Марьюшку. Никто не знал, что она уцелела. Вернувшись, он передал девчонку Никите.

Решение далось старому казаку нелегко. Это вне всяких сомнений была его внучка. Мало того что она была вылитая бабка, отчего Андрея бросило в дрожь узнавания. После всех событий того дня сирота попросила разрешение взять памятку о матушке. И когда солдаты ушли, они забрали из выморочной деревни Аринин браслет. Тот самый, который когда-то Андрей отдал старой Елене. Солдаты были так потрясены случившимся, что никому даже не пришло в голову разграбить Грязное.

Андрей разъяснил Марьюшке их родство и предложил забрать ее с собой, но девчушка была непреклонна.

– Я хочу к боярыне Евдокии, – плакала она.

Андрей понимал. Евдокия была единственной связью с погибшей семьей, ее единственным другом.

Он ни словом не обмолвился ей, что именно Никита Бобров и его сын послали его извести всю семью раскольничего попа, бывшего плотника.

Так и получилось, что в 1703 году маленькая Марьюшка вернулась в Москву, в дом Никиты Боброва.

Дед-казак оставил для нее немного денег, чтобы она могла чувствовать себя чуть свободнее, когда вырастет.

1710

Бледный, холодный весенний день.

Лед на Неве в Санкт-Петербурге вскрылся поздно. Порой его треск напоминал оружейную пальбу, таким громким он был. Потом пришла весна, самая холодная за несколько лет, так что и весной-то ее трудно было назвать. Ее сменило теплое пыльное лето, когда дни в этих северных широтах так длинны, что на долю так называемой ночи остается каких-то три бледных сумеречных часа, и на горизонте вновь загорается утренняя заря.

Все началось с неприступной и мрачной Петропавловской крепости. Затем по указу Петра начали возводить город.

Он строился на болоте. На сотнях саженей земли в грязь забивались деревянные сваи. Рылись каналы. Словно на этой Богом забытой земле Петр вознамерился создать новый, никому не нужный Амстердам.

Но вокруг простирались не богатые, осушенные земли Голландии, не плодородные поля, а скудные мерзлые топи; не пастбища, а дикие леса, из которых в поисках пищи забредали в город голодные волки.

Это было то самое место, куда три года назад привезли Марьюшку.

Она возненавидела эти болота.

Почему Петр решил построить здесь город? Что побудило царя сделать его новой столицей?

Вероятно, если бы Северная война велась успешнее, столицей России стал бы один из больших балтийских портов в тех областях, которые ныне зовутся Латвией, Эстонией и Литвой.

Но Северная война оказалась медленной и трудной, а Петр, как всегда, спешил.

Потому, вопреки всем советам, он настоял на строительстве города в этих негостеприимных землях.

С самого начала он негласно потребовал от своего окружения обзавестись домами в новой столице. В 1708 году он обязал весь старший офицерский состав поселиться в Санкт-Петербурге. Со следующего года жителей целых деревень стали насильно переселять в возводящийся город.

Появилась крепость с могучими каменными стенами. Ближе к морю, на другом берегу реки, поднялось Адмиралтейство – громадная укрепленная верфь с высоким деревянным шпилем в центре. Бесчисленные строения из кирпича и камня строились на болотистых берегах: здесь – церковь, там – дворец или товарный склад. В крепости и других местах без устали трудился великий Трезини из итальянской Швейцарии. Но большая часть города состояла из неприглядных бревенчатых изб и мазанок.

Было две основные проблемы: в заболоченных окрестностях не хватало годного для строительства леса и поблизости не было каменоломен. Все приходилось везти из других портов, иногда за сотни миль.

Так Петр начал строительство новой западной столицы.

Холодный весенний день в Санкт-Петербурге, Прокопий Бобров в тяжелом шерстяном плаще поверх военной формы торопливо шагал по грязной дороге вдоль Невы.

Сырой соленый ветер с моря гнал позади него речную воду, морозил и щипал покрасневшие уши.

Вокруг не было ни души. Но время от времени он оглядывался через плечо, хотя ветер тогда со всей силы бил ему в лицо, и, щурясь, всматривался в даль, словно моряк у мачты. Что-то едва уловимое в его поведение говорило, что ему неспокойно.

На самом деле он боялся, что его увидит Марьюшка.

Так он прошел некоторое расстояние, то и дело оборачиваясь, чтобы удостовериться, что она не идет за ним следом.

Это была, разумеется, досадная неприятность: только он решил, что избавился от нее, тут-то она и стала ему досаждать. Но ведь пришла к нему – и умоляла так, что…

Дело в том, что ему не давала покоя совесть.

Марьюшка. Все они были к ней добры. Ей не на что было жаловаться.

Первые несколько лет она жила с родителями Прокопия в Москве, пока сначала Никита, а потом и Евдокия не умерли. Если в эти годы и не было счастья, то, по крайней мере, был покой.

После ужасных событий в Грязном Никита держал своих домочадцев в ежовых рукавицах. Никто и никогда больше не упоминал раскольников. Вся семья теперь исправно ходила в церковь. Евдокия была настолько потрясена, что не заговаривала на запретные темы с девочкой, даже когда они оставались вдвоем. После смерти Никиты старуха порой с нежностью поминала родителей Марьюшки, но и только.

Когда Евдокия умерла, Прокопий взял Марьюшку к себе.

Ему она была не нужна и хорошо это знала. Но Прокопий пообещал матери, что присмотрит за приемышем, пока та не выйдет замуж, и потому забрал ее с собой в новый город на Неве.

У Прокопия был большой дом. Как все в Санкт-Петербурге, размер его регламентировался царским указом. Поскольку Прокопию принадлежало пятьсот душ, дом он должен был выстроить двухэтажный, на английский манер, из бревен и штукатурки. То и дело строение подтапливало. Каждую весну Нева, поднимаясь, заливала подвал.

Два дома по соседству сгорели во время пожара; все в городе – купцы, дворяне, даже сам Петр – входили в пожарные отряды. В тушении одного из таких пожаров царь сам принимал участие, с топором в руках спасая близлежащие дома. Во время второго пожара царь был на войне, так что люди просто стояли и смотрели, как огонь перекинулся дальше. В результате сгорели еще три дома.

Марьюшка очень скучала по Русскому и своей деревушке Грязному.

Но увы, Грязное пришло в запустение.

Когда Бобровы лишились там всех своих крестьян, они хотели было переселять семьи из других поместий, чтобы возродить деревню.

«В конце концов, у нас много душ повсюду», – говорил Прокопий.

Тем не менее людей всегда не хватало. Виною тому были бесконечные войны, которые вел царь.

Было подсчитано, что за двадцать с лишним лет правления Петра было всего два по-настоящему мирных месяца. Война на севере тянулась бесконечно. Дворяне, купцы, крестьяне – вся громадная страна была обескровлена непомерной ценой, какую приходилось платить за нечастые победы. Так и выходило, что Бобровы год за годом распоряжались собрать людей, чтобы послать их в Грязное, а всех свободных мужиков тем временем уже забирали офицеры, набирающие рекрутов.

«Не можем же мы разрушить три других поместья, чтобы возродить одно», – бывало, говорил Прокопий.

Была и еще одна причина, почему Марьюшка никогда больше не бывала в Русском.

«Ее там могут узнать, – признался Прокопий жене. – И хотя все шашни моей матери с Даниилом окончены, нам это ни к чему».

Так что же ему с ней делать? Старый казак Андрей оставил немного денег. Девчонке следовало дать свободу. Он собирался выдать ее замуж за ремесленника или за кого-нибудь из ее сословия. Пока она жила в их доме, прислуживала жене Прокопия и казалась вполне довольной. Марьюшка полагала, что Прокопий по-своему любит ее.

В последние годы Прокопий делался все более угрюмым. Отчасти в этом была виновата бесконечная война. Но не только война истощала его душевные силы.

«Отечество мое меня томит», – грустно говорил он.

Почему здесь все невозможно? Почему никто не в силах навести порядок в этой громадной отсталой стране?

«Царь – настоящий титан! – восхищенно восклицал Прокопий и добавлял печально: – Но Россия – словно неуправляемое море».

Иногда он горько спрашивал себя, есть ли у царя настоящие единомышленники. Народ, конечно же, был не с ним. Даже в официальной Церкви, не говоря уж о раскольниках, многие считали его Антихристом. Купцы побогаче ненавидели Петра, потому что своими податями тот совершенно разорил их. Дворяне и все те, кого он принудил переехать в Петербург, только и ждали его отлучки, чтобы вернуться в старую добрую Москву. Они ненавидели море, их дома здесь стоили целое состояние, цены на продукты, которые доставлялись на кораблях, были заоблачными. По этим пустынным болотам трудно было даже проложить дорогу до Москвы.

На юге вспыхнули два казачьих восстания: одно в Астрахани, ближе к Каспию, другое на Дону, возглавленное Кондратием Булавиным и почти не уступавшее по размаху мятежу Стеньки Разина.

Так кто же тогда любил Петра? Люди, мыслившие, как он, те, кто служил ему, новая аристократия.

Потому что Петр создавал в России государство нового типа, основанное на службе, в котором всякий мог возвыситься. Он пошел гораздо дальше, чем Иван Грозный. Теперь он раздавал за службу даже титулы, и безродный Меньшиков, когда-то торговавший пирожками, сделался князем!

Прокопий преуспевал на службе у царя. Ему не на что было жаловаться. А боялся он лишь двух вещей. Во-первых, лишиться расположения Петра. Во-вторых, лишиться самого Петра.

«Не бережет он себя совсем. Это чудо, что его не убили уже дюжину раз, – жаловался он. – А если Петра не станет, я вообще не знаю, что с нами будет. На сына его надежды мало».

Царевич Алексей. Немного находилось тех, кто его любил. Но он был наследником. И никто не знал, как он себя поведет.

Было в нем что-то непонятное. Говорил он мало, но в этом высоком, угрюмом молодом человеке зрело молчаливое негодование, которое наводило страх. Ему исполнилось двадцать. Сослав его мать в монастырь, Петр отдал его в учение немцам, а затем на воспитание Меньшикову. После этого царь пытался сделать из него военного человека, но не преуспел. Единственным его увлечением, казалось, была выпивка.

Но если молодой человек был скрытным и таил обиду на отца, Прокопий не мог его за это винить.

Петр не только грубо обращался с наследником, но и взял себе новую жену – бывшую литовскую крестьянку, которая нарожала ему еще детей! Простая крестьянка, военный трофей. Теперь она изменила имя, став Екатериной. Она была царицей. Петр официально признал ее. А мать Алексея, с которой сыну запрещено было видеться, оставалась узницей в суздальском монастыре. Что ж удивляться угрюмству царевича!

«Худо, что никто не знает, по душе ли ему Петровы преобразования, – говорил жене Прокопий. – Он не смеет противоречить отцу, но сам-то уж наверняка предпочтет жить в Москве, водиться с людьми своей матери и этими проклятыми Милославскими. Как такому доверять?»

Петр намеревался отправить сына за границу. Хотел подыскать ему жену-немку.

«И чем раньше он поедет, тем лучше! – замечал Прокопий. – Возможно, женитьба его исправит».

Столько всего необходимо было предусмотреть! Северная война подходила к поворотной точке. С прошлого года Шереметьев с тридцатитысячным войском осаждал Ригу. Прокопий рвался попасть туда как можно скорее, до того как город падет. Петр не любил, чтобы его друзья уклонялись от участия в сражениях.

Он должен ехать через день или два. Но сперва нужно уладить это досадное дело. Он шагал вдоль реки: где же то место, о котором говорила Марьюшка? Где же она видела этого человека?

Марьюшка была влюблена. Все произошло так просто, так естественно.

Стоило ей увидеть его, и на нее снизошли мир и счастье, а потом ее дух словно воспарил. Это было так просто и одновременно чудесно. Потому что молодой человек чувствовал то же самое. После этого говорить уже было не о чем.

Он был крестьянин, родом из поместья Боброва, находившегося к западу от Москвы. В Санкт-Петербург прибыл, сопровождая полдюжины саней с провизией для господского дома.

Когда Марьюшка объявила Прокопию, что хочет выйти замуж, он задумчиво посмотрел на нее.

– Он же крестьянин, – начал Прокопий.

– Мне все равно, – быстро ответила она. – Я к деревенской жизни привычная.

Лицо Прокопия просветлело. Марьюшка в своей душевной простоте не догадывалась: он боялся, как бы она не стала просить дать вольную своему избраннику.

– Что ж, прекрасно. Раз тебе и впрямь этого хочется, отправишься в деревню весной, когда моя жена подыщет тебе замену. И он отдал ей третью часть из тех денег, что оставил для нее старый Андрей. Не потому, что хотел прибрать к рукам остальное, а здраво рассудив, что жене крестьянина большая сумма добра не принесет.

Марьюшка была счастлива. Она была влюблена и через несколько дней должна была навсегда уехать из Санкт-Петербурга. Хотя она по-прежнему часто вспоминала родителей, старая боль отпускала, когда она смотрела в будущее, в новую жизнь.

Всего за день до своего отъезда она шла вдоль Невы, когда увидела мужиков, копающих канаву. В этом не было ничего необычного. Тут были сотни таких отрядов, собранных из несчастных крестьян, рекрутов, военнопленных, – армия тружеников, строивших по приказу царя новую столицу.

И она едва ли стала бы разглядывать этих бедолаг, если бы не почувствовала на себе пристальный взгляд одного из них.

Она посмотрела вниз.

В широкой, наполовину замерзшей канаве стоял темноволосый человек среднего роста, который некогда, вероятно, был красив. Даже теперь он пытался, правда без особого успеха, подстригать седеющую щетку своей бороды. Его глаза ввалились. Он потерял несколько зубов. И пока они смотрели друг на друга, она заметила, как он дрожит.

Это был Павло, ее дядя-казак.

У нее не осталось ни малейших сомнений. Хотя тогда она была еще мала, она бы никогда не забыла лиц двух мужчин, которые спасли ее из огня и привезли к Бобровым в Москву.

– Павло!

– Марьюшка…

– Как ты здесь оказался?

Он попытался улыбнуться, и, когда его губы зашевелились, она поняла, что ему трудно говорить. Вначале она не разобрала, что он произнес. Потом его сотряс приступ кашля.

Он попытался снова.

– Мазепа.

Тут она поняла.

За те несколько лет, что прошли с их встречи, все на Украине переменилось. И для великороссов с севера, с тех пор и навеки, имя Мазепа ассоциировалось лишь с одним: с предательством.

Конфликт Петра с украинскими малороссами был столь же неминуемым, сколь и трагическим. По существу, они его подвели. Большое казачье войско, пришедшее на помощь Петру в войне со шведами, оказалось почти бесполезным в сражении с хорошо обученными воинами Северной Европы. Казаки несли огромные потери, часто превышавшие половину личного состава. В результате Петр стал относиться к ним с презрением, он не только поставил над ними русских и немецких офицеров, но и начал расквартировывать на Украине собственные войска. Это возмутило украинцев больше всего. С какой стати должны они терпеть подобные унижения? Да и вообще, какое им дело до войны, которую ведет Петр где-то далеко на севере?

Осенью 1708 года разразилась катастрофа. Петра преследовали неудачи. Никто не думал, что он сумеет одержать победу, а в Европе все смеялись над его новой столицей посреди мерзлых северных болот и ждали, что его империя вот-вот рухнет и будет расчленена.

Победоносный шведский король Карл XII, покорив поляков, планировал великий поход против несчастной России. Он решил захватить Москву. Для Петра это был бы конец. Но перед этим шведский король двинулся на юг – на Украину.

И Мазепа встал на его сторону.

Было ли это изменой? Без сомнения. Был ли Мазепа интриганом, который годами вел переговоры с врагами Петра? Разумеется. Но были ли у Мазепы причины так повести себя по отношению к Петру?

Конечно да. Даже если оставить в стороне жестокость Петра по отношению к малороссам, стоит напомнить, что в критический момент он велел украинцам отбиваться самим, не рассчитывая на его помощь. И хотя сам он находился в трудном положении, украинцы вполне справедливо заявили, что он нарушил договор, заключенный еще во времена Хмельницкого, по условиям которого Россия была обязана их защищать. Для спасения своей страны Мазепа сделал то, что считал необходимым.

Это было ошибкой. После молниеносного штурма Меньшиков захватил столицу Мазепы со всеми припасами и вырезал почти все население – как солдат, так и мирных жителей.

Украина колебалась. Русские наседали. Некоторые казаки присоединились к Мазепе. Многие – нет.

Следующей весной состоялось генеральное Полтавское сражение.

Эта битва, вероятно, была звездным часом Петра. Какими бы ни были его недостатки, сам он не знал страха. Одна мушкетная пуля сбила шляпу с его головы, другая попала в седло, третья ударила в серебряную икону, которую он носил на шее. Но к концу этого великого дня могущественные шведы потерпели полное поражение.

Европа была поражена. Эксцентричный русский царь все-таки победил, сокрушил могущественных шведов. Карта Европы изменилась за один день: поднималась новая грозная Россия. И Европа, которая недавно потешалась над Петром, теперь была напугана.

Все изменилось и для Украины. С этого момента Петр стал проводить новую, очень жесткую политику. Древний юг следовало русифицировать. Появились крупные русские землевладельцы, такие как Меньшиков. Русские встали и во главе казачьих областей. Даже украинская печать подвергалась теперь цензуре, чтобы не допустить разногласий с публикациями великороссов. И вскоре вместо казачьего воинства на север потянулись унылые колонны пленных, которых тысячами гнали работать на царских стройках.

Петр намеревался быть твердым. Своим советникам он объявил, что собирается подчинить Украину, взяв за образец англичанина Кромвеля, установившего свой порядок в Ирландии.

Если бы Павло не свалила с ног лихорадка, он бы, конечно, уехал со своим господином Мазепой. И тогда либо оказался бы в бегах, либо на виселице.

Но когда проверяющие офицеры обнаружили Павло в Переяславле, его персона вызвала подозрения, и о нем было доложено самому Петру. Ответ был краток и однозначен:

Этот офицер однажды доставил мне письмо. Он входил в окружение Мазепы, потому ему нет веры.

Лишить его всех имений и вместе с прочими пленными отправить в Санкт-Петербург.

И теперь, как и сотни таких же несчастных, он рыл канаву. А Прокопий Бобров тем временем шел его разыскивать.

«И что, черт возьми, я буду делать, если его найду?» – размышлял он.

Ситуация была весьма щекотливая. Он, конечно, мог оставить без ответа мольбу девчонки о помощи. Но нет – их семьи дружили и… к тому же ему было совестно. Что предпринять? Просить царя о помиловании? Он не смел. Петр мог простить многое, но не предательство. Одного имени Мазепы было довольно, чтобы вызвать бурю гнева.

Возможно, Прокопию удастся подкупить бригадира? Это было рискованно; кроме того, казаку было слишком многое известно о связях его семьи с раскольниками.

Прокопий еще не знал, как он поступит, но ему совсем не хотелось, чтобы девчонка за ним подсматривала!

Вот то самое место. Он посмотрел вниз, в канаву, оглядел лица работавших там мужиков. Но никто из них даже отдаленно не напоминал Павло.

Он кликнул бригадира и постарался описать казака. Бригадир кивнул:

– Да, сударь, все верно, был у нас такой. Секли его вчера.

– За что?

– Да разболтался он с какой-то… какой-то девкой.

– Ясно. Значит, сегодня его здесь нет?

– Нету, сударь.

– А завтра что, будет?

– Да… навряд и завтра.

Прокопий внимательно на него посмотрел.

– Хлипкий он; я думал, крепче будет, – пробормотал бригадир.

– Что ж он… помер?

– Точно так. Помер. Но беда-то невеликая?

О да, беда была невелика.

И в самом деле, едва ли кто это заметил бы. Ибо историки не могут назвать точного числа тех, кто умер от болезней, тягот и голода во время строительства Санкт-Петербурга, наверняка десятки, а некоторые утверждают, что и сотни тысяч.

Другое утро, уже гораздо более теплое, два дня спустя.

Легкий ветер волнует невские воды, поднимая чешуйчатую зыбь, как на море, раскинувшемся вдали.

Марьюшка наконец уезжала. С известием о судьбе Павло словно разорвалась последняя нить, связывавшая ее с прошлым. Она знала, что теперь ей остается надеяться лишь на будущее. Какое будущее и на что надеяться? На себя, на счастье с мужем. Но что значит «счастье» в такой огромной стране, как Россия?

Высоко в небе плыли облака. Весь день был наполнен удивительным жемчужным сиянием. Дальше к востоку за Петропавловской крепостью высоко над водой парили три чайки, кружа в небе. Когда птицы поворачивали, их тела, казалось, озарялись неземным переливающимся светом.

Ее взгляд бесцельно скользил по Неве. В этот момент она почему-то ощутила присутствие отца. Старый Даниил. Мысль о нем вызвала улыбку.

Но улыбка исчезла. В лицо ударил порыв ветра, и, когда Марьюшка вгляделась в геометрически выверенную громаду этого могучего города, оттуда словно поднялся некто, чтобы противостоять ее отцу, пугающий, зловещий, как монгольский хан древних времен.

И тут Марьюшка воочию увидела его.

Огромное солнце, слепящее глаза – и все же холодное как лед. Оно неумолимо поднималось из вод северного моря на бескрайнем русском небосводе. Девушка чувствовала, что своими смертоносными лучами оно может иссушить всю кровь в ее теле.

И после этого видения она поняла, что, как и говорил ее отец, страшные дни апокалипсиса наступили.

И имя Антихриста – Петр.

В 1718 году царевич Алексей, замешанный в заговоре против отца, имел глупость вернуться в Россию, получив от Петра обещание простить его.

Поступить так убедил его старый хитрый дипломат Петр Толстой.

Вскоре по прибытии на родину царевич Алексей умер после пыток в Петропавловской крепости.

Невелика потеря. Был и другой наследник.

В 1721 году, согласно Ништадтскому мирному договору, балтийские земли, включая те, что ныне называются Латвия и Эстония, стали официально принадлежать России. В ее руках они останутся почти два столетия, до 1918 года.

За эти деяния недавно образованный Сенат даровал царю Петру пышные титулы: Pater patriae, Imperator, Maximus, Отец Отечества, Император, Великий.

В 1722 году после неожиданной кончины Прокопия Боброва его сын решил возродить деревню, называемое Грязное, близ Русского. Для этого он переселил туда половину населения других своих деревень.

Среди крестьян была женщина с тремя славными детьми. Звали ее Марьюшка.

Глава восьмая. Екатерина

1786

Александр Бобров сидел за письменным столом, разглядывая два листа бумаги. Один был покрыт цифрами, выведенными его собственной рукой, другой представлял собой письмо, которое принес ливрейный слуга всего полчаса назад. Теперь, глядя на них, Бобров озадаченно покачал головой и пробормотал:

– Что, черт побери, тут можно поделать?

За окнами здания Коллегий, как назывались министерства, было уже темно, поскольку в декабре в Санкт-Петербурге рассветало только на пять с половиной часов. Почти все разошлись по домам: обыкновенное время обеда – два пополудни, но Бобров нередко засиживался в своем кабинете гораздо дольше, поскольку имел привычку обедать в модном Английском квартале, где обед подавали в пять.

В кабинете не было слышно завываний ледяного ветра, поскольку, как везде в Санкт-Петербурге, в здании Коллегий двойные окна заклеивались в октябре и каждая щелочка тщательно конопатилась.

Вот уже несколько месяцев Бобров вел самую сложную и самую рискованную игру в своей жизни, и теперь, когда выигрыш казался так близко, он едва мог поверить в то, что произошло. На одном листе бумаги был подсчет его долгов, на другом – предложение вступить в брак. На самом деле больше похожее на требование.

– И все же, – вновь пробормотал он, – обязательно должен быть выход.

В данный момент в голову ему приходил лишь один.

Со вздохом он отодвинул от себя бумаги и кликнул слугу из передней. Тут же появился почтительный молодой человек, одетый в форменный синий камзол с желтыми пуговицами и белые до колен бриджи.

– Вели лакею найти мне извозчика. Я уезжаю.

– Будет сделано, ваше высокородие. – И молодой человек исчез.

Ваше высокородие. Почтительное обращение свидетельствовало не о знатности предков, хотя Бобров и был из дворянской семьи, а о том факте, что он в свои тридцать с небольшим достиг головокружительных высот пятого из четырнадцати классов введенной Петром Великим Табели о рангах всех чинов. К нижним чинам, с четырнадцатого по девятый, согласно Табели о рангах, обращались просто «ваше благородие», затем – «ваше высокоблагородие», затем – «ваше высокородие». Если Бобров продолжит свою блистательную карьеру, то сможет надеяться на высшее и самое почтительное титулование: «ваше высокопревосходительство».

Александр Прокофьевич Бобров был мужчиной приятной наружности, роста выше среднего. У него было округлое, чисто выбритое лицо, широкий лоб, карие глаза под тяжелыми веками и тонкие губы, которые казались чувственными, если не складывались в презрительную, слегка ироничную усмешку. Его волосы по моде той эпохи были припудрены и наподобие парика уложены в букли, по одному над каждым ухом, для этого по утрам их приходилось закручивать при помощи горячих щипцов. Он носил приталенный, до колен кафтан английского покроя из однотонной материи, жилет, украшенный шитьем, и белые бриджи с голубой полосой. Словом, был одет в соответствии с последней европейской модой того времени.

Из-за всегдашней сдержанности было затруднительно определить характер Боброва. В его профиле угадывалось что-то тюркское, выделялся длинный с горбинкой нос: можно ли было разглядеть намек на жестокость в этом красивом лице? Однако, видя, как в обществе он делает бессознательный жест рукой, словно поглаживая собеседника, к которому обращается, трудно было поверить, что он способен на грубость.

В золотой век Екатерины Великой в великолепном Петербурге не было игрока более искусного, чем Александр Прокофьевич Бобров. Играл он не на деньги. Хотя его часто можно было увидеть за карточным столом в лучших домах, крупных ставок он никогда не делал. «Только дураки или мошенники пытаются составить себе состояние с помощью карт», – обыкновенно говорил Бобров, а он не относился ни к тем ни к другим. Бобров-игрок вел гораздо более крупную тайную игру: ставкой в ней была власть. Или даже больше. «Александр, – однажды заметил проницательный знакомый, – играет в карты с самим Господом Богом». До этого самого момента Боброву удавалось выигрывать.

Однако успех давался ему большими трудами. Бог ты мой, как он старался! Он мог бы запросто остаться никем, как любой другой провинциальный дворянин в его дни. Когда он ребенком жил в одном из семейных имений близ Тулы, его образование ограничивалось чтением псалтыри, знакомством с народными сказками да песнями, которые пели крестьяне. Так все и шло бы, если бы не счастливый случай. Когда Александру исполнилось десять, друг отца, по какой-то своей причуде привязавшийся к мальчику, пригласил того в Москву и предоставил возможность обучаться вместе с собственными детьми у нанятых для сей цели учителей. Это стало толчком, который был юному Боброву необходим.

«С этих пор, – с гордостью вспоминал он, – я все делал сам». Он работал как дьявол, удивляя наставников. Еще мальчишкой он сумел зарекомендовать себя перед учеными из Московского университета и другими влиятельными людьми. Его даже взяли в элитный Пажеский корпус при дворе в Санкт-Петербурге; и в то время, как другие молодые люди играли, пили и крутили романы, он учился с неизменным усердием, пока – к величайшему триумфу – его, наряду с несколькими юношами, не выбрали для занятий в Лейпцигском университете в Германии. У него и мысли не возникало о легком пути наверх. «Я заплатил за это своей юностью», – порой думал он.

И что же двигало им? Честолюбие: именно ему был обязан Бобров своими успехами, но честолюбие – жестокий хозяин. Оно толкает вперед, но стоит оступиться, стоит встретить неодолимое препятствие, как это самое честолюбие вскочит вам на спину, словно черт, ругаясь и бранясь, а затем потащит вниз, подобно огромному камню, круша вашу жизнь. Но как ни странно, честолюбие помогало Александру Боброву сохранять своего рода чистоту. Что бы он ни делал, как бы хитро ни раскидывал карты, все это служило единственной тайной идее, которая его вела.

Так чего же он хотел? Как и большинство честолюбцев, Бобров и сам толком не знал. Ибо этому нет названия. Возможно, весь мир или небеса, а еще лучше – и то и другое. Он бы не отказался в один прекрасный день стать благодетелем человечества.

Но в тот декабрьский вечер, когда он вновь и вновь смотрел на покрытый цифрами лист бумаги и качал головой, его мысли занимал более насущный вопрос. Он давно знал, что оказался в трудном положении, и все тянул с подведением итогов. Однако откладывать дальше было нельзя.

Потому что Александр Бобров был совершенно разорен.

Он был удачливее многих и с готовностью это признавал. Несмотря на то что с каждым поколением имения дробились, отец все же оставил ему три поместья: одно в окрестностях Тулы, другое в плодородном краю близ Оки в Рязанской губернии, и еще одно – в Русском, южнее Владимира. В общей сложности Александр владел пятьюстами душами. Не такое уж большое состояние по тем временам, ведь в XVIII веке население стало стремительно расти, но все же наследство он получил неплохое. Однако этого было недостаточно.

«Да половина моих знакомых в долгах», – бодро говаривал он. Это было справедливо по отношению и к бедным, и к богатым дворянам. Власти выказали большое понимание: даже учредили специальный банк, чтобы ссужать деньгами – конечно же, только помещиков – на исключительно выгодных условиях. И поскольку состояние помещика оценивалось по количеству душ, которыми он владел, они и были залогом для получения займа. К счастью, в тот год залоговая стоимость крепостного повысилась вдвое: с двадцати до сорока рублей за душу. Это позволило ему продержаться на плаву еще несколько месяцев. Но факт оставался фактом: поместье в Туле, где он вырос, необходимо было продать; оставшиеся триста душ были заложены, и только Богу было ведомо, сколько он задолжал купцам.

Последний удар постиг его этим утром, когда управляющий попросил у него денег, чтобы купить на рынке продукты, и Бобров обнаружил, что денег у него нет. Он велел слуге купить на свои, а сам отправился в банк. К его удивлению, в наличных ему отказали. Это было чудовищно! Очутившись в своем кабинете, он заставил себя проверить счета и, к своему ужасу, обнаружил, что проценты, которые необходимо заплатить, намного превышают его доход! Не оставалось сомнений: он разорен. Его игра кончена.

– Бесполезно, – вздохнул он. – Эту партию мне не доиграть.

И он вновь обратился к письму. Путь к безопасности – женитьба на немке. Как ему из этого выпутаться, черт возьми?

Однажды он уже был женат, давным-давно. Его жена умерла родами всего через год после свадьбы, и он тяжело переживал потерю. Но это осталось далеко в прошлом. С тех пор он не женился. Зато у него была очаровательная любовница. А ухаживать за немкой он начал для страховки, на крайний случай; за прошедшие годы он не раз начинал подобные отношения, не имея определенных намерений. Она происходила из семьи прибалтийских дворян – потомков тевтонских рыцарей, часть которых перешла на русскую службу, после того как Петр Великий захватил их наследственные балтийские земли. Ей было только пятнадцать, и она без памяти в него влюбилась, за что ему на самом деле следовало благодарить судьбу, поскольку она была богатой наследницей. Звали ее Татьяной.

Весь тот год невинная девица убеждала отца дать согласие на их брак. С течением недель и месяцев, глубже и глубже увязая в финансовых трудностях, Бобров все крепче связывал себя обязательствами. «Если все пойдет не так, как я планирую, я не могу позволить себе потерять ее». Боброва все больше страшила мысль, что ее отец узнает правду о его долгах и откажет ему самым решительным образом. «Тогда я останусь на бобах», – вздыхал он. День за днем он тянул время: и теперь, в решающий момент, получил от нее это в высшей степени необычное письмо.

Оно было весьма прямолинейным. Татьяна пеняла ему за то, что вот уже три недели, как он ее избегает. У ее отца на примете другие претенденты. И заканчивала девица твердо:

Завтра вечером я спрошу отца, есть ли известия от тебя. Если нет, то и я не хочу больше ни видеть тебя, ни слышать.

По меркам той эпохи письмо было совершенно поразительным. Чтобы девушка осмелилась напрямую обратиться к мужчине, нарушив все правила этикета! Ему с трудом верилось, что она на это способна. Александр и сам не знал, как отнестись к такой отваге: осуждать или же восхищаться. Но одно он понимал ясно: от своих слов она не отступится.

Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. А что, если он сдастся? Так уж ли это ужасно? С ее деньгами он сможет сохранить прекрасный дом в Петербурге и свои поместья. Останется богатым, уважаемым человеком, ему не придется больше рисковать. Люди скажут, что он прекрасно устроился. «Время выйти из-за карточного стола, пока я в выигрыше».

Так почему же он колебался? Почему не хватался за эту спасительную соломинку, протянутую ему судьбой? Он открыл глаза и стал вглядываться в зимнюю тьму за окном. Оставалась единственная возможность в последний раз бросить кости. Старуха.

Он вздохнул. Это был страшный риск. Даже если он добьется желаемого, она всегда может передумать. И тогда он потеряет все – деньги, репутацию, даже возможность подняться вновь. «Я стану нищим, – понял он. – И все же…»

Еще несколько минут игрок Александр Бобров просидел за столом, оценивая шансы. Наконец он выпрямился с едва заметной мрачной улыбкой на губах. Он решился.

«Сегодня же вечером поеду и спрошу старуху», – решил он.

Потому что Бобров-игрок вел тайную партию, ставки в которой были больше состояния Татьяны.

Он играл на весь Петербург.

Санкт-Петербург – воистину, это было чудо. Расположенная на одной широте с Гренландией и Аляской, на без малого двадцать сотен верст севернее Бостона, находящаяся ближе к полярному кругу, чем к Лондону или Берлину, русская столица была второй Венецией. Какой прекрасной представала она в своей строгости, раскинувшаяся по широким невским берегам там, где треугольник Васильевского острова делил Неву на два рукава неподалеку от устья. Его вершина, словно острие стрелы, была направлена вглубь материка, а широкое основание в устье защищало город от грозных штормов.

Для Боброва не было большей радости, чем проплыть на корабле с запада по длинному широкому Финскому заливу, пройти мимо буев в узкий канал вокруг острова и оказаться в устье реки, которое лежало перед ним, словно огромная тихая лагуна.

Разве во всей Северной Европе можно было найти вид красивее? В середину водного потока врезалась Стрелка, мыс на восточной оконечности острова, с домами и складами, похожими на миниатюрные классические храмы. Слева, на северной стороне, виднелась старая Петропавловская крепость, стоявшая на отдельном островке. Теперь там возвышался великолепный собор, построенный Трезини и украшенный Растрелли. Его шпиль, подобный золотой игле, поблескивал, вздымаясь на немыслимую высоту и словно соединяя линию города, раскинувшегося внизу у воды, с бескрайним открытым небом.

А справа, на южном берегу, виднелись здания петровского Адмиралтейства, барочные и классические фасады Зимнего дворца и Эрмитажа. Каким спокойным, безмятежным казался город: далекие, оштукатуренные фасады, выкрашенные в желтые, розовые и коричневые цвета, мягко оттеняли широкие серые воды.

«Идеальный город, – порой вздыхал Бобров, – который может быть и мужественным, и женственным».

Град Петра: он сам распланировал его. И словно для того, чтобы напомнить о военном и морском происхождении Северной столицы, три широких проспекта – самым большим из которых был знаменитый Невский, – расходившиеся от центральной точки южного берега, вели не к дворцу, а к Адмиралтейству. Но топография города, его мягкие линии внушали мысли о женском начале. Удивительно, что со времени смерти Петра городом правили почти исключительно женщины.

Вначале вдова Петра, затем его племянница, императрица Анна, потом двадцатилетняя дочь Петра Елизавета. Все наследники мужского пола либо умирали, либо были низложены в течение каких-нибудь месяцев.

Родился Бобров еще во времена правления императрицы Елизаветы. Он вспоминал ту эпоху с улыбкой: годы пышности и расточительности. Говорили, что у императрицы было пятнадцать тысяч платьев и что даже ее французская модистка перестала давать ей в долг! И все же у нее был талант: она построила Зимний дворец; в числе ее многочисленных любовников были такие выдающиеся люди, как Шувалов, основавший Московский университет, или страстный любитель музыки Разумовский – люди, чьи имена не только возвестили наступление великой эпохи в России, но и могли бы украсить и европейскую культуру. Санкт-Петербург стал космополитичным городом, теперь здесь брали пример с блистательного французского двора.

А затем наступил нынешний «золотой век».

Санкт-Петербург: город Екатерины. Кто бы мог подумать, что никому не известная принцесса из маленького немецкого княжества станет единовластной правительницей России? Она прибыла в страну в качестве милой безобидной женушки Петра, наследника престола и племянника Елизаветы, такой и осталась бы ее роль, если бы муж не оказался столь неуравновешенным. Хотя он и был внуком Петра Великого, молодой человек вырос немцем до мозга костей. Его кумиром был король Пруссии Фридрих Великий. Он обожал муштровать солдат. Ненавидел Россию и не скрывал этого. А к своей бедной многострадальной жене и вовсе не проявлял ни малейшего интереса.

Что за поразительный контраст они составляли: неистовый юнец и тихая вдумчивая молодая женщина; наследник, который ненавидел доставшееся наследство, и иностранная принцесса, принявшая православие и охотно выучившая русский. Хотя она родила наследника престола, Петр вскоре окончательно охладел к ней, завел любовницу и, в сущности, толкнул свою жену искать утешения на стороне. Неужели он не понимал, что творит? Бобров был склонен думать, что дело обстояло именно так. Как бы то ни было, когда этот непонятный и неприятный молодой человек, оказавшийся на русском троне, был свергнут и убит гвардейцами, которых возглавил любовник Екатерины, – как и очень многие, Александр Бобров вздохнул с облегчением.

И кто же должен был сменить это чудовище? Кто подходил для этого лучше, чем его популярная молодая жена, мать наследника, влюбленная во все русское. Так, благодаря счастливому повороту судьбы, началось славное правление Екатерины II.

Екатерина Великая. Достойная преемница Ивана Грозного и Петра Великого, чье дело она завершила. Россия сбрасывала последние оковы. На западе она уже отвоевала оставшуюся часть Белоруссии у ослабевшей Польши. На юге был разбит турецкий флот. И когда Екатерина заставила крымского хана отречься от престола и присоединила его земли к империи, древняя угроза со стороны татарской степи наконец была устранена. На востоке Россия теперь владела всей Евразийской степью до самого Тихого океана. Утвердившись на Каспийском море, русские войска дошли до пустынь Азии и границы древней Персии. И только в прошлом году Бобров услышал, что русская колония основана за Беринговым проливом на побережье Аляски. Возможно, скоро и земли на западе Америки станут русскими.

Екатерина лелеяла и более смелые планы, надеясь взять Константинополь, престол Османской империи, – древнюю римскую столицу и колыбель православия! Она хотела основать там родственную империю и даже назвала своего второго внука Константином, намереваясь сделать его правителем Черноморской державы.

Екатерина – реформатор. Как Петр до нее, она хотела превратить Россию в передовое светское государство. Славяне, турки, татары, финны, бесчисленные племена, – отныне все они становились русскими. Она завезла немецких поселенцев для освоения степных земель. В имперском Санкт-Петербурге восемь конфессий пользовались свободой вероисповедания. На захваченных у Польши землях нашлось место даже евреям. К этому времени церковные угодья были изъяты и отошли государству. Малые монастыри закрывались. Возводились многочисленные новые города – во всяком случае, на бумаге. Императрица даже предприняла попытку реформировать устаревшие российские законы и создать сословные представительные органы самоуправления, куда вошли дворяне и купцы.

Екатерина – просветительница. Это был век Просвещения. Екатерина – поборница свободы слова, покровительница философов, которые поют ей хвалу. Сам Вольтер, величайший мыслитель Франции, пишет ей бесконечные письма. Екатерина мудра, Екатерина любвеобильна. Санкт-Петербург с его роскошными дворцами принадлежал ей; каким безмятежным, каким спокойным он казался!

Никто не обращал внимания на молчаливую фигуру в тяжелом пальто, ожидавшую в тени неподалеку от входя в Коллегии. У этого человека был настоящий талант оставаться незамеченным. Ему ничто не мешало войти. Его, без сомнения, встретили бы почтительным поклоном. Однако он этого не желал. Разумеется, он мог отдать письмо слуге, который передал бы его адресату. Но по своим резонам предпочел этого не делать.

А вот наконец и тот, кого он ждал: статский советник Бобров в толстой шубе стоял у входа под фонарем, собираясь ехать домой. Он был бледен. По какой-то причине сани запаздывали, и лакей, дежуривший у дверей, побежал по улице, чтобы найти извозчика.

Фигура неслышно шагнула из тени и быстро приблизилась. Бобров взглянул и, казалось, вздрогнул. Подошедший сделал незаметный знак, приблизился вплотную и едва уловимым движением вручил письмо. Затем, не проронив ни единого слова, отошел, завернул за угол и скрылся из виду.

Бобров застыл на месте. Вокруг не было ни души: никто ничего не видел. Он сломал печать и при свете фонаря быстро прочел. Послание было коротким:

Вас просят посетить особое собрание братьев в розовом доме, завтра в шесть.

Colovion

Только-то. Во всей России не набралось бы и сотни людей, которые поняли бы, о чем идет речь. Но для Александра Боброва письмо значило очень много. Он уничтожит его, когда окажется дома, поскольку вся подобная переписка сжигалась, это было правило. Но пока что он сунул письмо в карман. Затем вздохнул: «Голос совести».

Сани подъехали. Этим вечером многое предстояло сделать.

Перед Александром на большом столе красного дерева стояло несколько блюд: цыпленок, купленный замороженным на рынке сегодня утром, миска кислой капусты, ржаной хлеб, белужья икра и стакан немецкого вина. Но едва ли он притронулся к еде. Теперь на нем был синий бархатный сюртук для вечернего выезда; и хотя Бобров нервничал, лицо его сохраняло бесстрастное выражение опытного игрока.

Он оглядел просторную высокую комнату. По стенам, оклеенным темно-зелеными обоями, были развешаны картины на библейские сюжеты, писанные в классической манере, на темном фоне. В углу стояла большая печь, выложенная зелеными и красными изразцами. Впечатление торжественности несколько рассеивалось, стоило поближе присмотреться к глазурованным изразцам: добрую их половину украшали потешные, а местами и откровенно непристойные картинки. В дальнем конце комнаты висел портрет друга Петра Великого – Прокопия Боброва, в угрюмом лице прадеда угадывались восточные черты. Александр воспитывался в почтении к знаменитому предку. «Но не думаю, чтобы ты когда-нибудь метил так высоко», – пробормотал он.

Пришло время ехать на встречу с графиней Туровой.

Хотя возможность подниматься по имперской служебной лестнице из четырнадцати рангов была открыта для любого свободного человека, всегда существовали семьи, занимавшие совершенно особое положение и находившиеся как бы вне рамок официальной системы. Среди них несколько боярских и дворянских родов, таких как Бобровы, сумевших уцелеть в водовороте прошедших веков, а также потомки древних княжеских семей, которые вели свой род еще от татарских ханов и даже самого святого Владимира, люди с иностранными титулами, чаще всего Священной Римской империи, а теперь – и новая аристократия, получившая титулы от Петра, нарекавшего своих фаворитов и их потомков князьями, графами и баронами. Граф Туров был одной из таких персон. Что до его вдовы, графини Туровой, даже Александр признавался, что побаивается ее.

Она была кузиной его отца. Они с графом потеряли двоих детей, и перед смертью этот великий человек оставил часть своего состояния вдове без всяких условий. «Она может распоряжаться им, как пожелает, – всегда твердил Александру отец. – Вероятно, и тебе из этого кое-что перепадет, но не очень-то на нее рассчитывай, – добавлял он. – Она всегда была со странностями».

Так что сегодняшнее предприятие представлялось весьма рискованным.

Он не мог прямо попросить денег у старухи. Ему было прекрасно известно, что в этом случае она укажет ему на дверь. Но стоило ли вообще рассчитывать на наследство? Имелись и другие родственники, претендовавшие на ее деньги: однако и четверть ее состояния, даже восьмая часть – уже кое-что. Бобров вздохнул. Хотя он годами пытался завоевать ее расположение, ему до сих пор было неизвестно, каковы же его шансы. Порой она давала понять, что благоволит к нему, а порой казалось, что ей просто нравится его дразнить.

А что, если сегодня вечером она скажет «да»? Его расчет был прост. Сейчас ей уже за семьдесят: перспектива скорого получения наследства позволит ему рискнуть. Он был знаком с несколькими ростовщиками, которые ссудят ему достаточно, чтобы продержаться на плаву еще год. Тогда он даст отворот своей немке, сожжет мосты и станет ждать.

Даже при благоприятном стечении обстоятельств риск был огромным. Ведь он, в конце концов, может и проиграть. А как быть, если, пообещав сделать его своим наследником, графиня передумает? А ну как она дотянет до девяноста? «Старая карга!» – вдруг выругался Бобров.

Но он принял решение и не собирался отступать. Все было очень просто. Александр сжал в руке серебряную монетку. Он приедет к графине и подбросит монетку – всего раз. «Если выпадет решка, женюсь на немке. Если орел – старуха пообещает сделать меня наследником. И я воспользуюсь этим шансом». Ему нравилась такая игра. Было что-то мистическое в том, чтобы вверить судьбу монетке. Александр улыбнулся: один его знакомый игрок любил повторять, что игра сродни молитве.

Сани неслись по обледенелым улицам Петербурга, в темноте мелькали бледные круги фонарей и освещенные окна. На небе можно было разглядеть несколько звезд.

Сани были великолепные, крытые. На запятках стояли два лакея, впереди на облучке сидел возница – здоровый детина, завернувшийся в овчиный тулуп, в больших валенках и меховой шапке. Его шея, по крестьянскому обычаю, оставалась открытой. Как все русские возничие – и тогда и потом, – несся он с головокружительной скоростью; и хотя в столь поздний час народу на улицах было немного, он то и дело находил повод выкрикнуть: «Направо! Смотри, куда прешь, солдат, черт тебя дери! Осторожно, бабуля!»

На правой лошади сидел паренек. И он, и возница хлестали лошадей немилосердно. Что им до того? Ведь лошади не господские. Хотя у Боброва был собственный прекрасный выезд, подобно большинству жителей Санкт-Петербурга, для таких заурядных случаев статский советник предпочитал нанимать лошадей; этих несчастных животных погоняли и в хвост и в гриву, пока они не околевали, тогда их заменяли на других с обычной для русских бездумностью.

Бобров откинулся на роскошную обивку. Южный берег Санкт-Петербурга делился тремя концентрическими каналами на три полукольца: внутреннее, среднее и внешнее. Внешней границей богатого городского центра служила знаменитая Фонтанка. Дом Боброва находился в среднем, господском полукружии, в первом квартале Адмиралтейской части. Следуя своим маршрутом, скоро он выехал на гранитную набережную замерзшей Невы. Когда сани повернули на восток, невский лед оказался от него слева, а справа высились солидные дома английских купцов. Уже через несколько минут они были в самом сердце столицы.

Он достал монетку и подержал в руке, ощупывая ее в темноте. Что за поразительная игра: на кону вся Российская империя!

Это и было выигрышем в той тайной партии, которую он так долго вел. Вот почему он не хотел жениться и вот почему ему нужно было еще хоть сколько-то продержаться на плаву. Выигрыш маячил в такой соблазнительной близости, и, возможно, это был вопрос лишь нескольких месяцев. Самое блистательное положение в государстве Российском.

Александр Бобров метил в официальные фавориты Екатерины Великой.

Это были не праздные мечтания. Вот уже несколько лет, осторожно маневрируя, он двигался к своей цели. И теперь-то, наконец, – и это было известно ему из самого надежного источника! – он был следующим в очереди. Ему обещал это человек, который, как небезосновательно считали многие, был тайным мужем императрицы.

При дворе Екатерины Великой в России к власти вели несколько путей. Но никакая карьера не сулила перспектив столь блестящих, как те, что открывались перед честолюбцем, делившим ложе с императрицей.

Хотя порой Екатерине ставят в вину циничное отношение к мужчинам, на самом деле она была довольно сентиментальна. Ее письма свидетельствуют, что после унизительного замужества большую часть своей жизни она провела в поисках любви и идеального возлюбленного. Нельзя назвать ее и особенно неразборчивой. В исторических документах остались имена менее чем двадцати ее любовников.

Но перед этими счастливцами открывались воистину безграничные возможности. В большинстве своем они происходили из таких же семей, как и Александр Бобров, хотя были среди них и менее знатные. Их имена вошли в русскую историю: например, бравый гвардеец Орлов, добывший для Екатерины трон, чей брат убил ее ненавистного мужа. Или пленительный аристократ Салтыков, который, по слухам, был настоящим отцом единственного наследника престола. Или Понятовский, она даже сделала его королем Польши! И величайший из всех, этот удивительный и переменчивый гений, одноглазый вояка Потемкин, который ныне был могущественным наместником в Крыму, где обустраивал новую имперскую провинцию, превышавшую размерами иные королевства.

Когда появлялся новый избранник, после первой ночи он обыкновенно мог рассчитывать на подарок в сто тысяч рублей. А после этого… Потемкин, как говорили, получил около пятидесяти миллионов! Венчалась ли тайно императрица с Потемкиным? Никто не знал этого наверняка. Но был он ее мужем или нет, одно не вызывало сомнений: теперь Потемкин выбирал ее новых фаворитов.

Александру не составило труда подружиться с великим человеком, поскольку он искренне им восхищался и стал одним из его самых преданных сторонников. И когда несчастный молодой возлюбленный Екатерины, Ланской, внезапно скончался два года назад, подорвав, как шептались придворные, здоровье любовными зельями, Александр увидел свой шанс и отправился прямиком к Потемкину, чтобы заявить о себе.

Осуществление желаемого было так близко. Но перед ним место занял молодой гвардейский офицер. Однако на Потемкина Бобров произвел благоприятное впечатление, и не в последнюю очередь потому, что Потемкин верил в его преданность.

– Даже у меня есть враги, – признался как-то старик. – И хотелось бы им, чтобы в фавор попал тот, кто настроил бы императрицу против меня.

Несколько раз Александр обсуждал этот вопрос со своим покровителем.

– Если ничего не получится, – обещал Потемкин, – устрою тебе аудиенцию. После этого…

Это было год назад. Александр ждал с нетерпением. Он был немного знаком с молодым офицером, своим соперником, и теперь собирал по крупицам все сведения о нем. У Боброва имелись друзья в придворных кругах. Вскоре ему сообщили, что молодой человек бросает сладкие взгляды на фрейлин и явно тяготится своим положением. Возможно, через несколько месяцев он получит отставку. «И тогда, если будет на то Божья воля, настанет мой черед», – обещал себе Александр. Как он удивит ее! Она любит дерзких и умных, а он именно таков. Он не сомневался, что сумеет ее очаровать.

Лишь одна мысль не давала ему покоя: сможет ли он ее удовлетворить? Императрица никогда не блистала красотой. Хотя ее строгое германское лицо и широкий умный лоб были превосходны, теперь она отяжелела и откровенно расплылась. Ей исполнилось пятьдесят семь, и, как он слышал, она страдала одышкой.

Но это была Екатерина, императрица Всероссийская. Во всем мире никто не мог с ней сравниться. Ее власть, ее исключительное положение, ее выдающийся ум – все это делало ее самой желанной возлюбленной для такого человека, как Бобров, стремящегося подняться на вершину. «А если и будут проблемы в постели, я знаю, как с ними справиться», – размышлял он. Он был силен, крепок и не слишком чувствителен. «Я всегда в форме, мне нужно только хорошо питаться», – напомнил он себе.

И тогда… что за судьба! Матушка Россия, вся могущественная империя у его ног: он окажется в узком кругу избранных, которые правят с императрицей. Во всем мире нет более завидного положения. Если только он сумеет еще хоть немного продержаться.

Мимо бесшумно скользил Петербург, громадный, чудесный. Впереди открывался простор Петровской площади перед Адмиралтейством. Слева виднелся длинный понтонный мост, перекинувшийся через замерзшую Неву на Васильевский остров. Мост не очень-то был и нужен, потому что в эти зимние месяцы покрытая льдом река превращалась в весьма оживленное место. Прямо на льду устраивались гигантские ярмарки. Неву пересекало с полдюжины дорог, которые были обставлены вехами – маленькими спиленными елками или фонарями, тусклые пятна которых по мере приближения к далекому северному берегу постепенно исчезали в темноте. На Стрелке горел маяк. Еще дальше, напротив Зимнего дворца, на фоне ночного неба угадывался силуэт Петропавловского собора.

И тут, когда открытое пространство площади вот-вот должно было остаться позади, нечто, расположенное поблизости, вдруг приковало его внимание – и на какой-то момент Александру показалось, что он забыл обо всем на свете, он открыл окно, впустив ледяной ветер, дувший прямо в лицо, и не мог оторвать взгляда, словно находился под действием неких чар.

Это был Медный всадник.

Огромная скульптура, на создание которой у Фальконе ушли годы, была поставлена совсем недавно, но сразу сделалась самым знаменитым памятником во всей России. На колоссальной гранитной скале могучий конь, в три раза больше натуральной величины, вздымался на дыбы. Внизу извивалась змея. Верхом на коне, одетый в римскую тогу, восседал истукан Петра, поразительно схожий с оригиналом. В левой руке Петр держал узду, в то время как правая была простерта в императорском жесте, указующем через лежащую перед ним невскую ширь.

Говорили, что нигде в мире не находили такой огромной гранитной глыбы и не отливали такой огромной бронзовой статуи. Великолепный конь, скопированный с лучшего жеребца екатерининских конюшен, казалось, бросался в пространство в головокружительном прыжке. И теперь, как и всякий раз при взгляде на этот монумент, у Александра перехватило дыхание. Все его мечты и амбиции были воплощены в этом бронзовом гимне российскому могуществу. И хотя узколобые попы возражали против римских языческих одежд Петра, Бобров понимал, что французский скульптор ухватил самую суть новой имперской судьбы, которую уготовал для страны Петр и окончательно воплотил гений Екатерины. Ее несгибаемой волей Россия совершит последний могучий рывок и будет править половиной мира.

Лаконичная латинская надпись на грандиозном гранитном постаменте гласила:

Петру Первому Екатерина Вторая

Подобно гигантскому призраку, он высился над залитой тусклым светом площадью. Недосягаемый. И когда Александр неотрывно смотрел на него, тихий внутренний голос собственного честолюбия, казалось, шептал ему: «Не повернуть ли тебе назад, маленький человек?»

«Нет, – думал Александр. – Нет, назад уж не повернуть. Я зашел слишком далеко. Нужно сыграть только одну последнюю партию – выиграть империю… или все потерять».

И он вынул серебряную монетку, его жребий на этот вечер, и вышвырнул ее в окно, в ночь.

– Дорогой мой Александр! – улыбалась она. – Я так рада, что ты заехал.

– Дарья Михайловна, – он нагнулся, чтобы поцеловать старуху, – вы прекрасно выглядите.

Графиня на самом деле выглядела не так уж плохо. Еще можно было разглядеть следы былой привлекательности. Ее лицо, всегда слишком сильно накрашенное, напоминало Боброву какую-то яркую птичку, особенно теперь, когда с возрастом стал выделяться крючковатый нос. Живые голубые глазки так и стреляли по сторонам. На ней было старомодное длинное платье из лилового газа, отделанное белым кружевом и розовыми лентами, которые делали ее похожей на французскую придворную даму из прошлого столетия. У нее были хорошие волосы, однако пудра не могла скрыть их желтоватого оттенка, напоминавшего потускневшую позолоту. Они были уложены во внушительную высокую прическу, увенчанную завитками, украшенную жемчугом и голубой атласной лентой.

Графиня Турова принимала гостей, восседая в золоченом кресле посреди большого и роскошного зала, куда вела лестница из беломраморной передней. В наборном паркете можно было насчитать не меньше двадцати видов древесины. Из-под высоких сводов сверкала гигантская хрустальная люстра.

Гости все подъезжали, многие из них были Александру знакомы. Немецкий профессор, английский купец, два молодых писателя, прославленный старый генерал и даже один древний-предревний князь: одна из прелестей Петербурга в том и состояла, что в подобном месте можно было встретить представителей разных национальностей и сословий. И атмосфера здесь была гораздо теплее и свободнее, чем в аристократических домах Западной Европы.

По давно заведенному обычаю, раз в неделю гости съезжались в дом графа Турова на Васильевском острове. Граф был человеком выдающимся. Тридцать лет назад он помог великому Шувалову основать Московский университет; писатели середины XVIII века – первый подобный кружок российских интеллектуалов – считали его своим другом, и сам Ломоносов, первый российский философ и ученый, неоднократно имел честь побывать на приеме у графа. Туров много путешествовал – даже посетил великого Вольтера – и привез в Россию интересную коллекцию живописи, скульптур и фарфора, а также прекрасную библиотеку, и все эти сокровища до сих пор находились в его роскошном дворце. Графиня имела ум неглубокий, но, будучи падкой на все блестящее, за время жизни с мужем нахваталась разных идей и теперь держалась за них тем крепче, чем меньше в них понимала. Ее дом был по-прежнему открыт для интеллектуалов, которые, частью по привычке, частью забавляясь ее чудачествами, продолжали к ней ездить.

– Я их опора, – любила повторять она. – Я их скала.

И она действительно нисколько не менялась.

И ни в чем графиня не была так постоянна, как в благоговейном отношении к главному предмету своего культа. Если усопшего мужа она чтила, то своему главному герою возвела настоящий храм. Каждая деталь словно говорила: «В этом доме царит просвещенный культ великого мыслителя».

Вольтер. Его насмешливый образ можно было увидеть повсюду. Один его бюст стоял на пьедестале в огромном мраморном холле, другой – в конце лестничного пролета. Был и портрет в большой галерее наверху, и еще один бюст в углу приемной. Великий философ был здесь иконой. Его имя упоминалось в разговоре беспрерывно. Если кто-то произносил дельное замечание, графиня торжественно изрекала: «Сам Вольтер не сказал бы лучше». А самая теплая похвала из ее уст была следующая: «Вижу, вы читали Вольтера». Чего, как был уверен Бобров, она никогда не делала сама. Удивительным образом любой разговор сводился к этому великому человеку и подкреплялся его авторитетом. «Поверить тетушке, так и погодой в Петербурге управляет ее кумир», – думал Александр.

Из уважения к Вольтеру, Дидро и другим философам французского Просвещения в доме Туровой говорили исключительно по-французски.

Стоило внимательно следить за своими словами. Никогда нельзя было точно знать, что именно эта старуха могла услышать и выведать. Ей нравилось устраивать ловушки. На самом деле – после упоминания благословенного имени Вольтера чаще всего она добавляла: «Поостерегитесь, mon cher. Потому что я и сплю с открытыми глазами». И нельзя было с уверенностью сказать, то ли это полюбившееся старухе бонмо, то ли эти слова следует понимать буквально.

Однако на этот раз, по-прежнему лучезарно улыбаясь, она легонько похлопала его по руке:

– Слишком не удаляйся, mon cher Александр. Сегодня вечером ты мне будешь нужен. – (Ему очень хотелось знать, что у нее на уме.) – Но пока можешь быть свободен. Я вижу, тебя ждут.

Александр обернулся, и на его губах заиграла улыбка.

Дом графини Туровой был очень большим, между двумя крыльями красовался тяжеловесный классический портик. Комнаты первого этажа находились почти вровень с мостовой, и, хотя многие знатные домовладельцы сдавали такие помещения под модные магазины и лавки, графиня этого не делала, предпочитая жить в доме одна со своими слугами.

С единственным исключением. Она позволила овдовевшей француженке, мадам де Ронвиль, занять несколько комнат в восточном крыле. Графиню это вполне устраивало: хотя француженка и не была оплачиваемой компаньонкой, она все же находилась в зависимом положении, поскольку чудесные комнаты сдавались ей за очень низкую плату и подразумевалось, что она должна быть под рукой всякий раз, когда графине потребуется компания.

– Наше соседство ей весьма удобно, – часто с удовольствием говорила графиня.

Удобно это было и для Александра Боброва. Потому что мадам де Ронвиль была его любовницей.

Кто во всем Петербурге мог сравниться с ней? Всякий раз в ее присутствии он ощущал почти юношеское волнение и радость, а по спине пробегала приятная дрожь. Они были любовниками уже десять лет, и он никогда от нее не уставал. А ей было без малого пятьдесят.

В тот вечер на Аделаиде де Ронвиль было розовое шелковое платье, чуть более декольтированное, чем на графине. Лиф украшали накладные шелковые цветы, которые французские модистки называли нескромным притязанием. Ее уложенные припудренные волосы украшали две небольшие бриллиантовые заколки. Пока она стояла рядом, так близко, но все же не касаясь его, он думал лишь о ее стройном белом теле под великолепным нарядом. Теперь в ее больших голубых глазах вспыхнули веселые огоньки, и она объяснила, что́ его ждет.

– Два главных гвоздя сегодняшнего вечера не приехали, – шепнула она. – Радищев и княгиня Дашкова. – Она улыбнулась. – Сегодня ты нужен ей, чтобы выступить в главной роли, в качестве ее гладиатора. Удачи!

Теперь улыбнулся и Александр. Ничего лучше и быть не могло. «Сегодня, – думал он, – я сумею так ее ублажить, что она оставит мне все!»

Вероятно, во всем просвещенном Петербурге не было фигур столь блистательных, как эти двое. Княгиня Дашкова – выдающаяся личность, почти не уступавшая самой Екатерине, воинственная поборница свободы – была поставлена императрицей во главе Российской академии наук. Что до Радищева, с которым Александр был неплохо знаком, то он уже прославился своими блестящими эссе. Как оскорблена, должно быть, графиня их пренебрежением. И какой это шанс для него!

Потому что, несмотря на все свои усилия, Александр по-прежнему не был уверен, что графиня воспринимает его всерьез. Он написал несколько эссе, снискавших ему похвалу в широких кругах. Он даже, как Радищев, печатал в журналах анонимные статьи на рискованные темы вроде демократии и пагубности крепостничества – а сии предметы считались слишком радикальными для открытого обсуждения. Он показывал графине свои статьи и даже однажды посвятил ее в тайну их авторства, но и тогда не был уверен, что произвел на нее должное впечатление. Сегодня вечером ему выпал шанс.

Роль «гладиатора», как называли ее завсегдатаи салона Туровой, оставалась неизменной. Если в других салонах поощрялось искусство вежливых, цивилизованных дебатов, графиня любила наблюдать за кровавым побоищем. Жертвой всегда оказывался ничего не подозревающий новичок, придерживавшийся консервативных взглядов, которому противостоял насмешливый вольтерьянец – «графинин гладиатор». Задача гладиатора была проста: разбить в пух и прах все доводы оппонента и унизить его на глазах графини и ее гостей.

Бросив взгляд на графиню, Александр заметил, что возле нее собирается кружок. Слева стоял вновь прибывший генерал, элегантный, седой мужчина невысокого роста, но с хорошей выправкой и проницательными черными глазами. Так вот, значит, кто жертва. Графиня подозвала Александра кивком. Подойдя, он улыбнулся, когда услышал, как она выговаривает одному из молодых писателей за какое-то замечание.

– Поостерегитесь, mon cher, – грозила она ему пальцем. – Вам меня не провести. Я сплю с открытыми глазами. – Она не менялась.

Приятность этих вечеров заключалась в том, что графиня Турова не утруждала себя любезным обращением. Когда ей бывало угодно насладиться спором, она попросту подзывала, так сказать, одного из своих бойцовых петухов и натравливала его на другого. Теперь она резко повернулась к несчастному генералу.

– Итак, – произнесла она обвинительным тоном, – я слыхала, вы ратуете за закрытие всех наших театров.

Старик удивленно воззрился на нее:

– Ничего подобного, моя дорогая графиня. Я сказал только, что автор одной пьесы зашел слишком далеко и ее следует запретить. Она бунтарская, – добавил он спокойно.

– Значит, таково ваше мнение? А что вы об этом думаете, Александр Прокофьевич?

Тот был наготове.

Александру нравились такие дебаты. Во-первых, на его стороне было преимущество: он был терпелив. Во-вторых, если сама графиня и не отличалась глубоким умом, все же в ее салоне обсуждались важные темы, затрагивавшие самое сердце России и ее будущее. И оттого Александр, хотя и хотел одержать победу, все же надеялся, что генерал окажется достойным соперником.

Тему графиня обозначила: свобода слова. Это была ключевая доктрина Просвещения, которую поддерживала сама императрица. Екатерина не только официально разрешила частным лицам заводить типографии, она даже сама написала социальную сатиру для постановки на сцене. Итак, дебаты начались.

Бобров. Я против цензуры по простой причине. Если люди смогут говорить свободно, голос разума непременно возобладает. Если вы, конечно, верите в человеческий разум.

Графиня (едко). Вы верите, генерал?

Генерал (бодро). Не особенно.

Бобров. Возможно, история на вашей стороне. Но что готовит нам будущее? Люди могут измениться, как и способ правления. Посмотрите, как императрица воспитывает своих внуков. Разве вы этого не одобряете?

Всем было известно, что Екатерина взяла на себя заботы по воспитанию внуков, Александра и Константина. В наставники им она выбрала швейцарца, державшегося демократических взглядов, чтобы подготовить к просвещенному правлению обширными империями, которые Екатерина хотела им оставить.

Генерал. Я восхищаюсь императрицей. Но когда ее внук станет правителем, просвещенным или нет, то поймет, что выбор у него невелик.

Графиня (нетерпеливо). Нет сомнений, что вы только и ждете, когда начнет править великий князь Павел?

Бобров улыбнулся. Великий князь Павел, единственный законный сын Екатерины, был любимой мозолью графини. Он был человеком со странностями, легко поддавался переменам настроения и во всем пытался подражать убитому царю Петру III, хотя, возможно, вовсе не был его сыном. Он ненавидел мать за то, что она забрала у него трон и сыновей, и редко появлялся при дворе. Его увлекала одна лишь армейская муштра, а до просвещения ему не было никакого дела; ходили слухи, что Екатерина однажды обойдет его в вопросе престолонаследия в пользу старшего внука. Тем не менее ни один разумный царедворец, каким был генерал, не стал бы критически высказываться о человеке, который может в один прекрасный день занять престол. Потому старик весьма мудро промолчал.

Бобров. Возвращаясь к вопросу цензуры, какой реальный вред может принести постановка пьесы?

Генерал. Вероятно, никакого. Но я не согласен с самим принципом свободы слова. По двум причинам. Во-первых, она воспламеняет протест ради протеста. Во-вторых, что гораздо опаснее, она воздействует не на народ, а на его правителей.

Бобров. И как же?

Генерал. Если так называемое просвещенное правительство верит, что всякое его действие нуждается в разумном обосновании, тогда оно обязано побеждать в любом споре. А что, если такому правительству противостоит могущественная и решительная группа, которой нет никакого дела до свободы слова? Оно становится беспомощным. Есть ли смысл искать у философов защиты от Чингисхана? Это урок, который вполне можно извлечь из русской истории.

Это был сильный аргумент. Графиня явно растерялась.

Бобров. Татары смогли одолеть Русь, потому что она была раздробленной. Я полагаю, что как в наши дни, так и в будущем только то правительство, которое пользуется доверием свободных людей, будет по-настоящему сильным и сплоченным.

Генерал. Не согласен. Свобода ослабляет.

Бобров. Вы страшитесь народа?

Генерал. Да. Конечно. Вспомните Пугачева.

Ах, Пугачев! Зрители издали почти слышный вздох. Эта короткая фраза будет звучать в России еще целое столетие. Поскольку прошло только двенадцать лет со времени страшного крестьянского бунта, который возглавил казак Пугачев. Как и все предыдущие, например знаменитый мятеж Стеньки Разина сто лет назад, выступление Пугачева началось в заволжских степях и двинулось к Москве. Восстанию, как и прежним подобным мятежам, не хватило стратегии и организованности, и оно было подавлено. Но этот бунт еще раз напомнил всем дворянам и имперскому правительству: народ опасен, его надлежит бояться. Это темное осознание тяготело над Московией на протяжении всей ее истории. Стоило только сказать: «Вспомните Пугачева».

Генерал. Россия огромная и отсталая, Александр Прокофьевич, это империя деревень. Мы по-прежнему в средневековье. Только сильный самодержец и дворянство смогут сохранить ее единство. Что до крестьян и купцов, у них нет с дворянами общих интересов, и, если вы позволите им спорить друг с другом, они не придут к согласию ни по одному вопросу. Нашей просвещенной императрице это прекрасно известно.

Конечно же, Екатерина пользовалась неограниченной властью. Сенат, учрежденный Петром, выполнял лишь одну функцию: ратифицировал ее указы. А что до обсуждений… Когда Екатерина, пытаясь реформировать устаревшее российское законодательство, созвала большую Уложенную комиссию, в которую вошли представители всех сословий, они отказались сотрудничать друг с другом, и комиссия была распущена.

Бобров. Такие вещи требуют времени.

Генерал. Отнюдь нет. Дворянство – единственное сословие в России, способное управлять: дворяне пользуются привилегиями потому, что Россия в них нуждается. Разве мы хотим лишиться своих привилегий?

Дворянство при Петре служило государству и гордилось этим. Екатерина, нуждавшаяся в поддержке дворян, осыпала их милостями. Она передала в их руки все органы местного управления. Ее манифест от прошлого года подтверждал все привилегии, о каких дворяне только могли мечтать. Все поместья, включая и те, которые ранее давались за службу, теперь переходили в их полную собственность. Ни одно другое сословие не имело права владеть землей. И хотя дворяне часто шли на государственную службу, они больше не были обязаны этого делать. Они не платили налогов. Их нельзя было подвергать телесным наказаниям. Им даже дозволялось ездить за границу. Таким образом, из служилых людей образовалось новое привилегированное сословие, которое почти не имело обязанностей, но было самым защищенным в Европе. И генерал ловко затронул личные интересы всех собравшихся в зале.

Но привилегии одно, а философия – совсем другое. Настало время для контратаки.

Бобров. Вы забываете естественный закон.

Наконец графиня улыбнулась с облегчением. Естественный закон был одной из любимых идей Просвещения.

Бобров. Крестьянин угнетен и безграмотен. Но он такой же человек, как и я. Он тоже способен разумно мыслить. Это наша надежда на будущее.

Генерал. Вы хотите дать ему образование?

Бобров. Почему нет?

Глаза генерала сверкнули. Этот умный гражданский чиновник зашел слишком далеко.

Генерал. Что ж, Александр Прокофьевич, если крестьянин столь разумен, как вы утверждаете, и вы дадите ему образование, кто тогда будет пахать землю? Он захочет быть свободным. Захочет свергнуть правительство и императрицу заодно. Вам придется освободить крепостных, и ваш любимый закон разума сметет вас. Здесь не Америка. Начнется хаос. Вы этого хотите – хаоса и свободы?

Тут старик почувствовал под ногами твердую почву. Более девяноста пяти процентов населения были крестьяне – половина из них государственные, с немногочисленными, да и то весьма расплывчатыми правами, а другая половина – крепостные, принадлежавшие помещикам, таким как Бобров. В течение этого столетия бесправие крестьян только увеличилось: их можно было покупать и продавать, как скотину. Даже просвещенная императрица осмелилась лишь советовать дворянам обращаться с ними милосердно. И графиня Турова сама, о чем генералу было прекрасно известно, имела четыре тысячи душ. Генералу казалось, что спор выигран.

Графиня с беспокойством взглянула на Александра. Он едва заметно улыбнулся. Настало время нанести смертельный удар.

Бобров. Позвольте не согласиться с вами. Вольтер показал нам нелепость предрассудков, которыми, генерал, я считаю взгляды, не находящие разумного подтверждения. А разум, генерал, не обязывает меня притворяться, что мой крепостной – это животное, и отказывать ему в человеческих правах. Возможно, он еще не готов стать свободным человеком; но его дети, вероятно, уже будут готовы. Разум не обязывает меня считать, что свободные крестьяне откажутся работать на моей земле. А как же функционируют поместья в других странах, где крестьяне свободны? Вы утверждаете, что крестьянин, получивший образование, станет противиться любой власти и попытается свергнуть императрицу. Но почему тогда мы, образованные люди, охотно служим самодержице? Потому что разум говорит нам, что это необходимо. Я полагаю также, что разум устанавливает мудрые законы и дает нам столько свободы, сколько нам полезно. Я счастлив знать, что моя императрица разрешит все эти вопросы и что она позволяет разумным людям обсуждать их без всякой цензуры. Говоря кратко, я счастлив служить моей императрице и черпать вдохновение у великого Вольтера, а бояться мне нечего.

С этими словами он галантно поклонился графине.

Все прошло идеально. Это было именно то, что графиня Турова хотела услышать. Подобно императрице с ее подданными, она могла решать, что будет лучше для четырех тысяч разумных созданий, которыми она владеет в данный момент, и они, вне всякого сомнения, должны были благодарить судьбу за то, что у них самая просвещенная госпожа – в этом лучшем из миров.

Кружок разразился аплодисментами. Он услышал, как старуха пробормотала: «Ах, мой Вольтер!» Генерал не нашелся что ответить.

Верил ли Бобров в то, что говорил? Большей частью да. Он желал своим крепостным всяческого благополучия. Возможно, когда-нибудь они и станут свободными. А пока просвещенная эпоха Екатерины была прекрасным временем для жизни, особенно если вы дворянин в Санкт-Петербурге.

Наконец наступил долгожданный момент. Как всегда на таких приемах, большая часть вечера после гладиаторских дебатов посвящалась картам. Он играл около часа, причем играл плохо. Да и как ему было сосредоточиться? Каждые несколько минут в ожидании перерыва в игре его взгляд возвращался к столу, за которым сидела хозяйка. При первой возможности он извинился, поднялся и отошел к стене, где стоял в одиночестве, наблюдая за графиней. Какой худенькой и согбенной казалась ее спина под этим углом, какой поразительно хрупкой. Однако, когда он наконец увидел, что она встает и поворачивается к нему, вся его нервозность внезапно вернулась, стоило ему сделать шаг по направлению к ней.

– Дарья Михайловна, могу ли я поговорить с вами наедине? – (Она нахмурилась.) – Это вопрос чрезвычайной важности.

Если он и думал, что победа над генералом сослужит ему хорошую службу, то, скорее всего, ошибся. Очевидно, исполнив ее желание, он более не представлял для графини интереса сегодня вечером. Она бросила на него холодный взгляд, сказав:

– Что ж, очень хорошо, – и направилась в соседнюю комнату.

Следуя за ней, Александр заметил, что она стала слегка подволакивать ноги. Дойдя до комнаты, она села на небольшую золоченую софу, держась очень прямо, и не предложила ему сесть.

– Так чего же ты желаешь, Александр Прокофьевич?

Настал решительный момент. Он, разумеется, готовился заранее. И все же, как, черт возьми, можно тактично спросить старуху, упомянула ли она вас в своем завещании? Он начал осторожно:

– Как вы, возможно, слышали, Дарья Михайловна, я веду переговоры с несколькими особами по поводу повторной женитьбы. – (Ее лицо осталось бесстрастным.) – И, предваряя более серьезные договоренности, некоторые особы просят меня открыть им размер моего состояния…

Это была выдумка чистой воды, но ничего убедительнее он придумать не смог. Александр умолк, наблюдая за ее реакцией.

Графиня Турова, не изменившись в лице, положила руку на колено и стала рассматривать ее, казалось, не без удовольствия. Затем она перевернула руку и взглянула на ладонь. И тоже осталась вполне довольна. Потом она взялась за золоченый подлокотник и тихонько, словно скучая, забарабанила по нему пальцами. Александр заторопился.

– Возник вопрос, – деликатно продолжил он, – есть ли у меня перспективы, кроме принадлежащих мне сейчас поместий? – Он вновь умолк в надежде, что она придет ему на помощь.

Она подняла взгляд с явным интересом.

– Мне ничего не было известно о твоих перспективах, – заметила она ласково.

Прекрасно. Если она решила играть с ним, единственной его защитой было казаться искренним.

– Полагаю, у меня их нет, Дарья Михайловна. Но я смел надеяться, что вы, как моя родственница, могли упомянуть меня в завещании. Если нет, то я, разумеется, буду действовать соответственно.

Старая графиня осталась невозмутима. Он понятия не имел, поверила ли она ему и о чем она думает.

– Ты намерен жениться?

– Надеюсь. Когда-нибудь… – Он был осторожен, чтобы не связать себя обязательствами. И увидел, что графиня хмурится.

– Ты можешь назвать мне хоть одну семью, с которой ведешь переговоры? – Было очевидно, что она ему не поверила.

Он назвал фамилию немки.

– Поздравляю. Хорошая балтийская семья. Все не так плохо, как могло быть. – Затем она ему улыбнулась. – Однако из того, что я слышала, Александр Прокофьевич, можно заключить, что невеста – богатая наследница. Я уверена, ее состояния хватит на все ваши нужды. – Она вновь взглянула на свою кисть, словно ища у руки сочувствия, что ей так долго приходится вести эту скучную беседу. – Но, конечно, может быть и так, – продолжила она все с тем же выражением лица, – что вопрос не имеет никакого отношения к женитьбе. Вероятно, у тебя денежные трудности?

– Нет, нет! – «Вот ведьма!»

– Возможно, у тебя имеются долги?

– Долги имеются у всех.

– Об этом я слышала. – Она фыркнула. – У меня их нет.

«Нет долгов»! Это было еще мягко сказано. Она управляла своими слугами железной рукой. Одному Богу было известно, какой у нее доход.

На несколько секунд внимание графини, казалось, рассеялось, взгляд устремился куда-то вдаль.

– Так-так. Если ты женишься, полагаю, мы не будем иметь удовольствия столь часто видеть тебя у нас.

Он проигнорировал намек на мадам де Ронвиль.

– Вовсе нет, Дарья Михайловна, – спокойно возразил он. – Мы с женой будем вас навещать.

– Несомненно. – И тут она неожиданно одарила его лучезарной улыбкой. – Ты совершенно разорен?

– Нет, – солгал он под ее задумчивым взглядом. Повисла короткая пауза.

– Что ж, Александр Прокофьевич, должна сказать тебе, что в настоящий момент ты не значишься в моем завещании.

Он склонил голову. Хотя ни один мускул его лица не дрогнул, он почувствовал, как покрывается смертельной бледностью, но, понимая, что она за ним наблюдает, смело поднял взгляд.

– И все же, – произнесла она со вздохом, – твой отец был моим родственником, и ты определенно в затруднительном положении. – Последние слова прозвучали с легким презрением. – Потому я включу твое имя. Не ожидай слишком многого. Однако этого, смею предположить, будет достаточно.

Боже милостивый, все-таки еще оставалась надежда.

– Пора возвращаться к картам. – Не дожидаясь его руки, графиня резко поднялась. Вдруг она остановилась и повернулась к нему. – Хорошенько поразмыслив, Александр Прокофьевич, я прибавлю одно условие. Да, думаю, пора тебе жениться. Ты получишь свое наследство, но только если женишься на этой балтийской девочке. – Она весело улыбнулась. – Это все, что я имею тебе сказать, mon cher. – С этим она удалилась.

Он смотрел, как она уходит. Как она узнала, что за дьявольское чутье подсказало ей, что именно этого он хотел избежать?

– Клянусь, она и впрямь спит с открытыми глазами, – пробормотал он с досадой.

В огромном доме царила тишина; гости разъехались. Александр с любовницей удалились в ее комнаты в восточном флигеле и теперь наконец могли поговорить наедине. Естественно, они обсуждали его женитьбу.

Во флигель легко можно было попасть по коридору из главного здания; был там и отдельный выход на узкую черную лестницу, которая вела на улицу. Словом, идеальное место для тайных свиданий. Комнаты Аделаиды де Ронвиль были восхитительны. Будто она и не уезжала из родной Франции: мебель эпохи Людовика XV и XVI, обюсонский ковер с цветочным бордюром, плотные шторы из травчатого шелка с тяжелыми воланами и кистями, мебель с роскошной обивкой, гобелены с очаровательными пасторальными сценами, розовые и голубые тона, позолота, но никакой чрезмерности. В том, как она обставила комнаты, ощущались легкость, простота и чувство соразмерности, создававшие особый шарм.

Когда Александр сообщил о решении графини, она нежно взяла его руку и улыбнулась:

– Ты должен жениться на этой девушке, мой друг.

Что за необыкновенная женщина! Наполовину француженка, наполовину полячка, роста она была выше среднего, с довольно широкими плечами и алебастровой кожей. До тридцати пяти она была брюнеткой, но теперь ее волосы приобрели стальной оттенок. У нее было овальное лицо, миндалины глаз смотрели порой немного печально, а широкий рот складывался в ироничную усмешку. Несмотря на стройную фигуру и высокую грудь, ее бедра были неожиданно полными, что во время любовных утех пробуждало у Александра острое желание.

Удивительно, как мало она изменилась за те десять лет, что они были вместе. Только недавно обыкновенное женское у нее прекратилось, но это не имело значения. Ее стройное крепкое сложение помогало ей оставаться в форме, двигалась она с изумительной гибкой грацией, и, если по прошествии этих лет Александр и замечал кое-где выпирающие кости или дряблость кожи, которую она не могла скрыть, он просто начинал ласкать ее тело в других местах, чтобы поддержать иллюзию, что все осталось неизменным. На самом деле осознание того, что они обманывают время, придавало их отношениям особую, ни с чем не сравнимую остроту. То была красота осени – золотая и теплая.

Аделаида была благодарна за этот роман. Как сказала ей одна француженка: «С женщиной старше себя молодой человек совершенствуется. Но и ей от этого хорошо, поскольку он принимает ее такой, какая она есть». Это было правдой. Она наслаждалась, как маленьким триумфом, тем, что по-прежнему может доставлять своему эгоцентричному любовнику эротическое удовольствие.

По-своему Бобров любил ее. Интрижки с более молодыми женщинами никогда не значили для него так много. Стоило ему только увидеть ее грациозные жесты, элегантную манеру двигаться, и он забывал всех остальных. «Кроме того, ей многое можно рассказать», – обыкновенно говорил он. У них почти не было секретов друг от друга. Она знала обо всех его планах, даже о его желании оставить ее ради постели императрицы. Она сказала только: «Это карьера».

И теперь она была тверда.

– Ты должен заполучить эту немецкую девицу.

– На самом деле я этого не хочу, ты же знаешь.

– Радуйся, что она любит тебя, cher ami. – Она усмехнулась. – Возможно, для тебя это будет даже хорошо.

– А для тебя?

Она слегка пожала плечами. Даже теперь он порой удивлял отсутствием душевной тонкости. Чего же он хотел – ее слез, ее отчаяния, чтобы носить его, как трофей? Разрешения уйти? Прощения?

– Нужно быть практичным, – сказала она спокойно. – Ты не пожалеешь. Хорошо иметь семью.

– Возможно.

– Что ж. – В ее голосе проскользнуло легкое нетерпение. – Сюда ты больше не придешь.

– Конечно приду. – Он постарается быть хорошим мужем, но у него не было ни малейшего желания бросать Аделаиду.

Но она покачала головой:

– Ты сам знаешь, что должен будешь проводить время с женой. Это очень важно.

Он вздохнул:

– Но ведь ты не запретишь мне видеться с тобой?

– О… это. – Она повела плечами. – Кто знает? Посмотрим.

Заведет ли она другого любовника? Ему претила эта мысль, но он понимал, что не вправе и далее связывать ее обязательствами.

– А эта девушка, – наконец произнесла Аделаида. – Какая она?

Он подумал.

– У нее простое круглое лицо, голубые глаза, светлые волосы. Ее щеки слишком румяны. Она очень наивна, хотя и неглупа. – Он умолк. – Разумеется, мне есть за что быть благодарным, но, кажется, после тех лет, что мы вместе, ни одна женщина не выдержит сравнения с тобой.

– Как мил этот галантный кавалер! – Ее губы весело дрогнули. – Могу я спросить: к этим остальным женщинам ты относишь и императрицу?

Он засмеялся. На самом деле он втайне надеялся, что связь с женщиной гораздо старше себя поможет ему примириться с дряхлеющим телом Екатерины. Но шансов на это было мало.

– Я говорил, – улыбнулся он, – о женщинах не из Российской империи!

Ее взгляд сказал ему, что продолжать не следует. В спальню вела невысокая лестница, и он последовал за ней туда.

Какой прелестной, какой желанной она по-прежнему была, когда медленно потянулась и затем с наслаждением изогнула свое стройной белое тело. От нее исходил густой мускусный аромат, это был один из ее секретов, который он со временем так нежно полюбил. Он мягко провел рукой по ее груди.

«Правда ли, – думал он, – что любовник, охваченный великой страстью, может узреть отблеск вечности? Вероятно, так и есть».

В любви к Аделаиде, в этой страсти, длившейся десять лет вопреки летевшим годам, вечности он не разглядел, но увидел нечто другое, что ценил даже выше. Их любовь часто представлялась ему каплей янтаря, в теплом плену которой столетия назад застыло некое крохотное существо, а вместе с ним и сам солнечный свет того далекого, давно забытого дня. Ему нравилось сравнение. «Смола падает, ее погребает земля, и все же она сохраняется и будет существовать так же долго, как сама планета», – думал он. А в другие разы он представлял их с Аделаидой на огромной, бескрайней равнине, они наслаждаются кратким мигом страсти, перед тем как исчезнут. И поскольку их плотская любовь достигла полноты, он чувствовал, что этого довольно. «Вот я. Когда наша любовь закончится, с нею исчезнет и моя сущность». И если великая тьма, которая последует, и есть вечность, то он примет это. В одном он был уверен. Проникая в плоть Аделаиды, он достоверно знал, что это и есть подлинное возвращение домой и что всю оставшуюся жизнь он будет сравнивать с теми годами, которые провел с ней.

Для Аделаиды все обстояло иначе. Она не искала вечности, поскольку для нее это значило лишь старость и смерть. Она знала: все чувства проходят. Когда она была моложе и ее мысли где-то витали после плотских утех, она порой казалась себе маленькой лодочкой, плывущей по безбрежному океану, но теперь другие образы и ощущения рождались в ее воображении, и она все чаще становилась зрителем, наблюдающим, как проходит собственная жизнь: и тогда она и ее любовник оказывались не в лодке, а скорее на острове, который медленно размывается в середине речного течения, уносящего прочь годы.

Александр проснулся около часа ночи. После любовных ласк он неожиданно провалился в глубокий сон, но его потревожило сновидение, многократно возвращавшееся – он даже не знал, сколько именно раз, – такое отчетливое, такое необычное, что оно больше походило на явление призрака, чем на обыкновенный сон.

Это была графиня. Она стояла перед ним, очень бледная, с укоризненным выражением лица, и по какой-то причине, которой он не мог объяснить, грозила ему пальцем, говоря таким тоном, словно это объясняло все на свете: «Вольтер. Вольтер». Оттого что сон был лишен всякого смысла, он не делался менее пугающим.

Александр проснулся дрожа и некоторое время лежал, собираясь с мыслями. Присутствие рядом дремлющей Аделаиды успокаивало: ее бледное тело не было полностью прикрыто, и через некоторое время Александр почувствовал себя лучше. Он смотрел на нее. Мог ли он опять заняться любовью? Он полагал, что да. Когда он легонько коснулся ее, она медленно открыла глаза и сонно улыбнулась:

– Ты не насытился?

Он смотрел на нее сверху вниз, его губы разомкнулись в улыбке.

– О, я вижу. – Она протянула к нему руки. – Иди же ко мне.

Да, решил он. Конечно он может.

Но едва он нежно начал это второе, позднее соитие, как, к его великому удивлению, между ним и бледным телом его любовницы возник иной образ, еще более бледный, словно разъединяя их.

Ему вновь явилась старая графиня. На этот раз она молчала и ее белое лицо было так неподвижно, что казалось, будто она спит, – вот только глаза были широко открыты и продолжали смотреть. Как ни пытался он избавиться от наваждения, она вклинилась между ними, холодно глядя на него и словно говоря: «Видишь, я сплю с открытыми глазами».

Это была какая-то нелепость. Он пытался не обращать на нее внимания, но из этого ничего не вышло. Видение не рассеивалось. Неужели она и правда спит с открытыми глазами? Пока тело продолжало медленно, несколько рассеянно двигаться, его мысли все крутились вокруг этой фразы. Спит ли она сейчас? Или возможно, думает о нем, вперяя взор в пустоту, подобно римской статуе? Вероятно, дело было в сновидении или в их вечернем разговоре, но с каждым мгновением этот вопрос казался все более и более важным.

Внезапно Александр остановился и медленно высвободился из объятий Аделаиды.

– Что такое?

– Я должен идти.

– Куда?

– Мне нужно увидеть ее. Старуху.

– Графиню Турову? Ты сошел с ума. Она же спит.

– Я должен увидеть ее спящей. Мне необходимо знать.

– Знать что?

– Спит ли она с открытыми глазами.

Аделаида села и внимательно посмотрела на него:

– Ты серьезно?

– Да. Все в порядке. Я знаю дорогу.

– Ты намерен пройти в центральную часть дома, в ее спальню? – Она покачала головой, не зная еще, сердиться или забавляться подобными чудачествами. – Ты выбрал не самый подходящий момент, чтобы пускаться в такую экспедицию, – заметила она.

– Знаю. Прости. Хочешь пойти со мной?

Она вновь откинулась на постель, прижав руку ко лбу.

– Mon Dieu! Нет.

– Я скоро.

Он не стал одеваться полностью, но, думая, что в коридоре может быть холодно, накинул пальто. Затем как был, в одних чулках, двинулся по темному проходу и, открыв дверь, оказался в центральной части здания.

Кругом было тихо. Рядом с роскошной мраморной лестницей тускло горела единственная лампа, но в углах и коридорах царил мрак. Внизу около парадных дверей спал на скамейке старый лакей; Александр слышал, как он храпит. Верхний этаж, как и предполагал Александр, был пуст, за исключением комнаты графини и каморки напротив, где спала старая служанка, на тот случай если графине понадобится что-нибудь ночью.

Свет ему был не нужен. Александр знал дом достаточно хорошо. Тихо, лишь дважды чуть скрипнув половицами, он поднялся по деревянной лестнице, которая вела в комнату графини. Наверху была небольшая площадка. Справа через открытую дверь доносилось мерное тяжелое дыхание служанки. Слева дверь более просторной комнаты была чуть притворена. Виден был свет, но не доносилось ни звука. Александр неслышно подошел к двери и заглянул в щелку.

На крашеном деревянном столе он увидел большой серебряный канделябр с тремя свечами. От свечей уже мало что осталось, но горели они по-прежнему ярко. Александр разглядел картины на стене и край зеркала в золоченой раме, но кровать была скрыта от глаз. Так, в нерешительности, стоял он некоторое время. Если она не спит, а он откроет дверь, она сразу это заметит. Она закричит, все в доме проснутся, и как ему тогда объясняться? Он напряг слух, надеясь уловить ее дыхание, но тщетно.

Разумеется, она не может бодрствовать в такой час. Кроме того, зайдя так далеко, он теперь не хотел отступать. Очень осторожно начал он толкать дверь. Она скрипнула. Он замер, прислушался с колотящимся сердцем: по-прежнему ни звука; он вновь толкнул дверь. На этот раз она широко распахнулась, и он вошел в комнату.

Ее кровать стояла справа. Это было массивное сооружение с четырьмя резными столбиками и украшенным фестонами балдахином из тяжелого шелка. В середине этой огромной кровати, обложенная подушками, почти прямо сидела графиня Турова. Ее волосы были распущены. Разделенные пробором посередине, они свободно свисали по плечам, собранные концы были перевязаны голубыми лентами. Подбородок утопал в кружевах, которыми была отделана ее ночная сорочка, а рот оставался чуть приоткрыт.

И, повернувшись, Александр обнаружил, что смотрит прямо в ее открытые глаза.

Он застыл на месте, ожидая, что она заговорит. Как он объяснит ей свое появление? Будет ли она кричать, придет ли в ярость? Ее лицо ничего не выражало. Можно было заметить, что она едва дышит ртом, но ее взгляд словно упирался в некую точку где-то над его головой. На какие-то полминуты они оба замерли в тишине, и во всей комнате двигались только капли теплого воска, стекавшие по свечам. Затем ее губы сухо причмокнули, раздался один тихий всхрап. И только тут Александр окончательно понял: «Бог ты мой, это же правда. Она спит с открытыми глазами».

Он знал, что пора было уходить. Все, что хотел, он выяснил. Но почему-то не мог заставить себя двинуться с места. Он огляделся вокруг. В углу еще один маленький бюст Вольтера, на столе несколько книг, рядом стул. Но в целом комната была обставлена гораздо скромнее, чем он ожидал. На полу лежал лишь один тонкий ковер. Пока он тихо шел по комнате, ее взгляд оставался недвижимым. Он встал у изножья кровати и принялся ее разглядывать. Что ему теперь делать? Без всякой причины он отвесил ей глубокий поклон. Глаза не шевельнулись. Он усмехнулся и снова поклонился.

Что он сейчас чувствовал? Ненавидел ли ее за то, как она с ним обошлась? Вовсе нет. Она всегда была несговорчивой и чудаковатой. Вместо этого он вдруг ощутил облегчение и задор оттого, что мог стоять перед ней вот так, впервые – без страха. И правда, думал он, чудесно бодрствовать, когда рядом кто-то спит. Это дает ощущение безграничной власти. Он подошел и рассеянно посмотрел на лежавшие на столе книги. Несколько французских пьес, псалтырь, журналы. В одном, как он заметил, была статья вольнодумца Радищева; но когда Александр взглянул на другие, он удивленно улыбнулся. Во всех номерах были его статьи! Те самые анонимные статьи, дерзкие эссе, в которых он позволял себе весьма рискованные рассуждения о демократии и крепостничестве, – предмет его гордости. Он открыл журналы. В его статьях было множество подчеркиваний и кратких комментариев внизу, сделанных рукой графини. Так, значит, ей правда было интересно. Возможно, он все же мог рассчитывать на ее благосклонность?

Переворачивая страницы, он время от времени посматривал на нее. Неужели она моргнула? Как странно: он даже не боялся больше. «Я мог бы сидеть здесь, обсуждая с ней мои статьи», – с удовольствием подумал он.

Наконец Александр поднялся, словно в знак признательности за эту любопытную интермедию, дарованную ему Провидением, он сделал перед старухой несколько танцевальных па. Затем торжественно поклонился ей и удалился. Он отправился в обратный путь по огромному дому, где никого не потревожил.

Кроме графини, которая, уверившись в том, что он ушел, позвала служанку.

Татьяна была влюблена, она страдала. Если Александр приближался к ней, ее била дрожь; если улыбался, она вспыхивала; если в течение дня от него не было вестей, она становилась бледной и молчаливой. Теперь лицо ее похудело, поскольку все прошедшие недели она едва притрагивалась к пище.

С раннего утра она стояла у окна, глядя на улицу. Бессчетное число раз видела она сани, которые принимала за сани Боброва, и прижималась лицом к стеклу – все напрасно, сани проезжали мимо. Внезапно она заметила укутанную фигуру, шагающую по снегу, она была уверена, что узнала незнакомца, и отчаянно бежала из комнаты в комнату, чтобы не отстать от него, но нет… Прохожий завернул за угол и исчез из вида.

Наступили сумерки, когда матери удалось уговорить ее сесть, и тут она услышала какую-то суету внизу, затем последовала долгая тишина. Потом в дверном проеме появился отец:

– Александр Прокофьевич желает тебя видеть. Он намерен что-то тебе сказать. – (Она поднялась, очень бледная, слегка дрожа. К своему ужасу, она заметила, что ее отец встревожен.) – Перед тем как ты спустишься вниз, Татьяна, я должен спросить тебя, действительно ли ты хочешь такого мужа?

Она воззрилась на него. Значит, Александр пришел, чтобы сделать ей предложение? Она вспыхнула. Как только отец мог спрашивать?!

– Одну минуту, папа. – И она бросилась в свою комнату, а вслед за ней – мать. Отец остался в комнате один, все еще хмурясь. Насчет Боброва у него имелись некоторые сомнения.

Внизу ждал Александр. Шли минуты, но никто не выходил. «Господи, – думал он, – неужели после всего она передумала?» Прошло около четверти часа, прежде чем дверь открылась.

Татьяна застала его врасплох. На ней было ярко-синее платье, которое идеально шло к бледному лицу и оттеняло голубые глаза. Ее лицо, всегда казавшееся ему круглым и безмятежным, теперь сделалось тоньше, утратив детскую припухлость, так что прорезались скулы. Ее кожа чудесно светилась юностью, и она обратилась к нему со спокойной улыбкой:

– Александр, отец сказал, что вы хотели говорить со мной.

И, глядя на эту уверенную в себе наследницу, он мог только подумать: «Будь я проклят! Она бросила мне вызов». Да, теперь он поверил, что эта сильная молодая женщина была способна написать письмо, которое заставило его так смалодушничать. Он был впечатлен.

Но одного Александр не знал. Татьяна вообще не писала этого письма. Вернее, она выводила на бумаге слова, не соединяя их в предложения. И даже когда все было написано, она дрожала и сомневалась, то и дело поднимала большие, полные слез глаза на старую женщину, которая диктовала ей.

Мать Татьяны, будучи не в силах долее выносить страданий дочери, обратилась к одной даме, которая, хотя они были едва знакомы, взялась устроить это дело. Мать тайком отвела Татьяну к графине Туровой.

Это графиня выбрала столь жесткий тон для откровенно вызывающего письма; это графиня назвала Боброву крайний срок. Она была горда своей работой и вполне уверена в результате. «Он будет твоим, если ты этого хочешь», – хладнокровно предсказала она.

И зачем она взяла на себя такой труд? Уж конечно, не потому, что особенно заботилась об Александре или сочувствовала этой несчастной немочке. Разумеется, нет. Но Александр был ее родственником; девчонка – наследницей. Если он обзаведется богатой женой, это упрочит и ее положение. К тому же ей подвернулась превосходная возможность испытать свою власть, а такие шансы, надо признать, нынче выпадали нечасто.

Она сохранила все в тайне. Но когда в тот же вечер Александр неожиданно пришел спрашивать о наследстве, она чуть не расхохоталась вслух. Лишь с огромным трудом удалось ей сохранять невозмутимость. Ну не идеально ли разыграны карты? Как же приятно обставить игрока, затеявшего собственную игру.

Что до девчонки…

– Тебе, конечно, известно, что у него есть любовница? – с холодной фамильярностью поинтересовалась она у Татьяны, как только они закончили письмо. Графиня с любопытством наблюдала за тем, как она это примет.

Татьяна покраснела. Да, ей было это известно. Мать обо всем разузнала. Но для зрелого мужчины иметь любовницу было вполне нормально, такая связь даже окружала его аурой загадочности и соблазнительности.

– Осмелюсь надеяться, что с такой молодой женой, как Татьяна, ему не будет нужды думать о любовнице, – с надеждой заметила ее мать.

– Вовсе нет, – возразила старуха. – Чем больше мужчина в определенном возрасте получает, тем больше разгорается его аппетит. – Она повернулась к Татьяне. – Ты не должна оставлять ему ни времени, ни возможности, если хочешь, чтобы муж был тебе верен. Другого рецепта нет.

Вооруженная этими сведениями и решительным письмом, Татьяна, страдая от неразделенной любви, вернулась домой и стала ждать.

Душевная боль придала ей сил. Если ее и охватило смятение, пока она ждала ответа Боброва, теперь, в момент своего триумфа, она твердо намеревалась сохранять спокойствие; как бы страстно она его ни желала, нельзя дать ему второго шанса унизить ее. Отныне и навеки она заставит его думать, что это он осчастливлен ею, а не наоборот. «Я оторву его от этой француженки», – решила она. Именно эта мысль помогла ей в критический момент поразить Боброва невозмутимостью и отстраненностью.

Так и получилось, что Александр Бобров сделал предложение.

В тот вечер, когда Бобров ехал по городу, падал легкий снежок. Костры у будок городовых на углах улиц казались оранжевыми, а сами будки тонули в снежной мгле. Это было на руку Александру, поскольку ему вовсе не хотелось попадаться кому-нибудь на глаза. У Фонтанки он вылез из саней и, велев извозчику ждать, один двинулся по небольшому мостику. Через несколько секунд он исчез.

Александр шел быстро, но с осторожностью, то и дело воровато оглядываясь, чтобы удостовериться, что за ним никто не идет. Район считался вполне респектабельным: меньше половины домов были деревянными, остальные – кирпичными или каменными. Он миновал церковь и свернул на тихую улицу.

Одно тревожило его. Куда, черт возьми, запропастилось письмо? Когда незнакомец принес его прошлым вечером, он намеревался сжечь его дома. Но потом позабыл. Лишь уехав на следующий день от Татьяны, он вспомнил о записке и, пошарив в кармане шубы, обнаружил, что бумажка исчезла. Александр лишь пожал плечами. На самом деле это не имело большого значения. Даже если оно попадет кому-то в руки, все равно никто ничего не поймет.

Теперь Александр свернул в сводчатую подворотню и оказался в темном дворе большого здания. Его стены были покрыты отслаивающейся розовой штукатуркой; как большинство таких строений, дом был разделен на довольно просторные квартиры: по две на каждом этаже. Жили здесь в основном купцы средней руки. Оглянувшись в последний раз, он стал подниматься на второй этаж по каменной, плохо освещенной лестнице. Бобров никого не встретил, за исключением очень большой черной кошки, сидевшей на подоконнике, но на кошку он не обратил внимания.

Добравшись до квартиры, он осторожно трижды постучал, после чего дверь приоткрылась и из темной передней послышался тихий голос:

– Что вам угодно?

– Розовый крест.

Дверь широко распахнулась. Потому что Александр Бобров, игрок, был членом самого узкого кружка великого тайного братства франкмасонов. И в тот вечер они собрались по важному делу.

Возможно, ей следовало об этом догадаться. Но она была еще очень юна. К такому заключению Татьяна пришла в последующие годы.

Она любила мужа. Завидев, как подъезжает его экипаж, или наблюдая, как лакей у входа берет у него пальто, она дрожала от волнения. Он знал, как внушить любовь. Даже в первые дни после женитьбы, казалось, он все держал под контролем. Занимаясь с ней любовью и уже достигнув оргазма, он продолжал разными способами возбуждать ее снова и снова, заставляя ее пылать от страсти, желать его все больше и больше. Ей нравилось в нем все: внешность, манера одеваться, обширные познания, много превосходившие ее собственные. Даже небольшая округлость вокруг талии, появившаяся в первый год их брака, казалось, шла ему: он был ладным и крепким.

Конечно, он тоже наслаждался их любовью. Она знала, была уверена. Татьяна многому училась. С радостью вкушала она неизведанные ранее удовольствия и дарила их. Она была счастлива, воодушевлена, она когда-то удивила его и была готова удивлять дальше!

У нее имелись большие достоинства. Она была добросердечной и практичной. Ей нравилось руководить прислугой на кухне, и она сама чудесно пекла и очень этим гордилась. Сидя за столом напротив мужа, она, заливаясь румянцем от волнения, следила, вкусно ли ему, доволен ли он. Как он бывал восхищен, как очарован!

Для Татьяны стало настоящим потрясением, когда через полгода после женитьбы муж однажды не вернулся ночевать домой, и тогда она начала подозревать, что Александр все еще любит Аделаиду де Ронвиль.

Она была права. А Александр все твердил себе, что это его вина. «На самом деле, – думал он, – мне совершенно не в чем упрекнуть Татьяну».

Не ее вина в том, что она была так молода. Не ее вина, что, как и большинство девушек этого круга, она получила весьма скудное образование. Она не могла посмеяться французской шутке, как мадам де Ронвиль или даже старая графиня. Не ее вина, что в тех случаях, когда он брал ее с собой в салоны, наподобие того, что держала графиня Турова, – Татьяна скромно сидела в сторонке, а если графиня и снисходила до того, чтобы справиться о ее здоровье, то больше во весь вечер не проявляла к ней интереса.

Не ее вина, что через несколько месяцев он совершенно охладел к ее сладостям и что по обоюдному молчаливому согласию он отправлялся к графине один.

Не ее вина была и в том – Александр это понимал, – что супруга лишь отчасти удовлетворяли их любовные игры. Те самые, которые доставляли такое удовольствие вначале, когда его возбуждало ее юное, пышное тело. «Да, – думал он, – именно так все определено природой. Юная девица, полная энергии, охваченная любовным восторгом. Не ее вина в том, что она добивается любви то покорностью, то натиском, которые так далеки от изощренной утонченности мадам де Ронвиль».

Очень скоро он обнаружил, что пресытился молодой женой и что семейная жизнь лишила его того ощущения глубокой внутренней удовлетворенности, которое отличает убежденного холостяка.

Он чувствовал себя виноватым. Он знал, как сделаться для своей молодой жены любимым и желанным, однако понял, что не в силах расстаться с Аделаидой. Он не хотел заставлять жену страдать, но что он мог поделать? Лишь со стареющей француженкой он обретал покой. «Только с тобой, – говорил он ей, – могу я сидеть, très chère amie, и слушать тиканье часов». И страсть его на самом деле не только не угасла, а, наоборот, разгорелась. Морщинки на ее лице, на которое он смотрел с любовью, прочерченные столь тонко, так много говорившие о ее характере, значили для него не увядание, а скорее квинтэссенцию возбуждения. Ее тело, во многих отношениях по-прежнему молодое, теперь наполняло его особенной нежностью. Как ни странно, именно юность его жены заставила его сильнее полюбить зрелую женщину. Так и получилось, что с осторожностью, но часто он продолжал навещать Аделаиду.

Через неделю после того, как Александр не ночевал дома, он должен был посетить салон графини Туровой. Татьяна ничего не сказала, но, тайно собравшись, вскоре отправилась вслед за ним в нанятом экипаже. Она видела, как он вошел, и стала тихонько ждать снаружи. Около одиннадцати гости разошлись, и свет в залах погас. Она подождала еще двадцать минут. Теперь все окна в центральной части здания были темными. Но в восточном крыле, где находились комнаты мадам де Ронвиль, она заметила слабое мерцание свечей. Затем погасли и они. Помедлив еще немного, она поехала домой.

Татьяна понимала, что ожидала именно этого. Но боль была нестерпимой. Однако она мудро промолчала. Чего бы она добилась? Он стал бы отпираться, и тогда между ними встала бы ложь, а это было еще горше и унизительней.

Шли недели. Она старалась выбросить француженку из головы, но едва ли могла думать о чем-то другом. Александр, со своей стороны, старался относиться к ней по-доброму. Ведь не ее вина в том, что она не сумела сделать его счастливым: она была хорошей женой и, несмотря на страдания, которые, как Александр догадывался, он причинял ей, никогда не жаловалась. Нет, ему не в чем было ее упрекнуть. И поскольку он так ясно понимал это умом, ему ни разу не пришло в голову, что в глубине души он винит во всем именно ее.

Осенью 1787 года в жизни Татьяны произошли перемены. Во-первых, она обнаружила, что беременна. И это было ее единственной радостью. «Конечно, это больше привяжет Александра ко мне», – думала она.

Второе обстоятельство тем не менее поставило ее в тупик. Она почувствовала, что в жизни Александра происходит что-то еще, что-то тайное, о чем она ничего не знала. И самым очевидным свидетельством этого стали его внезапные отлучки.

Несколько раз в течение прошедших месяцев он уезжал куда-то по каким-то неожиданным делам. Однажды он уехал поздно ночью, хотя Татьяна знала наверняка, что Аделаиды де Ронвиль не было в городе. А что, если у Александра имелась другая – вторая – любовница?

Тогда, в сентябре, сразу после того, как она сообщила о своей беременности, он скоропалительно уехал в Москву на две недели, и его объяснение казалось странно расплывчатым. Аделаида все это время оставалась в Санкт-Петербурге.

Так, значит, была другая женщина, но кто?

Если бы Татьяна знала, как в действительности обстояло дело, она бы очень удивилась и уж совсем растерялась бы, выяснив, что человек, с которым собирался увидеться Александр, был ее лучшим другом – и одновременно врагом.

История масонства в России, по существу, покрыта мраком. Все документы были либо засекречены, либо уничтожены. Однако его основное направление изучено довольно хорошо.

В Петербурге было много масонов. Особенной популярностью пользовались английские ложи. Ведь тогда все английское было в моде: каждый богатый человек стремился приобрести чистокровную английскую лошадь, каждая дама – английскую собачку; самым фешенебельным местом, где любили собираться такие господа, как Бобров, был Английский клуб. К тому же английское масонство отражало легкий характер этой нации. Оно не сулило неприятностей. Оно было сосредоточено на филантропии, обходясь без политических амбиций и излишнего уклона в мистицизм; английскими ложами руководили как иностранцы, так и русские.

Потому, когда еще в 1782 году английские друзья Боброва предложили ему вступить в их ряды, он с радостью согласился. И не придал бы этому большого значения, если бы не случайная встреча в Москве год спустя. Один его старинный знакомый, с которым он дружил еще со студенческих времен, узнав о приезде Александра, стал его уверять: «Дорогой мой друг, ты должен познакомиться кое с кем из масонского кружка здесь – это лучшие люди». Так и получилось, что во время следующего визита в древнюю столицу, Александр Бобров встретился с двумя очень важными господами: князем и профессором.

Первый был богатый аристократ, покровитель искусств; второй – лысеющий человек средних лет, довольно рассеянный, руководивший типографией при Московском университете. На самом деле Новикова можно было бы назвать человеком внешне непримечательным, если бы не удивительный благожелательный свет в его голубых глазах. Его Александр предпочитал называть «профессором».

С этим-то профессором и была назначена у него секретная встреча тем снежным декабрьским вечером в розовом доме на другой стороне Фонтанки; профессор стал его наставником и проводником в совсем иной, тайный мир высшего масонства. С их самой первой встречи Александр думал о профессоре как о голосе своей совести.

Было несколько причин, заставлявших Александра так восхищаться своими новыми московскими друзьями. Они были просвещенными и образованными, вокруг них сложился университетский кружок. Князя и его друзей можно было по праву назвать сливками столичной аристократии, что тешило тщеславие Александра. К тому же, хотя сам он едва ли это сознавал, иерархия высшего масонства походила на служебную лестницу – а Бобров был из тех людей, которым только покажи ступени – и они непременно захотят по ним подняться.

Три года учился Александр, то и дело наведываясь к профессору в Москву, постоянно обмениваясь письмами, пока наставник вел его от первой ко все более высоким степеням масонства: сначала к степени Шотландского рыцаря, а затем – к степени Теоретического градуса. «История нашего мистического учения восходит к заре христианства, – объяснял профессор. – Для рядовых масонов тайные знаки, которыми мы пользуемся, – иероглифы, нечто вроде игры. Работа этих людей достойна восхищения, они много делают, но при этом мало понимают. Истинный смысл открывается лишь избранным».

Этого молчаливого ученого отличала удивительная чистота, которая производила на Александра сильное впечатление. На самом деле он не без колебаний примкнул к высшему масонству, поскольку до него доходили слухи, что орденская верхушка занимается алхимией и оккультными науками. Но ни в чем подобном профессор замешан не был. «Дорога, которой я поведу тебя, – обещал он, – это чистый христианский путь. Единственное наше побуждение – это пламенное желание служить Господу и нашей богохранимой России».

Профессор трудился без устали. Помимо официальной работы в университетской типографии, он руководил частной масонской печатней, где публиковались книги и брошюры для членов братства. Дюжины книжных лавок распространяли их во многих городах. «Мы возвещаем наше евангелие», – радостно говорил профессор.

И Александр понял, что масонское братство во многих отношениях было схоже с тайной церковью. С тех пор как Петр Великий превратил Россию в светское государство, влияние православной церкви уменьшилось. Петр упразднил патриаршество, Екатерина забрала церковные земли, передав их в ведение государства. Крестьяне по-прежнему следовали церковному учению, и даже раскольники еще не перевелись: Екатерина терпела этих древних схизматиков, и теперь государство относилось к ним не с ожесточением, не с враждой, а лишь с недоумением. Но для людей того круга, к которому принадлежал Бобров, все обстояло иначе. Мало кто из друзей Александра относился к Церкви всерьез, однако они чувствовали, что в их жизни чего-то недостает, потому не было ничего удивительного, что многих дворян притягивала религиозная и мистическая атмосфера масонского братства. Масонство успокаивало совесть, давало ощущение, что они делают что-то по-настоящему стоящее, причастны к древней, великой и святой миссии.

Александр отдавал себе отчет, что его привлекло христианское благочестие профессора. Хотя их встречи не были регулярными, он находился под влиянием учителя. Оно не было настолько сильным, чтобы всерьез отвлечь ученика от суетных помыслов, но достаточно глубоким, поскольку ученик, несомненно, ощущал укоры совести. «Возможно, и здесь я тоже делаю ставку, – признавал он. – Если не сумею завоевать мир, хоть душу свою спасу благодаря профессору».

Однако во время душеспасительных занятий Александр узнал еще кое о чем: оказывается, в братстве существовал тайный внутренний орден, но этот секрет по какой-то причине от него скрывали. Прошло целых два года, прежде чем в один осенний день профессор сообщил ему: «Полагаю, для тебя настало время сделать следующий шаг» – и дал ему какую-то книжечку, сказав: «Возьми и прочти. Если ты захочешь стать одним из нас, дай мне знать». Так Александр наконец узнал о тайном обществе. «Мы называем себя последователями Розы и Креста», – сказал профессор.

Розенкрейцеры – тайные избранники. Во всей России их было всего около шестидесяти, и лишь благодаря своим талантам Александр удостоился чести войти в их число. Хотя этот тайный орден в большой степени контролировал деятельность всего братства, рядовым масонам даже не было известно о его существовании. «Они знают нас, но не знают, кто мы на самом деле, – объяснил профессор, – чтобы мы могли защитить свое дело от невежд». Существование ордена держалось в такой тайне, что, хотя у всех франкмасонов были секретные имена, розенкрейцеры имели второй, собственный список зашифрованных имен. И потому, когда профессор тем холодным декабрьским вечером 1786 года пригласил Александра на его первое собрание розенкрейцеров в розовом доме за Фонтанкой, он поставил не свою тамплиерскую подпись – eq. ab ancora, – которая использовалась в обыкновенных масонских ложах, но тайное розенкрейцерское имя: Colovion.

Для Александра первое собрание ордена стало настоящим откровением. Группа была совсем маленькой – князь и профессор из Москвы, еще один человек из Петербурга. И первый раз профессор приоткрыл ему истинную цель братства.

– Мы стремимся к созданию нового нравственного устройства общества, никак не меньше, – объявил он. – Мы будем его насаждать.

– Вы имеете в виду – по всей России? – Александр знал, что масоны входили и высшие правящие круги. И хотя не был посвящен в детали, у него возникло чувство, что розенкрейцерская сеть простирается гораздо дальше. И все же при словах князя его охватил благоговейный ужас.

– Могу также сказать, что ведутся переговоры с великим князем Павлом, которому предложено стать нашим тайным покровителем. – Он улыбнулся. – И я имею основания надеяться, что он согласится.

Наследник престола! Возможно, Александр и недолюбливал этого чудаковатого человека, но он сразу оценил огромные возможности, которые открывались перед ними, если Павел станет их покровителем.

«Мы, розенкрейцеры, могли бы в конце концов править Россией», – взволнованно размышлял Александр. Как странно, что в тот самый день, когда он против воли связал себя с Татьяной и оставил надежду войти в ближайшее окружение Екатерины, перед ним открылась эта новая перспектива. Он улыбнулся про себя. А что, если судьба хранит игрока Боброва для иных, более великих целей.

Оставалась лишь одна проблема. Профессор не был доволен им. «Я вижу в тебе холодность и недостаток рвения», – порой жаловался он во время занятий с Бобровым. Он был рад, когда Александр сказал, что собирается жениться. «Это хорошо, друг мой. Твое сердце раскроется». Но не прошло и года, как он написал:

Не могу обойти молчанием, дорогой брат, некоторые дошедшие до меня новости. Мне стало известно, что в Санкт-Петербурге ни для кого не секрет, что, несмотря на свою недавнюю женитьбу, ты пренебрегаешь женой и продолжаешь связь с известной особой.

Я должен довести до твоего сведения, что членство в нашем ордене налагает на тебя определенные обязательства и подобное поведение неприемлемо. Прошу тебя, прислушайся к своему сердцу и реши, как ты должен поступить.

Хотя Александр послушно сжег письмо, как следовало поступать со всей перепиской розенкрейцеров, ему все еще казалось, что оно каждый день стоит у него перед глазами. Он знал, что профессор прав. Совесть укоряла его. И все же он не мог оставить Аделаиду.

Приехавший из Москвы масон привез весточку. «Профессор просил меня сказать, что он молится за вас». Но это ничего не изменило. От следующего письма так и веяло холодом. И когда Александр в том же году увиделся с ним в Москве, его наставник был очень сердит.

– Члены нашего внутреннего ордена должны иметь чистую совесть, брат Александр. Мы надеемся, что ты будешь следовать примеру великого князя Павла, который верен своей жене, а не… – тут его глаза внезапно сверкнули, – а не подражать распутному и нечестивому двору императрицы-матери! – Затем, уже более примирительно, добавил: – Семейная жизнь не всегда легка, Александр, но мы все рассчитываем, что ты станешь ходить прямыми путями.

И Александр, удивленный горячностью профессора, сказал ему, что он постарается исправиться. В тот момент он почти верил в то, что говорил. «Хотя Татьяна этого и не знает, – думал он, – профессор – ее лучший друг».

Однако для трений между Александром и Татьяной имелась еще одна причина, и тут уж профессор был бессилен. Поскольку вопрос касался денег.

Все осложнялось постепенно, и он едва ли мог сказать, что именно послужило толчком. Вначале она лишь изредка интересовалась доходами от поместий и тратами на хозяйственные нужды, и Александр списывал это на детское любопытство. Но через некоторое время он стал замечать настойчивость в ее расспросах.

– Ты знаешь, сколько у нас слуг, Александр? – спрашивала она после трех месяцев совместной жизни. Он понятия не имел и совершенно этим не интересовался. Шестьдесят? Восемьдесят? – И сколько нам это стоит? – продолжала она.

– Ничего, – коротко ответил он.

В некотором смысле это так и было. Если купцы и иностранцы нанимали слуг за высокую плату, российские дворяне просто привозили крепостных из своих поместий. Сотня человек была ничто. Женщины работали на кухне или где-то еще, где их было не видно; мужики, одетые в ливреи, служили лакеями. Нередко можно было увидеть лакея, натянувшего ливрею поверх крестьянской рубахи и не давшего себе труда застегнуть пуговицы; никто из них не отличался представительностью, но почти во всех известных Александру домах дело обстояло точно так же. Александр даже не знал, где размещались все его челядинцы. Должно быть, в подвальном этаже, полагал он.

– Но они едят, – напомнила ему Татьяна. – Сколько уходит на продукты?

Откуда, черт возьми, ему это знать? Провизию привозили. Ее съедали. Из Русского поступало некоторое количество наличных денег и производившихся там продуктов. Повозки со съестным подъезжали к дому в Санкт-Петербурге, и тут же все это исчезало. Рязанские крестьяне работали на барщине: его управляющий продавал зерно и присылал ему вырученные деньги. Александр знал, что все деньги куда-то уходят, но не имел понятия, куда именно.

Иногда расспросы жены его развлекали. Но через некоторое время начали раздражать. Сколько стоят горы дров для печей? Зачем им столько экипажей, которыми они не пользуются? Не следует ли проехаться по поместьям?

– Твой отец дал нам много денег. Нет нужды беспокоиться, – уверял он ее.

На самом деле отец Татьяны вскоре после того, как они поженились, узнал, каково на самом деле финансовое положение Александра, и, хотя приданого Татьяны было достаточно, чтобы уплатить долги и сохранить имения, доходами от которых они могли пользоваться, тестя такой поворот не радовал, и отношения между ним и Александром стали натянутыми.

Потому Александр заподозрил отцовское наущение, когда однажды, незадолго до того, как Татьяна узнала о своей беременности, она огорошила его вопросом:

– Александр, ты не думаешь, что тебе следует сказать мне, как ты распорядился моим приданым?

Это было намеренное оскорбление! Она была его женой, и ей едва исполнилось семнадцать. Что за дерзость! Он взорвался:

– Вы проклятые иноземцы! Все вы – немцы, голландцы, англичане – одинаковые: считаете каждую копейку. Вы, – он подыскивал слова, чтобы уколоть ее побольнее, – ничем не отличаетесь от жидов! – Однако он видел, что, несмотря на смиренно склоненную голову, такой ответ ее отнюдь не удовлетворил.

Кроме того, было и еще кое-что, о чем он не мог ей сказать.

Публикация масонской литературы стоила дорого. Издательская программа была весьма амбициозной. И приходилось признать, что профессор порой бывал несколько небрежен в финансовых делах. Незадолго до женитьбы, помимо пожертвований обществу, Александра попросили поддержать издательскую деятельность. Как он мог отказать, когда такие люди, как князь, вносили щедрую лепту? В какой-то момент Александр с удивлением узнал, что некоторые братья высших степеней готовились передать братству на столь благое дело чуть ли не все свое состояние. Александру, конечно же, не хотелось терять лицо перед новыми друзьями. Так что вскоре после женитьбы он не без удовольствия смог сообщить: «У меня будет возможность внести свой вклад».

Татьяна была бы весьма удивлена, узнай она, что Александр, едва услышав о ее беременности, спешно уехал в Москву, чтобы навестить профессора в его имении, в надежде на примирение с учителем, и что с собой он увез пожертвование, сумма которого составляла чуть ли не пятую часть ее приданого. Очевидно, если профессор и был ее другом, то одновременно – и врагом их семейства.

1789

Сырым унылым мартовским днем этого столь судьбоносного в мировой истории года, когда лед на Неве был еще крепок, Александр Бобров, игрок, заключил последнюю сделку с Господом Богом. Не об этом он мечтал, но в данный момент на большее рассчитывать не приходилось.

Утро выдалось серым: холодный ветер, дувший в западном направлении, гулял по огромным площадям Санкт-Петербурга. В просторной гостиной их дома Александр встретился с женой. Он не возвращался домой до рассвета того утра, но об этом между ними не было сказано ни слова. Он сидел, Татьяна стояла, так меньше болела спина, поскольку она была на восьмом месяце беременности их вторым ребенком. Он бросал на нее сердитые взгляды.

Черт ее побери! Разве она ему не доверяет? Как смеет перечить:

В какой-то момент она задрожала, но не ответила. Будь она проклята! Будь она тысячу раз проклята! А может, она специально мучает его – из-за Аделаиды?

Татьяна стояла почти неподвижно, ухватившись за спинку стула. Если она и умолкла на какое-то время, то лишь потому, что ей нужно было собраться с мыслями, к тому же она нервничала. Почему все это назрело в тот момент, когда она была на таком позднем сроке?

Любил ли он ее? Дело было не только во француженке: эти непонятные отлучки в Москву и таинственные исчезновения по вечерам в Санкт-Петербурге. Что она должна обо всем этом думать?

Как ни странно, она вовсе не питала ненависти к Аделаиде де Ронвиль. Иногда она встречала свою соперницу в доме графини Туровой. Француженка была неизменно вежлива и не делала ни малейшего намека на их отношения с Александром. Татьяна полагала, что должна быть благодарна ей за сдержанность. Мадам де Ронвиль не пыталась даже покровительствовать ей. «Скоро она состарится, – вначале говорила себе Татьяна. – Это пройдет». Она даже думала, что может понять чувства соперницы. «В конце концов, мы обе – его любовницы, – решила она. – Но я молода и мать его детей. Вероятно, это тяжело для нее».

Она не в силах была разлюбить Александра, возможно, из-за присущего его характеру странного сочетания силы и слабости. Ей нравилось даже его тщеславие. Она понимала его лучше, чем он полагал. Ибо, как бы ни были велики его таланты, жена видела, что амбиции его требуют большего и большего, порождая вечную неудовлетворенность, вечное беспокойство. «Он любит ее, но однажды именно я понадоблюсь ему, даже если теперь он мной попросту пользуется», – говорила она себе.

Но в одном вопросе Татьяна не собиралась уступать мужу.

У Александра вновь возникли денежные затруднения. Это была еще не катастрофа, не разорение, но наличных денег не хватало – и опять пришлось делать долги. Как и следовало ожидать, он попросил Татьяну обратиться к отцу. Ведь она, в конце концов, наследница всего состояния. Куда же уходили деньги? На их обычную дорогостоящую жизнь, полагал он. И разумеется, на нужды розенкрейцеров.

Его восхищение профессором росло, несмотря на решительное неодобрение, которое учитель высказывал по поводу его образа жизни. Наставник Александра преодолевал все трудности. Недавно масоны столкнулись с некоторым противодействием. Враги утверждали, что их деятельность кощунственна. Но у профессора имелись друзья и в церковных кругах, и братья добились практически полного оправдания. Долги увеличивались, но Новиков продолжал печатать литературу в типографиях, находившихся в его имениях. Александр преклонялся перед этим человеком, которого искренне полюбил.

Вся эта деятельность становилась чертовски дорогостоящей. Чуть ли не каждый месяц от братства поступали просьбы о финансовой помощи; и если бы ставки были ниже, Александр, возможно, поддался бы искушению и отступился. Но перспектива грядущего могущества по-прежнему заставляла его сердце трепетать. Всякое чувство вины, которое порой возникало у него, вытеснялось одной мыслью: розенкрейцеры могут править миром.

Потому-то этим утром он попросил жену обратиться к тестю за деньгами, и ее отказ стал для него ударом. Как она могла? Это же ее прямой долг. Но она продолжала упорно молчать. И теперь, несмотря на ее положение и, возможно, потому что в глубине души он ощущал свою вину, Александр повысил голос:

– Татьяна, я приказываю тебе.

И потом с удивлением наблюдал, как она повернулась и посмотрела на него сверху вниз с выражением, которого он никогда прежде не видел. Татьяна смотрела на него с раздражением и – нет, ему не померещилось – с презрением. И смысл ее слов не сразу дошел до него.

– Прости, Александр, но не вижу никаких оснований, почему отец или я должны доверить тебе еще какую-то часть моего состояния, коль скоро ты так и не объяснил, что сталось с приданым, которое, должна тебе напомнить, принадлежит мне. И если ты не знаешь, куда делись деньги, то, вероятно, мне, а не тебе следует распоряжаться нашим хозяйством.

Он уставился на нее, чувствуя, как бледнеет от гнева. Дрожа от ярости, он зарычал на нее так, что едва сам узнал свой голос:

– Дрянь! Скряга!

Затем подскочил к жене и ударил ее по лицу с такой силой, что та упала на пол.

Час спустя Александр все еще сидел в своем кабинете. Он так и не смог заставить себя выйти. Как его угораздило сотворить такое? Он очень хорошо знал как: он был виноват.

«Намерен ли я погубить свою жену и разрушить семью? Даже в угоду розенкрейцерам и моему непомерному честолюбию?» – спрашивал он себя.

Перед ним лежало несколько писем. В одном он отказывался от покупки великолепной английской лошади, в другом – от роскошной кареты, которая ему на самом деле была вовсе не нужна. Но более важным являлось третье: длинное письмо, которое он только что дописал. Оно было адресовано профессору и заканчивалось так:

Возможно, в будущем я удостоюсь тех благословенных даров, которые, я знаю, можно черпать в незамутненном источнике нашего святого ордена, но должен признаться, высокочтимый наставник, что в настоящее время я не нахожу возможности пойти на те жертвы, которые Вы по праву от меня требуете, и потому, со всем уважением, покидаю орден, пока вновь не стану достойным нашего братства.

Он оставлял орден розенкрейцеров. На губах его играла ироничная усмешка. Это сэкономит больше того, что уходит на жизнь за год.

Только он запечатал письмо, как ему сообщили: у Татьяны начались схватки.

Прошел день, потом ночь. Тревожное, бесконечное утро. Роды все продолжались. Серый свет, проникавший в окна, окрашивал комнату в унылые тона.

За день до этого послали за повитухой-полячкой, вечером – за доктором-немцем. К середине дня они оба качали головами. С полудня в комнате роженицы присутствовал еще кое-кто. Крепостные из Русского, служившие в доме, все утро умоляли Александра впустить местную повивальную бабку. Они не верили городской повитухе, а на немецкого доктора и вовсе смотрели с молчаливым презрением. А эта была своя, русская, деревенская повитуха из деревушки Грязное. Теперь она сидела в уголке, делая то, с чего этим ничего не смыслящим горожанам следовало начать: повторяла странную мешанину из христианских молитв и языческих заговоров, без которых ни один ребенок в русских деревнях не мог появиться на свет. Александр взглянул на старуху и пожал плечами. Одному Богу известно, принесет ли она пользу, но уж точно не навредит, полагал он.

И вот доктор вывел Александра из комнаты. Лицо его было мрачным.

– Она не может разрешиться, – сказал ему врач. – Ребенок не выходит. Есть шанс, что я сумею спасти ребенка. Но мать…

– Не понимаю.

– Она может истечь кровью.

– Вы полагаете, она умрет?

– Возможно. Некоторые умирают, некоторые остаются в живых.

– Что мне делать?

– Ничего. Молиться.

Доктор вернулся к роженице, оставив Александра за дверью. Он пошел в свой маленький кабинет, стал механически перекладывать бумаги, затем попытался прочесть молитву, но лишь ощутил внутри пустоту. Помедлив немного, он двинулся обратно и вошел в спальню.

Увиденное потрясло его. Круглое лицо Татьяны осунулось и сделалось смертельно бледным, светлые волосы намокли от пота, а глаза расширились от ужаса. От схваток ее била дрожь.

– В любой момент, – шепнул доктор, – сосуды могут не выдержать.

Александр беспомощно смотрел на жену. Ужасно было чувствовать себя настолько никчемным. Он подошел и взял ее за руку. Она подняла на него взгляд и попыталась храбро улыбнуться. Он сжал ее руку. Она вздрогнула, поскольку схватки усилились, набрала в грудь воздуха, не сводя с него больших голубых глаз; и в этот момент он со стыдом понял, что остался ее единственной соломинкой. Он улыбнулся, стараясь в ее смертный час внушить, что любит ее. Что еще мог он сделать?

– Во мне твое дитя, – прошептала она.

Он сжал ее руку, но не в силах был говорить. Она была при смерти. И скорее всего, понимала это. Ей было страшно так, как еще никогда в жизни. Татьяна посмотрела на него испуганными глазами, в которых читалась мольба: «Даже если ты не можешь мне помочь, скажи хоть раз, что любишь меня».

Тогда-то, в начале четвертого часа того мартовского дня, Александр Бобров, не видя, на что еще можно поставить как в земном, так и в небесном царстве, заключил свою последнюю сделку с Господом.

«Милостивый Боже, пусть она и ребенок останутся жить, и я буду верен моей жене и расстанусь с Аделаидой де Ронвиль».

Это последняя карта, решил Александр, которую он мог разыграть.

1792

Нет более удивительного и волшебного времени в Санкт-Петербурге, чем начало лета, получившее название «белые ночи».

Ибо в этих северных широтах в период летнего солнцестояния бесконечный день не оставляет времени ночному мраку. Светло до самого позднего вечера и даже ночью, и лишь на какие-то полчаса ранним утром опускаются густые сумерки. Это волшебное время. Все словно вибрирует, мир кажется нереальным. Здания превращаются в тени, вода приобретает молочно-белый оттенок, и серая мгла над северным горизонтом светлеет через три часа после начала сумерек.

Белые ночи способны лишить человека покоя. Наверняка на столь безумные поступки Александра Боброва толкнул какой-то опасный магнетизм в атмосфере. Другого объяснения дать невозможно.

Потому что в это лето мир совершенно изменился. Возникло ощущение, что вот-вот разразится невиданная гроза. Кто знал, какие монархии падут, какие страны будут ввергнуты в хаос? Каждый день Петербург ждал новостей с Запада, ровно три лета назад со взятия Бастилии в Париже началась эпохальная катастрофа.

Французская революция. Король Франции Людовик, королева Мария-Антуанетта и их дети, по существу, уже находились в заключении. Кто знал, что эти революционеры – эти якобинцы – сделают дальше? Монархи Европы были в ярости. Австрия и Пруссия вступили в войну с новой разрушительной революционной силой. Британия готова была присоединиться. И никто не испытал большего потрясения, чем просвещенная российская императрица Екатерина. Принципы свободы и просвещения, прекрасная теория, – это одно. Революция и власть толпы – совсем другое. Вспомните Пугачева! Она сокрушила этого отчаянного казака и его крестьянское восстание много лет назад и не желала лицезреть еще один крестьянский бунт.

Удивительно ли, что передовые мыслители во главе с матушкой-императрицей, с ужасом взирая на результаты просвещения, заключили: «Это зашло слишком далеко и обрушилось слишком быстро». Вместо реформ им виделся один лишь хаос. «Якобинцы предали нас всех».

И если во Франции революционеры верили, что они – свидетели весны нового мира, то при императорском дворе в далеком Санкт-Петербурге всем казалось, что золотой век уходит, словно долгое екатерининское лето, затянувшееся до глубокой осени, вдруг унесло порывом свирепого ветра, ворвавшегося в мир; и теперь листья срываются и уносятся, обнажая лес перед наступлением суровой зимы.

Императрица была одинока. Лица вокруг менялись. Она потеряла и самого верного своего товарища, великого Потемкина.

Каким преданным другом он был! Он преподнес ей Крым. Всего за два года до революции он устроил для Екатерины и охваченных благоговейным трепетом послов великих европейских держав путешествие по этой огромной южной провинции у Черного моря. Дорога в буквальном смысле была усыпана цветами. На протяжении всего пути, чтобы усилить впечатление, он возвел знаменитые «потемкинские деревни», похожие на милые театральные декорации. Деревни, может, и были бутафорией, но новая империя была настоящей: она действительно поражала богатством. Наконец русскому самодержавию удалось завладеть сказочным дворцом крымского хана в Бахчисарае и окончательно покорить татар.

И это для обоих, Екатерины и Потемкина, стало концом затянувшегося позднего лета. Поднялись вихри, во Франции совершилась революция, последняя вожделенная награда – Константинополь – не далась им; и к досаде обоих – в точности как и предвидел Александр Бобров – молодой любовник Екатерины изменял ей, но на сей раз враги Потемкина сумели уложить к ней в постель своего протеже, тщеславного юнца. Для Потемкина игра была кончена, и он, вероятно, это знал. Светлейший приехал в Санкт-Петербург, устроил для императрицы фантастический праздник, какого в столице еще не видывали, и вновь отбыл на юг в глубоком унынии. Через год он скончался.

Она была одинока. Что у нее осталось? Тщеславный молодой любовник – ну хоть в постели ей было не одиноко. Сын, который теперь ненавидел ее и с каждым днем делался все больше похожим на покойного несносного мужа. Два обожаемых внука, которых воспитывали по ее системе. И империя. Она сохранит и укрепит ее для внуков. Все, за что бралась Екатерина, она делала основательно.

Санкт-Петербург изменился. Франция вышла из моды: даже на французские платья теперь смотрели неодобрительно. Количество газетных статей об ужасной французской заразе резко сократилось. «Слава богу, – говорили умные люди, – наши крестьяне не умеют читать». Публичные обсуждения революционной тематики были запрещены, республиканские книги – преданы сожжению, пьесы – исключены из репертуара. Во всем были виноваты философы: даже вполне просвещенные люди вынуждены были это признать. Если Екатерина была строга с другими, то не щадила она и себя; когда императрица собралась с силами взглянуть в лицо этому новому, серому миру, она с сожалением приказала убрать из покоев бюст своего старого друга Вольтера.

И разве можно винить ее в том, что свою горечь она выместила на тех, кто, по ее мнению, мог ослабить государство в эти опасные времена? Когда вольнодумец Радищев имел глупость опубликовать книгу – и это в такой момент! – открыто призывавшую покончить с крепостничеством, императрица рассердилась настолько, что ему еще повезло отделаться ссылкой в Сибирь. На что, хотела бы она знать, направлена тайная деятельность франкмасонов? Сговариваются ли они с ее сыном? А может, они в некотором роде якобинцы? Непохоже, что так, но она приказала хорошенько допросить профессора, просто чтобы все выяснить.

– России нужны верные люди, – пояснила она.

Во всем Санкт-Петербурге осенней поры Екатерины Великой не сыскать было человека более верного, чем Александр Прокофьевич Бобров.

«Якобинцы предатели», – часто повторял он. И по поводу просвещения Бобров тоже был полностью согласен с императрицей.

– Свобода слова, как и реформа, возможна лишь в условиях стабильности, – утверждал он. – Мы должны быть очень осторожны.

Ведь во всем Санкт-Петербурге не было человека более осмотрительного. Он жил теперь в скромном доме, переехав из первого квартала Адмиралтейской части в менее фешенебельный второй. Держал только тридцать слуг и редко давал обед более чем на дюжину гостей. Его коляска и выезд были весьма скромными, скромными были даже его долги. На самом деле, он почти укладывался в свой доход.

Он все еще служил статским советником. По каким-то причинам карьера его застопорилась. А с уходом старого покровителя Потемкина казалось маловероятным, что он поднимется выше. «Очень славный человек», – говорили теперь о нем, и для всякого, кто обладал проницательностью, это значило: дальше ему путь закрыт. Однако он казался вполне довольным. Он все еще питал надежды на скромные назначения в будущем, которые помогут увеличить доходы, и надежды эти были не лишены основания, ведь теперь о нем говорили и кое-что еще. «Бобров, – соглашались все, – благоразумен».

Он приложил к этому определенные усилия. С самого начала революции Александр порвал все связи с вольнодумцами. После ареста Радищева два года назад он даже поместил в журнале короткую статью, в которой указывалось на чудовищные ошибки его бывшего знакомого. К счастью, он не имел никаких контактов с розенкрейцерами с того самого дня, как отправил профессору сообщение, что покидает орден. Избегал он даже обычных масонских лож. Вероятно, его жизнь стала скучнее, но зато она была гораздо безопаснее. А какой еще она могла быть у осторожного семейного человека?

Ведь Бобров заключил сделку с Богом в тот ужасный день 1789 года, когда Татьяна была на пороге смерти, и Всевышний выполнил все условия. Она родила чудесного мальчика; более того, два года спустя на свет появился еще один, третий ребенок. Теперь Александр встречался с Аделаидой де Ронвиль только как друг, а не как любовник. Он был примерным мужем: обзавелся небольшим брюшком, и даже его старые друзья говорили с улыбкой: «Ах, Бобров – человек глубоко женатый».

Их постиг один непредвиденный удар: умер отец Татьяны и, ко всеобщему удивлению, оставил им лишь жалкие гроши. Оказалось, что он, втайне даже от Татьяны, спекулировал зерном из своих южных поместий и много потерял. Александр с семейством не был разорен: поместья были заложены лишь наполовину. «Но следует благодарить Бога за графиню, – говорил он Татьяне. – Не будь ее, нам нечего было бы оставить детям».

Они оба регулярно навещали старуху, и она давно заверила супругов, что их часть наследства в целости и сохранности.

– Видит Бог, – говорил он, – долго теперь она не протянет.

Такова в эти осенние годы Екатерины Великой была скромная семейная жизнь Александра Боброва, чья игра осталась в прошлом.

Время белых ночей: в один из первых таких волшебных вечеров Александр пересек Неву, чтобы нанести графине очередной визит.

В последнее время она все слабела, но не желала отказывать себе в развлечениях. Вечера ее теперь стали тише. Приходили лишь несколько верных друзей; но чудаковатая старуха вела себя точно так же, как раньше. Порой Александру казалось, что она перепутала даты, поскольку совершенно игнорировала французскую революцию. Возможно, она попросту о ней забыла! «Но тогда, – размышлял он, – ничто не должно нарушить безмятежной торжественности ее храма».

Когда он вошел в просторный зал, белые шелковые занавески были на три четверти опущены, но легкий ветерок, дувший в открытые окна, колыхал нижние оборки. Снаружи стоял светлый вечер, и комнату наполняли бледный свет и полутень.

Как он и ожидал, народу было мало, в основном старики, но появились один или два человека более молодого поколения. Он увидел Аделаиду де Ронвиль, которая разговаривала с пожилым господином, и они обменялись улыбками. Она казалась теперь еще более тонкой и хрупкой, любовником же, увы, так и не обзавелась. В середине комнаты графиня восседала в своем золоченом кресле. Старуха торжественно приветствовала гостей, представляя собой прелюбопытное зрелище: в своем длинном платье с лентами она словно принадлежала к французскому двору какой-то другой эпохи. Он наклонился, чтобы поцеловать тетушку, и отметил для себя, что этим вечером она особенно апатичная. Был ли он приятен старухе? Даже теперь, после стольких лет, невозможно было понять. То, казалось, она ему улыбается, но через каких-нибудь пару минут, он замечал, что колкие старческие глаза наблюдают за ним с таким цинизмом и злобой, что он съеживался под этим взглядом. Кто знает, о чем она думает? Кажется, сегодня она была рада его визиту, однако, обронив в его сторону несколько слов, не задержала более при себе. Он прогуливался по залу. Пожаловали еще пара посетителей; Бобров, не желая утруждать себя беседой, разглядывал гостей и рассеянно прислушивался к разговорам. Ничего интересного, но вдруг он услышал взволнованного молодого человека, который недавно вернулся из Москвы.

– Непонятно, что же теперь можно издавать? – говорил он. – И вопрос не только в цензуре. Арестовали старика Новикова, что заведовал университетской типографией. Ужели никто теперь не может чувствовать себя в безопасности?

– Говорят, он был франкмасоном, – возразил кто-то.

– Возможно. Но даже если и так…

У Александра чуть не вырвался вздох. Какие тут нахлынули воспоминания. Бедный старый Новиков. Хотя Бобров не имел никаких контактов с профессором вот уже три года, ему внезапно захотелось написать своему старому наставнику или по крайней мере его родственникам. Он стал расспрашивать молодого человека из Москвы. Были ли выдвинуты какие-то обвинения? Вроде пока нет.

– Что связывало вас с профессором? – спросил молодой человек.

И тут после секундной заминки Александр услышал свой голос:

– Ничего-с… я встречался с ним раз или два… много лет назад.

Нет, не напишет. Старый заговорщик сам виноват, ежели теперь попал в переплет. А вот ему неплохо бы подумать об осторожности. Александр отошел в сторону.

Время шло. В зале воцарилась сонная атмосфера, что теперь происходило нередко на приемах графини Туровой. Ему удалось перемолвиться несколькими словами с Аделаидой, которая пожаловалась на жару. Затем он некоторое время смотрел в окно на пеструю вечернюю улицу. Как все скучно!

Он не сразу заметил, что настроение в зале изменилось. Началось какое-то движение, графиня неожиданно оживилась. Вокруг старухи собралась группа посетителей, привлеченная, очевидно, появлением новой персоны. Только тут он понял, что она подзывает его. С легкой улыбкой, маскирующей скуку, Александр двинулся на зов. Видимо, от него ждут какого-нибудь остроумного выступления. Но когда он подошел к графине и увидел человека, стоявшего справа, его улыбка застыла.

Это был старый генерал, которого он унизил на этом самом месте пять лет назад. Александр едва мог поверить своим глазам. С тех пор они ни разу не виделись, Александр и вовсе забыл бы о его существовании, если бы до него не дошли слухи, что в последние годы генерал приобрел серьезное влияние при дворе. И теперь, вежливо раскланиваясь, Александр, к своему отчаянию, заметил две вещи. Во-первых, в глазах старика зажегся неприязненный огонек, было очевидно, что генерал его не забыл. Во-вторых, разглядев выражение лица графини, он с ужасом понял: «Господи боже, она думает, что я собираюсь снова нанести ему оскорбление».

Неужели старая ведьма не понимает, что прошло пять лет? Неужели не знает, что просвещение нынче не в моде и раздражать генерала может быть опасно? Кажется, нет, не знает. А если даже и да, ее ли это печаль?.. Графиня желает развлечься…

Она уже ехидно улыбалась.

– Что ж, генерал, – начала она, – как я понимаю, теперь вы намереваетесь не только закрыть театры, но и сжечь все наши книги.

О, если бы только нашлась какая-то лазейка, но ее не было, и генерал это знал. Александр оказался в ловушке.

То, что за этим последовало, превзошло самые худшие его ожидания. Генерал блестяще разыграл свою партию. Он-то прекрасно понимал, сколь изменился мир со времен французской революции, ему больше не было нужды защищаться от просвещения. Итак, генерал просто повторил прежние аргументы, спокойно и уверенно отстаивая свою позицию, и после каждого утверждения выдерживал паузу, чтобы объявить:

– Но Александр Прокофьевич, я знаю, со мной не согласится.

Это было блестяще. Старик завлек его именно туда, куда хотел. И всякий раз, отстаивая взгляды старухи Туровой, оппонент генерала вынужден был срываться, не мог не сорваться в самую отъявленную крамолу, выступая против власти. Бобров догадывался, что генерал с радостью запомнит все его аргументы, чтобы слово в слово повторить их в высших придворных кругах. Один раз старик, будто насмехаясь, заметил:

– Но вы, как друг Радищева, без сомнения, станете возражать.

Что мог сделать Александр? Лишь ускользать и увиливать. Это было унизительно. Один или два раза ему удалось сказать что-то невнятное в защиту убеждений графини, но большую часть времени ему приходилось защищаться самому и даже неохотно соглашаться с генералом, так что тот не отказал себе в удовольствии заметить со скрытым сарказмом:

– Похоже, молодой человек, вы поменяли свой настрой, – и чуть позже добавил: – Я так рад, что вы наконец-то со мной соглашаетесь.

На протяжении всего диспута Александр видел, как в старухе все больше и больше росло раздражение. Сначала она бросила на родственника суровый взгляд, затем попыталась перебить, потом стала барабанить пальцами по подлокотнику кресла. Поднесла к глазам кисть и стала разглядывать ее тыльную сторону, словно желая сказать: «Мне так жаль, моя дорогая рука, что и ты тоже вынуждена присутствовать при этом débâcle». Неужели она не понимала всей опасности ситуации, в которой он оказался? Разумеется, нет. После каждого обмена репликами он чувствовал с ее стороны растущую холодность, пока наконец она не погрузилась в зловещее молчание.

Решительный coup de grâce генерал приберег напоследок и нанес его с уверенностью игрока, берущего последнюю взятку. Он очень ловко подвел к этому Александра.

– Просвещение, – спокойно произнес он, – породило якобинцев. Но может быть, Александр Прокофьевич хочет сказать что-то в их защиту?

– Я не собираюсь защищать якобинцев, – торопливо ответил Александр.

– Вот и славно. Однако эти самые якобинцы провозгласили своим героем месье Вольтера, который, как они утверждают, вдохновляет их. Императрица, как вам известно, отвергла Вольтера? Не так ли?

Ловушка захлопнулась. «Давай же, продолжай, – глаза генерала, казалось, торжествующе сверкнули, – дай мне только повод – и я использую его при дворе, чтобы покончить с тобой». И пока Александр раздумывал, что бы ответить, тишину нарушил ледяной голос графини:

– Да, Александр Прокофьевич, что вы скажете о великом Вольтере?

– Я восхищаюсь Вольтером, – осторожно произнес он после паузы, – так же как императрица. Что до якобинцев, они совершенно недостойны этого великого человека.

Это был умный ответ. Генерал никак не мог бы использовать его против Александра, а графиня, казалось, смягчилась. Ее мрачное лицо слегка посветлело.

Но генерал уже почуял запах крови.

– Прекрасно, – произнес он с убийственным добродушием. – Но если его труды вызвали такую бурю, не лучше ли было убрать их с глаз этих опасных господ? – И он с улыбкой оглядел группу собравшихся.

– Вы имеете в виду цензуру? – вмешалась графиня.

– Именно так.

– Подвергнуть цензуре великого Вольтера?

– Возможно, императрица решит предать его книги огню, моя дорогая графиня. Но, без сомнения, Александр Прокофьевич откажется так поступить?

Графиня с ужасом воззрилась вначале на генерала, затем на Александра. Одно дело – запретить несколько бунтарских трактатов, но совершенно другое – сжечь все наследие великого Вольтера, порвать связи с самой цивилизацией…

– Бред, – пробормотала она.

Однако это был далеко не бред. Как хитер оказался старый генерал. Ловушка в ловушке. Поскольку лишь несколько дней назад один приятель, часто бывавший при дворе, шепнул Александру, что враги просвещения тайно подталкивают императрицу к таковому ужасному деянию. «А императрица в своем нынешнем настроении способна на это поддаться, – сказал он. – Еще до конца года Вольтер может быть запрещен». Разумеется, генерал надеялся, что Александр подобного рода информацией обладать не может. Старый царедворец только и ждал, что его оппонент решительно осудит подобную идею: тут-то и можно будет обвинить его в мятежных настроениях. Выхода не было. Генерал поймал его – и прекрасно это сознавал.

– Что вы на это скажете, Александр Прокофьевич? – мягко поинтересовался старик.

– Я – верный слуга императрицы, – ответил он, запинаясь.

Генерал пожал плечами, но графиня тихонько вздохнула, и повисла гнетущая тишина. Небольшая группа, собравшаяся вокруг, с любопытством ожидала продолжения; старый генерал взирал на присутствующих с высокомерным удовлетворением. Наконец графиня заговорила:

– Я с интересом выяснила, что вы, Александр Прокофьевич, сожгли бы труды Вольтера. Раньше я этого не знала. Что ж, мы желаем вам спокойной ночи.

Ему отказали от дома. Он поклонился и вышел.

Когда Александр заехал к ней через несколько дней, ему было сказано, что графиня не принимает. Когда два дня спустя Татьяна отправилась проведать ее в обычное время, ей сообщили, что графини нет дома. В третий раз слуга у дверей надменно сказал ему больше не приезжать; в тот же день он получил следующее зловещее письмо от Аделаиды де Ронвиль:

Должна сообщить тебе, дорогой друг, что графиня наотрез отказывается принимать тебя, к тому же она намерена исключить тебя из своего завещания. Я ничего не могу с ней поделать. Но тебе следует знать, что ее нотариус, который теперь в Москве, приезжает через три дня и, если она не передумает, за ним пошлют, как только он вернется. Я опасаюсь худшего.

Александр посмотрел на письмо с тупым ужасом. Все надежды оставить детям наследство развеялись. Все это было чистой воды безумием, но он слишком хорошо знал старуху, чтобы надеяться, что она передумает. Он оскорбил ее идола, это все, что она знала и что ее заботило. Он показал письмо Татьяне, заметив со стыдом:

– Посмотри, что натворил твой глупый муж.

Однако она не стала его винить.

– Старуха сошла с ума, вот и все, – твердо сказала она, и, несмотря на подавленность, Александр улыбнулся, обнимая ее. Насколько ближе они теперь стали.

Но что можно было предпринять? В первый день он написал графине письмо. Оно вернулось. На второй день ей написала Татьяна. Ее письмо тоже было доставлено обратно. Рано утром на третий день он получил записку от Аделаиды.

Я пыталась вновь заступиться за тебя, но безуспешно. Она очень упряма. Посылали за нотариусом, который должен прийти завтра. Если ты хочешь поговорить, если я могу что-то для тебя сделать, то все вечера я провожу у Ивановых. Так что можешь найти меня там.

Александр вздохнул. Какой в этом смысл. Теперь уже ничего поделать было нельзя. Он печально сообщил Татьяне:

– Бесполезно. Боюсь, эти деньги мы потеряли. – Ему претила глупость всей этой ситуации. С несчастным видом он удалился в кабинет, чтобы поразмыслить.

Однако даже в этот критический момент он не отчаивался. Возможно, потрясение, наоборот, придало ему сил. Если наследство уплыло, нужно придумать другой способ изыскать средства. Все утро он обдумывал этот вопрос с мрачной сосредоточенностью. Цели у него были самые скромные: дни Боброва-игрока давно миновали. Он выплатит долги и отложит некоторую сумму. Вероятно, это займет годы, возможно, придется даже унизиться, он не возражал. И начнет он прямо сейчас.

Так и получилось, что в полдень он вышел из кабинета, поцеловал жену, приказал подать лучший экипаж и лошадей.

Он направлялся в Царское село, в летний дворец Екатерины.

В тот же день вскоре после полудня, не сказав Александру, Татьяна с детьми села в скромный нанятый экипаж и через Неву отправилась на Васильевский остров. Однако, подъехав к дому графини Туровой, постучалась она не в ее двери.

Для Татьяны это было непросто. «Но француженка – единственная, – размышляла она, – кто может провести меня к графине». Если нужно пережить небольшое унижение, прося бывшую любовницу мужа заступиться за нее, так тому и быть. И когда дети спросили, к кому они собираются, она сказала им: «К моей старинной подруге».

Ее план был довольно прост. Узнав, что Татьяна в доме, графиня, разумеется, ее примет. А увидев детей, разве можно не смягчиться? Тогда-то Татьяна все и объяснит. Это был план матери.

Так и вышло, что пораженная Аделаида де Ронвиль оказалась лицом к лицу с тремя маленькими детьми и их матерью, которая взглянула на нее ясными голубыми глазами и просто сказала:

– Мы в ваших руках.

– Mon Dieu! – Аделаида смотрела на детей. Детей Александра. К своему удивлению, она вдруг поняла, что не видела их раньше. Затем она окинула быстрым взглядом их мать, эту простую, сильную женщину. И поскольку все произошло неожиданно, не оставив ей времени подготовиться, на нее накатило ужасное чувство утраты и одиночества, на какое-то время лишившее ее дара речи.

– Подождите здесь, – произнесла она после паузы. – Ничего не обещаю, но сделаю все, что смогу.

Некоторое время она отсутствовала. Ожидая ее возвращения, Татьяна с любопытством огляделась по сторонам. Хотя многое из увиденного было ей чуждо, она все же поняла, что в изысканной обстановке гостиной этой француженки присутствовало некое очарование, которого начисто лишены были ее собственные комнаты. Так в чем же оно заключалось? Некоторые гобелены были старыми и выцветшими. Цветовая гамма в сравнении с насыщенным синим и темно-зеленым дома Боброва казалась тусклой. Однако, как подумалось Татьяне, Александру именно это и нравилось. Ей никогда не приходило на ум, что искусство обольщения, которым владела Аделаида, зиждилось на понимании того, что умиротворяющий покой способен пробудить множество ассоциаций, словно обещая: «В этом доме не счесть комнат, где может странствовать твое воображение».

Она просидела там, держа детей, около часа. Затем вернулась Аделаида с мрачным лицом.

– Она не примет вас. Мне очень жаль.

И это тоже было выше понимания Татьяны.

Екатерининский дворец. Огромный парк, в котором располагалась летняя резиденция императрицы, раскинулся совсем недалеко, к юго-западу от Санкт-Петербурга. Александр добрался туда за два часа. Он любил это место.

Ибо если что и могло служить символом эпохи космополитизма в России XVIII века, так именно это здание. Как и грандиозному Зимнему дворцу, основные черты придал ему архитектор Растрелли в период правления императрицы Елизаветы. Настоящий русский Версаль. Богато украшенный длинный трехэтажный фасад центральной части был построен в стиле рококо. Белые пилястры, кариатиды, окна и фронтоны контрастировали с синими стенами. Маленькая группа луковичных куполов только подчеркивала невероятную горизонталь дворца. Вместо регулярных садов по желанию Екатерины появился пейзажный парк, разбитый Джоном Бушем. Золото на куполах заменили на более тусклую, но не столь умопомрачительно дорогую краску. Но, как утверждали многие, внутри осталось достаточно Растреллиевой позолоты.

Это была правда. Потому что европейская элегантность соединилась здесь с русской пышностью. Были во дворце огромные залы, отделанные цветным мрамором, покои, украшенные яшмой и агатом; именно там находилась единственная в мире комната, стены которой целиком были сделаны из янтаря. Великолепные паркетные полы были составлены из десятков ценных пород древесины. И везде присутствовало золото, которое так любил Растрелли, в сочетании с алебастром, лазуритом, оттенками темно-красного и синего, создававшее впечатление такого невероятного богатства, что даже у представителей величайших европейских дворов захватывало дух. А как могло быть иначе в столице огромной евразийской империи, которой принадлежали богатства земель, простиравшихся от балтийских берегов до пустынь и гор сказочного Востока?

Русский Версаль. Хотя и разительно отличавшийся от великолепного французского дворца. Ибо если французский король окружил свой гигантский величественный дворец парком, где царила холодная классическая геометрия, его вычурный русский аналог был, по существу, прост. Место это словно говорило посетителю: люди кажутся такими маленькими здесь, в уголке бескрайней равнины, под этим сверкающим северным небом, окаймленным бесконечно уходящим вдаль горизонтом. И в этом построенный в стиле рококо дворец Екатерины был подлинно русским.

– Статский советник Бобров.

Ему сразу объяснили, куда идти, и Александр смело двинулся вперед. Тем не менее он не мог сдержать чувства досады, пока шагал через просторные, сверкавшие золотом залы. С каждым шагом тихий голос, так долго сдерживаемый, нашептывал: «Все это должно было принадлежать тебе, а не ему».

Потому что человек, увидеться с которым он приехал, был молодой Платон Зубов – новый любовник императрицы Екатерины.

И правда, какой удивительный поворот судьбы! То самое место, на которое он некогда метил, теперь принадлежало юному красавцу двадцати с небольшим лет, тщеславному, пустому и честолюбивому. Все это было так очевидно. Никто его не любил. Но все при дворе чувствовали – возможно, императрица тоже это знала, – что в осеннюю пору ее жизни этот молодой любовник будет последним.

Его благосклонности Александр добивался уже некоторое время. Это была задача не из приятных. Но что поделаешь, если у тебя семья, говорил он себе. Недавно он сумел оказаться очень полезным молодому фавориту, надеясь, что в будущем тот его отблагодарит. И в нынешней критической ситуации пришло время получить должок. На это он и рассчитывал сегодня.

Флигель, где находились покои, которые занимал молодой человек со своими приближенными, был вместе с длинной галереей пристроен к одному из концов дворца шотландским архитектором Екатерины Чарльзом Камероном. Это была красивая постройка, походившая на роскошный римский дворец в миниатюре, с термами внизу. Перед входом в одну из комнат толпились люди: почтенные придворные, богатые помещики, военные высокого ранга. Три года назад они даже не посмотрели бы на Зубова, а теперь смиренно ожидали, когда будут допущены к фавориту. «Ты должен был стать хозяином всего этого». Но Александр отогнал эту мысль и назвал свое имя. Когда дверь открылась, оттуда донесся смех.

Ему пришлось ждать всего час, прежде чем его пригласили войти.

Комната была великолепна, декорирована в помпейском стиле, со строгой римской мебелью. Сам молодой Зубов стоял, улыбаясь, окруженный толпой придворных. Забавы ради он нарядился в римскую тогу, и, надо признать, это одеяние очень шло к классически правильным чертам молодого честолюбца. За руку его держала обезьянка.

– Дорогой мой Александр Прокофьевич! – В его больших глазах отразились удивление и одновременно радость при виде скромного статского советника. – Что тебя сюда привело?

Момент настал. Сильные мира сего быстро забывают оказанные им услуги, но Бобров не дал ему ни малейшего шанса.

– На самом деле, – ответил он, – я прибыл поздравить вас с польским триумфом. – И Зубов в буквальном смысле засиял.

Польша. Великий Потемкин преподнес Екатерине Крым, намерение молодого Зубова было связать свое имя с другим важным приобретением для Российской империи. Ибо судьба отдала ему в руки Польшу.

Если предводители феодальной Польши и ее союзницы Литвы регулярно предпринимали походы против Древней Руси, накатывая, словно волны прилива, в то время, когда Русь боролась с татарами, то волны эти давно стихли. К тому же древний противник России управлялся знаменитым законодательным собранием – сеймом, и этот нежизнеспособный представительный орган крупных землевладельцев, выбиравший короля, мог расстроить любой политический курс, если хоть один его член налагал вето. Слабость Польши была весьма на руку России. Разве двадцать лет назад Екатерина не сумела спокойно присоединить ее приграничные земли и посадить на польский трон своего бывшего любовника в качестве марионеточного короля? Как же недальновидно было со стороны поляков год назад принять новую конституцию, расширявшую избирательное право и учреждавшую наследственную конституционную монархию? Бедный король был до того глуп, что ее одобрил. Неужели бывший любовник полагал, что Екатерина потерпит сильную и стабильную Польшу у своих границ?

Ее реакция была мгновенной. «Да они революционеры, якобинцы!» – объявила она. Конечно, это была полная чушь: реформаторы были консервативно настроенными монархистами. Но правителям положено лгать. Что-то предпринять было необходимо.

К тому же представлялась возможность: для Зубова – увековечить свое имя, для России – увеличить могущественную империю. В то время как многие, включая великого Потемкина, чья звезда угасала, советовали проявить осторожность, новый фаворит убеждал: «Европейские державы ослаблены войной с революционной Францией. Им сейчас нет дела до Польши. Теперь самое время туда вторгнуться». Той весной, после смерти Потемкина, Зубов осуществил задуманное. Даже теперь, следуя скрупулезно разработанным планам, русские силы легко продвигались по польским территориям.

– Мой дорогой Александр Прокофьевич, – объявил Зубов, – время для визита выбрано идеально. Только сегодня утром я узнал, что Вильнюс наш! – Столица Литвы. Еще одна Балтийская провинция в добавок к Латвии и Эстонии, которые присоединил к России Петр Великий. – К концу года от Польши останется меньше половины. Кусок мы дадим Пруссии, а остальное оставим себе. Вне всяких сомнений, это будет триумф.

– Разделяю вашу радость, – осторожно произнес Александр, и тон его голоса мягко напоминал, что услуга оказалась стоящей.

– Ах да! – Зубов окинул Александра задумчивым взглядом. – Ты был нам весьма полезен, не так ли? – (Александр поклонился.) – Разумеется, я этого не забыл. – И молодой человек понимающе улыбнулся.

Гордиться тут было нечем. В то время когда Зубов еще сомневался, что ему удастся настоять на своем в польском вопросе, Бобров скромно провел весьма полезную работу в среде чиновничества. Поступая так, он сознательно предавал своего старого покровителя больного Потемкина и втайне до сих пор стыдился своего поступка. И все это Зубов прекрасно понимал.

– Итак, – шепнул фаворит, – скажи мне, чего же ты хочешь.

Совсем немногого: одного из тех мест, которых отнюдь не мало в громоздкой русской системе управления, что сулят внушительное вознаграждение за выполнение необременительных обязанностей. Богатым это его не сделает, но обеспечит недурной дополнительный доход и позволит откладывать понемногу, пока не подвернется какая-нибудь более выгодная возможность. Раньше он с презрением относился к подобным синекурам, но теперь было не время проявлять щепетильность. Зубов дал ему закончить. Затем повернулся к своей обезьянке.

Александр был наслышан об обезьянке. Этот зверек был любимцем Зубова и часто присутствовал на аудиенциях. Ходили слухи, что знатных вельмож выгоняли из зала, потому что обезьянка их невзлюбила. Александр не знал, к какому именно виду относится эта маленькая тварь с длинным загнутым хвостом, но смотрел на нее довольно нервно.

– Александр Прокофьевич хочет подарок, – обратился Зубов к маленькому коричневому созданию. – Что ты по этому поводу думаешь?

Александр затаил дыхание.

Дальнейшее произошло так быстро, что Александр даже не успел ничего заметить. Понял лишь, что обезьянка, должно быть, прыгнула, потому что внезапно она оказалась у него на груди, обвила руками его шею и прижалась к нему своим маленьким стариковским личиком, причем толчок был такой силы и неожиданности, что Александр не удержался на ногах и рухнул на мраморный пол.

Все присутствующие разразились смехом. Обезьянка все еще прижималась к нему мордочкой, издавая пронзительный взволнованный визг, открывая и закрывая маленький рот, так что Александр думал, что она собирается его укусить. Он попытался подняться, поскользнулся и упал. Мелкая тварь вновь вскарабкалась на него, дергая за уши, прижимаясь носом к носу. И весь этот шум перекрывал голос Зубова, который хохотал до визга:

– Ты нравишься ему, Бобров! Да, он тебя любит!

И тут внезапно наступила тишина. Александр повернул голову: ноги в шелковых чулках, форменные мундиры, все застыло. Он посмотрел вверх; теперь он увидел стоящую в центре зала приземистую, грузную фигуру в простом светло-розовом платье, напоминавшем ночную сорочку.

Это была Екатерина.

Красный от стыда, оправляясь, он поднялся и неловко поклонился. Обезьянка куда-то спряталась. Он чувствовал на себе взгляды человек двадцати придворных, окруживших его, смотрела на него и императрица с застывшими, словно маска, чертами.

Что ж, наконец-то он встал с ней лицом к лицу. Несмотря на унизительность ситуации, он разглядывал ее с любопытством. Перед ним была женщина, с которой он надеялся делить ложе.

Ее лицо еще не утратило красоты. Лоб был благородным. Но дородное тело казалось совсем расплывшимся и обрюзгшим, не хватало у нее и нескольких зубов. Ветер оборвал почти все листья осеннего убора, и она знала, что изменить это невозможно. Александр смотрел на нее – и больше не завидовал Платону Зубову.

– Кто это? – прорезал тишину холодный властный голос императрицы.

– Александр Прокофьевич Бобров, – ответил Зубов, подбадривая Александра улыбкой. – Он здесь, чтобы просить о назначении, – любезно добавил он.

Екатерина разглядывала Александра, очевидно копаясь в огромном хранилище своей памяти в поисках обрывков тех или иных сведений, и ничего не говорила, погрузившись в это занятие. Возможно, она старела, теряла здоровье, но ее голубые, чуть навыкате глаза по-прежнему внушали трепет. Годами Александр клялся себе, что сумеет удивить ее при встрече: и вот теперь в ее присутствии, после такого глупого начала, он стоял как дурак, потеряв дар речи. Он чувствовал, как его бросило в жар. И тут в ее глазах он заметил легкое узнавание.

– Так вы – статский советник Бобров?

Он поклонился. Возможно, когда-то Потемкин упоминал его имя, и она это вспомнила. Она, по крайней мере, должна быть осведомлена о том, какие должности занимали его предки. Возможно ли, что его час наконец настал? «Видит Бог, я это заслужил», – думал он. И тут она заговорила:

– Не родственник ли вы этой несносной и смехотворной графини Туровой?

Это был не вопрос. А суровое, презрительное обвинение. Ему показалось, что он чувствует, как все в комнате, уловив сигнал высочайшего неудовольствия, облили его ледяным презрением.

– Я прихожусь ей дальним родственником. Боюсь, она довольно нелепа, – виновато пробормотал он.

– Это так. Теперь я знаю, кто вы.

И с этими словами она повернулась к нему спиной и направилась к выходу. Дойдя до двери, она позвала, не поворачивая головы:

– Идем, Платон. – И удалилась.

Зубов быстро зашагал следом, откуда-то выскочила обезьянка и поскакала за ним. У дверей Зубов повернулся, с сожалением пожав плечами, и затем неожиданно рассмеялся.

– Что ж, Александр Прокофьевич, – сказал он, – по крайней мере, моей обезьянке ты приглянулся! Прощай. – И все в комнате грохнули от смеха.

Все было кончено. Никогда, пока он жив, он не добьется при дворе никаких милостей. И почему? Потому что императрица связала его с графиней Туровой и ее глупыми убеждениями.

«Боже мой, – думал он, – я мог с тем же успехом отстаивать сторону старой ведьмы и ее проклятого Вольтера».

Вышел он с поникшей головой. Он был сломлен. По дороге к тому месту, где его ждал экипаж, он краем глаза заметил старого генерала, который шел во дворец с легкой улыбкой на губах.

На всем протяжении пути назад в Петербург Бобров размышлял. С ним все было кончено. Это он ясно понимал. Они переедут в дом поменьше. Детям почти ничего он оставить не сможет. Разбились даже самые скромные надежды.

«Вероятно, мне следует переехать в Русское, – думал он. – Делать там нечего, зато жизнь дешевая. Рязанским деревенщиной, вот кем я стану», – пробормотал он. Так часто называли жителей захолустных городишек. Дважды за время путешествия в отчаянии утыкался он лбом в колени.

Был вечер, когда он прибыл в Санкт-Петербург: бледные сумерки белой ночи, сгущающиеся к полуночи, постепенно будут рассеиваться и сменятся светозарной зарей. Скоро ему придется предстать перед Татьяной с известием о своей неудаче. Но когда экипаж въехал во второй адмиралтейский квартал, внезапно его осенила идея, и он велел извозчику, не останавливаясь, ехать через Неву на Васильевский остров. Там он приказал ждать его на Стрелке, восточной оконечности острова, и дальше пошел пешком. Он предпримет последнюю попытку. В конце концов, терять ему уже нечего.

В громадном доме было тихо. Он казался покинутым. Как будто не желая иметь ничего общего с этой бледной летней ночью, он словно замкнулся за своим тяжеловесным запыленным фасадом. Его громоздкие колонны в глубоких нишах наводили на мысли о мавзолее или о правительственном здании в воскресный день. Но Александр знал, что старуха где-то там.

Он приблизился осторожно, стараясь держаться подальше от главного входа, где его мог заметить лакей, и вместо этого направился к боковой двери, которая вела в покои мадам де Ронвиль. В своей записке она сообщала, что этим вечером будет у Ивановых. И к лучшему. Он не хотел вовлекать ее в свою затею, ему просто нужно было попасть внутрь. Приблизившись к двери, он вынул связку ключей, которую всегда носил с собой. Хотя они больше не были любовниками, он так и не смог заставить себя расстаться с ключом от этой маленькой боковой двери. Он вошел и поднялся по лестнице.

Какая тишина кругом! Внутри дома не раздавалось ни звука: ни шороха, ни шепота. Он прошел через комнаты Аделаиды. Лучи вечернего солнца, проникавшие в окно, мягко подсвечивали ковры и дамаст. В гостиной витал едва ощутимый запах роз. Вскоре Александр уже был в центральной части здания. Поскольку и здесь тоже было тихо, он решил, что старая графиня, возможно, рано легла. Он осторожно поднялся по маленькой лестнице на площадку и остановился. Комната служанки была заперта; вероятно, она еще не поднялась. Но дверь в спальню графини была открыта. Он прислушался. Там ли она?

И тут он ее услышал. Вначале ему показалось, что она с кем-то разговаривает, такое осуждение звучало в ее голосе, но, не дождавшись ответа, он двинулся к двери. Теперь он был уверен: графиня разговаривает сама с собой. Что она говорила? Этого он разобрать не мог, но тут его озарило: возможно, старуха выжила из ума. В маразме она или нет, настало время действовать. Он спокойно вошел в комнату.

Она читала, сидя в кровати, точно как в ту ночь пять лет назад. Она постарела и похудела, ее перевязанные лентами волосы поредели. На оголенных плечах сквозь дряблую кожу проглядывали кости. Она опиралась на подушки и слегка наклонилась вперед, водя по тексту газеты увеличительным стеклом и что-то раздраженно бормоча себе под нос.

Она тихо вскрикнула, увидев его. Он заметил, как она с тревогой сглотнула. Но потом быстро взяла себя в руки и злобно прошипела, хлопнув газетой по одеялу:

– Что тебе нужно? Как посмел ты явиться сюда!

Он попытался успокоить ее:

– Я хотел поговорить с вами, Дарья Михайловна, но вы, – он криво усмехнулся, – не дали бы мне такой возможности.

– Убирайся.

Он не знал, мог ли их кто-нибудь услышать, но позиций не сдавал. Все или ничего.

– Дарья Михайловна, со всем уважением, позвольте мне, по крайней мере, сказать, что вы поступили по отношению ко мне несправедливо. Но если вы рассердились на меня, то прошу вас: не губите мою бедную жену и детей, которые ни в чем не виноваты.

– Ты уже подсылал их докучать мне, и я сегодня выгнала их вон, – резко возразила она. – А теперь уходи из моего дома.

Сюда – жену и детей? О чем она говорит?

– Я ничего подобного не делал, – честно ответил он.

Но старуха, казалось, перестала обращать на него внимание. Она начала бормотать:

– Сначала одни являются, затем другой, притворяясь, что ничего не знает. Обманщики! Ничего они от меня не получат. – Может ли быть, что графиня окончательно тронулась умом? Он еще не успел додумать эту мысль, как она прошипела: – О эти дети! Мерзкие твари! Змееныши!

И эти последние слова были сказаны с такой горячностью, в манере столь оскорбительной, что от гнева у него перехватило дыхание.

– Вы не понимаете, Дарья Михайловна, – терпеливо продолжил он. – Вы сердитесь из-за моих слов, но уверяю вас – никто не восхищается великим Вольтером больше, чем я. Просто в данный момент даже те из нас, кто разделяет ваши убеждения, не могут говорить об этом открыто. Императрице все докладывают. Я статский советник. Уверен, вы понимаете, что мне необходимо быть осторожным.

Он умолк, не зная, поняла ли она его. Ответила она не сразу, устремив взор в лежавшую перед ней газету. Затем посмотрела на него с презрением и выплюнула единственное слово:

– Изменник!

Что за глупая злобная старуха! А она все продолжала бубнить, то ли разговаривая с собой, то ли обращаясь к нему, этого невозможно было понять.

– Одним говорит одно, другим – другое. Двуличный. Ему нельзя верить ни на грош.

Именно потому, что в глубине души Александр стыдился того, что предал своего старого покровителя Потемкина, и того, что изменил своим убеждениям, почувствовав, куда подул ветер, обвинения сумасшедшей старухи разозлили его еще больше. Сначала горячечная поездка в летний дворец, затем полное унижение, а теперь еще и это.

– Вы не понимаете. Уверяю вас… – начал он.

Но она оборвала его:

– Думаешь, я не знаю, зачем ты явился? Вот уже второй раз ты прокрадываешься сюда, как змея.

– Да уж конечно нет, – с жаром возразил он.

– Лжец! – Она замолчала, а затем продолжила беседовать с собой: – О, я видела, как он крался в ночи, словно волк. Вор! Думает, он может вот так запросто входить сюда, чтобы насмехаться надо мной. Мерзавец! Трогать мои книги, танцевать передо мной, как лунатик. Змея! Гадина! – Слова вылетали подобно плевкам.

Господи! Так, значит, она не спала в ту далекую ночь. Ее глаза были открыты, потому что она бодрствовала. Александр и подумать не мог, что все эти годы она втайне размышляла о том глупом ночном визите пятилетней давности. И разве была теперь хоть малейшая возможность объяснить тот поступок?

– Кем ты себя возомнил? – вдруг с яростью напустилась она на него. – Ты думаешь, что сумеешь меня обмануть? Лжец! – выдохнула она.

Он был раздавлен, но в то же время зол. Лжецом он не был!

– И это все из-за нескольких слов о Вольтере! А как же мои дети – ваши родственники? Вы собираетесь оставить их ни с чем?

– «Вы собираетесь оставить их ни с чем?»! – передразнила она его, причем очень похоже, зло и презрительно. – Мне дела нет до твоих детей. Змеиное отродье. Пусть подохнут с голоду! А теперь убирайся. Изменник!

Это было уже слишком. Жестокость, не имеющая объяснения. Весь гнев и отчаяние, накопившиеся за день, а может, и за всю жизнь, внезапно вскипели в нем и прорвались наружу.

– Ты старая ведьма! – закричал он. – Глупая, выжившая из ума карга! Да что ты вообще знаешь? Будь проклят твой Вольтер! Будь ты проклята! – Он поднял крепко сжатые кулаки. – Господи, да я убью тебя! – И он сделал шаг по направлению к ней.

Это был жест отчаяния. Возможно, он намеревался припугнуть ее. Он сам толком не знал. Но теперь, к своему ужасу, он увидел, как она затряслась, глаза ее, очень широко открытые, закатились. Затем она откинулась на подушку.

Он стоял не шевелясь. Было очень тихо. Он посмотрел на дверь, ожидая увидеть слуг, но там никого не было. Внезапно до него дошло, что в этом огромном доме слуги расположены на других этажах и, скорее всего, ничего не слышат. Он снова перевел на нее взгляд. Ее рот открылся, образовав выразительную маленькую букву О. Несколько желтых зубов были очень длинными, как у крысы. Казалось, она не дышала.

Дрожа, он приблизился к ней. Что ему делать? Он осторожно пощупал пульс. Ничего не почувствовал. Какое-то время он продолжал с тревогой смотреть на нее, пока наконец не понял окончательно, что она мертва.

Поскольку он всю жизнь боялся ее, ему в голову не пришла простая и очевидная мысль: немощная старая женщина была ужасно напугана. Должно быть, он вызвал у нее сердечный приступ. Александр перекрестился.

И лишь несколько мгновений спустя, пока он стоял, размышляя, что делать дальше, до него стало доходить подлинное значение того, что произошло.

«Слава тебе господи, – прошептал он. Она мертва – и не успела изменить завещание. – Значит, я все-таки спасен».

Осторожно двинулся он к двери и выглянул на площадку. Все было тихо, совершенно как прежде. Он бросил последний взгляд на тело графини. Она не двигалась. Он вышел и по лестнице спустился в главную часть здания, затем тихо проскользнул по коридору в покои мадам де Ронвиль.

Через несколько минут он уже выходил из неприметной боковой двери, никем не замеченный. Он повернул ключ в замке. Затем быстрым шагом двинулся в легких вечерних сумерках к Стрелке, где ждал его экипаж.

В тот самый момент, когда Бобров в своем экипаже въезжал на мост, ведущий на Петровскую площадь, в огромном доме на Васильевском острове веки графини Туровой дрогнули и глаза медленно открылись.

Некоторое время старуха пребывала в глубоком обмороке. Она словно вернулась из небытия и не имела ни малейшего понятия, сколько пролежала без сознания. Не было ничего удивительного в том, что Александр счел ее мертвой: не имея опыта обращения со стариками, он не мог знать, что старческий пульс иногда почти не прощупывается. Некоторое время она тихо лежала, собираясь с силами. Затем позвала служанку, но, очевидно, та была еще где-то внизу. На лице графини появилась неприязненная гримаса, и она пробормотала что-то себе под нос. С осторожностью она повернулась так, что ее ноги свесились с кровати, и затем опустила их на пол. Держась за прикроватный столик, она удостоверилась, что может идти. Затем двинулась к небольшому письменному столу. Пошарив в одном из ящиков, достала оттуда лист бумаги и задумчиво посмотрела на него, она понятия не имела, что это значит, но была уверена, что какой-то смысл тут имелся.

Это было письмо, которое Александр выронил из кармана, когда исполнял свой глупый танец в ее комнате той декабрьской ночью пять долгих лет назад. И оно было подписано: «Colovion».

Потом без всякой помощи графиня Турова направилась к лестнице.

Той ночью Александр не мог заснуть; то ли из-за треволнений этого дня, то ли из-за светлой ночи. Чуть за полночь он вышел из дома. В бледных сумерках он был не один: молодые пары, даже дети гуляли по широким набережным Невы или вдоль тихих каналов с их маленькими мостиками, наслаждаясь теплым очарованием этих ночных часов. Порой в перламутровой мгле раздавались песни и смех – у кого-то был праздник.

Александр направился к набережной. Не спеша пересек он громадную площадь, где высилась величественная статуя Петра, прошел мимо длинного здания Адмиралтейства. Впереди, перед Зимним дворцом и продолжающим его Эрмитажем, открывалось широкое пространство, слева простиралась бледная Нева. На Стрелке, разрезающей реку на два рукава, горел огонь. Время от времени мимо, как тени, проскальзывали люди.

Нереальное время. Нереальный город. Оглядываясь на прошедшие десять лет жизни и размышляя над странными событиями этого дня, Александр вдруг представил, что все его существование было лишь маленькой ролью без слов на громадной сцене Санкт-Петербурга. Не театр ли все вокруг? Разве не грустную мелодраму разыгрывают бедная императрица Екатерина с молодым любовником? Разве этот огромный, построенный на северном болоте город, смотрящий итальянскими фасадами на скованную льдом пустыню, – не еще один невероятный обман? «Город стоит на деревянных сваях, – размышлял он. – Однажды они сгниют и он погрузится обратно в трясину». Разве просвещенное дворянское сословие, к которому он принадлежал, само не есть фикция: рассуждая о Вольтере, править огромной империей сёл и крепостных, застрявшей где-то в Средних, да что там, в самых Темных веках? Не была ли идея Петра о великой Российской империи, в которой воплотилась безграничная энергия и амбиции Медного всадника, лишь пустой безумной мечтой? Пока Александр смотрел на могучую реку, а затем вновь на гигантскую площадь за дворцом, его внезапно охватило чувство, что бескрайняя русская земля с ее болотами и лесами может в любой момент надвинуться на пустоту этого противоестественного города.

«Что ж, целый город, – вслух пробормотал он, – всего лишь огромная потемкинская деревня – единый фасад. И что же тогда такое моя жизнь? Моя игра – где на кону была власть, моя страсть ко внешнему блеску, мое стремление к земным и небесным наградам? Что это, если не великий обман?»

В этот момент ему казалось, что все именно так. Пока он медленно шел домой, обдумывая эту мысль, время от времени он поднимал взгляд и замечал то кусок отвалившейся штукатурки, то плесневеющие кирпичи на углах домов. «Да, все суета. Суета сует», – бормотал он себе под нос.

И так глубоки были его раздумья об этой великой тщете, что, вернувшись домой ранним утром, он даже не заметил маленькую карету, стоявшую напротив его дома, и группу поджидавших людей. Так что он удивленно поднял глаза, когда один из них шагнул по направлению к нему и тихо сказал:

– Статский советник Бобров, пройдите с нами. Вы арестованы.

В камере царил абсолютный мрак. Не было ни единого источника света. Александр не знал, как долго он пробыл там, но, поскольку дверь приоткрывалась дважды и рука просовывала краюху хлеба и небольшой кувшин воды, Александр предположил, что, должно быть, день или два.

Камера была очень маленькой. Если он становился спиной к двери и вытягивал руки в стороны, его ладони прижимались к противоположенным стенам. Если оттуда он делал два шага, то упирался в четвертую стену лбом. В первые несколько часов он думал, что в одном из углов прячется крыса, но не был в этом уверен. Возможно, она где-то нашла дырку и убежала. Это и была грозная Петропавловская крепость. Александр гадал, где находилась камера: выше или ниже уровня воды. Ниже, думал он.

Один вопрос ставил его в тупик. Почему его арестовали? За какое преступление? Офицер, производивший арест, не сказал ему – возможно, не знал. И с тех пор как его бросили сюда, никто с ним не говорил. Оставалось одно – сохранять спокойствие.

Прошел еще день. Никто не приходил. Неужели они оставили его здесь умирать, размышлял он. Затем в конце третьего дня дверь открылась и его вытащили наружу. Через несколько минут он понял, что стоит, не вполне твердо, в большой комнате, моргая от режущего глаза света и смутно сознавая, что после трехдневного заточения от него воняет. В комнате был только один стражник, и, когда Александр спросил его, что происходит, он грубо ответил:

– Известно, допрос будет.

– А кто станет допрашивать?

– А то не знаешь, твое благородие? – Стражник ухмыльнулся. – Сами господин Шешковский будут. – И он засмеялся. – Заговоришь.

Вот тут-то, несмотря на намерение сохранять спокойствие, Александр задрожал. Все знали безжалостного следователя Шешковского. Великий дознаватель с легкостью сломал несчастного Радищева, писателя-вольнодумца. Говорили, что его жертвам везло, если они оставались в живых. Все же Александр напомнил себе: «Я дворянин. По закону меня пытать нельзя. Бить кнутом нельзя. Суд должен лишить меня дворянского звания, прежде чем подвергнуть такому унижению».

Мысли его были слишком заняты этим предметом, когда он почувствовал, как чьи-то руки заставили его сесть на скамью. Перед ним стоял стол с лампой. И через несколько минут он понял, что в комнате есть кто-то еще, скрывающийся в тени за лампой, видеть его Александр не мог, но слышал голос.

– Итак, – тихо произнес голос, – расскажите мне о Коловионе.

В течение трех последующих недель Александр Бобров часто приходил в замешательство. Иногда его на целые дни оставляли одного в камере, но обычно ждали, когда он заснет, и затем тащили назад в залитую светом комнату, направляли лампу в глаза или заставляли ходить кругами, чтобы не дать ему спать.

Следователь являлся в разное время. Сперва Александр думал, что это такой коварный прием, но потом решил, что он ведет другое дело, а им интересуется мало. Однако всякий раз, когда Александр спрашивал, почему его держат здесь, он получал ответ туманный и потому особенно пугающий: «Полагаю, вы знаете, ваше высокородие» – или: «Возможно, вы сами захотите сказать мне, Александр Прокофьевич».

Пытки не применялись, ему не грозили кнутом. Однако он понял, что ничего не могло быть хуже, чем лишить человека сна. А что до следователя, Александр теперь знал, отчего ему было так страшно. Важно не то, что сделают с твоим телом. А то, что сотворят с твоей душой.

Потому что постепенно, допрос за допросом, день за днем, следователь завладевал его разумом.

Это проделывалось с большим искусством. Когда, например, Бобров отрицал, что ему что-либо известно о Коловионе, следователь не перечил. Но к концу допроса спокойно давал понять, что о профессоре и кружке розенкрейцеров ему известно все. И тогда Александр догадывался, что профессора, скорее всего, тоже допрашивают. Но как Шешковский узнал об их отношениях? Никаких письменных свидетельств не осталось. Профессор проговорился? Возможно. И Александру пришло на ум, что следователю нет необходимости вытягивать из него сведения, ему просто хочется знать, много ли он солжет.

То же самое происходило, когда затрагивались другие темы. Следователь интересовался его статьями, написанными много лет назад, в которых поднимались опасные вопросы. Но статьи были анонимными, и никто не знал о его авторстве. Как же тогда могло быть, что всякий раз, когда Александр отрицал свою причастность, невидимый голос очень точно цитировал строчку или две из статьи, написанной лет десять назад?

Постепенно в ходе следствия, по мере того как мягкий разумный голос, никогда не обвинявший, снова и снова давал понять, что ему известна правда, Александр, к своему удивлению, вдруг стал терзаться чувством вины.

На седьмой день Александру уже казалось, что Шешковский знает о нем абсолютно все. На четырнадцатый день его смятенный ум был готов признать, что следователю известно о нем больше, чем ему самому. На двадцатый день Александр был убежден, что следователь всеведущ, словно Бог. Какой смысл было пытаться утаить что-то от этого голоса – этого доброго голоса, который лишь помогает облегчить душу и наконец заснуть?

На двадцать первый день он заговорил.

Было холодное, сырое октябрьское утро, когда Александр Бобров покинул Петропавловскую крепость – в кандалах, сидя сзади в маленькой открытой повозке. Впереди расположились возничий и вооруженный мушкетом солдат. Их сопровождали двое верховых.

Небо затянули серые тучи, вода в Неве высоко поднялась, над Адмиралтейством он заметил флажки, предупреждавшие об угрозе наводнения. В этом не было ничего необычного, по осени вода Финского залива захлестывала Васильевский, проникая в подвалы и даже заливая улицы града Петра.

Как ни странно, Александр ощущал гармонию с миром. Несмотря на кандалы, он вполне спокойно, можно сказать – даже бодро, смотрел на великий город, по которому проезжал. Его одежда была в лохмотьях, голова обрита, однако это мало его заботило. Вдали, на другом берегу реки, мелькнул Медный всадник. А вот Зимний дворец и Эрмитаж. Где-то там наверняка находится императрица со своим любовником Зубовым. Счастья им.

Это было странно: он все потерял, но обрел спокойствие, которого ему не хватало прежде. Здесь, в повозке, с непокрытой головой, он чувствовал себя свободным от всех земных забот. Возможно, это было свойство именно Александра или же черта, характерная для всей России, но он понял, что ощущает себя самим собой только в исключительных жизненных обстоятельствах. Заурядность, которая окружала его в последние несколько лет, раздражала. «Дайте мне дворец, – размышлял он, – или монашескую келью».

В любом случае ему повезло. Его приговорили только к десяти годам.

Он узнал об этом днем раньше. Несколько недель до этого он провел в маленькой камере с окном. Посещения были запрещены, и из внешнего мира он не получал никаких известий. Ему даже не сообщили, в каких, собственно, преступлениях его обвиняют. Затем утром к нему явился следователь и объявил приговор.

– Суд прошел хорошо, – спокойно сказал он. Как и прочие такие процессы, это была короткая процедура в отсутствие обвиняемого и без соблюдения формальностей. – Изначально речь шла о пятнадцати годах. Приятель ваш, профессор, столько и получил. Но ваша супруга написала императрице очень милое письмо, должен я сказать, и потому государыня была снисходительна. На самом деле вам повезло даже больше. Впрочем, пусть госпожа Боброва сама обо всем расскажет.

Татьяна пришла несколько часов спустя. Только теперь он узнал, что графиня жива.

– Но она рассказала всем и каждому в Санкт-Петербурге, что ты пытался ее убить, – объяснила Татьяна. – В тот же вечер она отправилась в полицию и хотела, чтобы тебя арестовали. А потом, – Татьяна умолкла, – кажется, были и другие обвинения. – Она с тревогой посмотрела на него. – Они говорят, ты франкмасон. Это какая-то ерунда.

Александр вздохнул. Теперь он начал кое-что понимать.

Гнев Екатерины Великой, обрушившийся на масонов летом 1792 года, был внезапным. Возможно, его вызвал Новиков, когда во время допроса неосторожно обмолвился о существовании тайного внутреннего ордена розенкрейцеров. Исторические свидетельства показывают, что и впоследствии власти имели весьма смутное представление о том, как функционировал орден. Поскольку розенкрейцеры всегда сжигали свою переписку, точное количество его членов установить не удалось. Причастность великого князя Павла доказана не была; о международных связях существовали лишь туманные догадки. Но императрица повела себя непреклонно. Орден был тайным, его члены, вероятно, настроены радикально; должно быть, они сговаривались с ее сыном. Теперь она уже никому не доверяла. Их следовало уничтожить.

Надо сказать, что дело было спланировано весьма умно. Людей с большими связями, таких как князь, следовало тихо отправить в ссылку в их поместья. Книготорговца, продававшего масонские трактаты, необходимо было арестовать, а затем отпустить, сделав строжайшее внушение. Новикова ждал приговор в назидание остальным. «Но мне бы хотелось, – объявила императрица примерно наказать также и кого-то из Санкт-Петербурга, а не только из Москвы».

Потому было большой удачей, что в самый канун разгрома следователь Шешковский явился к императрице с удивительным известием: «Полагаю, мы обнаружили как раз такого человека, который нам нужен. Более того, – добавил он, – кажется, это опасный вольнодумец». И услышав, о ком идет речь, императрица осталась довольна.

Но как, удивлялся Александр, они столько о нем узнали? Скоро Татьяна разрешила его недоумение.

– Мадам де Ронвиль рассказала мне, что произошло, – объяснила она. – Она приходила ко мне после твоего ареста. Кажется, у графини было какое-то письмо – от профессора Новикова, франкмасона. Графиня не знала, что это, но показала в полиции. Она использовала любую возможность, чтобы тебя очернить.

Александр мог это представить.

– Затем ее навестил человек по имени Шешковский. Ты его знаешь?

– Да, знаю.

– Он беседовал с ней целый вечер. Она продемонстрировала ему множество статей, которые ты написал несколько лет назад. Он очень всем этим заинтересовался.

– Заинтересовался, да… – Перед мысленным взором Александра предстала эта картина: старуха и ловкий следователь. Как просто было получить от нее все нужные сведения. Как этот хитрец, должно быть, усмехался про себя, нет ничего удивительного, что он казался всеведущим!

И все же… даже когда Александр понял, в чем дело, в голову ему пришла еще более мрачная мысль. Хитростью ли вытягивал следователь улику за уликой из глупой старухи, или же графиня Турова без всяких уговоров и принуждения сама показала ему статьи – те самые, отражавшие и ее убеждения, которые она так страстно отстаивала, – зная, что они решат судьбу Александра?

Этого ему никогда не выяснить.

– Да, – грустно произнес он. – Она отмщена.

– Но есть и хорошая новость, – сказала Татьяна. – Ты не будешь отбывать наказание в крепости, как профессор. Догадайся, где будет твоя тюрьма?

Александр смотрел, ничего не понимая.

– Ты будешь заключен в монастыре, – улыбнулась она. – В Русском.

«Ну что ж, – размышлял он, покидая город в маленькой повозке этим промозглым октябрьским утром, – стало быть, императрица Екатерина наконец нашла место для игрока Боброва».

1796

Как медленно, как тихо проходили годы. Он прислушивался к звону колоколов, призывавших монахов на молитву, и поэтому всегда знал, который теперь час. Однако порой Александру казалось, что маленький монастырь наполовину пуст. Он воображал, как проснется однажды в тишине и окажется, что последние монахи ушли, оставив его в келье с единственным странным товарищем.

Келья была довольно большой: выбеленные стены, высокое, забранное решеткой окно. Подпрыгнув, он мог ухватиться за прутья и, подтянувшись, увидеть верхнюю часть монастырской стены и край башен, тоже белых. Так что он видел внешний мир – по крайней мере, небо.

Ему дозволялось иметь книги, но при этом категорически никаких письменных принадлежностей. Один из монахов принес ему псалтырь. Татьяна, которая большую часть времени проводила в Русском, могла навещать его раз в месяц, обычно она приводила детей. «Если бы я был готов к отшельнической жизни, то мне не на что было бы жаловаться», – думал он.

Так проходили годы – тихо, и можно было бы сказать «беззаботно», кабы не мысли, неотступно преследовавшие днем, и не повторяющийся сон, терзавший его ночью.

Как странно было оказаться так близко от своих имений – и одновременно так далеко. Городок остался почти таким же, как в старые времена, и все-таки не таким. Монастырь, разумеется, являл ныне лишь тень прежнего величия. Когда Бобров посетил его мальчиком, монастырю принадлежали земли вокруг, граничившие с имением Александра, деревенькою Грязное. Но поскольку Екатерина реквизировала все церковные угодья, крестьяне, которые их раньше обрабатывали, теперь принадлежали государству. Из крупного землевладельца монастырь превратился в кучку полузаброшенных древних построек посреди государственных полей. В молодости Александр приветствовал бы подобные перемены. «Пусть Церковь занимается религией», – провозглашал он. Но теперь, даже запертый в одной из келий, он чувствовал, как изменилась атмосфера, и уже не был столь уверен в своей правоте. Древнюю Русь согнали с земли, монастыри опустошили, превратив в пустую скорлупку.

«Никогда прежде сей монастырь не служил тюрьмой», – размышлял Александр. Но двадцать лет назад Екатерина решила, что маленькая обитель в Русском вполне подходит для содержания заключенных, ожидающих суда, и с тех пор именно так его и использовали. Теперь же в монастыре осталось только двое узников, и делили они одну келью: Александр и его чудной товарищ.

Что послужило причиной совместного пребывания Александра с этим бедолагой – случай или же мстительная мысль императрицы? Возможно, что и последнее.

Сосед Боброва был очень высоким и худым, немного старше Александра, с длинной растрепанной черной бородой и глубоко посаженными глазами, которые смотрели из-под нависающих бровей с каким-то лихорадочным напряжением. В первый же день их совместного заключения узник объявил Александру, что он не кто иной, как муж Екатерины, покойный царь Петр, что было весьма удивительным ввиду полного отсутствия внешнего сходства.

Он был совершенно безобидным. В какой-то момент императрица сочла его досадной неприятностью и заточила в монастыре. Возможно, о нем попросту забыли. Кем он был? Александр полагал, что, скорее всего, государственным крестьянином откуда-то с севера. Он не умел ни читать, ни писать и бо́льшую часть времени сидел, буравя взглядом стену: иногда начинал горячо рассуждать о Святой Руси, клеймя императрицу как безбожницу и шлюху. Когда он пускался в подобные рассуждения, Александр молча кивал и говорил: «Да, ваше величество». Про себя он называл своего товарища Лжепетром, как величали самозванцев прежних времен. Сосуществовали они вполне мирно.

Мысли, которые нарушали его покой днем, оформились лишь спустя многие месяцы. Вначале он даже не надеялся, что ему удастся их сформулировать.

Когда приходила Татьяна, Александра отводили в другую келью, где им дозволялось общаться без помех. Эти свидания были ему приятны. Татьяна всегда лучилась спокойствием и нежной любовью. Она сидела в окружении детей и рассказывала ему новости из внешнего мира. Так он и узнал об ужасных событиях во Франции: как якобинцы казнили короля и несчастную Марию-Антуанетту. Он услышал, что отношения между Екатериной и Павлом совершенно испортились и что она попытается обойти цесаревича в вопросе престолонаследия, посадив на трон внуков. Узнал, что Польша окончательно разделена между граничащими с ней державами, и большая часть ее теперь фактически превратилась в российскую провинцию. «Невозможно отрицать, – заметила Татьяна, – что императрица Екатерина добилась громадных успехов».

Всякий раз, когда приходила Татьяна, он неизменно спрашивал с улыбкой: «Какие новости из большого города?»

Это была их любимая шутка, и относилась она не к Петербургу и даже не к Москве или губернскому Владимиру, а к Русскому.

Потому что это небольшое поселение теперь официально получило статус города. Не имело значения, что жителей там насчитывалось чуть больше тысячи и что вел в Русское немощеный тракт, разбитый настолько, что местами по нему невозможно было проехать, так что до наступления снежной зимы гораздо удобнее было добираться по реке. Когда пятнадцать лет назад Екатерина реформировала систему местного самоуправления, было решено, что это захолустье должно стать городом хотя бы на бумаге. Теперь в Российской империи насчитывались дюжины, если не сотни, подобных городов – унылые деревеньки, получившие это громкое название в преддверии наступления замечательного нового порядка. Существующий контраст между официальной и подлинной реальностью Александр находил довольно забавным. «Что, ворота в большом городе починили?» – спрашивал он.

Как восхищался он Татьяной. Она столько успевала сделать каждый месяц, проходивший с их свидания. Его отец когда-то построил скромный деревянный дом на холме над Грязным, хотя никогда им не пользовался. Она совершенно его преобразила, сама управляла имением, дети выглядели здоровыми. «Должно быть, ты страшно скучаешь здесь? – спрашивал он жену. – Может, тебе следует поехать в Москву или Санкт-Петербург?»

«Вовсе нет, – всякий раз отвечала она. – Я поняла, что деревенская жизнь мне очень подходит». По мере того как шли месяцы, он начал кое-что понимать. «Я продала дом в Санкт-Петербурге», – сообщила Татьяна в начале первого года. Затем, через два месяца, она сказала: «Алекс, надеюсь, ты не будешь возражать, что я уволила управляющего». Через год после хорошего урожая она объявила: «Я пристроила два небольших крыла к старому дому. Думаю, тебе понравится». А еще она поразила его, когда он обмолвился, что надеется расплатиться с частью долгов, после того как выйдет на свободу. Она улыбнулась, поцеловала его и шепнула:

– У нас нет долгов, дорогой.

– Как это? Кто дал нам денег?

– Никто, Алекс. Имения приносят приличный доход, ты и сам это знаешь. К тому же, – сказала она с улыбкой, – наши расходы в деревне невелики.

Он промолчал, но, когда она ушла, вздохнул и сказал сам себе: «Правда состоит в том, что лучшее, что я сделал для своей семьи, – это угодил в тюрьму». Мысль была неприятной, а вскоре за ней последовала другая: «Какая польза будет от меня семье, когда я освобожусь? Эта немецкая девчонка заткнула меня за пояс».

Хотя он любил жену и восхищался ею, днем он частенько изводил себя этими мыслями.

Сон, который тревожил его по ночам, был до того нелепым, что над ним впору было посмеяться. Он снился не слишком часто, между такими ночными видениями проходили недели или даже месяцы. Но когда бы этот сон ни повторялся, он всегда оставался неизменным.

Это была графиня. Она являлась ему такой, как в ту памятную ночь: бледное видение, не желавшее рассеиваться, она смотрела на него, грозила пальцем и с жутким бессмысленным надрывом шипела: «Вольтер. Вольтер».

Почему этот глупый сон приводил его в такое расстройство? Было трудно сказать. Но всякий раз, когда он снился Александру, тот просыпался с чувством опустошенности и одиночества, которое невозможно было вынести. Он вскрикивал, его голос эхом разносился по монастырю, и в тусклом свете раннего утра даже в злых, устремленных на него глазах Лжепетра он находил некое утешение.

Однажды, когда он пробыл в заключении уже три года, видение появилось как обычно, но на этот раз старая графиня ничего не говорила, лишь смотрела на него с довольным видом; и затем Александру показалось, будто она подмигнула с этакой озорной улыбкой, словно они обменялись какой-то мрачной загробной шуткой. После этого сон больше не повторялся.

Незадолго до Рождества 1795 года Александр услышал, как в монастырский двор въехали сани; за их появлением последовала долгая тишина, а затем, к удивлению узника, его вывели из кельи и препроводили в комнату, которая использовалась для свиданий. Через несколько минут появилась посетительница в изящной шубке.

Это была Аделаида де Ронвиль.

Она была во Владимире.

– Знаешь, – объяснила она, чуть пожав плечами, – на санях оттуда до Русского не так и далеко.

Александр улыбнулся. Как тронут он был тем, что она проделала такой путь!

– Как ты попала сюда? Тебе пришлось подкупить монахов? – (Она кивнула.) – И где ты остановишься? Ты должна поехать в наше имение. До ночи во Владимир тебе не успеть.

– Меня там ждут.

Он не стал спорить.

– Дай мне посмотреть на тебя, – попросил он, помогая ей снять пальто.

Она стояла перед ним. Ей исполнилось шестьдесят. Морщины на ее лице стали глубже, образуя замысловатый узор; но когда она повернулась к нему, Александр отчетливо увидел, что морщины лишь подчеркивают, выявляют самую суть. Она иронично скривила губы:

– Я постарела. Теперь любоваться нечем.

– Неправда.

Они немного побеседовали. Он спросил о графине и узнал, что та очень слаба, а в остальном не изменилась. Простила ли она его? «Конечно нет». Он спросил о том, как живется самой Аделаиде. Есть ли у нее новый любовник?

– Может, да. Может, нет. Это не важно. – Они тихо разговаривали, как в прежние времена, пока не вошел монах и не дал понять, что посетительнице пора уходить. Когда Александр подавал ей пальто, он легонько коснулся ее плеча.

Спустя много часов после ее ухода он, к собственному удивлению, обнаружил, что дрожит, и тогда же осознал, яснее, чем во все прошедшие годы, что навсегда останется пленником чувства, которое более всего в его жизни походило на страсть.

В последний день 1796 года, примерно через семь недель после смерти Екатерины Великой, Александр Бобров был освобожден, отбыв лишь четыре года из своего десятилетнего заточения, поскольку одним из первых постановлений новый царь Павел амнистировал врагов своей матери, которую ненавидел. Александр отправился в свое имение, находившееся поблизости.

Спустя три месяца умерла и графиня Турова. «В самом деле, – повторяли многие, – эпоха закончилась». Почти все свое огромное состояние она оставила дальнему родственнику Александра. И четверть – Аделаиде де Ронвиль, которая вскоре после этого вышла замуж.

Глава девятая. Дуэль

1802

Высоко в голубом сентябрьском небе парило бледное солнце, а маленькие белые облачка тем временем проплывали над бескрайней равниной.

В своем медленном полете облачка принимали самый разный облик. Одно напоминало рыбу, которая с разверстой пастью рыщет по лазурному небу, другое – всадника верхом на коне, а третье, пожалуй, Бабу-ягу в ступе.

Они приплыли с востока, неспешной вереницей, мимо старинного приграничного города Нижнего Новгорода, где могучая Волга сливается с медлительной Окой, и остановились над гигантской «петлей» той буквы R, которую образует окруженное русскими реками сердце русских земель. Оттуда они потянулись далее к западу, в сторону Москвы, над древними русскими городами – Рязанью, Муромом, Суздалем и величественным Владимиром. А некоторые из них еще и пролетели над узкой, сверкающей лентой реки, что вела по лесу к маленькому городку Русскому и притаившейся за ним деревеньке.

Какими же крохотными и жалкими казались сверху эти места, с невзрачными деревянными домами и городком, примостившимся, точно на насесте, на высоком речном берегу, напротив маленького, обнесенного белыми стенами монастыря. Какая тишина царила вокруг. Долетал ли звон монастырских колоколов, раздающийся над деревьями, до проплывающих мимо облаков? Конечно нет. Ни звука не нарушало безмолвие небес, и разве жизнь, любовь и судьба смертных могли взволновать эти облака? Они явились с востока, беспредельного и необозримого, где естественный порядок вещей непознаваем, подобно бескрайнему небу, и недоступен слабому человеческому разумению.

А можно ли сыскать предмет менее значительный, чем тот, что обсуждали этим вечером двое крестьян? Ведь толковали они о шелковых лентах.

Они стояли на речном берегу. За ними раскинулась деревенька, принадлежавшая Александру Боброву. В последнее время поселение это выглядело лучше, чем прежде. Через реку навели деревянный пешеходный мост, а через самую непролазную грязь перекинули доски. Если судить по крестьянским домишкам, хозяева их были рачительны и усердны. Несколько изб были достроены вторым этажом; кое-где виднелись и украшенные искусной резьбой ставни, а это означало, что обитатели их обладали достатком и досугом.

Двое крестьян состояли в близком родстве, хотя их и разделяли два поколения. Как и другие пятнадцать деревенских семей, они происходили от крестьянской девицы Марьюшки, единственной выжившей после страшной гари, устроенной во время царствования Петра I, и вернувшейся в Грязное много лет спустя. Оба они во святом крещении звались Иванами.

Но этим сходство и исчерпывалось. Иван Суворин был богатырского роста. Обликом своим он в точности напоминал своего предка, отца Марьюшки, которого некогда прозвали Быком. Был он на голову выше любого односельчанина и такой силач, что поговаривали, будто он может поднять лошадь. Он мог срубить дерево вдвое быстрей любого мужика. Густая черная борода не могла скрыть грубых черт и огромного, бесформенного, выступающего, как мыс, носа.

Родственник его, напротив, роста был среднего, а сложением напоминал почти совершенный квадрат. У него были густые, волнистые каштановые волосы, голубые глаза его глядели ласково, а еще, под настроение, он прекрасно пел. Человек он был добродушный, но страдал приступами хандры, и по временам то вдруг впадал в ярость, то рыдал безудержно. Однако и гнев, и слезы проходили у него столь же внезапно, сколь и овладевали им, и он редко причинял кому-либо вред.

Звали его Иван Романов.

Ему льстило, что он носит ту же фамилию, что и царствующий дом, но на самом деле не такая уж то была и редкость. Царская фамилия принадлежала к пятидесяти самым распространенным на Руси и означала изначально всего лишь «сын Романа». Тем не менее Иван Романов гордился ею.

Оба они были крепостными и принадлежали Александру Боброву. Но и тут сходство заканчивалось, ведь если Романов пахал землю, а заодно выполнял резные работы по дереву, чтобы хватило для требуемого помещиком оброка, то Суворин показал себя более предприимчивым. Начав с одного ткацкого станка у себя в избе, он стал ткать полотно и продавать на маленьком рынке в Русском. Однако недавно выяснилось, что в древнем городе Владимире, примерно в дне езды от Русского, выручить за тканину можно было куда больше.

А теперь Суворин задумал ткать шелковые ленты и спрашивал, не хочет ли его родственник Романов войти с ним в долю.

Их сопровождал десятилетний мальчик, сын Суворина. Его звали Савва, и он был просто вылитый отец. Глядя на обоих Сувориных, Романов невольно признавался себе: что-то в их облике настораживало. В устремленных на него пронзительных черных глазах отца и сына Романову чудились хитроумие и коварство, однако Суворин, без сомнения, был безупречно честен. Может быть, в их взглядах он замечал расчетливость, но ею все не исчерпывалось. Весь вид их выражал гордость, но вместе с тем некую жестокость и неколебимое упорство, да, пожалуй, вот что – несгибаемость, словно бы говорившую: «Мы высоки и ростом, и духом». Увидев их, он каждый раз вспоминал любимую пословицу своей матери: «Высокую былинку серп первой сечет».

– Шелковые ленты – дело доходное. Если к нам присоединишься, получим немалую прибыль, – сказал Суворин.

Романов все еще колебался. Деньги ему бы весьма пригодились. Он в задумчивости посмотрел на отца и сына Сувориных. И тут осознал, что же его так настораживало.

Мальчик. Ему сравнялось десять. Однако Иван Романов ни разу не видел, чтобы он улыбался.

– Нет, – решил он, – уж лучше я останусь при своей резьбе.

– Что ж, дело твое, неволить не буду, – отвечал Суворин.

Они расстались без досады и раздражения, но оба отлично понимали: после того, как один отверг предложение вступить в совместное дело, другой более его не повторит.

В то время происшествие это показалось Романову незначительным.

В этот же день Александр Бобров снова стал отцом – в определенном смысле.

Держа на руках дитя и пристально рассматривая его, он испытывал противоречивые чувства. В рождении дитяти всегда, неизбежно есть что-то едва ли не чудесное и священное. Глядя на лежащую пред ним Татьяну, которая за годы брака перенесла ради него множество лишений и невзгод, он ласково ей улыбнулся. «Это мальчик», – произнес он.

К несчастью, мальчик этот не был его сыном.

Александра глубоко потрясло, когда в конце прошлого, 1801 года Татьяна ему изменила. Как ни странно, это произошло именно в ту пору, когда в жизни его появилась новая надежда.

Предыдущие пять лет принесли ему сплошные разочарования. Император Павел, хоть и освободил Александра из темницы, не изъявил желания принять на службу бывшего статского советника, и Александр, остро ощущая собственную ненужность, удалился к себе в имение, которым жена его столь умело управляла без него. Однако, с другой стороны, ему посчастливилось отбыть из Санкт-Петербурга, ведь царь, и всегда-то отличавшийся весьма странным нравом, вскоре стал обнаруживать склонность к болезненным приступам гнева, а потом и вовсе к безумию, и в 1801 году, когда группа офицеров, умертвив императора, возвела на престол его сына, вся Россия вздохнула с облегчением.

Бобров тоже преисполнился воодушевления. Молодой царь Александр был внуком Екатерины, которая сама воспитала его, государем всея Руси, но одновременно последователем просвещения. Юный, пригожий, обаятельный – он являл полную противоположность своему мрачному, ограниченному отцу. Его прозвали Ангелом. В этом году семейство Бобровых намеревалось провести зиму в Москве. В ноябре, внезапно ощутив новый прилив энергии, Бобров оставил Татьяну с детьми в Москве и один отправился в Санкт-Петербург. Может быть, теперь-то и найдется подходящая должность для человека его дарований. Два месяца обивал он пороги в столице, слышал соблазнительные обещания, начинал лелеять надежды, но в конце концов ничего не получил. В январе он вернулся в Москву.

Тем временем одиночество Татьяны стал скрашивать блестящий гусарский ротмистр, он совершенно очаровал ее, а потом его вместе с полком перевели на Украину. Офицер был остроумен, забавен и уже мог похвастаться десятком подобных романов. Ему было двадцать пять, Татьяне – тридцать один.

В пользу молодого ротмистра говорила его сдержанность: он не имел обыкновения распространяться о своих победах. Больше того, Александр был даже не до конца уверен в том, что Татьяна ему изменила, пока не обнаружились неопровержимые признаки ее положения. Что оставалось делать? Он подумывал вызвать оскорбителя на дуэль, но потом выяснилось, что тот убит в какой-то приграничной стычке; целую неделю обманутый супруг намеревался отдать младенца на воспитание в семью одного из своих крепостных – чтобы это послужило Татьяне уроком. Однако он осознавал, что не сделает этого. В конце концов, с горечью повторял он самому себе, любой муж, оставляющий жену одну на два месяца в Москве, – круглый дурак. А кроме того, он не потерпит скандала. Более эту внебрачную связь не упоминали ни единым словом; с младенцем решено было обращаться как с законным сыном Александра Боброва.

Он уже потешил свое уязвленное самолюбие, взяв к себе в постель хорошенькую крепостную девицу из дворовых. С Татьяной он обращался хотя и холодно, но неизменно вежливо. Он убеждал себя, что ребенок появился на свет случайно и что думать об этом далее – ниже его достоинства.

Оставалось только дать младенцу имя. Чаще всего придерживались простого обычая: первенца обыкновенно нарекали в честь деда, а остальных нередко по имени святого, день памяти которого приходился ближе всего к дате рождения.

– Вот радость-то! – провозгласил явившийся на совершение обряда священник.

– Крестины придутся на день святого Сергия!

И потому мальчика нарекли Сергеем.

Сергеем Александровичем – ведь Александр официально считался его отцом. Звучало недурно.

– Сергей, – улыбнулась Татьяна. А потом взяла младенца на руки. – Сережа, иди к мама́!

– Разумеется, – спокойно объявил он Татьяне, – он не унаследует никакого моего имущества. Когда я умру, ты получишь вдовью долю. Можешь передать часть ему. А я тем временем позабочусь о его воспитании и образовании.

Татьяна склонила голову в знак согласия. Более они к этому не возвращались.

Так появился на свет Сергей Александрович Бобров.

Спустя полгода Александр возобновил супружеские отношения с женой. В 1803 году у них родилась девочка. Ее назвали Ольгой.

1812, март

Каким же бурным выдалось это время, эти дни войны и мира. Кто бы мог предугадать, что из пламени французской революции – из пламени свободы, равенства и братства – родится поразительный завоеватель, который заставит трепетать весь мир? Наполеон – герой для одних и чудовище для других. Действительно ли он, подобно Юлию Цезарю или даже Чингисхану, намеревался покорить весь мир? Возможно. И хотя просвещенный царь Александр, которого по-прежнему именовали Ангелом, пытался уберечь Россию от ужасов этих европейских войн, сейчас, ранней весной 1812-го, казалось, что Наполеон со своей грозной Великой армией готовится вторгнуться в российские пределы с Запада.

Вся Россия пришла в смятение. Наполеона объявили Антихристом. Царь призвал страну к оружию. И если среди помещиков прежде находились те, кто полагал, что «золотой век» Александра не оправдал надежд, что ожидаемые реформы оказались малочисленными и недостаточными, все это было немедля забыто, а в гостиных по всей империи дворяне сплотились вокруг Ангела.

Был прохладный, пасмурный день. Весна только началась, и снег еще и не думал таять. Семейство Бобровых собралось в гостиной своего деревенского дома, ожидая новостей.

Господский дом был похож на все прочие усадьбы: узкое и длинное двухэтажное здание, стены выкрашены зеленой краской, окна обведены белой. Фасад был украшен классическим портиком с четырьмя колоннами. Портик тоже был деревянный, выкрашен белой краской, а за ним красовалась просторная веранда. По сторонам к главному зданию примыкали два маленьких одноэтажных крыла, добавленных Татьяной, с двумя комнатами в каждом. Господский дом стоял на холме, откуда открывался чудесный вид на реку, а деревушка пряталась за деревьями. Позади дома находились всевозможные хозяйственные постройки. Левее виднелась клеть, наполовину врытая в землю; это был ледник, где в теплую летнюю пору хранился лед, вырубленный на реке зимой. Справа располагалась баня, еще одно приземистое сооружение из толстых некрашеных бревен. Усадьба выглядела столь мирно и безмятежно, словно она существовала здесь вечно. Тем не менее строительство тут началось лишь при Александровом батюшке, и появление господского дома значило коренную перемену в жизни и бар, и деревни.

Само представление о сельской усадьбе еще только зарождалось в России. Поместье рыцаря и замок вельможи, столь распространенные в Англии и Франции, можно было встретить и много восточнее, например в Польше, но в государстве Московском они были совершенно неизвестны. А загородную виллу в духе Ренессанса, место отдохновения ее владельцев, где самый их досуг был отмечен утонченностью и изяществом, нельзя было и вообразить. До XVIII века Бобровы, приезжая в свои имения, всегда останавливались в обнесенном стенами городке Русском. В деревне, в помещичьем доме, почти не отличимом от крестьянской избы, ютились разве самые бедные из дворян, и только после Петра Первого российские помещики стали жить на манер европейских землевладельцев.

Их сельские усадьбы почти всегда были скромны. Если дворцы российских самодержцев и их фаворитов могли соперничать с дворцами европейских монархов и вельмож, то жилища людей вроде Боброва показались бы английскому джентльмену примитивными и выстроенными наспех. Действительно, обликом и размерами они напоминали скорее дома в недавно освободившихся американских колониях.

Лишь одно омрачало идиллию семейства Бобровых: название их деревни – Грязное. Пока они жили в Русском, это не играло роли, но, когда перебрались в имение, Александр решил, что название это звучит оскорбительно и нелепо. Он перебрал несколько возможных вариантов и в конце концов сделал свой выбор. И потому отныне официально и деревня, и поместье значились как Боброво, хотя старики по привычке продолжали использовать прежнее наименование.

В доме царила атмосфера напряженного ожидания. В окрестностях Москвы спешно собирали новые полки. Прошлым вечером Александр Бобров получил личное письмо от генерал-губернатора Владимира: тот просил его прислать побольше рекрутов из числа крепостных. Этим утром крестьяне в деревне тянули жребий, и вскоре он узнает, кому выпала солдатская доля.

Второй сын Александра, Алексей, хотя и всего девятнадцати лет, уже с гордостью служил офицером пехотного полка. Каждый раз, когда кто-нибудь подъезжал к дому, Татьяна бросалась к дверям, надеясь, что это нарочный привез письмо от сына. Самый воздух, казалось, был напоен патриотическим восторгом.

И все же Александр Бобров не мог отделаться от тягостных предчувствий.

«Я боюсь не столько нашествия наполеоновских войск, – говорил он Татьяне, – сколько своих собственных людей». Он имел в виду крепостных.

Обсуждая историю завоевательного похода Наполеона на Россию, часто забывают, что в предшествующие его вторжению месяцы многие помещики были обеспокоены, как бы не случился бунт внутри страны, и опасались его более, нежели самого неприятеля. А для подобных страхов существовали веские основания. Повсюду в завоеванных европейских странах французский император объявлял, что освобождает народы от их прежних правителей во имя революции: для многих из них он сделался героем. Действительно, в гигантском войске, которому предстояло под его началом вторгнуться в Россию в 1812 году, в этой легендарной Великой армии, французы, вообще-то, составляли менее половины от общей численности. А из всех других «двунадесяти языков» никто не сражался более яростно, чем солдаты из сопредельных польских земель, некогда захваченных Австрией и Пруссией при разделе несчастной Польши; их Наполеон и вправду освободил. Поэтому не было ничего удивительного в том, что в России опасались, как бы их собственные покоренные поляки не восстали, присоединившись к наполеоновской армии, а следом за поляками – и русские крепостные мужики. «Он учинит то, что не удалось Пугачеву, и устроит у нас настоящую революцию», – мрачно предрекал Бобров.

Но если внешний мир таил в себе множество опасностей, то гостиная, где расположились Бобровы, являла собой тихую заводь, домашнюю идиллию. Комната была обставлена в английском вкусе: чопорная меблировка, две картины, переходившие в их семье из поколения в поколение, и несколько мрачных классических пейзажей – все привезенное из Санкт-Петербурга. Однако общее впечатление от гостиной можно было описать как милый беспорядок.

Александр и Татьяна сидели в креслах. На барине был старый синий английский сюртук, галстух и шелковые чулки; барыня, в длинном розовом платье с высокой талией, накинула на плечи модную разноцветную шаль и вышивала по канве в пяльцах. Старший из детей, двадцатидвухлетний Илья, что-то читал. Круглолицый и светловолосый, он был очень похож на мать. По мнению Александра, молодому человеку надлежало сейчас служить в армии и сражаться с врагом, подобно брату. Однако Татьяна не отпускала его от себя ни на шаг под предлогом того, что у мальчика-де хрупкое здоровье. Возможно, ей до сих пор было никак не преодолеть материнский страх за сына, с тех пор как в 89-м году она едва не потеряла его при рождении. «Хрупкое здоровье? – ворчал Александр. – По-моему, он просто толст и ленив». Жаль, что он позволил Татьяне так избаловать мальчика, ведь Илья был умен. Но теперь Александр не в силах был исправить последствия дурного воспитания и махнул на сына рукой, оставив Илью в покое.

А еще был маленький Сережа. Александр весьма удивился бы, если бы ему сказали, что его лицо невольно озаряется радостью всякий раз, когда он глядит на этого десятилетнего проказника. Но какой же он живой и смышленый, черноволосый, со смеющимися карими глазами – у всех остальных детей глаза были голубые – и своей неизменной веселостью. Сейчас он сидел у окна с сестрой Ольгой, с которой был неразлучен, рисовал смешные картинки и забавлял девочку.

За детьми присматривала пухленькая крестьянка лет сорока с небольшим. Няньку звали Ариной. Она только что рассказала им волшебную сказку, каковых знала множество, и Александр, слушая вполуха, в который раз дивился богатству преданий и поверий славянского народа.

На коленях у няни сидела годовалая Ариша, ее осиротевшая племянница и тезка. Хозяева позволили приютить сиротку в господском доме.

Картина была премилая. На столе в плетеных корзинках лежали пирожки с рисом, яйцом и иными начинками, на одном блюде – рогалики с корицей, на другом – яблочный пирог. Тут же стояла маленькая вазочка с жидким малиновым вареньем, Татьяна пила с ним чай, и блюдечко с нарезанным ломтиками лимоном для всех остальных. Для хозяина была припасена фляжка рома. А на боковом столике возвышался самый главный предмет, без которого не могло обойтись ни одно чаепитие, – самовар.

Самовар был великолепен. Александр купил его в Москве и очень гордился им. Серебряный, огромный, формою он напоминал греческую вазу. Нагреваемая углями, вода в самоваре всегда кипела, и время от времени Татьяна сама подходила к самовару с чайником, чтобы подлить свежего кипятка.

Так в холодный, снежный день семья ожидала вестей из внешнего мира.

И тут маленький Сергей, выглянув из окна, вдруг вскочил с места и воскликнул: «Смотри, папа́, гости!»

Иван и Савва Суворины в деревне были на особом счету. Во-первых, двадцатилетний Савва сравнялся ростом с отцом, и теперь в деревне было два великана. Во-вторых, в отличие от большинства русских крестьян, носивших валенки или лапти, Суворины щеголяли в прочных кожаных сапогах, что свидетельствовало об известном достатке. В-третьих, и Иван и Савва носили огромные шляпы: отец – луковкой, наподобие соборного купола, сын – высокую, со скругленной тульей и широкими полями, и потому, вышагивая бок о бок, они весьма напоминали высокую деревянную церковь и при ней колокольню.

И отец, и сын ходили в толстых черных армяках. У старшего на поясе всегда висел кошель с деньгами: Иван не скрывал, что у него водятся деньги, но никто не ведал, что такая же сумма денег была зашита у младшего в подкладке. «Так или не так, а лучше взять, – заметил Иван. – Кто его знает, чего этот волк алчный потребует».

Зажиточный крепостной отправлялся к своему барину Боброву, а деньги предназначались для того, чтобы спасти жизнь сына.

«Ну, Савва, не тужи, – добавил он, – вытянул ты жеребий, что ж, такая судьба твоя, а все ж попытаемся беду избыть. Может быть, оно и дорого обойдется, да уж лучше крепостным, чем покойником, верно я говорю?» Сын его ничего не ответил.

Молодой Суворин редко улыбался: он не мог взять в толк, зачем бы это. Ему исполнилось всего двадцать, но что-то в его лице, широком и грубоватом, наводило на мысль, что о многих вещах он уже давным-давно составил свое мнение и менять его не собирается. Черноволосый, с огромным носом и черными, зоркими и настороженными глазами, он смотрелся таким же бирюком, как и его отец. Губы он стискивал с выражением угрюмого, безмолвного непокорства, а ходил твердо и решительно, словно бы отмахивал шаг за шагом, лишь бы скорей покинуть неприятное место.

И потому остаток пути вверх по холму, до господского дома, они проделали в молчании.

Александр Бобров едва мог поверить своему счастию. Наконец-то судьба смилостивилась над ним. Глядя на обоих Сувориных, стоящих в его кабинете, он еле сдерживал довольную улыбку.

Их приход мог означать только одно: Суворины желают откупиться. Вопрос был: сколько у них денег?

Бобров не был корыстолюбив. Хотя прежде он мечтал о богатстве, но стяжательство как таковое скорее презирал. Однако возраст, неудачи и дети, которых надобно было содержать, оставили свой след, и потому теперь он время от времени страдал приступами жадности.

– Что ж, Иван, твой сын не хочет идти в солдаты? – любезно заметил он и повернулся к Савве. – Вот отслужил бы, а потом и вольная, – добавил он.

Со времен Петра Великого, когда в России была введена рекрутская повинность, бытовало правило, что крепостные, выбираемые чаще всего, как в Боброве, по жребию, получали свободу, отслужив свой срок. Но эта свобода стоила немногого: двадцатипятилетняя воинская служба обыкновенно была равносильна смертному приговору. Бывало, крестьяне даже наносили себе увечья, лишь бы избежать солдатчины. А тут роковой жребий выпал молодому Савве, и Александр Бобров не мог поверить своему счастью.

Ведь, хотя Суворины и принадлежали Боброву, у них водились деньги. За последние десять лет они немалого добились. Они не только ткали в больших количествах шелковые ленты, но теперь еще нанимали других крепостных, которые возили их товар на рынок во Владимир, получая долю прибыли. На мануфактуре Суворина работало с десяток ткацких станков, и число их постоянно росло.

Все это весьма устраивало помещика. «Пусть себе старается, – говорил себе барин, – мужик Суворин по-прежнему принадлежит мне».

Богатый крепостной приносил Александру прибыль по весьма простой причине. Крепостные на юге, в рязанском имении, по-прежнему платили свои повинности, отрабатывая трехдневную барщину, а мужиков из Боброва Александр перевел на денежный оброк. Размер оброчных выплат помещик мог устанавливать любой. За последние три года он дважды повышал Суворину оброк: оба раза крестьянин роптал, но хоть неохотно, а платил. «Одному Богу известно, что он еще от меня прячет», – жаловался Александр. Теперь ему представился случай это выяснить.

Итак, явиться к барину Суворины могли только по одной причине. Бобров прекрасно это знал и решил не отказывать себе в удовольствии потешиться. Он откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза, вежливо осведомился:

– Что ж, чем могу служить? – И стал ждать.

Как и предполагал барин, Суворин поклонился в пояс и объявил:

– Пришел к вашей милости купить парнишку, Александр Прокофьевич.

Тут Александр Бобров улыбнулся, ибо крепостные на продажу у него были.

На протяжении многих столетий правовое положение русских крестьян неуклонно ухудшалось и на рубеже XVIII–XIX веков наконец достигло своей низшей точки. Отныне все крестьяне, будь то крепостные, принадлежащие помещику, или казенные, находящиеся в собственности государства, сделались в буквальном смысле слова рабами. Крепостной был лишен почти всех прав. Бобров знал одного помещика, который требовал права первой ночи с любой из своих крестьянских девиц, выходивших замуж. Ему доводилось слышать о старой барыне, которая сослала двоих своих крепостных в Сибирь только за то, что они забыли поклониться ее карете, проезжающей мимо. Помещик был работодателем, судьей и палачом одновременно. Он не обладал одним-единственным правом: приговаривать своих крестьян к смерти, – однако и этот запрет легко было обойти, назначив виновному столько плетей, что в конце концов тот «случайно» умирал во время порки.

Крепостных теперь можно было продавать и покупать, как товар, как неодушевленный предмет. За хорошенькую девицу или искусного ремесленника можно было получить высокую цену. Большую известность приобрел случай, когда вельможа продал крепостной оркестр за целое состояние.

Разумеется, это было недостойно. Это было чудовищно. Во дни своего вольнодумства, в салонах екатерининского Петербурга, Александр вполне это признавал. Сейчас все знали, что сам царь считал крепостничество отвратительным.

«Но он не в силах отменить крепостное право, во всяком случае пока. Дворянство не даст ему это сделать, – справедливо утверждал Александр. – А я тем временем должен содержать семью», – говорил он себе. По крайней мере, в имении Боброво крепостных секли редко и никогда до смерти.

Самой распространенной сделкой в ужасной практике торговли живыми людьми была продажа мужчин в солдаты. И чаще всего покупали рекрутов не помещики.

Их покупали другие крепостные.

Ведь рекрутскому наборщику было совершенно безразлично, откуда взялся солдат. Коль скоро он достаточно крепок и здоров, то и годен, чтобы служить царю в солдатах. Поэтому зажиточный крепостной вроде Суворина не отдавал своего сына тянуть лямку. Он просто приходил к барину и покупал другого юнца, чтобы того забрали в рекруты вместо родного дитяти.

Вот он и пришел к своему барину, и единственный вопрос, который осталось уладить, заключался в размере требуемой суммы. Бобров медленно размышлял, пока Суворин ждал его решения.

Совершенно случайно именно в этот миг в кабинет вошли Татьяна и маленький Сергей. Жена помещика управляла имением достаточно долго, чтобы сообразить, по какому делу пришли Суворины. Суровые отец и сын всегда вызывали у нее некое подобие симпатии. Может быть, это объяснялось ее остзейским происхождением, однако ей пришлись по нраву их предприимчивость, усердие и деловая хватка. Она вопросительно посмотрела на мужа. А маленький Сергей просто весело улыбнулся им, как улыбался вообще всем.

И почему внезапное появление жены и ребенка заставило Боброва передумать и назначить не ту цену, что он собирался назвать? Не потому ли, что внезапно вспомнил об унижении, которое испытал при рождении Сергея? Не потому ли, что вдруг осознал, что карьера его не удалась и что его жена успешно управляла имением, пока он пребывал в темнице? Какова бы ни была причина, вместо того чтобы запросить пятьсот рублей, он спокойно объявил:

– Заплатите мне тысячу.

Отец и сын ахнули. Теперь-то он нанес им чувствительный удар, это было заметно по тому, как они изменились в лице. Сумма была неслыханная. Даже самые жадные помещики требовали за покупку «рекрута-заместителя» не более шестисот рублей. Впрочем, не грех и повысить цену, если покупатель готов платить.

– Конечно, – холодно добавил он, – можно забрить и Савву. – Это было в его власти.

Они принесли восемьсот рублей. За еще двумястами им придется глубоко запустить руку в кубышку. И тогда они останутся вовсе без гроша.

– Я принесу эти деньги завтра, Александр Прокофьевич, – мрачно произнес Суворин.

– Хорошо, пошлю за одним рязанским парнем, он пойдет вместо твоего Саввы.

Александр скрыл улыбку, но внутренне торжествовал и ощущал сладость своего триумфа. Нелегко было управлять имением лучше, чем его неверная жена, однако он обнаружил, что сделать это можно – в том числе вытягивая деньги из зажиточных крепостных. А сегодня он перехитрил Сувориных! Наслаждаясь своей победой над старшим Сувориным, он и не взглянул на молодого Савву.

Савва же смотрел на Бобровых. Татьяну он скорее уважал. Она вела дела честно и разумно. По отчужденному и холодному выражению ее лица он справедливо заключил, что она и не подозревала о решении мужа. Но вот остальных – что барина, что барчат – Савва презирал и ненавидел. Он мог бы, пожалуй, склониться перед господами, будь они сильны. Но раб видел их насквозь. Он перевел глаза на Сергея. Тот почему-то не походил на отца и братьев. Его сияющие карие глаза глядели на Савву с нескрываемым весельем: неужели мальчишка над ним смеется?

Молодой крестьянин мало знал о прошлом. Бабка рассказывала ему, что давным-давно, еще при царе Петре, ее собственная бабушка спаслась из большой гари, когда и мужики, и бабы, и дети малые – все Грязное – заживо сгорели в церкви. Потом, спустя много лет, она вернулась сюда. «Сколько Бобровы господа тут живут, столько ж и мы», – часто повторяла она. Больше он не знал ничего. Ни о том, как его предка в Юрьев день обманул другой Бобров, в стародавние времена, еще при царе Иване Грозном, он и не ведал, ни о том, как убили Петра-татарина и схоронили его отрубленную голову. Все это было утрачено, давно забыто и быльем поросло.

Но одно Савва знал точно: Бобровы – его враги; он ощущал это всем своим существом. И сейчас, глядя на них, он принял простое бесповоротное решение. Он, Савва Суворин, избавится от них. Сколько бы лет на это ни ушло, он будет хитроумным и сильным, иначе нельзя: но силы и упорства ему было не занимать.

Раб против хозяина – такой будет эта борьба, возможно до самой смерти.

1812, октябрь

Холодные серо-голубые небеса, темные деревья. Вот уже показались и исчезли первые беженцы, затем прошли войска, и каждый раз после их ухода воцарялось совершенное безмолвие, как бывает, когда раздастся выстрел, замрет вдали эхо, но мы продолжаем внимательно вслушиваться, и тишина кажется тем более глубокой оттого, что мы не различаем ни единого звука.

Русские сражались, они защищали свое отечество, крепостные не изменили своим господам. И разве не естественно было ожидать, что русский мужик станет яростнее биться, увидя перед собой не только французов, но и своих давних врагов, досаждавших ему еще во времена Александра Невского и Ивана Грозного, – немцев-пруссаков и поляков?

Всех потрясла весть о гигантском сражении с неясным исходом, битве при Бородине; вскоре затем стало известно, что Наполеон вступил в Москву. А потом столицу охватил пожар.

Зарево его можно было увидеть на расстоянии сорока пяти верст, столб огня и дыма на протяжении трех дней вздымался в небеса, возвещая, что Москва сожжена и что могущественный завоеватель остался ни с чем. И однако французский император не покинул сгоревшей столицы. Что же он предпримет дальше?

В Русском царило оживление. Через него непрерывным потоком проходили войска Александра, намереваясь преследовать врага вдоль большого изгиба реки Оки. За несколько дней до этого целый пехотный полк в зеленых мундирах и белых панталонах промаршировал мимо, отбивая шаг. За ним потянулись кавалерийские эскадроны.

Как-то в один из этих дней, октябрьским утром, Сергей со своей сестрой Ольгой, няней Ариной и ее малышкой сидели у печки в детской.

Непрестанно приходили новые известия, а вместе с ними и новые слухи. Наполеон до сих пор был заперт в сожженной, опустевшей Москве. Двинет ли он свои войска на север, стремясь напасть на Санкт-Петербург, подступы к которому сейчас спешно укреплял царь? Или он отступит в направлении Калуги? Если так, то там его будут поджидать генерал Кутузов, испытанный старый ветеран, и большая часть русской армии, там они перережут ему путь. Или он попробует перезимовать в Москве?

Сергей был так возбужден новыми вестями, так мечтал увидеть Кутузова или даже французов, что Александр со смехом сказал ему:

– Ты не угомонишься, пока Наполеон собственной персоной не явится к нам в Русское с визитом!

– Если он нападет, мы же все будем сражаться, ведь правда? – с тревогой спросил мальчик. Он станет плечом к плечу с отцом и будет защищать мать и сестру до конца. Услышав его восторженные речи, Александр Бобров невольно рассмеялся и потрепал его по волосам.

– Думаю, Сережа, так нам и следует поступить, – с нежностью ответил он.

Впрочем, в последние дни все было тихо. Военных больше не было видно. В Русском, как всегда, царил покой.

Сергей не только любил свою семью, он был страстно влюблен в нее. Его мать в свои сорок два года превратилась в зрелую классическую красавицу со скорее германскими чертами. Она не походила ни на одну женщину, которую мальчику доводилось видеть до сих пор, и по какой-то восхитительной причине была с ним так нежна и ласкова, как ни с кем из прочих членов семейства, и мальчик этим втайне очень гордился. А еще у него был брат, строгий Алексей, сейчас он был далеко, воевал с Наполеоном. Он был высок и темноволос, как отец. Иногда Сергей немного побаивался Алексея, который по временам бывал холодным и отстраненным. Но разве офицер и герой не имел на это права?

А дома оставался Илья. Некоторые смеялись над его белокурым братцем, потому что тот был ленив и толст, некоторые, но только не Сергей – нет, никогда! «Илья так много читал, – с удивлением повторял Сергей. – Он знает все на свете».

А отец представлялся Сереже истинным воплощением всех дворянских добродетелей. В мундире папа́ наверняка смотрелся бы так же восхитительно, как и братец Алексей. Однако он обладал и высокой ученостью, даже большей, чем у братца Ильи. Он мог проявить строгость, однако умел также быть на удивление нежным: достаточно было вспомнить о свойственном всем Бобровым, едва заметном, невыразимо трогательном жесте, легком взмахе рукой. Он пострадал за свои убеждения и был заточен в темницу. А самое главное, ему было присуще качество, самое желанное в глазах подростка: он был человеком, умудренным опытом. Что за счастье иметь такого отца!

Вот кто были его герои. А еще рядом с ним росла подруга его детства, маленькая девочка с длинными каштановыми кудрями и сияющими глазами, крошка Ольга. Он звал ее крошкой, потому что она была на год младше и он полагал, что обязан ее защищать. Но по временам она представлялась ему его вторым «я». Каждый из них всегда знал, о чем думает другой.

Какой же чудесной семьей наградил его Господь, какую же ниспослал ему благодать.

Сергей и Ольга сидели подле Арины. Как обычно, она рассказывала им сказку. Ее дорогое, доброе лицо излучало покой и тепло. Она поседела, этим летом у нее выпал передний зуб, а в остальном няня словно бы и не менялась. Сколько же ей лет? Дети часто гадали, а иногда пытались выведать у нее это хитростью. Но Арина только посмеивалась: «Сколько-посколько – язычок мне ровня, а зубки помладше будут». А может быть, она и сама не знала.

И только было началась новая сказка, но в сенях послышался шум и мать вскрикнула: «Алексей!»

Какой же он был красивый! Как шла ему шинель! В сером неярком свете, пробивавшемся в сени, Алексей на чьих благородных чертах лежал отпечаток печальной задумчивости, напоминал древнего воина, богатыря из старинных русских былин. Сергей был вне себя от восторга: как же, ему довелось увидеть своего героя!

Алексей даже улыбнулся ему.

– Вот гляди, – воскликнул он и, к удивлению Сергея, протянул ему мушкетную пулю. – Французская. Целил стрелок в меня, да промахнулся, попал в мою подводу.

Восхищенный Сергей взял пулю.

– Ты видел Наполеона? – взволнованно спросил он брата.

– Да, – усмехнулся Алексей. – Толстый, как Илья.

Вскоре, когда все собрались за круглым столом, он поделился с ними новыми вестями. После Бородинского сражения, с гордостью сказал он, старый генерал Кутузов лично похвалил его за храбрость. С тех пор как оставили Москву, его несколько раз выбирали для особых вылазок в стан французов. А теперь пришел черед самых волнующих новостей.

– Наполеон уходит из Москвы. Французы возвращаются восвояси, – задумчиво кивнул Алексей. – Впрочем, уже поздно. Наполеон уже почти исчерпал все свои запасы и, верно, думает, что сможет сделать стремительный рывок и достичь границы, пока не выпал снег. – Он улыбнулся Сергею. – Если так, Сережа, то он забыл об одном. – Он сделал многозначительную паузу. – О нашей русской распутице. Он увязнет в грязи. Наши казаки уничтожат все отряды, которые он будет посылать на поиски продовольствия. А потом зима прикончит его задолго до того, как он доберется даже до Смоленска.

– А мы снова вступим с ним в бой? – с тревогой спросила Татьяна.

– Да. Возможно. Но если произойдет еще одно большое сражение, вроде Бородинского, то на сей раз мы сокрушим их.

Вскоре Алексей заторопился, собираясь вернуться в полк. Он даже не мог остаться переночевать. Вся семья смотрела, как Алексей обнимает отца и тот благословляет своего храброго сына. Потом брат ускакал, и, как обычно бывает, когда прощаются с воином, все втайне гадали, увидятся ли с ним снова.

В сумерках Сергей застал отца в одиночестве; тот стоял на веранде, глядя сквозь слезы на последние отблески заката. Александр не заметил мальчика, он едва слышно шептал: «Истинный… истинный Бобров».

Тогда-то Сергею впервые в жизни открылось, что, конечно же, отец любит Алексея больше, чем его, Сережу… И мальчик задумался: как же заслужить отцовскую любовь?

Прошло три недели; выпал первый снег, и вот уже разбитая и изрядно поредевшая Великая армия Наполеона превратилась в темную, беспорядочную толпу, выбившуюся из сил и оставляющую на своем пути множество трупов, подобно улитке, тянущей за собой дорожку слизи. Как раз в это время к Бобровым явился неожиданный гость.

Это был молодой Савва Суворин.

Александр Бобров решил, что и в самом деле не любит Сувориных. Возможно, он и ощущал некую вину за тот случай, когда старый Иван откупил сына от солдатчины. Но сдержанность этих мужиков скрывала в себе нечто весьма мрачное, расчетливое, тревожа Александра. Интуиция подсказывала ему, что Суворины, его крепостные, не боятся и не уважают своего барина, и он не собирался помогать им, несмотря даже на то, что жена его с улыбкой напоминала: «Суворины – это верный и постоянный доход».

И вот этот серьезный двадцатилетний малый, стоя перед Бобровым, спокойно изложил совершенно удивительную просьбу:

– Хочу, барин, попросить у вас паспорт. В Москву надо съездить.

Будучи крепостным, Савва никуда не мог поехать, не получив паспорт от барина. Паспорт требовался ему даже для того, чтобы отлучиться в губернский город Владимир. В просьбе его не было ничего необычного, однако Бобров взглянул на него с подозрением:

– Какого черта? Вся Москва только что дотла сгорела!

Савва позволил себе едва заметно улыбнуться:

– Точно так, барин. Если что там и надобно, так это теплое платье. Наше сукно там и надобно.

Бобров с отвращением фыркнул.

Как это на них похоже! Подумать только, вся страна встала на защиту Отечества, а этот мерзавец только и помышляет что о собственной выгоде!

– Это спекуляция.

– Да дело наше торговое, барин, – невозмутимо ответил крепостной.

– Пусть так, но я этого не потерплю! – отрезал Александр, а потом, поискав другую причину отказа, заключил: – Это непатриотично! – И с этими словами махнул рукой, веля крестьянину удалиться.

И отчего же тогда, не переставал удивляться он впоследствии, Татьяна, узнав об этом ничтожном происшествии, решила вмешаться? Пожалела Савву – или тонкая ее душа почувствовала что-то? Во всяком случае, как только Александр поделился с ней этим эпизодом, она умоляюще взглянула на мужа: «Прошу тебя, передумай!» И упрашивала, пока тот не сдался и не подписал паспорт. Тогда все это казалось незначительным.

1817

План, придуманный Сергеем Бобровым, был дерзок, но вполне осуществим, если все точно рассчитать. Двое товарищей прикроют его и что-нибудь соврут, если Боброва хватятся, а третий подаст за него голос на перекличке. Подкупив одного из лицейских слуг, он получил возможность воспользоваться лошадьми – туда и обратно.

Лицей, находившийся возле императорской летней резиденции Царское Село, считался учебным заведением для избранных, но одновременно отличался строгостью. Он примыкал к бело-голубому Екатерининскому дворцу, и царь позволил лицеистам пользоваться его собственной библиотекой; кроме того, царская семья присутствовала на службах в лицейской церкви на хорах, куда не было доступа посторонним. Александр Бобров приложил немало усилий, чтобы юного Сергея туда приняли.

Путешествие было не из легких. Наступил апрель. Снег таял, и повсюду стояла распутица, дороги развезло. А если его поймают…

Из-под постели он вытащил сундучок, где хранил личные бумаги. В том числе там лежало письмо родителям, которое он начал прошлым вечером. А еще письмо от его младшей сестры, тайком переданное три дня тому назад. Написанное ее крупным, детским почерком, оно было совсем коротеньким и совершенно недвусмысленным.

Милый Сережа,

я очень несчастна. Как бы я хотела тебя повидать.

Ольга

Он снова перечитал письмо и улыбнулся. Жизнь в петербургском Смольном институте, привилегированной школе для девочек, могла быть очень и очень нелегкой. Сергея совершенно не удивило, что его живая, ясноглазая сестра так страдает в свой первый год там. И хотя риск мог быть велик, получив это послание, он спросил себя: как бы поступил на его месте Пушкин? Пушкин отправился бы к ней. А Пушкин был его героем.

Сергею Боброву нравилось в Царском Селе. Он был сообразителен, умен и не обделен талантами: хорошо рисовал, а стихи по-французски и по-русски писал лучше всех однокашников. «Если бы я только мог сочинять как Пушкин!» – со вздохом сетовал он. Пушкин, юный автор дерзких стихов. Пушкин с копной курчавых волос, нежными, но сияющими глазами, непредсказуемым юмором. Он вечно попадал в какие-то истории – и вечно ухаживал за дамами. Через год ему предстояло выйти из лицея; и хотя некоторые учителя считали его шалопаем и смутьяном, в глазах лицеистов он уже сделался знаменитостью.

Сергея Пушкин отметил, поскольку у них был общий интерес – любовь к русским народным сказкам. От своей крепостной няни Арины Сергей услышал их немало: о чудесной жар-птице, о богатыре Илье Муромце («Вот бы тебе увидеть моего братца Илью, такой он дородный, куда до него былинному Илье Муромцу!» – смеялся он) и множество других. Его познания в этой области произвели впечатление даже на Пушкина. «Никогда не забывай этих сказок, мой милый виршеплет, – наставлял Сережу его кумир. – В них живет истинный дух и неповторимый гений России».

Однако именно Пушкин навлек на Сергея серьезные неприятности. Все началось с карикатуры – скандальной, но беззлобной, – которую Пушкин набросал после окончательного разгрома Наполеона. Она изображала царя Александра, Ангела, с победой возвращающегося домой, но так растолстевшего на Западе, что триумфальные арки для него пришлось спешно расширять! Спустя несколько месяцев примеру своего героя последовал Сергей. Однако целью его насмешек сделался недавно назначенный и чрезвычайно благочестивый министр народного просвещения, происходивший из аристократического рода Голицыных. На карикатуре министр был изображен производящим подробный и бесстыдный осмотр воспитанниц Смольного института, с целью удостовериться в их нравственности! Это было возмутительно, и, хотя мало кто из учителей любил деспотичного министра, Сергей получил серьезное предупреждение: «Еще одна подобная выходка, Бобров, и вас исключат».

Однако чем бы ни грозила ему самовольная отлучка, Сергей знал, что делать. «Все будет хорошо, – сказал он себе. – И в любом случае я не брошу в беде Ольгу».

Ранним утром, еще затемно, Сергей выскользнул из корпуса. Конюх поджидал его с лошадью в версте от лицея, и вскоре он уже скакал по дороге в Петербург, а топот копыт его лошади разносился гулким эхом. По пути ему никто не встретился. Иногда он проезжал мимо деревьев, выстроившихся темными стенами по обеим сторонам дороги; они словно смыкались у него над головой и жаждали его задушить. Им на смену приходили открытые участки, бесприютные, бурые пустоши, кое-где пересекаемые серыми полосами нерастаявшего снега. Несколько раз ему казалось, что вдали вот-вот раздастся волчий вой. Сырой ледяной воздух обжигал лицо.

Однако он был счастлив. За день до того он послал Ольге письмо, в котором объяснял, где будет ждать ее, и мысленно уже видел ее бледное личико, слышал ее голос, повторяющий: «Я знала, что ты приедешь». Стоило ему подумать об этом, как на душе становилось теплее. Как же ему посчастливилось, что у него такая красивая сестра! Какой же это подарок судьбы – родиться Бобровым!

А какое блаженство жить и быть русским в такое время! В мире никогда не происходило столь волнующих перемен, как сейчас. Наполеон, который представлял великую угрозу всей Европе, наконец-то был побежден в 1815 году в битве при Ватерлоо. Теперь британцы сослали несостоявшегося завоевателя Европы на далекий остров Святой Елены, затерявшийся в Атлантическом океане, откуда бежать было невозможно. Тем временем Россия сделалась сильнее, чем когда-либо в истории. На юго-востоке, на Кавказе, к Российской империи наконец-то присоединилось древнее Грузинское царство. На севере царь также завоевал Финляндию, которая долгое время находилась в руках Швеции. Далеко-далеко на востоке, за морем, Россия не только владела Аляской, но и основала крепость Форт-Росс в Калифорнии. Самое же ценное приобретение было присуждено России в ходе Венского конгресса, державы-участницы которого, расправившись с Наполеоном, заново перекроили карту Европы: она получила почти всю территорию своей давней соперницы Польши вместе с ее прелестной столицей Варшавой.

Но более всего приводило Сергея в восторг новое положение, которое теперь заняла Россия. Она более не считалась варварским азиатским царством, отрезанным от западного мира, отсталой ученицей голландских и немецких авантюристов, англичан и французов. На Венском конгрессе ведущую роль играл русский царь. Более того, Россия заявила о своей особой миссии.

Царь, русский царь, обращаясь к европейским правительствам, призвал положить конец этим ужасным войнам и кровавым революциям. По его вдохновенному слову европейские державы должны были объединиться, сплотившись в новом, всеобщем братстве, основанном единственно на христианском милосердии.

Так возник знаменитый Священный союз. На Венском конгрессе был принят акт Священного союза, заключенного Австрией, Пруссией и Россией, – по любым меркам, удивительный документ. Россия даже предлагала создать единую европейскую армию – первые международные миротворческие вооруженные силы – для охраны этого всеобщего порядка.

Безусловно, подобные возвышенные замыслы были известны истории и прежде, в дни Римской империи или средневековой церкви, однако Священный союз с его мистическим языком, в сущности, был глубоко русским по своей природе. И если двуличные, неискренние дипломаты Запада подписали этот акт с циничной усмешкой, а прагматичные британцы и вовсе отказались подписывать, то всякий русский осознал, что Запад развращен и порочен. Простодушный, прямой, сострадательный и страстный, Священный союз, казалось бы, воплощал в себе лучшие качества русского человека. Неудивительно, что юный лицеист Сергей Бобров ощущал восторг, плавно переходящий в эйфорию.

Вдали, под серебристо-серым небом, уже показался Санкт-Петербург, когда Сергей переменил лошадь на почтовой станции, а когда он въехал в столицу, ясное, холодное утро уже вступило в свои права.

Смольный институт благородных девиц, основанный при Смольном монастыре, находился примерно в четырех с половиной верстах от Зимнего дворца, там, где Нева делала изгиб, поворачивая к югу. Поскольку у него не было надобности спешить, Сергей решил неторопливо проехать по набережной, отделанной розовым гранитом, мимо великолепного памятника Петру I – Медного всадника, старинного Адмиралтейства и царского дворца. Адмиралтейство, хотя в нем по-прежнему располагались корабельные верфи, как раз перестраивали в строгом неоклассическом стиле, увенчав его здание высоким золотым шпилем, который словно вторил изящной золотой игле Петропавловского собора за рекой. У Сергея вырвался счастливый вздох. Как прекрасно было в Санкт-Петербурге!

Однако у его восторга была и другая причина.

Ведь в Северной столице, Санкт-Петербурге, в апреле начинался ледоход. Хотя бо́льшую часть снега и грязи уже убрали с серых улиц, в центре города до сих пор виднелась огромная белая лента замерзшей Невы, и именно в эти дни лед на ней начинал таять. Проложенные по Неве дороги разобрали. Вскоре, до того как двинутся невские льды, такая же участь постигнет и понтонные мосты. А сегодня, скача вдоль набережной, юноша мог разглядеть глубокие трещины на ледяной поверхности Невы, и время от времени, когда откалывалась очередная крупная льдина, слышался громкий треск, напоминающий ружейный выстрел. Как восхитительно было этим прохладным, сырым утром: напоенный влагой воздух остужал разгоряченное лицо, и Сергей всем сердцем ощущал, что здесь, в необозримом северном мире, по-своему снова зарождается вечная, непобедимая жизнь. Всадник скакал вдоль Невы, юный и восторженный, и сердце его взволнованно трепетало.

Трепет восторга не оставил его и тогда, когда он доскакал до длинной, сплошной стены Смольного монастыря.

В своем послании он точно объяснил Ольге, куда и когда она должна прийти. Сам Пушкин поведал ему о маленьком оконце в стене, через которое можно было пробраться незамеченным. И да, вот оно, на высоте примерно четырех аршинов над землей. Поэтому Сергей, оставив лошадь на постоялом дворе, отправился в условленное место, стараясь не вызывать подозрений, и стал ждать. Он прождал час. И тут наконец оконце приоткрылось.

Ее могли хватиться только через два часа. Они сидели в крохотной беленой комнатке, он обнимал ее за плечи, она время от времени опускала голову ему на грудь, и брат с сестрой тихо говорили, не сводя друг с друга глаз.

Как он любил ее! Она была изящна и стройна, хотя ее длинные, элегантные руки и ноги, тонкие кисти с сужающимися к концу пальцами отнюдь не свидетельствовали о слабости. Из всех Бобровых она больше всего походила на Алексея. Доля восточной крови читалась в чертах у обоих: оба они унаследовали от далеких тюркских предков и длинный точеный нос, и рот, уголки которого по временам опускались книзу с выражением легкой иронии, но если в лице Алексея явственно ощущалась жестокость, то в Ольгином – только утонченность и изысканность. Глаза у нее были темно-голубые, на мир они иногда поглядывали с удивлением, хотя внезапно могли заискриться неподдельной заразительной веселостью. А с какой благодарностью они сейчас взирали на него!

В Смольном институте она чувствовала себя несчастной, и неудивительно. Воспитанницы получали здесь исключительное, ни с чем не сравнимое образование. Юных барышень обучали не только вышиванию, танцам и кулинарии, как можно было бы ожидать, но и иностранным языкам, географии, математике, физике, и подобная прогрессивная система образования весьма удивляла даже американцев, которым случалось здесь побывать. Но от воспитанниц в Смольном институте требовали железной дисциплины.

– Мы поем псалмы перед каждым завтраком, обедом и ужином, – с грустью произнесла Ольга и, покачав головой, добавила: – Это какой-то монастырь.

Ведь с осени до конца весны, когда завершался школьный год, воспитанницы буквально были заперты на территории своего учебного заведения.

– Я здесь всех ненавижу, даже других девочек, – прошептала она.

Сергей понимал, что более всего угнетало Ольгу одиночество. Он нежно прижал сестру к себе, так что ее длинные каштановые кудри упали ему на руку, и дал ей выговориться, почти час не перебивая, пока наконец она не приободрилась и даже не рассмеялась. Затем, прильнув к нему, она прошептала:

– Ну, хватит о моей скучной жизни, Сережа. Поговори со мной. Расскажи мне, что происходит в мире.

Он так гордился тем, что она относится к нему с уважением и безгранично ему доверяет. А поскольку сам он вечно увлекался всевозможными фантазиями и широкими замыслами, то уже совсем скоро стал взволнованно делиться с нею своими надеждами на будущее.

– Царь создаст новую Россию, – уверял он ее. – Крепостничество уходит в прошлое. Он даст нам конституцию. Посмотри, что он уже сделал в остзейских губерниях и в Польше. Это наше будущее.

Ведь царь Александр не только отменил крепостное право в Литве и в остзейских губерниях, он еще и удивил всех, даровав недавно включенному в состав России царству Польскому весьма либеральную конституцию, которая предусматривала почти полное отсутствие цензуры, представительное собрание – сейм – и выборы для широких слоев населения.

– И это только начало, – убеждал сестру Сергей. – Когда сама Россия получит конституцию, мы уподобимся Британии или даже Америке!

Это восторженное притязание было не столь безумным, каким казалось. Просвещенный царь Александр действительно обращался к английским дипломатам и к президенту Соединенных Штатов Джефферсону за советом, как именно учредить новое правительство. Несколько лет тому назад его одаренный министр Сперанский создал проект нового государственного устройства, предполагавший разделение властей, избранный парламент – Думу – и даже выборных судей. Специально созванный комитет уже приступил к составлению плана, согласно которому предстояло разделить Россию на двенадцать губерний и наделить каждую из них существенной автономией. Безусловно, царь был не только Ангел, но и Сфинкс – никогда нельзя было предугадать, что он думает по тому или иному поводу. Но в конце концов, дело было в России, где любые преобразования происходят медленно и даются нелегко.

– А какую же роль будешь играть ты, Сережа, в этой прекрасной новой России? – спросила Ольга.

Ах, он это твердо знал. Он давно решил, какую судьбу выберет.

– Я стану великим писателем, – самоуверенно заявил он.

– Как твой друг Пушкин?

– Надеюсь, что да. Понимаешь, – увлеченно продолжал он, – до времен Екатерины русской литературы не было почти вовсе! Разве что парочка допотопных псалмов да проповедей на церковно-славянском, которые и не понимал-то никто! В российской изящной словесности, – с азартом молодости витийствовал Сергей, – на современном русском языке не было ничего интересного до появления Ломоносова и недавно почившего чудного старика Державина. Так что, как видишь, – воскликнул он с упоением, – на нас возложена миссия создать новую литературу. Тебе надобно услышать стихи Пушкина. Они удивительны.

Ольга улыбнулась. Она любила восторженность брата.

– Тебе придется приложить для этого немало усилий, Сережа, – задумчиво проговорила она.

– Разумеется, – усмехнулся он. – А ты что будешь делать, когда выпорхнешь из этой монастырской тюрьмы? – шутливо спросил он.

– Выйду замуж, конечно.

– За кого?

– За какого-нибудь красивого гвардейского офицера, – улыбнулась она. – Который будет писать стихи по-русски.

Он задумчиво кивнул, и тут, к его собственному удивлению, ему сделалось грустно. «Если бы я мог быть этим счастливцем», – подумал он.

Вскоре пришла пора расставаться.

Уже ближе к вечеру Сергей, усталый, но довольный, вернул лошадь и пошел пешком по раскисшему, слякотному снегу к зданию лицея. Поблизости никого не было; он проскользнул внутрь и направился к своей комнате-«келье», где должны были ожидать его друзья. Если ему посчастливится, его даже не успеют хватиться. Он отворил дверь и, застигнутый врасплох, застыл в изумлении.

В комнатке с высоким потолком царил полумрак, и в этом сером петербургском свете к Сергею от окна медленно повернулся высокий, стройный человек в ботфортах для верховой езды и в мундире.

– Алексей! – Сердце у него екнуло; радость захлестнула его набежавшей волной. – Ты давно меня ждешь?

И тут внезапно улыбка исчезла с его лица.

– Где ты был? – Алексей говорил ледяным тоном, отрывисто и резко, точно отсекая каждое слово мечом.

– Нигде.

– Лжешь! Тебя искали по всему лицею.

– Прости. – Сергей повесил голову. Больше сказать ему было нечего.

– Ни к чему просить прощения, – произнес Алексей холодно, но в голосе его слышалась ярость. – Я пришел повидать тебя, потому что оказался поблизости по делам. А пока ждал, узнал о тебе немало занимательного. Ты рисовал карикатуры на министра, и тебе грозит исключение. Полагаю, тебе это известно?

– Да.

– Я убедил их не исключать тебя. Мы сошлись на том, что ты должен понести строгое наказание, но на этом дело и кончится. Тем самым наша семейная честь будет спасена. – Он замолчал, ожидая реакции брата.

Что же заставило Сергея в этот миг произнести те слова – ведь он и сам не верил в то, что говорил? Раздражение ли, вызванное менторским тоном Алексея, потрясение оттого, что прекрасно подготовленный план провалился, страх перед наказанием или, может быть, внезапное желание нанести ответный удар любимому брату, которого он боготворил и который сейчас смотрел на него с таким презрением? Какова бы ни была причина, но Сергей в отчаянии выкрикнул:

– К черту семейную честь!

Алексей ахнул. Он никогда не учился в заведении, подобном лицею, он принадлежал к совсем другому миру. Как только позволил возраст, Алексей поступил в полк, и святыней для него были две вещи: служба царю и семейная честь. Потому поведение мальчишки казалось ему невозможным цинизмом и вероломством. Но отчего же Алексей повел себя столь непростительно? Может быть, виной тому была ссора с командиром накануне и страх за собственную карьеру? Или разрыв с любовницей, которая на прошлой неделе с презрением объявила, что не желает более его видеть? Или глубоко скрытая, но присущая ему склонность к жестокости, которая только таилась, ждала своего часа и предлога причинить младшему брату боль уже полгода, с тех самых пор, как он впервые услышал в Москве эту поразившую его правду? Как бы там ни было, он прошипел одновременно холодно и ядовито:

– Может быть, и так. Но я и все остальные Бобровы ценим свою честь – весьма и весьма высоко ценим. И будь любезен, помни, что, хотя ты не такой, как мы, ты носишь наше имя и мы вправе ожидать, что ты будешь вести себя соответственно. Ты понял?

– Что значит «не такой, как мы»?

– А то и значит, кареглазый пролаза, что ты, к стыду наших родителей, – не Бобров. Но поскольку мы дорожим своей честью, то ведем себя так, как будто ты один из нас. – А потом добавил небрежным тоном, словно говорил о простуде, о легком насморке, которым переболела их мать: – Когда-то, остро ощущая свое одиночество, наша мать поступила в Москве опрометчиво и неосторожно. Это случилось давным-давно. И кончилось, едва начавшись. Никто не знает об этом. Ты не принадлежишь к членам нашего семейства, мы только делаем вид, будто ты наш сын и брат. А если мы позволили тебе носить наше имя, ты не смеешь его запятнать. – Он помолчал. – И если ты хоть словом обмолвишься об этом разговоре… я тебя убью.

Так, внезапно поддавшись дурному настроению, он уничтожил брата, а затем ушел.

Позднее, вечером, заканчивая письмо домой, строки которого едва мог рассмотреть из-за холодной пелены слез, заволакивающих глаза, Сергей писал:

Дорогие папа́ и мама́, мне очень нравится здесь, в лицее. Сегодня я виделся с Алексеем – у него тоже все хорошо, – и я очень, очень этому рад. Передайте привет Арине и ее маленькой племяннице.

Он всегда думал, что его мать – само совершенство и что родители его любят. Может быть, если он не Бобров, если он нелюбим и никому не нужен, то совершенно не важно, что он сделает со своей жизнью.

1822, январь

Татьяна обвела взглядом маленькую рыночную площадь. Впервые за месяц после череды пасмурных дней наконец-то выдалось ясное утро, и снег вокруг Русского сверкал в лучах солнца. Савва, ее крепостной, как раз садился в сани. Он возвращался в Москву. Каким молодцом он смотрелся! Он повернулся и поклонился барыне в пояс, и она улыбнулась.

Ведь их объединяла тайна.

Хотя в Русском этим утром было тихо, и все же теперь городок сделался куда оживленнее, чем прежде. Да, стены, хмуро глядящие с высокого речного берега, оставались столь же прочными, как и во времена Ивана Грозного; высокая, устрашающая сторожевая башня со своей отвесной шатровой крышей до сих пор выделялась на фоне неба; однако в самом городке по обеим сторонам рыночной площади появились две широкие улицы, застроенные деревянными домами; а их пересекали еще три. За церковью проложили широкую аллею, и по одной ее стороне красовались три аккуратных купеческих дома в классическом стиле. Аллея вела в небольшой парк, старую крепостную стену за ним частично разобрали и устроили маленькую смотровую площадку, откуда можно было полюбоваться приятным видом на реку и окрестные деревни. За крепостными стенами, на стороне, удаленной от реки, избы, некогда разбросанные в беспорядке, теперь расположились более или менее стройными рядами, а примерно в полуверсте от центральной части города начинались поля. Численность населения в общей сложности составляла около двух тысяч человек. Коротко говоря, хотя Русское и не стало крупным городом, но все ж постепенно оформилось в некое подобие небольшого провинциального городка.

Как же сблизилась Татьяна с дорогим Саввой за последние четыре года. Временами она довольно остро ощущала собственное одиночество. Здоровье Александра пошатнулось, и муж сделался необщительным. Сергея приняли на службу в Министерство иностранных дел, и теперь он подолгу задерживался в Санкт-Петербурге и в Москве. Ольга недавно вышла за красивого гвардейского офицера, смоленского помещика, и тоже покинула Русское. Алексей женился и получил назначение на юге, на побережье Черного моря, в крупном порту Одессе. Месяц тому назад у него родился сын, которого он назвал Михаилом. Однако, возможно, пройдут годы, прежде чем Татьяна увидит своего первого внука. «Вот и остались в Русском только мы с Ильей», – печально думала она. И хотя Илья с ней не расставался, он неизменно сидел, уткнувшись в книгу с выражением безмятежности и полного удовлетворения; обсуждать с ним практические дела было совершенно невозможно.

А вот Савва и его отец отличались практической сметкой и усердием, и это она в них очень и очень ценила. Сейчас они управляли в Русском двумя небольшими фабриками, на каждой из которых было занято более десятка человек. На одной вырабатывали шерстяное сукно, на другой ткали лен. А еще отец и сын так умели распределять свое время, что его не целиком поглощали фабрики. Поэтому в прошлом году Татьяна убедила мужа поставить Ивана Суворина управляющим в рязанском поместье – и неудивительно, что доходы от него тотчас же намного возросли. Она часто ездила в Русское посмотреть, как идет работа на устроенных Сувориными фабриках, и поговорить с Саввой о делах.

Именно во время таких бесед она впервые осознала нечто важное, а потом и разработала свой нынешний тайный план.

Дело в том, что, хотя в сельских помещичьих усадьбах ничто этого не предвещало, Россия медленно менялась, и перемены эти происходили как раз в той местности, где она жила.

Богатство России всегда составляли несколько источников. Соль и меха с необъятных просторов северных земель, некогда обогатившие купцов древнего Новгорода, чудесный плодородный чернозем теплой Украины, а со времен Ивана Грозного к ним постепенно стали прибавляться минералы и руда Уральских гор, расположенных далеко на востоке, и весьма скромная торговля тем, что привозилось из малонаселенных, почти не колонизованных сибирских краев, лежащих за Уралом.

Однако именно здесь, в сердце древнерусских земель, окружающих Москву, именно здесь, где погода была ужасна, а земли скудные, сейчас предпринимались важные преобразования, ибо именно здесь зародилась русская мануфактура. Производство кожевенных и скобяных товаров, иконопись, изготовление сукна и льняных тканей, нанесение набивного рисунка на шелка, привозимые с Востока, а в последнее время и производство хлопчатобумажных тканей – таковы были отрасли легкой промышленности, которые можно было разместить в маленьком городке или в деревне. Кроме того, существовали старинные литейные заводы в Туле и огромные оружейные заводы в Москве. Крупнейший рынок железа, а также других товаров, находился всего в нескольких днях езды к востоку, там, где Волга и Ока сливались у стен старинного приграничного Нижнего Новгорода. В царствование Екатерины предприимчивая купеческая семья даже основала стекольную фабрику в деревне в каких-нибудь тридцати верстах от Русского. А провинциальный губернский Владимир и его новый сосед, промышленный город Иваново, расположенный немного севернее, превращались в огромный современный центр ткачества.

По стандартам Западной Европы эта новая промышленная и коммерческая деятельность не производила особого впечатления. В городах жило менее пяти процентов россиян, тогда как во Франции численность городского населения составляла двадцать процентов, а в Англии – более тридцати. Но это было только начало.

Чем глубже Татьяна вникала в новые преобразования, тем более ими увлекалась. Савва часто замечал в разговоре с ней: «Ах, Татьяна Ивановна, чего бы я только ни сделал, кабы бы у меня было побольше свободных денег, чтобы вложить в предприятие!» Она понимала, какие неисчерпаемые возможности здесь таятся, и, не зная, чем еще занять свою деятельную натуру, постоянно не без грусти размышляла о них, вынашивая всевозможные планы.

«Если наши крепостные заводят мелкие фабрики, – с вызовом говорила она мужу, – то мы могли бы основать крупные».

Это было вполне разумное утверждение. Хотя большинство помещиков презирали предпринимательство и коммерцию, встречались и те, кто относился к новому веянию благожелательно. Более того, некоторые богатейшие вельможи также владели крупными заводами и фабриками, на которых работали их крепостные. Бобров мог бы основать фабрику, наподобие соседней стекольной, не рискуя своей репутацией.

Однако его это не интересовало. «А кто будет ею управлять, когда меня не станет? – спросил он. – Алексей? Он военный. Илья? Ему это не по силам, он не справится». Бобров покачал головой. «Куда лучше упрочить и обустроить им поместья, чем пускаться в рискованные прожекты, в которых ни ты, ни я не смыслим. А кроме того, – напоминал он ей, – значительно проще предоставить все это крестьянам, а мы получим причитающуюся нам прибыль оброком». А когда она все же не сдавалась и донимала его просьбами, устало замечал: «Дорогая, будь ты русской по крови, ты бы поняла».

Татьяна всегда полагала, что изучила Савву, однако всего год тому назад она полностью осознала, какой именно страстью он движим. Это выяснилось случайно, когда она стала деликатно расспрашивать его о личной жизни. Отец и сын Суворины отличались от прочих крестьян не только тем, что сделались предпринимателями, но еще и тем, что оба жили бобылями. Старший Суворин был вдовец. Но и Савва, которому уже сравнялось тридцать три года, до сих пор не спешил жениться. Это было неслыханно. Священник из Русского часто увещевал его, убеждая вступить в брак; Бобров пригрозил женить его силой. Но, как ни странно, Савва избегал говорить об этом. И только тогда он наконец признался Татьяне:

– Не женюсь, пока не выкуплюсь из крепости.

– А на ком ты хочешь жениться? – спросила она.

– На купеческой дочке, – ответил он. – Но какой купец отдаст дочь за крепостного? Как под венец – так и сама крепостной станет.

Так вот в чем дело. Савва хотел выкупиться из неволи. Он уже несколько раз обращался к барину с просьбой отпустить его за плату, но помещик неизменно прогонял его, пренебрежительно махнув рукой.

– И все-таки любой барин соблазнится, ежели цену высокую предложить, – сказал Савва Татьяне. – А уж тогда…

А уж тогда, подозревала Татьяна, он, вольный предприниматель, горы свернет.

И Татьяна придумала свой план. Он был очень прост, притом что довольно необычен. А в основе его лежала идеальная договоренность, которой она теперь достигла с Саввой.

Поначалу Александр Бобров был озадачен, когда его жена стала настаивать, чтобы тот позволил Сувориным выкупиться из неволи. «Тебе-то что до того?» – вопрошал он. Но шли недели, месяцы, а она все докучала ему, прося за этих мужиков:

– Отпусти их на волю, Александр. Ты, кажется, говорил, что хотел бы откладывать деньги. Просто позволь им освободиться – и получишь хороший капитал.

– Иногда мне кажется, что ты предпочитаешь этих крестьян собственной семье, – сухо замечал он.

Но она не уступала до тех пор, пока неделю тому назад, желая, чтобы его наконец оставили в покое, он устало не пообещал:

– Хорошо. Но если они хотят выкупиться, пусть заплатят мне пятнадцать тысяч рублей, не меньше.

Он рассчитывал, что так обескровил их за многие годы, выжимая все до копейки, что требуемой суммы они не найдут.

На это Татьяна только улыбнулась.

Ее соглашение с Саввой основывалось на прямоте и откровенности и не допускало околичностей. «Я уговорю Александра Прокофьевича позволить тебе выкупиться, Савва. Я одолжу тебе эти деньги. Однако спустя год после твоего освобождения, когда бы это ни случилось, ты вернешь мне ровно вдвое больше, чем занял. Ты согласен?» Он низко поклонился. «Что ж, хорошо, – заключила она. – Предоставь все мне. Но никому не говори об этом».

Пожалуй, странно было для барыни принимать столь близко к сердцу дела крепостного, особенно за спиной у мужа, но план этот казался вполне разумным. Суворин получит свободу, Александр Бобров – внушительную сумму денег, которую сможет передать своим детям, а она потихоньку, без лишнего шума немало прибавит к сбережениям, которые откладывала для Сергея.

И хотя сумма, которую Бобров потребовал у Сувориных за выкуп, оказалась гигантской, она верила в крепостного. Пускай не сразу, но он добудет эти деньги.

Она уже одолжила ему тысячу рублей. А сейчас, ясным январским утром, приехала в Русское со второй частью ссуды, еще одной тысячей. «Поезжай с этими деньгами в Москву и найди им достойное применение», – напутствовала она его.

Глядя, как он садится в сани, еще раз низко поклонившись ей, она и не подозревала, что у Саввы есть другая тайна, о которой барыне знать было не надобно. Теперь он добудет достаточно денег для выкупа к концу года.

Противостояние холопа и барина подходило к концу.

Июль

Ольга с любовью посмотрела на мужа. Последний месяц они провели вместе в имении под Смоленском, и ей казалось, что она никогда прежде не знала такого счастья. Стоило ему подойти к ней, как она словно начинала сиять и ее нежные черты чудесным образом смягчались, и оттого даже дворовые с улыбкой говорили: «Вот уж подлинно муж да жена».

Она с улыбкой протянула ему письмо Сергея.

Брат всегда, еще будучи лицеистом, писал ей регулярно, часто вкладывая в свое послание стихотворение или несколько забавных рисунков. Она хранила его письма и любила перечитывать на досуге. То, что она показала мужу, мало отличалось от прочих.

Дорогая Оленька,

без сомненья, твой муж бьет тебя смертным боем, как исстари на Руси повелось, – а посему посылаю тебе новости, дабы тебя приободрить. Я обрел чудесный круг друзей. Мы собираемся в архивах Министерства иностранных дел в Москве и нарекли себя любомудрами (ибо богиня мудрости, как и всякая дама, должна иметь множество возлюбленных). Мы читаем великих немецких философов, в особенности Гегеля и Шеллинга. И обсуждаем смысл бытия и духовное предназначение России, мы пылки и весьма собой довольны.

Знаешь ли ты, что Вселенная пребывает в состоянии становления? Это доподлинно так. У всякой идеи есть своя противоположность. В сочетании друг с другом они порождают новую, лучшую идею, которая в свою очередь обретает свою противоположность, – и так до тех пор, пока столь чудесным образом вся Вселенная не достигнет совершенства. В человеческом обществе, здесь, на Земле, все происходит точно так же. В этом великом космическом миропорядке мы тоже есть не что иное, как подобные развивающиеся идеи. Разве сие не чудо?

Ощущаешь ли ты присутствие великих космических сил, моя Оленька, или ты ни о чем, кроме мужниной плетки, и не помышляешь? Вот я иногда чувствую космические силы. Вижу дерево и говорю: «Это космос, и он развивается». А иногда не чувствую никаких космических сил. Ударился давеча головой о дерево и не ощутил решительно ничего космического. Может быть, если стукнуться посильнее…

Мне пора заканчивать. Нам с друзьями надлежит исполнить нашу космическую судьбу и пойти куда-нибудь напиться. Потом я попытаюсь обрести космос с некоей знакомой дамой.

А сейчас я поведаю тебе что-то любопытное. Наш достойный министр народного просвещения относится к философии столь подозрительно, что не позволил основать кафедру философии в Санкт-Петербурге. Знаю человека, который негласно читает лекции по философии на отделении ботаники, и другого, что преподает философию, будучи профессором естествознания! Только в нашем возлюбленном Отечестве природа мироздания может считаться отраслью ботаники!

Я очень сожалею, что муж твой оказался таким бездушным грубияном. Напиши мне немедля, если хочешь, чтобы я тебя спас.

Вечно любящий тебя

Сережа

Сентябрь

Наступил конец лета, которое в этом году выдалось долгим. Бричка, подскакивая на ухабах, катила по грунтовой дороге; лошади бежали небыстро, потому что старый Суворин старался объезжать многочисленные колеи и рытвины, а кроме того, к чему спешить, ежели везешь Илью Боброва?

Прошло три дня с тех пор, как они выехали из Рязани. Завтра они доберутся до Русского.

– А ведь еще сегодня могли бы, барин, кабы вы пораньше встать изволили, – заметил седобородый крепостной, на что Илья отвечал с улыбкой и со вздохом: – Думаю, ты прав, Суворин. И сам не знаю, почему мне так трудно просыпаться.

Солнечный свет уже отливал алым. Путь их лежал мимо бесконечных березовых рощ и зарослей лиственниц; березовые листья, шелестящие на ветру и уже окрасившиеся золотом, и уже пожелтевшие иглы лиственниц выделялись на фоне бледно-голубого неба. Солнце клонилось к закату, и вскоре из-за верхушек деревьев полетят голуби, спеша поскорее устроиться на ночлег.

Но вот деревья расступились, и перед путешественниками открылся вид на обширные поля. Как и в большинстве соседних деревень, в этой тоже сажали лен, ячмень и рожь. Урожай уже собрали. Ближайшее поле пятнали небольшие желто-бурые стога. От разросшихся на обочине кустов полыни и крапивы исходил слабый горьковатый запах. Когда они подъехали к первой избе на околице, их приветствовал собачий лай и проводила взглядом толстуха с корзиной грибов. Вскоре они остановились у постоялого двора.

– Придется нам здесь заночевать, – мрачно заметил Суворин.

Постоялый двор ничем не отличался от прочих заведений такого рода: большая комната со столами и скамьями, внушительного размера печь в углу и угрюмого вида хозяин, который тотчас же принялся рассыпаться в любезностях, заметив Илью. Пока Суворин присматривал, как ставят в конюшню и задают корма их лошадям, Илья сел у печи и спросил чаю.

Поездкой они оба остались довольны. Илья был рад, что Татьяна уговорила его поехать со стариком Сувориным. Они – по крайней мере, Суворин – тщательно «произвели смотр» рязанскому имению: получили денежный оброк, продали зерно и какую-то часть заготовленной древесины и возвращались в Русское с немалой суммой денег. Поскольку Илье предстояло унаследовать рязанское имение – Русское доставалось Алексею, – он полагал, что ему не помешало бы побывать в своей будущей «вотчине» и хорошенько осмотреться на месте. Суворин даже уговорил его прогуляться по окрестностям, отчего его обычная мучнистая бледность сменилась румянцем.

Илья Бобров не страдал никакими тяжелыми недугами, однако из-за неусыпных забот и безумной опеки, которой с детства окружала его мать, он вырос, сам толком не зная, здоров он или болен. Он был неглуп. Мальчиком его подолгу заставляли лежать в постели, и потому он рано пристрастился к чтению и читал запоем, переняв от отца любовь к французской литературе и философии Просвещения. Но к несчастью и отчасти вследствие того, что отец его признал себя неудачником, сломленным жизненными бурями, Илья, даже сам не отдавая себе в этом отчета, подсознательно также уверился в том, что все на свете напрасно. Илье казалось, что его неизбежно ждет поражение и бессилие. Его охватило некое подобие оцепенения. И хотя часто он отчетливо осознавал, что проводит свои дни попусту, что должен каким-то образом стряхнуть апатию и леность, он так и не сумел это сделать, поскольку обстоятельства его к тому не вынуждали. Теперь, в возрасте двадцати восьми лет, он был любезен и приятен в обращении, ленив, холост и чрезмерно толст. «Я слишком тучен, – повторял он в свое оправдание, – но не знаю, что с этим делать».

Однако эта поездка весьма приободрила его. Более того, во время путешествия у него родился новый замысел, который он обдумывал весь день. Поэтому, когда Суворин явился с его кожаным саквояжем, а трактирщик – со стаканом обжигающего чая, он только кивнул им обоим и, положив ноги на дорожный сундук, прикрыв глаза и мелкими глотками отхлебывая чай, стал размышлять: «Да, пора мне покончить с этим растительным существованием. Думаю, надо бы съездить за границу. Поеду во Францию».

Пора было как-то изменить жизнь. А старик Суворин, глядя на него и думая о своем собственном сыне, оставшемся в Москве, заключил: «Этому бы лежебоке да хоть толику бы Саввиной силы да задору – и, глядишь, человеком бы стал».

Так время медленно шло, солнце клонилось к закату, а помещик и пожилой крепостной размышляли, что уготовила им судьба. И путешествие могло завершиться на следующий день без всяких происшествий, если бы не трактирщик.

Прибыль постоялый двор приносил небольшую. И хозяин его не собирался просто так упустить богатого барина вроде Ильи, а намеревался хорошенько растрясти его карманы. Поэтому, как только Илья откушал чаю, трактирщик выскользнул за порог, бросился куда-то по улице и не возвращался около получаса.

Илья пришел в восторг, когда услышал предложение трактирщика. Он с наслаждением немного вздремнул и теперь, взбодренный путешествием и новыми планами, которые роились у него в мозгу, чувствовал непривычное оживление.

– Полно ворчать, Суворин, – сказал он. – Отменная затея. – А потом добавил, обращаясь к низко кланяющемуся трактирщику: – Поди приведи их. Да не забудь подать вина и водки.

Трактирщик улыбнулся. Вот повезло ему, что цыгане как раз проезжали по деревне: если те развлекут тучного барина, он согласился поделиться с ними барышом. С наступлением темноты на маленьком постоялом дворе внезапно воцарились суматоха и веселье. Вкусно запахло съестным. На стол поставили вино и водку. Словно из-под земли вынырнули какие-то личности. И как только подали кушанья, в комнату ворвались цыгане.

Их было восемь, все в ярких одеждах, смуглые и недурные собой. Они пели, две цыганки плясали. Илья усмехался и притопывал ногой. Да, таким бодрым и оживленным он не чувствовал себя уже много лет. Обычно он не пил много, но сегодня вечером… «Подать еще вина!» – приказал он трактирщику.

Одна из цыганских девиц теперь пела под аккомпанемент гитары, подыгрывали мужчины. Как же странно и чудесно звучала эта песня! Где она родилась? Не в Азии ли? Он и понятия не имел об этом. Девице было не больше пятнадцати, предположил он, щупленькая, маленькая девчушка. И все же… Он ощутил прилив чувственного волнения. Она подошла к нему совсем близко, почти касаясь… «Боже мой, – подумал он, – я должен ощутить вкус жизни, вот в чем все дело. Я должен путешествовать и увидеть мир».

К тому времени как все разошлись, он успел угостить каждого из присутствующих полудюжиной стопок водки и стаканов вина, неуклюже поплясал с пятнадцатилетней девочкой и безумно влюбился не то чтобы в нее, но в саму жизнь.

Было уже далеко за полночь, когда трактирщик, кое-как убрав остатки пиршества, постлал ему на одной из скамей и Илья наконец лег спать.

– Дело в том, дорогой мой Суворин, – пробормотал он, – что я, кажется, изрядно пьян.

– Да, барин.

Крепостной потихоньку устроился на другой скамье и закрыл глаза.

Пять минут спустя Илью, все еще лежавшего с открытыми глазами, поразила внезапная мысль. Саквояж, который стоял на полу рядом с ним, не закрывался на замок. Это была его вина: он сам засунул куда-то ключик, пока они «проводили смотр» имения в Рязани, да так и не сумел отыскать. Но и в том не было бы ничего страшного, если бы не одно обстоятельство: в саквояже лежали все их деньги.

А теперь сквозь алкогольный туман эта мысль постепенно обретала все более и более отчетливые очертания. Он понял, что должен срочно исправить упущение. Смутное осознание того, что он, быть может, свалял дурака, пригласив цыган, превратилось в ясное представление о том, что это его, Илью, собираются одурачить. Одна из этих чертовок, возможно та самая девица, тайно прокрадется в трактир и ограбит их – и уж конечно, с помощью трактирщика. Он рывком сел на скамье.

– Суворин, проснись, – прошипел он. Старик заворочался. – Поди сюда и открой саквояж. – (Суворин подошел к нему.) – Вынь деньги, и кошель, и сверток. Вот так.

В кошеле лежали серебряные рубли; в свертке хранились банкноты, бывшие в ходу со времен Екатерины и называемые в России ассигнациями.

– Спрячь их у себя, Суворин. Они никогда не осмелятся тебя ограбить, я уверен.

Старик пожал плечами, но повиновался. Они снова улеглись.

– Ты молодец, – объявил Илья и заснул.

Через час его что-то разбудило. Может быть, какой-то звук или лунный свет, струящийся от окна? Не вполне проснувшись, он смутно помнил, что не сделал чего-то важного. И что же это, черт побери? Ах да, он же не спрятал деньги. Каким-то образом, в укромных закоулках его сна, зародилась мысль: а что, если цыгане незаметно подкрадутся к старику Суворину и вытащат у него деньги? Тогда они оставят их без гроша. Но он перехитрит их.

Медленно, с трудом он поднялся, пошатываясь, добрел до лавки, на которой спал Суворин, и растолкал его:

– Отдай. Отдай мне… сверток отдай.

Крепостной послушно пошарил у себя за пазухой и протянул барину сверток с ассигнациями. Тут Илья отшатнулся и тяжело плюхнулся на лавку. А где же спрятать эти деньги? Он открыл саквояж и заглянул внутрь, туда, где в беспорядке были свалены его личные вещи. Голова у него бессильно упала на грудь. Боже мой, как хочется спать! Ах да, вот как надобно поступить.

На дне саквояжа лежал томик стихов Державина. К сожалению, корешок книги переломился, и Илья перевязал томик шнурком. Борясь со сном, Илья развязал шнурок, просунул в книгу сверток и снова перевязал шнурком. «Вряд ли хоть одна цыганка додумается заглянуть в книгу», – подумал он, закрывая саквояж. Суворин храпел. «Я должен караулить», – пробормотал он и тотчас же заснул беспробудным сном, а когда проснулся, солнце уже высоко стояло на небе.

Едва ли не первое, что сделал Илья по возвращении домой, – поставил томик Державина обратно на полку. Он решительно не помнил, как просыпался ночью и засунул в том Державина сверток с ассигнациями, и потому даже не заглянул в книгу.

Поэтому он был совершенно ошарашен, когда, после того как они с Сувориным показали отцу счета, выяснилось, что половина денег исчезла.

– Но они же были у тебя, Суворин, – жалобно произнес он, глядя на старого крепостного.

– Вы же у меня ассигнации взяли, барин, – ответил тот с едва заметным раздражением в голосе.

– Ты готов принести в том клятву? – сурово вопросил Александр Бобров.

– Готов, сударь.

А бедный Илья только и мог, что стоять рядом с изумленным видом.

– Я только что вспомнил, как передал их тебе, – стал уверять он.

Однако только после того, как Татьяна сама обыскала его одежду и саквояж и вернулась, недоуменно качая головой, Александр Бобров принял жестокое решение:

– Суворин, ты украл эти деньги. Завтра я решу, как поступить с тобою.

В каком-то смысле Александр Бобров был рад. Он раскаивался в том, что уступил жене, согласившись за плату отпустить Сувориных на волю, хотя и не хотел нарушать однажды данное слово, а теперь, когда у него появился предлог считать старика Суворина вором, он преисполнился решимости в это поверить.

– Кто-то из них лжет, либо он, либо твой сын, – огрызнулся он, когда Татьяна стала умолять его пощадить старика-крепостного. А когда она напомнила ему, что, по словам Суворина, Илья той ночью напился, Бобров заметил:

– Тем проще тогда было украсть у него деньги. Вот видишь, – добавил он в свое оправдание, – дав такому человеку шанс получить свободу, ты только соблазняешь его украсть деньги, чтобы заплатить тебе же.

Это было какая-то бессмыслица. Татьяна так и сказала ему. Может быть, в глубине души он это знал. Но факты представлялись неопровержимыми, с этим соглашалась даже Татьяна. И приходилось признать, что дело обернулось весьма и весьма выгодно для Бобровых.

Весь следующий день Александр Бобров вершил суд. Это означало, что он приказал привести Суворина и по праву распорядился судьбой крепостного, взяв на себя роль в одном лице обвинителя, судьи и палача. Поскольку он признал Суворина виновным в тяжком преступлении, воровстве крупной суммы денег, приговор он вынес суровый.

– Ссылаю тебя в Сибирь, – объявил он.

Ему даже не было нужды добавлять, что еще включал в себя этот приговор: все имущество Суворина переходило непосредственно в руки барина. Поэтому какие бы деньги старик ни скопил, надеясь выкупиться на свободу, они все равно достанутся Боброву. Сын Суворина, ныне потерявший все средства, теперь останется крепостным. Все это, разумеется, было очень удобно.

– Но ты не можешь так поступить, – возразила Татьяна. – Это противозаконно. – Дело в том, что закон запрещал ссылать в Сибирь крепостных старше сорока пяти лет, а Суворину уже исполнилось сорок восемь.

Но закон не отличался строгостью, когда на своем праве настаивал помещик.

– Я отправлю его к владимирскому генерал-губернатору, – без обиняков заключил Александр, – он мне друг.

И какие бы доводы она ни приводила весь день, на сей раз Татьяна не смогла переубедить мужа.

Александр Бобров втайне торжествовал. Он поступал в рамках закона, в большей или меньшей степени. Он перехитрил этих коварных крепостных и значительно увеличил стоимость своего имения. Судя по некоторым неявным, малозаметным признакам, жить ему оставалось недолго.

Разумеется, по-своему он жалел Суворина, хотя и был исполнен решимости считать его виновным. Но с другой стороны, всякий должен ожидать таких внезапных и необъяснимых ударов судьбы. В конце концов, а был ли он, Бобров, виновен, когда Екатерина бросила его в темницу? Так устроена жизнь в России, и так было всегда.

На следующий день Суворина в цепях доставили во Владимир, откуда небольшие группы осужденных регулярно отправлялись в долгий путь, в Сибирь, на каторгу.

В тот же день Татьяна села писать письмо.

Савва взял в руки иконку – маленькую, потемневшую. И неожиданно улыбнулся, что случалось с ним очень и очень редко. Он давно пообещал себе, что приобретет это сокровище, и вот теперь чувствовал, что может себе позволить исполнить свое давнее желание.

Дело в том, что они вот-вот должны были достигнуть вожделенной цели. Еще две недели в Москве – и он накопит достаточно денег, чтобы выкупить из неволи себя и своего отца. «Все, что мне нужно сделать, – с усмешкой сказал он себе, – это убраться из лавки».

– Хорошая, – бесхитростно подтвердил седобородый торговец, – очень старая. Должно, еще до Ивана Грозного написана.

Савва кивнул. Он знал, что торговец его не обманывает.

Это была маленькая, довольно невзрачная икона. В лавке можно было найти десятки куда больше и ярче. Как и на многих других старинных иконах, краска на ней потемнела от времени, ее не раз поновляли, но цвета на ней снова поблекли, и святые образы Богоматери с младенцем были едва заметны на потемневшем янтарном фоне. Так почему же Савва так высоко ее ставил?

Потому что знал: искусство, с которым она написана, под силу различить лишь опытному ценителю, и даже тогда – лишь духовными очами. Эта икона была не просто картиной, она была воплощенной молитвой. Олицетворение глубокой и проникновенной любви, две эти крохотные фигурки, почти исчезающие от взора на темной доске, были преисполнены простоты и милосердия – а этой простотой и милосердием они были обязаны богобоязненности и смирению иконописца. Большинство икон были запятнаны ложью и нечистотой, и лишь немногие озаряло незримое пламя духа, горевшее столь же ярко, как и на заре христианства, во времена первых святых мучеников. Эти-то, воистину святые иконы, снова и снова переписываемые и поновляемые руками набожных мастеров, как огонь в ночи, притягивали к себе людей, способных проникнуть в их тайную суть. Таким человеком был и Савва.

С глубоким удовлетворением Савва расплатился со стариком. А теперь пора было уходить.

Но, как обычно, уйти отсюда было непросто. Владелец лавки каким-то образом загородил от него дверь. К хозяину присоединились еще двое мужчин помоложе, с дружелюбными, но серьезными лицами.

– Мы будем рады, – в двадцатый раз напомнил ему старик, – если ты станешь одним из нас. – И потом с некоей торжественностью в голосе добавил: – Эту икону я продал бы очень и очень немногим.

– Спасибо, но нет, не могу, – как и много раз до того, ответил он.

– Мы бы помогли тебе выкупиться из неволи, – заметил один из мужчин помоложе.

Но Савва все же не уступал. Он не хотел сделаться одним из них.

Они были старообрядцами. Так сегодня обыкновенно именовали сектантов-раскольников, порвавших с официальной церковью сто пятьдесят лет тому назад. В Русском раскольников не видывали со времен страшного самосожжения в церкви; кроме того, большинство из них бежало во времена гонений на окраины Российской империи. Однако в царствование Екатерины их официально признали, и теперь в Москве обосновалась весьма многочисленная старообрядческая община. Внутри ее существовали разные соперничающие течения: некоторые имели собственных попов, другие придерживались беспоповства. А самыми любопытными из них были представители секты, к которой принадлежали хозяева этой лавки.

Секта феодосьевцев считалась богатой и влиятельной. Ее «управа» располагалась возле собственного кладбища феодосьевцев в бывшей Преображенской слободе, ныне сделавшейся окраиной Москвы. В городской черте и за ее пределами у феодосьевцев было множество общин. Им принадлежали общественные бани. Они учреждали мануфактуры и торговые предприятия, и благодаря монополиям, которые пожаловала им Екатерина, именно феодосьевцы продавали все лучшие иконы. Однако более всего удивляла их экономическая организация.

Дело в том, что хозяйство феодосьевцев, в сущности, было устроено по принципу кооперативов. Члены секты могли брать из общей казны ссуды под низкие проценты, чтобы основать то или иное дело. На всех принадлежавших им предприятиях, в том числе и на крупных текстильных фабриках общины, заботились о бедных. И хотя некоторые старообрядцы, добившиеся особенного делового успеха, могли сказочно разбогатеть при жизни, после смерти все их средства и все достояние переходили общине. Эти высоконравственные, сурово блюдущие заповеди, иногда даже приносившие обет безбрачия старообрядцы, с их странным, почти монашеским образом жизни, одновременно создавали капиталистические фабрики и тяготели к патриархальной сельской общине, являя удивительный, специфически русский ответ на вызовы начального этапа промышленной революции.

С тех пор как Савва познакомился с феодосьевцами в Москве, они часто уговаривали его вступить в их секту. Разумеется, они могли снабдить его деньгами. Но каждый раз, проходя мимо высоких стен, которыми была обнесена старообрядческая усадьба, он думал: «Нет, я не хочу отдавать им все, что имею. Я хочу быть свободным».

Наконец он отделался от феодосьевцев, торговцев иконами, и направился в свое скромное жилище. Он снимал его в хорошеньком маленьком домике на пыльной улице. Спустя пять минут нарочный передал ему письмо от Татьяны.

Она все ему рассказала. Поведала, что его отца уже везут в Сибирь, заковав в цепи; что он лишился всех своих денег; что Бобров послал человека, чтобы привезти его, Савву, назад в Русское, где ему вновь предстоит сделаться неимущим крепостным. Письмо она заканчивала, проявив великодушие и сделав недвусмысленный намек:

Как бы ты ни счел нужным поступить, деньги, что я тебе одолжила, все равно принадлежат тебе – можешь не возвращать их, мне довольно будет знать, что ты здоров и благополучен.

Жена его хозяина уговаривала его бежать и оставить себе деньги. Савва очень хорошо понимал, как удивительно щедра и милостива была к нему, холопу, его барыня.

Но он только вздохнул. Здравого смысла в ее сердечном совете не было ни на грош. «Если возьму я эти деньги, а меня поймают, то скажут, что деньги ворованные. И письмо мне тут никак не поможет». Тщательно пересчитав, он собрал пачку ассигнаций, покрывающих ее ссуду. Он оставит их у надежного купца, которому доверял, и тот вернет Бобровой его долг. Потом он стал размышлять, как быть дальше.

Он не вернется, он никогда не вернется к Бобровым после всего, что они сделали. Уж лучше умереть. «А умереть-то я точно умру, тут и думать нечего», – мысленно заключил он. Нет, умирать – это успеется, а пока жив, надо бежать. Существовали способы укрыться от господ. Вот, например, можно наняться бурлаком, тянуть бечевой суда на Волге. Тяжелый, изнурительный труд. Но так можно было добраться далеко-далеко и затеряться на юге ли, на востоке, где и спрашивать не станут. Скажем, на восток, в дикие сибирские земли, там люди всегда нужны, и роду-племени у него не спросят. Может быть, удастся отыскать батюшку. «Счастье мое, – подумал он, – что Бог меня силой не обидел».

Кажется, в конце концов, одолели его Бобровы. Пусть так, он все равно не сдастся – никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах.

По крайней мере, в одном он был совершенно уверен: он никогда больше не вернется в это проклятое Русское.

В тот самый день, когда его отец выслал бедного Суворина из Русского, Алексей Бобров в далекой Новгородской губернии сделал для себя удивительное открытие.

На место назначения он прибыл ясным, ветреным днем, когда в воздухе явственно чувствовалась сырость. Трое молодых офицеров, отряженных вместе с ним, находились в приподнятом расположении духа. «Впрочем, я уверен, что возненавижу все, что бы ни выдумал этот болван», – язвительно заметил один из них. Однако Алексей, пройдя за ворота и зашагав по содержащейся в отменном порядке дороге, ощутил любопытство.

Вышеупомянутым болваном был знаменитый генерал Аракчеев.

Одна из странностей царствования просвещенного и даже склонного к поэтическим размышлениям царя Александра заключалась в том, что своим ближайшим советником он избрал генерала Аракчеева. Возможно, это объяснялось тем, что противоположности сходятся. Генерал был плохо образован, злобен и вспыльчив; черты его лица были грубы; он коротко стригся; ходил вечно сгорбившись, словно под бременем неимоверных, труднейших задач, которые взял на себя. Алексей проникся к нему уважением за то, сколь блестяще тот командовал артиллерией во время военной кампании 1812 года. «Он, может быть, и неотесанный мужлан, – сказал Алексей своим спутникам, – однако верен царю, что-то делает и заставляет работать своих подчиненных». Подобно многим простым, прямым солдатам – а именно так Алексею нравилось о себе думать, – он весьма обрадовался, когда царь назначил Аракчеева своим ближайшим советником.

Именно здесь, в Новгородской губернии, генерал по приказу царя предпринял один из величайших социальных экспериментов в российской истории.

В тот же миг, когда они въехали за ограду гигантского земельного владения, оно показалось Алексею странным. Самый облик крестьян был необычным, дорога – ровная, не разбитая тележными колесами; а придя в саму деревню, Алексей и его спутники ахнули от изумления.

То, что открылось их взорам, нисколько не напоминало русскую деревню. Случайное, беспорядочное скопление крестьянских изб, некогда стоявших тут, снесли до основания, выстроив вместо них длинные ряды аккуратных домиков. Они были совершенно одинаковые, выкрашенные синей краской, с красным крыльцом и белым забором. «Боже мой, – пробормотал Алексей, – как они похожи на армейские бараки!» И тут он заметил детей.

Перед ними предстали маленькие мальчики, некоторые не старше шести лет. Они прошли мимо строем, в ногу, печатая шаг и распевая песню, под командованием сержанта. Все они носили униформу. Тут только Алексей осознал, что показалось ему столь странным с того мгновения, как он сюда приехал: все были одеты совершенно одинаково, а крестьяне сплошь бритые, без бород.

– Да, вы увидите, здесь все содержится в идеальном порядке, – объяснил молодой офицер, которому вменялось в обязанность показывать им деревню. – Детская униформа шьется трех размеров, этого вполне довольно. Униформу они обязаны носить постоянно. Мужики обязаны гладко бриться; так они выглядят опрятнее. И всюду царит железная дисциплина – они даже в поле идут работать по сигналу, под барабанный бой. – Он усмехнулся. – Пожалуй, мы можем даже луг скосить, шагая в ногу!

А спустя несколько минут, когда им показали внутреннее убранство изб, Алексей удивился еще более. Внутри все блестело и сияло.

– Как вы этого добиваетесь? – спросил он.

– Непрерывными инспекциями. Видите? – Молодой человек указал на висящий на стене список. – Это инвентарная перепись всего, что есть в доме. Они обязаны неукоснительно следить за чистотой всей утвари.

– А как вы поддерживаете дисциплину? – спросил один из офицеров.

– Довольно и батогов. Допустят одну оплошность – и их уже бьют. Батоги мы обычно предварительно вымачиваем в рассоле, – добавил он.

Вскоре Алексей заметил еще кое-что. В отличие от обычной деревни, здесь можно было увидеть столько же мужчин разных возрастов, сколько и женщин.

– Всем положено вступать в брак, – пояснил их чичероне и рассмеялся, – не важно, хотят они того или нет. Бабы должны нас за это поблагодарить. Тут вы не найдете ни вдов, ни старых дев – мы всем подыщем мужа.

– Выходит, детей у вас здесь много, – вставил Алексей.

– Несомненно. Если бабы не рожают постоянно, мы налагаем на них штрафы. Империи надобны преданные слуги.

– А они довольны? – осведомился кто-то из сопровождавших Алексея офицеров.

– Конечно. Некоторые старухи плакали, – признал их провожатый. – Но все устроено наилучшим образом, разве вы не видите? Все работают, все повинуются, все окружены заботой.

Разговор этот происходил в военном поселении генерала Аракчеева. Оно занимало огромную площадь в Новгородской губернии, где поселили несколько полков, а местных крестьян насильно переписали в резервистов, превратив в подобие военизированных формирований, состоящих из «казенных людей». Тем временем практику военных поселений продолжали распространять на Украине.

– Не пройдет и трех лет, – объявил их провожатый, – как треть всей русской армии будет размещена в подобных поселениях.

Несомненно, это производило большое впечатление.

Но зачем просвещенному царю Александру понадобилось всячески поощрять своего соратника устраивать эти «колонии», основанные на рабском, беспрекословном подчинении и палочной дисциплине? Только ли для удобства? Нельзя отрицать, что они представляли собой дешевый способ чем-то занимать и кормить постоянную армию в мирное время. Или, как подозревали некоторые, царь создал военные поселения в виде эксперимента, надеясь с их помощью когда-нибудь ослабить власть консервативного дворянства над армией и землей? Или, может быть, царь Александр, подобно своему отцу, обожавший военную муштру и доведенный чуть ли не до отчаяния хаосом и непокорностью земли русской, упорно противившейся любым преобразованиям, решился, как и все предшествующие и последующие реформаторы, насаждать порядок силой, чего бы это ни стоило? Какова бы ни была причина, приходится согласиться с тем, что военные поселения, с их железной дисциплиной, ужасающей монотонностью и скукой всего облика и абсолютной преданностью государству, привели бы в восторг самого Петра Великого, если бы тот дожил до их появления.

Для Алексея Боброва аракчеевская колония стала откровением, недаром он посвятил свою жизнь военной службе. Созданная Аракчеевым колония показалась ему наиболее совершенным творением человеческого разума. Сколь разительно отличалась она от неопрятного, запущенного, выстроенного без всякого плана Русского и тысяч подобных ему имений! Если армия представлялась Алексею раем на земле на фоне неумения жить и неустроенности, что царили в его собственной семье, то аракчеевская колония являла избавление от всего, что так раздражало его в России. Он видел только, что люди здесь были усердны и не голодали, видел то, что хотел видеть, ведь подобно тому, как одного прельщает власть, другого влечет порядок. Алексей был совершенно очарован.

С того дня в его сознании утвердилось одно-единственное, неопровержимое правило, которое, с какими бы трудностями он ни сталкивался, казалось, всему придавало смысл. Простая эта максима сводилась к следующему: царю надобно служить, насаждая порядок. А из этого принципа вытекал второй: благом надобно считать все, что ведет к порядку. «Вполне годится для простого солдата вроде меня», – говорил он себе.

Следующим летом, когда Илья уже отправился с другом семьи в заграничное путешествие, Алексей, заехав в Русское, случайно взял в руки потрепанный томик стихов Державина. Обнаружив ассигнации, он тотчас же понял, откуда они взялись. Но ничего не поделаешь. Суворина уже сослали в Сибирь. Сын его в бегах, одному Богу известно где. Александр Бобров недужил.

Кроме того, если бы он признал, что ссылка Суворина была ошибкой, от этого не выиграл бы никто: ни его семья, ни то сословие, к которому принадлежали Бобровы, ни государственный порядок, который это признание нисколько не укрепило бы.

Он спрятал деньги в надежном месте и никому ничего не сказал.

1825

Заговор декабристов едва ли имеет аналоги в истории человечества, настолько он уникален, ведь он представляет собой весьма дилетантскую попытку горстки аристократов, движимых самыми благородными мотивами, дать свободу народу.

Чтобы понять, как такое возможно, надлежит вернуться к царствованию Екатерины, когда в русских аристократических кругах впервые распространились и были восприняты идеи Просвещения и свободы. Несмотря на потрясение, вызванное французской революцией, и страх перед Наполеоном, русские все острее осознавали необходимость реформ и в дни просвещенного царя Александра. А в реформах воистину нуждалось многое: юридическая система, унаследованная чуть ли не от Средневековья, институт крепостного права, правительство, которое, несмотря на номинальное существование такого высшего органа законодательной, исполнительной и судебной власти, как Сенат, на деле было всего лишь примитивной автократией. Но что именно следовало предпринять? Здесь мнения разделились совершенно. Представители дворянства, купечества и крестьянства, созванные Екатериной, только и делали, что бесконечно спорили друг с другом. В отличие от Запада, в России не существовало никаких освященных временем и традицией институтов, на которые можно было бы опираться. С такими же трудностями столкнулся и царь Александр: разрабатывались великолепные планы, однако любая попытка воплотить их в реальности шла ко дну из-за нежелания и неумения русских менять что-либо в своей жизни, как уходит ко дну одинокий корабль, терпящий бедствие в бескрайнем, со всех сторон обступающем его море. Дворянство хранило верность царю, но не хотело и слышать об освобождении своих крестьян: к 1822 году царь даже восстановил их официальное право ссылать крепостных в Сибирь. Все опасались еще одного восстания, подобно пугачевскому. На деле правительство убедилось, что может лишь менять незначительные детали системы, кое-как поддерживать порядок и проводить эксперименты вроде создания военных поселений в поисках новых механизмов, которые помогли бы стране преодолеть многовековой застой.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что некоторые либерально настроенные молодые дворяне с течением времени стали ощущать, что Ангел, царь Александр, обманул их ожидания. Просвещение открыло им глаза; великая победа над Наполеоном, патриотический подъем, а иногда и знакомство с мистическим масонством пробудило в их душах романтически пылкое желание послужить Отечеству. Однако, если основанный Александром Священный союз мог вдохновить их, когда они искали примеры для подражания за пределами России, то внутри их собственной страны с каждым днем все прочнее утверждалось суровое авторитарное правление генерала Аракчеева. Потому-то вскоре после Венского конгресса в России стало формироваться не имеющее четкой структуры тайное общество, ставившее своей целью реформы и даже революцию.

Члены этого общества оставались в одиночестве. Среди представителей своего собственного класса это была лишь горстка идеалистов. Средняя прослойка общества, купечество до сих пор придерживалось консервативных взглядов и не испытывало интереса к социальным реформам; крестьяне были совершенно невежественны.

Участники тайного общества не имели и единого четкого плана. Некоторые хотели учредить конституционную монархию по английскому образцу; иные, возглавляемые пламенным поборником свободы армейским офицером Пестелем, далеко на юге, ставили своей целью убить царя и основать республику. Втайне вынашивались замыслы, плелись нити заговора, мятежники надеялись и бездействовали.

А потом совершенно неожиданно в ноябре 1825 года скончался царь Александр; по слухам, его внезапно унесла лихорадка. Император не оставил сына, прямого и неоспоримого наследника. По закону престол должен был наследовать его брат: Константин Павлович, тот самый внук Екатерины, которого она прочила в правители Константинополя, а затем и благонамеренный Николай Павлович. Четвертый сын Павла, Михаил, был всецело предан старшим братьям и был последним в очереди на престол.

Но в 1823 году великий князь Константин, командовавший польской армией, женился на польской аристократке и отказался от прав на престол. Царь Александр принял его отречение и в новом манифесте указал в качестве своего наследника Николая, причем манифест этот был столь секретный, что о нем не ведал даже сам бедняга Николай. Поэтому после смерти Александра Константин немедля принес присягу на верность Николаю, а Николай и русская армия между тем, естественно, присягнули Константину! Когда наконец все сомнения разрешились и смятение и путаница улеглись, решено было, что в декабре 1825 года все вновь принесут присягу на верность теперь уже ошеломленному Николаю.

Именно в это время заговорщики, и сами пребывавшие в немалом замешательстве, вознамерились совершить государственный переворот. В нем приняли участие лишь немногие: большинство при мысли о том, что придется на деле противостоять режиму, охватила паника. Они решили поднять мятеж, убедив войска поддержать Константина и не присягать новому царю. Никто не знал в точности, что надобно делать после этого. Существовало два тайных общества: одно в Санкт-Петербурге, другое, возглавляемое Пестелем, – на юге, на Украине. Они плохо согласовывали свои действия и ставили себе разные цели.

Утром 14 декабря, когда армии и Сенату предстояло присягнуть на верность новому императору, группа офицеров вывела примерно три тысячи солдат на Сенатскую площадь. Они опоздали, ведь сенаторы уже успели принести клятву. Мятежные полки закричали: «Да здравствует Константин и Конституция!» По слухам, солдаты полагали, что такое странное имя носит супруга великого князя.

Николай, желая предотвратить кровопролитие, приказал окружить взбунтовавшихся военных; однако в сумерках, когда оказалось, что они не дрогнули и не тронулись с места, по ним дали несколько залпов картечью, убив несколько десятков восставших. После этого все было кончено. Вскоре восстание, подготавливаемое Пестелем на юге, было задушено в зародыше. Официально к смертной казни приговорили лишь пятерых предводителей тайного общества.

Так завершилось восстание декабристов – аристократическое, дилетантское, несколько нелепое. Однако, невзирая на свое героическое безумство или, возможно, именно из-за него, они, подобно христианским мученикам древности, сделались источником вдохновения для последующих поколений революционеров.

Нового императора Николая восстание декабристов глубоко потрясло. Он был простым человеком и полагал, что главное в жизни – служить Отечеству. По его мнению, так понимали свой долг и русские дворяне. Но как же, по какой причине они могли забыть о своих священных обязанностях и обмануть его доверие? Он повелел напечатать их показания, сделанные во время следствия, и издать отдельной книгой, которая отныне не покидала его письменного стола и к которой не раз обращался. Это было собрание свидетельств, что Россия нуждается в законах, свободе и конституции. Однако сначала надобно было насаждать порядок.

1827

Начиналось лето, и Татьяна ощущала умиротворение и покой, ибо внезапно безмолвие и грусть, царившие в усадьбе, отступили, а дом наполнился звуками счастливых голосов. В ожидании летних месяцев ей казалось, что отныне безмятежность и блаженство пребудут с ними навсегда. «Мои дети вернулись домой», – улыбаясь, думала она.

После смерти Александра Боброва прошло полтора года, она часто чувствовала себя одинокой, а компанию ей составлял один Илья, лишь изредка отлучавшийся по делам в свое рязанское имение. За это время их семью постигли еще две трагические утраты. Год тому назад Ольга потеряла своего красавца-мужа, убитого в бою в Закавказье, – он оставил ее беременной и с младенцем на руках. Слава богу, по крайней мере, они ни в чем не будут нуждаться, ведь смоленское имение приносило недурной доход. А потом, в конце прошлого лета, бедный Алексей лишился жены: она умерла во время эпидемии холеры, как раз когда он готовился выступить в поход со своим полком; и однажды зимним утром в Боброве появились сани, а в них маленький, замерзший и несчастный пятилетний сын Алексея Михаил, заботы о котором предстояло взять на себя бабушке. «Только до тех пор, пока Алексей не женится снова», – объявила она Илье.

К своим новым обязанностям Татьяна отнеслась философски. Старую Арину вновь определили в няньки, а в помощницы ей назначили ее племянницу Аришу. Маленький Миша сделался внешне точной копией своего отца, только был он мягкий, незлобивый и благодушный. Среди деревенских крепостных Арина нашла мальчика, ровесника Миши, который стал его товарищем по играм: вскоре они уже были неразлучны, и, глядя на их детские забавы, Арина уверенно произнесла: «Ничего, выправится».

А потом, весной, пришли добрые вести. Ольга со своими детьми собиралась провести у матери лето. Спустя неделю Татьяна получила письмо от Алексея. Этой осенью ожидалась очередная турецкая кампания. Однако ему удалось добиться трехмесячного отпуска, и он тоже собирался приехать к родным на лето, «намереваясь провести эти месяцы с тобой и с сыном», – объявлял он в письме.

«Выходит, забот у нас будет невпроворот», – весело заметила Татьяна в разговоре с няней.

В самом деле, из всех ее детей только Сергея не будет с нею. «А это, – невольно призналась самой себе Татьяна, – быть может, и к лучшему».

Поначалу Ольга не ощущала опасности. Разумеется, она никому не желала зла.

Как рада была она вернуться в простой зеленый дом с белыми окошками, глядеть на речной берег за песчаным склоном, поросший благоухающими соснами! Этот чудесный вид словно бы говорил о возвращении к семье, в детство. А как приятно было видеть своих девочек под присмотром двух Арин. У старой няни осталось всего три зуба, а ее милое, круглое лицо украшало теперь подобие реденькой бороды, но ее племянница, Арина-меньшая, как все ее называли, хорошенькая веселая шестнадцатилетняя девица, быстро училась всему у тетки. Ольга наслаждалась, сидя на веранде вместе с ними и с маленьким Мишей и слушая чудесные сказки старой Арины.

Боль от потери мужа, какой бы острой они ни казалась, постепенно проходила, и безмолвным, бескрайним русским летом она чувствовала, что медленно исцеляется.

Действительно, в доме этим летом царила атмосфера особенной доброты и нежности. Алексей тоже пережил горе, и утрата как-то смягчила его. «Я всегда полагал, – признался он сестре, – что, если меня убьют – а возможно, это случится осенью, если начнется война с турками, – о Мише по крайней мере позаботится его мать. А сейчас я оставляю его сиротой». И хотя он старался этого не показывать, Ольга знала, что брат дорожит каждым днем, проведенным с сыном.

Может быть, в их узком кругу слишком редко звучал смех. Часто, сидя со старой Ариной, она вспоминала Сергея и его заразительную веселость. Обычно он писал ей регулярно, но вот уже несколько недель она не получала от него вестей и тщетно гадала, что же могло его отвлечь, чем он занят. Однако вместе с тем она благодарила судьбу за то, что Сергея сейчас с ними не было.

Ровно полтора года тому назад, на похоронах отца, отношения между Сергеем и Алексеем, и всегда-то натянутые, чуть было не окончились разрывом. Прошло всего два месяца со времени неудавшегося государственного переворота, предпринятого декабристами. А когда вся семья, облаченная в траур, собралась в гостиной, Алексей мрачно заметил, что благодарит Господа за то, что с заговорщиками столь быстро и легко удалось покончить. Ольга не понимала, почему Сергей не мог промолчать, однако он бодро ответил: «Я ведь знал нескольких из них. Если бы они только посвятили меня в свои планы, я бы немедля к ним присоединился». А потом едва ли не с грустью добавил: «Уж и в толк не возьму, почему они скрыли от меня свои намерения».

Хотя все это происходило на поминках, Ольга с трудом удержалась от смеха. Она вполне отдавала себе отчет в том, почему заговорщики не сочли нужным посвятить в свои планы ее несдержанного брата.

Однако Алексея его слова как громом поразили. И без того смертельно бледный, он побелел от гнева. Помолчав секунду, произнес едва слышно, но, если бы он заговорил чуть громче, то стало бы понятно, что голос его дрожит: «Уж и не знаю, Сергей, что ты здесь делаешь. И сожалею о том, что тебя сюда пригласили». После этого братья более не разговаривали.

Нет, как бы она ни любила Сергея, хорошо, что сейчас его здесь нет и некому нарушить покой и безмятежность этого драгоценного лета.

И может быть, именно потому, что лето выдалось столь тихим и умиротворенным, она не распознала опасности.

Его звали Федор Петрович Пинегин. Он был другом Алексея – быть может, не столько другом, сколько приятелем, и Алексей пригласил его погостить у них. Нравом Пинегин был сдержан и тих, Ольга полагала, что ему еще нет тридцати, волосы у него были рыжеватые, лицо худое, с резкими чертами и светло-голубыми глазами, как будто лишенными всякого выражения. «Он добрый малый, может быть, страдает от одиночества, – сказал ей Алексей. – В каких только сражениях ни побывал, но не любит говорить об этом». Действительно, он сидел, не произнося ни слова, пока другие оживленно беседовали, просто посасывая короткую трубку, и редко высказывал свое мнение. Ему была свойственна одна странность: он всегда носил военную форму, белый мундир и штаны, хотя Ольга не могла в точности сказать, по какой именно причине: то ли потому, что ему так мила была полковая униформа, то ли просто потому, что этим его гардероб и исчерпывался. Когда его спрашивали, что ему более всего по нраву, он мягко отвечал: «Охота».

Поскольку Алексей занимался делами имения, а Илья почти не вставал с кресел, Ольга часто оставалась с Пинегиным наедине во время долгих прогулок и внезапно обнаружила, что тот необычайно приятный спутник. Говорил он немного, а больше слушал, внимательно и увлеченно, и в нем чувствовалась сдержанная сила, по ее мнению весьма привлекательная.

Ольга знала, что хороша собой. Ей исполнилось двадцать четыре, она была высокой, длинноногой и стройной, с большими, сияющими голубыми глазами, густыми, струящимися каштановыми кудрями и резвостью и изяществом движений. Кроме того, выйдя замуж, она обрела некое внутреннее равновесие, которого не утратила и овдовев и которое позволяло и мужчинам, и женщинам чувствовать себя в ее обществе спокойно и непринужденно. Ей показалось, что она нравится Пинегину, однако она об этом особо не задумывалась.

В окрестностях имения можно было найти немало чудесных мест для прогулок. Рядом с домом по березовой роще пролегла длинная тенистая просека. А еще можно было побродить вдоль реки, под душистой сенью сосен. Однако любимый маршрут Ольги проходил по лесам к монастырю.

Она любила этот монастырь. С тех пор как завершилось царствование Екатерины, несколько русских монастырей, следуя, как и в прежние века, примеру великой греческой обители на горе Афон, вновь возревновали о духовном поприще и взалкали христианского подвига. В России это религиозное возрождение началось примерно за десять лет до описываемых событий. Несколько монахов даже восстановили старинный скит, который располагался на другом берегу реки, за источниками.

Ольга дважды ходила в монастырь с Пинегиным и с гордостью показывала ему маленькую икону работы Андрея Рублева, которую Бобровы подарили монастырю много веков тому назад. Хотя ее спутник был, по своему обыкновению, немногословен, ей показалось, что икона произвела на него большое впечатление.

Когда они туда отправились во второй раз, Ольга взяла с собой маленького Мишу. Тот почему-то, как это бывает с детьми, без всякой причины побаивался Пинегина и не хотел идти рядом с ним, однако на обратном пути, когда он устал, офицер легко поднял его на руки и понес домой, и Ольга наградила его за это улыбкой. «Когда-нибудь, если захотите, сходим к старинным источникам и в монашескую обитель за рекой», – предложила она, и Пинегин с радостью согласился.

Так и проходили дни: Пинегин иногда ранним утром уходил на охоту с ружьем, Илья читал, а ближе к вечеру все собирались на прогулку. По вечерам играли в карты. Обычно выигрывала Татьяна, а Пинегин отставал от нее совсем немного. У Ольги сложилось впечатление, что если бы немногословный, сдержанный офицер только пожелал, то мог бы выигрывать куда чаще.

В самом деле, единственное, что беспокоило ее в эти летние дни, никак не было связано с Пинегиным. Тревогу ее вызывало имение.

Собственно, ничего страшного там не происходило. Все сводилось к ряду досадных мелочей, которые, как полагала Ольга, легко можно было исправить. То есть, конечно, если позволит Алексей. Ведь если в хозяйстве требовалась новая телега, он тоном, не допускающим возражений, приказывал крепостному бережнее обращаться со старыми; кроме того, он рубил лес немного быстрее, чем сажал новый на смену срубленному. «Нужна дисциплина, а не деньги», – повторял он.

«Я веду дела в его отсутствие, – сказала Татьяна дочери, – но он запрещает мне любые нововведения и усовершенствования. И разумеется, – призналась она, – теперь, когда Сувориных нет, доходы от имения упали».

Два года тому назад из Сибири пришла весть, что Иван Суворин умер. О Савве же по-прежнему не было ни слуху ни духу. Ольга с грустью замечала, как постепенно, едва уловимо дряхлеет и ветшает ее старый дом, но не слишком-то беспокоилась. В конце концов, леса у них оставалось еще много и Алексей мог продать немало рощ и дубрав, прежде чем у него начнутся серьезные неприятности.

Единственную деталь, которую она задним числом могла истолковать как намек на чувства Пинегина к ней, она заметила однажды утром, когда, собираясь прогуляться по лесу, небрежно спросила, не хочет ли он к ней присоединиться.

– С радостью, – отвечал он, – боюсь только, что общество простого солдата может иногда вам и наскучить.

И просто из любезности она ответила с искренней улыбкой:

– Нисколько, Федор Петрович. На самом деле вы очень и очень меня занимаете.

К своему великому удивлению, она словно бы различила на его щеках слабую тень румянца. Однако, испытав в тот миг почти бессознательное чувство удовлетворения, она более об этом не думала.

Один из достойных, хотя и скучноватых обычаев, которых неукоснительно придерживался Алексей, заключался в том, чтобы, подобно своей матери и крестьянам, по воскресеньям ходить в церковь; и хотя он никогда не обсуждал это с домашними, давал понять, что ожидает от каждого из них соблюдения этого правила. Впрочем, он посещал не деревенскую маленькую деревянную церковь, куда раз в неделю приезжал служить священник, а старинную каменную в Русском, располагавшуюся возле рыночной площади.

«Я бы пошел, – ворчал Илья, – если бы не этот поп, чтоб его!»

Надобно сказать, что поп из Русского действительно не вызывал симпатии. Если русские монастыри в описываемое время и вправду переживали духовное возрождение, о белом духовенстве сказать этого было нельзя. На священническое сословие глядели с пренебрежением, ибо считали его стоящим весьма низко на социальной лестнице, а зачастую и не подающим пример нравственности, и поп в Русском едва ли мог своим поведением добавить уважения к священническому сословию. Это был высокий, тучный человек с рыжими волосами и с целым выводком попят, которые, по слухам, воровали еду на местном рынке. Сам поп никогда не упускал случая разжиться провизией или деньгами. Однако каждое воскресенье Алексей настаивал, что должен выстоять долгую церковную службу и затем получить благословение, которое этот крупный, полный человек давал, осеняя его крестным знамением; естественно, Ольга сопровождала брата на службу.

Однажды в воскресенье, возвращаясь от обедни, когда Ольга и Алексей шли по рыночной площади к своей коляске, брат обернулся к ней и заметил:

– Конечно, у Пинегина нет ни гроша, но, если ты хочешь за него выйти, я не буду возражать.

«Выйти за него?» Ольга изумленно воззрилась на брата:

– Что это взбрело тебе в голову?

– Ты, кажется, проводишь много времени в его обществе. Уверен, он думает, что ты им увлечена.

– Он сам это тебе сказал?

– Нет, но я уверен.

Неужели она его как-то поощряла? Нет, она так не думала.

– Я об этом и не помышляла, – честно сказала она.

Он кивнул:

– Что ж, ты вдова, и ты богата. Можешь поступать, как тебе вздумается. Но будь осторожна. – А потом добавил, удивив ее еще сильнее: – Впрочем, не играй с Пинегиным. Он человек очень опасный.

Она гадала, что это значит, но Алексей не произнес более ни слова.

Поэтому на следующей неделе она вела себя очень осторожно. Она не пыталась от него отдалиться, чтобы не показаться грубой. Но теперь она несколько раз выходила на прогулку в одиночестве или, если отправлялась побродить по лесам вместе с Пинегиным, брала с собой также мать или Алексея. Все это время она втайне следила за сдержанным, немногословным офицером и пыталась понять, чем же он так опасен.

Как-то вечером, в начале июня, всей семьей сидя за чаем на веранде, они заметили что-то, напоминающее приближение маленького смерча. Смерч этот двигался вдоль дороги, затем исчез за деревьями, а потом вновь вынырнул у ворот небольшого парка. «Боже мой, – воскликнул Илья, – это же тройка!»

Не существовало более благородного средства передвижения. Никто не знал точно, когда именно началась эта мода – по слухам, она пришла из Венгрии, – но если молодой дворянин теперь хотел произвести впечатление, то искал самого ловкого кучера, какого только мог найти, и запрягал тройку.

В центре, между дышлами, под ярко раскрашенной дугой, помещался коренник, который бежал рысью. По обеим сторонам от него запрягались две пристяжные, развернутые от коренника наружу, которые шли галопом, – одна неистово, безудержно, другая игриво, кокетливо. Управление тройкой требовало от кучера немалого умения, тройка не выходила из моды и считалась верхом элегантности. Именно такая аристократическая упряжка сейчас, в облаке пыли, и взлетала вверх по холму им навстречу.

Когда она приблизилась к дому, они различила двоих седоков; однако, как ни странно, удалой кучер, с веселым возгласом спрыгнувший с козел, показался им знакомым; увидев его, Алексей пробормотал:

– Черт побери, это еще что такое?

Это был Сергей. А подойдя ближе и по русскому обычаю троекратно облобызав всех своих близких, он радостно провозгласил:

– Здравствуй, Ольга. Здравствуйте, мама́. Здравствуй, Алексей. Меня отправили в ссылку.

Он был обречен попасть в беду – рано или поздно. А в эти дни, как напомнила Алексею Ольга, достаточно было ничтожного повода, чтобы навлечь на себя гнев властей.

Надобно знать, что одним из первых деяний царя Николая, призванных обеспечить порядок в его империи, стало учреждение нового жандармского управления, так называемого Третьего отделения, главой которого он назначил одного из своих доверенных друзей, грозного графа Александра Бенкендорфа. Задачи перед Бенкендорфом стояли несложные. Царь, радея о благе подданных, в должное время подумает, не провести ли реформы, а пока полагалось ждать столько, сколько он сочтет нужным, и ни в коем случае не допустить еще одного восстания, подобного выступлению декабристов. Бенкендорф серьезно относился к своим обязанностям. Его жандармы, облаченные в голубые мундиры, казалось, уже наводнили всю Россию. А особенно пристально Третье отделение следило за восторженными молодыми дворянами, не испытывающими должного уважения к власти, то есть за людьми вроде Сергея.

На самом деле все началось с Пушкина, героя его детских лет. Пушкин приобретал немалую известность. Несколько его первых блестящих поэм уже были опубликованы. А из-за оды «Вольность» и других крамольных, с точки зрения властей, стихотворений у него уже при Александре начались неприятности с властями – вплоть до ссылки. Николай взял на себя личную цензуру произведений Пушкина. Поэтому не было ничего удивительного в том, что Сергей, страстно желая обрести известность, подобно своему кумиру, поспешил опубликовать собственное скандальное сочинение.

Свою поэму «Жар-птица» Сергей Бобров напечатал за свой счет, что стало настоящей жертвой для молодого человека с годовым жалованьем в семьсот рублей. Пушкин, которому он немедленно отправил один экземпляр поэмы, послал ему письмо великодушное и благожелательное, и действительно, для первого опыта поэма была куда как недурна. Надо ли говорить, что «Жар-птица», о которой шла речь в поэме, выступала вестницей свободы. Но не успела просохнуть типографская краска, как Бенкендорф велел арестовать весь тираж.

Автор был столь малоизвестен, а Третье отделение действовало так быстро, что спустя еще неделю Сергей не только не прославился, но получил приказ тотчас же вернуться в свое фамильное имение в Русском и оставаться там вплоть до дальнейших распоряжений. Итак, он прибыл в Русское.

– Вот письмо для тебя, Алексей, – продолжал Сергей. – Очень важное, – добавил он, извлекая послание из глубин своего кафтана.

Письмо было от самого Бенкендорфа. Алексей безмолвно его принял.

Поначалу казалось, что все может сложиться хорошо. Кроме своего лакея, Сергей привез приятного молодого человека, малоросса по фамилии Карпенко, с которым познакомился в Петербурге. Ольга надеялась, что присутствие Пинегина и этого Карпенко позволит не допустить ссор между Сергеем и его братом-офицером.

Она заметила, что Алексей изо всех сил пытается быть любезным. Прочитав письмо Бенкендорфа, он несколько смягчился и успокоился.

«Мы полагаем, – писал сановник, – что сей юнец – безобидный проказник; однако ему не помешает остудить горячую голову в сельской глуши. А я знаю, милостивый государь Алексей Александрович, что могу положиться на Вас и что Вы мудро, по-отечески присмотрите за ним».

– Сделаю все, как приказано, – сказал Алексей Ольге.

Но вот с пылкостью и резвостью Сергея поделать он ничего не мог.

Милый Сережа, он потешался надо всем на свете. Никто не мог подолгу сердиться на его добродушную шутливость. Поскольку Бенкендорф, подобно Татьяне, происходил из остзейских дворян, Сергей стал настаивать, что будет представлять матери стихи для цензурного утверждения. Однажды он даже предъявил ей молитву «Отче наш», выписанную на отдельный лист.

– Ведь согласно правилам Третьего отделения, – пояснил он, – большая ее часть подлежит цензурному запрету. – А когда он доказал, что это действительно так, даже Алексей невольно улыбнулся.

Сергей немедленно принялся дразнить старую няню Арину.

– Милая моя нянюшка, – говорил он, – ну можно ли доверить воспитание дворянского недоросля Михаила старушке, которая только и делает, что сказки сказывает. Ему надобно нанять гувернантку-англичанку. Они сейчас в великой моде. Мы немедля за англичанкой-то и пошлем.

А сам маленький мальчик тотчас же был очарован своим чудесным дядей, который писал веселые стишки и рисовал забавные картинки. «Миша, ты мой медвежонок», – повторял Сергей. И мальчик повсюду ходил за ним по пятам.

Сергей и его друг составляли забавную пару. Невысокому, темноволосому, с тонкими чертами Карпенко исполнилось всего двадцать; он был довольно робок и застенчив. Очевидно, что он был привязан к Сергею, который обращался с ним очень доброжелательно и бережно. После долгих уговоров Сергея нежные, кроткие карие глаза малоросса загорались лукавой искоркой, и он начинал с блеском изображать всех на свете, от малороссийского крестьянина до самого царя. Карпенко научил Мишу плясать, подражая ученому медведю. А после того, как их однажды навестил поп из Русского, их гость так гомерически смешно изобразил толстяка, который с вожделением предвкушает обильный обед, расправляя на огромном животе рыжую бороду, что даже Алексей не выдержал и расхохотался.

Маленькому Мише казалось, что, пережив холодную зиму и смерть матери, он попал в необыкновенный новый мир, залитый чудесным солнечным светом и оживляемый игрой волшебных теней; Миша восхищался этим миром, но не всегда мог расшифровать его таинственные знаки.

Дело в том, что самый воздух в Боброве был густо напоен чувственностью.

Ариша, довольно пухленькая, с золотисто-рыжими волосами, представлялась Мише красавицей. Ее голубые глаза озарялись восторгом, как только она замечала его дядю Сергея или Карпенко. Впрочем, Сергея она немного побаивалась, зато темноволосому малороссу позволяла обнимать себя за плечи.

Дядя Сергей был истинным чудом, тут не могло быть никаких сомнений. Все его любили. Он подолгу, бывало часами, разговаривал с дядей Ильей, иногда по-французски. А еще он всегда с радостью присоединялся к детям и, сев у ног Арины, объявлял: «Я прочитал все басни Крылова, но даже у него все не так складно выходит, как у тебя, душенька». Поэтому Миша был весьма озадачен, заметив однажды, как его отец проводил Сергея злобным взглядом, и спросил у тети Ольги:

– А папа́ что же, не любит дядю Сергея?

– Конечно любит, – заверила она его.

А когда потом, не без робости, он задал тот же вопрос отцу, Алексей дал на него такой же ответ.

Часто, когда они выходили погулять по березовой просеке, Миша замечал, что Карпенко старается идти рядом с Ольгой. Однажды он услышал, как она сказала дяде Сергею: «Твой друг в меня влюблен» – и звонко рассмеялась. «Неужели Карпенко мог влюбиться сразу в двух женщин?» – удивлялся маленький мальчик. А еще не забыть о Пинегине, с его трубкой, светло-голубыми глазами и белым мундиром. Он всегда был рядом, безмолвно наблюдал за ними, время от времени едва заметно улыбаясь. Однако в нем было что-то жестокое и скрытное, внушавшее мальчику страх. Как-то раз, когда все они сидели на веранде, Миша спросил его: «Вы офицер?» Пинегин ответил утвердительно, и Миша продолжил: «А офицеры убивают людей?» Пинегин выпустил колечко дыма из своей трубки, потом кивнул. «Он убивает людей!» – объявил малыш взрослым, и все дружно рассмеялись. Не уловив смысла шутки, Миша в тот вечер махнул рукой, решив, что все равно ничего не поймет, и убежал играть с Тимошкой Романовым.

Ольга с облегчением заметила, что целая неделя прошла без ссор и препирательств. Все знали, что Сергея и Алексея надо во что бы то ни стало держать на расстоянии друг от друга. Все изо всех сил старались, чтобы между братьями вновь не произошло размолвки.

Она и забыла, насколько живым и занятным был Сережа. Он словно знал всех и каждого, словно побывал везде. Он рассказывал ей скандальные истории о безумных выходках, дуэлях и адюльтере знатных москвичей и петербуржцев, сообщая при этом столь невероятные детали, что она уж и смеяться более не могла, совершенно обессилев от хохота.

Однажды вечером, услышав от него очередную порцию подобных историй, она с любопытством спросила его о его романах.

– Многих женщин ты соблазнил? – допытывалась она.

Какого бы ответа она ни ожидала, брат ее удивил. Уведя ее в укромный уголок, он вынул из кармана маленькую записную книжку и передал ей. На каждой странице красовался список имен, а каждое имя сопровождалось какими-то заметками.

– Мои победы, – пояснил он. – Слева платонические увлечения, справа – те, с кем я состоял в связи.

Это было возмутительно. А потом, она не могла поверить, что многие неприступные дамы решились на адюльтер с Сергеем.

– Неужели Марья Ивановна, воплощенная добродетель, не устояла перед тобой?

– Клянусь.

И он в весьма красочных деталях описал, как именно отдалась ему Марья Ивановна. Ольга не выдержала, громко рассмеялась и долго не могла остановиться.

– Уж и не знаю, что нам с тобой делать, Сережа, – вздохнула она.

Дни шли, спокойные и безмятежные, и только две вещи волновали Сергея Боброва. Ни об одной из них он не мог упомянуть в разговоре с близкими.

Во-первых, его тревожил случай, сам по себе незначительный, который произошел за день до его отъезда из Москвы. Он как раз шел по улице со своим лакеем, молодым крепостным из Русского, когда заметил нечто совершенно неожиданное, заставшее его врасплох, и у него невольно, прежде чем он успел опомниться, вырвалось несколько неосторожных слов, которые могли иметь самые серьезные последствия для других. Он не знал наверняка, насколько его лакей уловил смысл сказанного, но тотчас же строго приказал: «Что бы ты сейчас от меня ни услышал, держи язык за зубами, а не то будет тебе взбучка. Понятно?» После этого он дал лакею денег.

Он внимательно следил за этим малым с тех пор, как они вернулись в Русское, и, насколько он мог судить, тот никому не проболтался. Спустя неделю Сергей и думать забыл об этом происшествии.

Однако его угнетало еще что-то, от чего не так-то просто было мысленно отрешиться. День за днем он только об этом и думал, вдруг ощутив собственную беспомощность.

Замысел этот показался вполне безобидным. Даже Алексей не стал возражать, когда на второй неделе своей ссылки Сергей предложил поставить от скуки какую-нибудь пьесу. В библиотеке он нашел французские переводы Шекспира. «Мы с Ильей переведем несколько сцен на русский, – объявил он, – а потом представим их на сцене». В конце концов, так они смогут хоть чем-то себя занять.

Так почему же тогда Ольгу стали томить сомнения? Она и сама толком не знала. Поначалу любительский театр только радовал ее, сделав два приятных сюрприза. Одним из этих сюрпризов стало участие в нем Ильи.

По правде говоря, она никогда не испытывала особого уважения к самому старшему из своих братьев. Она помнила, как пять лет тому назад все надеялись, что, предприняв путешествие по Европе, он поправит здоровье и обретет несвойственную ему прежде энергию и вдохновение. Действительно, побывав во Франции, Германии и Италии, он вернулся похудевшим и даже целеустремленным. Он добился важного поста в Санкт-Петербурге и, казалось, может сделать карьеру. Но потом, прослужив всего год, он разочаровался в избранном поприще: ушел в отставку, уехал из столицы и вернулся в Русское. К чести его, надобно сказать, что он попытался было поучаствовать в делах уездных, но вскоре махнул рукой – настолько его повергли в уныние косность и неизбывный консерватизм провинциальной жизни и грубость и невоспитанность соседей-помещиков. Его охватило некое подобие апатии и душевной летаргии. И вот он опять стал жить с матерью, только и делал, что с утра до вечера читал, и почти никогда не вставал с постели до полудня – то есть вел себя как прежде, когда она была маленькой девочкой.

Но теперь она не узнавала Илью – такого восторга и энтузиазма он преисполнился. Они с Сергеем не прерывали работы часами. Умиротворение сменилось на его лице выражением яростной сосредоточенности, почти одержимости. Он даже стал вперевалочку расхаживать по комнате, возбужденно размахивая руками, а Сергей тем временем записывал под его диктовку. «Он переводит, а я довожу до блеска, – пояснял Сергей. – И знаете, переводит он мастерски», – добавлял он. И Ольга впервые в жизни стала подозревать, какие таланты зарыл в землю бедный Илья.

Представление пьесы началось весело и беззаботно. Долгими теплыми вечерами, когда медленно удлинялись тени, а из палисадника долетал тонкий, слабый аромат сирени, они собирались возле липы перед домом и репетировали свои роли. Для начала они попытались поставить несколько сцен из «Гамлета», причем заглавную роль исполнял Сергей, а Офелию играла Ольга. К ним присоединилась Татьяна, Алексей согласился изображать коварного дядю, Карпенко и Пинегин поделили остальные роли: офицер отличался точностью и сдержанностью исполнения, а малоросс показал всем веселого призрака.

– А я кем буду? – вопрошал маленький Миша.

– Ты будешь медведем! – пообещал ему Сергей. А когда Ольга чуть слышно возразила, что в «Гамлете» нет медведя, он прошептал в ответ:

– Но Миша этого не знает, – и, помолчав, лукаво добавил: – Да и Алексей тоже, если уж мы об этом заговорили.

И Ольга захихикала и долго не могла остановиться.

Второе открытие удивило Ольгу еще сильнее. Оно было связано с Сергеем. Они играли сцену, в которой Гамлет и Офелия беседуют во дворце. Затем, внимательно прослушав и другие сцены, она внезапно осознала нечто важное. Дело в том, что если Шекспира переводил Илья, то перелагал его русскими стихами именно Сергей.

И это выходило у него великолепно, столь чудесно, столь проникновенно, что у нее просто не находилось слов. Кроме того, она заметила, как меняется голос Сергея, когда он читает стихи, делаясь мягким и звучным.

Она помнила шаловливого мальчика, друга своего детства; она знала повесу и волокиту, который умел ее рассмешить. Но вот перед нею внезапно явился другой Сергей, таившийся под маской поверхностного сердцееда и кутилы, и оказалось, что ему свойственны поэтичность и глубина натуры. К своему собственному удивлению, она была тронута и, преисполнившись к нему прежде неведомого уважения, произнесла: «Сережа, тебе надобно писать. У тебя истинный талант».

Все портил Алексей.

В том не было его вины. Играл он, хотя и холодно, излишне церемонно и чопорно, но сносно; беда заключалась в его манере говорить. Ведь если Илья и Сергей, будучи хорошо образованными людьми, говорили и по-французски, и по-русски с изяществом и благородной простотой, то бедный Алексей, который никогда не блистал в науках и вступил в полк едва ли не отроком, научился французскому у третьеразрядных преподавателей, а русскому – у домашних крепостных. Результат его усилий довольно недоброжелательно, но точно описал Сергей, резюмировав: «По-французски он говорит как провинциал, а по-русски – как лакей». Столь странная особенность в те годы нередко встречалась среди людей его класса. В обычной беседе она не так уж бросалась в глаза, но сейчас, читая со сцены чудесные стихи Сергея, он часто неловко запинался, и Сергей со смехом волей-неволей поправлял его, чтобы сохранить хотя бы стихотворный размер. «Для простого солдата я говорю недурно», – огрызнулся Алексей, однако Ольга заметила, что он смутился.

Тем не менее они вполне успешно представили «Гамлета» и решили в следующий раз попытать счастья с несколькими сценами из «Ромео и Джульетты». «А там, – лукаво заметил Сергей, – разумеется, есть медведь».

Как раз в тот день, когда Сергей и Илья были заняты переводом, Ольга решила после полудня отправиться с Карпенко и Пинегиным на прогулку, выбрав один из любимых своих маршрутов.

Погода стояла замечательная. Березы поблескивали на солнце, отбрасывая пятнистую тень. Карпенко хотя и глядел на Ольгу с обожанием, был все же слишком застенчив, чтобы много говорить. Как обычно, Пинегин облачился в белый мундир и попыхивал трубкой. Вытерпев две недели бойкой Сережиной болтовни, Ольга поняла, что немногословный собеседник может быть приятен.

Она давно решила, что, если Карпенко и влюблен в нее, он совершенно безобиден. Действительно, он был столь застенчив и робок, что ей нравилось расспрашивать о его семье и родном крае. Например, она узнала, что он родом из Полтавской губернии, располагающейся к юго-востоку от Киева, и происходит из старинной казацкой семьи. «Мои братья – рослые малые, один я такой коротышка», – произнес он извиняющимся тоном. После некоторых уговоров и упрашиваний он признался, что надеется сделать когда-нибудь литературную карьеру.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что, пройдя часть пути, они стали беседовать и поощряемый Ольгой молодой казак заговорил о своей любимой Украине. Видеть его смягчившийся взгляд и слушать голос было истинным наслаждением – так чудесно описывал он беленые домики под соломенными крышами, необозримые пшеничные поля на богатом плодородном черноземе, виноградники и лимонные рощи по берегам Черного моря, огромные арбузы, которые росли в его родной деревне.

– Там, на юге, совсем другой мир, – признавался он. – Жизнь там проще. Что говорить, даже сейчас, если нам нужна земля, мы просто выходим с плугами в пустую, бескрайнюю степь и отрезаем, сколько захотим.

Он так восхитительно изображал свой родной край, что Пинегин задумчиво кивнул и заметил:

– Все именно так. Я там бывал и видел своими глазами.

Именно это заявление вдруг побудило Ольгу обратиться к молчаливому офицеру и наконец приступить к нему с расспросами.

Как мало пока она о нем знала! Как он жил до встречи с нею? Откуда он был родом? Где служил? Всегда ли он был так одинок, или у него когда-то были близкие – может быть, возлюбленная? А самое главное, чего ждал от жизни, к чему стремился, о чем мечтал этот человек, который, кажется, столь много знал и столь мало говорил?

– Ваша очередь, Федор Петрович, – мягко проговорила она. – Вы сказали, что побывали на юге. Что вы нам поведаете о тамошних краях?

– В Малороссии я побывал проездом, – отвечал он, – а служил еще южнее, на Кавказе. Хотите, чтобы я рассказал вам?

– Разумеется, – улыбнулась она. – Очень хочу.

Он отвечал не сразу, но, когда наконец заговорил, на его худом, с резкими чертами лице появилось задумчивое, мечтательное выражение. Он стал говорить очень тихо, описывая увиденное самыми простыми словами, как подобает военному, но тщательно подбирая их. Ольга слушала как зачарованная, не в силах отвести от него взгляд.

Он рассказал ей об уходящих под небеса вершинах Кавказских гор, которые отныне принадлежали России, и о краях, лежащих за ними, месте обитания диких горцев. Он описал горных козлов, глубокие ущелья, заглянув в которые можно увидеть далеко внизу, на самом дне, маленькие фигурки пастухов с их стадами, поведал о клубящихся туманах, над которыми, насколько хватает глаз, вырисовываются на фоне прозрачного неба розовые и белые горные пики. Он красочно изобразил горцев в ярких бешметах и лохматых бурках: грузин, черкесов и отдаленных потомков сияющих аланов, гордых осетин, внезапно появляющихся словно из-под земли.

– Сегодня они ваши лучшие друзья, а завтра так и норовят всадить в вас пулю.

Она словно видела этот загадочный мир его глазами, хотя и не бывала там ни разу.

– А однажды мне пришлось заехать еще южнее, в восточную степь, – продолжал он. – Я оказался на краю пустыни. Вот это поистине странное место!

И он рассказал ей о маленьких крепостях, разбросанных между Черным и Каспийским морями, о татарах, сеющих страх в приграничных землях. И перед внутренним взором Ольги предстало что-то огромное, жестокое и непознаваемое в своей безжалостной ясности.

Внимая его рассказам, она не могла отделаться от странного ощущения: в нем была какая-то холодность, отстраненность, скрытность. Может быть, он в чем-то уподобился тем жестоким, диким краям, в которых провел немало времени? Был ли он и вправду, как утверждал Алексей, человеком опасным? Даже если и так, она не могла отказать ему в какой-то странной привлекательности.

Как раз когда она размышляла об этом, решив поподробнее выспросить Пинегина о его прошлой жизни, на тропинке перед ними откуда ни возьмись появился Сергей.

– Готово! – воскликнул он. – Я – Ромео, а ты – Джульетта. – А потом, шепотом, который, как она надеялась, не расслышал Пинегин, добавил: – Он очень тебе наскучил?

Но если Пинегин и расслышал слова Сергея, то не подал виду. Все вчетвером они вернулись в имение.

Миша Бобров разглядывал взрослых. Компанию ему составляла Ариша. В этот день стояла невыносимая жара, и все ощущали вялость и апатию, однако репетировали сцену из «Ромео и Джульетты».

Миша наблюдал, как его отец, произнося свою реплику, сделал две ошибки и дяде Сергею пришлось его поправить. Все это, должно быть, были какие-то пустяки, ведь дядя Сергей рассмеялся. А отец заметно покраснел.

– Прекрасные стихи, Сережа, – сказала его тетя Ольга. – Но на сегодня довольно. Я уже падаю с ног.

– Поставь-ка самовар! – велел Сергей Арише. – Мы хотим чаю!

Когда девица ушла в дом, маленький Миша подошел к дяде Сергею. Ему тоже было очень жарко. «Может быть, – подумал он, – если все мы сядем, дядя Сергей расскажет нам какую-нибудь историю».

– Ну что, медвежонок? – спросил его дядя. – Чем нам тебя порадовать?

И Миша не стал возражать, когда Сергей взъерошил ему волосы.

Но в эту минуту к Мише обернулся отец.

Это был ничтожный случай, однако, подобно быстро исчезающей зарнице на горизонте, предвещающей приближение летней грозы, он сулил грозную бурю, и Ольге надо было бы об этом догадаться.

Алексей отрывистым тоном объявил:

– Я иду погулять!

Но никто не поспешил к нему присоединиться. Однако затем он обернулся к своему маленькому сыну, который – так совпало – в этот миг стоял рядом с Сергеем, и спросил:

– Ну, Миша, пойдешь со мной?

Такая малость, просто вздор. Ребенок поднял глаза на Сергея и помедлил. Вот и все. Но этого было довольно. Ольга заметила, как Алексей вздрогнул, но тотчас же совладал с собой.

– Ты предпочитаешь общество дяди Сергея моему, – произнес он тихо, но с горечью.

Мальчик, почувствовав, что совершил неловкость, смутился и покраснел.

– Нет-нет, – самым серьезным тоном заверил он, а потом добавил: – Вы же мой папа́. – И с этими словами подошел к Алексею.

Алексей отвернулся, и оба они зашагали прочь, но Ольга заметила, что он не взял мальчика за руку, и, вспомнив, что вскоре Алексею предстоит идти на войну с турками, пожалела их обоих.

Возможно, и к лучшему, думала Ольга, что на следующий вечер Сергей пригласил из Русского маленький оркестрик – поиграть им на танцах или, как называл их Сергей, «на балу». Ольга надеялась, что это как-то снимет напряжение.

Как же восхитительно все это было! Точно так же, как делала обычно в городе, Ольга высоко заколола свои густые каштановые волосы, облачилась в платье из тонкой кисеи с пышными рукавами, надела изящные бальные туфельки без каблуков, завязав их розовыми лентами; мужчины явились в мундирах и по очереди танцевали с ней и с Татьяной в ярком свете сотни свечей, а слуги и обе Арины глядели на бар, широко улыбаясь.

Однако звездой вечер стал маленький казак Карпенко. Он стал играть печальные, берущие за душу украинские напевы, а музыканты подхватывали и вторили ему. Потом он плясал неистовые, безудержные казацкие танцы, то приседая почти до полу и поочередно выкидывая ноги вперед, то взлетая высоко в воздух под стремительный мотив, наигрываемый музыкантами. Потом, выпрямившись и выгнув спину, а на голову нахлобучив каракулевую папаху, он прошелся перед ними, блестяще сымитировав плавный грузинский танец, словно скользя по полу маленькими шажками, на ходу поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, будто плывя.

– Отменно, – заметил Пинегин. – Я служил на Кавказе, так что могу судить. – Он насмешливо улыбнулся. – Даже как будто сумел прибавить в росте пару аршин.

А несколько минут спустя Ольгу очень позабавило, что казак исчез где-то на веранде вместе с Аришей и довольно долго не появлялся.

Ближе к концу вечера, когда остальные вышли из дому, Ольга поняла, что танцует с Пинегиным, оставшись с ним наедине. Как обычно, он был в белом мундире, но теперь она решила, что мундир ему к лицу. Кроме того, она заметила, что он хорошо танцует – без всякой аффектации, легко, уверенно ведя даму, так что под его движения нетрудно было подстроиться. Это было приятное чувство.

И тут неожиданно все вернулись. Сергей крикнул музыкантам:

– Играйте мазурку!

Почти не дожидаясь, когда Пинегин разрешит ему пригласить Ольгу, он увлек ее с собой в безумном танце, закружил по комнате, притопывая ногами, а Пинегин тем временем молча стоял в стороне.

– Мне посчастливилось брать уроки у знаменитого танцмейстера Дидло, – объяснил ей Сергей.

Однако Ольга, к своему собственному удивлению, поняла, что предпочла бы, чтобы Сергей не увлекал ее с собою и не разлучал с Пинегиным.

Первые громовые раскаты великой бури, которой предстояло смести этот идиллический мирок, застали их всех совершенно врасплох, включая Ольгу. Беды обрушились на следующее же утро, когда Сергей парился в бане. И в то самое мгновение, когда он вынырнул из реки, куда нырнул после пара, растрепанный и тяжело переводящий дух, прямо по склону к нему сбежал маленький Миша, крича:

– Дядя Сергей! Ни за что не догадаетесь, что случилось! Жандармы приехали в Русское арестовать попа!

Именно так все и было. За два часа до описываемых событий тучного, рыжеволосого священника потрясло появление троих жандармов в голубых мундирах, которые принялись методично обыскивать его дом. Городок, монастырь и даже деревушка Боброво полнились слухами. Что же это значит?

Ольга тотчас же догадалась – и сердце у нее ушло в пятки.

– Ох, Сережа, – прошептала она, – что же ты наделал?

– Ничего страшного, – признался он с лукавой улыбкой.

Он послал в Третье отделение анонимное письмо, в котором утверждал, будто поп основал тайную масонскую типографию, печатает и распространяет запрещенные масонские сочинения. А на ее возражения, что обвинять его в этом нелепо и никто никогда не поверит в такой вздор, Сергей отвечал:

– Да, это невероятно, но жандармов, кажется, убедило, разве нет?

– Ох, Сережа…

Она и сама не знала, смеяться или плакать. Всем было известно, что Третье отделение Бенкендорфа буквально засыпа́ли поступающими отовсюду доносами и что многие их расследования могли показаться по меньшей мере странными.

– Помоги тебе Бог, когда Алексей узнает о твоей выходке, – сказала она.

В полдень, как раз когда жандармы, завершив обыск и ничего не обнаружив, собирались назад, Алексей, возвращаясь с утренней верховой прогулки, проезжал по Русскому, и потрясенный священник рассказал ему все. Как и Ольга, Алексей тотчас же догадался, чьих рук это дело.

Потому-то, увидев днем Сергея, как ни в чем не бывало беседующего с родными, он бросил на него взгляд, исполненный холодного презрения, и без всяких объяснений тихо произнес:

– Ты об этом пожалеешь, обещаю.

Алексей немало удивился, когда ближе к вечеру лакей Сергея попросил поговорить с ним наедине.

Бобровским крепостным положение Сергея всегда казалось довольно странным. Когда умер его отец, они узнали, что поместья перешли к его братьям, однако, хотя облик Сергея, столь несхожий с внешностью братьев, и вызывал иногда непристойные предположения, большинство деревенских полагало, что младшего барича обделили наследством, скорее, из-за юношеского мотовства и повесничанья. Впрочем, в одном все сходились: если бы пришлось выбирать между их хозяином, Алексеем, и младшим, Сергеем, несомненно, они предпочли бы второго.

Ничто никогда не укроется от домашних слуг. Они тотчас же заметили все увеличивающийся разрыв между братьями. Прошло всего несколько минут с их размолвки, как все дворовые уже знали о том. И потому молодой крепостной лакей Сергея тщательно обдумал свое положение, а позже, вечером, во всех подробностях поведал старшему брату своего барина о некоем происшествии. Когда он закончил свой рассказ, Алексей Бобров, казалось, был весьма и весьма доволен.

– Ты правильно поступил, что рассказал мне, – объявил ему Алексей. – Более никому не говори о том ни слова, – добавил он, – но, если все завершится, как я задумал, я прощу твоей семье годовой оброк.

Лакей обрадовался чрезвычайно.

В тот же самый день Алексей навел кое-какие справки.

В том, что случилось, Ольга винила себя, хотя намерения у нее были самые благие.

На протяжении всего следующего дня в доме царило невыносимое напряжение. Алексей был мрачен словно грозовая туча. Они отужинали, не проронив почти ни слова. Вечером она уговаривала Сергея погулять вместе с ней, но он упорно отказывался и уселся в одном конце гостиной, а его брат, устроившийся в противоположном, делал вид, будто его совершенно не замечает. Все говорили, понизив голос, но Ольга, глядя на обоих братьев, приходила в ужас при мысли, что в любой миг достаточно будет любого неосторожного слова, как вспыхнет ссора. Сергей в особенности имел такой вид, словно вот-вот примется подстрекать старшего брата, вызывая его гнев. Что же ей сделать, чтобы сохранить мир?

И тут, когда она взглянула на Карпенко, ей показалось, что ее внезапно осенило.

– Почему бы вам не рассказать нам какое-нибудь из ваших казацких преданий? – предложила она.

Карпенко покраснел от удовольствия. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, зачем ей это нужно. Как же он был рад помочь Ольге и Сергею, людям, которых любил. И потому тихо-тихо он начал.

Он чрезвычайно гордился своим казацким происхождением. Не прошло и нескольких минут, как все они словно зачарованные внимали его рассказам о старине, о казацкой вольнице, о скачках по бескрайней степи, о речных походах из Запорожской Сечи по могучему полноводному Днепру. Татьяна слушала, приоткрыв от удивления рот; Илья отложил книгу; Пинегин одобрительно кивал, тихо приговаривая: «Да-да. Хорошо». И даже Алексей не заметил, как Сергей передвинул стул поближе, чтобы лучше слышать друга.

Маленький казак открыл для них яркий, веселый, восхитительный мир. Он повествовал о безрассудно-смелых подвигах, о верном товариществе. Ольга поздравляла себя с тем, как ловко вышла из положения; и даже если молодой человек несколько слишком увлекался, разумеется, в этом не было ничего дурного.

Ведь в его прекрасных, берущих за душу преданиях и странных, диковатых песнях ощущалась еще и пронзительная, щемящая грусть, тоска по славному прошлому и даже меланхолия, которую она явственно различала в его тоне и которая всегда присуща повествованиям о мире, медленно исчезающем в сумерках истории.

– Прежняя Запорожская Сечь ушла навсегда, – тихо произнес он в какое-то мгновение, – Екатерина Великая ее уничтожила. – А потом не без грусти добавил: – Теперь все казаки – исправные русские.

Если он ощущал легкое сожаление о прошлом, Ольга не винила его в этом. Нынешние дисциплинированные казачьи части царской армии были по-своему недурны, но сравниться с казацкой вольницей прошлого и близко не могли.

Илья был совершенно очарован:

– Вы так чудесно рассказываете, что, если задумаетесь о литературном поприще, вам довольно будет и того, чтоб просто записать эти чудесные истории. Вы не размышляли об этом?

Тут-то и начались неприятности, ведь, покраснев от удовольствия и признавшись, что да, действительно, он об этом помышлял, Карпенко неожиданно объявил, что на самом деле он давно желает записать их, но только на украинском языке. Так они будут звучать еще лучше.

Это было совершенно невинное замечание, хотя и, без сомнения, удивительное.

– На украинском? – осведомился Илья. – Вы уверены?

Ольга тоже была немало озадачена, так как малороссийское наречие, пусть даже весьма близкое русскому, не создало своей литературы, кроме одной единственной комической поэмы. Даже Сергей, всегда горячо поддерживавший друга, не мог придумать решительно ничего в защиту этого странного замысла.

И вот тогда-то и заговорил Алексей.

Хотя он явно наслаждался рассказом Карпенко, Ольга все же заметила, что лицо ее старшего брата постепенно обретает все более задумчивое выражение. Услышав последнее предложение, он покачал головой.

– Прошу извинить меня, – спокойно произнес он, – но Малороссия есть часть России. Посему вам, конечно, надлежит писать по-русски. – Он говорил любезным тоном, но твердо. – А кроме того, – и тут Алексей с пренебрежительным видом пожал плечами, – на малороссийском наречии говорят одни крестьяне.

Наступило молчание. Ольга бросила встревоженный взгляд на Карпенко. И тут Сергей произнес:

– Как грубо!

Ольга затрепетала. Неужели сейчас начнется ссора, которой она так боялась?

Маленький казак взглянул на ее лицо и тотчас же все понял.

– Несомненно, украинский – язык крестьян, – с готовностью согласился он, – но потому-то мне и кажется, что он столь подходит для описания сельской жизни.

Однако если он думал, что спас положение, то рано радовался.

– Совершенно верно, – подхватил Сергей, решив защищать друга. – В конце концов, нашей собственной русской литературе всего-то ничего. Почему бы украинцам не создать свою? – Он презрительно усмехнулся. – Или им надобно полагать, что, когда невежественный русский душит их литературу в зародыше, это очередное благо, дарованное им царской властью?

Ольга ахнула: Сергей нанес Алексею намеренное оскорбление. Алексей побледнел, но, сделав над собой усилие, сдержался, не удостоив Сергея взглядом. Однако, обратившись к Карпенко, он спросил с угрозой в голосе:

– А что, малороссам не по нраву царская власть?

Казак кротко улыбнулся. Он мог бы сказать, что украинским крестьянам особо не за что любить Россию, он мог бы сказать, что из-за планомерной насильственной русификации города утрачивают свои старинные права и свободы. Он мог бы заметить, что даже его собственная семья с горечью вспоминает о том, как их предка, гордого казака-помещика, Петр Великий, заковав в цепи, отправил в свою новую Северную столицу, где тот и сгинул. Однако он тактично промолчал об этом.

– Во время наполеоновского нашествия, – мягко напомнил он Алексею, – не было у царя войск более преданных, чем казацкие полки. А на восточном берегу Днепра, откуда я родом, помещики не устают благодарить Россию за защиту еще со времен Богдана Хмельницкого. Впрочем, на западном берегу, где сильнее чувствуется влияние Польши, русскую власть принимают, но не особенно любят.

Это было честное суждение, и, даже если оно не очень-то пришлось Алексею по вкусу, оснований спорить у него не было. На минуту он вновь замолчал.

И тут молодой Карпенко, лихорадочно подыскивая мысленно более подходящую тему для разговора и не слишком задумываясь, снова заговорил.

– Знаете, – заметил он, – как ни странно, верстах в пятнадцати от нашего имения, есть местечко, где моя семья когда-то владела хутором. Сейчас у него другое название, но во времена Петра Великого оно именовалось Русским.

Как он и надеялся, это отвлекло Бобровых от опасных тем. Никто не слышал об этом малороссийском Русском, хотя Илья заметил:

– Многие названия северных городов и деревень имеют южное происхождение. Знаете, исторически Бобровы родом из-под Киева, и потому вполне возможно, что деревня, о которой вы говорите, принадлежала нам. – Он улыбнулся. – Выходит, у нас с вами есть что-то общее, мой друг.

Никто из них и не подозревал, что предок казака когда-то бежал из северного имения Бобровых и обнаружил на юге это Русское.

– А вот мне любопытно было бы узнать, как выглядит это место сейчас, – произнесла Ольга.

Тут и разразилась катастрофа.

– По правде говоря, – не без неловкости признался Карпенко, – ныне это военное поселение.

Он осознал, что говорить этого не следовало; почти в ту же минуту, как он произнес злосчастные слова, Алексей выпрямился, вытянувшись в струнку. Лицо Сергея на мгновение исказилось. Алексей внезапно улыбнулся. Теперь ему представился случай поставить всех на место.

– Военное поселение, – с торжествующим видом протянул он. – Выходит, жизнь там улучшилась неизмеримо.

При этих словах казак, не в силах сдержаться, невольно поморщился.

Ведь из всех реформ, которые царь произвел на Украине, именно военные поселения вызывали почти всеобщую ненависть. Их было двадцать, причем в каждом мог разместиться почти целый полк, и занимали они огромную площадь. Поскольку Карпенко не мог придумать ничего в защиту этих ужасных нововведений, он закусил губу и предпочел промолчать.

Однако Сергей, втайне закипая, не пожелал сдерживаться.

– Видите ли, если бы все сложилось, как по нраву Алексею, то вся Россия превратилась бы в одно военное поселение, – тихо сказал он. – Наподобие опричнины Ивана Грозного, ведь так, Алексей?

Лицо Алексея окаменело.

– Молодым людям не следует говорить о вещах, в которых они ничего не понимают, – произнес он сухо и насмешливо. – Пусть ограничатся, скажем, виршеплетством, – с горечью добавил он. И с этими словами переставил свой стул, повернувшись к Сергею спиной. Затем, поискав взглядом сторонников, на которых мог бы положиться, он заметил, обращаясь к Пинегину: – Если бы всей империей можно было управлять, как военным поселением, дела в стране шли бы куда более споро.

Пинегин в знак согласия безмолвно склонил голову.

Пора было положить конец этой размолвке, да побыстрее. Ольга обвела комнату взглядом, гадая, что же делать. Она подала знак матери, и та, кивнув, невозмутимо заметила:

– Что ж, все это было очень приятно… – И стала было приподниматься с кресел. Но не успела она встать, как тишину нарушил голос Сергея, ледяной и язвительный:

– Уж не хочешь ли ты сказать, Алексей, что в армии все чудно спорится?

Почему, ну почему же он раз в кои-то веки не мог промолчать? Ольга увидела, как щека у Алексея дернулась в нервном тике. Однако он не обернулся. Он будто не обратил внимания на слова Сергея. Ольга хотела было встать.

– Я сказал, – повторил Сергей столь ровно, что по его бесстрастному голосу можно было судить, насколько он разгневан, – ты полагаешь, что в армии все спорится?

Последовало молчание, и можно было предположить, что Алексей не расслышал реплику брата. Но затем он обернулся к Пинегину и спокойно произнес:

– Слышите, друг мой, кажется, во дворе Полкан залаял.

Сергей побагровел. Ольга с ужасом осознала, что уже никак не сможет предотвратить грядущую катастрофу.

– А знаешь, как наших несчастных солдат учат стрелять залпом? – вырвалось у него громко, так что услышали все собравшиеся в комнате. – Сейчас расскажу. Собирают всех вместе. Дают команду. Вот только незадача, целиться-то их не учат. Это действительно так. Я видел своими глазами. Никого не волнует, по какой цели они стреляют, если стреляют всем скопом. Шансы русской армии попасть в противника почти равняются нулю! Но это, – он презрительно усмехнулся, – по мнению моего брата, и означает в армии «споро», «ловко» и «быстро».

Тут Алексей не выдержал. Казалось, он вот-вот вскочит и бросится на Сергея с кулаками. Но на сей раз заговорил Пинегин. Ольга никогда прежде не видела его таким. Он вел себя спокойно, но глаза у него заблестели, а в голосе послышались странные, угрожающие нотки, когда он произнес:

– Вы оскорбляете русскую армию?

– О, даже более того, – тотчас же, не раздумывая, бросил в ответ Сергей. – Я осуждаю всю Российскую империю, которая думает, что, смиряя человеческий дух и насаждая «порядок» – безразлично, сколь этот порядок нелеп или жесток, – она чего-то достигла. Я осуждаю царя и его холуя Бенкендорфа с его идиотскими жандармами и идиотской цензурой. Я презираю ваши военные поселения, где детей превращают в бездушные автоматы, и крепостничество, которое предполагает, что один человек может быть собственностью другого. И да, разумеется, я оскорбляю армию, где верховодят такие же тупицы и бездари, что правят огромным царством глупости и низости – Российской империей!

Он снова повернулся к Алексею:

– Скажи-ка мне, брат, столь гордящийся нашей вымуштрованной армией, сколько выстрелов в год на учебных стрельбах приходится на каждого русского солдата? Сколько? – А когда Алексей, слишком взбешенный, чтобы произнести хоть слово, промолчал, он сам ответил на свой вопрос: – Я тебе скажу. Три выстрела. Три в год. Вот как обучают твоих людей, прежде чем отправить на войну с турками. – Он злобно расхохотался. – И несомненно, этим имением ты тоже управляешь по военному образцу и с таким же успехом, теперь-то, когда Сувориных больше нет и твои ошибки исправлять некому!

Ольга ахнула. Она в отчаянии умоляюще взглянула на Пинегина. И офицер в белом мундире улыбнулся.

– Что ж, Бобров, – заметил он, сухо усмехнувшись, – если бы ваш брат сказал мне это у меня в полку, то, полагаю, я устроил бы учебные стрельбы, взяв мишенью его голову. Но мы обойдем это вниманием. Давайте сыграем в карты.

И прежде чем Алексей успел сказать хоть слово, Пинегин увел его из комнаты.

«Слава Тебе, Господи, – подумала Ольга, – спасибо Тебе за Пинегина».

На следующее утро Алексей объявил, что намерен съездить во Владимир к губернатору. Вернуться он рассчитывал через неделю.

– Не погостишь ли у меня еще немного, милый мой, и не присмотришь ли за моим братцем? – попросил он Пинегина, и его друг без лишних слов согласился.

К полудню Алексей уехал. С собой он увозил письмо, написанное поздно ночью. Адресовано оно было графу Бенкендорфу.

Любила ли она Сергея? Конечно, она была к нему очень привязана, но можно ли любить человека столь эгоцентричного? Не стоило Сергею ссориться с братом и наносить ему непростительные оскорбления. На следующее утро, когда он взял Мишу с собою на рыбалку, Ольга сделала вид, что не заметила его ухода.

Все утро она занималась своими маленькими дочерьми. Старой Арине нездоровилось, но ей помогала Ариша.

В середине дня, когда Ариша укладывала девочек в постель, Ольга, выйдя на прогулку в березовую рощу на холме за домом, заметила белый мундир Пинегина, одиноко шагающего по просеке. Чувствуя, что должна поговорить с офицером, она пошла следом и вскоре поравнялась с ним.

– Я должна поблагодарить вас, Федор Петрович, – тихо сказала она, идя рядом с ним.

Он быстро взглянул на нее. Здесь, в переменчивой, дрожащей игре света и тени, глаза его обрели более глубокий голубой оттенок, чем обычно.

– Всегда к вашим услугам, – отозвался он, тихо попыхивая трубкой.

Они медленно шагали среди берез. Хотя лето уже стояло в зените, короткая трава в тени еще не утратила своей насыщенной зелени и свежести. Они ощутили слабое, едва различимое дуновение ветра.

– Я очень зла на Сергея, – вздохнула она.

Несколько мгновений он не отвечал, а затем, вынув изо рта трубку, тихо произнес:

– Простите меня, но он все еще дитя.

– Думаю, вы правы.

Он снова бросил на нее взгляд:

– Впрочем, даже дети, Ольга Александровна, бывают опасны.

Сергей? Опасен? Однако именно так Алексей говорил о самом Пинегине. Далее они шли в молчании. «Как к нему относиться?» – гадала она. Если судить о человеке по его поступкам, то его надлежит уважать. Конечно, присутствие этого немногословного, сдержанного человека успокаивало. Она посмотрела на его бесстрастное, с резкими чертами лицо, вспомнила, как они танцевали, и улыбнулась. Он идеально владеет собой: она вообразила, как он, терпеливый охотник, сидит в засаде, поджидая дичь.

Однако ему все же была свойственна некая отстраненность, природа которой от нее ускользала. И вот, когда доверие, которое они в эту минуту ощутили друг к другу, вселило в нее смелость, она внезапно обернулась к нему и сказала:

– Вы немного приоткрыли завесу тайны над своей жизнью, Федор Петрович. Но могу я спросить вас: во что вы верите? Верите ли вы в Бога, например? И что движет вами, когда вам угрожает опасность?

Она замолчала, надеясь, что не оскорбила его.

Он на миг вынул изо рта трубку, потом пожал плечами.

– Я верю в судьбу, – произнес он наконец. – Когда знаешь, что горец в любой миг может пустить тебе пулю в голову, то поневоле станешь фаталистом. – Он улыбнулся. – Это успокаивает.

– Вы не похожи на моих братьев, не так ли?

– Да, это правда. – Он задумчиво кивнул. – Ваши братья вечно надеются на что-то. А утратив надежду, злятся или впадают в апатию, махнув на все рукой, как Илья.

– А у вас нет никаких надежд?

Он обернулся к ней:

– Я же сказал, что верю в судьбу. Все происходит так, как должно произойти. Нам надобно только распознать свою судьбу.

Она отдавала себе отчет в том, как пристально он глядит на нее своими светло-голубыми глазами. Да, ее и вправду посетило странное чувство: с этим человеком она словно в безопасности, но вместе с тем в нем таится для нее какая-то угроза, и эта двойственность почему-то завораживала ее.

– Да, – сказала она, – думаю, я понимаю вас, хотя бы отчасти.

Он кивнул.

– Да, Ольга Александровна, – тихо произнес он, – думаю, мы понимаем друг друга.

Расценив последнюю фразу как комплимент и не до конца решив, как на него ответить, она протянула руку и едва дотронулась до его плеча.

Потом они отправились назад.

А почему бы и нет, в конце концов? Пинегин остался в одиночестве. Проводив Ольгу, он решил пройти по аллее до Русского и теперь сидел на одном из невысоких курганов у дорожки, наслаждаясь видом на монастырь с его озаренными послеполуденным солнцем золотыми куполами.

Почему бы и нет? В конце концов, он дворянин, разве не так? А эта женщина казалась ему необыкновенной, она была не похожа на других.

Он знал немало женщин. Вспомнить хотя бы ту еврейку, он тогда еще стоял с полком на Украине. Или черкешенку на Кавказе. Воплощение чистой красоты. Там он упивался дикарской жизнью, вдали от цивилизации с ее бессмысленной, невыносимой суетой. Были и другие. Но, страдая от бедности, он всегда сторонился дворянских дочек и ощущал неловкость в их присутствии. Он убеждал себя, что они пустенькие, поверхностные создания, не способные на глубокие чувства. «Что же может такая сказать мне, столь часто стоявшему на краю бездны, между жизнью и смертью?» – нередко размышлял он. Но Ольга была совсем иной. «Она знала страдание, – говорил он себе. – Вдруг она сможет понять меня?» Он подозревал, что, возможно, никогда более не встретит такую женщину.

Конечно, он был беден. Однако он заметил, что, когда другие бедняки женились на богатых, никто не думал о них дурно, напротив, ими даже восхищались. Кроме того, он мог предложить ей еще кое-что. Он же не какой-нибудь молодой глупец, единственное достоинство которого – несколько тысяч крепостных. Он сам мог о себе позаботиться, он ни в ком не нуждался и привык полагаться только на себя. Было и еще кое-что, тайна, которой он странным образом гордился: он никогда не знал страха.

Он тихо попыхивал трубкой. В самом деле, почему бы и нет?

Ее старший брат вернется через несколько дней. Если Алексей не передумал, то тогда он, Пинегин, сделает предложение его сестре.

Молодой Карпенко глядел на Сергея хмуро и озадаченно: с его другом происходило что-то странное.

Сергей испытывал что-то, некое глубокое внутреннее напряжение, некое томительное волнение, о причинах которого Карпенко мог только гадать. Он знал, что под маской, которую Сергей надевал столь охотно, будь то личина шалопая, склонного к безумным розыгрышам, или даже моралиста, яростно осуждающего политику царской России, скрывается тихая, поэтическая душа. Именно такого Сергея он любил. Он чувствовал, что именно этот сокрытый, никому не ведомый «внутренний человек» по какой-то таинственной причине охвачен загадочной нервной экзальтацией. Почему это случилось, Карпенко было невдомек.

А теперь он услышал от друга эту странную просьбу. Что же задумал Сергей? Почему он был так настойчив?

– Сделаю, что смогу, – пообещал казак, – хотя и не уверен, что от этого будет толк. – Он ошеломленно взглянул на Сергея. – Я просто не понимаю, для чего…

Сергей вздохнул. Как мог он объяснить это хоть кому-нибудь?

– Не беспокойся, – подбодрил он друга. – Все совсем просто. Сделай только, как я сказал, не более.

Он и сам едва ли отдавал себе отчет в том, что намеревался совершить. Но твердо знал одно и был уверен в этом более, чем когда-либо в чем-либо в своей жизни.

– Я должен это сделать, – пробормотал он. – Должен. – Он так тщательно все рассчитал.

Настало 24 июня, Иванов день. Последняя неделя, прошедшая после ссоры и отъезда Алексея, выдалась тягостной. Все предпочитали держаться замкнуто и лишний раз не разговаривать с Сергеем, и тот почувствовал себя изгоем. Илья не отрывался от своих книг; Пинегин часто ходил на охоту один; мать почти не удостаивала его и словом; даже маленький Миша, казалось, стал побаиваться и избегать его. А Ольга спустя три дня печально сказала:

– Я так старалась сохранить мир и покой. А ты все испортил. Ты обидел меня.

Но предстоящий праздник несколько рассеял мрачное настроение, воцарившееся в доме. Все несколько приободрились. А когда, за два дня до праздника, Сергею пришла мысль отметить его по-новому, все с радостью согласились.

– Я давно обещала отвести вас туда, – сказала Ольга Пинегину. А Татьяна объявила:

– Мы с Ильей тоже поедем. Я много лет там не бывала.

Так все сошлись на том, что, торжественно отпраздновав Иванов день, вечером отправятся к старинным святым источникам.

– Возьмем с собою и обеих Арин, – предложил Сергей. – Старая Арина будет рассказывать нам сказки.

Нельзя было придумать лучшего развлечения на лоне природы, более подходящего такому дню, ведь по обычаю в ночь на Ивана Купалу ходили в лес.

Этот день Ивана Купалы, как именовали русские день Иоанна Крестителя, отличала чудесная, волшебная атмосфера. Все в этот день облачались в свое лучшее платье, и ближе к полудню обе Арины предстали перед честной компанией в ярких, затейливых нарядах и украшениях. «Как же прекрасно, как торжественно старинное платье русской крестьянки!» – думал Сергей. Сегодня и старая нянюшка, и ее племянница вместо обычной, простой юбки и рубахи надели вышитые блузы с пышными широкими рукавами. Поверх этой блузы красовалось длинное, до пят, безрукавное платье – красный сарафан, расшитый по обычаю их деревни геометрическими узорами. Венчал же этот величественный ансамбль высокий головной убор – кокошник, расшитый золотыми и серебряными нитями и речным жемчугом. Единственное различие в их нарядах заключалось в том, что Ариша, будучи незамужней девицей, заплела волосы в одну длинную косу, подвязав ее лентами и перебросив на спину. В таком убранстве невозможно было двигаться иначе как торжественно и величаво. И выступать павой им как нельзя более пристало, ведь, как и любая русская крестьянка, они, пусть даже сами о том не догадываясь, облачились в наряд придворных дам великого Константинополя, каким он был тысячу лет тому назад, – в чем-то еще не утративший римских черт, а в чем-то уже следовавший восточным обычаям.

В полдень все спустились с холма смотреть народные обряды. День Ивана Купалы был любопытным праздником, объединявшим в себе христианские и языческие верования, и трудно было сказать, где начинаются одни и заканчиваются другие. В этот день в деревне Боброво крестьяне плели маленьких куколок, изображающих древнего бога солнца Ярило и богиню плодородия Купалу, а потом, торжественной процессией пронеся их по деревне, топили в реке, совершая церемонию, которая отчасти напоминала христианский обряд крещения, отчасти – ритуальное жертвоприношение и в любом случае, как в древности, символизировала возрождение после смерти.

Потом под лучами теплого солнца они вернулись в дом, где их уже ждал с любовью приготовленный обед: холодные постные щи – шел Петров пост, – рыба, дозволенная для великого праздника, и пирожки со свежей ягодой. Уютная атмосфера сделалась еще более теплой, когда немного позднее у крыльца появились крестьянки в своих чудесных сарафанах, стали в круг и запели самые прекрасные из всех русских народных мелодий – купальские песни.

«Это само совершенство», – думал Сергей. Все складывалось как нельзя лучше. Тени постепенно делались длиннее, предвещали вечер, а он тем временем ждал.

Мишу и девочек уложили в постель, а солнце алым диском мягко светилось над лесом, когда все они отправились к источникам.

Татьяна и Илья поехали в маленькой открытой коляске. Остальные пошли пешком. Они зашагали по дорожке, которая вела мимо древних курганов к монастырю. Потом перешли через реку под стенами возвышавшегося над ними на холме Русского. А вскоре после этого Татьяне и Илье пришлось выйти из коляски и пешком двинуться по тропинке, петляющей вдоль речного берега у самой воды и уходящей затем к источникам.

Как тихо было вокруг. Тьму нарушал только слабый плеск волн, набегающих на берег. Высоко в осыпанном звездами летнем небе, к югу, поднялась почти полная луна.

Теперь они шли парами: Ольга и Пинегин впереди, за ними Карпенко с Аришей, за ними Сергей со старой Ариной, а замыкали шествие медленно шагающие Татьяна и Илья.

В воздухе чувствовалось тепло, не ощущалось ни дуновенья ветерка. Раз или два до Сергея долетал нежный аромат дикой земляники, таящейся во мраке ночи. Один раз на поляне они заметили в лунном свете россыпь цветов с желто-голубыми соцветиями, которые в народе называли иван-да-марьей.

Луна светила достаточно ярко, чтобы они могли видеть тропу под ногами, а Сергей – наблюдать за всеми. Он глядел, как Пинегин, в своем привычном белом мундире, идет рядом с Ольгой, никогда не отдаляясь от нее слишком и никогда слишком не приближаясь. Он следил за легкой, плавной походкой Ольги. Он заметил, как Карпенко украдкой обнял Аришу. Увидел, как Илья споткнулся о корень, который до того его мать обошла без усилий. Каждый из них этой ночью предавался своим собственным размышлениям, полагал он, и каждый лелеял свои тайные надежды. Но разумеется, ни один из них не питал таких надежд, как он.

Сергей никогда не ощущал ничего подобного, хотя, может быть, только это он всегда и чувствовал, просто не признавался себе в этом.

В детстве она была его подругой, его наперсницей, его вторым «я», родственной душой. Как же он любил ее бледное оживленное лицо, ее длинные каштановые волосы, ее легкий, нежный смех. Она была словно частью его самого, а он – частью ее: каждый из них знал, о чем думает другой, не спрашивая. Но потом, как можно было ожидать, их разлучили.

Жизнь жестоко обошлась с Сергеем. Его литературная карьера продвигалась медленно; ему вечно не хватало денег. Часто его томило одиночество. «Но у меня есть она», – всегда повторял он себе, а его веселые письма открывали лишь полуправду.

Каждую ночь он принимался писать. Стихи сопротивлялись, и часто он бросал перо. Его надежды снискать славу, казалось, от него ускользали.

Впрочем, сочиняя стихи, он изобрел особый метод. Своей слушательницей он сделал Ольгу: ее образ всегда, неизменно, неотступно представал перед его внутренним взором. Если ему случалось написать что-то трогательное, это ее умиляло, если веселое – смешило. А раз или два он даже исторг у нее слезы. Так Ольга, сама даже не подозревая об этом, стала мысленной спутницей Сергея на долгие годы. А оставаясь в одиночестве у себя дома, он часто восклицал: «Моя Ольга, ты, по крайней мере, поймешь меня!»

Не разочаруется ли он, если снова станет жить с ней бок о бок в их фамильном гнезде? Вот какие мысли томили его. Она побывала замужем, родила детей, овдовела, – он полагал, что она изменилась. И потому пережитое в июне поразило его как громом.

Это открытие он сделал в первый же день. Оно ошеломило его, подавило его волю, столь завладело всем его существом, что заставляло то трепетать, то смеяться радостным, блаженным смехом. Оно раскололо целое небо, словно безмолвная молния. Он воспринимал его как некую стихийную силу, естественную и неизбежную: разумеется, оно было предопределено, назначено судьбой, ниспослано богами еще до начала времен и, кто знает, может быть, не покинет его до конца. Он не в силах был думать ни о чем, кроме нее. Все его существование, казалось, проходит под нежным взглядом ее голубых глаз. Все, что он делал, он делал ради нее. Переводы Шекспира, которого она так любила, были выполнены для нее и только для нее. И все остальные его поступки: смешные розыгрыши, глупая ссора с Алексеем – были не чем иным, как безумной игрой, которую, надеясь обмануть себя и предмет своих желаний, вел человек, вынужденный носить маску, ибо его истинная любовь запрещена людскими и Божескими законами.

Теперь он понимал, что никогда прежде не знал страсти. И теперь не мог более скрывать свои чувства. Сегодня, поклялся он. Все должно решиться сегодня.

Облик источников не изменился за целые века. Они по-прежнему били серебряными струями из высокого берега, ниспадали наземь и вливались в речные воды. Вокруг царила тьма. Звезды скрылись. Маленькая, освещенная лунным светом полянка, открывшаяся перед ними, словно приглашала сесть и отдохнуть, и, очарованные красотой этих мест, путники опустились на траву, внимая тихому ровному плеску маленьких водопадов. Потом Сергей обратился к старушке.

– Арина, голубка моя, расскажи своим деткам сказку, – ласково попросил он.

И вот негромко, но напевно старая Арина заговорила. Она поведала о святых источниках и водяных с водяницами. Она поведала о волшебных папоротниках и цветах, растущих в лесу. Она поведала о душах русалок-девиц, которые умерли от несчастной любви и теперь живут в этой реке; она рассказала сказки о жар-птице, Илье Муромце и еще несколько. И все внимали ей как зачарованные, благодаря судьбу за то, что им было дано пережить эту самую волшебную ночь русского года.

Только когда няня замолчала и все затихли, довольные, но все же не переставая надеяться на продолжение, казак просительно произнес:

– Почитай нам свои стихи, Сергей. Недавно он написал что-то поистине чудесное, – добавил он.

А когда Сергей с наигранным негодованием принялся отказываться, Ольга поддержала Карпенко и стала упрашивать брата ласковым, нежным тоном, свидетельствующим о том, что она его простила:

– Да, Сережа. Мы хотим послушать.

Он столь тщательно готовился к этому моменту. Когда он тихо произнес первые строки, его близкими овладело именно то настроение, которое он надеялся им внушить. В основе первого стихотворения лежала народная сказка о Бабе-яге, и, слушая его, все очень смеялись. Второе рисовало картины осени. Третьим было стихотворение о любви.

Оно было недлинным, всего пять четверостиший. Однако он знал, что оно лучшее из всех, что ему случалось написать. Речь в нем шла о том, как поэт спустя годы встречает женщину, с которой его связывала искренняя, нежная дружба, и понимает, что испытывает к ней отнюдь не дружеские чувства, а глубокую, пламенную страсть. В стихотворении говорилось, как в годы несчастий и бед, проведенные в разлуке с нею, его спасали воспоминания о ее возвышенной красоте и благородстве. А сейчас, когда он снова встретил «своего ангела», она пробудила в нем страсть; он возродился к жизни, а его сердце познало «И торжество, и вдохновенье, / И жар, и слезы, и любовь».

Никто не взглянул на Ольгу. Они не поняли. Когда Татьяна, помолчав, спросила, кому посвящено стихотворение, он ответил:

– Даме, которую я знал в Петербурге.

Все затихли. Потом он услышал, как Илья прошептал:

– Прекрасно, мой дорогой Сережа. Великолепно. Какая глубина чувств!

И боже мой, никто по-прежнему не догадался взглянуть на Ольгу.

Она сидела чуть позади Татьяны. Достаточно ей было чуть откинуть голову назад, как лицо ее погружалось в тень; именно это она сейчас и сделала, и склонила чело. Однако он заметил, даже в лунном свете, как она покраснела, а потом по щекам ее покатились слезы. Боже мой, она поняла. Наконец-то она поняла.

Они сидели молча еще несколько мгновений, а затем Сергей предложил:

– Ночь только началась. Почему бы не сходить в скит?

Маленький приют отшельников располагался в конце тропы. Карпенко тотчас же загорелся этой мыслью; Пинегин, кажется, не возражал. Но Илья, Татьяна и старая нянюшка отказались.

– Мы вернемся к коляске и поедем домой! – объявила Татьяна. – А молодые люди пусть сходят.

Итак, общество разделилось.

Тех, кто пожелал прогуляться к монастырю, возглавил и повел по тропинке Сергей. Следом за ним шли Ариша и Пинегин. Ольга, словно бы погруженная в раздумья, шла за ними вместе с Карпенко. Сергей шагал быстро, на ходу рассказывая Пинегину что-то из истории скита. Он так увлекся собственным повествованием, что чрезвычайно удивился, когда, несколько раз повернув на петляющей тропинке, обнаружил, что казак и Ольга отстали и потерялись из виду.

– Идите без меня, – сказал он Пинегину. – Я вернусь к ним и потороплю.

Спустя несколько минут к Пинегину подошел Карпенко, оглядываясь через плечо, словно ожидая, что из-за поворота вот-вот появятся остальные, и заметил:

– Ольга беседует с братом. Они нас догонят. Сюда. – И повел всех вперед.

Далее тропинка опять разветвлялась.

– Сергей сказал, что нам туда, – решительно провозгласил казак.

И потому они прошли еще версту, но тут тропинка и вовсе затерялась в траве, а Карпенко воскликнул:

– Черт побери! Наверное, я ошибся.

Сергей и его сестра стояли рядом. Они сошли с тропинки, приблизившись к краю речного берега, откуда можно было созерцать отражение луны и звезд в воде. Какой бледной она казалась в своем воздушном белом платье. Некоторое время они молчали.

– Стихотворение посвящалось мне?

– Конечно.

Она задумчиво глядела на воду…

– Я… не догадывалась.

Она умолкла, потом, кажется, улыбнулась.

– Дорогой Сережа, это было так прекрасно. – Она запнулась и помедлила. – Но такое… не пишут сестре.

– Это правда.

Она вздохнула и тихо покачала головой:

– Сережа, в твоем стихотворении говорилось о любви, которую…

– Не о любви, о страсти.

Она взяла его руку и какое-то мгновение смотрела на него, затем перевела взгляд на воду:

– Я же твоя сестра.

Секунду он молчал. Затем просто сказал:

– Думаю, мы никогда в жизни больше не заговорим об этом. Но когда я буду умирать, я хотел бы знать наверняка: могла бы ты полюбить меня так, как люблю тебя я?

Ольга молчала бесконечно. Потом она пожала плечами:

– Что, если и да? – А потом добавила: – Я люблю тебя как брата. – Она нежно пожала его руку и обернулась к нему: – Чего же ты хочешь, Сережа, мой милый брат, мой поэт? Чего ты хочешь?

Он улыбнулся не без грусти:

– Пожалуй, я и сам не знаю. Всего. Весь мир. Тебя.

– Меня?

– Весь мир. Тебя. Для меня вы равнозначны.

– Сережа, ты привел меня сюда, чтобы соблазнить? – Она почти игриво улыбнулась.

– Ты же сама это знаешь.

Она покраснела:

– Теперь знаю. Даже если бы я захотела кому-то отдаться, то уж точно не брату. Этого я никогда не сделаю. Ни за что.

– А ты знала, – тихо произнес он, – что я тебе только единоутробный брат?

– Да, знала.

Она негромко рассмеялась, и смех ее эхом разнесся над водой.

– И что же, это уменьшает греховность твоей страсти?

– Не знаю. Может быть. Она едва ли не сильнее меня, я не могу ей противиться. Это непреодолимое желание.

– Свои желания мы можем подавить.

– Неужели? – спросил он, искренне удивляясь.

Однако она не шевельнулась, и вскоре он обнял ее, стоя рядом с нею и вместе с нею устремив взор в сияющую звездами ночь. Он не знал, долго ли они так стояли, но в конце концов почувствовал, что она едва заметно вздрогнула, и, уловив намек, нежно произнес:

– Позволь мне поцеловать тебя сейчас, единственный раз в жизни.

Она опустила глаза, медленно покачала головой, вздохнула, а потом подняла на него взгляд со странной, печальной улыбкой; затем обернулась к нему и обвила руками его шею.

К тому времени как они вернулись к развилке тропы, Пинегин стал раздражаться.

– Лучше нам, как задумали, пойти дальше в скит, – предложил Карпенко. – Верно, они как-то обогнали нас по пути.

Но почему-то, он и сам не знал почему, Пинегин думал иначе.

– Я возвращаюсь назад, – объявил он.

– Они сказали идти вперед, по тропе, – взволнованно возразил казак.

Но Пинегин не обращал внимания. К тревоге Карпенко, он молча зашагал назад прямо по тропе, и, поколебавшись несколько секунд, казак сказал:

– Думаю, лучше нам пойти вслед за ним.

Он мог и не заметить их за густыми кронами деревьев, если бы они стояли неподвижно. Однако внезапно Пинегин различил колеблющиеся силуэты мужчины и женщины, сжимающих друг друга в объятиях. Как раз в эту минуту они на миг разомкнули руки, и в лунном свете он ясно увидел их лица. Спустя мгновение они вновь заключили друг друга в объятия, и лица их скрылись от него во мраке.

Почти целую минуту он стоял, словно окаменев. Ольга, руки которой он намеревался просить, была с другим мужчиной, со своим проклятым братцем. Пораженный, он замер, не зная, что предпринять. Потом его охватил ледяной гнев. Разве она уже почти не принадлежала ему, в конце концов? Почему он должен с этим смириться? Он хотел было сойти с тропы и двинуться к ним.

Но потом спохватился. К чему это? Женщина, которую он любил, теперь умерла для него. И тут его размышления прервал Карпенко.

– Пинегин! – окликнул его казак, так что его голос звонко разнесся по лесу. – Что с вами?

– Ничего.

– Давайте вернемся к источникам и подождем их там? – предложил Карпенко громко, так, чтобы услышали любовники.

И они двинулись назад к источникам. Пинегин теперь вполне овладел собой. Он холодно считал минуты. За столько-то Сергей успеет ее соблазнить; за меньшее время, может быть, и нет.

Как раз, когда он решил было, что это омерзительное деяние совершилось, Сергей и Ольга показались на тропинке. Она была очень бледна, а Сергей словно бы насторожен.

– Мы повсюду вас искали, – кратко сказал Сергей.

А Пинегин неспешно кивнул.

– Уже поздно, – пробормотала Ольга, – давайте вернемся домой. – Она догнала Пинегина и пошла рядом с ним. – Ариша, присоединяйся к нам, а мужчины пусть идут сзади.

За весь обратный путь, довольно долгий, они едва обменялись несколькими словами. Спустя некоторое время Пинегин закурил трубку. Сергей с другом сильно отстали. Когда вдали показалась наконец Бобровская усадьба, почти занимался рассвет.

На обратном пути Пинегин обдумал план действий, включающий варианты. Несколько минут он даже склонялся к тому, чтобы забыть этот прискорбный случай. Может быть, это было сродни мгновенному приступу безумия. Но затем ему пришло в голову: «Если я женюсь на Ольге сейчас, то всю жизнь этот молодой человек будет смотреть на меня и думать…» Думать что?.. Что вот нашелся такой Пинегин, нищее ничтожество, и согласился сыграть роль мужа при его, Сергея, сестре и любовнице? От этой мысли все его существо преисполнилось ледяной ярости, гордость его была уязвлена. Какова бы ни была вина Ольги – а все женщины, как он полагал, легко поддаются искушению, – выставил его на посмешище именно Сергей. Пинегину казалось, что Сергей догадался о его увлечении Ольгой, почувствовал его интерес к ней. И потому поступил так, как поступил.

Проще всего было бы вызвать Сергея на дуэль. Однако дуэль, чем бы она ни кончилась, всегда становится предметом пересудов, а значит, доброе имя Ольги будет непоправимо запятнано.

«А это, – осознал он, – было бы недостойно меня. Но что-то надо сделать. – И все же я отомщу», – холодно подумал он, ибо Пинегин был очень опасен.

Занимался рассвет, и Ариша ждала.

Проводив Ольгу в дом, она бесцельно бродила в одиночестве, не в силах сомкнуть глаз. Это была волшебная ночь. Когда ее вместе с теткой баре пригласили пойти к источникам, она не могла и поверить своему счастью. Потом, оставшись с Ольгой и молодыми людьми, она себя не помнила от восторга.

Девушке казалось, что прекраснее Ольги она никогда никого не видела. А обоих молодых людей она, очарованная, втайне рассматривала издали со дня их приезда. Ей они представлялись неземными созданиями, своего рода небожителями.

А теперь волшебная ночь пробудила все ее чувства. Она до сих пор словно бы ощущала руку казака у себя на талии. Она вспоминала, как он поцеловал ее на веранде во время бала. Она не поняла, что происходило в лесу этой ночью, – ей было невдомек. Она знала только, что ей тепло, что ей шестнадцать и что ночь выдалась зачарованная.

Сейчас она стояла возле бани. Она увидела, как молодые люди показались на просеке и остановились у подножия холма. Она принялась внимательно следить за ними. Потом они разошлись: Сергей задержался у кромки воды, а казак стал подниматься по склону в усадьбу.

Девица улыбнулась. Все складывалось как нельзя лучше. Ее желанный остался в одиночестве.

Через несколько минут Сергей поднял глаза и увидел, как девица медленно идет к нему вдоль берега. Первые лучи солнца играли в ее волосах. Он быстро понял, чего она хочет. А немного спустя, на приветной лесной полянке над домом, он, хотя эта девица не была Ольгой, почти сумел убедить себя, что это именно Ольга с ним сейчас.

Старая Арина пришла в ярость. Ранним утром она заметила, как они выскользнули из леса и направились к дому. Ей даже не понадобилось подвергать племянницу допросу, чтобы тотчас же понять, что именно между ними произошло.

А сейчас, в полдень, старушка стояла вместе с Сергеем на веранде. Пусть и крепостная, она все же была его няней. Она нисколько его не боялась. А свое мнение высказывала открыто, без страха:

– Бесстыдники вы. Стихи пишете, а сами только о себе и думаете, девку погубили. Господь вас накажет, Сергей Александрович, вот не сойти мне с места, накажет! – Она уставилась на него ненавидящим взором. – И поделом!

– Прости, голубушка, – с беспомощной улыбкой произнес он. – Думаю, ничего плохого с ней не случится.

– Что ж, надобно, не мешкая, выдать ее за кого-то из деревенских на всякий случай, – сказала старая Арина. – Получу на то позволение у вашей матушки, и будьте довольны, ежели я вашему братцу Алексею не пожалуюсь. Только бы подходящего жениха найти. А то деревенские-то не ахти как рады чужое отродье растить, хоть и от барчука. – В таком духе она продолжала довольно долго, пока не поняла, что внимание Сергея приковано к чему-то другому.

– Смотри, – тихо произнес он. И она обернулась.

К дому по подъездной аллее подкатила большая карета. Она остановилась не у главного входа, а сбоку, возле конюшни; Сергей и няня глядели, как из кареты выпрыгнул Алексей с выражением мрачного торжества на лице. Затем по ступенькам спустился какой-то сурового вида офицер.

И тут Сергей побелел как полотно.

Ведь откуда-то из глубины кареты они выволокли закованного в цепи, мрачного, бородатого человека; когда он выпрямился, оказалось, что он возвышается над всеми ними.

Они поймали Савву Суворина.

И Сергей тотчас же понял, чья это вина.

А все из-за его минутной небрежности на улице в Москве.

Он был так удивлен, заметив высокую фигуру Суворина, что, даже не подумав, окликнул его по имени. А когда ему показалось, что Савва не расслышал, он по глупости бросился к нему через улицу и схватил за руку. И, только взяв его за плечо и почувствовав, как тот окаменел, Сергей вспомнил: конечно, Савва же беглый.

Сергею всегда претило то, как его отец и брат обращались с Сувориными.

– Не беспокойся, я тебя не выдам, – быстро сказал он.

Но Савва решил не рисковать.

– Ошиблись, барин добрый, – пробормотал он. – Я вам не Савва. – Он повернулся, открыл какую-то дверь и был таков.

Сергей не пошел за ним следом. Минуту он просто стоял, окидывая взглядом улицу. И тут он внезапно осознал, что они стоят всего в каких-нибудь пяти шагах от обнесенной высокими стенами «управы» феодосьевцев. «Так, значит, он вступил в эту секту, – прошептал Сергей. – Конечно, иначе и быть не могло».

Ему приходилось слышать о том, как старообрядцы принимали гонимых, а иногда даже снабжали их фальшивыми бумагами. Несомненно, они помогли и Савве Суворину. Что ж, удачи ему. Он повернулся и собрался было уйти.

Тут только он осознал, что все это время рядом с ним стоял его лакей, и вспомнил, что он крепостной из имения в Русском. Сколько этот малый успел услышать? Вот тогда-то Сергей и пригрозил ему взбучкой, если он проговорится.

План его явно не удался.

Кроме Саввы, в Русское привезли круглолицую женщину, вероятно его жену, и мальчика лет двух. Их вывели из кареты, и они остановились во дворе, не говоря ни слова. Потом Савва Суворин увидел Сергея. В лице его не дрогнул ни один мускул, он просто стоял и смотрел. Сергею мучительно захотелось броситься к нему и заверить, что он его не выдавал. Но к чему это сейчас? Виной всему были его неосмотрительность и глупость. Он мог только с извиняющимся видом в свою очередь смотреть на крепостного.

Тут Сергей услышал, как Алексей сказал:

– Что ж, Суворин, пороть тебя будут завтра.

С этими словами Алексей повернулся и в эту минуту заметил Сергея.

– А, Сергей. – Он улыбнулся, что само по себе уже не предвещало ничего хорошего. – У меня для тебя новости. Пойдем в дом.

Охваченный мрачными предчувствиями, Сергей двинулся за ним.

Вид у Алексея был деловой, почти бодрый. Он немедленно приступил к сути разговора:

– Как видишь, Сергей, мы схватили беглого холопа. Кажется, ты встретил его в Москве, но не счел нужным сообщить мне. Полагаю, таким образом ты становишься соучастником. Но не будем более об этом. Главное, Сергей, заключается в том, что, как ты знаешь, граф Бенкендорф просил меня присмотреть за тобой. И боюсь, я не могу аттестовать ему тебя как благонадежного подданного государя императора. Посему граф Бенкендорф – я покажу тебе его письмо – решил, что тебе не помешает какое-то время побыть вдали от родных мест. Завтра я отправлю тебя к генерал-губернатору Владимира. Он устроит твой переезд на восток, впрочем, не в Сибирь, а всего лишь на Урал. Полагаю, там ты проведешь три года.

Его отправляют в ссылку. В ссылку на три года на Урал, на сотни верст за Волгой.

– Может быть, – с веселым видом предложил Алексей, – за эти годы ты изучишь местные условия добычи руд.

Маленький Миша ничего не понимал. Его дядя Сергей побелел и едва заметил, когда он подбежал к нему; Карпенко бродил в растерянности, качая головой и что-то бормоча себе под нос. Тетя Ольга плакала. Даже Пинегин сидел в своем белом мундире, попыхивая трубкой, с весьма мрачным видом. Кажется, дяде Сергею предстояло уехать, но почему – этого Миша никак не мог взять в толк.

Никто не заметил, как мальчик проскользнул в гостиную и спрятался за спинкой кресла. Его отец стоял неподвижно. Его бабушка сидела на диване. Миша хотел было выйти из своего укрытия, но тут бабушка заговорила:

– Зверь! Вот ты кто такой.

Миша уставился на нее, пораженный. Она обращалась к его отцу.

– Ты в ответе за это. Мне ли не знать. Мой сын – змей подколодный. – Брань она словно бросила ему в лицо. – Мне больше нечего тебе сказать. Уходи.

Он увидел, как его отец поморщился, а потом спокойно отвернулся. Миша съежился за стулом, когда Алексей медленно выходил из комнаты. Потом, дрожа, он сам выскользнул за дверь.

Что же все это значит? Неужели его отец – нехороший человек?

1844

Поединок между Саввой Сувориным и семейством Бобровых достиг апогея в 1844 году. Он происходил между барином, который уважал, но ненавидел крепостного, и холопом, который ненавидел и презирал господина.

Савва Суворин никогда не сдавался. В тот день, когда, получив письмо Татьяны с вестями о его бедном отце, он бежал из Москвы, он взял с собою только немного денег, зашитых под подкладку армяка, да потемневшую иконку. Два года, чтобы скрыться от преследования, он промучился бурлаком, перетаскивая баржи на Волге. Это был адский труд. У него на глазах от непосильной работы надорвались и умерли многие его товарищи. Но Господь сотворил его сильным. И каждую ночь он молился перед маленькой иконкой: «Господи, помилуй меня, спаси и сохрани от злодеев, умышляющих против меня».

Спустя два года он отправился на знаменитую нижегородскую ярмарку, однако без документов найти там какую-нибудь работу, кроме лакейской, было невозможно, и потому ему не оставалось ничего иного, как вернуться обратно в Москву, к феодосьевцам, которые с радостью приняли его и снабдили фальшивыми бумагами.

В Москве все складывалось для него счастливо. Хотя главной целью секты была поддержка беднейших единоверцев, в ней состояло немало богатых и влиятельных предпринимателей, и вскоре они обратили внимание на Савву. Он женился на дочери одного из них, тихой круглолицей, остроносой девице, наделенной, как он скоро обнаружил, поразительной практической сметкой. У них родился сын, которого они назвали Иваном.

А потом его случайно заметил на улице Сергей.

На следующий день после того, как Савву привезли в Русское, Алексей приказал его высечь. Пока на спину ему обрушивались удары, он, сжав зубы, заставлял себя думать об одном: «Я выживу и рано или поздно стану свободным». И слава богу, не успели ему дать двадцать плетей, как со стороны конюшни послышался яростный крик: «Хватит! Немедленно прекратите!» И Татьяна так разгневалась, что даже Алексей не посмел ее ослушаться.

С тех пор Савва не видел от Алексея ничего, кроме издевательств и унижений. Только вмешательство Татьяны спасало крепостного от верной смерти. Когда Алексей захотел включить Савву в состав дворни и поручить ему лакейские обязанности, именно Татьяна остановила его, объявив: «Если бы у тебя было хоть немного здравого смысла, ты бы понял, что он принесет тебе куда больше пользы, наилучшим образом выполняя свою работу». И именно она снова одолжила Савве денег, чтобы он снова смог начать свое дело.

В последовавшие затем годы Савва не терял времени. Дважды не достигнув своей цели из-за барского злого умысла, он шел к воплощению своей мечты неустанно, неотступно, неутомимо. Когда его родич Иван Романов предложил ему помощь: «У меня трое взрослых сыновей, да еще один мальчонка подрастает», – он вежливо отказался. Он не хотел принимать новых участников в свое предприятие, делиться своими замыслами или мириться с проволочками и заминками, которые неизбежно вызвало бы любое сотрудничество.

В 1830 году, когда Алексей уехал из Русского в полк подавлять очередное польское восстание, Савва основал небольшую фабрику по изготовлению набивных ситцев. Она стала приносить на удивление высокую прибыль. Однако, вернувшись и увидев, что сделал Савва, Алексей попытался обложить его невиданным оброком, который грозил закрытием фабрики, и Савва угрюмо сказал жене: «Этот дурак не нажиться на мне хочет, а меня разорить».

Только Татьяна, управлявшая имением в отсутствие Алексея, могла как-то сдерживать сына и позволяла Савве работать. Благодаря ей и разумной величине оброка он сумел за десять лет открыть сукновальню, на которую нанял рабочих из Русского, и стал богаче, чем был когда-либо прежде.

Однако, несмотря на все усовершенствования в хозяйстве, Алексей с каждым годом становился все беднее. Причина была очень проста, ведь, если Татьяна могла хотя бы отчасти убедить его в том, что надобно разумно управлять имением, она никак не могла уменьшить его личные расходы. А как бы суров он ни был, Алексей любил жить на широкую ногу. Тем временем подрастал его сын Миша, которому Алексей прочил карьеру в гвардии, и Алексей настаивал, что должен обеспечить роскошное существование и ему. «Ради фамильной чести», – говорил он. В результате дополнительный оброк, получаемый от предприятий Саввы, шел не на поддержание имения, а на его личные траты; расходы же его зачастую превосходили доходы.

В отличие от своего барина, Савва не склонен был баловать сына. Хотя они с Марией горевали, что Господь не послал им больше деток, Савва обычно говаривал: «И одного довольно». Иван, пусть он и не унаследовал богатырского отцовского роста и внушительной внешности, был неглупым юнцом, наделенным красивым певческим голосом. Савва не возражал против того, чтобы мальчик пел иногда, но знал, где надлежит строго подвести черту под увлечением сына. Когда тринадцатилетний Иван опрометчиво явился домой с только что купленной скрипкой, Савва отобрал ее у юнца, осмотрел и мощным ударом, чуть было не оглушив сына, разбил о его голову. «Тебе этим вздором заниматься некогда», – вынес он краткое суждение.

Существовала и еще одна причина разногласий между Саввой и его барином. Дело в том, что крепостной придерживался старой веры. Он не порывал связей с феодосьевцами, и, хотя не пытался обратить других, нельзя было не заметить, что во время общей трапезы ел он по обычаю старообрядцев, то есть из своей собственной деревянной миски, маленькой деревянной ложкой с вырезанным на ней крестом.

Строго говоря, старообрядцы в то время не бунтовали и повиновались власти. Однако в глазах Алексея то обстоятельство, что Савва продолжал тихо исповедовать свою веру, было чрезвычайно предосудительным, отчасти потому, что казалось чем-то вроде вызова, бросаемого ему лично, отчасти потому, что «вредило России», – как твердо заявлял Алексей.

Надобно знать, что в 1832 году правительство царя Николая сформулировало идеологию, в которой обобщались принципы управления страной в XIX веке и даже ранее. Это была знаменитая теория официальной народности. Она насаждалась в органах власти, в армии и прежде всего в школах и особо подчеркивала, что краеугольными камнями, на которых зиждется благо России, являются православие, самодержавие и народность, а под последней понималось ощущение общности русской нации.

В основе этой теории лежала простая идея. Она предполагала, что между царем и народом существуют отношения, подобные тем, что связывают отца и детей, вполне уместные в концепции «Святой Руси». А Алексей привык считать доктрину официальной народности непререкаемой истиной с того мгновения, как она была провозглашена.

Поэтому суровый, мрачный старообрядец представлялся властному помещику чем-то вроде изменника, предателя и бунтовщика. «Надо было побольнее его высечь, – думал он, – дайте мне только повод, я ужо ему задам».

А истинная цель Саввы, обретение свободы, по-прежнему от него ускользала.

В 1837 году он спросил у Алексея Боброва, за сколько мог бы выкупиться вместе со своей семьей.

«Ни за сколько, потому что я тебя не отпущу», – последовал ответ.

Через год он задал тот же вопрос – и получил тот же ответ. «Почему же, барин?» – спросил он. «Отвечу, – любезно улыбнулся Алексей. – Это потому, Суворин, что я предпочитаю оставить тебя там, где тебе самое место».

И, глядя на своего собственного сына, Савва с горечью говорил жене: «Он до сих пор холоп и сын холопа, каким и я был в его года». А когда Мария, стараясь утешить его, повторяла, что, может быть, что-то изменится, он только качал головой и бормотал себе под нос: «Изменится, жди, как же!»

А в 1839 году начался голод.

В течение нескольких лет до этого длилась урожайная полоса. Теперь же два года подряд выдались неурожаи. Алексей был в отъезде, на юге, в Малороссии. Хотя Татьяне вот-вот должно было исполниться семьдесят, бремя управления имением легло на ее плечи.

Для Русского двухлетний неурожай и последовавший затем голод оказались тяжким испытанием. «В рязанской вотчине совершенное бедствие, – простонал Илья. – Управляющий пишет, там уже забивают скот, потому что кормить его зимой будет нечем». Они предпринимали многочисленные попытки купить зерно в других губерниях. «Да если и найдем зерно где-нибудь, – заметила Татьяна, – потеряем по пути». К зиме 1840 года положение сделалось отчаянным.

Каждый день Татьяна отправлялась в деревню и обходила крестьянские дома. В барской усадьбе еще оставались небольшие запасы, но их хватило бы только для того, чтобы спасти самых нуждающихся, и Татьяна старалась распределить их так, чтобы достало всем. Каждый день она непременно заходила в два дома: к Романовым, с сыном которых, Тимошей, играл в детстве Миша, и в избу, где жила с мужем и детьми Ариша. Она полагала, что ее долг перед старой Ариной, умершей пять лет тому назад, – помогать ее племяннице. Но эта обязанность сейчас повергала ее в скорбь. Кроме старшей, непригожей девочки по имени Варя, остальные дети были слабыми и болезненными. За какой-нибудь месяц на глазах у нее умерли остальные трое. Хуже того, она не могла уговорить Арину есть. Все, что бы ей ни принесли, та отдавала Варе. В отчаянной решимости спасти хотя бы одно дитя мать жертвовала собой. Татьяна была уверена, что долгое время Арина питалась одной репой. И если от этих лишений страдали крестьяне, то она, их госпожа, разделяя их муки, надорвала себе сердце – в этом она была убеждена. Летом 1841 года, когда, слава богу, хлеб уродился недурно, она с грустью сказала Илье: «Думаю, недолго мне осталось».

А ранней весной 1840-го, когда, казалось, выхода нет, по России прошел странный слух. Его поведал ей Иван Романов однажды утром, когда она пришла к нему в избу. И он, и его сыновья были явно чем-то взволнованы.

– Это царь, – сказал он. – Царь грядет. – Он улыбнулся. – Он придет к нам, и все будет хорошо.

– Какой царь? Николай?

– Куды! – с улыбкой возразил он. – Прежний. Царь Александр.

Один из странных слухов, которыми время от времени полнилась русская земля, гласил, что царь Александр якобы не умер в 1825 году, а тайно отправился странствовать, как обыкновенно полагали, в монашеском обличье, под именем Федора Кузьмича. Никто не знал, откуда этот слух взялся. До сих пор утверждают, будто некое английское частное семейство располагает документами, подтверждающими, что это действительно был царь Александр.

Теперь каждое утро, отправляясь в деревню, Татьяна замечала, что крестьяне с надеждой ожидают прихода прежнего царя, думая, что он спасет их от голода. А как-то раз одного монаха из местного монастыря задержали, осмотрели и подвергли тщательному допросу, дабы увериться, что он не переодетый царь.

Глядя на все это безумие, Татьяна грустно улыбалась, но ее практическую натуру оскорбляло это смиренное и тупое ожидание чуда. Она призвала к себе Савву Суворина.

– В будущем нам здесь следует рассчитывать не на царя, – сказала она предприимчивому крестьянину, – а на свои силы: вот хотя бы посадить что-то дельное, если хлеб не родится. Я хочу, чтобы ты навел справки и как следует поискал.

Суворин явился к ней с докладом только три месяца спустя, и когда пришел, то раз в кои-то веки посмотрел на нее со слабой улыбкой. В руке он держал небольшой мешок, из которого извлек бурый клубень.

– Вот вам и спасенье от голода, – сказал он. – Немцы-колонисты уже давным-давно на юге сажают, а мы как-то отстали.

– Что это? – спросила она.

– Картофель, барыня, – ответил он.

Эту одну из самых важных сельскохозяйственных культур современной России узнали еще при Петре I, но лишь к середине XIX века предубеждение против нее пошло на убыль.

Савва Суворин, хотя и сочувствовал своим односельчанам, не мог не думать о неурожаях двух последних годов с мрачным удовлетворением: ведь они давали ему шанс.

«Он потерял двухлетний доход, – сказал он жене и сыну. – Долго Алексей Бобров, чтоб его, не протянет. – Он задумчиво кивнул. – Пора сделать ему предложение, от которого он не откажется». И вот весной следующего года он попросил у Татьяны паспорт, чтобы съездить в Москву.

А сейчас, в мае 1844-го, Савва Суворин явился к Алексею Боброву и сделал ему удивительное предложение:

– Пятьдесят тысяч рублей.

Даже Алексей был поражен. Речь шла о целом состоянии. Откуда Савва, черт его возьми, взял такие деньги?

– Я вернусь завтра, барин. Подумайте, может быть, и согласитесь.

С этими словами он удалился, пока Алексей, потрясенный, глядел ему вслед. «На сей раз, – думал крепостной, – я его подловил».

А замыслил Савва Суворин нечто необычайно амбициозное. В основе его плана лежала огромная беспроцентная ссуда, которую он получил от феодосьевцев сроком на пять лет. На этот заем он мог выкупиться из неволи, а оставшуюся часть денег, все еще немалую, целиком вложить в предприятия, которые он основал; тогда они навеки перейдут в его руки.

В то время не существовало в России отрасли более процветающей, чем производство хлопчатобумажных тканей из импортируемого хлопка-сырца, так что даже область к северу от Владимира стали именовать «ситцевым краем». Савва намеревался не только превратить свою примитивную маленькую фабрику в производство набивных ситцев, но и одновременно во много раз повысить скорость работы, купив в Англии большую паровую прядильную машину. Несколько лет тому назад двое-трое из числа наиболее крупных русских фабрикантов уже решились на этот шаг, и он знал, что результаты поражали воображение. «Но я фабрику расширять не стану, пока не выкуплюсь, – сказал он жене и сыну. – Не желаю заводить под ними большое дело, чтобы потом Бобровы проклятые опять его отобрали, как раньше».

Пятьдесят тысяч рублей. Это было удивительное предложение, и барину надо было его хорошо обдумать.

Алексей Бобров в пятьдесят один год имел весьма внушительный облик и казался старше своих лет. Он раздался и погрузнел. Седые волосы он коротко стриг; щеки его округлились с возрастом, и потому когда-то удлиненное, с ястребиными чертами лицо стало широким и массивным. Крупный мясистый нос его навис над верхней губой, и это, вкупе с длинными седыми усами, придавало Боброву сходство с властным турецким пашой. Мундир его украшало множество медалей и орденов.

Вторично овдовев и страдая от полученной во время Польского восстания старой раны, вызвавшей легкую хромоту, в этом году он вышел в отставку с сохранением чинов и знаков отличия и навсегда поселился в имении Боброво.

Когда он рассказал матери и брату Илье об этом удивительном предложении, они в один голос стали уверять его, что надо согласиться. В пользу этого выбора Татьяна привела простые доводы. Она сочувствовала Савве, а кроме того, ясно осознавала, что они нуждаются в деньгах. «Если примешь его предложение, сможешь расплатиться со всеми долгами, которые мы наделали за время неурожаев, многое поправишь и усовершенствуешь в имении, да еще немало останется». По крайней мере лет двадцать – двадцать пять Бобровы смогут жить безбедно.

Илья руководствовался несколько иными соображениями. Хотя он так и не узнал, что Ивана Суворина обвинили в краже денег из-за него, Ильи, он всегда ощущал смутное чувство вины, думая о том, как его семья обращается с Сувориными. Но даже если оставить в стороне угрызения совести, у него был и другой довод. «Дело в том – прости мне, дорогой братец, но я буду выражаться без обиняков, – что всякий цивилизованный человек в России полагает крепостничество злом. Известно, что даже наш царь, которого большинство считает реакционером, придерживается мнения, что крепостное право надобно отменить. Сановная комиссия уже обсуждает его упразднение много лет, и из столицы постоянно приходят слухи, что власти искоренят эту позорную практику. Полагаю, когда-нибудь этот слух окажется верным. По крайней мере, правительство объявит о предстоящей отмене крепостного права. И что тогда предложит тебе Суворин, если решит, что через год-другой его все равно освободят? Даже при том, как я лично отношусь к крепостному праву, ты должен действовать в собственных интересах и принять его предложение».

Однако, хотя Алексей и выслушал доводы матери и брата, они его не убедили. Соображения Ильи он отверг немедля. «Об освобождении крестьян говорят всю мою жизнь, – возразил он, – но далее разговоров дело не идет. Дворянство этого не допустит: ни при моей жизни, ни, я полагаю, при Мишиной».

Во всей предстоящей сделке ему претило еще кое-что. Он был достаточно проницателен и тотчас догадался, откуда именно у Саввы взялись деньги. Даже Савве не под силу было заработать такую сумму. «Это все проклятые феодосьевцы», – думал Алексей. И тут он вспомнил, что рассказал ему рыжий поп в Русском год тому назад. «Знаете, Алексей Александрович, везде, где старообрядцы устраивают фабрики, они обращают в свою ересь местных крестьян, и православная церковь теряет паству». Алексей вполне мог вообразить, что случится, если Суворин выйдет из-под его власти. Русское наводнят раскольники. Будучи сторонником доктрины официальной народности, Алексей приходил в ужас при мысли о таком безобразии.

А в-третьих, и это было самым важным, он втайне был убежден еще кое в чем. «Моей матерью, – говорил он себе, – по-своему нельзя не восхищаться, но теперь, когда я здесь и буду управлять имением безраздельно, все изменится». Он полагал, что единственный способ многократно повысить доходы от имения – это как можно строже требовать с холопов и насаждать дисциплину. Более того, пока его уважение и привязанность к матери не позволяли ему уж слишком терзать Савву Суворина, чтобы не оскорбить ее; однако после ее смерти, клялся он себе, он обдерет этого Суворина как липку. Может быть, он и не выбьет из крепостного пятидесяти тысяч рублей, но за долгие годы, совершенно точно, изрядно растрясет его мошну. «Пусть зарабатывает деньги, – поклялся Алексей, – я сделаю все, чтобы он умер нищим».

И потому на следующий день, когда Савва явился к нему, Алексей Бобров бросил на него холодный взгляд и объявил: «Спасибо за предложение, Суворин, но я его не принимаю». А когда потрясенный крепостной, который знал, что отказ никак не в интересах барина, спросил, когда он соблаговолит обсудить его предложение снова, Алексей улыбнулся и произнес: «Никогда».

Поэтому вечером Савва, жалуясь жене на произвол, обронил: «Этот дурак упрямый ничего не слышит». А когда та предположила, что рано или поздно что-то, может быть, заставит его передумать, Суворин мрачно ответил: «Этот никогда не уступит, пока не разорится».

И задумался, когда же это произойдет.

Именно в это время Илья стал вести себя как-то странно. Никто не знал, что на него нашло. Обычно с приближением теплых дней его можно было застать с книгой в руках у окна в гостиной или где-нибудь поблизости, на веранде. Только когда лето достигало зенита, он отваживался часто выходить из дому.

Однако теперь его распорядок совершенно изменился. Он проводил много времени без сна у себя в комнате, откуда появлялся, нахмурившись и что-то бормоча себе под нос, и обычно запирал за собой дверь, чтобы слуги не вздумали у него убирать. Иногда по целому часу он ходил туда-сюда по аллее за домом. А если Алексей или Татьяна спрашивали его, что он затеял, то он отмахивался: «Да так!» или «Пустяки, вздор!» – и потому им оставалось только догадываться, что именно он скрывает.

Как раз в один из таких дней, когда Илья возбужденно расхаживал туда-сюда по аллее, Татьяна ощутила первый признак беды. Казалось бы, сущая мелочь, внезапный приступ головокружения. Но несколько часов спустя, сидя в гостиной, она на минуту потеряла сознание.

Она никому ничего не сказала, продолжая заниматься домашними делами. Да и что было говорить? Однако с того самого мгновения ее не оставляла мысль, спокойная, но неотступная: дни ее сочтены, уход близок. Спустя неделю она вновь потеряла сознание.

Если эти предвестия близкого конца и не застигли ее врасплох, она все же остро ощущала собственное одиночество и страх. Она поняла, что каждый день ей хочется ходить в церковь, но рыжий поп в Русском едва ли мог ее чем-то утешить. Она съездила в монастырь и поговорила с монахами, и это ее немного успокоило. Но однажды после воскресной службы, при раздаче освященных просфор, к ней подошла крестьянка, которую она почти не знала, ласково улыбнулась и промолвила: «Надо бы вам, барыня, к старцу съездить, что за скитом живет».

Она уже слышала об этом отшельнике. Он был из числа монахов-насельников маленького скита, выстроенного за святыми источниками, и два года тому назад ему позволили перебраться в собственную пустынь, затерянную в лесах. До нее доходили слухи, что это человек поистине святой жизни, но ничего более определенного она о нем не знала. Чудес он как будто не творил, жил уединенно, и мало что было о нем известно. Звали его отец Василий.

Неделю Татьяна старалась не думать о поездке к старцу. Пустынь его находилась далеко, и она стеснялась обращаться за духовным утешением. Но потом у нее случился еще один маленький удар, а за ним последовал приступ сердечной боли, который ее испугал. Потому-то два дня спустя она приказала кучеру заложить легкую коляску, не говоря заранее, куда именно собирается.

Поездка заняла целое утро. Последнюю часть пути ей пришлось проделать пешком, оставив коляску и кучера. Однако место монашеского уединения оказалось совсем не таким, какое она ожидала увидеть. Посреди довольно большой поляны стояла простая, но на славу выстроенная изба. Перед нею был разбит крохотный огород. С одной стороны, возле деревьев, виднелись два пчелиных улья, сделанные из выдолбленных бревен. Прямо перед дверью стоял стол с книгами и бумагами, а за столом сидел монах. Судя по тому, что на земле рядом с грядками лежала мотыга, он только что работал в огороде, но сейчас сосредоточенно что-то писал. Заметив ее, он с любезным видом оторвался от рукописи. Она слышала, что он суровый семидесятипятилетний старец, неустанно умерщвляющий плоть, и потому была немало удивлена, когда перед ней предстал человек утонченного облика, но притом еще исполненный сил, с черной бородой, в которой сквозили только отдельные серебряные нити, на вид ему можно было дать лет пятьдесят. Он устремил на нее взгляд своих ясных карих глаз – прямо и открыто.

Когда она представилась, он вежливо кивнул и предложил ей сесть. А потом, словно ждал чего-то, сказал:

– Может быть, вы посидите тут немного, пока я не вернусь, – и с этими слова исчез в избе, как она полагала, чтобы помолиться.

Стояла теплая, приятная погода. Легкий ветерок, шелестевший листьями в кронах деревьев, здесь почти не ощущался. Ожидая возвращения монаха, она пыталась точно определить для себя, о чем же именно хочет спросить этого человека святой жизни и в какие слова облечь свои страхи, трепет и упования. Так прошло минут двадцать.

Увидев медведя, она чуть было не вскрикнула. Он появился словно бы ниоткуда и неуклюже двинулся по поляне прямо к ней. Только она вскочила, чтобы броситься в избу, как перед ней вырос отшельник.

– А, Миша, – ласково промолвил он. – Уже вернулся? – Он улыбнулся Татьяне. – Приходит сюда выпрашивать мед, потому что знает, что ульи трогать нельзя. – И он с любовью погладил медведя по голове. – Ну иди, иди, баловник, – мягко пожурил он медведя, и тот тяжело заковылял прочь.

Когда медведь скрылся в лесу, отец Василий снова сел за стол и жестом указал Татьяне на второй стул. Затем, не задавая никаких вопросов, он тихо заговорил глубоким, ровным голосом:

– По такому вопросу, как жизнь после смерти, православная вера имеет мнение ясное и недвусмысленное. Не думайте, что в миг смерти почувствуете некую потерю сознания, ибо это не так. Более того, все происходит совершенно наоборот. Мы ни на мгновение не перестаем существовать. Вы увидите тот мир, к которому привыкли и который окружал вас при жизни, но не сможете прикоснуться к нему. Одновременно вы узрите души тех, кто уже покинул землю, – может быть, души тех, кого вы знали и любили. Ваша душа, освободившись от тяжких земных оков, преисполнится жизни еще более, чем прежде, но вы отнюдь не будете избавлены от искушений: вы увидите духов, добрых и злых, и они будут привлекать вас сообразно с вашими пристрастиями и склонностями.

Два дня – я употребляю понятия, к коим прибегаем мы тут, на земле, – вы будете свободно странствовать по миру. Но на третий день вам предстоит великое, ужасное испытание, ведь, как нам ведомо, душа проходит мытарства. Вот этого-то дня вы можете страшиться. Вам предстанет сначала один, потом другой злой дух; а найдете вы в себе силы победить их или нет, будет зависеть от того, удалось ли вам противостоять им в земной жизни. Те, кого они не пропустят, попадут прямо в геенну. В этот день умершим весьма споспешествуют молитвы тех, кто остался на земле.

Татьяна задумчиво взглянула на отшельника. Если она надеялась обрести утешение, то в этом ей было отказано. Кто помолится о ней в этот день? Может быть, ее семья? Строгий, суровый Алексей?

Отшельник ласково улыбнулся ей:

– Я помолюсь за вас, если хотите.

Татьяна склонила голову.

– Но может быть, вы не узнаете о том, что я умерла, – возразила она, подумав, что пустынь совершенно отрезана от мира и вести туда доходят с опозданием.

– Узнаю, – ответил он, а потом продолжил: – После этого третьего дня на протяжении еще тридцати семи вам будет дано посетить пределы небес и ада, но собственная судьба не будет вам открыта. Потом вам будет отведено место, где вы станете ожидать дня Страшного суда и второго пришествия.

Он поглядел на нее, излучая доброту и участие:

– Напоминаю вам об этом, чтобы вы помнили, что душа ваша не умирает и не умаляется по смерти, но тотчас же переходит в иное состояние. Ваша жизнь есть лишь приготовление духа к этому последнему странствию. Посему готовьтесь, отринув всякий страх. Покайтесь в грехах ваших, каковые будут обличать вас. Молите о прощении. Убедитесь, что дух ваш на пороге этого странствия смирился.

С этими словами он встал.

Татьяна также поднялась.

– Скоро ли это случится? – спросила она.

– Мы всегда слишком здесь задерживаемся, – тихо ответил он. – Готовьтесь. Это все.

Он благословил ее и вручил ей маленький деревянный крестик. А когда Татьяна уже повернулась было, чтобы уйти, он жестом велел ей остановиться.

– Я вижу, – задумчиво промолвил он, – что до вашего ухода вам предстоит испытание. – Он помолчал, устремив взор куда-то мимо нее, а затем, вновь переведя взгляд на нее, заметил: – Посему молитесь ревностно, с тем усердием, с каким готовитесь принять гостя.

И она медленно зашагала назад к коляске, гадая, что это значит.

Спустя неделю скромная карета, управляемая плохо одетым, довольно угрюмого вида кучером, подъехала к дому. В карете сидел Сергей, а с ним – его жена.

В свои сорок два года Сергей Бобров имел облик, соответствующий его положению – положению человека, который благодаря своим талантам возвысился лишь незначительно и надеялся на большее. Два литературных гения его поколения: его старый друг Пушкин и, несколько позже, молодой Лермонтов – явились, подобно кометам на небе, и погибли в расцвете лет. На Сергея смотрели как на человека, который, достигнув средних лет, сможет продолжить начатое ими в юности. И может быть, глубокие морщины у него на лице появились отчасти оттого, что он не сумел полностью оправдать эти надежды. Его темные длинные волосы поредели на лбу. Теперь он носил густые бакенбарды, которые уже начали седеть. В глазах его читалась усталость, он словно бы близоруко вглядывался во что-то. У него появилось небольшое брюшко, и это почему-то придавало ему раздраженный вид. Он приезжал в Русское только изредка, и Татьяна знала, что он постоянно нуждается в деньгах, однако он никогда не жаловался.

А теперь, как только муж и жена переступили порог и завершился первый обмен любезностями, Сергей отвел мать в сторонку и объяснил:

– На самом-то деле я приехал просить тебя об услуге.

Его старый друг Карпенко, живший теперь в Киеве, пригласил его совершить поездку по Украине. Путешествие обещало выдаться утомительным, часть пути предстояло проделать верхом, а это нисколько не подходило даме.

– Чтобы создать что-то достойное, – признался он матери, – мне требуется перемена обстановки, я должен на время уехать.

Он ожидал, что вернется через два месяца. А пока приехал спросить, нельзя ли ему оставить у матери жену.

Со стороны Татьяны странно было бы отказать.

За обедом все собравшиеся беседовали очень мило. В особенности Татьяна радовалась, видя Алексея и Сергея вместе.

За прошедшие годы они отчасти примирились. И неукоснительно придерживались правила, которое помогало избегать ссор и заключалось всего-навсего в том, чтобы не упоминать некоторых тем, например армию, военных или Савву Суворина. Пусть она даже знала, что на примирение они пошли главным образом ради нее, это все равно ее утешало.

Если Алексей делал все, чтобы казаться любезным, Илья сиял от удовольствия. Этому высокообразованному человеку трудно было делиться своими размышлениями с ней, а тем более – с Алексеем. Но приезд Сергея немедленно словно вдохнул в Илью жизнь, и она слышала, как перед обедом он вперевалку бродит по своей комнате, вытаскивая с полок книги и бумаги и бормоча себе под нос: «Ах, Сережа! Нам так много надо с тобою обсудить». Если кто-то и откроет тайну Ильи, то только Сергей.

Единственной загадочной фигурой за этим столом представлялась Татьяне молодая жена Сергея. Непонятно было, чего от нее ожидать, что таится у нее в душе.

Сергей женился на Наде три года тому назад. Она происходила из знатного рода, была генеральской дочкой, а за светлые волосы и изящество, с каким она танцевала на балах, в обществе в течение года ее именовали «воздушной красавицей». Случилось так, что в тот год Сергей тоже ненадолго вошел в моду. По-видимому, красавица влюбилась в репутацию повесы, а повеса – в репутацию красавицы короткого светского сезона. «Она белокурая, не буду спорить, – посетовал Илья после их первого приезда, – но ничего воздушного я в ней не вижу». С тех пор семья Сергея редко виделась с новой невесткой. У них родился ребенок, но прожил всего неделю, и более до Русского не доходило никаких слухов о том, что Надежда снова беременна. Сейчас она сидела смирно, с несколько скучающим видом, но разговаривала по большей части с Алексеем, общество которого, казалось, не столь ее стесняет, как общество Ильи. Если невестка пробудет в усадьбе все лето, подумала Татьяна, она, несомненно, скоро выведает о ней все.

К концу обеда и Татьяна, и Надя устали и решили уйти к себе, а мужчины тем временем переместились на свежий воздух, на веранду, выкурить трубку-другую и побеседовать. Атмосфера в их кругу сейчас царила вполне уютная и доброжелательная. Даже Алексей, поговорив с женой Сергея, пребывал в бодром, веселом настроении; а когда Сергей поделился с ними последними столичными сплетнями, он повернулся к Илье и заметил:

– Что ж, братец, теперь, когда с нами Сережа, не поведаешь ли нам, чем это, черт возьми, ты был занят все последние недели?

Тогда-то Илья и открыл свой секрет.

– Дело в том, – с безмятежной улыбкой объявил он, – что я покидаю Русское.

А когда они в изумлении уставились на него, он пояснил:

– Я уезжаю за границу писать книгу. Я назову ее «Россия и Запад». Она станет делом всей моей жизни.

Может быть, он принял это решение под воздействием внезапного порыва, вдохновения, а может быть, вынашивал много лет, читая, думая, размышляя. А может быть, медали Алексея, особенно орден, парадным блеском сиявший на груди брата, внезапно навели Илью на мысль, что если брат уже вышел в отставку с наградами, подтверждающими, что он немалого добился в жизни, то сам он ничего не достиг за свои пятьдесят пять лет. Какова бы ни была причина, сейчас он намеревался сделать решающий шаг: Илья Бобров тоже оставит по себе нечто достопамятное.

Всю свою жизнь он читал и размышлял о прочитанном, он был прогрессивно настроенным европейцем, и потому что же могло быть лучше, чем написать книгу, в которой будет наставлять свою любимую Россию на путь истинный, так, что будущие поколения, оглядываясь назад, станут повторять: «Илья Бобров указал нам судьбу нашу»?

А сейчас с понятной гордостью он обрисовал свой замысел.

– В основе моей работы, – пояснил он, – лежит очень простой принцип. На протяжении всей своей истории Россия никогда не умела управлять собою. Порядок и культуру к нам в страну неизменно приносили иностранцы. В дни златоглавого Киева нами правили норманны, а религию дали нам греки. Целые века жили мы во тьме под татарским игом; но когда мы вышли на свет божий, кто повел нас вперед, навстречу цивилизации? Конечно же, английские, голландские и немецкие ученые и инженеры, приглашенные Петром Великим. Кто дал нам нашу нынешнюю культуру? Екатерина Великая, познакомившая нас с французским Просвещением. Какие философы вдохновляют нас, Сергей? Конечно же, современные немецкие мыслители.

Как же иначе, ведь своего, оригинального, Россия почти что предложить не может, а то, что у нас есть, происходит еще из Древнерусского государства. Поглядите только на наши законы! – С этими словами он повернулся уже к Алексею. – Всего несколько лет тому назад наш Сперанский, движимый самыми благородными побуждениями, наконец подготовил «Свод законов Российской империи», и что же выявили наши законы? Представление о правосудии, которое показалось бы варварским на Западе и тысячу лет тому назад. Личность лишена всех прав; нет независимых судей; нет суда присяжных. С любым жителем Российской империи, даже с помещиками вроде нас, царь может поступить как угодно по своему капризу. А мы, русские, радостно подчиняемся этому произволу, словно восточные рабы. Неудивительно, что прогресс у нас невозможен.

Мой план прост. Я поеду в Англию, Францию и Германию собирать материал, чтобы создать проект обновления России. России, которая будет создаваться по образцу Запада. Проект мой предусматривает полное переустройство общества.

И он с торжеством воззрился на братьев.

– Но, милый Илья, – засмеялся Сергей, – если ты будешь говорить такие вещи, тебя сочтут безумцем.

Действительно, несколько лет тому назад знаменитого русского мыслителя, придерживавшегося подобных взглядов, разъяренные власти официально объявили безумным.

Однако Илья нисколько не смутился.

– Ошибка его заключается в том, – пояснил он, – что он не довел свою мысль до конца. А по-моему, – он возбужденно забарабанил пальцами по подлокотнику кресла, – оригинальность моего подхода заключается в следующем. Я покажу, что ключ к нашему духовному спасению таится не в религии, не в политике и даже не в правосудии, а единственно в экономике. И вот где, – он самодовольно улыбнулся, – моя библия и мой пророк: разумеется, я говорю о великом шотландце Адаме Смите и его труде «Богатство народов».

Действительно, работы Адама Смита, впервые сформулировавшего теорию капиталистической экономики и свободного рынка, были в то время хорошо известны российским интеллектуалам. Первый русский перевод Смита вышел еще в 1803 году. А сейчас Илья с удовольствием излагал идеи великого экономиста, касающиеся просвещенного эгоизма и экономической производительности.

– Все вытекает отсюда, – объявил Илья, – даже освобождение крестьян.

Если большую часть разглагольствований брата Алексей выслушал с озадаченным видом, то сейчас внезапно насторожился.

– Освобождать крестьян? – переспросил он. – Это еще зачем?

– Затем, братец, – стал втолковывать Илья, – что многочисленные русские экономисты на протяжении последних двадцати лет убедительно показали, что, даже если отринуть все иные резоны, если ты освободишь крестьян, то станешь жить лучше, богаче. – Он улыбнулся. – Подумай об этом. У свободного крестьянина, которому платят за то, что он производит, есть стимул работать. Твой крепостной, принуждаемый работать без всякого вознаграждения, старается делать как можно меньше, лишь бы только не наказали. Все так просто. – Он помолчал. – Уверяю тебя, эту точку зрения разделяют многие даже в официальных кругах. Только наша русская апатия удерживает нас.

Несколько мгновений Алексей, не произнося ни слова, обдумывал сказанное братом. Но когда наконец заговорил, то не с гневом, а с искренним удивлением.

– Выходит, ты действительно думаешь, – спросил он, – что каждый член общества должен работать на себя, считая свое собственное благо главной целью своих усилий? Ты действительно думаешь, что крестьянин должен во что бы то ни стало стараться разбогатеть и полагаться только на собственные силы и усердие?

– Да. В целом я согласен.

– А если другой крестьянин – скажем, его сосед или односельчанин, более слабый, чем первый, – будет отставать и беднеть, то что ж, пусть страдает?

– Ему можно помочь, но в общем да, выходит так.

– А как быть с семьями, подобными нашей? Наша роль в истории заключалась единственно в том, чтобы служить царю и Отечеству. Что же, прикажешь мне вместо этого сидеть дома и искать выгоды, как какой-нибудь купец?

Он печально покачал головой.

– Мы все хотим служить достойному делу, Алексей, – пояснил Илья, – но я говорю о деньгах и рынках.

– Нет, – возразил ему брат. – Ты говоришь о людях и их поступках. А если все люди станут поступать, руководствуясь лишь собственным благом, как ты предлагаешь, то что же будет с религией, с дисциплиной, с послушанием и смирением? По-моему, тогда воцарится хаос и алчность. – Алексей нечасто поднимался до таких высот красноречия. Говорил он явно прочувствованно. – Прости, Илья, но я не разделяю твою идею прогресса. Так живет злой, порочный, эгоистичный Запад – и ты совершенно прав, если считаешь, что идеи эти пришли с Запада. Именно против этого себялюбия и стремления к наживе Россия боролась веками. Наша Церковь, и я вместе с нею, да, подозреваю, и наши крепостные тоже – и все мы будем сопротивляться им, пока дышим.

С грустным видом он встал, пожелал братьям спокойной ночи и удалился.

Долго еще, после того как он ушел, Сергей и Илья продолжали беседовать. Они обсуждали путешествие Ильи, которое он намеревался начать этим же летом, обсуждали литературу, философию и многое другое. И далеко-далеко за полночь Сергей наконец обернулся к брату и сказал:

– Знаешь ли, братец, Алексей насчет твоих теорий не так уж ошибался. Ты не только оскорбляешь нашу Россию-матушку, ты еще и видишь ее в превратном свете.

– Как это?

Сергей вздохнул:

– Прежде всего, ты хочешь, чтобы в Россию пришли деловитость, расторопность и спорость, на западный манер. Скажу тебе честно, это невозможно. Почему? Да потому, что Россия слишком большая, а климат в ней никудышный. Это бесплодная земля, которую не стали завоевывать римляне. На Западе города связывают дороги. А что же у нас? Одна дорога! Одно шоссе на целую империю, проложенное между Москвой и Петербургом, – его задумывал еще Петр Великий, но осуществили замысел Петра только спустя сто с лишним лет после его смерти, в тысяча восемьсот тридцатом! В Европе есть железные дороги. А что у нас? Начали было в прошлом году строить одну, долженствующую соединить русскую и австрийскую столицы, и царь сам объявил, что нечего-де без толку переезжать с места на место, это-де опасно. Россия – это не Запад, где жизнь кипит, братец ты мой, и никогда им не станет. Россия так и будет погрязать в апатии, вялости и отсталости до второго пришествия. И сказать ли? Это все не важно.

А отсюда следует мое второе возражение. Твои планы переустроить Россию все исключительно рациональны. Они выглядят логично, разумно, ясно и точно, обоснованно. Вот почему они не имеют никакого отношения к реальной жизни.

Россию никогда не удастся подвигнуть на изменения призывами к разуму. А Западу этого не понять. Глубинная слабость Запада, как мы ее видим, заключается в том, что он не осознает: чтобы побудить Россию к чему-то, надобно растрогать ее сердце. Сердце, Илья, а не ум. Вдохновение, осмысление, страсть, энергия – все они рождаются в сердце. Наше понимание святости, истинной справедливости, общности суть ценности духовные: их нельзя облечь в форму законов и правил. Мы же не немцы, голландцы или англичане. Мы – часть Святой Руси, которая неизмеримо превосходит все эти чужеземные державы. Я, интеллектуал и европеец, как и ты, говорю это тебе.

– Выходит, ты поддерживаешь новое движение, которое настаивает, что у России собственная судьба, отличная от остальной Европы, движение, которое принято именовать славянофильским, я правильно понимаю? – заметил Илья. Он недавно читал что-то об этом философском течении.

– Да, – ответил Сергей, – и уверяю тебя – это единственно возможный путь.

Наконец, завершив споры о судьбах России, братья тепло обнялись и разошлись по своим комнатам.

На следующий день, около одиннадцати часов, Сергей отбыл на Украину.

Прогуливаясь этим августовским утром по Владимиру, Алексей Бобров пребывал в недурном расположении духа.

Как раз перед тем как уехать из Русского, он получил письмо от сына Миши, в котором тот объявлял, что навестит своих родных в Русском по пути из полка в Санкт-Петербург. «Он приедет в то самое время, когда я вернусь, – с удовольствием подумал Алексей. – Как же удачно все складывается».

Лето прошло неплохо. Чертов Савва Суворин сидел тихо. В имении, несмотря на недород, поразивший обширные земли губернии, все ожидали отличного урожая. В деревне состоялась свадьба: дочь Арины, Варя, вышла за молодого Тимофея Романова, товарища детских лет Миши. Алексею нравилась эта пара. Романовы всегда относились к господам с почтением. Он проявил особый интерес к предстоящему браку, простил новобрачным оброк целого года и весьма насладился ролью доброго барина, благословляющего жениха и невесту на свадьбе. Что бы ни говорил Илья, вот как все должно происходить в России.

Кроме того, у Алексея было много дел в уезде. Он подвизался в должности помощника предводителя дворянства, и в обязанности его входило главным образом содержать в порядке дворянские родословные книги уезда. При этом у него появлялось ощущение, что он участвует в жизни уезда и губернии, а теперь, располагая свободным временем, он стал наносить многочисленные визиты соседям-помещикам – «на всякий случай, чтобы поддерживать отношения», как он выражался.

Он был приятно удивлен, познакомившись с женой Сергея. «Поразительно, – думал он, – как эта столь здравомыслящая женщина вышла за Сергея?» Он обнаружил, что мнения их по большинству вопросов совпадают, и, хотя он был слишком хорошо воспитан, чтобы допытываться, так ли это, но, судя по отдельным сделанным ею намекам, у нее не было никаких иллюзий относительно сочинительства супруга. «Признаюсь, – поделилась она с ним сокровенным на прошлой неделе, – выходя за Сергея, я не сознавала, что он только и делает, что непрестанно кропает стишки. Я-то думала, что он занят еще чем-то». – «Должно быть, это стало для бедняжки испытанием», – решил он.

Жаль, что Татьяна и Илья, по-видимому, не слишком-то с нею ладили. Однако она изо всех сил старалась быть любезной с ним, Алексеем. «Я и вправду думаю, что со стороны Сергея нелюбезно было оставлять меня одну вот так, в сельской глуши, – посетовала она в беседе с Алексеем, – где и заняться вовсе нечем». А потом она мило ему улыбнулась: «Я так рада, что вы иногда составляете мне компанию».

Во Владимир Алексей в это утро заехал по пути к соседу-помещику, у которого собирался погостить несколько дней. Он только что побывал у губернатора и хотел помолиться в главном городском соборе. И разумеется, он и не думал встретить знакомца, когда вдруг остановился, распахнул объятия и воскликнул: «Сколько лет, сколько зим! Что ты тут делаешь? Не навестишь ли нас?»

Он столкнулся с Пинегиным.

Вечер в кругу семьи прошел восхитительно. Миша был так рад вернуться домой. Он приехал в Боброво на несколько дней раньше, чем его ожидали, и был очень доволен тем, что застал в родовом гнезде Сергея с женой Надей. Она была лишь немного старше Миши и показалась ему очень хорошенькой.

Нетрудно было догадаться, почему юного Мишу Боброва столь любили в полку. Хотя он напоминал своего отца, Алексея, сразу же заметны были и различия между ними. Миша был пониже Алексея, более коренаст и приземист. Интеллектуально он значительно превосходил отца. Он любил проводить время со своим дядей Ильей за бесконечными разговорами обо всем на свете. «И хотя я не прочитаю и сотой доли того, что прочел он, мне по нраву думать, что я перенял немного его учености», – любезно повторял он. И наконец, по характеру он был оптимистичен и открыт, и потому даже Алексей однажды заметил в беседе с Татьяной: «Откровенно говоря, он – лучший отпрыск нашей семьи. Я первым это признаю». Он унаследовал от своего деда специфический жест, нежное, ласкающее прикосновение, которым он дотрагивался до руки собеседника или приглашал его войти к себе в комнату. Даже мрачное настроение, что иногда овладевало Алексеем, рассеивалось при виде сына.

По давней привычке, Миша провел первый день по приезде, навещая всех своих близких. Час он просидел у бабушки. Остаток утра проговорил с Ильей. Он обнаружил, что дядя его пребывает в странном, взволнованном состоянии, но приписал это его нынешней работе над книгой. Еще он побывал в деревне, поцеловал Аришу и навестил своего друга детства Тимофея Романова и его жену Варю. Коротко говоря, Миша вернулся домой, и все в мире было прекрасно.

Любопытство вызывал у него гость, Пинегин. Он смутно помнил его по своим детским годам: тогда, как и сейчас, тот ходил в белом мундире и обыкновенно курил трубку. Теперь Пинегин перешагнул сорокалетний рубеж, но мало изменился, вот разве что морщинок в уголках глаз стало больше да светло-русые волосы поседели и приобрели серо-стальной оттенок. Он поприветствовал Мишу с дружелюбной, хотя и сдержанной, улыбкой, а Миша только подумал о нем: «Ага, вот и еще один тихий, одинокий офицер из какой-нибудь приграничной крепости». Он с удовольствием отметил, что Пинегин очень любезен с женой Сергея, что он подолгу сидит с нею и с Татьяной на веранде, развлекая их всевозможными историями, или сопровождает на прогулке, если Наде хотелось побродить по окрестностям. В конце концов, именно так и должен вести себя гость дворянского семейства.

И потому, на второй день решив погулять вместе с ними и подойдя к ним на аллее за домом, Миша был потрясен, когда застал их врасплох: они стояли на поляне неподалеку от парка и Пинегин сжимал Надю в объятиях.

Миша стоял неподвижно, безмолвно, не в силах поверить своим глазам. А Надя и Пинегин все целовались и целовались.

Как легко это оказалось. Может быть, думал Пинегин, было бы еще лучше, если бы она хотя бы немного любила мужа. Но к мужу она никакой нежности не испытывала, и потому не имело смысла об этом жалеть.

Возвращение в Русское вызвало у него странное чувство. «Приезжай, милый мой. Я вернусь через несколько дней и присоединюсь к вам. Прошу тебя, развлеки, позабавь дам, пока меня не будет». Так сказал ему Алексей. Трясясь на ухабистой дороге, Пинегин пожимал плечами. Как странно, что они столкнулись вот так на улице, когда он собирался в отпуск в Москву. Но с другой стороны, для человека, который верит в судьбу, нет ничего удивительного.

Прошло семнадцать долгих лет: семнадцать лет военных кампаний в далеких краях, приграничных крепостях и заставах на отдаленных рубежах. Часто ему угрожала опасность, и он всегда сохранял хладнокровие, оберегаемый судьбой. Впрочем, несмотря на героизм, высокие воинские начальники всегда могут забыть о тебе, раздавая чины. Богатый человек, муж Ольги, наверняка не был бы обойден чинами, но Пинегин по-прежнему оставался капитаном. Возможно, когда-нибудь его повысят до майора. Но что-то в нем – может быть, его отстраненность и тяга к одиночеству – заставляло сомневаться, что его ждут повышения по службе. Казалось, он предпочитает не считаться ни с чем, кроме собственного мнения.

Семнадцать долгих лет. После турецкой кампании 27-го года он потерял Алексея из виду. Но даже в отдаленных гарнизонах до него доходили вести о Бобровых. Он знал, что Ольга снова вышла замуж. Он слышал о возвращении Сергея из ссылки; читал его сочинения, когда они появлялись в печати. Он получил известие о женитьбе Сергея на генеральской дочке, а один его приятель по его просьбе прислал ему бегло исполненный портрет жены поэта Боброва. Он слышал, что они потеряли ребенка. И эти детали жизни семьи, которая нанесла ему столь глубокое оскорбление, он неизменно, бесстрастно сохранял в памяти, словно складывая в арсенале оружие, запираемое под замок, но на всякий случай тщательно натачиваемое и полируемое.

Дело в том, что Пинегину, верившему в судьбу, оставалось только ждать воли богов, которые в нужный час ниспошлют ему знак. Узрев же этот знак, он будет пребывать в полной готовности. А сейчас, совершенно точно, этот миг настал: и с ледяным спокойствием Пинегин принялся воплощать свой замысел. План был весьма прост и неумолим. Он отплатит обидчику той же монетой, он его унизит. Он соблазнит жену Сергея.

Ведь Пинегин, как заметил когда-то Алексей, был человек очень опасный.

Весь остаток дня Миша гадал, как, черт возьми, поступить. Он любил своего дядю Сергея. Он просто не мог оставить все, как есть, и смотреть на то, как гость заводит интрижку с его женой. К тому же, если учитывать, что Пинегин пробыл в усадьбе совсем недолго, их роман вряд ли успел зайти слишком далеко.

Поэтому вечером, пока все остальные сидели на веранде за картами, он нашел предлог погулять вдвоем с Пинегиным и вместе с ним пройтись по аллее. Он изо всех сил старался быть вежливым и даже любезным. Однако, когда они приблизились к тому месту, где Пинегин целовал Надю, Миша спокойно заметил:

– Знаете, я ведь заходил сюда днем.

Пинегин промолчал, только бросил на него искоса задумчивый взгляд, как ни в чем не бывало попыхивая трубкой.

– Я почти не знаю свою тетю, – тихо продолжал Миша. – Разумеется, дядя на все лето оставил ее здесь одну. И может быть, я неверно истолковал то, что увидел. Однако вы понимаете, господин Пинегин, что в отсутствие моего отца и дяди я вынужден попросить вас обещать мне, что вы не совершите ничего, что навлекло бы бесчестие на нашу семью.

Пинегин по-прежнему попыхивал трубкой и молчал.

Этого молодого человека он не принимал в расчет. Главным для него было осуществить свой замысел. Он даже оставил на волю судьбы вопрос о том, узнает ли Сергей о его мести. Если узнает – что ж, тем лучше: Пинегин не боялся последствий. Но молодой Миша оказался случайным свидетелем, которого боги почему-то включили в эту сцену, и вот, пожалуйста. Разумеется, молодой человек выдвинул абсолютно корректное требование. Капитан полагал, что Миша вел себя безупречно, и думал, что делать дальше.

Он медленно повернулся и снова зашагал по аллее к дому, рядом с Мишей.

– Я ничего не имею против вас, Михаил Алексеевич, – наконец заметил он. – То, что вы сказали, вполне разумно. Не стану уточнять, верно или неверно истолковали вы увиденное, но, думаю, вам более не следует беспокоиться. Пожалуйста, отложите попечение.

Приняв это за обещание, Миша удовлетворился услышанным.

Поэтому он был потрясен, когда, рано встав на следующее утро, увидел, как Пинегин выходит из комнаты Нади.

Спустя час он вызвал его на дуэль.

– Боюсь, я не смогу принять ваш вызов.

Миша изумленно уставился на него:

– Простите?

– Я отказываюсь от дуэли, – невозмутимо произнес Пинегин.

– Вы отрицаете, что соблазнили жену моего дяди здесь, в этом самом доме?

– Нет.

– Могу я спросить, почему вы не принимаете моего вызова?

– Потому что не желаю с вами драться.

Миша пребывал в совершенной растерянности.

– Тогда я вынужден назвать вас трусом.

Пинегин поклонился:

– А вот это, Михаил Алексеевич, уже веская причина, по которой я не откажу вам в поединке. – Он помолчал. – Вы согласны на дуэль в назначенное мною время?

– Как вам будет угодно. Чем скорее, тем лучше.

– Я дам вам знать, когда буду готов с вами стреляться. Может быть, на будущий год. Но обещаю вам, наша дуэль состоится.

И с этими словами он ушел, оставив Мишу совершенно озадаченным.

«И что же мне, черт возьми, прикажете теперь делать?» – подумал молодой человек.

Этим утром, в десять часов, в Боброве произошло незначительное событие, которого почти никто не заметил.

Илья Бобров медленно спустился по лестнице, нахлобучил на голову большую широкополую шляпу, взял массивную трость и вышел из дому, никого не предупредив. Спустя некоторое время крестьяне с удивлением увидели, как грузный, неповоротливый барин, пыхтя, ковыляет мимо, с покрасневшим от непривычных усилий лицом, но с выражением самой мрачной и непреклонной решимости. Никто никогда не замечал, чтобы он ходил вот так прежде. Пройдя по деревне, он свернул на тропу, которая, петляя по лесу, вела в монастырь. Свидетели слышали, как на ходу он несколько раз бормотал себе что-то под нос.

Никто в последнее время не обращал на Илью особого внимания. Если он и казался более рассеянным, чем прежде, если иногда в поведении и словах его проскальзывали нотки отчаяния, Татьяна объясняла это переутомлением от тяжкого труда и более об этом не задумывалась. Поэтому она не знала, что после нескольких утомительных попыток воплотить свой великий замысел ее сын переживал творческий кризис и находился на грани нервного срыва. Всю предыдущую ночь он провел без сна; и если бы кто-нибудь встретил Илью, когда он шел по лесу, то заметил бы, что глаза его, обычно безмятежно глядящие на мир, теперь были неподвижно, с безумной одержимостью устремлены на нечто, видимое лишь ему одному, на некую единственно важную во всей вселенной цель, достичь которой было делом жизни и смерти. Он напоминал измученного паломника в поисках Святого Грааля.

И в каком-то смысле таковым страждущим он и был.

В тот же день, около полудня, когда Татьяна, взяв с собою Пинегина, отправилась в Русское, Мишу, оставшегося наедине со своими мыслями в затихшем доме, внезапно потревожил стук дверей, веселые голоса и смех.

Это Сергей вернулся с Украины. И привез с собою своего друга Карпенко.

Он ворвался в переднюю, загорелый, отдохнувший, оживленный, добродушный и благожелательный. Заметив Мишу, он с радостным возгласом заключил его в объятия.

– Только погляди! – обратился он к Карпенко. – Погляди, как вырос медвежонок Миша!

А тот Карпенко, что стоял теперь перед Мишей, совсем не походил на нервного юношу, некогда с обожанием взиравшего на Ольгу. Карпенко превратился в обаятельного человека, приближающегося к сорокалетнему рубежу, с блестящей черной бородой, с чудесными, выразительными глазами и репутацией великого сердцееда. «И по-моему, когда он бросает женщин, они не держат на него зла и сохраняют к нему добрые чувства», – говорил о нем Сергей одновременно с восторгом и с недоумением. У Карпенко были все основания быть довольным жизнью. Большинство его надежд сбылись. Он сам мог похвастаться тремя пьесами и изданием успешного журнала, выходившего в Киеве. Еще больше он радовался, видя, как Украина добивается литературной славы. Его соотечественник Гоголь уже прославился в России. А самым отрадным был тот факт, что его страна, посрамив всех, кто пренебрежительно отзывался об украинском языке как о «крестьянском», наконец обрела своего национального поэта, поистине великого Шевченко, писавшего по-украински великолепные стихи. Поэтому Карпенко мог теперь с полным правом сказать: «Что ж, честолюбивые мечты моей юности не померкли; они оправдались совершенно».

А Миша удивленно смотрел на счастливых друзей, не зная, что и сказать.

– Завтра мы поедем в Москву, – объявил Сергей, – а потом в Петербург. У нас с Карпенко множество замыслов. Мы возьмем столицу штурмом! – Он обвел комнату взглядом. – А где Илья, черт побери? Мы оба жаждем его увидеть.

И слуг послали его искать.

И, только взбежав по лестнице наверх и навестив жену, Сергей вернулся озадаченный.

– Как странно, – заметил он, обращаясь к Мише. – Я-то думал, она ненавидит деревню. А теперь она говорит, что хочет остаться здесь еще на неделю или две, пока мы будем в отъезде. Что ты на это скажешь? – И, в замешательстве глядя в лицо взволнованному племяннику, спросил: – Да что с тобой, Миша?

И теперь Мише показалось, что он должен все открыть Сергею.

Этим же вечером втайне от всех были сделаны приготовления.

Дуэль должна была состояться на маленькой полянке у могильных курганов неподалеку от тропы, ведущей к монастырю. Скорее всего, никто не пройдет там на рассвете. Поскольку Пинегин никого не мог пригласить в секунданты, Карпенко неохотно согласился взять эту роль на себя по просьбе Сергея.

Обед вечером проходил спокойно. Сергей, Пинегин и Карпенко поддерживали вежливую беседу, за которой Миша старался следить. Они условились, что не скажут о предстоящей дуэли ни Татьяне, ни Надежде, и дамы ни о чем не подозревали.

Действительно, единственной тайной оставалось в этот день исчезновение Ильи, который так и не появился вечером к обеду. Однако, поскольку видели его на дорожке, ведущей в Русское, трудно было предположить, что с ним могло случиться что-то плохое. После обеда Карпенко взял на себя обязанность развлекать дам, а Сергей удалился к себе в комнату, чтобы сделать последние распоряжения и написать последние письма.

Их оказалось несколько. Одно было адресовано Ольге, другое – матери, третье – жене. Он составил их тщательно и совершенно спокойно. Письмо к жене не содержало упреков. Четвертое письмо, давшееся ему с наибольшим трудом, как ни странно, было обращено к Алексею.

Позже, когда солнце уже стало опускаться за высокую сторожевую башню в Русском, перед жителями Боброва предстало другое, еще более любопытное зрелище.

Это было возвращение Ильи.

На сей раз он тоже шел пешком. Он явно очень устал и волочил ноги, но, по-видимому, его это не раздражало. А на его одутловатом лице застыло выражение религиозного экстаза, ибо Илья обрел то, что искал.

Именно этим чудесным открытием он поделился с Сергеем, когда солнце уже давным-давно зашло.

Это была странная сцена: один брат – измученный, потрясенный, мечтающий только о том, чтобы его оставили наедине с его мыслями до рассвета; другой – совершенно не подозревающий о том, что происходит, разрумянившийся от волнения, решивший во что бы то ни стало поведать своему собеседнику о том, что занимало его ум и что представлялось ему таким важным.

– Поистине, Сережа, – сказал он, – ты не мог выбрать лучшего времени для своего приезда.

Понять, почему Илья пережил тяжелейший кризис, было нетрудно. Все лето он обдумывал замысел своей великой книги. Каждое мгновение, неустанно и неотступно, ценой невероятного умственного напряжения, он посвящал своему основополагающему труду. И к августу создал проект обустройства новой, современной России, с законами и общественными институтами по западному образцу, с сильной экономикой – «вроде той, что построили торговцы и свободные фермеры Америки». План Ильи и в самом деле выглядел убедительно. Все казалось разумным, практичным, логичным; Илья излагал свои здравые соображения, как Россия может стать свободным и процветающим государством, не уступающим другим народам.

И тут в жизни Ильи наступил кризис.

Слушая взволнованные объяснения брата, Сергей отдавал себе отчет в том, что все его тревоги кажутся почти комичными. В самом деле, ну не смешно ли видеть, как бедный Илья вперевалку расхаживает по комнате, нахмурившись и качая головой, погруженный в размышления о судьбах России и всей вселенной. Однако одновременно он понимал и уважал позицию брата, ведь она, в сущности, не будучи комичной, отражала трагедию целой страны. А суть этой трагедии можно было сформулировать одной фразой.

– Ведь вот в чем кроется незадача, Сережа. Чем более разумным представлялся мне мой план, тем отчетливее всеми фибрами души я понимал, что это вздор и что ничего из этого не выйдет. – Увалень Илья с грустью покачал головой. – Утратить веру в собственное отечество, которое ты любишь, Сережа, ощущать, что именно оттого, что план твой осмыслен и разумен, он обречен, – ужасно, друг мой.

Нельзя сказать, чтобы терзания Ильи были чем-то исключительным: Сергей знал многих думающих людей, в том числе занимавших официальные посты, раздираемых теми же внутренними противоречиями. Как и многие до него и, без сомнения, многие после, Илья, цивилизованный западник, понимал, что все его надежды на светлое будущее страны тщетны, а усилия бессмысленны, так как инстинктивно ощущал, какова суть его родной России.

Однако все лето он продолжал неутомимо работать.

– Книга должна была стать делом всей моей жизни, Сережа. Я не мог так просто взять и отложить ее. Я никак не мог согласиться с тем, что тратил усилия зря, понимаешь? Кроме книги, у меня ничего не было. – День за днем он с трудом продвигался вперед, уточняя, редактируя, изменяя, но тревоги его не оставляли. В конце концов, он дошел до того, что не мог жить дальше.

Именно тогда, в состоянии крайнего нервного возбуждения, Илья вышел из дому и направился в монастырь, где не бывал много лет. Он сам едва ли отдавал себе отчет в том, что его туда привело. Может быть, воспоминания детства. Может быть, инстинктивное обращение к религии, последнему утешению, когда все остальное не помогло.

Он бродил по территории монастыря несколько часов, тщетно чая духовного просветления. Потом его осенило: а что, если пойти посмотреть на маленькую икону работы Андрея Рублева, которую много веков тому назад преподнесла в дар монастырю его семья.

– Поначалу, – сказал Илья, – я ничего не почувствовал. Это был просто потемневший от времени предмет.

Но потом Илье постепенно стало казаться, что маленькая иконка говорит с ним. Он простоял перед нею целый час. Потом еще час.

– И тут я наконец понял, Сережа. – С этими словами он возбужденно взял Сергея под руку. – Я понял, что́ не так со всеми моими планами. Ты был совершенно, абсолютно прав, мой милый Сережа, все именно так, как ты говорил. Я пытался помочь России, действуя умом, логикой. А следовало бы постичь ее и ее беды сердцем. – Он улыбнулся. – Ты обратил меня в свою веру. Теперь я славянофил.

– А твоя книга? – спросил Сергей.

Илья улыбнулся снова.

– Мне больше не нужно ехать за границу, – сказал он. – Ключ к судьбам России сокрыт здесь, в России. – И в нескольких коротких словах он обрисовал будущее своего отечества, как он его видел. – Главенствующую роль в преобразовании России сыграет церковь, – объяснил он. – Если руководящей силой в России не станет церковь, народ не проникнется желанием перемен. Мы можем ввести западные законы, независимых судей, может быть, даже парламент. Но толк от них будет, только если они появятся постепенно, в результате духовного возрождения нации. Вот что должно предшествовать любым общественным и политическим переменам.

– А как же Адам Смит?

– Экономические законы никто не отменял, но мы должны построить наши фермы и наши мастерские по образцу общины, на благо сообщества, а не личности.

– Выходит, тогда это не будет похоже на Запад.

– Да, правда. Россия никогда не уподобится Западу.

Сергей улыбнулся. Он не знал, прав его брат или нет, но радовался тому, что, по крайней мере, для его брата страдания и сомнения окончены. Дискуссия между теми, кто искал идеал на Западе, и теми, кто утверждал, что у России свой путь, несомненно, будет продолжаться. Может быть, эти две стороны так и не придут ни к какому компромиссу.

– Уже очень поздно, – взмолился он. – Пожалуйста, позволь мне отдохнуть!

И наконец он убедил Илью уйти, что тот сделал весьма неохотно.

До рассвета оставалось еще несколько часов. Он поймал себя на том, что почему-то почти непрерывно думает об Ольге.

На маленькой поляне было совсем тихо. В лучах раннего солнца слабо поблескивала роса на невысоких курганах поблизости. Чуть дальше открывался вид на монастырь, колокол которого только что умолк.

Дуэлянты остались в рубашках. В воздухе ощущалась прохлада, и Сергей невольно поежился.

Карпенко с Мишей, оба очень бледные, зарядили пистолеты. Передали их дерущимся.

И все это время Мишу неотвязно преследовала мысль: «Я знаю, что это надо сделать. Это единственный способ выйти из положения с честью. Однако это безумие. Это происходит не наяву, не на самом деле».

Ни один звук почему-то не нарушал тишину, даже птичье пение, когда дуэлянты стали медленно сходиться. Слышался только слабый звук их шагов, приминающих короткую, сырую траву.

Они повернулись друг к другу лицом. Раздались два выстрела.

И оба секунданта с криком бросились к Сергею.

Неудивительно, что пуля попала ему прямо в сердце. С ранней молодости Пинегин слыл отличным стрелком, неизменно поражавшим цель. Далеко на юге, в приграничных крепостях, сослуживцы завидовали этой его славе: вот почему много лет тому назад Алексей предупреждал, что Пинегин – человек очень опасный.

Вернувшись днем в Русское и узнав горестную весть, Алексей не выдержал и заплакал. По его требованию Пинегин тотчас же уехал.

Однако самое неожиданное событие произошло вечером.

Письмо Сергей оставил Алексею очень простое, но трогательное. В нем он, во-первых, просил у Алексея прощения за всю боль, которую причинил семье. Сергей откровенно говорил о том, как трудно было ему простить брата за то, что тот подстроил его ссылку на Урал, но благодарил за сдержанность, проявленную им в последующие годы. А завершалось его письмо одной-единственной просьбой:

Однажды в своей жизни я причинил зло невинному – возможно, ты не согласишься со мною, потому что придерживаешься официальной точки зрения на крепостничество, – но я все же полагаю, что причинил невинному зло, безрассудно, по легкомыслию, выдав Савву Суворина и став причиной того, что его снова поймали. Знаю, тебе не в чем винить себя. Но меня терзают угрызения совести, и я ничего не могу с этим поделать.

Я знаю от нашей матери, что он предлагал тебе огромные деньги за свое освобождение. Если ты хоть сколько-то любишь меня, Алексей, прошу тебя принять их и отпустить Суворина на свободу.

Алексей дважды перечитал это письмо. Дважды он обратил внимание на коротенькую фразу: «Тебе не в чем винить себя» – и дважды грустно покачал головой, вспомнив о банкнотах, которые спрятал много лет тому назад.

Так и получилось, что в этот вечер, после десятилетий бесплодной борьбы, Савва Суворин, к своему удивлению, был вызван в барский дом, где Алексей с усталой улыбкой сказал ему:

– Суворин, я решил принять твое предложение. Теперь ты свободен.

1855

Севастополь. По временам Мише Боброву казалось, что все они останутся здесь навсегда.

«Нам нет исхода, – думал Миша, – как потерпевшим кораблекрушение на необитаемом острове. Однако есть ли хоть кто-нибудь из числа защитников города, хоть кто-нибудь из тех, кто сражается на этой безумной Крымской войне, – размышлял он, – кто находился бы в положении более странном, чем я? Ведь пока я пытаюсь выжить в Севастополе, – думал он, – мне почти неминуемо грозит смертный приговор, даже если я и сумею выбраться отсюда». Думая об абсурде и иронии судьбы, что выпала ему на долю, он едва ли не веселился. «Слава богу, – думал он, – у меня, по крайней мере, останется сын». Мальчик, названный Николаем, родился у него в прошлом году. Так или иначе, сейчас это было единственным его утешением.

Сравнивая Севастополь с затерянным в море необитаемым островом, Миша не так уж преувеличивал. Большой укрепленный порт располагался в кольце желтоватых холмов на южной оконечности Крымского полуострова, неподалеку от древней татарской столицы Бахчисарая – иными словами, отстоял от материковой России примерно на двести двадцать пять верст, выдаваясь далеко в воды Черного моря. К югу от города, под его массивными, снабженными выступающими бастионами крепостными стенами, стояли лагерем войска трех могущественных держав: Франции, Великобритании и Турции. Обстрелы их артиллерии, во всех отношениях превосходящей русскую, обрушивались на бедный Севастополь почти год. От его некогда величественных площадей и широких бульваров остались одни руины. Только бесконечное упорство и героизм простых русских солдат не позволили захватить город уже раз десять.

С севера к Севастополю можно было подойти, пересекая гавань по понтонному мосту. К западу, перегородив вход в гавань, защитники города затопили устаревший, парусный русский флот, не давая прорваться вражескому флоту союзников. «На самом деле, это лучшее применение нашим кораблям, – думал Миша, – ведь они все равно не в силах сражаться с современными эскадрами французов и англичан». За рядом тяжелых, неповоротливых килей затопленных судов, выделялись на горизонте хорошо видимые на спокойной глади Черного моря корабли союзников, успешно осуществляющие блокаду Севастополя.

Каким же безумием была эта Крымская война! С другой стороны, Миша полагал, что она была неизбежна. На протяжении многих поколений Османская империя постепенно ослабевала, а Россия, пользуясь каждым удобным случаем, усиливала свое присутствие в Черном море. Екатерина Великая мечтала завладеть самим Константинополем. А если бы Россия смогла взять под контроль балканские владения Османской империи, то свободно посылала бы свой флот через узкий пролив, отделяющий Черное море от Средиземного. Поэтому не было ничего удивительного в том, что другие европейские державы преисполнялись беспокойства всякий раз, стоило России только покоситься в сторону Турции.

Впрочем, истинной причиной войны стала отнюдь не политическая демонстрация силы. Русский царь, избравший роль защитника православной веры, стал выказывать недовольство, когда турецкий султан отменил некоторые привилегии православной церкви в Османской империи. В качестве предостережения Николай I послал войска в турецкую провинцию Молдавию, расположенную на Дунае. Турция объявила России войну, а остальные европейские державы, отказываясь верить, что царь не ведет игру куда более крупную, немедленно вступили в войну на стороне Турции.

Один театр военных действий развернулся на Дунае, где русских сдерживали австрийцы, другой – на Кавказе, где русские отняли у турок важную крепость, и еще один на Черном море, на Крымском полуострове, который союзники атаковали, поскольку он был главной базой русского флота.

Обе стороны страдали от зноя, голода, болезней и грязи. Да, участники войны иногда совершали подвиги, подобные безумной атаке легкой кавалерии под Балаклавой. Однако по большей части боевые действия тянулись бесконечно, не давая преимуществ ни одной стороне и зайдя в тупик: противники окопались на полуострове в траншеях, и, несмотря на все усилия сестер милосердия, в обоих лагерях тиф уносил больше жизней, чем сами бои.

Прежде всего, каков бы ни был исход, война стала для России унижением. Она показала, что оружие и способы ведения боя, используемые русской армией, безнадежно устарели. Ее деревянные корабли могли победить турок, но, столкнувшись с французами или англичанами, были обречены на позорное поражение. Престиж русского царя за границей стремительно падал. Была серьезно поколеблена и вера в самодержавие в самой России.

«Наша страна просто ни на что не способна», – жаловались русские. «Знаете, – раздраженно заметил в беседе с Мишей один высокопоставленный офицер, – союзники, наши враги, получают продовольствие и боеприпасы из своих стран быстрее, чем мы из Москвы. Это современные страны, а сражаются они с империей, застрявшей еще в Средних веках!»

Война началась в 1854 году. К концу этого года все, вплоть до самого наивного рекрута из крестьян, осознали простой, но ужасающий факт: Российской империи не сдюжить эту войну.

«Если я выберусь отсюда, – решил Миша, – то уйду в отставку и поселюсь в Русском». Его отец и Илья к этому времени умерли. Надо было управлять имением. «И в любом случае с меня хватит», – заключил он.

Пробыв в Севастополе всего неделю, он столкнулся с Пинегиным.

Миша почти забыл о нем, но вот он, пожалуйста, даже почти не изменился: до сих пор в чине капитана, седые, стального оттенка волосы даже не поредели, обветренное лицо так же спокойно, как прежде, в зубах все та же неизменная трубка.

– А, Михаил Алексеевич, – сказал он, как ни в чем не бывало. – Мне кажется, мы с вами не разрешили один спор.

«Неужели возможно, – иногда удивлялся Миша, – что спустя все эти годы Пинегин всерьез желает со мной драться?» В самом деле, поначалу он склонен был счесть «отложенный» вызов некоей мрачной шуткой.

Однако по мере того, как шли месяцы, он стал осознавать, что для Пинегина, с его жесткими представлениями о чести, другого выхода просто не существовало. Миша назвал его трусом, поэтому им придется стреляться. То обстоятельство, что между вызовом и их встречей прошло десять лет, не имело никакого значения, так, пустяк, вздор.

Драться на дуэли во время боевых действий было невозможно, поскольку противоречило всем правилам поведения офицера. «Но когда все кончится, если останемся в живых, то можем разрешить спор», – любезно заметил Пинегин. И ничего нельзя было с этим поделать. «Иными словами, если не случится чуда, он совершенно точно меня убьет», – подумал Миша.

Во время этой ужасной осады они сталкивались довольно часто. Здесь, во взятом во вражеское кольцо, терзаемом болезнями городе, где каждый день у них на глазах умирали люди, они, связанные своей тайной и отъединенные ею же от всех остальных, продолжали встречаться, как двое духов из иного мира, – тихо и вежливо. Друг с другом они обращались едва ли не по-приятельски. Однажды после сильного обстрела с сотнями жертв они обнаружили, что помогают друг другу выносить тела погибших из горящего здания. Иногда Миша видел, как Пинегин спокойно ходит по тифозным баракам среди больных, словно не подозревая об опасности. Не боясь заразиться, он писал письма под диктовку солдат или сидел возле их коек, покуривая трубку и подолгу составляя им компанию. «Он идеальный офицер, человек, не знающий страха», – думал Миша.

Однако этот человек убил Сергея и убьет его самого.

Так прошло несколько месяцев. В марте этого года умер Николай I и на престол взошел его сын – Александр II. По слухам, война должна была скоро окончиться, но долгожданные переговоры ни к чему не привели, и злосчастная осада все продолжалась и продолжалась. В августе союзники не дали подойти к городу русскому спасательному корпусу. Три недели спустя французы овладели стратегически важной высотой, Малаховым курганом, и отказались ее вернуть.

Столь долго чаемая весть пришла утром 11 сентября. Она распространилась по городу – сначала подобно едва слышному шепоту, затем сделалась громче, сравнившись с негромким возгласом, и наконец переросла в один многоголосый, измученный, нескончаемый стон: «Отступаем!» Им отдали уже ожидаемый приказ. Внезапно стали запрягать обозных лошадей, грузить раненых на телеги. Повсюду – на улицах, на бульварах – воцарился хаос и суета, как всегда бывает, когда изнеможденная армия совершает последнее, неимоверное усилие, собираясь с духом и тщась отступить с поля брани, сохранив хотя бы видимость порядка.

Ближе к полудню в бой были направлены специальные подразделения. Их было несколько десятков, и на них возложили простую, но важную задачу. Им предстояло взорвать оставшиеся до сих пор невредимыми севастопольские укрепления. «Если неприятель хочет завладеть городом, пусть ему достанутся одни руины, – объявил Мишин командир. – Мне приказали немедля прислать нескольких офицеров и рядовых. Вы направляетесь в распоряжение капитана девятой роты».

Так и получилось, что Миша поступил под начало капитана Пинегина.

Пробираться вперед по направлению к первой цели было опасно и жутко. Когда они перебегали небольшую площадь, над головами у них просвистел снаряд и взорвался, ударившись в стену дома примерно в двухстах шагах позади них, так что земля содрогнулась у них под ногами. На узенькой улочке, через которую им пришлось пробежать потом, они заметили два неразорвавшихся снаряда. Теперь они уже видели цель. Это был участок стены, построенной, чтобы дать укрытие орудиям. Однако, чтобы дойти до нее, требовалось пробраться вдоль другой части стены, которую, по лености или по глупости, не защитили должным образом. А поскольку совсем рядом, в разрушенном здании, засела группа французских снайперов, подрывникам угрожала немалая опасность. Дважды, пока они ползли вдоль стены, Пинегин рывком бросал Мишу на землю, спасая от просвистевшей у них над головами снайперской пули.

Задача их была несложной. Рядовые поднесли бочонки с порохом. Миша и Пинегин тщательно все устроили, приладили и протянули вдоль стены запал. Тем временем они отослали своих людей, приказав им забрать оставшуюся взрывчатку.

Пока они минировали стену, почему-то стало очень тихо. Снайперы, разумеется, никуда не делись, они просто ждали, когда русские покажутся из укрытия. Обстрел ненадолго прекратился. Веял легкий ветерок, приятно пригревало солнце. Небо было бледно-голубое.

Именно в эту минуту Миша Бобров внезапно осознал, что может совершить убийство.

Они остались одни. Рядовые отошли на несколько сотен саженей и скрылись из глаз. Более никого поблизости не было. Оказалось, что Пинегин не вооружен. Он опустился на колени спиной к Мише, возясь с запалом, сжавшись под защитой стены, стараясь, чтобы его не заметили снайперы.

Ну можно ли было придумать уловку умнее? Все было бы так просто! Пинегину довольно было только на секунду показаться из-за парапета, на одно мгновение. Только чтобы привлечь огонь снайперов. Хватит и одного выстрела, только чтобы услышали их солдаты. А потом… Он положил руку на рукоять пистолета. Один-единственный выстрел, какая разница, откуда он раздастся? Скажем, в затылок. Он бросит тело Пинегина здесь, взорвет стену и принесет рапорт, что капитана убил вражеский снайпер. Никто даже ничего не заподозрит.

Неужели он, Миша Бобров, может совершить убийство? К своему собственному удивлению, он понял, что да. Может быть, он научился пренебрежительно относиться к человеческой жизни за те месяцы, что провел в севастопольском аду? Но почему-то он в этом сомневался. Нет, честно признался он себе, все дело в простом человеческом желании уцелеть. Пинегин намеревался хладнокровно убить его. И Миша собирался сделать то же самое, только опередив его с выстрелом.

А что помешает ему так поступить? Нравственные соображения? А что, в конце-то концов, нравственного в дуэли, когда оба участника соглашаются совершить убийство? Неужели жизнь Пинегина так много стоит по сравнению с его собственной? Разве у него нет дома жены и ребенка, тогда как у его противника всего-то и есть, что холодное сердце и странная, непонятная гордость? Нет, подумал Миша, ничто не помешает ему убить Пинегина, кроме одного.

Кроме чести. Только чести. Неужели законы чести в его душе столь сильны, что, следуя им, он готов будет обречь себя на смерть? Умереть во имя чести, которая, если посмотреть на нее внимательно, есть не что иное, как свод законов, вполне безумных?

Держа в руке пистолет, он по-прежнему не двигался.

И тут Пинегин обернулся и посмотрел на него. Миша увидел, что тот пристальным взглядом светло-голубых глаз внимательно изучает обстановку. И понял, что Пинегин догадался.

Потом Пинегин улыбнулся, снова отвернулся и принялся возиться с запалом.

Через несколько минут они зажгли запал и стали смотреть, как крохотная искра неумолимо бежит, удаляясь от них, вдоль стены, к своей цели. За миг до того, как она дошла до бочонков с порохом, они оба бросились на землю, вжавшись в пыльную мостовую, и затаили дыхание. Но взрыва почему-то не последовало.

– Вот ведь поставили дрянь, – пробормотал Пинегин. В последнее время снабжение армии, даже боеприпасами, оставляло желать лучшего. – Бог знает, что там случилось. Подождите здесь, – приказал он.

Капитан вскочил и кинулся бежать, нагибая голову, и быстро добрался до стены. Не успел он дотянуться до бочонков, как одна-единственная снайперская пуля просвистела у него над головой, не причинив вреда. И тут бочонки взлетели на воздух.

1857

Только одно озадачило Мишу Боброва, когда в конце 1857 года он вернулся в Русское.

Отношения Саввы Суворина и попа.

Конечно, у него и без них нашлось о чем подумать. По-видимому, новое царствование Александра II обещало немалые перемены. Крымская война завершилась на унизительных для страны условиях. Россия утратила право держать флот в Черном море. Но ни у кого не было более сил и мужества сражаться далее. «Сначала, – объявил Миша, – царь должен заняться обустройством России, ведь эта война нас чуть было не разорила». Все знали, что перемены необходимы.

А из всех реформ, которые бурно обсуждались в последнее время, ни одна не была важнее и ни одна не могла повлиять на жизнь Миши больше, чем возможное освобождение крестьян.

В 1856–1857 годах вся Россия была охвачена самыми невероятными слухами. Из-за границы писатель-радикал Герцен отправлял в Россию исполненный самых благородных намерений журнал «Колокол», призывая царя отменить крепостное право. Уже в своем отечестве возвращающиеся с Крымской войны солдаты тоже распустили распространившийся, подобно лесному пожару, слух о том, что новый царь-де уже даровал крепостным свободу, вот только помещики скрывают от крестьян высочайший манифест об отмене неволи!

Однако посреди всего этого моря слухов и догадок, противоречивых и волнующих, Миша Бобров, хотя и считал, что освободить крестьян необходимо, сохранял спокойствие. «Люди не понимают нового царя, – сказал он жене. – Говорят, он реформатор – и, возможно, таковым он и станет. Но в душе он столь же консервативен, как и его отец. Его спасает то, что он прагматик. Он будет делать то, что нужно, чтобы сохранить порядок. Если для сохранения порядка потребуется освободить крестьян, он освободит. Если нет – то нет».

Однако многие помещики были встревожены. «Могу открыть вам полезную хитрость, – рассказал ему сосед-помещик. – Некоторые из нас опасаются, что, если объявят об освобождении крестьян, придется отдать им и землю, которую они пашут. Чтобы этого избежать, можно лишить крестьян земли, пока суд да дело, переписать их в дворовые. А потом, если ужас этот все-таки случится, с полным правом скажете: „А у моих крепостных никакой земли-то и нет“. Вот ничего возвращать им и не придется!»

И правда, Миша обнаружил у себя в губернии помещика, землю которого никто не обрабатывал, но который, однако, имел целых сорок лакеев! «Обман столь же глупый, сколь и бесчестный!» – сказал он в беседе с женой. Своих крепостных Бобров никуда не переписывал.

Какие бы ни ожидались перемены, Миша был рад вернуться домой. Он унаследовал не только Боброво, но и рязанское имение от Ильи. «Я посвящу себя сельскому хозяйству и ученым занятиям», – объявил он. После смерти Ильи, случившейся пять лет тому назад, он нашел гигантскую незавершенную рукопись дядиного великого труда. «Может быть, я закончу книгу за него», – предположил он.

Да, у него нашлось о чем подумать. И все-таки отношения Суворина и попа не выходили у него из головы.

«Главная причина, по которой я сожалею, что освободил Суворина, – повторял ему Алексей, – это то, что теперь, выйдя из-под моей власти, он начнет привозить сюда своих старообрядцев и обращать местных крестьян в свою веру. А я обещал попу, что этого не допущу».

За годы военной службы Миша почти забыл об этом, но по возвращении принялся наводить справки и вскоре понял, что жизнь в Русском и вправду меняется.

Предприятие Суворина быстро росло. Паровая прядильная машина, выписанная из Англии для ткацкой фабрики, оправдала себя в полной мере. Савва Суворин нанял на работу половину маленького городка Русское. Его сын Иван стоял во главе московского предприятия. И если Мише не до конца ясно было, все ли из тех, кого нанял Суворин, были старообрядцами, большинство из тех, кто работал на фабрике, точно исповедовали старую веру. Несмотря на то что недавно принятые указы запретили некоторые старообрядческие секты, включая радикальных феодосьевцев, раскольники явно не прекратили богослужений, которые совершали едва ли не публично. Более того, Тимофей Романов однажды любезно показал Мише городской дом, где они собирались на молитву.

Однако, как ни удивительно это было, поп в Русском ни словом не обмолвился о таком безобразии.

Первый раз, когда Миша спросил его, почему он терпит старообрядцев, поп все отрицал: «Прихожане в Русском – верные чада церкви, Михаил Алексеевич. Вам не о чем беспокоиться». В его рыжей бороде теперь уже сквозила седина. Он сделался еще толще, чем раньше. «Какие бы ни были у него прихожане, – подумал Миша, – он явно не голодает».

Однажды из любопытства Миша даже спросил о старообрядцах самого Савву Суворина. Но эта важная птица, пренебрежительно взирая на него с высоты своего огромного роста, всего-навсего заметил, пожав плечами: «Какие старообрядцы? Знать не знаю и ведать не ведаю».

Свое открытие Миша совершил декабрьским воскресным утром. Он стоял на заснеженной площади Русского, вскоре после церковной службы, которая выдалась довольно малолюдной. Он хотел было поехать домой, но как раз в это время в Русское обыкновенно приезжали из Владимира сани, привозившие газеты, и он решил подождать, надеясь получить последние известия.

Все еще поджидая сани, он заметил, как рыжеволосый поп выходит из церкви и, тяжело ступая, направляется к себе домой. Его сопровождал малый довольно угрюмого вида, тоже с рыжеватыми волосами, – как предположил Миша, поповский сын. Он слышал, что Павел Попов, как звали этого молодого человека, служил в Москве и принадлежал к племени тех полунищих мелких чиновников, которые сводили концы с концами, не брезгуя никакой, пусть даже ничтожной, взяткой и никаким подкупом. Миша глядел на попа и его сына не без презрения.

А потом он заметил нечто чрезвычайно странное. Савва Суворин появился на площади и прошел мимо них, совсем рядом. Поравнявшись со священником, он на ходу кивнул, словно своему подчиненному, наемному работнику на фабрике. Однако поп и его сын, вместо того чтобы сделать вид, будто его не заметили, вдруг обернулись к нему и низко поклонились. Их поведение было совершенно недвусмысленным. Это был не тот вежливый поклон, которым Миша мог обменяться с попом. Так мог поклониться только слуга господину, работник – работодателю. И именно так, с почтением, встретили отец и сын бывшего крепостного.

И тут Мишу осенило.

Но именно в этот миг на площадь, звеня бубенцами, через городские ворота выкатились долгожданные сани.

Миша не обратил на них внимания. Он не мог противиться искушению, внезапно завладевшему всем его существом. Он и всегда-то недолюбливал рыжего попа, а тут подвернулся такой случай. Он двинулся к священнику и, как раз когда тот дошел до середины площади, громко окликнул его.

– Скажите, – крикнул он, – сколько он вам платит? Сколько Суворин и его старообрядцы платят вам за то, что вы передаете им своих прихожан?

Поп побагровел. Миша угадал верно!

Но Миша не получил ответа, ибо в этот миг с дальней стороны площади, где разгружали газеты, долетел взволнованный крик. А когда все они обернулись, кто-то возбужденно воскликнул:

– Официальное сообщение! Царский манифест! Крестьян освободят!

Миша оставил попа и бросился к саням.

Глава десятая. Отцы и сыновья

1874

Поезд с шипением и лязгом медленно приближался к древнему городу Владимиру, и два пассажира с любопытством поглядывали из окна вагона на расстилающийся пейзаж.

Была весна. Снег почти совсем сошел, но тут и там еще виднелись осевшие сугробы и длинные сероватые прогалины. Все вокруг, от церквей с белыми щербатыми стенами до коричневых полей возле деревушек, казалось запущенным и неприглядным. Повсюду стояли огромные лужи, реки вышли из берегов, а дороги так развезло, что они стали почти непроезжими.

Но если на земле всякое передвижение временно прекратилось, то в небесах постоянно что-то перемещалось. Над лесом, где на голых ветках серебристых берез чуть ли не за одну ночь набухли светло-зеленые почки, кружились стаи птиц, оглашая воздух резкими криками. Ибо это была русская весна – возвращение грачей и скворцов.

Поездка была долгой, но оба путешественника пребывали в отличном расположении духа. Их внимание давно уже привлек проводник поезда – высокий, худой и лопоухий, с покатыми плечами и странной привычкой хрустеть костяшками пальцев, – и задолго до того, как наши пассажиры добрались до Владимира, молодой Николай Бобров, один из этих двоих, сподобился в совершенстве изображать этого проводника.

Николаю было двадцать лет; красивый, стройный молодой человек с правильными, как и у всех Бобровых, чуть восточными, от тюркских предков, чертами лица; маленькие, аккуратно подстриженные усики, мягкая остроконечная бородка и темно-каштановая волнистая шевелюра. Его голубые глаза и выразительный рот смотрелись весьма мужественно.

Его спутник, хотя ему был всего двадцать один год, выглядел старше своих лет. Худощавый, довольно угрюмый, с копной ярко-рыжих волос, он был чуть не на два вершка выше Николая. Его лицо было чисто выбрито. Тонкие губы, мелкие, желтоватые и неровные зубы. Глаза у него были зеленые. Однако при первом же взгляде на него больше всего обращала на себя внимание припухлость вокруг глаз, как будто его ушибли еще при рождении и след на лице так и остался.

По прибытии поезда во Владимир двое мужчин покинули вагон, и Николай отправился за подходящей повозкой. У путников было предостаточно тяжелого багажа, так что прошло больше часа, прежде чем Николай вернулся с возницей, ворчливым владельцем обшарпанного тарантаса, размером ненамного больше телеги.

– Прошу простить, – весело сказал Бобров. – Лучше ничего не нашлось. – И вскорости молодые люди отправились в путь.

Грязь. Куда бы Николай ни бросил взгляд, всюду была грязь. Коричневая грязь пахотной земли, простиравшейся до горизонта; дорожная грязь, как наказание без конца и края; грязь, которая налипала на колеса тарантаса и тянула в свои глубины, словно некий злой дух, пытающийся утопить путешественников. Грязь брызгала на их одежду, грязь налипала на тарантас, им недвусмысленно и без обиняков: «Это мое время года. Никто не сдвинется с места, поскольку я этого не позволю. Ни конь, ни человек, ни богатый, ни бедный, ни сильный, ни слабый, ни армия, ни сам царь не имеют надо мной никакой власти. Я здесь царствую в мое время».

«Не снег и мороз первыми одолели Наполеона при отступлении из Москвы, – вдруг подумал Николай, – а грязь».

И все же, несмотря на то что они еле-еле продвигались вперед, молодой Николай был в приподнятом настроении. Ибо ему казалось, что, возможно, вся его жизнь – и, конечно же, последние год или два – были подготовкой к этому путешествию и этой весне.

Каким же образом он подготовился? Как и все прочие студенты в доме, который они снимали, он неделями и месяцами читал, слушал, спорил. Он даже, как монах, практиковал умерщвление плоти. Целый месяц он спал на голой доске, сплошь утыканной гвоздями. Обычно он носил власяницу, «поскольку я еще не так силен и дисциплинирован, как следовало бы», – признавался он своим друзьям. А теперь наконец приближался час, когда, как он надеялся, и он сам, и весь мир родятся заново.

«И какая удача, – подумал Николай, взглянув на своего спутника, – какая невероятная удача, что я взял на себя эту миссию вместе с таким исключительным человеком. Никогда еще я не встречал никого похожего на него. Я неуч перед ним», – в самоуничижении размышлял молодой Бобров.

Пока они продвигались черепашьим шагом по бесконечной грязи, лишь одна мысль втайне тревожила Николая. Как там его ничего не подозревающие родители? Что с ними будет?

Конечно, он понимал, что они пострадают: это было неизбежно. «Но по крайней мере, я буду там, – подумал он. – Надеюсь, я смогу оградить их от самого худшего».

Небольшой тарантас медленно полз по направлению к Русскому.

В то сырое весеннее утро Тимофей Романов стоял у окна избы и недоверчиво смотрел на своего сына Бориса.

– Я тебе запрещаю! – воскликнул он наконец.

– Мне двадцать лет, и я женат. Ты меня не остановишь. – Молодой Борис Романов оглядел свою семью. Лица у родителей были пепельные, у бабушки Арины – каменное, а пятнадцатилетняя сестра Наталья, как всегда, выглядела воинственно.

– Да ты волк! – взревел Тимофей. А потом почти умоляюще добавил: – Подумай хотя бы о бедной матери.

Но Борис промолчал, и Тимофею оставалось только смотреть на крикливых птиц, кружащих над деревьями, и гадать, с чего это Бог послал семье все беды сразу.

Семья Романовых была небольшой. За эти годы Тимофей и Варя потеряли четверых детей от болезней и недоедания, но такие трагедии были привычны. Слава богу, хоть Наталья и Борис были здоровы. Арина тоже, хоть и не совсем оправилась от страшного голода 1839 года, была сама энергия: маленькая, усохшая, порой ядовитая, но неукротимая. Вместе с новой женой Бориса они все вместе жили в крепкой двухэтажной избе в центре деревни. И Тимофей, которому теперь было пятьдесят два года, с нетерпением ждал, когда станет полегче.

Но, к его удивлению, месяц назад Варя сообщила ему, что снова беременна.

– Сначала я не могла в это поверить, – пояснила она, – но теперь убеждена, что так оно и есть.

И в ответ на ее смущенный взгляд он молодецки улыбнулся и заметил:

– Подарок от Бога.

«Или проклятие», – подумал он теперь.

Ведь Борис только что объявил, что готов пустить их по миру.

Отмена крепостного права изменила жизнь Тимофея и его семьи, но едва ли к лучшему. Этому было несколько причин.

В то время как крестьяне на землях, принадлежащих государству, получали вполне приличный надел, крепостные прочих землевладельцев – нет. Во-первых, только около трети помещичьих угодий было фактически передано крепостным крестьянам, а прочее осталось у помещиков. Во-вторых, крепостные должны были внести плату за полученную землю: пятую часть – деньгами или трудовыми повинностями, остальные четыре пятых – ссудой от государства в виде облигаций, подлежащих погашению в течение сорока девяти лет. Так что, по сути, крепостные России были вынуждены брать закладную под свое имущество. Что еще хуже, помещики ухитрялись искусственно завышать цены на землю. «И дело не только в этих проклятых выплатах, – жаловался Тимофей. – Это ведь мы, крестьяне, так и продолжаем платить все налоги. Как и прежде, мы содержим землевладельцев!»

Это была абсолютная правда. Крестьяне платили подушный налог, от которого дворяне были освобождены. Они также платили множество косвенных налогов на продукты питания и спиртное, что для бедных семей было еще более тяжким бременем. В результате получалось, что крестьянин Тимофей, освободившись от крепостного ига, фактически платил государству за каждую десятину своей земли в десять раз больше, чем дворянин Бобров за свою. Поэтому неудивительно, что Тимофей, как и большинство крестьян, часто бормотал: «Когда-нибудь истребится ихнее семя – и вся земля наша будет».

Однако никакой личной ненависти он к помещикам не испытывал. Разве они с Мишей Бобровым не играли вместе в детстве? Но он знал, что этот дворянин – нахлебник. «Говорят, цари отдали Бобровым свою землю в обмен на верную службу, – объяснял он детям. – Но царю Бобровы больше не нужны. Так что он скоро заберет их землю и отдаст ее нам». Эту немудрящую веру разделяли крестьяне по всей России: «Наберитесь терпения. Царь даст».

Поэтому и он ждал лучших времен.

Молодой Борис Романов был приятным на вид – плотным и коренастым, как и его отец, но с более светлыми каштановыми волосами, уже довольно редкими спереди. Взгляд его голубых глаз был добрым, хотя и задиристым.

Борис не хотел причинять боль своей семье, но с тех пор, как он женился, жизнь в общем доме стала невыносимой. Появление его жены – живой золотоволосой девушки – привело к перераспределению ролей во внутрисемейной иерархии. Если раньше Арина и Варя требовали послушания от его сестры Натальи, то теперь, забыв о ней, они то и дело донимали жену Бориса. «Что я им, слуга?» – возмущалась она.

Но именно неожиданная беременность его матери завела ситуацию в тупик. «Вообще-то, это наше дело – род продолжать! – сетовала молодая жена Бориса. – И как же нам-то быть, коли все будут нянькаться с ее очередным драгоценным чадом?» Тимофей, вечно угрюмый и чувствующий повисшее в доме напряжение, тоже стал по малейшему поводу кричать на сына. «Разве так дрова складывают, чухна?» – вопил он. А жену Бориса предупредил: «Может, с сыном-то я и дал маху, но вот родишь мне внука, будь уверена, вколочу я в него ума!»

К наступлению весенней распутицы Борис решил, что дальше так продолжаться не может. И именно поэтому в то самое утро он решительно объявил во всеуслышание, что отделяется от родительского дома.

У него было несколько друзей, которые недавно так и поступили. «Сперва, конечно, трудненько, – предупреждали они его. – Но потом все проще. И куда как хорошо, не приходится ссориться со стариками».

Он был уверен, что это хорошая идея.

На самом деле он бы отделился от семьи и раньше, если бы не его сестра Наталья. Что же с ней будет? Что ждет в семье эту ерепенистую пятнадцатилетнюю девочку с надутыми губами? «Они ее сломают, – сокрушенно говорил он жене. – Они ее в гроб загонят, чтобы загладить свою вину перед нами». Он предлагал взять Наталью в их дом, но жена была против. Наталья тоже была непреклонна. «Иди, Борис, – сказала она ему. – Обо мне не беспокойся». А когда он спросил, как же она там сдюжит, Наталья ответила: «Со мной все будет в порядке, вот увидишь. – И усмехнулась. – Есть у меня одна задумка».

«Интересно какая?» – подумал он тогда.

Спустя какой-то час Тимофей Романов, с довольно бледным видом, стоял и смотрел в открытое поле. Рядом с ним стоял человек, который теперь должен был решить его судьбу.

К деревенскому старосте, маленькому седобородому мужичку с трубным голосом и решительными манерами, Тимофей почтительно обращался по старинке, то бишь по отчеству, именуя его Ильичом.

Не поднимая глаз на старосту, Тимофей нервно объяснил ситуацию, а закончив, не в силах ждать, резко повернулся к нему и спросил:

– Ну что, Ильич, я разорен?

Что бы в ответ ни прозвучало, он знал, что это будет приговор, который уже не оспорить.

Тимофей Романов был свободен, хотя на самом деле – нет. В этом он походил на большинство бывших крепостных в России. Ибо, отдав крепостным землю, царские советники столкнулись с еще одной сложнейшей проблемой: а что, если эти крестьяне, уже не принадлежащие своим господам, начнут бродить где попало и делать, что им вздумается? И как их контролировать? Где гарантии, что они буду обрабатывать землю и платить налоги? Свобода – это прекрасно, но нельзя же допустить хаоса. И вот, не мудрствуя лукаво, власти пришли к простому решению. Крестьянин, хотя и оказывался юридически свободен, все равно был привязан к своему месту. Отнятая у помещика земля передавалась не крестьянину в отдельности, а деревенской общине, которая отвечала за налоги и все остальное. Если бы, например, Тимофею понадобилось поехать в Москву, ему пришлось бы обратиться за паспортом к старосте деревни, как прежде в таких случаях он обращался к Боброву. Даже мелкие проблемы и споры решались только в общине. А главное, именно сельский староста периодически перераспределял разбросанные полоски земли – столько-то хороших, средних и плохих на каждую семью. Короче говоря, Тимофей Романов был теперь фактически членом средневековой деревни без феодала – или, говоря современным языком, принудительного крестьянского колхоза. Термины тут не имеют значения, поскольку на самом деле обозначают одно и то же.

И вот в чем была проблема: если Борис уйдет из дома и поселится отдельно, то семейный надел земли перераспределится. Доля Тимофея при этом, скорее всего, сократится. Земли, которой он теперь владел, было недостаточно, чтобы прокормить семью и заплатить налоги. Как ему выкрутиться?

– Мне придется урезать твою долю, – резко сказал Ильич.

– На сколько же?

– Наполовину, – подумав, сказал староста.

Все оказалось даже хуже, чем опасался Тимофей.

– Мне очень жаль, – продолжал староста, – но сейчас в деревне стало больше молодежи. На них и так не хватает земли.

Затем он раздраженно пожал плечами и ушел.

И все же, как бы туго ни пришлось ему этим утром, Тимофей Романов пришел бы в ужас, если бы узнал, что творится в голове его тещи.

Арине было шестьдесят три года. В семье она была старшей и никому не позволяла забывать об этом. А больше всего она любила свою дочь Варю. «Я едва не покончила с собой ради нее в тридцать девятом, – говорила она, – и теперь не позволю дурного с ней обращения».

С годами стало ясно, что след, оставленный в ее душе тем ужасным временем, никуда не исчез. А сама она часто вспоминала: «В тот год я целый месяц жила на одной репе, все нутро мое тогда иссохло. То-то я и гляжусь старше своих лет». И действительно, безжалостный инстинкт самосохранения сделал ее несгибаемой и даже в чем-то грозной, пусть на первый взгляд она ничем не отличалась от обычных бабулек, маленьких и уютных.

А теперь ее дочь ждала еще одного ребенка. Арина молча наблюдала, как разыгрывается маленькая семейная драма. Несколько раз бедная Варя с несчастным видом оборачивалась к ней и говорила: «Прости господи, а только лучше бы мне скинуть».

И вот, будучи свидетелем того, как складываются события, Арина пришла к своему личному выводу. Если ситуация не улучшится, решила она, ребенка придется умертвить. Такие вещи не были редкостью. Она знала женщину, которая утопила своего ребенка; легче всего было подстроить так, словно произошел несчастный случай. «Если будет невмоготу, то уж известно, что делать», – подумала она. Вот для чего нужны бабушки.

Но язык она при этом держала за зубами. И когда Тимофей, мрачнее тучи, вернулся после разговора с деревенским старостой и поведал, что их ждет, он не имел ни малейшего представления о том, что означал хмурый взгляд его тещи. Он только и сказал жене:

– Видимо, нам придется отдать Наталью на фабрику. Позови ее.

Когда Петра Суворина обязали продолжать дело своего деда Саввы, первое, что пришло ему в голову: «Может, мне лучше покончить с собой?»

Почему-то эта идея была необычайно соблазнительна. Но как он это сделает? Над этим стоило поразмыслить. Что бы он ни предпринял, одно было ясно: надо вырваться из этой ужасной ловушки.

Эх, если бы его отец не умер! Отец получил суровое воспитание под надзором Саввы – а еще и овдовел, когда Петру было всего десять лет, – но Иван Суворин был добрым отцом и мудро позволил своим сыновьям оставаться самими собой. Владимир, на пять лет старше Петра, был прирожденным предпринимателем, и Иван поручил Владимиру, когда тому было всего семнадцать лет, управлять одной из московских фабрик. Но Петр тяготел к наукам, и ему – к неудовольствию старого Саввы – даже разрешили поступить в университет.

А полгода назад у Ивана случился обширный инсульт, и солнечный мир Петра тут же померк.

«Я полностью завишу от деда», – понял он. Ибо старый Савва проявлял себя с непреодолимой силой. За какую-то неделю он взял все под свой личный контроль. Петра забрали из университета, Владимир остался управлять московскими фабриками, а младшему внуку Савва без обиняков приказал сопровождать его обратно в Русское. «Ну, – сказал старик своей жене, – пора малым заняться».

Для Петра открылся новый мир. Когда он был ребенком в уютном московском доме, к редким визитам его живших где-то далеко бабушки и дедушки все относились с каким-то религиозным пиететом. Таких высокорослых людей, как его дед, он еще не встречал. С густой копной волос, огромной седой бородой и пронзительными черными глазами, старый молчаливый Савва внушал страх. С тех пор как он получил свободу, он так и носил длинное черное пальто и необычайно высокий цилиндр, так что однажды маленькому Пете приснилось, что большая башня Московского Кремля превратилась в его дедушку и в жажде мести, как фурия, крадется по городу. Не раз Иван с кривой усмешкой рассказывал сыновьям, как Савва разбил о его голову скрипку. Петр старался избегать старика, насколько это было возможно.

Но теперь, когда Петр был вынужден жить в доме Саввы, к детскому страху, который он продолжал испытывать перед дедом, добавилось другое – трепет.

Савву Суворина трудно было назвать простым смертным – он был чем-то бо́льшим. Он как бы исполнял некий промысел – свой и Божий, – неизменный, суровый и беспощадный. Ему было восемьдесят два года, и он держался так же прямо, как и в тридцать лет. Он всюду ходил пешком. Федосеевская староверческая община, к которой он принадлежал, была распущена властями в 1850-х годах, и он, как и многие другие купцы, счел необходимым хотя бы формально присоединиться к православной церкви. Но в душе и привычках старик оставался старообрядцем и по-прежнему ел из отдельной деревянной миски маленькой кедровой ложкой с вырезанным на ней крестом. Роспуск феодосеевцев также снял все последние ограничения, с которыми сталкивалась община на предприятиях Суворина. Теперь они всецело принадлежали Савве и его семье. И владения эти были огромными.

Петр хорошо знал, что в Москве Суворину принадлежали красильная фабрика у реки, текстильный завод, клеевая и крахмальная фабрики, а также маленькое печатное производство, организованное его братом Владимиром. Но до сих пор он по-настоящему не понимал, что же произошло в Русском.

Русское никогда красотой не отличалось, но теперь выглядело отвратительно. На крутом, спускавшемся к реке склоне теснились жалкие домишки, огороженные покосившимися заборами, – казалось, все это вот-вот рухнет в воду, как будто вывезенная из города куча мусора. Громадная с кирпичными стенами и рядами слепых окон хлопчатобумажная фабрика нависала над церковкой, а ее извергающая клубы дыма восьмиугольная труба напоминала древнюю сторожевую башню у городских ворот. Суконный завод был размерами едва ли меньше, а в длинных, похожих на амбары строениях располагалась льняная фабрика. Туда стекались люди со всей округи, и всем заправлял старый Савва Суворин.

Сильная и непреклонная воля, создавшая это место, внушала ужас. «И ведь я – ее часть, – с горечью думал Петр, – я плоть от этой плоти. Огромная квадратная голова, тлеющие угли глаз, тяжелые брови и могучий бесформенный нос. Неужели эти носищи будут передаваться по нашей линии из рода в род?» Отцовский нос был большим, его собственный – крупным, но Савва… Сама история должна была остановиться и замереть перед ним, как скульптор перед огромной гранитной глыбой. Господи, – подумалось Петру, – ведь наверняка кто-то из его диких предков, явившихся из волжских земель, древних купцов, был в точности таким, как дед. И это правда, именно таков был Савва Суворин.

Поначалу здешняя жизнь не слишком тяготила Петра. Старики жили в простом каменном доме, по площади занимавшем разве что десятую часть большого московского дома. Громоздкая полированная мебель смотрелась солидно, но допотопно. Чего же хотят от него, Петра? Когда Савва брал его с собой на обход фабрик, то хранил молчание относительно своих видов на внука, и по прошествии нескольких недель Петр решил, что надоел старику и что скоро его отправят обратно в Москву.

Однако вскоре после Рождества ему был нанесен ошеломляющий удар, и не кем-нибудь, а бабушкой.

– Мы решили, что тебе следует начать работать на льняной фабрике, – спокойно объявила она. – Кстати, так и деревню узнаешь получше.

Лицо Марии Сувориной и в старости оставалось совершенно круглым – нос, пожалуй, еще более заострился, рот с поджатыми губами никогда не улыбался, а за узкими щелями век скрывалась все та же пара жестких серых глаз. Огромное богатство ничуть не смягчило ее взгляда. Как и у большинства простых русских женщин, ее волосы, теперь уже седые, были разделены на прямой пробор, туго стянуты и уложены на затылке кичкой. Единственной роскошью, которую она себе позволяла, были платья дорогой шелковой парчи, колыхавшиеся над землей на манер колоколов. Голову она любила покрывать большой шалью, которая ниспадала на плечи и была заколота булавкой под подбородком, так что бабушка в точности походила на расписную матрешку, – и этот уютный вид был в полном противоречии с ее жесткой натурой.

– Но я же совершенно не гожусь, – запротестовал он.

– Сгодишься, – невозмутимо ответила она.

– А как же университет?

– Забудь, – спокойно сказала она. И затем добавила, словно желая усовестить внука: – Деду уж лет-то сколько, что ж ему, так за всех лямку и тянуть?

И вот теперь, в это холодное, сырое весеннее утро, когда над крышами домов кружили скворцы, Петр понял, что дальше так продолжаться не может.

Он пытался хоть как-то заинтересоваться новыми своими обязанностями, найти хоть какую-то пищу для воображения. Когда Савва говорил ему: «Гражданска-то война в Америке как нам с хлопком подсуропила» – или в другой раз: «Ну, хлопок теперь у азиятов брать станем», – Петр представлял себе далекие корабли, плывущие из Нового Света, или караваны верблюдов, пересекающие пустыню… Разве суворинские предприятия не становились при этом частью какого-то большого, захватывающего приключения? Но каждый день вид этих мрачных труб, этих бесконечных рядов ткацких станков, да и сама эта однообразная монотонная работа вызывали в его душе одну и ту же мысль: Русское – все равно что тюрьма.

В то утро они занимались тем, что он ненавидел больше всего: осматривали жилые помещения рабочих.

Не так уж плоха была жизнь в деревнях, где выращивали лен и где в каждой избе крестьяне сами ткали себе льняное полотно. А жилые помещения в Русском были совершенно другими. Там в три длинных ряда стояли для рабочих деревянные дома, которые были бы вполне приличны, кабы в каждый дом не набилось от трех до пяти семей. «Мы одна семья, – обычно твердил Савва этим людям, продвигаясь среди них, как мрачный ветхозаветный патриарх. – Вместе нам и жить».

А еще там были общежития в бараках. Почему же у Петра упало сердце, когда они с дедом вошли в один из них?

Нет, вовсе не помещение было тому причиной. Оно было безупречно чистым, светлым, просторным и хорошо протопленным. Стены были выкрашены в белый цвет, деревянные столбы по центру разделяли пространство на две половины, каждая из которых была занята кроватями. Кровати представляли собой деревянные нары, разделенные посередке низкой перегородкой на два спальных места, достаточных для узких матрасов и мелких причиндалов. На обеих сторонах общежития размещалось по тридцать человек. Под каждой кроватью стоял деревянный ящик, который можно было запереть, а под деревянным потолком были устроены вешалки для верхней одежды. Мужчины спали в одном общежитии, женщины – в другом. Все было хорошо продумано.

И угнетало не само это место, а люди – и Петр это прекрасно почувствовал.

Рабочего класса как такового за пределами Москвы и Санкт-Петербурга еще не было – да и там его было мало. Обитатели общежитий в основном делились на две категории. Одна – дети крестьянских семей из дальних деревень, они периодически навещали свои семьи, чтобы поделиться скромным жалованьем. Другая – крестьяне, получившие свободу при отмене крепостного права, но оставшиеся без земли и дома, абсолютно брошенные на произвол судьбы. Эти несчастные существа съеживались при виде проходящих мимо господ.

«Они всего лишь крестьяне, – подумал Петр, – просто потерявшиеся и утратившие себя. А я должен жить здесь и поддерживать эту ужасную систему». В связи с чем это вполне приглядное место приобретало еще более циничный смысл.

«Эти люди и эти отвратительные фабрики кормят мою семью», – говорил себе он. Все это было ужасно. Он не совсем понимал, чего хочет от жизни, но с какой-то отчаянной настойчивостью бормотал себе под нос: «Все, что угодно – я бы даже баржи по Волге таскал, – но только не это».

Как раз в тот момент, когда они выходили из общежития, Петр Суворин случайно оглянулся и увидел то, чего ему не следовало видеть.

В дальнем конце общежития, спиной к Петру, юноша примерно его возраста передразнивал Савву Суворина. Он был маленьким и щуплым на вид, но получалось у него смешно. Однако, заметив, что Петр видит, остальные предупредили насмешника, тот остановился и обернулся.

Петр был потрясен. Какого только выражения не видел он на здешних лицах, но с неприкрытой ненавистью столкнулся впервые. То ли парнишка не понял, каким взглядом он смерил Петра, то ли нарочно не стал скрывать злости, – во всяком случае, Петр почувствовал себя крайне неуютно.

«Боже мой, – подумал он, – этот парень считает меня таким же, как мой дед. Знал бы он правду! Но какое ему дело до моего сострадания, когда я сам Суворин»? Эта мысль окончательно доконала его, и он поспешно ретировался.

Этого с виду безобидного молодого человека Петр даже немного знал. Звали его Григорий.

Наталья бодро шагала по тропинке в сторону Русского. Увидев отца, мрачно возвращавшегося после беседы с деревенским старостой, она тут же свернула в сторону. Уж конечно, теперь она ему понадобилась.

Она точно знала, что ее ждет. Ее отправят на суворинскую фабрику, и быть ей там до тех пор, пока домашние не смогут и без ее заработка сводить концы с концами. Этого она и боялась. «Что же мне – до старости в девках спину гнуть?» – негодовала она.

Ну уж нет, не этого она хотела. Поскольку Михаил Бобров всегда был доброжелателен к ее отцу, она и Борис еще детьми три года посещали маленькую школу в Русском, где научились читать и писать. Как бы бедна она ни была, Наталья втайне гордилась своей грамотностью и верила, что каким-то образом – пока неизвестно, как именно, – она сможет чего-то достичь в жизни.

Но хотя она и догадывалась, что будет значить для нее уход Бориса, она все же была на его стороне. Она любила его. Она знала, что так и должно быть. «По крайней мере, он будет счастлив», – думала она. А был ли у нее свой собственный план, о котором она говорила Борису?

Никакого плана не было. Она понятия не имела, что делать.

Она потуже затянула на голове платок, так как от влажного ветра лицо ее раскраснелось. У нее был только один возможный выход.

Она собиралась встретиться с Григорием.

Михаил Бобров и его жена Анна светились от счастья.

В тот день, когда уже смеркалось, к дому Бобровых подъехал небольшой тарантас, из которого, к их изумлению, выскочил Николай, подбежал обнять их и объявил:

– Меня пораньше отпустили из университета, чтобы добраться к вам, – и вот я здесь. – А когда он добавил, что приехал с другом, Михаил радостно воскликнул:

– Тем веселее, мой дорогой мальчик! – И, привычно взяв сына за руку своим мягким фамильным жестом, он повел его в дом.

Михаил Бобров всегда ставил себе в заслугу, что хорошо ладит с сыном. Он все еще помнил мрачную атмосферу в Боброво, причиной которой был его строгий старый отец Алексей, и потому давно для себя решил, что подобное больше никогда не повторится. Впрочем, это было для него естественно, поскольку он был человеком добрым и покладистым.

А главное, он всегда с удовольствием позволял мальчику спорить с собой. «Совсем как милый Сергей и старый дядя Илья», – говорил он. Действительно, он очень гордился своим умением вести спор; и даже если Николай иногда горячился – что характерно для молодых людей, – Михаил никогда не возражал. «Мальчик в основном правильный», – говорил он потом жене. А когда ей казалось, что он позволяет Николаю слишком далеко заходить, Михаил отвечал: «Нет, мы должны слушать молодежь, Анна, и стараться понять их. Ибо они – будущее».

Он не раз поздравлял себя с тем, что эта стратегия явно оказалась верной.

Оба гостя устали после долгой поездки и, поужинав, выразили желание пораньше лечь спать.

– Ну, предвкушаю прекрасные беседы с этими молодыми людьми, – заметил Михаил, когда он и Анна остались в гостиной одни. – Может, не всем нравится, что происходит в университетах, но наши молодые люди всегда возвращаются оттуда полные новых идей. – Он довольно улыбнулся. – Мне придется быть начеку.

Только одно его озадачивало. Чушь, конечно, но в тот момент, когда Михаил увидел друга Николая, у него возникло странное чувство, будто он знает этого молодого человека. Но откуда, как, черт возьми?

Евгений Павлович Попов. Именно так и представился этот рыжеволосый гость – фамилия довольно распространенная.

– А мы не встречались раньше? – спросил Михаил.

– Нет.

Михаил не стал углубляться в эту тему, и все же был уверен, что что-то тут не так… Ночью он не мог заснуть, слишком взволнованный приездом Николая, и среди разных тем, одолевавших его, вертелась и маленькая загадка насчет этого Попова.

Приезд сына всегда заставлял Михаила Боброва думать о будущем. Какое имение он сможет передать юноше? И какая жизнь ждет Николая? А главное, что думает об этом он сам? «Я должен спросить его о том-то и том-то», – размышлял он. Или, вспомнив о каком-нибудь дорогом ему проекте, задавался вопросом: интересно, одобрил бы это сын? Вот так посреди ночи и теснились в его голове самые разные мысли.

И хотя лично у него, Михаила Боброва, дела шли довольно плохо, он пребывал в убеждении, что в целом все к лучшему. «Я с оптимизмом смотрю в будущее», – заявлял он. С подобной позицией его жена, в общем разделяющая его взгляды, никак не могла согласиться.

По существу же, дела в имении Бобровых шли хуже некуда. Ибо если отмена крепостного права оказалась для крестьян сплошным разочарованием, то и для помещиков она вышла боком.

Первая проблема была старой и знакомой. К 1861 году Михаил Бобров, как и почти все знакомые ему помещики, уже отдал в залог семьдесят процентов своих крепостных под ссуду в Государственном банке. В течение десяти лет после освобождения крестьян половина денег, полученных им в качестве компенсации, шла прямо в банк, чтобы погасить долги. Кроме того, государственные облигации, которые он получил в качестве частичной оплаты за бывших крепостных, – облигации, которые крестьяне так упорно пытались погасить, – постепенно теряли свою ценность, поскольку Россия страдала от умеренной инфляции. «Эти проклятые облигации уже стоят две трети того, что было раньше», – заметил он Анне всего неделю назад.

Из-за долгов и нехватки наличных денег Боброву было трудно оплачивать труд своих бывших крепостных, возделывавших оставшуюся у него землю. Некоторые участки были сданы в аренду крестьянам, некоторые – купцам, а некоторые, как он опасался, вскоре должны были быть проданы. Большинство его друзей продавали землю. Поэтому с каждым годом он становился все беднее.

Почему же тогда он оставался оптимистом?

Причин было несколько. Российская империя, безусловно, стала более сложившейся и сильной, чем во времена его молодости. После столетий конфликтов империя, казалось, наконец-то достигла своих естественных границ. Правда, огромная территория Аляски в 1867 году была продана Соединенным Штатам. «Но это слишком далеко», – говорил Бобров. А тем временем Россия укрепляла свои позиции на дальнем тихоокеанском краю Евразийской равнины, где новый порт Владивосток, расположенный напротив Японии, предполагал начало энергичной дальневосточной торговли. На юге после освобождения Крыма Россия вновь получила свой флот в Черном море, а на юго-востоке она постепенно покоряла народы за Каспийским морем – с их пустынями, богатыми караванами и свирепыми правителями. На западе было подавлено последнее восстание поляков, и Россия, будучи теперь ближайшим союзником Пруссии, поддерживала мирные отношения со своими западными соседями. И если, по словам некоторых, Прусское королевство и его блестящий канцлер Бисмарк казались слишком охочи до власти, то какое это имело значение для царской империи, которая занимала шестую часть суши?

Но истинная причина оптимизма Боброва заключалась в том, что он видел внутри самой России.

«За последние пятнадцать лет, – говорил он, – здесь проведено больше реформ, чем за все время после Петра Великого».

Возможно, что царь Александр II всего лишь хотел поддерживать порядок в России, но, решив, что для этого необходимы реформы, он добился поразительного прогресса. Скрипучая, древняя правовая система была полностью реформирована. Теперь, впервые за восемьсот лет российской истории, появились независимые суды, с независимыми судьями, профессиональными юристами, куда каждый имел доступ и где процессы шли не в тайном, а в открытом режиме. Был даже суд присяжных. Подверглась реформе и военная служба: все мужчины, дворяне и крестьяне, подлежали отбору по жребию в армию – но только на шесть лет, а не на двадцать пять. И во всех полках, кроме элитных, человек из низкого сословия мог даже стать офицером. «Видит Бог, с такой армией мы действуем лучше, чем было в Крыму», – любил говорить Михаил своим друзьям, которым не нравилась такая сословная чехарда.

Но больше всего Михаил Бобров приветствовал реформы, касающиеся местных выборных органов власти.

Ибо это были органы, известные в истории России как земства на селе и думы в городах. Земство означало «земельную общину», а Дума в Древней Руси исполняла роль царского совета. Ничего подобного нынешняя Россия еще не видела. В каждом уезде, городе и губернии всеми налогоплательщиками, будь то дворяне, купцы или крестьяне, избирались органы местного самоуправления. «Так что теперь, – радостно заявлял Михаил, – Россия тоже вошла в число современных демократий».

Правда, земства и думы имели лишь скромные права, а на ключевые посты, будь то кресло губернатора или начальника местной полиции, назначало лишь царское правительство.

Да и система местных выборов имела свои особенности. В городах, например, голоса оценивались по размеру уплачиваемых ими налогов: таким образом, подавляющее большинство населения, которое вносило только треть общей суммы налогов, могло избирать лишь треть членов думы. Подобное квотирование и ряд непрямых выборов приводили к тому, что губернские земства более чем на семьдесят процентов были представлены дворянством. «Но главное – это сам принцип выборов, – заявлял Михаил, – когда все сословия имеют право голоса».

Кроме того – и это, пожалуй, больше всего нравилось Боброву, – члены земств имели вес в обществе. Дворянское сословие, оставшееся без крепостных, лишалось своей значимости, но в этих местных земствах, как бы ни была скромна их власть, дворянин, подобный ему, мог еще сохранять иллюзию своей важности и полезности для Отечества. «Мы всегда служили России!» – все еще мог сказать он с оттенком удовлетворения.

Перед тем как наконец заснуть, Михаилу Боброву пришло в голову возможное решение загадки, касающейся приехавшего гостя.

«Черт возьми, – подумал он. – Разве молодой человек не сказал, что его отчество Павлович? И разве у этого ужасного старого рыжеволосого священника из церкви в Русском не было сына по имени Павел Попов? Тот был каким-то мелким чиновником в Москве. Может, этот рыжеволосый гость – внук священника?»

Эта мысль показалась ему занятной, и он решил утром все выяснить.

Однако когда наступило утро и Михаил спустился в столовую, где ожидал застать обоих молодых людей за завтраком, слуга встретил его с весьма любопытной новостью.

– Барин ушел со своим другом незадолго до рассвета, – сообщил он.

– Еще до рассвета? И куда же?

– Вниз, в деревню, Михаил Алексеич. – А далее с явным неодобрением слуга добавил: – И оделись оба по-крестьянски.

Михаил внимательно посмотрел на слугу. Тот прежде не был замечен в выдумывании нелепостей.

– Что же это они затеяли?

– Не могу знать, ваше благородие, – ответил слуга. – Они сказали, – он на мгновение заколебался, – они сказали, что собираются поискать себе работу.

И Михаилу Боброву оставалось только гадать, что бы это могло значить.

У девятнадцатилетнего Григория было худое лицо и длинные, сальные черные волосы, разделенные посредине довольно неровным пробором. Физически он был слаб, и Бог наградил его скверными зубами, которые чуть ли не каждый день болели. Но он был настроен решительно и не собирался никому уступать свое место под солнцем.

К тому же он поначалу шарахался от Натальи Романовой, которая любила его.

В семье было восемь детей. Отец его, из крепостных, перебрался на поденную работу во Владимир, а своих детей с десятилетнего возраста отправлял на заработки. Примерно раз в месяц он привязывал Григория к деревянной скамье и порол его березовыми прутьями, специально вымоченными для этого. И все же Григорий любил отца.

И тот не стал возражать, когда в тринадцать лет Григорий заявил, что хочет уехать из дома. Григорию показалось, что родители даже рады были от него избавиться. Но прежде чем он уехал, отец дал ему один совет, напутствие на всю предстоящую жизнь:

– Ты с бабами не церемонься, Григорий. Но опаску имей. Иная с виду добренькая, а изнутри – ведьма злющая. Помни это.

И он помнил.

А теперь еще эта девушка. Что она в нем нашла? Она была хорошенькая, живая – у ее отца было свое хозяйство. По меркам Григория, Романовы были богаты. Он подчас смешил ее, однако с его острым, довольно жестоким чувством юмора он мог тогда рассмешить кого угодно. Он заставлял смеяться тех, кто ненавидел его и кого ненавидел он сам.

Так что же ей от него нужно?

И почему, господи, она в ту последнюю ночь попросила его жениться на ней? Не скрывая изумления, он подозрительно посмотрел на нее, прежде чем грубо ответить: «Посмотреть надо».

Когда в то утро в деревне появились два молодых человека, одетых крестьянами, никто сначала не понял, кто они такие, – пока Арина, выйдя из дома, не взглянула на них и не воскликнула: «Ах, свет мой, Николай, как вы, барин, выросли!» А через минуту по настоянию старухи они уже сидели в романовской избе у большой теплой печки и угощались сладостями.

Услышав, что Николай и его друг хотят поработать в деревне, семья Романовых была озадачена. Поди разбери, что на уме у этих господ? Но когда Тимофей осторожно поинтересовался, сколько будут стоить их труды, и получил ответ, что нисколько, его глаза широко раскрылись. Вот так удача!

– Дальше не ходите, Николай Михалыч, – сказал он. – Я вам любую работу задам, какую только изволите.

И вот спустя два часа озадаченный Бобров обнаружил своего сына и молодого Попова на краю большого поля, где они с невозмутимым видом помогали Тимофею… Михаил был достаточно мудр, чтобы не вмешиваться, только покачал головой, удивляясь странным причудам молодых людей, и вернулся в свой дом.

– Аппетит у них сегодня будет отменный, – сказал он жене и сел с книгой в руках.

Наталья тоже с любопытством наблюдала за двумя гостями. Она была маленькой девочкой, когда Николай Бобров пошел в школу, и сын помещика для нее почти ничего не значил. Он был красив, даже очень – ярко-голубые глаза, аккуратно подстриженные усы и бородка. Однако его рыжеволосый друг производил совсем другое впечатление: она не знала, как к нему относиться. Он почти всегда хранил молчание, предоставив говорить Николаю, и Наталья решила, что таких господ она никогда раньше не встречала. Впрочем, подумала она, какое ей до него дело? У нее и других забот хватало.

Взять хоть Григория.

Наталья очень любила свою семью. Она не хотела огорчать ее. Но когда Борис сказал, что уходит из дома, внутри у нее что-то оборвалось. Она вдруг почувствовала себя очень одинокой. Она знала, что отец и мать нуждаются в ней, но, когда накануне вечером Тимофей сказал, что ей придется идти работать на фабрику, она не могла сдержать всплеск негодования. Увы, ее опасения подтвердились. «Ну, раз уж так, – решила она, – раз уж вы так ко мне, то и я к вам так же; я тоже, может, счастья желаю».

Под «счастьем» подразумевался Григорий.

Но почему именно он? Свое деревенское будущее Наталья видела в довольно мрачных тонах. Романовы и так были бедны, и из-за нового ребеночка она, конечно же, останется без приданого. А поскольку особой красотой она не отличается, то очень повезет, если ей достанется кто-нибудь из видных деревенских женихов. Но как бы то ни было, именно этот тщедушный фабричный паренек, с его острым умом, пленил ее. Было в нем что-то особенное, какая-то внутренняя завораживающая сила. Ничего подобного ни в ком из деревенских парней она не чуяла. Когда Наталья только познакомилась с ним, то начала учить его читать и была поражена, насколько быстро он все схватывает. Казалось, он воспринимает новое не так, как обычные люди: он с жадностью набрасывался на каждый предмет и стремительно поглощал его до полного усвоения. «Да лев же, чисто лев», – удивлялась она. И все же он был уязвим: нуждался в заботе и ласке. Такое сочетание силы и слабости привлекало ее, казалось неотразимым, и к весне она решила: может, он и не ахти какой, но другого такого ей больше не найти.

Ее план был достаточно прост: либо он переедет жить к ней в деревню, и тогда они будут приносить в дом два жалованья, либо, если Романовы его не примут, она уйдет жить к нему в Русское, и ее семья ничего не получит. По крайней мере, это был ее способ отстоять свою независимость.

И весь день, пока Николай и Попов работали с ее отцом, она думала о Григории.

Она была очень удивлена, когда уже под вечер Николай объявил, что он и его друг вернутся на следующее утро.

Николай был доволен. Первый день прошел хорошо. Евгения, похоже, тоже все устраивало.

– Мы добьемся их доверия, – сказал он. – Но помни, – добавил он твердо, – пока мы ничего не должны говорить. Таков наш план.

– Конечно.

План – это было святое.

Как же ему повезло, подумал Николай, что он оказался рядом с Поповым. Правда, иногда Евгений становился абсолютно непроницаемым – чувствовалось, что он о чем-то умалчивает, но уверенность в себе и решительность его никогда не покидали. А теперь они были партнерами в этом очень важном деле. Николаю порой представлялось, что когда-нибудь, в один прекрасный день, их имена наряду с другими могут даже занести в учебники истории.

А пока он с нетерпением ждал этого вечера. Он много раз видел Евгения в дискуссиях и пытался себе представить, как тот будет общаться со старшими Бобровыми.

Ожидая в гостиной, когда молодые люди спустятся к ужину, Михаил Бобров старался скрыть свое волнение.

Он не только жаждал узнать, что они задумали, но и какого-то значимого разговора. Как он сказал своей жене: «Не сомневайся, нам есть что обсудить». Он был уверен, что сумеет подать себя с лучшей стороны. Более того, он полагал, что студенты будут весьма впечатлены.

Гостиная выглядела довольно приятно – французская мебель, синие штофные шторы с нарядными кистями. В конце длинной комнаты – изящный, красного дерева книжный шкаф: застекленные дверцы с накладными декоративными панелями в форме классических лир; на каминной полке – часы в черном мраморном корпусе, представлявшем собой отрешенного вида маленький греческий храм, – сами же они смотрели в комнату своим круглым циферблатом уверенно и не без самодовольства. Один из углов занимал круглый стол, покрытый ярким турецким ковром. И повсюду на стенах висели вразнобой семейные портреты – от больших, написанных маслом, до крошечных камей.

Однако, помимо обычной обстановки, здесь имелось и то, что говорило о Михаиле Боброве как о человеке неординарном, даже в чем-то передовом.

По обе стороны книжного шкафа висели картины – не академические, которые одобрил бы его дед, а яркие и новаторские: на одной был изображен сельский пейзаж на закате, на другой – крестьянское лицо в глубоких морщинах. Эти картины новой школы, известной как «Передвижники», доставляли ему огромное удовольствие. «Это первые по-настоящему русские художники со времен иконописцев, – говорил он. – Эти молодые люди изображают русскую жизнь такой, какая она есть на самом деле».

Действительно, у него в кабинете даже висел исполненный самым лучшим из них, блистательным Ильей Репиным небольшой набросок, на котором был изображен обычный бурлак на Волге, как будто пытающийся освободиться от своей упряжи. И когда юный Николай проявил в школе некоторый талант к рисованию, Михаил убеждал его: «Старайся рисовать, как эти молодые люди, Николай, – так, как ты действительно видишь вещи».

Об интересах и пристрастиях этого землевладельца говорили и толстые периодические издания, лежавшие на круглом столе. Это были так называемые «толстые журналы», ставшие в тот период характерной чертой русской интеллектуальной жизни. В них можно было найти печатавшиеся с продолжением последние произведения великих романистов того времени: Толстого, Достоевского и Тургенева. Но в них также были политические статьи и эссе самого радикального толка, так что присутствие подобных изданий в гостиной было своего рода манифестом умонастроений Михаила Боброва, как бы заявляющего: «Я, знаете ли, держу руку на пульсе всего происходящего».

Именно у этого стола он более чем радушно приветствовал спустившихся к ужину двух молодых людей. Им обоим было ясно, что он не собирается выдавать своих подлинных чувств. Как ни в чем не бывало, он с улыбкой разглагольствовал о столице, о погоде, о том, что его жена скоро тоже спустится. И только через несколько минут с показным равнодушием, отчего Николай чуть не расхохотался, он заметил:

– Надеюсь, вы хорошо провели время сегодня в поле. Но нельзя ли поинтересоваться, что именно вы делали?

На что молодые люди ответили точно так, как и договорились.

Михаилу показалось, что ужин прошел хорошо. Красное вино было превосходным. В теплом свете свечей, под пристальными взглядами своих предков на стенах он сидел во главе стола, счастливый, раскрасневшийся и почти все время говорил. Его жена Анна – высокая и темноволосая, не столько умная, сколько имеющая обо всем твердое мнение – украшала другой конец стола.

Стало быть, молодые люди хотели изучить условия жизни в деревне. Это было что-то новенькое – поработать бок о бок с крестьянами, но Михаилу идея показалась весьма похвальной. А когда молодой Попов добавил к тому же, что собирает народные сказки, Михаил пришел в восторг.

– Я знаю почти все басни Крылова наизусть, – сказал он своему гостю. – Но вам действительно стоит поговорить с моей старой няней Ариной. Она знает сотни сказок.

Михаил Бобров считал, что нашел общий язык со студентами. Для начала он коснулся образования. Весь этот год он был занят уездным земством, стараясь улучшить работу местной школы.

– Теперь школьное образование в Русском получает каждый шестой мальчик и каждая двадцатая девочка, – гордо сообщил он им. – И было бы вдвое больше, если бы Савва Суворин не ставил нам палки в колеса.

Михаил также дал им понять, что ненавидит министра образования. Почему-то царь благоволил этому человеку, некоему графу Дмитрию Толстому – дальнему родственнику великого романиста. Взгляды этого главы министерства были настолько реакционными, что его называли «душителем». А услышав, что Попов учился в медицинском училище, где несколько лет назад была крупная студенческая забастовка, Михаил поспешил заявить:

– При этом проклятом Толстом в министерстве я могу понять любого студента, который хочет бунтовать.

Он без труда говорил и о литературе, и о последних радикальных очерках в журналах, и о политике, в которой даже придерживался весьма необычной для провинциального помещика точки зрения, а именно – что наряду с местными земствами должно быть и Учредительное собрание, свободно избранное народом, дабы оно давало советы царю по внутренним проблемам страны. Короче говоря, продемонстрировав свои явно передовые взгляды, Михаил Бобров был уверен, что, хотя оба молодых человека почти не открывали рта, он произвел на них должное впечатление.

К концу трапезы его ждал сюрприз.

Во время этих разговоров он не без интереса наблюдал за Евгением Поповым. В его время почти все студенты университета были выходцами из дворянского сословия, но с середины века стало появляться новое поколение образованных людей: сыновья священников, мелких чиновников и купцов. Из них-то и был молодой Попов. Все это устраивало Михаила. Врачи, учителя и специалисты сельского хозяйства – агрономы и ветеринары, которых нанимали местные земства, были в основном выходцами из этого сословия. Но Попов, как чувствовал Михаил, был более интеллектуален, чем многие другие. Что же это за человек? И еще, как заметил Михаил, Попов высказывался довольно резко, как бы пренебрегая пустыми любезностями. «Тем лучше, – подумал Михаил. – Он очень прямолинеен». Оставалось самому быть прямым, обращался к Попову, что он и делал.

Но он не мог удержаться от своего первоначального вопроса – из какой семьи этот рыжеволосый студент, и потому, когда они уже допили вторую бутылку вина, он вежливо осведомился:

– Я отметил, милостивый государь, что ваше отчество – Павлович. Вы случайно не сын того Павла Попова, чей отец был когда-то священником в церкви в Русском?

Это был совершенно вежливый вопрос, но Попов, едва оторвавшись от еды и даже не взглянув на Михаила, ответил:

– Да.

Боясь, как бы чем-нибудь не обидеть молодого гостя, Михаил уважительно прибавил, хотя и покривив душой:

– Весьма достойный человек.

– Неужели? Я и не знал, – продолжил, жуя, Попов.

Слегка озадаченный, но все еще полный любопытства и смутного ощущения, что, начав расспросы о семье, было бы невежливо оборвать эту тему, Михаил продолжал:

– Надеюсь, с вашим отцом все в порядке.

Попов даже не потрудился поднять глаза.

– Он умер.

– Мне очень жаль. – Это почти машинально произнесла Анна Боброва. В конце концов, с ее стороны это была обычная вежливость. Но, к ее удивлению, на сей раз Попов поднял голову и невозмутимо посмотрел на нее:

– Нет, это не так.

– Простите?

– Вам совсем не жаль. Как вы можете сожалеть, если даже никогда не встречались с ним?

Анна смутилась, Михаил нахмурился, а Николай весело улыбнулся:

– Евгений ненавидит притворство. Он считает, что нужно говорить только правду.

– Совершенно верно, – сказал Михаил, надеясь сгладить возникшую неловкость. Но, к его удивлению, молодой Попов только обернулся и посмотрел на него с легким презрением:

– Тогда почему вы сказали, что этот старый продажный идиот, мой дед, был достойным человеком?

Это было грубо и дерзко, но, к своему удивлению, Михаил Бобров почувствовал, что виновато краснеет.

– Вы мой гость, – пробормотал он. А потом раздраженно добавил: – Надо же проявлять хоть какое-то уважение к семье.

– Я не понимаю, с какой стати, когда здесь нечего уважать, – последовал ответ.

Возникла неловкая пауза. Затем заговорила Анна. Она не была уверена, что понимает происходящее, но, по крайней мере, одно она знала крепко.

– Семейные чувства – это самая важная вещь на свете, – твердо сказала она.

– Это все ерунда, если чувства неискренни.

Она открыла рот от удивления, но Николай улыбнулся ей, потом отцу и объяснил:

– Попов – самый искренний человек на свете. Он считает, что мы должны избавиться от лжи во всем. Уничтожить ее, что бы за ней ни стояло.

– Вы хотите сказать, – попыталась вникнуть в суть Анна, – что все, даже доброта к другим, хорошие манеры, должно быть уничтожено? А что же тогда останется после этого?

И вот теперь, впервые с тех пор, как приехал, Попов улыбнулся.

– Правда, – просто ответил он.

Михаил Бобров тоже улыбнулся. Наконец-то он понял этого молодого человека.

– Вы из тех, кого называют нигилистами, – сказал он.

Каждый образованный русский хоть что-то да знал об этих радикально настроенных молодых людях после того, как они были описаны в недавнем знаменитом романе Тургенева «Отцы и дети». Они последовали за русским философом Бакуниным, который настаивал на том, что вся ложь общества должна быть искоренена и что это искоренение устаревших идей, каким бы болезненным оно ни было, плодотворно и созидательно.

– Я полностью согласен с вами, милостивый государь, – заявил Михаил. – Я все понимаю.

Он почувствовал, что вполне доволен собой.

– Нет, не понимаете, – Попов спокойно смотрел на него с легким пренебрежением. – Вы просто типичный представитель своего поколения. Вы бесконечно разглагольствуете, проводите какие-то полуреформы, а фактически ничего не делаете. – И он презрительно пожал плечами.

У Михаила Боброва перехватило дыхание. Он сжал кулаки. Какие-то мгновения он молчал, заставив себя очень аккуратно допить остатки вина в бокале. Затем он заметил, что его рука дрожит. Это и в самом деле было возмутительно: такая грубость в его собственном доме! И все же – что самое ужасное – неужели в словах молодого человека была доля правды? Михаилу вдруг представился милый старый дядя Илья, неделями, месяцами, годами сидящий в своем кресле, читающий, говорящий – и ничего не делающий, как и описал Попов. Но вроде бы он сам, Михаил, не был таким, верно?

– Реформы нынешнего царствования были реальными, – сказал он в свое оправдание. – Да ведь мы отменили крепостное право еще до того, как американцы отменили рабство.

– Только на словах, но не на деле.

– Такие вещи требуют времени. – Михаил сделал паузу и со всей серьезностью посмотрел на молодого человека. – Вы действительно считаете, что в России все прогнило?

– Разумеется. А вы разве нет?

Тут, конечно же, и была суть проблемы. Глядя в глаза Попову, Михаил Бобров вынужден был признать, что гость прав. Россия все еще оставалась, к сожалению, отсталой страной. Чиновничество славилось своим лихоимством и продажностью. А выборные земские собрания, которыми он так гордился, не имели никакого влияния на столичное правительство империи, отличавшееся таким же самовластием и произволом, как и во времена Петра Великого или даже Ивана Грозного. Да, конечно, его любимая Россия была гнилой. Но разве нельзя это исправить? Разве такие просвещенные, либерально настроенные люди, как он, Бобров, ничего не меняют? Или этот грубый и откровенно неприятный молодой человек прав?

И пока он молча обдумывал, как ответить Попову, вдруг заговорила жена. Она прислушивалась к их разговору, хотя из философской его составляющей не поняла ни слова. Но одно утверждение она явно уловила.

– Вы говорите, что государство в России прогнило, господин Попов, – подала она голос, – и вы совершенно правы. Это просто позор.

Николай удивленно повернулся к матери.

– И что же с этим делать, матушка? – поинтересовался он.

– Что делать? – удивилась она. – Откуда мне знать? – И затем безапелляционно заявила: – Это решать правительству!

Такой на уровне подсознания ответ и был характерен для подавляющего большинства русского народа.

– Сударыня, – иронически улыбнулся Попов, – вы только что решили всю проблему.

И всем им было ясно, что – да благословит ее Господь – это было ее искреннее убеждение.

На этом дискуссия и закончилась. Но, помимо обиды от слов Попова, у Михаила Боброва осталось печальное и неприятное ощущение, что между ним и сыном разверзлась пропасть. В Николае и его друге было что-то такое, чего он не понимал.

В последующие дни быстро потеплело. В доме Боброва внешне была тишь да гладь. Оба молодых человека каждое утро уходили работать в деревню и возвращались домой усталыми. Все избегали дискуссий, и, когда Михаил изредка спрашивал, хорошо ли продвигается их изучение крестьянства, они уверяли его, что да.

– У молодых людей иногда бывают странные увлечения, – с сомнением заметил он жене. – Полагаю, в этом нет ничего дурного.

– Быть на свежем воздухе очень полезно для Николая, – ответила она. И Бобров вынужден был согласиться, что сын и в самом деле на вид весьма окреп. А молодой Попов иногда выглядел так, как будто ему скучно.

Со своей стороны, Николай был всем доволен. Он наслаждался физическим трудом и обществом крестьян, которые, хотя он никак не мог быть одним из них, казалось, привыкли к нему. Он даже обрадовался, когда неделю спустя Тимофей Романов действительно забыл на мгновение, кто перед ним, и основательно отчитал его, как собственного сына, за то, что канава вырыта не там, где следует.

Хотя Николай и жил с детства среди крестьян, он только теперь по-настоящему понял, какова их жизнь – непомерные платежи, нехватка земли – и то, почему молодой Борис стремился вырваться из гнетущей клетки родительского дома, а также то, какое жалкое будущее ожидает Наталью на суворинской фабрике. «И в такой их жизни наша вина, дворян, – подумал он. – Это правда, что мы паразитируем на этих людях, которым нынешнее устройство России не дает ровно ничего взамен их непосильного труда».

Но, наблюдая за деревней, он заметил и другие вещи. Из книг он знал кое-что о методах земледелия в разных странах и теперь понимал, что практика, которой следовали в Русском, как и в большинстве российских губерний, оставалась средневековой. Плуги использовали деревянные, потому что железные были слишком дороги. Кроме того, пахотные земли все еще располагались полосами, а между ними впустую шли гряды непаханой земли. А поскольку эти полосы регулярно перераспределялись между крестьянами, ни у кого из них никогда не было надела, который можно было бы считать своим личным и обрабатывать с большим тщанием. Но когда Николай однажды сказал об этом Тимофею, тот только посмотрел на него с сомнением и заметил: «Так ведь одним же – вся хорошая земля уйдет, а другим каково?»

Таков был незыблемый закон общины. «Да другое беда, – признался ему Тимофей. – Беда наша, что земля все меньше родит. Истощилась матушка-кормилица, что ж тут поделаешь».

Именно это признание и заставило Николая впервые подробно расспросить отца о деревне. Неужели Тимофей прав? К удивлению сына, ответ землевладельца оказался весьма основательным.

– Чтобы понять русскую деревню, – сказал он, – следует прежде всего признать, что многие ее проблемы заложены внутри ее самой. Истощение почвы тому прекрасный пример. Полгода назад, – продолжал он, – губернское земство наняло для изучения этого вопроса немецкого специалиста. Основная проблема заключается в следующем: наши крестьяне используют трехпольную систему севооборота – чередование пара, озимых и яровых культур. Что, проще говоря, не очень эффективно. В других странах применяют многопольные, до шести лет, севообороты и высевают клевер и вико-овсяную смесь, чтобы обогатить почву. Но в нашей отсталой России такого нет. Однако самая большая проблема, – подытожил он, – это Савва Суворин и его льняная фабрика.

– Но почему же?

Михаил вздохнул:

– Потому что он поощряет крестьян выращивать лен для производства льняной ткани. Это ценный товарный продукт. Беда в том, что при весеннем посеве льном заменяют овес или ячмень, а лен отнимает у земли больше полезных свойств, чем что-либо другое. Так что – да, земля здесь истощается, и главным виновником является лен. То же самое происходит и во всем регионе.

Но знаешь, в чем величайшая ирония судьбы? – продолжал он. – Вернее, две иронии. Во-первых, наши люди действительно выращивают вику, то есть луговой горошек, который мог бы удобрить землю, но они выращивают его на отдельном поле, вместо того чтобы вводить в севооборот. Так что в результате – никакой пользы. Во-вторых, чтобы восполнить потери при низком урожае, они берут под пахоту пастбищные земли и тем самым уменьшают поголовье скота, которому почти негде пастись, но ведь именно навоз является единственным удобрением для истощенной земли!

– Но это же замкнутый круг… безумие какое-то, – сказал Николай.

– Так оно и есть.

– И что же с этим делать?

– Ничего. Знаешь ли, крестьянские общины не изменят своих обычаев.

– А что же земские власти?

– Ох, – вздохнул его отец, – боюсь, у них нет никаких планов. Все это, видите ли, слишком сложно.

И Николай только головой покачал.

Но случались и приятные минуты. Николай и Попов часто сидели в избе с семьей Романовых, и Арина рассказывала те самые сказки, которые слышал от нее еще отец Николая, когда был маленьким. Попов обычно тихо сидел в сторонке – он еще не нашел общего языка с этой семьей, – но Николай с удовольствием садился рядом с Ариной и просил у нее не только сказок, но и историй из ее собственной жизни. Несколько раз она останавливалась на одной и той же истории об ужасном голоде 39-го года. И с удовольствием рассказывала о своей жизни девочкой-служанкой в Бобровском доме.

– Я вижу, вы так же делаете рукой, как ваш папенька, – сказала она однажды Николаю, показав мягкий ласковый жест, характерный для Бобровых. – И Илья Александрович тоже так делал. И ваш прадед, Александр Прокофьевич.

– Неужели? – Николай даже не знал об этой семейной особенности. – А дядя Сережа – у него был такой жест?

Но на это старушка почему-то громко рассмеялась:

– Ну уж нет. Он-то другой был, барин Сергей, он-то другой был! – И она продолжала смеяться еще несколько минут, хотя никто не знал почему.

Однако как-то вечером после одного из таких приятных разговоров, когда Попов вышел, Арина отвела его в сторонку. Она казалась необычайно взволнованной.

– Барин Николай, вы уж на меня, старуху, не серчайте, а только… от этого вашего… подальше бы вам держаться. – Она указала на дверь.

– Ты имеешь в виду Попова? Он отличный товарищ.

Но она отрицательно покачала головой:

– Нет, Николай Михалыч, куды – глаз да глаз за таким нужен.

– И что же он натворил?

– Ничего про то не знаю, что зря врать? Но, барин-голубчик, подальше бы от него. Странный он, порченый… – Она выглядела озадаченной.

– Арина, милая… – рассмеялся Николай и поцеловал ее.

Должно быть, Попов и в самом деле кажется ей странным, подумал он.

Множество мыслей пронеслось в голове Попова, когда он однажды днем шел по тропинке, ведущей через лес к Русскому. Одна из них касалась тайника.

Что ему нужно, подумал он, так это маленькое, но уединенное местечко. Сгодился бы и сарай. Но это место должно быть под замком и недоступно для постороннего люда. Такого в Боброво не было.

То, о чем он думал, было аккуратно разобрано на части и упаковано в запертом ящике, стоявшем в его комнате. «Там только книги», – сказал он хозяину дома. Скоро настанет время применить то, что там внутри.

Ну, несомненно, какой-нибудь подходящий закуток подвернется.

Вообще говоря, он был доволен своими действиями. Хотя он и сомневался в молодом Боброве, но надеялся, что Николай сыграет здесь нужную роль. Кроме того, Попов приглядывался и к другим людям, которые могли бы оказаться полезными. Например, он обратил внимание на молодого Бориса Романова – это бунтарь, подумал он. Попов несколько раз разговаривал с ним о том о сем – разумеется, даже не намекая на суть дела. Следовало быть очень осторожным.

На самом деле, когда он приехал в Русское, его удивило только то, насколько оно зависело от местных фабрик и от владевших ими Сувориных. Ясно, что фабрики играли здесь очень важную роль, – хотелось узнать о них побольше, и поэтому, оставив Николая работать в поле, он миновал монастырь, лесок, пересек по мосту речку и оказался в маленьком оживленном городке.

Какое-то время он бродил по улочкам, разглядывая мрачные кирпичные стены хлопчатобумажной фабрики, склады и угрюмые ряды бараков для рабочих. И когда это порядком ему прискучило, он вдруг заприметил одинокую фигуру, уныло прогуливавшуюся мимо каких-то прилавков на рыночной площади.

Этот человек сразу же привлек внимание Попова, и Евгений направился к нему.

Наталье казалось, что все идет ладно.

Григорий позволил ей поцеловать себя.

Поцелуй не очень-то получился, вышел каким-то не вполне приличным, и она почувствовала, как Григорий напрягся, не зная, что делать со своими губами. Она поняла, что он никогда раньше не целовался. Но как-то надо было начать.

Хотя Наталью еще не отправили на фабрику, она была уверена, что это неизбежно. Борис не передумал, и так как с этим ничего нельзя было поделать, то вся семья помогала ему теперь строить новую избу в дальнем конце деревни. С отселением брата ее собственная судьба казалась уже делом решенным. И хотя Наталья еще ничего не говорила отцу о своем любезном и обо всем, что с ним было связано, она продолжала тайком встречаться с Григорием каждые несколько дней и терпеливо приручать этого дикушу.

Она часто рассказывала ему о жизни в деревне. Она также рассказала ему о двух странных молодых людях – Николае и Попове.

Заинтригованный Григорий не мог понять, зачем работать в поле, если в этом нет нужды, и пытался представить себе их.

И вот однажды в конце дня на рыночной площади Русского Наталья вдруг указала ему куда-то и воскликнула:

– Здрасте-пожалуйста! Да это ж наш рыжий, Попов! Чего это ему тут занадобилось?

Григорий обернулся. Притом с большим любопытством, ибо странный незнакомец был погружен в беседу с молодым Петром Сувориным.

Прошел месяц, земля высохла, весна сменилась летом, и в Боброво все было тихо.

Но отчего так неспокойно было на душе Михаила Боброва?

Из-за Николая. Поначалу он выглядел прекрасно: каждый день возвращался домой с поля раскрасневшийся от работы и умиротворенный; он даже слегка обгорел под весенним солнцем. Хотя Михаила все еще снедало любопытство относительно планов этих двух молодых людей, он оставил их в покое и старательно избегал поводов для дискуссий. Так и текло время – в атмосфере мира и даже приятствия. Но потом что-то пошло не так.

Примерно в конце второй недели в Николае начались перемены. Сперва это была легкая бледность лица, затем он стал выглядеть измученным и озабоченным, и когда отец и сын разговаривали друг с другом, то между ними, казалось, возникал барьер. В прошлом Николай иногда вел себя задиристо, но никогда прежде он не был таким холодным и отстраненным. Как будто он твердо решил стать чужим для своих родителей. В последние дни он был все более раздражительным. Что же такое нашло на него? Может, это было связано с деревней? Михаил спросил Тимофея Романова, не заметил ли тот что-нибудь странное в поведении Николая, но услышал в ответ, что молодой барин работает исправно.

Должно быть, причина в его друге, заключил Михаил. Жаль, что о нем почти ничего не известно. И в самом деле, хотелось хотя бы отчасти знать, о чем думают эти двое молодых людей.

Такой шанс представился ему довольно неожиданно, в воскресенье. Причиной тому была Анна Боброва.

Михаил посещал церковь только по великим праздникам, но жена его ходила туда каждое воскресенье, иногда по два раза; и Николай, когда приезжал сюда, обычно сопровождал ее. Однако весь этот месяц он, к ее огорчению, оставался дома, ссылаясь на свою занятость. Но самое страшное случилось в то утро, когда она спросила:

– Мне опять одной, без тебя идти в Русское?

Николай раздраженно повернулся к ней и в присутствии Попова сказал ей жестким тоном:

– У меня нет времени на тебя с твоим Богом, есть дела и поважнее.

Анна была так потрясена и обижена, что Михаил надел пальто и сам пошел с ней. В тот же день он решил, что надобно объясниться.

День клонился к вечеру, когда Михаил, войдя в гостиную, обнаружил там двух молодых людей. За окнами уже начало смеркаться, и Николай, который рисовал своего друга, как раз закрывал альбом для набросков. Тихо войдя, Михаил зажег лампу на круглом столе, взял журнал и удобно устроился в кресле. Он кивнул Попову, который задумчиво смотрел в сторону парка, а потом сказал Николаю как можно доброжелательней:

– Я, конечно, извиняюсь, но сегодня утром ты сильно обидел свою матушку.

Упрек был заслуженным, но, вместо того чтобы признать свою вину, Николай только повернулся и воззрился на него. Затем совершенно неожиданно расхохотался:

– Ты имеешь в виду, что я не сходил в церковь? – Он покачал головой. – Церковь – это просто трактир, где люди пьянеют от религии. Если понадобится захмелеть, я лучше водки выпью.

Михаил вдохнул и выдохнул. Он не был шокирован. Со времен Просвещения едва ли можно было найти хоть одного образованного человека, который бы никогда не сомневался в Боге и церкви. Но зачем Николаю понадобилось быть таким жестоким?

– Ты можешь не верить в Бога, не оскорбляя свою мать, – раздраженно заметил он. – И пока ты живешь в этом доме, веди себя с нею вежливо. Надеюсь, это понятно.

Высказавшись, он сердито вернулся к своему журналу и решил, что разговор окончен.

Поэтому он был весьма удивлен, когда Николай вдруг заговорил. Казалось, что этот маленький инцидент вызвал у молодого человека желание выпустить наружу некоторые из мыслей, которые он носил в себе последнее время. И теперь, снисходительно повернувшись к отцу, он заметил:

– Вы, наверное, никогда не слышали о философии Фейербаха?

Михаил как раз слышал об этом философе, модном среди радикально настроенных умов, однако вынужден был признаться, что никогда его не читал.

– Если бы прочли, – холодно сказал Николай, – то знали бы, что ваш Бог – не более чем проекция человеческих желаний. Ни больше ни меньше. – Он с сочувствием посмотрел на отца. – Вам нужны Бог и Церковь, потому что они принадлежат к обществу прошлого. В обществе будущего мы больше не будем нуждаться в Боге. Бог мертв.

Михаил отложил журнал и с интересом посмотрел на сына.

– Если Бог мертв, то кем или чем ты его заменишь? – спросил он.

Николай нетерпеливо посмотрел на него:

– Наукой, конечно. Наука доказала, что Вселенная материальна. Неужели вы не понимаете, что все можно объяснить физическими законами? Нет никакого Бога, дергающего за ниточки, – это просто суеверие. Это все равно что считать Землю плоской. Но наука, и только наука, делает людей свободными.

– Свободными?

– Да. Каждый сам себе хозяин. В России основанная на суеверии Церковь поддерживает самодержавного царя, а обездоленный народ во тьме влачит рабское существование. Но наука сметет все это, и тогда, – убежденно заключил Николай, – наступит новый мир.

– И что это за мир? – поинтересовался Михаил.

– Совсем не похожий на ваш, – прямо сказал ему Николай. – Мир правды и справедливости. Мир, где люди делятся между собой плодами своего труда и где все равны. Мир без эксплуатации человека человеком.

Михаил задумчиво кивнул. Он понимал, что за всем этим стоят благородные мотивы, но все же не мог не заметить:

– Твой новый мир кажется мне немного похожим на христианское Царствие Небесное.

– Вовсе нет, – быстро ответил Николай. – Ваш христианский рай – это выдумка. Он существует в несуществующей загробной жизни. Это иллюзия, обман. А новый, научный мир будет здесь, на земле, и люди будут жить в нем.

– Значит, ты ни во что не ставишь мою надежду на Царствие Небесное и считаешь мою религию обманом?

– Именно так.

Михаил задумался. Он не возражал против желания своего сына построить рай на земле, даже если сам не мог в это поверить. И все же ему казалось, что в аргументах Николая есть какой-то изъян.

– Ты говоришь о новом мире, где не будет эксплуатации, – закинул он удочку. – Еще ты говоришь, что Бога нет. Но скажи мне вот что: если Вселенная материальна, если мне не грозит ад и не светит надежда на рай, тогда зачем мне утруждать себя тем, чтобы быть добрым к своему ближнему и делиться с ним плодами своего труда? Если мне больше нечего ждать в грядущем, разве я не стану эксплуатировать ближнего в материальном плане, дабы заполучить все, что мне нужно?

Николай посмотрел на Попова и снисходительно рассмеялся.

– Вы ведь ничего не понимаете, так? – заметил он свысока. А потом холодно добавил: – Боюсь, мне больше нечего вам сказать.

Михаил грустно посмотрел на сына. Он ведь спросил Николая совсем о другом, он даже готов был не обращать внимания на грубость. Они и раньше часто и горячо спорили. Но что-то в тоне этой последней сыновней отповеди сильно встревожило его. Он чувствовал, что их пути как-то уж совсем разошлись.

Михаил повернулся к Попову.

– Может быть, вы просветите меня? – тихо сказал он.

– Попробую, – пожал плечами Попов. – Все очень просто. Вы не можете понять, потому что вы – продукт старого мира. Ваше мышление настолько обусловлено вашим обществом, что вы не можете представить себе моральный мир без Бога. В новом мире, где общество будет организовано иначе, люди будут другими. – Он холодно смотрел на Михаила своими зелеными глазами. – Это похоже на теорию эволюции Дарвина – некоторые виды не приспосабливаются и вымирают.

– Значит, те, кто думает так же, как я, больше не будут существовать? – спросил Михаил.

И тут Евгений Попов выдал одну из своих редких улыбок.

– Вы и так уже мертвы, – просто сказал он.

И почему-то при этих словах Николай вдруг вскочил и, побледнев, выбежал из гостиной.

Михаил Бобров был так встревожен этим разговором, что постоянно искал возможности побыть с сыном наедине. Никогда прежде у него не было чувства, что им больше нечего сказать друг другу. «И я не могу так это оставить», – подумал он. Однако только через два дня ему представилась возможность пообщаться с Николаем.

Был ранний вечер. Попов отправился в Русское, а Николай как раз вернулся из деревни. Михаил не решался подойти к нему в доме, опасаясь, что Николай отмахнется от него и скроется в своей комнате. Но затем он увидел, что Николай отправился на прогулку в лес за домом, и, дав ему удалиться, поспешил следом.

Он догнал сына как раз в тот момент, когда он достиг вершины небольшого холма и повернул на восток, чтобы пройтись вдоль него по тропинке. Тропинка эта тянулась почти на версту, сначала на восток, а затем поворачивала к югу и внезапно заканчивалась у обрыва – внизу была река. Когда Николай был еще маленьким, Михаил часто гулял с ним в этих местах, хотя уже несколько лет он сюда не заглядывал. Ему было не по себе, когда он догнал сына, но Николай ничего не сказал, лишь взглянул на него с легким удивлением, и Михаил с благодарностью пошел рядом.

Еще несколько минут они продолжали идти молча, а затем Михаил тихо спросил:

– Помнишь, когда ты был маленьким, я здесь носил тебя на плечах?

– Помню, – кивнул Николай.

Они прошли еще сотню шагов.

– Вот здесь, если посмотреть на север, видно Русское и монастырь, – сказал Михаил.

Внизу, над зеленым ковром леса, золотились купола маленького монастыря, а в городке напротив виднелась остроконечная сторожевая башня. Было тепло и очень тихо. Постояв, они двинулись дальше.

Только когда тропинка повернул на юг, Михаил снова заговорил:

– Мне очень жаль, что ты больше не хочешь со мной общаться. Это горько для отца.

И хотя Николай не ответил, Михаилу показалось, что сын чуть потеплел к нему. «Больше я ничего не скажу, – подумал он. – Мы дойдем до конца холма, повернем назад – и тогда, возможно, я попробую еще раз».

Так он и шел рядом с погруженным в свои мысли сыном, надеясь, что еще сможет вернуть его любовь.

По правде говоря, Николая раздирали противоречивые чувства, и его отец не ошибся, заметив, что сын потеплел к нему. На Николая нахлынули воспоминания детства со всегда добрым к нему отцом и простодушно преданной матерью. Действительно, Михаил был хорошим родителем, это нельзя было отрицать. И хотя в течение последнего месяца Николай заставлял себя ненавидеть его, теперь сын обнаружил, что может испытывать только жалость к отцу. Но что же ему делать? Возможно ли примирение? Сможет ли он даже сейчас, в последний момент, уберечь своего отца от надвигающейся бури? Именно эти мысли крутились в голове Николая, пока они не дошли до конца тропинки и не увидели, что случилось с лесом.

Это было очаровательное место, здесь всегда было приятно остановиться и отдохнуть. С обрыва открывался восхитительный вид на юг, на серебристую реку и лес. Это и ожидали увидеть Михаил и Николай.

Однако их взору предстала совершенно иная картина, вызвавшая у них крайнее изумление. За сотню саженей до обрыва лес исчез – перед ними влево и вправо тянулся огромный неприглядный шрам голой земли, утыканной гниющими пнями. Когда они добрались до конца холма, то увидели, что там, где раньше был лесистый склон, спускавшийся к воде, теперь лишь большой овраг и оползень, который сузил и заилил русло реки.

Оба в ужасе смотрели на эту картину полного разорения. Затем Николай очень тихо спросил:

– Это вы сделали, отец?

На что Михаил, помолчав, только и смог пробормотать:

– Похоже, что да. – И покачал головой. – Ох уж этот мне проклятый купец!

На самом-то деле, глядя на это страшное зрелище, Бобров не должен был особо удивляться. Ибо то, что он увидел, было лишь результатом практики, которая в то время получила широкое распространение и уже оставляла свой след на значительных территориях России. Такова была практика сдачи леса в аренду.

Все было очень просто. После отмены крепостного права Михаил Бобров, как и большинство землевладельцев, сохранил за собой очень мало пахотной земли, гораздо больше пастбищ и большую часть леса. Не имея наличных денег и не желая навсегда расставаться с оставшейся у него землей, он пошел на компромисс и сдал часть леса в аренду. Условия аренды были довольно типичными. За фиксированную сумму, наполовину уплаченную вперед, купец получил на десять лет лес, с которым мог делать все, что ему заблагорассудится. Поэтому, естественно, чтобы вернуть свои деньги, купец поспешил срубить все деревья и продать древесину. Однако при таком коротком сроке аренды он не имел ни малейшего интереса к лесопосадкам, а вместо этого сдавал под пастбища расчищенные земли. Так что к тому времени, когда срок аренды истек, все шансы на естественное возобновление леса были упущены.

Возникшая в результате этого эрозия почвы и образование оврагов во многих губерниях стали одним из самых катастрофических бедствий, когда-либо обрушивавшихся на Русскую равнину. И так вплоть до XX века.

Давным-давно Михаил Бобров сдал в аренду лесные участки своего рязанского поместья, и теперь лес на них был уничтожен. Несколько лет назад он проделал то же самое с лесами вокруг Русского, но потом совсем забыл об этом. Теперь, глядя на этот разор, он испытывал глубокое чувство стыда.

Однако ему повезло, что в этот момент он не мог заглянуть в душу своего сына. Ибо, пока Николай смотрел на неприглядный овраг и размышлял о случившемся, вопросы, которые так терзали его в последнее время, наконец-то получили ответ. «Попов прав, – подумал он. – С этими землевладельцами бессмысленно иметь какое-либо дело, даже с моим собственным отцом. Они бесполезны, они простые паразиты». И снова он мысленно обратился к великой задаче, которая, как он знал, уже почти целиком легла на его плечи.

Итак, отец и сын вернулись домой, и Михаил с горечью отметил, что больше они не сказали друг другу ни слова.

В тот же вечер, возвращаясь из Русского, Евгений Попов думал о том, что, в общем-то, дела обстоят вполне удовлетворительно.

Молодой Бобров оказался чересчур эмоциональным, но это не имело значения. Он сослужит свою службу.

Петр Суворин тоже был полезен. «Художник в душе, – рассудил Попов, – идеалист. Очень застенчив, но податлив», – заключил он. Прежде всего, этот молодой промышленник чувствовал себя виноватым, как и Николай Бобров. Удивительно, как просто манипулировать людьми, которые чувствуют себя виноватыми. Более того, таких людей, чьи семьи имеют деньги и связи, стоило особенно сильно обрабатывать, ведь их средства могут пригодиться в любой момент.

Он еще почти ничего не сказал Петру Суворину. Так было правильней. «Я буду держать его про запас», – подумал он. Но молодой человек сумел предоставить ему уединенное укрытие, что было полезнее всего.

Это была кладовая в конце одного склада, который почти не использовался. В ней хранились лопаты и прочие приспособления для расчистки снега, и потому в летние месяцы туда никто не заглядывал. Кладовая была на замке, ключ от которого Петр Суворин и дал ему. Попов рассказал Петру какую-то маловразумительную историю насчет хранения книг, которая, похоже, удовлетворила последнего, а затем, к середине мая, он приступил к работе.

Маленького ручного печатного станка, который он держал там, было вполне достаточно для его нужд. За несколько дней он изготовил все необходимые на данный момент листовки, разобрал печатный станок и спрятал его части под досками пола.

А теперь, решил он, пора начинать.

Это был роман, довольно плохо написанный одним революционером, местами до смешного сентиментальный, и все же источник вдохновения как для Николая Боброва, как и для тысяч молодых людей его поколения. Назывался он «Что делать?».

В нем говорилось о новых людях, которые поведут общество в новую эпоху, где все будут свободны. Он повествовал об их испытаниях и самоотверженности. Он предлагал читателю образ полусвятого-полусверхчеловека, то есть нового существа, которое одной лишь силой своей морали должно было привести более слабых собратьев к общему благу. Именно в подражание этому мифическому идеалу Николай в студенческие годы перешел на аскетический режим и устроил себе ложе из гвоздей. Именно неся в сердце образ Рахметова, он и отправился вместе с Поповым в Русское, дабы исполнить свою миссию.

И вот накануне великого дня он обратился к этому роману и читал его до поздней ночи, дабы подготовиться к предстоящему испытанию.

Наталья зачарованно наблюдала за молодым Бобровым. Он стоял на деревянном табурете у избы ее родителей, и перед ним собралась кучка крестьян.

Вечернее солнце освещало сбоку его лицо, образуя вдоль щеки золотой ручеек, стекавший по узкому изгибу его молодой бородки. Боже, как же он был красив!

Наталья уже две недели работала в Русском: смены на хлопчатобумажной фабрике длились по десять – двенадцать часов, и, чтобы скрасить утомительный и однообразный труд, работницы, перекрывая шум станков, пели, как если бы они с серпами вышли в поле жать пшеницу или рожь. Довольно часто, прежде чем отправиться домой к родителям, она виделась с Григорием, который еще не сделал выбор, но иной раз она так уставала, что ей становилось безразлично, женится он на ней или нет.

Однако теперь ее взгляд был прикован к Николаю Боброву. И дело было не столько в его внешности, сколько в его словах. Она едва верила своим ушам.

Николай уже начал свою речь, когда Наталья подошла. Он не встал бы на табуретку, поскольку чувствовал себя при этом довольно глупо и неловко, но Попов сказал ему, что так надо. На самом деле, несмотря на все свои приготовления, он вдруг так смутился, что с радостью уступил бы свое место другу. Однако Попов совершенно резонно заметил:

– Ты ближе к ним, чем я, Николай. Наберись смелости и действуй.

И вот он здесь. Народу маловато – вокруг него собралось пять или шесть семейств, прочие были еще на подходе. Несмотря на то что он тысячу раз обдумывал свою речь, он никак не мог решить, с чего начать, и почувствовал, что невольно возвращается к библейской формуле, понятной, безусловно, всем.

– Друзья мои, – начал он, – я принес вам благую весть.

Он затронул самые различные проблемы крестьянской жизни, и его внимательно слушали. Когда он заговорил о том, сколько стоит тяжкий крестьянский труд, послышались одобрительные возгласы. Когда он заявил, что необходимо повысить урожайность пахотных земель, а не вырубать леса под них, все одобрительно закивали. Когда он извинился за ту роль, которую его собственная семья сыграла в подневольной жизни крепостных, на лицах собравшихся отразилось удивление, послышались смешки, перешедшие в общий смех, а затем чей-то дружелюбный голос воскликнул:

– Да мы зла-то на вас не держим, Николай Михалыч, вот кабы вы только дозволили нам дедушку вашего, окаянного мертвяка, вздернуть!

За этим последовал еще более громкий смех, и кто-то крикнул:

– А если вам, молодой барин, крепостных надоть, то мы Савку Суворина-то с охотой вернем!

А когда Николай, не потеряв самообладания, объявил, что они должны заполучить всю землю, включая ту, что еще осталась у его отца, раздался радостный гул одобрения.

– Так когда же он нам ее отдаст? – крикнула какая-то женщина.

И тут Николай пришел к сути своего необычного послания.

– Мой отец не поможет вам, друзья мои, – заявил он. – Никто из помещиков этого не сделает. Они паразиты – бесполезное бремя из прошлых времен.

Вскочив на своего конька, Николай теперь вошел в раж.

– Мои дорогие друзья, – воскликнул он, – мы вступаем в новую эпоху. В эпоху свободы. И именно от вас в этот самый день зависит наступление новой эпохи. Земля принадлежит народу. Так возьмите же то, что принадлежит вам по праву! Мы здесь не одни. Я могу вам сказать, что по всей России в этот самый момент народ в деревнях восстает против своих угнетателей. Поэтому сейчас самое подходящее время. Идите за мной – и мы возьмем имение Бобровых. Возьмите все – оно ваше!

Он сделал это!

Мало какие события в истории России были более любопытны, чем те, что имели место летом 1874 года.

Николай и его друг были не одиноки: подобные необычные миссии повторялись в деревнях по всей России – это было движение, получившее название «хождение в народ».

Увлеченные этим молодые люди – как мужчины, так и женщины – почти все были студентами. Некоторые учились за границей. Многие из них были детьми помещиков или высокопоставленных чиновников – остальные происходили из семей купцов, священников или мелких чиновников. В своих действиях они руководствовались идеями тех, кто, подобно французскому философу Фурье, верил, что крестьянская коммуна в деревне – это лучший вариант естественного социализма. «На самом деле, – утверждали многие, – отсталость России есть ее спасение». Ибо страна почти совсем не испорчена злом буржуазного капитализма. Она может перейти прямо от феодализма к социализму благодаря естественной коммуне деревни. И хотя мало кто из молодых людей хорошо знал крестьянскую жизнь изнутри, они верили, что, поработав в деревне и завоевав доверие, можно воздействовать на крестьян словом, которое приведет к естественной революции. Крестьяне восстанут и установят новый простой порядок, при котором вся Российская империя будет свободно поделена между крестьянским братством.

Неудивительно, что Николая тянуло к этому движению. Многие из его самых идеалистически настроенных друзей добровольно двинулись в народ. Как ни странно, поначалу власти не понимали, что происходит. В то лето около двух с половиной тысяч студентов незаметно проникли в сотни деревень: одни – в свои или в соседние имения, другие – за Волгу или в старые казачьи поселения на Дону, где твердили казакам: «Опять настали времена Пугачева и Стеньки Разина». И все они надеялись, что из этого и родится новый мир.

Николай посмотрел на лица стоявших перед ним людей. Да, он сделал это. Наконец, после всех этих месяцев подготовки, жребий был брошен.

Путь был труден, но разве могло быть иначе? Он всегда был готов пожертвовать своим наследством – оно его совершенно не заботило. Но его родители лишатся всего, думал он, и это их погубит. Несмотря на все их недостатки, он все равно любил их. Он был уже готов все объяснить отцу, когда они шли по тому холму, пока не увидел вырубленный лес и не решил, что это бесполезно, – уж лучше промолчать. Отец все равно никогда бы его не понял. Так или иначе, сказал он себе, скоро ни у кого не останется поместий. С образом жизни его родителей будет покончено. «По крайней мере, после революции, – подумал он, – я буду рядом и покажу им дорогу».

Для этого он здесь. Слово прозвучало, и пути назад уже не было. Это была революция. И теперь, когда все наконец началось, он испытывал чувство восторга. Раскрасневшийся и взволнованный, он ждал ответа жителей деревни.

– Ну что, – крикнул он, – вы со мной?

Но никто не шевельнулся. Наступила гробовая тишина. Все стояли и просто смотрели на него. Неужели он их не убедил? Кто знает! Что же было у них на уме? Он вдруг понял, что не имеет об этом ни малейшего представления. Неужели никто ничего не скажет?

Наконец, после долгой паузы, вперед выступил маленький, с черной бородой мужичок. Он с подозрением посмотрел на Николая и задал свой вопрос:

– Ты что ж, барин добрый, говоришь, что царь нам всю остатнюю барскую землю дает?

Николай пристально посмотрел на него.

– Царь? Нет, – честно ответил он. – Вы сами можете взять ее.

– А… – кивнул мужичок, как будто его подозрения подтвердились. – Ну так вот, – он отступил назад, – царь, значит, не дал.

И тут же послышался сочувственный шепот, говоривший яснее всяких слов:

– Да барин-то этот сам, поди, не знает, чего лопочет.

Николай слегка побледнел. Разве это революция – стихийное восстание коммуны? Что же пошло не так? Может, его аргументы были в чем-то ошибочны? Он вглядывался в лица, ища ответ, но крестьяне продолжали с незлобивым любопытством наблюдать за ним, словно ожидая, что еще выкинет этот молодой чудак. Он вопросительно взглянул на Попова, но тот только пожал плечами. Прошла почти минута неловкости, после чего жители деревни стали расходиться.

– Завтра я снова здесь выступлю, – объявил Николай со спокойной, как он надеялся, улыбкой и слез с табурета.

Перед ним осталась лишь небольшая группа, примерно из десяти человек, включая Романовых. Что же делать дальше? Но вероятно, его слова произвели некоторое впечатление на Тимофея Романова, так как тот выглядел взволнованным и явно хотел что-то сказать.

– Так я что ж понял, Николай Михалыч, – озабоченно спросил он, – что вы хотите, чтобы ваш батюшка землицы своей лишился?

– Да.

– Ишь ты! – нахмурившись, покачал он головой. – Что это вы, молодежь, все разом удумали? И мой Бориска тех же мыслей, видать, держится. Что это на вас всех нашло?

– Но вы же не понимаете, – запротестовал Николай. – Земля отойдет к общине, так что ее хватит на всех. Это то, чего вы всегда и хотели.

– И что, по всей России так?

– Да. Прямо сейчас.

Тимофей снова покачал головой.

– Экая беда, – сказал он. – Крови-то, крови-то будет… – И, видя, что Николай растерян, он взял его за руку. – Мыслю я, Николай Михалыч, вы как лучше желаете, – участливо объяснил он. – И может, однажды, по воле Божьей, нам, вот как вы сказать изволили, отдадут всю землицу. – Он улыбнулся. – А что, и очень просто. Царь увидит нашу нужду и отдаст. Может, и я, грешный, доживу до того. Скажет мне царь: «Тимофей, вот земля твоя». А я ему и отвечу: «Ай спасибо ж тебе за то, государь-батюшка наш!» Вот и все. – Взгляд его посерьезнел. – Но тут терпение нужно, Николай Михалыч. Такова воля Божья, так уж нам, народу русскому, на роду написано. Ждать, да терпеть, да дотерпеться, пока царь-батюшка не увидит, что день благой настал. – И, удовлетворенный своим правильным высказыванием, Тимофей дружески похлопал Николая по руке.

Николай вздохнул. Если его речь не смогла просветить старика, то, возможно, он был доходчивей для своего поколения.

– Ну, Борис, что скажешь? – повернулся он к молодому Романову.

Борис задумался. Мотивы этого молодого дворянина были для него загадкой. Но какой же безумец сознательно пойдет работать в поле, когда он мог спокойно сидеть в господском доме? Борис знал размеры имения Бобровых, знал и как его рассчитать.

– Кабы поделить все земли вашего батюшки, – прикинув, осторожно сказал он, – у меня б денег на двух, а то и трех работников хватило. – Он усмехнулся. – Сколько-то лет, да урожаи хорошие – стал бы богачом. Ежели такой он, – кивнул Борис, – такой ваш передел, Николай Михалыч, то мне оно ничего, нравится. Ну оно, конечно, если у вас со товарищами дело путем пойдет.

Николай изумленно уставился на него. Неужели только это и имел в виду молодой крестьянин – личную выгоду и эксплуатацию других? Разве в этом смысл естественной революции?

– Боюсь, – печально сказал он, – что я не совсем это имел в виду.

Пока Николай и Попов поднимались по склону к усадьбе, оба были погружены в свои мысли. Возможно, подумал Николай, он просто ожидал, что все произойдет слишком быстро. Еще несколько речей, еще несколько дней, недель, даже месяцев – и его послание начнет доходить до крестьян. Он попробует еще раз завтра и послезавтра. Он будет терпелив.

Попов наконец первым прервал молчание.

– Надо было сказать, что царь дает им землю, – мрачно заметил он. – Я мог бы даже подделать прокламацию.

– Но это было бы против всего, что мы отстаиваем, – возразил Николай.

Попов пожал плечами:

– Зато это могло бы сработать.

Но если Николай думал, что ему не удалось обратить в свою веру ни одну душу, то он ошибался. И он был бы удивлен, узнав на следующее утро, что творится в голове одного из членов семьи Романовых. У Натальи действительно голова шла кругом. Никто и не подумал спросить ее насчет вчерашней речи молодого барина, но его слова глубоко взволновала ее. Ранним утром, когда она выходила из деревни, в ее голове все еще звучали слова: «новая эпоха», «конец угнетению». До этого дня она верила своему отцу и верила в царя, который где-то там далеко. А как иначе? Но когда она послушала Николая, ей показалось, что перед ней открылся совсем новый мир.

И так прекрасен был Николай. Чистый ангел – подумала она, когда солнце осветило его лицо. Несмотря на свою крестьянскую одежду, он был явно дворянином, из другого мира. Он был образован. Конечно, он должен знать много такого, чего ее бедный отец никак не мог понять.

Она знала, что то, что Николай говорил о земле, было правдой. Но в последнее время она сама сталкивалась с угнетением, таким же страшным, как во времена крепостного права, – с тем, что царило на фабриках Суворина. Вот где крестьянин был по-настоящему порабощен. Она уже возненавидела это рабство. А что касается Григория, то она знала, что его ненависть к Суворину была почти наваждением. «Неужели наступает новая эра, – думала она, – когда мы все будем свободны? А если так, то не выиграют ли от этой революции и фабричные крестьяне? Спросить бы Николая».

Как раз в этот момент, выйдя на лесную тропинку, она увидела Попова.

Тот совершал утреннюю прогулку. Он шел неторопливо, в широкополой, как у художника, шляпе, и, когда Наталья приблизилась, одарил ее довольно приятной улыбкой. Обычно девушка не заговаривала с ним, поскольку, хотя и не имела ничего против друга Николая, в его присутствии всегда чувствовала себя довольно скованно. Однако, ободренная его улыбкой, она не удержалась и спросила:

– Про передел и новое время, о чем Николай Михалыч говорили, – оно и до фабричных касается?

– Ну конечно же, – снова улыбнулся он.

– А что дальше будет?

– Все заводы будут отданы крестьянам, – не задумываясь ответил Попов.

– И весь день надрываться не станем? И Суворина турнут?

– Совершенно верно.

– У меня друг есть, – поколебавшись, сказала она, – ему бы это послушать. Но он теперь на фабрике.

На сей раз Попов посмотрел на нее с интересом.

– Если твой друг хочет, чтобы я с ним поговорил, я буду в Русском сегодня днем, – сказал он. И, видя тень сомнения на ее лице, добавил: – Я знаю одно очень укромное местечко.

В тот день Николай не пошел работать в поле, а под вечер спустился в деревню и, сев на табурет перед избой Романовых, отметил, что собравшихся гораздо больше, чем накануне. Это его обрадовало. На самом деле он не собирался выступать этим вечером. Попов почему-то оставил его одного, отправившись в Русское, и можно было бы подождать другого удобного случая, но Евгений его уговорил: «Смелее, мой друг. У них было время подумать о том, что ты сказал вчера. Возможно, за тобой последует больше крестьян, чем ты думаешь. Иди к ним, Николай».

Толпа была не только больше, но и возбужденней. Там было несколько стариков, а также сам староста деревни, стоявший с краю. Николая уже давно ждали.

Ему и в голову не приходило, что крестьяне собираются его арестовать. Действительно, кто-то из мужиков хотел заранее съездить за приставом из Русского, но староста, учитывая, что это помещичий сын, запретил. «Сам сперва послушаю, а там и решим, что делать», – рассудил он. И вот теперь, когда Николай заговорил, староста стал внимательно слушать.

– И снова, друзья мои, я стою перед вами с хорошими новостями. Я стою перед вами на заре новой эры. Ибо сегодня по всей нашей любимой России происходят великие события. Я говорю не о нескольких протестах, не о сотне бунтов, даже не об огромном восстании, которые мы видели в прошлом. Я говорю о чем-то более радостном и более глубоком. Я говорю о революции.

Толпа ахнула, словно в предвкушении чего-то недоброго, и Николай увидел, что деревенский староста вздрогнул. Но он не заметил Арину, куда-то поспешившую из деревни.

Евгений Попов спокойно смотрел на взволнованного Петра Суворина. Какое у него доброе, чуткое лицо, несмотря на слишком большой нос. Как странно, что внук мрачного старика Саввы Суворина оказался такой поэтической натурой.

Ибо документ, который он дал прочесть Попову, был почти стихотворением. Конечно, бедняга Петр Суворин этого не понимал. Он думал, что написал призыв к революции.

У них были странные отношения. Попову не потребовалось много времени, чтобы стать наставником Петра. Вскоре Петр признался ему в ненависти к суворинскому заводу, в чувстве вины перед тамошними рабочими, в смутном поэтическом стремлении к лучшему миру. Попов дал ему экземпляр романа «Что делать?» и поговорил с ним о его обязанностях на будущее. Несколько дней назад Попов заявил, что является членом довольно крупной организации, возглавляемой Центральным комитетом. Он видел, что это заинтриговало Петра. Он обронил еще несколько фраз насчет будущих действий и дал понять, что у него есть маленький печатный станок. Но прежде всего он покорил Петра с помощью обычной похвалы. Просто удивительно, насколько люди нуждаются в том, чтобы их хвалили. Наследник огромного суворинского предприятия был явно важной добычей – потенциально гораздо более важной, чем Николай Бобров, – однако идеализм и сумбур в голове младшего Суворина были таковы, что Попов отметил для себя: «Я могу из него веревки вить, но что с ним таким делать – ума не приложу».

Сочинение, которое Петр теперь принес Попову, лист за листом исписанные его нервным почерком, было страстной квинтэссенцией всех его мыслей. Это был призыв к социальной справедливости, почти религиозный призыв к человеческой свободе. Он с отчаянием говорил об угнетении, которое царило в Русском, – не столько телесном, сколько духовном. И все завершалось призывом к революции. Благородной революции.

На это сочинение у него ушел не один час, и теперь, насупившись, он ждал вердикта от своего наставника.

– Вы хотите сказать, – спросил Попов, – что народ может взять власть мирно, без кровопролития? Что угнетатели просто сдадутся без боя, когда народ откажется работать на них?

– Именно.

– Просто какой-то крестный ход получается, – заметил Попов.

– И действительно! – Петр просиял. – Мне бы это и в голову не пришло!

Попов внимательно посмотрел на него. Он не мог себе представить, как будет его использовать, но что-нибудь наверняка придумает.

– Я оставлю это себе, это может очень даже пригодиться, – сказал он. – Я покажу это в Центральном комитете. А пока подождите.

Петр Суворин зарделся от радости. Попов сунул листки в карман и повернулся, чтобы уйти. Ему предстояла встреча с девушкой Натальей и ее другом. Занятно, подумал он, будет ли это еще интереснее?

Когда Михаил Бобров добрался до деревни, он был весь красный. Арина была так настойчива, что он сразу же, чуть ли не рысью припустил вниз. Не знай он Арину всю свою жизнь, не поверил бы ни слову из того, что она сказала. Но сейчас, явившись как раз, когда Николай произносил последние слова своей пламенной речи, Михаил побледнел. Его собственный сын, стоя на табуретке, почти кричал:

– Поднимайтесь же! Берите себе бобровскую землю и все остальные поместья. Ибо это, друзья мои, и есть революция!

Значит, Арина была права. И все же даже сейчас он едва мог это осознать. Его единственный сын – предатель. Он хочет погубить отца и свою собственную мать. Вот как он заботится о родителях… Это было все, о чем в тот момент успел подумать Михаил Бобров. Потом он почувствовал, что Арина настойчиво дергает его за рукав:

– Глядите.

Он вдруг понял, что жители деревни молчат и смотрят не на его сына, а на деревенского старосту, – тот в сопровождении двух своих помощников мрачно направлялся к Николаю.

– В управу же потащат! – прошептала Арина. – В холодную! Барин, ну что ж вы не вступитесь!

Она была права.

Михаилу Боброву не часто приходилось быстро принимать решения, но теперь он это сделал. И в мгновение ока он понял, как поступить.

– Николай! – раздался его голос. Толпа удивленно обернулась. – Николай, мой бедный мальчик!

Он шагнул вперед, Арина за ним.

Он был внушительной фигурой, когда хотел этого. Толпа расступилась перед ним. Даже староста деревни и двое его людей заколебались, когда помещик подошел к своему изумленному сыну. Подойдя, Михаил сердито повернулся к селянам.

– Почему никто не сказал мне раньше? – прогремел он. Затем, повелительно кивнув старосте, добавил: – А ну быстро. Помогите мне. Его надо снять оттуда. Бедный мальчик.

Николай был так ошеломлен всем происходящим, что позволил им спустить себя на землю, и еще больше удивился, когда отец, одарив его жалостливой улыбкой, быстро взобрался на табурет и, изобразив смущение, обратился к толпе:

– Друзья мои, это моя вина. Я должен был предупредить вас. Мой бедный сын страдает нервным расстройством. Московские врачи рекомендовали сельский воздух и большие физические нагрузки. Вот почему он работал в поле. – Михаил печально покачал головой. – Похоже, лечение не помогло, и бред вернулся. – Он поднял руку и беспомощно уронил ее. – Это наше семейное горе. Нам остается только молиться о его скорейшем выздоровлении. – Затем Михаил с подчеркнутым уважением обратился к старосте: – Помогите с вашими людьми отвести его домой…

Последовала короткая пауза. Сработало ли?

– Мы, ваше благородие, арестовать его хотим, – неуверенно начал старший.

– Дорогие мои, – поспешил возразить Михаил, – ему нужен не полицейский, а врач.

Староста, казалось, колебался. Толпа не знала, чему верить. А затем раздался голос чудесной Арины – Михаил отчетливо слышал, как прямо у него за спиной она прокудахтала:

– Да он и маленький-то все, бывало, бредил. Я уж чаяла – вырос, попустило голубчика моего…

Слава богу, она поняла намек.

Толпа зашелестела. Это все объясняло: неудивительно, что поведение молодого человека показалось крестьянам ни на что не похожим. Раздалось даже несколько смешков.

Только староста деревни все еще о чем-то размышлял, затем неспешно подошел к Михаилу Боброву.

– А все ж приставу-то надо доложить, ваше благородие, – тихо сказал он.

Михаил посмотрел на него.

– В этом нет необходимости, – негромко сказал он. – Мальчику нужен покой. Он совершенно безобиден, и я не хочу, чтобы он волновался. – А потом, искоса взглянув на старосту, добавил: – Приходите завтра ко мне, и мы все обсудим.

Староста кивнул. Они оба понимали, что это означало некоторую сумму денег, которая перейдет из рук в руки. Спустя несколько минут двое крестьян уже помогали Боброву и Тимофею увести бедного Николая.

Он шел очень тихо. В самом деле, он едва ли осознавал происходящее. Равнодушие крестьян в первый день было для него шоком, но то, что его собирались арестовать… Это не укладывалось в голове. «А теперь, – с горечью подумал он, – они действительно считают меня сумасшедшим».

Он опустил голову. Возможно, так оно и есть. Он и сам не понимал, какое напряжение испытывал в последние дни. Теперь же он вдруг почувствовал себя до странности опустошенным, неспособным что-либо делать. Все молча поднимались по склону.

Когда они были уже на полпути к дому, Тимофея Романова осенила одна мысль. Он повернулся к Михаилу Боброву:

– Другой-то барин, что с вашим сыном – молчит все который. Не за врача ли он?

На что Бобров, мрачно усмехнувшись, буркнул:

– Что-то вроде того. Да, пожалуй, можно и так сказать.

Через час, в собственном доме, Михаил Бобров дал волю своим чувствам.

Перед ним стояли два молодых человека. И похоже, они даже не думали перед ним извиняться.

– Вы, сударь, – обратился он к Попову, – я считаю вас равно виноватым. Каковы бы ни были ваши убеждения, вы злоупотребили моим гостеприимством. Что же касается тебя, – повернулся он к Николаю, – то ты только что подстрекал крестьян напасть на твоих собственных родителей. Неужели тебе нечего сказать?

Николай выглядел бледным и измученным. Что касается Попова, то невозможно было понять, о чем он думает. Наглый молодой человек, казалось, слегка заскучал.

– Вы оба солгали, – в ярости продолжал Михаил, – тоже мне собиратели фольклора… И вы еще смеете читать мне какую-то мораль! – Он гневно посмотрел на них.

Однако при всем при том Михаил никак не ожидал ответа, который последовал.

– Бедный Михаил Алексеевич, – презрительно усмехнулся Попов. Его голос был тихим и убийственным. – Ну и глупец же вы! – Он вздохнул. – Вы, либералы, все одинаковы. Вы говорите о свободе и реформах. Вы хвалите свое нелепое земство. И все это ложь – маленький грязный компромисс, чтобы удержать свою собственную власть и богатство! И вы даже не понимаете, что мы видим вас насквозь. Мы знаем, кто вы есть на самом деле: вы даже хуже, чем самодержавие, потому что вы развращаете людей ложной верой в то, что они чего-то могут добиться. Но вы будете полностью уничтожены, и вы ничего не сможете с этим поделать. Ход истории неизбежен. Так что вам не о чем волноваться.

На мгновение Михаил испытал желание ударить этого мерзкого Попова, но он сдержался. Однако так или иначе, он был полон решимости докопаться до сути идей этого молодого человека, которыми заразился его сын.

– Истинная причина вашего пребывания здесь – разжечь революцию, которая возвестит начало новой эры – этого вашего рая на земле, где нет Бога. Это правда?

– Да.

– Революция уничтожит все – и царя, и помещиков – ради блага крестьян?

– Ради общего блага.

– И вы бы хотели, чтобы крестьяне убивали помещиков?

– Если понадобится, то конечно.

– Но крестьяне не идут за вами. Они чуть не арестовали Николая. И что же это вам дает?

– Крестьяне еще ничего не знают о политике. Они не понимают общего блага.

– То есть нового мира всеобщего равенства?

– Да. Крестьяне должны получить образование.

– От вас?

– От новых людей.

– Которые понимают, что для крестьян действительно хорошо. И для достижения этой цели – для общего блага – пойдут ли новые люди, подобные вам, на что угодно, не брезгуя никакими средствами?

– Возможно. А почему бы и нет?

– Это значит, что новые люди превосходят всех нас. Они пренебрегают обычными человеческими нормами ради высшей в их понимании миссии. Вы же как бы сверхчеловек.

– Возможно, – слабо улыбнулся Попов.

Михаил кивнул. На сей раз он все прекрасно понял.

– Завтра утром вы покинете мой дом, – сухо сказал он. – На рассвете. А ты, – он повернулся к Николаю, – пока останешься здесь. Нервная болезнь – это единственное, что защищает тебя от полиции. Это понятно?

Но если Михаил решил, что все расставил по местам, то с Евгением Поповым он просчитался, – и был в крайнем изумлении, когда рыжеволосый студент спокойно сказал:

– Вообще-то, я останусь здесь на некоторое время.

Это что еще за дерзость?!

– Вы сделаете то, что вам сказано, и покинете мой дом на рассвете, – отрезал Михаил.

Но Попов все так же невозмутимо смотрел на него.

– Полагаю, что нет, – ответил он. И когда Михаил стал наливаться краской, он тихо продолжил: – Подумайте, Михаил Алексеевич, о вашем реальном положении. Ваш сын подстрекал крестьян к революции. В глазах властей именно Николай сейчас является преступником. Так что ваша позиция очень слаба. Что касается меня, то мне плевать и на власти, и на то, что они могут со мной сделать. Но если вы меня вынудите, я, конечно, могу доставить вам и вашему сыну большие неприятности. Поэтому, если я говорю, что хочу остаться здесь на некоторое время, то с вашей стороны, вероятно, будет мудрее позволить мне это.

После чего он улыбнулся.

Михаил был ошарашен. Он посмотрел сначала на одного, потом на другого.

– И ты называешь этого человека своим другом? – с отвращением сказал он Николаю. А потом с яростью обратился к Попову. – Неужели вы думаете, что это вам сойдет с рук?

– Да.

Михаил молчал. Молодой смутьян действительно мог представлять опасность для Николая. «Господи, если бы у меня было больше информации – ну хоть что-нибудь, что можно было бы повесить на этого Попова», – подумал он. Может, что-нибудь и подвернется. А пока, хотя ему было ненавистно выказывать слабость перед этим отвратительным незваным гостем, он решил поосторожничать.

– Вы, пожалуй, можете пригодиться, – сказал он наконец. – Можете остаться здесь на некоторое время на следующих условиях: вы должны воздержаться от всякой политической деятельности и всем скажете, что Николай болен. Но если из-за вас начнутся неприятности или вы впутаете Николая в свою деятельность, то, пожалуй, обнаружите, что у меня больше влияния на здешние власти, чем вам кажется. Вы меня поняли?

– Это меня вполне устраивает, – миролюбиво сказал Попов и вышел из комнаты.

Через полчаса Николай заглянул в комнату к Попову. Тот пребывал в спокойной задумчивости.

– Это был блестящий трюк, когда ты сказал отцу, что разоблачишь меня, – заметил Николай. – На него было жалко смотреть.

Никогда еще он так не восхищался своим мозговитым другом.

– Да, вроде того.

– Но что же мне теперь делать? Я не могу просто так сдаться. Может быть, мне пойти в другую деревню и попытаться поднять там крестьян?

На что, к его разочарованию, Попов отрицательно покачал головой.

– На данный момент, Николай, – сказал он, – я хочу, чтобы ты остался дома и послушался своего отца. – И когда Николай начал было протестовать, остановил его. – Понимаешь, у меня есть кое-какие дела в Русском, и ты мне служишь необходимым прикрытием. Так что давай держаться вместе, дружище.

– Ну, если ты считаешь, что так будет лучше… – неохотно согласился Николай. Он с любопытством посмотрел на Попова. – А что ты задумал?

Попов помолчал, словно что-то обдумывал, а потом заметил:

– Конечно, он прав, твой отец.

– Прав? Ты о чем?

– О крестьянах. Они за нами не пойдут.

– Возможно, со временем… – предположил Николай.

Воцарилось молчание.

– Господи, как же я их презираю! – пробормотал Попов.

Эти слова привели Николая в некоторое замешательство.

С того дня, когда Николай попытался начать революцию, прошло две недели, и в селе Боброво все было спокойно.

Николая Боброва никто больше и в глаза не видел. Было известно, что он находится в поместье. Тамошняя прислуга говорила, что он иногда ходит гулять в лес за домом, а в остальное время вроде как отдыхает или читает книги.

Что же касается его друга Попова, то теперь его часто можно было видеть бродящим с блокнотом и альбомом для рисования. Где-то в бобровском доме он нашел старую широкополую шляпу, некогда принадлежавшую Илье, – в ней он был похож на художника. Жители Боброво часто видели, как он спускался к мостику, чтобы с тропинки на другом берегу реки нарисовать вид на деревню. Кроме того, он часто отправлялся по проселочной дороге через лес в Русское и рисовал монастырь или городские закоулки. И если кто-нибудь спрашивал его о Николае Боброве, он печально качал головой и говорил: «Бедняга. Будем надеяться, что он скоро поправится».

Но если деревню удалось ввести в заблуждение, то Арина оставалась при своем мнении. Она молчала, но прекрасно знала, что Николай не болен. Что же касается Попова, то что́ он задумал, этот злой человек? – спрашивала она себя. Шли дни, и Арина несколько раз доверительно говорила дочери: «Эх, Варя, не к добру это все». Но когда та ее спрашивала, что именно, она только качала головой: «Не знаю, милая моя».

Возможно, думала она, это ее собственные семейные проблемы вызывали у нее дурное предчувствие. Дела у Романовых шли плохо. Молодой Борис и его жена стали жить отдельно, и уже было видно, как приходится напрягаться Тимофею. Теперь, когда он остался единственным кормильцем в доме, его простое крестьянское лицо осунулось, а взгляд стал рассеянным. Казалось, что Тимофей страдает от какой-то боли. Фабричное жалованье Натальи было в помощь, но последнее время в девушке мелькало что-то такое, что заставляло Арину смотреть на нее с подозрением. «Странно мне, – отмечала Арина. – Или Наташка сбежать наладилась, или какую глупость выкинет». Беременность Вари тоже была не в радость. Дочь выглядела бледной и нездоровой. Однажды, когда они вдвоем пошли в лес за грибами, молодая женщина споткнулась о корень дерева и, упав на землю, так и осталась лежать, вместо того чтобы сразу подняться.

– Ой, убьет он меня, мама, – простонала она, берясь за живот, – убьет, я чую.

И чем больше Арина думала об этом, тем ей становилось яснее, что, когда ребенок родится, от него нужно будет избавиться. «В старости легче быть твердым, – думала она, – видишь все, как оно есть, без прикрас». И если что и подтверждало ее убеждения, так это разговор с Натальей, случившийся однажды вечером.

Наталья была очень горда собой, когда поделилась с семьей своей новостью. На то у нее были причины – ведь она добилась от Григория того, чего хотела.

Далось это ей непросто – приходилось постоянно преодолевать его нежелание и застенчивость. Это стало своего рода игрой, которой она была занята чуть ли не круглосуточно, едва ли осознавая, насколько эта игра превратилась в навязчивую идею. Как медленно они продвигались вперед после того первого поцелуя, пока Наталье приходилось терпеливо взращивать маленький цветок его доверия и привязанности; как неуверенно рос этот цветок на холодной, голой земле его пустой и неопытной молодости. И какое волнение она испытывала, обнимая его маленькое тощее тело и чувствуя, как он постепенно пробуждается к жизни. Что же получилось в результате ее столь долгих и терпеливых усилий? Была ли это любовь? Или привязанность? Наталья полагала, что да, нечто такое, коль скоро там, где прежде не было ничего, появилась жизнь. Главное, она теперь испытывала странное и удивительное чувство обладания. «Это мое», – думала она. И поскольку завершением этого процесса, расцветом жизни должно было стать замужество, ей казалось, что это и есть решение всего на свете.

Что же касается Григория, то он, собственно, позволил себя обхаживать. Постепенно их невинные объятия наполнились для него волнением, которого он еще не испытывал. По мере того как росла его уверенность в себе, росло и желание узнать тело девушки и познать ее. Он прекрасно понимал, что если он зайдет так далеко, если она пустит его в этот новый мир чудес, то они должны будут пожениться. «Ну ладно, возьму ее в жены», – думал он.

И что же? Он будет лежать рядом с ней. Все ее тело будет принадлежать ему. Эта мысль была настолько волнующей, что он рассмеялся. А что еще, что дальше? Дальше этого он почти ничего не мог себе представить, кроме одного. Как только они поженятся, он отвесит ей оплеуху и задаст трепку. Так он станет хозяином в собственном доме. Это было то немногое, что он знал о браке.

И вот солнечным вечером Наталья сообщила родителям радостную новость. Теперь, когда Григорий стал ее женихом, она чувствовала такую радость, что ей казалось, будто и все вокруг должны радоваться. Поэтому она была потрясена, когда, вместо того чтобы улыбнуться, ее отец побледнел и прорычал:

– Еще чего удумала!

– Но… – запнулась она в полной растерянности, – почему?

– Почему? Да голодранец он фабричный, вот почему! Что, земля у него есть? Лошадь у него есть? Ничего у него, кроме рубахи и портков! На черта мне такой зять?

Тимофей стукнул кулаком по столу. Потом повернулся к жене:

– Варя, Варя. Сначала ребенок этот, потом сын уходит, а теперь вот, новости. Что делать-то мне, а?

Он закрыл лицо руками.

Наталья посмотрела на мать – та побледнела и только покачала головой.

– Так ведь он же тоже не нахлебник, – заметила она и рассказала им, как славно бы было, если бы Григорий жил с ними. – Чай, с жалованьем в дом придет.

Однако после недолгой паузы ее отец простонал:

– А потом и ты брюхо нагуляешь, и куда все денемся?

– Дочка, а ведь в деревне есть парни тебе под стать, – мягко сказала Варя. – Своя изба – это важно, Наталья. Сама узнаешь.

– Так, про сопляка этого я чтоб не слышал больше, – перебил ее Тимофей. – Ноги бы твоей на этой чертовой фабрике не было, но… – Он беспомощно развел руками. Забрать дочь с фабрики он никак не мог.

Все и так это знали. Но Наталье было так больно, что она вдруг решила выложить все начистоту.

– Да чего уж, – тихо сказала она, – ясное дело, вам не надо, чтоб я замуж шла, кто ж тогда на вас горбатиться-то станет? А чтобы меня кто из деревенских просватал, с землей, так приданого за мной нет, а без приданого кому я нужна? Девок и без меня много, есть из кого выбрать. А я вам так скажу: люб он вам или нет, но я за Григория пойду.

Это было оскорбительно, но верно. Она повернулась, чтобы уйти.

– Тебе всего пятнадцать. Не благословлю! – крикнул ей вслед Тимофей. – И видеться с ним не смей!

Она выбежала на улицу и бросилась из деревни куда глаза глядят. Только на берегу реки она заплакала.

А в избе царило молчание – Тимофей сидел, обхватив голову руками, Варя хмурилась и осуждающе качала головой, а Арина, ни слова не проронившая за всю эту сцену, еще больше помрачнела. Теперь ей было совершенно ясно, что будущему ребенку Вари не жить.

Как оказалось, Попов мог легко и спокойно заниматься своими делами. Шляпы, альбома для рисования и аккуратных реплик насчет болезни Николая было достаточно, чтобы никто ни в чем его не подозревал. Да и какие могли быть подозрения, если он просто слонялся по рынку в Русском, делая наброски. Даже старый Савва Суворин видел его возле хлопчатобумажной фабрики и всего лишь бросил на него мрачный взгляд. Все это было более чем на руку Попову. Ибо он уже заметно продвинулся в своем деле.

Юный Григорий оказался замечательной находкой – в этом не было никаких сомнений. Кто бы мог подумать, что случайная встреча приведет к такому сокровищу? Этот парень был умен, ловок и, главное, ожесточен. У него было на все свое мнение. Он – размышлял Попов – не станет пороть горячку, как Николай Бобров или Петр Суворин. Но кто слышал, как Григорий отзывался о старом Савве Суворине и его фабриках, тому было ясно: если понадобится, Григорий и убить может. Попову представлялось, что Григория ждет большое будущее – может, даже великое.

Девушка тоже была не так уж плоха. В Наталье не было холодного огня, как в ее молодом друге, но она тоже была мятежной натурой, с независимым образом мыслей. Она ненавидела старый порядок. К тому же она твердо решила выйти замуж за Григория. Из них получится хорошая команда, рассудил Попов. Он представлял себе долгие годы сотрудничества с ними, по мере развития событий.

Однако в данный момент он еще не был уверен, что может довериться им, – он осторожничал. Хотя было ясно, что Григорий охотно спалил бы заводы и перерезал горло Суворину, если бы знал, что избежит наказания. Попов в разговоре с ними обходился общими словами. Он говорил о грядущих лучших временах, намекал на связь своего друга Николая Боброва с таинственным Центральным комитетом, давал понять, что сам лишь недавно примкнул к этому движению.

– Бобров мало что успел сообщить мне, и, к сожалению, он болен, – пояснил он. Так что за две недели он узнал о них гораздо больше, чем они о нем.

На другой день после ссоры Натальи с родителями, укрывшись в кладовой, где был спрятан печатный станок, Попов доверительно сказал молодой паре:

– У меня для вас сообщение от Боброва. Он впечатлен тем, что услышал о вас, и хочет поручить вам одно дело. – Попов помолчал и, видя, что они заинтересовались, понизил голос: – В Русском есть еще один человек, у которого связи с Центральным комитетом. Завтра он передаст вам несколько листовок, которые вы должны будете выборочно раздать тем, кому вы можете доверять – на фабриках и в деревне. – Он сделал паузу и внимательно посмотрел на них. – Но одно обстоятельство имеет огромное значение. Вы не должны разговаривать с этим человеком и никогда никому не должны раскрывать его личность. – И очень серьезно и строго добавил: – Комитет знает, как разбираться с предателями.

Он видел, что пара была впечатлена.

– Не беспокойтесь. Сделаем, как надо, – ухмыльнулся Григорий.

На следующий день Петр Суворин отправился в укромный закуток рядом с общежитием Григория и, найдя там ожидающих его молодого человека и Наталью, вручил им пакет, завернутый в простую белую бумагу.

Петр в точности следовал инструкциям Попова и понятия не имел, что в пакете. Он не сказал ни слова ни Григорию, ни девушке, как и они ему. Но когда он уходил от молодой, с горящими глазами пары, его сердце пело.

Вот ведь как получилось! Разве Попов не сказал ему, что этот Григорий связан с Центральным комитетом? И значит, эти молодые люди, у которых были все основания ненавидеть и презирать его, стали теперь его товарищами. Он был принят! Наконец-то он освобождается от своего ужасного наследства. Впервые за несколько недель он улыбнулся.

Борис смотрел на сестру с любовью и в то же время с чувством вины. Они нашли тихое местечко у реки, где их никто не потревожит; и только когда они устроились на берегу, он вдруг понял, что прошли недели с их последней встречи.

Неужели он во всем виноват? Хотя они с женой не предложили ей жить с ними, бросать на произвол судьбы они ее не собирались. Но так уж вышло, что в последние несколько недель все были очень заняты. Теперь он вдруг понял, что сестра, должно быть, все это время чувствовала себя очень одинокой. Так вот почему она увязалась за этим Григорием?

Однако он внимательно слушал, как она изливала ему свою душу.

– Я им не покорюсь, – сказала она ему. – И замуж выйду.

Но при ее словах: «Может, он им и не по сердцу, а вот понесу я от него, и что они сделают?» – у него упало сердце, и он спросил:

– А ты его любишь?

– Конечно.

Он ничего не сказал, но ее ответ его не убедил.

«Если бы только у меня было больше денег, – подумал Борис, – тогда Наталье не пришлось бы работать на фабрике и у нее был бы муж из деревни». И кто же все так усложнил? Он сам, когда отделился. Знал бы он о последствиях, то, возможно, поступил бы иначе. Да, он был виноват, и проблема заключалась в деньгах. Но что же ему теперь делать? «Я что-нибудь придумаю», – сказал он себе.

– Не спеши так, – обнял он Наталью за плечи. – Гляди, не ошибиться бы.

Они так и сидели на берегу речки, в тишине и покое, радуясь, что снова вместе, а затем Наталья вдруг сунула руку под рубашку и вытащила листовку.

– Прочти-ка, – сказала она с легкой улыбкой.

Удивленный Борис взял листовку и прочел.

Это был замечательный документ, написанный кратко и по существу. Примерно теми же словами, какие выкрикивал Николай Бобров, листовка призывала крестьян готовиться к грядущему дню, когда революция возвестит о начале нового мира. Она была направлена, конечно, против помещиков, но особенно язвительно отзывалась о новом классе эксплуататоров-фабрикантов вроде Суворина, «которые относятся к вам как к скотине». Эти люди должны быть полностью уничтожены, говорилось в листовке. «Объединяйтесь, – призывала она. – Будьте готовы!»

Это было очень красноречивое воззвание, и, когда Борис прочел, ему стало не по себе.

– Где ты это взяла?

– Где взяла, там нету больше.

– Но это же опасно, Наталья.

– Ты же был за революцию. Ты же так и сказал Николаю Боброву.

– Я хочу побольше земли. Но вот это… – Он покачал головой. – Это совсем другое дело. А ты держись-ка от этого подальше. Знаешь, чем это пахнет?

А потом, когда Наталья только пожала плечами, он спросил:

– Это тебе Николай Бобров дал?

– Нет.

– А кто?

– Нипочем не угадаешь!.

– Побожись, что отстанешь от них.

– Не стану. Но ты и сам помалкивай. Никому не говори, что я тебе показывала.

– Да уж не скажу.

Вдруг его осенило.

– А Григорий твой – он тоже из этих? Нешто он тебя впутал?

– Может, да, а может, и нет. Может, это я его впутала.

Он вернул ей листовку.

– Так, Наталья, наше дело сторона – ничего я не знаю, ничего не видел. А если у тебя еще такие есть – сожги немедля.

Он встал. Это была его вина – вина в том, что сестра оказалась на этой проклятой фабрике, что она решила выйти замуж за Григория и что теперь ей грозит бог знает какая опасность. Он должен был что-то сделать… Если бы только знать, что именно.

Савва Суворин был человеком проницательным. Когда он каждый день обходил цеха, его острый взгляд ничего не упускал, и старик гордился тем, что шпионы ему были не нужны. Правда, его бригадиры докладывали ему обо всем. «Еще бы не докладывали: боятся, что я все равно узнаю», – говорил он. И без сомнения, по какой-то похожей схеме он был осведомлен и обо всем, что происходит в деревне Боброво.

К тому же Савва пребывал в хорошем настроении. Две недели назад он всерьез беспокоился о своем внуке. Парень стал таким молчуном и угрюмцем, что и Савва, и его жена опасались за его здоровье. И только за последние несколько дней Петр почему-то переменился: лицо его прояснилось, – казалось, он снова начал проявлять интерес к окружающему и повеселел. «Я чай, – сказала старая Мария, – оклемался он, да и приобык малость, городскому-то с непривычки трудно».

А Савва с нетерпением ждал наступления лучших дней.

Однажды утром, всего через три дня после этих слов своей жены, он заметил, как молодой Григорий протягивает листок бумаги своему товарищу по работе. Сначала он не придал этому никакого значения. Когда он увидел, как тот, второй работник, сунул бумагу под станок, он все еще не мог заподозрить, что это может быть что-то важное. И только праздное любопытство заставило его в тот вечер сунуть палку под станок и вытащить лист бумаги, оказавшийся одной из листовок Попова.

Савву Суворина охватила такая ярость, что он сломал о колено тяжелую палку. На мгновение он представил себе молодого Григория, которого он тоже был готов переломить, как эту палку. Но одной из главных сильных сторон старика было то, что тяжелая жизнь научила его никогда не действовать опрометчиво. Откуда, спрашивал он себя, у Григория взялась эта листовка? Неужто бедняк-крестьянин мог сам напечатать? Савва положил листовку в карман и глубоко задумался.

А в тот же день, только позднее, на ячменном поле Тимофей Романов озадаченно смотрел на сына. Ибо предложение, которое Борис сделал своему отцу, застало старика врасплох.

– То есть, говоришь, надо нам к Боброву за деньгами? Чтобы дал Наталье на приданое?

– И чтоб за долги заплатить.

– С чего это он даст денег?

– Ну, вы вроде дружили. Ребятишками играли вроде. И потом – он же раньше-то помогал?

– Да и у него самого денег кот наплакал, – возразил Тимофей. – Я и не хочу просить – все одно не даст.

– А если не откажет…

– Ты это к чему ведешь?

– Да вот думаю, есть у него резон не отказывать. Помнишь, как Николая едва не заарестовали?

– Ну так блажной он.

– Может, блажной, а поглядеть – так и не блажной вовсе. Что он, что еще какие-то – точно смуту мутят. Вот те крест.

– Почему тебе знать?

– Потому и знать. Но если моя правда и Николай этот здоровехонек, а мы Боброву скажем, что кое-что и нам известно, – то, глядишь, и раскошелится, смекаешь?

– То есть запужать его желаешь?

Борис усмехнулся:

– А хоть бы и да.

Тимофей недоуменно покачал головой. Ему это было не по душе.

– Не, не по мне это, – сказал он.

– А вместе пойдем, – предложил Борис. – Не надо сразу нахрапом. Просто поглядим на него. Поди заелозит, заегозит…

И так как Тимофей все еще выглядел растерянным, Борис добавил:

– Ты, папаша, просто подумай об том. Пока просто подумай.

На следующий день, когда полуденное солнце стояло уже высоко, жители Боброва с трепетом увидели высокую фигуру Саввы Суворина, в высоком цилиндре и черном пальто, с новой тростью в руках, шагавшего им навстречу. Однако он прошел прямо через деревню, не глядя ни направо, ни налево, и направился к господскому дому.

Он собирался встретиться с хозяином усадьбы.

Этот маршрут вызвал в памяти Саввы немало довольно мрачных картин далекого прошлого. Минуло шестьдесят два года с тех пор, как он вместе с отцом шел по этой самой тропинке за разрешением посетить Москву. Сорок семь лет прошло с тех пор, как Алексей Бобров вернул его после поимки и приказал выпороть беглого крепостного. И теперь каждая подробность тех событий была свежа в его памяти, будто все это было только вчера. Савва никогда не забывал случившегося.

Нынче, конечно, ему хватало средств, чтобы купить двадцать, а то и сто таких имений, как у Бобровых. Хозяева, которые обращались с ним как с собакой, теперь боялись его. И сегодня они дали ему возможность расправиться с ними.

Ибо, поразмыслив над историей с листовкой, он пришел почти к однозначному выводу. Он, конечно, слышал деревенские новости о молодом Николае Боброве – как тот работал на Романова, а потом проповедовал революцию. История о том, что Николай болен, показалась ему неправдоподобной. Он также запомнил рыжеволосого студента, околачивавшегося возле его фабрики, и однажды видел его с Григорием, парнем, у которого были шашни с девчонкой из семьи Романовых. А теперь вдруг Григорий раздает крамольные листовки. Совпадений было слишком много. Он не сомневался, что полиция легко обнаружит связь между этими людьми. «Значит, молодой Бобров и его друг – крамольники», – пробормотал он. Засадить их обоих в тюрьму. И тогда Бобровы будут уничтожены – это будет последняя и страшная месть. Какое-то время он думал об этом с удовольствием.

Михаил Бобров очень удивился, когда в доме появилась высокая фигура фабриканта. Случилось так, что Николай в тот день лег спать – разыгралась мигрень, а Анна гостила у подруги под Владимиром, и потому он остался один. Михаил тотчас же проводил Суворина в гостиную, где старик с мрачным любопытством огляделся по сторонам. Он отказался от предложенного хозяином кресла, так что тому в крайней неловкости тоже пришлось стоять, пока наконец он все-таки не решил сесть, глядя на фабриканта снизу вверх со смутным предчувствием беды.

Савва никогда не тратил слов попусту и сразу перешел к делу.

– Сынок-то ваш, – начал Суворин, – людей моих бунтовать надумал.

А когда Михаил стал возражать, ссылаясь на болезнь сына, Савва перебил его:

– Я это на своей фабрике нашел. Вашего сына стряпня и друга его. – Вынув из кармана листовку, он отдал ее помещику. – Вот, извольте ознакомиться.

Прочтя листовку, Михаил Бобров побледнел. Перед ним были те самые фразы, которые он слышал от своего сына. Слово в слово. Только с одной разницей: они призывали к насилию. Убить Савву? Сжечь дотла его дом?

– О боже мой! А вы уверены? Я хочу сказать, я понятия не имел… – И он горестно замолчал. Однако выражение его лица и было тем подтверждением, которое нужно было Савве. – И что вы будете делать? – спросил Михаил упавшим голосом.

И вот теперь Савва Суворин показал, в чем его сила и величие. Ему было восемьдесят два года. Пятьдесят два из них он боролся за то, чтобы освободиться от тирании Бобровых, и еще тридцать лет держал на них обиду. Теперь наконец он мог их уничтожить.

Но он и не собирался этого делать. Пока еще нет. Ибо Савва Суворин больше других на этом свете понимал, что такое власть, и растоптанные Бобровы, хотя он их ненавидел и презирал, были ему не нужны. Может, Михаил и дурак, но он все еще имел влияние в земстве и не раз раздражал Савву своей активностью. Однако, имея против помещика такие улики, Савва мог использовать его в своих интересах. «Суворин не мстит маленьким людям, – с гордостью подумал он. – Он ими пользуется».

Поэтому он спокойно и очень тихо объяснил несчастному помещику, что ему следует делать:

– Во-первых, дружка этого вашего рыжего из Русского долой. Чтоб сидел у вас, носа не казал, а завтра чуть свет – проваливал отсюда. Устроите?

Михаил печально кивнул.

– Во-вторых, надо говорить с Тимофеем Романовым. Дочка его путается с этим Григорием, которого я застукал за раздачей листовок. Поэтому будьте благонадежны, она тоже в этом замешана. – Савва сердито посмотрел на Боброва. – Вы же отправляли эту девицу в свою дурацкую школу… Теперь хоть понимаете, к чему это приводит?

Он покачал головой – дескать, разве не вопиющая глупость образование для крестьян, – и продолжил:

– Приятелю вашему Романову скажите, чтобы держал свою дочку дома, взаперти, пока я не велю. Причину ей знать не надо, и с Григорием этим видеться никак не след. Я послежу за ним, погляжу, что еще он задумал. А с ним потом сам разберусь.

Он холодно, сверху вниз посмотрел на Михаила. Не без удовлетворения отметил про себя, что теперь они поменялись ролями: он был хозяином, а Бобров – подневольным.

– Хоть кто-то хоть в чем-то ослушается, – заключил он, – и я зову полицию, а те уж точно усмотрят антиправительственный заговор. И ваш сынок с дружком своим и с Романовыми – все они отправятся в Сибирь, на каторгу, если не куда похуже.

С этими словами он повернулся спиной к трясущемуся Боброву и вышел из дома.

Несколько раз за последние сутки Тимофей и Борис Романовы снова и снова вспоминали о деньгах, которые надо бы попросить у Михаила Боброва, но Тимофей пока на это не соглашался. Поэтому он был удивлен, когда в середине дня его срочно вызвали в господский дом. Борис заявил: «Я иду с тобой».

Встретивший их Михаил выглядел испуганным и озадаченным. До этого он полчаса провел в комнате сына. Хотя Михаил теперь сомневался, что тот говорит ему правду, но, похоже, Николай действительно не знал, какими делами занят в Русском Попов. Однако признался, что у его друга есть ручной печатный станок. А этого вполне достаточно, чтобы отправить его в Сибирь, – подумал Михаил.

Глядя на обоих Романовых, стоящих перед ним, Михаил осторожно спросил:

– Скажи, Тимофей, а твоя дочь дружит с парнем по имени Григорий?

– Эх, Михаил Алексеич, – воскликнул старший Романов, – связалась девка, просто беда! – И он начал бы свою скорбную литанию, если бы Михаил не прервал его.

– Вот что раздавал этот Григорий, – сказал он и, показав ему листовку, прочитал неграмотному крестьянину несколько фраз из нее. При этом он заметил, что бедный Тимофей сначала смутился, потом до смерти испугался и растерялся, а молодой Романов, едва увидев листовку, побледнел как полотно.

Так, значит, все так и есть – Суворин был прав.

Михаил ровным тоном изложил требования Суворина. Хотя он и не упомянул напрямую о причастности своего сына к заговору, но пояснил:

– За всем этим стоит Попов. Похоже, он злоупотребил моим гостеприимством и обманул нас всех. На рассвете он навсегда покинет мой дом.

Затем, внимательно посмотрев на Бориса, он сказал:

– Ты согласен, что в отношении Натальи мы должны поступить именно так, как просит Суворин?

На что Борис с мрачным видом ответил:

– Согласен.

И именно в этот момент в комнату бодро вошел Евгений Попов.

На самом деле у Попова был беспокойный день. Сегодня утром он получил письмо, в котором на тщательно зашифрованном языке сообщалось, что крестьянская революция терпит крах. Повсюду деревенские жители вели себя так же, как в Боброво. Несколько деревень вызвали полицию, и весть о самом движении распространилась среди провинциальных властей. Несколько молодых идеалистов уже находились под стражей; ожидалось всеобщее подавление этого «хождения в народ».

Письмо встревожило Попова, но он привык скрывать свои мысли и чувства и теперь чуть ли не приветливо улыбнулся трем мужчинам в комнате.

Михаил Бобров не стал рассусоливать. С нескрываемым отвращением он рявкнул Попову:

– Ваша игра окончена! Суворин нашел ваши листовки!

И в нескольких словах он суммировал то, что сказал Савва.

– Ваши комментарии мне не нужны, – презрительно заметил Михаил, – потому что знаю, что вы будете лгать. Но до рассвета вы покинете мой дом, поэтому собирайтесь.

Однако как же хладнокровен был этот молодой монстр. Он даже бровью не повел, – напротив, он все еще улыбался, когда спокойно ответил пораженному Михаилу:

– Зачем? Я уже сказал вам, что уеду, когда захочу.

– Вы уедете завтра.

– Полагаю, что нет.

– У вас нет выбора. Суворин вас арестует.

– Допускаю, – пожал плечами Попов. – Я вижу, что вы все напуганы. Но право, вам не стоит волноваться. Все обойдется. – Он зевнул. – Я что-то слишком устал, чтобы ужинать. Кроме того, мне нужно написать письма. Но завтра к вечеру я точно проголодаюсь. Я действительно пробуду еще здесь некоторое время, – вежливо сказал он, повернувшись к Боброву, и пошел наверх.

На несколько секунд все трое потеряли дар речи. Это был какой-то абсурд. Затем Тимофей Романов беспомощно посмотрел на Михаила и спросил:

– Что же нам теперь делать?

Евгений Попов сидел в своей комнате и размышлял. Его спокойный отказ уехать был отчасти блефом. После тревожного утреннего письма и угрозы Суворина не оставалось никаких сомнений, что пора в путь. Но он не мог позволить этому глупому дворянчику и этим проклятым крестьянам – или даже Савве Суворину – помыкать им, Евгением Поповым. Он был революционером, стоящим намного выше их.

Так что же ему теперь делать? Во всяком случае, Попов всегда оставлял себе пути к отступлению: он был предрасположен действовать в двусмысленных ситуациях и, что бы ни замышляли эти люди, был уверен, что сумеет их перехитрить. Несколько минут он обдумывал свое положение, затем на его лице появилась улыбка. Подойдя к запертому ящику в изножии кровати, он достал оттуда рукописный документ. Затем, сидя за столиком у окна и постоянно сверяясь с этим документом, он начал выводить на чистом листе бумаги буквы и слова, что постепенно вернуло ему чувство уверенности. А потом, взяв новый лист, он начал аккуратно заполнять и его.

Спустя какое-то время он услышал, как кто-то крадется по коридору и останавливается у его двери. Затем кто-то вставил ключ в замок и тихо повернул его.

Попов только пожал плечами. Стало быть, они вознамерились сделать его пленником. Он продолжал писать.

Прошло двадцать минут. Он написал два письма, потом короткую записку. Внимательно перечитав их и не найдя ошибок, он встал.

Затем он подошел к шкафу и достал оттуда крестьянскую одежду, в которой работал в поле, а также крестьянскую шляпу, закрывавшую его рыжие волосы. Полностью переодевшись, он попробовал открыть дверь. Действительно, дверь была заперта. Он подошел к окну и выглянул наружу. Окно открылось лишь настолько, чтобы он мог высунуть голову и одну руку; но если бы он попытался вылезти, ему пришлось бы выломать окно из рамы, а затем спрыгнуть с высоты в семь аршинов на твердую землю. Однако, осмотревшись, он понял, что окно комнаты Николая всего лишь третье отсюда. Он вынул из кармана мелкую монетку и бросил ее, потом еще одну. После того как четвертая монетка звякнула о стекло, из окна высунулась взъерошенная голова его друга.

– Привет, Николай, – сказал он. – Меня тут заперли. Помоги выбраться.

Поначалу, как показалось Михаилу, всем было ясно, что надобно сделать. И так бы оно и было, если бы не Борис.

Достаточно было нескольких слов, которые прошептал ему сын, чтобы растерявшийся Тимофей осознал наконец, какая опасность грозит Наталье из-за листовок. А осознав, он был готов на все.

Конечно, в их интересах было, чтобы они сами занялись всем этим делом.

– Я не хочу, чтобы Попов разговаривал с посторонними – или даже с моим собственным кучером, – откровенно признался Михаил, – потому что неизвестно, что этот проклятый гость может сказать про нас.

Поэтому было решено, что еще до рассвета оба Романова приедут на своей телеге, заберут рыжего смутьяна и отвезут его во Владимир.

– Есть у меня крепкая дубина, – заметил Тимофей, – а заартачится – привяжем его к телеге.

– Когда приедете во Владимир, посадите его на московский поезд. И не уходите, пока не убедитесь, что он уехал.

Так они исполнят поручение Суворина, и после этого, как истово надеялся Михаил, он никогда больше не увидит этого отвратительного человека.

Тут ему и пришло в голову, что, пожалуй, надо бы запереть Попова в его комнате. На то, чтобы взять ключ и подняться наверх, ушло несколько минут. Однако, спустившись вниз, он с удивлением обнаружил, что оба Романова выглядят так, словно они о чем-то сговорились отдельно от него.

Это была инициатива Бориса.

Остротой ума он явно превосходил обоих, уже немолодых мужчин. Он не терял надежды заполучить от помещика хоть какие-то деньги, а план Боброва и вправду не решал проблему до конца. Рассуждения Бориса были просты.

– Ну что уж долго говорить, Михаил Алексеич, сами же видели, что это за человек. Ему ни закон, ни Савва Суворин не указ. А коли так, то какой смысл сажать его на поезд до Москвы? Он на следующей станции слезет, да и вернется к нам через день-другой.

Михаил подумал, что такое вполне реально.

– Но что мы можем сделать? – спросил он.

– Да тут ведь как, – помолчав, холодно сказал Борис, – боязно мне за сестрицу-то мою. Кабы у нее приданое было, она разве связалась бы с этим Григорием? А все потому, что долги у папаши.

И он с вежливой многозначительностью посмотрел на Боброва:

– Вы к нам всегда добрые были. И мне, и Наталье образование дали. Помогли бы еще разик, ваше благородие?

Михаил нахмурился:

– Что ты имеешь в виду?

– Может, нам черта этого, Попова, так очень далеко спровадить, чтобы он больше и не беспокоил нас?

– Очень далеко?

– Да, ваше благородие. Очень далеко.

Михаил почувствовал, что у него по спине побежали мурашки. Такое предложение было просто немыслимо. И все же – чего уж там греха таить – искушение было велико. В эту минуту ему больше всего на свете хотелось навсегда избавиться от этого чертова гостя.

– Я бы никогда себе этого не простил… – начал он.

– Конечно, воля ваша, – спокойно ответил Борис, – отвезем его во Владимир. И он внимательно посмотрел на Михаила. – А его, поди, ведь и не ждет никто?

– Никто.

Последовала долгая пауза. Потом Михаил покачал головой.

– Просто приезжайте за ним до рассвета и посадите его на поезд, – сказал он.

И хотя Борис смотрел на Боброва с сомнением, тот махнул рукой – разговор-де окончен.

Когда Романовы ушли, Михаил еще несколько минут просидел в гостиной. Доводы Бориса его сильно встревожили. И действительно – ничто не мешало Попову вернуться, и никто не знал, какие еще неприятности он может при этом устроить им. А что он за птица, этот молодой революционер? Насколько известно, его никто и нигде не ждал. Это был бродяга. Он мог запросто уехать в какую-нибудь сельскую местность до конца лета. Если он исчезнет, то пройдут месяцы, прежде чем о нем начнут спрашивать. А к тому времени…

Он покачал головой. «Нет, такие люди, как я, – размышлял он, – порядочные люди, всегда беспомощны перед лицом таких злобных тварей, как этот Попов. На моем месте он бы ни секунды не колебался».

И в этот момент неожиданно вернулся Борис Романов.

– Удрал Попов, – сказал он. – Его видели в деревне, в Русское он пошел. Что же нам теперь делать?

Михаил вскочил:

– Это невозможно!

Он бросился наверх, но, отперев дверь, обнаружил, что комната пуста. Дьявол! Суворин велел держать Попова в доме. Видать, пошел предупредить своих товарищей или устроить еще какую-нибудь пакость… И что теперь скажет Савва Суворин? Неужели нельзя положить конец угрозе, которой является для всех них этот рыжеволосый монстр?

– Вы должны остановить его! – закричал Михаил. – Быстрее!

Но Борис не двинулся с места.

– Мы его сегодня задержим, он завтра удерет, – спокойно заметил он. – Какой смысл, Михаил Алексеич?

– Остановите его, ради бога, – чуть не взмолился Бобров.

Борис по-прежнему не сделал ни одного движения.

– А что там с сестрицей моей? – тихо сказал он. – И с папашей?

После долгой паузы Бобров, глядя в пол, пробормотал:

– Я дам твоей сестре приданое. А что касается твоего отца, я помогу. Устраивает?

– Да, ваше благородие. Благодарим-с.

– И… – Михаил не знал, как продолжить.

– Не беспокойтесь, барин. Отвезем его, голубчика, во Владимир. Он больше вас не потревожит.

Борис повернулся, чтобы уйти, но остановился на мгновение, чтобы добавить:

– Раз он уезжает, стало быть, и с багажом. Вы его вещички приберите, мы до рассвета заедем.

И он исчез.

Хотя оба Романова и спешили, они, увы, просто опоздали. Когда они миновали лес, выйдя на опушку напротив монастыря, Попова уже след простыл. Тропа, ведущая через поля к мосту в город, была пуста.

– Бог его знает, где он, – пробормотал Тимофей. – Ищи ветра в поле. Ну ничего. На обратном пути поймаем.

В этом они не сомневались.

У Тимофея была дубинка, у Бориса – нож. Их план был достаточно прост.

– А как мы его порешим, – объяснил Борис, – ты спрячешься с ним в лесу, а я пойду и привезу его багаж. Потом мы сажаем его в коляску, как будто спит, и трогаем во Владимир. А по дороге где-нибудь да и закопаем вместе с багажом.

Все должно было получиться. По дороге к Владимиру не было ничего, кроме леса и нескольких деревушек.

– Найдется место зарыть-то его, – хмыкнул Тимофей.

Они решили подождать Попова на небольшой поляне у древних курганов, откуда открывался прекрасный вид на монастырь. Даже если Попов решит вернуться после наступления темноты, они смогут увидеть его при свете звезд.

Евгений Попов тем временем пребывал возле родников, тропинка от которых вела к скиту. Он не хотел показываться в Русском, пока светло, но, к счастью, встретил у монастыря мальчика и дал ему несколько копеек, чтобы тот отнес записку по известному адресу. Прошел всего час, когда на тропе появился вызванный им молодой человек.

Петр Суворин был возбужден. Что означал столь срочный вызов? Но когда Попов объяснил, Петра охватило праведное волнение.

– Задание Центрального комитета абсолютно ясное, – сказал Попов. – В нашем распоряжении только несколько часов. Вы готовы пострадать за это дело?

– О да.

– Отлично!

Они обсудили все детали. У молодого Суворина были деньги, и он быстро составил план действий. Попов с интересом отметил, что молодой идеалист на удивление практичен.

– А как же ты уедешь? – спросил Попов.

– У моего деда есть лодка, – подумав, сказал Петр. – Он на ней рыбачит. Я возьму ее.

– Отлично. Отправляйся в сумерках.

Попов обнял молодого человека и пообещал:

– Мы еще встретимся.

Уже темнело, когда Евгений Попов направился по тропинке от родников в сторону Русского. Найдя хорошую точку обзора, он сел в теплой тени и стал смотреть на реку. На бирюзовом небе уже засияли бледные звезды. Он подождал, пока бирюзовый цвет станет темно-синим. Вокруг никого не было.

И тут он увидел маленькую лодку. Прижимаясь к берегу, она скользила по течению в южную сторону. Утром Петр будет на реке Оке. И пока Попов следил за лодкой, то улыбался про себя. Он не ошибся в своем мнении о молодом Петре Суворине. Тот полностью поверил в историю о том, что наутро явится полиция арестовать их всех. Он искренне полагал, что высосанный из пальца Центральный комитет хочет во что бы то ни стало поберечь его, Петра Суворина. И он сразу же согласился спрятаться на несколько месяцев. Но за всем этим скрывался другой мотив, о котором, разумеется, сам юный Петр и не подозревал. «Я просто дал ему повод сбежать от деда», – подумал Попов. Он редко ошибался в людях.

А теперь, когда Петр благополучно уплыл, пора было начинать.

Попов вел себя осторожно. Надвинув шляпу поглубже, он не стал входить в город через главные ворота, а, обойдя их, вошел по широкой тропе далеко в стороне от реки. Навстречу ему в сумерках попалось несколько человек, но никто не обратил на него никакого внимания.

Как он и ожидал, узкая улочка возле склада была пуста. Добравшись до него, он первым делом отпер маленькую кладовку, где прятал печатный станок, а затем вошел в главный склад. Он рыскал там, зажигая спички, пока не нашел то, что искал, – у стены были навалены связки соломы, в углу лежали пустые мешки, а на полках он обнаружил с дюжину ламп, в которых, хвала небесам, еще оставалось немного масла. Не торопясь, он осторожно вынул из кучи несколько связок соломы и разложил их вдоль стен. Затем скрутил из мешков несколько больших факелов и собрал остатки масла из ламп в два сосуда. Наконец, на всякий случай, он распихал связки соломы и по углам кладовой. На все это у него ушло не более получаса.

Однако теперь наступила самая рисковая часть его плана. Войдя в маленькую кладовку, он осторожно извлек оттуда детали печатного станка и пачку листовок. Затем, убедившись, что вокруг никого, он вышел со своим грузом на улочку.

Было тихо. Держась в тени, он прошел мимо церкви, мимо рыночной площади и вышел на широкую аллею, ведущую к парку и площадке для прогулок. Справа, за заборами, стояли три дома. Первый из них принадлежал Савве Суворину.

В окнах не было ни огонька. Суворины ложились рано. Оглядевшись, Попов открыл калитку и вошел во двор. Хотя дом был сложен из камня и кирпича, вход в него был довольно высоко, в сажени от земли, и к нему вела крепкая деревянная лестница с кровлей. Именно под лестницей и остановился Попов, опустив на землю свою ношу.

Этот маршрут ему пришлось проделать дважды. Во второй раз вместе с листовками и частью ручного пресса Попов принес с собой из кладовки лопату с коротким черенком.

Затем, стоя на четвереньках под лестницей Суворина, он принялся за работу.

Пока что все шло по плану. Действительно, в тот вечер он совершил только одну ошибку, о которой даже не подозревал. Потому что, выйдя из кладовой во второй раз, он не запер дверь, а только прикрыл ее. Он уже не оглядывался назад и потому не видел, что дверь снова распахнулась.

Попов работал молча. Земля под лестницей была не слишком твердой. За несколько минут он выкопал яму почти в пол-аршина глубиной. Копал размеренно, стараясь не шуметь, а потом мысленно улыбнулся.

Ему нравилась идеальная симметрия того, что он задумал. До наступления ночи Савва Суворин и Михаил Бобров нейтрализуют друг друга. Сам он будет в полной безопасности. Преступником окажется молодой Петр Суворин. Печатный станок и революционные листовки, стало быть, закопал Петр у дома самого Суворина. «Я их всех обвел вокруг пальца», – подумал Попов. Мысль была чересчур литературной, но он не мог не оценить ее.

Правда, еще оставались кое-какие мелочи. Например, молодые Григорий и Наталья. Для них у него не было никакого особого плана. Но они были совершенно безопасны. Они знали только, что листовки им дал Петр Суворин.

Нет, план был безупречен: он, Евгений Попов, был бесконечно выше их всех.

Когда яма была уже почти в аршин глубиной и дальше копать не имело смысла, лопата ударилась обо что-то твердое, и Попов, нагнувшись, нащупал гладкую округлую поверхность. Он с удивлением соскреб землю с непонятного предмета, обкопал его и через минуту-другую вытащил наверх. Это был череп.

Одному Богу известно, как он здесь оказался. Попов внимательно осмотрел череп, едва различимый во тьме. Попову хватало знаний, чтобы отметить, что скорее это череп монгола, чем славянина. Может, татарина? Он пожал плечами. Почему череп похоронен в земле у дома Суворина, представить было невозможно.

Наконец печатный станок и пакет с листовками были опущены в яму. Попов набросал сверху земли и прихлопнул ее ладонью. Затем, прихватив с собой череп, он выскользнул наружу и направился обратно к складу.

По пути он свернул за угол, где был небольшой заброшенный колодец. Туда Попов и бросил череп, услышав, как тот плюхнулся в воду. Так череп Петра-татарина, на чьи деньги и по чьей милости был основан монастырь, нашел себе новое пристанище в подземных водах Русского.

Наталья и Григорий до темноты провели время в разговорах возле барака общежития. Она рассказала ему о словах отца, но заверила: «Батюшка скоро передумает». Но вообще, насколько она могла судить, Григорию было наплевать на мнение ее отца. На поприще любви она преуспела так, что юноша теперь не думал ни о чем ином, кроме Натальиного тела. Поэтому, когда с наступлением сумерек она предложила ему найти какое-нибудь укромное местечко, он не стал возражать.

Для молодых пар было привычно в теплые летние месяцы искать уединения где-нибудь в лесу за городом. Они как раз направлялись к переулку, который вел из Русского, когда, проходя мимо склада, заметили, что дверь маленькой кладовки открыта. Заглянув внутрь, они, к своему удивлению, обнаружили там несколько связок соломы, и Наталья решила, что лучше места им не найти. Всего за несколько секунд она устроила в углу ложе из соломы, позвала Григория и закрыла дверь. Скоро, сказала она себе, очень скоро она забеременеет, а там и под венец.

Добравшись до склада, Попов сразу направился в главное помещение. Он быстро вылил масло на заготовленные факелы, поджег один из них и прислонил к основной кипе соломы. Один за другим он зажег остальные факелы и бросил на связки соломы, разложенные вдоль стен. У него осталось два факела – с ними он побежал к кладовой.

Он даже не представлял себе, насколько быстро пламя охватит помещение. В кладовую он положил солому для того, чтобы в ней, запертой, невозможно было бы потушить огонь. Но когда он добрался до нее, пламя уже лизало стропила главного помещения. Надо было поторопиться. Открыв дверь, он поспешно зажег факелы и бросил их на ближайшую связку соломы. Захлопнув дверь, он запер ее на ключ. Ему и в голову не пришло посмотреть, что там внутри, иначе бы он увидел в углу молодую пару, лишь несколько минут назад погрузившуюся в сон.

Держась тени от домов и деревьев, он быстро покинул город. Пора было возвращаться в Боброво.

Старший Бобров один сидел в гостиной. Наверху Николай крепко спал, за что Михаил благодарил Бога. Потому что, если бы в этот момент сюда вошел его сын, отец едва ли смог бы посмотреть ему прямо в глаза.

Владелец имения провел наедине с самим собой несколько ужасных часов. Он сделал так, как советовал молодой Борис, – собрал вещи Попова. Затем он сам перенес их вниз и сложил во дворе. И вот теперь оставалось одно – ждать.

Что же он натворил? Ничего, сказал он себе. Романовы ведь собирались схватить Попова и отправить его во Владимир. Именно это они и сказали, не так ли? Он довольно долго цеплялся за нелепый самообман, пока наконец с отвращением к самому себе не признался: он заплатил им за убийство молодого человека. И это была чистая правда. У него не было сомнений в том, что Попов уже мертв.

Убийство. Он вспомнил то время, почти двадцать лет назад, когда его так и подмывало убить Пинегина под Севастополем. Тогда он был в душе убийцей, но не пошел на это. Неужели с тех пор он стал менее нравственным человеком? Или просто на сей раз у него были исполнители? Полный страха и отвращения к самому себе, он в конце концов обхватил голову руками и прошептал:

– Господи боже мой, что же я наделал?

Вскоре после полуночи он со смешанным чувством удивления, облегчения и ужаса услышал шаги, поднял глаза и увидел, что перед ним стоит Попов и с любопытством смотрит на него.

Михаил так и остался сидеть в кресле с открытым ртом.

На обратном пути у Попова не было никаких неожиданностей. Чтобы не попадаться на глаза, он выскользнул из Русского с той же, противоположной городским воротам стороны. К тому времени как он добрался до реки, он уже видел красное зарево над крышами и слышал крики. Поэтому, вместо того чтобы пересечь главный мост и открытое пространство у монастыря, он решил пойти по тропинке через родники, спуститься вниз по берегу извилистой речки и пересечь ее по пешеходному мостику у Боброво. В обход было далеко, зато ему не встретилось ни души.

Приближаясь к особняку, он не мог не испытывать чувства удовлетворения и даже ликования. Все было, как и должно было быть. И в кармане у него лежали два письма.

Подделать почерк Петра Суворина было нетрудно. Во всяком случае, у Попова был талант к такого рода вещам. Но больше всего он гордился стилем этих двух маленьких сочинений. Из длинного революционного эссе, которое дал ему Петр, он использовал не только обороты речи молодого человека, но и ход его мыслей. «Я заполучил саму его душу», – думал он с улыбкой, когда писал эти два письма. Их подлинность не могла вызвать никаких сомнений.

Сами письма были очень просты. Одно было адресовано Николаю Боброву, его предполагаемому соратнику по заговору. В нем сообщалось, что Петр уезжает, что он собирается сжечь фабрику своего деда и что печатный станок и листовки надежно спрятаны в доме Саввы Суворина, где их никто не найдет.

Оставалось только передать это письмо Михаилу Боброву. Как только тот пригрозит им Суворину, злой старый заводчик будет полностью нейтрализован. Если он пригрозит арестовать Николая, то его собственный внук тоже окажется за решеткой. Именно это идеальная симметрия и была столь дорога сердцу Попова.

Второе письмо было просто дополнительной страховкой для него самого, в будущем оно могло пригодиться. Это было письмо от Петра к Попову, в котором он сообщал, что собирается податься в бега, и благодарил Попова за все добро, которое тот для него сделал. Прежде всего, оно было замечательным оправданием Попова.

«Вы были хорошим другом Николаю и мне, и я знаю, что вы умоляли как его, так и меня отказаться от наших революционных идей и встать на путь постепенных правительственных реформ. Но вы не понимаете этих вещей, мой друг, и не знаете, как далеко мы зашли, а сказать вам об этом я не могу. Лишь только надеюсь, что однажды, когда займется новая заря, мы снова встретимся как друзья и вы убедитесь, что все действительно делалось ради светлого будущего.

Прощайте».

Всех перехитрив и доказав себе, что никто ему здесь в подметки не годится, Попов прикидывал побыть у Бобровых еще несколько дней, вытряхнуть из них немного денег, а потом уехать.

Только две вещи удивили его. Во дворе он обнаружил весь свой багаж. Откуда у хозяина дома такая уверенность, что гость уедет именно этой ночью? И вот теперь, войдя в гостиную, он стоял перед оцепеневшим от изумления помещиком, смотревшим на него, словно на привидение. Бобров, должно быть, считал, что гость уехал, раз его багаж был уже упакован.

Попов изучающе посмотрел на Михаила. Мозг его работал быстро.

– Удивлены, что я здесь? – поинтересовался он.

– Удивлен? – Михаил был явно растерян. – Ни капельки, мой дорогой друг. Да и с чего бы мне удивляться?

– Действительно, с чего?

Собственно говоря, с чего бы это помещику краснеть и называть его «мой дорогой друг»?

И вот теперь, лихорадочно пытаясь осознать происходящее, Михаил подумал, что раз Романовы упустили Попова, то теперь они могут в любой момент появиться здесь. И что тогда? Увезут его на своей телеге и прирежут? Нет, он этого не вынесет. Но что же ему, черт возьми, делать? Сам того не сознавая, он с тревогой глянул на дверь.

Для Попова этого было достаточно. Он не знал деталей, но смысл был ясен. Кто-то его выслеживал, и помещику было страшно. Очень хорошо, он, Попов, еще раз всех опередит.

– Если бы я мог в ваших интересах полностью нейтрализовать Суворина, что бы вы дали? – негромко осведомился он. И в ответ на полный отчаянной надежды взгляд Михаила рассказал ему о письме Петра Суворина к Николаю и о его содержании.

– Это письмо у вас есть? – нетерпеливо спросил Михаил.

– Оно припрятано, но я могу его отдать – за определенную цену.

– И сколько же это?

– Две тысячи рублей.

– Две тысячи? – Бедняга Михаил выглядел ошеломленным. – У меня нет столько нет.

Судя по тому, как Михаил нервничает, похоже, он говорит правду, подумал Попов.

– А сколько у вас есть? – спросил он.

– Думаю, около полутора тысяч.

– Отлично. Пусть столько.

Михаил вздохнул с облегчением, потом снова напрягся.

– Есть еще кое-что, – нервно сказал он. – Если я дам вам денег, вы должны немедленно уехать.

– То есть как это? Прямо сейчас, посреди ночи?

– Да. Сразу. Это очень важно.

Попов слабо улыбнулся. Значит, все так, как он и предполагал. «Ничего себе, – подумал он, – у этого глупца хватило смелости прикончить меня, а теперь такая типичная паника».

– Вам придется дать мне лошадь, – сказал он. – И очень хорошую.

– Да, конечно.

Лошадь тоже стоила немало. Просто поразительно, какую обретаешь власть над тем, кто виноват.

– Принесите деньги, – велел он.

Через четверть часа все было готово. Попов ехал верхом на лучшей лошади Михаила Боброва. У него в кармане было полторы тысячи рублей, а у помещика – драгоценное письмо. Перед уходом Попов на мгновение остановился, подумав, не разбудить ли Николая, чтобы попрощаться. Но он решил этого не делать. Его друг исполнил свою миссию. Попову нечего было ему сказать. Он посмотрел сверху вниз на помещика, который все еще был полон тревоги и волнения.

– Ну что ж, до свидания, до революции, – не без галантности произнес Попов. А потом растворился в темноте.

Через час оба Романова явились к Боброву с единственным вопросом – не возвращался ли Попов? Чтобы они не вздумали преследовать беглеца, помещик только покачал головой:

– Нет…

Пожар в Русском захватил склад, один соседний дом и четыре маленьких дома, стоявшие по периметру, на крыши которых попали искры. Только на следующее утро выяснилось, что Наталья и Григорий куда-то исчезли; их обугленные останки были найдены спустя несколько часов.

В результате беседы, которая состоялась ранним утром между Саввой Сувориным и Михаилом Бобровым, никакого полицейского расследования пожара так и не было. Официальная версия – несчастный случай. Почему Наталья и Григорий оказались запертыми в кладовой – никто так и не объяснил. Однако было замечено, что несколько недель спустя у семьи местного начальника полиции появились новые наряды, да и сам он в свободное от службы время расхаживал в новом сюртуке.

Варя Романова родила ребенка в конце года. Девочку решили назвать Ариной. Варя так привязалась к малышке, заменившей ей потерянную дочь, что девочка благополучно пережила зиму, совершенно не подозревая, что другая Арина, ее бабушка, не раз склонялась над люлькой и шептала: «Я знаю, что должна была бы избавиться от тебя, но не посмела».

Ребенок также никогда не узнал о другом незначительном событии, которое произошло всего через неделю после окончания зимы.

У Михаила Боброва был обычай каждую весну перебирать свои бумаги. Поскольку это мероприятие случалось раз в год, всегда накапливалось много чего, с чем следовало разобраться. Письма, заметки, которые он делал для себя, записки земских чиновников, неоплаченные счета… Бумаги складывались на большом столе в его кабинете, поверх книг, стоявших на полках вдоль стен, и в ящиках письменного стола. Он получал удовольствие от этого занятия: оно позволяло ему окинуть взором минувший год своей жизни, и на этот неторопливый обзор у него обычно уходило три-четыре дня. В частности, он любил перечитывать письма; и многие из них он потом перевязывал лентой и хранил в коробках на чердаке. Когда его жена говорила, что это пустая трата времени, он спокойно отвечал: «Как знать» – и с удовольствием продолжал копошиться в бумагах.

В прошлом году случилось много чего, о чем следовало почитать и поразмыслить. Он даже подумывал написать отчет о необычайных событиях того лета. Как интересно было бы внукам узнать о том, что тут случилось, – рассуждал он. Однако он отложил эту задачу до поры до времени – пока не освободится от дел, – и потому среди бумаг единственной памяткой о тех днях было письмо Петра Суворина, которое дал ему Попов. «Это я непременно должен сохранить», – подумал Михаил. В конце концов, кто знает, не пригодится ли в будущем эта улика против Сувориных. А так как этот странный документ не имел никакого отношения ко всем прочим бумагам, то Михаил обвязал его красной лентой, надписал: «Суворинский пожар» – и положил на чердаке в коробку с прочими письмами.

На следующий день после того, как он закончил свою ревизию, к нему явился нежданный гость – Борис Романов. Михаил уже давно не видел молодого крестьянина и удивился, что тот один, без отца, но проводил его в свой кабинет, вполне приветливо улыбнулся и спросил:

– Ну, Борис, что случилось?

Свою просьбу Борис, хоть и обдумал загодя, излагал так медленно и путано, что поначалу Михаил не мог разобрать, о чем речь, но взгляд крестьянина при этом был таким мрачным и напряженным, что помещику стало не по себе. Борис пожаловался на бедность семьи, намекнул, что не хватает земли, заверил в преданности Бобровым и только затем наконец перешел к сути дела.

– Я о прошлом лете все думал, барин, – сказал он.

«Так вот оно что!» – насторожился Михаил.

– Ну и?

– Тогда у нас был уговор. О том, что вы моему папаше поможете и сестрице, чтобы приданое… Сестрица моя померла…

– Упокой Господь ее душу, – сказал Михаил.

– Но сами знаете, новая народилась. – Уставившись в пол, Борис продолжил: – Вот я и подумал: а может, вы бы помогли нам, как обещали, ваше благородие? Аринке тоже приданое занадобится.

Михаил внимательно посмотрел на него. По правде говоря, слова молодого крестьянина задели его за живое. С той страшной ночи прошлым летом никто и словом не обмолвился о дьявольской сделке, которую он заключил с Романовыми; в конце концов, убийство не состоялось, бедная Наталья умерла, и Михаил старался вычеркнуть весь этот эпизод из памяти. Он не счел нужным давать Тимофею Романову сколь-нибудь серьезную сумму денег, а просить сам крестьянин не решился. И все же не раз Михаил втайне думал про себя: «Это мы в самом деле навлекли беду на Романовых. Когда-нибудь мне придется что-то для них сделать».

Предложение Бориса даровать ребенку некую сумму денег ему очень понравилось. Может, совсем скоро он так и сделает… Но, задумавшись об этом, он не потрудился ответить крестьянину.

И в этот момент Борис Романов совершил большую ошибку. Не поняв, о чем думает помещик, он вдруг вскинул голову и объявил, злобно ухмыльнувшись:

– В конце концов, барин, моя сестра в огне загибла, так не хотелось бы, чтобы у вас потому неприятности всякие возникли.

Михаил изумленно уставился на него, потом покраснел. Что, черт возьми, известно этому парню?

На самом деле Борису вообще ничего не было известно. Но если бы Михаил имел хоть малейшее представление о том, какие подозрения возникли у молодого крестьянина, он был бы действительно потрясен.

Ведь если власти и расценили пожар в Русском как несчастный случай, то Борис, разумеется, этому не поверил. Мысли о бедной сестре Наталье не давали ему покоя, и чем больше он думал о пожаре, тем больше сомневался в случайности произошедшего. Минувшей зимой он не раз донимал отца своими вопросами:

– Ежели это несчастный случай, то почему Наталью с Григорьем заперли? Кому их надо было казнить? Может, они знали лишнего? А кто убивец? Черт этот рыжий, Попов. Ну точно он.

Даже старый Тимофей допускал, что такое возможно. Но сделать следующий, вытекающий из рассуждений Бориса шаг он не решался.

– Потому что, – размышлял вслух Борис, тыкая пальцем в столешницу, – тут только на первый взгляд все просто, а на деле куда как сложно. Сам подумай. Бобров послал нас за Поповым, а мы его так и не нашли. Кто-то его, черта, предупредил. Не сам ли Бобров? Послал слугу или хоть Николая. А потом он куда исчез? И почему ни слова от барина ни о пожаре, ни о Николае? Что-то тут скрыто, чего мы не знаем. А помещик знает, да помалкивает. Он-то знает и кто пожар устроил, и кто Наталью убил, – а может быть, и другое что знает.

Но Тимофей только грустно качал головой:

– Все равно не верю. А и верил бы, тут ничего не поделаешь.

Но дальше Борис упирался в тупик. У него не было никаких доказательств своих подозрений. Власти никогда бы его не послушали. Он только накликает беду на себя. Однако, по мере того как зима шла к концу, его угрюмая убежденность в своей правоте становилась навязчивой идеей. И наконец, когда снег уже начал таять, Борис решил: «Все равно вытрясу деньги из помещика этого проклятого. Зуб даю, что смогу его припугнуть».

Хотя Михаил и покраснел, но взял себя в руки. Спустя несколько мгновений он обрел внешнее спокойствие, однако мозг его лихорадочно работал.

Пожар… крестьянин что-то намекал насчет пожара. Но единственное преступление Михаила заключалось в сокрытии письма, отданного ему Поповым, в котором был назван виновник. Возможно ли, чтобы крестьянин знал об этом? Это казалось маловероятным. С совершенно безмятежным, как он надеялся, видом Михаил посмотрел на Бориса и заметил:

– Боюсь, что я тебя не понял.

– Я просто сказать хочу, барин, мы-то с вами знаем, чьих это рук дело, – с вызовом ответил Борис.

– Я? Знаю? И кто бы это мог быть? – с легкой улыбкой произнес Михаил, но, к своему неудовольствию, почувствовал, как сильно бьется его сердце. Неужели этот парень действительно знает?

– Этот черт тот рыжий, Попов, – твердо объявил Борис.

Слава богу! Он ничего не знал. Наглый молодой крестьянин явно блефовал.

– Тогда ты знаешь больше меня, – спокойно ответил Михаил. – А теперь, раз уж ты начал мне дерзить, тебе лучше уйти. Если я услышу еще хоть слово об этом, я пожалуюсь в полицию. – Он сердито посмотрел на Бориса и отвернулся, а тот, весь красный и разъяренный, вынужден был покинуть дом.

Этот разговор положил начало негласному и постепенному охлаждению отношений между Бобровыми и Романовыми. Даже Тимофей не мог теперь рассчитывать на помощь Михаила Боброва – помещик предпочитал больше не обращать внимания на эту семью. «После того что ты наворотил, мне и в глаза-то ему смотреть совестно», – сокрушенно говорил Тимофей сыну.

Что же касается Бориса, то, хотя он и был унижен, его подозрения не развеялись. В самом деле, по мере того как шло время, он все больше склонялся к тому, что прав. «Я видел, как Бобров покраснел», – вспоминал он. Помещик действительно что-то знал. И Борису все яснее становилось, что здесь имел место сговор, – хотя он и не мог найти его причины. Этот рыжеволосый, эти проклятые Бобровы, может быть, даже и Суворины, – все они как-то в этом замешаны, заключил он. Это они убили Наталью.

И, затаив в душе гнев, он принял решение, от которого никогда не отступит, пока жив. Точнее, это было два решения. Первое, о котором он рассказал отцу, было очень простым: когда-нибудь он снова встретит этого проклятого рыжего Попова и убьет его.

Второе решение он оставил при себе, хотя и был не менее серьезно настроен его исполнить. «Я разорю этого господина, земля которого должна быть нашей, – пообещал он самому себе. – Прежде чем я умру, увижу, как этих проклятых Бобровых вышвырнут вон. Я сделаю это ради Натальи».

Так у Бобровых в деревне появился смертельный враг.

Но эти подводные течения не вызвали никакой ряби на спокойной поверхности деревенской жизни. Уже следующим летом казалось, что события 1874 года отошли в небытие. Рыжеволосый студент Попов был, по-видимому, забыт, и в городе Русское только изредка кто-нибудь удосуживался спросить: «А что сталось с молодым Петром Сувориным?»

Глава одиннадцатая. Революция

1881, сентябрь

Царя больше не было: его убили. Даже теперь, спустя полгода, десятилетней девочке было трудно в это поверить.

Почему в мире существуют такие злые люди? Сколько убийств за последние три года – полицейских, чиновников, даже губернатора. И вот теперь какой-то страшной бомбой убили доброго человека, самого царя-реформатора Александра II. Роза не могла этого понять.

Кто мог такое сделать? Похоже, какая-то ужасная группа – «Народная воля», как они себя называли. Никто не знал, кто они и сколько их: может быть, двадцать человек; может, десять тысяч. Чего они хотят? Революция – это крушение всего строя русского государства, народами которого управляет высшая власть в лице царя. Месяцами «Народная воля» охотилась за царем – и вот погубила его, как бы говоря: «Смотрите, ваше могучее государство – это лишь обман. Против нас даже сам царь бессилен, и мы его уничтожим, когда захотим». И теперь они полагали, что после смерти бедного царя народ восстанет.

– Это показывает, как мало знают свою страну эти революционеры, – сказал ее отец.

Действительно, ничего не произошло. Ни одна деревня не восстала, ни одна фабрика не поднялась. Шокирующее событие было встречено лишь огромным русским молчанием. Сын царя – Александр III – вступил на престол и сразу же навел порядок. В результате жестоких карательных мер многие революционеры были арестованы, и большая часть Российской империи находилась в настоящее время на военном положении. «Народная воля», хвала Господу, была разгромлена. В России установились мир и спокойствие.

Так, по крайней мере, казалось. Пока не началось нечто новое и ужасное – такое необъяснимое для нее, такое страшное. И снова, как уже не раз за последние месяцы, Роза задавалась вопросом, почему на свете существуют такие злые люди.

– Они не придут сюда, – пообещал отец. Но что, если он ошибался?

Было начало дня – тихое время в этом мирном селе на юге России, на границе леса и степи. Почти никого на улице; родители Розы отдыхали на верхнем этаже крепкого двухэтажного дома. Хотя стояла осень, здесь, на Украине, все еще было тепло. В открытое окно Роза видела яблоню во дворе, откуда доносился сладкий аромат жимолости.

Роза была красивой девушкой. Бледное овальное лицо, длинная шея и медленная грация в каждом движении давали некоторым местным жителям повод называть ее «лебедушкой». Ее волосы цвета воронова крыла были заплетены в толстую косу, откинутую на спину. У нее был прямой удлиненный нос и полные губы. Но более всего были выразительны ее глаза. Оттененные веками с густыми ресницами, под черными дугами бровей, огромные, серовато-синие и светящиеся, они смотрели на мир с торжественностью, характерной для женских персон на древних мозаиках.

Она сидела за пианино. В настоящий момент она не играла, но пьеса Чайковского, которую она разучивала этим утром, еще звучала в ней. Глядя в голубое небо, она просто повторяла отрывки мелодии, фразу за фразой, пробуя исполнять их то так, то этак, пока не почувствовала, что справилась.

Ее пианино было единственным в этом селе. Она никогда не забудет тот волшебный день, когда инструмент прибыл из Киева вверх по реке на маленькой барже. Отец целый год копил деньги, чтобы купить его. Все соседи вышли посмотреть, как он и два ее брата гордо сопровождают этот чудо-инструмент к их дому. Ей было всего семь лет, когда гостивший у них кузен, музыкант, сказал, что у нее огромный музыкальный дар. Уже на следующий год она переехала для занятий музыкой в семью своего кузена, в большой город Одессу на побережье Черного моря, где были прекрасные учителя музыки. Она уже выступала на публике, и считалось, что из нее получится профессиональная пианистка.

– Если только здоровье позволит, – вздыхала ее мать. Это было правдой: ноющая боль в груди часто напоминала о себе. Иногда Розе на несколько дней приходилось оставаться дома и пропускать занятия, что было для нее еще мучительней.

– С возрастом выздоровеешь, – обещал ей отец, и она молилась, чтобы он оказался прав. Она хотела всю свою жизнь посвятить музыке.

Как только Роза вошла в это царство звуков, все остальное стало для нее неважным. Иногда ей казалось, что музыка присутствует во всем – такая же совершенная, как математика, и такая же бесконечная, как сама Вселенная. Музыка звучала в деревьях, в цветах, в бескрайней степи; музыка наполняла все небо. Розе хотелось только молиться и играть на фортепиано.

А вот и странный парадокс, который уже несколько месяцев не давал ей покоя, а сегодня вновь напомнил о себе, из-за чего она впала в меланхолию.

Если Бог создал этот прекрасный мир и даровал ему музыку и если, казалось бы, она, Роза, избрана, чтобы следовать его музыкальному наказу и играть для него, тогда почему злые люди хотят убить ее?

Уютные домики с белеными стенами и соломенными крышами на восточном берегу маленькой речки тянулись чуть не на версту по обе стороны широкой грунтовой дороги. Возле некоторых, как и у дома, где жили ее родители, были небольшие фруктовые сады. Рядом с рекой была рыночная площадь, а чуть ниже по течению – винокурня. На более бедном Русском Севере, где поселений было меньше, чем на Украине, такое село вполне бы сошло за провинциальный городок.

Кроме того, село было довольно богатым. К пшенице, занимающей огромные черноземные поля, в последнее время добавились две новые и ценные культуры: сахарная свекла и табак. Урожай продавали купцам, которые вывозили товар через порты на Черном море, и благодаря этой торговле и природному изобилию региона крестьяне жили хорошо.

Дед Розы, приехавший в эти края на заработки, умер пять лет назад, и его место занял ее отец. Человек предприимчивый, он тоже торговал пшеницей и был местным агентом фирмы, производившей в Одессе сельскохозяйственное оборудование, так что теперь семья Розы была здесь в числе самых зажиточных.

Роза не знала, что когда-то, в прежние времена, это южное село называлось Русское.

В этом не было ничего удивительного. По-новому оно стало называться позднее, а прижились оба его названия. От древнего поселения мало что сохранилось – лишь следы фундамента маленькой крепостной стены на западном берегу, а от церковки, сожженной монголами, не осталось ровно ничего. Даже ландшафт несколько изменился, так как за столетия земледелия были вырублены деревья, и теперь на восточном берегу реки леса не было вовсе. Высох, исчез пруд со всеми его призраками. Исчезла даже липовая роща, отрада пчел. От последнего дома на окраине до самого горизонта простирались поля южной России, и единственной сохранившейся приметой этих мест был лишь небольшой древний курган посреди степи.

Дойдя до самой окраины села, Роза остановилась – дальше начиналось поле. Высоко над головой, в бледном солнечном небе тянулись друг за дружкой с запада белые облака, уходя над бесконечными полями и пастбищами к фиолетовому горизонту.

Вскоре вдалеке показалась повозка. В ней сидели два человека: огромный коренастый мужчина с пышными черными усами, который держал поводья, и стройный красивый мальчик, тоже темноволосый и всего на год старше Розы. Это были казак Тарас Карпенко и его младший сын Иван.

Увидев их, Роза улыбнулась. Сколько себя помнила, она всегда играла в казаки-разбойники с сыновьями Карпенко и прочими сельскими ребятами, но с Ваней больше, чем с другими. С тех пор как несколько лет тому назад ее отец продал Тарасу кое-какую сельскохозяйственную технику, которая оправдала себя, дородный казак смотрел на семью Розы добрыми глазами.

Была и еще одна причина, по которой отец Розы снискал расположение Тараса.

Трудно было представить, что этот грузный крестьянин являлся племянником знаменитого поэта Карпенко, гравюры с тонкими чертами лица которого можно было увидеть на стенах в нескольких местных домах. Сам же Тарас чрезвычайно гордился таким родством и упоминал имя своего дяди не иначе как с придыханием и с таким же пиететом, как имя самого знаменитого украинского поэта – великого Тараса Шевченко. Поэтому, узнав, что в доме Розы есть не только экземпляр стихов Карпенко, но что ее отец искренне их любит и помнит многие наизусть, он при встрече похлопывал его по плечу, а если кто-нибудь при Карпенко заводил разговор об отце Розы, казак тут же объявлял: «Да, славный малый». Это сослужило данной семье хорошую службу – недаром мать Розы часто повторяла ей одну и ту же фразу: «Твой отец – мудрый человек».

Он действительно был мудр и очень необычен, поскольку те взгляды, что связывали его с казаком, встречались в ту пору все реже.

Ибо царское правление на Украине с каждым десятилетием становилось все более жестким. Цари любили единообразие. Правда, в их огромной империи не всегда удавалось этого достичь. В Польше и на западе Украины им приходилось мириться с католиками, а поскольку империя продолжала расширяться на восток, в Азию, они были вынуждены считаться и с растущим числом мусульман. Но, насколько это возможно, все должно было быть русифицировано. Самодержавие, православие, народность – вот основа государственной политики той поры. Таким образом, в 1863 году, будучи, как повелось, абсолютно глухим и слепым в своей деятельности, русское правительство объявило, что украинского языка, на котором говорила большая часть населения юга, не существует! В последующие годы украинский язык был под негласным запретом, и точно так же запрещены оказались книги, газеты, театры, школы и даже музыка на украинском языке. Интеллигенция говорила и писала по-русски. Что касается народа, то в то время, как на севере его образованию уделялось все больше внимания, на юге все обстояло ровно наоборот. К концу XIX века восемьдесят процентов украинцев были неграмотными. Царей это устраивало: разноголосица Украине не грозила. Поэтому неудивительно, что гордый казак Карпенко время от времени говорил отцу Розы: «Ну, друже, по крайней мере, мы с тобой вроде знаем, что к чему».

Поэтому же, проезжая мимо Розы, и он, и его младший сын Иван приветливо поздоровались с ней: Иван – со счастливой улыбкой, а Тарас – с добродушным кивком. От этого на душе Розы становилось спокойнее.

Ей нечего бояться, твердила она себе. За ней и ее родными сюда не придут.

Ибо Роза Абрамович была еврейкой.

Еще столетие назад, до того как Екатерина Великая захватила большую часть Польши, в Российской империи почти не было евреев. Однако, присоединив эти западные земли, Россия заполучила вместе с ними и большую еврейскую общину.

Откуда взялись евреи? История этой диаспоры запутана и отчасти неясна, но евреи России были родом из Германии, из средиземноморских и черноморских портов, а также, разумеется, из остатков турецко-хазарской общины, рассеявшейся по Юго-Восточной Европе. Поэтому о евреях как о чистой расе говорить не приходится.

Но все они верили в единого Бога Израиля.

И что было делать с ними? Одни считали евреев коварными, как католики, другие говорили, что они уперты, как старообрядцы. Одно было ясно: это не славяне и не христиане, и этим уже они вызывали подозрение. Как и любой нонконформистский элемент Российской империи, их сначала следовало компактно удержать, а затем русифицировать. И вот в 1833 году царь издал указ о том, что отныне расселение евреев должно быть ограничено определенной территорией – чертой оседлости.

На самом деле пресловутая черта оседлости евреев ничуть не походила на гетто. Это была обширная территория, включавшая Польшу, Литву, западные провинции, известные как Белоруссия, и большую часть Украины, а также все черноморские порты, – другими словами, земли, где уже и так проживали евреи. Цель указа о черте оседлости заключалась главным образом в том, чтобы ограничить иммиграцию евреев в традиционную, православную Россию. Но нет правила без исключения, и в таких городах, как Москва и Санкт-Петербург, существовали значительные еврейские диаспоры.

Евреи жили в основном в городах или в своих местечках – в традиционных, тесно сплоченных общинах. Обычно они говорили между собой на идише. Некоторые были ремесленниками или торговцами; многие были бедны и жили благодаря помощи своих собратьев. Но были и такие, кто, подобно дедушке Розы, уезжал в обычное село, чтобы возделывать землю.

Но все же евреи жили на свой собственный лад, и с этим надо было что-то делать. И решение сменявших друг друга царских правительств всегда было одним и тем же: «Надо их обратить в православие».

Так на протяжении десятилетий евреи и жили под этим постоянным давлением режима. Евреи платили дополнительные налоги; их собственная система общинного управления – кагал – была объявлена незаконной; их представительство на местных выборах ограничивалось несправедливыми квотами. Их допускали в систему школьного образования с тонким расчетом, что потом они примут христианство, или забирали в армию, требуя уже без всяких тонкостей обращения в православие и избивая в случае отказа. Хотя человек с еврейскими корнями мог вызывать подозрение, но стоило ему принять православие, как он, с официальной точки зрения, становился хорошим русским.

Такая политика отчасти имела успех: многие евреи действительно обращались в христианство. Что еще важнее, начался процесс их постепенной ассимиляции, ибо среди молодого поколения возникло либеральное движение Хаскала, которое утверждало, что евреи должны активнее участвовать в жизни нееврейского общества. Старший брат Розы, который был женат и жил в Киеве, растолковал ей, что к чему. «Если мы, евреи, собираемся чего-то добиться в Российской империи, мы должны получать образование в русских школах и университетах. Мы должны стать частью российского общества. Это не мешает нам оставаться евреями».

Но ее отец с большим подозрением относился к подобным высказываниям. Хотя он не разделял мнения многих ортодоксальных евреев, которые, насколько это было возможно, изолировали себя от мира иноверцев, движение Хаскала он не одобрял. «Это первый шаг вниз по скользкому склону, – твердил он. – Сначала вы ставите светское образование в один ряд с религиозным. В мгновение ока мир становится на первое место, религия – на второе. Затем вы забываете даже свою религию. И наконец у вас ничего не остается».

Роза знала, что в этом есть доля правды: она слышала о том, что некоторые из этих либералов стали немногим лучше атеистов. Поэтому, хотя семья Розы поддерживала хорошие отношения со своими украинскими соседями, в ней, как и в других еврейских семьях этого местечка, всегда строго соблюдались традиции иудаизма. Оба брата Розы получили религиозное образование, причем старший достиг высшей ступени – окончил высшее учебное заведение, йешиву, где изучал Талмуд, и отец даже надеялся, что молодой человек станет раввином.

Однако было одно исключение из строгого правила ее отца, за которое Роза благодарила Бога. «Учиться музыке в русских школах – совсем другое дело», – всегда говорил он. Это не ставило под угрозу чью-либо веру. Это был лучший способ для еврея продвинуться в России.

Они не придут сюда. Да и зачем? Село было таким захолустьем. К тому же ее семья не сделала ничего плохого.

Конечно, она знала, что между ее народом и украинцами всегда были напряженные отношения. Украинцы относились к евреям как к агентам польской шляхты. Также евреи, как правило, жили в городах, а не на селе – они были нехристями-чужаками. С другой стороны, с точки зрения евреев, украинцы были не только иноверцами, то есть презираемыми гоями, но и в основном неграмотными крестьянами. И все же евреи могли бы жить в мире с украинцами, если бы не одно обстоятельство: их сравнительная численность.

Возможно, что евреи традиционно обзаводились большими семьями и, по обычаю, всей общиной выхаживали детей; возможно, уважение к образованию заставляло евреев уделять больше внимания собственной гигиене или врачебной помощи. Каковы бы ни были причины, факт остается фактом: в то время как за минувшие шестьдесят лет общее население Украины увеличилось примерно в два с половиной раза, число евреев выросло более чем в восемь раз. И уже слышались крики, мол, «евреи оставят нас без работы и всех погубят».

В тот год и начались неприятности. Никто не мог точно сказать, с чего все началось. «Когда люди злы, – говорил Розе отец, – их может вывести из себя все, что угодно». Но каковы бы ни были истинные причины, именно в тот год, когда был убит царь, по всему югу прокатилась волна беспорядков, в результате которых мир впервые услышал это мрачное и уродливое слово «погром».

Но конечно, не здесь, правда же? Не в этом мирном селе на границе леса и степи. С этой мыслью Роза повернулась и пошла обратно.

Вокруг было по-прежнему тихо, разве что на дороге появилось несколько местных жителей. С запада шла облачная гряда, и тень от нее приближалась к Розе. От гряды веяло легким холодком.

Роза была уже на полпути к своему дому, когда заметила на дороге перед ним небольшую группу людей. Ничего особенного: две женщины-соседки и трое незнакомых мужчин. Издали казалось, что они о чем-то спорят. Затем к ним присоединились еще двое, вроде как местных. Спустя несколько мгновений Роза увидела, как из дома вышел ее отец.

На нем было длинное черное пальто и круглая широкополая черная шляпа. Пейсы его были черными, а красивая борода – седой. Было видно, как он погрозил им пальцем. Отчитывает их – с улыбкой подумала она.

И тут она услышала крик, эхом разнесшийся по всей улице, от которого она вдруг похолодела.

– Жид!

Она бросилась к отцу.

Когда она подбежала, трое незнакомцев уже толкали его. Один из них сбил с ее отца шляпу, другой плюнул ему под ноги. Двое местных сделали нерешительную попытку удержать их, но затем отступили. Роза не могла понять, почему они робеют перед этими незнакомцами, пока, бросив взгляд в дальний, откуда сама пришла, конец дороги, не поняла причину.

К ним двигалось шесть повозок с людьми. Они только что пересекли по мосту речку. Кто ехал, кто шел пешком. Всего человек пятьдесят. Некоторые были вооружены дубинками, среди них были и пьяные.

Роза посмотрела на отца. Под взглядами трех незнакомцев он со всем достоинством поднял шляпу. В свои пятьдесят лет он был довольно хрупкого телосложения, с тонкими чертами лица и такими же большими, как у нее, глазами. Она хотела взять его за руку, чтобы успокоиться, но вдруг с ужасом поняла, что бедный отец напуган не меньше ее. Что же им делать? Спрятаться в доме? Но двое незнакомцев уже шагнули им за спину, чтобы преградить путь к отступлению. Повозки с людьми и пешие все приближались. На пороге дома Роза увидела свою мать – муж махнул ей, чтобы не выходила, но она не обратила на это внимания и бросилась к ним. Хоть бы братья были с ними, подумала Роза, но оба они в этом месяце уехали в Киев. Ей и родителям оставалось только стоять и ждать неизвестно чего.

Прибывшие окружили маленькую семью. Их лица невозможно было забыть. Суровость одних и тупое торжество других. Никто не произносил ни слова. Ее отец первым нарушил молчание:

– Что вам нужно?

Поначалу было непонятно, кто в толпе за главного, но спустя несколько мгновений огромный крестьянин с рыжей бородой ответил:

– Не боись, еврейчик. Пожечь тебя приехали.

– И поучить малость, – крикнул кто-то.

– Верно, – усмехнулся рыжебородый.

Роза видела, что отца бьет дрожь, но он старался выглядеть спокойным.

– А что я вам сделал? – спросил он.

Это было встречено хором насмешек.

– Много чего! – закричали несколько человек.

– Что ты сделал с Россией, жид? – провопил кто-то.

– Проклятые еврейские спекулянты! – раздался чей-то визгливый голос. – Ростовщики!

Но еще один крик, донесшийся откуда-то из задних рядов толпы, по-настоящему испугал Розу и заставил ее побледнеть.

– А на крови младенческой зачем мацу делаете? Отвечай!

Она уже и раньше слышала об этом ужасном обвинении.

«Когда-то очень давно, – рассказывал ей отец, – глупые люди обвиняли евреев в самых странных вещах. Даже говорили, что мы убиваем христианских детей и пьем их кровь. Это постыдная клевета на нас пошла еще со времен Средневековья. Простолюдины действительно думали, что так оно и есть», – вздыхал отец.

Как странно и как страшно было слышать подобное сейчас.

Но затем последовало нечто еще более страшное и непонятное. Из задних рядов толпы пробился вперед маленький старичок, совершенно лысый, с белой бородой, и, указывая на отца Розы, заверещал:

– Ты нас, еврей, не обманешь. Мы знаем, кто ты такой. Ты чужак и предатель – ты царя убивец. Ты же революционер!

На что, к изумлению Розы, последовал одобрительный гул.

И в самом деле, это было странно и страшно. К отцу такое обвинение не могло относиться никоим образом.

Она слышала о евреях среди революционеров. Действительно, не так давно несколько радикально настроенных студентов из еврейских семей присоединились к движению, хорошо известному как «хождение в народ». Сформировавшееся еще в 60-е годы, оно весной 1874-го начало среди крестьян массовую агитацию с призывом к революции. В это движение включились самые радикальные из евреев, решившие ассимилироваться в русской среде. И действительно, по иронии судьбы, многие из них вовсе не из религиозных убеждений, а лишь ради сближения с крестьянами, на которых они хотели повлиять, фактически перешли в православную веру. Именно этих молодых людей отец Розы и большинство консервативных евреев осуждали прежде всего. Вот что происходит с теми, предупреждал отец своих детей, кто порывает со своими корнями и своей религией. Что же касается царя, то ее отец заявлял: «Мы всегда должны поддерживать его и соблюдать закон. На царя все наши надежды».

И действительно, до страшной своей гибели царь-реформатор ослабил некоторые ограничения в отношении евреев в Российской империи. Так что подавляющее большинство евреев в то время было настроено консервативно и за царя.

Но с толпой не поспоришь. Люди, окружившие их, сожгли за неделю до этого несколько еврейских домов в Переяславе и теперь разъезжали по окрестным деревням ради подобной же потехи.

– Пора начинать! – рявкнул кто-то. Послышался смех. Огромный мужик с рыжей бородой, в сопровождении маленького старичка, подошел к отцу Розы. Она в ужасе оглянулась – ей хотелось закричать.

И в этот момент в десяти саженях от них на улицу со стуком выехала ладная повозка, на ней были те же Тарас Карпенко и его сын Иван.

– Слава богу, – услышала Роза шепот матери. – Он может спасти нас.

Внушительного вида казак спокойно и неторопливо подъехал к толпе, и она расступились, пропустив его прямо к семье Розы. Пышные усы, могучая фигура… Тарас производил впечатление властного человека. Спешившись, Тарас остановился перед рыжебородым мужиком и вопросительно посмотрел на него.

– День добрый, – вежливо поздоровался он. – Что тут у вас стряслось?

Мужик посмотрел на казака и пожал плечами:

– Ничего особенного. Просто хотим проучить этого еврея.

Карпенко задумчиво кивнул и спокойно заметил:

– Он хороший человек.

«Слава богу, слава богу, что у нас такой большой и сильный защитник, – с благодарностью подумала Роза, посмотрев на него. – Он скажет этим людям, чтобы они разошлись и занялись своими делами». Она почувствовала такое облегчение, что на какое-то мгновение перестала прислушиваться к разговору.

– Он все-таки еврей, – возразил рыжебородый.

– Это верно. – Могучий казак оглянулся на стоявших вокруг. – Что вы собираетесь делать?

– Поколотить его, а хату сжечь.

Карпенко кивнул и, грустно посмотрев на отца Розы, произнес:

– Боюсь, друже, плохо ваше дело.

О чем он говорит? Ничего не понимая, Роза уставилась на него. Что он имел в виду? Друг ее отца, человек, с детьми которого она играла в казаки-разбойники, – разве он не поможет им? В изумлении она увидела, как он, сев в повозку и натянув поводья, направил свою лошадь на выезд из села.

Казалось, перед ее глазами сгустился туман, ее вдруг затошнило, и перед ней разверзлась огромная холодная пропасть, о существовании которой она и не подозревала, бездонная как океан.

Он был на стороне этих людей.

– Отец! – Это был голос молодого Ивана. Моргнув, Роза сквозь пелену слез посмотрела на него. Юноша был бледен и дрожал – он во весь рост стоял в повозке. Пусть тонкий и хрупкий, он, казалось, излучал какую-то необычайную силу. Он смотрел на своего отца сверху вниз. – Отец! Так нельзя!

И Тарас остановил повозку.

Медленно, неохотно Карпенко повернулся к большому мужику с рыжей бородой.

– Я их с собой забираю, – хрипло сказал он.

– Нас пятьдесят человек, казак, – крикнул старичок. – Ты ничего не можешь сделать.

Но Тарас Карпенко, хотя и оглянулся на толпу, только покачал головой. Затем, снова повернувшись к рыжебородому, он не без смущения сказал:

– У меня перед ним должок есть, – и жестом пригласил Розу и ее родителей забраться в повозку.

– Называешь себя казаком, любитель евреев? Мы и твою хату сожжем! – крикнул старик. Но никто не помешал Абрамовичам сесть в повозку.

– Боюсь, ваш дом сожгут, – как о чем-то неизбежном сказал Карпенко отцу Розы. – Ну хоть вы целы. – Затем он дернул поводья, и повозка медленно покатила по улице.

Когда они выехали из села, Роза оглянулась. Толпа была занята тем, что разбивали окна дома. Старик с зажженным факелом вошел внутрь. «Они сожгут мое пианино, – подумала она, – пианино, на которое отец целый год откладывал деньги». Она посмотрела на отца. Он сидел в повозке и его по-прежнему била дрожь. В его глазах стояли слезы, а ее мать обнимала его. Роза никогда раньше не видела отца плачущим, и в те минуты ей казалось, что невозможно любить сильнее, чем она любила его.

Затем ее мысли вернулись к Ивану Карпенко. Он спас их. Пока она жива, сказала она себе, она этого не забудет.

Но она также не забудет его отца, их друга. Он бы так их и оставил там. И ей вспомнилось, что однажды сказал ей отец: «Учти, Роза, еврей никогда не сможет никому доверять. Во всяком случае, полностью».

Она и это запомнит.

1891, декабрь

Николай Бобров сказал себе, что слишком волноваться не стоит.

Надо признать, что сообщение от отца, конечно, встревожило его. Он также почувствовал укол вины. «Но когда я туда доберусь, все станет приемлемо», – рассудил он и вздохнул.

Ему предстоял долгий путь. Пока крытые сани везли его по широким улицам Санкт-Петербурга к вокзалу, Николай с удовольствием посматривал вокруг. Он любил этот мощный город. Даже в такой серый день, как этот, от города исходило какое-то сдержанное сияние. И следует отметить, что и сам Николай производил более чем благоприятное впечатление.

Как и любой джентльмен западного мира, он носил сюртук, несколько более короткий, чем было принято в предыдущие десятилетия, с единственным разрезом сзади и двумя маленькими пуговицами на пояснице, обтянутыми материей. Брюки у него были довольно узкие, из очень плотной ткани, и поколению помоложе они могли бы показаться весьма небрежного вида, так как мода заглаживать на брюках стрелки еще не вошла в обиход. Его ботинки были начищены до блеска. На жилете у него висела золотая цепочка от карманных часов. Его рубашка была белой с жестким съемным воротником, на шее – узкий шелковый галстук в горошек, завязанный свободным бантом, что придавало Николаю отчасти артистичный вид. Единственными чисто русскими предметами его одежды были большая шинель с меховым воротником, которую он расстегнул внутри крытых саней, и меховая шапка, лежавшая на сиденье рядом с ним.

Николаю Боброву было тридцать семь лет. Его волосы и аккуратная остроконечная бородка, которую он холил, преждевременно поседели. Его нос, казалось, стал еще более орлиным; но морщин на лице было мало, и оно все еще казалось таким же открытым, как когда он был студентом и агитировал крестьян своего отца за новую жизнь.

Какими далекими представлялись те дни. В настоящем Николай был семьянином. У него были сын Михаил, названный так в честь деда, дочь, а в прошлом году родился еще один ребенок, мальчик, которого назвали Александром. Если бы теперь его спросили о политике, он, конечно, ответил бы в общих чертах: «Я либерал».

Если революционный пыл его студенческих лет довольно быстро угас, то в этом нет ничего неудивительного. Николай никогда не забывал унижения, испытанного им в 1874 году. Вскоре после того он признавался: «Крестьянам это было неинтересно». Он и себя чувствовал так, будто Попов его обманул. «Он был просто авантюристом, сделавшим из меня дурака», – сказал он родителям. А несколько лет спустя, когда террористы убили царя, он только грустно покачал головой. «Даже царь лучше хаоса», – заявил он на сей раз. К этому он добавлял: «Когда-нибудь Россия станет свободной и демократичной, но, по правде говоря, мы к этому еще не готовы. Это случится не раньше чем через поколение; может быть, через два».

До сих пор, слава богу, в России было тихо.

Так же тихо, как и теперь. Сразу же после убийства отца революционерами-террористами новый царь Александр III повел себя решительно. Активисты преступной «Народной воли» были арестованы и казнены; старый добрый реакционер, граф Дмитрий Толстой был возвращен на пост министра внутренних дел и вскоре организовал особую полицейскую службу, состоявшую из не менее чем ста тысяч жандармов. Царским указом в большей части Российской империи временно было введено военное положение. Оно действовало уже десять лет – но, как любил говорить Николай: «Когда в России наши правители делают что-то хорошее, то заявляют, что это навсегда, а потом отменяют. А когда они делают что-то плохое, то заявляют, что это временно, но получается – навсегда!»

Существовали цензура и внутренние паспорта; в университетах были запрещены все студенческие организации; в сельской местности были назначены новые чиновники, называемые земскими начальниками, чтобы вершить государственное правосудие над крестьянами без помощи независимых судов. И самое совершенное выражение официальной позиции дал обер-прокурор Святейшего синода, который, отвечая на вопрос о роли правительства в образовании, ответил: «Чтобы люди ничего не выдумывали».

Это было полицейское государство. И все же, размышлял Николай, может, это и к лучшему. По крайней мере, был порядок. Правда, случилось несколько забастовок; правда, на юге прошли еврейские погромы. Этого нельзя было одобрить. Но бомб больше не было. И при виде зимнего города ему вдруг пришла в голову мысль, заставившая его улыбнуться.

Ведь последние десять лет, подумал он, Российская империя словно лежит под снегом. Да, именно так оно и было. Зима была суровой. Ничего не могло вырасти, все оцепенело под снежными завалами. Можно было сетовать на этот огромный русский застой, но снег ведь защищал землю – под ним прятались от воющих ветров нежные семена жизни. Под огромным снежным покровом царского правления Россия могла постепенно подготовиться к своему новому, совсем иному будущему в современном мире. «И когда придет время, – размышлял Николай, – наша русская весна будет прекрасна». Эта мысль пришлась ему по душе.

Теперь сани пересекали замерзшую Неву. Впереди на набережной стоял Зимний дворец, слева в бледном свете поблескивал тонкий шпиль Петропавловского собора. Посреди льда стояло замечательное сооружение – деревянные леса высотой более семи саженей и обледенелый спуск с них. Это было одно из любимых зимних развлечений города – ледяная гора, как называлась огромная катальная горка. Николай увидел, как две пары на крошечных санках с радостными криками скользят вниз, и улыбнулся: полицейское это государство или нет, но жизнь в Российской столице была не так уж и плоха.

Через несколько минут его сани были уже на берегу, миновали дворец и свернули на широкий красивый Невский проспект. И тут Николай снова улыбнулся.

Невский в эту пору с любовью называли «улицей толерантности». Там чуть ли не бок о бок стояли церкви голландских кальвинистов, немецких лютеран, римско-католическая и армянская, а также, конечно, православные, и не одна. Рядом с проспектом располагались знаменитые концертные залы и театры, а также фешенебельный английский клуб. На Невском же была лавка кондитера, поставлявшего свою продукцию царской семье, – здесь можно было купить такой же шоколад, какой, скорее всего, подавали в Зимнем дворце.

Николай уже почти десять лет жил в Санкт-Петербурге. Не бог весть как богат, но благодаря синекуре в одном из министерств, где он появлялся только раз в неделю, его доходов хватало на жизнь. Он состоял членом яхт-клуба, где был превосходный французский шеф-повар. Часто он брал жену с собой в один из столичных оперных театров, где теперь можно было услышать не только шедевры европейских композиторов, но и новые отечественные оперы Чайковского, Мусоргского, Бородина, Римского-Корсакова – этих русских гениев, ставших вдруг известными всему миру в последние десятилетия. Или можно было отправиться в тот же Мариинский театр, чтобы посмотреть лучшие в мире балетные спектакли. Летом семья Николая переезжала в уютный летний домик, который они снимали всего в нескольких милях отсюда, на берегу Финского залива. А раз в год он покупал жене подарок от ювелира Фаберже – ведь наряду со сказочными пасхальными яйцами, которые этот мастер изготовлял для царской семьи, в его магазине были сотни очаровательных вещиц для более скромных кошельков, таких как у Николая Боброва.

И в самом деле, в Петербурге в 1891 году у такого либерально настроенного человека, как Бобров, было мало видимых причин для беспокойства о будущем.

Но письмо отца его встревожило.

Прошлый год по всей России был неурожайным. В Санкт-Петербурге перебоев со снабжением не было, но из центральных губерний поступали сообщения о нехватке продовольствия в сельской местности. «Впрочем, вам не о чем беспокоиться, – заверил его один приятель из соответствующего министерства. – Мы организуем помощь. У нас все под контролем».

Поэтому Николай очень удивился, когда на прошлой неделе получил письмо от отца.

Откровенно говоря, мой дорогой мальчик, положение в здешних деревнях отчаянное и становится все хуже. Мы делаем все, что в наших силах, но мое здоровье уже не такое, как прежде, и я с трудом справляюсь. Если сможешь, ради всего святого, приезжай.

И Николай с чувством вины осознал, что прошло почти два года с тех пор, как он в последний раз виделся с родителями. Николай Бобров был уверен, что отец преувеличивает проблемы, но все же в этот серый декабрьский день он с некоторой настороженностью отправился в Русское.

Шипение пара, череда выхлопов, похожих на барабанную дробь, свисток – и поезд двинулся через пригороды к заснеженным пустым пространствам, открывающимся за ними.

Экспресс Санкт-Петербург – Москва. Роскошь его великолепно отделанных деревянными панелями и обитых дорогими тканями вагонов не имела аналогов в мире железных дорог – здесь можно было со всем комфортом и спать, и принимать еду. Или просто уютно сидеть, слушая тихое сипение самовара с кипятком в каждом вагоне, и смотреть, как поезд мчится по бесконечной равнине.

Для Николая железная дорога означала будущее. Царское правительство, возможно, и было реакционным, но именно в этом году оно начало грандиозное и смелое предприятие: строительство железной дороги, которая в конечном счете должна была протянуться от Москвы через огромный Евразийский материк до тихоокеанского порта Владивосток, находящегося более чем в девяти тысячах верст отсюда. Транссибирская магистраль. Ничего подобного в мире не было.

Это была новая Россия, ее будущее. Русский крестьянин – мужик в своей избе – мог быть бедным и невежественным, все еще пребывающим во тьме минувших времен, покоренные народы азиатских пустынь могли все еще жить в мире Чингисхана и Тамерлана, но по поверхности этой огромной, едва ли не полудикой империи уже прокладывал стальные рельсы современный мир. В низинах и горах на юге, у границы с Монголией, добывался каменный уголь, в недрах суровой Восточной Сибири было золото. Германский и французский капитал вливался в страну, финансируя грандиозные правительственные проекты, в империи только начинали приступать к использованию ее неисчерпаемых ресурсов.

И в этом-то все и дело. Никто не сомневался в военной мощи России. Она уже позабыла унижение Крымской войны. Хотя два десятилетия назад она продала Соединенным Штатам огромную пустую территорию Аляски, ее империя все еще занимала большую часть обширной Северо-Евразийской равнины, от Польши до Тихого океана. Турецкая империя трепетала перед ней, Британская империя со сдержанным пиететом наблюдала за ее продвижением вглубь Азии, разваливающаяся на Дальнем Востоке Китайская империя шла ей на уступки во всех делах, Япония стремилась к сотрудничеству и торговле. «Так, используя наши огромные богатства, мы постепенно приведем наш народ в современный мир». Вот на что надеялся Николай Бобров, вот почему он испытывал в настоящий момент радость.

Он сидел один в вагоне-ресторане. Ему только что принесли икру, блины и водки. Стол был накрыт на четверых, но остальные стулья пустовали. Так что было скучновато. Поговорить не с кем.

Поэтому, когда официант спросил, не против ли он, если за его стол сядут еще два господина, Николай кивнул и с любопытством поднял глаза на подошедших.

Двое мужчин молча, почти не глядя на него, сели напротив. Один был странного вида молодой человек, которого Николай никогда раньше не видел.

А вторым был Евгений Попов.

В этом нельзя было ошибиться – копна морковно-рыжих волос, те же зеленоватые глаза. Он почти не изменился, разве что в его возмужавшем лице читалась твердая воля, говорившая о том, что он, возможно, прошел через какие-то испытания. Заметив, что Николай пристально смотрит на него, он внимательно глянул ему в лицо. А потом, не улыбаясь, тихо заметил:

– Ну, Николай Михайлович, давненько не виделись.

Как странно все это. Хотя с последней их встречи пошло уже семнадцать лет, Николай ожидал, что его бывший друг будет испытывать неловкость. Ведь Попов цинично использовал его, а затем вымогал деньги у отца Николая. Но лицо Попова не выражало ни вызова, ни вины: он просто спокойно и с пониманием смотрел на Николая, интересовался, куда тот едет, и, выслушав, задумчиво сказал:

– А, да, Русское. – А затем, повернувшись к своему спутнику, добавил: – Там, знаете ли, большой Суворинский завод.

Затем Николай перевел взгляд на другого мужчину. Внешность его тоже была довольно примечательной. Похоже, молодому человеку было чуть за двадцать, хотя волосы у него на лбу уже начали редеть. У него была небольшая рыжеватая остроконечная бородка. Судя по одежде и манере держаться, он принадлежал к мелкопоместному провинциальному дворянству и мог рассчитывать разве что на карьеру мелкого чиновника.

Но какое странное у него лицо!

– Это Владимир Ильич Ульянов, – представил его Попов. – Он только что сдал экзамены на юриста в Санкт-Петербурге и теперь собирается заниматься адвокатской деятельностью.

Адвокат вежливо поздоровался с Николаем и слегка скривил губы, изобразив мрачноватую улыбку.

Ульянов? Где Николай слышал раньше эту фамилию? Хотя волосы у Ульянова были рыжеватые, внешность его была явно азиатская: коренастый, куполообразная голова, высокие скулы, довольно широкие нос и рот и типично монголоидный разрез глаз. Он совсем не походил на русского. Но эта фамилия… Почему она на слуху?

Ну конечно же! Александр Ульянов. Четыре года назад молодой студент с такой фамилией был замешан в каком-то заговоре с целью убийства царя. Покушение не состоялось, заговорщики были схвачены. Идиотский план каких-то юных безумцев. Несчастный молодой человек поплатился жизнью. Николай вспомнил свою революционную студенческую активность и внутренне содрогнулся. Мог ли он при других обстоятельствах поступить так же? Ульянов. Он помнил, что неудавшийся цареубийца был сыном почтенного семейства: отец, кажется, инспектор народных училищ… Интересно, имеет ли этот молодой адвокат отношение к тем Ульяновым?

Первые несколько минут разговор шел ни шатко ни валко. Николаю было любопытно узнать, чем занимался его бывший друг, но Попов отвечал уклончиво, а Ульянов сидел и, казалось, спокойно наблюдал за ними. Все, о чем только и догадался Николай, – это что Попов какое-то время провел за границей.

«Он наверняка снова что-то замышляет», – подумал Николай. И все же было жаль упускать такую возможность хоть что-то прояснить. Ведь потом он таинственным образом исчезнет еще лет на двадцать. Поэтому после нескольких ничего не значащих реплик Николай вдруг спросил напрямик:

– Скажите, Евгений Павлович, вы все еще готовитесь к революции – и когда ее ждать?

Он заметил, что Ульянов вопросительно посмотрел на Попова, который ответил ему легким пожатием плеч. Ответ так и не прозвучал. Спустя несколько минут Ульянов встал и ненадолго удалился.

– Интересный человек, – уважительно заметил Попов после его ухода.

– Откуда он?

– Ничего примечательного… Из маленького провинциального городка на Волге. – Попов криво усмехнулся. – Формально он и землевладелец, и дворянин. Разве вам не известна эта фамилия?

Николай упомянул казненного студента.

– Именно. Этот человек – его брат. Конечно, это несчастье страшно подкосило семью. Владимир был потрясен.

– А сам он не стал бы принимать участие в таком заговоре?

Попов усмехнулся:

– Владимир Ильич гораздо осторожнее.

Николай прокомментировал азиатскую внешность адвоката, и Попов кивнул:

– Вы правы. Вообще-то, по материнской линии он наполовину немец, наполовину швед, но семья отца, конечно, азиатская. Из чувашей.

– Я был уверен, что он не русский, – сказал Николай.

– Верно. Я вообще сомневаюсь, что в его жилах есть хоть капля русской крови.

– А чем же он вам интересен? – спросил Николай.

Какое-то мгновение Попов только молча смотрел на него.

– Вот что я вам скажу, Николай, кем бы ни был этот человек, я никогда прежде не встречал людей, подобных ему.

Как раз в это время вернулся Ульянов, и, к сожалению Николая, интересный разговор пришлось прервать. По правде сказать, этот тихий адвокат заинтриговал его. Чувство легкой досады, которое он испытывал, оттого что не удовлетворил свое любопытство, было забыто, когда Попов повернулся к нему и заметил с легкой иронической улыбкой:

– Итак, Николай Михайлович, вы спрашивали о революции.

Следующий час был самым интересным в жизни Николая – так, по крайней мере, потом вспоминал он об этом.

Попов говорил спокойно и хорошо. Хотя время от времени Николай узнавал в нем черты того расчетливого заговорщика, каким он знал его в студенческие годы, было ясно, что с тех пор Попов стал личностью более крупного масштаба – человека более широких идей. Всплыли также некоторые подробности его личной жизни. Он был женат, но жена умерла. Провел три года ссылки в Сибири и еще один год в тюрьме. Он побывал в ряде европейских стран, в том числе в Великобритании.

Николай знал, что за эти годы немало радикально настроенных русских вынуждены были уехать и жить за границей. Он имел некоторое представление об их жизни: постоянно в разъездах, часто с поддельными документами и под разными фамилиями; агитируя, посещая революционные конференции, сочиняя статьи для нелегальных журналов, контрабандой ввозимых в Россию; зарабатывая на скудную жизнь преподаванием и переводами, или живя на подачки сочувствующих, или, возможно, промышляя воровством. Трудно было не пожалеть тех, кто, оказавшись без роду без племени, обрек себя на подобные скитания. Такие люди, по мнению Николая, попадали в ловушку крошечного мирка заговорщиков, по привычке служащих некой идеализированной революции, которая, скорее всего, никогда не осуществится.

Но теперь, слушая Попова, Николай понял, что его бывший друг знает о мире гораздо больше, чем он сам. Попов поведал ему о радикальных движениях в Западной Европе, начиная от рабочих профсоюзов и кончая революционными политическими партиями. Как все это выглядело серьезно и убедительно по сравнению с чем-либо подобным в России! Он сообщил много любопытного о некоторых беглых революционерах за границей. Но, помимо самого обзора ситуации в Европе, было еще нечто, гораздо сильнее поразившее Николая в космополите Попове. А именно – его убежденность.

Ибо если Николай помнил, что в его молодые годы люди говорили о революции и новом мировом порядке как о неких символах далекого будущего, то теперь он заметил, что Попов говорит о том же самом совсем по-другому, как будто все происходящее ныне было частью какого-то конкретного исторического процесса, более чем понятного рассказчику. Когда Николай вслух высказал эту мысль, Попов улыбнулся:

– Так оно и есть. Разве вы не читали Карла Маркса?

Николай слышал о Марксе и пытался вспомнить, что ему на сей счет известно. Увы, очень немногое. Произведения Маркса и его друга и последователя Энгельса только начинали появляться в России, и Николаю пришлось признаться, что он ничего из их трудов не читал.

Теории Маркса, объяснял Попов, заимствованы у великого немецкого философа Гегеля, творившего в начале века.

– И вы, без сомнения, помните со студенческих лет великое учение Гегеля о бытии, не так ли? – заметил Попов.

– Думаю, что да, – ответил Николай, покопавшись в своей памяти. Да, он помнил. – Оно называлось «диалектикой», – сказал он.

– Именно диалектика. Это ключ ко всему.

Николай вспомнил все это теперь – прекрасное всеобъемлющее учение Гегеля, согласно которому мир движется к предельному состоянию совершенства: к Абсолюту. И каким образом? Все происходит поэтапно – в бесконечном, казалось бы, столкновении идей, но каждое столкновение знаменует шаг вперед. Таким образом, тезис – одна кажущаяся истина – встречается со своей противоположностью, то есть с антитезой. И из них обоих возникает новая идея – синтез, который лучше предыдущих идей, но все еще несовершенен. Таким образом, синтез снова становится тезисом, и все начинается заново. Обычно, вспоминал Николай, каждый тезис распадается, потому что в нем есть какой-то изъян, какое-то внутреннее противоречие. Так, например, люди считали Землю плоской – до тех пор, пока факты не стали противоречить тому, что поначалу казалось очевидным. Затем люди предположили, что Земля – это центр Вселенной, вокруг которой вращается Солнце, – пока и это не оказалось заблуждением. Ему нравилась диалектика: она предполагала прогресс. И это было неотвратимо.

– А величайшим знатоком диалектики был Карл Маркс, – сказал Попов. – Ибо с ее помощью он объяснил всю историю человечества, а также будущее оного, – добавил он.

Марксизм… Николай завороженно слушал, как Попов излагал это учение.

– Существует только материя, – начал он. – Это великая истина, которая лежит в основе всего. Отсюда и название, которое мы даем учению Маркса: диалектический материализм.

Ибо все определяется материальными средствами производства, – пояснил он. – Как мы питаемся, одеваемся, добываем полезные ископаемые и используем их. Все сознание человека, его общество, его законы – все вытекает из экономики. И в каждом современном обществе есть два основных класса: эксплуататоры и эксплуатируемые. Те, кто владеет средствами производства, и те, кто продает свой труд.

– А что есть диалектика?

– Ну, диалектика – это классовая борьба. Подумайте об этом. В феодальной Европе кто владел землей? Знать. И эксплуатируемые крестьяне работали на нее. Но постепенно этот экономический уклад пришел в упадок. Возник новый мир – буржуазный мир, который привел к полномасштабному капитализму. Теперь эксплуататоры – это фабриканты, а эксплуатируемые – это рабочие, пролетариат. Тезис и антитезис.

– А что есть синтез?

– Синтез – это революция. Рабочие берут средства производства в свои руки. Капитализм разрушается, и мы вступаем в новую эру. Это совершенно неизбежно.

– И что происходит в новой эре?

– Поначалу социализм. Рабочее государство владеет средствами производства. Позже мы придем к совершенному строю – к коммунизму, где государство в его нынешнем виде даже не понадобится.

– Значит, мы все еще движемся к новому миру, о котором мечтали, когда были студентами?

Попов кивнул:

– Да. Но наша ошибка семнадцать лет назад была в том, что мы попытались начать революцию с помощью крестьян. Революция может исходить только от пролетариата. Теперь, благодаря Марксу, мы знаем, что делаем. Вот в чем огромная разница. У нас есть программа. – Он постучал пальцем по столу. – Революция получила научную базу.

Хотя Николай и не был уверен, что все понял правильно, он был впечатлен.

– Много ли в России марксистов? – спросил он.

Попов покачал головой:

– Пока только несколько. Вождь русского марксизма – Плеханов, и живет он в основном в Швейцарии.

Попов назвал еще несколько имен, ни одно из которых ничего не говорило Николаю.

– А как все это соотносится с революцией в России? – спросил Николай. – Как и когда она произойдет?

Попов криво усмехнулся:

– Иногда, Николай Михайлович, кажется, что мнений не меньше, чем революционеров. – Потом он посерьезнел. – Однако, если коротко, есть две точки зрения.

Согласно марксистской формуле, – продолжал он, – все происходит в свое время. Сначала феодализм с экономикой земледелия, затем буржуазный строй. Он дает развитие капитализму, который становится все более централизованным и агрессивным, пока наконец не наступает его крах. Рабочие разрывают свои цепи – происходит социалистическая революция. Четкая и логичная последовательность.

Сейчас Россия, – объяснил он, – все еще в первобытном состоянии. Она только что вступила в буржуазную стадию развития. Ее пролетариат невелик. Если бы у нас произошла революция, она, вероятно, была бы похожа на французскую революцию – устранить монархию и во главе государства поставить буржуазию. Социалистическая революция может произойти только в Европе, и тогда, возможно, в новый мировой порядок, который создаст Европа, будет втянута и Россия.

– Значит, в России революция невозможна?

– Согласно классическому марксизму – нет. Но, как я уже сказал, есть две точки зрения. Другая, которую даже сам Маркс признавал возможной, заключается в следующем. Вот, сами подумайте, Николай. Что, если Россия – особый, уникальный случай? Прогнившее самодержавие, слабое дворянство, полностью зависимое от царя и не имеющее собственной экономической власти, мелкий, едва развитый средний класс и крестьянство, традиционно объединенное в общины. То есть шаткий, устаревший режим – ничего общего с Англией или Германией. Так что в России может внезапно случиться революция, которая сразу же приведет к какой-нибудь примитивной форме социализма. Никто точно этого не знает.

Николай слушал его как зачарованный.

– А вы сами как считаете? – спросил он.

Попов пожал плечами:

– Как вам известно, я не верю в крестьян. Я считаю, что, согласно учению Маркса, Россия должна сначала пройти через буржуазно-капиталистический строй. Только после этого может последовать пролетарская революция.

– Значит, вы полагаете, что здесь революции не будет?

– Я уверен, что нет.

Все это время Ульянов молчал, хотя раз или два, когда Попов говорил о Марксе, адвокат согласно кивал. Однако теперь он заговорил – очень тихим голосом:

– Марксизм, безусловно, прав. Но мы должны помнить, что Маркс тоже был революционером, а революция – это дело не только теоретическое, но и практическое. – Он глянул на Попова. – Россия, конечно, отсталая страна, но промышленность сейчас развивается очень быстро. Класс пролетариата растет. Основные марксистские условия для революции могут сложиться в России и при нашей жизни. И тогда – что архиважно – пролетариат будет нуждаться в знаниях и руководстве. Ему в центре понадобятся обученные кадры профессионалов, иначе ничего не получится.

Это было сказано тихо, но уверенно. Николаю стало совершенно ясно: этот адвокат, высказав свое взвешенное мнение, абсолютно уверен, что оно неоспоримо.

Николай внимательно рассматривал Ульянова. Вот они, кадры революции, – вожди или новые люди, как они с Поповым называли себя много лет назад. И вдруг, вспомнив споры с собственным отцом в те дни, он спросил этого странного вида молодого человека:

– Скажите, а могут ли ваши кадры применять какое-либо насилие для содействия революции?

Адвокат задумчиво погладил бородку:

– Я бы сказал, что да.

– Включая террор?

– Если это на пользу дела, – спокойно ответил Ульянов, – то почему бы и нет?

– Я просто поинтересовался, – сказал Николай.

После этого разговор перешел на другие темы. Николай попытался еще хоть что-то разузнать о том, чем занят Попов, но безуспешно, а затем Ульянов объявил, что устал и собирается удалиться в свой вагон.

Однако как раз перед тем, как они расстались, случился короткий разговор, который почему-то потом постоянно всплывал в памяти Николая. Они обсуждали голод в стране, и он рассказал им о письме своего отца.

– Совершенно верно, – сказал ему Попов. – В центральных губерниях дела обстоят ужасно.

И тут заговорил Ульянов.

– Это большая ошибка, – заметил он.

– В чем именно? – спросил Николай.

– В том, чтобы пытаться исправить ситуацию с голодом. Мы ничего не должны делать, чтобы помочь крестьянам. Пусть они голодают. Чем хуже обстоят дела, тем слабее царское правительство.

Это было сказано совершенно спокойно, без тени раздражения или злобы – бесстрастным, будничным голосом.

– Он уже неделю это твердит, – засмеялся Попов.

– Я прав, – ответил адвокат тем же тоном. И Николаю пришло в голову, что именно отсутствие эмоций могло бы сделать этого занятного чуваша довольно опасной личностью.

Расстались по-дружески. Николай подумал, что, возможно, никогда больше не увидит ни того ни другого. И он, конечно, не мог себе представить, что этот лысеющий адвокат с маленькой рыжеватой бородкой, от которого то ли веяло, то ли не веяло чем-то опасным, когда-нибудь станет во главе революции.

Любимое занятие тех, кто изучает русскую историю, – выбирать, в соответствии со своими собственными представлениями, определенный год, с которого якобы и начался – и, возможно, был неизбежен – русский революционный процесс. «Вот когда все действительно началось», – скажет такой историк-любитель.

Однако для Николая Боброва в этом смысле оказался важен даже не год, а один-единственный день, когда имела место маленькая домашняя сцена, свидетелем которой был только он сам. И хотя впоследствии он участвовал во многих знаковых событиях, происходивших на сцене мировой истории, именно к этому маленькому и никому, кроме него, не известному эпизоду он всегда мысленно возвращался и говорил: «Это был день, когда началась революция».

Это произошло примерно через пять месяцев после разговора в поезде.

Если Николай и задавался вопросом, не преувеличивает ли его отец Михаил Бобров трудности в Русском, то это подозрение умерло в тот же день, когда он туда приехал.

Положение было отчаянным. Урожай 1890-х годов был скуден не только в Русском, но и в другом имении Бобровых, в Рязанской губернии. Поэтому в 1891 году Михаил Бобров и его товарищи по земству пытались спасти положение, призывая крестьян сеять разные культуры. «Картофель про запас, – говорил старший Бобров. – Даже если зерновые не дадут урожая, будет что поесть».

Но все пошло наперекосяк. Весь урожай картофеля сгнил, все остальные посевы также погибли. Ничего подобного не было со времен ужасного 1839 года, и к осени стало ясно, что наступит голод.

Как вскоре осознал Николай, для его отца голод был также и личным кризисом. Хотя Михаилу Боброву было уже за семьдесят и он был не в самом лучшем здравии, он с чуть ли не безрассудным пылом принялся исправлять сложившуюся ситуацию.

– Дело в том, – признался он, – что я, как земский дворянин, чувствую на себе в эти дни двойную ношу.

Николай прекрасно понимал, что имеет в виду его отец. С тех пор как царь-реформатор Александр Второй учредил земства, власть постоянно манипулировала с их составом. Иногда нынешний царь просто отказывался утвердить этот выборный орган местного самоуправления, если в него входили избранные народом представители, чья лояльность вызывала подозрения. Но кризис наступил в 1890 году, когда царь просто решил изменить правила голосования – настолько радикально, что электорат часто сокращался более чем наполовину, а дворяне составляли подавляющее большинство членов в земских управах. Нововведения были постыдными и являлись не чем иным, как пощечиной простым русским крестьянам, и для Николая было очевидно, что его либерально настроенный отец серьезно озадачен на сей счет. «Мы, дворяне, действительно должны проявить себя, – неоднократно повторял он. – Иначе на что мы годимся?» В результате Михаил Бобров работал чуть ли не до потери пульса; трагедия заключалась в том, что он мало чего добился.

Это была не его вина. Земство организовало хлебные склады, тщательно следило за распределением продовольствия, Михаил и другие члены управы постоянно ездили по своему уезду. Но ничто не могло изменить того факта, что запасы зерна подходили к концу. «Еще восемь недель – и все зерно кончится, – говорил Михаил сыну. – Что будет после – бог его знает. Мы пытались закупить зерно в других губерниях, которые пострадали не так сильно. Но… – Он развел руками. – Ничего не получилось».

Хотя сами Бобровы не испытывали недостатка в продовольствии, Николаю было ясно, что ощущение голода вокруг – сильный гнет для его родителей. Отец выглядел серым и осунувшимся, его обычный оптимизм полностью иссяк. Мать же, Анна, обычно такая решительная, казалась бледной и растерянной. Но она все-таки отвела сына в сторону и твердо сказала: «Николай, ты должен взять все на себя. Твой отец устал, выдохся».

Николай прошелся по деревне. Здесь все было, как всегда. К своей радости, он обнаружил, что Арина еще жива – маленькая, сморщенная бабуля, но с таким же острым, как в былые годы, взглядом. Тимофей Романов и Варвара, его жена, оказали ему теплый прием. Их дочь, малышка Ариша, как ее называл Николай, была теперь приятной скуластенькой семнадцатилетней девушкой. Только Борис, их сын, отнесся к нему довольно прохладно, но Николай не придал этому большого значения. Жители деревни, как показалось Николаю, пребывали в тихом смирении. Старшие заботились о том, чтобы в каждой семье был хлеб. В некоторых избах еще оставалась солонина. И большинство семей каждый день отправлялись на зимний лов рыбы, для чего делали проруби во льду. «Но, – заметил Тимофей, – думаю, будете нас, сирых, поминать, не поминайте лихом, Николай Михайлович».

В монастыре, имевшем хлебные склады, монахи взяли на себя заботу об окрестных крестьянах, ежедневно выдавая им муку. «У нас запас на девять недель», – сказали ему монахи.

– Теперь все зависит от человека, который находится в Русском, – сказал ему отец. – Это Владимир Суворин.

Владимир был старшим внуком старого фабриканта Саввы и братом несчастного Петра Суворина. Михаил Бобров никогда не рассказывал сыну о письме, компрометирующем Петра, и о том, как он использовал это письмо для шантажа Саввы. Михаил Бобров предпочитал держать инцидент в тайне. Поэтому о Петре Николай знал только, что тот куда-то исчез и спустя некоторое время появился снова. «Кажется, он преподает в Москве, – сказал отец Николаю. – Сюда никогда не приезжает». С другой стороны, о Владимире Суворине Николай слышал больше. Могущественный промышленник жестко, но справедливо управлял своими фабриками в Москве и в Русском. Его рабочие никогда не работали больше десяти часов в день; детский труд не использовался; на производстве существовали многочисленные меры безопасности, и как в цехах, так и в жилых помещениях было чисто; не применялась и система жестоких штрафов за мелкие нарушения. И, в отличие от некоторых ведущих российских промышленников, он не сталкивался на своих предприятиях с забастовками. В Москве, как слышал Николай, у Владимира Суворина был огромный дом, но он часто приезжал в Русское. Однако Николай, поскольку сам редко бывал здесь, никогда не встречался с ним.

– Каков он, этот Суворин? – спросил он отца.

– Огромный. Внушительный, – ответил тот, так что Николаю представилась какая-то высокая и грозная фигура, наподобие старого Саввы.

На второе утро по приезде Николая Владимир Суворин наведался к Бобровым. Да, он был огромен. Но не так, как предполагал Николай. На самом деле он ни на кого не был похож.

Владимир Суворин был гораздо выше среднего роста и сложением походил на медведя, но на этом всякое сходство с представителем животного царства заканчивалось. Даже когда он вылез из саней и направился к вышедшей навстречу ему семье Бобровых, казалось, все окружающее наполнилось ощущением его властного присутствия, – он же, сняв серую перчатку, обменявшись рукопожатием со старшим Бобровым, ласково улыбнулся, словно обволакивая всех своим обаянием.

– Мой дорогой друг…

Ощущение его обаяния только усилилось, когда они вошли в дом. Крупная фигура Суворина была облачена в прекрасно скроенный сюртук, приоткрывавший небольшой животик. Глядя на большое квадратное лицо фабриканта, можно было догадаться, что, в сущности, живется ему неплохо. Короткая стрижка уже редеющих волос, крупный, но правильной формы нос, идеально ухоженные темно-каштановые усы и бородка. Серый шелковый шейный платок был скреплен большой бриллиантовой булавкой. От Суворина исходил легкий и приятный аромат одеколона.

Николай зачарованно наблюдал за ним. Как и все, кто жил в Санкт-Петербурге, он относился к Москве с чувством некоторого превосходства. Москва была провинциальной, купеческой. В Петербурге же Николай вращался в самых лучших кругах. Он знал людей императорского двора, космополитически настроенных аристократов. Он знал дворян с домами-дворцами. А этот человек – внук одного из бобровских крепостных, – не принадлежавший к высшим слоям общества, как сразу почувствовал Николай, был гораздо большим космополитом, чем они. Его русская речь была изысканной, а по нескольким его репликам стало ясно, что он говорит и по-французски. Николай тогда еще не знал, что Суворин одинаково хорошо изъясняется также по-немецки и по-английски.

Но откуда эта необыкновенная аура, окружавшая Суворина? Он как монарх или восточный властелин, подумал Николай. Его черные, широко расставленные глаза, казалось, светились проницательностью и умом. Прежде же всего в Суворине впечатляли его удивительное спокойствие и сила. У него прекрасные манеры, но он говорит и делает именно то, что ему нравится, и все ему подчиняются, – размышлял Николай, впервые лично встретившись с такого рода человеком. Владимиру Суворину был всего сорок один год, он уже давно свыкся с приятной мыслью, что при желании мог бы купить все, что душе угодно. Сознание этого вкупе с интеллектом и культурой могли превратить даже внука крепостного в принца.

И вот этот большой человек взял их всех в оборот. К Николаю он отнесся как к надежному коллеге: «Слава богу, что вы здесь, Николай Михайлович». К старому Михаилу он отнесся с вежливой заботой: «Вы так много сделали, дорогой друг. Пришло время позволить молодому поколению взять часть бремени на себя. Но я знаю, что вы будете присматривать за всеми нами». Через какие-то две минуты Николай уже испытывал гордость оттого, что судьба свела его с этим человеком.

– Есть новости от губернатора, – сказал Суворин. – Правительство будет поставлять нам зерно. Его везут с Украины, и через месяц мы его получим. Как вы знаете, у нас осталось запасов еще примерно на восемь недель. Я сам поговорю с губернатором, дабы убедиться, что никаких сбоев не будет. Так что все, что нам нужно сделать, – это держать всех в добром здравии. Да, спасибо, chère madame, я бы с удовольствием выпил бокальчик, холод ужасный. – И Владимир расположился поудобнее.

В этот визит Суворина Николай познакомился с ним поближе. Он потерял жену, женился снова, и у него есть сын. Два месяца в году он проводил в любимых путешествиях. Он знал Париж так же хорошо, как и Москву. Он лично знал таких художников, как Ренуар и Моне, встречался с великим писателем Львом Толстым в его имении в Ясной Поляне. Чайковского он тоже знал. «И его несчастную жену», – добавил он со вздохом. Это был сверкающий мир литераторов, переполненных салонов, знатоков и рачительных покровителей искусства – мир, в который, как и везде, пропуском служили высокое положение или огромное состояние, но где на самом деле приветствовались лишь талант и выдающееся мастерство. Было ясно, что ко всему тому Суворин – человек исключительной деловой хватки. Николай также много узнал о работе, проделанной земствами за последние несколько месяцев.

– Без таких людей, как ваш отец, – откровенно сказал ему Суворин, – местная администрация развалилась бы окончательно. Это благодаря земским управам в городах и на селе удается удерживать все под контролем – центральная власть тут ни при чем.

Когда он уехал, старший Бобров восхищенно заметил:

– Слава богу, что он с нами. Вот кто действительно дело делает. Власти не смеют игнорировать его.

Хотя Николай и отметил прохладное отношение к себе со стороны Бориса Романова, он все же был бы удивлен, если бы услышал спор, разгоревшийся примерно в это же время в избе Тимофея Романова.

Спорили старая Арина и Борис. Тимофей с женой говорили мало; что же касается предмета ссоры, семнадцатилетней Арины, тезки своей бабушки, то ее никто и не думал спрашивать.

– С ума вы все сбрендили, – чуть ли не кричал Борис. – Да они нас всех ненавидят, только вам, дуракам, невдомек.

При этих словах Тимофей смутился, а старая Арина презрительно пожала плечами.

– Кроме того, – воскликнул Борис, – ее дело дома быть, родителям в помощь.

Но старая Арина стояла на своем.

– Да и одним ртом стало бы меньше, – подала наконец голос Варя.

– Уж лучше сдохнуть с голоду, – прорычал Борис.

За годы, прошедшие после трагического пожара, когда погибла Наталья, боль Бориса Романова так и не притупилась. Наоборот, с течением времени его убеждение, что Бобровы и все дворянское сословие в сговоре против мужика, только укрепилось. Для Бориса все было ясно. Например, десять лет назад, когда пошли слухи, что после отмены крепостного права правительство наконец избавит крестьян от обременительных выплат своим прежним хозяевам, на деле было объявлено о сокращении этих выплат лишь на какие-то двадцать пять процентов.

– И что толку от этого, разорви их всех? – негодовал Борис теперь, когда и право голоса крестьян в земских собраниях было почти уничтожено. – Еще одно мошенничество со стороны дворянства, – кипел Борис. – Теперь и голоса им наши подавай.

И когда старик Тимофей напомнил, сколько сделал член земской управы Михаил Бобров, дабы предотвратить наступление голода, Борис только презрительно ответил:

– Если уж старый висельник столько наделал, то уж честный-то крестьянин и горы бы свернул.

Поэтому решение бабушки, что ее внучка Арина пойдет служанкой к Бобровым, привело его в ярость. Но так как главой семьи был отец, а Тимофей не был готов перечить своей решительной теще, то сын ничего не мог поделать.

– Думаю, будет лучше, – признал наконец Тимофей, – если они ее возьмут.

А старая, разумеется, была непреклонна. Удивительно, какая сила воли могла быть заключена в столь тщедушном теле. Необычно было и то, что в страхе перед надвигающимся голодом она думала уже не о любимой дочери, а о возможности помочь следующему поколению – своей внучке. Воспоминания о последнем великом голоде, ужас от того, что тогда она чуть не потеряла свою Варю, возможно, и были причиной ее неуступчивости. Если их действительно ждет голод, останется только один дом, где наверняка найдется еда.

– Я поговорю с ними, – тихо сказала она. – Они возьмут ее.

Так и получилось, что вскоре после отъезда Владимира Суворина семья Бобровых встретилась со старой Ариной и девушкой. Старухе даже не пришлось много говорить. Анна Боброва сама все прекрасно поняла. «Конечно, мы возьмем ее, – пообещала она. А потом с улыбкой добавила: – Мой муж очень устал. Я уверена, он будет рад такой помощнице».

К вечеру девушка уже поселилась на новом месте. «Теперь тебе ничего не грозит», – прошептала ей на прощание бабушка. Но не только напутствие старой Арины уносила с собой девушка. Потому что, как только она вышла из дому, Борис отвел ее в сторону и процедил: «Иди к этим проклятым Бобровым, если хочешь. Но только помни, что если ты когда-нибудь задружишься с ними, то ты мне больше не сестра».

Следующие шесть недель выдались для Николая Боброва напряженными. Слова матери, что внучка Арины может скоро им пригодиться, оказались пророческими: через несколько дней, освободившись от текущих забот в земской управе, Михаил Бобров внезапно заболел. День за днем он, страшно ослабевший, лежал на кровати; и если бы не постоянное присутствие этой тихой крестьянской девушки, ухаживавшей за ним, они, как опасался Николай, могли бы потерять старика.

Каким же сокровищем была она, эта маленькая, чистенькая русоволосая Арина! Она была далеко не красавица, но ее скуластое личико выражало столько спокойствия и естественности, что поневоле притягивало взгляд. Она была тиха и смиренна, как монашка, и при ее появлении разливалось какое-то спокойствие. Она была очень набожна. Они с Анной часто ходили в монастырскую церковь, повязав на головы платки, так что издали нельзя было сказать, кто из них дворянка, а кто крестьянская дочь. От своей бабушки Арина знала огромное количество народных сказок; и когда она с удовольствием рассказывала их, ее нежное лицо и голубые глаза светились тихой радостью. Старому больному Михаилу было по душе, что, помимо ежедневного ухода за ним, она может отвлечь его и от тяжких мыслей. «Расскажи мне, малышка Арина, о Лисе и Коте», – слышал Николай, проходя мимо комнаты, слабый скрипучий голос отца. Или: «Передай мне вон ту книжку, Ариша, – сказки Пушкина. У него есть история, похожая на ту, что ты рассказываешь».

«Твои сказки напоминают мне о том времени, когда я был маленьким, – говорил он девушке. – Ну не смешно ль? Тогда мы называли твою бабушку девчонкой Аришкой. А сказки, которые ты знаешь, достались ей, как я полагаю, от другой Арины, ее тетки, которая была еще жива в мои молодые годы».

А Николаю он говорил: «Эта юная Арина, знаешь ли, подлинная Россия, ее неизменная суть. Всегда помни об этом». А иногда, ласково глядя на нее, он засыпал с грезой о тех солнечных днях, когда еще был жив Пушкин, а дядя Сергей ставил в Боброво спектакли.

– Если твой отец поправится, то только благодаря этой девушке, – сказала Анна сыну. И действительно, Михаил, казалось, постепенно восстанавливал свои силы.

Через три недели Николай ненадолго съездил в Петербург, чтобы повидать жену и детей, а затем вернулся.

Но оставалась одна огромная проблема: обещанных властью поставок зерна пока так и не было. «А я не поправлюсь, – заявил старый Михаил, – если народ голодает» К губернатору были посланы курьеры от земства и от Суворина. Николай предполагал вернуться в Петербург, чтобы попытаться встретиться там с некоторыми высокопоставленными чинами. Каждые несколько дней приходили известия о скором прибытии зерна, и все готовились к этому. Запасов зерна было на месяц, потом – на три недели, потом его осталось только на две.

Последнее сообщение дошло до местного земства в середине февраля. И все прояснилось.

Власти выражали сожаление по поводу того, что из-за проблем с транспортировкой и хранением обещанные ранее партии зерна не будут доставлены.

Вот так-то.

– Они хоть понимают, что это значит? – ахнул старый Михаил, не вставая с кровати. – Это значит, что народ здесь просто перемрет. Уже две недели, как никто не поймал в реке ни одной рыбины. Две трети поголовья скота уже забито. С нашими людьми будет покончено. Я не могу поверить, что эти идиоты из бюрократии способны на такое.

Новость за несколько часов облетела весь уезд. И когда Николай в тот день отправился по деревне, он едва ли был шокирован, когда Борис Романов крикнул ему: «Так чего ж эти, в Петербурге, хотят на мясо нас пустить?» Николай не удивился и тому, что слова Романова были встречены одобрительными кивками.

Прошла неделя. Крестьяне день ото дня становились все мрачнее. Еще неделя. Зерновые склады и амбары опустели. В деревне воцарилась тишина.

А потом, однажды утром, появилось зерно.

Это было необыкновенное зрелище – бесконечная череда саней, прибывающих бог знает откуда: дюжина, две дюжины, три дюжины. Это было похоже на транспортную колонну тылового снабжения целой армии. Сани тяжело въехали в Русское, где управляющие Суворина были уже готовы принять зерно на один из складов. Но с десяток саней свернуло в сторону и направилось через лес к деревне Боброво. Выехав на окраину, сани стали подниматься по склону к дому Бобровых, где и остановились. Домочадцы с удивлением увидели за окнами восседающую на передних санях мощную в меховой шубе фигуру, с пылающим от ледяного ветра лицом, в этот момент действительно напоминающую могучего русского медведя. И это был тот самый медведеподобный Владимир Суворин. Со счастливой улыбкой он слез с саней, подошел к старому Михаилу и крепко, по-медвежьи, обнял его:

– Вот, Михаил Алексеевич, я привез вам и вашей деревне немного зерна. Не могу допустить, чтобы мой старый друг голодал.

Тот был завернут в одеяло. Несмотря на протесты, он лихорадочно вскочил со своего ложа и в таком виде и появился на крыльце.

– Я же говорил, что он это сделает! – воскликнул Михаил, обращаясь к сыну и жене. – Я же говорил, что только Суворин может это провернуть. Но как, черт возьми, – обратился он к промышленнику, – вам удалось выудить деньги у губернатора? Ведь нам было сказано, что у них ничего нет.

– Мой дорогой друг, вы не поняли. У властей ничего нет. Никто ничего и не поставляет.

Михаил нахмурился:

– Тогда что это?

Суворин снова ухмыльнулся:

– Это я сам купил. Мои агенты раздобыли зерно на юге и доставили сюда. К властям оно не имеет никакого отношения.

Несколько секунд Михаил молчал, не в силах вымолвить ни слова. Николай увидел, как на глаза старика навернулись слезы. Он ухватил Суворина за рукав и пробормотал:

– Как мне вас благодарить, Владимир Иванович? – и покачал головой. – Что я могу сказать?

На минуту Михаил Бобров словно впал в ступор, а потом вдруг выдал нечто неожиданное. Запрокинув голову и собрав все свои силы, он закричал в приступе отчаяния, стыда и негодования:

– Черт бы побрал этих бюрократов! Черт бы побрал этого губернатора! Будь проклято правительство в Санкт-Петербурге! Говорю вам, эти люди для нас бесполезны. Пусть они дадут власть местным земствам, так как сами не умеют управлять.

Он прокричал это перед слугами, возницами и несколькими жителями деревни. Казалось, ему плевать на последствия. Слова шли прямо из сердца. Михаил Бобров, помещик, дворянин, либерал, но при том всю свою жизнь верный монархист, в этот миг поставил крест на своем правительстве. Николай знал, что в ту голодную зиму в центральных губерниях так думали и другие помещики и члены земских управ.

И вот спустя годы Николай Бобров, оглядываясь назад и вспоминая этот день, бормотал: «Это и было началом революции».

А ранней весной случилась первая вспышка холеры.

Все началось с нескольких изб, разбросанных вдоль берега реки ниже городка Русское. Почему именно там – никто не знал. Может быть, потому, что там была старая мусорная свалка, а может, и нет.

Поначалу, когда у нескольких человек случилась диарея, никто не обратил на это особого внимания. Но затем, спустя два дня, у одного из них внезапно начались сильные выделения из кишечника беловатого и желтоватого вещества, похожего на сыворотку. Вскоре после этого больного вырвало тем же самым веществом, а затем он стал жаловаться, что у него горит желудок, и попросил воды. На следующий день у него случились сильные судороги в ногах, а тело начало синеть. Глаза его так ввалились, что голова стала похожа на череп, а вместо голоса он мог лишь с трудом выдавить из себя лишь хриплый шепот. Незадолго до рассвета следующего дня он умер.

После смерти его тело какое-то время оставалось странно теплым. Его жена сказала, что оно стало даже горячее. Она также заметила, что у покойника продолжались мышечные судороги и спазмы, которые пугали ее.

А еще через несколько часов все Русское знало, что пришла холера.

– Надо как-то оградить от этого деревню, – ежедневно, как молитву, повторял Михаил Бобров. – Если бы Россией управляли должным образом, – говорил он, – то, само собой, вся территория была бы оцеплена. Там был бы санитарный кордон.

Но ни местная, ни центральная администрация не могла этого сделать: люди по-прежнему беспрепятственно перемещались туда-сюда. Однако благодаря усилиям Бобровых и Суворина был введен своего рода неофициальный карантин, который вроде как препятствовал распространению страшной холеры.

И действительно, положительный результат от их усилий вскоре был подтвержден молодым врачом, которого земство сумело нанять для борьбы с эпидемией.

– В других местах она свирепствует почти бесконтрольно, – сказал врач. – Ослабевшие от голода люди подвержены любым заболеваниям.

Вскоре Николай близко познакомился с этой болезнью.

– Она в первую очередь поражает молодых и старых, – сообщил ему доктор. – В наиболее серьезных случаях, как правило, сразу же начинается белесоватого цвета рвота и диарея. Обычно через день или два больной умирает. Но есть и шанс остаться в живых, – добавил он. – Как правило, большинство смертельных случаев приходится на первую стадию болезни. Так что первая неделя – самая опасная. Но далее многие из заболевших выживают.

В этом городке было несколько десятков таких заболеваний: два-три случая – в монастыре, несколько – в соседних деревнях. Николая восхищало то, как молодой врач выполнял свою работу.

– Хотя, по правде говоря, я мало что могу сделать, – признался он. – На ранних стадиях я выписываю опий или нитрат серебра, а когда начинаются судороги – горчичники и хлороформ. Если заболевшие держатся и есть шанс выкарабкаться, то бренди или нашатырный спирт могут вернуть их к жизни. И это, – сказал он с усмешкой, – самое главное.

Бедный доктор вскоре остался с пустыми руками. Центральное правительство снова обещало медикаменты, но на этот раз Бобровы даже не ожидали их поставки – их и не было.

– Все мои запасы первоклассного бренди кончились в первую же неделю, – грустно улыбнулся Михаил. Николай отправился в уездный центр за лекарствами, но ничего не нашел. Однако в Москве Суворину удалось раздобыть опия, бренди и нитрата серебра. И молодой врач работал не покладая рук.

– А как вы сами не заражаетесь? – спросил его Николай при первой встрече.

– Некоторые считают, что холера передается по воздуху, – сказал ему доктор. – Но я думаю, что инфекция передается орально. Никогда не пейте воду и не ешьте пищу, к которой прикасается больной холерой. Если на вашу одежду попадет его рвота или какие-либо другие выделения, тщательно помойтесь и переоденьтесь, прежде чем принять пищу или пить. Я не говорю, что это абсолютная гарантия, что вы не заболеете, но у меня пока нет холеры.

И хотя Николай несколько раз сопровождал молодого врача в места, где свирепствовала болезнь, он тщательно следовал его совету и не заразился.

Прошла неделя. Вторая. Третья. И все же холера обошла стороной деревню Боброво. Как ни странно, но пока страх подхватить смертельную инфекцию сковал все вокруг, Михаил Бобров стал выздоравливать. Теперь он часто выходил из дому с женой или молодой Ариной и гулял в ближайшем лесу. Старик и его сын, к обоюдной радости, стали ближе друг другу. Николай с улыбкой признавался своему приятелю-доктору:

– Знаете, с тех пор как мой старый отец высказался против правительства, он стал гораздо более радикальным, чем я. Я-то думал, что все должно быть наоборот!

Постепенно число смертей от холеры сокращалось, а новых случаев заражения становилось все меньше. Через месяц холера, казалось, отступила.

– Вам повезло, – сказал Бобровым доктор. – А меня только что попросили съездить в одно нехорошее место под Муромом. Так что разрешите откланяться.

Вскоре после этого, а именно в середине мая, Николай решил, что ему пора наведаться в Петербург.

– Я вернусь в июле, – пообещал он родителям. – А если в уезде больше не будет холеры, привезу всю свою семью.

Трудная пора миновала, и он с легким сердцем отправился в столицу.

Поехал он не один. Оказалось, что юная Арина давно мечтала увидеть столицу, о чем Бобровы и не догадывались. А так как отец уже поправился, а жена Николая написала, что их детям нужна няня, то было решено, что юная Арина будет сопровождать Николая и останется с его семьей на лето. Девушка обрадовалась такому повороту событий.

И если перед самым отъездом у нее и был неприятный разговор с братом Борисом, то она никому об этом не рассказала.

Через три дня после их отъезда старый Тимофей Романов почувствовал себя плохо. Его вырвало какой-то белесой субстанцией с маленькими зернышками, похожими на отвар риса.

Это была холера – сразу смертельная стадия.

К вечеру у него началась агония, а утром его было не узнать. Бесконечные опорожнения истощили его тело, и оно приобрело сине-фиолетовый оттенок. Провалы глазниц напоминали пустые пещеры, лицо было отмечено печатью смерти. В бледном свете зари его жена и старая Арина, уже раз десять сменившая ему промокшее белье, стояли рядом, скорбно глядя на него. Старик смотрел то на них, то на маленькую иконку в углу, но уже не мог произнести ни слова. Лишь раз с огромным усилием ему удалось улыбнуться – это была улыбка прощания.

Рано утром Михаил Бобров с удивлением увидел у двери своего дома Бориса Романова. Было и не припомнить, когда этот угрюмый и подозрительный молодой человек приходил сюда в последний раз. Но сегодня он был вежлив, чуть ли не дружелюбен.

– Боюсь, сударь, – объяснил он, – у меня плохие новости. Мой отец… – И он во всех подробностях рассказал Михаилу о том, что произошло.

«Боже мой, значит, как раз тогда, когда казалось, что холера нас пощадила, она все-таки пришла в Боброво. Слава богу, я достаточно здоров, чтобы справиться с этим случаем», – подумал Михаил и тут же велел послать за доктором и предупредить жителей о новой вспышке.

Несколько минут спустя он с удивлением обнаружил, что Борис все еще здесь.

– Дело в том, сударь, – объяснил молодой человек, – что папаша зовет вас. Он хочет попрощаться. Он не протянет и дня.

И только на мгновение в умоляющих глазах Бориса Михаил увидел слезы.

Михаил колебался. Противоречивые чувства боролись в нем. Понятно, что у него не было никакого желания идти в дом, где была холера. «Я не имею права заразиться сам, – подумал он. – У меня еще столько дел». Но тут же ему стало стыдно. «Видит Бог, я ведь позвал к нему доктора. Кроме того, я знаю Тимофея всю свою жизнь».

– Конечно, я иду, – сказал он Борису. И надел пальто.

Как страшно жарко было в романовской избе. Несмотря на то что окно было открыто, в комнате стоял удушливый смрад.

Перед ним лежал его друг детства Тимофей – изменившийся до неузнаваемости. Бедняга. Казалось, что мысли его немного блуждали, потому что теперь он смотрел на Михаила с каким-то удивлением. Говорить старик уже не мог. «Господи, да ведь он же мой ровесник», – вспомнил Михаил. А выглядел Тимофей лет на сто.

«Ну, раз уж я здесь, я должен потерпеть», – сказал себе Михаил. Он оглядел комнату. Несмотря на тяжелый запах и духоту, в ней, благодаря усилиям старой Арины и ее дочери, было исключительно чисто. Пол был недавно вымыт, на столе ни крошки. Тимофей лежал в чистом белье у печки. В окно лился утренний свет. Словно ища поддержки, Михаил обратил свой взгляд на маленькую иконку в углу. Борис посоветовал ему снять пальто. Без верхней одежды в этой гнетущей жаре стало чуть легче. Но хотя ему предложили стул, он, стараясь ни к чему не прикасаться, предпочел остаться на ногах на некотором расстоянии от больного. А старина Тимофей, когда-то близкий ему человек, видно узнав его, наконец попытался улыбнуться.

Михаил заговорил – это были слова утешения, какие он сумел отыскать. К его удивлению, говорить в таком духе оказалось не так уж трудно. Он вспоминал былые времена, общих друзей и знакомых, и кроткий старик, казалось, с удовольствием слушал его. Благодарно улыбаясь, Борис выскользнул на минутку из комнаты. Странно, как в присутствии смерти исчезает глупая вражда.

Борис двигался быстро и бесшумно. Он с трудом мог поверить своей удаче. Отец так удивился, увидев Михаила, что Борис на секунду испугался, как бы гость не догадался, что Тимофей вовсе не посылал за ним. Но все прошло гладко. Теперь он проскользнул через коридор в открытую кладовую напротив.

Там в углу на полу валялись три отцовские рубашки и постельное белье. Старая Арина сказала, что их надо сжечь, но сделать это не успели. Борис осторожно распахнул пальто Михаила Боброва и положил его на кучу этого тряпья. Затем он перевернул пальто и снова прижал его к этой куче, уже с изнанки. Он проделал это несколько раз, убедившись, что пальто пропиталось мокротой и потом больного. Затем с выражением вежливого уважения он вернулся в комнату, осторожно неся пальто.

«Это вам за Наталью», – прошептал он про себя.

Дело сделано, размышлял Михаил, торопливо возвращаясь к себе домой спустя какое-то время. Как ужасно жарко было в комнате. Слава богу, он принял меры предосторожности и ни к чему не прикасался. Слишком уж явно перестраховываться было бы некрасиво.

Но он гордился собой. Он поступил правильно, и старый крестьянин был счастлив – это было очевидно.

Должно быть, он там вспотел больше, чем предполагал. Теперь, пока он поднимался по склону, даже его пальто намокло. Он вытер рукавом лоб и усы. Да, это было действительно неприятно, и он был рад, что все закончилось.

Через неделю Николай в Петербурге получил известие: у отца холера.

1892, лето

В комнате слышался приглушенный гул разговоров. Скоро должен был появиться уважаемый оратор, и Роза Абрамович почувствовала, как ее охватывает предвкушение чего-то необыкновенного. Она никогда раньше не бывала на подобных собраниях. Там было около тридцати человек, почти всем было чуть за двадцать.

Вечернее солнце заливало мягким оранжевым светом Вильно и старинный Замковый холм.

Розе Абрамович было уже двадцать лет, и она провела в Вильно целую декаду. Она знала, что могла бы быть в Америке. Многие евреи начали уезжать туда после погромов 1881 года, но на семейном совете осенью того страшного года они решили податься в Литву – за пятьсот с лишним верст к северо-западу от черты оседлости.

– В Вильно не так уж много проблем, – заметил ее отец. – Если и там начнутся погромы, мы уедем из России. – Он еще верил, что все образуется.

Роза любила свой новый дом. Оттуда до Балтийского моря или на юго-запад до Варшавы – древней столицы Польши – был всего один день пути на поезде. На севере лежали Балтийские земли, где жили латыши и эстонцы, а много веков назад тевтонские рыцари-крестоносцы наступали из тех мест на Россию.

– Это почти пограничная территория, перекресток дорог, – говорил ее отец.

И действительно, хотя все эти земли в настоящее время составляли часть обширной Российской империи, нельзя сказать, что в них хотя бы в какой-то мере царил русский дух. На холмистых пространствах Литвы с ее плодородными полями и густыми лесами люди не забывали, что когда-то они и поляки составляли единое королевство, были хозяевами всех этих западных земель, и помнили не только об этом. Литовские крестьяне с их большими красивыми деревянными домами напоминали Розе независимых казаков, которых она знала на Украине. Что касается Вильно, то это был уютный старинный европейский город, в котором сохранились здания в стилях минувших эпох – готика, ренессанс, барокко и неоклассицизм. Здесь было множество церквей, а также прекрасный католический собор. Русская архитектура почти полностью отсутствовала. И в этом космополитическом городе также процветала еврейская община.

По правде говоря, для отца Розы здесь была только одна проблема: слишком много было молодых евреев, которые отворачивались от своей религии, предпочитая светскую жизнь. Как он ни старался, он не мог оградить двух своих сыновей от общения с подобной молодежью, но за юной Розой он неусыпно следил до самой своей неожиданной смерти в прошлом году. И вот именно в такой опасной компании Роза и оказалась в тот вечер. Все это было довольно интригующе.

Сюда Розу привезли друзья ее братьев. Половину присутствующих составляли молодые мужчины и женщины из ассимилированного еврейского среднего класса – студенты, молодой врач, юрист. Остальные были еврейскими рабочими, в том числе три девушки-швеи. Это была приятная, живая компания, но для Розы все они были чужими. Она сама не знала, зачем пришла. Главным образом потому, что ей больше нечем было заняться.

Хотя Розе было всего двадцать, жизнь уже нанесла ей несколько тяжелых ударов. Поначалу, после приезда в Вильно, казалось, что все идет лучше некуда. Она достигла огромных успехов в музыкальной карьере: в шестнадцать лет дала несколько фортепианных концертов и совершила небольшое турне; год спустя ей были обещаны гастроли с известным дирижером. Родители были в восторге, братья – горды, даже немного завидовали ей. У нее было все, что она могла пожелать. А теперь у нее не было ничего.

Почему, спрашивала она себя, почему Бог дал ей этот дар только для того, чтобы отнять его? Должно быть, это еще одна необъяснимая загадка жизни. Последние три года были сплошным кошмаром. Иногда боль так давила ей на грудь, что она кашляла не переставая. Целыми днями она лежала в прострации, не в состоянии собраться с силами, чтобы что-то сделать. Турне пришлось отменить. Даже музыкальные занятия были почти заброшены.

– Если я не могу играть как следует, то лучше вообще не играть, – сказала она своему несчастному отцу. Она медленно погружалась в депрессию, а ее семья в отчаянии наблюдала за ней.

– Были бы у нее друзья, которые могли бы ей помочь, – сокрушалась мать. Беда была в том, что почти все ее друзья в Вильно были музыкантами, и теперь она больше не хотела их видеть. Остался только один близкий друг – молодой Иван Карпенко, живущий на Украине. После того страшного дня, когда он спас семью от расправы, между Розой и молодым казаком сохранилась особого рода связь. Именно Ивану она писала длинные письма в этот мучительный период и получала от него в ответ теплые ободряющие строки.

Внезапная смерть отца в прошлом году заставила Розу выйти из летаргии. Доходы семьи резко упали, двум братьям пришлось содержать мать. Роза была вынуждена подумать, как жить дальше. О музыкальной карьере теперь не могло быть и речи, а какие же были альтернативы? Учить игре на фортепиано – за гроши? Это предложила ее мать, но Роза боялась даже подумать об этом. В городе существовал педагогический институт, по окончании которого еврейские студенты могли преподавать в государственных школах. Ее братья решили, что так ей будет лучше. «Не все ли равно, где учиться, если я не могу делать то, что хочу? – размышляла она. – Но я должна что-то сделать. Я не могу оставаться бесполезным человеком». Она поступила в институт. И вот она здесь, на еврейском собрании, просто потому, что ей больше нечем себя занять.

Таких собраний было много. Иногда открывались просто учебные группы, в которых нетерпеливые молодые рабочие учились читать и писать; в другой раз молодежь собиралась на уровне общины, чтобы обсудить, как можно улучшить условия жизни и труда. А некоторые собрания были скорее политическими.

Однако сегодняшняя встреча была особенной. Из Москвы приехал профессор, чтобы рассказать им о рабочих движениях в России и за ее пределами.

– Но я думаю, что разговор пойдет о чем-то большем, – прошептал один из ее спутников. – Этот профессор – марксист. – И, посмотрев на озадаченную Розу, он уточнил: – Революционер.

Революционер. Как выглядит такой человек? Неужели их всех арестуют? Роза с некоторым интересом взглянула на вошедшего в комнату лектора.

Петр Суворин говорил хорошо. Поначалу худое лицо, несколько рассеянный вид, маленькие очки в золотой оправе и спокойный приветливый взгляд делали его похожим на кроткого школьного учителя. Но именно эта кротость и непосредственность в сочетании с удивительной ясностью его формулировок и произвели вскоре на собравшихся столь сильное впечатление.

В свои тридцать семь лет Петр Суворин выглядел так же, как в молодости. Он был одной из тех чистых и счастливых натур, которые обретают свою судьбу под знаком главной для них идеи в жизни. Идея, завладевшая всеми помыслами Петра, была очень проста: человечество может и должно достичь такого состояния, когда все люди станут свободны и никто не будет угнетен. Он верил в это в 1874 году – верил и теперь.

У него была странная жизнь. Еще в 1874 году, после своего внезапного отъезда из Русского, он несколько месяцев скитался по Украине, и Суворины гадали, не умер ли он. Однако потом, нуждаясь в деньгах, он связался с находящимся в Москве братом Владимиром, и Владимир, чувствуя себя обязанным успокоить старого Савву, сообщил ему, что его внук жив.

Может быть, это Савва Суворин повлиял на судьбу Петра? Как христианин, старик должен был простить раскаявшегося. Ибо письмо, которое он видел, якобы написанное Петром, признавшимся в поджоге, было для старика страшным ударом. Потом он несколько месяцев втайне бормотал себе под нос: «Как можно на собственную семью злоумышлять!» Трудно сказать, что поразило его больше – сам факт предательства или случайная гибель при этом двух молодых людей, но он был так потрясен, что никому, в том числе и Владимиру, ни слова не сказал о поджоге. А получив известие о Петре, Савва отправил ему письмо, в котором содержалось категорическое требование: немедленно возвратиться, чтобы загладить свою ужасную вину, в противном же случае он будет навсегда отлучен от семьи. Савве казалось, что он проявил максимум сдержанности. И еще больше он был потрясен, когда получил ответ: Петр отказался возвращаться. «Сердце его окаменело в грехе», – простонал старый Суворин и больше никогда не заговаривал об этом юноше. Через полгода он умер.

Согласно завещанию Саввы Суворина опасный революционер Петр лишался всякого права на владение фамильными предприятиями и оставался лишь со скромным денежным пособием.

– Ты можешь это опротестовать, – откровенно говорил ему Владимир. – Или я сам выделю тебе часть состояния.

Но Петр был молод и горд.

– Кроме того, я ничем не хочу владеть, – сказал он и вернулся в Москву, к своим собственным делам. Он влюбился, но был отвергнут. Он обнаружил талант к физике, глубоко изучил этот предмет и даже написал небольшой учебник, который был успешно опубликован. Он считал себя счастливым человеком и продолжал упорно искать лучший мир.

Он пришел к марксизму в 1880-х годах. С момента своей первой встречи с Поповым он стал изучать науку о революции. Он еще несколько раз встречался с Поповым, и этот скрытный человек свел его с некоторыми радикальными группировками; но все эти люди видели в нем лишь наивного мечтателя. Однако в марксизме он нашел систему, благодаря которой ощутил почву под ногами. Вот его долгожданная, но научно обоснованная утопия о лучшем мире, к которому приходишь не через заговор, насилие и свержение существующего строя, а благодаря последовательному и естественному историческому процессу.

– Ты называешь мои взгляды утопическими, – говорил он Владимиру, – но я называю это просто человеческим прогрессом. – И в глубине души он втайне верил, что когда-нибудь суворинские заводы перейдут в руки рабочих без единого выстрела.

Как ни странно, именно его ранний интерес к марксизму убедил царские власти в том, что кроткий профессор не представляет опасности для государства. Тогда же один высокопоставленный чиновник в частном порядке сообщил самому Владимиру Суворину, что думает правительство о его брате.

– Мой дорогой друг, пока ваш брат продолжает изучать Маркса, мы не очень беспокоимся. Мы ведь уже все это посмотрели, – с видом знатока добавил он. – Этот Маркс был экономистом. Мы даже позволили перевести и опубликовать некоторые его работы – потому что, прав он или нет, никто все равно не поймет там ни слова. Беспокойство у нас вызывают революционеры, а не экономисты – и я не вижу, чтобы ваш брат бросал бомбы, верно?

Между братьями – богатым промышленником и бедным профессором, семьянином и одиноким холостяком – отношения были странные. Они любили друг друга, но некоторая напряженность между ними была неизбежна. Способствовало этому и то, что красивая молодая вторая жена Владимира, любившая принимать гостей в большом московском доме, не могла не испытывать некоторой жалости к этому доброму человеку, которого она считала бедным и несчастным.

– Петру надо жениться, – говорила она Владимиру. – Но я боюсь, что он слишком робок.

Петр чувствовал ее отношение к себе, и это задевало его гордость. Он не часто бывал в суворинском доме.

В этот вечер собрание было небольшим, но Петр Суворин считал его важным и особенно беспокоился о том, чтобы оно прошло хорошо. Поэтому, выступая, он старался внимательно следить за реакцией аудитории. С поразительной точностью он обрисовал этим молодым людям развитие событий в Европе. Всего три года назад состоялась важная социалистическая конференция – Второй интернационал, – на которую съехались делегаты из многих стран. В прошлом году впервые в России группы рабочих праздновали Первомай в знак солидарности с международным рабочим движением.

– И эти вещи, находящиеся сейчас в зачаточном состоянии, будут определять лицо цивилизации в грядущих поколениях, – заверил он слушателей.

Только убедившись, что они теперь – само внимание, Петр Суворин заговорил о том, что действительно было у него на уме, и о причине, по которой он так стремился обратиться к ним в тот вечер. А именно – поскольку они были евреями.

Он начал осторожно и издалека, намекая на некоторые их обиды: ибо в последние годы царское правительство по невыясненным причинам решительно настроилось против еврейской общины и обошлось с ней подло. Евреям запретили покупать землю и обязали их жить только в маленьких городках; для них были введены квоты на образование, так что только ничтожно малый процент студентов-евреев мог оказаться в высших учебных заведениях, даже в больших городах в черте оседлости. А законы, касающиеся черты оседлости, вдруг стали исполняться с такой жестокостью, что в прошлом году из Москвы было изгнано около семнадцати тысяч евреев. Еще хуже были неоднократные вспышки насилия, направленные против еврейских общин уже после погромов 1881 года, притом что правительство мало что предпринимало для их предотвращения.

Поэтому неудивительно, что в последние годы еврейские рабочие стали подумывать о создании своих собственных рабочих комитетов, совершенно независимых от всех прочих. Петр едва ли мог осуждать их за это. Но как раз против этой тенденции он и выступал.

– Рабочие всего мира должны объединиться, – сказал он собравшимся. – Все группы, все нации должны быть заодно. – Он так ясно представлял себе это единение. – И кроме того, – пояснял он, – ваш голос как часть более крупного движения будет намного слышнее, чем когда вы по отдельности.

Его вежливо слушали, но он видел сомнение на лицах собравшихся. И тут к нему тихо обратился молодой человек со взъерошенными волосами из переднего ряда:

– Вы говорите, что мы должны оставаться частью большого братства. Отлично. Но что нам делать, если наши братья-неевреи откажутся нас защищать? Что же тогда?

Именно этого вопроса и ждал Петр. Ибо он знал, что русские рабочие испытывали смешанные чувства к своим еврейским товарищам. В самой России за чертой оседлости они воспринимались как чужаки, а в черте оседлости – как конкуренты, и были даже активисты и социалисты, которые не смогли противостоять погромам из страха оттолкнуть рабочих, которых они пытались привлечь на свою сторону.

Петр был слишком честен, чтобы отрицать данную проблему, но эта фаза пройдет, заверил он молодого человека.

– Не забывайте, что мы находимся в самом начале пути, – сказал он. – Надо образовывать даже многих рабочих-активистов. Но по мере того, как великое пролетарское братство будет становиться все шире и осознанней, эта проблема отпадет. И, – добавил он, – вы ускорите этот процесс, оставаясь внутри, а не отделяясь.

Последовала долгая пауза. Он не был уверен, убедил ли он молодого человека или нет. Было задано еще несколько вопросов.

Когда казалось, что собрание подходит к концу, вдруг со своего места поднялась девушка. Она сидела за крупным юношей, и Петр видел только копну ее черных волос. Теперь же, встав, она с выражением искреннего недоумения на лице смотрела на него огромными, полными света глазами. И действительно, Роза Абрамович была озадачена. Она внимательно слушала все, что говорил Петр Суворин. Она хорошо представила себе всю нарисованную им картину истории человечества, включая лучезарное грядущее нового мира, и это глубоко задело ее: она никогда раньше ни от кого не слышала ничего подобного. И все же, когда она подумала о своей собственной жизни и вспомнила о том, что произошло на Украине, то обнаружила, что ей далеко не все понятно. И вот теперь она с некоторой неловкостью обратилась к нему и тихо спросила:

– Но когда наступит этот новый мир, когда будет создано социалистическое государство, будет ли это означать, что евреев перестанут преследовать, что люди изменятся?

Петр молча уставился на нее. Это был вопрос такой ослепительной глупости, что какое-то мгновение он даже растерялся. Она что, притворяется дурочкой? Глядя в ее большие серьезные глаза на бледном лице, он понял, что она говорит совершенно искренне. Но какая потрясающая девушка!

Он улыбнулся.

– Боюсь, вы не поняли, – мягко сказал он. – В социалистическом рабочем государстве все люди будут равны. Преследование меньшинств немыслимо. – И, видя на ее лице сомнение, добавил: – Подойдите ко мне после собрания. Я порекомендую вам несколько книг для чтения.

Роза села. Кто-то что-то говорил, но она не слышала. Поверила ли она профессору? Она понятия не имела. Но одно она знала наверняка: он был самым красивым мужчиной, которого она когда-либо видела в своей жизни.

Петру Суворину не пришлось долго ухаживать за Розой Абрамович, так как с первой же их встречи им показалось, что они знали друг друга всю жизнь.

– Он почти вдвое старше тебя, – говорили ее братья.

– Он революционер и гой, – возражала ей мать. И добавляла, словно чтобы сделать еще больнее: – Вспомни своего отца, Роза, прежде чем пойти на это.

Роза любила в своей жизни трех мужчин. Одним из них, как она теперь понимала, был молодой казак Иван Карпенко. Конечно, это была всего лишь детская привязанность, за которой последовала дружба в письмах. Но по мере того, как она становилась старше и мудрее, эта невинная детская любовь стала казаться ей все более и более важной. Другим мужчиной был дирижер, на которого, когда ей было пятнадцать лет, она тайком смотрела и даже ни разу с ним не разговаривала. А теперь вот – Петр Суворин. Никто из них не был евреем.

Что же так взволновало ее в Петре Суворине? Может, его интеллект? То, как он блестяще владел экономической теорией, завораживало ее, хотя она и не всегда могла понять, что к чему. Казалось, он обладал некой системой, которая объясняла все сложные проблемы мира. Но, кроме того, она любила в нем и душевную чистоту, и страстный идеализм. Он везде был гостем, страдальцем с душой странника. Он был холостяком, который за все эти годы так и не нашел женщину, которая могла бы стать его женой.

Что же касается Петра, то он был поражен, обнаружив рядом с собой это волшебное, поэтическое создание, которое каким-то образом опустилось к нему с небес. Правда, она была еврейкой, но она была единственной в своем роде. И он подумал, что в этом мире он и вправду никому еще не приходился по нраву, ну разве что себе.

Если Петр чувствовал, что начал новую жизнь, то Розе казалось, что ее собственное прозябание внезапно прекратилось. У нее появилась какая-то цель. Даже ее здоровье начало резко улучшаться. И хотя она любила свою мать и чтила память отца, разделять их образ мыслей девушка больше не могла. Она насмотрелась на молодое поколение, на друзей своих братьев. Многие вообще не заглядывали в синагогу.

– И почему я должна рушить свою жизнь, и без того не очень-то радостную, ради религии? Религия мне счастья не принесла! – напустилась она однажды на мать. – Нет уж, хватит! Мне уже все равно.

Она была влюблена. Все остальное, казалось, не имело значения.

– Ты бросаешь меня, – с горечью сказала ей мать. – Поступай как хочешь, я ничего не могу поделать.

– Все будет нормально, – успокаивали ее братья.

В сентябре Роза уехала с Петром в Москву. Но вскоре, как раз перед тем, как они поженились, она сделала еще один шаг. Она приняла крещение в православной церкви. «Вы же понимаете, что это ничего не значит, – писала она братьям. – Но в Москве это облегчает жизнь, особенно если есть дети. Наверное, придется сообщить маме», – добавила она с сомнением.

Месяц спустя, когда мать Розы наконец узнала об этом, она тихо созвала своих друзей сидеть с ней Шиву. Всего две недели назад она сама сидела с пожилой парой, чей сын стал атеистом и социалистом.

– Теперь дочка для меня мертва, – печально объявила она.

Сыновья отказались принять участие в этом обряде.

1905, июль

Маленький Иван боготворил своего дядю Бориса. Дядя Боря знал все.

Теперь он был главой семьи. Тимофей и Варвара, его родители, умерли во время холеры 91-го года, старая Арина – годом позже. У него была большая семья, некоторые ее члены были уже взрослыми, и среди семейных числились его младшая сестра Арина, муж которой умер молодым, и ее шестилетний сын Иван.

Новость, которую дядя Борис сообщил мальчику, была, конечно, волнующей.

– Этот год, Ванюша, самый важный в истории России. И знаешь почему? Потому что началась революция.

Революция. Слово волновало, но мальчик не был уверен, что понимает его смысл.

– Это значит, – объяснил дядя, – что мы выгоним Бобровых и заберем себе всю землю. Что ты об этом думаешь?

И маленький Иван не мог не согласиться, что это действительно замечательно.

Он знал, что его мать Арина любила Бобровых и что далеко не все в деревне отзывались о них дурно. Но дядя Борис всегда был прав.

– Ура, революция! – воскликнул он, чтобы угодить дяде.

Чрезвычайные события 1905 года назревали уже давно. Если царствование Александра III было реакционным, то последние одиннадцать лет при его безликом и близоруком сыне Николае II, женатом на немке, были печальным продолжением почти всего, что было серым и гнетущим при прежнем режиме. Действительно, иногда казалось, что несчастный царь Николай нарочно ищет поводов для усиления гнета. Почти столетие Финляндия была автономным княжеством в составе империи, а теперь вдруг правительство решило русифицировать финское население, как это было с украинцами, и в результате финны подняли бунт. На Украине тем временем произошло крестьянское восстание, а в 1903 году был страшный погром. Тем временем правительство, напуганное происходящим и решившее взять все под контроль, стало действовать почти иррационально. Ни с того ни с сего в университетах внезапно возникли беспорядки, а когда студенты начали протестовать, с ними обошлись как с политическими агитаторами и отправили в армию. Правительство оттолкнуло даже последних своих сторонников, которые могли бы ему помочь, урезав в земствах права и обязанности либерального дворянства.

Повсюду рыскали полицейские сыщики. Правительственная система надзора была настолько запутанна, что, для того чтобы доказать свою принадлежность к террористам, в сеть которых он проник, агент царской охранки будет вынужден застрелить министра внутренних дел! Формировались нелегальные политические партии.

Правда, не все было так скверно. При блестящем министре финансов Сергее Витте российские железные дороги и тяжелая промышленность достигли больших успехов. Транссибирская магистраль теперь простиралась до Тихого океана. В страну хлынул иностранный капитал, особенно из Франции. Но эти события, какими бы важными они ни были, едва ли имели большое значение для простого люда. В последние годы наблюдалась даже легкая экономическая депрессия.

Но причиной наступивших катаклизмов была война.

Это была та же история, что и раньше, когда Россия крайне неудачно вступила в Крымскую войну. На этот раз ареной действий стал Дальний Восток, где благодаря Транссибирской магистрали Россия стала усиливать свое влияние. Слишком уверенная в своих армии и флоте, могущественная материковая империя ввязалась в войну с маленьким островным государством. И надо же – потерпела там сокрушительное поражение.

Это было унизительно. Месяц за месяцем с фронта боевых действий приходили сводки о неудаче русских. Сражавшиеся на той далекой войне, смысл которой не был понятен ни им, ни их семьям, несли ужасные потери. Цена войны оказалась слишком высока, что привело к экономическому хаосу. Начался голод. Друзей у правительства не было. Даже временное военное положение, введенное еще в 1881 году, уже не могло сдерживать ситуацию. Либерально настроенное земское дворянство уговаривало царя даровать народу законодательное собрание.

А потом, в январе того же года, случилось Кровавое воскресенье.

Это происшествие, которое, по общему мнению, явилось искрой, вызвавшей великий русский пожар, было делом странным и неоднозначным. Демонстранты, возглавляемые харизматическим священником Георгием Гапоном, решившие обратиться к царю с петицией о рабочих нуждах, в некотором замешательстве шли по замерзшим улицам Санкт-Петербурга. Стрельба, как ее всегда изображают, произошла не перед Зимним дворцом. (Царя, во всяком случае, в тот день в городе не было.) Но в одном из нескольких столкновений, а именно у Нарвских ворот, когда толпа пыталась прорвать оцепление и испуганные солдаты открыли огонь, в результате чего погибли люди.

А потом начался настоящий ад. Либеральные земства протестовали против этого произвола властей. Начались забастовки. Проявив крайнюю некомпетентность, правительство закрыло университеты, по сути выгнав оставленных без присмотра студентов на улицы. Чувствуя надвигающийся кризис, все чем-либо недовольные группы населения видели в протестах шанс отстоять свои собственные интересы. Начались беспорядки в Финляндии, Прибалтике и Польше, а также в самой России. К лету в полицейских отчетах значилось 492 случая серьезных беспорядков. Огромные текстильные фабрики в Иваново, к северу от Владимира, пришли в движение. В журналах и листовках, циркулировавших в городах, стали появляться революционные статьи под псевдонимом, прежде известным лишь в революционных кругах, – В. И. Ленин. В мае и июне с Дальнего Востока пришло сокрушительное известие: весь русский флот потоплен. Вскоре после этого в Одессе, черноморском порту, взбунтовался русский броненосец «Потемкин».

Что же оставалось делать правительству? Полиция не могла справиться с ситуацией; армия, пребывавшая в плачевном состоянии, была сконцентрирована в основном на востоке. Вся Россия ждала дальнейшего развития событий.

И вот теперь маленький Иван пребывал в лихорадочном возбуждении. Что же происходило в Русском?

До этого утра в городке и на Суворинском заводе царила тишина. Но незадолго до полудня человек, вернувшийся из городка, доложил: «На ткацких мастерских что-то происходит». К середине дня пришло известие: «Это забастовка», и затем в деревне появились три местные девушки, работавшие на хлопчатобумажной фабрике. Они сообщили: «Нам велели идти домой».

И по этим признакам маленький Иван понял, что в Русское пришла революция.

А ближе к вечеру дядя Борис повел себя странно.

Александр Бобров, оказавшийся в тот день на рыночной площади в Русском, все еще пребывал в раздраженном раздумье.

Это был красивый светловолосый подросток, лет четырнадцати, с едва заметными усиками над верхней губой. Услышав о случившемся, он поспешил в городок, но до этого обменялся с отцом несколькими словами, которые не мог не произнести вслух. Вот почему, добравшись до городка, он все еще хмурился. Почему ему не удается контролировать себя?

Они были странной парой, отец и сын: так похожи внешне, но так различны по образу мыслей. «Наверное, – подумал Николай, глядя на мальчика в то утро, – некоторые люди просто рождаются консерваторами».

После трагической гибели старшего сына Николая несколько лет назад Александр остался единственным наследником, и молодой человек очень серьезно относился к своему статусу. Будучи религиозным, он любил ходить в церковь со своей бабушкой Анной и чрезвычайно гордился древними связями своей семьи с царской династией Романовых. Его главной целью было стать наследником и владельцем их поместья, и это долгое время являлось источником напряженности между отцом и сыном.

Николай прекрасно помнил свое отвращение к тем делам в имении, которыми был занят его отец Михаил; теперь настала его очередь. Разве он сделал что-нибудь лучше? Нет. Рязанское имение мало-помалу исчезло; он получил множество предложений продать оставшиеся у него во владении участки лесов и пастбищ в Русском – одно от деревенской общины и два, на небольшие участки, от Бориса Романова. Но каждый раз он отказывался от продажи из-за протестов своей матери Анны и юного Александра. Теперь он знал, что долго так не продержится. «Дело в том, – говорил он, – что после отмены крепостного права и мне, и крестьянам не стало хватать земли».

Его судьба не была чем-то необычным: русское дворянство окончательно пришло в упадок, и половина знакомых Николаю землевладельцев уже продала свои поместья. Но говорить об этом юному Александру было бесполезно.

И даже эта проблема не шла ни в какое сравнение с последними действиями Николая, которые его сын счел преступлением. «Почему, – нападал на него Александр, – рабочие предъявляют царю эти гнусные требования? Это все из-за вас, отец, из-за ваших земств».

Николай понимал, что ему следовало бы наказать сына за такую дерзость. И все же, глядя на Александра, стоявшего пред ним со слезами негодования на глазах, он не мог себе этого позволить. Дело в том, что сыновние обвинения были совершенно справедливы. В прошлом году, еще до того, как разразилась смута, он и другие либералы из земских собраний на встречах в Петербурге составили свое предложение царю, прося его о создании Учредительного собрания – парламента, который помог бы управлять страной. Какими пьянящими и волнующими были эти встречи. Некоторые из присутствующих утверждали, что это было похоже на Национальную конституционную ассамблею перед французской революцией, и сам Николай внезапно почувствовал тогда то же удивительное возбуждение, которое он испытал тридцать лет назад студентом, во время «хождения в народ».

«Если мой сын прирожденный консерватор, то я, наверное, прирожденный радикал», – думал он с улыбкой.

И действительно, когда после Кровавого воскресенья разразилась смута, рабочие и революционеры, не имея заранее подготовленного политического плана, просто взяли на вооружение предложения земцев и потребовали создать орган народовластия – Учредительное собрание. «И как много это говорит о нашей отсталой России, – размышлял Николай, – что даже теперь, в 1905 году, требование людей права голоса в делах своей страны рассматривается правительством чуть ли не как предательство ее интересов».

Юный Александр, разумеется, так и считал. Конечно, это была измена. Потому-то сын, заливаясь слезами, и крикнул отцу, выбегая из комнаты:

– Предатель!

На рыночной площади Александр увидел знакомую фигуру. Это был Владимир Суворин, которому он сразу же улыбнулся.

Отношения между юным дворянином и промышленником были очень простыми. Промышленник был героем Александра. Суворин мало изменился с годами: крепко сколоченный и ухоженный, он немного отяжелел, на висках появилась едва заметная седина, но на памяти Александра он был все тем же. Юношу привлекало не только необычайное обаяние Суворина, но и его огромная культура, о чем Александр пока лишь только смутно догадывался. В глазах Александра Суворин из Русского был человеком дела, а главное – консерватором.

Хотя Владимир Суворин мало интересовался политикой, ему почти неизбежно полагалось быть консерватором. Зная преданность юного Александра царю, он часто смеялся и говорил: «Мой друг, ты не должен слишком доверяться мне. Только корысть заставляет меня любить царя».

Иногда Суворин пытался просветить юношу. «Цари всегда видели в крупных предпринимателях оружие государства, укрепляющее Россию, – объяснял он. – Петр Великий облагал нас таким налогом, что доводил до банкротства, но более поздние администрации были более разумными, и сегодня они заключают с нами государственные контракты и защищают нас от внешней конкуренции с помощью тарифов».

Пытаясь дать юноше более четкое представление о мире, каков он на самом деле, Суворин предупреждал: «Русская промышленность в основном существует за счет экспорта сырья и продажи промышленных товаров, обычно довольно низкого качества, для нашей собственной огромной империи и для беднейших стран Востока. Так что царь и его империя хороши лишь для таких, как я, только и всего».

Но даже эти грубые объяснения мало что изменили в представлении Александра о России и о его герое. Суворин поддерживал царя. Вот что имело значение. Положив большую руку на плечо юноши, промышленник не без озорства говорил: «Мой дед был крепостным твоего деда, друг мой. Но если тебя это не смущает, то меня и подавно».

Суворин шел к хлопчатобумажной фабрике. Он коротко кивнул Александру, когда тот поравнялся с ним и пошел рядом.

– Это действительно забастовка? – спросил молодой Бобров.

– Да.

Промышленник казался совершенно спокойным.

– И что вы будете делать? – тихо спросил Александр. – Позовете казаков? – Он знал, что лихие казачьи кавалерийские эскадроны уже кое-где пытались разогнать бастующих. Но, к его удивлению, Суворин покачал головой.

– Я не настолько глуп, – ответил он.

Полчаса они ходили по суворинскому предприятию – побывали на мельнице, в цехе с ткацкими станками, в общежитиях. Все механизмы были остановлены, но никаких признаков других неприятностей не было. Рабочие в основном стояли кучками, тихо переговариваясь, и, проходя мимо, Суворин вежливо здоровался с ними.

– Видишь ли, забастовка направлена не против меня и не против условий труда, – вполголоса объяснял он Александру. – Это совсем другое дело. Сюда пришли агитаторы со стороны и убедили рабочих выступить в знак солидарности. Они требуют политических реформ. – Он грустно улыбнулся. – Вызов казаков только усугубит ситуацию.

Александр тяжело вздохнул.

– Это всё они, из земской управы, вроде моего отца, да? – пробормотал он. – Они заварили всю эту кашу?

Но, к удивлению Александра, Суворин решительно покачал головой.

– Твой отец тут ни при чем, – ответил он. – А пока сделаем паузу.

Суворин замолчал на несколько минут, и, когда они вышли на теплую и пыльную улицу, он, взяв юношу за руку, снова заговорил, и голос его звучал тихо, но убежденно.

– Ты не понимаешь, что происходит, мой друг, – топчась на месте, говорил он. – Тебе известна сказка о голом короле? Это то, что сейчас происходит с царем. Сам подумай… Россия огромна, неразвита, неорганизованна. Крестьянская страна, где царь-самодержец, его армия и полиция, а также привилегированное меньшинство вроде нас, наводят видимость порядка. При почти полном отсутствии связи с народом. Но вся эта структура – это сплошной обман, разве ты не видишь? Потому что – и это главное – реальной власти нет ни у кого. Ее нет у царя, потому что его армия находится на Дальнем Востоке и у него нет истинной связи со своими подданными. Правительство не за народ, оно против него. У вас с отцом нет никакой власти – все ваши привилегии зависят от царя. У меня нет власти, – чтобы поддерживать порядок и защищать свое дело, я должен зависеть от царя. У народа нет власти, потому что нет организации, представляющей его интересы, и люди понятия не имеют, чего они хотят.

Суворин пожал плечами:

– Нынешний кризис показывает, что царь фактически не способен ни руководить нашим обществом, ни контролировать его. Король-то голый. И в этой огромной неразберихе, которую мы называем империей, достаточно одной искры, чтобы вспыхнул чудовищный пожар. У нас в любой момент может начаться бунт, и тогда по сравнению с ним восстание Пугачева будет детскими игрушками. Вокруг полный и бессмысленный хаос, – вздохнул Суворин. – Вот почему я так осторожен.

– Так что же может сделать царь?

– Опередить события. Сейчас в России есть только две организованные силы. Есть профсоюзы, хотя они, за исключением профсоюза железнодорожников, еще только формируются – профсоюзы врачей, учителей, юристов; и есть земство, как твой отец, – и это единственные люди с программой. Царь должен договориться с ними в надежде, что при этом народ успокоится. Чем дольше царь будет медлить, тем будет хуже.

– А как же царь и Святая Русь? – воскликнул Александр. – Крестьяне же верят в нее!

Суворин улыбнулся.

– По праздникам, может, и верят, – ответил он. – Но по будням в Святую Русь верят только два человека.

– Кто же?

– Сам царь, – ухмыльнулся Суворин, – и ты, мой юный друг! – Ему нравилось подтрунивать над юношей.

Они пошли по городской улице, Александр заметил, что Суворин как будто что-то ищет. Он постоянно вглядывался во что-то впереди, а несколько раз резко поворачивался, чтобы посмотреть по сторонам. Однако, когда Александр спросил его, что он ищет, промышленник спокойно улыбнулся:

– Не что-то, дружок, а кого-то.

Он взглянул на молодого Боброва:

– А тебе не приходило в голову, что когда мы ходили там внутри по фабрике, то видели только знакомые лица? Никаких признаков чужаков, которые подняли смуту. Но я выяснил, кто это: всего лишь один человек. Его фамилия Иванов. – И Суворин покачал головой.

– Вы его арестуете?

– Нет. Я бы с радостью сдал его полиции, но это создаст только еще больше проблем.

– Вы хотите с ним поговорить?

– Я предлагал, но он избегает меня. Хитер, каналья.

Суворин помолчал, а затем добавил:

– Мне бы хотелось хорошенько его рассмотреть. Просто чтобы узнавать его в другой раз.

Продолжая прогулку, они подошли к маленькому парку у дома Суворина и постояли у парапета, глядя вниз на лес и реку внизу. Потом пошли назад, мимо церкви, на рыночную площадь. И тут они увидели его.

Он стоял шагах в тридцати от них, разговаривая с группой рабочих, и какое-то время не замечал, что Суворин и юноша смотрят на него. Выглядел он необычно. Лет ему было примерно под сорок. Его чисто выбритое лицо было отмечено двумя глубокими морщинами, которые шли вниз по щекам от внешних уголков его глаз. Под самими глазами были небольшие мешки. Его красновато-рыжие волосы были коротко острижены.

– Вот он, – пробормотал Суворин. – Любопытный тип. Такого, пожалуй, трудно не запомнить.

Мгновение спустя незнакомец заметил их и ускользнул.

Александр тоже внимательно посмотрел на его лицо. «Так вот, – подумал он, – каков он – враг». У него возникло невольное ощущение, что они еще встретятся.

Что это такое было с дядей Борисом? Дядя не заметил, как маленький Ваня вошел в коридор, и не подозревал о его присутствии.

Прошло лишь несколько минут, как Борис перекинулся парой словечек с фабричным. «Рыжеволосый, да? Ну, не знаю. Примерно моего возраста. Кто, говорите, он такой? Иванов, да? Никогда о нем не слышал. И где, говорите, остановился этот тип? Полагаю, подальше от глаз Суворина. Ну да. Совсем рядом с городом. Ну-ну. Удачи ему и всем вам».

Но теперь спокойствие дяди как рукой сняло. Ваня диву давался: дядя Борис метался по большой кладовой, бормоча что-то себе под нос.

– Действительно Иванов. Это тот самый черт. Сволочь рыжая! Убийца! Ну, я тебя достану. На сей раз не уйдешь. Ох, Натальюшка, горемычная моя!

Он бормотал так яростно, что Ваня даже испугался. Через минуту-другую он снова выскочил вон. Что происходит?

Обычно дядя не уходил охотиться на ночь глядя, да и далеко от дома не уходил. А сегодня почему-то пошел.

– Я буду на южных болотах, – с деланой беззаботностью сообщил он малышу. – Выберу себе хорошее местечко, авось и добуду чего.

Ночи стояли короткие и теплые. Рано утром над болотами взлетала всякая дичь. Борис лихорадочно приводил в порядок ружье. Племянник заметил, как перед самым своим уходом дядя сунул за пояс большой охотничий нож.

– Возьми и меня! – умоляюще посмотрел он на Бориса, но тот только взъерошил ему волосы и сказал:

– В следующий раз.

С наступлением ночи он сел в лодку и поплыл на юг.

Только перед сном мальчик рассказал Арине о странном поведении дяди Бори и спросил:

– Кто это – Наталья?

Как странно вели себя люди в тот вечер. Почему его мать так побледнела при его словах, а потом сделала вид, будто ничего не произошло? И почему сказала ему, чтобы он шел спать, а сама, вместо того чтобы пойти к соседям, где собрались сегодня все домашние, тихо выскользнула из деревни?

Он наблюдал за ней из окна. Она пошла вверх по склону, к дому Бобровых.

Но если все это озадачивало маленького Ивана, то сцена на следующее утро его просто ужаснула.

Едва забрезжил рассвет, когда он проснулся и вышел на улицу. Он с удовольствием прислушивался к первым, еще неуверенным голосам птиц, как из утренней мглы появился Борис. Дядя был явно чем-то разгневан, но, похоже, Ваня тут был ни при чем, потому что Борис даже улыбнулся ему, когда, остановившись перед мальчиком, спросил:

– Кто-нибудь заходил к Бобровым вчера вечером?

Мальчик пожал плечами:

– Да вроде маманя бегала.

И вот теперь в избе, когда перед ним в сборе была вся семья, Борис Романов, дрожа от ярости, накинулся на Арину:

– Это ты ведь предупредила его, верно?

Арина вздрогнула, но в том, как она вызывающе вскинула подбородок, чувствовалось, что она считает себя правой.

– А хоть бы и я?

– Что «хоть бы и ты»? Я тебе покажу – что. – Он вдруг бросился на нее, сбил с ног и дважды сильно ударил по лицу. – Коровища тупая! Мордва несчастная!

– Не надо! Не бей! – закричал маленький мальчик, бросаясь на защиту матери.

Но Борис подхватил его и швырнул через всю избу так, что он рухнул на скамью и так и остался там лежать, почти потеряв сознание.

Проклятая Арина! Проклятая ведьма!

Отплыв на лодке немного вниз по реке, Борис спрятал ее в прибрежных кустах, затем вернулся назад и пошел сквозь тьму в Русское. Глубокой ночью, вооруженный длинным охотничьим ножом, он прокрался по окраине города к дому, где остановился этот рыжий сукин сын. Ночь была теплая. У двери дома напротив сидели двое мужиков; он терпеливо ждал в тени, когда они войдут внутрь. Наконец они медленно поднялись и закрыли за собой наружную дверь. Затем в доме хлопнула вторая. Еще минуту он постоял в тишине, улыбаясь. Он представлял, как зажимает ладонью Попову рот, а потом перерезает ему горло, шепча при этом: «Вспомни Наталью». Пусть так оно и будет. Чтоб знал черт этот, за что его на тот свет спровадили. А полиция небось подумает, что это сделал кто-то из людей Суворина, ну стало быть, так им и надо, – в азарте подумал Борис. Месть, даже если придется ждать тридцать лет, была бесконечно сладка.

А потом вдруг рядом на дороге раздался конский топот, и он увидел двух лошадей – одна под всадником, другая в поводу. Какого черта? Две лошади встали как вкопанные у того самого дома, где спал Попов, всадник спешился и забарабанил в дверь:

– Евгений Павлович! Попов, будь ты неладен! Я знаю, что ты здесь. Ты должен убраться отсюда. Послушай, это Николай. Живо вставай.

Бобров. Откуда, черт возьми, он все узнал? Кто его предупредил? И вообще, зачем ему спасать шкуру этого проходимца? Черт бы их всех побрал! Они все заодно. А что теперь? Когда еще у него появится шанс отомстить?

Он снова повернулся к сестре.

– Ты, стерва! – проревел он. – Ты хоть понимаешь, что натворила?

– Да! – ответила она с такой же яростью. – Я сказала Боброву, что ты с ума свихнулся совсем. Нет такого закону, чтоб людей убивать.

– Да он же сестру нашу родную порешил! И что?

– Да ничего.

Он бросил на нее уничтожающий взгляд.

– Я смотрю, Бобров и тот рыжий – они дружки твои, – вдруг тихо сказал он. – Ну знай, сестрица: помирать буду, а попомню тебе!

И Арина, и перепуганный Ваня знали: так оно и будет.

Два дня спустя необъяснимый пожар уничтожил часть леса Николая Боброва. Люди восприняли это как еще один признак того, что революция приближается.

1906, май

День клонился к вечеру, и в большом московском доме шли приготовления к встрече гостей. Слуги ждали приема с особым нетерпением, ибо, как стало известно, вечером пожалуют очень странные гости. Хотя после сумасшедшего прошлого года теперь можно было ожидать чего угодно.

Однако в уютной комнате наверху было тихо. Госпожа Суворина, в длинном лиловом шелковом платье, сидела за маленьким письменным столом и писала письма. Казалось, что ее пышные каштановые волосы, лишь слегка собранные заколкой, в любой момент могли рассыпаться по ее изящной спине.

Ее дочь Надежда сидела на стуле в стиле французского ампира, с обивкой из декоративной ткани. Она опиралась локтями на маленький круглый столик, накрытый тяжелой скатертью с кистями, и глядела на мать.

«Мамочка, конечно, красивая, – думала Надежда, – но вот бы было чудесно, если бы папа женился на мне». – Что было, пожалуй, довольно странной мыслью для восьмилетней девочки.

Первое, что люди замечали в Надежде Сувориной, – это ее роскошные каштановые волосы до пояса. Ей разрешали ходить с распущенными волосами, так что густые и блестящие пряди свободно падали ей на плечи. В платье из тафты, шелковых чулках, туфлях с атласными лентами и в большой широкополой шляпе, из-под которой лился водопад волос, девочка выглядела очаровательно. Ее карие проницательные глазки, казалось, знали все на свете.

Познания Нади были поистине удивительны. Но разве могло быть иначе? Судьба распорядилась так, что между ними с братом была значительная разница в возрасте: когда ей исполнилось шесть лет, он покинул дом, чтобы учиться за границей. Поэтому вполне естественно, что ее отец беседовал с умной маленькой дочкой скорее по-дружески, чем как взрослый с ребенком.

В этом большом доме ей было известно каждое живописное полотно. Это были картины современных русских художников – чудесные образы родной стороны, исполненные кистью Репина, Сурикова, Серова, Левитана. Левитан написал огромный пейзаж – с неотступным видением маленького городка Русское на дальнем высоком берегу реки под бездонным синим небом с уходящими облачками. В столовой висели портреты матери, работы Репина, и отца, работы Врубеля. Но самым большим ее наслаждением было водить гостей по помещениям, отведенным для ослепительной отцовской коллекции европейских художников; и гости, в основном средних лет, как правило впервые видящие подобные шедевры, весьма забавлялись, когда крошка лепетала: «Это Моне, а вот Сезанн. Вам не кажется, что обнаженные натурщицы Ренуара – все на одно лицо?» Или: «А это работа Гогена. Он бросил жену и детей и уехал жить на Таити».

Во время своей последней поездки в Париж ее отец привез небольшие картины двух новых художников: Пикассо и Матисса.

– Это начинающие художники, – сказал он ей. – Я купил их для тебя.

Владимиру нравилось брать с собой в поездки эту яркую куколку и показывать ей свой мир. Как покровитель искусств, он бывал повсюду и знал всех. Надя уже посетила Санкт-Петербург и видела, как танцует великая Павлова; побывала у великого Толстого в его московском доме; в Московском Художественном театре, которому помогал Владимир, она знала всех актеров и даже встречалась с драматургом Чеховым. Когда она заявила, что этот скромный человек в пенсне не произвел на нее впечатления по сравнению с великим романистом Толстым, в котором действительно было что-то львиное, отец сказал ей: «Никогда не суди человека по его внешности, Надя. Ибо Чехов тоже велик. Человека судят по делам его». Что и побуждало ее несколько раз совершенно невинно спрашивать у господ почтенного возраста, посещавших дом: «А теперь скажите мне, Иван Иванович, каковы ваши заслуги перед человечеством?» – к великому их смущению и безудержному веселью Владимира.

Только одно озадачивало маленькую Надежду. Почему мать так холодно относится к отцу? Со стороны они казались преданными друг другу, но остроглазый ребенок знал лучше. Именно ее, а не ее мать брал с собой в поездки Владимир: она видела, как он, когда больше никого не было рядом, подходил к своей жене и как она грациозным движением отстранялась от него. Это было очень странно. И поэтому неудивительно то, о чем думала девочка: «Мне надо больше заботиться о папе».

Только теперь, покончив с письмом, госпожа Суворина повернулась и встала.

Она действительно была весьма незаурядной особой. Высокая, стройная, с гордо откинутой головой и карими глазами, взирающими на мир как бы сверху вниз, она казалась скорее княжеских кровей, нежели женой фабриканта. Но когда мужчины смотрели на госпожу Суворину – а не смотреть не могли, – они прежде всего отмечали еле заметный румянец ее щек, кремовую нежность ее чудесных покатых плеч, ее великолепную, довольно глубоко открытую грудь и в то же время сразу начинали ощущать ее мощную, сдерживаемую чувственность, которую едва ли могла скрыть элегантность ее манер. «Будь она моей, – вздыхали одни, – я мог бы заставить это тело сиять», – в то время как другие, более робкие, могли только мечтать: «Бог мой, был бы я настоящим мужчиной…» Некоторым, более поэтичным натурам казалось, что они видят в этих гордых глазах намек на печаль; но потом, глядя на нее в гостиной, трудно было понять, не является ли все это просто ее искусной маской. Одно, во всяком случае, было ясно: госпожа Суворина была в полном своем расцвете.

Встав, госпожа Суворина заметила устремленный на нее взгляд Надежды и задумчиво посмотрела на дочь.

Надежда удивилась бы, узнай она, что мать очень хорошо понимает, о чем задумалась девочка, – понимает и даже чувствует себя виноватой. Но, глядя в обвиняющие глаза собственной дочери, Суворина только вздыхала про себя, поскольку в ее жизни были вещи, которые она не может объяснить дочери. Возможно, позже, когда девочка подрастет. А может, и никогда. «По крайней мере, – с грустью подумала она, – каковы бы ни были мои недостатки, но в благоразумии мне не откажешь».

– Мне пора одеваться, – мимолетом сказала она.

Вечер обещал быть интересным. Ибо это были поистине удивительные времена.

Молодой Александр Бобров только ахнул. Конечно, он всегда знал, что его герой Суворин богат. «Он, знаешь ли, директор Сообщества предпринимателей и Коммерческого банка, – объяснил отец. – Он принадлежит к элите».

И его дом соответствовал его положению, будучи одним из полудюжины княжеских дворцов, которые в последние десятилетия перешли в руки новых магнатов, таких как Суворин, сменивших во власти прежних владельцев этой роскошной недвижимости.

Поскольку у Бобровых было особое дело, они пришли немного раньше других гостей, и теперь в ожидании хозяина юный Александр оглядывал огромную залу, в которую их проводили.

Она была очень длинной, с высоким сводчатым потолком, как в церкви. Посередине, на огромном восточном ковре, стоял внушительных размеров стол, покрытый зеленой скатертью, за которым, как он полагал, легко могли бы разместиться человек сто. Если бы не бронзовые люстры, заставлявшие светиться своды, инкрустированные золотыми узорами, помещение было бы погружено во мрак. Вдоль стен комнаты стояли массивные стулья с прямыми спинками и столы из темного дерева. Солидный, гнетуще цветистый дом походил на царские палаты древней Московии. Но удивительнее всего были стены, они были заняты картинами, висящими так тесно, что соприкасались рамами. Сцены из русской жизни, импрессионисты, исторические картины – полотна переливались яркими цветами, как новенькие иконы.

Одна из них, прямо над Александром, особенно привлекла его внимание. Это был большой портрет Ивана Грозного. Царь стоял в длинном отороченном мехом одеянии из золотой парчи, в руке у него был тяжелый посох, и грозные глаза его осуждающе смотрели вниз, прямо на Николая Боброва. «Что ж, и поделом», – подумал Александр, вспомнив, какой постыдный повод привел их сюда.

Ибо Николай приехал продавать свое имение.

На самом деле, его вины в этом не было. Содержать имение ему было больше не под силу. И с такой проблемой столкнулись не только Бобровы. С тех пор как в прошлом году на селе начались беспорядки, землевладельцы по всей России стали распродавать то, что имели. Более того, Суворин предложил ему за имение отличную цену. «Больше, чем это стоит», – напомнил Николай своему разгневанному сыну. Но теперь, увидев несчастное лицо Александра, он в смущении потупил взгляд и пробормотал:

– Прости.

Владимир Суворин не заставил себя долго ждать. Он вошел в комнату вместе со своим адвокатом, тепло обнял Николая, дружески пожал Александру руку, и через мгновение перед ними на столе уже лежали все необходимые бумаги. Суворин был в хорошем настроении. Он уже давно подумывал о том, чтобы устроить загородную резиденцию рядом со своими фабриками в Русском. В последние годы он также заинтересовался русскими народными ремеслами.

– Я собираюсь открыть в поместье мастерские по резьбе по дереву и гончарному делу, – сказал он Николаю. – И еще маленький музей народного творчества.

Теперь, глядя на отца и сына, угрюмо стоявших перед ним, он прекрасно понимал, что творится у них в душе.

– Твой отец принял мудрое решение, – твердо сказал он Александру. – Хотя я и хочу получить поместье для своего музея, я не буду торговаться и сбивать цену. – Он улыбнулся. – Да, друзья мои, сейчас мудрые люди продают, и только дураки вроде меня покупают. – Повернувшись к Николаю, он сказал: – Естественно, мой друг, я вам завидую. Теперь вы свободны как птица. Можете совершить путешествие по Европе. Все русские туда едут, а к дворянам вроде вас в Париже и Монте-Карло относятся с большим уважением. Вы должны показать мир своему сыну.

Но даже эти добрые слова не вызвали у Александра улыбки. Не то чтобы он испытывал какую-то неприязнь к промышленнику – скорее наоборот. Он знал только одно: Бобровы испокон веков владели поместьями, а его отец со своими либеральными идеями потерял все. Его отец не выполнил свой долг. И, глядя с новым восхищением на Суворина, он еще раз подумал: «Как бы я хотел, чтобы вы были моим отцом».

Но теперь Владимир кивком приглашал их следовать за собой:

– Довольно о делах, друзья мои. Пора познакомиться с другими нашими гостями.

Вечерние приемы у госпожи Сувориной были широко известны. Кто только не бывал в ее доме. Особенно приветствовались художники, музыканты и писатели. Но и аристократия не брезговала гостеприимством промышленника, и даже такой петербургский гордец-аристократ, как князь Щербатов, был здесь завсегдатаем. Влияние Суворина ощущалось повсюду – в театрах, журналах, в художественных школах. Даже странный молодой человек по имени Дягилев, которому хотелось стать как бы единоличным послом русского искусства и культуры, находил покровительство и поддержку в доме Сувориных. Действительно, из российских знаменитостей разве что Толстой почему-то никогда тут не бывал.

Госпожа Суворина любила, чтобы ее гости собирались не просто так, а по определенному поводу. И этот вечер не был исключением.

– Сегодня вечером, – шепнул Владимир Николаю Боброву, когда они вошли в огромный салон, – все будет посвящено политике.

Что было, конечно, более чем уместно. Политические события последних девяти месяцев были поразительны. Все минувшее лето, пока царь медлил, положение в стране только ухудшалось. Не прекращались террористические акты и волнения на заводах и фабриках. «Какого черта он не хочет слушать земство?» – возмущался Николай. Но царь все еще пребывал в нерешительности. А потом, в октябре, случилось немыслимое. Была всеобщая забастовка. На целых десять страшных дней, накануне приближающейся зимы, в Российской империи все остановилось. Правительство было совершенно бессильно. «Либо мы проведем реформу, – говорил Николай, – либо гибель всему».

И в результате царь уступил. Он даровал народу парламент – Думу. «Наконец-то, – прокомментировал эту новость Николай, – наш бедняга прозрел. У нас будет конституционная монархия, как в Англии. Мы будем цивилизованными, как Запад».

Вот только это была Россия.

Первая Дума российского государства была сформирована следующим образом. Были проведены выборы, в которых могли принимать участие только мужчины, в основном русские, да и то с рядом ограничений. Имеющие право голоса были разбиты на четыре курии, каждая могла выдвигать определенное число своих представителей – депутатов Думы. Согласно арифметике этой системы, каждый голос таких господ, как Бобров, стоил трех голосов промышленников, пятнадцати крестьян или сорока пяти городских рабочих. Однако пока проходило голосование, правительство также издало названный по старинке Свод государственных законов, который Дума могла изменить только по инициативе самого царя. Над нижней думской палатой была учреждена вторая, верхняя палата, половина состава которой назначалась царем, а остальная часть была представлена наиболее консервативными элементами. Фактически это сильно ограничивало законотворчество Думы. «На всякий случай, вдруг они захотят что-нибудь натворить», – криво усмехался Николай Бобров. Даже если две эти палаты были единогласны, они все еще не имели реального контроля над бюрократией, которая фактически управляла империей. Более того, царь остался самодержцем, сохранив за собой право распускать Думу, а также в перерыве между ее заседаниями издавать по своему усмотрению чрезвычайные указы.

– Короче говоря, – резюмировал Николай, когда эти нововведения были объявлены, – это очень по-русски. Вроде бы парламент, а вроде бы и нет. Там можно поговорить, но невозможно ничего сделать. Царь дал – царь взял.

Почему же тогда, войдя вечером в гостиную госпожи Сувориной, он был так доволен? По двум простым причинам. Во-первых, социалисты бойкотировали весь выборный процесс и выставили лишь несколько кандидатов; во-вторых, предположение царя, что большинство дворян и крестьян будут лояльны и проголосуют за консервативных кандидатов, оказалось совершенно неверным. Подавляющее большинство проголосовало против режима и таким образом вернуло в актив большое число прогрессивно настроенных либералов. «А знаешь, – радостно заявил Николай жене, – я не уверен, что в следующий раз останусь в стороне».

Войдя в салон, он с любопытством огляделся. Госпожа Суворина приветливо поздоровалась с ним.

– Я тут изрядно потрудилась, – улыбнулась она. – У нас собрались представители почти всех политических партий.

Николай улыбнулся в ответ. Для царской России было характерно, что в настоящее время почти все политические партии формально оставались вне закона. В Думе начинались дебаты между партиями, которых официально не существовало!

Суворина была права. Николай вскоре узнал среди присутствующих несколько человек с безупречной репутацией правых, которые хотели упразднить Думу.

– Полюбуйся на единомышленников, – с улыбкой сказал он сыну.

Тут также были и консерваторы-либералы, которые хотели, чтобы Дума сотрудничала с царем, и были люди, подобные ему, конституционные демократы, то бишь кадеты, если кратко, которые были полны решимости подтолкнуть царя к подлинной демократии.

– А как насчет партий левых? – спросил он Суворину.

Левые силы были представлены в Думе двумя партиями. Социалисты-революционеры представляли крестьян, но, к сожалению, горячие головы в этой партии имели склонность к терроризму.

– Вот их-то и не хватает на суаре, – беззаботно заметила хозяйка. – Впрочем, если взорвется какая-нибудь бомба, буду знать, что они все же почтили нас своим присутствием.

Что же до партии социал-демократов, то тут хозяйка очаровательно улыбнулась:

– Тут я лучше справилась. Познакомьтесь с моим шурином, профессором Петром Сувориным.

Петр и Роза Суворины нечасто бывали в огромном доме брата. Не то чтобы они были нежеланными гостями: братья любили друг друга, но их пути давно разошлись. У Розы и госпожи Сувориной почти не было общих тем для разговора, и Петру казалось, что в отношении к нему его невестка проявляет плохо замаскированное снисхождение, за которым читалось: «Я, конечно, сама любезность, но ах, что же вы за бедное, нелепое создание!»

И правда, если бы не одно обстоятельство – дружба их детей, – эти две семьи едва ли вообще встречались бы.

У Розы родилось трое детей, но выжил только один – Дмитрий, темноволосый мальчик, старше Надежды на три года. Впервые дети встретились на Рождество, когда Дмитрию было шесть, и они сразу же привязались друг к другу. Так как девочка постоянно спрашивала о Дмитрии, его часто приглашали в гости, хотя госпожа Суворина почему-то никогда не позволяла дочери бывать в скромном доме кузена. Но ей, похоже, было приятно видеть детей вместе, и она с очевидной искренностью говорила Розе: «Как хорошо, что у Надежды есть друг для игр».

Но этим вечером госпоже Сувориной очень хотелось увидеть профессора-марксиста. «Он – моя связующая нить со всеми этими людьми на крайнем левом фланге, – говорила она мужу. – И мне кажется, пришло время лучше их понять».

О социал-демократах она знала немного. Ей было известно, что в последние годы они разделились на два лагеря, меньший из которых был более экстремистским. «Типичная для России путаница, – заметил Владимир, – большинство называет себя меньшевиками, а меньшинство – большевиками». Госпожа Суворина была уверена, что добряк Петр принадлежит к менее экстремистски настроенным меньшевикам, но большевики были ей любопытны, и несколько дней назад она спросила его: «Вы знаете кого-нибудь из этих людей? Какие они? Не могли бы вы пригласить кого-нибудь из них к нам?» На что Петр ответил: «Я знаю такого человека – он сейчас в Москве. Но я не думаю, что он придет». – «Все равно пригласите его», – попросила она, что Петр и сделал.

Николаю Боброву было любопытно познакомиться с Петром Сувориным, которого он смутно помнил с юности, и оба они нашли, что нравятся друг другу.

– Мы, кадеты, – заверил его Бобров, – будем противостоять царю до тех пор, пока он не даст нам настоящую демократию.

– Мы оба этого хотим, – любезно согласился Петр. – Но мы хотим, чтобы демократия стала провозвестником революции, а вы хотите, чтобы она избежала революции!

В ответ на дальнейший вопрос Николая он, не задумываясь, высказал свое мнение о будущем.

– Теперь самое главное – организация рабочих, – объяснил Петр. – И задача марксиста – сохранить их политически преданными социалистической революции, когда придет ее время.

– Кто же ее совершит? – спросил Бобров.

– В западных губерниях – еврейская рабочая организация, «Бунд», – ответил Петр. Он сожалел, что его прежние попытки убедить нетерпеливых молодых еврейских реформаторов примкнуть к общему пролетарскому движению потерпели неудачу. Но он не мог отрицать, что еврейский «Бунд» был прочен и силен в месяцы кризиса и что еврейские рабочие были хорошими марксистами.

– А в остальной России?

Петр улыбнулся:

– Новые рабочие комитеты. Они появились в прошлом году и очень эффективны. Политические ячейки есть в каждом городе. Именно в них – ответ.

– Как вы их называете? – спросил Николай.

– Мы называем их Советами, – ответил профессор.

Николай пожал плечами. Ему казалось, что если Дума будет хорошо работать, то эти Советы скоро забудутся.

Пока они разговаривали, Николай время от времени ловил себя на том, что наблюдает за хозяином и хозяйкой: у обоих в этом салоне была своя отдельная задача. Они, вне всякого сомнения, были очень хороши в исполнении своих ролей. Госпожа Суворина выглядела величаво. Она находила чем занять каждую группу, лавируя между ними со спокойной грацией, вызывающей уважение женщин и заставляющей мужчин тайком смотреть ей вслед. «Она флиртует, не флиртуя», – подумал он. Что касается Владимира, то мужчины любили и уважали его, но в отношениях с женщинами он, видно, обладал особым даром. Иначе почему бы они вспыхивали от удовольствия, когда он заговаривал с ними? Понаблюдав за ним некоторое время, Николай решил, что нашел ответ: Владимир Суворин просто читает их мысли. Он проникает в их сознание. Это была еще одна грань его необычайного ума, и Николай вдруг подумал: а что, если Суворин изменяет своей жене? Не было никакого сомнения в том, что многие женщины в зале с радостью откликнулись бы на внимание к ним Суворина.

Все еще размышляя в подобном духе, Николай увидел, что Владимир разговаривает с Розой Сувориной. Николай также отметил, что обычно добродушная улыбка Владимира исчезла. С выражением нежной заботы на лице он говорил Розе о чем-то серьезном. В чем же столь настоятельно он убеждал ее?

Петр тоже озадаченно смотрел на жену. Роза, внезапно побледневшая и осунувшаяся, качала головой, явно возражая Владимиру. Затем, нежно пожав ей руку, он отошел, а Роза вдруг отвернулась к окну. Николаю Боброву и, без сомнения, Петру все это показалось довольно странным. И Николай подумал бы об этом еще больше, если бы в этот момент не произошло нечто такое, что привлекло всеобщее внимание.

А это открылась дверь, и в зале появилась новая фигура. И не кого-нибудь, а Евгения Попова.

Когда Попов вошел, юный Александр Бобров был рядом с Сувориным, и этот прекрасно владеющий собой промышленник даже ахнул от удивления, чего с ним век не случалось.

– Ну, будь я проклят! – глянул он сверху вниз на Александра.

– Это тот человек, которого мы видели во время забастовки.

Так оно и было. Рыжеволосый мужчина, которого они называли Ивановым.

– А вы его не вышвырнете? – прошептал Александр.

– Нет, – улыбнулся промышленник. – Разве ты забыл, друг мой, я хотел тогда поговорить с ним, и вот он здесь. Жизнь действительно прекрасна и удивительна.

С протянутой рукой он прошел через всю залу туда, где стоял революционер, и одарил его улыбкой:

– Добро пожаловать.

Но если этот поступок и застал Александра врасплох, то не было меры ужасу юноши, когда спустя минуту рыжеволосый сам подошел к Николаю Боброву, крепко обнял его, а потом, когда госпожа Суворина спросила смущенно: «Вы знакомы?» – он спокойно ответил:

– О да! Мы прошли вместе долгий путь.

И его отец был другом этого существа?! Да есть ли мера предательству и глупости господина Боброва-старшего?

Маленькая группа, собравшаяся вокруг Попова, с любопытством взирала на него. Николаю же было отчасти забавно лицезреть своего старого знакомого в столь непривычном окружении, а госпожа Суворина, глядя на спокойное, несколько отстраненное выражение лица нового гостя и сравнивая его со своим шурином-марксистом, быстро пришла к выводу: это человек совсем другой закваски. Он не признаёт никаких барьеров.

– Вы желали большевика, – сухо сказал ей Петр. – Вот он, извольте, собственной персоной.

И госпожа Суворина улыбнулась.

– И в самом деле, добро пожаловать, – сказала она новоприбывшему. Что, безусловно, было правдой. Ибо, несмотря на то что у нее дома всегда собиралась превосходная компания, госпожа Суворина знала, что в последнее время в ее коллекции чего-то не хватает, а именно – настоящих революционеров.

Позднее это назовут шиком радикализма, когда среди некоторых привилегированных слоев станет модным приглашать домой революционеров и даже спонсировать их деятельность. Некоторые промышленники, убежденные в том, что царь ведет страну к катастрофе, возможно, обхаживали революционеров в порядке страховки на будущее. Но другие, из богатых и праздных, делали это лишь забавы ради, находя здесь повод для игры ума или испытывая остроту ощущений, оттого что, дескать, играют с огнем. Прежде госпожа Суворина всегда избегала подобных действ, но в последнее время она стала опасаться, что без пары революционеров ее салон может лишиться блеска. Потому ей и нужен был Попов: он был завершающим мазком на ее полотне.

И надо сказать, большевик вел себя почти цивилизованно. Сразу было видно, что он хорошо осведомлен относительно текущих событий. Он недавно вернулся с последнего съезда социалистов, проходившего в Стокгольме, и, хотя был явно осторожен в своих словах, вполне охотно отвечал на вопросы. Госпоже Сувориной он ответил без всяких обиняков:

– Разница между большевиками и остальными социал-демократами – меньшевиками, как мы их называем, – не так уж велика. Мы все хотим социалистического общества, мы все следуем Марксу, но есть споры по поводу тактики. – При этом он улыбнулся Петру Суворину. – А иногда – по поводу личностей. – Он перечислил имена некоторых лидеров меньшевиков: молодого Троцкого, Розу Люксембург в Польше и многих других. – Но на самом деле за раскол отвечает лидер большевиков. – Он ухмыльнулся. – Это мой друг Ленин. Он никогда ни в чем не идет на компромисс.

– А кто он такой, этот Ленин? – спросил Николай Бобров. – Я ничего о нем не знаю.

– Ну да, как бы не так, – улыбнулся Попов. – Вы уже встречались с ним – пятнадцать лет назад, в поезде. Помните?

– С адвокатом? Чуваш-адвокат с Волги?

– Он самый. Большую часть времени он жил в изгнании. Сейчас скрывается, потому что власти, похоже, его не любят. Но именно он стоит за большевиками.

– И чего же он хочет? В чем его отличие от других?

– Он пишет без оглядки, – отвечает Попов. – Чтобы понять Ленина, надо читать его книгу. Это его манифест.

И Попов вкратце рассказал о ней.

Этот важнейший труд был написан всего четыре года назад и контрабандой ввезен из Германии в Россию; но для большинства революционеров он уже стал библией. Под тем же названием, что и у романа, столь вдохновлявшего предыдущее поколение радикалов, а именно – «Что делать?». Это был не столько политический трактат, сколько учебное пособие – о том, как совершить революцию.

– Марксизм говорит нам, что старый порядок неизбежно рухнет, – улыбнулся Попов. – Ленин говорит нам, как это ускорить. Грубо говоря, – продолжил он, аккуратно выбирая слова, – наши друзья-меньшевики хотят дождаться, когда массы будут готовы создать социалистический строй нового и справедливого общества. Мы, большевики, относимся к этому скептически. Мы считаем, что для достижения крупных перемен в обществе необходимы небольшие и высокоорганизованные кадры. Это всего лишь вопрос тактики, но мы считаем, что массы нуждаются в руководстве, и никак иначе.

– Некоторые из нас полагают, – не без провокации заметил Петр Суворин, – что рабочие для Ленина не более чем пушечное мясо.

Однако, к его удивлению, Попов кивнул.

– Скорее всего, это правда, – ответил он. Потом снова улыбнулся. – Потому он и велик.

Несколько мгновений все, кто стоял рядом, молчали, переваривая слова Попова. Затем, неспешно роняя слова, заговорил Николай Бобров:

– Я понимаю вашу точку зрения, когда вы говорите, что массы нуждаются в лидерах, и, возможно, вы правы. Но нет ли опасности, что такая группа лиц может заполучить слишком большую власть – стать своего рода диктатурой?

К удивлению Николая, его большевистский друг был предельно откровенен.

– Да. Теоретически это опасно. Но помните, Николай Михайлович, что политическая цель, к которой мы стремимся, не так уж далека от вашей. Единственный путь вперед для России, единственный путь к социализму – через народ, через демократию. – Он сделал паузу. – Как бы то ни было, всегда помните: все социалисты, включая большевистскую фракцию, стремятся к одному и тому же – к демократически избранному органу: один человек, один голос – с суверенной властью. Мы не хотим свергать царя, дабы поставить на его место другого тирана. Мы, как и вы, за Учредительное собрание. Демократия приведет к социализму, но для этого должен быть использован целый набор очень важных средств.

Это было сказано с большой серьезностью и большой убежденностью. И все, кто слышал его, уверовали в правоту его слов.

Или, по крайней мере, так казалось, пока юный Александр Бобров не нарушил молчания.

Все это время, стоя рядом с Владимиром Сувориным, он внимательно наблюдал за Поповым. Да, он тоже слушал, но не потому, что жаждал узнать истину. Всем своим существом он чувствовал, что рыжий большевик – его враг. Он знал, что это его смертельный враг. Таким образом, юноше оставалось только получше изучить объект своей ненависти.

И слова революционера привели его в бешенство не своим смыслом, а потому только, что, как видел Александр, слушатели были впечатлены. «Неужели все они такие же глупцы, как мой отец?» – удивлялся он. И он испытал жгучее желание разоблачить Попова, бросить ему перчатку и унизить его.

– Я слышал, что все ведущие революционеры – евреи, – сказал он тихо, но отчетливо. – Это правда?

Это была осознанная дерзость, своего рода обобщенное оскорбление, которое любили использовать правые, дабы разозлить и евреев, называя их всех чохом революционерами, и революционеров, называя их всех евреями. Наступило ужасное, неловкое молчание.

Но Попов, глядя на покрасневшего юношу, только усмехнулся.

– Ну конечно, и Троцкий, и Роза Люксембург – евреи, – сказал он. – Как и несколько других, по моим впечатлениям. Но пока, мой друг, я должен сказать вам, что евреи составляют меньшинство в нашей партии. Заметьте, – добавил он, подмигнув Петру Суворину, – Ленин, который сам отнюдь не славянин, всегда говорит, что единственные умные русские – это евреи. Так что вам придется сделать из этого свой собственный вывод.

Попов ловко разрешил эту ситуацию, и компания благодарно рассмеялась. Александр почувствовал, как большая рука Владимира Суворина легонько, предупреждающе сжала его плечо, но в данный момент он проигнорировал даже своего героя.

– А как насчет терроризма? Я слышал, что за некоторыми взрывами стоят большевики и что они также совершают грабежи.

На самом деле эти обвинения были совершенно справедливы. Ленин в то время оправдывал оба метода, чтобы максимально подорвать устои режима и раздобыть средства для большевиков, – сей факт смущал таких партийцев, как Петр Суворин, которые пытались скрыть это.

– Я тоже слышал о таких случаях и об экспроприациях, – мягко ответил Попов. – Но я толком ничего о них не знаю.

Теперь рука Владимира опустилась на руку Александра, крепко сжала ее, и юноша услышал, как этот великий человек прошептал:

– Довольно, дружок…

Но юноша еще не закончил.

– А знаете, я вас уже видел раньше, – сказал он, повышая голос. – Когда вы подстрекали рабочих на фабрике человека, в дом которого вы теперь осмелились прийти. Но тогда вы избегали встречи с ним. Вы назвали другую фамилию – Иванов – и убежали, как собака. Так сколько у вас фамилий, господин Попов?

На мгновение, когда Попов обратил на него свои зеленые глаза, юному Александру показалось, что он смотрит на змею. Но затем, очень спокойно, этот большевик ответил:

– Печально, что в течение долгого времени – поскольку любая оппозиция в России находится под надзором полиции – многие люди вынуждены использовать несколько фамилий. У Ленина, насколько мне известно, их более сотни.

Попов хотя и казался спокойным, но побледнел.

– Значит, вы отрицаете, что вы вор и трус? – в страшной тишине продолжал Александр.

На этот раз Попов ничего не ответил, а только еще какие-то мгновения смотрел на юношу с полуулыбкой, пока госпожа Суворина, непринужденно хохотнув, не увела его.

– Ты нажил себе опасного врага, – несколько минут спустя предупредил его отец. На что юноша только угрюмо ответил:

– Предпочту быть его врагом, чем иметь эту гадину в друзьях.

Несмотря на выходящие за рамки приличия выпады Александра, впоследствии все согласились, что вечер удался. Действительно, это было одно из тех особых событий, которые в течение долгого времени и по разным причинам остаются в памяти всех заинтересованных лиц.

Для Николая Боброва это был вечер, когда его сын стал врагом Попова. Для госпожи Сувориной это была встреча, в результате которой спустя полчаса этот необычный рыжий большевик обещал еще раз посетить ее салон, когда будет в Москве.

Что касается одной супружеской пары, для нее этот вечер запомнился тем, что за ним воспоследовало.

Едва выйдя из дома брата, Петр Суворин повернулся к жене и, не скрывая своего любопытства, спросил:

– О чем это говорил с тобой Владимир?

– Ой, ничего особенного.

Он подождал, но она больше ничего не сказала.

– Должно быть, что-то случилось, – предположил он. – Ты выглядела расстроенной.

– Разве? Я не… Нет, ничуть.

Почему даже теперь его дорогая жена при этом безобидном упоминании о разговоре с братом вдруг чуть не расплакалась? Владимир наверняка не мог сказать ничего такого, что могло бы причинить ей боль.

– Я считаю брата человеком добрым, – сказал он, чтобы посмотреть, будет ли какая-нибудь реакция с ее стороны. – Люди говорят, что он мудр, – на всякий случай добавил он.

А потом он получил ответ, который навсегда запомнил, притом что так никогда его смысла и не понял.

– Он все знает. В том-то и беда. Пожалуйста, не говори о нем больше.

Это было, конечно, очень странно и казалось какой-то бессмыслицей.

Для юного Александра Боброва событие, изменившее его жизнь, произошло как раз в тот момент, когда он вслед за отцом выходил из салона. Совершенно случайно он бросил взгляд на мраморную галерею наверху, над лестницей, и застыл на месте, не в силах пошевелиться.

Маленькая Надежда любила смотреть, как расходятся гости. Ей обычно не спалось, когда у родителей было суаре, – и она вставала в ночной рубашке и, стоя у мраморных колонн, замечала все, что происходило внизу. Так случилось и теперь, когда большинство гостей разошлись, а она еще стояла наверху, совершенно открыто, в каскаде своих длинных каштановых волос.

Именно такой ее и запомнил Александр. Молодой человек, почти сформировавшийся юноша, смотрел не отрываясь на девочку восьми лет.

– Должно быть, это дочка Суворина, – пробормотал Александр. Он ведь никогда раньше ее не видел. Какое ангельское лицо! Какие блестящие волосы! И она была дитя Владимира – его героя. И тут же, в этот самый момент, его озарило.

– Когда-нибудь, – прошептал он ей, хотя она и не слышала, – когда-нибудь ты будешь моей.

1906, июль

Николай Бобров с грустью смотрел на длинный деревянный дом, его родную обитель. Он едва мог поверить, что никогда больше не увидит городок Русское.

Все остальные члены семьи уехали месяц назад: его старая мать Анна, его жена и сын Александр. Теперь все они жили в Москве, а он вернулся, чтобы забрать последнее из того, что осталось здесь от долгой семейной жизни.

Была середина утра, и он уже все собрал. У конюшни возле трех телег с наваленными на них вещами стояли крестьяне, ожидая дальнейших распоряжений. Последняя проверка пустого дома – и лишь несколько старых коробок с бумагами на чердаке. Их можно будет поместить на третьей телеге. А затем – в путь.

Николай оставлял все хозяйство в полном порядке, чем и гордился. Он устранил течь в крыше и починил маленькую баню. Кроме того, он устроил так, что Арина с сыном переехали от Бориса и поселились здесь охранять дом. Они позаботятся об этом месте. Суворину не на что будет жаловаться. И действительно, когда Николай в последний раз прошелся по аллее серебристых берез у дома и посмотрел вниз по склону на маленькую речку Русь, он подумал: «Как же тут прекрасно!» – и смахнул слезу.

Однако, увидев, что Арина и ее сын из окна наблюдают за ним, он резко вздохнул и расправил плечи. Он такой, этот Бобров. Пусть видят, что он уходит с высоко поднятой головой.

– Пора начинать новую жизнь, – пробормотал он.

Да, ему было пятьдесят два года, но, хотя волосы у него были седые, голубые глаза оставались ясными, и, в отличие от отца и деда в этом возрасте, он почти не прибавил в весе. Он мог утратить поместье, но у него еще было будущее.

Однако кто знает, каким оно будет? Последние три месяца вряд ли были многообещающими. Собравшаяся наконец Дума оказалась ни к чему не пригодна. Приехав в Петербург, он обнаружил, что все там перессорились. Крестьянские депутаты едва ли имели представление, чем заниматься. Некоторые из них напивались и устраивали драки в трактирах. Одного арестовали за кражу свиньи. Но как ни комичны были выходки некоторых думцев, поведение его собственной партии, либеральных кадетов, потрясло его еще больше. Выдвинув предложение оптовой раздачи крестьянам земли, каковое царь отказался рассматривать, они ни в чем не хотели сотрудничать с правительством. Хуже того, в то время как террористы продолжали свои насильственные действия по всей России, кадеты отказывались даже осудить подобные акты, пока правительство не уступит их собственным требованиям.

– Я кадет, – жаловался он Суворину по возвращении в Москву. – Но ведь гибнут тысячи людей. Как это понимать? Мы, либералы, должны нести ответственность за их гибель.

Суворин, однако, был философом.

– Вы забываете, мой друг, что это Россия, – сказал он. – На протяжении всей нашей истории мы знали только две политические формы: самодержавие и восстание. Компромисс – это детище демократии и парламента, все это ново для нас. Мы думаем, что хотим демократии, но на самом деле не понимаем сути ее. На это потребуется время.

За несколько дней до настоящего момента, позаседав всего два месяца, Первая дума была распущена, и в том же году ожидались выборы во Вторую. Николай слышал, однако, что социалистические партии, вероятно, примут участие и в них. И бог знает, станет ли от этого лучше или хуже. Будущее действительно выглядело неопределенным.

Пора было уезжать. Да, эти коробки на чердаке, надо снести их вниз. Если вскорости поехать, то к ночи они будут во Владимире. Николай повернул было к крыльцу, однако именно в этот момент заметил фигуру, поднимавшуюся по склону навстречу ему, и с удивлением узнал в ней Бориса Романова.

Он не ожидал его увидеть. Когда накануне Николай спустился в деревню, чтобы попрощаться с крестьянами, он был осведомлен, что Борис избегает его. Николай давно понял, что Борис затаил какую-то обиду на семью Бобровых. «Остерегайся этого человека, – однажды предупредил его отец. – У меня с ним были проблемы». Но отец так и не сказал, какие именно. Однако, со своей стороны, Николай ничего не имел против Бориса. Он с усмешкой вспомнил, как однажды, когда все были молоды, он сам подстрекал Бориса к революции. «А теперь, – подумал Николай, – когда я, будучи кадетом, пекусь о том, чтобы крестьянам досталось побольше земли, то он действительно должен быть моим другом». Может быть, все-таки глава семьи Романовых отмяк и поднялся на холм, чтобы попрощаться?

Николай пошел ему навстречу.

Они остановились в нескольких шагах друг от друга, и Николай дружески кивнул крестьянину. Николай давно уже не видел Романова так близко. Тот тоже поседел, но выглядел крепким и здоровым. Контраст между ними говорил сам за себя: типичный дворянин европейского вида – соломенное канотье, летний льняной пыльник, жилет, часы с брелоком – и типичный русский крестьянин, настоящий мужик, в свободных штанах, лаптях, кумачовой рубахе с широким поясом, неизменном со времен Киевской Руси. Две культуры, два человека, называющие себя русскими, но не имеющие ничего общего, кроме земли, языка и церкви, которую ни тот ни другой не удостаивали своим вниманием. И вот теперь, прожив бок о бок несколько столетий, эти поколения прощались.

– Значит, уезжаете.

Дюжий крестьянин стоял с опущенными руками – широкое лицо, на котором трудно было прочесть какое-либо выражение, сощуренные до щелочек глаза.

– Как видите, Борис Тимофеевич, – вежливо ответил дворянин.

С минуту Борис молча переводил взгляд с нагруженных скарбом телег на фасад дома, откуда смотрели в окно Арина и Ваня, затем задумчиво кивнул:

– Давным-давно надо было вас выкурить.

Это было сказано как нечто само собой разумеющееся, с застарелой, глухой ненавистью. Случаи вандализма и поджогов, в результате чего в последние годы многие помещики были вынуждены продавать свои земли крестьянам, были широко известны – это и называлось «выкуриванием». Николай вспомнил прошлогодний пожар в своем лесу и пристально посмотрел на Бориса.

– Но теперь земля-то суворинская, а не наша, – с горечью добавил Борис.

– Кадеты за то, чтобы земля была роздана крестьянам. Здесь есть государственные земли, от них вам будет гораздо больше пользы, чем от моих бедных лесов, – пояснил Николай.

Но Борис не обратил внимания на эти слова. Казалось, он думает о своем.

– Революция-то не закончилась, – тихо сказал он. – Скоро вся землица будет наша.

– Возможно. – Николаю начинала надоедать грубость этого угрюмого крестьянина. – Мне пора, – раздраженно сказал он.

– Ну да. – Борис позволил себе мрачно усмехнуться. – Бобровы наконец уезжают. Итак, прощайте, Николай Михайлович. – И он сделал шаг вперед, как будто все же решил попрощаться по-дружески.

Николай протянул руку, но в ответ Борис лишь поморщился и плюнул ему в лицо.

Такого в жизни Николая еще не случалось. Это было хуже, оскорбительнее, сильнее любого удара. Он отшатнулся, а мужик прошипел ему:

– Скатертью дорога, Бобров, будь ты проклят! И не возвращайся, коли жизнь дорога.

Затем он повернулся и зашагал прочь.

Николай был так ошарашен и возмущен, что на секунду или две выпал из реальности. Затем у него мелькнула мысль ударить уходящего крестьянина или арестовать его. Однако его остановила какая-то гадливость и сознание бессмысленности подобных действий. Он оглянулся на дом и увидел, что Арина и мальчик смотрят на него. Крестьяне у телег тоже бесстрастно наблюдали за ним. Неужели и они вот так же ненавидят его?

– Поехали! – крикнул он со всем достоинством, на какое был способен. А через несколько минут уже сидел рядом с возницей на первой телеге, которая со скрипом покатилась вниз по склону. Все еще красный, дрожащий от возбуждения и бессильной ярости, он едва оглянулся, когда они тронулись с места, и только на полпути к монастырю он вспомнил, что оставил на чердаке несколько коробок. Теперь уже не важно, пожал он плечами. Пусть там и останутся. Все было кончено.

Бобровы покинули свое родовое имение.

1907

Дмитрию Суворину в его двенадцать лет мир казался чудесным местом. И все же оставались вещи, которых он не понимал.

В частности, что случилось с его матерью?

Он был странным мальчиком, маленьким и хрупким. Его узкое лицо иногда напоминало Розе лицо ее отца. Как и Петр, Дмитрий был близорук и носил очки. Но если он и выглядел физически хрупким, то это компенсировалось необычайно живым и активным выражением его бледного лица под непослушной копной черных жестких волос, а еще – внезапным смехом, к которому он был весьма предрасположен.

Он был счастливым ребенком. Хотя маленькая семья жила очень закрыто, его родители явно души друг в друге не чаяли и в доме никто никого не притеснял. Они жили втроем недалеко от центра города, в уютной, с высокими потолками квартире, где далеко не всегда царил порядок. Дом был трехэтажный, его фасад был оштукатурен и покрашен в кремовый цвет. Во дворе, где играли дети, росла яблоня. Оттуда же был виден возвышавшийся над крышей купол маленькой церкви, где и крестили Дмитрия. Район был очарователен. Рядом находилась школа живописи, а возле нее – странный дом со стеклянной крышей, где была мастерская скульптора князя Трубецкого. Через две улицы располагался маленький цветочный рынок, а напротив него – каретная мастерская с огромным чучелом медведя в витрине.

И как же приятно было теплым летним вечером гулять по городу. Спесивый Санкт-Петербург с его классическими фасадами мог быть столицей империи, но Москва оставалась ее сердцем. Несмотря на то что сейчас город насчитывал почти четыреста тысяч жителей, он представлял собой необычное смешение двух эпох: одна была промышленной, другая восходила аж к Московскому княжеству. На окраинах соседствовали высокие фабричные трубы и древние укрепленные монастыри. В последние два десятилетия в моду вошел так называемый «русский» стиль архитектуры – русский вариант западной «готики» XIX века, – и новые железнодорожные вокзалы, как и другие общественные здания, теперь столь щедро декорировались странными узорами из кирпича и штукатурки, что изрядно напоминали необузданную московскую феерию – собор Василия Блаженного на Красной площади. Эти здания притягивали к себе. Юный Дмитрий часами бродил по улицам, или по широким зеленым бульварам, окружавшим центр города, или у кремлевских стен, откуда доносился серебристый перезвон церковных колоколов. А иногда ему казалось, что весь город – это какое-то гигантское музыкальное произведение Чайковского, или Мусоргского, или еще кого-то из русских композиторов, чудесным образом воплощенное в камне.

Ему было четыре года, когда у него обнаружились первые явные признаки музыкального таланта. Для матери они сразу же стали очевидны. К шести годам он, по собственному желанию, уже учился играть и на фортепиано, и на скрипке. Когда ему исполнилось семь лет, отец заявил: «Возможно, он станет виртуозным пианистом». Но когда мальчику стало восемь, Роза сказала: «Мне кажется, он больше чем просто пианист». И действительно, с течением времени, несмотря на свой замечательный талант музыканта-исполнителя, юный Дмитрий решил, что лучше сочинять свои собственные маленькие музыкальные пьесы, чем ежедневно тратить многие часы, дабы медленно подниматься по каменистой тропинке к высокому искусству исполнительского мастерства. Теперь, в двенадцать лет, он ходил в отличную Пятую Московскую гимназию на Арбатской площади и в свободное время жадно занимался музыкой.

И готовился к революции. В доме профессора Петра Суворина в революции никто не сомневался. Они все работали на нее. Два года назад им случалось работать даже по ночам, когда Роза печатала на машинке революционные статьи, а юный Дмитрий разносил их в различные типографии. Было волнующе сознавать, что помогаешь такому великому делу.

А теперь случилось нечто еще более волнующее. Его отец был избран в Думу. Он уехал в Санкт-Петербург.

Это был великий шаг. После бойкота Первой думы социалисты решили участвовать во Второй.

– Если мы сумеем собрать большое число социалистов, – объяснял Петр, – мы устраним царя и покончим с этим фарсом раз и навсегда. Надо использовать собственную царскую Думу, чтобы упразднить его самого!

– А что потом?

– Учредительное собрание, избранное всем народом. Демократическое правление. С этим согласны все социалисты.

Свобода. Демократия. Вот-вот должен был начаться новый мир. И его отец, уважаемый профессор Суворин, участвовал в этом. Жизнь была прекрасна.

И все же кое-что по-прежнему вызывало недоумение. Почему, например, его дядя Владимир так богат, а они живут так скромно? «Твоему отцу все это неинтересно», – сказала мать, пренебрежительно махнув рукой. Но когда он стал старше, этого объяснения ему показалось мало. Хотя он и Надежда были как брат и сестра, он знал, что его и ее родители совсем не близки. «Мама говорит, – заметила однажды девочка, – что если твой папа продолжит в том же духе, то вы однажды выставите нас на улицу. – И затем совершенно простодушно добавила: – Дима, а тогда можно я к тебе приду – и буду жить с вами?» Он горячо заверил Надю, что да, она может рассчитывать на них, но по-прежнему недоумевал: неужто его добрый дядя Владимир не понимает необходимости революции?

А еще его мать. Почему она всегда так за них волнуется? Возможно ли, размышлял Дмитрий, уж слишком кого-то любить? Когда отец уехал в Петербург, дядя Владимир предложил забрать Дмитрия, чтобы Роза могла сопровождать Петра. Она отказалась, но с тех пор каждый день стенала: «Ой, ну даже не знаю, как там Петр? Я так боюсь, что с ним что-нибудь случится». Даже по ночам она не имела покоя, и утром вокруг ее больших глаз залегали темные тени.

Инцидент произошел в конце марта. Петр Суворин был в столице, а Дмитрий возвращался из гимназии, но, решив пройти непривычным маршрутом, очутился на длинной узкой улице.

Улица была пуста. По бокам виднелось несколько голых деревьев, кое-где в сточных канавах темнели пятна льда. Тусклый серый свет пронизывал все вокруг.

Позади осталось уже половина этой улицы, когда он услышал шаркающие шаги и увидел небольшую компанию, но не придал этому никакого значения.

Их было всего полдюжины: четверо молодых людей и два подростка, примерно его возраста. Они вышли со двора из подворотни и прошли на небольшом расстоянии слева и справа от него, а затем один из молодых людей сказал:

– Думаю, он один из этих…

Они так и продолжали идти рядом.

– Эй, парень, как тебя зовут?

– Дмитрий… – Он не понимал, что все это значит, и поэтому на всякий случай твердо добавил: – Суворин Дмитрий Петрович.

– Хорошее у вас имечко, господин Суворин, русское. Оставим его, ребята?

– Ой ли… Глянь-ка на его нос.

– Хмммм! И впрямь. А знаете, Дмитрий Петрович, что-то нам ваш носик не нравится. Почему нам не нравится его нос, ребята?

– Да нос у него жидовский.

– Ух ты, и правда! А что, Дмитрий Петрович, ты не жидок ли часом? Нет? Уверен?

– Абсолютно, – уверенно ответил Дмитрий, но они не отставали от него.

– А мамашу твою как звать?

– Роза Суворина, – ответил он.

– Ага. Откуда она родом?

– Из Вильно.

– Роза, стало быть… из Вильно. Так ведь жидовка она, твоя мамаша, и ты жиденок.

– Вовсе нет, – горячо возразил он.

Но они остановились и окружили его.

– Она христианка! – возмущенно крикнул он, но не потому, что имел что-то против евреев, а потому, что обвинение было ложью. Видя его неподдельную ярость, маленькая шайка заколебалась.

И именно в этот момент Дмитрий совершил большую глупость:

– Не смейте прикасаться ко мне! – гневно прокричал он. – Мой отец депутат Думы, вы пожалеете!

– От какой партии?

– От социал-демократов, – гордо сказал он. И тут же понял свою ошибку. Он, конечно, слышал о «черной сотне» – бандитах из ультраправых организаций, которые во имя царя избивали социалистов и евреев. Но почему-то он всегда думал, что это какие-то большие группы, человек сто; а еще Дмитрий и представить не мог, что к нему это может иметь отношение.

– Жид! Социалист! Предатель! – Его сразу же сбили с ног.

Он успел получить лишь синяк под глаз и несколько ударов по ребрам, но, к его счастью, на пустынную улицу свернул чей-то экипаж, и бандиты убежали. Через полчаса он благополучно вернулся домой и, несмотря на испытанное им потрясение, даже поужинал.

Оставался один непроясненный вопрос.

– Они говорили, что ты еврейка, – сказал он матери.

К его изумлению, это оказалось правдой.

– Я приняла христианство, когда вышла замуж, – объяснила Роза.

Дмитрию никогда не рассказывали об этом.

И с того дня ее нервозность, казалось, только возросла.

Как ни странно, это происшествие, так больно ранившее его мать, никак не отразилось на Дмитрии; поскольку у мальчика было довольно необычное восприятие мира.

Причиной тому была его редкая музыкальная одаренность.

С малолетства Дмитрий стал воспринимать мир через призму музыки. С тех пор как он себя помнил, он видел ноты – все они были разных цветов. Когда Роза показала ему, как играть на рояле, каждая клавиша приобрела для него свой особый характер и настроение. Сначала эти музыкальные открытия были для него связаны с инструментами, на которых играл. Но в девять лет он узнал еще кое-что.

Однажды вечером в маленькой церкви рядом со своим домом Суворины слушали вечерню. В церкви был прекрасный хор; и когда служба закончилась, отзвучавшие песнопения все еще не отпускали мальчика. Когда он вышел на улицу, солнце уже клонилось к закату и небо над Москвой было золотисто-красным. Несколько минут он стоял, глядя на великолепные цвета на западе.

А затем, уже дома, пытаясь выразить увиденное, он подобрал аккорд – в тональности до минор. Через мгновение он добавил к нему другой.

«Странно…» – подумал он. Подобрав аккорды, он сыграл этот закат. А когда он посмотрел на золотое небо, ему показалось, что оно отвечает: «Да, правильно, я такое и есть». И в его сознании аккорды и закат слились воедино.

Затем он опять спустился во двор. Там росла яблоня – красноватый свет падал на верхние ветви, а внизу под деревом лежала теплая тень. И вот он услышал еще один аккорд и тихую мелодию, и на этот раз музыка зазвучала так непосредственно и спонтанно, как будто он не подбирал ее, а слышал.

Как это было прекрасно! Он ощутил странное тепло в животе. Затем во двор выбежали другие дети, и он перепугался было, что потеряет это свое особое состояние, но оказалось, что усилием воли можно удерживать в себе прозвучавшие аккорды и никуда они не исчезают. И он испытал легкий укол необъяснимой тревоги, как будто закат и дерево сказали ему: «Если ты сейчас не остановишься, малыш, то утратишь себя и будешь принадлежать только музыке». И, не понимая, что это значит, он решил запомнить данное благословенное состояние, как иногда запоминал сон, чтобы вернуться к нему позже.

С этого все и началось. После этого его жизнь уже никогда не была прежней. Он обнаружил, что стоит сосредоточиться – и ты по собственному желанию возвращаешься в эту грезу; периоды самосозерцания становились все продолжительней и могли длиться часами, когда он настолько погружался в себя, что мог даже беседовать с людьми или обедать, в дальнейшем совершенно не помня ни что он делал, ни кто был подле него. Очень скоро он заметил и другие вещи. Как только он вступил в свой иной мир, ему стало казаться, что он не сочиняет музыку, а слышит ее – что чудесные гармонии исходят снаружи; они были дарованы ему, хотя он и не мог с уверенностью сказать – кем или чем. И вскоре музыкальный потусторонний мир начал вторгаться в повседневный мир, как свет вторгается в тень, так что даже такие обыденные вещи, как карета на улице или лай собаки, теперь казались Дмитрию содержащими свою собственную музыку, которую он с радостью открывал для себя. Теперь все его сознание было заполнено музыкальными фантомами: люди, которых он видел каждый день, – учителя, мать, дядя Владимир – становились сущностями, каждая со своим голосом: отец – тенором, дядя Владимир – сочным баритоном, как персонажи какой-нибудь замечательной оперы, которая была ему еще только отчасти доступна.

И – это, пожалуй, самое удивительное – часто ему казалось, что, пребывая в раскинувшемся без конца и края симфоническом пространстве, он мог так воспринимать жизнь всех людей и всех вещей, включая свою собственную маленькую жизнь, что испытанные им радости и печали становились частью этого огромного, резонирующего многоголосия и воплощались в музыку. Поэтому, когда черносотенцы напали на Дмитрия, боль, которую они причинили ему, стала в его сознании музыкой.

Тем не менее в то лето произошло два события, которые произвели на Дмитрия глубокое впечатление.

В июне царь распустил Думу, и уже на следующий день была оглашена новая избирательная система.

– Царь не смог переварить социалистов, – объявил Петр по возвращении из Петербурга. – Эта новая система просто поразительна, – заметил он. По новым царским правилам голос помещика равнялся примерно пятистам сорока голосам рабочих. – Консервативное дворянство получит большинство голосов. Так что я точно выхожу из игры.

– Но разве это законно? Разве царь может вот так просто нарушать правила? – спросил Дмитрий.

Петр пожал плечами:

– Согласно Конституции, принятой в прошлом году, это незаконно. Но поскольку именно царь установил тогда правила, он полагает, что может теперь их изменить. – Петр улыбнулся. – Знаешь, царь искренне считает, что быть самодержцем – его долг. Он думает, что Россия – это огромное фамильное поместье, которое он должен передать своему сыну точно так же, как его отец передал ему. Он называет это своей священной обязанностью. – Суворин устало покачал головой. – На самом деле это так глупо, что почти смешно.

Но хотя его отец по-философски отнесся к происходящему, Дмитрий был внутренне возмущен. В этих событиях была и еще одна тревожная сторона. Новый министр царя Столыпин оказался весьма талантливым чиновником, стремившимся реформировать отсталую империю. «Но реформы могут быть проведены только после умиротворения», – заявил он, и умиротворение по-столыпински состоялось. В прошлом году были казнены не менее тысячи человек, подозреваемых в причастности к терроризму. Петлю палача для повешения теперь в России называли «столыпинским галстуком». Полицейские шпионы были повсюду. Попов и ему подобные благоразумно исчезли, возможно за границу, и Роза постоянно беспокоилась о муже.

– Я не сделал ничего плохого Столыпину, – уверял он ее.

– Но ты же знаешь людей, которые сделали, – отвечала она.

И вот теперь юный Дмитрий впервые стал думать о революции не как о светлом и радостном государстве, которое неминуемо должно наступить в будущем, а как о жестокой и опасной борьбе между отцом и царем. И казалось, именно этим, а не встречей с черносотенцами была омрачена жизнь мальчика.

Второе событие произошло в конце лета, когда пришло письмо с Украины. Письмо было от Ивана Карпенко и содержало неожиданную просьбу. У него был сын, всего на два года старше Дмитрия, – одаренный мальчик, который хотел учиться в Москве. «Я подумал, не может ли он пожить с вами, – написал Иван. – Он, разумеется, будет оплачивать свое проживание».

– Нам негде его разместить, – со вздохом возражал Петр. Но Роза и слышать не хотела ни о каких трудностях.

– Справимся, – заявила она и тотчас же написала Карпенко, чтобы тот присылал сына. – Он составит компанию Дмитрию, – твердо сказала она. Но и Дмитрий, и его отец знали, что на самом деле она имела в виду. Она рассчитывала, что молодой Карпенко будет защитником ее сына.

Он приехал в начале сентября. Его звали Михаил. И почти сразу же, как он появился, Дмитрий объявил: «Он гений».

Михаил Карпенко был стройным, смуглым красавцем со сверкающими черными глазами, в самой первой поре юности, и глубина его познаний изумляла. Сразу же после его прибытия стало ясно, что он очень гордится своим украинским наследием и своим выдающимся предком, поэтом.

– Знаете, в последние годы произошло настоящее возрождение нашей украинской культуры, – сказал он Розе. – И я в этом участвую, – не без пафоса добавил он. Но его интересы были гораздо шире. Казалось, его завораживало все, что связано с культурой и искусством, и он впитывал новые идеи с поразительной быстротой.

Когда Дмитрий привел его в гости к своей двоюродной сестре Наде, Карпенко оказался как бы в своей стихии и быстро снискал там расположение. Даже сам великий Владимир Суворин был впечатлен.

– Да ведь просто удивительно, сколько всего знает этот молодой казак, – говорил он, посмеиваясь.

Заходя в комнату, он подсаживался к молодым людям – дочь и Дмитрий по одну руку, а Карпенко – по другую – и, широко обняв их, посвящал в последние новости из мира искусства.

Это было волнующее время в семье Сувориных. В тот год, помимо своего огромного особняка, Владимир решил построить себе новый дом, примерно в версте отсюда.

– Небольшое убежище, – с усмешкой сказал он, – но необычное.

Он явно скромничал. Только горстка людей в мире осмелилась бы соорудить то, что задумал теперь этот русский промышленник. А именно – настоящий дом, целиком и полностью выстроенный в новейшем, в высшей степени странном стиле.

Проект, который он показал Дмитрию и Карпенко, был поразительным. Хотя в основе строения был простой квадратный короб с боковым входом, на этом всякое соответствие с привычным глазу заканчивалось. Каждое окно, каждая колонна, каждый потолок были выполнены в витых изгибах стиля ар-нуво. Эффект был волшебный, растительный.

– Прямо какая-то сказочная орхидея, – заметил Карпенко, что очень понравилось промышленнику.

– Там будет все наиновейшее, – объяснил он. – Электрический свет. Даже телефон. Проектировщики из Франции приезжали, чтобы наблюдать за работой.

А потом Карпенко с благоговением говорил Дмитрию:

– Твой дядя – как герцог Ренессанса.

Этот Карпенко был всем в радость! Вскоре они втроем крепко сдружились. Десятилетняя Надежда, при всей своей образованности, зачарованно слушала красивого юношу, заражавшего всех вокруг своим энтузиазмом. В этом году он был увлечен символистами.

– Музыка! – восклицал он. – Музыка – это высшее искусство, потому что она проникает в совершенный, несказанный мир. Но с помощью слов мы можем приблизиться к нему.

И он цитировал стихи гениального русского поэта, молодого Александра Блока, перенося друзей в мистическое пространство Прекрасной Дамы, или на край света, или навстречу какому-нибудь безымянному Мессии, а Наденька смотрела на Мишу сияющими глазами. Мальчики навещали ее несколько раз в неделю.

Радостная атмосфера их совместных вечеров лишь изредка омрачалась присутствием довольно серьезного шестнадцатилетнего юноши.

Впервые Александр Бобров оказался в их компании в ноябре. Его отец как раз стал одним из московских депутатов от либеральной кадетской партии в новой консервативной Думе царя, что для потерявшей свои поместья семьи было хоть каким-то утешением. Но так как Петр Суворин только что был исключен из Думы, то его сын Дмитрий был не очень-то дружелюбно настроен по отношению к угрюмому юноше. Надежда была вежлива, потому что тот был другом ее отца, но Карпенко, будучи всего на два года младше Александра, не скрывал своего презрения к нему.

Александр был, как обычно, молчалив. Посещая под каким-нибудь предлогом Суворина, он вместе с ним и входил к молодым людям, а иногда отваживался войти один, произносил несколько дежурных комплиментов Наде и некоторое время неловко стоял рядом, слушая их разговоры. Вскоре Карпенко нашел для него прозвище.

– Смотрите, – шептал он, – вот идет Русский календарь.

Это была остроумная шутка. Хотя Петр Великий реформировал календарь, он использовал старую юлианскую систему для счета дней; и хотя остальная Европа давно перешла на более современную григорианскую систему, Россия и ее православная церковь придерживались юлианского календаря. В результате к началу XX века огромная империя отстала от остального мира на тринадцать дней. Меткое прозвище в точности соответствовало консервативному менталитету Александра.

Всякий раз, завидев молодого Боброва, Карпенко с энтузиазмом говорил о наступающем новом веке и безумии царя.

А бедный молодой Бобров только мрачно озирался.

На следующую Пасху 1908 года открылось, что было на уме у молодого Боброва.

Как и для всех в России, подготовка к Пасхе в большом суворинском доме означала много забот и хлопот. Хотя ни Владимир, ни его брат Петр не были религиозны, им никогда не приходило в голову пропустить длинное ночное пасхальное бдение накануне, и в пасхальный день дом был открыт для посетителей, поток которых не иссякал. Длинный стол в огромной столовой был заставлен яствами, которые разрешалось вкушать только после окончания пасхального богослужения. В центре стола стояли два традиционных пасхальных блюда: кулич из теста, украшенный пасхальным знаком, и творожная пирамидка – пасха. И все вокруг было, конечно, завалено пасхальными яйцами, то выкрашенными в красный цвет, то на украинский манер расписанными замысловатыми узорами. Гости приносили яйца и получали в обмен другие – в огромном суворинском особняке на это уходило несколько тысяч яиц. И все запивалось ледяной водкой.

Бобровы приехали в середине дня, сразу после Петра Суворина и его семьи, так что Дмитрий и его друг стали свидетелями этой маленькой сцены. Юная Надежда и ее мать встречали гостей в нарядных платьях в русском народном стиле. На голове госпожи Сувориной красовался высокий кокошник, расшитый золотом и жемчугами, что придавало ей еще более царственный вид. По обычаю, каждый пришедший переходил от одного человека к другому, обмениваясь трехкратным поцелуем и пасхальным приветствием: «Христос воскрес!» – «Воистину воскрес!»

Однако, когда молодой Александр Бобров подошел к Надежде, он не пошел дальше, а остановился и вынул из кармана маленькую коробочку.

– Это тебе подарок, – серьезно сказал он.

Удивленная девушка открыла ее и обнаружила внутри маленькое красивое пасхальное яичко, сделанное из серебра с инкрустацией из цветных камней. Оно было от Фаберже.

– Какое чудо!.. – На сей раз она была так поражена, что не находила слов. – Это мне?

Он улыбнулся:

– Конечно.

Дмитрий и Карпенко смотрели на него с одинаковым изумлением. Пусть это была одна из самых маленьких вещиц работы Фаберже, но все же гимназисту едва ли следовало делать настолько дорогой подарок. И так считали не только они одни, поскольку эта сценка привлекла внимание госпожи Сувориной. Она устремилась к дочери.

– Какая прелесть! – Она подхватила юношу под руку, и не успел Александр опомниться, как уже стоял со своим подарком перед ней на другом конце комнаты. – Однако, дорогой мой Александр, – сказала она мягко, но решительно, – Надя еще слишком мала для подобных приношений.

Александр густо покраснел:

– Если вы против…

– Я очень тронута твоим вниманием, Александр. Но она не привыкла к таким подаркам. Если ты не против, можешь передать его мне, а я вручу его ей, когда она подрастет, – ласково сказала она. И, чувствуя, что, кроме как быть вежливым, ему ничего не остается, Александр с грустью отдал ей яйцо.

Смысл был ясен. Он пытался заявить о своих намерениях, однако госпожа Суворина по какой-то причине не позволила ему это сделать. Он был смущен и унижен. И даже когда Суворин ласково обнял его и повел прогуляться по галерее, мальчик был совершенно подавлен.

Что касается Дмитрия и Карпенко, то они были вне себя от возмущения.

– Бедняжка Бобров, – усмехнулся Карпенко. – Фаберже продал ему тухлое яйцо.

А оставшаяся без подарка Наденька так и не могла понять, как ей отнестись к этому инциденту.

1908, июнь

Летом 1908 года казалось, что Россия наконец-то может вздохнуть спокойно. Волна терроризма практически сошла на нет. Жесткие меры Столыпина по отношению к революционерам возымели свое действие, а недавняя новость, что главным террористом социалистов-революционеров долгое время был полицейский агент, выставило эту партию на посмешище. Были и кое-какие признаки прогресса. Новая Дума не стала, как многие опасались, царской комнатной собачкой. Либералы вроде Николая Боброва смело выступали за демократию, и даже консервативное большинство поддерживало министра Столыпина в его планах постепенной реформы. И наконец, прекрасная погода в том году обещала хороший урожай. В сельской местности было тихо.

И именно в деревне ни с того ни с сего Дмитрию был нанесен удар, который должен был определить его судьбу.

Это Владимир предложил всем поехать в Русское. Всю весну Роза была нездорова, и Владимир с Петром уговаривали ее: «Уезжай подальше от города в летнюю жару». В конце концов было решено, что поедут Дмитрий и его друзья; Карпенко останется на июнь, а оставшуюся часть каникул проведет с семьей на Украине; Роза же постарается приехать с Петром в июле.

Дмитрий был в восторге от этого места. Замечательные проекты его дяди уже осуществлялись. Неподалеку от старого дома Бобровых теперь стояло длинное низкое деревянное строение, в котором помещался музей, а в дальнем конце – несколько мастерских. Приехали приглашенные Сувориным искусный резчик по дереву и гончар, за работой которых любили наблюдать Дмитрий и Надежда. Музей, хотя еще только формировался, уже был маленькой сокровищницей. Здесь появились традиционные прялки, искусно вырезанные расписные деревянные ложки, пряничные доски, а также чудесные вышитые скатерти с изображением необычных восточных птиц, столь характерные для этого городка. Владимир также начал собирать коллекцию местных икон, центром производства которых издавна был монастырь.

В самом доме Владимир организовал большую библиотеку и поставил рояль. Госпожа Суворина, явно скучавшая в деревне, как правило, сидела на веранде и читала, а хозяйством умело управляла Арина, чей маленький сын Ваня постоянно вертелся поблизости в ожидании, когда его позовут поиграть. Они с Надей были почти ровесниками, и забавно было видеть, как воспитанная в лучших светских традициях десятилетняя девочка с криками несется вниз по склону за крестьянским мальчиком или играет с ним в прятки в лесу за домом.

Во второй половине дня Суворин часто брал Надежду и юношей купаться на речку. Промышленник, при всех своих крупных габаритах, оказался на удивление ловким и сильным пловцом. Карпенко, как выяснилось, почти не умел плавать, но Суворин лично стал обучать его, так что вскоре юноша мог обогнать любого. Накупавшись до озноба, они отдыхали на берегу и вели бесконечные разговоры.

Промышленник был прекрасным собеседником. Он приобнимал своей огромной рукой Надежду или кого-нибудь из юношей и говорил с ними на любые темы, как со взрослыми. И именно в один из таких дней он поделился с ними, каким ему видится будущее России. Как обычно, это было к месту.

– На самом деле, все очень просто, – сказал он им. – Россия сейчас в гонке со временем. Столыпин, которого я лично поддерживаю, знает, что, пока он держит революционно настроенные массы под контролем, он должен модернизировать Россию. Если он добьется успеха, царь сохранит свой трон, если же нет… – он поморщился, – тогда хаос. Крестьянский и городской бунт, как говорили раньше. Вспомните Пугачева.

– А что должен делать Столыпин? – спросил Карпенко.

– Главным образом три вещи. Дать развиваться промышленности. Благодаря иностранному капиталу все идет хорошо. Далее, просвещение масс. Рано или поздно придет какая-то демократия, а народ к ней не готов. В этом направлении Столыпин делает успехи. В-третьих, он пытается реформировать село. – Он вздохнул. – А это, боюсь, будет нелегко.

Насколько Дмитрию было известно, в основе реформ великого министра была попытка изменить русского крестьянина. За последние два года здесь произошли важные изменения. Были полностью аннулированы платежи, причитающиеся бывшим землевладельцам, вместе со всей задолженностью. Крестьянину были предоставлены все гражданские свободы, право пользоваться теми же судами, что и любому другому гражданину империи, а также внутренний паспорт для поездок без разрешения общины, которую он теперь мог свободно покидать в любое время. Наконец, спустя полвека после отмены крепостного права крестьянин стал свободным не только теоретически, но и фактически. Но оставалась еще одна огромная проблема.

– А что же делать с общиной? – вслух удивился Владимир.

Даже теперь убыточная средневековая практика чересполосицы с периодическим перераспределением пахотных земель почти не изменилась. Российские урожаи зерна были значительно меньше, чем в большей части Западной Европы. Стремясь изменить это положение, Столыпин побуждал крестьян выходить из общины, возделывать свою личную землю и становиться независимыми. Принимались соответствующие законы, через Крестьянский банк предоставлялись «легкие кредиты». Но прогресс был медленным.

– А разве Столыпин не пытается превратить крестьянина в буржуа, в капиталиста? – возразил Дмитрий.

– Да, конечно, пытается, – ответил Суворин. – В отличие от тебя, Дмитрий, я капиталист. Но и я признаю, что сделать это будет очень трудно.

– Я думал, это будет легко, – заметил Карпенко.

– Да, мой друг. – Суворин ласково потрепал юношу по голове. – Но это потому, что ты родом с Украины. Там, в западных губерниях, существует традиция самостоятельного земледелия. Но в этих центральных губерниях, собственно в России, общинная система весьма прочна. И если хочешь знать почему, просто посмотри на здешнюю деревню. Посмотри на Бориса Романова, сельского старосту.

Вскоре Дмитрий и Карпенко познакомились с Романовым. Как староста деревни, он отныне был наделен некоторой властью, чем явно наслаждался. Семья с тремя крепкими сыновьями теперь владела самой большой долей полос в деревне, а дом Бориса украшали красивые резные карнизы и расписные ставни. Но той весной, когда благодаря реформам Столыпина стало возможным купить у монастыря часть казенной земли и Суворин сказал ему: «Ну, Борис Тимофеевич, думаю, вы и сами купите», Романов нахмурился и ответил: «Община покупает». А потом тихо, но отчетливо произнес: «Вас мы тоже когда-нибудь выкурим».

– Романова не переубедить, он абсолютно уверен в том, что решение всех проблем – это захват данного поместья, – продолжал Владимир. – И знаете, в чем ирония? Во многих губерниях не хватает земли – даже если отнять ее у всех помещиков, чтобы хоть немного помочь крестьянам! Лучшее решение – переселение части земледельцев в менее населенные провинции, что Столыпин и пытается поощрять. Так что крестьяне поддерживают эсеров, – вздохнул он, – даже террористов, потому что те обещают раздать всю землю.

Подводя итог, промышленник мрачно улыбнулся:

– Итак, общинный крестьянин мало что делает для себя, но ждет чуда, которое в мгновение ока все решит. Пассивный, но злой. Предпочитает десятилетия бесплодно страдать, а потом взорваться – и так же бессмысленно бесчинствовать.

Как сын своих родителей, социалистов, Дмитрий, естественно, считал, что в своих консервативных взглядах дядя Владимир не прав, он очень уважал того за светлый ум и признавал истинность многих его слов. И, размышляя о революции, которая, как он знал, когда-нибудь обязательно произойдет, он спросил:

– Так вы полагаете, что Столыпин потерпит неудачу и царь потеряет свой трон?

– Не знаю, пока неясно, – откровенно ответил дядя, – но запомни: в тысяча девятьсот пятом году у нас была война и нехватка продовольствия. Вот что на самом деле вызвало революцию. Поэтому, думаю, для успеха своих начинаний Столыпину нужны две вещи: мир и хорошие урожаи. Вот что действительно решит судьбу России. И больше ничего.

И все же в то мирное лето трудно было надолго отвлекаться на такие серьезные вещи.

Это было счастливое время. По утрам Карпенко часто отправлялся на прогулку, рисовал или придумывал фантастические игры, чтобы развлечь Ваню и Надю, которые его боготворили. Тем временем Дмитрий каждый день по три часа играл на рояле. Теперь он сосредоточился на этом инструменте, почти исключив скрипку, и, хотя ему не хватало технической виртуозности профессионала, его игра отличалась удивительной изысканностью.

Днем, если молодые люди не купались, они сидели на веранде и читали книги или играли в карты с госпожой Сувориной.

Однажды Владимир повел их по своим фабрикам в Русском. Это была впечатляющая экскурсия. Дмитрий с интересом разглядывал заводских рабочих, которые спокойно занимались своим делом, а Карпенко был впечатлен самим механизмом завода.

– Такая грубая сила, – шептал он потом Дмитрию. – Ты обратил внимание на невероятную, суровую красоту этого места? И твой дядя – он отвечает за этот механизм. С каждым днем я все больше восхищаюсь паном Владимиром.

Несколько раз они посещали монастырь. А на второй неделе июня Арина повела их за реку по узкой тропинке к старым родникам, восхитившим Карпенко.

– Как в Древней Руси! – воскликнул он. И добавил: – Как при язычестве.

Дмитрию особенно нравились вечера. Потому что иногда, пока остальные собирались в библиотеке, откуда слышались оживленные голоса и смех, он тихо садился за рояль и наигрывал свои собственные пробные композиции. Именно здесь, возле инструмента, ему открылась новая необычная особенность его дяди. Иногда, играя, он видел, как в комнату тихо входит Суворин и молча садится поодаль, в тени. Когда же музыка замолкала, дядя подходил, задумчиво смотрел на клавиши и, коснувшись их, произносил своим певучим баритоном что-нибудь вроде: «Почему бы тебе не попробовать вот так?» – или: «А что, если здесь изменить темп?» И – что самое замечательное – Дмитрий почти всегда обнаруживал, что, сам того не зная, он хотел выразить именно это.

– Откуда вы знаете, что у меня на уме? – спрашивал он. – Это я сочиняю или вы?

На что дядя отвечал с оттенком грусти:

– Некоторым, Дмитрий, дано творить. А другим – только понимать творческий акт.

И Дмитрию оставалось лишь удивляться этому человеку, с которым он чувствовал все более и более тесную связь.

За день до своего отъезда Карпенко отвел Дмитрия в сторону и сказал:

– Пойдем погуляем. Только мы вдвоем.

– Куда это?

– В заколдованное место, – усмехнулся он. – К родникам.

Прогулка была чудесной. Обаяние Карпенко не знало границ, он то и дело заразительного смеялся, и, пока они шли, Дмитрий думал о том, как ему повезло, что у него есть такой друг. Как он красив, восхищенно думал он. Несмотря на свои пятнадцать лет, Карпенко почти не знал тягот, свойственных юности. Он почти всегда пребывал в приподнятом настроении. Первая поросль на его подбородке была такой мягкой, что бриться не было нужды, – идеальная, без единого изъяна кожа; его можно было бы принять за скульптуру эпохи Возрождения – скажем, работы Донателло. Их разница в возрасте исключала всякое соперничество: Карпенко знал больше Дмитрия, но делился своими знаниями свободно и охотно, как заботливый старший брат. Но гораздо важнее было то, что за его шутками и прекрасными манерами скрывалась серьезная глубокая натура, оттого-то Дмитрий так любил и уважал его.

И вот после того, как они немного отдохнули на мшистом берегу у родников, Карпенко вдруг повернулся к нему и довольно серьезно спросил:

– Скажи мне, Дмитрий, ты когда-нибудь слышал что-нибудь о «голосе Вселенского Разума»?

Дмитрий покачал головой.

– Ну смотри, – объяснил Карпенко. – Представь себе, что некие… муравейные существа прилетели с другой планеты и увидели, как мы живем: всю несправедливость в нашем мире. И они спросили нас: «Что вы сделали, чтобы это изменить?» Что мы им скажем? «Ну… ничего… или почти ничего». И что они скажут, Дмитрий? Ведь для них, для Вселенского Разума, мириться с этой жуткой несправедливостью – безумие, разве нет? «Конечно, – скажут они, – если бы вы были разумны, то первой и самой неотложной вашей задачей было бы исправить такое положение вещей». – Он серьезно посмотрел на своего друга. – Ты не согласен?

– Согласен.

– Итак, прежде чем уехать, я хотел бы вот что сказать: не взять ли нам на себя обязательство сделать что-то такое, чтобы этот мир стал лучше?

– О да!

– Отлично, я знал, что ты согласишься.

Далее Карпенко медленно и торжественно опустил руку в карман и вынул булавку. Затем он уколол палец, выдавил каплю крови и протянул булавку Дмитрию.

– Тогда мы заключим договор, – сказал он. – Станем кровными братьями.

И юный Дмитрий вспыхнул от гордости. Тогда было модно прибегать к древнему обычаю кровного братания, особенно среди юношества. Но подумать только, сам Карпенко оказывает ему такую честь! Дмитрий взял булавку и тоже уколол палец. Затем они обменялись своей кровью.

Не прошло и четырех дней после отъезда Карпенко, как госпожа Суворина, получив известие, что ее сестра в Петербурге больна, посчитала себя обязанной уехать. Однако Надежда и Дмитрий остались; рядом с Владимиром и Ариной они, казалось, не испытывали никаких неудобств. Так в приятном времяпровождении прошла неделя.

Каждый день конюхи, по обыкновению, отводили лошадей к реке. Если за ними следили, все делалось строго по правилам – пешим ходом, но если нет, они садились на неоседланных лошадей и с громкими криками неслись вниз по склону. Ваня, когда ему удавалось ускользнуть от бдительного взора Арины, норовил, как правило, присоединиться к ним.

Если бы в тот теплый июльский день Надя не наблюдала за ним, то, может быть, Дмитрий и не стал бы этого делать, но, увидев на конюшне девятилетнего Ваню, весело взиравшего на него с коня, он вдруг подумал: «Если этот мальчик так может, то и я смогу».

Сначала лошади шли шагом, затем, возбужденные дикими криками, перешли на рысь. Копыта стучали по твердой земле, которая летела ему навстречу, то приближаясь, то куда-то проваливаясь. Дмитрий вцепился в гриву лошади. Клубы пыли вокруг, запах лошадиного пота. Вдруг он почувствовал, как ветка деревца хлестнула его по лицу и рассекла кожу. Он рассмеялся и стал терять равновесие. Как это глупо! Затем он падал вниз головой, а мимо проносились бока других лошадей. Затем земля бросилась на него… Или это было небо?

Дмитрий услышал, как хрустнула его нога. В этот странный, безмолвный миг, еще до того, как обожгло болью, он совершенно отчетливо услышал хруст кости. И он еще был в сознании, когда вниз по склону, к тому месту, где он лежал, прибежала Надежда.

Дмитрий тогда не знал, что это событие навсегда изменит его жизнь – как в хорошем, так в плохом смысле.

Его кровать поставили внизу, в большой просторной комнате, где был рояль. Он не слишком скучал. Книг было много. Часто заходила Арина, а Наденька с удовольствием садилась рядом и щебетала в своей неподражаемой манере. Но нетерпеливее всего Дмитрий ждал, когда заглянет дядя Владимир и часами будет что-то рассказывать ему или читать. Единственное, чего ему не хватало, – возможности играть на рояле.

А потом приехала его мать. Чего в результате несчастного случая никак на мог предвидеть Дмитрий, так это того, насколько изменится его отношение к ней. Кем она была для него до этого? Любящей матерью, которая помогла ему сделать первые шаги в музыке; женщиной, которая обожала его отца, – самоотверженной, чем-то постоянно опечаленной, в вечной тревоге о своем муже и сыне. Когда она приехала в Боброво, то выглядела ужасно. В больших глазах застыло выражение муки. Казалось, она перестала причесывать свои густые черные волосы, в которых пробивалась седина. Он любил ее и одновременно жалел, поскольку мать была несчастна.

Но именно дядя Владимир заставил мальчика увидеть мать с новой стороны.

– Теперь, Роза, когда вы здесь, вам надо хорошенько отдохнуть, – настаивал он. – И еще: придется играть. Мы не можем позволить этому молодому человеку оставаться без музыки, – твердо добавил он.

И к великому удивлению Дмитрия, уже на следующий день она села за рояль.

Как это было странно! Он никогда раньше не слышал, как она играет. Да, когда-то его мать занималась музыкой. Когда он был маленьким, она часто помогала ему справиться с каким-нибудь трудным пассажем, – собственно, поэтому он и знал, что она занималась фортепиано. Но по какой-то причине Роза никогда не садилась за инструмент просто так. Теперь, однако, она стала играть – сначала нерешительно, какие-то простые вещицы. Но затем зазвучали сонаты Бетховена, пьесы Чайковского, Римского-Корсакова и других русских композиторов. Сначала она играла по часу, затем по два, иногда забавно хмурилась, побуждая пальцы к давно забытой беглости, иногда мягко улыбалась. Чем больше Дмитрий слушал, тем больше удивлялся. «Она же виртуоз, – думал он. – Большой талант». Ее одаренность пронизывала каждую музыкальную фразу. На пятый день в Розе произошла разительная перемена. Казалось, она отбросила свою печальную боязнь, как ненужную личину. Она изменила прическу, закрепила гребнем волосы, собранные на затылке. Свежий воздух и несколько ночей спокойного сна разгладили морщины на ее лице. Теперь она спокойно и торжествующе запрокинула голову, и бетховенская «Аппассионата» покатила волной из-под ее пальцев. И при этом часто рядом с ней стоял Суворин.

– Никогда бы не подумал, что ты так играешь, – заметил однажды Дмитрий и чуть не добавил: «И что ты такая красавица».

– Ты многого не знаешь, – весело ответила она и, смеясь, вышла с Сувориным и Надеждой на веранду.

А потом, так же внезапно, все закончилось. День был солнечный. Прошло уже десять дней, как Роза гостила там. Накануне Суворин привез ей ноты фортепианных этюдов своего самого любимого русского композитора того времени, гениального Скрябина. Это были замечательные произведения, такие же тонкие и гармоничные, как прелюдия Шопена, такие же завораживающие, как стихотворения Блока. Роза исполняла их, а Суворин покоился в мягком кресле и улыбался, как ангел. И Дмитрий неожиданно провалился в сон.

Когда он начал просыпаться, Роза уже не играла – рядом с ней у рояля стоял Суворин. Взрослые, очевидно, полагали, что он все еще спит, и, хотя говорили они тихо, он отчетливо слышал почти каждое их слово.

– Так больше не может продолжаться. Я тебе уже три года это говорю. – Баритон его дяди, звучал мягко и убеждающе. – В конце концов, это невыносимо.

– С этим ничего не поделаешь. Но, Володя… – (Дмитрий никогда раньше не слышал, чтобы кто-нибудь позволял себе так назвать его дядю.) – Володя, мне так страшно.

– Ты недосыпаешь, маленькая моя, голубка. Перестань мучить себя. По крайней мере, побудь со мной здесь какое-то время. – Суворин сделал паузу, видимо, чтобы собраться с мыслями. – Следующей весной я должен поехать в Берлин и Париж. Поедем вместе. Давай отправимся на какой-нибудь курорт, поправим твое здоровье. Думаю, ты знаешь, что со мной тебе ничего не грозит.

От удивления Дмитрий широко открыл глаза. Он видел, как мать ласково коснулась большой руки дяди Владимира:

– Знаю.

Дмитрий резко сел в постели и тут же поморщился от боли. Оба повернулись к нему: дядя – раздосадованно, мать – растерянно. Затем Суворин спокойно, как будто ничего не случилось, сказал:

– Что, дружок, проснулся? Ну, давайте-ка выпьем чаю.

И Дмитрий уже не очень-то понимал, что именно он только что слышал.

На следующее утро Роза объявила, что должна вернуться в Москву.

– Твой отец совсем там заброшен без меня – сказала она Дмитрию. – Что-то мне тревожно за него.

И снова ее лицо было серым и изможденным, как будто она не спала всю ночь.

Следующие дни Дмитрию было не очень-то весело. Уехала не только его мать, но и Надежда – госпожа Суворина вызвала ее в Москву, – а он остался в Русском, так как доктор сказал, что его нельзя перевозить. Именно дядя теперь спокойно и решительно взял на себя все заботы о нем.

Спустя два дня после отъезда Розы дядя положил на столик возле кровати Дмитрия несколько книжек и стопки нот.

– Ты хорошо играешь, мой друг, и, насколько я слышал, пробуешь себя в композиторстве, – твердо заявил он. – Но теперь, раз уж ты прикован к постели, потрать время с пользой. Займемся основами. Вот книги по теории музыки и пара трудов по композиции. Изучай.

Поначалу это было тяжелое задание, даже скучное. Но каждый вечер дядя заставлял его делать упражнения по гармонии, контрапункту, заниматься непростыми музыкальными дисциплинами. Хотя Суворин был всего лишь любителем в музыкальной области, он много в чем прекрасно разбирался и держал занятия Дмитрия под строгим контролем.

– Теперь я знаю, почему ваши фабрики приносят хорошую прибыль, – однажды рассмеялся Дмитрий.

Но надо признать, успехи Дмитрия говорили сами за себя. Всего за шесть недель исключительно теоретических музыкальных занятий тринадцатилетний мальчик достиг поразительных результатов. И по мере того, как он узнавал все больше и больше, у него возникало жгучее, безудержное желание использовать свои новые познания на практике. Так что в сентябре, когда доктор наконец разрешил ему вернуться в Москву, он сказал Суворину:

– Знаете, я, наверное, хотел бы стать композитором.

На что дядя, к удивлению мальчика, просто улыбнулся и ответил:

– Конечно станешь.

Много лет спустя Дмитрий Суворин говорил:

– Я стал композитором, когда упал с лошади.

Но то ли из-за неосторожности конюхов, переносивших мальчика, то ли из-за того, что перелом был множественным, то ли заводской врач, пользовавший его, был не слишком высокой квалификации, его правая нога плохо срослась, и Дмитрий Суворин до конца жизни ходил с тростью.

1908, сентябрь

Всякий раз, находя повод заглянуть в большой особняк Владимира Суворина, Александр Бобров мечтал увидеть Надежду. Несмотря на неприятный случай на Пасху, он ни на минуту не оставлял своей идеи.

– Я женюсь на ней, – прямо сказал он отцу.

В сентябре он под благовидным предлогом уже побывал у Сувориных, застав в доме мать с дочерью и узнав, что глава семьи вернется в Москву только в конце месяца.

Однако сегодня было уже слишком поздно для визита. Шторы и жалюзи были задернуты, и только привычка заставила его пройти мимо заветного дома по другой стороне улицы. Опустился легкий туман; уличные фонари казались желтоватыми размытыми пятнами; народу было мало. Он, вероятно, так и пошел бы дальше, если бы не услышал быстрые шаги, которые, как ему показалось, затихли у входной двери суворинского дома.

Остановившись у крытой галереи, он посмотрел в сторону парадного подъезда. Поначалу он ничего там не увидел, но затем разглядел мужчину в широкополой фетровой шляпе, прятавшего лицо в шарфе, намотанном поверх поднятого воротника плаща. Он напряг зрение и, к своему удивлению, увидел, что входная дверь приоткрылась и мужчина быстро шагнул внутрь. Но как только дверь закрылась, у Александра перехватило дыхание. Ибо, когда мужчина снял шляпу, Александр узнал рыжеволосого Евгения Попова. Вне всякого сомнения – это был он.

«Какого черта ей от меня надо?» Этот вопрос Попов задавал себе много раз. У нее было все: блестящий муж, огромное состояние – все, что только мог предложить буржуазный мир. Конечно, представители буржуазной верхушки, не имея никакой полезной цели в жизни, иногда скучали. В одном, ставшем достоянием общественности случае наследник крупного состояния, сколоченного известным русским купцом, недавно вышиб себе мозги в доме своего брата – не то чтобы по какой-то причине, а просто так, по прихоти, потому что случайно увидел на столе револьвер. Это у них называлось «скукой». Короче, буржуазный декаданс – во всей его неприглядной красе.

Может, ей просто скучно? Непохоже. Скорее, она несчастна.

Он вспомнил один свой разговор с Лениным. «Не ждите слишком многого от женщин, – сказал его приятель. – Я еще не встречал ни одной женщины, кроме своей жены, которая играла бы в шахматы или могла бы прочесть железнодорожное расписание». Попов усмехнулся про себя. Он знал, что в последние годы Ленин время от времени имел роман с некоей графиней, жившей в Петербурге. Интересно, умеет ли графиня играть в шахматы? И теперь, глядя на госпожу Суворину, он небрежно спросил:

– Вы играете в шахматы?

– Да, – ответила она, – но это скучно.

Что же касается госпожи Сувориной, было не важно, играет она в шахматы или нет, но в том, что она умна, сомневаться не приходилось. Хотя в последнее время он не раз слышал, что власти хотят его арестовать, за эти два года Попову несколько раз удавалось незаметно приходить к ней домой. Каждый раз госпожа Суворина пристрастно расспрашивала гостя о его убеждениях; и хотя она отказывалась читать Маркса, ему казалось, что она искренне интересуется теорией классовой борьбы.

Кроме того, становилось ясно, что он, Попов, ей интересен.

Но почему? Поначалу Попову пришло в голову, что Суворин, возможно, изменяет ей. Но если она хочет отомстить мужу любовной интрижкой, разве нельзя найти кого-нибудь из своего круга? Если, конечно, она не остановилась на нем, Попове, лишь потому, что он олицетворяет революцию, которая разрушит мир ее мужа. Это, конечно, было бы более чем оригинальным вариантом мести. Такая мысль позабавила его, но он подозревал, что, скорее всего, его просто используют.

В доме было тихо. Госпожа Суворина давно уже отослала слуг спать. Она сидела на низком кресле перед камином, в котором уже догорал огонь, и на ней был бледно-голубой пеньюар. Она, казалось, погрузилась в раздумья, а он сидел, широко расставив ноги и упершись локтями в колени.

– Скажите мне, – медленно произнесла она, – зачем вы приходите сюда?

Попов некоторое время молчал, прежде чем ответить. Конечно, для его визитов были веские причины. Первая состояла в том, что у большевистской партии не хватало средств. Он понятия не имел, удастся ли ему вытянуть деньги у жены промышленника, но это стоило проверить. Он вспомнил, как не так давно один сочувствующий большевикам богач оставил все свои средства их партии, а когда две его дочери стали оспаривать завещание, двое предприимчивых большевиков, скрывая свою партийность, каким-то образом убедили обеих девушек выйти за них замуж – и таким образом деньги все равно достались партии. Даже Попов был поражен таким цинизмом. Что ж, недурной прецедент.

Но дело было не только в этом. Он был откровенно польщен тем, что эта гордая, умная женщина почему-то тянется к нему. Возможно, ему следовало бы признаться, что он и сам испытывал к ней какие-то чувства, и если его первой мыслью было унизить ее, то теперь он даже задавался вопросом: не должен ли он ей помочь?

– Я нахожу вас интересной, – ответил он наконец.

Она улыбнулась:

– Вам просто любопытно?

– А почему бы и нет?

Конечно, ему было любопытно. Суворин произвел на него впечатление. Это был не такой слабак, как Бобров, от которого можно было отмахнуться. Суворин был могущественным и умным человеком, одним из очень крупных капиталистов. Как он мог не интересоваться миром этого человека? Оказавшись в суворинском доме, Попов также понял, что тут есть нечто такое, чего ему не хватало в жизни.

Хотя Попов много путешествовал, изучал историю и экономику, он никогда особенно не интересовался искусством. Бывая у госпожи Сувориной, он иногда с кривой усмешкой вспоминал разговор со своим приятелем Лениным в прошлом году в Швейцарии. Они говорили о графине в Петербурге, когда Ленин вспылил: «Знаете, она мне однажды показала странную вещь. Открытку с портретом какой-то Моны Лизы! – Ленин покачал лысой головой. – Вы когда-нибудь слышали об этой картине, Попов? Я – нет. Зачем это вообще, черт ее возьми? Ума не приложу». И хотя Попов не был столь приземлен, как этот великий революционер, ему частенько приходилось признаваться в своем невежестве перед госпожой Сувориной, и он давал себя отвести в одно из помещений с коллекцией современных картин, собранных ее мужем, где восхищенно смотрел на них, слушая пояснения хозяйки дома.

Но в данный момент она задумчиво смотрела на него.

– Скажите, – вдруг спросила она, – если бы вы знали наверняка, что все будет продолжаться так, как сейчас, что революции не будет еще по крайней мере лет сто, чем бы вы занялись?

Это был честный вопрос.

– Вообще-то, – признался Попов, – я думаю, что Столыпин может добиться успеха. И Ленин тоже так думает. При моей жизни революции может и не произойти. – Он пожал плечами и улыбнулся. – По правде сказать, я всю жизнь был революционером и не знаю, кем бы еще мог быть. Это такое же призвание, как и любое другое.

– Но вы считаете, что в конечном счете все это, – она обвела рукой красиво обставленную комнату, – должно исчезнуть?

– Разумеется. Ни у кого не будет никаких привилегий. Все люди будут равны.

– А когда придет революция, вы безжалостно уничтожите капиталистов и их сторонников?

– Да.

– Тогда скажите мне вот что, – с любезной улыбкой продолжала она. – Если действительно скоро произойдет революция и я решу сопротивляться ей, – она усмехнулась, – вы убьете и меня?

Вместо ответа он нахмурился и сделал паузу, чтобы подумать.

Вот это ей в нем и нравится, подумала она. Каким бы изворотливым он ни был в своих делах, в нем все еще чувствовалась странная, хотя и жестокая, честность. Какая-то чуть ли не наивная чистота. Он, несомненно, был опасен: возможно, увлечение им возбуждало ее, как мысль о запретной любви. И теперь, вместо того чтобы солгать, он спокойно обдумывал, убьет ее или нет.

– Ну так что?

– Не думаю, что в этом есть необходимость, – сказал он и добавил: – Вообще-то, полагаю, вас можно спасти.

Да, так он и считал. Она была как птица в клетке, часто думал он, запертая в этом огромном особняке и, разумеется, в своем буржуазном мире, но все же в ней жил свободный дух, способный отказаться от всего этого, будучи призванным к более высокой цели.

– Полагаю, это комплимент, – улыбнулась она.

– Да, это так.

Еще несколько минут они сидели молча, чувствуя присутствие друг друга и в то же время думая каждый о чем-то своем.

А потом тлеющие в камине угли зашипели и выстрелили искрой.

Огонь уже догорал, среди слоя пепла оранжево светились лишь несколько угольков, и один из них, вылетев из камина на пол, просто медленно угас бы. Но случайно он упал на край пеньюара госпожи Сувориной и тотчас же ярко вспыхнул. Она тихонько вскрикнула и, сделав неловкое движение, чтобы стряхнуть его с пеньюара, обнаружила горящий уголек у себя на коленях.

На самом деле никакой опасности не было. Ей достаточно было встать, чтобы стряхнуть уголек. Но, увидев страх в ее глазах, Попов вдруг подумал, что ее сейчас охватит пламя, и, не раздумывая бросившись к ней, голыми руками смахнул горящий уголек обратно в камин. Затем, схватив подушку, он сбил язычок огня на пеньюаре.

И вот, обнаружив, что она держится за Попова обеими руками, госпожа Суворина взглянула ему в лицо и, к своему удивлению, прочла на нем выражение нежности.

– Не двигайтесь, – сказала она.

Прошло еще два часа в сырости и холоде, прежде чем молодой Александр Бобров покинул свой одинокий пост наблюдателя. Он не мог это понять. Этот чертов Попов был с ней, и тому могла быть только одна причина.

«И что же теперь остается сделать?» – спрашивал он себя.

1910

На первый взгляд, в 1909 и 1910 годах могло показаться, что жилище профессора Петра Суворина было местом абсолютной гармонии.

Каждый был занят своим делом. Теперь у Дмитрия было два преподавателя музыки, и он стремительно развивался. Карпенко поступил в художественное училище и уже успел приобрести репутацию человека с собственными идеями. По своему обыкновению, Владимир с готовностью протянул молодому человеку руку помощи – часто приглашал его к себе в гости, когда там собирались выдающиеся деятели искусства, и знакомил его с художниками. Сам же Петр Суворин был особенно занят: ведь именно в эти годы он написал свой классический учебник «Физика для учащихся», который должен был сделать его имя известным целому поколению русских школьников.

Это были спокойные времена и для России. Дмитрию, когда он спускался в тенистый двор многоквартирного дома, казалось, что если в мире и совершались громкие события, то, пока они добирались до узких, обсаженных деревьями улиц Москвы, их звуки были уже едва слышны. О семействе царя, обитающем во дворцах в Петербурге, он почти ничего не слышал.

Дмитрий знал также, что Столыпин и Дума продолжали свой путь постепенных реформ, хотя, когда он читал газеты, ему казалось, что великого министра, хотя он и принес мир и процветание, почти никто не любил.

– Либералы ненавидят его за репрессии, – объяснил Владимир, – а реакционеры – за то, что его система правления, видимо, ослабляет абсолютное самодержавие царя. Однако он гнет свою линию и побеждает, – добавил он.

Вечерние часы, когда вся семья собиралась за столом и обсуждала итоги дня, Дмитрий предпочитал всем прочим. Какое это было чудесное время, особенно в весенние и летние месяцы, когда мать готовила чай с малиной, а за открытым окном тихо угасало бирюзовое небо и слышалось пение из соседней церкви.

В основном разговоры за столом затевал Карпенко. То, чем занимался Дмитрий – а он в ту пору погружался то в фортепианные сонаты Бетховена, то в симфонии Чайковского, – не очень-то можно было объяснить словами, тогда как Карпенко, пребывающий в постоянном поиске, едва ли не каждую неделю приходил домой, взбудораженный каким-нибудь новым открытием, которое меняло взгляд на мир. Иногда это могла быть новая живописная манера, обнаруженная на выставке типа «Синяя роза» или «Золотое руно». А то он читал «Исповедь» Максима Горького и некоторые сочинения новой петербургской группы, называвшей себя «Богостроителями», и каждый вечер проповедовал семье:

– Разве вы не видите, что на протяжении веков человек был подобен Прометею, прикованному к скале суеверия. Но теперь, Дмитрий, человек освободился. Народ – это бог. Народ будет бессмертен. Вникните в это, профессор: сначала народ совершит революцию и станет свободен, затем, возможно, наступит время, когда мы покорим другие планеты, Вселенную.

До поздней ночи он и Дмитрий продолжали в гостиной дискуссии на серьезные темы.

Но из всех открытий Карпенко наибольшее значение для Дмитрия имело одно, в общем-то, вполне скромное. В то время в Москве и Петербурге было много поэтов; поэзия была настолько популярна, что поэты могли даже зарабатывать на жизнь своим ремеслом. А однажды вечером Карпенко вернулся домой со сборником стихов каких-то авторов, о которых Дмитрий и вовсе не слышал.

– Это новая школа, – объявил Карпенко. – Акмеизм. Вместо того чтобы использовать символы и абстрактные идеи, эти поэты пишут о более конкретных вещах, о предельно конкретном.

Двух из них Дмитрий полюбил сразу и безоговорочно.

– У меня такое чувство, что они пишут о нашей улице, о нашей квартире и семье, – с восторгом сказал он. Так он открыл для себя двух величайших русских поэтов XX века в самом начале их творческого пути: Осипа Мандельштама и Анну Ахматову.

И все же, несмотря на притягательную яркость Карпенко, именно в эти вечера Дмитрий постепенно, как никогда раньше, начал ценить еще одного члена своей дружной семьи – своего отца.

Петр Суворин не был словоохотлив – обычно, сдвинув на переносицу очки в золотой оправе, спокойно сидел с газетой в руках или перелистывал страницы рукописи. Он уже поседел, но, хотя его несколько осунувшееся, чисто выбритое лицо с клинышком бородки покрылось мелкими морщинками, все еще выглядел моложе своих пятидесяти пяти лет. С его добродушно-безмятежным видом его можно было принять за шведского пастора.

Он и делами занимался в той же своей мягкой манере.

– Знаешь, кого мне напоминает твой отец? – как-то со смехом заметил Карпенко, обращаясь к Дмитрию. – Он похож на одного из старцев в монастыре. Мы поклоняемся, шумим и верим во что-то. Но старец в своем скиту спокоен и безмятежен. Потому что, в отличие от всех нас, он знает. Вот как обстоят дела с твоим отцом и революцией.

Действительно, Петр Суворин имел основания довольствоваться своим собственным путем, скромным, но устойчивым. Экстремизм большевиков в последние два года поутих. Агенты полиции проникли в их ряды и весьма затруднили революционную деятельность. Число большевиков резко сократилось, а их оставшийся в одиночестве лидер Ленин был вынужден уехать в ссылку в Швейцарию. Но умеренные социалисты – меньшевики – продолжали заниматься своим делом, постепенно наращивая поддержку на заводах, организуя профсоюзы, просвещая рабочих и издавая нужную литературу – главным образом, действуя легально. Некоторые были готовы работать с Думой. Поговаривали даже о том, чтобы переименовать их партию в Рабочую партию. И Петр Суворин был счастлив, потому что, как он объяснял своим родным, в этом и был прогресс.

– Наступает новый век, – любил он говорить, – не по твоей воле, Мишенька, и даже не по хитрости такого человека, как Попов. Нет нужды беспокоиться о том, что происходит теперь, или о том, что будет дальше. Нам не известно ни когда, ни каким образом это произойдет. Достаточно знать, что данный процесс неизбежен.

Однажды профессор с улыбкой заметил:

– Когда я на днях работал над своей книгой, мне пришло в голову, что марксистская диалектика подобна законам физики. Рассмотрим электрический ток. Он имеет положительный и отрицательный заряд: тезис и антитезис – они создают напряжение, разность потенциалов. Они текут вместе, образуя синтез. Когда Троцкий говорит о перманентной революции в мире как непрерывном процессе, я полагаю, что это подобно электрическому току – бесконечному, динамичному, способному привести в действие все, что угодно.

Слушая своего отца, Дмитрий испытывал удивительное чувство, будто все вещи во Вселенной гармонично взаимосвязаны и его маленькая семья, где все так не схожи друг с другом, движется по великому пути к исключительной и удивительной судьбе.

Казалось, ничто не могло изменить профессора. Он учил, он писал, его ученики приходили к нему домой. Его жизнь была такой же спокойной и упорядоченной, как и его разум. Что бы там ни происходило, деятельность Петра придавала дому определенный ритм и цель. Это привносило в жизнь семейства спокойствие.

А к лету 1910 года Дмитрий определенно нуждался в этом спокойствии.

Ибо к тому времени стало ясно, что Роза Суворина сходит с ума.

В течение нескольких месяцев после несчастного случая с Дмитрием обычное для Розы состояние тревоги как бы уменьшилось. Как будто, опасаясь чего-то худшего, она на самом деле испытывала облегчение от того, что трагедия уже произошла и теперь со всем этим покончено. Но затем, как раз в то время, когда ее супруг начал работу над учебником, что-то вдруг изменилось.

Почему она настаивала на том, чтобы самой перепечатать на машинке его рукопись? Он умолял ее позволить ему отдать эту работу кому-нибудь другому, но каждый раз она бледнела с выражением крайней решимости на лице, как будто он каким-то образом пытался усомниться в ее страстном служении его делу, и он сдавался.

Каждый вечер после ужина она ставила пишущую машинку в маленькой гостиной и принималась за работу. Она отказывалась заниматься этим в течение дня, говоря, что для этого у нее нет другого времени. Она раз за разом заново перепечатывала все, что написал Петр, пока не убеждалась, что теперь-то все идеально. Иногда она печатала не больше часа, но часто засиживалась за машинкой до глубокой ночи, уже перед рассветом с любовью складывая напечатанное на стол, и появлялась утром с потемневшими от недосыпа глазами. И сколько же ночей, вспоминал потом Дмитрий, его убаюкивал слабый стук пишущей машинки, которая стучала, стучала, стучала во тьме?

Но хуже этого наваждения, изнурявшего Розу, было то, что она снова стала испытывать тревогу, только теперь вдвое сильнее прежнего.

Ее тревога принимала странные формы. Если в воздухе чувствовался легкий холодок, то Петр должен был носить пальто и меховую шапку; если грело солнце, то она боялась солнечного удара; если на улице был лед, она была убеждена, что муж поскользнется и разобьется. Эта тревога вскоре распространилась и на Дмитрия. Иногда, к его великому смущению, она даже настаивала, чтобы Карпенко сопровождал его в школу, не то с сыном по дороге что-нибудь случится. Казалось, она была в состоянии успокоиться только по вечерам, когда муж и сын благополучно возвращались домой.

Затем она стала вместе с ними выходить из дому. Поначалу они даже не понимали, что это значит: она сопровождала Петра в университет или Дмитрия в школу под каким-нибудь вполне благовидным предлогом – навестить подругу, пройтись по магазинам. Но вскоре благовидные предлоги иссякли, и стало ясно, что она просто хочет держать своих родных в поле зрения. Петр, который лишь дважды в неделю отправлялся в университет, решил ей уступить, но Дмитрию пришлось просить, чтобы она оставила его в покое, и часто после того он, с раздражением обернувшись, видел в ста шагах позади себя ее бледное, измученное лицо.

Еще больше всех смущали ее подозрения.

Казалось, они возникали ниоткуда. И все же они мучили ее. Она вдруг решала, что профессор, коллега Петра, строит какие-то козни, а сосед, с которым она была в дружеских отношениях, – агент полиции и следит за ними. Она всерьез предупреждала Дмитрия, что существует тайный заговор черносотенцев, дабы уничтожить всех евреев и социалистов.

– Там может быть кто угодно, – предупреждала она его, – никогда не знаешь наверняка.

Похоже, не было никого вокруг, кого бы Роза не подозревала.

В первые месяцы 1910 года Карпенко стал волноваться, потому что правительство, предоставив Украине некоторую культурную свободу, стало нервничать из-за растущего там чувства национализма.

– Говорят, что власти собираются закрыть все украинские культурные общества, – сказал он удрученно, добавив с усмешкой: – Нам, казакам, остается только снова восстать, как при Хмельницком, – и снова отстоять Украину.

Это невинное заявление прозвучало как бы в шутку. Но вдруг лицо Розы омрачилось.

– Что ты хочешь этим сказать? – потребовала она от него ответа. – Какое восстание? – И еще минут десять донимала юношу расспросами.

А потом, когда Дмитрий спросил ее, что произошло, она повернулась к нему с озабоченным лицом и объяснила:

– Разве ты не знаешь, что при восстании казаков была величайшая резня евреев, какой и Россия не видела. Ты об этом не подумал? Никогда не знаешь, чем все обернется, Дмитрий. Никогда ни в ком нельзя быть уверенным.

И он только покачал головой.

Через неделю после этого случая, когда они остались вдвоем, Роза усадила его за кухонный стол и с серьезным видом сказала:

– Я хочу, чтобы ты дал мне одно обещание, Дмитрий. Ты сделаешь это для меня?

– Если смогу, – ответил он.

– Тогда обещай мне, что станешь музыкантом. Что ты никогда не станешь революционером, как твой отец, но будешь заниматься только музыкой.

Дмитрий пожал плечами. Поскольку у него были все основания для того, чтобы посвятить свою жизнь музыке, обещать это было нетрудно.

– Хорошо, – сказал он.

– Честное слово?

– Да, – улыбнулся он, испытывая раздражение напополам с любовью и жалостью к матери. Каким изможденным выглядело ее лицо. – Но почему?

Она печально посмотрела на него. Дмитрию пришло в голову, что пророчицы Античности, наподобие Кассандры, могли быть немного похожи на его мать – с огромными печальными глазами, которые, казалось, смотрели за пределы настоящего, в ужасное будущее.

– Ты не понимаешь, – сказала она ему. – Из евреев только музыканты будут в безопасности. Только музыканты.

И он умолк, сраженный явными признаками ее безумия.

Несколько раз весной 1910 года Петр пытался убедить Розу обратиться к врачу, но она и слышать об этом не хотела. Он говорил об этом с Владимиром, который дважды приходил к Розе и предлагал ей отдохнуть в Русском, чтобы прийти в себя. Однако она и это отвергла.

– В мае я уезжаю в Германию, – сообщил он Петру. – Думаю, там бы нашелся врач, который бы ей помог.

Но хотя Петр и был согласен, Роза категорически отказывалась даже думать об этом. И никто толком не знал, что делать.

В начале мая Дмитрий невольно услышал странный разговор, который так и остался для него загадкой.

Он и Карпенко были вечером в доме у Надежды. Как обычно, они чудесно провели время, и после долгой дискуссии о музыке он решил сыграть им «Времена года» Чайковского. Однако оказалось, что этих нот в доме нет. Пришлось возвращаться домой за нотами.

Мать оставалась дома одна, так как Петр опять заседал на каком-то собрании. Но, открыв дверь, Дмитрий с удивлением услышал голоса, доносившиеся из маленькой гостиной рядом с прихожей. Мать почему-то говорила шепотом, но густой голос дяди Владимира был слышен отчетливо.

– Я больше о тебе беспокоюсь. Так больше не может продолжаться. Ради бога, дорогая, поедем со мной в Германию.

Потом послышался голос матери, но слишком тихий, чтобы разобрать слова.

– Ни с кем ничего не случится, – сказал Владимир.

И снова ее шепот.

– Честно говоря, мальчику сейчас лучше остаться здесь. Нигде нет таких учителей музыки, как в России.

Теперь наступила более долгая пауза. Он смутно слышал, как мать говорила что-то о письме. Затем снова раздался голос дяди:

– Да-да. Даю тебе слово. Конечно, я могу это устроить. Если что-нибудь случится, я его вызволю. Да, если хочешь, Дмитрий непременно поедет в Америку.

Последовало долгое молчание, а затем ему показалось, что он слышит всхлипывания матери. Вместо того чтобы забрать ноты из гостиной и тем обнаружить себя, он тихо вышел вон, а друзьям сказал, что не смог ничего найти. Позже, лежа без сна в своей комнате и прислушиваясь к тихому постукиванию пишущей машинки матери, он подумал: «Зачем мне Америка?»

Не было никаких сомнений. Из всех вечеров госпожи Сувориной этот был самым невообразимым. Триумф!

Ибо в середине июня 1910 года, спустя две недели после Троицына дня, она принимала монаха Распутина.

Он сказал, что придет днем на чай. Таким образом, госпожа Суворина подготовила для его приема интимный круг, состоявший из членов семьи, из кое-каких наиболее важных для нее друзей и нескольких женщин, которые в течение многих лет намеренно или случайно ущемляли ее тщеславие и которые теперь не могли не быть впечатлены гостем, состоявшим, как известно, в близких отношениях с императорской семьей.

Ее муж все еще был за границей, но она любезно пригласила Петра Суворина с Розой и, естественно, Дмитрия и Карпенко за компанию. Так вот и вышло, что оба юноши оказались среди примерно сорока гостей, с нетерпением ожидавших появления этой странной персоны.

Прошло пять лет с тех пор, как Распутин впервые предстал перед царем, но многое в нем оставалось тайной. Его называли святым, хотя он никогда не был монахом, какие бы слухи о том ни ходили. И действительно, на далеком Урале у него была жена и семья, хотя он редко виделся с родными. И пусть в столице ходили шепотки о его непристойных деяниях, многие приписывали ему сверхъестественные силы.

– Он настоящий отшельник из русских лесов, – сказал Карпенко Дмитрию. – Говорят, шел в столицу пешком из самой Сибири. – Украинец слегка усмехнулся: – Ты же знаешь, он должен обладать даром ясновидца. Просто следи за его глазами.

Однако всем было известно, что теперь за ним ухаживают светские дамы, а самая преданная его поклонница – российская императрица.

Что она в нем нашла? Мало кто знал причину. Императорский двор был отделен от остального общества целой фалангой знатных придворных особ из старых дворянских семей, считавших своим долгом ограждать августейшую семью от варварского русского народа. Жизнь царя и его супруги, дочерей-царевен и маленького цесаревича, наследника престола, была так же сокрыта, как жизнь семьи восточного деспота, – и точно так же непроницаемы были даже видные приближенные русского монарха.

И даже богатая госпожа Суворина не имела ни малейшего представления о том, что наследник престола был болен гемофилией, что он мог умереть от ничтожной раны, поскольку кровь его не свертывалась, и подавно не знала о том, что этот необыкновенный сибирский крестьянин с гипнотическим взглядом занимался лечением цесаревича.

Если госпожа Суворина и намеревалась устроить маленький памятный праздник, то в какой-то момент она испугалась, что ее усилия могут пойти прахом, так как Распутин сильно опаздывал. Но вот наконец двери распахнулись, разговоры замерли – и в гостиную вошел человек во всем черном. Собравшиеся удивленно уставились на него. Потому что он показался совсем не таким, как они ожидали.

– Я думал, он выше ростом, – прошептал Карпенко с явным разочарованием.

Человек, который был «другом» императорской семьи и который знал самую страшную врачебную тайну в Российской империи, едва ли производил какое-то особое впечатление. Он был среднего роста, худощав, с узкой грудью и покатыми плечами – госпожа Суворина с ее высокой прической казалась выше Распутина. Пробор разделял надвое его длинные темные волосы, блестевшие от масла, а жидковатая, неопрятная борода едва доходила до груди. На нем была черная шелковая рубаха до колен и простые штаны. Он мог сойти за мелкого священника одной из тысячи деревень. Хотя его одежда была чистой, а волосы причесанными, от тела исходил слабый, едкий запах, говоривший о том, что моется Распутин нечасто.

Он вежливо поклонился всем присутствующим и, казалось, был благодарен, когда госпожа Суворина пригласила его присесть на диван и угостила чаем.

Однако вскоре все пошло как по маслу. Госпожа Суворина, более кроткая, чем обычно, вежливо беседовала со своим почетным гостем. В разговоре упоминалась императорская семья и высказывались благочестивые чувства по отношению к ней. К Распутину подводили присутствующих, по одному, и для каждого у него находились добрые и благолепные слова. Когда ему представили дочь Надежду, он вежливо сказал ее матери, что у девочки прекрасный характер. Петру Суворину он почтительно сказал: «Ты изучаешь чудеса Божьей Вселенной».

– В нем нет ничего особенного, – заметил Дмитрий Михаилу Карпенко.

Однако через несколько минут, когда госпожа Суворина жестом пригласила его подойти, он изменил свое мнение. Ибо только теперь, оказавшись лицом к лицу с Распутиным, он увидел то, что отличало этого странного человека от других.

Со стороны Дмитрию показалось, что у этого человека довольно хитрый, лисий взгляд: его глаза, любопытные, настороженные, так и зыркали по гостиной из-под густых крестьянских бровей. Но теперь, обнаружив, что они обращены на него, Дмитрий сполна испытал их воздействие.

Они горели – другого слова не подберешь. Они были похожи на два прожектора, сверлящие темноту. И все остальное, касающееся этого человека, забывалось под воздействием их магической, первобытной силы. Только когда Дмитрий подошел совсем близко, гипнотический взгляд как бы смягчился, глаза подобрели, хотя показалось, что белки слегка налиты кровью.

– Ах да… музыкант.

Это все, что сказал ему Распутин. Казалось, он не особенно заинтересовался Дмитрием, хотя тот, вернувшись на свое место, почему-то почувствовал, словно его что-то колет в спину.

Несмотря на эту скромную демонстрацию необыкновенных способностей Распутина, остальная часть приема почетного гостя прошла достаточно спокойно – и Дмитрий так бы и считал данное чаепитие обычным светским событием, если бы не два небольших инцидента, имевших место незадолго до отъезда Распутина. Первый касался его матери.

Роза уже была представлена, сразу после Петра, и, отвесив ей вежливый поклон, Распутин, казалось, забыл о ее присутствии. Он даже не глядел в ее сторону, как вдруг, словно его кто-то подтолкнул, поднялся с дивана, повернулся, быстро подошел к ней, взял ее за предплечье и почти минуту стоял молча, как врач, щупающий пульс. Затем, не говоря ни слова, он спокойно опустил руку и вернулся на свое место, чтобы как ни в чем не бывало продолжить разговор с госпожой Сувориной. Что касается Розы, то, хотя все остальные свидетели этой сцены почувствовали себя томительно неловко, она не испугалась и даже не покраснела, а стояла очень тихо – и никогда позже не упоминала об этом моменте.

Но еще более инфернальной была сцена, внезапно разыгравшаяся при отъезде Распутина.

Карпенко, понаблюдав какое-то время за Распутиным, почему-то вдруг решил, что не хочет быть ему представленным. Когда ему показалось, что госпожа Суворина вот-вот позовет его, он ушел в дальний угол гостиной. И когда гость наконец поднялся, чтобы откланяться, Карпенко незаметно следил за ним стоя за спинами двух пожилых дам.

Распутин был уже на полпути к дверям, когда вдруг резко остановился, повернулся и пошел прямо на него.

Обе дамы покраснели и расступились. Распутин подошел ближе и остановился в двух шагах от молодого человека. Гипнотические глаза смотрели на него, а Карпенко, лишенный прикрытия, трепетал перед Распутиным.

Смерив Карпенко долгим взглядом, Распутин под конец улыбнулся.

– Ну-ну, – тихо сказал он. – Знавал я таких – и в Сибири, и в Петербурге. – И, повернувшись к госпоже Сувориной, добавил: – Умный молодой казак у вас в доме.

Что, черт возьми, он имел в виду? Госпожа Суворина, казалось, поняла его, однако, провожая Распутина до двери, выглядела слегка смущенной.

Но на Карпенко почетный гость подействовал сокрушительно. Когда тот покинул гостиную и Дмитрий подошел к Карпенко, его друг был бледен как полотно и дрожал. Когда Дмитрий обнял его и спросил, в чем дело, Карпенко только прошептал:

– Он видел меня насквозь. Он видел все. Он – сам дьявол.

А когда Дмитрий посмотрел на него с непонимающим видом, Карпенко только поморщился и, неловко обернувшись в сторону госпожи Сувориной, пробормотал:

– Ты ничего не знаешь.

И в течение нескольких недель после этого молодой казак был угрюм и замкнут, и Дмитрий не мог понять почему.

1911, сентябрь

По какой-то причине Роза почувствовала озноб в груди. С чего бы это? Когда она шла по улице, холодный влажный воздух слегка попахивал дымком. Уже час, как стемнело. Тут и там зажглись фонари.

На углу она остановилась и оглянулась. Их с Петром спальня была единственной комнатой в квартире, выходившей окнами на улицу, и она, сама не зная почему, зажгла свечу и поставила ее у окна. Теперь она просто видела ее – маленькое, дрожащее пламя в темной раме, как образ странного тайного стража. Или как послание любви и надежды. Кроме записки, в которой Роза написала, что пошла на прогулку, больше она ничего не оставила.

Она завернула за угол. Ее шаги, как ни странно, казались легкими.

Никто ничего не узнает, и это главное. Это был, по правде говоря, ее дар любви им, о чем они никогда не должны были узнать. Об этом знал только Владимир, но он сейчас с сыном в Париже и должен вернуться только через месяц. Она ничего не написала ему, но он узнает и сохранит ее тайну.

Мимо проскакал на лошадях отряд казаков, возвращавшихся в казармы, они были в бурках, защищающих от осеннего холода.

Когда же все это началось? Возможно, с самого начала: она вышла замуж за Петра Суворина в глубокой депрессии. Это была ее вина. И все же она страстно любила его. Нет, подумала она, она может точно определить настоящее начало. Это было в 1900 году, когда маленькому Дмитрию было пять лет и из Америки пришло письмо.

После замужества Роза почти не общалась со своей семьей в Вильно. Четыре года спустя неожиданно умерла ее мать, а затем ее старший брат и его семья эмигрировали в Америку. В 1899 году за ними последовал и ее второй брат. Их отъезд не удивил ее. Уезжали десятки, сотни тысяч евреев. К 1914 году около двух миллионов евреев уедет из России в Соединенные Штаты, и царское правительство только приветствовало их отъезд. Роза была рада, что ее братья пересекли Атлантику в поисках лучшей жизни, но теперь все это было слишком далеко от ее чувств и мыслей.

А потом пришло письмо. Оно было от ее второго брата, который обычно не любил писать и о котором она ничего не слышала с тех пор, как он уехал. Однако письмо было пространным, с подробным описанием переезда и новостями о семье. В письме также был длинный заключительный раздел.

Мы приехали на остров Эллис. На мгновение мне стало страшно. Когда я увидел эту огромную глыбу здания и увидел очереди других иммигрантов, ожидающих таможенного контроля в огромном зале, я подумал: «Боже мой, это будет похоже на Россию, только еще хуже. Это тюрьма». Но вскоре все закончилось, и мы вышли.

А потом… вот почему я должен был написать тебе, дорогая Роза. Потом мы стали свободны. Можешь себе представить, каково это? Это трудно описать. Знать, что ты свободен. Тут нет жандармов, которые следят за тобой, нет полицейских агентов, которые ищут противников режима. Ты можешь идти куда захочешь. Голосовать может каждый. И у еврея столько же прав, сколько и у любого другого.

Американцы похожи на русских. Они просты и прямолинейны и говорят от чистого сердца – это русские в своем лучшем варианте, вот так! Но они и не похожи на русских, потому что они свободны и знают это.

Вот почему я пишу тебе сейчас, дорогая Роза. Оказавшись здесь, я не могу не думать о тебе. Конечно, ты поменяла веру и живешь в Москве. Но ты уверена, ты действительно уверена, что при этом тебе ничего не грозит? И маленький Дмитрий, независимо от твоего обращения в христианство, которое, я знаю, было сделано из соображений целесообразности, остается для нас евреем, как сын еврейки. Дело не в вере, ты знаешь, что я далек от религии. Но я хочу сказать: если дела в России пойдут плохо, ради бога, приезжайте в Америку. Законно или незаконно, вы там всегда можете что-то устроить. Прошу, присоединяйтесь к нам. Здесь вся ваша семья будет в безопасности.

Письмо произвело на Розу неизгладимое впечатление. Если, живя в Москве, особенно после рождения сына, она редко вспоминала о своем прошлом, то письмо брата неумолимо вернуло ее туда. С горечью она подумала о своем бедном отце и обо всем, что он пытался сделать для нее. Она подумала о своей музыке, которую забросила с тех пор, как вышла замуж. Она вспомнила, какую боль причинила своей матери. И, представив себе своих братьев, поняла, как же ей хочется вновь повидаться с ними!

К тому же это письмо встревожило ее. Хотя ее брат писал о евреях, она не могла не отметить его намеки на агентов полиции и противников режима. Петр, социалист, также мог оказаться в опасности. Она целый месяц размышляла над этим письмом, прежде чем однажды утром показала его Петру.

И насколько же она оказалась не готова к его реакции на это письмо!

– Как это ужасно, – сказал он, – уехать из России.

Когда же она сказала, что, может, им было бы лучше переехать в Америку, он лишь посмотрел на нее с непонимающим видом и предложил отдохнуть. Еще раз поднимать эту тему было бессмысленно. Она обнаружила, что Петр, несмотря на свою мягкость и доброту, был на редкость упрямым и готов был закрыть глаза, лишь бы не видеть того, что не соответствовало его представлению о мире. Они никогда не поедут в Америку – вот и все.

Возмутилась ли она? В то время – нет. Она любила Петра, он был таким добрым и простым, и хотя поначалу он казался ей почти отцом, с годами она все больше стала осознавать, как сильно он в ней нуждался. Это было трогательно. «Не представляю, как бы я жил без тебя, – говорил он иногда. – Конечно, это ангелы тебя послали». А однажды он даже признался: «Тот день, когда ты заговорила об Америке, был худшим днем в моей жизни. Знаешь, на мгновение мне показалось, что ты готова повернуться спиной ко всему, что я люблю. Слава богу, это безумие прошло».

Он нуждался в ней. Он просто обожал ее. И как она могла сказать ему, что происходит с ней теперь?

Страшные сны начались в 1905 году. Они возникли совершенно неожиданно. И тема всегда была одна и та же: погром.

Часто она видела лицо своего отца, окруженного толпой. Затем она видела дородного казака, сидящего в телеге, – сочувствующего, но готового бросить их на произвол судьбы, – и ей снилось, что на этот раз мужики схватили ее отца и куда-то потащили. Однако далее сон становился все более сложным. Время раздвигалось. Она оказывалась в деревне на Украине, но уже взрослой женщиной, а не ребенком. Ее отец внезапно превращался в Петра. Хуже того, под гулким серым небосводом он становился маленьким Дмитрием.

Ночь за ночью повторялись эти сны, и она просыпалась от ужаса в холодном поту. Они были так ужасны, что порой она даже боялась заснуть. И теперь уже наяву ее сводило с ума темное предчувствие: как она ни старалась себя разубедить, в ней крепла уверенность, что с Петром и Дмитрием должно случиться несчастье.

Через несколько месяцев после того, как начались эти сны, возникла другая проблема. Была ли тут связь со снами или нет, Роза не знала, как не знала, в чем тут причина – в подспудном ли ее страхе за близких или в обиде на Петра. Как бы то ни было, новая фобия овладела ею и не собиралась отпускать.

Она больше не могла терпеть прикосновений мужа.

Даже теперь, пять лет спустя, она могла гордиться собой: Петр так ничего и не заметил. Она любила его. Она знала, что он никогда этого не поймет. Иногда она, разумеется, спала с ним и величайшим усилием воли полностью скрывала свое тайное отвращение к половому акту. Но неделя за неделей, месяц за месяцем она придумывала разные оправдания, дабы избегать ночью любовных ласк мужа, в то время как днем изливала на него свою искреннюю любовь. И то ли растущее в ней чувство вины из-за этих предательских уловок, то ли ее повторяющиеся сны, то ли все это вместе подействовало на нее так, что она все больше и больше наполнялась ужасным предчувствием беды, ожидающей ее мужа и сына. И на пике этого кошмара наяву на Дмитрия напали уличные подонки – за то, что он еврей.

Только Владимир разгадал ее тайну. Дорогой Владимир. Каким-то образом он догадался обо всем.

Она обнаружила, что добралась до широкого, опоясывавшего центр города бульвара. Вдоль него несся ветер, срывая листья с маленьких деревьев по обочинам и унося их на восток. Мимо прогрохотала повозка.

Думала ли она, Роза, хотя бы мельком, о Владимире как о любовнике – тогда, раньше? Она усмехнулась. Невозможная любовь, любовь, которой никогда не быть. Но даже их абсолютно платонические отношения приносили радость и боль. Ибо каково это для женщины – знать, что по-настоящему ее понимает не муж, а деверь? Она любила общество Владимира, он возвращал ей счастье. И все же она боялась его. Ибо Владимир вернул ее самой себе, он заставил ее снова заниматься музыкой, он слишком ясно показал ей то, что она пыталась скрыть от себя: мучительную пропасть, отделявшую ее от мужа. И вот она снова сбегала от Владимира в свою тюрьму. «Ты должна уехать, просто выспаться», – убеждал он ее, и она знала, что это правда. Но она не могла. «Ты погубишь себя, моя голубка», – говорил он.

Тогда пусть так и будет.

Владимир обещал увезти Дмитрия в Америку. Это было все, что сейчас имело для нее значение.

Она остановилась возле лавки, где продавали газеты. У входа висела маленькая табличка с заголовками главных событий: бедный Столыпин, верный министр, был застрелен в Киеве в начале этого месяца. Теперь выяснилось, что его убийца – двойной агент, совершивший это злодеяние только потому, что революционная группа, в которую он проник, начала подозревать, что он работает на царскую охранку. Она устало покачала головой.

– Только в нашей бедной России мы живем в таком безумии, – пробормотала она. Неужели вся Российская империя – всего лишь дурной сон, подумала она. – Вполне возможно.

Сон, от которого пора было бежать.

На улице, по которой она теперь шла, стояли трамваи. О, прежние трамваи-конки, основательные, двухэтажные с открытым верхом, запряженные парой лошадей! Они катились по рельсам неспешно, со скоростью конского шага. Однако в последнее время коней заменила электрическая тяга – одноэтажные трамваи двигались гораздо быстрее. Наступала новая эра, в этом не было никаких сомнений. Немного выше по улице Роза увидела на перекрестке трамвайные пути и направилась туда.

Дмитрий уедет в Америку и станет музыкантом. Ее отец часто говорил: «Еврея могут пощадить, если еврей – музыкант!»

На перекрестке у освещенного подъезда стояла кучка людей, невольно наблюдая за женщиной, идущей по улице. Кто-то отвесил ей какой-то комплимент. Этот человек скажет позже: «Но ведь ничего не предвещало! Женщина вела себя совершенно нормально!»

Книга Петра Суворина, конечно же, была ее опорой и защитой в течение последних полутора лет. Сколько вечеров она допоздна преданно печатала ее для своего мужа, пока он крепко спал. Она преданно служила ему, избегая супружеского интима, и ей не нужно было ничего Петру объяснять. Но на прошлой неделе рукопись была наконец допечатана. Муж собирался отнести ее в типографию. Он прославится, конечно, а она лишится своего единственного прикрытия.

А исполнить задуманное совсем нетрудно. Как друг, который только и ждал ее появления, этот заблудившийся трамвай поспешил к ней сквозь вечерний сумрак – как раз в тот миг, когда она подошла к перекрестку. Роза сняла перчатки, словно собираясь что-то отыскать в карманах пальто, и затем снова надела их, даже не заметив, что случайно надела на правую руку перчатку с левой. Приближающийся трамвай, казалось, шептал: «Наконец-то! Поедем кататься, я ждал тебя так давно».

И она сделала два или три шага навстречу.

Все это видели. В том, что произошло, сомнений не было. Женщина, стоявшая на мостовой и что-то искавшая в карманах, в последний момент увидела трамвай, поскользнулась и упала. Она тихонько вскрикнула, когда ее нога, не найдя опоры на влажных камнях, неловко взметнулась вверх. Казалось, что, падая, женщина искала, за что ухватиться. Когда она упала, трамвай уже был перед ней. Все это выглядело как чей-то бред.

В тот миг, когда трамвай наехал на нее, Роза увидела отца.

Никто из свидетелей происшествия не сомневался, что, даже если она и была немного не в себе, это был классический несчастный случай.

Два месяца спустя Дмитрий Суворин закончил три этюда отчасти в манере Скрябина, посвященных памяти матери, – их назовут его первыми серьезными и зрелыми произведениями.

1913

Под занавес года 1913-го Александр Бобров с уверенностью смотрел в светлое будущее. Правда, нужно было преодолеть некоторые препятствия, но он тщательно все обдумал и не сомневался в успехе. Девушке уже исполнилось пятнадцать, и она была ослепительно хороша. Пора начинать действовать.

Александру было двадцать два года. Он был выше среднего роста, крепко сложен и выглядел мрачновато и сурово, как его прадед Алексей, хотя, в отличие от него, был чисто выбрит и не носил усов.

Он считал себя привлекательным мужчиной. Однако это было не совсем тщеславие. Как последний представитель своего благородного рода и, несмотря на либеральные взгляды отца, сторонник порядка, призванного защитить и сохранить царя, он считал своим долгом быть красавцем. Он не позволял себе ни малейшей небрежности в костюме и, будучи штатским, заботился о том, чтобы иметь военную выправку, отличную осанку, что в те дни французы называли tenue. Изрядные усилия Александр прилагал к тому, чтобы, насколько это можно было себе позволить, его видели в самых лучших салонах Москвы. Все его желания и устремления сводились к двум вещам. Первая – назначение на должность судьи, вторая – женитьба на Надежде Сувориной, единственной дочери известного фабриканта. К обеим этим целям он упорно готовился.

Подготовка включала в том числе и школу плотской любви.

– Я буду верен своей жене, – сказал он своему другу, молодому офицеру императорской гвардии. – Но опыт, мне необходим опыт. Мой план таков: иметь десять любовниц. Что скажешь?

– А почему не двадцать, мой милый?

– Нет, – серьезно возразил Александр, – думаю, хватит и десяти.

Он методично взялся за дело и потерял невинность с женой военного врача – приятную женщину лет двадцати пяти забавляла торжественная решимость восемнадцатилетнего юноши попасть в ее постель. Их связь продолжалась три месяца. В Петербурге он встречался с прелестной танцовщицей из кордебалета, поскольку считалось, что тот не мужчина, кто не любил кордебалет. Согласно гусарскому списку, он на короткое время закутил с певицей из цыганского варьете – правда, без уверенности, что та и в самом деле цыганка; и вот уже целый месяц он регулярно захаживал к некоей молодой особе в один из самых престижных столичных борделей. В этот дом терпимости пускали только чистую публику, но, несмотря на избранную клиентуру заведения, Александр жил в постоянном страхе перед возможными печальными последствиями и, кроме того, находил сам бордель неприлично дорогим. Через месяц он вычеркнул его из списка. В настоящее время он крутил свой шестой роман. Веселая вдова, блондиночка, немногим за двадцать, полунемка-полулатышка, казалось, задалась целью не дать молодому человеку уснуть. И пока это его вполне устраивало.

Глядя в будущее России, Александр имел некоторые основания для надежды. Третья дума продержалась полный пятилетний срок, и теперь заседала новая, Четвертая дума. Царю удалось несколько усилить в ней консервативный элемент, хотя радикалы тоже окрепли, ослабив центр; но в целом новый состав был не хуже предыдущего. Его неугомонный отец добился избрания. И надо сказать, что положение в стране в целом было теперь превосходным.

– Столыпина больше нет, и его место заняли ничтожества, – говорил Николай Бобров своему консервативному сыну, – но дело его живет. Посмотри на результаты.

И он с энтузиазмом отмечал их на пальцах:

– Торговля на высоте. Урожайность растет, и в тысяча девятьсот одиннадцатом году мы экспортировали тринадцать с половиной миллионов тонн зерновых. Госдолг сильно снизился: за последние четыре года у нас был профицит бюджета. В сельской местности тихо.

И при этом он удовлетворенно улыбался.

– Знаешь, – сказал он однажды Александру, – я недавно встречался с одним французом, который подсчитал, что при нынешних темпах экономического роста мы к тысяча девятьсот пятидесятому году затмим экономику всей Западной Европы. Только подумай. Ты, вероятно, доживешь до этого.

О революции в те годы мало что было слышно.

– Если повезет, – любил говаривать Бобров-старший, – может, и обойдется.

В самом деле, на дальних рубежах, кажется, собирались какие-то тучки; но ни Бобровы, ни кто-либо из их знакомых не проявляли по этому поводу особого беспокойства.

– Дипломатия решит любые проблемы, – говорил Николай сыну. – Великие державы должны держаться вместе. Потому-то мы и заключаем союз за союзом!

И действительно, система политических союзов была скорее на пользу России. Потребность в огромных французских финансах и выросшее взаимопонимание с Британской империей способствовали созданию военно-политического блока трех этих стран, известного как Антанта. А Германия, Австрия и Италия образовали Тройственный союз.

– Но эти союзы уравновешивают друг друга, – часто говорил Николай. – Они не дают нарушить сложившийся миропорядок.

Только на юге Центральной Европы, в горячем Балканском регионе, намечались признаки реальной опасности. Здесь, при окончательном упадке Османской империи, разворачивалась Австрия. В 1908 году она захватила две провинции Боснии и Герцеговины, населенные преимущественно славянами-сербами. Остальные сербы чувствовали приближающуюся угрозу. Россия, симпатизируя своим братьям-славянам, внимательно следила за развитием событий в этом регионе, столь близком к Константинополю и Черному морю.

– Но все это будет улажено, – пророчествовал Николай. – Война не отвечает ничьим интересам.

И в Европе было мало государственных деятелей, которые не согласились бы с ним.

Действительно, за последние пять лет только одно обстоятельство омрачало чистую душу Александра и причиняло ему некоторый дискомфорт.

Евгений Попов… Что же с ним делать?

В общем-то, даже прямолинейный Александр понимал, что амурные дела госпожи Сувориной его не касаются. Но так велико было его отвращение к Попову и так велико уважение к дяде Владимиру, что мысль о позорном адюльтере хозяйки дома и этого большевика не давала ему покоя. В ту первую туманную ночь, увидев, как тот прокрался в суворинский особняк, Александр испытал нечто вроде личного оскорбления.

Даже тогда, после своего бдения на промозглой улице, он не хотел в это верить. Пытаясь разгадать эту тайну, он стал прохаживаться мимо особняка в позднее время и еще дважды в том же месяце видел, как Попов являлся на свидание. Сомнений быть не могло: дом его невесты и личность его будущей тещи осквернены и запятнаны рыжеволосым социалистом.

Это было ужасно.

Но что же ему делать? Дядя Владимир был его другом. «Если великого человека обманывают, то мой долг предупредить его», – подумал Александр. И дело было не только в бесчестье. Никогда не знаешь, какую беду может принести в порядочную семью такой человек, как Попов. И необходимо же, в конце концов, оградить Надежду. Однако говорить об этом напрямую с немолодым супругом было неловко. Кроме того, если госпожа Суворина узнает, кто раскрыл глаза ее мужу, с ее стороны Александра ждет вечная ненависть. Это идет вразрез с его планами породниться с ней через брак с ее дочерью.

Если бы он только мог как-нибудь убрать Попова… Он был совершенно уверен, что когда-нибудь Попова непременно арестуют, но как навести на него полицию, если он рядом с Сувориной? Дважды он дожидался рассвета и пытался последовать за большевиком, но каждый раз через несколько кварталов Попову каким-то образом удавалось улизнуть.

Решение, к которому он наконец пришел, было достаточно простым. Он послал Владимиру анонимное письмо. Это была довольно удачная записка, составленная из газетных вырезок, и при этом, ради конспирации, безграмотная: Александр гордился своей находчивостью. Он называл Попова не по имени, а «одним рыжим революционером». После этого он продолжал при всяком удобном случае поздно вечером ходить мимо суворинского особняка и, месяц или два не видя и следа Попова, решил, что письмо сработало. Но через некоторое время похотливый социалист вернулся.

Время от времени, и тогда, и в последующие годы, он как бы между прочим интересовался у Владимира: «А что случилось с этим… как его?.. Поповым, большевиком, который однажды был у вас на суаре?» Или, например, спрашивал: «А не арестовали ли того рыжего проходимца, что мы видали раз на фабрике? Интересно, что-то с ним теперь?» Но Владимир в разговоры о Попове не вступал, и Александру ничего не оставалось, как считать, что он свой долг выполнил. «Но когда-нибудь я поквитаюсь с этим наглецом, – поклялся он. – Он выметется отсюда».

Помимо тайных ночных дежурств под окнами, он довольно часто бывал и в самом суворинском доме – и, отчасти ради бесед с Владимиром, отчасти ради того, чтобы иметь что-то общее с Надеждой, начал проявлять почти профессиональный интерес к живописи.

Занятия в университете не слишком обременяли его. Свободное время Александр употреблял с пользой. Он досконально изучил основные направления в западной живописи, а также – что доставляло ему гораздо большее удовольствие – начал углубленно изучать древнее искусство иконописи. По своему обыкновению, он был методичен и серьезен, но со временем у него также развился настоящий вкус к изучаемому предмету. Пожалуй, с еще большими амбициями он приступил к изучению современного искусства. Сын Владимира Суворина, который в основном пребывал в Европе, а не в России, недавно прислал удивительные работы Матисса и еще одного необычного художника, который, казалось, открывал целое новое направление в живописи, полное геометрических фигур и не похожее ни на что виденное ранее. Его звали Пабло Пикассо. И нравились Александру Боброву эти работы или нет, казались ли интересными или совершенно бессмысленными, он изучал каждую новую вещь так тщательно, как будто в ней заключалась загадка, которую следовало разгадать. Он задавал вопросы, соотносил одни работы с другими, пока не стал разбираться в данном предмете больше, чем кто-либо. Кроме того, у него появилось четкое представление о ценах на живопись, так что однажды Суворин весело заметил ему: «Забавно, мой друг, но, хоть вы и русский дворянин, у вас есть все задатки дельца».

Благодаря своим познаниям в мире живописи и старинной дружбе с Владимиром Сувориным, он заслужил уважение Надежды, и это было и важно, и приятно. Она охотно оставляла компанию Карпенко и вечно музицирующего Дмитрия, чтобы пройтись с Александром по отцовским галереям и послушать рассказы о новых направлениях в живописи. «Сколько вы всего знаете!» – говорила Наденька, глядя на него большими серьезными глазами.

Ей уже исполнилось пятнадцать, и, как он часто с тайным одобрением отмечал, она продолжала расцветать. Скоро она станет молодой женщиной. Поэтому Александр был весьма аккуратен в своих отношениях с ней, сохраняя дружескую дистанцию, спокойно впечатляя ее своими познаниями и ожидая, когда она сама потянется к нему.

В настоящее время оставалось решить только одну проблему. Но он надеялся, что все пройдет само собой – и долго не продлится.

Дело в том, что Надежда была влюблена в Михаила Карпенко.

Для Дмитрия Суворина 1913 год был временем не только надежд, но и сильных эмоций.

Ибо никогда еще русская культура не поднималась до таких головокружительных высот. Казалось, что все необычайные события последнего столетия внезапно собрались вместе и обрушились на мир.

– Это не расцвет, – любил повторять Карпенко, – это взрыв.

Европа уже трепетала перед русской музыкой, перед оперой, перед басом легендарного Шаляпина. Теперь русский балет Дягилева покорял Лондон, Париж и Монте-Карло. Два года назад изумительный Нижинский танцевал «Петрушку» Стравинского. В прошлом году он исполнял заглавную партию в необыкновенном, языческом и эротическом «Послеполуденном отдыхе фавна», а в мае 1913 года в Париже стал хореографом спектакля, которому надлежало изменить историю музыки, – «Весны священной» Стравинского. Владимир Суворин, по счастливой случайности, находился в это время в Париже.

– Это было потрясающе, – рассказывал он Дмитрию. – И вместе с тем страшно. Зрители были шокированы и пришли в неистовство. Потом я видел бедного Дягилева. Он не знает, что делать с Нижинским, – Сергей Павлович в ужасе и считает, что тот зашел слишком далеко. И все же это было великолепно, честное слово. Самое захватывающее, что я когда-либо видел в своей жизни.

Он также привез Дмитрию экземпляр партитуры «Весны…» Стравинского, и молодой человек несколько дней просматривал ее, очарованный титанической, первобытной энергией музыки, ее диссонансами – никогда прежде не слышанными – и ее резкими ритмами, и наконец заявил:

– Это как увидеть новую галактику, созданную рукой Бога. Это новая музыка с новыми законами.

– Россия больше не отстает от Европы, – заявил по этому поводу Карпенко. – Мы впереди. И мало кто будет отрицать, что в этом волнующем брожении всех искусств Россия впереди всех, в авангарде.

Если Дмитрий был в восторге от своих музыкальных открытий, то жизнь его друга Карпенко теперь превратилась в вечный водоворот. После гибели Розы квартиру переоборудовали так, чтобы у Петра, Дмитрия и Михаила было по своей отдельной комнате, и эта общая холостяцкая квартира их очень даже устраивала. Благодаря щедрости Владимира у Карпенко было достаточно денег, чтобы продолжить учебу и снимать небольшую студию, а так как он теперь находился в самой гуще авангардного искусства, то дома появлялся, лишь когда заблагорассудится.

Особенностью бурлящего идеями российского авангарда было то, что создавался он как мужскими, так и женскими руками; и время от времени, неожиданно нагрянув, Карпенко сообщал Дмитрию и его отцу о каком-нибудь последнем чуде: буйном абстрактном полотне Кандинского, блестящей декорации Бенуа или картине новой звезды – кубиста Марка Шагала, а еще, непременно – о каком-нибудь новом «-изме». Так что Петр тихо спрашивал: «Ну, Миша, какой у нас сегодня „-изм“?»

В 1913 году это был футуризм.

Это было, конечно, замечательное направление. Русские футуристы под знаком таких блестящих молодых талантов, как Малевич, Татлин и Маяковский, любили сочетать живопись и поэзию, создавая иллюстрированные книги и альбомы, не имеющие аналогов по дерзости художественных приемов.

– Кубизм Пикассо был революцией, – пояснял Карпенко, – но футуризм идет гораздо дальше.

В своих картинах футуристы брали ломаные геометрические формы кубизма и приводили их во взрывное поступательное движение. В их поэзии язык был разъят вплоть до простых звуков; грамматика нарушилась, создавая из слов нечто новое и поразительное. Для Дмитрия футуристические произведения напоминали какую-то огромную, независимо работающую динамо-машину.

– Это искусство нового века – века машины, – радостно заявлял Карпенко. – Искусство преобразит мир, профессор, – говорил он Петру, – наряду с электричеством.

Он даже отложил свои собственные опыты в живописи, чтобы написать несколько стихотворений для новых футуристических изданий.

В двадцать лет Карпенко вырос в поразительно красивого молодого человека. Стройный, смуглый, гладко выбритый, он настолько притягивал к себе все взгляды, что Дмитрий часто с удовольствием наблюдал, как респектабельные дамы на улице забывались, когда он проходил мимо, и смотрели ему вслед. Дмитрий привык видеть его в обществе артистических дев, которые, очевидно, были очень увлечены им; но Михаил предпочитал держать свои любовные истории при себе, и Дмитрий мог только догадываться, какая из барышень на краткое время похищала сердце его друга.

Иногда Дмитрий вспоминал странное происшествие в день встречи с Распутиным, но Карпенко больше не впадал в такое паническое исступление, и постепенно эта история полностью вылетела из головы Дмитрия. И действительно, в счастливом характере Карпенко было трудно разглядеть какие-то недостатки. Истинный красавец, он был совершенно лишен тщеславия. Правда, иногда в последние два года на него накатывали кратковременные приступы, когда Михаил замыкался и угрюмо молчал, но это, считал Дмитрий, были не более чем периоды творческой сосредоточенности. Единственное, что порой огорчало Дмитрия в его друге, – это то, что остроумные замечания Михаила порой граничили с язвительностью и могли ранить всерьез. Но для человека с таким быстрым и блестящим умом, как у Карпенко, это было простительно.

Хотя теперь у каждого из них была своя жизнь, молодые люди часто проводили время вместе. Иногда они ездили в гости к Владимиру Суворину. Дом промышленника в стиле ар-нуво был закончен и стал своего рода жемчужиной. Особенно захватывало дух от главного зала: спиральный узор пола, выложенного цветным мрамором и гранитом, сиреневые стены, витражные окна, заказанные у Тиффани, и лестница из кремово-белого мрамора, замысловато изогнутые перила которой словно готовы были растаять от прикосновения руки. Суворин собирал библиотеку современной литературы, которую он решил разместить в новом доме, а теперь и сам проводил там большую часть своего свободного времени. Карпенко помогал ему пополнять прекрасную коллекцию футуристических изданий, редко появлялся там без гостинца – какой-нибудь новинки, которую хозяин дивного дома принимал с радостной благодарностью.

И конечно, они встречались с Надеждой.

Это были интересные встречи. Иногда друзья приглашали на них и своих друзей, и тогда, как правило, завязывались жаркие дискуссии, в которых Надежда, хотя ей было всего пятнадцать лет, тоже могла принять участие. В те головокружительные дни споры касались скорее искусства, чем политики, но неизменно отличались страстью, на какую способны только русские и французы.

– Читали последнее стихотворение NN? Что думаете?

– Ужасно! Чудовищно!.. Как будто Надсон встал из гроба!. Фальшиво насквозь!.

– А он отважен – публиковать такой старомодный вздор.

– Он подавал такие надежды, но теперь… Нет, больше никакой ему веры.

– Исписался. Это конец.

– Господа, как же вы жестоки и как не правы!.

Мнения скрещивались, как клинки, и Надежда слушала, глядя на Карпенко блестящими глазами.

Иногда к ним заглядывал Александр Бобров, и неугомонный Карпенко, в присутствии компании только что осудившей поэта NN, как бы вскользь спрашивал:

– Нравится ли вам NN, Александр Николаевич?

И поскольку Александр, как всегда, отвечал что-нибудь уклончивое вроде: «Кажется, недурно», вся компания переглядывалась или разражалась насмешливыми воплями, заставляя Боброва хмуро пожимать плечами.

– Бедный малый Александр Николаевич, – говорил Карпенко за его спиной. – Все-то знает и ничего-то не понимает.

А ему в лицо он как-то заметил:

– Продолжайте свои штудии, Александр, вот только художественные течения вас опережают.

Почему Карпенко так ненавидел Боброва?

– Он один из самых упрямых русских на свете, – заявил украинец. Но однажды все же признался: – Я терпеть его не могу за то, что он липнет к Наде. Вот пускай в шутах и ходит.

Но что ему самому нужно было от Надежды? Было ясно как день, что девушка влюблена в него, – хотя и трудно было определить, до какой степени. И Михаил, казалось, не намерен был охлаждать это жаркое сердечко.

– Так что же, ты всерьез о ней беспокоишься? – спросил Дмитрий однажды, когда они возвращались домой.

– Мне кажется, я за нее отвечаю, – откровенно признался Карпенко. – Сердце кровью обливается, как представлю ее рядом с таким болваном, как Бобров.

– А сам что зеваешь?

Карпенко коротко хохотнул:

– Не говори глупостей. Я бедный украинец.

– Ты нравишься дяде Владимиру.

– И не нравлюсь его жене.

Дмитрий иногда замечал, что манера Карпенко держаться и подавать себя, очаровывавшая зрелых женщин, со стороны госпожи Сувориной вызывала холодное осуждение, хотя она ни словом не давала это понять.

– Слушай, да вряд ли она настроена против тебя, – сказал он. И добавил: – Ты же правда не влюбляешь в себя Надю нарочно – лишь бы взбесить Боброва?

На что, к великому удивлению Дмитрия, Карпенко вдруг тихо простонал:

– Ты ничего не понимаешь. В мире нет подобных ей…

– Значит, любишь?

– Будь я проклят. Да. Я люблю ее.

– Тогда не все потеряно, – весело сказал Дмитрий.

Но Карпенко только грустно покачал головой – таким Дмитрий его еще не видел.

– Нет, – тихо сказал Карпенко, – потеряно все.

В один из декабрьских вечеров 1913 года между Надеждой Сувориной и ее матерью вдруг вспыхнула давно тлевшая ссора.

Госпожа Суворина предупредила дочь, чтобы та была осторожней с этим Карпенко.

– Что же дурного в нем? – потребовала объяснений девушка. Неужели дело в том, что Михаил беден? Неужели всколыхнулись классовые предрассудки? Нет, госпожа Суворина это отрицала.

– Нет, просто такова его природа… Он играет с тобой, девочка моя. С его стороны это просто шутка. Не разбей свое сердце.

Это все, что она сказала дочери.

Надежда решила, что ненавидит мать.

Она была влюблена в Карпенко. Как могло быть иначе? Кто мог сравниться с ним красотой и умом? Она восхищалась им, когда была ребенком, но теперь, в расцвете юности, она страдала от порыва первой любви. Впрочем, она бы не так оскорбилась, если бы не одно обстоятельство.

Год назад она узнала о Попове.

Однажды за полночь Надя случайно проснулась и, выйдя в коридор, услышала в прихожей какие-то приглушенные звуки. К своему удивлению, она увидела, как мать скользнула к входной двери, впустила незнакомца. Притаившись у колонн балкона, как когда-то в детстве, девушка увидела, как ее мать и рыжий Попов поднимаются по лестнице.

Поначалу ей было трудно в это поверить. Ее мать – и этот социалист? И с отвращением Надежда подумала: как можно было так обойтись с бедным папой? И все же он терпит ее. Он святой. И хотя ни слова сказано не было, с тех пор она не могла относиться к матери иначе как с упорной скрытой враждебностью.

И к своему великому несчастью, именно в тот вечер, когда госпожа Суворина так неприязненно высказалась о Карпенко, Попов снова решил ее навестить.

Впрочем, знай Надежда, с какой целью Попов пожаловал на сей раз, она была бы ошеломлена даже больше, чем сама госпожа Суворина.

– Слушай, – просто сказал он ей, – давай сбежим?

Как странно. Когда он был моложе, ему и в голову бы это не могло прийти, а сейчас он всерьез был готов бросить все.

Несколько лет назад он надеялся выманить у Сувориных деньги для партии. Он был достаточно опытен, чтобы без особого труда справиться с этой задачей. Но не сделал этого.

О, несомненно, партия нуждалась в средствах. Не так давно в новой большевистской газете появились статьи странного молодого человека из Грузии, его стиль однозначно выдавал бывшего семинариста. Он подписывался «Сталин». Разумеется, это был псевдоним: Сталин – человек из стали. Весь тот год Попов пытался раздобыть хоть что-то для газеты «Правда», но ни разу он не просил финансов у Сувориной.

Это было другое. Он решил, что любит ее. А теперь ему в голову пришла мысль все же взять денег у Сувориных. И сбежать вместе.

Ибо в 1913 году Попов почувствовал, что устал. Надежды на революцию не было. Попытка Ленина воссоединить левых социалистов не увенчалась успехом. Арестов стало больше. Даже молодого Сталина сослали в Сибирь. Попов выдохся: он больше ничего не мог сделать для революции.

– Мы могли бы уехать за границу, – тихо сказал он.

И к собственному удивлению, госпожа Суворина не спешила с ответом.

О, это был необыкновенный человек. Он столькому научил ее. Под его влиянием она привыкла долго и напряженно размышлять о собственной жизни и даже изменила свои политические взгляды. «Я действительно считаю, что у нас должна быть демократия, – наконец призналась она. – Это справедливо и разумно… Мне близка идея монархии, но все же необходимо Учредительное собрание».

Это стало ее тайной, поздней страстью.

И все же она опасалась Попова. Стоило ей заговорить с ним о революции – и он моментально оказывался закован в железный панцирь, ограждавший от всех человеческих чувств, что могут помешать его святому и страшному делу. В такие минуты госпожа Суворина думала: «Этот убьет. Убьет без колебаний».

И вдруг железный революционер сдался. Он улыбался – чуть ли не застенчиво. И ей мучительно захотелось приласкать его.

Дверь распахнулась – на пороге стояла Надежда. На ней был длинный халат, волосы распущены. Ее била дрожь, но губы саркастически кривились.

– Ах да, конечно, – спокойно произнесла девушка, – маме не по нраву мои друзья. Она предпочитает большевиков.

Попов пристально посмотрел на нее, но ничего не сказал.

– Не так ли, мамочка? – с вызовом спросила она. Гнев оказался сильнее – и Надя яростно бросила: – Имей в виду, я знаю, как ты обращаешься с бедным папой. – А потом, глядя на Попова, добавила: – А вы… Вас надо посадить в тюрьму. Скорей бы посадили!..

– Надежда, иди в свою комнату, – поспешно сказала госпожа Суворина. А Попову прошептала: – Вам лучше уйти. – И на его вопросительный взгляд печально покачала головой. – Нет, это невозможно.

И мать, и дочь знали, что с тех пор они никогда больше не вспомнят эту ночь.

1914, август

Медленно и торжественно, в летнюю жару, по улицам, поднимая пыль, шествовала процессия. Впереди в тяжелых митрах и мантиях, украшенных драгоценными камнями, шли священники. Одни несли иконы, другие – огромные хоругви. Пел хор. И навстречу этому шествию, подобно волнам, набегающим на берег, поднималось море рук, творя крестное знамение, – опущенные головы, согбенные спины. Ибо это была еще Святая Русь. Россия вступила в войну.

Александр Бобров со слезами умиления взирал на процессию. Какое это было лето! Засуха и полное солнечное затмение. Каждый крестьянин в каждой деревне ждал беды. Но теперь, когда беда наконец пришла, здесь, на улицах Москвы, случилось некое чудесное и святое преображение. Внезапно все разногласия были забыты, русские стали братьями, объединившимися ради защиты своего Отечества.

Вслед за иконами несли огромный портрет царя. Никто не думал, насколько же странно, что человек, в жилах которого почти нет русской крови и который донельзя похож на своего двоюродного брата, короля Англии Георга V, – центральная фигура этой почти византийской церемонии. Серьезное, маловыразительное лицо Николая II с короткой каштановой бородкой было совсем не иконописным и мало походило на мрачных правителей Московского княжества. Это был типичный европеец – озабоченный, благонамеренный и в общем подневольный принц, оказавшийся по воле судьбы во главе чуждой ему империи. Но то был царь, отец всех русских, и теперь, когда его портрет несли мимо толпы, народ кланялся.

Александр тоже поклонился. Теперь он был в военной форме. А завтра отправится на войну.

Как началась эта гигантская мобилизация, которая вот-вот должна была потрясти мир?

События на Балканах, спровоцировавшие мировой конфликт, были достаточно просты. В 1908 году, когда Австрия, поддерживаемая Германией, аннексировала Боснию и Герцеговину, она дала понять о своем намерении расширить свои границы, но тогда казалось, что ее можно удержать от таких шагов. Лето 1914 года положило конец этой надежде. Когда боснийские террористы убили в Сараево австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда, Австрия настаивала, что это дело рук соседней Сербии, и требовала извинений на унизительных для этой страны условиях. Сербия немедленно извинилась. Однако Австрия отказалась принять извинения и приготовилась двинуться на нее войной.

– Теперь нет никаких сомнений: Австрия и Германия намерены доминировать над всеми Балканскими государствами. Это значит, что они будут контролировать Константинополь и Черное море, – заявил отцу Александр.

Но, помимо такого очевидного стратегического соображения, было еще одно, которое ничуть не меньше волновало Александра.

– Сербы – наши православные братья-славяне, – заявил он. – Святая Русь должна их защитить. Мы обязаны прийти им на помощь.

Именно это Россия и сделала.

Но мог ли этот конфликт остаться региональным? Бог свидетель, на Балканах в течение столетий периодически вспыхивали войны. На какое-то время, когда в безумную дипломатию включился английский лорд Грей, казалось, что это возможно. Но надеждам не суждено было сбыться: разбуженный бог войны зашевелился. На помощь Сербии были посланы русские войска; Германия объявила войну России; за Россией последовали Франция и Англия. К августу в конфликт был втянут весь цивилизованный мир.

По крайней мере, слава богу, это будет короткая война. С этим все были согласны. В то же самое утро Александр получил из Петербурга от своего отца, все еще члена Думы, письмо, полное раздумий на данную тему:

Мой дорогой мальчик, все дело в том, что Германия пошла на огромную авантюру, дабы избежать одновременно войны на два фронта: против Франции на западе и России на востоке.

Ее хваленый план Шлиффена состоит в том, что она может проскочить через Бельгию в Северную Францию, окружить Париж и менее чем за три месяца одержать полную победу на Западном фронте – пока Россия еще только будет проводить мобилизацию. А затем она двинется против нас.

Между прочим, я могу тебе сказать следующее: некоторые хорошо информированные источники сообщают, что у немцев есть довольно подробные планы относительно войны против нас. Империя должна распасться на регионы – на прибалтийские губернии, Украину и так далее, – нам останется только древняя Московия. Подумать только – наша могущественная империя распадается!

Но этого не произойдет, потому что немцы допустили ошибку. Россия может провести мобилизацию гораздо быстрее, чем они рассчитывают. И если мы вскоре пойдем в наступление, имея наши огромные ресурсы живой силы, Германия столкнется с той самой войной на два фронта, которая ей не по зубам. Она будет вынуждена капитулировать.

Общее мнение здесь – как в наших правительственных кругах, так и в посольствах: война закончится к Рождеству.

Александр сразу же записался в добровольцы. Как единственный сын в семье, он был по закону освобожден от мобилизации, но ему очень хотелось принять участие в боевых действиях. Учитывая его социальный статус, он, конечно же, будет офицером, и его сразу же отправят на офицерские курсы. «Но к тому времени, как мы пройдем резервную подготовку, – сказали ему, – все будет кончено. Так что вам не стоит ожидать боевых действий».

Он гордился военной формой, которая была на нем. Форма его будоражила.

И только одна мысль тревожила его. Скоро он должен будет пойти проститься с Надеждой. Но после того, что случилось, захочет ли она вообще разговаривать с ним?

Как он мог так сглупить? Это случилось два дня назад, в доме Сувориных. Он отправился туда сообщить Надежде, что идет в армию. Он в некотором смысле гордился своим решением. Молодой человек в офицерской форме всегда вызывает симпатию.

А там оказался Карпенко.

Бесполезно было отрицать, что увлечение Надежды этим украинцем и не думало проходить, – за последние полгода она, кажется, по-настоящему влюбилась в него. Какая горькая ирония судьбы! Ему, Александру, было двадцать три года, и он только что завершил учебу; Надежде было шестнадцать, и она расцвела. В этом году он планировал сделать ей предложение. Но теперь он со вздохом поймал себя на мысли: Наденька еще дитя, она вырастет и все поймет; просто еще не время.

Они стояли у окна, когда он вошел в комнату. Карпенко, очевидно, только что сострил, и она заливалась звонким смехом. Как непринужденно они смотрелись вместе. А потом Карпенко повернулся и…

Что именно он сказал? Странно, но Александр почти ничего не запомнил. Что-то вроде: «А вот и наш вояка, Бобров-богатырь». Что-то вполне безобидное, хотя и слегка насмешливое.

И Александр потерял самообладание.

– Я не знаю, как вы, украинец, смотрите на эту войну, – холодно сказал он.

Да, им обоим было известно, что в Австрийской империи действительно жили украинцы, а также имелась небольшая группа украинских националистов, которые видели в грядущей войне шанс освободить Украину от российского господства. Велись разговоры, чтобы кого-то интернировать. Но при этом сотни тысяч украинцев уже были мобилизованы в российскую армию.

Карпенко побледнел.

– Украинцы – не предатели. Мы будем сражаться за царя, – тихо сказал он.

Но, все еще озлобленный и довольный тем, что хоть раз заставил противника защищаться, Александр не мог остановиться:

– Да неужели? И мы увидим вас в военной форме? Или, возможно, вы предпочтете не подвергать свою жизнь опасности?

Наступила ужасная тишина. Это было несправедливо: большинство студентов освобождалось от мобилизации, а молодые люди, имеющие влиятельных друзей, с их помощью мгновенно находили способы избежать армии. И все же он увидел, как покраснел Карпенко.

Но, о господи, как глупо все получилось!

– По-моему, ничего ужаснее сказать вы не могли, – раздался голос Надежды. Глаза ее горели. – Я думаю, Александр Николаевич, что вам лучше уйти.

Что же он натворил? Какого же дурака он свалял? Осмелится ли он вернуться? Он должен. «Я не могу уехать, – пробормотал он, – оставив все как есть».

Поэтому он, собрав все свое самообладание, медленно направился к большому особняку Сувориных.

Знал бы Александр Бобров о короткой беседе, имевшей место в этом доме всего час назад, он и в самом деле был бы очень удивлен.

Именно госпожа Суворина заставила Карпенко это сделать. Она вызвала его сегодня утром. Их встреча была недолгой, но, несмотря на ненависть, он не мог не восхищаться тем, как спокойно и деловито хозяйка дома вела игру.

– Девочка влюблена в вас, – просто сказала она, – и это зашло слишком далеко. Мы оба понимаем, что вы должны сделать.

Карпенко неловко стоял у большого кресла с прямой спинкой. Как же все это объяснить? Надежда стояла рядом с ним, ничего не подозревая.

– Я думаю, ты знаешь, Надя, что ты очень дорога мне, – начал он.

Все было не так уж плохо. Он любил ее и чувствовал себя ее защитником. Он мягко объяснил, как много значит для него их дружба, и постепенно подвел ее к самому главному.

– Похоже, я невольно ввел тебя в заблуждение, я должен кое-что прояснить. – Он сделал паузу. – Наша дружба никогда не может быть чем-то большим, чем просто дружбой.

Она побледнела, но продолжала спокойно смотреть на него. Разве что нахмурилась.

– Ты хочешь сказать, что у тебя кто-то есть?

– Да.

– Я этого не знала. Давно ли?

– Да.

Она снова нахмурилась.

– Ты ведь не женат, правда?

– Нет.

– Возможно, у тебя все изменится.

Он печально посмотрел на турецкий ковер на полу под ногами. Затем покачал головой.

– Мое сердце находится в другом месте, – сказал он и тут же смутился от столь нелепого выражения.

Но она, казалось, не заметила этого.

– Спасибо, что признался, – просто сказала она. – Я бы хотела… Я прошу тебя… уйти. Прямо сейчас.

Для Дмитрия Суворина – и тогда, и после – этот теплый августовский день был как сон.

Может, из-за жары, пыли или из-за угрюмого серо-голубого неба; может, из-за звона колоколов или пения священнослужителей; а может, из-за этой средневековой русской толпы, которая безостановочно текла по улицам двадцатого века. А может, из-за людей в окнах домов – из-за тысяч бледных лиц за стеклами и на балконах, казавшихся почему-то маленькими и отстраненными в этом могучем городе, который превратился в театральную декорацию.

Было уже далеко за полдень, когда, застигнутый проходящей мимо процессией, он оказался возле суворинского особняка. Он знал, что Карпенко тоже намеревался быть там, и, надеясь застать друга, вошел. Первой, на кого он наткнулся, поднявшись на второй этаж, была Надежда.

Она стояла в одиночестве у окна в небольшом салоне и смотрела на улицу. Лицо ее было довольно бледным – она как-то странно притихла, и, глядя вниз, она крестилась вместе с толпой, мимо которой тянулась бесконечная процессия со священниками, иконами и хоругвями.

– Странно, – сказала она наконец. – Последняя война, когда мы сражались с японцами, мне казалась какой-то несерьезной, ненастоящей. Наверное, я просто была очень маленькой.

– Та война была далеко.

– А тогда люди тоже испытывали такой же патриотизм?

– Очень не уверен.

– Святая Русь… – Похоже, ей не хотелось вдаваться в подробности. И эти два ее слова просто повисли в тишине. – Трудно представить, – продолжала она, – что люди, которых ты знаешь, могут погибнуть.

Дмитрий кивнул. Его собственная хромота означала, что медики никогда не допустят его ни до какой военной службы. От этого он не чувствовал себя виноватым. Это был просто факт.

– Кто из наших знакомых воюет? – спросил он.

– Хотя бы Александр Николаевич, – ответила она.

– Да, действительно. – Он сделал паузу. – Кстати, к вам не заходил Карпенко?

– Заходил. Он ушел.

– А куда, не знаешь?

– Нет.

Она немного молчала, а затем заметила:

– Это ведь обязательство, верно? Я имею в виду, когда говоришь: «Я готов отдать свою жизнь» – и, возможно, действительно отдаешь ее.

– Да, полагаю, что так и есть.

Она еще некоторое время смотрела на длинную процессию, состоявшую в основном из простого народа, а потом заметила:

– Я что-то устала. Приходи ко мне еще, Дмитрий. Как только сможешь.

Несколько мгновений спустя, уже на улице, Дмитрий решил, что Карпенко мог заглянуть в новый дом дяди Владимира. Он шел туда мимо почти пустых переулков и, если не считать патриотического перезвона церковных колоколов, день, казалось, был погружен в тишину. Ветра не было. Все, даже листва деревьев, мимо которых проходил Дмитрий, было покрыто мелкой пылью.

Дом в стиле ар-нуво, который занимал большой угловой участок, тоже показался Дмитрию пыльным и запущенным, как будто штукатуры только что закончили отделывать стены, да так и бросили его. Дмитрий поднялся по ступенькам ко входу и дернул шнур звонка.

Он услышал звонок, но ответа не последовало. Суворин, конечно, держал лишь минимальный штат прислуги, но все равно было странно, что никто не отвечает.

– Наверное, спят, – пробормотал он и снова дернул звонок, хотя и без особой уверенности. По-прежнему никакой реакции. Ну, значит, пошли посмотреть на процессию, пожав плечами, решил он. Ладно, в другой раз.

Скорее случайно, чем намеренно, не рассчитывая ни на что, он взялся за ручку тяжелой двери. К его великому удивлению, дверь открылась. Ее забыли запереть. И поскольку ему было жарко, а делать было нечего, он решил войти.

Как восхитительно прохладно было внутри. В высоком холле с кремово-белой лестницей стояла тишина. Голубой и зеленый свет мягко просачивался сквозь высокие окна. Дмитрий стоял в потоках этого прохладного света, словно рыба в красивом подводном гроте. Главная гостиная, столовая и библиотека – он плыл по коридору все дальше, тихонько продвигался вперед, надеясь отыскать хоть кого-нибудь, но было пусто.

Может, уйти? Да, пожалуй, надо уйти. Но прежде он решил заглянуть наверх. Даже если вокруг никого, было приятно исследовать сказочный дом вот так, в одиночку.

Хотя внизу он знал все, на верхнем этаже Дмитрий был только однажды; там находились гостиная и кабинет хозяина, но где точно – он вспомнить не смог. Поднявшись по винтовой лестнице, Дмитрий медленно обошел лестничную площадку, открывая одну дверь за другой. Вот гостиная, вот спальня, нет, и это не кабинет. Он уже собирался спуститься вниз, когда в небольшом коридоре слева от себя заметил еще одну дверь. Должно быть, здесь! Он подошел и повернул ручку.

Красивая комната. Голубые стены, оконный витраж со странным романтическим пейзажем – вдалеке горы, а на переднем плане деревья с красными и золотыми плодами. На дальней стене картина Гогена: две обнаженные женщины и таитянский закат за ними.

Однако это был не кабинет. Хотя слева стоял письменный стол, а в центре – шезлонг, в дальнем конце комнаты стояла большая кровать.

А на кровати – его дядя Владимир и Карпенко.

Оба они были обнажены. Владимир, большой, волосатый, лежал спиной к Дмитрию, но ошибки быть не могло. Мощная рука покоилась на плече Михаила. Тот, однако, повернул голову к двери и встретил взгляд Дмитрия.

Они смотрели друг на друга. Затем Карпенко улыбнулся Дмитрию странной, немного виноватой улыбкой, как бы говоря: «Ну, теперь ты все знаешь…»

В полной растерянности Дмитрий неслышно отступил, закрыл дверь, спустился по лестнице в наполненный тишиной холл и вышел на улицу.

Какое-то время он шел к себе домой, не в силах разобраться в собственных чувствах, настолько велики были его потрясение и ужас. И когда он наконец свернул во двор с покрытой пылью яблоней, то, возможно, не без удивления осознал, что должен как-то защитить своего друга. Что же касается дяди Владимира, то он чувствовал, что его, Дмитрия, предали, и при этом он был абсолютно убежден, что Надежду надо навсегда оставить в неведении.

В тот день, похожий на сон, Дмитрий Суворин понял, что в людях есть много такого, чего он не может уразуметь.

Только ближе к вечеру, собравшись наконец с духом, Александр Бобров вошел в суворинский особняк и, к своему удивлению, узнал, что Надежда готова с ним увидеться.

Еще более удивительным было то, что, прежде чем он успел пробормотать тщательно подготовленное извинение, она коснулась пальцем его губ и сказала:

– Забудьте об этом. – Потом взяла его за руку и предложила пройтись по галерее.

Александру показалось, что она недавно плакала, но то ли по этой причине, то ли по какой-то другой в ее поведении было что-то тихое, нежное, чего он никогда раньше не замечал.

Но это было ничто по сравнению с его удивлением и радостью, когда, уже перед его уходом, она повернулась к нему и сказала:

– Ну что ж, Александр, вы отправляетесь на войну. Обещайте вернуться ко мне, ладно? – А потом, подняв голову и глядя на него с легкой улыбкой, добавила: – Может быть, вы хотите поцеловать меня?

И она протянула к нему руки.

1915

Прошел ливень. Земля была влажной, и на солнце от нее шел пар, а Александр сидел в траншее со своими людьми. Перед ними расстилалось огромное польское поле, за ними тянулась череда деревьев.

Скоро должно было начаться.

Александр Бобров оглядел свое подразделение. Тридцать три человека, все, кроме одного, новобранцы, призванные зимой и прошедшие базовую четырехнедельную подготовку. Единственный ветеран, двадцатисемилетний резервист, Александр, его тезка, был назначен исполнять обязанности подпрапорщика.

Их окоп был не очень глубоким. Как только они углубились на два с лишним аршина, капитан, осматривавший передовую линию, нетерпеливо сказал им: «Мы здесь, чтобы сражаться, а не копать».

Этот невысокий и толстый капитан с жесткими седыми бакенбардами и красным лицом был офицером старой закалки, и Боброву порой казалось, что капитан втайне считал войну досадной помехой, отвлекающей серьезных людей от настоящего призвания военных – сидеть в офицерском клубе. Однако этим утром он был оживлен и суетлив.

– Теперь уже недолго, – сказал он им час назад. – Держись, ребята! – А потом исчез.

Александр смотрел на огромное грязное поле перед собой. В полуверсте отсюда оно резко шло под уклон, и далеко на его краю, там, где начинался лес, были видны только верхушки деревьев. Оттуда ли появятся вдруг немецкие каски? Или клубы дыма? Этого Александр не знал. Это было его боевое крещение, он впервые пробовал настоящий вкус войны.

Война. В своей основной задаче русское командование добилось успеха. Мгновенные молниеносные удары летом 1914 года застали врага врасплох. Русские войска, не встречая сопротивления, прокатились через Польшу и врезались в немецкую армию в Восточной Пруссии, вызвав паническое отступление противника. На юго-западном направлении русская армия со стороны Украины устремилась на территории Австро-Венгрии, и только теперь ей помешали прорваться с севера, через Силезию, в Германию и к самому Берлину.

Правда, первоначальный успех был оплачен чрезмерной ценой. Наступление через Польшу не получило должной поддержки. Когда немцы контратаковали, потери были ужасающими. Четверть миллиона человек было убито в ходе августовского наступления с северного направления; к концу 1914 года потери русских, включая военнопленных, достигли поразительной цифры – 1 200 000 человек.

Но Германия сражалась на два фронта. Ее гениальный план провалился. А Российская империя, униженная в двух последних войнах – Крымской и Русско-японской, – показала себя военной силой, с которой надо считаться. К началу 1915 года Германия сосредоточила свои основные усилия против нее. А к марту 1915 года в помощи России так нуждались ее союзники, Франция и Англия, что неохотно согласились с ее условием: по окончании войны в качестве приза ей достанется не что иное, как древний город Константинополь – мечта всех русских правителей со времен Екатерины Великой.

Однако в 1915 году немцы начали наносить ответные удары. И теперь они наступали под гром и грохот выстрелов и взрывов.

Александр Бобров задумчиво посмотрел на своих людей. Он их любил. Он полагал, что и они его любят. Но как же ему хотелось, чтобы они были подготовлены получше!

Ибо если великое наступление 1914 года было драматичным, то вторая попытка 1915 года носила совсем иной характер.

Он никогда не забудет своего удивления в тот день, когда им выдали оружие. Потому что, когда двадцать его человек получили винтовки, офицер, ответственный за выдачу, резко распорядился:

– Хватит.

– А как же остальные? – удивленно спросил Александр.

– На фронте возьмут.

– Вы хотите сказать, что там есть склады?

Офицер с сожалением посмотрел на него.

– Заберут у своих товарищей-солдат, – сказал он. – У павших.

И вскоре Александр обнаружил, что в некоторых полках на этом участке фронта двадцать пять процентов солдат были посланы вперед без оружия, чтобы, так сказать, забрать его из рук мертвых. Каким-то образом ему удалось выпросить и добыть винтовки для всех своих людей, но он знал одно подразделение, где половина солдат была вооружена вилами, и ходили слухи, что на юге одна рота готовилась сражаться с врагом голыми руками.

Он знал, что артиллерия, поддерживающая их, имеет только два снаряда на одно полевое орудие, но он не сказал об этом своим людям.

Связь тоже была не на высоте.

Два дня назад Александр был на командном пункте роты, где была установлена рация. Капитан по рации подробно информировал полковника о готовности личного состава роты и ее дислокации и выглядел весьма довольным собой.

Бобров был озадачен.

– Мы что, передаем сведения просто так? – спросил он капитана, когда тот закончил доклад.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, без всякого кода? Вы же докладывали открытым текстом.

Капитан, нахмурившись, уставился на него:

– А что вас удивляет?

– Я просто подумал: а что, если враг прослушивает наши переговоры? Все наши планы, позиции – все это он теперь знает.

И тут лицо капитана прояснилось.

– Да не валяй ты дурака, Бобров, – улыбнулся он. – Мы ж по-русски говорим, душа ты простая! Откуда немцу-то русский знать, немец ни бельмеса не разберет.

Все так и было. Сообщения для русской армии передавались открытым текстом, и, как позднее отмечало германское Верховное командование, «это сильно облегчило положение на Восточном фронте».

Почему все было настолько ужасно? Отчасти, как уже понял Бобров, потому, что в высшем командовании заседали такие же умники, как этот капитан: старомодные солдафоны с ухватками прошлого века, презиравшие современное оружие и знать не желающие современных методов ведения войны. Главнокомандующий Сухомлинов был именно таким человеком. Группа перспективных молодых офицеров, которых не устраивало такое положение дел в армии, не обладала никакой возможностью что-то изменить.

Но дело было не только в тупицах-генералах. Тот же капитан как-то в минуту откровенности признался Александру:

– Беда-то в том, что у нас боеприпасов было для скоростной войны, а на долгую кто ж рассчитывал? У нас и фабрики-то не поспевают боеприпасы поставлять.

И что, спрашивал себя Александр, что думают обо всем этом его люди? Тем было едва за двадцать. Никто из них не рвался служить в армии, но все, казалось, были согласны, что Россию надо защищать. Впрочем, было и исключение – в лице славного широкоскулого, не слишком сообразительного парня из маленькой деревушки в Рязанской губернии. Он нравился Александру, и они часто болтали по вечерам. Только в одном он никак не мог убедить этого молодого крестьянина.

– Я имею в виду, ваш благородие, они ж на Рязань не напали, – сказал тот однажды с искренним недоумением в голосе. – Так от кого ж защищать?

– Но если мы не будем сражаться с ними здесь, в Польше, они могут позже добраться до Рязани, – возразил Александр.

Однако это парня не убедило. Он только пристально посмотрел на Александра, а потом с детской улыбкой ответил:

– Так точно, ваш благородие. Но опять же – а ну как не доберутся?

И Александр задавался вопросом, сколько еще в русской армии таких же вот солдатиков, как этот простой рязанский парнишка?

Все началось внезапно, и это было совсем не похоже на то, что он ожидал.

Не было ни немецких касок, ни кавалерийских эскадронов с блестящими саблями наголо, ни шеренг солдат с винтовками. Ничего, кроме отдаленного, угрюмого грохота.

А потом начали раздаваться взрывы. Сначала немецкие снаряды падали позади. Затем еще несколько взорвались на поле перед окопом, подняв столбы грязи. Противник хорошо знал их позиции. И пока его люди, испуганные и озадаченные, прятались в своем ненадежном укрытии, грохот все продолжался и продолжался.

Весной и летом 1915 года русская армия испытала на себе всю тяжесть хорошо организованных немецких артобстрелов.

Спустя два часа в окопе появился капитан. Его усатое лицо было забрызгано грязью. В окоп было только одно прямое попадание. На удивление точное. Молодой рязанский крестьянин просто исчез с лица земли.

– Давай, Бобров! Уходим! – крикнул капитан. – Отступаем!

Все выбрались из окопа и последовали за капитаном, стараясь держаться леса, где не падали снаряды. Вскоре достигли командного пункта. Он был уничтожен.

– Вот немчура проклятая! Что есть то есть, стрелять они умеют, – сказал ему капитан с кривой усмешкой.

«Не такой уж он плохой мужик, – подумал Александр. – Просто немного устарел».

И оглянулся, чтобы убедиться, что все его люди рядом.

Над головой взвизгнул снаряд. Потом еще один.

А потом раздался очень громкий хлопок. Действительно очень громкий. И все вокруг побелело.

1915, июль

Он просыпался очень медленно, как сквозь туман, под звуки рояля.

«Как странно, – подумал он. – Должно быть, я умер. Иначе как бы я оказался здесь, в своей спальне, в доме своего детства в Русском?» Он с любопытством осматривался. Похоже, что ангелы решили немного изменить обстановку, но не было никаких сомнений в том, где он находится: за окном зеленело знакомое дерево. Этот звук рояля был поистине божественным. Александр закрыл глаза.

Когда он, все еще удивляясь, снова их открыл, то увидел склонившуюся над ним Надю – она смотрела на него и улыбалась. Он с недоумением воззрился на нее, потом нахмурился. Неужели она тоже умерла? Как это печально.

А потом услышал ее взволнованный голос.

– Дмитрий, Дмитрий! Он пришел в себя.

И небесная музыка прервалась.

Это была идея старшего Суворина. Когда Александра привезли в Москву, все еще в бессознательном состоянии, и его отец не знал, что делать, богатый промышленник сам все организовал. Уже три недели Александр находился под присмотром врача и медсестры.

Мало-помалу он осознал, что произошло. Немецкий снаряд, который едва его не убил, был одним из тысяч артиллерийских снарядов, обрушенных на русскую армию и отбросивших ее на север от Польши на триста с лишним верст.

– Это катастрофа, – сказала ему Надежда, когда на третий день он уже достаточно окреп, чтобы говорить. – Большая часть территории Литвы захвачена. Они наступают по всей Латвии. И наши войска все еще отступают. Старый генерал Сухомлинов уволен. Как раз вовремя. Все говорят, что правительство некомпетентно. Говорят, что мы можем надеяться только на помощь святого Николая Чудотворца!

Но самые поразительные новости пришли от его отца.

Хотя в начале года царь распустил Думу и, по закону военного времени, взял все правление на себя, поражения русской армии были так велики, что он был вынужден созвать Думу снова, и поэтому Николай Бобров находился в столице. С начала войны сильные антигерманские настроения вынудили правительство изменить название столицы: Санкт-Петербург был переименован в Петроград. Отец находился в Петрограде, о чем говорил и штемпель на его письмах.

Письма были полны интереснейшей информации. Он давал краткие характеристики важных персон в парламенте – Родзянко, председателя Думы, который был «дородным, но мудрым»; Керенского, лидера социалистов, который «хороший оратор, но не имеет никакого реального политического плана, кроме как убрать царя», – и некоторых других. Он пересказал все придворные сплетни. «Друг императрицы, Распутин, причинил столько хлопот своим распутством, что его отправили обратно к семье в Сибирь. Будем надеяться, что он там и останется». И главное, к удивлению Александра, его отец был настроен оптимистично:

Немцы не могут победить Россию по простой причине: мы продолжаем отступать, но у нас всегда есть резервы. Наполеон столкнулся с тем же самым. Даже если мы оставим им столицу, мы все равно истощим их.

Но нынешний кризис – наша последняя и лучшая возможность реформировать правительство. Царь не хотел снова созывать Думу, но теперь ему пришлось это сделать. Мы навяжем ему демократические процедуры и тем самым спасем Россию.

Из поражения вырастает победа, мой дорогой мальчик.

Александру оставалось только надеяться, что отец прав.

Долгое время он был еще очень слаб. Похоже, взрыв каким-то образом повредил его внутренние органы. Его обширные раны все еще причиняли ему боль. «Но вы еще молоды. Вы поправитесь», – весело сказал ему доктор. Его посадили в инвалидное кресло-коляску и обустроили комнату внизу таким образом, чтобы он мог сам выезжать на веранду и наслаждаться обществом гостей.

В доме было полно народу. Чудесной Арине, как экономке и домоправительнице, не было цены, и она лично следила, чтобы вовремя подавали самовар к чаю, и угощала всех чудесной выпечкой, появлявшейся на веранде каждый день после обеда. Несмотря на войну, маленький музей и мастерские функционировали, а сын Арины, Иван, которому исполнилось шестнадцать лет, был учеником резчика по дереву и делал большие успехи.

Хотя Петр Суворин и Карпенко остались в Москве, все остальные члены семьи переехали в деревню, и Александру было интересно наблюдать, кто чем был занят. Госпожа Суворина помогала новому земству разместить поток беженцев с фронта. «У нас в деревне есть даже две еврейские семьи», – сообщила она. Владимир превратил суконный завод в Русском в небольшую оружейную фабрику, производящую патроны и гранаты. Что касается Дмитрия, то он музицировал и каждый день что-то сочинял. Были уже написаны двенадцать сюит для фортепиано и две части его первой симфонии – ноты хранились в запертом на ключ шкафу, к рукописям Дмитрия вся семья относилась с почтительным благоговением, какое приличествовало разве что иконе.

А потом туда приехала Надежда.

Ее отец открыл в Русском маленький дом для инвалидов, где лечились раненые солдаты, и она каждый день ходила туда ухаживать за ними. Иногда в дом на чай приглашали тех, кто был уже достаточно здоров. И хотя Александр иногда замечал в девушке некоторую холодность по отношению к матери, ему казалось, что в ее манерах появилась какая-то новая мягкость, которая, в частности, адресовалась ему.

Так – в мире и согласии – прошел июль, а затем и август. В августе доктор дважды разрешил ему съездить на бричке в монастырь. Как приятно было снова оказаться среди родных мест.

Однако сама деревня показалась ему незнакомой.

– Удивительное дело, – сказал Александр Суворину. – Что случилось? Я никогда прежде не видел здесь такого процветания.

Так оно и было. В то время как к лету 1915 года большие города страдали от войны, в русской деревне она привела к изобилию. Как это получилось?

– На самом деле, – объяснил Суворин, – все очень просто. Как и большинство властей в военное время, правительство платит за все, а чтобы платить – печатает деньги. Следовательно, происходит инфляция. И единственное, что нужно всем, – это зерно, и оно у крестьян. Цены на зерно высоки, у нас был хороший урожай, и все жители деревни получили сверхдоходы. – Он усмехнулся. – А знаете, этот пройдоха Борис Романов даже граммофон себе купил. Кажется, Чайковского на нем крутит.

Неделю спустя, посетив уютный дом Бориса Романова, Александр сам увидел это чудо. И он спрашивал себя: может, эта война все-таки спасет Россию и его оптимистичный отец прав?

Дурные события пришлись на конец августа. Царь распустил Думу и решил лично взять на себя обязанности главнокомандующего русскими армиями. Он сам отправился на фронт.

В первую неделю сентября Александр получил длинное письмо от отца. Оно уже не внушало оптимизма, и последние его строки были полны дурных предчувствий.

Все, начиная с Родзянко, умоляли царя не делать этого, но царь, упрямый малый, счел своим долгом остаться самодержцем. Так что демократия при царизме мертва, я в этом уверен. Что же касается его попыток возродить армию, то они обречены на неудачу. Я могу предвидеть только хаос.

Здесь снова появился Распутин. Я слышал, что он виделся с самим царем. Боже, спаси нас!

1917, 2 марта

Даже теперь в это было трудно поверить.

Царское правление закончилось. Россия стала свободна.

Николай Бобров стоял у окна и жадно смотрел на улицу. В тот день из-за простуды он не выходил из дома. Прошло уже три часа с тех пор, как его сын Александр отправился в Таврический дворец, где заседала Дума, чтобы узнать последние известия. Он вот-вот мог вернуться.

Конечно, новости уже должны были поступить. Конечно, к этому времени царь уже должен был подписать акт отречения.

– Видит Бог, – пробормотал Николай, – больше никакого царя. – Власть теперь у Боброва и его товарищей.

Как все это было странно, и все же не так уж удивительно. Опасения, высказанные в то роковое лето 1915 года, оправдались.

Царь часто выезжал на фронт. Правда, армия действовала не так уж плохо. Великое Брусиловское наступление 1916 года, начавшееся в то время, когда англичане вели массированную атаку на Сомме, хотя и не сумело сломить противника, но все же принесло России некоторые успехи на Западном фронте. Со стороны Кавказа русские войска вошли в Турцию. Но на юге Германия и Австро-Венгрия продвинулись через Румынию к западному берегу Черного моря, и англичане были вынуждены отступить из Галлиполи, оставив Россию все еще заблокированной у выхода из Черного моря и неспособной экспортировать свое зерно.

Война на Русском фронте, как и на Западном, зашла в тупик.

Но что делалось в столице – тут оставалось только развести руками. Это был настоящий кошмар. Императрица, эта неумная и неврастеничная немка, была оставлена на попечении правительства. Похоже, она возомнила себя новой Екатериной Великой – и не постеснялась прямо так и заявить какому-то бедняге-чиновнику. А рядом с императрицей – тайно или явно – ошивался этот ужасный Распутин.

Так странно было наблюдать за происходящим. Иногда Боброву казалось, что власть устраняет любого, у кого есть хоть капля таланта. Вознаграждалась только слепая преданность царю. И этот бесконечный список назначений и увольнений – более сорока новых губернаторов за один год! – заставил одного думского остряка заметить, что у правительства эпилептический припадок. Вся вера в правительство испарилась. Мерзкие слухи об императрице и Распутине дошли даже до войск на фронте. Ходила молва, что эта отвратительная парочка тайно сговорилась с немцами.

Слава богу, в декабре 1916 года группа аристократов избавили Россию от этого проклятого Распутина, но к тому времени ущерб, нанесенный стране, был уже весьма ощутимым.

Бобров собственными глазами увидел признаки перемен. Все партии в Думе, даже консерваторы, выступили против царя. Хотя армия проявляла твердость и упорство на фронте, дезертирство приняло массовый характер. А потом ужасная зима оставила столицу без еды и топлива.

Так больше продолжаться не могло. Уже несколько недель вся Дума бурлила. Приближенные к царю говорили, что у Николая Александровича началась депрессия. Даже некоторые из его родственников, великие князья, считали, что он должен уйти ради спасения монархии, и предполагали ввести регентство.

– Но лично я считаю, – впоследствии говорил Николай Бобров, – что главным фактором, подействовавшим на решения царя, была погода.

Ибо вдруг в феврале 1917 года, после суровой зимы, резко потеплело, и весь Петроград вышел на улицы.

Демонстрации были стихийными. Народу было много. Начались не только забастовки, но и массовые уличные беспорядки. Полиция и казаки были в безнадежном меньшинстве. И тут власти совершили огромную ошибку: они вызвали себе на помощь военные гарнизоны.

Это не были части регулярных войск, а новобранцы, призванные из деревень, которых месяцами держали взаперти в переполненных казармах. Зачем им было стрелять в народ? Они взбунтовались и присоединились к протестующим.

А 28 февраля все кончилось. Царь, оказавшийся в ловушке за пределами столицы после посещения фронта, прислал сообщение, что Дума должна быть распущена до апреля.

– А мы отказались, – со спокойной улыбкой говорил Бобров. – Мы отказались уходить и вдруг поняли, что мы и есть власть.

Об этом заявили депутаты. Толпа на улице, казалось, была с этим согласна. В конце концов, что еще наверху оставалось, если не Дума? На следующий день Дума предложила царю отречься от престола, и русский монарх обнаружил, что на всем белом свете у него нет ни одного друга.

Где же застрял этот молодой человек? Николай очень гордился своим сыном. Александр уже мог ходить; он считался офицером, но был признан непригодным к дальнейшей действительной службе и последние недели проводил в столице с отцом. Хотя он все еще был монархистом, теперь он терпимо относился к либеральным взглядам своего отца; и даже его потрясло поведение властей в последние месяцы. Видимо, он задержался, заключил Николай, поскольку, скорее всего, ожидает каких-то важных новостей.

Николай улыбнулся. Как странно, подумал он. Он, вдовец, шестидесяти двух лет от роду. Он потерял свое поместье. Его страна была охвачена ужасной войной, конца которой не было видно. Его монарх только что пал. Но сегодня ему казалось, что его жизнь начинается заново.

Лично ему было жаль царя. Он не считал его чудовищем – Николай Романов был обычным слабым человеком, попавшим в безвыходное положение. Но хотя Бобров много лет упорно бился за то, чтобы достичь какого-то либерального компромисса с неуступчивым правителем, теперь, когда царя не стало, он почувствовал облегчение. Наконец-то может начаться демократия.

Что там на днях сказал его сын? Он с такой страстью спорил.

– Ты не понимаешь, что делаешь, отец, – предупреждал он. – Вся империя была создана для того, чтобы вращаться вокруг царя. Все, все привязано к нему. Это как какая-то огромная машина, которая вращается вокруг одного стержня. Выньте этот стержень – и весь механизм просто развалится на куски.

Развалится ли Россия на куски? Николай не видел причины для этого.

– У нас есть Дума, – сказал он. – А в Думе – разумные люди.

– Эх вы, либералы! – с грустной улыбкой ответил Александр. – Вы всегда полагаетесь на то, что люди будут разумны.

Лучше Думы, по мнению Николая, трудно было что-нибудь создать. По крайней мере, пока. В конце концов, для России это был самый демократический орган. Уже была выбрана группа, которой предстояло действовать в качестве Временного правительства, и почти все партии согласились поддержать его. Вчера, как он слышал, некоторые лидеры от рабочего класса и меньшевики образовали в Петрограде что-то вроде органа местного самоуправления – «Совет», как они его назвали. Николай знал одного или двух из тех лидеров – и все они были неплохими людьми. С их помощью можно было бы навести порядок на заводах.

И тогда наступит прогресс. Программа Временного правительства была ясна: продолжать войну до победного конца. Все, кроме большевиков, согласились с этим, а большевики мало что значили. Затем следовало быстро провести выборы в новое Учредительное собрание, которое заменит Думу. Оно и есть настоящий демократический орган. Один человек – один голос. Все, и левые, и правые, были согласны и с этим.

– Я чувствую, – пробормотал Николай, глядя на улицу, – луч живительной надежды.

И тут он увидел Александра.

Сын явно торопился и выглядел взволнованным. В руке у него был листок бумаги. Значит, это и есть официальное отречение. С радостной улыбкой Николай приготовился встретить его.

Только почему же мальчик хмурится? Неужели царь снова выдал какую-то глупость?

– Отречение состоялось? – поинтересовался Николай.

– Нет. Царь до сих пор не решается подписать его. Но подпишет, конечно. У него нет выбора. Даже генералитет – и тот предлагает ему уйти.

– Тогда что это? – указал Николай на листок бумаги.

Александр молча протянул его, и Николай прочел.

Это было короткое, из семи пунктов, обращение, адресованное Петроградскому военному гарнизону.

В нем предписывалось каждой роте избирать солдатские комитеты, которые снимали бы с офицеров контроль над всем вооружением и техникой. Упрощалось обращение к офицерам и отменялось отдание им чести в свободное от службы время. Комитетам надлежало также избрать представителей в Петроградский совет, который объявлял, что именно он, а не Временное правительство является теперь окончательным органом власти по всем военным вопросам.

Оно было подписано Комитетом Петроградского совета, датировано предыдущим днем. И обращение было озаглавлено просто и без каких-либо объяснений: Приказ № 1.

Николай недоверчиво уставился на него, а затем разразился смехом:

– Это абсурд! Петроградский совет – это всего лишь неофициальный рабочий орган. Он никем не избирается и не имеет никакой власти. Никто не обратит на него внимания.

– Увы. Я был в некоторых казармах. Все готовы ему подчиниться. Некоторые солдаты просто смеялись надо мной, потому что на мне офицерская форма.

– Но регулярные войска, наши солдаты на фронте…

– Приказ уже направляется к ним. Я уверен, большая часть войск исполнит его.

Николай молчал, как громом пораженный.

– Тогда кто здесь главный? – воскликнул он.

Александр пожал плечами:

– Бог его знает.

1917, июль

Борис Романов удовлетворенно хмыкнул, выходя с тенистой веранды в гостиную. Слышно было только тиканье часов в мраморном корпусе.

Он любил этот дом с его зелеными стенами, с маленькой белой галереей и прохладными комнатами. Каждый день после обеда он устраивался на веранде. Когда-то дом принадлежал Бобровым, потом Владимиру Суворину. А теперь, как бы там ни было, принадлежал ему. При этой мысли он мрачно улыбнулся. Революция – его революция – наконец-то пришла.

Последние несколько месяцев в Русском были странными. Известия об отречении царя и о новом Временном правительстве не торопились просачиваться в провинцию. Борис узнал об этом лишь десять дней спустя. Он встретил крестьянина из Рязанской губернии, который и через месяц все еще отказывался верить в такие новости.

Что там творится, в этом Петрограде? Временное правительство обещало создать Учредительное собрание. Хорошо. Теперь была полная свобода слова и собраний. Тоже неплохо. Но прежде всего падение царя должно означать следующее:

– Теперь, – сказал он своей семье, – мы получим землю.

Все это знали. Временное правительство обсуждало, как это сделать. Всю весну солдаты дезертировали с фронта и возвращались домой, чтобы не пропустить распределения земли. Двое из них появились в деревне Боброво.

Но ничего не произошло. Временное правительство, как и во всем остальном, действовало с точки зрения буквы закона – медленно и нерешительно.

И в конце апреля Романов сам привел деревенских жителей в поместье. Все было очень просто. Остановить их было некому. Когда он вошел в дом, там была только Арина.

– Ты по какому праву тут раскомандовался?

Он ухмыльнулся:

– По праву народа.

А когда она по глупости попыталась преградить ему дорогу, он со смехом оттолкнул ее в сторону.

– Это революция, – сказал он ей.

Ситуация была странной – как будто об этом месте все забыли. Формально поместье все еще принадлежало Владимиру Суворину, как и заводы в Русском. Но Суворин был в Москве. Арина продолжала жить в доме, как и ее сын Иван, который до поры до времени продолжал свою работу по дереву. Тем временем крестьяне срубили несколько деревьев перед домом Суворина и теперь на склоне холма пасли свой скот. И кто вообще мог что-то на это возразить? Так или иначе, это был вопрос времени – узаконить новых собственников.

Бориса Романова волновала только революция.

Для других, возможно, она могла означать нечто большее. В том же месяце июле в Петрограде была предпринята попытка свергнуть Временное правительство. Безумный план – вооруженное восстание – тех самых большевиков. Большевиков Борис знал. Это были такие же прощелыги, как тот рыжий Попов. Их в последнее время становилось все больше – с лозунгом «Вся власть Советам» и с кричащими передовицами в газете «Правда». Но их раздавили. Один из их главарей, Троцкий, сидел в тюрьме. Другой, Ленин, по слухам, бежал за границу.

– И будем надеяться, что других нету, – сказал Борис.

Теперь во главе правительства стоял новый человек, социалист, по фамилии Керенский. Для наведения порядка он вызвал генерала Корнилова. Возможно, это ускорит созыв Учредительного собрания и легализацию распределения земли.

Борис медленно поднимался по лестнице. Вот уже три месяца, как он с интересом изучал дом и его содержимое. Конечно, какие-то книги и картины показались ему странными. Рояль, однако, вызывал у него восхищение. Один из его сыновей даже сыграл на нем пальцем какую-то песенку.

Только сегодня ему пришло в голову, что одну часть дома он еще не исследовал. И он отправился на чердак.

Однако, к своему разочарованию, он обнаружил, что Суворин чердаком не занимался. Длинное низкое помещение под крышей было почти пусто, половицы голые. Только в самом конце, под маленьким круглым окошком, он заметил несколько пыльных старых коробок.

Не спеша и без особого интереса он открыл их и скорчил гримасу. Разные бумаги. Старые письма, счета и прочая бобровская чепуха. Он пожал плечами и уже собирался отвернуться, когда заметил один край листка, слегка торчавший наружу. «Пожар в Русском», – прочел он заголовок на этом листке. Он нахмурился и вытащил его – в него был вложен еще один лист бумаги. Похоже, это было что-то вроде письма.

И стояла подпись: Петр Суворин.

1917, 2 ноября

Был час ночи, и они были одни.

Накануне вечером, когда московский Кремль еще держался, на улицах шли бои, но теперь в городе было тихо. В Петрограде и Москве Ленин и его большевики захватили власть.

Или нет?

Попов улыбнулся госпоже Сувориной, и, несмотря на все что было, она улыбнулась ему в ответ. Она подумала, что ее революционер словно помолодел.

– Так расскажи мне, – попросила она, – что на самом деле произошло?

И он рассмеялся.

Октябрьская революция, потрясшая весь мир, строго говоря, таковой не являлась. Это был переворот, совершенный партией меньшинства, о котором большинство населения даже не знало.

В течение всего 1917 года, с момента отречения царя, Россию шатало от непонятного двоевластия. С одной стороны, это было Временное правительство, имевшее мало реальной власти, с другой – съезд Советов, который имел растущую сеть местных органов управления на заводах, в городах и деревнях, но не имел реальной легитимности. Для формирования демократического Учредительного собрания нужны были выборы, но правительство, даже после того как его возглавил популярный социалист Керенский, действовало мучительно медленно. Тем временем экономика рушилась, ощущалась нехватка продовольствия, да и сами члены правительства чувствовали опустошенность.

И пока это правительство ни на что не смело решиться, большевистская партия начала неуклонно прибирать к руками Советы. В июле большевики сглупили и предприняли попытку восстания, которое было подавлено, но это не остановило их политического роста. К началу сентября Троцкий и его большевики имели большинство в Петроградском совете. А спустя еще несколько дней большевики заполучили большинство и в Москве. Однако в целом по стране они оставались в меньшинстве. Вполне допускалось, что большевики станут со временем доминирующей левой партией, но опять же – могли и не стать. И именно при этой, довольно неопределенной ситуации Ленин в октябре 1917 года не без труда убедил своих соратников-большевиков еще раз попробовать захватить власть.

Все началось вечером 24 октября и было организовано главным образом Троцким, из штаб-квартиры Петроградского совета, находившейся в бывшем женском монастыре и бывшем Смольном институте благородных девиц.

– И самое удивительное, – заявил Попов, – как все это было просто. – Он ухмыльнулся. – Основную часть своей задачи мы проделали скрытно.

Осуществить революцию оказалось блистательно легко. Заговорщики всего-навсего переходили от одного жизненно важного объекта к другому, ставя пикеты или захватывая их, и мало кто из работников, которых они сменили, осмеливался оказать им сопротивление. Большевики уже сделали все возможное, чтобы завоевать авторитет в военных гарнизонах, и насчет военных можно было не беспокоиться – те не намеревались им мешать. Так что бедный Керенский ничего не смог противопоставить ненавистным большевикам. К утру почти все ключевые точки города были без лишнего шума захвачены.

– Керенский отправился за город за военной поддержкой, – сказал Попов, – но и тут ничего не получилось. В Зимнем дворце остались только министры Временного правительства с какой-то охраной из казаков и женским «батальоном смерти». Ну и еще инвалидов войны было сорок человек, боже правый!

– Значит, вы штурмовали Зимний дворец?

– Штурмом это назвать было сложно. Кто-то из бабья все же знал, как обращаться с оружием, оттого наши люди к ним не совались. У нас было пять тысяч моряков. Но когда морячки увидели, что там стреляют, они тоже туда не сунулись!

– Я слышала, что Зимний дворец подвергся обстрелу.

– Это верно. Героический крейсер «Аврора» обстрелял дворец. К сожалению, у них не было ни одного боевого снаряда, поэтому они стреляли холостыми. После чего в ход пошли орудия Петропавловской крепости. Но те, кто стрелял, промахнулись.

– Но там невозможно промахнуться. Крепость же напротив дворца.

– Тем не менее они промахнулись. Я видел своими глазами.

– А потом?

– А потом всем все надоело, Зимний сдался, наши люди вошли и разграбили дворец. – Он усмехнулся. – Хотя в будущем, я уверен, мы будем рассказывать эту историю несколько иначе.

Госпожа Суворина задумчиво посмотрела на Попова. Она редко виделась с ним в последний год, но их все еще тянуло друг к другу. Она понимала, почему в момент своего триумфа тот не мог не послать сообщение, что зайдет к ней сегодня вечером.

Мысли роились в мозгу госпожи Сувориной. И что же теперь изменится? Да, недовольные имелись: государственные служащие, какие-то профсоюзы и банки выступили против узурпации власти большевиками – и объявили забастовку. Еще не поздно было вводить войска. А кто-то, напротив, реагировал совершенно спокойно. Петроградская фондовая биржа, к примеру, словно и не заметила, что власть, по сути, оказалась захвачена силой. Цены не взлетели. Как заметил один промышленник: «Кто такие эти большевики? Это партия внутри Советов рабочих. А вся власть уже давным-давно именно у Советов, а не у Керенского. И вряд ли что-нибудь изменится в ближайшее время».

Правда, первым делом новая власть объявила, что все поместья теперь должны быть поделены между крестьянами, но это всего лишь юридически подтверждало и без того сложившуюся ситуацию. В том же Русском крестьяне давно заняли их поместье. Госпожа Суворина уже смирилась с этим.

Ну что ж, время поближе познакомиться с теми, кто осуществил переворот. Она видела список фамилий. Про Ленина и Троцкого говорили давно, их она знала – и боялась. Но вот с милейшим Луначарским, министром культуры, они как-то встречались, он запомнился ей как человек образованный и отзывчивый. Другие имена не говорили ничего. Один товарищ, председатель по делам национальностей, по имени Сталин, был вообще неизвестно кто.

Или вот, скажем, Попов. Даже сейчас, через десять лет, она не могла сказать, что это за человек. Иногда, как в ту ночь в 1913 году, он был живым и теплым человеком, а через миг – снова лишь революционером под толстой броней долга и цинизма. Он мог убить без колебаний и не почувствовать никаких угрызений совести. И что еще хуже, он без тех же колебаний мог лгать.

Каким-то образом она чувствовала это почти на уровне интуиции, он представлял эту новую власть. Если бы удалось раскусить его, то, возможно, она смогла бы понять этих людей, которые были его коллегами.

И тогда она задала ему вопрос, который беспокоил ее больше всего на свете:

– Что же вы собираетесь делать с Учредительным собранием?

За Учредительное собрание ратовали все партии, включая большевиков. Временное правительство Керенского назначило выборы на ноябрь. Что же будет теперь, после переворота?

Он удивленно посмотрел на нее:

– Выборы же назначены.

– И они состоятся?

– Разумеется.

– Совершенно не разумеется! Откуда мне знать, что ваш Ленин не диктатор?

– Даю слово, что он не диктатор, – серьезно произнес Попов. – Верь мне, Учредительное собрание будет созвано. Это часть нашей программы. Мало того, все решения нынешнего правительства – о распределении земли, обо всем – носят лишь временный характер и подлежат ратификации Учредительным собранием.

Он посмотрел ей прямо в глаза. Она вздохнула и поверила.

– Ты обещаешь?

– Да.

1918, январь

5 января 1918 года в Петрограде состоялось Учредительное собрание. Поскольку выборы прошли значительно позже большевистского переворота, было бы трудно отрицать, что их результаты отражают волю народа в текущий момент. Из 707 депутатов самая большая группа – 370 человек – принадлежала крестьянской партии, то есть эсерам. Большевики, представлявшие одну из менее крупных партий, имели 170 депутатов. Другие партии, включая меньшевистскую, были представлены не более чем ста членами, сюда входили также представители нескольких мелких партий и беспартийные депутаты. Таким образом, захватившие власть большевики оказались в явном меньшинстве, имея лишь двадцать четыре процента голосов.

Учредительное собрание просуществовало лишь один день. Ленин наблюдал за происходящим с балкона. Собрание не признало большевистское правительство верховной властью и отказалось подчиняться решениям Советов. В ту же ночь Ленин, применив военную силу, разогнал его.

Таким образом, после столетий царского правления и Февральской и Октябрьской революций демократия в России просуществовала один-единственный день.

– Вы уж извиняйте, – заметил один из матросов, разгонявших собрание, – но оно не потрафило.

Раньше так говорили про царя, а теперь многие солдаты называли так Ленина.

На следующий день госпожа Суворина послала записку Евгению Попову:

Ты солгал. Ты наверняка знал. Все было спланировано заранее.

Больше не приходи ко мне.

1918, февраль

Судьба Александра Боброва решалась на заледенелой московской улице. Нельзя было до такой степени потерять бдительность, тем более накануне своего отъезда.

Ибо было ясно, что обоим Бобровым пора бежать.

– Похоже, – сухо заметил Александр, – в новом времени обойдутся и без нас.

И действительно, началась новая эпоха. Официально она началась 31 января. Ибо в этот день, по постановлению правительства, то бишь Совнаркома, Россия перешла на западный, григорианский календарь и перестала отставать от остального мира на тринадцать дней. Но какой бы ни была дата, Россия, которую знал Александр, самым странным образом растворялась прямо у него на глазах.

Она была в подвешенном состоянии между войной и миром. С Германией было подписано перемирие, но условия мира, о которых вел переговоры Троцкий, еще не были согласованы. Предположение некоторых революционеров-идеалистов, что если предложить воюющим сторонам разойтись по домам, то немцы придут в восторг и так и поступят, не оправдалось. Всеобщая революция в Европе, на которую рассчитывали некоторые, в том числе и Ленин, и не думала начинаться. Тем временем в этом неуютном мире старая Российская империя начала рассыпаться. Литва и Латвия, а на севере Финляндия уже провозгласили свою независимость. На западе Польша наверняка будет потеряна. Официальная власть на Украине рухнула, но пока большевики пытались взять все под свой контроль, украинские националисты уже провозгласили новое украинское государство.

А дома все, что казалось знакомым и привычным, было разрушено. Земля принадлежала народу; началась программа национализации промышленности. Православной церкви было объявлено, что вся ее собственность конфискуется и что она лишается всех своих прав. Фактически Церковь была поставлена вне закона. «Совсем скоро, – заявил Ленин, – мы построим социалистическое государство». Казалось, что у него получится.

Ибо хотя большевики все еще были в меньшинстве, они оказались решительнее всех прочих. Оппозиция пребывала в растерянности; Ленин ловко втянул некоторых экстремистов крестьянской партии – террористов – в свое правительство, чтобы хоть таким образом заручиться их поддержкой. Повсюду были отряды Красной гвардии, на заводах росли, как грибы, большевистские ячейки, и, что самое опасное для Бобровых, в последние два месяца начала действовать новая организация, возглавляемая безжалостным товарищем Дзержинским: ЧК.

Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией была очень эффективным органом. Но всего интереснее было, что подразумевалось под всеми этими грозными словами на самом деле. С точки зрения ЧК, в подстрекательстве к мятежу был повинен целый ряд политических противников большевиков, в том числе и многие либеральные кадеты. Их объявили врагами народа. Николай Бобров только что узнал, что он – один из них.

Александр Бобров шел довольно медленно, потому что был погружен в свои мысли. На нем было старое пальто с поднятым воротником, рабочая фуражка и пара тяжелых сапог. Поднятый воротник немного защищал от ветра и холода, но главное – почти закрывал лицо. Где-то с месяц назад он начал одеваться как рабочий. Его отец скрывался.

Их побег организовал Владимир Суворин. Госпожа Суворина должна была переправиться в Финляндию и оттуда в несколько этапов добраться до Парижа, а там встретиться с Сувориным-младшим. Сопровождать ее должны были двое Бобровых, переодетых рабочими. Повсюду господствовала страшная неразбериха, и потому само их путешествие не должно было быть слишком тяжелым.

– Просто держись подальше от неприятностей, пока не уедешь, – посоветовал Владимир.

Положение самого промышленника было любопытным. Хотя большевики хотели национализировать всю промышленность, они все еще не знали, что делать с такими людьми, как Суворин. Если он будет сотрудничать с новой властью, то он, при его обширных знаниях и многочисленных связях, может оказаться полезен.

– Они знают, что без промышленности и финансов не обойтись, – объяснил Владимир Александру. – У меня даже есть друг в Совнаркоме – министр культуры Луначарский. И все же, – добавил он, – боюсь, что через несколько месяцев мне придется последовать за вами.

Надежда, несмотря на упреки, уговоры и мольбы, настояла на том, чтобы остаться с отцом, а Александр только час назад пришел проститься с ней.

С того времени, когда он в Русском оправлялся от ран, молодые люди очень сблизились. Дважды он делал ей предложение. Но в суматохе, происходившей вокруг, она просто умоляла его: «Не сейчас».

Александр не сомневался, что через год она с отцом тоже будет в Европе. И тогда, думал он, придет их с Надеждой время. Забавно, что они оба будут никем – просто парой эмигрантов. Но почему бы и нет?

– Береги себя, Сашенька, – сказала она и поцеловала его на прощание долгим поцелуем.

И именно эти мысли, пока он шел по улице, заставили его по глупости забыть обо всем.

– Табачку не найдется? – Перед ним стоял солдат, глядя на него снизу вверх. – Папироской угости, братишка, а?

Александр рассеянно и свысока посмотрел на него. Поодаль стояли, наблюдая за ними, еще шесть или семь солдат-красногвардейцев. Подошедший к нему был нагловатым малым. Случись такое год назад, он призвал бы этого типа к порядку.

– Папиросу тебе, да? – раздраженно сказал он. – А я не курю. – И шагнул дальше.

Что, черт возьми, случилось с этим наглецом? Солдат вдруг вцепился в его пальто. Его просительный взгляд засверкал злобой. Он кликнул других, те подошли и один из них снял с плеча винтовку.

И тут Александр понял, что он натворил.

Он ответил этому мерзавцу, как мог бы ответить год назад. Он забыл изменить голос, и в нем сразу же прозвучали аристократические нотки. Он ответил высокомерно, чуть ли не с презрением, и, что хуже всего, он использовал то самое фамильярное «ты», отделяющее старшего по званию, с которым офицеры всегда обращались к своим солдатам.

Его раскусили мгновенно.

– Ух ты, офицеришка. Фамилия?

– Иванов. Я не офицер.

– Не офицер, как же, держи карман шире! Я так кумекаю, ребята, словили мы гада. Одежонку-то подходящую подобрал. Отличное у тебя пальтишко, господин хороший. Что, мужиком заделался, да?

И вдруг Александр согнулся пополам от боли – кто-то, махнув прикладом, ударил его в живот. Он рухнул на тротуар на коленях.

– Что нам с ним делать, ребята?

– В трибунал его.

– Может, сначала обыщем его?

– Что, давно с ЧК по душам не болтал? Ща мы тебе устроим, – со смехом сказал первый. – Вставай, барин. Битте-дритте, ваше благородие. Офицеришка и есть.

Александр, пошатываясь, поднялся. Слава богу, при нем не было никаких документов.

– Моя фамилия Иванов, – сказал он слабым голосом.

– Во, во кого нам надо! – крикнул один из солдат. – Я его знаю, он с Комитета. Эй, товарищ, подь сюды!..

Солдаты наперебой рассказывали Евгению Попову, как спросили у прохожего табачка, а тот контра недобитая, беглый офицер, а Попов все это время смотрел на Боброва с легким удивлением.

– Говорит, Иванов его фамилия, – добавил один из красноармейцев и замолчал.

Попов улыбнулся, но, казалось, думал о чем-то другом. Наконец он заговорил:

– Этот человек, товарищи, хороший большевик. Он один из нас.

Солдат, остановивший Александра, изумленно уставился на Попова.

– Дак он говорит-то как! – возразил он. – Точно из бывших!

Попов снова улыбнулся.

– А вы разве не слышали, как говорит Владимир Ильич? – спросил он. Отчасти забавным было то, что Ленин произносил свои обличительные антикапиталистические и антибуржуазные речи с прононсом, столь характерным для верхушки среднего класса. – Кроме того, товарищ, есть такие офицеры, которые смыли с себя позор царской службы и теперь верны большевикам.

Это было правдой. Даже среди высшего командного состава были люди, которые сочли своим патриотическим долгом служить новому правительству, так же как они служили старому.

– А проштрафятся – в расход их, голубчиков, – с улыбкой добавил Попов.

Красногвардейцы с сомнением посмотрели на него:

– Не ошиблись ли часом, товарищ? Хитрый он больно, гад.

Попов пожал плечами.

– А вы сами его спросите, – сказал он, глянув на Александра, и еще раз изобразил улыбку. – Он расскажет.

Александр и сам потом не мог понять, как пережил следующие минуты. Жизнь его висела на волоске. Времени на раздумья не было, как и заготовленной заранее легенды.

– Меня зовут Александр Павлович Иванов, – медленно начал он. История была короткая. Длинную он бы просто не сумел повторить второй раз. Он рассказал, что был ранен в бою, что после фронта возненавидел старый режим и предложил свои услуги большевикам.

– Денег у меня нету, – сказал он. – И к сожалению, я все еще болен. – Потом он предложил показать им свои фронтовые раны.

– Да здравствует революция, – тихо сказал Попов.

– Да здравствует революция, – повторил Александр.

Солдаты повернулись к Попову.

– Сами все слышали, – сказал он им. – Я за него ручаюсь.

– Ну, коли ты из наших, тогда живи, – сказал первый солдат и похлопал Александра по спине. – Жаль, табачку у тебя нет, – добавил он.

Солдаты ушли.

Под взглядом Попова, стоявшего рядом, Александр чувствовал себя абсолютно разбитым. Дело было не только в ударе прикладом и не только в пережитом страхе: он чувствовал себя униженным, поскольку пришлось опуститься до жалкой лжи перед человеком, которого он больше всех на свете ненавидел и презирал. Он встретился взглядом с Поповым.

– Почему вы так поступили? – спросил он.

С минуту Попов не отвечал. Казалось, он тоже размышлял.

– Помните, как вы однажды назвали меня лжецом? – сказал он. – Я тогда тоже использовал вымышленное имя. Это вызвало у вас отвращение, не так ли? – Он помолчал, холодно глядя на Александра. – Вы еще назвали меня трусом. – Он медленно повел головой из стороны в сторону. – А почему вы сейчас так вдохновенно лгали, Александр Николаевич? Я вам объясню. Вы лгали не просто так. Вы лгали не случайно. Вы лгали, чтобы спасти свою шкуру.

Александр не мог это отрицать.

– Я просто хотел посмотреть, как вы это сделаете, – спокойно сказал Попов. – Интересное было зрелище. Завтра, или послезавтра, или послепослезавтра вас схватят. И тогда я вас уже не спасу. Вам придется самому за себя отвечать. И если меня спросят, я скажу, кто вы есть на самом деле. – Он сделал паузу. – А пока, положим, вы будете знать, что ничем не лучше меня. На самом же деле вы даже хуже. Вы – ничтожество. Прощайте.

Попов ушел.

Александр Бобров, глядя ему вслед, все спрашивал себя: правда ли это?

На следующий день Бобровы уехали в Финляндию.

1918, июль

В месяцы, предшествовавшие июню 1918 года, во Владимире Суворине стали происходить довольно неожиданные перемены. Трудно сказать, были ли они следствием событий, бурливших вокруг, или просто приблизилась старость.

События той весны могли бы потрясти любого.

Через неделю после отъезда жены его вызвали в ЧК и спросили, где она. Он сказал им чистую правду, что она уехала в Финляндию.

– Мы оцениваем ваше состояние в двадцать пять миллионов рублей, – заметил один из чекистов. – Что вы можете сказать на это?

– Я и не знал, что у меня так много денег, – вежливо ответил он.

– Это ненадолго, – пообещали ему.

В марте Суворину сообщили, что дом в стиле ар-нуво переходит в собственность государства, а еще спустя два дня большой суворинский особняк стал музеем. В апреле его заводы в Русском были экспроприированы. В конце мая его попросили потратить несколько дней на объяснение различных аспектов работы всех его московских заводов, после чего он лишился и их. К июню у Суворина уже ничего не осталось.

Это было странно. Он никогда особенно не интересовался предпринимательством за пределами России, за исключением того, что касалось искусства. У него не было зарубежных инвестиций. Единственными вкладами в иностранных банках, которыми располагал этот крупный промышленник, были счета в Лондоне и Париже, на которые он и его сын покупали произведения искусства и которых хватало на жизнь супруге, но не более того. Поэтому к июню Суворин стал беден.

Самого его никто не преследовал. Когда дом стал музеем, его лично посетил министр Луначарский, добрейшей души человек, который со своей лысиной и пенсне на носу походил скорее на профессора, чем на революционера.

Луначарский был прямолинеен:

– Дорогой мой, музею нужен смотритель. Кто, как не вы, может им быть? А дочку берите себе в помощницы.

И им разрешили поселиться в маленькой квартирке в задней части дома, когда-то там жила экономка.

Поэтому каждый день Владимир Суворин торжественно водил по галереям группы рабочих, которых Луначарский с энтузиазмом отправлял к нему на грузовиках, а Надежда пыталась растолковать озадаченным пролетаркам картины Пикассо или тихо подметала пол.

Физические перемены в Суворине были таковы: во-первых, он похудел так, что оставшаяся одежда висела на его крупной фигуре. А во-вторых, то ли потеря веса сказалась на лепке его лица, то ли что-то не так было с организмом, только начал он стремительно меняться. Его нижняя челюсть как бы вытянулась, глаза увеличились и запали в глазницы, нос стал казаться длиннее и более грубой формы. К концу июня, хотя он и не был таким высоким, как Савва Суворин, сходство с его дедом в старости стало поразительным.

И возможно, из-за житейских передряг в нем что-то проявилось от характера Саввы. Ибо теперь человек, для которого не существовало ничего невозможного, стал довольно молчалив и осторожен. И решителен.

Он внимательно следил за ситуацией. С весны произошло два важных события. Во-первых, столица была перенесена из Петрограда в Москву. Во-вторых, по прямому указанию Ленина в Брест-Литовске был заключен мир с Германией. Россия уступила всем требованиям Германии. Финляндия, Польша, Литва, Эстония и Латвия стали независимыми. Украина оказалась под немецким контролем. Что касается сельского хозяйства и полезных ископаемых, потери были катастрофическими. Но таким образом большевики спасли свой режим, поскольку были уже не в состоянии воевать. Россия больше не была активным союзником Антанты, и данное перемирие также заставило западные державы, Францию и Англию, внимательно посмотреть на новое социалистическое правительство, лидеры которого давно и активно поддерживали дело мировой революции. К лету британские войска уже заняли плацдарм на Крайнем Севере, под предлогом охраны союзнических боеприпасов, а японские войска, поощряемые Соединенными Штатами, высадились на тихоокеанском побережье в далеком Владивостоке. Действовали и другие силы. На крайнем юге донские казаки готовились оказать сопротивление большевикам; другая оппозиция собиралась на востоке за Волгой. Явно встревоженный, Ленин был занят формированием Красной армии. За это отвечал лично Троцкий. Всю весну, чтобы набрать новобранцев, в Москве сулили им весьма приличное денежное содержание.

– Будет гражданская война, – сказал дочери Суворин. – Хотя Бог один знает, кто в ней победит.

Владимир наблюдал – тихо, осторожно. Прошел июнь, потом июль. А в конце июля пришло известие, которое решило его судьбу.

Убили царя.

Дмитрий задумчиво посмотрел на дядю Владимира, потом на отца. Он впервые заметил, что между ними возникло напряжение. Еще более странным было слышать, как его отец, стоя в столовой, почти резким тоном сказал великому человеку:

– Я удивлен, что ты вообще просишь меня покинуть мою страну.

Разговор между ними длился уже полчаса и зашел в тупик. Владимир терпеливо объяснил свои доводы. Нарастающий террор со стороны ЧК, опасность извне.

– Только одно может произойти, когда режим находится в таком положении, – утверждал он. – Либо он падет, либо установит тиранию. Я уверен теперь, что большевики будут держаться за власть. И убийство царя свидетельствует об их намерениях. Они будут стоять до конца и сражаться. И такие, как я, будут непременно уничтожены.

– Во всяком случае, царя убили по постановлению Уральского областного совета, – возразил Петр.

– Я в это не верю. И история докажет, что я прав.

Но профессор Петр Суворин не очень интересовался царем.

Владимир, глядя на брата, не сомневался, что может вызывать у Петра раздражение. Он с грустью подумал о Розе, потом – с мрачной улыбкой – о своем старике-деде. Интересно, смог ли бедный старый Савва повлиять на Петра? Похоже, не слишком. С точки зрения всеобъемлющего ума Владимира, привыкшего взвешивать причины и намерения, а также ценить прекрасное, брат, при всем его блеске, был неглубоким. Владимир тщательно расспрашивал Петра о событиях последних месяцев: о большевистском захвате власти, о свержении умеренных социалистов вроде самого профессора Суворина. Петр согласился, что все это очень его беспокоило.

– Но в конце концов, Владимир, может, так оно и должно быть. У нас революция. – И он улыбнулся с тем милым, ясным выражением на лице, которое заставило Владимира покачать головой и ворчливо заметить:

– Может, я и ошибаюсь, но мне кажется, ты знаешь, чего ты хочешь.

«И все же, – задавался вопросом Дмитрий, – почему, несмотря на отказ отца уезжать, дядя Владимир по-прежнему настаивает на моем отъезде? Хотя лично у меня нет ни малейшего желания покидать Россию».

Действительно, в последние несколько месяцев творилось что-то поразительное. В разгар революции на улицы вышли художники авангарда. Художники вроде Маяковского создавали плакаты и сочиняли прокламации. «Каждый художник – революционер, и каждый революционер – художник», – заявил его молодой друг. Появились огромные фрески. На крыше здания рядом с их квартирой торчала колючая скульптура, сделанная из металлических балок и как бы возвещающая синему небу о наступлении новой, научной эры. Неподалеку, на полпути к театру, висел огромный плакат Татлина. Каждый день они с Карпенко бродили по улицам – все было удивительно. Карпенко усердно рисовал, а он, Дмитрий, собирался потрясти всех своей новой симфонией – гимном революции. О каком отъезде могла идти речь?

Только когда отец на минуту вышел из комнаты, дядя Владимир признался ему:

– Я должен просить тебя уехать, Дмитрий, потому что я обещал твоей матери, что ты уедешь. – Он сделал паузу. – По правде сказать, это была ее последняя просьба.

– Но почему? – спросил Дмитрий. – Почему она так хотела, чтобы я уехал?

Владимир вздохнул:

– Она видела сны.

– О чем?

– О том, что с тобой что-то случится, если ты останешься. – Он сделал паузу. – Перед самым ее концом ей стали сниться очень страшные сны, слишком похожие на реальность.

– До несчастного случая?

Владимир печально посмотрел на него:

– Разумеется.

Но юноша покачал головой:

– Я не могу оставить отца – я все равно не хочу уезжать. – Он посмотрел себе под ноги. – Моя мать всегда говорила, что мне ничего не грозит, пока я музыкант. – Потом он снова поднял глаза и усмехнулся. – А я, как видите, музыкант.

И наконец скрепя сердце Владимир сдался. Только один человек в квартире профессора согласился уехать. И это был Карпенко, который, внимательно выслушав споры, тихо сказал:

– А я поеду с вами в Киев. Я хочу домой.

На следующий день Дмитрий попросил отца об одолжении. Симфония о революции шла хорошо, но он хотел включить в медленную часть некоторые материалы, написанные и полностью оркестрованные два года назад.

– И чертовщина в том, – объяснил он, – что я, видимо, оставил ноты в Русском, в доме дяди Владимира. Поскольку я слышал, что там вроде бы все на своем месте, то, вероятно, и ноты там. Но у меня действительно нет времени на такую поездку.

Петр улыбнулся.

– Что ж, я с радостью туда съезжу, – пообещал он.

Надежда уже привыкла к новой жизни. Ей нравились простые рабочие, которых она водила по дому, ставшему музеем. Она даже привыкла к тому, что они смотрят, как она подметает полы. Теперь для удобства она часто одевалась как простая крестьянка, повязывая на голову платок. А главное, она была рада, что в это переломное для отца время она оказалась рядом с ним. «Хотя бы я, – с горечью подумала она, вспомнив о матери, – всегда буду рядом с ним».

Одно лишь выводило ее из себя, из-за чего она на час или два замолкала, а именно – визиты Евгения Попова.

– Зачем он сюда приходит? – стонала она. – Чтобы поиздеваться надо мной? Позлорадствовать?

Попов приходил два, иногда три раза в неделю, с любопытством осматривал дом, заглядывал к ним в квартиру, а потом, коротко кивнув на прощание, уходил.

– Я бы с удовольствием захлопнула дверь у него перед носом, – с горечью сказала она однажды отцу, но он только тихо ответил:

– Никогда не раздражай этого человека подобным образом. Теперь он опасен.

Знал ли ее отец о связи Попова с ее матерью? Ей всегда казалось, что знал, но разве об этом спросишь? Как смеет этот человек приходить сюда и пялиться на ее бедного отца?

Поэтому было понятно, что по мере приближения их отъезда она все больше мечтала о том, что наконец избавится от незваного гостя.

План побега Суворина был очень прост.

Он заметил, что на Брянском вокзале в определенные часы царил всеобщий хаос. И именно оттуда шли поезда к украинской границе. Получить поддельные документы по-прежнему не составляло особого труда. Главное в его положении – не быть узнанным. План держался в секрете. Как только дата будет определена, даже Дмитрию и Петру ничего не скажут.

Поэтому днем накануне их отъезда, когда Попов зашел к ним, все выглядело вполне обычно.

Он как всегда сделал свой обход, потом осторожно заглянул в квартиру, где застал одну Надежду. Без сомнения, он тут же ушел бы, если бы она не взглянула на него и не заметила:

– Ну что, опять пришли позлорадствовать? – И сухо добавила: – Никто ничего не украл, если, конечно, вы сами не украли.

Он с любопытством посмотрел на нее:

– Я бы на вашем месте был повежливее с народным комиссаром. Но ведь я вам не нравлюсь.

Она пожала плечами. Она и так уже сказала лишнее, и было бы безумием сказать больше. Но поскольку она знала, что уезжает, то по глупости дала волю своим чувствам.

– Я уверена, что вы вор. Я думаю, что вы убийца. И вы пытались украсть мою мать у моего отца, который просто ангел. Что еще я могу испытывать к вам, кроме презрения?

Попов с полминуты молчал. Почему, спрашивал он себя, буржуазия так часто живет во лжи? Почему эта дерзкая девчонка, уже на выданьи, продолжает пребывать в полном неведении относительно простой истины? И он рассказал ей кое-что о ее отце.

Хотя это было не так уж и важно. А потом он ушел.

Довольно долго Надежда оставалась без движения, настолько она была потрясена. Очень бледная, она сидела с полуоткрытым ртом в кресле, и со стороны могло показаться, что она умерла.

Конечно, слова Попова не могли быть правдой. Конечно, она слышала о таких вещах. Год назад до нее дошли слухи о Чайковском. Но ее отец – этот ангел во плоти, которого она обожала и которым восхищалась всю свою жизнь! Она была в таком ошеломлении, что не могла даже заплакать.

И все же она твердила себе, что это неправда, пока под вечер к ней не заглянул Дмитрий.

– Итак, Дмитрий, что тебе известно о моем отце и Карпенко? – спросила она, постаравшись, чтобы это прозвучало как можно более легкомысленно. И бедный Дмитрий, застигнутый врасплох, побагровел и хрипло спросил:

– Откуда, черт возьми, ты знаешь об этом?

Был уже вечер. Чтобы не рисковать, они не стали все вместе входить в богато украшенный вестибюль Брянского вокзала.

Суворин, шагавший по платформе в подпоясанной крестьянской рубахе, с мешком через плечо, выглядел точно таким же русским мужиком, каким был его дед Савва. Через несколько минут крестьянская молодая пара, скромная девица и смуглый красивый юноша, села в другой вагон поезда. Никто не обратил на них особого внимания.

Карпенко был в приподнятом настроении. Во-первых, ему нравилась эта авантюра, во-вторых, он впервые за год собирался повидаться с семьей, в-третьих, он возвращался на свою любимую Украину.

Пора домой. Революция, конечно, была прекрасна. Он поддерживал ее, как и все остальные. «Кто его знает? – сказал он Дмитрию о революции еще весной. – Если бы я был русским, возможно, я был бы теперь большевиком». Но как он мог терпеть то, что они устроили на его родине? Большевики не любили ни украинцев, ни их языка. Как мог Карпенко принять такое? С тех пор как пришли немцы, украинцам разрешили избирать казачьего гетмана, как и в прежние времена. И уже, как он слышал, книги на украинском языке вернулись в школы, и поэт Карпенко снова занял свое почетное место среди украинских авторов. Да, эта русская революция была чем-то из ряда вон, но пора было возвращаться домой.

Ему показалось, что Надежда напряжена и чем-то озабочена, но он не придавал этому значения. Не смутило его и то, что, когда он отправился сообщить Суворину, что они благополучно заняли свои места, она попросила его остаться с отцом.

– Я просто хочу сегодня побыть одна, – сказала она.

Ну, это как ей будет угодно.

Поэтому он совершенно не знал, что за несколько минут до отправления поезда Надежда покинула вагон.

Попов торопился. На реквизированном военном автомобиле он съездил в суворинский особняк и немедленно оттуда уехал.

Как он мог так сглупить? Как сразу не догадался? Если Надежда осмелилась оскорблять его, то, стало быть, прекрасно знала, что больше они не увидятся. Он вел машину с каменным лицом. У Сувориных было только два варианта попытаться покинуть город. Он бросил монету и направился к вокзалу.

Спустившись на перрон, Надежда уже ничего не видела сквозь слезы.

Со вчерашнего вечера она строго держала себя в руках. Она, как обычно, поцеловала отца, когда он вернулся домой, приготовила ему ужин. Утром она провела по музею группу фабричных рабочих, а вечером, как и собиралась, заперла особняк, переоделась и незаметно выскользнула к поджидавшему ее Карпенко.

Но она не поедет с ними, с отцом и его любовником. Она не собиралась разделять с ними тайное постыдное предательство, которое было подобно глубокой, темной и страшной бездне, разверзшейся под ногами.

Это был ужас – куда более страшный, чем постигший их финансовый крах. Все, во что она верила, было разрушено.

Если Карпенко останется с ее отцом в том вагоне, они не поймут, что она не уехала, пока утром не окажутся на украинской границе. Тогда будет уже слишком поздно.

Что с ней станет? Возможно, она будет смотрителем в музее. Или дядя Петр и Дмитрий помогут ей. Или Попов застрелит ее за то, что ей известно про него и ее мать. Ей было все равно.

Она дошла до конца перрона. За ее спиной раздались какие-то свистки. И тут кто-то налетел на нее и схватил. Она подняла голову.

Это был Попов.

Никогда, даже в последующие годы, она полностью так и не осознала, что произошло дальше. Ее крепко держал Попов, ненавистный Попов. Попов на удивление вежливо, но твердо развернул ее и повел, онемевшую и ничего не понимающую, назад по перрону. Он говорил ей прямо в ухо:

– Вы от них убегали, красавица? Из-за того, что я вам сказал, да? Так? Думаю, что так. Ни слова больше А что еще вы собираетесь делать?

Крепко держа ее за руку он продолжал:

– Поверьте мне… пожалуйста, поверьте мне… есть вещи и похуже. А он не такой уж плохой человек, ваш отец. Совсем не такой уж плохой. Вот мы и пришли.

Он довел ее до поезда, подошел к первому вагону и стал оглядывать окна. Он искал ее спутников. Боже милостивый! Что же она натворила? Она рванулась изо всех сил. Он легко удержал ее.

– Не улетайте, пташка. Не улетайте. А, вот и они.

Он потянул на себя дверь вагона. Как сквозь дымку она видела отца и Карпенко. А Попов что-то продолжал говорить. Что именно? Он что-то бормотал о ее матери. Передать ей… что передать? Что он любит ее?

И вдруг ее втолкнули в вагон, в объятия отца, и дверь захлопнулась. На секунду все казалось странно неподвижным. Затем раздался толчок, и поезд тронулся.

С кривой усмешкой Попов смотрел на проплывающие мимо вагоны.

Вот уже несколько месяцев он посещал этот дом, дабы убедиться, что с девушкой все в порядке. Глупо было с его стороны сердиться на нее. Поняв, что Суворины решили бежать, он, конечно, хотел помешать им. На Брянском вокзале он намеревался арестовать Владимира.

Но потом он передумал. Почему бы не признать, что на него подействовал вид этой глупой плачущей девицы. Москва была для нее неподходящим местом. Отпустить. Пусть отец увезет ее туда, где ей самое место. К госпоже Сувориной.

Госпожа Суворина – одинокий и единственный в его жизни островок любви, встреченный в этом великом потоке, мощно и неумолимо несущем его все дальше в самой стремнине.

Попов редко позволял себе быть слабым. Он подумал, что, возможно, больше никогда не покинет жесткой защитной оболочки, которая наросла на нем, как панцирь. Он отвернулся. Госпожа Суворина исчезла, последние нити связи с ней оборвались. Осталась только революция. В конце концов, это было то, ради чего он жил.

Это была странная история, которой так никогда и не нашлось объяснения.

Однажды в конце июля Петра Суворина видели в Русском. Оттуда он отправился в деревню и спросил у старосты, можно ли ему заглянуть в бывший господский дом.

Несколько деревенских жителей, стоявших поблизости, отметили, что, когда он назвался, то Борис Романов, староста, в полном изумлении уставился на него. Но тогда, видимо, и вправду казалось странным, что этот худощавый, подтянутый профессор – брат огромного и грузного Суворина.

Староста был сама любезность. Он отвел Петра в дом и нашел пачку нот, о которых шла речь, – то есть какую-то музыку, запертую в шкафу. Затем он лично проводил Петра через лес обратно в Русское.

Куда делся Петр, что с ним случилось – никто не знал. Никаких следов так и не нашли. Это так и осталось неразгаданной тайной, одной из многих.

И молодой Дмитрий Суворин по памяти завершил великолепную медленную часть своей симфонии о революции. Естественно, он посвятил ее своему отцу.

1918, август

Молодой Иван напряженно следил за приближением отрядов Красной армии. В то утро они вошли в Русское, с ними был комиссар, человек довольно важный. К удивлению Ивана, выяснилось, что комиссар лично наведается в деревню.

То есть комиссар против дяди Бориса. Интересно, чья возьмет?

Деревня тщательно подготовилась к визиту. За неделю до этого, в безлунную ночь, все деревенские, мужчины и женщины, перенесли запасы зерна в новые укрытия. Поскольку Иван с матерью жили в господском доме и из-за того, что дядя ненавидел Арину, их для этого дела не позвали. Но Иван прокрался следом и подглядел – где что. Два амбара устроили в земле, на опушке леса. Еще почти пятьдесят хорошо запечатанных контейнеров было спущено на дно реки, немного выше по течению. Тут народная смекалка не знала границ. Однако часть зерна была оставлена на виду, в большом амбаре в конце деревни.

– Пусть эти бандиты заберут его, – сказал дядя Борис. – Даже когда мой отец был крепостным, никто никогда не приходил и не отнимал у него зерно.

По всей России деревни бурлили. На юге неделю назад жители одной деревушки с вилами прогнали двух большевистских чиновников и убили одного из них.

Проблема возникла еще в прошлом году, когда Временное правительство распорядилось, чтобы все излишки зерна продавались государству по твердым ценам. Естественно, поскольку цены были низкими, большинство крестьян не обращали на это внимания; кроме того, каждый крестьянин с незапамятных времен привык продавать свою продукцию на рынке. Но теперь большевики – или коммунисты, как они теперь себя называли, – стали говорить, что это спекуляция, и чекисты расстреливали тех, кто на этом попался.

– Но вы видели, сколько эти дураки хотят заплатить? – гремел Борис. – За пуд ржи шестнадцать рублей дадут. Знаете, сколько это будет стоить, если я смогу продать его в Москве? Почти триста рублей! Так что пусть приходят, – мрачно говорил он, – и попробуют что-нибудь найти.

Теперь они приближались: тридцать вооруженных красноармейцев в довольно замызганной форме. Во главе их шли два человека, оба в кожаных куртках: один молодой, другой лет шестидесяти, с седеющими рыжеватыми волосами. И только когда они подошли, Иван услышал, как дядя пробормотал:

– Да будь оно неладно! Это все тот же рыжий черт.

Входя в деревню, Попов особого волнения не испытывал. Действительно, он явился в эти края только потому, что об этом его попросил лично Ленин.

Никогда еще он не видел Владимира Ильича таким сердитым. Конечно, они оба знали, что большинство старых чиновников из Министерства сельского хозяйства ушли, но это не помогло. Кто-то в Центральном комитете даже предложил разрешить на некоторое время свободную продажу зерна.

– Но если мы допустим свободный рынок, то что мы, коммунисты, вообще здесь делаем? – возразил Ленин.

Между тем в городах уже настолько не хватало продовольствия, что они начали пустеть. Это был какой-то абсурд.

Цель сегодняшней акции была двоякой. Во-первых, раздобыть зерно. Во-вторых, призвать жителей деревни к порядку. Ленин был очень откровенен.

– Беда, Евгений Павлович, в том, что среди крестьян господствует капиталистический класс – кулаки. Они спекулянты, кровопийцы! При необходимости весь этот класс должен быть ликвидирован. Мы должны перенести революцию в деревню, – мрачно добавил он. – Мы должны найти сельский пролетариат.

Попов тонко улыбнулся, вспомнив свои приключения здесь в прошлом. Кто был кулаком? Скупердяй-крестьянин? Мироед? По его собственному мнению, все крестьяне были мелкими буржуа – он никогда не любил их. Пришло время разобраться с ними.

– Если бы только можно было, – сказал он молодому комиссару, сопровождавшему его, – организовать этих проклятых крестьян так же просто, как фабричных.

Утро на фабрике прошло очень удачно. Там действовали Советы во главе с молодым большевиком, которому можно было доверять. В течение последних нескольких месяцев один из руководителей фабрики был занят тем, что обеспечивал бесперебойную работу всех местных предприятий. Однако сегодня утром в разговоре с членами комитета Попов убедился, что теперь они могут обойтись без этого управляющего.

– Значит, вас отправят в концентрационный лагерь, – сказал он в полдень изумленному начальнику.

– В Муроме как раз открыли новый лагерь, – сообщил он управляющему. – Надеюсь, вам там понравится.

– Но за какое преступление? – спросил тот.

– Это мы решим за какое, – отрезал молодой комиссар, стоявший рядом с Поповым, и Попов, мрачно усмехнувшись, промолчал.

И вот теперь комиссар и староста деревни стояли друг против друга. Если они и узнали друг друга, то не подали виду.

– А где зерно? – тихо спросил Попов.

– Зерно? Вон там, товарищ комиссар. – И Борис указал на склад в конце деревни.

Попов даже не потрудился заглянуть туда.

– Обыскать все дома, – властно приказал он красноармейцам.

Это просто какая-то комедия, подумал Иван, наблюдая за происходящим. Два комиссара расхаживали по деревне, осматривая избы, а сопровождавший их Борис, казалось, готов был абсолютно все им показать. И в самом деле, Иван никогда не видел, чтобы его дородный, властный дядя разыгрывал такой спектакль. Он кланялся и расшаркивался, как старорежимный половой, называя Попова то «товарищ комиссар», то «господин», и даже однажды, явно по недоразумению, обратился к нему, как к царскому чиновнику – «ваше высокородие».

Но лицо Попова оставалось каменным.

– Ничего нет, комиссар, – доложили ему.

На что Попов только ответил:

– Я и не думал, что будет.

Внезапно повернувшись к Борису, он спросил:

– А что в господском доме?

– Ничего особенного, уважаемый товарищ комиссар. Там теперь только его мать. – Борис указал на Ивана.

– Хорошо. Пойдем взглянем.

Когда они поднимались по склону, молодой комиссар тихо спросил Попова:

– Думаете, у них есть зерно?

Попов кивнул.

– И что будем делать?

– Найдем и все заберем.

– Все? А деревня останется голодать?

– Да, – взглянул на него Попов. – Пора бы знать, дорогой товарищ, что голод иногда бывает очень даже полезен. Он заставляет людей сначала нападать друг на друга. Они набросятся на кулаков, у которых есть еда. А потом они станут тихими и покорными. Эти вещи хорошо изучены и полезны.

Они подошли к господскому дому. Попов лично совершил краткую проверку всех помещений, не забыв чердак, а также все хозяйственные постройки и мастерские. Убедившись, что в доме нет никаких запасов, он вышел наружу и встал у веранды. Затем велел поближе подойти тем, кто стоял возле дома.

Там было с полдюжины любопытствующих крестьян, а также Борис, Иван и Арина и еще трое красноармейцев. Попов улыбнулся всем, а затем повернулся к Борису:

– Ты здесь и есть старший. Клянешься ли ты, что у тебя нет зерна?

– Да, товарищ комиссар, – энергично закивал Борис.

– Что же, отлично. – Он подозвал одного из красноармейцев. – Целься в нее. – Он указал на Арину. Затем он повернулся к молодому Ивану и мягко спросил: – А теперь скажи мне, где он спрятал зерно?

Красноармеец застрелил Бориса у реки, как только были вытащены последние контейнеры с зерном.

– А теперь, – объявил Попов, – пора создать настоящий сельский комитет.

Принести революцию в деревню – это было нелегко. Но новый план, к которому пришло руководство, имел определенную жестокую логику. Кулаки, мошенники, богатые крестьяне должны быть изгнаны, а кто лучше сделает это, чем бедные крестьяне – то есть большинство? Поэтому необходимо немедленно создать комитеты бедноты, дабы захватить контроль над деревнями.

Это была одна из идей Ленина, которую лично Попов не разделял. Впрочем, таких идей было немного. Дело в том, рассуждал он, что большинство крестьян как раз не бедняки, а середняки. Обычно они не могут использовать наемную рабочую силу, но у них есть собственный скромный избыток. Бедняк – это, как правило, просто обычный ленивый крестьянин, зачастую еще и пьяница.

Но если Владимир Ильич хочет иметь свои комитеты бедноты, он их получит. Попов огляделся по сторонам.

– Ты, – вдруг указал он на молодого Ивана, – твоя мать вдова. Какой у тебя здесь надел земли?

И действительно, без отца и без помощи от дяди Иван из всех мужчин в деревне был самым мелким собственником.

– Я ставлю тебя во главе комитета, – сказал Попов с улыбкой. – Годится?

Во всяком случае, у Попова хотя бы на бумаге будет такой комитет. Интересно, долго ли продержится здесь этот парнишка?

Было уже далеко за полдень, когда Попов, довольный своей дневной работой, вернулся в Русское. По дороге он миновал монастырь. Теперь там было пусто. После январских конфискаций монахи были вынуждены покинуть свое пристанище, но, как ни странно, в надежде, что новая власть смягчится или будет свергнута, они оставили все на своих местах. Старый священник, который все еще жил в городе, следил за порядком.

Попову пришло в голову, что раз уж он здесь, то стоит осмотреть и монастырь.

– Заглянем, – сказал он.

Там было совершенно пусто и очень тихо. Кухня и склад были уже разграблены, и несколько окон были разбиты, но в остальном монастырь не пострадал. Попов осторожно прошелся по нему. Когда он закончил осмотр, то был рад, что взял на себя этот труд, и сделал для себя короткую заметку: «Монастырь в Русском будет отличной маленькой тюрьмой или местом для предварительного заключения. Сообщить в ЧК».

Он хорошо поработал сегодня.

Выйдя, он обнаружил, что красноармейцы развели во дворе небольшой костер. Молодой комиссар был занят тем, что выносил из церкви утварь для костра. Попов посмотрел на него с легким удивлением – комиссар нес иконы.

– Я и не знал, что ты так сильно настроен против религии, – вполголоса заметил он.

– А как иначе-то? Да вы ж и сами разве не такой?

Попов пожал плечами:

– И я такой, конечно.

Он взглянул на икону, которую его напарник собирался бросить в огонь. Она показалась ему смутно знакомой.

– По-моему, эта штука все же хороша, – заметил он.

– Хороших икон не бывает, – ответил тот.

– Пожалуй.

Попов видел, как икону охватил огонь. Линии образа на ней отличались удивительным изяществом.

Так исчез драгоценнейший дар Бобровых маленькой духовной обители – икона великого Рублева.

В ту летнюю ночь, когда уже давно погас костерок в монастыре, из леса за деревней вышел Иван и направился к берегу реки, где его ждала Арина с маленькой лодкой.

Когда красноармейцы ушли, Ивану пришлось прятаться. После того, что произошло, у него не было выбора. Разве простят ему сыновья Бориса Романова убийство отца? Неужели крестьяне забудут, что он отдал их зерно? Что же касается комитета, управлять которым велел ему большевик в кожанке, то должность эта была для Ивана все равно что смертный приговор.

– Если я останусь здесь до утра, меня убьют, – сказал он матери, и она знала, что это так.

Она помогла ему забраться в лодку.

– В какую сторону поплывешь? – спросила она.

– На юг. Мимо деревни – ни за что. Спущусь к Оке, а оттуда, пожалуй, до Мурома.

– И что ты будешь делать?

Он пожал плечами:

– Даже не знаю. Может, в армию запишусь. – Он невольно улыбнулся. – Похоже, самое безопасное место, чтобы выжить!

– Вот деньги. – Арина поцеловала его. – Ты мой единственный сын, – просто сказала она. – Если ты погибнешь, я должна об этом знать. А так я буду всегда думать, что ты жив.

– Я не погибну.

Он обнял ее и сел в лодку.

На юге виднелась луна в свою четверть. Он оттолкнул лодку и начал грести, медленно поднимаясь вверх по серебристой реке.

1920, октябрь

Холодало, но дело было почти сделано – простая операция по зачистке. Грузовик и артиллерийское орудие перед ними были всего лишь обгоревшим металлоломом. Там валялось с полдюжины тел, а один, по-видимому, был еще жив. Хорунжий.

Иван осторожно шагнул вперед. Вокруг до самого горизонта простиралась пустынная степь юга России.

Война почти закончилась. Раз или два успех был на стороне белых и их иностранных союзников. В какой-то момент казалось, что Петроград падет. Деникин, Врангель и прочие бились отменно. Но им не хватало координации, которой отличались красные. И возможно, недоставало решимости. Последний фронт белых был отброшен далеко назад, и все союзники – капиталистические Англия, Америка, Япония, Италия – капитулировали.

А тут еще этот казачий хорунжий, недобиток. Красив, конечно, дьявол, но все равно ему конец.

Карпенко смотрел на приближающегося Ивана. Разумеется, умирать было обидно. Два года назад он и представить себе не мог, что настолько погрязнет в этих боях. Но, к его великому удивлению, это принесло ему некоторое удовлетворение. Боль в животе сжигала огнем.

Молодой красноармеец кого-то смутно ему напомнил, но это уже не имело значения.

– Ну что, браток, самое время избавить меня от мучений, – с улыбкой сказал Карпенко.

Что Иван и сделал, проявив максимум любезности, на какую только был способен. Так уж получилось, что это был последний выстрел, который ему пришлось в жизни сделать.

Революция победила.

Заключение, или Кода

1937

Тихо-тихо зазвучала музыка, и, хотя было уже поздно, одиннадцатый час, он чувствовал себя бодрым и полным сил.

Если бы еще у него оставалось время.

Перо Дмитрия Суворина быстро забегало по нотному стану.

Это была короткая пьеса, сюита. Небольшая программная пьеса, вдохновленная русским фольклором. Детям и взрослым, подумал он, должна понравиться. Все уже сочинилось, кроме коды.

В соседней комнате спали его жена и дети. Мальчика в честь деда звали Петром, девочку – Марьюшкой. Говорили, что маленький мальчик очень похож на него самого. Сочиняя, Дмитрий улыбался про себя. Пьеса предназначалась для всей его семьи, но особенно для юного Петра. В этот вечер он посвятил ее сыну и чувствовал, что это очень важно. Потому что, когда мальчик услышит ее, возможно, он все поймет.

Это был ответ на страшную тайну, которую оба они несли в душе.

Идея сюиты была очаровательной. Это была история об охотниках, которые идут в лес и встречают там медведя. Естественно, им страшно, но они ловят огромного зверя и ведут на цепи за собой. На обратном пути через лес они замечают мелькнувшую среди деревьев волшебную жар-птицу. Один из охотников, зная, что птица умеет творить чудеса, гонится за ней, пытаясь раздобыть хотя бы одно ее перо, но тщетно. Сверкающая птица, как всегда, только манит за собой, а в руки не дается.

Дмитрий был доволен музыкальными характеристиками: у медведя была медленная, с сильными акцентами мелодия, представляющая его простую натуру и его тяжелую поступь; у жар-птицы – навязчивая, всего лишь в несколько тактов фраза, которая вдруг рассыпалась в стаккато на сверкающие осколки, словно это вспыхивали, как пламя, волшебные перья.

Вернувшись в город, охотники дрессируют медведя для выступлений в цирке, и музыка изображает уговоры и удары, страдания медведя и его неуклюжие шаги, когда, повинуясь, он начинает топать по арене. Сюита была полна пафоса и юмора. Дети Дмитрия хлопали в ладоши и смеялись.

Но получит ли эта сюита одобрение властей?

Дмитрий на мгновение прервал свою работу. Снаружи виднелись крыши соседних зданий. Высоко в осеннем небе висела почти полная луна. И он знал, что в трех милях отсюда, в своем кабинете, в сердцевине Кремля, в этот час наверняка занят делом еще один человек.

Не было никаких сомнений в том, каких поразительных результатов добился Сталин. В начале 20-х годов, после руин, оставленных Гражданской войной, каким неопределенным казался дальнейший ход революции. Руководству даже пришлось какое-то время мириться с новой экономической политикой, которая несла в себе все признаки капитализма. Но затем Сталин навязал свою волю: дело, начатое Лениным, он завершит. И перемены были ошеломительными: все деревни превратились в совхозы и колхозы, независимые крестьяне Украины были массово депортированы. Первый грандиозный пятилетний план развития промышленности был выполнен чуть более чем за четыре года. Россия теперь действительно была мировой индустриальной державой. Но какой ценой? Сколько людей погибло? Ему не хотелось думать о том, сколько именно.

Россия поднялась, как огромный медведь, ни больше ни меньше. Казалось, нет ничего такого, чего могучий медведь не добился бы своей огромной силой, оставалось только направить ее куда следует.

И все же он скучал по тем прежним дням. Тогда все было гораздо веселее. Такие литераторы, как Булгаков и Пастернак, были вольны говорить все, что им заблагорассудится. Эйзенштейн ворвался в мир кинематографии со своим удивительным фильмом. Живопись была еще авангардной, пока нынешняя доктрина социалистического реализма не обрекла ее на унылое изображение идеализированной жизни пролетариата.

Теперь надо быть осторожным. Его знакомый, который в тридцать втором году по глупости прочел стихотворение, высмеивающее Сталина, – и сделал это в квартире у своего друга, среди своих, – исчез через неделю. Фильмы Эйзенштейна теперь снимались под личным руководством Сталина, пересматривалась история.

– Я могу только благодарить Бога, – говорил Дмитрий своей жене, – что никто еще не нашел способа руководить музыкой.

Его творчеству, как и творчеству Прокофьева и Шостаковича, никто особо не мешал.

Еще несколько минут Дмитрий напряженно сочинял: кода обретала форму. В квартире было тихо – его маленькая семья спала. Дмитрий написал первые такты заключительного появления медведя.

Его сыну Петру было всего девять лет, но Дмитрий уже заметил внимательный, задумчивый взгляд его темных глаз.

– Может быть, ты станешь ученым или художником, – любил говорить ему Дмитрий.

Во второй части сюиты одному из охотников удается, подкравшись к жар-птице, вырвать у нее перо, которое он приносит в цирк. Как искрится и сверкает перо! Будто бы человек только что открыл силу и чудо электричества, и при появлении этого удивительного пера музыка заряжается хроматической энергией.

Конечно, с его стороны было глупо делать подобные замечания, даже с глазу на глаз. Но разве можно было сдержаться? В прошлом году режим фактически объявил, что ряд научных дисциплин должен быть упразднен: генетика, социология, психоанализ. Причина – только что была опубликована великая Конституция Сталина, провозгласившая СССР совершенным демократическим государством. Как же тогда могут существовать науки, которые говорят о детях из бедных семей, о наследственных различиях, социальных проблемах или о неблагополучных людях?

И вот однажды вечером, сидя дома с друзьями, Дмитрий обратился к маленькому Петру и сказал:

– Ты ведь понимаешь, что эта конституция – вопиющая ложь?

Вот что он тогда сказал, но и этого было достаточно.

Только неделю спустя до него дошло, что именно случилось. Выражение в глазах мальчика говорило само за себя. Однажды днем Дмитрий работал за кухонным столом и вдруг увидел, что маленький Петр пристально и обвиняюще смотрит на него. Затем, когда Дмитрий, инстинктивно притянув сына к себе, обнял мальчика, он почувствовал, что Петр вдруг напрягся и, отстранившись, виновато, с явным смущением посмотрел на него. Дмитрий сразу обо всем догадался, все понял. И сын это понял. И оба не проронили ни слова.

Однако было очень жаль.

Позволят ли ему исполнить сюиту? Она казалась достаточно безобидной – просто несколько цирковых сцен, основанных на сказках. Он полагал, что позволят, но, возможно, ему лучше припрятать сюиту, отдать ее кому-нибудь. На всякий случай.

Он работал быстро.

В коде была изображена замечательная сцена. Жар-птица вылетает из леса – чего она никогда раньше не делала – и врывается под купол цирка. Кружась и пикируя, жар-птица всех пугает – зрителей, охотников, дрессировщика медведей. Искры рассыпаются вокруг. Электрические лампы вспыхивают и гаснут. И в этом столпотворении медведь, забитый и запуганный, вырывается на свободу и начинает свой собственный, неуклюжий, трагикомический танец.

Будет ли сюита исполнена? Дадут ли ему закончить ее? В трех километрах отсюда, в глубине огромного каменного сердца Кремля, работал Сталин. Как раз в это время ночи, как говорили, перед ним были разложены списки тех, кого следовало устранить. Так много их уже ушло. Имена, имена без счета, имена без лиц. Исчезли ли они из самой Вселенной или только с лица Земли?

Кода мало-помалу обретала форму, ее синкопированные ритмы то сливались воедино, то расходились, изображая крики толпы и дикую, исполненную радости и свободы пляску жар-птицы и медведя, которые затем, вырвавшись из цирка, пустятся в ночь к лесу.

Полночь миновала. Час ночи.

В дверь постучали.

Огни бешено вспыхивали, и жар-птица все еще летала высоко под куполом, задевая его крыльями. Медведь лапал своего дрессировщика, но не от ярости, а из любви, а этот глупец выл от страха.

Стук в дверь стал громче.

Жена стоит на кухне, у нее испуганный, непонимающий взгляд.

– НКВД? Что мы такого сделали?

Маленькая дочь проснулась и плачет. За ними стоит его сын, бледный как привидение.

Жар-птица уже спикировала к медведю, позвав его за собой. В когтях у нее украденное перо. Медведь заковылял к выходу. Еще минута – и они окажутся на свободе.

В дверь уже колотили – за ней раздавалось эхо гневных мужских голосов. Маленький Петр юркнул в прихожую. Через мгновение он их впустит.

И вот уже под натиском медведя и жар-птицы с треском распался полог циркового шатра, и пленник вместе со своей спасительницей ринулись в огромную, распахнувшую объятия лесную свободу, где далее еще секунду-другую звучали их радостные вневременные лейтмотивы.

Дмитрий обернулся. Их было трое. Они позволили ему поцеловать жену и малышку-дочку. Сюита лежала на столе. Трое направились к двери, Дмитрий шел между ними.

Мальчик стоял в прихожей. Что бы ему ни внушали в школе, этого оказалось недостаточно. Увидев, что отца увозят, он вдруг разрыдался.

Дмитрий подхватил его на руки и крепко обнял.

– Все хорошо, – прошептал он. – Ты понял, что я догадался? Но все хорошо. Эта музыка для тебя.

Затем и он вышел в холодную и темную ночь.

1938, январь

В том году Иванов был в Русском на руководящем партийном посту. Человек вполне приличный. У него был заместитель по фамилии Смирнов.

Они вдвоем смотрели на список. По разнарядке было нужно арестовать двадцать пять человек. Они дошли до двадцати трех, нашли наконец двадцать четвертого, но не хватало еще одного.

Его требовалось, кровь из носу, найти. Двадцать пять врагов народа. Вот что вызывает нервный смех в этой чистке. Самые подходящие люди, конечно же, были тщательно отобраны, но от вышестоящих органов ты получил квоту, которую надлежит исполнить.

– Должен же быть кто-то еще, – сказал он.

И тут он вспомнил Евгения Попова.

Это был странный человек, очень тихий, который жил на пенсию в маленьком домике на окраине города. Он выращивал капусту и редиску в своем огороде и поддерживал себя в форме, каждый день прогуливаясь до соседней деревни. Последнее время что-то его не было видно.

– А Попов жив? – поинтересовался он.

Его заместитель ответил, что да.

– Вроде подойдет, – предположил Иванов.

– Но ведь ему уже за восемьдесят, – возразил Смирнов. – Он же старый большевик. Верный человек.

Партийный начальник наморщил лоб.

– Если он такой старожил, – задумчиво произнес он, – то, должно быть, многих знал на своем веку.

– Он знал Ленина.

– Возможно. Должно быть, и Троцкого знал.

– А вот это мне в голову не пришло!

Иванов вдруг подумал, что домик, в котором живет Попов, очень подошел бы для двоюродного брата его жены.

«Номер 25: Евгений Павлович Попов, – написал он. – Подозревается в сотрудничестве с Троцким».

А восьмидесятичетырехлетний Евгений Попов был удивлен, что его отправили в ГУЛАГ.

1945, август

Был теплый день, когда Иван, миновав Русское, направился к своей деревне. Небо было ясным. С юга плыли облачка. С полей веяло чем-то приятным, и все было покрыто пылью, как обычно во время сбора урожая.

Он вернулся домой с войны. Фактически Великая Отечественная война завершилась.

Он хорошо воевал, несколько раз чуть не погиб, но, как и любого солдата на фронте, его дух укрепляли две идеи: он сражался за свое Отечество, а вел их к победе товарищ Сталин. Теперь уже все знали, что нет почти ничего на свете, чего не мог бы сделать этот великий вождь. С войной, слава богу, было почти покончено. Пора было возвращаться домой и строить новое, светлое будущее.

И, улыбаясь этой мысли, он вышел из леса и увидел большое поле, как раз перед деревней, на котором, то и дело наклоняясь, с серпами в руках, работали женщины. Как испокон веков повелось.

И тут его мать Арина подняла глаза, увидела его и, забыв про годы, с простертыми к нему руками, побежала через поле.

Эпилог

1990, июнь

Итак, это был тот самый день. Павел Бобров встал рано и еще до шести утра был готов к отъезду.

Отель «Аврора» был неплохим местом. Сравнительно новое и расположенное недалеко от Красной площади, девятиэтажное бетонное строение, а номера в нем были спроектированы и меблированы финнами. Кровати и шкафы из светлого дерева располагались вдоль одной стены, как стеллажи. Кровати были вполне удобными, но жесткими и узкими, и Павлу пришло в голову, что русские отели явно не предназначены для сексуальных контактов, несмотря на возможности, которые существовали в виде десятков симпатичных девушек, каждый вечер проникавших мимо швейцара в вестибюль и бары в поисках клиентов.

Взглянув на часы, Бобров направился к лифту. Бледный солнечный свет проникал в окна. Через пятнадцать минут Бобров будет уже в пути к старому бобровскому имению.

Тридцатитрехлетний, среднего роста, Павел Бобров был вторым из десяти внуков Александра и Надежды. И хотя в его внешности сохранилось что-то от тюркских предков, черты его лица смягчились. Иногда, как и многие из его рода, он бессознательно делал плавное, почти ласковое движение рукой.

Как бы обрадовался старый Александр, подумал он, узнав о его визите. Его бабушка, все еще красивая в свои девяносто два года, хотя и довольно хрупкая, живо описала ему это место и заверила: «Я, конечно, не умру, пока ты не вернешься и не расскажешь мне все-все».

Старое поместье – яркое напоминание о далеком прошлом. Хотя никто о нем и не забывал.

Маленькая российская община, к которой принадлежал Павел Бобров, жила в пригороде к северу от Нью-Йорка. Таких было несколько в этом регионе. В Лондоне, Париже и в других местах существовали и другие подобные общины. Он мог бы сказать вам, что их не следует путать ни с огромной массой русских евреев, приехавших сюда на рубеже веков, ни с более поздней волной тех, кто бежал из России во время Второй мировой войны, ни, боже упаси, с недавней волной советских людей, которые теперь толпятся в таких районах, как Брайтон-Бич в Нью-Йорке. Нет, община Павла Боброва была общиной русских эмигрантов-дворян, к которым даже бабушка Надежда, строго говоря, принадлежала только благодаря замужеству.

Это была сплоченная группа. Кое у кого водились деньги, но у многих их не было. Жили скромной жизнью среднего класса на тенистых, обсаженных деревьями улицах; и хотя внешне они были обычными американцами, но, как правило, супругов искали в своей среде, говорили дома как по-русски, так и по-английски, и – что было редкостью среди других эмигрантских общин – сохраняли у себя в доме обычаи своей родной страны.

Центром всего этого была церковь. Для старого Александра, всегда склонного, хотя бы в какой-то мере, к религии, это было естественно. Для других, в России религией пренебрегавших, православная церковь на чужбине стала последним бастионом, который сохранял их идентичность и нравственную целостность. Существовали две ветви православной церкви, к которым принадлежали такие, как Бобровы, и ни одна из них пока не признавала легитимности Московского патриарха, который, как считалось, был под каблуком у КГБ.

Каждую субботу члены общины, подобные Павлу, уже два поколения живущие вне России, приводили своих детей в церковь на многочасовые уроки русского языка и истории. В любое воскресенье можно было застать в церкви представителя какой-нибудь гордой древнерусской фамилии, раздающего свечи или поющего прекрасным басом на клиросе. Старуха в платке, молящаяся иконе, как какая-нибудь обычная бабуся, могла быть русской княжной. Младенцев заботливо крестили – трижды полностью погружая в купель.

А раз в год Павел вывозил жену либо на русский дворянский бал – солидное мероприятие, где можно было увидеть пожилых джентльменов в царских орденах, – либо на более раскованный бал «Петрушка». Оба бала были довольно изысканны, проходили в больших нью-йоркских бальных залах и хорошо посещались.

Таким образом русская община с поразительным упорством держалась и выжидала.

Но чего? Павел первым из всей семьи отважился вернуться. Может быть, кто-то из его дядьев или кузенов надеялся на возвращение царя? Хотя Nicolas и его семья были уничтожены, династия выжила благодаря великим князьям, и такая реставрация была технически возможна. Но Павлу было трудно себе это представить. Не мог он помыслить и о том, чтобы покинуть свой дом в Нью-Йорке. «Но если что-то изменится, если что-то откроется, тогда хорошо бы принять в этом участие», – говорил он. Это было довольно смутное стремление, возможно обусловленное лишь полуосознанными эмоциями.

Какая это была удача – встретиться с Сергеем Романовым. В прошлом году они познакомились на торговой ярмарке в Нью-Йорке. Русские искали возможности для разработки компьютерного программного обеспечения в Москве по лицензии западных компаний. У Романова была хорошая команда, но мало представления о таковом бизнесе, и Павел, который продавал настольные компьютеры, был рад оказать ему некоторую помощь как в установлении контактов, так и в его плохом английском. Только на второй день Бобров заговорил о том, что надеется когда-нибудь съездить в Советский Союз и посетить старое имение семьи. Единственная проблема, объяснил он, как туда добраться, поскольку его не было ни в одном туристическом маршруте.

– Это маленькое местечко под названием Русское, – сказал он.

– Но, Павел Михайлович, – воскликнул Романов, – ведь это же родина моего деда! Я сам никогда там не был. Приезжайте в Москву, дорогой, и мы вместе туда съездим.

И вот он здесь, и за ним заедет Романов.

Они договорились встретиться перед отелем в шесть пятнадцать. Слишком рано, чтобы завтракать в похожем на пещеру ресторане, но накануне вечером Павел заметил, что на пятом этаже есть бар, который открывается в шесть, и теперь он туда и направился.

Это было маленькое помещение, типичное для таких баров. Под стеклянным прилавком – тарелки с ломтиками сыра, нарезанной колбасой, пирожки, сваренные вкрутую яйца и, конечно же, белый и черный хлеб. В больших кувшинах – яблочный и виноградный сок, есть также кофемашина и самовар.

Поесть можно было за стойкой у окна. Вдоль одной из стен стояли четыре маленьких столика. Большие стеклянные двери позволяли видеть людей внутри, а время открытия было обозначено на стекле.

Было пять минут седьмого, когда он поднялся туда. Внутри симпатичная, со скучающим взглядом блондинка лет двадцати выкладывала тарелки с едой. За ее спиной крупная сварливая женщина лет пятидесяти мрачно разглядывала хлеб. Павел попытался открыть стеклянную дверь. Она была заперта.

Девушка взглянула на него и что-то сказала пожилой женщине, но та даже не удостоила его взглядом. Павел посмотрел на часы и постучал по стеклу, показав на время. Девушка молча смотрела на него, а крупная женщина обернулась и крикнула: «Закрыто!» Самое знакомое слово любому туристу в России.

И тут девушка улыбнулась.

– Мне скучно. Мне скучно, скучно, скучно.

Она часами бормотала это слово себе под нос, почти как монахи – молитву Господню.

– Мне скучно… – Это была ее литания.

Людмила Суворина была девушкой с интеллектом; ее отец Петр тоже был человеком интеллектуальным, пока не начал пить, а отцом Петра был Дмитрий Суворин – композитор. Еще несколько лет назад его вообще не упоминали, поскольку он попал в ГУЛАГ. И хотя в последнее время его музыкальное наследие, включая вышеупоминавшуюся сюиту, снова стало востребованным, сей факт не принес Людмиле никакой выгоды. Петр умер, когда ей было пять лет; ее мать вышла замуж за железнодорожника, и они жили в большом обшарпанном панельном доме на окраине города, в унылой четырехкомнатной квартире, которую делили с другой семьей. На этой улице был квартал из четырех таких домов, стоявших отдельно друг от друга, и сверху на них были водружены большие металлические буквы, выкрашенные красной краской. Надпись гласила: КОММУНИЗМ СТРОИТ НОВЫЙ МИР. На ее доме красовалось слово МИР.

Людмила была ленива. Ей следовало бы заняться чем-нибудь посерьезней, но она предпочитала не напрягаться. Она любила танцевать. У нее была хорошая фигура, стройное и сильное тело. Иногда она подумывала о том, чтобы поторговать собой, как те длинноногие девушки в вестибюле. Некоторые из них были студентками. Одна из них была замужем и копила деньги на домик в деревне. Много лет назад такие девушки мечтали подцепить иностранца, который бы влюбился, женился и увез их из России. Но теперь они стали мудрее, поскольку подобное никогда не случалось. Они брали деньги – твердую валюту – и тем довольствовались.

Но это было не по ней. И вот она здесь, с этой Варей.

И теперь с легкой усмешкой на недовольном лице Людмила наблюдала за американцем. Американец, нетерпеливо жестикулируя, не понимал, с чем ему приходится иметь дело. Но как ему это понять?

Ведь у Вари было свое очень четкое представление о том, как работает бар. В частности, она была непреклонна в двух вещах, первая из которых касалась часов работы.

Если бар должен был открыться в шесть, рассуждала она, то именно в это время она и являлась. «Тебе ведь не платят за то, что приходишь раньше? – говорила она. – А открывшись в шесть, – объясняла она, – нужно все подготовить». И пока она ставила еду на подносы и варила кофе, то, естественно, не впускала посетителей, поскольку они только мешали. Поэтому каждое утро в течение примерно пятнадцати – двадцати минут она объясняла, не находя противоречия в своих словах: «Бар открыт, но он закрыт».

И разумеется, точно таким же образом по вечерам посетителей переставали обслуживать минут за двадцать до закрытия бара. «Иначе, – с суровыми нотками в голосе объясняла она Людмиле, – мы поздно закроемся».

Поэтому она и крикнула: «Закрыто!» – раздраженно ожидающему снаружи Павлу.

И только в тринадцать минут седьмого Варя смягчилась и велела Людмиле открыть дверь.

Американец говорил на необыкновенном русском языке. Такой и послушать было приятно. Даже Варе стало неловко, что продержала посетителя за дверью, и она теперь старалась загладить свою вину. Ему дали чашку кофе, колбасу, яйцо. И хлеб, конечно.

– Вы русский?

– Да, – улыбнулся он. – Русский американец.

– Так вы вернулись посмотреть?

Она уже общалась в отеле с двумя-тремя такими же вот эмигрантами. Все они прекрасно говорили по-русски: даже просто слушая их, можно было чуть ли не расплакаться от умиления.

– Говорят, от вашей России мало что осталось, – добавила она. Больше не было смысла держать его снаружи. Он подошел к столу и сел. Выпил немного кофе, потом съел кусочек хлеба и нахмурился.

– Что-то не так? – улыбнулась ему Людмила.

– Ничего особенного, – чуть покривил он рот. – Просто хлеб немного черствый. Разве у вас нет посвежее?

И Людмила посмотрела на Варю. Ибо это была вторая странная Варина вещь.

Когда же это началось? Людмила работала тут всего полгода, поэтому ответа не знала. Но как-то так получилось, что однажды в баре оказалось слишком много хлеба. Любой другой взял бы себе лишний хлеб или выбросил бы его на следующий день. Но по какой-то причине, известной только ей одной, Варя настояла на том, чтобы на следующий день скормить посетителям старый хлеб, и он иссяк лишь к закрытию. Поэтому свежий хлеб, доставленный в то утро, так и остался лежать нетронутым на кухне за баром. На следующий день Варя проделала то же самое. Подала вчерашний хлеб, а свежий, доставленный уже нарезанным, оставила на кухне. И в течение короткого времени этот, из любопытства проделанный эксперимент стал правилом.

Никому не разрешалось прикасаться к этому хлебу. Если бы кто его тронул, Варя бы знала. И некому было сказать продуктовой службе внизу, чтобы они на день прекратили поставку хлеба и таким образом ликвидировали бы лишние запасы. Потому что тогда начались бы вопросы. И даже если черствый хлеб кончался в течение дня, свежий хлеб нельзя было выставлять. «Мы и так за день много его расходуем, – твердо заявляла Варя, – куда больше». Поэтому в баре на пятом этаже хлеб всегда подавался вчерашней свежести.

Павел пробыл в баре всего минуты две. Затем, кивнув Людмиле, он поспешил прочь. Ни ему, ни ей и в голову не пришло бы, что они родственники.

Путешествие в южном направлении было нетрудным. Широченный проспект, ведущий из Москвы, скоро сменился скромным двухполосным шоссе; через час две полосы слились в довольно узкую, без какой-либо разметки, одну ленту дороги, где могли разъехаться разве что лишь две машины.

– У нас нет ваших автострад, – извиняющимся тоном заметил Сергей.

– Они вам не нужны, – ответил Павел. И действительно, для этой трассы движения было на удивление мало.

Как и большинство русских, Сергей вел свой маленький автомобиль на бешеной скорости, чувствуя себя вправе ехать по любой из сторон дороги, в зависимости от настроения. Один или два раза, причем довольно неожиданно, асфальт, пусть и такого скромного шоссе, резко заканчивался – и машина, все еще на той же скорости, неслась с полкилометра или около того по комковатой грязи или гравию, пока снова не начиналось твердое дорожное полотно.

Погода была отличная. Небо было ясным, бледно-голубым, безоблачным, и только вдоль восточного горизонта тянулась слабая пыльная дымка. По обе стороны дороги стояли березы, их серебристые стволы и изумрудная листва сверкали на солнце.

Сергей Романов был круглолицый и светловолосый, с намечающейся лысинкой. Он дважды бывал на Западе и надеялся еще раз туда вернуться. Как и многие русские его возраста – а Павел считал, что ему далеко за тридцать, – Сергей был осторожен в разговорах о себе, но проявлял крайнее любопытство, пытаясь узнать побольше о Боброве. Однако поначалу, общаясь и с другими представителями советской интеллигенции, Павел порой отмечал, что они испытывали при таких разговорах некоторое смущение. Когда, например, Сергей говорил о старом Николае Боброве: «Ваш прадед, бывший почтенный член последней Государственной думы», то за его чуть легкомысленным тоном, как чувствовал Павел, скрывалось явное уважение к прошлому его семьи.

Теперь же Бобров вполне непринужденно рассказывал Сергею о своей семье, о своем русском воспитании, о детских стишках и народных сказках, которые он выучил сызмальства; и после того, как они уже час были в пути, Сергей обрел уверенность.

– Конечно, мы не можем не интересоваться вами, – разоткровенничался он, – потому что, когда Россия потеряла таких людей, как вы, мы потеряли лучшую часть нашей старой культуры, и теперь мы не очень понимаем, как ее вернуть.

– Думаю, это зависит от того, чего вы хотите, – ответил Павел. – Чего именно вы хотите? – спросил он.

Некоторое время Сергей молча размышлял:

– До революции вы ведь жили и действовали при капитализме, не так ли? Свободные рынки?

– Да. В общем, так.

– А свобода самовыражения? Литература? Философия?

– Разумеется, все это было.

– Знаете ли вы, что официальная философия у нас представлена Гегелем, Фейербахом и Марксом? Платон, Сократ, Декарт, Кант – их едва упоминают. – Он покачал головой. – Прежде всего нам нужна наша история, – продолжал он. – Сталин столько всего переиначил, что мы понятия не имеем, что такое правда. Можете себе представить, каково это? Осознать, что ты не имеешь ни малейшего представления о том, что происходило на самом деле и что сделало тебя таким, какой ты есть? Мы чувствуем себя потерянным поколением. И мы хотим вернуть все, чего нас лишили. Внезапно, с неожиданной страстью, которая заставила машину вильнуть аж до середины дороги, он ударил кулаком по рулю:

– Все абсолютно!

– А как насчет церкви?

– Я атеист, – твердо сказал Сергей. – Я не могу в это верить. Но если кто-то хочет верить, он должен иметь право на это.

Затем он улыбнулся:

– Моя мать была верующей. Раньше она ходила на тайные богослужения в каких-то домах. Вы знали о подобном?

Павел слышал о тайной религиозной жизни в СССР. Никто точно не знал, как именно все это было организовано. Существовала так называемая катакомбная церковь, нечто в духе тайных, подземных богослужений во времена раннего христианства; но ему было известно, что с первых дней Советского государства была создана крупная сеть священников, переходящих из одного региона в другой: они втайне проводили для верующих службы в избах, амбарах или в лесных убежищах по всей России.

– Возможно, если русская культура вернется, вы тоже станете верующим, – сказал он с улыбкой.

– Едва ли.

Не доезжая до города Владимира, они повернули на юг. Несколько раз Сергею казалось, что он заблудился, но в конце концов ему удалось найти узкую дорогу, которая, скорее всего, вела в сторону Русского.

Насытившись разговором о культуре, Сергей, казалось, хотел поговорить о чем-то другом. Он рассказал о том, что видел на Западе, и спросил Боброва о его бизнесе:

– Вы ведь занимаетесь продажей компьютеров? Не могли бы рассказать в деталях, как это работает?

Это было нелегко, но Павел постарался обрисовать весь маркетинговый план нового продукта, начиная с анализа рыночного спроса и заканчивая рекламой и комплектами маркетинговых материалов.

– Затем, – усмехнулся он, – я должен продать свой товар торговым агентам. Почти такая же картина, – объяснил он, – для любого продукта.

И все это время Сергей Романов кивал и говорил:

– Ах да, это то, что нам нужно.

Уже к полудню они добрались до маленького городка Русское.

Их ждало ужасное разочарование.

Благодаря рассказам бабушки теперь уже Павел Бобров был гидом Романова. Город был в довольно запущенном состоянии. Все еще возвышалась большая сторожевая башня с высокой шатровой крышей, сохранилось и большинство домов в городе, хотя Бобров заметил, что солидные купеческие особняки у маленького парка были теперь поделены на отдельные квартирки, а прилежащие к ним сады заросли кустарником и колючками. Каменная церковь у рыночной площади находилась в плачевном состоянии и явно десятилетиями не использовалась по назначению.

Одна из фабрик изготавливала велосипеды; но сохранилось и текстильное производство: другая фабрика выпускала шерстяные одеяла. Совершив экскурсию по печальному городку, Павел повел Сергея вниз к реке. По тропинке они пришли к родникам. Те, по крайней мере, не изменились, и путники некоторое время сидели на зеленом мшистом берегу и слушали плеск воды.

Но Павлу не терпелось увидеть старый бобровский дом, и, вернувшись в городок, они сели в машину, переехали по мосту через речку и направились в деревню по ухабистой лесной дороге.

Деревня была именно такой, какой ее описывала мать. Романовых там уже не было, и Сергей понятия не имел, в каком доме жила его семья, но, вспомнив все, что говорила мать, Павел привел его к красивому двухэтажному дому с резным фронтоном и сказал:

– Здесь жил Борис Романов.

Одно лишь озадачивало его: пока они ходили по деревне, он все поглядывал в сторону холма, на котором должен был стоять старый бобровский дом. Но дома не было видно. Наконец он спросил одного местного жителя:

– А где тут большой господский дом?

И в ответ услышал:

– Говорят, был такой, там, на холме. Но раньше, я не застал.

Так оно и оказалось. Когда они поднялись по склону, то ничего не нашли. Ни остова дома, ни хозяйственных построек – ничего, кроме неясного контура фундамента на траве и чуть выше, между деревьями, заросшей кустарником аллеи.

Дом предков исчез. Связь с прошлым была потеряна, похоронена в земле. Путешествие Павла было напрасным. С грустью он повернул обратно.

Когда они проезжали мимо монастыря, им показалось, что там кто-то есть.

Снаружи он выглядел заброшенным. Кладка стен крошилась, колокольня рухнула. Окна были выбиты.

Но вдруг у входа появились два монаха в простых черных рясах.

Оба были молоды, лет двадцати с небольшим. Один был высокий и худой, с небольшой светлой бородкой; другой – со скуластым умным лицом и ярко-голубыми, широко расставленными глазами, которые с необыкновенной ясностью смотрели на мир. Они улыбнулись, когда Сергей остановил машину и спросил, опустив стекло:

– Здесь что – есть монахи?

Великий Данилов монастырь посылал монахов в разные концы страны, но Сергей понятия не имел о том, что они есть и в Русском.

– Уже три месяца как, – улыбнулся высокий монах. – Вы крещеные?

– Конечно же, – ответил с пассажирского сиденья Павел Бобров.

– Бог послал вас в благоприятное время, – сказал монах с голубыми глазами. – Въезжайте и сами посмотрите.

И оба монаха указали на въезд в монастырский двор.

Зрелище было неожиданным. Около часовни стояла дюжина монахов. Хотя, как и другие строения, часовня давным-давно лишилась окон, провалы были закрыты огромными листами прозрачного пластика. Несколько небольших помещений, как заметил Павел, были частично перестроены и приспособлены для жилья. Во дворе уже шли какие-то работы.

Он также заметил, что в стороне в почтительном молчании стояло человек сорок местных жителей, в основном женщин, а прямо у входа в церковь был поставлен гроб, покрытый пурпурной тканью.

Сергей и Павел вылезли из машины и остались возле нее, смущенно поглядывая по сторонам.

– Боюсь, мы не вовремя, – сказал Павел. Но два молодых монаха так не считали и, исчезнув на минуту, вернулись с каким-то церковнослужителем, человеком лет пятидесяти. Он бросил на новоприбывших умный проницательный взгляд и, любезно поклонившись, сказал:

– Я архимандрит Леонид. Могу ли я поинтересоваться, что привело вас сюда в сей час?

Когда Павел сказал ему о причине своего визита, архимандрит был вне себя от удивления:

– Так вы и есть Бобров? Из семьи, которая основала этот монастырь? И вас зовут Павел? А мы, как вы знаете, монастырь Святых Петра и Павла.

Он на мгновение закрыл глаза.

– Все это, – тихо сказал он, – послано нам как знамение. Подобное случайным не бывает. – А потом, улыбнувшись им обоим, сказал: – Пожалуйста, останьтесь ненадолго. Похоже, что ваш приход был предопределен.

«И правда, как ни посмотри, удивительное совпадение», – подумал Павел. Он, Бобров, приехал в только что открывшийся маленький монастырь, и оказалось, что не просто так. Ибо еще накануне монахи после усердных поисков нашли могилу одного из своих самых почитаемых старцев и в день и час прибытия Павла вносили останки этого старца в церковь для повторного освящения храма. Это был старец Василий, в прошлом веке много лет живший отшельником, за родниками, в обществе своего медведя.

Служба была не слишком долгой и очень простой.

Гроб с останками старца Василия поставили в северо-восточном углу церкви. Внутреннее убранство церкви являло собой странное зрелище. Если не считать пластиковых листов на окнах, то только половина помещения была пригодна для использования, и это место было выделено большим треугольником ткани, накинутой на натянутую веревку. За выгородкой стояли стремянка и несколько ведер – очевидно, для сбора дождевой воды, капающей с крыши.

Хотя архимандрит надел церковное облачение, все остальные монахи были в простых черных рясах, кое у кого уже запачканных шпаклевкой. Собравшиеся прихожане выглядели бедно. В этом простом православном богослужении не было ни подобающей данному действу красочности, ни торжественности – ничего, что было бы отрадой для глаз.

Собравшиеся спели псалом и гимн во славу Божию.

Проповедь архимандрита Леонида была также очень проста и произнесена с выражением необыкновенной кротости.

– Все собравшиеся должны быть благодарны, – сказал он, – за знаки Божьего провидения, которые по самой своей природе совершенно непредсказуемы. Они напоминают нам, – указал он, – что премудрость Божья поистине велика и что, хотя мы можем видеть искры ее проявления, нам дано познать лишь бесконечно малую часть великого Божьего промысла. Иначе как бы, – продолжал архимандрит, – в данный час и в данный день некто, по имени Павел, потомок основателя этого монастыря, мог оказаться у монастырских ворот, преодолев тысячи километров? И разве не важно, – заметил он, – что, приехав сюда в поисках своего земного дома и обнаружив, что тот исчез, наш гость, сам того не осознавая, оказался в этом своем духовном доме?

Затем он рассказал о прежней жизни монастыря – о веках его существования – и о том, что после нескольких десятилетий смерти монастырь снова возрождается.

Но именно его слова о самом старце Василии – вот что Павел всегда будет помнить.

– Старец Василий многие лета жил в своем скиту, молясь и давая духовное наставление; ему также приписывается ряд чудес. Но сегодня, когда перед нами его благословенные останки, я хочу обратиться к самому началу его жизни отшельником.

Говорили, что у старца Василия был дар общения с животными. Люди заметили, что часто в тех местах появлялся большой медведь и что Василий привадил этого медведя и разговаривал с ним, как добрый отец с малым чадом. Поэтому люди и решили, что у него есть дар.

На самом деле все было наоборот. Старец в начале своего уединения очень испугался медведя. Настолько, что он всю ночь продрожал в своей маленькой хижине, а наутро чуть не вернулся в монастырь. На вторую ночь произошло то же самое.

Только на третью ночь старец Василий понял, что ему надо делать.

Ибо на третью ночь Василий сел тихо на землю снаружи своей хижины. И он произнес Господню молитву: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного». И не потому, что он попросил спасти его плоть, а потому, что он думал: «Что может сей медведь сотворить мне, кому по милости Божией дарована жизнь вечная?»

И таким образом его страх перед медведем исчез. Итак, дети мои, мы здесь не без страха. Мы знаем, что происходило в прежние десятилетия на Русской земле. Но, перестраивая этот монастырь и помня пример старца Василия, мы знаем, что не должны бояться медведя. Мы должны любить его. Ибо совершенная любовь изгоняет страх.

И тут, к своему удивлению, Павел увидел, что подбородок его друга Сергея вздрагивает, и осознал, что у него самого льются слезы.

Монахи угостили их обедом.

В конце дня с необыкновенным чувством душевной легкости путники отбыли. И долго они ехали обратно в Москву в полном молчании.

Только через час Сергей заговорил:

– Мы должны сделать это. Мы восстановим Россию.

– Понимаю.

– Но я не думаю, что нам нужен чистый капитализм. Скорее – что-то вроде смешанной экономики.

– Я бы сказал, что такое вполне возможно.

Еще час после этого Сергей молчал. Только когда они въехали в предместья Москвы, он вдруг спросил:

– Как вы думаете, сколько времени это займет? Пять лет?

– Возможно, больше.

– Что ж, может, вы и правы. Но не больше десяти. Мы наверстаем упущенное за десять лет.

– Надеюсь, что так.

– Нет ничего такого, чего не могла бы сделать Россия. Ничего.

– Я уверен, что да.

Сергей Романов улыбнулся.

– Ей просто нужно правильное руководство, – сказал он. – Тогда мы сделаем это.

И тут ему в голову пришла одна мысль.

– Кстати, – сказал он. – Сегодня утром, когда вы рассказывали мне о своих делах, я хотел вас кое о чем спросить. Я, если честно, не совсем понял.

– Да?

Слегка нахмурившись, Сергей взглянул на него:

– Кто такой торговый агент?

В этот вечер Павлу Боброву не хотелось сидеть в мрачном сумраке ресторана. Он взглянул на часы. Восемь сорок пять. Бар на пятом этаже был открыт еще пятнадцать минут. Он направился прямо к лифтам. Через минуту он подошел к стеклянным дверям.

Варя была одна в баре. На часах – восемь сорок пять. Она ничего не имела против этого мужчины, который сегодня утром так красиво говорил по-русски, но менять правило было нельзя.

– Закрыто! – крикнула она и исчезла на кухне.

Павел Бобров сидел у окна и смотрел на крыши Москвы. Солнце уже садилось. Слева виднелась одна из тех высоких массивных высоток, которыми Сталин украшал город в последние годы своего правления. Символы новой эпохи, как Эмпайр-стейт-билдинг. Символы непреклонной власти, как мрачные стены Кремля.

Но означали ли они Россию?

Нет, вряд ли. Даже сейчас он не мог сформулировать, не знал, что есть Россия. В том не было ничего удивительного. На протяжении веков она не поддавалась определению. Часть ли она Европы или Азии – что вообще означают эти слова? Никто из писавших о ней не смог бы рассказать ему, что такое эта огромная земля и чем она может стать. Правда, и в Кремле никто этого не знал.

Но что бы там ни было, ему казалось, что она на какое-то мгновение открылась ему в тот день в Русском.

Столица была тиха в этот вечер. Еще долго после наступления темноты Бобров сидя у окна, смотрел на крыши домов и размышлял.

Высоко в залитом звездным светом летнем небе время от времени проплывали бледные облака, двигаясь неторопливой процессией, сияя в отражении полумесяца, который поднимался на юге.

И ветер тихо веял над этой землей.

Content

Эдвард Резерфорд
Русское

Предисловие

Благодарности

Глава первая. Лес и степь

Глава вторая. Река

Глава третья. Татарин

Глава четвертая. Икона

Глава пятая. Иван

Глава шестая. Казак

Глава седьмая. Петр

Глава восьмая. Екатерина

Глава девятая. Дуэль

Глава десятая. Отцы и сыновья

Глава одиннадцатая. Революция

Заключение, или Кода

Эпилог