Роберт Пенн Уоррен

ВОИНСТВО АНГЕЛОВ

Роман

Человек и история в романах Уоррена

Жизнь человека неотделима от истории; то же самое можно сказать и о литературе, поскольку ее основным назначением является исследование условий человеческого существования. В этих кратких положениях суммированы как общие посылки, так и главные итоги обширного писательского опыта Роберта Пенна Уоррена (1905–1989), принадлежащего к числу наиболее высокочтимых у американцев деятелей национальной культуры США в XX столетии.

Творческая активность Уоррена была на редкость многообразна и многолика. Большинства отличий — Боллингеновской и двух Пулитцеровских премий — он был удостоен как поэт, опубликовав свой первый сборник еще в 1935 году. К этому времени молодой литератор был известен прежде всего как один из идеологов так называемого «южного ренессанса» — движения, которое ставило перед собой цель не столько «возродить», сколько заново обозначить своеобычный «южный профиль» общеамериканской культурной традиции. Свои занятия поэзией Уоррен сочетал с теоретизированием. На рубеже 30–40-х годов он внес существенный вклад в разработку и популяризацию принципов «новой критики», призывавшей ценителей искусства судить о нем, не выходя за пределы текста произведения, и обращать внимание исключительно на его форму.

Эти декретивные нормативы, оказавшие заметное влияние на всю литературную обстановку в тогдашних Соединенных Штатах, были, впрочем, вскоре скорректированы писателем, который не мог не учитывать уроков хотя бы своего собственного творчества. При переиздании в 1950 году получившего широкое распространение учебного пособия «Как понимать поэзию» Уоррен и его соавтор Клинт Брукс отмечали, что они «пытаются рассматривать стихотворения в соотнесении с исторической ситуацией и в соотнесении со всем корпусом произведений данного поэта»[1]. Еще более решительный шаг был сделан десять лет спустя, когда в издании 1960 года утверждалось: «Стихотворения рождаются из определенного исторического момента, и, поскольку они написаны на языке, их форма связана со всем культурным контекстом»[2]. И до и после этого программного заявления Уоррен-практик полемизировал с приписываемым ему молвой званием записного формалиста-неокритика. По словам современного отечественного исследователя М. П. Кизимы, на деле писатель «стремился соотнести творческий процесс и текст с реальным опытом, [с] отношением автора к своему материалу, [стремился] понять, как реальный мир проникает в художественное произведение»[3]. В лучших из созданных Уорреном-прозаиком романов эта насыщенность общественно значимым, вытекающим из движения истории содержанием получает наглядное, полновесное выражение.

Философия исторического процесса, исповедуемая Р. П. Уорреном и на исходе XX века доказавшая, по-видимому, свою правоту, выстраивается примерно следующим образом. Масштабные структурные сдвиги, захватывающие великие государства и целые континенты, происходят в конечном счете в соответствии с некими закономерностями. Главная из них состоит в том, что нельзя бесконечно противиться переменам, довольствоваться достигнутым, совершать ошибку за ошибкой в расчете на всеобщую бездумность и беспамятность. «Крот истории», по выражению Маркса, роет свои подземные ходы, и хотя уследить за ними невозможно, у всякого лабиринта есть свои естественные границы. Размышляя же о месте человеческой молекулы в мироздании, писатель находил ее величиной и бесконечно малой, и стремящейся к космической всеохватности.

«Ветер истории завывает в каминной трубе каждого дома… — читаем мы в его романе „Воинство ангелов“. — Каждый из нас всего лишь цепочка жизненных событий, не больше — как бусины на нитке, сгустки страха и надежды, любви и ужаса, отчаяния и вожделения, желания и расчета…». Судьба человека на весах истории — такова тема большинства романов Уоррена. Они вырастали из далекого и недавнего исторического прошлого Америки и касались чаще всего двух ее южных штатов — Кентукки и Луизианы, с которыми была особенно тесно связана биография писателя. Его не смущало то, что эпизоды, к которым он обращался, имели, казалось бы, узкорегиональное значение, ибо, как известно, магия реалистического искусства способна прозреть в частном характерное и даже всеобщее.

В «Ночном всаднике» (1939) речь шла о «табачных войнах» между фермерами из Кентукки и непомерно алчными фабрикантами в горячую пору классовых битв начала XX столетия. Сенсационное «кентуккийское убийство» 1826 года продиктовало сюжет романа со «знаковым» названием «Вдоволь земли и времени» (1950). Отблеск социальных конфликтов «красного десятилетия», 1930-х годов, возник в самом совершенном произведении Уоррена, романе «Вся королевская рать» (1946), в центре которого находился слегка закамуфлированный образ губернатора Луизианы и ее фактического диктатора Хьюи Лонга. Вновь Кентукки и вновь Луизиана фигурируют в романе «Воинство ангелов» (1955), охватывавшем значительный промежуток американской истории второй половины XIX века.

Этому произведению не повезло в литературной критике ни в США, ни за их пределами. Об Уоррене как прозаике писали в основном в связи с романом «Вся королевская рать», в котором видели образец и даже эталон «политического романа» на данном этапе развития этого жанра. С культурологической точки зрения здесь была осуществлена связь двух мыслительных, психологических модусов — мироощущения «гневных» 30-х годов, нацеленного на жесткую схватку с капиталом, и духовной реальности нового, послевоенного времени, усложнившихся понятий о роли человека в современном мироздании. Сердцевину этой и последующих книг Уоррена-реалиста составлял социальный анализ, исследование переплетения человеческих судеб с существенными общественно-политическими тенденциями. Вместе с тем возникавший во «Всей королевской рати» акцент на замысловатой диалектике добра и зла, настойчивое сопряжение политического конфликта с конфликтом в сфере морали, скептицизм в отношении однозначных выводов и оценок отражали новые веяния, быстро распространявшиеся в культуре Запада.

Во «Всей королевской рати» писатель вплотную подошел к занимающей стержневое положение в его художественной прозе философской проблеме полноты и оправданности человеческого бытия. Специфику положения своих персонажей он усматривал в том, что драматизм поворотов истории не оставляет их равнодушными, а близкая сердцу автора пантеистическая концепция вселенной как единого целого, где все взаимосвязано и взаимозависимо, не всегда уживается с необходимостью быстро и недвусмысленно определить свою позицию в сложных коллизиях эпохи. И все же, противясь релятивизму, возродившемуся в наши дни под лозунгом постмодернизма, герои Уоррена верят в абсолютное значение этических императивов и сохраняют стойкость перед лицом соблазнительных, но аморальных компромиссов. Духовным двойникам писателя помогает при этом представление о правящем миром органическом начале, не нуждающемся в обосновании и открывающемся благодаря внезапным, но закономерным озарениям.

В жизни каждого человека, в его доме прячется некая тайна, и тут писатель обращался к теме, неоднократно прослеживавшейся у его современников, классиков литературы XX века — Дж. Стейнбека, Т. Уайлдера, видных представителей «южной традиции» У. Фолкнера и Т. Вулфа. Как совместить случайное и вечное, беглый взгляд на проносящееся мимо мгновение и понимание того, что в песчинке житейского опыта может скрываться шифр мироздания? Камень, лист, ненайденная дверь… — в русле этой вулфовской интонации, пытающейся остановить безбрежный и неразгаданный поток жизни, во «Всей королевской рати», да и впоследствии возникали у Уоррена видения-образы, которые становились для его героев как бы ключом к получению сокровенного, всеобъемлющего знания.

Духовное самоопределение личности немыслимо, впрочем, без испытания исторической конкретикой, и политические перипетии сюжета «Всей королевской рати» складывались в своего рода систему фильтров-чистилищ, пропускавшую через себя душу рассказывавшего о себе «обыкновенного американца» Джека Бердена. Из занятий прошлым своего штата, из размышлений над знакомыми ему судьбами, из личного опыта журналиста и провинциального политика он выводит мысль о взаимосвязанности всего сущего: «Жизнь — это гигантская паутина, и если до нее дотронуться, даже слегка, в любом месте, колебания разнесутся по всей ее ткани, до самой дальней точки…»[4] Близкие по смыслу рассуждения слышатся и в «Воинстве ангелов», где они «наложены» на еще более масштабную тему Войны между Севером и Югом.

К этому крупнейшему в истории США кровопролитию, погубившему свыше миллиона человек и радикально трансформировавшему культурно-политический облик страны, Уоррен обращался на протяжении всей своей жизни в литературе. Первой его большой печатной работой (1929) была биография легендарного капитана Джона Брауна, который в середине XIX века возглавил антирабовладельческое движение в Канзасе и Виргинии. Далее последовали историко-публицистические книги «Сегрегация: внутренний конфликт на Юге» (1956), «Наследие Гражданской войны. Размышления по случаю ее столетия» (1961) и написанное уже на склоне лет исследование о президенте отделившейся Конфедерации южных штатов «Джефферсону Дэвису возвращается гражданство» (1980). Наряду с небольшим романом «Дебри» (1961), «Воинство ангелов» представляет собой как бы промежуточную и, пожалуй, наиболее содержательную фазу движения пытливой мысли, принявшей в данном случае беллетристическую форму.

Тогдашние воззрения Р. П. Уоррена на общий ход истории США были весьма близки популярной в 20–50-е годы школе так называемых «прогрессивных историков» (В. Л. Паррингтон, Ч. и М. Бирд, А. Шлезингер-старший и другие), в свою очередь находившейся под заметным влиянием исторического материализма. Свой сжатый взгляд на этот предмет писатель передоверяет в «Воинстве ангелов» ее «голубому герою», офицеру войск северян Тобайесу Сиерсу, делая его автором книги о смысле только что завершившегося конфликта. В победе Севера над Югом писатель вслед за своими наставниками оправданно видел торжество промышленного производства над плантаторским хозяйством, централизованного управления над раздробленностью Конфедерации, капитализма над амальгамой рабовладельчества и феодализма. В соответствии с железным правилом истории, идеальные упования, выступающие в качестве движущей силы любого радикального переворота, неизменно сникают перед низменным расчетом. «Мы взялись за оружие, чтобы отстоять Союз, — восклицает под занавес романа идейный близнец автора, — и мы отстояли его, но теперь это союз с долларом, ведущий к погибели». От этого союза (с маленькой буквы) не остается, однако, в стороне и сам Тобайес, который вынужден, забыв о высоких идеалах, капитулировать перед «большим бизнесом» и по временам пускаться в довольно сомнительные с этической точки зрения авантюры. Забавные эскапады в заключительных главах романа, заставляющие вспомнить о Марке Твене и О. Генри, и его настроенная на умиротворенную ноту концовка не в состоянии затушевать скрытого писательского пессимизма, подсказанного как логикой исторического процесса, так и несовершенством человеческой природы.

Чувство горечи и недоумения возникает в прозе Уоррена уже из-за присущей каждому вдумчивому литератору в силу самой его профессии необходимости вглядываться в своих персонажей со слишком близкого расстояния. Разделяя многие положения кальвинизма, автор «Воинства ангелов» убежден, что Создатель изначально вселил в человека греховность, что натура последнего полна неувязок, в лучшем случае — двусмысленна и не заслуживает к себе доверия. В каждом из главных действующих лиц различима какая-то червоточина — будь то мелочный женский эгоизм основной героини Аманты Старр, докучливое фарисейство ее давнего поклонника Сета Партона или душевная сумятица плантатора Хэмиша Бонда. Лишь муж Аманты, ученик трансценденталистов и поклонник Эмерсона Тобайес Сиерс, избавлен по большей части от раздвоения личности, оставаясь, видимо, вследствие этого обстоятельства, наименее выразительным героем повествования. Его стремление «жить по правде» и «следовать идее» слишком декларативно и, что еще существеннее, с трудом совместимо с житейской прозой, базирующейся на повседневных компромиссах.

До известного сюжетного рубежа «Воинство ангелов» с легкостью вписывается в широкое русло «романов воспитания», какие издавна с избытком производила на свет мировая литература. Вильгельм Мейстер, Джейн Эйр, Дэвид Копперфилд, Жан-Кристоф — истории этих и многих других героев обозначили некий трафарет, почти обязательный при каждом новом обращении к данной теме. В свои юные годы Аманта (Мэнти) Старр проходит через неизбежную череду кризисов, переживаний и озарений, сопровождающих открытие мира способным на обостренную рефлексию существом. Учась в одном из наиболее престижных в США учебных заведений — Оберлинском колледже (штат Огайо), президентом которого в наши дни по случайному стечению обстоятельств был долгое время однофамилец Аманты, знаток «русских дел» Фредерик Старр, она горит желанием посвятить себя высокой, благородной цели и вместе с тем, как любая юная леди из состоятельного семейства, живо интересуется нарядами и украшениями. Все так, как это бывало всегда и везде в культурном ареале благовоспитанного и благополучного буржуазного Запада: просыпающаяся чувственность наталкивалась на строгости полученного воспитания, суровая религиозность понуждала тратить душевные силы на мысли о происках дьявола и адских муках, ночные кошмары угнетали, но лишь до первого соприкосновения с реальностью пленительной природы и задушевной дружбы. И вместе с тем, проступая сквозь дымку девичьих забот и увлечений, на передний план в жизни Мэнти постепенно выходит всеохватывающая «взрослая» проблема, имеющая первейшее отношение к судьбам всего многорасового американского общества.

50-е годы XIX века, с которыми соотнесена вводная часть романа Уоррена, примечательная полоса истории Соединенных Штатов. В 1850 году непревзойденный мастер политической интриги и бывший госсекретарь Генри Клей выступил за пересмотр условий, которые регулировали отношения между рабовладельческими и свободными от рабства штатами. Баланс сил, сохранявшийся десятилетиями, был нарушен, и Америка пришла в движение. Уже через год из печати выходит «Хижина дяди Тома» Г. Бичер-Стоу — книга, которую позже посчитали той искрой, что воспламенила пожарище междуусобного конфликта. Дальнейшая отмена ограничений распространения рабства на север и запад США влекла за собой вооруженные стычки, достигшие кульминации в выступлениях Джона Брауна. Другой знаменитый американец Генри Торо публикует книгу «Уолден, или Жизнь в лесу», где получает яркое выражение идея «тотального отказа» от торгашеской цивилизации. В 1858 году лидер республиканской партии А. Линкольн произносит резкую антирабовладельческую речь и спустя два года избирается президентом. После этого военное столкновение становится неизбежным. Таков исторический фон, составляющий предысторию повествования в «Воинстве ангелов».

Его начальные главы находятся целиком в пределах издавна сложившейся в англоязычной литературе трактовки положения негритянского меньшинства в Америке. Тут различимы дальние отзвуки и «Хижины дяди Тома», казавшейся чересчур сентиментальной уже молодому Чехову, и даже «Квартеронки» капитана Майн-Рида. Ситуация «белого негра», схожая с той, в которую попадает Мэнти у Уоррена, становится предметом художественного исследования у аболициониста Ричарда Хилдрета и — незадолго до «Воинства ангелов» — у автора «Королевской крови» (1947) Синклера Льюиса. Превращение героини из «юной леди» в подневольную рабыню, свершаясь одномоментно, кладет конец естественному процессу созревания свободной личности, а заодно — и демонстрации жанровых возможностей «воспитательного романа».

Пытаясь постичь еще незрелым разумом смысл случившейся с ней катастрофы, Аманта Старр углубляется в размышления, для которых плаванье на невольничьем судне вниз по Миссисипи предоставляет сколько угодно времени. Грехопадение Мэнти случилось еще в нежном детстве, когда она ненароком пересказала своему отцу обидные слова, сорвавшиеся как-то раз с языка пожилого, чем-то напоминающего легендарного дядюшку Римуса негра Шэдди. В отношениях Шэдди с входившей в возраст «нимфетки» девицей, возможно, не все было чисто, но главное состояло в том, что оскорбленный плантатор тут же продал бунтаря работорговцу. Спустя какой-то срок возмездие, по образцу греческих трагедий, свершается, и Мэнти разделяет участь преданного ею человека. Прочно засевшее в подсознании чувство вины за невольное предательство обращается с тех пор в одну из психологических констант, которые, по замыслу писателя, определяют рисунок образа героини.

Условия жизни негров-рабов даже на «глубоком Юге», в Луизиане, выглядят, в обрисовке Уоррена, далеко не столь ужасающими, как об этом было принято судить на основании романа Бичер-Стоу, автобиографических записок невольников Фредерика Дугласа и Ната Тернера. Картинно идиллична сцена едва ли не братания хозяина плантации с поющими и приплясывающими рабами. В соответствии с легендой, создававшейся с 1920-х годов деятелями «южного возрождения», негры в Пуан-дю-Лу безмерно и бесхитростно счастливы. Собой они распоряжаются на началах самоуправления, поощряя усердных и честных, морально изничтожая нерадивых. Конкретике устройства негритянской общины в луизианском захолустье уделено в романе не так уж много места, но можно утверждать, что сохранившему свои идеологические пристрастия писателю эта блаженная пастораль представлялась примером социальной справедливости и воплощением этической праведности.

Стереотипы аболиционистской литературы вытесняются у Уоррена стереотипами «южной традиции». В доме купившего ее за немалую сумму в две тысячи долларов Хэмиша Бонда шестнадцатилетняя Мэнти чувствует себя скорее привередливой гостьей, нежели покорной наложницей. Ее капризный нрав изобличает в ней не столько простушку из кентуккийской глубинки, пусть и проучившуюся какое-то время в Оберлине, сколько записную викторианскую кокетку с полным набором ужимок и уловок. В свою очередь, Бонд похож скорее на неприкаянного шекспировского Жака-меланхолика, нежели на жестокого плантатора-самодура, выжимающего последние соки из простодушных чернокожих.

Картинками мирного житья-бытья на плантации вблизи Миссисипи завершается размеренное движение сюжета книги. Переход от крупного плана изображения не всегда идет ей на пользу. Ритм повествования нарушается, его конструкция делается размытой, фрагментарной. Вторгающиеся в жизнь героев события общенационального плана поданы скороговоркой, о них подчас говорится трафаретным языком газетных вырезок и фактологических справок. Это относится прежде всего к сражениям вокруг Нового Орлеана весной 1862 года, когда адмирал флота северян Фаррагут, именем которого теперь в Америке названы улицы и станции подземки, оккупировав город, провозгласил себя «хозяином Мексиканского залива».

К данному событийному узлу приурочена одна из кульминаций смыслового, философического наполнения книги. Скрывавшийся долгие годы под чужим именем Хэмиш Бонд рассказывает Мэнти о происхождении своего капитала, сколоченного в основном преступной работорговлей. Обязанные богатому писательскому воображению, эти страницы проникнуты особым вдохновением, благодаря чему сугубо номинальный образ Бонда сразу же оживает. Его впечатления от дикарских, не тронутых цивилизацией нравов рождают горькую сентенцию («Испокон веков так уж у них заведено — враждовать и драться, резать друг другу глотки и пить кровь, точно это сливки, и рубить головы направо и налево…»), но относится она не столько к Африке как к Богом забытому континенту, сколько ко всему христианскому миру. Ведь произносятся эти слова персонажем в разгар неслыханного на земле Америки братоубийства, а сам роман был написан Уорреном не без учета, пусть опосредованной, памяти о лишь недавно завершившейся Второй мировой войне.

К читателю батальных сцен «Воинства ангелов» приходит неприглядная действительность развороченного до самых своих основ многорасового общества. Освобожденные декларацией А. Линкольна от 1 января 1863 года бывшие рабы оказались в своем большинстве отнюдь не благонравными отпрысками дяди Тома и тетушки Хлои. В уверенности, что теперь не надо работать на другого, они воровали и клянчили подачки, губили бесхозное имущество, набрасывались на белых без учета степени их вины — подлинной или мнимой. Эта «позорная и грубая обыденность» воскрешена в романе пером художника-реалиста, преодолевающего свою лояльность мифам «южной традиции» и не желающего подстраиваться под либералистскую демагогию, получившую примерно к моменту смерти писателя наименование «политической правильности».

Значительная часть романа Р. П. Уоррена обращена к наименее освоенному нашим сознанием периоду американской истории — к эпохе Реконструкции, наступившей после победного для северян завершения Гражданской войны. На опустошенном Юге требовалось не просто восстановить хозяйство, но и наладить социальные связи, перестроить общественную структуру, включить вчерашних изгоев в процесс обновления и консолидации нации. Расхожая истина гласит, что успех в таком многотрудном деле возможен, но лишь когда оно отдано в руки людей доброй воли, видящих в своих усилиях по перестройке и возрождению страны не путь, ведущий к наживе, а патриотический, внушенный идеалами альтруизма долг. Уроки Реконструкции при всем сумбуре и злоупотреблениях, которые ее сопровождали, были с успехом учтены американцами в ходе денацификации Западной Германии и модернизации Японии после 1945 года. Полвека спустя во многом схожая задача переустройства постсоветской России потерпела фиаско не в последнюю очередь из-за нехватки тех, кого Уоррен еще во «Всей королевской рати» назвал «неискоренимыми идеалистами».

Сумбурная и нервозная пора Реконструкции отложилась в коллективной памяти американцев как время громких скандалов, растрат и подкупов, подтасовок и махинаций. Президент Эндрю Джонсон, унаследовавший этот пост после убийства Линкольна, чудом удержался в Белом доме ввиду вполне реальной угрозы импичмента. Сменивший его бывший боевой генерал Улисс Грант своей деятельностью создал прецедент трансформации увитого лаврами полководца в заурядного и скорее всего нечистого на руку политика. В довершение всего случилось и вовсе небывалое — по результатам выборов 1876 года президентом был провозглашен республиканец Р. Хейс, хотя он и получил на 250 тысяч голосов меньше, чем его соперник демократ С. Тилден. Нечто подобное творилось и в законодательных собраниях штатов и тех территорий, которые, подобно Луизиане (о чем подробно рассказывается в романе Уоррена), были допущены в федерацию лишь по истечении известного срока. Вся эта кутерьма не могла, однако, заслонить то главное, к чему Соединенные Штаты пришли, перешагнув порог столетия своей независимости. Искоренив раскол, страна крепла от десятилетия к десятилетию, привлекая переселенцев со всех концов света, излучая энергию и уверенность в будущем.

Потребовалось, однако, немало лет упорного просветительства, организованной классовой борьбы, чтобы направить эту энергию по нужному руслу, заставить ее служить, как говорят в Америке, Общему делу, а не только Частному интересу. У самых истоков далеко не завершившегося процесса находятся события, описанные в романе Р. П. Уоррена. В художественном отношении «Воинство ангелов» не свободно от некоторых слабостей: психологической недостоверности ряда характеров и эпизодов, неслаженности композиции, избыточной порой риторичности стиля. На отмеченную особенность манеры прозаика со всей деликатностью обратил однажды внимание ведущий американский критик А. Кейзин, пояснив, что Уоррену свойственна «тенденция писать так, как ему нравится, вместо того чтобы использовать только те слова, обороты, фразы, которые необходимы»[5].

При всем этом «Воинству ангелов» присуще и незаурядное, не часто встречающееся в литературе второй половины XX века достоинство — устремленность к эпичности. Жизнь персонажей произведения впрямую связана с движением Большого времени; взаимопроникновение личного и общественного не только декларируется, но и подтверждается внутренним ходом повествования. «Ты живешь во времени, в том коротком отрезке его, — размышляет Уоррен в одном из авторских отступлений, — который принадлежит тебе, но отрезок этот не только твоя собственная жизнь, но и завершение, итог жизней, протекающих одновременно с твоей. Иными словами, это история, а ты — воплощение этой истории, и ты не столько проживаешь свою жизнь, сколько жизнь, можно сказать, проживает тебя, ибо ты есть то, что делает из тебя История».

На протяжении скептического XX века эти принципы исторического детерминизма не раз подвергались сомнению, объявлялись пережитком догматического мышления, но у американского писателя не было оснований ставить под вопрос их истинность. «Он знает жизнь, он в отчаянной борьбе стремится проникнуть в ее тайны, и его неустанный, принимающий самые разнообразные формы поиск должен вызвать отклик в душе каждого вдумчивого читателя»[6], — пишет один из первых в США исследователей творчества Р. П. Уоррена. Сказанное следует в первую очередь отнести к лучшим произведениям прозаика о волнующих страницах американского прошлого.

А. С. Мулярчик

ВОИНСТВО АНГЕЛОВ

Лишь смерть избавит наконец

От зла, что совершил отец.

А. Е. Хаусмен

Глава первая

«О, кто я? кто?» — вот слова, воплем звучавшие в моем сердце. «Я Аманта Старр», — вновь и вновь, как заклинание, твердила я, словно повторение этого имени могло помочь мне воплотиться и стать реальностью. Но и имя таяло в воздухе, улетучивалось в безмерности пространства. Мир безмерен, огромен, и ты теряешься в нем — огромность расступается, разлетается во все стороны бескрайней песчаной пустыней, посверкивающей миражами вокруг. А иногда огромность эта надвигается, нависает, грозя раздавить и уничтожить. Ибо ничтожность двояка — ничтожность и одиночество песчинки, когда пространство улетает от тебя, превращается в недостижимость и ничтожность того, кто стиснут стенами, грозящими раздавить.

Если б только освободиться, думала я, освободиться от невыносимого одиночества, ощущения собственного ничтожества, когда мир расступается и пространство улетает от тебя, и освободиться от давящего страха, когда стены вокруг растут, надвигаются и вот-вот раздавят тебя, сокрушат.

И вдруг перед глазами возникает картина — зеленая солнечная лужайка, иногда с журчащим ручьем, иногда — без, но всегда излучающая ясность и солнечный свет, мир и покой, и я на лужайке. Даже себе самой невозможно описать ее, как невозможно описать свой сон: начинаешь описывать и вдруг понимаешь, что погружаешься в другой сон, все становится иным, меняется, и даже настроение — то, что было, уже не вернешь.

А настроение, которым полнится мой сон — если только можно назвать его сном, — это настроение легкости и свободы: словно всплескиваешь руками, внезапно пробуждаясь, в счастливом озарении. «Вот она я, Аманта Старр!»

Но это не только сон — в моей жизни и вправду была зеленая лужайка с можжевеловыми зарослями и ивами, склоняющими ветви над речной протокой, на одном берегу и с могилой на другом — могилой, местом низким и сырым, поросшим мягкой кентуккийской травой, аккуратно выщипанной овцами. В изголовье — памятник, небольшой могильный камень, на нем вырезан ангел со сложенными крыльями и выбита надпись: Рени, а рядом даты: 1820–1844.

Я — маленькая девочка, и я играю здесь с куклами и кукольной посудой. Здесь хорошо играть: вода журчит и поблескивает в кружевной тени, а в ветвях мелькает пересмешник, вновь и вновь мелодично и печально выкликая свое имя.

Здесь похоронена моя мать, это ее могила.

Порою место, что видится мне в воображении, сон, где все дышит свободой, радостью и легкостью, и лужайка реальная сливаются. Непостижимо, как такое возможно, если место воображаемое — это начало, а место реальное, которое запомнилось мне в действительности, это могила — знак и символ конца; если первое говорит о легкости и свободе, а второе — о скованности, неподвижности? И тем не менее это так: образы эти в моем сердце со счастливой легкостью соединяются воедино.

Я вижу себя ребенком, вижу, как, оторвавшись от игры, ложусь на могильную траву и, лежа на спине, вглядываюсь туда, где за ветвями простирается небо. И мне кажется тогда, что чьи-то руки с нежностью и любовью обнимают меня. Лица же моей матери я не помню.

Из этого эпизода, действительного или воображаемого мною, можно заключить, что меня, девочку, потерявшую мать, никто не любил. Это не так. Меня любили и очень баловали. Правильно будет даже сказать — портили. Тетушка Сьюки, моя чернокожая нянька, портила меня, потому что очень любила. Ведь женщины, подобные тетушке Сьюки, не мыслят жизни без любви к какому-нибудь слабому и маленькому существу. С покорностью и печальной иронией относятся они к тому, что, как им отлично известно, существо это потом вырастет и отдалится от них, уйдет, безразличное и презрительно-снисходительное даже в самой любви к ним. И отец тоже меня баловал.

Моего отца звали Арон Пендлтон Старр. Он был сыном Родни Старра, приехавшего в Кентукки в 1790-х годах вместе с имуществом, говорившим о достатке и высоком положении — серебром и фарфором, полотном и дамастом и портретами в облупленных золотых рамах. Было бы неверно преувеличивать роскошь всех этих вещей. Серебряный чайник был залатан, постельное белье — аккуратно заштопано, фамильное сходство на портретах, не слишком хорошо переданное живописцем, возмещалось дотошной скрупулезностью в изображении алых мундиров, нежной белизны кружев и блеска бриллиантов, вызывавших легкое сомнение в их подлинности.

С тех пор в Луизиане довелось мне видеть вещи и пошикарнее, ибо там богатство приобрело размах, который виргинцы былых времен, вроде моего отца, сочли бы вульгарностью, как считается вульгарностью чрезмерная суетливая деловитость. Но тогда, в шестилетнем возрасте, ограниченному моему воображению все это представлялось пределом роскоши.

Дом к югу от Лексингтона и возле Данвилла, построенный еще Родни Старром, был кирпичным, двухэтажным, с двумя трубами по краям и портиком с колоннами. По форме он напоминал перевернутую букву «L» и ни высотой, ни особой внушительностью не отличался. Возле него, однако, росли большие, красивые деревья, потому что деревья хорошо растут в этой части Кентукки, и деревья у дома были очень старыми, сохранившимися с тех времен, когда белые поселенцы еще не пришли сюда из-за гор. Воображению моему представляются зеленые купы этих деревьев — характерная примета поместья Старвуд — буки, белые дубы и клены, тюльпанные деревья, освещенные солнцем, зеленые сплетения ветвей, террасы и ярусы и тенистые укромные уголки в кущах. На вершинах листочки трепещут от дуновения, слишком легкого, чтобы зваться ветром, но достаточного, чтобы приносить прохладу и овевать разгоряченные щеки, а под деревьями залегли синеватые тени, и подстриженная трава, такая зеленая, свежая. А потом, возвращаясь к реальности, я вспоминаю, что усадебный дом давным-давно мог обратиться в прах и пепел, сгореть от небрежения, варварства солдат или удара молнии, деревья — тоже сгореть дотла, пасть под топором лесоруба или сгнить от старости.

Счастливое время, проведенное в усадьбе, прежде чем в девятилетнем возрасте я покинула ее, мне помнится лишь урывками, ибо раннее детство в памяти живет как картины — яркие и странным образом разрозненные.

Я помню кукол. Помню Джесси — красавицу куклу с фарфоровой головкой и рыжими волосами, приклеенными так мастерски, что казались живыми, словно они росли у куклы на голове. Глаза у Джесси были синие, а платье — настоящее чудо искусства — с лентами, бантами, оборками, отделками. Не скажу, чтобы я любила Джесси. Знакомство мое с ней было слишком мимолетным, а для того чтобы завоевать любовь, кукла должна немало претерпеть в неловких руках ребенка, в ежедневном и постоянном общении с ним.

Однажды весенним днем я была с тетушкой Сьюки на чердаке, где она убирала на лето зимние вещи. Роясь в сундуке, она вдруг сказала:

— Гляди-ка! Нет, ты только глянь сюда! — и вытащила куклу, прекрасную куклу, слишком прекрасную, как потом решила я, чтобы стать частью моей жизни, да и жизни любой другой девочки. — Чего ей без дела-то тут валяться! — говорила тетушка Сьюки, передавая мне куклу.

Помню, с каким благоговением разглядывала я это чудо. Потом я взяла куклу и немного покачала ее на руках, охваченная ощущением собственной недостойности. Мне чудилось, что кукла может разлететься на куски или испариться от грубой реальности моих прикосновений. Ведь столько раз бранила меня тетушка Сьюки, обвиняя в неаккуратности, в том, что, врываясь, все порчу и грязню: «Словно слоненок какой… весь пол в кухне истоптала… чистый пол был такой — ни соринки…» Все мои грехи, припомнившись сейчас, собрались воедино, готовые сокрушить.

Но Джесси не разлетелась на куски и не испарилась, и когда тетушка Сьюки направилась вниз, я последовала за ней с чудо-куклой в руках. К благоговению теперь примешивалось любопытство. Когда Сьюки опять появилась в кухне, я спросила, как мне назвать куклу.

— Джесси… Дженси… По мне — так как угодно назови. Какая разница!

Я объявила, что назову ее Джесси, а потом спросила, чья это кукла.

— Теперь твоя. Чья же еще?

Я спросила, чьей кукла была раньше.

— Мисс Айлин, — отвечала Сьюки, гремя кастрюлями, преувеличенно деловая, как всегда во время моих приступов любознательности, когда я, по ее выражению, донимала ее вопросами.

Я спросила, кто это мисс Айлин.

— Была такая, — ответила Сьюки, и тон ее моментально словно уничтожил мисс Айлин — Сьюки умела испепелять все вокруг словом и тоном.

— Какая такая?

— Такая, — подтвердила тетушка Сьюки, а затем неохотно вернула свою жертву к жизни: — Мисс Айлин была той леди, что папаша твой взял в жены когда-то и сюда привез.

— Она играла с этой куклой?

— Не играла она ни в какие куклы. Берегла ее, хранила, вот и все.

— Берегла для своей дочки?

— Дочка какая-то… — Тетушка Сьюки пожала плечами, и вся ее фигура — и плечи, и мощная грудь выразили крайнюю степень презрения. — Да откуда у нее дочка-то? Разве у таких, как она, бывают дочки? Пороху не хватило!

— А теперь она где?

— Где? — переспросила тетушка Сьюки. Потом сказала: — Да там, где ей все равно — дождь ли льет, снег ли метет.

— Где же это?

— А на кладбище. В земле. Померла она.

Вечером после ужина — долгими летними вечерами, если я хорошо себя вела, папа разрешал мне ужинать с ним — я показала папе куклу. Он похвалил ее, сначала не узнав, а потом узнал, и мне пришлось рассказать ему все, что стало мне известно о мисс Айлин: как не играла она ни в какие куклы и как не было у нее дочек, потому что пороху у нее не хватило, и что теперь она померла и лежит на кладбище в земле, и ей все равно, дождь ли льет, снег ли метет.

Внезапно резко, но не грубо он снял меня с колен и встал, а встав, замялся в нерешительности, словно позабыл, зачем хотел встать, и встал лишь от какой-то внезапно охватившей его неловкости.

Отец мой был роста среднего или чуть выше среднего, крепким, чуть полноватым. Волосы у него были черные, с легкой сединой, а лицо, на котором уже обозначились морщины, оставалось румяным, красновато-смуглым от полнокровия и свежего воздуха. Несмотря на достаток и видное положение в обществе, он, как и многие виргинцы и жители Кентукки старого закала, одевался с подчеркнутой небрежностью и носил старую вытертую одежду. Таким он и видится мне в этой сцене — крепкая фигура в темном сюртуке, седоватые волосы взъерошены, а глаза на румяном лице встревоженно перебегают с маленькой девочки на зажатую в его руке изящную куклу. Я вижу эту руку с куклой — большую, красную, с выступающими венами, поросшую жесткими черными волосками, и вновь чувствую прежний страх: что рука сломает куклу, сломает невольно, сама того не желая, случайно стиснет — и всё.

Потом отец, слегка склонившись ко мне, спросил:

— Кто это тебе рассказал?

— Тетушка Сьюки, — отвечала я и подробно, обстоятельно описала все, что знала, — как он взял ее в жены и привез сюда, а она померла. Оттого ли, что у нее пороху не хватило иметь дочек?

Отец, казалось, не слышал моего вопроса.

— А моя мама отчего умерла? — спросила я. — Ведь у нее же пороху было в самый раз, если она родила дочку, родила меня. Так отчего же, — все допытывалась я, — мама умерла?

Через силу, словно превозмогая себя, словно и слушать-то меня ему было трудно, отец ответил:

— Просто умерла, и все. От лихорадки.

Я задумалась над этими словами. Потом спросила:

— А почему она не на кладбище? Там, где мисс Айлин и остальные?

Сначала мне показалось, что он не услышал вопроса, хотя глаза его и были устремлены прямо на меня, и от пристальности этого взгляда было как-то неловко.

Потом он дернулся, словно прогоняя назойливого комара, и ответил очень спокойным, ровным голосом:

— Я хотел, чтобы мама была поближе к дому. Поближе ко мне и к тебе.

Серьезность тона, каким это было сказано, и пристальный взгляд его смутили меня и заставили замолчать. После паузы я спросила:

— А у моей мамы была кукла?

— Полагаю, была, — сказал отец.

— Такая, как эта? — и я указала на зажатую в его руке Джесси. В невинном эгоизме своем я предусмотрительно интересовалась, могу ли я рассчитывать на вторую куклу, запрятанную где-нибудь в доме и никому не нужную.

— Нет, — решительно ответил он, — другая.

Я потянулась к Джесси, но он поднял ее повыше в невольном желании не дать, уберечь ее от меня.

— Тебе пора спать, — сказал он. — Скажи Марти, чтобы уложила тебя.

Я опять потянулась за куклой.

— Ты слышала, что я сказал? — произнес он.

Испугали меня, заставив похолодеть, не сами эти слова. Их нередко говорил мне отец — говорил с шутливой яростью, когда я не слушалась. Он повторял их, грозно хмурясь, и я в сладком ужасе убегала от него со всех ног, а он догонял меня с рычанием, устремляясь по коридорам, я пряталась от него в спальнях и кладовых, в столовой и гостиной, с бьющимся сердцем забиралась под столы и кресла, а он крался на цыпочках, по-звериному сопя и урча, а найдя, притворялся, что не видит, нарочно промахивался, в то время как я тряслась от страха и восторга где-нибудь за занавеской, зажав рот ладонью, чтобы и дыхания моего не было слышно, пока в конце концов он не находил меня — выхватывая из моего убежища, вскидывал меня высоко в воздух, и я дрыгала ногами, посверкивая голыми пятками, путаясь в ночной рубашке, потому что игра эта начиналась обычно уже после того, как Марти одевала меня ко сну и я отправлялась вниз сказать отцу «спокойной ночи». Тут-то и происходило все это — преследование, сладкий ужас и бешеный щенячий восторг.

Но на этот раз ужас — нет, возможно, не ужас, это слово слишком сильное, но испуг был неподдельным. Отец не шутил. И все же у меня хватило храбрости сделать еле заметное движение рукой: еще раз потянуться за куклой.

— Отправляйся спать! — сердито бросил отец, и я поспешно отступила к двери. — Возьми с собой в постель Бу-Бьюлу!

— Нет! — отчаянно выкрикнула я, опрометью выбегая из комнаты и быстро-быстро карабкаясь по лестнице. Сердце мое переполняли смущение и гнев. Слышно было, как отец направился в кухню, как требует к себе тетушку Сьюки.

Куклу Джесси я больше никогда не видела. Что сталось с ней, куда дел ее отец, я не знала, как не знаю и сейчас, спустя много лет. У меня никогда не хватало духу спросить его.

Позднее, из следующей своей поездки в Лексингтон, отец привез мне другую куклу, великолепную, рядом с которой даже Джесси выглядела жалкой замарашкой. Я назвала ее Мелинда — именем, выбранным после серьезных консультаций с отцом. Но, как ни странно, полюбить эту куклу всем сердцем я так и не смогла. Что-то мешало робким росткам чувства, привязанность моя с самого начала была отравлена. Помню, как в присутствии отца я притворялась, что кукла нравится мне больше, чем это было на самом деле, лишь для того, чтобы выглядеть перед ним хорошей, воспитанной девочкой, благодарной за подарок. Помню также, что раз-другой я, повинуясь какому-то непонятному импульсу, наоборот, не хотела играть в его присутствии с Мелиндой, недовольно и пренебрежительно отбрасывая куклу.

Во всяком случае, искренне любила я Бу-Бьюлу. Даже в тот вечер, хотя я негодующе и громогласно отвергла Бу-Бьюлу, предложенную мне отцом в качестве замены Джесси, заснула я, все же держа ее в объятиях. Укладывая меня в постель, Марти принесла мне Бу-Бьюлу, которую я живо швырнула на пол. Сказав несколько успокоительных слов, Марти оставила меня в слезах и вышла из комнаты. Выплакалась я не сразу, а лишь когда погасла весенняя заря, сумерки превратились в ночь и замолкли малиновки. Вылезая из постели, я подняла с пола Бу-Бьюлу и приготовилась спать. Перед сном я думала о маме, думала о том, какая она была. У ней пороха хватало. Ведь она родила дочку — родила меня.

Бу-Бьюла, сумерки, я в постели — все это повторяется и в другом воспоминании: опять весна, а может быть, лето того же года, или следующего, или дело происходит за год до этого — не помню. Меня уложили в постель, и Марти обещала принести мне Бу-Бьюлу, забытую возле можжевеловых зарослей. Лежа в постели, я жду, следя, как меркнет день и как вдали посверкивают молнии и отблески их играют на стене, мерцая муаровым шелком. Вот раздаются раскаты грома — приглушенный рокот, — и листва за окном начинает шуметь, значит, скоро будет дождь. Я понимаю, что Марти забыла о Бу-Бьюле. Бу-Бьюла лежит в траве, где скоро будет совсем темно, где ее станет мочить дождь. Бедная Бу-Бьюла!

Когда, спустившись по лестнице, выбегаю во двор, там уже совсем темно и ветрено. Ветер треплет мою ночную рубашку и завывает в деревьях. Вспышки молнии освещают клубящиеся черные тучи, очерчивая небосвод за ними — то огромный и светлый, то опять проваливающийся во тьму. Но громовые раскаты раздаются издали и дождя еще нет. И все же я помню, как холодит трава мои голые пятки, когда я устремляюсь к можжевеловым зарослям.

Очутившись там, я вижу, что спустилась тьма. В темноте я не могу найти Бу-Бьюлу, сколько бы ни шарила в траве, и я начинаю звать ее, вновь и вновь повторяя ее имя, в то время как глаза мои наполняются слезами. Жалость к бедной Бу-Бьюле, брошенной в темноте под дождем, претерпевает странную трансформацию. Вначале я зову ее, чтобы найти и защитить, но вдруг понимаю, что это она должна меня защитить от мрака и одиночества. И тут хлынул дождь, хлесткий ледяной ливень. В ту же секунду рука моя нащупывает Бу-Бьюлу. Без куклы, к которой можно приникнуть, прижаться, не знаю, что сталось бы со мною. Гроза сотрясает землю под ногами, и вспышки молний, казалось, выкорчевывают деревья, заливая листву мертвенным бледным светом, раскачивая толстые стволы. Гром звучит непрерывно, поглощая все звуки, все пространство вокруг. Крика моего не слышно, хотя я и знаю, что кричу, и даже теперь помню ощущение сведенного криком рта и дождевых капель, попадающих мне в рот, заливающих глотку. Я не слышу собственного крика, и от этого мне страшно вдвойне.

Отчаяние мое достигает предела, когда при свете молнии надо мной нависает движущаяся тень, и в следующую же секунду, когда молния гаснет и темнота отзывается громовым раскатом, меня выхватывают из темноты чьи-то руки. Оглушенная громом и страхом, я слышу голос, повторяющий мое детское прозвище:

— Мэнти… бедная Мэнти… Мэнти, милая…

Это мой отец. Он нашел меня и сейчас прячет под свой сюртук, тихонько повторяя мое имя.

Дома все хлопочут надо мной. Я все еще дрожу как осиновый лист, сотрясаемая сильнейшими, без слез, непрекращающимися рыданиями. Тащат горячую воду, моют меня, сушат волосы, заворачивают в теплую фланель, растирают грудь пахучим жиром, и все время отец не выпускает меня из объятий, бормочет что-то ласково-успокоительное. Но вот я наконец в безопасности моей постельки и одной рукой обнимаю Бу-Бьюлу — бедняжка, несмотря на все заботы, которых и ей перепало немало, все еще влажноватая и холодная, — другой же держу отца, крепко вцепившись в палец его левой руки. Правой рукой он гладит мой лоб, волосы, гладит нежно и все твердит: — Крошка Мэнти… храбрая Крошка Мэнти…

Любому непредвзятому, не искаженному неумеренной любовью взгляду ясно, что Бу-Бьюла вряд ли достойна таких жертв. Даже человек с воображением не назвал бы ее красивой. Лицо ее вырезано перочинным ножом из соснового чурбачка, и выражение его, по правде говоря, туповато. Отбитый кончик некогда острого носика тоже не прибавляет ей красоты, как, впрочем, и не убавляет. Ее деревянный рот слишком широк, а попытки приделать ей в качестве зубов неровные кусочки речных раковин успехом не увенчались, создавая впечатление безнадежной и не подвластной дантистам щербатости. Губы были ярко-алыми.

Выкрашенные соком лаконоса губы были ярко-алыми, и такие же ярко-алые, изображавшие здоровый румянец пятна красовались на щеках. Вместо глаз у куклы были черные пуговки, и к головке они крепились весьма нехитрым способом — с помощью сапожных гвоздей, ибо в то время обувь у «людей», то бишь рабов, была самодельной и делалась тут же, прямо в поместье. В Старвуде ее делал Шэдди, и делал он ее превосходно, во всяком случае никто из носивших сработанные им башмаки ни на мозоли, ни на ссадины на ногах не жаловался.

Но вернемся к Бу-Бьюле. Золотистые локоны ее были из пакли, туловище — деревянным и деревянные же руки и ноги — на веревочках, продетых в отверстия, сделанные раскаленным шилом. Что же до платья, то одета она была в кофту — белый лоскут с дыркой для головы прикрывал верхнюю часть туловища до талии, лоскут этот был приклеен прямо к животу и бокам Бу-Бьюлы без малейшей оглядки на ее чувства — и юбку, красный лоскут, обмотанный вокруг талии и скрепленный наподобие широкого ремня кусочком беличьей шкурки. Такова была Бу-Бьюла, моя дорогая подруга, кукла, любовь к которой далеко превосходила ее достоинства.

Но при чем тут достоинства? И что общего в конце концов у любви с какими бы то ни было добродетелями и достоинствами, внутренними или внешними? Любовь могут пробуждать какие угодно черты самого разного и необычного свойства: мы готовы полюбить силу и слабость, красоту и уродство, веселость и меланхоличность, добрый нрав и озлобленность, робость и властность. И что в нас самих заставляет любить? Стоит задуматься об этом, и голова пойдет крутом — так все это сложно и непонятно. Собственная ли наша слабость говорит в нас, когда мы протягиваем руку слабому, или это проявление силы? И куда, в какую сторону способна завести нас эта сила, куда склонить? Может быть, мы любим лишь затем, чтобы получить любовь взамен, и тогда чувство наше, самое трепетное и нежное, есть лишь тайный холодный расчет скупца-ростовщика, тайный настолько, что и нам самим это неведомо? А может, любим мы из гордости, желая самоутвердиться? Или же нужно нам просто опереться на чью-то руку, все равно чью, схватить эту руку, теплую, человеческую руку, сжать ее в темноте на одеяле, и значит, любовь порождена страхом? И счастья ли жаждем мы в любви на самом деле или, наоборот, привлекает нас страдание, эта извечная примета и изнанка жизни? Не к страданию ли тянемся мы втайне всей душой, когда любим?

О, если б только знать ответ, и тогда можно было бы освободиться!

Итак, мы опять вернулись к тому, с чего начали.

Но мы вели речь о Бу-Бьюле, несчастной некрасивой Бу-Бьюле, которую я любила неизвестно за какие заслуги. Но может быть, одной из причин полюбить ее было то, что я присутствовала при ее рождении. Сосновый чурбачок, клок пакли и лоскуты материи на моих глазах обрели форму, слились воедино и засияли вдруг блеском бытия, превратившись в Бу-Бьюлу. Шэдди, чье полное имя было Шэдрах, сидел на табуретке перед кухонным очагом, где шипели горшки и мясной жир, капая на угли, наполнял кухню аппетитным запахом, и темные руки негра ловко творили акт созидания. Поблескивание ножа, завивающаяся стружка, стук молотка и щелканье ножниц — все было радостью, восторгом и восхищением.

Шэдди всегда восхищал меня своим мастерством, и я часами могла сидеть подле него в его уютном рабочем уголке в сарае за службами. Думаю, что я любила его не меньше, чем тетушку Сьюки, хотя и по-другому. Тетушка Сьюки ворчала, ругалась и делала вид, что я совсем ее замучила. А потом заключала меня в объятия, погружая в теплую, мягкую и жгучую волну своей привязанности. Шэдди же никогда не ругался и не уставал ни от моей болтовни, ни от моей назойливости. Нередко, однако, я и сама предпочитала слушать его, и, когда на него находил такой стих, он пускался в длинные рассказы о стародавних временах и о том, как он был маленьким, и о людях, которых ему довелось встретить, добрых и злых, или же заводил речь о животных, о разных там змеях и чудовищах вроде великана Череп-и-Кости или Злодея Джека.

Шэдди был пожилым седоватым негром с морщинистым и хитрым лицом гнома, не черным, а лишь коричневым. Он знал пропасть всяких вещей и из всего умел сочинить историю, рассказать которую у него всегда находилось время, потому что в работе своей он никому не давал отчета — делал что хотел и сколько хотел. Иногда в летние дни, когда всё вокруг, казалось, застывало от зноя и единственным укрытием была темная берлога Шэдди, он откладывал в сторону инструменты — нож и молоток, вынимал изо рта гвозди, если трудился над башмаком, а не ладил какую-нибудь конскую упряжь или хомут, подхватывал меня, усаживал на колени и, обняв, заводил со мной разговор. После того как у меня появилась Бу-Бьюла, мы сидели у него на коленях вдвоем: я обнимала куклу, а Шэдди — меня, и голос его журчал и журчал, в то время как он предавался счастливым воспоминаниям или вел речь о суровых испытаниях, страданиях, невзгодах, о диковинных и восхитительных приключениях. А не то принимался покачивать нас, как всегда качают детей, и в сумраке мастерской, куда свет проникал лишь из-за приоткрытой двери, все преображалось в его голос, вызывавший смешанное чувство — уютного покоя и тайного щемящего волнения.

Шэдди играл со мной и в кухне, куда имел доступ и как мастер, не чета обычным батракам, и как дальний родственник или свойственник тетушки Сьюки. Кормили его тоже не так, как других, — тем, что привозил по субботам возчик: вдобавок к похлебке, свиным ребрышкам и мамалыге ему доставались и деликатесы вроде жареного окорока, курятины, кофе с коврижкой, а иной раз и ложки-другой оставшихся в миске взбитых сливок.

В краткие зимние вечера, когда темнеет так быстро, мне вспоминается Шэдди на кухне возле очага, весь в отблесках пламени. Он мастерит мне Бу-Бьюлу, и толстые грубые пальцы его двигаются с поразительной ловкостью, а может, он держит меня на коленях или подбрасывает так высоко, что я визжу, щекочет, тормошит или тихонько рассказывает мне одну из своих историй.

— Иди-ка сюда да обними как следует старика Шэдди, поцелуй его покрепче, и он тебе кое-что расскажет… — загадочно говорит он.

— Что же он мне расскажет? — начинаю я притворный торг.

— Расскажет, как жил тут по соседству один злой старикан, мистер Картрайт, как кушал он маленьких девочек — ножичком чик-чик! — животик взрежет и кушает, словно это спелое яблочко…

— Да будет тебе, Шэдди, что за ерунду ты городишь! Отродясь мистер Картрайт ничего такого не делал! Стыдно тебе пугать мою крошку, страсти такие рассказывать!

Но мне нравились страшные истории. В тот раз, помнится, я лишь потеснее прижалась к колену Шэдди, который продолжал:

— Да, а потом он разрезал им головки и вынимал мозги — вот как кукурузный початок чистят. Съест да оближется. А еще я расскажу тебе о Злодее Джеке, как он поймал старика Картрайта, загнал его в трясину.

— Вот-вот, — отозвалась, гремя горшками, тетушка Сьюки, — и тебя он поймает и выпорет хорошенько плеткой из коровьей шкуры и с крючками рыболовными на хвостах, чтобы пошибче била.

Между тем я уже успела вскарабкаться на колени к Шэдди, и он сказал мне:

— А ну, обними-ка покрепче старика Шэдди, и он все-все тебе расскажет.

Я обняла его, и он попросил, чтобы я его поцеловала, и тогда, дескать, он расскажет мне, как мистер Картрайт кушал маленьких девочек, и притворился, что сам хочет меня съесть: оскалил желтоватые зубы и всей пятерней стал тыкать меня в живот, в то время как другая рука щекотала меня сзади. Я завизжала от восторга.

Это была любимая наша с ним игра, с массой вариантов. Однако на сей раз игра не задалась — все было иначе, чем обычно. Первое отличие было в том, как тихо тетушка Сьюки положила вдруг на место половник. Вторым же отличием был ее тихий серьезный голос. Тетушка Сьюки не кричала и не ругалась, она лишь поглядела на Шэдди и спокойно сказала:

— Девочка выросла и слишком большая, чтобы так с ней дурачиться.

— Ей нравится это, — отвечал Шэдди, не замечая тона, — и хочется послушать, как старикан Картрайт кушал маленьких девочек и как…

— Да, да! Расскажи мне!

— Я не об этой чуши говорю, — еще тише сказала тетушка Сьюки.

На этот раз тихий голос ее произвел на Шэдди должное впечатление. Во всяком случае, ответ его прозвучал как-то неуверенно, фальшиво, одним словом, странно, и странность эта запечатлелась у меня в памяти.

— А тогда о чем ты говоришь? — И он опять набросился на меня, и я опять завизжала с радостной готовностью.

— Ты знаешь, о чем, — сказала тетушка Сьюки.

— Стало быть, ты как раз чушь и говоришь.

Она подошла совсем близко к нему, чуть ли не вплотную, подбоченилась.

— Думаешь, я не знаю, — сказала она.

— Чего не знаешь?

— Да тебя.

— Меня, — эхом отозвался Шэдди. — Я старый Шэдди. Кто ж меня не знает? Вот скажи-ка, — обратился он ко мне, — разве старый Шэдди может обидеть нашу любимую Крошку?

— Да уж, — продолжала тетушка Сьюки, не обращая внимания на его увертки, — я тебя знаю. И не думай, что мне неизвестно, что ты творишь там.

— Где это там?

— Да в мастерской своей, что в сарае. Все я знаю и потому говорю: дитя выросло и нечего тебе с ней дурачиться. А будешь дурить — получишь хорошую порку, отделают тебя по всей форме плеткой семихвостой, так отделают, что взвоешь!

Я помню, как напряглось тело Шэдраха, как налились тяжестью обхватившие меня руки и как он сказал:

— Никто меня пальцем не тронет! Не родился еще тот человек!

— Погоди, вот маса Арон узнает, так порка тебе раем покажется.

— Маса Арон, да он… — Я почувствовала, что Шэдрах весь дрожит, и дрожь его передалась мне. — Да кто он такой? Дерьмо он, вот и все! Вечно они так — важные, расфуфыренные, ходят задрав нос — фу-ты ну-ты! А спусти с них штаны — пшик и все! Куда форс весь девается!

Должно быть, я вздрогнула в его руках или съежилась, потому что тетушка Сьюки вдруг сказала, указывая на меня:

— А обидишь эту Крошку, Богом клянусь, задушу собственными руками!

Шэдрах поглядел на меня, словно впервые меня заметил.

— Ее-то? — воскликнул он и, столкнув меня на пол, отпихнул в сердцах, даже презрительно. И сам встал со словами: — Да кто она такая на самом-то деле! Пшик — и все! Вот и весь разговор!

Помню, что в эту минуту пламя свечи освещало его лицо. Оно было гладким и блестело, словно пот проступил на нем; помню, что губы его искривились, обнажив желтоватые зубы, и гримаса ярости, которая еще недавно, когда он делал вид, что готов меня съесть, была шутливой, притворной, внезапно обозначилась как неподдельная правда.

Но я почувствовала лишь одно: устойчивый и неизменный мир вокруг пошатнулся, почва уходит из-под ног, вот-вот пол дрогнет и уплывет куда-то, и привычные предметы замелькают, замельтешат, запляшут, как призрачные, бесплотные тени, отбрасывая мерцающее пламя на стены кухни, а в сознании, как эхо, все звучало: Да кто она такая на самом-то деле?

Все это мне вспоминается ясно. Что не ясно, так это то, что было потом. Не помню, что сделала тетушка Сьюки, как накормила меня, как уложила в постель, не помню, видела ли я в тот вечер отца, — ничего этого я не помню. Но знаю точно, что рассказала отцу об этом случае, знаю не потому, что помню, как это произошло или какими словами я все это выразила. Я не помню даже, в тот ли вечер я рассказала ему о произошедшем или же неделю, а может, и месяц спустя.

Но помню утро, когда в доме поднялись вдруг шум и суета, в комнату, где я завтракала, вошел отец и сухо, кратко велел мне не выходить во двор. Позже я увидела в окно, как по залитой зимним солнцем подъездной аллее катит двуколка, правит ею незнакомец с черными баками и зажатой во рту сигарой, в черном сюртуке и черной шляпе, в руках у него вожжи и кнут. Попыхивая сигарой, он говорит что-то, и пар от дыхания, смешиваясь с сигарным дымом, облачком вьется в морозном воздухе. Сзади него — Шэдрах. Я вижу, что голова его замотана в грязные бинты, наподобие тюрбана, на руках поблескивают наручники, а на щиколотках — кандалы.

Шэдраха не выпороли. И не потому, что он, принадлежа к тому нередкому типу рабов, которых никогда и пальцем не тронули, немало гордился этим и мог, если гордость его была уязвлена, оказать бешеное сопротивление. Даже убить. Нет, отец, я уверена, не боялся Шэдраха. Но он считал, что если негра приходится бить, то грош ему цена и лучше с ним расстаться. Надо сказать, что отец мой был человеком гуманным и на моей памяти не продал ни одного раба. Но в истории с Шэдрахом он, возможно, чувствовал, что другого выхода у него нет, даже несмотря на то, что для большинства рабов быть проданным — наказание хуже любой порки плеткой или солеными розгами.

Насколько можно было понять из обрывочных разговоров, перешептываний и сдержанных умолчаний слуг, отец не сказал Шэдраху, что собирается его продавать, а просто отписал в Данвилл и вызвал оттуда работорговца. Тот приехал, и отец, указав ему на Шэдраха, велел тому идти с торговцем. Шэдрах попытался бежать, но был схвачен двумя батраками. Он яростно сопротивлялся, кидался камнями и ранил одного из батраков. Побоями его заставили смириться. Наверное, батраки не очень-то церемонились с Шэдрахом и били его не без тайного удовольствия, ибо Шэдрах ходил в любимчиках, не обязан был работать как проклятый, лакомился курятиной и коврижками и задирал нос перед другими рабами.

— Да-да! Вот тебе крест! — помню, рассказывал мне кто-то из негритят, замирая от ужаса и восторга. — Шэдди саданул Большого Джейка камнем, а Большой Джейк как размахнется, да как даст ему по голове! По голове Старому Шэдди, этому лоботрясу, что день-деньской греется у очага! Прямо по голове он ему вмазал!

Так был сокрушен кумир и величие низринуто в прах.

Повторю еще раз, что не помню, сколько времени прошло с того случая в кухне и до того, как я в последний раз увидела Шэдди в тюрбане из бинтов, увозимого аукционщиком или торговцем живым товаром, или душегубом-работорговцем — называйте как угодно человека этой профессии. Не уверена даже, что видела Шэдди в промежутке между этими событиями. Но перед глазами все же всплывает некая картина: я и Шэдди, и Шэдди молит меня о чем-то, приговаривая:

— Старикан Шэдди, он пошутил. Ведь он любит свою малышку, он смастерил Бу-Бьюлу для малышки Мэнти! Он в жизни не обидит малышку! Обними же, обними его покрепче!

Было ли это на самом деле? Вправду ли Шэдди, испугавшись моего разоблачения, униженно молил о пощаде, или я домыслила эту сцену, придумала ее позже? И правдой или вымыслом было чувство, которое я испытала тогда, чувство, которое живет во мне до сих пор — чувство вины за то, что я пожаловалась на него, наябедничала (вправду или только хотела наябедничать — идея, возникшая по его подсказке, когда он смиренно молил меня), и чувство досады, возмущения тем, как легко пошатнул он мой мир, как мгновенно превратил в бесплотные тени все то, что было твердого и устойчивого в нем, и одновременно чувство любви, моя странная привязанность к нему с его страшными историями и журчащим, как ручей, голосом, и чувство благодарности за Бу-Бьюлу, и такое естественное в ребенке желание ответить любовью на любовь, желание, так и не вытесненное ужасом и отвращением.

Ибо не сомневаюсь, что Шэдди любил меня, любил по-своему, любовью мятущейся и горькой, одинокой и загнанной, злой и в то же время великодушной. И в тот вечер в кухне, когда, побуждаемый яростью и долго копившейся злобой, он вдруг не выдержал и отверг, отшвырнул меня, жест этот все равно не исключал любви и того важного, что я для него значила. И думаю, он сошел в могилу, когда пришел его срок, где бы и когда бы это ни было, но одинокий, среди чужих, помня, что я, его Крошка Мэнти, пренебрегла им и его любовью, посмеялась над старым негром.

Но Шэдрах оставил мне Бу-Бьюлу и оставил мне нечто, еще более долговечное — память о его лице, на котором плясали отблески пламени, когда, повернувшись ко мне, он вопрошал: Да что она такое на самом деле?

После того, как Шэдди исчез, с тетушкой Сьюки произошла перемена. Когда я пыталась заговорить с ней, она в ответ только хмурилась, ворчала, гремела горшками или сердито бормотала себе под нос что-то совсем уж непонятное. Я обижалась, потому что искренне любила тетушку Сьюки. И еще потому, что была в этом какая-то несправедливость. Ведь это тетушка Сьюки первая все начала тогда в кухне, из-за ее слов все произошло, а получается, что виновата я. Правда, в конце концов тетушка Сьюки меня простила и вновь окружила любовью, но в любви ее появилась теперь какая-то оглядка, сдержанность.

А может, сдержанность эта возникла во мне самой, когда мне открылась непрочность бытия?

Если не считать тетушки Сьюки, все было по-прежнему или даже лучше, потому что, как склонна я теперь считать, отец после случившегося стал уделять мне больше времени. Хотя, надо отдать ему справедливость, он всегда был заботливым отцом, как бы старавшимся возместить мне потерю матери. Он холил меня и лелеял, играл со мной, дарил подарки, сам завязывал мне банты и шнурки, щекотал пальчики на ногах и хриплым, неверным голосом фальшиво пел мне песни, когда, сидя у него на коленях, я сумерничала с ним на веранде. Он пел мне о мальчиках, которые «сделаны из мышей и лягушек и вонючих ракушек», и девочках, которые сделаны «из конфет и пирожных и сластей всевозможных», а потом спрашивал:

— Ну-ка скажи, из чего сделаны мальчики?

И я повторяла за ним слова песни, и, когда пела о «мышах и лягушках», он корчил ужасную мину, изображая крайнюю степень отвращения и произнося нечто вроде «фу-фу!», а я, соревнуясь с ним, делала вид, что меня тошнит от отвращения — вот-вот вырвет. А потом он спрашивал:

— А девочки из чего сделаны?

И я с удовольствием говорила правильный ответ, а отец чмокал губами, приговаривая:

— М-м… как вкусно!

И я тоже чмокала губами, преисполненная гордости от того, из каких замечательных вещей я сделана. Чмокая, отец крепко прижимал меня к груди, целовал, с нежностью ероша мне волосы, и говорил:

— Вот она какая, мисс Конфетка!

Иногда он брал меня на прогулку верхом. Надо сказать, что учить меня верховой езде он начал с самого детства, я и не упомню, с каких лет, зато помню себя на маленьком толстом пони, и отец идет рядом, одной рукой придерживая меня в седле, а другой ведя пони под уздцы. Мы движемся то под сенью деревьев, то по залитому солнцем лугу, и вышагивающий нам навстречу старый и немного ощипанный павлин недовольно сторонится, потревоженный в царственной своей недосягаемости, и провожает нас обиженным взглядом своих бусинок-глаз. Но теперь я выросла, и отец позволяет мне совершать прогулки на настоящей лошади и в настоящем дамском седле, как у взрослой дамы, и учит меня брать препятствия. Не важно, что лошадь моя — это небольшая и смирная кобыла Жемчужина, совершенно непохожая на любимца отца, красавца гнедого Мармиона, который может вдруг встать на дыбы или взвиться в воздух так, что кажется, будто за спиной у него выросли крылья, и не важно, что прыгаю я пока невысоко, всего на несколько дюймов. Зато какая красота и радость — так вот прыгнуть, оторваться от земли и видеть гордость на лице отца, когда он говорит:

— О, вот так Мэнти! Молодец, Крошка Мэнти! Храбрая девочка!

И были часы, когда, тихо сидя со мной, он учил меня читать, тыча в буквы крупным указательным пальцем, с бесконечным терпением слушая мои запинания и ошибки; он учил меня куцым и простеньким детским стишкам, а потом и настоящим стихам; обучал письму, водя моей рукой по бумаге. Но всему на свете приходит конец, кончилась и эта пора, и не только потому, что мне надо было получать образование.

Отец уехал по делам на две недели. На прощание он поцеловал меня, велел хорошо себя вести и слушаться тетушку Сьюки, после чего влез в кабриолет, которым правил дворецкий Джейкоб, он же по совместительству кучер. Кабриолет тронулся, и я заплакала.

От отлучки отца, правда, была и кое-какая польза. Я забыла рассказать, что после случая с Шэдрахом общение мое и дружбу с окрестными негритятами стали резко пресекать. Когда старые мои приятели приходили поиграть, Марти, подручная и помощница тетушки Сьюки, прогоняла их. Стоя в некотором отдалении, они недоуменно таращили на меня глаза:

— Мэнти, ты не хочешь играть? Ты теперь не любишь играть, Мэнти?

— Говорят вам, проваливайте! — подавала голос Марти.

Теперь же, с отъездом отца, они вновь потянулись к месту, где обычно играла я. В первый день они останавливались поодаль, и старшие притворялись, что заняты каким-нибудь своим делом, младшие же просто стояли, сверкая вздутыми голыми животиками, потому что рубашки — их единственная одежда — были слишком коротки и задирались, и, сунув в рот палец одной руки, меланхолично почесывали другой рукой живот или то, что пониже.

Одного дня нам хватило, чтобы возобновить старую дружбу.

А потом отец вернулся. В то утро Джейкоб уехал на кабриолете в Данвилл, и когда днем мы играли на лужайке возле можжевеловых зарослей, кто-то из детей постарше, вдруг подняв голову и вглядевшись, воскликнул:

— Едет!

И в одну секунду все, большие и маленькие, подхватились и заспешили прочь: большие — проворно, как капельки жира, вдруг прыснувшие на раскаленную плиту, или как просяные зернышки, подхваченные порывом ветра; маленькие — неуклюже и вперевалку, последним семенил совсем крошечный мальчик на толстеньких, как колбаски, крепеньких черных ножках. Удирая, он не вынимал изо рта палец. Но и он скрылся в конце концов, схоронился в густых зарослях или спрятался в сарае еще до того, как в усадьбу въехал кабриолет и отец мой вылез и обнял меня.

Неделю спустя — стоял август 1852 года — отец увез меня из поместья. Мне предстояло учиться в школе, где, по его словам, я превращусь во взрослую девушку и узнаю много нового и интересного. Там будут учиться и играть со мной другие дети, и я должна буду слушаться, чтобы отец мог мною гордиться. Раньше я никогда еще не покидала Старвуда.

В кабриолете мы отправились в Данвилл, оттуда омнибусом — в Лексингтон, потом — в Луисвилл, а уж после пароходом до Цинциннати.

Блистающее великолепие открывавшегося мне необъятного мира вокруг ввергло мою душу в такое счастливое смятение, что порой нервы просто не выдерживали и, устав дрожать от возбуждения, я клала голову отцу на плечо или прижималась к его теплому боку и засыпала.

В Цинциннати мы остановились в большой гостинице, где провели несколько дней среди роскоши и блеска и где меня баловали уж вообще без всякой меры. Во-первых, меня с ног до головы обрядили во все новое. Дома, в деревне, я ходила в чем попало, и одежда моя носила на себе отпечаток как странного, диковатого вкуса моего отца, так и неутомимой изобретательности тетушки Сьюки. Теперь же мне предстояло получить обновки. Я быстро почувствовала, что отец мой в нарядах ничего не смыслит и в лавках моментально превращается в неуклюжего, как медведь, деревенщину, хмуро и смущенно тычущего корявым пальцем в штуку муслина или канифаса, мнущего шелковые ленты. Но рядом была мисс Айдел.

Мисс Айдел, как велела она мне себя называть, на самом деле звалась миссис Мюллер и была женой Германа Мюллера, адвоката, жившего в Цинциннати и связанного с моим отцом кое-какими делами. Мистер Мюллер был одних лет с моим отцом или несколько моложе, у него была курчавая золотисто-рыжая борода, эффектная манишка, ослепительно-белая на фоне клетчатого жилета, а в галстуке он носил булавку с бриллиантом, что не мешало ему разговаривать с моим по-деревенски обтрепанным отцом с подчеркнутым и даже льстивым почтением. Они были друзьями в той мере, в какой могут быть друзьями такие разные люди, как плантатор старого закала или же фермер, родившийся и выросший в Кентукки, но при этом не перестававший ощущать свою связь с Виргинией, Виргинией прошлого века, и по-немецки радушный выскочка-адвокат, новоиспеченный предприниматель, еще вчера заправлявший какой-нибудь сыроварней в Баварии, а ныне чем только не занимавшийся и куда только не обращавший свой взгляд — и к землям на Западе, и к акулам пароходных и железнодорожных компаний, и к ценным банковским бумагам, любивший поговорить о деньгах, больших деньгах, и едва речь заходила о них, заинтересованно всей своей немалой тяжестью подававшийся вперед и, покручивая жесткую золотистую бороду, говоривший моему отцу: «Ах, Арон, друг мой, здесь пахнет деньгами!»

И мисс Айдел, которая до того момента могла заботливо поглаживать материю и расправлять несуществующие морщинки на своей безукоризненно сидевшей юбке или же лениво ловить свое отражение в зеркале, тут же, едва разговор заходил о сем животрепещущем предмете, оживлялась, придвигалась поближе к беседовавшим, и лучистые голубые глаза ее загорались огоньком интереса.

Мне чрезвычайно нравилась мисс Айдел, и я была уверена, что вряд ли можно себе представить даму красивее мисс Айдел с ее маленькой шляпкой, украшенной изящными мелкими розочками, ее ладно обтягивающим высокую грудь лифом, элегантнейшей тонкой талией и узкими рукавами, у локтя расширяющимися и отороченными кружевами, образующими над безукоризненной кистью восхитительные оборочки. Затянутая в рюмочку талия и при этом широченная, заполнявшая чуть ли не весь экипаж юбка, вся в сборках — на талии поменьше, а книзу разбегавшихся широким каскадом. И в довершение всего этого блеска розово-голубой зонтик с серебряной ручкой.

В экипаже я незаметно поглаживала серебряную ручку зонтика или как бы невзначай касалась ее платья, забирала между пальцами тонкую материю в отчаянной надежде, что частица элегантности мисс Айдел перейдет ко мне.

С гордостью хранила я в памяти как-то брошенный ею комплимент, в мечтах превращая его чуть ли не в обещание, в залог моей счастливой будущности — слова, что я вырасту красавицей. Было это во время очередной нашей поездки по магазинам. После конфузливых вздохов и хмыканий отец все-таки решился заметить, что наряд, выбранный для меня мисс Айдел, — уж не помню, что это было, — кажется, не очень подходит к обычаям школы, где мне предстояло учиться.

Мисс Айдел, обратив к нему взгляд голубых своих глаз, воскликнула:

— О, дорогой мой мистер Старр, уж лучше отдать Мэнти в другую школу, только пусть носит эту прелесть!

Отец, как я понимаю, и вообще не слишком-то склонный к юмору, не усмотрел в этом шутки и принялся всерьез объяснять мисс Айдел, что в школу я уже записана, что школа эта мне подходит и так далее.

Но она уверенно прервала его, нетерпеливо щелкнув сложенным зонтиком:

— Какая ерунда! — На этот раз голос ее звучал даже резко. — Школа… записана… Я просто не понимаю вас! Мы говорили об этом с Германом. Рядом с нами в Цинциннати есть чудная школа. И если бы Мэнти училась в ней, я всегда могла бы присмотреть за ней.

Собравшись с духом, отец еще серьезнее стал объяснять ей, что он собирается дать мне действительно хорошее образование, что я девочка умненькая, люблю книги и даже разбираю латынь и что, на его взгляд, никому не может повредить широкий кругозор, который, как он надеется, я приобрету в моей школе.

В ответ на это мисс Айдел, переложив зонтик в левую руку, склонилась ко мне и, потрепав меня правой рукой по подбородку, чуть задрала мое лицо для обозрения.

— Посмотрите! — настойчиво призвала она. — Посмотрите! Она обещает стать красоткой! Неужели же не видите? Посмотрите на эти глаза, большие, широко распахнутые и доверчивые карие глаза. О, как бы я хотела… — С ловкостью истинной кокетки она не упустила случая стрельнуть в отца своими голубыми глазами, после чего повторила: — Как бы я хотела иметь такие глаза вместо этих банальных голубых!

И словно истинная кокетка она, бросив эти слова, как ни в чем не бывало продолжала:

— Посмотрите на ее рот, на очертания этих губ. Рот будет соблазнительно пухлым — не какие-нибудь губы ниточкой, не куриная гузка, а вы… чудовище! Хотите отправить нашу милочку, нашу прелесть к бледным, как мучные черви, тупицам из Оберлин-колледжа!

С сокрушенным сердцем, но не без тщеславия я представила себя среди бледных, как мучные черви, тупиц, недостойных лицезреть мою красоту. Но отец уже увещевал мисс Айдел, говорил что-то успокаивающее. Однако мисс Айдел прервала его, заявив, что в Оберлине учащиеся сидят на хлебе и воде и пустом, без кусочка мяса, капустном супе и что я стану кожа да кости, исхудаю, как жердь, и зачахну, если не помру от скоротечной чахотки.

— А вдобавок, — она легонько стукнула кончиком зонтика по полу, как бы желая подчеркнуть сказанное, — там они все аболиционисты.

Несколько ошарашенный таким заявлением отец неуверенно возразил, что если они и аболиционисты, то уж во всяком случае, он полагает, не злостные.

— Подумайте, что скажут ваши друзья в Кентукки, — воскликнула мисс Айдел, — когда узнают, что вы заигрываете с аболиционистами.

На это отец ответил, что с друзьями в последнее время вообще не видится, а живет себе тихо-мирно с дочерью в своем поместье.

— В поместье, — подхватила мисс Айдел, — где полно негров!

На это отец сказал, что живет как умеет, стараясь вести хозяйство как можно лучше.

Вечером, когда отец, поцеловав меня на ночь, удалился в смежную комнату нашего гостиничного номера, я встала с постели и принялась изучать себя в зеркале. Чтобы рассмотреть себя получше, я даже задрала чуть ли не до самой шеи ночную рубашку. Да, я и в самом деле была худой, кожа да кости, совсем не как мисс Айдел. Разглядывая и гладя свое худое тело, я была близка к отчаянию. Зачем же отец хочет отправить меня в место, где я помру от скоротечной чахотки или, в лучшем случае, стану совсем как жердь! А лицо у меня будет бледное, как мучной червь!

Мы отправились в Оберлин, где очутились в доме миссис Терпин, женщины отнюдь не худой и вовсе не бледной. По правде говоря, она была скорее пухленькая, с лицом румяным, загорелым, цветом никак не напоминающим мучного червя. Лицо это было строгим — лицо человека, который глупостей не потерпит, — и в то же время по-матерински добродушным и участливым. Мистер Терпин — вот он, пожалуй, был худым, как жердь, — преподавал в колледже латынь. Кроме того, утром и вечером он читал с нами молитвы, читал хорошо, не хуже проповедника, попутно призывая «брата», под которым разумел моего отца, что было ясно даже детскому моему рассудку, «узреть свет братской любви и справедливости».

Отец мой преклонял колени вместе со всеми, и, когда я исподтишка поглядывала на него, веки отца были плотно сомкнуты. Видеть его на коленях, такого сильного, было необычно. Все это было необычным, потому что в Старвуде молилась только я одна, произнося слова, которым с грехом пополам обучил меня отец. Делала я это уже облачившись в ночную рубашку и стоя на коленях возле кроватки, а отец подходил и слушал.

Спустя два дня отец уехал. Близкий отъезд его приводил меня в смятение. Мне казалось, что вместе с ним из жизни моей уходит все, к чему я привыкла: место моих детских игр в Старвуде, деревья в парке и весь Старвуд, и все мое детство, и рожок на рассвете, и тихое кудахтанье цесарок на ветвях, когда с закатом они отправляются ко сну, и теплый, живой коричный запах, которым пахла тетушка Сьюки, когда прижимала меня к груди, — все это уплывало куда-то, исчезало из глаз, растворялось в туманной дали.

Склонившись ко мне, отец поцеловал меня на прощание. Он велел мне быть хорошей, послушной девочкой, чтобы он мог мною гордиться. В ответ я лишь молча кивнула.

Он прошептал:

— Ведь я всегда горжусь моей Крошкой Мэнти.

И еще тише, в самое мое ухо:

— Милой моей мисс Конфеткой!

Расплакалась я, лишь когда он был уже далеко.

Глава вторая

Если в Цинциннати, под лучезарным влиянием мисс Айдел, я приобрела любовь к красоте и тщеславие, то в доме Терпинов в Оберлине я научилась пренебрегать первым и осуждать второе. Там я узнала, что наряды мои, приобретенные и созданные под эгидой мисс Айдел, вовсе не подходят добродетельной христианке, особенно добродетельной христианке девяти с половиной лет.

И не то чтобы миссис Терпин ополчилась на мой гардероб единым мощным наскоком — нет, просто она спорет то ленту, то кружево на манжете, то, орудуя ножницами, мимоходом обронит замечание насчет того, как суетна забота о красоте в нашем бренном мире.

Но при всей бренности нашего мира ребенок в нем жаждет похвалы взрослых, и потому я жаждала сдержанных похвал миссис Терпин. И в то же время мне было мучительно жаль какой-нибудь несчастной ленточки, и я тосковала по сияющей красоте мисс Айдел и по собственной моей красоте, которую она обещала мне в будущем.

Позднее, когда с созреванием тела во мне начало вызревать и религиозное чувство, я стала молиться, чтобы Господь искоренил во мне эту тягу к красоте. Иной раз я даже заставляла себя плакать о том, как неисправимо тщеславна, и радовалась, когда глаза мои краснели от выжатых слез. Конечно, ходить с постоянно красными глазами я не могла, зато могла зачесывать назад туго, как только можно, мои кудри и с выражением сурового самопорицания скорбно опускать вниз уголки губ.

А после вновь наступила пора ехать в Цинциннати на свидание с отцом и мисс Айдел и вновь чувствовать там, как зыбко еще мое спасение.

Неуязвимой для всяческого рода искушений я по-настоящему ощутила себя, лишь когда под конец моего пребывания в Оберлине я влюбилась в Сета Партона, беднягу Сета — большерукого и неловкого деревенского паренька, в чудесных темно-карих глазах которого сиял свет истинного благочестия. Помню, как, гуляя с ним зимой по лесам графства Лорейн в штате Огайо, я наслаждалась чувством полного и радостного единения тела и души в сиюминутности действительного существования.

Да, Сет хранил в себе горячую веру и истинное, искреннее благочестие отцов-основателей — той горстки переселенцев, которые, осудив вырождение церкви и испорченность цивилизации, приехали сюда в поисках идеала. Кратко их можно охарактеризовать как реформаторов старого закала, принадлежавших к племени, ныне исчезнувшему, вытесненному волной спекулянтов с их жаждой успеха и обогащения, асторами и вандербильдтами, заправляющими всем вокруг, вытесненному железными дорогами, протянутыми из конца в конец континента, толпою, копошащейся на равнинах или вгрызающейся в горы в поисках сокровищ; теперь лишь неудачники, растерявшиеся в этой суматохе, еще нет-нет да заводят иной раз речь о реформах и преобразованиях или с грустью вспоминают старые времена.

Отцов-основателей, приехавших в графство Лорейн, настолько удручало современное состояние цивилизации, что они предпочли ей место, безобразнее которого не придумаешь: место плоское, болотистое и нездоровое.

Но крепкие спины и умелые руки кое-что значат в этом мире, и студиозусы в штопаных панталонах, корпевшие над Евклидовой геометрией или премудростями языка пророков, несли в себе исконную крестьянскую мудрость амбара и сметку лесопильни.

Потому к моменту моего приезда в Оберлин он превратился в уютный городок, выросший вокруг красивой главной площади, так называемой Таппан-сквер с ее старой ратушей, с часовней и другими зданиями колледжа неподалеку, стройными и красивыми, с обсаженными вязами улицами. Жизнь внутри аккуратных домиков была уютной и удобной, зимой там в каминах потрескивало пламя, а перины были теплыми и мягкими, и если Писанию и коленопреклоненным молитвам там уделяли времени чуть больше, чем это казалось разумным детским сердцам и коленкам, то это искупалось материнской любовью, которую дарили даже самые неулыбчивые из женщин, и тонкими бледноватыми шутками мистера Терпина, предназначенными для малышни.

Рацион, состоявший из хлеба и воды, к тому времени изжил себя. Надо сказать, что былая привычка к скудости объяснялась не только первоначальной бедностью. Старозаветные реформаторы полагали, что тело и душа — едины, и заботились, чтобы воспитанники Оберлина являли собой образцовых христиан, чистых и крепких не только духом, но и телом. Потому они с убежденностью и азартом налегали на черный хлеб, запивали его водой, чурались соли, перца и специй, воспламеняющих кровь, а также животной пищи, гасящей в человеке высокие порывы и приземляющей дух его. Но искоренить страсть фермерских мальчишек к хорошему бифштексу и яблочным пирогам оказалось невозможно, и еда в Оберлине в мое время была не столь уж скудной.

Нет, голодной из-за стола Терпинов я не вставала, но меня не покидали и видения-воспоминания о копченом окороке или вкуснейших сладких пирогах тетушки Сьюки. В домах, где всем заправляют тетушки Сьюки, в отместку или в качестве воздаяния за былые лишения и варварскую простоту той жизни, что вели их сородичи в прошлом, а может, и из попустительства хозяев, еда призвана не просто насыщать, но восхищать своею роскошью и изобилием.

Отец придерживался подобных же представлений и, видимо, во время моих наездов улавливал мои желания, потому что в Цинциннати он буквально закармливал меня разными вкусностями и щипал за щечку или плечо, приговаривая:

— Должен же я подкормить ребенка! Худые, как жердь, девчонки нам не нужны! Верно ведь, мисс Айдел?

На что супруг мисс Айдел мистер Мюллер разражался басовитым смехом: «Хо-хо!», сочным, словно только что пропустил стаканчик, и поглаживал золотистую курчавую бороду, а мисс Айдел, критически оглядев меня, говорила:

— Думаю, все будет как надо.

И слова эти странным образом меня радовали и наполняли надеждой.

А потом я возвращалась в Оберлин, где жизнь, как я выяснила, тоже имела свои приятные стороны. Например, успех, которым я пользовалась, и особое внимание, которым меня окружали, — так относились бы, наверное, к новообращенному индейцу, к подвергшемуся гонениям и изгнанному из родных мест аболиционисту, беглому рабу, которого судьба забросила в наши края, дав маленькую передышку в его странствии на пути к свободе, или возвратившемуся от дикарей миссионеру, все еще мучимому тропической лихорадкой и переполненному необыкновенными впечатлениями от первобытных ужасов Золотого Берега. Только мое положение было неопределеннее, двойственнее.

Я не принадлежала ни к проповедникам спасения, неожиданно и театрально являвшимся среди нас, ни к спасенным ими. Спастись окончательно мне мешало бремя таинственного греха, несомого всеми, кто жил южнее реки Огайо, ибо в Оберлине считалось, что грех рабовладения неизбежно влечет за собой и все прочие грехи — странные, манящие.

Двойственность эту можно было уподобить положению раскаявшегося людоеда, от которого все еще с опаской ждут того, что, отправившись домой, он поспешит скинуть с себя христианскую одежду и, разукрасив во все цвета кожу, предастся своему дьявольскому магическому ритуалу. И как можно было счесть мое спасение полным и окончательным, если мой отец все еще владел рабами? Как сказал однажды мой приятель, я жирела на негритянском поте.

Слова эти произвели на меня сильнейшее впечатление, меня даже затошнило, а ночью вырвало, хотя следует сказать, что тошноту вызвало не столько раскаяние мое, сколько возникшая перед глазами картина. Мне представилось, как, сидя перед дымящимся котелком, я радостно уписываю похлебку из негритянского пота. После того случая и той рвоты во мне зародилась идея о счастливом и высоком моем предназначении. Я увидела себя — и картина эта и сейчас всплывает в памяти — в белых развевающихся одеждах, маленькая девочка со скромно потупленными глазами, но горящая огнем благородного предначертания, девочка, умоляющая отца исправиться, спастись, и в конце концов убеждающая его ступить на праведный путь, и он делает этот шаг под восторженные крики темнокожих, в таких же, как у меня, развевающихся белых одеждах, что было странно, ибо темнокожие в Старвуде — ни тетушка Сьюки, ни старый Джейкоб, ни Марти и никто из слуг — белых одежд, конечно, не носили.

Я доверила этот спасительный план моей лучшей подруге Элли Петтигрю, розовощекой и бойкой Элли, чей бодрый дух и здоровое животное начало умели противостоять любым строгим постам и изнурительным молитвам. Элли сочла мой план превосходным. Она, как я заметила, даже чуточку позавидовала открывшейся передо мной замечательной возможности. Ее собственный отец самым унылым и безнадежным образом был уже спасен.

Мое очередное свидание с отцом происходило на Рождество моего третьего года обучения в Оберлине. В колледже празднование Рождества почиталось язычеством, и по дороге в Цинциннати я решила по возможности не участвовать в друидских торжествах, готовя себя к акту спасения моего отца. Но очутившись в его крепких объятиях, ощутив его теплое дыхание у самого уха, я позабыла о своем долге. Сверкающая зала роскошного ресторана, красота разряженной мисс Айдел, аромат свежей хвои и праздничных свечей и подарки для меня — в том числе большой шоколадный торт от тетушки Сьюки — погребли мои благие упования. Слишком бурную радость доставили мне гибельные тенета и соблазны этого бренного мира. Вдобавок, вместо того чтобы находиться в гостинице с отцом, я часть времени проводила в доме Мюллеров. Мистер Мюллер, как мне объяснили, был в отъезде — поправлял здоровье на юге, и мисс Айдел, как сказала она, была рада компании. Мне разрешили лазать по ее шкафам и даже примерять наряды, и я с легкостью попалась на эту удочку.

Лишь перед самым моим возвращением я устыдилась и, почувствовав себя виноватой, решилась действовать. Наутро мне предстояла обратная дорога, вставать надо было рано, и потому ужинали мы не так поздно, как обычно. Мы сидели в ресторане нашей гостиницы, и отец потягивал что-то из рюмки, говоря, что это хорошо для пищеварения. Внезапно я поняла, что час настал.

Неловко, грубо, я очертя голову кинулась напролом — так хирург, начиная операцию, вонзает в ткани мясницкий нож. Я объявила отцу, что он проклят. Сказала, что он толкает к погибели мою бессмертную душу, заставляя меня жиреть на негритянском поте. Сказала, что он должен избавиться от рабов. Все это я выпалила как из пушки.

— Боже правый! — воскликнул отец, и я в запальчивости своей даже внимания не обратила на это упоминание Господа Бога всуе. Он выкатил на меня глаза так, что они, казалось, выскочат сейчас из орбит. — Боже правый! — опять повторил он. — Ты хочешь, чтобы я избавился от тетушки Сьюки? От Марти? Мне казалось, что ты любишь их!

Я пояснила, что это действительно так, но их надо освободить.

— И куда же они тогда денутся? — удивился отец.

— Они могут жить там, где живут, — отвечала я.

— Тогда в чем разница? — возразил он.

— Разница, — выкрикнула я, — разница в спасении твоей бессмертной души! — Напыщенная фраза эта вырвалась у меня с какой-то яростью и прокатилась по зале, гулко и звучно — так, что удивила даже меня.

За соседним столиком сидела компания, также ужинавшая пораньше, — два джентльмена с дамами — все молодые и нарядные. В гробовой тишине, воцарившейся после моего выкрика, раздался смешок одного из джентльменов.

Это было уж слишком. Я и без того знала, что все вышло плохо, неудачно, злобный же смешок нераскаянного греха заставил меня окончательно понять свое бессилие. Глаза мои наполнились слезами стыда и отчаяния.

После моей тирады лицо отца выражало сложную смесь озадаченности, огорчения и, возможно, некоторой досады. Вспоминая об этом случае теперь, я понимаю, что заставила его испытать замешательство и болезненное смущение, что досадовал он из-за невозможности ответить мне ничем, кроме как какой-нибудь снисходительной и бесчестной уверткой.

Но смех, донесшийся от соседнего столика, был делом другим. Лицо отца окаменело, казалось, будто окошко вдруг прикрыли железной ставней. Смеются? О, тут уж в старомодной простоте своей он, к счастью, знал, как поступить, и в этом было для него большое облегчение.

Поднявшись, он положил салфетку и в два неспешных шага приблизился к соседнему столику. Встав там возле нарядной компании в своей деревенской одежде, он сказал с интонацией, тоже показавшейся мне вдруг непривычной, не той, какую слышала я в последнее время в Оберлине:

— Ваш смех, сэр, доставил огорчение этой… — казалось, он не сразу нашел слово, каким можно было называть меня и поэтому, повернувшись ко мне, окинул беглым взглядом, дабы понять, что я есть такое на самом деле, — … этой юной леди.

Сказать по правде, в тот момент я больше была похожа на готовую вот-вот расплакаться тринадцатилетнюю девчонку, смущенную и растерянную, но сказанное им явилось для меня некоторым воздаянием за недостаточную серьезность, с какой он воспринял мою тираду, и в сердце моем забрезжил лучик надежды.

Отец же продолжал:

— И я позволю себе сказать вам, что вы дурно воспитаны.

Сильно покраснев, мужчина хотел было встать из-за стола, но отец остановил его словами:

— И не думаю, что вы осмелитесь возмутиться. Если же осмелитесь, пеняйте на себя.

Отец уже собирался повернуться к джентльмену спиной, когда одна из дам воскликнула:

— Но он же угрожает тебе, Джон! Вызови полицию!

— Полицию… — задумчиво сказал отец, смерив взглядом того, кого назвали Джоном, после чего, покачав головой, обратился на этот раз к даме: — Нет, мадам, и полицию он вызвать не посмеет! — И повернувшись к компании спиной, отец помог мне вылезти из-за стола и рука об руку со мной с важным видом направился к выходу.

Уже в дверях я услышала перепалку за столиком. До меня долетели слова: «Не надо было насмехаться над ребенком».

Меня назвали ребенком, и это было даже обиднее того, что он смеялся! Единым махом все, что я сказала и сделала, и все, что сделал отец, уничтожено, превратившись в обычную глупость и ничего больше. Я ужасно сконфузилась, мне казалось, что вослед нам раздаются взрывы смеха, и смех этот, неумолчный, саднящий, пробирающий до костей, будет сопровождать нас всегда. Я даже попыталась отойти, отстраниться от отца, словно даже в его желании защитить меня было что-то нечестное, нечистое, и попытка утешить меня, назвав «юной леди», тоже вдруг показалась мне глупой.

Возле двери в мою комнату отец смущенно поцеловал меня и пожелал доброй ночи. Он тоже чувствовал какую-то неловкость. Он сказал, что надеется, что я хорошенько высплюсь. Потом он ушел, и я разрыдалась.

Выплакавшись, я лежала без сна, и слезы сохли на моих щеках, а жизнь казалась беспросветной, как мрак вокруг. Наконец дверь комнаты отца чуть приоткрылась, ко мне проник неуверенный лучик света, и голос отца произнес:

— Спишь, Крошка Мэнти?

Я ответила, что не сплю. Он вошел все равно очень тихо, на цыпочках, внеся зажженную лампу-ночник, которую поставил на столик, подальше от моей кровати, словно предпочитал темноту для дела, которое задумал. Пододвинув к кровати стул, он сел неловко, напряженно и сцепил руки на коленях. Сидя между мною и лампой, он казался мне лишь темным силуэтом, и тень от его фигуры падала на кровать.

Он молчал. В сознании моем устало ворочались мысли, вращаясь кругами. Гнев и досада все еще гнездились внутри, но теперь они утихомирились, как пойманные в коробку мыши, поначалу шебуршившиеся там, отчаянно царапавшиеся в стенки, пищавшие от страха и возмущения, а потом уставшие и затихшие на минуту, чтобы позже с удвоенной силой опять возобновить атаку на стенки.

Да, я устала. И несмотря на все произошедшее, присутствие отца странным образом успокоило меня, заставив почувствовать, что теперь я, пожалуй бы, и уснула.

— Мэнти, — сказал он наконец, и голос его удивил меня, ворвавшись в полудрему, — Мэнти, — повторил он, — ты прости меня.

Тут сон моментально слетел с меня от ясного сознания того, что я приобрела некое преимущество — не для того чтобы тут же им воспользоваться, но чтобы хранить про запас возможность самооправдания или даже мести. Поэтому я ничего не ответила.

— Мэнти, — сказал отец, — наверное, я плохо обращался с тобой, лапочка.

Я все молчала, тихо лежа на спине со скрещенными на груди руками, понимая, что молчанием своим берегу полученное мною тайное преимущество.

— Знаешь, — донеслось из темноты, и глаза у силуэта блеснули, — я не хотел тебя обидеть.

— При чем тут мои обиды? — сурово ответила я, еле заметно, но с легкой горечью выделив слово мои и тем начав чуточку использовать свое преимущество. — Я о тебе забочусь!

— Понимаю, — серьезно сказал отец. — Просто такой разговор был для меня неожиданностью. Я об этих вещах как-то не думал…. — Он осекся, потом поправился: — Нет, это неправда. Думать я, конечно, думал. Как можно не думать об этом, пусть даже и знаешь, что это неправильно?

— Ты мог бы освободить рабов, — сказала я.

— Детка, — сказал отец, — мне все равно пришлось бы тогда заботиться о них. Как и о Крошке Мэнти заботиться. Мне на это денег не хватит.

Я заученно ответила, что выплаченные деньги окупятся, потому что в конечном счете принесут прибыль. В Оберлине всегда приводили этот довод, когда речь заходила о прибыли и выгоде. Довод был не столь беспроигрышным и неотразимым, как доводы морального порядка, но как-никак это был довод, и я к нему прибегла. Но отец лишь усмехнулся невесело и сказал, что до того, как это окупится, ему не дожить. И денег таких, повторил он, у него нет, а те, что есть, он должен беречь. Для меня беречь, добавил он. С тем, чтобы я не знала нужды и могла жить в свое удовольствие.

— Но я не хочу жиреть на негритянском поте! — воскликнула я. — Такая жизнь хуже смерти!

Благородство и чистота моих чувств, восхищавшие меня саму, сообщили убежденность и пыл этим словам. Как красива, должно быть, подобная смерть!

Но отец возразил, что иногда приходится жить не так, как хочется. Вот он, например, хоть и родился в Старвуде, но порою мечтал и о другом — о новых местах, о какой-то другой жизни. Он даже делал попытки вложить кое-куда деньги, чтобы сойти с проторенной дорожки. Да что там, он давно бы распродался, вот только не верит, что из продажи людей может выйти толк.

— Но ведь ты продал Шэдди, — сказала я и тут же поняла, что попала в яблочко.

После секундного колебания он веско заметил:

— Это другое дело.

Но я едва расслышала этот ответ, переполненная каким-то новым, могучим и непонятным чувством. Меня что-то властно подняло с подушек, и, подавшись вперед к отцу, я настойчиво продолжала:

— Зачем, зачем ты его продал?

В голосе моем были слезы. Я вдруг почувствовала, что должна это знать.

Ответа не было. Потом отец неловко заворочался на стуле, глаза его опять блеснули в темноте. Все, что мог он сказать, это:

— Иногда, детка, приходится делать и неприятные вещи.

— Но почему ты тогда так поступил? — спросила я, захваченная этим допросом.

— Иногда приходится делать и то, чего не хочешь.

Я придвинулась к нему совсем вплотную. Словно чья-то сильная рука толкнула меня в спину.

— Но ты же хотел! — выкрикнула я.

Я надвинулась на него, сидя на самом краешке постели в позе обвинительницы, и мне казалось, что мрак сползает с его лица, обращается в бегство под натиском ошеломительной правды моих слов, ошеломительной даже для меня самой, хотя и совершенно непонятной.

И я спокойно сказала:

— Ты ревновал меня к нему, — и откинулась на подушки умиротворенная, очистившаяся.

Отец не сказал мне ни слова. Он продолжал молча сидеть возле меня, пока я не уснула.

Наутро, расставаясь, мы чувствовали какую-то скованность и холодок, и я рада была возвратиться в Оберлин к жизни, которую понимала теперь лучше, чем собственного отца. Отцовские письма я по нескольку дней оставляла нераспечатанными. Я много молилась. Все последующие месяцы, даже видясь с отцом, я сохраняла дистанцию, замкнувшись в тесной каморке своей души, как замыкается в углу ветшающего особняка человек, которого внезапно постигло разорение, — хоронится там среди пыли и паутины, питаясь жалкими крохами, корками хлеба и затхлой водой. Печальная история моя стала всем известна. Я была девочкой, которую отец отверг вместе со спасением, что не мешало ей продолжать молиться за него. Те, кто был понабожнее, стали проявлять ко мне особую нежность: я как бы выросла в их глазах. Другие выражали мне осторожное сочувствие.

Осенью, уже после сбора урожая, в моем отношении к отцу произошла перемена. По обыкновению учащиеся Оберлина помогали лущить кукурузу — чистить початки для нужд своего колледжа или же в качестве благотворительности — чаще всего для семейства какой-нибудь бедной вдовы. Наградой за труд нам было веселое общение. Мы пели подходящие случаю песни, рассказывали истории и, по молодости лет, наслаждались обществом друг друга. В тот день, помнится, я была в особенно приподнятом настроении.

Окончив работу, мы шли по полю, и тонкий ледок похрустывал под ногами, над головой сияла луна, и к все еще бурлившей в нас веселости примешивалась задумчивость от созерцания вечернего пейзажа. Не знаю почему, но я принялась рассказывать вдруг, как чистили кукурузу в Старвуде, обращаясь к Элли и еще двум-трем девочкам. Я рассказывала о том, как в это время года, время сбора урожая, люди, то бишь рабы, собирались на одной из окрестных ферм и лущили кукурузу. Два-три раза, когда это происходило у нас в усадьбе, отец разрешал мне лечь попозже, чтобы послушать музыку и посмотреть веселье.

Веселье действительно царило нешуточное. Ригу и тот угол, где сидели музыканты, освещали свисавшие с балок фонари. Музыкантов было несколько — скрипачи, среди инструментов которых была, похоже, настоящая скрипка, а также самодельная, сделанная из тыквы, со струнами из конского волоса; странный нездешний звук ее во внезапной тишине, когда замолкали другие инструменты, вносил в эту тишину особую щемящую ноту; ритм отбивали на перевернутой бочке, на костяшках, сделанных из коровьих ребер, на погремушках. Посередине риги в кружок усаживались негры, а рядом стоял на высокой куче нечищенных початков огромный красавец негр с иссиня-черным, лоснящимся в полумраке лицом, облаченный в длинный черный сюртук, с красным платком на шее, с голосом зычным, как у быка; он сбрасывал вниз початки и выкликал следующую песню, перекрывая все другие голоса и музыку, наполняя голосом своим пространство до предела, так, что казалось, еще секунда — и доски не выдержат, лопнут. Это был так называемый «кукурузный генерал». И все время по кругу неустанно ходил большой кувшин с виски, потому что хозяин кукурузы по обычаю выставлял и выпивку.

Когда расправлялись с последним початком, «кукурузный генерал» издавал клич, выкатывали два бочонка, между ними протягивали упругую доску, на нее вскарабкивались двое танцоров — мужчина и женщина. Они начинали свой танец, какую-то немыслимую чечетку, которую они отбивали, стоя лицом друг к другу, а доска пружинила, и толпа вокруг подбадривала их криками, возгласами и пением:

Бей чечетку веселей

И ботинок не жалей.

Веселей пляши, давай,

И плясать не уставай!

Если ж виски ты хлебнешь,

Всех за пояс ты заткнешь!

Я помню так ясно, четко и саму эту картину, и мое тогдашнее радостное волнение, которое теперь, когда я рассказываю об этом, вновь охватывает меня, волнение вперемешку с грустью по давно прошедшим временам. А пик этого волнения — момент, когда попозже, в разгар всеобщего веселья, по приказу «кукурузного генерала» негры, оставив пляску, бросаются к моему отцу, хватают его, вздымают ввысь, высоко надо мной, над всеми собравшимися; толпа вопит, гогочет, а я холодею от страха. Потом я вижу, что отец смеется. Негры подбрасывают его, качают, и все хохочут. А негры поют:

Выше маса, выше, выше!

Долети до самой крыши!

Я старалась живописать этот праздник как можно лучше и, предавшись воспоминаниям, видимо, сумела даже донести до слушателей свою тоску по прошлому. Я даже напела мелодию песни, с которой негры качали своего «масу».

Из приятной погруженности в прошлое меня вывела Элли.

— То есть ты хочешь сказать… — От негодования Элли даже не сразу нашла нужное слово. — … Сказать, что он… — Она так произнесла это он, словно не посмела огорчить меня, напомнив, что он — это мой отец, после чего наконец закончила фразу: — …что он поил этих несчастных рабов виски, заставляя работать допоздна?

Я возразила, что на чистку кукурузы никого не тащили против воли, что это был веселый праздник, — вот и мы сегодня разве не веселились? На что Элли ответила, что мы лущили кукурузу не ради веселья и удовольствия, но чтобы сделать доброе дело, а другая девочка постарше меня и Элли сказала:

— Да, и это только доказывает, что мы не рабы, чье расположение можно купить крепкими напитками, как он это делал! — И с горечью добавила: — И когда делал-то! Поздно вечером, подождав, когда вся работа была выполнена!

— Ничего подобного! Ничье расположение он не покупал! Он просто хотел порадовать их! Хотел, чтобы…

И тут раздался голос Сета Партона, ясный и холодный, идущий, казалось, откуда-то сверху, из этого лунного морозного сияния.

— Никогда не надо обманываться случайными проявлениями доброты, — произнес он.

Я обернулась на этот голос. О том, что Сет здесь, я и забыла. Он пришел со старшей девочкой. Сет, как я знала, учился в Оберлине последний год, после чего собирался стать священником. О нем говорили как о блестящем и благочестивом молодом человеке. До этого момента я не слышала от него ни слова, потому что невнятное бормотание, которое он издал, чопорно поклонившись, когда его представили, к словам отнести было трудно.

Сейчас слева от меня высилась его долговязая фигура с нескладно болтающимися руками, свисавшими с плеч узких, но крепких; плечи эти прикрывал выношенный сюртук, длинная стройная шея была обмотана куском шарфа, а голова без шляпы, всклокоченная и вихрастая, была вздернута высоко и непреклонно, большеносый вытянутый профиль четко вырисовывался на фоне по-зимнему холодного звездного неба, неся на себе печать благородного страдания и высокомерия.

Слова его заставили встрепенуться мое благочестие и глубоко ощутить правду сказанного, но в следующую же секунду явилась мысль: ведь это он о моем отце говорит! — и я выкрикнула:

— Он же добрый!

— Добрый… — отозвался Сет Партон, повторив это слово без всякого выражения, словно говоря на чужом языке, и добавил: — В доброту может рядиться и зло.

— Но он действительно добрый! — упорствовала я.

— Я же не личные качества вашего отца имею в виду, — сказал Сет Партон. — Что может сделать жалкая доброта отдельного человека? И разве не использует враг рода человеческого такую доброту для злых своих деяний?

И я услышала голос Элли, подхватившей:

— Да, верно, верно! Он давал им виски, чтобы одурачить их!

А голос старшей девочки произнес:

— Да. Ведь он эксплуатировал негров. Эксплуатировал людей!

Голоса эти, спровоцированные ужасным высказыванием Сета, показались мне злобным собачьим лаем. И неожиданно для себя я повернулась к Сету, словно желая укрыться в его суровости.

Сверху надо мной лились слова:

— Нет, не личности нас должны заботить, а только Истина!

Он взмахнул длинной правой рукой в угловатом неловком жесте, и я увидела, какая большая у него ладонь, когда, взмахнув так, он вдруг разжал руку, словно отбрасывая, отшвыривая что-то от себя, и мне явственно почудилось, что отшвыривает он моего отца — маленького, смятого, жалкого, как скомканный и ненужный бумажный листок. Вот он закрутился на ветру и исчез в морозном воздухе.

Нет, вынести это было сверх моих сил. Меня вдруг пронзило чувство, что сделала это я — я отшвырнула отца, превратив в ничто, выбросила вон. Слезы ручьем хлынули из глаз. Резко отвернувшись от спутников, я кинулась одна по полю, туда, где уже близко от нас светились огоньки нашего городка. Меня окликнули раз или два — окликнула Элли или старшая девочка, — но я лишь ускорила шаг.

Наутро Элли встретила меня как ни в чем не бывало — розовощекая, уверенная в себе. Я холодно выслушала ее доводы и оправдания. Сколько раз уже я все это слышала! И как свято верила этим словам! Но и вера не мешала мне тогда воспринимать их как простое сотрясение воздуха.

Наконец, в победном порыве великодушия, Элли предложила не откладывая дела в долгий ящик тут же и помолиться о спасении моего отца и, не теряя даром времени, быстро опустилась на круглые свои коленки, молитвенно сложила руки и заученно возвела к небу глаза.

Подождав, она обернулась ко мне:

— Чего же ты?

— Мне не хочется молиться, — ответила я.

Это было правдой. Молиться мне не хотелось. Картинка маленькой девочки в белом платье, девочки с лицом, горевшим энтузиазмом покорности и послушания, исчезла, а заменить ее на другую картинку я не смогла. Я чувствовала потерянность, апатию и, бросая вызов Элли и прежней себе, все равно не могла избавиться от подспудного ощущения какой-то утраты и разлада с самой собой. Будущее внезапно затянулось серой пеленой.

К вечеру того же дня в дверь ко мне постучала миссис Терпин. Ко мне гость, объявила она, глядя на меня во все глаза с почтительным любопытством. На лестнице она не выдержала и с плохо скрытым благоговейным изумлением шепнула:

— Это мистер Партон! Знаете, Сет Партон!

Выражение ее лица ясно свидетельствовало о том, что мир перевернулся и виной тому — я. Сет Партон пришел навестить меня, меня, еще нетвердую в вере девочку, приехавшую издалека, девочку, чья душа если и имела шансы на спасение, то самые ничтожные. Я должным образом оценила и невероятность происшедшего, и честь, мне оказанную.

— Ты хоть знаешь, что ему надо? — спросила миссис Терпин.

Покачав головой, я спустилась по лестнице в холодную чопорность гостиной.

Он стоял среди набитых конским волосом стульев, гордый и сконфуженный, левая рука его теребила шарф, и концы шарфа свисали с его пальцев, правая же рука была чуть согнута в локте, и большие красные пальцы, обветренные, с натруженными разбитыми суставами касались семейной Библии, лежавшей на самом удобном для чтения месте — в центре комнаты на мраморной столешнице стола ореховой древесины. Бедные потрескавшиеся башмаки стояли рядышком, неотвратимо, как возмездие, врытые в красный ковер миссис Терпин.

Войдя в комнату и мельком увидев эту фигуру, я тут же потупилась, уставилась в пол, на его башмаки. Лишь потом медленно и робко я подняла взгляд к его лицу. По лицу этому стекали какие-то мокрые струйки, и я поначалу решила, что это пот, хотя в гостиной, которой редко пользовались, стоял дикий холод. Потом я увидела на выношенном сюртуке снег и поняла, что мокрые струйки на его лице — от таявшего на волосах снега. Украдкой я бросила взгляд в окно. Да, там действительно пошел снег.

Я знала о незыблемой добродетельности Сета Партона, о том, что каждый пенни сверх положенного на скудную еду он отдавал на проповедь Слова Божьего, о том, что, экономя на свечах, он чинил одежду при свете камина, принимаясь за это глубокой ночью, когда переделаны все уроки и прочтены все молитвы. Я знала и то, что ни летом, ни зимой он не носил головного убора, подставляя буйную свою голову всем превратностям погоды, и что только жестокий буран мог заставить его помимо куска шарфа укутать плечи еще чем-то наподобие самодельной пелерины, сооруженной из старого половика и державшейся на каких-то завязках его собственного изобретения.

Глядя на его припорошенные мокрым снегом и оттого казавшиеся еще темнее волосы, я испытывала чувство, близкое к благоговению, пока вдруг прядь, совсем мокрая и прилипшая ко лбу, что произошло, конечно, от небрежности, показалась мне нелепым, но кокетливо выпущенным на лоб завитком, и благоговение мое вмиг растаяло, как таял снег на его волосах, обернувшись волной нежности, совершенно поглотившей меня.

Озадаченная этим чувством, его новизной, я, почти забыв о присутствии Сета, лихорадочно спрашивала себя: Что это? Что? И тут же поняла, что это жалость. В прошлом я не раз испытывала жалость или думала, что испытываю ее. Но сейчас все было иначе: впервые в тот безвозвратный и страшный миг я пережила эту сокрушительную радость — пожалеть кого-то.

Я поймала себя на том, что без всякого стеснения разглядываю его лицо, вижу, как подергиваются его губы и судорожно ходит кадык на шее.

На самом-то деле с момента моего появления в гостиной прошло всего ничего, но время это казалось долгим, настолько насыщено оно было переживаниями, оттенками и полутонами нарождавшегося чувства. Вот кадык его внезапно прекратил свое судорожное движение, и я услышала голос, такой же холодно-отстраненный, как накануне, голос — воспоминание о том льдинкой сверкнувшем вечере, его истинная суть и выражение этой сути.

Он говорил:

— Я пришел не для того, чтобы извиняться или отступать.

— Да сэр, — сказала я и сама услышала собственный голос, тоненький и кроткий, и увидела белый пар от моего дыхания в этой промозглой ледяной комнате. Однако кротости в себе я не чувствовала, а, наоборот, чувствовала себя вдруг повзрослевшей и умудренной опытом. Мне ничего не стоило даже протянуть к нему руку и убрать с его лба этот нелепый мокрый завиток.

— Если ваш отец то, что называется добрый хозяин, то тем он опаснее.

— Он хочет всем добра, — сказала я.

Оставив без внимания мои слова, он продолжал:

— Добрый хозяин — это худший враг справедливости. Снисходительность лишь крепит оковы. Привязанность губит и развращает. Доброта — это искушение… — Он глядел поверх меня, куда-то мимо, и голос его стал звучнее. Но внезапно он оборвал свою речь, и взгляд его, опустившись, остановился на мне. — Мне незачем говорить вам то, что вы и без меня знаете, — сказал он. — Я пришел лишь сказать, что, обидев вас вчера вечером, я сделал это не из злорадства. Мне и самому это было крайне огорчительно, и, вернувшись домой, я долго мерил шагами комнату в полном смятении.

— О ничего, ничего, все в порядке, — сказала я. И мне действительно показалось, что все в порядке. Отец был где-то далеко и, добрый или злой, не имел никакого отношения к этой странной и чудесной минуте.

— Но я знал, что смятение — это слабость, и молился, чтобы преодолеть его. Молитва моя была услышана, и Господь даровал мне то, о чем я просил его. То, что знал я умом, стало непреложностью чувства. Я вновь уверился, что личность, человек — это ничто, что вы, юная девушка Аманта Старр — ничто, а Истина — это все. Если мое напоминание об Истине принесло вам горе, то это потому, что вы погрязли в заблуждении, потому что…

— По-моему, это потому, что я люблю своего отца, — сказала я.

— Любовь должна быть бичом, карающим во имя Истины, — возразил он, приняв за упрямство то, что я считала извинением. — Но если я высказал Истину, — продолжал он, — если вчера вечером я открыл вам Истину и тем причинил боль, то это не потому, что я был невнимателен к… — Он опять резко оборвал свою речь, и кадык его дернулся, а горевшие от холода скулы стали еще краснее, теперь румянцем вспыхнуло и все его лицо.

— То есть я хочу сказать, — опять решительно начал он, — что это не из-за недостатка личного внимания к вам, к человеку, к которому мне случилось обратиться… Под личным вниманием я разумею такое внимание, которое приличествует… — И после новой паузы он продолжил: — …приличествует отношениям истинно братским, какие завещал Христос. Но, как я уже сказал, личность — это ничто и… — Лежавшие на Библии натруженные пальцы с разбитыми суставами сжимались и разжимались в ритме какого-то медленного отчаяния.

Внезапно он резким движением отдернул руку от Библии, словно то была раскаленная печь, и с пристальным интересом принялся изучать свою руку. Собравшись с духом, он опять обернулся ко мне, чуть склонившись с высоты своего роста; согнув узкие плечи, он по-учительски сказал:

— Надеюсь, я ясно выразился.

Я закивала.

— Да, сэр.

В таком случае, — заявил он, — разрешите откланяться.

— Да, сэр, — сказала я.

Перед тем как уйти, он секунду помедлил. Я ощутила внезапную робость и стеснялась заглянуть ему в лицо. Трудно стало видеть эту бледность, симметричные красные пятна на скулах, широкую, немного пухлую, но бледную нижнюю губу, глубоко посаженные темные глаза, вперившиеся в меня с безжалостной пристальностью и в то же время словно молившие о жалости. Я испытывала стыд, будто случайно застала кого-то голым. И я опустила глаза.

Я увидела, как шевельнулся башмак, а за ним другой, направляясь к двери. Расхлябанные башмаки эти двигались осторожно, словно ступали по тонкому льду, когда с каждым шагом лед ломается и в трещинах хлюпает вода. Я не подняла головы, и башмаки исчезли из поля зрения. Потом я услышала, как хлопнула за ним входная дверь.

Я бросилась в прихожую к двери, затем к окну. В окно я увидела удалявшуюся под легким снежком фигуру. Он шел, оставляя за собой ровные следы, высоко подняв голову навстречу падавшим снежинкам.

Я все стояла у окна, хотя он уже скрылся из виду, когда в прихожей появилась миссис Терпин. Она встала возле меня, и я почувствовала, как осторожной пиявкой в ней зашевелилось любопытство. Незыблемое упрямство, ощущение своей отдельности, неуязвимости для хитрых тенет всего остального мира заставило меня не менять позы и все так же, не шелохнувшись, устремлять взгляд в окно. Тогда она сказала:

— Что он хотел?

Слова эти расковали меня. Я живо повернулась к ней, жалобно, с волнением воскликнув:

— Он простудится! Простудится!

И в то же мгновение лицо, которое я уже не первый год так хорошо знала, преобразилось. Казалось, будто сквозь морщины, складки, траченую временем плоть этого лица с его выражением привычного практицизма проступило другое лицо — нежное и слегка насмешливое, лицо, на котором, несмотря на возраст, не было печати старости.

— Чушь, детка, — сказала миссис Терпин. — Чушь! — И я отметила про себя, что это в первый раз, по крайней мере на моей памяти, ею было произнесено слово, хоть отчасти приближавшееся к вольному. — Чушь, детка! — воскликнула она с какой-то веселой бесшабашностью. — Вот ты так действительно простудишься! В сосульку, небось, превратилась в этой гостиной.

И, потянувшись ко мне, пощупала мои руки.

— Пойдем, подержи руки над огнем, не то и вправду простудишься, — сказала она.

— О, я не замерзла, — ответила я и в припадке какой-то сумасшедшей радости добавила: — И никогда теперь не замерзну!

И бездумно, только лишь потому, что у нее в тот момент было такое лицо, а я чувствовала внутри то, что чувствовала, я метнулась к ней и поцеловала ее в левую щеку — чмокнула неловко, неуклюже, после чего бросилась вверх по лестнице в свою комнату.

Вскоре после описанного случая я отправилась в Цинциннати повидаться с отцом. Он вел себя со мной как обычно, как любящий отец баловал меня, слегка хвастался мною и то и дело невзначай ерошил мне волосы, поглаживая мою кудрявую голову, засыпая вопросами и с безукоризненным терпением выслушивая ответы.

Однако я заметила, хотя наблюдение это и трудно сформулировать, какую-то чрезмерную предупредительность с его стороны. Нет, не то чтобы он стал более внимателен и предупредителен, чем раньше. Изменилось что-то в его тоне. Появился оттенок церемонности — качества, которого я раньше за ним не замечала, — словно он очень старался выполнить положенное.

Я усмотрела в этом желание загладить произошедшее между нами год или более назад, когда я вознамерилась спасти его бессмертную душу. Конечно, все это время мы продолжали видеться, и он не раз предпринимал попытки показать, как тоскует по прежней безмятежной незамутненности наших отношений. Теперь же, сидя со мной в ресторане, где я уплетала за обе щеки, или за чаем у камина мисс Айдел (мистер Мюллер еще хворал и находился, как они говорили, в больнице Цинциннати), или бродя со мной по улице, где я могла предаться суетной радости наведаться в модные магазины, отец, видно, совершал еще одну попытку, такую решительную, целенаправленную и неукоснительную, что мне стало даже как-то не по себе. Хотелось сказать ему, чтобы он не трудился, что теперь все в порядке: он — это он, а я — это я.

А потом наступил день, который мне предстояло провести с мисс Айдел у нее дома, потому что у отца были какие-то дела в городе.

Мисс Айдел развлекала меня со своей обычной веселой заботливостью, и я чувствовала себя совсем взрослой, когда мы пили с ней чай у камина, словно две подруги. Вдруг дверь малой гостиной отворилась, и на пороге в сопровождении неслышно ступающей горничной возник отец.

В первую секунду я не поверила своим глазам. Лицо несомненно принадлежало моему отцу, хотя и было странно сконфуженным и даже покрасневшим от волнения, но что-то определенно изменилось в нем, изменилось настолько, что его трудно было узнать. И тут же я поняла, в чем дело. На отце была новая одежда, подобная той, что я не раз видела на жителях Цинциннати, прохожих на улице, обитателях гостиниц, но видеть такое на отце казалось совершенно немыслимым. Он был в сюртуке темного сукна, сюртуке, гораздо короче обычного, пестром узорчатом жилете и клетчатых панталонах, сужавшихся книзу, но ладно облегавших голенища его начищенных сапог.

И пока я разглядывала эту картину, мисс Айдел, выйдя из оцепенения, зашлась смехом, затряслась в своем кресле, как ива под порывами ветра. Потом, вскочив и промокнув слезы кружевным платочком, она простерла другую руку к отцу в умоляющем жесте отчаяния и бросилась к нему с криком:

— Ох, Ари! Нет, я сейчас умру! Ари!

Ари… Имя это мне ничего не говорило, настолько, что в смятении своем я в первую секунду подумала, что с этими словами она бросилась к кому-то, кто сейчас войдет вслед за отцом. Но горничная прикрыла дверь, и в гостиной никто не появился, кроме моего отца, который и был тем Ари, к кому она взывала в шутливом возмущении. Но имя моего отца, как я холодно сказала себе, было Арон Пендлтон Старр, а обращалась она к нему всегда как к мистеру Старру.

Мисс Айдел уже была возле отца, готовая коснуться его протянутой руки, когда я поймала его взгляд, направленный не на нее, а поверх нее — на меня, и услышала его резкое:

— Мисс Айдел!

Она замерла, но тут же оправилась или почти оправилась, и в следующую секунду ее голос — лица ее я не видела — произнес:

— О, прошу меня простить, мистер Старр, я должна извиниться перед вами за этот смех. Ваш новый наряд прекрасен! Честное слово, он мне очень нравится! И простите мне мою невольную фамильярность — просто дело в том, что мы знаем друг друга так давно, ведь правда же, мистер Старр?

Подведя его к камину, она усадила его, налила чаю, после чего они оба дружно занялись мною, с той церемонностью, о которой я уже говорила, которую замечала у отца и к которой она теперь заговорщически подключилась. Но заговор был бесполезным — мне все стало ясно, наконец-то ясно!

Все встало на свои места, выстроившись в единое целое. Мистер Мюллер скончался, и произошло это не вчера, но они скрыли от меня его смерть, заготовив для меня ложь, ложь невинную, за которую можно их простить. Отец мой собирался жениться на мисс Айдел, но они еще не решались сообщить мне об этом. Хотели увериться сначала, что я обрадуюсь известию. Только как они проглядели, что ребенок вырос?

Мне было жаль их за их простодушие. Я понимала, что, если бы открытие свое я совершила раньше, всего на несколько месяцев раньше, я восприняла бы это как предательство отца, бросившего меня, да и, наверное, как предательство мисс Айдел. Но теперь, ободренная ощущением своей самозначимости, уверенная в себе и в жизни, я могла проявить великодушие и доброту. Даже негодование мое на то, что меня считают ребенком, которого не грех обмануть и обвести вокруг пальца, оказалось преходящим. Оно улетучилось или почти улетучилось, когда, уже лежа в постели, я увидела склонившегося надо мной отца, который поцеловал меня на ночь, шепнув на ушко: «Спокойной ночи, мисс Конфетка», и в словах этих я различила нотку какой-то торопливой виноватости, желания утешить, успокоить. Но я уже простила его, а вернее, не нуждалась в том, чтобы прощать.

Засыпая, я вообразила себе, как вновь стану жить в Старвуде, жить с отцом и мисс Айдел, и погрузилась в сонные грезы о мирных днях, полных счастья и веселья. И вдруг сон слетел с меня. Совершенно отчетливо я поняла, что путь мой лежит в другом направлении и жизнь моя будет другой. Я увидела по-пророчески высоко поднятую голову Сета Партона, идущего в заснеженную даль.

В Оберлин я вернулась без всякого сожаления. Ведь и раньше, возвращаясь туда, я понимала, что жизнь в Оберлине имеет свои удовольствия и плюсы, пускай теперь в новом своем повзрослевшем качестве плюсам этим и удовольствиям я могла лишь снисходительно улыбнуться. В компании других учениц младших классов я с визгом носилась по обсаженным густыми вязами аллеям — конечно, если рядом не было взрослых. Я бродила по весенним лугам в поисках четырехлистного клевера. Позже, когда пришло время шушукаться с подругами, мы стали разбиваться на парочки и ходить по двое, обняв друг дружку за плечи или за талию и в момент особой откровенности, дабы подчеркнуть доверие и близость, сильнее прижимая к себе подругу. Секретничать лучше, чем на летней лужайке, было в осеннем лесу, где мы уединялись под предлогом сбора орехов-гикори, а еще того лучше зимними вечерами в наших комнатах, закутавшись по самую шею в необъятные ночные рубашки из фланели. Кутаясь в шерстяные шали, мы сдвигали поближе кресла и, сжимая коленями ладошки и насупив брови от серьезности момента, поверяли друг другу тайны.

А поверять нам было что. Например, кого мы любим. Понятно, что мисс Стайлс — она такая милая, ласковая и с ней можно обсуждать серьезнейшую проблему: кто достиг святости, а кто — не очень. И поплакать можно у нее на плече, когда тоскуешь по дому, или страдаешь от первых месячных, или вдруг тебя охватывает испуг — ужас перед жизнью со всеми ее хитросплетениями и сложностями. А вот мисс Хоупвел — злая. Нет, не злая, поправляешься ты, но чересчур гордая, и надо будет не забыть помянуть ее в молитве. И интересно, как далеко зашло дело у Делси Доусон с этим ее студентом-богословом. Не укатит ли она с ним на Запад миссионерствовать среди индейцев-кроу, или Черноногих, или какие еще там есть индейцы? А можно ведь и в Африку отправиться. В Африку! О, как мы горели желанием посвятить жизнь высокой, благородной цели! И согласуется ли это с широкими оборками и рюшами на платье, или же тонкая полоска кружева на высоком воротничке — достаточное украшение?

В прежние времена в Оберлине не принято было обнажать шею. Старая миссис Зилпа Грант считала, что обнаженная шея пробуждает сильнейшее чувственное влечение у противоположного пола, и категорически, раз и навсегда, решила, что ни одна добропорядочная женщина не захочет стать предметом нечистых помыслов и вожделений даже собственного ее мужа. Но в мое время шею в Оберлине уже не стеснялись открывать и выставляли полукружья плеч, иной раз весьма и весьма красивых. Темой наших откровенных бесед бывало и то, что именно требуется для пробуждения нечистых вожделений. Пробуждать их мы не хотели, однако хотели знать, где пролегает опасная сия граница.

Шепотом, с придыханием, мы передавали друг другу страшные истории, случаи, происходившие задолго до нас, такие как история несчастного Хорэса Нортона, влюбившегося в юную леди и забрасывавшего ее письмами, в которых он молил о встрече и назначал ей свидание в роще. Почтмейстер, некий мистер Тейлор, отличавшийся крайней набожностью, заподозрил в этих письмах недоброе и начал их потихоньку вскрывать. Письма эти, как гласило предание, оказались неприличными, и мы, шепотом поверяя друг другу эту историю, жались друг к другу, стукались головами и содрогались от ужаса и возмущения.

В те дни мне очень хотелось узнать, что же такого было в письмах Хорэса, и даже сейчас мне это интересно, как только представишь себе его в холодной нетопленой комнате, склонившегося над очередным посланием, представишь, как он выводит буквы корявой мужицкой рукой, запечатлевая на бумаге свои сладчайшие грезы, подсказанные его нерастраченной чувственностью.

Как бы там ни было, но возмездие не заставило себя ждать. Мистер Тейлор сам написал письмо от имени юной леди, в котором та якобы вняла мольбам пылкого поклонника и согласилась на свидание в роще. Когда же Хорэс поспешил на условленное место, там его поджидали мистер Тейлор и группка студентов-богословов. Они сцапали его и битый час поучали насчет того, как слаба плоть человеческая, после чего привязали его к бревну для жестокой порки. Позднее Хорэса исключили из колледжа и на некоторое время излюбленной темой бесед в городке стало: оправданно или нет в некоторых случаях линчевание. Однако Верховный суд штата Огайо долго спорить и дискутировать не стал, а заставил Хорэса заплатить штраф.

В дальнейшем Хорэс, можно считать, был отомщен, и весьма суровым образом. Дело в том, что раздувший всю эту историю мистер Тейлор являлся не только почтмейстером, но и президентом Общества ревнителей седьмой заповеди Христовой, издателем «Оберлинского евангелиста» и стойким борцом за принятие строжайших мер против распутства и разврата. Так вот, этот самый мистер Тейлор, как оказалось, склонил к сожительству свою молоденькую служанку, наградил ее ребенком и заставил сделать аборт. Обнаружилась целая цепь преступлений одно страшнее другого. Начал мистер Тейлор с того, что запускал руку в казну — деньги почтового ведомства, потом растратил подписку на «Евангелиста», ну а закончил свои эскапады на чердаке, в постели юной девушки.

История эта всколыхнула городок. Ведь если был в нем человек, достойный именоваться святым, то звался он мистером Тейлором, и если значит что-то слово «святость», то значит оно возможность достигнуть совершенства и беспорочности уже при жизни, совершенства и беспорочности не в смысле свободы от искушений, но в смысле стремления к святости столь сильного, что искушения эти бывают побеждены. Как повлияла история с мистером Тейлором на отношение обывателей к проблеме святости, мне неизвестно, знаю только, что в мое время в Оберлине призывали не столько стремиться к достижению идеала беспорочности, сколько неусыпно остерегаться греха.

Темами проповедей теперь были «Искоренение зла», «Злоба людская как орудие Дьявола» и «Классификация адских мук», а результатом, по крайней мере для меня, стало вовсе не достижение благодати, а ночные кошмары.

Поэтому легко вообразить сенсацию, которую произвела первая проповедь Сета Партона, произнесенная им в качестве молодого богослова. Он говорил о радости.

После того как Сет Партон пришел навестить меня к Терпинам, я видела его только издали, а спустя несколько месяцев, уже летом, он отправился на Запад по каким-то благотворительным или миссионерским делам. Я осталась в Оберлине тоскливо коротать лето.

Но вот настала осень, осень 1858 года. На улице я встретила Сета Партона, и, остановившись со мной, он спросил, извлекла ли я в последние месяцы какую-нибудь пользу из тогдашнего разговора. «Да, сэр», — ответила я и поблагодарила его, после чего он продолжил свой путь.

Спустя месяц мы встретились опять. Он сказал, что латинист хвалит меня как девушку весьма способную и здравомыслящую. На секунду запнувшись, он добавил, что, как он надеется, я употреблю во благо мой дар и посвящу его служению Всевышнему. Робко и растерянно я ответила, что не переоцениваю своих способностей и не залетаю в мечтах столь высоко.

— Латынь и греческий, — сказал он, — это искушение: чем большие успехи в них делаешь, тем больше погрязаешь во грехе.

— Да, сэр, — сказала я и, словно извиняясь, добавила, что не знаю греческого.

— Вам надо изучать древнееврейский, — сказал он. — Это язык святых пророков. На нем не написано ни строчки, за которую пришлось бы краснеть, прочтя ее в смешанном обществе. В словах этого языка содержится Истина.

Я поняла, что он имел в виду. В Оберлине в смешанных классах разрешалось читать очень немногое из языческих поэтов и совсем ничего из Шекспира.

Он повторил:

— Да, древнееврейский вам необходим. Чтобы вы могли посвятить себя служению Господу.

Я напомнила ему, что древнееврейскому в моем классе не учат.

Секунду он размышлял о чем-то. Потом поднял голову, темные глаза его сверкнули.

— Я подумал, — сказал он, — что мог бы преподавать вам этот язык святых пророков.

— Да, сэр, — сказала я, понимая, что средь бела дня вступила вдруг в царство мечты, где все зыбко и призрачно, и что в любое мгновение могу проснуться, вернувшись вновь к насмешливой пустоте улицы и собственного сердца.

Он нацарапал что-то на клочке бумаги и сунул его мне в руки.

— Раздобудьте эту книгу, — сказал он уже уходя.

Потом неожиданно вернулся.

— Вот, послушайте! — решительно сказал он. Он высоко поднял голову, глотнул несколько раз, отчего над бледным, не украшенным галстуком воротничком заходил кадык, облизнул свои бледные пухлые губы, проведя языком по выпуклой нижней губе, и полились слова. Это был бешеный и неукротимый поток слов, не имевших значения, не имевших иного смысла, кроме высокой своей взволнованности. Глаза его были устремлены куда-то поверх меня, поверх моей головы.

Затем поток иссяк. Горящие глаза потухли, словно подернулись еле заметной пленкой. Он посмотрел вниз, вгляделся в меня.

— Но вы ничего не поняли, — заметил он.

— Да, сэр, — ответила я.

— Наступит время, и вы поймете.

Мне не суждено было проникнуть в смысл этих слов. Но и сейчас передо мной вдруг непрошенно встает его фигура, я вновь слышу эти слова, летящие ко мне сквозь годы, вижу худое лицо, поднятое к теплому осеннему солнцу, и кажется, прислушайся я еще чуть-чуть, сделай маленькое-маленькое усилие, и я пойму смысл этой вдохновенной абракадабры.

В последовавшие затем месяцы я неотступно трудилась, изучая рекомендованную им книгу, но когда пришло время проверить ему мой урок, все, что я знала, куда-то безнадежно улетучилось. Я сидела за сосновым столом рядом с Сетом Партоном, и мне ужасно хотелось коснуться, хотя бы мимолетно, пальцем его покрасневшей от холода обветренной руки, которая лежала прямо передо мной на столе, и желание это буквально снедало меня, в то время как ум мой корчился, пробираясь сквозь тернии священного языка пророков.

Я мечтала о том времени, когда тернии эти будут позади и язык этот предстанет мне ясным и восхитительным, как роза, о времени, когда я пойму прекрасные слова, которые он вновь обратит ко мне на улице, повернув ко мне лицо вовсе не суровое, а доброе и нежное. Я ни разу не видела его улыбающимся, однако знала, что, если я пойму эти слова, он обязательно улыбнется, и я пыталась вообразить себе его улыбку.

Потом настало время его проповеди. За десять дней до этого события он прекратил занятия со мной. В проповеди, сказал Сет, он должен постараться приоткрыть людям Истину, а значит, отвлекаться, готовясь к ней, он не может. Шел февраль, проповедь была назначена на двадцать шестое.

Сет служил вечерню. На утренней службе проповедь произнес доктор Финни, уже немолодой, но все еще величественный со своим гордым орлиным профилем. Он говорил о «крови Христовой как искуплении и спасении». Произносить проповедь в тот же день аудитории, все еще трепетавшей от апокалиптической страсти, с какой говорил утренний оратор, было бы непростым испытанием для каждого на месте Сета, и начал он свою речь весьма сбивчиво, робкий и смущенный, в черном сюртуке и непривычном для него черном галстуке.

С замиранием сердца, в тошнотворном ужасе слушала я беспокойное ерзанье людей на скамейках, шарканье ног, видела, как рассеянно озираются по сторонам прихожане. Сама я слов почти не слышала. Насколько я тогда уловила, это был довольно скучный очерк исторических изменений, какие претерпела доктрина святости и непорочности в Оберлине, изложение доводов за и против. Но существует еще один довод, сказал он голосом ровным и невыразительным, глядя поверх голов собравшихся. «И этот довод, — произнес он, и правая рука его взметнулась над головой, а устремленные к небу глаза сверкнули, в то время как левой рукой он гулко, как по дереву, стукнул себя в грудь, — и довод этот — глас Божий в нашем сердце. Не давайте мирскому шуму, суете мирской заглушить этот глас! Не поддавайтесь природной нашей лености, мраку, царящему вокруг, не обманывайтесь ими! Господь не был бы Господом, если б лишил нас надежды! И да здравствует эта надежда, радостная надежда на вечное блаженство. Кто из нас не чувствовал ее, не испытал этой радости? Ибо радость эта — от Господа! Ищите, ищите ее в сердце своем!»

И неожиданно, воздев обе руки, словно подымая нас ввысь, он пропел:

О пусть я буду пламенем в ночи

Иль Солнцем, протянувшим к нам лучи,

Иль ветром, что рассеивает дым!

О пусть я буду вечно молодым.

И он сошел с кафедры. Последнее слово его еще звенело в воздухе, когда он рухнул на колени, в прежней позе — с воздетыми руками и поднятым кверху лицом.

— Господи Боже! — взмолился он, и голос его дрожал он волнения. — У нас нет слов, чтобы молить Тебя ниспослать нам радость, но сердца наши молят Тебя о ней.

В воцарившейся тишине я услышала чьи-то всхлипывания. Рядом плакала женщина, но когда я заглянула ей в лицо, то увидела, что она светится от радости. Плакали многие. Старый доктор Финни поднялся с места, по исхудалым щекам его текли слезы.

— Сегодня, — сказал он, — мы плачем о радостях, в которых нам было отказано, об утерянных радостях. Но благ Господь, ибо плачем мы радостными слезами. — И повернувшись к амвону, где все еще стоял коленопреклоненный Сет, он протянул ему руку. — Сын мой! Сын мой!

Когда все окружили Сета, я осталась сзади. Я не дожидалась там своей очереди. Моя робость не допускала даже мысли подойти к нему в этот момент его триумфа. Но мне хотелось насмотреться на него. Я видела голову, возвышавшуюся над другими. Лицо его было очень бледным, осунувшимся. Все еще окруженный густой толпой, он вместе с этой толпой начал пробираться к выходу, двигаясь неуверенно, медленно, словно в полудреме. Когда они приблизились к дверям, я опустилась на скамью, желая спрятаться, скрыться из глаз.

Но взгляд Сета был устремлен на меня. Я увидела, как руки его поднимаются, раздвигая толпу. Так раздвигают тростник, пробираясь сквозь заросли. Он шел ко мне, и вслед за ним глаза всех присутствующих обратились в мою сторону.

В двух шагах от меня он остановился.

— Мне надо с вами поговорить, — сказал он.

Я молча кивнула.

— Пойдемте, — решительно заявил он, и я встала со своей скамьи и в общей тишине, мучительно конфузясь, пошла туда, куда он указывал рукой, — к двери. Бросив тех, кто ждал его, он последовал за мной.

Со мной он тоже не разговаривал, просто шел по улице по направлению к Таппен-сквер, шел, освещенный скудеющими закатными лучами зимнего солнца.

Мы прошли туда, где нагромождения городских построек уступали место пустынности полей, где тротуар обрывался и вместо него через грязь там и сям были положены доски. Миновав последний дом, мы вышли в заснеженное поле. Оно было совершенно белым, с бурыми полосками пробивавшейся кое-где из-под снега стерни.

Мы шагали по дороге, потом, приостановившись, Сет перелез через штакетник в поле и, ни слова не говоря, повернулся, чтобы помочь перелезть и мне. После чего, быстро отпустив мою руку, он продолжал путь прямиком через поле к роще, чернеющей на фоне заката.

В роще я не могла найти тропинки, но лес был чистый, и Сет двигался вперед так уверенно, словно хорошо знал дорогу. Когда сухая ольховая ветка или ус дикого винограда мешали ему пройти, он устранял преграду, отодвигая ее в сторону с той же легкостью, с какой в церкви отодвигал в сторону людей. Мы шли, шурша сухой листвой под ногами, потому что снега здесь было меньше.

Неожиданно Сет остановился на краю какой-то прогалины, огляделся, словно собираясь с духом, прошел вперед за деревья. Потом взгляд его упал на меня.

— Я должен вам кое-что сказать, — произнес он.

Кивнув, я ждала продолжения.

— Во-первых, — суховато, с методичностью ученого начал он, — я хочу сказать, что благодаря вам я открыл нечто очень важное, и я готов признать, что без вас, без того, что я называю очищенным и незамутненным влиянием вашей личности, я не смог бы приблизиться к пониманию некой великой Истины. Хотя роль, которую вы сыграли, вы сыграли невольно, сами того не зная, выступив таким образом слепым орудием Истины. Истина же состоит в надежде на незамутненную и святую радость. Вы слушали мою проповедь. Вы уловили ее второе, внутреннее значение?

Я вновь кивнула, чувствуя лишь грустное недоумение и замирание сердца. Зачем, о зачем он привел меня сюда?

И словно отвечая на мой невысказанный вопрос, он заключил:

— А во-вторых, скажу, зачем я привел вас сюда. Оглядитесь кругом.

Я огляделась.

— Запомните это место, — приказал он. — Рассмотрите каждую мелочь.

Я видела небольшую полянку или прогалину между голых дубов, орешника-гикори, железных деревьев. По краю рос кустарник — боярышник, а может, ежевика, — к ветвям приникло несколько пожухлых листочков. Видела поваленное дерево, поваленное давно: толстый ствол подгнил, врос в землю, оставив над ней вывороченные корни. Прогалину покрывал девственно белый снег.

— Вам известно, что это за место? — пытливо спросил он.

Я покачала головой.

— Вы стоите сейчас на том самом месте, где некогда похотливый Нортон вознамерился соблазнить девушку. Вы ведь знаете эту историю?

Я кивнула.

— Да, — едко сказал он, — да, конечно! Все ее знают! Помнят, хотя пролетело столько лет и столько добрых дел за это время безвозвратно кануло в лету! А эту историю всё передают, всё рассказывают друг другу, всё шушукаются о ней! Вы знаете, почему это так, почему продолжают о ней говорить?

Что сказать — знаю или не знаю? Вопрос его ставил меня в тупик, я внутренне съежилась от страха, словно была в чем-то виновата.

— Да потому, — ответил он сам, — что, рассказывая, становишься соучастником. Место это осквернено любострастием и любострастным ожиданием греха. Оно вводит нас в искушение и грех, грех, в котором соучаствует и рассказчик, и слушатель, когда с замиранием сердца, прерывисто дыша, они в помрачении своем вспоминают эту историю. Мысленно они вновь и вновь возвращаются на это грязное место. — Резким движением он вдруг наклонился ко мне. — Так вы знаете, зачем вы здесь?

Но знала я лишь то, что голова моя шла кругом, а кровь стучала в висках.

— Так я скажу вам, — произнес он. — Я привел вас сюда, чтобы вы очистили это место. — Наклонившись ко мне, он правой рукой обхватил мою левую кисть. Он вперил в меня взгляд. — Очистили это место, — почти шепотом повторил он, и пальцы его сильнее, до боли сжали мою руку. Склонившись ко мне, он так сильно сжал мне запястье, что тело мое невольно обмякло. Сердце чуть не выпрыгивало из груди и дышать было трудно, но и в этом была радость. Я почувствовала, как дрожат колени, немеют бедра, и вдруг поняла, что стою коленопреклоненная, опустившись прямо в снег, а Сет, стоя передо мной, глядит мне прямо в глаза.

— Да, — проговорил он едва слышным, задыхающимся шепотом, — очистить его… — И уже громче: — Знаете, это ведь испытание… Я сказал себе: «Ты должен найти место, оскверненное тем похотливым юнцом! Вот что ты должен сделать! И если только тебе удастся привести ее туда, удастся преодолеть дьявольские искушения и шепотки греха, если она вознесет на этом месте молитву, то ты уверишься в существовании чистой благодати небесной, в том, что пребудем в радости и блаженстве!»

Он наклонился надо мной теперь так близко, что я чувствовала на щеках его дыхание.

— Молись, — приказал он, — повторяй за мной слова!

И начал:

— Господи Боже, ниспошли мне благодать…

Я повторила эти слова.

— … мне и возлюбленной моей…

Я повторила и это.

— … чтобы достигли мы высшей радости и блаженства!

Когда я произнесла эти слова, Сет ласково помог мне встать. Он все еще сжимал мою руку и не сводил с меня глаз. Затем распрямившись в полный рост, он широко взмахнул левой рукой и, устремив взор ввысь, громко, ликующе воскликнул:

— Да пребудем, пребудем мы в радости!

На мгновение он застыл в этой позе: левая рука простерта, правая — на моем запястье, лицо поднято и устремлено к небесам. Потом он перевел взгляд вниз, на меня, в глазах его были огромная нежность и сочувствие. Лицо Сета казалось теперь бледным и усталым.

— Возлюбленная моя, — произнес он, — ведь ты же знаешь дорогу домой, правда? Ступай, пока еще не стемнело. А я должен остаться. Я должен помолиться о ниспослании мне совершенной благодати и возблагодарить Господа за обещанную нам чистую радость.

Он опять склонился ко мне, и у меня промелькнула мысль, что он хочет поцеловать меня в лоб. Но он не поцеловал меня. Выпрямившись, он сказал:

— А теперь иди.

И я ушла. Пройдя несколько шагов за деревья, я оглянулась и увидела, что он молится, стоя на коленях. Потом я увидела, как он упал ниц, лицом в снег.

В роще было темно, но когда я вышла на открытое место в поле, там еще брезжила полоска света, холодная блекло-шафрановая полоска на западной стороне неба. И снег отражал эти лучи.

Ночью у себя в комнате я пробовала молиться. Мне хотелось помолиться, чтобы быть достойной грядущих радости и блаженства. Я опустилась на колени возле кровати и неожиданно расплакалась. Я плакала от смятения и одиночества.

На следующий день я, как всегда по понедельникам, находилась в классе геометрии. После урока, выходя из класса, где воображение мое меньше всего занимали конусы и сечения, я разглядела поджидавшего меня в вестибюле Сета. Сердце мое взметнулось, как пламя костра.

Потом я увидела, как серьезно и строго его лицо.

Я подошла, и он тихо поздоровался и выждал, пока удалились проходившие мимо люди, после чего вынул из кармана сложенную газету.

— Вы знаете моего друга Майлса Джебба? — спросил он.

— Да, — сказала я, — видела, но не знакома. Майлс Джебб тоже обучался богословию.

— Утром он вернулся из Цинциннати, — сказал Сет.

Он помолчал, и я вопросительно взглянула на него.

— Где ваш отец? — резко спросил Сет.

— Он… ну он… — Скрытое волнение Сета передалось и мне. — … Дома… В Старвуде.

— Нет, — сказал Сет. — Он был в Цинциннати. Тайно от вас.

Сет передал мне газету, и я раскрыла ее.

Крупная рука Сета шарила по расплывавшемуся передо мной листу. Большой, с расплющенными суставами палец указал нужное место. Отец мой умер, умер в Цинциннати. Тело отправили в Кентукки.

Мне хотелось прислониться к Сету, опереться на него. Он сжал мое плечо.

— Послушайте, — сказал он, — вас обманывали. Я знаю это точно, потому что Майлс врать не может. Отец ваш прелюбодействовал в Цинциннати с некой Мюллер, жил с ней при живом муже и…

— Он умер, умер! — вскричала я, думая о моем отце и его смерти.

Сет, однако, решил, что я имею в виду мистера Мюллера, как бы желая смягчить этим вину отца.

— Нет, — возразил он, — он жив! И находится в тюрьме, в тюрьме штата. Осужден за растрату, и, по общему мнению, к растрате этой причастен и ваш отец, предававшийся любострастию с женой…

Ужас этих слов переполнил чашу. Выносить дольше было сверх моих сил.

— Ах, — воскликнула я, — он умер! Мой отец умер! А вы — вы всегда ненавидели его! Да, да! Ненавидели! — Я впилась глазами в его лицо. — Ненавижу вас! — произнесла я спокойно и холодно. — И видеть вас больше не хочу!

И я бросилась вон по гулкому вестибюлю в пасмурную слякоть к дому Терпинов. Там в своей комнате я побросала в дорожный сундучок кое-какие вещи и быстро, с лихорадочной поспешностью, но совершенно без слез приготовилась ехать в Кентукки. Уже направившись к двери, я вдруг увидела посаженную на секретер бедную мою Бу-Бьюлу. Метнувшись к ней, я схватила ее и принялась целовать, целовать еще и еще.

Бедная Бу-Бьюла, ничего-то у меня не осталось, кроме нее!

В Данвилле я сошла с платформы уже после полудня. В гостинице я спросила, как добраться в Старвуд. Человек, к которому я обратилась, с любопытством поглядел на меня и решился сообщить мне, что мистер Старр скончался.

— Но все же как мне добраться до Старвуда? — повторила я свой вопрос.

— Мэм, — отвечал он, — вы, конечно, можете попытаться нанять пролетку, но вы опоздаете. Хоронят сегодня днем.

В конторе извозчичьего дома, грязной берлоге, возле заплеванной табачной жвачкой загаженной печурки с потрескавшимися изразцами я нашла пожилого мужчину, по виду хозяина, извозчика-негра, сидевшего на корточках возле огня, и человека, похожего на состоятельного местного жителя, тоже не первой молодости. Я изложила свою просьбу.

Не говоря ни слова, хозяин взглянул на большие, висевшие на кожаном ремешке часы и покачал головой.

— Небось, уж первую горсть земли бросили, а если не бросили, то вот-вот бросят.

— Но мне надо непременно там быть, — настаивала я.

Пожилой и состоятельный, внимательно меня разглядывавший, чуть подался вперед:

— Думаю, мисс, что юная леди в вашем положении заслуживает участия и помощи. Вот мистер Сойер как раз здесь. Я уверен, что он не откажется вас отвезти.

— Это встанет вам в доллар, — заметил мистер Сойер.

— А вы, мисс, — пожилой и состоятельный вежливо поднялся, — я право, не из пустого любопытства, я из сострадания интересуюсь: кем вы приходитесь покойному, что так на похороны рветесь?

— Он мой отец, — сказала я, — и пожалуйста, пожалуйста, поскорее!

— Это станет вам в доллар, — повторил мистер Сойер.

Быстрым движением открыв сумочку, я стала совать ему деньги, приговаривая:

— Вот, пожалуйста… пожалуйста!

— Запряги-ка Помпея, — приказал негру хозяин.

Тот с ужасающей неспешностью распрямился во весь свой огромный рост и вразвалку направился в соседнее помещение.

— Пошевеливайся! — рявкнул состоятельный господин и огрел палкой вихляющуюся поджарую задницу извозчика.

— Ради Бога, скорее! — взмолилась я, обращаясь ко всем сразу.

— Помпей — мерин добрый и резвый, — успокоил меня хозяин и тут же, во внезапном приступе педантизма, поправился: — Когда дает себя запрячь.

Подойдя ко мне, состоятельный господин сказал:

— Счастлив познакомиться с вами, мисс… — Он на секунду запнулся, — … мисс Старр! — Господин поклонился и снова поправился: — Даже при столь грустных обстоятельствах.

Доллар и мое непрестанное понукание сделали свое дело: негр все же выжал из Помпея приличную скорость и доставил меня в Старвуд. Под пасмурным небом раскинулась знакомая картина: аллеи голых деревьев, холмистые луга, кое-где еще сохранившие свою зелень, каменные ограды и живые изгороди. После всех лет разлуки — семь лет я не была здесь — картина эта переполнила сердце странным чувством: смесью мучительной тоски и какой-то отрешенности. Дома… я возвращаюсь домой… Старвуд теперь принадлежит мне, но принадлежу ли я Старвуду?

Когда мы проезжали поворот на подъездную аллею, я вытянула шею, силясь разглядеть место моих детских игр — полянку возле можжевеловых зарослей. Там было пусто, ни единого человека. Я испугалась, что похороны кончились и все разошлись. Отчетливо промелькнула бедная могилка моей матери — серый каменный квадратик на мшистом дерне, и тут же я испытала облегчение: все в порядке, никаких похорон нет и не было, известие это — просто злая шутка или дурной сон.

Но дальше, на кладбище, под серым пасмурным небом… я увидела группу людей в темном, и первым моим побуждением был не новый всплеск отчаяния, а желание крикнуть: «Нет! Нет! Вы не то место выбрали! Надо там, где можжевельник!» Потому что там лежала мама. А лежала она там, как говорил отец, чтобы быть ближе к дому и к нему! Значит, хоронить его надо рядом с ней!

Соскочив с пролетки, я прямо по траве бросилась к толпившимся людям. Я увидела холмик земли — свеженасыпанный, но уже круглый, правильный, увидела, что совершившие эту ужасную ошибку люди, сплошь незнакомые, стоят, склонив головы в последней отходной молитве. Но одна голова приподнялась мне навстречу.

Из задних рядов ко мне двинулась старая сгорбленная негритянка. Я не узнала ее, даже когда она подошла совсем близко и я увидела ее лицо — лицо совершенно незнакомое и столь старое — черное, сморщенное, с ввалившимся беззубым ртом. Но я услышала голос: «Мэнти… Крошка Мэнти!»

И я поняла, что это тетушка Сьюки, поняла, сколько пролетело лет. Почувствовала, когда тетушка Сьюки обняла меня, какой дряблой стала ее грудь, как одряхлела тетушка. Я тоже обхватила ее руками — маленькую, ссохшуюся, казалось, надави чуть сильнее, и кости ее не выдержат, сломаются. И мне стало еще больнее.

Секунду мы стояли, сжимая друг друга в объятиях, а потом я ощутила, как напряглось вдруг ее тело и она подняла голову.

— Кто это там? — резко спросила она, глядя через мое плечо.

Я повернулась и посмотрела.

От усадебного дома по аллее между высоких голых деревьев под серым небом к нам шел человек. Второй человек поджидал в пролетке — не в той, что привезла меня.

— Кто это? — с тревогой спросила тетушка Сьюки. — Кто это там идет?

Глава третья

Человек подошел ко мне, невысокий, не толстый, но коренастый, какой-то квадратный, плотный, из тех, чья комплекция заставляет опасаться за швы на их сюртуке или прислушиваться, не заскрипит, не взвоет ли по-звериному кожа их сапог или ремня, когда они отдыхают, тяжело развалясь в кресле. О, как ясно помнится мне это лицо! Небритая щетина подбородка и глаза, совершенно необыкновенные: выпуклые, серые и очень внимательные, словно направлены они исключительно вовне, а внутри за непроницаемым стальным забралом взгляда нет никакой жизни.

Но, возможно, внешность эта была и обманчива, потому что, приблизившись и пригвоздив меня взглядом, человек произнес слова, вовсе не подходившие к такому лицу.

— Леди, — произнес он и запнулся, словно усомнившись в правильности сказанного. — Леди, — повторил он, — не очень-то хочется мне делать то, что я сейчас сделаю, однако, леди… — Он опять запнулся, а потом закончил решительно и определенно: — Я шериф этого округа.

Кое-кто из стоявших возле могилы подтянулся к нам, и шериф обращался теперь к этим людям:

— Призываю вас всех в свидетели, — сказал он официальным тоном, после чего опять повернулся ко мне: — Заявляете и подтверждаете ли вы, что ваше имя Аманта?

— Да, сэр, — сказала я, чувствуя ток крови в жилах.

— Заявляете и подтверждаете ли вы, что зоветесь Аманта Старр?

— Да, конечно! — воскликнула я. — Это же мой отец здесь… — И я метнулась к свежей могиле.

Квадратный человек тут же выбросил вперед руку и, как стальными клещами, стиснул мне плечо.

— Аманта Старр, — по-прежнему официальным тоном сказал он, — если вы зоветесь именно так, то тем самым подтверждается, что вы являетесь отпрыском некой Рени, невольницы, принадлежавшей Арону Старру, ныне скончавшемуся, и…

И я мгновенно поняла, что это правда, поняла с абсолютной ясностью, словно понимала это всю жизнь, и в безотчетном смутном порыве, в последней отчаянной надежде всем существом своим потянулась к бедной могилке возле зарослей можжевельника, и, в мгновенном прозрении перенесясь в прошлое, вновь стала ребенком, лежащим в уютной могильной колыбели под солнечным небом в тени деревьев.

А голос все бубнил:

— … и в качестве ее отпрыска законодательством штата вы определяетесь частью движимого имущества Арона Старра, ныне скончавшегося, и все притязания на его имущество, буде они воспоследуют, распространяются и на…

— Послушайте, шериф, — прервал его один из участников траурной церемонии, — возможно, у этой леди… этой девушки есть бумаги…

— Хм… — буркнул шериф и обратился ко мне: — У вас есть бумаги?

— Бумаги?

— Да, бумаги! Документ! — пояснил шериф. — Бумаги, по всей форме выправленные вашим папашей. Он сделал вам бумаги? Столько денег угрохал, на Север учиться послал, так неужели же бумаг не выправил? — На лице его отразилось возмущение. Теперь его голос звучал негодующе. — Подумайте хорошенько. — Негодование нарастало, как снежный ком. — Если вы не найдете бумаг, мне придется сделать то, что делать очень не хочется, что будет очень неприятно и мне и вам! — Он раздраженно потряс меня за плечо, словно вознамерился всеми силами заставить меня вспомнить.

Но вспоминать мне было нечего.

— Ну а завещание? — произнес кто-то из толпы. — Может, в завещании…

— Я должен выполнить положенное, — сказал шериф.

— Да, но если есть завещание…

— Да, сэр, завещание, конечно же, есть, — послышался голос сзади, и я обернулась к этому лучу надежды в сгустившемся мраке кошмара. Это был пожилой состоятельный господин, встреченный мною на извозчичьем дворе, господин, так любезно принявший во мне участие. — Завещание есть, — повторил он, — и вам, джентльмены, отлично известно, когда оно вступает в силу, — ведь все вы землевладельцы, несомненно, пекущиеся о том, чтобы привести в порядок дела, прежде чем отправиться к берегам блаженных!

Состоятельный господин, видимо, наслаждался наступившей вслед за этим тишиной. Участники траурной церемонии молча глядели на него.

— Я имею в виду, джентльмены, что сначала требуется уплатить долги. — И он еще раз просмаковал наступившую тишину. — И поэтому, джентльмены, — заключил он, — если вы толкуете об Ароне Пендлтоне Старре, то можете не продолжать, так как из газет вы, должно быть, знаете, что суд округа Файет штата Кентукки наложил арест на все его имущество, вплоть до последнего цента и последнего комка грязи на его плантации и…

— Мистер Мармадьюк, — холодно прервал его первый возражающий, — понимать ли вас так, что именно вы претендуете на отчужденное имущество и в том числе на… — и он кивнул в мою сторону.

Мистер Мармадьюк пожал плечами.

— Суд присудил его мне, — сказал он, — потому что в него вложены мои деньги. Только с их помощью сей достопочтенный джентльмен мог блудить сколько душе угодно, и денег я ему передал столько, что если продать все, что здесь есть, — и широким жестом господин охватил окрестный пейзаж: поля, надгробные плиты, усадебный дом вдали и меня, стоявшую рядом, — и то не окупится.

— Вы хотите забрать ее прямо сейчас, здесь, с могилы ее…

— Господи Боже! — ужаснулся кто-то. — Забрать на кладбище, с похорон, и кого!..

И тут с лицом мистера Мармадьюка произошла какая-то страшная перемена. Теперь оно не было лицом пожилого господина, которого я видела в конторе извозчичьего двора. Что-то внутри исказило, искорежило его черты. И это новое лицо произнесло:

— Я уступлю права на эту рабыню за тысячу двести долларов. Уступлю любому. Прямо сейчас.

Внезапно я увидела даму в густой вуали и черном манто; она стояла поодаль от остальных, и фигура ее показалась мне странно знакомой. Потом я увидела, как она поспешно двинулась к усадебному дому, возле которого были оставлены экипажи. Гибкое, неуловимо характерное движение торса, когда она садилась в экипаж, подсказало мне, кто эта женщина. Это была мисс Айдел. Нет, невозможно, немыслимо! И тем не менее это так.

— Мисс Айдел! О мисс Айдел!.. — тоскливо выкрикнула я, вырываясь из стальных тисков квадратного джентльмена.

Но экипаж уже был далеко.

И опять голос мистера Мармадьюка:

— Да, джентльмены, я готов принять долговую расписку от любого из вас, после чего вы вольны освободить ее. — Он вновь пожал плечами. — Что же касается меня, я себе такой роскоши позволить не могу.

Лицо его расплылось от какой-то извращенной радости.

— Но это чудовищно! — выкрикнула какая-то женщина.

Казалось, мистер Мармадьюк хмуро обдумывает, взвешивает эти слова. Он поднял глаза на женщину.

— Мэм, — сказал он, — вам известно, кто я такой?

— Да, — отвечала та, — да! Вы Сай Мармадьюк.

— Вот именно, — согласился мистер Мармадьюк. — Я Сай Мармадьюк. — Речь его вдруг изменилась. Если раньше он говорил как и все прочие — все эти плантаторы, поверенные, адвокаты, — то теперь в тоне его звучал оттенок угодливости, легкой пародии на речь белого простолюдина. — Вот именно, мэм, Сай Мармадьюк. Не я выбрал это место, чтобы пустить здесь корни, жить и умереть. Нет, мэм, не я! Но случилось так, что я здесь. Я, родившийся в дыре, голодавший и холодавший, росший в хлеву вместе со свиньями, я, чей папаша, когда на дороге показывался экипаж какого-нибудь фу-ты ну-ты джентльмена, тут же отступал в грязь, в канаву, и меня учил поступать так же. Да, так же, и я исходил пешком весь этот край, исходил его вдоль и поперек, с мешком за плечами, в любую погоду, пробавлялся мелкой торговлей — всякими там орешками да наперстками, всяким галантерейным товаром из мешка, таким, какой не вы, мэм, а простой народ покупает, пока не приобрел себе колченогого мула, а там уж стал развозить товар на нем и давать деньги в рост — тоже по мелочи. И вот разбогател, мэм, здорово разбогател, и лет-то прошло всего ничего, каких-нибудь сорок, не больше. Сорок лет пота и крови и хождения по дорогам в любую погоду, чтобы наконец-то иметь удовольствие ссужать деньги благородным господам, вроде мистера Старра, чтобы жилось им вольготнее, чтобы блядовали на Севере сколько влезет, а уж отпускать их черномазых — хошь направо, хошь налево — это уж особое удовольствие.

— Черномазых! — возмутился кто-то из участников похоронной церемонии. — Да ты погляди на нее, Мармадьюк, какая она тебе…

— Черномазые — это те, кого продать можно, — прервал его мистер Мармадьюк, — потому что никакие негры мне не нужны и держать их я не собираюсь. По мне, связать бы их всех одной веревкой, и провались они в тартарары! И эту девку я продам в два счета, она и оглянуться не успеет.

Тут опять раздался голос все той же дамы:

— О пожалуйста, повремените, мистер Мармадьюк! Мы сделаем подписку, благотворительную подписку через церковь Сент-Томаса. Ведь вы же, надеюсь, не откажетесь подержать ее у себя до тех пор, пока не закончится подписка?

— Если ваши вшивые благотворители, мэм, думают выторговывать моих негров и увозить их из Кентукки, чтобы отпускать там на свободу, то им будет легче уломать мистера Астора сесть на хлеб и воду! — Тон мистера Мармадьюка опять артистически переменился. Он вновь заговорил как истинный джентльмен — с безукоризненной, изысканной вежливостью. — Так что с вашего любезного соизволения, мадам, я почтительнейше откланиваюсь и отбываю!

Галантным жестом он приподнял шляпу и поклонился, после чего обратился к шерифу:

— Теперь давайте вашу бумагу, и мы отправляемся.

— Давай-ка иди, девушка, — сказал шериф, слегка подталкивая меня в спину.

Вывернувшись из-под его руки и оглянувшись, я бросила последний, полный отчаяния взгляд на участников траурной церемонии и, протянув к ним свободную руку, крикнула:

— Мой отец!.. Вы же все его знали! Он был вашим другом, другом!

Я увидела их всех разом, всю группу: мужчин в черных сюртуках, дам тоже в черном — цвете, приличествующем скорби, их белые лица выжидательно уставились на меня.

Вперед рванулся не кто иной, как тетушка Сьюки. Из последних сил старуха бросилась на шерифа и, вцепившись в него ногтями, крикнула:

— Девочка моя! Детка! Не дам продавать мою девочку!

Шериф отрывал от себя ее руки и пятился, отстраняясь.

— Если она не заткнется, шериф, — сказал мистер Мармадьюк, — так вдарь ей как следует.

Шериф оттолкнул тетушку довольно сильным движением, так что она упала на одно колено.

— Ты, чучело негритянское, — ровным голосом проговорил мистер Мармадьюк, — я и тебя продам тоже. Тебя в первую очередь! — Он обернулся к пришедшим на похороны неграм, кучкой державшимся поодаль, у самого входа на кладбище: — И вы все, черномазые! — Зычно, так, чтобы те услышали, крикнул он. — Знайте, что будете проданы! На торгах ли или частным порядком, но проданы! Все! До последнего! И никакие хитрости вам не помогут.

И повернувшись, он направился в аллею, туда, где была оставлена пролетка. Подойдя к ней, он обратился к кучеру:

— Если у нее есть чемодан или сундук или еще какие-то вещи, заберите и их. Заберите сразу же, пока черномазые их не сперли. Вещи к ней прилагаются.

— Ладно, — сказал шериф.

Кем я, Аманта Старр, была до этого мгновения? Существом, определяемым всем, что было вокруг, — высокими деревьями, начищенным до блеска очагом на кухне в Старвуде, строгими классными комнатами и возвышенными песнопениями в Оберлине, лицами, с нежной заботой склонявшимися надо мной, — лицами тетушки Сьюки, Шэдди, мисс Айдел, миссис Терпин, отца, Сета Партона… Сейчас же все это отступило, затерялось в пустынной дали, мгновенно превратив меня в ничто.

Потому что сама по себе я, вправду или по крайней мере по-видимости, и была никем, а сотворяла меня ежеминутно прочная устойчивость вещей вокруг. И значит, хотя память и сохранила многое из того, что было со мною раньше, — мои чувства, мои желания и жизнь, какой я жила, — понять, кто я была на самом деле, мне пока что не дано. Суждено ли в будущем нам это открыть, узнать? Или каждый из нас всего лишь цепочка жизненных событий, не больше — как бусины на нитке, сгустки страха и надежды, любви и ужаса, отчаяния и вожделения, желания и расчета, сокровеннейших наших чувств и мечтаний? Нет, сравнение мое неверно, потому что в бусах главное — это все-таки нить, то, что можно уподобить сердцевине нашей и сущности, сущности, которой, может быть, и нет.

И вспоминаются мне слова одного из педагогов в Оберлине: «Философ этот учит, что мы — это всего лишь поток ощущений вперемешку с воспоминаниями. А тогда что есть человек? Но мы должны возразить ему следующее: как могли вы забыть про душу, без которой невозможно ни чувствовать, ни вспоминать?» Я записала это в свой дневник.

Но именно душа во мне и была убита тогда, на кладбище, возле отцовской могилы, убита его предательством. Не такими словами, конечно, я это выражала. Я не могла выразить это в словах, сформулировать. Ненависть моя не достигла еще того накала, который допускает словесное выражение. Я ощущала только оцепенение и расплывающиеся контуры всего вокруг, в то время как существо мое потеряло определенную сущность, словно подтверждая бездушный приговор закона, по которому я являюсь лишь имуществом, вещью без лица и души. Я болталась в этой пустоте обезличенности и оцепенения, смутно предчувствуя лишь будущие страдания.

Но мыслимо ли передать то, что я испытывала, тому, кто не испытал подобного? А может быть, каждому доводилось испытать нечто похожее?

И вот зажатую в пролетке между коренастым и звероподобным телом того, кто растолковал мне мой юридический статус, и сухим костяком старого мистера Мармадьюка, объяснившего мне, так сказать, мой статус экономический, меня несло вперед в гаснувшем свете дня мимо сумеречных, по-зимнему бедных лугов и полей, мимо лесных чащоб, оглашаемых лишь дальним вороньим карканьем, прочь из прекрасного края песен и легенд, из Кентукки, обиталища счастья и радости.

Мы ехали все дальше, а перед моими глазами все еще маячил Старвуд, такой, каким я увидела его, оглянувшись в последний раз, когда пролетка покатила по аллее: могучие деревья и промелькнувший за ними, как бы отступавший во мрак белый усадебный дом, а на переднем плане, под деревьями, кучка людей — какой-то джентльмен заботливо помогает подняться тетушке Сьюки, какая-то дама склонила голову и прижимает к лицу руку, будто не в силах смотреть на открывшуюся ей картину, и еще другой джентльмен, он выступил вперед, отделившись от группы одетых в черное фигур, его правая рука решительно поднята, словно он кричит или зовет.

Но если он и кричит, крика не слышно, и помню я лишь жест его и фигуру, навеки застывшую в моей памяти, как застыли все они, все эти фигуры в памяти, скорбной для меня — нет, и для них тоже, — когда мы устремлялись в сгущающейся тьме к скупым огням Данвилла, где меня поместили на чердаке огромного, почти без мебели, гулкого дома мистера Мармадьюка. Заперли на чердаке.

Потом мистер Мармадьюк принес мне поесть — еду, по всей видимости, приготовленную им самим. Я так и вижу его в рассветном полумраке или поздним вечером в пустынной и заброшенной кухне его дома без слуг, стряпающего себе яичницу или мамалыгу, жарящего сало, готовящего жидкий кофе — словом, ту еду, которую он жадно поедал в молодые свои годы, или же о которой мечтал тогда.

Я глядела на стынувшее в жире мясо, на крапчатое яйцо и не могла есть. Меня окружали какие-то грязные коробки, чердачный хлам, темные, все в паутине балки, и все казалось абсолютно нереальным. Я тыкала в себя пальцем в полной уверенности, что это не я, что тело это принадлежит кому-то другому, несчастной, единственным чувством к которой может быть сострадание.

И вслед за этой мыслью тут же явился ужасный вопрос: неужели я здесь… нет, конечно, это не я, но все же, неужели я здесь, потому что не умела по-настоящему сострадать и жалеть? Слушая в Оберлине всякие истории из жизни, я испытывала жалость к страдальцам, но достаточно ли сильно было это чувство? Действительно ли принимала я близко к сердцу эти истории о жалкой участи несчастных рабов, о том, каково это на самом деле — быть невольником? Так, может, в этом и причина — что не знала жалости, сочувствия, что не хранила в сердце веру?

Размышления мои были прерваны каким-то шевелением у двери, которая внезапно открылась. Я приняла это за знак и, бросившись к двери, схватила за рукав вошедшего мистера Мармадьюка, настойчиво умоляя его:

— Послушайте… вы должны выслушать меня! Выслушать, потому что это истинная правда! Честное слово, я не такая бессердечная, это ошибка! Все не так! Со мной это не может случиться! Ведь я Аманта Старр! Аманта Старр!

Он глядел на меня сверху вниз, мучительно, пристально вглядывался, потом сказал:

— Верно. Ты Аманта Старр, это правда. И потому-то ты здесь, именно потому, что ты — это ты. Так-то, барышня!

И с этими словами, от которых я буквально замерла, парализованная услышанным, он повернулся и, взяв поднос, отворил дверь и вышел.

Он ушел, а я все стояла, оглушенная этими ужасными словами. Но почему я ощущаю этот ужас? И тут же явилась мысль: потому что я — это я.

И я подумала: вот я и вернулась к реальной жизни. Я — это я.

В конце концов я все-таки заснула, но спала плохо, беспокойно. Раз или два на лестнице, ведущей ко мне на чердак, мне почудились шаги. А потом вдруг с совершенной ясностью я услышала, как пробуют дверную ручку.

В Данвилле мистер Мармадьюк от меня не избавился, а повез в Лексингтон, куда собирались для торгов и сделок множество торговцев живым товаром — и отборным, и тем, что попроще. Выбранных рабов транспортировали потом вниз по реке. Мистер Мармадьюк продал меня не на торгах, а по личной договоренности мистеру Кэллоуэю, человеку в своем деле известному, набиравшему партию в Луизиану.

На следующий день после моего водворения на чердак мы отбыли в Лексингтон, но прежде чем это произошло, мистер Мармадьюк рассказал мне, что кое-кто старается мне помочь. Дамы из церкви в Сент-Томасе приходили к нему с визитом и настоятельно просили подождать до тех пор, пока они соберут пожертвования или, возможно, устроят благотворительный базар.

— Но это год к пожару, — сказал мистер Мармадьюк, — а потом еще меня постараются обштопать. Да, да! Знаю я эту публику! У каждой из них полно негров, а меня постараются обштопать, чтоб тебя освободить. Ну а по мне, — выпалил он, — негров этих хоть бы и вовсе не было! Не нужны они мне, и ты не нужна. А потом, — прибавил он, — еще и в газетах пропишут. Чем дольше я у него живу, тем вернее попасть в газеты, а тогда неприятностей не оберешься, — хмуро заметил он.

Распрощались мы с мистером Мармадьюком в конторе невольничьего рынка Робардса на Уэст-Шорт-стрит. Сундучок мой он приказал тащить мальчишке-негритенку.

— Это с тобой в придачу идет, — хмуро проговорил он, после чего вдруг сказал: — Ты зла-то на меня не держи. Слышишь?

Онемев от изумления, я глядела на него. А он продолжал:

— Я ведь, черт побери, тут не виноват. Если отпустить на свободу тебя, так каждый черномазый в округе станет требовать того же! Не я создал черномазых, не я сделал из них невольников!

Мне хотелось крикнуть, что никакая я не черномазая, что я вовсе не невольница, что я Аманта Старр, Аманта, Крошка Мэнти, маленькая мисс Конфетка! Я с трудом удерживала в себе этот крик.

Шагнув ко мне, он наклонился, приблизив к самому моему лицу голову, и я разглядела даже чешуйки перхоти, прилипшие к младенчески-розовой коже под редкими и седыми волосами; лицо его было серовато-белым, как сало, и очень грустным; покачивая головой, он говорил:

— Может, и не так плохо выйдет… На хорошенькую девушку, как ты, вполне может польститься какой-нибудь молодой кобель из Луизианы, один из тамошних французишек… Купит тебя, и знаешь, что он будет с тобой делать? Знаешь?

Он придвинулся совсем близко, но я не слышала, что он говорит, я лишь внимательно разглядывала его, пристально вбирая в себя каждую мелочь — красные жилки глазных яблок, еле заметные шелковистые складочки в уголках рта, серое пятно на зубе. А потом вдруг шепотом, страшным, доверительным, он сказал:

— Он будет тебя …ть!

Он произнес слово, которое на моей памяти никто никогда не говорил в моем присутствии, слово грязное, мерзкое, которое почему-то колоколом отозвалось в душе со всей ясностью узнавания, а вернее, ясностью кошмара, потому что слово это несло с собой тьму — темный таинственный вихрь, с гулом пронесшийся не только в пустоте сознания, но и, как ни странно, на периферии тела, в конечностях. Я почувствовала, как пощипывает от него пальцы, как холодеют ноги, как бегут мурашки по спине, ощутила не ужас, не желание, но нечто неизъяснимое, чему нет наименования. Мне показалось, что душа моя отделяется от тела, как бы парит в пространстве, полная смутной жалости к покинутому телу, к тому, что еще так недавно было Амантой Старр.

— Да-да! — подтвердил он.

Говорил он слегка в нос, гнусавым голосом белого бедняка, голосом его несчастной юности.

— Да-да, а потом, когда состаришься, и думать про это забудешь — тогда уж это не важно будет… Но вот что было, этого у тебя не отнимешь — негр ты или белый, не отнимешь, и все тут! — Он помолчал. — А вот у меня, — начал он и осекся, сморщив лицо в скорбной гримасе своеобразного извращенного удовлетворения, — у меня этого вовсе не было… Так и говорить не о чем, у самого завалящего негра и то больше есть, что вспомнить… А я все только грязь месил по дорогам да на баб красивых облизывался, с нежными руками да пышной грудью, а когда они проезжали мимо, я сторонился, отступал в канаву… Да, сторонился. — Он погрузился в тяжкое раздумье. — Да… А потом… — неожиданно он сплюнул на пол, — …я разбогател, да все в жизни приходит слишком поздно. — Он встрепенулся, распрямился, очнувшись. — Я ведь чуть было не пришел к тебе прошлой ночью, знаешь? — сказал он. — Даже за ручку двери взялся… Ты разве не слыхала?

Подавшись вперед, он ждал ответа, как будто от этого что-то зависело. Потом он сделал движение, словно собираясь отвернуться. Но он не отвернулся. Порывшись в кармане, он достал оттуда что-то и сжал в руке.

— А может, это будет не так уж и плохо, — сказал он. — Может, тебе это по вкусу придется, а если и не придется… — Он помолчал. — То чего уж там! Окончится и это…

И он протянул мне что-то.

— Вот, — решительно сказал он, — возьми!

Безотчетно я протянула руку, и он бросил что-то мне на ладонь.

Это был серебряный доллар.

Он вгляделся в мое лицо, словно ожидая увидеть что-то, след благодарности, удовольствия, чего-нибудь, и не найдя, нетерпеливо мотнул головой и сказал:

— Так что зла ты на меня не держи.

Он вышел, а я осталась с долларом в руке.

Мне было стыдно, что я не швырнула этот несчастный доллар ему в лицо, серовато-белое, как сало, грустное старческое лицо со слезящимися влажными глазами. Что остановило меня — непонятно, но теперь, вспоминая этот случай, я не знаю почему, но рада, что не отвергла его дар.

От доллара я избавилась позже, уже в партии с другими рабами мистера Кэллоуэя. Я отдала этот доллар пожилой негритянке только потому, что она очутилась рядом. Все прочие немедленно стали клянчить у меня деньги. Они подняли такой гвалт, что надсмотрщик мистера Кэллоуэя, крепкий мулат со смышленым лоснящимся лицом, нырнул в кучу спорящих и забрал доллар себе.

Ночью того же дня, когда мы расстались с мистером Мармадьюком и я получила на прощанье доллар, я совершила попытку освободиться, попытку непредумышленную, инстинктивную, безумную и безличную, как сама судьба. Было за полночь. Я лежала на койке в довольно чистой и пристойной комнате, одной из тех, где размещались невольники подороже, в отличие от прочих, спавших в бараке.

Я не спала, но находилась как бы в прострации, когда сознание еле теплится слабыми искорками, как теплится огонь, пожирающий сухие травинки по краю болота, одолеть которое огонь не в силах. Бодрствующей частью сознания я понимала, что делаю. Нет, сказать, что это делала действительно я, было бы неверно. Просто тело мое совершало движения, ведшие к определенной цели, в то время как мое я хладнокровно и отстраненно эти действия фиксировало.

Тело мое, крадучись, покинуло постель. Руки открыли сундучок и извлекли оттуда маленькие ножницы. При помощи этого инструмента руки мои оторвали длинный лоскут от грубого покрывала на койке. Дыхание мое, пока я делала эту работу, вырывалось короткими и прерывистыми толчками. Потом тело направилось к одному из окон и выглянуло наружу. Там, внизу, под звездами, лежал проулок, а за ним барак и сараи. Во тьме сарая я различила тлеющие угольки — там догорал очаг, вокруг которого, как сброшенная одежда, валялись людские тела.

Руки ощупывали вертикаль оконной решетки; медленно, очень медленно, с печальным тупым недоумением животного руки исследовали решетку, неуверенно гладя металл. Потом, опершись о подоконник, тело подтянулось к решетке, прижалось к ней, и руки привязали к самой верхней перекладине — так высоко, как только могли дотянуться, — отрезанный лоскут. Горло мое между тем стало ритмически двигаться, издавая тихие скулящие звуки, подобные тем, какие издает щенок, когда, срываясь с поводка, он тянется к миске.

Очень осторожно, чтобы не соскользнуть с подоконника, тело развернулось лицом в комнату, а руки накинули на шею свитую из лоскута петлю. По-прежнему очень осторожно и тихо, едва дыша, тело, все еще не соскальзывая с подоконника, наклонилось вперед, пробуя натянуть петлю на горле. Я чувствовала, как внутри громко колотится сердце, и звук этот гулко отдается в теле — свидетельство ужаса, а может, радости?

Но что бы ни хотело выразить сердце, чувство это принадлежало не мне, а лишь телу, которое теперь, когда горло все сильнее сдавливала петля, не могло вздохнуть и надувало кровью вены на шее. И это при том, что с подоконника оно все еще не соскальзывало. Я же между тем в странной отрешенности своей испытывала одну лишь жалость к бедному моему телу: бедняжка, как же больно, наверное, ему сейчас будет! Перед глазами отчетливо вставало лицо мистера Мармадьюка и слышался голос, говоривший: «Может, тебе это по вкусу придется, а если и не придется, то чего уж там — окончится и это…»

И когда тело еще балансировало на подоконнике, то, что было мной, вдруг подумало: как странно, что лицо, увиденное сейчас в последнюю минуту, принадлежало мистеру Мармадьюку, а не кому-нибудь из любимых мной людей — не мисс Айдел, не Сету Партону, не моему отцу. Но как разряд молнии внутри меня раздался крик: ты же знаешь, знаешь, что все это из-за них! Это их вина! Из-за них ты делаешь сейчас то, что делаешь!

И в приступе гнева и возмущения мое я и тело мое опять слились воедино. Я вновь обрела себя и, обретя, соскочила с подоконника.

Только очень простодушный человек мог бы вообразить, как вообразила это я, что матерый и опытный делец не обезопасит свое имущество от случайного урона, который мог нанести ему внезапный приступ уязвленной гордости или неуместный порыв отчаяния.

Надлежащие меры безопасности, разумеется, были приняты, но надсмотрщик-мулат, или кем он там числился, имел несчастье задремать на своем посту в прихожей и ворвался ко мне в комнату, лишь когда я, соскочив с подоконника, уже болталась в петле в белой ночной рубашке странным и нелепым кулем. Голые пятки мои дергались в поисках опоры, руки безнадежно тянулись к решетке, и все тело позорно сотрясалось в судорожном цеплянии за жизнь, перечеркивающем все благородство намерения, если оно у меня действительно было.

Не раз я говорила себе потом, что эти судороги и цепляния были чисто инстинктивными, что этот грубый животный рефлекс вовсе не доказывает неискренности моей попытки, но все равно я всякий раз краснею при воспоминании об этих отчаянных и спазматических движениях подвешенной кошки, об этой вылезающей из орбит и вопиющей неудаче.

Ибо я потерпела неудачу. Быстрым движением ножа мулат перерезал петлю и, подхватив одной рукой мое падающее тело и отшвырнув нож, другой рукой заботливо похлопал меня по спине. Прерванное дыхание возобновилось, воздух как огнем обжег легкие.

А в комнату уже спешил мистер Кэллоуэй со свечой в руке. Свечу он держал высоко и немного накренив, потому что другой рукой заправлял в это время в панталоны полы длинной ночной рубашки; шлепая босыми ногами по полу, он ревел:

— Черт тебя дери, Джек, если ты упустил девку и дал ей повеситься, я с тебя шкуру спущу! Продам тебя к чертовой матери! Да я тебя…

Кое-как укрепив свечу на стуле и одновременно подтянув панталоны, он, так и не докончив своих проклятий, прошлепал к мулату и закатил ему здоровенную оплеуху. Тот отпрянул, а мистер Кэллоуэй подхватил меня, приговаривая:

— И ты тоже хороша… черт тебя дери совсем! Я за тебя деньги заплатил, а ты хочешь меня вокруг пальца… Да ты… Да я…

Он задохнулся от возмущения, и страшные его проклятия, застряв где-то между черных усов и желтоватых зубов, затерялись в густой растительности и сгинули. Мистер Кэллоуэй плюхнулся на стул вместе со мной и, уложив меня поперек колен, отвесил мне несколько шлепков, так что я заплакала, а пламя свечи метнулось и заплясало в воздухе.

Нельзя сказать, что заплакала я от боли: шлепки были несерьезными и означали как бы шутку — грубую, зловещую шутку. Нет, кричала я от негодования, возмущения, сознания своего поражения. Как бы там ни было, но мистер Кэллоуэй тут же вскочил и, стряхнув меня на пол, беспокойно и сердито оглядел меня, после чего опять опустился на стул, словно силы внезапно оставили его. Должно быть, он понял, что деньги его не пропали и имущество его, лежащее на грязном полу, в целости и сохранности, и сознание это успокоило его, одновременно лишив всякого гневного запала.

Посидев так с минуту, словно приходя в себя, он за руку поднял меня с пола и вгляделся мне в лицо. Потом сказал:

— Ну вот, теперь ты попробовала… Слышишь? — Помолчав, он опять оглядел меня и, словно убедившись в чем-то, добавил: — Да, а еще раз пробовать не станешь. Не такая ты, чтобы пробовать еще раз!

Печальная правда этого высказывания неприятно резанула меня, отозвавшись болью в душе. Мистер Кэллоуэй пихнул меня, несильно, но так, что я все же отлетела к кровати и упала на нее, обратив к нему взгляд испуганных, но уже совершенно сухих глаз; взяв свечу, он приказал мулату, черт его дери, отправляться заниматься своим делом, лениво отвесил ему оплеуху, когда тот шмыгнул мимо него к двери, после чего, забрав свечу, и сам направился вон, по-прежнему то и дело подергивая штаны и шлепая босыми пятками по половицам.

Следующее, что сохранилось у меня в памяти, это 590-тонный пакетбот «Королева Кентукки», на борт которого мы поднялись несколько дней спустя в Луисвилле, чтобы плыть в Новый Орлеан. Пройдя по сходням, мы очутились на главной, то есть нижней палубе. Мы — это я и мулат, который следовал теперь за мной, бдительно не спуская с меня глаз, готовый в любую минуту схватить, если мне вдруг придет в голову спрыгнуть в воду. Из-за тюков и мешков вынырнул мистер Кэллоуэй. Выглядел он настоящим щеголем — в превосходных клетчатых панталонах, узких наваксенных сапогах, элегантно поскрипывающих при малейшем движении, и красном жилете, на котором красовалась толстая, как канат, золотая цепь. Наряд его довершали манишка, черный сюртук, черный галстук и черная же шляпа; в углу рта была лихо закушена внушительная черная сигара, а черные усы были завиты и блестели, нафабренные, словно лакированные. Мистер Кэллоуэй был при полном параде, приготовившись к своему триумфу — путешествию вниз по реке.

Решительно преградив нам путь, мистер Кэллоуэй как штык наставил на меня сигару.

— А тебя, девушка, — сказал он, — я помещу наверху в каюте. Словно ты настоящая дама, поняла? И будешь сидеть там все время, а выходить только для променада. — Он с удовольствием просмаковал слово, употребление которого говорило о его светскости, а также бывалости. — И не вздумай никому жаловаться или рассказывать о себе. Ясно?

Повернувшись, он ткнул своей сигарой куда-то во тьму, вглубь палубы.

— Глянь-ка! — приказал он.

Там, в дальнем конце за машинным отделением, виднелся огромный загон. Среди мотков пеньки, брусков сала, бочонков виски и связок табака, мериносных овец и свиней — богатства штата Кентукки — вповалку валялись люди. Как мне показалось, человек тридцать негров, черных и светло-коричневых, мужчин, женщин и детей. Примостившись возле тюков и опершись на них, они глядели на проплывавшие берега, болтали и смеялись или же спали, похрапывая; какой-то негр курил пеньковую трубку, негритянка заботливо выбирала гнид из волос своей дочурки. Двое мужчин были в кандалах, у обоих рука и нога были прикованы цепями к опалубке. Это была невольничья партия мистера Кэллоуэя, также представлявшая собой богатство штата Кентукки.

— Погляди сюда, — сказал он. — Если станешь глупить, так и тебя прикуют цепью. И будут держать там в темноте и тесноте. Видишь вон тех негров? — Он сделал паузу для пущего эффекта. — Это плохие негры, буйные. На севере Кентукки черномазым не умеют обламывать рога, не то что на юге. Так вот, этим неграм рога еще не обломали как следует, вот они и буянят. Если станешь глупить, будешь ехать там, внизу, и когда стемнеет, они покажут тебе, что к чему. Мое дело маленькое — лишь бы синяков тебе не насажали, а так — мне-то что. Идем-ка, давай!

С этими словами, громко скрипя наваксенными сапогами, он направился к трапу, или как там называется лесенка наверх, на верхнюю палубу, где располагались салон и каюты. Вслед за ним я прошла через бело-золотую роскошь салона, туда, где были каюты для дам. Мистер Кэллоуэй широко распахнул дверь и вошел. Вошла и я.

— Я в тебя деньги вложил, — сказал он. — По мне, так лучше бы ехать тебе внизу, и пускай там эти кобеля попортят тебя на сотню-другую. Хлопот будет меньше.

Бросив эту фразу тоном человека щедрого и бывалого, он вышел, прикрыв за собой дверь, запер ее, после чего пошел вкусить момент наивысшего наслаждения в салоне, когда, развалившись на алом плюше под сенью улыбающихся и толстощеких, словно страдающих свинкой купидонов и лепных рогов изобилия, роняющих безобразно красные яблоки, он сунет себе за ворот салфетку и доверительным тоном станет заказывать стюарду французское фрикассе из телячьих почек и ветчину в маринаде a là viennoise[7], и «поживее, черномазый, мне кларета».

«Королева Кентукки» считалась некогда превосходным судном. Но было это давно. Сейчас же двигатель его трясся и дрожал, грозя в любую минуту рассыпаться, а когда какой-нибудь элегантный и сверкающий свежей краской гордый пароход гудел, требуя пропустить его, и проносился мимо в победных клубах черного дыма, капитан «Королевы Кентукки» не осмеливался принять вызов и подбросить в топку дров, увеличивая скорость. Но хотя фрикассе из телячьих почек больше напоминало теперь угли пожарища, а кларет смахивал на уксус, и «Королева Кентукки» не тщилась поддерживать свою былую репутацию, сохраняя королевское достоинство, достоинству мистера Кэллоуэя, как и его представлению о роскоши, она вполне соответствовала, особенно в те минуты, когда, щегольски приодевшись и положив локти на стол красного дерева, сей процветающий работорговец украдкой косился на свое отражение в зеркальном стекле бара, подымая стакан с пуншем с привычным, но таким утешительным: «За ваше здоровье, джентльмены!»

Джентльмены — ни убавить, ни прибавить!

Я же между тем лежала навзничь на своей койке в двухместной маленькой каюте, похоже, самой маленькой и грязной каюте на всем пароходе, и глядела в потолок, слушая пароходный гудок, от которого дребезжало стекло иллюминатора, а потом нетерпеливо зазвонил колокол, лопасти взбаламутили воду, судно содрогнулось, а вместе с ним содрогнулись и койка, и я сама, и «Королева Кентукки» вышла на фарватер.

И в этот момент так ясно, словно это было вчера, мне вспомнилась каюта парохода и я, так же лежавшая на койке, и так же прислушивавшаяся к суете отплытия, и так же оставленная одна в дребезжащей тесноте каюты. Было это много лет назад, в прошлой жизни, во время первой моей поездки из Старвуда на Север, когда мы направлялись из Луисвилла в Цинциннати и отец, оставив меня в каюте, ушел по своим делам, удалился в свой отдельный мир.

Настоящее и прошлое слились воедино в ощущении того, как меня оставили, бросили, хотя тогда для девятилетнего ребенка то был момент скорее приятный, момент ленивой, сонной удовлетворенности, сейчас приобретший совсем иной смысл и обернувшийся неисцелимой тоской и покинутостью, а картина отца, закрывающего за собой дверь каюты, слилась с другой картиной — как тот же отец оставляет меня в Оберлине среди людей с бледными, как мучной червь, лицами, оставляет, чтобы жить в свое удовольствие, променяв меня на мисс Айдел, бросить в цепкие лапы торговцев, обрекших меня на участь рабыни, чтобы потом, сейчас, лежала я в этой тесной каюте, качаясь на волнах темной реки, темной, потому что сгущалась тьма.

О, он только и делал, что предавал меня, предавал всегда, каждым своим поступком, начиная с моего зачатия и кончая своей смертью! И всегда, всегда он мне лгал! Ведь я помню, как он говорил мне, что мама похоронена отдельно, чтобы быть поближе к дому, поближе к нему и ко мне, и вопиющая эта ложь довершает и заключает собой все другие, а такое воспоминание — путь к ненависти, и ненависть пришла, явилась, я ощутила ее будоражащую волну. Потому что она все ставила на свои места, принося какое-то облегчение. Почему это так, было не совсем понятно, и все же я почувствовала, что погружаюсь в сон, не в тупое болезненное оцепенение последней недели, а в глубокий здоровый сон бесконечно усталого человека.

Разбудил меня несильный толчок под ребро. Открыв глаза, я увидела мистера Кэллоуэя, тычущего в меня пальцем, а за ним в полумраке каюты маячили еще две фигуры — одна еле различимая, вторая же принадлежала цветной женщине, зажигавшей висевшую на стене газовую лампу. Лучи света освещали суровое и изборожденное морщинами старое лицо, запрокинутое, напряженно-внимательное. Не разобравшись спросонья, я, несмотря на мистера Кэллоуэя, непривычность обстановки и вибрацию машины, вдруг с радостным облегчением, какое испытываешь, пробуждаясь от дурного сна, уже готова была крикнуть: «Тетушка Сьюки, тетушка Сьюки!».

Но это была не тетушка Сьюки. Разгоревшийся огонек газовой лампы убедил меня в этом, подтвердив и присутствие мистера Кэллоуэя, который стоял, негромко икая. Одной рукой он ковырял в зубах золотой зубочисткой, в то время как другая была простерта по направлению к молодой мулатке с подносом, на которую он мне указывал. На подносе стояли какие-то прикрытые миски.

— Вот тебе подкормиться, — объявил мистер Кэллоуэй, — и бьюсь об заклад, что вкуснее ты ничего сроду не едала.

Я села на койке, и мулатка поставила поднос мне на колени. Я неподвижно глядела на прикрытые миски.

Палец мистера Кэллоуэя дернулся в сторону старой негритянки.

— Это тетушка Бадж, — сказал мистер Кэллоуэй. — Спать она будет здесь, с тобой, и тебе лучше во всем ее слушаться. Если что не так, она с тобой церемониться не будет. А если и это не поможет, тебя ждут нижняя палуба и загон для негров. А теперь давай-ка ешь.

Я машинально сняла крышку с одной из мисок и откусила кусочек не помню чего именно. Проследив это мое движение, мистер Кэллоуэй вышел из каюты. Молодая мулатка тоже вышла, на ходу оглядываясь, видимо, очень мной заинтересованная. Закрыв за ними дверь и заперев ее на задвижку, старуха уселась на стул и, скрестив руки, принялась наблюдать за мной.

С трудом сделав еще несколько глотков, я застыла с вилкой в руке, не в силах съесть еще хоть кусочек, — рука просто застыла под этим хмурым недобрым взглядом чернокожей моей няньки.

Я не смогла поднести вилку ко рту, даже видя, что старуха поднимается со стула, с трудом вздергивая, как вздергивают шубу на вешалку, свою тяжелую расползшуюся плоть, и делает несколько шагов по направлению ко мне.

— Не могу, — жалобно проговорила я. — Не могу есть! — Я уронила вилку на остывшую уже еду.

Потом в поле моего зрения возникла ее рука, и тут же промелькнула мысль, что́ эта рука сейчас сделает. Рука ухватилась за край подноса и подняла его с моих колен. Старуха стояла надо мной и, держа теперь поднос обеими руками, сверху вниз глядела на меня.

— Могла бы и поесть, — сказала она. — Все равно этим ничего не поправишь. — И так же хмуро добавила: — Не знала, что ли, детка?

Я не поверила своим ушам, услышав последние слова, сказанные совсем другим голосом. Голос этот словно принадлежал другому человеку, и все-таки это был ее голос, и слова эти были сказаны ею. Детка — от этого слова в сердце мне повеяло теплом, и, протянув руку, я вцепилась в складку ее платья, говоря быстро и горячо:

— Послушайте… послушайте… я должна вам объяснить… Меня зовут Аманта… я Аманта Старр, но случилось так, что я… что я…

Но она отодвинулась, сделала движение, от которого материя ее платья натянулась и выскользнула из моих пальцев. Приподнявшись с койки, я устремилась к ней, с отчаянием цепляясь за ее подол как за последнее прибежище. Но она отпрянула, отодвинулась подальше, так, что не достать.

— Не хочу ничего знать, — сказала она прежним тоном, попятившись от меня, как от прокаженной. — Меньше знаешь — крепче спишь. Ты это ты, а я это я, а больше я знать не знаю и слышать не желаю!

И отвернувшись и поставив поднос, она направилась к своей койке. Сев на нее, она сняла высокие ботинки из тонкой кожи на шнурках. Щегольские ботинки, видимо с ноги какой-то дамы, теперь были стоптаны и надрезаны наверху для удобства. Закинув ноги на койку и неприступно скрестив руки на груди, как бы замкнувшись в себе, она уснула.

А я осталась лежать, полная ощущением потери и еще одного, последнего предательства. Казалось, это тетушка Сьюки, и даже она отодвинулась от меня, бросив в пустоте. Я лежала, мечтая о том, как смерть освободит меня. Мне грезился трепет крыльев перед полетом над яркой синевой воды. Припомнилось, как в Оберлине рассказывали о невольничьих кораблях, о том, как рабы, скованные и набитые в вонючие трюмы, как сельди в бочку, мечтая о спасении, о том, чтобы вновь очутиться дома, нарочно задерживают дыхание или проглатывают собственный язык, потому что верят, что, задохнувшись, полетят обратно через океан, над волнами, над полосой прибоя, к родному песчаному берегу, в родные джунгли, к милой, утопающей в цветах деревеньке, где, выбежав из чистеньких тростниковых хижин с треугольной, как у пчелиных ульев, крышей, их встретят любимые. Я помнила, как замирало сердце от этих рассказов, переполненное ужасом и восхищением перед героической смертью этих мучеников.

Интересно, если вдвинуть язык подальше в глотку, может быть, и я полечу и обрету свободу?

Но куда, куда мне лететь?

Вопрос этот, однако, так и остался без ответа, так как размышления мои были прерваны приступом кашля. Я услышала, как тетушка Бадж заворочалась и застонала во сне.

О, кто же, кто может меня спасти?

И в какое-то мгновение, впервые за долгое-долгое время я вспомнила о матери. В моем воображении возникло никогда не виденное мной лицо — спокойное, красивое, — и в сердце хлынула радость: вот кто меня любил!

И тут же мелькнула другая мысль: да, но она всего лишь негритянка…

И лицо исчезло, растаяло.

Перед тем как уснуть, когда чувства уже дремали, а сердце все еще глухо ныло, я вспомнила о тех, кто плыл в тесноте загона на нижней палубе. Почему они не прыгнут в воду, не попытают счастья — освободиться или умереть? Почему никто из этих кандальников не запретит себе дышать, не проглотит язык? Мысль об их малодушии принесла моему погружавшемуся в дрему сознанию некоторое облегчение — небольшое, но все же облегчение. Они не лучше меня, и значит, я не единственная трусиха.

Но тут же я ощутила и подспудное несогласие. Нет, нет, я им не чета. Я другая. Я не негритянка. Я это я, Аманта.

И хладнокровно, рассудительно я принялась уверять себя, что зовут меня Аманта Старр и что все произошедшее со мной просто нелепая ошибка, никак не согласуемая с реальностью, и если так, то как всякая ошибка, даже самая нелепая, она может быть исправлена. И, разумеется, она будет исправлена, потому что я это я и никто другой, не какая-нибудь никому не нужная, никем не любимая девушка. Меня ведь любят.

Мисс Айдел, например, она ведь, конечно же, явится за мной, тогда она просто кинулась доставать деньги! Она обязательно меня разыщет, ведь она так любит меня, она обещала мне, что я вырасту красоткой.

И Сет… О, Сет, конечно, тоже приедет, как только прослышит про меня. Приедет и возьмет меня за руку и поведет к свободе и радости. Ведь обещал же он мне чистую, ничем не замутненную радость! Да, все в порядке, я — это я. С этим убеждением я погрузилась в сон, и во сне Сет, застенчиво улыбаясь, протягивал мне руку.

Очнулась я в какой-то неясной тревоге. Пароход стоял.

Снаружи доносились шум, суета, неясные крики. Я вскочила.

— Успокойся ты, — раздалось из темноты. — Успокойся. Пароход топливом запасается, только и всего.

В те дни большие пароходы, эти тысячетонные дворцы наподобие «Затмения», брали с собой топливо на все плавание, запасаясь им в большом количестве, но старенькие суда, вроде «Королевы Кентукки», еще плавали от одного забора топлива до другого, а топливо это, то есть дрова, кидал им в трюм какой-нибудь затрапезный фермер или свиноподобный плантатор, а не то пароход ждала уже поленница дров, сложенная где-нибудь на лесной опушке, и бородатые, трясущиеся от малярии пропойцы всех мастей, оттенков кожи и рас, в красных шейных платках и с топорами, поблескивающими на солнце, выходили из чащобы, чтобы с нескрываемым презрением окинуть взглядом пароход, сплюнуть и опять нырнуть под древесную сень.

Но в ту ночь мне не довелось увидеть, как забирают топливо. Я стала свидетелем этого лишь два или три дня спустя, когда свет мерк и серые сумерки расползались над голыми полями и безлистыми лесами штата Миссури. Высоко на глинистом берегу, на самой круче, в опасном соседстве с обрывом, рискуя стать жертвой оползня, примостилась не то хижина, не то лавка, не то кабак, на крыльце которого закусывали, время от времени прикладываясь к бутылке, двое-трое мужчин. Они глядели вниз на «Королеву Кентукки». А под обрывом лежали бревна. Брошенными с парохода канатами «Королеву Кентукки» подтянули к берегу, накинув их петли на черные обгорелые пни, а к куче бревен под немыслимым углом была брошена скользкая доска трапа, которую неустанно орошали и подмывали речные волны. По шаткой морской доске к куче бревен осторожно спускались негры и, зацепив очередное бревно, двигались обратно в темноту нижней палубы, где разглядеть их я уже не могла. Возле самой кучи, почти балансируя на скользком откосе, стоял, понукая работающих, надсмотрщик, в руках его была суковатая дубинка, за широким поясом — пистолет, а буйные рыжие вихры непокрытой головы его мочила изморось.

Наблюдая эту картину, я поняла, что отнюдь не все из таскавших бревна были матросами. Смутное сходство с кем-то, виденным прежде, у некоторых фигур подсказало мне, что в погрузке участвовали и негры из партии мистера Кэллоуэя. Да, как было принято, невольники отрабатывали таким образом деньги, затраченные на их доставку в Луизиану.

В воду упал как раз один из рабов.

Бревно так неожиданно и весело взметнулось в воздух, а негр так решительно и определенно бултыхнулся в воду, что первой моей мыслью было, что, задумав во что бы то ни стало освободиться, он рискнул своей жизнью, бросившись в реку.

Душа моя радостно затрепетала. Но еще глядя с бьющимся сердцем, как бурая вода сомкнулась над барахтающейся фигурой, я услышала негодующий крик мистера Кэллоуэя:

— Вытащите черномазого! Десять долларов даю тому, кто его вытащит!

И в ту же секунду из воды показалась голова, и я увидела выкаченные белки глаз, безумный от ужаса взгляд, рот, разинутый неестественно широко, словно человек этот собирался выпить реку. Негр кричал. Он кричал:

— Спасите! О маса, спасите меня!

Значит, он просто поскользнулся на грязной, заляпанной глиной доске.

Спас его чистый случай. Когда его опять стала накрывать вода, руки тонущего вдруг нащупали проплывавший рядом чурбан, и, ухватившись за него, он ухитрился избегнуть водоворота и как-то отплыть от парохода.

Ему бросили канат с петлей на конце, крикнув, чтобы он хватался за него. Поначалу он боялся отпустить чурбан, но, изловчившись, все-таки поймал канат, и его вытянули на берег. Оторвать его руки от каната тоже оказалось не так-то просто.

— Что ж, сэр, — заметил какой-то мужчина, судя по выговору, с верховьев реки, — парню повезло, что он черномазым уродился. Будь он ирландцем и шлепнись в воду, никто и пальцем не пошевелил бы, чтоб его вытащить. Поплыл бы он себе прямиком до Мехико-Сити, и денег тоже на него никто не стал бы тратить.

Между тем мистер Кэллоуэй пререкался с матросом-ирландцем, бросившим негру канат. Матрос претендовал на обещанное вознаграждение. Точка же зрения мистера Кэллоуэя, которую он громогласно отстаивал, не стесняясь наших ушей, заключалась в том, что матрос не кинулся в воду, чтобы спасти негра, а лишь бросил тому канат, что мог сделать бы вместо него кто угодно. Сторговались они на четырех долларах.

К тому времени, как убрали трап, раздался свисток и лопасти вспенили воду, а пароход задрожал и затрясся так, как трясется аккордеон в руках полоумного аккордеониста. У поручней оставались только тетушка Бадж и я. Устремив взгляд на запад, мы любовались закатом — легким и нежным шафрановым пятном, — меркнувшим, поглощаемым беспросветной серой пеленой.

Я чувствовала себя так, будто меня обокрали, лишили глубокой подспудной веры.

Обычно в каюте и на прогулках по палубе за мной приглядывала тетушка Бадж; она стояла со мной у поручня, погруженная в хмурое молчание, или, скрестив руки на груди, сидела на стуле в каюте. В отличие от тетушки Бадж, временами подменявшую ее на этом посту девушку-мулатку никак нельзя было назвать молчаливой. Пронзая меня пристальным взглядом, она забрасывала меня вопросами. Я же просто не в силах была отвечать, когда в меня вперялись желтые рысьи глаза и слышалось гнусавое и фальшиво-скорбное:

— Да-да! Бедные мы негры! Можем сколько угодно белыми себя воображать, а все-таки пяточки у нас негритянские! — Для пущей наглядности она высовывала из-под юбки свою стопу, демонстрируя ее мне. — И что нам, бедным неграм, остается, как не держаться друг за дружку всей душой, как заповедовал Иисус? — Мулатка, по-видимому, была совершенно уверена, что между нами нет никакой разницы, и тяжкая участь у нас одна, и надежды общие. Чего она ждала от меня? Что бы это ни было, в ее присутствии меня одолевала неловкость.

Однажды после очередного разговора с ней я вскочила и, вздернув юбку, принялась осматривать свои пятки. Потом мне вспомнилось, как отец, держа меня на коленях и делая мне ладушки, внимательно разглядывал мои ладони и покрывал поцелуями каждый пальчик. Искал ли он на моих ногтях тогда предательские голубоватые лунки — верный признак, как это считается, негритянской крови, даже если крови этой всего лишь капелька?

Теперь, в каюте, я тоже внимательно оглядела свои ногти. Ничего интересного я в них не обнаружила.

В первых числах марта 1859 года, когда мы оставили Луисвилл, еще стояли холода, обычные для этих мест ранней весной. Но сейчас мы сами не заметили, как плавно перешли в другое время года. От берегов тянуло ветерком, несшим с собой томительную весеннюю смуту, запах пробуждающейся зелени, сладость набухающих почек. Нависающие над водой ивы покрылись зеленоватым пушком, а выше золотились молоденькие листочки кленов, краснела листва дубов. Ближе к вечеру над рекой появлялись ласточки. Устремляясь вниз к воде и легко коснувшись ее крылом, они взмывали в закатную вышину. А однажды я увидела, как взмывшая вверх ласточка уронила в реку крохотную водяную каплю.

Уже возле Арканзаса, опять же ближе к вечеру, с болотистых, залитых паводком лесных опушек в небо поднялась стая уток. На палубу вышел джентльмен, за ним встал его слуга-негр. Джентльмен, подстрелив на лету утку, передавал разряженное ружье обратно в руки слуги, тот вновь заряжал его, и джентльмен делал новый выстрел, споро, уверенно, безостановочно. Поглядев на эту картину, другой джентльмен на минуту вернулся в каюту и вышел оттуда с пистолетом. Не обращая внимания на добродушное подтрунивание окружающих, он поднял пистолет и, оперев его на кисть левой руки, выстрелил. Задетая выстрелом утка на секунду словно застыла в воздухе и тут же неуклюже, боком, стала падать вниз.

— Браво, браво! — одобрительно крикнул кто-то, на что стрелок лишь скромно усмехнулся, облокотившись на поручень. Раненая утка, еще бившаяся в воде, осталась сзади.

А другие утки все летели, и цепочка их в вечернем небе струилась и зыбилась. Первый джентльмен, подстреливший с помощью своего оруженосца двух птиц, но теперь забытый остальными, все продолжал охоту, хмуро и методично.

Возле Мемфиса, на высоких утесах, на самом краю обрыва я заметила всадника. Неподвижный силуэт его четко и величественно вырисовывался в ясном утреннем небе. Он казался воплощением какого-то высшего, прекрасного смысла, смысла непостижимого, ускользающего от понимания смертных. Или, может быть, сыном эфира, стражем небесного града.

Дальше к югу, где воду сдерживали дамбы, половодье было таким сильным, что мы плыли высоко над берегом и с парохода нашего открывался вид на окрестные поля, рощи и перелески за ними, дома и сады все в цвету. Время от времени на дамбе высилась какая-нибудь одинокая, загнанная туда наводнением фигура — человек махал нам, делая знаки, и однажды я в безотчетной тоске помахала ему в ответ.

Другой раз на западном берегу на фоне черной лесной кромки под розовыми лучами заката я увидела стоявшего на отмели оленя. Я глядела на него, и сердце мое полнилось надеждой, отодвинулись куда-то недавние горестные события, вернулись прежние мечты о прекрасной, полной высокого смысла жизни, и я вновь могла чувствовать нежность и жалость, подобную той, какую испытывала к Сету Партону, когда он стоял в гостиной Терпинов и снег таял на его волосах, или ту, которая поднималась в душе, когда я вспоминала, как давным-давно в Старвуде я держала в руках зайчонка и чувствовала, как колотилось его сердце, или ту, что вызывала во мне мысль о Бу-Бьюле, бедной, забытой, страдающей в Оберлине Бу-Бьюле.

Я вдруг поняла, что стоявшая возле меня тетушка Бадж дрожит от вечерней прохлады.

— О, вы замерзли! — воскликнула я и, не дожидаясь ее ответа, кинулась в каюту за шалью, а вернувшись, внезапно ощутила такую радость и такой подъем, словно с этой минуты все должно перемениться и все беды останутся позади.

Но ничего не переменилось.

У Виксбурга я увидела цветущее дерево. Это было персиковое дерево, все покрытое чудными цветами. Оно стояло где-нибудь во дворе в саду, но паводок вырвал его с корнями, унес, и теперь дерево плыло в бурном потоке, а вокруг розовых, еще не осыпавшихся цветов его кружили белые бабочки. Удивленная, я прикинула, не рановато ли еще для этих бабочек-капустниц с их неподходящим для таких эфирных созданий прозаическим названием, и в конце концов решила, что это лишь обман зрения и мне просто померещилось.

Вечером, как всегда, ко мне в каюту заявился с проверкой мистер Кэллоуэй в сопровождении несшей на подносе ужин мулатки.

Есть не хотелось, и я медлила под бдительными взглядами мистера Кэллоуэя и мулатки.

— Ешь-ка как следует, — с чувством произнес мистер Кэллоуэй, выковыривая зубочисткой из зуба особо неподатливый остаток ужина. — Давай ешь, — повторил он, — тебе надо поправиться, нагулять мясца. Я негров на вес всех скопом не продаю, продаю поштучно, но штуке лучше быть пожирнее — такие стоят дороже, чем костлявые. Верно я говорю, Джилли?

С этими словами он одобрительно шлепнул девушку-мулатку по заду, на что она отозвалась хихиканьем и вильнула этой удостоившейся хозяйской похвалы частью тела.

— Ага, — продолжал он. — Джилли мне недешево обошлась, хотя сейчас, предложи мне за нее вдвое, я и то не соглашусь с ней расстаться. Тебе же, — он наклонился ко мне, — нагулять мясца надо. Так-то вот. — Он наклонился еще ближе, шаря глазами по моему лицу. — Нагулять мясца — и дело в шляпе. — Он замолчал, видимо, найдя во мне то, что искал.

Молчание прервала мулатка.

— Мистер Кэ-э-ло-уэй, — сладко пропела она, — вас ведь, кажется, этот ми-илый джентльмен из Теннесси ждет за карточным столом, так ведь?

— Истинная правда, черт побери, — сказал мистер Кэллоуэй, выпрямляясь, и, сунув куда-то в угол рта под усы зубочистку, вышел из каюты.

Прикрыв за ним дверь, Джилли с решительным видом повернулась ко мне и выхватила у меня поднос.

— Можешь подыхать с голоду, если нравится, — сказала она и, брякнув поднос, приблизилась ко мне. — «Поправиться… нагулять мясца!» — передразнила она. — Все равно такой попы не нагуляешь как ни старайся. — Хохотнув, она похлопала себя по бедрам. — Ему вот что нравится! — Опять похлопав себя, она залилась смехом. — Чтоб было за что подержаться! Так что можешь сколько угодно строить ему глазки — не поможет! Да-да, я видела, как ты в него зенками стреляла! И заруби себе на носу, — мулатка угрожающе подвинулась ко мне и зашептала: — Черная ты или белая, горло я тебе все равно перегрызу!

Я отпрянула на своей койке, бормоча какие-то невнятные протестующие слова, дескать, не знаю, о чем это она и чем я провинилась.

— Знаешь! — рявкнула она. — И я скажу тебе, чем! Ты старалась, чтоб он на тебя глаз положил и не продал! А он продаст, продаст! Как миленький! И так тебе и надо! Нос задираешь, что белее меня, а ты все равно черномазая. Да! И он продаст тебя, как ни старайся. И какой-нибудь мужлан тебя купит и знаешь, что с тобой будет? — Она нагнулась ко мне и с ледяным спокойствием повторила: — Знаешь, что с тобой будет?

Она помолчала, словно ожидала от меня ответа, а потом распрямилась со словами:

— Не знаешь? Вот я тебе покажу, тварь черномазая! Нос дерешь, белую из себя корчишь! Вот я тебе покажу!

Она застыла в непристойной позе, а потом, сжав кулаки, замолотила ими в воздухе. Красный тюрбан ее упал на пол, волосы растрепались, потное лицо блестело, освещаемое газовой лампой.

Сидевшая до этой минуты неподвижно старуха вдруг подала голос. Она сказала:

— Убирайся отсюда немедленно, а не то я тебе хребет переломаю!

Слова эти отрезвили девушку. Она молча уставилась на старуху. Та больше ничего не сказала, но суровый взгляд ее заставил мулатку ретироваться.

Едва за ней закрылась дверь, как из моего горла вырвалось рыдание, которое, оказывается, я долго сдерживала. Вскочив, я подбежала к старухе и бросилась ей на шею. Она безмолвно приняла меня в свои объятия, обвила руками. Вскоре рука ее уже похлопывала меня по плечу, а еще через секунду, так как рыдания не оставляли меня, женщина принялась легонько покачиваться вместе со мной, бормоча что-то бессмысленно-утешительное и меланхолическое. Понемногу я стала успокаиваться, поддаваться ее уговорам, одновременно переносясь куда-то в детство, погружаясь в смутные детские воспоминания.

Не знаю, сколько времени провела я у нее на груди, только вдруг тело мое вновь упрямо напряглось, я почувствовала, что отодвигаюсь, что хочу высвободиться из ее объятий, и в наступившей тишине, потому что успокаивающее ее бормотание прекратилось, я, задыхаясь, прошептала:

— Пустите меня, пустите!

Я отстранилась, оттолкнула ее и плашмя бросилась на койку.

А произошло вот что. Ее запах, теплый, пряный и такой успокоительный, домашний, напоминавший далекое детство и тетушку Сьюки, вдруг вызвал у меня ужас. Я просто не могла долее его выносить.

Позже ночью, лежа одетой на своей койке, я увидела странный путаный сон. Мне чудились кандалы на мне и других рабах нижней палубы, чудилось, будто я пытаюсь внушить остальным, что если всем нам задержать дыхание, то мы станем свободны, но им отлично известно, что не дышать я хочу для того, чтобы не чувствовать их запаха, и они ехидно смеются надо мной. Странным образом, но во сне моем участвовал и Сет Партон: стоя на возвышении, он говорил, что в будущем нам уготованы свобода и радость; он улыбался мне улыбкой, которую я некогда так мечтала увидеть на его лице, и от его улыбки у меня и других падали кандалы, и казалось, мы вот-вот воспарим в воздух, легко, без всяких усилий.

Но вот появляется отец, который берет меня за руку, берет нежно, словно собираясь меня поцеловать. Ласково, тихонько он называет меня мисс Конфеткой, но внезапно взгляд его падает на мои ноги. Он с любопытством разглядывает их, после чего начинает напевать на мотив «Зеленых рукавов»: «Негритянские пяточки! Негритянские пяточки!» Он хохочет, топочет и, ударяя по палубе ногами в нелепой чечетке, вдруг как по волшебству растворяется в воздухе.

Вокруг меня собираются в кружок рабы. Они садятся на корточки, как обезьяны, среди них, как ни странно, и старый Шэдди, и тетушка Сьюки; бормоча что-то и гримасничая, они почесываются, тыча в меня пальцем и хохоча. Я зову Сета, но его нет рядом. И я проснулась, все еще мысленно зовя его.

Спустя некоторое время я опять задремала, а «Королева Кентукки», грохоча своими лопастями и колесами, поплыла дальше по широкой груди реки, все дальше к югу, оставив позади все, что попадалось нам по пути: и всадника на утесе, и мужчину, помахавшего мне с дамбы, и оленя у кромки воды на розовом фоне заката, и странных скотоподобных, похожих не то на лошадей, не то на крокодилов лесных жителей, провожавших пароход недобрым взглядом, чтобы через минуту опять нырнуть в лесную чащобу, и персиковое дерево, несомое к морю в ореоле бабочек над его цветущей кроной.

Ночь проходила за ночью, и не только в сознании, во всем существе моем звучал вопрос: о, что со мною будет? Вопрос этот возникал в мозгу, но прежде, чем я успевала подумать об ответе, мозг погружался в безмолвие и спячку. Ответ же отзывался щекотаньем в позвоночнике, сдавливал грудь, ледяным ужасом врывался в сон всепроникающим сладким кошмарным видением — мощью невидимых цепких рук, мельканием тел, рвущимся из разинутых ртов хохотом, и самым страшным в этом кошмаре было кошмарное ощущение своей сопричастности, ощущение, от которого я просыпалась вся в поту, томясь страхом и стыдом.

И однажды, проснувшись так под мирное ночное похрапывание тетушки Бадж, я вдруг поняла, что все, произошедшее со мной, выхваченной из мирной жизни и брошенной во тьму, оскорбленной, поруганной, было всего лишь наказанием за эту стыдливую, виноватую сопричастность. Но как это возможно? Разве может преступление следовать за наказанием, являясь частью его? Но странным образом логическая несообразность эта оборачивалась пошлой и тривиальной придиркой, потому что вину свою я все-таки чувствовала, а где вина, там и наказание, и последовательность их значения не имеет по сравнению с иной, высшей логикой, логикой вне времени, и, просыпаясь в поту кошмара, я вновь возвращалась к оберлинским проповедям, их въевшемуся в плоть и кровь мою языку.

И значит, наказание справедливо, оправданно, как оправдан сладкий ужас пробуждения, подтверждающий справедливость мироздания и казнящий меня острым чувством вины. Но неужели мне не вырваться из этого заколдованного круга?

Ночи пахли цветами. А иногда на небе вспыхивали зарницы; они полыхали на горизонте, освещая мою каюту, отражаясь в текучих водах, делая темные леса на берегу по контрасту еще темнее и плотнее. А золоченое убранство салона, мерно сотрясаясь и печально поскрипывая в ночи от вибрации машины, приводило на память деревенский амбар с дверью, чуть приоткрытой и покачивающейся на ветру, и кусочки цветной штукатурки — золотистые, красные, белые, — тихо кружась, падали с лепного потолка в глухую нежилую пустоту.

Глава четвертая

В утро новоорлеанских торгов всю нашу партию собрали в задней комнате невольничьего барака, или попросту тюрьмы, где царил и заправлял всем мистер Кэллоуэй. Сидя на скамье и прислонясь к стене, я ждала, что со мной будет. Я видела, как надсмотрщик-мулат выкликнул из толпы самого пожилого из всей партии негра, еще крепкого, но уже поседевшего. Старика стали причесывать. Какая-то женщина выщипала у него из шевелюры отдельные седые волосы, остальные аккуратно подкрасила черной ваксой. Однако и после всех ухищрений мистер Кэллоуэй не смог бы его продать и был бы вынужден отправить негра на свою собственную плантацию, если б тот не вызубрил так, чтобы отвечать без запинки, свой новый возраст. «Да, сэр маса, сорок три мне, как раз к осени родился, к уборке, так мне мамаша говорила, а холода в тот год наступили позже…»

Невольник твердил свой урок старательно и напряженно, а глаза мои застилали слезы отчаяния и гнева. И вдруг внезапно они высохли, и я подумала, что никогда, никогда не стала бы делать подобного.

Кентуккийцы, которых выбрал мистер Кэллоуэй, были гладкими и упитанными — другие не выдержали бы долгого путешествия вниз по реке, однако в Мемфисе партия пополнилась еще тремя, и эти трое были уже похуже: кожа их была сероватой и шелушилась, волосы — тусклыми и рыжеватыми у корней — признак недоедания у негров. Во время краткого пути от Мемфиса их, по распоряжению мистера Кэллоуэя, усиленно кормили со зловещей заботливостью страсбургца, откармливающего гуся для фирменного своего паштета.

В глубине комнаты напротив мистер Кэллоуэй наблюдал, как в деревянную лохань льют кипяток, после чего по его знаку один из приобретенных в Мемфисе негров, стянув рубашку и выпутавшись из штанов, подгоняемый тычками трости мистера Кэллоуэя, ступил в лохань. Все произошло так быстро, что я глазам своим не поверила. Чернокожий стоял в лохани совершенно голый, и белый пар клубился вокруг его исхудалого темного тела, а я глядела на него, и мне казалось, что я вижу это во сне, дурном и непристойном, и после первого шока, наблюдая эту картину уже хладнокровно, я чувствовала, когда вновь обрела способность чувствовать, себя виноватой, будто сама воображением своим нарисовала эту непристойность.

А потом я заметила обращенные на меня взгляды и ухмылки.

И я просто зажмурилась, как будто стоило плотно закрыть глаза — и все тут же исчезнет. Однако хихиканья не прекращались.

Тогда я устыдилась собственной слабости. Нечего трусить, надо открыть глаза.

Сгрудившиеся вокруг лохани трудились над негром — терли его щеткой, потом вытирали мешковиной, а после, впихнув в него очередную принудительную порцию кукурузного хлеба с салом, вдобавок натерли его жиром, смешанным с золой, так, чтобы кожа его блестела. В довершение негра обрядили в полосатые брюки, рубаху из набивного ситца, широкополую шляпу и рыжие башмаки — вид умопомрачительный, знай наших!

Что касается меня, то мистер Кэллоуэй, сочтя мою одежду «какой-то невеселой», приказал принести красную ленту. Ленту эту мне было велено обвязать на талии, сделав бант. Я честно попыталась выполнить распоряжение, но не смогла. Пальцы словно распухли, раздулись как тыквы или, вернее, как свиные пузыри, которыми я вместе с цветными детьми некогда играла в Старвуде, когда кололи свиней. Шэдди всегда припасал для меня эти пузыри и делал из них маленькие воздушные шарики.

— Черт! — рявкнул мистер Кэллоуэй, выхватывая у меня ленту. Тяжело дыша и посапывая, он кое-как завязал мне злополучный бант. Вот теперь веселья хоть отбавляй!

Надсмотрщик-мулат, выбрав из партии десяток невольников, построил нас и вывел на улицу.

— Только без глупостей, девочка! — приказал мне перед этим мистер Кэллоуэй.

Возможно, эти слова, возможно, вид прохожих на улице, обычных людей, спокойно идущих по своим делам, а возможно, свежий воздух, солнце и красота цветущей камелии, розовой на желтоватом фоне облупившейся стены, так подействовали на меня, что я совершенно неожиданно и непредумышленно совершила странный поступок. Поступок этот удивил даже меня саму. Я попыталась бежать.

Но не успела я сделать и двух шагов, как почувствовала на своем плече железную хватку руки мистера Кэллоуэя. Он с силой развернул меня к себе лицом, отчего я закричала, но прохожие лишь с любопытством оглянулись на нас. И по сей день я помню лицо одного из прохожих, как помню и того джентльмена, что стоял с поднятой рукой, когда меня увозили от отцовской могилы, — застывшая фигура эта навеки запечатлелась в моей памяти. Подобной застылости мистер Кэллоуэй, однако, отнюдь не проявил. Рванув меня за плечо, он приблизил ко мне лицо, губы его под черными усами раздвинулись, сердито зашевелились, обнажив желтоватые зубы.

— Дура, — произнес он, — дура проклятая! Хотела мне торги сорвать? Лучше не пытайся! Я и не таких обламывал, и тебе шею сверну, если на торгах не получу свои пять долларов!

Цепочка невольников под предводительством мулата-надсмотрщика между тем успела уже уйти далеко вперед. Люди двигались медленно, согнувшись, как двигаются батраки в поле, опасливо ставя ноги в башмаках на непривычно гладкий тротуар и слегка вытянув шею, поматывая головой из стороны в сторону, мерно, как бредущая к хлеву скотина.

— Давай поторапливайся, — скомандовал мистер Кэллоуэй, и я поспешила за ним по banquette — так в Новом Орлеане зовется тротуар, — держась поближе к оштукатуренным стенам домов, таким живописным в своем изящном многоцветье — разных оттенков серого, светло-бежевого, с резными балконами, утопающими в цветах и вьющейся зелени, свисающей фестонами под стать резным узорам балконов, мимо старой желтолицей мулатки в красном тюрбане и необъятной черной юбке; мулатка эта торговала сладкими пирожками, как я узнала позже, из рисовой муки и предложила мне пирожок: «Мадемуазель, мадемуазель, сюда, купите!»; мимо собора, где через открытые двери я увидела в сумеречной глубине теплившиеся свечи. И все время возле меня поскрипывали наваксенные сапоги мистера Кэллоуэя.

Мы приблизились к высокому красивому зданию на пересечении двух улиц, а точнее, Ройял-стрит и Сент-Луис-стрит, и через маленькую дверь черного хода вошли внутрь, где долго шли по каким-то коридорам, пока надсмотрщик не остановился и вся партия не собралась вокруг него; в полумраке, теснясь друг к другу, все ждали, и в тишине слышалось напряженное взволнованное дыхание.

Потом мистер Кэллоуэй провел нас в большой, благородных пропорций зал, украшенный колоннами, настенной росписью, с черно-белым мраморным полом — словом, красивее этого зала мне еще не доводилось видеть. В этом зале освещенные солнечными лучами сидели дамы и господа. И когда мы вошли, жмурясь от неожиданного солнечного света, взоры всех собравшихся обратились к нам. Под этими взглядами мистер Кэллоуэй вызывающе молодцеватой походкой, закусив сигару еще более лихо, чем обычно, прошел к возвышению, где стоял стол. Мы потянулись за ним.

Я забыла сказать, что здание это назвалось отель «Сент-Луис».

Торги начались, совершенно обычные, как я думаю, если не считать того, что элегантность обстановки заставляла аукциониста несколько приглушать зычные свои крики. Он выкликал тот или иной выставленный на продажу живой товар, перечисляя его стати и особенности и предлагал заинтересовавшимся осмотреть товар самолично. После этого следовал осмотр: проверяли зубы, осторожно выворачивали веки, сгибали и разгибали суставы, чтобы посмотреть, не хрустят ли, задирали юбки, приподнимали штанины, проверяя ноги, расстегивали ворот рубашки, чтобы удостовериться, нет ли на коже клейма — клейменный раб почитался плохим рабом, — внимательно изучали руки (если покупатель был владельцем хлопковой плантации, то его интересовали негры с сильными руками и гибкими ловкими пальцами — руки профессионального сборщика хлопка). И в течение всего осмотра тот или другой невольник стоял молча и неподвижно, с отсутствующим видом или же с легкой улыбкой, уверяя, что «Да, сэр, да, сорок три годочка прошло с той жатвы», как лгал седовласый негр, в то время как я ненавидела и его, и всех остальных.

Я стояла, глядела и чувствовала, что вынести это не в состоянии. Нет, я плюну в лицо тому, кто вывернет мне веко, вцеплюсь зубами в палец, который приподнимет мне губу; я не допущу, не допущу этого!

Потом настал мой черед. Я поднялась на помост и, повинуясь приказу, стала медленно вертеться.

Когда аукционист приглашал желающих осмотреть невольника лично и кто-то первым выходил вперед, обычно наступало легкое замешательство: будущие соперники вежливо пропускали друг друга. Но тут ко мне сразу же двинулся молодой человек, стал протискиваться, расталкивая всех, и тянуть вверх, к аукционисту, палец правой руки. Я видела его поднятую руку и как поблескивал бриллиант на оттопыренном пальце — ах, вот и он, этот палец! И я почувствовала, как стискиваю зубы.

При этом я не сводила глаз с этого человека, молодого, щеголеватого, чрезмерно щеголеватого, потому что сквозь внешний лоск в нем проглядывала какая-то неотесанность, словно лишь недавно он переехал сюда из какой-нибудь миссисипской глубинки, вылез из тростниковых зарослей, из-под кустов хлопчатника, расфуфырился и, нацепив бриллиантовое кольцо, которое купил, заложив своих негров, отправился на аукцион. Пробираясь вперед, он толкнул локтем какого-то мужчину и не извинился.

Мужчина, слегка отстранив от него свое плотное тело, окинул быстрым взглядом молодого человека, его поднятый кверху палец и не спеша вскинул собственную правую руку с зажатой в ней наперевес тяжелой, с серебряным набалдашником тростью.

— Сэр, — сказал он уверенным звучным голосом, — я ставлю две тысячи долларов.

В наступившей тишине молодой человек обернулся и изумленно воззрился на соперника. Тот был немолод, роста чуть выше среднего, одет в черный сюртук, с лицом квадратным и очень румяным, с квадратным же подбородком, серыми, широко расставленными и чуть навыкате глазами, серыми со стальным отливом волосами, аккуратно зачесанными назад — их можно было бы стянуть бантом на затылке. Мужчина стоял подняв трость и, видимо, забыв об окружающих.

Придя в себя, молодой человек сказал:

— Эй, погодите-ка, я все-таки взгляну на девушку.

И с этими словами он сделал шаг по направлению ко мне.

— Предлагаю, — по-прежнему звучно сказал мужчина постарше, — джентльмену отказаться от осмотра, если он не собирается перекрыть мою ставку.

Молодой человек так и вскинулся:

— Послушайте, — заметил он, — не мешайте мне!

До моего слуха вдруг донесся обрывок разговора в передних рядах:

— Это вы о нем? — сказал кто-то, видимо отвечая на вопрос о мужчине с тростью, и добавил с непонятной мне многозначительностью: — Но это… это же Хэмиш Бонд!

Между тем тот, о ком шла речь, чуть опустив свою трость, заговорил опять:

— Я вовсе не мешаю, но я…

— Нет, мешаете, хамите! — Молодой человек вспрыгнул на помост. Положив руку мне на плечо, он повернул к себе мое лицо и сказал: — А сейчас, девушка, давай-ка…

— Я могу, — очень спокойно сказал Хэмиш Бонд, обращаясь к аукционисту, — снять свою ставку, если джентльмен желает продолжать осмотр. Только вряд ли его ставка будет выше, если он вообще намеревается сделать ее.

— Чего-чего? — Молодой человек соскочил с помоста и бросился к Хэмишу Бонду.

Но тот не обратил на него ни малейшего внимания. Глядя на аукциониста, он продолжал:

— А присутствующим дамам и господам я советую не тратить время на человека, который пришел сюда лишь для развлечения, более приличествующего веселым кварталам, нежели солидным торгам.

Молодой человек теперь наскакивал на Хэмиша Бонда с криком:

— Нет, вы скажите прямо, что это про меня!

Остановив на нем тяжелый взгляд своих глаз навыкате, Хэмиш, казалось, только сейчас заметил молодого человека.

— Да, — неспешно, даже меланхолично сказал он, — в веселых кварталах вам только и место!

С первым да Хэмиша рука молодого человека нырнула куда-то за пазуху и на секунду замерла, а с последним его словом в руке сверкнула сталь — бритвы или лезвия ножа, — четко и неумолимо.

Какая-то женщина вскрикнула.

Но драка окончилась так же мгновенно, как и началась. В воздухе мелькнул набалдашник трости. Как опустилась трость, я не видела, не слышала я и крика боли. Просто когда толпа отпрянула, я увидела скорчившегося молодого человека, который с искаженным от страдания лицом держал левой рукой сломанную кисть правой.

Увидела я, и как Хэмиш Бонд, тяжело опираясь на трость, шагнул вперед, топча выроненный на пол нож; свесив крупную голову и слегка вытянув шею, он пристально разглядывал стонущего от боли молодого человека, и на лице его читалось хмурое и невеселое удовлетворение. И еще я помню чувство, какое испытала сама — в нем было все: и волнение, и надежда, и благодарность за поступок, как я думала, сделанный, чтобы защитить меня, и легкая дрожь опасения, страха. Страха, перемешанного с необъяснимым воодушевлением.

Движением правой ноги Хэмиш Бонд отшвырнул нож в сторону и подошел к помосту. Я увидела, что он слегка хромает, правая нога его плохо сгибалась в колене, так что каждый шаг свой он неспешно помечал тростью. Уже на помосте он оперся о трость и, не обращая на меня никакого внимания, протянул аукционисту банкноту.

— Сдачу пришлете мне на дом после обеда, — сказал он. — И бумаги девушки тоже пришлите.

Нацеливаясь взять банкноту, аукционист все же сказал:

— Знаете, мистер Бонд… все это дело… как-то не очень…. Молодой человек хотел произвести осмотр… вы же… Я это не в порядке осуждения, но… не положено…

Он еще мямлил что-то, но Хэмиш Бонд не стал слушать, а руку с банкнотой слегка отвел.

— Если вы недовольны сделкой, — заметил он, — я ее аннулирую.

Сердце мое упало.

Но аукционист судорожно выхватил банкноту.

— О нет, нет, — заверил он Хэмиша Бонда, — я не хотел вас обидеть, мистер Бонд! Я просто… просто…

Под взглядом Хэмиша Бонда поток его извинений иссяк, как ушедший в песок ручей.

В наступившем молчании Хэмиш Бонд повернулся ко мне.

— Идем, девочка, — сказал он.

Но сам он пошел впереди. Он шел, не глядя ни вправо, ни влево, слегка припадая на правую ногу, твердо, с четкостью метронома, постукивая своей тростью по мраморному полу, и квадратная в черном сюртуке спина его удалялась по черно-белым квадратам, сливаясь с колоннами и настенными росписями.

И вот он уже далеко, и я чувствую себя одинокой, покинутой. Хотелось закричать, броситься за ним следом.

Хозяин мой уже открывал тяжелую входную дверь, когда я нагнала его.

Пока мы плыли на пароходе, я не могла избавиться от чувства тревоги, зная, что ждет меня, и, как я уже говорила, от мучительного чувства своей сопричастности. Но как не похоже было произошедшее со мной на то, что я предвкушала и чего боялась! Промелькнули, правда, в моей жизни и молодой щеголь с напомаженной головой и лоснящимся лицом, и сильная волосатая рука, по-хозяйски легшая мне на плечо. Казалось, это было выхвачено из моих ночных кошмаров. Но кошмар развеял голос Хэмиша Бонда. Развеял, чтобы тут же погрузить меня в новый кошмар, кошмар покинутости.

И все же я догнала его и сейчас поспешала за ним по залитой солнцем улице, быстро шла по banquette, чуть ли не вплотную к нему, а кругом разливалось весеннее благоухание цветущих деревьев, пахло уличными отбросами и поджаренными где-то во дворике кофейными зернами и острым запахом реки. В двух кварталах от отеля «Сент-Луис» он остановился перед воротами и, толкнув резную чугунную решетку, вошел. Он шел по саду мимо каменного колодца и каменных скамей, мимо огромных ваз, в которых росли подстриженные апельсиновые деревья, мимо увитых зеленью и цветами шпалер и стен каких-то внутренних двориков и галерей, по-прежнему сухо и отчетливо постукивая тростью по чисто выметенным каменным дорожкам. Потом мы вошли в дом, показавшийся мне сумрачным после солнечного света.

Пока я моргала, привыкая к полумраку, показалась женщина, высокая и светлокожая, с лицом, строгость которого подчеркивал бледно-голубой тюрбан. Она заговорила с Хэмишем Бондом по-французски, называя его, кажется, мсье Эмиш или что-то в этом роде. Он отвечал ей тоже по-французски, и я, непривычная к французской речи, несмотря на усердные мои занятия, плохо их понимала. Однако я уловила, что он, по-видимому, представлял меня, рассказывая, кто я такая. Лицо женщины выразило сдержанное удовлетворение, и она окинула меня острым взглядом.

Потом женщина отвернулась, а хозяин, сказав: «Иди за ней, девочка», удалился куда-то в недра дома, и постукивание его трости слабело в отдалении. Я же поднялась за женщиной по винтовой лестнице на один этаж, затем пересекла зал, поднялась еще на один этаж и очутилась в просторной светлой комнате, обставленной скупо, но элегантно. Стоя посреди комнаты, я все еще держала в руках свой дорожный сундучок.

Теперь я могла лучше разглядеть женщину. По-видимому, это была квартеронка лет сорока пяти, высокая и, как я уже говорила, с лицом довольно строгим, хотя и не злым, прямым носом и большими, широко расставленными глазами. Четко очерченные брови и голубой хитро закрученный тюрбан подчеркивали янтарную желтизну этих глаз — глубоко посаженные, большие, они очень внимательно разглядывали меня.

Внезапно она протянула ко мне руку и, забрав мой сундучок, водрузила его на стоящий возле двери резной сундук.

— Меня зовут Мишель, — сказала она по-французски. — А тебя?

Я назвала свое имя.

— Américaine[8], — сказала она, и я кивнула. — Из каких мест? — спросила она на довольно приличном английском.

Я ответила, что из Кентукки.

— Издалека, значит, — заметила она, пренебрежительно махнув рукой, хотя неясно было, к чему это пренебрежение относилось, и добавила: — Глупость какая!

Я хотела было сказать, что если это глупость, то не моя, но она перебила меня, заговорив, но обращаясь словно вовсе и не ко мне:

— Но многое в жизни глупо и…

Запнувшись, она перешла на родной язык, произнеся как бы в задумчивости:

— Et pas toujours la partie la plus mauvause[9].

С этими словами она вышла, не прикрыв за собой дверь. Медленно повернувшись, я стала глядеть в окно — огромное, от пола до потолка, оно выходило на маленький балкончик. Снаружи, в пространстве, окаймленном раскрытыми ставнями, зарослями дикого винограда и кружевом балконной решетки, было солнце и нагромождение черепичных крыш — красных, коричнево-желтых и синих, а вдали, за их пестрыми, геометрически точными скатами и пересечениями возвышался увенчанный золотым крестом шпиль собора.

И я подумала, что среди всех несчастий я ни разу не помолилась. А ведь в Оберлине я много молилась о покорности воле Божьей. От тех старых времен во мне оставалось теперь лишь смутное чувство какой-то вины.

О почему, почему я не молилась тогда больше, лучше!

Теперь же в молитве мне было отказано, потому что как молиться, если сердце высохло как изюмина, а пространство улетает от тебя, разбегается во все стороны, как в бескрайней песчаной пустыне?

Бросившись на огромную кровать с пологом, я легла на спину и уставилась в серый потолок.

Итак, мне предстояло жить в доме Хэмиша Бонда.

На бившем с балкона солнце сплетения виноградных лоз казались черным кружевом. До меня долетал то слабый шум улицы, то погромыхивание каких-то кастрюль и горшков в недрах дома. В комнату с жужжанием влетела муха и уселась мне на лоб. Но я не пошевелилась, полная странной решимости вытерпеть эту маленькую досадную неприятность, как если бы это могло отвести от меня неприятность большую. Словно все улетело — прошлое и будущее, радости, горести, дурные предчувствия — все ушло в песок, в ничто, превратившись в жалкую тень самих себя. Я не сводила глаз с серого потолка, чувствуя, как под мышками у меня собираются бусинки пота, как вниз устремляются тонкие щекочущие струйки и влажной становится кожа под коленками.

И чем больше удалялись от меня прошлое и будущее со всеми их радостями и огорчениями и уходил, отлетал от меня предметный мир вокруг, тем сильнее я погружалась во внутреннее ощущение своей телесности, чувствовала темное движение крови по венам, мерные, страшные в своем однообразии сокращения сердечной мышцы, и как если б можно было заглянуть в эту темную глубину, так и я видела собственное сердце, рубиново-красное, скользкое и поблескивающее во мраке, видела его влажные движения, и там, дальше, в глубине, хитрые переплетения и вздутия, серая тьма, ток беловатой лимфы и алость крови, нежная дряблость, мягкость и темнота, темнота… Словно шарахнувшись от яркого света, я проваливаюсь в глубь своего существа и лечу, лечу, как в темный, вязкий, мягкий колодец, погружаясь в сон и небытие, но все же не хочу прервать смертоносный этот полет.

И тут внезапно я села в постели, крикнув — или думая, что крикнула: «Мне надо остановиться! Надо остановиться!» Я выбралась из постели, неуклюже, кубарем выкатилась из нее, опустившись на пол на одно колено и руку, чтобы скорее прекратить падение.

Подняв глаза, я опять увидела вдали над крышами золотой крест собора и в мгновенном замешательстве вдруг поняла, что стою в молитвенной позе на одном колене возле постели, и это показалось мне знаком свыше. Я опустила на пол второе колено и, прислонившись лбом к кроватной раме, воззвала к Господу еще и еще, пытаясь молиться.

Наверное, мне это удалось, только вдруг посреди моих отчаянных призывов к Господу в сознании моем возник образ Сета Партона в тот день в зимней роще, на заснеженной поляне: голова обращена к небу, рука победно поднята ввысь, и слышится его убежденное: «Нам уготована радость!»

Молиться я так и не смогла, понимая, что отныне иначе не будет: я не смогу молиться, хотя теперь как никогда нуждаюсь в молитве — покинутая, всеми оставленная, проданная в рабство, одна в чужих краях, не смогу из-за того, что некогда, после той сцены в лесу, вернувшись к себе домой, хотела молиться о том, чтобы оказаться достойной той радости, которую обещал мне Сет, — и не смогла, а только плакала в горе и непонятном отчаянии.

Значит, это моя вина. Найди в себе я тогда силы помолиться, и все было бы иначе, и не была бы я сейчас здесь, в доме рабовладельца.

Но если виновата во всем я сама, то почему же возненавидела я Сета Партона?

Быстро поднявшись, я стала деловито вслух повторять какие-то слова, которые оказались таблицей умножения. Я твердила таблицу усердно, торопливо, как прилежная школьница, повторяющая урок. И лишь добравшись до умножения на три, я осознала, что делаю. Что ж, надо же на что-то опереться, если молиться не можешь…

Опамятовавшись спустя немного и придя в свое обычное состояние, если не считать какой-то странной вялости, я увидела, что служанка несет мне поднос. Это была темнокожая девушка в платье из грубой ткани, чистом белом фартуке и косынке. Звали ее, как она сказала, Долли. Она спросила, как меня зовут и с нескрываемым любопытством принялась меня разглядывать. Я же не так откровенно, но тоже ее разглядывала, пытаясь угадать ее положение в доме. Но гладкое темное лицо ничего мне не сказало, за исключением того, что характер у девушки, должно быть, неважный, а туповатостью она прикрывается как щитом. В общем, Долли мне не понравилась.

Предоставив мне есть в одиночестве, она ушла, и я с удовольствием поела, хотя пища пахла весьма непривычно. Потом меня сморил сон, и я легла поспать, а проснулась уже в сумерках. С наступлением темноты с юга и востока стала двигаться гроза, освещая небо зарницами. Молнии вспыхивали, выхватывая из темноты то край грозовой тучи, то карниз или водоскат, то печные трубы на крыше.

Забравшись в кресло у окна, я глядела, как наступает ночь.

Уже в полной темноте в комнату вошла та высокая, с янтарными глазами — она несла лампу — в сопровождении Долли с новым подносом. Я видела, что, войдя в комнату, она не сразу заметила меня, примостившуюся сбоку возле окна, с головой, прислоненной к раме. Видела я и то, как она окинула комнату быстрым тревожным взглядом и только потом обнаружила меня в темноте.

— Voilà[10], — сказала она, ставя лампу.

Потом, глядя мне прямо в лицо, проговорила:

— Почему не зажжешь лампу? — И жестом указала на лампу на прикроватном столике.

— Почему? — рассеянно переспросила я. — А зачем? — И разволновавшись от собственных слов, я резким жестом взмахнула рукой, как бы отвергая предложенное, и выкрикнула: — Да, зачем? Почему я должна ее зажигать, если мне все равно, свет или тьма!

Женщина слегка пожала плечами. Потом сказала:

— Нет такой вещи, как все равно. Всегда есть разница.

— Не для меня, — возразила я.

Она все глядела на меня с этим ее выражением спокойной отстраненности, и я вдруг поняла, что не в силах больше выносить этот взгляд, и выпалила:

— Я знаю, почему вы так смотрите! Да, знаю! Это потому, что вас поставили следить за мной и вы думаете, что можете уследить! — Еще не кончив это говорить, я увидела, что от моих слов она ничуть не переменилась в лице, и, приподнявшись с кресла и схватив ее за плечо, я стала трясти ее, выкрикивая: — Но вы не уследите, не можете уследить! Я в окно выпрыгну! Нарочно разобьюсь, чтоб доказать вам! — И придвинувшись к ней вплотную, докончила, понизив голос чуть ли не до шепота: — И тогда что вы станете делать?

Обратив ко мне свое безмятежно-спокойное лицо, она перевела взгляд вниз на мою руку, стискивавшую ее плечо, а потом опять взглянула мне прямо в глаза.

— Что я стану делать? — задумчиво сказала она и ответила сама себе: — Наверное, плакать стану.

— Да! — воскликнула я с горечью. — Из страха перед ним! О, я видела, какое стало у вас лицо, когда, войдя, вы не увидели меня в комнате! Вы испугались! Испугались того, что он может сделать!

— А тебе известно, что он может сделать? — спокойно осведомилась она.

— Избить вас! — ответила я, радостно представив себе, как Хэмиш Бонд бьет ее — стегает хлыстом или бьет своей тростью с набалдашником и как невозмутимое лицо ее морщится от боли.

— Нет, — сказала она, — он будет меня утешать. Потому что и сам расстроится.

— Расстроится из-за двух тысяч долларов, — сказала я.

— У него таких тысяч много, — ровным голосом заметила она и, высвободив плечо из моих внезапно ослабевших пальцев, направилась к двери.

Не доходя, обернулась ко мне:

— Не забудь опустить москитную сетку. Сейчас самый сезон. — И пошла к двери.

— Послушайте, — позвала я ее. Она опять обернулась. — Послушайте, ведь вы его рабыня, правда?

Она взглянула на меня, взглянула издалека, поверх стоявшей между нами лампы.

— Une esclave[11], — повторила она. И потом: — Да… да, можно назвать это и так. — И растворилась в сумраке холла.

Все это время Долли стояла у стены, хотя я о ней забыла. Теперь она выступила вперед, чтобы забрать поднос с грязными тарелками. Приподняв поднос и косо держа его, словно ноша эта была непомерна для слабых ее рук, она бросила на меня взгляд из-за грязных тарелок и сказала:

— И я… я тоже рабыня.

И подошла поближе. Поднос в ее руках совсем накренился, и я чуть было не остерегла ее, не сказала, что тарелки сейчас упадут. Но остановило меня ее лицо — выражение хитрости, самодовольной наглости, какая-то тайная, скрытная жизнь, таившаяся за маской неподвижной угрюмости.

Наклонившись ко мне, она сказала:

— Да… и ты тоже… скоро поймешь, что и ты не лучше.

И не успели эти озадачившие меня слова растаять в воздухе, как она уже выскользнула за дверь, и мне показалось, что в темном холле раздалось ее хихиканье.

Едва на лестнице замерли шаги Долли, как я подошла к двери и внимательно осмотрела ее. Дверь была тяжелой, с железным замком. Снаружи в замок был вставлен ключ. Я сунула ключ в замок изнутри, закрыла и заперла дверь. Кроме замка на двери была массивная задвижка. Я заперла и на нее. Потом съела немного из того, что было на втором подносе. Я сидела, съежившись, в кресле у стола, на котором горела лампа, то и дело поглядывая на дверь. Из темноты на свет летели насекомые и вились вокруг сверкающего шара лампы.

Вскоре я поднялась и, сняв только платье и башмаки, прилегла на постель. Я опустила baire[12]. Но спать я не собиралась. Ну а если нечаянно усну, дверь все же заперта. Пытаться ее взломать — значит разбудить весь дом. Гасить лампу я тоже не стала.

Долго я лежала так с широко раскрытыми глазами, без сна. Издалека с улицы доносился чей-то смех. Когда ветерок трогал baire надо мной, я ощущала запах реки. Однажды послышался пароходный гудок. Я неустанно напрягала слух, вслушиваясь в тишину дома, не раздастся ли некий звук. Мерное, как метроном, постукивание.

Я ждала этого звука, и если бы услышала его, то знала бы, что делать. Как только этот человек появится в дверях, я брошусь вниз с балкона, разобьюсь о камни тротуара. Да, я сделаю это быстро, буду проворнее, чем он. Ведь он калека. Я сумею это сделать. И решив так, я почувствовала, как быстро и коротко вырывается изо рта мое дыхание. Как ни странно, я почти желала этого дикого сумасшедшего прыжка, этого акта мести.

И вдруг сон слетел с меня в темноте, потому что лампа погасла. Я проснулась, холодно и спокойно решив, что пробудилась от кошмара, но тут же подумала: нет, кошмар будет сейчас, наяву, потому что я поняла, что разбудило меня: это было мерное постукивание трости по полу в нижнем холле.

Я села на постели. Я вслушивалась в этот звук, как в пытке размеренно сжимающий пространство и время. Я затаила дыхание. Потом трость замерла, и я не выдержала, вздохнула.

Затем снизу донесся еле слышный звук закрываемой двери.

Даже после этого я с трудом заставила себя лечь. Меня трясло как в лихорадке. Я лежала, глядя в темный потолок. Луна, должно быть, вышла из-за тучи, потому что комнату заливал розоватый свет, странный для этих мест и этого времени года. С улицы донесся отдаленный крик — не то ярости и боли, не то радости, трудно было сказать.

Потом я заснула.

Проснулась я мгновенно, как бы от толчка, когда было уже совсем светло и сияло солнце, и в нижнем холле опять послышался звук, так тревоживший меня ночью. Помертвев, я села в постели.

Но звук удалялся по лестнице, затем он пропал и возник вновь уже со двора, из патио — постукивание трости по плитам. Я бросилась на балкон и, притаившись за окаймлявшими его зарослями бугенвилеи и дикого винограда, перебирая пальцами листья, трогая цветы, в которых жужжали пчелы, вглядывалась в рваные просветы между ветвями и следила за человеком внизу.

Уже на середине двора его в три прыжка нагнала выскочившая из-за вазона с апельсиновым деревцем огромная собака. Каждый ее прыжок сопровождался сухим клацаньем и царапаньем когтей животного по камням двора.

Приблизившись к Хэмишу Бонду, собака секунду помедлила, а затем встала на задние лапы, а передние положила ему на плечи так, что голова ее возвышалась над ним, огромная квадратная голова с открытой пастью и ярко-оранжевым языком, болтающимся из стороны в сторону между белых клыков в попытке лизнуть в лицо.

Когда собака прыгнула на него, Хэмиш Бонд не покачнулся и не сделал ни малейшего движения, словно удерживаемый на месте сверхъестественной тяжестью. Секунду постояв в неподвижности, он перехватил трость из правой руки в левую, а правой, потрепав собаку по шее, оттянул ее ошейник с шипами и переместил тяжелую тушу со своих плеч на расстояние вытянутой руки. Передние лапы собаки соскользнули с него и теперь болтались в воздухе, беспомощно и комично, словно то была не грозная сторожевая псина, а безобидный спаниель или болонка, выпрашивающая подачку.

Человек и зверь пристально глядели друг другу в глаза, и из оскаленной в улыбке пасти с грозными клыками вырывалось глухое гортанное похрюкивание. Человек стал издавать похожий звук, тяжело, хрипло и мерно выдыхая воздух. Три-четыре таких выдоха, и на той же ноте он повторял: «Бой! Ха-а, Бой! Ха-а, Бой!»

Так стояли они, освещаемые утренними лучами, в странном своем единении, потом рука Хэмиша Бонда чуть-чуть отпустила ошейник, и зверь с удивительной покорностью, мягко, как котенок, уронил на землю передние лапы и замер. Хэмиш Бонд погладил собаку по голове и направился к входным воротам. Собака умиротворенно глядела ему вслед.

Я тоже глядела, как Хэмиш Бонд шел к воротам. Он немного раскачивался на ходу и слегка волочил правую ногу, но шел уверенно. Мне показалось даже, что нога у него вполне нормальная, а если он и прихрамывает, так совсем чуть-чуть.

Потом я перевела взгляд на собаку, по-прежнему глядевшую в пустые уже ворота. Я поняла, что это собака той породы, о которой часто толковали в Оберлине. Их прозвали собаками для ниггеров, и я знала об этих собаках из книг, газетных статей и рассказов беглых рабов, которым удалось, избежав клыков грозного преследователя, достигнуть Оберлина на своем пути к свободе. Мне доводилось видеть шрамы, оставленные этими белыми клыками, страшные рубцы на черной коже. Выводят таких собак, как я вспомнила, скрещивая мастифа с бладхаундом, иногда примешивая к этому и бульдога.

Вот какая собака обитала во дворе у хозяина.

Но глядя сейчас вниз на это кошмарное создание, я внезапно ощутила волнение и какую-то сумасшедшую, бешеную радость от мысли, что буду свободна. Очевидная опасность укрепила во мне волю, желание освободиться, и, почувствовав себя сильной, я обрадовалась.

Между тем страшное животное, понурившись и плавно двигая железными своими мускулами, удалилось обратно в тень за вазон с апельсиновым деревцем.

Я вернулась с балкона в комнату, чувствуя, что бодрая, вызванная опасностью решимость угасает во мне. Я опять осталась один на один с пустой комнатой, новым днем, одинокой моей жизнью. Внутри все, казалось, высохло и помертвело.

Раздался стук в дверь. Я отворила. Вошла Мишель, которая поздоровалась со мной с обычной своей сдержанностью. Но я не ответила на ее приветствие. Вместо этого я шагнула к ней и импульсивно, словно появление ее в комнате способно снять с моих плеч часть невыносимого бремени, выпалила:

— Послушайте, я больше не могу это выносить!

— Ma petite[13], — начала она, — но что я…

Я и сама не знала, чего именно не могу выносить и что заставило меня заговорить.

— Нет, правда, больше не могу. Я сойду с ума! Не могу сидеть взаперти в этой комнате и …

— Mais, ma petite[14], — возразила она, — ты ведь заперла себя сама.

— Хочу вниз, — продолжала я.

— Почему же ты не спустишься вниз?

— Я буду работать! О, я обещаю, только разрешите мне спуститься! — умоляла я ее.

— Работать, — эхом повторила она, и лицо ее тронула тень улыбки. — Здесь есть кому работать. — Потянувшись ко мне, она взяла меня за правую руку, приподняла ее, осматривая. — И слава Богу, что есть, потому что эта ручка к работе не привыкла, ведь так?

Я вырвала у нее руку.

— Но так я сойду с ума! — настаивала я.

— Я сейчас анаграммы на салфетках вышиваю, — сказала она. — Если хочешь, можешь мне помочь. Пойдем, будем вышивать вместе.

Мы сели у окна в уютной тенистой комнате, выходившей окнами на задний двор, где мощенную камнями дорожку омывало солнце, а напротив рос дикий виноград, и солнечные лучи еле-еле пробивались сквозь заросли; из кухонного флигеля до нас доносилось громыхание кастрюль и звон ножей. Я орудовала иглой, стараясь подражать умелым и точным движениям Мишель, стежок за стежком рисовавшей нитками букву «Б» в окружении какого-то затейливого орнамента на уголке каждой салфетки.

За окном в винограднике щебетала птичка. Потом послышался скрип дерева и скрежет железа, и, подняв взгляд, я увидела, как напротив во дворе цветной выводит из конюшни красивую гнедую лошадь. Человек принялся чистить ее, а та, храня достоинство, лишь мотала головой и выгибала шею, и солнце освещало ее своими лучами. Время от времени лошадь перебирала ногами на каменной дорожке и роняла на нее два-три круглых спелых навозных яблока. Я глядела на это прекрасное создание, на сильные мускулы ее боков, перекатывавшиеся под очень чистой, свежевычищенной шкурой, шелковисто блестевшей, переливавшейся от темно-коричневого до золотистого оттенками, и понимала, что даже только что описанный мною процесс — часть завораживающей красоты всей этой сцены, как бы завершающий аккорд того, что наполнило все мое существо мгновенной и острой радостью, нежданной радостью освобождения. Теперь, по прошествии лет вспоминая это, я рискую предположить, что после периода страданий и одиночества тенистая эта комната, белый льняной лоскут в руке и мирная картина за окном знаменовали для меня возвращение к жизни, пускай иллюзорное, в то время как непринужденная естественность в поведении животного являлась наглядным и умиротворяющим доказательством единства всего живого, когда даже грязь преобразуется в красоту.

А потом меня, словно уличенную в чем-то позорном, внезапно охватил стыд, и, почувствовав, как вспыхнули щеки, я склонилась над шитьем, притворяясь, что с головой ушла в работу.

Я так погрузилась в свое рукоделие, что услышала голос незнакомца, только когда он был уже совсем рядом. Когда он заговорил, я так и подпрыгнула. Подняв глаза, я увидела негра — грума или конюха, — стоявшего возле окна и заглядывавшего в комнату снаружи. Немолодое темное лицо улыбалось Мишель. Он заговорил неспешным голосом, глотая слова и звуки, как говорили темнокожие в наших краях.

— Ми-шель, здорово, Миши-детка!

Человеку этому можно было дать лет пятьдесят, он был седоват, с лицом темным, грубоватым и морщинистым; резкие морщины придавали лицу его насмешливое выражение, но насмешка эта была не злобной, а хитровато-дружелюбной. Насколько я могла судить по наклоненному над подоконником торсу, человек этот был невысок, но широкоплеч, жилист и скорее худощав, нежели плотен. Засученные рукава рубашки обнажали оплетенные венами руки с не очень развитыми, но крепкими, как у молодого, мускулами. С подоконника в комнату свешивались его кисти, и кисти эти были непропорционально велики для тонких его запястий. Казалось, что принадлежат они другому телу или, вернее, живут своей, отдельной жизнью и в любую секунду могут от ленивой и вялой пассивности перейти к напряженным и активным действиям.

Мишель он назвал Миши-детка, хотя меньше всего женщина эта располагала к фамильярности. Я ожидала он нее отповеди за такое обращение.

— Миши, — сказал он, — ты принесла бы мне чего-нибудь — мясца с хлебом или другую какую еду. Проголодался я, знаешь… Фам-фам меня малость одолел, ей-богу!

— А если ты faim[15], — с добродушной суровостью проговорила Мишель, — то почему бы тебе не попросить чего-нибудь на кухне?

Широко улыбнувшись, мужчина покачал головой.

— Ой, нет, детка, — вкрадчиво сказал он, — лучше ты принеси. Так вкуснее будет.

Воткнув иголку в материю, Мишель встала и положила работу на стул. Я заглянула ей в лицо, но выражение его было непонятным. Она вышла из комнаты — быстрая, прямая.

Мужчина обратил взгляд на меня, словно впервые заметил. Во взгляде этом светилось дружеское, ласковое любопытство.

— Слыхал о тебе, — объяснил он. — Кентуккийка, значит. — Потом добавил: — Я-то из Теннесси. Правда, давно уж как сюда привезен. Но Теннесси я по-омню… Там девушки знаешь какие, симпатичные да горячие… Люблю симпатичных девушек! Вот и на тебя смотреть мне очень даже приятно.

Он перегнулся через подоконник, и морщинистое лицо его сморщилось в мальчишески-снисходительной ухмылке. И тут его окликнул голос Мишель:

— Джимми!

Она появилась во дворе и стояла неподалеку от лошади, держа тарелку в одной руке и стакан молока в другой. Мужчина подошел к ней и, встав напротив и молодцевато расправив плечи, воспользовался ее беззащитностью: положил руку ей на затылок и, притянув к себе ее лицо, потому что был несколько ниже, звучно чмокнул в губы.

Потом он отстранился и, взяв из ее рук стакан и тарелку, осклабился. Даже издали было видно, что Мишель покраснела. На губах ее тоже заиграла легкая улыбка — улыбка милая, ласковая, — и тут же она отвернулась.

Улыбка совершенно не подходила этому лицу, и меньше всего я готова была увидеть сейчас эту улыбку. Удивляясь и недоумевая, я склонилась над своим вышиванием. Я чувствовала неловкость и одиночество. Почему меня так задела эта сцена? Мне хотелось забыть ее, выбросить из головы.

Но мне не удалось это сделать. Мишель между тем вернулась и села на свое место, после чего спросила меня — спокойно и как бы между прочим подняв на меня глаза:

— Что он тебе сказал?

Виновато вздрогнув от такой ее проницательности, я промямлила:

— Что он мне… про кого вы говорите?

— Про него, — сказала она с легким оттенком нетерпения, как мне показалось, раздраженная моей простодушной непонятливостью.

За окном, за солнечной полянкой, где все еще стояла лошадь, мужчина ел свой сандвич, присев на корточки в тени конюшни, а на земле перед ним стоял стакан молока.

— Что он тебе сказал? — повторила Мишель.

— Да ничего особенного, — ответила я. — Сказал, что слышал, что я из Кентукки. — Говоря эту ложь, я чувствовала, что краснею.

— Ты не должна позволять ему лезть к тебе, — заметила она. — Он такой. Он лезет, а ты не обращай внимания. Обижать его не надо, но не обращай внимания.

Что она такое говорит? Я задавала себе этот вопрос, чувствуя, что во мне закипает гнев оттого, что меня уличили во лжи. Или оттого, что я не знаю, зачем лгала? И другой гнев: она говорит так со мной, потому что принимает меня за негритянку. Как и этот мужчина.

Да, он тоже принимал меня за негритянку, считая ничем не лучше себя. Он заигрывал со мной, говоря мне то, что говорил о симпатичных горячих девушках. Симпатичных и горячих. Мне опять виделось морщинистое лицо в окне в окружении виноградных листьев, похотливое и старое негритянское лицо, и меня обуяли гнев и отвращение.

И тут же, в ту самую минуту, как передо мной возникло это лицо, я вспомнила и его обнаженные темные руки, изящные крепкие мускулы на мальчишески тонких костях, сплетения вздувшихся вен под гладкой кожей и на коричневом сгибе руки, там, где кончался засученный рукав, мелкие светлые капельки пота. И я совершенно ясно и отчетливо поняла, что хотела бы, потянувшись, дотронуться до этой руки.

Интересно, только ли сейчас возникло во мне это желание, когда в воображении возник его образ, или оно таилось во мне и раньше при взгляде на него, хотя я этого и не сознавала, а Джимми, Джимми знал это, и отсюда его ласково-снисходительная улыбка?

Мне захотелось вскочить и броситься вон из комнаты.

Но голос женщины, все звучавший, вдруг произнес:

— …и мой муж.

Нелепость этих слов как обухом по голове ошеломила меня. Я выдавила из себя недоверчивое: «Он?», и тут же промелькнула мстительно-радостная догадка: так она ревнует, вот оно что, оказывается, ревнует! Но словно читая мои мысли, она сказала:

— Говорю это не потому, что ревную. Просто он такой человек. Когда понесет — не удержишь. Может, и у Долли ребенок от него.

— У нее есть ребенок?

— Да, и может быть, от него, хотя он и отказывается напрочь. И она говорит, что ребенок от Рору, но ведь она…

— А кто это, Рору?

— Со временем узнаешь. Называет себя хозяйским к’ла. Увидишь. А Долли говорит, что он отец ребенка, потому что сама за ним бегает. Но всем известно, что она врунья. Она и на хозяина наговаривала, я знаю это… А ребенок у нее, похоже, от Джимми. От кого же еще? Ну а если это Джимми… — Она осеклась и, оторвав иголку, пожала плечами.

— Так или иначе, — продолжала она, — мы с Джимми понимаем друг друга. И я нужна ему. И… — Она опять помолчала и, глянув прямо мне в глаза, словно собираясь с силами для такого признания, выговорила: — …и мне он нужен, а это в жизни кое-что да значит. Немного, но все-таки.

Не знаю почему, но взгляд ее и это признание смутили меня. И как я понимаю это сейчас, не только смутили. Неясно, не отдавая себе в этом отчета, я надеялась на счастье, мечтая о любви, о жизни радостной и наполненной: ведь я была юной, а в юности мечты безотчетны, как нечто само собой разумеющееся. Они естественны, как дыхание. И даже в моем тогдашнем положении — в чужом краю, чужом доме — мечты эти продолжали теплиться во мне. И потому услышать признание женщины в том, что она готова принимать жизнь такой, как она есть, довольствоваться малым, не мечтая о большем, было для меня равносильно шоку и вызывало глубокое внутреннее смятение. Словно что-то в ее взгляде могло заразить и лишить надежды. И я поспешила опустить глаза, погрузившись в работу.

Но о какой надежде могла идти речь? На что было надеяться мне, рабыне?

Закончив букву «Б», я притворилась, что вот-вот приступлю к орнаменту — волнистой линии под ней, тройному завитку. Я разглядывала узор, словно в нем было мое спасение.

— Знаешь, что это? — вновь услышала я голос.

— Про что вы?

Указательным пальцем она дотронулась до моего узора — волнистой линии под буквой «Б».

— Это море, — сказала она.

— Море? — Я подняла взгляд, перед которым, должно быть, при этих словах мелькнуло видение чего-то просторного, вольного, того, что мы обычно связываем с понятием море.

— А знак этот здесь потому, — продолжала женщина, — что он… — Палец ее переместился по лежащей на моем колене салфетке к самой букве «Б», — …много плавал в море.

Я вглядывалась в смелый росчерк инициала, словно он мог раскрыть мне некую тайну.

— Торговал, — сказала женщина. — В каких только странах не побывал, чего только не видел! — Она коснулась пальцем лба, словно желая показать то место, где под обветренной кожей крутого квадратного лба Хэмиша Бонда, над серыми выпуклыми глазами и черными бровями хранилось то, что он видел и помнил.

Я мысленно представила его себе на корабле, на капитанском мостике, или как там еще зовется эта часть высоко над палубой, — представила, как этот корабль разрезает бурные волны и соленые брызги летят ему в лицо, а он словно не чувствует этого, оставаясь недвижным, сосредоточенным над бурным волнующим морем. Губы его приоткрываются, и сильный звучный голос перекрывает рев ветра. «Ставлю две тысячи долларов! Две тысячи!» — произносит этот голос.

И в ту же секунду видение исчезает. Я вновь оказываюсь в обычной уютной комнате, и собеседница моя, поднявшись и положив шитье, говорит, что должна посмотреть, как идут дела наверху, после чего уходит.

Оставшись одна, я сказала вслух в пустоту:

— Мне надо выбраться отсюда! Выбраться из этого дома!

Но я не выбралась. Вместо этого я направилась по темным сумрачным коридорам в глубь дома, в кухню. Мне нужно было увидеть ребенка Долли.

Склонившись над стоявшей на стуле корзиной, я разглядывала крохотное темнокожее существо, спавшее так крепко, что даже ползавшая по голой грудке муха не могла его разбудить.

Я все еще стояла над колыбелью, когда послышалось резкое:

— Что это ты здесь делаешь?

— Малыш… — начала оправдываться я и тут же осеклась. Потом сказала: — Какой хорошенький малыш!

— Если ты так любишь хорошеньких детей, — хмуро сказала Долли, — то почему бы тебе не завести своего? Дело нехитрое.

При этих словах я услышала, как за кухонной дверью в неосвещенном холле кто-то захихикал.

— Не трогай его, — продолжала Долли. — Насилу угомонился, а если разбудишь, голову оторву!

К вечеру я услышала постукиванье трости по камням патио и на лестнице в холле. Шаги приближались, и на пороге, заполнив собой дверной проем, возникла фигура Хэмиша Бонда.

— Можно войти? — спросил он и, когда я кивнула, вошел. Вошел и встал возле стола, на котором уже горела лампа. В левой руке его был сверток, и он протягивал этот сверток мне. — Тут вот кое-что для тебя, — сказал он своим звучным голосом и, замявшись, добавил: — Думал, может, тебе понравится.

Протянув руку, я взяла сверток.

— Спасибо.

Он ждал, пока я разверну сверток, но я не пошевелилась, смутно чувствуя, что такой сдержанностью приобретаю над ним некое преимущество, побеждаю.

Переступив с ноги на ногу, он прочистил горло.

— Я уезжаю, — сказал он, — через пару дней. В мое отсутствие, если тебе что понадобится, скажи Мишель.

— Спасибо, — ответила я, — но мне ничего не надо. — Слова эти также дали мне ощущение победы.

— Спокойной ночи, — сказал он, направляясь к двери. На полпути он остановился, оглянулся. — Как ты хочешь, чтобы я тебя называл?

Не подумав, я машинально назвала имя, к которому привыкла с детства:

— Мэнти. Меня звали Мэнти.

Он как бы взвесил мой ответ, после чего возобновил прерванное движение к двери.

— А это так просто, — сказал он, — пустяк. Я думал, может, тебе понравится.

Он словно извинялся.

Потом, отвернувшись, опять сказал:

— Спокойной ночи, — и добавил неуверенно, словно на пробу: — Мэнти…

И в следующую же секунду оказавшись за дверью, он скрылся из поля моего зрения.

Но имя, само звучание его, отозвалось в душе какой-то светлой радостью.

И тут же меня охватил стыд, стыд за радость, которую доставило мне собственное имя в устах этого человека, по сути, ненавистного мне, хозяина, купившего меня за две тысячи долларов как товар, как одушевленный кусок мяса ему на потребу, как прихоть, игрушку, что в любой момент может оказаться выброшенной, лишней. Какой позор, что втайне мне хотелось, чтобы он называл меня этим именем, что имя, им произнесенное, развеяло мой гнев и, вопреки всякой логике, вернуло меня в мир радостной детской вседозволенности.

Однако, наверное, реакция моя была вполне естественна: ведь строго говоря, я и была почти ребенком, жестоко выхваченным из привычного мирка и брошенным в совсем другую реальность, полную смутного пугающего мрака и безотчетного ужаса. Можно сказать, что мной было утеряно собственное мое я.

Но настроение мое тут же переменилось, и я отшвырнула сверток, который подарил мне хозяин, сверток в пестрой бумаге, перетянутый лентами.

Позже, когда пришла Долли, я сказала ей, безразлично махнув рукой в сторону свертка:

— Возьми, что бы это ни было.

Это оказались конфеты, карамельки — такие обычно дарят детям, и увидев это, я почувствовала, как гнев мой вспыхивает с новой силой, а Долли между тем положила карамельку в рот и сейчас, стоя с открытым ртом, жевала лакомство, сосредоточенно, с увлеченностью наивной и, как мне показалось, грубой — грубость эта вызывала отвращение.

Съев последнюю конфету и прихватив пустую коробку, она сказала:

— Можешь понянчить малыша когда-нибудь, если захочешь.

— Спасибо, — отозвалась я, внезапно решив, что никогда больше не захочу видеть этого ребенка, и даже при одной мысли о нем на меня словно пахнуло вдруг слабым запахом мочи, скисшего молока и еще чего-то затхлого, несвежего — запахом, витавшим над корзиной с ребенком.

Долли направилась к выходу. Когда она была уже возле самой двери, я вдруг спросила с холодной расчетливой жестокостью:

— А кто это Рору?

Она обернулась.

— Кто? Рору? — переспросила она. Потом усмехнулась: — Он не простой негр, ей-богу, непростой, да уж! — И опять усмехнулась, и потом еще из холла доносились ее смешки.

Так я впервые рискнула спуститься вниз в этом доме. Ночью, лежа в постели, я прокручивала в сознании впечатления дня, но смысл их и даже последовательность ускользали от меня. Потом в этой ленивой череде, в веренице образов возник Джимми, его морщинистое насмешливое лицо, заглядывающее в комнату, и тут же лицо это слилось с лицом Шэдди, старого Шэдди из Старвуда.

Опершись на локоть, я приподнялась в постели, словно в темноте меня вдруг громко окликнули, и оклик этот наполнил сердце волнением. Но волнение уступило место тревоге, чувству вины и страха. И я подумала: я наябедничала на Шэдраха, его продали, вот за это и меня потом продали в рабство.

Если это так, то свободной мне уже не бывать. И даже надеяться на это было безумием.

А потом я подумала, как это несправедливо. Почему, в самом деле, я должна страдать из-за какого-то Шэдраха, одного из тысяч, десятков тысяч проданных рабов? Ну еще одного старика негра продали, что ж из того?

Я-то почему должна страдать?

Он не простой негр, ей-богу, непростой, да уж! Но сказано-то это не о Шэдрахе, а о Рору, это о нем говорила так Долли, посмеиваясь в холле!

Утром я спросила у Мишель:

— Кто такой Рору?

— Он управлял хозяйской плантацией на севере, в Пуант-дю-Лу[16].

— А кто дал ему такое чудное имя?

— Чудно́е? — удивилась Мишель и сказала, что имя обычное, не лучше и не хуже других.

— Но откуда такое имя? — упорствовала я.

— С его родины, — ответила она.

— А где он родился?

— Не знаю.

— Вы хотите сказать, что он не американец?

— Да.

— Откуда он родом?

— Точно не знаю, — сказала она. — Когда он появился на острове, он…

— На острове? На каком острове?

— Маленьком острове неподалеку от Кубы. ’Сье Эмиш привез его.

— А потом мистер Бонд привез его сюда? — продолжала расспрашивать я.

— Да.

— Ах вот оно что! — сказала я, с угрозой надвигаясь на нее как прокурор или как учитель. — Значит, мистер Бонд совершил противозаконный поступок. Да-да, мне отлично известен этот закон. В Оберлине он всем известен. Он нарушил закон, запрещающий ввоз невольников. Рору имеет право обвинить мистера Бонда в том, что тот превратил его в невольника и…

— Невольника, — прервала меня Мишель. — Вот удивился бы Рору, если б его назвали невольником!

— Ну а в таком случае, — я слышала, как иронически сухо, голосом язвительного педагога я это сказала, — как прикажешь его называть?

— Он к’ла, — ответила Мишель и, резко повернувшись, вышла.

Да что такое это к’ла?

Недоуменно размышляя над этим, я вспомнила, что и Мишель не местная, а приезжая с острова, как она сказала, того же самого. Хэмиш Бонд привез и ее, сделав своей невольницей.

Взволнованная своим открытием, я ринулась в холл, а оттуда вниз по лестнице, к спальне Хэмиша Бонда, потому что Мишель, постукивая каблучками, удалилась в этом направлении.

Дверь была отворена, и я остановилась на пороге, первый раз заглядывая в эту комнату — большую, просторную, залитую солнцем, с громадной кроватью красного дерева, шкафом и бюро, роскошными, дорогими, с завитками и позолотой, с предметами мужского туалета и одеждой, разбросанными повсюду с царственной небрежностью. Мишель уже успела поднять сетку и снимала перину и подушки, перестилая постель.

Я бежала к ней со всех ног, чтобы скорее, немедля, поделиться потрясающей догадкой. Но сейчас я мешкала в двери, словно порог был заколдован. Стоявшая с подушкой в руках Мишель подняла на меня удивленный взгляд. Я заговорила, быстро, путано, словно продолжая спор с самой собой:

— …да, вы рабыня, вы сами сказали, что вы esclave, да, сказали, и Хэмиш Бонд привез вас сюда, а это противозаконно, и вы можете протестовать, обвинить его, даже сейчас!

Все это я выпалила торжествующе, единым духом.

Она холодно глядела на меня, так и не положив подушки.

— Почему вы не протестовали? — запальчиво повторила я, подавшись с порога вперед, в комнату.

— Потому, — сказала она, — что это было лишнее.

— Но вас же сделали рабыней! — упорствовала я, чувствуя, как разгорается во мне гнев. — Une esclave, une esclave, вы же сами это сказали и…

— О, пошла ты вон отсюда! — вдруг крикнула Мишель, и я увидела, как пальцы ее судорожно сжали подушку.

Я застыла от изумления, изумления, смешанного, как я думаю, с ужасом при виде того, как треснул ее ледяной панцирь, соскочила с нее маска спокойствия.

— Пошла отсюда! — опять выкрикнула Мишель и горько, с досадой, добавила: — И принесла же тебя нелегкая в этот дом!

Она в сердцах бросила подушку на постель.

Жест этот вывел меня из оцепенения. Я кинулась в холл, а оттуда наверх, в мою комнату, и закрыла дверь.

Она нашла меня там позднее, скорчившуюся на кровати, испуганную, полную обиды за то, что меня предали; когда она тронула меня за плечо, я отпрянула.

Она сказала, что просит прощения, что за этим и пришла. Сказала:

— О, ведь это было так давно! Так давно, что думаешь, будто все это прошло, а потом в один прекрасный день оказывается, что нет, минута — и все возвращается.

Она опять тронула мое плечо.

— Ma petite[17], — сказала она, — прости!

Два дня спустя Мишель зашла ко мне в комнату и объявила, что мсье Эмиш на несколько дней уплыл в верховья, в Пуант-дю-Лу, и перед этим распорядился, чтобы она съездила со мной в город. Я поинтересовалась, зачем. Купить материи мне на платья. Я сказала, что мне ничего не надо. Зачем мне платья?

— Если ты не хочешь ехать, — сказала она, — то заставить тебя я не могу. Но мне это будет неприятно. А потом, ты ведь такая красивая.

Итак, мы поехали. Я была вне себя от возбуждения. В голове теснились мысли о побеге, возникали планы освобождения. Это только начало. Я все осмотрю, разгляжу. Изучу город. И стану ждать подходящего случая.

В лавках ко мне обращались мисс и мадемуазель, оказывали знаки внимания как девушке благородного происхождения, пришедшей тратить деньги. Мишель стояла рядом как верная дуэнья. Да, настанет день, и я как-нибудь проскользну мимо этого чудовища во дворе, а там ворота — и прощай, Хэмиш Бонд! Очутиться на свободе будет легче легкого: я затеряюсь среди белых.

При этом я продолжала чувствовать всю иронию ситуации: мисс и мадемуазель называли рабыню! Как была бы уязвлена гордость всех этих лавочников, знай они об этом вопиющем противоречии!

Дальше больше. Это ироническое противоречие укреплялось, потому что через несколько дней в дом прибыла портниха, мне сшили платья, которые были очень красивы, отчего в первую секунду во мне вспыхнула радость, но тут же вслед за этим я осознала еще одно ироническое противоречие, насмешку: красивые платья для рабыни! Я глядела на них, чувствуя лишь усталость и боль. Я сидела с Мишель, вышивая салфетки — смелый росчерк буквы «Б» над загогулиной, изображающей морские волны. Я шла в кухню и склонялась над корзинкой с чернокожим младенцем. Я брала его на руки, раздираемая смешанными чувствами. На заднем дворике я нашла котенка и поселила его у себя в комнате. Я кормила и гладила котенка. Я бродила по дому, по сумрачным комнатам с их массивной, позолоченной, украшенной бронзовыми завитками поблескивающей во мраке мебелью в стиле ампир, наведывалась и в кабинет Хэмиша Бонда, где на столе лежал большой компас в медном футляре, как Библия на престоле, и повсюду валялись книги и бумаги, а по стенам было развешано всевозможное оружие — сабли самой причудливой формы, кривые ятаганы и кинжалы — и все они грозно мерцали и переливались. А я, замирая, думала, что будет со мной, и сердце мое громко билось в тишине.

— Что со мной будет? — однажды воскликнула я, обращаясь к Мишель.

Та отложила шитье, подняла на меня глаза.

— Будешь жить, ma petite, — хладнокровно ответила она без тени насмешки в голосе.

Но разве это ответ? И я спросила опять:

— Зачем он это сделал?

— Кто?

— Он, — ответила я, ткнув иголкой в большую букву «Б» на моей салфетке.

— Про что это ты? — удивилась она.

— Зачем он купил меня? — спросила я.

И произнеся это слово купил, я почувствовала, как меня охватывает странное ощущение — не то гнева, не то слабого тошнотворного волнения, отозвавшегося где-то внизу живота и легким пощипываньем в сосках, словно я натерла их или ударила.

— Зачем он это сделал? — повторила я вновь.

— Не знаю, — ответила она. — Причин может быть сколько угодно, а по какой из них он это сделал, мне неизвестно. Тут даже и он, — продолжала она, — может этого не знать.

— Но почему, почему?

— Не знаю, — терпеливо повторила она, — но человек он добрый, так что тебе повезло. Правда, доброта его странная, она непохожа на доброту обычных людей, с которой все ясно и понятно. А он… — Она помолчала, обдумывая, что сказать, а потом продолжала: — Его доброта — она вроде болезни, от которой никак не избавишься. Болеет человек и болеет, никак не выздоровеет.

Глава пятая

— Очень красивое платье, — сурово сказал Хэмиш Бонд, дотрагиваясь кончиком трости до моего подола, в то время как я стояла перед ним в столовой, вызванная для осмотра.

Платье действительно было очень красивым. Склонив перед ним голову, я не удержалась, чтобы не погладить легонько розовую юбку с буфами и шоколадно-коричневой отделкой. Кончик трости все еще касался моего подола.

Потом я услышала его голос:

— Я велел Мишель попросить тебя показать какую-нибудь из обновок только потому, что… — Он замялся, и я услышала, как он переминается с ноги на ногу, — …потому что, — докончил он, — я собирался пригласить тебя поужинать со мной.

Я по-прежнему стояла потупившись.

— Конечно, — продолжал он, — если тебе так больше нравится, можешь поужинать как всегда с Мишель, но…

Он опять замялся, потом вдруг спросил:

— Ты не возражаешь?

— Нет, сэр, не возражаю, — сказала я, по-прежнему не поднимая глаз. Что мне еще оставалось делать?

Итак, он сел во главе большого стола напротив серебряного шандала, я устроилась сбоку, немного справа от него, а Джимми, на сей раз не в рваной, растерзанной на груди рубашке, обнажавшей его потное мальчишески худое тело, а в застегнутом на все пуговицы черном сюртуке, разливал нам кларет. Хэмиш Бонд старался поддерживать беседу, говоря на всевозможные отвлеченные темы: о погоде, своей поездке на плантацию в верховьях и выращивании сахарного тростника; я же поднимала глаза от тарелки лишь для односложных «да, сэр», «нет, сэр». Вскоре беседа иссякла и наступила тишина. Я не глядела ему в лицо, но видела его руку на белой скатерти, видела, как тянется его правая рука к рюмке, рука сильная, узловатая, загорелая, поросшая редкими, но жесткими черными волосками. Потом я вдруг изумленно увидела то, чего раньше не замечала: указательный палец этой руки был изуродован, на нем не хватало фаланги и оканчивался обрубок круглой, в шрамах культей.

Я смотрела, как пальцы его медленно вертят рюмку, а затем замирают.

Потом своим звучным, заполняющим всю комнату властным голосом он сказал с каким-то сдержанным негодованием:

— Глупость какая!

Я бросила на него быстрый взгляд, но в лице он не изменился, разве только глаза блестели больше обычного.

— Глупость! — повторил он уже спокойнее. — Незачем тебе здесь ужинать, и мне незачем слышать, как несу бог знает какую чушь! Я просто думал, что мне будет не так одиноко, если ты поужинаешь со мной…

Он осекся и, неожиданно подавшись ко мне, спросил с оттенком свирепости в голосе:

— Десерта не хочешь?

Я покачала головой.

— Долли принесет его прямо сейчас.

— Нет, спасибо, — сказала я.

— Тебе больше не придется здесь ужинать, — продолжал он.

Соскользнув со стула, я встала, беспомощно свесив руки.

— Простите, — сказала я.

Он ничего не ответил, и я стала отступать к двери. Возле самой двери я уже чуть не бежала. Взбежав по лестнице в темный холл, я остановилась, чувствуя, как неестественно громко бьется мое сердце. Почему оно так бьется? От бега вверх по лестнице, от страха, от волнения? От всего этого вместе взятого, но еще и от сознания своей победы, своей силы, к которому странным образом примешивалось зримое воспоминание о его руке на белой, освещенной светом свечей скатерти — крепких, смуглых, поросших черными волосками пальцах, вертящих рюмку, культе указательного со страшными шрамами на ней.

На следующий вечер я спустилась к ужину. Он уже сидел за столом. С первого же взгляда я поняла, что стол накрыт и для меня.

Вскинувшись при моем появлении, он посмотрел на меня взглядом, как мне показалось, строгим и нелицеприятным. Потом он улыбнулся. Я никогда еще не видела его улыбающимся, и улыбка на этом лице с тяжелой квадратной челюстью и глазами навыкате произвела на меня странное впечатление. Казалось, что в пасмурный день над мокрым скалистым утесом вдруг проглянуло солнце и камень осветился и заблистал всеми цветами радуги. Вокруг его глаз собрались морщинки, тяжелые губы растянулись, и улыбка вышла похожей на оскал, но это была улыбка застенчивая, беззаветная, отчаянно-мальчишеская.

— Что ж, Мэнти, Мэнти, — заговорил он, — значит, ты решила попробовать еще раз послушать мою стариковскую околесицу, да?

Неожиданно для себя я ответила улыбкой на его улыбку. Ответила беспричинно, лишь потому, что улыбка его была обезоруживающе заразительной. Но почувствовав, что улыбаюсь, я тут же приняла серьезный вид.

— Черт подери, девочка, — заметил он, — оказывается, ты умеешь улыбаться! Я застукал тебя, застукал с поличным! Ей-богу не знал, что ты на это способна.

Вечером того же дня, уже лежа в постели, я вспомнила о поставленном для меня приборе. Неужели он был уверен, что я спущусь? Я почувствовала, что злюсь на него за эту уверенность. Но к злости примешивалось и теплое отрадное удовлетворение: приятно было знать, что кому-то не все равно, что кто-то думает о том, поступишь ты так или иначе, и знает это. Знает даже больше тебя самой. Словно теплая рука обвила твои плечи.

Ну а если прибор для меня не был бы поставлен загодя? От такого предположения на меня повеяло холодом. Смогла бы я вынести этот холод, эту покинутость? Лежа в постели в темноте, я чувствовала одиночество, словно меня оставили, забыли.

Но это же глупо, просто глупо! — твердила я, потому что знала теперь, что раньше или позже вновь стану свободной. Знала собственную силу.

Смутная, смурная и странная весенняя пора сменилась летом. В дрожащем от зноя полуденном сверкании повисло, как кисея, влажное марево. На раскаленные камни двора легли темные, как черная тушь, тени: черная зубчатая тень от забора, причудливые резные тени виноградных листьев, яйцевидные тени апельсиновых крон. Иногда проводя в полудреме послеполуденные часы сиесты в своей комнате и пристально глядя на черные на фоне дневного сверкания заросли бугенвилеи, я готова была криком прогнать молчаливую тишину. Но потом являлся и звук — скрип телеги, чей-то дальний окрик, гудок парохода на реке. Казалось, время все туже накручивается на катушку израненных нервов. А зной с каждым днем все усиливался.

— Уезжать еще когда надо было, — сказала однажды утром Мишель.

— Куда уезжать? — спросила я.

— В Пуант-дю-Лу, — отвечала она. — Мы только раз и оставались в городе так поздно. В пятьдесят третьем. Так хозяину захотелось, потому что это был la saison de la fièvre[18].

— La fièvrè?[19] — эхом повторила я.

— La fièvrè jaune[20], — сказала она. Бронзовый Джон — так её прозвали. Десять тысяч померло. А он взял да остался.

— Кто остался?

— Ну кто, по-твоему? — В легком недоумении она отложила вышивку и сама же ответила: — ’Сье Эмиш, кто же еще. И это было чистым безумием, потому что он легко мог уехать и быть в целости и сохранности. Но такое безумие — это une folie noble[21]. Все из-за доброты его — болезни этой.

— И вас он тоже держал здесь из благородного безумия? — иронически осведомилась я. — Вас и других.

— Нет, — возразила она. — ’Сье Эмиш сказал, что все, кто хочет, могут отправляться в деревню. Кое-кто уехал. Долли уехала. Джимми тоже хотел уехать — он ведь человек простой, но я сказала ему, что если он уедет, я в жизни с ним больше в постель не лягу и всякий раз, как поставить перед ним тарелку, буду плевать ему в суп. Он остался, и когда кругом начался мор и люди мерли как мухи, он вел себя хорошо и только смеялся — ведь как я сказала, он un homme naturel[22], и если уж ничего поделать нельзя, старается вести себя получше.

Руки мои вертели салфетку, складывая и раскладывая ее, а голос Мишель все журчал:

— Дом этот был полон больных и умирающих. ’Сье Эмиш их всех здесь собрал. Мы работали как про́клятые, и он делал что мог — это при его-то больной ноге! В полдень все кругом было черным-черно от дыма, потому что на улицах жгли деготь, чтобы прогнать заразу. Выкатывали пушки и стреляли весь день, чтобы воздух очистить. От пальбы этой у больных судороги делались, ей-богу. И птицы не летали, боялись. Люди падали замертво прямо на улице и там лежали. Мертвых не хоронили — не успевали. Складывали их штабелями, как дрова, и поджигали, а к останкам, когда те остывали, сбегались собаки. Собак отстреливали, и те тоже валялись прямо на улице.

У нас в доме много народу поумирало, как мы ни старались. Все время слышались крики возниц, грузивших трупы на телеги, как garbage[23]. Они вечно были пьяными, да и кто бы упрекнул их за это? Останавливали у ворот повозки, громко звенели в колокольчик и кричали: «Des morts — avez vous des morts?»[24]. A потом настал черный день — это было к концу августа, когда народу поумирало больше обычного и казалось, что всем нам крышка. Но пришли грозы, и мор прекратился.

Мы наконец-то уехали в Пуант-дю-Лу. Оттуда все казалось дурным сном, даже то, что хотелось умереть, потому что жить было незачем. Вернулись мы, уже когда весь хлеб собрали.

Но прошлое было прошлым, а сейчас было лето, Новый Орлеан и никакой лихорадки.

Вечерами темнота наступала внезапно и резко, как удар ножа. Мы часто после ужина шли на задний двор, где нас ждало ландо с впряженными в него гнедыми в масть. Лошади постукивали копытами в сдерживаемом нетерпении. Шкуры их благородно лоснились, освещаемые большим фонарем, подвешенным у входа в конюшню. Вокруг фонаря вилась мошкара, в которую вдруг вклинивались насекомые побольше. С металлическим стуком они бились своими панцирями о стекло и с шумом падали на камни, а вокруг фонаря все кружились, поблескивая, как крупинки золота, какие-то маленькие, не больше комарика, мошки, танцуя во вселенной, чьим центром был фонарь.

Хэмиш Бонд подсаживал меня в ландо, потом, опираясь на трость, закидывал левую ногу, с трудом согнув ее в бедре, ставил на днище экипажа, после чего вдруг ловко подтягивал и правую.

Это было удивительно — как будто в нем одновременно совмещались двое: один коренастый и тяжелый средних лет мужчина, хромоногий, сильный и неуклюжий, запертый, замкнутый в этой неуклюжести, а за ним, как свет за дымчатым стеклом, вдруг показывался юноша — гибкий, худощавый и узкобедрый, долговязый и молодцеватый, который, подпрыгивая, парил в воздухе, как птица, с непостижимой легкостью посрамляя законы тяготения.

Да, как я сказала, это было удивительно. Когда он опускал левую ногу, наступая на нее всей своей тяжестью, экипаж угрожающе кренился набок, как кренится утлая лодка, когда в борт ей ударяет волна. В первый раз, когда это произошло и надо мной, как пугающее видение, нависла его туша, я вскрикнула. Вскрикнула негромко, но отчетливо.

— Мэнти, Мэнти! — воскликнул он и, распрямившись, встал в качающемся ландо, правой рукой помогая себе удерживать равновесие и балансируя в воздухе тростью. Он засмеялся в неожиданном порыве какой-то дикой безудержной веселости: — Ха-ха, Мэнти, я испугал тебя, Мэнти, да? Испугал? Испугал Крошку Мэнти?

Приняв свой обычный солидно-представительный вид, он усаживался рядом.

— Давай к ракушечнику, — приказывал он Джимми, и мы ехали по темноватым улицам, где мигали вечерние фонари и прогуливались пешеходы: важно шествовали отцы семейств, каждый со своим выводком, влюбленные парочки, компании молодых хлыщей — чернобородых, в безукоризненно белых накрахмаленных манишках, с поблескивающими золотыми набалдашниками тростей, уже нацепившие на себя вечернюю маску холодного, слегка подмоченного крепкими напитками высокомерия. Издалека долетали звуки музыки.

Мы выезжали на окраинные улицы, где теснились друг к другу покосившиеся домишки, выстроенные бог знает из чего — из старых досок, пальмовых листьев; перед ними дымили костры, и свет их выхватывал из темноты лица с неожиданной резкостью. Но в душной знойной мгле романтические костры эти были всего лишь удобным способом прогонять москитов. Наконец мы достигали той части нашего пути, где огни отражались в воде и золотистой тине дельты и ее рукавов.

Гнедые бежали теперь ровной рысью, и под колесами поскрипывали раздавливаемые ракушки. Если показывалась луна, то свет ее был розоватым. В безлунные вечера черную тьму вокруг освещали лишь звезды — крупные, ясные, и свет их казался неподвижным. Часто на небе полыхали зарницы, и от мерцающего их света темнота вокруг зыбилась и словно плыла, сорвавшись с якоря, над таинственной глубью воды. К северу простиралось озеро Понтшартрен. Бескрайние воды его убегали вдаль под звездным или лунным светом, а иногда в них тревожно отражались зарницы. Я думала о том, что никогда еще не видела столько воды. Прямо как океан, думала я.

Мы ели мороженое, а я все не отрывала глаз от воды. Однажды я сказала Хэмишу Бонду, как здесь красиво.

— Ну да, заводь порядочная, — сказал он. — И черепах тут много водится. Потом добавил: — Тебе бы Геную посмотреть. В вечерние часы. В гавань входишь, а на горе, наверху, огоньки.

Я учтиво ответила, что тоже хотела бы увидеть эту красоту.

Он, казалось, не слышал. Потом хмуро заметил:

— Я видел. Приходилось на рейде там стоять и видеть. Ночь наступает, и огоньки гаснут один за другим, пока не останутся один-два самых стойких.

Иногда, не слишком часто, вечерами собирались гости. Тогда я ужинала, как и раньше, с Мишель. В нашу маленькую комнатку долетали взрывы смеха или голос какого-нибудь запальчивого спорщика. Голоса слышались только мужские, потому что дамы в дом не приглашались.

— Раньше, бывало, и дамы сюда наведывались, — сказала раз Мишель. — Grandes dames[25], даже сама мадам Гувье, и та приезжала — тетушка ’сье Приер-Дени — совсем седая, и волосы в высокую прическу уложены, вот так. — Гибкая золотистая рука Мишель показала высоту прически. — И вот тут бриллианты. — Рука переместилась к груди Мишель, коснувшись места, где могла красоваться брошь. — Но это, — сказала Мишель, было в une autre époque[26].

— Когда же? — спросила я.

— Давно, — ответила она.

— А когда?

— Лет двенадцать-пятнадцать назад. Когда он… вроде как жениться собирался. Под конец и помолвка была. — Мишель закончила волнистую линию под анаграммой с буквой «Б» и, расправив салфетку на колене, осматривала выполненную работу.

— И что за дама?

— Глаза у нее были черные-пречерные. Даже представить себе трудно такой цвет. Считалась красавицей.

— И вправду была красавицей?

Мишель подняла на меня глаза и поглядела с выражением, отчасти напоминавшим первые дни нашего знакомства — рассеянно-оценивающе.

— Откуда мне знать? — ответила она.

Однако Хэмиш Бонд не женился на красавице, которая, как я узнала, звалась Матильдой. Почему?

— Откуда мне знать? — повторила Мишель.

Дама, звавшаяся Матильдой, ушла в монастырь, где ей, по неожиданно едкому замечанию Мишель, «было самое место».

Что же до мужских голосов, долетавших в нашу комнату, то принадлежали они мистеру Дюбуа, владельцу журнала, мсье Чарльзу де Мариньи Приер-Дени, богачу, щеголю и сердцееду, двоюродному брату Хэмиша Бонда, а также — голос этот звучал лишь однажды — мистеру Джуде Бенджамину, как говорили, сенатору из Вашингтона; случались и другие голоса — мужчин, рассуждавших о политике, о ценах на хлопок, о сахаре, о рабах, о финансах и тарифах.

А после ухода гостей, когда на столе оставались лишь грязные рюмки и пустой графин из-под портвейна, над которым раздосадованно жужжала неугомонная муха, Хэмиш Бонд, проводив всех, возвращался, постукивая тростью по паркету, и говорил:

— Господи боже, Мэнти, сколько на свете дураков!

А однажды, произнеся это изречение, вперил в меня пристальный взгляд и долго-долго смотрел так, пока я не стала смущенно ежиться под этим взглядом и опускать глаза. И лишь тогда он сурово заключил:

— Да, дураков, самых настоящих, и я из них самый крупный!

После чего я вдруг услышала:

— Нечего тебе сидеть тут и всю ночь слушать про дураков.

А потом:

— Отправляйся-ка спать, Крошка Мэнти.

А потом появился Рору. Однажды июньским вечером, спускаясь вниз, в кабинет, я столкнулась в дверях с Долли, которая, наклонившись ко мне, доверительно шепнула:

— К’ла! Он приехал!

Да что такое наконец это к’ла?

И спустя минуту, когда я уже находилась в кабинете, где на столе поблескивал корабельный компас, а на стенах красовались в варварской роскоши своей сабли, ятаганы и кинжалы, и приветствовала Хэмиша, в комнату, позабыв о приличиях, ворвалась Долли и, обращаясь к хозяину, выпалила:

— Приехал!

И Хэмиш сказал:

— Пришли его сюда.

Не знаю, кого я ожидала увидеть, во всяком случае не эту гибкую фигуру в ослепительно белом, если не считать алого платка, выросшую перед нами мгновенно и в то же время неспешно, не это лицо — черное, как вороненая сталь, необыкновенно черное по сравнению с белизной его свободной блузы.

Одно мгновение, пока он стоял спокойно, я могла разглядеть его глаза — большие, круглые, глубоко посаженные, широкий, но не расплющенный нос, нижнюю губу — толстую, но не комично толстую, не такую, как изображают на карикатурах, с уголками, чуть опущенными книзу с выражением сдержанного высокомерия — этой абсолютной противоположности обычной для рабов тупой покорности. С верхней губы свисали усы, редкие, клочковатые, видимо, предмет его мальчишеской гордости.

Как смешно, подумала я, как безумно смешно!

Но я мгновенно поймала себя на том, что ласково улыбаюсь этому человеку, улыбаюсь как младшему, хотя он был гораздо старше меня, лет двадцати пяти.

На середине комнаты Рору задержался лишь на краткий, ничтожный миг, но миг этот, став первым моим впечатлением о нем, навсегда врезался в память: фигура в белом, а за ней в дверях заглядывающая с тайным любопытством в комнату Долли.

Я помнила слова Мишель о том, что Долли хвастается, будто ребенок ее от Рору. Лгунишка, подумала я сейчас.

И все это в краткий миг, пока Рору оставался на середине комнаты. Потому что тут же вслед за этим он сделал шаг к Хэмишу Бонду, схватил его правую руку и, к моему изумлению, склонился над ней в поцелуе, нет, не в поцелуе, как я тут же поняла, — он просто прислонился лбом к тыльной стороне этой руки. Рору выпрямился, а Хэмиш Бонд, ухватив его за правое плечо левой рукой, правой похлопывал по спине незабываемым, исполненным отцовской нежности жестом.

— Рору, Рору, — приговаривал он при этом, а потом вдруг разразился тирадой на каком-то чудном иноземном языке, странным экзотическим бормотаньем, вроде того, что издает рассерженный индюк.

Рору отвечал схожим бормотаньем и, видимо, наслаждался этим дружеским похлопыванием.

Я сразу же почувствовала себя посторонней, лишней — ведь не числюсь же я, в самом деле, его любимой … Я не спросила себя: любимой что? — и значит, не должна была мысленно отвечать: любимой рабыней.

Как бы там ни было, ревность моя не успела преобразоваться в презрение к этому варварскому дикому бормотанью, потому что Хэмиш Бонд внезапно обратился ко мне с виноватым видом хозяина, допустившего оплошность, и, не снимая руки со спины Рору, проговорил:

— Это Рору.

Я чуть наклонила голову в холодном приветствии, и у меня мелькнуло: интересно, как представит он меня? Представит как рабыню рабу? И одновременно, в ту же долю секунды, я остро ощутила черноту этого парня, черноту, которую не могло смягчить его негритянское щегольство, а еще я ощутила, какие белые у меня ручки и как грациозно сложены они у пояса.

И в тот же миг Хэмиш Бонд словно замялся, как будто и он решал деликатный вопрос, как меня назвать, и решил его напрочь проигнорировать: он никак меня не представил и не назвал, ограничившись словами:

— Ты ведь слышала о Рору.

Да, слышать я слышала, но, может быть, и меньше других в штате Луизиана. Вольный негр старика Бонда, первый среди всех его вольных негров (а получить такое звание может каждый раб, принадлежащий хозяину, пекущемуся о репутации доброго рабовладельца), этот щеголь и выскочка, правая рука Бонда и его слабость, Рору был знаменитостью. Ни один полицейский, ни один патруль не осмеливались его задержать. Билета у него не спрашивал ни один капитан парохода, и даже самому замшелому, измученному лишениями фермеру, где-нибудь в болотной глуши, не приходило в голову сорвать на нем долго сдерживаемую злобу и оскорбить словом или действием этого расфуфыренного черного франта. Ведь это был ниггер старика Бонда.

Всего этого я еще не знала, но знала, однако, что Рору практически управляет огромной плантацией в верховьях, что он является — нет, нет, ни в коем случае, это не так! — отцом ребенка Долли, малыша, которого я качала в кухне; еще я знала, что его появление и интимное бормотанье с Хэмишем Бондом превратило меня в постороннюю, отрезав меня от них.

Тем летом Рору приходил и уходил, уезжал к себе в верховья и возвращался опять. Он просиживал с Хэмишем Бондом долгие часы в кабинете, обсуждая дела. (Именно просиживал, потому что, в отличие от Джимми и прочих рабов, приходя к хозяину, всегда получал приглашение сесть, как получал его, по слухам, от Джефферсона Дэвиса в его миссисипском имении Исайя Монтгомери.)

Когда Рору не вызывали к хозяину, он порой проводил время в патио — сидел, лениво развалясь под апельсиновым деревом и точил лезвие ножа о каменную чашу, из которой росло дерево; делал он это неспешно, с легким шуршанием водя ножом по камню и, чтобы работа спорилась лучше, изредка придирчиво смачивал камень слюной. Или же в минуты отдыха доставал из кармана книжку и погружался в чтение. А иной раз я сталкивалась с ним в холле и пугалась, ибо двигался он совершенно бесшумно, по-кошачьи, так ставя на пол лакированные ботинки, словно ничего не весил, словно парил во сне.

И так ярко блестели белки его глаз в сумрачном холле на фоне вороненой стали лица!

Чарльза де Мариньи Приер-Дени я тоже встретила в этом холле. Как объяснила мне Мишель, он приходился родней Хэмишу Бонду со стороны его матери-американки. Из джентльменов, собиравшихся на рюмку вина и беседу с Хэмишем, он был единственным, кто приходил иногда днем, и единственным, как чуть было не сказала я, которому предстояло сыграть некую роль в моей жизни.

Но сказать так было бы ложью, ибо какое вообще отношение ко мне и моей жизни могли иметь все эти господа, чьи голоса слышались из-за двери столовой, когда, отдыхая после жареной утки, или оленины, или бифштекса, после фруктов и мороженого, после кофе и орехов, они рассеянно вертели в руках рюмки с портвейном или бренди, довольные, отяжелевшие от еды и споров, господа из Виргинии, Кентукки, Массачусетса, Нью-Йорка? Господа, собиравшиеся так за столом задолго до моего рождения?

Чарльза же я впервые увидела в холле этого дома в разгар летнего дня. Я как раз спускалась по лестнице после сиесты, и тут появился он в белых панталонах и черном, отливающем шелковистым блеском фраке и небрежно повязанном черном галстуке; чуть опираясь на палку с золотым набалдашником, человек глядел вверх, глядел, как я спускаюсь по лестнице. Мужчина был моложав, лицо круглое, но с резкими выразительными чертами, черноусое, со смуглой, оливкового оттенка кожей и большими карими, очень красивыми задумчивыми глазами.

Увидев его, я слегка вскрикнула от неожиданности. Он медлил, разглядывая меня, и молчал, застыв в неподвижности, неподвижности, как предстояло мне узнать, особой, порожденной вовсе не неуклюжестью и тяжеловесностью, а как бы таившейся до поры стремительностью, быстротой и грацией. Так он стоял и молчал, и молчание это было также особым, одному ему присущим даром. Но потом по лицу его стала расползаться улыбка, и, увидев эту улыбку — мягкую, милую, лукавую, чуть-чуть сдобренную самоуверенностью, я почувствовала, что и сама улыбаюсь, будто извиняясь за свой невольный вскрик.

— Вы явились незаметно, — сказал он, — тихо, как … — Он замолк, словно в поисках точного и единственно верного сравнения, сомкнув кончики двух пальцев правой руки в жесте, исполненном изящества и выразительности, потом сказал: — …тихо, как рассветная роса. Doucement — comme la rosée de l’aube.

— Простите, что я вскрикнула, — сказала я по-французски.

— Вы должны разрешить подучить вас французскому, — строгим учительским тоном сказал он и тут же, просияв улыбкой, добавил: — И не надо откладывать. Я преподам вам первый урок прямо сейчас. Пожалуйста, повторяйте за мной: Je viens doucement…

От смущения я не могла повторить.

— Скажите же, — настойчиво повторил он и произнес опять. — Je viens doucement…

К моему облегчению из темноты холла послышался стук трости Хэмиша Бонда, и стук этот приближался.

Позднее этим летом я то и дело встречала мсье Приер-Дени. Он свободно перемещался по дому и в любую минуту мог оказаться где угодно — в холле, в патио или же отдыхать в кабинете. При встрече он вместо приветствия строго поднимал палец и строгим голосом говорил:

— Répète, ta petite, je viens doucement…[27]

И всякий раз я краснела от смущения и испытывала непреодолимое желание бежать, скрыться от его беглой милой улыбки, такой шутливой, такой самоуверенной …

А однажды мы встретились иначе. Это было уже к концу лета, в первых числах августа. Я вошла в холл, а он был там, как в ту первую нашу встречу — стоял и ждал чего-то. Наставив на меня палец, он приготовился в очередной раз повторить свою шутку и уже открыл рот, и я увидела его зубы — очень белые под тонкой полоской черных усов, увидела, как поблескивает влажная нижняя губа.

Не знаю, что это нашло на меня, почему это произошло. Это не было осознанно, но я почувствовала прилив храбрости и, гордо вскинув голову, решилась ответить на шутку, вдруг показавшуюся мне плоской и ребяческой. Я услыхала, как мой голос твердо и уверенно сказал:

— Je viens doucement comme la rosée de l’aube.

Я взглянула ему прямо в глаза, и сердце мое торжествующе забилось.

— Вот, — сказал мсье Приер-Дени, — вы выучили урок, потому…

Конца этой фразы я не дослушала, потому что, резко повернувшись, бросилась прочь, торопливо по-детски увернулась от него, и вот я уже на лестнице с колотящимся сердцем несу свое торжество к себе, на верхний этаж.

Торжество это явилось частицей другого торжества, которого я теперь могла ждать с абсолютной уверенностью, — торжества освобождения. Лежа в постели, я видела теперь белый пароход, вспенивающий бурую воду реки, плывущий на север и себя на палубе, навсегда покинувшую дом Хэмиша Бонда. Теперь всякий раз, когда я улыбалась и видела, как теплеет лицо Хэмиша, я думала: улыбнуться — это как смазать замок, чтобы он открылся. Потому что я знала, что всему свое время, и время это вот-вот настанет.

Одна за другой сами собой разрешились трудности, которые я предвидела, — узнать город, в котором мне предстояло скрыться, обойти страшную собаку во дворе и, наконец, каким-то образом раздобыть денег.

Но по собственному распоряжению Хэмиша Бонда Мишель стала то и дело брать меня в город. И давать мне денег — опять же по распоряжению Хэмиша. Поначалу отправляясь с ней в город, я с детской беззаботностью сорила деньгами, чтобы обмануть ее и заставить подумать, будто совсем не знаю цены деньгам. Тогда потом, когда я стану выходить из дому одна, она не удивится тому, как быстро тают деньги, которые я начну копить.

Однако долгое время возможности выходить одной у меня не было. Я боялась собаки.

Но действовала я очень хитро, с чем можно было меня поздравить.

Я не сразу поблагодарила Хэмиша Бонда за карманные деньги — выждала несколько дней и только после двух-трех экспедиций в город с Мишель я завела об этом речь. Однажды вечером я поблагодарила его. Как приятно, сказала я, иметь собственные деньги и тратить их на что заблагорассудится. Но, к сожалению, прибавила я с притворной детской рассудительностью, Мишель не одобряет подобного легкомыслия, и я не могу заставлять ее сопровождать меня слишком часто. Поэтому, сказала я, впредь я постараюсь быть поэкономнее.

— Хм, — отозвался Хэмиш, — а почему бы тебе не ходить по лавкам одной?

Я запнулась, мысленно оценивая ситуацию.

— Но собака…

— Собака? — удивленно переспросил он и расхохотался. Расхохотался от души. Между раскатами смеха он еле выговорил:

— Ты это про Роб Роя? Эту старую развалину?

Он встал из-за стола, вышел в холл и, судя по постукиванью трости, открыл входную дверь. Потом я услышала, что он возвращается и вместе с его шагами раздается приближающееся клацанье когтей по паркету.

Потом в комнату, опередив хозяина, вошла собака, встала в круг света от канделябра и стала смотреть на меня своими огромными золотисто-карими, с непонятным выражением глазами.

— Погладь его, — приказал Хэмиш Бонд. — Погладь старое чучело!

Я смотрела на пса, на его золотистые глаза, на страшные, черные челюсти, чуть отвисшие и потому особенно зверские. Пасть была приоткрыта, и между клыков болтался красный влажный язык.

Протянув руку, я коснулась головы зверя. И тут же ощутила мощь костей под моими пальцами. А вслед за этим с пугающей внезапностью голова зверя исчезла, выскользнула из-под моей ладони: пес как подкошенный повалился на пол. Рука моя еще висела, застыв в воздухе, а зверь уже елозил спиной по полу, неуклюже пародируя щенячью игривость, выставив беззащитное белое пузо, глупо вывалив язык из смертоносных своих челюстей. Огромный, черный, он лениво поводил передними лапами в абсолютном самозабвении.

— Видишь, — приговаривал между тем Хэмиш Бонд, — это старое чучело? Бедняга на самом деле мухи не обидит.

— Да, сэр, — сказала я, глядя на зверя, на его сильный втянутый живот и бока, на черную выпуклость промежности, выпуклость мощной грудной клетки; глядела на то, как мгновенно исчезла вся его грозность от глупо машущих в воздухе передних лап и болтающегося языка.

— Оказывается, бедная Крошка Мэнти тебя боялась, слышишь, чучело? — говорил Хэмиш Бонд псу, склонившись над ним и почесывая ему шею. — Боялась, подумай! Бедная глупенькая Мэнти…

Да уж, глупенькая, нечего сказать! И внезапно меня охватило презрение к Хэмишу Бонду. Вот кто настоящий глупец! Я спокойно пройду мимо его дурацкого пса — и была такова! Вот тогда он еще пожалеет…. Пожалеет о чем?

Он пожалеет, что не завел настоящую собаку для негров, собаку действительно страшную. И я представила себе эту собаку, совершившую прыжок в мое сознание, услышала яростное хрипение, шум от прыжка огромного тела этого убийцы, увидела распахнутые, горящие глаза и сверкающие клыки.

Презрительно, носком своей лакированной туфельки я ткнула смешно развалившуюся на полу тушу.

Но одновременно с радостью победы, с радостью, что я преодолела страх, я вдруг ощутила словно некую утрату.

Неужели страх этот был мне нужен? Может ли быть так, что страх в какой-то степени определял мою сущность, а чувство опасности, внушаемое мне тем, чего я боялась, было единственной возможностью придать моей жизни реальность? Почему так смехотворно я словно бы уменьшилась в объеме и значении? И стоя так, я вдруг позавидовала тому негру, некогда вторгшемуся в мое давнее оберлинское существование, бежавшему в Оберлин и показывавшему стайке почтительно изумленных добропорядочных девочек еще свежие рубцы там, где полоснули его страшные клыки реальной действительности.

А потом я вдруг почувствовала ненависть к этому негру и гнев при воспоминании о том, как, сидя под лампой, он демонстрировал нам свои драгоценные шрамы. Да как он смел, этот неуч, тупой, неумытый, пришибленный страхом болван! Мне вспомнился кислый запах его тряпья. Как смел он хвастаться тем, что его покусала собака! Собачьи укусы вовсе не обязательная расплата за свободу.

Я решила сесть на пароход перед самым его отплытием, рискнуть взять каюту в последний момент, купить билет до какого-нибудь места в верховьях, но сойти на первой же остановке, вместе с толпой народу, среди которого я могу затеряться, скажем, в Виксбурге, и там уж с моим белым лицом и хорошими манерами мне не составит труда продолжить путь на Север.

Наконец настал этот день. Все вышло отлично. В кошельке у меня были деньги. Открыв в последний раз резную решетку патио, я вышла наружу. «Гордость Цинциннати» должна была отдать швартовы в четыре часа дня, и над городом уже курился черный дым ее труб. Так как, несмотря на август, угроза желтой лихорадки все еще сохранялась, мое неожиданное, в последний момент, прибытие на пароход никого не удивит. Бронзовый Джон любил неожиданные перемещения.

Я шла по улице под изящным зонтиком, и сердце мое билось гулко и ровно. По пути на пристань я собиралась сделать два дела: во-первых, купить какой-нибудь саквояж и самое необходимое из предметов туалета, а во-вторых, забрать у белошвейки два платья, которые я специально держала у нее до поры до времени, потому что я, конечно же, не могла выйти из дома в дорожном платье и с саквояжем.

Сделав оба дела, я стала искать негритенка, которому могла перепоручить свой саквояж. Мне не тяжело было бы нести его самой, но так я привлекла бы внимание любопытных. Да, единственная надежда — раздобыть негритенка, правда, раздобыть его знойным летним днем, когда на каждом тенистом клочке земли по-щенячьи свернулись одна-две фигурки, где то и дело попадались группки режущихся в ножичек негритят, было делом нехитрым. Найдя такого негритенка, я быстро сторговалась с ним на два медяка, и мы двинулись. Все шло отлично.

Отлично, за исключением одного непредвиденного обстоятельства.

Раньше, много лет назад, на вопрос, что же это было за обстоятельство, я ответила бы, что им оказалось явление Рору, неожиданно возникшего на banquette. Теперь же в ответ на этот вопрос я чистосердечно призналась бы, что непредвиденным обстоятельством оказалась я сама.

Августовским днем я шла от белошвейки в сопровождении негритенка, волочившего мой саквояж. Я направлялась к пристани, где подобно библейскому столпу огненному возносила дым своих труб «Гордость Цинцинати». Я шла очень быстро, с трудом удерживаясь, чтобы не перейти на бег, подгоняемая растущим возбуждением, и раз испугавшись, что за мной не поспевает мой маленький подручный с саквояжем, оглянулась. Нет, негритенок был тут — поодаль, но все-таки тут, торопился на своих коротеньких ножках, и саквояж бил его по щиколотке.

Увидев мальчишку, я приостановилась, давая ему время нагнать меня, и только было собралась крикнуть ему: «Скорее, скорее», как вдруг шагах в сорока от меня на противоположном тротуаре в падавшей от домов тени я заметила фигуру в белом, фигуру, которую я, озабоченная своим путешествием, не сразу узнала. Но тут же как удар пришло понимание — это он: красный шейный платок, соломенная плоская, как моряцкая бескозырка, шляпа, гладкое лоснящееся, как вороненая сталь, черное лицо и глаза, издали устремленные прямо на меня.

И сердце мое похолодело.

О, какой же я была дурой! Лелеять свой дурацкий план — заниматься глупостями: при чем тут деньги, открою или не открою я калитку, узнаю или не узнаю я город, перехитрю или нет этого растяпу-пса, хозяина с его добротой, если все это время на меня были устремлены глаза! И передо мной, загораживая небо, и черепичные крыши, и пеструю лепнину домов, возникло лицо Хэмиша Бонда, с улыбкой, стертой с лица, с холодной яростью глядящего на меня своими выпуклыми глазами. Словно все свои уловки и хитрости я придумывала, когда надо мной уже была занесена его большая, мощная, поросшая редкими волосами рука, с изуродованным пальцем, и сейчас эта рука вот-вот опустится и, ухватив меня, опять ввергнет в уготованный мне кошмар.

Я стояла на тротуаре, а кошмар вился вокруг, обволакивая меня, затмевая солнечный свет. Но разумом я понимала, что это просто кровь бросилась мне в голову — отсюда и тошнота, и мутная пелена в глазах.

Но это прошло, и я прибегла к последней отчаянной увертке.

— О, Рору! — воскликнула я.

Белая фигура мгновенно выступила из тени, сверкнув на солнце ослепительной белизной, и вот уже Рору приближается ко мне, и белые зубы сияют в сдержанной улыбке, и ноги в лакированных туфлях твердо и четко печатают шаги в уличной пыли. Шляпу он снял.

— М’зель… — произносит он.

Сойдя с тротуара, он ждал. И это значило, что, несмотря на свой высокий статус, он был теперь ниже меня. С любопытством я сверху вниз заглянула ему в лицо. Я говорю с любопытством, но наверное, это не совсем подходящее слово и можно сказать точнее, словно я открыла в этом лице нечто, меня ошеломившее. Или же не в лице, а в том, что лицо это располагалось ниже моего. Я открыла нечто и в себе — сознание своей силы, и в ошеломленности этого открытия исчез, испарился страх, опасение, что я не выпутаюсь, что вот сейчас, в этот момент, меня с позором поволокут домой.

Он повторил опять:

— М’зель…

Это вывело меня из оцепенения.

— Рору, — сказала я, слыша, как уверенно звучит мой голос. — Этот негр, — я указала на самоотверженного саквояженосца, — этот негр, — и в том, как я произнесла это слово, послышалось легкое, как щелчок, презрение, необходимое мне для того, чтобы выполнить задуманное, — этот негритянский мальчишка так безобразно ленив, что с ним, кажется, мне никогда не добраться до дому. Это просто невозможно! Не возьмешь ли мой саквояж, Рору?

Рору взглянул на негритенка, и тот дернулся, словно уворачиваясь от затрещины, но не спуская вытаращенных своих глаз с блистательного видения Рору, которого он продолжал искоса рассматривать. В следующую же секунду Рору молча протянул руку к саквояжу. Опозоренный мальчишка медленно уступил ручку саквояжа, повесив его, как на крючок, на вытянутый палец Рору. Он стоял, надеясь на чудо, переведя взгляд теперь на меня и ковыряя доску banquette маленькими босыми пальцами.

Бедный малыш, он так хотел получить свои медяки.

Я достала из кошелька монету и сунула ему в руку. Он глядел на монету — большую серебряную монету в два доллара на серо-розовой ладошке. Он не верил своим глазам, поглядывал то на монету, то на меня в поисках объяснения. Потом вдруг, как пробка из бутылки, с почти слышным звуком поп! — был таков, и вот он уже далеко, только пятки мелькают в пыли.

Не говоря Рору ни слова, я тоже двинулась вперед и на углу повернула налево, удаляясь от пристани, однако прямо домой я не пошла. Это было бы слишком глупо. Я пошла кружным путем, в обход, решив бесцельным этим кружением усыпить бдительность Рору на тот случай, если этот шпион и доверенное лицо хозяина что-то заподозрил, найдя меня в столь необычном и неподходящем месте.

Но затем, внезапно припомнив момент торжества, когда, очутившись выше него на тротуаре, я сверху вниз глядела ему в лицо, я подумала: Да кто он такой, чтобы заботиться о том, какое место я выбрала для прогулок? Ведь он всего лишь негр, один из тех, кто подносит мне саквояжи!

И я пошла по улице не оглядываясь и по-прежнему испытывая жестокое удовольствие оттого, что представляла себе эту фигуру в ослепительно белом, движущуюся своим плавным бесшумным шагом на почтительном расстоянии от меня.

Когда я вошла во двор Хэмиша Бонда, лежавшая возле апельсинового дерева собака встрепенулась, но тут же снова опустила голову. Я увидела, как трепещут на ветру виноградные листья на моем балконе, поворачиваясь серой изнанкой. Я вошла в дом, и Рору послушно последовал за мной.

— Можешь поставить это, — сказала я ему, и он поставил саквояж на пол.

— Спасибо, — сказала я.

— A votre service[28], — сказал он, скрываясь в холле.

Прежде незамеченная мной Долли пристально глядела на меня из-за полумрака под лестницей.

— Чего смотришь? — резко бросила я.

— На тебя, — сказала она. — Ишь ты. Скоро тебе старик Бонд будет вещи подносить!

И она прошлась по холлу, виляя бедрами, словно несла воображаемый саквояж, смешно пародируя неподражаемую походку Рору.

Когда я поднялась к себе после своего фиаско, первым ощущением была пустота. Я легла на кровать и стала глядеть на золотой крест собора, на небо за окном, — как оно постепенно краснеет, но цветом неровным, с пятнами, ослепительными бликами и прожилками. Потом я закрыла глаза и стала слушать, как ветер шелестит виноградными листьями.

Но потом мрак стал опять расступаться, не явно, но обозначились контуры новых надежд, новых планов на будущее. Что ж, Рору я все-таки одолела. Ведь нет же доказательств, что я собиралась бежать. Лишь подозрения. И старика Бонда я тоже одолею. Непременно одолею. Я заставлю его прекратить слежку за мной. Не знаю как, но заставлю.

Внезапно преисполнившись ощущением собственной силы, я встала с постели. Я тщательно вымылась, причесалась и надела самое красивое мое платье, то, которое больше всего нравилось и старику Бонду, — розовое с шоколадно-коричневой отделкой на юбке. Потом я спустилась к ужину. С хозяином я поздоровалась очень холодно.

Он старался вести разговор, но я даже не поднимала глаз на него, а когда удостаивала его ответом, то ограничивалась односложными невразумительными репликами, в то время как он, делая все новые неуклюжие шаги, постоянно попадал впросак и оступался подобно человеку, вознамерившемуся в темноте продраться сквозь чащобу.

Потом он замолчал. Осекся на середине фразы и замолчал. Я чувствовала на себе его взгляд.

Он сказал:

— Бедная Крошка Мэнти, что произошло?

— Ничего, — коротко отвечала я.

— Но что-то же произошло, — возразил он и добавил: — Не хочу, чтобы что-то происходило, Мэнти.

— Что ж, — сказала я, чувствуя, что момент настал, — тогда нечего посылать шпионов за мной! Слышите? Заприте меня на замок, и дело с концом!

Встав из-за стола, я глядела в его изумленное лицо, опьяненная своей победой.

— И впредь, — сказала я, — я буду ужинать с другими… с другими вашими рабами. — И я стремглав кинулась к двери, но напоследок, обернувшись, бросила с издевкой, с нарочитой угодливостью: — Маса!

Взбежав по лестнице к себе в комнату, я кинулась в изножье кровати поперек матраса. Дверь я предусмотрительно не заперла. Я знала, что он придет следом. Я поставлю все точки над i. Не зная, как именно, я решительно собиралась это сделать.

И он пришел. Очень скоро из холла по лестнице послышалось характерное постукиванье.

Потом раздался стук в дверь.

— Войдите! — крикнула я и глубже зарыла голову в покрывало как бы в приступе отчаяния. Войдя, он встал в ногах кровати. Я слышала звук его трости, его дыхание.

— Ты больна, Мэнти? — спросил он.

— Нет, — ответила я.

— Мэнти, у тебя жар?

— Жара у меня нет, — сказала я.

Он взял меня за кисть, словно собираясь пощупать пульс.

— Не смейте! — крикнула я. Поднявшись, я резко отстранилась. — Не смейте меня трогать!

— Но, Мэнти… — он глядел на меня с грустью и смущением.

— Не надо мне вашего «но», — воскликнула я. — После всего, что вы сделали! — И быстро, напористо продолжала: — После того, как вы насылали на меня ваших шпионов, послали этого вашего любимчика-ниггера идти за мной по пятам!

— Но, Мэнти, — опять повторил он и сделал шаг по направлению ко мне, обходя кровать.

Он споткнулся обо что-то и, чтобы не упасть, ухватился за столбик кровати, потом нагнулся, отодвигая предмет под ногами, и тут же я поняла, что это такое. Это был мой саквояж.

Думаю, что на саквояж он не обратил внимания, потому что вообще мало обращал внимания на вещи вокруг, если они не были ему в этот момент нужны, и, вполне возможно, он просто отодвинул бы его, ни о чем не догадавшись. Но он поднял саквояж, и я решила — ошибочно, в чем я совершенно уверена, — что меня разоблачили. Я бросилась в атаку.

— Да, все верно. Это саквояж. Да, я собиралась бежать! — выпалила я в безотчетном порыве какой-то дикой радости, возраставшей по мере того, как вытягивалось его лицо. — Да, я шла к пароходу и села бы на него, если б не этот ваш Рору: из-за него только я и вернулась! И теперь… О, я умру!

Я замолчала запыхавшись, сама не до конца понимая смысл сказанного.

— Мэнти… — забормотал Хэмиш Бонд, и беззащитность его лица внезапно пробудила во мне ярость — холодную и расчетливую.

— Лучше бы, — сказала я совершенно холодно и спокойно, мне попасть в любой другой дом. Только не в ваш. Понимаете? — Я глядела ему прямо в глаза, и с губ моих рвался невольный крик. — Зачем только вы привезли меня сюда! — воскликнула я.

Какое бы смятение и огорчение и отражались еще секунду назад на лице Хэмиша Бонда, внезапно они исчезли. Лицо словно опустело, как от удара, потеряв всякое выражение. Потом он моргнул раз, другой, медленно, словно приходя в себя. Я увидела, как кончиком языка он смочил пересохшие губы, словно готовился что-то сказать. Но он молчал.

Наконец он выговорил:

— Зачем… — Он медленно повторил мой вопрос: зачем я это сделал? — И еле заметно мотнул головой, будто отгоняя назойливых насекомых. — Не знаю, Мэнти.

— Не называйте меня Мэнти, — отрезала я.

Он не обратил внимания. Отступив от кровати, он вышел в круг света, падавшего от настольной лампы, отмечая концом своей трости каждый шаг по голому, неприкрытому ковром полу. Опершись на трость, он обернулся ко мне и посмотрел на меня тяжелым, пристальным взглядом:

— Вот живет человек долго, и все равно есть что-то, чего знать ему не дано…

Он не докончил фразы. Стоял на границе светового круга, и пламя свечи, отражаясь, теплилось в его глазах.

Он тряхнул головой, потом еще раз. И заговорил своим обычным сильным и звучным голосом:

— Послушай, — сказал он, — ты не обязана оставаться здесь, если не хочешь. Я отошлю тебя отсюда.

— Да, — сардонически усмехнулась я. — То есть продадите меня. Надеюсь, что вам удастся вернуть ваши две тысячи.

Движением трости он не дал мне договорить и сказал:

— Завтра отправляется пароход в Цинциннати — «Золотое руно». Ты поплывешь на нем. У меня деловой партнер в Цинциннати. Он позаботится о тебе. Устроит так, что…

Он осекся, после чего сказал:

— Сейчас незачем это обсуждать. Все будет сделано как надо. — И указав тростью на саквояж, стоявший там, где он его бросил, проговорил с кривой ухмылкой: — И полагаю, вещей тебе следует взять побольше.

С этими словами он вышел и направился в холл.

Так вот как, оказывается, суждено этому кончиться, подумала я, и единственным моим чувством была усталая апатия. Вот как это будет — пароход, и вода за бортом весь день плавно движется, неся тебя куда-то, упругая, как масло, а ты лежишь на койке и ночь напролет слушаешь стук и грохот двигателей, а в конце какого-то определенного отрезка времени тебя ждет свобода.

Ветер прекратился, и перед тем как мне лечь, наступило затишье; внезапность этого затишья была осязаемой, заполняющей пространство ночи, и в тишине этой я уснула.

Свечу под стеклянным колпаком я не погасила — лень было вставать и задувать ее.

Не знаю, что разбудило меня. Возможно, первая атака ветра на дом. Как бы там ни было, я вдруг проснулась, очутившись в эпицентре бешеного и первобытного тропического урагана. Я мгновенно утратила всякое представление о времени, месте и о себе самой. В это первое мгновение свеча все еще горела, хотя даже и под колпаком пламя дергалось и тряслось в тошнотворной пляске света и тени. А затем подсвечник вместе со стеклянным колпаком и свечой грохнулись об стену, и с первым глотком тьмы я наконец уразумела, кто я и где нахожусь.

Поодаль с грохотом обрушилось что-то большое, кажется, труба. Донесся крик — кричала женщина. На мой балкон, с шумом, как птичья стая, посыпалась черепица, хотя в этот момент я и не поняла, что это было, — казалось, кто-то бьет посуду. Ветер без устали выл, как сотня бродячих котов. Молнии ощупывали город и меня вместе с ним острыми зазубринами своих щупалец, хватали и вовлекали меня в общий хаос, словно чья-то рука рылась в ворохе соломы.

Внезапный порыв ветра окатил меня дождем.

Вскочив, я попыталась закрыть створку окна. Я боролась с ветром, сбивавшим меня с ног, сдиравшим рубашку. Всей своей тяжестью я налегла на оконную раму. Тут вылетело верхнее стекло, и осколки разлетелись по всей комнате. Наверное, я закричала, но крик мой, как я уверена, не был слышен, потому что в этот же момент молния ударила в трубу дома напротив, я увидела зигзаг вспышки, и все тело мое потряс громовой раскат. Дрожащая от холодного ужаса, я очутилась на полу, и дождь стал хлестать по мне.

Следующее, что я почувствовала, были руки — они тащили меня прочь от окна под защиту стены, поднимали меня, и, открыв глаза, я при вспышке молнии увидела лицо, склонившееся надо мной, лицо Хэмиша Бонда, облепленное мокрыми волосами, лицо, по которому стекали дождевые струи, отражавшие блеск молний; рот его что-то говорил, но шум бури заглушал звуки. Потом наступила темнота — или я просто закрыла глаза? — и время повернуло вспять: настоящее исчезло, я очутилась в прошлом, была гроза, и я в темноте одна, бегу спасать Бу-Бьюлу, бедняжку Бу-Бьюлу, мою куклу, сделанную для меня старым Шэдди, и я смертельно боюсь грома и вцепляюсь в тонкую мокрую ткань — рубашку Хэмиша Бонда, прилипшую к его груди, прижимаюсь к нему, дрожа в его руках, и, крепко зажмурившись, утыкаюсь лицом в его плечо, шею, и шум бури стихает.

И вдруг все исчезает кроме тишины, а в ней чей-то голос на улице, и голос этот в наступившей тишине кажется нежным и серебристым, словно промытым дождем, а потом опять тишина, и в ней я слышу тихий хрипловатый звук — дыхание Хэмиша Бонда.

Он прислонялся к стене, пока бушевала буря, а теперь резко выпрямился, оторвал плечо от стены. Держа меня, он не мог держать трость, и я почувствовала, как он с трудом выбросил вперед негнущуюся правую ногу, и от этого усилия я покачнулась в его руках. Он шел хромая, но шел, и в голове моей рассеянно мелькало: так он, оказывается, хорошо ходит! Мысль эта гнездилась как нацарапанная на клочке бумаги и брошенная в темный чулан записка.

Три натужных шага — и он у кровати и кладет меня на нее. Глаза мои все еще были закрыты, но я догадалась, что он отстранился, отступил от постели.

Мгновение не раздавалось ни звука. Потом послышался шорох, другой, что-то тихо упало, плюхнулось на пол. И я поняла, что означает этот второй звук, это тихое плюх — это упала на пол мокрая одежда.

Я почувствовала, как тяжело осела кровать, когда о край ее оперлось здоровое колено, голос произнес: «О Мэнти!», и звук его больше напоминал глухой стон, исторгнутый из самой глубины души, чем человеческую речь.

А потом ко мне приблизилась рука; она легла мне на бедро, сжала его мягкую округлость.

Даже теперь я помню, какой шершавой была эта рука, когда подушечка большого пальца мягко и нежно впечаталась в мое тело. Кожа руки была шершавая, как наждак.

Глава шестая

Ты живешь во времени, в том коротком отрезке его, который принадлежит тебе, но отрезок этот не только твоя собственная жизнь, но и завершение, итог жизней, протекающих одновременно с твоей. Иными словами, это история, а ты — воплощение этой истории, и ты не столько проживаешь свою жизнь, сколько жизнь, можно сказать, проживает тебя, ибо ты есть то, что делает из тебя История.

Слыша это много раз, зная это доподлинно, мы все-таки стараемся разобраться, понять наше прошлое, то, что прожили или что прожило нас, и вопросы теснятся, требуя ответа, неотступные, как жмущиеся к коленкам дети, выпрашивающие конфетку. Нет, вернее будет другое сравнение: дети, жмущиеся к коленям и требующие сказку на ночь, и если ты выберешь хорошую сказку, они, то есть вопросы, угомонятся и уснут, и ты тоже сможешь отдохнуть.

Ты чувствуешь: стоит только ответить на вопросы — и вот она, свобода.

Что я пытаюсь постигнуть, так это откуда нам известна связь, что существует между путаной твоей отдельностью и историей, что проживается тобой.

Вымокшая в грозу до нитки девушка и перепуганный до смерти одинокий ребенок сливаются воедино в коротком, как миг, отрезке времени, девушку кладет на постель пожилой мужчина, который бормочет ее имя голосом, похожим на стон, и нежно и яростно делает с ней это, а она кричит и плачет. Я чуть было не повторила сейчас то слово, которое говорил мне в Кентукки старый мистер Мармадьюк, предсказывая мою судьбу. Мне захотелось повторить это слово в приступе негодующего презрения к пожилому мужчине и этой девушке, совокупившимся на этой постели, но что-то остановило меня, наверное, потому, что презрение мое было все-таки мимолетным.

Так вот, девушку положили на постель, но как, каким образом случившееся с ней связано с поздними дебатами неких банкиров в ту же ночь в Нью-Йорке, споривших в едких клубах сигарного дыма, споривших запальчиво, сверкая глазами, попивая французский коньяк, или с ночными кошмарами и смертным потом некоего политика в Вашингтоне, или с суровой каменной челюстью старика, сидящего при свече в фермерском доме в Мэриленде, неподалеку от Харперс-Ферри — он отрывает глаза от Священного писания, и гордые губы его шевелятся в молитве о том, чтобы вновь возникло перед его мысленным взором кровавое видение — оправдание всех и вся?

О, кто же есть жертва и кто ее палач?

И рука Хэмиша Бонда ложится на мое бедро, и по животу расползаются щекочущие мурашки от прикосновения шершавого, как наждак, большого пальца. Мускулы бедра расслабляются, тают, и это такая же часть Истории, как предсмертный вопль солдата на бруствере окопа или за колючей проволокой ограждений.

Проснувшись, я в первую секунду не поняла, где я, что произошло и почему к телу моему привалилось что-то незнакомое. И тут же во мне шевельнулась память, и в душе мгновенно вспыхнул ужас, пробудилось оскорбленное сознание поруганности, словно по прошествии часов во мне отозвался слабый, но неминуемо точный отголосок чувств, которые я должна была испытать с самого начала.

И в мгновенном этом ужасе я высвободилась и, встав возле кровати, быстрым рассеянным взглядом окинула комнату, разбитое окно, куда врывались утренние лучи, кучку сброшенной одежды Хэмиша Бонда, от которой на полу растекалась лужица, и большое его тело на кровати.

Он все еще спал. Он лежал на боку лицом ко мне, отвернувшись от окна; большая голова, словно с усилием, вдавлена в подушку, голая правая рука, из-под которой я выбралась, тяжело свешивалась с постели. Простыня сбилась, обнажив ногу, и я видела ее от пятки и выше колена. Я глядела на эту крупную волосатую голую ногу с затухавшим теперь ужасом и различила на ней шрам.

Шрам был рваный, глубокий, с синеватым отливом, и шел он от бедра к колену, опоясывая коленную чашечку.

Как завороженная не отрывала я глаз от этого шрама. Ужас прошел, и чувство, с которым я разглядывала его, было непонятным, я не знала, что это было за чувство. Единственное, что я знала, это то, что, вдруг наклонившись, я поцеловала этот шрам и сразу сердце мое затопила волна нежности. То есть, насколько помнится мне, не нежность заставила меня наклониться и поцеловать след от раны. Нежность явилась потом, когда я это сделала. Но что заставило меня это сделать?

Я опять легла на самый краешек постели, легла отвернувшись от грузного тела, легла бесшумно и, лежа там, все пыталась решить, как изменилась теперь вся наша жизнь, которая странным образом ничуть не изменилась — не изменилась, если не поворачиваться или сомкнуть веки, сомкнуть разум. И пока я билась над разгадкой, я уснула.

Когда я проснулась, Хэмиша Бонда рядом не было.

Он вернулся ближе к полудню, поднялся ко мне и поздоровался самым церемонным образом. Не знаю, право, какого приветствия я ждала, когда, помнится, вскочив, слушала его приближающиеся шаги, дрожа и колеблясь в смутной неопределенности, готовясь к тому, чтобы первое сказанное им слово, первое мимолетное выражение глаз уничтожило эту неопределенность, обозначив меня и мое место.

Но глаза его ничего не выражали, а на лице, если что и было, так только каменная печать отдаленности, вовсе не похожей на то выражение, что я привыкла видеть на нем в предшествовавшие месяцы. Еще раз повторив свое церемонное приветствие, он сказал:

— Я велел Мишель собрать твои вещи. «Золотое руно» отходит в три…

Он говорил, а я не верила. Конечно, он обещал мне свободу, это правда, но произошедшее, как мне казалось, если мне вообще что-то казалось, меняло все дело. А если я теперь свободна, то это и подавно меняет… что меняет, в какую сторону, сказать я не могла.

А он продолжал говорить:

— …в Цинциннати дней через пять. Я все устроил и…

Взяв себя в руки, я сказала, что очень благодарна ему.

В назначенный час я поднялась по трапу «Золотого руна», влившись в общее радостное оживление. Но я была не одна. Рядом шагал Хэмиш Бонд. Как он объяснил мне, он доедет со мной до Пуант-дю-Лу.

Путь до Пуант-дю-Лу был недолгим, а сколько именно — час, два или три — я не знала. Мы стояли рядом на верхней палубе, облокотившись о перила, в стороне от суетившихся пассажиров, и глядели, как уплывает город — огромное здание хлопкоочистительной фабрики, шпиль и золотой крест собора; потом потянулся западный берег — пристань, набережная, вторая пристань, перелески, рощи, луга, одинокая хижина среди полей или дом побольше в окружении зелени на взгорке, а за всем этим закатное солнце, обводящее сзади контуры предметов, делающее их плоскими, двухмерными.

Вода в реке спала, и маслянистая невозмутимая гладь ослепительно сверкала, а длинный, неустанно колышущийся след, надвое рассекающий воду, как указательным пальцем, обозначил границу отмели.

Мы плыли в молчании. Время от времени я украдкой бросала взгляд на Хэмиша Бонда. Лицо его ничего мне не говорило. Оно и сейчас передо мной, это лицо, каким я его видела тогда — квадратная челюсть, короткий широкий нос между тяжелых скул, пристальный взгляд глаз навыкате, устремленный поверх простора реки куда-то вдаль.

Ближе к вечеру послышалось звяканье колокола. Судно, оставив фарватер, стало прижиматься к берегу. Впереди на лесистом берегу я увидела нечто вроде причала. По всей видимости, пароход направлялся к нему. Раздался рев сирены, возмутивший все вокруг, и в этот момент общей ошеломленности Хэмиш Бонд повернулся ко мне, собираясь что-то сказать.

Как только тишина была восстановлена, он выговорил:

— Ну вот…

Я не отвечала.

Опять послышались звонки и гудки, пароход вспенил воду, разворачиваясь нашим бортом к берегу.

— Капитан Симмонс полностью в курсе дела, — говорил Хэмиш Бонд. — Он позаботится о тебе.

За спиной Хэмиша Бонда возник цветной мальчишка с его вещами. Застыв, он ждал. С грохотом спустили сходни. Хэмиш Бонд подошел к трапу, ведшему на нижнюю палубу. Я шла рядом. Он остановился, сунул руку во внутренний нагрудный карман. Извлек оттуда большой увесистый конверт из оберточной бумаги.

— Здесь, — сказал он, — все, что тебе понадобится. Все документы, деньги. А в Цинциннати тебе поможет мистер Картен.

Он сунул мне в руки конверт. Я взяла. Он спустился на первую ступеньку — первую на его пути прочь от меня, — потом обернулся. Очень церемонно, повергнув меня в абсолютное оцепенение, он взял мою руку и поцеловал ее.

— Прощай, — сказал он. — Прощай, Крошка Мэнти.

И уронив мою руку, повернулся и ступил на следующую ступеньку. Мимо по трапу шли люди.

Внезапно он вновь метнулся ко мне.

— Послушай, — сказал он сдавленным и скрипучим голосом — так скрипит гравий под башмаком. Не знаю, что отразилось на обращенном ко мне лице — страдание или ярость. — Послушай, — проскрипел он, — забудь все. Забудь все, что было. Забудь меня!

И с удивительным проворством он спустился вниз по трапу — одна рука на перилах, другая сжимает постукивающую трость.

Я застыла, сжимая конверт, пока вдруг не поняла, что он ушел, скрылся из глаз, что он уже где-то внизу и удаляется.

Все дальнейшее произошло помимо меня. По крайней мере осознанного решения я не принимала и сама удивилась тому, что сделала. С конвертом в руках я устремилась вниз по трапу. Хэмиша Бонда я нагнала у самого края сходней.

Стоя там, он глядел на меня. На лице его было не то чтобы удивление или недоверие, а какая-то задумчивая отстраненность, словно он глядел на меня откуда-то издали. И на какой-то момент я почувствовала, что теряюсь в этой дали, но тут же поняла, что улыбаюсь Хэмишу Бонду, улыбаюсь смущенно, трепетно и жалобно.

Он все еще глядел на меня словно издали, и вдруг лицо его странно просияло, и перемена эта вновь напомнила мне, как я уже говорила, луч солнца, пробившийся сквозь тучи над скалистым утесом.

— Ну, Мэнти, — сказал он, осклабившись, — будь я проклят, ей-богу!

Он обернулся к цветному мальчишке, тащившему за ним его дорожную сумку.

— Парень, — распорядился он, — принеси-ка сюда вещи из седьмой каюты.

Мальчишка, бросив сумку, рванулся с места.

— Ноги в руки, парень! — крикнул ему вслед Хэмиш Бонд.

Мы следили, как плавно движется на север пароход, уже в молчаливом отдалении, под ровным двойным плюмажем дыма, судно шло в падавшей от лесистого берега тени, потому что солнце почти закатилось, но ровный дым тянулся высоко, туда, где небо было еще светлым.

Кругом было безлюдье, а мы стояли на потрескавшейся от жары засохшей глине старой проселочной дороги, и ненужный теперь багаж стоял возле наших ног. За причалом темнел лес. В чаще кричала какая-то птица, кричала с жалобной настойчивостью, смягченной расстоянием.

Я придвинулась к Хэмишу Бонду. Хотелось взять его под руку. Мне стало вдруг так одиноко, но я лишь сказала:

— Что это за птица?

Повернувшись в сторону леса, он усердно вслушивался.

— Не знаю, — ответил он. Потом внимательно посмотрел мне в глаза: — Бедная Крошка Мэнти, — сказал он, беря меня за руку.

И спустя минуту, все еще пристально вглядываясь в меня, добавил:

— Мы такие, какие мы есть, Мэнти. Ничего не попишешь.

Мы постояли еще немного, потом он сказал:

— Они скоро будут. Когда заранее ничего не сговорено, они слышат, как сигналит прибывающий пароход и знают, что это я.

И тут над причалом тишину прорезал пронзительный крик. На дороге показался мальчишка-негритенок; он плясал какой-то невиданный дикий танец, отбивая пятками чечетку, размахивая, как крыльями, руками. Маленькая фигурка на фоне розового неба.

Мы двинулись по дороге и наконец увидели их всех.

Там было человек восемьдесят-девяносто негров самого разного возраста и оттенка кожи. При виде нас они затопали, закричали, захлопали в ладоши. Они кричали: «Маса, маса, с приездом!» Со всех сторон они обступили легкую тележку, в которую были впряжены два мула; дуги повозки были разукрашены цветами и пестрыми лоскутьями, а под всеми этими гирляндами, как трон, красовалось кресло со сломанной спинкой.

Вынырнувший откуда-то старый негр обменялся с Хэмишем Бондом рукопожатием, видимо на правах старшего; косясь на меня, он подчеркнуто делал вид, что я ему неинтересна, хотя любопытство его было очевидно. Зато все прочие не сводили с меня глаз.

Хэмиш Бонд оглядел собравшихся медленным взглядом, потом перевел взгляд на меня.

— Это, — он махнул рукой в мою сторону, — мисс Мэнти. Она будет жить здесь. Она добрая и будет к вам добра.

В гуле голосов среди топота, криков восторга и рукоплесканий можно было различить слова:

— Добрая… верно, добрая… будет добра… с приездом!

Нас на руках подняли в тележку. Хэмиш Бонд уступил мне кресло под гирляндами, а сам встал за мной, держась за спинку кресла. Наши вещи кинули в тележку, и мы тронулись. Возницы не было. Просто одного из мулов вел под уздцы старик негр.

Мы покатили по старой тряской подгнившей гати, а цветы и яркие тряпочки закачались у нас над головой. Несмотря на вторую половину лета, в придорожных канавах все еще стояла вода, питавшая корни кипарисов, и перекрученные причудливые эти корни торчали из земли на высоту человеческого роста, а стволы поднимались в небо, огромные, поросшие мхом, старым и темным, словно сгустившаяся осязаемая тьма. Кресло подскакивало, а участники процессии плясали, хлопали в ладоши и топотали вокруг нашей триумфальной колесницы и пели:

Маса, маса, приезжай,

Мне монеток накидай,

Если денег подкоплю,

Я конфеток накуплю,

Буду петь и танцевать

И о горе забывать.

Маса, маса, ты добряк,

Привези мне четвертак.

Что-то вроде этого. Старик негр импровизировал слова и громким голосом выкликал их, а хор подхватывал — и все это в нашу честь и для нашего удовольствия.

Потом из-под темной древесной сени мы выехали на простор полей, где в бескрайнем небе догорал последний свет. Колеса мягко покатили по жирной грязи дороги, по обеим сторонам которой потянулись хлопковые плантации. Коробочки хлопка приоткрылись, и виднелось снежно-белое их нутро, сверкавшее в сумеречном свете. Впереди на равнине возвышался невысокий холм, поросший кудрявыми деревьями. Среди виргинских дубов я различила дом, показавшийся мне очень большим.

Но он вовсе не был большим, и уж во всяком случае ничего особенно завидного я в нем не усмотрела. В Данвилле, да и в Кентукки у многих дома были не хуже. Он даже не был двухэтажным — простой деревянный дом с верандой, на высоком кирпичном цоколе. Впрочем, с тыла, как выяснилось потом, он все-таки оказался двухэтажным, так как в кирпичной цокольной его части располагалась зимняя кухня со столовой и кладовками. Деревянная часть дома не была даже покрашена.

Толпа подвезла нас к высокому крыльцу, и даже в темноте я увидела, что под дубами травы нет и площадка перед домом совершенно голая, будто вытоптанная.

Из тележки на землю опустили сначала Хэмиша Бонда, затем меня вместе с креслом и вещами.

После ужина — а на ужин подали рис и суп, и холодную жилистую оленину, и парное молоко в кружках, но сервировано все это было на столе розового дерева истинно королевского вида, казавшемся здесь нелепым, ибо вся прочая мебель была, видно, сработана местными умельцами, грубо сколочена с помощью гвоздей и молотка, отчего выглядела несколько кривоватой, — мы сидели на веранде между двумя курильнями от москитов и любовались тихим вечером. До нас долетали отголоски продолжавшегося веселья, еще днем слегка подпитанного ромом.

Я сказала:

— Когда вы приезжаете домой, то есть сюда…

— Нет-нет, домой, — возразил он, — мой настоящий дом здесь.

— Я хочу сказать, — продолжала я, — они всегда так? Встречают цветами, песнями и плясками?

— Знаешь, — сказал он, — негры всегда любят масу, на каждой плантации это так. Основной враг их — надсмотрщик, масу ждут, чтобы он приехал и все уладил. Собственно, и происходит нечто подобное, если хозяин плантации — человек с головой, вот для негров никого и нет лучше хозяина.

— А вы держите здесь надсмотрщика?

— Можно считать, не держу.

— Значит, они радуются вам бескорыстно?

— Да, они всегда устраивают праздник, если я долго не приезжал и если работа позволяет. А сейчас мертвый сезон — кукурузу собрали, а хлопок только-только начинают снимать. А потом, они рады всякому поводу повеселиться.

И посидев еще минуту в темноте, он поднялся с кресла, поднялся тяжело и шумно, словно зверь, продирающийся сквозь заросли. Сделав шаг-другой, он постучал тростью по полу веранды.

— Холм под этим домом насыпали индейцы. В незапамятные времена. Они и сейчас там лежат, там, под землей.

Он сделал еще шаг и еще раз стукнул по полу тростью.

— Да, а теперь у нас ниг…

Он осекся, но я знала, что он чуть было не сказал ниггеры, и знала, почему он осекся, запнувшись на этом слове. Я хладнокровно выговорила за него:

— …— ниггеры…

После секундной паузы он повторил:

— Да, ниггеры, теперь у нас ниггеры попирают ногами индейцев. А я… — он опять запнулся. — Ну а я попираю ногами ниггеров.

Издалека доносилось бурное веселье, и мне вспомнилось, как плясали негры вокруг тележки, как с песнями шли они по лесной дороге, по полю, а я сидела под раскачивающимися цветочными гирляндами и пестрым тряпьем.

Пуант-дю-Лу была меньшей из двух плантаций Хэмиша Бонда в верховьях. Другая же, находившаяся севернее, в нескольких холмистых милях от нее, носила странное название Проклятая и насчитывала две с лишним тысячи акров, частью пустовавших, и трудилось на ней двести пятьдесят рабов. Когда Хэмиш Бонд купил Проклятую, там был большой красивый дом, но жить в нем он не стал, а позднее тот сгорел, и единственным обиталищем в Проклятой был дом надсмотрщика.

Хэмиш Бонд ездил в Проклятую, лишь чтобы приглядывать за работами. Место это он презрительно именовал хлопковой дырой и хлопковым бивуаком. К Пуант-дю-Лу же, напротив, он питал привязанность, мне не совсем понятную, но, видимо, объяснявшуюся простотой и уединенностью тамошней жизни. Дом — так называл он поместье.

Во время наездов туда он, разумеется, вникал во все мелочи, разъезжая по округе в легкой двуколке и хозяйским глазом следя за всем, что там происходило — лесоповалом, уборкой и очисткой хлопка, сбором кукурузы, кузнечными работами, рытьем канав, осушением болот, прокладыванием дорог и устройством гатей в вечной борьбе с трясинами и топями. Часто я отправлялась с ним и слушала его долгие рассуждения обо всем, что его заботило, похожие на разговор с самим собой. Оправдываясь, он так и говорил, что болтает сам с собой и что это привычка, возникшая в одиноких морских странствиях. Когда вокруг ни души, пояснял он, а однажды сказал даже, как необходимо в море слышать собственную речь, чтобы увериться, что ты еще существуешь, а не утекаешь вместе с водой.

Он все говорил, а я все слушала, иногда задавая вопросы, и обрадовалась, когда Хэмиш как-то раз сказал: «Черт меня возьми, Мэнти, если из тебя не выйдет со временем преотличный фермер, не мне чета!» И со смехом пояснил, что фермер он никудышный — так уж получилось, что он стал им, вообще же он моряк, только дай повод ему поговорить о Южно-Китайском море, о Макао, о Занзибаре или о сотнях прочих мест, где он побывал.

Мы разъезжали в двуколке под палящим жестоким солнцем, и он обливался потом в своем черном сюртуке, и искалеченная, негнувшаяся в колене нога его была чуть отставлена. Я же сидела рядом с ним, аккуратно сдвинув ноги в лаковых башмачках, уперев их в передок двуколки; на мне канифасовое платье, в руках изящный зонтик, и взгляд мой устремлен вдаль, где за бескрайними, белыми, как снег, полями хлопчатника и солнечным сиянием протянулась темная полоска леса. И я вслушиваюсь в странные заморские названия мест, где плавал Хэмиш Бонд.

Эта картина чаще всего живо и отчетливо является мне в воспоминаниях, завершая и символизируя то время. А другая картина — это я на веранде, затихла под его рукой, обвивающей мои плечи. И еще картина — вечер, больница, горит свеча, и я склоняюсь над одной из коек и лежащим на ней человеком, Хэмиш Бонд, отступив в тень, ждет, а Рору тоже склоняется над койкой и говорит: «Надо резать — ничего не поделаешь», и расширенные в ужасном испуге обращенные ко мне глаза, этот взгляд снизу вверх, белки глаз, вытаращенных на черном лице.

А потом после одуряющей порции опиумной настойки и рома человека привязали ремнями к столу, наложили жгут, и Рору отхватил покалеченную гангренозную руку, отрезал ножом, отпилил пилой выше локтя, прижег раскаленной кочергой и, сделав это, отошел от стола и сейчас маячит в неясном свете свечи, и пот блестит на черном, как вороненая сталь, лице; кровь стекает по белой блузе, в руках у него эта ужасная кочерга с деревянной ручкой, и огненный кончик ее постепенно гаснет. Свет дрожит и мерцает, а Рору смотрит на человека на койке, и похож он на воина с мечом в минуту передышки в кровавой сече или на поглощенного своим делом фанатика-инквизитора перед его триумфом.

Но ни воином, ни инквизитором он не был, а просто делал необходимое — ведь от гангрены пощады не жди.

Я стояла рядом с Хэмишем Бондом, сжимая его локоть, как ребенок трясясь от страха, но он похлопал меня по руке, и я выдержала, из гордости сумев преодолеть страх. Когда все было окончено, мы вышли, оставив больного лежащим без чувств, и постояли немного, пока Хэмиш Бонд закуривал сигару. Он молча сделал несколько затяжек, медленно выпуская дым. Потом сказал:

— Что ж, тысячи долларов как не бывало.

А я подумала: а за меня он заплатил две тысячи. И рука моя, опиравшаяся на его руку, должно быть, дрогнула от неожиданности. Повернувшись ко мне, он словно вглядывался в темноте в мое лицо, освещаемое только кончиком сигары.

— Можно ведь посмотреть и с этой стороны, — хмуро сказал он.

На операции я присутствовала, потому что воспринимала больницу как свое дело и свою обязанность, может быть, запомнив сказанное про меня неграм при встрече: «Она будет добра к вам».

Больница представляла собой длинный деревянный барак, выстроенный на пригорке, чтобы было прохладнее, с четырьмя помещениями: мужская палата, детская, женская и отдельно для рожениц. Две расторопные пожилые кумушки, хранительницы местных знахарских знаний, набожные и хитроватые болтуньи, в случае нужды привлекались в качестве сиделок, но до меня главным целителем, теоретиком и практиком врачевания был Рору.

Говорю это без всякой иронии, потому что иронизировать мне стоило бы только над собой — над неумелостью своей и робостью. Что же касается Рору, то все, что знали кумушки, знал и он, но умел отделять зерна от плевел. Так, он знал, что настойка на ольховой коре затягивает раны, листья лаконоса снимают боль, если получил удар по яйцам, а отвар бессмертника хорош от растяжений. Но помимо всех его корешков и настоек, владел он и ключом от аптечки с привезенными из Нового Орлеана лекарствами, а также толстой книгой в красном переплете «Медицинский справочник плантатора». Книга эта была для него как молитвенник.

Однажды я поинтересовалась у Хэмиша Бонда, каким образом Рору выучился грамоте. Тот ответил, что сам обучил его. Я спросила, не есть ли это нарушение закона, как объясняли нам в Оберлине.

— Плевать я хотел на закон, — заявил Хэмиш Бонд. — Законом там было мое слово.

— Где это «там»? — удивилась я.

Задержав на мне хмурый взгляд, он коротко ответил:

— На моем корабле.

Но Рору был не только опытным лекарем. По существу, он управлял Пуант-дю-Лу. В Проклятой жил и настоящий управляющий, белый, но даже во время длительных отлучек Хэмиша Бонда, когда хозяин оставался в Новом Орлеане, управляющий предпочитал и носа не казать в Пуант-дю-Лу, не вторгаясь, таким образом, во владения Рору. Я думаю, что наличие номинального управляющего было попросту уступкой местным обычаям, общепринятым мнениям и предрассудкам.

«Вольные негры старика Бонда» — характеристика эта, в первую очередь, относилась к неграм в Пуант-дю-Лу, которые, можно сказать, вольны были распоряжаться собой и своей жизнью. Конечно, жизнь их определялась необходимостью выращивать хлопок и зерно, но помимо железной этой необходимости их жизнь принадлежала им самим, им и Рору: Рору возглавлял «совет старейшин», но совет этот перед тем, как принять решение, созывал людей на общий сход и выслушивал мнения всех. Что же до наказаний, то суд вершил тот же совет, опять же привлекая всех к дознанию и вынесению приговора, который и оглашался под восклицания, сетования и шепотки собравшихся, образовывавших нечто вроде античного хора.

И суд этот был гуманным. Висевшая на двери амбара на устрашение всем плетка ссохлась на своих ремнях без употребления. А самым страшным наказанием, помимо урезания порции мяса или запрещения участвовать в субботнем танцевальном празднике, было «тыканье пальцем», своеобразная система остракизма, когда с провинившимся разговаривают только в случае необходимости, а при встрече вместо приветствия лишь молча смотрят, тыча в него пальцем.

Я видела однажды, как крепкий и сильный негр, ловкий охотник и удачливый рыболов, человек выносливый и привыкший к одиночеству, упал как подкошенный на колени перед наставленным на него пальцем, словно палец этот был только что разрядившимся пистолетом, упал с жалобным воплем: «Ну я же люблю вас всех, ужасно люблю, за что же вы так набросились на меня!»

Иногда подвергшийся подобному остракизму преступник ударялся в бега, однако всегда возвращался. Думаю, потому, что в самом наказании этом заключалась надежда, надежда быть прощенным, обещание того момента, когда на глазах у всех сородичей при свете праздничных факелов старейшина склонится к преступнику и поднимет его с колен под рукоплескания, радостный топот, пение и крики восторга, от которых содрогнется земля.

Я была свидетельницей подобных сцен, и когда в первый раз увидела такое, на глаза мои навернулись слезы — так странно заразительны были и это отчаяние, и эта великодушная радость. Заплакав, я словно приобщилась к некой, не побоюсь этого слова, вечной истине. Стоя возле Хэмиша Бонда, я отворачивалась, прятала от него глаза, стесняясь своих слез. Но он все-таки заметил их, протянув ко мне руку, повернул мое лицо к себе и сказал, заглядывая в мокрые мои глаза:

— Наверное, каждый бы мечтал, — чтобы вот так подняли… — И добавил: — А если у меня это было, так подняла меня ты.

Мне неизвестно, ни сколько времени понадобилось ему пробиваться, чтобы стать преуспевающим плантатором, ни какие препятствия пришлось преодолевать на этом пути. До меня долетали только отголоски событий: слова, брошенные вскользь Мишель и им самим; самый внушительный отголосок услыхала я осенью того года, когда приехала в Пуант-дю-Лу, и отголоском этим явился визит мистера Джерибоума Бойда, владельца соседних земель, плантации к югу от Пуант-дю-Лу.

Он прискакал неожиданно, спешился, обменялся крепким рукопожатием, сопровождаемым похлопываньем по плечу, с Хэмишем Бондом, купаясь в лучах нескрываемой радости хозяина, получившего редкую возможность выказать гостеприимство, развалился в кресле на веранде со стаканом в руке и, задрав повыше ноги, беседовал с Хэмишем Бондом. Участия в этой беседе я, конечно, не принимала, а укрывалась от зноя в сумраке залы, где с шитьем в руках, открыв дверь на веранду, ожидала дуновения хоть малейшего ветерка.

— Ну, Хэмиш, — раздраженно сказал гость, — хорошенькое известие я для тебя припас!

Я услышала бумажное шуршанье и подняла глаза. Мне была видна лишь рука гостя, рука эта протягивала Хэмишу Бонду сложенную газету.

А голос продолжал:

— Да, сэр, в Харперс-Ферри заварушка… и эта канзасская сволочь… Джон Браун убит… в Виргинии волнения и …

Затем голос Хэмиша:

— Но в газете не говорится о волнениях. Ниггеры пока не поднялись.

И опять голос его собеседника с некоторой даже злостью:

— Не поднялись, и интересно, кто им помешал. Уж во всяком случае Джон Браун тут ни при чем, как и…

И Хэмиш Бонд очень спокойно:

— Как и я, хочешь ты сказать.

И гость:

— Слушай, не глупи! Не будь таким легкомысленным! Я и сам проявлял легкомыслие. Спроси кого хочешь — и каждый скажет, что я самый легкомысленный из здешних хозяев.

Хэмиш:

— Верно. Знаю.

Гость:

— Ну и я знаю. И собираюсь перемениться, бросить это чертово легкомыслие. Пора, пора перемениться и тебе, и мне.

Хэмиш:

— Уже пять лет, как у меня здесь никого не порют. И три года, как в Проклятой не порют. И побегов у меня нет ни одного за пять лет. Я плачу по кипе хлопка с каждого акра и еще кормлю.

Гость:

— Куда это ты, черт побери, целишь, а, Хэмиш? Собираешься собственными руками освободить всех негров в Луизиане?

Поднявшись, Хэмиш раза два стукнул об пол своей тростью.

— Послушай, — сказал он, — никуда я не целю. Кто может знать, что будет лет через двадцать? Или через год? Никто этого не знает. А я… Просто я не слишком натягиваю вожжи. Это единственное, что можно сделать. Как и во всем. Не слишком натягивать вожжи.

— Вожжи… ишь ты… — послышался голос гостя. — Толкуешь о каких-то вожжах, словно и в помине нет всяких Джонов Браунов, словно мы, как пить дать, не стоим на пороге войны! Да скоро резня начнется такая — отсюда и до Канады! Небу жарко станет! Всю землю трупами завалим! Вот увидишь! Такое начнется…

Но дальше слушать я не стала. Воткнув иголку в свой лоскут, я поспешила вон. Не могла я больше этого слышать — о том, что происходит вокруг в мире, за пределами Пуант-дю-Лу, о рабах, которых порют плеткой, об истекающих кровью раненых Виргинии… Нет, не могла я этого выносить! И не могла понять собственного моего отчаяния.

Я выбежала по черной лестнице в ослепительность дня, остановилась, огляделась. Взгляд мой упал на больничный барак. Я облегченно поспешила туда, отослала старуху сиделку, велела ей отдохнуть, умыла лицо лежавшего в жару батрака. Перепеленала младенца. Потом села и стала отгонять мух от его находившейся в беспамятстве матери.

И вскоре мне стало лучше.

Редкие визиты соседей — мистера Бойда или кого-нибудь другого из местных плантаторов — всегда повергали меня в глубокое смятение. Стоило мне услышать эти голоса из внешнего мира — с веранды или из дальних комнат, — строго или раздраженно, сердито или сардонически обсуждавшие новости, как я обращалась в бегство, старалась найти себе занятие дома или в больнице, как это было во время первого визита мистера Бойда, или принималась читать.

Когда к нам впервые приехал Чарльз де Мариньи Приер-Дени, все было точно так же. Поскрипыванье кожаного седла, приветствие, радостью отозвавшееся в солнечном полуденном осеннем воздухе, я, сидящая в зале на своем обычном месте, поднимаю глаза, и вот он, нежданный-негаданный, изящная фигура в солнечных лучах.

— Тихо, как рассветная роса, — тем временем говорит он. — Mais c’est moi qui viens! Et doucement![29]

Он засмеялся, шагнул ко мне и сказал:

— Ах, Крошка Мэнти! — И поклонился шутливо, сделав вид, что хочет поцеловать мне руку. Потом выпрямился и окинул меня взглядом: — Ну, на пользу ли Крошке Мэнти деревня?

Покраснев, я пробормотала, что не знаю.

— Зато я знаю, — сказал он. — На пользу, и даже очень. Поправилась, округлилась чуть-чуть, совсем немножко округлилась. — Взгляд его обежал меня с ног до головы, на миг задержавшись на моей пополневшей груди. — А где старина Хэмиш? — поинтересовался он и, откинув голову, зычно прокричал приветствие.

Его нет дома, — сказала я. — Уехал по делам.

— Bon[30], — ответил он. — Мы можем и подождать. Вы и я. — Придвинул ко мне поближе старое кресло орехового дерева, уселся. — Мы поболтаем, — объявил он. — Расскажите мне о вашей жизни в деревне.

Я ответила, что рассказывать тут особенно нечего.

— Ну, должно же быть что-нибудь… — возразил он и, пощупав лоскут с моим рукоделием, добавил: — По крайней мере, в деревне есть время помечтать. Расскажите мне, Мэнти, о чем вы мечтаете?

Вопрос этот, как взведенный курок, заставил меня насторожиться. Резко поднявшись, я извинилась и сказала, что мне надо идти — дела.

Но он все вертел в пальцах краешек моего рукоделия и не давал мне уйти, поглядывая на меня уверенно и весело.

Я же глядела не на него. Я глядела, как мне кажется, внутрь себя, в сумрак собственной души, опасливо следя, не покажутся ли из этого сумрака на свет божий странные тени, пробужденные нехитрым вопросом: «О чем вы мечтаете?»

Внезапно прекратив тянуть у него лоскут и оставив его у Чарльза в руках, я сказала, что действительно должна идти, и убежала.

Но мало-помалу Приер-Дени, приезжавший часто и иногда надолго, перестал восприниматься мною как тревожный голос из внешнего мира. Он стал частью Пуант-дю-Лу, неотъемлемой, но вносящей в жизнь приятное разнообразие. Так, узнав, что я читаю старый потрепанный учебник ботаники, который обнаружила в доме, он привез мне из Нового Орлеана новый учебник — чудесную книгу с цветными рисунками — и стал вместе со мной ходить на болота собирать образцы для моего гербария. Он привез мне романы и стихи Гюго — последние он прекрасно декламировал сам, — и книги эти были куда интереснее завалявшихся в Пуант-дю-Лу старых романов, или руководств по кузнечному делу, или сборника речей Генри Клея, или старых номеров «Дебуа ревью». Он пересказывал мне сюжеты пьес, виденных в Париже и Новом Орлеане, и спрашивал, какого я мнения о персонажах.

Однажды — а происходило это, должно быть, весною 1860 года — Чарльз коротал вечер в нашем с Хэмишем обществе. Днем он катался верхом, тренируя лошадь в галопе и немыслимых прыжках, к вящей радости целого выводка негритят. Теперь же, вечером, он сказал:

— А вы, Мэнти, умеете ездить верхом?

Сама не знаю почему, но я затруднилась с ответом. И он сказал:

— Я видел, как днем вы наблюдали за мной.

Я смутилась, как ребенок, застигнутый на месте преступления — ведь следила я за ним из-за деревьев, думая, что он меня не видит.

— Я мог бы подучить вас, — сказал он, — и тогда мы бы ездили вместе.

И тут же мгновенной вспышкой передо мной возникла картина из детства: лужайка в Старвуде и я верхом на Жемчужине, и мне мучительно захотелось вновь прокатиться верхом, ощутить свободу, и собственную силу, и полное владение этой силой, которое чувствуется в каждом движении тела и даже пальцев. Вынырнув из воспоминаний, я чуть было не воскликнула: «Да, да! Мне очень хочется ездить верхом!» Но взгляд мой случайно упал на высунувшуюся из-под стола увечную ногу Хэмиша, ногу, которой уже никогда больше не почувствовать стремени. И я промолчала.

Однако Хэмиш невозмутимо заметил:

— Да, пусть и Мэнти поездит верхом. По крайней мере будет ей дело, развлечется.

Назавтра Чарльз уехал, и я решила, что на том все и кончится. Но через два месяца он вернулся, вернулся с седлом, изящным дамским седлом, амазонкой и красивыми сапожками для верховой езды. Он стащил мою домашнюю туфлю, пояснил он, чтобы узнать размер. Сейчас он достал туфлю из кармана и с серьезным видом извинился за причиненное неудобство.

И Хэмиш, свидетель этой сцены, повторил:

— Да, пусть поездит верхом. Все-таки не так скучно будет.

И начались мои уроки верховой езды. Я предоставила Чарльзу возможность учить меня с самого начала: как садиться в седло, как держать поводья, и серьезно слушала все его поучения, втайне предвкушая момент, когда ему придется воскликнуть: «Да вы все схватываете на лету, Мэнти!»

Но не только из хитрости и тщеславия не могла я признаться в том, что верховая езда мне не внове. Как было рассказать ему о Старвуде?

Ведь Старвуда больше не существовало, а если и существовал, то в воспоминаниях самых горестных, за редким исключением тех мгновенных, берущих в полон картин, вроде той, где верхом на Жемчужине я еду по лужайке. Невыносимо было вновь слышать голос отца, подбадривающего меня: «Молодец, молодец, Мэнти!», и тут же вспоминать о том, что он сделал, что из-за его долгов и кутежей меня продали. О, я так его ненавидела, разве можно было это рассказать! Ведь рассказать — значило бы признать, что он ни в грош меня не ставил, что я для него была ничто, вот и стала этим ничто!

А пока я наслаждалась и радовалась его удивлению и его похвалам. Мы ездили верхом на болота ради гербария и пускались вскачь вдоль дамбы ради азарта. Мы изъездили вдоль и поперек дорогу, что вела к поместью Бойда, дорогу заросшую, не шире лесной тропки. Иной раз к нам присоединялся и Хэмиш в своей двуколке, тогда мы ехали по бокам двуколки, как почетный эскорт, и Чарльз очень старался поддерживать с Хэмишем разговор, хотя мне чудилось в этой старательности нечто снисходительное.

А потом Хэмиш внезапно мог сказать:

— Ну, поезжайте одни, а у меня дела.

И мы пускались рысью.

Однажды, когда мы так уехали вперед, я оглянулась и увидела, что Хэмиш остановил двуколку на краю широкого хлопкового поля и закатные лучи льют на него свой свет. Чарльз тоже оглянулся вслед за мной.

— Pauvre vieux[31], — с улыбкой сказал он.

— Не смейте так говорить! — негодующе вскинулась я.

Он ничего не ответил, этот высокомерный улыбающийся красавец, владетель и даятель всех радостей земных, казалось, не подверженный ни плотским слабостям, ни превратностям фортуны. На какую-то долю секунды я почувствовала, что ненавижу его за эту улыбку.

Жизнь в Пуант-дю-Лу текла своим чередом, месяц за месяцем, неспешно, невозмутимо. Но удивительно, как под ровной гладью твоего существования может скрываться, копиться нечто, о чем ты не подозреваешь. Нечто копилось, назревало и в мире вокруг — все лето 1860 года и вплоть до февраля 1861 года, когда жизнь в Пуант-дю-Лу резко переменилась. В то лето мистер Линкольн начал свою борьбу за президентство. Не раз на моих глазах Хэмиш швырял газету, неловко, рывком поднимаясь с кресла, и начинал мерить комнату тяжелыми шагами, изжевывая сигару чуть ли не в крошку.

Потом мистер Линкольн, разумеется, выиграл гонку за президентство и штаты начали отпадать от Союза.

— Идиоты! Вот идиоты проклятые! — воскликнул Хэмиш, и лицо его становилось пунцовым от гнева, а мистер Бойд, незадолго перед тем выбранный делегатом в собрание штата Луизиана, говорил:

— Послушай, Хэмиш, ты ведь знаешь мои убеждения, знаешь, что я всегда был вигом и стоял за Союз. Знаешь, как я старался поправить дело.

— Все упирается в этих ниггеров проклятых! — вырвалось у Хэмиша. — Пропади они все пропадом!

— О, дело не только в ниггерах, — говорил мистер Бойд. — Янки твердо решили поставить нас на колени, чего бы это ни стоило. Они решили взять нас измором, но если идет война…

— Война, — это убийство, — возражал Хэмиш.

— …то и я должен выполнить свой долг.

— Хотел бы я знать, в чем он, этот долг, — говорил Хэмиш.

— Во всяком случае не в том, чтобы считать: мое дело — сторона. Да ты и не из таких, Хэмиш Бонд!

— Да не о том речь. Важно не это, — говорил Хэмиш.

Но что же важно, по крайней мере для него, Хэмиш так и не говорил в этих спорах и стычках, постоянно вспыхивавших то на веранде, то в гостиной у камина. И Луизиана проголосовала за выход из Союза, и под залпы двадцати пушек взвился флаг штата, и была образована Конфедерация, а Джефферсон Дэвис стал президентом. В Новом Орлеане пела Аделина Патти и один за другим следовали праздники и карнавалы, и шествия в честь таинственного бога Комуса на Марди-Гра[32], и скачки жокеев в Метери, а для меня все эти невиданные события оставались лишь газетными строчками, словами, сжимавшими сердце смущением, страхом и чувством вины.

Я боялась всего, что может разрушить мирное и сонное оцепенение Пуант-дю-Лу, и чувствовала себя виноватой в том, что позволяю страху затмить надежды на лучшее будущее несчастных чернокожих с плантаций, чьи хозяева не считали, что самый легкий и верный способ править — это доброта.

Но и страх и чувство вины были смутными, безотчетными, и я мучилась лишь непонятной тревогой, тисками сжимавшей виски и омрачавшей сердце печалью.

Чарльз говорил о том, что надо собирать кавалерийский отряд, и посмеивался, поглаживая усы и поправляя на боку невидимую саблю, и глаза его поблескивали и смеялись.

Он уехал на карнавал, неизвестно кем себя воображая, и вернулся через две недели.

Я проснулась среди ночи, разбуженная лаем собак. Хэмиш тоже сел в постели, прислушиваясь. Потом на верхушке виргинского дуба за окном я увидела какой-то яркий отсвет.

— Огни, — сказал Хэмиш Бонд, вылезая из постели и нащупывая одежду. Прежде чем я успела одеться, он уже спустился вниз.

Когда я вышла во двор, народ толпился возле конюшен. Оттуда доносились голоса, там горели факелы. Я поспешила к конюшням.

В неверном мигающем свете факелов я различила кучку людей, человек десять-двенадцать; немного поодаль стояли люди с факелами, и там же были Хэмиш и Чарльз.

Я остановилась за пределами освещенного круга, в месте, куда не достигал свет факелов.

Фигуры в центре были негры, белки их вытаращенных глаз поблескивали при свете факелов; крупные и сильные, эти люди боязливо корчились, неловко прижимаясь к земле, — полуголые, вместо панталон какие-то лохмотья, спины кое-как прикрыты обрывками мешковины, черные гладкие спины и плечи, лоснящиеся на свету; на левой ноге каждого, как мне помнится, на щиколотке, я заметила железное кольцо с продетой сквозь отверстие цепью. Некоторые из негров все еще тупо и машинально придерживали рукой свое звено цепи, как делали это на этапе. Похожим движением придерживает свой шлейф нарядная дама.

Потом до меня дошли слова Хэмиша:

— …и я не верю, что судно получило такую пробоину. Просто тебе вздумалось использовать меня в качестве перевалочного пункта! А я не желаю участвовать в этой твоей работорговле! Понимаешь? Не желаю!

С жестом священника, окропляющего паству святой водой и легкой улыбкой, Чарльз проговорил:

— Asperges me, Domine…[33]. Да, конечно, ты у нас святой, ты сподобился благодати, но послушай. — Он снова улыбнулся. — Бояться-то теперь тебе нечего, времена пошли другие. Законы янки отменены, а наши законы мы переменим.

— Да не в этом дело! — прервал его Хэмиш. — Есть закон или нет закона, но помогать тебе в твоих грязных делишках я не стану и ….

Внезапно из группы негров вынырнул Рору и сделал знак хозяину. Хэмиш тут же замолк на полуслове, подошел и склонился над кем-то. Затем резко бросил Чарльзу:

— У тебя тут ниггер еле живой!

Чарльз пожал плечами.

— Некоторых вышколить можно лишь одним способом.

Хэмиш сказал:

— Вот послушай, что я предлагаю. Я готов выкупить у тебя их всех. По семь сотен за каждого, как они и стоят.

— По семь сотен, — повторил Чарльз и насмешливо улыбнулся.

— А больше они не стоят, — сказал Хэмиш. — По-английски не говорят, тоскуют по дому, жалкие, не обломанные…

— О да, — живо сказал Чарльз. — Твой любимчик-негр сможет поговорить с ними и обломать. Тебе прямая выгода.

— К черту выгоду! — рявкнул Хэмиш. — Соглашайся-ка пока не поздно. А утром сматывайся.

И он опять склонился над невидимой мне фигурой — больным или раненым негром — так, словно считал разговор оконченным. Рору тоже наклонился и что-то проговорил. Тогда Хэмиш распорядился:

— Расковать его и поместить в больницу!

Подняв глаза, Хэмиш кивком подозвал одного из факельщиков и велел встать поближе. Я услыхала скрежет металла о металл. И только тут он заметил меня.

По освещенному факелом лицу его мне показалось, что весь гнев, который он сдерживал, разговаривая с Чарльзом, сейчас обрушится на меня. Но этого не произошло. Он лишь сухо и неприязненно бросил мне:

— Что ты здесь делаешь? Марш в дом!

Я поспешила скрыться, спрятаться в постели, дрожа от неясного страха, от страха и растерянности, вызванной этим непривычным мне тоном.

Позднее, долгое время спустя, я услышала шаги — это поднимались на веранду Хэмиш и Чарльз. Хэмиш говорил раздраженно, повысив голос:

— Да, я могу тебя использовать, ты же меня не можешь, во всяком случае, для такого дела! И завтра же чтобы духу твоего здесь не было! Видеть тебя не желаю!

Когда Хэмиш подошел к постели, я притворилась, что сплю.

Утром мне не хотелось вставать. Не хотелось видеть Чарльза.

Ближе к полудню он уехал, ускакал на лошади, которую держал в конюшне Пуант-дю-Лу. Вскоре после этого в комнату вошел Хэмиш — очень хмурый. Он объявил, что должен ехать в Проклятую и вернется не раньше завтрашнего дня.

Присев на краешек постели, он молча взял меня за руку. Потом поднялся и, склонившись ко мне, поцеловал, по-прежнему не говоря ни слова.

До полудня я провалялась неодетая. Потом появилась Мишель, и мы молча позавтракали с ней вдвоем. Как это было принято, в отсутствие Хэмиша за мной присматривала Мишель. За фасолевыми стручками и молоком она объявила мне, что идет в больницу, но ни словом не упомянула о новом пациенте.

Стоял уже полдень, когда я рассеянно подняла глаза, заслышав шаги на веранде. Это был Чарльз. Он сказал, что вернулся поговорить с Хэмишем. Дома ли Хэмиш?

Нет, сказала я, не вдаваясь в подробности.

Он сказал, что между ними произошла размолвка и он хотел бы дождаться Хэмиша.

Я ответила, что Хэмиш уехал в Проклятую, и он сказал, что, вероятно, тоже попозже отправится туда.

Пока же, придвинув кресло, он сел. Кресло было прежнее, все то же старое, орехового дерева кресло, в котором он сидел в день первого своего приезда года за полтора до этого. Вообще казалось, что странным образом все это уже было или происходит во сне, смутном сне, искажающем очертания предметов и воплощающем то, о чем думаешь.

Он сидел, молча глядя на меня. Потом подошел к шкафчику, налил себе бренди, выпил и опять наполнил рюмку, после чего спросил, не прокачусь ли я с ним верхом.

Я отказалась.

Он начал молча поглаживать краешек моего рукоделия, как делал и тогда, во время первого своего приезда. Он уговаривал меня покататься. Когда я наотрез отказалась, он сказал по-французски, что да, я права, может быть, остаться здесь будет и лучше.

На мой недоуменный взгляд он заметил, опять-таки по-французски, что чему быть, того не миновать и что и так все это тянется слишком долго. С этими словами он схватил мою руку и стал осыпать ее поцелуями. Я попыталась отнять руку, но он держал ее крепко, как в тисках — он был очень сильным, — даже слегка выкручивая мою кисть.

— Выслушай меня, — полушепотом проговорил он и зашептал, неспешно и отчетливо, наклонясь ко мне, что он знает, как знаю и я, к чему шло дело, и что вот теперь настал момент.

Он вдруг порывисто встал и вновь наклонился надо мной.

— Maintenent[34], — шепнул он.

Выдернув руку, я встала.

Он опять ухватил меня за руку и стал говорить, что Хэмиш Бонд немолод, почти старик, что мне неизвестно, какая она, настоящая любовь, и неужели мне не хочется попробовать?

Я вырывалась, а он все нашептывал, что ничего-то я не знаю и никогда не знала. Потом вдруг холодно, обычным своим голосом сказал:

— Если, конечно, ты не изменяешь своему старикану. У тебя с этим его любимчиком ничего нет?

Задохнувшись от возмущения, я рванулась от него из последних сил, но он удержал меня и, притиснув к груди, зажал мне рот рукой. Очень крепко сжимая меня в объятиях, он говорил все тем же четким полушепотом:

— Теперь, вот теперь, сию минуту! Я отниму руку от твоего рта, но ты не закричишь! Нет, ты не закричишь, Крошка Мэнти, потому что кричать тебе вовсе и не хочется! А хочется совсем другого!

На секунду он замолчал, я почувствовала, как колотится в мое левое плечо его сердце, и мне стало трудно дышать.

Потом он сказал:

— Теперь! — Сказал по-английски, совершенно обычным голосом и отнял руку от моего рта.

Клянусь, не помню, закричала ли я… Странным образом я просто этого не знаю.

Но это и не важно. В комнату вошел Рору, оттого ли, что я кричала, или случайно, но вошел. Когда он появился, я отчаянно боролась или же начала бороться — кто знает, как это было на самом деле? — но я боролась, громко крича:

— Рору! Рору!

Схватив Чарльза за плечо, Рору броском отшвырнул его от меня. Бросок был такой сильный, что Чарльз, полетев как-то боком, потерял равновесие и упал, ободрав висок об острый угол кресла. Он лежал на полу, на миг потеряв сознание, и на виске его была кровь.

Потом он поднялся, опершись на кресло, со словами:

— Ты ударил меня! Ударил белого. Тебе известно, что это значит.

Рору бросил на меня безумный взгляд.

— Нечего глядеть на нее, — сказал Чарльз. — Она сколько угодно может ходить к тебе на свидания за амбар, но помочь тебе сейчас не в силах. Сейчас, когда ты ударил белого. Ведь она… — Он смерил меня взглядом и поджал губы, — … она свидетель никудышный, потому что и сама черномазая!

Теперь Рору не сводил с Чарльза широко открытых и каких-то пустых глаз. Лицо его было совершенно безучастным. Потом он ударил Чарльза.

Думаю, что Чарльз принял его безучастие за окаменелый ужас, и может быть, так оно и было. Наверное, всякий человек, и даже Рору, имеет право ужаснуться, если чувствует, что мир его рушится и почва уходит из-под ног. Так или иначе, но Чарльз, должно быть, прочтя выражение лица Рору как покорность и ужас, не был готов к обороне.

Удар пришелся по щеке. Пострадавший не упал навзничь, но на секунду как бы завис в воздухе, с упреком глядя на Рору, и лишь потом осел, перекувырнувшись вперед.

Рору стоял, глядя на распростертое на полу тело. Потом он перевел взгляд на свою руку. Он разглядывал этот странный карательный инструмент, словно не очень четко понимал его назначение и принцип действия.

И тут я закричала. На этот раз я помню, что закричала. Вскрикнула дважды так громко, как только могла.

Мы все еще стояли застыв, я и Рору, когда вбежала Мишель.

Не произнеся ни слова, она взглянула на меня, на Рору, на свершившую святотатственное преступление руку Рору, сейчас беспомощно повисшую, на распростертое на полу тело. Потом она наклонилась и приподняла голову упавшего. Шея его казалась мягкой, бескостной. Мишель встретилась взглядом с Рору.

Тут я выпалила:

— Хэмиш… он приедет… все будет хорошо.

Помнится, Мишель легонько покачала головой, с укоризной глядя на Рору.

— Я пошлю за Хэмишем, — бормотала я, — и он… он…

Но Рору, повернувшись, вышел быстрыми шагами, молча, поспешно, целеустремленно направился на веранду.

Я побежала за ним, крича ему вслед:

— Все будет хорошо! Все уладится!

Он скрылся за стволами дубов, направляясь к службам, однако я знала, что там он не останется.

Чарльз не умер, хотя целый час не приходил в сознание, потом мы уложили его в постель с компрессами на голове. Пульс его был настолько слаб, что Мишель, я думаю, вполне могла обмануться, приняв его за мертвого. Из сломанного носа у него сильно шла кровь.

Но все еще могло устроиться. Приехав, Хэмиш мог хитростью или шантажом уговорить Чарльза не обращаться к помощи закона, мог побеседовать с Рору. Но странным образом события развиваются в соответствии с внутренней своей логикой, пускай отдельные детали кажутся лишь случайностью или совпадением.

Я уже послала гонца в Проклятую за Хэмишем, но еще до приезда Хэмиша, склоняясь над постелью Чарльза, я услышала чьи-то шаги на веранде. Это был мистер Бойд.

Было ясно, что визит мистера Бойда именно в этот момент — яркий случай невезения, но едва различив его фигуру, я сразу же поняла, что приезд мистера Бойда отвечает внутренней логике событий. Таинственным образом мистер Бойд был вызван некой внутренней потребностью, тайным голосом, насмешливым шепотком, прошелестевшим в листве, в птичьем полуденном пении.

Я лишь бросила на него взгляд и тут же помчалась в комнату к Мишель, помчалась, несмотря на то, что он звал меня.

— Мистер Бойд здесь! — выдавила я в ужасе.

— Понятно, — проговорила Мишель и, обогнув кровать, заторопилась к двери.

Но Чарльз бодрствовал, и бодрствовал настолько, чтобы мгновенно оценить ситуацию. Лицо его сморщилось в мучительном усилии, и он крикнул:

— Бойд!

Как последняя идиотка, я оставила дверь открытой.

Едва раздался крик Чарльза, Мишель прикрыла дверь снаружи.

Чарльз злобно сверкнул на меня глазами.

За дверью послышались какие-то пререкания, мистер Бойд повысил голос. Потом дверь распахнулась, вошел красный как рак мистер Бойд. Он склонился над постелью.

— Этот его любимчик-ниггер, — с трудом выговорил Чарльз, — хотел меня убить… и они… все они.

Судя по всему, он решил обвинить в содеянном всех нас, и разумеется, попытка Мишель не пустить мистера Бойда в комнату была в этом смысле очень красноречива. Иных доказательств мистеру Бойду не потребовалось.

Когда была произнесены эти первые слова, я увидела, как понимающе напряглось лицо Бойда, на нем даже отразилась неприкрытая радость.

— Ага! — воскликнул он и тут же выпрямился.

Решительным шагом он направился к двери, на ходу бросив Мишель:

— Я пошлю за доктором, не то вы его уморите, а тогда ответишь головой.

И пройдя через гостиную, Бойд скрылся.

Мне пришлось пойти к себе и лечь — настолько плохо я себя чувствовала.

Поздно ночью вернулся Хэмиш. Еще задолго до этого снизу, от подножия холма, слышался шум, раздавались возбужденные крики, лай собак, мелькали огни.

— Шериф, — сказала Мишель.

Шум и огни зажженных факелов удалились в сторону леса.

Когда прибыл Хэмиш, доктор был уже здесь. Пациент поправится, объявил доктор. Он уехал, а Хэмиш занялся отправкой посланий: одно предназначалось Бойду, другое — шерифу. Затем он стал мерить шагами залу; часы текли, а он все ходил и ходил, время от времени бормоча что-то себе под нос, то и дело останавливаясь, чтобы глотнуть бренди. Обычно пристрастия к спиртному за ним не замечалось.

Изредка я заходила в залу и, сжавшись в кресле, глядела на Хэмиша. Вспоминая о моем присутствии, он иногда подходил, похлопывал по плечу, а однажды поцеловал мою макушку.

Оставаться на ногах мне было нелегко — я очень плохо себя чувствовала и знала, что у меня жар. Но Хэмишу я не сказала об этом ни слова.

Утро принесло нам новые известия. Рору был найден с большой легкостью, найден собаками. Видимо, он и не старался отойти подальше от усадьбы. Ведь он мог взять лошадь, и тогда поминай как звали. Вместо этого он, судя по всему, дожидался возвращения Хэмиша.

— Нос задирал, считал себя бог знает каким умным, — говорил помощник шерифа. — Да разве ж это ум? Не запасся ни пистолетом, ни ножом, ничего-то у него не было, а туда же: руку на белого поднял! И поймать его было что тебе кролика!

Но история на этом не кончилась. В тюрьме Рору бузил так, что пришлось его выпороть, после чего он порвал цепи и сбежал, убив тюремщика. На этот раз поймать его не удалось. Хэмишу о побеге сообщили как раз когда он закладывал двуколку, чтобы ехать в тюрьму навестить Рору.

На следующий день Чарльз встал и ходил по комнате. Мы слышали его шаги, но комнаты он не покидал.

Еще через день, наутро, Хэмиш осведомился у Мишель, как чувствует себя мистер Приер-Дени. Она ответила, что ему гораздо лучше. Тогда-то Хэмиш и сделал то, что вынашивал все эти два дня, когда взаперти мерил шагами комнату и вновь и вновь заставлял меня повторять, как было дело, повторять подробно и точно, ловя каждое мое слово с почти пугающей жадностью.

Хэмиш вошел к Чарльзу, а я осталась в дверях.

Чарльз, одетый, полулежал на кровати. Хэмиш заговорил не сразу, и в устремленных на него глазах Чарльза, глядевших со вспухшего и посиневшего лица, промелькнула опасливая настороженность. Хэмиш встал в изножье кровати.

— Как ты себя чувствуешь?

Чарльз ответил, что лучше, и с вежливой издевкой поблагодарил его за заботу.

— Встать можешь?

— Да, — ответил Чарльз.

— Что ж, — сказал Хэмиш, — встать тебе придется.

— Не думай, что я сам не хочу поскорее уехать. Дай мне двуколку, и я хоть сейчас отправлюсь.

— Нет, сейчас я собираюсь тебя убить, — сказал Хэмиш, вытаскивая из кармана пистолет.

Я охнула или протестующе вскрикнула, и Хэмиш, резко повернувшись ко мне, свирепо бросил:

— Заткнись!

Чарльз же и бровью не повел.

— Ты дурак, — спокойно сказал он. — Здесь тебе не пиратское побережье. Здесь тебя за такое тут же на виселицу вздернут!

Хэмиш покачал головой.

— Нет, — сказал он, — я все обдумал. Я представлю это самозащитой. Или же, — он запнулся, — пусть это будет дуэль.

Прислонив к спинке кровати свою трость, он свободной теперь рукой достал другой пистолет, точно такой же, как и первый.

Чуть прищурившись, Чарльз бросил быстрый взгляд на пистолет и тут же перевел его на Хэмиша.

— Тебе лучше, так что дуэль ты выдержишь, — сказал Хэмиш. — Драться на дуэли тебе не впервой — двоих ты убил, одного изувечил. Ты любишь дуэли. Всю жизнь ты старался быть во всем первым, без страха и упрека. — Он помолчал, казалось, сосредоточенно думая о чем-то. Затем сказал: — Ну а я вовсе не без упрека, однако без страха буду, это точно.

Чарльз хотел что-то сказать, но Хэмиш опередил его, наклонившись к нему со словами:

— Да, Чарльз, ты, конечно, можешь поцарапать меня, но тем яснее будет картина для шерифа, когда он приедет. Можешь ранить, но я обопрусь о стену и все равно выстрелю. Лишь один выстрел, Чарльз, способен меня остановить — промеж глаз, но так выстрелить ты не решишься, пороху не хватит, да и мишень слишком мала. Ты станешь умолять меня, но у тебя ничего не выйдет, а я выстою. Ты знаешь меня достаточно, чтобы понимать, что если я что решил, то так и будет и что я выстою и буду стоять долго-долго. А ты будешь обливаться по́том от страха.

Хэмиш наклонился еще ниже, и голос его упал почти до шепота:

— Ну, каково тебе, Чарльз, уже сейчас обливаться по́том от страха? — И опять заговорил прежним тоном терпеливого вразумления: — Видишь, Чарльз, я подробно объясняю тебе, как все будет, для того чтобы уже сейчас ты взмок от пота. А вот теперь ты начнешь дергаться и трястись, потому что я расскажу, что будет после того, как я тебя подстрелю. Ведь я устроил все очень хитро. Даже свидетелем запасся.

Чарльз метнул на меня взгляд.

— Нет, — сказал Хэмиш, — это не Мэнти. Мне известно, что ты сказал про нее, и потому она не может выступать законной свидетельницей. Наверное, это одна из причин, по которой я решил убить тебя сейчас. За эти слова. Нет, у меня есть другой свидетель. Совершеннолетний сын моего управляющего. Я посадил его внизу проверять счета, и, услышав два выстрела, он обязательно прибежит сюда и увидит меня у стены, может быть, с царапиной от выстрела или же пулю в стене возле меня, и тебя, распростертого на полу, и в руках у тебя, Чарльз, будет дымящийся пистолет, а кишки будут наружу, потому что целить я собираюсь именно туда, в живот — такую удобную мишень, а мне нужна мишень побольше, Чарльз, я ведь не такой меткий стрелок, как ты.

— Дай мне пистолет, — хрипло попросил Чарльз.

Но Хэмиш лишь скорбно покачал головой.

— Еще рано, — сказал он. — Хочу дать тебе время еще попотеть и подергаться. Для того я тебе все и растолковываю так подробно. А потом ведь, Чарльз, я давно тебя знаю, а старых друзей убивать — дело долгое. Пятнадцать лет прошло как-никак, и потому подождать еще минуту-другую труда не составит. А ты пока что попотей и подергайся.

— Дай пистолет, — сказал Чарльз.

— Я объясню тебе, почему ты обливаешься потом и дрожишь, — продолжал Хэмиш. — Потому что в тебе сидит трус, Чарльз. Нет, в чем-то ты вовсе не трус. Например, в Шалмет-Оукс в Новом Орлеане, когда секундант отсчитывал секунды, ты не трусил. Ты держался прекрасно, и в памяти твоей сохранилась картина, как храбро и прекрасно ты держался. Но теперь все по-другому, теперь, когда ты валяешься в грязной спальне с перебитым носом, а нос тебе перебил какой-то ниггер, и это стыдно, и по́том обливаться тоже стыдно.

— Дай мне пистолет, — сказал Чарльз и, приподнявшись и опустив на пол ногу, потянулся к пистолету.

— Гляди-ка, — сказал Хэмиш, — у тебя рука трясется, чуть-чуть подрагивает.

Чарльз поглядел на свою руку.

— Да, — подтвердил Хэмиш с холодной отстраненностью профессионала, — совсем чуть-чуть подрагивает. Но этого достаточно. Думаю, можно начинать.

И внезапно подняв правую руку с пистолетом, он прицелился в самую середину живота Чарльза.

— Встань! — приказал он.

Чарльз поднялся с постели.

— Слушай меня, — сказал Хэмиш, — слушай, чтобы не ошибиться. Я сейчас брошу пистолет тебе на постель. Курок не взведен. Возьмешь и выстрелишь, когда захочешь. А я буду держать тебя на прицеле. Я отойду, встану у стены и на счет «три» брошу тебе пистолет.

И он произнес:

— Раз…

— А если я откажусь выстрелить?

Хэмиш смерил его внимательным взглядом.

— Нет, ты не откажешься, — заключил он. — Ты трус, но другого сорта, из тех, что боятся отказаться. Как вот теперь ты боишься крикнуть и позвать Тома Симпкинса. Ты боишься выражения его лица, когда придется признаться, почему ты крикнул. Ведь ты, Чарльз, ты трус не простой, и трусость в тебе перемешана с массой иных качеств. Вот почему твоя трусость так оскорбляет тебя, всю жизнь ты ненавидишь ее в себе, всю жизнь ты как в капкане, да, как в капкане. Я продолжаю счет, Чарльз!

И он произнес:

— Два…

Но это оказалось уже слишком. Я просто не выдержала, хотя и не поняла, что это на меня нашло. Вскрикнув, я кинулась к Хэмишу, схватила его за руки, прижала к себе оба пистолета, ухватив их не за дула, конечно, а за корпус, но ухватив крепко, так, что он не смог их отнять.

Я прижимала к себе его руки, чувствуя, как взведенный курок правого пистолета упирается мне в грудь, под правым соском. И в голове мелькнуло: Если он сейчас нажмет на курок, мне будет больно, очень, очень больно.

Но я не отпускала пистолетов.

— Пусти! — бросил Хэмиш.

Лицо его побагровело от гнева, но я все прижимала к себе его руки.

— Так ты хочешь спасти этого… — Хэмиш запнулся, ища верное определение, — этого человека, — беззубо докончил он.

Я глядела на Чарльза, стоявшего возле кровати с лицом, блестевшим от пота, с переломанным опухшим носом.

— Нет! — выкрикнула я. — Это не из-за него! Я ненавижу его!

И я зарыдала.

— Слушай, — сказал Хэмиш. — Пусть он поступает как знает. Пусть отправляется на все четыре стороны. Я дам ему двуколку. Только пусть сюда больше носу не кажет. Если у него хватит трусости так и не взяться за пистолет.

Он окинул Чарльза долгим взглядом.

— Думаю, что трусости у него хватит, — сказал он.

И Хэмиш попросил меня позвать снизу Тома Симпкинса, большого, грубоватого, рыжеволосого и краснолицего парня лет двадцати двух-двадцати трех, вихрастого и всклокоченного. Хэмиш вежливо попросил его заложить двуколку и отвезти мистера Приер-Дени в усадьбу Бойда, потому что, как объяснил Хэмиш, там его здоровье быстрее пойдет на поправку.

Том Симпкинс искоса поглядел на Чарльза, но сказал без улыбки:

— Да, сэр, будет сделано.

Лицо Чарльза было все еще мокрым от пота.

После отъезда Чарльза Хэмиш заперся в своем кабинете. Я же прилегла, так как чувствовала себя ужасно.

Мы кое-как поужинали чем-то подгорелым, не обращая на еду ни малейшего внимания.

Потом мы уселись на веранде и долго молчали, глядя, как над черным лесом всходит луна. Прислонясь к плечу Хэмиша, я чувствовала, что дрожу.

— Холодно? — спросил Хэмиш, согревая мне руки.

— Нет, — сказала я. — Знобит что-то.

Он опять помолчал, потом с трудом выговорил:

— Наверное, я плохо поступал с тобой, Мэнти.

Я ничего не ответила на это, но даже тогда, гадая, что он имеет в виду, и греясь в тепле его больших сильных ладоней, ощущала, как растет внутри сиротливое и отдельное от меня тайное чувство превосходства.

Ну почему, почему люди так устроены? Почему внутри, в самом темном уголке души таится и холодно смотрит на мир некто, кого ты искренне не считаешь собой? А может быть, это все-таки ты и есть, хотя от догадки этой и веет холодом?

А может быть, лишь я одна такая, и никто, никто на меня не похож?

И возможно ли мне перемениться, стать другой, или так будет до самой смерти?

А теперь, когда я вспоминаю эту минуту, в памяти возникает и другая, из давнего детства в Цинциннати, когда отец, не оценив моей попытки спасти его душу и в придачу смутив и огорчив меня нелепой ссорой в ресторане, сидя возле моей постели просил у меня прощения. Робкие и грустные его слова пробудили во мне то же тайное чувство превосходства.

Чувство это испытывала я и сидя с Хэмишем на веранде, но испытывала его молча, так и не признавшись в нем и ничего не сказав Хэмишу.

Наконец Хэмиш заговорил опять.

— Да, наверное, я плохо поступал с тобой. — Он помолчал, поерзал в кресле. — Видишь ли, я с самого начала знал, что из этого выйдет. И я дал этому случиться.

После новой паузы он заключил:

— Вернее, я своими руками это и сотворил!

— Что сотворил? — спросила я, хотя, по-моему, и знала ответ, но спросила из желания услышать ответ от него, из желания, чтобы он подтвердил это приятное мне преимущество, это ощущение себя маленькой, слабой, обманутой и бесконечно дорогой.

Услышав мой вопрос, он, покачнувшись, встал и теперь стоял в лунных лучах, глядя на меня взглядом, в котором, как мне показалось, мелькнула укоризна. И слова его прозвучали укоризненно, с проницательной укоризной.

— Зачем ты спрашиваешь? — проговорил он. — Ты же знаешь, что я имею в виду. Знаешь, что и я знал, к чему все идет, что он сделает, раньше или позже, и чему я не захотел помешать.

И добавил:

— Нет, не просто помешать. Я хотел, чтобы это произошло.

Узнав, что, оказывается, он этого хотел, я почувствовала странное волнение, у меня даже горло перехватило.

— Знаешь, — сказал он, — пока молод, пока растешь, все время пробуешь, испытываешь свою силу, проверяешь ее, гордишься ею. А потом вдруг… — Он осекся и было слышно, как он коротко вздохнул. — …Стареешь. И тогда тебе остается только испытывать свою слабость и смотреть, что из этого выйдет.

На этот раз молчание его было долгим. Он не произносил ни единого слова, и фигура его четко вырисовывалась в лунном сиянии.

— Наверное, мне надо было удостовериться в том, как ты поступишь, — сказал он.

И добавил:

— Но как бы ты ни поступила, я должен был его убить! Нет, я не собирался его убивать заранее, но чувствовал потребность сделать это, чувствовал это глубоко изнутри. — И, опять помолчав, сказал: — Наверное, потому что он был еще молод. Да, он был молодым, и мне хотелось его уничтожить.

И потом:

— Я и уничтожил его. — И после паузы хмуро: — Я раздавил его, а после этого мог и отпустить. Ты попросила меня, и я отпустил. Но знаешь, почему я его отпустил?

Я промолчала.

— Не из-за того, что ты меня попросила об этом. Нет, просто потому, что заставил его стоять здесь, чтобы ты увидела, как пуст он внутри, как пот катится по гладким его щекам, увидела, каков он на самом деле!

А потом:

— Ты ненавидишь меня, Мэнти?

Я не могла понять, что чувствую. Кажется, это был страх. Я знала Хэмиша Бонда уже давно, но для меня он оставался лишь грузной фигурой, голосом, теплой уютной тяжестью в ночи, тяжестью, наваливавшейся на мое тело. Он был нереален, был как бы сновидением, увиденным мною сновидением — непреложным, неотвязным, от которого не уйдешь и не захочешь уйти.

И вот теперь внезапно показались очертания реальности. В грузной фигуре, в этой тяжести обнаружилось нечто, о чем я не подозревала, что-то происходило в ней, разворачивалась потайная темная пружина, и происходившее было страшно, как страшно всякое обращение к реальности.

А еще это страшно и по-другому. Ведь если Хэмиш Бонд был всего лишь затянувшимся сновидением, то мне внезапно предстояло узнать, что и я сама была для него сновидением, грезой наяву, чем-то существующим лишь для него и в его воображении. И значит, я была ничем, одиноко маячившим в пустоте, в самой ее середине. Как будто вернулся давний мой кошмар: я в пустыне, и горизонт убегает, и пространство разбегается во все стороны.

— Знаешь, — проговорил он, — я скажу тебе кое-что и похуже. У меня было безумное желание, чтобы ты сделала то, чего ты не сделала.

И потом:

— Нет, не я хотел, чтобы ты это сделала, но что-то внутри меня хотело. Знаешь, — продолжал он, — это похоже на то, когда хочешь чтобы случилось самое худшее и освободило тебя.

Я слышала, как он дышит.

— О Мэнти, — вдруг вырвалось у него, и это был почти стон, как в тот раз, когда он впервые обнял меня, твердя мое имя. — О Мэнти, — повторил он, и в голосе его были слезы, — ну разве не ужасно, что человек может чувствовать такое?

И нежданно сердце мое переполнила нежность. Я вскочила и, сжав руки Хэмиша, принялась их целовать. Эта нежность, жалость или чувство сродни ей застигло меня врасплох, и мне вспомнился бедный Сет Партон в гостиной Терпинов в Оберлине и как снег таял на его волосах.

Когда я опять усадила Хэмиша рядом с собой, он признался мне и кое в чем другом.

— Освободило тебя, — повторил он и помолчал, раздумывая над словом.

Потом опять начал.

— Знаешь, — сказал он, — почти все цели, которые я ставил перед собой, были мной достигнуты. Я достиг почти всего, чего хотел, к чему стремился. И знаешь, порой мне казалось, что все свершенное теснит меня, зажимает, как в кольцо, туже и туже.

Потом он сказал:

— Наверное, если чувствуешь, что сила ни к чему, думаешь, что, может быть, слабость будет вернее.

В трусости Чарльза де Мариньи Приер-Дени была еще одна сторона.

Это правда, что в тот день, когда он стоял, обливаясь потом, он трусил. Но началась война, и Чарльз сделал то, о чем говорил: собрал кавалерийский отряд и повел его на войну. Он был дважды ранен, второй раз — серьезно. Но он не бросил отряд. Он погиб в 1865 году под Ричмондом. Кажется, его убили в операции, которая, по-моему, называется оборонительной, когда его отряд должен был прикрывать отступление армии генерала Ли. Отряд Чарльза вместе с пехотными частями защищал от янки обоз. Чарльз атаковал янки, предотвращая наступление изготовившегося к атаке противника, и был убит. Неизвестно, принесла ли какую-нибудь пользу его гибель.

Не знаю, как сочетается эта история с представлением о Чарльзе как о трусе. Возможно, Хэмиш Бонд был прав и Чарльз действительно трусил, потому что не всегда умел представить себя героем. Возможно, кавалерийская атака явилась подходящим поводом представить себя героем, поэтому он и проявил тогда храбрость. А возможно, в 1865 году произошло слишком много событий, чтобы представлять или не представлять себя героем — он стал он, а мир вокруг стал миром вокруг.

В тот день он просто мог, оглянувшись, увидеть стоящий на дороге обоз, худых, бородатых, оборванных обозников, прячущихся в зарослях шалфея возле обочины, шалфея вперемежку с зеленой весенней травой, а потом он бросил взгляд на дальний край поля и увидел изготовившихся перед атакой янки, картины же собственного геройства перед ним не возникло — он просто тронул ногой левое стремя и сделал то, что сделал.

Что бы это ни было, я была рада услышать, что произошло именно так. Каким бы он ни был, этот Чарльз, мне тяжело было бы запечатлеть его в памяти таким, каким он стоял возле постели в неприбранной спальне Пуант-дю-Лу — с переломанным, изуродованным носом, с каплями пота на красивом лице — и так навеки.

Вначале это были всего лишь мелкие неприятности, такие мелкие, что можно их и не заметить, — вроде подгоревшего ужина в тот вечер, когда уехал Чарльз, разбитой тарелки, грязи на полу в зале, запоздавшего гонга, плохо вычищенной лошади или слишком рано исчерпавшего себя субботнего веселья.

Потом начались неприятности покрупнее. Мертворожденный ребенок совершенно здоровой молодой негритянки и притом полное ее равнодушие; твердая уверенность Хэмиша, что ночью кто-то брал его лошадь и гонял ее бог знает куда и зачем. Новые негры, выкупленные у Чарльза, оказавшиеся необучаемыми, несмотря на все усилия Хэмиша. Один из этих негров умер. Он лежал на спине на своей койке с глазами, устремленными в больничный потолок, и в больницу то и дело шмыгали люди взглянуть на него. Они не сводили бы с него глаз часами, дай им волю. Хэмиш запретил пускать в больницу кого бы то ни было, кроме сиделок, но они просачивались туда, несмотря на запрет. Они приходили и вечерами после тяжелого трудового дня, как будто выполняя некий долг.

Потом он умер. Никакой особой причины для этого не было. «Тоска по дому замучила», — мрачно заключил Хэмиш.

На плантации произошла драка, жестокая и кровавая. Старые методы наказания — тыканье пальцем с последующим поднятием с колен — в данном случае оказались неэффективными. Хэмиш вынужден был прибегнуть к порке. Субботним вечером он устроил эту показательную экзекуцию, заставив всех прийти смотреть на нее. Лежа дома в постели, я слышала далекие вопли. Я считала их. Воплей было двадцать.

Вернувшись в дом, Хэмиш выпил бренди. Когда мы легли, я взяла его руку и хотела приласкаться — такое одиночество вдруг охватило меня, — но он почти оттолкнул меня. Он лежал на спине и глядел в потолок.

В начале апреля с болот кто-то выстрелил. Хэмиш катил в двуколке, и пуля продырявила спинку сиденья как раз возле него. Он сказал, что понятия не имеет, кто бы мог такое сделать.

Но я была уверена, что это вернулся Рору.

— Нет, — сказал Хэмиш, решительно покачав головой, — такой умный негр, как он, давно уж на Север бы подался.

Ночью в беспокойном и прерывистом сне мне виделся Рору, его лицо в зарослях, черное, как вороненая сталь, с бликами от пробивающихся сквозь листву солнечных лучей, лицо, зорко высматривающее из-за деревьев, не приближается ли по дороге двуколка с человеком в черном сюртуке.

После того как разнеслась весть о событиях у форта Самтер, мы уехали из Пуант-дю-Лу. Не знаю, форт Самтер ли послужил причиной отъезда или же просто Хэмиш сдался.

Он нанял себе настоящего управляющего, человека с неподвижным лицом и золотой зубочисткой, вечно свисающей с уголка его рта, человека, не первый год работавшего на хлопковых плантациях и имевшего хорошие рекомендации.

Хэмиш посоветовал управляющему не злоупотреблять плеткой, так как рабы его к ней не приучены, а мы на пароходе отправились в Новый Орлеан. Апрель был в полном разгаре.

Одним воскресным утром, когда мы уже вернулись в Новый Орлеан, я стояла возле решетчатой калитки дворика. Рядом со мной был Хэмиш. По пустынной улице к нам приближалась молодая женщина с ребенком. Шла она медленно, приноравливая свой шаг к шагу малыша.

Как я вскоре разглядела, это был мальчик, в сером, ладно скроенном и аккуратном костюмчике с золотыми эполетами и в серой шляпе, украшенной веселым ярко-алым пером. Совсем как у взрослого, на мальчике был ремень. С него свисала, поблескивая, маленькая игрушечная сабля. Мальчик был очень серьезен. Он шел, и при каждом шаге сабля билась о его слабые детские коленки, что несколько снижало впечатление от строгой военной его выправки.

— Идем, милый, — подгоняла его мать. — Поторопись, а не то мы опоздаем к мессе.

Ребенок прибавил шагу, насколько это позволяла ему сабля.

Я смотрела им вслед. Уже в конце улицы он споткнулся и упал. Наклонившись, мать подняла его и, поставив на ноги, отряхнула пыль с коленок, одернула на нем курточку и поправила саблю.

— Вот и его можно призывать, — хмуро сказал Хэмиш. — И будет не хуже иных призывников.

Я расстроилась, сердце мое омрачилось тоской — совершенно явственно и определенно, словно ясный небосклон внезапно затянули тучи.

Но вообще городская жизнь поначалу кипела весельем. Деньги тратились широко, и всюду сновали люди, тратившие эти деньги. В порту до неба громоздились тюки с хлопком, мешки сахара, а финансовый листок в газете пестрел аккуратными столбцами полученной прибыли. У причала на волнах прибоя покачивались корабли и развевался новый флаг. Вино текло рекой и искрилось в стаканах, издалека доносилась музыка и слышались восторженные крики — это шел военный оркестр. Музыканты печатали шаг под пронзительные звуки флейты, мелькавшей и посверкивавшей в воздухе подобно игле в руках швеи. Солдаты шли строевым шагом, сталь мушкетов сверкала на солнце, а военный оркестр играл «Песню пересмешника».

И какое сердце останется равнодушным к радостям риска и надежды?

Надежды на что?

Наверное, какой-нибудь дотошный тяжелодум смог бы подсчитать цену этой надежде и выразить ее в акрах и тюках хлопка, или в невольничьих душах, или в золотых монетах, или акциях на бирже, или даже в честолюбивых замыслах, но для большинства притягательность этой надежды заключалась лишь в самом факте ее — надежды, щедро предлагающей себя, надежды вечной, непреходящей, как вечная юность — сияющий, сотканный из воздуха мираж, которого втайне жаждет душа, рвущаяся заполнить пустоту самыми тайными и сокровенными своими мечтами.

По Кэнал-стрит шли новые полки, проходя к местам своего назначения, и однажды я увидела, как шел добровольческий корпус gens de couleur libres[35]. Солдаты шли, флейта играла, оружие сверкало на солнце, а с banquette на проходивших во все глаза глядели gens de couleur не libres. Они тоже громко приветствовали добровольцев и махали шляпами, картузами и соломенными канотье.

Весной 1861 года было много пожаров. Пожары случались и ночью, и среди бела дня, и никто толком не понимал их происхождения, но все склонялись к мысли, передаваемой шепотом, что виноваты в пожарах рабы.

Возможно, так оно и было. Мысленно я представляю себе такую картину: радостно и с искренним восторгом махавший с тротуара проходившим солдатам негр ночью встает со своей соломенной подстилки и в горестном оцепенении, недоверчиво и недоуменно сам наблюдает за движениями своих рук, подкладывающих смолистые щепки в зажженную поленницу дров. А потом, когда пламя уже полыхает, он взбегает по горящей лестнице и, выхватывая из колыбели ребенка, спасает ему жизнь.

И я даже не вижу в этом несообразности. В конце концов почему этот черный невольник должен пребывать в меньшем смятении и меньшей неуверенности, чем каждый из нас?

Я, кажется, сказала из нас? Нет, правильнее было бы говорить о вас. Я ведь и забыла, что и сама принадлежу к gens de couleur, а тогда, к тому же, и не свободным.

Летом пожары прекратились. Может быть, причиной все-таки были неисправные дымоходы.

Я забыла сказать, что корпус gens de couleur libres так и не был испытан в деле. Негров в военных действиях использовали только янки.

Между тем пригороды стали подвергаться набегам бандитов. Это были скрывавшиеся на болотах рабы и каторжники. Мелкие шайки преступников появлялись и раньше. Днем они укрывались в кипарисовых рощах, а по ночам выходили воровать и устраивать попойки в подпольных кабаках, так называемых кабаре самого сомнительного свойства.

Новая же шайка объединяла бандитов более дерзких и наглых. Однажды ночью в Кэмп-Льюисе они, зарезав часового, открыли огонь по спящим солдатам. Поговаривали, что главарем шайки был беглый любимчик старика Бонда.

Глава седьмая

К концу лета 1861 года, первого военного лета, жизнь переменилась. Одерживались победы — происходили победоносные сражения в Виргинии. Однако банки перестали выплачивать деньги монетами. Расплачивались конфедератскими ассигнациями и мелкими купюрами. Взлетели цены. Солдатские семьи бедствовали. Для них собирали деньги, и я знаю, что Хэмиш тоже пожертвовал большую сумму. Все реже и реже суда снимались с якоря, чтобы попытаться прорвать блокаду. Причал замер, на судах царило безлюдье, корабельные палубы стояли опустелые, голые, как деревья в зимнем лесу. Укрытые брезентом буксиры съежились в укрытии Слотерхаус-Пойнт.

А на верфях кипела работа. В Элджирсе под руководством адмирала Семмеса маленький пароходик был превращен в капер «Самтер». Буксиры укрепляли рельсами и мешками с хлопком, готовясь к обороне.

Хэмиша включили в какой-то оборонный комитет.

Так наступил март 1862 года. Большинство воинских соединений теперь ушло из города, отправившись кто куда — в Теннесси, в Борегард. Много, кошмарно много солдат полегло в Шилохе. Затем к заливу вышел Фаррагут; стянувшись к Шип-Айленду, его корабли угрожали штурмом Новому Орлеану. Фаррагут, некогда бедный новоорлеанский мальчишка, теперь стал адмиралом и рвался на родину. День и ночь на верфях стучали молотки — это обшивали броней «Луизиану» и «Миссисипи».

«Это их остановит, — говорили люди. — Такие корабли пройдут всюду, как нож по маслу». — «Не успеют, — возражал Хэмиш, — Фаррагут вот-вот нагрянет».

В устье укрепили форты — Форт-Джексон и Форт-Сент-Филипс. Говорили: «Форты они не возьмут. Линию обороны им не прорвать».

— Взорвут они вашу линию обороны, — возражал Хэмиш. — Что им какие-то железные цепи и остовы старых шхун! Возьмут они форты как миленькие! А тогда… — И он взмахивал рукой в безнадежном отчаянии. — Чтобы какая-то рухлядь остановила противника… А что эти старые посудины как не рухлядь?

Однажды Хэмиш взял меня с собой в Форт-Джексон, самый мощный из фортов на правом берегу реки. Сидя в коляске, я глядела на кирпичную громаду, выступающую из влажных зарослей, поросшую мхом, позеленевшую, как ископаемая ящерица; две маленькие человеческие фигурки на парапете совершенно терялись на фоне закатного неба. Мимо текли грязные воды реки, на берегу темнел лес. Место подавляло унынием — и за такое умирать?

Из глубины форта донеслись звуки горна. Сигнал замер вдали, и слышнее стали стрекот цикад и жужжанье комаров на болотах.

18 апреля начался обстрел фортов.

В то утро я сидела во дворике и вместе с Долли и Мишель щипала корпию и готовила бинты. Издали донесся негромкий звук — даже не звук, а какая-то воздушная волна.

— Гром, — сказала я, поднимая голову и прислушиваясь.

Долли покосилась на меня и хитровато, не без удовольствия сказала:

— Не-a, это солдаты наступают.

Мишель кивнула.

Долли выронила из рук бинт, упавший ей на колени. Она выпрямилась на каменной скамейке, сжала ноги.

— Бум, — негромко сказала она. — Бум! — Она передернула плечами. — Бум-бум-бум, — повторила она и зажмурилась.

Мишель бросила на нее внимательный взгляд.

— Давай-ка бинты делай, — ровным голосом сказала она.

Глаза Долли раскрылись, и она опять принялась за работу. Склонившись к своим бинтам, она произнесла:

— Ладно, мои пока живы.

Она ухмыльнулась.

— Но крови будет много, — заметила Мишель.

День за днем продолжался обстрел. Говорили, что оснащенные пушками корабли Фаррагута встали на якоре за лесом, чуть ниже Форт-Джексона. Они палили и днем и ночью. Иногда орудий не было слышно, но потом ветер менялся, и опять раздавались гул, орудийные раскаты, и воздух гудел от разрывов. Особенно слышно это было ночью.

— Слышите? — сказала я однажды вечером, сидя у Хэмиша в кабинете. — Вот теперь очень ясно слышно.

Он поднял голову, прислушался, а потом сказал:

— Скоро все кончится. Генерал Ловел готовится к эвакуации. А люди все надеются на что-то, верят в неприступность фортов.

«Фортов» он произнес презрительно, словно выплюнул это слово. Потом он поднялся с кресла и, опираясь на палку, вытянул шею, опять прислушиваясь.

— Ты хочешь, чтобы победили они, — сказал он.

Ошеломленная, я не могла выговорить ни слова.

— Разве я не прав? — допытывался он.

Я чувствовала себя словно загнанная в ловушку этим постыдным допросом.

— Не прав? — опять повторил он и подался вперед, с жадностью ожидая моего ответа. Так и не дождавшись, он сказал: — Я тебя не виню. Как винить тебя после всего, что выпало на твою долю? После продажи на торгах и всего остального. — Он помолчал, наклонил голову. — Всего остального, — повторил он. — Включая меня.

Он передернул плечами. Потом сказал с хмурой задумчивостью:

— Надо было мне тебя на Север отправить.

Эти слова внезапно вернули мне дар речи и вместе с ним пробудили в душе тоску.

— Почему вы не поехали со мной на Север! — воскликнула я. — Мы поехали бы вместе, вдвоем!

Он глядел на меня изумленно, непонимающе.

— Почему? Почему? Если вы меня любите!

Никогда до этого, даже в самых потаенных мыслях своих, я не называла то, что было между нами, любовью. Временами он произносил это слово, но только изредка и как-то вскользь, смущенно, давая ему будто невзначай проскользнуть среди других ласковых слов. Теперь же слово это вырвалось у меня, и я не поверила собственным ушам. Вначале, изумленная, я почувствовала даже некое облегчение, но при этом у меня даже дыхание перехватило, словно я резко вынырнула на поверхность. И тут же меня охватило чувство вины. Но в чем же я виновата? В чем? — хотелось мне выкрикнуть в лицо обвинителям.

Молча слушала я дальние выстрелы, глядела на неподвижное пламя свечей в подсвечнике.

Потом я поняла, что и Хэмиш слушает их.

— Так ты хочешь, чтобы они победили? — опять требовательно спросил он.

И после того как я опять не ответила, он спросил вновь, на этот раз со сдерживаемой яростью:

— Разве не так? Разве не так?

— О, что вы от меня хотите! — в сердцах воскликнула я, и глаза мои наполнились слезами.

Он отвернулся от меня, поднял голову, прислушался к дальнему рокоту орудий.

— Что я хочу от себя самого? — спросил он наконец.

Этой ночью лежа в постели Хэмиша рядом с ним, спящим, я горько плакала. Я стала думать, неужели правда мне хочется, чтобы победил противник? Мысль эта вызывала ужас, глубокий, смутный ужас.

Но и охваченная ужасом, я понимала, и мне это было совершенно ясно, что странным, причудливым образом страх этот сопрягается с картиной негров на плантации, негров, корчащихся под ударами бича. Бич щелкал в вечереющем воздухе, и головы рабов опускались, склонялись долу, как колосья на ветру. Но вот одна из голов приподнялась, и я увидела горестный и обвиняющий взгляд старого Шэдди. Взгляд этот был устремлен прямо на меня. И вот тут-то я заплакала. Я плакала от одиночества, оттого, что чувствовала себя в ловушке.

В ночь на 23 апреля Фаррагут штурмом взял форты, как игрушки опрокинув все выстроенные нами укрепления, и двинулся к Карантину, где весь следующий день зализывал раны, поджидая помощи сухопутных войск.

Генерал Ловел, руководивший обороной Нового Орлеана и собственными глазами видевший триумф противника, насилу смог уйти на своем катере обратно в город.

Новость эту мы узнали утром, и сопровождалась она звоном дверного колокольчика и громкими криками в нижнем холле. Хэмиш спустился вниз в халате и, тут же вернувшись, начал одеваться.

Когда он был еще в холле, я, перегнувшись через перила, увидела, как он сунул в карман пистолет, после чего удалился вместе с зашедшим за ним членом комитета обороны.

Я удивилась, зачем ему понадобился пистолет? Неужели еще предстоит последнее сражение? С пистолетами против огромных черных кораблей за мысом?

Теперь можно было различить вдали сухие хлопки выстрелов, а потом раздался хриплый, скрежещущий рев орудий; возле причалов звук этот нарастал. Потом в небо взвился первый столб черного дыма, дым этот растекался по ясному весеннему небу, и когда он поднялся выше соборного шпиля, дальний рев орудий стал еще яростней и оглушительнее, а визг и скрежет превратились в глухой и низкий грозный рокот. Я заметила, как ярко блестит золотой крест на соборном шпиле, как четко вырисовывается он на фоне неестественно темных клубов дыма.

Потом вверх поднялись новые столбы дыма, еще и еще. Нижний край этой дымной черноты вздувался и вихрился, его окаймляла тонкая полоска пламени. Подняв вверх взгляд, я увидела солнце, казавшееся очень маленьким и янтарно-желтым, с трудом пробивающимся сквозь черную сажу небосклона.

Долли вбежала ко мне в комнату, и мы вместе стали глядеть с балкона вниз. Долли тяжело дышала, запыхавшись.

— Все горит… — бормотала она, возбужденно тараща глаза, — …и сгорит дотла, как в Писании сказано. Вот оно светопреставление, по слову Господню!

— А они… — я запнулась, не зная, как назвать противника, — они уже здесь?

— Солдаты-то? — переспросила Долли, потом сама же и ответила: — Нет, это еще не янки, их здесь нет, это наши поджигают.

Она наклонила к плечу голову, прислушиваясь к дальним орудийным раскатам. Потом сказала задумчиво, как опечаленный наказанный ребенок:

— Вот бы и мне туда…

Хэмиш вернулся лишь к вечеру. Растрепанный, весь в саже. Толпа, объяснил он, первым делом стала жечь корабли на причале. Они поджигали суда и отправляли их дрейфовать вниз по реке.

А потом только принялись за хлопок. Миллионы долларов полетят к черту. Поджигают хлопок с таким видом, словно делом заняты. Он помолчал, потом сказал:

— Хлопок!.. Подумать только.

А потом:

— Форты и хлопок — это им доступно, в это они верят.

И еще:

— Надо же людям во что-то верить…

Но корабли и хлопок были только началом. Ощущение предательства и ярость перешли в повсеместную и радостную жажду разрушения. Народ штурмовал питейные заведения и бакалейные лавки. Начались грабежи, но грабежи эти были странными, дикими: хватали что ни попадя, как казалось, ради одного удовольствия схватить. Дальше — больше. Солдаты Ловела, которые могли бы восстановить порядок, готовились к эвакуации. Охрана, не внушавшая толпе ни малейшего почтения, была рассеяна. Неистовство толпы к вечеру достигло апогея. С наступлением темноты начал полыхать огонь, и пламя пожаров вздымалось высоко в небо.

— Если Фаррагут не поторопится, — говорил Хэмиш, — он придет к пепелищу.

Как-то раз к Хэмишу после обеда зашел его коллега по комитету. Они заперлись в кабинете, а я засиделась на балконе, наблюдая за полыхавшими в темноте пожарами. Ко мне опять присоединилась Долли — посмотреть с места с хорошим обзором.

— Грабежи, говорят, пошли жуткие, — сказала она. — Что сцапаешь, то и твое. Бочки с вином разбивают, девок лапают, насилуют. Как с цепи сорвались. Пасть раззявят и льют себе ром прямо в глотку, пока не свалятся как подкошенные. В закоулках девок щупают, трахаются, такое делается — разве остановишь…

Резко повернувшись к ней спиной, я вернулась в комнату. Я сидела в кресле в темноте, стараясь ни о чем не думать.

Потом в комнату пришла и Долли. Зажгла свечу, поставила ее на стол.

Сверля меня взглядом, она сказала:

— А тебе вниз спуститься разве не охота? Огни, танцы, весело…

Так вот что, оказывается, предвещала и обещала та музыка и то веселье год назад — обещано было и это, долгожданное и чаемое, лелеемое в тайных мечтах — дьявольский гул орудий, всплеск бурного веселья, бешеная пляска, языки пламени, взметнувшегося в темноту. Может быть, это и было воплощением свободы, которой так трепетно жаждали сердца?

Что ж, вот они и получили свободу, и как ни странно, ни дико, получила ее и я.

Позднее в комнату ко мне поднялся Хэмиш. В руках у него был карабин, который он примостил у балконной двери. На стол выложил два пистолета. Он сказал, что хоть и не ожидает никаких неприятностей, но на всякий случай принес оружие — если кто попытается вломиться в дом, он сможет отсюда оборонять ворота. И спать он ляжет здесь, предупредил он.

Он спустился вниз, и было слышно, как они вместе с Джимми навешивают на ворота дополнительные цепочки и запоры. Потом он вернулся с винтовкой, ее он тоже поставил возле окна.

Мы стали готовиться ко сну. Хэмиш Бонд все время молчал. В моей постели он не спал со мной с той давней ночи, когда бушевала страшная гроза. И вот он снова здесь со мной. В душе всколыхнулись переживания той ночи — они ворвались в мирное настоящее, словно замкнулся круг и все, что было между первой ночью и этой, которой вот-вот предстояло наступить, ушло, рассеялось как дым.

Лежа на кровати в темноте — свеча была погашена, — мы следили, как мерцают отблески огней на потолке.

— Давай-ка спи, — сказал Хэмиш с некоторым раздражением в голосе.

— Не могу, — жалобно произнесла я.

— Мэнти, — сказал он, — все уладится, надо спать, Мэнти.

Он гладил меня по голове, отводя волосы со лба.

Я закрыла глаза, стараясь забыться, раствориться в ритмическом движении его руки. Тщетно. Мне стоило труда не открывать глаз и оставаться неподвижной.

После долгой паузы он окликнул меня:

— Мэнти?

— Да, — сказала я и открыла глаза.

На потолке все еще мерцал светлый отблеск.

— Ты ведь не спала, правда?

— Нет, — сказала я.

Он опять погрузился в молчание. Держа его за руку, я слышала его дыхание. Я старалась дышать с ним в унисон. В этом было, если не радость, то умиротворение, чувство защищенности.

Потом он сказал:

— Как тем летом.

Я решила, что, лежа со мной в постели, он, как и я, переживает возвращение вспять, волнение первой нашей ночи. Сердце мое рванулось к нему, и я крепче сжала его руку.

— Тогда я тоже спал здесь, наверху, — говорил он тем временем, — чтобы больным было побольше места или чтобы было не так душно, — а внизу на улице горели смоляные бочки и…

— А, так вот о каком лете вы говорите, — сказала я.

Но он, не поняв, что я имею в виду, лишь отозвался:

— Да, я о том лете… в пятьдесят третьем году это было… да… по ночам возле ворот горела смола и на потолке был отсвет, и вот так же дрожал и мерцал. И все время стреляла пушка — воздух очищала — и так всю ночь. Кто-нибудь из больных вскрикнет, позовет — и опять тишина. Казалось, рассвет никогда не наступит. Но он наступал, и ты…

— Мишель мне рассказывала, — коротко сказала я.

— Рассказывала? — переспросил он, потом помолчал. — Мишель… — проговорил он, — она вела себя удивительно: ухаживала за больными, трудилась день и ночь. Делала все что можно, не пугалась ни черной работы, ни вида смерти. И Джимми тоже был молодцом. Они работали и смеялись, вели себя как свободные люди.

— Мишель считает, что ваша доброта вроде как болезнь, от которой никак не избавишься.

Казалось, Хэмиш обдумывает услышанное, а обдумав, он откликнулся, эхом повторив:

— …как болезнь.

Тяжело повернувшись на правый бок, он вглядывался в меня в падавшем с потолка неверном свете.

— Значит, Мишель так считает, — сказал он.

— Так, — подтвердила я.

Опять перевернувшись на спину, он уставился в потолок.

— Похоже на ту ночь, когда мы штурмовали деревню, — прервал он наконец молчание. — Тогда тоже все горело — огонь, крики…

— Деревню? Какую деревню?

Он не сразу ответил.

— Какую? — задумчиво повторил он. — Ей-богу, не помню, как называлась эта деревня. А может, я и не знал этого никогда. Большая такая деревня. И горело ужас как… Повсюду валялись тела. И некоторые еще пытались ползти. Человеку череп раскроят, внутрь руку сунут, а он все силится уползти и…

Резким движением я села в постели.

— Да что вы такое говорите? О чем вы? — сердито спросила я.

— Ляг, Крошка Мэнти, — сказал Хэмиш. — Говорить можно и лежа.

Я нехотя опустилась на подушку.

— Ты ведь даже не знаешь, кто я такой, — сказал он.

Мне показалось, что я проваливаюсь в бездну.

— Может быть, и я-то толком не знаю этого, — продолжал он.

— А я знаю, знаю! — отчаянно выкрикнула я, опять вскакивая в постели. — И знаю, какой вы добрый!

— Приляг, Крошка Мэнти, — сказал он.

И я опять опустилась на подушки.

— Даже имя мое, — сказал он, — не Хэмиш Бонд.

— Да, вовсе не Хэмиш Бонд меня зовут, — продолжал он. — Хэмиш — так звали одного шкипера, с которым я одно время имел кое-какие дела, дела, надо сказать, весьма опасные. Это был шотландец, рыжий, усатый и с глазами белыми и холодными, как лед. А Бондами звалась родня с материнской, американской стороны твоего знакомца Приер-Дени. Одно время мне удобно было выдавать себя за его кузена родом из Южной Каролины. Но этот кузен будто бы давным-давно покинул родные места, отправился во Францию, плавал потом по всем морям. Так мне удобно было говорить на случай, если кто-то спросит меня о Южной Каролине, а я ее и в глаза-то никогда не видел. И слава богу, что не видел. Сколько себя помню, мать мне все про нее рассказывала, все уши прожужжала. Она вроде из Южной Каролины была или так, по крайней мере, говорила.

И добавил хмуро:

— Говорила, это уж точно.

И продолжал:

— Наверное, сперва все было иначе. Но запомнился мне ее голос, который все говорит, говорит, а чем больше она говорит, тем сильнее отец втягивает голову в плечи.

— А ваше имя… — выговорила наконец я. — …Как оно на самом деле?

Но он не обратил внимания на мой вопрос. Глаза его по-прежнему были устремлены к потолку, к отсвету огней на нем.

Затем он сказал:

— Красивая она была женщина, насколько мне помнится. Да, наверное, так оно и было. До тех пор, пока в ее черных глазах не зажегся этот дикий огонек безумия. И рот не стал кривиться и подрагивать во время этих ее речей. А бывало рот ее дергался и когда она молчала. И тогда я глядел на нее и как будто слышал эти слова, хотя с губ ее не слетало ни звука.

А потом он сказал:

— Я и сейчас их слышу.

— Как вас зовут? — спросила я. — Как вас зовут по-настоящему?

— Агломеклоха-беседа — вот как они меня называли. — Он коротко хохотнул, издал горлом странный сдавленный звук, мгновенно оборвавшийся. Знаешь, что это значит? — спросил он.

— Нет.

— Капитан, который сперва бьет, а потом начинает беседу, вот какое прозвище я получил. — Он опять хохотнул и добавил: — Что ж, в то время я таким прозвищем гордился.

И еще сказал:

— Должен же человек гордиться чем-нибудь…

И опять уставился в потолок. Издали донеслись какие-то крики.

— Как вас зовут? — настойчиво спросила я.

— Не важно, — ответил он, по-прежнему не сводя глаз с потолка. — Это было так давно…

Я рывком села в кровати. Ухватив его за плечо, тряханула его.

— Но я должна это знать! — отчаянно выкрикнула я. — Неужели вы не понимаете? Я должна знать!

Казалось, он не обратил внимания ни на то, как я трясу его за плечо, ни на мой отчаянный крик. Но после минутной паузы он сказал:

— Хинкс. Алек Хинкс. Так меня звали.

Я повторила про себя это имя. Оно звучало странно. Потом я повторила его вслух — шепотом, — мне надо было услышать его из моих собственных уст.

— Забавно слышать, как ты его произносишь. Сколько лет уже прошло, как я не слышал его. Словно чужое, словно я никогда не видел этого человека или он давным-давно умер.

Он приподнялся на локте.

— Нет, — сказал он. — Я неверно тебе объяснил. — Он помолчал, глядя на меня. — Сейчас скажу, как это на самом деле. Словно мы не одни, словно мы вот лежим с тобой в постели, ты и я. А еще с нами третий. Словно он тоже тут лежит и смотрит на нас. И каждый мой вздох словно он делает со мной. А когда я протягиваю руку, — протянув руку, он тяжело опустил ее мне на грудь, — он тоже тянет к тебе руку.

— Хватит! — воскликнула я, вздрагивая под его рукой.

— Ничего не поделаешь, Крошка Мэнти, — негромко сказал он, — ничего не поделаешь, если дела обстоят так, а не иначе.

Я заплакала от горестного, непонятно чем вызванного чувства. Плакала я молча, слезы тихо струились по щекам, как это бывает у глубоких стариков, плачущих легко и беззвучно.

Он, наверное, не знал, что я плачу. Откинувшись на подушки, он глядел в потолок.

— Балтимор, — произнес он. — Я родился в Балтиморе.

— Балтимор, — повторил он, помолчав. — Неплохое место для мальчишки. Если бы не то, что там было.

— А что? — спросила я. — Что там было?

— Что там было, — повторил он. — А если бы этого не было, если бы все случилось иначе, то и ничего другого не было бы.

И после напряженной паузы:

— Нет, наверное, все равно было бы. А вся разница была бы в том, что сейчас я лежал бы поздней ночью в какой-то другой постели и другом городе, и какие-нибудь другие кретины буйствовали бы внизу, и поджигали что ни попадя, и орали, блики плясали бы на каком-нибудь другом потолке. А я все равно лежал бы и смотрел на них.

Он замолчал, и я почувствовала, как его рука ищет меня.

— Дай мне руку, — сказал он.

Я повиновалась.

— О Мэнти… — произнес он.

Издали опять донеслись громкие вопли.

— Кретины, — сказал он. — Идиоты проклятые…

И потом:

— Завтра. Завтра они поднимутся по реке. Весь их флот, корабли — все черное: и корпус, и рангоут, орудийные порты… Они будут плыть друг за другом, строем…

— Да, место для мальчишки было вовсе не плохое, — проговорил он. — Корабли и верфи, и все, что там происходило. Тогда ведь шла война и…

— Война? — удивилась я.

— В тысяча восемьсот двенадцатом году дело было, — пояснил он, — тогда была заварушка с англичанами, а я был уже большой, чтобы бегать и смотреть на военные корабли. Тогда клипера возле самого берега стояли и можно было их отлично разглядеть, всю их оснастку — посадка низкая, а сами суда синие или желтые, или зеленые с черным бархоутом и дифферентом, или все целиком черные, и все такое красивое — и линия кормы и борта, и бушприт, и такое диковинное: мачты скошены, корпус — само изящество — и топсель, и рангоут, и судно такое чуткое, кажется, плюнь не так — и оно перевернется. Но при аккуратном обхождении, когда подойдешь к нему с душой и нежностью, все на нем будет отзываться, как струны у скрипки, дрожать под твоими пальцами. У меня тоже была такая яхта из Балтимора — «Милашка Сью», так она называлась, но это уже потом было, через много лет, после войны то есть.

А в то время я был всего только мальчишкой, и в первый год войны они переделывали лоцманские суденышки под военные корабли: пушку поставят — Длинного Тома на лафете или шарнирном соединении, а для команды уже и места нет, как сельди в бочке. Это потом только, когда мы англичан маленько поприжали, стали строить корабли побольше, чтобы можно было на них повернуться.

Я про корабли тогда знал все-все, до последней мелочи: и название каждого, и все про такелаж, и водоизмещение, и мидельное сечение, и где какие орудия устанавливают, и про транцы и подводные части кормы.

Я то и дело удирал на море, там было здорово и не хотелось думать о том, что будет дома по возвращении.

Но я знал, что дома будет мать в кресле с драной обивкой, кресло это, как она говорила, было вывезено еще из Южной Каролины; мать вонзит в меня свои черные глаза и спросит, где я был. Но прежде чем я открою рот, чтобы ответить, она воскликнет: «О я знаю, где ты был!» — и, прижав руку ко лбу, на секунду откинется в кресле и закроет глаза. Потом скажет: «Да, да, мама знает! Знает, что тебе плевать на все, что ей дорого, что ты только и мечтаешь, как бы улизнуть туда, где люди грубы и вульгарны!»

Глаза ее зажгутся блеском, и мне опять покажется, что я слышу, как внутри нее лопаются какие-то сжатые, как пружина, струны, и она скажет: «Иди, иди к своим дружкам-грубиянам! Поверни нож, который ты всадил в мое сердце! Посыпь соль на мои раны! Помучай еще свою мать, которая ради тебя спустилась в эту преисподню! Посмотри на нее, во что она превратилась, как унижена!»

Она кинется к своей старой служанке-негритянке и, уткнувшись ей в плечо, воскликнет: «Вот, тетушка Мэтти, она знает, хотя бы она знает, какое это для меня унижение. Потому что она тоже жила в Бакхэмптон-Мэноре и любила меня».

Мать моя была из Бакхэмптонов и забыть об этом не давала никому и никогда. Бакхэмптоны из Бакхэмптон-Мэнора, усадьбы, сожженной тори. Да, она тоже принесла жертву на алтарь свободы. Но смотрите, как отплатила ей свобода! Теперь у нее осталась одна покалеченная и полоумная негритянка, это у нее, которая владела тысячью рабов, за счастье почитавших ухаживать за ней и предупреждать малейшее ее желание!

Так или иначе, но на груди у этой полоумной негритянки она находила утешение, если только не ругала ее последними словами за подгоревший хлеб.

Подняв потом голову, она оглядывала комнату. Бог свидетель, что похвастать тут было нечем — комната имела унылый вид, полуподвальная, а в окошки можно было видеть ноги прохожих, комната с вытертым до дыр ковром, с поломанной мебелью, с зеркалом в облезлой золоченой раме и мутным, как вода в трюме.

Да, забыл сказать, что зеркало это тоже было из Южной Каролины. О да, конечно! Оно висело в большой комнате отцовского дома, и миллион негров каждый день с утра до ночи терли его и чистили.

Потом она вставала, подходила к зеркалу и, вглядываясь в свое отражение, тыкала в него пальцем.

— Смотри, до чего я дошла! — восклицала она. И с каждым словом заводясь все больше и больше, опять и опять начинала говорить о том, какому грубому, бесчувственному и недостойному человеку отдала она свое сердце.

А отец все сидел сгорбившись в своем сюртуке и только втягивал голову в плечи, а лицо его как-то желтело и покрывалось пятнами, что неудивительно, как я думаю, если тебе за пятьдесят, а служишь ты простым клерком у судового поставщика и дела твои идут все хуже и хуже, и ты досадуешь и злобишься, и зрение твое портится день ото дня, и цифры в гроссбухе расплываются у тебя перед глазами, а в ушах все время, даже во сне, этот голос, и, кажется, даже в могиле ты будешь слышать его, этот неумолчный голос, который точит и точит душу, как жук-древоточец, а сын твой глядит на тебя из своего угла, словно готов плюнуть тебе в лицо, потому что ты для него ничто, грязь под ногами.

Но грязь ты для него по причине иной, чем ты думаешь. Он презирает тебя, потому что ты продолжаешь сидеть втянув голову в плечи, вместо того, чтобы вскочить и вцепиться зубами ей в глотку.

Да, я действительно так считал, и было мне так скверно, что хотелось зареветь, словно я совершил что-то ужасное, преступление, гнуснее которого не придумаешь.

Но самым скверным было, когда порою она входила ночью ко мне и, сев на краешек постели, со слезами склонялась надо мной. Она понимает, какой злобной фурией выглядит, и ей это ужасно сознавать, но она так несчастна, говорила она. И я должен ее любить, потому что она моя мамочка, и если я стану ее любить, ничего другого ей не надо — счастье вернется к ней.

Думаю, в такие минуты я любил ее или пытался любить. В минуты, когда мне на лицо капали ее слезы. И в то же время терпеть это не было сил.

А потом все кончилось. Мне разрешили бросить школу. К чести моей матери надо сказать, что каждый сэкономленный цент она откладывала, чтобы было чем платить за мое учение, чтобы мог я осваивать премудрость Евклидовой геометрии и Цицероновой латыни вместе с другими сопляками и не хуже иных прочих, но что, спрашивается, мне дало это в жизни?

У матери моей была подруга, чей дядя считался человеком очень богатым. Он дал мне работу в своем банке, где мне тоже, по общему мнению, предстояло со временем разбогатеть, обзавестись большим домом, и миллионом слуг-негров, и золоченой каретой, чтобы мать моя могла наконец почувствовать себя как в родном доме.

Беда, однако, была в том, что я глядел на лица других служащих, а служащие эти глядели на меня, и я знал точно так же, как это знали они, что лет через двадцать я стану похож на них, и даже если и разбогатею, мне это будет уже ни к чему, потому что работа выжмет из меня все соки.

Вот поэтому я и ушел и нанялся подмастерьем к корабельному плотнику.

Война к тому времени окончилась, каперство сворачивалось, все тряслись над своими деньгами. Единственное, что давало прибыль, — это постройка невольничьих кораблей. Захват невольников стал тогда противозаконным, африканские берега патрулировались англичанами, и единственный транспорт, который был им не по зубам, это клипер, построенный в Балтиморе.

Работу я смог раздобыть лишь потому, что запросил чистый пустяк.

Придя домой, я объявил им о новой своей работе.

Казалось, мать вот-вот хватит удар. Она зашаталась. Побелела как смерть. Потом лицо ее стало свекольно-красным. Она сказала: «Простым рабочим… И это мой сын!» Она заговорила о том, какое прекрасное воспитание получила, о том, что у нее были тысячи слуг и все они ее обожали. Сказала, что дурная кровь всегда скажется и что, видно, я пошел в отца. И высказав с рыданиями все это, она затихла на груди у своей невольницы.

Но не ее слова явились для меня последней каплей. Последней каплей стал вид отца, когда она говорила все это.

«Я уезжаю, — объявил я. — Ладно, с верфи я уйду, — сказал я матери, — но и в доме больше не останусь. Потому что сил нет больше тебя слышать, и я не верю ни одному твоему слову. Как и отец не верит, между прочим, только не решается признаться в этом. Вот если б у него хватило мужества признаться, все могло сложиться иначе. Однако не сложилось. Но я, я все равно не верю ни тому, что у тебя был когда-то Бакхэмптон-Мэнор, ни тому, что ты из Южной Каролины, а по-моему, ты просто-напросто скопила несколько монет и купила эту старуху за десять долларов, потому что старуха эта полоумная и роняет слюни в кашу, когда ее варит».

Мать издала вопль, как будто ее ударили, но я продолжал говорить: «Да, я уезжаю, — сказал я. — И если ты так помешана на неграх, тебе это должно прийтись по вкусу! Я отправляюсь туда, где действительно тьма негров, и я раздобуду себе миллион рабов!»

Я подошел, склонился к ней, отчего она съежилась, бледная, с полуоткрытым ртом — казалось, она боится, что я ударю ее.

«Слушай, — сказал я, — у меня будет миллион этих негров! Я буду купаться в неграх! Валяться в них по самую ж… И тогда, — я придвинулся к самому ее лицу, — может быть, ты будешь довольна!»

Хэмиш замолчал, и в тишине я слышала его дыхание. Потом он сказал:

— Прости меня, Мэнти. Прости, что я повторяю тебе эти слова. Скверные слова.

— Разве это так важно? — возразила я, глядя, как пляшут блики на потолке.

Ничего не ответив, он секунду помолчал, потом приподнялся на локте, придвинулся ко мне, и я увидела, как блестят его глаза.

— Но ей-богу, так оно и было! — сердито сказал он. — В точности так! И от этого все пошло! И этого, черт меня возьми, не изменишь!

И он откинулся на подушки.

— Да, так я ей и сказал, — продолжал он, — сказал это собственной моей матери. А сказав, пошел к двери. И оглянулся всего один раз. Я увидел ее лицо — очень бледное, ее черные, как угли, глаза глядели на меня, а полуоткрытые губы словно застыли в момент произнесения звука «О». Увидел полоумную негритянку — съежившись, она не то плакала, не то смеялась. И увидел отца, оторвавшего наконец от груди подбородок. Раньше можно было подумать, что у него от рождения подбородок врос в грудную кость, обмотанный пуповиной, от которой его почему-то забыли освободить. Теперь же наконец пуповина была перерезана. И отец разразился смехом. Смех этот был страшен: лицо оставалось серьезным, но из разверстого рта неслись ужасающие звуки.

Когда раздался этот смех, я вышел. Дверь я оставил открытой, и смех доносился на улицу. Лишь отойдя на порядочное расстояние, я перестал его слышать.

Я так и не знаю, на пользу ли ему был мой тогдашний поступок. Не исключено, что, освободив его от поганой лжи, в которой он погряз и к которой притерпелся, я лишил его жизнь всякого смысла и цели. Если это так, то это лишь состарило его, приблизив тем самым его кончину.

Я отправился в порт. На верфи там стояло новенькое судно, которое только-только оснастили, и я с первого же взгляда понял, что судно это предназначено мне — похожее чувствуешь иногда, взглянув на женщину.

Устойчивое, выкрашенное в желтый с черным цвет. Мачты — их было три — такие красивые, что дух захватывает, и настил верфи уходит из-под ног, точно на палубе в качку. Судно было как конь, изготовившийся к прыжку, как гончая, что ринулась за зайцем.

И реи не шелохнутся, потому что на море штиль, даже ряби нет, и золотое закатное небо отражается в воде, неподвижной и гладкой, как стекло, и судно стоит на своем перевернутом отражении, таком четком и ясном, что даже навозная муха на клюзе, и та отражается в воде.

В доке, как я и ожидал, отыскался человек, низкорослый, коренастый, крепкий, в темно-синем сюртуке, длинном и широкополом, до невероятности старомодного фасона, в сизого цвета жилете, украшенном серебряными пуговицами, но застегнутом лишь на две нижние. По животу его вилась серебряная цепочка от часов, толстая, как якорная цепь. Рубашка на нем была не первой свежести, но из полотна, по-видимому, не дешевого. Голову его венчала черная шляпа, приплюснутая и напоминавшая треуголку, а из-под шляпы торчала маленькая косичка рыжих волос, перетянутая клочком черной ленты и с обрезанным кончиком. Это было похоже на вытянутый хвостик рыжего борова, который обвязали бантом, а конец обрубили за ненадобностью.

Лицо его казалось вытесанным топориком из красного чурбачка и словно плохо обструганным. Над голубыми щелочками глаз нависали рыжие брови, такие лохматые, что хотелось расчесать их скребницей, как расчесывают лошадь. На средних пальцах обеих рук я заметил серебряные кольца с рубинами, по величине не уступавшими мушкетной пуле. Табакерка с нюхательным табаком тоже была серебряной.

Когда я заговорил с ним, он щелкнул крышкой табакерки со звуком резким, как пистолетный выстрел, и вперил в меня взгляд исподлобья, из-под рыжих своих бровей, взгляд не сказать чтоб очень приветливый. Видать, не слишком-то я ему приглянулся.

Но приветствие он все-таки пробурчал — нехотя, словно через силу, отслюнил, как отслюнявливают деньги в долг, когда их и без того негусто — вежливость, вынесенная еще из Мэна, откуда он был родом, но ему непривычная — не так часто доводилось ему за сорок лет плаваний говорить нормальным голосом, все больше криком, чтобы заглушить вой ветра и шум бури.

Я не мог отвести глаз от красавицы, которая, как я знал, принадлежала этому человеку. Каждую планку, каждую дощечку он обстругал сам и огладил не один раз, словно то была его возлюбленная, которую он не видел полгода, и сейчас, возвратившись из странствия, все не может наглядеться и нагладиться.

— Гляжу, здорово сработано, хитрая оснастка, — сказал я.

Он хмыкнул, все еще не сводя с меня прищуренных глаз.

И я сказал:

— И шустрая, все для невольничьего промысла приспособлено.

Зажав пальцем правую ноздрю, он высморкал из левой остатки табака так оглушительно, что по паруснику пробежала дрожь.

— Видать, ты и себя очень шустрым считаешь, — хмуро процедил он. — Думаешь, что очень хитер?

— Достаточно, чтобы понять, что на корабле будут негров возить. Что не мешает мне сдуру хотеть заниматься этим вместе с тобой.

Он окинул меня взглядом, по сравнению с которым все предыдущие были сама нежность или девичьи грезы. Потом он сказал:

— И на кой мне сдался такой сопляк, как ты, как думаешь?

Он легонько смазал меня по груди левой рукой. Удар был такой ленивый, словно он муху отгонял, и, однако, он едва не свалил меня с ног.

Придя в себя, я ринулся на него, целясь ему в лицо.

Я бы непременно ударил его, потому что, несмотря на малый вес, был крепким и задиристым. Но намерение мое не осуществилось: когда кулак мой был уже возле самого его лица, которое он и не думал прикрывать, кисть словно одеревенела и застыла в воздухе. Он сжал ее как тисками — так мою руку еще никто не сжимал, — потом надавил сильнее, и неожиданно я очутился на коленях.

— Вот уж и вправду шустрый какой… — сказал он, глядя на меня откуда-то сверху, словно силясь разглядеть что-то на дне колодца.

— Дай мне только встать, и я убью тебя, — сказал я.

— С этим можешь не спешить, — заметил он. — Еще успеешь, торопыга ты эдакий. Путь до Рио-Понго — ох какой длинный…

Рио-Понго, Рио-Понго, твердила я про себя, слушая голос Хэмиша Бонда и воображая зеленый берег и лиловую сумеречную тень на золоте заката.

Издали, со стороны порта, неслись крики толпы.

Потом он сказал:

— Да, в первый раз это было Рио-Понго, но потом где я только не побывал, всюду — от Зеленого Мыса до Мыса Святой Марии, и в Сьерра-Леоне, и в Либерии, Монровии и бухте Бенина, куда впадает река Бенин. У негров оттуда есть один изъян. Эбо — так они зовутся. Вечно хандрят и куксятся, мрачные, угрюмые, как капризные бабы. Наветренные острова, Бонни-Ривер, Гори, Габон, Гамбия и Уида, и Калабар — все я повидал и не раз.

Но первое наше прибытие помню как сейчас. Утром поднялся шквальный ветер, потому что это был сезон бурь и осень еще не прояснилась. С северо-востока шли тучи, плотные, как железный мост, и серые по краям, серые, как брюхо у овцы, что вывалялась в грязи. А потом вдруг хлынул ливень — стеной, словно вышибли дно у бочки, а бочка эта огромная, высокая, как небо, и такой же ширины, и ты под этим ливнем. И молнии, молнии беспрестанно, и небо со всех сторон полыхает огнем и зарницами.

И неожиданно все кончилось, грозы как не бывало, туман пал, тонкий, как рассветная дымка, но какого-то сине-бурого цвета, ветер совсем стих, так, ерунда, а не ветер, и море лежало огромное, как маслом облитое, тоже грязно-бурое, как медведь, и тихое, только от форштевня разбегались волны. Шли длинными галсами, медленно, как во сне, но шли — под верхними летучими парусами и мунселями. Ветра почти не было, так что идти можно было только таким образом. Но балтиморские парусники — дело особое, паруса их улавливают малейшее дуновение: чайка рыбу отрыгнет за пять миль от него, парус и то отзовется. Мертвый штиль — британское судно раскорячится, как корова на лугу, а наш парусник летит как стрела.

Но вернемся к Рио-Понго. Дело шло к вечеру, и солнце теперь светило нам в корму, длинные блики легли на воду, протянувшись к востоку, куда шли и мы. Солнце освещало линию прибоя, делая ее совершенно белой, белой до невероятности. Потом показался берег — желтый, как будто кто-то окунул палец в баночку с желтой краской и провел желтую линию в палец толщиной по горизонту, с севера на юг. Идеально ровная линия эта прерывалась лишь в одном месте, там, где было устье реки.

А над береговой линией — другая, джунгли. Другая линия была зеленой с лиловатым оттенком.

Картина эта повторялась на всем побережье: линия прибоя, кипенно-белого на отмели, потом тихие воды лагуны, береговая линия и над нею — джунгли. Иногда берег гористый, как в Уиде. Мы бросали якорь на некотором отдалении от берега. Крумен — так они зовутся — парни в красных шапках наподобие чепцов и белых штанах вроде подштанников, страшные такие, помесь крокодила с привидением — выходили на веслах в море, брали нас в лодки и отвозили на берег. Прибой убийственный — дух захватывало от этого буйства волн. И акулы кругом кишели, как сельди в бочке, голодные, злые, и пасти у них, как адские врата. Но эти крумен доставляли нас на берег целыми и невредимыми. И тогда на берегу начинался шум, нас окружали негры — уже не крумен, а из факторий, молодые и старые, большеротые, с руками и ногами как на шарнирах; все они галдели и вились вокруг нас, лишь два-три из них не приближались, а оставались сидеть на ошкуренном и белом, как выбеленная кость, бревне, с опущенной долу головой и устало свесившимися руками, мрачные, как стая сарычей, присевшая отдохнуть в жаркий полдень.

А потом нас вели в поселок с хижинами — тростниковыми или глиняными, крытыми пальмовыми листьями или чем-то наподобие этого, и с домом начальника, кажется, монго, или уже не помню как, кто там у них был главный, и старый форт, сложенный из глины, если укрепление было действительно старым, с пушками, чьи стволы были забиты черт знает чем или проржавели насквозь, но из пары-другой орудий все-таки можно было ухитриться дать залп, произвести салют. Больше пушки эти ни на что не были годны, да и нужды в них никакой не было — не против же ниггеров их применять! Потому что торговцев живым товаром ниггеры любили. Любили, как любит младенец свою мать за ее сладкую титьку. Ведь торговцы привозили им их любимый ром! Говоря о любви, я, конечно, не имею в виду негров, которых продавали.

Их держали в особом бараке подальше от берега. Прочная изгородь из жердей, врытых очень глубоко, чтобы и мысли не возникло их подрыть, и оплетенных железной проволокой. Тростниковый навес от солнца, у ворот сторожевые будки. А внутри перегорожено, чтобы отделить мужчин от женщин, и по ночам оттуда доносятся дикие звуки — не то на собачий вой похоже, не то на стоны. Страшно подумать о том, что там внутри около тысячи негров друг на дружке и под замком!

Нет, их кормили. Если еды хватало, конечно. Но когда британский крейсер стоял на рейде, не пропуская суда в факторию и на море развевался черный флаг-предупреждение, корабельный груз оставался невостребованным и товар накапливался сверх всякой меры, а отпустить невольников было невозможно. Как отпустить тысячу вопящих и голодных, как волки, дикарей в мирный поселок, где жители только о роме и помышляют? Нехорошо это, можно даже сказать, не по-христиански.

Наше судно было первым, проникшим в факторию после прорыва блокады, и я видел тела мертвецов на отмели в лагуне. Женские тела обычно плавают лицом вниз и задом кверху, как самой толстой частью, а мужские — те наоборот, лицом вверх, словно в небо смотрят.

Акулы и другие хищные рыбы к тому времени наелись до отвала и мертвецами не интересовались — отпихивали их носом.

Ну а одолев прибой и выгрузившись на берег, можно было заняться торговлей. Начальник, монго, или кто там был главный, выходил тебя встречать. Оказывал всяческое гостеприимство. У него был и ром припасен, и бренди, и кларет, и если он был побогаче и помогущественнее, кларет ты пил марки «марго» не моложе тебя самого, кларет того года, который надо, а бренди и того старше. Потом он приглашал тебя сыграть с ним в карты или кости. И женщины у него водились. У настоящих царьков побережья вроде Да Сузы или Большого Ча-Ча в Уиде, или Дона Педро бывал целый гарем — женщины всех цветов кожи, рас и национальностей, на любой вкус.

Но вообще женщины там, прямо сказать, незавидные. И все из-за скверного климата. Потому те, кто поплоше, довольствуются полуарабками какими-нибудь или бушменками из джунглей, наскоро обмытыми в морской воде.

Но из моего рассказа можно заключить, что к тому времени я уже был судовладельцем. Нет, до этого мне предстояло прожить еще шесть лет. И послужить на чужих судах. На «Решимости» — это был не клипер, а старый фрегат водоизмещением в двести восемьдесят тонн, перевозивший шестьсот двадцать пять рабов. Люди были скучены на нарах в трюме. Было так тесно, что спать рабам можно было только на боку, уперев коленки в подколенные выемки соседа — как складывают ложки. Из женщин, правда, кое-кто спал на палубе отдельно. Я тоже порой проводил ночи на палубе с кем-нибудь из невольниц. Да, сознаюсь, это было. Надо мной сияли звезды и небо загораживал топсель, надутый попутным ветром, и я думал о матери и о том, как оставил ее и как изумленно она приоткрыла тогда рот в форме буквы «О», и я говорил себе: «Что ж, надеюсь, теперь ты получила что хотела!»

Потом я ходил на португальском паруснике и поклялся тогда, что ноги моей больше не будет на португальских судах. И когда я обзавелся собственным парусником, я поклялся, что буду содержать его в чистоте.

И я сдержал клятву. Правда, спали невольники все-таки на нарах, но помещение было попросторнее, а днем все по очереди, партиями прогуливались по палубе и даже танцевали там. Я окатывал их морской водой из шланга. Через день нары мыли водой и скребли так, что они были белые, как снег или как очищенный хлопок. Я распорядился, чтобы невольники полоскали рот лимоном, и выдавал им жевательные палочки чистить зубы. Кормил я невольников тем же, чем и матросов, — тушеной рыбой или сухими креветками с пальмовым маслом и бобами, присыпанными молотыми сухарями. Дурного запаха на моем корабле не было. Ни разу я не терпел убытков по этой причине, и разгрузка шла нормально.

А матросы стояли за меня горой. И если случались стычки, все оканчивалось миром.

Шесть лет мне понадобилось, чтобы заиметь собственное судно. Каким образом я его получил? Отнял, вот и все.

Был один шотландец по имени Хэмиш. Обидел он меня крепко — денег законных платить мне не захотел. А я был тогда с ним в доле. Я даже обрадовался, что так вышло. Это развязывало мне руки. Я просто отнял у него судно. А позднее, много позднее, взял и его имя.

Через десяток лет у меня уже было пять кораблей, выстроенных мною или купленных.

Я стал большим человеком. Большим настолько, чтобы, когда пожелаю, мог оставлять дела и отправляться в Париж и жить там жизнью благородного джентльмена. У меня и знакомства там были, в том числе и с людьми известными.

Может быть, на деле не очень-то чистом, но я выбился в люди. На меня работали шкиперы, и агенты, и клерки. Пакгаузы мои ломились от товаров — топоров и чайников, ножей и абордажных сабель, и ружей, и мануфактуры, ситцев разных, материй; у негров особо ценилась полосатая, из нее князьки ихние делали себе тюрбаны; гарпунные наконечники и рыболовные крючки, порох в бочонках и бруски железа, генуэзский джин и наш, американский, ром в бочках. Несчастного этого рома — хоть залейся.

Сорок брусков железа за штуку — вот что стоил нам один невольник, молодой, с крепкими руками и ногами, здоровыми зубами. Или же, что считалось равноценным сорока брускам железа, пять бочонков бренди. И рому, конечно.

Они пригоняли партии из джунглей — длинная, в полмили, вереница, друг к другу ремнями притороченная, прямо за шею. А те, которые поменьше, подростки и женщины, — без ремней. На голове у каждого что-нибудь — слоновая кость, если сделку заключает богач, или ямс, или шкуры какие-нибудь. И по сторонам шагает охрана с ружьями. Торговец, вождь или начальник — негр или араб-полукровка — возлежит на носилках и обмахивается опахалом. Ну и, конечно, музыка, танцы — это если перерыв между войнами.

Потом приступаем к торговле. Но сначала полагается даш — вручить подарки и чтобы рому было хоть залейся. Тогда они продадут кого угодно, родного отца и мать. Я про бедняков говорю. У тех, кто побогаче, для продажи есть пленники, захваченные в набегах, или преступники. А в преступники попасть легче легкого: тронул священное перышко, что лежит на тропинке, — вот и преступник. Даже если не знал, что оно священное.

Что ж, не я создал этот мир таким, каков он есть, сказал я себе. Испокон веков так уж у них заведено — враждовать и драться, резать друг другу глотки и пить кровь, точно это сливки, и рубить головы направо и налево в войне за какую-нибудь глиняную крепость или фетиш, который не что иное, как изображение мужского члена, и вешать людей вниз головой, как свиней на бойне, чтобы почтить предка, а когда англичане захватывают твой товар и освобождают невольников, недели не пройдет, как глядишь, они уже опять проданы за ливерпульские ружья или ланкаширское полотно, а если невольники попадают в Либерию, цивилизованную страну, которую мы там основали, эту страну свободы, то черные сыны свободы сами же и передают своих черных братьев торговцам, которые уже ждут на границе. Все это чистая правда, до которой никому нет дела. Пусть попробуют сказать, что это не так, и поэтому, когда ты увозишь их оттуда за пять тысяч миль на хлопковые плантации, ты оказываешь им великую милость. Если, конечно, можно считать милостью спасение человеческой жизни.

Да что там, Господь только спасибо скажет, если затопить к чертям весь этот континент. Он, конечно, эту землю создал, но потом жизнь там не заладилась. Вот что говорил я себе тогда.

А еще я говорил, что не от меня это все пошло, не я научил их кровожадности. Поэтому что поделаешь. Сами же и виноваты. И все-таки я беспрестанно думал о том, во что я превратился, и просыпался среди ночи.

Но и проснувшись, все равно потом уснешь.

Крики на улице и в порту стали громче, слышнее. Я сжала руку Хэмиша, стараясь не очень-то задумываться обо всем, что он рассказал. Потому что стоит задуматься, и непонятно станет, что за руку сжимаешь ты в своей руке, а отпустить ее нельзя, того и гляди понесет тебя куда-то и не удержишься.

— Послушай только, — сказал Хэмиш.

И потом:

— А может, Господь спасибо скажет, если и нашу страну затопить всю целиком — от Мэна до Техаса. Наверное, я и сейчас еще промышлял бы там, если б не отправился тогда вглубь от побережья. Промышлял бы, конечно, в том случае, если б меня не убила малярия или англичане не вздернули бы на виселицу. Но я отправился поглубже.

Дело в том, что я никак не мог загрузить три корабля. Рыскал по всему побережью. Даже в Уиду заходил. И не мог раздобыть невольников, никого, кроме совсем слабых, больных и увечных, годных разве что на корм акулам.

Вот подождите, начнутся войны, объяснили мне в Уиде, а то сейчас не время.

— Но воевать — это же не картошку сажать, — возразил я желтолицему португальцу с золотыми серьгами в ушах и в кружевной рубашке.

— Король будет воевать тогда, когда наступит время, — сказал португалец.

— Думаю, мне стоит повидаться с этим королем, — заметил я. — Он хоть и король, но невольниками все же приторговывает, а значит, и родную мать продаст. А у меня три посудины пустые в заливе стоят со смотанными парусами, а матросы совсем обленились.

Португалец пожал плечами. Он был здесь старожилом, а возможно, и родился здесь от какой-нибудь местной негритянки. К королю он, во всяком случае, относился с большим почтением.

— Король в Агбоме живет, туда идти и идти.

Я снял с «Милашки Сью» трех матросов-добровольцев, польстившихся на добавочные деньги, дал им столько оружия, сколько они смогли унести, приготовил даш для короля — бренди, бусы, кресло-качалку, дамский бальный веер из перьев розового цвета и пару-другую шелковых полосатых рубашек, сколотил группу проводников-носильщиков и приготовился в дорогу.

Накануне вечером ко мне пришли двое. Вид у них был не то оголодавших, не то больных малярией — кожа да кости в черных сюртуках. Оказалось, это веслииты, проповедники-миссионеры. Они хотели, чтобы я взял их собой к королю.

— Что вам там надо? — поинтересовался я.

Они ответили, что станут проповедовать ему Евангелие и убеждать отказаться от работорговли и кровавых жертвоприношений.

— Лично я в кровавых жертвоприношениях неповинен, а работорговлей занимаюсь, и занимаюсь по-крупному, если извините мне, конечно, столь нескромное признание. Вы все еще не отказываетесь от намерения идти со мной? Не боитесь запачкать рук?

Миссионеры обменялись растерянными взглядами. Потом один из них все-таки выдавил согласие.

— Так и быть, — сказал я.

Они спросили, какова будет плата.

— Слушайте, — сказал я. — Я доставлю вас к королю в целости и сохранности, без единой царапины, раны или шишки. Все, что я попрошу взамен — это молиться за мою бессмертную душу.

И знаешь, что сделал один из этих недоносков? Поглядел на меня так серьезно, важно и говорит: «Брат мой, каждый день я стану поминать тебя в молитвах утренних и вечерних и обращать к Господу страстную мольбу открыть тебе глаза, чтобы дух твой успокоился в бесконечной благости Господней».

— Ни много ни мало, — сказал я. — Однако сегодняшнюю молитву твори покороче. Выйдем завтра на рассвете.

С первыми лучами солнца мы уже болтались в чем-то вроде сеток. В сетки эти были продеты шесты, которые и несли на плечах носильщики-негры, длинные такие жерди, от одной негритянской головы до другой протянулись, сверху наискось сине-красная тряпка — навес от солнца, а внизу ты едешь, как в мешке, каждые три шага тебя встряхивают как следует, солнце и сквозь тряпку палит как бешеное, а как честят тебя на все лады, тебя и всю твою родню носильщики, ты, слава Богу, не понимаешь. Оно и к лучшему.

И так семьдесят с лишним миль мимо толстенных могучих баобабов, пальм, стоящих на отшибе, грациозных и легких. Там, где сухо, красная земля поросла травой, высокой, по шею, но то и дело приходится штурмовать маригот, а от топи этой несет как от лошадиной колоды в августе, и цвет у нее точь-в-точь кофейная гуща, а по кромке заросли каких-то папоротников ядовитого цвета.

На открытых местах — кукурузные поля, и вот селение со святилищем и фетишами: тростниковые хижины и шикарный дом вождя или старейшины племени с петухом над дверью, распятым вниз головой, перья с него сыплются, и аромат, прямо скажем, не добавляет аппетита. Вождь выходит навстречу и щелкает пальцами в знак приветствия. Слуги ставят для него кресло под красным зонтиком, а твои парни делают то же для тебя, и начинается обмен спиртным и комплиментами. В честь гостя стреляют из ружей и исполняют головокружительный танец. Когда подходит время ужина, закалывают козу, и сарычи, сидящие на изгороди с черепами — черепа торчат на ней в строгой симметрии, как медные кнопки в обивке кресла, — деловито спускаются на землю и услужливо помогают потрошить животное.

Но все это ничто по сравнению с главным городом Агбомом. Агбом стоит на равнине, где питьевую воду добывают из скважины, но вдали, там, где начинаются горы Конго, на горизонте виднеется голубая полоса. Считается, что здесь прохладно — вдоволь воды и дует свежий ветерок.

Но никакой прохлады и свежести я там не заметил. Солнце жжет глиняные стены, под ними высохший ров, а наверху нахохлились сарычи. Внутри стены настоящие дворцы из глины высотой футов в шестьдесят, и всюду черепа, черепа, наверное, миллион черепов этих вделано в стены, и осколки черепов, и кости; черепами там вымощены и дороги, по которым король ходит. Ну а живых там двадцать тысяч.

Надо было видеть этого короля. Тогдашнего. Звали его Гезо. Царствовал он к тому времени лет пятнадцать, покорил все племена, что жили окрест, разрушил все их селения. При этом, конечно, он и свой народ уменьшил вдвое, и возделанные кукурузные поля тоже уменьшились. Так что царствовал он теперь сидя, можно сказать, посреди пустыни, лопаясь от гордости. Но при этом он был король королем и выглядел, надо сказать, совсем неплохо: с мужественными чертами, крепкий, портила его только голова дынькой. Он был средних лет, и на невольничьем рынке, думаю, цена ему была бы брусков тридцать.

Сидело себе это чудище перед глинобитным своим дворцом, украшенным миллионами черепов, в сооружении типа беседки под дюжиной зонтов, на кресле, покрытом кучей пестрого тряпья, и курило серебряную трубку, дымя, как паровоз. На голове у него был лиловый колпак, талия обвязана зеленым платком и рубашка из цветастой с красным узором ткани, ткань камчатная — видать, до того, как попасть в Африке на эти царственные плечи, была она скатертью где-нибудь в Ливерпуле. На шее на синей ленте висела у него сабля с рукоятью, украшенной бриллиантами.

Перед ним на столе стояли четыре черепа, оправленные в золото — или то была бронза. Оправа была фигурной. Одна была выделана в форме корабля, из другой получился цветок, и так далее. Это были черепа главных врагов, которым король оказал особую честь, превратив в кубки. Рядом в кучу была свалена и другая посуда из черепов в медной оправе — врагов помельче, не достойных того, чтобы из них пить. Все деревья и шесты вокруг тоже, конечно, были увешаны и венчались черепами, а также флагами, боевыми знаменами и просто тряпками.

Перед королем стояла медная плевательница необыкновенного изящества, предмет, уместный разве что в отеле «Сент-Чарльз».

Позади короля разместились его женщины — старые и молодые, толстые и стройные, с прическами самых разных фасонов: у одних волосы коротко острижены и выкрашены красной или синей краской, некоторые — в коротких косичках, образующих на черепе полоски, как у дыни, между которыми просвечивает кожа, у других волосы в тугих и мелких кудельках, торчащих, как гвоздичины из окорока, а кое у кого волосы сплошной массой и похожи на деревянный обрубок, но зато увешаны птичьими перьями и ушами леопарда.

Вокруг него его двор — визири, министры, все в мишуре, разукрашены как павлины и при всех регалиях, с фетишами и прочее, и при оружии — мушкетах и мясницких ножах, — а рядом шутов тьма-тьмущая, карлики, горбуны, и еще отряд амазонок. Король этот, знаешь ли, держал в войске и баб, и слава о его амазонках шла по всему побережью. Ами-джон — так они звались.

Бабы делились на отряды и полки: одни только резали, специализировались на таком приятном деле, как отрубание голов; другие с мушкетами и короткостволками. Эти стреляли в случае, если оружие их было исправно и сами они умели целиться; были там и дробительницы черепов — с палицами и железными наконечниками и мускулами, как у молотобойца; и бабы-лучницы с луком и стрелами. Все они считались королевскими женами и, уличенные в неверности, навлекали беду на свои головы и головы всех, замешанных в преступлении.

Однако сам король к ним не прикасался. Чтобы не отвлекать от их кровавого ремесла. Но судя по всему, мысли этих красоток вертелись не только вокруг войны, а к профессиональному честолюбию примешивалось что-то еще, когда они, отстреляв из мушкетов, пускались в пляс, вихляя бедрами, выставив зады и ударяя в тамтамы в честь Его величества.

Попали мы тогда как раз на большой праздник — дань году, как они говорили. Праздник этот длился не один день, и мне пришлось весь его высидеть.

Куда там нашим предвыборным президентским барбекю!

Ами-джон плясали повзводно, потряхивая всеми своими доспехами — мешочками для пуль, пороховницами, сушеными тыквами с водой, зачехленными амулетами, трубками в футлярах и человеческими костями. При этом они размахивали острыми, как бритва, кинжалами и огнестрельным оружием. Танцевали министры. И визири. И вожди. Горбуны танцевали тоже и беспрестанно палили из ружей. Иногда у кого-нибудь от излишка пороха ружье сильно отдавало в руку, что крайне веселило окружающих. Сюда, за семьдесят пять миль от побережья, были притащены корабельные пушки. Из врытых в землю пушек тоже производили выстрелы. Вожди и предводительницы амазонок произносили речи. Все пили ром и орали.

Король пил ром из своих золотых и бронзовых черепов. А когда он пускался в пляс, министры и вожди бросались перед ним на землю и посыпали себе головы пылью.

В определенные дни толпе показывали королевские сокровища, их выносили на всеобщее обозрение и ходили с ними по кругу, чтобы каждый видел, а толпа таращила на них глаза. Чего там только не было! Настоящая передвижная антикварная лавка. Медные горшки и кастрюли, огромное, треснувшее посередине зеркало в облупившейся позолоченной раме — совсем как наше, из Южной Каролины; железные горны длиной в пять футов, разноцветные аптекарские пузырьки и склянки, и всевозможная бакалея, и парижский экипаж, который тащили на себе взмокшие аборигены, потому что в краю этом лошадей раз-два — и обчелся, а те, которые есть, такие старые, что кареты им все равно с места не сдвинуть; и какая-то коляска зеленого цвета с намалеванными на ней львами, и фургон из Огайо с прогнившим кожаным верхом, и портшез с облупившейся позолотой, нос корабля в виде полногрудой дамы, трубящей в рог, дама эта, вырезанная из дерева и покрашенная, была водружена на платформу, которую носильщики несли на голове; детская деревянная лошадка, скрипки с давно и непоправимо оборванными струнами, куски серебряного блюда и шелковые носилки. Позади всех шествовал прислужник с моим креслом-качалкой на голове.

Качалка имела большой успех. Уже наутро король уселся на нее и покачался. Это давало надежду на благополучное проведение нашей частной сделки. Но до этого надо было завершить дела общественные.

Важной частью их было принесение жертв. Несчастные в белых балахонах и белых шапках были скучены в загоне, выставленные на всеобщее обозрение. Они испуганно вращали белками вытаращенных глаз, а народ их всячески обихаживал и откармливал, готовя к закланию — забитию палками или перерезанию глотки — и отправке с докладом к покойному отцу их короля. Каждый вечер происходил этот кошмар — приканчивали нескольких. Пример подавал сам король, со знанием дела орудуя ножом. После этого эстафету подхватывала знать. Кровь стекала в специально вырытые для ее стока канавы. Я слышал, что крови при этом бывает столько, что по ней может проплыть каноэ и что каноэ действительно пускают. С сидящим в нем королем. Но это гнусная ложь. Никакого каноэ я не видел, а видел лишь, как кровь эту пили из бутылочной тыквы двое-трое немолодых дикарей. Они вежливо предложили и мне отхлебнуть, от чего я также вежливо отказался.

Надо сказать, что не все жертвоприношения сопряжены с кровопролитием. Например, есть способ подвешивать жертву за пятки на специальных жердях и палками забивать до смерти. Но то и другое делается прилюдно, при большом стечении народа. На окрестных деревьях и дворцовой ограде усаживаются сарычи, важные, как ожидающие голосования сенаторы. Когда казнь совершена, они слетают вниз за добычей. Танцы и пальба их нисколько не смущают. В глинистой грязи у ворот копошатся дети, лепя из глины пирожки и маленьких божков.

Веслиитам все это крайне не понравилось. Они беспрестанно молились.

Женщин убивали тайно, в самом дворце, соблюдая приличия, так что своими глазами я этого не видел.

Сделку свою, ради которой проделал это путешествие, я таки совершил. В последний день праздника меня пригласили исполнить танец перед королем. И я повиновался. Раздевшись до пояса, я танцевал два часа кряду, танцевал хорнпайпы и рилы, кружился и прыгал, ходил на руках, болтая ногами в воздухе и делал обратное сальто. Я танцевал медленный вальс, мурлыча мелодию, зажмурив глаза и растопырив руки, словно обнимая даму-парижанку. Я высоко подпрыгивал, делая в воздухе батманы и успевая трижды щелкнуть каблуками, прежде чем приземлиться. Такие фортели бедные невежественные дикари не могли даже и представить. И тут же стали мне подражать, рискуя своими членами.

За два часа я сбросил двадцать фунтов. Но зато этот негодяй Гезо полюбил меня. Он усадил меня на табурет рядом со своей качалкой под красным с серебряной бахромой зонтом, и я понял, что он у меня в руках.

Между тем король пожелал, чтобы танец исполнили и веслииты. Те качали головами с несчастным видом. С каждым днем вид их становился все несчастнее, но признаюсь, что сочувствия я к ним не питал. Когда вздергивали или забивали палками очередного дикаря, я всякий раз говорил им:

— Ну что, брат мой, ты по-прежнему уверен, что ему лучше здесь, чем отправляться на хлопок в Америку?

Но все же я им удружил, посоветовав станцевать, если они хотят растопить сердце Гезо.

Они сказали, что вера их не позволяет этого сделать.

Я возразил, что Гезо может рассердиться.

Они ответили, что не боятся ярости язычника.

Я сказал, что если это и так, то прибыли они сюда для того, чтобы пробудить в нем доброе начало, а значит, без танца, как мне кажется, не обойтись. Я напомнил им также о царе Давиде, их предшественнике на этом поприще.

Они сказали, что танцевать будут.

Так я подвигнул на танец обоих миссионеров, чем заслужил еще большую благосклонность Гезо. Он сидел теперь, обмахиваясь розовым бальным веером, который я ему подарил.

А они принялись танцевать, если это можно было назвать танцем — медленное ритмическое шарканье в спекшейся от зноя пыли этих двух измученных тропической лихорадкой живых скелетов на фоне висящих на солнце голых черных трупов, сарычей и голопузых негритят, играющих в грязи. Обливаясь потом в своем черном облачении, веслииты пели:

О радость несказанная

Прошла пора разлук…

Больше я их не видел.

На следующий день я выступил в поход — на внеочередную войну, на которую подначил короля. Мы направились в глубь материка, воины и я, то есть часть войска, выделенного мне старым Гезо — отряды ами-джон, в основном те, что с палицами и ножами с легким вкраплением дам прочих воинских специальностей, и несколько мужчин-воинов, а также целая толпа носильщиков. Мы начали наш путь по открытой саванне в джунглях, я и трое матросов с «Милашки Сью» в наших сетках, сопровождаемые вопящими и испускающими воинственные кличи дикарями; орали они как дети, отпущенные с уроков. Наконец мы вступили в джунгли. Те джунгли, которыми мы шли на пути в Агбом, по сравнению с этими были аккуратными палисадничками. Деревья здесь были настоящими великанами, футов в сто пятьдесят высотой и перевитые лианами толщиной в человеческое туловище. Таких канатов и на кораблях я сроду не видывал. А внизу термиты, огромные, как собаки, и термитники в шесть футов высотой, откуда несет как из выгребной ямы. Дневной свет в эти заросли не проникает. А на огромных этих сикоморах высоко на ветвях висят летучие мыши, и так густо они висят, что за ними и ветвей не видно. Бабочки там тоже огромные, как суповые миски, вылетают из темноты прямо на тебя — красные, синие и золотые. Крыльями они машут медленно и словно дремлют в воздухе во мраке. А когда взмахивают крыльями, то раздается скрип, как на судне, когда скрипит оснастка.

А воины все кричали, вопили. У них заведено так — вопить во всю мочь, пока не подойдешь к самому поселку, намеченному для штурма, а подойдя, затаиться в зарослях, спрятаться и дождаться темноты. А там уж застигнуть противника врасплох. Но чтобы так его застигнуть и чтобы стратегия твоя увенчалась успехом, надо, чтобы противник был глух, как пень, нем, без рук, без ног и к тому же круглый идиот. Видимо, так оно и было, потому что врасплох мы их все-таки застали.

Ударили мы уже за полночь. Прорвали окружавший поселок частокол с колючками с такой легкостью, словно никакого заграждения и не было.

Я стоял в толпе воинов и смотрел. Они кидали горящие палки на соломенные крыши хижин и ждали, когда люди выбегут наружу. Они расстреливали их, били дубинками, резали ножами — все это посреди огромного костра, в который превратился поселок, с криками и воплями, от которых лопались барабанные перепонки. Воодушевление достигало такого накала, что значительная часть моего живого груза была для меня утеряна и попорчена.

А потом принялись за раненых. Амазонки бегали от одной груды тел к другой и наносили удары. Добивали они их не быстро. Действовали не спеша, со вкусом. Резали аккуратно и с большой предусмотрительностью, разрешая покалеченным немножко поползать. Тошнотворное зрелище. Они раскраивали черепа и окунали в разверстые раны свои ленты, побрякушки, украшения и обмундирование. Они обмазывали кровью ружейные стволы, прилепляя к ним раковины-каури, ведя таким образом счет убитым.

Я стоял среди них и смотрел, слушал вопли, следил, как вспыхивает пламя, освещая верхушки деревьев, а потревоженные летучие мыши вьются в этом пламени, и все было похоже на сон. Невозможно было представить себе, что все это на самом деле, но потом я оглядывался, и вид трех матросов с «Милашки Сью» убеждал меня в том, что это правда. Матросы мои были отнюдь не неженки, это были крепкие, видавшие виды парни — это я знал доподлинно, — но тут лица их были белыми, как бумага. И выглядели они похуже тех миссионеров-веслиитов.

Да, это действительно было похоже на сон, сон давний, о котором и думать забыл, а потом внезапно вспоминаешь, и сон оказывается правдой. И понимаешь, что в глубине души ты всегда знал, что так и будет, хоть и не отдавал себе в этом отчета.

Я говорил себе: это не со мной, не я.

Говорил: меня вынудили.

Перед глазами стояло лицо матери в тот последний день, и я говорил: может быть, теперь ты довольна.

С криками они добивали раненых, и тут это и произошло.

Я глядел, как двое амазонок с помощью мужчины-воина разбирали, сортируя, кучу раненых. Нескольких еле дышащих они прирезали. И вдруг глазам их предстала женщина, лежавшая в странной позе: она словно нависала над чем-то, лежавшим на земле.

Широко раскрыв глаза, женщина глядела на воительницу. Женщина была жива, и на земле возле нее лежал младенец. Новорожденный. Я стоял и смотрел.

Амазонки оттащили мать на несколько шагов в сторону и прирезали ее. Я стоял окаменев, не в силах шевельнуться.

Но потом оцепенение прошло. Прошло оно, когда воин, помогавший амазонкам, поднял копье, собираясь воткнуть его в ребенка.

Бросившись к нему, я ухватил рукоятку копья левой рукой, правой же закатил ему пощечину. В это время одна из амазонок сделала шаг к младенцу. Легким движением я оттолкнул ее.

Удивительное дело привычка! Я толкнул ее лишь слегка, потому что как ни крути, она была дамой, а в Балтиморе меня учили вежливости и хорошим манерам. К этой обряженной в крокодилью шкуру старой ведьме-кровопийце, занимавшейся своим жутким ремеслом лет эдак двадцать, я проявлял снисходительность, видя в ней даму! Но дама эта быстро излечила меня от иллюзий. С размаху она ударила меня ножом в правую ногу. Потом съездила по бедру движением сильным и резким. Боли я почти не почувствовал, но отплатил ей сполна — ударил прямо в грудь, этот обтянутый кожей отвислый мешок, тупой стороной копья, не пожалев силы для удара.

Наверное, я и сам тогда немного опьянел от всего увиденного и тоже был обуян жаждой крови. Так или иначе, я стал размахивать копьем, отгоняя от себя двух женщин с ножами. Тут подоспели парни с «Милашки Сью» и разрядили ружья, выстрелив под ноги наступавшим на меня женщинам.

Конечно, всю эту ораву выстрелы не остановили бы, но легкое замешательство они все же вызвали. И тут на помощь мне пришла одна из предводительниц. Она приняла мою сторону, и, как я думаю, известную роль тут сыграло кресло-качалка, поставившее меня в ее глазах чуть ли не вровень с Гезо.

Воспользовавшись минутным замешательством, она отогнала от меня милую парочку, треснув раз-другой прикладом по голове ту самую воительницу, которую я уже оглушил рукояткой копья. Удары были нешуточные — даже несколько раковин отлетело от ружейного ствола, хоть они и крепко держались на засохшей крови.

Потом она подняла с земли черного ребенка и сунула мне его в руки. В совершенном изумлении выронив копье, я принял ребенка. Так я и стоял с ребенком на руках, из ноги моей хлестала кровь, а пожар все еще продолжался, хотя пламя вздымалось уже не так высоко, и слышно было, как попискивают и шуршат летучие мыши во внезапно наступившей тишине, когда все глаза были устремлены на меня, а я, разрази меня Господь, понятия не имел, чего от меня ждут. Возможно, предводительница сочла, что я хочу съесть младенца.

Так или иначе, но женщины присмирели и кровавое побоище подошло к концу. Один из моих матросов с «Милашки Сью» перевязал мне ногу. Первые дни после этого она болела, но терпимо, однако возле Агбома она здорово распухла, а когда мы добрались до Уиды, я уже с ума сходил от боли. Рану мне смачивали каким-то снадобьем, потом присыпали порошком и обвязывали ногу листьями. Это помогало мне как-то терпеть боль.

Судно свое мы загрузили не полностью, и не стоило это всего, что пришлось нам вытерпеть, но все же ушли не пустыми. Двум другим судам я приказал двигаться на юг, сам же взял курс на Кубу. Партию я недоукомплектовал, но мне не терпелось выйти в открытое море.

Нога моя так и осталась покалеченной. А такое увечье меняет человеку всю жизнь, особенно если это случилось с тем, кто считает себя парнем крепким, выносливым и смелым. И дело тут не только во внешности. Перемена была в том, что с тех пор работорговлей я не занимался. Не думаю, что это сделали со мной веслииты своими молитвами. Все равно, как я считал, изменить что-то в заведенном я не в состоянии. Просто полоса эта подошла к концу и пришла пора мне заняться чем-нибудь другим.

Как раз в то время я и познакомился с Приер-Дени. Его кузен был в Париже большим человеком, таким важным, хоть куда, но не брезговал, однако, вкладывать деньги в мой промысел. Так вот, он написал мне письмо, что к нему во Францию заявился из Нового Орлеана его молодой родственник — долги там у него, в карты передергивает, да и в делах не все чисто. Словом, такому типу, дескать, место скорее на Золотом Берегу, чем в Париже. А если свалит его лихорадка, тем лучше.

После этого письма прибыл ко мне и сам Чарльз де Мариньи Приер-Дени. Я продал ему один из моих бригов, причем согласился на рассрочку, но тут как раз он отхватил большое наследство в Луизиане, куда и вернулся.

Я же дело свое оставил, сохранив себе одну «Милашку Сью», с которой снял нары для невольников. Пробовал заняться торговлей в восточных штатах, два года пробовал, но потом меня потянуло обратно на Золотой Берег. Теперь уж, правда, я имел и положение, и плантацию — разводил ананасы, ямс, сладкий перец, ими и торговал, в обмен получая пальмовое масло, шкуры и золото. Однако дела шли не слишком хорошо.

А потом меня осенило. Вернее, я решил опять совершить не очень-то честную сделку, но на этом, может быть, и остановиться. Я написал Приер-Дени в Новый Орлеан, сообщив, что располагаю важной бумагой, полученной от его парижского кузена, бумагой, которую могу ему отослать. И он меня понял.

Так я вернулся в Новый Орлеан уже в качестве Хэмиша Бонда, любимого кузена Чарльза де Мариньи Приер-Дени. А что тому оставалось делать? Ведь он хорошо знал, что скандальная бумага из Парижа и сведения о его деятельности в Африке находятся в конверте у новоорлеанского адвоката вместе с распоряжением вскрыть этот конверт в случае моей смерти при невыясненных обстоятельствах. Не хотел же он прослыть мошенником, шулером и даже работорговцем. Работорговля считалась делом малопочтенным. Вот иметь рабов — это пожалуйста. Чем у тебя их больше, тем ты более уважаемый человек. Да, а моя мать всегда мечтала, что я стану человеком уважаемым.

Хэмиш Бонд замолк. Минуты две он молчал, глядя в потолок. Затем сказал:

— Так я и стал почтенным человеком и являюсь им вот уже сколько лет. И негров у меня полным-полно. — Он опять помолчал. — И я старался хорошо обращаться с ними. — Опять пауза. — Никто из них не питает ко мне ненависти.

Внезапно он приподнялся на локте.

— Кроме одного, — сказал он. — Кроме Рору. — И повторил: — Рору… Ты была права. Это он тогда стрелял из зарослей. А уж ему ли, казалось бы, стрелять в меня… Ведь он и был тем младенцем, которого я спас тогда в горящем поселке. Из-за него я и ногу покалечил. И вырастил его, воспитывал как умел. Как сына воспитывал, ей-богу…

— А что это к’ла? — спросила я.

— К’ла, — эхом отозвался Хэмиш Бонд, — это раб на особом положении. Почти как брат или сын. С ним делятся самым сокровенным. А когда умираешь, умирает и он. Его убивают или он сам погибает от горя.

И после легкой паузы:

— К’ла — это как бы часть тебя. Твое второе «я».

Помолчав еще, он сказал:

— Наверное, потому-то он меня и ненавидел.

Я думала о Рору и о выстреле из зарослей. Оказывается, Хэмиш допускал, что это мог быть Рору.

А голос его все продолжал:

— Я всегда считал Рору кромантинцем. Это самые лучшие негры. Он был другого племени, но все-таки он кромантинец, может быть, помесь. Ведь там, в племенах этих, такое делается — людей крадут направо и налево. Так, может, мать его и была кромантинкой. Я привык так думать.

Кромантинцы, знаешь ли, они красивые, храбрые, ты таких сроду не видывала. Когда им ставят клеймо, они сами подставляют голую грудь под раскаленное железо и только посмеиваются. Конечно, ему я никакого клейма не ставил, о том и речи не было. Если с кромантинцем хорошо обращаться, он за тебя жизнь отдаст…

Я уже не слушала, так как мысли мои были заняты кое-чем другим.

— А Мишель, — спросила я, — она тоже была рабыней?

Он ответил не сразу. Потом сказал:

— Я знаю, почему ты спросила.

Я не отозвалась, внезапно почувствовав смущение.

— Если тебе так интересно, — сказал он, — почему ты раньше не спросила?

И вновь не дождавшись от меня ответа, он сказал:

— Что ж, ты права. Долгое время это была Мишель, и была бы еще дольше, если б я не собрался жениться. О, моя невеста была из очень почтенной семьи. Но она была бедной, а Хэмиш Бонд был богат. А Мишель, когда я захотел дать ей свободу, на это не согласилась. И улеглась на пол возле двери. Потом она вышла за Джимми и осталась у меня. А я… — Он помолчал, потом продолжил: — …я так и не женился.

— Почему? — решительно спросила я и сама удивилась своей решительности.

Мне казалось, что все вокруг колеблется, зыбится, как отсветы пламени на потолке, но даже среди неясных этих теней я чувствовала, как в меня вливается сознание собственной мощи.

— Почему? — повторила я.

На этот раз пауза была долгой.

— Право, не знаю, — сказал он наконец. — Но знаю одно: нехорошо я поступил с той девушкой, хуже не бывает для молоденькой девушки, красивой, набожной католички, из почтенной и аристократической креольской семьи. Я поспешил ее соблазнить. Она оказалась холодной, как лед, и, наверное, воображала себя мученицей. Но и я сам был холоден, как лед. И делал это с холодным сердцем, словно дебет с кредитом сводил. Почему-то мне это виделось каким-то делом, которое необходимо совершить. Как акт возмездия. Непонятно только, за что я ей мстил. Ведь она не сделала мне ничего дурного. А потом я сказал ей, что не собираюсь на ней жениться. И она ушла в монастырь. Ей подходит.

Я выжидала, вслушиваясь в то, как неспешно, тяжело он дышит, устремив взгляд на потолок. Пошел дождь — поначалу несильный, моросящий, а потом припустило. Отсветы огней на потолке померкли, потому что и огонь стих, потушенный дождем.

— Что вас заставило купить меня? — задумчиво спросила я.

Я выпустила его руку, чуть отстранившись. Теперь я лежала отдельно, не касаясь его, и чувствовала холод и отчужденность. Словно я была не я. Я была никто.

— Что меня заставило? — переспросил он.

Я решила, что на этот вопрос он так и не ответит.

Но он ответил:

— Так случилось, что я оказался в Сент-Луисе, в отеле «Сент-Луис», и увидел тебя на помосте. Ты казалась такой маленькой. И стояла очень прямо, как я заметил, крепко сдвинув ноги. А руки твои свешивались по бокам.

— Что вас заставило меня купить? — настойчиво спросила я.

— Ты стояла там, и я увидел того парня. И как он вспрыгнул на помост, чтобы осмотреть тебя и ощупать. Сальные патлы, а на пальцах кольца с бриллиантами, и стоит, вывернув носки наружу. Мне было мерзко на это глядеть. И я не выдержал.

— Ну да, по доброте душевной! — заметила я. Не помню, с какой степенью иронии и язвительности я это произнесла и была ли вообще в моих словах ирония. — Мишель говорила, что ваша доброта — это как болезнь. Так она говорила, в точности!

— Я тоже привык думать, что проявил доброту, — сказал он. — Я имею в виду тот день. Мне приятно так думать. Но это неправда. Просто я увидел того парня, который вспрыгнул на помост, чтобы облапить тебя. И я внезапно почувствовал, что не в силах этого вынести. Мне захотелось заставить его вытащить нож и ударить меня. Чтобы я мог повалить, сбить его с ног.

Помолчав, он сказал:

— И с Приер-Дени было точно так же. Я хотел, чтобы он это сделал. Сделал это с тобой. Своего рода испытание. Испытание для меня.

Он помолчал, думая.

— Да, — сказал он. — Я пытался уверить себя, что действовал по доброте или из чего-то наподобие этого. Тогда, в Сент-Луисе…

— По доброте, — сказала я. — И привезли меня сюда — да, чтобы мучить меня!

— Чтобы себя мучить, — сказал он. — Потому что так оно и было. Ты очутилась в этом доме — такая маленькая, молоденькая… И словно не было всех этих лет… Но я был стар. И нога ныла… Особенно по ночам. Я не знал, как быть.

— О, как мучить меня вы знали! — заметила я. — Чтобы мне день за днем думать, мечтать о побеге, о свободе и не знать, удастся ли бежать, смогу ли я очутиться на свободе, и что со мной будет, и день за днем, с каждым днем все больше увязать в рабстве и отчаянии — вот она ваша хваленая доброта!

Я резко села в постели и сказала со злорадством:

— Уж лучше бы вы меня били! До крови! Тогда я, по крайней мере, знала бы, что должна чувствовать к вам!

Я слышала его тяжелое натужное дыхание, но не глядела на него. Вдруг дыхание прервалось. Казалось, он собирается с силами. Он сказал:

— Как только я узнал о том, что ты чувствуешь, я собрался отослать тебя на Север. Как, наверное, и всегда собирался. Но надо было набраться мужества опять остаться в одиночестве в этом доме. И все же ты не можешь отрицать, что я хотел тебя освободить.

— Освободить! — выкрикнула я в непонятном приступе какой-то странной тоски. — Как же, освободить! Когда было уже поздно, слишком поздно!

Я сама не понимала, почему сказала это, и ощущала лишь непонятную тоску.

— Да, — задумчиво сказал Хэмиш Бонд. — Многие вещи приходят поздно.

Потянувшись ко мне, он взял меня за руку. Рука моя была безжизненна.

— И даже слишком поздно, — продолжал он, — но может быть, это лучше, чем ничего. Может быть, всему свое время. Если то, что приходит — настоящее. О Мэнти, ведь мы такие, какие мы есть. Послушай-ка, Мэнти, ведь в тот день на реке, на пристани возле Пуант-дю-Лу, я же думал, что расстаюсь с тобой навсегда, а ты бросилась вниз по сходням. И мне показалось, что я заново родился, что жизнь моя начинается заново. Что все можно переменить. Что ничего из того, что было, на самом деле не происходило. Как в страшном сне, который видишь мальчишкой — что убежал, и вот начинаются приключения. О Мэнти, ты хоть понимаешь меня?

Он сжал мою руку, но я молчала.

— Мэнти, — пробормотал он. Повернувшись на бок, он потянулся ко мне другой рукой.

Но я выдернула руку, отшатнувшись.

Думаю, причиной стало это мое движение. Он схватил меня. Он целовал меня, но в поцелуях этих были ярость и ненависть. Я вырывалась, боролась с ним, а потом прекратила борьбу, хотя и знала, что не должна прекращать, что надо бороться против этого ужасного и внезапного унижения. Он был со мной груб — совсем не такой, как раньше. Мне было страшно, словно все ужасы, которые он поведал мне, спутанные, в беспорядке накинулись на меня, в огне пожара, среди воплей в ночи, но и я будто причастна к этим ужасам и, играя в них свою кошмарную роль, превращаю их в реальность. И все-таки мне было очень страшно.

Я даже кричала от страха.

Глава восьмая

Наверное, я обязана этим генералу Батлеру. Зверю-Батлеру, как стали звать его в Новом Орлеане и всюду до самого Лондона после печально знаменитого приказа номер двадцать восемь, по которому каждая жительница, выразившая пренебрежение к солдату или офицеру Федеральной армии, тем самым ставит себя в положение платной жрицы любви и как к таковой к ней и следует относиться. Или же, если отступить еще на шаг дальше, я обязана этим некой новоорлеанке, ехавшей с дочкой в конном омнибусе, вернее сказать, не конном, а тащимом мулами. А сделав еще один шаг к истокам, я обязана этим золотым нашивкам на мундире одного из командиров армии Фаррагута, нашивкам столь ярким, что сидевший рядом ребенок потянулся к ним, сказав матери: «Смотри, какие красивые!» В ответ на это захватчик погладил ребенка и назвал девочку «милой крохой». Но патриотически настроенная мать плюнула в лицо офицеру, что и побудило генерала издать приказ.

Вскоре после того я шла по улице. Дело было ранней осенью, месяцев шесть спустя после сдачи города, в один из тех дней, когда луизианское лето все еще медлит уйти и цветут вьющиеся розы и бугенвилеи во всем своем южном великолепии, но дующий с моря ветерок уже по-осеннему прохладен и пощипывает горло, как терпкое вино. Я шла по улице в сонном оцепенении, которое хранила все эти дни, несмотря на бешеное возбуждение вокруг, и которое заставляло меня смотреть на события отстраненно. Мне казалось, что все это не мое, не про меня.

В руке я несла сверток. В свертке было тонкое нижнее белье, а точнее говоря, два корсетных чехла, которые мне предстояло вышить, потому что с некоторых пор в моей небольшой, но пристойной комнатке на окраине я зарабатывала этим на жизнь. Надо ли говорить о том, что чехлы эти принадлежали не местным дамам. У местных дам в то время просто не было денег, а кроме того, им было не до нарядов и обновок, так как думали они лишь о сыне, сражавшемся в Виргинии, или о муже, павшем в Шилохе, которому никогда больше не коснуться кружева их корсета, не восхититься изяществом тонкой вышивки. Нет, чехлы, что я несла, должны были скрыть жесткий китовый ус, поддерживающий стойкую добродетель верных жен офицеров-федералов.

Ибо жизнь, которую вели эти все еще необстрелянные федералы, пришедшие в город через неделю после предпринятого Фаррагутом штурма, с каждым днем становилась все вольготнее и пышнее. Театр военных действий переместился в верховья, к Батон-Руж, к Порт-Хадсону и Виксбергу. Господь благоволил к янки, даруя им победы. Что же до Батлера, то он был слишком занят устрашением гражданского населения, чтобы вникать в безумные проекты Фаррагута и предоставлять в его распоряжение военные силы.

Итак, мне предстояло сделать вышивку на корсетных чехлах.

Идя со свертком, я свернула за угол и совершенно неожиданно лицом к лицу столкнулась с тремя солдатами-федералами, двое из которых были румяными и растрепанными фермерскими пареньками в мундирах нараспашку и колечками кудрей, застенчиво выбивавшимися из-под строгих форменных фуражек; третий же был капрал с внешностью приказчика — острый нос, плотно сжатые тонкие губы, бледное лицо и фуражка, посаженная на голову аккуратно и очень прямо, с математической точностью. Так насаживают на изгородь чугунный горшок для просушки. Я едва не наскочила на них и на секунду застыла, словно окаменев.

Парнишки тоже окаменели или же, что вероятнее, реакцию их, и без того небыструю, замедлила утренняя порция рома. Во всяком случае, они стояли передо мной как вкопанные, неуклюжие и расхристанные, в криво сидевших на них мундирах, вылупив на меня глаза — голубые и слегка помутневшие. Переведя дух, я пришла в себя и отступила, сойдя с banquette и слегка придерживая кринолин, чтобы солдаты могли пройти.

Парнишки пробурчали что-то невнятно-учтивое, а один из них, вяло заигрывая со мной, даже улыбнулся улыбкой, сильно обнажавшей зубы и десны. Я тоже улыбнулась, уверенная, что на этом столкновение наше окончилось.

Но я ошиблась.

Бледное лицо похожего на приказчика капрала вновь возникло передо мной, и в меня уперся, метя мне в лицо, как пистолет, его бледный палец, дрожащий в праведном гневе школьного учителя-педанта. Бледные губы, тоже подрагивая, произнесли:

— Я солдат Соединенных Штатов Америки, и вы меня оскорбили!

Думаю, у меня слегка отвисла челюсть. Я онемела.

Мой обвинитель бросился за поддержкой к товарищам:

— Вы же видели, — запальчиво принялся он объяснять, — как она нас оскорбила!

Парнишки поглядели на него, на меня, потом переглянулись.

— Вот тупицы! — раздраженно воскликнул капрал. — Неужели вам не ясно, что она вас оскорбила!

Но парнишки лишь улыбнулись, криво и застенчиво, совсем потерявшись под плетью его резкого голоса.

— Ничего я такого не видел, — выговорил наконец один из них, переминаясь с ноги на ногу.

Обвинитель задохнулся от возмущения, но сделал еще одну попытку воззвать к их разуму.

— Она сошла с тротуара, — пояснил он, — разве не так?

Те закивали.

— Ну вот, — сказал капрал, словно выдвигая в споре веский аргумент.

Но один из парнишек-фермеров к этому времени все же успел оценить ситуацию.

— Может, она просто пройти хотела, — заметил он.

Для бледного капрала это оказалось слишком. Я подумала, что ему дурно. Но взяв себя в руки, он продолжал отстаивать свою правоту.

— Послушайте, — сказал он, — мы в Новом Орлеане, верно?

Солдаты кивнули.

— Если эта… если она, — с гримасой отвращения он дернул подбородком в мою сторону, — если она здесь живет, значит, она местная, так или не так? Она бунтовщица и бунтует против Союза, а если она бунтует против Союза, значит, она владеет неграми и воображает себя знатной дамой, а если она воображает себя знатной дамой, значит, считает вас отребьем, ничтожными янки! Дама не будет сходить с тротуара просто так перед всяким, нет, не будет! Неужели вы не понимаете? Не понимаете, да?

И не давая им времени осмыслить услышанное, он продолжал:

— А если она сошла с тротуара перед вами, значит, она считает, что вы отребье, и не хочет пачкаться об вас. И об меня она тоже боится испачкаться!

И напрочь забыв о своих спутниках, он принялся тыкать пальцем мне в лицо. Он тряс этим пальцем, крича:

— Да! Ты, ты! Ты думаешь, что я ничтожество, что я отребье!

Я попыталась что-то сказать. На самом деле сказать можно было многое. Дикая нелепость этой сцены начала постепенно доходить до моего сознания. Если б этот кретин только знал, кто я такая! Рабыня, совсем недавно получившая драгоценную вольную, девчонка-негритоска, выторгованная Хэмишем Бондом, дитя, зачатое во грехе, долго-долго шедшее к свободе!

Наверное, видно было, как я с трудом удерживаюсь от смеха.

— Так ты еще смеешься надо мной! — взвизгнул он. — Ладно! Я проучу тебя, б… ты этакая!

Он схватил меня за левую руку.

Я дала ему пощечину. Увесистую, звонкую пощечину — влепила прямо по щеке, ударила, удовлетворенно хмыкнув вместе с ударом. Удар был такой силы, что, когда я отняла руку, на бледной щеке его осталось розовое пятно. Мне стало весело, хотелось захихикать ему в лицо. Напряжение ослабло, странная оцепенелость, длившаяся сколько? — не минуты или часы, а годы — сменилась ощущением легкости, словно спало заклятье.

Я сказала, что мне стало весело, но в то же время я понимала всю серьезность происходившего.

Серьезность нарастала, грозя перейти в нечто ужасное. Он схватил теперь меня за обе руки и заявил, что я арестована. Сказал, что я проститутка и дерзкая бунтовщица. Он тряс меня, и мне было больно. И тут я услышала этот голос.

Голос скомандовал:

— Капрал, смирно!

Но капрал по-прежнему не отпускал меня.

И опять этот голос — чудесный, звонкий, сильный и чистый, как звук трубы, прекрасный голос:

— Отпустите женщину, капрал! Отпустите немедленно, если не хотите попасть под трибунал!

Голос этот наконец сумел прорваться сквозь обуявшую капрала ярость. Капрал вытянулся в струнку. Лицо его еще больше побледнело, ноздри задрожали, дрожали и губы. Потом губы выговорили:

— Я действовал в соответствии с генеральским приказом номер двадцать восемь, сэр!

— Приказ номер двадцать восемь не дает вам права чинить насилие над дамами, — произнес голос, и я слегка повернула голову в сторону, откуда несся голос, и вот он, в это мгновение я могла отчасти разглядеть его — довольно рослый, в синем мундире, стройный, прямой, широкоплечий молодой капитан, сверкавший глазами от ярости.

— Я брал ее под арест, — сказал капрал, указав на меня. — Она меня оскорбила! — почти выкрикнул он в новом приступе истерики.

— Смирно! — опять скомандовал капитан.

Бедный капрал, весь дрожа, вытянулся в струнку.

Между тем капитан принялся расспрашивать солдат.

— Эта леди оскорбила вас? — спросил он.

Парни подумали.

— Нет, сэр, — решил наконец один. — Она просто хотела пройти, так я думаю.

Капитан опять повернулся к капралу, спросил его фамилию, часть и записал сведения.

Я глядела в белое дергающееся лицо капрала и думала, что навсегда запомню произошедшее, запомню эту злобу, эту долго копившуюся обиду на жизнь, обиду, так неожиданно излившуюся, но запомню из-за чистого, звонкого, как звук трубы, так не похожего на гнусавое шипенье капрала, голоса красавца капитана, легко, четко и непринужденно отдающего команды, которые впечатали это в мое сознание.

Теперь красавец обратился ко мне:

— Могу я попросить вас, мадам, проследовать с нами и дать показания?

Я почувствовала смятение, дрожь в коленках.

— О сэр, — взмолилась я, — отпустите его, пожалуйста, и меня отпустите. Мне надо домой, я ведь домой шла, я…

И тут я увидела возле капитана еще одну фигуру, внезапно выступившую вперед. Человек этот вглядывался в меня, силясь рассмотреть мои черты, затемненные полями шляпы. Сама я находилась в таком волнении, что лицо этого человека расплывалось передо мной. И я услышала голос, вскрикнувший:

— О, Мэнти! Мисс Старр!

Лицо и голос принадлежали Сету Партону. И впервые он назвал меня Мэнти.

Они проводили меня до дома — Тобайес Сиерс из Личфилда, Массачусетс, выпускник Гарварда, ставший капитаном и адъютантом генерала Бенджамина Батлера, и Сет Партон из Нью-Хоуп-Корнерс, штат Огайо.

Теперь Сет не кутался в кусок старого половика, как в Оберлине, и снег не таял на его волосах, не было больше на нем этих его старых несчастных, ужасающе стоптанных и растрескавшихся башмаков, оставлявших на опрятном ковре гостиной мокрые следы или громко хрустевших ледяным настом. Теперь он стал лейтенантом, и длинная постройневшая его шея тянулась из аккуратного воротничка мундира, а худое лицо, наряду с возвышенной отстраненностью, приобрело выражение спокойной решительности.

Он показался мне лишь тенью Сета — Сета с куском половика на плечах и волосами, мокрыми от снега, но и этого оказалось довольно, чтобы, идя с ним по улице, я вновь почувствовала уверенность, а в сердце моем встрепенулась неясная надежда.

Но возле дверей все изменилось, вернее, изменилось в ту минуту, как я вошла и закрыла за собой дверь. Я слышала, как стучат каблуки их сапог на каменных плитах двора, до последнего ловила обрывки их разговора и отзвуки их голосов. А потом осталась одна — в убогой комнате с кушеткой в углу, крытой пестрым безвкусным ситцем, увидела опять скрипучее кресло, ковер, шкафчик, где держала провизию, жаровню для стряпни, масляную лампу, склонившись к которой я вечерами выполняла заказы для дам.

Я жила теперь в этой комнате, худо-бедно, но жила, не обращая внимания на обстановку вокруг. Но сейчас каждый предмет в комнате словно вырос перед глазами и дразнил жалким своим убожеством. О зачем, зачем я вдруг прозрела! Чтобы, прозрев, увидеть всю неизбывную мою нищету, мое несчастье!

Зачем они вмешались в мою ссору с обозленным бледным капралом! Тюремная камера и всеобщее презрение были бы и то лучше теперешней моей жизни. Они спасли меня, но лишь затем, чтобы потом оставить, уйти от меня, весело, по-приятельски болтая!

Потом я вернулась мыслью к капралу, вновь ощутив горькую жестокость всей этой комедии. Припомнилось, как во время штурма Харперс-Ферри первой жертвой Джона Брауна стал вольный негр. О, газеты на Юге подняли вокруг этого большой шум. Неужели все, что происходит в мире, и вся история вообще — всего лишь комедия, жестокая и бессмысленная?

Порывшись в сундучке, я извлекла оттуда мои бумаги — вольную, которую Хэмиш Бонд выправил мне очень давно, до нашего с ним приезда в Пуант-дю-Лу. Бумаги были в грубом конверте из оберточной бумаги, том самом, который Хэмиш Бонд сунул мне в руки, собираясь сойти с «Красавицы Цинциннати», на причале неподалеку от Пуант-дю-Лу. В памятный первый вечер в Пуант-дю-Лу я положила этот конверт на столик в зале. Больше я его не видела до того майского утра, примерно неделю спустя после падения Нового Орлеана, когда я уходила от Хэмиша Бонда. Тогда он и дал мне его опять.

Сейчас я стала читать бумаги. Там указывалось мое имя и фамилия, звание и происхождение и говорилось, что отныне я отпущена на свободу.

Свободу от чего? И зачем?

Лежа на выцветшем ситцевом покрывале, я чувствовала, что вот-вот заплачу. Я испытывала дикое желание вскочить и броситься на поиски Хэмиша Бонда. Он подхватил бы меня своей железной рукой и был бы ласков со мной.

Ночью 23 апреля 1862 года Фаррагут захватил форты, а на следующую ночь были волнения и пожар, и Хэмиш Бонд лежал со мной рядом, глядя на огненные блики на потолке, и предавался воспоминаниям об ужасных событиях давнего прошлого и, словно ощутив прежнюю ярость, вдруг набросился на меня так грубо, что я обомлела.

А потом он нырнул в забытье, как ныряют в темную водную пучину или бросаются в пропасть. Его дыхание было тяжело, вдохи и выдохи время от времени сопровождались хриплыми стонами и похрапыванием.

Все еще дрожа непонятно от чего — от холода? от страха? — я поднялась, кое-как накинула халат и вышла из комнаты. Я как потерянная бродила по дому, молча трогая то одно, то другое, словно черпая силу в привычности окружающих вещей. Иногда я замирала, застыв посреди комнаты. Но было тихо, лишь издали слабо доносились последние всплески подавленного бунта, приглушенные рассветным дождем.

По дому растекался серый и влажный утренний сумрак. Я прикорнула наконец в большом кресле в самой темной из комнат, в кабинете, где ставни были плотно закрыты и где могла меня укрыть рассеивающаяся ночная тьма. В темноте лишь тускло поблескивал корабельный компас и зловеще мерцали развешанные по стенам кривые сабли и ятаганы. В ставни мерно барабанил дождь.

Во многих домах сейчас, думала я, люди вот так же съежившись встречают рассвет — измученные бессонницей, удрученные, в немом, невыплаканном горе; уязвленные в своей гордости, они ждут тусклого рассвета, ждут, когда на реке появятся черные силуэты кораблей. Корабли пойдут, и люди, до этой минуты свободные, свободу эту утратят. Но не о страданиях и горе этих людей я сейчас думала, а о собственном моем горе, о моем смятении, потерянности и страхе, несмотря на то, что корабли, шедшие по реке в этот дождливый рассветный час, двигались, чтобы принести мне свободу.

Проснулась я, когда утро уже было в разгаре. Проснулась все в том же кресле.

Передо мной стояла Мишель, и я заметила, что укрыта шалью. Я поблагодарила ее.

Она пожала плечами.

— Не за что благодарить. Не я тебя здесь увидела.

И пока я трогала, ощупывала шаль, она уже ушла, прикрыв за собой дверь. Я не знала, как отнестись к тому, что это, оказывается, Хэмиш Бонд, который несомненно искал и выслеживал меня, вошел в кабинет и укрыл меня шалью. С закрытыми глазами я воображала себе Хэмиша Бонда, который стоит надо мной и смотрит на меня спящую.

Но это был не Хэмиш Бонд. Это был Алек Хинкс. Потому что Алек Хинкс — его настоящее имя.

И тут я поняла, что меня разбудило. Это была канонада, откуда-то неподалеку.

— Мишель! — крикнула я, кидаясь к двери.

Она спешила ко мне через холл.

— Не бойся, — сказала она, сжимая мне руки.

— Что это? — испуганно спросила я.

— Это в Шалмете, — ответила Мишель. — Они пришли, и в крепости стреляют пушки.

Вскоре пальба прекратилась.

Мишель оказалась права, и последующие рассказы подтвердили это. Земляные укрепления Шалмета, выстроенные так, чтобы загородить подступы к городу со стороны реки и болот, укрепления, где некогда, в другой войне, были наголову разбиты красномундирники Пакенхема, сейчас оказались бессильны против судовых орудий Фаррагута. Когда, выйдя из-за мыса, корабли Фаррагута оказались в полумиле от крепости и в пределах боевой дальности наших орудий, тридцатикалиберные пушки Шалмета, поддержанные выстроенной в боевом порядке пехотой, открыли огонь. Но корабли двигались вперед медленно и неуклонно, и лишь потом, словно нехотя, дали первый залп. Перестрелка продолжалась, пока в крепости не кончились боеприпасы. Конфедератские полки прикрытия рассеялись в направлении Лафурша, а длинная вереница судов, чей ход, казалось, вовсе и не замедлился, продолжала свой путь.

Все это я узнала от Хэмиша Бонда, когда уже к вечеру он вернулся домой. Позднее рассказывали, что на неприятельских кораблях пострадал лишь один матрос. Воздушной волной от пролетавшего мимо снаряда его швырнуло за борт. Матроса выловили.

После того, как вражеские суда миновали Шалмет, мэр поднял на городской ратуше флаг Луизианы — красно-бело-синие полосы и большая бледно-желтая звезда на красном фоне.

— На пристани собралась чертова пропасть народу, — рассказывал Хэмиш, — а кругом остовы сгоревших кораблей — те, что удержались на плаву, — разбитые бочки с патокой, расколотые бочонки с ромом и горящие тюки хлопка там, где дождь не успел загасить пламя, а дождь готов был начаться вновь. Толпа эта проклятая стояла тесно, плечом к плечу в мертвой тишине. Было так тихо, что даже поскрипыванье корсета на одной из дам, и то было слышно. Похоже, все чего-то ждали.

И вот они появились, вытянувшись в линию, строем, тоже безмолвные; они шли как на параде, только пушки их были наведены на город и пушкари держали наготове вытяжные шнуры. Река текла медленно, плавно, а вода была густой и коричневой, как мясная подлива, и чуть пенилась возле причалов; и корабли эскадры, все тринадцать, тоже очень плавно шли мимо, направляясь вверх по реке, стройные, торжественные, как похоронная процессия. Опять пошел дождь, на этот раз сильный, и вдруг, как пушечный удар, грянул гром, небо раскололось прямо над головами вспышкой молнии.

И тут появилось оно, пришло из верховьев, непобедимое таранное судно «Миссисипи», закованное в броню, самое мощное таранное судно в мире, волны от которого разлетались во все стороны. Его принесло течением, беспомощное, охваченное огнем — пламя вздымалось высоко, футов на сорок, и гроза не могла его загасить, проклятое судно горело как топка, полная угля. Толпа словно сомкнулась. А потом раздался этот стон. Как будто из всех глоток разом вырвался звук. Его издает собака, когда, задрав голову, воет на луну, безнадежно так. Помножь это в тысячу раз, и получится тот стон или вой — протяжный, казалось, он никогда не кончится. Ведь это проплывала мимо порушенная их последняя безумная надежда.

Хэмиш отхлебнул еще бренди из стакана, глядя сквозь меня, словно меня в комнате не было, куда-то вдаль, через стену.

Потом он сказал:

— Расчет был на хлопок. Расчет был на форт. На береговые заграждения. На «Миссисипи» и его непотопляемость.

И помолчав, докончил:

— Единственное, чего не принимали в расчет, это самих себя…

И после новой паузы:

— Вой этот продолжался, пока судно не скрылось за мысом Слотерхаус. Его крутило течением, несло бортом вперед со всеми его орудиями и обшивкой, все еще полыхавшей. А со стороны Фаррагута — ни звука. Они бросили якоря — все тринадцать его кораблей с пушками, которых было, наверное, штук двести пятьдесят — совсем недалеко, на расстоянии плевом, меньше чем в половину ружейного выстрела, и навели орудия на нижние этажи домов на набережной. Корабли стояли, изготовившись для бортового залпа.

Было уже за полдень.

Хэмиш опять погрузился в себя, потом опустил стакан и откусил от сандвича с холодным мясом. Целый день во рту у него не было ни крошки. Вместе с еще двумя членами Комитета обороны он был вызван в мэрию, когда Фаррагут потребовал сдачи города.

Вестовыми выступили капитан Бейли и какой-то лейтенант. Фамилии его я не расслышала, даже если Хэмиш ее и упоминал. При виде лодки и двух офицеров в ней толпа на набережной завопила и заулюлюкала, потрясая кулаками. Выбравшись из лодки, те стояли посреди безумствующей, размахивающей оружием и кулаками толпы. Раздавались крики: «Повесить их! Убить!» Толпа двинулась по улице вслед за парламентерами, провозглашая здравицы Джефферсону Дэвису и генералу Борегару.

Люди шли под дождем по пятам за толстяком капитаном и юным лейтенантом, не знавшими, куда им идти в незнакомом городе, жители которого требовали их повешения.

— Что и говорить, герои! — воскликнул Хэмиш. — Еще бы! Спасители отечества, криками спасающие родину. И так мы добрались до ратуши, где находился старый Монро. Монро был мэром в войну и после, и капитан Бейли предложил сдать город, на что старый Монро стал мяться и увиливать, как пройдоха-судейский, дескать, он всего лишь мэр, а городом сейчас распоряжаются военные и нужен приказ генерала Ловела, после чего послали за Ловелом, а пока суд да дело, Пьер Суле прочел небольшую лекцию на тему международного права, а толпа билась в двери и требовала повесить парламентеров.

Наконец прибыл Ловел, верхом и как всегда охорашиваясь и щеголяя военной выправкой и чуть привстав в стременах — этакий задиристый коротышка-генерал. Он заявил, что не сдается, нет ни за что! Но готов оставить город, а тогда пусть мэр Монро действует по своему усмотрению.

— По своему усмотрению! — повторил Хэмиш. И это когда две сотни орудий целят тебе прямо в лоб! Да один бортовой залп Фаррагута — и город будет как одуванчик, с которого сдули пух! Я ушел. Не мог больше выносить эту пустую болтовню.

Хэмиш так и не вернулся на переговоры, а они тянулись чуть ли не неделю — в кабинете мэра и на борту катера Фаррагута. Монро отказывался спустить флаг, и Фаррагут пригрозил начать обстрел города и предложил Монро приступить к эвакуации женщин и детей, но Монро возразил, что это невозможно: никто не покинет город и пусть Фаррагут начинает действовать, если не боится прослыть убийцей. Между тем, несмотря на продолжавшиеся переговоры, на берег высадился отряд федералов, которому не оказали сопротивления, и, спустив развевавшийся над Монетным двором сине-красно-белый с желтой звездой флаг Луизианы, водрузил на его место свой флаг, а собравшаяся толпа стояла и смотрела. Как только отряд отошел, некто Мамфорд влез на крышу и сбросил флаг. Толпа разорвала флаг в клочья на сувениры. Позднее, однако, Мамфорда повесили за его акцию.

Как и следовало ожидать, верх одержал Фаррагут.

Но все это было потом. Пока же шли нескончаемые переговоры об условиях капитуляции.

— Какие к черту условия! — кипятился Хэмиш. — О чем они толкуют? Все равно как если бы полный банкрот, взяв денег взаймы, нанимал адвоката, чтобы тот составил ему завещание!

Он стоял посреди кабинета — тяжелый, хмурый, не в силах подавить бушевавший в нем гнев, гнев не совсем понятный, потому что на что, собственно, он гневался? Странный гнев, ибо к нему примешивалось некое хмурое удовлетворение, словно подтвердилось то, в чем, он, Хэмиш, был уверен давно и бесповоротно.

— Идиоты! — восклицал он, стуча по полу тростью.

Но я его плохо слушала.

Это был последний день бесконечных распрей по поводу капитуляции. Всю неделю я почти не видела Хэмиша. Он пропадал в городе, уходя каждое утро еще до того, как я покидала свою комнату. Потому что после той мятежной, с отсветами пожаров ночи я ушла к себе в комнату и заперла дверь — заперла впервые. Но знакомого постукивания трости и шагов я так и не услышала.

И началась жизнь, странно пародировавшая первые мои недели в этом доме — время страхов и надежд на освобождение, когда я медлила из страха, который был сродни надежде, время, когда я только вынашивала мои планы и запрятывала на самое дно души мои усилия, и они копошились там, судорожно дергались, как дергается на потеху мальчишке майский жук на нитке, а втайне я знала, что все дни мои и ночи и их плавный, невидимый бег — это как проклятие.

Сейчас дни и ночи бежали тоже плавно и невидимо. Время от времени я сталкивалась с Хэмишем Бондом, но рассказы его слушала невнимательно, отвлекаемая собственными мыслями, а по ночам лежала без сна в темноте, одна, заперев дверь и не очень понимая, чего боюсь, дрожала от страха, от страха первобытного, изначального, с примесью иного страха, который вспыхивал в душе, когда до меня долетал голос Хэмиша Бонда, тот самый голос, который я слушала всего несколько ночей назад, глядя на огненные блики — отсветы пожара на потолке и внимая приключениям Алека Хинкса, — и вновь возвращались все эти огни от горящих кораблей и полыхающих тюков с хлопком, и были джунгли и эти крики. Возвращалось то, что произошло на этой постели, что так ясно отпечаталось в памяти: тяжелый, сопящий, с грубыми руками, свирепый незнакомец, грубая рука хватает меня за волосы и заставляет подчиниться, и принуждение внешнее рождает и внутри принужденность, смятение, даже ужас. И вновь я дрожу от стыда и поруганности, как и сейчас, когда при свете дня стою перед Алеком Хинксом, и голос его с трудом достигает моих ушей.

— Капитуляция, — говорит он, — это адвокатская трепотня, а правда в том, что заряженные пушки целят тебе в лоб! Ты хоть понятие имеешь, каких дел может наделать один-единственный бортовой залп? А наши все говорят и говорят, и пытаются что-то себе выторговать, что-то спасти, отстаивая какую-то дурацкую идею, застрявшую у них в мозгу! — И он вновь стукнул тростью по полу.

Я слышала его дыхание.

— И почему только человек не может… — начал он, но замолчал, не закончив вопроса. Потом продолжал: — Почему человек не может взглянуть правде в глаза? Увидеть, что все погибло, кончено, что все твои усилия псу под хвост? Взглянуть и увидеть вещи как они есть и сказать себе: «Ну что ж, значит, так тому и быть»? Сказать и, может быть, почувствовать облегчение и свободу.

Он глянул на меня сверху вниз, и его глаза как-то странно блеснули в сумраке комнаты.

— Ладно, хватит разговоров и забудь все, — сказал он.

И он сделал шаг ко мне. Я знала, что за этим последует.

— Забудь и баста. — С этими словами он сделал еще шаг.

Я знала все, что будет, и поэтому сказала:

— Не надо.

Но он уже обнял меня. Он уронил на пол трость. Я слышала стук. И вот он уже со мной на кушетке.

— Не надо, не надо, не надо, пожалуйста, — твердила я, но все напрасно. Я была буквально в ужасе от того, что он делал, от всей этой растрепанности, растерзанности, от этого срывания одежд и выкручивания рук.

А потом я выкрикнула:

— О я знаю, знаю! Вы просто хотите превратить меня в негритоску — вот чего вам надо, — чтобы я была как те ваши негры в Африке, вам надо замарать меня!

Даже выговорив это, я еще несколько мгновений продолжала бороться. Видимо, он не разомкнул рук, уже ни к чему меня не принуждая. А потом он поглядел на меня странным взглядом, словно я ударила его, ударила беззащитного человека.

Потом я поняла, что силы его неожиданно иссякли. А лицо вдруг стало лицом старика. Чудно было наблюдать, как это лицо, щекастое, с тяжелой челюстью, полнокровное и румяное, лицо человека в последнем всплеске деятельной жизни, вдруг на глазах твоих непоправимо старится. Как будто лет двадцать прошли или проходят перед тобой, спрессованные в одно мгновение.

Его руки поникли. Он глядел на меня, словно впервые видел. Потом поднял левую руку и, не говоря ни слова, махнул ею в жесте осуждающе-презрительном — легкое движение предплечья, говорящее «уйди», но без слов, которые ему, видимо, было трудно выговорить.

А потом он все-таки произнес хрипло, почти шепотом:

— Уходи.

Я тихо, чуть ли не на цыпочках вышла. Поднявшись к себе наверх, я вышла на балкон и стала смотреть на город. Солнце клонилось к закату. Я чувствовала великое спокойствие, умиротворенность и усталость. Потом увидев свое порванное и смятое платье, машинально попыталась привести себя в порядок.

Так я и стояла, глядя, как свет постепенно меркнет. Вдали над ратушей был виден флаг, тот самый, что подняли завоеватели после бессмысленного и тщеславного поступка Мамфорда. В сумерках флаг был как тряпка.

Позже за мной прислали не кого-нибудь, а Долли.

— Сказали, пусть спустится, — возвестила она.

— Спасибо, — поблагодарила я. Да, теперь бояться было нечего. Если только собственного своего безразличия.

— Теперь недолго уж осталось, — сказала Долли, — недолго им распоряжаться: поди сюда, поди туда… Хватит, набегалась! Теперь буду в гостиной сидеть и качаться в качалке и веером из страусовых перьев обмахиваться! Не хуже иных прочих, ей-богу!

Я ничего не ответила.

— И тебе тоже, — сказала она, — недолго старика в постели терпеть осталось!

И поглядела на меня так, словно прочла мои мысли.

— Вот солдаты ихние — дело другое, — продолжала Долли. — Солдаты ведь пришли, знаешь? И принесли свободу. Будешь прямо-таки купаться в ней — хоть купайся, хоть обливайся, как по́том в знойный денек. — Осекшись, она склонила голову к плечу и заглянула мне в глаза. — Солдаты, — сказала она, — неужто не видела? Бравые, такие молодцы…

— Заткнись ты! — бросила я, выбегая из комнаты.

Вернувшись в кабинет, я застала Хэмиша стоящим посреди комнаты. Он указал мне на стул, а потом сухо и безлико объявил:

— Мэнти, настало время тебе уйти.

Я шевельнулась на стуле, и он поднял руку, как бы желая не дать мне сказать. Но слов у меня не было, а невольное движение на стуле было лишь безмолвным возгласом тела. А, вот оно! Я этого не произнесла, я лишь твердо это знала.

Тяжелой походкой он прошел к большому столу в стиле ампир с бронзовыми гирляндами и завитками, порывшись в карманах, вытащил ключ и отпер ящик. Он вынул оттуда металлическую шкатулку, открыл замок и извлек из шкатулки конверт из грубой оберточной бумаги. Подойдя, он передал мне конверт.

— Вот документы, — сказал он и сухо добавил: — Думаю, скоро они тебе вообще не понадобятся.

Я сидела, держа в руке конверт.

Он сказал:

— Ах, я и забыл! — и вернулся к столу. Из той же металлической шкатулки он вынул мешочек — замшевый мешочек. Подошел ко мне, остановился.

Из мешочка он вытащил монету. Он держал ее двумя пальцами — большим и указательным.

— Гляди, — потребовал он, — это золото. — Потом добавил: — Гляди хорошенько, потому что кто бы ни выиграл войну и кто бы ни проиграл ее, эта вещь останется неизменной — она и только она. Единственная благословенная и Богом проклятая вещь, все та же с сотворения мира…

Он уронил монету в мешочек, металл зазвенел, ударившись о металл. Хэмиш затянул тесемки мешочка.

— Бери, — сказал он и сунул мешочек мне в руки. — Там не бог весть сколько, но на первое время тебе хватит. — Он покосился на мешочек в моих руках. — Там и правда немного, — задумчиво сказал он. — Даже не знаю, зачем я это сохранил. Видишь ли, — продолжал он, — ведь все, что я имел, я отдал Конфедерации. Да, я сделал это. Уж не знаю, к добру ли, но я так поступил. Что-то подтолкнуло меня так сделать. Я все отдал, кроме этого. — Пауза, во время которой он мерил взглядом мешочек у меня в руках. — Не очень-то разумно придержать для себя лишь это, — заметил он, тряхнув головой. — И почему я только не оставил себе побольше, чтоб толк какой-то был! Или уж совсем ничего. А так — пустяк один…

Он задумался, хмуро поглядывая на мешочек.

— Смешно, — сказал он. — Я всегда считал, что если делаю что-то, так до конца, на полную катушку. Я жил среди грубых, жестоких людей, а там правило простое: если не хочешь, чтобы тело твое валялось в джунглях или плавало в заливе лицом вверх, не останавливайся на полпути. А вот тут, — он мотнул головой в сторону мешочка, — я как раз на полпути остановился.

Потом он сказал:

— Тут я вроде как оставил себе кусочек про запас. На всякий случай.

А потом:

— Случай такой всегда может быть, даже когда на тебя нацелены пушки. Даже если получил пулю в живот, и то еще не все потеряно.

И еще:

— Да, и тогда тоже.

Потом:

— Эта штуковина — золото это… Забери его из моего дома. У меня как камень с души свалится, что его здесь не будет.

Внезапно он вскинул голову.

— Послушай, — сказал он, неожиданно переходя на деловой тон. — Ты вот что сделаешь. Запакуешь маленький сундучок. Его понесет Джимми. Ты отправишься в «Сент-Чарльз» или «Сент-Луис», снимешь там номер. Скажешь, что ты из Теннесси или еще откуда-нибудь, что твой брат сражался при Шилохе и ты получила известие, что он ранен и отправлен сюда. А утром снимешь где-нибудь комнату. Тебе придется выждать, пока все утихомирится, прежде чем ехать на Север. Молоденькой девушке не к лицу прорываться через заграждения и патрули — свои или неприятельские одинаково, — а если ты останешься в отеле, деньги твои растают, как снежный ком под августовским солнцем. Ясно?

Я кивнула.

— Утром я пошлю в отель Джимми с другими твоими вещами.

Я опять кивнула.

— А теперь иди.

Поднявшись, я стояла, держа в руках мешочек. Я ничего не чувствовала. Я знала, что должна испытывать некие чувства, но не знала какие. Просто пока я стояла так, кусок моей жизни отлетал прочь, как листок, гонимый ветром, а я ничего не чувствовала.

— Иди, — сказал он. — Уходи!

Я медленно направилась к двери.

Я уже коснулась дверной ручки, когда он вновь заговорил.

— Слушай, — сказал он глухим, скрипучим, сдавленным голосом, — куда бы тебя ни бросило, что бы ты ни делала, я не желаю об этом знать. Поняла? Не желаю знать, где ты и что ты!

Но еще в холле чувства мои возвратились. Неужели это всё и не осталось ничего, что можно было бы взять с собой? Разве не было между нами нежности, разве не нисходило на меня в темноте умиротворяющее и уютное сознание защищенности? В душе промелькнула даже отчаянная мысль, что это как смерть — уходишь и ничего не можешь взять с собой.

Но тут я ощутила в руке замшевый мешочек. Что ж, по крайней мере это я могу унести отсюда, с горечью подумала я.

Позже, уже наверху, в зале, я наткнулась на Долли. Я хотела пройти мимо, но она, протянув руку, поймала меня за рукав со словами:

— Слышь, Джимми сказал мне все.

— Что все? — поинтересовалась я.

— Ну, о старике Бонде! — сказала она. — Что он прогоняет тебя.

— Да, — раздраженно ответила я, желая, чтобы она отцепилась от меня и моего рукава.

— Ты вольной будешь, да? — спросила она.

— Наверное, — сказала я.

Она очень пристально вглядывалась в меня, щурясь в полумраке зала.

— А я? — вдруг спросила она напряженным голосом. — Как думаешь, тоже вольной буду?

— Не знаю, — сказала я и, вырвавшись, хотела уйти.

Но она догнала меня и, схватив за руку, быстро заговорила:

— Ты теперь на свободе, вольной будешь, а все ж не забывай старушку Долли. Ведь я что… Я ж разве хотела чего плохого?.. Ведь я ничего… Ни против тебя, ни против кого другого… Я хочу, чтоб ты полюбила меня!

И выпалив это, она вдруг залилась слезами — круглые глаза глядели на меня жалобно, с мольбой, а слезы все текли и текли по ее щекам.

И в груди у меня как будто что-то сломалось — да, это было очень похожее ощущение. И я услышала собственный голос, произнесший:

— Я люблю тебя… Я уже люблю тебя!

И почувствовав, как у меня подступают слезы, я бегом бросилась от нее прочь.

На этом я и оставила дом Хэмиша Бонда, нашла мою убогую комнатенку и стала ждать. Не знаю, чего я ждала. Наверное, как говорил Хэмиш, чтоб все утихомирилось и я могла уехать. Но куда? Куда мне деться? Где будет мой дом?

На улице я наблюдала грубую сумятицу и толкотню жизни. Двигались победители, весело бренча шпорами, позвякивая амуницией, грохоча копытами коней. Те, кто еще недавно привыкли чувствовать себя хозяевами, шли сумрачно насупившись, как жалкие рабы. А настоящие рабы стояли на перекрестках — они простаивали так весь день, греясь на весеннем солнышке в блаженном ничегонеделанье. Первого мая, когда прибыли основные отряды и генерал Батлер высадился на берег, на пристани собралась огромная толпа негров. Там звучал смех — взрывы смеха; веселая давка, крики:

— Аминь! Слава Спасителю, наконец-то!

Праздник да и только.

Я видела мужчин, а также и женщин, которых под конвоем вели к зданию таможни, где им предстоял суд — если можно было считать судом военный трибунал Батлера.

Видела я и как вешали Мамфорда.

Это был тот самый человек, который до официальной капитуляции и захвата города войсками северян спустил и сорвал союзнический флаг со здания Монетного двора. Батлер поклялся повесить Мамфорда. «Ты сначала найди его», — возразил на это Фаррагут, приняв это за шутку.

Но это не было шуткой.

В июне Батлер отдал распоряжение о казни. Он выдвинул массу оправдательных доводов, этот Батлер. Что Мамфорд заядлый игрок, а азартные игры надо искоренять. Что если он не вздернет Мамфорда, народ сочтет его власть слабой. Что в случае казни Мамфорда ему грозят убийством, и он должен доказать, что угрозу эту презирает. И наконец, что Мамфорда следует повесить, защищая честь американского флага.

Но позднее, когда я увидела генерала Батлера, мгновенно явилась мысль, что все его оправдания — бессмысленны или почти бессмысленны. Я смотрела на него — обрюзглого человека неопределенного, среднего возраста и такого же среднего роста, сутулого, в мешковато сидевшем на нем парадном мундире с огромными золотыми галунами, жидкие с проседью волосы зачесаны назад, и сквозь них поблескивает плосковатый череп, тонкие, плотно сжатые губы слегка кривятся и подрагивают в уголках рта, лицо очень белое, почти без растительности, светло-карие глаза насторожены, взгляд бегающий и руки все время в движении — что-то хватают, обирают одежду. Да, не повесить Мамфорда он не мог, он казнил бы весь мир, раздобудь он для такой работы достаточно шей и веревок!

Итак, Батлер отдал приказ о повешении. Эшафот соорудили напротив Монетного двора в том самом месте, где Мамфорд, к восторгу подбадривавшей его толпы, и проявил столь опасную лихость. Теперь же толпа безмолвствовала. Люди молча разглядывали неровное каре солдат с примкнутыми к винтовкам штыками и жерло пушки. Мамфорд, в наручниках, одетый во все белое, гордо вскинув голову, поднялся на эшафот. Коротко побеседовал со священником. Распоряжавшийся казнью офицер прочитал приговор. Мамфорд обратился к собравшимся. Потом из-под ног его ушла подставка, и у всех дружно вырвался стон. Белая фигура, покачавшись, затихла. И все время грохотали барабаны.

Поначалу мне это казалось каким-то спектаклем. Я стояла позади всех, в отдалении, и за спинами мне было плохо видно. Я видела лишь разноцветные пятна на возвышении: синее — капитан, черное — священник, белое — Мамфорд. Я не могла различить ни единого слова — ни когда зачитывали приговор, ни когда Мамфорд обратился к толпе, но потом говорили, что речь его была очень достойная и держался он храбро. Издали фигурки были маленькими, вроде кукол. Когда белая фигурка, повиснув, задергалась в петле, мне показалось даже, что зрелище оставит меня равнодушной — так, дергается какой-то деревянный паяц.

Но тут же я почувствовала боль. Все эти приготовления, ожидание и сам момент казни. О, зачем это, к чему? И ощутил ли Мамфорд смысл происходящего или слова его казались пустыми, выхолощенными даже ему самому, и стоя там, на возвышении, обливаясь смертным потом, он сам удивлялся, неужели это он лез по флагштоку и срывал цветную тряпку? И что значат эти тряпки на древках, которые встречают музыкой и ради которых погибают в дыму сражений?

Боль моя была меланхолически-негромкой, приглушенной расстоянием, делавшим всех похожими на кукол. Но потом укоренившись в душе, она продолжала терзать меня: я чувствовала себя несчастной не потому, что нечего было противопоставить всей этой боли и смертному поту, но потому, что значение происходившего было мне недоступно.

О, вот оно, истинное горе! От меня ускользал смысл, явленный другим, пускай на мгновение: Мамфорду в момент, когда он говорил свою прекрасную речь; толпе, когда она охнула, застонала в едином дружном порыве; тем безымянным, что под выстрелами шли в атаку, и тем безымянным, кто на смертном своем ложе встречал рассвет и видел, как сереет небо, и чувствовал, какая невероятная радость слушать первое, еще сонное чириканье птиц, которое слышишь, может быть, в последний раз в жизни.

В ту ночь мне приснился странный сон. Мне привиделся Мамфорд. Он пришел ко мне в белых одеждах, но запачканный, взъерошенный. На шее его — прочная петля, веревка туго натянута, но обтрепанный конец ее почему-то перекинут через левое плечо. Петля сдавливает горло, но лицо спокойно. Он должен мне что-то сказать, говорит он, и обнимает меня. Между нами происходит любовная сцена, и я чувствую, что вот сейчас наступит счастье. И вдруг каким-то образом он превращается в Чарльза, Чарльза Приер-Дени, схватившего меня в объятия в зале Пуант-дю-Лу в тот последний день. Я кричу и просыпаюсь.

Но на следующий же день Мамфорд стал для меня лишь воспоминанием об одетой в белое и похожей на куклу фигурке, дергавшейся на веревке. И я стала жить как умела — своей обычной жизнью, наблюдая жизнь вокруг.

Люди мурлыкали себе под нос «Доброе синее знамя» и отправлялись в тюрьму; надевали красно-белую конфедератской расцветки одежду — и отправлялись в тюрьму; шептались о победах конфедератов — и также отправлялись в тюрьму, а синемундирники кишели вокруг — строем шли победным маршем, посверкивая штыками на солнце, или валялись перед питейными заведениями, накачавшись ядовитым виски, этой отравой и проклятием, как считали многие, или же просто ромом.

Беглые негры — контрабандные, как переименовал их Батлер, потянулись обратно в Виргинию, они толпились у сторожевых постов, проникали в город, ощупью пробираясь к свободе. Но стали ли они действительно свободными? Батлер приказал не пускать их больше через кордоны, кое-кого даже отправил в цепях с озера Понтшартрен обратно к хозяевам-конфедератам. Но негры все шли и шли, как лавина прилива, ютились, истощенные, где-нибудь на задворках, сидя на корточках в пыли или грязи, в зависимости от сезона, тянули руку за милостыней и терпеливо ждали.

Батлер вместе с братом, прибывшим в город, как говорили, ему на подмогу, разбогател, давая лицензии на содержание игорных притонов и питейных заведений, скупая по дешевке через своего подчиненного — правительственного чиновника — конфискованный хлопок и на судах переправляя его на Север по ценам военного времени, урывая себе из долгов, выплачиваемых северным кредиторам, спекулируя провиантом и передавая его неприятелю.

В городе шептались, что совсем близко, в десяти милях, видели солдат-конфедератов — серые тени по краю болот или в кружевной тени виргинских дубов.

Население голодало. В бедной комнатке, выходящей в тот же дворик, что и мое пристанище, жила женщина с тремя малышами. Муж ее был убит под Коринфом. Я подарила ей золотой, а позднее, когда занялась вышиванием на заказ, стала копить для нее и детей деньги, откладывая каждый раз по нескольку центов. Я понимала, что втайне покупаю таким образом что-то для себя.

Так проходило лето.

А потом все изменилось. Странно, как нежданно-негаданно твое самоощущение, если можно так выразиться, может стать совсем другим и даже противоположным. Но именно так и произошло, когда Сет Партон вместе с другом ушли, оставив меня одну в моей комнате. Внезапное отчаяние, которое охватило меня, чувство непоправимого одиночества и обособленности, наверное, было вполне понятным и объяснимым.

В конце концов Сет оставался моей первой и единственной девичьей влюбленностью, предметом моих мечтаний, и его появление и последовавшее за этим исчезновение всколыхнули меня, вернув к прошлому. Но он был не только воплощением прошлого: уходя и оживленно беседуя с приятелем, он уводил от меня и надежду на будущее, вернее, уводил тот тайный и еще не оформленный образ, который могла принять эта надежда, образ плечистого и стройного молодого человека со сверкавшим гневом взором и звучным, зычным голосом — облик властного и решительного моего спасителя. Капитан Тобайес Сиерс, как в сказке, возник передо мной, спустился с небес в сияющем ореоле, чтобы спасти меня и тут же раствориться в пространстве, исчезнуть с божественной улыбкой безразличия, более обидного, нежели презрение.

Но отчаяние, которое я испытала, лежа на выцветшем ситцевом покрывале, было также и рождением надежды. Отчаявшись, я поняла, что не могу дольше терпеть безнадежность. Поняла, что укрылась, спряталась в свою обособленность. И даже страдая от одиночества, я в то же время как щитом защищалась им от диких опасностей сорвавшейся с цепи жизни, от сумбура, который видела вокруг. И вот я лежала на кушетке, а день клонился к вечеру и постепенно мерк, и за стенкой тоненько плакал безутешный ребенок, и два подвыпивших солдата, хохоча, шли по двору, и один из них прижался лицом к решетке моего окна и стал разглядывать меня на кушетке, и я увидела, что это лицо негра, но не почувствовала ни возмущения, ни тревоги. Потом лицо отлипло от окна, и я наконец уснула. Я проспала до самого утра.

Утром я проснулась совершенно успокоенная. Я чувствовала себя слабой, но словно очистившейся, как после тяжелой болезни, когда кризис миновал и жизнь вступает в свои права.

А днем меня навестил Тобайес Сиерс. Пришел он, по его словам, чтобы я подписала докладную об инциденте с капралом. Я сказала, что не хочу сурового наказания для парня. Капитан заметил, что наказание и не будет особенно суровым, потому что капрал отличился в боях и давно бы получил повышение, если б не его необузданный нрав. «Есть такие люди, — пояснил капитан, — сердитые, раздражительные, они созданы для войны, на войне они расцветают и ведут себя геройски. А когда война кончится, наш капрал вернется к себе в Иллинойс, или откуда он там приехал, к незаметному своему занятию и помрет безвременно от поноса».

Дело окончилось тем, что докладную я подписала.

Он медлил уйти, и я принялась за работу, извинившись и честно объяснив ему, что вышивку мне надо непременно сдать завтра. Он сидел в колченогом моем кресле и казался удивительно неуместным в убогой этой комнате. Больше я не извинялась, даже когда по прошествии долгого времени предложила ему пойло, которое именовалось чаем, но чаем не было, и налила ему этот чай в треснувшую чашку.

Он заговорил об Эмерсоне. Спросил, читала ли я его эссе о трансцендентализме, и когда я призналась в своем невежестве, сказал, что я обязательно должна это прочесть и что он принесет мне книгу.

Через два дня он принес мне ее и сидел в том же колченогом кресле, и пил то же мерзкое пойло под видом чая. Поднявшись, перед тем как уйти, он спросил, когда может заглянуть за книжкой. И добавил, что хотел бы узнать мое мнение о ней.

И пока я медлила с ответом, лицо его вдруг расплылось в добродушной мальчишеской улыбке.

— Мисс Старр, — сказал он, — вы видите насквозь все мои жалкие хитрости. Мне вовсе не нужна книга. Держите ее сколько угодно. Что мне действительно хочется, так это еще раз увидеть вас.

Мгновение я колебалась. Мне тоже хотелось увидеться с ним. Очень хотелось. Но вновь обретенная невозмутимость заставляла, пусть мимолетно, но оценивать и соизмерять мои желания.

Видя, что я колеблюсь, он попросил:

— Ну пожалуйста! — и опять сверкнул на меня этой своей мальчишеской улыбкой.

Но я не улыбнулась ему в ответ.

— Капитан Сиерс, — сказала я, — вы без того оказали мне неоценимую услугу. Нет-нет, — быстро продолжала я, так как он собирался прервать меня возражением, — я вовсе не случай с капралом имею в виду. То, что вы для меня сделали, гораздо существеннее, но что это было — мой секрет. Не стану отрицать, что и мне хотелось бы увидеться с вами. Но если я правильно понимаю ваш характер, то не исключено, что вы делаете шаг к … — тут я запнулась, по крайней мере мысленно, — …к дружбе со мной из соображений ложных. И поэтому…

— Мисс Старр, мисс Старр! — наконец прорвался он. — Уверяю вас, что вы ко мне несправедливы. Вы ошибаетесь, уверяю вас…

Лицо его стало пунцовым. Подавшись в мою сторону, он сгорбил плечи, и прекрасной его военной выправки как не бывало. Мне показалось даже, что на лбу его выступила испарина.

Он был широкоплечим, роста выше среднего, и крупным, несмотря на стройность и изящество, я же совсем коротышка. Но неожиданно я ощутила, что, задев некую тайную струну, я получила над ним власть. Сердце мое подпрыгнуло.

Я остановила его движением руки.

— Нет, — сказала я, — ошибаетесь как раз вы, потому что никаких низких побуждений я вам нисколько не приписываю, если вы беспокоитесь об этом. Видите ли, капитан Сиерс, есть мужчины, которые действуют из благородства и потом чувствуют себя чем-то обязанными женщине, к которой проявили доброту. Я не хочу, чтобы так было и со мной, потому что мне кажется, что теперь я смогу жить без чьей-либо помощи. Не знаю, как именно, но это произошло благодаря вам, именно вы заставили меня осознать в себе силы жить. Так что, как видите, капитан Сиерс, вы уже и так сделали для меня очень много. И за это, — и я протянула ему руку, — я чрезвычайно, от всей души благодарна вам!

Клянусь, что речь моя была непредумышленна. Но даже самый тонкий расчет и тайное знание души Тобайеса Сиерса не могли бы принести мне большую победу и обеспечить то, чего я желала больше всего на свете. Парадоксально, но факт — освободив Тобайеса Сиерса от бремени его великодушия, я принесла ему такое невероятное облегчение и вызвала такой порыв благодарности, что он почувствовал настоятельную потребность проявлять великодушие еще и еще, доказывая его и себе самому, дабы предстать перед внутренним своим взором прекрасным, чистым и совершенным, как мраморная статуя. Потому что если Хэмиш Бонд, по уверениям Мишель, страдал болезнью доброты, то Тобайес Сиерс, как я догадывалась, был мучим собственным благородством. А стоит разгадать тайный недуг добродетели в ближнем, и ты получаешь над ним власть даже большую, чем если углядел в нем заботливо и тщательно скрываемый позорный изъян.

Так или иначе, но действие моей речи на капитана было поразительным. Когда я протянула ему руку, он схватил ее, склонившись, нет, склонившись — слишком слабое слово, у него буквально подкосились ноги, и он чуть не упал ниц, поник передо мной — прекрасный, широкоплечий. Он осыпал поцелуями мою руку со страстью, нет, не со страстью, со сдерживаемым пылом, пылом, который он умел обуздать.

Потом он выпрямился, внезапно став самим собой.

— Мисс Старр, — сказал он, — теперь, когда я приду, вы не будете сомневаться в моих побуждениях. И когда я приду, — тут он улыбнулся своей широкой милой улыбкой, в которой было столько доброты и понимания, — я захочу узнать ваше мнение о книге. Мне его действительно важно знать.

С этими словами он откланялся, с наигранной легкостью и веселостью, и потому несколько сконфуженный, и исчез.

Если после первого его визита все предметы домашнего обихода вокруг показались мне особенно и до боли безобразными, то теперь, в первую же минуту, когда я осталась одна и окинула взглядом комнату, я заметила, что каждая вещь в ней — кресло, кушетка, стол, пустая чашка — словно облиты сиянием, приглушенным, неброским. Как будто все вокруг излучало потаенный свет и лучи его омывали и меня. Я подошла к креслу, в котором он сидел, погладила спинку, погладила осторожно, словно опасаясь всплеска чувств. Потом села в кресло. Рядом на маленьком столике стояла чашка. Я взяла ее в руки и стала медленно вертеть, разглядывая, потом прикоснулась губами к тому месту, которого касались его губы.

Поставив чашку, я перевела взгляд на руку, правую, которую он целовал. Я бережно придерживала ее левой, словно она болела или была величайшей драгоценностью. И эта сладостная, драгоценная боль распространялась от нее по всему телу. Тело странно саднило, как от ушиба. Я смотрела на свою руку, видела Тобайеса, склонившегося к ней, и думала: О, как он прекрасен! И красота его тоже ширилась, вливаясь в меня и вовлекая в свою орбиту.

Четыре дня я провела в одиночестве. Но все это время настроение мое оставалось неизменным. Я шествовала сквозь день, я блуждала в ночных грезах с уверенным сознанием полной и абсолютной радости. А на четвертый день пришел Сет Партон.

Не знаю, что бы я почувствовала, явись передо мной каким-то чудом прежний Сет Партон с куском половика на плечах, в растрескавшихся башмаках и с волосами, мокрыми от талого снега. Новообретенная моя радость могла бы тогда показаться мне своего рода предательством того мгновения в гостиной Терпинов, когда сердце мое переполнила жалость.

Но что до сегодняшнего дня, то навестил меня новый Сет Партон, затянутый в синий мундир, при всех золоченых регалиях победителя и без малейших следов мокрого снега на волосах.

Держался Сет церемонно. Сидел очень прямо на краешке кресла, положив шляпу рядом на столик, и расспрашивал, как я поживаю. Я спрашивала, как он воевал. Его не было в Оберлине, когда там формировался отряд, и это оказалось к лучшему, так как все в отряде либо погибли, либо были взяты в плен в Виргинии в первых же стычках с бунтовщиками. А он, когда началась война в Массачусетсе, был послан туда по делам церкви. Помолившись и попостившись, он снял с себя облачение и пошел добровольцем. «Я не настолько был уверен в чистоте моих помыслов, чтобы как щитом прикрывать бедную мою плоть плотью Господа нашего, пролившего за меня свою кровь».

Да, он принимал участие в боевых действиях. Видел много крови. «Трудно учиться молитве посреди кровопролития, — сказал он. — И трудно не утратить чистосердечия».

Он погрузился в долгое молчание. Потом, уставясь в голую стену напротив, сказал:

— Мисс Старр… — и осекся. — Мисс Старр, — начал он снова.

— Да? — отозвалась я.

— Мисс Старр, — повторил он, — мне надлежит сообщить вам, что я женат.

Надлежит! Надлежит сообщить, что женат! — так он выразился, и я чуть не расхохоталась от идиотизма этих слов. Он что, предупреждает меня, чтобы я на него не посягала? Или освобождает от каких-то обязательств, отпуская грех? Но каких обязательств и какой грех?

Однако я не расхохоталась. Я была уже далеко, настолько погрузилась в настоящее… И я сказала совершенно спокойно:

— Желаю счастья!

Он посмотрел на меня странным, непонимающим взглядом. Потом сказал — рассеянно и не к месту:

— У нас двое детей.

— Чудесно, — сказала я. — А как их зовут?

— Сет, — сказал он, — и Ханна. — И добавил: — Ханной зовут мою жену. На языке святых пророков имя это означает «благодать». А жена моя — святая женщина.

— Милое имя, — сказала я.

— Милое, — холодно отозвался Сет и, подавшись в мою сторону, яростно воскликнул: — Это святое имя!

— Простите, — пробормотала я, глупо оправдываясь.

Он молчал, уйдя в свои мысли. Выждав, я предложила ему чаю, но он даже не ответил. Вместо ответа он встрепенулся, словно внезапно осознав мое присутствие, и сказал:

— Я друг капитана Сиерса.

— Я так и подумала, — сказала я.

— Он мой верный друг, — повторил Сет, — и близок мне душевно. Он хорошо образован и… — Сет оборвал себя. — Послушайте, вы помните, как я когда-то верил, что даже в этом мире человек может достичь совершенства и совершенной, чистой радости?

Я кивнула.

— Я все еще верю в это, — сказал он серьезно, пристально глядя на меня.

Поглядев так, он вдруг выпалил:

— Но боже мой, как же это трудно! Как долог, как тернист путь к радости! — И потом: — А Тобайес… он думает, что нет ничего проще, чем достичь радости. Он начитан в философии, но мало читает Писание… он считает, что радость сокрыта и трепещет всюду под покровом вещей. Но как же все упрощает такая надежда! Я мог бы рассказать, сколько труда, пота, сколько неусыпных молитв и… — Он осекся. — Слушайте, — сказал он. — Тобайес говорил мне о вас.

— Да? — сказала я, и сердце мое вспорхнуло ввысь, как жаворонок.

— Он говорил о вас очень хорошо.

Поднявшись, он взял шляпу, повертел ее в руках — раз, другой, потом испытующе заглянул мне в глаза.

— Я не сказал ему, — проговорил он.

— Не сказали чего? — спросила я.

— А вы ему сказали? — ответил он вопросом на вопрос.

— Что сказала?

Он глядел на меня.

— О вас, — сказал он после паузы.

Обо мне: слова эти наконец-то утвердились в моем сознании и уме, нет, не умом я их поняла, почувствовала телом, ощутив, как больно сжалось сердце и холодом сковало внутренности.

— Думаю, что мой долг сказать ему, — говорил в это время Сет.

Я слышала его словно издалека, и твердь уплывала из-под ног.

Внезапно я почувствовала, каким безумием была моя радость. Я увидела себя и увидела черное пятно крови в моих жилах — совершенно отчетливо картина эта возникла перед глазами: как течет по артериям и венам этот черный поток — нет, пятно, расплывающееся в стакане чистой воды.

Я увидела себя такой, какая есть — полукровка, дочь неизвестной женщины, отпрыск рабыни, негритянская девчонка, которую выторговал себе старик Бонд, невежественная и всеми брошенная, засунутая в эту дыру — мою убогую комнатенку. И еще я увидела лицо Тобайеса Сиерса, улыбающееся улыбкой сожаления и жалости, но отступающее, уходящее вдаль. О, вот оно и исчезло.

А голос мой произнес:

— Скажите ему.

— Я не сказал бы, не поставив в известность вас, — заметил Сет. — Вот зачем я здесь.

— О, я знаю, зачем вы здесь! — вырвалось у меня. — Вы явились, чтобы разрушить мое счастье! Вам, наверное, показалось мало того, что вы уже сделали когда-то! Ведь вы тогда могли дать мне счастье — но нет! Нет и нет! И когда у меня случилось горе, когда вы сообщили мне о смерти папы, вы отвернулись от меня!

— Но вы сами сказали, что не желаете больше меня видеть, — попытался оправдаться Сет.

— Да, — согласилась я, — но вы должны были понять… из простого человеколюбия…

— Я молился, — сказал он, просил Господа меня направить…

— Так это Господь велел вам меня бросить?

— Я не знал тогда… не знал, где вы находились.

— Что ж, и я очень рада, что не знали, — резко бросила я. — А теперь скажите вашему другу все, что хотите ему сказать!

Сделав шаг, я приблизилась к нему вплотную.

— И еще скажите ему от меня, — проговорила я, — что если то, что он узнает, будет иметь для него хоть какое-то значение, чтоб духу его больше здесь не было! Что я плюну ему в лицо за столь гнусное лицемерие. А что до вас…

Тут я, возможно, даже сделала жест, как если бы хотела его ударить, потому что он отступил, не отводя от меня глаз, словно завороженный моей яростью и гневными обвинениями.

— Что до вас, — повторила я, — с вашей хваленой добродетелью, то вы еще обнаружите, что плохо думали о капитане Сиерсе, что он, в отличие от вас… не придает значения крови.

— Но существует же… существует голос крови… — выговорил он наконец, по-прежнему, как зачарованный, не сводя с меня глаз.

— Подите прочь! — крикнула я.

Он все глядел на меня. Потом, словно не мне, а самому себе, сказал:

— Я пойду молиться.

— Помолитесь, чтобы Бог прибавил вам ума! — как хлыстом стеганула я его.

Он неуклюже, задом, попятился к двери, прикрываясь протянутой рукой, вытаращив на меня глаза.

Когда он, по-прежнему не поворачиваясь к двери, стал рукой искать задвижку, я сказала:

— И еще одно. Скажите вашему дражайшему приятелю, что если он все-таки соберется навестить меня, то я не потерплю — ни теперь, ни впредь — даже упоминания этой темы. Так и передайте.

Он задом вылез за дверь и прикрыл ее, но и в последнюю минуту в еще зияющей дверной щели я видела его устремленный на меня взгляд.

На следующий день в дверь ко мне постучали. Я открыла. Это был капитан Сиерс. Не произнеся ни слова, он вошел. Я глядела в это благородное красивое лицо, казавшееся очень бледным в полумраке моей каморки, и тоже не могла найти слов, застыв в минутной паузе, когда решалась моя судьба. По-моему, даже и сердце у меня перестало биться.

Я отступила от него на середину комнаты.

Он протянул ко мне руку. Сделал шаг, другой, коснулся моего плеча.

И я зарыдала от радости, вырвавшейся из самой глубины моего существа еще прежде, чем рука обвила мои плечи и притянула меня к его груди.

В тот же день, но позже, уже сделав мне предложение, он сказал:

— Теперь о теме, о которой вы запретили мне говорить. Нет, не прямо о ней. Я имею в виду Сета Партона.

— Да, — с горечью отозвалась я.

— Простите его, — сказал он. — Та нелепая боль, которую он причинил вам и мне, происходит из его сильнейшего стремления к добродетели, к открытости и правдивости. Вы простите его?

Взяв мои руки, он приложил одну из них к своей щеке.

— Ради меня! — сказал он.

— Да, да! — воскликнула я в радостном порыве великодушия.

У меня была и особая причина простить Сета Партона. Ведь именно его откровенность заставила Тобайеса поспешить ко мне и заключить меня в объятия. Сет коснулся пружины вернейшего и тайного двигателя.

И была еще одна встреча, перед тем, как мне навеки оставить каморку, чья убогость вдруг расцветилась для меня надеждой на счастье.

Было за полдень, и шел первый осенний дождик. В дверь постучали. Я открыла. В дверях стоял Хэмиш Бонд.

В первую секунду я его не узнала. Даже если б на лице его и не оставило своих следов время, прошедшее со дня нашего расставания, если б не стало его лицо серее и одутловатее, я, наверное, и то не сразу бы его узнала! Потому что могли ли прошлое или какая бы то ни было его часть, вторгшись, заслонить мечту о будущем?

Я глядела прямо в глаза коренастому, одетому в черное мужчине в дверях, терпеливо и покорно мнущему в руках черную шляпу, в то время как струи дождя, орошая седовато-стальную его шевелюру, стекали по щекам. Но вдруг мужчина произнес: «Мэнти», и я тотчас узнала его и изумилась, онемев, словно время нечаянно свихнулось и то, что было прошлым, вот-вот превратится в будущее, чтобы повториться опять, но уже без всякой лирики — механически выхолощенное, пустое, судьба, лишенная всякого смысла.

— Мэнти, — как эхо повторил он, или это эхом отозвалось лишь в моей голове, эхом того мучительного, давнего, похожего на стон оклика, когда бушевала гроза и, придавленная его тяжестью, заскрипела кровать, а рука его впервые дотронулась до моего плеча.

Я жестом пригласила его войти. Он вошел, пытливо вглядываясь в мое лицо.

— Нелегко мне было отыскать тебя, Мэнти! — сказал он.

От этих слов во мне вспыхнул гнев, в душе всколыхнулась горечь, а с языка чуть было не сорвалось, что это полностью его вина, что это он выгнал меня, сказав, что больше не хочет меня видеть, не хочет даже знать, где я и что со мной. Умри я, он и то не узнал бы!

Но как будто прочитав мои мысли, он смиренно сказал:

— Я думал о тебе, Мэнти. Все время думал, как ты там.

Он все глядел на меня тем же пытливым взглядом и говорил:

— Как ты жила, Мэнти? Все хорошо?

— Да, спасибо, — сказала я и сама же уловила оттенок горечи в таком ответе.

Но он не обратил на это внимания.

— Весной, — начал он и замялся, потом продолжил: — Не знаю, право…

— Чего не знаете? — спросила я.

— Не знаю, что со мной происходило, — сказал он спокойно и словно отстраненно. А потом вдруг с проблеском оживления: — Знаешь, когда Фаррагут встал в заливе и началась осада, мне временами казалось, что я сойду с ума или лопну от злости на конфедератов и всю эту глупость. Так готовиться и сдаться! Столько усилий, и все псу под хвост! Кретины! Выводок безмозглых болванов! С Джеффом Дэвисом во главе! Но когда он приблизился — когда Фаррагут и его корабли подошли к городу, моим единственным желанием было, чтобы он сровнял его с землей! Шарахнул бы бортовым с пятидесяти ярдов из всех двухсот орудий и палил бы, палил, пока пушки не раскалились бы добела, чтобы от Богом проклятого этого места ничего не осталось! Подорвать эту набережную и меня вместе с ней — меня потому, что такое со мной делалось — не передать!

Он помолчал, тяжело опираясь на трость, мрачно раздумывая над сказанным.

— Да, — затем проговорил он, — а знаешь, что мне полагалось бы делать?

Я не ответила.

— Так я скажу тебе, — продолжал он. — С самого начала, еще когда началась вся эта заварушка, мне надо было идти на войну. Ведь я и с полком справился бы. Я умею командовать людьми и заставлять их подчиняться. По крайней мере, было время, когда умел. Ведь когда начинается бойня, надо идти в бой — чтобы убивать или уж чтобы быть убитым — и дело с концом. Но нет! — Наклонившись, он шлепнул себя по правой ноге. — Не тут-то было! Все она проклятая! Но знаешь, что я тебе скажу?

Приблизившись, он навис надо мной.

— Нога ведь была лишь отговоркой. О нет, не в том смысле, как ты подумала. Ничего такого я не замышлял. И не потому, что я боялся, что меня убьют. Нет, и не это тоже, потому что, Бог свидетель, я не трус, это-то я в жизни доказал! И все же в глубине души мне была нужна отговорка. Но почему? По какой причине?

Казалось, он рассеянно отвлекся от моего присутствия. Потом, резко вскинув голову, вперился в меня взглядом.

— Одно меня радует, — сказал он.

— Что? — спросила я.

— Я рад, что рассказал тебе, — проговорил он. — О себе рассказал то есть. О том, что я Алек Хинкс. Ей-богу, Мэнти, я рад, что ты знаешь, кто я есть на самом деле, даже худшее обо мне знаешь. Я ведь не собирался тебе рассказывать, если честно. Но вырвалось как-то, когда мы лежали тогда в темноте и слышно было, как орали эти идиоты, поджигая корабли и хлопок, и пламя вздымалось вверх на сотню футов. Я рад, что теперь ты знаешь. Но, Мэнти… Мэнти!..

— Молчите! Молчите! — воскликнула я — настолько невыносимо было чувство, охватившее меня, но что это было, я так и не поняла — как будто вернулась сумятица прошлых лет — и надо всем его лицо, печально взирающее на меня.

— Единственное, чего я хочу — это чтобы ты была моей прежней Крошкой Мэнти, — сказал он.

— Не называйте меня так! — выкрикнула я. Это было невыносимо.

Он весь подобрался, выпрямился, без улыбки взглянул мне в лицо. И когда он заговорил, голос его был прежним — спокойным, чуть отстраненным, звучным и ровным.

— Я пришел сюда по делу, — спокойно сказал он. — Потому и рассказываю тебе все это. И еще одно должен сказать. По всей видимости, когда окончится все это дурацкое смертоубийство, мне предстоит жизнь бедняка. Но к тому, зачем я пришел, это… — он запнулся, потом, собравшись с духом, сказал звучно и решительно: — Я здесь, Мэнти, чтобы просить тебя вернуться. Мы прекрасно заживем с тобой. Я хочу, чтобы ты вернулась. И вышла бы за меня замуж.

Я услышала эти слова будто издалека. Настолько трудно было в них поверить. А вернее сказать, словно не ко мне они были обращены, не к тому человеку, кем я теперь стала. Но в следующую же секунду пришли нежность и тоскливое желание ощутить свое тождество с прежней Мэнти. И в тоске этой была растерянность, оттого, что я знала: тождество невозможно, а нежность явилась слишком поздно и не дано ей залечить старые раны и поправить то, что было отринуто.

А потом совершенно отчетливо промелькнула мысль: Но какое теперь все это имеет отношение ко мне? У меня своя жизнь.

И я сказала:

— Во вторник я выхожу замуж.

Я знала, что голос мой прозвучал ровно, спокойно, и гордилась этим спокойствием. А в гордости моей был оттенок некоторой мстительности, словно я говорила: Ну вот и мое время пришло, и я могу с презрением отшвырнуть тот дар, что ты хочешь мне принести.

Он глядел все так же строго, без улыбки, и лицо его не выдавало его чувств.

И я сказала:

— Я выхожу замуж за капитана Федеральной армии.

Но и эта возмутительная жестокость, обращенная к нему, одному из сдавшихся, побежденных, пожилому мужчине со шляпой в руке и струйками дождя, стекавшими с седоватых волос по щекам, струйками, которых он не вытирал, даже эта жестокость никак не поколебала его, не заставила лицо его сменить выражение. Он лишь кивнул через секунду:

— Да, да. Так и должно было случиться.

— Его зовут Тобайес Сиерс, — сказала я, словно подробность эта каким-то образом подтверждала мои слова и должна была окончательно добить его.

Пропустив это мимо ушей, он кивнул и опять повторил, будто разговаривая сам с собой:

— Да. Мне следовало догадаться.

Потом, очнувшись и заметив мое присутствие, пояснил:

— Мне следовало бы догадаться. Но все равно я должен был прийти.

И наклоняясь в мою сторону, опершись на трость, спросил с властной настойчивостью:

— Знаешь почему?

— Нет, — ответила я.

— Похоже, я задолжал это себе самому, — сказал он.

Я промолчала.

— Угу, — пробормотал он, — вот так же я задолжал себе и твое освобождение, потому я и…

— Освобождение! — с неожиданной горечью прервала его я.

Он властно поднял руку, как бы останавливая меня.

— Да, знаю. Я долго к этому шел. Я имею в виду после того, первого раза. Но и потом в глубине души я не верил, что ты уйдешь. Я как будто проверял что-то. Или ковырял затянувшуюся рану. А потом я просто запер бумаги в шкатулку, с глаз долой. Я знал, что они есть, и для совести моей, думаю, этого было достаточно. Но с тем же успехом я мог бы их порвать. Знаешь, думаю, я просто-напросто боялся тебя потерять. А когда я дал тебе вольную, то сделал это нехорошо, со зла.

— О, но вы все-таки дали мне свободу, — сказала я.

— Со зла или не со зла, — продолжал он, — я должен был это сделать ради себя самого. Чтобы потом в конце концов прийти сюда с моей просьбой. Потому что, как я уже сказал…

На мгновение он задержал на мне взгляд, хоть, видно, и не ожидал ответа. Потом сказал:

— Я ни на что не рассчитывал. Наверное, мне надо было что-то выяснить в себе самом.

Наклонившись, он взял мою руку, церемонно поцеловал ее и, выпрямившись, сказал:

— Хочу, чтобы ты была счастлива, Мэнти, с этим твоим капитаном. Обещай мне это.

И сказав так, повернулся и, стуча тростью, направился к двери.

— Мэнти, — окликнул он меня.

— Да, — отозвалась я.

— Не забывай старика, — сказал он. — Уж постарайся.

И он ушел.

Когда замерли его шаги по мощеному дворику, я, оставшись одна, вспомнила наше давнее прощание на пароходе, державшем путь на Север, и то, как он повернулся в уверенности, что оставляет меня навсегда, и как сказал напоследок голосом скрипучим и сдавленным: «Забудь меня. Все забудь».

А вот теперь, оставляя меня действительно навсегда, он попросил меня не забывать. Что же изменилось? Неужели то, что теперь он все-таки меня освободил?

Освободил, думала я, и радость переполняла сердце. Свободна, и что мне до душевной смуты, жестокостей и тоски старого Хэмиша Бонда? Ведь теперь я больше не одинокая, всеми оставленная девочка, зависящая от его желаний и его доброты. Нет, наконец-то я теперь Аманта Старр.

Но свободной сделал меня вовсе не старый Хэмиш Бонд.

Нет, сделал это не кто иной, как Тобайес Сиерс. Меня освободили ясность его духа и свободомыслие. И я теперь свободна от себя прежней и вольна создавать себя заново.

Он возник перед моим мысленным взором — улыбающийся, озаряющий светом убогую каморку.

Ах, как же он прекрасен!

Что общего со мной у прошлого? Ничего, говорила я себе и верила в это.

Но было мгновение на свадьбе, когда вера моя поколебалась. Ибо передо мной, словно нетронутая временем, все с той же гибкой осиной талией и изящной плавностью движений, вздернув подбородок и тем выставляя на обозрение безупречно гладкую белую шею, устремив на меня взгляд голубых и по-прежнему невинных глаз, стояла мисс Айдел. Только теперь она была не мисс Айдел и не миссис Герман Мюллер.

Нет, ничего подобного, потому что, когда я, подняв глаза, встретила взгляд улыбающейся незнакомки и сердце мое кольнуло воспоминанием, меня знакомили с миссис Мортон. Полковник Морган Мортон был представительным мужчиной с усами, возглавлявшим группу поздравителей и только что целовавшим невесту.

Потому что сцена эта происходила в одной из гостиных отеля «Сент-Чарльз» на скромном приеме после церемонии бракосочетания, приеме со свадебным тортом, шампанским и цветами, среди звона бокалов, блеска золотых эполет и портупей и шуршания шелков, и я чувствовала, как горят мои щеки, и все кружилось и мерцало в чистом, как слеза, сиянии радости.

И вот передо мной это лицо, и радостное яркое кружение мгновенно замерло, мир застыл в неподвижности, и мне почудилось, что все глаза устремлены на меня и все уши прислушиваются к тому, что скажет мне эта женщина.

— О Мэнти, Крошка Мэнти! — воскликнула женщина и потянулась с поцелуем к моей похолодевшей щеке. И вот она уже обращается к стоящему возле меня Тобайесу, говоря:

— О капитан! Ну разве она не красавица? Ведь я, капитан, знала Мэнти, когда она была ребенком, и я еще тогда предсказала ей, что она вырастет красавицей! Посмотрите только на эти глаза, так я говорила когда-то, эти прекрасные карие глаза! — Она стрельнула в Тобайеса ослепительной голубизной своего взгляда. — Вот как я говорила ее отцу и…

— Так вы, стало быть, знали ее еще в Кентукки, — смущенно выдавил наконец жених.

— О нет, в Огайо, — сказала мисс Айдел.

— В Цинциннати? — настойчиво спросил вдруг чей-то голос, и, обернувшись, я увидела Сета Партона, шафера жениха, все еще державшегося неподалеку. Подавшись в сторону мисс Айдел, Сет с жадным любопытством глядел на нее.

— Простите, пожалуйста, — прервал его Тобайес, я не представил вам моего лучшего друга лейтенанта Партона.

Мисс Айдел забормотала какие-то учтивые слова, но Сет, не обращая на это ни малейшего внимания, все так же настойчиво повторял:

— В Цинциннати? Вы сказали — в Цинциннати?

— Вовсе нет, — с мягкой невозмутимостью отвечала мисс Айдел, — я даже и словом не упоминала Цинциннати. Но это и вправду было в Цинциннати! Как это вы догадались? Да, именно там я познакомилась с милой Крошкой Мэнти, тогда совсем еще девочкой… — Потянувшись, она коснулась моей щеки, потрепав меня затянутой в лайку рукой, как треплют по щеке ребенка, и продолжала: — Но, конечно, Мэнти меня не помнит или помнит очень плохо, ведь правда же, Мэнти? Ну а я в преклонных своих годах уж, конечно, помню все до капельки. — Она взглянула мне прямо в глаза и повторила, на этот раз медленнее, отчетливее: — Все-все до капельки, Мэнти!

От этих слов на меня повеяло холодом. Все-все до капельки. Пол, зашатавшись, уплывал из-под ног.

Но мисс Айдел с милейшей из улыбок опять потянулась ко мне с поцелуем, доверительно шепнув словно по секрету:

— Я на самом деле очень-очень желаю тебе счастья, Мэнти! Ты понимаешь меня, Крошка Мэнти?

О да, я поняла все.

Потом постучали по стакану, привлекая общее внимание, и объявили, что несколько слов молодым хочет сказать генерал Батлер, и обрюзглый, оплывший человек в парадном синем с золотом мундире победителя, человек с острым носом, настороженным, искоса, взглядом и беспокойными руками сказал речь, и говорил хорошо. Он говорил, что желает счастья этому союзу, в котором видит символ единения нации, единения Севера и всего, что есть прекрасного, верного, преданного в нашем Юге, и дальше в таком же духе, и пока он говорил, ужас все не оставлял меня.

Да, я поняла мисс Айдел, ее угрозу и предложенную сделку!

Генерал все говорил, а я, обращаясь к разуму, попыталась понять, чего я боюсь. Что значит таинственное «все-все до капельки»? Разум ответил мне, что бояться нечего: Тобайес знает, кто я, знает мое происхождение и мою судьбу. Об этом позаботился Сет. И сердце мое воспылало благодарностью к Сету, этому несчастному полоумному Сету. Только представить себе на минуту, что было бы, если б я вот так же стояла сейчас, но неуверенная в Тобайесе и в том, что он все знает!

А кроме того, какой-то тайный внутренний голос шептал мне: Если мисс Айдел знает твой секрет, то и ты знаешь ее секрет, кем она была раньше. И я уже более уверенно стала искать ее взглядом.

Она стояла в сторонке возле своего красавца полковника и, напряженно вытянув шею и чуть наклонив голову, слушала генерала Батлера, предлагая взорам всех присутствующих свою красоту. Потом я заметила, что сбоку от нее, немного сзади, стоит Сет Партон, стоит также в позе напряженно слушающего, но не слушает оратора. Он исподтишка внимательно и жадно наблюдает за мисс Айдел. Взгляд его то устремляется на ее лицо, то скользит вниз, к высокой груди, тонкой осиной талии, бедрам, шлейфу синего платья. И опять прилипает к ее лицу, строгий, неотвязный.

И внезапно меня пронзило ясное понимание. Я была уверена, что разгадала происходившее в душе Сета Партона. Он думал о том, что перед ним женщина, в чьей постели и, возможно, на чьих руках скончался мой отец. Кипя от негодования, он вновь и вновь примерял к себе, переживал этот захватывающий момент, пограничный момент жизни и смерти. Вот он раздевается, ложится обнаженный в постель, опять и опять — мягкая постель, уютный абажур, белая грудь — и ужас, чернота, мрак.

Содрогаясь в холодном ознобе, я зажмурилась, представив себе Сета Партона на этой белой груди — нет, то был мой отец, это он умирал, и мисс Айдел победно улыбалась тогда. Я увидела эту картину и затрепетала от ненависти, как сухой листок на ветру.

Я открыла глаза и, чтобы успокоиться, стала смотреть в лицо Тобайеса, разглядывать эти прекрасные, благородные ясные черты. Мне казалось, что надо только глядеть на него, и все будет хорошо. И это не было лишь моим воображением: мне стоило поглядеть ему в глаза, и все мои смутные тревоги уступали место биению радости, напряженному ожиданию этой радости. Кровь быстро бежала по жилам, и я чувствовала ее ток где-то в кистях рук. Словно и кровь свою я готова была принести в жертву.

Это любовь, думала я.

Это любовь, думала я, стоя посреди номера в отеле «Сент-Чарльз», куда Тобайес привел меня после празднования.

Я стояла посередине, все еще прижимая к груди цветы. В руках у меня были бледные розы. Тобайес поцеловал меня в лоб, и я опять подумала: Это любовь.

Он отвернулся словно невзначай, потом подошел к окну и задернул шторы, загораживая номер от яркого послеполуденного света. В комнате воцарился сумрак, и лишь одна полоска света падала от окна, там, где шторы неплотно прилегали друг к другу и золотистые пылинки плясали в солнечном луче.

Не замечая меня, он отошел от окна к стулу.

Тщательно, как и все, что он делал, он расстегнул каждую из ярких медных пуговиц на своем синем мундире. Повесил мундир на спинку стула. Поправил золотую эполету. Потом так же тщательно он разделся. Аккуратно положил на место одежду. Поставил ровно возле стула, один подле другого, начищенные сапоги.

Я затаила дыхание, и в тишине было слышно, как он дышит. Потом, повернувшись, он сделал ко мне несколько шагов. Раздетый, он казался прекрасной статуей. Он был похож на статую греческого атлета, каждый мускул которого сильно и верно передан в мраморе, потому что кожа его выглядела белой и очень гладкой в обрамлении аккуратных черных завитков. И эта сильная, узкобедрая, прекрасная, как статуя, фигура в сумраке двигалась ко мне, белыми ногами по красному ковру: он с улыбкой приближался ко мне.

Каждое утро я пробуждалась с ожиданием радости, а если и находила на сердце тень печали, то она казалась лишь тенью войны, грустным предчувствием, что в любую минуту Тобайеса могут отправить на театр военных действий, куда-нибудь в Техас, Виргинию, в верховья. Когда в декабре, месяц с небольшим после моей свадьбы, с поста своего был снят генерал Батлер, поползли слухи, что вашингтонские власти предприняли это из-за жалобы адмирала Фаррагута на коррупцию в подведомственной генералу администрации и вялость его командования; говорили, что теперь дела пойдут живее, мы двинемся в верховья, к Порт-Хадсону и Виксбергу, где нам обеспечена победа. Но по слабости своей и по своему эгоизму я не чувствовала радости от этой перспективы.

— Что, теперь, когда сняли генерала Батлера, начнется кампания? — спросила я Тобайеса.

Он сказал, что ему это неизвестно.

— Может быть, его не из-за этого сняли, — сказала я, не из-за того, что он плохо воюет, а из-за прочих его дел, всех этих спекуляций с хлопком и поставками противнику, из-за всякого такого.

Я увидела, как внезапно посуровело лицо Тобайеса — такое выражение оно принимало всегда, когда кто-нибудь начинал при нем пересказывать сплетни о Батлере.

— Правды мы все равно не знаем, — сказал сейчас Тобайес, отводя от меня глаза.

— Но люди говорят… — начала я.

— Не желаю слушать, что говорят люди! — воскликнул он.

— Ну да, он твой командир, — сказала я, — и ты считаешь, что твой долг быть ему верным. Даже если что-то и видишь.

— Ничего я не вижу! — отрезал он с чувством, весьма похожим на гнев, во всяком случае для него, насколько я могла наблюдать, это было максимальным приближением к гневу. — А если что-то и есть, какая-то доля правды, то и тогда следует помнить все, что он совершил во имя нашего дела и…

— Ты хочешь сказать, во имя свободы?

— Да, именно это я хочу сказать, и что в Виргинии генерал Батлер укрывал у себя беглых рабов, в то время как другие командиры отправляли их назад к их хозяевам и…

— Но здесь, — сказала я, в Луизиане, генерал Батлер заковывал беглых рабов в кандалы и отправлял их обратно.

— Он только лишь генерал. Он не отвечает за политику мистера Линкольна, а если мистер Линкольн не понимает, что единственным нашим оправданием было бы принести сюда свободу, то все, что нам остается, это жечь, убивать и творить расправу, не обращая внимания ни на стоны раненых, ни на…

— Перестань! — вскричала я. — Перестань! Я не могу больше это слушать!

— Прости, — сказал он, ища мою руку. И продолжал: — Но как же нелегко среди всей этой сумятицы и бучи помнить, что дух являет себя через материю, что даже самая гнусная реальность есть частица того, что мистер Эмерсон называет чудом вечно животворящего духа, но что при этом материя нередко сохраняет нечто от тусклой и косной своей природы, что история есть движение материи, в которой читается великий замысел Всемирной Души, но материя неуступчива и тоже берет свое, что слабый и несовершенный человек призван нести в себе и осуществлять идею Совершенства, что…

— Это ты о том, что генерал Батлер действительно делал то, в чем его обвиняют? — вмешалась я.

Если во время своего монолога Тобайес, хоть и держал меня за руку, но не глядел на меня, то тут он резко повернулся ко мне и вперил в меня взгляд. Внезапно рука его стала жесткой, он встал и, отвернув от меня свои благородные точеные черты, покинул комнату.

Неприятная эта сцена продолжала саднить где-то у меня внутри, и когда через час Тобайес вернулся — очень спокойный, молчаливый и весь мокрый от зимней измороси и речного тумана, осевшего на мундире, и молча поцеловал меня, я чувствовала себя очень скверно. Но я сказала себе, что все это лишь нервы, а нервничаю я из-за возможной отправки Тобайеса на настоящий театр военных действий. И я стала поглаживать пальцами жесткие влажные волосы и милый его узкий затылок, то место возле самого изгиба, где начиналась выпуклость головы.

Генерал Батлер оставил нас. Он сказал прощальную речь о том, что старался проявлять милосердие и не палил из пушек по повстанцам, как это делали недавно критиканы-британцы, расстреливая сипаев, и что он с покорностью принимает свою судьбу, хотя и делал что мог. Сказав это, генерал отбыл — отплыл, чтобы оказаться в окружении и быть отрезанным на полуострове в Каролине силами противника, чуть ли не вдвое уступавшими его собственным, чтобы потом в качестве героя попасть в Конгресс и провести остаток дней своих в борьбе за пост губернатора Массачусетса.

Генерал Батлер предлагал Тобайесу ехать с ним в качестве офицера его штаба, но Тобайес эту честь отклонил. Думаю, что отказ его от столь лестного предложения был вызван в некоторой степени той нашей странной почти ссорой относительно генерала Батлера. Думаю, что и сам он не очень-то понимал причину своего отказа и сделал это как жест доброй воли, желая доказать мне, что любит меня. Он и любил меня, в этом я была уверена, любил той любовью, которая стала его судьбой.

Так наша судьба велела нам продолжать житье-бытье в Новом Орлеане, куда теперь прибыл генерал Бэнкс. «Сменили зверя на танцмейстера», — говорили в городе, потому что Бэнкс был само очарование. Бэнкс устраивал балы для местной знати, Бэнкс освобождал из тюрем заключенных, брошенных туда по приказу Батлера, Бэнкс ублажал и улещал всех, и двум командирам были даже отменены наказания, чтобы дать им возможность жениться на местных богатых наследницах, потому что у юнионистов, получивших хлопок в приданое, он не конфисковывался.

Но в конце концов все же запахло порохом, и Тобайесу предстояло тоже нюхнуть его и даже больше, чем нюхнуть. Положенное он получил в конце мая шестьдесят третьего года, когда после долгого карабканья через завалы, продирания сквозь хитрые засеки под градом рвущейся вокруг картечи и одоления смертельно опасной открытой равнины пришлось ползти через заросли ежевики, чтобы ринуться наконец на батареи Порт-Хадсона, когда еще издали, за мирной зеленью лугов, взору предстали черные жерла орудий, то и дело изрыгающих дымное пламя. О, я так ясно представляла себе все это, что замирало сердце.

Они шли в атаку шесть раз, говорил Тобайес. Подходили почти к самым пушкам, а потом в беспорядке отступали. Перестраивались и снова бросались вперед, стараясь не замечать падающих наземь товарищей.

— Трудно только в первый раз, — рассказывал мне Тобайес. — А потом ты как во сне. Страшно, но и это как во сне.

Шесть раз они штурмовали Порт-Хадсон. Части, которыми командовал Тобайес — Луизианские gens de couleur libres[36].

— Вот и доказательство, — сказал Тобайес. — Доказательство, что цветные могут и умеют воевать. Ведь тогда никто в это не верил.

И никто не хотел командовать черными. Нет, хуже: того, кто брал к себе черного, чуть ли не подвергали остракизму.

— Да, — сказал Тобайес в тот вечер, когда, придя домой, он объявил о своем решении, — меня подвергнут остракизму или чему-нибудь наподобие этого. Вот свиньи, ну и грязные же они свиньи.

— Ты обо мне не беспокойся, — сказала я.

— Дорогая, — сказал он и обнял меня за плечи. Потом, спустя минуту сказал: — Сегодня встретил майора Смита, он вернулся с верховьев, из Батон-Руж. Так вот этот майор Смит подчеркнуто не заметил, что я протягиваю ему руку. Ну как же, выпускник Вест-Пойнта! А полковник Морган Мортон — просто отец родной, так заботится о моей карьере! Сказал, что я могу отказаться командовать черными, что никто меня не неволит. Сказал, что я благородный джентльмен и что Бэнкс поймет меня. Говорят, он богач, этот Мортон, ворочает большими делами в Нью-Йорке, спекулирует или что-то в этом роде. Никогда его не любил. Но как бы там ни было, на обед больше они нас не пригласят, хотя жена его и твоя старинная приятельница. Я был с ним короток. Сказал, что не так уж интересуюсь карьерой и хотел бы слыть не столько джентльменом, сколько порядочным человеком. Слава богу, в разговоре с ним я мог опираться на факт, мог рассказать ему, как отказался от командования батальоном, чтобы никто не сумел упрекнуть меня, что я онегритосился — да, так они это называют, — с целью получить повышение.

Казалось, Тобайес на минуту погрузился в тяжкое раздумье над собственными словами, потом рывком встал.

— Это ужасно, — сказал он. — Стараешься сохранить веру, жить во имя некой цели… — Помолчав, он продолжал с запальчивостью, похожей уже на ярость: — Ну почему я не могу сейчас сказать об этом прямо? Почему стесняюсь это сказать? — И как бы уточняя свою мысль: — Стараешься следовать идее — вот что я имею в виду. Жить по совести, по правде — да, можно употребить и такое слово. Хочется верить, что правда торжествует, но всякий день происходит что-нибудь вроде сегодняшнего, и это смущает, повергает в смятение, ты теряешься в этой сумятице и, чтобы обрести твердую почву под ногами, стараешься объяснить свою позицию. И это-то самое ужасное. Чувствуешь себя каким-то фарисеем…

— Сядь, милый, — шепнула я.

Но он все говорил:

— И ужаснее всего не то, что надо объяснять свою позицию людям, а то, что приходится объяснять ее себе самому.

Я потянула его вниз, и он опустился рядом со мной.

— Нет, — сказал он опять. — Дело не в этом. Самое ужасное, что чувствуешь себя в одиночестве, оторванным от всего мира.

— Милый, милый… — шептала я. Шептала в ту даль, где он витал, желая его утешить и в то же время ревнуя к тому, что в силах увлечь его в эту даль, — о да, я ревновала его к правде, его правде.

Я начала тихонько гладить его по лицу, потом обвила его плечи и примостилась, приникла к нему. Закрыв глаза, я сохраняла в сознании его образ и, лаская его, настоящего, во мраке, плотно сомкнув веки, пыталась удержать возле себя этот образ, стремилась к этой сияющей прекрасной белизне, как светлым облаком овевавшей душу.

Сознаюсь, это было похоже на соблазнение, но, как ни странно, соблазняла я не только Тобайеса Сиерса, чтобы, соблазнив, развеять его тоску. Мне необходимо было, вызвав в душе его светлый образ, преодолеть этим собственный холод и отчаяние.

Да, ибо в том, что делали мы тогда в непривычном для нас месте, были холод и отчаяние с примесью даже какой-то злобы. Я крепко вцеплялась в него, и одна из его пуговиц, как нож, врезалась мне в тело, прямо в правую грудь. Но я не отодвигалась, я лелеяла эту боль, словно в ней одной было искупление испытанной мною плотской радости.

Позже, когда мы приводили в порядок себя и одежду, он избегал смотреть мне в глаза. Я тоже прятала взгляд. Потом я притворилась, что целиком занята расстановкой книг на полке, Тобайес же оставался сидеть там, где сидел, на кушетке, опершись локтями о колени и свесив кисти рук.

Потом он вдруг поднялся.

— Уж лучше пусть эти проклятые негритосы воюют, — сказал он.

Он так и сказал: негритосы.

Тем же вечером, когда, поужинав и лениво и словно напоказ поболтав о пустяках, мы легли и я была уверена, что Тобайес уже спит, я вдруг услышала в темноте его голос.

Он сказал:

— Знаешь, я ведь никогда не был в бою. В настоящем. Не считать же стычку в Виргинии… И потом, это был скорее эпизод и все так быстро кончилось…

Он помолчал. Потом сказал:

— Наверное, никому не ведомо, как он себя поведет.

Я сжала в темноте его руку.

— Мне ведомо, — сказала я. Ведь ты самый храбрый на свете.

Я все сжимала его руку, и его дыхание стало мерным дыханием спящего. А я не могла уснуть. В темноте меня мучил страх. Что если он погибнет? Господи, что будет тогда со мной?

Тобайес напрасно волновался о том, проявит ли он достаточную храбрость. И проявят ли достаточную храбрость его люди. А полковник Мортон все же пригласил нас к обеду. И не опустив еще рюмки, после первого же пробного глотка, он сказал:

— Что ж, капитан, ваши негритосы держались молодцом.

— Умирали под самыми жерлами пушек, если вы это имеете в виду, — холодно заметил Тобайес.

— Это и есть держаться молодцом, — сказал полковник и, кивнув с глубокомысленным видом, сделал еще один пробный оценивающий глоток, а потом сказал: — А вот теперь в самый раз вам бросать это дело.

— Бросать какое дело? — удивился Тобайес.

— Возню с этими негритосами, — сказал полковник.

Я видела, как Тобайес весь напрягся, а в уголках его рта обозначились острые белые линии. Полковник Мортон улыбнулся — улыбка у него была приятная и казалась располагающей до тех пор, пока собеседник не замечал того, как зорко он следит за реакцией на эту улыбку, — и предостерегающе поднял руку со словами:

— Не кипятитесь. Дело в том, что ваша судьба мне небезразлична. Я выделяю в ваше распоряжение батальон, капитан. Белый. С генералом все согласовано. — И не давая Тобайесу времени опомниться, он повернулся ко мне: — Да, миссис Сиерс, за этим я и пригласил вас: чтобы отметить повышение. Геройство должно быть вознаграждено.

Он поднял рюмку.

— За вас, майор Сиерс! — провозгласил он.

И мисс Айдел с улыбкой, изящно приподняв рюмку своими белыми пальцами, промурлыкала:

— Да, за героя Сиерса!

Под влиянием этих улыбок, охваченная гордостью и радостью, я тоже чуть приподняла рюмку, но вдруг перехватила взгляд Тобайеса, устремленный на мою руку.

— Мне не нужен белый батальон, — произнес Тобайес, не отводя глаз от моей руки.

Рука моя опустилась, вино в рюмке осталось нетронутым. Меня захлестнул стыд. Я чуть было не предала Тобайеса! Ведь это и говорил его взгляд: Ты меня предаешь.

— Послушайте, капитан, — услышала я голос полковника Мортона, — вы считаете Порт-Хадсон доказательством того, что черномазые способны воевать. Но поразмыслите, капитан: это же не настоящие черномазые. Это луизианские gens de couleur libres — свободные бог весть сколько времени. Это уже другой разговор. Да каждый из них тысяч на двадцать пять потянет с деньгами и имуществом!

— Деньги в банке еще никого не спасали от пули, — возразил Тобайес.

— Я не о том. Я хочу сказать, что кровь — это великая вещь, а в жилах этих молодцов, в основном, и ложки негритянской крови не наберется. Да что там… — Он обежал взглядом всех сидевших за столом. — Многие из них с виду не чернее нас с вами!

Я чувствовала на себе его взгляд. Чувствовала, как мисс Айдел неотступно следит за мной. Тобайес тоже смотрел на меня. Я не видела этих взглядов, так как глаза мои были опущены. Я опустила глаза в первую же секунду, когда взгляд полковника коснулся меня.

Между тем разговор продолжался.

— Вот подождите, — говорил полковник, — пока кто-нибудь потащит в бой настоящих чистокровных ниггеров — синегубых, с синими деснами, вот тогда вы узнаете!

Мисс Айдел разразилась звонким серебристым смехом, а я все не смела поднять глаз.

Вечером, направляясь домой, проходя мимо бряцающих оружием военных патрулей, мимо гражданских полицейских, бдительно охранявших улицы от хулиганов и черных бродяг, Тобайес недоумевал, зачем понадобилось ему принимать приглашение Мортона, которого он не любит. Я же сказала, что удивительно, чего ради Мортон так старается, хлопоча о повышении Тобайесу.

— О, у него есть на то причины, — сказал Тобайес. — И несомненно связано это с тем, что отец мой — богач.

В молчании он прошел еще один квартал. Потом сказал:

— Знаешь, чего мне хочется?

— Не знаю, — сказала я.

— Получить под свое начало настоящих негров. Тех самых синегубых.

Он произнес это раздумчиво и четко, как бы пробуя на вкус. Смакуя эти не очень приятные слова, от которых во рту его оставался горький привкус, он наслаждался их горечью и готов был терпеть ее сколь угодно долго во имя некоего смутного и непонятного искупления.

Настоящих негров с синими деснами он таки получил.

Он отправился в штат Миссисипи, в Виксбург, где Грант собирал для последнего решительного броска полки из беглых и контрабандных негров, сумевших просочиться в армию, несмотря на бдительность федералов. Он был теперь майором, но майорствовал над черными.

Я же стала школьной учительницей.

Если раздумчивый и по-мазохистски неторопливый смак, с каким он говорил о людях, которыми хотел бы командовать, выглядел стремлением искупить грех, то это же стремление, видимо, двигало мною, когда я пошла в учительницы, — искупить грех, когда за столом полковника Мортона я уже подняла рюмку, готовясь выпить за повышение Тобайеса и его превращение в командира белого батальона. Но потребность в таком искуплении возникла у меня позже, когда через несколько дней я стояла рядом с Тобайесом посреди лагеря беглых и перемещенных негров, контрабандного лагеря в Кеннере, куда Тобайеса привели дела или собственная его тайная жажда. И эта же жажда побудила его взять с собой меня.

Итак, мы стояли посреди этого лагеря под палящим солнцем. Это были лачуги, сооруженные из самых причудливых, фантастических материалов — гнилых досок, пальмовых листьев, мешковины. Попадались и выброшенные на свалку продранные армейские палатки из заплесневелой парусины. А кругом лица. Чахоточные и золотушные. Седые волосы. Глаза с желтоватыми прожилками. Корявые руки с серыми сухими ладонями, тянущиеся к нам. Больные лица, глядящие на нас или куда-то мимо нас, в пустоту. Лица младенцев и их туго обтянутые кожей черепа — как тыквы на слишком тонких для их тяжести шейках, вздутые животы.

— Вот они какие, — сказал Тобайес.

Я осмотрелась вокруг.

— Они даже не знают, получили свободу или не получили, — сказал он.

— Но есть же декрет… — заметила я.

— Ах, этот… — сказал Тобайес. — Он не пошел дальше конфедератских позиций. Здесь о нем слыхом не слыхивали. И не услышат, — докончил он, — пока все будет, как того хочет Бэнкс.

Потому что трудоспособных и крепких контрабандных негров Бэнкс отправлял обратно на плантации — в пароходном трюме или по этапу под штыками конвоя. Их опять заставляли работать — за плату, конечно, но все-таки на плантациях.

Белая женщина средних лет негритянской наружности, с волосами, туго затянутыми в пучок, шла по пыльной тропинке с чайником, за ней поспешала цветная с корзинкой сухарей. Они целеустремленно прошли мимо, не обратив на нас ни малейшего внимания.

— Кто это? — спросила я.

— Миссионерки, — ответил Тобайес. — Помогают чем могут. Ухаживают за больными. Учат в школе. — Он махнул рукой в раскаленную пыльную даль. — Вон там школа.

И я опять почувствовала, как, простираясь во все стороны, словно в дурном сне, разбегается от меня пространство.

— Сейчас-то это пикник, — говорил Тобайес, — по сравнению с зимой. Когда льют дожди и огня не разведешь. Люди жмутся друг к другу, кашляют до разрыва легких. И все же идут и идут сюда. Нет никакой возможности остановить этот поток. Иной раз дорога вся черная от пришлого люда. И по ночам они вдруг выскакивают на тебя из темноты. Послушай, я ведь не рассказывал тебе… не рассказывал тебе никогда…

Он замолчал.

— Чего не рассказывал?

— Когда я был в Каролтоне, поступил генеральский приказ не пускать никого через наши позиции. Я должен был проследить и доложить Батлеру о том, как выполняется приказ о контрабандных. И вот однажды ночью я обходил посты в сопровождении сержанта — больше никого не было. Подходим мы к одному из постов и вдруг — выстрел. Выстрел — и тут же крик. Мы оба кинулись на крик, на ходу выхватывая оружие. Часовой, подавшись вперед, силился разглядеть что-то за кустами.

Луна светила ярко, и я стал продираться сквозь кусты с оружием наготове.

И вот оно. Лежащее на земле ничком тело, прямо под носом, шагах в десяти. Часовой убил его наповал. Позже часовой говорил, что выстрелил после трех предупреждений. Так или иначе, передо мной лежало тело. А вокруг него на корточках, медленно переводя взгляд с него на нас, сидели шестеро или семеро негров — контрабандных, беглых мужчин и женщин, — и молча глядели на него при свете луны.

Тут подоспел лейтенант с целым взводом и строго осведомился о том, что здесь происходит. Часовой стал испуганно докладывать — совсем зеленый юнец, уроженец Иллинойса, полк этот формировался в Иллинойсе, — он вновь и вновь повторял историю о том, как стоял на часах, а они как ни в чем не бывало вышли прямо на него.

Но история возымела продолжение, потому что из леска невдалеке, по опушке, окаймленной невысоким кустарником, из густого мрака на неверный лунный свет потянулись люди. Сначала один, потом другой, потом женщина с ребенком, еще мужчины и женщины. Медленно, бесшумно, один за другим, они выходили из лесной тьмы и шли на нас как лунатики. Казалось, они вечно будут идти так по лунной поляне.

Их было, наверное, человек двадцать пять или тридцать. Они просто снялись с места, сбежав с какой-нибудь плантации, и пошли. Или же сам плантатор отослал их, выгнал. О да, такое не редкость, когда мы приближаемся, рабы перестают работать, ленятся, как говорят их хозяева, и тогда плантаторы отпускают их, чтобы не кормить. В надежде, разумеется, что после войны рабы к ним вернутся. Один прислал даже письмо с каким-то стариком. В этом письме, адресованном «командиру янки», он представлял опись своих рабов и просил принять их, желая «командиру янки» извлечь из них больше пользы, чем сумел это сделать он в последнее время; при этом он просил «не бить старика Билли».

— Подумай только, ну не безумие ли все это — «не бить старика Билли»! — продолжал он. — А в ту ночь они вышли из леса группой человек в двадцать пять и чувствовалось, что лес так и кишит ими. Они все шли и шли, медленно и упорно, текли, как поток при свете луны. Глаз невозможно было отвести от этого зрелища.

— Но все же я покосился на лейтенанта. — Тобайес помолчал. — Что ж, — сказал он потом, — думаю, что в Порт-Хадсоне, когда мы в первый раз атаковали батарею, я выглядел не лучше. Только сейчас это была не батарея, а люди, цепочкой тянувшиеся по залитой луной поляне. И тишина.

— На изготовку! — приказал лейтенант солдатам, и я услышал характерный шелест и шорох поднимаемых ружей, мягкое пошлепывание рук по прикладам — звуки были знакомые, все было ясно не глядя, а глядел я лишь на лейтенанта.

Лейтенант скомандовал: «Стой!», скомандовал властно, по-военному, но они все шли, так же медленно, беззвучно. Лишь иногда слышалось шуршание ног по высокой росистой траве. Тебе ведь знаком этот звук, когда идешь по росе летним вечером?

Лейтенант опять выкрикнул: «Стой!» Тщетно. Они уже были почти в том месте, где, окруженное неграми, лежало тело.

— Стой! — еще раз, все также по-военному громко выкрикнул лейтенант. Но они, не останавливаясь, прошли еще шагов шесть или семь, пока не приблизились к самому телу и группе негров вокруг него. Казалось, там проходит невидимая черта — некая таинственная граница, и они, не смея перейти эту границу, приостановившись, лишь глядели на нас. В лунном свете на черных лицах поблескивали белки глаз. Потом медленным шагом они вновь двинулись вперед.

— Стоять! Стоять, говорю! — крикнул лейтенант, но уже не столь твердо и воинственно.

На секунду запнувшись, они сделали еще шаг. Тут лейтенант выстрелил. Выстрелил из пистолета поверх их голов. Это их остановило. Окоротило. Казалось, они сгрудились поплотнее. Я услышал вздох лейтенанта — так вздыхают после приступа удушья или делая первый вдох, когда выныривают на поверхность. Думаю, и я в тот момент сделал такой же вдох. Думаю, мы с ним оба решили, что все в порядке.

Но один из сидевших на корточках, старик, вдруг поднялся в полный рост. Он протягивал к нам руки. В жесте этом не было мольбы, скорее это была спокойная, хладнокровная демонстрация того, что в руках у него ничего нет. Старик сделал шаг вперед, и собравшиеся возле тела тоже распрямились и двинулись вперед, не по отдельности, а как бы единой неживой массой. Да, это точное слово — единой монолитной массой материи — не то земли, не то скалы — двинулись медленно, невероятно медленно, в черном, глубоком, неживом оцепенении. Ты понимаешь, что я хочу сказать? Так вот это выглядело.

— На прицел! — услышал я голос лейтенанта.

Теперь все должно было случиться в нескольких шагах, и я ждал. Ждал холодно. И думал, нет, не думал, но что-то во мне, в самом моем теле, брошенном в эту душную, полную испарины, настоящую луизианскую ночь, твердило: Ну вот, ты и дошел, вся твоя жизнь вела тебя к этому.

Ждать было мучительно. Они сделали еще один неверный шаг по направлению к нам. Ждать следующего шага я не мог. Потому что тогда это бы произошло.

Но этого не произошло. Нет. Лейтенант не выдержал, сломался. Сломался самым страшным, пугающим образом. Он метнулся к солдатам, размахивая руками, не в силах вымолвить ни слова, хотя и пытался что-то сказать. Солдаты разинув рот глядели на своего командира, а негры, наступая на нас, просто прошли мимо, можно даже сказать, сквозь нас, как если бы мы или они были бесплотными призраками. Они двинулись в лагерь беженцев вместе с луной и той же поступью, что и лунный свет, а вслед им, застыв в оцепенении, глядел лейтенант.

Совершенно неожиданно он вдруг стряхнул с себя оцепенение. Подойдя к телу, он секунду смотрел на него и потом мерно и методично стал пинать его ногами. Приблизившись, я положил руку ему на плечо, и это было как взрыв. Он впал в неистовство — он пинал труп и бешено орал: «Подонки! Подонки!» Я пытался утихомирить его, а он бросался на меня с криками: «Подонки! Сволочи черные!»

Тобайес замолчал и, оторвавшись от лунного пейзажа в своем воображении, вернулся к действительности.

— Сержант и один из солдат, — докончил он, — увели его, вырвав из моих рук.

Он словно хотел сказать что-то еще, но так и не сказал, а вместо этого целиком погрузился в созерцание сидевшей неподалеку старухи, усердно чесавшей просвечивающий сквозь лохмотья живот.

— Свободны? — проговорил Тобайес. А затем: — Да тут и сотня декретов не поможет!

Отведя взгляд от старухи, он устремил его вдаль, на плоскую приречную равнину и дальше, за реку, туда, где посверкивала полоска противоположного берега.

— Жизнь-то одна, — сказал он. — И хочется, чтоб был в ней какой-то смысл…

Так и случилось, что через день после того, как Тобайес отбыл в расположение своего синегубого батальона, я вскарабкалась в списанный армейский фургон, все еще пригодный для миссионерских целей, и, покинув Новый Орлеан, ехала теперь по пыльной дороге, глядя поверх костлявых и не раз сеченных плеткой спин мулов, также списанных из армии, а по сторонам проплывали могучие дубы и лужайки, испещренные загадочными разводами лилово-серого мха, и поля ядовито-зеленого цвета, а передо мной открывалась жизнь, которую даже в самых смелых мечтах своих я не могла предвидеть.

«Ученье свет, ученье свет, и учиться мне страсть как охота» — говорили малые, чьи пальцы еще не могли удержать карандаш, и приходилось помогать им, водя их рукой по бумаге, и эти же слова говорили старики, седые, с корявыми заскорузлыми пальцами, вцеплявшиеся в книгу до хруста в суставах, пристально вглядывавшиеся в неподатливые страницы и напряженно, молча шевелившие мучительно непослушными черными губами.

— Всю ночь без сна просидела — все училась, — говорила старуха. — Букварь к голове прижму — вот так, к самому лбу, и молю Господа, мисси, чтобы вдолбил в меня эту премудрость, пролил дождь благодатный и чтобы кончилась великая эта сушь!

— Слишком стара я, мисси, — говорила совсем уж древняя старуха. — где уж мне учиться, но вы дозвольте мне тут в уголке на полу посидеть! Я тихо буду сидеть, как мышка; вы и не услышите, а мне радость смотреть, как они крохи от пирога ученья подбирают. Да и старик мой на седьмом небе от радости будет, когда увидит, как они губами-то шевелят — читают.

«Ученье свет, и я хочу учиться. — говорили они, — чтобы маса мне не подсунул невесть какую неверную бумагу на подпись».

«Хочу учиться, — говорили они, — чтобы читать Библию и благую весть Евангелия».

«Хочу учиться, — говорили они, — чтоб узнать, как народ наш, черный народ то есть, явился сюда по водам, узнать про землю, где он зародился».

«Хочу учиться, — говорили они, — чтобы быть как белые».

Существовала тысяча причин их тяги к грамоте, а за всеми этими причинами — главная: запретность для них этой грамоты. А может быть, главной была та, что назвал один парень: «Учиться надо, — сказал он. — Вот будешь учиться и поймешь, откуда берется роса на траве вечером, когда лягушки голос подают».

Потом, когда начало происходить многое, я старалась помнить эти слова, помнить их, когда черные потоком двинулись по стране. Когда они пели и бурно радовались тому, что им больше не придется работать, когда они воровали и клянчили подачки, и думать забыв о страсти к учению; когда федералы из Коннектикута прямо на улицах Нового Орлеана сдирали с них военную форму. Когда возле Корабельного острова федеральная канонерка «Джексон» стреляла по черным частям, хоть и послана была им на подмогу. Когда негры в своем желании стать хозяевами положения ни в чем не знали преград. Когда федеральные войска, в том числе иногда и черные отряды, вылавливали уклонявшихся от призыва, а негры прятались по лесам и болотам, а те охотились на них, как на зайцев. Когда черные, плюя на контракты, гноили урожай на корню. Когда завладев конфискованной землей и вознамерившись разбогатеть во что бы то ни стало, они сгоняли с земли немощных и детей, не желая кормить их впустую. Когда край кишел всякой нечистью и разного рода авантюристами, а земля пестрела красно-сине-белыми метками на свежеполученных наделах. Когда вскоре по ночам начали бесчинствовать банды всадников в белых балахонах. Сказанные парнем слова противостояли позорной и грубой обыденности, преодолевали ее или силились преодолеть. В них была надежда.

За эту надежду цеплялась я в тот ужасный день, когда маленькая девочка схватила мою руку, а я сделала то, что сделала.

Было утро, и, как каждым утром, они протягивали мне ладошки, чтобы показать, что руки чисто вымыты, а я проходила по рядам, проверяла и хвалила их. Я подошла к маленькой девочке, с широкой улыбкой сказавшей:

— Глянь, мисси, руки чистые — чистые, прямо сверкают!

А потом она сказала:

— Глянь, как я голову вычесала, мисси, гнид больше нет, ни одной!

И схватив мою руку, она прижала ее к своим волосам.

Внезапно я почувствовала, что теряю сознание. Меня затопила тошнота, возмутило чувство поруганности, словно этим движением, когда ребенок прижал мою руку к курчавой и жесткой шапке волос, он осквернил меня всю и с головы по спине моей уже ползет эта скверна, вызывая в каждом нерве дрожь омерзения. И я услышала собственный голос, вскрикнувший:

— Не смей! Не смей меня трогать!

Я выдернула руку, и пока рука моя была еще в воздухе, я, переведя на нее взгляд, увидела ее белизну. Да, рука была совершенно белой.

Тишину прорвало рыдание. Услышав этот звук, я поглядела вниз, в лицо девочки. Не сводя с меня взгляда, она громко, навзрыд плакала, и я чувствовала на себе глаза детей — расширенные, вылезающие из орбит, с белками, которые казались очень выпуклыми и белыми на черных лицах, — взгляды их были прикованы ко мне.

Я опустилась на колени перед девочкой и судорожно, с отчаянием прижимая ее к себе, все повторяла: «Милая моя, милая…», вновь и вновь осыпая отчаянными поцелуями ее лицо и жесткую шапку волос.

В тот вечер, возвращаясь по грязи домой в барак, в щелях которого завывал ветер, я как спасительную надежду вновь и вновь твердила себе слова того парня: Поймешь, откуда берется роса на траве вечером, когда лягушки голос подают.

Я с удивлением слышала, как повторяю эти слова, и слезы наворачивались на глаза.

Но иной раз, когда я особенно живо ощущала надежду, что-то темное вдруг начинало шевелиться в глубине, и это было страшно, как шаги, которые слышишь ночью в соседней комнате. В результате я даже себе самой боялась признаться с своей надежде.

И я научилась хитрости погружаться в повседневность, в дела и обычные занятия, а по ночам в мечты о возвращении Тобайеса. Он вернется, сойдет вниз из золотистого своего туманного далека и, озарив свои благородные черты улыбкой победителя, спасет меня.

Но от чего ему меня спасать? Не от надежды же на счастье, которое я узнала, и не от собственной его гордости за меня!

Драгоценная моя Мэнти, не могу передать тебе, как счастлив оттого, что твердо уверен: все, что ты ни делаешь теперь там, далеко, стремясь к истине, есть благословение Божье, и на всем лежит Его печать.

Но, господи, как далеко еще было до его возвращения!

Той осенью меня навестил Сет, приехавший из Виксберга; он был теперь в чине капитана и о войне не рассказывал ни слова, как вообще почти ни о чем не рассказывал во время загадочного своего визита. Но сидя со мной в бедном домишке, который я снимала теперь у одной семьи, столуясь вместе с хозяевами, и слушая в тишине, как возится хозяйка в кухонной пристройке, Сет прервал долгое молчание, сказав тоном человека, решившегося наконец приступить к трудному делу:

— Я хочу вам кое-что показать.

Он передал мне конверт.

Первым я увидела дагерротипный портрет женщины — круглое, с обвислыми щеками лицо, низкий лоб, туго утянутые назад волосы, вытаращенные глаза глядят куда-то мимо, словно мира вокруг вообще не существует.

— Это моя жена, — сказал Сет.

— О, я ее знаю! — воскликнула я, потому что узнала этот отрешенный от всего мирского взгляд. — Она же училась в Оберлине! Это Ханна… ну да, Ханна Шмидт!

Да, я помнила эту бесформенную тушу, девушку, чье сырое оплывшее тело, казалось, грозится вытечь из платья, порвав напором своим пуговицы, плоть, обилие которой было так удручающе уныло — не бело-розовая пышность, а творожистая, сывороточная белизна, слегка подцвеченная розоватыми пятнышками прыщей, источающая слабый и тоже, кажется, творожистый, кисловатый запах немытых крынок, массивные ягодицы, шевелившиеся с неотвратимой медлительностью при каждом шаге, дыхание с печальным призвуком аденоидного посапывания — Ханну Шмидт, славившуюся как благочестием своим, так и глупостью.

Ой, бедный Сет, — с горькой жалостью подумала я, — ну почему это должна была оказаться именно она!

Наверное, глаза мои меня выдали, потому что внезапно он со страстной решительностью сказал:

— Она святая женщина!

— Да, да, — согласилась я, быстро притворившись, что изучаю портрет, и пробормотала: — И очень красивая! — со всей убежденностью, которую способна была изобразить.

— Красивая… — раздраженно отозвался он. — Нет, она не красива. — Он даже вскочил с места: — Да и зачем прельщаться развращающими уловками красоты? — И после паузы, уже спокойнее, сказал: — Искать совершенства и совершенной радости — гибельный путь.

И наклонившись ко мне, он быстро выхватил у меня дагерротипы, словно боясь, что я их запачкаю.

— О, а дети, дети? — вскричала я, — я же не успела взглянуть!

— Да, дети… — рассеянно проговорил он, возвращая назад портреты.

Я посмотрела на детей. Это были дети Ханны Шмидт. Не найдя подходящих слов, я возвратила Сету портреты.

Он сел и погрузился в молчание, окутался им, как коконом.

Уже перед уходом он сказал:

— Хотите что-нибудь передать миссис Мортон?

Сначала я даже не поняла, о какой это миссис Мортон он говорит. Потом в памяти всплыло имя, и я, к удивлению своему, воскликнула:

— Мисс Айдел, о, вы имеете в виду мисс Айдел! Как случилось, что вы с ней видитесь?

— Мне надо было вас разыскать, — сказал он. — И я обратился за сведениями к ней. Она говорит, что ваше благополучие ей небезразлично, и всегда просит меня все о вас сообщать. Я это делаю из простой учтивости. — Он помолчал. — Я знаю, что женщина она суетная и легкомысленная, — сказал он, — но учтивость требует.

— Да, — сказала я. — Но почему вы не могли справиться обо мне у миссионеров?

Пристально взглянув на меня, он сказал:

— Как-то не подумал.

Я проводила его до тропинки, ведшей к соседу, в чьем доме ему предстояло переночевать, прежде чем возвращаться в Новый Орлеан. Мы попрощались.

Он сделал несколько шагов по тропинке, потом обернулся, вернулся ко мне.

— Знаете, зачем я здесь? — строго спросил он.

— Знаю, — сказала я и смешалась: причина его приезда показалась мне вдруг весьма таинственной. — Ну, потому что мы друзья… и уже не первый год друзья, Сет.

— Мне хотелось видеть вас за вашим благочестивым занятием, — сказал он.

Сказав это, он собрался уходить, но опять, словно заколебавшись, повернул ко мне.

— Я молился за вас, — сказал он. — Ночами молился.

И после этих слов он уже на самом деле ушел.

Так день за днем текла моя жизнь, и отголоски внешнего мира приходили ко мне, приглушенные расстоянием — победы и поражения: Чикамагуа, Миссионерский хребет, Дебри, Спотсвуд, Нэшвил — бои и пушечная пальба далеко за горизонтом шли невидимые для меня, но все равно от каждого из этих названий в свое время сжималось сердце.

И пока жизнь моя проходила между школой и убогой хижиной, белые мужчины убивали друг друга, стараясь соединить воедино части расколотого ими мира. Мистер Линкольн вознамерился вернуть в Союз штаты, хотя бы десятая часть населения которых оставалась верна правительству, и генерал Бэнкс устроил выборы, и политические фигуры возникали как грибы после дождя, и некто Хан стал губернатором, а некто Уэллс — вице-губернатором, и состоялась торжественная инаугурация с плакатами и здравицами в честь героя — генерала Бэнкса, и вскоре он с помпой отправился покорять еще непокоренную часть Луизианы. Конфедераты побили его при Мэнсфилде и Плезент-Хилле, побили крепко, так, что он уполз обратно в Новый Орлеан и, уйдя в политику, оставил войну в покое.

Но и в Новом Орлеане политика доставляла ему массу хлопот и забот. Так, он созвал собрание верных Союзу деятелей, чтобы написать новую конституцию Луизианы. Собрание заседало около трех месяцев; оно отменило рабство после споров о том, не следует ли выгнать из Америки всех негров, санкционировало устройство независимых школ, гарантировало право избирать и быть избранным для каждого белого луизианца мужского пола, попыталось решить, какая именно часть негритянской крови делает человека негром, но сдалось, признав вопрос этот слишком щекотливым, а закончив работу, предоставило отчет на 5000 долларов в качестве расходов по передвижению, на 8000 долларов — как расходы на исписанную делегатами бумагу, на 10 000 долларов — за виски, выпитое ими в период заседаний.

О собрании я читала урывками, лениво проглядывая газеты, случайно и с большим опозданием попадавшие в мой глухой угол. Откуда мне было знать, что происходившее в Либерти-Холле, бесплатное виски, сигары, речи и выступления, проекты, честолюбивые планы и даже мечты о справедливости определяют мою судьбу больше, нежели происходившие вдали сражения и рейды? А кроме того, о чем я могла тогда думать, помимо Тобайеса?

Глава девятая

Потом вернулся Тобайес.

Он выполнил свой долг — был при Чикамоге, Нэшвиле, Франклине, участвовал в бесчисленных мелких стычках и перестрелках, проводил томительные часы, охраняя военные объекты, находился среди выдержавших внезапную ночную атаку на посты федералов кавалеристов Форреста, когда люди едва не поддались панике.

Но теперь все это было позади. Как и моя работа в школе. Мы снова были вместе, готовясь начать жить заново и заново отстроить наш мирок, полный любви, доброты и нежности.

Но внешний мир не оставлял нас в покое. Нас навещала мисс Айдел, одна или с полковником, привозила вино и фрукты, много смеялась и со смехом рассказывала о Сете, называя его при этом очаровательным. (Я же думала о том, как не подходит такая характеристика Сету.) Заходили офицеры, переполненные рассказами и спорами о войне и политике. Один из них собирался обосноваться в Луизиане и был очень увлечен своим проектом. «Дело верное, — говорил он. — Да что там, я знаю человека, который два года назад приехал сюда и арендовал у правительства 2000 акров конфискованной земли. Так, господи боже, он теперь богатый человек. И негров имеет от правительства, и все, чего только ни пожелаешь, — вот вам прелесть свободного труда. Это то, что нужно…»

— Да, за восемь долларов в месяц, — съехидничал Тобайес.

Но другой офицер немедленно парировал:

— Да, плата невелика, но и этого слишком много, если они напрочь отказываются работать! Впрочем, теперь черномазые знают, что если начнут волынить, военный комендант отправит их на общественные работы, где они вообще не получат ни цента!

— Но не можем же мы держать здесь армию вечно! — сухо заметил Тобайес.

Так внешний мир проникал в призрачный мирок моего счастливого благополучия — улыбка мисс Айдел, которой она одаряла, как одаряла вином и фруктами, планы на будущее и споры, и расшитые золотом офицерские мундиры, — а я ненавидела все это.

Даже приезд Сета — а приехал он вскоре после Аппоматокса и убийства мистера Линкольна, — когда схлынула радость встречи, вызвал у меня приступ раздражения, хотя я и угрызалась чувством вины — ведь в конце концов он был лучшим другом моего мужа и, при всей его странности, другом верным ему и необходимым. Мучительное и болезненное правдоискательство Сета, его сдержанная страсть казались необходимым контрастом ясному и непоколебимому свету души Тобайеса, и оба они побуждали друг друга неустанно и страстно стремиться к добру. Они сидели и беседовали, а я тем временем орудовала иглой, стараясь победить в себе зло и греховную свою природу, в чем, правда, не слишком преуспела, потому что, когда Тобайес спросил Сета, что он теперь намерен делать и собирается ли демобилизовываться, я поймала себя на скверной мысли, что мне совершенно наплевать на то, что будет делать Сет, лишь бы это происходило подальше от нас и не мешало моему счастью.

Сет объяснял, что не знает еще в точности, чем займется. Не знает, сможет ли вернуться к служению Господу в качестве священника. Он не уверен, не оскверняет ли насилие, даже насилие по отношению к явному злу, того, кто это насилие творит, и теперь ему нужно время, чтобы очиститься душой самому, прежде чем начать проповедовать другим и говорить пастве о мире, превосходящем разумение человеческое. Его большие костистые руки медленно шевелились, пальцы сжимались и разжимались, теребя синюю материю панталон, в то время как он вымучивал свой ответ.

— Пока же, — заключил он, — я буду исполнять свои обязанности и делать, что потребуется, размышляя о погибших.

— О, но как же ваша семья! — воскликнула я не без тайного злорадства, которое уловила и сама. — И ваша бедная жена…

Он повернулся ко мне, и во взгляде его читалось страдание.

— Ты можешь привезти семью сюда, — заметил Тобайес.

Сет перевел взгляд на него.

— Да, — сказал он, — да.

И опять погрузился в молчание. Потом вдруг поднялся.

— Я должен идти, — объявил он, глядя куда-то поверх наших голов.

— Ни в коем случае, — сказал Тобайес. — Ты пошлешь за вещами и остановишься у нас.

— Я должен идти, — повторил Сет.

— Посмотри сюда, Сет, — строго сказал Тобайес. — Посмотри на меня.

Сет не сразу, но повиновался. Тобайес с улыбкой глядел на него снизу вверх.

— Видишь, — сказал Тобайес. — Я твой старый друг, Тобайес Сиерс, и ты останешься!

— Да, да! — вскочив, подала голос и я. — Конечно, оставайтесь! Ну пожалуйста!

Сет взглянул мне в глаза.

— Сожалею, но это невозможно, — сказал он. — Видите ли, я уже согласился остановиться у полковника и миссис Мортон, приняв их приглашение. Они написали мне заранее.

Наверное, я даже охнула. В мгновенно наступившей тишине Сет встал, прямой и жесткий, как шпицрутен. Потом он сказал:

— Мне пора.

Он обменялся рукопожатием с Тобайесом и сделал шаг ко мне. Я проводила его в прихожую до дверей. Уже выходя, он вдруг замешкался и окинул меня суровым взглядом.

— Тобайес Сиерс, — сказал он, — человек высокодуховный. Ему предстоят великие дела. С Господней помощью мы должны всячески способствовать этому.

Вспыхнув от негодования, я все же пересилила себя и сказала ровным голосом:

— Нет нужды разъяснять мне достоинства моего мужа.

Гнев мой нисколько не смутил его. Он продолжал глядеть на меня внимательно и пытливо. Потом сказал:

— Как нет нужды разъяснять и мне ваши достоинства.

Я оторопела. Все еще не придя в себя от изумления, я услышала вдруг вопрос, заданный все тем же пытливо-суровым тоном:

— Вы счастливы?

Я хотела было ответить «да, да, счастлива», но он продолжал, и голос его был суров как никогда:

— Я желаю счастья вам и Тобайесу. Это очень важно для вас — быть счастливыми, идти к той чистой, совершенной радости, о которой я когда-то говорил вам…

— О, я хочу простого счастья! — воскликнула я. — Быть счастливой как все, как люди вокруг… о, вы должны понять меня… как первый встречный, как любой прохожий на улице…

— Как люди вокруг… как люди, — эхом отозвался он и замолчал. Казалось, слово это чем-то его озадачило, потому что он повторил его.

Внезапно встрепенувшись, он откланялся и ушел.

На секунду я даже прислонилась к дверному косяку, давая улечься непонятному волнению. Потом направилась в заднюю гостиную к Тобайесу.

— Господи, — воскликнул он, — о чем можно было так долго разговаривать?

— О тебе, — со смехом отвечала я, — и ни о ком другом, милый! Бедняга Сет хочет удостовериться, что ты счастлив. А ты и вправду счастлив, милый? — Я подошла к нему пританцовывая и, чуть приподняв подол кончиками пальцев, пропела: — Ты счастлив, милый, счастлив, милый, счастлив, милый, счастлив? — После чего увидела, как лицо Тобайеса расплылось в этой его изумительной, неподражаемой улыбке. Он протянул ко мне руки, и сердце мое рванулось к нему, подпрыгнув самым натуральным образом.

О, зачем только понадобилось внешнему миру вторгнуться в нашу жизнь!

Но мир этот был тут как тут, вползал незаметно, как сквозняк в дверную щель, гнездился по углам, как пух, вламывался, как слон в посудную лавку, — все эти люди, речи, бумаги и письма, письма от друзей по Кембриджу, споривших, дававших советы, письма из Личфилда от отца Тобайеса, старинного приятеля Эмерсона, фабриканта, помогавшего деньгами и оружием истекавшему кровью Канзасу, банкира, знатока греческого, прогрессивного предпринимателя и реформатора труда на своих фабриках, верившего в Христа как в идеал человека, бесстрашного яхтсмена, чье красивое немолодое лицо я видела на портрете: лоб ученого, глубоко посаженные глаза с морщинками по углам от ветра и непогоды, нос — дерзкий и острый, как сабля пирата, решительность выдвинутого вперед подбородка чуть смягчают бакенбарды — лицо сына без ослепительной красоты его, камень, из которого высечена была эта красота; сын показал мне его портрет со словами: «Вот, это отец», а потом добавил: «Тебе надо познакомиться с ним. Он, можно сказать, человек образцовый».

Письма от отца приходили каждую неделю — толстые, исписанные черными чернилами, твердым решительным почерком, так же решительно судящие обо всем на свете:

«…как мне представляется, против твоей идеи постепенного и ограниченного введения избирательного права можно выставить один довод с точки зрения свободных негров. Ты прав, когда говоришь, что судьба Республики зависит от просвещенности электората и о просвещении его надо заботиться. К просвещению способен всякий, иначе зачем бы Господу посылать к нам в мир человека во всех отношениях совершенного в качестве недосягаемого образца, к которому мы тем не менее должны стремиться? Nulla gens tam fera… eius mentem non imbruerit deorum opinio.[37] Избирательное право само по себе будет воспитывать черных, мы же будем стоять поодаль с букварем и мушкетом, осуществляя контроль и защищая черных в их правах. Но постоянно держать армию в этой стране невежества и мятежа для защиты прав черного населения мы не собираемся — это было бы как непозволительно дорого, так и чревато большими сложностями. Избирательное право, раз установленное, явится защитой самому себе. К тому же черные станут голосовать за республиканцев, что предотвратит возможность сговора между покоренным Югом и неукротимым Западом в желании пренебречь национальными интересами и нашими либеральными ценностями и подорвать нашу экономику. Не хочу выглядеть так, будто интересы денежного мешка для меня дороже идеи справедливости, и ты, сын мой, знаешь, как твердо верю я в конечное братское единение. Но Господь так симметрично устроил мир, что Добродетель, вначале, по-видимому, одетая в лохмотья, в конечном счете является нам в облике добропорядочного исправно платящего налоги джентльмена».

Тобайес прочел мне это письмо, как читал мне и каждое из отцовских писем, и когда он читал, я заметила морщинки в форме буквы «V», появившиеся у него между бровей, морщинки, всегда свидетельствующие о том, что его что-то тревожит. Так или иначе, но письмо он отложил в сторону, не дочитав до конца.

Но однажды он вернулся к этому письму, подойдя к письменному столу и вытащив его из ящика, когда у нас были гости, в том числе полковник Мортон с мисс Айдел, и спор разгорелся не на шутку.

Полковник Мортон защищал ограниченное избирательное право.

— Большее пока невозможно, — твердил он, — особенно в ситуации, когда половина северных штатов не дает им права голоса!

— Да, — сказал Сет, — но Север достаточно добродетелен, чтобы самостоятельно провести реформы; здесь же, — он обвел вокруг себя руками, держа их ладонями вниз, — добродетель следует прививать насильно.

— Ну, некоторые из мятежников, — заметил полковник, — неплохие ребята. Я имел с ними кое-какие дела.

В ответ на это Тобайес и пошел к столу за письмом.

— Кстати, о делах, — сказал он. — Я хочу привести вам довод в пользу избирательного права для черных, основанный на деловых соображениях. Мой отец ведь тоже человек деловой.

Он прочитал письмо, после чего, тщательно сложив его, в заключение спросил:

— Ну, что вы на это скажете, полковник?

Полковник погрузился в раздумье.

— Мнение такого человека, как ваш отец, — сказал он, — действительно очень важно. Но разрешите мне высказать и мое скромное мнение. В настоящий момент — я подчеркиваю, именно в настоящий момент следует дать ситуации устояться, определиться.

— В сторону возвращения к рабству? — вмешался Сет.

— Боже упаси! — добродушно отозвался полковник. — Я хочу сказать, что когда положение стабилизируется, южане, я имею в виду лучших представителей южан, вспомнят о национальных интересах и внесут свой вклад.

— Добродетель по интересам, — пренебрежительно бросил Сет.

Но полковник, великодушно пропустив мимо ушей это презрительное замечание, продолжал:

— Наш патриотический долг развивать эту часть страны. Я и сам подумываю о том, чтобы обосноваться в Луизиане навсегда. — Он повернулся ко мне: — Миссис Сиерс, я сделал Тобайесу одно небольшое предложение. Стать моим деловым партнером. Вам, как южному цветку, тоже, наверное, страшновато отправляться в холод Севера, правда?

Тобайес встал.

— Я не поеду на Север, — сказал он.

— Ах, так, — воскликнул полковник и, подойдя к Тобайесу бодрой походкой военного, с улыбкой протянул ему руку: — Значит, вы решили поработать со мной?

— Нет, — ответил Тобайес. Он улыбался, но в улыбке этой я углядела след каменной отцовской решительности — его выдвинутой вперед челюсти. — Нет, полковник, — продолжал между тем Тобайес. — Я решил войти в Бюро свободных чернокожих.

Я видела, как слиняла с лица полковника улыбка и опустилась протянутая Тобайесу рука, но больше всех, думаю, была удивлена я сама. Ибо что касалось наших планов, то помимо мечтаний о том, чтобы быть вместе, и собственных моих тайных видений — шелковистых головок возле моих колен, улыбок через стол над белой скатертью, нежных пожатий рук в сумерках у окна, — единственной нашей мыслью было поселиться в Массачусетсе и там учиться и учить, преподавать в каком-нибудь колледже, и я уже представляла себе, как иду по обсаженной вязами улице, раскланиваюсь со знакомыми, на чьих добрых лицах светятся необычно голубые глаза, и лица эти рождают чувство безопасности самой необычностью своей, отдаленностью от всего, чем я была и что я есть, и мне спокойно, потому что Тобайес идет рядом со мной под вязами.

Теперь же, крайне удивленная, я почувствовала себя в ловушке, словно стены этой освещенной свечными канделябрами комнаты внезапно сомкнулись и пахучая летняя тьма лезет в щели ставень, грозя задушить. Нестерпимо захотелось вскочить и с места в карьер бежать прочь, чтобы освободиться. Взгляд мой упал на Тобайеса, прямого, стройного, с гордо поднятой головой, и все заслонил гнев: Да как смел он мне даже не сказать!

Казалось, он высится над всеми и, поднимаясь все выше, уходит, уплывает вдаль, все еще улыбаясь своей прекрасной улыбкой.

Но улыбался он полковнику со словами:

— Давайте пожмем друг другу руки, полковник, если вы не против пожать руку негритянскому прихвостню.

А потом я услышала:

— И еще, полковник, должен сказать, что убежден в необходимости избирательного права абсолютно для всех.

И полковник отвечал что-то. К тому времени он совершенно оправился, пришел в себя, но я не вникала в их разговор, потому что неожиданно вспомнила, как Тобайес отстаивал идею ограниченного избирательного права, вводимого постепенно — ведь именно это и заставило его отца взяться за перо. Потом вспомнилась буква «V» между бровей, как морщился он, читая мне вслух письмо отца, как отложил письмо, не дочитав, дойдя до рассуждений об общенациональных интересах и о том, как связана в конце концов добродетель с благосостоянием. Неужели отцу удалось убедить его?

Но в разговор вмешался Сет.

— Я за абсолютно равное для всех избирательное право, так как оно представляется мне абсолютным благом! Иных доводов я привести не могу.

Нет, это не отец убедил Тобайеса, догадалась я. И не Сет. Убедил его полковник Морган. Убедил бежать без оглядки от общих дел с ним. Но если не это, значит, пойти по стопам отца. И тут явилась внезапная мысль работать в Бюро, и он ухватился за это как за единственное спасение — и от полковника, и от отца. И опять передо мной возникло это видение — Тобайес, который силится подняться и уплыть вдаль, оторваться от чего-то вязкого, топкого, серого и порочного.

А Тобайес говорил:

— Да, полковник, я опять буду заниматься неграми. Знаете, кто был самый храбрый на войне? Самый черный из всех! Его звали Оливер Кромвель Джонс, и он сумел возглавить отряд в ту ночь, когда Форрест предпринял внезапную атаку на наши позиции. Мятежники тогда свалились как снег на голову, и некоторые из наших ударились в панику. Разумеется, большинство были негры. Но среди паникеров оказались и белые. Да и что удивительного, когда из темноты прямо на тебя прут эти волосатые черти и как бешеные кричат «ура» срывающимися визгливыми голосами. От этой картины потом годами не отделаться — во сне являться будет. Со мной, во всяком случае, это так и было, сознаюсь. А если ты еще и негр, и в памяти твоей это прочно засело, и ты безоружный со сна, а черти эти наседают и орут «Бедфорд! Бедфорд!», а ты знаешь, что Бедфорд — это сам дьявол из преисподней, а еще они кричат «Смерть ниггерам!», а ведь ты ниггер и есть, а черти эти наклоняются в седле и стреляют чуть ли не в упор, и негде укрыться, и горящие факелы освещают палатки, где тоже дерутся, и фургоны полыхают огнем.

Но этот Оливер Кромвель стоял как скала, орудуя мушкетом, он выбил из седла одного-двух атакующих и собрал отряд воедино, ей-богу. Я выхлопотал ему офицерский чин, хоть даже и с черным отрядом это было нелегко.

Вот этот Оливер Кромвель будет у нас в городе на этой неделе. Приглашаю вас на обед, где будет и он. Вы пожали руку негритянскому прихвостню, так почему бы не пожать руку и негру?

Полковник похлопал Тобайеса по плечу.

— Ох, старина Тоби! — с непоколебимым добродушием воскликнул он. — Ничего-то вы не делаете наполовину! Если уж нравится, так непременно за стол сажать! — И он расхохотался, в восторге от собственной проницательности.

Мисс Айдел бросила взгляд на меня.

— Так вы действительно его пригласите? — спросила она.

— Конечно, — сказала я. — Почему бы и нет?

Взгляд мисс Айдел был ласков.

— Действительно, почему бы и нет, — сказала она.

Лейтенант Джонс немного опоздал. Когда он пришел, я находилась в гостиной с другими гостями и не видела его до тех пор, пока Тобайес не прервал мою беседу, сказав:

— Дорогая, разреши представить тебе лейтенанта Джонса.

Глаза мои скользнули по синему с золотом мундиру, высокой фигуре, черному незнакомому лицу, и я уже протягивала руку, возможно, с некоторым избытком любезности и гостеприимства, готовая произнести приветственные слова.

Но слова эти буквально замерли на моих губах, потому что лицо надо мной, очень черное, черное той чернотой, что, одолевая внезапную шаткость стен, соперничать могла лишь с чернотой черной земли, темных дебрей на ней, с чернотой ночи, вдруг перестало быть лицом незнакомца. Лейтенантом Оливером Кромвелем Джонсом был Рору.

Но моя рука, оказавшаяся проворней сознания, уже поднялась, протянутая ему. Я ощутила крепкое пожатие сухой ладони. Глаза Рору глядели мне прямо в глаза.

Потом с большой важностью и безразличием он произнес:

— Рад познакомиться, миссис Сиерс.

Говоря откровенно, слова приветствия на моих устах заморозило удивление. Удивление было лишь внешним покровом, сквозь который рвалось, раздирая его, узнавание.

Я не об узнавании Рору говорю, представшего передо мной, а узнавании самого факта его появления, факта, которого странным образом я видела и ожидала — ожидала того, как он возникнет, из царства неопределенных возможностей, темных, как темные дебри, куда скрылся Рору в тот давний достопамятный день в Пуант-дю-Лу, оставив лежать на полу бесчувственное тело Приер-Дени и не обратив внимания на мои крики, несущиеся ему вслед. Да, он исчез тогда, чтобы навеки запечатлеться в единственности этого отошедшего в прошлое мгновения, застыв в нем, как застыли некогда в упавшей на город темной лаве жители Помпеи, о чем известно нам из книг и преданий.

Но темнота тех дебрей прошлого, куда удалился Рору, не была, как это внезапно стало мне понятно, темнотой свершившегося, исчерпанного. В ней гнездились, беззвучно требуя воплощения и узнавания, формы и тени, и формы и тени эти порывались вырваться из царства неопределенных возможностей.

И в этот забрезживший миг узнавания, когда передо мной вдруг предстал Рору, я не удивилась бы ничему — ни если б время, сделав кульбит, потекло вспять и в чародейском дымном облачке я бы различила старого Шэдди, протягивающего мне бедную уродливую Бу-Бьюлу, или почувствовала бы отцовские руки, выхватывающие меня из грозной тьмы, или даже если б увидела никогда мною не виданную мать — как идет она по сверкающему паркету в заплесневелом своем погребальном наряде — интересно, каким он был, скромным, наверное, и несомненно белым, тем самым, что так любил на ней отец, любил, когда она надевала к нему яркую ленту?

Но что вызвало к жизни эти тени? Стоя перед Рору в леденящий миг узнавания, я не задавалась таким вопросом, но ответ явился мгновенно, не менее леденящий: Ты вызвала их сама.

Но я сказала:

— И я очень рада нашему знакомству, лейтенант.

Прошлое я отвергала.

Тобайес много разъезжал по делам Бюро, так как числился инспектором, но и будучи в Новом Орлеане, он работал сверх всякой меры, часто допоздна засиживаясь в гостиной при свете лампы над всевозможными письмами и отчетами; череда его встреч с самыми разнообразными людьми была нескончаемой — генерал Фулертон, также привлеченный с недавних пор к работе Бюро и обвинявшийся в чрезмерных симпатиях к Югу; местные дельцы и плантаторы; политический деятель по фамилии Хан, по происхождению немец из Баварии, бывший конфедерат, ставший при Бэнксе губернатором; доктор Дости, бывший дантист, приехавший с Севера и ставший вождем чернокожих, неукротимый и своевольный — Тобайес прозвал его Робеспьером, gens de couleur, и Стюарт Пинчбек, некогда посланный своим белым отцом в Цинциннати для получения образования, но ухитрившийся приобрести там лишь страсть к игре и повадки игрока, прекрасный оратор, человек чванный, глубоко убежденный в собственном великом предназначении; а рядом освободившиеся рабы с еще не зажившими ссадинами от кнута и следами от цепей на коже, и лейтенант Джонс, ныне служащий таможни и уже тогда человек авторитетный, заметная сила в этой странной сшибке мнений, честолюбий, страхов, злопамятств, расчета, великодушия и надежд, что составляло суть тогдашнего момента.

Я сносила превратности и удары жизни со всем мужеством, на какое была способна. Я понимала, что время трудное — военная разруха и мясорубка дней, перемоловшая великие надежды, и что время трудное, в частности, и для деятельности Бюро — единственной организации, которая, как считал, и думаю, справедливо считал, Тобайес, пыталась поправить положение и дать осуществиться хоть в некоторой части кое-чему из былых надежд. Но всё портили никудышное управление и коррупция, бессилие или политиканство полицейских властей, и — то дамбы рушатся и хорошая пахотная земля зарастает лесом, то урожай гниет на корню, а чужаки захватывают и разбазаривают землю, и за всем этим фигура мятежного плантатора, так внутренне и не смирившегося с переменами, говорит он об этом или молчит, оголодавшего и озлобленного, ждущего своего часа — принятия законов против бродяг и изменения в рабочем законодательстве, возврата к ужасам плетки и насилия. Но дело даже не в этом, само его присутствие, эта занесенная над всем рука, эта гордость и этот своеобразный юмор, странная жестокость и внезапные приступы великодушия, и странная и вместе с тем неожиданная покорность судьбе — все это в целом определяло здешний причудливый уклад и весь строй здешней жизни.

«Маса, конечно, не сахар, но мы с ним ладим» — привел мне как-то Тобайес слова одного из батраков. Высказывание это вывело его из себя.

— Ну что ты будешь делать! Как заставить их почувствовать себя свободными людьми, если свобода — это ответственность, а старый хозяин зовет тебя обратно в мир безответственности. Даже если мир этот непредставим без плетки и каторжного труда по десять часов в день под палящим луизианским солнцем. Но почему бы им не испытывать этого искушения, если я и сам, признаюсь, поддавался ему среди ужасов войны, поддавался желанию быть лишь частицей, винтиком машины, песчинкой во всеобщем обвале, камушком в лавине, мелькнуть в темноте и ни о чем не думать?

Внезапно я ощутила негодующий пафос этих слов, увидела, как напряженно вытянулась его шея, когда он повернулся ко мне на стуле, как вздулись вены на шее над воротничком, увидела мучительно расширенную синеву его взгляда, устремленного на меня — не мимо, а прямо на меня. И тут же мысль: Как же он одинок и как всегда был одинок, если хотел забыться в этой темной душной ошеломляющей глубине, в этом промельке пространства вокруг, лишь бы почувствовать себя частью чего-то. О, что за невыносимое одиночество!

Одиночество это, накатившись, захлестнуло меня, и чувство мое к нему преобразилось. Я вскричала:

— О милый, милый, ты не одинок! Не надо так! Я с тобой!

И бросившись к его стулу, я обхватила руками его голову.

Если б остановить это мгновение! Но Тобайес поднял голову.

Раздосадованная, я готова была винить что угодно в том, что Тобайес поднял голову. Однако это несправедливо. Даже в самом глубоком смятении своем все мы испытываем моменты прозрения, когда начинаем вдруг различать контуры некой прекрасной, но не осуществленной перспективы. Хотя правда и то, что наполнить жизнь такими моментами невозможно, немыслимо, и надо не наблюдать эту перспективу, а самим стремиться осуществить ее.

Так или иначе, Тобайес поднял голову, и в эту секунду я почувствовала почему-то, что отринута в пренебрежении.

— Но думать-то необходимо, иначе зачем было все это кровопролитие, — сказал Тобайес с каким-то негодованием, словно прошедшая секунда, когда голова его покоилась в моих объятиях, являлась уступкой слабости.

Я убрала руки. А он даже не заметил.

— Я сейчас же напишу сенатору Самнеру, — услышала я голос Тобайеса, — чтобы сказать ему, что проблема черных неотделима от проблем белых. Я не считаю, что войска сейчас можно отсюда отозвать. Однако оккупация должна приобрести воспитательное значение, как для негров, так и для белых, научить их жить вместе, научить справедливости. О, это будет нелегкий процесс, однако…

Он замолчал, задумавшись, вертя в руках перо.

— Да, дорогой, я тебя слушаю, — сказала я.

Но сенатор Самнер Тобайеса не слушал. Как не слушал и президент Джонсон. И конгрессмен Тадеус Стивенс. И отец Тобайеса. И плантаторы Террибоуна и Фелицианы. И доктор Дости.

Я говорила, что слушаю. Однако и это было неправдой.

Ведь мы — это всего лишь мы, не больше и не меньше.

Так прошла послевоенная осень и наступила зима. Тобайес все глубже уходил в работу, не оставляя надежды, все еще брезжившей впереди, несмотря на приступы отчаяния, негодования и даже ярости, когда возобладали принципы мирного урегулирования по жесткой схеме Конгресса, в то время как более гуманные идеи мистера Линкольна были отвергнуты. К нам в дом приходили люди, и я слушала голоса и споры, но жила я словно в приглушенном мире, и голоса доносились до меня негромко, издалека, и я напрягала слух, чтобы уловить смысл. И иногда, даже в минуты близости с Тобайесом, когда руки его нежно касались меня и он прижимал меня к груди, все казалось таким же приглушенным, далеким.

Но все же мы сохраняли тогда огромную нежность друг к другу и оба проявляли странную тайную заботливость, словно доброта была необходимой уступкой слабости другого, ибо этот другой выздоравливал после тяжелой болезни или же приходил в себя после тяжелого несчастья.

Да, я пребывала тогда в приглушенном мире, мире, застывшем в ожидании. Раз или два в присутствии Сета, мисс Айдел и лейтенанта Джонса я переводила взгляд с одного лица на другое, и меня охватывало невыносимое смущение — я словно ждала чего-то. Каждое из этих лиц тогда выражало некую определяющую черту, и черта эта придавала лицу характерность почти аллегорическую, как на портрете, когда художник сумел в какой-то миг подглядеть в своей модели нечто главное, сокровенное и навеки запечатлеть это на полотне. Холодная сосредоточенность Сета — голова закинута вверх, взгляд устремлен куда-то мимо, в глазах безлюдная снежная пустыня; улыбка мисс Айдел, гордо поднятая голова, открывающая безукоризненную белизну шеи, жест белой руки обещает мягкую участливость, но в этой мягкости — дразнящие острия ногтей; голова лейтенанта Джонса в плотной шапке курчавых волос, и лицо и голова — круглые, как шар, ничего лишнего в чертах — воля и в то же время сдержанность, все подчинено главному, не обнаруживает деталей помимо общего абриса — уши прижаты к черепу, нос энергичный, но тоже не слишком заметный, глаза с очень яркими белками насторожены, словно все время следят за тобой из зарослей, из дверной щели, укрывшись за скульптурной сдержанностью этих законченных, экономных черт, за вороненой сталью гладкого черного лица.

Глядя на них, я не думала о прошлом, о том, когда, в какой момент этого прошлого явились они в мою жизнь; я говорила себе, нет не говорила, но чувствовала: они здесь.

Горло перехватывало опасливое ожидание.

Чего ждала я, что хотела узнать? Свою жизнь, себя. Как будто жизнь имеет строго предначертанную форму и заключена не столько во Время, сколько в Пространство, и рисунок выполнен, закончен, а тебе остается только ждать, когда тебе его покажут, и законченная форма, существующая в Пространстве, станет событием во Времени.

А горло перехватывает, потому что рисунок этот неразличим во мраке и ты видишь только смутные контуры — покажется что-то и тут же скроется.

Ты увидишь все лишь в конце, но и сейчас в глубине души знаешь, что рисунок этот существует, существует вне Времени, но что он будет, будет перенесен и во Время, поэтому и сидишь ты затаив дыхание в этом шуме и пестроте веселой компании, и горло перехватывает, когда глядишь ты в это лицо, силясь разгадать его значение — наверное, что-то в тебе все-таки ждет этого перста или рокового поцелуя Судьбы.

Вот так я и сидела, в задумчивости глядя в это лицо. Или, может быть, искала случая поговорить с ним, искала слова, которые заставят его приоткрыть смысл его появления и роль в моей жизни. Нет, никаких определенных действий я не предпринимала — ведь все это происходило внутри и было инстинктивным, как дыхание.

И так же инстинктивно я однажды сказала Сету:

— Когда же, Сет, приедут ваша жена и детишки?

Сказала, уперев в него пристальный взгляд, взгляд выжидательный, хоть и непонятно, чего я ждала, втайне наслаждаясь его смятением, прежде чем прозвучал ответ:

— Сейчас она не может приехать. Она у своей матери на ферме. Мать вдова и к тому же нездорова.

А в другой раз я сказала, также внимательно глядя на него:

— Сет, мисс Айдел, то есть миссис Мортон, находит вас очаровательным.

Он обратил ко мне страдальческое лицо, и это было, как будто я подглядываю в щель ставни, а страдание, которое я подглядела, словно отделилось от него, обретя независимое существование, и сейчас медленно вращалось и корчилось, как на вертеле, но не над углями костра, а в его мозгу — раскаленное, в белой ледяной пустыне его сознания. Мне надо было назвать его по имени. Ханна — так ведь звалась эта громоздкая и прыщавая бледность, с медлительной понуростью неотвратимо и бесконечно вращавшаяся в этой ледяной тьме? Нет, вовсе не Ханна, не прыщавая бледность, а белизна — нежная и пронзительная: мисс Айдел, дрожащая от мучительного нетерпения, и я, вдруг испытавшая восторг справедливого отмщения.

А Сет в это время говорил:

— За что вы так ненавидите ее?

— Что? — вырвалось у меня, ошеломленной его внезапной прозорливостью, и восторг тут же прошел, а вместо него я ощутила, как внутренности, теперь уже мои, пронзает острый вертел страдания, как он вращается, вечно, безостановочно в ледяной тьме.

— Почему вы считаете, что я ее ненавижу? — спросила я.

— Вы ее ненавидите, — сказал он, глядя мне прямо в глаза, — из-за того, что она убила вашего отца.

— Да что вы знаете обо всем этом! — воскликнула я, не очень четко зная, что именно подразумеваю под «всем этим».

— Знаю, что она была миссис Мюллер из Цинциннати. И газету помню — ваш отец и ее осужденный муж. Я сразу же догадался, кто она такая.

— Ну ладно, ладно, — примиряюще сказала я.

— Не надо ее ненавидеть, — сказал Сет. — Знаете, она очень раскаивается. Она уже не та женщина, какой вы ее считаете. Или какой я ее считал. Суетной, легкомысленной. Нет. Я молился с ней и видел в ее глазах слезы раскаяния.

— О, так вы говорили с ней, беседовали наедине… — прервала его я, и тут же перед глазами возникла ясная картина: их головы, склонившиеся друг к другу, и, безоружная, я ощутила их заговор против меня.

Потом я посмотрела туда, где на другом конце комнаты находилась мисс Айдел — она смеялась серебристым смехом, мелодично, звонко и безмятежно.

— Ну и легко же вас обвести вокруг пальца, — сказала я. — Просто эта женщина разнюхала, что вы что-то знаете, и ей необходимо было вас утихомирить. Отсюда и совместные молитвы.

— Если вы ее так ненавидите, — сказал он, — зачем вы постоянно видитесь с ней?

И с этими словами он отвернулся.

Она знала мою тайну, и я боялась, что стоит мне повернуться к ней спиной — и безопасность моя под угрозой. И понимая это, я ненавидела себя, ненавистью сухой и затхлой.

Да, в этот период ожидания я могла лишь ненароком, случайно нащупать контуры моей жизни — форму, маячившую во мраке Времени, или дождаться подсказки — найти лицо, которое раскрыло бы мне ее смысл и значение. Так и случилось, когда я в неожиданном порыве заговорила с лейтенантом Джонсом.

Это было ранним вечером в луизианском сумраке — весной, теперь уже шестьдесят шестого года. Группа гостей в саду потянулась к дому, не прерывая беседы о предстоящих выборах в городской магистрат.

— Без сомнения, это должны быть конфедераты, — заявил судья Даррел, за два года до этого возглавлявший собрание, где принималась конституция.

И Тобайес сказал:

— Вы стоите за уничтожение истории.

— Единственная надежда, — продолжал судья, — это то, что лоялисты не примут участия в выборах.

— Но мы могли бы и голосовать, — спокойно заметил лейтенант Джонс, и глаза всех присутствующих обратились к нему. Он стоял неподвижно, спокойная, не очень четкая фигура настороженно застыла.

— Мы могли бы и голосовать, — повторил лейтенант Джонс и, внезапно повернувшись, бесшумно отступил в тень, слился с призрачными силуэтами деревьев, растущих за пределами мощенной белым ракушечником площадки среди черных, источающих по-вечернему густой тяжелый аромат огромных камелий, мимоз и миртов.

Кто-то заговорил, и вся группа занялась им, оставив лейтенанта Джонса в стороне.

Нет, не все оставили его — я наблюдала за ним, и этот его внезапный уход, это отстранение, в котором не было вызова, но и не было смирения, отступление в полноту самодостаточности заставило меня сделать два шага по ракушечнику по направлению к нему. Гости тянулись к дому.

Лейтенант Джонс безмолвно смотрел на меня.

Потом, повинуясь внезапному и удивившему меня саму порыву, я сказала то, что сказала. А именно:

— Почему, когда ты впервые явился в этот дом, ты сделал вид, что незнаком со мной?

Он стоял в штатской одежде, и простой темный его сюртук сливался с темной листвой, расплывчатыми пятнами белели цветы над его головой, а он глядел на меня сверху вниз внимательным, изучающим взглядом, и я подумала, что он не расслышал моего вопроса — таким чужим, даже враждебно-чужим показалось мне вдруг его лицо, словно общее наше прошлое и тот невыплаченный долг из этого прошлого мне лишь пригрезились.

Потом он сказал:

— Все переменилось.

— О чем ты?

— Теперь вы миссис Сиерс, — и дернул плечами, еле заметным движением, намеком на движение: плечи его шевельнулись под дешевым сукном сюртука.

— Если ты имеешь в виду… — начала я, не очень ясно представляя себе, что собираюсь сказать, но позади затрещал ракушечник под чьими-то шагами, я оглянулась и увидела идущего ко мне Тобайеса. Он улыбался, и протянутая рука его уже касалась моего плеча.

— Милый, — сказала я, — милый… И ощутила огромное облегчение.

Тело мое под тонкой материей чувствовало ласковое поглаживание, чувствовало, как украдкой пальцы Тобайеса сжали мне плечо; он попросил меня поторопиться, сказал, что гости ждут.

Я заспешила домой.

И весь вечер я старательно избегала глядеть в глаза лейтенанту Джонсу, бывшему некогда Рору.

Но глаза эти не оставляли меня, и две недели спустя он пришел к нам по каким-то делам Бюро. Не успели мы еще приняться за кофе, как к Тобайесу прибыл посетитель. Отложить свидание было невозможно, так как человек этот проскакал полдня, чтобы поговорить с Тобайесом. Тот увел гостя в кабинет, и мы с лейтенантом Джонсом остались одни — сидели, молча прихлебывали кофе, чувствуя густую плотность и вес весенней ночи за окнами, слушая неумолчное жужжание насекомых, там и сям маленькими стрелами пронзавших темноту сада, вдыхая одуряющий сладковатый запах жирных цветочных лепестков и тьмы, сочащейся через щели жалюзи в освещенную свечами комнату.

— Ты помнишь наш последний разговор? — наконец спросила я. Мне было нелегко задать этот вопрос.

Он повернулся ко мне, и я вновь увидела шапку его волос на скуповатом черепе, плотно прилегающие к голове уши.

— Не просто последний, единственный разговор, — заметил он холодно.

— Почему?

— Потому что до этого мы никогда не говорили, — равнодушным тоном сказал он.

— Но я знаю тебя так давно и… — начала я. Нет, так я отклонюсь от того, что собиралась сказать. — Пусть будет так, — сказала я. — Я хочу вернуться к тому, о чем мы говорили, когда нас прервали.

— Да, — сказал он. — Когда майор Сиерс нас прервал.

— Верно, — сказала я и тут же вспомнила, как шел Тобайес, с улыбкой протягивая ко мне руку.

— Есть один секрет, — сказал он.

На этот раз Тобайес не появился, и я сказала лейтенанту Джонсу:

— Не знаю, о каком секрете ты говоришь, но уверяю тебя, если ты думаешь, что я скрываю что-то и что я… Я хочу сказать, что в таком случае ты ошибаешься, — твердо заключила я.

Он поставил кофейную чашечку четко, негромко стукнув ею о блюдце.

— Однако, — заметил он, — ты не призналась в том, что знакома со мной. — И после секундной паузы: — Может быть, ты сказала это потом?

— Вообще-то… — начала я, — …вообще-то я ему не сказала. Не с умыслом, конечно, просто, понимаешь, так уж получилось. Строго говоря, муж мой знает о моем происхождении. Но кое-что… кое-какие мелочи мы с ним не обсуждали. Просто потому, что это неприятно вспоминать… связано с тяжелыми переживаниями.

Потупившись, я глядела на чашечку, которую вертела в руках, пытаясь сформулировать мысль.

— Иными словами, — произнес он своим низким хрипловатым голосом, — иными словами, ты не желаешь считаться чернокожей?

Кровь прихлынула к моим щекам, и чашечка в моих руках дрогнула, еле заметно заколебалась.

— О нет, нет, — выдавила я.

— Значит, майор Сиерс не желает иметь чернокожую жену?

Я поставила чашечку на стол.

— Послушай, — сказала я, чувствуя, что, будь у меня в руках оружие, я сейчас убила бы его, — послушай, это несправедливо. Ты ведь знаешь моего мужа. Знаешь его характер, знаешь, что́ он за человек, знаешь его благородный идеализм и как мало заботит его мнение окружающих. Ты знаешь, как он…

Он пожал плечами, и меня захлестнула ненависть.

— По-моему, для себя он делает максимум, — сказал он.

— Ты это говоришь о своем друге? О человеке, который так восхищается тобой?

— Никому не дано стать иным, чем создал его Господь, — заметил он.

— Ладно, оставим его в покое. Что же касается меня…

— Я не виню тех, кто не желает быть чернокожим, — сказал он. — Думаешь, мне было очень приятно, когда меня поймали, бросили в тюрьму и стали сечь сыромятными ремнями? Удовольствие маленькое!

Он внезапно поднялся из-за стола.

— О, вот за что ты меня ненавидишь! — воскликнула я.

— Ненавижу? — переспросил он, глядя на меня сверху вниз, переспросил так, словно само звучание этого слова должно было подсказать ответ.

— Да, — сказала я, — ненавидишь меня. Ведь это же из-за меня, из-за того, что ты захотел мне помочь, тебе пришлось уйти, вытерпеть порку.

— Я вовсе не ненавижу тебя за это, — произнес он. — Наоборот, я должен быть тебе благодарен.

— Благодарен?

— Освободил меня не мистер Линкольн, — сказал он. — Освободила меня ты.

— Я?

— Да, ты, — подтвердил он. — Ты и Чарльз. И тот тип с сыромятными ремнями. О, если б не история с тобой, я, может быть, до сих пор жил там и пресмыкался перед старым Бондом. Еще бы — ведь я был к’ла! К’ла! И он выбросил вперед правую руку в жесте отвращения.

— Но ведь он был добрым! — невольно воскликнула я.

— Добрым, — согласился он. — И это самое страшное. Страшнее сыромятных ремней. Старик Бонд был добр — вот за что я его особенно ненавидел!

Он придвинулся ко мне, не спуская с меня внимательных глаз.

— Слушай, — сказал он тихо и хрипло, — скажи мне правду, разве ты не ненавидишь его за то, что он был к тебе добр?

— Нет, — сказала я, — нет, — в отчаянном прозрении ощутив вдруг всем существом, что если б рядом находился Бонд, он защитил бы меня и я была бы в полной безопасности.

Но тут в комнату вошел вовсе не Хэмиш Бонд. Наконец-то возвратился Тобайес — озабоченный, нахмуренный, с какими-то бумагами в руках.

— Дело серьезнее, чем я думал, — начал он.

Но я прервала его:

— О, ты должен послушать то, что рассказывал мне лейтенант Джонс!

— О чем же он рассказывал? — вежливо осведомился Тобайес.

— Это ужасно! — воскликнула я. — Как он был рабом! Как его пороли! Его привязали к столбу и пороли сыромятными ремнями. Прямо по голой спине! — Я повернулась к лейтенанту Джонсу. — Ведь так, правда? — спросила я. — По голой спине?

— Да, — сказал он, и мне показалось, что на губах его мелькнула хмурая улыбка.

— Удары сыпались один за другим, — сказала я, — сильные, до крови. И скоро вся спина была в крови.

Тобайес положил мне руку на плечо.

— Да, дорогая, — негромко сказал он, — это совершенно ужасно, и я уверен, что лейтенанту Джонсу неприятно сейчас это вспоминать.

— И шрамы, — сказала я. — Удары эти оставили страшные шрамы.

Я мысленно увидела эти шрамы — уже зажившие раны, оставившие после себя рубцы — выпуклые, грубые, как пеньковая веревка, как дубовая кора, черные рубцы с сероватой коркой, бугрящиеся на коже, симметрично переплетающиеся на голой черной спине. Казалось, я кончиками пальцев чувствую их шершавость.

— Грубая, как кора дуба… О, какой же это был ужас!

Пальцы Тобайеса весьма чувствительно сжали мне плечо.

— Дорогая, — сказал он, — я настоятельно напоминаю тебе, что абсолютно уверен в том, что лейтенанту не хочется больше об этом говорить. Кроме того, у нас всех сейчас другие заботы. Этот человек, что прискакал сюда… — Он осекся и похлопал меня по плечу. — А вообще, — сказал он и улыбнулся мне, — лучше всего нам выпить еще кофе. Здешнего, прекрасного, удивительного, вреднейшего для здоровья луизианского кофе.

И я пошла варить кофе, потому что служанка к тому времени уже ушла. Очень спокойно я занялась кофе, принесла его в гостиную — горячий, как огонь. Они пили его, и я пыталась, но не могла сделать ни глотка.

В спальню Тобайес пришел, когда уже было очень поздно. Измученная, я спала и проснулась лишь когда он, отдернув москитную сетку, лег рядом со мной. Я заворочалась, и он легонько притянул меня к себе, а я, лежа к нему спиной, уютно прикорнула, прижалась, вдавившись в него и положив голову на его правую руку. Мы часто спали в такой позе, когда его правая рука покоилась у меня под головой, а левой он обнимал меня. Я была настолько меньше его, что длинное тело его словно складывалось, и я оказывалась внутри, наслаждаясь ощущением безопасности.

Снаружи был лунный свет. Отдельные лучи пробивались сквозь жалюзи. В саду пел пересмешник. Я знала, что при луне он может петь часами. Мне хотелось, чтоб он замолчал.

— Тобайес, — сказала я.

— Да, дорогая.

— Я люблю тебя, милый, — сказала я.

— И я люблю тебя, дорогая.

— Давай уедем отсюда, — сказала я. — И поскорее. Поедем в Массачусетс. Или еще куда-нибудь. — И перед моими глазами забрезжила, заискрилась картина: ряды голых деревьев на улице, вечер, посверкивает снег, и я иду по улице, а рядом со мной Тобайес.

— У меня здесь работа, — донеслось до меня.

— Но работать здесь так трудно, — сказала я.

— Однако необходимо, — заметил он.

— Безнадежное это дело, — сказала я.

— Я не теряю надежды, — сказал он.

— Вот, например, лейтенант Джонс, — сказала я. — Думаю, даже он не испытывает благодарности!

— А почему он должен испытывать благодарность? У него вся спина в шрамах, можно и озлобиться.

Я представила себе эту спину в ужасных шрамах.

— Что же касается благодарности, — сказал Тобайес, — то работаешь не ради нее. Работаешь, чтобы жить в мире с самим собой.

В мире с самим собой… Как ни странно, но слова эти проливали в мою душу свет и залечивали раны. Мне они виделись какой-то волшебной мазью, целительным бальзамом, врачующим корявые рубцы и стигматы на черной спине. Стоило прибегнуть к этой мази — и рубцы исчезали как не бывало. Спина становилась гладкой, с безупречной кожей и лепными мускулами под ней.

И я словно очистилась душой, получив прощение.

Я сжала руку Тобайеса, обхватившую мои плечи.

— О милый, — прошептала я, — какой же ты хороший!

Это было истинной правдой — он был очень хорошим, и ночь, тоже очень хорошая — шла своим чередом, и вскоре луна исчезла и пересмешник замолк, но я уже не слышала этого, уснув, и весна катилась к лету, отцвели последние камелии и азалии, но еще стояли в полном цвету мирты и распускались бугенвилеи; с приходом лета с залива после полудня все чаще стали приплывать облака — серые, цвета грязной шерсти, тогда ясное небо затягивало черным дождем, а потом вновь, часам к трем, солнце начинало палить так, что от черепицы валил пар и мир вокруг день за днем, ночь за ночью, казалось, ждал, пока лето наберет силу, чтобы исчерпать себя; говорили о малярии, и мистер Монро, бывший мэр-конфедерат, вновь стал мэром, потому что президент Джонсон специальным указом простил его.

Президент Джонсон и все эти люди в Вашингтоне — Самнер, Стивенс и остальные — определяли судьбу Луизианы и с нею мою судьбу.

Что касалось Луизианы, президент мечтал о возвращении ей статуса штата в рамках конституции 1864 года и о принятии представителей Луизианы в Конгресс, однако Самнер и те, кого называли радикалами, стремились свести статус Луизианы к правам территории до тех пор, пока она не предоставит неграм возможность голосовать. Относительно мотивов этих разногласий шли всякого рода толки. Говорили, что Джонсон, оставаясь все-таки южанином, выступил за Союз только потому, что в бедном своем неграмотном детстве, проведенном в горном захолустье, он люто ненавидел равнинных аристократов. Но теперь поговаривали, что эти аристократы, не успев умыть рук после кровопролития, пролезли в Белый дом и подкупили президента нещадной лестью, а тот, хоть и ненавидел их, в ненависти своей всегда втайне восхищался ими, скорбя о невозможности сравняться с ними, вот потому-то он и готов был сейчас пойти на предательство по отношению к Союзу. Противники же утверждали, что единственное стремление радикалов — это власть, это введение тарифов, это твердая валюта и выплата национального долга.

— Но спасение их душ — не моя забота, — говорил Тобайес. — Я забочусь лишь о своей душе и к радикалам присоединился по собственным причинам.

— Ну а я, — говорил лейтенант Джонс, пристально глядя на Тобайеса, — примкнул к радикалам по одной-единственной причине, и причина эта в том, что никем иным быть я не могу. С моим-то лицом… И он тыкал себе в щеку жестким пальцем.

Но каковы бы ни были мотивы этого, в июне Конгресс утвердил Четырнадцатую поправку к Конституции, согласно которой негры получили гражданство.

— Ну да, граждане без права голоса, — сказал лейтенант Джонс.

— Да, — горько отозвался Тобайес, — и знаешь почему это не вошло в поправку? Потому что стоит это обозначить, и половина штатов откажется ратифицировать поправку.

Поправка не давала неграм права голоса, но было ясно, что право это в мятежных штатах им будет предоставлено; нератификация поправки, лишение негров избирательного права автоматически означали бы отказ от представительства в Конгрессе. Счастливая судьба Теннесси в данном случае была весьма показательна. Теннесси незамедлительно ратифицировал поправку, и незамедлительно, уже в июле, представители штата заседали в Вашингтоне.

Но Луизиана — это дело другое. Сессии Законодательного собрания не было, внеочередной сессии не созвали. Демократы не желали созыва этой сессии, еще надеясь на победу президента Джонсона, на поддержку Запада, на провал Четырнадцатой поправки, которая так и не будет ратифицирована. В свою очередь, радикалы, во всяком случае большинство их, тоже не желали созывать внеочередную сессию, опасаясь, что ратификация подведет законодательную базу под существующее положение вещей.

Нет, они лелеяли куда более смелый план — свергнуть действующее правительство, сместить всех чиновников и перетряхнуть всю систему.

Они мечтали создать новую конституцию, дать черному населению все права и обеспечить это, лишив доступа в органы власти бывших конфедератов, если не всех, то самых видных. Но как заставить Собрание сделать это, если по существующему избирательному праву, установленному Конституцией 1864 года, в Конгрессе будет представлено демократическое большинство.

Возможен был, конечно, простой и блестящий выход из положения — реанимировать юнионистское собрание 1864 года и переписать конституцию заново. Тогда был бы наведен порядок, и по причинам самым разнообразным все они сообща — добрые и злые, благородные и не очень — смогли бы, используя машину голосования, завершить то, что не удалось, судя по всему, сделать с помощью пуль и штыков.

Но вставал вопрос законности. Ведь даже председатель старого Собрания судья Даррел сомневался в законности подобной меры.

— Неужели вы боитесь, судья? — вкрадчиво спрашивал его доктор Дости, наклоняясь в кружок света от лампы, освещавшей безумные его глаза. Лампа стояла на столе в центре моей гостиной.

— Не за себя, — ответил судья. — Я боюсь того, что может произойти.

— Ах! — воскликнул доктор Дости, еще ниже наклоняясь в кружок света.

Да, судья Даррел сделал все что мог. Он телеграфировал в Конгресс радикалам — самому Тадеусу Стивенсу, но прошло много дней, а ответом было лишь молчание. Он встретился с генералом Шериданом, командующим округом, однако Шеридан отказался поддержать Собрание как акцию противозаконную.

Но доктор Дости воскликнул «ах!» и поднялся с места.

— Война не кончена. — сказал он, — но мы в вас не нуждаемся, судья. И в вас с вашим Бюро, Сиерс. Да и в генерале Шеридане тоже. Мы справимся сами.

— Да, — отозвался лейтенант Джонс, — мы справимся сами. — Он глядел мимо всех, устремив взгляд на лампу.

— И будь что будет, — сказал доктор Дости, решительно взмахнув рукой.

Будь что будет, — сказал он, и чувствовал ли он уже, как вонзается в его внутренности острый и гладкий клинок, ощущал ли, как немеет позвоночник от удара пули? Видел ли мысленно, нет, не нас, на кого он махнул сейчас рукой, а других — тысячи лиц, которые вскоре должны были предстать перед ним, черных, лоснящихся от пота, освещаемых пламенем, обращенных к нему, в то время как кровь кипит в его жилах, и он бросает в эти лица: Будь что будет, пусть прольется кровь?

А может быть, не было тогда в этой комнате ничего — лишь свет от лампы и суровый лик справедливости?

В тот же вечер лейтенант Джонс остановил меня в коридоре возле двери в гостиную.

— Ради любопытства, миссис Сиерс, — сказал он, — хотелось бы знать, вы за или против Законодательного собрания?

— Я согласна с мужем, — ответила я.

— Это значит, что вы против Собрания?

— Это значит, — твердо сказала я, — что я согласна с Тобайесом, то есть что избирательное право неграм должно быть предоставлено, но…

— Но что? — прервал он меня.

— Но никакого coup d’état[38] происходить не должно. Справедливость должна быть установлена законным путем, должна…

Слова замерли на моих устах под его тяжелым, насмешливым взглядом.

— Забавно слышать такие рассуждения, — сказал он, — от маленькой негритоски, подстилки старика Бонда.

И когда я изумленно отпрянула, он, наклонившись ко мне, сказал:

— Тогда ты и поняла, видимо, что такое справедливость белых. И она пришлась тебе по вкусу, да?

— Ну и мерзавец же ты! — воскликнула я.

— Совершенно верно, мэм, — сказал он, пародируя раболепие черного слуги, — я мерзавец.

— Я велю мужу не пускать тебя в дом, — сказала я.

Лейтенант Джонс церемонно поклонился.

— Как будет угодно, мадам, — сказал он.

Ночью, лежа без сна в душной раскаленной тьме, глядя на спящего рядом Тобайеса, я спрашивала себя, есть ли на свете иная справедливость, кроме справедливости белых.

Голова моя металась на липкой подушке. О, на чьей же я стороне? — мучилась я, вглядываясь во тьму, залегшую за белой москитной сеткой.

И вдруг передо мной предстала давняя картина — взметнувшиеся вверх языки пламени, жестокая резня, и летучие мыши из джунглей кружатся и пищат в столбе света.

Я позвала Тобайеса. Повернувшись, я стиснула его плечо и стала трясти его, чтобы разбудить.

Он спросил, что случилось, и я ответила: так, ничего, страшный сон приснился.

А лето продолжалось с разговорами о малярии, грозами с залива и жарой. Почему-то переносить жару мне в это лето было особенно трудно. Тобайес даже предложил мне одной поехать в Массачусетс, в загородный дом его отца. Там будут морская прохлада, прогулки на яхте, его друзья будут мне очень рады, а отец полюбит меня. Но одно лишь воспоминание о волевом, значительном лице старика на портрете, о морщинках возле глаз, остром, как сабля пирата, носе и решительно выдвинутой вперед челюсти наполняло сердце холодным ужасом или чем-то очень похожим на ужас. И быстро взглянув на Тобайеса, я с внезапной прозорливостью сочувствия даже задалась вопросом: уж не таится ли в Тобайесе нечто от его отца?

Нет, и подумать о том, чтобы уехать одной, я не могла. Даже несколько дней его отсутствия по инспекционным делам мне и то трудно было выносить. А иногда после его возвращения я чувствовала, что он все равно не со мной, видела, что лицо его напряжено, озабочено, а мысли сосредоточены на докладе, который он должен составить за один вечер — о злоупотреблениях в суде, нерегулярной отчетности или трупе свободного негра, найденном где-нибудь в дельте с засевшей в голове пулей.

В июне Тобайес надолго уехал с инспекцией. Жара стала совсем уж нестерпимой.

Но мисс Айдел, пришедшая ко мне с визитом, казалась неподвластной жаре. Она сидела в дорогом синем, безупречно отглаженном платье с кипенно-белыми шуршащими кружевами на груди, устремив на меня безмятежно-голубой взгляд, прохладный, как дальняя даль; лед в стакане ледяного лимонада, который она держала в руке, тихонько побрякивал, а она сидела, возвышаясь над временем, превратностями погоды, судьбой и человеческим разумением.

Сет нездоров, сказала она, и я поняла, что уже несколько недель они не виделись. Он слишком много работает, сказала она.

— Вот Морган, например, — сказала она, — тоже много работает, но умеет и расслабиться.

Да уж, Морган Мортон, называвшийся теперь не полковник, а просто мистер, потому что армию он оставил, увлекшись бизнесом, расслабиться умел. Так и вижу его в моей маленькой гостиной со стаканом в руке. Или мчащимся в коляске с прекрасной, масть в масть подобранной гнедой парой — лошади цокают копытами по мостовой, идя безукоризненно четкой иноходью, красные спицы колес так и мелькают, в руках, затянутых в лайку, вожжи и хлыст с серебряной рукоятью, в петлице сюртука в еле заметную клеточку — розовый бутон, на голове черный цилиндр.

Да, Сет переутомился, говорила она, он так беспокоится об этом Законодательном собрании. Ну а Морган, конечно, очень рад, что Тобайес занял более умеренную позицию. Зачем будоражить людей? Моргану так приятно, что Тобайес согласился с ним.

Я подумала, как это одобрение огорчило бы Тобайеса, изо всех сил барахтавшегося, чтобы не увязнуть в этой серой зловонной трясине, когда все вокруг тянут тебя на дно.

И еще я вспомнила жесткий черный палец лейтенанта Джонса, упертый в черноту его щеки: причина в том, что никем иным бытья помогу. С моим-то лицом.

Неожиданно она стала натягивать перчатки. Ну, ей пора, сказала она. И пригласила меня назавтра на обед. Приходи, сказала она, так хочется развлечь бедненькую соломенную вдовушку.

— Бедняжка Мэнти, — сказала она, мимоходом чмокнув меня в лоб и погладив, как гладят ребенка, — бедняжка Мэнти, еще две ночи одна, без мужчины, ужас какой…

Я подняла на нее глаза и чуть не отпрянула от возмущения, понимая, как недостает мне выдержки, и злясь на себя за это, злясь на ее снисходительный тон. Но возмутила меня не только неуместность подобного замечания, для нее удивительная, потому что мисс Айдел в разговорах всегда избегала скользких тем и всего, что можно было бы счесть не совсем корректным, проявляя в этом даже некоторый пуризм, словно, не будь этой сдержанности, самый изгиб бедер, плавные линии талии, щедрая пышность ее груди могли быть неверно истолкованы.

Нет, возмутило меня выражение, подсмотренное мной сейчас на ее лице или мною домысленное, эта хищная плотоядность щек, разгоревшихся еле заметно от тока крови, нижняя губа, чуть припухлая, вялая, веки полуприкрыты, но не скрывают лазурной голубизны глаз, туманно посверкивающей из-под невинной чистоты век.

Выражение это было мимолетным и исчезло быстрее, чем тень от птичьего крыла, но оно задело меня, как тень той надвигающейся ночи, из недр которой, из глубины пресыщения она жестоко дразнила мое одиночество, и я мгновенно представила себе эту ночь: ее голова покоится на плече мужчины, а светлые волосы свешиваются, спутываясь с волосами Моргана Мортона, светлой бородой Германа Мюллера, волосами Сета и — нет, это невозможно! — с волосами моего отца. И в темной глубине сознания утвердилась картина: ее победно вскинутая голова, а рядом мой отец.

И я содрогнулась в капкане ненависти, которую не умела передать.

Тобайес вернулся, и все стало так, как я мечтала: он был ласков со мной, и на время мир преобразился. Но это был все тот же мир — бахвальство и дурашливость посетителей баров, облака табачного дыма и зловоние виски в душных комнатах, где, собравшись в кружок, мужчины загадочно шушукались о чем-то или предавались радужным мечтаниям; все тот же мир — по вечерам смеющиеся негры на улицах идут посередине мостовой, и плевать они хотели на всех и вся; и тот же мир — в кулуарах Вашингтона и в жестком хищном взгляде ветерана на углу, застывшего на жгучем полуденном солнцепеке в позе абсолютной праздности.

А между тем сессия Законодательного собрания, созванная в Институте механики, не имела даже и половины кворума. Многие не пришли — кто из страха, кто по убеждению или из хитрости, но не пришли. Однако и половина кворума избрала председателя — некоего Хоуэллса, человека весьма хитроумного, что он доказал составлением блистательной резолюции, объявлявшей созыв Законодательного собрания, задачей которого станет переписывание Конституции, а также — что и было наиболее блистательным — рассмотрение Четырнадцатой поправки. Указана была и дата созыва — 30 июля.

После чего судья Хоуэлл отправился в Вашингтон получить благословение Тадеуса Стивенса и прочих деятелей, что подтвердило бы общее мнение новоорлеанцев о том, что идея Законодательного собрания исходит из Вашингтона. И мы принялись ждать — город ждал возвращения судьи Хоуэлла.

Тобайес тоже отправился в очередную поездку, и я осталась одна.

На следующий день меня навестили мисс Айдел и Сет — очень тихий и желтолицый. Он мучается малярией, сказал он, подумывает даже отпроситься в отпуск.

— Бедняга Сет, — сказала я, — бедный старина Сет, вы обязательно должны взять отпуск.

Он смотрел на меня в безмолвной печали, и я видела, как кончиком языка он быстро смочил пересохшие губы. Губы его были совершенно серыми.

Потом Тобайес вернулся. Известий из Вашингтона все не было, ходили только слухи, самые дикие. Пришлют еще войска. Власти будут арестованы. Нет, не губернатор, конечно, — Уэллс для этого слишком хитер: всего год назад он выступал против избирательного права для черных, теперь же пошел заседать в Законодательном собрании. Но член Окружного суда судья Абель, например, в 1864 году входивший в Законодательное собрание, теперь отказался участвовать в нем, считая, что созыв Собрания угрожает общественному спокойствию. Говорили, что его станут судить за предательство.

Тобайесу пришло письмо: «Молчи или спасайся бегством». И вместо подписи — изображение кинжала с капающей с него кровью.

— За что? — спросила я. — Ты же против Собрания!

— Я янки, и я работаю в Бюро.

Судью Абеля арестовали по обвинению в предательстве.

— Дураки, — сказал Тобайес. — Вот дураки!

Судья Хоуэлл вернулся из Вашингтона.

— Он завтра обедает у нас, — объявил Тобайес. И добавил: — У меня тут появилась кое-какая мысль.

К обеду пришел судья Хоуэлл и с ним еще двое совершенно незнакомых мне людей. Еще были Сет, доктор Дости, доктор Хортон и лейтенант Джонс.

Перед тем как все сели за стол, стоявший рядом со мной лейтенант Джонс наклонился и доверительно спросил:

— Ну что, еще не сказала ему?

Я не сразу поняла, о чем он говорит.

— Ты пришел в дом, чтобы оскорблять меня? — возмущенно прошептала я в ответ.

— Я пришел по делу, — сказал он и отвернулся.

Тобайес изложил им свою мысль, последнюю его надежду. Мысль эта была проста. На первом заседании губернатор Уэллс настоял, чтобы в резолюции было указано, что осенью будут проведены довыборы новых членов вместо выбывших. Поэтому логично было бы отложить созыв Собрания и собраться уже в полном составе.

Ответом Тобайесу были безмолвие и холодные взгляды судьи Хоуэлла, Дости и других.

Но Тобайеса это не смутило. Чуть вздернув голову, он сказал:

— Что мы теряем, джентльмены? Приобретаем же многое. Во-первых, выборами снимается с нас обвинение в консерватизме и косности. А во-вторых, отсрочка позволит утихнуть страстям, и тогда опасность…

— Мистер Сиерс, — заметил один из незнакомцев, — мэр Монро хочет отдать распоряжение арестовать всех членов Законодательного собрания. Он привел к присяге тысячу ирландских пропойц и бывших мятежников, организовав из них войска особого назначения. Если мы уступим теперь…

— А генерал Бэрд? — вмешался второй незнакомец. — В чем смысл его отрядов, если они не в состоянии защитить нас?

— Вам известна позиция Бэрда, — сказал Тобайес. — Я виделся с ним и…

— Ах, так вы с ним, оказывается, виделись… — с нескрываемой иронией проговорил судья Хоуэлл.

— Да, — ровным голосом продолжал Тобайес, — и к вашему сведению, я пытался встретиться и с губернатором Уэллсом, но разыскать его мне не удалось.

— Прячется, пока не выяснится, чья возьмет, — заметил второй незнакомец.

— Но я виделся с его заместителем Фурье, — сказал Тобайес, — который телеграфировал президенту, доложив ему о противодействии военных созыву Законодательного собрания. А Бэрд телеграфировал Стэнтону, но пока ответа нет, и…

— Для чего нужен такой секретарь по обороне, который не в силах проявить власть? — удивился первый незнакомец.

— Что же касается самого Бэрда, то пока без его начальника Шеридана, который сейчас в Техасе…

И опять вмешался второй:

— А это еще зачем? Что у него за дела в Техасе?

— Пока в отсутствие начальства, — не повышая голоса продолжал Тобайес, — он не считает для себя возможным пойти на большее, нежели освобождение членов Собрания, арестованных Монро.

— Мне кажется, мистер Сиерс, — сказал судья Хоуэлл, — что вы напрасно занялись всей этой мышиной возней.

Внезапно голова Тобайеса — о, как красив он был в эту минуту! — вскинулась, ноздри затрепетали в порыве воодушевления, и он сказал:

— Я сделал то, судья, что подсказала мне совесть!

— Так это совесть подсказала вам написать в Вашингтон в надеже помешать нашим усилиям?

— Боже! — охнул кто-то.

А Тобайес сказал:

— Я считаю своим долгом сообщать в Бюро обо всем, что имеет отношение к судьбе освобожденных рабов.

— Я видел копию вашего сообщения на столе Тадеуса Стивенса.

— Не знал, что она там окажется, — отозвался Тобайес, — но надеюсь, вы ее прочли.

— Прочел, — сказал судья Хоуэлл.

— И надеюсь, вы видели, что я выразил там свою озабоченность насчет предоставления неграм полных избирательных прав и… — Тобайес внезапно осекся и окинул взглядом собравшихся за столом. Затем он сказал: — Мы все надеемся на лучшее, джентльмены, и поверьте мне, единственным моим желанием было мирное урегулирование и соблюдение законности…

— Это с мятежниками Монро вы желаете все мирно урегулировать? — осведомился доктор Дости.

Сделав шаг, Тобайес приблизился к лейтенанту Джонсу.

— До меня дошли слухи, — сказал он, — что вы объединили бывших ваших ополченцев…

— Моих беглых, да, — хмуро отозвался лейтенант Джонс, — тех, с которыми я скрывался в болотах.

— Умоляю вас, — сказал Тобайес, — не выводить вооруженных людей к зданию Института механики. Я уверен, что генерал Бэрд получит соответствующие инструкции, но заклинаю вас — используйте все ваше влияние и не допустите туда бывших рабов. В этом наша сила и наш оплот!

— Силой и оплотом нам будут десятки тысяч на улицах! — воскликнул доктор Дости.

Тобайес пропустил мимо ушей эти слова.

— Вы меня знаете, — сказал он лейтенанту. — Мы долго воевали плечом к плечу. Я знаю вашу храбрость и потому надеюсь, что и вы желаете мира.

И он протянул руку лейтенанту Джонсу. Лейтенант кинул взгляд на эту руку. Все молча наблюдали эту сцену.

Лейтенант пожал руку Тобайеса.

— Дурак, — прошептал доктор Дости.

Все слышали этот шепот.

И все вдруг стали пожимать друг другу руки. В конце концов сдался даже доктор Дости. Судья Хоуэлл объявил, что официально запросит помощи генерала Бэрда. Он заверяет всех, что Законодательное собрание, во всяком случае, агрессии проявлять не будет.

После этого все разошлись.

Не ушел лишь Сет. В последнюю секунду Тобайес незаметно сделал ему знак остаться.

Тобайес сказал, что просит его об одолжении. Сам он едет в Каролтон по делам Бюро и вернется лишь в воскресенье днем. Не возьмет ли Сет на себя миссию отправиться к генералу Бэрду с просьбой обеспечить охрану?

Сет колебался.

— О Сет, — сказал Тобайес, — я знаю твое отношение к Собранию. Но я хочу, чтобы ты понял: ты мой лучший друг, Сет, и я пытался сделать то, что считал нужным.

Сет уже собирался пожать протянутую ему руку Тобайеса, но внезапно содрогнулся, лицо его, и без того желтовато-бледное, побледнело, словно от испуга; он опустился в кресло. Тобайес подхватил его руку, чтобы поддержать. Я бросилась за сердечными каплями.

Когда я вернулась, Сет уже немного оправился, хотя дышал все еще тяжело и цвет лица у него был ужасный. Я хотела дать ему лекарство, но он отвел мою руку.

Он даже сделал попытку подняться. Однако Тобайес мягко остановил его.

— Тебе лучше на ночь остаться здесь, — сказал Тобайес.

Но Сет покачал головой и встал, несмотря на возражения Тобайеса.

— Я должен идти, — сказал он.

Назавтра была суббота, а в этот день я по обыкновению, если этому не было каких-либо особых препятствий, после полудня и до следующего утра отпускала всех слуг, кроме кухарки, которая готовила обед и оставалась в доме на ночь, если Тобайес был в отъезде. Поэтому, когда часа в три у двери прозвенел колокольчик, я сама пошла открывать.

— О, Сет! — воскликнула я. — Как вы себя чувствуете?

Он сказал, что ему гораздо лучше. И вправду — лицо его казалось другим. Несмотря на бледность, оно было спокойным и чистым, как у человека, недавно перенесшего кризис и теперь поправляющегося. Он ступил через порог, желая войти, и, не обращая на меня внимания, словно я была горничной, прошел мимо меня в холл.

— Погодите, — окликнула я его, — Тобайеса нет, а если вы насчет встречи с генералом Бэрдом…

— Тобайес в Каролтоне, — ответил он ровным голосом, не мне ответил, а в пустоту, в сумрак холла.

— Да, конечно… — начала было я, но он уже направился в гостиную.

Я поспешила за ним, однако он опередил меня и вошел, оставшись стоять посреди гостиной.

— Вы виделись с Бэрдом? — спросила я.

— Нет, — сказал он, — нет… — И досадливо дернул головой. Потом сказал: — Мне предоставили отпуск.

— О Сет, как замечательно! Теперь вы отдохнете, поправитесь…

— Я уезжаю завтра.

— Завтра! — воскликнула я. — Но тогда… тогда вы не увидитесь с Тобайесом…

— Я не хочу его видеть, — объявил он.

Я молчала, а он, подойдя к двери, прикрыл ее.

Потом, вернувшись, встал напротив меня.

— Вчера вечером, — сказал он, — вы это видели?

— Что я должна была видеть? — недоуменно спросила я.

— Я не мог взять его руку, — сказал он.

— Бедняга Сет, — сказала я, протягивая свою, чтобы дотронуться до рукава Сета. — Вы плохо себя чувствовали.

— Он назвал меня своим лучшим другом, — сказал Сет, не сводя с меня глаз.

— Так оно и есть, — сказала я.

— Так вот слушайте, — раздраженно заговорил он. — Это случилось, когда он так сказал.

— О чем вы?

— Я понял тогда, что не могу пожать ему руку, — сказал Сет, — и понял, что уже совершил это.

— Что совершил? — спросила я, завороженная блеском его глаз.

— Ибо совершенное в мыслях уже совершено, — сказал он назидательно, — и совершенное в мыслях можно с тем же успехом совершить и в действительности, тем самым явив скрытую свою порочность. Потому что в порочности кроется начало обновления и возрождения и…

Он замолчал и внезапно, как подстреленный, упал на колени.

Он ухватил меня за оборку на юбке и устремил на меня молящий взгляд.

— О, плюнь же мне в лицо! — воскликнул он и в ожидании закрыл глаза.

Он подождал, зажмурившись, а потом вдруг, открыв глаза, забормотал быстро, торопливо:

— Я объясню тебе! Когда-то я желал достичь небесного совершенства на нашей грешной земле, потому что Библия учит, что это возможно, и я звал тебя искать это совершенство вместе со мной, ибо только в этом путь к совершенной радости, совершенному блаженству. Но тогда мне было неведомо то, что ведомо сейчас, что только во грехе возможен поиск и чтобы начать его, надо явить грех, сокрытый в моем сердце и уже совершённый!

Теперь он тянул меня за юбку, как бы увлекая вниз, на пол, бормоча: «Сейчас… прямо сейчас… здесь… на этом месте!» Он шептал эти слова и тянул меня все настойчивее, сильнее, похлопывая другой рукой по тому месту на полу, куда я должна была опуститься. Так уговаривают ребенка сесть рядом, похлопывая там, где ему надлежит сесть.

И нелепый этот жест прогнал мое оцепенение.

— Вы нездоровы, Сет, — с полным самообладанием сказала я. — У вас жар. Оставьте в покое мою юбку, слышите? И немедленно отправляйтесь к доктору!

Он поднялся с пола — с трудом, как старик, все еще не выпуская из рук моей юбки, отчего она задралась, что было бы не совсем прилично, если бы не нижние юбки.

— Да пустите же меня наконец! — возмущенно воскликнула я.

— Всего разочек, не больше… — уныло сказал он, не выпуская юбки. — И я мог бы тогда освободиться. Чтобы начать мой поиск.

И совсем уж уныло, рассеянно, как бы говоря это самому себе:

— Я не хотел принуждать вас.

Я отпрянула, отчего материя натянулась.

Он покачал головой:

— Нет, только не таким образом. Ведь я знаю кое-что, и это могло бы вас заставить. Я мог бы рассказать Тобайесу…

— Рассказать Тобайесу? Что рассказать?

Он смотрел на меня пристально, исподлобья.

— То, что вы ему не рассказали. Кто вы такая.

В первую секунду я даже не поняла, о чем он говорит. Поняв же, расхохоталась.

— Вы смеетесь, — тупо констатировал он.

— Ой, Сет, — проговорила я, — наверное, нехорошо смеяться, особенно зная, что вы нездоровы, но все это так дико… Вы же сами ему рассказали!

— Что рассказал? — удивился он.

— Бедный Сет, — сказала я, — это все от жара, от лихорадки. У вас в голове все перепуталось. Помните в самом начале вы спросили меня, рассказала ли я Тобайесу, и я еще рассердилась и крикнула, чтобы вы сами ему рассказали. И вы рассказали, и он пришел ко мне. Пришел и обнял меня. Понимаете ли вы, что он не придал этому значения, даже если у вас не хватило ума промолчать и вы ему все рассказали, даже если…

— Даже если что?

Восстанавливая теперь в памяти этот разговор, я понимаю, что запнулась, ища слова, которые мне легче было бы произнести.

— …если мама моя… была невольницей.

— Этого Тобайесу я не рассказывал, — сказал он.

— Что же тогда, ради всего святого, вы могли ему рассказать? Что? — И еще произнося эти слова, я насторожилась, почувствовав опасность, опасность чего? Неизвестно, потому что разве была в моей жизни другая тайна?

— Я рассказал ему о вашем отце, — проговорил Сет, и пока я старалась вникнуть в смысл этих слов, он пояснил: — Что это был человек распутный, аморальный, передавший и вам со своей кровью частицу этой аморальности…

— Пошел вон! — выкрикнула я.

— Вот что я рассказал ему, а другого я и сам не знал, а узнал лишь недавно, когда миссис Мортон…

— Она! — воскликнула я. — Ну конечно, я могла бы догадаться! А теперь убирайтесь, отправляйтесь к вашей драгоценной Айдел, помолитесь с ней еще разок, может быть, она сжалится над вами и ляжет с вами на пол, а меня увольте!

Он безмолвно глядел на меня, все еще зажав в руке оборку моей юбки.

— И еще одно, — сказала я, — к вашему сведению. В ту же секунду, как Тобайес войдет в дом, я все ему расскажу. О вас. Обо мне. О маме — да, я счастлива буду рассказать это. И знаете зачем? — Глядя прямо на него, привстав на цыпочки, чтобы приблизить к нему лицо, я торжествующе выпалила, ответила на собственный вопрос: — Чтобы он обнял меня!

И с этими словами я выдернула из рук Сета мою юбку с таким спокойствием и безразличием, словно просто зацепила ее за колючку шиповника, гуляя по лесной тропинке.

Он растерянно поглядел на свою руку, на пальцы, сомкнутые вокруг пустоты. Потом поднял взгляд на меня, и в глазах его была такая печаль, такое страдание, что даже тогда сердце мое тронула жалость. Он сказал — тихо, почти шепотом:

— Почему же ты не плюнула мне в лицо?

Он ушел, а я осталась в гостиной, чувствуя, как медленно поднимается, растет во мне тихая радость. Сжав руки, я воображала, как расскажу Тобайесу все, что должна рассказать, и он заключит меня в объятия.

Остаток дня прошел как в тумане или полусне, когда сон твой легок и приятен и грезится, что ты паришь в воздухе. Я занималась какими-то домашними делами, мелкими, будничными и вовсе не обязательными — разобрала белье, починила рубашку Тобайеса — и все время поглядывала на свои руки, видя их словно через уменьшающую линзу бинокля, маленькими, будто издалека гляжу, как хлопочут они над какой-нибудь глупой мелочью.

Пообедав в одиночестве, я еще сидела за кофе, когда зазвонил дверной колокольчик. Лакей доложил, что в задней гостиной меня дожидается дама. Это была, как легко догадаться, мисс Айдел.

— Ну и денек у тебя был! — бросила она, потрепав меня по щеке. — Бедная Крошка Мэнти!

— Не прикасайтесь ко мне! — воскликнула я.

— Для меня этот день тоже оказался не самым приятным, — сказала она, пропустив мимо ушей мое замечание.

— Вы что, опять молились вместе?

— Не язви, — сказала она и со спокойной улыбкой села.

Я осталась стоять.

— Присядь, дорогая, — сказала она и, не дав мне ответить, продолжала: — А что касается совместной молитвы, которая так тебя заботит, то могу сказать, что я сделала это, чтобы доставить ему удовольствие. Он уговаривал меня — ведь он такой настойчивый, такой…

— Вы молились с ним, — сказала я, — чтобы заткнуть ему рот, чтобы заставить его молчать о вашем прошлом.

— О бедном моем прошлом, — эхом отозвалась она и, стянув перчатку, оглядела свои белые пальцы. Потом подняла на меня лучезарный взгляд. — Лучше я перейду к тому, зачем пришла.

— Ума не приложу, зачем, — сказала я.

— Из-за Сета, сказала она. — Он и вправду болен. Он у меня дома, и состояние его очень скверное. Ну а когда ты расскажешь Тобайесу, если расскажешь…

— Еще бы! — воскликнула я. — Я этого дождаться не могу! Я ведь была уверена, что он знает, думала, что…

— Да, да, конечно, Мэнти, милая, — прервала меня мисс Айдел, — но когда будешь рассказывать ему, разве трудно не упоминать Сета? Я имею в виду это его несчастное предложение. Иначе Тобайес огорчится, а состояние Сета…

— Да почему я должна что-то для вас делать? — возмутилась я.

— Успокойся, Мэнти, — с упреком сказала она. — Я знаю, что ты терпеть меня не можешь. Думаешь, что я распускала сплетни за твоей спиной. Но знаешь, это было недоразумение, все произошло случайно и очень смешно. Несколько раз Сет заводил со мной какие-то странные разговоры, бросал туманные намеки о дурной наследственности, о крови, которая свое возьмет, о твоем отце и содеянном им грехе. Вот я и поймалась, неверно истолковав его слова: подтвердила, сказала, да, действительно, как было жаль, какой ужас, когда забирают прямо у могилы отца, ведь я это видела, и…

— Видели, — сказала я. — И пальцем не пошевельнули!

— Ну, Мэнти, — сказала она, — мы и об этом поговорим. А сейчас я хочу лишь объяснить, как сорвалось у меня с языка то, из-за чего ты так на меня сердишься. Как только я сказала, Сет заинтересовался, стал расспрашивать, и я поняла, что совершила ошибку, но было уже поздно — джинн был выпущен из бутылки. На самом-то деле Сет говорил обо мне и твоем бедном отце, о том, как он умер, и…

— Я вас ненавижу, — сказала я и ощутила бешеную радость оттого, что выговорила эти слова.

— Но Мэнти, милая, — сказала она, — я это знаю. Знаю давно и, признаться, не виню тебя в этом. Ты обиделась, что я разрешила тебя продать, но знаешь, ведь у меня не было тогда ни цента. После того, как был арестован бедный Герман, я даже заложила мои кольца. Я сделала бы все, чтобы выкупить тебя, если б сама не жила тогда в долг — ведь знаешь, дорогая, я никогда не брала денег у твоего отца и…

— Я вас ненавижу, — сказала я.

— Да, дорогая, ты ненавидишь меня и из-за него тоже, и это вполне естественно. Но, дорогая, если ты любила своего папу, ты не должна меня ненавидеть, ведь и я его любила. И крепко любила. Знаешь, он был единственный небогатый мужчина, с кем я была так ласкова…

— Небогатый? — переспросила я удивленно и словно с ощущением какой-то потери.

— О, он не был богат, дорогая, как ты считала. Он мог казаться таким в деревне, но там, где у людей другие возможности, все выглядит иначе. А когда Герман втянул его… Но твой отец был такой милый, такой старомодный… Знаешь, он хотел жениться на мне, но я вовсе не собиралась очутиться в какой-то дыре, в сыром и промозглом старом доме! Но он так хотел всячески доставить мне удовольствие, надевал даже эти нелепые обновки; другие мужчины, те только хотели доставить удовольствие себе, а твой папа… конечно, он был уже не первой молодости…

— Я вас ненавижу, — спокойно сказала я, стоя напротив нее.

— Ну, Мэнти, — сказала она все с тем же милым упреком в голосе, не глядя на меня. Она стянула перчатку с другой руки и стала внимательно изучать свои пальцы. — Я просто хотела сказать, что любила его, несмотря на его бедность. Нет, я вовсе не имею в виду, что богатство для меня — это все, но удивительное дело, как деньги меняют все в лучшую сторону, даже в постели. Становишься мягче, добрее. Уют и комфорт как-то раскрепощают, успокаивают, и знаешь… О Мэнти, у тебя такой ошарашенный вид!

Не знаю, правда ли, что вид у меня был ошарашенный, но я чувствовала, что голова моя идет кругом, а предметы в комнате, словно по собственной воле, сдвинулись с места и стали перемещаться.

Мисс Айдел внезапно поднялась и сделала шаг ко мне, похлопав меня по плечу.

— Не надо стоять с таким ошарашенным видом, дорогая. Я просто говорю откровенно, а я всегда считала, что откровенность не должна никого ошарашивать или шокировать. Мне захотелось, так сказать, расслабиться и позволить себе откровенность, не в постели, а в дружеском общении; вот ты знаешь, например, с чего я начинала?

Я глядела на нее смущенно и недоверчиво.

— Так вот, — она выпрямилась и, чуть тронув кружева на груди, вздернула подбородок в характерном движении горделивой бравады. — Мне было пятнадцать, я была вполне зрелой девицей, и в первый раз это произошло в гостиничной конюшне на мешках из-под зерна, просто и легко, как глазом моргнуть, даже проще. Я только пискнула в испуге, но тут же смекнула, что не такая это дурная штука. Но всю мою жизнь проваляться на мешках я была не согласна. Я была девчонкой из бара, но девчонкой сообразительной. Я поняла, как надо одеваться. Я торчала в вестибюле отеля, наблюдая за дамами, и потом повторяла их движения. Знаешь, дорогая, премудрость эта вовсе небольшая: каждой под силу научиться вести себя как леди. Но нет ничего лучше, как после такого дня, когда строишь из себя леди и ходишь на цыпочках, к вечеру сбросить все это с себя ко всем чертям, расслабиться и пуститься во все тяжкие! И я пускалась, уж можешь мне поверить, дорогая, и еще пускаться буду, а когда состарюсь и меня скрючит ревматизм так, что ног уж не раскинешь, я буду расслабляться по-другому: буду жрать за обе щеки все, что ни есть самое-самое вкусненькое — абрикосовый крем и взбитые сливки, ни в чем себе не отказывая, и растолстею так, что любо-дорого, буду белой-белой и пухлой, красота! Тебе ведь и в голову не приходило, дорогая, что я не настоящая леди, да?

Я не могла отвести от нее глаз — от этой горделивой холодноватой уравновешенности, от полупрозрачного корсажа, пены кружев, от этой голубоглазой чужеродности.

— И знаешь, зачем я вдруг рассказываю тебе это? — продолжала она. — Чтобы ты в твоем возмущении могла сообщить про меня все до конца. Все равно я уезжаю. И бросаю этого Моргана Мортона. Потому что этот тупоголовый деляга может считаться важной шишкой только здесь, где люди ни черта не понимают! Слава богу, мы с ним не женаты. Да-да, можешь рассказывать всем еще и это! И передай им, пусть поцелуют меня сама знаешь куда!

Холодноватая голубоглазая уравновешенность слетела с нее как не бывало: она стоял передо мной руки в боки, чуть подавшись вперед, изогнув шею и чуть выставив зад, кружева на груди сбились, на разгоревшемся, ставшем вдруг еще круглее, одутловатее лице застыла бесшабашная улыбка, в глазах заплясали черти, и она хлопнула себя по аппетитной округлости этой своей сама знаешь куда.

— Вы едете с ним… с Сетом! — проговорила я тихо, почти шепотом, потому что смущение мое вдруг пронзила догадка.

— О, и за это ты тоже меня ненавидишь, — сказала она, внезапно обретая прежний облик и из озорной распущенной девчонки из бара вновь становясь сдержанной и благовоспитанной дамой. — А почему? Ведь и у тебя был с ним шанс. Но ты отвергла его, он был тебе не нужен, как и тогда, в первый раз, в роще…

— Так он… он вам и это рассказал? — вскричала я, чувствуя едва ли не тошноту.

— Да, конечно, надо же было бедному мальчику открыться хоть кому-то! Как он возжелал чистоты Иисуса и всякое такое… Но послушай-ка, — и на секунду передо мной опять мелькнула распущенная, разухабистая девчонка, — этот парень — настоящий бриллиант, в хороших-то руках… — Она запнулась. — Да, у тебя и сегодня был шанс, но я заранее знала, чем все это кончится, а если и допустила это, то только потому, что чувствовала: чтобы легче было ему оттаять, надо сперва помочь ему выкинуть из головы глупые мечтания о тебе. Вот он и оттаял. Держал меня за руку и говорил, говорил, жалостливо так. А вот когда парнишка этот оттает окончательно… — Глаза ее опять весело блеснули. — Когда все произойдет, то в постели ему цены не будет. Когда он усвоит, что люди рождены для радости и удовольствия, а деньги нужны не только для того чтобы класть их на тарелку сборщика церковных пожертвований! Горячий такой, увлекающийся, он всех тогда переплюнет…

— Пожалуйста, уйдите, — сказала я равнодушно, безучастно.

Она посмотрела мне в глаза.

— Скажи мне только одно, но правду, скажи как на духу. Неужели его волнение совсем, ни капельки не передалось тебе?

— Уйдите, — сказала я.

Она пошла было к двери, потом вдруг обернулась.

— Дорогая, — сказала она, — не забудь все-таки мою просьбу не рассказывать о бедняге Сете. Расскажи о себе, это принесет тебе удовлетворение, облегчение. Расскажи, что в тебе есть негритянская кровь. А о Тобайесе не беспокойся. Знаешь, в глубине души он, возможно, даже обрадуется. Множество мужчин это любят. Ты удивишься, какое множество, но так или иначе, когда соберешься рассказывать, вначале затащи его в постель как бы для нового знакомства, а потом уже расскажи.

— Уйдите, — сказала я.

Она двинулась к двери, легко ступая по ковру красивой своей походкой, высоко подняв голову, расправив плечи, широкие по сравнению с узкой, как ножка бокала, талией, и каждый шаг ее четко обозначал округлость бедер под шуршащим и шелестящим шелком ее юбок. У двери она оглянулась.

— Отец тебя любил, — сказала она.

— Я вас ненавижу, — произнесла я.

— Могу объяснить, почему он не выправил тебе вольную, — сказала она.

— Лучше бы мне умереть, — произнесла я.

— Бедная Крошка Мэнти! — участливо проговорила она и скрылась.

На следующий день Тобайес вернулся. Я не стала ждать. Сразу же повела его в заднюю гостиную, усадила на диван, сама села рядом и, прижав к груди его руку, рассказала ему все. Рассказала, как давным-давно решила, что он все знает от Сета, и он вспомнил, как Сет пришел к нему с разговором обо мне. Рассказала ему, как была все это время уверена в том, что Сет открыл ему другую тайну — о моем происхождении, что в жилах моих течет негритянская кровь. Потом я бесхитростно поведала ему всю мою историю — как была схвачена и продана в рабство. Рассказывая, я не глядела ему в глаза, сидела примостившись в сгибе его правой руки и прижимаясь к нему, и взгляд мой был устремлен куда-то в угол комнаты, к изящной вазе севрского фарфора на столике розового дерева, словно я желала укрыться, спрятаться за материальность вещей. Глядя на вазу, я говорила:

— Меня купил человек не злой, неплохой человек. В одном только отношении я оставалась для него рабыней, но он был добр ко мне. Вот эта его доброта и делала положение мое совершенно безнадежным, что извиняет мою нерешительность, из-за которой я не совершала новых попыток бегства и убить себя тоже не пыталась. Но в конце концов все-таки он дал мне вольную.

Я замолчала, выжидая, силясь прочесть его мысли по дыханию. Но его дыхания слышно не было. Казалось, он вовсе не дышит.

Потом я сказала:

— Я не собиралась обманывать тебя. У меня и в мыслях этого не было.

Меня охватила слабость, вялость, даже сонливость. Как будто рука, мертвой хваткой сжимавшая мою жизнь, внезапно разжалась. Я почувствовала, как тело мое скользнуло вниз, а голова опустилась на его плечо. Рука его высвободилась из моих рук, упавших вдоль тела, и легла на мою грудь. Она была неподвижной и тяжелой, словно на груди моей покоился какой-то неодушевленный предмет. Потом я заставила себя взглянуть ему в лицо.

Лицо его казалось таким далеким. Спокойное, прекрасное лицо с точеными чертами. На секунду явилась путающая мысль, что он ничего не слышал, думая о чем-то своем, не обо мне, не о моей истории, а может быть, и ни о чем не думая — так неподвижно было это лицо, эта голова статуи.

Но думая так, я продолжала говорить. Я говорила:

— Вот я какая. Но какой бы я ни была, я всецело принадлежу тебе. Поступай со мной как знаешь.

Лицо его загорелось чистым, ясным светом, светом, идущим изнутри, словно мрамор ожил и биение пульса, ток крови умягчили его. Лицо осветила улыбка — удивительно чистосердечная, милая и доброжелательная. Я почувствовала, что и мое лицо расплывается в ответной улыбке, словно свет его души бросил лучезарный отблеск и на меня.

Он сказал:

— Ты мое самое драгоценное сокровище. Теперь даже больше, чем всегда. Больше, чем всегда.

И он поцеловал меня, а оторвавшись от меня, сказал:

— Ты — это данный мне знак.

Примерно в половине восьмого, после торопливого ужина, Тобайес ушел. Ему надо на собрание, сказал он, собрание крайне важное для завтрашней сессии.

— Да, и поскорее возвращайся, дорогой, — сказала я, вглядываясь в его лицо, в котором мне почудилась тень отчуждения и озабоченности. Трудно было даже представить себе, как стану я ждать его возвращения.

Но так странно устроена душа, лишь только он ушел, я почувствовала, что рада одиночеству. Оно было мне необходимо, чтобы привыкнуть к тому, что произошло, и совладать с ним, осознать, что стена, загораживающая от меня полноту мира, наконец, разрушена. Мне нужно было время, чтобы насладиться открывшимся передо мной прекрасным пейзажем. Или можно сформулировать это по-другому: я испытывала почти физическую потребность заново ощутить себя, свое тело, только что испытавшее такой восторг и упоение, а сейчас погрузившееся в молчаливую созерцательную сосредоточенность, во мраке которой внезапно, словно солнечные зайчики, вспыхивали радужные пятна света. Я словно ощупывала себя. Я шагала взад-вперед по комнате, и мне хотелось ощупать себя — свое лицо перед зеркалом, свою грудь, — чтобы удостовериться непонятно в чем.

Бродя так по дому, на который постепенно наползал вечерний сумрак, я внезапно с удивлением подумала, почему же сама я все время считала, что Тобайес знает, и почему разговор с ним так все переменил? В самом этом вопросе заключалась какая-то смутная неловкость, тревога. Наверное, поэтому я просто не задавалась по-настоящему этим вопросом, не спрашивала себя, действительно ли верю в то, что Тобайес знает о моем происхождении. Неужто я тешилась обманчивой надеждой, что он знает всё, укрывшись в двусмысленности, двойственности такой надежды, веря и в то же время не веря?

Но как бы там ни было, бродя в тот вечер по дому, я внезапно поняла, что самого по себе знания еще недостаточно, что должна была сама рассказать ему все. Правде мало оставаться правдой, думала я, надо выговорить ее, чтобы заставить жить. И явилась суровая мысль, что тень от правды невысказанной чернее, гуще той тени, что отбрасывает ложь.

Мысль эта окрылила меня. К чему же тогда страдания, если радость достигается так легко — вот оно, исцеление, забвение всех мучительных скорбей, сомнений и самокопаний!

О Тобайес, Тобайес, мысленно твердила я, в потемках меряя шагами дом, заклиная его поскорее вернуться, явиться передо мной — ясным, светлым, улыбающимся этой милой его, доброй улыбкой, как луч света в темноте.

Я поймала себя на том, что ногти мои вонзаются в ладони — так сильно я стиснула руки.

В тишине я услышала щелканье дверного замка. И звук этот, пронесшийся в горячей душной тьме гостиной, — я ждала Тобайеса на зажигая света — отозвался во всем моем теле, ударив по нервам. Я не двигалась, но слушала его шаги в прихожей — там я оставила лампу; шаги приближались к двери, ко мне. Когда он вошел, я окликнула его, негромко окликнула:

— О, — воскликнул он, — что ты делаешь в темноте?

— Тебя жду — ответила я, и звук его шагов к маленькому столику у двери заставил меня оцепенеть. Потом раздалось чирканье спички.

Перенеся лампу на стол в центре комнаты, он сел и поцеловал меня.

— Милый, — прошептала я, — милый…

Он выпрямился.

— Это ужасно, — сказал он.

— Что ужасно? — спросила я, повторяя про себя: «Что? Что?» с безотчетной тревогой.

— То, что может произойти, — ответил он, обратив ко мне взгляд. — Этот Дости, он сумасшедший! И Хан тоже. Они вывели к зданию Законодательного собрания чуть ли не десять тысяч и…

— Кого? — спросила я. — Десять тысяч кого?

— Бывших рабов, кого же еще! — произнес он с яростью. — Вывели их Дости и Хан и заявили, что готовится кровопролитие. Собрание в наших руках, сказали они, и нас четыреста тысяч. И кровь так кровь, так тому и быть, сказали они. Выходите на улицы! И вот их уже тысячи собрались — слепых и темных, слушают речи при свете факелов, и темнота накаляется, как печка, и лица их сияют — они кричат, радуются всем этим речам!

Я мысленно увидела это — толпу черных лоснящихся от пота лиц — и даже услышала в тишине гортанный рев.

Помолчав, Тобайес тихо сказал:

— Неужели им непонятно, что все это можно сделать с легкостью? Победить без кровопролития. Пусть Монро арестует Собрание. Блэр обещал освободить его членов и взять под стражу шерифа, после чего Блэр будет вынужден защитить Собрание от совершённого насилия. Того же результата можно достичь мирным путем. Но нет — Дости, неужели он так кровожаден?

Он замолчал. Потом сказал:

— Господи боже, неужели все они жаждут крови? Президент Джонсон жаждет крови, и секретарь Стэнтон, иначе почему он не телеграфировал Бэрду? И мой отец жаждет крови, и все эти милые джентльмены здесь? О нет, на улицы завтра они не выйдут, но крови они жаждут, и кровь прольется, потому что город этот — кровопийца, а толпа здесь похлеще, чем некогда в Париже! И толпа довершит начатое, то, что не захотели сделать все эти милые джентльмены — и Дости, и Конгресс, потому что и толпа жаждет крови! Да что там! Каждый демобилизованный повстанец, недобитый при Шилохе, и каждый пропойца в баре, и каждый негодяй, который только и умеет, что ненавидеть негров — все они соберутся!

Он помолчал, потом, глядя на меня, спокойно сказал:

— Да, Мэнти, будет опять кровь, кровь бывших рабов. Мы освободили их, это правда… и бросили их в шахты копать уголь. Сдавали их за деньги, чтобы очередной трус где-нибудь в Огайо мог не бояться мятежников. А когда они пробирались к нам, препровождали правительственным агентам для выполнения квот — воевать с ними вместе мы не желали, считая их плохими вояками, в бою наши канонерки стреляли им в спину, наши солдаты сдирали с них форму на улицах, после победы люди в синих мундирах заколачивали деньги, отправляя их из Техаса куда-нибудь в Бразилию; мы воровали их пайки, негодяи продавали им метки — отмечать фиктивные земельные участки, владельцами которых они не являлись, политики манипулировали ими в своих целях. Теперь же…

Он опять помолчал.

— Слушай, Мэнти, помнишь ту книгу Эмерсона, что я давал тебе?

Я кивнула.

— В этой книге он ведет речь о духе, противоречащем всем нашим словам. Эмерсон имеет в виду дух добра, лучший, чем мы сами, но я скажу тебе, что он все переворачивает с ног на голову: наоборот, мы говорим прекрасные речи и стремимся к добродетели, а дух над нами этому противоречит, противодействует. Мы желаем делать добро, но дух тьмы сильнее. О Мэнти, как можно приниматься за добрые дела, не очистив сперва собственную душу!

Встав, я подошла к нему, взяла за руку.

— Ты устал, милый, — сказала я.

— Мэнти, — сказал он, — один мой друг по Гарварду по фамилии Шоу стал командиром черного отряда Пятьдесят четвертого массачусетского. Как же его презирали! Когда он погиб в форте Вагнер в Каролине, его швырнули в яму вместе с его неграми. Я почти завидую ему. Нет… — Он задумался. — Нет, уж лучше быть рабовладельцем-южанином и знать только, кто твой враг, и бросаться на него в атаку, чтобы победить или пасть в бою. Тогда у меня осталось бы, по крайней мере, мое поражение и не пришлось бы нести крест этой победы.

— Идем спать, дорогой, — сказала я, держа его за руку.

Он не ответил, и я, наклонившись, дунула на лампу.

Через холл мы направились вверх по лестнице к кругу света, отбрасываемому ночником. Приостановившись на площадке, я обняла его. Мне так хотелось утешить его, успокоить! Склонившись ко мне, он принялся целовать мои волосы.

В спальне мы не стали зажигать яркого света. Мы раздевались при тусклом ночнике. Я уже надела ночную рубашку и расчесывала волосы, когда он заговорил.

Думаю, этот тон его моментально оживил в памяти еле уловимое разочарование, которое я ощутила после его возвращения.

Я огляделась. Он сидел на краешке кровати лицом ко мне в одних кальсонах.

— Только одну вещь я мог бы сейчас сделать, — сказал он.

— Какую вещь? — спросила я и положила щетку.

— Я мог бы пойти к Монро, чтобы как-то оправдать Собрание, во всяком случае, в его глазах. Оправдать мятежников … Можно было бы убедить его попытаться предупредить события и заранее отозвать из Собрания офицеров, задержать главарей. — Он помолчал. — Я мог бы отправиться к нему прямо сейчас, — сказал он.

— О, только не сейчас! — вскричала я.

— Нет, надо идти сейчас, — произнес он. — Монро потребуется время, чтобы к утру произвести аресты, уведомить Бэрда и объяснить ему все.

Поднявшись и подойдя к нему, я наклонилась в ожидании.

— Милый, — произнесла я.

— Но все может оказаться бесполезным, — не поднимая на меня глаз, сказал Тобайес. — Нет оснований считать, что Монро это сделает. Наверняка и он жаждет крови.

Я положила руку ему на плечо.

По-прежнему не поднимая глаз, он сказал:

— А я буду ощущать себя предателем, если пойду с этим к Монро. — Он быстро взглянул на меня. — Я буду предателем, Мэнти, да? — спросил он молящим голосом.

— Если пойдешь, тогда да, — сказала я взволнованная ощущением победы. Победа эта, делающая меня великодушной, давала возможность утешать. Я присела с ним рядом на краешке кровати и, повторяя: «Милый, милый!», взяла его за руку. Я гладила его руку.

У Тобайеса были прекрасные руки — натруженные, но с гладкой кожей, поросшей жесткими и мужественными русыми волосками, с сильными и твердыми, как сталь, но изящно сужавшимися к коротко остриженным ногтям пальцами. Я любила глядеть на его руки, наблюдать их выразительные, красивые движения.

Но сейчас я в первую секунду даже не узнала его руки. Ногти на ней были обкусаны до крови, до свежих еще ран, а пальцы словно сами по себе, против его воли, дергались, как будто пытались спрятать от моих глаз бедственное свое состояние.

Зрелище это странным образом подействовало на меня. Я ощутила страх, меня как будто предали, потому что вся неизрасходованная еще радость этого дня оказалась обманом, все его слова — ложью, чувство свободы в душе и теле — иллюзией, лишь на секунду мелькнувшей, прежде чем опять придавила меня какая-то железная тяжесть. И эти мучительно извивающиеся окровавленные пальцы были знаком предательства и лжи.

О, я не могла больше этого терпеть.

И я сжала его руку, стыдливо прикрыла эту страдальческую обнаженность со словами:

— О, давай забудем все-все, останемся только мы, мы вдвоем!

И увидев его лицо, это испуганное бледное недоумение, я опрокинулась на кровать, обвилась вокруг его тела и за руку притянула к себе. Он не сопротивлялся, но покорность эта, мертвым грузом навалившаяся на меня, пугала больше, нежели сопротивление. А потом, когда он стал отвечать на мои ласки, в этом тоже было какое-то пугающее отчуждение. Неужели я так быстро потеряла только что обретенное мной богатство?

И мучительный этот вопрос, продолжавший звучать во мне и когда мы сжимали друг друга в объятиях, вдруг вызвал в воображении странную и дикую картину — отблески пламени и тени, мечущиеся на потолке, как было в ту ночь, когда горел хлопок и горели корабли, нет, когда пылала деревня в джунглях и языки пламени во тьме вздымались ввысь футов на пятьдесят, нет, выше, и потревоженные летучие мыши метались в верхушках деревьев, белых при свете этого гигантского костра.

На мгновение и Тобайес стал частью этой картины, этого странного видения — пламени, кровопролития, озверелых криков, писка летучих мышей. Хрипло дыша, он потянул меня за волосы, заставив лечь, но вдруг отстранил меня. Он сгорбился на краю кровати, спустив на пол одну ногу.

— Не могу, — проговорил он, — сейчас не могу…

Я вцепилась в него, но он поднялся так, что было не дотянуться.

— Неужели ты не понимаешь, — вскричал он, — что я должен идти!

— Подожди, — сказала я, — подожди, — но он уже потянулся за одеждой.

Я села в постели. Сидела в какой-то кошмарной пустоте. Неожиданно, в буквальном смысле слова как молния, пустоту эту разорвала внезапная мысль, и я сказала:

— О, я тебя знаю! Ты поступишь как предатель! Потому что хочешь справедливости, как это понимают белые!

Он стоял передо мной, держа в руках рубашку или какую-то другую одежду. Он говорил, что любит меня.

— Любишь… — проговорила я, метнувшись с середины кровати к нему, казавшемуся очень бледным при свете ночника, — ты говоришь, любишь, а когда я почувствовала любовь, настоящую, в первый раз в жизни, когда в мире для меня оставался только ты, ты решил, что это во мне играет негритянская кровь, и испугался, сбежал, ты искусал свои ногти до крови, а теперь… теперь…

Он сделал шаг ко мне, протянул руку, чтобы погладить, желая успокоить, сказать: «Дорогая, я люблю тебя».

И я сказала — внезапно, но с полным самообладанием:

— Я ненавижу тебя.

Он окаменел.

Где-то я читала, что отсеченная на гильотине или топором голова еще несколько мгновений может шевелить губами, производя или силясь произвести последний звук осмысленной речи или вопя… Так вот его голова, освещенная ночником, застывшая передо мной в воздухе, тоже шевелила губами, но звуков слышно не было.

Может быть, он и произносил какие-то звуки, но они просто не достигали моих ушей. Может быть, он говорил, что я его радость, его дорогая, что он любит меня, что я — это данный ему знак, что он призван предотвратить кровопролитие, что он очень скоро вернется. Но что он говорил, было не важно.

— Уходи! — строго сказала я.

И с этими словами я бросилась лицом в подушки, отсекая себя от всего вокруг.

Не знаю, сколько времени он отсутствовал, прежде чем я встала и оделась. Я спустилась вниз и вышла на улицу. Все это я проделала абсолютно спокойно, бездумно, точно и четко выполняя каждое действие. На улицах было пусто. Путь предстоял долгий, потому что мы с Тобайесом жили в новой, американской части города.

Я поравнялась с двориком, вошла, поднялась по невысоким ступенькам. Я даже не постучала. Просто вошла.

Он сидел за столом в темном сюртуке, глаза его были обращены к двери. На столе стояла керосиновая лампа, жестяная и с жестяным же абажуром. На тарелке перед ним была какая-то еда, а возле тарелки стоял стакан с пивом или какой-то другой темной жидкостью.

Он смотрел на меня в упор, не произнося ни слова.

Не поворачиваясь, я протянула руку и прикрыла за собой дверь.

Он вынул платок, вытер губы. Я видела, как шевельнулся во рту за сомкнутыми губами его язык.

— Долгонько же ты шла, — сказал он.

Именно так он и сказал.

— Покажи шрамы, — попросила я.

— Шрамы… — задумчиво повторил он.

— Да, — сказала я, — те, что остались от побоев.

Он поднялся из-за стола, неспешно, сдержанно, направился ко мне, и лицо его ничего не выражало. Остановился напротив, потом резким движением наотмашь ударил тыльной стороной руки меня по лицу. Удар был не сильным, но пришелся костяшками пальцев по губам, и я ощутила во рту металлический привкус крови, между стиснутыми зубами просочившейся на язык. Не вспухнет ли губа, подумала я.

— Все еще интересуешься шрамами? — спросил он.

— Да, — сказала я, и он опять ударил меня.

Глава десятая

Этот второй удар, так же как и первый, удар легкий, почти щелчок, несмотря на то, что черный кулак был довольно увесистым, я также снесла молча и невозмутимо, лишь проведя языком по деснам и чувствуя во рту вкус крови.

После этого лейтенант Джонс, по-настоящему — Рору, наклонившись ко мне, спросил негромко, почти шепотом, с большим участием:

— Больно?

И когда я вместо ответа лишь поглядела в это незнакомое лицо, правая рука его, медленно, брезгливо поднявшись, коснулась моего плеча.

Еле заметно я отпрянула, и рука с чуткостью усиков насекомого почти в ту же секунду поднялась и застыла в воздухе.

— Помнишь, — хриплым шепотом проговорил он, — помнишь, как ты велела мне отнести тот саквояж? Ты стояла на banquette, глядела на меня сверху вниз. А потом передала мне в руки саквояж и пошла не оглядываясь, а я шел за тобой, таща его.

Рука его опять опустилась мне на плечо.

— Погоди, — сказала я, дернувшись от этого прикосновения.

В горле его булькало — негромкий звук удовлетворения.

— Погоди, — торопливо продолжала я, — знаешь, он ушел, отправился к мэру Монро и…

— Кто он? — Рору снял руку с моего плеча.

— Тобайес, майор Сиерс, отправился к мэру Монро. Он хочет остановить все это, хочет, чтобы мэр Монро арестовал офицеров, главарей еще ночью, прямо сейчас. Он встал с постели и ушел… да!

— Белый сукин сын, предатель, — медленно процедил Рору.

— Нет! — воскликнула я. — Нет! — И протест этот, вырвавшись, удивил и меня саму.

— Если ты так считаешь, — строго проговорил Рору, — то какого черта ты здесь?

От этого вопроса захолонуло сердце. А потом оно словно подпрыгнуло в пустоте.

— Слушай, — заговорил он опять. — Ведь он знает, что ты черная? Ты ведь не врешь?

Я молчала, глядя на него.

— Отвечай! — сказал он.

Я кивнула.

— Так вот, — сказал он, — на чьей ты стороне?

Я все глядела, не сводя с него глаз.

— Ну так если ты не можешь сказать, — проговорил он, — это сделаю за тебя я. Ты на стороне черных.

Я почувствовала, как вокруг меня сжалось какое-то кольцо, сжалось и душит.

— И я скажу почему, — произнес он.

Он приблизил ко мне лицо, осклабился, сверкнув зубами с жестоким злорадством.

— Потому что другая сторона тебе заказана.

И лицо отодвинулось, оскал исчез. Он метнулся от меня к ящикам шкафа и из верхнего вытащил револьвер. Он осмотрел барабан — заряжен ли — и, вертя револьвер в руках, повернулся ко мне.

— Этот сукин сын пожал мне руку, — сказал он. — Пожал руку! Я собирался сдержать слово. Попытаться остановить их. Господом клянусь, я хотел это сделать. Ну а теперь, — продолжат он, — все будет иначе.

Сунув револьвер в карман, он достал из ящика складной нож и опустил его в другой карман.

На крышке секретера лежала белая шляпа. Он надел ее, потом снял и, порывшись в ящике, извлек оттуда черную шапку.

— Мне пора, — сказал он. — Надо дать знать Хоуэллсу, Дости и остальным.

Казалось, он секунду размышляет.

— Знаешь, — сказал он потом, — я не верю, что Монро этого хочет. Думаю, он хочет, чтобы вышли на улицы.

И он нахлобучил шапку.

— Ладно, — сказал он, — на улицы так на улицы.

Подойдя ко мне, он произнес будничным тоном:

— Сегодня я могу не вернуться. Ведь если Монро решил действовать, то это коснется и меня. Ну а ты… Нехорошо будет, если они застанут тебя здесь.

Он направился к двери.

— Идем, — безразлично бросил он мне через плечо.

И не успела я сделать шаг, как добавил:

— Если хочешь, конечно.

Я поспешила за ним по двору, затем на улицу.

Он не оборачивался и не замедлял больших и плавных своих шагов. Мне приходилось чуть ли не бежать, чтобы поспевать за ним.

Дойдя до двери в каком-то закоулке, он порылся в кармане и достал ключ. Открыл дверь и жестом пригласил меня следовать за ним. Я повиновалась, после чего он закрыл дверь и, чиркнув спичкой, зажег свечу.

— Это мое убежище, — сказал он. — На всякий случай.

Я огляделась. Это была небольшая, скудно обставленная комната, с белеными стенами и с оконцами под потолком.

— На передней двери прочный засов, — сказал он. — Не открывай, пока не услышишь мой голос или мое имя. — Протянув руку, он показал мне своего рода нишу в задней стене. — Тут сзади есть вторая дверь с выходом на другую улицу. В этом и прелесть убежища. Утром к задней двери подойдет человек. Старуха. Она постучит и назовет свое имя. Зовут ее Джабби. Впусти. Она принесет тебе еды. Предложит погадать, поколдовать, дать тебе приворотного зелья. Она считает, что знает толк в вуду. На самом деле ничего подобного. Просто старая хрычовка, к тому же пустоголовая. Но меня она слушается. Вели ей оставить тебя в покое.

Он окинул последним взглядом комнату. Казалось, все распоряжения были отданы. Но поставив свечу, он вновь обернулся ко мне.

— У меня будет много дел, — сказал он. — Я не вернусь, пока все не кончится.

Я не ответила.

— Если захочешь, — сказал он, — можешь просто уйти через эту дверь.

Я покосилась на дверь.

Внезапно он бросил на меня испытующий взгляд.

— Знаешь, — сказал он, — когда-то в Пуант-дю-Лу… — Он помолчал. — Помнишь, заросли за конюшней? Там еще мимоза росла?

Я кивнула.

— По ночам я прятался и все думал о тебе. Сидел там в кустах, слушая уханье сов, и думал, как ты, что ты. И как тебе в постели со стариком Бондом.

— У Долли, — спросила я, — от тебя был ребенок?

Он все еще не сводил с меня испытующего взгляда. Потом с ленивой грацией пожал плечами.

— Тебе-то что? — сказал он и направился к двери.

И, не оглядываясь, вышел.

Я бросилась к двери, прислонилась к ней. Мне захотелось уйти, убежать.

Но я все стояла прислонившись к двери. Потом пальцы мои нащупали дверной засов. Я чувствовала, какой он старый, проржавевший. Я задвинула засов, и он скрипнул в тишине.

Остаток ночи и следующий день, проведенный в этой комнате, были удивительно похожи на время после похорон отца, когда, схватив прямо возле его могилы, меня сделали невольницей — то же ощущение пустоты, а может быть, пустоты этой тогда и не было, а возникла она лишь в воспоминаниях. Помнится, я дунула на свечку, легла на узкую койку и погрузилась в беспокойный, прерывистый сон. Один раз я проснулась от тошноты, чиркнув спичкой, зажгла свечку, отыскала помойное ведро и, склонившись над ним, безуспешно попыталась вызвать рвоту. После этого, внезапно охваченная здоровой усталостью, я опять погрузилась в сон. Но и на этот раз сон мой был беспокойным и чутким. В темноте мне что-то мерещилось — полусон-полуявь, — потом образы эти померкли и исчезли, уступив место более глубокому сну.

Утром меня навестила пустоголовая хрычовка — принесла еды и питья, предложила свои сомнительные услуги, после чего удалилась. Немного поев, я опять легла, и день прошел, как и ночь, смутный, полный неотвязных вопросов вокруг единственной мысли: что это? что происходит?

Потому что откуда мне было знать, что происходит в мире, за дверью, запертой на засов?

А ответ на этот вопрос я нашла лишь годы спустя, после того, как в письменном столе моего мужа, в кабинете, куда я пошла наполнить чернильницу, я обнаружила фолиант, от названия которого у меня защемило сердце: Протоколы специальной комиссии расследования новоорлеанского мятежа 1866 года.

И я прочла материалы проводившегося Конгрессом следствия. Была назначена специальная комиссия, вызывавшая на свои заседания сотни людей, которых заставляли давать показания, людей самых различных, говоривших кто правду, кто ложь, иные говорили ложь, на поверку оказывавшуюся правдой, другие же правду, но насквозь лживую, каждый соответственно своему характеру и сообразуясь с собственной выгодой, а потом все эти показания, все до последнего, были сведены и собраны в напечатанном огромном фолианте, чтобы пылиться теперь в темных шкафах, на затхлых чердаках, с желтизной, расползающейся по страницам, а то, что было так давно, что уже и не упомнишь, лучше бы, право, забыть, весь тот кошмар, канувший в прорву истории, хронику давних заблуждений и свежих предательств, извечных надежд и святой верности.

Мне тоже мучительно хотелось бы изгладить это из памяти, забыть, но разве можно забыть, когда вот она я, а рядом — то, что так невыносимо помнить, втиснутое в выцветший красновато-коричневый коленкоровый переплет с облупившейся позолотой. И вот я уже наугад листаю страницы, и со страницы в сознание врывается имя:

Генерал Абсалом Бэрд приведен к присяге и допрошен.

Далее следует запротоколированный вопрос под номером 6497:

Ваши должность и воинское звание? И ответ: Я заместитель начальника штаба, получивший внеочередной чин генерал-майора.

И вопрос под номером 6498: Сообщите вашу должность и чем вы занимались в армии в июле прошлого года.

Положив фолиант, я наполнила чернильницу и поспешила уйти. Я поспешила укрыться в прохладе двора и поджидать там в тени, когда муж войдет в кабинет и уберет протоколы, когда дочь вернется в гостиную, а я сама вернусь в дом, потому что куда еще могла я идти?

И спустя немного я действительно вернулась и принялась за оставленное шитье — я шила платье для дочери, первое ее взрослое платье — прелестное, темно-розового цвета, так шедшего к матовой бледности ее кожи и темным волосам; мне очень хотелось, чтобы платье получилось красивым.

Дочь бесшумно вошла в комнату и села. Украдкой я наблюдала за ней. Она сидела поодаль, почти спиной ко мне.

— Милая, — сказала я, — сядь поближе, ты испортишь глаза при таком свете.

— Я не читаю, — тихо ответила дочь.

— Но, милая, ведь у тебя книга…

— Я просто держу ее, — сказала она. — Надо же что-то держать в руках.

И я с легким испугом и каким-то смятением мысленно с ней согласилась.

Я сказала:

— Подойди. Иди сюда и взгляни на свое платье! — И я показала ей платье издали.

Она поглядела на платье, но с места не поднялась. Однако все же улыбнулась и сказала:

— Это будет потрясающее платье!

Вскочив, я бросилась к ней, растроганная этой ее улыбкой.

Склонившись к ней, я воскликнула:

— О милая моя, мне так хочется видеть тебя счастливой!

Она глядела на меня с выражением, в котором я неожиданно различила жалость.

— Да, мамочка, — сказала она. — Я знаю, что тебе хочется видеть меня счастливой.

Я вернулась к шитью. Я не решалась поднять на нее глаз. Я боялась пролегшего между нами и разлетавшегося сейчас во все стороны пустынного пространства, его туманной неопределенности. Потом я пошла спать. Я лежала в темноте и думала о муже, представляла себе, как он внизу склоняется над фолиантом, как листает страницы, и, представляя это, я замирала в ожидании того, что может оказаться на следующей странице, озаглавленной:

Аманта Старр приведена к присяге и допрошена.

Вопрос: Вы Аманта Старр? Но ответ? Где он? Я не нахожу ответа!

И я лежала там без сна, обливаясь потом в жаркой летней ночи.

Много позднее, когда муж уже лег, я украдкой проскользнула вниз в кабинет. Я зажгла лампу и, закрыв дверь, погрузилась в чтение.

Но, разумеется, моего имени там не было.

Заседание Законодательного собрания должно было состояться в полдень 30 июля 1866 года, в понедельник. Утром этого дня мэр Монро выпустил воззвание, в котором умолял сохранять спокойствие. Еще около десяти вице-губернатор Фурье, согласно собственным его показаниям, доставил генералу Бэрду ответ президента Джонсона на личную его телеграмму. Ответ содержал заверения, что властям будет оказана военная помощь. Однако секретарь по делам обороны Стэнтон на телеграмму Бэрда не отозвался, и поэтому генерал не дал распоряжений произвести аресты. Однако предоставить войска для поддержания порядка генерал согласился. По свидетельству Бэрда, первый запрос Фурье о войсковом подкреплении последовал в двенадцать тридцать, а вовсе не двумя часами раньше.

Пока вице-губернатор действовал таким образом, вернулся из предусмотрительной отлучки губернатор Уэллс. Побыв несколько минут в своем служебном кабинете и послушав разговоры о близящейся катастрофе, он заглянул к генералу Шеридану, узнал то, что было известно остальным — что главнокомандующий находится в Техасе, — и отбыл домой. В кармане у него была телеграмма от президента Джонсона, строго вопрошавшая, на каком основании созвал он Законодательное собрание. Но ничего подобного — он Собрания не созывал, он лишь повиновался воле Собрания, ибо именно Конституция 1864 года, принятая Собранием, и утвердила его губернатором, а судья Хоуэлл лишь реанимировал это Собрание. Нет, ответственности губернатор Уэллс не несет.

Его сын, конечно, в Собрании участвовал. Отец полагал, что опасности для белых участников Собрания не будет. Об этом позаботятся военные. Впоследствии обнаружились свидетельства, что участники Собрания обращались к Бэрду за военной помощью. Но показания Бэрда такие обращения отрицают.

В полдень, однако, в час, когда Собрание в Институте механики должно было открыться официально, выяснилось, что для его открытия не хватает кворума и даже нет самых стойких защитников Собрания, составлявших, так сказать, его авангард. Двадцать с небольшим участников ждали. Доктор Хортон предложил вознести молитву, но никто не появился. Открытие перенесли на час дня. Парламентский пристав был послан с поручением выловить и привести робких и колеблющихся. Большинство участников ждали в зале, но судья Хоуэлл спустился на этаж ниже в апартаменты губернатора. Сам губернатор Уэллс к тому времени сидел, разумеется, тихо-мирно дома.

Томас Е. Адамс, начальник полиции, собрал вверенные ему силы, включая личную охрану и охрану управления.

Части генерала Бэрда находились в казармах Джексона, в трех милях от Института механики.

Все приготовились и ждали сигнала.

Шествие с флагом и барабанщиком во главе двинулось по направлению к Кэнал-стрит. Шли одни негры. Шествие пересекало Кэнал-стрит.

На углу произошла стычка белого прохожего с одним из негров. Негр ударил белого. В ответ тот вытащил револьвер, выстрелил почти в упор и промахнулся. Шествие двинулось дальше. Пробило полдень.

Шествие было уже возле Института. На противоположной стороне улицы, в тени от здания собралась группка белых. Тут была и полиция, правда немного. И еще мальчишки-газетчики, по крайней мере один, потому что по некоторым свидетельствам именно мальчишка, никому не известный уличный сорванец, заварил всю кашу.

Он стал дразнить участников шествия. Полицейский задержал его. По дикой нелепости всего происходившего в тот день под бешеным луизианским полуденным солнцем в полицейского выстрелил негр, возмутившийся задержанием белого парнишки, то есть тем, что полицейский выступил в его, негра, защиту. История достаточно нелепая, чтобы оказаться правдой. Или очень похожей на правду.

И опять наступило затишье. Негр тоже промахнулся.

В начале Драйед-стрит к Институту двигались ряды полицейских. Замелькали дубинки. В ответ на полицейских посыпался град камней, но до пороха дело не дошло. Участники шествия беспорядочно кинулись в здание.

Трижды полиция шла на приступ Законодательного собрания, и трижды атака была отбита; против дубинок оборонялись стульями. Потом пошли дела покрупнее — полицейские открыли пальбу. В ответ из здания тоже стали стрелять. Доктор Хортон размахивал белым платком: «Арестуйте нас! Арестуйте! Мы не оказываем сопротивления!»

— Пленных не берем! — раздался чей-то выкрик. И в доктора Хортона угодила пуля.

Полиция опять пошла на приступ, на этот раз с применением огнестрельного оружия.

Негры стали выпрыгивать в окна. Некоторые были подстрелены в момент прыжка, другие — когда карабкались на забор, третьи — уже на улицах.

Беспорядочная пальба стихла. Зверь ярости угрюмо пополз в свою берлогу. Начальник полиции Адамс мог потом свидетельствовать, что собственноручно сбил с ног пятерых полицейских, дабы помешать жестокости восторжествовать. Теперь наконец аресты были произведены. Бывший губернатор Хан, накануне выступавший на митинге, был арестован, несмотря на то, что успел получить ранение и побои. Толпа — ибо к тому времени это была уже толпа — ревела, требуя его крови, но полиции удалось благополучно препроводить его и других членов Собрания в тюрьму. Убит был лишь один делегат — мистер Хендерсон, не слишком важная персона. Остальных убитых и раненых, черных и белых, погрузив на телеги, увезли прочь.

Всего было убито сорок человек, ранено около ста пятидесяти, в том числе семеро полицейских, получивших пулевые ранения.

Доктор Дости, говоривший будь что будет и пусть прольется кровь, лежал теперь с проткнутым саблей животом и с пулей в спинном хребте. Умирал он медленно.

В половине третьего, с опозданием больше чем на два часа, войска, которые генерал Бэрд обещал держать наготове на случай беспорядков, наконец прибыли с самим генералом во главе.

Час открытия Собрания был широко известен, объявлен множество раз, неоднократно упомянут в газетах — в полдень 30 июля, в понедельник. Дата и время эти были у всех на устах, всюду, где собирались люди — в каждом баре, на каждом перекрестке слышалось: в двенадцать часов, в полдень. Генерал Бэрд показывал, что был уверен в том, что Собрание назначено на шесть часов. По всей видимости, он был единственным в городе, кто пребывал в этом заблуждении. Хотя пострадал от такого заблуждения далеко не он один.

Шествие с флагом и барабаном прибыло к Институту механики точно в срок.

Высшее офицерство, подчиненное генералу Бэрду, мужественно и благородно сплотилось вокруг него. Офицеры подписали совместное заявление, напустившее туману и окутавшее явь золотистой дымкой вымысла. Дымка эта как-то скрадывала тот факт, что, даже получив приказание покинуть казармы, войска почему-то медлили, и странное это промедление никто и не пытался объяснить.

Когда же по приказу начальства военные наконец покинули казармы и на улицах появились патрули, генерал Бэрд прибег к помощи черного полка. Обстоятельство это, видимо, призвано было что-то смягчить или же оправдать, явившись неким доказательством. Так или иначе, эту деталь можно расценить как последний иронический штрих, завершивший тот жаркий день.

Через два дня после описанных событий из Техаса прибыл генерал Шеридан, без промедления объявивший произошедшее кровавой и жестокой смутой. Но беспристрастность заставила его назвать Хана и его соратников подстрекателями и подлецами. Губернатор Уэллс, сказал он, показал себя законченным трусом. Генерала Бэрда он вообще не упомянул.

Между тем он подписал письменные распоряжения об аресте членов Собрания. Последних обвинили в мятеже.

Все вылилось в какой-то бред.

Перед рассветом, когда за окнами кабинета, в котором я просидела всю ночь, в листве зашебуршились малиновки, я дошла до заключений специальной комиссии. Как и следовало ожидать, между членами ее не было единодушия. Большинство сочло, что все стало результатом злокозненного заговора между мэром Монро, начальником полиции Адамсом и вице-губернатором Фурье. Меньшинство же полагало, что Собрание было незаконным и заговорщиками являлись Хан, Хоуэллс, Дости и их приспешники, попустительствуемые Конгрессом и вознамерившиеся сместить правительство штата, для чего они и предприняли попытку натравить власти на тщательно спланированную и спровоцированную демонстрацию негров, которая призвана была явиться оправданием действий Конгресса, направленных против правительства. Выступление, конечно, планировалось подавить прежде, чем жизни белых членов Собрания стала бы угрожать опасность.

Сидя тогда и наблюдая рассвет, я внезапно подумала, что в обоих заключениях — и большинства и меньшинства — при всех умолчаниях, искажениях и прямой лжи содержится истина. Члены Собрания не приняли мирный путь, тот, о котором молил бедняга Тобайес. Монро отверг этот путь, не внял он и последнему страстному воплю Тобайеса, когда, вырвавшись из моих объятий, он бросился к Монро, чтобы побудить его к действию. Да, поистине удивительно, что оба заговора, имевшие разные и даже противоположные цели, в конечном итоге вели к одному — к шествию с флагом и барабаном, к стычке возле Института механики.

Потом явилась мысль, что за всеми заключениями и выводами комиссии маячит тень более глубокая и черная, вызывающая недоуменные вопросы: почему Шеридан именно тогда оказался в Техасе и почему он не оставил ясных инструкций Бэрду? Почему Стэнтон так и не ответил на телеграмму Бэрда? Почему президент Джонсон вместо Фурье не телеграфировал непосредственно Бэрду? Почему Бэрд единственный в городе не знал, что Собрание начнется в полдень? И, наконец, почему войска не сразу покинули казармы?

Нет, не только два этих мелких заговора, соединившись воедино, вели к одной цели — конечному кровопролитию. Тут смешалось, сплетясь в клубок, все — и причины самые отдаленные, и будничные мелочи с периферии событий, казалось бы, не имеющие к ним никакого отношения, — все ринулось туда, в общий котел, как ринулся туда, вырвавшись из моих объятий, и Тобайес, чтобы закружиться в этом вихре, в котором, как в каминной трубе, завывал ветер истории.

Нет, образ неточен: при чем тут уют камина? Напрашивается другая аналогия, куда более зловещая. Как будто расцвел гигантский, невиданный цветок, белый-белый в окружающем мраке.

И глупо поэтому задаваться вопросом, что задержало войска в казармах. Ведь деталь эта, как и другие, не является независимой и подлежащей обсуждению, она была лишь частью процесса, когда в тишине и темноте набухало, назревало что-то, и когда поступил приказ, люди действовали как во сне, когда каждый мускул, каждый член наливается тяжестью и ты движешься, медленно скользишь по пути, предначертанному судьбой, исполняя ее предписание.

Случилось, и больше к этому добавить нечего.

Приходилось ли вам видеть на картинах изображения причудливых и прихотливых южных растений, усеянных пышными цветами с их сочными, жирными лепестками, сияющими всеми красками джунглей в тропической ночи? Растения эти увлекают в свои недра насекомых и мелких животных и пожирают их. Представив себе такой гигантский цветок, я моментально почувствовала себя его жертвой, жалким насекомым, беспомощной зверушкой, барахтающейся на липком лепестке, отталкивающей от себя волосатые щупальца, которые увлекают во влажный таинственный мрак, зев времени, обрамленный венчиком истории, а потом переваривают тебя, перемалывают кости, высасывают мозг из позвоночника, из черепной коробки.

Ужасно сознавать, что все в этом мире случайно и случайность эта происходит с тобой.

Но когда я лежала в темноватой комнате, где оставил меня Рору, вне времени и жизни, происходило со мной лишь то, что я не знала, ни что происходит, ни что происходило раньше, потеряв счет времени, увлекаемая потоком зыбких образов и прошлых сновидений, странной вереницей, где одна картина порождает другую и кажется, вот-вот прольется свет и ты поймешь некий смысл, вечно ускользающий от тебя.

Когда уже стемнело, появилась старуха. Она опять предложила мне погадать, но я отказалась. Может быть, я желаю гри-гри, заклинания?

— Нет, — сказала я.

— Так не надо, значит, гри-гри? — спросила она.

Я покачала головой.

— Ты кого-нибудь ненавидишь? — спросила она строго, напряженно вглядываясь в меня подслеповатыми глазами.

— Нет, — отвечала я.

— Не хочешь ли приворотного зелья? Нальешь ему в ром. Мужчина тогда на брюхе приползет, как собака приползет. И выть будет, просить, чтобы полюбила…

Я покачала головой.

— Так ты и не любишь никого? — спросила она, глядя на меня пристально и строго.

Я опять покачала головой.

— Тогда я для тебя зелье приготовлю, — заговорщически зашептала она. — Шесть долларов, всего шесть! — Она взволнованно засопела, забормотала что-то невнятное. — Выпьешь и полюбишь, сама на брюхе ползать будешь!

— Пошла вон! — крикнула я. — Уйди! Уйди, ради бога!

Она ушла.

Поспешив задвинуть дверной засов, я тут же выкинула в помойное ведро еду, что она принесла, словно эта еда была одним из колдовских ее снадобий — смесью мышиного помета, перемолотых крысиных желудков и еще бог весть чего. Я легла на койку с единственным желанием — раствориться в пустоте, стать ничем. Я и была ничем, ибо образы и картины, медленно разворачивавшиеся в моем сознании, были бессвязны и бессмысленны.

Потом раздался стук в дверь.

Приникнув к двери, я услышала имя: лейтенант Джонс. Голос казался знакомым, но это не был голос лейтенанта Джонса.

Я тихонько отодвинула засов, чуть приоткрыла дверь, и в щель, как тень, скользнул человек, раздвинув пространство двери и тут же вновь затворив его в мгновение ока, с легкостью фокусника.

Когда дверь закрылась, наступила темнота, потому что свеча была потушена и комната освещалась лишь слабым светом, падавшим из окон. Я не могла различить вошедшего. Я прошла к столу, слыша за спиной дыхание незнакомца, нащупала спичку и зажгла свечу. Затем я обернулась.

И в ту же секунду из пустоты, заполненной тенями моей прошлой жизни, возникла, явственно обозначившись, фигура — не тень, не видение, рожденное воображением и слишком пристальным вглядыванием в темноту потолка, а просто фигура невысокого, тщедушного, узкоплечего и слегка сутулого человека, с лицом морщинистым и темным и головой, казавшейся неестественно большой под белыми бинтами, намотанными наподобие тюрбана, — знакомый, до боли знакомый образ.

Внезапно я узнала его. Шэдди! Должно быть, это старый Шэдди, Шэдрах, голова у него в тюрбане из бинтов, потому что его избили и увозят в повозке торговца живым товаром. И все это из-за меня, из-за того, что когда-то очень давно я наябедничала на него отцу, сказав… что? Что сказав? И его избили, проломили ему голову, а сейчас он вернулся, чтобы показать мне свои раны. Все это пронеслось в сознании молниеносной вспышкой, пока я стояла так, еще не придя в себя от пустоты одиночества.

— Чего глядишь, словно я привидение? — раздался голос.

Я не могла произнести ни слова.

— Я пока еще живой, — продолжал голос.

Ни шевельнуться, ни ответить я не могла.

— Хоть подонки эти и старались вовсю, — произнес голос, и рука, потянувшись к тюрбану, осторожно коснулась бинтов.

— О! — охнула я.

Это был Джимми.

— Идем, — сказал он. — Нам пора сматываться.

— Где он? Где Рору?

— Лейтенант Оливер Кромвель Джонс? — поправил меня Джимми.

— Где он?

— Прячется, — сказал Джимми. — И нам пора туда же.

Я собиралась задать очередной вопрос, но он схватил меня за руку со словами:

— Идем! Нам удирать надо! Может, они его и поцарапали маленько, но он жив, а коли так, то лучше делать, как он велит, — говорил он, одновременно увлекая меня к двери и за дверь, прикрывая ее за нами другой, свободной рукой, оставив свечу догорать без присмотра.

Не отпуская моей руки, он провел меня к перекрестку, остановился на углу, огляделся и, завернув за угол, сказал:

— Влезай!

Там стоял старый кабриолет с двумя лошадьми и сидевшим на переднем сидении возницей. Я стала было карабкаться на заднее сидение, но Джимми сказал:

— Давай вперед. Я править буду, а ты давай вперед.

Я повиновалась, а человек слез, после чего устроился на заднем сидении. Джимми взял поводья, и мы тронулись.

— Куда мы едем? — спросила я.

— Туда, где он отлеживается, — сказал Джимми.

— Он ранен? — спросила я.

— Его так просто голыми руками не возьмешь, — ответил он.

— Ему плохо?

— Увидишь, — сказал он.

Видимо, продолжать беседу он был не склонен. Он сидел очень прямо, держа наготове хлыст и умело шевеля поводьями, направляя кабриолет по ракушечнику мимо домишек, мерцающих огоньками, дымящих трубами в этот вечерний час, споро шурша колесами по дороге, как было привычно ему еще с тех пор, когда он правил экипажем Хэмиша Бонда.

Улица была пустынна, пока мы не наткнулись на первый патруль. Патрульные направились к нам четко чеканя шаг — четверо солдат и позади офицер. Уличный фонарь сзади освещал их фигуры. Джимми сбавил скорость, и я смогла разглядеть их лица — черные лица, и блики света на штыках винтовок, и глаза, устремленные прямо на нас — у всех четверых, кроме офицера, тоже черного, — внимательно нас оглядывающие.

Джимми ловко вскинул руку, отдавая честь.

— Сорок второй теннессийский прибыл! — отрапортовал он.

И я чуть не вскрикнула: «Да это же часть, которой командовал Тобайес!»

Офицер тоже отдал честь ему в ответ, и мы проехали мимо патрульных, и четкие шаги их по ракушечнику замерли вдали. Не оборачиваясь, Джимми дернул головой в сторону патрульных.

— Наши, — заметил он и повторил с горечью: — Наши… Глядишь, помогли бы нам, так все по-другому бы вышло… Да… Но эти белые подонки разве допустят…

— Они из Сорок второго теннессийского? — спросила я.

— Они нет. Это я там служил.

И я чуть было не сказала: но тогда ты должен знать моего мужа, майора Сиерса.

— Служил, — произнес он, — когда мы из болот вышли. Рору вывел нас то есть…

— Так, значит, ты был с Рору?

— С лейтенантом Оливером Кромвелем Джонсом, — поправил меня Джимми. — Он прервался, понукая лошадей, затем продолжал: — Да, я сбежал к нему, взял лошадь — и был таков, когда она так меня обидела. Да… — Он взмахнул кнутом. — Да… Целовались-миловались, любовь была, и вдруг, как гром среди ясного неба, она в постель к нему перебежала… Да… Он приезжает в усадьбу… Старик настоящий… куда ему любовью-то заниматься… старый, больной насквозь, а она в постель к нему перебежала…

— Да к кому? К кому в постель? — недоуменно спросила я.

— К Бонду, сукину сыну этому, — ответил Джимми и сплюнул. После чего погрузился в молчание и созерцание длинной улицы, по которой ехал наш кабриолет.

Вдали на улице показалась идущая по тротуару человеческая фигура.

Мужчина, и, судя по походке, немолодой, шел впереди. Мы быстро его нагнали. Бедно одетый, он нес в руках маленькое ведерко — похоже, рабочий, задержавшийся на работе. Поравнявшись с ним, мы подъехали ближе.

— Добрый вечер, мистер, — сказал Джимми.

Человек поднял голову. Джимми качнул своим тюрбаном, угодливо, преувеличенно кланяясь. — Мистер, — повторил он и осведомился, который час.

Человек ощупью нашел часы. На улице было темновато, и он наклонил голову в картузе, чтобы разглядеть циферблат. Голова его была как раз под Джимми.

Все произошло с удивительной быстротой. Одним движением Джимми перехватил рукой свой хлыст и с силой опустил рукоятку — судя по звуку, очень тяжелую — на склоненную голову незнакомца.

Тот упал, не издав ни звука.

Это заняло не больше секунды. Я даже не успела вскрикнуть. Я только открыла рот, а Джимми уже кинул хлыст нам под ноги на днище кабриолета и, сильно ухватив меня за кисть, слегка вывернул руку.

— Заткнись, — приказал он.

Впереди, шагах в тридцати перед нами, из боковой улицы вынырнул патруль — восемь солдат и офицер. Мы подъехали к ним. Джимми все не оставлял мою руку, продолжая тихонько ее выкручивать. Приблизившись, мы увидели, что и второй патруль — негры, включая и офицера. Отпустив мою кисть, Джимми, осклабившись, отдал честь.

— Вечер добрый, джентльмены, вечер добрый! — сказал он и вполголоса, доверительно наклоняясь к солдатам, проговорил: — Мы там вам посылочку оставили, джентльмены!

Офицер поглядел туда, куда указывал Джимми.

— Тот парнишка даму оскорбил, вот эту даму, — продолжал Джимми. — Эта дама — цветная. При таком свете и не скажешь. Но она цветная, самая настоящая, джентльмены.

И повернувшись ко мне, он положил руку мне на колено со словами:

— Ведь правда же ты цветная, милочка?

— Проезжайте, — сказал офицер.

— Сорок второй теннессийский отбыл! — певуче выкрикнул Джимми, и мы тронулись, оставляя позади страшную картину.

Джимми тихонько посвистывал сквозь зубы, и зубы его поблескивали во мраке.

— О, зачем же ты это сделал! — воскликнула я.

Перестав посвистывать, он поглядел на меня.

— Почем мне знать зачем? — сказал он. — Разве знаешь? Делаешь, и все тут. Господь знает, а ты и не знаешь совсем.

— Он же тебе никакого вреда не причинил, — сказала я.

— И не причинит, — произнес он, — ни он сам и никто из его роду-племени.

Отвернувшись, он прищелкнул языком, погоняя лошадей, после чего возобновил посвистывание.

— Он домой шел, — сказала я. — Шел домой с работы, а ты…

Резко вскинувшись, он повернулся ко мне.

— Гляди, — бросил он. — Сюда гляди!

Он дотронулся до бинтов на голове.

— Гляди, как меня изукрасили! Может, от меня им был какой вред? Не было. А они вот как меня изукрасили. Старого Джелли застрелили, а он сдаться хотел, а они его прямо в живот, наповал. А Толстому Джеку они брюхо саблей проткнули, а тот тоже сдаться хотел. А Рору не сдавался ни за что, у него уж и патроны кончились, так он голыми руками… Его ранили в плечо, всего исколошматили, весь порезанный, избитый, рука как плеть висит, а он все воюет, но мы вытащили его, вынесли, уложили тех, кто гнался за нами, спасли. Так думаешь, помогло? Солдат черных белые джентльмены так и не пустили…

Я почувствовала озноб. Озноб и холодный пот. Выплыло лицо Тобайеса, белое, искаженное, мучительно искривившиеся губы что-то говорят, убеждают… О, ничего, ничего не вышло! Все было напрасно!

— Белые джентльмены… — сказал Джимми и сплюнул.

Мы проехали, наверное, еще с полмили, уже оставив позади городские строения, когда Джимми прекратил наконец это свое мерзопакостное посвистывание.

— Ты знаешь, кто был этот Оливер Кромвель, а? — спросил он.

Я не ответила, так скверно мне было.

— Это джентльмен был такой, — сказал Джимми, — давно, еще за морем, он белых убивал!

Словно издалека я услышала свой голос, объяснявший, что Оливер Кромвель был белым.

— Хм… — пробурчал Джимми, — хм… — Он сплюнул. — Если это белый был, так чего же Рору взял себе его имя?

Мы все ехали и ехали к тому месту, где скрывался, отлеживаясь, Рору, он же лейтенант Оливер Кромвель Джонс, раненный в плечо, весь порезанный, избитый. Город кончился, кончились и последние окраинные домишки, и дорога была теперь совершенно голой и пустынной, пыльная дорога по краю залива, а рядом чернота поросших мхом кипарисов, столб бледной пыли позади на дороге и горячий, неподвижный, сладковатый гнилостный запах темных болот. Раз оглянувшись назад, я увидела, каким бледным кажется столб дорожной пыли по сравнению с чернотой кипарисов.

Из темноты перед нами вынырнул человек, вынырнул и встал на бледной дороге.

Джимми подъехал к нему, и человек взял под уздцы ближайшую к нему лошадь.

— Слезай, — приказал мне Джимми, и я повиновалась.

Сам он тоже слез.

Человек на заднем сиденье, за все эти часы не проронивший ни звука, спрыгнул на землю и пошел впереди. Незнакомец же сел на место кучера и взял в руки поводья.

Кабриолет заскрипел, сворачивая на узкую тропу, накренился, преодолевая канавы, заросшие травой, потом выровнялся и поехал, как мне показалось, в обратном направлении. На болотах прокричала сова.

— Идем, — приказал Джимми и двинулся в заросли кипарисов. Я пошла за ним. За мною шел тот, кто ехал на заднем сиденье.

— Ты наступила на что-то, — сказал Джимми. — Оно шевельнулось. Это щитомордник. — Он хихикнул.

Впереди обозначилось какое-то движение, показался огонек, потом луч света, коснувшись нас, метнулся в сторону, и в нем появились силуэты двух пирог у самой кромки залива.

— Лезь, — приказал Джимми. — Лезь в ту, что поближе.

Я послушно влезла в пирогу под направляемым невидимой рукой с берега светом потайного фонаря. Подгонявший меня Джимми сам влез в пирогу и оттолкнулся от берега. В абсолютной тьме мы чуть покачивались над черной гладью воды. Фонарь теперь погасили. Опять прокричала сова. Потом я услышала, как спутники наши садятся в другую пирогу и отталкиваются от берега.

— Мы за тобой, Синий Тоб, — сказал Джимми.

Вновь прорезался луч света и заскользил по черной воде залива, осветив на секунду причудливо изогнутые, вздыбленные корни допотопных кипарисов, огромные, в три человеческих роста, тени которых маячили над черной водой — бледные на фоне глухой черноты. Луч света отыскал место, где рукав дельты уходил дальше, в болота, и куда удалялась, мягко шлепая веслами, идущая перед нами пирога. Я слышала шелковистый плеск воды у ее кормы.

Фонарь был теперь на корме передней пироги. Потом мы въехали в заросли кипарисов, и свет превратился в точку впереди, неустанно прорезающую путь в черной с отблеском толще воды, дрожащей, кипящей внутренним движением, сокрытым, невидимым, как трепетание струны, в черноте ночи. Вдалеке перекликались совы.

Когда совы замолкали, я различала шепот воды, ее шелест о днище пироги.

Раз из темноты прянула вниз, в луч света от фонаря, огромная сова, глаза ее сверкнули, она зависла над первой пирогой над головами сидевших в ней людей, а потом метнулась к нам — пугающий вихрь, тень чернее самой ночи. Мгновение — и она пропала.

Джимми велел мне укрыться от насекомых.

— Подол-то задери и голову накрой, только чтоб дышать можно было.

Чуть наклонившись вперед, я натянула на голову юбку, замкнулась в собственной тьме, душной и безопасной.

Звуки внешнего мира стали теперь глуше, но все так же четко ощущался мною неустанный, неослабный ритм: гребок весла, минутное плавное скольжение, подводящее к новому гребку. Ритм этот отдавался в голове, подчиняя себе темноту сознания.

Так прошло время, пока впереди не раздались какие-то крики, шум. Опустив подол, я вгляделась. Впереди высилась темная тень холма, а над ней — красноватые костры. Похоже, это был остров и крики доносились оттуда.

— Сорок второй прибыл! — прокричал голос с первой пироги.

Джимми, сделав несколько сильных гребков, нагнал первую пирогу.

— Вон там, — сказал он мне.

— Что там? — спросила я.

Он махнул веслом, указывая.

— Там он прячется, — сказал Джимми, — там, подальше… И ждет, как будто знает.

На берегу возле костров копошились две-три фигуры. Свет от костров отражался в воде.

— Ждет, — продолжал Джимми, — словно знает, что мы вернемся.

Теперь две пироги плыли рядом, вровень друг с другом. Потом нос пироги мягко ткнулся в илистый берег. Из темноты возник человек с винтовкой в руке, другой рукой он подтянул лодку на сушу.

— Вылезайте, — сказал он.

Вылезая, я разглядела его. Это был цветной, мулат, с истомленным болезненным лицом, в панаме, красной рубахе, куртке и штанах, засунутых в голенища, как мне показалось, кавалерийских сапог.

Джимми тоже вылез.

— Давно ты здесь? — спросил он.

— С час, наверное, — ответил мулат.

— Как он? — спросил Джимми, неопределенно кивнув в сторону темных силуэтов, в которых я постепенно различила хижины.

— Помаленьку, — сказал мулат и повернулся. — Он велел, чтобы ты к нему шла, — произнес он.

Я не знала, идти ли, и, наверное, бросила вопросительный взгляд на Джимми.

— Давай-ка иди, — сказал Джимми. — Велел идти, так иди от греха подальше.

— Он здесь, в самой ближней, — сказал больной мулат.

Я направилась к ближайшей хижине. Чтобы пройти ко входу, мне надо было миновать костер, возле которого за завесой из дыма копошились еще трое в красных мундирах. Когда я проходила, они провожали меня взглядом.

Хижина была небольшая, круглая, девять — десять футов в диаметре, покосившаяся, по форме похожая на эскимосское иглу, только не из снега. В душной безвоздушной этой ночи я приблизилась к хижине, крытой мхом и пальмовыми листьями, частью подгнившими, превратившимися в труху, и даже в полутьме я могла разглядеть, что двери в хижине не было — просто внизу была проделана дырка и занавешена какой-то дерюгой — дерюгой новенькой, видно, прихваченной в момент бегства.

Я не сразу решилась нырнуть в эту занавешенную дерюгой дыру. Позади меня раздалось шевеление. Это был Джимми. Он сунул мне что-то в руки.

— Возьми-ка, — сказал он.

Это был потайной фонарь. Я взяла его.

— Свет-то открой, — сказал он.

Наклонившись, я отвела в сторону дерюжную занавеску и вошла.

Фонарь сначала осветил лишь земляной, прибитый пол, кривую стену, доски, потолок из пальмовых листьев. Я качнула фонарь и увидела его. Он полусидел на походной раскладной койке, на нем была распахнутая белая рубашка, обнажавшая забинтованные руку и плечо. По лицу его струился пот, и, помаргивая, он глядел на меня, а вернее, туда, откуда падал свет, скрывавший от него мою фигуру. Я машинально направила на него фонарь.

Он сказал:

— Значит, ты осталась ждать?

— Да, — ответила я.

— Убери от меня свет, — сказал он.

Я послушно качнула фонарем в другую сторону. Увидела стол — перевернутый патронный ящик, а на нем жестяную кружку.

— Чуть на тот свет они нас не отправили, — сказал он.

— Ты сильно ранен? — спросила я.

— Здорово нам досталось, — продолжал он.

— Ты сильно ранен? — повторила я вопрос.

— Войска так и не пришли, — сказал он.

— Ты сильно ранен?

— А еще свои называются, — сказал он. — Говорят, говорят, а на поверку все это вранье.

— Ты сильно ранен?

— Наврут с три короба, а как до дела дойдет, их поминай как звали.

— Почему ты не хочешь сказать, как тебя ранило?

— А на что это тебе?

— Мне надо знать! — воскликнула я.

— Вот как, оказывается… — сказал он.

Я почувствовала, что губы мои пересохли, и провела по ним языком.

— Подойди поближе, — приказал он.

Я медленно приблизилась на шаг или два.

— Встань там, — сказал он.

Я остановилась.

— Подними фонарь к лицу, — попросил он.

Я сделала то, что он велел.

— И вытяни руку.

Я повиновалась.

— Теперь гляди на свет, — сказал он.

— Зачем это? Чего ты хочешь от меня? — спросила я, внезапно почувствовав испуг.

— Ничего, — сказал он. — Только посмотреть на тебя, а больше ничего.

Свет падал прямо мне в лицо, но спустя минуту рука у меня дрогнула и фонарь задрожал в ней.

— Я сказал, держи фонарь! — резко бросил он.

Я подняла фонарь и стала глядеть на его свет. Из темноты до меня доносился шелестящий звук его дыхания.

— Ну, каково это тебе? — проговорил он тихо, почти шепотом. — Как тебе нравится, когда свет бьет тебе прямо в глаза, слепит тебя, и ты видишь только этот кружок света и темноту за ним, а меня видеть ты не можешь, хотя и знаешь, что я слежу за тобой, глаз не спускаю?

— О, не могу больше! — выкрикнула я, резко отведя фонарь от своего лица и осветив им комнату.

— Так ты не можешь? — тихо допытывался он.

— Не могу, — сказала я, — не могу!

— Поставь фонарь на ящик, — сказал он.

Я поставила фонарь.

— Что ты собираешься делать? — спросила я.

Он задумчиво посмотрел на меня.

— Что-нибудь да сделаю, — сказал он. — То, что прямо накатило на меня сейчас и что, по-моему, я должен сделать. И сделать немедля.

— Что?

— А накатило это на меня, когда я глядел сейчас на тебя из темноты.

— Но ты болен, — с отчаянной горячностью заговорила я, — у тебя лихорадка, тебе нужен покой.

— Покой после будет, — сказал он.

— Но ты же болен, ты…

Он вытянул из-под рубашки шнурок со свистком, и слова мои заглушил его свист.

В наступившей затем тишине я глядела на него, а он, словно не замечая меня, ждал, пока, приподняв дерюгу над входом, в комнате не появилась фигура.

— Чего вам? — спросил Джимми.

— Собираться! — распорядился Рору.

— Но мы только-только приехали, мы… — начал Джимми, но Рору оборвал его резким, сердитым жестом.

— Собираться! — повторил он.

— Но зачем…

На это Рору, чуть подавшись вперед на койке, тихо спросил:

— С каких пор я должен испрашивать у тебя разрешения на то, что должен сделать?

Рассвело, но на болотах было сумрачно. С высоких кипарисов темной пеленой свисал мох. Мы плыли, как и раньше, по какой-то еле заметной протоке в кипарисовых зарослях. В передней пироге Рору и еще двое, потом я, Джимми и человек, ехавший с нами в кабриолете, а сзади еще две пироги. С корней деревьев в воду шлепались неуклюжие щитомордники. Раз на пригорке мы увидели белую цаплю — наклонившись вперед на немыслимо шатких своих ногах, она вытянула шею и, с громким хлопаньем крыльев рванувшись вперед, взмыла ввысь. Она летела перед нами — белая-белая над черной водой, темным мхом, свисающим вокруг.

Дважды мы останавливались, чтобы поесть. Ели в пирогах кукурузные лепешки и холодную свинину, запивая ее водой из фляжек, пущенных по кругу. Тогда пироги подплывали друг к другу. Ели молча. Рору полулежал на середине пироги, на лице его бусинками выступил пот, рубашка тоже была мокрой от пота и липла к телу. Раз я спросила его, как он себя чувствует. Он задумчиво посмотрел на меня, словно из дальней дали, потом дернул здоровым плечом.

— Ничего, — сказал он.

Почти весь день я проспала на днище пироги, лежа ничком и обхватив голову руками.

В сумерках мы сделали новую передышку — поели, напились тепловатой воды из фляжек. Гребцы легли на полчасика отдохнуть. Потом Рору взглянул на часы, и они, поднявшись без единого слова, вновь взялись за весла.

Болото постепенно отступало — заросли редели, деревья стали меньше, а мхи не такими густыми, кое-где показалась даже земля, виднелся подлесок, попадались сикаморы и другие деревья, стволы сикамор белели в сумерках.

Теперь это было уже не болото, а сырой лес с врезавшимися в него рукавами дельты. Наверху виднее стало небо. Зажглись звезды.

Очень поздно сделали привал, разведя костер. С рассветом опять двинулись в путь.

К полудню вновь сделали остановку. Я уже привыкла к однообразному чередованию рукавов дельты, болот и леса. Теперь мы очутились в лесу. Пироги вытащили на сушу и привязали к деревьям. Пошли пешком по узкой тропинке — впереди Джимми, за ним Рору. Вскоре послышался собачий лай. Мы вышли на поляну на холме. Джимми остановился и бросил через плечо:

— Вот тут.

Рору кивнул. Сойдя с тропинки, он пересек поляну и сел шагах в двадцати, прислонившись спиной к дереву. Все потянулись к нему. Сняв поклажу, опустились на землю. Некоторые, едва коснувшись земли, засыпали, подложив руки под голову. Я села спиной к дереву. Глаза Рору были закрыты, но не думаю, чтобы он спал.

Никто не произнес ни слова до самого вечера, когда устроили ужин. Но и за ужином все молчали — шевельнется один, потом другой прихлопнет комара. Потом кто-то из мужчин встал и стал собирать растопку и хворост для костра. Сложив хворост, он чиркнул спичкой.

— Если ты разожжешь костер, — раздался из темноты голос Рору — я выстрелю тебе промеж глаз.

Потупившись, человек дунул на спичку, аккуратно загасив пламя, и бросил на землю обгорелую спичку. Ночь стала еще темнее — сумрачная, облачная ночь.

Отойдя в сторонку, я опять натянула на голову юбку.

Прошло, наверное, около часа, когда Рору поднялся и молча пошел дальше по тропинке. Мы шли за ним. Пройдя так примерно полмили, он остановился. Мы очутились, как я внезапно поняла, на краю опушки, от которой нас отделяла лишь тонкая полоска кустарника, но было очень темно и различить что-либо было трудно.

Рору обернулся.

— Ты, Синий Тоб, — сказал он, — останешься здесь. Останешься и присмотришь за ней. — Он равнодушно, кивком указал на меня и направился за кусты. Следом двинулись и другие мужчины. — Когда кончу, пошлю за вами, — бросил Рору через плечо, не мне, а Синему Тобу.

Мужчины скрылись в темном поле.

— Что он хочет делать? — спросила я Синего Тоба.

— Не сообщил, — ответил тот.

— Ты знаешь, где мы? — спросила я.

— Без понятия, — отозвался он.

Немного постояв так, я опустилась на землю и, свернувшись, прикрыла лицо юбками. До меня доносились звуки его шагов — он шагал взад-вперед, без устали; крики сов и еще какой-то ночной птицы. Свернувшись калачиком на земле, я не знала, где я и что со мной.

Думаю, так прошло минут сорок, и я встала. Вскоре сквозь тучи проглянула луна — лишь краешек ее пробился, раздвинув пухлые, набрякшие тьмой тучи, которые в следующую же минуту опять сомкнулись, и свет померк. Но и этого оказалось достаточно.

Теперь я знала.

Но я не издала ни звука. Я стояла и слышала только, как колотится сердце, потом сказала небрежно:

— Я на минутку пройду за кусты.

— Ну, ясное дело, — отозвался голос из темноты и хмыкнул.

Я направилась в кусты, нарочно пошуршала там, потом как можно тише выбралась на открытое место. Я двигалась по краю поля, двигалась крадучись, рассчитывая каждый шаг. Так я прошла метров пятьдесят, стараясь держаться поближе к лесу в тени деревьев на случай, если появится луна. Но луны не было.

Оглянувшись в последний раз и ничего не увидев в темноте, я вышла в поле. Это было хлопковое поле, и я побежала между рядов хлопчатника, спотыкаясь о комья земли, слыша, как хлещут мои юбки по мокрым от росы кустикам хлопка. Я слышала, как вдали меня звал Синий Тоб. Два или три раза я упала. Несколько раз я вынуждена была останавливаться, чтобы перевести дух, отдышаться — так нестерпимо болела грудь. Когда так бежишь, грудь болит ужасно, кажется, что сейчас умрешь. Но странное дело, даже и боль эта как будто не твоя.

Добравшись до холма, темным силуэтом высившегося за темным полем, я вдруг подумала, что дубы загородят от меня дом и я не увижу, горит ли там свет. Из последних сил, задыхаясь, я карабкалась вверх по склону — и вот он дом, а в нем ни огонька. Но может быть, это лишь темные дубы вокруг дома? Я стояла возле лестницы, ведущей на галерею, уцепившись за перила, и глядела на дом.

Явилась мысль, что, может быть, он там, внутри, лежит в темноте, спит и не знает, как я сбежала, как мчалась по темным полям без устали, как падала в грязь, как тяжело, как плохо мне было, и вот я сейчас вернулась, войду в дом, лягу рядом с ним, он не проснется, но, шевельнувшись во сне, возьмет меня за руку. Такая вот дикая, сумасшедшая мысль на секунду возникла в голове.

A потом до меня донесся звук, непонятный, далекий, шедший не из дома. Я перевела дух. Под прикрытием кустов я обежала дом и, очутившись у черной лестницы, поглядела, что делается внизу, у подножия холма.

Вдали за службами — сараями и амбаром — в вышине среди сосен мелькал фонарь. Я бросилась вниз, туда, где лаяла собака, за угол амбара, и замерла от представшей передо мной картины.

Двое мужчин держали факелы из горящих сосновых веток. Другие, с винтовками, сгрудились вокруг. Поодаль кружком стояли темные тени — без сомнения, местные жители. Они глядели, глядели не сводя глаз. А в центре был Рору. Я видела его белую рубашку. Рору стоял возле толстой сосны и глядел куда-то вверх. Там была повозка, а на повозке громоздилось что-то. Я разглядела лежащий на повозке тюк хлопка. Но собака, как я понимала, лаяла не на этот тюк. Я чувствовала, что не могу приблизиться к повозке. Не могу, и все тут.

Но я приблизилась. И вот оно, хотя пока еще ничего и не произошло.

Вскрикнув, я бросилась к Рору, вцепилась в него. С криком: «Нет! Нет!» я трясла его, молотила кулаками по его груди и все твердила: «Нет! Нет!» Но он даже не перевел на меня взгляд, лишь схватил за плечо здоровой рукой и отстранил меня в сторону, по-прежнему пристально глядя на занимавшую его внимание картину. На черном лице его блестели бусинки пота, а глаза были задумчивы и сосредоточенны, и все мои удары не достигали цели.

Я перестала молотить его, перестала кричать «Нет! Нет!» — все равно он весь превратился в зрение, тело же его было подобно черному засохшему дереву, одиноко стоящему в поле, или обгоревшему столбу, и бить его было так же бессмысленно, как бить этот столб. Но взгляд его, устремленный вверх, вовлек в свою орбиту и меня. Как я уже сказала, я перестала молотить его грудь и тоже стала смотреть туда, куда смотрел он.

На тюке с хлопком стоял Хэмиш Бонд. Трости с ним не было, и он стоял неустойчиво, балансируя без опоры. Он был в ночной рубашке, заправленной в панталоны. Руки его были связаны за спиной, а на шее виднелась веревка, конец которой уходил куда-то в сосновую хвою, где плясали отсветы факелов. Это был Хэмиш Бонд и в то же время не Хэмиш Бонд. Его невозможно было узнать, так он переменился. Он выглядел совсем стариком.

Казалось, Хэмиш не замечает ни того, что руки у него связаны, ни веревки вокруг шеи. Он глядел прямо на меня, глядел внимательно, пытливо и печально.

— Ты, — сказал он, глядя на меня откуда-то издалека.

— О Хэмиш! — выкрикнула я. — Это я!

— Да… ты, — сказал он из печального своего далека.

И я опять бросилась к Рору, вцепилась в его рубашку и стала рвать ее с него, крича, умоляя.

И тут в мои крики и моленья ворвался смех — дикий, раскатистый хохот, заставивший меня моментально бросить взгляд туда, где на тюке с хлопком стоял Хэмиш, а над ним плясали отсветы факелов и метались тени сосновых веток.

Хэмиш Бонд смеялся, запрокинув голову, смеялся самозабвенно, в порыве дьявольской, презирающей всех и вся веселости.

Внезапно смех резко оборвался, и он взглянул мне прямо в глаза, словно только сейчас понял, кто я такая.

— Одни черномазые, — сказал он, и губы его искривились. — И ты тоже черномазая, — продолжил он и рассмеялся. — Миллион негров… купаться в неграх… — сказал он и спрыгнул вниз.

Удивительным было, что спрыгнул он вовсе не как калека, он спрыгнул легко, тем же быстрым, энергичным движением, каким ставил здоровую ногу на ступеньку ландо и заносил свое грузное тело надо мной, с веселой беззаботностью восклицая: «Что, испугалась? Испугал я тебя, Крошка Мэнти?»

Прыжок его был по-молодому легок, и в то же время это был прыжок старика, пожелавшего единым махом уйти, оторваться, отделаться от старых надоевших докучливых невзгод, мучительной изнуряющей доброты, от презрения к окружающим и к себе самому; пожелавшего сделать этот шаг к ослепительной свободе, всплеску боли на пути к тишине.

Собака возле повозки опять залаяла.

После того как это случилось, произошли перемены: рука Рору выпустила мое плечо, он молча отошел в сторону и сел на бревно возле кучи дров. Сначала взгляд его был устремлен вверх, потом он потупился, стал глядеть себе под ноги, на землю. Казалось, он отключился от всего происходящего.

Кое-кто из мужчин направился к коптильне и выломал дверь. Потом также взломали амбар, конюшню. Вскоре появился Джимми с лошадью, впряженной в хорошо знакомую мне двуколку. Привязав лошадь к дереву, Джимми подошел к Рору, тихо, покорно, словно ждал от него дальнейших указаний. Между тем мужчины сняли с повозки хлопок и теперь вели ее к службам. Местные — новые ли или же еще оставшиеся от прежних времен рабства — стояли поодаль очень тихо, стояли и смотрели.

Я тоже стояла неподвижно. За все это время я не шевельнулась. Словно жизнь моя подошла к концу, словно я умерла, и единственное, что было еще живо во мне, — это боль в груди.

Джимми тронул за плечо Рору. Тот медленно поднял на него рассеянный взгляд, затем поднялся, направился к двуколке. Джимми хотел подсадить его, но это было лишним. Рору не казался ослабевшим, но двигался он словно во сне.

Джимми подошел ко мне.

— Идем, — сказал он.

Я пошла за ним к двуколке, чувствуя, что и я тоже двигаюсь как во сне. Все исчезло, кроме ощущения тоскливой тяжести, гнета.

Джимми помог мне влезть в двуколку и жестом подозвал к себе больного мулата.

— Погрузите и к нам подгребайте, — сказал он.

Он вскарабкался в двуколку, потеснив меня, и взял в руки вожжи. Джимми был очень худым и много места не занял.

Отъехав от холма, на вершине которого стоял дом, мы свернули на дорогу, вившуюся по краю лесной опушки мимо западной стороны полей. Украдкой я поглядывала по сторонам. Ей-богу не знаю, явилась ли тогда у меня, оцепеневшей, мысль выпрыгнуть, кинуться во мрак. Возможно, и явилась, хотя я и не отдавала себе в этом отчета. Так или иначе, в ту же секунду рука Рору стиснула мое плечо. Испуганная таким его ясновидением, я бросила на него взгляд, но он не смотрел на меня. Он смотрел вдаль, в темноту, а рука его все так же крепко сжимала мое плечо.

Мы добрались до места, где дорога разветвлялась и был поворот к расположенной за лесом усадьбе Бойда. Здесь Хэмиш, сопровождавший меня и Приер-Дени, всегда поворачивал назад, предоставляя нам продолжать прогулку одним. Даже в темноте я узнала это место по тому, как сгущалась тьма в той стороне, где был лес. Мы въехали в лес, дорога стала ровнее. Джимми пустил лошадь идти как ей вздумается, и мы покатили во мраке.

Спустя некоторое время опять показалась луна, а мы опять свернули в поля. Было видно, что поля запущены, там и сям залиты водой.

— Дамба, — сказал Джимми. — Дамбу прорвало, а всем наплевать. Проехав еще немного, Джимми опять подал голос:

— При Бойде такого бы не было. Но теперь его нет, погиб. — Помолчал, а затем добавил: — Лошадь оседлал и отправился бить янки. — Опять пауза. — И погиб.

Впереди темнел парк. Мы въехали в усадьбу. В лунном свете можно было различить газон, полузатопленные цветники. Вот промелькнул обломок статуи — мраморная фигура без головы. Показался темный массив дома. Полдома обрушилось, и из развалин торчала лишь печная труба.

Кивком головы Джимми указал на дом.

— Янки, — пояснил он.

По подъездной аллее мы направились к дому, к неразрушенной его части, встали, выбрались из двуколки. Джимми зажег фонарь и, посветив, провел нас в дом. В лучах фонаря я увидела кое-какую мебель — загаженную, поломанную. Окна зияли дырами. В холле виднелись следы пожара. Я погрузилась в тупые размышления о том, кто загасил пожар. Может быть, пожар начался при янки и они сами же потушили его? А может быть, его тушили негры, движимые остатками прежней верности хозяину? Или просто вовремя пошел дождь — мощный луизианский ливень?

Джимми провел нас в комнату за холлом — видимо, заднюю гостиную. Там стоял диван — деревянные завитки резьбы на нем отвалились, обивка выцвела и порвалась. Рору неподвижно стоял посреди комнаты. Подойдя к нему, Джимми указал на диван:

— Ляг, — сказал он.

И Рору устроился на диване.

Джимми раздобыл свечу, зажег и пристроил на мраморе столешницы, прямо так, без подсвечника.

— Там, сзади дома, ручей, — сказал Джимми, обращаясь к Рору. — Я велел им подвезти пироги. Мы погрузимся, чтобы далеко не тащить.

Рору оставался безучастен.

— Я послал двоих и еще Синего Тоба.

Рору метнул на него взгляд.

— Убирайся, — сказал он.

Джимми вышел в холл.

Рору жестом велел мне сесть. Я опустилась на пол, прислонилась к резной с завитушками ножке стола. Напротив в простенке висело большое зеркало, в нем были трещины — похоже, следы от пуль. Пламя свечи тускло отражалось в стекле. Стекло было грязным, растрескавшимся, и казалось, что за туманной этой преградой — комната, где горит свеча, а возле нее две человеческие фигуры. А этой комнаты нет вообще, существует лишь та, дальняя комната, я же лишь туманная тень в стекле.

— Ты убил его, — сказала я.

Он обратил ко мне строгий взгляд, но ничего не сказал.

— Ты убил его, — повторила я.

Он поглядел на меня долгим взглядом, словно издалека.

— Ты был его к’ла, — сказала я и стала ждать.

— Да, — сказал он, неловко шевельнувшись на диване. — Да, я был его к’ла. — И после паузы: — Наверное, потому так и случилось.

И он опять стал глядеть на меня строго, словно издали. Ни единого движения — лишь ровное пламя свечи.

— Нет, — произнес он вдруг, — нет!

И мотнул головой.

— Ты был его к’ла, — сказала я.

— Не просто потому, что я был к’ла, это случилось, — сказал он, — а потому, как это было.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Потому, как все это произошло накануне, — сказал он. — Да, это уж всегда так. Те, кто за нас, столько красивых слов говорят и чего только не обещают, а потом нас расстреливают на улицах. Да… А войска на помощь так и не приходят!

Он глубоко задумался, устремив взгляд в дальнюю, зазеркальную комнату, где возле свечи маячили две тени. Я увидела, как он уронил голову на грудь, потом вскинул ее.

— Нет, — сказал он.

Я глядела, выжидая.

— Нет, — повторил он, — это и не потому вовсе.

— А почему? — спросила я.

Он пристально, тяжелым взглядом посмотрел на меня.

— Из-за тебя, — сказал он.

Он слегка выпрямился.

— Да, это из-за тебя, — повторил он. — Если бы ты не пришла, не встала передо мной, я бы и не вспомнил, как проводил ночи за сараем, прячась в этой чертовой мимозе, как воображал тебя со стариком Бондом… Если бы не ты, я бы не сделал этого.

И он откинулся обратно на диванные подушки.

— А ты вот пришла… — проговорил он.

— Я не заставляла тебя это делать! — выкрикнула я.

Казалось, он обдумывает мои слова, потом, привстав с подушек, он сказал:

— Чарльза ты тоже не заставляла делать то, что он сделал. — И добавил: — Или заставляла? — А затем: — И меня не заставляла сделать с Чарльзом то, что я сделал, и бежать потом, чтоб меня поймали и избили до полусмерти.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Но ты такая, какая ты есть, — сказал он и опять откинулся на подушки.

Такая, какая я есть. Слова эти звенели у меня в голове, и мне хотелось вскочить с криком, что это не так, я не такая. Ну а какая я? Разве не единственно разумно предположить, что другой я и быть не могу, какой бы я ни была, даже если я и не знаю, какая я. И разве кто-нибудь знает, какой он?

Мне показалось, что стены, сомкнувшись, сейчас раздавят меня.

Но я осталась сидеть на полу, прислонясь к ножке стола, резьба и завитушки которого врезались мне в спину. Я сидела так и не пошевелилась, когда в комнату вошел Джимми.

Следом за ним вошел больной мулат.

— Вот, скажи ему, — приказал Джимми мулату, а сам склонился к дивану, следя не без злорадства за тем, как примет Рору слова мулата. А тот говорил о том, что эта женщина Мишель сбежала и никто не знает, когда это произошло. Раздобыла лошадь — там неподалеку лошадь паслась.

— Я же велел тебе ее запереть, — усталым голосом сказал Рору, обращаясь к Джимми. — или связать ее, чтоб не выбралась.

— Горло ей надо было перерезать, вот что, — сказал Джимми. — Велел бы, так все сейчас было бы шито-крыто. Выволочь бы ее вместе со стариком и вздернуть с ним вместе, с любовничком ее разлюбезным, в соснах. Вот что надо было сделать. А теперь вот расхлебывай, поспешай только!

Он опять повернулся к мулату.

— Расскажи-ка ему!

И мулат рассказал. Отряд белых — боевая группа, так они это называют — разогнал негров, праздновавших открытие Законодательного собрания. Открыли пальбу, есть жертвы. Сейчас часть боевой группы расположилась неподалеку. Должно быть, Мишель отправилась к ним. Она бы догадалась насчет усадьбы Бойда. Поэтому мулат отправил припасы на телеге в лес. Они перетащат все в пироги и по ручью поднимутся сюда, заберут Рору и остальных. Но лучше поторопиться, Мишель ведь сбежала уже давно.

— Надо уходить, — говорил Джимми, наклоняясь к дивану, — уходить, да поскорее.

Но Рору, казалось, не слышал.

— Скорее, скорее, — настаивал Джимми.

Рору нетерпеливо дернул головой и заявил, что соберется очень скоро.

— Нет, сейчас, — торопил Джимми, — сию минуту!

Рору велел ему выйти и подождать в холле, что тот и сделал.

Рору откинулся на диванные подушки и уставился в стену. Я же продолжала сидеть на полу. Из холла доносились голоса Джимми и мулата, потом послышались шаги.

Рору заворочался на диване.

— Я, может, и не сделал бы этого никогда, — сказал он.

— Однако ты это сделал, — заметила я.

— Нет, — сказал он, — нет. Я лишь приволок его туда, накинул веревку. Мне хотелось посмотреть, как это будет выглядеть, и показать ему, что я могу это сделать. И самому почувствовать, что вот, могу… И все-таки я, может, и не сделал бы этого.

— Но ты это сделал, — повторила я.

Он опять приподнялся и посмотрел на меня долгим взглядом.

— Нет, — сказал он. — Нет. Это не я, это ты сделала.

Я даже онемела.

— Да, — продолжал он, — тем, что появилась. Он бы не прыгнул, если б тебя не увидел.

Опять вернулся Джимми.

— Идем, — говорил он. — Идем!

Он тянул Рору за рукав, умолял. Казалось, он вот-вот заплачет.

Но Рору лишь говорил, что скоро поедет.

Тогда Джимми сказал, что сам поедет сейчас же. Не желает он, чтобы его сцапала боевая группа. И ждать не собирается.

Но ждать он все-таки остался. В холле, где его настигла пуля.

Глава одиннадцатая

Он был ненамного старше меня, почти мальчишка, высокий, худой, с жестким лицом и беспокойным взглядом, с редкими усиками. Даже если б и показалась луна, я не смогла бы разглядеть его глаз, потому что на нем была широкополая шляпа. Но потом, когда, ухватив меня за плечо, он приказал мне подняться и идти с ним, я все-таки увидела эти глаза — узкие, как щелки, глаза, привыкшие, щурясь, вглядываться вдаль.

Опустив тогда взгляд, я заметила, что рука его, правая рука, державшая винтовку, была маленькой и изящной, слишком маленькой для его роста, и хорошей формы, и это удивило меня, потому что хватка у него, когда он схватил меня за плечо, была железной. Но сейчас, когда мы стояли, освещенные луной, рука его касалась моего плеча очень легко, и мы были похожи на влюбленную парочку, выбравшую местом любовного свидания романтические развалины дома, где можно без помех заключить друг друга в объятия.

Оттуда, где мы стояли, был виден холл, освещаемый неярким светом из задней гостиной. Мы сейчас глядели с крыльца, куда он вывел меня, крепко ухватив за плечо, через холл мимо безжизненного тела Джимми, громоздившегося на полу. Мы видели свет и слышали крики.

Когда раздался крик, я почувствовала, как рука его опять сильно сжала мне плечо. Он смотрел на меня, но я не могла различить выражения его глаз, скрываемых полями шляпы, но видела, как он облизнул пересохшие губы.

— Леди, — сказал он, — вот уж пять лет, как я в этом аду, привык и даже нахожу в этом вкус. Но вам это нелегко, леди…

Потом я услышала крик совы, фырканье лошадей.

Он сказал:

— Леди, думаю, некоторые из моих товарищей находят в этом вкус даже больше, чем я. Предлагаю вам следующее. Мне все равно, черная вы или белая, бегите, толкните меня хорошенько, сбейте меня с ног — это будет нетрудно, — хватайте лошадь и скачите без оглядки. Некоторые из моих товарищей люди грубые.

Теперь рука его на моем плече была легкой, как перышко.

— По вкусу им это не придется, но с ними я как-нибудь справлюсь.

Я сделала как он сказал. Оглянулась я всего один раз, когда была уже далеко и когда услышала выстрелы, крики и опять выстрелы. Наверное, это прибыли пироги. Я надеялась, что прибыли они вовремя, чтобы помочь. Помочь лейтенанту Оливеру Кромвелю Джонсу, а по-настоящему — Рору.

Моя тропинка круто шла в гору, неподалеку от дороги на Пуант-дю-Лу, но южнее — незнакомая лесная тропа, на которой я прежде не бывала.

Я ехала, а перед глазами все стояло лицо Рору, каким оно запомнилось мне.

Выстрел в холле должен был нас предупредить — это когда выстрелили в Джимми. Конечно, времени между этим выстрелом и их появлением в дверях прошло немного, но сколько бы ни прошло, мне показалось, что Рору вовсе и не пытался бежать. Прислоненным к столу стояло ружье, и, думаю, он вполне мог бы выстрелить здоровой рукой или хотя бы попытаться выстрелить. И пистолет у него был. Но он лишь ждал, ждал, чтобы они вошли, сколько бы времени это ни заняло, и они вошли.

— Вот он, — сказал один из вошедших, чернобородый мужчина, но еще прежде, чем он произнес это, ружья нацелились на Рору.

Рору слегка поднял голову навстречу направленным на него дулам, потом перевел взгляд на лица вошедших — взгляд медленный, пытливый.

Один из мужчин разглядел меня на полу возле ножки стола, в полумраке.

— Это еще какого черта? — возмутился он и наставил на меня ружье.

Это вывело меня из оцепенения. Известно, что, если пропустить электрический разряд через лапку дохлой лягушки, лапка станет дергаться, как у живой. Нечто подобное произошло и со мной — словно пропущенный через меня мощный электрический разряд вернул меня к жизни. Я порывисто вскочила, не из страха, а повинуясь какому-то более настоятельному чувству, вырвавшему у меня слова.

Слова эти были:

— Я не черная, не черная, это он заставил меня… Он!

Трясясь, словно под действием тока, я указала на Рору.

Когда я закричала, все взоры обратились ко мне. Теперь же все глядели туда, куда я указывала пальцем, — на Рору.

Рору чуть шевельнулся на диване, глядя на меня. За ним находилось большое зеркало, поцарапанное, треснувшее от пуль, затянутое серой паутиной. Рору глядел на меня, свеча освещала капельки пота на черном лице, глядящем из темной, мучительно-скорбной дали.

— Да, — сказал он усталым хриплым шепотом. — Она не черная. И правда, что это из-за меня, это я ее заставил!

Чернобородый повернулся к высокому парню.

— Уведи ее! — приказал он, и парень, стиснув мое плечо маленькой железной рукой, велел мне двигаться.

Вот как это было и вот какая картина стояла у меня перед глазами всю эту дорогу. Не думаю, чтобы мои слова могли что-то изменить: мужчины из отряда знали, зачем пришли.

Но самое странное, что слова мои были вызваны вовсе не страхом. Они вырвались у меня сами собой.

Перед рассветом меня охватила такая усталость, что трудно было держаться в седле. Лес кончился, и потянулись перелески, перемежающиеся кукурузными полями. Укрывшись в каком-то старом сарае на краю поля, я слушала ночь, а потом глядела, как наступает рассвет — синеватый, как снятое молоко, — как бледнеют звезды и какими неправдоподобно черными на синевато-молочном фоне кажутся верхушки сосен, словно тушью обведенные на рассветном небе, и все это время я не чувствовала ничего, совершенно ничего, ибо никакая пустота не сравнится с пустотой рассветного часа. Потом я заснула.

Проснулась уже днем. Разбудило меня топотанье лошади. Я поела зеленых кукурузных початков, запивая их водой из ручья, и чудо еще, что осталась жива после такого завтрака. К вечеру я нашла приют в хижине у местных жителей, сказав им, что я из Теннесси, приехала разыскивать брата, раненного при Шилохе и, как мне стало известно, отправленного в Луизиану. Рассказывая эту историю о бог весть когда раненном брате, которого мне вдруг понадобилось разыскать или чью могилу оросить своими слезами, я почти поверила в нее и умилялась собственной верности, разом перенесясь в другое измерение, укрывшись в кругу иных чувств и ощущений, пока вдруг не поняла, что именно эту историю велел мне рассказывать Хэмиш Бонд в новоорлеанском отеле, когда он прогнал меня из дома.

Увлеченная этой трогательной ложью, делавшей меня не тем, чем я была на самом деле, я не заметила, как слушают меня обитатели хижины — мужчина, женщина и старуха, — не заметила поджатых губ, прищуренных глаз, выражения лиц, с каким они меня слушали. Потом старуха сказала:

— Мы-то за Союз… — и скрестила руки на груди, словно закрывая передо мной дверь.

— Угу, — подтвердил мужчина, — два года против мятежников воевали. — Он сплюнул, а потом, отвернув от меня землистое нездоровое свое лицо, проговорил: — Но что было, то было, мертвые тут ни при чем. Входите.

Наутро я опять была в седле — ехала по пыльным и ослепительным августовским полям, мимо черных рукавов дельты, вдыхала острый и едкий, щекочущий ноздри запах разогретой на солнцепеке сосновой смолы, слушала металлическое жужжание насекомых в полях и перелесках, жужжание неумолчное, вечное. Меня преследовало чувство, что этот мой побег уже когда-то был: и вот этот поворот дороги, и вот этот падающий лист, и этот рельеф местности — все это было. А потом, пристально вглядываясь вперед в ослепительную даль дороги, я поняла, что вспоминается мне так и не совершённый героический побег из дома Хэмиша Бонда, тот, давний, еще до всего потом случившегося побег, и в голове моей возникла картина снежного леса, искрящегося снега и переполнявшей все чистой, незамутненной радости, в которую я, убежав, вот-вот должна была погрузиться. Ведь побег, так и не совершённый, не оставляет тебя, а убежать можно, только совершив это — несовершённое же вечно держит в плену неиспользованной, так и невоплощенной возможности, которая всю жизнь станет преследовать тебя, мучить невоплощенностью.

И в то же время я знала, что побег мой теперь ведет не к той картине снежного леса, не к той радости, а ведет он на юг, обратно в Новый Орлеан.

В пригородном поселке я продала свою прекрасную лошадь и прекрасное седло, продешевила, о чем прекрасно знала, продешевила намеренно, потому что молодая женщина, прискакавшая в поселок на дорогой и с дорогим седлом, но взмыленной и заморенной лошади, женщина в одежде хорошей, но порванной, измятой и вовсе не предназначенной для верховых прогулок, без вещей и без правдоподобной истории своих приключений в запасе, не может позволить себе торговаться. Прежнюю слезливую ложь о себе повторять я больше не могла — теперь она внушала мне отвращение.

Забирая жалкие доллары, вырученные от этой сделки, я не знала, пригодятся ли мне деньги: планы мои были весьма смутны. Я собиралась пробраться домой, в дом, где жила с Тобайесом Сиерсом, раздобыть там подходящую одежду, взять денег, сколько их было в доме — немного, но достаточно, как я подсчитала, для моего путешествия. Если же я встречу Тобайеса — что ж, придется выдержать и это. В глубине души воображаемая эта встреча меня смущала. Я представляла себе, как он вдруг натолкнется на меня в холле или в спальне — так даже лучше — и спросит, что случилось, скажет, что он чуть с ума не сошел, разыскивая меня всюду.

А я тогда скажу: Ты бросил меня, потому что я черномазая, ну и я бросила тебя по этой же причине. Или нет, лучше: Ты бросил меня ради своих черномазых, ну а я сделала это ради своих.

И передо мной опять возникло его лицо — несчастное и очень белое, шевелящиеся губы произносят какие-то слова, но слов не слышно.

Да, да, я так и скажу: Ты бросил меня ради них, ну и что хорошего ты сделал?

Но тут же слова эти отозвались во мне, вернулись, как эхо из темной пещеры, но обращенные уже ко мне: Ну и что хорошего ты сделала?

Ничего, ровным счетом ничего, ибо то, к чему я стремилась, что бы это ни было, я не обрела, и вот почему я бежала и сейчас еще бегу. Вот почему я заберу деньги из дома, где была счастлива — но так ли? была ли я там счастлива? — и потом уйду, удалюсь в повседневность, растворюсь в обычной жизни прохожих на улице, жизни во всей ее бессмысленности или же, наоборот, осмысленности — не важно, лишь бы это была жизнь, непохожая на ту, которой я жила прежде. Я укроюсь в серых и скучных буднях обыкновенной жизни, во мраке, который темнее темноты самого глубокого сна, полного кошмаров, ибо темнота эта полнится светом и преображает все вокруг.

Я поеду в незнакомое место, стану ходить по незнакомым улицам — одна из многих, — стану жить, свив кокон тишины, чудесной жизнью, когда всё, чего хочешь, это покой, и ничего нет, кроме покоя и тишины.

Из пригородного поселка меня подвезли на телеге. Я заплатила вознице два доллара, велев ему высадить меня не возле дома, а за квартал от него, среди белых особняков, окруженных садиками, где росли магнолии и махровые мирты — мирты как раз были в цвету, — и возница с тупым удивлением уставился на меня, недоумевая, что я, оборванная и грязная, собираюсь делать здесь, в этом месте.

Передняя дверь была отперта. Пройдя в спальню, я собрала там одежду, вымылась, переоделась и уже спускалась вниз, в кабинет Тобайеса, к маленькому сейфу, как вдруг в полумраке холла увидела нашу кухарку, во все глаза глядевшую на меня с огромным удивлением на черном лице.

Я спустилась еще ступеньки на две, прежде чем она смогла выговорить:

— Вы… вы… миссис Сиерс…

— Конечно, — едко парировала я. — И почему бы мне не быть здесь? — сказала я, словно отстаивая свое право находиться в этом доме.

Едва я спустилась, как она протянула ко мне руки и обхватила меня за плечи, восклицая:

— Доченька… доченька, уж как тебя искали, доченька бедненькая… а он, считай, при смерти… Голубушка…

— О ком ты? — испуганно спросила я.

— О нем, — отвечала женщина. — Его ведь чуть не прибили. Вот он и слег и пролежал все это время без памяти и не знал ничего… И тебя разыскивать не мог, доченька бедненькая.

— Да кто это он? — все допытывалась я, уже предвидя ответ, а в голове, как эхо, все звучали слова: пролежал без памяти… и не знал ничего…

— Мистер ‘байес, — отвечала женщина. — Он цветных спасал, а белые его чуть не прибили…

Пролежал без памяти и не знал ничего.

— Где он?

— В лазарете, — сказала кухарка. — Там, где раненые солдаты лежат.

Уже бросившись к входной двери, я вернулась, поднялась наверх и собрала в узел изорванную одежду. Узел я взяла с собой, решив избавиться от него во что бы то ни стало. Да, где-нибудь по дороге я оставлю этот узел.

Едва услышав слова, как эхо отозвавшиеся в голове, пролежал без памяти… ничего не знает… я заключила, что Тобайес, оставив меня дома накануне мятежа, домой, вероятно, не вернулся и что он не знает и никогда не должен узнать, что я тоже покидала дом. Оценив такую вероятность, я стала и действовать соответственно, не думая о причине, заставлявшей меня поступать так, а не иначе. Причина, конечно, слово неточное. О, если бы только причинность являлась нам в таком незамысловатом виде — в качестве одной-единственной причины, — как просто было бы испытать счастье! Даже в поражении, потому что и поражение было бы ясно и объяснимо!

Но и тут причин было много. Отдавая мне должное, следует признать, что во мне зашевелилась жалость, пробудилось желание протянуть руку и коснуться этого красивого, мужественного и белого, как мрамор, лица, такого неподвижного сейчас на своей подушке, лица с плотно сомкнутыми глазами — коснуться и исцелить. Но даже и в этом желании, как я теперь понимаю, была другая сторона: не только исцелить, но и исцелиться, тем самым получив свободу.

Ну а что же случилось с решимостью моей укрыться в повседневности, раствориться в белесых серых буднях, обрести свободу, утратив имя?

Ничего не случилось, потому что и эта решимость оставалась во мне: Тобайес больной, Тобайес раненый, изувеченный, и я склоняюсь над ним, день за днем, ночь за ночью, даруя ему жизнь, и жить ли ему или умереть, зависит от моей преданности — да, это не кошмар, а избавление от кошмара. Я создам убежище, вырою глубокую пещеру, где можно скрыться, я отнесу в эту пещеру его белое, как мрамор, бесчувственное тело и вылечу его, тем самым привязав к себе на всю жизнь невидимыми путами любви. Во всепоглощающей этой преданности я обрету наконец силу и свободу, а может быть, и отомщу ему или судьбе за то, что они не смогли все-таки дать мне эту свободу.

Тобайес болел долго. Его жестоко избили, а вдобавок дважды ударили ножом. Лишь через два дня после моего возвращения, когда я стала дежурить возле него, то есть целую неделю спустя после его ранения, он впервые пришел в себя. Когда сознание вернулось к нему, он, хоть я и сидела у его изголовья, держа его за руку, поначалу не узнал меня. У меня даже появилась страшная мысль, что он ослеп — ведь один из ударов пришелся как раз по голове, — и подумав так, я тайно и смутно, как промелькнувший в водной глуби рыбий силуэт, вдруг ощутила радость свершившейся мести: ведь теперь мне придется стать ему вечным поводырем!

Но в следующую же секунду в глазах его зажглось узнавание, лицо тронула еле заметная улыбка, и, склонившись к нему, я увидела, как губы его беззвучно пытаются выговорить мое имя: Мэнти. И увидев эти его беззвучные и безуспешные потуги, которые тем не менее были моим именем, были мною, лучшей, чистейшей моей частью, я залилась слезами радости.

Прошел еще месяц, и наступил сентябрь, когда Тобайеса разрешили перевезти из лазарета. Жара все еще стояла несусветная, и под этим предлогом я забрала его в верховья, в Батон-Руж, на плантацию, купленную северянином, поклонником Тобайеса, искренне восхищавшимся его мужеством и очень кстати пригласившим нас погостить. Собственный наш дом я к тому времени давно уж ликвидировала, прекратив аренду и переселившись в гостиницу. Слугам я на прощанье выделила приличную сумму денег, и они бесследно погрузились в пучину независимого существования, унося с собой все, что знали и думали обо мне. Что же до врачей в лазарете, для них я выдумала какую-то подходящую историю, устроившую всех своей запутанностью и сомнительностью.

На плантации Хартвела мы прожили почти всю осень. Тобайес поправлялся, но, несмотря на попытки скрыть это, страдал от приступов ипохондрии, которую испытывал даже сидя на красивой веранде и наслаждаясь видом идеально подстриженного газона и убегавшей вдаль аллеи элегантных, поросших мхом виргинских дубов, в тени которых там и сям виднелись мраморные статуи богов и богинь — извечные символы величия, плодовитости и любви, любуясь ясным и чистым багрянцем осени, казавшейся вечной и непреходящей в мире, счастливо избежавшем превратностей времени и суетливой невнятицы истории.

По субботам местные негры, жившие в аккуратных кирпичных домиках, выкрашенных в белый цвет, как и большой дом, собирались попеть. В одну из суббот Тобайес лег раньше обычного, и я села почитать ему вслух, но мысли его, казалось, витали далеко. До нас доносилось пение негров.

— Черт побери, — неожиданно прервал мое монотонное чтение Тобайес, — с чего это они так распелись?

— Тебе это мешает слушать? — спросила я.

— Нет, — ответил он, и я продолжила чтение.

Но вскоре он опять прервал меня.

— Что ж, — сказал он, — по крайней мере, он им деньги платит.

— Ты про мистера Хартвела?

— Про кого же еще? — раздраженно заметил Тобайес и добавил: — Хартвел… если так дело пойдет, то лет через пять он самым настоящим демократом заделается.

Пение стало глуше. Я опять принялась за чтение. Потом я услышала первый порыв ветра. Луна скрылась за тучей, и я мысленно представила себе тучи, плывущие одна за другой, застящие лунный свет; потом упали первые капли дождя, пение замолкло, певцы разбежались, спрятались. Дождь хлынул по-настоящему.

Неожиданно Тобайес сказал:

— Надо уезжать. Хочется уехать прочь из этих мест.

— Да, дорогой, — сказала я.

Я долго ждала этого момента. Единственное, чего я боялась, ожидая, это то, что Тобайесу захочется вернуться в Массачусетс. Если раньше я мечтала о Новой Англии, о том, чтобы жить в чистеньком аккуратном университетском городке, гулять по вечерам под звездами по хрусткому снежку, опираясь на руку Тобайеса, брести под вязами, под сплетением ветвей, убегать в безлюдье, оставив позади огни городка, то теперь меня перестала привлекать эта картина, ибо, отвергая мою прежнюю жизнь и то место, где я прежде жила, будучи той, кем я была раньше, я отвергала и старого остроносого Леонидаса Сиерса, ибо чувствовала инстинктивно, что, попади Тобайес в его орбиту — здоровый ли, больной ли — он перестанет принадлежать мне, а значит, и я перестану быть собой и никогда уже не испытаю свободы.

Старик написал Тобайесу, предлагая ему вернуться домой, «к исполнению своих обязанностей в этом средоточии власти и используя ту малую толику власти, которую я с Божьей помощью приобрел, что позволит и тебе с пользой послужить Добродетели и Справедливости. Ибо здесь ты менее будешь зависеть от превратностей фортуны и каждое твое движение или действие возымеет эффект более мощный».

Тобайес прочитал мне это письмо, пришедшее несколько дней назад. Он ничего не сказал мне, и я тоже ничего не сказала. Письмо лежало на столе, испуская флюиды молчания.

— Хочется уехать прочь из этого места! — вскричал Тобайес и попросил меня принести перо и чернила.

Приподнявшись на подушках, он написал письмо, запечатал его и положил на прикроватный столик. И соскользнул вниз, неожиданно побледневший, измученный, сделав слабый жест со словами:

— Милая, я так устал…

Естественно, приставать к нему с расспросами я не могла. Я лишь прикрыла лампу и, приготовившись ко сну, легла на диван в его комнате, чтобы слышать каждое его движение.

Наутро он объявил, что в Новую Англию мы не вернемся.

— Да, дорогой, — только и сказала я.

Дожди лили еще две недели. Когда они прекратились, подоспел ответ от отца Тобайеса: «И хотя я и разочарован твоим решением, давить на тебя я не стану. Полагаю, что в том западном краю, куда ты держишь путь, люди нашего положения и сорта способны сделать много, для того чтобы в мире возобладала ответственность и был обуздан наконец дух гордыни, грубого честолюбия и корыстолюбия, который, в конечном счете, расшатывает устои того миропорядка, который мы с Божьей помощью создали, и расшатывает ничуть не менее, чем это делали преступления рабовладельцев».

«Западным краем», куда мы намеревались держать путь, был Сент-Луис.

О городе этом ни я, ни Тобайес не имели ни малейшего представления. Потому-то, как мне кажется, мы и выбрали его для нового радостного возрождения. Мы поедем в незнакомое место, и все, что до сего времени произошло, будет стерто, как не бывало. Сердце мое и разум замкнулись для прошлого, как бы закрыв некий клапан.

Опять вернулась ясная погода, и солнце золотило речную гладь, мощно взрезаемую носом нашего судна. Первую ночь мы провели стоя на палубе и наблюдая, как летящие из наших труб искры проносятся мимо, озаряя туманные и темные береговые откосы. Потом неспешно взошла луна, пролив на берега свое царственное золото. Рука Тобайеса сжала мою руку.

Он привлек меня к себе и вскоре, обняв за талию, повел в каюту. Там на столике в серебряном ведерке со льдом стояла бутылка вина. Молча, с мальчишеской улыбкой, в которой я углядела легкую тень самоиронии, Тобайес выпустил мою талию, открыл бутылку и наполнил бокалы пенистой живительной влагой. Он передал мне бокал, и когда я взглянула на него поверх золотистого напитка, он поднял свой бокал и с видом торжественным и серьезным возгласил:

— За тебя, дорогая Мэнти, потому что ты для меня — все!

— Как и ты для меня, — ответила я, и мы пригубили вино.

Мы оба сказали несомненную правду, и это было самым ужасным.

После того, как мы сказали эту правду, он бросил бокал, обнял меня, а свободной рукой налил себе еще один бокал и выпил его, не выпуская меня из крепких объятий, и эти объятия, отрезав прошлое, вернули меня вновь к взаимной зависимости и необходимости, к роковому предначертанию, которое казалось счастьем и радостью. Нет, не казалось — это и вправду было радостью. Потому что чем на самом деле определяется реальность — фактом или тем или иным его последствием? А если последствием, то каким именно?

Но даже и в самой радости в наивысшем ее выражении, в короткие минуты затишья между пиками этой радости мелькала мысль: Он принес вино в честь этой радости или же потому, что без него радость была бы невозможна?

На следующую ночь, прежде чем нам ложиться, я сама выпила два бокала.

Вскоре после нашего приезда в Сент-Луис я узнала, что жду ребенка.

Что касается самого Сент-Луиса, то бурная кипучая его жизнь пришлась нам по душе. Кипение этой жизни позволяло Тобайесу достаточно успешно заниматься юриспруденцией, имея при этом досуг для более свойственных ему ученых занятий, а насыщенность ее делала тем более ценным, полным и уютным наше уединение, центром которого стал наш сын Леонидас, названный так в честь отца Тобайеса, но внешне — вылитый Тобайес.

Так мы и жили: по одну сторону от сына я, по другую — Тобайес, и руки наши, как на фотографии, сомкнуты над колыбелью, а на лицах выражение полного счастья, неуязвимого ни для превратностей судьбы, ни для исторических катаклизмов. Я на самом деле именно так представляла себе нашу жизнь — в виде фотографии — жизнь, застывшую в покое, в бесконечной, вне времени, неподвижности, без прошлого, без будущего, без сердечного трепетания.

Но несмотря на тихую ее невозмутимость и благопристойность, у жизни нашей имелась и другая сторона. У нас были друзья, образовавшие вокруг нас небольшой кружок, прекрасные друзья, очень милые, некоторые из них весьма ученые, другие — очень остроумные, все они были молоды, а кое-кто лишь недавно покинул стены Гарварда или Амхерста, другие пришли с войны — моложавые, с мальчишескими манерами полковники и майоры, с веселым презрением несшие следы ранений и славу, но все так или иначе отмеченные перстом Судьбы, все, кого старый Сиерс назвал «людьми нашего положения и сорта», просы́павшиеся, как яркие пуговицы из дамской шкатулки, на край этого устремившегося к западу континента.

Мы жили в хорошеньком домике в престижной части города, и я разливала чай друзьям из красивейшего серебряного чайного прибора, некогда принадлежавшего еще бабке Тобайеса, и прислушивалась к разговорам за столом, и иногда до меня долетали отзвуки слов, отдаленно напоминавших те, которые давным-давно говорил бедняга Герман Мюллер, крутя завитки золотистой фермерской бородки, доверительно наклоняясь к отцу: «Ах, друг мой, Арон, здесь пахнет деньгами, и немалыми». Нет, разумеется, молодые люди употребляли другие слова и выражения: «интересная возможность», «перспектива развития», «необходимость расширять дело», «логика ситуации». Нет, на беднягу Мюллера они были вовсе не похожи, и ни один из них никогда не угодил бы в тюрьму.

Но и тут во время этих разговоров я нередко наблюдала, как каменеет вдруг лицо Тобайеса, какими отсутствующими вдруг становятся его глаза, и мне вспоминался вечер, когда Тобайес объявил о своем намерении работать в аболиционистском Бюро, вспоминалась отчаянная его борьба с серым и вязким вещизмом, так жестоко затягивающим человека в свою трясину. Но речи Тобайеса, даже критику того, как устроен мир, молодежь эта слушала с почтением. Конечно, не следовало забывать о том, что в Тобайесе они видели и сына старого Сиерса, как раз или два я напомнила себе, одновременно угрызаясь такой моей неверностью по отношению к мужу и тут же уверяя себя, что Тобайеса есть за что уважать и самого по себе. Разве он не самый ученый из них, разве не ожидает его большое будущее, слава выше, чем у президентов всевозможных банков и строителей железных дорог? Я уверяла себя, что эти высокообразованные юноши несомненно должны уважать таланты, открывающие путь к такой славе. За чашкой чая или рюмкой портвейна гости слушали стихи Тобайеса еще раньше, чем стихи эти появлялись в газетах, а порою и в «Атлантик Мансли».

Да, стихи эти производили на молодежь сильное впечатление, потому что говорилось в них о войне, а молодежь эта и сама помнила залитые кровью деревенские подворья, заброшенные поля, сейчас уже ставшие историей, стихи же эти, воскрешая былые минуты страха и ярости, растворяли их затем в спокойствии достигнутого идеала, в высоком пафосе смерти во имя долга. Да, герой этих стихов, под каким бы именем или обличьем он ни выступал, всегда обращался к читателям из могилы, голос его слышался в грустном шелесте сосновой хвои, несся над лунной дорожкой реки, серьезный, строгий, с примесью сладостной печали. Молодые люди, пробуждаясь от этого сна о дымных пожарищах и кровавых ужасах войны, возвращались опять в нашу уютную маленькую гостиную, сначала погружались в тихое молчание, и молчание это уже само по себе льстило автору, потом они начинали нахваливать стихи и предрекать Тобайесу почести и славу. Тобайес благодарил, а после, когда они вновь обращались к насущным заботам и суетливым хлопотам реальной жизни, я перехватывала его взгляд — рассеянный, еще более отрешенный, чем всегда; он сидел неподвижно, зажав в руке листок со стихами.

Конечно, я гордилась его стихами и этими похвалами. Самое известное его стихотворение, напечатанное в «Атлантик Мансли» и повсеместно цитируемое, называвшееся «Мертвый патруль», я вырезала и повесила в рамочке на стену. Тобайес был доволен, хотя смущался и корил себя за слабость и тщеславие, а когда я показывала стихотворение гостям, делал вид, что посмеивается над таким моим восторженным к нему отношением.

Потом пришло время, когда я стала понимать по наклону его головы, что он ждет, когда я скажу гостям: «Это стихотворение, которое Тобайес написал много лет назад, когда еще писал стихи», скажу это неприятным, самой мне отвратительным тоном гордой и преданной жены.

Однажды утром я увидела, что стихотворения на стене нет. А ведь еще накануне вечером я демонстрировала его судье Толли; значит, ночью Тобайес встал с нашей общей постели и снял стихотворение, чтобы потом уж наверняка уничтожить. На стене, там, где оно висело, остался бледный прямоугольник, и видно было, как изменили цвет потемневшие обои в комнате. Необходимо переклеить обои, подумала я, хотя и знала, что мы не можем себе этого позволить. Но все это было позже, когда мы перебрались в Силлс-Кроссинг в Канзасе.

А пока жизнь в Сент-Луисе шла своим чередом и не без приятностей. Радовал маленький Леонидас — крепкий, красивый ребенок, а еще появилась у нас дочка Марта — кареглазая, с кудрявыми волосами, все говорили, вылитая я, а я никак не верила — так хороша была девочка. Я любила моих детей, мне нравилось разливать чай из старинного и благородного серебряного прибора, оставшегося еще со времен Георга II. Я восхищалась красивым лицом Тобайеса, глядя на него через стол в гостиной, и не чувствовала одиночества по ночам, когда спала на его руке. Короче говоря, мы были замечательной и верной молодой супружеской парой — да, именно так я себе это представляла: замечательная молодая супружеская пара, позирующая, как я говорила, для фотографа, а разве не фотограф только и нужен всем нам, дабы увериться в реальности существующего?

А потом к Тобайесу пришла слава. Не из-за стихов. Из-за книги, над которой он, втайне даже от меня, работал около десяти лет, книги, которую он выстрадал в тиши кабинета, куда я никогда не вторгалась, вымучил в бессонные часы на своей подушке, куда я также вторгалась крайне редко — все это время, пока действительность втаптывала в грязь его юношескую мечту об идеале, призванном искупить зло и кровавое смертоубийство войны. Книга его называлась «Великое предательство».

Теперь, в 1877 году, говорилось в книге, идея свободы оказалась преданной, и предал ее Большой Бизнес, сперва введя адвокатов различных компаний в состав Верховного Суда якобы для защиты Национальных Интересов, потом утихомирив Юг пересмотром Четырнадцатой поправки и заключением сделки с демократами Юга — согласием на выдвижение в президенты Резерфорда Хейеса в обмен на вывод войск и предоставление негров милости плантаторов.

Но это, писал Тобайес, лишь один из симптомов, пускай и красноречивых, царящего вокруг Зла. Было время, когда в Новой Англии — Тобайес указывал, что он намеренно пишет о части Америки, ему близкой, — все стремились жить во имя идеи Добра, стремились жить по Правде, в соответствии с заповедями Божьими, людей привлекала не форма, но сущность — идея Прогресса, Свободы, Братства, ценности более глубокие, нежели ценности вещизма. Ради этих идей люди вели кровопролитную войну, но, победив, они сами же бросили эти идеи под ноги молоху вещизма, и ныне край, давший миру государственных мужей, пророков, путешественников, ученых, поэтов и мудрецов, населяют политики, пресмыкающиеся перед чистоганом, судьи, служащие только звонкой монете, пророки на процентах, продажные халтурщики-ученые, замшелые учителя и философы, готовые оправдать все что угодно.

«Мы взялись за оружие, чтобы отстоять Союз, — пылко восклицал он, — и мы отстояли его, но теперь это союз с долларом, ведущий к погибели. Мы спасли Союз, но не потеряли ли мы наши души?»

Не знаю, потеряли ли мы души, но друзей мы почти потеряли. Молодые люди из нашего кружка, теперь уже повзрослевшие и сами, по большей части вступившие на стезю Успеха, все реже и реже посещали нашу уютную гостиную, да и то только лишь потому, как я это чувствовала, что Тобайес Сиерс даже в безумии своем оставался сыном старого Сиерса. Знай они о язвительных письмах, которыми обменивались сын с отцом, они вряд ли заглядывали бы к нам вообще.

А через шесть месяцев посещения эти прекратились. Некуда стало приходить: мы бежали из города, тем самым подтвердив их глубочайшие инстинктивные подозрения.

Существовал тогда в Сент-Луисе некий преуспевающий молодой делец по имени Брюс Кэкстон, человек властный и энергичный, происхождения не самого лучшего, но очень перспективный. Жена его, хорошенькое бледнолицее создание, напротив, была, как мне говорили, происхождения весьма замечательного, будучи мисс Колфел из Кембриджа, однако единственной ее перспективой оставалась, и тут уж я основывалась не на разговорах и слухах, а на собственных наблюдениях, в очередной раз стать мишенью мужниных издевок и шуток, не всегда самого тонкого свойства. Особенно издевался Брюс Кэкстон над единственной отрадой и единственным утешением жены, или, как он это называл, «ее сопливой тягой к прекрасному». В интерпретации Брюса Кэкстона все это было сплошной глупостью: ее увлечение альбомами, гравюрами, живописными полотнами, бронзой и мелкой пластикой — память о тех годах, которые она провела в Риме, живя с престарелой теткой в палаццо среди античных сокровищ, местных аристократов и заезжих ученых знаменитостей. Однако глупостью это вовсе не было. Женщина обладала вкусом и образованием, а если искусство, как это порой казалось, и значило для нее слишком много, то только потому, что реальная жизнь значила слишком мало, будучи чересчур мелкой и ничтожной, но уж никак не по ее вине.

Настал день, когда жизнь стала представляться Айрин Колфел не просто ничтожной, но ничтожной невыносимо, и в десять часов утра, когда муж ее отбыл к предназначенным ему триумфам и разочарованиям, Айрин Колфел отпустила на время слуг, тщательно оделась и расположилась на диване в гостиной, включив газ.

Ее вовремя обнаружили. Но с нею вместе обнаружили и записку. Оказывается, у дамы этой был роман с джентльменом, чьи тонкость и благородство были выше всех похвал и чья красота тронула ее сердце, как ветер трогает струны арфы, но которому, как, к несчастью своему, она обнаружила, недоставало решительности. Он намеревался уехать с ней вместе в Италию, где некогда она была так счастлива, но в последнюю минуту жестоко разрушил эти планы, разрушив и их любовь. Возможно, это было и к лучшему, писала она, возможно, и не смогли бы они построить счастье на несчастье других. Поэтому все, что ей остается, — это умереть. Имени джентльмена она не упомянула.

Но ей не было необходимости его упоминать, ибо Брюс Кэкстон выведал у нее это имя методами, которые я страшусь даже вообразить. Имя это, как и следовало ожидать, было Тобайес Сиерс.

Брюс Кэкстон распространил эту историю и содержание записки по всей округе, никак не делая из этого тайны. По всей вероятности, он желал избавления от надоевших ему супружеских уз, и случившееся явилось для него поистине Божьим благословением: не прошло и нескольких месяцев, как городу была представлена новая миссис Кэкстон. Но существовала и другая причина столь широкой огласки и раздувания скандала, попавшего во все газеты и на язык всех городских сплетников, — причина особого злорадства Брюса Кэкстона, бывшего едва ли не главным среди местных апостолов вещизма: ведь если автор «Великого предательства», ведший яростную атаку на вещизм, оказался всего лишь жалким прелюбодеем и к тому же трусом, а вдобавок и обманщиком, у которого даже не хватило мужества открыто заявить о своих мужских притязаниях, то чего сто́ят все его красивые слова о высоких идеалах? Вещизм так или иначе получил свое оправдание. К такому выводу пришли все газеты от Бостона до Нового Орлеана, мусолившие эту историю. Да, Брюс Кэкстон оказался прав: не Тобайесу Сиерсу судить его, теперь у него развязаны руки или, по крайней мере, скоро будут развязаны, как только кончится финансовый спад.

О Тобайесе Сиерсе можно было теперь забыть.

Забыть, но не мне.

Мне предстояло по ночам мучиться бессонницей от мысли, что десять счастливых лет, когда прошлое было предано забвению, на самом деле никаким забвением не являлись, а были лишь имитацией забвения, тонкой оболочкой, прикрывающей глубинные слои памяти, как прикрывает темную лужу тонкий ледок или незажившую рану струп, который так легко сковырнуть. Мне вспоминалось, что Тобайес Сиерс однажды уже уходил от меня, а почему, почему уходил? Уходил из отвращения к темному пятну моей крови? Из страха перед темной страстью, разбуженной во мне этой кровью, и преданностью ему? Из чувства долга по отношению к высокой миссии, из жажды правды, которую я не смогла ни утолить, ни понять? Неужели пришло время опять копаться в причине или причинах этого его ухода, заново переживать его?

А потом вдруг явилась дразнящая мысль о том, что причина его ухода от меня не так важна, как причина прихода его в мою жизнь, и что если переживать заново, так именно ее. Только теперь не ко мне он пришел, а к Айрин Колфел, увидев ее, такую одинокую, несчастную, отвергнутую, и с благородным великодушием склонившись к ней. От мысли этой я буквально похолодела, и меня затрясло, как в ознобе. Значит, для Тобайеса Сиерса я была ничем, всего лишь средством проявить великодушие. Какой же пустотой обернулась вся моя жизнь!

Встав, я принялась бродить по дому. Даже в темноте он был мне знаком до мелочей, но и в темноте я видела, что и дом покидает меня, потому что не могли мы теперь оставаться в Сент-Луисе. Я прошла в комнату, где спала моя малышка и как в последний раз склонилась к затененным сумраком прекрасным ее чертам. Прошла к сыну, словно говоря ему последнее «прости». Мне нужно было мысленно произносить слова прощания, как бы больно и трагично ни было расставание, пусть оно будет полным и окончательным. Почему я не умерла? Не покончила жизнь самоубийством? Неужели суждено мне жить и жить, вновь и вновь видя, как все повторяется, раз за разом, как на круге? Неужели жизнь — это только вечный повтор, воплощение, казалось бы, немыслимого, невыносимого, что на поверку оказывается самой сущностью твоею?

Захваченная этими мыслями, вернее, ощущениями, я все бродила по темным комнатам. Наступал рассвет. Стихотворение Тобайеса в рамке на стене блеснуло в рассветных лучах. «Мертвый патруль». Я скорбно провела пальцем по стеклу, прощаясь и с этим стихотворением или, точнее, с горделивым сознанием, что и я причастна к успехам Тобайеса, его достижениям.

В тусклом свете глаза мои различили первую строку:

Когда я одиноко сквозь ночь и лес бреду…

Когда я одиноко…

И внезапно меня осенило, что никогда, никогда я не имела ни малейшего отношения к поэзии Тобайеса. Нет, героем этих стихов, каким бы именем или безымянностью он ни прикрывался, героем, погибшим в сотнях могил, чей голос звучал печальным шелестом сосновой хвои, чья тень скользила по лунной дорожке в реке, на самом деле был Тобайес, погибавший из-за меня в вечном самоповторяющемся стремлении прочь от меня, в самоубийственном множественном акте измены, творивший в воображении своем то, что клинок и побои новоорлеанских хулиганов не смогли довершить в действительности во время первого его побега от меня, но погибавший вечно во имя прекрасной идеи, чистоты и белизны своего незамутненного авторитета.

И в рассветном сумраке мне вновь почудился Тобайес, идущий ко мне, как шел он в гостинице в день нашей свадьбы — шел медленно, сияя своей белизной и наготой, твердо ставя белые ноги и улыбаясь.

Нет, это уж чересчур. Я не понимала своих чувств, не знала, что с нами будет.

Единственное известное мне было то, что с Тобайесом мы будем по-прежнему вместе, потому что примирение между нами уже произошло. Как только просочился слух о неудавшемся самоубийстве и еще неведомо было, что к этому причастен он, Тобайес пришел ко мне и все рассказал начистоту, добавив:

— Кажется, я утратил способность приносить добро кому бы то ни было. Но по крайней мере я вернусь к тебе, если ты меня примешь. Потому что ты, моя Крошка Мэнти, для меня все на свете.

Он также был для меня всем на свете, но примирение, которое могло стать радостным началом новой жизни, таковым не стало. Несмотря на ложь, которой я убаюкивала себя, где-то в темной глубине самой сердцевины существа я чувствовала, что слезы наши, как влага, пролитая на раскаленный песок пустыни, моментально впитываются пустотой и так же бесполезны, как эта влага, а ласки наши непонятны, как шарада. Все это я знала, потому что прекрасно понимала неотвратимость примирения.

Оно было неотвратимым, ибо, не сказав ему: «Знаешь, я ведь однажды убежала от тебя», я вынуждена была по слепой логике вещей терпеть и его бесчисленные бегства.

Но ни ему, ни себе я в этом не призналась.

И мы скрылись, перебравшись в Силлс-Кроссинг в Канзасе. Трудные времена, вызванные биржевой паникой, подходили к концу, и у Тобайеса появилась кое-какая адвокатская практика. К тому же, у него были небольшие средства, доставшиеся ему по завещанию от матери, так что нужды мы не испытывали. Он был со мной так нежен, так предупредителен, так спешил исполнить все мои желания и прихоти, что я не могла не чувствовать себя счастливой, счастливой, несмотря на редкие минуты мрака, когда я подавляла в себе желание жестоко обидеть его, заставив тем самым сбросить маску любви и внимательности, показать свое истинное неприязненное ко мне отношение, которое, как казалось мне, по крайней мере в такие минуты, преобладало в душе Тобайеса.

И тогда я думала, как хорошо было бы, если б он все-таки убежал с Айрин Колфел, и тешила себя, находя в этой мечте грустное удовлетворение, ибо справедливость в таком случае восторжествовала бы и Тобайес с Айрин рука об руку направились бы к светлым вершинам идеального, и достигли бы их, вкусив блаженства и красоты, оставив меня внизу — умирать.

Но он не оставил меня умирать. Он был со мной, и был ко мне добр, и усердно занимался юриспруденцией, и корпел, ночь за ночью, в своем кабинете над книгой, которая, по его словам, должна была прояснить глубинную Идею нашей Истории.

Потом умер Леонидас Сиерс. Умер, не оставив по завещанию ни цента Тобайесу, единственному своему отпрыску. Причина такого решения была сформулирована им четко: «Не из-за его вольнодумства или недостатка сыновней почтительности. Но ввиду непонимания им обязательств, налагаемых богатством».

— Да, — сказал Тобайес. — Он намекает на «Великое предательство». — Он аккуратно сложил письмо из Бостона от поверенного его отца. — Что ж, — добавил он хмыкнув, — не дождался он моей новой книги!

И Тобайес вернулся к своим занятиям — адвокатуре и книге — и был по-прежнему добр ко мне и ласков к детям, и все было как всегда, потому что о деньгах он вообще заботился мало, а я, как ни странно, даже рада была, что отец обделил его наследством, потому что так, мне казалось, он полностью переходит в мое владение, что подтверждается документально.

Но как же я оказалась слепа! Потому что тонко, очень тонко действуя орудием осуждения, старый Сиерс оторвал от меня Тобайеса и сделал его игрушкой в руках взыскательной и капризной богини Успеха. А возможно, то были руки другого бога, бога-близнеца, называемого Поражением, чей культ еще строже и загадочнее. И Тобайес, даже работавший за закрытой дверью кабинета над книгой о пороках нашего времени, сам стал порождением этого времени, потому что однажды вечером, не заходя в кабинет, он сказал:

— Я тут познакомился с неким мистером Лоусоном, человеком весьма сведущим, не нашего круга, но сведущим в вопросах местной экономики и ее перспектив. Кажется, здесь затевается строительство железнодорожной ветки до Мордена. Есть шанс поучаствовать, то есть, как говорит мистер Лоусон, отхватить свой кусок пирога. — И Тобайес чуть-чуть скривил губу, выражая этим легкую иронию, как мне показалось, не совсем и не только по отношению к мистеру Лоусону. — Одним словом, получить акции на общих основаниях, став соучредителями, а дальше уж, мистер Лоусон говорит, дело техники, и если…

И если б это оказалось правдой, мы могли бы разбогатеть. Но правдой это не оказалось, и мы стали бедны или, по крайней мере, несколько беднее, чем были до тех пор.

Потом Тобайес загорелся идеей сконструировать какую-то особую сноповязалку и создал мастерскую, где работал вечерами и по воскресеньям. Дело продвигалось медленно, хотя и был момент, когда изобретением заинтересовалась крупная компания. Однако в результате Тобайес всерьез занялся техникой и не раз говорил, иронически кривя губу, как делал это, цитируя высказывание мистера Лоусона насчет пирога, что самое важное — это отыскать, в какой именно простой вещи все нуждаются, а тогда остается только придумать ее, и дело с концом. К тому времени я уже обнаружила бутылку виски, которую Тобайес держал в верхнем ящике стола в своей конторе.

Однако в Блер-Сити, когда умер наш сын, бутылка эта долгое время оставалась нетронутой. Смерть эта подкосила Тобайеса и чуть не убила его, как и меня. Долгие месяцы, чувствуя боль во всем теле, я не могла не вспоминать вечер на пароходе, когда мы плыли в Сент-Луис, и то, как, прежде чем лечь, мы с Тобайесом выпили вина: теперь мне казалось, что в самом зачатии нашего сына присутствовала какая-то фальшь, а значит, и смерть. И, вероятно, Тобайес чувствовал то же самое, потому что долгие месяцы не прикасался к спиртному, все это время, когда и он и я жили как в густом тумане и все чувства были приглушены, и очень редко, урывками, лишь когда туман рассеивался, мы начинали видеть друг друга, но тут же вновь теряли в густой и плотной пелене. А после того, как лопнул банк — в Блер-Сити мы приехали, чтобы открыть здесь банк, — Тобайес опять пристрастился к виски.

На следующий год мы уехали из Блер-Сити. Причины оставаться здесь, где единственной памятью о нашем мальчике был свежий могильный холм, за которым начинались степные заросли, а на вывеске банка, основанного Тобайесом, значилось имя нового владельца, здесь, где в купленном нами некогда домике поселилась зловредная особа, проявлявшая ко мне при встречах чрезмерную любезность, что заставляло меня подозревать Тобайеса в сожительстве с нею, у нас теперь не было.

Поэтому мы перебрались в Кайова-Сити, где Тобайес занялся продажей пшеницы — с переменным успехом, в зависимости от урожайных и неурожайных лет — и продолжал свою адвокатскую практику, а по вечерам уединялся в кабинете для какой-то неизвестной мне работы, если это вообще была работа, потому что, когда я перестала заходить в кабинет, чтобы сменить ему перья и наполнить чернильницу, как продолжала делать по привычке еще некоторое время, он не обратил на это ни малейшего внимания. Он никогда не раздражался на меня, был ровен и ласков, а иногда даже шутил, потому что, как ни странно, с годами в нем все больше стал проявляться юмор — порою сардонический и полный грустной самоиронии, а порою просто забавный. Он сохранил свою былую красоту, и на его высокий лоб по-прежнему падала поэтичная волнистая и ничуть не поседевшая прядь, морщин на лице его почти не было, хотя выглядело оно теперь и не таким свежим и румяным, а левую щеку его передергивал легкий тик. Он был сама любезность, и всех восхищали его безукоризненно-джентльменские манеры; он пользовался успехом как оратор, и его нередко приглашали выступить с речью на университетских празднествах, торжествах по случаю Четвертого июля и прочих сборищах и пикниках с барбекю. Он даже баловался политикой. Практически никто в Кайова-Сити понятия не имел о том, что перу его принадлежит книга «Великое предательство».

Никто, кроме одного человека, бывшего одно время партнером Тобайеса в его торговле пшеницей. Человек этот звался Кэмероном Перкинсом, и был он уроженцем Иллинойса, но выпускником колледжа на Востоке; претендуя на звание человека культурного и даже рафинированного, он, как и Тобайес, не любил Канзаса. Под конец неурожайного года, расстроившего их партнерство, я обнаружила, что мистеру Перкинсу об авторстве «Великого предательства» известно. Войдя в тот вечер в комнату, я сразу почувствовала напряжение в воздухе: мистер Перкинс, чьим манерам была свойственна любезность даже несколько преувеличенная, ответил на мое приветствие хмуро, коротко и не сразу привстав со стула. Очень скоро он поднялся и, невнятно пробурчав, что торопится, направился к двери.

В тот день я перетирала книжные полки и не закончила переставлять книги — часть книг была сложена стопкой на стуле возле двери. Одна из этих книг, видимо, привлекла внимание мистера Перкинса, потому что, задержавшись возле стула, он взял ее в руки. Это было «Великое предательство».

Он тут же с живостью повернулся к Тобайесу.

— Да! — воскликнул он с таким видом, словно ему удалось наконец отыскать неопровержимый аргумент. — Чего и ждать от вас, как не такой книги! Потому что вы богаты! Да, богатому хорошо рассуждать об Идеале, клеймить тех, кто пытается заработать и как-то пробиться в жизни. Знаю я вашу братию! Еще в Гарварде встречал, ведь и я в Гарварде подвизался, как и вы, — это я вам на случай, если подзабыли, с кем имеете дело! Еще в Гарварде такие, как вы, вечно рассуждали об идеалах!

Его прямо трясло от ярости, рука, державшая книгу, ходила ходуном.

— Вещизм! Вещизм, еще бы! — воскликнул он, когда смог вымолвить слово. — Да, ваш отец был богат, ну а мой… — Он швырнул книгу на пол, — … мой был распоследним бедняком, который сломал глаза, чиня конскую сбрую в каморке размером со шкаф в нашей иллинойсской дыре, в сорок с небольшим он загибался от чахотки и загнулся бы, если бы дорога на Запад не пролегла прямиком через наше подворье — так путь был удобнее, короче, — если б не построили мост и отец не получил кое-какие деньги. Он основал фабрику, и дела пошли хорошо, да-да, вот вам и вещизм. Вещизм — это когда неохота помирать от чахотки и корчишься, чтобы выжить, чтобы немножко повезло, чтобы можно было прокормить семью, послать сына учиться в Гарвард, если все восхищаются, какой он смышленый парнишка. Я и был смышленый, уж будьте спокойны! И вот поглядите на меня сейчас!

Ярость его неожиданно стихла, потускнела, уступив место какой-то заискивающей и тоскливой злобной зависти, которую, оказывается, он всегда испытывал к Тобайесу, но которую скрывал под напускными манерами, напускной элегантностью, напускной ученостью, заемными мечтами и надеждами. Тобайес стал для него воплощением всей этой высоколобой шушеры, которой наплевать на человека. Бедный Тобайес, и сам-то по большому счету всего лишь неудачник!

Итак, Кэмерон Перкинс, оставив нас в нашей убогой комнате при свете одной-единственной керосиновой лампы, отправился штурмовать ночь и зимний холод и человеческое равнодушие, вышел в бескрайнюю степь навстречу своему успеху, потому что, нащупав эту свою правду, он мог теперь идти прямиком к успеху. И суждено ему было стать сенатором в большой черной шляпе, сенатором с седоватыми, некоротко, по местной моде, подстриженными локонами, сенатором с вышитым кожаным поясом на бедрах, неподкупным борцом с коррупцией, с засильем Уолл-стрита, «с этими бонзами и воротилами с Востока, что превращают человеческую руку в машину, а душу человека подменяют цифрой в гроссбухе».

Он вышел из нашей двери навстречу своей, еще не приоткрывшейся судьбе, и Тобайес с минуту смотрел ему вслед, а потом, спокойно придвинув стул к столу, сел. Затем он бросил взгляд на меня и как бы через силу проговорил:

— Думаю, он прав. Это действительно глупая книга.

Я ничего не ответила и лишь покосилась на книгу на полу, переплет которой от столь варварского с ней обращения теперь еле держался.

— Да, — сказал Тобайес и, поднявшись, криво усмехнулся с этим привычным теперь выражением самоиронии, возведенной чуть ли не в степень экстаза. — Да, мистер Перкинс подлинный философ реальности, и он нашел истину. Истина эта — прибыль, деньги, доллары.

Не глядя в глаза Тобайесу, я подняла книгу и положила ее обратно в стопку на стуле. Я не сделала того, что могла бы сделать. А могла бы подойти к Тобайесу, взять его за руку и сказать: Та правда, что есть в этой книге, есть сейчас и в тебе, Тобайес, и я хочу жить с тобой по этой правде.

Но ничего этого я не сказала.

И мы продолжали жить как умели; переехав в Гейлсберг в Канзасе, продвигаясь, можно сказать, все дальше и дальше на Запад, жить, всячески экономя и поджимаясь, вздыхая о том, как замечательна могла бы быть наша жизнь, будь она немножко иной, слыша хруст собственных костей и порою поутру не узнавая собственного лица в зеркале, не в силах уже вспомнить то, другое лицо. А потом я прочла в газете о смерти Сета Партона.

Сет стал важной шишкой, разбогатев настолько, что о смерти его сообщили многие газеты. Жил он в Чикаго, в шикарном особняке, так как выручил много денег, спекулируя на хлебной бирже, спекулируя дерзко и хладнокровно. Игрок Партон — так его называли газеты. Он вкладывал деньги в железные дороги и банки. По бытовавшему в то время выражению, он создал собственную империю, не создав себе друзей. В громадном особняке он жил один с женой, детей у них не было. Жену свою он считал своей музой и источником вдохновения. Если б она была мужчиной, обмолвился он как-то репортеру, она стала бы вторым Астором. Сейчас фразу эту цитировали газеты. Вдова, единственная наследница его огромного состояния, после кончины мужа вела жизнь очень замкнутую и обществом ей служили только несколько старых слуг.

И передо мной вставало видение: мисс Айдел одна за огромным столом в полумраке особняка, мисс Айдел безмерно растолстела, но чудесная ее персиковая кожа все та же, и все так же вываливается из декольте грудь, обтянутая шелком и атласом, голые плечи округлые, как окорока, и белые, как молоко, белые жирные пальцы похожи на сосиски, кисти рук, как колбасы — с них, как сосульки свисают поблескивающие бриллиантами браслеты. Маленькие пальчики почти теряются в пухлых ладонях, а руки тянутся к серебряной ложке, огромной, как лопата, вот-вот готовой вонзиться в гору персикового крема со взбитыми сливками, рот на жирном лунообразном лице уже полуоткрыт в предвкушении, а ясные голубые глаза с маниакальным вниманием вперились в восхитительное содержимое этой ложки. Да, а веселые дни и ночи, когда на жизнь приходилось зарабатывать раздвиганием ног, все-таки остались для нее позади, думала я не без злорадства с примесью тайной боли.

Да, без сомнения, они остались позади, не сменившись, однако, горами персикового крема со взбитыми сливками, и это я узнала очень скоро. Потому что когда примерно через год я увидела в газете фотографию мисс Айдел, то на ней была изображена женщина худая, как спичка, с лицом строгим и изможденным, с плоской грудью, закутанной во что-то черное, и никаких драгоценностей и украшений, даже камеи.

Она старуха, старуха! — отчаянно вскрикнуло что-то во мне. Я вспомнила, что она гораздо старше меня и старше Сета. Я поняла, что, думая о ней, не учитывала времени и его разрушительной силы. В моем представлении возраст словно не затрагивал ее, оставляя все такой же бело-розовой, с мягким и податливым, как спелый плод, телом и благоуханной кожей, округлостью бедер, по которым она так задорно хлопнула в тот день, когда разом показала мне свою истинную сущность, чувственно разомкнутыми губами, распутной и неутомимой алчностью.

И вот теперь на фотографии не та распутная, кочующая из постели в постель вакханка, но исхудалая женщина в черном, и, глядя на нее, я чувствовала лишь бесконечную печаль и утрату. Словно я простила ей что-то.

С непонятными слезами на глазах я принялась читать газетную заметку. Миссис Партон заявляла о том, что предварительная стадия работ по созданию Богословской школы имени Сета Партона завершена. Цитировались слова вдовы о том, что покойный муж ее некогда готовился стать священником, но трагические события войны вторглись в его жизнь, изменив ее ход. Однако она знает, что муж был бы рад такому решению, потому что оба они всегда считали, что земные блага, которыми Провидению угодно было так щедро их одарить, следует, во славу Божию, посвятить изучению Путей Господних и великих чудес его творения. Заметка оканчивалась напоминанием об истинной и строгой набожности миссис Партон.

Так вот оно, оказывается, как все было. И я представила себе их вдвоем — Сета и мисс Айдел, одинокую бездетную пару, запертую в огромном мрачном доме, в этом их богатстве, в недрах темной и мрачной кровати, когда оба мучимы неутолимой жаждой обладания, жадной потребностью друг в друге и в то же время заперты в своем одиночестве, и я подумала: интересно, кто из них однажды ночью встал с кровати, отбросив другого, как ненужную выношенную тряпку, отбросил, оставил после всех этих ласковых сюсюканий и бормотаний, и скользкого пота, и царапаний, и сплетений рук и ног, встал и, пройдя по темным комнатам, вышел на берег холодного северного озера, подумав: после всего, что было — взбитые сливки и персиковый крем, после всего, что было — бренди и сигары, не мало ли?

Кому бы из них ни пришла в голову эта мысль, для мисс Айдел это оказалось весьма серьезно. Если когда-то замыслив соблазнить Сета Партона и сделать его своим любовником, она с веселым цинизмом возносила с ним вместе молитвы, то потом она молилась с ним уже с полной искренностью, и не о персиковом креме молилась, и не о взбитых сливках. Я почувствовала, как губы мои искривились в усмешке над такой шуткой.

Что ж, если не персиковый крем, то, может быть, покой она все-таки обрела…

К горлу моему подступили слезы, и сквозь них я мысленно восклицала: Это несправедливо, несправедливо! Она получила моего отца, а потом Сета, так неужели же дать ей еще и покой!

Желание простить, которое я испытала, увидев ее на фотографии — старую, изможденную, — бесследно исчезло, и я готова была вновь ее ненавидеть, теперь за дарованный ей покой.

Но и ненависть эта оказалась недолговечной. Она затихла, спустившись в темное логово души, а я опять погрузилась в труды и радости повседневного существования. Занималась домом. Выдавала замуж дочку, после свадьбы уехавшую с мужем в Калифорнию. Днем и ночью исполняла свой долг перед Тобайесом, хранила спокойствие, даже когда он возвращался с работы выпивши и, дыша алкоголем, целуя меня в щеку, восклицал: «Мой привет, милашка!», «Моя прелесть», «Мой кролик» — какими только прозвищами не награждал он меня, черпая их из старых поэтов, награждал с театральной напыщенностью, в которой все же чувствовался легкий, но довольно отчетливый оттенок издевки.

А иногда он ничего не говорил, лишь целовал меня в щеку, и, подставляя эту щеку, я думала, уж не призраком ли вижусь ему, сгустком тумана или пеленой на глазах, застилающей зрение, когда вот-вот польются слезы и предметы расплываются — так мимо, куда-то вдаль и сквозь меня смотрел он, как будто я была туманным облачком, застящим белый свет, в котором расположились этот стол, стул, ваза с искусственными цветами — все приметы обиталища, к которому привело нас время.

Поцеловав меня, он пройдет в кладовку, и я, замерев, стану прислушиваться к звяканью стакана: я не посмею войти в темную кладовку, притянуть к себе на грудь его голову, прижать, твердя «Милый, милый…», пока он не поверит моему голосу и сердцу, не уверится, что нет на свете успеха и нет поражения, а есть лишь сладость бытия, радостная возможность считать себя собою, быть вместе наперекор одиночеству из милосердия, которое превыше любви, потому что питает любовь, как подземный источник питает искрящийся ключ.

Но нет, это невозможно. Мы потерпели поражение и в нашем бегстве на Запад, в пространстве, как и во времени. И вот мы в Гейлсберге, в Канзасе. Как и другие, тоже пришедшие сюда за нами.

Весной 1888 года, в ранний послеполуденный час я шла по Главной улице Гейлсберга. Был еще только май, но пыльная улица уже исходила зноем. Зноем дышали металлические жалюзи в витринах лавок и всё на улицах, убегавших вдаль, к белесым просторам пшеничных полей, со всех сторон подступавших к городку. Цвет этого пышущего зноем марева — желто-зеленый, потому что в это время года зеленя постепенно желтеют, становясь бледно-золотистыми.

Свернув с Главной улицы на Вермонт-стрит (поперечные улицы Гейлсберга названы в честь новоанглийских штатов, но городок такой маленький, что названий улиц здесь почти никто и не помнит), я внезапно увидела прямо перед собой фигуру человека. Это был старый негр, сидевший прямо на тротуаре возле шорной лавки мистера Хобсона — в месте, где, находясь, как я поняла, в относительной тени, можно было приставать к проходящим по Главной улице.

Я вздрогнула от неожиданности. Во-первых, я чуть было не наткнулась на него. А во-вторых, человек был незнакомый, а все негры в городке были наперечет — несколько почтенных и трезвых семейств, искони нанимавшихся в услужение, кое-кто из рабочих на фермах, возниц и свежевателей шкур — пена, оставленная могучим прибоем героических покорителей Запада, — и, конечно же, старый Дядюшка Гниль — мусорщик, собиравший свой улов в старые жестяные бачки из-под масла и ездивший на тележке, которую тащил слепой мул; жил Дядюшка Гниль в хижине-развалюхе, тоже выстроенной из расплющенных жестянок, и пахло от него ужасающе — перегаром дешевого виски, смешанного с ароматами его профессии. У него была деревянная култышка вместо ноги, которую, как не слишком правдоподобно объяснял он, ему оторвало пушечным ядром во время Мятежа.

Но этот человек, скорчившийся сейчас на тротуаре, был мне незнаком — я поняла это с первой минуты. Сидел он по-турецки, опустив руки на согнутые колени и понурив голову в безнадежной позе крайней усталости и отчаяния. Седоватые курчавые волосы кое-где поредели, образовав проплешины, через которые виднелась морщинистая кожа на черепе, голова его казалась неодушевленной — просто предмет, выброшенный на улицу за ненадобностью. В ту же минуту через дыры его рубашки я углядела, что посеревшие плечи и верхняя часть спины исполосованы старыми рубцами и шрамами, образующими правильный, симметричный, как елочка, узор.

Человек поднял голову, и я увидела его лицо, морщинистое, траченое временем и человеческой жестокостью, подслеповато мигающие глаза с красными прожилками и обломки зубов, торчащие из желтых десен, когда, протянув руку, он произнес:

— Будьте так добры, мистис…

И сразу же сознание мое отвергло эту возможность. Нет, он больше ростом! Нет, ведь мало ли на свете стариков негров со шрамами на плечах! Нет, и в лице ни малейшего сходства! Нет, не обратился бы он к «мистис», скорее умер! Нет, он и умер, погиб давным-давно в Луизиане…

Но еще глубже этого отрицания было утверждение, проявлявшееся и в самом отрицании, нет, именно в нем, и только в нем, и еще в сжавшем внутренности тошнотворном спазме, в то время как рука моя рылась в ридикюле, рылась отчаянно, словно сунув в эту корявую с серой ладонью клешню металлическую мелочь или замусоленную бумажку, которая у меня осталась, я способна была купить прощение, освобождение от грехов, забвение их, знание, значение, смысл и самоценность. Я нащупала монетки и ассигнацию — все, что осталось в ридикюле, сунула это в протянутую руку и бросилась бежать.

А бежала я от человека, являвшегося, как я твердо была уверена, лейтенантом Оливером Кромвелем Джонсом, он же Рору.

Что бы ни совершили с ним тогда патрульные, что бы ни означал тот крик, раздавшийся из руин усадьбы Бойда, сейчас он здесь, он, выследивший меня сквозь время и пространство, как старая ищейка, прилежно унюхавшая слабый, еле заметный запах остывшего следа, он здесь, измученный, ослабевший от погони, и слабость эта страшнее, чем последнее усилие, с которым он мог бы обрушить на меня месть за старое предательство — тот мой выкрик в разоренной комнате усадьбы.

Со всех ног бросившись домой, я стояла в пустом доме, сосредоточенно направляя взгляд то на один, то на другой из привычных потертых и облупленных предметов обихода, стараясь в самой привычности и скучной будничности их обрести спасение. Я думала о муже и его адвокатской конторе среди обычных его дневных забот. Я думала о дочери в Калифорнии. Думала о сыне, о маленьком холме — нет, теперь уж он, наверное, сровнялся с землей — на самом краю кладбища, там, где начинается степь и степное разнотравье тянется, тянется до следующего городка. На меня накатила душная, в пятнах света и тени волна, обдала, закрутила, как в водовороте, и я поняла, что это было мое прошлое.

Я стояла посреди комнаты, ошеломленная силой, напором этой волны, а потом произнесла: черномазая — громко произнесла, несколько раз.

Странно, что все эти годы я не думала об этом, просто не думала и все.

На следующий день в город я не пошла. Сослалась на нездоровье. Придумала, как и впредь не ходить. Можно каждое утро давать Тобайесу список необходимых покупок, а лавочник будет присылать все на дом. Или Тобайес захватит пакет с провизией. Нет, не годится заставлять его таскать пакеты — не с этим его гордым, отрешенным лицом.

А на следующее утро я все-таки отправилась в город сама. Мне было это необходимо — знать, будет ли там на прежнем месте тот оборванец со шрамами и станет ли он тянуть ко мне руку в страшном и непонятном своем порыве.

Мучительно было, приближаясь каждый день к перекрестку, думать, что вот сейчас человек этот поднимет голову и узнает меня. Я заподозрила, что он нарочно оттягивает встречу, чтобы меня помучить. Я приближалась к нему, зажав в руке полдоллара или доллар, торопясь дать эту взятку, умилостивить его. А потом бегом домой, остаться в комнате, где воздух дрожит от зноя и крыша прогибается под мощным кулаком безжалостного канзасского солнца, стоять, повторяя вслух: «Я этого не вынесу, просто не вынесу».

Никто бы не вынес, говорила я. Это невозможно. Что-то должно случиться.

Оно и случилось. Однажды вечером, когда мы с Тобайесом сидели за ужином из сандвичей с ветчиной и зеленого салата со шкварками, сдобренного уксусом и подслащенного — в такую жару трудно думать о более плотной еде даже на закате, — Тобайес вдруг поднял глаза от тарелки, нарушив молчание.

— Знаешь, — сказал он, — сегодня такая забавная вещь произошла.

Он так давно перестал рассказывать мне о событиях дня, что, услышав эти слова, я ушам своим не поверила.

— Но я на ней десять долларов заработал.

Я промолчала.

— Угу, — сказал он. — Десять долларов, не больше не меньше.

— Десять долларов — они и есть десять долларов, — сказала я.

— Верно подмечено, — заметил он, откусив кусочек сандвича, маленький, аккуратный, прожевал. — Черт бы побрал эту жарищу, — сказал он и отмахнулся салфеткой от кружившей над столом мухи.

— Действительно жарко, — сказала я.

Когда он наконец принялся рассказывать, я уже забыла начало — что произошло что-то забавное.

— Меня сегодня сыщик навестил, — сказал он.

— Сыщик?

— Ну да, от Пинкертона, — сказал он. — Это большое агентство. Там много сотрудников, и он тоже оттуда. Ты в жизни не догадаешься, по какому делу он приходил.

— Конечно, — сказала я, — и пытаться не стану.

— Ну так вот, — сказал он, подавшись вперед в некотором ожидании и искусно интригуя меня, намеренно не спеша с ответом. — Ну так вот, это по поводу Дядюшки Гниля.

— Что тот сделал? — спросила я.

— Сыщики же не преступлениями занимаются, ты что, не знала? — раздраженно спросил он.

— Нет, это я знала.

— Так что речь не о том, что сделал или не сделал Дядюшка Гниль, если, конечно, не считать преступлением, достойным взятия под стражу, его лень вкупе с чудовищным запахом, потому что Всемилостивый Господь, кажется, не создавал еще существа более бессмысленного и вонючего. Да… — Он наклонился ко мне: — Между прочим, он закончил разборку погреба?

— Нет, — сказала я.

— Так за что же ты ему платила? — с досадой воскликнул он. — Ты заплатила ему пятьдесят центов, ведь так? Ты что, считаешь, что деньги на деревьях растут?

Я потупилась, уставилась в тарелку. Мне казалось, я вот-вот расплачусь.

— Да, — продолжал он, — платить этому благоухающему потомку эфиопов и пресмыкаться перед ним! Ради этого мы проливали кровь и погибали! Большая благодарность Уильяму Гаррисону, Гарриет Бичер-Стоу, Эйбу Линкольну и мне!

Я не смела поднять на него глаза. Ждала, пока он заговорит снова.

— Мне казалось, тебе должно быть интересно послушать про сыщика, — заметил он.

— Мне и интересно, — сказала я и попыталась изобразить заинтересованность. — Нет, право же, очень интересно… Просто эта жара…

— Ладно, — сказал он. — Заявился ко мне этот сыщик и стал задавать вопросы, что мне известно о Дядюшке Гниле. Между прочим, ты знала, что фамилия его Лоунберри?

— Нет, не знала.

— Думаю, и никто не знал. Но тем не менее это так. Сыщик назвал некоего Лоунберри из Чикаго и по тому, как он это сделал, я понял, что человек это весьма обеспеченный, даром что цветной. И вот этот Лоунберри разыскивает своего отца. Он уже угрохал на это кучу денег, как объяснил сыщик. Похоже, Дядюшка Гниль может уйти на заслуженный отдых и слезть со своей тележки.

— Это интересно, — сказала я, постаравшись, чтобы слова мои прозвучали правдоподобно.

— Ну, — сказал он, — интересно или неинтересно, но открывает кое-какие перспективы для некоего блестящего молодого человека, жаждущего попытать счастья на Западе и расширить дело, возрастая вместе со страной.

На это я не нашла, что ответить. Единственное, что я могла, это сидеть неподвижно и чувствовать, как медленно вянут зеленые ростки надежды в душе.

— И к черту Канзас, — сказал он.

А потом:

— Канзас этот чертов…

И резко встав со стула, объявил, что должен приниматься за дела. Возле самой двери он обернулся со словами:

— Очень вкусный ужин, Мэнти! — и улыбнулся.

— Спасибо, — сказала я, думая, скоро ли он направится в кладовку.

Нет, к Рору случившееся отношения не имело, но это было только начало. Следующие две-три недели прошли как обычно. Каждый день меня словно выталкивало что-то из дома, каждый день, кроме воскресенья, потому что я знала: в воскресенье старика на месте не будет. Меня не занимала мысль, где проводит он воскресенья, как и где коротает ночи. Может быть, как жаба, прячется под камень, или же растворяется в воздухе, исчезая во мраке, чтобы с первыми лучами опять материализоваться из тумана воспоминаний и на несколько часов стать печальной тягостной реальностью на залитом солнечным светом перекрестке.

Потом, в один прекрасный день, в понедельник, его там не оказалось. Я не верила собственным глазам, а его отсутствие наполняло паникой, но по-новому. Ту, прежнюю панику я сумела преодолеть, подчинить. Теперь же возникло что-то новое, какой-то дьявольский трюк, уловка, специально выдуманная, чтобы мучить меня.

Вернулся с работы Тобайес. Сел обедать и рассказал о новом забавном случае.

— Знаешь старика-нищего, цветного, который слоняется по городу?

Сердце мое замерло. Вот оно. Значит, я оказалась права. Это была уловка, хитрость! Наверняка старик знает все, он выведал, кто я такая, и с сыщиком тем тоже связан, иначе почему сыщик пришел именно к Тобайесу? И на кого он работает? Кто эти люди, что преследуют меня? Они ли подослали Рору или Рору подослал сыщика? Все это пронеслось в голове, завертелось в бешеном, безумном коловращении, и я ощущала собственное безумие, но сделать ничего не могла, потому что знала, знала доподлинно, что цветной этот приходил к Тобайесу. Теперь он примется за Тобайеса, и с каждым днем тайна моя станет приоткрываться все больше, и каждый день я буду думать, не последний ли это день.

— Тебе ведь попадался он, да? — спросил Тобайес.

Я ответила, да, попадался.

— Ну так он умер, — сказал Тобайес.

Думаю, что первую мою реакцию нетрудно предугадать. Помнится, я испытала облегчение: кончились эти месяцы страха, подкупа, умасливания. Смерть Рору освободила меня.

Но это было лишь первой реакцией, и длилась она недолго. Уже через минуту меня сокрушило сознание потери — так вот в чем заключалось коварство этой уловки: заставить меня мучиться вечно, потому что как мне теперь узнать, но что?

Что узнать?

И это оказалось хуже всего — вопрос, ответ на который мне не суждено было узнать, необходимость жить с вопросом, не зная даже, в чем он состоит.

А в это время Тобайес продолжал говорить. Днем, рассказывал он, ему пришло письмо от адвоката из Чикаго с просьбой получить подпись Гарри Лоунберри на ряде документов касательно пенсии Гарри. Как выразился Тобайес, «на сумасшедшее количество лет и на столь же сумасшедшую сумму».

— Только подумай, — сказал он, — представь себе старого пройдоху — как он собирал мусор, когда судьба готовила ему такой сюрприз!

— Наверное, он считал, что пенсии платят только белым, — услышала я собственный голос.

— Наверное, — согласился Тобайес. — Но этот адвокат прислал письмо на шикарной бумаге, на бланке с внушительным вензелем и огромной шапкой. Это действительно крупная контора, там человек десять перечислено — все люди, которых обыватели называют важными шишками, люди состоятельные, преуспевающие. И… да, еще адвокат этот пишет, что подпись, вероятно, чистая формальность, так как уже собраны соответствующие официальные бумаги и мистер Джошуа Лоунберри, его клиент, получил полные и убедительные доказательства родства и имеет в своем распоряжении медаль, которой награжден его отец за храбрость, проявленную в сражении при Чикамоге, вместе с наградным листом на имя Гарри Лоунберри, медаль, доставшуюся ему от матери. Сам он отца не помнит, а может, и вообще никогда в глаза его не видел, но, похоже, Дядюшка Гниль теперь заимел не только сумасшедшую пенсию, но в придачу и сынка-богача. Одним словом, прощай тележка с мусором!

Он погрузился в задумчивое молчание, а потом сказал, вскинув голову:

— А богач сынок, мистер Джошуа Лоунберри, человек, несомненно, воспитанный, джентльмен, хоть и цветной, заимел в семью папашу-героя. Которого перво-наперво, конечно, неплохо бы отмыть.

— Но Рору… — начала было я и тут же в ужасе осеклась, чуть не подавившись.

— Что ты сказала? — удивленно переспросил Тобайес, встрепенувшись.

— Это я так, закашлялась, — ответила я. — Я хотела расспросить у тебя про старика-нищего.

— Я отвлекся, — сказал Тобайес. — Потрясающая история с этим Дядюшкой Гнилем: от мусорных баков — да во дворец, из помойки — к райскому блаженству! Хорэс Элджер отступает в тень.

— Ну а все-таки, что там этот нищий? — спросила я.

— Так вот, получил я это письмо, — сказал Тобайес, — и направился прямиком туда, где обретается Дядюшка Гниль. Ты и представить себе не можешь, что это за ужас. Запах такой, что дышать невозможно. Но я задержал дыхание и как-то вытерпел. Я сказал себе, что нищему нечего привередничать и что если мистер Тобайес Сиерс, дипломированный адвокат из города Гейлсберга, Канзас, задолжал в бакалейном магазине семьдесят три доллара сорок восемь центов, то он уж постарается содрать с этого цветного богатея, мистера Джошуа Лоунберри, кругленькую сумму. И я вошел.

— Ну а старик-нищий?

— Вошел я, — продолжал Тобайес, — темнота, от мух все черным-черно, и жужжание такое, будто циркулярной пилой корягу пилят, а она никак не пилится. Кажется, все канзасские мухи там собрались на заседание. Когда уши мои пообвыкли, то за жужжанием я различил и другой звук. Храп. Дядюшка Гниль валялся на койке мертвецки пьяный. И косвенная улика, как говорят в суде, тоже была в наличии: на груди у него покоилась пустая бутылка.

— Ну а старик-нищий? — спросила я.

— Ах, этот, — сказал Тобайес. — Он тоже там лежал — на соломенном тюфяке в углу. Мертвый.

Вот, значит, где ночевал старик-нищий, не под камень забивался, подобно жабе, и не растворялся во мраке, как призрак.

— Похоже, он помер ночью, но Дядюшка Гниль об этом не ведал, потому что напился еще накануне — возле койки валялась еще одна порожняя бутылка, а поутру его ничто, кроме новой порции, не интересовало, и ему даже в голову не пришло пожелать доброго утра гостю. Так что новость о дорогом покойнике ему с грехом пополам втолковал я.

— Да, — продолжал свою ироническую тираду Тобайес, — хлопотливый оказался денек. Коронера надо было звать, насчет останков распорядиться. А растолкал я Дядюшку Гниля, оказывается, лишь затем, чтобы узнать, что расписываться он не умеет. Так что я засвидетельствовал его закорючку и отправил документы обратно в Чикаго вместе со счетом за оказание услуг. Но не знаю, право, получит ли что-нибудь лавочник, которому я должен, потому что, боюсь, транспортные расходы могут оказаться непомерными.

— Что они с ним сделают? — спросила я.

— Пришлют за ним огненную колесницу и целое воинство ангелов, — сказал Тобайес. — И под райские песнопения ангельских хоров быстро, как молния, перенесут в Чикаго.

Дождавшись, когда он докончит фразу, я сказала:

— Я не о Дядюшке Гниле говорю. Я про старика-нищего.

— Ах, вот ты о ком… — сказал Тобайес. — Что ж… Он сейчас в похоронном бюро в Бендид-Хед. Но с ним… с телом то есть… производить ничего не будут, потому что тело, побывавшее в домишке у Дядюшки Гниля, в бальзамировании не нуждается. И без того задубело. Ночь оно пробудет на столе в морге, а утром переселится в сосновый ящик классического фасона и отправится на кладбище в Поттерс-Филд.

Тобайес допил кофе, поставил чашку.

— Поттерс-Филд, — сказал он, — больше ему ничего не светит, но знаешь, этот тип, оказывается, смог чуть ли не похороны себе оплатить. На нем нашли двадцать шесть долларов и тридцать два цента.

Он поднялся из-за стола.

— Так-то, — сказал он. — Видимо, на углу Главной улицы и Вермонт-стрит клюет неплохо — лучше, чем можно было думать. Я уж прикидываю, — словоохотливо и весело продолжал он, — не обзавестись ли и мне жестяной кружкой и разрешением зарабатывать тем же путем и на том же месте?

Вежливо извинившись, что уходит, он удалился, а я осталась в комнате, думая о том, что хотя бы оплатила или чуть не оплатила похороны лейтенанта Оливера Кромвеля Джонса, он же Рору.

На следующий вечер Тобайес сообщил, что старого негритоса отвезли на кладбище пораньше, чтобы не разбивать рабочий день.

Я спросила, воспользовались ли они катафалком.

— Я сказал отвезли, — заметил Тобайес, — и сказал обдуманно. Что-что, а в том, что речь моя не взвешенна, обвинить меня трудно.

Назавтра, уже во второй половине дня, я вышла из дому. Я направлялась не в центр. По узким боковым улочкам я вышла к юго-западной окраине городка, где на пологом холме раскинулось кладбище с двумя каменными столбами ворот, увенчанными поломанными фигурами ангелов, железной оградой метров пять — десять длиной с каждой стороны от столбов и могилами за нею — теми, что успели вырыть с тех пор, как бегущая на запад железная дорога оттеснила кладбище сюда, на этот холм, у подножия которого вдаль убегали рельсы.

Кладбище, типичное для степных этих мест — голая земля, могильные возвышения и впадины, экономные куски мрамора, привезенного издалека, припорошенные песком, выветрившиеся, растрескавшиеся от жары, покоробившиеся деревянные памятники с красноречивыми следами нищеты и ущербности — и мрамор, и дерево одинаково неуместные под этим бескрайним небом. Я прошла к дальнему, южному краю кладбища.

Да, вот он холмик недавно нарытой и уже спекшейся под солнцем земли, холмик, аккуратно подровненный лопатой профессионала. Эта аккуратность была единственной данью усопшему, если не считать криво воткнутого в землю колышка с великодушно прицепленной к нему бумажкой. На бумаге карандашом было нацарапано: Старик, цветной, безымянный.

Минуты две я простояла, глядя на эту могилу. Что ж, вот она, я ее все-таки увидела, хоть и не совсем понятно, зачем мне это было нужно: возможно, чтобы доказать себе, что он мертв, в земле, и что я свободна. Но я все продолжала стоять, чувствуя, как что-то точит мою душу. Может быть, лишь воткнув кол в эту могилу на шестифутовую глубину, в это старое черное сердце, я ощутила бы себя в безопасности, поняв, что подняться и прийти ко мне он уже не сможет, что теперь я свободна.

Я огляделась вокруг, окинула взглядом все четыре стороны горизонта — сверкающие на солнце рельсы на западе, затерянный в степных просторах городок на востоке. Пространство убегало, улетало от меня во все стороны, унося с собой все, даже самый воздух, оставляя меня в пустоте, так что трудно было дышать, и я задыхалась, как рыба на суше.

В нескольких шагах от себя я заметила поломанную тачку без одного колеса. Я подошла к ней, села, потом подтащила ее поближе к могиле, села опять.

Он был мертв.

Но меня это не освободило.

И от чего освобождаться? — думала я. — От чего?

Этого я не знала, но знала, что никому на свете не дано было меня освободить. Никому, даже отцу, который сделал так, что меня продали в рабство прямо у его могилы; ни Сету в заснеженной роще, ни страшному мистеру Мармадьюку, кравшемуся в темноте к чердачной двери, мучимому тягостными мыслями о неудавшейся жизни, а наутро подарившему мне доллар. Ни Хэмишу Бонду — о, мне впору было ненавидеть его за его доброту! — и клочок бумаги с вольной под конец, любовь, а потом этот взгляд, глаза, освещаемые факелами, и последние его слова, и прыжок. И Тобайесу в этом его ореоле освободителя не было дано это совершить, Тобайесу, обратившемуся в бегство как раз в тот самый момент, когда я впервые смогла почувствовать себя свободной, испугавшемуся правды обо мне. И Рору это не удалось, когда я бросилась к нему, Рору, который выбрал не любовь, а ненависть, а потом предпочел мне смерть во мраке бойдовского дома. Но смерть не приняла его, и он стал моим наваждением, преследовавшим меня все эти годы, чтобы окончить наконец свои дни здесь и подтвердить своей смертью, что не бывать мне свободной.

Всех их я ненавидела. Нет, неправда. Слабость, усталость не давали мне упиться ненавистью.

Я глядела на могильный холмик и дальше, за кладбище, на городские крыши, железнодорожные пакгаузы и водокачку, желтую, облупленную, взывавшую к кисти маляра. Потом повернулась и стала глядеть в степь. Я думала о других городках, бесчисленных, затерянных в степи и дальше — в Кентукки, Луизиане, Огайо, Массачусетсе — местах, виденных мной и не виденных. И хотелось плакать, когда вспоминала о жителях этих мест, о том, как они живут и стараются жить лучше, а потом умирают — это и была та обыденность, к которой я стремилась, простая будничная жизнь, пробуждение от кошмара.

Но если все они добрые, хорошие люди, воскликнула я мысленно, то почему же они меня не освободили?

И четко, с абсолютной ясностью я увидела их всех — отца и всех других. Они корчились сейчас на растрескавшейся от жары земле в нескольких шагах от меня, они тянули ко мне руки, смиренно моля о чем-то. А за ними виднелись еще люди, множество людей, бессчетное множество — тысячи и миллионы, черные, белые, до самого горизонта, бесплотные тени, почти прозрачные, но глаза их обращены ко мне, и ко мне тянут они руки.

Я поморгала, и они исчезли, растворились в ослепительной дали.

Что ж, ничем не могу помочь. Ведь и мне не помогли. Никто так и не освободил меня.

Никто не в силах освободить, подумала я.

Но мысль эта была слишком ужасной, чтобы додумать ее до конца.

Следующая же была еще ужаснее — она заполняла сознание, темная, всепоглощающая, невыразимая словами, как мысль о смерти.

А потом пришли слова: кроме тебя самой.

Это было намного страшнее, чем мысль о смерти. Страшнее, потому что говорило о жизни. Кроме тебя самой, кроме тебя самой — это значило, что надо жить, зная, что я не просто Крошка Мэнти, девочка, которая столько перенесла, перестрадала, с которой столько всего произошло, чего только не происходило с ней, вся жизнь со сладкой ее несправедливостью. О нет, мысль эта подразумевала во мне волю и силу, подразумевала, что я причастна причинам и первоосновам, и все, что ни происходило каким-то непостижимым образом, было связано со мной и с тем, что гнездилось во мне, и если даже не сама я это порождала, ясно было, что происходит это и по моему желанию, из-за меня, что если бы не я, все было бы иначе. Хэмиш Бонд никогда не совершил бы того прыжка, Рору не медлил бы в пустой, разрушенной усадьбе, когда Джимми умолял его бежать, а Тобайес не превратился бы в невеселого, сардонически настроенного раба бутылки и горького разочарования, прелюбодея и соблазнителя, и мысль об этой моей причастности всему была поистине ужасной.

Сгорбившись на поломанной тачке под палящим и жгучим августовским канзасским солнцем, я дрожала, как будто меня застигли голой.

Губы мои шептали: кроме тебя самой.

Потом я подумала, что нет никакого толку знать что-то, не зная, как с этим быть. И мне вспомнилось, как много лет назад я призналась Тобайесу, рассказав, кто я такая, и как внезапно почувствовала свободу, преисполнившись радости, радости в совершенном ее выражении. Радость оказалась мимолетной, но ведь была же она, была! И вспомнив это, я почувствовала, как в сердце вновь затеплилась надежда. Я быстро встала со своей тачки.

Решено. Я пойду домой и после ужина выложу Тобайесу правду — после всей этой бесконечной лжи. Мысль эта воодушевляла.

Правду! — с волнением думала я. А потом подумалось: А какую правду?

Ну попробую я что-то рассказать Тобайесу, а он взглянет на меня сверху вниз и увидит женщину, почти четверть века жившую в его доме бок о бок с ним, и разве можно ручаться, что слова мои будут что-то значить для него?

Предположим, я скажу ему: «Послушай, я уходила к Рору».

А он посмотрит на меня недоуменно и скажет: «Рору? А кто это — Рору?»

Я бросила взгляд вниз, на могилу, что была теперь возле моих ног, и мне стало ясно, что Рору, кем бы он ни был, находится не здесь. Нет, здесь лежал обычный старик, безымянный цветной со шрамами на спине, оставленными давним и страшным временем рабства.

Ведь узнала-то я его по шрамам. А шрамов на спине у Рору я никогда не видела. Просила его показать мне шрамы, это правда, а он в ответ ударил меня по лицу. Я просто вообразила себе эти шрамы, и это был вовсе не Рору, а призрак, вызванный моим воображением из тьмы времен по какой-то глубокой внутренней потребности, которую я испытывала здесь, сейчас, в Гейлсберге, что в Канзасе.

О, зачем так нужны нам наши старые кошмарные видения? Неужели для того, чтобы с их помощью что-то прятать, укрывать? Но что? Дневной свет обыденности? Нет, чтобы прятать, как мне стало вдруг ясно, свою невеселую человеческую суть.

Я глядела по сторонам в степную даль и думала о людях с их человеческой сутью, а значит, и с их кошмарными видениями, о мире с его кошмарами, о кошмарах истории и о том, как люди гонят эти кошмары из своей памяти, чтобы продолжать жить.

День клонился к вечеру. Я собралась идти домой, в город. Никогда еще я не чувствовала себя такой постаревшей. Но и такого покоя я раньше не чувствовала. Что ж, и это неплохо — наконец-то обрести покой.

Но прежде чем уйти, я, наклонившись над могилой, сорвала с колышка в ее изголовье бумажную табличку, ее подхватило ветром и погнало в степь.

В обычный час Тобайес домой не вернулся. Пришел он, когда уже стемнело.

— Ну и денек! — возгласил он из темной прихожей голосом, полным возбуждения. — Вот денек так уж денек!

Он пьян, подумала я. Он стая крепко пить.

Он вошел, голый до пояса, с подбитым глазом.

И я спросила:

— Что случилось?

— Ничего не случилось, — сказал он, — кроме того, что я пил с незнакомым негром.

Я не проронила ни слова, лишь повернулась к нему спиной, вся напружинясь.

Но он схватил меня за плечо, развернул к себе лицом, потом позвал: «Эй!» — и расцеловал прямо в губы, обдав сильным запахом виски.

Но прежде чем я отпрянула, он успел сказать:

— Спокойно, не дергайся. С незнакомым негром я пил не для удовольствия. Я деньги зарабатывал. Я привлекал капитал в Гейлсберг. Я…

— Ты пьян, — сказала я, садясь в стоящую возле стола качалку.

Он полез в карман.

— Но не настолько, чтобы не суметь заполучить это. — Он бросил мне на колени чек. — Разверни-ка, — сказал он. — Такая бумажка растопит и камень.

Я развернула. Чек был на сто долларов.

— Вот теперь, — сказал он, — ты сможешь рассчитаться с бакалейщиком.

Я бросила чек на стол.

— Ты пьян, — сказала я.

— Я не пьян, — возразил он. — Я это утверждаю, как утверждаю и то, что не грех выпить, если помогал купать Дядюшку Гниля!

Надо было что-то сказать, но нелепость последней фразы буквально лишила меня дара речи.

— Да, — сказал он, — и голый я тоже не потому, что напился. Я скинул сюртук, сорочку и нижнюю рубашку на заднем крыльце, потому что от них пахнет Дядюшкой Гнилем и его жилищем. Может, и от меня так пахнет. Пахнет от меня, цыпленок?

— У тебя синяк под глазом, — сказала я.

— Это знак моей доблести, — сказал он. — Я горжусь им. Погоди, и до него очередь дойдет, а пока расскажу о том, как купал Дядюшку Гниля. Нет, начну с начала, а купанье — это апогей.

Я не отрывала глаз от ковра.

— Хочешь послушать? — спросил он.

— Естественно, хочу, — сказала я, по-прежнему не поднимая глаз. — Когда муж является домой пьяным, полуголым и с подбитым глазом, то совершенно естественно проявить некоторое любопытство.

— Да, кстати, о купании, — сказал он. — Вода горячая найдется? Приготовь мне ванну.

— Сам приготовь, — сказала я.

— Конечно, конечно, — произнес он с веселой покладистостью, тоном, каким давно уже не говорил со мной, что и заставило меня поднять глаза на него. Он улыбался мне и не выглядел пьяным, если только капельку, — просто был странно весел.

Удивляясь сама себе, я вдруг встала и сказала:

— Нет, ванну приготовлю я.

Возможно, недовольно сказала, сварливо и неохотно, но сказала.

— Добрая моя Крошка Мэнти, — сказал он, пытаясь поцеловать мою макушку.

— Не называй меня так, — с внезапной горечью проговорила я, резко отодвигаясь.

Но ванну я приготовила.

— Иди сюда и сядь возле ванны, — позвал он, — а я расскажу тебе, как было дело.

Сразу после полудня и вскоре после прибытия дневного поезда с Востока к Тобайесу в контору пришел незнакомец — цветной, вида весьма солидного, гораздо солиднее своих тридцати с небольшим лет, строго одетый, в широкополой шляпе. Это был мистер Джошуа Лоунберри, приехавший за своим отцом. Он сказал, что снял двойной номер в местном отеле «Биггерс» — там они с отцом переночуют, а наутро уедут.

— Что только доказывало, — сказал Тобайес, — что мистер Лоунберри не имел понятия о мистере Биггерсе. Однако, — задумчиво продолжал Тобайес и, откинувшись на спину, намылил себе грудь, — кое-какое понятие он все-таки имел, потому что, когда я попытался намекнуть ему на то, как обстоит дело, он прервал меня словами:

— Думаю, я понял вас, мистер Сиерс. Когда я спросил номер, то заметил некоторую нерешительность портье и положил ему на конторку двадцать долларов, и тогда портье переглянулся с другим человеком постарше, толстым таким, с рыжими усами, и тот джентльмен как бы кивнул. И выделили они мне своего рода служебное помещение и в таком состоянии, что бедный мой отец его не испортит. Туда можно было втащить нечто вроде корыта, принести горячей воды. Я куплю ему новую одежду. И войти мы можем с черного хода.

— Он, конечно, понимал ситуацию, но не до конца, — сказал Тобайес. — Меня так и тянуло объяснить ему, что в таком городке, как Гейлсберг, что с черного хода входи, что с белого, разницы никакой, все равно каждый знает, кто куда вошел и кто вышел, выйди он даже через окно. И если Дядюшке Гнилю удастся проникнуть в отель — это будет удивительно. Больше того, я чуть было не сказал ему для ясности, что, стоит мистеру Биггерсу разнюхать про это, и у него возникнет дополнительный повод для недовольства: ведь ему принадлежит участок земли, на котором выстроена хижина Дядюшки Гниля, и тот вот уже который год платит ему доллар в неделю. Мистер Биггерс посчитает весь этот план заговором против него лично, попыткой подорвать его платежеспособность и подкоп под его могущество. Поэтому я спросил, знает ли о намеченном мистер Биггерс и договаривался ли он с ним, на что Лоунберри ответил мне, что нет и что в некоторых вопросах он считает разумнее поставить заинтересованные стороны перед fait accomplit[39].

Тобайес намылился еще немного.

— Странно, конечно, — заметил он, — слышать от цветного в Гейлсберге французские слова, но в разговоре с ним странным мне это не показалось. А вот сейчас, когда вспоминаешь, — странно. — И добавив еще мыла, он проговорил:

— Мистер Лоунберри мне показался состоятельным отпрыском эфиопского племени.

— Он встретился с отцом? — спросила я.

— Да, — сказал Тобайес. — И удивительное дело — старик еще кочевряжился. Как будто это не от него, а от сына несет как из хлева. Дядюшка Гниль сидел возле домика, когда мы подъехали, — я забыл сказать, мы в городе наняли экипаж. И вот мы подъехали и видим, что Дядюшка Гниль чинит упряжь для своей тележки. Остановились мы от него шагах в тридцати, и я показал сынку его папашу. Признаться, меня донимало болезненное любопытство — посмотреть, какое лицо у него станет, когда он впервые увидит такого папочку. Но когда я сказал: «Вот он, мистер Лоунберри!», тот только посмотрел на старика долгим взглядом и тут же повернулся ко мне и сказал тихо, доверительно, словно давнему другу, с которым привык делиться секретами: «Знаете, мистер Сиерс, я так долго ждал этой минуты! И вот он, мой отец, которого я разыскивал столько лет, чтобы отдать ему наконец дань уважения».

— Наверное, удивление выразилось на моем лице, — продолжал Тобайес, — потому что он тут же сказал: «Видите ли, мистер Сиерс, я человек верующий и стараюсь жить по заповедям». И с этим он вылез из экипажа, подошел к Дядюшке Гнилю и, назвав его папа, поцеловал в лоб. Сыщик, должно быть, уж как-то предупредил старика, да и я, вероятно, говорил ему что-то, когда брал у него подписи на пенсионные документы, не подписи, конечно, а закорючки. Но одно дело разговоры, а другое — реальность.

— Мне показалось, что старик вот-вот грохнется в обморок, но он взял себя в руки. Он попытался ускользнуть, глядя на обретенную родню с нескрываемой подозрительностью, а потом сделал движение, словно желая стереть поцелуй со лба. Но мистер Лоунберри все-таки прижал его к стенке возле самой двери, там, где аромат был гуще, а мухи жирнее, сам же он, мистер Лоунберри-младший, опустился на старый ящик из-под галет, обмахиваясь шляпой, и они принялись беседовать. Обмахивание шляпой было единственной уступкой человеческой слабости и чуткости к запахам, которую допустил мистер Лоунберри-младший.

— Я ждал в экипаже, и вот наконец они подошли, сели сзади, и я отвез их в город, вызвав, надо думать, немало шуток и иронических замечаний у завсегдатаев Главной улицы, веселившихся, словно увидели живого йеху. Не скажу, чтобы я не испытывал смущения.

Я представила себе его холодное отрешенное лицо среди всех этих шуточек и насмешек — как если бы он нес пакет с провизией, только хуже, гораздо хуже.

Хуже настолько, что, когда они добрались до отеля, в душе у него, видимо, накопилось нечто, что только и ждало повода выплеснуться.

До дверей отеля их сопровождало несколько зевак и уличных мальчишек. Тобайес прошел внутрь поговорить с мистером Биггерсом, которого знал, как знал всех в маленьком Гейлсберге, и которому время от времени оказывал кое-какие юридические услуги. Мистер Биггерс вышел навстречу, полный, как всегда, чувства собственного достоинства, этот Индюк-Биггерс, Горлан-Биггерс, но все равно можно было бы уговорить его использовать черную лестницу, если б решения его не ожидали также и наблюдатели.

Поэтому он разбушевался. Он сказал, что Дядюшка Гниль задолжал ему арендную плату. В ответ на это мистер Лоунберри-младший, вытащив бумажник, осведомился, сколько именно он ему должен. Пять долларов, ответил мистер Биггерс. Два доллара, сказал Дядюшка Гниль. Мистер Лоунберри-младший заплатил пять. После чего со всей учтивостью вновь был поднят вопрос о черной лестнице, но мистер Биггерс как с цени сорвался.

Мистер Лоунберри сохранял полнейшее хладнокровие, что распаляло мистера Биггерса еще больше. Ему надо было найти какой-то выход. Но когда наконец он нашел этот выход, то лучше бы он его не находил. Мистер Лоунберри совершенно спокойно и просто заявил, что, поскольку его не могут разместить, как он того желает, не соблаговолит ли мистер Биггерс спустить вниз его саквояж. Мистер Биггерс предложил ему сделать это самому, но предложение это мистер Лоунберри отклонил, сказав, что ноги его не будет в этом отеле, если он хочет сохранить к себе хоть каплю уважения. Мистер Биггерс сказал, что в таком случае пусть сгниет этот саквояж, на что мистер Лоунберри возразил, что тогда это будет поводом для судебного иска об ущербе, нанесенном его собственности.

Наверное, выражение «судебный иск» переключило мистера Биггерса на Тобайеса. Повернувшись к нему, он спросил, не Тобайес ли подучил негра так с ним разговаривать. Тобайес ответил, что нет, но что и он считает: клиент вправе требовать назад свои вещи, тем более что счет был оплачен заранее и в двойном размере, учитывая двадцатидолларовую взятку.

«Взятку!» — заревел мистер Биггерс и спросил, уж не хочет ли этим сказать Тобайес, что больше доверяет слову черномазого, чем тому, что говорит он, мистер Биггерс.

Тобайес сказал, что вполне доверяет слову мистера Лоунберри, назвав клиента, конечно, мистером Лоунберри.

— Знаешь, — заметил Тобайес, рассказывая мне всю эту историю, — я просто вляпался в это дело. Не желал вмешиваться, но что-то потянуло, не удержался.

Так или иначе, сказал мистер Биггерс, плевать он хотел на то, что считает Тобайес, задрипанный адвокатишка, который ни бельмеса не смыслит в своем деле и к которому он больше не собирается обращаться за юридической помощью, а в придачу еще и пьяница.

— Вот оно как, — спокойно сказал мне Тобайес. — Живешь в Гейлсберге, так приходится терпеть, общаться с людьми такими, какие они есть, и даже вести с ними дела помаленьку, деньги зарабатывать, перебиваться. Но тут я об этом не думал, хотя все эти годы думал именно так. Я просто сказал.

Он замолчал, потом повернулся ко мне:

— Принеси мне еще, пожалуйста, горячей воды, Мэнти.

Я принесла воды и вылила в ванну.

— Что ты сказал? — спросила я, чувствуя, как важен ответ и страшась его.

— Честно говоря, — признался Тобайес, — поначалу я, по-моему, страшно удивился. Думаю, буквально рот открыл. А потом я увидел, каким взглядом смотрит на меня этот цветной. Очень красноречивым взглядом, словно говоря: значит, и ты тоже.

Человек, вынужденный глотать что угодно.

И я не вытерпел — сорвался. Я услышал свой голос словно со стороны — очень спокойный, мне нравилось, как он звучит.

— Что ты сказал? — повторила я.

— Сказал, что полностью доверяю словам мистера Лоунберри. Сказал, что мистеру Биггерсу только честь делает присутствие в отеле Дядюшки Гниля, потому что, хоть он и мусорщик, но, как мне доподлинно известно, имеет награду от правительства Соединенных Штатов за храбрость, проявленную в бою, в то время как мистер Биггерс — и это мне тоже известно доподлинно, а также известно всему городу, — мистер Биггерс от войны открутился и, как трусливый заяц, сбежал в Индиану, чтобы не дай бог не понюхать пороху, и что если в городе об этом помалкивают, то только из-за его богатства, но всему городу известен источник этого богатства, о котором тоже помалкивают, а источник этот, откуда все его богатство и пошло, это сеть пристанционных борделей в ста милях к востоку от города по железной дороге. Вот тут, — Тобайес тронул свой синяк под глазом, — он меня и ударил, и я еще удивился, что он так долго выжидал.

Я тоже ждала чуть ли не целую минуту.

Потом он заговорил опять.

— Я попытался дать ему сдачи и тоже ударил его, но удар, кажется, вышел несильным. — Тобайес помолчал еще немного, а потом сказал: — Да, два старых козла затеяли боксерский поединок. Наверное, больше было бы толку, если б мы стали царапаться или лягаться.

— И что было потом?

— Ну, нас схватили, растащили, — сказал он. — Наверное, оно и к лучшему. Но знаешь, хоть у меня с самого утра капли во рту не было, я чувствовал себя на все сто.

Потом все постепенно утряслось. Саквояж выкинули из заднего окна прямо на тротуар в проулке. Очень громким голосом я посоветовал мистеру Лоунберри кинуть в проулок чаевые. Возможно, когда стемнеет, швейцар подберет монетку. Или сам мистер Биггерс подошлет его за деньгами. Последнее мое предположение было встречено смехом, и мне стало совсем хорошо.

— Потом я пошел и написал исковое заявление по поводу рукоприкладства мистера Биггерса. Иск достаточно бессмысленный, но все-таки будет стоить ответчику кое-каких деньжонок, так как придется нанимать адвоката. А потом я пригласил моего клиента вместе с престарелым его отцом к себе в контору и раскупорил бутылку виски, и мы выпили, а недопитую бутылку я сунул в карман, и мы поехали оживлять розничную торговлю Гейлсберга. Мы купили лохань. Купили полотенца и мыло, и щетку, и одеколон. Мы купили для старика новую одежду и шелковый платок — словом, чертову уйму вещей. Мы скупили весь город. Нас сопровождала ватага мальчишек, и Дядюшка Гниль оставался на передке экипажа, пока мы в лавке занимались покупками. Относили очередную порцию в экипаж и шли в следующую лавку, а Дядюшка Гниль с экипажем следовал за нами.

Потом мистер Лоунберри и я влезли в экипаж — он устроился спереди рядом с отцом, а я сзади, возле трофеев, и мы отправились домой. А дома мы выскоблили нашего папашу. Это заняло немало времени: воду приходилось греть в старом котелке, а воды надо было много. Но папаша наш стал чистым как стеклышко. А в довершение мы сбрызнули его одеколоном. К тому времени виски мы прикончили. И я отправился домой. И теперь все никак успокоиться не могу, взбудоражен очень — так это все меня перевернуло.

Поднявшись, я стояла возле ванны.

— Ты считаешь меня пьяницей? — спросил Тобайес.

Я сделала вид, что не слышу.

— Пойду приготовлю ужин, — сказала я.

— Ты считаешь меня пьяницей? — повторил он вопрос.

Опустив взгляд, я увидела мужчину средних лет, лежавшего откинувшись на спинку большой жестяной ванны, погрузившись в мыльную воду, так что над водой торчали только острые колени и костлявая грудь, видела его лицо — белое, чисто вымытое и какое-то вдруг очень молодое, глядевшее на меня снизу вверх, вопросительно. И мне тут же вспомнилось, что было днем, и вспомнились лица — тысячи лиц, глядевших на меня из призрачной туманной дали, фигуры и лица, тонкие, бесплотные, просвечивающие на свету, вспомнилось, как умоляюще глядели они на меня.

— Я не считаю тебя пьяницей, Тобайес, — сказала я, — но очень боюсь, что ты можешь превратиться в него.

— Думаю, мне лучше одеться, — сказал он вскоре и поднялся из ванны, мокрый, нескладный; тело его блестело под лампой, и с него стекали струи воды.

Я пошла в кухню, зажгла свет и начала готовить ужин. Я не могла разобраться в своих чувствах — так все было странно. Мысленно я прокручивала случившееся. Из Гейлсберга теперь, может быть, придется уехать. Ну что ж, поедем куда-нибудь еще по железной дороге, дальше на Запад.

Но не было ни горечи, ни отчаяния. Возможно, они появятся завтра, но сегодня я их не чувствовала. А чувствовала лишь усталость и словно умиротворение.

Я думала о Тобайесе в наемном экипаже, как едет он по Главной улице к отелю «Биггерс», апофеозу и финалу всей нашей жизни здесь, и лицо у него спокойное и застывшее, а голова поднята высоко, поверх всех насмешек и издевательств. Бедный Тобайес, страдавший от уязвленного самолюбия, от обид все эти годы, не мог по улице и пакета от бакалейщика пронести, и вот, пожалуйста: явиться в качестве йеху перед дикарями неграми.

Но даже это он мог бы стерпеть, даже оскорбление от мистера Биггерса — криво усмехнувшись, отшутился бы. Если бы не взгляд этого цветного, выражавший братское сочувствие: значит, и ты тоже должен терпеть и сносить обиды.

И вот это переполнило чашу: докатился, он брат дикаря негра.

Да, когда-то он был их освободителем, глашатаем свободолюбивых идей, героически рисковал для этого жизнью. Но тогда это было совсем другое: повседневность слабости, униженности его не касалась, не всасывала в свою трясину, он лишь снисходил к ней, склоняя свой белый греческий мерцающий светом профиль.

Теперь же все обернулось иначе, над чем впору было посмеяться: в уязвленной гордости поражения, в последней попытке отвергнуть родство свое с дикарем негром он бросился на защиту этого дикаря негра. Братание, стало быть, явилось непредумышленным, случайным, но какое значение имели его истоки и происхождение, если все-таки оно случилось, и Тобайес, веселый, вольный и вновь молодой, гордо едет по городу на колеснице победы, колеснице, груженной добычей завоевателя, едет, чтобы в сумрачной хижине вершить символический обряд, чьи ритуальные знаки — неверный мерцающий свет очага, дымящаяся лохань и бутылка, торжественно передаваемая из рук в руки, ото рта ко рту, мыльная пена, жесткая щетка, брызги одеколона — дань старику и искупление прошлого с его тщеславным героизмом.

Я тяжело осела у кухонного стола. У меня попросту подкосились ноги. Я опустила голову на край стола и стала думать об отце, который предал меня, и о том, что я его ненавижу. О Дядюшке Гниле, который бросил сына, устремившись на Запад, к свободе, успеху и ремеслу мусорщика. А потом я представила себе его в чистой красивой комнате в Чикаго, хорошо одетым, с красивым шейным платком на черной сморщенной шее, взимающего дань уважения. И меня пронзило мучительное чувство зависти к мистеру Лоунберри, сумевшему заплатить эту дань своему отцу.

Я позавидовала мистеру Лоунберри не только потому, что он заплатил ее, но и потому, что заплатил эту дань отцу, его бросившему, отвергшему. Да, тут есть чему завидовать. Я ощутила облегчение. Может быть, если постараться, то научишься. Может, мистер Лоунберри научит меня, если я постараюсь.

И вдруг, как пушинка чертополоха, сверкнувшая на солнце, я почувствовала, что отец любил меня. Я поверила в это, как будто решимость моя отдать отцу дань уважения и принесла мне эту веру. Я слышала это от мисс Айдел, но теперь отнеслась к этому иначе. Я поверила ее словам и знала, что сказала бы она мне тогда, разреши я ей сказать.

Она сказала бы мне, что, как это ни странно, ни грустно и ни смешно, но именно любовь его привела к тому, что меня продали прямо у его могилы. Он просто не мог выправить мне необходимые документы и завещание, которые умаляли бы меня по сравнению с тем, чем я оставалась для него, чему он приучил меня верить — его единственной и драгоценной девочкой; он боялся причинить мне боль, искал возможность отослать меня на Север, устроить меня там, на чужбине, не веря в свою смерть, по крайней мере, столь раннюю, на ложе любви и наслаждения. Нет, меня он не предавал. Возможно, даже на этом ложе, удовлетворив свою страсть и вожделение, он возвращался мыслями ко мне и, уставясь в потолок, поверял лежавшей на его руке растрепанной золотистой головке мисс Айдел эти свои затаенные мысли.

Да, должен же он был их кому-то поверять, а она, по собственному ее выражению, была с ним так ласкова. Я опустила голову на стол и закрыла глаза. Ко всему этому мне надо было привыкнуть. Пошевелиться я еще не могла. Сколько даром потраченных лет утекло сквозь пальцы… Может быть, теперь они перестанут течь сквозь пальцы. Но надо подождать.

Потом в дверях возник Тобайес, и я еле успела оторвать голову от стола. Он здорово проголодался, сказал он. И мы стали ужинать. Мы ужинали молча. Потом, откинувшись на спинку кресла, Тобайес сказал:

— Да, совсем забыл рассказать тебе одну вещь про моего клиента. Он ведь изобретатель! Работал учителем в негритянской школе где-то на Юге и кое-что изобрел. Мы с ним очень подружились сегодня, и он мне много рассказывал о себе.

— Да, — рассеянно отозвалась я, все еще занятая собой и тем, что чувствовала.

— Ты в жизни не догадаешься, что он изобрел.

— Конечно.

— Особый фен для волос.

— Ах, вот оно что… — сказала я. — Ты имеешь в виду фен, чтобы убирать… — Я поймала себя на том, что запнулась на слове завитки, потому что вспомнила о собственной своей курчавости, потом подумала, сколько раз спотыкалась я на этом слове, на извечной моей тайне, и вдруг поняла, что никогда больше этого не произойдет, что я и сейчас с легкостью могу произнести это слово. И глядя поверх головы Тобайеса, я сказала:

— Фен, чтобы убирать завитки?

— Нет, — ответил он. — Чтобы их делать. Фен, которым белые завивают волосы. Так объяснил мне мистер… нет, на самом деле он доктор, доктор Лоунберри, а объясняя, он чуть не лопнул от смеха. Может потому, что мы тогда уже были здорово тепленькие.

Тобайес поднялся.

— Это и я ведь всегда говорил, — сказал он. — Надо лишь отыскать, в какой именно простой вещи все нуждаются, и тогда остается только придумать эту вещь — и дело с концом, отхватить свой кусок пирога, возрастая вместе со страной.

От этих знакомых слов у меня сжалось сердце, и я испуганно взглянула на него — не искривит ли его рот самоирония. Но ее не было. Он просто улыбался — весело и широко.

Он вышел, и я услыхала, как он возится на заднем дворе, видимо собирая скинутые там вещи. Я встала и направилась в его кабинет.

Я зажгла там лампу. Наполнила чернильницу. Приготовила перья, сменив одно.

Вернувшись в кухню, я вымыла посуду. Я слышала, как он прошел в кабинет. Сама я устроилась в гостиной, села там, не зажигая света. Я не могла разобраться в том, что чувствовала. Наверное, это была усталость, но старой себя я не ощущала. Был покой, но непохожий на тот, что охватил меня днем у могилы безымянного цветного, нет, не лейтенанта Оливера Кромвеля, не Рору.

Теперешний покой был приятен, потому что в нем были надежда и твердая вера, какие испытываешь в детстве.

Я слышала шаги Тобайеса в кабинете. Потом он появился у двери.

— Почему ты сидишь в потемках? — спросил он.

— Так, думаю… — ответила я.

— Думаешь… — сказал он. — А вот я не могу сейчас думать. Никак в себя не приду, очень уж взбудоражен, как мальчишка, которого с уроков отпустили.

Он подошел ко мне и, наклонившись, положил мне на плечи руки.

— Дьявол, — сказал он. — Давай прогуляемся.

От удивления я не сразу ответила.

— Дьявол, — повторил он. — Такой чудесный лунный вечер, — сказал он. — Ты хочешь сидеть здесь и кукситься?

Я не могла отвечать. Грудь сдавило что-то — не то страшное, не то прекрасное.

— Ведь не поздно еще, всего десять часов, — говорил Тобайес. — Ведь ты же не думаешь, что поздно, правда, бедненькая моя Крошка Мэнти?

— Не называй меня так! — вырвалось у меня. — Никогда больше так меня не называй!

— Хорошо, — сказал он. — Вы ведь не думаете, мисс Мэнти, что сейчас слишком поздно, не правда ли?

— Нет, — ответила я, — не думаю.

По крайней мере, мне показалось, что я так ответила. Попыталась ответить, но, может быть, не смогла, потому что прижималась лицом к его груди, в то время как слезы мои все лились и лились, слезы сокрушительной радости, и сумрачные тени прошлого растворялись в этой радости, а рука его все продолжала похлопывать меня по спине, и он повторял: «Милая… милая…», твердя это вновь и вновь.

Примечания

1

Brooks Cl., Warren R. P. Understanding Poetry: An Anthology for College Students. N. Y., 1950. P. XXL.

2

Brooks Cl., Warren R. P. Understanding Poetry: An Anthology for College Students. N. Y., 1960. P. XIV.

3

Кизима М. П. Страницы «южного литературного возрождения» (фьюджитивисты — аграрии — новые критики). М., 1995. С. 142.

4

Уоррен Р. П. Вся королевская рать. М., 1968. С. 231; (пер. В. Голышева).

5

Kazin A. Contemporaries. Boston. 1962. P. 180.

6

West P. Robert Penn Warren. Minneapolis. 1964. P. 45.

7

По-венски (фр.).

8

Американка (фр.).

9

И это еще не самое плохое (фр.).

10

Вот (фр.).

11

Рабыня (фр.).

12

Полог (фр.).

13

Детка моя (фр.).

14

Но детка (фр.).

15

Голоден (фр.).

16

Французское название это можно перевести как Волчья Коса.

17

Малышка моя (фр.).

18

Сезон лихорадки (фр.).

19

Лихорадки? (фр.).

20

Желтой лихорадки (фр.).

21

Благородное безумие (фр.).

22

Человек простой, естественный (фр.).

23

Мусор (фр.).

24

Мертвяки есть? (фр.).

25

Важные дамы (фр.).

26

Другую эпоху (фр.).

27

Повторите, крошка: я явилась тихо… (фр.).

28

К вашим услугам (фр.).

29

На этот раз явился я. И так же тихо! (фр.).

30

Хорошо (фр.).

31

Бедный старик (фр.).

32

Народный праздник на масленой неделе у католиков.

33

Окропи меня, Господи… (лат.).

34

Теперь (фр.).

35

Свободных цветных (фр.).

36

Свободные цветные (фр.).

37

Нет дикаря …чей разум не затмевал бы мнения богов (лат.).

38

Переворота (фр.).

39

Свершившимся фактом (фр.).

Content

Роберт Пенн Уоррен
ВОИНСТВО АНГЕЛОВ
Роман

Человек и история в романах Уоррена

ВОИНСТВО АНГЕЛОВ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Примечания