Конофальский Борис Вячеславович

Башмаки на флагах. Том четвертый. Элеонора Августа фон Эшбахт

Глава 1

Эрик Георг Дорфус встретил его в простой одежде. В совсем простой, как подмастерье какой-нибудь. Может, так для дела и надо. Он хотел Волкову что-то сказать, а тот обхватил молодого офицера крепко, обнял как родного, как отпустил, так сразу с расспросами к нему:

— Знаю, что дело вы сделали большое. Купец говорит, карта у вас готова?

— Готова, господин генерал, дозвольте сходить за ней.

Они стояли на улице, Волков решил в трактир не заходить, чтобы купчишка какой не признал его и не разболтал завтра где-нибудь на мелликонской пристани, что в Лейденице ночью видел Эшбахта.

Так он думал сохранить в тайне своё пребывание ещё хоть на день или на два.

Капитан сходил к себе, принёс карту и лампу, уселись прямо наземь на берегу реки. Расстелили промеж себя листы с рисунками дорог, речушек, городов и сёл.

— Мелликон, — указывал капитан палочкой. — Вот лагерь. Полмили от берега. Сто, сто десять палаток было вчера.

— Вы не ошибаетесь, капитан? Точно там сто десять палаток? — спросил генерал. — Полк Карла Брюнхвальда идёт сюда скорым маршем, завтра станет на отдых у Эвельрата, в одном дне пути отсюда, будет ждать приказа. Ландскнехты и кавалерия тоже на марше, через пару дней будут в Эшбахте. Баржи уже готовятся. Ошибка ваша после высадки на тот берег может дорого мне статься.

— Нет, не ошибаюсь, — отвечает капитан. — вчера там был, если и ошибаюсь, то ненамного.

— Генерал их… как его там? — вспоминал кавалер. — Каненбах, кажется…

— Да, он. Штандарта его над лагерем нет.

— Значит, они ещё не все собрались?

— Руку дам на отсечение, что они ещё не готовы, — отвечал Дорфус с такой твёрдостью, что Волков поверил. — Если нам удастся взять лагерь со всеми припасами, что там есть… Даже одного этого… Даже если всё остальное не получится, так сорвём им кампанию на это лето.

Тут он был прав. Абсолютно прав. Волков не отрываясь смотрел на карту:

— А это что? — он ткнул пальцем.

— Так и знал, что вы обратите на этот город внимание, — сказал капитан, — Висликофен. Городишко зажиточный, немаленький, тысяч на двадцать человек. Если пойдём в глубь кантона, на Мюлибах, то придётся его брать.

Это было понятно, если двигаться вглубь территории врага, то оставлять такой крупный город у себя в тылу было нельзя. Но Волков сомневался. Он вообще подумывал ограничиться большим набегом. А тут город… осада… Очень, очень не хотелось ему всей этой возни, особенно учитывая то, что солдаты и так не горят желанием воевать с горцами.

— Стены, башни, рвы?

— Я бы и сам сомневался в необходимости брать город, не повидай я его, — начал капитан.

— Что, стены старые?

— Старые, старые. Людишки горные так запугали соседей, что те к ним не совались лет двести уже. Стены с тех пор, кажется, и не ремонтировались, кое-где уже трещинами пошли. Рвы засыпались, как будто и не было их никогда, у главных, у южных ворот был подъёмный мост — был подъёмный, нынче он в землю врос, теперь он поднимется если только провидением Божьим. Ворота сами были некогда дубовыми и оббиты железом, но даже дуб, и тот обмяк за столько лет.

— Значит, горожане страха не знают, — резюмировал кавалер.

— Понятия о том не имеют. Да кто из ближних князей осмелится с ними воевать? Ребенрее? Архиепископ? — Дорфус небрежно машет рукой. — У вас есть картауна, за два дня в любом месте пробьём стену и войдём.

Волков смотрел на карту, он всё ещё сомневался, а капитан продолжал:

— Главным лагерем будет Мелликон, река близко, хороший подвоз, а Висликофен удобен как оперативная база, от него в любую сторону кантона хоть на юг, хоть на запад два-три, максимум четыре дня солдатского шага до границы. Возьмём Висликофен, и вся земля Брегген под нашим контролем. Дороги у них везде отличные, отсюда можно и на столицу идти, и округу выжечь.

Тут капитан был прав. Город нужно будет брать. Хорошо, что ещё одну пушку он прикупил. Точно не помешает. Город придётся брать, и причём брать по возможности быстрее, начать сразу, как только Эберст приведёт свой полк и артиллерию, не ждать, пока горожане решат стены подлатать.

— Думаете, город возьмём без труда? — спрашивает Волков, не отрывая глаз от карты.

— Города у них слабы все. И столица тоже. Нет нигде ни башен хороших, ни современных стен. Любой можно брать. Если в поле их одолеешь, конечно…, - говорит молодой капитан Дорфус.

Ночь, звёзд полное небо, сверчки кричат, с лягушками в реке соревнуются в голосе. Кони осёдланные щиплют траву, Максимилиан и Румениге в десяти шагах от генерала и капитана затеяли костёр. А генерал и капитан с небольшой лампой так и не разгибаются от карты, так и смотрят в неё.

— Значит, думаете, возьмём город? — снова спрашивает генерал.

— Город возьмём, если возьмём лагерь, — отвечает капитан. — Но кампания лёгкой не будет.

— Не будет?

— Нет. Смотрел я там всё, смотрел, всё у них хорошо. Богато живут люди… Ну, те, что в долинах и у реки. Дома крепкие, дороги хорошие. Но вот что я приметил: там каждый клочок земли вспахан, вскопан, засажен, а где ничего посадить нельзя, так там скот пасут.

— И что же в том плохого? Будет что взять у них.

— Так то и плохо, что земли у них мало, а людишек много, — объясняет Дорфус. — И много люда безземельного, бедного. Поэтому у них во все времена так многочисленны их баталии, что людей бедных, крепких, дружных да злых в их земле в избытке. Всякий раз они на войну по первому зову горазды.

Свет маленькой лампы едва попадал на умное лицо капитана. Волков косился на него и вздыхал, понимая, что Дорфус, хоть и молод, но умён и, скорее всего, прав в том, что дело будет нелёгким.

Они всё говорили и говорили, вопросов было много, говорили, пока масло в лампе не стало кончаться, пока звёзды не стали гаснуть на небе. И лишь когда потух костёр, Волков встал:

— Прошу вас ещё раз съездить в Мелликон. Ещё раз взглянуть на их лагерь, осталось три-четыре дня до дела, может, ещё что выведаете.

— Хорошо, отправлюсь сегодня, послезавтра вернусь, — отвечал Дорфус. — Отвезу туда пару бочек мёда, попытаюсь продать его прямо в лагере.

Волков обнял капитана:

— Храни вас Бог.

Рано, ещё до рассвета, по реке поплыл туман. Волков, и Максимилиан, и Румениге ехали по берегу реки. Поверху. А внизу, в тихой заводи, с мостушки, трое людей укладывали длинные вёсла в большую лодку.

— Эй, почтенные, — окликнул их кавалер.

— Что вам, добрый господин? — отозвался один из них.

— А сколько возьмёте, чтобы двух людей и двух коней переправить на тот берег?

— Это к разбойнику Эшбахту вас перевезти?

Максимилиан хотел было крикнуть что-то злое наглецу, но Волков его остановил, засмеявшись:

— Да, к нему.

— Без коней и за двадцать крейцеров перевёз бы, а с конями… Полталера, добрый господин!

— Уж больно ты жаден, братец, — крикнул Волков, сразу перестав смеяться, как только ему озвучили цену.

— Нет, добрый господин, это хорошая цена, — кричит ему мужик, — других лодок тут нет, а на пристани с вас больше возьмут.

— Ладно, но Бог ещё тебя накажет за твою жадность, — кричит ему кавалер. И уже говорит Максимилиану: — Прапорщик, езжайте за моей казной и людьми, доставьте всё ко мне в Эшбахт.

— Сеньор, но если мы поедем вместе, вы потеряете пару часов, но сэкономите полталера. На кой чёрт вам этот жадина?

— Не могу ждать, Максимилиан, не могу больше ждать, — ответил Волков и направил коня к воде.

Он и вправду не мог больше ждать. Он хотел домой. Первый раз в жизни с ним было такое, в груди его поселилось чувство тревожное, щемящее, но радостное. Будь он женщиной или человеком душевным, так, возможно, даже и прослезился бы, но старый солдат на такое был неспособен. Тем не менее, волновался, волновался, хоть и виду не выказывал. Кажется, лишь сейчас он понял, что значит возвращаться домой. Туда, где тебя ждут. Конечно, он очень хотел видеть Бригитт. Хотел видеть её живот. Он, наверное, уже заметен. Ну и, конечно, жену. Ей вообще скоро уже рожать. И Ёгана хотел видеть, и Сыча, и даже кухарку Марию. Но всё-таки больше всех её. Свою ненаглядную Бригитт. Наверное, у неё опять вся спина в веснушках. Весь носик тоже.

А мужики на вёсла налегают, тут выше пристаней течение быстрое, река сильная, лодка уже на стремнину выплыла, лошади стоят, не шелохнутся, только ушами прядают, боятся воды, а хозяин лодки вдруг говорит:

— Извините, добрый господин.

А сам мрачен стал, сидит на руле, насупившись.

— За что? — Волков догадывался, почему лодочник просит прощения.

— За то, что лаял вас, — говорит мужик, — сразу нужно было догадаться, что вы и есть сам Эшбахт.

— А как сейчас догадался?

— По коню. Конь-то у вас талеров сто стоит, перстни на перчатках, камень синий на шапке. Одёжа всё бархат да шёлк. Всё дорого. Здесь таких других, как вы, нет, здесь все господа прижимисты похлеще какого мужика, ездят на меринах да на кобылах, а у вас всё напоказ. Сразу видно, военный. И едете в Эшбахт. И ростом велики. И при военных людях были. Надо было смекнуть сразу. Я за ругань свою с вас плату не возьму.

Волков достал монету в талер, кинул её лодочнику:

— Деньги возьми, а вот рта не разевай. Чтобы никому ни слова, что видел меня. И людям своим скажи, чтобы три дня молчали. Никому. Ни слова. Под страхом смерти.

— Как пожелаете, господин. Слышали ребята, держите языки за зубами! — кричит он гребцам.

Одета она была в простое платье и передник, на голове штойхляйн из тех, что носят женщины замужние. С одной из дворовых девок она кормила кур, и тут же взяла от стены метлу и собственноручно немного подмела угол двора. Но даже в простом платье, и с метлой, и в штойхляйне она была чудо как хороша. Тут служанка подняла глаза от кур. И произнесла:

— Ой, господин, приехали!

Бригитт тут же обернулась, и лишь сейчас стал заметен её живот.

Вот почему она не в узких платьях, которые так любит. Женщина отбросила метлу и сначала шагом, а после и бегом кинулась к нему. Он едва успел слезть с коня, прежде чем красавица была в его объятиях. Да ещё вдруг и плакать стала. Волков даже растерялся. Он чуть отстранился от неё, чтобы видеть лицо своей женщины. Да, она всё так же была зеленоглаза, а веснушки засыпали её носик. Да, это была его Бригитт. Плачущая Бригитт.

— Отчего же вы так долго? — спрашивала она, взяв его небритые щёки в свои ладошки. — Купцы давно уже говорили, что хамов вы побили, а вы всё не ехали и не ехали.

— Ну что это вы? — говорил Волков, целуя её в губы и тут же пытаясь своей тяжёлой и вовсе не мягкой рукой вытереть с нежного женского лица слёзы. — Отчего плачете? Приехал я, ехал к вам. Удержаться не мог, людей своих с обозом кинул и к вам поехал. Не плачьте, моя дорогая.

— Ко мне ехали? — спрашивала она, пытаясь поцеловать его руку.

От этой красивой женщины пахло молоком топлёным.

— К вам, — он сжал её крепко. — К вам.

Он отпустил её.

— Рада, что вы вернулись, вот и рыдаю, — кивала она, и сама вытирая слёзы. — Знаю, что глупость то бабья, а сдержаться не могу. Последнее время часто рыдаю, как дура. Видно, это отсюда…, - она провела руками по своему округлившемуся животу.

Волков наконец высвободился из её объятий и аккуратно положил руку ей на живот:

— Как ваше здоровье?

— Хорошо, — отвечала она, накрывая его большую руку своими маленькими. Бригитт не стала ему говорить, что тошнота её изводит, что от нужника дальше, чем на сто шагов, она отойти не может. Зачем о том мужчине знать? Ему и своих волнений достаточно. — Монахиня наша говорит, что всё хорошо у меня. А у вас, господин, как здоровье, как нога ваша, как плечо?

— Да что им будет? Так же, как и раньше.

— Я всё волновалась, не ранили ли вас.

— Да как же меня ранят? У меня теперь чин генеральский, я за солдатами далеко на коне сижу.

Она тут на него смотрит строго, не верит ему:

— А как же господина Увальня убили, господина Бертье? Господину Брюнхвальду едва ногу не отрубили? Он две недели встать не мог.

«Видно, сестра ей разболтала, а сестре Рене; вот старый болван, наверное, ещё и жаловался на меня в письмах».

— Ну, они же не полковники были, — нашёл, что ответить он.

Волков, хоть и очень не хотел, наконец убрал от Бригитт руки — мало того, что слуги видят, так ещё и госпожа фон Эшбахт увидеть может. Госпожа Ланге всё понимала. Достала платок, стала вытирать последние слёзы с лица:

— Велю воду греть для вас.

Он кивнул и пошёл в дом. А там случилось то, чего он ну никак не ожидал. Вошёл кавалер в свой дом, не успел до стола дойти, чтобы сесть в своё кресло и позвать девку, которая стянет с него сапоги, как на лестнице появилась его жена. Была она грузна, крупна более прежнего и уже с большим животом. Увидев мужа, Элеонора Августа Мален фон Эшбахт кинулась вниз, рискуя скатиться по лестнице кубарем.

— Ой, что вы, матушка, что вы…? Остановитесь, — кричала ей вслед старая монахиня, ковыляя за госпожой.

А Элеонора Августа уже бежала к кавалеру, тянула к нему руки, забыв о том, что она дочь графа, и завывая, как простая деревенская баба. Он едва встать успел, как она бухнулась в него своим круглым животом, подвывая, повисла на нём:

— Господи, наконец приехали вы, господин мой.

Пахло от неё потом, а не топлёным молоком. И была она тяжела, даже для него, и слезлива, как и раньше.

Глава 2

Жена сидела рядом и со всхлипываниями, и со слезами рассказывала ему о том, что Бригитт совсем её не слушает и уважения не выказывает. И что слуг подбивает её, госпожу Эшбахта, не слушаться. А у него после ванны глаза сами закрывались, он очень устал. Очень. Он просто хотел поесть перед тем, как лечь спать.

— А она ни к обеду, ни к ужину уже не выходит, брезгует, — жаловалась Элеонора. — Ест со слугами. Во все дела свой нос суёт. С Ёганом всё сама решает, как хозяйка, меня не спрашивает.

— Госпожа моя, что вы от меня хотите? — устало спрашивал кавалер.

— Откажите ей от дома.

— И куда же ей идти?

— Куда угодно, пусть в Мален едет, авось с её распущенностью пристроится куда-нибудь.

Волков смотрит на пополневшее, отёчное лицо жены. Слушает её голос, который вот-вот сорвётся в крик, в слёзы, и молчит.

«Куда ей до Бригитт».

— Пусть из дома моего съезжает, — настаивает Элеонора Августа.

И вся беда в том, что она имеет право этого требовать. Будь Бригитт девкой дворовой и понеси она от господина, может быть, дочь графская не требовала бы убрать её с глаз долой. Сын холопки законному сыну никогда ровней не будет. Но тут было всё по-другому… И жена, и Бригитт, обе беременны, и обе могут родить сыновей. Тогда даже незаконный сын, рождённый под крышей Эшбахта и признанный отцом, может набраться наглости или преисполниться удачей и станет претендовать на наследство отца, помимо истинного наследника. Этого ни одна мать, конечно, допустить не могла. Это было понятно. Но убирать Бригитт от себя он не хотел. Убрать жену не мог, а Бригитт не хотел. Может, это он только из-за неё сюда спешил. Но разве глупая дочь графа, ослеплённая волнением за своё чадо, до этого додумается?

Он думал, что ответить жене. А тут Агнес появилась в дверях. Никто из слуг о ней не сказал. Просто встала в проходе молча и оглядывала всех, кто был в обеденном зале. Волков просто почувствовал её взгляд и сразу повернулся к двери. Взгляд недобрый, у неё часто такой. Но сама красива стала. Жена её тоже увидала, сразу смолкла, изобразила на лице нечто похожее на улыбку.

Девушка прошла к нему, сделала низкий книксен госпоже, подошла к кавалеру, поцеловала ему руку:

— Здравствуйте, дядя.

— Рад видеть тебя, — сказал Волков, указав ей на стул, — садись, есть у меня чем тебя порадовать.

— Июнь нынче жарок, душно у вас, нехорошо мне, дозвольте, дядя, на улице с вами поговорить, — произнесла Агнес, при этом улыбаясь Элеоноре Августе так же фальшиво, как и та ей.

Волкову вставать не хотелось, но он встал и под укоризненным взглядом жены пошёл с девушкой на двор.

— Дело моё готово, Сыч мне помог, — сразу сказала Агнес, — вы просили без вас не начинать. Вы приехали, так давайте дело начинать.

— Не терпится, что ли? — спросил Волков, сразу помрачнев.

— Не терпится, — уже зло отвечала девица. — А чего мне терпеть, в хлеву, со скотами пьяными живу. Кабак, одно слово. Ор, вонь да морды козлиные, что облизываются на меня и днём, и ночью. А жена ваша, корова толстозадая, даже к ужину ни разу не позвала. Хотя в первый же день я ей визит нанесла. Хоть девка ваша рыжая иной раз заходила, спрашивала, не надобно ли мне чего… Да и просто поговорить, а то иначе как с Сычом мне бы и словом перекинуться не довелось всё то время, что вас ждала.

— Не была бы ты такой злобной, так, может, и звали бы тебя на ужин чаще, — заметил кавалер.

— У меня в Ланне и недели не проходит без приглашения, хоть злобная я, хоть какая иная, потому что там люди живут…, - ещё злее прежнего говорила Агнес, — а тут деревня, глушь, дичь и одно быдло вокруг! С ума я тут схожу! И грязь! Грязь везде! Как ни выйду куда, так подол застирывать надо! Так что давайте уже дело делать.

Волков наклонился к ней и прорычал сквозь зубы тихо:

— Дело будешь делать, когда я тебе велю. А грязь… Грязь потерпишь, ты этой грязи до меня побольше видала, чем со мной.

Агнес насупилась, но дерзить в ответ не посмела, а он выпрямился, отвернулся от неё и задумался на время короткое. Конечно, он мог сказать ей, чтобы сидела в трактире и ждала того момента, который он сочтёт нужным, и она сидела бы и ждала, да дело было в том, что момент этот уже давно, давно наступил. Вот-вот он начнёт войну, имея у себя в тылу лютого недруга. А вдруг случится что? С горцами шутить нельзя, побить могут запросто. И побить могут так, что придётся бежать. И если удастся бежать во Фринланд, ещё повезёт ему, тамошним людишкам он долги раздал, пир устроил, вроде как и замирился, а вдруг во Фринланд сбежать не придётся? Придётся в Малене искать защиты. Что тогда? Очень легко будет в лапы графа попасть, и хорошо, если он выдаст его тогда герцогу, а ведь может и горцам выдать, даром что родственник. Нет, с графом нужно было разрешить всё до войны.

— Сегодня займусь этим делом, люди мои из-за реки приедут, сразу и займусь, думаю, что завтра и ты приступать должна, — наконец после раздумий произносит генерал.

— Уже сообщите мне, когда начинать, — поджав губы, говорит она, — и Сыча мне в помощь дайте. Он мне надобен будет.

Сон? Какой ещё сон? Не до сна ему. Отдых? После, всё после. А пока дела, дела нужно решать, те, что, кроме него, никто не решит.

Тут же за ушедшей Агнес пришёл к нему Ёган, и пока господин завтракал, он и Бригитт сидели рядом и говорили с ним.

— Тысячу людей? — у Ёгана глаза округлились.

— Кажется, больше, — отвечал кавалер, отрезая себе колбасы, — как придут Рене и брат Ипполит, тебе скажут, сколько их.

Ёган, видно, волнуется:

— Господи, да где же я столько расположу?

Волков перестаёт есть, смотрит на него недовольно:

— Ты же, болван, мне говорил, что у нас около реки земли теперь пахать-не перепахать и что ты ещё за это лето осушишь, под луга. А теперь что?

— Земли-то… Земли, да, у нас немало, и земля та хорошая, но тысяча душ людей…! Это… очень много… Это ж надо дома им строить.

— Да, и сараи строить, и скот, кур, коз купить. И землю нарезать на каждый дом для огорода, — говорит Волков.

— А дома построить до зимы, и поля распахать… Лошади, плуги! А кормить…! А кормить их чем всё это время?

— Большой обоз за моим войском едет, на пару месяцев им хватит, если экономить, а уж за пару месяцев ты придумай, где им на зиму еды взять.

— Господи, святые угодники, как же мне всё это сделать?! — Ёган чуть без чувств со стула не сползает.

— Успокойся, Ёган, — говорит Бригитт, — буду тебе помогать, коли господин денег даст, так справимся, с голода никто не помрёт.

Ёган смотрит на неё, как на святую, едва руки молитвенно не складывает:

— Ах, госпожа, на вас вся надежда, один я не справлюсь. Слыхано ли дело за тысячу душ отвечать. Страшно.

— Денег дам, сколько нужно будет, — говорит кавалер. — А вы найдите племянника моего Бруно и архитектора нашего, пусть прикинут, сколько леса, сколько кирпича нужно им на дома и на сараи будет. Посчитайте всё… Про кузнеца не забудьте, пусть помогает по мере сил, чем сможет.

И у Бригитт, и у Ёгана были вопросы к нему, он по их лицам видел, что вопросов тех много, но прибежала девка и сказала, что к господину пришли святые отцы.

— Зови святых отцов, — говорит Волков. — А с тобой, Ёган, мы после поговорим.

Бригитт и Ёган понимают, что теперь господин занят будет, встают разочарованно. Не будь тут жены, что сидела, неразлучная со своей монахиней, в конце стола, так он бы её руки коснулся, а так просто сказал:

— Госпожа Ланге, коли силы в себе найдёте, помогите нашему управляющему.

— Непременно, — обещает Бригитт, сделав быстрый книксен, — думаю в город поехать, кое-что узнать. Сейчас же прикажу карету запрягать.

Отец Семион и отец Бартоломей, ещё в недавнем прошлом инквизитор брат Николас, картину из себя представляли противоречивую. Любитель вина и женщин, дважды изгонявшийся из прихода, причём один раз самими прихожанами, отец Семион выглядел роскошно. Сутана синего бархата, вызывающе синего, как раз того цвета, что многими святыми отцами порицаем, широкий пояс, серебром расшитый, серебряная цепь с позолоченным распятием, мягкие туфли и золотой перстень с лазуритом. А отец Бартоломей, епископ маленский, как и просил его Волков, одет был в сутану тёмно-коричневую, старую, штопаную, деревянное распятие на верёвке, сандалии такие же, какие носил брат Ипполит. И подпоясан был толстой верёвкой. Так увидев их, человек незнакомый с ними решил бы, что брат Бартоломей — монах нищенствующего ордена, а брат Семион — епископ.

Тем не менее, Волков был доволен, вид епископа был как раз такой, какой и нужен, кавалер, хоть и устал смертельно, всё-таки встал, подошёл и, к удивлению всех присутствующих, поклонился и поцеловал борату Бартоломею руку. Все должны знать, что новый поп — человек высокого статуса:

— Монсеньор, как вы тут? Всего ли было в достатке?

— Всего было даже с избытком, — отвечал епископ, — брат Семион радушный хозяин. Все святые отцы из окружных мест уже были у меня, со всеми я познакомился. Даже отец Марк был, — продолжал брат Бартоломей многозначительно.

— Отец Марк? — Волков не знал, о ком говорит епископ.

— То настоятель храма в Мелендорфе, — пояснил брат Семион. — Духовник его светлости.

«Ах вот кто это, поп графа!».

— И как вам показался отец Марк? — спросил Волков у епископа.

— Достойный муж, — коротко отвечал тот.

— Может, он встретил вас без должного уважения?

— Нет-нет, — отвечал отец Бартоломей, — приехал по первому зову, как и другие святые отцы, говорил без заносчивости и спеси.

— Да-да, — поддакивал брат Семион, — говорил со всем почтением.

— Прекрасно. Святые отцы, прошу вас к столу, сейчас уже будет обед… Или поздний завтрак.

— Благодарю вас, сын мой, но совсем недавно мы отобедали. Я пришёл к вам, чтобы узнать, когда мне уже на кафедру города быть пора?

— А сегодня в Мален и поедем, — отвечал Волков беззаботно, — сейчас мои люди с обозом приедут, и сразу поедем в Мален. Понимаете, герцог велел горожанам мне ворота не открывать, так мне их епископ откроет.

— Я? — удивлялся отец Бартоломей. — Смею вам напомнить, что чина я не воинского, я ворота замков взламывать не умею. Не думаю я, что уместно будет начинать дело с противоречия мирскому сеньору.

Волков тут почувствовал, что затея эта совсем не нравится епископу, не хочет поп начинать своё служение в Малене распрей с герцогом.

И Волкова тут пробрало; тихо, чтобы другие не слышали, он сказал попу:

— Друг мой, за ваше назначение на эту кафедру я отдал архиепископу вашему двадцать пудов серебра и целую деревню людей. Целую деревню! Двести душ, мужиков, баб и детей! И просил я на кафедру эту назначить именно вас, так как думал, что вы мне помощью будете. Опорой. Что вы под себя город возьмёте, а не с герцогом в любезности жить станете.

— Хорошо, хорошо, — тут же отвечал епископ так же тихо, — просто я не знаю, как вам те ворота раскрыть.

— Вам ничего и не придётся делать, — заверил его кавалер, — перед вами откроют, а я за вами проеду. Мне нужна поддержка в городе. А герцог — герцог, он далеко, он в Вильбурге.

— Хорошо, так всё и сделаем, — ответил отец Бартоломей.

— Отец Семион с вами поедет, — сказал кавалер, — если желаете, будет вам помощником на первое время.

— То было бы очень хорошо, — обрадовался епископ, — но кто останется на приходе?

— Брат Ипполит, он тут будет через три-четыре дня, — отвечал Волков.

— Да, то хороший святой отец, сведущий и благочинный, несмотря на молодость, — согласился брат Семион.

— Как только прибудут мои люди, так сразу поедем в Мален. Я за вами пришлю.

Святые отцы откланялись, а Волков сел за стол, так как Мария стала подавать обед.

До ночи отдохнуть ему точно не придётся. Так хоть поесть как следует надо.

Мария ставила на стол бобы в мясной подливе, на бараньем жиру. Расторопная девка уже принесла жареной баранины с чесноком. Вина поставили. Жена вдруг села рядом с ним. Раньше садилась в середину стола. Монахиня там, где и обычно. Четвёртого прибора за столом не было. Госпожу Ланге за столом никто не ждал.

Элеонора Августа стала себе брать еду, брала себе много, и бобов, и кусков баранины, и вина наливала.

— Уж лучше пиво пейте, — заметила монахиня.

— Не к сердцу мне пиво, вина хочу, — отвечала госпожа Эшбахт. — Кислого хочу.

— Так хоть разбавляйте, водой разбавляйте, — настаивала монахиня.

Элеонора Августа послушно разбавила вино водой и, чуть отпив, стала есть. Есть жадно и неприятно. Волков тут подумал, что эта женщина совсем ему не мила. Совсем. Ест ненасытно, как будто отнимут у неё. Уже толста, рыхла, лицо отёчно, а всё равно ест жадно. И даже не поставила тарелку для Бригитт. Нехороша Бригитт, чтобы за одним столом с ней, с чавкающей и обсасывающей бараньи кости, сидеть. Волков, хоть и хотел съесть тоже баранины, но быстро, по-солдатски, съел бобов и начал вставать, вытирая рот полотенцем.

— Куда же вы, господин мой, — переполошилась жена, кладя свою пухлую руку на его руку, — неужто уже поели?

— Уже поел, — он вытянул руку из её жирных пальцев и вытер её полотенцем, — простите, госпожа моя, дела у меня.

— Да что это у вас за дела всё время? — запричитала Элеонора Августа. — Только приехали, скоро опять уезжаете, а с женой, что чадо вам носит, и за столом посидеть не можете?

Стала ещё что-то говорить, да всё с упрёками, со всхлипами, со слезами в голосе. Захотелось наорать на неё, сказать ей, что она глупа и некрасива, прямо в её отёчное лицо, в заплывшие глазки, но он сдержался. Как бы там ни было, она носила его чадо, а пред людьми и Господом была его супругой. А то, что она ненавидела Бригитт, так имела на то право. Имела на то право. И поэтому он лишь наклонился к ней, поцеловал в темя и сказал как можно более ласково:

— Госпожа моя, мне через несколько дней ехать на войну, а до того сделать надобно много всяких дел, вы уж не серчайте на меня.

Сказал и пошёл к дверям, а вслед ему неслось слезливое:

— Как на войну? Опять на войну? Когда же вы уже навоюетесь? Когда угомонитесь?

Глава 3

На дворе уже карета запряжена, Бригитт приоделась в хорошее платье. В узкое. Живот выпирает. Садится в карету, Ёган собирается лезть следом за ней.

— Подождите, — останавливает их Волков. — В город вместе поедем, а пока давайте съездим к реке.

— К реке? — удивляется Бригитт.

Они с Ёганом переглядываются. Ну, к реке так к реке. Все садятся в карету. Тут Волков уже может не стесняться, кроме Ёгана, этого никто не увидит, кавалер садится рядом с госпожой Ланге и берёт её за руку. Ёган дипломатично отворачивается и смотрит в окно.

— Господин мой, а куда же мы едем? — спрашивает она.

Он не удерживается, быстро целует её в губы:

— Узнаете.

Ехать до реки недолго, вскоре они подъезжают к амбарам, где у пирсов разгружается баржа.

— Сворачивай налево, — командует генерал, и кучер сворачивает с дороги на берег реки, — да, езжай дальше, дальше. К тому холму.

На холме Волков приказал кучеру остановиться, вылез сам, помог вылезти Бригитт.

— Вам нравится здесь? — он держит её за руку.

Она оглядывается. С холма открывается прекрасный вид на реку.

— Да, — говорит красавица, — тут очень хорошо.

— Вон видите? — он указывает рукой.

— Да, это дом госпожи Рене, вашей сестры, — отвечает она.

— Верно, а вон сыроварня Брюнхвальдов.

— Вижу, да. А зачем вы мне это показываете?

— Как вернётесь из города, найдите нашего архитектора, скажите, что хотите построить дом на этом месте, пусть покажет вам рисунки, выберете, какой вам понравится. Пусть строит тут дом.

— Дом? — её глаза округлились. — Кому? Мне?

— Вам и вашему чаду, — отвечал Волков. — Я давно это место приметил. Архитектору скажите, чтобы в доме всё было: и колодец, и конюшни, и скотный двор, и большие окна от потолка до пола, как у князей, всё должно быть самое лучшее. Мебель самая хорошая, и посуда, и всё остальное, скажите ему… Скажите, что у вас есть двадцать тысяч талеров.

— Спасибо вам, господин мой, — только и говорит она, причём говорит без особой радости, на удивление спокойно. — Но мне можно дом и поскромнее, мне и двух тысяч на дом хватит. А двадцать… Так это дворец будет.

— Что? — он даже растерялся. — Почему вы отказываетесь?

Она молчит.

— Почему вы молчите?

— Слишком большой дом для меня. У меня слуг не хватит его содержать.

— Слуги будут, — говорит он. — Я дам вам пять тысяч десятин земли и десять душ мужиков, из их жён и дочерей себе прислугу наберёте. Хватит у вас слуг.

А Бригитт поднимает на него глаза и говорит твёрдо:

— Коли надумали от меня избавиться, откупиться думаете, так мне таких подарков дорогих не нужно, мне и простой дом будет в радость. К чему траты такие?

— Да не задумал я от вас избавляться, — кавалер был безмерно удивлён. — Я подарок вам сделать хотел, чтобы вы себя в доме моём не чувствовали притеснённой.

— Жена ваша не желает меня видеть, так пристройте мне флигель к своему дому, — так же твёрдо продолжает Бригитт.

— Флигель желаете вместо дома? — удивляется кавалер.

— Желаю с вами жить. Подле вас. Чтобы вы в моей постели просыпались. Желаю, чтобы чадо моё с детства видело родителя своего, — Бригитт говорит так заносчиво, словно она королева или принцесса крови, которая повелевает своим слугой. — А дом мне построите, так я вас видеть не буду вовсе. А ребёнок вас не будет знать.

— Нет-нет, я буду при вас, — Волков берёт её руки в свои.

— При мне? — она не верит. — Жить будете со мной?

— Да, буду жить с вами. Я всей душой желаю жить с вами, а с женой я живу только по закону божьему.

Тут красавица стала улыбаться. И улыбалась победно. Гордо выпрямилась, выпятила живот свой и говорит:

— Хорошо, если вы обещаете, что будете со мной жить больше, чем с женой, то дом будет вам соответствовать. Тогда богатый дом тут построим.

«Другая бы руки целовала, а эту ещё нужно уговаривать взять подарок. Спесива госпожа Бригитт Ланге».

— Буду жить с вами больше, чем с женой, — говорит Рыцарь Божий Иероним Фолькоф, генерал фон Эшбахт.

Теперь Бригитт довольна, она ещё раз оглядывает окрестности:

— Да, тут прекрасное место для дома. А вон там, на южном склоне, сад разобью. Хочу, чтобы птицы по утрам пели.

На берегу, возле пристани, он встретил Бруно, племянника своего.

Михель Цеберинг был, как всегда, тут же.

— Как у вас дела, друг мой? — спросил Волков, остановив карету.

— Слава Богу, дядя, — отвечал молодой человек, кланяясь.

— Торговля углём идёт хорошо?

— Спрос на уголь упал на треть, дядя, но с мая месяца хорошо пошёл брус и доска. А в Мелликоне стали брать весь медный лист и весь железный лист, сколько ни дай. Главы гильдий в Малене уже дважды спрашивали меня, собираетесь ли вы дозволить строить склады у нас на берегу. Особенно глава гильдии медников интересовался.

— Перебьются, — коротко ответил кавалер. — А если ещё раз спросят, так скажите, что пока хорошей дороги от Малена до амбаров нет, так и смысла нет в складах. А медью и железом так сами торгуйте. Пусть Гевельдас, как освободятся баржи…, - тут кавалер на мгновение задумался: какие ещё баржи в Мелликоне, там через четыре дня он воевать будет, — лучше к осени… пусть начнёт возить туда медь и железо.

— Дядя, мы так и думали, но потом поняли, что купчишки в Мелликоне наши товары продают другим купцам, тем, что из Хоккенхайма и Нижних земель приплывают. Вот если бы нам в мелликонских торговых рядах место получить… Вот где деньги настоящие. Покупать у маленских мастеров, а продавать в Мелликоне. Вот где золото. Но разве разрешение на торговлю там получишь? Гевельдас говорит, что и пробовать смысла нет. Не пускают купчишки местные иных.

Много всего надо было сказать племяннику, многое надо было спросить, но вот времени у него не было. Как раз к пристани стала поворачивать баржа, на носу которой стоял Максимилиан, в которой были его телеги и его выезд.

Дел у него было много, а вот времени не было совсем. Не дожидаясь, пока баржа разгрузится, лишь узнав у Максимилиана, что всё в порядке, он сказал прапорщику, что гвардейцы и выезд ему сейчас понадобятся, чтобы ехать в Мален, но когда они вернутся, чтобы лошадей ставили в конюшни старого дома и телеги там же рядом; но лишь произнеся это, тут же поспешил домой.

А причиной того стало то, что Бригитт сказала между прочим, что Сыч привёз в Эшбахт человека и держит его в железах, и как раз в конюшне старого дома. И говорит, что это и есть убийца кавалера фон Клаузевица.

Волков рот открыл от удивления. Как он мог про это забыть? И сразу приказал кучеру гнать домой.

Сыч уже прознал, что господин вернулся. Он и его товарищ Ёж сидели на завалинке у старого дома; как только карета Бригитт остановилась, так он кинулся к ней, дверцу открывать, помогать господину выйти.

— Обед только-только, а от тебя уже винищем несёт, — говорил Волков, выходя из кареты.

— И я рад вас видеть, экселенц, — улыбался Фриц Ламме, дыры вместо зубов, память о тюрьме в кантоне, сам шепелявит заметно, но всё равно весел, — а винище это вчерашнее… Посидели малость с ребятами в кабаке нашем.

— Ну, показывай, хвались, — сказал кавалер и пошёл к конюшне. А сам замечает, что платье у Сыча совсем уже и не грязное.

— Ёж, Ёж, — кричал Сыч, идя впереди него, — лампу господину неси. Темно там. Ох, экселенц, взять этого подлеца было непросто, — хвастался он. — Сейчас покажу вам его. Ребята из солдат, что вы мне дали… Они, конечно, крепкие, но только руками. Головой вовсе не крепки. Дуболомы. Но, скрывать не буду, помогли, помогли…

Ворота конюшни на замке; отворили — темень, резкий запах нужника, тишина, и только железо едва слышно звякнуло.

Ёж уже бежит с зажжённой лампой. Сыч взял лампу и пошёл в темноту, к дальней стене конюшни. Господин за ним. Там он и был. Человек сидел у стены, заросший, чёрный, в сгнившей уже одежде. Ноги в железе, руки в железе. Цепь от него вбита в стену.

— Кузнецу надо будет заплатить, — сказал Сыч, — я ему обещал, что как приедете, так расплатитесь. Он сказал, что подождёт.

Кавалер присел рядом, хотел заглянуть пленнику в лицо. Ламме поднёс лампу поближе, но человек, сидевший у стены, головы не поднял.

— Экселенц, вы так близко к нему не наклоняйтесь, он во вшах весь, — говорит Ламме и башмаком толкает человека в лоб. — А ну, сволочь, рыло-то покажи господину.

Пленник послушно поднимает лицо. Глаза от света в сторону отводит, щурится. Он грязен, худ, по одежде и вправду вши ползают, зарос щетиной до глаз.

Здоровье у кавалера было, конечно, уже не то, что в молодости, но глаза, глаза были верны так же, как и в двадцать лет. И память его хорошо хранила увиденное. Волков узнаёт его и через грязь, и через щетину.

— А вот и ты, — с удовлетворением произносит кавалер. — Думал, не найду тебя?

Бригант молчит. Снова опускает голову.

— Это ты добил кавалера фон Клаузевица после того, как в него попал арбалетный болт, — продолжает Волков. — Конечно, он и так умер бы, с болтом в голове люди не живут, но твой удар его и прикончил.

Пленник молчит.

— Чего молчишь? — снова пинает пленника Сыч. — Говори, ты убил рыцаря?

— Нет, о том мне говорить не нужно, то я и сам знаю, — произносит кавалер. — Мне другое нужно знать… Ведь ты знаешь, что мне от тебя нужно…

— Вши…, - тихо говорит разбойник.

— Что? — не расслышал Волков.

— Вши зажрали вконец, — продолжает мужик всё так же негромко. — Ни днём, ни ночью покоя от них нет. Спать не сплю…

— Помоешься, одежду новую получишь, пиво и мясо жареное, — обещает кавалер. — Говори, кто нанял.

— Имени его я не знаю, — сразу отвечает пленник, он, звеня цепями, даже поудобнее уселся. — Но человек из благородных. При деньгах. Не торговался.

— Как выглядел? Герб какой видел? Слуги в каких цветах были? Говор какой?

— Нет, — наёмник качал головой, — ничего такого не видел. Пришёл в трактир «Повешенный кот» богатый господин, искал ловких людей, трактирщик указал на меня.

— Как он выглядел?

— Как богач. Перчатки, бархат.

— Лет сколько, волосы, борода?

— Стар он был, лет пятидесяти или больше. Седой.

— Седой? — кавалер сразу помрачнел. Он уже догадывался, о ком говорит бригант.

— Да, вся голова серая. Невысокий такой.

— Усы и борода седые были?

— Да, он весь в щетине недельной был, вся морда у него была серой.

— Фон Эдель, — тихо произнёс Волков, скорее самому себе, чем кому бы то ни было.

Но Сыч его услыхал:

— Он, псина. Я тоже на него сразу подумал. Чёртов прихвостень графа. Я про него спрашивал, и купчишка один говорил вчера в кабаке, что эта сволочь сейчас живёт в Малене у одной бабёнки, вдовы купеческой. Зовут её вдова Габен. Лавка у неё в квартале ткачей. Торгует льном, тесьмой и всякими другим тряпками.

— Отлично, — так же тихо и весьма зловеще продолжал Волков. — Как раз то, что и нужно. Молодец, Фриц Ламме, ты и все, кто был с тобой на этом деле, получите награду.

«О, если бригант опознает фон Эделя при свидетелях, это будет очень, очень хорошее дело. Отличный козырь против бесчестного графа, который не хочет возвращать обещанного поместья Брунхильде фон Мален и готов даже нанимать убийц через своих подручных».

Да, это была удача. Оставалось только найти фон Эделя и опознать его.

— Поедешь в Мален, — сказал кавалер разбойнику. — Опознаешь нанимателя.

— Обещаете не убивать? — с надеждой спросил тот, поднимая на рыцаря глаза.

— Обещаю не снимать с тебя с живого кожу, — отвечал ему рыцарь, поднимаясь с корточек и разминая колено. — Сыч, помойте его, возьми мыла, одежду ему найди новую, покорми мясом, дай пива, цепей не снимай, возьми телегу и вези его в Мален, к этой самой вдове.

Фриц Ламме кинулся за ним:

— Экселенц, вы награду обещали. А сколько дадите?

— Двадцать талеров, — сразу ответил Волков. — Но это на всех. И подели по-честному.

— По-честному? — удивился Сыч. — По-честному это как?

— По-честному, мерзавец, это значит по-честному, — сурово говорит Волков. — Всем людям, кто ездил с тобой, дашь поровну.

— А что же мне останется, экселенц? — возмутился Сыч, делая при том жалостливое лицо и забегая вперёд господина.

Конечно, мерзавец, был жаден, как и всегда. Привык Фриц Ламме к хорошей жизни, к той жизни, при которой серебро звенит в кошельке всегда, привык из кабака выползать под утро, привык быть начальником и заводилой в попойках. Обнаглел. Но, как ни крути, полезен он был всегда, и предан тоже.

— Ладно, тебе лично дам десять монет. Но не смей пить сегодня, — Волков показал ему кулак. — Даже чтобы не думал.

— Экселенц, да не в жисть, — клялся Сыч. — Разве ж я не понимаю, что сегодня в городе фон Эделя ловить будем? То дело важное.

— Всё, иди мой и корми разбойника, скоро поедем в Мален. Сейчас только попов найду, и будем собираться.

Но перед этим он зашёл в трактир. Трактир битком забит. И это с утра. Купцы кушали. Трактирщик, как его увидал, так кинулся к нему:

— Господин, ах, какая радость! Приехали! Чем же услужить вам?

— Вижу, хорошо у тебя дела идут, — сказал Волков, осматриваясь.

— Сказал бы, что плохо, так Бога погневил бы. Его милостью и вашей живу, — трактирщик поклонился.

— Постоялица твоя где?

— Не извольте сомневаться, в лучших покоях проживает, сам каждый день хожу к ней, спрашиваю, не надобно ли чего.

— Денег с неё не бери.

— Ни крейцера, ни пфеннига, — заверил трактирщик.

Волков пошёл наверх, сделав ему знак остаться. Уже там встретил зарёванную Уту, та несла таз с рубахами госпожи. Она сделала перед ним книксен, Волков взглянул на служанку:

— Что, не в духе госпожа?

— Какой день уже не в духе, — отвечала Ута и тут же, испугавшись своих слов, убежала вниз, большая и грузная.

Кавалер без стука толкнул дверь. Агнес сидела на кровати, на коленях одна книга, рядом другая. Обе открыты. На ней была лишь лёгкая и прозрачная нижняя рубаха, волосы не убраны. И сама на себя не очень похожа. Красива слишком. Девица тут же вскочила с кровати, подошла, поцеловала руку:

— Простите, дядя, что так вас принимаю.

Он сел на стул:

— Сейчас уезжаю по делу нашему. Кое-что мне знать надобно.

— Узнаю, скажите, что и про кого вы знать хотите?

— Мне за моим шаром сходить или ты в свой заглянешь?

— Ну, раз вы про моё стекло догадались, к чему тогда за вашим ходить, — отвечала девушка.

Она подошла к двери, заперла её на засов. Потом подошла к сундуку, на груди у неё ключ был на верёвке. Им его и отперла. Достала из мешочка свой светлый шар. По ходу к кровати скинула с себя последнюю одежду, вовсе его не стесняясь. Уселась на кровать, волосы прибирая на затылок. Красивая.

— Ну, дядя, что знать желаете?

Все его люди: и новый епископ с отцом Семионом, и выезд во главе с прапорщиком Максимилианом, гвардейцы, Сыч с Ежом и пленником, а также госпожа Ланге с управляющим Ёганом — поехали в город. Хоть дни сейчас были самые длинные в году, а городские ворота закрывались на вечерней заре, он всё равно велел ехать побыстрее. Боялся не успеть. А ждать утра у него времени не было.

Времени, вот чего ему теперь не хватало. Дела не кончались, а время убегало, словно вода сквозь пальцы. Вот-вот, через пару дней, полковник Брюнхвальд пошлёт к нему гонца о том, что стал лагерем у Эвельрата и ждёт приказа двигаться дальше. Скоро, может уже завтра, кавалеристы фон Реддернауфа появятся на границе его владений, а через день и ландскнехты Кленка будут тут. В общем, тысячи и тысячи людей, готовых драться, через пару дней будут ждать его приказа. И нельзя заставлять их ждать. Нет ничего хуже, чем томить солдат ожиданием перед тяжёлым делом. И даже не потому, что это всякий день стоит безумных денег на содержание, но и потому, что дух солдат начинает падать. Дух падать, а ещё… Ещё они и разбегаться начнут, так что никакими виселицами их не удержишь. Ведь чем ближе дело, тем сильнее страх. Горцев воевать дело-то нешуточное. В общем, времени у него не было ни дня, ни часа лишнего. Оттого, наверное, он уже забыл, когда высыпался. В седле стал засыпать, прямо на ходу. Даже нога болевшая не бодрила. Не хватало ещё, на радость графу и горцам, упасть с лошади да сломать себе шею. Встрепенувшись после очередной накатившей дрёмы, он всё-таки слез с коня и сел в карету к Бригитт. С ней рядом. Только лишь сел, только лишь за руку взял её, так и уснул сразу, даже не заметил, что, к радости красавицы, упала его голова к ней на колени, а она, довольная таким событием, гладила его волосы и улыбалась. И даже по нужде не ходила всю дорогу, хотя и надобность такая была.

У поворота, за милю от города, Максимилиан всех остановил, к радости госпожи Ланге разбудил его:

— Господин генерал, Мален.

От дневного сна злой, он вылез из кареты. Осмотрел людей, пошёл и каждому говорил, что тому надобно делать. Гвардейцам:

— От пыли отряхнитесь. Выглядеть красиво всем.

Максимилиану:

— Прапорщик, разверните моё знамя. Поедете сразу за мной.

Оруженосцу:

— Фейлинг, коня мне. И господа пусть приведут себя в порядок.

Епископу и брату Семиону, он с ними всё ещё в Эшбахте обговорил:

— Святые отцы, вы знаете, что делать, отсюда до города идите пешими.

Сам сел на коня, Бригитт уже вернулась к карете, Ёган помог ей сесть туда.

Святые отцы вышли вперёд и пошли по дороге, как и просил Волков.

А уже он двинулся за ними. А за ним Максимилиан с его штандартом.

После все остальные.

Не преодолели они и половину пути, как пара стражников вышла из городских ворот, загнала в город торговцев, что стояли у входа, и стали толкать тяжёлые створки. Волков знал, что так будет, горожане не осмелятся противиться пожеланию герцога.

И когда он подъехал к воротам, те были заперты, хотя мост и не поднят. А на приворотной башне уже собралось несколько стражников, и старший из них, видимо сержант, прокричал:

— Извините, господин, но бургомистр распорядился вас не пускать. Наш капитан велел закрывать перед вами ворота.

— Так ты, подлец, знаешь, кого не пускаешь? — выехал вперёд Максимилиан. — То сам кавалер Фолькоф, генерал архиепископа Ланна и полковник императора, меч Господа, опора Святого престола, паладин, гроза горцев и победитель мужиков, и что же, ты не пустишь его, негодяй?

— Уж простите меня, господин генерал, но ворота перед вами я раскрыть не могу. Герцог не велел перед вами открывать ворота.

— А перед епископом новым велел герцог тебе запирать ворота? — крикнул отец Семион.

Теперь сержант стражи молчал, смотрел вниз, но ничего ни сказать, ни сделать не решался. Боязно было человеку, с одной стороны, герцог, бургомистр и капитан городской стражи запретили ворота отпирать, а с другой стороны, там великий воин под своим знаменем со своими опасными людьми, да ещё епископ, попробуй не отопри. Тут бы всякий призадумался.

— Что же ты молчишь, добрый человек? — кричит ему брат Семион. — Неужто ты Его Преосвященство, епископа города и графства Мален, ко престолу его не пустишь?

— Не знаю я, что делать! — кричит в ответ стражник. — Не велено господина фон Эшбахта пускать…

— Так ты его и не пускай, ты только епископа пусти…

— Так тогда и Эшбахт проскочит. Я лучше сейчас за ротмистром пошлю. Пусть он разбирается.

— А ну стой! — первый раз рявкнул сам епископ. Рявкнул звонко и грозно, такой голос как раз хорош будет проповеди читать, в самых дальних уголках церкви его все расслышат. — Стой, нечестивец! Велю тебе сначала ворота мне открыть, а уже потом бегать за своими начальниками. А не откроешь, так отлучу тебя и жену твою на год от церкви за неуважение к сану святому, отлучу под тяжкую епитимью. Уж жена твоя тебе благодарна за то не будет. Отворяй мне двери, безбожник, немедля, а уже потом бегай за своими начальниками.

Смотрит сержант на епископа, и кисло ему на душе, епископ одет просто, как самый бедный монах. Сразу видно: истый в вере человек. С таким не шути, он сам к себе строг и других не помилует.

И решается наконец сержант стражи, будь что будет, но такого попа лучше не злить:

— Простите, монсеньор, сейчас отопру.

Когда мимо сержанта проехал господин фон Эшбахт, сержант тяжко вздохнул, думая о будущих своих неприятностях. А сержанту, склоняясь с коня, один молодой господин и сказал:

— Не бойся, сержант, генерал за тебя похлопочет.

Глава 4

Как только въехали в город, кавалер говорит Сычу:

— Езжай найди дом этой вдовы… Как её там…

— Габен, — напомнил Сыч.

— Да. Узнай, там ли фон Эдель, если там, то подумай, как нам в дом попасть, не ломая дверей.

— Всё сделаю, экселенц. Ёж, эй, Ёж, пошли, лопоухий, дело есть.

Как только они уехали, так и Курт Фейлинг попросился домой, хотя бы до утра. Волков его отпустил и поехал к родственнику купцу Кёршнеру. Ну а куда ещё?

И как только генерал въехал в его двор, сам Дитмар Кёршнер и его жена Клара вышли во двор его встречать. Двор купца был большой, дом большой, конюшни большие. Куда ещё мог податься кавалер со всеми своими людьми?

— Друг мой, дорогой родственник, уж не взыщите, что в столь поздний час я беспокою вас так нежданно, — говорил кавалер, обнимая толстые плечи купца, а потом и кланяясь низко хозяйке. — И вас, сударыня, прошу простить, но новому епископу ещё нет постоя, первый день он приехал в город, — он повернулся к отцу Бартоломею. — Монсеньор, дозвольте вам представить моих родственников.

Госпожа Клара с поклонами подошла к монаху, да и сам Кёршнер поторопился целовать руку ему. Волков видел, что и купец, и его жена сильно взволнованы. Да и монах тоже порозовел щеками. Простой монах-инквизитор ещё не привык к своему новому сану, ещё удивлялся он, что так ему радуются хозяева большого дворца.

— Его Преосвященству негде пока жить, дворец бывшего епископа был его фамильной собственностью, а в приходе при кафедрале покои ещё не подготовлены. Не обременит ли монсеньор вас, дорогие мои родственники, своим присутствием, пока покои для него не будут готовы? — просил Волков, прекрасно понимая, что епископа и его самого в этом доме примут как самых желанных гостей. Для Кёршнеров всё ещё было большой честью принимать славного рыцаря, пусть даже и опального, и главного священнослужителя целого графства. И Волков продолжал: — Монсеньор епископ весьма скромен в своих желаниях и прост в жизни, он не обременит вас, дорогие родственники.

— Что вы?! Что вы говорите, дорогой вы наш родственник? — воскликнула Клара Кёршнер. — Для нас то честь великая, чтобы монсеньор епископ жил под нашей крышей. И мы будем просить, чтобы Его Преосвященство был у нас как можно дольше.

— Да-да-да, — поддакивал её муж.

С этим делом было улажено, теперь нужно было познакомить городских нобилей с новым епископом. Волков берёт под локоть хозяина дома и отводит в сторону:

— Друг мой, у меня есть задолженность перед важными жителями города, брал я у них деньги, золото. Теперь я уже в займах не нуждаюсь…

— Да, дорогой родственник, ходили слухи, что вы хорошо поправили свои дела на последней войне, — произнёс Кёршнер.

— Под нашим небом нет тайн, что возможно долго скрывать, — усмехался кавалер, — да, признаться, дела мои денежные несколько улучшились. И я думаю раздать все долги. Поэтому и хотел просить у вас разрешения пригласить моих кредиторов сюда к вам, понимаю, что доставлю вам неудобства, всё-таки уже почти ночь, но времени у меня нет, завтра на заре мне нужно будет уехать.

— Конечно, друг мой, конечно. Я велю готовить ужин. Поздний ужин — это так волнующе, — воскликнул купец. — Клара, дорогая моя, у нас сегодня будут ещё гости.

— Это прекрасно! А сколько персон ждать? — спросила госпожа Кёршнер.

— А вот у меня список моих кредиторов, — Волков протянул бумагу купцу, — друг мой, не могли бы вы разослать людей, чтобы пригласить их всех от моего имени к вам.

— Конечно-конечно, — отвечал Кёршнер, — сейчас же распоряжусь.

Поднялась кутерьма, какая обычно случается в большом доме, когда туда пожаловали гости. И особенно Волкову понравилось то, что госпожа Кёршнер взяла госпожу Ланге под руку и, улыбаясь ей, как лучшей подруге, повела её в дом, при том говоря:

— Для вас, госпожа, я найду лучшие покои в доме. Епископ — монах, господин рыцарь — солдат, они будут всяким рады, а для вас найду самые удобные комнаты с самой удобной кроватью.

Волков и господа из выезда были приглашены на вино в обеденную залу. Хозяин был радушен и, успевая раздавать слугам и поварам распоряжения, сам же расспрашивал кавалера, как он воевал с мужиками. За окном уже стемнело, Волков, выпивая вина, рассказывал, как шла война, а тут и первые гости пожаловали. Пришёл слуга и шепнул купцу такое, отчего тот удивился и говорит:

— Господин Фейлинг пришёл, спрашивает, приму ли я его в столь поздний час.

— Ему сын его Курт, что служит у меня, наверное, сказал, что я в городе. Если вам не в тягость, примите его.

— Конечно мне не в тягость, — сразу отозвался Кёршнер. — Фейлинги фамилия почтенная, — и он распорядился: — Зови.

Слуга поклонился, и через пару минут господин Фейлинг уже был за столом со всеми.

— Ах, какая радость видеть вас, господин генерал, разрешите поздравить вас с новым чином, — говорил господин Фейлинг, поднимая стакан с вином. — Сын рассказывал, что сие звание вам присвоили ваши же солдаты после разгрома мужиков, а господин архиепископ на то звание после вам патент выдал.

— Да, солдаты были добры ко мне, а курфюрст милостив, — скромно произнёс генерал.

Тут за стол пришли и дамы, и все снова стали пить вино и просить его рассказать про войну, но опять говорил он недолго, так как его стали отвлекать те господа, которым он был должен денег, которые приходили один за другим. Кавалер то и дело вставал, чтобы свериться с векселем и выплатить нужное количество золота и даже немного сверх того кредитору, кредиторы были счастливы и благодарили его, после чего радушный господин Кёршнер усаживал пришедших за стол и потчевал. Осталось всего два человека, которым он должен был денег в Малене. Волков думал их дождаться, но тут в зал быстрым шагом вошёл Фриц Ламме. Он без всяких церемоний прошёл к столу, наклонился к Волкову и прошептал ему в ухо:

— Пёс графа у вдовы, можно взять его прямо сейчас. До рассвета ждать будем?

— До рассвета мы уедем, бери бриганта и поехали, — отвечал кавалер так же тихо, а после, вставая, добавил: — Простите, господа, но у меня есть важное дело, через час или два я вернусь.

— О добрый господин, — воскликнула Клара Кёршнер, — какие же дела могут быть сейчас, полночь скоро.

— Ах, госпожа Клара, нашего господина ни ночь, ни дождь, ни буря не остановят, когда он свершает свои дела, — произнесла госпожа Ланге со смирением и вздохом.

— Мы скоро вернёмся, — обещал он и, проходя мимо, коснулся её руки. Молодые господа из выезда поднимались из-за стола и шли вслед за господином.

Ночь была светлой, испуганные горожане просыпались от шума множества конских подков по мостовой. С чего бы столько верховых ночью тут ездят? Самые любопытные зажигали лампы, выглядывали в окна в надежде что-то разглядеть. Волков не стал брать всех своих людей, только выезд и четверых стрелков с сержантом Франком. Да ещё Сыч на верёвке тащил разбойника, который шёл пешком и всех задерживал.

Вскоре они всё-таки добрались до места. Ёж, достав из-под куртки потайной воровской фонарь, издали им посветил. Господа стали спешиваться, чтобы дальше идти пешком, не поднимая шума. Сыч, перепоручив пленника одному из гвардейцев, сам шёл впереди Волкова и, подойдя к Ежу, сказал:

— Ну, придумал, что сказать вдове, чтобы она отперла дверь?

— Да на кой… Я уже сам открыл её, как говорится, дверь-то крепка, да в ней щель велика. Я ножом засов отковырял в сторону.

— Молодец, сволочь. Ловок! — похвалил товарища Фриц Ламме.

Дружки тихо засмеялись, а Волков в который раз усомнился, что Ёж из судейских. Из воров его Сыч взял, точно из воров.

Дверь с лёгким скрипом отворилась, и Ёж, подсвечивая себе фонарём, первый вошёл в дом, остановился, а остановившись, огляделся, осветил товары на столах, которыми торговала вдова. Рукой даже погладил штуку полотна — хорошо ли. Точно не впервой он входил в чужой дом, да ещё и в темноте. Головой вертел, словно принюхивался. И лишь постояв так, пошёл дальше, на лестницу. Там без спеха, но легко, ставя ноги на самые края ступеней, чтобы не скрипнули, начал подниматься вверх. К покоям.

За ним поднимались Фриц Ламме и Волков. А после и все остальные шли, шли осторожно, стараясь не топать и не задевать мебель мечами.

Ёж остановился у двери в конце и обернулся, потом приложил ухо к двери, стал прислушиваться.

Конечно, господа так ходить, как он ходил, не умели, и старые ступени то под одной тяжкой ногой, то под другой немилосердно и протяжно скрипели. И в тихом доме, в ночной час, ясное дело, такой звук хозяйку разбудил и всполошил.

— Кто там? — взвизгнула за дверью женщина.

Потом тихий говор, шум какой-то, и крик повторился:

— Кто там?

И тут же под дверь проскользнул неровный свет свечи. Что-то загремело, дверь распахнулась, оттолкнув Ежа, и…

— А! Воры! — заорал свирепый и почти обнажённый муж, и в тусклом свете свечи белым мелькнул меч. — Ах вы ублюдки, порублю всех! И стражу звать не буду…

— Железо у него! — заорал Ёж и ударил по двери, навалился на неё.

Свеча тут же упала, потухла, а человек сразу стал орать и тыкать мечом в темноту.

— Помогайте! — кричал Ёж, прижимая человека дверью.

— Воры! Собаки! — кричал в ярости муж.

— Помогите, помогите, грабят! — горланила в покоях женщина, срываясь на визг. Тут же тише, переводя дух: — Господи, спаси! — и снова с визгом: — Помогите, стража!

— Дьявол! — Волков, чуть не налетев на клинок мужчины лицом, поднялся наверх, к Ежу, чудом в полумраке нашёл руку, что сжимала оружие, и с силой вырвал, вернее выломал его из пальцев человека. — Дай сюда!

— Ах ты мерзавец! А ну не сметь! — рычал тот в ответ.

— Помогите! — орала женщина.

— Свет, дайте мне свет. — говорил кавалер, скидывая оружие с лестницы вниз.

Тут же он схватил человека за горло и, приоткрыв дверь, втолкнул его в покои. Кинул на кровать, после чего женщина наконец заткнулась и престала орать.

В комнате появился Ёж со своей лампой, да и Сыч уже поднял с пола свечу, разжёг её. И подошёл к кровати, на которой в простыне прятались голая, всхлипывающая женщина и почти голый мужчина. Сыч поднёс свечу к ним поближе:

— Он, экселенц?

Волков подошёл, присмотрелся. Седая голова, хотя сам ещё телом крепок. Белая бородка франта. Глаза хитрые. Да, это был фон Эдель, доверенное лицо графа Малена. Он держался за кисть руки, видно, Волков неслабо ему помял её, когда выворачивал из неё оружие.

И тот, конечно, тоже узнал кавалера, стал ему улыбаться весьма злорадно и задиристо говорить:

— А, Эшбахт, чёртов грабитель, вы теперь уже не только купчишек грабите на реке, вы уже и за горожан принялись!

— Что вы мелете, негодяй! Я не граблю вдов и бюргеров.

— Да уж, не зря вас зовут раубриттером, — словно не слышал его фон Эдель, глядя Волкову в глаза.

Странно, но его слова, впрочем, имеющие под собой основания, но кавалера задели.

— Замолчите, мерзавец, кто бы то говорил! — он с таким видом подошёл к кровати, так страшны были его сжатые кулаки и мрачно лицо, что женщина стала подвывать и тянуть к своему рту простыню. — Мне вашу хулу слушать недосуг, я воин и брал то, что мне по праву меча полагалось, и при том ни имени, ни лица не прятал, а вы подлый убийца, трус, бьющий из темноты, исподтишка и чужой рукой.

— Что вы несёте, глупец? Кого ещё я убил? — с вызовом отвечал фон Эдель. — Ну, скажите, кого?

— Пытались убить меня, а убили честного и благородного человека, кавалера фон Клаузевица.

— Чушь! Глупость! Вы глупец, Эшбахт! — начал смеяться фон Эдель. — Я к тому делу не имею никакого отношения. Никакого! А если вы пришли меня убить, так не ищите себе оправданий, делайте ваше дело, но видит Бог, я не виноват в смерти фон Клаузевица.

— Убить вас? Чёрта с два я дам вам так просто умереть. Вас ждёт суд.

— Что за вздор! Вы мне не судья! Много вам чести будет судить меня! — выкрикнул фон Эдель.

— Конечно не судья, вас будут судить судом чести дворяне графства!

— Да? — мерзавец стал смеяться. — У вас, что, есть свидетель моего преступления?

Волков повернулся к Сычу и сделал ему знак. Сыч кивнул и вышел на пару мгновений из комнаты, и тут же вернулся, таща за собой на верёвке бриганта.

Тот, придя на свет из темноты, немного щурился. Озирался по сторонам.

— Сюда смотри, сволочь, — Фриц Ламме подтащил его к кровати. — Видишь этого господина?

Разбойник уставился на ухмыляющегося фон Эделя. Тот в ответ смотрел на него, так и говоря: ну, давай уже заканчивать этот балаган.

А Волков вдруг почувствовал, что всё идёт не так, как надо. Он ещё глаз бриганта не видал, смотрел на того сбоку, но уже видел — что-то не так.

— Ну, чего молчишь, подлец? — Сыч дал затрещину бриганту. — Что вылупился, словно

в первый раз видишь? Этот человек тебе платил?

Но разбойник Сычу не ответил, он повернулся к кавалеру и только помотал головой: нет, не этот.

— Я говорил вам, Эшбахт, что вы дурак? — радостно воскликнул фон Эдель и засмеялся. — Что вы там насчёт суда болтали?

Волков быстро подошёл к бриганту, пальцами своими железными схватил того за шею, да так, что тот от боли оскалился и завыл, нагнул его ближе к приспешнику графа, к самому лицу того, и, сжимая свою хватку ещё сильнее, прошипел:

— Внимательнее смотри, сволочь! Внимательнее! Ну?! Он давал тебе деньги?

— Нет, господин. Не он, — кряхтел от боли бригант.

— Ты же говорил, благородный, седой, — шипел от злости Волков. — Говорил, что с бородой.

— Я говорил, что тот был в щетине.

Наконец кавалер отпустил шею разбойника.

— А каков был тот?

— Волосы того были седые, но до плеч. А у этого короткие, — вертя головой и разминая шею, отвечал разбойник.

— Седые до плеч? — переспросил генерал.

— Да, и сам он был старее этого господина.

Волков схватил его за руку, потащил из покоев на тёмную лестницу, спрашивая на ходу:

— Старее? А ещё что у него было особенного?

— Голос, — отвечал бригант.

— Голос? И какой у него был голос?

— Чуть отдавал карканьем ворона. Знаете, из горла его на букве «р» вырывается звук, как ворон каркает.

— Карканьем ворона, — повторил кавалер. — Карканьем ворона.

Кажется, он знал человека с седыми волосами до плеч, который говорил именно так.

— Эй, Эшбахт, так когда у меня будет суд? — кричал ему из покоев фон Эдель. И смеялся, мерзавец.

И это он делал явно зря, так как кавалер, отпихнув кого-то, кто стоял у двери, влетел в комнату, подбежал к кровати и наотмашь, со всей тяжестью своей нелёгкой руки, влепил насмешнику оплеуху. Так тяжела была та оплеуха, что фон Эдель слетел с кровати. Лежал, схватившись за щеку, и негромко сыпал ругательствами в адрес обидчика. А генерал ему и говорит:

— Коли обиделись, дражайший фон Эдель, так шлите мне вызов. Приму его обязательно. Но оружие выберу сам. И никаких чемпионов. Только вы и я.

Глава 5

Верное дело было и вдруг сорвалось. Если бы не усталость, может, злился бы. А так он только ехал молча по ночному городу и обдумывал слова бриганта: седой, волосы до плеч, каркает, как ворон. Волков знал, кто это. Может, причина у этого человека, что организовал нападение, и не была очевидна, но она была.

«Да, жаль, что фон Эдель и граф тут не при чём, как хорошо было бы устроить над фон Эделем дворянский суд и чтобы на суде он признался в том, что на нападение дал добро сам граф. Нет, ничего такого не выйдет. Жаль. Жаль. Жаль».

Ну а с каркающего господина кавалер ещё спросит. Но это уже будет в том случае, если ему удастся вернуться из кантона живым.

А с графом… С графом пусть всё решит Агнес. И решать с ним придётся немедля. Нельзя начинать войну, имея в тылу у себя такого недруга.

Он въехал на двор дома Кёршнера, а там столпотворение. Ещё издали он видел, что все окна во дворце горят огнями. Но не думал, что будет так многолюдно. Слуги, кони, возки, кареты. Весь двор полон. И это ночью! Слыханное ли дело? Он с молодыми господами поднимается в обеденную залу. А там духота от десятков людей и десятков свечей. Окна настежь, но это не спасает, ветра в ночном воздухе нет. Ночь тёплая.

И ему навстречу бежит хозяин дома, толстяк обливается потом, но он возбуждённый и радостный:

— Первый судья Мюнфельд приехал. И бывший бургомистр Виллегунд тоже, и глава Первой гильдии купцов Роллен. И ещё другие господа, что первые в своих цехах и коммунах.

Кёршнер так и светится, ему, человеку, родившемуся за пределами города, несмотря на большое богатство, никак не удавалось ранее всех этих городских господ видеть своими гостями из-за их высокомерия, а тут вон как… Кланяются, просят принять. Хозяин млел от счастья и приказывал слугам тащить из кладовых на стол всё самое лучшее.

— Все хотят с новым епископом познакомиться, — догадался Волков.

— Может и так, может и так, — говорил купец загадочно, — но сдаётся мне, что люди просто раздражены повелением герцога не пускать вас в город, считая такое повеление монаршим сумасбродством, а многие думают заполучить земельку возле ваших пристаней под свои склады. Вот и пришли к вам.

— К нам, друг мой, к нам, — поправил его Волков, тем самым потешив своему родственнику самолюбие.

Купец расцвёл. Заулыбался и ещё пуще краснел, чем раньше. Но при этом говорил вещи правильные:

— Значит, к нам. Как вам будет угодно, дорогой родственник. Граф придёт в ярость, когда узнает об этой нашей ночной трапезе. И всех, кто тут был нынче, запишет в вашу партию. В ваши друзья. А нам друзья в городе нужны.

— Думаете, дорогой родственник, что тут собирается моя партия? — спросил кавалер.

— Герцог — герцогом, граф — графом, но когда горцы или еретики стояли под стенами города, так ни герцога, ни графа рядом не оказывалось, — говорит купец, вдруг перестав улыбаться и цвести, и со всей серьёзностью продолжает, — город отбивался сам, как умел, и все горожане, вплоть до последнего бедняка, понимают, что городу нужен свой генерал. А другого полководца, вам подобного, такого же славного и удачливого, на пятьсот миль в округе нет.

«Купчишка-то не так прост, как кажется. Хотя к лести слаб. Но не дурак, главное понимает. Хорошо, что он со мной».

А из-за стола вставали важные господа, шли к нему, чтобы лично выразить генералу восхищение его победой. И Волков был с этими господами любезен. Отвечал на их поклоны, говорил слова благодарности в ответ на их слова восхищения, и судье, и другим господам, а бывшему бургомистру Виллегунду он выразил сожаление, что из-за неправедных желаний высших лиц он досрочно был вынужден покинуть свой пост, и обещал, в присутствии других господ, что и епископ, и он лично будут поддерживать его, если он соизволит баллотироваться на должность бургомистра вновь. И господа, что слышали эту его речь, в том числе и глава Первой купеческой гильдии Роллен, обещали всячески этому содействовать. Виллегунд был так счастлив, что даже прослезился.

«Да, кажется, теперь у меня и вправду есть своя партия в городе».

Потом все сели за столы, слуги носили к столу уже поспевшие к тому времени блюда и несли из погребов старые вина. Господа стали выпивать, то за генерала, то за нового епископа, который от такого внимания краснел и смущался.

А за полчаса до рассвета кавалер вдруг встал и просил у всех собравшихся прощения. После людям своим велел собираться в дорогу, так как времени у него не было, а дела были. Господа просили его остаться, даже дамы просили, но он вежливо отказывал им всем, ссылаясь на важное дело. Лишь госпожа Ланге не просила.

Она подошла и спросила:

— Можно ли мне ехать с вами, господин мой?

— Нет-нет, госпожа моя, — отвечал он, целуя ей руку при всех собравшихся, — но карету я вашу возьму, мне надо хоть немного поспать в дороге. Другого времени у меня не будет.

Она, едва сдержав слёзы, благословила его крестным знамением.

И он со всеми своими людьми, с выездом, с гвардейцами, с Сычом и с Ежом, был у северных ворот города ещё до их открытия. Спал в карете, дожидаясь рассвета и открытия ворот.

Крестьянин Петер Мюллер в полдень возвращался с покоса. Лошадка его, недавно ожеребившаяся, тащила телегу с нетяжкой поклажей весьма легко, а жеребёнок её бежал рядом с мамкой. Домовитый Петер — с разрешения старосты, разумеется, — выкашивал клин у оврага и половину сена полагал себе. Ехал он не спеша и вполне довольный жизнью. И ещё издали увидал то, что его насторожило. Прямо у дороги два неопрятных на вид мужика развели костёр. Люди те были весьма необычны в этих местах.

Господа? Нет, не господа, но и не мужицкого звания тоже. Не попы, не купцы и не солдаты. Что ж за людишки то?

«Городские, сволочи!» — как подъехал ближе, сразу определил для себя мужик. Понял, удивляясь, что городских так далеко занесло от города. И ещё сильно его удивлял тот предмет, что от их костра уж очень вкусно пахло. Пахло жаренным на углях мясом. И чем ближе подъезжал он к ним, тем тревожнее становилось мужику. Эти городские выглядели не просто как заезжие бюргеры. Они были вида не бедного и весьма…

«Разбойники! — похолодел мужик. — Как есть разбойники!»

А кто ж ещё это мог быть? Морды страшные, один хмырь ухмыляется беззубо, морда до глаз заросшая, другой, лысый и лопоухий, злых зенок своих от крестьянской лошадки не отводит. А что ещё хуже, прямо у дороги лежит голова оленихи, копыта её тут же, а на вертеле над дымящими углями висит мясо бедного животного. Ну вот и думайте сами, что это за люди, которые отважились в лесу господина бить его оленей и прямо у дороги их жарить. Это ж дело висельное!

«Точно разбойники! Висельники, не иначе, другие на такое не отважились бы!»

Петер, не дожидаясь, когда эти мужики ножи из-под одёжи достанут и к нему пойдут, врезал коняшке своей хлыстом, да так, что сам испугался. Коняга вздрогнула и пустилась вскачь, а крестьянин, честный человек, пролетел мимо костерка, да потом ещё и оборачивался: не бегут ли за ним. Отъехал подальше, и даже дышать ему легче стало. И так как был он человек богобоязненный и господина своего чтущий, сразу поехал Мюллер к дому второго егеря господина, к дому Клауса Кёллера.

Приехал и, увидав того у свинарника, заорал ему через забор радостно:

— Свиней кормишь, Клаус, а у тебя там оленей убивают!

Высокий и сильный Клаус Кёллер обернулся. Посмотрел, кто это там орёт у забора. Такой крик был явной наглостью, не всякий мужик может вот так вот просто кричать егерю господина таким обидным тоном.

— Что ты мелешь, дурень?

— Да то и мелю, господин егерь, — продолжал мужик, — там два каких-то человека убили оленя господина и жарят его прямо у дороги, даже в лес не прячутся.

— Да ты пьян, дурак.

— Да не пьян я. Коли не веришь, так езжай сам погляди. Тут и недалеко, даже до оврага не доедешь.

Клаус в такое жуткое преступление не поверил бы, но простой мужик так подшучивать над ним не осмелится. Видно, правду говорит.

— А что то за люди? — спрашивает егерь, понимая, что придётся ему туда ехать. — Не военные ли?

Кто ж ещё, кроме военных, осмелится на такое дело?

— Нет, — кричит Петер Мюллер, — не военные. На вид городские.

Не стал мужик говорить егерю, что люди на вид опасные. Зачем? Пусть егерь господский сам всё увидит.

— Ну так что, Клаус, поедешь?

— Не твоё собачье дело, — говорит ему егерь, — твоё дело сказать. А сказал, так езжай дальше, не стой у моего забора.

— Оно, конечно, конечно, — кричит Петер и радуется, что не сказал егерю о том, что те двое, что жарят оленя, на вид весьма опасные.

Взмахнул хлыстом и повёз сено дальше, половину надо ведь было старосте отдать.

А Клаус Кёллер стал собираться. Взял большой нож, аркебузу, что господин ему выдал, пороховницу повесил через плечо. Быстро и умело оседлал конька своего и поехал по дороге в сторону оврага.

Надо, конечно, было напарника позвать, но напарник его всю заслугу по поимке браконьеров себе бы приписал, так как он был старшим егерем, а Клаус младшим, поэтому Клаус решил изловить сволочей сам, единолично. Тем более, что это простые горожане.

Торопился егерь. И вскоре он был на месте. Уже чувствовал запах дыма и жареного мяса, что разлетался по округе. Он даже следов на дороге не смотрел, так торопился их изловить. За такое дело можно и награду получить — господин молод, и поэтому ещё не жаден, — а может даже, и повышение

А когда увидал этих бюргеров, во-первых, пожалел, что не позвал напарника, а во-вторых, про себя пообещал набить морду мужику Мюллеру за то, что не сказал, что эти людишки весьма на вид непросты, хоть и не солдаты. Но отступать было уже нельзя, и Клаус, взяв аркебузу и подпалив фитиль, поехал к этим разбойникам. А разбойники жрали мясо и пили пиво из жбана, а увидав его, вовсе даже не испугались, а лишь поднялись с земли и встали руки в боки в ожидании, когда он подъедет. А он, подъезжая, уже кричал им грозно, чтобы страха нагнать:

— Эй вы, сволочи! А ну-ка покажите руки! И говорите, есть ли железо при вас?

А сам подъезжает ближе и поднимает аркебузу.

— Ты бы, дядя, не лаялся бы так с незнакомыми-то людьми, — нагло заявляет ему лопоухий.

И стоят с ухмылками оба и оружия не боятся. И арбалет лежит рядом, и ножи у обоих на поясе.

«Ох, Петер Мюллер, быть твоей морде битой, крепко битой», — думает егерь.

А пока он думал, тот, что пониже да покоренастей… раз, и уже у его коня стоит… два, и под уздцы его цепкой рукой схватил… три, и уже за ствол аркебузы схватился, и на себя её тянет и смеётся ртом беззубым:

— Это ты что, дядя, фитиль-то поджёг, а на полочку запального пороха насыпать забыл? Как ты стрелять-то собирался? Или думал, что мы фитиля дымящегося испугаемся?

Егерь даже растерялся от такого проворства опасного человека и думал, что теперь ему ответить, а тут этот мужик так дёрнул за ствол, с такой силой, что вырвал аркебузу из сильных в общем-то рук егеря:

— Дай сюда, не игрушка это для дураков. Вещь сие опасная.

Но при этом узду коня он выпустил, и егерь тут же коня поворотил и погнал его прочь. А аркебузу он вернёт, сейчас только до поместья господского доскачет, и вернёт. А Петер Мюллер… У, подлец, теперь-то точно легко не отделается.

— Ишь, как полетел, — глядя ему вслед, говорил Ёж. — Скоро и сам господин пожалует.

— Пожалует, куда денется, — соглашался Сыч, разглядывая аркебузу. — А вот аркебузка-то дрянь. Больше трёх талеров нам за неё не дадут.

— Врёшь, — отвечает ему товарищ, — опять врёшь. Пять талеров выручим. И я свои две с половиной монеты должен за неё получить.

— Пять талеров, — кривляется Сыч и смотрит на приятеля с укоризной. — Неблагодарный ты, Ёж, человек. И очень жадный к тому.

— Уж кто бы про жадность говорил, — отвечает Ёж и садится снова к мясу и пиву поближе.

Часа не прошло с тех пор, как Сыч и Ёж отобрали у егеря аркебузу, как из кривых ворот старого и неказистого замка с шумом и залихватским гиканьем выехали шесть господ на отличных конях.

Были они, те господа, молоды и при железе, и при аркебузах, и даже пистолеты у них были. И первым среди них летел на отличном коне не кто иной, как семнадцатилетний Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург, третий сын покойного Конрада Густава фон Мелендорфа, восьмого графа фон Малена, и младший брат нынешнего Теодора Иоганна, девятого графа фон Малена.

А сзади на своём коньке, едва поспевая за господами, ехал егерь Клаус. И ехали они ловить обнаглевших браконьеров, что осмеливаются убивать оленей в лесу господина и, обнаглев от безнаказанности, жарить их прямо у дороги. Нет, Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург, родной брат девятого графа фон Малена, такого допустить не мог и гнал своего коня, волнуясь, что бродяги, которые убили оленя, убегут быстрее, чем он туда приедет. Он очень хотел их повесить. Прямо у дороги, на крепком суку, чтобы все проезжающие видели, как господин этих мест бывает строг с ворами и браконьерами.

И, к радости молодого господина, браконьеры не сбежали, а лишь поднялись и стояли, ждали, когда он и его свита приблизятся. Но чем ближе подъезжал, тем удивительнее было для него то, что он видел. А видел он, как из леса, из-за спин пирующих браконьеров, выходят люди весьма военного вида, и не один, и не два их, а целый десяток, и все с аркебузами, и у всех на запястьях дымятся фитили, и ставят они своё оружие на рогатки, и целятся мерзавцы… целятся в Гюнтера Дирка Малена фон Гебенбурга и его людей. И командир у них есть. И смотрит этот командир на господина окрестностей и на людей его весьма недружелюбно. А люди господина хватаются за оружие, кто-то даже кричит:

— Измена! Стойте, сеньор!

Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург коня остановил в двадцати шагах от военных людей-браконьеров и кричит им как можно более грозно:

— Кто вы такие, и кто из вас старший, и что вы делаете на моей земле?!

И тут из леса выезжают два человека на добрых конях, оба при железе, люди, сразу видно, благородные, один из них, тот, что едет первый, без шапки, молод, белокур, красив, вида опять же военного, и едет он с видом заводилы. И, подъезжая, кланяется и говорит с достоинством:

— Господа, угрозы никому из вас нет. Спрячьте оружие.

— Кто вы такой?! — кричит Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург. — И что ваши люди делают на моей земле?!

Но кричит он так, что крик выдаёт его волнение. А тут ещё к нему подъезжает его егерь и шепчет:

— Господин, они ещё и сзади!

Фон Гебенбург поворачивается и видит: дорогу назад ему преграждает десяток всадников.

— Кто вы такой, добрый господин?! — срывающимся голосом снова кричит Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург.

— Имя моё я вам назову, только наедине, — отвечает белокурый красавец. — Другим его знать не надобно.

— И что же вам нужно, господин, который скрывает своё имя от честных людей?! — кричит самый смелый из свиты фон Гебенбурга.

— Только разговор с вашим сеньором, только разговор. Уверяю вас, господа, вашему сеньору ничего не угрожает, ни животу его, ни свободе, ни чести. Мне нужно только отъехать на пятьдесят шагов отсюда и переговорить с ним с глазу на глаз.

Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург обернулся, видно было, что ему очень не хочется беседовать с кем-то подобным, но показать трусость перед своим выездом он, конечно же, не мог.

— Хорошо, господин, который скрывает своё имя, я отъеду с вами для разговора.

Белокурый молодой человек поклонился и показал ему рукой, куда ему ехать.

— Меня разбирает любопытство, — говорил белокурому фон Гебенбург, — о чём же мы будем с вами говорить?

— Говорить вы будете не со мной, а с другой персоной, — отвечал его спутник, — а имя моё Максимилиан Брюнхвальд.

— С другой персоной? — удивился фон Гебенбург. — С кем же?

— Он ждёт вас, сейчас вы всё узнаете…

Они свернули с дороги в лес и скрылись из вида всех прочих.

— Хорошо… Брюнхвальд… Брюнхвальд… Я где-то слышал ваше имя…, - Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург старался вспомнить, где он его слышал, и тут его глаза округлились, он вспомнил. И даже хотел повернуть. — Брюнхвальд! Вы же служите фон Эшбахту!

— Да, и господин фон Эшбахт ждёт вас, — отвечал Максимилиан, хватая за узду коня молодого господина, чтобы, не дай Бог, он не кинулся прочь отсюда. — Прошу вас сюда, вон его карета.

Глава 6

Пришлось молодому господину с коня слезать, так как господин Эшбахт был не верхом. Родственники раскланялись вполне вежливо. И Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург спросил:

— Говорят, моя сестра на сносях, как здоровье её?

— Да, так и есть, скоро, думаю, у вас будет племянник новый, если, конечно, монахиня, которую я приставил к жене, не врёт, — отвечает кавалер. — Может, уже к концу сентября.

— Дай того Бог, — вежливо говорил господин Мален. Он всё ещё не понимал, для чего его таким способом вызвали на разговор, но начинал думать, что господин Эшбахт хочет через него помириться с графом. И ещё больше укреплялся в тех догадках, когда Волков начал спрашивать его:

— Кажется, графиня принесла чадо мёртвое?

— Да, к сожалению, долгожданный мальчик умер, — отвечал молодой фон Гебенбург.

— Господу будет ещё один ангел, — произнёс Волков и перекрестился.

— Прими Господь его душу, — согласился с ним Гюнтер Дирк Мален, тоже крестясь.

— А ведь других сыновей у него нет?

— Нет, только две дочери.

— А второй ваш брат хвор, и жену навещает не часто, и детьми до сих пор не богат, — спрашивал кавалер.

— Да, второй мой брат Генрих детей не имеет вовсе, он и с постели из-за болезни не каждый день поднимается, — отвечал ему родственник, всё ещё до конца не понимая, куда клонит рыцарь.

— Думаю, случись что с вашим старшим братом, так ваш брат Генрих титул вам по недужности своей переуступит.

— Что? К чему вы это спрашиваете? Зачем говорить о таком? — не понял Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург. — Да и что же случиться может с графом?

Волков не стал отвечать на вопрос молодого человека и продолжал:

— Говорю, что семейство ваше в случае смерти графа титул передаст вам, а не Генриху.

— О чём вы рассуждаете? — воскликнул фон Гебенбург.

— Вы ведь, как никто другой, заслуживаете титул. Герб с графской короной был бы вам к лицу, — спокойно продолжал Волков, хотя собеседник его стал заметно бледнеть. — Замок ваш убог, а конь хоть и неплох, но не достоин своего седока, вам нужен скакун вороной масти, такой, что и сам герцог позавидовал бы.

— Я… Я…, - начал было родственник, но тут же встрепенулся. — Что вам от меня нужно, Эшбахт?

— Только одно, — спокойно говорил Волков, — я прошу вас, когда примете титул, вы отдадите поместье Грюнефельде моей сестре. Как того требует её брачный договор. Иного я и не прошу у вас.

— Да за одно то, что я вас слушаю, мой брат имеет право меня посадить в подвал! — воскликнул молодой человек. — И даже казни он меня, никто его не упрекнёт! Потому что это измена!

Волков подошёл ближе и сказал, заглядывая в его глаза:

— Только поместье Грюнефельде, и больше ничего.

И молодой человек вдруг не стал больше возмущаться. Он просто молчал. Стоял, не отводя глаз от глаз кавалера, и молчал.

И этого молчания было старому солдату достаточно. Слова ему были не нужны. Он знал, что юноша, как и всякий другой молодой человек на его месте, мечтает о графском титуле, об огромных поместьях, о чине Первого Виночерпия при дворе, о месте за столом Его Высочества и о богатстве, конечно. И поэтому… Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург просто молчал, уже видя себя десятым графом фон Мален.

— Я буду вашим верным другом, — закончил разговор кавалер, всё это видя в глазах молодого человека, — можете на меня рассчитывать. Но поместье должно быть отдано моей сестре.

И опять родственник не ответил ему, молчанием лишь подтверждая своё согласие вернуть поместье Брунхильде.

— А за оленя вы уж меня простите, — говорил Волков, уже залезая в карету. — В моей глуши оленей нет, зато кабанов и волков так много, что я иной раз и мужиков не ругаю за то, что они какого-нибудь кабанчика возьмут, да и зарежут на пропитание. Приезжайте ко мне охотиться, друг мой, — вы не пожалеете. И ещё, — Волков сделал многозначительную паузу, — не говорите о нашей беседе никому, даже своему ближнему кругу — донесут графу обязательно, и тогда вы и впрямь окажетесь в подвале графского замка.

— И как прошла беседа? — спросил у него Максимилиан, когда карета уже выезжала на дорогу.

— Лучше, чем я надеялся, — отвечал кавалер.

Доехали до города уже к вечеру, хотел выспаться во дворце у родственника, а Кёршнер ему новость рассказал, новость уже до города дошла, как говорится, из уст в уста. И, конечно же, она касалась Волкова.

Оказывается, майор фон Реддернауф, проходя по Мелендорфу со своим полком, встретил там самого графа Малена. И граф стал спрашивать, кто дозволил Реддернауфу по его земле водить войска. На что кавалерист отвечал ему, что он идёт в Эшбахт по приказу, а приказ ему дал не кто иной, как сам генерал Иероним Фолькоф.

Граф стал возмущаться и требовать, чтобы полк убрался туда, откуда пришёл, на что майор отвечал ему без особого почтения, что графа он знать не знает, а генерала фон Эшбахта знает хорошо, и тот человек крутой, который приказы просто так отдавать не будет, и если генерал приказал ему идти этой дорогой, то пусть граф свои претензии высказывает генералу. А если граф надумает мешать, так майор грозился построить своих людей в боевой порядок и пройти по земле графа, как того требует ситуация.

После такого граф убрался в замок и был при том в бешенстве. Волков посмялся, и посмеялся бы ещё, зная, что за кавалеристами по земле графа, отставая от них, наверное, на день, пойдут ещё и ландскнехты Кленка. И уж их капитан точно с графом вести светские беседы не станет, а пошлёт графа к чёрту и пойдёт, куда ему надо.

Но была во всём этом одна досада. Зная мерзкий норов графа и его к себе нелюбовь, Волков ни секунды не сомневался, что фон Мален догадался, для чего в Эшбахт идёт целый полк кавалерии, а за полком ещё и хорошая баталия лучших имперских солдат — ландскнехтов пойдет. В общем, кавалер был уверен в том, что гонец от графа уже послан в кантон Брегген с предупреждением о том, что к его границам стягиваются немалые силы.

Как говорится: враг моего врага…

И поэтому уже сегодня, ну или к концу завтрашнего дня, в кантоне будут знать о том, что он собирает в Эшбахте силы. А значит, ему нужно начинать дело как можно быстрее.

Время! Время! Как быстро ты убегаешь, проклятущее…

Он решил не ночевать в городе, решил забрать Бригитт и Ёгана и тут же ехать домой. А Бригитт ему перед этим и говорит:

— Господин Кёршнер посоветовал нам человека только что, который в хозяйстве умел. Я поговорила с ним, он от графа ушёл.

— От графа ушёл? — удивился кавалер.

— Да, господин Кёршнер так и сказал. Может, поговорите с ним?

— Господин, — добавил Ёган просительно, — поговорите с ним. Может, приглянется он вам, человек он весьма учёный.

Может так случиться, что через месяц, а может, недели уже через две, горцы будут жечь его дом и его пристани. Мужики с бабами, которых он пригнал из-под Нойнсбурга, станут разбегаться радостные. А он сейчас умелого управляющего нанимать станет? Да, станет, почему-то Волков верил в свою звезду:

— Ну, зовите его, госпожа моя.

Пришёл человек высокий, немолодой, пятидесяти лет. Худой, но видом бодрый, в хорошей одежде. В руках он держал весьма толстую книгу, на боку у него висела чернильница и пенал для перьев, как у заправского писца. Пальцы от чернил чёрные — грамотный. Это Волкову сразу понравилось.

— Эрнст Кахельбаум, — представился человек с низким поклоном. — Последние двенадцать лет работал управляющим у графа фон Малена во всех его доменных владениях.

— А отчего же вас от должности отставили? — спросил кавалер.

Эрнст Кахельбаум сразу как будто обиделся, но отвечал он с почтением:

— От должности я не отставлен был, а ушёл по своему разумению.

— Ах вот как, — продолжал Волков и указал на книгу, что была в руках управляющего. — А что это за книга у вас?

— То простая книга, с чистыми листами, — начал объяснять Эрнст Кахельбаум и показывать книгу кавалеру, — но у меня в ней будут вписаны все добытки и все траты вашего хозяйства. Всё будет занесено в таблицы и реестры, вот видите, вот сюда, — он стал показывать расчерченные страницы книги. — И ни о чём я не позабуду и ничего не пропущу.

«О, да ты, братец, из тех учёных зануд, что всё записывают».

— Я всё это сам изобрёл, — говорил управляющий с гордостью, «чернильными» пальцами тыча в расчерченные страницы книги, — весьма полезно то для ведения хозяйства. В том числе и господин всегда сможет проверить, как идут дела в его земле. Разобраться в этом не сложно, главное желание иметь и грамотным быть.

— Уж очень вы учёны, — сказал кавалер задумчиво, — какую же вы плату потребуете за учёность свою?

— Прошу я немного, — отвечал Эрнст Кахельбаум, — прошу лишь шестьдесят талеров Ребенрее и два процента с прибыли.

— Шестьдесят талеров содержания, да ещё два процента? — удивился кавалер.

А тут заговорил Ёган:

— Господин, вы больше тысячи душ приведёте, мне с такой прорвой не справиться, ей-Богу, я даже думать боюсь, что мне с ними со всеми делать. Возьмите этого господина. Сразу видно, что он человек сведущий.

— Два процента! — отвечает кавалер. — Да ещё содержание.

— Господин мой, — заговорила Бригитт. — Давайте возьмём этого учёного мужа, коли станет он нам не по карману, так будем его просить уйти. А пока пусть он поможет.

— Да-да, — поддерживал её Ёган. — я с господином Эрнстом Кахельбаумом говорил, он и в посевах, и в скоте, и в земле оказался сведущ. Я как только сказал ему про нашу землю, так он сразу мне назвал, что будет у нас расти, а что нет, и всё без ошибки назвал.

Волков чуть подумал и спросил:

— А отчего же вы всё-таки ушли от графа?

— Говорить о своих нанимателях прежних считаю неприличным, — важно отвечал Эрнст Кахельбаум.

— Неприличным? Ну что ж, может, вы и правы…, - произнёс кавалер. — Ладно, я вас беру, но управляющим будет мой человек Ёган. Его я знаю не первый год, он мне предан. А вы будете вторым человеком, и его слово над вашим будет решающим.

— Воля ваша, господин, — отвечал Эрнст Кахельбаум с поклоном. — Соберу семью и вещи и через два дня буду у вас.

Когда он ушёл, Волков заметил, садясь в карету к уже сидевшей там Бригитт:

— Дорог, да ещё и спесив. И не говорит, почему от графа сбежал. Подбили вы меня на глупость, кажется.

— Господин, мне одному со всем не справиться, — говорил Ёган, закрывая за ним дверцу. — Слыхано ли дело, тысяча душ придёт. И мне отвечать за всех! Боязно.

— Боязно! — передразнил его Волков. — Трус!

Дома были уже ночью. Сыч с Ежом пришли к нему и спросили, что делать с пленным.

— Он мне ещё нужен, — ответил Волков. Кавалер надеялся, что когда вернётся с войны, всё-таки вызнает наверняка, кто и почему на него нападал. А мысли у него были. Подозрения были. И зачинщик, кажется, уже был. Одного не было. Не было причины.

Но ничего, когда он найдёт зачинщика и припрёт его к стене, поставив перед ним бриганта-свидетеля, то и причина станет ясной.

А пока он, не зайдя даже домой, чтобы поцеловать жену, лишь высадив Бригитт, поехал сразу в трактир. А кабак битком. Духотища страшная, откуда столько всякого народа набралось — непонятно.

Раньше, когда он только приехал в Эшбахт, была тут пустыня. В деревню кабаны дикие забегали, а сейчас, в полночь, за столом в кабаке места свободного не найти. Подёнщики, купчишки мелкие и не очень, строители, девки, солдаты из тех, что ранены были или изувечены в прежних делах и в новый поход с господином не пошли.

Сразу его заметил трактирщик, прибежал, кланяясь:

— Присесть желаете, господин?

— Нет, — отвечает кавалер сухо и осматривается. — Народу у тебя тут много. Нет ли воров? Имей в виду, ни жуликов, ни воров тут не потерплю. Узнаю, что воры завелись или, пуще того, конокрады, так и их выгоню, и тебя с ними.

— Что вы? Что вы, господин? — уверял хозяин заведения, перепугавшись. — Ни воров, ни жуликов тут нет, играют в кости людишки, но по мелочи, без драк, а всех злых людей отсюда господин Сыч сразу отваживает. Они тут не приживаются. Нет.

Волков повернулся и пошёл наверх в покои. Думал будить Агнес, а она не спала. Да ещё и одета была в платье. Словно ждала его.

— Я свои дела решил, — сказал он, поздоровавшись и садясь на постель подле неё. — Теперь ты делай.

— Сделаю, — отвечает девица. Лицо её белое, красивое, но холодное аж до мороза, даже ему она кажется сейчас страшной. И она продолжает: — Сыча я с собой заберу. Надобен будет, — она кричит: — Ута!

Тут же дверь отворяется, и на пороге комнаты появляется служанка Агнес.

— Игнатий карету запряг?

— Я ему сказала, как вы велели, сейчас пойду спрошу.

— А вещи все собрала? Не дай Бог забудешь что…, - продолжает девушка с угрозой.

— Ой, пойду проверю…, - говорит служанка испуганно и уходит.

— Ты, что, сейчас думаешь уехать? — удивляется кавалер.

— А чего тянуть? — отвечает дева.

«Она знала, что ли, что я сейчас приеду? Спать не собиралась, собралась уже!»

— А Сыча ты с собой взять хотела… Так, может, не сыщешь его сейчас.

— Чего его искать? — девушка встала с кровати. — Он сейчас тут, в кабаке, место только что своё любимое себе отвоевал, деньгой перед девками хвастает, думает с приятелем своим пьянствовать до утра да бабам подолы задирать.

— Ты, что, видишь всё это? — холодея сердцем, спрашивает кавалер.

А Агнес смеётся:

— Да нет, просто Сыча, подлеца, знаю. Давайте прощаться, «дядюшка», пойду Сыча огорчать, скажу, что не попьянствует он сегодня.

Волкову кажется, что она врёт. Он думает, что она уже так наловчилась чувствовать, что даже через стены знает, есть ли кто из её знакомых в кабаке.

Он встал, обнял девушку. Поцеловал в лоб. Она целовала ему руку.

— Ты смотри, аккуратна будь, чтобы на тебя и не подумали.

— Не волнуйтесь, дядя, — отвечала дева уверенно, — я буду тиха, не подумает на меня никто, а на вас и подавно, а ворога вашего через неделю не станет.

Говорила она это так спокойно и уверенно, что он даже перестал волноваться о деле страшном. Он долго смотрел на девушку и наконец задал тот вопрос, который его волновал даже больше, чем судьба графа.

— А я…? Буду ли я ещё тогда, переживу ли врага своего, я ведь опять на войну еду? И война та будет пострашнее прежней.

— Будете, дядя, будете, — отвечала Агнес уверенно.

А он вдруг ей не поверил. Почувствовал, что не знает она наверняка, говорит, чтобы его успокоить. Поцеловал её ещё раз и пошёл прочь.

Когда он спустился вниз, услыхал знакомый голос. То Фриц Ламме, сидел он за лучшим столом и уже в объятиях молодой и не худой трактирной девки с распущенными волосами, у которой груди едва удерживались за лифом платья, и кричал разносчице на весь кабак:

— Где моё вино, толстуха Гретхен? Где пиво? Долго нам ждать? Неси скорее, а то у моей бабёнки всё пересохло!

Кричал он нагло, с вызовом, кричал повелительно, как кричит любимец господина, гордый своей близостью к персоне и осознанием собственной важности. И смеялся потом беззубым ртом, видя, как пугается и суетится толстая разносчица. Ёж, другие женщины и мужички подозрительного вида, что были за его столом, тоже смеялись, тоже кричали на Гретхен и требовали себе выпивки. А расторопный трактирщик лебезил перед ним и услужливо подгонял толстуху, чтобы важный гость не ждал лишних минут.

«Хорошо тебе тут, подлецу! Заводила, главный человек в кабаке. Да при деньгах, да при расположении господина, да при уважении. Ничего, сейчас Агнес спустится, тебе веселье-то подпортит, с собой заберёт на дело важное».

Волков прошёл, ими незамеченный, думая с усмешкой о том, что этой ночью выпить Сычу, может быть, не удастся вовсе.

Пока он не отъехал, прибежал дворовый мальчишка и сообщил ему, что от майора фон Реддернауфа приезжал вестовой и сообщил, что майор Реддернауф стал со своим полком в десяти милях от Эшбахта и завтра до полудня будет на месте. И что ландскнехты идут следом и прибудут через сутки. Всё шло по плану. Пока. И он молил Господа, чтобы и дальше так продолжалось.

Глава 7

Время. Оно не давало ему остановиться. Не давало лечь и выспаться. Во сне разве дела переделаешь?

Гвардейцы были набраны из простых солдат, но даже для них целыми днями и ночами сидеть в седле было непросто, и лошадям было непросто, хоть лошади гвардейцев были очень хороши, а уж набранные в Ланне молодые господа так и вовсе чуть не падали из сёдел от усталости. Но Волков никому поблажек давать не собирался. Решили воинское ремесло осилить, так будьте добры терпеть. Это вам не бюргером пробывать жизнь свою, в перинах нежась до утренних колоколов. Тут всё иначе, привыкайте.

Сам же кавалер теперь ездил в карете Бригитт, не стесняясь. Генералу не возбраняется.

И как только лошади поели, попили и чуть отдохнули в ослабленных сбруях, так ещё до рассвета он отъехал к амбарам. Он должен был знать наверняка, что купчишка Гевельдас сделал всё как надо.

И главное, собрал и оплатил баржи. Десять барж, в которые легко поместятся полторы тысячи солдат, уже должны стоять у пирсов. Чтобы, подойдя к пристаням, полк Карла Брюнхвальда в тысячу с лишним человек, считая арбалетчиков, и три с лишним сотни стрелков майора Рохи могли начать погрузку прямо с марша.

Десять барж должно быть у пристаней, и не меньше. С солдатами будет куча всего: и порох, и болты для арбалетов, и провианта с фуражом на пару дней. А ещё и пять десятков коней для молодых господ, для гвардии, для офицеров и для вестовых. Всё должно влезть, поэтому он и брал баржи с запасом. И очень волновался о том, что может не всё получиться, или о том, что о его приготовлениях прознают враги в кантоне. В общем, для волнений и беспокойств поводов было предостаточно. Вот и гнал он в ночь своих людей, чтобы до рассвета быть на том берегу реки.

Приехал до рассвета, но к радости молодых господ, оставшихся спать на берегу Эшбахта, нашёл лишь лодку и поплыл в Лейдениц только с Максимилианом, Фейлингом и Габелькнатом.

В рассветном тумане посчитал порожние баржи, что нашёл у пристаней. Почувствовал неладное, поспешил к Гевельдасу домой.

— Семь? — шипел он, хватая купца за ухо. — Всего семь? Я же сказал тебе десять. Десять!

— Так нет больше, нет больше барж, людишки прознали, что я ваш друг, так боятся, прячут лодки. Но ещё одна к вечеру сегодня будет.

— Боятся? Чего они боятся? — Волков выпустил ухо купца.

— Так вас же, у вас тут репутация дурная. Считают вас тут забиякой, обзывают раубриттером. Думают, что вы опять какую-то склоку начинаете. Боятся лодки потерять люди, господин.

— Я же сказал тебе не говорить, что для меня!

— Я и не говорил, так разве они без моих слов не догадаются? — купец вздохнул. — Господин, может, всё-таки хватит вам восьми лодок.

Вот как, как объяснить дураку, что две баржи, которые он называет по местному обычаю лодками, — это три сотни солдат? Целая рота!

Как объяснить купчишке, что и сто лишних солдат, бывало, решали исход дела? А тут триста! Разве поймёт этот дурень, что он сам и все его люди послезавтра поплывут на опасное дело, поплывут в пасть льва, и что каждый человек будет на счету. Каждый! Что он и так для скорости и тайны оставляет значительную часть своих сил на берегу, осмеливается высадиться на земле злейших людей лишь с половиной своих сил? То огромный риск, но разве этот глупый торгаш сие уразумеет? Нет. И не было смысла в объяснениях и уговорах, поэтому кавалер говорил тихо:

— Завтра к утру чтобы баржи были у пирсов, двойную цену предлагай, где хочешь ищи, но чтобы баржи были. А не будет барж… Кирасу, шлем и пику я тебе найду… Со мной поедешь.

Купец кивал головой, лицо у него было кислое, прямо воплощение уныния и смирения перед судьбой, а не лицо. И он после говорит:

— Попробую сыскать. Этот мерзавец Плетт приехал и арендовал две баржи, и держит их, хотя ничего не грузит третий день.

— Плетт? — Волков помнил его. — Лесоторговец?

— Да, он и вся их компания рюммиконская тут, и он, и Фульман, и Вальдсдорф, все тут, проживают сейчас на постоялом дворе у купца Гафта.

— Советник славного города Рюммикон, помощник судьи города Рюммикон и глава Линхаймской коммуны лесорубов и сплавщиков леса, секретарь купеческой гильдии леса и угля кантона Брегген господин Вальдсдорф, — вспоминал Волков задумчиво.

Это новость его порадовала. Ну не то, чтобы порадовала, но… Он повернулся к своим людям:

— Максимилиан?

— Да, генерал.

— Знаете, где постоялый двор купца Гафта?

— Найду, генерал.

— Прекрасно, там найдите советника Вальдсдорфа, неопрятный толстяк из Рюммикона.

— Я помню его, генерал,

— Скажите, что фон Эшбахт немедля хочет переговорить с ним и с другими купцами из Рюммикона немедля. И с глазу на глаз.

— Да, генерал, — Максимилиан уже стал поворачиваться, чтобы уйти, но Волков его остановил:

— Они, думается мне, не захотят говорить, побоятся скомпрометировать себя, но вы скажите, что у меня есть выгодное предложение для них. Скажите, что очень выгодное. У купцов жадность посильнее страха.

Не хотели купчишки с ним видеться, уж очень боялись; не скажи им Максимилиан, что генерал сулит им выгоду, так встречи и не случилось бы. Но, поспрашивав у молодого прапорщика, что за дело у генерала, и ничего не выведав у него, на встречу согласились, но просили, чтобы всё было тайно.

У Волкова при себе, на луке седла, был крепкий мешок с двумя тысячами талеров. Вот с ним-то он и пошёл к купцам из Рюммикона на встречу. Через двор не пошёл, там народа полно, объехали дом с другой стороны, где он и зашёл с кухни, да и то опуская лицо.

Купцы и советник ждали его в большой, хорошей комнате, где ему предложили кресло и вино. В кресло он сел, бросив на пол подле себя мешок с серебром так, чтобы оно как следует звякнуло. Пусть купчишки знают, что у него есть. А вот от вина отказался, сославшись на утро.

— Господин фон Эшбахт, общение наше не должно быть продолжительным, — заговорил толстяк, — сами понимаете…

— Понимаю, понимаю, — отвечал Волков. — Знаю, что ваша репутация может пострадать, если кто в ваших землях узнает, что вы встречаетесь со врагом кантона Брегген. Поэтому буду краток, — он указал на мешок, что лежал рядом с креслом. — Тут две тысячи монет Ребенрее. Прошу вас, господа, взять их и употребить на дело.

— На какое же? — спросил лесоторговец Плетт.

— И вам, и мне вся эта распря ни к чему, нам с вами торговля нужна, нам нужен ваш лес и ваш уголь, а вам, уверен, по душе будет мой овёс и мой ячмень. Поэтому нам нужен мир.

— Мир? — купцы стали переглядываться, и в их взглядах Волков читал явственно: что за вздор он несёт? Перепугался, вот и просит мира.

Да, именно так купчишки и думали. Они были уверены, что кантон его одолеет. И тут Фульман спросил с этакой вальяжностью важного человека, который из вежливости да боголюбезной скромности снизошёл до просителя:

— И что же нам делать с этими деньгами? Уж не подскажете ли?

«Свинья, лавочник, силу почувствовавший. Эка спесь из него прёт, говорит и через губу не переплюнет».

— Здесь две тысячи, употребите их на дело, уговорите совет отвести войну со мной, и ещё вам восемь тысяч дам для того. Скажите, что не выгодна вам война. Выгоден мир.

— Мы и сами знаем, что нам сказать надо будет, — заносчиво произнёс Плетт. — Только боюсь, что никто нас не послушает, уж больно много обид вы нам нанесли.

А вот советник Вальдсдорф говорил с почтением, потому как был умнее своих товарищей:

— Вы уж простите нас, господин фон Эшбахт, но сейчас наши предложения о мире с вами в совете кантона будут неуместны. И будут даже глупы, господин Плетт прав, уж очень много обид вы нанесли нашей земле. И совет земли выделил уже деньги на войну, разве ж её теперь остановить?

«Вот тут ты, толстяк, прав, коли деньги на войну есть, так войне быть, наёмники деньги никогда обратно не отдадут».

— А ещё наш новый консул, — всё так же высокомерно продолжал Фульман, — сам господин Райхерд. Он человек твёрдый и непреклонный.

— Райхерды род в нашей земле древнейший, — подтвердил Вальдсдорф, — он не отступит. И посему просьбу вашу мы исполнить не можем.

— Жаль, — сказал кавалер, беря мешок с деньгами и вставая. — А ведь я мир вам предлагал, господа.

Купцы и советник снова переглядывались, и снова в их взглядах была насмешка над ним.

— Мы ничего не можем сделать, — повторил толстяк, разводя руками и изображая сочувствие на круглом лице.

Волков шёл на улицу, неся в руке мешок со своими деньгами. Купчишки денег не взяли! Виданое ли дело? Да ещё отказали с насмешками. Но разочарован он не был. Нет, не был.

Идя предлагать мир, он был уверен, что купчишки смеяться над ним станут. Так и вышло. Были они и высокомерны, и заносчивы.

И это было хорошо. Хорошо. Потому что поганые лавочники уверены, что кантон его одолеет. Уверены так, что имущество своё поставить на победу родной земли могут. А значит, они, купчишки, первые в мире шпионы и соглядатаи, о его планах, о его приготовлениях ничего не знают. Знали бы — так заносчиво себя не вели бы.

Ещё раз поговорив с купцом Гевельдасом и ещё раз пообещав ему казни и муки, если он не сыщет нужных барж, поехал на свой берег. Не успел вылезти из лодки, как по причалам к нему уже бежал и на ходу кланялся архитектор господин де Йонг.

— Вот как кстати я вас увидел, господин генерал, — говорил он, подбегая. — Поздравляю вас с таким знатным чином.

— Да-да, спасибо, друг мой, — у Волкова сил уже не было говорить, он даже не поел у купца, хоть тот его и приглашал. Но с молодым архитектором нужно было перекинуться парой слов.

— Госпожа Ланге только что говорила со мной, сказала, что задумали вы строить дом на берегу реки.

— Да, — отвечал кавалер, устало усаживаясь на сложенные на пирсе мешки, чтобы дать ноге отдохнуть.

— И когда же вы пожелаете посмотреть рисунки домов?

— Я ничего смотреть не стану, — говорит кавалер. — Хозяйкой дома будет госпожа Ланге, пусть она сама себе и смотрит.

— Ах вот как? Она мне об этом ничего не сказала.

— Да, хозяйкой будет она, а вы сделайте хороший дом. Дом, в котором всё будет: и конюшни, и каретный сарай, и всё, всё, всё… И уложитесь в, — он мгновение думал, — в восемнадцать тысяч талеров.

Волков обещал Бригитт двадцать, но знал, что ловкий строитель после двадцати потраченных тысяч будет просить ещё, на недоделки. И поэтому сказал строго:

— Слышите меня, де Йонг? Восемнадцать тысяч!

— Я всё понял, господин генерал.

— И это не всё, скоро, может уже через день, тут, в моей земле, будет тысяча человек.

— Тысяча человек? — удивился де Йонг.

— Вы разве о том не слышали? — в свою очередь удивился Волков.

— Ну, ваш управляющий говорил мне, что прибудут люди, но я думал, что тысяча человек это фигура речи…

— Нет, это не фигура речи. Это тысяча душ людей, которым надобно помочь с жильём, иначе зиму переживут не все. Зимы здесь, в предгорьях, вовсе не мягкие.

— Это я знаю, — кивал архитектор, кажется, он был доволен, — знаю.

— До ноября нужно будет построить хоть две сотни каких-нибудь лачуг, чтобы были очаги для готовки пищи и для сна места.

— Да-да, я понимаю, — кажется, архитектор был счастлив, что работа у него не заканчивается.

— Найдите моего племянника, приходите вечером ко мне оба. Надо будет посчитать, сколько нужно будет леса и прочего для этого.

— До ужина будем у вас, — обещал архитектор.

А кавалер с трудом встал с мешков и пошёл к карете. Как хорошо, что взял у Бригитт карету. Сил влезть на коня у него сейчас просто не оставалось. Только опозорился бы перед своим выездом.

Глава 8

А с женой вдруг произошли перемены. Монахиня, что ли, её научила. Раньше была Элеонора Августа к нему спесива до брезгливости. А тут вдруг ласкова, и заботу свою ему всячески выказывала. Вышла во двор встречать супруга, лишь услыхав крики мальчишек, что господин едет, и пошла к нему сама, переваливаясь по-утиному и придерживая большой живот, когда он вылезал из кареты. И обниматься полезла. Бригитт в стороне стояла, едва улыбку сдерживая.

А жена стала сама слугами распоряжаться, да покрикивать на них взялась, прямо хозяйка имения:

— Не стойте столбами, олухи, несите господину воду, мыться. Одежду чистую. Еду… Мария, что там есть у тебя? Неси всё на стол!

— Ванну, — сказал Волков, обнимая жену не шибко крепко, — ванну принять хочу.

— Слышали? Петер, Матиас, носите воду, дрова, готовьте господину ванну. Эй, Гюнтер, ты новый лакей господина, где его вещи, второй день сидишь, бездельничаешь, отдал бы вещи господина прачке.

Всем работу нашла быстро. И сама дочь графа, изредка бросая косые взгляды на Бригитт, усадила его в кресло у стола, стала ему помогать снимать одежду. Виданное ли дело?! Точно её монахиня этому всему научила. А Волков уж и не знал, как быть. Всё это казалось ему таким странным, что лучше бы жена оставалась такой, как была раньше, злой да заносчивой. Ему так было бы привычнее.

Едва помыться успел, едва к трапезе приступил, как во дворе раздались крики. Мальчишки деревенские вбежали на двор и орали что было сил:

— Конники, конники приехали!

По началу, от усталости видно, он и понять не мог, о ком кричат, а потом вспомнил: это фон Реддернауф привёл свой полк. Доехал.

Встал, пошёл смотреть.

— Господин мой, куда же вы? — сердилась на это госпожа Эшбахта. — Только присели, вы же даже есть не начали!

Но он не мог не выйти. А когда вернулся, был уже с майором фон Реддернауфом, сказал жене:

— Госпожа моя, распорядитесь стол готовить, у нас будет двенадцать гостей.

— Двенадцать? — ахнула слышавшая это старшая из слуг и отвечающая за стол и кухню Мария.

— Да, двенадцать, — подтвердил генерал.

И это были ещё не все офицеры полка. В полку, кроме фон Реддернауфа и его заместителя, были ещё ротмистры, прапорщики, корнеты. Но часть офицеров осталась при конях и людях организовывать постой, поэтому к столу были приглашены всего двенадцать человек.

— Ну, как добрались? — спрашивал майора генерал, в знак своего расположения собственноручно наливая тому вина.

— Божьей милостью, — отвечал тот, принимая стакан. — Люди все целы, ехали без усердия, коней берегли, посему отставших нет, хворых и дезертиров тоже. Больных коней нет, ни потёртостей, ни сбитых копыт. Придётся подковы кое-где подправить, а в остальном всё слава Богу.

— Прекрасно, — кивал генерал. Он был доволен командиром кавалеристов, за пять дней марша не потерять ни одного человека, ни одного коня — это была хорошая работа. — Дайте коням и людям день отдыха. Я распоряжусь, чтобы мой управляющий дал вам овса, если найдёт, подкормите коней, покормите людей. Кстати, а как там ландскнехты идут?

— Ландскнехты весьма бодры. Готов поспорить, что и дня не пройдёт, как они будут тут, — отвечал майор.

Опять генерал был доволен, впрочем, в ландскнехтах он не сомневался. Сии люди воинские не зря кичились честью своей корпорации. Может, и не хороши они были, когда дело касалось дисциплины, но во всём остальном они мало кому уступали, а в свирепости и стойкости даже с горцами могли потягаться.

Но больше всего генерал, конечно, хотел знать, как поругался майор с графом, когда проезжал через его земли. И майор рассказывал про то, стараясь в рассказе быть сдержанным, потому как думал, что Волков его будет за склоку журить, но Волков, наоборот, его хвалил и, смеясь, говорил, что надо было графу отвечать злее, чтобы тот от своего бессилия гневался до красноты в лице.

Вскоре стали приходить господа офицеры, а тут Элеонора Августа, вместо того чтобы быть радушной хозяйкой и всех рассаживать за стол, вдруг устала. И усевшись со своей монахиней, лишь вздыхала.

И пришлось столом и гостями заняться той, у которой всё выходило ладно. И госпожа Ланге весь обед устроила хорошо. Так, что все офицеры полка были приёмом генерала довольны.

Не успели они уйти, как пришёл племянник Бруно Фолькоф, а с ним архитектор де Йонг и неразлучный приятель племянника Михель Цеберинг. Пришли, чтобы посчитать сколько бруса, и тёса, и гвоздей нужно будет вскорости. Но с ними кавалер долго не сидел, ещё раз объяснил, что скоро, со дня на день, прибудут в его землю люди. Много людей — тысяча, не меньше, — и людям этим до зимы надо дать кров. Вот и посчитайте, господа, всё, что для этого надобно. Только выпроводил их и уже на радость жене думал подняться наверх в опочивальню, как прибежал мальчишка и сказал, что люди во множестве идут к деревне, люди те военные и все в прекрасных нарядах, в таких прекрасных, что здесь таких никуда не видали. «Прекрасные наряды!» — Волков усмехнулся. Пёстрое и вызывающее, похожее на лохмотья, тряпье, которое носили ландскнехты, для местных и вправду могло показаться прекрасным.

В общем, сон опять откладывался. Генерал поехал встречать прибывающих солдат. И был приятно удивлён тем порядком и строем, с каким эти бравые ребята входили в деревню в колонне по четыре. Барабаны, пики, как лес, качаются в такт ровному солдатскому шагу и барабанному бою, ряды идеальные — глаз не оторвать. Доспехи сверкали бы, не будь на них толстого слоя дорожной пыли, а под доспехами — жёлтые колеты, широченные рукава которых были иссечены десятками разрезов, чулки всех возможных цветов. Шляпы, береты, замысловатые шапки и перья, перья, перья. Перья на головных уборах настолько роскошные, что им позавидовали бы и городские нобили, и земельные аристократы. Для простых людей, что жили в таком захолустье, как Эшбахт, для которых поездка в ближайший город на ярмарку являлась событием удивительным, появление таких людей и

вовсе было чудом.

Все выбегали смотреть на шагающих под барабан красавцев. Даже полупьяные посетители кабака, и обитающие там девицы, и сам трактирщик, все выбежали посмотреть на такое зрелище. А впереди разбитой на роты колонны под чёрно-жёлтым знаменем императора и бело-голубым знаменем кавалера фон Эшбахта ехали офицеры. Сам капитан Кленк и его лейтенант Холиман.

Да, зрелище было прекрасное. И местным очень нравилось.

Волкову было видно, что шествие подготовлено, что ландскнехты ходят так не всегда, но всё равно это было красиво. Единственное, что ему не нравилось, так это то, что уже к утру о приходе бравой баталии в Эшбахт будет известно в кантоне.

Волков пожал руку и Кленку, и его лейтенанту. Сказал, что расположить солдат можно за околицей, на южном выезде из села, там, где стали кавалеристы Реддернауфа. А ещё он велел своим дворовым мужикам резать свиней. Всего у него в свинарнике было шесть свиней, и хорошо накормить такую прорву усталых людей ими было невозможно, поэтому он приказал также зарезать бычка и тёлочку. И выкупил у трактирщика всё пиво и вино, что у него было. И так как этого тоже было мало, пришлось ещё кое-что добавлять из своих погребов.

Он освободился от забот и закончил разговоры с офицерами, когда солнце уже закатилось на западе за горизонт. Лишь тогда он на радость жене вернулся в дом и лёг с ней в постель. Она что-то радостно говорила ему, но он не понимал ни слова, ни единого слова не разобрал, пока проваливался в сон.

Ночь пролетела за мгновение, казалось, вот только что лёг, а уже жена тормошит.

— Господин мой, к вам пришли.

— Что? Утро уже? — едва открывая глаза, спрашивает кавалер.

— Давно уже, и к вам человек пришёл. Говорит, дело важное.

Волков приподнимается на локте, смотрит на жену:

— Что за человек? — он ещё спал бы и спал.

— Из ваших какой-то.

— Имя он назвал своё?

— Назвал, назвал, — отвечает Элеонора Августа, — да я позабыла.

«Дура».

— Распорядитесь, чтобы Гюнтер нёс мне воду, — произносит он, садясь на кровати.

— Да уже давно всё готово, ещё поутру велела вам согреть, — сообщает жена, довольная собой, и добавляет: — Я распорядилась вашего человека кормить.

Она улыбается и ждёт… Похвалы, что ли…

— Благодарю вас, — говорит он и начинает одеваться.

А она вместо лакея кидается ему помогать. Это опять удивляет генерала. Отчего она такая стала?

А человек его ждал, конечно, был по делу важному. Когда Волков спускался из покоев к столу, так, увидав его, со своего места встал и поклонился не кто иной, как капитан его Эрик Георг Дорфус, собственной персоной. И кавалер так ему обрадовался, что обнял молодого человека вместо ответного кивка:

— Позавтракали?

— Госпожа Эшбахт была весьма гостеприимна, — отвечал капитан.

— А что это у вас? — Волков садится за стол, а сам показывает на бумаги, что лежат подле руки капитана.

— Как вы и приказали, ещё раз был на том берегу. Чуть обновил карту и осмотрел ещё раз лагерь.

— Видели лагерь?

— Я в нём был, продал две бочки мёда интенданту.

— И что?

— С лагерем всё так же, — отвечал капитан, — укреплять его никто не собирается. Ров неглубок, частокола нет, рогатки на входах, и всё. То нам на руку.

Казалось бы, всё хорошо, но тон Дорфуса был вовсе не успокаивающий. А тут Мария принесла господину сдобные булки, только что испечённые, кофе горячий, печёную свинину в горчице.

Пока она ставила все это на стол, кавалер молчал, но как она ушла, он спросил своего офицера:

— Вижу, что не всё вам там показалось хорошим.

Капитан кивал, соглашался: да, не всё.

— За день, что я там был, в лагерь приехало двенадцать кавалеристов с южных сёл. А к вечеру пришли ещё двадцать четыре арбалетчика. И пока я лагерь не видел, там палаток-то поприбавилось.

Волков, увидав капитана, окончательно проснулся, а теперь, от последних слов его, уже даже и взбодрился. Отложил кусок булки, отодвинул тарелку с бужениной. А вот и он, главный момент всякого человека, который принимает решения, от которых будет зависеть его жизнь и жизни многих, многих людей, что пойдут с ним. Главный момент, момент принятия решения. И тут ошибиться нельзя. Хочется, хочется, конечно, переложить часть своей ответственности на кого-то другого, да на кого же? Кто за тебя примет это решение? И всё-таки он хочет знать наверняка:

— Думаете, тянуть нельзя?

Капитан начинает зачем-то ворошить свои бумаги, как будто потерял в них что-то важное, но там нет ничего этакого, это всё он делает машинально, от осознания своей причастности к важному решению, от осознания своей ответственности за будущую кампанию, он молод и не хочет отвечать за принятие решения, ему неуютно под тяжёлым взглядом генерала. Но отвечать на заданный вопрос ему придётся, и он наконец говорит:

— День, два… Или, может, три дня у нас ещё есть для атаки на лагерь, дальше…, - Дорфус качает головой, — дальше не знаю… Одним полком со стрелками можем и не управиться. Думаю, что каждый день в лагерь приходят новые части, каждый день они усиливаются. А если протянем, так ещё и генерал их приедет. Тогда точно придётся ждать ещё полковника Эберста с его полком и артиллеристов Пруффа.

Большего кавалеру знать было и не нужно. Он сделал два больших глотка кофе из чашки, чуть помедлил, словно ловил удовольствие от напитка, и уже после крикнул:

— Гюнтер, господ Максимилиана и Фейлинга ко мне! — и, снова повернувшись к капитану, сказал: — Раз тянуть нельзя, значит, и не будем. Начнём дело.

Эрик Георг Дорфус, капитан его штаба, молча кивнул. Молодой человек был рад, что подобные решения приходится принимать не ему.

Глава 9

Сам собой пропал аппетит. Вернее, не пропал, просто стало сейчас ему не до еды. То волнение, что овладевает человеком перед очень важным делом, как раз и овладело им. И когда это волнение посещает деятельного человека, разве может он усидеть на месте?

Тут же господ Румениге и Габелькната он отправил к полковнику Брюнхвальду и майору Рохе, которые со своими частями стояли под Эвельратом, ожидая приказа выдвигаться в Лейдениц для погрузки. Молодые господа получили тщательные инструкции, которые они должны были донести до Брюнхвальда и Рохи, после чего сразу уехали.

А сам генерал, так толком и не позавтракав, велел господину Фейлингу ехать в лагерь, что был разбит чуть южнее Эшбахта, и сказать капитану Кленку и майору фон Реддернауфу, чтобы собирались со своими ближайшими офицерами на рекогносцировку. Волков думал показать господам места, дорогу на юг и берег, на котором они будут ждать баржи, после того как он уже высадится в кантоне.

— Что? — жена, спустившись вниз, увидала суету в доме, готовящихся в дорогу молодых господ и своего мужа. — Куда вы? Уезжаете?

— Надобно мне, госпожа моя, — как можно теплее отвечал он.

— Да как же вам надо?! Вы же одну лишь ночь дома были! И уже уезжаете.

— Говорю же вам, дорогая супруга моя, — продолжал он терпеливо, — враг зашевелился, надо мне ехать.

И, конечно же, она тут же спрашивает:

— А куда едете? А вернётесь-то когда? — спрашивает, мужа за рукав поймав и не выпуская, а сама смотрит, в лицо ему заглядывает.

Вот и что ей, гусыне, отвечать тут? Сказать, что едет он на войну и не разумеет до конца, вернётся ли вовсе?

— Еду я с господами офицерами сначала на юг наших владений, а оттуда в Лейдениц, встречать друга нашего Брюнхвальда. А как узнаю, когда домой вернусь, так о том вам весть пришлю, — говорит он. — А волноваться вам в вашем положении не нужно, — он даже погладил её по большому животу. — Чрево своё берегите.

— Войну затеяли? — она начинает лицом грустнеть прямо на глазах.

— Да не затевал я её, я её закончить думаю.

— Да когда же вы уже навоюетесь? — завыла Элеонора Августа. Слезы ручьями, словно воду кто на лицо ей льёт. — Когда я мужа видеть буду, когда спать буду спокойно? Когда мне виденья про смерть вашу перестанут мерещиться?

Она вцепилась в его одежду ещё сильнее.

«Ну не дура ли?». Он аккуратно высвобождается из её рук.

— Нет нужды вам такие видения смотреть, сам я не воюю, я генерал, воюют мои солдаты и офицеры. А я от войны далеко сижу. И говорю же вам, скоро вам весть пришлю. Не кручиньтесь и себя злыми думами не изводите.

Кони были осёдланы, вещи уложены в телеги, Гюнтер, гвардия, молодые господа ждали его. А на выходе, вот ещё незадача, и Бригитт на него кинулась. Повисла, держа крепко. И тоже в слезах.

«Да что же вы меня оплакиваете?! Глупость какая! Так ведь и беду накличут, бабы глупые».

Он отправил Максимилиана с частью своих гвардейцев и со своими вещами к амбарам, а с Кленком, фон Реддернауфом и ближайшими их офицерами и капитаном Дорфусом поехал на юг, к рыбацкой деревне.

А сержант Жанзуан обжился там. У берега две лодчонки, сети сушатся на солнышке, лачуги подправлены, дым из очагов идёт, пара женщин насторожённо и даже с опаской поглядывала на приехавших офицеров, понимая женским своим чутьём, что такое неспроста.

«О, бабёнок завели люди сержанта. Это хорошо».

Надо отдать должное старому сержанту, маленькую заставу на холме он превратил во вполне себе крепкий маленький форт. Окопал как следует, ров, в человеческий рост глубиной, окружал заставу. Крепкий частокол, рогатки. Всё по уму. Старый сержант знал, что делал, за что и получил при встрече заслуженную похвалу от генерала.

— Ну, — спрашивал Волков, уже оглядевшись, — как они там?

Жанзуан, конечно, понимал, о ком идёт речь. И видя, что его слушают все остальные офицеры, докладывал:

— Так-то тихо, баржи ходят туда-сюда, — говорил он, понимая, что речь о кантоне идет, — а солдат мой, Вилли Гупп, неделю назад поутру, когда снимал сеть, видел офицеров ихних, были они верхом, дюжина, не меньше. Рано было, но они приехали к реке, смотрели на нашу сторону, а один всё рукой показывал на наш берег и что-то говорил.

— Вот поэтому, господа, — говорил генерал, — мы на берег не пойдём, смотреть на ту сторону будем из-за кустов. Не хочу, чтобы и нас так увидали с той стороны.

Так они и делали — прячась за кустами, ходили вдоль берега и слушали капитана Дорфуса, который, сверяясь со своей картой, им всё объяснял:

— Вот, господа, как раз напротив этого места и стоит их лагерь. Меньше мили отсюда, берег там пологий, и вода глубока, я видел, как к нему баржи приставали. Лучше места для выгрузки нет, разве что только на пирсы выходить.

Офицеры понимали, кивали головами, спрашивали:

— Так, значит, лагерь прямо тут?

— От берега идёте ровно на юг, мили не пройдёте, как будет дорога, двести шагов по ней на запад — и будут рогатки лагеря. Восточный край лагеря.

— А с другой стороны можно дойти? — интересовался генерал.

— Можно, — капитан снова заглядывал в свою карту, — выходите прямо на пирсы Мелликона, идёте так же на юг, и на окончании города будет западный край лагеря. Не промахнётесь.

Офицеры говорили о том, что сегодня же выведут к этому месту войска, чтобы быть готовыми. А Волков, хоть и думал о своём, разглядывая карту капитана, просил их встать лагерем в миле от берега, чтобы, не дай Бог, враг не заподозрил их прихода. И когда те обещали ему, что сохранят своё присутствие от противника в тайне, он стал говорить сержанту Жанзуану:

— Высаживаться будем до рассвета, и чтобы местом в темноте не ошибиться, тебе надобно в трёх местах к утру ближе разжечь костры.

— Где прикажете разжечь? — спрашивал сержант.

— Один прямо здесь, на этом берегу. Второй ниже по реке, прямо напротив пирсов Мелликона, а третий на восточной оконечности острова, чтобы мы в темноте на остров не наскочили.

— Думаете идти на лагерь с двух направлений? — удивился Дорфус.

— А что? Нехороша мысль? — спросил кавалер. — Почему не атаковать его с разных сторон, вы же говорите, что лагерь не защищён ни с одной из сторон.

— Не знаю даже… Сил у нас мало будет. Бить придётся одним полком, может, лучше собрать все силы в кулак и смять их с одного направления?

Другие офицеры слушали их молча.

— Может, может, — как будто соглашался с капитаном генерал. Но далеко не первый раз Волков собирался воевать с горцами. — И всё-таки ударим с двух. Не дай Бог, успеют проснуться, не дай Бог построятся. Тогда их только ударом с тыла и можно будет взять.

Больше с ним никто не спорил. А он резюмировал:

— Значит так, господа, как только я с Брюнхвальдом и Рохой выхожу на тот берег, сразу освободившиеся баржи посылаю за вами, грузитесь без суеты, но и без промедления, к вечеру завтрашнего дня будьте готовы.

— Места для погрузки тут немного, — заметил Кленк, — три или четыре баржи станут только, кому грузиться первому? Кому готовиться вперёд?

Вопрос был правильным. И Волков даже не знал, как на него ответить. Он не мог сейчас сказать, кто ему потребуется на том берегу раньше: ландскнехты для взятия лагеря, если враг упрётся, или кавалерия, чтобы громить отступающего противника.

— Я вам сообщу, господа, — после некоторого раздумья отвечал он.

К вечеру того же дня он был у амбаров и переправился в Лейдениц. И что же? Ни одной новой баржи он у пирсов не увидел. Всего восемь барж, с подошедшей, а этого мало. Раздражённый, и уже ни от кого не скрываясь, поехал к Гевельдасу. А тот, прижимая руки к груди, говорил ему:

— Господин, хоть казните, хоть помилуйте, но барж нет, есть только те, что уже зафрахтованы. Других вовсе нет, просто нет. Ни одной лишней не пришло сюда за последние два дня.

Ну и что с ним сделать? Не казнить же, в самом деле.

— Верни мне оставшиеся у тебя деньги, — зло сказал кавалер.

— Да-да, конечно, — засуетился купец, полез в сундук, — я всё вам записал, всё вот тут, — он протягивал мешок с деньгами и бумагу. — Долги купцам раздал и обед им устроил. Очень, очень им понравилось, они с жёнами приходили. За вас выпивали. Говорили, что если ещё что-то надобно будет, так они со всем почтением…

«Сволочи, торгаши… Выли, скулили, проклятьями сыпали, а как деньги получили, так разве что не лучшие друзья…»

— Я у тебя лягу, не хочу, чтобы в постоялых дворах меня видели, — он вспомнил, что съел немного хлеба, что дал ему Максимилиан, съел этот хлеб, не вылезая из седла, — и поесть дай мне. И моим людям тоже.

— Всем вашим людям дать еды? — испуганно спросил купец, вспоминая, что людей у кавалера целый отряд.

— Да. Что, боишься разориться? — Волков усмехнулся. — А представь, купец, что мне их каждый день кормить.

— У меня просто нет столько еды дома. Надобно купить, а где сейчас купишь, ночь на дворе, разве что в трактире.

— Так купи. Не мог лодок найти, сколько нужно, так хоть еду найди.

Последний день перед началом дела — он всегда самый тяжёлый. Если нет у человека дел, который его отвлекут, так его будут тяжёлые мысли изводить. Всё ли он сделал правильно, всё ли предусмотрел. И главный вопрос, что мучает всякого, кто ремеслом воинским живёт: вернусь или нет, а если вернусь, не хворый ли, не увечный ли? У него, конечно, была Агнес. И она ему всё наперёд говорила, но… Он не верил ей до конца. Какая бы она ни была видящая и знающая, всё равно не верил. Генерал и раньше, в молодости своей солдатской, ходил к гадалкам, как и все его суеверные товарищи, и заговорённые предметы с собой носил в молодости. Но прекрасно понимал, что и предсказатели ничего толком предсказать не могут, а заговорённые амулеты не защитят тебя от копья жандарма или от сильного удара клевца по шлему.

Сидеть в доме купца до вечера, до прихода Брюнхвальда и Рохи, и думать о всяком этаком он не мог, это было выше его сил. Поэтому кавалер, взяв с собой несколько человек, поехал на пристань. Чего ему бояться? Что купчишка какой увидит его, сообщит о том завтра в кантоне кому-нибудь? Так горцы о его приезде уже знают, а войска с ним нет, значит, им и волноваться не о чем. Если, конечно, не прознают они, что кавалерийский полк и баталия ландскнехтов выдвинулись уже к их стороне.

А на пирсах как раз стала на выгрузку большая и новая ещё баржа.

Под рогожами тюков разных горы. Товары, кажется, из Нижних земель. На барже заправляет всем молодой здоровый детина, стоит на корме, на всех покрикивает. Волков пошёл сразу к нему:

— Ты хозяин?

— Я, что надобно вам? — спрашивает детина так, что сразу видно — знает себе цену.

— Нанять тебя хочу. На неделю. Плачу вперед.

Он ещё договорить не успел, а хозяин баржи кричит ему:

— Нет! — и для верности головой трясёт.

— Отчего же нет? — Волков смотрит на него пристально.

— Дела у меня, уже есть заказ, — отвечает детина.

— Две цены даю, — не отступает генерал.

— Говорю же, нет, — отвечает ему хозяин и тоном говорит таким, что твёрже, чем железо.

— Давал тебе две цены, так теперь за одну поплывёшь со мной, — начинает злиться кавалер. Он делает знак рукой.

Тут же Максимилиан что-то шепчет Людвигу фон Каренбургу и Рудольфу Хенрику, и оба молодых господина, расталкивая грузчиков, что несут с баржи тюки, лезут на баржу, ловкие, быстрые, подходят к лодочнику, а руки держат на эфесах своих мечей.

— Это что? — восклицает тот.

— Сказал я тебе, что нанимаю тебя, просил по-хорошему, две цены давал. А ты только дерзил мне и упорствовал в глупости своей.

— Да разве ж так можно? — восклицал изумлённый детина, глядя на стоящих рядом с ним молодых господ неопрятного, угрожающего вида, которые ещё и руки свои держали на железе. — Это беззаконие!

Тут Волков даже смеяться стал:

— Беззаконие? Дурак, в этих местах закон — это я.

— Я жаловаться буду! — продолжает дурень.

А генерал ещё больше смеётся:

— Жаловаться? Кому? Кому ты, дурак, жаловаться будешь? Может, архиепископу Ланна? Или, может, курфюрсту Ребенрее? Или, может быть, консулам кантонов пожалуешься? Может, горцы тебя послушают?

— А, — прозревает детина, — знаю я, кто вы.

— Знаешь? И кто же я? — Волков улыбается.

— Вы тот, кто людям спокойно жить не даёт по всему верховью реки, вы Эшбахт, местный задира и раубриттер.

Эти слова, вернее даже, презрительный тон, которым они были произнесены, вдруг задели генерала. Да ещё и сказанные ему в присутствии его выезда и нескольких гвардейцев. Он сразу смеяться перестал, помрачнел прямо на глазах и кричит господину Хенрику, потому что тот высок и широк в плечах:

- Господин Хенрик, а ну-ка дайте мерзавцу в рыло как следует.

Господину Хенрику повторять надобности нет, он сразу кулаком бьёт лодочника сбоку в лицо. А фон Каренбурга и просить нет нужды, он ещё и ещё добавляет наглецу по физиономии. Тот хватается за разбитое лицо, но стоит, не падает лодочник, а Волков и кричит ему:

— Хотел с тобой по-хорошему, так ты, дурак, ласки не понимаешь! Поедешь со мной без денег, а ещё раз рот раззявишь и начнёшь дерзить, так велю тебе брюхо распороть и бросить тебя в реку, на радость ракам! А лодку твою заберу себе! А если вдруг кто отважится спросить у меня про тебя, так отвечу, что наказал тебя за дерзость языка, и того моего ответа для всякого будет довольно!

Лодочник, вытирая кровь с разбитого лица, лишь косился на обидчиков и больше ничего не говорил.

Так кавалер нашёл себе ещё одну баржу для похода, и та баржа была весьма для него выгодна.

Глава 10

И всё-таки тревога так и не покидала генерала, даже за обедом. Ел мало, пил больше, пока наконец не приехал Габелькнат и не сообщил:

— Господин полковник Брюнхвальд обещал быть до ужина. А господин майор Роха со своими людьми будет и ещё раньше, так как идёт он очень споро.

— Максимилиан, — начал кавалер, — как люди придут, надобно их перед посадкой на баржи накормить как следует.

— И напоить было бы неплохо, — согласился знаменосец.

— Да, — Волков кивнул и полез в кошель, — возьмите часть гвардейцев и сержанта, найдите мясников, выкупите у них мясо, у пивоваров пиво, поваров найдите, посуду, чтобы к приходу людей им была горячая еда. А их будет больше тысячи человек. Всё, что найдёте, приказывайте свозить сюда.

Максимилиан тут же, взяв с собой сержанта Франка и пятерых гвардейцев, поехал в город искать всё нужное. А кавалер позвал к себе Хенрика и фон Каренбурга и говорит им:

— Слышали, господа, что скоро уже тут будут наши части?

— Слышали, господин генерал, — отвечает ему фон Каренбург.

— Думаю я, что враги наши раньше времени знать об их приходе не должны.

— Не должны, господин генерал, — соглашаются молодые господа.

— А купчишки тут есть и из горцев, люди они ушлые, увидят наших, так сразу поплывут в кантон о том сообщать.

Молодые люди его понимали, но молчали. Не знали они, что говорить и что делать. И Волков продолжал:

— Отсюда с пирсов я никого уже до ночи не отпущу, а вот от города отплыть они могут.

— И что же делать нам, генерал?

— Найдите тут лодку большую, с гребцами, спуститесь чуть ниже города по течению, и если кто на лодке до ночи решит проплыть мимо вас, так всех хватайте и ко мне тащите.

— Сделаем, генерал, — обещал фон Каренбург.

— Господа, это важно, коли кто предупредит врага о нашем походе, так встретят нас на берегу так, что кровью умоемся.

Молодые господа кивали, важность своего дела понимали и ушли исполнять своё поручение. А Волков сел у пирсов смотреть на воду, на людей и думать о том, что Роха должен быть уже недалеко.

И вправду, скоро у причалов, где был генерал, появился первым капитан стрелков Вилли. Да, самый молодой из всех капитанов, которых видел генерал за всю свою жизнь, он въехал на причал на недешёвом вороном коне. И с ним шла его первая рота, рота грозных мушкетёров. А уже за ними ехал на убогом меринке и сам майор Роха со всеми остальными людьми. А рядом с Рохой ехал капитан Мильке. Генерал удивился, что он приехал вместе с Брюнхвальдом и Рохой. Его место скорее было при обозе, при полковнике Эберсте. А он выбрал дело более опасное, не получая на то никакого приказа.

«Выслужиться хочет! Что ж, хорошо, он пригодится».

Пока он приветствовал прибывших офицеров, на улице, что вела к пристаням, появилась голова колонны полка Карла Брюнхвальда. И сам полковник ехал впереди своих людей на таком же, как у Рохи, невзрачном мерине. Полк шёл без знамени. И правильно.

Пришли солдаты раньше намеченного времени. Но Волков был тому рад. Вот теперь все глупые мысли о том, всё ли он сделал правильно, и о том, что враг о его приходе будет знать и к нему подготовится, — все эти переживания развеялись, как туман поутру. Не до них ему стало. Надо было кормить людей, сотни и сотни людей, сотни сильных мужчин, что делают тяжёлую работу. А пока солдаты размещались на отдых, офицеры собрались и стали обсуждать дела. Капитан Дорфус разложил на ящиках карту, а старшие офицеры и генерал склонились над ней.

— Вот, господа, их лагерь тут, — Дорфус указывал пальцем. — А здесь самый удобный для выгрузки берег. Полмили на юг до дороги, полмили на запад по дороге.

— Ясно. Сколько их там? — спросил Роха.

— Около тысячи, — отвечал капитан. — Два дня назад было сто десять палаток, около двух сотен кавалеристов. Командира в лагере два дня назад ещё не было. Есть порох.

— Мы идём с востока, — говорит Карл Брюнхвальд. — Как с той стороны укреплён лагерь?

— Слава Богу, беспечны они, не думают, что мы начнём дело, и посему лагерь никак не укреплён.

— Что ж, хорошо.

— Здесь, с востока, места открытые, дороги, лесные опушки. Есть место, где построиться…, - продолжает Дорфус.

— Для стрелков место будет? — спрашивает командир стрелков.

— Да, полковник Брюнхвальд строит баталию в десять рядов, тут им места хватит, и вам, майор, и слева, и справа тоже место остаётся, если противник, конечно, успеет построиться, вы можете хоть слева по лесу подойти и стрелять им во фланг из мушкетов.

— Во фланг мы пострелять любим, — сказал Роха, — моим ребятам нравится, когда ни одна пуля впустую не улетает.

И тут заговорил кавалер:

— Только вот я думаю, что на лагерь мы пойдём с двух сторон. Карл, вы с двумя ротами и Роха с двумя ротами идёте с востока, а я с вашей третьей ротой и с третьей ротой стрелков высаживаюсь прямо на пирсах в городе и иду через него к лагерю с севера.

— Так можно врага всполошить раньше времени, — говорит полковник.

— Нет-нет, я начну высаживаться позже вас, когда вы уже будете к лагерю подходить. Думаю, что бить нужно с двух направлений, вдруг они успеют построиться и упрутся. Дело может застопориться. Тогда я выйду к ним в тыл.

— Да, так, наверное, будет лучше, — согласился Брюнхвальд. — Хотите взять мою третью роту?

— Да. Как там зовут её командира?

— Капитан Фильсбибург, — отвечал Брюнхвальд, немного морщась.

— Точно, — вспомнил генерал.

— Может, лучше дать вам вторую? Там крепкий офицер, зовут его Хогель. Он мне нравится.

— Я помню Хогеля и Хайнквиста, — произнес Волков. — Нет. Пусть лучшие роты будут с вами, вам предстоит самое сложное дело.

— У меня третья рота тоже не очень, — заметил Роха. — Половина вроде уже воевала, но стрельбы линиями ещё не знает, а половина и вовсе новобранцы.

— Тогда с этой ротой ты дашь мне Вилли.

— Может, вам взять ещё пару десятков мушкетёров? — предлагал майор стрелков.

— Нет, — отрезал Волков, — лучшие части должны идти с востока. Главный удар будет там.

— Хорошо, — Роха кивал, соглашаясь. — Тогда Вилли пойдёт с третьей ротой.

Волков посмотрел на капитана Мильке:

— Мильке.

— Да, генерал, — отозвался тот.

— Как только полковник Брюнхвальд и майор Роха освободят баржи, сразу, сразу отправляйте их на противоположной берег, там Кленк и фон Реддернауф уже будут ждать вас. И с быстротой наиболее возможной начинайте переправлять их к нам на помощь.

— Да, генерал.

— Надеюсь, что к тому времени, как они начнут высаживаться, дело будет решено, но всё равно вы должны торопиться.

— Понимаю. Я всё сделаю, генерал, — отвечал капитан.

Но этом совет не кончился. Главные вопросы были решены, потом офицеры принялись решать другие. Кто грузится первый, в каком порядке плыть, в каких баржах везти коней, сколько с собой брать пороха и арбалетных болтов, еды, фуража и всего прочего. Офицеры всё говорили и говорили, когда капитан первой роты Хайнквист, покормив своих людей, приказал им грузиться на баржу. И Волков одобрил его распоряжение, как ни крути, а плыть им нужно немало. После началась погрузка и второй роты. А за ней стрелков. Хорошо, что Брюнхвальд и Роха привели своих людей пораньше. Пока покормили их, пока распределили по баржам, пока погрузились, на колокольнях в городе колокола к вечерне давно уже отзвонили. В последний момент, уже перед отплытием, пришли Хенрик и фон Каренбург, приволокли человека:

— Вот, господин генерал, пытался уплыть на лодке вниз по реке. Да мы его схватили.

Человек тот был изрядно помят молодыми господами. Лицо его опухло и посинело. Он на генерала даже глаз не поднимал.

— Спрашивали его, откуда он, — продолжал фон Каренбург, — так он запирался. Пришлось его бить.

— И что он сказал?

— Сказал, что из Рюммикона он. Сознался. Сказал, что хотел к себе в землю ехать и выдать нас, рассказать своим людям воинским, что войско наше уже на берегу, уже грузится.

— Значит, сознался? — спрашивает генерал.

— Да, господин генерал, всё, как есть, выложил, — радостно сообщает господин Хенрик. — Что с ним делать, господин генерал? Говорят, шпионов вешают. Может, повесить его?

— Чего его вешать, то долго, верёвку ещё искать, — говорит товарищу фон Каренбург, — брюхо проткнуть да в воду кинуть. Река-то рядом.

— Да нет же, повесим вон на тех палках, чтобы все видели и знали, что бывает со шпионами, — говорит Хенрик.

Но Волкову это сейчас не нужно. Ему мир с кантоном Брегген нужен, а убийство его жителей ну никак миру не поспособствует.

— Нет, господа, убивать мы этого несчастного не станем. Он за свою землю радел, в том греха нет. И мы грешить не станем, всё-таки я Рыцарь Божий, и просто так человека убивать не хочу.

Бедняга шпион, слушавший всё это время о том, как выбирают ему смерть, впервые поднял глаза на кавалера.

— Но и отпустить мы его не можем, — продолжал генерал. — А то опять кинется предупреждать своих. Так что, господа, сломайте-ка ему ногу. Пусть тут сидит.

Господа с генералом спорить не решились, но на всякий случай, взяв тяжёлый кол, сломали шпиону ноги обе. Чтобы вернее было.

И всё, суета погрузки улеглась, последние люди поднимались на баржи. Волков был одним из самых последних. Да, как раз одной баржи не хватало, пришлось тесниться. В отряде его была рота Фильсбибурга, больше трёх сотен людей, да третья стрелковая рота с капитаном Вилли, чуть больше сотни солдат. Да ещё два десятка гвардейцев с двумя сержантами, прапорщик Максимилиан Брюнхвальд, молодые господа из выезда: пять человек, тридцать одна лошадь. Еле влезли в три баржи, солдаты сидели плечом к плечу, оружие толком положить негде, тем не менее, спали почти все, люди весь день шли, а до зари начнётся дело — пусть выспятся.

Сам же Волков, сев на носу самой первой баржи, глаза сомкнуть не мог. Глядел на реку. На воду, на свою землю, что была по правую его руку, на чужую землю, что проплывала слева. Опять вернулась тревога. Правильно ли он разделил отряд? Карл, хоть и согласился, но без радости. И другие офицеры тоже не приняли его задумку. Роха просто промолчал; с двух сторон бить, так ударим с двух. А ещё думал он, не прознал ли враг про их вылазку, иначе горцы устроят ему то, что он сам им устраивал на реке. А ещё сможет ли Мильке, в случае нужды, быстро переправить помощь с его берега.

И другие, другие опасения, которые нельзя, никак нельзя прояснить, пока не дойдёт до дела, но которые также и прогнать от себя трудно.

Уже смеркалось, когда баржи дошли до самой южной точки его владений, до самого красивого холма над рекой. Как раз до того места, где река быстрой стремниной сворачивала от юга и начинала течь на запад. К нему пришёл Максимилиан:

— Кормчий сказал, пять часов — и будем в Мелликоне.

— Пять часов? — Волков смотрел вперёд. В сторону запада. На садившееся за горы солнце. — Через пять часов рассветать начнёт.

Максимилиан кивал головой. Да, начнётся рассвет.

— Надо было выходить раньше. Чтобы хоть полковник до солнца выгрузился.

— Ничего, полковник успеет, а вот нам придётся при свете на пристани выгружаться, — сказал прапорщик.

С этим уже ничего нельзя было поделать. Баржи плыли по течению и никак свой бег ускорить не могли. А Волков больше не мог уже думать о всём том, что может пойти не так. Он уже устал от этого.

«Чёрт с ним, пусть будет как будет. Да хранит меня Господь».

Глава 11

Сержанту Жанзуану было приказано жечь костры. И первый из них надо было разжечь на восточной оконечности острова, чтобы баржи в темноте не налетели на него. Но это оказалось делом ненужным. Офицеры, хоть и знали, что ночи сейчас весьма коротки, но не учли, что коротки они настолько. Да и к тому же лунны и светлы. К острову подплыли, когда в рассветной дымке он уже проглядывал черными стенами своих деревьев. Остров и без костра было видно.

Волков так и простоял на носу первой баржи всю ночь. Садился и тут же вставал, и был мрачен — не успевал. Не успевали они до рассвета высадиться. Он уже начинал бояться, что с тех барж, что идут за ним, начнут кричать офицеры, начнут просить остановки, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. Он оглядывался, пытаясь рассмотреть в утреннем тумане баржи, и видел только нос первой, что шла за ним. Дальше ещё не видно, темно. А солдаты уже не спят, выспались.

— Эй, господа солдаты, — кричит им кормчий, — вы все на один борт не наваливайтесь, у нас и так перегруз.

А солдаты смотрят на берег, что проплывает слева от баржи. Берег чёрный. Ни огня на нём, ни светлого пятна. Берег мрачный, одно слово — вражеская земля.

— Костёр! — кричит кто-то. — Костёр справа!

Волков, солдаты и все остальные, кто был на барже, поворачивают головы направо. Так и есть, на его земле пылает большой костер. Его издали видно, даже через туман.

— Наконец-то, — говорит старый солдат, что стоял сейчас рядом с генералом.

А генерал лишь взглянул на солдата быстро и поспешил на корму.

Стал вглядываться назад, глядеть на баржи, которые уже можно было различить в первых лучах рассвета. И тут в темноте сзади — фонарь. Туда-сюда. Туда-сюда. Огонёк пробивается.

Карл Брюнхвальд показывает, что поворачивает к берегу. Шесть барж с солдатами Брюнхвальда и Рохи отстают от него и начинают дело.

— Ну, храни вас Бог, господа, — тихо говорит Волков и снова идёт на нос баржи.

А солнце уже показалось из-за спины. Уже так светло, что третий костёр, что развели люди Жанзуана, костёр, который должен указывать на вторую цель на пристани Мелликона, уже и не нужен. Волков и так видит торговый город: хорошие дома над рекой, амбары, причалы, еще причалы, по берегу склады, лодки, баржи.

— Господин, — кричит ему кормчий, — у пирсов свободные места. Я туда пристану. Удобное место для всех трёх наших лодок.

Он указывает рукой, и кавалер видит те свободные места.

— Давай, — коротко говорит генерал и тут же обращается к своему оруженосцу: — Господин Фейлинг, вина.

Молодой человек тут же несёт ему большую флягу. Волков отпивает изрядно, пока Фейлинг стоит рядом и ждёт.

— А теперь шлем, — продолжает генерал, отдавая оруженосцу флягу и надевая подшлемник.

Людишки — не спится им, сволочам, — уже на пирсах. Птицы орут над рекой и в деревьях, что растут вокруг, солнце ещё не встало, а приказчики уже считают тюки и бочки. Грузчики доедают завтрак, люди торговые уже вылазят из своих барж на свет, потягиваясь со сна. И все с удивлением смотрят, как прямо к пирсам, доски об доски, ловко швартуются большие баржи.

А в баржах… Из барж, гуще чем рогоз, торчат пики, копья и алебарды. И шлемы, шлемы, шлемы. Видят местные люди, что приплывшие баржи полны добрых людей, что при доспехе, железах и при огненном бое.

Волков первый спрыгнул на дощатый настил пирса и пошёл себе по пирсам неспеша, забрала не закрывал, одна рука на эфесе меча, словно прогуливался, поглядывая на всех людей, которые в удивлении смотрели на него. А сидящий на свёрнутых верёвках молодой грузчик ещё не прожевал свой завтрак до конца, а тут вскочил и кричит ему весьма при том нагло:

— Эй, вы… Господин, а кто вы такой? И что с вами за люди?

Дурак, видно, не знает цветов. Иначе сразу бы понял по бело-голубому ваффенроку генерала, кто он. А тут Максимилиан с баржи слез и сразу пошёл за генералом, на ходу разворачивая великолепное бело-голубое знамя с чёрным вороном посредине.

— Эшбахт! — охнул кто-то.

И тут же звонко и испуганно полетело над пирсами:

— Эшбахт! Эшбахт!

— Признали наконец, — смеётся Максимилиан, глядя, как люди начинают разбегаться с пирсов.

Бежит, позабыв завтрак, и незадачливый грузчик, орёт на бегу:

— Эшбахт напал! Стража! Эшбахт!

Волков тоже усмехается. Да, узнали. Он поворачивается и говорит:

— Господин Габелькнат, где мой конь?

Конь уже осёдлан, подпруга подтянута, только сходни на пирс сбросить, и уже Габелькнат ведёт к нему его коня. Помогает сесть.

Гвардия его тоже выводит коней, а прапорщик уже на своём. Тяжёлое развёрнутое знамя едва колышется, трогаемое утренним ветерком.

Волков оглядывается по сторонам: пирсы почти опустели. Он крестится. Господи, пусть в лагере врага о нём узнают раньше, чем о Брюнхвальде.

А с трёх барж на пристань уже спускаются люди, вылазят, не спеша, на пирсы. Офицеры даже и не подгоняют людей. Неторопливо, словно купцы, выходят и осматриваются. Кладут сходни, коней начинают выводить. Без малого четыре с половиной сотни людей.

Волкову прикрикнуть бы, да не хочет поднимать суету. Тем более что к нему уже бегут офицеры третьей роты с Фильсбибургом во главе, капитан Вилли идёт быстрым шагом. Капитан Фильсбибург подходит первым, он ждёт приказаний:

— Господин генерал…

— Стройтесь в колонну по четыре, пойдём через город на юг, в городе никого не трогать.

— Будет исполнено, — говорит капитан.

— Капитан Вилли, — продолжает Волков, — кавалерии у меня нет, так что вам придётся ещё и дозором заняться. По десятку человек снарядить вправо от нас, влево, пусть пройдутся, поглядят, что и как, нет ли рядом кого, ещё десяток людей направьте вперёд, пусть дозором идут первые.

— Сейчас же распоряжусь, господин генерал.

— С дозорными отправьте тех сержантов, что посмышлёнее. Солдаты пусть снарядят оружие, зажгут фитили и будут наготове, пусть смотрят в оба. Не хочу, чтобы местное ополчение ударило нас во фланг или с тыла.

— Будет исполнено, господин генерал.

Пора было выдвигаться, Волкову не терпелось поскорее добраться до лагеря врага. Но третья рота есть третья рота. Сержанты олухи и болваны офицеры всё ещё строили своих людей на пристани.

Дозорные уже давно разбежались в разные стороны, стрелки с капитаном Вилли уже ушли вперёд, скрылись на широкой, ведущей в центр города улице. Генерал уже раздражался, но ещё молчал:

«А господин капитан Фильсбибург всё ещё строится. К обеду, видно, на войну поспеет».

Кавалер всё ещё глядел, как офицер командует своими людьми и оправдывал офицера тем, что треть людей только что набраны, у Фильсбибурга не было времени привести часть в порядок, и сразу же думал о том, что Карл Брюнхвальд бы нашёл время, хотя бы на построение в колонну.

— Господин генерал, вестовые! — сказал из-за спины Максимилиан.

И вправду, по пирсам весьма бодро скакали к нему два всадника, которых он знал в лицо. Подлетели, остановились.

— Господин генерал, мы от полковника, — сразу говорит один из них.

— Как у него дела? — спрашивает Волков, стараясь делать вид, что он спокоен.

— Всё хорошо, все выгрузились, когда мы уезжали, стрелки и первая рота уже пошли к дороге, вторая рота капитана Хайнквиста заканчивала выгрузку.

— Отлично, скажите полковнику, что мы уже тоже… — он бросил недовольный взгляд на колонну солдат, — почти готовы, чтобы выдвинуться.

— Ещё капитан Мильке спрашивал, кого грузить в первую очередь, кавалерию или ландскнехтов? Баржи уже отплывают к тому берегу.

Генерал задумался. Он вспомнил карту, что нарисовал капитан Дорфус. Вспомнил и сказал:

— Кавалерию. Пусть грузится Реддернауф, а выгрузившись, пусть идёт в распоряжение Брюнхвальда.

Вестовые сразу ускакали, а Волков остался на пристани со своими размышлениями. Он стал сомневаться, правильно ли приказал грузиться первыми кавалеристам. Но потом плюнул, разве угадаешь? А теперь уже дело решённое, люди-то уехали.

Тут стала отплывать первая баржа, из которой все люди и лошади уже выгрузились. И один молодой солдат начинает кричать, и орёт мерзавец ему — генералу, да ещё и с надрывом, с волнением:

— Господин генерал… Это что…? Баржи уходят?

Волков тронул коня, подъехал ближе, чтобы не орать в горло, смотрит на крикуна в упор и говорит:

— У тебя есть алебарда. Зачем тебе баржи?

Солдат молчит. Подбегает к нему сержант, звонко бьёт его по шлему древком протазана:

— Чего ты пасть раззявил, дурак? Стой да молчи, когда скажут — кричи, что, законов воинских не знаешь, баран? Чего к генералу лезешь? У! — он суёт под нос солдату кулак.

А Волков уже кричит, чтобы все слышали:

— Баржи уходят за кавалерией и ландскнехтами, нам на баржи рассчитывать нет резона. Рассчитывайте только на товарищей своих, на крепкий строй да на молитву. И помните, горцы в плен берут, да вот пленных в живых потом не оставляют.

Солдаты и без него это знали. Но ничего, ещё раз о том напомнить им не повредит. Тут Фильсбибург дал команду барабанщику:

— «Готовься!».

Над пристанью рассыпалась, как сухой горох по доскам, короткая дробь. По рядам солдат прошла волна.

— Барабанщик, «простым шагом вперёд»!

И под бой барабана колонна людей двинулась прочь от пристаней.

И тут где-то вдали звук… Словно крепкую ткань рвут долгим движением.

— Господин генерал! — сразу оживился господин Фейлинг, что ехал пол корпуса лошади позади Волкова, — Слышали? Залп был!

— Мушкеты, — сухо произнёс Максимилиан.

Всё он слышал, генерал чуть приподнялся на стременах и посмотрел вперёд, а затем крикнул:

— Капитан Фильсбибург, думаю, что лучше нам ускорить шаг, иначе полковник одолеет врага быстрее, чем мы придём к делу.

— Конечно, господин генерал, — отозвался капитан. — Барабанщик, «скорый шаг». Слышишь? Играй «скорый шаг».

В конце улицы стрелки Вилли встретили арбалетчиков, которые вышли из лагеря тоже, видно, на разведку. И сразу меж ними завязалось дело. Вилли всё-таки был ещё слишком молод, чтобы быть капитаном. Иначе бы связываться с арбалетчиками не стал и отвёл бы своих людей. Но он решил, что для семидесяти стрелков, что были с ним, четыре десятка арбалетчиков — не задача, что к приходу колонны он очистит дорогу в лагерь врага. А арбалетчики аркебуз не испугались и не побежали, горцы, даже арбалетчики, редко бегают. И вскоре, к удивлению своему, капитан Вилли понял, что арбалеты мало того, что заряжаются быстрее аркебуз, так ещё и болты кидают намного точнее, чем ружья пули.

Когда колонна показалась на улице из-за поворота, восемь стрелков уже были ранены, а самому капитану достались аж два болта. Хорошо, что молодой офицер, что служил в стрелках, доспех имел добрый. Стёганку отличную, кирасу, шлем с бугивером. Тем не менее, пришлось одному из стрелков вырезать ему наконечник болта из ляжки. А вот у его дорогого коня доспехов не было, и горцы сразу нашпиговали его болтами, как рождественский окорок морковью. Конь так и издох у стены большого сарая, тут же на улице.

Волков злился на Вилли, видя всё это:

«Дурак, сопляк. И людей потерял столько, и сам поранился, и коня хорошего угробил. Роха, старый осёл, предлагая его в капитаны, не видел, что ли, что мальчишка ещё не имеет опыта достаточного».

Впрочем, он и себя винил в этом, оттого ещё больше злился. Очень не хотелось бы ему потерять офицера ещё в самом начале дела. Слава Богу, что молодой капитан держался молодцом и, крепко завязав бедро тряпкой, остался со своими подчинёнными.

Вот так и началась самая, быть может, главная битва в его жизни. И начиналась она не так, совсем не так, как ему хотелось бы.

Генерал уже начал злиться. Всё, всё было глупо, с самой посадки на баржи, которую ему нужно было поторопить, а не ждать, пока солдаты не спеша насытятся. В баржах бы доели. Потом эта третья рота… Чёрт бы её побрал с её тупыми сержантами и ничтожными офицерами. Рота, которая, как нарочно, долго выгружалась и долго строилась. И тут ему некого было винить, кроме себя, ну не Фильсбибурга же в самом деле обвинять. Он сам ждал этих баранов вместо того, чтобы рявкнуть и поторопить их. Ну, признаться, он хотел дождаться первых дозорных, которые сказали бы ему, что вокруг ни справа, ни слева нет вражеских частей. Но ведь он всё равно их не дождался, так что это не могло служить оправданием.

И ко всему этому ещё и Вилли, который в простой ситуации, как говорится, на ровном месте потерял столько людей. Да ещё и сам получил рану.

И как результат — вместо того, чтобы уже ворваться в лагерь врага, кинуться к его палаткам, чтобы убивать не готовых к бою и мечущихся без командиров и без доспехов солдат врага, он видел перед собой это!

Им навстречу, перегораживая широкую улицу, такую широкую, что и шесть телег смогли бы разъехаться по ней в раз, строились горцы-сволочи. Строились по-деловому, умело, быстро. Это не третья рота капитана Фильсбибурга. Первый ряд в тридцать человек — сплошное железо. У любого, какого не возьми, доспех на три четверти. Всё как положено. Пики, пики, копья, алебарды, протазаны. И после первого ряда ещё шесть рядов отличных солдат. В первом их ряду, кроме бородатых «стариков», есть и молодые бойцы, так они от нетерпения аж пританцовывают, от избытка сил аж подпрыгивают на месте, так им не терпится начать. Пока до конца не построились, даже кричат в сторону солдат Волкова что-то обидное. Как построятся, так слова больше не произнесут. Звука не издадут, драться будут молча, со стиснутыми зубами. А пока задираются.

Надсмехаются, жестами показывают, как глотки резать. Одна радость, что их и на семь рядов толком не хватило, всех горцев тут и двух сотен не будет. А арбалетчики их и вовсе с глаз пропали. Это с одной стороны хорошо, теперь для Вилли раздолье будет, но с другой стороны, они неизвестно откуда могут появиться.

— Вилли, — орёт генерал, — чего ждёте, капитан, начинайте уже, пока арбалетчики не пришли и не перебили вас всех.

— Да, генерал, — и хромая, увлекает за собой первую линию своих людей на позицию стрельбы.

— Пятьдесят шагов, не больше! — кричит ему Волков. — В морды стреляйте, в лытки, иначе вы их не возьмёте!

— Да, генерал.

— Капитан Фильсбибург, — продолжает орать генерал, — вы что делаете?!

— Баталию строю! Десять линий поставлю, господин генерал! — кричит в ответ капитан.

— Нет! Восемь линий по тридцать два человек. Остальных в колонну по шесть, ставьте их в тылу баталии. То резерв будет.

— Будет исполнено, господин генерал.

— Румениге, Габелькнат. — Волков оборачивается к молодым господам.

— Да, сеньор, — господа, сразу видно, волнуются.

— Возьмёте каждый по три гвардейца…

Господам аж в сёдлах не сидится. Сейчас им дадут первое боевое задание. Настоящее задание.

— Объедете все дворы, что рядом, берите всё, что горит…

— Всё, что горит? — удивлённо спрашивает Габелькнат.

— Да, дрова, хворост, сено, солому, масло, смолу — всё, всё, что горит, и свозите сюда. Всякого, кто посмеет перечить, убивайте без промедления.

— А зачем же нам всё горючее? — спрашивает чуть разочарованный Румениге, видно, не такого задания он ожидал.

— Если на крыше какого дома появятся арбалетчики, надо сразу дом тот поджечь, — отвечал генерал, не отрывая глаз от врага в конце улицы, и по тону его сразу всем становилось ясно, что он знает, что говорит, а старый солдат ещё и добавлял: — а может, нам ещё и всю улицу придётся запалить… Так что не стойте, не стойте тут, делайте, что велено.

Вилли со своими людьми уже вышел на нужную дистанцию, Фильсбибург достраивал свою роту как надобно. Но Волков не очень-то на них надеялся. Единственное, что его успокаивало, так это те звуки, что опять доносил до него ветер. Это были такие приятные звуки. Он снова слышал новые залпы мушкетов. Брюнхвальд и Роха делали своё дело.

Глава 12

Вилли вышел на нужную дистанцию и начал стрелять. Видно, что у офицеров было время, чтобы поучить новобранцев. Люди его выходили на позицию стрельбы по двадцать человек, а не всем скопом, как это было принято. Они старались стрелять линиями. Солдаты слушали команды, целились и стреляли, когда Вилли кричал: «Огонь».

Резко фыркая, аркебузы выбрасывали короткие и быстрые струи огня и большие белые клубы дыма, отстрелявшиеся тут же уходили назад, а их место занимали новые стрелки.

Аркебуза… Да, это совсем не мушкет. Залп! И из строя врага вышел один человек. Враги наклоняются из ровного ряда, смотрят друг на друга, проверяют, многие ли побиты. Нет, немногие. Стоят дальше. Ещё залп.

Ещё один горец хватается за руку и, отдав ближайшему товарищу пику, начинает пробираться сквозь ряды назад, в тыл. И только с третьего залпа был первый убитый. Невысокий, но коренастый и мощный горец просто плашмя рухнул вперёд, а его алебарда лишь звякнула о мостовую.

Три залпа, шесть десятков человек выстрелили, два раненых и один убитый, ну, может, три раненых. И это при том, что люди Вилли стреляли с пятидесяти шагов. Арбалетчиков нет, никто им не мешал. Да, всё-таки аркебузы — это и близко не мушкеты. Стреляй его люди из мушкетов, так пятерых или шестерых горцев товарищи уносили бы уже мёртвыми, а ещё десяток или дюжина уползали бы сами.

Но в поведении горцев генерала кое-что удивило. Славящиеся своим напором, неотразимым ударом своих великолепных, монолитных баталий, горцы терпеливо стояли под огнём. И смотрели, как на линию огня выходит четвёртая двадцатка людей капитана Вилли.

Справа сплошные бревенчатые стены больших амбаров, слева крепкие заборы. Их баталия перекрывает всю дорогу, ни справа, ни слева их не обойти.

— Отчего же они не атакуют? — сам у себя тихо спрашивает генерал, он-то на их месте обязательно пошёл бы вперёд.

А тут за спинами горцев появляется всадник. Он ездит за спинами своих людей, начинает указывать что-то кому-то. Не иначе, офицер. Хотя офицеры горцев обычно руководят боем пешие, а этот на коне. Мало того, он ещё и со щитом. Это тот самый небольшой щит из железа, который не берут аркебузные пули даже в упор.

Вилли выводит на позицию огня четвёртую двадцатку стрелков.

Солдаты стреляют. Офицер поднимает свой щит к лицу, закрывается, мало ли… Резкие хлопки, пламя, облака дыма и…

И ничего, ни один из врагов не упал и не покинул строй. Горцы, кажется, смеются уже. Волков морщится, словно только что у него заболела нога, хотя болит она у него уже как час. Смотрит через дым на смеющихся врагов и вдруг понимает. Он понимает, почему эти свирепые воины не идут в атаку. Да, эти ублюдки ждут.

— Чего? — снова сам у себя спрашивает генерал. — Чего они ждут?

— Что, кавалер? — не расслышал Максимилиан.

Волков отмахивается. Он лихорадочно думает, чего может ждать враг. И ответов несколько. Конечно же, подмоги, или пока ещё один отряд, пройдя по городу, не выйдет ему в тыл, или пока на крышах ближайших амбаров не появятся арбалетчики. От этих догадок ему становится не по себе. Всё ясно как день, ему никак нельзя терять время, никак!

— Вилли! Вилли! — орёт генерал, — отводите своих людей.

— Ещё один залп, — кричит ему капитан, — они уже снаряжены.

Волков трогает шпорами коня, подъезжает к Фильсбибургу:

— Попробуйте их сдвинуть, капитан.

— Да, господин генерал.

— Но на резерв не рассчитывайте.

— Понятно, господин генерал.

Фильсбибург слезает с коня, бежит к своим людям, что ждут его:

— Барабанщик! Играй «готовься» и «приставной шаг».

Последний залп аркебузиров был самым удачным. Три врага в первом ряду получают ранения. Это хорошо, первый ряд — это самые ценные бойцы.

А барабан, отгремев дробь «готовься», начинает выстукивать мерный «приставной шаг». Сержанты, срывая глотки, орут: «Левой». Баталия колыхнулась и в такт барабану, разом, с одной ноги пошла на врага.

Никаких, никаких иллюзий генерал не испытывал. Он знал, что эти двести сорок солдат не то что не смогут опрокинуть, они и с места не смогут сдвинуть сто восемьдесят оставшихся в строю горцев.

Но надо было пробовать, ведь время было не на его стороне. С самого вчерашнего вечера.

Барабан застучал «пики». Все, кто был в солдатах, хоть арбалетчик ты, хоть стрелок — все его отличают от других сигналов, даже если он тебя и не касается, да что там говорить, даже в кавалерии знают этот сигнал.

«Пики опустить, пики к бою. Пики опустить, пики к бою», — так и вылетает из-под палочек барабанщика.

Всё, что стучал барабан до этого, было только приготовление к делу. А вот когда он начинает выбивать прерывистую, ритмичную, узнаваемую всеми дробь — дело и начинается.

Волков неотрывно смотрит на то, как сближаются две баталии, пики в три человеческих роста уже опущены, шаг, ещё шаг, и вот наконечники одних пик уже почти касаются наконечников встречных пик. Барабан смолк. Дело затеялось.

Глухие удары железа о кирасы, о шлемы, удары, отсюда почти неслышные и совсем, кажется, не страшные. Но не прошло и пяти минут, как два солдата тащат уже первого мертвеца с проткнутым горлом. Кладут его к забору, где лежит один мёртвый стрелок с торчащим из груди болтом, и ещё один стрелок умирающий. Но Волкову не до мертвецов. Этим уже ничего, кроме могилы да молитвы, не нужно. Он смотрит, как его люди пытаются навалиться на горцев.

Если стоять в стороне, то всё происходит не так уж и громко. Казалось бы, столько людей, столько железа, столько злобы, столько усердия, а до генерала доносились в основном резкие крики сержантов да монотонный гул. А ещё кавалер следит за офицером врага, тот так и мотается вдоль своего последнего ряда туда-сюда. Ни на минуту не остановится.

Кавалер прекрасно понимает, толку никакого в этой атаке нет. Разве что проверить своих людей да чуть-чуть пустить крови горцам. Вот и всё. А что ещё он может сделать?

Уже несут ещё одного к забору. Тоже не жилец, пробили ему шлем, крепко пробили. Из-под подшлемника ручьём течёт почти чёрная кровь. Нет, не жилец. И тут сквозь гул сражения, как елей на истерзанную душу, хороший такой залп мушкетов. Кажется, все сто сразу ахнули. Брюнхвальд и Роха делают своё дело.

Тащат ещё одного к забору, уже мёртв, в груди дыра маленькая, четырёхгранная. Это алебарда. Опасная, зараза, вещь. От прямого, колющего удара мало какая кираса защитит.

«Интересно, Реддернауф уже начал высадку?»

Он поворачивается к своему выезду, сначала смотрит на Фейлинга — нет, не то. Совсем юн ещё. Максимилиан при знамени, тоже нельзя отпускать.

— Господин фон Каренбург, господин Хенрик.

— Да, генерал, — отвечает за обоих фон Каренбург.

— Езжайте к полковнику, узнайте, как у него дела, — но, честно говоря, генерала волнует другое, он всерьёз волнуется, ведь пока всё идёт не по его плану. Горцы не разбиты, не бегут, лагерь не взят, напротив, они организовали оборону лагеря и тянут время. Они безусловно ждут помощи. — Потом езжайте на берег, посмотрите, господа, не начал ли высадку фон Реддернауф.

— Будет исполнено, — отвечает фон Каренбург.

— Господа!

— Да, генерал.

— Будьте внимательны, не попадитесь в засаду, кругом горцы, они не будут просить у ваших родственников выкуп за вас, они вас просто убьют.

Пока говорил с ними, ещё одного тяжело раненного принесли и уложили у забора. Волков вздыхает, он надеется, что и у горцев есть потери, но отсюда ему не разглядеть. Отсюда, из-за спин своих солдат, ему видно только офицера-врага да голову его лошади.

Вилли идёт, хромает и машет ему:

— Господин генерал, у меня все снаряжены, может, мне попробовать пролезть им во фланг?

Волков чуть оборачивается назад:

— Господин Фейлинг, скачите к капитану, скажите, чтобы отводил баталию. Но скажите, чтобы делал то аккуратно. Не дай Бог, опрокинут его.

Отступление, отход войска из схватки — дело крайне опасное, особенно если сцепился с горцами. Те, почувствовав слабину, звереют, чуя лёгкую кровь, наваливаются со всей яростью, стараясь смять врага, а при удаче и вовсе повалить первый и второй ряды наземь. Это и будет разгромом, но Волков был уверен, что его люди отойдут в целости, ведь в резерве у него стоит ещё без малого, если считать с гвардейцами и господами, сто человек.

Команда выполнена, барабан бьёт:

«Шаг назад раз, два… Шаг назад раз, два…»

И схватка расцепляется. Пики, те, что не сломались, поднимаются к небу. Честно говоря, кавалер надеялся, что враг начнёт наседать, будет мять, наваливаться, и тогда, отступая, его люди выведут его на перекрёсток улицы. Там уже можно будет использовать резерв, он сам с удовольствием спешится и поведёт гвардейцев своих во фланг, в бок этой горской сволочи.

Но горцы остались на месте. Теперь у него не осталось ни малейших сомнений.

«Мерзавцы ждут помощи! Ну хоть потрепали их немного».

А офицер так и ездит за спинами своих людей, командует, а горцы ровняют строй, люди раненые выходят из него, потерявшие оружие снова вооружаются. Враги смыкают ряды. Они не будут ни отступать, ни нападать. Они ждут!

«Чего? Чего они ждут?»

— Вилли! — орёт генерал, он уже почти в ярости. — Какого дьявола вы стоите?! Вы же хотели пострелять! Так идите, идите и наконец убейте их офицера! Или хоть пораньте его. И стреляйте с сорока шагов! Не давайте этим сволочам продыху.

Глава 13

Прибежал стрелок из тех, что были посланы в дозор и находились сейчас правее всех сил генерала на одной из боковых улиц. Солдат озабоченный, то ли бежал быстро, то ли перепуган.

— Господин, сержант велел передать, что там на улице, — стрелок махнул рукой, в западном направлении, — люди.

«Люди». И это не простые граждане города. Не пекари и не купчишки, не какие-нибудь каменщики. Люди — это… люди.

— Сколько? — сразу спрашивает Волков, сие первое, что нужно знать командиру о враге. — Много их?

— Дюжина. Может, больше, они из-за угла вышли, нас увидали и встали сразу. В доспехе все в хорошем. Постояли и ушли за угол.

— Офицер был при них, стрелки, арбалетчики, конные?

— Конных не было… Офицер? Не разглядел я…

— Вас, дураков, зачем туда послали? — зло говорит кавалер. — Не разглядел он, олух.

И было отчего ему злиться, ситуация складывалась неприятная. Скорее всего это уже местные собираются. Сколько в городе их? Город хоть и не очень большой, но очень богатый, тут во всяком доме доспех имеется. Он и так был невесел, а тут ещё больше помрачнел.

Вот и плоды задержек и опозданий прорастают. И что теперь? Что ему теперь делать? Отводить людей? Или выяснить, сколько там на улице человек? Даже если местные сотню соберут, то ему будет очень тяжко.

— Иди, — говорит он резко, — беги к сержанту. Сразу начинайте стрелять, как их ещё увидите. И сразу мне сообщайте.

Солдат, тяжко стуча ботинками по мостовой, побежал к своей части.

И первый раз вместе с рождающимся в глубине души страхом закралась к нему мерзкая и скользкая мыслишка. «А не пойти ли, пока ещё не стало поздно, пока в тылу или во фланге его не появился отряд горожан, назад, к пристаням? Не захватить ли баржу да не отплыть ли на ней к себе?».

Нет-нет, то дело ублюдочное, трусость — суть холопская, ему, Рыцарю Господа, такое не пристало. Это от дьявола всё, это рогатый искушает. Нельзя бросать Брюнхвальда и Роху. Если придут сюда с соседней улицы отряды, у него есть резерв, почти сто человек, он перекроет улицу и будет стоять, ждать высадки фон Реддернауфа и Кленка.

А тем временем от стрельбы такой дым на улице стоял густой, что дышать было непросто. И теперь пули аркебуз после каждого залпа доставали всё больше и больше врагов. Первый ряд горцев, что был в начале боя, почти полностью сменился. Теперь людей с хорошим доспехом стало заметно меньше. Пули стрелков, да и стычка с баталией Фильсбибурга прыти и наглости горцам поубавили. Волков подъехал ближе через дым пороховой и с удовлетворением отметил, что всего у горцев осталось шесть рядов в баталии, и шестой был отнюдь не полон. Жаль, что офицер вражеский всё ещё ездил на своём чёртовом коне за спинами своих чёртовых солдат.

И, видно, залпы аркебуз так измучили противника, что за спинами его снова появились арбалетчики.

«Слава Богу, что не на крышах соседних амбаров».

И тут же полетели болты через головы вражеской баталии, и все опять доставались стрелкам Вилли. Один, второй, третий стрелок, выходя на исходную позицию, ловил арбалетный болт в плечо, в руку или в бедро. Волкова перекосило от злости, а ведь вроде всё налаживалось, как хорошо было, когда после залпа одной линии трое, а то и четверо врагов покидали строй.

«Ублюдки!».

Волков чуть проехал вперёд:

— Вилли, хватит, отводите людей! Отводите!

Он не мог допустить сейчас таких потерь.

Капитан Вилли даёт команду, и стрелки бегом покидают свои позиции, и тут же арбалетные болты начинают лететь уже в людей Фильсбибурга. Тянуть нельзя, время сейчас не на стороне генерала, он едет к капитану:

— Капитан…

И тут за спиной Волкова Максимилиан вдруг выругался:

— Дьявол!

А потом кричит господин Фейлинг, и в голосе его слышится страх и возмущение:

— Максимилиан, вы ранены…!

Волков оборачивается.

Болт ударил знаменосца в щёку, под правую скулу. Распорол её, кажется, выбил зуб, зацепился за край шлема и упал вниз. Из разорванной щеки на горжет и кирасу обильно течёт кровь.

— Вы ранены, Максимилиан! — продолжает кричать бестолковый Фейлинг.

— Замолчите, болван! — орёт на него Волков и уже спокойнее говорит Максимилиану: — Прапорщик, отдайте знамя сержанту Хайценггеру.

Сержант, услыхав это, тут же подъезжает к ним. Он готов взять знамя, дело это для всякого почётно.

— Нет-нет, я в порядке, — с трудом отвечал молодой прапорщик, доставая из седельной сумки чистую тряпку и прикладывая её к лицу.

«Не хватало ещё, чтобы эти ублюдки мне знаменосца убили или чтобы он знамя уронил».

— Капитан Фильсбибург, — говорит Волков, — идите уже на них, врежьте им как следует.

— Да, генерал, — отвечает капитан, — барабанщик, играй «готовься».

Пока Вилли стрелял, Фильсбибург выровнял линии и, взяв из резерва людей, пополнил их. Теперь его восемь полноценных линий выглядели заметно внушительнее, чем шесть неполных линий врага.

И пошли солдаты кавалера вперёд. Сошлись. Теперь, не имея возможности стрелять в солдат Фильсбибурга, арбалетчики горцев сразу стали кидать болты в Волкова, Максимилиана и молодых господ. Волков хотел быть ближе к своим солдатам, но один болт попал ему в шлем, тут же ещё один порвал знамя, ещё один царапнул незащищённую в тот момент руку Румениге, и ещё один слегка зацепил шею его коня. Болты сыпались дождём — пришлось отъехать, чтобы сохранить лошадей.

И опять понесли солдат к забору, чтобы уложить в ряд своих раненых и мёртвых товарищей. А горцы дрались так, что не только сами не уступали, а ещё давили на баталию Фильсбибурга.

А у забора уже человек тридцать лежит, кавалер перестал считать мертвых и раненых. Он надеялся, что и противник несёт потери. Да нет же, он знал, что так и есть, но противник на своей земле. К ним помощь может прийти в любую минуту, а вот к нему…

Он сжимал и разжимал кулаки, приходя в ярость. Злился он в основном на Фильсбибурга, полагая, что тот слишком хладнокровен во время дела. Это было невыносимо. Генерал не мог вот так сидеть и ждать, зная, что дорога каждая минута, что всякая следующая может всё изменить, всё перевернуть ему во вред и привести к разгрому.

— Фейлинг, — рявкнул он, — дайте-ка мне мою секиру.

— Господин генерал…, - только и произнёс оруженосец.

— Сержант Хайценггер, ты и твои люди со мной, знаменосец тоже, — продолжал генерал, уже слезая с коня.

— Господин генерал, сие не должно вам, — вдруг заговорил Максимилиан, так и держа окровавленную тряпку возле лица, видно было, что он не согласен с приказом, на памяти кавалера первый раз прапорщик заупрямился и оспаривал его решения, но ума возражения свои излагать тихо у него хватило, — если… вас даже просто ранят, дело будет проиграно… Дело и вся кампания. А может, и всем вашим людям конец придёт.

Волков не слушал, он уже ногу из стремени достал, но тут к ним подбегает капитан Вилли и сообщает:

— Их арбалетчики убежали, господин генерал, пусть Фильсбибург отведёт своих людей, я ещё постреляю, теперь у них доспехи похуже будут, теперь мы их свинцом нашпигуем. Только дайте.

Волков размышлял всего мгновение. Дело было не в предложении молодого капитана стрелков, дело было в том, что Максимилиан прав. Сейчас, когда всё словно подвисло на волоске или, вернее сказать, висит на весах взбалмошной Фортуны, лучше не рисковать.

— Хорошо, капитан Вилли, передайте Фильсбибургу, пусть отводит баталию, — наконец произносит генерал и снова ставит ногу в стремя.

Он надеялся, что сейчас горцы пойдут за отступающими и выйдут на широкое место, и тогда он точно сам поведёт резерв и гвардейцев, чтобы смять им фланг. Но офицер за спинами горцев не собирался покидать позицию. Стал ровнять ряды.

«Ждёт, он точно кого-то ждёт».

А к ним уже побежали стрелки Вилли.

«Высаживались на заре, а сейчас осталось, кажется, два или два с половиной часа до полудня».

Единственное, что его утешало, так это то, что, выровнявшись, враги едва набрали пять целых рядов, да ещё дюжину людей.

А Фильсбибург из резерва брал себе в пополнение столько людей, чтобы снова выставить восемь полноценных рядов. В резерве же осталось едва пять десятков свежих солдат.

Как только Вилли вывел на позицию стрельбы первую свою линию, так Румениге сообщил:

— Хенрик с Каренбургом едут.

Господа подъехали, Волков едва сдерживался, чтобы не поскакать к ним навстречу, так он хотел знать новости.

— Брюнхвальду тяжко, — сразу заговорил фон Каренбург, — против него было шесть сотен горцев. Да ещё арбалетчики одолевают, он просит вас больше навалиться на свой край, чтобы отдышаться.

— Только Роха его и выручает, — продолжает за товарища Хенрик. — Говорят, дураки-кавалеристы горцев стали из лагеря выезжать, чтобы построиться для атаки, а Роха к ним подошёл на сто шагов и так их ударил, что половину лошадей им сразу перебил, им пришлось спешиться.

— А наших кавалеристов не видели? Вы были на берегу? — задал самый главный вопрос кавалер.

— Нет, господин генерал, через берег мы проехали, на берегу никто не высаживался.

— Берег был пуст.

Тут он понимает, что ко всем его ошибкам, совершённым в этом деле, прибавляется ещё одна. Никак нельзя было отдавать приказ о погрузке кавалерии в первую очередь. Теперь ему было ясно как день, что первым нужно было грузить Кленка. Его ландскнехты погрузились бы в три раза быстрее, чем кони фон Реддернауфа.

Да ещё в две баржи сразу влезло бы три сотни человек, а кавалеристов в те же две баржи всего сотня, если не меньше.

И только сейчас это ему стало ясно. Как пришлись бы сейчас кстати хотя бы три сотни этих отличных пехотинцев. Хоть ему, хоть Брюнхвальду с Рохой. И на кого теперь орать, на кого зубами от ярости скрипеть, как не на себя.

Он смотрит на баталию Фильсбибурга, капитан пополнил её, в ней снова восемь рядов по тридцать человек. В резерве уже меньше пяти десятков.

— Значит, у полковника Брюнхвальда тяжко? — спрашивает он.

— Да, генерал. Потери у него и Рохи велики, — отвечает фон Каренбург. Хенрик кивает, соглашаясь с ним.

— Господа Хенрик и фон Каренбург, — говорит генерал, — прошу вас проводить этот отряд, — он указывает на оставшийся у него резерв, — в помощь полковнику Брюнхвальду.

— Да, господин генерал, — отвечает за обоих фон Каренбург.

— Прошу вас, сделайте это со всей возможной поспешностью. А на обратном пути снова заезжайте на берег, посмотрите, не выгружаются ли кавалеристы.

— Будет исполнено, господин генерал, — кланяется фон Каренбург.

Глава 14

Снова пороховой дым заволок улицу. Вилли командует линиями, в этом он поднаторел. Волков снова видит, как после каждого выстрела строй врага покидают раненые. Или товарищи их уносят или сами выходят.

«Крепче, крепче бей сволочей, Вилли, не зря же я тебя капитаном утвердил, бей их быстрее, пока снова не прибежали арбалетчики».

Стрельба линиями, которую изобрели Вилли и Роха, действительно эффективна. Из восьми десятков людей, что были в распоряжении молодого капитана, шестьдесят уже отстрелялись и, отойдя назад, спешно заряжают оружие, а на линию стрельбы выходят последние двадцать человек.

— Целься! — орёт Вилли.

Горцы уже не бравируют свой силой, лучшие из них, те, что стояли в первой линии в начале боя, почти все уже своё получили, теперь стоят другие. Они прикрывают лица латными перчатками или наклоняют перед залпом голову, чтобы пули попадали в крепкие шлемы, закрывают незащищённые места оружием. Их лица злы до предела, глаза источают лютую ненависть. Они жуть как ненавидят этих стрелков, которые вот так вот, ничем не рискуя, спокойно выходят на свою позицию, чтобы ранить их, увечить и даже убивать. Волков усмехается, напряжение, что не отпускало его с самого рассвета, вдруг отошло, позабылось. Стрелки стреляют сейчас очень неплохо, жаль, что у них не мушкеты. А ещё думает о том, что в случае его поражения стрелкам лучше в плен не сдаваться. Ибо простым перерезанием горла или ударом в сердце они не отделаются. Горцы им припомнят этот расстрел. Припомнят. Судя по их лицам, они стрелков на куски будут резать.

Он не заметил, как к нему подбежал стрелок, снова тот, что к нему уже прибегал:

— Господин!

Всё благодушие, что было навеяно таким приятным расстрелом врага, сразу испарилось, он почувствовал новую тревогу.

— Ну, говори.

— Началось дело, сержант меня прислал просить помощи.

— Что, снова пришли они? — кавалер имеет в виду горожан.

— Пришли господин, три десятка, с аркебузами, с арбалетами, уже затеяли кидаться.

«Три десятка. Как вовремя, как раз когда я отдал последний свой резерв Брюнхвальду. Три десятка… Пока что пустяки. Но кто знает, сколько их будет ещё». Ему нужно было поехать посмотреть. Обязательно, он должен был сам увидеть и оценить опасность.

— Максимилиан, знамя останется тут, — он даёт шпоры и едет к Фильсбибургу. — Капитан, я отъеду, там на улице горожане, кажется, собираются при железе, вы за старшего. Пусть Вилли продолжает стрелять дальше. Пусть всех перебьёт, вы пойдёте вперед, если его снова отгонят арбалетчики. И если уж пойдёте, так столкните их наконец.

— Да, генерал, — отвечал капитан. — Как пожелаете.

Но вот тон капитана кавалеру совсем не понравился. Фильсбибург, кажется, боялся. Чего — непонятно. То ли что генерал его бросает и убегает, то ли остаться старшим в таком тяжком деле.

«Не Карл Брюнхвальд и не Роха. Даже не Вилли». Хоть теперь и не хотелось ему ехать, но прояснить ситуацию ему было необходимо.

— Приглядывайте за ним, — сказал генерал знаменосцу и добавил уже господину Фейлингу: — Останьтесь с Максимилианом вестовым, если что-то пойдёт не так, скачите ко мне, я в поперечной улице налево отсюда буду.

Генерал боялся оставить это место надолго, поэтому ехал быстро. Он забрал с собой всех своих гвардейцев, двадцать человек, и двух сержантов, ещё с ним были Габелькнат и Румениге. Так и поскакали.

И были на месте уже вскоре. И вовремя. Горожан, правда, было не три десятка, а чуть больше двух, но доспех был у них отличный, и оружие подстать. Правда, половина из них были арбалетчики и стрелки, а уже за ними, чуть поодаль, стояли горожане с оружием белым и другим. И на улице висел пороховой дым. Один из стрелков был уже мёртв, ещё один был тяжко ранен арбалетным болтом, а сам сержант ранен пулей в плечо, под самый край кирасы. Он закрыл забрало, спешился и пошёл вперёд. В его доспехе ему нечего было опасаться. Он недавно стоял в нём под градом болтов и пуль на берегу одной забытой Богом речушки. Пусть болваны-горожане займутся им. Пусть попробуют взять. И тут же ему в кирасу ударила пуля. Щёлкнула, расплющилась и отлетела, оставив лишь вмятину.

«Этот доспех делали для курфюрста Ланна и Фринланда, болваны».

Он на всякий случай достал меч и прошёл несколько шагов ещё.

А тем временим сержант Франк и его люди уже спешившись, принялись за дело. Не зря этих стрелков Роха и Вилли отобрали ему в гвардейцы. Не прошло и минуты, как сидевший в сорока шагах от генерала арбалетчик получил в свой красивый щит три пули, одна из которых, пробив павезу, перебила ему ногу. Щит упал, арбалетчик, бросив арбалет и роняя болты на мостовую, стал прыгать к своим товарищам на одной ноге, те подхватили его, но он всё-таки получил ещё одну пулю себе в бок. Одет он был только в стёганую крутку, которую пуля легко прошила, оставив на боку его дыру и чёрное пятно от крови. Волков был удовлетворён.

«А вот так вот стреляют мои гвардейцы».

Пусть горожане знают. Подумал, что потом наградит за этот поучительный случай своих людей.

Теперь ситуация изменилась, горожан для атаки теперь было мало, и в стрельбе у них не было преимущества, и им пришлось отойти в конец улицы. И оттуда городские арбалетчики лениво кидали болты, больше для острастки, а не для урона.

В общем, ничего тут страшного он пока не видел. Раненого сержанта и его солдата Волков уже отправил к своим главным силам, он торопился, хотел вернуться туда сам, не желая оставлять главное место сражения надолго. Фильсбибург не имел достаточной твёрдости, по его мнению. И солдаты с таким офицером, как он, могли и размякнуть, и даже начать волноваться. И сейчас генерал уже давал распоряжение сержанту Хайценггеру, решив оставить его тут старшим. И вдруг увидал он господина Фейлинга, который только что свернул с большой улицы на эту и погнал коня вскачь. Он ехал к нему, и так быстро, что всякому, кто это видел, стало ясно: что-то случилось.

«Пришли арбалетчики врага снова. Вилли убит. Пришла помощь к горцам. Они мнут нашу баталию. Убит Фильсбибург. Что ещё? Что ещё?»

Его сердце похолодело, он захромал к своему коню, почти побежал.

Уже садился в седло, когда подскакал Фейлинг и почти крикнул:

— Господин генерал! — у мальчишки глаза горят, лицо тоже. — Отступают, они отступают!

— Что с Фильсбибургом? — первым делом спрашивает Волков.

И почему-то Фейлинг тут удивился:

— С Фильсбибургом? С господином капитаном всё хорошо. И с господином капитаном Вилли всё было хорошо, когда я уезжал.

— Как же хорошо, если они отступают? — злится кавалер.

— Так нет же, не мы отступаем, горцы… Горцы отступают! — кричит Фейлинг. — Они отходят к лагерю!

— Заманивают, — говорит генерал, он уже в седле, бьёт коня шпорами. — Что-то придумали.

— Они уже и лагерь подожгли, — полетел рядом с ним господин Фейлинг.

Волков не поверил своим ушам, не сбавляя хода, он кричал:

— Они подожгли лагерь?!

— Да, господин генерал, они подожгли лагерь! — кричал ему в ответ оруженосец.

Фильсбибург и вправду был не очень хорошим офицером. Видя, что враг отходит, что он уже в лагере, он не стал его преследовать, не пошёл за ним, не побежал, не навалился изо всех сил, чтобы смять и раздавить его, когда тот уже потерял строй. Можно было, конечно, предположить, что он побоялся засады или хитрости, но ведь Вилли уже был в лагере. Лагерь горел, не весь, конечно, а стрелки молодого капитана били кого могли, мешали противнику забирать раненых, выводить оставшихся коней, поджигать сложенную провизию. Колонна измотанного врага прошла через лагерь на юг, а Фильсбибург так и стоял со своими людьми у лагеря, не решаясь в него войти. И на вопрос, отчего он не пошёл на помощь полковнику Брюнхвальду, капитан, ни секунды не задумываясь, отвечал:

— Вы же не приказывали.

«Кто тебя только назначил капитан-лейтенантом в твоём бывшем полку? Видно, по знакомству».

— Идите, капитан, — заорал кавалер, указывая плетью на восток, — самым быстрым шагом ступайте на помощь полковнику!

И капитан побежал отдавать приказ, но этого уже не требовалось, прибежал от Вилли человек и сообщил, что с другого конца, с востока, в лагерь уже вошли стрелки майора Рохи.

Волков поехал к восточной стороне лагеря, ехал не спеша среди дыма, а порой и огня, за ним ехали знаменосец, оруженосец, его гвардия.

— Мерзавцы! — кричит он солдатам. Он их знает в лица, это стрелки из роты Вилли, которые уже забыли о враге, выносят из палаток горцев самые разные вещи. — Хватит обшаривать палатки, ищите не серебро, а горцев! Пленных не берите!

Стрелки тут же убегают за соседнюю палатку. Генерал, как никто другой, знает, что они всё равно будут искать себе прибыток среди брошенных горцами вещей. Только строгий сержант их сможет остановить. Солдаты есть солдаты.

Горцы вышли из лагеря, пытаясь его сжечь. Конечно, всё сжечь им не удалось, но кое-что они запалили. Палатки где-то горели, телеги, масло и жир в бочонках горели, горело любимое всеми солдатами толчёное сало с чесноком, целые бочки сгорали, источая адский запах. Но большая часть всего того, что было в лагере, врагу сжечь не удалось. Они даже не смогли вывести всех коней из стойла. Что уже говорить про горы мешков с провизией.

Дым в горящем лагере врага — что может быть слаще для солдата? Ничего, но вот Волков сейчас не чувствовал этой сладости. Уж очень много он переживал за это утро, чудо, что грудь и рука не разболелись.

Брюнхвальд и Роха встретили его у выезда из лагеря.

— Поздравляю вас, генерал, с победой, дело наше вышло, — Карл доволен, он улыбается.

— Да, не просто было, но получилось, — говорит Роха без всякой радости. — Жаль, что народа много потеряли.

Уж лучше бы молчал, кавалеру и так невесело:

— Сколько же?

— Капитаны рапорты ещё не подали, но сдаётся мне, что ранеными и убитыми у меня полсотни, не меньше.

У Вилли в роте потери человек пятнадцать.

— А у вас, Карл?

— Две сотни, — на сей раз строго говорит полковник. — Никак не меньше. А может, и больше. Дело было очень тяжкое. Очень. Они успели к нашему приходу выйти, а пока я строился, они тоже построились. И, как у них принято, упёрлись — не сдвинуть. Ещё потом и кавалеристы спешились, тоже к ним встали, так начинали даже нас давить. Благо, мушкеты выручали, но вот уж арбалетчики… От них продыху не было ни нам, ни стрелкам. Просто истязали нас. Я уже и не знал, что делать, чувствую, жмут меня, хотя их

и меньше немного было. И тут с севера ваш отряд, что вы мне послали. Очень, очень вовремя. У них сразу пыл поиссяк. А за ними следом через десять минут, смотрю, и фон Реддернауф едет.

— Он высадился?! — восклицает генерал.

— Да, с ним восемь десятков людей, и как он начал им в правый бок заезжать, так они к лагерю и попятились, — завершает рассказ Роха.

— А сейчас где кавалеристы?

— Я велел ему ехать трепать отступающих, сам я преследовать их не мог, устали люди, еле стоять могли, — докладывает Брюнхвальд. — Велел идти кавалеристам. Но наказал преследовать горцев без лишнего рвения, чтобы не терять людей и коней, — так, потоптать раненых да отбившихся от больших отрядов. Может, какого офицерика раненого в плен изловить. Нам не помешало бы сейчас расспросить кого-нибудь.

«Повезло мне с этим человеком. Всё знает, всё понимает, ничему его учить не нужно».

— А Реддернауф не сказал, почему так долго грузился? — спрашивает генерал.

— Нет, нам не до того было, — отвечает полковник, — как он приехал, так в дело пошёл, а как враг стал уходить, так я его вслед ему послал.

Вскоре всё стало успокаиваться. К полудню огонь в лагере, тот, что не был потушен, догорел сам. От реки пришло ещё девять десятков кавалеристов. Капитан, что привёл их, сообщил, что дальше грузиться будут быстрее.

— Отчего же поначалу так долго грузились? — строго и с укором спрашивал ни в чём не повинного кавалериста генерал.

— Место было плохое, господин генерал, — отвечал офицер.

— Как же плохое, — чуть не орал кавалер, — я сам его глядел. Чего там плохого, берег полог, и глубина есть, чтобы баржи подошли.

— В том-то и дело, господин генерал, что глубины там и не хватило, — объяснял офицер. — Первая баржа подошла, эскадрон в неё и погрузился, а баржа от груза так на дно села, что её и не столкнуть было. Не смогли её от берега оттолкнуть, пришлось выгружать всех, или иначе пришлось бы по десять человек через реку в барже возить. Начали искать место поглубже; пока капитан Мильке такое нашёл, пока баржи туда подогнали, а там места мало, лишь две к берегу встать могут… Вот так и долго вышло.

Волков молчал. Вот что значит война — всякая ничтожная мелочь, всякое незначительное дело, всё что хорошо придумано, может этак на взмах и перечеркнуть. Хорошо, что Мильке додумался новое место найти, а не стал гонять полупустые баржи. Непросто всё-таки быть генералом. Непросто.

— Хорошо, — наконец говорит генерал, — сколько людей с вами прибыло?

— Девять десятков, — отвечает капитан.

— Фон Реддернауф ушёл гнать врага, а мне нужны дозоры, идите сюда, — он подозвал капитана к карте, стал ему показывать, — вот мы тут, у Мелликона, вот дорога… Надобно мне знать, что творится в округе. Один разъезд пошлёте сюда, на восток, по дороге, один сюда, на запад, и один на юг, правда, туда ушёл ваш майор, но всё равно езжайте, ему там не до дозоров. Вам всё ясно, капитан?

— Ясно, отправлю по двадцать человек в каждый разъезд. Сам поеду на восток.

— Лучше вы езжайте на запад, — настоял генерал.

— Будет исполнено, — отвечал ему кавалерист.

Глава 15

Капитаны принесли сводки потерь по ротам. Это даже слушать было неприятно: полк Брюнхвальда потерял убитыми и ранеными двести человек, включая двенадцать арбалетчиков, к ним ещё три десятка из роты Фильсбибурга. А Роха и Вилли — почти шестьдесят человек. Осталось чуть больше двухсот пятидесяти стрелков. Потери были огромны, учитывая, что теперь пополнять их негде.

— Раненых тут держать нет смысла, — говорил Волков насупившись, глядя на эти страшные цифры. — Отвозите их на берег, пусть Мильке переправляет их на мою землю.

Чуть улучшила настроение весть одного из ротмистров, что пересчитал мёртвых врагов, которых Волков приказал собрать в одном месте. Их оказалось почти три сотни. То есть, люди Брюнхвальда и Рохи с небольшим участием кавалериста Реддернауфа убили больше врагов, чем потеряли сами. Когда Волков заметил это и сказал о том Брюнхвальду, полковник задумался: сидел, щурился, взял ещё раз у кавалера бумагу с докладами, поднося её к самому своему носу. Седеющие волосы прибиты подшлемником, большие уши, доброе лицо простофили, если бы не доспех, так и не подумать, что этот спокойный человек всю свою жизнь воюет. Карл наконец поднимает глаза от бумаги и отвечает генералу коротко:

— Мушкеты, — и добавляет, чуть подумав: — Никакая броня не держит мушкетную пулю. Никакая! Кавалерия их построиться хотела у нас на фланге, так Роха подошёл на сто шагов и смахнул их, как крошки со стола.

Роха кивал, соглашаясь, он уже нашёл себе вина где-то, отпивает из кувшинчика:

— Да… мушкеты… большая сила. Помнишь, в самом начале я тебе говорил, а ты не хотел верить, я сегодня видел, как пуля одному горцу попала в локоть, так его рука оторванная на тряпке повисла. Оторвало её! Орал он, свалился наземь, руку оторванную хватал зачем-то. Кровью истекал подлец! Всё ею вокруг залил. Дружки поволокли его прочь, но думаю, что сдох, еретик.

Старый солдат смеётся, его лицо от пороховой копоти и его чёрная борода почти одного цвета. Только белки глаз, руки, которые в бою были в перчатках, да зубы выделяются. Так чёрен, как будто ему самому пришлось немало сегодня пострелять.

Офицеры рады, что взяли лагерь врага. Хоть и с большими потерями. А тут как раз появляется капитан штаба Дорфус. Он с Мильке организовывал переправу войск, теперь докладывает:

— Последние эскадроны кавалерии выгружаются, уже подана баржа под погрузку ландскнехтов. Думаю, через час все наши силы будут на этом берегу реки.

— Хорошо, — говорит генерал.

Дорфус показывает ему карту и с разрешения генерала разворачивает её перед офицерами.

Все склоняются над ней, а Эрик Георг Дорфус говорит:

— Первый шаг, господа, сделан. Лагерь наш.

— А второй какой? — интересуется Роха.

Штабс-капитан ткнул пальцем в точку на карте:

— Висликофен. Центр кантона; отсюда, если с обозом два дня пути, то без обоза, солдатским шагом, за день управимся. Главный перекрёсток кантона Брегген. До столицы два дня пути; до границ земли в любую сторону — на восток, на запад — два-три дня пути.

— Осада? — сразу помрачнел Брюнхвальд.

— Штурм, — отвечал ему капитан уверенно. — Город откровенно плох. Ров давно осыпался, его нет, стены кривы, стоят едва, подъёмный мост врос в землю.

Капитан, конечно, говорил уверенно, но полковник и майор всё-таки смотрели на генерала.

— Я доверяю капитану, — сказал Волков. — Так что ждём Эберста и Пруффа и выдвигаемся на юг, на Висликофен.

— А что будем делать сейчас? — спросил Роха.

— Вы займётесь моим любимым делом, — Волков засмеялся.

Офицеры смотрели на него, ожидая разъяснений. А он встал и, всё ещё улыбаясь, продолжил:

— Начинайте укреплять лагерь. У нас времени не много, через два, три или четыре дня они очухаются от поражения и попытаются что-нибудь предпринять, а полк Эберста будет здесь не раньше, чем через неделю, так что частокол, ров, рогатки — всё как положено. Старшим назначаю вас, полковник.

Брюнхвальд кивнул. А Роха сразу потерял всё своё хорошее настроение, сидит теперь с кислой миной. Он не любит всего этого, землю копать это не его дело, стрелки — белая кость на войне, они всегда были лентяями. А вот Карл Брюнхвальд уже встал, напялил на голову подшлемник и сказал то, что Волков и хотел услышать:

— Будет исполнено, господин генерал.

У офицеров одни задачи, у генералов другие. Умный генерал, начиная войну, уже думает, как её заканчивать. Волков уже думал.

— Господин Фейлинг, — позвал он оруженосца.

— Да, господин генерал.

— Возьмите с собой господ Румениге и Габелькната и четырёх гвардейцев. Езжайте на пристань и пересчитайте все баржи и лодки, что там найдёте. Заодно посмотрите, где и какие есть склады. Что в них хранится, попробуйте разузнать.

Молодой человек, видно, не очень хорошо понимал, чего желает генерал, и поэтому уточнил:

— И всё это сделать тайно? Чтобы местные не видели?

— Наоборот, друг мой, наоборот, пусть как раз вас видят. Займитесь этим немедля.

— Хорошо, сейчас же займусь, — отвечал оруженосец, всё ещё не понимая сути задания.

А генералу и не нужно было, чтобы он понимал, он уже садился на коня. Максимилиана, как и всех раненых, он уже отправил на свою сторону реки, где тому лекари должны были зашить распоротую болтом щёку, с ним остались лишь господа Хенрик, фон Каренбург и гвардейцы, с ними он и поехал к реке. Посмотреть на выгрузку ландскнехтов и дать распоряжения Мильке.

Капитан Мильке был на берегу. Он, увидав приближающегося генерала, поспешил ему навстречу и сразу докладывал:

— Вся кавалерия на нашем берегу. Всех раненых уже вывезли.

— А что Кленк?

— Уже грузится. Признаться, я не понял, почему вы, господин генерал, приказали кавалерии грузиться в первую очередь. Пехота погрузилась бы много быстрее, но раз уж приказали…, - говорил капитан, делая удивлённое лицо.

«Наглец, глупый мальчишка, вздумал замечать ошибки командира? Ну, ничего, допусти хоть малейшую оплошность, и ты пожалеешь!».

— Вы отправитесь с баржами в Лейдениц, — Волков не стал отвечать капитану на его замечание и сразу перешёл к делу, — за три дня, я думаю, доберётесь.

— Да, я говорил с кормчими, весенняя вода уже давно сошла, течение теперь мирное, они сказали, что за три дня, если стараться, то можно подняться до Лейденица.

— Думаю, что один или два дня вам ещё придётся подождать Эберста и Пруффа с обозом и пушками.

Мильке кивал, он тоже так думал.

— А потом как можно быстрее спустить их по реке ко мне. Мне нужны будут пушки. Мне как можно быстрее нужно идти вглубь кантона, иначе враг соберётся с силами.

— Это понятно, господин генерал.

— Вам придётся тащить баржи по моей стороне реки, там у меня есть застава в Рыбачьей деревне, и старшим там сержант Жанзуан.

— Я с ним познакомился, помогал мне искать хорошее место для погрузки, толковый человек.

— Передайте ему мой приказ: пусть он досматривает все баржи, что будут проплывать мимо него по реке. Все. Баржи кантона пусть он задерживает. Баржи Фринланда и баржи, что пришли с севера, не трогает. Пусть забирает только баржи кантона. А если баржи с севера или из Фринланда везут товары из кантона, то пусть товар сгружает, а баржи отпускает. Также пусть забирает все плоты, что будут спускаться по реке. Ничего из кантона по реке не пропускать! Вы поняли, капитан, что нужно сказать сержанту?

— Я всё понял, — отвечал Мильке, — товары, лодки и плоты из кантона Брегген конфисковывать, всех остальных пропускать. О том сказать сержанту Жанзуану.

— Именно.

— Сие мудро, — заметил капитан. — И прибыток вам, и купчишки местные взвоют, скорее захотят окончить войну.

«А он всё-таки не глуп, этот Мильке».

А тут к ним прибежал один человек и говорит:

— Баржа идёт, куда её прикажете ставить?

— А вот и капитан Кленк со своими людьми, — сказал Мильке и пошёл искать место на берегу для выгрузки прибывших солдат.

Капитан ландскнехтов сошёл на берег первый, следом ему свели коня, и он сразу подъехал к генералу:

— Знаю, что нас можно поздравить с первой победой.

— Да, можно, но бой был очень тяжёл.

— С горцами иначе и не бывает, — заверил генерала ландскнехт, — признаться, я удивлён и даже восхищён полковником Брюнхвальдом. Он одолел почти равного по численности врага. И это были горцы, я думал до сих пор, что такое под силу лишь ландскнехтам.

— Полковник Брюнхвальд образцовый офицер, — отвечал Волков, сейчас он был рад за Карла и чувствовал себя так, словно высокая похвала капитана ландскнехтов предназначалась и ему тоже. — Кстати, вы, капитан, поступаете в распоряжение полковника. Лагерь находится тут недалеко, отсюда прямо на юг. Следуйте туда.

И, не дожидаясь высадки всех прибывших солдат, генерал поехал туда же. Он устал и был очень голоден, как ни крути, а ужинал он вчера со всеми ещё в Лейденице. До посадки на баржи. Всю ночь он не спал, всё утро дрался. А сейчас время шло уже к трём часам дня. Он проголодался и собирался как следует поесть. Обед, что приготовили повара на скорую руку из запасов, что были захвачены в лагере, ему был весьма по душе. Простой горох с толчёным салом, вчерашний хлеб и даже плохое вино, что пили офицеры горцев, — всё было ему по душе. Всё нравилось. Брюнхвальд и Роха уже поели и занимались лагерем, а вот Дорфус и фон Реддернауф к нему за обедом присоединились. А вскоре к ним за стол пожаловал и Кленк, и доложил, что все его части уже на этом берегу и что Мильке отплыл за Эберстом и Пруффом. Дорфус рассказывал прибывшим офицерам о плане кампании, об их следующих шагах, когда прискакавший кавалерист просил дозволения видеть генерала.

— Ну что? — спросил его Волков.

— Меня прислал ротмистр Каплец. Приказал доложить вам, что наш разъезд встретил отряд врага на марше. Идут сюда по западной дороге. Уже должны быть в часе солдатского хода отсюда.

— Большой отряд? Обоз? Кавалерия? Какое знамя? Стрелки, арбалетчики есть? — посыпались на вестового вопросы от офицеров.

— Обоза нет, кавалерии тоже, стрелков и арбалетчиков… не знаю. А знамени не разглядеть было. Отряд… пара рот… человек четыреста.

— Что же вы, даже не разглядели, сколько у них стрелков? — говорит генерал, вставая.

— Они с горы шли, мы внизу, мы побоялись ближе подходить, думали, что они нас обнаружат.

— Капитан Кленк, — продолжает генерал, беря шлем, — вот, кажется, и для вас дело нашлось.

— Я готов, — отвечал капитан ландскнехтов.

— Майор фон Реддернауф, все свободные от дозоров кавалеристы идут с нами, Румениге, найдите майора Роху, он со своими стрелками тоже идёт с нами. Господа, доложите мне о готовности своих частей, как будете готовы — выдвигаемся немедленно.

Нельзя упустить этот отряд.

Глава 16

По правилам военного ремесла надобно, конечно, было бы найти отошедшего после боя разбитого врага и со свежими ландскнехтами по нему ещё раз ударить, но разъезды побитых горцев не нашли, и Бог с ними. Уже через полчаса он спешно повёл отряд на запад. Туда, откуда прискакал гонец.

Вестовой говорил, что враг в часе солдатского шага, а он оказался уже ближе. Через полчаса марша они встретили свой разъезд, и тот самый ротмистр Каплец сообщил генералу:

— Встали на привал за поворотом дороги, выставили пикет, человек двадцать. То ли нас увидели, то ли предупредил кто. Сейчас ждут.

— Четыреста человек их?

— Нет, меньше, это по первости нам так показалось. А как пригляделись, так их оказалось меньше, человек двести пятьдесят.

«Жаль». Волков уже думал, что ему в руки попалось четыре сотни горцев.

— Что думаете, господа офицеры?

— Атаковать немедля, — сказал Кленк, и, конечно, был прав. — Перережем ублюдков.

— Думаю, ландскнехтам идти в штурмовой колонне по шесть, дорога широкая, — предложил Роха, — кавалеристы наскочат на пикет, собьют его, а я перед ландскнехтами пойду рассыпным строем и сразу начну дело из мушкетов со ста шагов.

Можно было бы согласиться, но генерал сказал:

— Боюсь, что пикет вдруг за оружие схватится… Не хочу терять ни человека, ни коня, вы, майор Роха, пошлите вперед Вилли с его ротой аркебузиров, пусть ударит по пикету, когда они побегут, то уже кавалеристы их пусть потопчут.

— Вилли я не взял, он был бел, как полотно, крови утром много потерял, зачем брать, если человек слаб? — отвечал Скарафаджо. — Другого пошлю.

«Опять жаль. Утром Вилли был бодр и о ране за весь бой ни разу не поминал».

— Хорошо, начинайте дело, господа, пока про нас сволочи горные не прознали.

Так и пошло дело. Стрелки, почти сотня аркебузиров, выбежав вперёд, подошли к пикету и начали стрелять, но солдаты из пикета вдруг не побежали. Собрались в кучу и ощетинились алебардами и копьями. Стали грозные, готовые хоть и помереть, но дать бой. Одно слово — горцы. Кавалеристы, готовые уже догонять и топтать врага, остановились. Приказ был преследовать и добивать, а кидаться на копья приказа не было. Пришлось уже подойти Рохе с мушкетёрами. И сразу всё переменить. Одним залпом отменить горскую доблесть. А оставшийся после залпа мушкетов на ногах десяток врагов кавалеристы и потоптали. И это в том бою была единственная заминка.

Увидав расправу над своими товарищами, главный отряд горцев вдруг побежал. Волков, что ехал вместе с Рохой чуть позади рассыпного строя стрелков, удивился такому зрелищу, не видел он, чтобы крупные отряды горцев бегали с поля боя, генерал уже вертелся в седле, ища глазами командира кавалеристов, готов был бросить кавалерию вслед убегающему врагу, но понял, что торопится. Враг просто нашёл удобное для обороны место. Длинный холм у дороги. Глупцы, которых было в четыре, если не в пять раз меньше, чем людей Волкова, за исключением пятерых-шестерых, что убегали прочь, собирались драться. Сдайся они без боя, попроси они пощады, так, может, он даже и пощадил бы их, и не потому, что был добр, а из видов дальних, из видов политических.

Но, глядя на то, как враг строит баталию на вершине холма, он обозлился:

«Драться надумали, поганые псы? Гордыню свою непреклонную показать хотите? Что ж, пусть чаша сия не минет вас».

— Роха, — сказал генерал, смотря, как мерзавцы встают в ряды, — бей их без всякой жалости.

— Не волнуйся, генерал, пощады им не будет. Не тот они народ, — заверил его Скарафаджо и повёл своих людей к холму.

А на ландскнехтов любо-дорого смотреть, когда они идут в бой. Не зря они такие деньги просят. Хоть людей созывай для просмотра их атаки. Не останавливаясь, прямо из походной колонны, они под свой, только им одним известный барабанный бой разворачиваются в линии. Только сержанты разбежались в разные стороны, только подняли над головами протазаны, как колонны умелых бойцов стали переливаться в линии. Глаз не оторвать от такого зрелища. Сколько лет понадобится Карлу Брюнхвальду, чтобы научить полк в шесть сотен людей вот так вот, не сбавляя шага из походной колонны по шесть, перестроиться в десять линий, по шестьдесят человек в линии?

— Вот красота какая! — воскликнул майор фон Реддернауф, что стоял рядом с генералом.

И молодые господа тоже были восхищены.

Да что уж там, и сам кавалер был впечатлён таким умением Кленка. За всю жизнь генерал не видал такого фокуса ни разу. И враг, думается, сразу приуныл, поняв с кем ему придётся иметь дело.

А Роха уже безнаказанно палил от подножия холма, нанося врагу огромный урон.

Волков хотел было послать человека передать Кленку, чтобы подождал, пока Роха их как следует не побьёт, но ландскнехты, подобно огромному и пёстрому зверю, уже поднимались на холм, ни на йоту не замедлив на подъёме хода.

Ландскнехты были весьма умелы, а горцев было слишком мало, чтобы оказать хоть какое-то сопротивление. Сразу правое и левое крыло баталии ландскнехтов охватили фланги баталии горцев, сразу навалились на них, смяли, и тут же, понимая, что теперь уже не до геройства, что смерть на этом холме неминуема, задние ряды горцев стали уходить, спускаться с холма, хотя оружие ещё и не бросая.

— Габелькнат, — говорит Волков, — скачите к майору Рохе, пусть пошлёт сотню стрелков на ту сторону холма. Пусть не даёт им разбегаться, — и тут же добавляет: — Майор, пошлите туда ещё и один эскадрон, чтобы быстроногие не думали, что убегут.

А храбрых горцев ландскнехты, как руками, уже обхватили со всех сторон, окружили, так что тем уже пиками не управиться. Побросали горцы пики. Только алебарды и копья помогали им, да и то немного. Имея преимущество в длине оружия, ландскнехты сжимали, и сжимали, и сжимали, аккуратно, умело и деловито убивая ненавистных врагов одного за другим, не спешили, работали так, чтобы самим потерь не нести. Это были мастера своего ремесла. Бородатые старики, отменные убийцы.

Не прошло и пятнадцати минут, как дело было кончено, тех, кто был на холме, ландскнехты с удовольствием добивали всякими разными способами. И ножами резали, и клевцами или молотами дробили врагам лица или суставы. Или ещё как-нибудь убивали. На этот счёт эти господа были очень изобретательны. А тех, кто сбежал вниз, у подножия холма встречали стрелки и кончали дело простым ударом ножа или выстрелом в лицо. Надо же разрядить аркебузу после боя. Ну не в воздух же стрелять. Некоторых, самых проворных, которым удалось убежать от стрелков, ловили кавалеристы. В общем, вряд ли кому из тех горцев, кто стоял на том холме, удалось уйти живым.

— Есть ли потери среди ваших людей? — спросил Волков, подъезжая к капитану Кленку.

— Семеро раненых, — невозмутимо отвечал тот, — может быть, один помрёт, крепко его сволочи пырнули.

— Восхищён вашими людьми, — честно признался кавалер. — Вы просто пример всем иным, как надо воевать.

— Благодарю вас, генерал, — всё так же невозмутимо говорил капитан. Эту похвалу он воспринимал как должное. Но было кое-что, что он желал услышать от генерала, кроме восхищения. — Надеюсь, что и награда наша в конце кампании будет соответствовать нашим умениям.

— Будет, будет, — обещал Волков с усмешкой, думая о том, что о награде ещё говорить очень рано.

Ландскнехты, стрелки и кавалеристы тем временем уже обшаривали трупы поверженных врагов. По негласному закону, офицеры на поле боя ничего не трогают, всё, что там есть, — добыча солдат, всё, от кошельков и перстней мертвецов до одежды, доспехов и сёдел.

Приехал Роха и сказал генералу и капитану Кленку:

— Хорошо, что мы их так поймали, отличные были солдаты, в отличном доспехе.

— Да, — согласился с ним капитан ландскнехтов, — это были бойцы первых рядов. В другом случае весьма много крови нам бы попортили.

Теперь у Волкова настроение явно улучшилось. Утреннее вязкое и тяжёлое сражение в лагере, сражение с большими потерями и без явного разгрома отступившего в порядке врага, не давало людям уверенности в будущих победах. А тут совсем иначе. Хороший, крепкий отряд врага уничтожен полностью, и при том, что его люди потерь почти не понесли. Да, это победа.

— Господа, собирайте людей, пора возвращаться в лагерь, — говорит он и добавляет: — Майор фон Реддернауф, передайте ротмистру Каплецу и его людям, что они получат пятьдесят талеров награды за отличный дозор.

— Передам, — отвечал командир кавалерии.

— Что ж, и кавалеристы иной раз бывают полезны, — ёрничал Роха, — и на этот раз они заслужили честно свою награду.

Отряд собрался, построился, пошёл на восток, к лагерю. Часть людей несла неплохие, только что добытые, доспехи, часть людей даже уже надела их на себя. А со всех окрестных деревень уже сбегались к месту побоища местные люди. Бабы рыдали, мужики послали гонца в место, из которого был набран отряд. Кому радость, а кому и горе. Это и есть война.

В лагерь отряд входил под радостные крики, первыми туда вошли посланные заранее кавалеристы, они уже доложили, что вражеский отряд был уничтожен полностью, и у всех солдат полка Брюнхвальда эта весть вызвала душевный подъём. Ещё бы, утром было не до радости, едва-едва удалось пересилить врага, а тут вон какая удача.

Солдаты славили его, когда он въехал в лагерь:

— Эшбахт! Слава нашему генералу!

Но всё это было не то, не то. Ему надобно было иное. Похожее, но иное. И нашёлся же

тот, кто звонким голосом капитана Вилли крикнул главное, то, чего он ждал:

— Длань Господня! Храни вас Бог, генерал!

Да-да, именно это он и хотел услышать, и вовсе не для того, чтобы елеем сладким умащивать сердце старого солдата, а для того, чтобы в это верили его люди. А они должны верить, что так и есть, что он и есть Длань Господа. Иначе горцев не одолеть.

— Длань… Длань Господня, — неслось со всех сторон.

Он только кивал во все те стороны: да, так и есть, сам Господь меня ведёт, а раз так, то и волноваться вам нечего. Идите за мной, и воздастся вам, праведным.

Всё было прекрасно. Кленк и Роха на радостях хотели было от работ увильнуть, мол, мы же в деле были, но Волков не дозволил.

До темноты ещё три часа, частокол, ров и рогатки надобно делать.

И никто ему, Длани Господней, перечить не посмел.

Не зря он посылал господина Фейлинга считать лодки и баржи на пристань Мелликона. Не зря он считал амбары, что у пристани были. Едва солнце осветило мир, ещё роса по траве лежала, как пришёл фон Каренбург, что дежурил у его палатки, и сказал, что к нему просятся люди из города Мелликона. Капитан-лейтенант Хайнквист, комендант лагеря, спрашивает, пускать ли их к генералу.

Волков знал, что они придут, но не думал, что так рано. Даже позавтракать ему не дадут.

Как и положено победителю, он сидел перед ними под своим знаменем, с ним были люди из его выезда и офицеры его. Горожанам сидеть не дали, просители и побеждённые должны стоять согбенно. Пришло народу много, почти дюжина всякого важного люда городского.

— Что же вам не спится, господа, отчего меня отвлекаете от завтрака? — спрашивал он без грубости и даже вальяжно.

— Господин Эшбахт, мы бы не осмелились вас беспокоить, коли люди ваши не беспокоили бы нас, — начал самый старший из пришедших. — Все баржи от нашего берега отошли, ни единой самой утлой лодки у пирсов не осталось. Торговля встала.

— О, торговлишка у вас, говоришь, встала? — едва не ли соболезнующим тоном произносит генерал.

— А ещё ваши люди амбары разбирают наши, — добавляет другой горожанин.

— И заборы, они все заборы берут себе, что у нас на краю города были, — прибавляет третий.

Волков это знал и без них. Он сам на то давал добро. Зачем рубить, да пилить, да потом тащить деревья, если можно отличные брёвна брать, разбирая крепкие амбары. А добротные заборы растаскивать на доски. Но, признаться, тон этих господ и претензии их его удивили и даже повеселили:

— Вы, никак, жаловаться, господа горожане, пришли?

Он даже встал и засмеялся. А с ним над глупостью горожан стали смеяться и молодые господа, и старые офицеры. Господа горожане молчали, они и сами поняли всю неуместность своих претензий.

— А не ваши ли люди вчера недалеко отсюда стреляли в меня? — повышая тон, заговорил генерал. — Не ваши ли люди вчера убили моего солдата и ранили моего сержанта?

— Ну, то дело было военное, — промямлил один из пришедших.

Волков тут подлетает к нему, не смотри, что хром, и шипит дураку в лицо:

— Верно, говоришь, верно, то дело военное. И лагерь ваш дело военное. Для чего его строили? А? Для чего тут припасы готовили, для чего тут добрых людей собирали, как не для войны. А позволь спросить тебя, горожанина, с кем вы воевать собирались? А?

Никто из делегации ему не ответил. Только насупились все.

— Чего молчите, господа делегаты? Не хотите говорить, против кого силу собирали? Так я и без вас знаю… Собирались вы воевать против меня. И что же вы думали, что ваши люди на моей земле будут амбары мои беречь? Или торговлишку мою побоятся нарушать? Нет, людишки ваши известны всему свету своими зверствами, мало того, свирепостью и бесчестностью своей ещё и кичатся. Так отчего же мне с вами честным быть? Может, скажете?

И опять из горожан никто не ответил. Всё так же стоят, всё так же насупившись.

А кавалер, вроде как успокоившись, сел в своё кресло и продолжает уже без ярости:

— Три дня вам даю, чтобы собрали мне пятьдесят тысяч талеров Ребенрее или серебра по цене их. Иначе отдам ваш город на меч солдатам своим. И, уверяю вас, то вам во много дороже станет. Головешки лишь от вашего города останутся. Все товары заберу, а баб ваших всякий брать будет, а уж дочерей так и вовсе дозволю увозить к себе в землю и брать моим солдатам их в жёны, венчая их по нашему ритуалу.

Горожане молчали, теперь они смотрели на него уже с испугом.

«Соберут денежки, соберут. В маленьком Ламберге купчишки и то двадцать тысяч собрали, а уж для торгового Мелликона, где ярмарка, почитай, круглый год, пятьдесят тысяч не тяжки будут».

Делегация, кланяясь, ушла, а Роха, смеясь, говорил им вслед:

— Поглядите-ка на этих дураков, ещё жаловаться вздумали. Надо же, совсем эти бараны горные про войны на своей земле позабыли.

— Сразу видно, что тут чужие солдаты горожанам в диковинку, — соглашаясь с ним, посмеивался полковник Брюнхвальд.

Глава 17

Вотчина графская, домен дома Маленов, давно перерос из простых трёх сел в нечто похожее на город, но без стен, ратуши и мостовых.

Центром Мелендорфа был большой графский замок. Баронским не чета. Замок был не новый, но ещё вполне себе зубастый, такой, что и осаду перенести мог, и при штурме устоять. А вокруг замка в порядке и чистоте стояли домишки, фермы, церкви, сыроварни, кузни, таверны и постоялые дворы. Всего там было в достатке, оттого

казна бережливых Маленов никогда пустой не бывала.

И вот в этой благословенной земле, недалеко от замка, у перекрёстка, стоял постоялый двор «У доброй купчихи», который слыл лучшим в округе. В ином месте Агнес останавливаться не хотела. Нажилась она у господина в поместье в отвратном кабаке, с неё хватит. И жила она в том поганом месте, потому как господин не желал её видеть в доме своём. Почему? Потому что, видите ли, обе бабы его брюхаты, словно она их беременностям повредить может. Или боялся, что она устроит там ему склоку. В общем, в доме своём он её не приютил.

И теперь дева сидела перед зеркалом в нижней рубахе, рассматривала лицо, которым теперь пользовалась, и говорила Сычу, который стоял в дверях:

— Ну, и что эта толстуха? Уговорил её прийти к тебе?

Фриц Ламме даже ёжился, так непривычно ему было говорить с благородной дамой, что сидит пред ним без платья, да ещё зная при этом, что эта дама не кто иная, как Агнес. Дама была молода, грудаста, волосы имела рыжие. Красива была. Не знай он наверняка, что в этой даме прячется хрупкая девица, которую он знает не первый год, так не поверил бы никогда. Ну, конечно, если дама не начала бы злиться. Эту злость, от которой стыла в венах кровь, он не спутал бы ни с какой другой. По этой лютости всегда можно было узнать девицу Агнес под любой её личиной.

Впрочем, непривычно — это было не совсем то слово. Скорее, ему было здесь не по себе, но господин велел помогать девице, вот он и помогал, как умел:

— Прачка Эмма? Мужа у неё нет, помер, что ли. Ну, говорила сначала, что у неё есть мужчина, потом я её пригласил выпить вина, как выпила, стала говорить, что у неё мужчина был… кажется, стражник какой-то. Не поймёшь их, баб, никогда… То есть, то был…В общем, я говорю ей, не желает ли она прогуляться вечерком, а она мяться стала, ни да, ни нет не говорит.

Агнес, не отрываясь от зеркала и пальчиками растирая кожу под глазами, спрашивает у него:

— А что, Сыч, не нравятся тебе жирные бабы?

— Да не очень, — признаётся Фриц Ламме. — Шибко вонючие они.

Агнес, вернее, та женщина, что сидит у зеркала, вдруг поворачивает к нему своё красивое лицо, зелёные глаза полны удивления:

— Они вонючие? Ты себя-то нюхал?

— К себе-то я уже принюхался, — поясняет Сыч.

А женщина смеётся:

— Ладно, не любишь толстух, так не люби, скажи лучше: придёт она к тебе или нет?

Сыч морщится, а потом говорит самоуверенно:

— Да куда она денется. Сказал ей, что буду ждать у речки, у мостушек, где они бельё полощут, как колокол к вечерне бить начнёт.

— Места там тихие? — спрашивает девушка.

— Тихие-тихие, — говорит Фриц Ламме, — тропинка да речка, вокруг речки по берегу лесок. Тихие места.

Он вздыхает, ему не очень всё это нравится.

— Чего сопишь-то? — вдруг резко спрашивает у него девушка.

— Я? Да я не… Я просто…

— Господин велел сделать дело, так делай, и не сопи, и не зевай. Велено тебе притащить какую-нибудь дуру из замка ко мне, так придумай, как это сделать. Вот и всё, что от тебя нужно, — Агнес говорит все эти слова так, что у Сыча мурашки по спине. Холод от неё идёт такой, что до костей пробирает, хотя на улице жара. «Как с ней только её челядь живёт? Этакое каждый день терпеть», — удивляется Сыч. И произносит вслух: — Да я разве против, приведу её к вам, к том лесочку, что у мостушек, будет она там к вечерне. Сегодня будет, — обещает он.

Агнес изображает на красивом лице выражение: ну-ну, посмотрим.

И вдруг спрашивает у него, уже тон поменяв на спокойный:

— А что, Сыч, скажешь, похожа я сейчас на рыжую бабу господина?

Фриц Ламме от такой перемены или от вопроса такого растерялся и ничего сказать ей не может, только таращится на красивую рыжую женщину и думает.

Не дождавшись ответа, она поворачивается к зеркалу, а ему делает небрежный знак рукой: убирайся, дурень. И тут же кричит:

— Ута, вели трактирщику обед подавать. Тут буду есть.

У неё ещё есть время, до вечернего богослужения ещё много времени. Можно не торопиться, тем более что до замка и до небольшой речки, на которой прачки замка полощут бельё, совсем недалеко.

Посыльные вскоре стали носить в её покои еду, расторопные. А Ута уже приносила еду ей. Трактирщик её очень ценил: ещё бы, она взяла лучшие покои, соглашаясь платить за комнаты и стол полталера в день. Деньги неслыханные для такой глуши. Всё-таки Мелендорф — это не Ланн.

Агнес села обедать, снова ругая повара и подлеца-трактирщика, который за такие деньги мог вино ей и получше давать. А поев, велела Уте готовить платье к вечеру. Сама же, скинув рубаху, открыла сундук и с удовольствием из бархатного мешочка достала свой стеклянный шар. Прижала к груди. Он был такой тёплый, как кот. Иногда ей казалось, что он даже урчит, ну или издаёт что-то похожее на урчание. В этот день шар был цвета жирного топлёного молока и почти непрозрачный. Красивый. Ей нужно было ещё кое-что узнать, всякие мелочи, что могли пригодиться в сегодняшнем деле, и она снова взлезала с шаром на кровать, улыбаясь в предвкушении.

Когда девушка открыла глаза, Ута, её большая служанка, стояла возле кровати, боясь потревожить госпожу.

— Что? — спросила Агнес.

— Трактирщик спрашивает, подавать ли ужин?

— Уже вечер? — приподнимаясь на кровати и глядя в окошко, спрашивала девушка.

— Скоро, — отвечала Ута.

— Пусть несут. Но есть не буду, одежду давай и скажи Игнатию, что со мной пойдёт.

— Угу, — кивает служанка и уходит.

Агнес быстро вскакивает с кровати, подбегает к окну. Так и есть, дело к вечеру пошло, скоро колокола бить начнут, звать людей к вечерне. Ну и ладно, зато выспалась. А то может статься, что ночью поспать не придётся.

Она стала одеваться. И одежды на этот раз надевала мало, платье заранее выбрала самое простое. Без лишних изысков, которое легко снять будет при надобности. Нижнюю рубаху надела одну, нижних юбок вообще не стала надевать.

Одевалась быстро, скорее по привычке ругая нерасторопную Уту. А когда была готова, встала перед зеркалом: хороша. Жаль, что никто её сегодняшней красоты не увидит.

— Ступай, — сказала она служанке, — Игнатию скажи, что выхожу уже, пусть к реке идёт. Я там на берегу буду.

Она надела перчатки — что за дама без перчаток. Нет, конечно же, не потому, что дамы без перчаток не ходят. Дело было в другом. Она открыла свой сундук и достала с самого низа тряпицу. Развернула её, и там, в чистой ткани, лежала склянка жёлтого стекла с чёрной крышкой. Совсем маленькая скляночка, на две капли, не больше.

Но в ней было варево такой силы, что о ней в мудрых книгах писали знающие люди: не бери отвар открытой рукой, даже если он в сосуде верном — ибо смерть.

Она не знала, получилось ли оно, когда закончила варить его. Варила она его первый раз. И чтобы испытать варево, одну из плошек, что использовала для конденсации, сполоснув водой, наполнила молоком и поставила в подвале. Утром следующего дня уже звала Уту, чтобы та собрала дохлых крыс. А было их, больших и малых, больше полудюжины. Зная крепкое крысиное здоровье, ей не приходилось сомневаться в силе зелья. Поэтому брала девушка жёлтую стекляшку только в перчатках. Сказано же: «не бери отвар открытой рукой, даже если он в сосуде верном — ибо смерть». Мудрые люди знали, о чём говорят.

Она завернула зелье в тряпицу и пошла из покоев вниз, на улицу.

День хоть и к вечеру, а так светло, солнце ещё и не думает садиться. Ей пришлось прилагать все свои умения, чтобы выскользнуть из трактира незамеченной. Получилось, ни разносчики еды внизу, ни возницы, ни дворовые холопы на подворье ей не кланялись. Значит, не приметили важную даму, что покинула трактир и быстрым шагом пошла по дороге от замка к захудалой речушке, что текла к истоку большой реки. Шла, стараясь скользить от тени к тени, чтобы глаз чей-нибудь её не заприметил. А то вдруг по улице госпожа пешая идёт, и одна. Сие странно. Девушка обернулась. Игнатий идёт за ней следом. Быстро идёт. Всё вокруг осматривает, её глазами ищет. Тоже не видит. Тогда Агнес остановилась, помахала ему рукой. Он только тут её увидал, прибавил шага, а она продолжила путь дальше. Так и прошла перекрёсток, что вёл к величественному графскому замку, конюх следовал за ней. Тут и колокола в графской часовне забили.

Красивый звон у них. Девушка даже остановилась. Вечерня. Сыч уже у мостушек, должно быть. Она прибавила шаг и, почувствовав сырой запах реки, свернула к ней.

И Сыч, и толстуха Эмма уже были там, стояли у воды, беседовали, прачка от комаров отмахивалась сломанной веткой. Только вот не очень походило это на свидание. Сыч был невесел. У него лицо такое, словно его вешать сейчас будут, а толстая прачка по скудости ума или от волнения этого не замечает. Щебечет ему что-то, щебечет, не останавливается.

Агнес проходит мимо, их с Сычом взгляды встречаются, она делает ему знак: за мной её веди. И идёт к деревьям, что поросли снизу кустами. Сыч вздыхает и нехотя что-то говорит толстухе. Та машет на него веткой, смеётся, прикрыв рот рукой. Он берёт её под локоть и ведёт от реки к кустам. А следом за ними уже и Игнатий спешит.

Толстуха по скучному лицу Фрица ничего не понимала, а как увидала в зарослях в десяти шагах впереди себя женщину, которой в таком месте и близко быть не должно, остановилась и сказала Сычу:

— Ой, люди тут, господин.

Сыч тоже остановился.

— Что встал? — окликнула его Агнес. — Сюда её веди.

— Что? Меня? Куда? Зачем? — удивлялась прачка.

А Фриц Ламме, морщась, как от кислого, уже взял её под локоть:

— Пошли, зовут нас.

— Куда? К чему? — теперь толстуха почувствовала неладное. — Зачем этой госпоже я?

— Не ерепенься, говорю.

— Куда? — захныкала Эмма и стала упираться. — Домой мне надобно, в замок, меня хозяин искать будет.

Но тут на помощь Сычу пришёл Игнатий, он схватил толстуху под другую руку, и они поволокли её к Агнес, бросили наземь. Тут баба и завыла:

— Ой, госпожа, что вам от меня надо?

— От тебя ничего, а вот платье мне твоё надобно, — отвечала девушка на удивление спокойно, — снимай платье.

— А я как же? — не торопилась снимать одежду толстуха.

— Снимай, — зашипела девушка так, что прачка сразу стала распускать передник, но при этом всё ещё ныла.

— А со мной как? А со мной что будет?

А Агнес сорвала с её головы чепец и ответила негромко:

— Ничего уже с тобой не будет.

Она стала примерять себе чепец прачки, надела и покривилась, туда бы две её головы влезло.

Толстуха тем временем, кинув свою огромную нижнюю рубаху в кучу одежды, сняла и нижнюю юбку, стояла уже совсем нагая. Всхлипывала:

— Госпожа, что теперь? Что теперь будете со мной делать?

Агнес рылась в её огромной одежде: ужасно всё большое. Она, конечно, беря в пример размеры своей служанки Уты, принимала вид крупной женщины, и у неё выходило, но даже Уте до этой толстухи было далеко. Агнес сомневалась, что сможет стать такой толстой. Но отступать было уже поздно.

Она, не стесняясь ни Сыча, ни Игнатия, стала раздеваться, а толстая дура, видя это, всё выла и выла:

— Госпожа, а со мной что? Со мной что?

Девушка, скинув себя почти всю одежду, обозлилась, крикнула зло:

— Сыч, долго я это слушать буду? Угомони её уже.

Фриц Ламме с видимой неохотой потянул из рукава свой короткий нож, а баба увидала это, заорала в горло и хотела бежать, хорошо, что Игнатий её схватил, рот ей пятернёй заткнул.

— Тихо ты, падла, тихо, — рычал бородатый конюх, крепко сжимая бьющуюся в его объятьях женщину.

— Дурак, — сквозь зубы шипела на Сыча Агнес, — тихо всё делать нужно. Ума, что ли, нет, убогий? Вон у него учись, — она указала на Игнатия.

А тот уже, повалив на землю толстуху и сидя у неё на спине, душил её верёвкой. Прачка только рот широко разевала, хватала руками землю, глаза выпучивала, а ничего уже сделать не могла, даже звука выдавить у неё не получалось. Лицо её уже посинело, не успел бы Сыч и до тридцати досчитать, как дело было конечно.

А Агнес, стоя абсолютно голой в лесу, перед двумя опасными мужиками и над трупом только что убитой женщины, ещё и командовала:

— Закопайте её. Чтобы не нашли.

— Я дело делал, — сказал конюх, пряча верёвку и головой мотая на Сыча, — пусть он копает.

— У меня и лопаты нет, — растерянно произнёс Фриц Ламме. Но так как он был человеком сообразительным, тут же добавил: — может, в реку её, река-то рядом.

— Камень привяжите, — сказала Агнес, разглядывая огромную нижнюю юбку, которую ей предстояло надеть. А потом ещё и добавила: — и чтобы тихо всё было.

Глава 18

Грязь и вонь. Очень неприятно надевать нестиранную нижнюю рубаху какой-то бабы, тем более что она при жизни была до безобразия жирна. Девушка, даже беря одежду, чувствовала влагу этой одежды и запах уже мёртвой бабы. Но Агнес даже не морщилась. Дело есть дело, она обещала господину, она придумала, как всё устроить, и, значит, наденет эти мерзкие влажные тряпки, в которых, без всякого преувеличения, легко поместились бы две Агнес.

Тем временем мужчины с трудом унесли, вернее уволокли, труп бабы к реке. И пока они не вернулись, Агнес оделась. Её нужно было собраться, она присела, как лягушка, замерла и стала глубоко дышать, стараясь вспомнить пухлое лицо бабы, её вислые щёки.

Она совершила оплошность, она забыла зеркало. Поэтому она не была уверена, что будет очень похожа на покойницу. Впрочем, она считала, что все толстухи на одно лицо. Она и голос по памяти сделала ниже, попробовала, как звучит. Девушка была удовлетворена, ей не нужно было зеркального сходства. Близились сумерки, а полутьма и тьма — это её время. Там, в темноте, она чувствовала себя, как рыба в воде. Когда Сыч и Игнатий вернулись от реки, она уже была почти готова. Сыч подивился тому, как дева преобразилась, — в первых признаках сумерек, в лесу, её было почти не отличить от прачки Эммы. Вот и дивился он молча, про себя. А Игнатий к таким перевоплощениям был привычен, он и бровью не повёл. Всякое видал.

— Ждите меня здесь, — сказала Агнес.

Взяла из своей одежды тряпицу со склянкой. Она и перчатки свои взяла, но тут же бросила их на одежду обратно. На распухшие руки прачки благородный предмет туалета ну никак не мог налезть. Придётся ей управляться с зельем аккуратно.

Агнес вышла из леса и пошла к замку, надо было поторопиться, солнце садилось всё ниже, скоро ворота замка запрут.

У ворот два стражника, конечно, они её знают, смотрят на неё, посмеиваются:

— Эй, Эмма, где гуляла?

Пока солнце не село, ей нужно быть настороже. Она не поднимает головы, не уверена, что похожа на толстуху так, как нужно, произносит уклончиво:

— Прошлась до реки малость. Ноги размяла.

— «Прошлась малость», — усатый стражник повторяет её слова с ехидством. Второй опять посмеивается. Они, кажется, что-то о ней знают, и чёрт с ними, девушка уже прошла мимо них, уже вошла во двор замка. Она видела этот двор, видела через лёгкую дымку, через своё стекло, она знала, куда идти. Прямо, конюшни, там сейчас почему-то суета. К чему бы, на ночь глядя, там люди? За конюшнями склады. Направо лестница на второй этаж. Там покои камерария господина Эбуса, ключника замка, начальника над всей прислугой и доверенного лица самого графа. У лестницы наказывают провинившихся. Удобное место, сам господин Эбус выходит иной раз на лестницу посмотреть, как палачи исполняют экзекуции, назначенные им. Порки здесь дело обычное.

Слева вход к кастеляну замка, к господину Ройсмаху, это как раз начальник Эммы, туда ей никак нельзя, там её очень хорошо все знают. У входа к кастеляну стоят бабы, они с интересом смотрят на Агнес, они знают Эмму.

— Эмма, ну что, пришёл твой ухажёр? — кричит одна из баб.

— Пришёл-пришёл, — отвечает девушка, не останавливаясь, и идёт мимо них.

— Пришёл? — кричит ей другая. — А чего же ты невесела? Не понравился, что ли?

Бабы смеются. Девушка отмалчивается: быстрее бы уже ночь.

Агнес деловито идёт к конюшням и складам. Проходя мимо, видит большую, круглую старую корзину. Как раз то, что нужно, она берёт её под мышку и сворачивает к кухням, она знает, что из кухонь есть лестница, что ведет прямо наверх, и к обеденным залам, и к опочивальне самого господина. Ей как раз туда. На кухнях повара и поварята работают. Она удивлена, ночь почти на дворе, а тут работы в самом разгаре.

— Эй!

Кажется, это кричат ей, она это знает, но совсем не волнуется. Девушка спокойна, поворачивается на крик.

Пред ней мужик в несвежей рубахе, волосатые руки, ноги без чулок, выглядит главным:

— Я у кастеляна просил салфетки и скатерти для малой сервировки принести, когда принесёте?

Агнес размышляет над ответом всего мгновение:

— Не знаю, — отвечает она и показывает мужику корзину, — мне велено бельё из покоев забрать.

Мужик смотрит на неё неодобрительно и говорит:

— И сколько раз вам нужно говорить, чтобы не ходили по нашей лестнице, у вас своя есть.

— Извините, господин, — отвечает Агнес, но сама, сделав книксен, всё-таки юркнула на лестницу, которая вела наверх.

И там чуть не столкнулась с молодым поваром, что бежал сверху с пустым подносом. Едва разошлись на узкой лестнице.

«Пир у них, что ли, или бал?», — размышляла девушка, поднимаясь выше и выше.

В обеденной зале голоса, звон бокалов, музыка, она заглянула в неё мельком. Да нет, на пир не похоже, десяток господ пьют вино, еды на столах мало. Она начинает подниматься ещё выше. В святая святых всякого замка, в личные покои хозяина. А там комнатушка для лакеев и поваров, столы с постельным бельём. То, что нужно, и как раз в этом месте…

— Эмма! — шипит за её спиной кто-то. Шипит зло и резко.

Она вздрагивает, оборачивается, перед ней какой-то господин, ну, не то чтобы господин, но какой-то важный, судя по одежде, человек.

— Ты что тут делаешь? — всё так же зло говорит ей человек.

— Бельё пришла забрать, — отвечает девушка и добавляет на удачу, — господин Ройсмах.

Она угадала, это её начальник, тут мало света, девушка почти не боится, что он почувствует неладное. А господин Ройсмах ругает её, стараясь не повышать голос:

— Дура, тебе, что, неизвестно, что бельё забирают поутру, а никак не на ночь глядя, убирайся отсюда, господа уже легли почивать, им завтра на заре на охоту. Прочь! Прочь отсюда, глупая корова!

Агнес со своей корзиной тут же кидается к лестнице, но вместо того, чтобы начать спускаться вниз, поднимается чуть выше, прижимается к стене и замирает. И через минуту слышит, как хлопает дверь, господин Ройсмах покинул комнатушку. Агнес бросает корзину и снова возвращается туда, откуда её только что прогнали. Там горит всего одна лампа, но девушке света хватает. Она ищет то, что ей нужно, и почти сразу находит. На двух отдельных столах лежат роскошные вещи. На одном — великолепное платье с тончайшими нижними рубахами, на другом — атласный синий колет, рубаха с кружевным воротником, панталоны, чулки. Там же стоят высокие, вычищенные до блеска сапоги для верховой езды. У неё нет сомнений, что это одежда графа и графини. Перчатки! Великолепные перчатки чёрной замши, расшитые серебром, конечно, принадлежат тому, кто мешает её господину. Она берёт одну из перчаток. Удивительно мягкая замша, тонкая, только вышивка делает эту вещь чуть-чуть грубее.

Она достаёт свою тряпицу. Теперь нужно быть аккуратной, это не шутка. Держа флакон через тряпку, через тряпку же она отворачивает крышечку. Раскрывает перчатку и наклоняет флакон.

Коричнево-жёлтая капля медленно выползает из маленькой ёмкости. И капает в черноту раскрытой перчатки. Девушка тут же кладёт перчатку на место. Во флаконе ещё одна капля. В книге сказано, что одной капли более чем достаточно, но она не хочет рисковать, вторая капля летит в сапог. Вот теперь всё. Агнес закрывает флакон. И начинает спускаться. Теперь она возвращается через обеденную залу. Из господ там всего два мужчины и одна женщина, да ещё музыкант, задумчиво тренькающий на лютне, ни один из них на неё даже не взглянул, когда она, подойдя к камину, кинула в золу тряпицу с флаконом и вышла из зала.

Людишки ещё суетились у конюшен, на заре охота, но больше во дворе замка никого не было, ночь ведь. Со стражниками у неё тоже хлопот не было. Он подошла к ним и сказала, ткнув одного пальцем в переносицу:

— Спи.

А второму сказала просто:

— Отопри мне ворота.

И тот молча подчинился. Так она вышла из замка. Уже вскоре она была в лесу, на том месте, где её ждали Сыч и Игнатий. Она быстро и с удовольствием скидывала в темноте мерзкую одежду мёртвой бабы. Принимала новый вид, надевала своё платье.

Её было хорошо и весело. Но прежде, чем слать письма господину, нужно было убедиться, что дело сделано. Нужно было пару-тройку дней подождать. И она незамеченной вернулась в свои покои в трактире, где, раздевшись, с удовольствием накинулась на остывший уже ужин, что ждал её в столовой. И после пошла спать; ей, конечно, не терпелось, но до утра граф одежду не наденет, так что она легла и спокойно заснула.

Глава 19

Для него не было ничего хуже, чем ждать. Уже горожане принесли требуемые деньги, ещё бы они не принесли. Четыре сундука, полные мешков с серебром. Кавалер сразу даже считать не стал, потом. А стал разговаривать с горожанами, как добрый отец говорит с любимыми чадами:

— Зла на вас у меня нет, коли честны вы, то и я честен с вами буду, скажите купцам всем, пусть открывают торговлю, пусть корабли пригоняют, товары везут, ни один из моих людей вашим гостям и местным честным людям зла не учинит.

Горожане вроде как кланялись и благодарили, но губы поджав и слова признательности произнося, как сквозь зубы. А Волков, их неприязнь видя, понимал их. Пришлось горожанам много серебра отдать, чего же им радоваться.

А лагерь уже оброс частоколом, ощетинился рогатками, отгородился рвом, став на вид орешком крепким, а Эберста и Пруффа всё ещё нужно было ждать. Сундуки с серебром он отправил на свою землю, в Эшбахт, оставив у себя в войсковой казне всего пять тысяч. А кроме серебра, ещё одна большая удача его ждала. Среди захваченных в лагере вещей нашлись две отличные, новые чугунные кулеврины. Пушки были длинные, свежего литья, и четыре бочонка ядер к ним. Пушки эти даже на вид были мощнее, злее, чем его кулеврины, и калибром чуть больше его кулеврин, вот только лежали они в телегах, а не на лафетах. Лафетов не было, видно, ещё не привезли горцы. Ничего, Пруфф приедет, придумает что-нибудь. Но ни деньги, ни новые пушки не отвлекали его надолго от ощущения, что время уходит, утекает, и каждый прошедший день, нет, не делает его слабее, но точно усиливает врага. Горцы через день, или через два, или через три переживут потерю лагеря, переживут и разгром отряда. Переживут и озлобятся, захотят отомстить, захотят отбить лагерь и станут собирать ещё больше людей, чем планировали по первости. Он уже на третий день не смог усидеть в лагере и поехал с разъездом на юг. Посмотреть дорогу, по которой собирался наступать.

Брюнхвальд и Роха его отговаривали: не дело первого офицера, вождя, в которого верят солдаты, таскаться в рекогносцировки. Разъезд запросто может налететь на врага, на засаду, кавалеристы к этому привычны, приучены сразу обращаться в бегство при малейшей опасности, генерал и его выезд могут и не сообразить, ввязаться в ненужную стычку. Но он всё равно ездил, потому что не мог сидеть в лагере, чувствуя, что время уходит, как вода сквозь пальцы. А тут ещё приходил к нему Кленк поговорить. И о чём же мог говорить ландскнехт, как не о серебре. Пришёл и начал издалека: мол, людишки его оскудели, хотят знать, можно ли пограбить городишко Мелликон. Городишко-то богат, сам мал, а ярмарка в нём большая. Вон какая пристань тут длинная. Волков ему сказал, что грабить здесь никого нельзя. Нельзя, собираясь идти в середину горской земли, оставлять в тылу взбешённые грабежом города. И сказал капитану, чтобы люди его были с местными ласковы. Тогда Кленк стал спрашивать: не причитается ли его людям серебра из тех сундуков, что привезли генералу горожане. На что Волков напомнил ландскнехту про законы воинские, которые гласили, что, помимо платы, солдатам принадлежит только то, что взято ими на меч. Например, всё имущество в лагере, включая хорошие пушки, которые Волков у солдат непременно выкупит. А те подарки, что горожане делают генералу, солдат не касаемы.

Кленк ушёл недовольный, а Волков, глядя ему вслед, думал о том, что не будь ландскнехты так жадны и своевольны, то не было бы солдат в мире лучше.

И сразу после Кленка — радость. Родственник его явился. Из его земли на этот берег переплыл, да не один. И был то не кто иной, как капитан Рене.

— Ваше приказание, господин генерал, исполнено. Люди до вашей земли доведены, померло и сбежало, а также поймано и повешено мною всего двадцать два человека. Передал всех людишек по списку, сдал я вашему управляющему Ёгану и новому человеку. Сама госпожа Ланге приезжала на мужичков смотреть, ласкова с ними была, детей так и вовсе кормить велела хорошо.

Волков встал и обнял родственника. Хоть часто он бывал недоволен им, но сейчас был ему благодарен. И за то, что довёл мужиков до его земли почти в сохранности, и за то, что привел с собой солдат из конвоя. Пусть далеко не всех, но семь десятков пехотинцев и восемнадцать кавалеристов были совсем не лишними после тех огромных потерь, что понёс кавалер при взятии лагеря горцев.

— Благодарен вам, дорогой родственник, — говорил генерал, выпуская капитана из объятий, — ну, садитесь, рассказывайте, как дошли, как госпожа Ланге себя чувствовала?

Небольшой пир спас его от изматывающего ожидания, но лишь на этот день, следующим утром он опять не удержался и поехал снова на юг. Он тщательно высматривал дорогу на Висликофен, вечерами, сидя с офицерами над картой, он ещё и ещё раз убеждался в важности этого города. Это был почти центр земли Брегген. Отличная точка для удара в любом направлении. Висликофен нужно было брать во что бы то ни стало. С этим были согласны все его офицеры.

Дождался. Сначала приехал с того берега Максимилиан с воспалённой, красной, грубо зашитой щекой. Раньше был красавцем белокурым и румяным, теперь уже стал похож на человека ремесла военного, на солдата, такого, как иные. Волков посмотрел на него и спросил:

— Готовы ли вы, прапорщик, здоровы ли, может, лечиться вам нужно?

— Брат Ипполит сказал, что зашили мне рану плохо, некрасиво, он бы сделал красивее, но ещё он сказал, что рана затянется, наказал мазью мазать, и всё.

Только поговорил генерал со знаменосцем, так прибежал человек и доложил, что идёт с востока баржа, Эберст со своими людьми.

Пока седлали коня, пока ехали, так Мильке уже привёл первую баржу к причалам Мелликона, стал выгружать людей, а за ней уже по реке другие идут. Волков благодарил Бога. А уже к свободным пирсам следующие баржи швартуются. Пришли наконец-то! Суета на причалах, что ещё вчера были пусты. Солдаты, лошади, порох и картечь в бочках. Пробираясь через толчею и суету, он видит офицеров.

Эберст, и Пруфф, и инженер Шуберт уже на берегу, глядят за выгрузкой своих частей. Он едва сдержался, чтобы не спрыгнуть с коня и не кинуться к ним с объятьями. Так был рад им. И при этом он ещё посмеивался над угрюмым видом горожан, что пришли посмотреть на прибывших врагов. От одних их кислых рож смеяться хотелось.

Не дожидаясь выгрузки всех людей, генерал тут же, чуть отойдя от суеты, собрал совет, позвав сюда, на берег реки, ещё Брюнхвальда, Роху, Кленка и фон Реддернауфа, Дорфуса.

К радости его, Эберст сообщил, что по дороге от Ланна до Лейденица набрал ещё солдат, почти восемьдесят пехотинцев, двадцать два арбалетчика, дюжину стрелков. Волков радовался. Рене привёл немного людей, Эберст ещё чуть-чуть насобирал, вот и почти покрылись его последние потери, что он понёс при взятии лагеря. Ещё Эберст сказал, что солдаты духом крепки стали после того, как капитан Мильке рассказал о его победах над горцами. И что дезертиров почти не было. Вот пока всё так шло, и нужно было начинать трудное дело и не тянуть с этим ни дня. И он говорил офицерам:

— Теперь ждать да отдыхать нет времени, уже завтра по всей их земле будет известно о вашем, господа, прибытии. Ума им много не понадобится, чтобы понять, что мы на берегу, в лагере, отсиживаться не будем. Они начнут готовиться. Станут города укреплять, людей, провиант собирать. Мы не добили их главные силы в лагере, они отошли в порядке, ещё они ждут райслауферов из других кантонов, деньги на них давно выделены, так что нам нужно опережать их всюду. Обед уже готовится, кормим людей и сразу выступаем. Нужно решить, какой гарнизон мы оставим в лагере, а вам, капитан Пруфф, нужно будет посмотреть пушки, что мы нашли. У них лафетов нет, может, что придумаете.

Сразу началось обсуждение, офицеры прибывшие начали стенать, дескать, солдаты устали, не спали всю ночь, надобно дать им передых. Но генерал был непреклонен:

— Выгружаемся и после обеда выходим. Капитан Пруфф, я вижу, вы привезли лошадей, отлично! Мы много коней и телег захватили, но и ваши лишними не будут, пойдём быстро, отставать тут нельзя, иначе убьют вас местные с радостью, так что подготовьте запасные сменные упряжки для орудий. Чтобы поспевать за пехотой, не отставая.

Так и стояли на причалах час без малого, всё говорили и говорили, у кавалера аж нога разболелась, половина людей выгрузилась, уже коней стали сводить с барж, пушки стаскивать, а они всё стояли и разговаривали, и разговаривали.

Так и хотели офицеры уговорить командира день сегодняшний провести в сборах. Даже Карл Брюнхвальд говорил, что выходить лучше подготовившись, собравшись и обдуманно, а не бежать впопыхах. Дело-то непростое, тяжёлый поход по земле врага и взятие города — это не шутка. Ещё говорили, что один день ничего не решит, но на всё это он отвечал им всем одно:

— Время, господа, не нам союзник, а врагу лучший друг. Часа лишнего не дам еретикам. Тянуть с выходом не будем, в быстроте наша сила, наша удача.

И на своём настоял. Он мог ошибиться в принятии решений. Мог, недавно ошибался, обидно ошибался. Но вот тут… Он буквально кожей чувствовал, как улетает время и улетая, на крыльях своих оно уносит и его удачу.

Офицеры наконец согласились выйти на юг земли Брегген после обеда. Выбрали роту. Худшая рота из полка Брюнхвальда — то третья рота капитана Фильсбибурга. Нет, его он точно не хотел оставлять в ключевой точке его тыла. Капитан был так себе офицер.

Решили оставить третью роту из полка Эберста. Командира этой роты капитана Неймана он знал не очень хорошо, но Эберст говорил, что человек этот твёрдый и неуступчивый и что для держания крепости характер у него надобный. Ему придали потрёпанную сотню, вернее, семь десятков арбалетчиков из полка Брюнхвальда. А с пушками вышло вот что. Увидав захваченные у горцев две кулеврины, капитан Пруфф сразу сказал:

— Хороши. Наши кулеврины против этих — дрянь. Чугун отличен, литьё свежее, раковин ни внутри, ни снаружи и близко нет. Запальные дыры аккуратны и удобно сделаны. Можно пороха класть не скупясь. Из наших я картечью стрелять опасался. Из этих стрелять не испугаюсь. Отличные пушки.

— Лафетов к ним нет, — говорил ему генерал.

— Пустое, — махал рукой артиллерист. — Наши кулеврины с лафетов сниму, эти поставлю, а наши… Тут оставим на стенах, короба пусть Нейман к ним сделает, из коробов, без лафетов, тоже можно стрелять. Оставим им пороха, ядер и канонира. Пусть капитан Нейман полдюжины людей из своих выдаст, вот ему и артиллерия своя будет.

Так и решили, жаль только, артиллеристы долго одни пушки с лафетов снимали, новые ставили, да и другие копались. В общем, сразу после обеда, до полудня, из лагеря вывести людей ему, конечно, не удалось, а вышли лишь к четырём часам дня. Но всё равно генерал был рад. Вышли и довольно бодро пошли по дороге на юг, на Висликофен, и уже на закате встали у деревни Киглиц у ручья, выставив со всех сторон крепкие пикеты. Палатки не ставили, еду не готовили, ели то, что брали с собой из лагеря, легли спать, не снимая доспеха. Волков так велел. Он волновался, боялся ночной атаки, почти не спал, изводил себя и других изводил. Все пикеты ночью сам проверил. А ещё зори не было, так он уже людей поднял и повёл дальше, всё в гору и в гору, на юг. Хоть дорога всё время шла в гору, его войско шло очень неплохо. Останавливалось, только когда артиллеристы просили привала, чтобы поменять одну упряжку коней на другую. Привалы были частые, пушки тяжелы, путь в гору, но три упряжки по шесть лошадей на каждое большое орудие значительно ускоряли ход.

— Идём так, как будто без обоза, — удовлетворённо говорил генерал своему первому помощнику.

— Долго из людей и лошадей жилы рвать не получится, — Карл Брюнхвальд сомневался.

— А нам долго и не нужно, — подбадривал его Волков, — Дорфус говорит, что мы уже сегодня после полудня будем у Висликофена.

— Дай Бог, — крестился полковник, — дай Бог.

До вечера было ещё далеко, когда на фоне неба появились стены и башни Висликофена. Фон Реддернауф подъехал и сказал:

— Противника поблизости нет… Если и есть, то в городе.

Город разросся строениями и вне стен. Ворота уже были заперты, а люди, особенно дети, бежали навстречу колонне войск с криками:

— Паписты идут! Эшбахт идёт!

«О, меня тут знают!».

Дети, одновременно и радостные, и перепуганные, глазели на колонны солдат. Бабы выбегали их ловить, хватали за руку, уводили прочь.

На пригорке, с которого было хорошо видно и город, и посады вокруг, собрались офицеры.

Стены города были невысоки, как и говорил Дорфус, башни рубленые квадраты, старый ров давно засыпался от дождей. Горожане и вправду страха не знали, на укрепления наплевав.

— А стены-то толстые, — сказал Эберст, оглядываясь.

— Толстые, но в трещинах, — отвечал ему капитан Дорфус, он указал рукой, — удобнейшая восточная стена. Вон на том холме можно поставить пушки.

— Верхушку надобно срезать, — сразу заявил капитан Пруфф. — Иначе пушки я там не поставлю.

— Инженер Шуберт, — произнёс Волков, — делайте как надобно капитану Пруффу. И как можно быстрее.

— Срежьте мне верхушку холма и постелите доски, чтобы мне при откате в земле не вязнуть. Тогда стрелять я быстрее буду, — начал сразу объяснять артиллерист, — а с восточного склона холма ещё и ступени прорубите, чтобы моим людям сподручнее было ядра и порох к орудиям подавать.

— Хорошо, я сейчас же начну, — обещал инженер.

— А я пока начну бить им по южным воротам, они самые большие, кажется, и место напротив ворот, за мостом, удобное, как раз для двух пушек, поставлю и выбью им пока ворота к чёртовой матери, — продолжал Пруфф. — Не могли бы вы мне, господин генерал, дать роту людей в прикрытие? Там посады вокруг, да ещё и на вылазку враг вдруг отважится.

Волков засомневался: нужно ли сие? Да, там действительно было удобное место для орудий, прямо напротив ворот, но это место также удобно и для вылазки из ворот как раз на артиллеристов. Ворота открой да старый подъёмный мост пройди, вот тебе и пушки, которые ворота ломают. Трофей. А если эти пушки потерять, так можно и возвращаться к реке, а после и на свой берег плыть — кампания окончена.

— Надобно ли это? — спросил он, ставя под сомнение слова Пруффа.

— Уж поверьте мне, господин генерал, — говорил капитан Пруфф с привычным для него апломбом, — я дважды осаждал города, дважды сам в осадах сидел, ещё раз осаду сбивал. Ничего того, что не надобно, я делать не буду. Разобью им двери ещё до ночи, они кинутся сюда их латать, всю ночь провозятся, а стену укреплять, которую я поутру начну бить, им времени не останется. Главное, чтобы вылазку их не прозевать, посему я и прошу у вас роту людей.

Ну не спорить же с ним, ещё надуется опять, обидится. Волков согласился:

— Полковник Эберст, дайте господину капитану первую вашу роту, а вы, майор Роха, дайте ему роту стрелков. Аркебузиров.

Роха и Эберст обещали тут же всё сделать, а капитан Пруфф, довольный, кланялся генералу и тут же отъехал к своим людям. Начинать с ними ломать ворота.

— Господа…, - продолжил генерал.

Все слушали его внимательно. Волков указал рукой на юг:

— Перекрёсток и южная дорога — ваши, полковник Брюнхвальд; здраво рассуждая, ждать удара врага нам в первую очередь с юга. Так что будьте тщательны, полковник. Палисады, контрпалисады, ров, рогатки, огороженные заставы, тайные пикеты, всё, как по военному искусству должно быть, пусть так будет.

— Не волнуйтесь, генерал, — заверил его Карл Брюнхвальд. — Всё будет как должно.

— Полковник Эберст, — продолжал Волков, — вам дорога и ворота западные. Направление сие тоже опасное, майор фон Реддернауф обеспечит нас дозорами и разъездами, но и вы будьте бдительны.

— Буду, господин генерал, — отвечал Эберст.

— Капитан Кленк, вам дорога, по которой мы пришли, и ворота северные, там же будет наш главный лагерь, обоз и стойла для кавалеристов, и стрелки тоже будут там. Ставьте лагерь по всем правилам.

— Сейчас же и начну, — обещал капитан Кленк.

Глава 20

Кавалер не мог сидеть на месте спокойно. Казалось бы, что нужно-то тебе, чего неймётся, Кленк и Роха ставят лагерь, ужин варится, дороги, ведущие к городу, запираются палисадами. Офицеры его не новички, и Брюнхвальд, и Эберст, и Пруфф на войнах седыми стали. Люди инженера Шуберта уже облепили холм, что был у восточной стены, фон Реддернауф отправляет разъезды во все концы. Время отдохнуть, ногу не бередить, она и так ноет после марша, поесть, может даже поспать, ведь не спал толком со вчерашнего дня. А генерал не может. Ему на месте не сидится.

Сидя на телеге у разложенной на мешках карте, он спрашивал у капитана Дорфуса:

— Если город будут деблокировать, откуда нанесут удар?

В том, что горцы попытаются это сделать, у него сомнений не было, он-то на их месте уж точно попытался бы, даже не имея больших сил. Дорфус тоже смотрел на карту:

— Ну уж не с севера.

Это и так было ясно. Оттуда они пришли, там силы горцам не собрать.

— На западе крупных городов нет: горы, деревни и граница, — продолжал капитан. — Думаю, если и придут, то либо с востока, либо с юга; скорее всего, с юга, в Мюлибахе войско соберут и оттуда пойдут.

Да, генерал и сам так думал.

— Сходите к капитану Пруффу, — заговорил он после минутного размышления, — кулеврины ему для пробития стен не понадобятся, пусть отправит их с канонирами на южный перекрёсток к полковнику Брюнхвальду.

— Да, генерал, — ответил капитан Дорфус, забрал карту и ушёл.

А он полез в седло и, уже усевшись, крикнул денщику:

— Гюнтер, есть что из еды у тебя?

Гюнтер нашёл. Даже к поварам бегать не пришлось. Принёс кусок ещё не чёрствого хлеба с подсохшим куском сыра, передал господину, и тот по въевшейся в него с юных лет солдатской привычке стал есть это прямо на ходу, в седле. Сначала поехал на западную дорогу к Эберсту. Ну, конечно же, неправильно его офицеры наметили палисады. Не удержался, полез советовать. Напомнил, что не только дорогу из города надо блокировать, но и дорогу к городу, то есть ещё и контрпалисад нужно ставить. А места под него офицеры не наметили. Те соглашались, обещали исправить. При этом он поймал на себе недовольный взгляд полковника Эберста. Кавалер его понимал, не дело генерала заниматься заборами. Дело генерала вести людей. А если генерал ездит и раздаёт советы ротмистрам, так значит, он, скорее всего, волнуется. А людишки, особенно нижние чины, отлично чувствуют, когда старшие волнуются, и начинают волноваться сами. А солдатам волноваться нельзя ни при каких обстоятельствах. А посему генерал должен быть спокоен и строг и во всякие мелочи, типа заборов, не лезть. С этим и ротмистры с капитанами разберутся.

И, поняв это, генерал уехал. Но не в лагерь, где ему уже разбили шатёр, а на южную дорогу, к полковнику Брюнхвальду. А тот ему без обиняков и говорит:

— Вы, господин генерал, напрасно не отдыхаете. Надобно вам вина выпить да поспать. А тут я и сам управлюсь, волноваться вам не о чем, уж поверьте.

— Я просто хотел узнать, прислал ли вам Пруфф кулеврины, — говорил Волков.

— Кулеврины мне тут будут очень кстати, — обрадовался полковник, — но пока артиллерист мне их не прислал. Уже знаю, куда их поставить, так что жду.

Он думал уже в лагерь поехать, а тут как раз гулко бахнула первый раз пушка. Он уже по звуку знал, что это била не картауна, а новое, недавно купленное орудие. Генерал обрадовался. А вот и дело, что оторвёт его от волнений, переживаний и никому не нужной суеты. Волков поскакал к городу, и все молодые господа ехали за ним, им тоже было интересно посмотреть, как ядра разбивают городские ворота.

Вокруг города селились те, кому за стенами купить дом денег не хватало. Особенно много было посадов вдоль южной дороги, по которой и ехал сейчас генерал. Люди выходили из домов, из лавок, кругом дела были, ещё вчера в лавках торговля шла, а тут раз — и война, враг пришёл, из пушек по городу палит. По дороге настоящие кавалеры ездят, с гербами неведомыми и знамёнами. Вот люди и выходили из домов, таращились на выезд генерала. По уму, так надобно было сжечь все посады вокруг города, а людишек разогнать, как и полагается делать при осаде, согласно ремеслу воинскому. Но он не хотел обозлять горожан и посадский люд. К чему плодить лишних врагов и людскую злобу? Так и доехал он до места, где прямо посреди улицы стояли пушки. Тут же были

пехотинцы, телеги с ядрами, с порохом. На одной из телег стоял капитан Пруфф.

— Вельдбеккер! Давай уже, не жди приказа, стреляй по готовности! — кричал он.

— Да, господин капитан! — кричал ему какой-то канонир, которого Волков ещё не знал. — Пали, ребята!

Один из канониров поднёс к запальному отверстию палку со скрученными вместе несколькими обычными тлеющими фитилями. Картауна так рявкнула, что кони под кавалером и молодыми господами заволновались, заходили, стали подскакивать, чуть подбрасывая вверх передние ноги, верный признак того, что могут и на дыбы подняться. Перепугались коняги.

А Волков видел, как ядро врезалось не в ворота, а правее, в стену башни, выбив из неё брызгами обломки старого кирпича.

— Дурак ты, Вельдбеккер, — снова кричит Пруфф, — ядро и два с половиной совка пороха кинул впустую! Как ты собираешься стрелять в движущиеся баталии, если ты в стоячие ворота попасть не можешь? Перережут нас горцы, всех перережут с такой твоей стрельбой.

— Извините, господин, — отвечает крепкий и бородатый канонир, — ещё не пристрелялся, не обвык.

— Не обвык он, — говорит Пруфф недовольно и тут видит генерала, начинает слезать с телеги.

— Господин генерал, мы уже начали, — капитан кланяется Волкову. Подходит ближе и аккуратно намекает, что генералу тут не место. — Господин генерал, здесь опасно.

— Что, враг стреляет с башен? — спрашивает кавалер.

— Что? Враг? — Пруфф поворачивается и смотрит на башни. — Да нет же, сии башни к артиллерии не приспособлены из-за зубцов, их строили, когда пушки ещё были не в ходу, как сейчас, — капитан на секунду замолкает. — Просто пороха для кидания ядра приходиться класть много, по два с половиной, а то и по три совка. Пушка может не выдержать, хоть и не старая ещё. В общем, тут опасно.

А Волкову уже поднадоело, что офицеры его отовсюду выпроваживают, он и говорит артиллеристу довольно твёрдо:

— Ничего, ремесло воинское само по себе опасно, мне не впервой, так что побуду тут. Посмотреть хочу, как вы ворота бьёте.

Пруфф вздыхает и разводит руками: ну, как вам будет угодно, я, мол, вас предупредил.

Генерал спешивается, находит себе место, где можно вытянуть ногу и откуда ему будут видны ворота. Усаживается. К этому времени уже заряжена новая его пушка. Лаутшланг готов, и форвардер криком сообщает о том капитану.

— Ну так запаливай, запаливай, говорил же, не ждите приказа, палите сами, — кричит Пруфф, снова залезая на телегу.

Лаутшланг бьёт басовитее, чем картауна. Ахнула так ахнула. Крупное ядро летит медленно, его даже видно. Чуть не долетев до ворот, оно со звонким щелчком чиркает о мостовую, что уложена перед воротами, и отскочив от неё, пробивает внизу одной из створок ворот аккуратную дыру.

«Выше надо брать».

Волков поворачивается поглядеть на Пруффа, а тот молчит, капитан знает, что канонир всё видел и сам, так что без окрика исправится.

Следующая готова стрелять картауна. Но не стреляет.

— Какого дьявола ты тянешь, Вельдбеккер?! — кричит Пруфф. — Пали уже, или ты ждёшь, пока солнце сядет?

— Сейчас, господин капитан, — кричит канонир, — не хочу опять промазать.

Сидит и сидит у пушки, все уже смотрят на него, а он всё копается. Волков уже начинает на него злиться: да сколько же можно?! Наконец канонир отходит от орудия и орёт:

— Запаливай.

Тут же к орудию подбегает артиллерист с длинной палкой, на конце которой тлеют фитили.

«Бахх»… Коротко и зло бьёт орудие, откатываясь назад. Много дыма, его клубы ветром доносятся и до генерала.

Ворота, как все стены, как и все башни города, были стары. Некогда они были необычайно крепки. Дуб, оббитый толстой железной полосой, готов был встретить любого врага лет сто пятьдесят назад. Любого врага сдержало бы прочное дерево, но не пушечное ядро. Ядро из картауны, разогнанное в длинном стволе двойной порцией пороха, ударило точно в стык створок. Прямо в железные края обеих половинок ворот. И ударило так, что одна из полос погнулась, а вторая так и вовсе отлетела от створки и с железным грохотом упала на мостовую перед воротами.

«Отлично! Не зря этот Вельдбеккер так долго целился».

— Ладно, неплохо, Вельдбеккер, неплохо! — кричит капитан Пруфф. — Продолжайте, ребята, продолжайте!

Волков ещё посидел, поглядел, как почти без промаха артиллеристы укладывают одно ядро за другим в старые городские ворота, и потом всё-таки уехал оттуда, чтобы не мешать людям работать.

Пообедал или, вернее, уже поужинал, посмотрел, как Роха и Кленк ставят лагерь. Он бы делал по-другому. И снова поехал объезжать окрестности, первым делом заехав на холм к инженеру Шуберту.

Несмотря на вечер, все везде работали, все трудились. Ни понукать, ни вдохновлять никого было не нужно. Офицеры объяснили всё нижним чинам, те понимали, что всё, что строится вокруг города, то для сохранения их же жизней, и не отлынивали. А пушки всё били и били по воротам. И этот звук успокаивал всех, кто его слышал, ну, разумеется, за исключением осаждённых.

Волков почти не спал, не мог от себя отогнать мысли. Вернее, вопросы. А вопросы были просты: откуда придут силы, что попытаются деблокировать город? Сколько при том будет людей? И когда это случится? Три извечных вопроса войны, над которыми всякий, кто хоть раз брал на себя смелость вести в бой людей, ломал голову. Три главных вопроса: Где? Сколько? Когда?

В общем, спал он урывками и встал ещё до зари, чтобы поговорить с возвращавшимися из разъездов кавалеристами.

Среди ландскнехтов нашлись охотники, который пошли ночью посмотреть, что там с воротами, хорошо ли побиты. Вернулись и рассказали офицерам:

— Двери разбиты в щепки, держатся на честном слове. И горожане их при этом не ремонтируют, и вообще ничего за дверьми не слышно. Словно спят, сволочи. А ещё эти дураки раньше времени опустили решётку. И поэтому ядра, пробивая ворота, ещё и всю решётку им переломали.

— И никаких ремонтных работ они не ведут? — удивлялся Эберст.

— Ни единого звука слышно не было, ни огонька не видно, — отвечали лазутчики.

— Хм, — хмыкнул полковник Брюнхвальд, — «коридор» нам готовят. Думают, что мы ворота добьём и через них в город пойдём.

«Да, скорее всего, так и есть. «Коридор», «крысиный тупик», «каменный мешок» — названия разные, суть одна: бойня для вошедших, и горожане наверняка уже это приготовили».

Волков бывал в таком коридоре однажды. Тогда свою гвардию в пролом стены вёл сам молодой герцог да Приньи. Повёл сам, чтобы перед сиятельными своими дружками удалью своей похвастать. Больших потерь, чем в тот день, гвардия герцогов де Приньи вряд ли когда несла.

— Да, — согласился генерал, — надобно пушки перенести на холм и начинать бить стену, делать большой проём. В «коридор» через ворота я людей не поведу. Инженер Шуберт, вы подготовили позиции для артиллерии?

— Почти всё готово, — отвечал инженер. — Вырублю только ступени, как солнце встанет.

А тут Пруфф и говорит:

— Дозвольте вам возразить, господа офицеры, и вам, господин генерал.

Все молча уставились на артиллериста, ожидая, что он скажет, и тот заговорил:

— А я предлагаю добить ворота до конца и войти в город. Да, я знаю, что такое «каменный мешок», но раз мы о нём знаем, то и неожиданностью он для нас не будет. Возьмём с собой фашины, доски от арбалетных болтов и потихоньку войдём в город, посмотрим, что да как, и если они нам подготовили засаду, так просто подожжём фашины, устроим в городе пожар, сушь вон какая стоит, подожжём, что сможем, да отойдём.

— А бывали ли вы в таких «мешках», дорогой капитан? — поинтересовался полковник Эберст. И поинтересовался с едва заметной издёвочкой.

— Нет, — отвечал артиллерист, — но я такие «мешки» сам устраивал, — и тут же едко добавил, глядя на полковника: — А если среди пехотных офицеров храбрецов не найдётся, так я сам в ворота готов штурмовую колонну повести.

Чтобы прервать дискуссию в подобном тоне, Волков говорит:

— Инженер Шуберт, пока ступени не рубите, подготовьте штук сто фашин и щиты из досок, полсотни будет довольно. Может статься, что всё это к полудню и понадобится.

Уж никто бы не сказал, что капитан Пруфф душка или, к примеру, приятный человек, но то, что он твёрд, как и положено офицеру, и что опытен, тут ни у кого сомнений никогда не возникало. Волков и на секунду не усомнился в том, что если надобность возникнет, то артиллерист станет во главе штурмовой колонны. Другое дело, сможет ли он равноценно заменить офицера-пехотинца? Но встать впереди, под знамя, он точно не испугается.

— Хорошо, капитан, будь по-вашему, — сказал генерал, — если до полудня доломаете ворота, решим, кому пойти в город.

Пруфф, как и всякий самолюбивый человек, всегда радовался, когда выходило по его. И сейчас, кланяясь генералу, он улыбался. А Волков с едва сдерживаемым волнением думал о том, что колонну поведёт сам. Да, сам. Ведь ничто его сейчас так не истязало, как вынужденное генеральское безделие. А ещё он находил оправдание себе в том, что у него ещё и лучший в армии доспех. Как в таком доспехе отсиживаться в шатрах? Он уже был готов идти.

«Быстрее бы Пруфф управился с воротами».

Единственное, о чём он теперь думал, так это о том, что сказать офицерам, когда они его начнут отговаривать.

Глава 21

Не зря он выматывал кавалеристов разъездами. Ни коням, ни людям покоя не давал. Знал, что люди устают, что коней мордуют, что злятся на него, что в какой час ни возьми, а половина его кавалерии, в седле, объезжала округу. И в этом он никакого снисхождения не знал. Требовал, чтобы всё вокруг было изведано.

Хватило ему мужицкой засады у реки.

Только-только чуть посветлело после ночи, ещё туман не развеялся, ещё роса не сошла, едва бахнула первая пушка по воротам, он едва завтракать сел, а к нему пришёл Румениге и сказал:

— Кавалерист привёл молодца какого-то. Говорит, поймали его, когда он в город пробирался.

Гюнтер принёс от повара супную чашку из толстой глины, горячую и полную кофе, сливки и масло на стол ставил, сахар. Хлеб резал. А Волков про свой кофе тут же забыл:

— А ну давай его сюда.

Уставший кавалерийский ротмистр привёл молодого парня лет семнадцати с разбитой мордой, в одежде невоенной, хорошей, но грязной, и со скрученными за спиной руками.

— В город пробирался, — говорит ротмистр, — к концу ночи пройти хотел, мы за ним поехали, а он вскачь в лес, у нас кони за ночь устали, а он на свежем был, думали, уйдёт, а он на ветку налетел да свалился. Как брали его, так за железо, подлец, хватался.

— Ну, — говорит Волков, — зачем пробирался в город?

— Никуда я не пробирался, — бурчит молодец, а сам глаза отворачивает.

Волков ни секунды не сомневался, что это гонец.

— Бумаг при нём не было?

— Нет, господин генерал, — отвечает ротмистр.

— Калите железо, жгите его до тех пор, пока всё не скажет или не помрёт, — распорядился кавалер, принимаясь за свой кофе, пока не остыл.

Ротмистр кивнул и поволок молодца прочь. Но генерал не успел завершить завтрак, уже пришли к нему Брюнхвальд, Эберст, Дорфус. Они тоже прознали, что поймали человека, что в город пробирался, и говорили с ним о делах, а офицер вернулся и привёл лазутчика.

— Всё сказал, кулаками вразумился, и пытать железом не пришлось, — сказал ротмистр. Он дал кулаком молодцу по затылку. — Ну, говори генералу, что мне говорил.

— В город я пробирался, — сказал молодой человек весьма печально.

— Кто велел? — сразу спросил Эберст.

— Полковник Майфельд, — сразу ответил лазутчик. — Сказал в город ехать к коменданту Велерингу.

— И что ты должен был сказать коменданту?

— Чтобы держали город десять дней. Что через десять дней он вернётся с людьми.

— Вернётся? Откуда? — спросил генерал.

— Из Бёльденгена. Полковник идёт туда собирать людей из окрестных мест.

Дорфус сразу стал разворачивать карту на столе у генерала, тот даже помогал ему, составляя посуду на край стола.

— Бёльденген, Бёльденген, — повторял капитан, разглядывая карту. — Значит, на западе. У самой границы с Эйпенцелем, у Юнг-Хольцкого перевала. Почему там, почему не в Мюлибахе собирают людей?

— Полковник этот ждёт райслауферов из соседнего кантона, — вспомнил Волков письмо купца Гевельдаса. — Тысяча четыреста человек их будет.

— Именно, — воскликнул Дорфус. Он поднял глаза на лазутчика. — А ну говори, мерзавец, сколько наёмников ждёт твой полковник?

— Откуда же мне такое знать, — нехотя говорит молодой человек, — знаю, что будут не все, меньше их будет. Говорили, что всего девять сотен придёт.

— А сколько уже собрал полковник? — снова спросил Эберст.

— Пока две сотни людей пришли, — отвечал молодой человек.

Офицеры стали расспрашивать его дальше, но больше он ничего ценного уже не говорил. Скорее всего, и вправду не знал. Наконец генерал махнул рукой: уводите.

— А как с ним быть? — спросил ротмистр.

— Думал, вы знаете, — отвечал генерал и знаком показал на шею: повесить негодяя. И пока ротмистр не ушёл, произнёс: — Ротмистр, вам и людям вашим двадцать талеров.

Офицер молча поклонился, но было видно, что он доволен суммой, после поволок начавшего было рыдать и клянчить пощаду лазутчика от офицеров прочь.

Теперь ему и не было нужды объяснять офицерам, что нужно торопиться.

— Либо берём город за пять дней, либо придётся выдвигаться, оставляя город у себя в тылу, и давать полевое сражение этому полковнику, — сказал Брюнхвальд.

— Боюсь, что полковник тот будет не один, думаю, что они и на юге, в Мюлибахе, собирают людей, — добавил капитан Дорфус.

— Надо брать город, нужен штурм, раз ворота уже разбиты, — произнёс полковник Эберст задумчиво. — Иначе придётся отходить к обратно к реке.

«Вот и славно, что вы это понимаете».

— Господа, — начал Волков, — прошу вас, соберите в ротах охотников, первым делом доппельзольдеров и стариков, мне надо будет триста человек в первой колонне, а во второй уже пойдёте вы, господа, с тысячею человек.

— Вам надо будет? — удивлённо или даже с негодованием спросил капитан Дорфус. — Господин генерал, неужто сам вы намереваетесь идти в пролом в первой колонне?

При этом он обвёл взглядом других офицеров, ища у них поддержки. Но полковники Брюнхвальд и Эберст молчали, они уже согласны были с решением генерала.

— От Рохи я возьму сто человек аркебузиров, и полсотни ваших, Эберст, арбалетчиков, — продолжал генерал, и не подумав отвечать капитану. — Прошу вас, господа, идите в полки и отберите людей для первой колонны.

На этом завтрак и быстрый утренний совет были закончены. Он пошёл к коню, а Дорфус, в дерзости своей не умерен, шёл рядом и учил генерала:

— Не должно первому офицеру идти в самое опасное место. Разве можно рисковать вами в земле, где каждый человек нам враг.

— Должно, — сухо отвечал кавалер зарвавшемуся молодому офицеру. — Иногда нужно первому офицеру под знаменем становиться в первую линию.

— Иногда, господин генерал, иногда, когда выхода другого нет, когда решается всё в битве.

— Сейчас именно всё и решается, капитан, вся кампания наша, может так статься, сегодня в этом проломе и решится.

Дорфус ещё что-то говорил ему, но кавалер уже садился на коня и не слушал капитана.

Покинув лагерь, что перекрывал северную дорогу к северным воротам города, он поехал на юг, туда, где били и били тяжёлые пушки.

Пруфф на этот раз не стоял на телеге, а раздобыл где-то кресло.

Генерал был удивлён, одна створка двери уже рухнула на землю, а другая криво висела на железе, вся разбитая в щепки. За нею виднелась и переломанная решётка, она тоже почти лежала на земле.

— Так что, можно уже и заходить? — спросил Волков.

— Хочу вон ту створку наземь скинуть, иначе затруднит проход колонны, — отвечал Пруфф.

— Добивайте, пойду надену весь доспех, и уже начнём строиться, — Волкову не терпелось начать дело. Аж кулаки сами сжимались.

Тут оба офицера развернулись на крик:

— Где генерал?

Из-за домов выехал всадник, а пехотинец из охраны батареи показывал ему на офицеров. Всадник увидал Волкова и чуть ли не галопом поскакал к нему.

— Говори, — жёстко, беду ожидая, произнёс генерал, когда всадник подъехал к нему.

— Господин, парламентёры в лагерь приехали.

— Кто? — не понял слышавший это Пруфф.

— Какие парламентёры? — также не понимал генерал.

— Из города, с ветками пришли, с барабанщиком. Вас спрашивают, их пока майор Роха принимает.

— Продолжайте стрелять, Пруфф, — кинул он капитану, уже разворачивая коня.

Сказал и поскакал со своим выездом в лагерь.

С барабанщиком пришёл офицер с двумя сержантами. Один из сержантов держал знамя с городским гербом. Офицер кланялся:

— Господин бургомистр спрашивает, согласится ли господин Эшбахт принять его.

— Кавалер Эшбахт, — резко поправил парламентёра Максимилиан, — лучше вам обращаться к монсеньору кавалер Фолькоф фон Эшбахт.

Парламентёр поклонился ещё раз:

— Соблаговолит ли кавалер Фолькоф фон Эшбахт принять бургомистра свободного города Висликофена господина Фабельмана?

— Что хочет бургомистр? — спросил Волков.

— Бургомистр желает поговорить об условиях откупа от осады, — отвечал ему офицер.

— Откупа? — Волков даже засмеялся. — Через час ждите штурма, если отобьётесь, поговорим об откупе.

— Так вы не желаете получать выгоду? — удивился парламентёр.

— Я возьму ваш город и получу всё, — резко заговорил генерал уже без всяких усмешек. — Если надумает, так пусть бургомистр приедет говорить о капитуляции. Больше говорить мне с ним не о чем.

— Я передам бургомистру, — сказал офицер.

— Я жду час, — повторил кавалер. — Только час.

Фейлинг и Гюнтер помогли ему надеть весь доспех, кроме шлема, Максимилиан разворачивал и смотрел знамя, молодые господа тоже все были уже облачены, уже готовы, предвкушая бой. Стрелки, которых Волков намеревался взять с собой на штурм в первой колонне, уже вышли из лагеря и пошли к южным воротам.

Но тут над башней северных ворот появился трубач, и ворота раскрылись. И из них стали выходить люди, не менее дюжины, а среди них, под знаменем города, на муле, которого вели под уздцы два солдата, ехал человек.

— Не иначе как сам бургомистр едет, — удивлялся Роха.

— Неужели капитулировать надумали? — также удивлялся капитан Кленк. Он тоже был при доспехе, его люди должны были идти в пролом сразу за отрядом Волкова.

Генерал не хотел торопиться, он очень надеялся, что так и есть, что это делегация едет говорить о почётной капитуляции. Но не хотел делать преждевременных выводов. Он ждал, пока горожане подойдут. Только бросил капитану:

— Кленк, распорядитесь впустить их в лагерь.

Старый и полнокровный человек, бургомистр Фабельман принял безропотно все его требования. Он стоял перед сидящим генералом, опираясь на палку. И тот не думал предлагать ему сесть. Бургомистр потел в своей старомодной и большой шубе, его лицо, от полнокровия изрезанное сетью мелких сосудов, было почти что синим и мокрым от пота. Он ненавидел генерала и едва скрывал это, но после каждой фразы врага лишь устало кивал.

— Цитадель отдадите под гарнизон мой.

— Как вам будет угодно, генерал, — отвечал господин Фабельман.

— Приворотные башни отдадите моим людям под охрану. И городской арсенал весь беру себе.

— Да, конечно…, - бургомистр кивал головой.

— Гарнизон мой, четыреста человек, обещаете кормить, как своих солдат кормили, а офицерам еду подавать офицерскую, и всё от казны города.

— Да, генерал, — отвечал старик.

— Деньги…, - он сделал паузу. — Ну, коли сами пришли с честью, то лишнего просить у вас не буду… Четыре тысячи гульденов.

— Что ж, воля ваша, — нехотя произнёс бургомистр.

— И ещё, — генерал опять сделал паузу, — хоть в сеньоры я вам не набиваюсь, но над башнями и над городом флаги будут висеть мои.

Тут старый бургомистр встрепенулся. Глаза раньше держал вниз, а тут уставился зло на кавалера, палку своими стариковскими белыми пальцами перехватил. Волков уже думал, что сейчас перечить начнёт. Но нет, сдержался старик:

— Ваша воля.

— Да, то воля моя, воля победителя, — твёрдо продолжал генерал, — а жителям скажите, что спасли их от моих людей, если бы не приехали сейчас ко мне, так был бы вам в городе грабёж, а женщинам вашим бесчестье. Деньги… Даю вам срок три дня, чтобы золото собрать. А полкам моим пусть ворота отопрут прямо сейчас.

Бургомистр кланялся, всё это ему не нравилось, но старик понимал, что генерал прав, золото и позор уберегли город от беды страшной.

А генерал понимал, что у города нет сил отбить его штурм. Теперь он чуть-чуть успокоился.

— Капитан Кленк, — позвал он.

— Да, генерал, — отзывался тот.

— Бургомистр господин Фабельман сейчас прикажет отворить ворота, баталия ваша пусть идёт в город, возьмите цитадель, арсенал, все городские ворота под охрану.

— Будет исполнено, — отвечал ландскнехт, сразу поворачиваясь, чтобы уйти.

— Капитан Кленк, — снова окликнул его генерал. И когда бургомистр стал удаляться, добавил негромко: — Под страхом смерти запретите людям обижать горожан.

— Да, конечно, — отвечал Кленк.

«С этими разбойниками иначе нельзя, с них станется».

Глава 22

«Удача», — сказал бы кто-то. И, может, был бы прав, и кавалер с ним согласился бы. «Длань Господня», — сказал бы кто-то другой, и кавалер изо всех сил сказанное поддержал бы. Но сам он думал о том, что вовремя пришёл к городу. Его появление было явно неожиданным для врагов. А бесконечные и даже ночные разъезды, за которые его проклинали кавалеристы, теперь обернулись поимкой лазутчика полковника Майфельда. Другой опять сказал бы: «Везение». Но умный бы ответил: «Помилуй Бог: удача, везение, Длань Господня… А может, уже и умение?». Зря, что ли, он с младых ногтей с войн не вылезал, пройдя лестницу от самого захудалого и бедного солдата до генерала. Не одной же удачей и везением пройден тот путь.

Он въезжал в сдавшийся город в полном боевом облачении, в роскошном ваффенроке. Под знаменем, с выездом, с гвардией, с трубачами и барабанщиками. Шлем не поленился надеть. Мало ли тут обозлённых горожан, что с арбалетом управиться сумеют. Так и въехал в город под трубы и барабан, но уже после вошедших сюда ландскнехтов.

Первым делом он, конечно же, хотел посмотреть арсенал. Он не надеялся, что найдёт там пушки, были бы у горожан пушки, так они попытались бы отбиваться от Пруффа. И на мушкеты у него особых надежд не было, но вот поножи, наручи, латные перчатки и рукавицы он хотел бы найти. Да и дорогие доспехи, включая стёганки и подшлемники, лишними не были. Чуть-чуть не доехал до арсенала, заехал посмотреть цитадель, в которой уже обустраивались и располагались ландскнехты. Прошёлся с Кленком по стенам, осмотрел ворота. Удовлетворён не был. Всё старое. Стены кривы, ворота провисли. Горожане много лет не видели около города врагов. Это было очевидно.

Уже хотел было ехать в арсенал, но тут караульные пропустили в цитадель трёх всадников. Двое были кавалеристы из людей фон Реддернауфа, а третий… То был усталый до изнеможения человек в простой и весьма грязной одежде, но уже по большому ножу на поясе и по крепким ботинкам было видно, что он из солдат.

От всякой вести сейчас он иначе чем беду не ждал. Будь то очередной лазутчик, так кавалеристы на коня бы его не посадили. Он и Кленк смотрели на грязного человека и ждали, пока тот спешится. Волков по лицу Кленка понял, что тот тоже ждёт беды.

— Да говори уже, — нетерпеливо произнёс капитан ландскнехтов, когда человек, подойдя к ним, кланялся.

— Господин, беда.

А Волков уже знал, откуда это солдат:

— Горцы разгромили лагерь, — опередил он солдата.

— Когда я уходил, так ещё не разгромили, — рассказывал солдат, — мы отбились. Он насели с двух сторон, пытались завалить восточный ров фашинами, потом подожгли их, думали стену сжечь, но мы стену потушили. А ночью я и мой товарищ вызвались охотниками идти к вам. С разных стен слезали, где он теперь, не знаю.

— За храбрость будешь вознаграждён, — сразу обещал генерал, — говори, сколько их?

— С востока пришло больше пяти сотен.

«Это ерунда, в лагере почти четыре сотни людей, и семь десятков из них арбалетчики».

— Это те же горцы, что с вами дрались за лагерь, — продолжал солдат. — Арбалетчики говорили, что флаги те же, офицеры те же, — говорил уставший человек, — но то полбеды.

— Что ещё? — спросил Волков.

— Горожане, ублюдки, они тоже пришли. Не меньше трёх сотен, и двести из них были арбалетчики.

Волков даже не заметил, как его лицо налилось чернотой, как вытянулись губы в нитку, как сжались кулаки. Но он продолжал слушать солдата, не перебивая того и не задавая ему вопросов.

— Очень многих поранили, у них получилось три сотни арбалетчиков против семи десятков наших, болты от них как ливень лились, многих наших ранило до вечера, пока мы штурм отбивали и стену тушили.

— А они много потеряли? — спрашивал Кленк.

— Им тоже досталось, — солдат вспоминал. — Может, столько же, как и у нас, ранено.

Чтобы отогнать выжигающую его злость, Волков просил Фейлинга помочь снять с него шлем, после стянул подшлемник, и пока Кленк расспрашивал солдата, он рукой растирал себе лицо, пытаясь при том успокоиться: все успехи, в том числе и взятие города, всё было поставлено под сомнение атакой на лагерь. Капитан ландскнехтов всё ещё что-то спрашивал и спрашивал, а солдат ему что-то отвечал и отвечал, а генерал уже знал: ему придётся возвращаться к реке.

Видя состояние сеньора, Максимилиан снял с луки седла флягу и протянул её ему:

— Возьмите, кавалер.

— Вино?

— Вода.

— Прекрасно, — он стал умываться.

Ему нужно было успокоиться. Иначе снова потянется боль по всей длине левой руки, от ключицы и до самого безымянного пальца, и снова будет отдаваться в груди резью. Отчего он так злился? Нет, не на врага, враг есть враг, и если ты его не нашёл и ушел, оставив его у себя в тылу, так что ж тебе злиться — сам виноват. А злился он на горожан. Волков был оскорблён их вероломством. Он с ними был ласков, ни в чём не ущемил, несмотря на то что они вышли против него. Взял денег — так что ж, война. По-другому на войне не бывает. А они вон как поступили. Презрели ласку, вероломные.

«Правильно про них сказал солдат: ублюдки».

Ах, как это путало все его планы. Казалось, город сдался, то большая, большая удача. Он уже думал выдвигаться на запад, к Бёльденгену, Юнг-Хольцкому перевалу, откуда пожалуют наёмники из соседнего кантона, чтобы раздавить их там же, на месте, и не дать полковнику Майфельду собрать серьёзное войско. А теперь что? Теперь из-за горожан Мелликона ему нужно возвращаться на север, к реке, деблокировать свой лагерь. Ведь если лагерь будет потерян, у него останется только одна задача — убраться на свой берег живым и вывести туда войско. Ну как тут не помянуть горожан, вот он и поминал их, скрипя зубами:

— Ублюдки, падаль придорожная, бесчестная погань, еретики…, - он огляделся. — Эй, господа, есть у кого вино?

Румениге тут же дал ему свою флягу.

Генерал отпил из неё как следует, вытер губы рукой, пригладил недельную щетину и сказал:

— Максимилиан, немедля собирайте офицеров на совет.

Он уже успокоился. Он уже знал, что нужно делать. И делать это надо было так, как ему нравилось, то есть быстро.

Ни у кого из офицеров не было ни малейших сомнений, что надо возвращаться к лагерю. Ни у кого не было сомнений в том, что войско делить нельзя. На вражеской территории дело это весьма опасное.

— Выступать надо немедленно, — говорил Брюнхвальд. — Если горцы возьмут лагерь, останемся без провизии и без связи с берегом.

— Лагерь отлично укреплён, — говорил Кленк. — Без пушек или без большого превосходства в людях его не взять. Но идти туда, конечно, надо.

— Его не взять… Это в том случае, если там надёжный офицер, — продолжал Карл. — Господин полковник, этот офицер, которого мы там оставляли, достаточно ли крепок духом?

Эберст был уверен:

— За капитана Неймана я готов поручиться. Будет стоять до конца, но и он может быть ранен или убит. Так что будем уповать на Господа.

— Всё пустое, господа, — прервал разговоры генерал, — то, что мы снимаем лагерь и идём на юг, то и обсуждать нет нужды, как и качества офицера, держащего лагерь. Нам надо быстро решить, кого мы оставим комендантом города Висликофен и какой назначим ему гарнизон.

И вдруг все офицеры и замолчали. Никому не хотелось бы тут оставаться. Кругом беспощадные горцы, что в плен не берут никого. Если лагерь потерян, то и припасы потеряны, армии придётся уходить на тот берег, и что тогда будет с гарнизоном и офицером, который тут останется? Придётся ему пробиваться к реке самому, со своим отрядом. Случись такое, так дело это было бы абсолютно безнадёжное. Волков всё это понимал и говорил:

— Если не сложится у нас, обещаю, что за гарнизоном я вернусь и выведу его к реке.

Офицеры переглядывались и молчали. А Волков никого не подгонял, пусть все подумают как следует, вопрос-то важный. И полковник Эберст не выдержал:

— Ну, вижу я, что других достойных, кроме меня, тут нет, — полковник Эберст усмехался.

Брюнхвальд и Кленк благоразумно промолчали, а вот генерал был честен и прямолинеен:

— С полковником Брюнхвальдом я уже не первый год, мне с ним привычно, капитана Кленка с его разбойниками я тут не оставлю, лучшей кандидатуры в коменданты кроме вас, полковник Эберст, мне не сыскать. Отберите себе четыре сотни людей из своего полка, забирайте всех своих арбалетчиков, запирайтесь в цитадели с едой и ждите меня, я буду через пять дней. Скажите своим людям, что я буду через пять дней, кто бы ни пришёл из врагов и с какой армией ни пришёл бы, я сюда вернусь через пять дней. И чтобы они не волновались, я оставлю вам кулеврины. За ними-то я обязательно вернусь.

Теперь Эберст стал готовиться, стал отбирать себе людей, собирать провиант, дрова, болты, порох, ядра для кулеврин. Брал с запасом, никак не на пять дней. И правильно, офицер должен предвидеть всякое. И худшее в том числе.

Волков же велел собираться, но сначала готовить хороший обед, чтобы люди дотерпели до следующего утра, так как идти он собирался до темноты, до ночи, и поутру хотел выйти ещё с темнотой. Он очень торопился и сделал до привала почти две трети пути.

Глава 23

Ещё до зари, когда солдаты наспех ели, а возницы и кавалеристы занимались лошадьми, он уже был готов и звал к себе фон Реддернауфа.

— Ждать нас нет нужды, майор, идите вперёд, поспеете туда ещё до заутрени. В бой не лезьте, главное — разузнайте, что там да как, взял ли враг лагерь, нет ли, где он, сколько его, а когда мы подойдём, так и начнём дело.

Фон Реддернауф кивал: да, понял. Понял.

— Оставьте мне пятьдесят человек для разъездов, а сами вперёд выступайте без обоза. Поторапливайтесь, но так, чтобы лошадей не замордовать.

— Только напою коней и сразу выйду, — отвечал кавалерист.

Так он и сделал, ушёл быстро, когда ещё не рассвело.

Дорога была известна, да ещё шла от гор к реке, Пруфф всего один раз перезапряг лошадей, так что шли весьма бодро. Ещё полудня не было, когда подошли к лагерю. Сердце отлегло. Капитан Нейман ни убит, ни ранен не был, лагерь был цел. А враг стал отходить даже раньше, чем тут появились кавалеристы фон Реддернауфа. Видно, выставлены у них были дозоры и предупредили их о подходе врага. Кавалеристы лишь видели хвост колонны, но атаковать не стали. Генерал не велел.

А лагерь-то выстоял. И опять тому причиной была его назойливая тщательность, его придирчивость и докучливость. Солдаты не очень-то любят усердствовать. А офицеры идут у нижних чинов на поводу, не хотят их принуждать. А вот он всех изводил своими пожеланиями и придирками к сделанной работе. Вот и стоит лагерь, и люди в нём живы, и провиант с телегами и лошадьми цел. Два штурма форт выдержал, и восточную стену горцы поджечь толком не смогли, потому как ров глубокий.

— Два штурма было, — рассказывал капитан, — и когда первый раз пришли, то уже шли с лестницами, фашинами и досками, ров закидывать. Уже готовы были. Внезапно начали, думали нас врасплох взять.

— Это были те, которых мы из лагеря выбили? — спросил Карл Брюнхвальд.

— Да, ваши арбалетчики говорили, что знамёна те же, офицеры те же. Видно, хотели исправиться.

— Провиант они хотели сжечь, — сказал Волков, это ему ясно было, как день Божий. — Потери у вас большие?

— Большие. В основном от арбалетов, горожане пришли, человек триста пятьдесят, из них двести арбалетчиков. Замучили нас болтами. Убитых немного, человек семнадцать с утра было, может, уже и ещё кто помер, а вот раненых очень много, девять десятков. Одолевали нас арбалетчики, из-за тына головы не высунуть было. Хорошо, что пушки мне оставили, они выручали. Пару раз попали неплохо по сволочам.

— Многих побили за два штурма? — спрашивал Кленк.

— Думаю, что столько же. Сотню, наверное. Или, может, даже меньше. У них-то арбалетчиков было три с половиной сотни, а у меня едва семь десятков, — оправдывался капитан Нейман.

— Вы молодец, — произнёс генерал, — упрёка для вас нет. Это мы отпустили врага из лагеря, а кавалеристы его потом не нашли, я думал, что они на юг ушли. А они тут были, поблизости…

Он замолчал, задумался.

Да, Нейман был молодец, но что ему теперь делать? Потери, потери, потери — его армия таяла прямо на глазах. Теперь гарнизон лагеря нужно пополнить, а где взять людей? Кроме как из рот, так больше и негде.

Тут теперь ещё сотню придётся оставить, в Висликофене четыреста человек. А если ещё город взять, ещё гарнизон ставить, так у него в ротах почти ничего не останется. Как воевать? Он не думал, что такие большие гарнизоны везде оставлять придётся. Нужно было ему пополнение. Можно, конечно, Мильке отправить во Фринланд людей собирать, хоть пять сотен набрать, деньги есть, денег горы, но три дня туда, две недели там, три дня обратно — три недели, а лучше считать, что месяц, на то уйдёт. Месяц! Это при том, что у большей части его людей контракт закончится через два месяца. И продлять они его не захотят, потребуют добычу взятую раздать и домой их отпустить. Получается, что нет смысла и начинать новый набор, только деньги впустую потратить.

В телеге рядом мешки с горохом, а из одного мешка торчит арбалетный болт. Много болтов валяется на земле тот тут, то там.

На телеге рядом рубаха в почерневшей, засохшей крови. Он подходит к телеге, вытаскивает из мешка болт. Держит его в руке, смотрит на него:

«Мелликонцы, вероломные твари. На ласку злобой ответили, они ещё Брюнхвальда избивали, с того всё и началась. Они зачинщики распри, они! Что ж, будет вам и моя злоба, горная сволочь, чести не ведающая. Впрочем, когда это горцы честь знали? Не было такого! Вот и с ними церемониться нечего».

Он увидел перевёрнутую лавку, поднял её и сел:

— Мильке!

— Да, господин генерал.

— Покличьте с того берега баржи, пусть раненых туда заберут. Тут им делать нечего, а там мой монах с лекарями.

— Будет исполнено.

— Господа, — он смотрит на Кленка, Брюнхвальда, Реддернауфа и Пруффа, — скажите людям своим, что до утра город Мелликон в их власти. Пусть до утра ни одного дома в городе не останется, всё сжечь. Лавки, сараи, амбары, торговые ряды… Всё, всё сжечь!

Он опять посмотрел на арбалетный болт:

«Я вам покажу, псы горные, как моих людей болтами шпиговать!»

— Эшбахт, виват! — радостно воскликнул Кленк. — Мои люди уж очень такому делу рады будут.

— Да, — сказал Карл Брюнхвальд, — городок-то не бедный.

— Господин генерал, — вкрадчиво поинтересовался Габелькнат, — а нам можно принять участие в грабежах?

— Габелькнат, вы же из богатой семьи! — заметил ему капитан Дорфус со смехом.

— Всё равно хочется, — отвечал молодой человек.

— Никому не возбраняется. Даже офицерам, — сказал генерал, вставая. И тут же, направив арбалетный болт в сторону капитана ландскнехтов, продолжил: — Но… Особенно вас, Кленк, это касаемо… Скажите людям своим, что я не потреплю ни поножовщин, ни драк, ни из-за баб, ни из-за денег. Пусть сержанты и ротмистры приглядывают за людьми.

Сообщение о том, что генерал Эшбахт дозволяет взять город на меч, сразу всколыхнуло войско. Даже среди тех, кто был ранен в осаждённом лагере, нашлись те, что отказались ехать лечиться, а решили остаться и как следует отомстить горожанам грабежом и насилием над их женщинами.

Прискакали кавалеристы и сообщили, что по западной дороге из города уезжают и убегают люди с барахлом.

— И до них уже дошло! — огорчались солдаты, готовясь бежать в город.

— Кавалеристы, дурьи головы, чего же вы их выпускаете? Они же с деньгами бегут! Ловите их, не давайте убегать!

— И баб, баб особенно ловите.

Даже обозные возницы, загнав свои телеги в лагерь и даже не выпрягая лошадей, бежали в город. Все шли туда.

— Скажите своим людям, чтобы не расстраивались, — говорил генерал капитану Нейману, солдаты которого охраняли лагерь и, естественно, никуда уйти не могли, а лишь с тоской глядели поверх частокола на уходящих товарищей, — я прикажу офицерам, чтобы вам отсчитали часть добычи.

— Прекрасно, господин генерал, а как насчёт вина и баб? — отвечал капитан.

Волков лишь усмехнулся. Кроме охраны лагеря, он оставил в резерве сотню ландскнехтов, хоть те и очень хотели пограбить, и ещё разослал разъезды по дорогам. Армия во время грабежа была весьма уязвима, генерал сам помнил один случай, когда он и его товарищи побежали грабить обоз разбитого врага, а враг, чуть отойдя, собрался с силами, построился и с треском и огромными потерями выбил их из своего обоза, да ещё и дальше погнал. Так что нужно было быть настороже. Особенно когда вокруг бродит побеждённый, потрёпанный, но не сломленный враг. Война зачастую, что маятник.

Особенно хорошо пошли дела у кавалеристов. Они грабить дома не пошли. К чему им это? Тогда, когда пешие солдаты входили в город с востока, фон Реддернауф с двумя сотнями своих людей проехал вдоль всего города и выехал к западной его конечности. Зачем грабить дома да мучать горожан, избивая их, пока не отдадут спрятанное серебро, когда можно их ловить на выходе из города и просто обыскивать? Это уж если они упрямиться начнут, тогда, конечно, без кулаков, палок, а иной раз и без железа не обойтись, но многие из тех, что бежали, кошельки сами отдавали, лишь бы их жён и дочерей не трогали. Кавалеристы были люди благородные, обещали у таких людей не трогать баб, но всё равно всех обыскивали. И даже тех, кто сам отдал кошелёк.

Люди существа лживые, ушлые, предложат сами тебе малое, чтобы сберечь большое, спрятанное под рубахой, или под юбкой дочери, или в пелёнках младенца. Но майор фон Реддернауф был очень, очень опытным человеком, как и офицеры его, и как люди его. Всё это он уже видел, обо всём он уже знал.

Вот и шарили кавалеристы по телегам и наспех собранным узлам в поисках серебра или даже золота. И не пропускали никого, особенно всякого, кто считал себя важным человеком. Уж этих обыскивали особенно: колечко у тебя золотое, подавай сюда, у бабы твоей золото в ушах, и это позвольте. Конь у тебя? Веди сюда коня. Бархат, мех, парча, шёлк? Скидывай, и ничего, что ты в исподнем пойдёшь, главное, что пойдёшь, и со всеми членами своими. Да, ещё спасибо скажи, что дочерей твоих отпустили, а не в лагерь увели на недельку или не увезли их на тот берег и не выдали замуж за нищего солдата-паписта. Ну, говори спасибо, подлец, за то, что по-доброму с тобой обошлись, да ещё кланяйся, кланяйся. Ниже, а не то гляди у меня.

Ну, а если вдруг у умника какого, что сам деньги первый предложил, в панталонах вдруг малый кошелёк с десятком золотых нашли, уж тут не взыщи. Человека такого бьют. А бабу его, от страха воющую, волокут в сторону. И под смешки достают злые кавалеристы ножи. Нет, не для того чтобы женщину резать, а для того, чтобы одежду с неё срезать всю. Без одежды её приходовать удобнее. И ничего, что она орёт, что глаза закатывает, что стыдно ей, что соседи-горожане на неё глазеют, всё равно всю одежду с неё срежут. Другим в нарицание. Пусть все видят и знают: то её муж-хитрец виноват. И поделом ему, кроме башки разбитой, ещё и жена опозорена будет, будут её брать лихие кавалеристы прямо у дороги, даже в кусты не поведут.

И так хорошо шло дело у кавалеристов. Один мешок под серебро. Один под золото. Короб под кольца, цепи и серёжки. И беспрерывным потоком всё в них сыплется и сыплется отобранное у тех, кто из города сбежать надумал. А ещё целая телега под меха да парчу. Там уже куча всякого. Это потом поделят, кому что будет по душе.

А к добыче бренной есть и услада для души, два десятка голых баб уже в их распоряжении, пользуйся всякой. В ходу те, что помоложе да попрекрасней, и ничего, что опухли они от слёз. Ну, кто скажет, что плоха жизнь доброго человека? А то, что уже одного горожанина зарезали, так то сам виноват. Уж больно он упорствовал, когда его дочерей стали раздевать, больно ярился, вот и получил своё. Лежит теперь у дороги с распоротым брюхом.

А в городе такого благодушия, которое было у кавалеристов, люди не ждали, раз уж пришли солдаты, прячь деньги свои, прячься сам, прячь женщин своих. От этих не откупишься, с ними не договоришься. Эти всё заберут, что смогут найти. И дома они выбирают, которые побогаче, что там брать-то в лачугах. Спешат быстрее других в такие дома забежать. Особенно злы были ландскнехты. Они горцев и в поле не жаловали, а уж тут и подавно жалеть не собирались. Дверь с хрустом выбивают, вваливаются, спешат, в лицах алчность, глаза так и рыщут, что бы схватить. Сразу в разные стороны бегут. Не дай Бог кому из хозяев тут при железе быть. Всё, конец тому без всякого снисхождения на возраст, что мал, что стар — убьют. А если ещё кого найдут в комнатах, так того заставят мертвеца выволочь на улицу. Пусть там лежит, для устрашения.

Они по одному не ходят, приходит в дом полдюжины с сержантом, корпоралом или со старым солдатом во главе, сразу ищут хозяев. В хлеву, в сарае, на сеновале? Под кроватью, в шкафу? А ну вылазь, вылазь. И сразу для острастки раз его по голове чем-то тяжёлым, чтобы кровь лилась. И спрашивают: а ну говори, куда деньги припрятал. Это кошель твой? Это что, всё? Врёшь, пёс, за дурней нас держишь, не может в таком доме быть так серебра мало. Говори, где деньгу зарыл? И опять хозяина по голове. Говори, пёс, где деньги спрятал. Не скажешь, так пальцы на ногах резать начнём. А чтобы нам при том не грустно было, так будем отрезанное ещё и огнем прижигать. Всё равно скажешь, так к чему мучаться, говори, где деньги.

Это одни, а другие на двор несут всё, что хоть крейцер стоит. Котелок железный? Пойдёт. Кувшинчик из меди, так и вовсе прекрасно. Стаканы из стекла — хороший товар, всегда маркитантки купят. Скатерть, пятна на ней, всё равно берём. Одежду, перины, всё в кучу кидай, всё заберём. Телегу запряжём и увезём, а не хватит раза, так ещё раз приедем. А третьи волокут женщин из погреба, одни бабы воют, другие молчат, одеревенели от страха. Ничего, пусть молчат и боятся. Одних тут же, прямо на глазах отца и мужа, не снимая с них одежд, берут прямо на полу. Других, под рыдания и мольбы, от одежды со смехом и оплеухами разоблачают — так интереснее.

А после — как всё было собрано, все бабы, что не стары и не уродливы, взяты, каждая не раз — как хозяева ни молили, дом поджигался. Так генерал приказал. Кто ж осмелится спорить с Дланью Господней?

Глава 24

Пусть горит весь этот поганый город. Он даже не поехал смотреть, что там творят его люди. Зачем, это всё он видел много раз. Только уже ко сну, после ужина, когда село солнце, он поднялся на стену и оттуда смотрел на запад, на красивое зарево, что бушевало алым цветом в ночи. Зарево и запах дыма — верные признаки войны.

Пусть мелликонцы выпьют эту чашу до дна. Видит Бог, он этого не хотел. Он хотел, чтобы в тылу у него всё было хорошо и спокойно, чтобы торговлишка шла, чтобы к пристаням лодки причаливали. А теперь этот сожжённый город будет стоять между ним и заключением мира. Ещё один повод к бесконечной войне. Но он не мог поступить иначе. Допускать слабости никак нельзя, даже вида слабости, иначе люди его, и солдаты, и офицеры, спросят с горечью: да как же так, генерал, сотня наших товарищей убита и изувечена, и ты спустишь им это? А враги воскликнут с радостью: значит, так можно, можно убивать его людишек безнаказанно?

В общем, участь города была предрешена ещё тогда, когда людишки Мелликона брали оружие и шли нападать на лагерь. И он тут уже ничего не мог исправить. Но кроме печали о мире, который стал ещё более призрачен, кое-что его радовало. Беря дары с городов, с Мелликона и Висликофена, он ничего из них солдатам не давал и даже ничего не сулил, то был его прибыток. А люди-то всё видели, всё знали. И чтобы не шептались по палаткам, что генерал всё себе загребает, вот и отдал им город — пусть теперь порадуются. Город-то не бедный. А то солдату грустно жизнью рисковать, да тяжко трудиться за одно жалование. Пусть берут там, что хотят. Он ещё немного посмотрел на бушующее в ночи зарево и позвал Гюнтера: мыться и спать.

Спал плохо, всё казалось, что пока солдаты грабят город, враг подойдёт в ночи и ударит. Во всяком случае, на месте горцев он так и поступил бы. Даже через сон тревоги его не отпускали. Просыпался несколько раз и прислушивался: нет, всё тихо. И опять засыпал.

А утром… Конечно, поутру генерал не смог никуда вывести своих людей. Он надеялся, что за ночь они навеселятся, и к обеду снова на юг, к Висликофену. Какой там… Солдаты в большинстве пьяны. Офицеры, что беззастенчиво грабили горожан наравне с рядовыми, хоть и довольны, но явно не свежи, и поход их интересует намного меньше, чем приобретённые за ночь тюки со всяким добром. А баржу, на которой вчера вывозили в Эшбахт раненых, теперь набивали барахлом. Тюки и узлы сыпали на неё так, что кормчий орал зло:

— Хватит, хватит уже! Перевернёте меня, дураки, потонет ваше барахло. Ждите, я ещё раз пойду сюда!

Офицеры и умные старые корпоралы решили, что перевезти награбленное на другой берег будет лучше. Там барахлу будет спокойнее. Да и первые маркитантки уже, кажется, добрались до земель кавалера.

Запах гари. Даже свежий речной ветерок его не выветрил. Даже у реки ещё чувствуется дым от сгоревшего города. Волков вдыхал этот запах, медленно проезжая по пристаням со своими гвардейцами. Он кривился, смотрел на всю творящуюся тут суету с большим неудовольствием. Впрочем, пусть увозят в его землю всё барахло, нет ничего хуже, чем большой обоз или лагерь, набитый награбленным, о котором солдаты всё время будут думать: как бы то барахло не потерять.

Гвардейцы да Максимилиан и Фейлингом — вот и все, кто при нём был. Остальные господа уехали ещё вчера грабить. И казалось генералу, что сынки из богатых семей больше будут безобразничать, чем искать серебро.

— Господин Фейлинг, — Волков повернулся к оруженосцу, и тот увидел, как недоволен сеньор, — разыщите мне офицеров. Пора бы уже заканчивать с весельем. Пора и дело знать.

Даже Карл Брюнхвальд увлёкся грабежом. Понятное дело, грабёж — это занятие увлекательное. Остальные офицеры тоже были усталы и грязны. Волкова аж передёрнуло. Ну как они людей поднимут в поход, когда сами ночь не спали и ни о чём сейчас, кроме как о сохранении добытого, и не думают?! А Эберст сидит в чужом городе, без поддержки, среди злых горожан, а в том, что они злы, сомневаться не приходится. Вон, псы из Мелликона при первой возможности за оружие взялись.

— Господа офицеры, вижу я, что сие дело благородное вас увлекло не на шутку, так увлекло, что об остальных делах вы позабыли. Посему прошу вас заканчивать и собирать людей, после обеда надобно выдвигаться на юг, к Висликофену. Эберст ждёт нас, война у нас идёт, враг на западе силы собирает, или позабыли вы?

— Не извольте беспокоиться, господин генерал, — как старший из офицеров за всех отвечал Брюнхвальд, — сейчас же начнём собирать людей.

— Сейчас же? — едко переспросил Волков. — Я, грешным делом, думал, что вы, полковник, к рассвету их собирать начнёте. Ах да, вы же были заняты, видно, тюки паковали…

На это Брюнхвальд не нашёл, что сказать. Зато Пруфф сказал:

— Ну ничего… Выйдем после обеда. И лошадки пока отдохнут.

— Лошадки!? — рявкал генерал. — Может, полковнику Майфельду напишем, чтобы не торопился войско собирать, пусть подождёт, пока наши лошадки отдохнут.

Пруфф только поджал губы, смотрит с презрением, как всегда в своей манере, оскорбился.

«Словно дети, поседели на войнах, а всё никак не поймут, что победы кроются в быстроте и неожиданности».

— Собирайте людей, господа, — повторил генерал. — Надеюсь, что после обеда выйдем. Поймите, пока Майфельд не собрал войска и не дождался наёмников из соседней земли, нам нужно его разбить.

Ну, хоть это они понимали. Кивали согласно, обещали, что соберут.

Не успел он отпустить офицеров и вернуться в лагерь, как прискакал Максимилиан, задержавшийся на пристани с отцом, и сказал:

— Купчишки приехали, вас спрашивают.

— Купчишки? — не понял генерал.

— Ну, эти, у которых Бруно уголь и доски покупал. Пятеро их, — пояснил знаменосец. Теперь, после раны в лицо, он говорил не так, как раньше. — На лодке припыли.

— А, которые из Рюммикона, — догадался Волков.

— Да-да, и толстяк с ними. Советник этот… Не помню, как его там…, — прапорщик стал смеяться, а улыбочка-то после раны страшная у него стала. — Стоят на пристани, на головешки смотрят, ужасаются. Я им сказал, чтобы в лагерь не шли, чтобы там вашего разрешения ждали.

— Это правильно, пусть постоят там, и хорошо, что ужасаются, — мрачно произнёс генерал. — Пусть знают, что и с ними может подобное случиться. А чего они приехали, вы не спросили?

— То не моё дело, — отвечал Максимилиан. — Но, если нужно, поеду расспрошу.

— Нет, не так мы поступим, — произнёс генерал задумчиво и крикнул: — Гюнтер, сюда иди!

— Что надобно, господин? — тотчас явился из-за шатра денщик.

— Дело будет непростое, но сделаешь, так получишь монету.

— Готов я, — отвечает слуга.

— Вино им отнесёшь и скажешь, что у меня совет. Скажешь, чтобы ждали. А сам…, - Волков остановился.

— Что? — хотел вызнать Гюнтер.

Кавалер думал о том, что «толстяк», советник Вальдсдорф, был при прошлой встрече более иных расположен к нему. Ну, так во всяком случае генералу казалось.

— Там такой толстяк есть, Вальдсдорф, вот уж придумай как, но нужно мне с ним вперёд поговорить будет. И так, чтобы другие господа о том разговоре не прознали. Скажи ему, что буду ждать его за сгоревшим амбаром, что был на восточном конце пристани.

— Господи! — воскликнул слуга. — Да как же я ему это втайне от других господ скажу?

— Я тебя взял, потому что ты мне дураком не казался, вот и оправдывай, придумай как. За то и талер тебе обещан. Отнесёшь вина и шепнёшь или моргнёшь ему, он сообразит, для толстяка он совсем не глуп.

— Ну, попробую, — неуверенно говорил Гюнтер.

— Пробовать не смей! — резко сказал ему господин. — Не пробуй, а делай! Речь о важном идёт, всё, ступай! Неси им вино и скажи, что извиняюсь за ожидание.

Слуга ушёл задумчивый. Очевидно, думал, как выполнить поручение господина.

— Может, мне это сделать? — предложил Максимилиан.

— Нет, тут дело тонкое, нельзя, чтобы купцы знали, что я прежде с советником переговорить хочу. А вас сразу в хитрости заподозрят, — говорил генерал, отпирая казну.

Он вытащил оттуда один мешок с серебром. Тысяча монет. Чуть поразмыслив, вытащил ещё один. Запер сундук. И пошёл из лагеря, взяв с собой лишь Максимилиана и пару гвардейцев. Пешком пошёл.

Гюнтер не оплошал, заработанный талер на жену уже решил потратить при возвращении из похода. Вальдсдорф ждал генерала за сгоревшим амбаром. Амбар сгорел не весь, нижние старые брёвна были сыры, они не сгорели и тлели, дымя при том изрядно. Жарко было, лето вообще выходило жарким, а тут ещё дым, тучному советнику из Рюммикона воздуху не хватало, он покраснел и махал на себя рукой, ища место, где дым будет его меньше одолевать.

— Рад вас видеть, друг мой, — сразу начал разговор генерал.

От слова «друг» Вальдсдорф поморщился, даже озираться стал. Не очень-то ему хотелось прослыть в земле Брегген другом свирепого кавалера фон Эшбахта. Особенно после того, что тот учинил с торговым городом Мелликон.

— Надобно нам торопиться, — заговорил толстяк. — Товарищи мои могут ещё меня хватиться, пойти искать. Я сказал им, что надобно мне по нужде.

— Сие мудро…, - Волков поднял один мешок с серебром и потряс им, чтобы звон советник услыхал. — Хорошо, говорите, зачем приехали ко мне.

— Как узнали, что вы с Мелликоном сделали, так решено было сразу ехать сюда. Господа волнуются за свои дома и лесопилки.

Волков тут сразу в лице переменился и понял, как осенило его:

— Так значит, разбитый мною отряд отошёл из лагеря в Рюммикон!

«На восток пошёл, а не на юг, вот почему мои разъезды его не нашли!»

Вальдсдорф смущённо разводил руками: мол, что тут говорить.

— Значит, и людишки из Рюммикона были в том отряде? — продолжал кавалер, даже прищуриваясь.

Советник опять молча разводил руками. Говорить о том он не хотел.

— Отвечайте, Вальдсдорф! Что молчите? — сказал генерал сурово. — Были ваши люди при штурме моего лагеря?

— Только молодежь неразумная, — наконец заговорил советник, — те, что вопреки желанию отцов охотниками пошли. Так наказаны уже они, кого раненого привезли, а кого уже и холодного.

— А теперь отцы города приехали просить, чтобы я город не палил?

— Хотят мира от вас.

— Мира. Ну да, конечно, — Волкова сразу злость отпустила. — Так пусть своего депутата в совете попросят о мире начать говорить. Мне самому мир надобен.

Он бросил мешок с серебром к ногам советника: это ваше!

Советник на мешок смотрел с удовольствием, как обжора на богатый стол, но брать не торопился, только помотал головой: весьма сомнительно теперь достижение мира. Посмотрел и сказал:

— После бед, что вы учинили, только глупец отважится говорить в земле Брегген о мире с вами.

Это было как раз то, что Волков меньше всего хотел услышать.

«Неужели придётся к следующей весне собирать войско?»

От этой мысли у него в душе похолодело.

«Герцог ещё больше беситься станет! Вся ярость его из-за этой войны. Пока не закончу её, примирению нашему не бывать. Но как её закончить? Должен быть ключ к тому замку! Не может так быть, чтобы не было решения к этой задаче, должно быть решение, надо найти его! Толстяк не так уж и богат, дам ему ещё серебра, пусть скажет, что делать».

Он поднял второй мешок с серебром и потряс им перед советником.

— Вальдсдорф, мне нужен мир. Что для того надобно сделать?

Советник покосился на второй мешок, что Волков держал перед ним. Теперь он стал мяться. Кажется, он знал что-то, но боялся говорить. Он стал ещё краснее, чем прежде. И ещё больше отмахивался от дыма.

— Ну, советник! — воскликнул кавалер. — Две тысячи талеров! Говорите, Вальдсдорф, говорите, — уже сквозь зубы шипел генерал, — не серебром, так железом от вас всё вызнаю. Не отпущу вас, пока не скажете… Ну, холодное серебро или горячее железо?

Тут советник наконец выдохнул так, словно из воды вынырнул, и говорит:

— Прямо на юг от Рюммикона, по малой речке Золле, если подняться в горы, есть несколько деревенек, они все на той речке стоят, их также прозывают Золле…, - он замолчал.

А генерал, бросив мешок с серебром на землю, схватил толстяка за руку, схватил весьма крепко:

— Ну, Вальдсдорф, говорите же…

— Там большие склады леса, — продолжил советник, не без опаски косясь на рыцаря, — говорят, что там сейчас восемьдесят тысяч брёвен. В тот лес вложены деньги всех первых семейств земли Брегген.

— Ну, ну, говорите же, друг мой, — сразу стал мягче генерал, он и так уже всё понял, но ему нужны были подробности. — Что там за лес, почему его не свозят с гор вниз, чьи деньги в него вложены?

— Говорю же, все первые люди Бреггена там, в том лесе, долю имеют. Всякий в том деле желает участие принять. Да не всякому дают. А лес там превосходнейший. Я слышал, что там двенадцать тысяч брёвен — лес строевой, корабельный: сосна да кедр горный. Бревно к бревну. А ещё есть четырнадцать тысяч дубов превосходных. За такой дуб в Нижних землях корабелы платят двадцать один гульден за двадцать брёвен того дуба. Он идёт на оснастку кораблей. Крепок, и гады морские его не грызут. А из отходов, из брака, там жгут уголь, тоже его вниз спускают.

«Прекрасно, прекрасно… Кажется, это то, что нужно!»

— А отчего же тот лес не спускают к реке, зачем его там собирают? — спросил генерал.

— Его там рубят. В горах весьма хороши леса, а не спускают его сейчас, потому что речка Золле весьма немноговодна, тем более летом. Сейчас по ней лес сплавляют, но мало, в некоторых местах так короба для сплава делать приходится. А вот с осенними дождями или с весенними паводками так дело идёт веселее. А пока лес копят.

Волков обнял толстяка:

— Вы заслужили эти деньги. Если вдруг придётся вам бежать из кантона, бегите ко мне, я вас укрою.

Вальдсдорф поклонился кавалеру, а заодно поднял с земли мешки с серебром. Но Волков тут же отобрал их у него. И на молчаливое удивление советника ответил:

— Пошли по нужде и пришли с двумя мешками серебра? Ваши товарищи могут удивиться. Заберёте их у Бруно. Или закопайте здесь… Но чтобы никто не видел.

— Ах да, верно, — воскликнул советник. — Тогда закопаю тут.

«Он не мне не доверяет. Мне он верит. Он не уверен, что я смогу победить кантон».

Волков повернулся и пошёл в лагерь, на ходу распоряжаясь:

— Максимилиан, ступайте к купцам из Рюммикона, скажите, что приму их сейчас же.

Глава 25

Уж теперь он с ними не церемонился. Сесть не предложил, вина больше не подал, не поклонился в ответ на их поклоны. Да ещё и исподволь потешался над ними.

— Зачем пожаловали, господа? В прошлую нашу встречу, в Лейденице, я о мире к вам приходил говорить, так вы, кажется, насмехались надо мной. Теперь, никак, опять посмеяться пришли?

По виду их озадаченных и печальных физиономий он догадывался, что всё как раз наоборот обстоит, не до смеха сейчас господам торговцам, тем не менее продолжал:

— Помните, господин Фульман, вы, кажется, говорили, что мир промеж нас невозможен? А сейчас зачем пришли?

— Разве я такое говорил? — искренне удивлялся Фульман. — Кажется, то говорил господин Плетт.

— Да что вы такое говорите, что за дурь собираете! — воскликнул лесоторговец Плетт. — Я так всегда был за мир. Зачем мне война, какой от неё прок торговцу?

«И капли спеси в их рожах не осталось! Надо же, как пара побед людей меняет».

— Так зачем пришли? За лесопилки свои, за уголь свой, за склады с досками и поташом волнуетесь? — говорил кавалер и вдруг вскочил из кресла и зарычал: — И правильно делаете, что волнуетесь! Думаете, я не знаю, что ваши люди были при нападении на мой лагерь?! Думаете, то тайна великая?

— О том мы и приехали говорить…, - начал было Вальдсдорф. — То глупость была, юноши всё неразумные были…

— Замолчите, советник! — заорал на него генерал. — Замолчите! Слышать ничего не хочу. Если надеетесь свой город сохранить, так пишите своему депутату в земельный совет, чтобы мира на совете просил. Мира! Иначе приду к вам. Сожгу всё, что не

смогу увезти, поташ, дёготь заберу, а весь лес, что сложен на берегу, и все склады и весь ваш город подпалю, а вас…, - подошёл к купцам так близко, что те морщины вокруг его глаз видели, — вас всех отдам солдатам своим на меч! И тем не успокоюсь, пойду в горы, наверх по реке до деревни Золле… Там, кажется…? Там ваши сокровища сложены? Так я сожгу всё, и ваши драгоценные дубы спалю, вместе с лесопилками и деревнями окрест. Золу одну оставлю, почище чем в Мелликоне.

И лик его так чёрен от злобы был, что купцы говорить не смели, едва дышать могли. Уже рады были сами отсюда уйти невредимыми. И уходили от него молча, но кланялись, кланялись низко, глаза на генерала боясь поднять. А он встречей остался доволен.

«Напугались! Пусть. Как раз то, что нужно».

И новый друг у него теперь образовался. Проворный и ловкий. Надо ему при первой возможности деньги передать. Деньги он явно любит.

После этаких гостей он пребывал в добром расположении духа. И поначалу даже не обращал внимания на проволочки и затяжки сборов. И лишь после обеда, поняв, что дело затягивается, стал злиться, звать к себе офицеров и требовать, чтобы те поторапливались. Но как он ни подгонял людей, как ни просил спешить, до четырёх часов пополудни войско из лагеря так и не выдвинулось.

— Зато лошадки отдохнут, — зло говорил он, глядя на солнце, что уже покатилось к западу.

Если от Мелликона пойти по реке на запад, то до Юнг-Хольца, до перевала, будет всего два дня пути. А там, перед подъёмом в горы, и будет Бёльденген.

Дорфус перед самым выходом из лагеря снова разложил карту:

— Если пойдём по реке, через два дня там будем, я той дороги сам не видел, но возницы, с которыми я говорил, рассказывали, что дорога неплоха. И идёт до самого Бёльденгена.

Бёльденген. Там как раз полковник Майфельд ждёт прихода райслауферов. Если бы просто ждал, так он ещё и собирает людей с окрестностей. Сколько он соберёт? Один Бог знает, может, триста, а может, и тысячу. Мало того, что в этот самый Бёльденген нужно успеть до прихода наёмников, так ещё торопиться надо, чтобы полковник не собрал крепкий отряд из местных. Каждый день на счету. Надо было идти именно так, но Волков долго смотрел на карту взглядом тяжёлым и после сказал:

— Нет, идём на Висликофен. Эберст и люди его ждут, что мы появимся там.

Так сначала им предстояло идти один день на юг, и уже от Висликофена сворачивать на запад. Да, так терялся день, драгоценный день, который мог решить многое, но Эберст и его люди должны были знать, что генерал с войском рядом, тут. Что всё будет в порядке.

Никто ему не возражал. Все офицеры тоже понимали, что Эберсту появление войска необходимо.

Так и пошли, на юг. И уже на следующий день, к вечеру ближе, подошли к Висликофену, где офицеры ужинали с Эберстом.

— Ну, как вели себя горожане?

— Не сказал бы, что они рады нам, — отвечал полковник. — Но обещанные вам деньги собрали. Сие забавно, но деньги они принесли мне, как только увидели, что вы приближаетесь к городу, а до этого не торопились.

— Воры, — высказал своё мнение Игнасио Роха. — Все горцы — подлые и бесчестные воры.

— Да, думали, если появимся мы, то и отдадут деньги, а нет, так перережут гарнизон. А денежк

и …, я вам после ужина передам под расписку.

— Уже хорошо, что собрали деньги без напоминания, — сказал кавалер и опять подумал, что не зря сжёг Мелликон. Совсем не зря.

Он чуть помолчал и продолжил:

— Дорогой Эберст, мне пришлось оставить сотню людей капитану Нейману в лагере, он за два штурма потерял сто человек, теперь думаю взять у вас сто людей.

А полковник от таких слов перепугался, как от оружия у своего горла, уставился на генерала возмущённо и говорит:

— Господин генерал! Никак сие не возможно, напротив, я хотел ещё просить у вас людей. В городе горожане-подлецы злы, по договору они нас кормить должны, так я ту еду, что они привозят, сразу людям не даю, сначала испытываю на охотниках. А сегодня в день привезли пива, так специально в дурных бочках, те бочки мы сгружать начали, а пиво из них из щелей и потекло. Я кричу вознице: что такие бочки дурные ты привёз? А он мне: а вы с земли пиво лакайте, псы папские. Для вас и то хорошо будет, — Эберст вздохнул. — Еле остановил солдат, не то убили бы еретика. Не ровен час, ребята подняли бы эту сволочь на алебарды, так потом пришлось бы бунт в городе успокаивать.

Да, дело было невесёлое. Волков понимал положение полковника Эберста. Это хорошо, что он остановил солдат. Любой раздор, малейшая склока — и кровь, а от любой крови всё вспыхнет, как порох у запального отверстия. И, как ни крути, а на такой город, как Висликофен, людей у Эберста мало.

Офицеры за столом притихли. Молчали, почти перестали есть.

— Людей я вам не дам, полковник, — наконец произнёс Волков. — У меня теперь и двух полных тысяч пехоты не наберётся. Считая ландскнехтов. А мне райслауферов у перевала бить. А вы, полковник, молодец, не допускайте свар и распрей, вам тут придётся ещё неделю…, - генерал задумался на пару мгновений, — нет, не неделю, а полторы нас ждать. И коли людишки местные за оружие возьмутся, так я вам не помогу. Не успею.

— Это мне ясно, — отвечал Эберст.

— А уж если что начнётся, или, к примеру, дойдут до вас слухи, что я побит, так выходите из города и отступайте к лагерю. Ночью лучше выходите.

На таких невесёлых разговорах и закончился ужин у офицеров, потому как кавалер сказал:

— Господа, идите в свои части, выходим за два часа до рассвета. Майор Реддернауф, прошу разъезды ещё раньше вперёд выслать, а вас, капитан Пруфф, прошу начать готовиться заранее, чтобы нам опять всем не пришлось ждать, пока артиллеристы упряжь для своих лошадей приготовят.

Офицеры обещали всё сделать, как он просил, вставали и расходились.

Глава 26

Как хороши были горцы в пехотном деле, так нехороши были они в кавалерии. И Волков в который раз убеждался в том, что кавалерия весьма способствует его замыслам даже вне боя, на привале и на марше. Не встречая противодействия, кавалеристы давали генералу тактический обзор и позволяли действовать внезапно и двигаться быстро, не опасаясь неожиданных стычек и засад. Командиры горцев же, полагаясь на свою землю, считали, что всякий крестьянин при первой возможности сообщит им о приближающемся враге. А Волков велел фон Реддернауфу действовать в манере лёгкой ламбрийской конницы, которая выходит вперёд и в стороны от движущегося войска и, не останавливая всякое движение навстречу войску, препятствует всякому движению перед войском. То есть любого мужика или купца, что ехал навстречу, они пропускали, но любого, кто пытался опередить войско и предупредить о кого-то о его приближении, кавалеристы останавливали. Так, уже к концу первого дня пути кавалеристы нагнали небольшой обоз, что шёл по дороге к перевалу. Двадцать две телеги. Казалось, немного, но и то хорошо, помимо двадцати двух крепких телег и сильных меринов удалось захватить ещё хороших новых стёганок полсотни, много подшлемников, кое-какое оружие, солонину и даже немного пороха. Порох, конечно, был дрянной, ещё тот, которым стреляли пару лет назад и который Волков уже не покупал, но тем не менее.

В общем, всё было впрок, особенно лошади. Дорога всё время шла в гору, в гору и в гору. Солдаты уже к середине дня уставали, а лошади ещё раньше. Особенно уставали те упряжки, что тащили пушки. Каждые два часа его догонял вестовой и сообщал, что капитан Пруфф просит привал, чтобы сменить уставших шестерых коней на отдохнувшую упряжку. Каждый раз он мрачно давал разрешение колонне остановиться. Он понимал, что и людям, идущим в гору, и лошадям нужен передых, но в голове его сейчас было лишь одно слово: Быстрее. Быстрее. Быстрее.

Так, слезая с коня, чтобы размять ногу, он, прохаживаясь, всё время ждал, когда же прискачет вестовой, чтобы сообщить, что в орудия впряжены свежие лошади.

Небольшой городок или большое село, с тремя кирхами и ратушей, рядом с которым его войско встало на постой, он велел оцепить. И снова, не давая покоя кавалеристам, разогнал их, уставших, на ночь глядя в разные стороны. В разъезды. И, конечно же, оказался прав. Ещё ночью его разбудили, сообщив, что кавалеристы поймали молодчика, что выбирался из городка на лошади. На закате через овраги, по бездорожью, никто другой, как не лазутчик, не поедет. Да ещё проскочить мимо кавалеристов попытался. Не проскочил, дурень. Командир разъезда подстрелил из пистолета его коня, так конь долго после того не проскакал — пал, а всадник был схвачен. Разговор с ним был короток, а конец пойманных лазутчиков всегда один: ещё до рассвета, до того как колонна построилась в дорогу, молодчик был повешен.

И опять разъезды нашли обоз. Вдоль дороги поля шли, за полями домики на возвышенностях, и вот как раз за полями и встал на привал обоз. Кавалеристы сунулись к нему, думали, что и за него от генерала получат награду, да налетели на врага. Горцев было человек сто семьдесят, при офицере и двадцати арбалетчиках. Кавалеристы с трудом ушли. Один из них был ранен арбалетным болтом, также арбалетами поранили трёх лошадей. О враге сообщили подошедшей пехоте полковника Брюнхвальда.

— А их точно сто семьдесят? — спросил полковник.

— Больше не видно было, — отвечал кавалерист.

Сразу с хода, прямо выходя из колонны и заряжая оружие на ходу — уже набили руку — по пшеничным полям пошли стрелки. И капитан Вилли, уже оправившись от раны в ноге, вёл первую сотню сам. А за ним, разворачиваясь в линии прямо с марша, пошла первая рота из полка Карла Брюнхвальда.

Полковник знал, что нужно торопиться, и посему сам поехал за своей ротой, лишь отправив посыльного генералу, который ехал в середине колонны.

Никакого боя, никакой стычки так и не вышло, увидав сотню стрелков и идущих за ними три сотни пехотинцев, уже развёрнутых в линию, горцы побежали за село, наверх в горы. Подъехавший к месту генерал дал приказ майору фон Реддернауфу с двумя сотнями людей догнать их. И привести языка. Хоть одного.

К радости солдат, колонна встала. Кавалеристы кое-кого догнали, потоптали, порубили, жаль, не многих. И пару людей поймали, привели к генералу. Но ничего нового они ему не сказали. Шли людишки как раз в Бёльденген к полковнику Майфельду на соединение.

Место было хорошее, ровное, дорога вела всё больше вверх, и офицеры просили сделать тут, около деревни, привал, чтобы поесть и отдохнуть перед дорогой, что становилась всё круче.

Нет. Нет. Нет. Генерал только головой мотал:

— В скорости шага наша победа. Вечером встанем на ночь, тогда и поедим.

Кавалер снова погнал колонну вперёд. Он торопился. Он боялся не успеть. Ему нужно было разгромить собранные силы полковника Майфельда до того, как к ним придут райслауферы из земли Эйпенцель.

Лишь к полудню кавалерийский разъезд сообщил ему, что до Бёльденгена всего две мили. Еле дошли, выбиваясь из сил и надрывая лошадей, но дошли.

Дорога становилась всё круче и круче. Упряжки, что тащили пушки, приходилось менять уже через каждый час. И это при том, что генерал передал всех захваченных на марше лошадей артиллеристам. С обозом дело тоже было не очень хорошо. Лошади устали, чего с них взять. А вот люди…

Волков вернулся в самый конец колонны, к капитану Пруффу:

— Ждать вас не буду, некогда. Идите вверх, за мной, оставлю вам сто человек пехоты и обоз, сам пойду в город. Догоняйте.

— По мере сил спешить буду, — обещал Пруфф.

Генерал уже знал, что не успел. Лишь только сказали ему кавалеристы, что город забит подводами, которые видны, даже если и не въезжать в город, так сразу ему стало это понятно.

Город Бёльденген, как и все города, что лежали не в прекрасных долинах, а в горах, был даже на вид небогат. Растянулся он с одной стороны мелкой реки Бёлде, что выточила большой овраг, пролегавший вдоль города с юга на север. Через овраг тот был положен

мост. Мост был крепкий и каменный, чтобы паводками весенними его не смывало, а ещё был он не очень широк. Шагов десять в ширину. А за мостом длинная и широкая улица, вся в лавках и домах, что побогаче, там же площадь, а дома, что победнее, стояли выше и выше этой улицы. А за площадью дорога ввысь, на холмы.

На улице, забитой подводами с выпряженными из них лошадьми, заваленной тюками и бочками, суетились люди. Не горожане. Люди ремесла воинского. Арбалетчики вытаскивали из телег свои щиты, тащили их к оврагу, к мосту. К мосту также спешили многие пехотинцы. Офицеры кричали и подгоняли солдат, вестовые скакали на лошадях то туда, то сюда.

Генерал был мрачен, смотрел на это дело с небольшого холма, со своей стороны реки, и понимал, что просто тут ему уже не будет.

Приехали Брюнхвальд и Кленк.

— Надо начинать, — сразу сказал полковник. — Попробовать. Врасплох мы их застали, так чего же этим не воспользоваться. Строиться они ещё долго будут, а я уже в колонне стою.

— Через мост хотите в лоб пойти на горцев? — спросил его Волков.

— Так пока они не построились, нужно начать, — поддержал Брюнхвальда ландскнехт. — Вдруг зацепится полковник на том берегу. То будет удача.

— А вдруг нет? — неприветливо спрашивал капитана генерал. — Вдруг не зацепится, вдруг сомнут его горцы, скинут в реку?

Волков сомневался, сомневался сильно. Перед ними были те солдаты, что поражений почти не знали, об упорстве которых ходили легенды.

Кленк не ответил на этот вопрос. Подъехал Роха. И, поняв, о чем говорят офицеры, сразу сказал:

— По мосту сразу хотите идти? Опасно, и арбалетчики вам закидают правый бок болтами. Мы же даже не знаем, сколько их. Может, не все тут на глазах, может, за домами на улицах ещё есть.

— Всё так, но нужно попробовать, коли успеют построиться и упереться, так я задним шагом отойду назад. Главное, чтобы от моста меня не отрезали, — отвечал Брюнхвальд. — А вы, майор, не давайте арбалетчикам свирепствовать.

Да, в этом, конечно, смысл был, враг едва начал вставать в строй. Только первые линии сержанты ровняли. А к строящимся рядам ещё бежали и бежали солдаты. Хорошо поймать не готового к схватке врага. Хорошо.

Все смотрели на кавалера, всё всем было ясно, и теперь только ждали его решения. И тянуть было нельзя, враг приходил в себя, собирался, строился. Надо, надо было рисковать, был шанс, что враг в сумятице, в скученности, на площади и улице не построится как следует. Даже места ему там недостаточно. Если войти на ту сторону да потеснить его, загнать на узкие задние улицы, не дать работать арбалетчикам, отсечь врага от его обоза… Да, всё это было весьма заманчиво…

— Двумя ротами, — говорит он, — и вы не ходите, пусть колонну ведёт Хайнквист.

— Я собирался вести…

— Я знаю, — оборвал полковника генерал, — но я не хочу тут, в этих чёртовых горах, остаться без последнего полковника. Поведёт колонну капитан-лейтенант Хайнквист. И просите его быть осторожным и беречь людей, слышите, Карл, велите ему беречь людей, нам их здесь негде нанимать.

Пока Брюнхвальд не уехал, господа Габелькнат и фон Каренбург заговорили с генералом:

— Господин генерал, дозвольте нам идти со штурмовой колонной, — за обоих говорил Габелькнат. — Не то на войне были, а в деле так побывать и не довелось.

Волков взглянул на них едва ли не раздражённо — глупые сопляки — но запрещать им этого он не хотел, да в и колонне настроение будет получше, если молодые господа будут во главе неё:

— Не забудьте перед тем помолиться, господа, — произнёс он, — и не вздумайте потерять мой флаг.

Рохе ничего говорить было не нужно, он поехал к своим людям, чтобы выдвигаться с ними к обрывистому берегу реки и там завязать перестрелку с арбалетчиками врага, чтобы отвлечь их от колонны, что собиралась переправляться через мост.

Протяжно и, как всегда, резко, зазвенела труба: в штурмовую колонну стройся. Барабаны стали выбивать дробь: готовься. Солдаты первой и второй роты стали становиться плотнее, в голову колонны пошли доппельзольдеры, старики в хорошем доспехе, сержанты становились на края. Некоторые — у кого они были — доставали из обоза почти позабытые щиты. От арбалетов то, что нужно. Габелькнат стал в самый первый ряд. Сумасшедший. За ним фон Каренбург рядом со знаменосцем и капитаном Хайнквистом. Все торопились. Пока на той стороне, за мостом, ещё не закончил построение враг, надо было начинать. Труба заиграла: в атаку! Барабаны сменили дробь на мерный ритм приставного шага. Всё, колонна пошла. Двинулась к мосту.

Так и началось дело при Бёльденгене.

Пока колонна шла к мосту, стрелки уже завязали перестрелку с арбалетчиками врага на том берегу. Учёный горьким опытом Вилли не подходил близко к краю оврага; оседлав возвышенности, стрелки стали стрелять со ста пятидесяти шагов по укрывавшимся за расписными павезами арбалетчикам. С такой дистанции арбалетные болты защищённому даже лёгким доспехом человеку вреда почти не причиняли. А вот аркебузная пуля пробивала павезу и могла ранить, а уж от мушкетной так мало что могло уберечь. Ей главное попасть, а вот с этим всё у стрелков было хуже, чем у арбалетчиков. Так и перестреливались лениво, одни не могли причинить большого вреда, другие попросту мало попадали.

А колонна Хайнквиста тем временем уже подошла к мосту. И Волкову было вовсе не до стрелков. Едва колонна вступила на мост, так к мосту сразу двинулась баталия горцев. Не все горцы ещё собрались на площади, и не все из собравшихся построились, но даже и так они пошли колонне Хайнквиста навстречу. Десять рядов по сорок человек. Не стали ждать остальных, а пошли в бой те, кто успел построиться.

Волков оскалился, как от боли: вот тебе и «повезёт», горцы есть горцы, застать их врасплох — большая удача, а уж коли построились… Он сразу обернулся к Фейлингу:

— Господин Фейлинг! Скачите к Хайнквисту, пусть отходит, пусть трубачи играют отход.

— Что? — молодой человек с восхищением смотрел на движущуюся по мосту колонну, он поначалу даже не понял, о чём его просит генерал. — Отступать Хайнквисту?

— Езжайте, что же вы стоите! — заорал кавалер.

Тут терять времени было нельзя, сейчас, как только голова колонны выползет с моста, она тут же упрётся в баталию горцев, а та неминуемо охватит её ещё и с флангов. Сомнут и затопчут. А ещё все арбалетчики врага бросили пустую перестрелку со стрелками Рохи и Вилли и обрушили ливень из болтов на мост.

Потери. Началось! Генерал вздохнул тяжко, когда увидал, как схватился за бок один из правофланговых сержантов. Потом ещё один солдат, и ещё. Большинство болтов отлетало от доспехов солдат, но некоторые находили свою кровь.

— Роха! Вилли! — заорал генерал так, что вены на шее вздулись. — Какого дьявола они у вас стреляют?! Угомоните этих арбалетчиков!

Но ни тот, ни другой его услышать не могли, далеко были и за шумом хоть и не частых выстрелов окрика не слышали.

А колонна уже выходила с моста. А Фейлинг только скакал к нему.

Слава Богу, слава создателю, что капитан-лейтенант не форсировал шаг, а выйдя с моста и оценив ситуацию, вообще остановился.

Не зря Брюнхвальд взял его себе заместителем. Это был опытный офицер. Он понял, что горцы не стали ждать, пока соберутся все, и понял, что ему угрожает, выйди он со всеми своими людьми на площадь.

— Ну, — говорил Волков, комкая поводья коня в кулаках, — не стойте, отступайте же, Хайнквист! Отступайте не спеша.

Генерал говорил это негромко, словно капитан-лейтенант был вот тут, рядом.

А тут ещё и господин Фейлинг пропал с глаз, не то чтобы кавалер за ним следил, просто мальчишка догнал колонну, въехал на мост… И больше его генерал не видел.

Мальчишка пропал, и Хайнквист не услышал его мольбы и не успел вовремя отдать приказ об отступлении. И произошло всё то, чего боялся кавалер. Баталия горцев медленно, как подходит старая свинья к родному корыту, подошла к голове колонны и навалилась, начала обхватывать её.

«Дурак, дурак Хайнквист, неужели не видал этого?».

Он в бешенстве поворотился к выезду и заорал:

— Румениге! Скачите к Хайнквисту! Пусть отступает. Отступает!

Он даже смотреть не мог в ту сторону, он и так прекрасно знал, что там сейчас горцы начнут избивать лучших солдат двух первых рот, что собраны в голове колонны. И знаменосцам, судя по всему, достанется, и самому капитан-лейтенанту Хайнквисту. И хоть что-то ему нужно было делать, а что он мог, сам туда поскакать? Поэтому он поворачивается к фон Реддернауфу:

— Майор, отправьте разъезды вниз и вверх по реке, посмотрите, есть ли броды.

Он ещё и сам не знал, нужны ли ему эти броды. Но нужно было делать хоть что-то. Хоть что-то, чтобы люди вокруг думали, что у него есть мысли.

Глава 27

Оказалось, что капитан-лейтенант был ранен арбалетным болтом. Болт попал в лицо, поэтому капитан уже и не руководил колонной, а ещё в свалке был убит фон Каренбург. Он защищал знамя и был изрублен и исколот, его, как и ещё шестерых солдат, даже не смогли унести оттуда, они так и остались лежать за мостом.

— Двадцать девять человек убитых и раненых, — сообщил невесело Карл Брюнхвальд. — Кроме Хайнквиста, ранены ротмистр Шлее и два сержанта.

— Прекрасно, — только и смог выдавить Волков со всей для него возможной язвительностью. Ему хотелось заорать на полковника, спросить у него: ну что, рискнул? Улыбнулась тебе удача? Зацепился на том берегу, дурак? Вот только смысла в том не было, сам, сам он дал добро на глупую, невозможную для успеха атаку. И поэтому генерал лишь спросил: — Тяжко ли ранен Хайнквист?

— Тяжко, — только и ответил Брюнхвальд.

Редко хлопали аркебузы, ещё реже мушкеты. Дым растворялся и уносился ветром. Солнце жарило, так что доспехи накалялись.

А на той стороне реки баталия уже полностью построилась. Ему одного взгляда хватило, чтобы понять: тысяча триста человек, не считая арбалетчиков, что густо облепили берег и справа, и слева от моста. Флаги над баталией врага разные. Это были флаги и райслауферов, что пришли из соседнего кантона, и местных отрядов. Ко всем этим, ещё и арбалетчиков сотни две. Он не знал, что делать.

Он просто не представлял себе, как быть с этой кучей сильных, очень сильных врагов, что заняли такую удобную позицию за мостом. И могут там, словно в крепости, сидеть хоть неделю, хоть две, хоть три. А у него-то времени сидеть тут вместе с ними не было. Там, в тылу, в других городах, враг тоже копит силы, там, в Висликофене, сидит, как в осаде, его гарнизон. Да, он забрал у горожан городской арсенал, но ведь у каждого третьего горожанина есть свой доспех, своё оружие. И как только они почувствуют, что ненавистный им Эшбахт завяз где-то в горах на западе, могут кинуться на Эберста, словно озверевшие псы.

Но тут приехали кулеврины. Фейерверкер, имени которого генерал не помнил и который ехал верхом впереди пушек, подскакал к генералу:

— Капитан Пруфф просил передать, что скоро будет, как лошадей поменяет.

— Скоро — это когда? — раздражённо спросил Волков.

— Он тут рядом, только тут подъём крут, лошадки не тянут уже, сейчас свежих впрягут, и сразу будет. А мне что делать, господин генерал?

Волков не успел ответить, за него спросил Роха:

— В арбалетчика попадёшь?

Фейерверкер бросил короткий взгляд на тот берег реки, что был весь густо заставлен павезами арбалетчиков.

— Двести шагов? А чего ж нет? — отвечал артиллерист уверенно. — Пристреляюсь, буду попадать.

И он, и Роха, да и другие офицеры, что тут были, ждали его решения.

— Хорошо, постреляй пока по арбалетчикам, но поставь пушки так, чтобы ядра, если пролетят мимо них, улетали в их пехоту, — сказал генерал.

— А… Вот как, чтобы если в арбалетчиков не попаду, так чтобы доставалось пехоте…, - фейерверкер стал приглядываться. — Умно, господин генерал, тогда поставлю кулеврины прямо правее вас. Так как раз правильный угол будет. Да. Как раз хорошее место, коли арбалетам не прилетит, так прямо по копытам пехоте придётся.

«Может, артиллерия меня снова выручит. Иного я и не вижу. Да, стоят они хорошо, как раз под картечь построились, сам к ним больше не полезу, пусть их Пруфф поубивает немного, а там, к вечеру, будет видно».

Быстро кулеврины отцепили от лошадей, лошадок увели, с обозных телег уже сгружали тяжеленые, хоть и маленькие, бочонки с ядрами. И тут же снимали средние бочонки с порохом. Банники, пыжи, вёдра, совки для пороха, каждый артиллерист знал, что ему делать, и всё делал быстро, но Волкову казалось, что они копаются. Копаются и копаются. Делают непонятные и ненужные движения. Кого-то с вёдрами отправили к реке за водой, подальше от арбалетчиков врага.

И только тут артиллеристы стали окапывать колеса у пушек, стали примеряться, прикладываться щеками к стволам, прикидывая направление огня. Наконец высыпали небольшие, величиной с маленькое яблоко, ядра. Вскрывали бочонки с порохом. Ну вот уже и начали пыжи из рогожи комкать… Волков и все остальные офицеры, да и все, кто мог, в том числе и враги, только и делали, что смотрели на артиллеристов. Полки стояли выстроившись, стрелки лениво перестреливались с арбалетчиками, но все теперь ждали главных выстрелов. Даже горожане, что прибегали к реке или выглядывали из окон, все ждали начала главного действия. На одном берегу реки с замиранием сердца от страха, а на другом берегу реки — с радостным нетерпением, с ощущением приближающегося возмездия за первые потери у моста.

«Да как же вы медлительны. Быстрее уже, быстрее».

Ну наконец канонир приник к пушке, порох, пыж, ядро внутри, у запального отверстия уже насыпан порох.

— Пали по готовности! — кричит фейерверкер.

И вот канонир отрывается от орудия, встаёт, берёт у своего помощника тлеющий запал. Крестится и подносит запал к запальному отверстию.

Паммм…

Большое белое облако поплыло в сторону юга. Волков видел, как ядро ударило в самый край обрывистого берега. Он поморщился. Глупо, конечно, было ждать, что первое же ядро угодит в цель, но ему очень этого хотелось. Тут же бахнула вторая кулеврина. И тоже в берег.

«Криворукие и кривые».

Он не успел перекинуться и парой слов с Максимилианом, как, к его большому удивлению, фейерверкер прокричал:

— Пали по готовности!

Оказывается, первое орудие уже было готово. Снова канонир крестится. Снова звонкий выстрел. На это раз выстрел неплох, ядро, пролетев меж больших щитов арбалетчиков, чиркнуло по мостовой, кажется, выбив искру, и залетело в строй горцев. Строй качнулся.

— Попали! Господа, вы видели? — воскликнул Румениге. — Жрите, ублюдки, это вам за фон Каренбурга!

Генерал поворотился к нему с неодобрительным взглядом, как и знаменосец. Опытный уже Максимилиан смотрел на юнца осуждающе и говорил холодно ему:

— Ваша радость преждевременна, господин Румениге.

За молодого человека из своей свиты, да за раненого офицера, да за три десятка солдат Волкову одного попадания было мало. И он сказал:

— Господин Румениге, выясните, что там с господином Фейлингом, я не видел его с тех пор, как он поехал к мосту.

Но с другой стороны, он рад этому простому восторгу, а то господа попритихли, в лицах поменялись, после того как Габелькнат, который ходил на мост с колонной, пришёл и сказал им, что фон Каренбург убит.

Только что, час назад, юнцы ещё шутили, и вот раз… И нет твоего товарища, а валяется он в исколотых латах, в кровавой, уже чёрной луже у ног подлых врагов. И даже почести не воздать должные храбрецу. Как тут не приуныть молодым людям.

«Ничего, сам просились, говорил им, что война — не шелест знамён и звон серебра, что ремесло то тяжкое, которое с кровью об одной руке идёт и смертью по другую руку. Так думали, дураки, что минет их чаша сия. Вот пусть и изопьют её. И знают, что это только начало».

Тут снова ударила кулеврина, и на сей раз досталось одному из арбалетчиков. Ядро ударило в павезу. Щит разлетелся в щепки, а арбалетчик покатился по мостовой. Он с трудом стал подниматься, ему помогали товарищи, уводили под руки его, шатающегося. А он на ходу снимал с головы шлем. На месте, где раньше стоял красивый щит, теперь валялись разбросанные арбалетные болты, арбалет да щепки.

«Ещё одна гнида горная отвоевалась!»

А тут, как раз кстати, шестёрка лошадей, напрягая последние силы, втянула на пригорок картауну, а за ней следом на меринке въехал и сам капитан Пруфф. Он, даже не подъехав к генералу, проехал дальше, к берегу реки, к мосту, к полкам. Там остановился, оглядываясь. Всматривался то в построения врага, то назад, то по сторонам. Он искал места для орудий. А тут уже и лаутшланг приехал, сапёры Шуберта поднялись, за ними последние телеги, а за ними и сотня охранения.

Волков даже улыбаться стал. Немного. Он улыбался оттого, что знал, о чём сейчас думает враг. Эти поганые еретики думали, что дали ему отпор, радовалась, что побили у него много людей. Думали, что ему не под силу перейти мост. А как приехали кулеврины, настроение у них подпортилось, а уж теперь… Они и вовсе приуныли, увидав настоящие пушки. Генерал был в этом уверен. Нет, офицеры их крепки, сами они ещё хорохорятся, но теперь эти ублюдки понимают, что они ответят за каждого убитого или раненого ими. Сторицей ответят.

Он говорит Кленку:

— Капитан, подведите своих людей ближе к мосту.

— Прикажете готовиться к атаке? — настороженно спросил ландскнехт.

— Нет, хватит на сегодня уже атак, — отвечал генерал, — но пусть они знают, если только решат отойти из-под огня хоть на сто шагов, вы сразу пойдёте на мост. Пусть они так думают.

— Хорошо, господин генерал.

— Только станьте так, чтобы их арбалетчики вас не тревожили, довольно с меня на сегодня потерь, — закончил генерал.

Теперь он уже не думал, что ему делать и как разгромить врага; коли враг начнёт выходить из города, так он начнёт его преследовать и бить по возможности так, чтобы не давать ему вцепиться в себя страшной хваткой его непобедимой пехотной баталии, о которую сломали зубы многие и многие именитые полководцы. Пушки, мушкеты и кавалерия — вот его сила. А лезть на пики и алебарды горцев он больше не хотел.

До вечера, до темноты, времени ещё, конечно, хватало, но Пруфф всё копался и копался. Не ставил пушки и не ставил. То это место ему не подходит, то другое. От стрельбы кулеврин в полуденном зное дым висит, почти не тает. А он только нашёл то, что ему нужно, они с инженером Шубертом обсуждают, что нужно сделать для установки орудий.

«Да он тут словно к осаде готовится».

Волков раздражается. Думает послать к нему кого-нибудь, чтобы поторопить. А тут приехал Румениге:

— Господин Фейлинг ранен в ногу болтом ниже колена, в обозе он, лекарь его смотрел уже, а конь его тоже ранен в бок. Просит у вас извинения, что не смог выполнить ваше поручение.

Генерал кивнул.

Наконец Пруфф поставил орудия. Поставил с вызовом, нагло, почти напротив моста и так к нему близко, что некоторые арбалетчики врага попытались добросить до артиллеристов болты. Вдруг долетят.

Поставил пушки как вызов горцам: вот он я, порубай возьми, попробуй. Вам только мост перейти.

«Рехнулся он, что ли?»

Волков не понимал такой наглости капитана. Он словно провоцировал врага на атаку. А вдруг эти мерзавцы решатся? Вдруг пойдут, а вдруг Кленк, что стоит у моста, их не сдержит? Заволнуешься тут. Он так взволновался, что даже забыл попросить вина. Хотя давно его мучала жажда из-за всё возрастающей жары.

Приехал офицер из разъезда, что уходил на север по реке, и доложил:

— Река везде мелка, господин генерал. Где по пояс, а где и по колено. Но быстра. А удобное место в полумиле отсюда, там и спуск есть, и подъём на другом берегу реки. И вода не так норовиста. Пешему пройти будет несложно, если не строем, а по одному идти.

— А почему пешему? — спросил генерал. — А конному как?

— Верхом так и вовсе легко на ту сторону перебраться, — отвечал ротмистр. — Только лошадкам нужно передохнуть малость, устали за сегодня, с ночи с них не слезаем, а как отдохнут, можно и на ту сторону перейти.

— Майор, соберите две сотни своих людей, — начал генерал, — да идите не спеша, станьте там, где перейти можно, дайте коням отдыха час. А после, как я вам дам сигнал, так пойдёте на тот берег. Обозы, — Волков указал рукой на другой берег, — по всей улице без охраны стоят. Кто вам сможет помешать их пограбить? Никто, разве что арбалетчики.

— Ну, с арбалетчиками я уговорюсь, как-нибудь не впервой, — отвечал фон Реддернауф.

Не успели ещё кавалеристы отъехать, как первый раз грозно и тяжело рявкнул лаутшланг. Картечь с рёвом понеслась за реку, чуть выше баталии врага. Страшный ревущий рой свинца едва-едва задел последние ряды, повалив пару горцев, в основном картечь ударила в дома за спинами солдат. И повыбивала там окна и двери.

Теперь всё переменилось, сначала генералу необходимо было идти на ту сторону, теперь же кавалер Иероним Фолькоф, генерал фон Эшбахт, коего прозвали Инквизитором и Дланью Господней, мог спокойно ждать врага на своём берегу. Горцы, в спеси своей не признававшие пушек, а лишь презирающие их и уповающие на силу своей непобедимой баталии, оказались заложниками свой заносчивости. И сейчас ничего не могли противопоставить картечи и ядрам. И лучше всех понимал это капитан Пруфф, нагло выкативший свои пушки на близкую дистанцию. На убийственно близкую дистанцию. Теперь генерал мог ждать хоть до темноты.

Ждать и убивать, ждать и убивать. Мстить за тех своих людей, которые до сих пор так и лежали возле моста. И баталии противника, которая так страшна в чистом поле, нужно было либо отступать от моста, оставляя площадь для капитана Кленка, либо построиться в колонну и попытаться пойти в атаку на мост, на картечь в упор, на мушкеты. Единственное, что сейчас волновало кавалера, так это обоз противника. Хотят отступать, пусть отступают, пусть пятятся обратно на перевал. Но без обоза…

Теперь ударила картауна, ударила звонко, резко. Жаль, что и эта порция картечи прошла выше. Но об этом он не волновался, это всего-навсего пристрелка, Пруфф и его люди отличные артиллеристы, дальше дьявол не будет так удачно помогать этим еретикам.

Глава 28

А у кулеврин фейерверкер, канониры и прислуга орудий так наловчились работать, выказывали такую сноровку в стрельбе, что не всякий мушкетёр поспевал бы сделать столько выстрелов, сколько делали эти небольшие орудия с длинными стволами.

Волков посчитал, что пока картауна и лаутшланг делают по выстрелу, кулеврины успевают бросить по три ядра каждая. Хоть и были те ядра малы, но наносили они урон вполне себе видимый. Один из выстрелов так и вовсе был хорош. Как раз он пришёлся в павезу арбалетчика, разбив щит и ранив того тяжко, ядро полетело дальше, ударило в мостовую и, отскочив, залетело пехотинцам в строй, в ноги, повалив наземь ещё двоих.

А тут и большие орудия стали жать свою жатву. Снова тяжело ахнул лаутшланг, на сей раз почти хорошо легла картечь. Несколько человек с левого фланга повалились на землю. А вот картауна ударила так, что лучше и быть не может. Ударила в самый центр баталии… Картечь просто смела целый кусок первого ряда и ещё и за ним людей побила крепко некоторых.

«Полторы дюжины… Нет! Два десятка! Прекрасно. Долго они будут стоять так? Не сказать ли Брюнхвальду, чтобы поставил одну роту сразу за Кленком? На всякий случай, вдруг они всё-таки отважатся идти на мост».

Гюнтер наконец додумался, принёс господину вина, наполовину разбавив его водой. И вино, и вода были тёплые, но пусть так. Господа из выезда и офицеры тут же выпили всё и просили денщика нести ещё. Жара! В доспехах и стёганках сейчас всякому нелегко. А уж стоять в строю, да под картечью и ярдами, и где тебе вина никто не принесёт, так и вовсе тяжко.

А тут из кулеврины убило очередного арбалетчика. Ядро разорвало ему грудь. И их офицер наконец решился. Он стал отводить арбалетчиков от берега и на левый фланг, ближе к обозу, к телегам, что тянулись вдоль улицы. Теперь кулеврины могли стрелять либо в них, либо в баталию пехоты. А одним ядром попадать в одних и тех же уже не получалось.

Рохе и говорить ничего не нужно было, он сам всё знал:

— Отползли сволочи, — ухмылялся он, — поеду, скажу ребятам, чтобы шли ближе к берегу, пусть чуть-чуть постреляют в пехоту. Мушкеты оттуда уже будут доставать.

Волков кивнул:

— Но скажи, чтобы слишком близко не подходили, чтобы потерь не было.

Роха уехал, а приехал вестовой от майора фон Реддернауфа:

— Майор просил вам передать, что мы уже на берегу.

— И лошади отдохнули?

— Отдохнули, мы их напоили даже, чтобы не запалить, — отвечал вестовой. — А то вон какая жара.

— Скажи майору, чтобы переправлялся, вон, — генерал указал рукой на телеги, что стояли вдоль реки, — возьмите у них обоз, а коли они пойдут на вас, так те телеги скиньте в реку, а лошадей и возниц

побейте. Ступай, храни вас Бог.

После ещё одного хорошего попадания людишки на том берегу побежали к телегам, стали с них всё скидывать на землю. Волков уже испугался, думал, что горцы уходить надумали, он уже Кленку хотел сказать, чтобы готовился идти вслед им, обоз отбивать, так с обозом он их отпускать не хотел, но оказалось, что телеги нужны раненых вывозить. Генерал чуть успокоился. Но ещё раз напомнил капитану ландскнехтов, чтобы был настороже. Не будут горцы до ночи стоять под картечью, обязательно что-то предпримут. И, зная их спесь и гонор, так скорее всего отважатся всё-таки пойти на мост, на пушки. Кленк с ним согласился и на всякий случай поехал к своим людям.

В первый раз за всю кампанию и фон Реддернауф проявил себя. Нет, всё, что касалось дела разъездов и дозоров, всё делал он как надобно. Во всём этом проявлял усердие. И поймал двух лазутчиков. А ещё помогал догнать врага. Заставить остановиться, потоптать убегавших тоже у него получалось, но вот прямых атак, чтобы вперёд, да со знаменем — таких у него в этой кампании ещё не было! А тут как раз и выдался случай. Майор с двумя сотнями людей стал переходить реку и подниматься вверх по берегу к городу, к дороге.

Местные, конечно, то увидав, послали мальчишку к горцам об этом сказать. Но фон Реддернауф уже кое-чему у генерала научился, одно из правил генерал ему нравилось особо и было оно таким: начал делать, так делай быстро. И посему, когда три десятка арбалетчиков и четыре десятка пехотинцев врага с офицером бегом бежали по улице на северный конец города, к реке, майор и семьдесят кавалеристов уже реку перешли. И остальных, пока переберутся, он ждать не стал. А встретили врага с тем, чем было. Благо, что враг растянулся в движении своём.

Фон Реддернауф, увидав то, вытащив меч, прокричал:

— Эти ублюдки тащат пики, чтобы перегородить улицу, нельзя давать им построиться, мечи из ножен вон! За мной ребята!

И без всякого порядка, как какие-нибудь скифы или венгры, кавалеристы погнали по улице лошадей в галоп, и первым на врага летел сам майор. Первым же и налетел на пику пехотинца, слетел с убитой лошади, покатившись кубарем по земле, чуть был не затоптан своими же подчинёнными. Враг хоть и был в беспорядке, но с оружием горцы всегда управляться умели. Шлем у майора в сторону улетел, меч потерял. Пока поднимался, пока в себя приходил, враг уже смят был и побежал. А кавалеристы летели во всю прыть за бегущими.

И арбалетчики, и пехотинцы так, не успев построиться, и погибали. Ибо нет ничего более лакомого для кавалериста, чем догонять, и рубить, и топтать убегающих. Лишь те уцелели из врагов, что попрятались в домах сердобольных горожан. Иным спасения не было. А фон Реддернауф, ничуть не смутившись своего падения, оглядев мертвых врагов, разбросанных по улице, и своего убитого коня, тут же забрал лошадку у одного из своих подчинённых, обещав ему получше, и проорал, влезая в седло:

— А неплохо вышло, ребята! Ждём остальных наших и едем дальше, генерал просил забрать у сволочей обоз и порубить обозных, так сделаем то.

В скором времени все его люди перешли реку, и майор поехал дальше. Так добрались до последней телеги из обоза, около которой фон Реддернауф сам зарубил мужика-возницу. Для примера. Дальше ехал, просто держа меч; всех обозных и всяких других людей мужского естества, что попадались по дороге, рубили его подчинённые. Так и проехали всю улицу, доехав почти до самой площади, где стояла под огнём артиллерии баталия горцев.

— Реддернауф! — воскликнул даже хладнокровный Максимилиан, когда на то стороне реки увидал кавалеристов.

— Молодец майор! — поддержал его Брюнхвальд.

Теперь выдвигаться вперёд, к мосту, имея на фланге кавалерию врага, горцам было невозможно.

— Теперь будут пятиться, — сказал капитан Дорфус.

— Главное, чтобы обоз оставили, — подытожил всё сказанное генерал. — И пусть уходят.

Нет, конечно, он не собирался их отпускать, просто, отняв у наёмников обоз, он сразу ослаблял их. Им даже раненых не на чем будет возить, не в чем приготовить еду и попросту нечего есть. Да, обоз им отдавать нельзя.

А майор фон Реддернауф, окрылённый успехом, столкнувшись с арбалетчиками врага, что отошли от берега к обозу, недолго думая, решил их атаковать. И снова он ехал первый под знаменем и сей раз строить людей своих не стал, уповая на быстроту и удачу солдатскую.

А почему нет? Для кавалеристов арбалетчики скорее добыча, чем соперник. Так и вышло, арбалетчики лишь по одному болту в сторону кавалеристов кинуть успели, как те уже были рядом и рубили их. Арбалетчики и побежали от обоза за спины своих братьев-пехотинцев, а некоторые так и вовсе вверх по дороге, вон от сражения. Весь обоз горцев был в руках кавалеристов. Теперь главное было не отдать его врагу обратно.

И горцы сразу стали выводить из своей баталии задние ряды и строить из них колонну. Решили отгонять кавалеристов от обоза.

— Румениге, скачите к капитану Кленку, — сразу распорядился генерал, — пусть подходит к мосту. И встанет. Пусть ждёт приказа идти на тот берег.

Румениге уехал, Волков продолжал:

— Майор Роха, арбалетчики разбежались — ваше время. Пусть капитан Вилли с сотней аркебузиров перейдёт реку вброд, пусть они постреляют по колонне, когда она пойдёт отбивать обоз.

Теперь он уже был уверен, что побьёт горцев, сильно побьёт, и не будь его первой оплошности, глупости с попыткой перейти мост, то и без потерь побьёт. Пушки-то, пушки его работали не переставая, осыпая врагов свинцовой картечью и вбивая в их строй чугунные ядра уже почти без промаха. Было видно, как перед построением горцев почернела от запёкшейся на солнце крови мостовая. Как выбивались из сил обозные людишки и горожане, унося от места раненых. Даже бабы прибегали помогать, носили наравне с мужиками изувеченных и ревущих от боли солдат, потому что раненых было очень много. Потому что на всех болезных телег не хватало.

Так оно и получилось: перейдя реку — а в этом месте она пешим доходила почти до пояса — Вилли с сотней стрелков выбрался на тот берег и сразу стал стрелять по строящейся колонне. Кое-кто из оставшихся арбалетчиков стал в ответ постреливать и по стрелкам, но арбалетчиков было уже мало, и кто-то из них, когда бежал, потерял оружие, а кто-то растерял болты, в общем, они уже не сильно беспокоили Вилли. А он как раз, стреляя от берега со ста шагов, наносил вред вполне заметный, так как строящаяся колонна состояла из солдат самых задних рядов, у которых доспех самый малый из допустимого.

И в это же время большие пушки, как по заказу, выстрелили очень удачно. Причём одна из них, а именно лаутшланг, била не картечью, а большим и тяжёлым ядром. И ядро это влетело в строй врага на уровне колена первого ряда. И пронеслось до самого последнего, ломая и отрывая ноги всем несчастным, что попались ему на пути. Прорубив целую просеку в плотном строю людей.

«Молодец Пруфф! Больше они стоять не будут».

Так и случилось, баталия начала пятиться. И колонна, что вот-вот должна была идти отбивать обоз, стала тоже отступать и тоже пятиться, боясь повернуться к кавалеристам спиной.

— Румениге, — спокойно сказал генерал, — скачите, передайте Кленку, пусть потихоньку идёт на мост, если мерзавцы вдруг решат поспешить и повернутся к нему спиной, пусть навалится на них, пусть бьёт быстро. А потом скачите к капитану Пруффу, пусть собирается, мы будем горцев преследовать.

Глава 29

Враг стал отходить по дороге, что вела из города вверх к перевалу. Отступал по широкой улице, меж домов, и лавок, и мастерских спиной вперёд, а силы генерала стали по мосту и вброд переходить реку, чтобы преследовать их. Горцы могли остановиться и встать как вкопанные, перегородив улицу и простояв на ней до темноты. И ландскнехты Кленка, пусть им даже помогали бы все люди Брюнхвальда, не сдвинули бы их с места. Но офицеры горцев правильно полагали, что Эшбахт тут же пошлёт свои другие силы по параллельным улицам и зайдёт к ним во фланги, в тыл. Поэтому они решили выходить из города. И правильно делали.

Волков при встрече выразил своё восхищение фон Реддернауфу, сказав ему, что в этом бою он и его люди были примером всем иным. И тут же приказал кавалеристу попробовать найти проход в городских улицах, чтобы оказаться за спиной у отступающих горцев. И кавалерист тут же поехал искать такой путь.

А враг всё отходил, всё пятился. Шёл в боевых порядках, под барабан, под знамёнами, без криков и суеты. Горцы есть горцы. Тем не менее, они отступали, ощетинившись острым железом, шаг за шагом, шаг за шагом, увозя вверх по дороге переполненные телеги со своими ранеными.

А за ними, так же с пиками и копьями наперевес, наступая им на пятки, шли их извечные враги ландскнехты, тоже в порядке боевом, тоже со знамёнами, тоже под барабаны. Шли за ними, но в бой с ним не вступая. Зачем? Ведь по сторонам от ландскнехтов, и справа, и слева, там, где позволяла ширина улицы, втискивались стрелки, чтобы стрелять и стрелять по врагу с тридцати, а иной раз и с двадцати шагов. Если уж не пушки, так мушкеты и аркебузы будут истязать заносчивых горцев, пока солнце не сядет или пока генерал не отдаст приказа остановиться. Так и будут бить беспощадно, нагло подходя к врагу на два десятка шагов, целясь, чтобы влепить пулю в лицо или в незащищённое бедро, и с удовольствием стреляя. Чтобы вспоминали горные сволочи, как всегда, во все века, резали глотки сдавшимся в плен и добивали раненых. Теперь же каждый выбитый из строя удачным выстрелом раненый горец, если его не успевали подхватить товарищи, падал на мостовую и умирал под ударами алебард, протазанов и двуручных мечей ландскнехтов. При этом ландскнехты ещё и задирали горцев, добив очередного раненого:

— Эй вы, храбрые горные хорьки, вы видели, как я ему разрубил морду?! Аж зенка улетела прочь!

— Эй, ублюдки, остановитесь, вы же хвалились во все времена, что вы никогда не отступаете! А сейчас так убегаете, кривоногие, что нам за вами не поспеть.

— Остановитесь и деритесь, чёртовы трусы!

Но горцы пятились, пятились и молчали, потому как в строю у них был строгий запрет на разговоры и крики. Жара стояла неимоверная. Тяжко было всем. Но люди Волкова хотя бы чувствовали своё превосходство над непобедимым врагом. Это их окрыляло. Но даже им в латах и стёганках от зноя дышать было тяжко, а ещё ведь и идти нужно, идти и держать оружие. Пот из-под шлемов ручьями стекал по лицам и у ландскнехтов, и у горцев. Ландскнехты, наступая, кричали горцам оскорбления, стрелки стреляли, делая секундные остановки и на ходу снова заряжая оружие, а горцы всё молчали, теряли по пути товарищей, оставляя их лежать под башмаками врагов, и лишь смотрели на наседающего врага с ненавистью. И продолжали отступать, и отступать, и отступать.

А день тем временем уже повернул к вечеру. Фон Реддернауф смог выйти во фланг отступавшему противнику, но ничего больше предпринять не успел. Горцы уже выходили из города. Майор мог обойти их и догнать уходившие к перевалу телеги с ранеными, но не поспешил за ними. Волков после спрашивал его о том, так майор говорил, кони, мол, устали, берёг их. Но генералу казалось, что он не хотел пачкать белое оружие в подлом деле убийства раненых. И он его в этом не упрекал, напомнив лишь, что горцы, будь он раненым, его не отпустили бы.

А пехотная баталия врага, выйдя из города, нашла удобное место. Возвышенность у подножия начинавшихся гор. Чуть перестроившись, они накрепко встали там.

— Раздавим их, — говорил капитан Кленк офицерам. — Я так и пойду в лоб, а полковник Брюнхвальд пусть идет к ним по северному склону, там подъём пологий. Перережем свиней.

Волков смотрел на ощетинившегося на пригорке врага, и понимал, что капитан прав, что противник измотан, они и остановились потому, что уже почти не могут идти или чтобы дать телегам с ранеными уйти подальше, но генерал не хотел терять людей, даже десятка. А потери в таком бою были неминуемы.

— Нет, Роха займётся ими, пока Пруфф не подтянет сюда пушки.

— У моих людей почти не осталось зарядов, по одному или по два, — произнёс майор. — Весь порох, что был, пожгли.

— Ну так пошли людей в обоз. А что осталось, расстреляй по сволочам. И будем ждать Пруффа, мне не нужны потери.

И вправду, зарядов у стрелков было мало. И они постреляли по врагу немного и отошли. Вскоре появились кулеврины. Они были легче, и их затащить на гору было проще. Но вот телеги с порохом и ядрами тащились за большими пушками, так что, встав на удобные позиции, кулеврины не сделали ни выстрела. А солнце уже закатывалось за гору. Волков злился из-за этой вечной медлительности артиллеристов, но знал, что ни криком, ни понуканиями телеги и большие пушки в гору не подтолкнешь. А лошади и так из сил выбивались. В общем, пока орудия были привезены, да пока место для них капитан Пруфф сыскал, пока зарядились, солнце почти и зашло. И успели большие пушки выстрелить всего по два раза до темноты. Кулеврины постреляли чуть больше. Как стемнело, горцы стали спускаться с пригорка и уходить на перевал.

Приказа преследовать врага генерал не отдавал. Ни у людей его, ни у лошадей сил больше не было. Даже его конь, дорогой, сильный, выносливый, и тот еле переставлял ноги. Кавалер хотел есть, ведь он только завтракал сегодня, то было ещё до рассвета, и к тому же был давно мучим жаждой. Посему он велел отступать в лагерь, к обозу за мост. И готовить ужин. Сам же велел своим людям взять факела и поехал на то место, где недавно стояла баталия горцев. Там, у подножия горы, в ложбине, они нашли убитых. И Румениге, пересчитав их, сказал:

— Семнадцать человек. Побили их стрелки и артиллеристы.

— Будем считать, что за фон Каренбурга мы поквитались, — произнёс генерал мрачно.

Молодые господа с ним соглашались. Когда он спустился к обозу, сказал Гюнтеру, чтобы шатра тот не разбивал, сегодня он переночует в телеге, и чтобы с ужином не мучались, так как он поест солдатской еды. Денщик тут же подал ему хлеб с толчёным салом и чесноком и пиво. Хлеб с салом был великолепен, хоть хлеб был не очень свеж. А пиво было тёплым и выдохшимся. Но сейчас ему и это было в радость. Пока не пришёл Брюнхвальд и не сказал, что капитан-лейтенант Хайнквист умер от раны.

С райслауферами дело было решено. Чёртовы наёмники своё получили, сегодня ночевали эти мерзавцы на дороге без обоза. Без еды. Рядом с телегами, забитыми ранеными. Теперь они не только духом пали, теперь они ещё и телесно слабеть начнут. Так что тут они торчать не станут. Уберутся через перевал к себе в кантон. Можно было сразу утром повернуть и идти на восток к Висликофену. Генерал всё время думал о Эберсте. Ему там было нелегко, в этом Волков не сомневался. Не дай Бог, к городу подойдёт хоть какой-то отряд врага, даже маленький, город тотчас встанет на дыбы. И людям полковника Эберста не позавидуешь. Нужно было возвращаться. Но это было исключено. Едва рассвело, когда к нему пришли офицеры. И первым заговорил Брюнхвальд:

— Господин генерал, войску нужен отдых.

— Некогда нам отдыхать, полковник. До конца кампании едва месяц остался, дальше у солдат, да и у офицеров будут кончаться контракты. Эберст сидит как в осаде. А вы говорите, отдых. Пороха у нас мало. Нам оказию придётся в лагерь к реке за ним посылать, — отвечал Волков. — Нет времени отдыхать, совсем нет.

— Вчера я надорвал двух лошадей, таская пушки в гору, — поддержал полковника капитан Пруфф.

— Лошадей мы вчера взяли у врага целый обоз, берите, сколько вам надо, капитан. Тем более что дорога теперь пойдёт вниз, нам и надрываться не придётся.

Но офицеры не уходили, теперь заговорил капитан ландскнехтов:

— Господин генерал, люди мои, как и все остальные в войске, вас весьма уважают, для них вы Длань Господня, сам сегодня слышал это ваше прозвище среди своих солдат, но все устали, тяжелейший марш, а затем тяжёлый бой, весь день на страшной жаре до самой ночи. Дозвольте людям отдых, один день без доспехов, и не в строю, они хоть помоются в реке, попьют пива.

— На всех в этом захудалом городишке пива не хватит, — отвечал кавалер, — город грабить не дам, а то вас потом опять не собрать будет, — он чуть помолчал. — Ладно, один день, господа, один день! Завтра до зари чтобы построены были в колонны.

Офицеры ушли, чтобы сообщить своим подчинённым радостную весть: генерал даёт один день на мытьё и отдых.

Позавтракав, он пошёл к раненым, там поговорил с господином Фейлингом. Тому арбалетный болт пробил правую икру. Нога у молодого человека была завёрнута в тряпки. Он был бледен, но при виде генерала крепился, хорохорился, мол, он человек бывалый и мужественный, и всё ему нипочём.

— Коли не случится жара или ещё чего всякого, так будет хорошо, — уклончиво говорил немолодой лекарь.

Лекари, они никогда не говорят наверное, вечно всё вокруг да около, да «может быть» и «может статься». Волков не поленился, велел размотать тряпки, взглянул на рану. Рана зашита, вокруг не очень красна.

— Буду молиться за вас, — обещал он Фейлингу, — по опыту, а он у меня немалый, скажу, что пока всё неплохо с вашей ногой. Крепитесь, друг мой.

Он ушёл от раненых, не забыв поддержать их всех словом. Офицеры его занимались осмотром захваченного обоза, а он велел Гюнтеру сделать ванну, а пока позвал капитана Дорфуса и снова сел с ним за карту. Но никаких новых мыслей ни ему, ни капитану в голову не приходило. После того как он избавился от угрозы с запада, перед ним опять замаячил вопрос, который они с Дорфусом уже не раз обсуждали: Арвен или Мюлибах? Куда ему идти после?

Но вот что его удивляло: к нему до сих пор ещё не приходил никто из горожан. То ли беспечны, то ли глупы, то ли заносчивы.

Он послал в город господ Румениге, Хенрика и десяток своих гвардейцев найти бургомистра или кто у них там старший будет. Волкову как раз Гюнтер нагрел ледяной воды из реки, и генерал принимал ванну. Он сидел на солнышке в теплой воде, со стаканом вина в руке и тарелкой сыра, что стояла рядом, на маленьком столике, когда к нему приволокли старика. У того было разбито лицо, крепко разбито.

— Это кто его…? — спросил кавалер.

— Уж, извините генерал, то я не сдержался, — отвечал Хенрик. — Нестерпим был старый дурак, в лае своём неуёмен.

— Насилу удержал его, — негромко сказал сержант Франк, подходя ближе к генералу, — старик глуп и зол, а господа стали яриться от этого.

Волкову понравилось, что на сей раз грубый и скорый на расправу сержант выступил примирителем:

— Ты молодец. Правильно сделал, — он поверх стакана посмотрел на старика и спросил его: — Так за что же вас избили, горожанин?

— За то, что сказал правду этим псам, — высокомерно отвечал старый человек разбитыми губами.

— И в чём же твоя правда, старик? — Волков стал злиться на горожанина за то, что тот так просто начал разговор с ругани. Так не прислало вести дела.

— В том, что вы псы поганые и смрадные, а ты из всех псов самый смрадный, — стал говорить брань старик и дальше говорил, в каждое слово вкладывая свою ненависть и кривясь в презрении. — Рыцарь Божий! Смрадный пёс сатаны, цепной пёс пса-папы, вот ты кто.

— А он правда бургомистр? — спросил кавалер у Хенрика на сей раз уже спокойнее, он уже знал, что будет делать, а когда он это знал, так и злиться переставал.

— Так нам сказали, — отвечал молодой господин.

— Плохой из тебя бургомистр, старый ты дурак, — говорил старику кавалер, — за дерзость твою сожгу я город, что тебе доверился. От большого ли ума ты свой лай затеял?

— Сожги, демон папский, то во власти твоей, — гордо отвечал бургомистр. — Мы новый отстроим, ибо с нами Господь, а не с тобой.

— Да-да, слышал я от вас, еретиков, уже это, — Волков махнул рукой, — только вот Господь пока мне победы дарует, а не вам.

— Раньше, во все века мы вас били и впредь будем, не бывать дьяволу поверх праведных! Я сам, пока в силах был, вас, свиней, резал, и на юге, и в других землях. И впредь мы будем вас бить.

Волков чуть из ванны после таких слов не выскочил:

— Нет, более не будете. Ибо костны вы и глупы. Не видите, что не в силах вы более. Бил я вас и бить буду, потому что время ваше проходит. Дальше будут в поле пушки царствовать, мушкеты, а не ваши баталии, не пики и не алебарды. Но то для вас секрет, и об этом секрете ты, еретик, никому ничего не расскажешь, так как сдохнешь сегодня. Сержант! Найди охотников, пусть повесят старого ублюдка. Обещай охотникам талер.

— Я сам его вздёрну, господин, — отвечал сержант Франк.

Он схватил старика за худую шею, поволок прочь, а Волков его остановил:

— Стой, сержант!

Сержант Франк остановился.

— Ты этого уже не увидишь, старый дурак, но город твой сегодня сгорит, имущество ваше побрано будет, а все ваши бабы будут, к радости моих людей, взяты, и не раз, помирай с мыслью об этом, бургомистр.

Старик что-то хотел крикнуть ему в ответ, но сержант Франк тяжеленной рукой старого солдата так врезал ему, что у того и зубы вон. И приговаривал при том:

— Заткнись, еретик, молился бы лучше своему сатане перед смертью, а не лаялся с господином генералом.

Старика он тут же повесил на берегу реки, а город сжечь Волкову не пришлось; едва прознали жители, что свирепый фон Эшбахт их бургомистра повесил, так послали к нему делегацию. Делегацию генерал принял, и так как зол был на горожан за дерзости бургомистра, потребовал выкупа за город большой, а времени на то дал мало.

— Городишка ваш мал, но весьма глуп, раз выбрали такого безмозглого бургомистра. Возьму с вас за то двадцать тысяч монет чеканки земли Ребенрее. И принесите мне их до заката солнца, иначе скажу людям своим, чтобы сами у вас серебришко поискали.

Повздыхали граждане города, но делать нечего. До заката солнца на телеге привезли ему мешки с монетами. Это хорошо, что он согласился дать солдатам день отдыха. Генерал мешки принял, а у возницы ещё и телегу с конём забрал, хотя и коней, и телег после захвата обоза наёмников было у него вдоволь. Всё равно забрал, так как всё ещё был зол на глупого еретика, что весел на дереве у самой воды.

Глава 30

Павших товарищей упокоили на рассвете и бодро пошли назад. От перевала к Висликофену идти было, конечно, легче. Всё вниз и вниз. В частях настроение было отличное. Солдаты уже и впрямь уверовали в его звезду. К тому же у большинства из них не за горами был уже конец контракта. Это их радовало, за две кампании, против мужиков и против горцев, они кое-чем обзавелись и с не терпением ждали время, когда награбленное, которое пока не отдавал генерал, можно будет получить и предаться приятной праздности. А вот генерал не был уверен, что за оставшийся месяц или чуть более закончит все дела с горцами. Посему спешил, спешил и спешил. Хоть обоз его заметно увеличился за счёт захваченных у наёмников телег, уже через два дня к ночи он подошёл к городу. Очень он волновался, что горожане поднимут мятеж против его гарнизона, но полковник Эберст ему сообщил, что в городе день назад приключилось уныние и началась суета. Людишки стали собираться на базарах и о чём-то говорить, после чего в их церквях стали звонить колокола. Эберст даже испугался, не набат ли к мятежу, стал закрывать все ворота, поднял солдат. Но напрасно, оказалось, что местные людишки пошли молиться за упокой. Выяснилось, что приехавший купчишка рассказал, что при Бёльденгене Эшбахт разбил райслауферов и полковника Майфельда. И что сам полковник был в той битве тяжко ранен.

Эберсту тут полегчало, а солдаты так и вовсе стали радоваться слишком, стали покупать себе вино. Пришлось их приструнить, иначе стычек в городе было бы не избежать. А в Висликофене городской совет объявил день траура.

Что ж, это радовало. Генерал разбил лагерь возле города, на южной дороге. Роха и Пруфф посчитали и сказали, что пороха у них на ещё один такой бой, что был при Бёльденгене. Волков велел вывезти весь порох из города, но этот порох был плох, ни Пруффу, ни Рохе он не нравился. Это был старый порох, каким люди Волкова уже не пользовались. Горцы совсем не спешили за новинками, по старинке уповая на силу своей пехоты.

И ему пришлось на следующий день отправить крепкий отряд в лагерь к реке за порохом. Там хорошего пороха было в достатке. А пока было у него два свободных дня, он собирался решить, что делать дальше. Волков после завтрака звал к себе офицеров. Дорфус на столе, меж стаканов с вином, разложил уже изрядно потрёпанную карту.

— Господа, — начал генерал, — надобно решить, что делать дальше. Перед нами две цели. Арвен, тут он, на юго-востоке, — Волков ткнул пальцем, — два дня пути вместе с обозом. Оттуда один день пути на юг, и будет столица земли Брегген Шаффенхаузен. Там заседает совет земли, там сидит и

ландаман, их первый консул, там и казна земли. А это, — генерал ткнул в другую точку, — первый по богатству город этой земли Мюлибах. Он в одном дне пути отсюда, ровно на юг. Возьмём Арвен, затем Шаффенхаузен, может, захватим ландамана, так и закончим войну, а возьмём Мюлибах — будет большая добыча. Отдам его вам и солдатам.

Волков хотел хоть чуть-чуть заинтересовать солдат и офицеров, потому что те уже, как ему казалось, всё больше думают о конце войны. Поэтому и предлагал им богатый город.

Офицеры всматривались в карту, переглядывались, задумчиво хмурились, тут капитан Пруфф и говорит:

— Так возьмём Мюлибах.

Ну с ним-то всё было ясно, он вообще был жадноват, но его поддерживает и Эберст:

— Всего день пути отсюда, это хорошо, близко и есть куда быстро отступить в случае неудачи. Да, идти лучше на Мюлибах.

— А он и вправду так богат, как говорят? — интересуется Роха и смотрит на капитана Дорфуса.

Ни Кленк, ни фон Реддернауф не против похода на Мюлибах, это кавалера удивляет, он-то думал, что офицеры, как и солдаты, хотят побыстрее закончить кампанию. Даже Карл Брюнхвальд, и тот не против Мюлибаха, он просто интересуется подробностями:

— А каковы там стены? Башни? Гарнизон? Возьмём ли город? Есть ли пушки?

Дорфус говорит то, что говорил всем до сих пор. Дескать, города беспечны, гарнизоны были бы хороши, так сотню лет у своих стен врагов не видели. Пушек раньше, месяц назад, не было. Если и привезли, то только что. Также капитан рассказывал, что горожане, как и все горцы, сами воинственны, но многие из них ушли воевать за короля. Тот предлагал им большие деньги. Так что на улицах придётся биться с горожанами, а не постоянными и обученными гарнизонами. А горожане хоть и хороши будут в бою, но это уже не деревенское крепкое мужичьё, которое вовсе поражений не знает.

Горожане есть горожане, они изнеженные.

В общем, к удивлению кавалера, все до единого офицеры предпочли добычу окончанию войны. Они все верили в победу, они не боялись продолжения войны. После их ухода он остался за столом в одиночестве. Генерал думал о том, что офицеры зачастую являются проводниками воли солдат, они лучше него знают, что происходит в ротах. Поэтому Волков не понимал: неужели и солдаты захотят пойти на Мюлибах грабить вместо того, чтобы идти и закончить войну. Впрочем, такое было возможно, так как от Мюлибаха до реки, до мирного берега, всего два дня пути, не то что от Арвена. Может, они просто не хотели уходить далеко от реки.

Всё-таки, может быть, солдаты волновались? А вот сам генерал был почти спокоен. Да, волнение, что мучило его перед кампанией, давно растаяло. Он, кажется, нашёл то, что нужно в войне с горцами, кровавыми ошибками и тяжким собственным опытом нащупал

тот брод, по которому мог пройти эту войну. И этому его спокойствию были причины, это не было спокойствием самодовольства. Он стал видеть, в чём превосходит противника.

Фон Реддернауф говорил ему, что не встречает конных разъездов врага, значит, он о горцах знает больше, чем они о нём. Горцы собираются и ходят со своими обозами медленно, так, значит, он должен ходить быстро, всюду опережая врагов, ловя врага мелкие отряды и без потерь уничтожая их. Они сильны в пехотном строю, так не связывайся с ним, не бодайся с быком. Бей их пушками и мушкетами. И всюду будь в численном превосходстве. Да, он нашёл средство против горцев, но при всём при этом он очень хотел закончить эту кампанию миром. Бумагой с печатью земли Брегген, за подписью ландамана и утверждённую советом земли. А разграбление Мюлибаха никак к этому не вело.

Но его люди хотели идти на Мюлибах — по сути, продолжать войну. Решение, конечно, принимать ему и только ему, но всё-таки он рассчитывал, что в этом решении офицеры будут с ним солидарны.

Но на войне часто и очень часто всё вдруг начинает идти не так, как планировалось. И какие бы ни были планы, их приходиться менять.

К вечеру, к радости всех, с гор на западе налетели тучи, и по иссушенной зноем земле прошёлся хороший ливень. Так он был хорош, что подмочил ковры в шатре генерала, так как обленившийся Гюнтер не попросил сапёров, ставивших шатёр, окопать его от дождя. Дождей-то не было, почитай, с начала кампании. Он уже всё высказал нерадивому слуге и решил ложиться, ведь ночь была на дворе, как к нему пришёл сержант Франк и сказал, что добивается генерала какой-то местный.

— Купец? — не без удивления спросил генерал. С удивлением потому, что ни одного купца, кроме рюммиконских, приезжавших просить за свой город, за всё время кампании он не видел, ни один купец из местных не желал торговать ни с ним, ни с его людьми.

— Нет, не купец, оборванец какой-то. Молодой совсем.

Волков молча смотрел на сержанта, ожидая разъяснений. И тот продолжал:

— Говорит, что ваш старый знакомец. Ещё говорит, что знает капитана Дорфуса. Но капитана я не нашёл.

— Вот как, — генерал стал догадываться. — А ну, зови его.

Да, это был как раз тот, о ком генерал подумал. Только теперь это был уже не мальчишка-свинопас, а долговязый белобрысый юноша на вид пятнадцати лет.

— Клаус Швайнштайгер, ты ли это? — улыбался ему кавалер.

— Я господин, я, — кланялся тот.

— Тебя не узнать, вон как вырос…

— Зато вы, господин, всё в своей поре.

— Вина выпьешь?

— Не откажусь, господин, хоть времени у меня немного. А лучше мне поесть дайте. Хочу до утра уехать к себе. А весь день в соседнем леске просидел подле вашего лагеря.

— В леске? Зачем? — спрашивал Волков, перед этим отдав денщику распоряжения насчёт вина.

— Мне ваш умный человек велел беречься, — отвечал юноша, — вот я ночи и дожидался, чтобы при свете дня со стен города не увидали или с дороги, что я в ваш лагерь приехал.

— Молодец, свинопас, правильно. Ладно, говори, что случилось?

— В прошлый раз вы мне обещали серебра, если я что скажу вам, что вам знать не положено.

— Будет тебе серебро, если скажешь что ценное.

— Хорошо, помните о слове своём. В общем, мои земляки из Бирлинга собрались в войско. Из деревни будет сорок человек, при трёх телегах.

— Сорок человек? — переспросил кавалер. Число казалось пустяшным, но он всё равно насторожился.

— Но те сорок только с нашей деревни, с соседних двух деревень ещё три десятка будет.

— И что, куда пошли?

— Пойдут на восток, к Арвену, там в Гуссенской долине генерал Каненбах будет их ждать, всем велено туда идти, туда же придёт и войско от соседей в помощь.

Свинопас замолчал, видя, как вдруг благодушие генерала исчезло, и доброе лицо его за мгновение стало каменным и тёмным.

И генерал вдруг рявкнул так, что юноша вздрогнул:

— Сержант!

Тут же полог шатра отлетел, и внутри появился сержант Франк.

— Капитана Дорфуса ко мне, быстро!

— Сказали мне, что он отъехал в город, по бабам, — отвечал сержант.

— Разыскать, — продолжал генерал, — и немедля ко мне! С картой!

Он даже встал и подошёл с столу, на который Гюнтер только что поставил поднос с вином и стаканами. Налил сам себе, отпил немалую часть и спросил:

— К какому дню вашим людям надобно быть в этой самой Гуссенской долине?

— Про то я не знаю, но вышли они вчера; как вышли, так я к вам поехал.

— Значит, собраться они ещё не успели, — самому себе сказал Волков.

— Господин, — робко заговорил Клаус Швайнштайгер.

— Ну? — кавалер повернулся к свинопасу.

— А весть эта стоит серебра?

Не отвечая ему ни слова, кавалер подошёл к сундуку, отпер его и без счёта, столько, сколько позволяла взять его большая рыцарская рука, взял оттуда серебра. И всю пригоршню высыпал в подставленные Швайнштайгером ладошки. И крикнул:

— Гюнтер!

— Да, господин.

— Пусть повара накормят молодого человека. А ты, свинопас, не уезжай пока, придёт мой офицер, твой знакомец Дорфус, ему это расскажешь.

Не без труда, но капитана всё-таки нашли. Было уже давно за полночь, когда он с сержантом приехал в лагерь и пришёл к генералу. Объевшийся и заснувший к тому времени свинопас спросонья всё рассказал по новой, но уже им двоим. А генерал со своим офицером штаба снова водил пальцами по карте.

— Обоз в восемьдесят телег брать придётся, — говорил Дорфус.

— Больше. Припасов на неделю, не меньше. Картечи, пороха и ядер у нас на шесть телег будет, — не соглашался генерал. — И это без фуража.

— А фураж для лошадей сейчас брать и не будем, надо будет, так наберём в дороге, отнимем, а возьмём большой обоз, так за два дня до этой долины не поспеем.

Да, тут капитан был прав. Они ещё раз на всякий случай опросили свинопаса, может, ещё что вспомнит, после чего Волков отпустил свинопаса и решил звать старших офицеров на совет, несмотря на то что до утра ещё было далеко. В общем, в ту ночь он не спал совсем.

Глава 31

Не дожидаясь отряда, который должен был привезти хороший порох, Волков, чуть рассвело, стал собираться в поход. Порох он взял тот, что был в арсенале города Висликофена. Плохой-не плохой, делать нечего. А ещё забрал у Эберста двести человек. Решив, что подошедший с порохом отряд полковника усилит.

Покормив завтраком людей, ещё до полудня войско пошло на восток, чтобы чуть погодя свернуть к югу. Пошли быстро, лошади были отдохнувшие, и было их в избытке. И уже до вечера их ждала первая удача. Передовой кавалерийский дозор сообщил, что в часе солдатского шага с севера шёл отряд горцев в семь десятков человек при малом обозе. Генерал тут же посылает фон Реддернауфа с двумя сотнями кавалеристов вперёд с приказом, тот отряд догнать и сковать, не вступая в бой, чтобы ни людей, ни даже коней не потерять. А сковав, дождаться людей Рохи и самых быстроногих пехотинцев из полка Брюнхвальда. Так и сделали, отряд врага был остановлен у озерца. Дуракам-горцам бы бросить свой обоз да оружие и уйти, через озеро или ещё как, но они решили, что отобьются и, послав в соседнюю деревню за подмогой, поставили телеги в круг. А подмога из деревни не пришла. И в том-то кругу почти все горцы и были побиты ещё до захода солнца подошедшими солдатами и стрелками. Немногим врагам, самым удачливым, удалось, прыгнув в озеро, уплыть. А ещё через час к тому месту пришло и всё войско и на месте того боя встало на привал.

И на следующее утро — опять везение. Не прошли и четверти намеченного пути, как снова отличились кавалеристы. На сей раз без всякой драки разъезд ротмистра Эйфенгофа захватил обоз из двадцати восьми телег. Обоз был с провиантом и посудой для готовки пищи, конскими упряжами, весьма хорошими, и подковами, а ещё в обозе было то, что для солдат является вещью такой же важной, как еда, броня или оружие. В трёх телегах нашли сто сорок пар крепких башмаков, которые солдаты войска тут же разыграли промеж собой. Ах, какое это было удовольствие громить обозы и мелкие отряды врага. Каждой такой победе генерал радовался, как большой. Да, и то было несложно объяснить. Всякая мелочь, что далась ему без потерь, была для него милее, чем яркая, большая победа с потерями. Он очень, очень не хотел терять солдат. И причин для того было много. Одна из них — то, что с потерей всякого человека своего он терял часть своей силы. Вторая причина была в том, что для славы ему нужно было вывести из вражеской земли как можно больше солдат. Среди воинского сословия весьма важна репутация, и та репутация складывается из трёх главных вещей: жаден ли генерал, удачлив, бережёт ли людей. По этим трём кондициям солдатстве корпорации и решали, в какую кампанию с каким генералом идти. И последняя причина была в том, что он просто не хотел видеть убитыми или мучимыми ранами людей, что доверили ему свои жизни, что пошли за ним.

Поэтому он и радовался без боя захваченному обозу или почти без потерь перебитому отряду врага.

Вечером, когда нашлось хорошее место для привала, когда офицеры ужинали, пришёл кавалерийский ротмистр и сказал:

— В двух часа солдатского шага отсюда лагерь врага.

— Много у него палаток? — первое, что спросил генерал.

— Нет, пятьдесят-шестьдесят. Но телег вокруг много. И лагерь сам укреплён.

— Ну, теперь они будут все лагеря укреплять, — заметил Брюнхвальд.

— А как же вы через частокол рассмотрели, что в лагере шестьдесят палаток? — спросил у ротмистра капитан Дорфус.

— Лагерь стоит у входа в долину, по краям у него горы, въехали на пригорок и посмотрели.

— Значит, и они вас видели?

— Скорее всего, — отвечал кавалерист.

— Какие-нибудь ещё войска видели? — спросил Волков.

— Нет, с юга в лагерь шёл небольшой обоз, а войск ни по пути, ни вокруг лагеря я не встретил.

— Что ж, прекрасно, — произнёс генерал, — господа, завтра непростой день, скорый марш, и я надеюсь, что после марша бой, прошу вас за столом не засиживаться и подготовить свои части к непростому дню.

Офицеры заканчивали ужин и расходились.

Утром, на заре, прошли маленькую деревеньку, что стояла на пригорке, у той деревни было странное название, звалась она Рэ. Сразу за поворотом по дороге от деревни начиналась прекрасная Гуссенская долина, которую запирал частокол вражеского лагеря.

Вот только окопан он был не так хорошо, как этого требовал от своих солдат кавалер. Ров, окаймлявший лагерь, был не очень глубок.

«Поленились, значит, прекрасно».

— Господин полковник, пусть ваши люди соберут тысячу фашин, — обратился он к Брюнхвальду.

— Будем поджигать? — спросил тот.

— Конечно, иначе на эти заборы много пороха и ядер уйдёт.

— Распоряжусь немедля, — отвечал полковник.

А Волков со своим выездом поехал дальше и нашёл хорошую возвышенность для осмотра. С неё было видно, что там творится в лагере. А там вовсю готовились к обороне, суетились людишки.

— Я посчитал! Сто шесть палаток! — воскликнул Румениге.

— Их там больше тысячи! — произнёс за ним Габелькнат возбуждённо. — Кавалеристы ошиблись, что ли?

Его тон, кажется, задел Максимилиана, и тот заметил:

— Их меньше тысячи, господа, часть палаток офицерские, часть палаток — это возницы и повара. А кавалеристы не могли знать, сколько пополнения придёт в лагерь, пока мы сюда будем идти.

Юнцы умолкли, поняв свою неопытность, а генерал был благодарен знаменосцу за то, что унял их. Он внимательно смотрел на лагерь.

А над лагерем развевались несколько знамён. Одно знамя земли Брегген, двух других знамён генерал не знал. Он послал за Дорфусом, тот должен был посмотреть знамёна и сказать, с кем им придётся иметь дело. Сам же Волков предполагал, что одно из знамён — это личный штандарт генерала Каненбаха, а второе — это знамя райслауферов из южной земли.

А тем временем, свернув с дороги, пехотинцы пошли по полю, густо поросшему пшеницей, обходя лагерь и с запада, и с востока. Каненбах лагерь поставил неправильно, теперь это было очевидно, это бросалось в глаза и продолжало радовать кавалера. Он сам поставил бы лагерь на возвышенности, восточнее, и чёрт с ним, что он не перегораживал бы тогда дорогу, зато его было бы труднее брать. Волков не отрывал глаз от лагеря, разглядывал его, словно обжора, изучающий богатый стол, ища глазами его слабые места, как гурман на заставленном кушаньями столе искал блюдо любимейшее, когда к нему на холм поднялся капитан Пруфф, он тоже посмотрел на укрепление и заговорил:

— Ну что, начну бить северную стену, к вечеру закончу, — притом предлагал он это просто и обыденно, словно говорили о разделке курицы к обеду.

— Пробуйте западную, ту, — указал рукой генерал, — сможете? Если получится, загоню на западную гору мушкетёров, они постреляют, им там хорошо будет, оттуда весь лагерь как на ладони.

— Не очень удобно мне будет, большой угол, — отвечал артиллерист, — впрочем, попробую, кажется, есть вон там место, попрошу Шуберта подравнять место под пушки.

— Так и сделайте.

— А что же мне… Где мне встать? — подъехал к ним капитан Кленк.

— По склону горы, вон там место удобное, обойдите лагерь, станьте на юге, — отвечал генерал, указывая рукой. — Окопайтесь обязательно. Палисад и контрпалисад непременно должны быть.

Естественно, Кленку это не понравилось, не очень любили ландскнехты ковыряться в земле и строить заборы, но генерал приобрёл в глазах подчинённых такой авторитет после недавних побед, что даже ландскнехты не осмеливались с ним спорить.

— Как вам будет угодно, господин генерал, — отвечал Кленк.

И тут высоко и звонко ударила пушка. Кулеврина. И Кленк, и Волков посмотрели на Пруффа. И почти в то же время небольшое ядро глухо шлёпнуло в землю почти под копытами коня Кленка. Над стеной лагеря поплыло белое облако.

— О! — воскликнул ландскнехт и засмеялся. — Эти болваны, кажется, обзавелись пушкой.

А вот артиллерист Пруфф, напротив, весел не был. Он внимательно всматривался в крепость. Теперь от его обыденности и следа не осталось. Даже наличие одной пушки у врага меняло всё.

— Да-а, кто ж знал, кто ж думал…, - задумчиво говорил артиллерист. — Придётся людям Шуберта потрудиться больше, чем я поначалу думал… Господин генерал, придётся мне пушки ставить вон там, на холме, а кулеврины…, - он стал смотреть по сторонам, — да, поставлю их прямо тут, для дуэли место хорошее, мы повыше их будем, иначе они меня будут изводить контрбатарейным огнём. А вы тут, господа, не стойте, тут вы хорошая мишень.

А вот сейчас генерал не стал спорить со своим опытным офицером, пусть ставит пушки, где ему лучше, да и с места того, на котором стоял, он съехал, дабы не давать врагу надежду закончить дело, убив его или ранив.

Солдаты принялись за дело, кто ставил рогатки, кто собирал дрова и хворост, связывая это всё в фашины, кто остался в боевом охранении. Сапёры Шуберта стали готовить позиции для больших пушек, а кулеврины, въехав на холм, почти сразу затеяли дуэль с пушкой врага. Началась уже привычная для Волкова пальба.

Над долиной, над лагерем поплыли клубы белого дыма. А он кругом объехал весь лагерь врага, не поленился, аж два раза объехал, осмотрел рвы, выходы, дороги, частокол — он всё хотел видеть сам. И был осмотром доволен. Лагерь оказался не самым крепким. Но нужно было торопиться, всё время торопиться, не давать врагу собраться с силами, бить, пока противник разрознен, не собран, слаб. И Волков уже почти знал, как будет действовать. Пушки и мушкеты, пушки и мушкеты — вот его сила, вот его преимущество. И именно так он и собирался бить неуступчивых горцев.

«В тяжкий день такой-то, года такого-то от рождества Христова вор и разбойник, и смрадный пёс смрадного папы Эшбахт с двадцатью тысячам нечестивого воинства своего пришёл к деревне Рэ. И был он со многими пушками при обильном зелье пушкарском, и при нём были кавалеры во множестве, проклятые все Господом. И увидал там доброго человека и человека богобоязненного генерала Каненбаха с людьми его немногими. И было тех людей пятьсот. И там встал вор и разбойник Эшбахт. А добрый Каненбах со людьми стоял в крепостице, за тыном и за рвом. И, скрежеща зубами, пёс папский Эшбахт пошёл на них со всеми своими нечестивцами. И стал бить из пушек и запалил стены крепостицы и внутрь пошёл.

И стали люди доброго Каненбаха молиться. И Господь даровал им крепость духа, и стали они биться. И бились так, что по локоть были их руки в крови поганой, и попирали они горы трупов, и не было вокруг них места, где б не лежали мёртвые нечестивцы. Но каждый из добрых людей Каненбаха бился с сорока нечестивцами, и не убывало их. Оттого и не могли они всех одолеть. Но и разбойник Эшбахт не мог взять их.

И тогда пёс папский Эшбахт, не взяв их в честном бою, велел бить по ним пушками и другим огневым зельем, избивая их во множестве. И пало знамя их, и сам добрый человек Каненбах пал израненный. Многие люди его пали. И тогда ослабли духом люди его, и стали уходить из крепостицы, идя на юг, но их по выходу встречали проклятые Господом кавалеры и топтали конями их. А иные, что не пошли из крепости, стали оружие своё бросать и просить у пса Эшбахта и его людишек нечестивых милости. И они, и сам Каненбах был нечестивцами полонены. И скорбь была в том над всей землёй Брегген».

Взяли почти пять сотен пленных, большинство пленных были райслауферы из соседней южной земли, но даже их генерал велел не трогать. Тем более не разрешал резать местных. Все они были ему нужны. Особенно офицеры и сам генерал Каненбах. Он был тяжко ранен в левую руку либо картечью, либо мушкетной пулей.

— Руку пришлось отнять, — говорил лекарь Волкову. — Он в дурном здоровье, крови потерял изрядно, а сам немолод, уже не знаю, сберегу ли его.

— Да уж приложите усилия. Он мне надобен, слышите, надобен.

Сказав это, кавалер пошёл в палатку, чтобы поглядеть на поверженного врага. За ним хотел было увязаться Габелькнат, но у прапорщика Брюнхвальда хватило ума и такта его остановить.

В палатку Волков вошёл один. Каненбах, страдающий, лежал на боку к нему спиной, остаток руки его запеленали в тряпку. Сам горец чуть раскачивался от боли, как будто баюкая остатки руки. Он словно почувствовал, да нет, скорее услышал лязг доспехов, и оттого повернулся.

— А, победитель пришёл насладиться поверженным врагом!

Волков молча смотрел на него. Каненбах был бел, совсем бел лицом. И едва шевелил серыми губами:

— Уж не знаю, чего вы задумали, почему не убили меня, а лечите, но скажу вам сразу, не надейтесь, я вам никакой помощи не окажу, а буду лишь мешать всячески по мере сил. Господом всемогущим клянусь!

Кавалер опять ничего ему не ответил: упрям, как и все горцы, глуп, как и все упрямцы.

— А если бы вы мне в руки попались, так я бы вам жизнь сохранил, только лишь чтобы доставить вас в Шаффенхаузен, а там четвертовать на площади.

Волков и на этот раз ему ничего не ответил. А повернулся и пошёл прочь из палатки.

«Можешь пыжиться, старый дурак, и надувать свои дряблые щёки, но раз уж попал ко мне в руки, то сделаешь то, что мне надобно. Не живой, так мёртвый, всяко будешь мне на руку, и согласия твоего мне не нужно».

Захват генерала живым — то была удача. Вообще бой за лагерь прошёл хорошо. Всё из-за того, что старый генерал плохо его поставил и плохо укрепил. Пруфф снёс большой кусок западной стены, Волков даже морщился, видя, как излишествует капитан, тратя порох и ядра. Пушка горцев так и не стреляла. Её разбили ещё прошлым днём. А полковник Брюнхвальд к утру подготовил столько фашин, на сколько ему хватило верёвок. И ещё до зари, чтобы не быть мишенями у вражеских арбалетчиков, солдаты его стали те фашины носить к северной стене, к проходу.

Завалили ров и набросали их под частокол, а с восходом солнца запалили. И стена прогорела, прогорела быстро. И получилось, что у лагеря два больших пролома, один, западный, пробили пушки, там построилась колонна из ландскнехтов, а северная стена прогорела. И проход был там весьма велик. Перед ним начала строиться колонна из людей Карла Брюнхвальда. Горцы, больше опасаясь удара с севера, встали у прогара большой баталией, но Волков не торопился атаковать, к чему ему потери, он и так знал, что до вечера управится, и поэтому велел привезти сюда кулеврины. И кулеврины поставили совсем рядом, за рвом, и били они так часто и так метко, что горцы понесли немалые потери, попятились от огня и отошли вглубь лагеря. А уж за ними через ров полез Вилли с сотней мушкетёров и там, среди палаток и телег, стал весьма успешно избивать горцев и дальше, а уже за ним пошли и пехотные роты. И ландскнехты, после нескольких залпов картечи, без труда смяли у западной стены тех, кто их думал остановить. С двух сторон навалились на горцев, и сразу оттеснили их к южному углу лагеря. Там они огородились телегами, ощетинились, желая драться насмерть. Но опять кавалер не дал им повода стать героями, а опять звал пушки, и пока те не подошли, велел Рохе бить глупых, не переставая, из мушкетов и аркебуз. А когда с трудом большие пушки

докатились до надобного места, то дело сразу и разрешилось. Генерал Каненбах решил из лагеря вырваться и пошёл в атаку сам, пошёл на ландскнехтов, желая пробиться к южному выходу из лагеря. Тут и началось для горцев побоище. Были убиты знаменосцы, строй смешался от огня пушек и стрелков, а ландскнехты ничуть не подвинулись, не отошли. И лишь немногие горцы и наёмники пробились к выходу, но и там не нашли спасения — выбегая из лагеря без всякого строя, попадали они под копыта лошадей фон Реддернауфа, что сторожил беглецов с юга. А потом и генерал пал, и горцы пришли в смятение, невиданное Волковым доселе. И первый раз на его глазах на крики «бросай оружие» — так они и поступали. А не бились до смерти, как это бывало раньше.

Глава 32

До Шаффенхаузена от деревни Рэ один день пути, даже меньше, и идти по самым заселённым землям. Большой обоз тащить нет смысла, всегда можно взять нужное в деревнях по дороге. И снова, по негласно сложившейся в его войске традиции, солдаты рассчитывали на день отдыха. Ему это не нравилось, кавалер буквально физически чувствовал время. Кожей ощущал, как оно утекает. Но всё-таки решил дать людям отдохнуть. Один день — Бог с ними, пусть побездельничают. Тем более, что его, да и всех офицеров волновал один вопрос. И опять это был вопрос пороха.

Кажется, взяли его много, к хорошему, привезённому с собой, добавили плохого, взятого в арсенале Висликофена. Но за два дня пальбы пушки сожгли четверть того, что было. Большие пушки были неуёмны в потреблении зелья. Что ни выстрел, то полведра, что ни выстрел, то полведра. Часть ядер, которыми били забор лагеря, потом подобрали, а порох-то не вернуть. Хоть Шаффенхаузен стены и ворота, по утверждению Дорфуса, имел старые, но вдруг дело затянется. Не пришлось бы потом бросить дело на полдороге и отходить к Висликофену из-за того, что кончился порох.

Да, всё было непросто, и сколько он ни побеждал, проще не становилось. А деньки-то каждый вечер улетали, вечер пришёл — день улетел. И до окончания контрактов большинства его людей уже меньше месяца. И теперь они, солдаты и офицеры, потратят ещё один принадлежащий ему день на свой отдых. Всё, что он мог сделать, так это отправить большой кавалерийский дозор с опытным офицером во главе в сторону Шаффенхаузена, чтобы они разведали дорогу хотя бы на половину дня пути. Ну, хоть что-то.

Едва сдерживаясь, чтобы не срываться на окружавших его людей, приказал взять пленных и похоронить всех убитых. После пошёл с Брюнхвальдом смотреть, что взяли в лагере врага. И вдруг — удача, один из пленных просил его о встрече. Среди пленных наёмников ходили слухи, что Эшбахт всех их перережет, местных даст выкупить, а наёмников побьёт. Поэтому этот немолодой солдат и очень хотел тайно встретиться с Волковым. Генерал согласился. И солдат сказал, что он женат на молодой бабе и что у него двое малых детей, что без него они пропадут, поэтому он просил кавалера отпустить его. И за то он скажет, где генерал Каненбах спрятал полковую казну. Пленный оказался знаком с конюхом генерала Каненбаха и помогал ему в том. Волков сразу обещал отпустить его. И солдат указал место у восточной стены лагеря.

Сундук тут же откопали и сломали замок. И там оказалось шесть тысяч двести двенадцать отличных монет местной чеканки, которые по весу почти не уступали талерам Ребенрее. Как и обещал, кавалер отпустил солдата. Но это серебро никак не решало вопросов с порохом. Он всё ещё сомневался, что имеющегося у него зелья хватит на штурм столицы кантона. Поэтому и ел кавалер в тот день не хорошо. Без удовольствия.

Перед сном его немного порадовали кавалеристы. Вернувшись из рекогносцировки, они сказали, что за весь путь почти не встретили отрядов горцев. Был один маленький отряд, но он при их приближении спрятался в небольшой деревне, бросив две телеги обоза. Офицер-кавалерист в деревню за ними не поехал, лишь сжёг телеги и забрал лошадей.

А до рассвета Волков собрал офицеров на совет. Просил их высказать мнение. И все согласились идти на Шаффенхаузен с тем порохом, что есть, так как возвращаться в Висликофен за зельем — это потерять четыре дня. Возник вопрос, что делать с пленными. Роха предлагал порезать хотя бы наёмников, чтобы не отягощать войско. Но Волков отказался это делать. Он хотел, чтобы инициатором резни были люди Бреггена, а не он. Пусть люди кантона сами откажутся от наёмников. Мало того, он послал к пленным Максимилиана, чтобы тот сказал им, что генерал — человек богобоязненный и лишней крови человеческой не желает, поэтому он отведёт их к Шаффенхаузену, и там наниматели пусть их судьбу и решают. Максимилиан пришёл и сказал, что пленные наёмники после слов его стали грустны, так как не верили они, что кантон Брегген к их судьбе проявит участие, а не наплюёт на них, как это уже бывало. Раненых врагов убивать не стали, бросили у деревни, он велел взять с собой лишь раненых офицеров.

В общем, ещё по росе и утреннему туману войско вышло и от деревни Рэ свернуло на юго-запад к Шаффенхаузену.

— Пусть все, кто верит в Господа всемогущего, помолятся, чтобы даровал нам помощь в дороге и деле ратном, — распорядился генерал и сам был для всех примером.

До города дошли с трудом, дорога стала камениста и шла всё вверх и вверх, а ближе к Шаффенхаузену стала ещё и извиваться, кони сбивали копыта, но тянули и тянули пушки и телеги. Даже привыкшие к его походам солдаты, и те подустали.

— Скажите людям своим, что дело это последнее, коли возьмём город, так повернём вниз к реке, — Волков, видя, как измотаны его солдаты, говорил это офицерам.

И не врал им, в общем кампания подходила к концу, он чувствовал, что людям приходится делать над собой усилия, чтобы двигаться. Генерал боялся, что боевой дух слабнет в его войске с каждым днём, и солдаты всё больше ждут окончания своих контрактов.

Подошли к Шаффенхаузену, а город-то не прост. Волков даже обозлился на Дорфуса, почему он говорил, что город слаб. Где он слаб? В каком месте? С какой стороны к нему подступиться? Стены слабы, низки, башни стары, мосты сто лет не поднимались? Так всё это городу и не понадобится, если в нём найдётся тысяча людей, что не захотят Шаффенхаузен сдать.

Южной стеной город повёрнут к большой горе. Так и уходит на неё своим южным краем и самой южной стеной. С запада и севера его обтекает река, хоть и мелкая из-за сухого лета, но весьма быстрая.

Через неё было два моста. Большой деревянный и малый старый каменный. В том-то и дело, что мосты были. Один сожгли, второй разломали частью. Горожане, наученные горьким опытом Висликофена, уж постарались. Они и стену северную, что была за рекой и с большими воротами, вроде как стали укреплять.

Приехал Пруфф, он всегда прибывал последний — капитан не отходил от своих пушек, а они всегда тянулись в конце колонны — встал рядом с офицерами и, лишь взглянув на город, сказал:

— Дурни, укрепляют эту стену, и пусть, мы её бить не будем. Пушчонки у них там… Раз, два… Три, кажется, пушки вижу, затеют возню, а я тут много ниже их пушек буду. Да и далеко по стене бить, ядра будут силу терять.

Его уверенность в словах, его тон сразу приободрили офицеров, но полковник Брюнхвальд спросил:

— А какую же будем?

— Так восточную, вон и горка хорошая есть, почти что со стеной вровень, — сразу отвечал артиллерист. Он махнул плетью на восток, — вон, оттуда бить будем, я ещё с дороги приметил, что стена там крива. Древняя стена, долго не простоит.

— А пушки? — спросил Волков, разглядывая город врага, — они же их перетащат на восточную стену.

— Обязательно перетащат, — обещал Пруфф, — так что подраться придётся.

— А победите? — с некоторой неуверенностью спрашивал генерал.

— А как иначе? У нас картауна есть, у них калибры маленькие, картауне не чета, да и пушкари, — артиллерист поморщился, — когда эти городские олухи стреляли в последний раз? Неведомо. А у моих людей так звон от пальбы в ушах уже сколько времени не унимается? Поглядите на их одёжу, там места нет без прожжённых дыр. Нет, моим людям эти городские не ровня.

Тут с ним трудно было спорить. Волков и сам видел, он порой удивлялся, как наловчились часто и точно бить канониры Пруффа. Ни ядром, ни картечью не мазали.

— На ту сторону реки придётся переходить, — заметил капитан Кленк.

— Придётся, придётся, — соглашался Пруфф и снова указывал плетью, — вон те посады с восточной стороны частью разберём, — он махнул плетью ещё раз, словно смахивал что-то безжалостно, — частью пожжём к дьяволу.

— Будь я на их месте, увидав пушки, сразу сделал бы вылазку, — заметил Брюнхвальд.

— Истинно, истинно, — сразу согласился артиллерист, — так и сделают. Как господин Шуберт разровняет мне площадку, как только сожжём домишки вокруг и выставим орудия, жди вылазки.

— Господин полковник, — заговорил Волков. — Восточная стена ваша, перед воротами поставьте палисады.

— Будет исполнено, господин генерал, — отвечал Брюнхвальд.

— Господин капитан, — продолжал Волков.

— Да, господин генерал, — откликался Кленк.

— Южнее пушек выставьте сильные пикеты, чтобы со склона горы к позициям артиллерии не подобрались. Господин фон Реддернауф, у вас дело всё то же, я хочу всё знать, всё видеть, что происходит вокруг, и сейчас, и ночью тоже.

— Да, генерал, — отвечал кавалерист.

— Инженер Шуберт, вам быть в подчинении у капитана Пруффа. Майор Роха, начинайте жечь посады, где вам укажут артиллеристы.

Кажется, он отдал все нужные распоряжения, но ещё одно дело было. Да, и для этого ему потребовался не кто иной, как молодой прапорщик.

— Максимилиан, — окликнул знаменосца генерал.

— Я здесь, — отозвался тот.

— Хочу, чтобы вы съездили к стене и переговорили с ними.

— С кем? — немного растерялся знаменосец. — Горцами?

Волков не счёл нужным отвечать, а лишь с укором посмотрел на прапорщика и продолжил:

— Возьмите трубача, четверых гвардейцев и ветки зелени. Подъедете к стене и крикните им, что я желаю говорить со старшим.

— А если они не захотят?

— Не загадывайте, скажите, о чём я прошу, а уж коли спросят, зачем, так ответите, что, дескать, не знаю я, что делать с пленными солдатами и пленным генералом. И если не захотят они о них говорить, так я всех пленных велю казнить прямо здесь, под стенами, чтобы горожане полюбоваться могли. Буду казнить и тут же в реку мёртвых кидать. Так и скажите.

Максимилиан кивнул:

— Да, генерал, сейчас же и поеду.

— Максимилиан, — остановил его генерал.

— Да, генерал.

— Горцы хамы, будут браниться, задираться, так вы не отвечайте, не поддавайтесь, за хладнокровие вас и выбрал.

— Да, генерал, — ответил прапорщик и пошёл исполнять наказ.

А генерал, хоть время шло к вечеру, взяв с собой людей, поехал к южной стороне города посмотреть склон и гору. Он хотел знать, можно ли из южных ворот вывести незаметно людей для вылазки.

А стрелки Рохи тем временем, под вой старых баб, тащивших из домов всё, что можно было спасти, и угрюмые проклятия не спрятавшихся в городе мужиков, стали поджигать первые дома, что были возле пригорка, на котором суетились сапёры и артиллеристы. Роха, Шуберт и Пруфф стояли на пригорке, который выравнивали под пушки сапёры. И артиллерист указывал майору, которые дома жечь. Пруфф снова направлял свою плеть и говорил:

— Вот все те дома, что левее кирхи ихней, к дьяволу.

— Вон те? — уточнял Роха.

— Да, будут мешать мне. И те, что у реки, тоже запалите, чтобы вся стена была у моих ребят как на ладони.

— Сейчас запалю.

А Пруфф продолжал:

— Господин Шуберт, — он опять указывал плетью, — тут, фронтом к стене, поставьте мне корзины, насыпьте их землёй, пусть корзины будут в рост человеческий. Как они на эту стену пушки перетащат, сии корзины будут весьма полезны, для укрытия от их огня. Тут насыпь сделайте, уклоном от бруствера, чтобы орудия после отката сами назад скатывались. Чтобы прислуга меньше уставала.

— Каков угол уклона? — спрашивал инженер.

— Двадцати градусов будет довольно.

В общем, все люди его были при деле, хоть и не видел он сам, что они делают, но был уверен в том, что делают они всё как надо. Так как те, кто делать всё правильно не умел, на войнах не часто до седых висков доживали.

Волков, объехал город по кругу и убедился, что Пруфф выбрал стену для устройства пролома верно. Генерал увидел, как сапёры и артиллеристы, дружно помогая лошадям, уже тянут через реку картауну. На берег летит пепел и лёгкие угольки от горящих домов, лошади волнуются в реке, когда ветер доносит до них жар и дым, но возницы упрямо ведут их на другой берег, прямо в пожарище, а сапёры укладывают на берег доски, чтобы колёса тяжеленных орудий не вязли в сыром речном берегу. Жаль, что сегодня орудия не успеют сделать по стене ни одного выстрела. Ну ничего, Пруфф и Шуберт дело своё знают, может, уже на рассвете спесивые горожане услышат раскаты рукотворного грома, от которого станет им не по себе.

Всё шло по плану. По его плану. По его желанию.

Он уже объехал весь город, уже пообедал, уже поговорил с Шубертом, а Максимилиана всё не было. Генерал начал волноваться. Но, слава Богу, тут прапорщик появился.

— Ну, чего же вы так долго?

— Ответа ждал, — отвечал молодой человек.

Кавалер отставил стакан, уставился на прапорщика:

— И что же они сказали?

— Сказали, что ландаман даст ответ утром.

— Ландаман? — Переспросил генерал. — Так и сказали «ландаман»?

— Так и сказал, там на воротах сержант какой-то был, я с ним говорил.

Волков задумался:

«Ландаман. Значит, он в городе. Это хорошо. Даст ответ утром. Это прекрасно. Значит, при удаче с ним самим дело иметь придётся. Хотелось бы

говорить с ним лично, а не его помощниками. Было бы превосходно, если бы удалось вместо войны закончить тут всё переговорами. Начать нужно с вопроса с пленными и попытаться закончить миром».

Он понимал, что всё это совсем не просто. Спесь горская, заносчивость не дадут горцам пойти на мир просто так, даже на хороших условиях буду они кичиться былыми своими победами, славными предками и прочими пустяками. Но у него были весьма веские аргументы. Их было несколько. И один из них сейчас, несмотря на сумерки, как раз устанавливался на пригорке артиллеристами.

Да, у него были аргументы. Теперь главное было вытащить ландамана на разговор.

Глава 33

Тем не менее, в словах ответа кавалеру послышался ещё и скрытый смысл: мол, доживи до завтра, тогда и поговорим. Он велел всем частям войска, тем, которые разместились за рекой и с запада, и с севера, и тем, что перешли реку и встали у восточной стены, на ночь выставить крепкое охранение, а остальным ложиться спать сегодня в доспехах. Но больше всего он переживал за пушки. Уж никак не хотелось ему прозевать ночную вылазку из города и потерять орудия. Посему он велел себе пока шатёр не ставить, а лёг спать в телеге и сам от доспеха не разоблачался.

А ночью как раз и случилось то, чего он и ожидал. Ближе к утру со склона горы послышалась пальба, секрет, что сторожил южные ворота из города, прислал к Брюнхвальду гонца: ворота открылись. Полковник тут же поднял всех людей и сам с ротой солдат и ротой стрелков пошёл на гору. Волков же с оставшимися людьми стал ждать атаки у восточных ворот. Но ничего не произошло. На горе слышалась пальба, но когда полковник Брюнхвальд вернулся, то сказал:

— Отворили ворота, там были люди с факелами, не иначе, готовили вылазку, так их из секрета сразу заметили, стали стрелять, они в воротах потоптались, да так и не решились выйти. Ворота заперли.

— Проверяли нас, значит, — резюмировал кавалер.

— Не иначе, — соглашался полковник.

«Ну что ж, проверили вы нас, проверим и мы вас. Пока ответа я не услышу, прикажу начать».

Ещё толком не рассвело, ещё уставшие сапёры засыпали землю в большие корзины, а пушкари таскали от реки и складывали ядра в пирамиды возле пушек, а он уже был на позиции.

Хмурый и не выспавшийся Пруфф что-то буркнул генералу в приветствие.

— Готово всё? — спросил генерал у артиллериста.

— Скоро. Жду, когда совсем посветлеет, чтобы узнать, куда они переставили пушки за ночь.

— Надобно начать пораньше. Стену-то уже видно.

— И к чему же это надобно? — бурчал капитан недовольно.

— Для дела, надобно для дела, — настоял Волков.

Пруфф с лицом недовольным, словно делая генералу одолжение, повернулся и крикнул:

— Шмит! Твой лаутшланг готов?

— Да, почти, господин полковник, — откликнулся немолодой уже артиллерист.

— Пальни-ка по стене. Видно тебе её?

— Да, уже видно.

— Так пали, в верхнюю часть, как раз в серёдку стены бей. Генерал просит.

— Сделаю, — откликался канонир, — сколько пороха класть?

— Не жалей, три совка положи.

— Три? — переспросил Шмит. И по тону его Волков понял, что это немало.

— Три, три! — уверенно прокричал капитан. — Бить так бить, а в стену авось не промахнёшься.

— Не разорвёт? — на всякий случай спросил канонир.

— Будем молить Бога, что не разорвёт, — отвечал ему командир, — пушка вроде не старая.

И пошла у артиллеристов работа. Генерал, глядя на их сноровку, опять удивлялся, как быстро и слаженно всё делают эти умелые люди. Вот уже и порох засыпан, чуть не половина большого ведра вышла, вот и пыж утрамбовали накрепко, вот и ядро запеленали в дерюгу, тоже запихнули в ствол. И всё это делалось весьма расторопно. А Шмит уже припал к стволу. Всего на мгновение оторвался и взглянул на капитана:

— Четыреста двадцать шагов.

— Именно, — согласился с ним Пруфф.

— Господа офицеры, отошли бы! — кричит канонир, беря у помощника дымящийся запал.

— Он прав, лучше нам отойти, — сказал Волкову капитан, — пороху и правда немало положено.

Они стали отходить от пушки подальше, а Волков при том думал, что надобно капитану сказать, чтобы порох-то поберёг. Его немного.

А канонир заорал что есть силы:

— От орудия вон все! — и перекрестился.

И прислуга орудийная, и сапёры, что доделывали ещё свои дела, стали разбегаться.

И чуть погодя:

— Палю! — и ещё одно крестное знамение лишним не будет.

Пруфф тоже перекрестился, а другой рукой потянул генерала за себя. Не успел бы Волков сосчитать и до десяти, как бахнул выстрел. Такой мощный и резкий, что уши у него заложило, хоть и не рядом с орудием он стоял. Стоял он спиной к восходящему солнцу и уже отлично видел стену. А также он хорошо видел и вырвавшееся из белого дыма и огня большое и тяжёлое ядро, которое, разбросав от себя дымящуюся дерюгу, медленно, словно лениво, полетело к стене. И вмазалось в неё, ближе к верху, выбив из кирпича серый фонтан кирпичных осколков и пыли.

— Ну… С почином, — произнёс капитан Пруфф.

А кавалер его как будто и не услышал, он не отрывал своих глаз от стены, всё смотрел и смотрел, пока не услышал возгласа одного молодого сапёра:

— Она треснула!

— Кто? Кто треснула…? — спрашивали все.

А сапёр радостно голосил:

— Так она же, стена… Стена треснула.

Волков вздохнул: значит, не померещилось ему. Действительно, по стене от верха, куда ударило ядро, и к низу прошла трещина. Не обманул капитан Дорфус, не обманул, зажились горцы в мире и довольстве, так беспечны стали, что стены их городов состарились.

«Вот вам и наша утренняя проверочка, в ответ на вашу ночную».

Он чуть заметно улыбался, слыша, что азарт появился в голосе капитана Пруффа. Что кричит он уже задорно:

— А ну-ка, Шмит, повтори-ка! Добавь им ещё…

Капитан ополчения города Шаффенхаузена Бродель всем видом своим старался выказать неустрашимость, задирал нос, говорил с апломбом. Заносчивый, сволочь. По его поведению так и не поймёшь сразу, кто у кого город осаждает.

— К чему звали, о чём хотели говорить? — спесиво спрашивал капитан, даже не поздоровавшись.

Он пришёл с трубачом, знаменосцем и офицером. Стоял подбоченясь и с вызовом глядел на генерала. Волков же был с ним в обхождении прост и не груб: пыжится дурачок? Ну-ну… Пусть хорохорится. Сам, наверное, шёл и на треснутую стену косился. Но пыжится, делает вид, что эта едва стоящая стена ему нипочём.

— Поговорить я хотел не с вами, — отвечает Волков спокойно, — а с вашим ландаманом Райхердом.

— Первый консул Райхерд занят, — важно заявил капитан. — Недосуг ему, дела у него.

«Ну да… Конечно, занят первый консул, в осаждённом-то городе у первого лица столько дел, что с врагом, стоящим у стен, времени встретиться совсем нет».

— И у меня дела…, - хотел продолжать свой спесивый рассказ капитан.

Но генерал не стал его дослушивать, у него не было времени; пока парламентёр был в лагере, он велел Пруффу не стрелять, а ему очень хотелось увидать, как рухнет никчёмная стена этого поганого городишки. И он сказал весьма твёрдо:

— Дела? Идите за мной, посмотрите своих пленных.

— Пленных? — капитан, видимо, не хотел идти.

— Да не бойтесь вы, вы парламентёр, с вами ничего не случится, — заговорил генерал.

— Я и не боюсь, — отвечал капитан отважно.

И пошёл вслед за генералом.

Пленных держали в овраге. Удобное место, чтобы охранять их. Было их не менее пяти сотен. Конечно, большая часть были наёмники из соседнего кантона. Но и местных там хватало. И многие, если не половина, были так или иначе ранены.

— Теперь видите, какие пленные? — спросил Волков у растерянного капитана. И, даже не дав ему ответить, потащил того дальше, к палатке, в которой были раненые. Откинув полог палатки, вошёл сам и жестом позвал за собой горца. Бродель нехотя пошёл, чего уже артачиться, раз пришёл.

Там среди трёх раненых на узкой походной кровати лежал человек, лицом отвернувшись от входа.

— Генерал, — окликнул его Волков.

Человек не пошевелился даже. Кавалер делает жест гвардейцу, что был рядом: подними его. И гвардеец, не шибко церемонясь, хватает лежащего, приподнимает, усаживает на кровати. Лицо капитана Броделя вытягивается. От спеси и показной храбрости и следа не осталось. Перед ним сидит седой человек с окровавленной тряпкой вместо руки, измождённый от боли старый человек. Капитан, конечно, его узнаёт, это генерал Каненбах.

— Генерал…, - шепчет капитан.

Дальнейший разговор не состоялся, Волков хватает капитана за локоть и вытаскивает из палатки:

— Передайте вашему ландаману, что сегодня я приказал не кормить пленных. Что если судьба их его не интересует, то я переведу их через реку и всех велю зарезать. Прямо перед стенами города, и ваших и райслауферов. А ещё ему скажите, что мой артиллерист обещал мне разбить восточную стену ещё до вечера. И не думайте, что я пойду через пролом в город, а там на улицах буду с вами драться. Я не собираюсь гробить своих людей. Первым делом я отправлю туда солдат, чтобы они подожгли всё, лето было сухое, ветерок с вашей горы весьма напорист. Пожар будет знатный, а когда город разгорится как следует, вот тогда я и поведу своих людей, тогда будет вам большая резня, потому что всех мужей от двенадцати лет и до семидесяти буду считать я врагами, а всех баб добычей.

Капитан растерянно молчал.

— Ступайте, ступайте, — продолжал генерал, даже чуть подталкивая капитана в бок, — все мои слова передайте своему консулу и ещё скажите, если не выйдет на переговоры через час, велю начинать артиллеристам снова бить стену.

Глава 34

Первый консул земли Брегген Николас Адольф Райхерд или, проще, ландаман Клаус Райхерд вовсе не похож был на знатнейшего человека целой горной земли. Лицом тёмен, как будто в поле свою жизнь проводил, руки, как у крестьянина, велики и тоже темны. Сидел он напротив кавалера, ни робости, ни спеси, глаза вот только весьма недобры были. Взгляд его настороженный. Как будто ждал хитростей от врага. А вот Волков, напротив, едва сдерживал свою радость, то и дело одёргивал себя, чтобы не показать её. Как им принесли вино, так он велел всем удалиться. Хотел говорить с глазу на глаз с ландаманом. Ландаман Райхерд едва отпил вина из стакана, или сделал вид, что отпил, поставил стакан и весьма вежливо и весьма разумно заговорил:

— Хочу сразу вам сказать, господин фон Эшбахт, совет земли Брегген уполномочил меня вести переговоры только о пленных, ни о войне, ни об осаде речи не будет. Совет земли Брегген намерен воевать.

— О, вы, горцы, славитесь своей воинственностью, — кивал головой кавалер. — Но я-то как раз хотел увязать вопрос о пленных со всеми иными вопросами.

Нет, он не думал, что мир ему упадёт в руки сразу, он готов был начать торги, но перед этим он должен был соблюсти ритуал признания силы врага. Он решил попробовать лесть:

— Вы очень сильны, и многие солдаты, узнав, что я иду в поход на кантон, так сразу отказывались от дела.

Лицо ландамана не изменилось, а глаза так и смотрели на кавалера настороженно. И генерал продолжал:

— Но зато те солдаты, что пошли со мной, то солдаты лучшие. Самые храбрые и опытные. Что мы вам уже несколько раз и доказали.

— К чему эти слова все? — неожиданно холодно спросил консул Райхерд. — Говорю же, уполномочен я советом кантона говорить лишь о пленных, и только…

— А я хочу говорить о деньгах, — соврал кавалер. — Сколько дадите за своих людей, сколько дадите за наёмников, сколько дадите за своего генерала?

Кажется, теперь ландаман хотел ему ответить, но Волков не дал. Снова заговорил, и теперь говорил со злостью:

— В прошлый раз я вас простил, лёгким откупом обременил, думал, что соседи вы мирные, но вы о мире и думать не пожелали, снова и снова распрю продлевали, и теперь я уже хорошую цену возьму. За всех с генералом хочу пять тысяч флоринов или цехинов, или пять с половиной тысяч гульденов. И золото сразу потребую, без проволочек.

Тут Райхерд снова надумал ответить, и снова ему генерал не дал. И снова заговорил:

— А не согласитесь, так милости не ждите, пленных велю резать и в реке топить, а генерала вашего так на кол посажу прямо перед большими воротами, и сегодня же стену собью, войду в город, но лишь для того, чтобы поджечь его. Город ваш, может, и брать не буду, посмотрю, как пойдёт. А поверну отсюда… Обратно на север. А деньги… Деньги я добуду в Висликофене, отдам его на меч людям своим, а потом к Рюммикону пойду, городишко зажиточный и даже стен не имеет, а вот лесопилок, и угольных ям, и дегтярен во множестве, городок богат, вожделенная добыча для всякого, сожгу его, всё сожгу, как в Мелликоне, камня на камне не оставлю. И отбиться от меня вам уже нечем. Вы да ваш совет думаете в городе отсидеться, может, и так, может, и отсидитесь, но землю вашу я разорю всю. И на помощь к вам уже никто не поспеет. Да и пойдут ли вам союзники помогать, если я сегодня пленных их казню?

Теперь на тяжёлом лице первого консула земли Брегген появилась неприязнь к генералу. Теперь смотрел он на него и не скрывал того, что ненавидит этого благородного мерзавца из соседнего феода.

А Волков всё не унимался, видел в глазах ландамана ненависть, но продолжал:

— А ещё, перед тем как сжечь Рюммикон, я заверну в горы, чуть севернее его, там, говорят, на реке Золле, в тамошних деревушках, сложено восемьдесят тысяч брёвен отменного леса. И лес корабельный, и дубы какие-то драгоценные. Уж хочу узнать, в чём драгоценность этих дубов, поднимусь туда, посмотрю на них, никогда не видел драгоценных деревяшек, да и сожгу все эти брёвна. Большой, наверное, костёр будет от них, — он сделал паузу в речах своих, чтобы повнимательнее разглядеть лицо ландамана.

Да, вот теперь слова его дошли до первого консула земли Брегген, теперь, кроме злобы, видел генерал в его глазах и озабоченность. Видно, никак не ожидал первый консул земли Брегген Николас Адольф Райхерд, что ещё и о тайных богатствах его земли знает этот проклятый Эшбахт. И, видя это, снова заговорил генерал, бросая последний свой довод:

— А к следующей кампании у меня будет столько ваших денег, что я к вам не с четырьмя тысячами людей приду по весне, а с восемью. И больших пушек у меня будет не две, а четыре. И уж тогда вы уже за стенами своими дряблыми не отсидитесь, ни вы, ни ваш совет.

Сказав это, Волков взял стакан и откинулся на спинку раскладного кресла, сел так непринуждённо, словно не с врагом говорил, а со старым приятелем за стаканом вина пережидал полуденный зной. И хоть выглядел он спокойным, как раз сейчас он и волновался. Очень волновался, ожидая от Райхерда ответа. И человек, что больше походил на крестьянина, а не на первого консула целой земли, наконец ответил, вернее, задал ему вопрос, который он и хотел услышать.

— И что же вы желаете?

— Что желаю? — генерал сделал паузу, как будто думал, как ответить на вопрос, хотя давным-давно знал, чего он желает. Наконец ответил консулу: — Желаю торговать. Хочу, чтобы в земле Брегген мою рожь, мой овёс и мой ячмень принимали беспошлинно, и кирпич с черепицей тоже. Лес… Всё, что на моей стороне реки, — всё моё. Линхаймский лес мой. Если Мелликонская ярмарка оживёт, желаю, чтобы мой купец имел место в первом торговом ряду. И ко всему ещё желаю десять тысяч гульденов.

— Так вы мира желаете? — спросил ландаман. — Торговать хотите?

В голосе его слышалось удивление, видно, никак он не ожидал от закоренелого солдафона, каким считал Волкова, разумных требований мудрого правителя.

— Не всё мне мечом проживать, если сосед честный и не заносчивый, можно и с торговли жить, — спокойно отвечал кавалер. — Тем более, что и вам это будет выгодно.

— Много вопросов, — заговорил ландаман после длинной паузы, — напомню вам, что совет уполномочил меня говорить лишь по поводу пленных.

— Так ступайте и передайте совету мои предложения. Скажите, если примут их, я готов подписать мир.

Первый раз, первый раз он произнёс это слово. «Мир». Оно должно было прозвучать. Вот только генерал волновался: не рано ли? Этак горцы, сволочи, подумать могут, что ему мир нужен больше, чем им. Ерепениться начнут. Заноситься. Впрочем, не в их положении сейчас заносчивыми быть. Ведь он и в самом деле может выжечь за месяц всю их землю. Ну, кроме пары крупных городов, таких как Шаффенхаузен и Мюлибах. А после Мелликона они в этом сомневаться не должны.

— Я передам совету ваши пожелания, — произнёс первый консул земли Брегген Николас Адольф Райхерд, вставая.

— Нижайше прошу совет земли Брегген с ответом не тянуть, — с заметной долей язвительности произнёс генерал, тоже поднимаясь из кресла. — Иначе поутру начну бить стену и резать пленных. Жду ответа до зари, и не более.

Ландаман посмотрел на него и лишь кивнул головой.

Когда делегаты города уехали, к нему пришли офицеры. Брюнхвальд, Кленк, Пруфф, фон Реддернауф, Роха и Дорфус с Мильке. Господа хотели знать, как прошли переговоры. Но Волков не хотел ни гадать, ни обнадёживать:

— Ничем, господа, — отвечал он, — дал им время до утра. Капитан Пруфф, до утренней зори прошу вас стену не бить. А вы, господа, работы продолжайте, рогатки напротив ворот не сделаны, чего ждёте? Вылазки? Палисады ставьте. Окапывайте их. Готовьте фашины. Фон Реддернауф, разъезды не ослаблять. Пока для нас всё идёт, как и шло. Готовимся к штурму, господа. Готовимся к штурму.

Но штурмовать город не пришлось. Ещё до захода солнца на восточные ворота пришёл человек и протрубил оттуда. Звук трубы был слышен весьма далеко и долетел до шатра, около которого, под навесом от солнца, Волков сидел за столом, сидел в одиночестве, никого не хотел видеть, ни с кем не хотел говорить, почти не прикасался к ужину. Генерал должен был выказывать спокойствие и хладнокровие, хотя будь он сейчас один, он бы места себе не находил от волнения. Но теперь, услыхав трубу, он почти сразу успокоился. Горцы решили… Нет-нет, конечно, они не примут безоговорочно всех его требований, на это кавалер не рассчитывал, но они решили торговаться. Реши они продолжить войну, то просто ничего бы не предприняли до утра, а скорее всего, перетащили бы на восточную стену свои пушечки. Услыхав трубу, он начал успокаиваться. Попробовал свежайшей буженины и попросил у Гюнтера неразбавленного вина.

К его удивлению, самого ландамана среди пришедших господ не было. Был пожилой, но всё ещё ретивый заместитель председателя кантонсраата (совета кантона) господин Новен. Был там председатель земельной комиссии кантона Брегген господин Брумхаймер, человек, сразу видно, важный. И третьим присутствовал в делегации финансовый комиссар казначейства при совете кантона господин Хонкель. Все были люди серьёзные, пришли с писарями и секретарями. Господа расселись напротив Волкова, Волков же привёл на переговоры своих людей. И подобрал их не столько для советов, сколько для устрашения горожан. По правую руку от него сидел Карл Брюнхвальд. Холодный и невозмутимый человек, по случаю переговоров облачившийся в начищенную до блеска кирасу и в белые кружевные манжеты, по лицу которого сразу видно, что он с одинаковой лёгкостью поведёт колонну в пролом стены или начнёт резать пленных на берегу реки. По левую руку сел майор Роха, ну, тут и говорить не приходится. Безногий, мрачный, чёрная борода с проседью, глаз у него дурной. Так детям своим мамаши рисовали людоедов из сказок. За спиной у Волкова сел фон Реддернауф, как и всякий офицер-кавалерист, вид он имел залихватский. Так и кричащий: только укажите кого — так немедля затопчу. И последний, кто был приглашён на переговоры, то был, конечно, капитан Кленк. Ненавистник горцев был в огромном своём берете, в ярком колете с изрезанными рукавами, в панталонах, так же, как и рукава, часто посечённых, в разноцветных чулках, он выглядел яркой, диковинной заморской птицей, то есть как и подобает выглядеть истинному ландскнехту. А уже за ними, как присутствующие, но не участвующие в переговорах, стояли Дорфус, Мильке, Фильсбибург и другие офицеры, в том числе и совсем молодые для таких дел капитан Вилли и прапорщик Брюнхвальд. Всех их не представляли прибывшим горожанам.

После холодных представлений и вежливых поклонов, когда все расселись, заместитель председателя совета кантона Новен взял слово:

— Первый консул земли Брегген Николас Адольф Райхерд передал совету ваши пожелания, господин Эшбахт. Совет рассмотрел их и вынес решение, — он сделал паузу.

Нет, у Волкова не было на их счёт никаких иллюзий, он знал, что дело только начинается. Поэтому кавалер спокойно ждал, когда советник продолжит, и Новен продолжал:

— Совет готов выслать делегацию для переговоров, и делегация сия будет уполномочена решать все вопросы, в том числе и земельные, решение делегации будет заранее одобрено советом земли Брегген.

«Конечно же, сейчас будет «но» …»

Так и случилось:

— Но сие будет возможно при выполнении наших условий.

Волков знал, что условия будут. Целый год — целый год! — его службы в гвардии прошёл при переговорах. Он часами стоял при герцоге, за спинами важных персон, когда его сеньор и другие суверены и их советники говорили днями напролёт с сеньорами и советниками еретиков-мятежников. И от нечего делать, чтобы не дремать стоя, он ещё тогда стал вслушиваться в разговоры. Кое чему удивлялся, кое-что запоминал. И уже к концу того года поймал себя на мысли, что уже понимает, чего хотят одни и чего хотят другие. Он стал слышать смысл в бесконечных упрёках и распрях и видеть, к чему затеваются дрязги и свары. Те переговоры то неожиданно заканчивались из-за обиды или прихоти какого-то суверена, то снова затеивались. Но среди лавины ненужной болтовни, среди интриг и хитростей он ещё тогда стал улавливать замыслы и выгоды, что преследовались разными сторонами. И теперь ничего нового он от горожан не слышал. Он знал, что они выдвинут условия, и поэтому ничуть не удивился.

— Для начала, для укрепления доверия меж сторонами надобны видимые акты миролюбия, — продолжал советник.

— Миролюбия? — нараспев переспросил майор Роха. В устах этого мрачного человека это доброе слово прозвучало весьма странно.

Советник Новен покосился на него и повторил:

— Да, надобны нам акты миролюбия.

— И что то будут за акты? — уточнил Роха. И пока Волков был доволен его вопросами. Они были, кстати, и весьма своевременны.

— Господин Эшбахт, исходя из миролюбия своего, пусть снимет осаду с города Шаффенхаузена, — заговорил на сей раз господин Брумхаймер.

За спиной Волкова вызывающе фыркнул Кленк: нет, ну вы слышали его? А Роха и Брюнхвальд одновременно повернули головы к генералу: ну, и что вы скажете на это, господин генерал?

Но Волков абсолютно спокойно спросил:

— Это все ваши требования, господа?

На самом деле он был абсолютно уверен, что не все. Это был первый вопрос для проверки его реакции.

Господа делегаты переглянулись, и советник Новен продолжил:

— Ещё мы просим в знак примирения отпустить пленных.

— Безвозмездно? — уточнил кавалер. Он знал, что они уже начали торг, и поэтому хотел услышать от них первых ту сумму, которую они приготовили.

— Да, безвозмездно, — первый раз за разговор заговорил финансовый комиссар Хонкель. — Совет земли Брегген после такого жеста с вашей стороны будет уверен, что вы привержены к миру.

— А вот я в таком случае не смогу быть уверен, что совет земли Брегген привержен к миру, вдруг эти пять сотен человек будут по-новому вооружены и войдут в новое войско простив меня.

Он сделал паузу, ожидая возражений от горожан и убеждений, что такого быть не может, но возражений, как ни странно, не последовало, и тогда генерал продолжил со всей возможной благосклонностью:

— Ну, это недоверие мы можем разрешить, я согласен передать вам пленных безвозмездно, но перед этим я велю отрубить им правые руки по локоть, чтобы они больше не смогли драться против меня. Вы согласны, господа? Решение это, как и решение царя Соломона, будет приемлемо и для вас, и для меня.

Нет, это предложение явно не понравилось делегатам. Они опять переглядывались. Уж им никак не хотелось прослыть людьми, которые дали добро на такое безжалостное увечие своих людей и своих союзников. Нет, конечно, нет, не готовы были господа переговорщики брать на себя такую ответственность.

— Или всё-таки вы предложите мне золото, господа? — видя их нерешительность, продолжил кавалер. — Я просил у вашего ландамана десять тысяч дукатов, флоринов.

— Сия цена чрезмерна, — сразу отозвался комиссар Хонкель.

— И какова же будет не чрезмерная цена? — спросил у него Волков.

— Совет одобрил четыре тысячи дукатов золотом, — отвечал, не задумываясь, Хонкель.

«Четыре тысячи? Нет, нет, нет… Да и вообще, сдаётся мне, что ты, мерзавец, врёшь».

— Это цена пленных, или это цена снятия осады? — уточнил генерал и этим уведомил делегатов, что на два дела сразу этой суммы ну никак не хватит.

Господа теперь не только стали переглядываться, но ещё и сблизились и начали шептаться меж собой. И после такого рода совещания Хонкель сообщил:

— Шесть тысяч дукатов, и вы отдаёте нам пленных, снимаете осаду и выводите гарнизон из Висликофена.

— Вы слыхали, какая наглость! — воскликнул Кленк.

Господа старшие офицеры заёрзали в креслах. Они были солидарны с ландскнехтом, в том сомнений не было. А младшие, что стояли за их спинами, начали шептаться. Но теперь Волков уже не обращал на них внимания. Теперь, в этих прениях, он почувствовал запах столь вожделенного им мира. И ради него кавалер был готов идти на уступки, даже в том случае, если это не понравится его офицерам:

— Десять тысяч, и я снимаю осаду, отдаю вам пленных и вывожу гарнизон из Висликофена.

— И тогда вы уводите своих людей на свой берег реки! — радостно, едва не вскочив с места, воскликнул Хонкель, ни с кем больше не посоветовавшись. И при этом ни Новен, ни Брумхаймер его не одёрнули.

Волков это заметил. Получается, они сразу были согласны на десять тысяч золотых. Значит, уступать он им больше был не обязан.

— Нет, десять тысяч дукатов, и я отдаю вам пленных, снимаю осаду и вывожу гарнизон из Висликофена. Но войско останется на этом берегу. Я отойду к Мелликону, в свой лагерь. И буду ждать там вашу делегацию на переговоры. Пусть приезжает ландаман сам, — так переговоры сразу становились более весомыми. — Буду ждать одну неделю, после начну войну.

— Мы передарим ваши пожелания кантонсраату, — заверил Новен.

— А ещё передайте уважаемому кантонсраату вашей земли, что ответа я буду ждать до утра, до рассвета, а после начну бить стену и казнить пленных.

— Мы предадим это совету.

— Господа, а чтобы совет ваш ещё быстрее принимал решения, так передайте ему, что пока не будет промеж нами мира, я приостанавливаю всякую вашу торговлю по реке. Отныне ни одна лодка не пристанет к вашему берегу и не отплывёт от него, и ни один плот с лесом. А то, что отплывёт, так будет мною взято.

На это господа переговорщики ничего не ответили. Лишь Новен кивнул, показывая, что передаст всё сказанное генералом совету.

«Ну вот, кажется, и пошло дело, не так уж эти горцы и воинственны, не так уж яростны становятся, особенно когда пушки бьют стены их столицы».

Теперь, после волнения и тревоги, он мог чуть успокоиться. Пока… Пока дело шло, как ему надобно, в том русле, которого он и добивался. Правда, офицеры уходили от него не очень довольные. Один фон Реддернауф вроде был доволен, поклонился да ушёл себе. А остальные так ему кланялись, словно он их только что оскорбил. Даже Карл Брюнхвальд, и тот в глаза ему не смотрел, отворачивался.

«Чего им надо? Угрюмые пошли, недовольные. А Кленк ещё и посмотрел, как на врага».

Откланивались они чересчур сдержанно. Никто ему и слова не говорил, а Роха, так тот, немного отвернувшись, рукой махнул, и жест его выражал, мол, не то всё это.

А чего же они ждали? Неужели они хотели продолжать? Для чего?

Не иначе думали, что пробьют стену, войдут в город да пограбят?

Или злятся, что он принял решение, даже их не спросив?

Поведение офицеров, его признаться, сильно удивило, да и огорчило. Не хватало ещё раздора между генералом и первыми его помощниками. Худшее, что в войске может быть, так это вражда между офицерами и недоверие офицеров к командиру войска. А тут ещё Габелькнат, пошептавшись с товарищами и назначенный ими делегатом, отважился подойти к нему и спросить:

— Господин генерал, это что же, война кончилась, что ли?

И в его вопросе, помимо удивления, отчётливо слышалось разочарование.

«Старым дуракам, кажется, мало денег, а этим чего не хватает? Веселья? Буйства в городе? Горожанок молодых?»

— Пока ещё ничего не ясно, — отвечал генерал молодому господину.

В общем, нужно было выяснить, что происходит, выяснить, отчего офицеры злы, и разрешить эту неприятность. Поэтому, пока было время, Волков сказал Габелькнату:

— Идите, Габелькнат, найдите всех первых офицеров и скажите, что жду их на ужин.

Молодой господин поспешил выполнить распоряжение и ушёл. А генерал послал Гюнтера ещё и к поварам, чтобы приготовили они ужин самый лучший из того, что есть.

А до ужина и не знал, чем заняться. Сидеть на месте не мог, поехал объезжать роты по всему периметру осады. А тут его догнал вестовой и сообщил, что горожане привезли сундуки.

— Так скоро? — удивился генерал, он и вправду не ожидал, что они согласятся на его предложение, да ещё ничуть не промедлив.

Кавалер сразу поехал считать золото. Приказчик, привёзший золото, потребовал от него сразу отпустить пленных. Потребовал!

Но генерал слушать его не стал, сначала взялся то золото считать, как обычно позвав для этого человека, которому доверял. Они с Максимилианом взяли бумагу, чернила, и в присутствии доверенного лица, что привёз деньги, все их пересчитали, счёт свой записывая. Деньги считать он любил. Тем более золото. После того, сложив все монеты в мешки, а мешки спрятав в два сундука, он сказал горожанину:

— Доверия у меня пока к вам нет. Пленных отпущу, как сниму лагерь. Лагерь сниму завтра утром. До утра пусть ещё при мне побудут.

Горожанин думал настаивать, но генерал разговор прекратил, велев молодым господам проводить человека.

И к ужину он уже пришёл в настроении добром, и даже недовольные лица офицеров не могли ему уже его доброго духа испортить. И видя, что соратники его невеселы, а Кленк так и вовсе не явился к ужину, сославшись на хворь, он сразу начал:

— Отчего же вы, господа, недовольны? Кампания к концу подходит, слава Богу, враг на уступки идёт. А вы так мрачны, словно потерпели мы поражение?

На вопрос ему никто, кажется, отвечать не хотел, лишь капитан Пруфф, видимо, не понимая, в чём дело, так как не был на переговорах, а был при своих пушках, за всех и сказал:

— Так разве мы мрачны? Чего нам мрачными быть, коли мы дело заканчиваем победой, — и тут же, оглядев всех присутствующих, спросил у полковника Брюнхвальда: — Или что-то было, чего я не знаю?

— Господин генерал уж больно быстро завершил дело, — ответил ему Брюнхвальд, — и мы, и солдаты иначе о конце дела думали.

— Думали в город войти? — спросил его Волков.

— Да, именно так и думали, — отвечал полковник. — Кленк аж мечтал о том, говорил, что попросится идти первой колонной, говорил, что сам своих людей поведёт. И мои люди готовились.

Волков находит глазами Дорфуса и, указывая на него ножом, спрашивает:

— Вы, капитан… Вы тоже за штурм?

— Признаться, да, господин генерал, — отвечал ему Дорфус. — Столько пройти, столько побед одержать, чтобы вот тут, у самых ворот их города, пойти отступить?

— Вот именно! — воскликнул Роха. — Если снова свара затеется, так получится ли второй раз такое? Сможем ли к их стенам подойти, как сегодня?

Кажется, он выражал мнение большинства офицеров. Волков чуть помолчал, а потом снова спросил:

— Вы, Дорфус, всё знаете, я из ваших знаний силу черпаю, так ответьте, каков сейчас гарнизон в городе?

Молодой капитан штаба сразу не ответил, стал прикидывать, и лишь потом заговорил:

— Наверное, мне то неизвестно. Думаю, человек пять сотен или больше, но не более тысячи.

— А сколько горожан имеют оружие и доспех и сколько из них в деле до сего дня бывали?

— Это тем более мне неизвестно.

— Может, пять сотен, а может, и ещё тысяча, — продолжал генерал. — И я не хочу узнать сие. Я уже входил в один город, так входил, что потом не знал, как из него выйти. Так я ещё хоть вышел, а многие из моих товарищей так на улицах того города и остались. Я не хочу в четырёх днях пути от главного нашего лагеря потерпеть поражение при штурме. Как вы не понимаете, случись что, потеряй мы людей в городе, так враг приободрится, снова начнёт силы собирать. Нет, уж слишком риск велик. И я Бога молил, чтобы они пошли на мои условия и решили войну заканчивать.

— Бога молил? — Роха хмыкнул, и усмешка его была неподобающа для разговора со старшим офицером. — Надо было Бога молить, чтобы победу при штурме даровал. Надо было рисковать. А если горожане упёрлись бы, так подпалили бы город, сами же вы, господин генерал, велели фашины для поджога готовить, вон горы их лежат.

— Рисковать нужно, когда на то причина есть, а тут враг сам на все наши условия идёт. А вам, майор Роха, риск не для чести, не для победы нужен, а для грабежа.

— А может и так, что же плохого в честном грабеже? То дело солдатское, вечное. На то мы и живём.

— Угомонитесь уже, хватит, вы в Мелликоне столько взяли, что целый день потом награбленное баржами вывозили и за день едва управились, — урезонивал своего офицера генерал.

— Так всего того, что взяло всё войско за всю кампанию, будет меньше, чем вы, господин генерал, взяли откупов с городов! — резко говорил Роха. — Ваши сундуки с серебром и золотом уже на трёх телегах не укладываются.

— Все ли так думают?! — Волков вскочил.

— Да, все, все, господин генерал, оттого вы и хотите мира, что вам уже достаточно, вы за богатство своё и волнуетесь, из-за него и рисковать не хотите. Зачем же теперь вам рисковать, теперь у вас взятого с избытком, — продолжал Роха, уже на крик перешёл в запале. — А нам, может, тоже серебро надобно.

Едва не вскочил, уже пальцами за край стола схватился. Но одумался, заткнулся наконец. Генерал же всё выслушал с каменным лицом, ничего майору не ответив. Повара и слуги замерли: ой, что будет! Молодые господа, которые сидели в конце стола, выглядывали, ожидая чего-то. Но никто из них не произносил ни слова.

Остальные же старшие офицеры тоже молчали, отводили глаза. Хоть ничего и не говорили, но видно было, что с Рохой они согласны. И главное, что полковник Брюнхвальд, сидевший, согласно званию своему, прямо по правую руку генерала, тоже молчал. Смотрел себе в тарелку и молчал. Не одёрнул горлопана Роху, не встал и ничего не сказал в поддержку генерала. Словно не было за столом дерзостей и криков.

Генерал со злости швырнул салфетку на стол, встал резко и сказал строго:

— Как доедите, господа офицеры, так ступайте к своим ротам. Утром снимаем лагерь.

И пошёл в свой шатёр и злой, и голодный.

Глава 35

Пленных отпустили, когда полдень уже давно был, когда пушки уже перетянули на северный берег реки, и последние охранники пленных по командованием капитана Рене тоже перешли реку. Волков к тому времени был уже в миле к северу от города. Ехал со своим выездом почти в голове уходящей к Висликофену колонны. Он всё ещё был не в духе после вчерашнего разговора с офицерами. Признаться, он, ко всему прочему, был не только зол, но и удивлён. И злился он, как это ни странно, как раз не на Кленка, который больше всех, оказывается, ратовал за продолжение войны. И даже не на Роху, который говорил с ним с неподобающей дерзостью. Злился он на Карла Брюнхвальда. На человека, с которым он неожиданно для себя сблизился и который стал тем, обществом которого он никогда не тяготился. Кленк — ландскнехт, пёс войны, с него взять нечего, у него каждый год новый наниматель, Волков ему не друг и не родственник. У Кленка семья, это его люди, его баталия, он только из их интересов и исходит. И с Рохи спрос невелик, всегда, во все времена, что Волков его знал, характер у майора был дурной. Прост и незатейлив, как тесак. Он как пьяный, что у него на уме, то и на языке, хотя мнит он себя хитрецом. Но был он скорее храбрецом, чем хитрецом. Хотя с мушкетами и угадал, но то повезло ему скорее. На него злиться, что злиться на топор, которым сам себе по ноге попал. А вот Карл… Тут всё было иначе. Кто он был раньше, до встречи с Волковым? Нищий, бездомный, брошенный своей семьёй офицеришка, смешно сказать, седеющий ротмистр, командир трёх десятков таких же стареющих солдат. А теперь? Полковник! Землю получил. Мало, но всё-таки есть. Почёт, открытые двери в доме, за его интересы хлопотал не меньше, чем за свои. И он вдруг не поддержал его, когда должен был. Он в войске второй человек по званию. Конечно, сам он ничего не говорил, дерзким не был. Но почему не встал на его сторону, Волков не понимал. Деньги? Вот причина? Грабёж? Скорее всего.

Сам генерал, помнил, как будучи ещё солдатом, бывал в плохих, сколоченных из разных людей корпорациях, где старшины не имели достаточного веса, старые товарищи друг против друга озлоблялись, за железо брались. Из-за чего? Да из-за серебра, конечно. Ещё он помнил, как одни солдаты обворовывали спящих товарищей и уходили в ночь безнаказанными. На что только люди из-за денег не пойдут. Роха вон вчера едва до брани не дошёл. Если бы не люди вокруг, дал бы ему, мерзавцу, в морду. Едва сдержался. А дал бы при всех, так дурень на поединок бы позвал.

Не хватало ему ещё такого. Хуже и быть ничего не может. Хорошо будет, если солдаты про офицерскую склоку не узнают.

Волков вздохнул: да, не ожидал он, что Карл Брюнхвальд его не поддержит, не ожидал.

Но вот кто точно был рад принятому им решению, так это простые солдаты. Даже простые ландскнехты, и те, кажется, не выглядели недовольными. А уж в ротах Брюнхвальда и в ротах Рохи так люди искренне радовались, что живые и здоровые уходят из этого негостеприимного края. И это как раз и убеждало генерала, что решение, принятое им, правильное. Рядовые и сержанты не хотели продолжать войну, а хотели идти к реке и делить, то, что захватили за две кампании.

К Висликофену пришли через два дня уже к вечеру. И полковник Эберст, приехав к генералу из города, был очень рад их приходу, и первое, о чём попросил, так это разрешения на усмирение городской сволочи.

— А что случилось? — спрашивал Роха, который как раз в то же время пришёл к генералу за указаниями по поводу секретов и пикетов вокруг лагеря.

— Озверели еретики, все дни, что мы тут стоим, всё задирали и задирали наших людей. По вашему с ними уговору, господин генерал, должны они были нас кормить, но ту еду есть мы не стали, один раз привезли хлеб, так одна корзина дерьмом воняла. Мне пришлось у ворот караулы увеличить, эти городские сволочи подстрекали мальчишек кидать в нас камни. И бабы их бранились. А со вчерашнего дня словно с цепи сорвались, стали собираться на улицах кучами, хоть и не с оружием, но с палками, вставали на проходе моих людей, стали их задирать, и даже дело до кулаков доходило.

Роха смотрит на генерала: ну, и что? Неужели ты не ответишь?

— Выбитый зуб? — спрашивает генерал у полковника Эберста. — Больше ничего?

— Слава Богу, — отвечает тот.

— Выводите гарнизон из города прямо сейчас, — приказывает Волков.

Ему никак не хотелось сделать хоть что-то, что могло поставить под вопрос переговоры. Хоть как-то спровоцировать злость местных. Отправь он в город солдат, чтобы вразумить городское быдло, — всё, считай, что война продолжена. А он уже отошёл от столицы земли, там, наверное, стену укрепили, отданных им пленных вооружили, силы с окрестных деревень стянули. Всё, время ушло, теперь они снова могут воевать. А он… а он уже нет, его солдаты, помыслами уже поделив добытое, кто дома с бабой своей, а кто и в кабаке сидит. Только офицеры этого как будто не видят. Не видят, что солдаты уже не те, что были в начале кампании.

— Так что, мы и не поквитаемся с этой швалью за обиды, нам нанесённые? — спрашивает Эберст.

— Нет, полковник, вы всё сделали прекрасно, не довели дело до крови и удержали город, я вами доволен, но никого мы наказывать не будем. А солдату тому, которому выбили зуб, я выдам два талера, — отвечал Волков. И видя, что полковник немного удивлён, добавил: — Я уговорился с ними о переговорах, не хочу дать им повод те переговоры сорвать.

Роха повернулся и пошёл прочь, даже не дождавшись распоряжений по поводу охраны лагеря. Пошёл не поклонившись, не выказав ни малейшей какой вежливости. Эберсту это бросилось в глаза. Он покосился на уходящего майора, а потом поглядел на генерала и спросил:

— Значит, мир?

— Хотелось бы, чтобы так и было, поэтому никого наказывать не будем, а гарнизон выводите из города прямо сейчас.

Утром они начали свёртывать лагерь, обоз у него и так был немаленький, а тут ещё увеличился почти на сто телег. И ведь ничего не бросишь: еда, порох, оружие, палатки — всё денег стоит. Кто ж деньги бросает? Хотел выйти на заре, но вышли только к полудню.

Горожане, свиньи, выбегали на стену, улюлюкали, орали вслед ругательства. Кидали всякую дрянь вслед его войску. Конечно, докинуть не могли, но задевать руганью его и так злых офицеров, конечно, задевали.

До лагеря у реки дошли, слава Богу, без происшествий, хоть и не без ночёвки в пути.

Как дошли, так он велел часть обоза перевозить на тот берег, а солдатам, чтобы не сильно радовались, велел укреплять лагерь. Углубить и

расширить ров, с севера и востока насыпать вал, с запада набить побольше рогаток, а в самом лагере сделать насыпи для пушек. Чтобы к любой стене лагеря можно было привезти пушки и бить из них поверх частокола. А пушек у него теперь было шесть. Так что солдаты были при деле. И их офицеры тоже.

Офицеры же к нему без дела не приходили, в общении были коротки, разве что капитан Пруфф один раз говорил с ним долго, но кроме как о пушках или изредка о деньгах, ни о чём другом артиллерист не говорил. Ужинал он с молодыми господами. Из всех старых людей при нём был только Максимилиан и поправившийся, но ещё хромающий юный господин Фейлинг.

Утром за два дня до обещанного срока приезда делегации из Шаффенхаузена для переговоров разъезд донёс ему, что на западной стороне города Мелликона людишки городские стали строить дома, кажется, и амбары у пристаней, которые не сгорели.

— И что, люди не ушли отсюда? — спросил он не без удивления.

— Нет, господин, не ушли, — отвечал сержант-кавалерист. — Ползают там среди угольев. Собирают что-то. А некоторые так брёвна привезли уже, строиться собираются.

— Вот как? — генерал оборотился к своему выезду. — Румениге, возьмите четверых гвардейцев, езжайте по городу и всем скажите, что я строиться никому не дозволяю, пока господа из Шаффенхаузена не приедут и не заключат со мной мир. А кто ослушается и что-то построит, так то я велю по новой сжечь.

Румениге, конечно, поехал и сказал всё как надо; и часа не прошло, как у западных ворот лагеря появились люди. То были городские делегаты. Он принял их:

— Что же вы пришли, господа горожане?

— Пришли вас просить, господин генерал, чтобы не препятствовали люди ваши работе нашей, — заговорил старший из горожан. — Нам лишь с торговлишки жить приходилось, сейчас нам и на хлеб без торговли не заработать. И всё, что нажито было, то вы всё побрали. Не по миру же нам идти.

Теперь они выглядели совсем иначе, смиренны были, кротки, одежд богатых, мехов и парчи на них не было, и в лицах их и намёка на гордыню не осталось. Кланялись низко. Вот что хороший грабёж и огонь со спесивыми делают. Волков услыхал, как Габелькнат смеётся, шушукается с Хенриком, и даже Максимилиан и Фейлинг, слыша, о чём они говорят, усмехаются. Волков повернулся к делегатам:

— Нет, господа горожане, ничего строить не дам вам и торговать не позволю, через два дня из Шаффенхаузена должны приехать уполномоченные вести переговоры, если мир будет, так стройтесь и торгуйте. А пока нет мира промеж нас, так и не просите, а в том, что у баб и детей ваших хлеба нет, так то через вашу подлость и уроком вам. Вы лучше, как приедут переговорщики, просите их о деле быстром, чтобы переговоры они не затягивали. Сами дело ускоряйте.

Когда просителей выпроводили, он спросил у смешливого Габелькната строго:

— Соизвольте объяснить мне, господин Габелькнат, отчего вы хихикали за моей спиной, когда я вёл переговоры.

Молодые люди стали переглядываться.

— Отвечайте, Габелькнат! — настоял генерал.

Молодой человек ещё раз взглянул на своих товарищей и, чуть смущаясь, рассказал:

— Тут один из этих… в зелёном камзоле был… что сейчас приходил… Ну, мы его бабёнку брали, сам он уже немолод, а жена у него не старая и вполне себе приятная. И когда мы в дом их пришли, фон Каренбург, покойный, её схватил, а она и говорит: господа, платье мне не рвите и не пачкайте, я сама его сниму, и раз вы сюда пришли, делайте всё, что хотите, но других уже в дом не пускайте. И сама разделась при нас. Попросила лишь вина выпить. И сама пошла, а муж её, дурень, сидел и смотрел, как мы её брали по очереди и лишь твердил шёпотом: Эльза, дорогая, потерпи, потерпи, я потом тебя не упрекну даже, — Габелькнат едва сдерживался от смеха. — А эта Эльза лишь глаза закатывала да подвывала, а когда один из нас дело кончал, так она, тряпкой вытершись, лишь спрашивала: господа, кто следующий? Да вина ещё просила. А муж её всё успокаивал и успокаивал, старый дурак.

Тут Габелькнат сам и все молодые господа стали смеяться, уже не сдерживаясь, и громче всех смеялся юный Фейлинг.

Волков даже не улыбнулся, махнул на них рукой:

— Ступайте.

Молодые болваны, всё у них про одно. Но по-другому в их возрасте и не бывает.

Одной делегацией в этот день не обошлось. Опять приехали к нему люди из Рюммикона. Всё те же, всё те же… Вальдсдорф, Плетт и ещё трое господ, которых Волков не припоминал. В прошлый раз за свой город волновались, чтобы генерал не пошёл и не сжёг его, но теперь просили о другом.

— Господин генерал, меж нами был договор, что наши плоты с лесом вы пропускаете по своей стороне реки, и цена за то была оговорена, — начал толстяк Вальдсдорф.

— Да, было такое, припоминаю, — отвечал генерал.

— А теперь ваш человек, сержант Жанзуан, один плот взял себе и сказал, что и другие будет забирать, пока вы не позволите их пропускать, мы за десять дней ни одного плота по реке не провели, — закончил свою мысль советник Вальдсдорф.

— Да, разве мы не платили вам за каждый плот, как было уговорено? — заговорил лесоторговец Плетт. Видно было, что он и волнуется, и даже втайне возмущён.

— Платили, честно платили, — кивал Волков, но при этом зло ухмылялся и продолжал: — а не напомните ли, господин лесоторговец, не вы ли надо мной хихикали, когда в прошлый раз мы встречались с вами в каком-то трактире в Лейденице?

— Что? Хихикал? Я? — Плетт был удивлён до глубины души. — Я никогда не посмел бы. Что вы, господин генерал, что вы!

— А, так это, может быть, вы, господин Фульман, снисходительно мне улыбались, когда я просил вас похлопотать о мире между нами?

— Я? Я? — тут Фульман стал оглядываться по сторонам, ища свидетелей, он даже возмутился и призвал в свидетели Господа. — Видит Бог, и в помыслах такого не было. Да я…

Волков махнул на него рукой: замолчите! Осмотрел всех прибывших зло и сказал после:

— Просил я вас, господа купцы, просил похлопотать о мире, когда война ещё не началась, так вы, Плетт, и вы, Фульман, мне тоном насмешливым отвечали, сидели, спесью своей давились, куда она только делась теперь… В общем, пока мира не будет, и торговли у вас по реке не будет. Просите совет кантона и ваше

го ландамана о мире. Больше мне вам сказать нечего. Уходите, господа.

Глава 36

Волков всегда считал, что толстяки есть в своей сути люди недалёкие. Но вот советник Вальдсдорф эту уверенность поколебал. Генералу было достаточно одного пристального взгляда, чтобы советник понял, о чём говорят глаза кавалера.

Господа купцы из Рюммикона, конечно, на ночь глядя, по темноте, назад к себе не поплыли. Заночевали на берегу, и умный толстяк Вальдсдорф ночью нашёл способ прийти под стены лагеря с лампой и вызвать через стражу генерала. Волков же сразу откликнулся:

— Ну, что слышно?

Темно было, Волков велел ни ламп, ни факелов людям своим не жечь, потайной фонарь был лишь у Вальдсдорфа. Он его ещё и рукой прикрывал.

— Слухов много, господин генерал, — переводя дух, отвечал советник. — Купчишки наши, рюммиконские, будут просить у переговорщиков скорейшего мира.

Это было как раз то, на что генерал и рассчитывал, но толстяк продолжал:

— Но не все, не все таковы. Люди из других земель просят войны. Говорят, что вы растоптали честь земли, требуют возмездия.

— Вот как?! — мрачно спросил кавалер. — Возмездия хотят?!

— Да, господа с советники пребывают в шатком положении, сами переговорщики не захотят принимать столь неоднозначное решение. Я слышал, что в соседние кантоны посланы люди просить помощи.

— Так из двух кантонов помощь приходила, я же их побил, неужели ещё соберутся безумцы?

— Нет-нет, тут как раз речь идёт не о наёмниках, у нас меж горных земель есть конфедеративная договорённость, коли один кантон будет нуждаться в помощи, так остальные ему обязаны прийти на выручку. Раньше гордость земли Брегген не позволяла звать на помощь других, над нами иные земли посмеялись бы, что помещика мелкого, простого рыцаря, одолеть не можем, но теперь все о вас слыхали, все знают, каковы вы. Теперь уже нам не до гордости, а соседям не до смеха. Они придут.

Хуже ничего и быть не могло, у Волкова похолодело на душе. А советник ещё добавляет и добавляет плохого:

— Говорят, что те наши люди, что с королём на юг ушли, к весне обратно будут, наши генералы говорят, что соберут пять тысяч людей к следующей весне. Да ещё у соседей попросят три тысячи человек.

«Восемь тысяч! Рехнулись они, что ли? Неужели и вправду я так их разозлил?».

— Хоть что-нибудь хорошее скажете вы наконец? — зло спрашивает Волков. Луны нет совсем. Он видит только круглое лицо советника.

— Что ж, скажу и хорошее, — отвечает Вальдсдорф. — Казна сейчас пуста, много денег на дороги после паводков весенних ушло, много на войну с вами. Консулы хотят — есть такие — на войну с вами отдельный налог ввести. Но другие в совете говорят против, говорят, что земля разорена и денег надобных в этом году не соберут. Много вы денег в земле и так побрали. А ещё и торговать не даёте, значит, и займа нам под хороший процент не взять.

«Ну, хоть что-то хорошее…».

Волков несколько мгновений думал:

— Значит, совет кантона будет решать, быть войне или не быть?

— Нет, — вдруг говорит Вальдсдорф, — советники слишком хитрозадые, они не захотят брать на себя ответственность. Честно говоря, те, кто выступают за войну, вроде и выступают, а вроде и боятся…

— Чего? Чего они боятся? — в душе Волкова забрезжил лучик надежды.

Советник поморщился:

— Ну, — говорил не очень уверенно, — слишком многие говорят, что, может, вы это…

Вальдсдорф не договорил, замолчал на самом важном месте.

— Что это? Ну, говорите же вы, болван! Что говорят ваши многие? — Волков едва сдерживался, чтобы не схватить его за толстые плечи и не начать его трясти.

— Ну, что вы там… это… Длань Господня. А вернее, что вам помогает сатана… вот. Вот они и боятся, что вы и наше новое большое войско побьёте. Вот и боятся все, не знают, воевать или нет. Господа консулы не хотят на себя брать ответственность, вдруг вы опять победите… Вдруг вам и вправду дьявол друг.

— Мне, Рыцарю Божьему, дьявол…? — кавалер даже засмеялся.

«Дьявол, может, мне мушкеты подсунул, да пушки дал, да всю жизнь на войнах меня держал? Научил воевать? Если так, то да — дьявол».

— А как иначе, — Вальдсдорф совсем не был расположен к шуткам и говорил абсолютно серьёзно. — Вон и ваш злейший недруг, граф Мален, шесть дней назад скончался, все об этом говорят.

— Фон Мален скончался! — воскликнул Волков. — Неужели Господь услыхал мои молитвы и прибрал этого бесчестного человека. Вы не шутите, советник?

— Какие уж тут шутки, говорят, умер граф после того, как на охоте свалился с коня. Его отвезли домой, а он уже с кровати так и не встал. Помер.

«Добралась, значит, девочка моя до мерзавца этого».

— Ах, порадовали вы меня, как вы меня порадовали, — говорил Волков, теперь уже не сдерживаясь и хватая толстяка за рыхлые плечи. — Теперь мне мир ещё больше нужен, слышите, Вальдсдорф, говорите, кто теперь примет решение о мире.

— Я же вам уже сказал, — отвечал советник, осторожно пытаясь вырваться из железных пальцев рыцаря, — консулы скорее всего препоручат решение ландаману. Сами решать не захотят, они не дураки, ответственность велика, и гордость потешить хочется, всем показать, как ты бесстрашен и твёрд, это сидя в стенах-то совета, но уж очень им страшно проиграть вам опять. Нет, они всё на ландамана столкнут, пусть он ответственность несёт.

— Значит, ландаман будет решать? А чем взять господина Райхерда? Человек он на вид очень крепкий духом.

— Так и есть, так и есть. Вельми крепок и вся фамилия у них такая, — кивал Вальдсдорф. — Райхерды — первейший дом нашей земли. За ним большая сила.

— И, значит, деньгами его не купить?

Вальдсдорф даже поморщился:

— Коли дело на принцип пойдёт, он сам вас купит, со всеми вашими землями и людьми.

— Так чем же его взять тогда?

— Не знаю даже, — толстяк, кажется, и вправду не знал.

— А что он любит? Может, каменья драгоценные?

— Камни красивые всем любы. Но, думаю я, больше всего он о семье своей волнуется.

— О семье да о детях все волнуются, — отвечал Волков небрежно, сразу откидывая эту мысль. — Что ж мне, в полон его детей брать? Ещё что ему не скучно?

— Говорю же, не знаю я, — отвечал Вальдсдорф, — дружбу с ним не водил. Говорю же, семья и фамилия для него на первом месте, слышал я, что когда его вторая дочь овдовела этой весной, так он все дела бросил и уехал к ней в поместье на две недели.

— Вот как? А вы же с ним дружбу не водите, откуда знаете?

— Так о том вся земля говорила, приходилось ему нарочных слать, чтобы он бумаги подписал.

— Дочь овдовела? — тут Волков задумался. — А сколько ей лет, как звать, много ли детей, не хвора ли?

— Сколько лет? — советник пожал плечами. — То не ведаю. Но не стара точно. Детей не знаю сколько. А как звать, так тем более не знаю.

— Так выясните всё, и про эту дочь, и про других его детей, и пришлите мне весточку, — Волков повернулся и негромко произнес в темноту. — Максимилиан.

Из тьмы вышел прапорщик и, как будто заранее знал, что нужно, протянул генералу тяжёлый мешок. Волков взял мешок. Тысяча талеров. Огромные деньги. А что делать? Ему нужен был этот толстяк. Может, этот толстый и умный человек для кавалера сейчас важнее самого ценного для войска офицера.

— Вот, — он протянул мешок Вальдсдорфу.

— Один мешок? — разочарованно спросил тот.

«А он жаден. Впрочем, не будь он жаден, так не стал бы рисковать, дело-то для него может и плахой кончиться».

— Узнайте мне о семье Райхерда всё, что сможете, и если я подпишу с кантоном мир, то получите ещё мешок.

Он вернулся в лагерь скорее в хорошем расположении духа. И в том виною была добрая весть о кончине ненавистного графа. Да, на Агнес можно было положиться. Уж если за что бралась эта хрупкая дева, так всё делала. Но ему нужны были подробности, о которых Вальдсдорф не знал. Но это было не к спеху, до начала переговоров оставалось два дня, а у него не было при себе юристов. Крючкотворы, так презираемые им в молодости, теперь становились людьми необходимыми. Он велел позвать к себе капитана Мильке. Тот явился удивлённый и заспанный. Зато пришёл быстро.

— Капитан, думал, управлюсь сам, так передумал, езжайте во Фринланд, в Лейдениц, привезите мне наипервейшего юриста… Нет, лучше двух, от горцев приедут крючкотворы, и мне без таких же никак. А ещё дайте весточку в Эшбахт через сержанта Жанзуана, пусть сюда ко мне явится отец Семион. Он человек, вино любящий, но редкой изворотливости ума, может тут мне пригодиться. Также купите самого дорого вина, что только сыщете, две бочки. И всяких съестных диковин.

— Сейчас ехать? — удивлялся капитан.

— Сейчас, друг мой, сейчас, время не терпит. Вы в один конец плыть будете до следующей ночи.

— Это если сразу, немедля, найду лодку с гребцами, — заметил Мильке, уходя.

А Волков завалился на кровать. Но сразу не заснул, стал думать о будущих переговорах. Конечно, он не знал, кто на них приедет, конечно, он не знал, с чего они начнут. Но теперь у него из мути и тумана хотя бы стали прорисовываться контуры дела. Ландаман Райхерд — возможно, его дочь — мир. Да, как-то так, как-то так.

А лагерь окреп. Да, теперь он больше походил на земляную крепость. Валы, рвы, рогатки, частокол. Удобные насыпи для пушек, которые могли теперь вести огонь в любом направлении. Шуберт и Пруфф, посовещавшись, так ещё спилили все деревья вокруг лагеря, вырубили все кусты. Откуда ни пойди к лагерю, всё мишенью станешь. Теперь сапёры укрепляли дорогу до реки.

Лагерь на радость солдатам освободили от всего лишнего. Целые вереницы телег выезжали из лагеря к реке, там грузились на баржу и переправлялись на тот берег, в Эшбахт. А солдаты радовались, думая, что война кончилась. И ещё больше стали радоваться, когда узнали, что генерал, как и в предыдущей кампании, отказывается от порции первого офицера в пользу солдат. И теперь всё, что сложено на том берегу под пристальными взглядами честнейших старшин и корпоралов, все эти телеги, табуны лошадей, палатки, оружие, всё барахло, что взято на меч в Мелликоне, теперь принадлежит им. Ну и офицерам, конечно. А что ещё нужно солдату для счастья? Остаться в живых, не получить увечья и получить хорошую солдатскую порцию из захваченного.

Такую порцию, чтобы баба не гнала его из дома за деньгами целых три года. Ну, разве это не счастье? И за это они готовы были ещё немного поработать на укрепление ненужного уже лагеря. Генерал хочет сделать из него крепость, ну, сделаем, утолим его блажь, ведь до конца контракта, до сытной и вольготной жизни осталось всего пару недель. Ничего, потерпим, авось немного осталось. И солдаты делали всё, что им говорили инженер и офицеры.

Нет-нет. Это была не блажь. Вовсе не блажь генерала, который хочет, чтобы солдаты не разлагались от безделия. Это крепкое место, удачно выбранное горцами, теперь превращалось в весомый аргумент в переговорах, к которым он так готовился и которых так ждал. С какой стороны ни взгляни теперь на лагерь, никакой отрады для штурмующих нет. Гарнизон в пять сотен человек при шести пушках и двух сотнях стрелков у всякого желающего взять лагерь быстро охоту отобьёт. Без пушек так и вовсе тут делать нечего будет, даже если вас придёт сюда пять тысяч. Без хороших пушкарей будет любой полководец на штурмах кровью обливаться да солдатским трупами рвы заваливать. Нет, совсем не блажь это генеральская. Если не будет от горцев мирного договора, так будет им от генерала Эшбахта крепкий лагерь и хороший гарнизон на их берегу. Плацдарм для нового похода в сердце земли Брегген.

Глава 37

— Ну, рассказывай, — генерал сел поудобнее и вытянул вперёд ногу, чтобы совсем было хорошо, взял стакан с вином и пристально уставился на собеседника, — что нового, что слышно?

Отец Семион, как всегда, был великолепен: бархатная сутана, синяя, с шитьём на рукавах, совсем ему, простому попу, не по чину, крест — серебро с позолотой, туфли прекрасной выделки, шапочка с «ушами», такую же покойный епископ Малена носил.

«Где только деньги берёт этот мерзавец? Не с крестьян же с нищих, нет, с них столько не взять. Неужели он столько украл на строительстве маленькой часовни, что ему до сих пор хватает?»

Сидит святой отец, стакан в руке греет, почти не пьёт, хотя вино неплохое, а сам-то он вина любитель. Ему на этом берегу неуютно, при всём своём великолепии, при всём почтении к нему от солдат, чувствовал себя здесь, на земле лютых еретиков, отец Семион нехорошо. И ничего, что укрепления, тысячи солдат, пушки вокруг и непобедимый генерал рядом, всё равно он морщился, словно пребывание на смрадной земле еретической доставляло ему изжогу. Всё время думал он о том, что как придётся ему к еретикам в лапы попасть… О-о — конец известен. Любого священнослужителя или простого брата монаха зовут еретики прислужником папы и сатаны и казнят их, бедолаг, без всякого уважения. Даже монашек казнят. И это ещё хорошо будет, если повесят просто. А не придумают казнь какую-нибудь подлую и насмешливую. Как, например, один раз было, в Верхних землях, когда целый монастырь монахов утопили прямо в нужниках монастырских. Со смехом приговаривая: пусть ваше вам и воздастся.

В общем, брат Семион тут чувствовал себя совсем не так вольготно, как в своей земле, и всё крутил и крутил свой стакан в пальцах, поглядывая на стены лагеря: хороши ли?

— Я же спросил тебя, чего молчишь, ты, что, с глушью? — напомнил о себе монаху генерал.

— Простите, господин, — встрепенулся священник, — а случилось всё для вас хорошее. Монахиня говорит, что жена ваша, слава Богу, в порядке, чрево весьма велико уже, она может разрешиться хоть через месяц, а хоть и через неделю. Монахиня так и сказала: как бог велит, хоть завтра может. Говорит, что наследник вам будет. Не знаю: брешет — нет… Но я про неё спрашивал в Малене, говорят, что часто угадывала пол младенца.

— О! — Волков даже заёрзал в кресле, он совсем, совсем позабыл, за этой чёртовой войной, за этими переговорами и за распрями с офицерами, за всем этим он позабыл, что время бремени его жены уже подошло. — Дьявол, пустая голова, совсем ум потерял, надобно письмо ей написать.

— Да уж, ждёт от вас весточки, каждый день за вас молится.

— Молится? — переспросил кавалер, не очень-то в это ему верилось. — За меня?

— Молится за вас и за успех промысла вашего богоугодного, молится каждый день и истово, — уверял кавалера святой отец. — Вот только…, - священник замолчал.

— Ну, говори…

— Покоя в вашем доме нет, — ответил отец Семион со вздохом.

— Ах, это…, - Волков сразу понял, о чём он. — Значит, склочничают.

— Склочничают, — кивал священник. — Госпожа Ланге от своего не отступит и спуску госпоже Эшбахт не даёт. До крика и ругани доходит, и даже прислуги не стесняются.

— А госпожа Ланге как? Не хворает ли?

— Нет, — уверял брат Семион. — Весьма она бойка. Госпожа Эшбахт всё больше сидит и лежит, а госпожа Ланге всё на ногах, на ногах. Хлопочет. Новый ваш человек ей весьма по нраву пришёлся…

— Новый человек? — Волков не понял, о ком он говорит.

— Ну да, этот ваш Эрнст Кахельбаум, весьма учён, весьма…

— А, вот ты о ком, — вспомнил кавалер.

— Да-да, о нём. Так вот, весьма он хорош, госпожа Ланге им довольна, при мне о том говорила. И за архитектором он следит, чтобы тот деньги лишние не тратил, и за мужиками прибывшими, кажется, на всё время ему хватает. Всех в строгости держит. Умелый человек, ничего не скажешь.

— И с Ёганом у него ссор нет?

— Нашего Ёгана он съел и ботинок не оставил, — первый раз за весь разговор засмеялся отец Семион, — наш Ёган теперь у Эрнста Кахельбаума вроде как на посылках.

— О! — удивился кавалер. — Ну, а так всё у меня хорошо? Госпожа Ланге здорова? Мужикам дома строят?

— Да-да, всё слава Богу, слава Богу.

— А что было слышно о графе?

— А, вот так дело удобно для нас повернулось, — оживился священник. — Прибрал Господь неприятеля вашего. Поехал он на охоту и там упал с коня. И упал так, что и встать не смог. Привезли его домой, а у него кровь в моче. Лекари так ничего сделать и не смогли. Отёк он, говорят, стал чёрен телом, и недели не прошло, как помер. Охота дело опасное.

«Агнес дело опасное».

Волков вздохнул. Было ему от этого знания непросто, вроде и радоваться надо, а вроде и негоже сему радоваться. Было ощущение, что причастен он к постыдному делу. Не мужскому, не рыцарскому. Впрочем, он находил успокоение в том, что и граф был ещё тот мерзавец. Чёрт с ним, поделом. Больше он этом думать не станет, а Агнес… ну… молодец, что тут ещё скажешь.

После паузы он заговорил:

— Не сегодня-завтра будут тут переговорщики от этих, — он кивнул головой в сторону севера. — Ты мне надобен будешь. Слушай, думай, может, что надумаешь.

— Господин мой, я-то по мере сил, но ведь монах я, не стряпчий.

— Знаю, знаю, я тебя позвал сюда советником. А за стряпчими я послал человека во Фринланд, должен уже обратно быть.

— Чем смогу, чем смогу, — обещал отец Семион.

Вечером того же дня капитан Мильке привёз двух самых дорогих адвокатов, которых он смог найти во Фринланде и которые смогли с ним поехать. Одного звали Лёйбниц, другого Крапенбахер. Кавалер как раз ужинал, он пригласил капитана за стол. Капитан был явно голоден, сразу сел к столу и, ожидая, пока младший повар, прислуживающий у стола, нальет простой похлёбки из каплуна и клёцок, стал говорить:

— Просили они премию по успешному окончанию дела, но я не знал, сколько вы им предложите и что вы будете считать успехом, посему предложил им подённую оплату. Еле уговорил на то.

— И сколько же они попросили? — насторожился генерал. Он и есть перестал, глядел на молодого офицера.

— Двадцать шесть талеров, — ответил Мильке, повар поставил перед ним чашку с отличной похлёбкой, пахнущей жареным луком, а Гюнтер поставил рядом стакан с вином. Но капитан ни к чему не прикоснулся, по тону генерала поняв, что что-то не так.

— Двадцать шесть монет за дело всё? — уточнил Волков.

— Двадцать шесть монет в день, — сказал Мильке.

— В день?! — Волков даже ложку отбросил.

— Они приехали с секретарями и писарями, по-другому ехать не хотели. Боялись, — оправдывался капитан.

«И что толку ругать его? Взял, что было, и то молодец. Теперь зато есть причина дело не затягивать».

— Хорошо, капитан, — сказал Волков, беря ложку по новой, — кушайте похлёбку, она неплоха. Вино привезли?

— Привёз, взял наилучшее, — у Мильке отлегло от сердца, и он принялся за еду.

«Двадцать шесть талеров на двоих! Адвокаты! Хуже нет подлецов!»

Не успели они доесть, как пришёл дежурный по лагерю офицер и сообщил, что с севера приехали люди, разбивают лагерь, ставят шатры.

— Военные? — на всякий случай уточнил генерал.

— Военные среди них есть, но немного, — отвечал офицер. — Приехали они не для войны. Шатры ставят в пределах пушечного огня. Враг так не поставил бы.

— Вовремя вы привезли стряпчих, капитан, — сказал Волков, вставая из-за стола. Капитан поспешил тоже встать. Но генерал его остановил. — Доедайте, я пойду погляжу, кто приехал. А как вернусь, так хочу познакомиться с теми жуликами, что будут забирать у меня, по моей же воле, двадцать шесть талеров в день. Скажите им, капитан, чтобы готовы были.

Поехал он через западный выход, и когда выезжал из лагеря, то к нему подъехал капитан Рене, солдаты которого вкапывали рогатки на дороге из Мелликона. Родственник поздоровался и сказал:

— Господин генерал, тут вокруг лагеря бродят… некие господа, они смотрят наши укрепления.

— Вот как? Военные?

— В платье они были в светском, — отвечал Рене, — но уж очень им интересно всё было, особенно глубина рва.

— И откуда же они? Вы не спросили?

— Спросил, — отвечал капитан, — так они мне сказали, что приехали на переговоры с вами. И встали севернее нашего лагеря. А здесь они прогуливаются.

— Ах вот как, прогуливаются.

— Я вежливо просил их покинуть место, и они вежливо согласились.

— Прекрасно, дорогой родственник, благодарю вас, вы сделали всё правильно. Им не нужно тут ходить. Сие не место для прогулок.

Волков поехал дальше.

«Ничего, это даже хорошо, что они тут рыщут. Значит, я не зря мучил солдат, строя укрепления. Пусть посмотрят и подумают, сколько им придётся тут под стенами и во рвах своих людей положить, чтобы взять эту крепостницу. А брать её им придётся, уж больно плохо для них она стоит, больно неудобно, такой плацдарм на своём берегу им никак нельзя будет оставить».

Да, это был отличный пункт для усиления своих переговорных позиций.

Но доехать до лагеря приехавших переговорщиков он не успел, пока он объезжал лагерь с южной и восточной стороны, его догнал верховой и сообщил, что делегация из приехавших господ просит разрешения войти в лагерь для встречи с ним.

— Ах, какие молодцы, — обрадовался Волков, — не стали тянуть и сразу решили взяться за дело. Это радует.

Его это устраивало, вот только он не успел познакомиться со своими юристами. Поэтому он поспешил в лагерь.

Стоили они денег неимоверных, но уже даже вид их внушал почтение. Лёйбниц и Крапенбахер были оба уже немолоды и естества были противоположного. Крапенбахер был осанист, грузен, крепок станом и полнокровен, Лёйбниц же, напротив, был невысок, сутул, имел нехороший глаз и крючковатый нос, и вообще был похож на старую хищную птицу.

— Так они просят встречи без протокола? — спросил Лёйбниц.

— Я ещё ни о чём с ними не договаривался, — отвечал Волков. — И протокола никакого нет.

— И вы не знаете ранга прибывших?

— Нет, не знаю.

— А у вас есть список лиц прибывшей делегации? Вы знаете, кто будет ей руководить? Кто будет принимать решения? — спрашивал и спрашивал Лёйбниц.

— Ни о чём таком я не знаю, — отвечал кавалер.

Писарь, усевшийся с Лёйбницем рядом, тут же записывал на бумаге его ответы. Писал он на удивление быстро.

— Ну хорошо. А цель сегодняшнего визита они указали? — спросил Крапенбахер.

— Нет, не знаю, — Волков даже немного удивился такому вопросу. — В ремесле военном никто о том не указывает, если один офицер хочет говорить с другим, он просто зовёт его на встречу и там уже всё ему говорит.

Юристы переглянулись, усмехаясь друг другу. Во взгляде одного так и читалось: дикари! Взгляд другого соглашался с ним: солдафоны, что с них взять.

— В таком случае лучше будет отказать, — сказал Крапенбахер. — Отказать, сославшись на занятость.

— Это ещё почему? — удивился Волков. — Отказать, даже не узнав, чего они хотят?

— Именно, — за Крапенбахера ответил Лёйбниц. — Если они просят о незапланированной встрече, скорее всего, будут чего-то требовать. И чтобы не отказывать в требовании, лучше отказать во встрече.

— Сославшись на занятость, — добавил за коллегу Крапенбахер. — При этом попытаться узнать сегодня, о чём они думают просить, обдумать их просьбу и уже на согласованной встрече дать осмысленный ответ на неё.

«А может, эти двое и стоят двадцати шести монет в день».

— Весьма умные замечания, господа, — произнёс генерал, всё ещё обдумывая сказанное юристами, — но… Я приму этих господ, и выслушаю их.

— Даже не зная ранга прибывших переговорщиков? У нас ведь даже нет списка лиц, просящих о встрече! — удивлялся Крапенбахер. — Вдруг они послали своих секретарей? Ведь для вас недопустимо встречаться с людьми ниже вас положению.

— Верно вы говорите, господа, всё верно, но должность моя такова, что приходится мне встречаться со всякими людьми, и со шпионами, и с убийцами, и даже быть ласковым с предателями. Поэтому я встречусь с ними и прошу вас быть на этой встрече.

Крапенбахер посмотрел на него с укоризной:

— Не понимаю, господин генерал, вы нас пригласили, чтобы мы вам помогали, платите нам за то немалые деньги, и тут же нас не слушаете.

— Я вас слушаю, господа юристы, слушаю, и полагаю слова ваши весьма разумными, и даже только что подумал о том, что, скорее всего, вы стоите тех денег, которых просите, но скажу вам сразу, решения я буду принимать сам. Да — выслушав вас, да — обдумав то, что вы мне посоветовали, но решение будет моё. И поэтому, учитывая, что у меня нет средств вечно воевать с целой землёй, мне нужно заключать с ними мир. Да, придётся чем-то поступиться, как сейчас, но мир должен быть заключён. И чтобы уменьшить эти уступки, я вас и позвал. Но мир должен быть заключён.

Господа юристы ему лишь кланялись в ответ.

Глава 38

Так как уже почти стемнело, пришлось разжечь костры, поставить лампы вокруг. На аудиенцию к генералу пришло четыре человека. Пришедшие расселись на указанные им места. И, как и предполагал Крапенбахер, всего один из них имел надобный статус для ведения переговоров с генералом. Это был один из консулов, член совета земли Брегген от города Мюлибаха, господин Шнойс. Но Волков всё равно готов был выслушать пришедших. При генерале были два его адвоката, отец Семион, прапорщик Брюнхвальд для поручений. А ещё капитан Рене и полковник Эберст. Других полковников и майоров кавалер не позвал. Пусть знают, что место при нём нужно заслужить. И если фыркать недовольно, то и потерять такое место нетрудно будет.

В таком составе и начали первые переговоры. Пока гости раскланивались, Лёйбниц говорил кавалеру негромко:

— Если начнут разговоры по протоколу, так даже не слушайте, господин генерал, скажите, что вам недосуг, что не по чину, что о протоколе будем говорить мы, а сами уходите.

— Если условия надумают выдвигать, так отказывайтесь сразу, — говорил в другое ухо ему Крапенбахер. — Говорите, что никаких предварительных условий мы не примем.

Волков кивал им обоим по очереди.

Первым начал, конечно, этот самый Шнойс, при этом он встал со стула, но прежде, чем он начал, Крапенбахер прошептал генералу:

— Будете отвечать — не вставайте. Это он должен говорить стоя.

Кавалер опять кивал. А Шнойс заговорил:

— От лица граждан земли Брегген прошу вас, господин Эшбахт…

— Господин? Сие неприемлемо! — сразу перебил его Лёйбниц, он даже помахал пальцем, мол, нет-нет-нет. — Генерал фон Эшбахт или кавалер Фолькоф фон Эшбахт. Мы настаиваем на любом из этих обращений. Иная форма обращения недопустима.

«Верно, уж больно свободно надумал говорить этот горец, никак ровней себя возомнил».

То, что его так дерзко перебили, конечно, Шнойсу не понравилось, и ещё ему не понравилось, что его поучали и осадили немедля на глазах у всех присутствующих, но советник стерпел, зло поглядев на Лёйбница, чуть помолчав, чуть пожевав губами, он наконец согласился с замечанием, поклонился Волкову и продолжил:

— От лица граждан земли Брегген мы пришли вас просить о том, чтобы вы дозволили жителям города Мелликон начать восстанавливать свой город, а иным жителям нашей земли в торговле по реке не препятствовать. То будет знак миролюбия!

— Ах вот вы о чём? — сказал кавалер. — Значит, знак миролюбия?

— Откажите, скажите, что сейчас вам о том говорить нет возможности. Что вопросы эти пусть они внесут в протокол и согласно номеру в списке будем их рассматривать, — зашептал Крапенбахер. — И не раньше, чем важные для нас.

У Волкова не было ни малейшего сомнения, что опытный юрист знает, что говорит, он кивал ему, давая понять, что слышит его, что согласен с ним, но он уже сказал, что сам будет принимать решения. И главное, он хотел иметь дело, хотел разговаривать с тем, кто сможет принимать решения, а не с этим советником-пустословом. И поэтому кавалер спросил:

— А прибыл ли с вами первый консул земли Брегген Николас Адольф Райхерд?

Шнойс чуть помялся, делая вид, что не понимает, к чему этот вопрос, но потом ответил:

— Господин ландаман изволит прибыть через пять дней или чуть более того.

— Прекрасно, — произнёс Волков. — И мой ответ на вашу просьбу будет таков: как только первый консул земли Брегген прибудет сюда для переговоров, так тотчас жителям города Мелликон будет дозволено восстановление своего города, а всем иным жителям торговля по реке возбраняться не будет. Сочтите это знаками моей кротости и миролюбия.

Кажется, этот ответ не понравился Шнойсу, он хотел ещё что-то сказать, но тут встал Крапенбахер и сказал:

— Господин генерал фон Эшбахт свой ответ дал, иных вопросов сегодня решать не станем, уж извините, господа, поздно уже, ночь на дворе. Вопросами протокола займёмся завтра, прошу вас господа, быть к шести утра тут же.

Господа делегаты ушли, а Лёйбниц, глядя им вслед, говорил Волкову:

— Играете ли вы в шахматы, господин генерал?

— Нет, но видел, как играют, — отвечал Волков.

— Первый ваш ход был неплох. Их первый консул хотел, чтобы вы его подождали, теперь-то, я думаю, придётся ему поторопиться.

— Да, — соглашался с ним Крапенбахер, — неплохо вы ему ответили, но когда приедет их ландаман, вам придётся выполнить своё обещание, разрешить им всё это.

— Придётся, — произнёс генерал. Он был согласен на такую мелочь, лишь бы всё шло хорошо.

Теперь нужно было дождаться Райхерда. На том первый день переговоров и закончился.

Два следующих дня прошли в сплошных советах и заседаниях. И оба дня ушли только на согласование списка вопросов, которые будут обсуждать стороны, на обсуждение регламента и протокола.

Нет, сам генерал не ходил на встречи, но это вовсе не значило, что он был свободен. Он только и делал, что ждал у своего шатра вестей от юристов и брата Семиона, которые с рассвета и до заката, лишь с перерывом на обед, почти беспрестанно спорили с делегатами от кантона. То и дело юристы прерывали прения для того, чтобы обсудить с кавалером какой-то вопрос и тут же вернуться к переговорам. Лишь к вечеру второго дня сторонами был утверждён список обсуждаемых вопросов и их очерёдность.

А генерал уже устал от всего этого.

— Уж очень быстро вы остыли, господин генерал, — глядя на него с порицанием, говорил ему Крапенбахер. — Дело ведь только начинается.

Волков понимал это. Нет, конечно, эта работа была намного легче, чем руководство военной кампанией — там-то на тебе лежала огромная отнесенность и волнение за свою собственную жизнь — но и эта работа была тяжела. Иссушала, словно зной, к концу дня уже и понимать, что тебе говорят, не всегда получалось. Приходилось просить подтвердить тебе только что сказанное, заставлять себя вслушиваться эти слова и понимать их смысл.

«Чёртовы стряпчие! Может, и берут они себе столько денег потому, что и к вечеру, после целого дня болтовни и писанины, в отличие от прочих людей сохраняют ещё какой-то рассудок. Да, наверное, тем и берут!».

Ему, всю жизнь не без оснований почитавшему себя умным, такое было не под силу. И он рад был, что Мильке нашёл ему таких изощрённых людей.

«Чёрт с ними, пусть берут себе двадцать шесть талеров в день, мне самому на составление одного протокола переговоров понадобилась бы неделя, да и то, это если бы я додумался, что мне этот протокол надобен».

А на следующий день к обеду, когда он думал, как выгнать от себя юристов и пойти к столу, так к нему пришёл посыльный от делегатов и сообщил, что первый консул земли Брегген Николас Адольф Райхерд для переговоров прибыл, и посему господа переговорщики напоминают ему о его слове насчёт дозволения восстанавливать город и торговать по реке.

Лёйбниц и Крапенбахер дружно замотали головами:

— Пусть сам пожалует, тогда будет ясно, что к нам расположен. И не делает нам одолжения.

— Нет, — не соглашался генерал, — уже то, что он приехал через два дня, а не через неделю, как обещал, говорит о его заинтересованности. Не будем цепляться к мелочам.

— Да как же нам не цепляться к мелочам, ежели всё дело наше состоит из всяких мелочей, так по мелочи, по мелочи они и отгрызут себе немалый кусок от ваших интересов, — говорили ему юристы чуть не в один голос.

Но генерал был непреклонен и дал посланцу такой ответ:

— Ну что ж, раз господин первый консул прибыли, то пусть всё будет, как я обещал. А раз уже прибыл ландаман, в таком случае завтра поутру можно будет и начать дело. Угодно ли будет господину первому консулу завтра приступить?

— О том мы вам сообщим, как только он даст нам знать про это, — отвечал посыльный.

— Я буду ждать.

Он видел, что юристы не очень довольны его мягкостью и тем, что сразу он дал горцам то, чего они просили, и что кавалер слишком уж вежлив по отношению к ландаману и вообще не придерживается протокола и их плана. Но у него был свой план, в который он никого

не посвящал, и именно его Волков считал приоритетным, хотя и занесённые в протокол вопросы генерал считал важными.

Именно один такой вопрос и встал неразрешимым противоречием в первый же час переговоров на следующий день.

— Тот лес, что случайно именуется Линхаймским, хотя селение Линхайм находится на другом от леса берегу реки, должен быть передан во владение господина Эшбахта навеки без всякой сатисфакции, — прочитал Лёйбниц, как только началось заседание.

— Отчего же, — воскликнул сразу один из делегатов, выражая притворное удивление, — по какому такому праву?

— Мы как раз рассчитываем на сатисфакцию, — говорит другой и выхватывает из папки бумагу, — вот у нас на тот лес и смета имеется, — он помахал бумагой в воздухе, — сорок тысяч десятин отличного леса, ствол к стволу, здесь всё посчитано, и как раз всё дерево возле реки, его и таскать не надо, срубил, бросил в воду и продал с великой прибылью, если по чести, то и попросим мы немного, за весь лес всего две тысячи гульденов, коли в ваших папских душах осталась правда, так вы о том и спорить не станете, так как леса там на все три тысячи, это не считая валежника, дров, угля и дёгтя, что можно добыть с его остатков.

— В папских душах! — едко повторил Лёйбниц, делая на том ударение. Мол, вы слышали, как он это произнёс.

— Нелепость! Нелепость сия меня смешит! — вслед своему коллеге возражал Крапенбахер, вставая с места. Он-то как раз на «папские души» внимания не обратил, он говорил по существу. — Отчего же господин кавалер Фолькоф фон Эшбахт должен платить вам деньги?

— А отчего же не должен, когда такую ценную безделицу к своим владениям присоединит? Должен.

— Нет, не должен.

— Да почему же не должен? — восклицал один из людей земли Брегген. — Это же какие деньжищи огромные!

— Да потому и не должен, что это кавалер Фолькоф фон Эшбахт тут на вашей земле сидит, а не вы на его, вот поэтому и не должен! — резонно намекал Лёйбниц на победы генерала.

Начались прения и вскоре стали жаркими, причём все шло хоть и в рамках видимой вежливости, но меж собой, так чтобы оппоненты не слыхали, юристы стали именовать противников разными эпитетами, такими как: мошенники хотят… подлецы считают… жалкие воры… эти трактирные жулики думают… И никаких сомнений в том, что противная сторона промеж себя именует его людей как-нибудь так же, у кавалера не было.

И все, кто был на этих переговорах, этой словесной игрой вдруг увлеклись, и отец Семион, который сначала робко, но потом всё смелее стал делать весьма дельные замечания, и присутствующие с обеих сторон офицеры, который стали посмеиваться и даже хлопать в ладоши на удачные выпады своих представителей, и даже совсем молодые люди, такие как прапорщик Максимилиан Брюнхвальд, который, находясь при знамени, даже рот открыл от интереса к происходящему.

И лишь генерал, который воспринимал эти прения больше как торги на рынке и был абсолютно спокоен, вдруг заметил, что таким же спокойным остаётся смуглое, тяжёлое, словно из камня рубленное лицо ландамана. Кажется, господина Райхерда тоже не сильно волновали столь азартные споры. Он сидел, сцепив на животе пальцы своих больших крестьянских рук, сидел молча и спокойно, и лишь глаза выдавали в нём некоторое внимание к происходящему.

«У, дьявол крестьянский, и бровью не поведёт. Видно, плевать ему на этот Линхаймский лес. Кажется, и не заботит он его совсем, как и всё остальное, уж очень самоуверен, впрочем, это показное. Да, это показное, иначе приехал бы он, как и обещал, через неделю, а не через два дня, просто хитрит».

Кавалер вздохнул. Да, с таким человеком будет ему непросто.

Глава 39

Когда требования горцев за лес в результате прений снизились до тысячи флоринов золотом, Волков едва заметно махнул рукой. Нет, он не согласился, он велел адвокатам перейти ко второму вопросу, оставив вопрос с лесом нерешённым.

— Вопрос номер два, — зачитывал адвокат Лёйбниц, — кавалер Иероним Фолькоф фон Эшбахт желает, чтобы его рожь, его овёс, его ячмень торговались в земле Брегген беспошлинно.

— Беспошлинно?! — тут же возмущался один из переговорщиков. — А сколько будет той ржи, и того овса, и того ячменя? Может, под видом своего овса нам купцы господина Эшбахта будут продавать весь овёс, выращенный в округе? А мы его без пошлины будем обязаны принять?

— Ограничения! — поддерживает говорившего его товарищ. — Пять тысяч пудов всякого товара из трёх названых.

— Пятнадцать, — начинает торг Крапенбахер.

— Пятнадцать?! — кричит переговорщик. — Это слишком, тогда просим принимать в земле Ребенрее наш лес тоже без пошлины.

— Сие невозможно, — вразумляет крикуна Крапенбахер, — кавалер Эшбахт не может отменить вам пошлину, наложенную герцогом сеньором Ребенрее, кавалер фон Эшбахт может говорить лишь за своё поместье.

— А зачем же мы тогда с ним разговариваем? — задавался вопросом горец.

— Затем, что это он на вашей земле стоит лагерем, а не вы на его, — снова напоминал горцам Лёйбниц.

Но горцы были неуступчивы в переговорах, так же, как и в бою.

— Тогда пусть он на своей земле даст нам построить пристань, — заговорил самый старый из делегации. — Пристань дать — это в силах кавалера, тут герцог не нужен.

Адвокаты посмотрели на кавалера: соглашаться? А тот едва заметно помотал головой: никаких им пристаней. И сказал:

— Я построю сам пристань; коли надо будет, скажите, что дам им построить у реки амбар.

— Кавалер Фолькоф фон Эшбахт не позволит строить у своей земли пристани, но дозволяет купцам земли Брегген поставить у его пристаней амбар.

— Но амбар тот будет большой, — сразу согласились горцы. — И ещё господин фон Эшбахт пусть у пристани продаст земли, чтобы мы там могли построить навесы для леса пиленого, для бруса и тёса.

Лёйбниц и Крапенбахер посмотрели на Волкова. Тот в ответ им кивнул: пусть.

— Эта пожелание приемлемо, — озвучил вердикт Крапенбахер. — Запишем, что будет для купцов Бреггена большой амбар у реки и хорошее место для склада леса.

На этом договаривающимся сторонами было решено сделать перерыв на обед.

Ему пришлось обедать с адвокатами, век бы их не видать. Успели уже надоесть ему. Въедливые, злые, неумолкающие. Но вопросов было столько, что иначе и быть не могло. Ему за этим обедом пришлось больше говорить, чем жевать. А эти двое всё не унимались, да ещё и поп к ним в их болтовне присоединился. Так, не получив никакого удовлетворения от еды, после обеда снова собрались на условленном месте. Собрались и снова начали говорить, говорить, говорить. И вся эта болтовня свелась к двум вещам. К количеству овса, ржи и ячменя, что купцы Волкова смоли бы продавать в земле Брегген беспошлинно, и величине амбара и стоимости удобной земли под склад на его берегу. Только уже к вечеру стороны смогли договориться, и все пункты этого вопроса привести к согласию. Целый день болтовни — и разрешён был всего один вопрос. К концу дня, когда кавалер уже с трудом понимал, о чём говорят выступающие, отец Семион попытался поднять вопрос о возврате беглых крестьян, но горцы тут же и весьма бодро отказались обсуждать его.

— Жулики, мерзавцы, они собираются увязать вопрос возврата беглых мужиков с возвратом под вашу руку Линхаймского леса, — предположил Крапенбахер.

— Никаких в том сомнений, — согласился с ним Лёйбниц, — думаю, нам придётся согласиться на тысячу золотых.

— Да-да, завтра же нужно будет на то согласиться. Не тянуть с этим. Тысяча золотых — не такая уж и большая сумма за тот лес. И нам надобно закрыть этот пункт, пока они ещё что-нибудь к нему не привязали.

Кавалер уже не мог ничего слышать ни про лес, ни про мужиков, ни про что-то иное; да, конечно, он понимал, что речь идёт о его собственности и что скорее всего эти опытные крючкотворы правы, но говорить об этом после целого дня болтовни он просто уже не мог и посему лишь вымолвил со вздохом:

— Господа, завтра, всё завтра, — и пошёл к себе в шатёр.

Спать. Перед сном он, правда, успел подумать о том, что надо, уже пора, вызвать самого Райхерда для переговоров с глазу на глаз. Иначе вся эта многочасовая болтовня так и останется болтовнёй, так как совет кантона Брегген решит почему-то, по какой-то причине не ратифицировать договор, который он тут подпишет, и эти горные мерзавцы из спеси своей решат продолжить войну. А он, обрадованный пустой бумагой с ничего не значащими подписями, оставит укрепления и выведет своих солдат с их земли. Случись такое, ему придётся уже к весне собирать новую армию и выбивать из своей же крепостицы упрямых врагов. Даже думать о таком ему не хотелось. Вот поэтому он и собирался договариваться с Первым Консулом земли Брегген, с ландаманом Райхердом, а эту всю… болтовню всерьёз почти и не воспринимал.

Второй раунд переговоров начался с заявления стороны кавалера. Крапенбахер встал, достал бумагу, откашлялся и, дождавшись тишины, начал:

— Кавалер Фолькоф господин фон Эшбахт желает, чтобы было выделено, безвозмездно и навек, видное место для его купца в торговых рядах ярмарки Мелликона, коли такая снова будет.

— И которую кавалер Фолькоф господин фон Эшбахт приказал сжечь, — едко и громко заметил один из делегатов.

Крапенбахер отвёл листок в сторону, посмотрел исподлобья на крикуна и продолжил как ни в чём не бывало:

— Купец кавалера сам выберет себе место согласно своим предпочтениям.

— Такое место будет стоить триста шестьдесят пять талеров в год, — кричит один из делегатов, — неужто кавалер не найдёт денег купить для своего человека такое место?

— Повторяю для тех, кто не расслышал, — холодно и высокомерно произнёс юрист, — «выделено безвозмездно и навек».

И тут же от другой стороны пошли, полетели возражения, замечания и даже насмешки:

— Хочу я взглянуть на того купца-храбреца, кто приедет в Мелликон торговать от господина фон Эшбахта, после того как он жён местных отдавал солдатне на поругание.

Тут Волков даже хотел ответить, дескать, с горожанами он был честен, а горожане были с ним вероломны, вот и поплатились сами, чего теперь стенать, коли сами виноваты, но слава Богу, сдержался, промолчал, в лай вступать со всяким — лишь достоинство терять. Для того у него адвокаты есть.

Снова начались прения, иной раз доходящие до крика. И это из-за торгового места на ярмарке стоимостью в триста шестьдесят пять монет в год. Но Волков уже почти не вникал в происходящее, он готовился сделать ход. И пока Лёйбниц уже в тридцатый, наверное, раз напоминал людям земли Брегген, кто на какой земле находится, он повернулся и, чуть склонившись из кресла, окликнул Максимилиана, который с интересом следил за прениями:

— Прапорщик!

Максимилиан оторвался от происходящего и наклонился к Волкову:

— Да, генерал.

— Отдайте знамя Румениге, а сами обойдите ряды, зайдите с их стороны и без ссор попросите разрешения пройти к ландаману, и если пустит вас охрана, спросите его: не соблаговолит ли он во время обеда встретиться со мной на берегу реки, с глазу на глаз или с малым сопровождением.

Максимилиан кивнул:

— Да, генерал.

— Если спросит он вдруг, что надобно, скажите, что генерал уже устал от этого балагана и желает говорить с ним. И будьте с ландаманом почтительны.

— Да, генерал, — снова ответил прапорщик и пообещал: — Буду почтителен.

Когда он ушёл, Волков стал слушать вполуха про первый и второй торговые ряды, про стоимость амбаров и складов на ярмарке, про плату за стоянку у пирсов. Может быть, это его в другое какое время и заинтересовало бы, у горцев было чему поучиться, но сейчас его интересовали только две вещи: пустит ли охрана его оруженосца к ландаману и примет ли тот приглашение кавалера на рандеву. И какова была его радость, когда он увидал, что из-за кресла Первого Консула появился начальник стражи горцев и что-то прошептал тому на ухо. Господин Райхерд пару мгновений ждал, обдумывая услышанное, а потом что-то ответил своему телохранителю. Тот кивнул и ушёл, и почти сразу по правую руку от ландамана с глубоким поклоном появился прапорщик генерала.

«Молодец, Максимилиан, поклон спины не сломит, а вот расположить Райхерда к себе сможет. Всё правильно, спеси сейчас места нет».

Первый консул выслушал молодого офицера и что-то ответил, коротко, быстро. Максимилиан поклонился ещё раз и ушёл. А генерал даже чуть поёрзал в кресле, в нетерпении ожидая ответа.

И вскоре прапорщик был подле него и говорил негромко, склонившись к генералу:

— Обещал до обеда дать знать, будет он или нет.

Волкову, конечно, хотелось знать больше: что говорил прапорщик, как отвечал ландаман, — но всё это уже роли не играло, теперь нужно было просто ждать обеда. И генерал попытался снова вслушаться в болтовню своих юристов и делегатов от земли Брегген. Но все его попытки понять смысл всего, что тут говорили, были тщетны.

Ничто другое, кроме ответа господина Райхерда, его не волновало и не могло сейчас заинтересовать. Он видел, как к Райхерду стали подходить его советники. Один грузный и немолодой, в мятой одежде, другой статный и ликом неуловимо напоминавший самого ландамана, видно, родственник, может даже, сын. Они склонялись к нему и о чём-то говорили с ним. Волков знал, что они говорят о предложении встретиться. И молил Бога, чтобы среди советников были те, кто поддержал бы встречу. И наконец решение было принято. Тот советник, что был похож на сына, подозвал к себе ближайшего офицера и отдал распоряжение.

И Волков дождался своего — ещё до обеда было некоторое время, когда к нему пришёл офицер от ландамана и сообщил, что господин Первый Консул соблаговолит принять приглашение на рандеву и что будет он на берегу реки сразу после обеда с малой свитой и малой охраной.

— Передайте Первому Консулу, что я с нетерпением жду встречи, — сказал Волков, тут же обрушав себя за несдержанность, за это самое «нетерпение». И тут же звал к себе Гюнтера для распоряжений.

Глава 40

Гюнтер отобрал в помощь двух самых чистых и благообразных поваров. Отобрал лучшее серебро для стола, взял лучшую скатерть. Стол поставили на живописном берегу реки, на возвышенности, но первое место, выбранное для встречи, кавалеру не понравилось. Оттуда открывался удручающий вид на некогда процветавший город, который сейчас из себя представлял лишь унылое погорелье. Нет, Волков не хотел сидеть на фоне чёрного разорения. Он выбрал другое место: лес, берега — и этот, да и противоположный — видны хорошо. То, что нужно. Пусть ландаман видит, как недалеко от его земли Эшбахт. Волков помнил, что Первый Консул обещал быть с малой свитой, но никто другой, кроме ландамана, не нужен ему был за столом. Посему велел поставить к столу всего два кресла. Ещё он помнил, что гости будут уже после обеда, поэтому к столу не подавались главные блюда, а лишь закуски к вину. К тому отличному вину, что привёз ему капитан Мильке вместе с ушлыми адвокатами.

Он ещё раз осмотрел стол и всё вокруг: да, как раз так, как он и хотел, — старое серебро, отличная скатерть, резные кресла. Ничего лишнего. По-солдатски лаконично, но вполне изысканно.

А тут как раз и прозвенела труба, оповещая его, что гости пожаловали. У него снова, как перед дуэлью когда-то, вспотели ладони. И он, натянув перчатки, пошёл навстречу гостям.

Волков был прекрасен в своём лазурном колете с жемчужными пуговицами, в белоснежных кружевах, в синих чулках и изящных туфлях. Если бы не шрам на лбу, если бы не порубленное ухо, не хромота, вполне походил бы на представителя старой благородной фамилии. А вот Николас Адольф Райхерд совсем не похож был на благородного. Одежда его была совсем проста, нет, не бедна, но уж точно не изысканна. Он и перчаток не носил, и на шапке его не было никакого украшения. И лишь башмаки на нём были согласно моде, башмаки были из тех, что именовались «коровьей мордой». Нет, всё-таки было в нём что-то мужицкое, скорее всего, и башмаки он эти выбрал из-за удобства, Волков приготовил для него кое-что, одну великолепную вещицу, и теперь стал сомневаться: оценит ли?

— Прошу вас к столу, уважаемый ландаман, — сказал он Первому Консулу с поклоном.

А тот вдруг говорит:

— Насиделся уже, второй день сидим, может быть, пройдёмся по берегу, от реки ветер, не так жарко. Если, конечно, вам позволит ваша нога.

— Позволит-позволит, — сразу согласился генерал. И они пошли к реке, а выезд Волкова, его гвардия и офицеры, прибывшие с ландаманом, пошли за ними двумя разными группами.

— И о чём вы думаете говорить? — сразу спросил Райхерд, как только они двинулись к реке. — Коли о местах для торговли или об овсе, так об этом и на переговорах всё сказано.

— К дьяволу овёс, к дьяволу торговые ряды, — сразу произнёс Волков. — Не о том я говорить хотел.

— Может быть, Линхаймский лес вас волнует?

— И лес к дьяволу, из-за этих безделиц я бы вас не позвал. Я хотел говорить о мире.

— О мире? — медленно спросил ландаман. — А разве не это мы обсуждаем на переговорах?

Волков чуть поморщился:

— Скажу честно, есть влиятельные персоны, которые хотят, чтобы война сия длилась и длилась. А мне она уже надоела.

— Влиятельные персоны? — господин Райхерд внимательно посмотрел на него. — Не думаю я, что говорите вы о герцоге Ребенрее.

— Конечно, я говорю не о нём, то иные персоны, другие люди, которые хотят, чтобы война перекинулась на земли герцога. Хотят, чтобы я так разозлил горцев, чтобы они собрали войско с ближайших кантонов и пошли на Мален, а может, даже и на Вильбург. Для того эти персоны согласны разрешать собирать солдат в своих землях и даже помогать деньгами, — Волков преувеличивал, может, и так, да кто это проверит? Никто! И никогда! Так что ландаману приходилось принимать его слова на веру. — А мне сия война надоела. С меня довольно.

— А персоны эти…, - многозначительно начал Первый Консул, — они…

— Нет, не спрашивайте, имён никаких я не назову, — сразу отвечал кавалер. — Скажу лишь одно, скажу, что персоны те весьма и весьма влиятельны.

— Понятно, — произнёс Райхерд, — господа те намерены свару приграничную превратить в настоящую войну.

— Именно, тем более что она уже превратилась, вы второй год подряд собираете немалое войско со мной воевать, я вынужден из года в год также собирать и увеличивать силы. И если не заключим мир, то к следующему году мне придётся собрать уже шесть-семь тысяч человек. К тому всё и идёт.

Они остановились на пригорке возле реки, тут было хорошо, правда, ветерок почти не спасал от жары. Волков ждал, что скажет этот человек с тёмным, тяжёлым лицом. И Райхерд наконец заговорил:

— Слишком тяжкие обиды вы нам нанесли. Слишком многих людей побили. Дома их просят возмездия. Да и гордость наша уязвлена. Соседние земли тоже злятся. Триста лет не было такого, чтобы какой-то, — ландаман сделал паузу, и поглядел на Волкова, и продолжил: — уездный господинчик отваживался бросить вызов целому кантону. Чтобы приходил к нам в землю, жёг и грабил города. Соседи наши над нами смеялись поначалу, а теперь уже не смеются, теперь предлагают помощь, как ущербным, — он снова сделал паузу и лишь потом повторил: — Гордость наша ущемлена.

И тут для Волкова вдруг стало всё ясно:

— Так, значит, все эти переговоры — пустое дело? Вы просто тянете время, хотите, чтобы я ушёл на свой берег, а то, что мы тут подпишем, совет кантона не ратифицирует?

Николас Адольф Райхерд, Первый Консул земли Брегген, вздохнул и ответил ему:

— Скорее всего, совет не ратифицирует наш договор.

— И поэтому вы не спешили сюда ехать, — догадался кавалер.

— Слишком многие против мира с вами. Слишком многие.

— А вы? — напрямую спросил кавалер.

— Мне нет нужды вставать на чью-либо сторону, — отвечал ландаман. — Пусть горлопаны в совете решают. Коли я за мир буду ратовать, то многие на меня злы станут. У меня нет нужды наживать себе новых врагов во множестве. У меня и старых хватает.

И тут кавалер понял, что пришло время для его первого козыря, правда, теперь он не был уверен, что козырь будет весом и сыграет роль, но нужно пробовать, и он полез в кошель. Достал оттуда бархатный мешочек и из него вытряхнул себе на ладонь вещицу.

— Этот сапфир мне жаловал сам император за победу у Овечьих бродов, там я побил мужиков, которых два года никто одолеть не мог, — он протянул вещицу ландаману. — Это брошь для крепления пера к шапкам. Прошу вас принять в дар, в надежде на мир и сердечность между нами.

— Это дар императора? — спросил ландаман.

И Волков увидел, что для него это важно:

— Да. Это дар Его Величества.

Ландаман посмотрел на него с видимым благодушием, брошь ему явно пришлась по вкусу:

— Камень очень хорош, подарок весьма ценен, но у меня нет для вас ответного дара.

Волков чуть не силой взял его руку и вложил в неё сапфир. Он был рад, что этот похожий на крестьянина человек сразу понял цену камня:

— Ответным для меня даром будет ратификация договора. Другого дара мне от вас и не нужно.

Райхерд смотрел на камень, изучая его:

— Да, камень весьма редкий, и цвет, и чистота очень хороши, и огранял его мастер, — он оторвал глаза от сапфира и спросил с едва заметным волнением: — неужели его держал в руках сам император?

— Наверняка о том я не знаю, его мне передал имперский штатгальтер города Ланна, — отвечал Волков. Он, признаться, был удивлён реакцией ландамана. Всегда заносчивые горцы были врагами империи, а тут вдруг избираемый глава одной из горных земель чуть не с придыханием и точно с благоговением говорит о вещице, которую подарил кавалеру император. И Волков добавляет: — Не знаю наверняка, держал ли этот камень в руках наш император, но то, что этот камень из его сокровищницы, у меня сомнений нет.

— Благодарю вас, — отвечал ему Райхерд, но так и держал камень на ладони, всё-таки одного камня ему было мало. — Но для мира с вами нужны будут веские основания. Уж больно была велика боль и обида от вас.

— Основания? — кавалер даже и мгновения не думал. — Торговли у вас по реке не будет; пока договор не будет ратифицирован советом, ни одно бревно вниз не уплывёт, в лагере моём поставлю крепкий гарнизон с самым лучшим своим офицером, и солдаты не уйдут с вашей земли, пока не будет ратифицирован договор. Воспрещу восстанавливать пирсы и причалы в Мелликоне, и гарнизон лагеря за тем присмотрит. Снаряжение и обозы не стану распродавать, а с февраля отправлю во Фринланд рекрутёров для набора шести тысяч человек. Сии основания можно считать вескими для мира?

Теперь Первый Консул задумался, насупился и ещё больше потемнел лицом, кавалер даже начал волноваться, не слишком ли он был резок сейчас. Но Райхерд наконец ответил:

— Это веские основания.

— И ещё, — Волков видел, что время подошло, и пускал в ход ещё один свой козырь. — Слышал я, что ваша вторая дочь овдовела.

Теперь ландаман посмотрел на него даже и с изумлением: а это тут при чём?

— Прошу вас отдать руку вашей дочери моему племяннику. Он хоть и молод, но уже может жениться. Думаю, такой брак будет служить миру между нами и принесёт пользу нашим домам.

Ландаман опешил:

— Руку моей дочери Урсулы вы просите?

— Наверное, её, это она ведь недавно овдовела?

— Да. Зимой её муж скончался, — Райхерд всё ещё находился в состоянии крайнего удивления.

— Насколько я слышал, она ещё не стара и пригодна к зачатию?

— Да, она ещё не стара, ей двадцать пять лет, у неё двое детей, и роды для неё не были трудны. Она пригодна к зачатию.

— Прекрасно, моему племяннику, кажется, уже пятнадцать, не вижу причин, чтобы не обвенчать их; если ваша дочь принадлежит церкви Кальвина, так мой племянник, думаю, примет вашу веру, — Волков говорил так уверенно, будто вопрос уже совершенно решён.

И, кажется, эта его решимость и на ландамана подействовала:

— Бывший муж моей дочери был папистом, так что у вашего племянника нет нужды менять веру, — тут Райхерд сделал паузу. — А ваш племянник носит ваше имя?

«Слава Богу, я дал ему своё имя и записал это в церковных метриках, вот оно и пригодилось».

— Да, он носит мою фамилию. Его имя Фолькоф. Бруно Фолькоф.

— Что ж, хорошо…

И тут кавалер понял, почему ландаман спрашивал про имя племянника, этот простой на вид человек был, кажется, весьма неравнодушен ко всяким проявлениям видимого благородства. И восхитился он сапфиром совсем не потому, что камень был великолепен, а потому, что это подарок императора. Поэтому же он спрашивал про фамилию Бруно. Человек думал о том, что его внуки будут носить знаменитое на всю округу имя.

«Э, братец, а ты, кажется, тщеславен, как, впрочем, и все вышедшие из мужиков богатеи. Это как раз по мне».

— Но мне нужно будет время, — продолжал Райхерд. — Семья должна принять решение. Дело это очень важное.

— Да-да, конечно, но прошу вас не тянуть с решением. И чтобы ускорить дело, прошу передать вашей семье, что за Бруно я дам пять тысяч десятин земли и десять мужиков, а к дому его дам ещё пять дворовых девок, и сие всё перейдёт рождённым в законном браке детям.

— Хорошо, — кивнул Райхерд, снова разглядывая яркий синий камень, — я потороплюсь с ответом, к счастью, все родственники, что имеют право слова, приехали на сей раз со мной.

— Надеюсь, что он будет благоприятный.

Райхерд ничего на это не ответил, поклонился, собираясь уже уйти, но кавалер его окликнул:

— Простите, господин Первый Консул, чуть не забыл, — произнёс генерал, хотя ничего он на самом деле про это не забывал, — вы просили поводы для мира, а этот довод я упустил. Коли вам ещё нужен будет один, так вот вам: я всё ещё помню о восьмидесяти тысячах прекрасных брёвен, что сложены в горах севернее Рюммикона.

Райхерд на сей раз посмотрел на генерала неодобрительно, ещё раз ему коротко кланялся и, так ничего и не сказав, пошёл к своим людям.

«Ничего, путь и он и все остальные спесивые и воинственные горные мужики помнят, с кем имеют дело. Шутить да заискивать, если мира они не захотят, больше не буду. Сожгу всё, разорю всё».

Глава 41

То ли совсем ему стало скучно, то ли возраст брал своё, то ли избаловал его Господь щедротами, но после разговора с ландаманом ему совсем не хотелось возвращаться на переговоры.

В иные, прошлые времена он был бы там неотлучно, за каждый крейцер торговался бы, даже зная, что вся суета может быть напрасной. А теперь нет… Тоскливо ему было слушать все те пререкания, в которых адвокаты его были как рыба в воде. Как открыл ему Первый Консул глаза на все невидимые обстоятельства, так весь пыл его к переговорам сразу угас. Теперь он пошёл к реке, уселся на берегу, не боясь испачкать свои роскошные панталоны и замарать туфли, позвал Гюнтера с вином и стал смотреть на воду, попивая вино и думая только лишь об одном: отдаст ли Райхерд свою дочь замуж за его племянника или нет.

«То решило бы все вопросы сразу. Если ландаман так влиятелен, как говорят, то он уже найдёт управу на всех тех, кого он называет горлопанами из совета кантона. Что ж, сети расставлены, попадёт ли в них рыба?»

Тут он уже ничего не мог поделать, только лишь ждать. Ждать! Хоть это для него было и непросто. Хорошо ждать бродяге да нищему на паперти, уж Господь да смилостивится и пошлёт чего-нибудь. А ему-то как раз ждать в большой убыток. И тут нечего считать зарплату адвокатам. Двадцать шесть монет в день — это сущие пустяки по сравнению с тремя тысячами людей и восемью сотнями коней, которых ежедневно нужно кормить. Да, много еды, много фуража взял он с боем, и кони, пока стоят без ежедневной тяжкой езды, могут и траву объесть вокруг лагеря. Но всё равно и овёс, и бобы, и горох, и сало, и солонина, и мука, и лук, и чеснок… Всё, всё, всё это исчезает возами, целыми возами. Да не возами, а целыми небольшими обозами. Прошёл день — и нет десятка телег с едой и овсом. Вот так, отдохнул у речки, попил вина, а полвоза еды ушло, как в прорву. И это не считая платы, что нужно платить всем этим тысячам людей, от первых офицеров до последних кашеваров или возниц.

Вот и сиди жди. Выслушивай пустую болтовню тех, у кого язык без костей. То есть этих чёртовых адвокатов да переговорщиков от горцев, которые им подстать.

От таких мыслей ему даже отличное вино надоело, разонравилось, он выплеснул остатки из кубка на землю. Встал и пошёл посмотреть, как идёт дело с укреплением лагеря. Лагерь он будет укреплять ещё и ещё. Он и так уже неплох, но есть ещё куда улучшать. И пусть чёртовы горцы, все эти приехавшие с болтунами офицеры видят, что дело ещё вовсе не кончено, что он отсюда уходить пока что не собирается. И коли мира не случится, то встанет он на их земле так твёрдо, что зубы об его лагерь они обломают.

Когда он с Шубертом и Рене обсуждал, сколько ещё рогаток вбить перед рвом у западной стены, и когда говорил с Пруффом о насыпях и помостах для пушек, кавалер всё время думал о встрече с Первым Консулом. И вместе с лёгкой тревогой ожидания его не покидало чувство надежды.

«Скорее всего, Райхерд пойдёт мне навстречу, может быть, дочь свою и не выдаст за Бруно, наверное, побоится. А вот о мире похлопочет. Война со мной оказалась делом для них весьма неприятным. Уж не так и сильны они, как в былые времена. Их можно бить, нужно ещё больше пушек, больше мушкетов и хорошая кавалерия для разъездов, вот этим их и брать и не ввязываться с ними в большие полевые сражения, вот и вся военная хитрость против них. Да, они, конечно, подготовятся, укрепят городские стены, выроют рвы заново, починят ворота и подъёмные мосты. Но деревни, малые города они не защитят, и лес, сложенный в горах, они никуда до весны не денут, реку я им для сплава закрою. И всё это теперь ландаман понимает. Он похлопочет о мире, похлопочет. Да и сапфир императорский ему весьма приглянулся, падок на подобное оказался Первый Консул».

Но все эти, казалось бы, правильные мысли не давали ему спокойствия, он плохо спал, плохо ел, хоть виду не показывал, но тревожился, тревожился. И было отчего. Там, на его берегу реки, под надёжной охраной находились его сундуки. Большие сундуки с серебром и небольшие сундуки с золотом. Денег было очень и очень много… Много, если не воевать больше, а если горцы, в глупой своей заносчивости, продолжат войну, то всех тех денег ему хватит лишь на полтора или два года войны. Не больше. И ему было бы очень, очень жаль тех денег, поэтому войну нужно было прекращать всяким способом.

Даже если Линхаймский лес останется за кантоном, и человек его не будет допущен на Мелликонскую ярмарку, и ячмень его в кантон не пустят, всё равно ему выгоднее будет мир. Мир даже на самых плохих условиях.

Утром к нему пришли его адвокаты.

— Как прошли ваши переговоры с их предводителем? — сразу после приветствия спросил у него Лёйбниц.

— Пока нет у меня мыслей по этому поводу, — отвечал генерал. — Говорил он со мной хорошо, без спеси и заносчивости. Подарок мой он принял.

— Он, как и вы, на вечернее заседание не прибыл, то хороший знак, — сказал Крапенбахер.

— Вот как? — удивился Волков. — Чем же он хорош?

— Если первые лица делегаций после личной встречи не приходят в переговорный зал, значит, они о чём-то договорились, — пояснил Крапенбахер.

— Или стороны обсуждают сделанные друг другу предложения в узком кругу, — добавил Лёйбниц. — А это верный признак сближения позиций.

— Безусловно, — соглашался с ним коллега.

Волков подумал немного и согласился с этими матёрыми крючкотворами.

— А чем закончилось вчерашнее заседание? — спросил генерал.

— По сути, ничем. Ваш человек будет иметь право торговли на Мелликонской ярмарке на правах всех прочих гостей, — отвечал Крапенбахер. — Ему придётся платить триста шестьдесят пять монет в год, и без права покупать землю и строить свои склады и амбары, но они гарантируют ему неприкосновенность и закон.

— Значит, гарантируют неприкосновенность? — медленно спросил кавалер, вдевая руки в рукава поданного Гюнтером колета, подшитого кольчугой.

— Да, говорят, что всё будет по закону, — сказал Крапенбахер. — И права у вашего купца будут такие, как у прочих.

— Нас это не устраивает, мы думаем, что они уступят, если мы будем давить на этот пункт, — добавил Лёйбниц. — Будем просить дозволения строить склад, вы ведь им на вашей земле амбары строить дозволили.

Волков, застегнув колет, осматривал себя в зеркале:

— Значит, без меня вы вчера обошлись?

— Да… Тем не менее, сегодня вам лучше присутствовать на заседании, — продолжал Лёйбниц. — Ваше присутствие придаёт вес переговорам.

Крапенбахер согласно кивал:

— Да, так будет лучше.

— А что за вопрос будет сегодня обсуждаться? — спросил кавалер.

— Остров, что лежит на реке меж их землёй и вашей, они сами его вчера подняли, — отвечал Лёйбниц. — Казалось бы, безделица, но, как выяснилось, вокруг него, по вашей стороне реки, они сплавляют лес. И…, - он не закончил.

— Я знаю, знаю, то вопрос денежный. Я буду на заседании, — перебил его генерал.

Адвокаты кланялись и уходили удовлетворённые.

Весь день, с перерывом на обед, он просидел на заседании, впрочем, как и ландаман Райхерд, который сидел напротив. Заседание не было скучным, но бесконечные «перепрыгивания» сторон с одного вопроса на другой в попытках, отдавая что-то в одном пункте, набрать себе в других, начинали утомлять. Поистине, переговоры дело совсем непростое. Раньше, когда он служил в гвардии, стоя в охране на таком же мероприятии, он всё удивлялся: ну о чём можно говорить целый год? Давно бы договорились. А теперь-то всё стало на свои места. Он уже понял, что привести две непримиримые позиции в общую точку согласия — тяжкий труд. Монотонный, изощрённый, утомительный. Более сложный, чем шахматы.

После заседания, уже вечером, он чувствовал такую усталость, словно провёл непростой бой. И ощущение у него было такое, что этот бой он вовсе не выиграл. И что завтра ему его продолжать.

А деньки-то потихоньку уходили, у первого набора солдат кончались контракты. Две недели, три, и попробуй их удержи на этом берегу, когда на том их ждёт целый лагерь из награбленного добра. Их ждут там деньги и безопасность. А что будет с ним, когда горцы увидят, как его солдаты уходят от него? Они и так рьяны в переговорах, цепки и неуступчивы, а тут и вовсе обнаглеют, а могут переговоры и вовсе остановить, когда две трети его войска решат уйти. Вдруг надумают снова воевать?

«Нет, как ни крути, а лагерь нужно укреплять ещё и ещё. Надо вырубить весь лес и кустарник с севера, чтобы обзор для пушкарей был хороший, чтобы с самого опасного направления врагу пришлось бы идти к лагерю под картечью. А ещё сено начать заготавливать, и дрова, и вырыть дополнительные колодцы».

Вот с такими мыслями он и ложился спать, но лёг, как выяснилось, рано. Пришёл к нему дежурный офицер и сообщил, что человек какой-то просит генерала о встрече:

— В лагерь он идти отказался, но говорит, что дело важное.

— Что за человек? — сразу спросил Волков, у которого и намёка на сон не осталось.

— Имени он своего не назвал, но по говору местный. Толстый он.

«Советник Вальдсдорф».

Это кавалера обрадовало. Он тут же оделся, звал малую свиту и всего с тремя людьми и с одной лампой выехал через восточный проход из лагеря к пикету на восточной дороге, где рядом с тремя солдатами находился как раз тот человек, о котором Волков и думал.

— Я очень рискую, — сразу начал Вальдсдорф. — Тут кругом люди.

— Хорошо, хорошо, будем кратки. Что вы узнали?

— Дочь ландамана… Вторая дочь, Урсула Анна де Шенталь, сейчас ей двадцать пять лет, потеряла мужа зимой, помер от лихорадки, жила с мужем в большой любезности, прижила двух здоровых детей, мальчика семи лет и девочку четырёх, очень тосковала по смерти мужа. Говорят, и сейчас тоскует. Характера женщина кроткого, скромна и не расточительна, отцом и прочей роднёй она любима. Отцом особенно. Имение за ней в приданое будет немалое. И отец её, и муж люди были знатные, влиятельные. Муж её покойный был веры вашей, и она её при свадьбе приняла, — советник остановился. — О том вы хотели знать?

— О том, о том…, - соглашался Волков, вдумываясь во всё сказанное. — Но и о другом тоже. Что слышно, о чём говорят в земле вашей? Хотят ли люди мира?

— Люди в нашей земле живут разные, — отвечал Вальдсдорф со вздохом, — те, что на юге в горах, — то дураки, медведи горные, тех о словах про вас так не ровён час удар хватит. Так злятся, так злятся… в общем, воевать думают. Те, кто тут на севере у реки живут, так наоборот, навоевались уже, хотят торговать по реке. Лес сплавлять. Два дня назад в Шаффенхаузене, в совете, дело до кулаков дошло. Наши рюммиконские с горными подрались. Морды друг другу побили. Наши хоть и похвалялись, но досталось им побольше.

— Так будет мир или нет? — не терпелось кавалеру знать ответ на этот простой вопрос.

— Пока непонятно. Всё зависит от того, какой переговорщики привезут договор, если будет обидный, то скорее всего будет война, а если хороший, то, может, его совет и одобрит.

— И что же, воля ландамана тут никакой роли не сыграет?

— Как не сыграет? — удивился советник. — Как раз он-то и решать будет, все эти дураки горные, что за войну стоят, — это всё его люди, весь юг, почитай, его вотчина. Райхерд во всех горных долинах на юге вес большой имеет. Весьма большой.

«Всё опять сводится к нему. Хорошо, что я подарил этому человеку императорский сапфир. Хорошо, что не пожадничал. Главное, чтобы теперь он его не вернул».

— Господин генерал, — вкрадчиво начал Вальдсдорф, — я сильно рискую, не могли бы вы…

Волков уже знал, о чём будет говорить толстяк, он прервал его:

— По этому поводу я вам уже всё сказал, желаете, чтобы я повторил, извольте: будет мир, будет вам две тысячи талеров призом. А нет, так и не получите ничего. Езжайте и старайтесь, чтобы мир настал промеж нас.

Этот ответ, видно, никак не устраивал советника, но разве с генералом поспоришь? Он вздохнул шумно, почти всхлипнул и пошёл, не попрощавшись, в темноту, туда, где похрапывал на привязи его несчастный мул.

«Обидный договор». Он запомнил эти слова. Долго не спал, повторяя про себя их. «Обидный договор». Нужно было не давать южным депутатам в совете повода для ссоры. Он собирался завтра же поговорить со своими юристами, сказать им, чтобы были уступчивее. Чёрт с ним, с лесом, и место торговое, и беспошлинная торговля овсом, ячменём и рожью — всё это было бы прекрасно, но не в сложившихся условиях. Он готов был уступить во многом, лишь бы договор не показался горцам обидным.

Слишком долго он обо всём этом думал, поэтому проспал зарю. Пока мылся да одевался, заседание уже началась. Не успел он позвать своих юристов к завтраку, чтобы дать им новые указания. Поэтому ел быстро, выпил кофе и поспешил на переговоры. А там ему капитан Дорфус — он в тот день командовал охраной — и говорит:

— Вас ждут люди от ландамана.

— Люди ландамана?

— Они так представились. Их двое.

— И чего же хотят?

— Они не сказали, у них при себе малый ларец.

Генерал не пошёл к своему месту на заседании, а сказал:

— Давайте ко мне этих господ.

Тут же капитан отдал распоряжение, и сержант позвал людей, что дожидались генерала в тени деревьев.

— Моё имя Хуго Георг Райхерд, — сказал один из людей; мог бы и не говорить о том, что он Райхерд, это и по его лицу генерал понял. — Мой брат, господин Первый Консул земли Брегген, просил меня передать вам вот это.

Хуго Георг Райхерд с лёгким поклоном протянул кавалеру небольшую шкатулку.

Признаться, сердце кавалера забилось чуть быстрее. Неприятная мысль промелькнула у него в голове:

«А вдруг возвращает сапфир?»

Он взял из рук посланника посылку.

«Да нет же, не стал бы тогда Райхерд искать для камня шкатулку, передал бы обратно, как и был, в мешочке из бархата».

Кавалер открыл шкатулку. И там был действительно камень. Камень великолепной огранки и очень большого размера. Вот только был он красный. Ярко-красный, чистый и без намёка на мутность. Величиной он был не меньше подаренного сапфира, и ценой был не меньше. Единственное, что умаляло его ценность, так это только то, что он не был подарком императора.

Волков вздохнул с облегчением и сказал брату ландамана:

— Передайте Первому Консулу мою благодарность. Камень великолепен.

Глава 42

Как хорошо, что он сегодня долго спал, как вовремя принесли ему этот подарок. Теперь он уже не собирался сдерживать своих адвокатов, теперь пусть торгуются за всякие его преференции. Он уже знал, что дело идёт так, как ему и нужно, может, и придётся ещё что-то уступить, но в общем всё шло к миру, ведь этим подарком ландаман показал, что согласен на мир. Генерал дышал уже легко, пробираясь к своему месту. Садясь в своё кресло, он видел радостные и одновременно удивлённые лица своих ловкачей-крючкотворов.

— Они согласились только что на разрешение вашему торговому человеку покупать землю и строить свой амбар, — шёпотом произнёс Крапенбахер.

— Сие удивительно, — сразу после него стал шептать Лёйбниц, — тем не менее, они настаивают, что ваш торговый человек должен платить триста шестьдесят пять монет в год в казну города, но за это он сам будет выбирать, в каком ряду ему торговать.

— Соглашайтесь, — сразу ответил Волков.

— А ещё вчера они стали увязывать выдачу беглых мужиков с компенсацией за Линхаймский лес, — продолжал Крапенбахер.

— Соглашайтесь, — повторил кавалер.

— А в компенсацию они просят тысячу флоринов, — аккуратно напомнил Лёйбниц. — Сумма-то не маленькая.

— Соглашайтесь, — снова говорил генерал. А сам поймал взгляд ландамана и чуть улыбнувшись, поклонился ему.

«Бог с ними, с этими деньгами, деньги и преференции в торговле важны, но не нужно осложнять дело Райхерду. Если договор будет «обидным», так и противников у него будет больше. А потерянное нынче я потом на торговле наверстаю. Да и сам лес стоит всяко больше тысячи золотых».

Лёйбниц встал и сделал заявление:

— Кавалер Фолькоф фон Эшбахт согласен, из доброты своей и миролюбия, для укрепления мира меж соседями выплатить компенсацию в тысячу флоринов при передаче под полную его юрисдикцию всего Линхаймского леса, со всей землёй под ним, и всего берега и всей реки до установленных границ.

Кавалер видел, как один из переговорщиков повернулся к Первому Консулу, а тот в ответ едва заметно кивнул. И этот переговорщик встал и сказал:

— Мы ценим добрый нрав и миролюбие господина фон Эшбахта. И готовы в ответ обещать, что земля Брегген будет выдавать всех беглых людей, на которых кавалер Фолькоф фон Эшбахт укажет как на свою собственность.

После этого дело пошло быстрее, у делегатов вдруг пыл пропал, уже не кидались они отвечать на каждую фразу волковских адвокатов. Не оспаривали всякую мелочь. А сам кавалер то и дело говорил своим людям:

— То пустяк, уступите.

И так, во взаимных уступках, и прошёл тот день. И уже сразу после обеда, после короткого разговора с генералом, адвокат Крапенбахер встал и прочитал по бумаге:

— После прений сторона кавалера Фолькофа фон Эшбахта заявляет, что больше не имеет противоречий ни по одному из оговорённых пунктов со стороной земли Брегген.

Тут же в ответ встал один из переговорщиков горцев и сказал, что у земли Брегген нет возражений по этому заявлению и что делегаты от земли Брегген готовы приступить к работе над завершающим текстом договора.

— Ну, мы договорились с ними? — спросил Волков у своих людей.

— Да, кавалер, — отвечал ему Крапенбахер, — осталось только поработать над текстом договора, но это уже мы сами управимся, тут вы нам не надобны.

— Да, осталось немного, всякие формальности, — поддержал коллегу Лёйбниц. — Ваше присутствие теперь не обязательно. Вы теперь понадобитесь лишь на финальной части, когда потребуется ваша подпись.

Откуда они только прознали? Все, без всякого преувеличения все люди в лагере знали, что мир вот-вот будет заключён. Волков ехал по лагерю, а из палаток выбегали солдаты, другие, несмотря на строгие окрики офицеров, бросая работы, кидались к нему:

— Эшбахт!

— Спасибо тебе, добрый господин!

— Хватит, к дьяволу эту войну!

— Победа!

— Осточертели эти горцы! Домой хотим!

— Пора делить добычу!

— Эшбахт! Виват!

Среди радующихся людей были и пехотинцы первого контракта, и кавалеристы, и пушкари; даже ландскнехты, и те радовались миру.

«Как быстро они прознали, видно, кто-то из стражи мерзавцам сказал, надо бы найти болтуна да наказать… Ну уж ладно».

Волков ехал по лагерю и кивал своим солдатам, махал рукой и всячески выказывал этим людям свою благосклонность. Они заслужили её, и он был им благодарен. За его сегодняшний успех эти суровые люди платили своим жизнями, своим здоровьем, тяжким трудом. Именно благодаря им на следующее утро он подписал столь нужный ему, да ещё и выгодный мир. Также на ту бумагу поставили подписи старший уполномоченный делегат от земли Брегген и сам Первый Консул Николас Адольф Райхерд. Помимо подписи, он ещё и закрепил документ своей печатью. Дело было сделано.

— Прошу вас более не препятствовать торговле нашим купцам по реке, — сказал ландаман.

— С этой минуты пусть торгуют, — отвечал кавалер, разглядывая этот долгожданный договор, и тут он поднял глаза, — но мой гарнизон не покинет лагерь, пока совет кантона не ратифицирует бумагу.

— Я постараюсь ускорить дело, — обещал Райхерд.

Они при всех впервые пожали друг другу руки. Волкову, конечно, очень хотелось знать, как обстоит дело со сватовством. Но он подумал, что, задавая этот вопрос, будет проявлять чрезмерную заинтересованность, поэтому промолчал.

В этот день он собрал офицеров на обед, теперь уже и среди них не было недовольных. То недовольство, что в некоторых жило ещё недавно, уже растаяло. Даже капитан ландскнехтов Кленк, и тот пришёл, сидел, тоже улыбался, а что теперь ему лицо воротить, если даже его люди радостны и уже собирают вещи, чтобы на тот берег уходить. Войне конец, теперь-то уже ничего не изменить, победа, мир, добыча большая, что уж теперь дуться друг на друга?

Вот и поднимали офицеры тосты за своего генерала. И заслуженно, это он привёл их к победе и к немалому достатку вместе с ней. А он в ответ хвалил их и говорил, что не будь при нём таких толковых людей, так не было бы у него ни побед, ни мира.

После он обещал офицерам и господам из выезда награды. Обещал им, что к своим порциям в добыче они получат золото. По десять монет всем капитанам в ротах. По двадцать монет достанется майором и полковникам. Но, кроме этого, он сказал, что также тридцать монет получит и капитан Пруфф, так как пушки его сыграли в кампании едва ли не главную роль. А по сорок монет получат майор фон Реддернауф за свою надёжность и безотказность, за усердие в деле охраны и разведки, и полковник Брюнхвальд за первое сражение у лагеря.

Капитан Пруфф, майор фон Реддернауф и полковник Брюнхвальд один за другим вставали и кланялись ему. А Роха смотрел на него удивлённо: отчего же обо мне ничего не сказано? Я тоже был при штурме вражеского лагеря. Посмотрел да отвернулся в огорчении, так как генерал на него не взглянул. И поделом — уж на кого Волков рассчитывал, когда офицеры начинали демонстрировать своё недовольство, так это на него. На Брюнхвальда и на него. Но оба они стали на сторону Кленка. Вот пусть теперь и не ждёт милостей. Брюнхвальд, конечно, тоже был не на его стороне, но насчёт полковника у Волкова были планы, и он тут же за столом заговорил с ним:

— Господин полковник, к вам у меня просьба.

— Да, господин генерал, всё, что в моих силах, — сразу отвечал Брюнхвальд.

— Договор подписан, но я бы не хотел покидать этот берег, пока совет кантона не ратифицирует его. Я прошу вас, господин полковник, возглавить гарнизон, который тут останется до ратификации договора.

Брюнхвальд чуть замешкался, Волкову даже показалось, что полковник думает, как отказаться, но он всё-таки ответил так, как и ожидал генерал:

— Да, конечно. Я останусь тут, сколько будет надобно.

— Отлично, выберите четыре сотни солдат из новонабранных, из тех, у которых контракты не кончаются, к ним возьмите две сотни стрелков с капитаном Вилли.

— Да, конечно, — уже без всякого промедления и заминки отвечал полковник. — Только прошу у вас хоть пять десятков мушкетёров.

— Будет вам пять десятков мушкетёров, — обещал кавалер. — Господин капитан Пруфф.

— Да, господин генерал, — сразу откликнулся артиллерист.

— Не хотите ли пойти к полковнику вторым офицером? — предложил ему генерал. — Две старые пушки я заберу, сделаю им новые лафеты, а четыре оставлю тут, для охраны лагеря.

Пруфф замер, застыл, стал выбирать слова, генерал видел, что он собирается отказаться, но Волков знал, как убедить его, поэтому, не дав ему ответить, продолжил:

— Будете вторым офицером в лагере, и чин у вас будет майорский. А вашим людям пообещайте двойное содержание. Для разведки я ещё оставлю вам эскадрон кавалерии.

— Ах, эскадрон кавалерии… Двойное содержание…, - только и смог сказать новоиспечённый майор. — Что ж, я, конечно же, останусь с полковником Брюнхвальдом, раз вам так будет угодно, господин генерал.

Генерал улыбнулся. Начиная этот разговор, он ни секунды в успехе не сомневался. Он давно приметил, что старый артиллерист тяготился тем, что по званию он младше многих других или равен таким молодым офицерам, как Мильке, Дорфус и даже совсем юный капитан Вилли. Теперь эта тягость артиллериста и сыграла свою роль. И к тому же Пруфф заслужил повышение. Ему было далеко за пятьдесят, уже ближе, наверное, к шестидесяти, и его опыт как раз соответствовал новому его званию.

Дело с гарнизоном было решено. Офицеры, оставляемые тут, были хороши, случись что, они лагерь не отдадут. Будут драться. И тогда он успеет прийти к ним на помощь. Но, кажется, его опасения были напрасны.

Мильке уже к полудню следующего дня нашёл две баржи, и из лагеря стали вывозить всё лишнее имущество. И его было немало. Десятки телег, половину из которых пришлось недорого продать прямо на берегу, чтобы не платить за перевоз, сотни палаток, которые теперь были уже не нужны, так как солдаты тоже уже начали переправляться на тот берег, посуда для приготовления пищи, провизия, провизия, провизия, лишний фураж.

Он с Брюнхвальдом, Пруффом и Вилли как раз считали, сколько пороха оставить в лагере, чтобы пушки и мушкеты могли стрелять без экономии, без оглядки на запасы, когда дежурный офицер сообщил ему, что к генералу прибыли люди из местных.

Оставив своих офицеров, он поспешил на встречу с местными. Среди переговорщиков, а это были в основном они, был и брат ландамана Хуго Георг Райхерд. Вот его присутствие генерала и заинтересовало более прочего, тем более что переговорщики пришли получать деньги, компенсацию за лес.

Волков тут же послал Максимилиана за деньгами. В полковой казне, в лагере, было достаточно серебра, а горцы согласились взять сумму и серебром. Как только расчёты были произведены и генерал, в присутствии своих адвокатов, получил расписку о выплате, он повернулся к Хуго Райхерду:

— Чем я могу вам помочь?

— Ничем, — отвечал брат ландамана, — я просто пришёл сказать вам, что дом Райхердов принимает предложение матримониального союза между нашим и вашим домом.

— Прекрасно, — только и смог выговорить генерал.

А Хуго Райхерд продолжал тоном официальным:

— Урсула Анна де Шенталь, урождённая Райхерд, готова сочетаться браком с Бруно Фолькофом, племянником кавалера Фолькофа, господина Эшбахта. Думаю, что через две недели невесте и жениху можно будет встретиться на земле, что не ваша и не наша. Например, в городе Лейденице, что во Фринланде. И там, на смотринах, обсудить условия брачного договора.

Хуго Райхерд с достоинством поклонился генералу, а тот поклонился в ответ и сказал:

— Я рад. Я очень рад, что дом Райхердов принял моё предложение.

Глава 43

Просто рад? Да он едва не кричал от радости, едва сдерживался, чтобы не кинуться обнимать Райхерда. Еле-еле сохранил вид достойный. Поклонился ещё раз, проводил вестника и уже после его ухода воздел руки к небу с благодарностью Господу и Богородице. Теперь у него не было сомнений в том, что дом Райхердов сделает всё, чтобы мирный договор был землёй Брегген ратифицирован. Не отдаст ландаман свою дочь за племянника врага. А значит, значит, миру быть. Нет, конечно, он не выведет солдат с их земли, а Карлу Брюнхвальду ещё и накажет продолжать и дальше укреплять лагерь, но теперь генерал считал дело почти решённым. Теперь… Вот только теперь он мог сделать следующий свой шаг. Шаг, о котором он давно мечтал и который втайне планировал. Дальше ему нужен был мир с герцогом, и этот договор с горцами как раз открывал ему к этому дорогу. Конечно, это было не то, на что рассчитывал архиепископ. Да и Бог с ним. Теперь кавалер и генерал чувствовал себя настолько уверенно, что не нуждался в чьём-либо покровительстве. Ни светский курфюрст ему был не нужен, ни церковный. Довольно с него господ. А сеньорат герцога… Ну что ж, пусть будет. Возможно, он и поможет курфюрсту Ребенрее когда-нибудь и как-нибудь, но так, чтобы не сильно себя обременять. Больше всего он хотел теперь мира с герцогом, ну и чтобы никакие уже господа больше никогда от него ничего не хотели, вот и всё.

Едва сдерживая нетерпение и почти не сдерживая радости, он вызвал к себе капитана Рене и, когда тот явился, сказал ему:

— Дорогой родственник, — начал Волков, — хочу поручить вам дело важное и вместе с тем непростое.

Арчибальдус Рене был не из тех храбрецов, что берутся за всякое, не зная даже, о чём их попросят, поэтому Волков сказал осторожно:

— Хочу просить вас представлять меня у герцога.

— У герцога? — лицо капитана вытянулось, и он уточнил: — У герцога Ребенрее?

— Да-да, у него, у моего сеньора и нашего курфюрста, — продолжал Волков. — Да, вы будете просить у него аудиенции.

— О! — только и вымолвил родственник. Но по его лицу генерал понял, что за такое дело капитан готов взяться с радостью. Ещё бы, аудиенция у самого герцога. А с другой стороны… — Но что я должен буду просить у него?

— Ничего, кроме личной встречи, на которой вы передадите ему двадцать пудов того серебра, что я нашёл в реке. Помните?

— И всё? — Рене на такую миссию был согласен.

— И ещё вы передадите, что я нижайше прошу принять мой скромный дар.

— Скромный дар…, - повторил Рене.

— Что я нижайше прошу принять мой скромный дар, запомните, это очень важно.

— Да-да, конечно, я запомню…

— И если он примет серебро, — продолжал Волков, — в чём я почти не сомневаюсь, зная тяжкое положение герцога с деньгами, то вы скажете, что это серебро будет лишь первым моим шагом к поиску прощения.

— Первый лишь шаг в поиске прощения герцога…, - повторил Рене.

— Именно. Серебро найдёте в Эшбахте. Спросите у Ёгана.

— Да, я знаю.

— Возьмите с собой десять моих гвардейцев, выберете тех, что вам приглянутся, и езжайте.

— Завтра же и поеду, — обещал Рене. — Как только доложу полковнику и сдам дела роты.

— Сейчас же езжайте, сейчас же. С первой баржей, — настоял кавалер. — Идите к Брюнхвальду и скажите, что я дал вам срочное поручение.

— Будет исполнено, господин генерал.

Рене с его гвардейцами уехал ещё до вечера. А ему выпали хлопоты. Хлопоты, хлопоты. Нужно было отобрать солдат для гарнизона. Нужно было переправить всё ценное на свой берег. Нужно было не отдать за бесценок то, что переправлять было дорого. И солдаты тоже начали переправляться в Эшбахт. И как из-под земли, словно за поворотом реки сидели, тут же появились десятки лодок с купцами и маркитантками. Не успевал ещё солдат вылезти из баржи на песок Эшбахта, как к нему кидались ловкачи и ушлые бабёнки и тут же говорили ему:

— Солдатик, говорят, ты себе хорошую добычу добыл, так я у тебя всё куплю, цену дам хорошую, не то, что другие. Ну, что у тебя есть? Покажешь?

Корпоралы и солдатские старшины уже считали добытое. И в боях, и то, что было награблено в Мелликоне. Ну и как это иногда бывает, тот, кто отдал награбленное на хранение, не всегда его находил. Вспыхивали ссоры. Пришлось срочно, как только ему доложили о ругани солдатской, отправить на тот берег полковника Эберста, чтобы он сдерживал ретивых до утра. А уже утром и сам генерал переплыл на свою землю. Для того чтобы рассудить споры. А ещё потому, что… Уж больно много купцов на лодках и баржах причалило за ночь к его земле. Хоть разгоняй их. Девки приплывали целыми баржами. Молодые, жадные, горячие. Как раз те, которые всякому солдату нравятся. Купцы, маркитантки, девки, продавцы пива по-хозяйски располагались на земле кавалера, готовили еду, мылись в реке, торговались кто как умел, торговали кто чем мог. Даже музыканты появились.

— Налетели… Как вороньё! — подмечал Максимилиан, усмехаясь. — Гляньте, сколько их приплыло за ночь!

Волков же принюхивался, нужников нет, запах у реки плохой, а воду берут тут же. Так зараза и появляется, оборачиваясь потом кровавыми поносами.

— Разогнать бы их всех надо, — он был недоволен.

— Эшбахт! Генерал идёт! — стали раздаваться крики, как только он сошёл с баржи на берег.

Шёл по берегу, а все ему кланялись, а распутные девки так бросали своих «покупателей» и бежали к нему, всячески себя выставляя. Но, хоть и давно не было у него женщин, сейчас ему было не до них. Тут уже разговор шёл про деньги.

Волков не собирался пропускать мимо себя такую хорошую торговлю. Он знал, что купчишки да ушлые бабёнки при помощи хитростей, вина или высоко подобранных подолов солдат обманут. Всегда так было, вот и решил, что лучше сам купит у солдат, хотя бы то, что ему будет нужно. И в первую очередь нужны ему были лошади. Не мерины, а именно лошадки да кони, которые размножаться смогут. Эберст пришёл сюда с большим обозом, много лошадей взяли с обозами в Бреггене. Теперь, по словам Мильке и фон Реддернауфа, в трофеях его войска было больше пяти сотен лошадей — это не считая боевых коней и коней офицеров. А учитывая, что он привёл к себе в землю без малого тысячу человек, у которых, кроме одежды, и не было ничего, нужно было позаботиться о том, как они будут добывать себе и ему хлеб насущный.

— Майор Роха, — кавалер подозвал товарища. — Из тех возов и телег, что сейчас у нас есть, отберите пятьдесят самых крепких, скажите корпоралам, что я их выкуплю. Также выкуплю пятьдесят палаток и пять наборов котлов и другой ротной посуды. Пусть назначат цену.

— Ясно, я всё сделаю, генерал.

— Капитан Мильке и майор фон Реддернауф, господа…

— Да, господин генерал, — за обоих отвечал майор.

— Мне для хозяйства нужно двести кобыл и пятьдесят коней, поможете мне отобрать их из тех лошадей, что у нас есть?

— Боюсь, что столько кобылок у нас не наберётся, — теперь говорил капитан Мильке. — Большая часть — это мерины.

— Ну, отберём, сколько сможем. Может, и меринов возьму, для мужика в хозяйстве и мерин будет кстати.

А пока кавалер занимался лошадьми, телегами и всем прочим, что может вдруг пригодиться в случае продолжения войны, он послал в Эшбахт человека, чтобы тот звал к нему Ёгана, его помощника Эрнста Кахельбаума и, главное, своего племянника Бруно. Он послал за ними утром, и уже к ночи все они, в том числе и товарищ Бруно Михель Цеберинг, были у него.

Уже при свете звёзд он говорил с ними.

— Как пришедшие мужики, обживаются?

— Обживаются, господин, обживаются, — отвечал Ёган. — Намедни уже драка была.

— Драка? — удивлялся Волков. — Чего же не поделили?

— Драку бабы затеяли, а уже потом и мужики втянулись. А дрались из-за домов. Де Йонг дома им ставит, ставит быстро, но всё равно домов не хватает, вот и собачатся, кто первый в дом въезжать будет, а кому ещё на улице жить.

— Господин архитектор дома строит быстро, — сказал Эрнст Кахельбаум. И добавил: — И по цене весьма недорого.

— А чему же там дорогому быть? — смеялся Ёган. — Весь дом, считай, из глины, мужики сами её ковыряют, а Де Йонг только добавляет чуток тёса, чуток бруса да пару стёкол маленьких, вот и весь дом, они там дольше печь делают, чем сам дом.

— То есть у них всё в порядке? Не голодают?

— Нет, нет, — отвечал Эрнст Кахельбаум, — той провизии, что привёз нам капитан Рене, им пока хватит. Чтобы весной было что есть, огороды разбивают, озимые пахать начали, я им семян дал, только дело медленно идёт, ни плугов, ни лошадей нет в достатке. Может, коз им купить? Коза для прокорма вещь весьма полезная.

— Всё будет, и коней дадим, и коз купим, — обещал кавалер, — земли-то на пахоту на всех хватит?

— Пока впритык, — отвечал ему Эрнст Кахельбаум, — но господин Ёган обещал, что за зиму осушит ещё часть земли у речки, тогда земли и под пар оставить хватит.

— Осушу, осушу, — кивал головой Ёган, — теперь-то рук много, я много теперь земли осушу. И на пары, и на пашню, и на покос с выпасом земля будет, там её вдоль речки столько, что пахать-не перепахать.

— Де Йонг строит дома для мужиков, значит… А дом на берегу реки, возле Амбаров строит?

Ёган покосился на Эрнста Кахельбаума и, видя, что тот отвечать не собирается, ответил сам:

— Да когда же ему? Он же мужичью дома строит с утра и до ночи.

Волкову это не понравилось. Но винить Ёгана и Эрнста Кахельбаума было бессмысленно, они-то тут при чём? Только сказал недовольно:

— Надобно дом на берегу реки в первую очередь строить. А мужичьё подождать может.

Но даже дом для госпожи Ланге волновал его сейчас не так, как дело другое. Дело ещё более важное. Он повернулся к своему племяннику, который до сих пор не произнёс ни слова. Только слушал разговоры дяди и управляющих.

«Мальчишка совсем, сколько ему — пятнадцать? Пятнадцать, наверное, есть, что ж, пора уже становиться взрослым».

И кавалер заговорил с юношей тоном серьёзным, даже немного строгим, при этом глядя на него пристально:

— Господин Фолькоф, полагаю для нашего дома выгодным сочетать вас браком.

Бруно покосился на своего приятеля Михеля Цеберинга — мол, ты слышал? Но тот даже посмотреть в его сторону не решился, сидел, чуть выпучив глаза. Генерал ожидал, что молодой человек теперь начнёт задавать дурацкие вопросы, говорить какие-нибудь глупости, но Бруно был не таков, повернулся к Волкову и сказал спокойно:

— Думаю, дядя, вы нашли для меня хорошую невесту.

— В этом даже не сомневайтесь, — говорил кавалер, а про себя удивился спокойствием и выдержкой племянника, — ваша невеста представляет один из самых известных домов, она из дома Райхердов.

— Райхерды! О, мы слышали о них, — произнёс дружок племянника Михель Цеберинг с большим уважением. — У них много барж на реке и много складов.

Волков лишь взглянул на него строго, и он сразу замолчал.

— Что ж, это действительно знаменитый род, — произнёс Бруно.

— Вашей невесте…, - кавалер сделал паузу, — она не молода, ей уже двадцать пять, она вдова и у неё двое детей. Надеюсь, друг мой, вас это не оттолкнёт.

Второй раз за этот разговор племянник покосился на своего приятеля, но тот и на этот раз ничего не сказал и ничего не сделал. После взгляда генерала он почти не решился бы говорить снова. Поэтому Бруно поглядел на дядю.

— А не очень ли она стара? — вымолвил юноша. — А пригожа ли?

«Волнуется он. Что ж, волноваться тут надобно, дело-то серьёзное».

— Я её не видал, — сказал генерал. — Но это брак, союз домов, дорогой мой племянник, тут, как говорят, с лица воду не пить. Всякая женщина из фамилии Райхерд — желанная невеста.

— Да, я знаю, дядя, знаю, — заговорил Бруно, — я во всём хочу походить на вас, вы тоже женились не из приязни, а чтобы сочетаться с домом графов Маленов.

«Будь они трижды прокляты».

А молодой человек продолжал:

— Жена нужна для дела, а уж для приязни я заведу себе в доме сердечного друга, как сделали вы.

— Не нужно держать в доме сердечного друга, — назидательно сказал Волков, — для того я и строю дом на берегу реки, потому что две дамы под одной крышей не уживаются.

— Истинно, — вдруг произнёс Ёган, — две волчицы в одном логове нипочём не уживутся.

Все, кто присутствовал при этом разговоре, посмотрели на него, и он замолчал смущённо.

— Я понял, дядя.

— Вот и прекрасно, друг мой, смотрины будут через тринадцать дней в Лейденице. Там вы и увидите свою невесту. А пока езжайте в Мален и купите себе лучшую одежду. Нет… Поезжайте в Ланн, там живут лучшие портные, что есть по эту сторону гор. Денег я вам дам, коня возьмёте лучшего из моих конюшен. А ещё в помощь я пошлю с вами господ Габелькната и Румениге. Они из Ланна, они там всё знают.

— Дядя, а можно мне такой костюм, как у вас? Тот, что синий.

Волков молча кивнул и сказал после:

— Отправляйтесь завтра же. Купите и шапку себе лучшую.

— Дядя, у меня есть дела, может, мне их закончить?

— Главное дело для вас сейчас — это свадьба, — назидательно произнёс кавалер, — а дела ваши закончит за вас ваш товарищ.

Волков указал на Михеля Цеберинга, тот сразу согласился:

— Езжайте, Бруно, раз так, я тут все дела сам поделаю.

Глава 44

Дел у него было много, и трат было много. Но впервые в жизни Волков доподлинно не знал, сколько у него денег. Он получал — тратил, получал — тратил, ничего никуда не записывая. Надеялся на свою хорошую память на числа. Но в конце концов у него всё спуталось в голове. Золото, полученное от банкиров за серебро, золото, полученное с горцев, — единственное, о чём он имел представление, но ведь и до этого у него было золото. А серебру он давно счёт потерял. Не было у него человека, чтобы вёл счёт его деньгам. Был Максимилиан, которому он доверял, но молодой человек к деньгам относился достаточно пренебрежительно и не очень старательно считал их. В общем, утром следующего дня, пока Мильке и фон Реддернауф выбирали ему коней и лошадок из общего табуна, он велел поставить себе шатёр, велел принести туда все сундуки с деньгами, позвал Максимилиана и ещё хромавшего после ранения Курта Фейлинга и принялся с ними считать монеты.

Глядя на россыпи золота, что кучами валялись на ковре, кавалер не испытывал каких-то особых чувств. Раньше, лет десять назад, он готов был отправиться в рискованное предприятие и за десять жёлтых кружочков. А теперь же… Нет, никакой радости, просто ресурс. Они пересчитывали монеты и складывали их по сто штук в небольшие мешочки, а уже мешки складывали в сундуки и записывали всё на бумагу. Шестнадцать тысяч двести семьдесят, в основном гульденов. Но были и флорины, и кроны, и даже несколько дублонов. Всё уместилось в три небольших, но тяжёлых сундука. Несколько монет кавалер положил себе в кошель, по одному дублону дал Максимилиану и Фейлингу. Стали считать серебро. Пятьдесят семь тысяч талеров. Пару сотен в кошель пошло, на расходы. Две с половиной тысячи Мильке на покупку лошадей, полторы сотни за возы, палатки, посуду. Ещё, наверное, ему придётся выкупить у солдатских корпораций остатки провизии. Мало ли, зиму его мужикам надо как-то пережить. Также он держал в голове, что ему предстояло ещё выплатить содержание тем солдатам и офицерам, что остались гарнизоном в лагере. А ещё лафеты для пушек заказать. Быстрее бы уже Райхерд протолкнул договор в совете кантона, иначе каждый месяц ему бы приходилось выплачивать людям без малого шесть тысяч монет.

Вот и думай, уже твои все эти деньги или ещё нет. Может, поэтому он и не радовался этим россыпям сокровищ.

Сразу, как всё было посчитано, он стал собираться в дорогу. Нужно было ехать домой. Дел было много. Мильке, Дорфус и старшим над ними Роха были оставлены им доделать все дела. С офицерами, что служили при нём, с Эберстом, Кленком, фон Реддернауфом и командирами рот, он тепло попрощался, выдав всем обещанную награду. Вот и ещё траты. И немалые.

Офицеры единодушно заверили его, что не упустят случая снова стать под его знамя, коли будет у него надобность. А Кленк на прощанье сказал, что даже старики из его роты, и те согласны с тем, что генерал не иначе как Длань Господня, потому как за всю свою воинскую жизнь не видели, чтобы так всё хорошо в кампании было.

Вот так вот, а ещё физиономии недовольные делали. Обиженными были, что их не послушал.

Сразу после обеда с молодыми господами Хенриком, фон Тишелем, который оставил кавалерийский полк, Фейлингом, Максимилианом и десятью гвардейцами генерал поехал домой, взяв с собой лишь сундуки с деньгами.

В который раз ехал по дороге от рыбачьей деревни к Эшбахту, кажется, знал её уже, но то и дело останавливался на пригорках, осматривался, даже на стременах вставал.

— Генерал, — наконец обратился к нему Максимилиан, — что вы высматриваете?

— Смотрю, во сколько мне обойдётся дорога через все эти холмы и овраги, — отвечал кавалер, не очень довольный от тех трат, что тут вырисовывались.

— Вы думаете тут дорогу построить? — удивился прапорщик.

— Да, она мне тут понадобится. Не все товары через Амбары пойдут, — загадочно отвечал кавалер.

Максимилиан больше спрашивать ничего не стал, и они поехали дальше.

Не успели въехать в Эшбахт, там переполох, он уже думал, что это его встречают, а тут пробегавшая девица лет двенадцати прокричала с дороги через забор:

— Мамка, убийц в трактире схватили!

— Эй, — окликнул девочку Фейлинг, — каких ещё убийц?

- Здрасьте, молодой господин, — быстро поклонилась она, — это тех убийц, что вчера купца на дороге зарезали.

— И где их схватили? — Волков помрачнел. Очень ему эта новость не понравилась.

— В трактире, господин, — снова кланялась девица.

Он сразу поехал к трактиру, а не домой. А там полон двор людей, не протолкнуться.

— Дорогу! Дорогу господину Эшбахта! — орал Максимилиан, конём расталкивая зевак.

Пока слезал с коня, к нему уже из кабака выбежал трактирщик, кланялся:

— Рад видеть вас во здравии, господин, вся семья моя молилась за ваши победы.

— Что тут у тебя случилось?

— Вчера на дороге маленской был купчишка побит до смерти, товары его, коней, всё побрали, а сегодня один человек сказал, что на одном человеке кафтан того купчишки, вот его господин Сыч и схватил, а тот сразу и сознался.

Волков пошёл в трактир, а там, словно в церкви на пасху, не протолкнуться — что называется, битком. Людишки стеной стоят, орут, смеются, весело им, словно балаган смотрят.

— Дорогу, — орёт трактирщик, распихивая людей, — господину Эшбахта пройти дайте, ироды!

Людишки расступились, и Волков увидал Сыча. Тот сидел за столом… Судья — никак не меньше. Только писаря ему не хватало.

Рядом лопоухий его дружок стоит. Ногу на лавку поставил, ножом поигрывает, весь эдакий ловкий да умелый. А уже перед ними, как на допросе, два мрачных мужика с разбитыми в кровь лицами.

Сыч, увидав Волкова, сразу вскочил, кинулся к нему:

— Экселенц! Вы вернулись!

— Кто это? — сразу спросил кавалер, указав на двух мужиков.

- Душегубы, сволочи, вчера купчишку одного на дороге подрезали, так один дурень его куртку напялил, по ней его и узнали, вон тот купчишка, — Сыч указал рукой на купца, который поклонился кавалеру, — куртейку своего товарища и признал, у обоих нашли деньги и ножи, они и сознались, теперь мы человечка послали того купчишку сюда привести, который у них краденое купил, вот ждём, пока скупщика приведут. Вот купчишки, ну что за люди такие, одного убьют, так всегда другой такой найдётся, что весь его скарб у воров выкупит, — Сыч подошёл к мужикам поближе, заглянул одному из них в глаза. — Сдаётся мне, экселенц, что это они в начале лета ещё одного купца убили. Я тогда убийц не сыскал, не смог. Вот, думаю, это они же.

— Неправда то! — воскликнул один из мужиков.

— Заткнись, сволочь! — Сыч почти без размаха ударил мужика в правый бок. — Думаешь, я не вижу, что вы тут с зимы все лавки просидели, торговать не торгуете, работать не работаете, а на пиво деньга завсегда есть. Всегда сыты да пьяны. Отчего же?

Мужик корчился от боли, но не падал и лишь повторял:

— Никого мы не убивали. А куртку ту нашли у дороги.

«Ну, всё не слава Богу».

Волков огляделся, сел на лавку:

— Значит, то не первый убитый купец?

— Не первый, экселенц, а ещё в мае одного солдата старого, инвалида, за солдатским полем опять зверь разорвал.

Тут кавалер стал ещё мрачнее:

— Плохо это, не думал я, что в моей земле разбойники промышлять будут. Ты с лопоухим своим дружком мышей, видно, совсем не ловите.

— Экселенц! — воскликнул Фриц Ламме. — Как же так?! Уже ни поесть, ни выпить не могу! Тут ещё, в кабаке, кое-как воров да шулеров ловлю да выпроваживаю прочь из Эшбахта, вот убийц поймал, а большего у меня и не получается. Надысь у Амбаров подёнщики господина Де Йонга подрались с грузчиками с пристаней, одному из них голову пивным жбаном сломали, еле отдышался. Я туда бегом, а путь-то не близкий, я ещё по весне просил у Ёгана коней, да хоть одного коня, так не дал, жлоб. Говорит, мол, попортишь скотину. Вот я и бегаю меж Эшбахтом и Амбарами, не везде поспеваю. В Амбарах-то тоже люду немало уже живёт. Недавно хотели ловкачи сыроварню Брюнхвальдов обокрасть, так не поймали их, сбежали за реку. Нам с Ежом везде не поспеть. Да ещё и пешими.

Было тихо, народу в кабаке — не продохнуть, но всё равно тихо. Все в кабаке слушали, что говорит Фриц Ламме.

Волков ещё раз огляделся.

— А что, тут всё время столько людей? — спросил он у Сыча.

— Так то ещё не все, сейчас, как темнеть начнёт, ещё придут, тут ночью плюнуть некуда, народ на полу спит, экселенц, тут ещё один трактир ставь — и то будет мало, а людишек едет всё больше и больше, от Амбаров на Мален телеги катятся безостановочно, а вы ещё мужичков пригнали целую тысячу!

Волков после паузы наконец начинает говорить:

— Ёгану скажу, чтобы дал тебе пару коней.

— Ой, спасибо, экселенц!

Волков машет на него рукой: слушай ты, балда.

— Найдёшь себе ещё двух помощников, возьмёшь из моих людей. Бери людей не молодых, людей заслуженных, из старых солдат, положу им жалования по два талера в месяц. Пусть при вас будут. Теперь ты будешь коннетаблем, теперь пусть тебя все зовут «господин». Твой дружок… как его…

— Ежом меня зовут, господин, — сразу откликнулся напарник Сыча.

— Будешь помощником коннетабля. Наведите мне тут порядок, чтобы ни воров, ни игрочишек, ни драк тут не было, — кавалер встал. — Сыч, а тот человек, которого ты мне изловил, ещё у тебя не помер?

— Нет, экселенц, на цепи так и сидит, вас дожидается.

— Завтра помой его и ко мне утром приводи. Ещё с ним хочу поговорить.

— Да, экселенц, сделаю, — отвечал Фриц Ламме и, указывая на воров, спросил, — а как с этими быть?

— Дождись купчишку, если скажет, что он у них краденое купил, поступай, как должно, ты теперь коннетабль мой, сам должен знать, что делать, но до утра не тяни, делай всё быстро. А купца в плети и вон отсюда, не нужны мне здесь скупщики краденого.

— Сделаю, экселенц.

А кавалер пошёл к двери, люди перед ним расступались с поклонами, и на глаза ему опять попался трактирщик:

— А, ты? — Волков поманил его пальцем, и когда тот расторопно подошёл, взял его за локоть и пошёл с ним на улицу, разговаривая как со старым приятелем:

— Вижу я, друг мой любезный, что дела у тебя идут хорошо.

— Ну… Чего же Господа гневить… Идут дела, господин, идут…, - не очень-то охотно отвечал трактирщик.

— Так вот и не гневи Бога, дела-то у тебя весьма хороши, как мне кажется. Или нет?

— Так и есть, господин, дела мои неплохи, — со вздохом отвечал хозяин заведения. Он прекрасно понимал, куда клонится разговор.

Волков же остановился, но локтя его не выпускал, смотрел на трактирщика внимательно, улыбался и молчал, как будто ждал, что тот ему скажет.

— Дела мои неплохи, и я даже могу дать сверх уговора нашего…, - трактирщик сделал паузу, прикидывая сумму, — сверх нашего уговора могу дать ещё пятьдесят монет в год.

А кавалер ему ничего на это не ответил, так и держал его за локоть да смотрел ему в глаза, чуть прищурившись, с этакой нехорошей хитринкой.

— Ну, может, не пятьдесят, — догадался по его взгляду хозяин заведения. — Сто монет сверх договорённого в год.

— Сто монет? — Волков всё не выпускал его локоть. — Интересно, а сколько ты зарабатываешь в день на моей земле, при стольких-то людях, что у тебя даже на полу спят? Что едят у тебя, пьют, девками твоими пользуются? А?

Трактирщик подумал, подумал и сказал вдруг:

— А лучше буду я вам платить полталера в день. И тянуть до конца года не буду, плату буду приносить каждый месяц.

— Полталера в день? — Волков чуть подумал и наконец выпустил его руку. — Полталера… Но всё равно мне очень интересно, сколько ты зарабатываешь?

Трактирщик лишь улыбался ему в ответ заискивающе: э, к чему вам, рыцарю, знать всякий подобный вздор, ну вот нужно оно вам?

Волков пошёл к коню, а сам думал о том, что в Эшбахте уже можно и второй постоялый двор ставить, да и у Амбаров тоже. Уж пустовать-то они не будут, ни один, ни другой.

Глава 45

А госпожа фон Эшбахт словно умом повредилась. Едва он в дом вошёл, как кто-то из девок дворовых, нашлась дурная, истошно крикнул: Господин вернулись!

Так из покоев верхних, переваливаясь с огромным своим животом, едва не падая, путаясь в подоле, чуть не кубарем по лестнице в одной рубахе нижней и в чепце слетела Элеонора Августа фон Эшбахт, урождённая фон Мален. Слетела с плачем, с подвыванием и кинулась к мужу. Повисла на нём, потянулась к нему с поцелуями.

«О Господи! И ещё растолстела!»

А она вцепилась в него накрепко и со слезами в голосе говорила:

— Наконец-то, а то я извелась уже. Слух прошёл, что врагов вы одолели, а домой не едете…

— Я мир с соседями заключал, — чуть растерянно отвечал кавалер, но обнимал жену крепко. — Будет вам плакать. Приехал я.

— Может, и так, но я волновалась, вас всё не было и не было, а мне давеча ещё и сон снился, что вас побили и вы в воде погибли в какой-то чёрной.

— Что? — Волков поморщился. — Что за сны вам снятся? Вы бы молились на ночь, госпожа моя.

— А мы молимся, по четыре раза на дню…, - заявила мать Амелия, которая уже спустилась сверху вслед за его женой. Монахиня и сейчас чем-то недовольна. И продолжает нравоучительно: — И к причастию ходим, и исповедуемся, всё как должно.

Волков её не слушает. Генерал поднял глаза и увидал Бригитт. Она стояла в дверях, что вели на кухню. Строгая. Опрятная. Всё платье у неё в порядке. Руками комкает платок. Живот заметен, но даже это её не портило. Стоит молча, румянец на щеках, видно, взволнованна, но за строгостью своей волнение прячет. Смотрит на него неотрывно. И опять Волков сравнил её с зарёванной, непомерно пузатой, неопрятной своей женой. У которой несвежая рубаха, торчащие космы волос из-под чепца, опухшее лицо. Да ещё и воем своим донимает. Чего уже выть, вернулся же муж домой.

Нет, не такую жену он брал, та была дочь графа, и спесива была, и заносчива, но в ней был дух. А эта баба бабой, такие в любом доме мужицком есть. Нет, не она должна быть его женой, дай Бог случай всё переиграть, Бригитт бы была хозяйкой Эшбахта.

— Муж мой, ужинать желаете? — спрашивает жена, глазами красными заглядывая в его глаза.

Он голоден, обедал ещё там, у реки:

— Да, буду, а ещё ванну мне.

Только тут Элеонора Августа отпускает его и как сумасшедшая кидается к кухне с криками:

— Мария, Катарина, Петер, Стефан, носите воду, ванну несите, грейте воду, господин желает мыться. Еду, есть там у вас еда, подавайте на стол, господин будет ужинать.

И всё это криком, криком Шум, суета сразу образуются на кухне. Это выглядит нелепо… Волков опять глядит на Бригитт, та даже не пытается скрывать презрительную ухмылку, глядя на происходящее. От этого всего у кавалера становится тяжко, нехорошо на душе. Он идёт, садится в своё кресло и говорит негромко:

— Позовите кого-нибудь сапоги мне снять.

— Я вам помогу, — спокойно говорит Бригитт и сразу подходит к нему.

Он даже не успел ничего сказать, как она ловко хватает его сапог за каблук и начинает стягивать его так, словно всю жизнь снимала сапоги, сняла один, берётся уже за второй, но тут с кухни влетает в залу Элеонора Августа, видит, что Бригитт сидит перед её мужем, и кидается к ней с криком:

— Оставьте моего мужа!

Элеонора Августа попыталась сама снять второй сапог, но тут неожиданно госпожа Ланге с силой оттолкнула её, прошипев:

— Ведите себя достойно, госпожа Эшбахт, тут слуги и люди нашего господина.

И сама стянула с кавалера сапог. Встала и понесла сапоги из покоев. А жена снова залилась слезами, стала причитать:

— Она всегда так, она меня со свету сживает. Она ко мне зла. Она слуг на неповиновение подбивает. Извольте ей от дома отказать, господин мой.

Волкову аж есть перехотелось, ведь и вправду Фейлинг и Хенрик стояли в дверях с открытыми ртами, поражённые увиденным, и слуги, конечно, всё видели и слышали, и монахиня тут же была. Как всё это было нехорошо. Какой стыд.

А Бригитт тем временем вернулась и поставила перед ним мягкие туфли, сделала книксен и встала рядом, улыбаясь улыбкой безгрешной праведницы.

— Она ещё и улыбается! — пробурчала мать Амелия, глядя на неё. — Беспутная вы женщина.

— А ты, старая корова, закрой свой рот, не то ещё раз по морде получишь, — всё с той же ангельской улыбочкой отвечала госпожа Ланге.

Волков быстро повернулся к своим людям, он уже такого позора снести не мог:

— Господа, сегодня вы мне больше не понадобитесь, ступайте, завтра на рассвете жду вас.

Хенрик и Фейлинг поклонились молча и ушли. И вид у них был удивлённый, особенно у господина Хенрика.

— Вон как оно дома у генерала, оказывается, а в лагере и войске у него всегда порядок, — говорил он товарищу.

Господин Фейлинг был года на три младше его, но разумение уже имел:

— Вы о том никому не рассказывайте. Не наше дело, как генерал живёт.

— Это да, это понятно.

А когда они ушли, тягость в доме стояла такая, что Волков сказал жене, чуть-чуть поев:

— Скажите слугам, что мыться не буду, пусть воду не греют. Спать пойду. Устал.

— И то верно, ночь давно на дворе, — Элеонора Августа схватила мужа под руку и поволокла наверх в опочивальню, при этом победно глянув на госпожу Ланге. — Завтра и помоетесь, а сейчас отдохните с дороги.

— Слышали? — спокойно говорила Бригитт слугам. — Огонь сейчас погасите, а до зори чтобы вода была горяча. Петер, ты с петухами встань, воду согрей. Мария, опару сейчас ставь, хочу, чтобы к утру у господина на столе были белые булки, сдобы на масле, пироги сладкие и несладкие, сливки к кофе. Всё должно быть, как он любит. Он на войнах уже позабыл, как мы хорошо можем готовить. Хоть спать не ложитесь, а чтобы к его подъёму всё было сделано. Я встану до петухов, всё проверю.

Изящная, стройная женщина с лицом ангела и веснушками ребёнка говорила всё это таким тоном, какой от неё и ждать было невозможно. Но слуги этот тон уже знали. Попробуй ей только не угоди — пожалеешь.

Жена спала, шумно дыша, ворочаясь всё время, но при том крепко, он же спал не очень хорошо. Господи, куда ушло то время, когда он мог спать стоя или дремать на ходу в походной колонне. Теперь даже и в перинах, даже после большой усталости сон не всегда приходил к нему сразу и не всегда был глубок. То жарко, то мысли тревожные, то жена сопит. Разве когда-то такие мелочи могли лишить его сна? Да, он спал как убитый в палатке, которая дрожала от храпа его товарищей, а сейчас жена сопит, и он ворочается. И нога, и плечо вроде не беспокоят, а всё равно сон плохой. Мысли, мысли, мысли. Раньше война и мир не шли из головы, теперь же жена с Бригитт, герцог опять же. Жена. Да уж, раньше говорить не желала, а теперь целоваться лезет перед сном.

А после спросила:

— Когда вы, господин мой, недостойную женщину от дома проводите?

«Не даёт ей Бригитт жить спокойно. А та тоже хороша, оказывается, груба быть может. Она, что, невесту Господню по мордасам охаживала? Впрочем, она зла бывала не раз на слуг, от неё им доставалось, он сам видел, она и монахине могла дать оплеуху».

Утром, не выспавшийся, как только услыхал, что в доме уже гремят вёдра, встал тихо, чтобы не разбудить жену, и спустился вниз.

А завтрак уже готов, стол накрыт, ванна уже стоит рядом, Петер в дверях ждёт команды наливать горячую воду. Госпожа Бригитт…

— Доброго вам утра, господин, — красавица садится в глубоком книксене, склоняет головку.

Слуги за нею тоже кланяются. Но он на них и не взглянул, он смотрит на Бригитт. Хоть вечером на неё глянь, хоть на заре — всегда чиста, всегда опрятна, всегда хороша. Передник на заметном животе белоснежен, рыжие волосы собраны под кружевную заколку. Так и хочется её за волосы эти схватить. Если стоит рядом, так рука сама тянется. Он садится в кресло, а она тут же становится, вместо служанки кофе ему наливает, пироги режет, сливки подвигает.

Кавалер не сдержался, пока слуги вроде не видят, он трогает её ногу и поднимает руку по ноге до её крепкого зада. Жаль, что рука чувствует её тело через юбки. Руке хочется нырнуть под подол к этой красивой женщине. Она же вовсе не против, и Бог с ними, со слугами. Бригитт чуть краснеет, улыбается и стоит рядом с ним, ей нравится, что господин к ней прикасается, и она того вовсе не стесняется. Напротив, может, ей даже хочется, чтобы слуги видели, к кому расположен хозяин этого дома, кого ласкает прославленный на всю округу человек.

— Садитесь наконец со мной, — говорит он, ему сейчас, пока жена ещё спит и в доме тихо, хочется поговорить с ней. Хоть немножко.

— Не могу, — отвечает она. — По утрам тошнота меня изводит. От запахов. А днём мне уже лучше. Но я скучала по вам. Отчего вы не пришли ночью? Госпожа Эшбахт спит крепко, а я вас ждала. Видно, вы устали сильно. Или, может, брюхо моё меня не красит?

— Что за глупости, живот ваш совсем вас не портит, — говорит он; наверное, нужно было действительно к ней зайти ночью. — Вы всё так же прекрасны.

— Так приходите ко мне хоть будущей ночью.

— Может, я и до ночи не дотерплю…, - он сжимает её зад крепко.

И тут раздаётся крик сверху:

— Господин мой! Вы никак встали уже? Где вы?

Бригитт меняется в лице:

— Проснулась ваша госпожа. Что-то рано она сегодня, боится, что вы со мной пребудете, тревожится.

Волков убирает руку с её зада, Бригитт отходит от него на шаг. А на лестнице появляется Элеонора Августа. Всё так же неопрятна, всё в той же несвежей рубахе, в том же чепце. Она тяжело спускается вниз, крепко держась за перила:

— А вы уже встали, мой господин? И чего вам не спится? Отдохнули бы, выспались, полежали бы со своей женой, а вы всё в делах да в делах. Я из окна глядела, у нас уже полон двор людей, к вам, поди, пришли.

Волков смотрит на Бригитт, та и говорит:

— Ещё до зори пришли, я велела их во двор пустить.

— И что это за люди?

— Всякие. Видно, прознали, что вы вернулись, просить вас будут.

— Просить? О чём? — удивляется кавалер.

— Да кто о чём, одни хотят тут поселиться, другие лавки открыть. Тут вас добиваются и те мужики, которых вы недавно пригнали.

— И у них ко мне дела есть? — продолжает удивляться Волков.

— Да, был позавчера один такой, говорит, гончар, говорит, что к мужицкому делу непривычен, говорит, что ежели вы позволите, то он мастерскую поставит гончарную, обещает доход лучше, чем с мужика.

— Раз так, то и вы могли ему добро дать, — сказал Волков госпоже Ланге, — зачем меня ждать было? Такие дела и без меня я вам дозволяю решать.

Но эти его слова отчего-то разозлили Элеонору Августу, которая с трудом уселась рядом с мужем и сказала:

— Ни к чему ей здесь распоряжаться. Пусть у вас все дозволения спрашивают. Кто она здесь? Никто! Что это она тут решать будет?

Волков поморщился и прежде, чем успела ответить Бригитт, сказал жене, сказал чуть резче, чем хотел:

— Помолчите вы, госпожа моя, без вас я решу, кому в моей земле чем распоряжаться.

А госпожа Эшбахт сразу всхлипнула, скуксилась, начала плакать:

— Отчего же вы, господин мой, с утра на меня кричите, едва я встала? Я же ничего вам худого не сказала.

Вроде бы и пустяк, а жена тут вскочила обиженная и сразу в крик:

— А всё эта беспутная виновата, всё она. Везде лезет, а вы ко мне злы из-за неё.

И кинулась по лестнице вверх в покои.

— Подождите вы, стойте, госпожа Эшбахт!

А жена на лестнице вдруг остановилась, лицо распухшее и всё в слезах к нему поворотила и крикнула:

— Недобры вы ко мне, и всё из-за этой беспутной женщины! — Элеонора Августа грубо, словно простолюдинка на базаре, указала на Бригитт пальцем. — Прикажите ей быть от дома, пусть уезжает! Пусть уезжает!

Бригитт же, наглая, стояла подбоченясь и лишь победно улыбалась ей в ответ. Улыбалась высокомерно и с удовольствием, как улыбается самодовольный победитель стенаниям и проклятиям поверженного врага.

Глава 46

А людей и вправду было много. Чтобы не терять времени, дел-то было по горло, он сразу после еды сел в ванну и велел Бригитт пускать к нему людей, а кого вперёд, пусть она сама и решит. В первую очередь госпожа Ланге пригласила Ёгана и Эрнста Кахельбаума. С ними пришёл Мильке, он уже привёл в Эшбахт первую партию лошадей, теперь нужно было их раздать мужикам и начинать пахать озимые, пока дожди не пошли.

— И рожь, и ячмень сейчас хорошо посеять будет, — говорил Ёган.

— Места тут у гор нехорошие, — сомневался Кахельбаум. — Вдруг с гор морозы сойдут? Помёрзнет всё. Много распахивать не будем.

— Не помёрзнет ничего, мы у реки сеять будем, она тут никогда не промерзает до льда, говорю вам, посеем пять тысяч десятин ячменя и десять ржи.

— Господа, — вежливо вмешался в их разговор капитан Мильке, — у меня около Эшбахта табун в сто девять лошадей стоит, а мне за другими ехать надобно, может, вы без меня поговорите про свои озимые?

Конечно, он был прав, Волков махал рукой на своих управляющих:

— Господин капитан торопится, заберите у него лошадей, раздайте мужикам, но всё запишите, кому какого дали, скажите, что не дарю, что в долг даю, что отрабатывать скотину будут. И пусть начинают пахать, я их долго кормить не буду, это они должны меня кормить, а не я их.

— Истинно, господин, говорите, — соглашался с ним Ёган. — Пусть начинают работать.

— Чем же они пахать станут, если у них плугов нет? — осадил его Кахельбаум.

— И вправду, — одумался Ёган, — господин, плугов у них нет, борон у них нет, чем пахать?

Волков вздохнул:

— Пошлите нарочного в Мален, пусть плугов купит штук… Сколько нужно? Пусть привезут нам кузнецы из Малена, сколько нам надобно. Я заплачу.

— Ну, штук пятьдесят для начала, — предложил Ёган.

— Пятьдесят?! — воскликнул Эрнст Кахельбаум. — Пятьдесят железных плугов будут стоить целое состояние, десяти хватит, а остальные пусть себе деревянную соху смастерят, ножи на соху у нашего кузнеца попросим, он сделает за недорого.

— А можно и так, — согласился Ёган. — Плуги раздадим тем, кому земля похуже достанется.

Управляющие ещё хотят о чём-то поговорить, но безжалостная госпожа Ланге гонит их:

— Ступайте, господа, ступайте, у кавалера посетителей ещё до обеда хватит, а вы уже и так знаете, что делать.

Дальше она пускает к нему четверых людей, люди всё на вид достойные, одного Волков ранее видел, а госпожа Ланге и говорит:

— Сии господа из гильдии пекарей, из Малена. Хотят ставить здесь пекарню. Просят вашего согласия, — она наклоняется к кавалеру и говорит тихо. — Слух был, что эти господа недовольны выборами в гильдии и хотят тут учредить свою гильдию, а ещё потом будут просить вас дозволить им ставить тут мельницу и по реке торговать мукой.

— Мельницу? — Волков никогда не даст на то дозволения. — Нет. А пекарню пусть ставят, — он говорит уже пекарям. — И что же вы, господа пекари, думаете, тут у вас будут покупать булки?

— О том мы и хотели с вами поговорить, — старший из делегации делает шаг вперёд. — Хлеб здесь мужики пекут дурной, лишь из ржи пекут, а людям всякий нужен, и хороший они любят, народу здесь всё больше, но нам бы хотелось… Пока мы не знаем, какой будет доход, как хорошо будет хлеб расходиться… Вот, а затраты на пекарню — они не малые… А вот будет ли толк…

— Просят они первое время с пекарни подать не брать, — закончила за пекаря Бригитт.

— Да-да, хоть полгода, пока ясно не станет.

— Хорошо, ставьте пекарню, — дал согласие кавалер. — А через полгода уже станем говорить о прибытках.

Пекари стали кланяться, были довольны. Но не уходили, тот же старший продолжал:

— А ещё бы нам место хорошее под пекарню выбрать, какое вы нам место дозволите взять?

А Волков ему и отвечает, и ответом этим немало пекарей удивил:

— А вот госпожа Ланге и решит, где вам место дать, с ней о том говорите.

Пекари кланялись госпоже Ланге: дело было странное, дама — и вдруг такое решать будет, но раз кавалер сказал, то так тому и быть. А Бригитт это было, конечно, приятно. Её значение при доме росло, а теперь и чужим людям становилось это ясно.

Дальше был купчишка, что просил дозволения поставить тут лавку, торговать иголками, нитками, лентами и всякой другой мелочью, Бригитт даже договорить ему не дала, она, взглянув на кавалера и поняв его, сама решила:

— Господин дозволяет тебе ставить лавку, но не у церкви и не у господского дома. После приди, я тебе скажу, где.

Потом пришли три человека, один уже в годах, два молодых.

— Это коновал Гобс и его сыновья. Просят дозволения ставить два дома у нас в Эшбахте, один сын уже женат, ему дом отдельный, а второй дом он хочет поставить с большим двором, для приёма скота хворого у себя.

— О, коновал, дело нужное. Конечно. Только вот пусть двор ставит у реки, у Амбаров, и телеги все туда едут, там больше всего мужиков жить будет, при них и скотина. Согласен там двор поставить? — спросил кавалер.

— Думал я тут, но раз вы желаете там, то оно, конечно…

— Вот и хорошо, а тут ставь дом сына, где захочешь.

— Только не у дома господина, — заметила госпожа Ланге.

— Я тогда сына при себе, там же, и поселю, — отвечал коновал.

А просители не кончались, пришёл кузнец Волинг, что ещё недавно переехал, и стал говорить о мельнице. Но не той, что муку мелет. Он хотел на реке поставить мельницу для ковки железа, говорил, что знает хорошего мастера по мельницам.

— И что же ты хочешь там делать, оружие ковать? — спросил у него Волков.

— Э, господин, да на кой чёрт оно надо, оружие это, — Волинг смеялся, — одна морока с ним. У вас же в Амбарах уголь бросовый, купчишки его там едва не даром отдают, я у себя раньше его в два раза дороже покупал. Вот… Железо, первак, оно само по себе не очень дорогое. Поэтому в железе вся цена — это уголь да работа, уголь у вас тут дёшев, работать на мельнице будет вода. Триста талеров в год, — он протянул к Волкову руку, — вот руку на отсечение даю, что триста монет будет. Это уже чистыми, без затрат на подмастерий и батраков. А если поближе к пристаням, к складам поставим мельню, так и на доставке ещё выгадаем.

— И что же ты там собираешься ковать? — заинтересовался кавалер.

— То, что делать легко, и то, на что всегда спрос есть, хоть зимой, хоть летом. Это полоса железная да лист. Вот… Уголь будет, так я это железо так выжгу, такое качество сделаю, что вокруг и близко такого не будет, все маленские кузнецы у нас будут полосу брать. Поверьте слову моему.

— Значит, тебе нужно разрешение на водяную мельницу?

— Ему нужны деньги, — сказала Бригитт.

— Это да, — нехотя согласился кузнец, — с переездом да с новой кузней я всё, что скопил, потратил. А такая мельница стоит две тысячи двести монет… Вынь да положь… А у меня и двух сотен не будет. Вот если бы вы…, - Волинг замолчал.

Волкову эта мысль понравилась, железо, особенно хорошее, всегда в цене, всегда в спросе.

— Хорошо, я подумаю, — отвечал он. — Съезжу в Мален, разузнаю что к чему, цены узнаю и тогда тебе скажу.

— Господин, только не говорите другим, а то додумаются мельницы сами ставить. Дело то выгодное.

— Не волнуйся, река моя, без меня никто ничего не поставит.

— А на той стороне, а выше вашей земли по реке?

— Не волнуйся, говорю, коли решу, так нигде больше мельниц не будет в этих местах, — обещал ему Волков.

Да, это дело его заинтересовало. Он уже вылез из ванны, уже одевался, когда к нему пришли его крепостные мужики, те, что проживали тут же в Эшбахте, было их шестеро. Мужички-то его похорошели, отъелись за последний год, одёжа у них хорошая появилась, у некоторых башмаки не деревянные, а кожаные.

— Ну, чего желаете, дети мои? — спросил их Волков, беря из рук Бригитт чашку с кофе.

Мужики пихались, пока решали, кому говорить, за них сказала всё госпожа Ланге:

— Просить вас, господин, хотят, хотят откупиться от барщины.

— Вот как, и сколько же хотите дать мне? — Волков был удивлён уже не только их видом.

— По двенадцать монет со двора, — выпалил один из пришедших, — думаем, то честно будет. В месяц со двора по монете, разве не хорошо вам, господин?

Волков ещё больше удивляется, смотрит на Бригитт:

— А откуда у них деньги?

— Так они на трактирщика работают, еду в трактир поставляют, мясо, овёс, сено. А больше всего так на постой людей господина да Йонга берут, и возниц, и торговцев мелких, которым места в трактире не хватило, — отвечает госпожа Ланге.

— А вы, господин, теперь-то вон сколько людей себе пригнали, — заговорил один из пришедших, — может, нас с барщины отпустите?

А кавалер, так и продолжая смотреть на Бригитт, произнёс многозначительно:

— Надо всё-таки ещё один трактир поставить. Место уже бойкое становится.

— Давно пора, господин мой, давно пора, раньше тут пустынь была, а сейчас уже рынок нужно ставить. На улице бабы торгуют, прямо у дороги. Людей очень много стало, — соглашалась с ним красавица. — Может, найду ловкого человека, который в деле трактиров разбирается. Да найму его.

— Ладно, мужики, — наконец он повернулся к ним, — подумаю, через неделю скажу вам, что я решил.

А один мужик не ушёл с прочими, остался и просил господина всякую конскую упряжь, хоть сбрую, хоть сёдла, в город на ремонт не возить, а ему давать. Мужик сам грозился ремонтировать всё, что нужно, да ещё и дёшево. Это ему Волков с удовольствием обещал. А чего же плохого? Сам мужику денег дал и тут же часть за выкуп барщины обратно забрал. Выгода.

Дальше просился к нему Сыч, но Бригитт вперёд него пускала то купцов, то лавочников, то других торговых людей, говоря, что они господина уже который месяц видеть просят. И кавалер на все их просьбы, а были они всё об одном, давал добро: стройтесь, открывайтесь.

Дело уже к обеду шло, Сыч снова хотел поговорить, но опять Бригитт распорядилась пустить другого:

— Гонец из города. Приехал только что с поздравлениями.

— Зовите, госпожа Ланге.

Волков видел его пару раз. Гонец кланялся низко, весь его вид говорил о том, что лицо он уполномоченное:

— Избранный бургомистр, магистрат и жители города Малена восхищены вашими, генерал, победами.

Волков молча кивал, принимая восхищение города.

— Магистрат города и бургомистр желают знать, не соблаговолите ли вы быть в городе завтра пополудни, чтобы присутствовать на обеде, который власти города желают дать в честь ваших ослепительных побед.

У кавалера были другие планы на завтрашний день, но раз горожане просят… Сейчас они были ему нужны. Очень нужны. Он рассчитывал на помощь. Мир с горцами для него был важен ещё и тем, что он был главным шагом на пути к миру с герцогом. Более ничего он уже так не хотел, как примирения с курфюрстом. И город Мален был важной для него опорой в этом деле. Как тут отказать городу?

— Великая для меня честь. Я буду завтра к полуденной мессе в городе с тридцатью своими людьми.

— Будет ли при вас супруга? — поинтересовался гонец.

— Будет, — вдруг из-за спины кавалера сказала Элеонора Августа.

Волков удивленно обернулся и выглянул из-за спинки кресла. Жена стояла у лестницы, всё такая же растрёпанная и с огромным своим животом. Генерал не нашёлся, что сказать своей супруге, а городской посланник низко поклонился ей и произнёс:

— Члены магистрата, бургомистр и лучшие люди города будут счастливы видеть вас на обеде, госпожа Эшбахт.

После того как он откланялся, кавалер повернулся к жене и спросил недовольно:

— С чего это вы решили, моя госпожа, что вы вправе принимать подобные решения вместо меня?

— А что же, мой господин, не должно мне быть на званом обеде, что дают в честь мужа моего? — отвечает Элеонора Августа, в голосе её уже слышатся слёзы, вот-вот зарыдает.

«Господи, да что же она слезлива так?!»

— Да не на обед я еду, у меня там будут дела, со многими важными людьми надобно мне говорить.

— Вот и говорите. Я вам мешать не стану!

— Мать Амелия, — кавалер обращается к монахине. — Разве можно в положении таком ездить в каретах долго?

— И вправду, матушка, куда ты собралась? — первый, кажется, раз, монахиня стала на его сторону. — Тебе, голубушка, через две недели или, может, через три рожать уже. К чему тебе тряска в дороге? Ни к чему.

— А она? — Элеонора Августа снова, как базарная торговка, указывает на Бригитт пальцем. — Она поедет?

А госпожа Ланге из мерзкой женской язвительности и отвечает ей вместо Волкова:

— А чего же мне не поехать на праздник? Мужа у меня нет, а карета есть. Возьму да поеду!

И улыбается своей ненавистнице высокомерной улыбкой.

Госпожа Эшбахт аж поначалу задохнулась, а потом в крик; слёзы, словно ждали момента, ручьями по лицу:

— Её… Её берёте, а меня, жену законную, нет? Мне должно по вашу правую руку сидеть на пиру. Мне, а не ей.

— Да никого я не беру! — не выдержав этих криков, сам уже кричит кавалер. — Один поеду. Мария! Неси госпоже воды умыться. Холодной неси воды!

И пока госпожа Эшбахт села к столу рыдать горько, госпожа Ланге, зло взглянув на кавалера и гордо вскинув голову, пошла из залы прочь, подобрав юбки, Волков же поспешил за ней:

— Госпожа Ланге, госпожа Ланге. Вы-то хоть будьте благоразумны, — он очень не хотел с ней ссориться и ради этого готов был на то, чтобы взять её на пир в город, пусть даже жена обрыдается потом, — подождите.

Он — и пусть слуги видят — схватил её за руку, а она вдруг вырвала руку с силой и сказала с большим раздражением:

— Ступайте к той, с кем ложе делите, а меня не трогайте…

— Бригитт, — пытался он говорить с ней.

А она ещё злее стала, аж взвизгнула:

— Оставьте меня, идите к жене, иначе она умом тронется, — и добавила: — Она и так в нём не крепка.

И ушла.

«Дура! Вожжа под хвост попала, что ли? Даже слушать ничего не стала!»

Он идёт прочь из дома, в домашней одежде, в домашних туфлях, у коновязи конь чей-то осёдланный, не из любимых его, кажется, то конь господина Фейлинга, так генерал на него сел.

— Экселенц! — кричит ему Фриц Ламме. Рядом с ним заросший щетиной и волосами бригант, которого на цепи держит Ёж. — А его будете о чём спрашивать?

— Помой его, — отвечает Волков, — позже спрошу.

И выезжает со двора. Хенрик и Максимилиан тоже прыгают на коней, едут за ним. А Фейлинг так и остаётся во дворе. Его-то коня забрали.

Глава 47

Он поехал к Амбарам, к тому месту на берегу реки, на котором должен был строиться большой дом для Бригитт, а там лишь большая яма. Да кое-что сложено рядом. И ни одного строителя кругом. Тогда он свернул на юг, туда, где вдоль реки уже виднелись новые домики для новых людей.

Тут было оживлённо, люди, люди, мужики и бабы, все в делах, все хотят до холодов жильём обзавестись. Все суетятся, тачки со свежей глиной, большие подводы с досками, брус сложен. В общем, люди работают, стараются.

— Эй, уважаемый… Где Де Йонг? — кричит Максимилиан, когда видит первого мастера, что руководит подъёмом бруса для крыши.

— Был тут час назад, поехал к южным покосам, там тоже строятся дома…, - мастер кланяется — признал Волкова, машет рукой вдоль реки. — Туда езжайте, господин.

Вокруг всё поменялось, уже и просёлок вдоль реки образовался, ещё прошлой осенью болота были, после паводков вода стояла до июня, а теперь трава зелёная кругом. Не зря Ёган тут столько канавок нарыл, не зря мужиков гонял сюда на барщину целый год.

Вдоль образовавшегося просёлка стоят домики, маленькие, в большинстве своём недостроенные, но везде копошатся людишки, за домами огороды бабы разбили, кто-то стены белит, кто-то колодцы роет. Народу много вокруг, видят кавалера — кланяются. Волкову нравится, когда вокруг люди, когда все при деле, когда жизнь расцветает и дело делается, в другой раз остановился бы, поговорил с мужиками, как и положено доброму господину, узнал бы про надобности своих людей. Но сейчас ему было не до того. Он искал архитектора Де Йонга. И нашёл его достаточно далеко на юг от Амбаров. Тот с двумя своими помощниками ругался с возницами, что привезли тёс. Де Йонг, увидав генерала, бросил дела и поспешил к нему. Молодой архитектор, кажется, хотел рассказать ему, как дела, сколько домов уже поставлено, сколько ещё надо поставить, но Волкова интересовал сейчас лишь один дом.

— Эти дома строятся быстро, — произнёс Волков, осматриваясь, — а тот дом, что мне надобен больше всего, не строится совсем.

— А, вы про дворец у реки, — понял архитектор. — Но на то есть причина.

— Причина? — Волков был недоволен. — Я просил вас поторопиться.

— Я и готов был, — начал Де Йонг торопливо, — но дом мы с вами решили строить из камня, а многие солдаты, что жгли кирпич, ушли с вами на войну, а те, что остались, они делают кирпич не так скоро, как надобно. Уже на той неделе обещали начать возить то, что нажгли. А всё остальное готово. Готово. Как только кирпича будет в достатке, так стены поставим быстро. И крышу уже я заказал, как просила госпожа Ланге, медную, уже её делают, печники и плиточники тоже ждут, а там стропила положим, крышу, полы, паркет уложат за две недели, и можно мебель будет завозить. К весне будет готов дом.

— К весне?! — воскликнул генерал. — К весне я уже рехнусь, закончите дом до Рождества.

— До Рождества? — Де Йонг даже в лице переменился.

— Друг мой, уложитесь до Рождества. Коли сие сопряжено с излишними расходами, так о деньгах не думайте.

— Но у нас и так задолженность перед поставщиками в тысячу шестьсот пятьдесят три талера, — неуверенно мямлил Де Йонг, он достал из-под камзола бумаги, расписки, выданные поставщикам.

Волков взял у него эти бумаги и, не взглянув на них, протянул их Максимилиану:

— После езжайте к госпоже Ланге, получите все деньги по задолженностям, а на дворец так ещё дам вам две тысячи, только прошу вас, уложитесь до Рождества.

— Я буду стараться, — обещал господин архитектор с некоторой неуверенностью.

— Очень рассчитываю на вашу расторопность…, - говорил кавалер со вздохом, размышляя, как ему дожить до Рождества.

На обратном пути встретил Эрнста Кахельбаума, тот раздавал по дворам мужиков лошадок, всё записывал в свою большую книгу. Да ещё приговаривал:

— Тебе, Хельмут Веллер, кроме козы, господин ещё жалует кобылку, но не в дар, как козу, а даёт он тебе лошадку в работу. Работай, но береги, к следующей весне отдашь господину жеребёнка, и будете в расчёте. Понял?

— Понял, господин, — отвечал мужик, не зная, грустить ли ему или радоваться.

— Не угробь коняшку, угробишь, так шкурой ответишь, — на всякий случай напоминал управляющий.

Волкову нравилось, что он всё записывает. И кавалер, кивнув ему, поехал к пристаням. Он забыл сказать архитектору, что ему нужны навесы для телег, не под дождём же им стоять, а ещё новые конюшни понадобятся, и главное, ему нужны новые пристани, этот пункт был у него в договоре прописан, а ещё новые амбары для товаров, с этими домашними… делами про всё позабыть можно.

Обедать он заехал к сестре. Всё-таки тоже беременная, об этом рассказывал ему Рене. Как раз ехал мимо, да и есть уже хотелось, да и проведать хотел. Вошёл в дом, давно тут не был, как был дом небогат, так и есть, но после всего, что причитается Рене из добычи, скоро лучше будет.

— Ваш супруг у герцога в Вильбурге, — говорит он сестре, садясь на главное место за столом.

— Знаю, он мне перед отъездом говорил, куда едет.

Кавалер и у этой глупой женщины видит слезы на глазах.

— Он уже должен обратно ехать, может, послезавтра вернётся, — успокаивает сестру Волков.

А та всё платок мнёт да глаза украдкой вытирает. Ничего сама не ест, лишь брату и спутникам его еды кладёт.

— Тереза, ну вы-то что? — спрашивает кавалер уже строго.

— Решили вы Бруно женить, я слышала, — говорит женщина.

Теперь ему ясно.

— Да, и что тут такого? Я вашу дочь замуж выдал, плохо ли?

— Дочери хороший муж достался, что уж говорить, — отвечает сестра. — А племяннику-то женщина, говорят, немолодая. С детьми уже. Волнуюсь я.

— Говорят? — генерал удивлён.

«Неужели Бруно ей сказал пред отъездом? Или другие слухи дошли?»

— Чего? Вот с чего вы разволновались? — Волкову еда не лезет в горло. Он раздражён. — Ей двадцать пять, авось, ещё не старуха. И из лучшей семьи. Будет жить наш Бруно как у Бога за пазухой с ней. Всё для него на обеих берегах реки станет открыто.

— Поди, еретичка? — куксится Тереза.

— Нет, веры она нашей, — говорит кавалер. — Муж её предыдущий, покойник, был нашей веры, и она приняла причастие.

Но это женщину не успокаивает.

— Ей двадцать пять, а ему-то пятнадцать, — говорит сестра. — Не погубит ли она его?

— Господи, Тереза, думал, вы сестра моя, а вы дура, не хуже моей жены! — говорит кавалер, едва сдерживаясь, чтобы не кричать. — С чего ей губить мужа молодого, не старик всё-таки? Вот с чего?

— Да кто их, знатных дам, знает, говорят, вон ваша жена пыталась вас со свету сжить. Или врут?

«Отчего же она так глупа, или они все беременные такие?»

Волкову даже отвечать не хочется, Максимилиан и Хенрик сидят, в тарелки смотрят. Делают вид, что ничего не слышат.

Тут пришла госпожа Брюнхвальд, принесла сыр хороший, старый.

Сестра отвлеклась, пока её к столу приглашала. Волков думал, что хоть с ней теперь станет полегче. Но не стало. Жена Брюнхвальда начала спрашивать:

— Господин кавалер, а почему же, раз мир настал с еретиками, Карл там остался, на их земле?

— Ну, мир надо ещё и в их совете утвердить, — старался разъяснить женщине не женские дела генерал.

— Так они, значит, снова войну могут начать? — спрашивала госпожа Брюнхвальд, а у самой глаза на мокром месте.

— Вам не стоит беспокоиться, — старался успокоить её Волков, — лагерь у него отлично укреплён, солдат при нём полтысячи.

— Ещё и пушки у отца имеются, — добавил Максимилиан. — С налёта тот лагерь горцам нипочём не взять.

Да разве глупую женщину пушками успокоить?

— Так, значит, война и дальше пойдёт? — всхлипывает она, и в слёзы.

И теперь они уже на пару с сестрой Волкова за столом рыдают.

«Чёртовы бабы, разорви их картечь, одной сыростью своей с ума могут свести».

Разве можно себе такое представить, что, к примеру, Кленк или такой же старый мясник, как и он, Роха вдруг станет слёзы лить. Волков даже усмехнулся, первый раз за день, кажется, представляя себе такую картину.

Смешно сказать, но там, в кампании, на вражеской земле, но среди своих солдат, он чувствовал себя спокойнее, чем тут, в своих владениях, среди баб. И уже не ясно, что хуже, — затяжной бой и долгий выматывающий марш или общение с этими созданиями божьими.

«Чёртовы бабы!»

Вот с таким настроением он и поехал домой, зная, что день для него ещё не закончился.

Бригитт хлопотала по дому и одновременно разбирала сундуки с его одеждой, смотрела, что ремонтировать, что стирать, ходила туда-сюда, вверх и вниз по дому, не присаживаясь, а госпожа Эшбахт села к столу вместе с мужем, рядом, и, заглядывая в глаза, стала спрашивать:

— А отчего же вы, господин мой, не кушали обед нынче дома?

Волков смотрел денежные обязательства, полученные от Де Йонга, и думал о том, что никак не может проверить, сколько леса, и сколько бруса, и сколько гвоздей и скоб потратил архитектор. А тут ещё на вопросы жены отвечать.

— Был у сестры, — коротко бросил он.

— Дома-то вам не обедается чего? — не отставала госпожа Эшбахт.

— Дела были, да и сестру давно не видал, — говорил кавалер, а сам краем глаза следил за красавицей Бригитт, с которой очень хотел поговорить.

— Это стирать немедля, — командовала госпожа Ланге, передавая вещи господина дворовым девкам, — и стирайте осторожно, чтобы ни одна жемчужина с камзола господина не отлетела, не то косы вам оторву, и потом сушите, да чулки от камзола стирайте отдельно, не то подкрасится камзол, всё сделайте нынче, господину до зари выезжать, чтобы всё его лучшее платье готово было. Завтра у господина пир.

А госпожа Эшбахт смотрела на неё зло и не шла спать, хотя уже стемнело, и монахиня, сидящая на другом конце стола, уже вовсю зевала. Жена же бодрилась, ждала его:

— Господин мой, а меня всё равно не возьмёте в город завтра?

— Не надо вам, как от бремени разрешитесь, так и поедем, — отвечал Волков, отрываясь от бумаг. — Вам о том и монахиня говорила.

Жена вздыхала тяжко и продолжала сидеть, явно не собираясь уходить. Как ни надеялся на то кавалер, она так спать и не пошла, и не довелось ему поговорить с Бригитт.

«Что ж она, теперь будет меня всё время сторожить?»

Он встал:

— Пойдёмте, госпожа моя, спать, мне завтра вставать до зари.

Жена сразу обрадовалась, схватила его под руку и, держа крепко, не выпуская мужа, так и стала подниматься по лестнице к покоям.

Он думал, что она заснёт вперед него и тогда он встанет и всё-таки пойдёт к той, с которой хотел лечь спать, но пока жена ворочалась да вздыхала, он сам заснул. Устал за день.

Бригитт встала ещё раньше него, и к тому времени, когда господин проснулся, вся его лучшая одежда, вся его обувь была в полном порядке. А ещё, что для него было важнее всякой чистой одежды, госпожа Ланге остановилась возле него, когда слуг рядом не было, и, наклонившись, быстро поцеловала его. Он попытался её удержать, но лишь успел дотронуться до живота. А после она вырвалась без слов и ушла на двор, смотреть, готова ли карета. Он пил кофе, и настроение у него стало сразу лучше, хоть и проснулся он в недобром расположении духа. И жена его ещё спала в опочивальне, не донимала его слезами и нытьём. И Бригитт больше не злилась.

Едва рассвело, а его гвардейцы и все оставшиеся господа из выезда были уже готовы. Гвардейцы в чистых бело-голубых сюрко поверх начищенных доспехов. Максимилиан вымыл главное его знамя. Сам был красив, как принц. Молодой знаменосец был спокоен. Он уже не в первый раз собирался участвовать в шествиях, а вот фон Тишель, Хайнцхофер и Хенрик заметно волновались, даже перед выездом, даже перед пыльной дорогой ещё раз почистили коней, а заодно проверили и блеск доспехов.

Отец Семион вырядился в одну из самых роскошных своих сутан, уже сидел в возке со впряжённой в него крепкой молодой кобылкой. Готовы были и два самых дорогих коня генерала, плясали уже от избытка сил под самыми лучшими сёдлами и покрытые отличными попонами. Но ехать всю дорогу он собирался, конечно, в карете и лишь у города сесть на коня. Бригитт тоже с ним собралась. Еду в дорогу взяла. Красавица оделась в синее платье, наверное, чтобы быть подстать генералу. Села напротив него, но была не совсем хороша, излишне бледна. Но для Волкова она всё равно была прекрасна.

— Раньше мне казалось, что вам зелёный к лицу, а теперь вижу, что вы и в синем хороши, — восхитился её видом Волков.

— Вам понравилось моё платье? — спросила Бригитт, по её лицу было видно, что ей по нраву его слава.

— Мне нравитесь вы в этом платье, — сказал генерал.

— Теперь бы утренней дурнотой его не перепачкать, — серьёзно сказала женщина, — уже изнемогаю от неё, мать Амелия говорит, что на половине срока должна закончиться, жду-не дождусь. Вы уж извините меня, мой господин, если не сдержусь.

— О том не беспокойтесь, сердце моё, я в жизни своей видел вещи много хуже, чем тошнота женщины, — он чуть наклонился и прикоснулся к её руке, — хотите, садитесь ко мне сюда.

— Нет, тут останусь, у окна, мне лучше к дороге лицом сидеть и у окна, — она чуть помолчала и продолжила: — Раньше я дерзка была, донимала Господа глупыми сетованиями на судьбу, теперь же благодарю его каждый день, не желаю себе судьбы иной, как только подле вас… Даже если и не женой вашей быть.

Сказала и отвернулась к кону, кажется, чтобы скрыть слёзы.

Он хотел это сделать после, но тут не сдержался, полез в кошель и достал оттуда рубин, что подарил ему ландаман земли Брегген. И сказал:

— Это вам, сердце моё.

— Мне?! — воскликнула красавица, но прекрасный камень брать не торопилась, лишь глядела на него.

— Вам, вам, — говорил генерал. — Берите же, камень редкой огранки, цвета редкого, величины и стоимости огромной. Тут булавка есть, как раз пойдёт к вашему платью.

— Ваша жена последние капли рассудка потеряет, если увидит его у меня. Нет, не возьму, не должно мне, — и снова она не брала рубин.

— Зачем мне он, если я не могу подарить его любимой женщине? Берите, или выкину его в окно, — без всякой веселости и с хмурым взглядом произнёс кавалер. — Берите и приколите себе хоть на платье или на чепец. А жена… Потерпит. Ей и так досталось моё имя, а детям её — имение, так пусть вам достанется хотя бы моя любовь.

Госпожа Ланге тут и не выдержала, взяла камень, но, к сожалению кавалера, даже не взглянула на изумительную вещь и, к радости кавалера, наклонилась и, взяв его руку, поцеловала её и заплакала. Она вытащила платок и, глядя в окно, то плакала, то порывалась его обнимать и целовать, а он, наклонившись к ней, просто держал её за руку.

Глава 48

Трубы, барабаны, колокола, толпы людей вдоль дороги… Да-да, всё это прекрасно, всё это производило впечатление, особенно на тех, кто раньше этого не видел, в этом не участвовал. Господа из выезда… О, для них это был праздник, они буквально цвели, сверкая доспехами, когда ехали следом за знаменосцем. А вот сам Максимилиан уже был спокоен, даже юный Курт Фейлинг, хоть и рад был проехать по родному городу под крики горожан, тем не менее совсем не волновался, лишь помахивал знакомым рукой да улыбался.

А у генерала, который уже всё подобное давно познал, это лишь вызывало досаду. Он желал побыстрее сесть в кресло да заняться тем, для чего он сюда и ехал, то есть делами, которых у него в городе было предостаточно.

Но он вида не показывал, так и проехал по всему городу, кланяясь горожанам и улыбаясь им. И остановился только у городской ратуши, где и был запланирован пир. Там-то его и ждали все видные городские персоны: люди из магистрата города, банкиры, главы гильдий и коммун, местные господа из старых фамилий, офицерство. Тут, помимо дружественных ему людей, людей, которых уже не в шутку называли партией Эшбахта, таких как родственники Кёршнеры, или как Фейлинги, или банкиры Райбнеры, или бывший бургомистр Виллегунд с другими городскими чинами, были еще и ни к кому не примкнувшие первый судья города Мюнфельд и глава Первой купеческой гильдии Роллен. Но что удивило более всего, тут были люди из так называемой партии графа, их было немало даже помимо временного бургомистра Гайзенберга, который должен был тут присутствовать по должности. Да, в городе всё переменилось, он это почувствовал сразу, как только городские головы стали говорить приветственные речи, и переменилось всё в лучшую для него сторону.

«Они будут целовать тебе руки…».

Он тоже ответил короткой благодарственной речью. А после, когда распорядитель пира и глава городской канцелярии Фехтнер спросил, кого он желает видеть подле себя, то генерал ответил:

— По правую руку от меня пусть сядет мой родственник купец Кёршнер с супругой, дальше пусть сядет епископ, а по левую руку от меня пусть кресло будет свободно.

— Свободно? — переспорил Фехтнер.

— Да, и приборы там не ставьте. Но особое внимание прошу вас, друг мой, уделить госпоже Ланге, это дама в синем платье…, - Волков стал озираться, чтобы найти Бригитт.

— Я прекрасно понимаю, о ком вы говорите, господин кавалер, — успокоил его распорядитель, — госпожу Ланге я посажу сразу за пустым креслом, она будет сидеть с вами рядом.

Волков улыбнулся и в благодарность дружески положил ему руку на плечо, на что распорядитель ответил поклоном.

Пир должен был продолжаться до вечера и плавно перейти, как водится, в бал, а генерал не хотел тратить ни дня на глупые развлечения, он уже сегодня хотел провести несколько бесед с местными нобилями. Поэтому он и просил оставить один стул рядом с собой свободным.

«Ах, какой же он молодец, этот новый епископ города Малена, перед таким не грех и колено преклонить».

Бывший брат Святой Инквизиции Николас, а теперь епископ отец Бартоломей, рядом с другими напыщенными священнослужителями, такими как великолепный брат Семион, выглядел не иначе как монах нищенствующего ордена.

Простая ряса, крест из меди на шнурке, кольца на пальцах медные да оловянные, лишь один перстень с малахитом из серебра. Именно этот перстень поспешил целовать генерал прямо на глазах у всех собравшихся на площади людей, став при том перед епископом на колено. Отец Бартоломей благословил его святым знамением и короткой молитвой, а после поднял и расцеловал его двукратно в щёки, как старого друга.

— Мне нужна будет ваша помощь, монсеньор, — тихо и с улыбкой сказал кавалер, когда епископ выпустил его из объятий.

— Всё, что в моих силах, друг мой, всё, что в моих силах, — отвечал епископ.

Дальше все пошли к столам, и Волков шёл со своими родственниками, и первым делом спросил у госпожи Кёршнер про свою племянницу, свекровью которой госпожа Кёршнер являлась, та отвечала, что с ней всё в порядке и что вся семья молится о том, чтобы она понесла.

А господину Кёршнеру не терпелось рассказать генералу о событиях, что происходили в городе:

— Теперь, как граф преставился от падения с лошади и неожиданной хвори, так всё в городе переменилось. Раньше все подряды на поставку фуража для городских конюшен совет отдавал Мёльденицу, без всякого торга, теперь же решили сделать торги. И мы за те поставки поборемся. И ещё мостить улицы дозволили Клюге…

— А Клюге… — пытался вспомнить Волков.

— Клюге наш человек, — заверил его купец, — и теперь ему принадлежит подряд на Судейскую площадь и на Старую улицу до самых Восточных ворот. И наши друзья будут поставлять ему камень. О таком раньше и мечтать было нельзя, такие жирные куски доставались лишь людям из партии графа, дружкам Гайзенберга.

— Значит, как граф помер, так всё изменилось? — не без интереса слушал эти рассказы кавалер. Конечно, Волков знал про это дело больше, чем купец, но ему нужно было знать, что о том говорят в городе и графстве.

— Истинно так, как десятый граф преставился — а кроме дочерей, детей у него не было — вроде тут и второму брату стать графом, но его второй брат от титула по хвори отказался. И вправду, куда ему, он, говорят, не всякий день встаёт с кровати, и титул достался самому младшему из Маленов, теперь десятый граф Мален — это Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург.

— Он же совсем молод, — произнёс кавалер.

— Но дом Маленов принял его, и сам герцог уже принял его, и на приёме, говорят, называл его «граф».

— А не говорят ли о том, что смерть десятого графа выглядит подозрительной? — спросил кавалер.

— Подозрительной? — Кёршнер искренне удивился. — А чего же тут подозрительного, упал с коня на охоте, такое бывает сплошь и рядом.

— После смерти девятого графа любая преждевременная смерть в этой семейке для меня весьма неоднозначна, — негромко, но многозначительно произнёс генерал.

Купец вытаращил на него глаза:

— То есть вы думаете…? То есть одиннадцатый граф…

— Нет, нет, нет, — Волков покачал головой и поднёс палец к губам, — я ничего такого не хочу утверждать, просто слишком всё это… как бы лучше сказать… удивительно.

Изумлённый, даже ошарашенный купец не нашёлся, что ответить, а в это время все стали рассаживаться по своим местам.

Кавалер знал, что мысль, подкинутая им Кёршнеру, в купце, учитывая его нрав, долго не задержится, уже через пять минут он поделится ею с женой. А потом и ещё с кем-нибудь, да и жена разболтает кому-нибудь из товарок по церкви, и этот слух пойдёт дальше. Нет, конечно, эти слухи не смогут лишить молодого графа титула, но, вне всякого сомнения, ослабят того в важном для кавалера деле. Теперь кавалер уже готов был потребовать от молодого графа то, что принадлежало ему, вернее, его Брунхильде. Впрочем, он не делал различия между красавицей и собой, теперь и она была частью его самого, частью дома Эшбахт. И было неважно, кому из них будет принадлежать то, из-за чего с десятым графом у него вышла ссора, то есть кому будет принадлежать поместье Грюнефельде.

Ничего нового, всё было, как было всегда. Речи восхищения, подарки от гильдий и коммун. Волков слушал вполуха, улыбался, кивал, иногда вставал, чтобы сказать ответное слово на уж очень красочную речь дарителя, но тут же, сев, поворачивался к епископу Бартоломею, который первым сел в кресло слева от кавалера.

— Монсеньор, дело, о котором я вас хотел просить, весьма деликатно, — начал Волков негромко, склоняясь к монаху.

— Конечно, друг мой, чем я могу помочь вам? — так же склоняясь к генералу, спрашивал епископ.

— Я по договору, вернее моя сестра по вдовьему цензу должна получить поместье от дома Маленов, но прошлый граф артачился, не отдавал… Так вот, хочу это поместье без распри у молодого графа забрать и сестре передать, и чтобы городские нотариусы сие засвидетельствовали.

— Ясно, и что надобно сделать мне?

— Вы, Ваше Преосвященство, письмо ему напишите, дескать, желаете его видеть завтра, пусть приедет сюда, он молод, неопытен, он не посмеет вас ослушаться. А уж как приедет, так поговорите с ним, мол, вы не желаете, чтобы длилась распря меж домом Маленов и домом Эшбахтов. И поторапливайте его в письме, чтобы он с родственниками не успел как следует поговорить. Вся его родня как раз против того, чтобы вернуть моей сестре должное.

— Поторопить? — епископ задумался. — Тогда письмо нужно уже послать нынче, сейчас же.

— Да, сейчас же, — соглашался кавалер.

После епископа на стул к нему сел банкир Герхард Райбнер, глава банковского дома Райбнеров. Сам попросился. Волков ему не отказал, Райбнеры были из тех, кто первыми когда-то ссудили его деньгами. Кавалер снова вставал, говорил ответную речь, поднимал тост за новых дарителей, гильдию ткачей и красильщиков, благодарил за уже неизвестно какой по счёту сервиз. И уже после говорил с банкиром. У банкира было два дела, он хотел, во-первых, финансировать строительство дороги до пределов владений генерала. Банкир уверял, что решение уже магистратом почти что принято.

«Почти что принято…», — он поморщился, как от кислятины.

Эта фраза уже начинала раздражать генерала, он её слышал не менее десятка раз. И всякий раз решение магистратом откладывалось. Впрочем, после смерти десятого графа такое могло и вправду случиться. А ещё банкир был уверен, что после столь славных дел у генерала должны были появиться и лишние, избыточные средства. Банкир готов был взять часть излишков себе в оборот под хороший для генерала процент.

Оба вопроса интересовали кавалера, да, и дорога, и вложение денег — всё было интересно, но сейчас для него главным вопросом оставалось поместье, и он сказал банкиру:

— Любезный друг мой, и дорога мне интересна, и деньги у меня лишние имеются, но…, - генерал сделал паузу, чтобы банкир почувствовал всю важность сказанного, — но покуда у меня не разрешится вопрос с Маленами, я побаиваюсь что-либо вкладывать в город, вы же знаете, что ещё недавно город, по наущению графа, закрывал передо мной ворота.

— Ах вот как? — чуть растерянно произнёс банкир. — Да, я слышал об этом. Но вопрос, кажется, был решён.

— Да, друг мой, да — решён благодаря нашему епископу. Но что будет дальше? Не всё так просто, как мне хотелось бы.

— Девятый граф помер, прими его душу господь, есть ли шансы на ваше с ними примирение? — спросил банкир.

— Завтра, я надеюсь, тут будет молодой граф. Я был бы вам крайне благодарен, если бы посодействовали в примирении. Тем более, что средств это не потребует.

— Всеми силами, всеми силами готов содействовать. Что нужно делать?

— Соберите влиятельных людей, городских нобилей, каких сможете, и просите у графа аудиенции, настойчиво просите, а как добьётесь, так говорите о том, что город и всё графство желает, чтобы меж ним и мной был мир. И если такое случится, то уж, конечно, ваш банк будет строить дорогу, и я, конечно, доверю вашему дому тысяч сто талеров. Если, конечно, вы предложите хороший процент.

— Сто тысяч? — сумма, кажется, понравилась банкиру. — Конечно, конечно, я предприму все возможные усилия. Как только граф покажется в городе, я и многие другие достойные люди будем просить его о достижении мира меж вами.

Да, сейчас, именно сейчас и нужно было вытрясти из мальчишки поместье, пока его родственники, все эти злобные, жадные тётки и свора двоюродных братьев и сестёр, не научили его кусаться и отстаивать семейный домен.

«Пока он сам ещё не окреп ни умом, ни ухом, нужно забрать у него Грюнефельде. Сын Брунхильды должен иметь свой дом. Да и в разговоре с герцогом умиротворение распри с графом будет ещё одним поводом к примирению».

Вот почему это было важно сделать с первой встречи, решить вопрос с первого раза. Пока молодой граф не оброс умными советчиками.

«Сколько мальчишке лет? Шестнадцать? Семнадцать, кажется? А он уже граф. Ещё голова от счастья такого кружится, как от вина, а мне нужно сделать так, чтобы он чувствовал, что все вокруг за то, чтобы он отдал поместье. Конечно, он меня боится сейчас, но и мнение других людей должно также довлеть над ним».

После к нему подсел глава гильдии кузнецов и оружейников, по осанке и стати и сам, кажется, в прошлом кузнец. Волков знал, о чём будет говорить этот человек. Конечно, о дешёвом угле, а кавалер вспомнил, что его кузнец просил строить мельницу для ковки полос и листа, и спросил у главы гильдии, есть ли надобность в листе и полосе у гильдии.

— Так для кузнеца и оружейника хороший лист и хорошая полоса, а ещё и хорошая проволока — что хлеб для человека, в этом всегда есть надобность.

— Что ж, прекрасно, — говорил ему Волков. — Если завтра у меня с графом получится помириться, так и у вас, друг мой, будет дешёвый уголь, так как дорога хорошая будет построена не только до моих владений, но и прямо до пирсов, и, возможно, я позволю вашей гильдии, чтобы вы покупали уголь у меня прямо там.

— Вот лишь о том и просим вас, господин генерал.

— А я в свою очередь, попрошу вас завтра от гильдии вашей пойти делегацией к графу и просить о примирении.

— Будем, будем просить, не надобна городу распря промеж сильнейших в графстве домов.

У кавалера на стуле уже сидел пятый гость, а весь стол, отведённый под подарки, был заставлен ими, уже прошла вторая смена блюд, когда пришёл к нему епископ. И видя, что место просителя занято, склонился к кавалеру и сказал:

— Письмо отправлено. Прошу в нём графа быть завтра в городе для важного разговора.

Волков обрадовался, но в то же время и заволновался:

— Приедет ли?

— Надеюсь на то, так как с письмом послал я двух святых отцов, разумнейших из тех, что состоят при мне. Надеюсь, они уговорят его приехать.

В речи монаха слышалась уверенность. Уверенность — как раз то, что Волков и хотел слышать. Да, генерал вложил в епископа и деньги огромные, и сто душ мужиков отдал, не считая баб и детей, и теперь вложения должны были окупаться, поэтому он очень хотел слышать уверенность в словах святого отца.

Дальше другие важные люди приходили к Волкову говорить, в том числе и господин Виллегунд, хлопотавший о поддержке на новых выборах бургомистра и суливший за то золотые горы, и главы торговых гильдий, говорившие о желании строить дорогу и лавки в его пределах, и всякие прочие люди; уже были все смены блюд, уже стали убирать столы, готовя место для бала, когда вдруг к нему попросился на разговор и сам новый, временный, назначенный до следующих выборов, бургомистр

Гайзенберг.

Начал он с того, что был рад как-либо услужить господину генералу.

«Да. В городе и вправду всё изменилось, если человек, что велел не открывать передо мной городских ворот, теперь говорит, что будет рад служить. Видно, совсем людишки не верят в молодого графа».

— Кажется, это вы издали указ не открывать предо мной и моими людьми городских ворот? — уточнил Волков без всякой видимой строгости.

— Ну, на то было наивысшее пожелание, — начал мяться бургомистр. — Вы должны меня понять, господин кавалер. Я не всеволен, а чаще и вовсе зависим от обстоятельств.

— Наивысшее пожелание? — уточнил генерал. — То есть то была воля герцога, а графское желание тут не при чём?

— Да, — нехотя согласился Гайзенберг, — граф в исполнении того приказа герцога проявлял удивительное рвение.

Волков понимающе кивал головой, смотрел на бургомистра по-отцовски ласково:

— А вы знаете, господин Гайзенберг, отчего возникла вражда меж мной и графом?

— Об этом все знают, то спор меж вами из-за какого-то поместья.

Волков опять кивал:

— Возможно, завтра граф будет тут, в городе, и я бы навсегда позабыл про ваши действия против меня, если бы вы согласились поговорить с графом на предмет восстановления мира.

— То есть мне надобно уговорить графа отдать вам поместье.

— И я буду вашим другом.

— Приложу все усилия для восстановления добрых отношений меж вами и графом.

— Да уж, постарайтесь, — весьма многозначительно сказал кавалер.

И бургомистр понял эту многозначительность.

Кавалер едва ответил госпоже Ланге, когда та сказала, что устала и едет в дом Кёршнеров спать. Он кивнул ей, продолжая слушать очередного гостя на стуле возле себя. Едва понял, что она говорит.

А когда уже спохватился, то Кёршнер сказал, что Бригитт ушла, когда ещё темно не было. А сейчас на улице уже стояла ночь. Волков встал и откланялся. Поехал с Кёршнерами к ним в дом, думая, что надобно уже подумать и о своём доме в городе.

Время было позднее, ему хотелось пойти и лечь в одну постель с Бригитт да обнять её, но сначала он поговорил с Кёршнером, и тот убедил его сейчас же позвать юристов для консультаций, не дай Бог завтра граф согласится передать поместье, а из-за какой-то мелочи бумажной дело сорвётся. Такого никак нельзя было допустить. Заодно позвали одного из трёх городских нотариусов и, уже дождавшись всех, стали обговаривать дело. С этими господами, пока всё разъяснили да всё выяснили, просидели едва ли не до двух часов ночи. И лишь тогда он пошёл спать к своей Бригитт.

Глава 49

Дорого обошёлся кавалеру епископ, очень дорого. Но уже теперь начал он приносить пользу. Не осмелился Гюнтер Дирк фон Гебенбург, десятый граф фон Мален, ослушаться просьбы епископа прибыть в город. Конечно, в дорогу он взял с собой целую свиту, два десятка людей из своих друзей и родственников. Верхом ехали и в каретах. Понимали люди семьи Мален, что не так просто звали графа в город как раз в тот момент, когда там был прославленный родственник и враг их дома. И сначала кавалькада из прекрасных молодых господ и родственников графа поехала во дворец графский. Но около их дома процессию встречали горожане. Лучшие представители города тут же просили аудиенции.

Удивлённый юноша смотрел на них:

— И что же, господа, вы все ко мне?

— Видимо, все, — за всех отвечал бургомистр Гайзенберг, оглядывая присутствующих. — И все нижайше просят вас принять их немедля.

— Я только с дороги, — неуверенно говорил молодой человек, всё ещё надеясь, что взрослые вопросы, которые ему предстоит решать, как-нибудь растают сами.

— Мы не задержим вас долго, господин граф, — с поклоном вступал в разговор банкир, — уделите нам всего минуту.

Граф смотрел на них сверху вниз, сидя на своём прекрасном коне, и очень ему хотелось послать всех этих наглых бюргеров к чёрту. Но господин фон Эдель, разглядев в его лице гримасу неприязни, подъехал сзади и сказал ему негромко:

— Их придётся принять, граф, нельзя всем вот так просто отказать, бюргеры обидчивы и злопамятны. Не стоит сразу настраивать их против себя.

— Я приму вас сейчас же, господа, — нехотя произнёс граф.

«Сейчас же…» продлилось пару часов, которые важным горожанам пришлось провести в душной приёмной графского дворца.

Гюнтер Дирк фон Гебенбург, десятый граф фон Мален, стал принимать просителей, сидя в кресле, а просителям стульев не предлагая. За креслом графа стояли сухая и старая Гертруда фон Рахт, урождённая Мален, тётка его, мать двух его двоюродных братьев, и господин фон Эдель, давний советник двух предшествующих графов.

И каждый раз, когда просители начинали говорить о мире между домами Мален и Эшбахт, фон Эдель недовольно фыркал:

— Пойти на поклон к этому разбойнику? Чушь!

— Что же вы нам советуете, господа горожане, отдать этому раубриттеру поместье? — шипела тётка графа и просила делегацию уйти.

Но как только уходила одна делегация, приходила следующая и просила о том же, что стало бесить тётку и раздражать фон Эделя.

— Извольте уйти, господа! — кричала Гертруда фон Рахт. — Вы просьбами своими только докучаете графу!

- Ах, как хитёр этот мерзавец, кажется, он весь город в свои сторонники призвал! — негодовал фон Эдель.

— Они все сговорились против нас! — говорила тётка с уверенностью в голосе и даже с заносчивостью. — Но ничего у них не выйдет, мы, Малены, перед всякими выскочками отступать не приучены.

Вот только граф сидел насторожённый и молчаливый, всё его молодое веселье и беззаботность, всё от него ушло, и ему не нравилось то, что тут происходило, и желал он быстрее это закончить. Не для того он стал графом, чтобы во всяком подобном унылом деле участие принимать, и просьбы горожан ему не нравились, и поведение близких его людей его тяготило, а думал он лишь о том, как всё это быстрее закончить.

И потому юношу никак не удивило, а скорее порадовало то письмо, что пришло от епископа, в котором святой отец просил его быть у себя в резиденции, которая находилась в доме купца Кёршнера.

— Ещё чего! — воскликнула тётка, выхватив у него письмо, прочитав и передав его советнику. — Недостойно графа у всякого купчишки бывать!

— Конечно, — поддержал её фон Эдель, дочитывая письмо. — Коли попу надо, так примем его тут. Пусть сюда едет. Скорее всего, там и сам разбойник Эшбахт нас ждать будет.

— Истинно! — согласилась Гертруда фон Рахт. — Пусть епископ сам сюда едет.

А сам граф чуть подумал и сказал:

— Нет, это я поеду к епископу.

И на все уговоры родственников лишь качал головой. Может, молодой граф и не был семи пядей во лбу, но он-то понимал, что зовёт его совсем не епископ, а зовёт его тот страшный человек, по желанию которого можно ненароком упасть с лошади, да и помереть вдруг. И к такому человеку, коли он тебя ещё добром зовёт, нужно ехать.

Все, кто приехал с графом, поехали и в дом Кёршнеров. И там их прямо во дворе встретил сам радушный хозяин. Он был так доволен визитом графа, что не обращал внимания на раздражённые лица его близких и говорил со всей возможной почтительностью:

— Я так рад, так рад, господин граф, что вы оказали мне милость своим посещением, и вам, господа, тоже рад.

И он не врал, он действительно был польщён. Ещё бы, в дому у себя он принимал знаменитого генерала, епископа графства и самого графа.

— Прошу вас, прошу вас пройти в залу, — купец указывал гостям дорогу на лестницу, — немедленно распоряжусь об обеде, а пока прикажу подать вина.

Граф и его свита, хоть и с недовольными физиономиями, рассаживались за длинный стол, быстроногие лакеи несли вина в красивых графинах, тарелки с сырами и иными закусками. Тётка графа и фон Эдель сели подле молодого графа, так близко, словно думали его оберегать от покушений.

Да только не уберегли. Едва Гюнтер Дирк фон Гебенбург, десятый граф фон Мален, взял в руки великолепный стакан и сделал один глоток отличного вина, как появился высокий и красивый молодой офицер с изуродованной щекой и сказал ему с поклоном:

— Господин граф, Его Преосвященство ждёт вас.

Молодой человек кивнул и встал.

— Мы пойдём тоже! — воскликнула Гертруда фон Рахт и стала вылезать из-за стола так быстро и неуклюже, что опрокинула свой бокал с в ином.

За ней поднялся и фон Эдель и стали подниматься другие господа из свиты, но тут молодой офицер со шрамом на лице вдруг повернулся и звонко, а может даже, и резко, сказал, как скомандовал:

— Епископ ждёт только господина графа, иных господ прошу остаться на своих местах.

Проорал, как солдатам команду отдал! Господа и застыли все на своих местах, лишь неустрашимые тётя графа и старый его советник шли за молодым человеком. И то лишь до двери, там, пропустив графа в дверь, офицер сам за ним не пошёл, а закрыл дверь и встал подле неё.

— Что такое?! — воскликнула Гертруда фон Рахт. — Немедленно пропустите меня, я доверенное лицо графа.

В ответ на это молодой офицер лишь нагло ухмыльнулся и ответил, не отходя от двери:

— Человеку, что идёт к попу, доверенные лица не надобны. Прошу вас, добрая госпожа, вернитесь на своё место.

Больше никто, даже фон Эдель, ничего не говорил и госпожу фон Рахт не поддерживал, посему бойкая дама вернулась на своё место и лишь злобно глядела на молодого офицера, что так и стоял у двери.

А графа за дверью встретили два молодых господина низкими поклонами, а после препроводили его в большую, очень светлую от солнца комнату, где его ждали всего два человека: скромный в своём нищенстве епископ Малена отец Бартоломей и роскошный, в синих шелках и синем бархате, кавалер Фолькоф фон Эшбахт.

Фон Эшбахт кланялся ему, как кланяются графу, а епископ подал для целования руку. И как только молодой человек прикоснулся губами к простенькому кольцу епископа, тот тотчас благословил его и покинул комнату. Оставив графа и кавалера одних.

— Я рад, господин граф, что вы откликнулись и приехали, — сразу начал Волков голосом мягким и добрым. — Вижу я, что вы готовы выполнить то, о чём мы с вами уговаривались.

— Я с вами ни о чём не уговаривался…, - робко начал Гюнтер Дирк фон Гебенбург, десятый граф фон Мален. — Вы мне и слова не дали сказать. Мнения моего не слушали.

«А, значит, ты не хочешь быть соучастником, ты вроде, может даже, и против был… Не хотел становиться графом. Что ж, хорошо, пусть так и будет…».

— Тем не менее, вы теперь граф, в землях здешних второй человек после Его Высочества, — продолжал кавалер.

— Уж не своей волей. Видит Бог.

— Как вам будет угодно, — продолжал Волков всё так же ласково, — ну а мне будет угодно получить то, что по праву принадлежит моей сестре.

— Вы про поместье? — уточнил молодой человек.

— Да, я про поместье Грюнефельде, что было вписано во вдовий ценз моей сестры, когда она выходила замуж за вашего отца, за восьмого графа Малена.

— Моя семья против того, чтобы отдать вам поместье. Вся моя семья против.

— Ваша семья против того, чтобы отвечать за слово, данное вашим отцом? — уточнил кавалер. — Слово рыцаря есть честь его, или вашу семью это правило не касается?

И теперь его голос уже был не столь мягок. Графу сразу захотелось побыстрее закончить этот разговор, но он ещё сомневался:

— Мои тётки будут браниться, если я отдам вам поместье.

— Так вы теперь граф Мален, откажите тёткам от дома! Пусть убираются в свои дома!

— И Эдель тоже говорит, что нельзя отдавать Грюнефельде.

— А фон Эдель так и вовсе ваш пёс, плетью его, сапогом его, пусть знает своё место! А как поместье мне передадите, так у вас больше не останется врагов, клянусь быть вашим другом и всякого, кто в этой земле дерзнёт вам перечить, уж я найду способ усмирить. Кто бы они ни были, хоть тётки ваши, хоть братья.

Молодой граф смотрел на этого большого и сильного человека и, кажется, верил ему. И, видя это, Волков продолжал:

— Вы будете графом Малена, а я буду вашим другом, и кто тогда осмелится быть нашим врагом? Разве моя дружба не стоит того, чтобы отдать одно поместье, каких у вас полдюжины или даже десяток? И при этом всякому, кто упрекнёт вас, вы сможете сказать, что исполнили волю отца и сберегли честь семьи.

Это, кажется, был последний довод, который убедил графа, он, тяжело вздохнув, наконец произнёс:

— Хорошо, давайте завтра встретимся, и я отдам вам поместье.

Волков же кинулся к нему и, схватив его в объятья, сказал:

— Ни к чему тянуть до завтра, друг мой, — он обернулся, не отпуская графа из объятий, и крикнул: — Господа, несите бумаги.

Тут же, как будто люди стояли прямо под дверью, дверь распахнулась, и в покои стали входить и входить люди, и было их, к удивлению молодого графа, немало: два адвоката, три городских нотариуса (все нотариусы города), первый судья города Малена Мюнфельд, вошёл также епископ и хозяин дома Кёршнер, и все, кроме адвокатов и нотариусов, шли к графу и поздравляли юношу так, словно это он кого-то победил, и при том говорили, как они все рады примирению столь известных в графстве домов.

Гюнтер Дирк фон Гебенбург, десятый граф фон Мален, сначала был напуган немного, а потом, видя всеобщее ликование, вместе со всеми стал, как ни странно… радоваться и отвечать на поздравления. Но говорил при этом:

— Господа… Господин Эшбахт, но моя графская печать не при мне. Её у меня забрала тётя.

На что ему ласково отвечал один из адвокатов:

— Господин граф, ваша печать тут не понадобится. Достаточно будет вашей подписи, засвидетельствованной нотариусами.

— Да-да, — поддержал адвоката судья, — вашей подписи, господин граф, будет достаточно.

Бумаги, заранее заготовленные, уже были разложены на столе, чернила в дорогой чернильнице, перья в избытке тут же, адвокаты показывали графу, где ему расписаться. Он берёт перо не очень уверенно — видно, не часто пишет господин граф фон Мален. Склоняется над бумагой. Ему тут же услужливо один из адвокатов пальцем указывает, где ставить подпись, и молодой человек старательно пишет своё имя на одной бумаге, а ему уже следующую подкладывают, и следующую. Он сопит и на каждой пишет своё имя. Уже слышно было через приоткрытую дверь, как слуги звенели стаканами на подносах в соседней комнате. А кавалер отошёл к большому окну и стоял там один, словно всё происходящее в покоях его не касалось. Он видел, что дело уже решено, что как только юный граф поставит подписи на актах передачи собственности, уже никто — даже герцог! — не сможет отобрать у его Брунхильды это поместье. Сыну графини никогда не придётся бедствовать, искать себе хлеб и добывать себе имя и честь кровавым воинским делом, как пришлось самому генералу. Он смотрел спокойно на мальчишку, что сопел над очередным имущественным актом, и был удовлетворён. В общем… дело было сделано.

Когда граф подписал все нужные бумаги, Волков стал хлопать в ладоши, и все стали ему вторить, он подошёл, взял с подноса два стакана вина, один себе, другой графу, и они под ободрительные речи епископа стали пить вино, как истинные друзья. И уже после того пошли и рассказали родственникам молодого графа, что теперь промеж их домами мир и нет больше поводов для раздора.

А Волков ещё и сказал всем присутствующим, дескать, граф теперь его друг, и всякий, кто графу будет врагом, будет врагом и ему. Тётка графа госпожа Гертруда фон Рахт — женщины есть женщины — стала вместо радости почему-то плакать и подвывать нехорошо, то ли от горя, то ли от бессильной злобы, а господин фон Эдель только смотрел на кавалера зло, но ничего при этом уже не говорил. А Волков нехорошо, с вызовом улыбался. После смерти девятого графа мужчин в доме Маленов не осталось.

Малены, к общей радости, уехали, на обед не остались, обида, видно, не дала остаться, да и слава Богу, уж с кем точно не желал обедать кавалер, так это с их семейкой, уж лучше с судейскими и иже с ними. Пусть людишки всё жалкие, низкие, но в нынешние времена, когда всякая подписанная бумажка вес имеет, полезные. Пусть крючкотворы посидят с ним за столом, у него чести не убудет, а они потом будут бабам своим хвастаться и детям, с кем виделись сегодня и с кем обедали.

Но и с ними кавалер долго не сидел, наконец свалился ещё один камень с души, разрешилось тяжёлое дело, теперь он мог и отдохнуть. И посвятить время госпоже Ланге. А та просила его поехать, как время будет, с ней по лавкам, присмотреть ей хорошей ткани на новое платье, так как она уже не во все свои наряды выросшим животом влезала. Кавалер хоть и говорил госпоже Ланге, что тут он ей не советчик, но она хвалила его вкус в одежде и его вкус ко всякому красивому, и тут он уже отказать не мог. Но меж тем, ходя с нею по лучшим лавкам и портным города Малена, он замечал, что Бригитт часто при людях, при лавочниках, при приказчиках, при слугах берёт его под руку и так же при людях обращается к нему словами, что подчёркивают их близость. Ну… Он и не возражал. Хотя и не очень того хотел, но послушно ходил с ней из лавки в лавку. Пусть она потешит своё самолюбие. А заодно потратит немного денег, женщинам это надобно. А уже после, к вечеру ближе, они вернулись в дом Кёршнеров. А там его ждал капитан Рене. С новостями. Рене выглядел впечатляюще. Конечно, приоделся, к герцогу ездил, как иначе. Волков его обнял по-родственному. Кёршнеры, и госпожа Ланге, и молодые господа — все хотели слышать, как принял герцог капитана и подарок от кавалера. И капитан, хоть и чуть волнуясь от такого внимания, немного сбивчиво рассказал, что герцог поначалу был строг и подарка, двадцать пудов серебра, брать от опального вассала не пожелал. Но Рене не уехал. И остановился в Вильбурге в одной хорошей таверне. А на следующий день опять поехал с телегой серебра и гвардейцами ко двору. И снова просил офицера на воротах пустить его во двор замка, так как он привёз презент для Его Высочества от победителя горцев и мужиков кавалера фон Эшбахта. И сначала его опять не пускали. Но потом вышел один человек и сказал, что он канцлер герцога фон Фезенклевер, и просил дозволения посмотреть подарок; капитан, конечно же, разрешил посмотреть серебро, но сказал канцлеру, что отдаст сие богатство только после свидания с Его Высочеством. На что фон Фезенклевер сказал, что он надеется на то, что герцог примет подношение и капитана.

— Говорят, что у герцога не всё хорошо с деньгами, — вставил хозяин дома, купец Кёршнер. — Он всё тянет с оплатой той кожи для сбруй, что мы ему поставили для его конюшен ещё прошлой осенью.

Но никто не прислушался к словам купца, все слушали капитана. А тот продолжал:

— После меня пригласили в одну залу, предложили сесть, налили вина, а после туда пришёл и сам герцог. Но не один, с господами двора, господа по виду были военными, а потом туда пришла и графиня…

— Графиня? — спросил кавалер. Конечно, все и так поняли, о какой графине идёт речь, но он уточнил задумчиво. — Графиня фон Мален?

— Да-да, — подтвердил Рене. — Ваша сестра, генерал. Вошла без всякого спроса, с какой-то товаркой, приятной госпожой. Сели и тоже меня слушали.

— Слушали вас? А вы что-то герцогу рассказывали? — опять спросил кавалер.

— Конечно, сначала он меня поблагодарил… Вас поблагодарил за подношение, а потом высказал вам, что, дескать, дерзки и будете посему наказаны, как и всякий ослушник. А потом господа сели и стали спрашивать меня о вас.

— Что спрашивали?

— Да всё, но больше о том, как вы воюете. Сколько рядов ставите в баталию, сколько держите арбалетчиков, сколько стрелков. Спрашивали — правда, что таскаете большие орудия и применяете их в поле? Я говорил им, что везде с пушками ходите. А они удивлялись, сравнивали вас с королём, врагом нашего императора. Ещё спрашивали, был ли я при деле на реке и у оврагов, были ли я с вами при Овечьих бродах, был ли в кампании на том берегу. Ну, я и говорил, как есть…, - тут капитан вдруг осёкся, посмотрел на кавалера и спросил: — Может, не нужно было всего говорить им?

Генерал лишь рукой махнул:

— Ничего, пусть знают, — он чуть подумал. — Так, значит, герцог и его люди обо мне справлялись?

— Только о ваших деяниях и спрашивали, — отвечал капитан.

«Что ж, кажется, время пришло».

Кавалер повернулся к хозяину дома и спросил негромко:

— Друг мой, не найдётся ли у вас шести тысяч талеров, в я верну вам, как только доеду до дома.

— Найдётся, — отвечал купец. — Когда они вам понадобятся, сейчас?

— Завтра к утру.

— Будут, — заверил его господин Кёршнер.

И Волков тут же продолжил:

— Капитан, прошу вас ещё один раз съездить в Вильбург.

— Ещё раз? — удивился Рене. Кажется, у него были другие планы. Кажется, он хотел к жене, домой, но это Волкова не волновало:

— Да, нужно отвезти письма в Вильбург.

— Письма…? Для герцога?

— Нет, для других влиятельных персон.

— Но письма может отвезти и посыльный, — всё ещё не хотел ехать капитан.

— Посыльный не может отвезти деньги к канцлеру и министру герцога. А вам я доверяю, — закончил кавалер, вставая.

Он ушёл в свои покои и сел за стол.

Первое письмо он писал… Конечно же, графине. Брунхильда должна была знать, что у её сына теперь есть дом, и этот дом зовётся поместье Грюнефельде. Всякое о том поместье говорили, рассказывая о его доходности, скорее всего, привирали, но в том, что поместье даёт три, четыре, а может, и все пять тысяч талеров годового дохода, — в этом генерал не сомневался. Ещё хорошо было то, что расточительная Брунхильда, давно забывшая цену деньгам, не могла его ни продать, ни заложить, так как поместье принадлежало не ей, а четвёртому сыну графа Малена. Графиня же была лишь опекуншей. Волков, зная вздорный нрав Брунхильды, решил внести этот пункт в акт о собственности, после того как ему это посоветовали адвокаты.

Теперь же он писал ей об этом, приписывая, что пошлёт ей ещё и тысячу талеров.

«Отныне Георг Иероним Мален фон Грюнфельд, племянник мой, без дома не будет. И имя Грюнфельд будет носить заслуженно. В ответ же прошу лишь одного от вас, дорогая моя сестра. Я прошу, чтобы вы похлопотали у герцога о моём прощении, ибо не ищу я более ничего и ничего так страстно не желаю, как примирения с моим сеньором. В том на вас уповаю».

Втрое письмо он писал канцлеру герцога, господину фон Фезенклеверу. Писал он ему просто и без затей:

«Милостивый государь, думаю, что распря наша с герцогом ни мне, ни герцогу не полезна, и прошу вас похлопотать о прощении для меня. И во мне вы обретёте себе друга, а дому Ребенрее верного сторонника. И для ускорения дела посылаю вам посильное преподнесение, милости вашей ища».

Канцеру, зная его нрав и немалые запросы, кавалер решил послать три тысячи монет. Тут скупиться было нельзя, канцлер хоть и не женщина, к которой герцог благоволит, тем не менее человек, который видит Его Высочество ежедневно, который и влияние на него имеет. Пренебрегать фон Фезенклевером было никак нельзя.

Третье письмо он писал тому человеку, что уже когда-то хлопотал за него перед герцогом. Ещё тогда, когда герцог о кавалере и не знал даже. То был министр Его Высочества барон фон Виттернауф.

Да, тот самый с которым они познакомились в каком-то маленьком городишке, в каком-то трактире, когда барон просил его найти человека и важные бумаги в неприятном городе Хоккенхайме.

Его тоже генерал просил посодействовать в поиске высочайшего прощения. И учитывая, что Волков, хоть и нехотя, но подвёл барона, который рекомендовал его герцогу как человека нужного, генерал слал барону денег. Две тысячи монет. Тут опять нельзя было жадничать, может, барон и злится ещё на кавалера и помогать не станет, но денег нужно дать, хоть для того, чтобы не мешал. Ведь при дворе герцога у Волкова был старый недоброжелатель, и недоброжелатель весьма влиятельный, это был не кто иной, как обер-прокурор земли Ребенрее Вильгельм Георг фон Сольмс, граф Вильбург. Да ещё там же проживает старый и никак не помирающий от своего чревоугодия епископ Вильбургский. Ещё тот ненавистник кавалера.

Так что жалеть денег было нельзя, даже нейтральная позиция барона была кавалеру надобна.

«Две тысячи монет, думаю, расположат ко мне барона, пусть берёт, не жалко, лишь бы дело выгорело, лишь бы получилось замириться с герцогом».

С письмами было покончено, и он, пытаясь платком оттереть чернила с пальцев, пошёл в обеденную залу, где и нашёл всех, и капитана Рене в том числе. Но нужен ему был сам хозяин дома.

Он отзывал его в сторону:

— Друг мой, есть ещё одно дело, которое не даёт мне покоя.

— Уж не распря ли с герцогом то дело? — догадался Кёршнер.

— Именно распря. Именно, — соглашался кавалер.

— И что вы хотите сделать, дорогой мой родственник? И чем я могу вам помочь?

Волков чуть помолчал, подбирая нужные слова, и сказал после:

— Думаю, неплохо было бы… Да, было бы совсем неплохо, если бы от города к герцогу поехала делегация из видных горожан.

— Что ж, сия мысль хороша. Готов вам в том содействовать, готов даже сам, среди других, поехать к герцогу, чтобы просить его вас простить.

А вот это Волкову было не нужно. Купец, если случится аудиенция у герцога, будет решать ещё и свои дела, будет говорить о возврате долга, чем может обозлить курфюрста. Нет, этого допустить никак было нельзя, но при этом нужно было постараться переложить расходы делегации на Кёршнера, Волков и так уже потратился на подарки для сановников двора Его Высочества, сильно потратился.

И он сказал:

— Нет, все знают, в том числе и при дворе, что вы мой родственник, скажут «рука руку моет», дело, скажут, родственное. Нет, я хочу, чтобы вы всё организовали, но сами не ехали. Пусть иные едут, и пусть поедет бургомистр.

— Бургомистр? — удивился купец. — Человек он не наш, он человек графа покойного.

— Так и есть, но граф уже помер, а вчера бургомистр искал со мной встречи и в разговоре искал примирения, вряд ли он откажет вам, если вы его попросите.

— Хорошо, я займусь этим, — сказа Кёршнер. — Сам не поеду, но полдюжины достойных людей для делегации подберу.

— Попросите банкира Райбнера, он не откажется. Он очень хочет участвовать в финансировании строительства дороги, так пусть заслужит, — Волков сказал это специально, он знал, как отреагирует купец, и тот повел себя согласно ожиданиям генерала.

— Вы думаете передать строительство дому Райбнеров? — Кёршнер был и удивлён, и огорчён одновременно. — Я сам рассчитывал поучаствовать в этом деле. Кажется, мы говорили о том, и вы, кажется, были не против.

— Я не могу передать строительство дороги до моей границы Райбнерам, то может делать только город, но я могу передать строительство дороги от моей границы до Эшбахта. И даже до Амбаров. Мало того, я дам вам возможность строить склад и лавку у пристаней. А ещё буду просить вас участвовать в строительстве кузнечной мельницы на реке. Говорят, то дело очень прибыльное.

— Ах вот как? — Кёршнер сразу успокоился, мысль о складах на берегу и о водяной мельнице ему сразу понравилась. Он даже уже стал прикидывать в уме разные суммы, что было видно по его лицу. И Волков, конечно, не стал ему говорить сейчас о процентах и расходах, а остудил фантазии купца иным:

— Но всё это станет возможным только после того, как герцог меня простит. Сами понимаете, строить всё это на земле, которую сеньор может вдруг отнять, неразумно.

— Да-да-да, — кивал купец. — Сие всякому ясно. Я займусь этим делом, соберу достойных людей и отправлю их к курфюрсту.

— Я буду вам очень признателен, и коли дело выгорит, то вы о том не пожалеете, — обещал ему кавалер.

Кавалер сел за стол, пил вино, ожидая уже поспевающего ужина, он размышлял о своём — хотя и кивал головой, соглашаясь то с Кёршнером, то с Рене, то с дамами. Генерал думал об успехе дела, последнего дела, что ему предстояло разрешить, прежде чем он начнёт спокойную жизнь мирного помещика. Он понимал, что, посылая делегации и подкупая окружение курфюрста, он не гарантировал себе успеха. Нет, конечно, герцог — человек в интригах и политике искушённый, это не мальчишка-граф, которого и запугать, и уговорить можно. Но Волков не был бы самим собой, если бы не приготовил ещё один весьма веский довод. Как говорили трактирные шулеры, у него был один туз в рукаве. А может, ещё и парочка.

Глава 50

Хоть и выехали из города рано, хоть и ехать старались быстро, но дорога к его пределам была так разъезжена, так плоха, и столько на ней было возов и телег, что приехали они уже совсем после обеда. Даже ближе уже к ужину. Госпожа Ланге, серая от дороги лицом, сразу ушла к себе в покои, а ему выпало говорить с женой.

Вернее, слушать упрёки её и слёзы. А рыдать она начала сразу, как он сапоги снял. И причина рыданий была одна: отчего он, муж её, вероломную женщину с собой на пиры берёт, а ею, женою законною, брезгует. И что бы он ей ни отвечал, как бы ни говорил ей, что её плод для него весьма важен и что дорога для женщины на сносях место не лучшее, Элеонора Августа, выслушав его, тут же начинала всё по новой: беспутная была с вами на балу, подарки привезла, аж в карету не влезают, а Богом данная жена в обносках ходит, рубахи лишней не имеет. И всё это потому, что мужу она не любезна. И снова потоки слёз и сетования на долю нелюбимой жены.

Всё это долго он выслушивать просто не мог, встал и ушёл на двор под крики госпожи Эшбахт:

— Вот, и посидеть с женой не желаете, только приехали, а уже уходите, лишь бы со мной не быть, словно я прокажённая или в коросте.

А на дворе его ждут просители, Мильке, оказывается, привёл от рыбацкой деревни всех лошадей, сдал под роспись управляющим, кроме тех двадцати, что генерал велел оставить для себя, также помог майору Рохе притащить в Эшбахт все подводы и уже переговорил с архитектором, чтобы тот взялся сделать для подвод навес, а для лошадей хорошую конюшню. Мало того, Мильке развеял уныние генерала, которое навела на того глупая жена, тем что попросил у Волкова дозволения жить в его пределах и взять у него в пользование землю.

— У меня жить думаете? — спросил Волков, еле сдерживая радость и желание сразу согласиться.

— Да, — отвечал молодой капитан. — Характер у вас, господин генерал, тяжкий, но ежели стараться, не трусить и быть честным, то при вас вполне можно состоять, да ещё вы и удачливы невероятно, не зря солдаты зовут вас Дланью Господней. В общем, если дадите мне столько же земли, сколько давали другим своим офицерам, хотя бы две тысячи десятин, то дом я поставлю и пару мужиков прикуплю, деньги у меня сейчас есть. Доля моя за две прошедшие компании была хороша, несмотря на то что пограбить Мелликон мне не довелось.

— Будет вам пара тысяч десятин, — обещал кавалер, такой офицер штаба, такой квартирмейстер, в любом войске был необходим. — А где думаете дом ставить?

— Приглянулась мне рыбацкая деревня, — отвечал медленно Мильке, как бы размышляя.

— Рыбацкая деревня? — удивился Волков. Место было самое далёкое и от Эшбахта, и от Амбаров. Впрочем, это кавалера устраивало, у него у самого были виды на рыбацкую деревню.

А капитан пояснял:

— Место там тихое, спокойное. Мне там по душе.

— Хорошо, впрочем, если вы передумаете, так скажите мне о том. Кстати, а ваш товарищ, капитан Дорфус, не думает у меня поселиться? — Волков был бы не против, чтобы и этот офицер жил тут же. Всякое может случиться, он не хотел бы снова воевать, но кто может заречься от войны, не сам начнёшь, так за тебя начнут, вдруг придётся сесть в седло, и тогда такой человек, как капитан Дорфус, был бы очень кстати.

— Я его уговаривал, — отвечал Мильке, качая головой, — предлагал строить дома рядом, но у него в Геберсвилле невеста с домом, а у тестя выгодное дело, так что он отказался.

— Жаль, — сказал кавалер, впрочем, что уж Бога гневить, он и Мильке был рад.

Кавалер после поговорил ещё с одним человеком, то был приезжий пивовар, который просил у хозяина разрешения поставить пивоварню у западного ручья, у того, что за солдатским полем, так как вода там хорошая. Волков подумал, что дело это хорошее, тем более если он надумает ставить тут ещё два постоялых двора. Но нужно было поговорить о цене и процентах. Надо было подумать. Поэтому решил он с пивоваром встретиться на следующий день.

А тут как раз и Ёж по двору проходил, в одной руке крынка молока, в другой полкруга хлеба. Не был похож этот мошенник на того, кто ужинает молоком.

— Это ты кому понес? — спросил кавалер.

— Так этому… Разбойнику, сегодня ещё не кормили его. Вот взял…

Тут генерал и вспомнил про бриганта. Совсем дела его закружили, совсем он про него забыл, и эти два болвана, Сыч да Ёж, ему про него не напоминали.

— На старой конюшне он?

— Ага, там всё сидит, — сказал Ёж.

Волков подумал, что это недалеко, но идти туда пешком, хромать через всю деревню ему не хотелось, и он сказал:

— Господин Фейлинг, прошу вас, оседлайте коней, хочу ещё раз поговорить с бригантом.

Ёж поспел туда вперёд них, уже раздобыл лампу, разжёг её, и в старой конюшне, с её маленькими окнами, в сгущающихся сумерках был хоть какой-то свет. И в этом свете у стены сидел человек, разбойник был совсем чёрен от многодневной грязи. Зазвенел цепью.

— Я вижу, вы тут с Сычом взялись вшей разводить, — зло сказал Волков Ежу, — велел же мыть вам его хоть иногда.

— Так вроде давали ему мыться, — оправдывался Ёж. — Одёжу ему стирать давали.

Волков морщился: ещё и вонь хуже, чем из солдатских нужников.

Нехороший то знак.

— Недоумки, хворь хотите развести мне в моей деревне.

— Да мы…

— Молчи, — прервал его Волков, сам наклонился к бриганту: грязь, одежда от грязи истлела, сам разбойник — кожа да кости, совсем исхудал. — Эй, слышишь меня?

— Слышу, — глухо отвечает бригант.

— Значит, человек тот, что тебя нанял, был сед, и голос у него был как у ворона?

— Я уж и позабыл про него, — говорит разбойник хрипло и не поднимая головы. — Не помню, каков он был.

— Нет уж, ты не забывай, завтра поведу тебя в место одно, поглядишь на человека, послушаешь его и вспомнишь, скажешь, он это или нет.

— Как скажите, господин, — разбойник снова звенит цепью.

— Ёж. — говорит кавалер.

— Да, господин, — откликается тот.

— Помой его сейчас и покорми как следует, и завтра на рассвете покорми, и завтра со мной пойдёшь, будешь его сторожить, — он оборачивается к дверям. — Максимилиан!

— Я здесь, генерал, — прапорщик подпирает стену у входа.

— Вечер уже, но вы возьмите кого-нибудь да поезжайте по корпоралам, пусть найдут охотников человек пятьдесят, скажите, что дело пустяковое, без войны всё будет, считай, прогулка, и чтобы мушкетёров было из них человек двадцать. Скажите, что по полталера всякому, кто пойдёт со мной.

— Хорошо, генерал, сейчас займусь.

— Скажите, чтобы завтра к рассвету были тут.

— Хорошо, генерал.

Ночь уже на дворе, сейчас бы не в седло залезать, а в перины. Максимилиану, конечно, не хотелось никуда ехать, будить кого-то, говорить с кем-то, но раз сеньор велел, что уж поделать, и в ночь пойдёшь, и в дождь. Такое оно, дело солдатское.

Выйдя из конюшни и проходя у входа в старый дом, где теперь проживали молодые господа, а заодно и отец Семион, кавалер как раз с ним и встретился. Тот стоял прямо на пороге дома, с лампой, в простой сутане, видно, вышел посмотреть, что тут на дворе за люди собрались на ночь глядя. А кавалер его и приметил:

— А, это вы, святой отец.

Он остановился. Когда никого вокруг не было, кавалер по старой памяти говорил попу «ты», но когда кто-то был, чтобы сана не унижать, обращался вежливо, а на богослужении и перстень монаха поцеловать не брезговал, вот и сейчас, когда народа было предостаточно, Волков ему ещё и поклонился коротко.

— Доброй вам ночи, господин Эшбахт, — отвечал ему отец Семион так же вежливо, ещё и осеняя святым знамением господина кавалера. — Вы всё хлопочете. Это правильно… Истинный хозяин в пределах своих покоя не знает ни днём, ни ночью.

- Верно, верно, — Волков даже засмеялся, он точно покоя не знал в своих пределах, и вместо того, чтобы спать ложиться, бродил по округе, ожидая, пока жена уляжется. — Так и есть, покоя мне нет даже в доме моём.

Волков был доволен участием святого отца в переговорах с горцами, деятельность его поначалу была вялой, он словно боялся чего-то или просто вникал в происходящее, всё больше тогда он сидел да слушал с видом насторожённым, но по ходу действия его участие становилось всё более заметным и полезным, а к концу так он и сам брал слово, и речи его были и вполне хороши, и носили смысл сугубо примирительный, и горских депутатов совсем не злили. Что ни говори, а этот монах был вовсе не глуп, хотя и имел множество недостатков для своего сана.

Кавалер остановился и подумал, что и завтра отец Семион может ему пригодиться. В любом случае, присутствие священника среди людей генерала делу придавало вид официальный.

— Завтра думаю я соседа нашего посетить, — начал Волков.

— Что ж, сие предприятие нужное, даже богоугодное, надобно поддерживать хорошие отношения со всеми господами, что живут поблизости.

— Да уж, надо, надо…, - задумчиво продолжал генерал. И закончил свою речь неожиданно для священника: — Прошу вас завтра со мной ехать, дело предстоит непростое. Едем не пировать.

— Непростое? — в голосе отца Семиона прозвучало разочарование и сожаление о том, что в этот недобрый час дёрнул его чёрт выйти на крыльцо дома.

— Да, непростое, будьте добры быть до рассвета готовы, — сказал кавалер и, не дожидаясь согласия, пошёл к коню.

— У меня крестины на завтра планировались, да ещё и служба… Утренняя. Может, брат Ипполит с вами поедет, — робко предлагал монах, уже и не видя в темноте Волкова.

— Нет, — обрезал тот из темноты, — молод Ипполит, вы мне надобны.

А утром кавалер был уже при доспехе и, когда вышел на двор, спросил у Максимилиана:

— Люди готовы?

— Двадцать шесть человек лишь пошло.

— Двадцать шесть? И всё?

— Больше никто не захотел идти, — отвечал прапорщик. — Двадцать шесть человек и этих просить пришлось. Зажирел народ, ваши полталера им ни к чему после того, как они добычу за две компании разделили. Теперь их долго не поднять будет.

Волков вздохнул, Максимилиан был прав: теперь у людей деньги есть, поля им нарезаны, кто кирпич с черепицей ещё жжёт, домишки появились, а в них, как водится, бабы завелись, дети, зачем им походы.

«Ладно, двадцать шесть человек при восьми мушкетах, да гвардейцев шестнадцать при сержанте, да господ из выезда четверо вместе с прапорщиком, и так немало».

Он огляделся:

— Еж, а где наш коннетабль?

— Господин Ламме сказал, что у него и тут дел по горло, сказал, чтобы с вами я ехал, — невесело отвечал помощник господина Ламме, сам оглядывая, куда и как к седлу прикрепить цепь, которой был скован разбойник.

«Мерзавец, никаких дел у него нет, просто не захотел ехать господин коннетабль».

В общем, ждать было больше нечего, дорога была непростая, честно говоря, за солдатским полем дороги уже как таковой и не было, а до домика отшельника так и вовсе было бездорожье, так что нужно было выдвигаться.

У лачуги несчастного растерзанного монаха Волков остановился, спешился, огляделся. С усмешкой заметил, что Еж уже шёл пешком, а бригант ехал на его коне.

— Так я побоялся, он сдохнет, не дойдя до места, — сообщил Ёж, заметив его усмешку. — Уж больно ослаб.

— Смотри, чтобы не сбежал.

— Да куда ему, он и в седле-то сидит еле-еле.

Волков пошёл к домику монаха-отшельника, дверь висит, а в доме ничего, клетка была железная, так и её утащили. Железо денег стоит. Кладбище за лачугой заросло, трава выше ограды каменной. Нет человека, и дикость природная своё сразу берёт.

Волков сел на коня и поехал дальше на запад.

Ещё до обеда отряд спустился с холма, перешёл большой овраг и из зарослей барбариса выбрался на хорошую дорогу, что вела на юг. Отсюда до замка миля, не больше. Его уже и видно.

Ещё издали он увидел, как люди при приближении его отряда стали запирать ворота замка. Они и вправду закрывали ворота, спешили и не пустили в замок даже мужика на телеге, торопились, словно увидали приближающегося врага. Это ещё больше укрепило его в плохих мыслях. Он остановился и, привстав в стременах, поднял руку:

— Стрелки в линию, ружья заряжать, фитили запалить. Доспехи надеть. Господин Фейлинг, мой шлем. Сержант Франк, возьми четверых людей, поезжай вокруг замка, посмотри, есть ли где ещё ворота или двери.

— Да, господин, — откликнулся сержант.

— Никак вы воевать надумали? — спросил Максимилиан, надевая шлем.

— Не я, — отвечал генерал, — не я им ворота запирал.

Когда всё было готово, он двинулся вперёд, пытаясь вспомнить, сколько же было у барона людей, помимо покойного кавалера Рёдля. За ним в тридцати шагах шли солдаты с алебардами и копьями, и сразу после них стрелки. А после ехал на коне Ёж, таща за собой на цепи разбойника. И замыкали колону гвардейцы генерала. А уже за ними ехал на своём муле и отец Семион.

Он подъезжал с плохого места, с северо-востока, то есть солнце светило ему как раз в глаза. Так можно было прозевать арбалетчика на стене и получить в лицо арбалетный болт, а закрывать забрало не хотелось, жара стояла такая, что и без шлема дышать было нечем. Он просто поднял руку, словно закрывал глаза от солнца. Так и поехал к стене. Не доехал он, как заметил над приворотной башней тень, и ещё одну, ему было плохо видно, кто там, но он услышал голос, который слышал уже не раз:

— Это опять вы, разбойник! — донеслось с башни. — Какого дьявола вы приволокли сюда своих бандитов? Что вы задумали, негодяй?

«Негодяй… Бандитов… Разбойник».

Голос был злой… И да, он не ошибся, в голосе так и слышались раскатистые нотки. Словно за человеком подкаркивал старый ворон. А тут сзади к генералу ещё подбежал и Ёж и сразу сказал:

— Господин, бригант говорит, что голосок-то похож на голос того господина, что его нанимал.

— Похож? — переспросил кавалер. Он и сам уже это знал, задал вопрос скорее для размышления.

— Ага, разглядеть он человека не может, но говорит, что голос его.

А с ворот опять доносился этот вороний голос:

— Я вас ещё раз спрашиваю, какого чёрта вам нужно на нашей земле? Зачем вы пришли, если было вам сказано сотню раз, что барон вас не примет? Или вы разбойничать надумали?

— Верлингер, — наконец ответил кавалер, — хватит уже нести чушь, я всё знаю, я знаю, что барон давно не болен, но сейчас я пришёл не за ним. Я пришёл за вами. Я знаю, что это вы наняли бригантов из Вильбурга, чтобы они убили меня, слышите, Верлингер, вы ведь, кажется, и сами из Вильбурга?

— Дурь! Вы пьяны, что ли?

— Ну да, пьян, конечно, — Волков поворачивается к Ежу и кричит: — давай его сюда!

Тот бегом кидается к разбойнику, хватает его за цепь и тащит так рьяно, что бригант едва не падает на бегу.

— А ну отвечай, разбойник, этот человек тебя нанимал? — спрашивает Волков, когда бригант оказывается рядом с ним. — Этот человек платил тебе деньги за мою смерть?

— По голосу этот, — отвечает разбойник, не поднимая головы. А сам тяжело дышит.

Но этот ответ кавалера не устраивает, он выхватывает у Ежа цепь, дёргает её с силой:

— А ну говори так, чтобы он на башне тебя услышал!

— По голосу я его признал, — говорит бригант.

— Что там щебечет этот бродяга? — доносится с башни.

— Громче, громче! — ревёт Волков. — Ори, чтобы он тебя слышал! Говори, кто тебя нанимал!

— Это тот человек, что сейчас говорит сверху, — что было сил кричит ослабевший бандит, — это он меня нанял, я его признал по голосу. У него большой дом рядом с храмом святого Андрея-крестителя в Вильбурге.

— Эй, Верлингер, вы слышали? Имеете ли вы дом у храма святого Андрея? — орёт кавалер, пытаясь задрать голову в шлеме так, чтобы видеть верх башни.

Никто не ответил ему на сей раз. И это ещё больше укрепило кавалера в правильности его мыслей, он был доволен, чуть подождал и продолжил почти радостно:

— Какого же дьявола вы замолчали, Верлингер, отвечайте, зачем вы нанимали убийц, чем я вам помешал? А? Говорите! Чем? Разве тем, что хотел увидеть барона, который очень, очень болен, так болен, что может встать с кровати лишь для того, чтобы поехать и поохотиться?

И снова ему никто не отвечал. Но теперь это его уже мало беспокоило, он теперь боялся лишь одного, он опасался того, что Верлингер сбежит, может быть, и с бароном вместе. Быстрее бы сержант Франк вернулся с объезда замка.

— Выходите подобру, Верлингер, иначе я возьму замок штурмом, сегодня же я обложу его, уже к ночи тут у меня будет две сотни людей, а завтра к полудню я притащу сюда пушки, день, может два, и я пробью проломы в стенах или выбью ворота, я войду, схвачу вас и повешу, повешу как убийцу, как поганого вора или конокрада, вон на том дереве, — кавалер указал рукой на ближайшее, весьма кривое и весьма уродливое дерево, что стояло у дороги, — а если вы выйдете сами, обещаю передать вас суду города Малена, где было совершено злодеяние, где был убит честнейший из людей, которого я знал, кавалер фон Клаузевиц. А замок ваш, если не откроете ворота… разграблю и спалю к чёртовой матери. Что вашему роду будет большим позором.

Ему было не очень-то удобно, сидя на коне, смотреть вверх, доспех и шлем ограничивали ему видимость, но это он увидал. Прямо на фоне неба, рядом с зубцом башни, появилась дуга арбалета.

— Арбалет! — тут же крикнул Максимилиан за его спиной.

«Ах ты, старый чёрт!»

За себя он ни секунды не волновался, доспех его был прекрасен, но вот разбойник, бригант, был и так слаб. Чтобы Верлингер не убил свидетеля, кавалер дёрнул за цепь, подтягивая бриганта к себе поближе, да ещё и коня чуть развернул, чтобы собой и конём закрыть свидетеля.

«Коня не погуби мне, мерзавец!»

Он разозлился, думая, что конь стоит без всяких натяжек сто талеров. И очень будет жалко потерять коня или лечить его потом.

Но ничего не произошло. Только сверху раздался молодой голос, голос сильного человека, чистый и без всякого карканья:

— Эшбахт, нет нужды для войны. Я открываю ворота.

Волков, всё ещё прикрывая собой бриганта, поднял голову, он ничего не мог толком разглядеть, так как смотрел вверх, почти на солнце, но он и так знал, что там наверху, на башне, стоял сам Адольф Фридрих Балль, барон фон Дениц.

Глава 51

На всякий случай Волков велел Ежу увести бриганта подальше, а сам стал ждать. И слушать. На башне говорили, вернее, спорили, едва не переходя на крик, но через шлем и через подшлемник слов кавалер разобрать не мог. Барон спорил со стариком, вот и всё, что из этого жаркого разговора понял Волков.

Потом всё стихло. Прошло ещё какое-то время. Волков уже начинал думать, что придётся всё-таки брать замок штурмом, как наконец грохнул за воротами засов. Потом ещё раз, и наконец старые створки поползли в разные стороны. Там, в темноте башни, поначалу проявилось светлое пятно, и из ворот вышел сам барон. Именно вышел, а не выехал на коне, был в простой белой рубахе и тёмных панталонах, даже чулок на нём не было, лишь туфли на босу ногу, словно прогуливался он по двору своего замка или шёл из покоев в покои. Только сейчас, когда на бароне было мало одежды, кавалер понял, насколько тот хорошо сложён, да ещё и красив. Именно красив, той мрачной мужской красотой, что начинается в развороте широких плеч и заканчивается грубоватыми, но правильными чертами лица.

Этот записной турнирный боец, завсегдатай балов и пиров, был на удивление хорош собой, и статью, и челом.

— Какой же вы упорный человек, Эшбахт, — подойдя ближе, сказал барон, притом не протянул руки для рукопожатия, хотя раньше при встрече протягивал. — Своим неотступным упрямством довели моего дядю до греха. А ведь он честный и добрый человек.

Говорил он всё это с усмешкой, даже игриво, словно всё это было для него забавой. А Волков был даже благодарен, что барон не протянул для рукопожатия руки, не то генералу пришлось бы протянутую рыцарскую руку отвергнуть.

— Ваш дядя убийца, — сказал кавалер строго, он не собирался слезать с коня, так и разворовал с фон Деницем сверху, ничуть не заботясь о вежливости. — Смерть прекрасного человека, кавалера фон Клаузевица, — это заслуга вашего дядюшки.

— Нет, не его, — вдруг заявил фон Дениц.

— Будете оспаривать? Глупо. У меня есть свидетель, и ему я доверяю больше, чем вам.

— Нет, оспаривать не буду, но в смерти вашего рыцаря я и вы виноваты больше, чем мой добрый дядюшка, — произнёс барон. И прежде, чем Волков успел возразить, пояснил: — Вы своей глупой настойчивостью, а я тем, что попросил дядю вас убрать от меня. Вот так всё и сложилось.

— Вижу я, что вы очень хладнокровный человек, — произнёс кавалер. Он не знал даже, с чего начать, ведь вопросов у него было много. Наконец он нашёл, что спросить: — Это вы убили монаха? Того, что жил в пустоши, между моими и вашими владениями?

Тут барон вдруг повернулся к Максимилиану, который внимательно слушал их разговор, и, дружелюбно улыбаясь ему, произнёс:

— А я вас хорошо помню, мой молодой друг, даже лучше, чем вы думаете.

Прапорщик растерялся, как ребёнок, он не знал, что ответить, и посмотрел на кавалера словно ища помощи. Но и Волков не нашёлся, что сказать, и барон продолжил:

— Молодой господин, не могли бы дать нам с кавалером возможность побеседовать наедине?

А Максимилиан опять посмотрел на Волкова, мол, что мне делать?

— Прапорщик, оставьте нас, — сказал генерал.

— О! Вы уже прапорщик! — удивился барон. — Как летит время, кажется, недавно вы сидели на дереве, и от вас, уж простите меня, попахивало страхом и мочой, и вдруг вы уже прапорщик.

Теперь Максимален взглянул на барона уже весьма зло, от первой озадаченности и следа не осталось. Волков побоялся, что он разговорчивого барона и мечом может рубануть, но прапорщик выполнил распоряжение генерала и отъехал от них.

— Ну, — продолжал Волков, — это вы убили святого человека? Отшельника?

— Святого человека? — как-то странно переспросил фон Дениц. Как будто поначалу не понял, о ком говорит кавалер. А потом согласился: — Ах да, это я его убил.

— Он знал, кто вы? Он знал, что вы…, - Волков был из тех людей, что мог легко сказать в лицо человеку, что думал о нём, но тут отчего-то постеснялся закончить речь.

— Что я зверь? — договорил за него барон. — Да, он это прекрасно знал. А как вы, Эшбахт, догадались, что он знал?

— Не знаю, — отвечал Волков, — может, из-за того, что он тут жил и всё видел, а может, из-за клетки, в которой он от вас прятался.

— Прятался от меня? — барон ухмылялся. — Нет-нет, он в ней прятался не от меня.

— А от кого же? — Волков вдруг подумал о том, что барон не единственный в округе зверь. От этой мысли ему стало не по себе.

«Неужели придётся ещё кого-то искать?».

— Он прятался от себя, мой дорогой сосед, от себя, — спокойно и с улыбочкой произнёс барон. И видя недоумение кавалера, продолжал: — От себя, от себя. Представляете? Когда он чувствовал приближение времени, он запирал себя в клетку и ключ бросал рядом, звериной лапой он не мог его поднять и открыть дверцу клетки, так он и пересиживал метаморфозу.

«Господи, какая же жара, я сейчас сварюсь в этом шлеме».

Кавалер так растерялся от услышанного, что даже не мог толком это воспринять, в это поверить. Но когда сказанное бароном дошло до него наконец, он привстал в стременах и крикнул:

— Монаха ко мне! Где отец Семион?

Тут же один сержант повернулся и тоже крикнул:

— Монаха к господину!

— Зачем вам поп? — сразу после этого помрачнел барон.

— Я хочу, чтобы наш разговор шёл далее в присутствии святого отца, — сказал Волков. — Так будет правильно.

Он, правда, боялся, что барон не захочет говорить при свидетеле, и готов был в таком случае продолжить разговор с глазу на глаз, но фон Дениц произнёс как-то устало:

— Ах да, я забыл… Вы же Рыцарь Божий, Инквизитор, вам без попа никак не обойтись… Ну хорошо, как вам будет угодно, пусть придёт ваш поп и слушает нас.

Отец Семион бежал к ним по пыльной дороге, подбирая полы рясы, не подъехал, а именно подбежал, запыхавшись, остановился:

— Что случилось, господин Эшбахт?

А Волков лишь повторил вопрос, обращаясь к барону:

— Барон фон Дениц, это вы убили монаха-отшельника, что жил на границе наших с вами владений?

— Да, это я его убил, — спокойно и даже легко отвечал барон, он сказал это так, словно признался в поедании отбивной.

— Господи, Господи, — крестился отец Семион. — Но за что же вы его убили, господин барон? Может, по несчастной случайности?

Волков посмотрел на монаха и едко заметил:

— По несчастной случайности барон разорвал его на куски, которые мы собирали по округе.

А фон Дениц продолжил всё с тем же своим спокойствием:

— Убил я его… Ну, потому что он попался мне под руку… Впрочем, я давно собирался его убить.

— Но за что же? — ещё больше удивлялся отец Семион. — Он же был святой, безобидный человек.

— Безобидный? — тут фон Дениц даже засмеялся. — А небольшое кладбище за домом этого безобидного человека вы видели, святой отец?

— Кладбище? — удивлённо перепросил брат Семион.

— Да-да, кладбище, такое маленькое и уютное, с небольшой такой оградкой. Оно было прямо за его домом.

— Видели, — отвечал кавалер.

— Откуда же, по-вашему, оно взялось, раз он был такой, как вы изволили выразиться, безобидный? — продолжал барон.

— Так вы же сказали, что он запирал себя в клетке, прежде чем стать… зверем.

— О да, — говорил фон Дениц, он сложил руки на груди и, кажется, был доволен тем, что его слушают, что может всё это теперь рассказать, Волкову казалось, что он торопится говорить, даже немного бравирует всем тем, что рассказывает. И барон продолжал: — Первый раз я его там и увидал, он как раз сидел в клетке и выл. Это было раннее утро, я поехал убить поросёнка себе на обед, как раз была весна, их вокруг было полно, вы же знаете, сколько там кабанов вокруг. А Рёдль отстал от меня по дороге, и я, подъехав к его лачуге, услыхал этот тоскливый вой, туман тогда стоял, солнце едва всходило, и мне, признаться, было от того воя не по себе, все знали, что тут обитает зверь, все о том только и говорили. Мне бы убраться оттуда, но я даже наедине с собой не желал праздновать труса. Пошёл в ту лачугу, чёрт меня дёрнул. И там в темноте его и разглядел. Увидел, как он превращался из зверя обратно в человека, хотел проткнуть его и стать победителем зверя, но пока я его рассматривал, он стал человеком. Худой был, жалкий. Мокрый весь, к коже щетина выпавшая липла. Ещё и смотрел так жалостливо. Я и не стал его убивать. Решил поговорить. А потом, может, отвезти в Мален, отдать его попам. Лучше бы я его тогда зарезал, — барон замолчал.

— И давно всё это было? — спросил кавалер.

— Семнадцать лет назад, — сразу ответил барон.

Кавалер и отец Семион переглянулись, оба были удивлены, барон не выглядел старше тридцати лет.

— И сколько же вам тогда было? — спросил Волков.

Фон Дениц усмехнулся, заметив их недоумение:

— Вот и я так же удивлялся, когда этот ваш безобидный человек сказал мне, что разговаривал с моим дедом, который погиб в битве при Гейнфильде, что была за десять лет до моего рождения.

— Ничего не понимаю, — тихо произнёс отец Семион. — Отшельник был вовсе не стар, как он мог говорить с вашим дедом за столько лет до вашей встречи?

— И меня это также тогда удивило, теперь-то я знаю, что звери живут очень, очень долго, — продолжал барон. — Ваш отшельник ещё сорок лет назад бедокурил в этих местах, он тогда был мелким купчишкой, без крыши над головой, а лишь с одной ручной тележкой разъезжавший по округе. Ездил тут, по пустошам, оставляя после себя кровищу да куски тел. А как на него стали думать, так подался отсюда прочь и вернулся через много, много лет тихим и праведным монахом.

— И вы не убили его? — спросил кавалер. Он оглядывался и видел, что всё внимание его солдат, а также проезжавших мимо мужиков приковано к ним. А со стен замка, помимо господина Верлингера, смотрят ещё и дворовые, и солдаты, и пара господ из выезда барона. Смотрят и ждут, чем эти разговоры закончатся.

— Нет, слишком много говорил с ним. А он был прекрасный рассказчик. Он многое знал. Он бывал в разных странах. И я стал приезжать к нему, часто просил его приехать ко мне. Все тогда удивлялись моей набожности, которой прежде не было.

— Неужто он нашёл, чем вас искусить? — спросил отец Семион.

— Нашёл. Да, нашёл. И я, по глупости своей, захотел узнать…

— Узнать, каково это не стареть? — спросил кавалер.

— Да, я не хотел стареть. Я думал, что сто лет молодости мне понравятся. А ещё я хотел узнать силу.

— Силу?

— Да, небывалую силу, нечеловеческую. И я попросил его… принять меня. Сам попросил, хотя уже знал, что людишки опять стали в округе пропадать.

Волков тем временем, изнемогая от жары, подозвал к себе Максимилиана, жестом просил у него флягу с вином и, взяв её, стал с удовольствием пить и слушать рассказ барона, Максимилиан же не отъехал после этого и тоже слушал, раз барон больше не гнал его.

— И что же это за сила такая? — уточнил святой отец.

— О! — барон говорил это, вспоминая, а вспоминал он с видимым удовольствием. — То не объяснить простыми словами, разве птица может рассказать бескрылому о полёте? Ну разве вот что поможет: я мог от полуночи в самую короткую ночь отсюда добежать до Малена, на обратном пути заскочить в вашу землю, Эшбахт, добежать до реки и до рассвета вернуться к своему замку, и всё это не остановившись ни разу, не задыхаясь от бега, не боясь себя загнать.

Волков смотрел на него и уже начинал думать, зачем этот человек всё это рассказывает, словно похваляется перед ним, стоя здесь, на дороге, прямо на жаре. Уже и конь кавалера стал потряхивать головой, водить ушами, топтаться на месте — верный признак, что пить хочет.

А барон всё не унимался:

— И этой силой словно упиваешься, и голод тебя мучит неотступно, и запахи, запахи тебя ведут лучше всякой дороги, и не важно тебе, скот это или человек, а уж если найдёшь себе пищу, то нет ничего вкуснее горячего мяса с кровью. Ничего.

Кавалеру всё это слушать надоело — как только попы выслушивают покаяния? — впрочем, рассказ барона на покаяние совеем не походил. И чтобы хоть как-то остановить рассказ, кавалер и спросил у барона:

— А голову дружка вашего Рёдля вы сожрали? Мы голову его так и не нашли.

Отлично спросил, как хлыстом полоснул фон Деница. Барон осёкся, посмотрел на Волкова недобрым взглядом и ответил:

— Нет, голову его я не ел и убил его случайно. Он был мне большим другом…

— Знал о ваших проделках. Ясно. И как же так вышло, что вы его убили? Друга-то?

— Я ранен был у оврагов, рана была весьма тяжела, думал, помру, глаз уже не видел ничего, а кровь вся из раны так и текла в глотку, текла и никак не останавливалась, прилечь было нельзя, сразу начинал кровью захлёбываться своей же…

— Понятно, понятно… Рана случилась неприятная, дальше что?

Опять барон смотрел на кавалера зло:

— Я просил его отвезти меня подальше от людей и ждал ночи, чтобы оборотиться, во звере я любую рану переживал легко и исцелялся уже к утру. Вот к ночи он помог мне разоблачиться от доспеха и одежд, и я стал превращаться…

— А разве не надобно зверю полнолунье? — робко перебил фон Деница отец Семион. — Или в ту ночь оно и случилось?

— Никакого полнолуния не нужно, сказки это, глупость, чаще всего это как с женщинами, приходит само и разом, да, как с женщинами, вроде живёшь себе, живёшь, кругом бабы, даже и красивые, а ты их и не замечаешь, неделю или две может так быть, а потом вдруг увидишь нагнувшуюся на огороде крестьянку, и всё, огонь в груди, но когда нужно, можешь и сам в себе огонь разжечь, так и тут, я даже научился и днём оборачиваться, хотя ночью, конечно, легче это делать.

— За что убили вы монаха? — Волкову уже надоело всё это, он хотел покончить с делом.

— За то, что не сказал мне, как тяжка будет эта вечная молодость. И какова будет плата за силу. Ничего он мне плохого не сказал, прежде чем прокусил мне руку.

— А в чём же тяжесть вашей жизни? — поинтересовался священник.

— В том и дело, что жизни и не осталось у меня, живёшь… как скот, влачишь существование от одного обращения до другого, ждёшь ночи, изнываешь, стараешься спать больше, и вино, и женщины… Всё неинтересно, жизнь протекает в ожидании, а вокруг тебя всё чаще и чаще появляются настырные рыцари божьи, — барон в который раз нехорошо поглядел на Волкова, — вот и ждёшь, когда до тебя доберётся какой-нибудь Инквизитор.

— Отчего же вы не уехали, не сбежали? — спросил его кавалер.

Тут уже барон поглядел на него даже с высокомерием, даже, может быть, с презрением:

— Я барон фон Дениц! Владетель поместья Балль! Я не торговец, скитающийся с тележкой, мне некуда бежать с моей земли.

— Собирайтесь, барон фон Дениц, владетель поместья Балль, — сказал кавалер. — Я отвезу вас в Мален. Там вы дождётесь комиссии из Ланна, это попы умные будут, им всё и расскажете.

— Нет, никуда я не поеду, — спокойно отвечал барон, сам тем временем подходя к коню кавалера и беря его под уздцы. — Я прошу вас, кавалер, свершить правосудие прямо тут, не хочу умирать от рук палача.

Волков даже растерялся на мгновение. Не знал, что и сказать поначалу. Но подумал, что для него приезд Святой Инквизиции в город — а приедут скорее всего товарищи и братья епископа Бартоломея — и да сам процесс будут весьма полезны, это ещё раз прославит его и укрепит его репутацию, в том числе и перед герцогом, поэтому он сказал барону:

— Нет, уж больно много вы натворили зла, пусть спросится с вас за всё, на то и придумана Святая Комиссия, пусть всё решит Инквизиция, а я вам не судья. А чтобы вы ночью не обернулись зверем и снова кого-нибудь не убили, велю я вас заковать в цепи.

Вот тут насмешливый и заносчивый барон вдруг испугался. Лицо его сразу потеряло всякую беспечность, и кавалера это порадовало:

«Что, боишься, барон, Инквизиции?».

— Я рассчитывал на то, что имею дело с истинным рыцарем, — проговорил фон Дениц. — Потому и не пытался сбежать.

А Волков уже думал о том, как к цепи разбойника приковать барона, если поблизости нет ни одного кузнеца, но его раздумья прервал отец Семион, он подошёл к коню кавалера и жестом просил того наклониться пониже, чтобы слова его никто другой не услыхал, и сразу после этого заговорил тихо:

— Слышал я от братьев-священников неоднократно, что сеньоры всех окрестных земель вас, кавалер, не жалуют. Может, не нужно настраивать всех ещё больше против себя? Барон человек их круга, не всем сеньорам понравится, что вы передали его Святой Комиссии. Вернее, всем им это не понравится.

— Вся их неприязнь была из-за графа, а графа уже нет, — Волков хотел поначалу, отмахнуться. Но вспомнил, что брат Семион — человек весьма дальновидный и умный, и спросил на всякий случай: — А может, у тебя ещё есть причина просить за барона?

Отец Семион сначала поджал губы, словно говоря: неужто вы сами не понимаете? Но так как кавалер всё ещё ждал его ответа, сказал:

— Нашего отшельника уже причислили к лику святых, объявят о том и внесут его в поминания к Рождеству; в нашу часовню, что мы построили, и так люди идут со всей округи, а как его признает Матерь Церковь, так втрое чаще будут приходить паломники.

«Ах, вот откуда у тебя та твоя сутана из бархата, цепь из серебра, часовенка-то, видно, прибыльна».

Впрочем, поп был безусловно прав, а отец Семион и продолжал:

— Только Господу то известно, что наболтает там святым отцам господин барон, уж лучше пусть он тут умолкнет. Да и вам это поможет сойтись с другими сеньорами, я уж о том позабочусь, расскажу священникам из соседних приходов, что вы барона хотели сдать в Инквизицию, но он вас так просил этого не делать, так просил вас о рыцарском поступке, что вы, долг свой пред Церковью презрев, согласились на его мольбы.

«А поп прав, может, так даже и лучше будет. С господами нужно мириться. Да и не хочется лишаться своего святого, который приманивает ко мне богомольцев со всей округи».

Он выпрямился и вздохнул, и уже после произнёс, обращаясь к барону:

— Хорошо, фон Дениц, я не буду передавать вас Инквизиции, хотя то мне ещё скажется, и из милосердия выполню вашу просьбу.

— Я знал, что вы истинный рыцарь, друг мой, — с облегчением произнёс барон.

«Нет, не друг я вам».

Волков посмотрел на него с неприязнью и ответил:

— Примите причастие и исповедуйтесь. Только не тяните с этим. Отец Семион, исполняйте свой долг.

— Может, мне оно и не нужно, причастие, — отвечал барон. — Да и исповедался я уже перед вами.

— Нет, всё должно быть исполнено по канону. Я Рыцарь Божий, иначе я не смогу исполнить то, о чём вы просите, барон, — строго сказал кавалер.

Без единого слова барон и священник отошли к тому самому кривому дереву, которое Волков уже для себя отметил, как удобное и запоминающееся место. Пока барон снова что-то рассказывал попу, Волков слез с лошади, вытащил из ножен меч. Осмотрел его лезвие. После ремонта оно было всё ещё отлично наточено, а сам меч, кажется, стал чуточку тяжелее. Господин Фейлинг уже поспешил к нему, стал помогать кавалеру снять шлем. А народу кругом собралось уже изрядно. Стены замка облепили люди, из соседних деревень мужики привезли на телегах своих баб. Слух уже облетел округу, что к барону пришли солдаты соседа, всем интересно было, что происходит. Вот народишко и стал собираться, стояли ждали, хоть жара и не спадала. Волков взглянул на них, люди хотели знать, что происходит, о чем говорят господа. Нужно будет после дела объяснить людям, что Святая Матерь Церковь и Рыцарь Божий не оставят страждущих детей своих без защиты и покарают всякого, будь это даже нобиль из нобилей, коли они виноваты. Но пока почти никто не понимал, что происходит. Ни местные люди, ни солдаты кавалера.

Он уже выпил половину вина из фляги, уже нашёл себе место в тени, уже уселся, не в силах больше стоять, и меч свой не вложил в ножны, а положил себе на колени. И только тогда брат Семион поднял руку и жестом дал знать, что ритуал закончен.

«Один удар, и дело сделано».

Видит Бог, ему этого не хотелось, но он часто делал то, что ему было не по душе. Кавалер встал и пошёл к попу и барону, что находились в тени кривого дерева.

— Господин барон причащён и исповедован, — как-то буднично сказал отец Семион и добавил, крестясь: — Да свершится воля Господня.

— Вы готовы, барон? — спросил кавалер.

Фон Дениц взглянул на меч Волкова.

— Это хорошо, что у вас такой старый меч, — сказал барон. — Молодёжь носит эти новые мечи с этими дурацким гардами… Новыми мечами разве можно кому-нибудь отрубить голову?

— На этот счёт можете не волноваться, — Волков хотел закончить всё как можно быстрее, барон, кажется, ещё хотел поболтать.

Фон Дениц протянул руку кавалеру, Волков сначала не понял, чего он хочет, но тот сказал ему:

— Вина. Дайте вина.

Кавалер протянул ему флягу. Барон стал пить. А Волков вздыхать. Пил барон, совсем не торопясь, поглядывал по сторонам. А потом вдруг сказал:

— Послушайте, Эшбахт, а может, мы с вами договоримся?

Волков поглядел на него мрачно и ответил, не давая ему продолжить:

— Поздно. Теперь я не отпущу вас, барон. Либо закончим здесь и сейчас, либо везу вас в Мален, где вы будете ждать комиссии.

При словах «Мален» и «комиссия» отец Семион стал делать кавалеру знаки: прекращайте это. Кончать нужно тут. Сейчас, никаких комиссий.

И барон тогда произнёс:

— Тогда давайте покончим с этим. Я дам вам знак, как буду готов, — он повернулся к Волкову спиной и тяжело, словно был древним стариком, встал на колени. Поднял правую руку. — Как опущу… Делайте.

Волков встал за его спиной, ему даже было немного жаль человека, что стоял перед ним на коленях. Барон был ужасным зверем, кровавой тварью, но не сейчас же. Волков помнил, что барон пришёл по первой просьбе к нему на помощь по первое его просьбе, когда это было нужно, но это никак не искупало его прегрешения. Как сказал поп: да свершится воля Господня.

Генерал поднял меч, держа его двумя руками, он занес его себе за правое плечо, ожидая, когда фон Дениц опустит руку. Он был в себе уверен. Меч остр, руки его сильны, глаз верен. Всё кончится в одно мгновение. И он ждал, когда оно наступит. А барон тут вдруг и говорит:

— А может, действительно мне поехать в Мален?

Волков удивился поначалу, а потом понял. Барон совсем не хотел умирать. Кавалер краем глаза увидел призывный жест, что делал ему брат Семион, кавалер взглянул на него, а тот с округлившимися то ли от возмущения, то ли от страха глазами делал кавалеру знак распрямлённой ладонью: рубите его, рубите.

А барон продолжал:

— Дождусь комиссии из Ланна, пусть попы-инквизиторы послушают мои истории, может, доживу до Рождества или до следующего лета.

А монах настойчиво показывал и показывал Волкову всё тот же знак: рубите. Рубите!

— Как вы считаете, Эшбахт? — продолжал барон, чуть оборачиваясь к нему.

Нет, кавалер не считал, что это хорошая мысль, он ещё раз взглянул на отца Семиона, который безмолвно просил, даже уже требовал удара, вздохнул и ударил наотмашь.

Брызги полетели в разные стороны, и большинство их как раз полетели на отца Семиона, на лицо, на дорогую сутану.

— О Господи! О… Господи! — причитал тот, оглядывая свою одежду и рукавом вытирая лицо. И на кавалера тоже попало, но его это вообще не заботило. Доспех уже бывал не раз залит кровью, чего уж там печалиться из-за пары капель. Он смотрел на свою работу. Да, он всё сделал хорошо. Голова и тело барона были разделены с одного удара. К нему подбежал Фейлинг, молодой человек принёс кувшин с водой, чистую тряпку: молодец, расстарался, додумался.

Господин Фейлинг стал смоченной тряпкой вытирать с доспехов и меча кровь. Поливать воду Волкову на запачканные руки. И тут раздались крики среди зевак, прошло какое-то волнение.

— Максимилиан, — сказал кавалер, вытирая руки, — узнайте, что там случилось.

Максимилиан поскакал по дороге через толпы собравшихся людей к замку, и пока Волков заканчивал мыться и прятал меч в ножны, он вернулся и сказал:

— Господин Верлингер спрыгнул с баши.

— О! — воскликнул брат Семион, крестясь. — Видно, вина его была велика, что не стал суда человеческого ждать.

— Умер? — уточнил Волков.

— Голова разбита, он прыгнул головой вниз на мостовую перед воротами. Не дышит уже.

Волков вздохнул, ещё раз поглядел на останки барона и сказал:

— Ну что ж, так тому и быть. Максимилиан, скажите Ежу, пусть отпустит бриганта, фон Клаузевиц отомщён, а зверь пойман и казнён. Дело сделано. Господин фон Тишель, коня мне, мы едем домой.

Глава 52

Вернулись домой уже к вечеру. Солдаты были с ним пешие, поэтому шли долго. Волков сел за стол, он был страшно голоден, тем не менее, успевал рассказывать жене, как обстояло дело. Элеонора Августа по привычке своей стала лить слёзы, да всё говорила:

— Неужто правда? Быть того не может. Он такой приятный был всегда человек.

— Не верите, так можете спросить у отца Семиона, да и Максимилиана тоже, он тоже его признания слыхал.

И мать Амелия, и госпожа Ланге тоже внимательно слушали его, Бригитт даже присела на край стула у стола, что уже давно не делала, если за столом была госпожа Эшбахт. Слуги, уже не стесняясь, лезли в столовую, и им хотелось слышать рассказ, как господин казнил зверя, что измывался над округой долгие годы. А кое-кто из солдат в это же время рассказывал о том же, пропивая свои полталера в кабаке.

Все в доме были поражены, особенно Элеонора Августа. Так и твердила сквозь слёзы:

— Да нет же, сего быть не может, сие невозможно. Он всегда так любезен был. Бал без него был не бал, турнир не турнир. Не может такого быть, вы что-то перепутали, видно.

А Волков думал с горькой усмешкой: кажется, я прикончил ещё одного бывшего хахаля своей любезной жёнушки, интересно, много ли у неё их тут было? А вслух он сказал ей:

— Будет, будет вам, госпожа моя, слёзы лить, как я какую сволочь ни убью, так вы слезами по ней обливаетесь.

А когда перед сном он сидел в кресле со стаканом вина, хотел позвать к себе Сыча для разговора, но госпожа Ланге, что стояла рядом и, пока жены не было, гладила его волосы, сказала, что вряд ли Фриц Ламме до утра придёт, так как уехал к Амбарам вечером. Там у пристаней, говорят, большая драка случилась.

— Драка? — удивился кавалер. — И кто же с кем дрался?

— Да купчишки и их приказчики промеж собой схватились за то, кто первый к причалам станет, — рассказывала Бригитт. — Туда и брат Ипполит поехал, говорят, там кого-то крепко побили, едва не до смерти.

— Это ещё что такое? — удивился кавалер. Это для него было большой новостью. — Отчего так?

— Время-то горячее, первый хлеб повезли из других поместий через наши причалы, лодок и обозов нынче много, а причалов мало, вот и стоят лодки и возницы, ждут своей очереди грузиться или разгружаться. Уже который день там очереди, — поясняла красавица. — Кто побойчей, чтобы не ждать и лишнего лодочникам не платить, так те норовят без очереди лезть. Вот и случается там всякое. То уже не первая склока…

Волков ещё больше удивлялся. Удивлялся и слушал красавицу.

А она продолжала:

— Надо бы к причалам вашим человека поставить. Чтобы следил. Иначе так там и будет. Думаю, новый ваш человек… этот Мильке… кажется, человек он дельный, мне понравилась, как он ваши телеги привозил, всё смотрел, всё считал, не то что этот ваш грубиян Роха. Думаю, этот Мильке будет в самый раз.

Мильке и вправду был человек дельный, но на капитана у кавалера были другие планы.

— Человека над пирсами поставлю, но Мильке будет мне надобен у рыбачьей деревни, — ответил Волков. — А вы, любезная моя, пошлите сейчас кого-нибудь к архитектору, пусть завтра поутру будет у меня.

— Я-то пошлю немедля, а вот вы когда со мной ночевать будете? — спросила Бригитт. — А то всё с женой этой оголтелой вашей только ложитесь.

«Ну, начала опять свою песню».

— Душа моя, я же с вами ложился у Кёршнеров в доме. Только с вами и спал. Неужели вы соскучиться успели? — пытался ласково говорить кавалер, приобнимая женщину за зад и талию.

— Хочу, чтобы и тут хоть иногда спали, — сказала она с вызовом.

«Хочу! Вот хочу, и всё, а ты хоть тресни! А мне потом целый день причитания жены слушать и на слёзы её смотреть. Неужели не понимает Бригитт этого, ведь женщина ума немалого?».

— Хорошо, но не сегодня.

— Конечно же, не сегодня… Это как водится. — язвительно говорит госпожа Ланге и уходит, не пожелав ему даже спокойной ночи.

С самого рассвета его опять дожидались люди. Уже собрались у ворот. Тут снова были и Ёган с Кахельбаумом, и кузнец Ганс Волинг приходил справиться насчёт водяной мельницы, и другие разные люди, но кавалер ждал архитектора Де Йонга. Генерал послал за ним ещё на рассвете. И архитектор был у него поутру и ждал кавалера, пока тот принимал других людей. После, с архитектором и немногими своими людьми, он поехал к Амбарам. И когда ехал, был немало удивлён количеством телег на дороге, а также состоянием самой дороги. У него, повидавшего за свою жизнь тысячи разных дорог, ни на секунду не возникло сомнения, что как только пойдут осенние дожди, а они уже были не за горами, эта дорога превратится в канавы с водой и непролазной грязью вокруг. Нужно было как можно быстрее решать это вопрос. Вот только платить за постройку хорошей дороги он не хотел. Тут ни тысячей монет, ни десятью тысячами было не отделаться.

— Сколько, на первый взгляд, надо денег на дорогу от начала моих владений и до Амбаров? — спросил он у Де Йонга, когда они уже подъезжали к забитой возами до отказа площади перед пирсами.

— Дорога не очень сложная, думаю, если делать на совесть… Двадцать семь… А может, тридцать тысяч монет.

— О! — удивился не по-хорошему кавалер. И продолжал: — А вы были у меня в рыбачьей деревне?

— Это у реки, на самом юге? Где брошенные лачуги? — вспоминал архитектор.

— Да. Хотя лачуги там уже обживаются.

— Бывал один раз, — отвечал Де Йонг. И тут же он догадался: — А вы, никак, и туда думаете дорогу вести?

— Туда буду строить дорогу ещё раньше, чем к Амбарам, — сказал кавалер без намёка на раздумья. Кажется, это вопрос был для него уже решён.

— Это будет дорого, — сразу предупредил Де Йонг. — Семьдесят тысяч, семьдесят пять… Даже просто топографию — и то будет недёшево сделать. У меня на то времени не будет, тут придётся иных людей приглашать.

— Топографию… Это рисунок на карте?

— Да, рисунок с учётом всех холмов и оврагов, без неё сметы не посчитать.

— Капитан Мильке с этим справится, я думаю. Вы знаете его?

— Кажется, видел у вас, но не был представлен. Но зачем же вам такая дорога? Вот же ваш золотой ключ, — Де Йонг указал на забитую телегами площадь, на пирсы, на лодки, стоящие вдоль берега и ждущие своего часа для погрузки. — Вот всё, что вам нужно. Зачем вам ещё дорога? Тем более, такая дорогая.

Да, возможно, на первый взгляд всё так и было, но это на первый взгляд. А Волков был из тех людей, что пытались — ну, насколько это возможно, — в мутной пелене будущего разглядеть и то, что будет дальше. Он ничего не сказал архитектору, а поехал по дороге на юг от пирсов.

— Желаете посмотреть, как строится дворец? — спросил Де Йонг. — Уже начали возить кирпич, надеюсь на этой неделе начать ставить фундамент.

— Поторопитесь с ним, — сказал Волков, для которого жить под одной крышей с двумя женщинами становилось невыносимо. — Коли есть возможность… всё… всё в первую очередь на дворец направляйте.

«Быстрее бы уже отселить сюда Бригитт».

— Всё так и делаю, как только будет готов фундамент, поставлю сюда две бригады каменщиков, уже нанял их, они ждут. Стены выставят до октября… Обещали. А уж печи и крышу за две недели поставим. Я вам сейчас всё покажу…

— Нет, не сейчас, — отвечал кавалер, въезжая на пригорок, с которого открывался вид на реку, на пирсы. Он указал архитектору на реку: — Видите, какое столпотворение, а если горцы ратифицируют договор, то по этому договору я обязан их к пирсам пускать без очереди. Тут ещё хуже станет.

— Мало причалов, — согласился Де Йонг.

— Мало, нужно ещё хоть на две лодки причалов сделать.

— Но берега больше удобного нет.

— А вот, — Волков показал рукой. — Это разве плохое место?

— Тут? Да тут берег крут, много срезать земли придётся. То недёшево будет, — предупредил архитектор. — Вон то и вон то — всё это нужно будет срезать, половину холма скопать придётся. Иначе к пирсам не подъехать будет.

— Нанимайте людей, — распорядился кавалер. — И подготовьте мне смету.

— Уж и не знаю, как мне всё успевать? — от волнения у Де Йонга брови на лоб, глаза округлились.

— Берите себе помощника. Делайте, делайте, работайте, пока у меня есть деньги.

— Хорошо, займусь и этим.

— И побыстрее, вон людишек сколько желающих с моих пристаней грузиться, а может статься, что и ещё больше будет.

— Займусь, займусь сегодня же.

— И это ещё не всё, — продолжал кавалер. Он даже усмехнулся, видя, как изменилось

лицо архитектора, Де Йонг, кажется, уже был напуган. — Прямо на этом месте начните

строить ещё один дом.

— Ещё дверец?

— Нет, не дворец. Контору. Но такую контору, чтобы на две части была поделена, в

одной части контора, а в другой — жилой дом. Чтобы приказчик тут же за стеной мог жить.

— Но зачем же вам нужен подобный дом, для чего вам контора? — удивлялся Де Йонг.

— То не для меня, — отвечал Волков, — то для герцога.

— Для курфюрста нашего? — ещё больше удивился архитектор.

— Не для него лично, а для его человека, так что делайте всё на совесть, пусть дом

будет тёплый, а то зимой тут весьма крепкие ветра с реки.

Глава 53

Де Йонг слез с коня, чтобы открыть свои бумаги и записать все пожелания господина Эшбахта. Не дай Бог забыть что-нибудь из пожеланий господина Эшбахта. А потом, пряча грифель и закрывая папку с бумагами, архитектор уже думал, что на этом все дела с кавалером закончены, но он ошибался. Волков просил его ехать с ним дальше. И поехали они вдоль реки на юг, туда, где как раз сейчас строились и строились лачужки из глины и дерева для пригнанных кавалером крестьян. Домишки были дрянь, дранка, глина да некоторое количество бруса и кривых досок. Но ничего, ничего, для начала, чтобы зиму пережить, и это пойдёт. Кавалера радовало, что люди сами старались наладить своё жильё, клали в домах печи, за домами бабы уже разбили огороды, уже ковырялись в земле, чуть левее от берега уже как-то размечали наделы, а кто-то уже взялся и пахать хорошие куски. Козы на верёвках объедали хорошую, невыгоревшую от солнца траву на пригорках. Даже собаки откуда-то взялись, уже вдумчиво облаивали из-за угла проехавших.

«Ничего, обживутся людишки, лишь бы Ёган не ошибся, лишь бы земля тут у реки хорошей, плодородной была. Зиму переживут, я им помогу с едой, а дальше приживутся. Народец крепкий».

Проехали ещё дальше на юг, туда, за большой овраг, где уже кончалась хорошая земля и начиналась илистая грязь, не высыхающая даже в жару, туда, где были болота, которые Ёган ещё не осушил. Там было мало народа, мало новых домов, но людишки и тут уже обживались. Кавалер увидал собравшихся в кучу людей, мужики, бабы и дети среди них были. Они собрались вокруг Эрнста Кахельбаума, и, как ни странно, тут был и Фриц Ламме, а с ним ещё и крепкий человек из старых солдат. Люди были возбуждены; увидав всадников, Кахельбаум сразу направился к ним, за ним следом пошёл и Сыч, и все остальные также пошли к господину Эшбахта.

— Никак случилось что-то, — сказал господин Хайнцхоффер.

И, подтверждая его догадки, управляющий заговорил после поклона:

— Господин Эшбахт, нынче ночью двое ваших людей бежали, то были Ганс Круст и молодой Питер Вернер, с ними была баба Круста, Габи Круст. Говорят, баба была на сносях.

Дело было неприятное, но когда кавалер гнал сюда этих людей, он не сомневался ни минуты, что такое случится. Они будут разбегаться, обязательно будут, если это дело не пресечь. Что ж, вот и повод проявить твёрдость. Но сначала нужно было беглецов изловить.

— Коннетабль, — теперь при людях он обращался к Сычу именно так и всегда в вежливой форме, — надеюсь, вы их сыщете. Далеко уйти они не могли, с востока и юга река, на западе мои добрые соседи, Фейзенклеверы и Гренеры, они их непременно выдадут, но будет лучше, если мы их найдём сами. Думаю, молодые господа, — Волков в этом не сомневался, — с удовольствием примут участие в поисках. Собак я дам.

Но Сыч, как ни странно, был не так оптимистичен.

— Экселенц, — начал он, вздыхая, — у них была лошадь, только два дня назад господин управляющий, — он кивнул на Кахельбаума, — записал на них молодую кобылку.

«Это ничего не меняет, не уедут они на ней далеко», — поначалу думал Волков, но Сыч разъяснил ему:

— Они пошли к реке. Я посмотрел по следам, коняга была с ними. А у реки как раз на ночь останавливалась лодка, мужики наши её видали. Думаю, что они уплыли на ней, а коняшку отдали в оплату.

«Воровство чужих мужиков… большое преступление… На такое отважится только отъявленный злодей или враг».

— А лодка была из тех, которые тянут вверх по течению? Были при ней возница и упряжка в четыре коня? — уточнил Волков, такая лодка никуда бы не делась, она приплыла бы либо в Амбары, либо в Лейдениц.

— Нет, экселенц, нет, эта плыла вниз по реке, сейчас она уже где-то у нашей рыбачьей деревни, а то и дальше уплыла.

Вот это было уже неприятно. Кажется, какие-то разбойники украли его коня и его людей.

— Коннетабль, узнайте, кто хозяин той лодки, обязательно узнайте!

— Я всё выясню, сегодня же узнаю, была ли лодка у нас в Амбарах или была в Лейденице, что привезла, что увезла, и кто там кормчий, и откуда он.

Волков молча кивнул. Да, дело было неприятное, но он был к этому готов и продолжил путь на юг. Туда, где уже чернел Линхаймский лес.

Через два часа они смогли спрятаться в его тени и чуть отдохнуть от жары, перевести дух. А ещё через некоторое время выехали как раз в то место на берег, где река меняла своё направление, остановились на высоком берегу.

Де Йонгу было уже невтерпёж. Он очень хотел знать, какого чёрта господин Эшбахт таскает его по жаре полдня, когда у него и без этого куча дел.

Они стояли на возвышенности над рекой, а Волков стал указывать рукой и говорить:

— Вон Фринланд. А вон Брегген. Мне это место очень нравится.

— Что ж, весьма удобное место, я слыхал, что все лодки и баржи, которые тянут вверх по течению, тут останавливаются на ночь, дают лошадям отдых.

— Да, вон то место, они здесь уже дорогу протоптали своими упряжками.

— И вы думаете поставить тут им место для ночлега? — догадался архитектор. — Дело может быть прибыльное, если и конюшни поставить, и корм продавать.

Волков только улыбался ему в ответ.

— Что, и причал думаете тут поставить? Только зачем он тут? — гадал архитектор.

И лишь тогда кавалер сказал, уже не улыбаясь:

— Друг мой, а сможете вы построить замок?

Дома, даже большие и красивые, дороги, пирсы, амбары, склады, конюшни, да что угодно он уже делал, строил, хоть и был Де Йонг ещё молод, но опыта у него хватало. Да, но замок! Архитектор заволновался. Это не конюшня. Что может быть важнее замка? Городская ратуша… кафедрал… дворец принца… Вот и всё, что может быть значительнее замка прославленного генерала. Замок!

— Да, я очень хочу взяться за замок, если вы мне, конечно, доверите подобное дело, — наконец отвечал Де Йонг.

— Как-то один старый архитектор говорил мне, что замок стоит двадцать тысяч золотых… У меня есть всего десять…, - начал Волков.

— Двадцать? — Де Йонг задумался, что-то прикидывая в уме. — Нет, десяти вполне хватит, двадцать — это для замка огромного, тут на берегу такой не поставить. Утопим фундамент, в подвалах будет вода.

— Мне нужны равелины от пушечного огня. На стенах должны быть площадки под пушки, я хочу, чтобы мои пушки простреливали и реку, и берег. Ворота с подвесным мостом. Башни удобные для фланкерного огня. Хочу, чтобы были конюшни на два десятка лошадей, коровник, большие склады для фуража и провианта и колодцы. А покои чтобы были новыми, с большими окнами, без этих дурацких огромных каминов, но с печами, и чтобы полы деревянные, а стены оббиты материей, чтобы спать без сквозняков. Сможете уложиться в десять тысяч золотых?

Де Йонг сразу не ответил, напряжённо считал, не произнося ни слова, только озирался по сторонам. Потом наконец спросил:

— А можно будет рубить вон тот лес? — он указал рукой на видневшийся за спиной кавалера Линхаймский лес.

— Можно, — отвечал Волков.

— Отлично, отлично…, - произнёс архитектор. И указал рукой на реку. — А тут понадобится пристань. Это сразу удешевит подвоз.

— Я так и думал, поставим.

— Десяти тысяч… Десяти тысяч может и хватить, многое будет зависеть от фундамента, от земли, надо бы покопать тут, узнать, какова тут земля, если тут камень, то ещё и на фундаменте сэкономим, и тогда будет замок не хуже большого. С реки его будет не взять, даже пролома не сделать, а с берега поставим равелины перед воротами и перед западной стеной, обведём рвом от реки. Он будет прекрасен и неприступен, — Де Йонг, кажется, загорелся этой идеей. — Я всё нарисую, всё посчитаю. За месяц всё сделал бы, не будь у меня столько разной работы.

— За месяц? — произнёс кавалер. — Это хорошо, но вы пока не торопитесь. Я ничего не могу начать, пока не решу дело с герцогом.

— А тот дом для человека герцога у причалов, что мы надумали строить…, - вспомнил архитектор.

— Будем надеяться, что он нам поможет, — отвечал кавалер.

Что ему ещё нужно было, кроме замка — да ничего. Во всём остальном он уже преуспел, а для замка нужно было замириться с герцогом. Иначе всё, что кавалер строил и делал, всё, что создавал, могло достаться кому-то другому. Ведь герцог мог и отобрать феод у заносчивого вассала.

Де Йонг, озадаченный, поехал на север к своим домам и домишкам, к пристаням и особнякам, а Волков со своим людьми поехал по течению реки на запад, к рыбачьей деревне. Там он надеялся найти Мильке, а заодно и узнать, как там его гарнизон на том берегу реки. Как там Брюнхвальд, Пруфф и Вилли, есть ли от них вести.

Мильке он не застал, тот уехал ещё утром в Эшбахт, но зато сержант Жанзуан сообщил ему, что в гарнизоне появилась хворь. И что только вчера привезли с того берега двух болезных. Волков поверить не мог, что у Карла Брюнхвальда в войске завелась хворь. У хороших, знающих командиров такое бывало редко. Впрочем, у всяких офицеров оно могло случиться. Волков предупредил сержанта, что на лодке могут проплыть беглые мужики, на что сержант заметил, что тут перед ним за день в обе стороны иной раз проплывает три десятка лодок и барж, и за всеми ему не уследить. Волков с ним был согласен.

И кавалер, ещё раз оглядев крепкий форт, что построил на пригорке Жанзуан, поехал домой, заодно приглядывая места для дороги, которая ему была тут нужна.

А дома его ждало письмо. От красавицы сестры, от фаворитки Его Высочества, от графини Брунхильды фон Мален. И писала графиня ему, что остановилась она в Малене проездом в своё поместье Грюнефельде и что желает встретиться с ним и поблагодарить, а также рассказать, что творится при дворе Его Высочества и о чём там говорят.

Волкову очень хотелось поехать, но было уже поздно, он не успел бы в город до закрытия ворот. Да и устал он, поэтому до рассвета решил отдохнуть. Но рано ему лечь не довелось, и причиной на сей раз были не его женщины, а его вернувшийся из Ланна племянник Бруно Фолькоф и молодые господа, что были там с ним.

Племянник был великолепно одет. Не зря портные Ланна считались вторыми в мире после портных из Ламбрии. Юноша был великолепен; то ли сам, то ли посоветовали ему, но теперь он был одет в белое и синее. Белый колет, белый берет с синим пером и белые чулки великолепно сочетались с синими панталонами, маленьким синим плащиком и синими мягкими туфлями.

— Господин Габелькнат посоветовал мне этот костюм, он в ваших цветах, дядя, — крутился перед кавалером молодой человек.

— Хороши, что ж тут скажешь, — произнёс Волков.

— Ваша невеста сойдёт от вас с ума, — добавила Бригитт.

— Да? — спросил у неё Бруно. — Вы так думаете, господа Ланге?

— Я в этом уверена, молодой господин, — отвечала красавица. — Вы юны и прекрасны, жена будет вас ревновать к служанкам. Уж поверьте.

— Эх, хоть бы знать, какова она, — говорил Бруно мечтательно, — может, она и не стара ещё и не отвратна.

— Успокойтесь, племянник, и не обольщайтесь, — сразу прервал его мечтания кавалер. — Женщины из таких семей имеют за собой всегда достойное приданое, а с подобным приданым вам она и молодой, и красивой должна казаться. А для сердца так заведёте себе истины сердечного друга.

— Я всё помню, дядя, — заверил его Бруно, покосившись на госпожу Ланге. — Я буду с невестой ласков, какая бы она ни была.

— Прекрасно, снимите эту одежду, чтобы не пачкать, и пять дней, пока не поедем на встречу, не надевайте её. Кстати, как там Ланн, что говорят в нём?

— О, генерал, — воскликнул Габелькнат, — весь город только и говорит о вас, нас с господином Бруно каждый день приглашали на ужины, все хотят о вас слышать, и вашу племянницу, госпожу Агнес, тоже встречали на приёмах. Её там все очень уважают. Все разговоры лишь о том, что мы побили горцев, — молодой человек рассказывал это с нескрываемой гордостью, ведь он тоже имел к успеху отношение, он тоже был там, — все удивлены, вы в одно лето и побили мужиков, и принудили к миру упрямых горцев. Все о вас говорят, но почему-то в церквях за вас молебнов не устраивали.

Волков улыбался, слушая его, но улыбка его была ненастоящей, это чтобы не волновать их, и Бруно, и Бригитт, и Габелькната, и всех других. Он-то как раз знал, почему в его честь в церквях Ланна не было молебнов. Он знал, что не мир между ним и горцами нужен был архиепископу, архиепископу как раз нужна была война. Вот и не было молебнов, так как курфюрст Ланна и Фринланда был этому миру не рад. И казалось Волкову, и небезосновательно, что прошлой любезности меж ними уже не будет. Да, и теперь мир с сеньором, с герцогом Ребенрее, был ему ещё более необходим.

Глава 54

Выехал, едва рассвело, чтобы побыстрее прибыть в Мален. Ему было очень нужно повидаться с графиней. Брунхильда же ждала его у Кёршнеров, куда он и приехал утром. Ещё с порога сам Дитмар Кёршнер сначала сообщил, что графиня ещё почивает, а потом похвалился, что делегация к герцогу собрана, собралось ехать даже больше людей, чем кавалер думает, и сам Гайзенберг, бургомистр города, согласился возглавить делегацию.

Купец ещё раз спросил кавалера: может, и ему поехать к герцогу, на что Волков опять ему сказал, что этого делать не нужно. И пусть господа, как только будут готовы, едут, чтобы не тянули. Кёршнер обещал ускорить дело.

Почивает графиня? Нечего. Люди уже давно с заутрени пришли. Волков пошёл в её покои и без всяких церемоний толкнул дверь, которая была не заперта.

«Его нужно было зарезать давно, ещё как нашёл его на кровати графини в первый раз».

Мальчишка перепугался от неожиданного появления, правда, он уже и не был мальчишкой, скорее юноша, это был тот самый паж, что был когда-то при Брунхильде, ещё когда она в замке Маленов жила со старым мужем. Кавалер даже имени его не помнил, но этот мерзавец и сейчас валялся на кровати графини. Развалился в удовольствие, и лишь внезапное появление кавалера его потревожило. Сама графиня в широких домашних одеждах, уже с заметным животом, сидела перед зеркалом. Даже с животом, даже только что с постели, даже заметно располневшая, она всё ещё была прекрасна. Волосы цвета соломы распущены по плечам, но уже причёсаны, плечи под прозрачной тканью видны. И смотрела Брунхильда на него с каким-то высокомерием, с бабьим вызовом, и улыбалась.

А Волкову мальчишка покоя не давал. Отчего-то этот паж злил генерала, он схватил его за ногу, стащил с кровати и в шею вытолкал из покоев под возмущённое попискивание графини.

— Интересно, а что тебе говорит герцог по поводу этого сопляка? — спросил кавалер, запирая дверь на засов.

— И вам доброго утра, братец, — не очень-то ласково отвечала графиня, отворачиваясь от зеркала и поворачиваясь к нему. Да ещё и выговаривая; — Уж ваша грубость завсегда впереди вас следует. Уже господин давно, а ведёте себя как солдафон. Тонкости в вас нет, вежливости не учены вы.

— Есть во мне тонкость, и вежливости учён, — он подошёл к ней, наклонился, поцеловал в лоб, а она, не вставая, обняла его, прижалась щекой к его животу. Крепко прижалась.

И тут как будто пахнуло на него воспоминаниями, ещё не такими и давними, вспомнил он её бёдра. Сладость её губ. Жаль, что сейчас было не до того, кавалер только положил руку на её подросшее чрево. И спросил:

— Когда тебе рожать?

— После Рождества.

— Рожать будешь уже в своём поместье.

— Спасибо вам, братец, — легкомысленно отвечала красавица, снова поворачиваясь к зеркалу. И продолжала говорить, разглядывая своё отражение: — Но рожать я думаю в своих покоях при дворе. Герцога надолго оставлять нельзя, при дворе много хищных жаб, что моё место занять попытаются.

Он была так хороша, что ему не хотелось отходить от неё, хотелось дышать её запахами. Не хотелось отводить взгляда, но всё-таки генерал стал искать маленькую кровать, а не найдя, спросил:

— Ты племянника не взяла с собой, что ли?

— К чему ему дорога, он с кормилицей и с двумя няньками остался. Жив он и здоров. Слава Богу, молюсь за него каждый день.

А сама на него через зеркало смотрит и румяна открывает.

А кавалер слушал её и снова стал живот её трогать, отойти от неё не мог, а потом и на грудь перешёл, грудь у графини тяжёлая, а она, кажется, и не против, чтобы он её трогал. И тут до генерала мысль дошла, как булавкой кольнула, и он спросил у неё ошарашенно:

— Ты, что, дрянь, никак зельем Агнески намазалась?

И графиня засмеялась.

— Ах ты, шалава! — он хватает её за волосы, поворачивает к себе и заглядывает в глаза.

А Брунхильда глядит на него своими прекрасными глазами и продолжает смеяться, весело ей, распутной, и признаётся ещё нагло:

— Да вот… Решила попробовать на вас. Видно, и на вас, братец, Агнескино зелье ещё работает.

Шея у неё белая, её зубами искусать хочется, а с плеч её прекрасных свалилась ткань прозрачная, и губы её были рядом, вот они, целуйте, генерал, сколько хочется. Он и поцеловал, как тут было удержаться, а сам рукой полез красавице под округлившийся уже живот, а она и не против, трогайте, господин генерал, где вам хочется. Ну и тут он, уже не сдерживая себя, схватил красавицу в охапку, поволок к постели, уложил её на спину на самый край, а она вовсе и не против того, улыбалась томно, подбирала полы одежд да сгибала ноги в коленях, разводя их в стороны, открывая своё самое ценное для его глаз, предлагая ему: берите, дорогой братец, пользуйтесь, мой генерал, сколько хотите, и при этом ещё и шептала:

— Хочу, чтобы как в былые времена… Чтобы как тогда было…

Он сидел на пуфе возле зеркала, отдыхал, развалившись, а она сама, без служанки, меняла одежду, ничуть не стесняясь его, и говорила:

— Не знаю, что мне с поместьем делать.

— А что тут знать, первым делом приедешь — у управляющего проси книги записные, проси списки мужиков, списки собственности твоей.

— Так разве я в этом всём разберусь? Да и деньги мне нужны, а не книги со списками, — она уже надела нижнюю рубаху из батиста. Встала и спрашивала: — Как мне разобраться?

— Попроси у Кёршнера бухгалтера, чтобы с тобой поехал, он разберётся.

— Наверное, этому бухгалтеру платить придётся, а у меня и денег нет, — отвечала красавица.

— Да как же нет у тебя денег? — Волков удивлялся. — И двух месяцев не прошло, как я посылал тебе денег кучу.

Брунхильда села на кровать напротив него и махнула рукой: ой, да что вы там посылали, нет того давно.

— Куда ты их деваешь? — удивлялся кавалер. И тут до него дошло: — Тебе деньги опять нужны, и для этого ты зельем Агнес намазалась?

— Нет. Нет, — графиня качала головой, — зелье это для души, хотелось давно чего-то такого, огня под кожей хотелось, а от герцога устаю я, — и тут же добавила: — А денег вы мне всё равно дайте, у меня нет совсем. Хоть полтысячи дайте.

— Полтысячи! — он встал, начал поправлять свою одежду. — Да куда ты их деваешь-то? Куда в замке, ни за стол, ни за кров не платишь, ты тратишь столько денег?! Ты ведь ещё и у герцога берёшь.

— Ой, да что он там даёт, от щедрот своих выделил мне сто двадцать монет в месяц, смех, да и только.

Волков не стал напоминать графине фон Мален, что ещё не так давно она в кабаке в Рютте давала мужикам, купчишкам мелким да подёнщикам иметь себя за десять крейцеров, а теперь ей и сто двадцать талеров в месяц мало. А вместо этого сказал:

— Дам тебе полсотни монет на дорогу обратную и бухгалтера, но это после.

— А сейчас что? О чём говорить желаете?

— О примирении с герцогом.

— О! — Брунхильда махнула рукой. — Герцог на вас всё ещё зол.

— Так помоги мне.

— Так скажите как, а то я вступаюсь иной раз за вас, а он мне и говорит всё время, дескать, ослушник вы, дерзки очень, людей его унижали, что он за вами послал, воле его противились. Говорит он, что вы заносчивый вассал и другим его вассалам дурной пример даёте.

Всё, всё было именно так, как и говорил герцог, но эту ситуацию нужно было менять. Да, он уже готовил кое-что из того, от чего герцог не сможет отказаться. А ещё он приготовил кое-что и для графини, и ей он уготовил роль, роль важную. Хоть и родилась Брунхильда едва ли не в хлеву, хоть и была часто небрежна и всегда расточительна, но глупой эта красивая женщина вовсе не была; конечно, до рассудительности Бригитт она не дотягивала, тем не менее ей были присущи женские хитрости, тонкое женское чутьё, и когда надо было, она проявляла и изворотливость, и целеустремлённость, как, например, вышло с её супружеством. Когда было нужно всё стерпеть, и получить надобное.

Теперь же она сидела напротив генерала и слушала его.

— Запоминай, что я буду тебе говорить. Потом не спеша всё обдумаешь, но это потом, а пока слушай и запоминай…

— Да слушаю уже, говорите…, - не терпелось графине.

— Во-первых, скажете герцогу, что я не просто так не слушался его, на то была причина, и если надобно будет, то я её предъявлю.

— Это я запомнила.

— Во-вторых, частенько говорите, что такого генерала, как я, ещё поискать, не у всякого государя есть такие. И многие захотят такого себе иметь.

— Буду говорить ему иногда, — обещала графиня.

— В-третьих, говорите, что Господь велит прощать и что даже самый строгий суд даёт право обвиняемому высказаться. Оправдаться.

— Угу… Право обвиняемому высказаться и оправдаться, — запоминала красавица.

А потом было и четвёртое, и пятое. И Брунхильда, хоть и нехотя, но всё, что было нужно, повторяла за ним, запоминая.

«Ленивая. Не Бригитт, конечно. Но что нужно, запомнила».

Он очень рассчитывал на неё, рассчитывал на неё намного больше, чем на канцлера Фезенклевера или барона фон Виттернауфа. Но больше всего он рассчитывал на того, на кого привык рассчитывать. На того, в ком был абсолютно уверен. То есть на себя.

Тут Брунхильда встала, взяла у него деньги, серебро, что он ей протянул, и говорит как бы между прочим:

— А ведь у десятого графа детей-то пока нет.

Волков даже не сразу понял, о чём говорит эта красивая женщина.

— Что? — кавалер не понимает, о чём она.

— Говорю, что десятый граф Мален пока не женат, детей у него нет.

Тут только начинает перед ним брезжить мысль. И мыслишка-то эта страшненькая. А вот Брунхильду она, кажется, не пугает, и женщина повторяет вполне себе спокойно:

— Десятый граф Мален молод, даже не женат ещё, детей у него законных нет, вот я и думаю…

— И что же ты думаешь? — мрачно спрашивает кавалер.

— Иной раз думаю, что случись с ним что, так племянничек ваш может и титулом обзавестись.

Она копалась в сундуке с одёжей и даже не глядела на генерала, но при этом особенно выговаривала слова «племянничек ваш», чтобы он до конца прочувствовал всю их важность.

Волков быстро прошёл к ней, схватил за руки, поднял от сундука, повернул к себе и заглянул в глаза:

— Даже думать о том не смей, слышишь? Даже думать!

— И что же вы, братец, — она вдруг посмотрела на него зло, хотя ещё двадцать минут назад глядела глазами едва ли не влюблёнными, — неужели не хотите для племянника своего титула?

И опять она делала ударение на слова «для племянника своего», словно хотела напомнить ему, кем этот «племянник» ему доводится.

— Не гневи Бога, — произнёс кавалер почти с яростью, — поместье ты и твой племянник получили, так угомонись, успокойся. Остановись. Забудь про то.

— Хорошо, как скажете, братец, — отвечала она смиренно. А сама глаза отводит, потому что видеть его не хочет, и покорность её притворная, и согласие лживое. — Забуду, раз вы велите.

Согласилась сразу. Да, конечно… Вот только знал он цену её слову. Ничего она не забыла, своенравная и упрямая, такая, что к цели своей всё равно пойдёт, и коли он ей не поможет, так сама попробует. Ведь Агнес она знает так же, как и он.

Кавалер не выпускал её, всё ещё держал за локти, да ещё и с силой встряхнул:

— Слышала, что я тебе сказал? Даже не думай о том.

— Да отпустите вы, больно мне, — так же зло шипела в ответ графиня, — синяки останутся, что я герцогу скажу?

— Даже не думай о том, — повторил Волков, выпуская её.

— Хорошо, хорошо, — отвечала она, потирая себе локти. — У, демон, пальцы словно из железа, точно синяки будут.

Он ни секунды не верил в то, что она об этом позабудет. Шутка ли! Титул графский для своего сына всякая мать желать будет. Разве отступит она, это с её-то неуступчивым нравом? Нет, не бывать тому, просто согласится сейчас с ним, но не отступит, она упрямее его жены и Бригитт, вместе взятых. А семейство Маленов в дикой ярости будет, как только речь зайдёт о том, чтобы его «племяннику» титул достался. Но сейчас ничего с ней поделать не мог. Сейчас она была ему очень нужна в деле примирения с герцогом. Она была ключом к Его Высочеству. Поэтому он произнёс, чуть подумав:

— Пока дело с герцогом не разрешится, даже и не вспоминай об этом.

— Как вам будет угодно, братец, — отвечал она всё с той же притворной покорностью.

Взять бы хлыст да исполосовать ей спину да бока, драть её, пока не обмочится, пока дурь, упрямство это глупое из её головы красивой не выветрится… Да нельзя. Во-первых, нужна она ему, а во-вторых, брюхатая.

Глава 55

Прежде чем он успел уехать, к дому Кёршнеров прибежал сам секретарь магистрата Кременс. Так дышал, что, поглядевши на него со стороны, всякий подумал бы, что сей почтенный человек бегом бежал. И просил он встречи у генерала. Волков, обедавший перед отъездом с графиней и четой Кёршнеров, по согласованию с хозяином дома решил секретаря принять. И тому был предложен стул и место за обеденным столом. Хоть и хотелось Кременсу говорить с Волковым с глазу на глаз, но тут уже деться было некуда, так и начал он за столом и при всех:

— Господин кавалер, на следующую среду совет города снова назначил прения по вопросу дороги до ваших пределов.

— Прекрасно сие, — отвечал Волков, — и каковы ваши прогнозы на успех, господин секретарь?

— Те, кто раньше были против, те уже молчат, а иных и вовсе нет.

— Это большая, большая радость для моей бедной земли, — отвечал кавалер, — и радость для ваших кузнецов.

— Кузнецов? — уточнил господин Кёршнер. — Для наших кузнецов?

— Да, для кузнецов города Малена, — продолжал Волков. — Мой кузнец в пределах моих, на реке, нашёл прекрасное место для водной кузницы, говорит, дескать, уголь из Бреггена будет дёшев, руда из Фринланда всегда дёшева, а река и вовсе бесплатно течёт, обещает лист и полосу хорошего качества за низкую цену. Городским кузнецам то помощь большая, не всё же им железо из Фёренбурга покупать.

Но это всё мало интересовало секретаря, сюда он прибежал по другой причине, он и говорил:

— А коли решение по строительству дороги будет принято и решение по выбору подрядчика будет передано вам, господин кавалер, есть ли у вас уже подрядчик на такую работу?

Волков с Кёршнером переглянулись, и генерал жестом передал слово купцу: говорите друг мой. И Кёршнер сказал:

— Финансирование дела возьмёт на себя один известный в городе банкирский дом, и конечно, именно этот дом возьмёт на себя выбор подрядчика.

— А… известный в городе банкирский дом… это…, - секретарь сделал рукой жест, который купец прекрасно понял.

— Да. Именно этот банкирский дом, — кивал Кёршнер. — Господин кавалер уже принял решение по этому поводу.

— Спасибо вам, господа…, - сразу засобирался секретарь, он стал вылезать из-за стола, даже не прикоснувшись к еде. — Дамы, был счастлив лицезреть, но дела не дают насладиться вашим обществом.

Он откланялся и быстро ушёл.

— Кажется, город наконец выстроит дорогу до моей границы.

— Ну, если этот гусь уже суетится, то можете в том не сомневаться, дорогой родственник, — отвечал ему Кёршнер и продолжал, как бы между прочим: — А что там за водяную кузницу собрался ставить ваш кузнец?

— А, говорит, дело очень прибыльное. Но пока я ещё не дал согласия. Денег у него нет, да и у меня их не много, — отвечал Волков. Он специально завёл речь про кузнеца при купце, и, кажется, рыба клевала. — Пока думаю. И что хуже всего, так это дорога, дорога от моей границы до амбаров совсем стала плоха.

— Дорога плоха?

— Да, сейчас пошёл урожай, мужики да купчишки повезли первую рожь да первый овёс к причалам, там у меня столпотворение, но пирсы-то я велел новые построить, а вот с дорогой плохо. Уже она на канавы похожа, а как ещё железо в город начнут возить да как дожди пойдут, там и вовсе не проехать будет.

— Так плоха дорога? — спрашивал Кёршнер.

— Плоха, дорогой мой родственник, совсем плоха. Намедни говорил с архитектором своим, так он сказал, что для хорошей дороги нужно тридцать тысяч талеров! Да где столько взять, у меня на замирение с герцогом много уходит, да содержать гарнизон у горцев, да дома для людишек своих строю… Тридцать тысяч…, - Волков сокрушённо качал головой.

— А если вдруг деньги найдутся? — неуверенно спросил купец. — Тридцать тысяч — деньги немалые, но вот если бы нашлись…

— Если бы нашлись? — Волков сделал вид, что задумался, хотя он давно уже всё продумал. — Если бы нашёлся человек, что взялся бы дорогу мою сделать такой, что по ней и осенью, и в самую весну ездить можно будет, то такому человеку я бы дозволил в Амбарах поставить свой торговый пост и свой склад, а ещё взял бы его компаньоном в дело кузнечное. Так как думается мне, что там не одну водяную мельницу можно будет построить, а при уме и везении и все две.

Кёршнер престал жевать, он не смотрел ни на жену, что сидела рядом, ни на красавицу-графиню, ни на кавалера-родственника, он считал в уме. Но умственных счётов ему не хватило, и он сказал:

— Дело сие серьёзное… Надобно будет кое-что разузнать да всё как следует взвесить.

— Разузнайте, конечно, конечно, — кивал кавалер, — всё посчитайте. Очертя голову в дело кидаться причин нет. Время терпит, а я пока на одну кузницу сам попробую денег наскрести.

Опять на дороге от Эшбахта к Малену ограбили купчишку. И что совсем было плохо, так ограбили бедолагу ещё и на его земле, а не на земле города. Хорошо хоть, не убили, деньги только отняли лихие люди. Сердобольные мужики помогли несчастному, а Волков поспрашивал его на предмет разбойников: сколько, каковы?

Он был зол, это ему как господину большой упрёк был. Что ж получалось, что он даже в своих пределах не мог порядка навести?

А с другой стороны, на кого злиться, на Сыча? Так как на него злиться, если господин сам велел своему коннетаблю искать беглых. Кавалер вздыхал, четверых людей на охрану всей его земли было маловато.

Приехал в Эшбахт, а там на главной улице столпотворение. Мужики и бабы. Он уже заволновался, думал, свара какая, но пригляделся — все в чистом. И все у церквушки собрались. Оказалось, праздник какой-то, отец Семион читает праздничную проповедь, а все люди в церковь уже не влезают. Он звал попа после службы к себе, и тот, придя, сказал:

— Так то ещё не все пришли, праздник-то малый, на большой праздник, на святую Пасху, когда вы ещё на войнах были, так мне приходилось из храма выходить, чтобы меня люди хоть увидели. А многим на службах от духоты и скученности дурно делается. Особенно бабам беременным.

— Если бы деньги, на храм отведённые, не ты своровал бы, то и храм был бы побольше, может, и не пришлось бы выходить к пастве на улицу, — невесело напоминал ему кавалер. — И бабам беременным было бы чем дышать.

Но эти его замечания дела не меняли. Поп повздыхал, глазки позакатывал, призывая святых в свидетели, что тогда его чёрт попутал, а потом и сказал:

— Так и того мало, что храм наш мал, нам ещё нужны два. Один в Амбарах, а один у новых домов. Много народу уже у Амбаров селится. А ещё нужен у реки, где вы мужиков селите, там особенно нужен, там мужики всё новообращённые, из еретиков, там и поп опытный надобен, и храм большой.

И разве он не прав? Мужики сюда силой приведены, силой возвращены в лоно Истиной Церкви. Они уже разбегаются, за ними нужен глаз да глаз. И храм туда надобен, и к нему поп хороший нужен, и новые люди Сычу в помощь. Чтобы там у новых домов безотлучно были. И у Амбаров стража нужна, там скоро складов и прочего добра столько будет, что и ловкие воровские людишки заведутся. Всё нужно, а это деньги, деньги, деньги. А ещё строительство, дороги, кузницы водные. Замок! Где на всё это серебра набрать? Никаких тебе сундуков не хватит.

Дела сами не делаются, и как бы ни умны были его помощники, и Бригитт, и Кахельбаум, и Ёган, и Сыч, но всякое дело, которое кончалось надобностью платить деньги, он предпочитал решать сам. А ещё посетители к нему шли, как к праведному попу за благословением, в очередь стояли. Местечко его ожило, из мёртвого угла, где жили лишь кабаны да дюжина тощих мужиков, Эшбахт за два года превратился в землю живую, шумную. А как купчишки поняли, что войне конец и мир на реке будет, да ещё и дорога от Малена до пирсов построится, так все захотели свои склады и лавки на берегу ставить. И что было особенно важно, так это то, что местные сеньоры, из тех, что раньше с покойным графом дружбу водили, стали к нему своих управляющих присылать, спрашивать, не дозволит ли он им в Амбарах свой склад поставить.

За потоком бесконечных дел он чуть не забыл про дело важное. Хорошо, что пришёл к нему на ужин Бруно и напомнил:

— Дядя, время собираться, через два дня нам уже в Лейдениц на смотрины моей невесты ехать.

— Чёрт, — ругался он, — совсем из головы вон. С этими хлопотами о всех важных делах позабудешь.

— Господи, чего же вы нечистого в доме поминаете непрестанно? — забубнила мать Амелия и стала креститься.

— Смотрины невесты? — оживилась госпожа Эшбахт. — И я хочу там быть, господин мой, возьмите меня с собой.

— Госпожа моя! — удивился Волков. — Куда вас взять? В Лейдениц — это через реку плыть… С вашим-то чревом. Вам рожать не сегодня-завтра, а вдруг в дороге вам приспичит.

— Дотерплю! — сразу начинает кукситься жена. — После рожу. Возьмите.

— И правда, куда вам, моя дорогая, — поддержала Волкова монахиня, а такое бывало нечасто. — На лодках плыть, через реку. Да ну их к шутам, ещё потонем.

Но Элеонору Августу уже было не остановить, она начинала потихоньку плакать, уже и слёзы показались:

— Беспутную недавно в Мален брали, а меня, законную, Богом данную, никуда не берёте.

— Через реку плыть, душа моя, куда же вас такую? — попытался он ещё раз отговорить её.

— Нет, хочу быть на смотринах, — уже рыдала жена.

Волков подумал немного и решил, что жена его — представительница фамилии Маленов и будет придавать на встрече его фамилии, фамилии новой, веса. Малены, что ни говори, род старый. Род известный. И он сказал:

— Хорошо, дорогая моя. Поедемте.

Жена неуклюже и торопливо встала, полезла к нему целоваться, в благодарность. Довольна была, и то хорошо, хоть не рыдала больше.

То, что дома Эшбахтов и Райхердов решили соединиться в матримониальном союзе, знал, кажется, весь город Лейдениц. Работа причалов была парализована. Толпы собрались у пирсов, когда люди прознали, что Эшбахты уже грузятся на баржи в своих Амбарах. Когда баржа причалила, и Волков с женой, племянником и сестрой, а также с Бригитт, Сычём, Рохой и своим выездом выходили на пирсы, то толпа начала напирать. Хорошо, что власти додумались собрать стражу.

— А кто жених? — доносились вопросы из толпы.

— Да вон тот, в белом.

— Тонконогий какой!

— Мальчишка совсем.

Кавалер к этому всему был привычен, не первый раз толпы собирались, чтобы рассмотреть его, а вот Бруно и сестра были едва живы от волнения. Их пришлось даже подбадривать.

— Ну, племянник, не вздумайте упасть тут ещё, — говорил им кавалер. — Дорогая моя, может, вам дать вина?

А вот жена его выходила на пирс из баржи весьма важно и уверенно, несла своё чрево даже горделиво. Молодые господа из его выезда подавали ей руки, она же спускалась по сходням с высоко поднятой головой. Ей всё нравилось. И Бригитт, которая выходила на причал под руку с Максимилианом, тоже. Она была прекрасна. А на пирсах их встречали, низко кланяясь, городской голова Лейденица Хофман и члены городского магистрата. И головы купеческих и иных городских гильдий. Волков даже подумывал, как бы это всё не приняло для него продолжения неблагоприятного. Уж не донесли бы герцогу благожелатели, что здесь, в южных землях Ребенрее, он, кавалер Фолькоф, ведет себя как фигура самостоятельная. Фигура независимая. Впрочем, куда уж быть ещё больше независимым, если ты сам войны начинаешь и сам их заканчиваешь. Но всё равно, излишнее внимание ему сейчас, перед встречей с герцогом, скорее всего вредило.

А дело тут было нешуточное, война Эшбахта против земли Брегген почти парализовала на целых два летних месяца торговлю в верховьях Марты. Весь южный Фринланд был рад, что раздор меж сильными врагами кончается миром. Все ждали новых сделок, новых цен, новых товаров на реке. Купечество Фринланда и земельные сеньоры, городские гильдии из Эвельрата и Лейденица — все желали поучаствовать в торжествах. Номеров в трактирах Лейденица было не нанять. Хорошо, что расторопный Гевельдас снял для кавалера и его семьи большой дом. Также ещё один больший дом он снял для Райхердов, которые должны были прибыть на следующий день.

Глава 56

Весь оставшийся день Волков провёл, принимая посетителей, то были и несколько сеньоров Фринланда, приехавших выразить своё почтение, но в большинстве своём то были купцы и главы гильдий, которые были заинтересованы в торговле с городами Маленом и Вильбургом, дорога к которым лежала как раз через его пирсы в Амбарах. С ним принимал гостей Роха. Он был рад, когда Максимилиан представлял его как друга кавалера Эшбахта и майора стрелков. Он важно кланялся пришедшим и поглаживал бороду. Игнасио Роха даже почти не пил, в этот день его тщеславие вполне заменяло ему вино.

Райхерды приехали утром, уже было жарко, когда баржа ткнулась в пирсы носом. И снова работа причалов была парализована. Опять толпа собралась и закрыла все проезды к причалам. Опять пришлось звать стражников. Возницы горестно матерились, но что уж тут поделаешь. Тут опять были все видные люди города. Волков, его жена, сестра, Бригитт и все сопровождавшие его пришли на пирсы встречать приплывшую баржу. Первым, почти у воды, стоял сам Бруно Фолькоф. Жених. Рядом с ним стояли Габелькнат и Хенрик, с которыми он сдружился в последнее время.

Два балбеса шутили над женихом, а вот Бруно было не до шуток, юноша очень волновался, и ему было даже нехорошо от последней жары уходящего лета и от волнения. Любой на его месте волновался бы. Он первым встречал выходящих из баржи людей. Всем кланялся, всем представлялся. Волновался, волновался, конечно, но вёл себя с достоинством. Кланялся и всё выглядывал её, свою невесту. Наконец появилась и она, её вёл сам Первый Консул земли Брегген Николас Адольф Райхерд. Невеста была в прекрасно расшитом платье красного атласа. А лицо её закрывала вуаль. Сам отец помог невесте взойти на сходни и спуститься на причал. Сам подвёл её к жениху. Жених низко поклонился им, Райхерд уважительно кивнул ему, а невеста так низко присела в книксене, что казалось, будто она уселась на доски пирсов.

Волков едва не засмеялся, едва удержался, видя, как Бруно волнуется. Вот он был, самый трепетный момент в жизни юноши. Он с замиранием сердца ждал, когда же невеста поднимет вуаль.

И вот она, по настоянию отца, убрала лёгкую ткань с лица. И ещё раз присела в низком книксене. Бруно смотрел, смотрел на неё, а потом вдруг повернулся к дяде. Юноша успокоился. Да, было видно, что двадцатипятилетняя женщина не была такой уж старухой, как он думал, да ещё и не была она некрасивой.

Когда Бруно посмотрел на него, дядя сделал жест: подайте же даме руку.

Бруно кивнул и подал невесте руку. И уже он, а не отец, повел её прочь с пирсов. Туда, где были кареты. Она была с него ростом, но видно, что поплотнее. Тут кавалер и разглядел её. Может, чуть тяжела, не так изящна, как Бригитт, не так ярка, как Брунхильда, но вовсе не стара, да и некрасивой её никто бы не посчитал. Урсула Анна де Шанталь, урождённая Райхерд. даже была мила. Волков подумал, что случись такое, он, может, и сам бы не пропустил такую, попользовался бы. Потом из лодки вышел её дядя, брат ландамана Хуго Георг Райхерд. Он сам, а не следующие за ним няньки, вывел её двух детей. Все должны знать, что она плодовита и что может рожать бодрых и здоровых детей. Да, Урсуле Анне де Шанталь было чем гордиться, помимо имени. После из прибывшей баржи стали выходить и другие люди.

Толпа стала напирать, всем хотелось посмотреть невесту. А Волков пошёл к ландаману. Невеста, её дети, его племянник… Это всё интересовало его постольку-поскольку… Для генерала главным тут был он: Клаус Адольф Райхерд, Первый Консул, ландаман земли Брегген.

— Рад вас видеть! — он поклонился ему.

— И я рад, — отвечал Райхерд. — Тем более, что для вас у меня хорошие новости.

«Надеюсь, ты привёз мне договор о мире, который ратифицировал совет кантона».

— Мы поговорим об этом, как только представится возможность, а сейчас позвольте, господин ландаман, я представлю вам мою супругу, — чуть повернулся к жене. — Господин Райхерд, это моя супруга Элеонора Августа фон Эшбахт.

Элеонора Августа величественно, насколько позволял ей живот, присела и склонила голову.

— Наслышан о вас, добрая госпожа, — кланялся ей в ответ ландаман, — вы же урождённая Мален.

— Так и есть, — важно отвечала Элеонора Августа.

— Большая честь, — говорил Райхерд, — большая честь.

«Хорошо, что я взял сюда жену. Эти Райхерды такие же, как и Кёршнеры, купчишки из мужиков, перед любым титулом готовы кланяться».

На открытом месте поставили навесы от солнца, ставили кресла, столы, лавки. Из соседних трактиров прибежали люди, прикатили бочки с пивом и вином, за трактирами резали свиней, телят, кур, овец. Готовился пир, о котором Волков и не подозревал поначалу.

Оказалось, что пир в честь его дома и дома Райхердов готовы оплатить гильдии города Лейденица.

«Ну что ж, хорошо».

Но во главе пира, на первых местах, сидеть в этот раз не ему. Там сидели Урсула Анна да Шанталь и его племянник Бруно Фолькоф. Умудрённая жизнью женщина, чтобы успокоить молодого человека, время от времени похлопывала его по руке и что-то ему говорила, а он, юноша пятнадцати или шестнадцати лет, слушал её и соглашался, кивая головой. Там же была и его жена и ещё всякие люди, они беседовали с невестой и женихом, и, кажется, скучно им не было.

А ещё менее скучно было Волкову. Он, Райхерд, Роха и ещё полдюжины господ, в том числе и советник Вальдсдорф, собрались под навесом чуть в стороне от всех и там, между тостов, ландаман представил Волкову человека:

— Второй секретарь совета земли Брегген, господин Пинотти.

Пинотти поклонился кавалеру. И достал большую печать из шкатулки:

— Господин кавалер, совет кантона Брегген большинством голосов ратифицировал договор с вами. Эту печать и свою подпись я поставлю на вашем договоре, и мир между вами и землёй Брегген будет считаться свершившимся.

Волков сделал знак Максимилиану: подайте договор. Говорить он не мог, только смотрел, как второй секретарь совета расписывается и припечатывает бумагу большой печатью.

После генерал взял бумагу. Ему пришлось приложить усилия, чтобы скрыть дрожь в руках. Это была очень важная бумага. Эта бумага была последним камнем в фундамент, на котором он собирался строить здание примирения с герцогом. Теперь всё было готово. И всё-таки не выдержал, от радости даже встал и говорит Максимилиану:

— Прапорщик, найдите и отправьте кого-нибудь к полковнику. Хоть Хенрика, например. Пусть полковник снимает лагерь, пусть выводит гарнизон. Я напишу письмо.

— Сейчас? — немного удивился Максимилиан.

«Знали бы вы, прапорщик, во сколько мне обходится ежедневное содержание пяти сотен людей, — не спрашивали бы».

— Немедленно, прапорщик, немедленно, — говорит генерал.

Господа Райхерды слышали его — довольны были, кивали ему, улыбались. Видели его поспешность, принимали её за жест учтивости, за любезность.

А Волков сам считал про себя:

«Сказать ему, чтобы торопился. Сейчас отплывёт на малой лодке, к ночи уже там будет, поутру Брюнхвальд начнёт лагерь выводить, через три дня все на моём берегу будут. У Брюнхвальда там немало провизии, мужикам моим до весны её хватит. И серебра сэкономлю. Всё хорошо выходит».

Сам он при этом улыбался и кланялся горцам. Его взгляд случайно встретился со взглядом советника Вальдсдорфа, он был должен советнику ещё две тысячи монет, и кавалер едва заметно кивнул тому: вот теперь вы получите всё, что вам причитается. Вы заслужили. А тут ландаман кивает своему брату Хуго, мол, начинай.

Тот встаёт и говорит:

— Два дня назад, господин генерал, как раз перед нашим отъездом, стража Рюммикона взяла трёх людей, что на нашу землю приплыли, двух мужиков и бабу на сносях. Стали выяснять, кто да что, и поняли, что это мужики от вас беглые. По нашему договору беглых мужиков должно нам возвращать. Мы молодого мужика и бабу вам вернём, но один мужик, про то узнав, прыгнул в реку и уплыл, может, и потоп, пойман он не был.

— Прекрасно, господа, буду вам признателен. Максимилиан, не забудьте сообщить коннетаблю, чтобы розыск прекратил, — говорил Волков. — Сии мерзавцы у меня ещё и коня украли, я своим мужикам для пахоты коней раздал, коннетабль говорит, что тем конём они лодочнику за побег заплатили.

— Коня при них, кажется, не было, — отвечает Хуго Райхерд. — Но лодочника мы знаем, он будет примерно наказан.

— Я ещё раз выражаю вам свою признательность, господа, — произнёс кавалер, поднимая бокал за собеседников. Все стали выпивать, и горцы, и люди генерала.

Дальше переговоры пошли уже исключительно по делам свадьбы. Удивительно, но Бруно, ещё недавно волновавшийся, что невеста может быть стара и некрасива, тут покинул суженую и пришёл к дяде справиться, как идут дела. Теперь он волновался о том, чтобы свадьба не расстроилась.

— Нет ли у вас и господ Райхердов каких противоречий? — спрашивал он.

— Что, неужели вам понравилась невеста? — с ухмылкой спрашивал кавалер.

— Госпожа Урсула очень мила, — отвечал молодой человек, заметно краснея.

— Не волнуйтесь, мой друг, — отвечал за Волкова ландаман, — больше никаких противоречий между домом Райхердов и вашим дядюшкой нет. Все вопросы улажены.

— Значит, свадьбе быть, — постановил Волков. — Думаю, после уборки, на фестивале, и сыграем свадьбу. Это время вас устроит, господин ландаман?

— Осенние фестивали — как раз время для свадеб. Хорошо сыграть её тут, в Лейденице. Не будем сорить деньгами, думаю, десяти тысяч будет на свадьбу довольно. Дом Райхердов готов дать пять тысяч.

— Прекрасно, я тоже дам пять тысяч, — отвечал кавалер, хотя сумма и показалась ему чрезмерной. — От своего дома я предлагаю тогда распорядителя. У меня есть один честный человек, он имеет торговлю у вас и у меня, он местный, это купец Гевельдас. Кто будет распорядителем от вашего дома?

Райхерды предложили своего. И сообщили, что с их стороны будет две сотни гостей. И Волкову, куда деваться, пришлось сказать, что и с его стороны будет столько же.

А дальше пошло и самое важное в деле всякого брака, стороны стали обсуждать состояние жениха, приданое невесты, вдовий выход — то, что получит вдова из имения мужа, случись с ним кончина, — и всё прочее, прочее и прочее. И за этим увлекательным занятием господа провели весь день до самого вечера. И уже в ночи набросали тезисы для брачного договора. Хоть и пил кавалер весь день, но был в то время абсолютно трезв. Очень недёшево ему выходила свадьба, очень строг был тот брачный договор.

Глава 57

Дел теперь было много, к вечеру пригласили бургомистра Лейденица, с ним обсудили число, на которое назначена свадьба.

Бургомистр выразил свою радость по поводу того, что именно Лейдениц столь знатные дома выбрали для заключения матримониального союза, и со своей стороны заверил ландамана и генерала, что лично будет следить за приготовлениями к свадьбе. Он уверял, что господа не раскаются в выборе места. Все горожане уж расстараются, чтобы свадьба соответствовала высокому уровню сторон. Особенно стал он их уверять, когда узнал о той сумме, что стороны готовы потратить на свадьбу.

Правда, бургомистра немного удивил выбор генерала, когда тот сообщил ему, что со стороны Эшбахта распорядителем на свадьбе будет купец Гевельдас, но удивление своё бургомистр сдержал в рамках вежливости. Гевельдас так Гевельдас. Как вам будет угодно, господин Эшбахт.

А уж как была довольна Элеонора Августа этим днём! И еда ей тут по вкусу пришлась, и сама невеста Урсула Анна; оказалось, что много они в этот день говорили, беременной женщине всегда найдётся о чём поговорить с женщиной, у которой уже есть дети.

«Ну, слава Богу, сегодня хоть обойдёмся без слёз».

Кавалер же думал о том, что завтра с утра поедет к рыбацкой деревне, завтра Брюнхвальд начнёт выводить гарнизон с того берега. Надо посмотреть, что у него там есть в лагере. Сколько фуража, сколько провианта, пороха. Сесть с Брюнхвальдом, Пруффом и Вилли, всё посчитать. Рассчитать всех солдат. Посчитать содержание офицерам. Заодно встретиться с Мильке и просить его сделать топографию дороги от деревни до Эшбахта. В общем, дел у него было предостаточно. Но, как говорится, человек предполагает…

Утром, радушно попрощавшись с будущими родственниками прямо на пирсах, чета Эшбахтов, под причитания взволнованной будущей переправой Элеоноры Августы, стала грузиться в баржу и, погрузившись, отплыла в свои пределы.

А там его ждал мальчишка из дворовых.

— Господин, вчера вечером прибыл в дом ваш конный, — мальчишка протянул конверт. — Вот, привёз.

Волков не знал ни ленты, ни почерка на конверте. Он взял бумагу.

— Что за человек это привёз? — спросил он, кажется, вспоминая красивый почерк.

Генерал не очень рассчитывал на вразумительный ответ, вразумительного ответа он и не получил:

— Да конный какой-то. Не почтовый, — отвечал мальчишка, пожимая плечами.

Волков развернул бумагу, нет, почерк, все-таки, был ему был знаком, его сердце застучало, текст смотреть не стал, сразу на подпись глаза опустил. Так и есть: «Ваш друг». И больше ничего.

Теперь кавалер знал, кто ему пишет. Это письмо было от канцлера фон Фезенклевера. А текст был короток, но очень ёмок по содержанию.

«Милостивый государь, дело, о котором вы хлопочете, кажется, может разрешиться в вашу пользу. Его Высочество сказал, что готов принять вас. С делом не тяните, настроение принца, как и удача, переменчиво.

Ваш друг».

Волков взволновался сразу, особенно его порадовала фраза «Его Высочество сказал, что готов принять вас». Казалось бы, простая фраза, но в ней заключалась вся суть письма. «Его Высочество сказал, что готов принять вас». Канцлер не написал ему «Его Высочество желает вас видеть». Или «Надобно вам скорее быть у двора». Или «Курфюрст просит вас явиться незамедлительно». Нет, нет. Тут была совсем иная форма приглашения. «Его Высочество сказал, что готов принять вас». Это форма значила, что Волков придёт к своему сеньору добровольно. И по воле своей сможет уйти, как бы ни кончилась беседа с герцогом. Ведь это будет приём! А не вызов строптивого вассала пред очи сеньора.

— Максимилиан!

— Да, генерал, — сразу откликнулся прапорщик, по лицу кавалера видя, что опять им предстоит какое-то дело.

— Всех моих гвардейцев, всех господ из выезда соберите, скажите, что сейчас же едем в Эшбахт, меняем лошадей на свежих и оттуда в Вильбург. Гюнтер, ты сундуки мои не бери, а сам собирайся. Готовься, дорога будет непростая.

Слуга кивал: как скажете, господин. Он уже привык к неспокойной жизни господина.

— Супруг мой, — сразу запричитала Элеонора Августа, — опять вы в дорогу? Зачем вам Вильбург?

— Родственничек ваш, дорогая моя супруга, согласился меня принять, — отвечает кавалер. — Хочет говорить со мной.

— Родственничек? Какой? — женщина уже и позабыла, какой родственник у неё живёт в Вильбурге. — Уж не к герцогу ли вы собрались?

— К нему, — говорит Волков, подходя к жене. — Хочет курфюрст говорить со мной, может, простит меня, как вы думаете?

— Ой, не езжайте, — жена сразу начинает плакать, откуда только слёзы у неё берутся. — Сеньор наш норовом крут, строг весьма, всегда строг был, быть вам в кандалах, за ваши-то проделки. Вы же великий ослушник. И упрямец своевольный. Таких наш герцог не привечал. Не езжайте, супруг мой. Дома будьте.

— Ничего, ничего. Я Рыцарь Божий, Господь меня в обиду не даст, — отвечает он, целуя жену в мокрые щёки. — Поеду.

Сказал и пошёл. Проходя мимо Бригитт, взял тайно её руку, сжал сильно, а она и говорит тихо:

— То золото, что вы мне перед войной дали, всё цело, всё у меня; если вас герцог схватит, кому то золото отдать, чтобы за вас при дворе хлопотал? Я всё устрою.

А у самой тоже слёзы в глазах.

«Они, беременные, всегда, что ли, так слезливы?»

Кавалер едва сдерживается, чтобы не поцеловать её. Просто качает головой:

— Нет, не нужно, пусть золото при вас будет. Архитектор дом до Рождества должен достроить. То ваш. На него деньги отложены, в малом сундуке лежат. Вот ключ.

Генерал отдаёт ей ключ.

А глупая женщина вместо того, чтобы радоваться, стала рыдать не хуже Элеоноры Августы. Генерал морщится, он этого не любит:

«Дуры, что с них взять».

Господин Фейлинг придерживает ему стремя, он, стараясь больше не смотреть на Бригитт, садится на коня.

— Роха, пригляди за домом.

— Я с тобой еду, Фолькоф, — отвечает майор весьма фамильярно, подходя к своему коню. — Мало ли, вдруг пригожусь.

— Вечно ты мне перечишь, Скарафаджо, — говорит кавалер. — Сказал же, пригляди за домом. Тут ты мне и пригодишься.

Роха ему ничего не ответил, только кивнул, соглашаясь, и протянул крепкую солдатскую руку.

От Малена до Вильбурга три дня пути, так он за три дня доехал до Вильбурга от Эшбахта. Ещё б быстрее смог, да боялся, что коней попалит. И не смотрел он на то, что к концу третьего дня гвардейцы его и господа из свиты уже в сёдлах от усталости качаются. Ничего, потерпят, его сам герцог ждёт, он должен торопиться, не то вдруг сеньор в намерениях переменится.

Перед самыми воротами Вильбурга на них вдруг обрушилась гроза с молниями и была такая сильная, так обильна была водой, что по улицам под копытами их коней протекали бурно целые городские реки, вымывая всякую дрянь с городских улиц.

— Чего креститесь?! — кричал Волков на своих людей после того, как вечернюю мглу пробивала молния. — Не бойтесь, гроза — это к новому.

И гнал пугливого своего коня вперёд, навстречу грязному потоку, что вымывал из города мусор.

Когда гроза прекратилась, они нашли ночлег. Остановились в двух трактирах на главной базарной площади. Тут, на площади, после дождя было безлюдно, чисто и свежо, тут даже не воняло гнилью, как бывало на всех рынках во всех городах. А вот в трактирах как раз всё наоборот, полно людей, вонь и духота, но это генерала не заботило, главное, ему нужно было выспаться, поесть хоть чего-нибудь, почистить и высушить одежду, и пока Гюнтер занимался его одеждой, он перекусил и завалился спать, и даже осатанелые от своей безнаказанности трактирные клопы его почти не заботили, за ночь он всего два раза просыпался и вполне выспался, чтобы утром быть свежим и готовым ко всему.

Офицер на входе в замок Его Высочества то ли знал, что герцог его ждёт, то ли всегда был так вежлив, он говорил с кавалером весьма учтиво, тем не менее пустил в замок вместе с генералом всего четверых людей. Волков взял с собой Максимилиана, Габелькната, фон Тишеля и господина Фейлинга. Фейлинг был в восторге от замка. С самых Бродов он состоял при кавалере в оруженосцах, в общем, заслужил того, чтобы побывать в замке курфюрста.

Они поднялись по роскошной лестнице, там на третьем этаже находилась широкая балюстрада, что шла по периметру замка вокруг внутреннего двора.

Он догадался о месте приёма: там, у больших дверей, как раз было много свободного места, где за столом находился молодой, но серьёзный и строгий по виду человек, а вокруг него было не менее трёх десятков важных персон. Волков тоже смотрелся важной персоной, мало того, он выделялся среди прочих своим роскошным синим костюмом, сшитым по последней моде Ланна, и поверх своего драгоценного колета с жемчугами он ещё повесил серебряную цепь с изображением герба Ребенрее, подарок герцога за дело в Хоккенхайме. Господа, что были перед дверями приёмной, украдкой разглядывали его, кое-кого он знал, видел уже, с одним молодцом он был знаком ещё с Рютте. Знакомым он кивал без всяческого заискивания, с достоинством. Господа ему отвечали. Он волновался, думал, что герцог, как и следует поступать недовольному сеньору, заставит его ждать в приёмной несколько часов. Тем не менее, как только он пришёл, отправил господина Фейлинга к столу с молодым и серьёзным человеком:

— Идите, Фейлинг, и скажите тому человеку, что кавалер Фолькоф нижайше просит Его Высочество принять его.

Фейлинг, преисполненный важности, но всё-таки заметно волнуясь — шутка ли — пошёл к секретарю герцога. И тут в тишине, где люди говорили шёпотом, вдруг оживление.

Волков поглядел туда, куда глядели все другие господа. И увидал: по балюстраде из внутренних покоев шли две молодые женщины. Молодые и, судя по платьям, богатые. Богатые придворные дамы.

И тут послышались тихие слова среди господ: графиня, графиня.

Да, та, что была чуть впереди, та, что была с едва заметным животом, та действительно была она, графиня Брунхильда фон Мален. Господа выходили к ней навстречу, кланялись ей, просили руку для поцелуя, и она снисходила до всякого просящего, давала к себе прикоснуться. Улыбалась всем. Величественная и прекрасная.

Увидела Волкова и пошла к нему, забыв про всех, кто не успел прикоснуться к её руке губами, подошла и без всякого стеснения поцеловала его дважды в щёки, удостоила кивком Максимилиана и сразу начала говорить, ничуть не стесняясь того, что другие её могут слышать. Начала весьма едко:

— Отчего же, любезный мой братец, я не могу вступить во владение моим поместьем?

— Весь доход с поместья идёт вам, чего же вам ещё надо, дорогая моя? — спрашивал Волков графиню.

— А почему же я не могу быть там хозяйкой?

— Это для того, любезная моя сестра, чтобы вы не делали долгов, закладывая поместье, — спокойно отвечал кавалер, чуть смущаясь того, что многие тут слышат их разговор.

— Так вы не доверяете мне, братец?

— Так это от необузданной вашей расточительности, драгоценная моя сестра, — отвечал он, — умерьте беса, что сидит в вас и швыряет деньги на ветер, и поместье будет ваше, научитесь наконец ценить деньги.

Брунхильда лишь фыркнула ему в ответ, сделала знак своей спутнице следовать за ней и под восхищённые улыбки важных мужчин направилась к двери. И строгий молодой человек, что сидел за столом, не то что не препятствовал ей, а, напротив, вскочил и сам раскрыл перед ней тяжёлую дверь, ещё и поклонился. Да, эта девица, что всё девство своё провела в хлеву да в старой харчевне, тут, при дворе, нынче имела большой вес. Впрочем, на это Волков и рассчитывал.

С самого начала кавалер думал, что продержит его герцог в приёмной долго, может и до вечера, но как только из покоев вышел посетитель, так серьёзный молодой человек встал из-за стола и, пройдя к нему, произнёс с лёгким поклоном:

— Кавалер Фолькоф фон Эшбахт.

— Да, — отвечал Волков, тоже чуть заметно кланяясь.

— Его Высочество ждёт вас, генерал, а господам из свиты велено остаться тут.

«Господам из свиты велено остаться тут! Но это ничего, он назвал меня «генерал»… Вот это ещё один добрый знак».

Волков чувствовал себя так, словно собирался идти в бой, в тот важный и значимый бой, который решит целую кампанию. Он, подавляя в себе всякое волнение, пошёл к большим дверям с решимостью и твёрдостью, он хотел этого дела так же, как когда-то хотел схватки с любовником жены, надо, надо было всё наконец разрешить, разрешить раз и навсегда. А молодой человек семенил рядом, забегал вперёд него, чтобы двери большие перед ним раскрыть.

Глава 58

Генерал низко кланяется и стоит в поклоне долго. Герцог отвечает ему лёгким кивком: с наглеца и ослушника и этого достаточно.

Его Высочество за время, что Волков его не видел, изменился мало; был герцог всё так же высок — стол, за которым он восседал, ему был до низа живота — всё так же худ, всё так же ряб от оспин, всё так же носат. И глаза его были всё так же умны и проницательны. Справа от него сидел канцлер фон Фезенклевер. Но не за столом, а скорее рядом. Лишь локоть положа на стол.

«Союзник… ну, будем на то надеяться».

Слева — уже более важный человек, обер-прокурор земли Ребенрее Вильгельм Георг фон Сольмс, граф Вильбург.

«Это враг, он сейчас мне непременно припомнит свою обиду, припомнит мне Хоккенхайм».

За креслом курфюрста стоит барон фон Виттернауф, министр курфюрста.

«Это союзник, он меня герцогу представлял, будет и теперь за меня, иначе что он за советник и министр, раз дурного человека Его Высочеству предложил».

Ещё четверых господ в покоях кавалер не знал, Бог их знает, за него они будут или против, а вот графиню, что со своей товаркой уселась у окна, он тоже считал своей союзницей, а как иначе, ещё и недели не прошло, как она перед ним ложилась, юбки подбирала да ноги раздвигала. Но он сейчас от себя те сладкие воспоминания гонит, не до этого сейчас, хорошо, что хоть попа вильбургского нет, братца архиепископа, не то ещё хуже пришлось бы.

А герцог наконец спрашивает его:

— А откуда у вас моя цепь?

Вот и повод вспомнить заслуги перед двором Ребенрее, но заслуги те были весьма деликатные, о них вслух лучше не говорить, поэтому Волков отвечает:

— Вы мне её жаловали сами, Ваше Высочество, а за что, так это вам барон фон Виттернауф лучше расскажет.

Барон тут же склоняется к уху курфюрста. Шепчет ему что-то, Волков надеется, что это пойдёт ему на пользу. Герцог кивает — видно, вспомнил. Да, он вспомнил, за что награждал кавалера.

А обер-прокурору благодушие герцога не по нраву, он смотрит на Волкова и начинает:

— А знаете ли вы, милостивый государь, что распоряжением Его Высочества всем сеньорам земли Ребенрее воспрещается зачинать войны с соседями без Высочайшего на то соизволения, даже промеж себя, не говоря уже о войнах и сварах с иными суверенами.

— Да, друг мой, — неожиданно поддержал графа барон фон Виттернауф. — «Юс ад беллум» есть прерогатива суверена, уж не возомнили ли вы себя таковым?

Волков даже руки поднял, показывая, что сувереном себя не мнит, но тут же пояснил:

— Бога призываю в свидетели, что ту войну начал не я. Признаюсь, первая распря вышла по моей вине, людишки мои по скудоумию порубили лес, что принадлежал кантону Брегген. Те приехали просить сатисфакции и были при том грубы, но меня тогда восьмой граф Мален, умнейший человек, Царствие ему Небесное, уговорил с ними распрю не длить и выплатить им сатисфакции, я выплатил, тут у меня и расписка есть, — он достал из-под колета кипу бумаг, достал расписку и, приблизившись к столу герцога, положил бумагу. — Вот, Ваше Высочество.

Герцог на бумагу эту даже не взглянул, взял её канцлер, прочитал и спросил:

— И что же дальше? Из-за чего же вы начали войну, неужто из-за десятка брёвен?

— Десяток брёвен — не повод для войны, — отвечал Волков. — Мой сеньор, — он опять поклонился курфюрсту, — мне велел с соседями распри не водить, так я и грубость их тогда стерпел. Даже когда браконьеров их на своей земле ловил, и то не вешал их, как полагается, а лишь учил да на их берег выпроваживал. У меня свидетели того есть, что отпускал браконьеров. И опять я с ними не заводил вражды, когда они через мой берег водили плоты свои, моим рыбакам сети разрывая, и тогда терпел их наглости.

— И когда же вы решили, вопреки воле сеньора, развязать распрю? — не унимался обер-прокурор.

— Лишь тогда, когда моего полковника Брюнхвальда, моего соратника и товарища, как холопа какого-то избили палками на ярмарке в Мелликоне.

— Били палками? — переспросил его барон.

— Никто не вызывал его на поединок, а поначалу лаяли на него купчишки поганые, а потом и холопов на него натравили и стражников, просто множеством накинувшись на достойного воина и его людей, побили палками, нанеся ему увечья и позор. Коли нужно будет, он в том на Святой книге присягнёт, — продолжал кавалер. — Как же мне было такое стерпеть?

— Да, сие причина уважительная, — сказал из-за кресла курфюрста барон фон Виттернауф.

Господа, что были в зале, обер-прокурор и даже сам герцог посмотрели на него неодобрительно, но даже граф Вильбург не нашёлся, что сказать. Ну а что тут скажешь, если деяние, свершённое горцами, было самым верхом грубости, которую никакой уважаемый человек простить не мог.

— Но слава Господу нашему, та распря завершилась благополучно, — продолжал кавалер, вынимая первый свой значительный козырь, он снова приблизился к столу и положил перед курфюрстом договор о мире между владетелем Эшбахта и землёй Брегген.

Едва канцлер потянулся к бумагам, как обер-прокурор перехватил их, прочитал верхушку и бросил бумаги на стол.

— О, добрый господин, вы не только развязываете распри, вы также без ведома двора Его Высочества берёте на себя смелость ещё и мир сами заключать? Да кем вы себя мните?

Но Волков ничуть не смутился:

— Я посчитал, что совершил большую оплошность, ответив на оскорбление горцев, и решил, что и мир добуду сам, чтобы двору Его Высочества и его добрым людям лишних хлопот не причинять.

Тем временем фон Фезенклевер пролистал договор и, передавая его барону, что так и стоял за креслом герцога, негромко произнёс:

— А договор-то неплох, взгляните, барон, — он повернулся к кавалеру. — Вы сами писали договор?

— Я нанимал опытных юристов из Эвельрата и Лейденица, — отвечал генерал. — Но присутствовал почти на всех заседаниях, когда вёл переговоры. Я в курсе всех пунктов договора.

Канцлер что-то шепнул герцогу. Волков уже чувствовал, что не зря посылал ему такие дорогие подарки.

Но обер-прокурор не унимался:

— Всё равно вы вероломный человек, презревший высочайшую милость и свой долг, почему вы не приходили по зову герцога, почему вы не являлись, когда ваш сеньор призывал вас?

— Видит Бог, что я готов был прийти, но всякий раз, когда вы меня призывали, монсеньор, я был либо болен, ведь в сражении у реки я получил тяжкую рану головы и шеи, либо когда вы за мной присылали своих людей, враг как раз стоял на берегу и готовил вторжение. Всякий раз я просил вас повременить, Ваше Высочество. И когда было угодно Господу, я встал перед вами и на ваш суд.

— Ох, как вы ловки, господин Эшбахт, — вдруг говорит один из молчавших до сих пор господ. — На любой упрёк у вас находится ответ.

— Не знаю вашего имени, добрый господин, — отвечает Волков, пристально глядя на этого человека, — но ловкости у меня немного, мне она ни к чему. Пусть ваш добрый человек, Ваше Высочество, капитан Фильшнер… Пусть всё скажет вам, я ему ещё тогда всё объяснял. И этот честный воин меня понимал, мои доводы слушая, согласился и дал мне время разобраться с врагом, взяв с меня обещание прийти на суд к герцогу, когда Богу будет угодно.

— Капитану Фильшнеру был выражено порицание за его недобросовестность в деле, которое ему поручил курфюрст. И тому вы причиной, — продолжал незнакомый господин, всё так же с упрёком. Да ещё и нагнетая: — А расскажите-ка, кавалер, отчего вы не дали господину фон Шоубергу выбора места и времени для поединка. Почему требовали вы от него драться прямо там, где выследили его?

— Потому что я не считал господина Шоуберга честным человеком, — достаточно резко и твёрдо отвечал Волков, — и я боялся, что он не явится на дуэль.

— Чушь! — зло воскликнул неизвестный господин. — Вы его убили и вывесили его тело у себя на заборе! Вы грубый человек, Фолькоф! Недостойный человек! Убили в нечестном поединке и теперь пытаетесь очернить имя честного человека.

— Ничего я не пытаюсь! — всё так же твёрдо продолжал кавалер. — Ваш Шоуберг не был честным человеком! Он был любовником моей жены Элеоноры Августы фон Эшбахт, урождённой фон Мален, дамы, прошу заметить, замужней! Уже за то я имел полное право убить его как шелудивого пса. Убить без всякой дуэли. А уж за то, что он задумывал меня отравить, как последний трус, я имел полное право повесить его на своём заборе.

— Вы лжец! — заорал незнакомец.

— Тише, господа! Тише, — повысил голос герцог.

— Я не лжец, у меня до сих пор сохранился тот яд, которым он думал меня отравить. И у меня есть свидетель его намерений, — уже спокойно продолжал кавалер.

— И кто же ваш свидетель? — поинтересовался обер-прокурор, сделав одному человеку знак, чтобы тот записывал.

— Это госпожа Ланге, — отвечал кавалер. — Она жила при доме моём, а Шоуберг склонял её к преступлению, но честная женщина мне открылась и рассказала о том. Коли нужно, она на Святой книге повторит то, что уже говорила восьмому графу Малену.

— Кто эта госпожа Ланге? И достойны ли её слова нашего внимания? — с сомнением спрашивал граф Вильбург.

— Она родилась при дворе графов Маленов и выросла там, она товарка моей жены Элеоноры Августы, это она мне рассказала о том, что моя жена неверна мне. Но если её слова об отравителе Шоуберге вас не удовлетворят, господин обер-прокурор, то у меня будет ещё один свидетель.

— И кто же это? — спросил граф.

— То моя жена Элеонора Августа фон Эшбахт, урождённая фон Мален, она во всём раскаялась и всё мне рассказала, и вам, если надо, всё повторит про отравителя Шоуберга.

— Может, и придётся допросить этих женщин, — произнёс граф Вильбург. — И если…

Но тут герцог так на него взглянул, что граф осёкся, сразу замолчал. По взгляду Его Высочества кавалер понял, что никто и никогда не будет допрашивать никого из дома Маленов. Не то что Элеонору Августу, дочь графа, но даже госпожу Ланге, раз она выросла при этом доме. Кавалер вздохнул, он понял, что этот вопрос закрыт, и больше тревожить его уже никогда не будет.

Глава 59

Но ничего ещё не кончилось, Волков видел, что герцога придется убеждать и убеждать, что Его Высочество ещё смотрит на него нехорошо, как человек, чьё самолюбие уязвлено не на шутку. Курфюрст видит в нём дерзкого вассала, что осмеливался высокомерно вставать с оружием против людей герцога. И этой своей заносчивостью

и дерзостью генерал, пренебрегая вассальной присягой, наносил немалый ущерб репутации Его Высочества. И этого, конечно, курфюрст просто так не спустит. Не сможет он вот так взять и забыть наглость вассала, который столько времени и слушать не хотел грозные окрики из Вильбурга. Так что этот суд продолжался, и до победы Волкову было весьма далеко. Ему нужно было ждать, придерживая свои немногие козыри. Поэтому он молча стоял пред очами своего сеньора и дожидался, пока ещё один незнакомый человек герцога не спросит его:

— А кто дозволил вам убить безоружного человека, не в бою и не на поединке, а убить без суда, лишь злою волею своей, убить казнью? А потом ещё порочить старый род отвратительным наветом?

Волков сразу догадался о чём его спрашивают, но уточнил:

— Уж не про барона ли фон Деница вы говорите, добрый господин?

— Да, про этого несчастного человека. — Заговорил прокурор, он, кажется, позабыл про этот случай, а тут оживился, когда ему напомнили. — Что это было, как вы посмели? Кто вообще дал вам право судить, право казнить или миловать?

Граф говорил это с пафосом и с нескрываемой неприязнью, придворный вельможа был убеждён, что теперь-то кавалеру не отвертеться, мало того, что этот выскочка брал на себя смелость начинать войны и заключать мир, так он уже и вздумал решать, кому жить, а кому нет. И он судит ни хамов, ни разбойников и ни мужиков, а благородных людей, самых благородных, тех, что не подсудны вовсе, или подсудны лишь своим сеньорам. Этот человек, стоящий перед ним, покушался на исконное право герцога судить благородных людей.

— И что вы там стали говорить после того, как убили барона, что за слухи вы стали распространять про него? — Продолжал граф Вильбург.

— Вы спросили, кто дал мне право судить благородных людей? Ну что ж, я отвечу вам… Право сие дал мне Господь.

— Господь? — Тот господин, что поднял этот вопрос, говорил едко и с насмешкой. — Теперь вы и Господа нашего привлекли себе в помощь?

— Может, того вы не знаете, добрый господин, — всё так же спокойно продолжал кавалер, — но достоинство рыцарское дано мне нашей Матерью Церковью, и дано оно мне не за поклоны и не за пируэты на бальных паркетах. А дано оно мне за то, что уже не первый год жгу я ведьм и колдунов, рублю мертвецов, оживших… Да, забыли вы, добрый господин, что я рыцарь божий и судить нелюдей — мой долг. И о том, чтобы я положил конец забавам кровавого зверя в тех местах, просил меня и прошлый епископ, и нынешний. Да нет, не просили они, они требовали, чтобы избавил я паству от зверя. Или не знаете вы, господин фон Вильбург, что южные земли Ребенрее долгие годы истязал лютый зверь?

Граф не удостоил его ответа, это не его тут судили, а кавалера.

И тогда кавалер продолжил:

— И с самых первых дней я того зверя искал. Но это было непросто, пока в бою с горцами при Овраге, когда барон своею волею доброю пришёл мне на помощь, я не узнал, что он был тяжко ранен, но не умер, а на все мои попытки увидеть его, дядя его мне отказывал, тогда я и начал подозревать барона фон Деница, и как только вышла мне передышка в войнах, я собрал отряд и пошёл к его замку, сказал дяде его, господину Верлингеру, что приступом возьму замок, если он не даст мне повидаться с бароном.

— И что же случилось? — Первый раз за всё время подала голос Брунхильда. Ей и её товарке было очень интересна эта тема.

А неизвестный господин, что поднял этот вопрос, заметил:

— Так вы ещё собирались взять приступом замок соседа… Не хотел бы я жить рядом с вами.

Но Волков тут же нашёлся что ответить:

— Коли вы упырь какой или людоед, то лучше вам и вправду рядом со мной не селиться.

Господин насупился, а вот графиня продолжала интересоваться:

— Так что же барон, он и вправду был тем зверем?

— Увы, графиня, увы, — продолжал Волков, — он и вправду оказался тем зверем. Как только я пообещал, что возьму замок, так он и вышел ко мне. И сам, сам сказал, что больше не хочет скрываться, а бежать не может, так как бароны фон Деницы никогда не бегали, и, мол, некуда ему было бежать.

— И он вот так взял и признался вам в злодеяниях? — Теперь спрашивал уже сам курфюрст.

— Да, он сам признался мне в том, что растерзал монаха отшельника, порвал его на куски, я те куски потом собрал в своей часовне, теперь это мощи, скоро, я надеюсь, того монаха Церковь признает святым.

— Он убил монаха? — Ахнула Брунхильда. — Но за что же?

— Он, когда принимал образ звериный, не различал, монах перед ним или ребёнок, он даже своего лучшего друга убил, кавалера Рёдля, оторвал ему голову.

— О, Господи! — Брунхильда и женщина, что была с ней, стали креститься.

— Это всё только ваши слова, — заметил обер-прокурор.

— Священник моего прихода, отец Семион и мой прапорщик то слышали, а священник ещё причащал и исповедовал барона перед смертью, — рассказывал кавалер, — мой прапорщик стоит за этой дверью, его можно будет допросить прямо сейчас.

— Даже если это и так, — произнёс неизвестный господин, — отчего же вы не предали барона суду, отчего не привезли сюда в Вильбург?

— Если бы я и передал барона, так только Святой Инквизиции, судить таких, как барон, это её прерогатива. Об этом своём намерении я фон Деницу и сказал.

— И что же он? — Спросил герцог, это дело очень интересовало его. То было видно.

— Он стал просить меня не отдавать его попам.

А вот тут все понимающе молчали, и Волков продолжал:

— Он стал просить меня о смерти, смерти благородной, говорил, что не хочет, чтобы попы измывались над ним, не хочет всеобщего осуждения. Барон сказал, что хочет умереть от рыцарской руки. И другой рыцарской руки, кроме моей, там не было.

— И вы согласились? — Произнёс герцог задумчиво.

— Я знаю, что святые отцы на меня нынче очень злы, что мне ещё непременно скажется, — чуть подумав, отвечал кавалер, — им бы очень хотелось его судить перед своей паствой, но барон пришёл мне на помощь по первому моему зову, и дрался со мной, плечом к плечу, там, у Оврагов. Я не смог ему отказать, хотя знал, что долг мой — передать его Святой Комиссии. Я выполнил его просьбу, я убил его сам.

— Это был благородный поступок, — сказал барон фон Виттернауф, и, кажется, Его Высочество едва заметно кивнул головой соглашаясь с замечанием барона.

«Хороший знак».

— Тем не менее, вы дерзки и своевольны, — вдруг оживился герцог, — вы ослушанием своим давали поводы всяким иным вассалам не слушать меня.

И тут кавалер понял, что пришло время для второго его козыря:

— Ваше высочество, не могли бы вы поглядеть бумаги, что я привёз, сии бумаги не должно видеть более никому, кроме вас, и я дам вам пояснения, которые, надеюсь, удовлетворят вас.

Все стали переглядываться, смотреть на герцога, господа были возмущены, а тот был заинтригован, и сказал:

— У меня нет секретов от собравшихся, это мои доверенные лица.

— Не сомневаюсь, — произнёс кавалер, — но эти господа — не мои доверенные лица, и у меня есть от них секреты, поэтому эти бумаги я могу показать только вам, Ваше Высочество.

Волков достал два небольших письма и держал их в руках:

— Только вам я давал вассальную клятву, поэтому только вам могу их показать.

Вот теперь герцог уже не мог удержаться, любопытство одолевало его, а Волков не подходил к столу, так и держа бумаги в руке.

— Мне встать и подойти к вам? — Наконец спросил курфюрст.

— Если это не затруднит вас, Ваше Высочество. — Отвечал кавалер, и не думая приносить ему бумаги.

Герцог начал вставать, а стоящий за его креслом барон стал помогать ему, наконец Его Высочество подошло к Волкову, и он сразу передал курфюрсту письма.

— От кого эти письма? — Спросил тот разворачивая первое письмо.

— Я думаю, вы догадаетесь, по прочтении, — отвечал ему кавалер.

И герцог стал читать письма, что писал Волкову архиепископ Ланна.

Да, это были письма от него. Прочитав первое письмо, герцог поднял глаза на кавалера, он уже всё понимал, и спросил:

— Это его рука?

— Да, его канцелярия пишет иначе. — Отвечал Волков.

Герцог стал читать второе письмо. И во втором письме было то же самое, что и в первом, в обоих письмах архиепископ просил кавалера не униматься, а продолжать распрю с горцами, чтобы война перекинулась на земли Ребенрее.

Дочитав письмо, курфюрст поднял глаза на кавалера. Волков боялся, что герцог не поверит в подлинность писем, ведь там не было подписи, но герцог, зная нрав архиепископа, сразу поверил, он лишь спросил:

— Могу ли я забрать эти письма?

— К сожалению нет, я обещал их сжечь, с вашего позволения, монсеньор, я сожгу их. — Отвечал кавалер.

Герцог кивнул и отдал ему письма, чуть постоял, глядя на генерала и спросил:

— Значит, вы дали вассальную клятву мне, но продолжали служить курфюрсту Ланна?

— Да, — честно признался Волков, — но больше я архиепископу ничего не должен, теперь у меня лишь один сюзерен. Один сеньор. Это вы, Ваше Высочество, и я приложу все силы, чтобы доказать вам свою преданность.

Тут из-за спины герцога вынырнула графиня, подошла она так тихо, что мужчины за разговорами её не замечали до самого последнего момента.

— Душа моя, — спросил герцог, увидав её, — что вам угодно? У нас тут разговоры мужские, вам то будет скучно.

— Решается судьба брата моего, мой господин, — она не собиралась уходить, графиня взяла герцога под руку, — разве это дело меня не касаемо?

— По-моему, даже в моих конюшнях уже не осталось дел, что вас не касаемы, — отвечал курфюрст, не отводя от прекрасной графини глаз.

Он не мог её прогнать. Он продолжал смотреть на неё. И Волков смотрел на неё, он даже стал комкать перчатку, да ещё стал вспоминать, как недавно эта прекрасная женщина лежал перед ним на краю кровати с подобранными подолами и раскинутыми ногами. Во всей своей бесстыдной красоте.

«Господи, она опять намазалась зельем Агнес. Не иначе, аж голова кругом от неё, бедняга герцог!»

А графиня, обворожительно улыбаясь, заглядывая в глаза и не выпуская его руки, говорила курфюрсту:

— Господин сердца моего, вы уже простите братца, он не злой человек, но суровый, он может быть верен вам, и где вы ещё такого генерала сыщите, вон как он всех бьёт, никто с ним слада не имеет.

— Любовь моя, — млел герцог всё не отрывая от неё глаз, — я бы и рад, не посмел бы вам, моя душа, отказать, но как же я прощу ослушника, без назидания другим. Иные, то увидав, скажут: «и я тоже буду озорничать, и курфюрст мне не указ, он меня простит, не покарает». Вот почему не могу я спустить обиды братцу вашему.

Тут кавалер понял, что пришло время для последнего его козыря и заговорил:

— Ваше Высочество, в пределах, что вы мне жаловали, строю я дороги, амбары и причалы на реке, скоро то место будет торговое, прибыльное, купцы из Малена просят меня о разрешении там торговать, уже купцы и из Вильбурга едут, горцы ко мне везут лес, уголь, дёготь и поташ. Будет Эшбахт землёй обильной, и для Вашего Высочества я кое-что там строю уже.

Тут герцог оторвался от прекрасной Брунхильды и посмотрел на кавалера:

— Для меня? И что же вы для меня там строите? Уж не амбар ли какой? Уж не лавку какую? — Он даже улыбнулся.

— Не лавку и не амбар, — без всякой улыбки отвечал ему кавалер. — Велел я своему архитектору построить до зимы для вашего человека таможенный пост. Пусть будет в земле моей ваша таможня. Если дело торговое в Эшбахте пойдёт, то и вам, Ваше Высочество, серебра прибавится.

Вот тут герцог улыбаться перестал, Карл Оттон Четвёртый, герцог и курфюрст Ребенрее, никогда не улыбался, когда дело касалось денег. К серебру он относился весьма серьёзно. Это предложение, эта мысль кавалера ему понравилась и уже поколебало его желание наказать ослушника, Волков сразу это понял, и Брунхильда тоже это поняла.

— Таможня? — Переспросил курфюрст.

— Да, ваше высочество. С вашим гербом и правом досмотра всех прибывающих в Ребенрее товаров.

— И для этого нужно всего лишь простить моего брата, — вступила в разговор красавица. — Уж простите его, друг мой сердечный. Он вам ещё пригодится.

Да, вот уже дурное настроение герцога растаяло, он был готов простить:

— Но как же… Не могу я вот так взять и простить, — курфюрст всё ещё сомневался. Вернее, он уже искал способ разрешить дело прощением, но так, чтобы никто не усомнился в его силах. — Не знаю даже я, как мне объяснить это людям моим, чтобы доброту мою не сочли за слабость…

— Так сие легко разрешить, — продолжает графиня, — возьмите да наградите брата моего, а не наказывайте?

Волков посмотрел на неё насторожённо, а герцог удивлённо, он и спросил её:

— Как это наградить? Что вы такое говорите? Я наказать его должен, а не наградить! Наказать за своеволие!

— Так в том и хитрость, вы возьмите, мой господин, да наградите его, как будто никакого своеволия и не было, а всё было по вашему с ним тайному уговору.

— Ничего не понимаю! — Произнёс герцог.

— Коли наградите его, то все подумают, что у вас и у брата моего был меж собой тайный сговор и что бил он горцев по вашему наущению, а ваша с ним вражда была лишь видимость, как будто свару с горцами затеял он сам, а вы тут не при чём. А теперь как дело миром закончилось, так и вам больше таиться нет нужды, и вы его награждаете.

— Это весьма мудро, — заметил Волков. — И об этом деле я буду всем говорить, что вы мне сию войну поручили тайно и тайно меня поддерживали. Что вы и есть истинный победитель горцев.

Герцог смотрел то на кавалера, то на графиню, в его лице виделась растерянность, не присущая этому твёрдому и умному человеку:

— Какой коварный ум у вас, душа моя, — наконец произнёс он. — Вы сами то придумали?

— Сама, — отвечала графиня, явно польщённая таким замечанием. — Так уж наградите братца, и всё благополучно завершится. И все мы счастливы будем, а награда ему большая не нужна, ни серебра ему не нужно, ни земель с мужиками.

— И что же ему нужно? — Спросил герцог.

И тут первый раз за всё это время Волков почувствовал облегчение, словно камень с души упал. Брунхильда сделала своё дело, герцог больше не желал его наказывать.

— Так хоть титул ему дайте, пусть все удивятся, братцу честь великая, а вам, мой господин, то обойдётся лишь в стоимость чернил. — Говорила красавица. А Волков ещё и добавил:

— Да, мне будет великая честь, а нашему другу архиепископу Ланна от этого приключится большая изжога.

От этой простой мысли про архиепископа, герцог вдруг даже стал улыбаться. Это ему очень понравилась:

— Хотел мне, значит, курфюрст Ланна устроить войну, а устроил мир с хорошим торговым договором. Что ж, изжога для ланнского попа стоит титула.

Герцог, всё ещё улыбаясь, повернулся и пошёл к столу, на ходу отдавая распоряжение:

— Господин канцлер.

— Да, Ваше Высочество, — сразу отозвался фон Фезенклевер, вставая.

— Запишите в разрядной книге Ребенрее, что с сего дня кавалер Фолькоф фон Эшбахт будет ещё именоваться титулом барон, отныне он барон фон Эшбахт.

— Барон фон Эшбахт? Барон?! — Удивлённо переспросил канцлер улыбающегося герцога. — Господин Эшбахт теперь барон?

— Да, я дарую кавалеру Эшбахту и его детям право на титул. А вам, господа, я потом всё объясню.

А господа, что пришли судить Волкова, сидели с лицами каменными, они ничего не понимали, лишь поглядывали на графиню: не иначе она это устроила.

Волков же низко поклонился герцогу и произнёс:

— Ваше высочество…

— Я слушаю вас, барон, — отвечал курфюрст.

— Я думаю построить замок на берегу реки…

— И?

— Я думал назвать его Рабенбургом.

— А, замок Ворона, хорошее название, под стать вашему гербу.

— Именно.

— Я понял, — герцог повернулся к канцлеру: — Пусть отныне кавалер Фолькоф фон Эшбахт зовётся бароном Рабенбургом. Так в разрядную книгу и запишите.

Канцлер, не произнося ни слова, поклонился. А герцог взял графиню под руку и сделал Волкову знак идти за ним.

Он вышел на балюстраду, туда, где собрались люди, остановился с графиней перед ними. Ответил кивком на их поклоны и сказал:

— Господа, сегодня приёма не будет, мы с графиней утомлены и идём обедать, — он повернулся к кавалеру и указал на него рукой, — кстати, прошу вас знакомиться, тем, кто не знал его, это кавалер Фолькоф фон Эшбахт, барон фон Рабенбург.

Волков, хоть и не ожидал этого, но сразу нашёлся, он низко поклонился всем господам, что собрались тут. А те господа стали и ему кланяться. Кланялись, а в глазах их было недоумение. И… неприязнь. Волков понимал их. Никто не любит выскочек. Впрочем, ему было всё равно. Он сегодня же, сейчас же, собирался ехать в Эшбахт. У него была куча дел — до рождества не переделать.

Конец

Nota bene

Опубликовано: Цокольный этаж, на котором есть книги: https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?

Эту книгу вы прочли бесплатно, как и все публикуемые нами книги. Однако книги этого автора отличаются от остальных СИ тем, чем выкладываются сразу и полностью, а не по подписке (поглавно). И я думаю, что это срезает определенный пласт читателей, которые могли бы, но не стали покупателями. Поэтому я настоятельно прошу сделать донат автору, если книга вам понравилась. Пусть это будет даже небольшая сумма: «копейка рубль бережет» или вместе мы — сила.

Номер карты (Банк СПб): 5321 8600 6452 3119

ЮМани: 4100111829986636

Я взял эти реквизиты с сайта автора, лучше проверь сам и возьми с первоисточника.

Content

Конофальский Борис Вячеславович Башмаки на флагах. Том четвертый. Элеонора Августа фон Эшбахт

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Nota bene