Ведьмы из Варбойс: хроники судебного процесса

© ООО «Издательство К. Тублина», 2020

© ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2020

© А. Веселов, оформление, 2020

Достопочтенному господину Эдварду Феннеру, одному из судей в Cуде скамьи Ее Величества[1]

В наши времена, Достопочтенный господин, когда каждый беспечный разум стремится блеснуть своей суетностью, следует немало заботиться о предотвращении издания пустяковых книжонок, сокращении бесполезных писаний, ровно как и о наставлении читателей в делах житейских. Но, помимо этих почтенных забот, были у Вас еще и такие, как содействие утверждению справедливости обвинений в данном деле, и председательство в суде над злодеями, о чем из уважения следует упоминать в изданиях повсеместно – пусть вскользь или даже невзначай: так что у меня не было сомнений в том, чтобы дерзостно искать покровительства и снисхождения Вашей чести, поскольку Вы, предприняв исключительные усилия в искусном исполнении своей работы, были так благоразумны при расследовании и при осуждении этих отвратительных преступников, что, полагаю, могли бы при публикации сведений о том деле в пример другим столь же благоразумно соизволить простить нам нашу смелость.

Читателю

Наконец, после долгих приготовлений, уважаемый читатель может обозреть это примечательное судебное расследование и свидетельства о Сэмуэле, его жене, дочери и разнообразном их колдовстве в Хантингдоншире. Причины столь долгой отсрочки были вполне уважительными, поскольку ничего нельзя было упустить из совершенного ими, но все следовало тщательно представить в деталях, чтобы не допустить ни малейшей неточности. Такие заботы существенно улучшили этот труд, и теперь он напечатан для вас, тех, кто, как я полагаю, найдет это дело настолько удивительным, насколько позволяют наши времена.

Часть 1

Мамаша Сэмуэл

Вступление

Честный и подробный обзор известной части колдовских деяний Джона Сэмуэла, отца, Элис Сэмуэл, матери, и Агнес Сэмуэл, их дочери, в Варбойс в графстве Хантингдон, в отношении пятерых дочерей Роберта Трокмортона из того же города и графства, эсквайра[2], и некоторых других домашних слуг, которые пребывали в том доме, всего числом двенадцать.

Ноябрь, 1589.

* * *

Около 10 ноября, что было в 1589 году, мисс Джейн, одна из дочерей упомянутого господина Трокмортона, будучи почти десяти лет от роду[3], внезапно впала в странную болезнь и ослабла телом, как описано далее.

Иногда она очень громко чихала непрерывно на протяжении целого получаса; а потом столько же лежала неподвижно в совершенном трансе и обмороке; затем начинала раздувать и вздымать свой живот с такой силой, что никто не мог ее ни унять, ни удержать; иногда же она трясла ногой или какой-то другой частью тела, будто в конвульсиях; а то иначе: встряхнет одной рукой, потом другой, а затем головой, будто зараженная перемежающейся судорогой. Это продолжалось в течение двух или трех дней, после чего дом господина Трокмортона, чтобы навестить больного ребенка, в числе других соседей посетила вышеупомянутая Элис Сэмуэл, проживающая в следующем к северу доме от упомянутого господина Трокмортона[4]. Когда она вошла в гостиную, девочка сидела у очага на руках у другой женщины. Там же были ее бабушка и мать. Старуха направилась к огню и присела рядом с малышкой, весьма от нее близко. Она была там совсем недолго, но с ее появлением ребенку сразу стало заметно хуже, и внезапно он закричал, указывая на упомянутую мамашу Сэмуэл и требуя от бабушки посмотреть туда, где сидит старая ведьма: «Видела ли ты кого-то более похожего на ведьму, чем она?! Сорвите с нее этот черный ворсистый чепчик [thrumb’d cap][5], мне невыносимо ее видеть!» Мать девочки, ничего (как впоследствии выяснилось) не заподозрив, была очень рассержена на дочь и упрекала ее за такие слова. Решив, что это могло быть результатом некоторой легкомысленности в сознании ребенка из-за частого чихания и желания спать, она забрала ее и уложила в кровать, занавесив окна и надеясь тем самым склонить ко сну. Однако многие беспокойства вынудили их еще долго усмирять и успокаивать дитя. Старуха, слушая все это, сидела тихо и не вымолвила ни слова, только выглядела очень огорченной, как впоследствии вспоминали свидетели.

Ребенок и далее продолжил болеть подобным образом. И стало ему скорее хуже, чем лучше, а потому через пару дней родители решили отправить детскую мочу в Кембридж к доктору Барроу, человеку, хорошо известному выдающимися навыками врачевания[6]. В ответе тот сообщил, что не обнаружил никаких причин недуга, кроме того, что девочку могли беспокоить глисты, для чего приложил соответствующее лекарство. Но лучше ей не стало. Тогда через два дня родители снова послали к тому же доктору, более детально описав характер припадков. Он ответил, что и полученная в этот раз моча не обнаруживает никаких признаков заболевания в теле ребенка, и что он гарантирует отсутствие у нее падучей болезни, которую заподозрили родители. К этому доктор добавил другие предписания, которые счел полезными для очистки ее тела. Но они не дали никаких результатов и никак не повлияли на улучшение самочувствия девочки. Желая прояснить, как предписания доктора должны подействовать, родители послали к нему в третий раз, сообщив, что ничего не произошло из того, что он предполагал, и что с пациентом не случилось никаких изменений. В связи с этим господин Барроу снова рассматривал мочу и заключил, что детское тело находится в хорошем состоянии (как он тогда говорил чуть ли не обо всем увиденном), спросив, не подозревается ли магия или колдовство в отношении ребенка. Ответ был получен «нет». Тогда он сказал, что все, конечно, не могут быть всегда в добром здравии, но никак нельзя предположить, чтобы тело этой девочки ослабло естественным путем, как они описали, чему нет ровным счетом никаких признаков в ее моче, и что для большей уверенности посыльный может справиться у любого другого сведущего человека в городе, что он и советует, и будет, как подчеркнул, очень рад этому. Затем посыльный отправился к господину Батлеру[7], который, рассмотрев мочу и выслушав о симптомах детского недуга, сказал, что допускает, что это могут быть глисты, которых, однако, нельзя определить по этой моче, и что если речь действительно о глистах, то это очень странная разновидность вызываемого ими заболевания. Он назначил те же лекарства и лечение, что и прежде доктор Барроу. Но, следует признать, их не стали применять к ребенку, так как еще господин доктор Барроу сказал, что если господин Трокмортон (которому, как он тогда заявил, в связи с давним знакомством желает только добра) последует его совету, то не должен далее бороться с этой болезнью врачеванием и тратить на него деньги: поскольку, как он сообщил, у него есть определенные представления о злых кознях неких ведьм, и он полагает, что по отношению к этому ребенку как раз имели место магия и колдовство.

После такого ответа доктора Барроу господин Трокмортон решил положиться на милость Божью и не пытаться более помочь своей дочери лекарствами. Но все же он сам и его жена были далеки от подозрений в колдовстве, о котором говорил господин Барроу, до тех пор, пока спустя месяц – почти в тот же день и час – две другие их дочери, старше упомянутой на два и три года соответственно[8], впали в то же расстройство, что у их сестры, и начали кричать на мамашу Сэмуэл: «Уберите ее! Смотрите, вот она стоит перед нами в черном ворсистом чепчике (чепец такого рода она действительно обычно носила, но тогда его не было). Это она околдовала нас, – вопили дети, – и убьет нас, если вы не уберете ее!» Подобное заявление потрясло родителей и вселило в их умы предположение о порче, причин для которой в отношении себя и своих детей они обнаружить не могли. Им было трудно их представить, поскольку они совсем недавно переселились в этот город, всего лишь на прошлый Михайлов день [29 сентября 1589 г.], и, по их представлению, они не дали ни единого повода ей или кому-либо другому для злокозненных действий против себя.

Еще менее чем через месяц другая сестра, самая младшая из всех, в возрасте девяти лет[9], также впала в тот же недуг и закричала на мамашу Сэмуэл подобно тому, как делали другие.

А вскоре мисс Джоан, старшая из сестер, в возрасте около пятнадцати лет[10], оказалась в том же состоянии. Ее прихватило даже хуже, чем других, поскольку она была сильнее и дольше, чем остальные, сопротивлялась этому Духу, который одолеть не смогла и была мучима более тяжко. Это заставляло ее чихать, визжать и стонать в высшей степени ужасно, порою вынуждая ее живот вздыматься и сотрясая ее тело с такой силой, что если бы ее не удерживали на кровати, то она могла страшно искалечиться. Почасту припадок случался, когда она сидела на стуле, а ее судорожные корчи и вздымания буквально грозили его разломать.

И не было никакой возможности бороться с этим. Чем более им пытались помочь и удержать, тем более жестоко недуг их одолевал, лишая всяких чувств во время припадков: они не могли ни видеть, ни слышать, ни ощущать своих тел, но только кричать на мамашу Сэмуэл, требуя убрать ее от них, хотя она никогда более не приходила, узнав, что попала под подозрение.

Припадки такого рода одолевали когда долго, когда коротко, иногда час, иногда два, бывало, полдня, а то и целый день, и нередко случалось, что припадков было шесть или семь за час, а когда Богу было угодно позволить им очнуться, то они не помнили, что говорили, и даже что вообще происходило, о чем будет рассказано далее.

После того, как мисс Джоан прихватывало так некоторое время, Дух, как казалось, сообщал ей нечто, что она объявляла во время своих припадков, и, среди прочего, он явил ей как-то раз, что их будет двенадцать, тех, кого так или иначе околдуют в этом доме, и назвал их всех, а именно: всех женщин, домашних слуг, ее саму и остальных сестер, всех пятерых. Все это впоследствии полностью подтвердилось, и на них всех обрушились ненастья, причем у большинства они были такого же рода и свойства, как у пяти сестер, и если описывать случившееся с каждым, ровно как силу его веры, то не будет конца этой книге.

О слугах будет достаточно знать, что когда они впервые впадали в припадок, то все кричали о мамаше Сэмуэл подобно тому, как и те дети, требуя убрать эту миссис вон, убрать ее ради Бога, сжечь ее, потому что она, если оставить ее в покое, убьет их всех, заставив страдать и мучиться, подобно тому, как это происходит с девочками. Когда припадки оканчивались, то они так же, как и дети, не могли вспомнить ровным счетом ничего, о чем говорили и что делали. Потом, после их отъезда из дома сестер Трокмортонов, они чувствовали себя хорошо, как прежде, и не имели никаких подозрений о причинах этих неприятностей, а те слуги, что пришли на их место, по большей части оказывались поражены тем же недугом, что и все другие на протяжении двух лет.

Свидетельства Гилберта Пикеринга

В пятницу, в канун дня Св. Валентина, 13 февраля, на 32-м году правления Ее Величества [1590 г.], Гилберт Пикеринг из Тичмершской рощи[11] в графстве Нортгемптон, эсквайр, дядя упомянутых детей[12], прослышав, как они престранно мучились и страдали, отправился в Варбойс, чтобы повидаться, навестить их, а также успокоить их родителей. По прибытии он обнаружил всех в прекрасном самочувствии, как и должно быть детям. Спустя полчаса названному господину Пикерингу сообщили, что мисс Эндли, господин Виттл из Сент-Айвс с другими отправились в дом мамаши Сэмуэл, чтобы уговорить ее зайти повидаться и навестить упомянутых детей. Однако, поскольку они оставались там слишком долго, названному господину Пикерингу показалось, что убедить ее не получается, хотя мамаша Сэмуэл часто заверяла, что поспешит к детям, как только их родители пошлют за ней, глубокие воды пройдет и лучшую кровь отдаст, чтобы им стало лучше. Теперь было похоже, что ее мнение изменилось. Причиной этого, можно предположить, были слова детей, которые, как говорилось ранее, во время припадков кричали, что она их околдовала. Также она опасалась, что ее, как принято в таких случаях, поцарапают, хотя ничего подобного тогда не планировалось, поскольку оба родителя и упомянутый господин Пикеринг полагались на мнение добрых богословов о незаконности таких действий[13].

Так упомянутый господин Пикеринг отправился в дом мамаши Сэмуэл, чтобы увидеться с ней и убедить ее, что если она стала причиной детского беспокойства, то могла бы все исправить. В том доме он застал вышеупомянутых господина Виттла, мисс Эндли и других, которые уговаривали старуху посетить детей, но та очень громко и резко отказалась. Тогда упомянутый господин Пикеринг сказал мамаше Сэмуэл, что ему поручено доставить ее, и если она не пойдет с ним по собственной воле, то он заставит и принудит ее, хочет она того или нет. Так он и поступил, прихватив еще ее дочь Агнес Сэмуэл и некую Сесилию Бёрдер, которых также подозревали в колдовстве или, по крайней мере, в сговоре с мамашей Сэмуэл.

Когда они следовали к упомянутому дому господина Трокмортона, господин Виттл, госпожа Эндли и остальные шли впереди, перед мамашей Сэмуэл, Агнес Сэмуэл и упомянутой Сесилией Бёрдер, а господин Пикеринг за ними.

Упомянутый господин Пикеринг подозревал, что старая мамаша Сэмуэл захочет переговорить со своей дочерью Агнес, но он следовал за ними так близко, что перемолвиться они не могли. Когда подошли к дверям дома господина Трокмортона, мамаша Сэмуэл вежливо предложила господину Пикерингу пройти первым, но тот отказался. Она хотела при входе в дом (или потом, или около того) улучить момент для разговора с дочерью. Мамаша Сэмуэл склонила голову как можно ближе к голове дочери и сказала следующие слова: «Я заклинаю тебя, не признавайся ни в чем». Поскольку господин Пикеринг, находясь за ними, ожидал этого, то при произнесении слов вытянул голову так, что все слышал, и немедленно сказал старой мамаше Сэмуэл: «Греховная бабенка! Ты приказала дочери ни в чем не признаваться?!» «Нет! Не так! – ответила та. – Я поручила ей поторопиться домой готовить ужин отцу».

Пока они пререкались, господин Виттл, мисс Эндли и другие вошли в дом. Трое из сестер были тогда в холле у очага и в отличном самочувствии, но только в холл вошла мамаша Сэмуэл, они тут же упали на пол в престранных муках, так что если бы им позволили лежать дольше, они прыгали бы и скакали, подобно только выловленным щурятам. Будто у акробатов, их животы вздымались, когда головы и пятки еще касались земли. Руки выбрасывались в стороны, когда головы с пятками продолжали тянуться далее и смыкались. Происходящее сопровождалось очень странными громкими стонами к великому горю присутствующих.

Господин Виттл почти сразу подхватил одну из упавших девочек, Джейн Трокмортон, и отнес во внутреннюю комнату, уложив на кровать, но, будучи подобен сильнейшим людям в нынешней Англии, не мог ее, едва достигшую девяти лет от роду, там удержать. Живот ребенка вздымался с такой силой и так высоко, будто у беременной, готовой разродиться. Плотностью он был подобен только испеченному огромному хлебу. И, подобно ему, сотни раз на протяжении часа поднимался и опускался. Ее глаза были закрыты, будто у слепой, а руки раскинуты в стороны столь сильно и неколебимо, что человеческой силой невозможно было свести их к телу. В это время в комнату, где находился упомянутый ребенок, вошел господин Пикеринг и остановился у дальней стороны кровати так, чтобы видеть состояние девочки. В то же мгновение она протянула правую руку к тому месту, где находился упомянутый господин Пикеринг, и начала царапать поверхность кровати, очень часто приговаривая: «О, так я ее! О, так я ее!» Господин Пикеринг сильно удивился тому, на что намекали эти слова. И хотя упомянутый господин Гилберт Пикеринг придерживался мнения, что царапанье буквально ничего не значит, он подложил под руку ребенка свою, когда тот это приговаривал. Но девочка, почувствовав, не тронула ее, но, отстранив, продолжила царапать кровать. При этом ее лицо было повернуто в противоположную от упомянутого господина Пикеринга сторону, глаза закрыты, а живот, из опасения, что у нее может надломиться спина, удерживал господин Виттл, навалившись на нее всем своим телом и весом.

Таким образом, обстоятельства, указанные действиями ребенка или, скорее, Духом в нем, выявили некий секрет, через который ведьмы могут быть определенными средствами или приметами выявлены и опознаны. Упомянутый господин Пикеринг отправился в холл, взял за руку мамашу Сэмуэл, которая пошла так же охотно, как медведь к столбу[14], и отвел ее к дальней стороне кровати ребенка, который, лежа, ногтями царапал поверхность своего ложа, приговаривая: «О, так я ее!» Затем упомянутый господин Пикеринг очень вежливо (так, чтобы ребенок не мог слышать) попросил мамашу Сэмуэл подложить руку к руке ребенка. Но та не захотела. Тогда упомянутый господин Пикеринг, примера ради, положил свою руку к руке ребенка, и так же немедленно поступили мисс Эндли и другие, но ребенок едва прикоснулся к ним и, тем более, никого не поцарапал. Затем упомянутый господин Пикеринг без какого-либо злого умысла к этой женщине, предвзятости, или веры в царапанье (просто чтобы проверить этим испытанием то, к чему клонили слова ребенка) взял руку мамаши Сэмуэл и подсунул ее к руке ребенка, который сразу почувствовал что-то не то. Девочка немедленно оцарапала ее с исключительной страстью: ее ногти проделали борозды с такой силой и невероятным желанием, будто это была месть.

Когда ребенок так царапался, упомянутый господин Пикеринг прикрыл руку мамаши Сэмуэл своей, проверяя, что же будет делать ребенок в такой необычной ситуации. Но ребенок не оцарапал его руки и, прощупывая кровать туда-сюда, пропускал ее, но если каким-то образом доставал или хотя бы одним пальцем касался руки мамаши Сэмуэл, то царапал только ее и ничего другого. Еще иногда, когда упомянутый господин Пикеринг рукой накрывал руку мамаши Сэмуэл, названный ребенок просовывал один из пальцев между пальцами упомянутого господина Пикеринга и царапал руку мамаши Сэмуэл лишь им одним, причем остальные пальцы неподвижно лежали на руке упомянутого господина Пикеринга. И в этой напасти, если в какой-то момент рука мамаши Сэмуэл была скрыта или отнята от девочки, она начинала плакать и выказывать несомненные признаки неудовольствия, как будто была проявлена некая большая неучтивость.

Следует отметить с совершенно определенной точностью, поскольку такие свидетельские показания дал упомянутый господин Пикеринг на Выездном суде[15] в Хантингдоне, что глаза ребенка были закрыты, так что он никого не мог видеть, что было обычным для тех припадков. И хотя в таком положении она имела возможность смотреть, но и голова, и шея девочки были повернуты назад, к груди господина Виттла, который накрывал (как говорилось ранее) своим телом ее голову, лицо и все тело так плотно, что ребенку было невозможно увидеть тех, кто стоял с другой стороны кровати.

Совершив все это, упомянутый господин Пикеринг отправился оттуда в соседнюю комнату, где одна женщина держала другого ребенка, который, когда упомянутый господин Пикеринг проходил, царапал передник той женщины, в котором его держали, приговаривая: «О, так я ее! О, так я ее!» Затем упомянутый господин Пикеринг прошел в холл и отвел Сесилию Бердер к указанному ребенку, и, коротко говоря, поступил с ней так же, как с мамашей Сэмуэл и первым из детей. И так же, как первый ребенок с мамашей Сэмуэл, так в точности произошло у второго с Сесилией Бёрдер[16].

Кроме того, в холле находился третий ребенок, который говорил то же самое, но отец этих детей и господин доктор Дорингтон, священник этого прихода[17], вошли тогда в дом и не позволили что-либо предпринять, почему случай с третьим ребенком не был доказан.

Тем вечером после ужина дети чувствовали себя хорошо, и в связи с их припадками господин доктор Дорингтон предложил прочитать несколько молитв перед тем, как всем разойтись, а потому все присутствующие опустились на колени. Доктор Дорингтон начал молиться, но только он произнес первое слово, в тот же момент со всеми детьми случился припадок с ужасным визгом и странным чиханием. Они мучились так странно, будто их должно было разорвать на части, что вынудило доктора Дорингтона остановиться посредине молитвы и сказать такие слова, что мы лучше проследуем дальше. Но как только он остановился и его дыхание унесло молитву, то дети стихли (хотя все еще были в припадках). А затем, когда он начинал молиться снова, то и дети или, скорее, злой Дух в них, вынуждены были терзаться опять. И это происходило постоянно во время молитвословия: когда он делал паузу в какой-то молитве, то и дети затихали; когда он начинал молиться, то и они начинали визжать; когда он заканчивал, и они заканчивали.

На следующий день, когда был день св. Валентина, упомянутый господин Пикеринг забрал в свой дом в вышеупомянутой Тичмершской роще одного из упомянутых детей, а именно Элизабет Трокмортон, которая находилась в припадке, но пока ехала верхом из города Варбойс, чувствовала себя хорошо, и так было, пока она не вошла в упомянутый дом господина Пикеринга. Только она вошла, как у нее случился приступ. Внезапно она стала задыхаться и лишилась речи. Только это случилось, она откинулась назад, все ее спинные суставы вытянулись, будто сомкнувшись, вытолкнув живот так сильно, что никто, даже самый крепкий и тяжелый, не мог согнуть ее обратно. Конечности у нее тряслись, а часто и голова, вытягиваясь очень высоко. Но особенно тряслись ее руки, подобно тем, кто барахтается в борьбе между жизнью и смертью. Она онемела, оглохла и ослепла. Ее глаза были закрыты. Тогда это продолжалось не более четверти часа. Задыхаясь, она пришла в себя, протерев глаза, будто все было лишь сон.

Порой, впадая в припадок, она лишалась только слуха, но могла говорить, или, вернее (как мы полагаем), Дух в ней мог говорить, хотя и совершенно бессвязно. Или она могла видеть, но с некоторым мерцанием, хотя на вид казалось, что она вообще ослепла. Временами она только слышала, но не каждого, а лишь тех, кто ей нравился и кого она выделяла из остальных. В другой раз она только видела и столь же ясно, как и любой другой, но не слышала и ничего не говорила. Ее зубы оставались на месте, но иногда, хорошо видя и слыша, она была не в силах вымолвить слово. Впрочем, она наслаждалась игрой. Для игры в карты она выбирала кого-то только одного, не слушая, не видя или не разговаривая ни с кем другим, а очнувшись, ничего не помнила, что делала, слышала или говорила, утверждая, что это был не недуг, но просто сон.

До вечера она чувствовала себя хорошо, но перед ужином, во время благодарения, болезнь досаждала ей очень странно, прихватывая в начале молитвы и удерживая не дольше, чем произносили молитву. За столом она сидела вполне здоровой, но только подняла нож, как ее отбросило назад. Когда ее забрали из-за стола, она чувствовала себя хорошо вплоть до молитвы благодарения, во время которой, но не дольше, исключительно неистово мучилась. Позднее она была очень спокойна и тиха вплоть до призыва к молитве, во время произнесения которой все время казалось, будто ее рвет на куски, с таким визгом, криками и ужасным чиханием, что пугались все присутствующие. Только молебен заканчивался, она стихала, хотя все еще оставалась в припадке.

Тогда господин Пикеринг и другие, ознакомившись с этими симптомами, решили, что если кто-то перед ней читает Библию или какую-либо другую благочестивую книгу, то это вызывает неистовство до тех пор, пока читают. И поскольку это было очень странно, а потому сложно поверить, то кто-то взял Библию и прочитал первый стих первой главы [Евангелия от] Святого Иоанна[18]. Слушая, она была будто безумной, но когда читающий делал паузу, успокаивалась. Когда он продолжал, ее мучило, а когда прерывался, мучения отступали. Такие перемены были подтверждены многократно.

Более того, при произнесении любого доброго слова, даже когда кто-то случайно в стороне упоминал имя Бога или молил Бога о благословении ее, или произносил любое слово, имеющее отношение к Богу и благочестию, в ней начиналось неистовство, будто она сама читала или молилась. Затем ее относили в кровать, где она все еще оставалась в припадке.

В субботу утром она спустилась в холл ко времени молитвы. Ее спросили, останется ли она на молебен или нет. Она ответила, что будет делать то же, что и все, а затем спросила, может ли она почитать, и сказала, что когда-то все знала, но теперь почти забыла. Тогда ее спросили, молилась ли она сегодня, на что она ответила, что ей не было позволено этого. А на вопрос, привычно ли для нее молиться дома, ответила, что не имеет на это достаточно времени. Тогда кто-то сказал ей, что если ей не позволено молиться или что-то подобное, что слышат уши, то она может молиться тайно, в сердце и душе. И начал разъяснять ей, что Бог воспринимает внутренние вздохи и стоны сердца ровно так же, как самые громкие крики из уст. Тут с ней внезапно случился припадок с мучениями более сильными и странными, чем когда-либо прежде. А когда ее унесли, то припадок продолжался и нарастал все время молитвы, хотя она слышать ее не могла. Неистовые ее крики, визг и непрерывное чихание неоднократно вынуждали прерывать молитву, что сильно впечатлило всех присутствовавших. Когда молитвословие закончили, она, со вздохом вытирая глаза, пришла в себя, став такой же, как и все, будто с ней ничего не происходило.

Она спустилась к обеду, и с началом молитвы ее снова прихватило (как обычно), хотя стоит сказать, что больше страдала молитва, чем она сама, но всем было нехорошо. Во время обеда ее прихватывало, и с ней порой случались забавные припадки. То ее руку проносило мимо еды, а то еду мимо рта, дразня и не позволяя попасть в рот, отчего она то улыбалась, а то сильно смеялась. И среди прочего стоит отметить, что, будучи в припадке, она выглядела более милой и радостной, чем когда пробуждалась от него. Впрочем, вид ее, мучимой даже в очень слабой мере, огорчал любого. Вне припадка или очнувшись от него, она выглядела как все.

Наконец господин Гилберт Пикеринг вспомнил примету, опробованную в Варбойс, согласно которой, если взять кого-то из детей в припадке и отнести на примыкающий к дому церковный двор, то он тотчас пробудится. Если же отнести обратно, то станет как прежде, а если вынести наружу, то придет в себя. В доме же ребенка немедленно прихватывало. И это было проверено так часто, что может считаться доказанным. Поэтому мы решили поступить так и сейчас, взяли девочку и вынесли из дома. Она немедленно выздоровела. Но в доме ее прихватило опять.

Впрочем, уверенность вскоре подвела нас (поскольку Сатана исключительно непредсказуем), хотя на протяжении трех дней, если ее в припадке выносили из дома, то он покидал ее и не возвращался, пока ее не приводили обратно. Тогда мы радовались, воздавая великую хвалу Богу за такое временное избавление детей. В связи с этим у присутствовавших возник вопрос, что думать о происходящем. Некоторые говорили одно, другие другое. В конце концов решили, что этому Духу не было поручено досаждать ей за порогом, поскольку он всего лишь раб злого замысла, который его сдерживает. Подобно тому, как Ангел Божий сказал Лоту: «Я не могу сделать дела, доколе ты не придешь туда» [Быт. 19:22], – так и ангелы Сатаны не могут выйти за пределы своих поручений. Но как только такое мнение оформилось и было высказано, описанная примета немедленно дала сбой. Теперь, наоборот, когда она была за порогом, то вопила, и можно было подумать, что ее рвет на части и вконец изничтожает, что изумляло и пугало более, чем при виде ее.

Будет слишком долгим описывать все хитрости и коварства Сатаны в искажении и покорении частей и сочленений этого дитя, но про некоторые новомодные проделки того, кто является князем мира сего и зачинщиком новых манер, следует сообщить.

* * *

Далее следуют наблюдения за определенные дни.

С 16 февраля до 26-го [1590 г.] ее прихватывало обычно по пять или шесть раз в день, бывало по десять, иногда дважды, а то и раз, но не до ночи. 17 февраля она постоянно прерывисто задыхалась, а на вопрос о причинах ответила, что ее к этому принуждают. Затем она пыталась бороться с этим, закрывать рот и сопротивляться, но удержаться не могла, пока, в конце концов, после длительной борьбы и состязания, не победила, но не ранее, чем услышала в ушах, что этот Дух, как мы и думали, был духом воздушным. Он входил с дыханием и выходил через него. Это был обычный признак ее пробуждения от припадка и выздоровления, когда она растягивала руки, часто и долго вздыхала, слегка протирая глаза. И как только она прекращала вздыхать, то тогда можно было считать, что она очнулась от припадка.

26 февраля она читала и пела псалмы, чувствуя себя хорошо весь день вплоть до вечера, когда у нее случился припадок. Она, в ужасе и слезах, стала кричать о вышеупомянутой мамаше Сэмуэл, что та засовывает ей в рот мышь, а то и кошку, лягушку, и иногда жабу, хлопая в ладоши перед своим ртом. Внезапно в этом кошмаре она вырвалась из рук, которые ее удерживали, и выбежала в дверь в другую комнату, где ноги вдруг ей отказали. Она была подхвачена той, что следовала за ней, продолжая кричать про мышь: «Мамаша Сэмуэл, я не буду твоей мышью!» После этого она вообразила, что мышь находится у нее в утробе.

27 февраля она чувствовала себя в целом хорошо, но была в припадке весь день. Она бодрствовала, но при каждом втором слове кивала, будто ее клонило в сон. Многократно, и с едой во рту, и когда делала что-то, она кивала головой и так клонила ее ниже и ниже с каждой минутой. Это состояние дремы, будто во сне, но без сна, продолжалось почти два дня.

28-го, если прежде ее выгибало назад, то теперь согнуло вперед, притягивая к земле, будто вставая на голову и выворачивая руки назад. И если кто-то пытался выпрямить ее, она орала на присутствующих, опасаясь, что ее суставы разорвутся. И никто не решался силой изменить ей стойку.

1 марта во время обеда она вдруг начала очень болезненно чихать. Чихала почти сорок раз кряду и так быстро, что невозможно было сосчитать. Из-за этого у нее пошла кровь носом и горлом. Ночью, будучи в постели, она впала в припадок более жестокий, чем все прежние. Проливая слезы со всхлипами и вздохами, жалостливее которых трудно вообразить, плача и не имея возможности успокоиться (ее рассудок был полностью парализован), она говорила, что теперь ведьмы убьют ее отца, изничтожат ее со всеми сестрами. Это продолжалось более двух часов, после чего у нее во сне случилось сильное кровотечение: не менее пинты вылилось из ноздрей и рта.

Проснувшись утром, она ничего не помнила, даже того, что вообще шла кровь. 2 марта все припадки у нее были веселыми, исполненными, как часто случалось, задорного смеха, такими грубыми и чрезмерными, что если бы они были осознанными, то за них было бы стыдно. Они состояли из легких шуток и веселых проказ собственного изобретения, вынуждающих всех вокруг и ее саму сильно смеяться. В этом приступе она выбрала одного из своих дядюшек, чтобы поиграть в карты. Желая положить припадкам конец, [он согласился,] и они стали играть. Вскоре после принесли книгу и положили перед ней, отчего ее немедленно отбросило. Как только книгу убрали, она тут же выправилась и продолжила игру. Это проверялось и подтверждалось несколько раз.

Во время игры в карты ее глаза были почти полностью сомкнуты, но скрытно кое-что подсматривали. Она видела карты, но ничего более; она узнавала своего дядю, но никого другого; она слышала его и отвечала, но только ему; она замечала, когда он нарушал правила игры и крал ее фишки или карты, но любой другой мог вытащить их из ее рук – она бы ничего не увидела и не почувствовала. Порой она выбирала кого-то другого, кого видела и слышала: иногда маленького ребенка, но не более чем одного на один припадок.

5 марта она впала в горестное состояние и очень захотела домой к отцу.

Шестого числа [марта] в Тичмершскую рощу прибыл один из людей ее отца, которого она часто просила, чтобы отвез ее к родителю в Варбойс, говоря, что знает, что как только они пройдут полпути, ей станет лучше. Желая это проверить, он повез ее на лошади в Варбойс. И едва отъехав на дальность полета стрелы, на берегу пруда она очнулась, удивляясь, где она, и ничего не понимая. Однако как только лошадь повернули обратно, она немедленно снова впала в припадок. Это было неоднократно проверено и доказано и может считаться неопровержимым. Спустя три дня и позднее, когда ее доставляли к этому пруду (поскольку многое гости хотели видеть ее вне припадка и в добром здравии), она пробуждалась и чувствовала себя хорошо, но лишь только ее лицо оборачивалось вспять, ее прихватывало снова.

8 марта она заразилась новой манерой походки древней старухи, могла нормально пройти два шага, но на третий резко останавливалась и склоняла спину с головой вплоть до коленей. Однажды, сидя у огня, она внезапно вскочила, сказав, что направляется в Варбойс. Остановлена она была в дверном проеме, где ударилась лбом о замок, отчего выросла шишка размером с грецкий орех. Потом, когда ее отнесли к пруду, и она очнулась, то спрашивала, как же это ее лицо так сильно пострадало. Оставшуюся часть дня она чувствовала себя хорошо, забавляясь с компанией детей в шары и другие игры, и чем более глупыми были игры, в которых она участвовала, тем более Дух щадил ее. Но как только возникло предложение вернуться в дом, ее тут же прихватило, да так, что припадок не покидал ее и в стенах дома на протяжении двенадцати дней. С ним она ела и пила, но ничего не видела, не слышала и не понимала, совершенно лишившись памяти. Однако она говорила, или, скорее, Дух в ней.

9 марта она не могла ходить и хромала, потому что одна нога вытянулась и не могла ступней коснуться земли. Когда ее отнесли к пруду, она очнулась, и нога выправилась. То же происходило другие три дня, хотя она все же ходила, но только дома на одной ноге.

10-го числа, выпив немного молока, она затихла и прислушалась (как часто делала прежде), спросив, слышит ли кто-нибудь, как Дух в ее животе жадно глотает молоко, которое она только что выпила. Затем она стала испытывать неприязнь ко всему дурному и наслаждаться чтением, говоря, что этот Дух в ней любит все недоброе. Поэтому она сожгла все карты, которые смогла найти. Она читала, когда могло показаться, что она даже книги не видит. Иногда у нее буквально закрывались глаза, иногда вяз язык, иногда стискивались зубы, а иногда книга отшвыривалась, особенно на каких-то добрых словах. Если ей удавалось книгу поймать и, сопротивляясь, удерживать, то она почасту хлопала ей по лицу, пока могла видеть. Порой в ходе чтения ее отбрасывало назад и раздувало живот таким странным образом и в такой манере, что два здоровых мужчины не могли удержать ее, так что она сама на себя жаловалась, приговаривая: «Никто удержать меня не может, а ребенку-то и десяти лет нету».

11-го числа кто-то случайно спросил ее или, вернее, Духа в ней: «Любишь ли ты слово Божие?» После чего она мучилась беспокойством и волновалась. Но если [спрашивали: ] «Любишь ли ты колдовство?», то она казалась довольной. А «Любишь ли ты Библию?» – опять ее трясло. Но «Любишь ли ты папство?» – тишина. «Любишь ли ты молиться?» – беснуется. «Любишь ли ты мессу?» – безмолвие. «Любишь ли ты Евангелие?» – у нее снова вздувается живот. Так, все, что упоминалось доброе, вызывало раздражение, а все, что касалось презренного папы Римского, кажется, было приятным и умиротворяло.

На двенадцатый день [марта] ее отнесли к пруду, но приступы продолжились, потому что нет правды у Источника лжи и веры ему.

В 13-й, 14-й и 15-й дни [марта] она провела время в тяжелом припадке.

16-го [марта] после полудня она внезапно вскочила и побежала оттуда, где была, но по пути очнулась. В пять часов ее прихватило опять, и так до трех часов следующего дня. А в пять прихватило снова. И так же на третий день. Уже за ужином она очнулась, и кто-то сказал: «Спасибо Господу!» Из-за этих слов она опять обратилась в припадок.

Следует заявить, что, как это будет далее абсолютно достоверно описано, малышка Элизабет Трокмортон, оставаясь в Тичмершской роще, каждый месяц с марта по июль [1590 г.] подвергалась телесным страданиям, которые мы называем припадками из-за их разнообразного характера. Так что, начиная с их первого проявления, она никогда не была от них свободна и полностью чиста, как могло показаться, поскольку в некоторые месяцы такой припадок случался лишь раз. В связи с тем, что потом явилась новая напасть и иначе покусилась на нее, сейчас мы детально опишем, как обычно ее прихватывало [в эти месяцы].

По форме, как вы читали, это было очень странно. Подступало чаще всего с живота, который сильно набухал и вздымался. Оттуда поднималось к горлу, задерживая дыхание, производить которое приходилось с большим усилием и напряжением. При этом у нее вязнул язык и сжимались зубы. Далее доходило до головы, которая начинала трястись, будто в судорогах, парализуя все члены и лишая чувствительности. Случалось, что все то же самое вступало с предплечий и рук. Иногда в одном месте, чаще всего во многих, а то и во всех местах сразу. По продолжительности это бывало долгим и кратким, легким и бурным (как Богу угодно), но изначально очень переменчивым и лишенным ясного порядка взаимодействия.

Теперь, 29 июля 1590 года, у нее был приступ с полудня до самой ночи, когда она спала большую часть времени. Кроме тридцати обычных, у нее днем было три необычных припадка, которые сводили ее в кровать. Впрочем, все они были легкими, без каких-либо бурных резкостей или безудержного чихания, как прежде.

2 августа после обеда она внезапно, как зачастую и ранее, впала в свой характерный припадок. В этот раз она не была настолько вольна, чтобы сообщить о его приходе, как прежде обычно и очень спешно поступала и в последний раз буквально накануне. Приступ случился сильным и мучительным. Под конец она заснула и проспала до ужина. Пробудившись, была очень больной и жаловалась, что прихватывает сердце и живот.

Действительно, поражало, как сильно это досаждало ей. В таком болезненном состоянии она оставалась три последующих дня. Ела очень мало, но все же без каких-либо видимых признаков опухания или других беспокойств. Так вплоть до пятого числа, когда у нее произошло несколько небольших подергиваний, после чего она пробудилась, однако не перестала жаловаться на недомогание и боль в сердце и животе.

Тем не менее, на следующий день утром вся боль исчезла, и она охотно накинулась на еду, чувствуя себя хорошо, как когда-то прежде. Но Сатана, злобный дух (а это, без сомнений, он беспокоил ребенка), завидовал длительности ее доброго самочувствия. Тем же вечером перед сном с ней случилось два тяжких припадка, из-за чего многими слезами протекли ее глаза, как и глаза тех, кто был рядом. Такой ее отнесли в кровать, а следующим утром обнаружили в [том же] состоянии. В припадке же она оставалась весь день, лежала в своей кровати как в полудреме, ела и пила, говорила очень мало, но иногда сообщала, что хочет в Варбойс, поскольку там ее сестрам хорошо (как она сообщала), и называла некоторых по именам. Когда она бывала вне припадка, то не испытывала желания сменить Тичмершскую рощу на какое-либо другое место.

На следующий день, 13 августа, ее подняли в состоянии припадка и приготовили, но когда она собралась идти, одна из ног пристала к телу почти как ступня к полу. Так она и сидела на стуле весь день, получая в назначенное время пищу, которую ей подносили. Выражение лица у нее не менялось, будто в трансе, было лишено чувств и движений, да и жизни (на вид), которая поддерживалась дыханием. Все же она старалась (хотя не могла ни слышать, ни видеть, ни говорить) поднимать руки после приема пищи (который не пропускали) в легком жесте благодарения, поскольку это было приятно тем, кто был рядом.

14 августа ее вынесли на открытый воздух, чтобы посмотреть, придет ли она в себя, как бывало иногда раньше. Но никаких изменений не последовало: за порогом она осталась такой же, как дома. И теперь начала жаловаться на ту сторону, к которой была притянута нога. Если кто-то там прикасался, она хныкала и стонала, как будто это была язва, хотя внешне не наблюдалось никаких повреждений. Если же прикасались к ней с другой стороны, она комично смеялась и выглядела веселой. И она не вымолвила ни единого слова за все время с этого дня до 8 сентября, поскольку весь месяц находилась в таком состоянии апатии. Многое [за это время] стоит припомнить. Иногда она просеивала с утра до вечера и печалилась, когда у нее отбирали работу. Иногда пряла пряжу или вязала, и при этом никогда ни лицо, ни глаза не выражали неудовольствия. В некоторые дни она снова бывала веселой и живой, во многом находя удовольствие, забавляясь с кузенами и кузинами (детьми в этом доме) во что-то легкое и детские игры, в которых коротает время ребятня. И все в том же состоянии, как если бы была такой, как любой из них.

Временами она была опять тяжела, клонилась, не могла усидеть на стуле и кидалась на пол, лежа там с пуфиком или подушкой под головой полдня кряду. Порой она брала книгу и читала главу или молитву очень хорошо, но иногда коверкала слова и во всем ошибалась. И не могла расслышать тех, кто поправлял ее, хотя они говорили довольно громко. Впрочем, если указывали на место пальцем или иным другим знаком, она возвращалась и перечитывала, то верно, а то нет.

Опять же, когда она подходила к слову «Сатана» или «дьявол», ей приходилось прилагать усилия, чтобы произнести его спокойно или удержать книгу, которая тряслась в руках. Ее тело мучительно напрягалось, настолько, что она часто неистово повторяла: «Разве ты не позволишь мне молиться? Разве ты не позволишь мне читать? (отвечая) Я буду молиться! Я буду читать!» И ни в коем случае не оставляла книги, кроме как после большой борьбы и принуждения, после того, как ее вырывало из рук (а так происходило много раз). Потом, когда книгу приносили, она принимала ее обратно, но чаще сама ходила за ней. В конце концов, после долгих противостояний и волевых усилий, она могла читать спокойно. И так происходило чуть ли не каждый вечер, когда она отправлялась в кровать, но особенно во время молитв.

Последующие два или три дня при упоминании Сатаны или дьявола она волновалась, и каждый раз при этом у нее случались судороги, что было очень удивительно наблюдать. Также при упоминании мамаши Сэмуэл (которая не была забыта) у нее тряслись плечи и руки, будто раскалываясь на части, выражая сильную неприязнь и какую-то таинственную угрозу. Порой одно лишь имя старухи ввергало ее в припадок, в котором она приговаривала: «Не могли бы вы попридержать язык? Все было вполне хорошо, прежде чем вы упомянули ее». И много другого подобного. При этом она оставалась в том же состоянии полудремы и говорила в целом очень мало, хотя иногда сообщала, что лучше ей не станет, пока она не отправится в Варбойс или хотя бы на милю в ту сторону, где ей сразу полегчает.

Однажды она спросила, спал ли кто-то в доме столь же долго, как она, пояснив, что это для нее была долгая ночь, поскольку продолжалась пять дней, и если бы все спали так же долго, как она (имелись в виду домашние слуги), то «позвольте узнать, – цитирую ее, – как же все работы могли быть выполнены?»

В последний день августа после обеда с ней внезапно случился жестокий припадок. Она очень горестно кричала, что перед ней предстала мамаша Сэмуэл в белом саване с черным ребенком, сидящим у нее на плечах, и приговаривала: «Смотрите, вон она! Смотрите, вон она! Прочь со своим дитятей, мамаша Сэмуэл! Я не буду ничем для твоего дитяти!» Она дрожала всеми сочленениями, странным образом потея и призывая своего дядю господина Пикеринга и других спасти ее от ребенка мамаши Сэмуэл. Произносила и другие прискорбные речи, поскольку никто не мог ей помочь, и это ужасно огорчало всех присутствующих.

После завершения этого припадка ее зубы остались сомкнуты, из-за чего она была лишена речи, возможно потому, что сообщила больше, чем мамаша Сэмуэл ей позволила. Сразу потом она безмолвно сильно скорбела и тяжко рыдала, часто прикладывая руку ко рту и покачивая головой. Всех сильно беспокоила ее неспособность открыть рот, потому что никак нельзя нормально существовать без обычного приема пищи. Лишь частые свидетельства Божьего милосердного провидения и заботы о ребенке победили в нас отчаяние. Ведь и сердце беспощадного тирана (хотя дьявол лишен милосердия) заставит безмерно горевать вид стонущего и плачущего дитя, поднимающего голову, многократно прикладывая руки к устам, жадными знаками выказывая страстные голод и жажду.

К вечеру, когда она должна была отправиться спать, по милости Божьей (чья помощь всегда рядом, когда великая скорбь одолевает надежду) было обнаружено, что ребенок потерял зуб. Это позволило помочь ей всосать немного молока через птичье перышко. Тем же методом ее напоили. В связи с этим она лицом и жестами выразила великую радость. И хотя не могла говорить, но хлопала рукой по груди и животу, поняв, что нашла способ обмануть вражьи козни.

Хотя дети во время своих приступов старались на время укрыться, все же каждый раз, когда по милости Божьей им становилось немного лучше, пусть отчасти, они, если могли говорить, величественно торжествовали в таких выражениях: «Я не покорюсь тебе, злой дух! Делай, что хочешь! Ты ничего мне не можешь сделать! Узри же, Бог сильнее тебя! Ты так хорош, что решил покинуть меня?! Мое сердце ликует – ты не сможешь покорить меня!» И многими другими подобными словами. При произнесении их было видно, что враг сдерживает и мучает детей, напрягая их тела и прерывая ход речи. Но если они не могли говорить, то торжествовали лицом, подавая знаки. И да, так они ликовали по завершению обострений все, от старшей до младшей.

Вернемся же к нашей девочке, которую отнесли в кровать в состоянии припадка. Во время молитв, которыми она безмолвно печаловалась, ее мучило сверх всякой меры. Но она не прекращала чтения, пока не закончила. И следовала такому правилу почти всегда. Но [в этот раз] кажется, ее терзания никогда не были столь велики. Ненадолго она прерывала молитву, а как только враг отступал и затихал, продолжала. И так пока не окончила, чем – несомненно – явила собой славное деяние духа и благодати Божьей.

Следующим утром, 1 сентября, ее подняли в том же состоянии, что уложили: ее зубы оставались плотно сжатыми. Впрочем, напоить ее молоком удалось, как накануне, через перышко. В обед она пыталась бороться со своей бедой, отчего зубы оказались задвинуты друг за друга, хотя прежде находились друг напротив друга. И углубилось коварство сатанинской злобы. Теперь он сомкнул ее зубы и рот так плотно, что более не было возможности помогать ей, используя ствол птичьего пера. Такое ужасное и беспощадное деяние Сатаны с этим ребенком взволновало нас сильнее прежнего. Но воистину мы были убеждены, что злодейство дьявола и его мерзких орудий имеет предел, а его нечестивые намерения в отношении дитя тем более ограничены. Хотя он мог угрожать ее здоровью (что бывало много раз), все же он никогда не наносил ей, а тем более ее жизни, реального ущерба. В этом отношении мы были достаточно спокойны. Нередко (как можно было прочесть ранее) ее тело подвергалось такой жуткой пытке, что живот внезапно выпячивался и раздувался, будто она сломала спину или в клочья разорвала суставы. Наполняя шумом весь дом, она беспрерывно чихала, с визгом, густо и часто, так что иногда из носа, а то и изо рта, шла кровь. Но все же, несмотря на это, когда приступ отступал и она приходила в себя, то была подобна любому из нас, выражая радость на лице. Если бы вы спросили, что это было, она улыбнулась бы, а если бы – где она была, то чаще всего отвечала, что во сне или грезах.

Если бы сильный мужчина в добром здравии боролся с такой бурей и противостоял таким ударам хотя бы час, а не как она, по полдня кряду или дольше, то неудивительно, если бы он после с месяц болел, а то и умер. Столь удивительно страдал этот ребенок. Но теперь она лишилась возможности извне помогать своему телу и сохранять жизнь, поскольку рот был замкнут. В связи с этим со всех сторон посыпались призывы решиться на какой-нибудь опыт или эксперимент, как часто поступали прежде в подобных случаях. И чаще всего поминали многократно повторенные девочкой слова о том, что ей станет лучше, как только она отправится в Варбойс или хотя бы на милю в ту сторону. Поэтому, сопровождаемая своей тетей госпожой Пикеринг, она была поднята и усажена на лошадь, где немедленно сильно возрадовалась (будто поняла, что происходит) и, делая знаки руками, указала лошади идти.

Затем, проехав почти милю, хотя и не ровно, по направлению к Варбойс, но именно по пути, которым прибыла оттуда в Тичмершскую рощу, она очнулась (никто из сопровождавших не заметил, когда это случилось) и начала бурно веселиться. Ее зубы тогда же разжались, и она заговорила: «Я еще и мили не проехала! Я на верном пути! Скоро я буду здорова!» Вскоре, уже проехав с добрую милю (как можно было подумать), она протерла глаза и пришла в себя, сказав, что выздоровела, но была чрезвычайно изумлена тем, куда попала, почему, а также тем, кто ее сопровождает и странностью места. Потом, когда слезала с лошади, у нее восстановилась нога, которой нельзя было пользоваться на протяжении трех недель. После чего она попросила у своей тети благословения в молитве Богу. И так гуляла далее в прекрасном добром самочувствии. Ей принесли еды, которой она немного вкусила. Пила также с большой готовностью и охотой. Взяла молитвослов и прочла в нем большой фрагмент, но только достигла слова «Сатана», волнение сотрясло ее и стало выламывать ей плечи. При виде такого коварства дьявола не было больше и речи о ее возвращении домой. Она была буквально захвачена, дрожала плечами, руками, телом, будто все это у нее перемешалось. Наконец она встала, обратив лицо в сторону нашего дома, ее глаза закрылись, ноги отнялись, зубы плотно сжались, а живот начал вздыматься и набухать, как бывало раньше, когда случался припадок.

Впоследствии, когда она выезжала из нашей рощи как бы в сторону Варбойс и ей не говорили, чтобы не расстраивать, о возвращении, она была здорова и весела, без каких-либо признаков раздражения. Но это до тех пор, пока продолжали идти или стоять. Лишь поворачивали назад к дому, она немедля погружалась в ваши руки, будто внезапно упав в обморок, сражаясь между жизнью и смертью, и стихала так некоторое время, пока полностью не ослабевала, если только в тот же момент ее снова не повернуть лицом обратно. Сделав так, будто разбудив спящего, вы вернете ее в прежнее состояние. Все это было не раз проверено многими, как следуя пешком, так и верхом. В конце концов ничего не помогало, и мы в большой печали уносили ее обратно тем же путем, что принесли. Без чувств и движений дитя выглядело мертвым, но выражение на лице сохраняла ласковое и милое. При всех этих ненастьях цвет ее кожи, от природы бледный, не менялся.

Вечером, несмотря на козни и беды, милостью Божьей она смогла как раньше попить молока через птичье перышко, хотя и не без некоторых подтяжек и выправлений, поскольку зубы оказались сомкнуты плотнее, чем прошлый раз. Так она оставалась сосущей, подобно грудному младенцу, и не могла принимать дома никакой пищи, нормальной и твердой, но только ту, что проходит через ствол птичьего пера.

Когда ей приносили еду, она делала знаки к выходу, указывая туда, где собирается очнуться. На следующий день после обеда ее вынесли ровно к тому же месту (как можно было понять, определив длинами землемерного жезла[19]), где она и очнулась, будто после долгого сна, немного потерев глаза, вздохнув и дважды потянувшись. Это были обычные признаки того, что она приходит к своему естественному состоянию. Там она очень охотно, с хорошим аппетитом поела к собственному удовольствию и радости присутствовавших. Однако только она насытилась и собралась воздать благодарение [Богу], тут же Сатана явился в своем образе, поскольку трудится, чтобы препятствовать и мешать добрым деяниям, и как бы выкрал речь из ее уст, перерубив их пополам, начав извивать и скручивать части и члены девочки так, что та не могла вымолвить ни единого доброго слова, и чем лучше было слово, тем мучительнее было его произнесение.

После произошедшего некоторые сочли за лучшее вставить ей в рот небольшую палку, чтобы сохранить зубы разомкнутыми, когда с ней снова случится приступ. Это и опробовали. Когда ее повернули (дабы избежать мучений, которые она претерпевала, располагаясь лицом к дому), она крепко держала во рту палку, не позволявшую зубам сомкнуться. Но сама она была будто в мертвом сне, едва подавая незначительные признаки сил и жизни, оставаясь такой, покуда не будет повернута снова, что теперь сделано не было, поскольку мы хотели увидеть результат эксперимента. Через некоторое время она изо всех сил попыталась вырвать палку изо рта, выражая на мрачном лице большое внутреннее негодование, будто это была беспримерная неприятность и горе. Однако палка была так сильно сжата зубами, что ее (как можно было понять) нельзя было выдернуть без исключительных усилий, о которых стоит судить по глубоким отпечаткам зубов на палке, обнаруженным после того, как ребенок пришел в себя.

Мы не решились повторять этот опыт, опасаясь других неприятностей, потому что когда она очнулась, то сказала, что рот ее был очень холоден из-за того (как мы подумали), что палка держала его открытым. Принимает ли она пищу еще где-то, кроме как на этом месте, спросила она. И мы рассказали про птичье перышко, через которое ей кормили дома. Об этом она ничего не знала и слушала с великим изумлением. Мы не могли убедить ее в том, что она действительно сосала через ствол птичьего пера, а она задавала множество вопросов о том, что и как она при этом делала.

Теперь, среди такого великого хаоса и мира чудес (как мы это называем), проявившихся в нашем ребенке, стоит припомнить еще один важный момент, а именно, что многим наблюдавшим происходящее было сложно поверить собственным глазам. Для нас это большой вопрос, в котором все еще нет полной определенности: действует ли ребенок во время приступа управляемо и сохраняя чувства или, напротив, в мучениях сознания и телесных болях являет страдания и пытки, которые внешне выглядят убедительными. Думается, что именно напротив. И предъявим некоторые аргументы, которые могут привести нас к убежденности в этом.

Во-первых, уже свидетельств самого ребенка (когда он приходит в себя) может быть достаточно для разрешения дела, коли мы не располагаем ничем иным. Ведь почему бы ей не явить нам свою беду, заставив печалиться и жалеть (как это было со всеми, кто видел ее), если у нее были к этому причины? Когда ее спрашивают о самочувствии после окончания припадка, она всегда улыбчива и внешне весела, что может служить дополнительным подтверждением этого. Страстное желание, которое она всегда испытывает при сильнейших обострениях, стараясь окончить молитву или иной благочестивый обряд, несмотря на муки (как это выглядит со стороны), которые от этого только усиливаются. Ее исключительно грубый и бесстыдный смех во время некоторых припадков, такой, что этот скромный ребенок покраснел бы и никак не мог бы себе такого позволить, будучи здоровым. К тому можно добавить отсутствие чувствительности к ударам и боли, незнание чего-либо о них до выхода из припадка, подобно ранам, полученным на лбу дверным замком, как было описано выше, и многим другим подобным случаям, которые можно припомнить. Нельзя оставить без внимания и самое существенное: ее явно неуважительное поведение всегда и во всем, в речи и в жесте, непосредственно накануне припадка; ее неизменную смелость и исключительную решительность всегда накануне приступа, о котором она уже точно знает. И прежде всего в начале испытания, при одном только упоминании Бога или Иисуса или любого другого благого слова. Если бы вы видели это, то не могли бы удержаться от совершенного восхищения. Также при благодарении после или перед приемом пищи, при вступлении в какой-либо благой обряд, при чтении или молитве она никогда не являла ни единого признака страха или подавленности в чем-либо. А при упоминании дьявола, мамаши Сэмуэл или другого черного слова, которое сохраняет этот цвет, как Сатана или Сесилия [Бёрдер] (это имя другой женщины, предполагаемой соучастницы колдовства), она никогда не боялась запнуться на них, но всегда выражала (хотя очень хорошо знала, что поплатится за это припадком) готовность броситься навстречу настоящей опасности. И даже там, в том месте, в открытом поле, она хотела и всеми силами стремилась обернуться, обратиться к дому снова.

Надо думать, совсем немного тех (пусть и нанятых за большую плату), даже лишь однажды лицезревших ребенка в том жалком положении и при печальных обстоятельствах, в которых она бывала сотни раз, кто добровольно бросился бы в такую беспримерную крайность и рискнул жизнью, даже заверенный в полной безопасности и заручившись гарантиями как жизни, так и здоровья, а потом долго наблюдал этот пугающий спектакль и предстал бы лишенным естественных для этого чувств, ощущения горя, страданий тела и разума, безмерного страха и ужаса. Тем не менее, это маленькое дитя видело (являя превосходство Божьего духа над многообразием бесовского непотребства), как большинство ее сестер и некоторые другие в разное время страдали и претерпевали подобное, а то и худшее, если такое вообще возможно.

Нельзя отрицать, что много раз она выглядела грустной, а иногда проливала реки слез, прежде чем прийти в себя после припадка. Но всегда без каких-либо жалоб, и тогда, и потом. Так что думается, это стоило бы связать с какими-то иными причинам, отчасти с болезненными метафорами и образами, которые улавливает ее слух во время припадка. Кроме прочего, в связи с этим она лишена (на время) компании и общения с кузенами и кузинами (другими детьми в нашем доме, которых она очень любит), которые немало печалятся и страдают душой под впечатлением, что производит ее несчастное состояние. Если же существует какая-то иная тайная причина этого, неизвестная нам, то сам ребенок никогда на нее не жаловался. Когда ее спрашивали о поводе для слез, она отвечала, что ноет голова, болит та или иная часть тела.

Пожалуй, не хватит места, чтобы описать все те сотни примечательных случаев, что произошли с этой девочкой после того, как впервые попущение Божье позволило ей прийти в то состояние. Опустим поэтому все, что можно было сообщить сверх сказанного.

Ее снова принесли из полей обратно в нашу [Тичмершскую] рощу скорее похожей на отражение или тень ребенка. Она оставалась в том же положении и состоянии, что и вне дома, ничего не ела, кроме как то жидкое, что могло проходить сквозь ствол птичьего пера. Лишь иногда она брала немного мелко нарезанного маслянистого мяса и втирала его с внешней стороны зубов, высасывая сок и влагу.

С этого дня, 3 сентября, и до вторника, 8 числа того же месяца, ее ежедневно для приема пищи выносили в поле, где она пробуждалась не иначе, как в том же самом месте, и не раньше. Чтобы убедиться, что она приходит в себя только в этом месте и ни в каком другом, ее относили ровно по направлению к Варбойс еще две или три мили, но без какого-либо результата – она оставалась в том же состоянии.

Наконец во вторник [8 сентября 1590 г.] ее отправили из Тичмершской рощи в Варбойс, в дом ее отца. В пути, в полях у поворота изгороди, в традиционном месте она сделала обычные свои знаки и тут же очнулась, продолжив путь с очень здоровым видом и веселой. Сильно заботило и печалило ее лишь то, что она покинула Тичмершскую рощу.

* * *

Теперь, когда вы узнали об особенностях припадков этой девочки, мисс Элизабет, можете себе вообразить и представить особенности не менее необычных приступов у остальных сестер, происходившие в то же время, хотя они были в разных местах. Если обозревать детально, как мы сделали для одной, то странные чудеса (если что-то еще кажется странным) случались с каждой, о чем мы уже упоминали, и некоторые из них демонстрировали явления много более изумительные. Но этого, пожалуй, достаточно. Ведь если мы даже в малой степени коснемся остального, то и конца не найдем, столь безгранично это дело.

Леди Кромвель

Попущением Божьего провидения, вскоре после того, как господин Гилберт Пикеринг вернул ребенка домой, через месяц или около того, в дом господина Трокмортона прибыла леди Кромвель, супруга сэра Генри Кромвеля, рыцаря (который тогда находился в Рамси, городе в двух милях от Варбойс), вместе со своей невесткой, миссис Кромвель, чтобы посетить этих детей и утешить их родителей, с которыми была хорошо знакома[20]. Она совсем недолго пробыла в доме, когда все находившиеся там дети впали в припадок и так ужасно мучились, что поразили своим видом доброе дамское сердце настолько, что она не могла удержаться от слез. После чего леди вызвала старую мамашу Сэмуэл. Та не решилась отказаться, поскольку ее муж был арендатором сэра Генри Кромвеля, но как только пришла, детям стало еще хуже, что послужило причиной больших сожалений. Тогда леди Кромвель отвела мамашу Сэмуэл в сторону и решительно обвинила ее в этом колдовстве, используя очень резкие выражения. Но та сухо их все отвергла, сказав, что господин Трокмортон и его жена к ней очень несправедливы, обвиняя ее без причины. Леди [Кромвель] ответила, что ни господин Трокмортон, ни его жена не обвиняют ее, но это делают сами дети в своих припадках, или, точнее, Дух в них.

Одна из сестер, по имени мисс Джоан, находясь в припадке и услышав, как старуха так себя обеляет (поскольку не слышала ни леди [Кромвель], ни кого-либо другого), сказала, что именно она [мамаша Сэмуэл] причина всего этого, и Дух, как заявила девочка, говорит ей об этом прямо сейчас: спрашивает, слышит ли его кто-то кроме нее; утверждает, что пронзительно визжит в ее ушах; удивляется, что никто его не слышит; хочет, чтобы слышала старуха. Но мамаша Сэмуэл так и продолжила все отрицать. Тогда леди Кромвель решила отвести ее в другую комнату, чтобы допросить более тщательно (присутствовал [также] господин доктор Холл [Hall], доктор богословия), но та наотрез отказалась идти с ними, предоставив множество оправданий, чтобы удалиться домой. В конце концов, когда леди [Кромвель] поняла, что никакими ласковыми словами ни она, ни кто-либо другой не смогут уговорить ее, и что та вскоре уйдет, то внезапно сорвала с нее платок и, схватив ножницы, отрезала прядь волос, которую (вместе со старухиной повязкой для волос) скрытно передала госпоже Трокмортон, матери этих детей, желая, чтобы та их сожгла. Мамаша Сэмуэл, осознав, как с ней обошлись, обратилась к леди [Кромвель]: «Мадам, почему вы так со мной поступаете? Я никогда не причиняла вам никакого вреда пока еще». Эти слова впоследствии припомнили, но в то время на них никто не обратил внимания. К вечеру, отбывая, леди [Кромвель] оставила детей почти такими же, как когда встретила их.

Той же ночью, как покинула Варбойс, леди Кромвель много страдала грезами, связанными с мамашей Сэмуэл. Во сне ее невыразимо странно допекала кошка, которую (как она полагала) подослала мамаша Сэмуэл, приказав пощипывать кожу и плоть повсюду по рукам и телу. Ночью в своей кровати леди так беспокоилась и боролась, так ужасно вскрикивала, обращаясь к этой кошке и мамаше Сэмуэл, что разбудила свою соседку по кровати, которой была вышеупомянутая миссис Кромвель, супруга почтенного господина Оливера Кромвеля, сына и наследника сэра Генри Кромвеля, которого той ночью не было дома. Миссис Кромвель, проснувшись и увидев леди в таком смятении, разбудила ее, за что леди много благодарила, сообщив, как была мучима во сне мамашей Сэмуэл и ее кошкой со многими другими подробностями, которые очень хорошо запомнила. После таких страхов она не могла успокоиться и заснуть всю оставшуюся ночь. А через некоторое время леди [Кромвель] впала в престранную болезнь. И так продолжалось вплоть до ее смерти, которая наступила примерно через год с четвертью после ее визита в Варбойс[21]. Манера ее припадков сильно походила на те, что были у детей, исключая лишь то, что она всегда находилась в ясном сознании. Иногда у нее случались боли то в одной руке, то в другой, а то и в ноге, в одной или другой, и много раз болела голова. Порой у нее прихватывало один из пальцев на руке или ноге. И всегда потряхивало беспокоящее место, будто в судорогах. И эта фраза мамаши Сэмуэл (которую та произнесла в Варбойс, о том, что «Мадам, я никогда не причиняла вам вреда пока еще») никогда не выходила у нее из головы. Но оставим эту добрую леди на небесах с Богом и вернемся к нашим детям.

Свидетельства Генри Пикеринга

Вскоре после Рождества в 1590 году (хотя за прошедшее время произошли сотни удивительных случаев, рассказ о которых мы пропустим) господин Генри Пикеринг, дядя этих детей, будучи тогда студентом в Кембридже[22], отправился в дом господина Трокмортона и провел там три или четыре дня. Он захотел поговорить с мамашей Сэмуэл и, выбрав удобное время, попросил двух других знакомых студентов, находившихся в городе, пойти с ним. Те согласились, и так без задней мысли они отправились к дому господина Трокмортона. На этом пути, выйдя из своего дома, дорогу им пересекла мамаша Сэмуэл. Заметив это, они решили спешно последовать за ней и задержать возвращение, поскольку муж у нее был человеком суровым и, узнав, не стерпел бы ее беседы с кем-либо. Она шла в соседний дом за дрожжами, неся в руке маленькую деревянную кружку и в подоле немного ячменя для обмена на дрожжи. Пока она направлялась к тому дому, студенты постоянно следовали за ней. Они слышали, как она обратилась с просьбой к соседке, но у той не оказалось, чего просили.

Когда старуха собралась возвращаться, студенты попытались заговорить с ней, но она была не склонна останавливаться. Все же их попытки задавать вопросы вынудили ее идти немного медленнее. При этом она отвечала раздраженно и очень громко, не желая слушать кого-либо кроме себя. Один из студентов предложил ей сохранять женское достоинство и быть тише. Она ответила, что родилась на мельнице, появилась на свет при шуме, у нее свои дела, и она не может говорить тише[23]. Большей частью в своей речи она бранила господина Трокмортона и его детей, говоря, что он несправедлив к ней, что в страдании своих детей разыгрывает забаву, обвиняя ее, ставя под сомнение ее доброе имя. Она часто повторяла, что припадки этих девочек не более чем беспутные проказы, и если бы они были ее детьми, то она не удержалась бы, чтобы наказать каждую, одну за другой. Студенты осведомились о ее служении Богу и исповедании веры. Но все, чего они смогли добиться, было то, что ее Бог избавит ее, ее Бог защитит ее и воздаст ей за ее врагов. Всегда использовались фразы типа «мой Бог сделает то или это для меня», что было отмечено одним из студентов. И он спросил, один ли у нее Бог и служит ли она тому же Богу, которому служат другие? Она ответила: «Да, это так». Но вопросы про «моего Бога» и про «Бога на небе и на земле» доставили ей большое беспокойство. В конце концов она вынуждена была уйти, сказав, что муж побьет ее за долгую задержку. Тогда дядя этих детей, который был тронут более остальных, сказал на прощанье, что если она та женщина, что околдовала детей, то Божье отмщение наверняка настигнет ее прежде смерти, и сколько бы она ни обманывала себя и мир, но нельзя предотвратить суд Божий иначе как исповедью и покаянием, чего она сделать уже не успела; и он надеется однажды увидеть ее горящей на костре, и сам бы поджег его, и подносил бы дрова, и те дети дули бы на угли. На что она ответила (поскольку буквально рядом на улице был пруд): «Скорее я увижу, как ты уйдешь в этот пруд с головой и ушами». На том они расстались.

* * *

Теперь вернемся к сути. Старшая из дочерей господина Трокмортона[24] была тогда в припадке и сидела дома в гостиной, вместе со своими отцом и бабушкой, а также одной из сестер, которая тоже была в припадке. Вдруг она сказала, что сейчас ее дядя (назвав его) и двое других (кого она также назвала) направляются к мамаше Сэмуэл, и мы вскоре услышим какие-то новости. Затем она сказала: «Посмотрите, куда это мамаша Сэмуэл спешит по улице перед ними с деревянной кружкой в руке. Передник у нее поддернут, и я знаю, что в нем. Она идет к дому тех, что держат пивную». Имя владельца дома она точно назвать не смогла, но описала его рыжую голову. «Прислушайтесь, – сказала она сестрам, – мамаша Сэмуэл говорит очень громко, а мой дядя просит ее говорить тише, но она отвечает, что не может». И она пересказала отцу и присутствующим все слова (а именно, что она родилась на мельнице и т. д.) и в той же манере, что мамаша Сэмуэл говорила ее дяде и другим студентам. Короче говоря, она сообщила буквально каждое слово, которыми обменялись тогда мамаша Сэмуэл со студентами. В заключение сказала: «Вот так, мамаша Сэмуэл, я думаю, мой дядя взволновал тебя». И снова пересказала все, что произнес ее дядя, желая, чтобы тот день наконец настал, поскольку: «Я сама, – сказала она, – буду раздувать угли». И еще прибавила: «Он был таким милым, когда ничем не ответил на ее пожелание увидеть его в пруду с головой и ушами». Господин Трокмортон стоял рядом и все слышал. После того, как девочка известила, что студенты с мамашей Сэмуэл расстались, он спросил о своем брате, дяде этих детей, осведомившись, не знает ли кто-нибудь, где он. Ему ответили, что он не возвращался домой из церкви после вечерней молитвы (что было в субботу), и никто не знает, где он. Господин Трокмортон предположил: «Может быть, он с мамашей Сэмуэл?» И немедленно вышел из дома, чтобы разузнать. Только он вышел, как встретил в церковном дворе компанию, возвращавшуюся от мамаши Сэмуэл.

«Где вы были?» – спросил он. Они ответили.

«Большей частью я сам бы мог вам все рассказать», – отозвался он и повторил им то, что сообщила прежде дочь.

Когда они вошли в гостиную, там находилась не только она, но еще одна из сестер, которая сидела рядом и также была в припадке. Эта другая сестра могла читать по губам, что говорит первая (поскольку они зачастую могли общаться друг с другом во время припадков), и слышать все, что упомянутый ее дядя говорит ей и никому другому. Тот снова спросил первую сестру обо всем случившемся, и она повторила ему все, что слышала, но сказала, что был очень сильный ветер и ей было сложно слушать, хотя на самом деле никакого ветра не было.

После этого Дух, или Нечто, как дети его называли, много раз являлся им в их припадках в той или иной форме, но чаще всего уподоблялся бурому цыпленку [a dun chicken[25]], и доверительно беседовал, приговаривая, что пришел от мамаши Сэмуэл (которую называл своей Дамой) и был послан ею к детям, чтобы подобным образом мучить их и издеваться. Он сообщал девочкам много всего относительно мамаши Сэмуэл. Так что она чаще всего почти ничего не могла сделать у себя в доме без того, чтобы Дух не раскрыл этого, если его спрашивали дети, находясь в припадке. То есть Дух говорил, что она делает дома в данный момент или в каком месте дома находится, или, иначе, где была. И это подтверждалось (через незамедлительно отправленного с проверкой нарочного).

Затем духи явно начали обвинять мамашу Сэмуэл в детских припадках, говоря: «Это она чары навела на них и на всех тех слуг, что околдованы в доме». А еще говорили, что когда их в состоянии припадка доставят в дом мамаши Сэмуэл или та сама придет, то они незамедлительно выздоровеют. Это многократно подтверждалось, и ни разу не было ошибки.

Если дети, будучи в припадке, доставлялись к дому мамаши Сэмуэл (поскольку было сложно привести мамашу Сэмуэл в дом господина Трокмортона), и даже если они были в том состоянии, что настоящий силач с трудом удерживал их (так они бились, кидались и размахивали руками), едва попадали к дверному порогу мамаши Сэмуэл, как протирали глаза и говорили:

«Я здорова. Зачем вы носите меня? Высадите меня!» Будто с ними поступали как-то постыдно, когда носили по улицам. Они не помнили ничего о состоянии, в котором были. Пока оставались в том доме, чувствовали себя вполне хорошо, но собравшись отправиться обратно и пытаясь выйти за дверь, немедленно падали на землю, и их уносили в том же состоянии, что доставили.

Напротив, когда мамаша Сэмуэл приходила в дом господина Трокмортона, в какой бы крайности дети ни пребывали (как это с большим изумлением можно было многократно наблюдать), но только она делала шаг в гостиную или холл, где они находились, то они немедленно все вставали на ноги и превращались в таких же, как любой другой в том доме. И так продолжалось, пока она была там. Но только она собиралась уходить, как все дети камнем падали на пол. Если она поворачивалась к ним снова и подходила, они сразу выздоравливали. И так пробовали по двадцать раз за час. А когда она наконец ушла, то оставила их в том же состоянии, в котором встретила, будто они и были в припадке. После этого господин Трокмортон счел за лучшее распределять и рассылать своих детей. Кого-то в дом к друзьям, кого-то на время к другим, чтобы посмотреть, что с ними будет. Впрочем, кого-то одного он всегда оставлял при себе.

Если сообщать, что претерпел каждый из них за время, пока пребывал вне родного дома, то отчет потребуется сверхдлинный, думается, длиннее, чем уместно сейчас. Хотя исключительно странные вещи, которые выглядят достойными упоминания, случались тогда с каждым из них. Например, будучи в припадке, они могли рассказать, в каком состоянии и положении в тот момент другая сестра, отдаленная на восемь, десять или двенадцать миль, говоря: «сейчас моя сестра (назвав ее и то место, где она была в припадке) очень тяжко терзается», подобно тому как и сама в тот момент. Абсолютная достоверность этого подтверждалась точным подсчетом времени и многими другими обстоятельствами.

Полагаю, будет достаточно сообщить о том, что когда они находились вне дома, они никогда в то время все сразу не были здоровы и свободны от припадков. И это несмотря на то, что некоторые из них, будь то дома или нет, не впадали в припадок чаще, чем раз в месяц, иногда раз в полгода, а одна была здорова целый год. В то же время совершенно точно подтверждено, что некоторые из этих пяти сестер были нездоровы или связаны какой-либо формой припадка до трех недель кряду и не реже, я думаю, чем каждые три дня с того первого дня, когда их прихватило, и вплоть до недавнего великопостного заседания Выездного суда, когда эти ведьмы были казнены.

Свидетельства Роберта Трокмортона

Опуская все, что можно было сказать об этих девочках на протяжении почти полутора лет, мы подступим к этому недавнему времени[26] в отношениях с духами, движимыми то ли собственной злобой (поскольку покорение одного человека позволяет прославить глубину дьявольского зла во всем человечестве), то ли злобой пославшего их или подстрекателя, то ли тем и другим вместе, неизвестно, но когда терпение родителей в этом деле, доведенное до предела, закончилось. Попущением своей премудрости Бог в провидении определил границы, в которых духам на срок было предоставлено больше свободы для злодейств по отношению к этим детям. Оставим это Богу. Но правда в том, что в последнее время их, прихватывая всех вместе, стало мучить более странно и терзать телесно более жестоко, чем когда-либо прежде почти с первых дней. И началось это в прошлый Михайлов день или около того. Четверо детей были тогда вместе в Варбойс в доме своего отца, а пятая, самая старшая[27], была в доме своего дяди, Гилберта Пикингера, эсквайра, проживающего в Тичмершской роще.

Около того, на Михайлов день [29 сентября] 1592 г., одна из этих четырех сестер, вторая по старшинству, в возрасте около четырнадцати лет[28], была в припадке очень необычного рода, который опишем далее. Каждый день на протяжении трех недель или более она теряла сознание иногда один раз в день или около того, а иногда по нескольку раз в день. В этом приступе она не могла ни слышать, ни видеть, ни с кем-либо говорить, но только терзаться внутренне. Она тогда вся вздымалась и содрогалась, а ее тело раздувалось. И это всегда было для нее очень мучительно. Будучи вне припадка, она суетилась по дому в отличном самочувствии, пила, ела, а порой, как и сестры, бывала очень почтительна в поведении. Когда что-либо сделала, жестом давала понять, что сделано, а когда проходила мимо, то совершала реверанс, заметив, что это уместно. Вела себя так, что человек, не осведомленный о ее состоянии, не мог заметить чего-то необычного, хотя она не могла ни говорить с кем-либо, ни слышать того, кто к ней обращался. Исключение составляло то, что она иногда немного поговаривала с младенцем, который только что родился в том доме и которому она очень радовалась[29].

Богу было угодно, чтоб в начале этих ее припадков там оказалась их тетя. Тогда по случаю появления на свет новорожденного в дом прибыли многие их тети и дяди, а также другие родственники и друзья. Некоторые оставались там неделю или десять дней кряду. И все это время та из сестер была в припадке. И случилось, что мамаша Сэмуэл среди прочих явилась в тот дом, проследовав в комнату для дам, где обычно собиралась очень большая компания. Как только она вошла, эта девочка заметила ее и тут же заговорила, любезно приветствовав, но заявив, что совсем с ней не знакома. Она подносила старухе еду и напитки и с готовностью делала все, что той было угодно. В конце концов она спросила мамашу Сэмуэл: «Чье это маленькое дитя у вас на руках?» Старуха ответила, а также назвала его имя, о котором ее спросили. Девочка удивилась: «Моя тетя [уже] легла спать? Я очень рада. А еще те-то и те-то мои дяди и тети обещали быть здесь?» А они действительно были там тогда в доме, и некоторые из них в той же компании. И мамаша Сэмуэл сказала ей, что те-то и те-то, о ком она спрашивает, на самом деле здесь. Ребенок ответил, что никого, кроме нее и младенца у нее на руках, не видит, хотя буквально прямо смотрел в их лица. Много подобных странных дел тогда случилось, и будет слишком долго рассказывать о них. Когда старуха ушла, ребенок лишился всех чувств и оказался в том же состоянии, в котором был на момент ее прихода в дом.

Однажды, когда это продолжалось с ней три недели или более, она вышла из тетиной комнаты в холл и, немного постояв, впала в жестокий припадок, хотя ненадолго. Тогда она говорила, часто повторяя: «Я рада! Очень рада!» А потом вдруг протерла глаза и вышла из припадка. Спросив благословения своей матери, которая также находилась в холле, она начала болтать о разных вещах и среди прочего задала вопрос о том, как там ее тетя, от которой она недавно приехала. При этом она ничего не знала о случившемся и про ту компанию, которая находилась здесь на протяжении трех недель.

* * *

Далее следует рассказать об остальных сестрах, поскольку у них у всех, когда год стал клониться к концу, обострились недуги и болезни. Так, что каждый день приносил усиление страданий и странности припадков.

Ко Дню всех святых[30] духи стали очень близки детям и, как правило, к концу приступа, когда главные муки отступали, беседовали с ними по целому часу, а то и дольше. Основной темой был характер их предстоящих припадков, и все разговоры вращались вокруг мамаши Сэмуэл, по чьей милости духи должны были так поступать. При этом духи часто говорили, что они в конце концов заставят ее опозориться. Если в том состоянии девочки спрашивали своего Духа, когда должны очнуться от нынешнего припадка и когда случится следующий, то он им отвечал и ничего не утаивал.

Если они спрашивали, сколько припадков случится на следующий день или на третий день, или на любой другой день той недели, или сколько припадков будет за день, какого характера, более тяжелые или менее, как долго продлятся, когда в течение дня начнутся, когда закончатся, то он сообщал им и не ошибался ни в чем, поскольку это тогда же записывалось со слов детей (ведь нельзя было упомнить сроки для всех) и оказывалось совершенно точным.

Духи назначали им признаки и сроки начала и окончания припадков, как правило, следующие: утром, как встали с постели; когда собрались или приготовились; как только попросили благословения отца или матери, или бабушки; как только взяли в руки книгу для молитвы или когда закончили молиться; когда отправились к завтраку; когда обед был накрыт на стол или когда им предложили произнести благодарение перед или после обеда; когда сели обедать или когда первый кусок отправили в рот; или когда обед был окончен, или они положили свой нож, отобедав; и при тех же условиях на ужине; или в субботу, или любой другой день, когда должны звонить колокола, как только зазвучал первый, второй или третий удар колокола или перезвон. И при многих других подобных обстоятельствах (о которых можно говорить бесконечно), назначенных духами для начала припадка у детей или выхода из него, которые они описывали точно и не ошибались ни на минуту, как можно было подумать.

После того, как такое продолжалось целый месяц или около того, утомились ли духи (как они часто говорили во время припадков, что уже очень устали от своей Дамы, мамаши Сэмуэл) или в силу Божьей благодати из-за особого покровительства детям, но они поняли, что их собственная злость и злость их Дамы по отношению к девочкам обуздана и удерживается на том уровне, что они не могут их убить, как ранее желали. Хотя нельзя не думать, что вполне в согласии с природой злых духов резвиться и играть с человеком, как они часто поступали с этими чадами малыми, тем не менее они заявили, что уже вскоре заставят свою Даму покаяться или пасть. И это стало важнейшей опорой в утешении и поддержкой терпения, которое всегда сохраняли родители и друзья малышек, даже когда девочки претерпевали сильнейшие трудно вообразимые муки и страдания, заставляя плавиться сердца в телах окружающих, лишенных последней надежды увидеть их опять в этом мире в сознании. Ведь когда Богу было угодно избавлять их от припадков, они, протерев глаза, сразу чувствовали себя хорошо, будто ничего не случалось, и ничего не помнили о произошедшем. И вот теперь почудилось, что сам Бог взял дело в свои руки и по воле своей определил ему конец, а потому назначил знамения своего промысла, явленные через самих духов, через сами орудия этих злодейств. Потому теперь они стали открыто в лицо обвинять мамашу Сэмуэл и говорить, что им плохо везде, кроме как в ее доме или рядом с ней, и что только так они могут совершать много больше мучительных припадков, чем прежде.

Господин Трокмортон противился этому изо всех сил еще в течение трех недель, продолжая подозревать духов во лжи. И все это время у его детей было множество самых тяжких и мучительных приступов. Настолько, что вечером никто из них не мог самостоятельно отправиться в свою кровать. Их ноги были воспалены и полны боли. И это кроме многих других телесных недугов (вне припадков), которые обычно у них не бывали. Одна девочка все время в течение трех недель вообще не пользовалась ногами, за исключением часа или двух в день, когда в доме была мамаша Сэмуэл, и лишь тогда могла ходить и чувствовала себя нормально, подобно остальным. В иное время ноги были прилажены к ее телу, будто привязаны веревками: где ее усадишь, там и найдешь, если только она не уползет.

Господин Трокмортон полагал, что изыщет средство заставить старого Джона Сэмуэла отпускать свою старуху приходить в его дом. При этом он предлагал ему немало, а именно, если так случится, десять фунтов в год на стол и зарплату лучшего слуги в Хантингдоншире, чтоб занимался своими делами (если пожелает) без нее, а кроме того, принял обязательство и обещал относиться к его жене уважительно, пока она будет в его доме. Он не мог найти другого метода излечить детей, кроме как отнести их в тот дом, что и сделал. И как только они туда попали, то все почувствовали себя хорошо. Увидев это, он сказал, что его дети должны там жить и не покидать тех помещений, а он будет обеспечивать их потребности. Джон Сэмуэл, понимая, что сопротивляться обществу не в силах, затушил очаг, хотя было холодное время года, и сказал, что заморит их голодом, а затем со своей дочерью наговорил великое множество злых слов.

Весь день девочки оставались в том доме в отличном самочувствии, и ели, и пили, и читали книги, и были очень веселы. К вечеру Джон Сэмуэл, понимая, что они собрались здесь поселиться, решил, что это для него слишком, и дал господину Трокмортону честное слово, что его жена отправится в его дом на следующее утро и останется там с детьми. После этого господин Трокмортон забрал дочерей домой, а те, выйдя за дверь, тут же впали в припадки, которые продолжались всю ночь. На следующее утро господин Трокмортон отправился за старухой, но та бесследно исчезла. Тогда он снова отвел в тот дом своих детей, которые, как только вошли, сразу почувствовали себя здоровыми. К вечеру старуха вернулась и сказала, что не могла прийти к господину Трокмортону, поскольку была в двух-трех милях от города, и ее муж знал об этом. Джон Сэмуэл, услышав ее слова (а она говорила об этом утайкой, не желая, чтобы рассказали мужу), полностью все отрицал и немедля напал на свою жену, побив ее больно палкой. Судя по всему, она была спасена только тем, что дело происходило в присутствии других.

В конце концов, когда тот мужик понял, что господин Трокмортон продолжает настаивать на вышесказанном, то разрешил забрать свою жену домой вместе с теми девочками на ночь. И они в добром здравии отправились вместе в дом господина Трокмортона. Так продолжалось на протяжении девяти или десяти дней, без каких-либо болей, плачей или любого рода злых припадков. Дети были в самочувствии лучшем, чем за все прежние три года (что совершенно точно), причем все вместе. Это сделало родителей действительно счастливыми, и с той женщиной обращались как с желанным гостем.

Прошло десять дней, как старуха подошла к госпоже Трокмортон и сказала, извиняясь, что ее муж заходил сегодня утром и ей нужно отправиться домой, чтобы принести кое-что необходимое. Госпожа Трокмортон очень не хотела ее отпускать, говоря, что предпочтет сама принести ей требуемое, нежели разрешить покинуть дом. Но старуха ответила, что никто другой не справится с этим делом (что, к счастью, было правдой), и обещала незамедлительно вернуться. Госпожа Трокмортон уступила ее просьбе.

Вскоре после того, как она ушла, некоторые из детей снова впали в припадки, как прежде, а Дух, беседуя с ними, сообщил, что мамаша Сэмуэл сейчас подкармливает своих духов и составляет новое их объединение и расклад; что хотя сейчас и вернется сюда, но от этого им ничуть лучше не станет, скорее от ее присутствия будет хуже, а потому ей не следует здесь больше оставаться. Сказанное этим ребенком оказалось правдой. Когда она вернулась (а отсутствовала она не более пяти или шести часов), дети, которые при ее прибытии были в припадках, такими и остались, а те, что не были, сразу в припадки впали. Все кричали, что теперь мамаша Сэмуэл составила из своих духов новый расклад, и что теперь им ничуть не лучше в ее присутствии, но даже хуже.

Придя домой, господин Трокмортон узнал про состояние детей, обратное тому, в котором их оставил, и причину этого. Он не мог не быть искренне огорчен, но все же положился на добрую милость Божью и не позволил старухе покинуть дом. Главным образом потому, что дочери, находясь в припадках, не могли ни слышать, ни видеть, ни говорить ни с кем, кроме как с ней, а некоторые не могли ничего взять, кроме как у нее или через прикосновение ее рук.

Мамаша Сэмуэл, будучи так при детях, не могла ни остаться где-либо в доме одной, ни делать что-либо по дому, поскольку они в своих припадках обнаруживали ее повсюду, особенно когда она кормила своих духов, и тогда дети говорили: «Сейчас мамаша Сэмуэл в такой-то части дома кормит своих духов». Когда шли и искали, то там ее и находили, но делала ли она что-то подобное или нет, лишь Бог и ее совесть лучшие свидетели.

Также много раз, когда она сидела у очага и говорила с детьми, которые были в припадке, те указывали ей: «Посмотри сюда, мамаша Сэмуэл, разве ты не видишь того, что сидит здесь с нами?» Она отвечала, что нет, не видит. Тогда они опять говорили: «Я удивляюсь, что ты этого не видишь. Смотри, как он резвится, скачет и прыгает вверх-вниз». И указывали на него пальцем здесь и там, когда он прыгал. Порой они также говорили: «Послушай, мамаша Сэмуэл, разве ты не слышишь его? Послушай, как громко! Я не верю, что ты не слышишь, ты не можешь этого не слышать». Она все отрицала и предлагала спросить у их отца или кого-то другого, кто оказывался рядом, слышат ли они это или нет. Дети отвечали, что они никого рядом с ней не видят, хотя смотрели на присутствующих буквально в упор.

Затем они стали говорить мамаше Сэмуэл, что Дух утверждает, будто она и слышит, и видит, и направляет его. Отец этих детей, господин Трокмортон, однажды вечером для проверки спросил мамашу Сэмуэл (как мог бы поступить и в отношении любого другого из присутствующих), сколько приступов случится на следующий день у тех трех детей, что были сейчас в припадках, и какого рода будут эти напасти, когда это произойдет, и как долго они продлятся.

Мамаша Сэмуэл совсем не собиралась отвечать. Но в итоге их отец настоял. Та сказала, что у одной из них, которую назвала по имени, будет три припадка в такой-то и такой манере, а именно легкие обострения, отметив время их начала и конца. У другой их будет два в том же роде в означенное время. А у третьей ничего не будет, и она будет здорова весь день. Все эти прогнозы подтвердились на следующий день для каждого совершенно точно, как она и сказала.

В другое время, вскоре после, мамаша Сэмуэл сидела у детей, которые были в припадках, как прежде. Господин Трокмортон, их отец, в интересах некоторых других, кто был рядом, спросил мамашу Сэмуэл о том, что слышал, будто знакомые с такими духами (а по словам девочек, это она) и удерживающие их в услужении для своих нужд кормят и вознаграждают их чем-то от себя каждый день, чаще всего кровью.

«Признайтесь открыто, – сказал он, – и опозорьте дьявола словами правды, делаете ли вы что-то подобное или нет?»

Она очень резко отвергла это, со многими горькими словами и бранью, воззвав к Господу явить с неба очевидный знак, чтобы все в мире уяснили, такова ли она, как подозревают, делает ли что-то подобное, вознаграждает ли их чем-то, владеет ли какими-то духами и знает ли про них что-то.

После этого господин Трокмортон и присутствовавший господин Генри Пикеринг, дядя упомянутых детей, выслушав такие ее протесты и отчасти ужаснувшись сердцами (поскольку всегда сильно подозревали ее виновность), что она так неистово собственными руками (а так и было) призывает суд Божий себе на голову, вышли за дверь и прежде чем отошли десяток шагов от дома, один молодой джентльмен, господин Джон Лоуренс (кузен упомянутых детей), который стоял позади в гостиной, догнал господина Трокмортона и господина Генри Пикеринга, сказав, что у мамаши Сэмуэл кровоточил подбородок. После чего они вернулись в гостиную, где она находилась, и обнаружили салфетку, которой она вытерла кровь с подбородка и на которой была кровь в количестве восьми или десяти капель.

Затем господин Трокмортон с остальными осмотрел ее подбородок, но там ничего более увидеть было нельзя, будто на тыльной стороне чистой руки, обнаружилось только несколько маленьких красных пятнышек, напоминающих блошиные укусы.

Тогда господин Трокмортон спросил у нее, кровоточил подбородок или нет? Она ответила, что так бывает очень часто. Он спросил, кто может это подтвердить, кроме нее? Она сказала, что никто, потому что кровоточило всегда, когда она была одна, и она никому об этом не рассказывала.

Про это кровотечение из подбородка она призналась упомянутому господину Генри Пикерингу после своего осуждения, что духи тогда сосали ее подбородок, когда она вытерла его рукой и когда отвергла это в разговоре с ним и господином Трокмортоном, что ее подбородок иногда кровоточил и ранее после их сосания, но не часто и не так много, как тогда, ну, едва ли в количестве одной капли за каждый случай.

* * *

В целом для этой книги отметим между прочим, что когда из таких странных явлений (если считать их странными) записано одно, то пропущено десять, которые также можно было бы включить (в суде про них слушали) и которые не менее странные, чем эти. Эта книга содержит записанное наспех и то, что припомнилось в данный момент, по просьбе некоторых уважаемых господ, и особенно побуждением достопочтенного господина судьи Феннера, одного из покровителей этого [издания]. Для заверения достоверности большинства описанных тут явлений отметим, что различные джентльмены готовы их предъявить обвиняемой стороне, если будет необходимость и время, и дать в качестве свидетельских показаний под присягой на Выездном суде в Хантингдоне в присутствии указанной стороны.

А в отношении остального, что не было учтено, если кто-либо сомневается, то имеются показания различных добропорядочных джентльменов, которые готовы, если потребуется, подтвердить то же своими присягами и которые присутствовали, кто в одно, а кто в другое время при всех этих индивидуальных трагедиях (как их можно назвать).

* * *

В другой раз, вскоре после, духи сообщили детям, когда те пребывали в припадках, а старуха стояла рядом, что, если их отец господин Трокмортон немедля отправится в дом Джона Сэмуэла, дочь того, Агнес Сэмуэл, которая жила в доме с отцом и еще не подозревалась в связи со всем этим, спрячется и не станет встречать его. Услышав это, господин Трокмортон сказал, что пойдет сейчас и проверит. Когда он подошел к тому дому, Агнес Сэмуэл, заметив господина Трокмортона или кого-то из сопровождавших его, или еще почему-то, но почему неизвестно, поднялась в свою комнату (а в этом доме она была только одна) по лестнице, которая вела к ней из гостиной, где был ее отец, а дверью туда служила откидная крышка. Там она хранила мешки с зерном и бочки с чем-то подобным. Господин Трокмортон, заслышав в доме шум, подумал, что там что-то происходит и продолжил стучать в дверь. Вскоре Джон Сэмуэл спросил, кто там, что он хочет и так далее, а в конце концов, узнав кто, сказал, что не пустит. Тогда господин Трокмортон отправился к другой стороне дома и, обнаружив заднюю дверь открытой, вошел. Когда он появился в гостиной, где мужик лежал в своей кровати, так как было около восьми часов или чуть ранее[31], то спросил про Агнес Сэмуэл, его дочь, где она. Джон Сэмуэл не стал обещать найти ее, но немедленно поклялся Божьим судом над своей душой (что было обычной его божбой, которую он также не раз произносил перед Судом при его обвинении да и до самой своей казни), что не знает, где она.

Господин Трокмортон спросил, когда он видел ее? Тот ответил, что с вечера она была дома, но где сейчас, сказать не может. Он спросил, не находится ли она в комнате над ними. Тот поклялся, что не знает. На самом деле он не мог не знать, поскольку это была очень низкая комната, и она не могла там и ногой шевельнуть так, чтоб он ее не услышал, а уж тем более подняться по лестнице, которая стояла буквально в ногах у его кровати. Кроме того, шум от нее слышал господин Трокмортон и остальные пришедшие в дом.

Господин Трокмортон, сильно подозревая, что она там, трижды или четырежды позвал ее, потребовав, чтоб она ответила, там ли она, поскольку он всего лишь хочет знать, где она. Но она не ответила. Тогда господин Трокмортон взял свечу и сказал, что поднимется и посмотрит, но когда поднялся на верх лестницы, то не смог сдвинуть дверную крышку, оказавшуюся очень прочной. После чего он сказал, что выбьет дверь или разломает дощатые стены комнаты, потому что точно зайдет туда, прежде чем покинет этот дом, и приказал одному из сопровождавших его принести железный брусок или что-то подобное, поскольку на самом деле собрался совершить заявленное.

Услышав о такой решительности господина Трокмортона, та девушка отозвалась, ответив, что она там. Тогда господин Трокмортон приказал ей спуститься, что она и сделала, передвинув вещи, которые до того навалила на дверную крышку. Затем он вернулся к себе домой, уличив того мужика в наглой лжи, на которой тот бессовестно настаивал.

* * *

Но давайте пропустим сотню подобных случаев с их последствиями и направимся ближе к старухиной исповеди и ее обстоятельствам.

Следует знать, что мамаша Сэмуэл стала теперь удивительно уставать от дома господина Трокмортона, потому что не могла ничего делать по хозяйству, так как дети в припадках [повсюду] обнаруживали ее, и особенно потому что они в таком состоянии по двадцати раз кряду говорили ей в лицо, что она должна признаться во всем до вторника после Святок [6 января 1593 г.][32], и что духи собрались принуждать ее к признанию, и что она часто встречалась с примерами того, как предсказания духов подтверждались с исключительной точностью.

Тот часто поминавшийся вторник ни тогда, ни через неделю, ни даже более после того, как дети начали говорить о нем, еще не предполагался (кем бы то ни было, кто мог слышать об этом) в качестве дня заседания [Выездного суда] в Хантингдоне, как обычно в большинстве мест Англии. Девочки много шептались между собой (всегда в припадках, как вы должны понять) о том вторнике, обычно высказывая надежду, что он когда-то наступит, потому что это будет, вероятно (как они считали), какой-то счастливый день для них, поскольку после него, как сообщили им духи, у них никогда больше не будет припадков. Так что все их радости во время этих приступов были связаны с тем днем. Впрочем, обсуждали они и слова духов, что, может, будет счастливо и до того вторника. Но в тот вторник уж точно: она должна признаться, и они должны выздороветь, а если признается раньше, то и они сразу выздоровеют, как только она признается.

По этой причине в своем недуге девочки постоянно призывали ее признаться, чтобы они выздоровели, но она всегда отказывалась, заявляя, что не будет исповедоваться в том, чего никогда не знала и с чем не согласна. Малышки отвечали, что не хотели бы, чтобы она обвиняла себя в чем-то, но хотели, чтобы взглянула на это с некоторым уважением, и подчеркивали, что не требуют от нее более, чем просят духи. Сообщая об этих детях правду и ничего более, ясно, что кое-что написанное о них здесь странно и по странности выходит за пределы всего мыслимого, но в правдивости оно совершенно ему равно. Таковы были в разное время боговдохновенные и блаженные речи этих болящих чад к старухе о признании ею этого факта, так что если бы кто слышал их, то не придумал бы лучшего, кроме как наставления в Десяти заповедях [Божьих].

Суть их речей сводилась главным образом к райским радостям, которые мамаша Сэмуэл должна утратить, и мучениям ада, которые должна вынести, если окажется виновной, но так и не признается в содеянном; к возможности избежать одного и наслаждаться другим, если признается и будет сожалеть о том, что сделала. Кроме того, они многажды говорили о ее греховном образе жизни, о ее обычных проклятиях и брани по отношению ко всему, что не по вкусу, а особенно к их родителям и к ним самим, о ее небрежении посещениям Церкви (что она не могла отрицать) и о слабости в служении Богу. Со всем этим она согласилась и сказала, что теперь начнет исправляться. В неподобающем воспитании своей дочери, ее страданиях из-за матери, своем понукании и избиении ее, о чем ей прежде было открыто высказано, она призналась сама.

Они напомнили ей также, что когда приходили в себя, слышали, как некоторые говорили, что она называла их припадки всего лишь шалостями. Они спросили ее, думает ли она так еще или нет? Она ответила, что нет.

И было много других подобных бесед, которые в итоге девочки завершили сердечной молитвой за нее Богу, говоря, что простят ее в глубине своих сердец, если она признается, что они должны выздороветь, а кроме того, заставят родителей и их друзей (настолько, насколько это возможно) полностью простить и забыть все произошедшее. Их манера поведения при таких увещеваниях большей частью была такова, что они начинали со слез, продолжали с ними же и слезами же всегда заканчивали. И не было никого, кто их слышал, кто бы мог воздержаться от плача. Лишь старуху это задевало слабо или совсем не задевало.

Так они вели себя почти вплоть до Рождества, но уговорить или растрогать мамашу Сэмуэл не смогли. И все это время, чуть ли не каждый день, у нее были приступы кровотечения из носа. Порою кровь шла очень сильно (что необычно в старости), отчего она стала вялой и выглядела совсем бледной, а господин Трокмортон и его жена чутко заботились о ней, опасаясь, как бы с ней не случилась беда в их доме. Они как могли потакали ей во всем, не позволяя желать чего-то, что могли доставить. Настолько, что она признавалась всем посетителям, что изумлена обхождением господина Трокмортона и считает себя сильно ему обязанной, поскольку, честно говоря, у нее не было для этого иных поводов. Что касается работы, то она ничего не делала, кроме собственных дел и для своего пропитания. Она сидела за его столом или с его детьми, если те были в припадках и не могли сидеть; для проживания оставалась в его же комнате, чаще всего с одним из детей.

* * *

Расскажем вам еще кое-что о старухе, случившееся до ее признания. В тот день одной из девочек, мисс Элизабет Трокмортон, было слегка дурно, и она не могла ничего есть. Но когда наступил вечер, и приготовили ужин, ей подумалось, что полегчало. Однако когда она уже готовилась сесть за стол, то вдруг впала в припадок. И не только эту кару ей пришлось претерпеть, но ее рот замкнуло так, что она не могла ни есть, ни пить, ни говорить. Такое случалось с ними не раз, закрывая их рты, особенно в обеденное время, а то открывая и закрывая с полдюжины раз за обед. Подобным образом духи забавлялись. Так она отправилась спать, очень несчастная и рыдая, а в чем ее печаль, никто понять не мог, потому что высказать ее она не могла.

На следующий день девочка была больной и недомогала, как накануне (но все же вне припадка), и очень мало или совсем ничего не ела. Когда наступил вечер, она сказала, что чувствует себя лучше и очень голодна, зная о себе только то, что ужинала прошлым вечером. Тогда, чтоб не было хуже, ей посоветовали поесть. Но она отказалась и сказала, что поест своим чередом на ужине, а когда пришло его время и стол был накрыт, то впала в то же состояние, что накануне вечером. Заметив это, господин Трокмортон сказал старухе, которая стояла рядом: «Я полагаю (мамаша Сэмуэл), вы собрались иссушить эту девицу». Та ответила, что нет, ей очень горько это видеть. «Хорошо, – ответил он, – тогда вы определенно не будете ни есть, ни пить, пока и она не сможет. Посему, – сказал господин Трокмортон, – если она голодает, то и вы будете голодать, а когда она будет есть, то и вы будете, но не ранее. Решайте проблему как хотите!» И так они голодали обе, пока ужин почти не закончился, и присутствующие собирались вставать. Одна голодала по необходимости, потому что не могла есть, а другая по воле господина Трокмортона, потому что есть ей не было позволено. Старуха понимала, что господин Трокмортон был абсолютно серьезен с ней, и что еду из гостиной сейчас унесут. Внезапно, Бог весть по какому побуждению, ребенок глубоко вздохнул, хотя все время ужина рыдал, и сказал: «Если бы у меня было немного еды, я бы поела».

Услышав это вместе со всеми остальными в гостиной, госпожа Трокмортон (мать девочки) немедленно приказала, чтобы обоим была подана еда. Присутствующие не сделали мамаше Сэмуэл никаких замечаний по этому поводу. Обе они весьма охотно напали на пищу, но особенно старуха, которая, как показалось, была очень голодна (поскольку у нее всегда был хороший аппетит). И повелось с тех пор, пока старуха оставалась в том доме, что если та или иная из сестер закрывала рот, когда собиралась поесть или уже ела, то долго это не продолжалось, хотя раньше для них было обычным делом отправиться в постель без ужина и случалось это нередко.

* * *

С каждым днем становилось все ближе и ближе назначенное время, а мамаша Сэмуэл ежедневно жаловалась на постигшие ее новые ненастья; иногда она сетовала на спину, которая так сильно болела, что днем нельзя было ей пошевелить, а ночью отдохнуть; иногда она в том же духе жаловалась на голову, а то и на желудок. При этом она могла обедать и приговаривать, что болит сердце, а на следующий день, что болят колени или где-то ниже, так что ходила по дому прихрамывая. По правде говоря, казалось, что ее действительно что-то беспокоит. Что бы это ни было, но ночью она так охала и стонала, жалуясь то на одну, то на другую часть тела, что вправду мало отдыхала и сильно мешала тем, кто спал с ней в одной комнате.

Однажды она в ночное время среди прочего очень горестно жаловалась на свой живот, так что разбудила и растревожила господина Трокмортона вместе с его женой, которая спала рядом. Господин Трокмортон спросил: «Во имя Господа, мамаша Сэмуэл, что у вас болит и почему вы так стонете?»

«У меня внезапно сильно разболелся живот. Я не знаю, почему», – отозвалась она.

«Что случилось с вашим животом?» – спросил он.

Старуха ответила, что, как ей кажется, в нем что-то есть и оно пошевелилось, а по размеру оно как однопенсовая булка[33] и доставляет ей исключительное беспокойство. После этого госпожа Трокмортон встала с постели и отправилась ощупывать ее живот. Там действительно была странная опухоль вышеотмеченного размера, но шевелится ли она или уже давно такая – непонятно. Погода была такой холодной, и следует сказать безотносительно осуждения этой женщины, возможно, она действительно вынашивала тогда ребенка, о котором сказала в ответе на вопрос господина судьи про возможную причину, по которой ей нельзя выносить смертного приговора, как вы в дальнейшем услышите.

Но независимо от того, что это было, она жаловалась господину Трокмортону на живот и говорила, что ей очень больно[34]. А потом сказала, и повторяла часто, что думает, будто в его доме обитают некие злые духи, которые мучают детей. Он ответил, что легко поверить, что это так.

«А сейчас, – сказала она, – я абсолютно уверена, что один из них попал ко мне в живот».

Господин Трокмортон ответил, что все это вполне может быть правдой. Потом она сказала, что это злой дом и в нем обитают демоны, и она хотела бы никогда его не посещать. Он ответил, что если в его доме обитают какие-то злые духи, то ею они и засланы. Такие выводы он сделал из ее слов.

В конце концов она провела ту ночь с оханьем и стонами, а на следующее утро была очень злой, о чем непринужденно рассказывала. Опухоль у нее в животе пропала, и где у нее более всего болело, она сказать не могла: так много было мест, где болело. Пожалуй, только с желудком было лучше, чем с каким-либо другим органом. Оставаясь в том доме, она и далее постоянно жаловалась на боли в той или иной части тела.

Совсем вскоре одна из сестер[35] впала в жесточайший припадок, когда рядом стояла мамаша Сэмуэл, и было ей так тяжко, как никому из них прежде на протяжении прошедшего года или двух. Особенно приступы чихания. Они были столь ужасными и сильными, что чуть ли не заставляли глаза из головы вываливаться. Этот припадок очень напугал мамашу Сэмуэл, так что и сама она подумала, что вскоре увидит смерть той девочки.

Это никак не соответствовало ее молитвам: поскольку она просила Господа о помощи ребенку, о спасении его от этой напасти и надеялась больше никогда не видеть его в таком состоянии. Но чем более усердными были молитвы мамаши Сэмуэл, тем более дети страдали и мучились; чем чаще она поминала БОГА или Иисуса Христа, тем сильнее были их припадки.

В то же самое время (как и у остальных, о чем вы узнаете далее), когда девочку сотрясал припадок на протяжении двух или более часов, Дух говорил с ней и сказал, что будет и хуже припадок, когда прихватит еще сильнее, чем сейчас. Девочка ответила, что ее не заботит ни он, ни его Дама, но пусть им будет так же плохо, как ей, а ее, как она сказала, верит, Бог избавит. Вскоре она очнулась от приступа и была здорова. А на мамашу Сэмуэл вид этого припадка оказал столь ужасающее впечатление, что она много молилась, чтобы никогда ни у кого не видеть ничего подобного.

Дети продолжали призывать мамашу Сэмуэл во всем признаться, говоря, что ей не стоит затягивать, что лучше раньше, чем позже, что если она сделает это теперь, то они выздоровеют к Рождеству и будут ей очень обязаны. Они также говорили, что Рождество уже скоро и если она сейчас признается, то им сразу станет лучше, и (по милости Божьей) Рождество будет радостным. Она ответила, что сделает для них все возможное, но признаваться в этих делах не будет, поскольку ничего об этом не знает и согласия на это не давала.

Их отец, господин Трокмортон, услышав разговор детей со старухой, подошел и сказал: «Мамаша Сэмуэл, ты же слышишь, что говорят эти малышки – если ты признаешься в случившемся, то они сразу выздоровеют, и говорят, что ты не должна затягивать с этим. А ты знаешь, что они не умеют лгать в таком своем состоянии. Поэтому, во имя Бога, если есть в чем, признайся сейчас же! Никогда не поздно покаяться и просить о милосердии!»

Но она ответила ему так же, как прежде детям.

Тогда он спросил: «Но что вы скажете о том тяжелом припадке, которым Дух недавно грозил моей дочери Джейн? Я был бы рад знать, когда он случится».

«О, – сказала она (вспоминая ужас случившегося), – я верю, что Бог никогда более не позволит мне увидеть ее или кого-то из девочек в таком припадке».

«Ну да, – сказал господин Трокмортон, – а я вполне уверен, что с ней это случится и очень скоро, поскольку Дух, как вы знаете, не обманывает».

«О, – сказала она удивительно уверенно, – я верю, что Бог никогда не допустит такого».

«Ну так прикажите Духу во имя Бога, чтобы она избежала припадка, который ей угрожает!» – сказал господин Трокмортон.

Она сразу произнесла: «Я заклинаю тебя, Дух, во имя Бога, чтобы с мисс Джейн никогда не случалось такого припадка!».

Ребенок, который сидел рядом, отозвался: «Дух сказал, что так и будет. Я благодарю Бога, что со мной никогда не случится такого припадка, как мне предсказали».

Господин Трокмортон продолжил: «Ну что ж, это хорошо. Благодарение Богу! Продолжайте, мамаша Сэмуэл! Заклинайте Духа именем Божьим и говорите от всего сердца, чтобы ни у нее, ни у любой другой из сестер более вообще никогда не случалось припадков».

И она сделала так, как приказал ей господин Трокмортон, и говорила удивительно сердечно.

Тот же ребенок опять отозвался: «Дух сказал, что так и будет. Я благодарю Бога, что со мной больше никогда не будет происходить такого после вторника на Святках». А господин Трокмортон продолжал: «Это хорошо. Благодарение Богу! Заклинайте Духа именем Божьим, говорите от всего сердца и без страха, чтобы он немедленно покинул их всех и чтоб никогда не возвращался». Все это она повторила очень громко и решительно.

И лишь только закончила, как те трое детей, которые на протяжении трех недель были в припадках, протерли глаза, в то же мгновение отодвинули стулья, на которых сидели, и встали на ноги, оказавшись такими же, как были в обычной жизни. Господин Трокмортон, видя внезапное их избавление, отвернулся от старухи и обратился к детям, сказав: «Благодарение Богу!» Пока он это произносил (ничуть не думая и не помышляя о чем-то таком), старуха за спиной упала на колени и взмолилась: «Добрый господин, простите меня!» Он обернулся и, увидев ее поверженной, спросил: «Что случилось, мамаша Сэмуэл, в чем дело?»

«О, сэр, – сказала она, – я была причиной всех этих неприятностей у ваших детей».

«Почему, мамаша Сэмуэл? – спросил он. – За что? Какой я дал повод, чтобы так поступать со мной и моими детьми?»

«Никакого», – ответила она.

Тогда господин Трокмортон отметил: «Вы поступили со мной очень несправедливо».

«Добрый господин, простите меня!» – отозвалась она.

«Бог простит, – сказал он, – и я прощу. Но сообщите мне, как же вы стали такой?»

«Господин, – ответила она, – я отреклась от своего создателя и отдала душу дьяволу» (таковы были в точности ее слова).

Когда все это происходило в гостиной, старая госпожа Трокмортон, их бабушка, и госпожа Трокмортон, их мать, находились в холле. Услышав громкий разговор (но не понимая сути дела), они вошли в гостиную, и мамаша Сэмуэл, увидев их, также попросила у них прощения. Госпожа Трокмортон, их мать, немедленно без каких-либо вопросов простила ее со всей сердечностью, хотя не могла точно сказать, в чем дело. Также мамаша Сэмуэл попросила прощения у тех трех детей, что находились там, и у всех остальных, каждого поцеловав. Дети с легкостью простили ее, поскольку не знали, что она обидела каждого их них лично (ведь они могли наблюдать только за своими сестрами, когда сами были вне припадка).

Господин Трокмортон и его жена, видя, что старуха так раскаивается и столь сильно убивается, а она действительно только плакала и сокрушалась все то время, утешали ее со всей добротой, как могли, и говорили, что совершенно прощают ее от всего сердца, лишь бы их детей никогда более ничто не беспокоило. Она отвечала, что верит, что Бог никогда более не позволит случится их припадкам, но была не в силах успокоиться, что бы они ни говорили. Тогда господин Трокмортон послал за доктором Дорингтоном, священником этого города, и рассказал ему обо всем с подробностями, желая, чтобы тот утешил ее, как делали и все остальные по мере сил. Но она не прекращала рыданий, и так продолжалось всю ту ночь.

На следующий день, в субботу, в канун Рождества, господин доктор Дорингтон выбрал слова покаяния из Псалмов[36] так, чтобы лишить ее скорбей, и объявил на общем собрании [общины] обо всем случившемся, в чем призналась мамаша Сэмуэл, направив свою речь исключительно к утешению раскаивающегося сердца и последствиям для него. Все время этой проповеди мамаша Сэмуэл лишь печалилась и плакала, почасту очень громко, с различными чувствами, чем вынуждала всех в церкви оборачиваться к ней.

Для дальнейшего следует знать по этому поводу: в тот день, после окончания молитв, господин Трокмортон очень благоразумно вспомнил прежнее старушечье непостоянство, отметив, что при ее признании не было никого, кроме как его самого и господина доктора [Дорингтона], а также его домашних, которые могли быть отчасти причастны к этому делу. Поэтому он приказал мамаше Сэмуэл явиться под своды церкви и там перед всеми соседями спросил ее, было ли это признание, которое она ночью сделала ему и господину доктору вырвано у нее неправедно, или оно было высказано честно, свободно и самостоятельно. Там перед всеми она ответила, что сделала это самостоятельно и хотела бы, чтобы все соседи молились Богу о ней и ее прощении.

К вечеру господин доктор Дорингтон, понимая, что старушка все еще имеет на сердце тяжесть, пришел в дом господина Трокмортона (который был мужем его сестры) и умолял его (по простоте доброй воли) позаботиться об умиротворении старой женщины, отпустив ее домой к мужу. Он полагал, что муж примет ее, и они снова сойдутся, поскольку старуха была удивительно покорной. Господин Трокмортон сам первым был склонен к такому поступку, желая утешения соседке, как все другие, и даже приложил усилия, чтобы муж принял ее, ничуть не подозревая, что что-то может случиться иное, кроме как хорошее. Тот человек [ее муж], поняв, о чем речь, грубо рыкнул (что было для него характерным), что она может вернуться домой, если хочет.

* * *

Теперь, когда вы знаете признания старухи, вам без труда все это может показаться странным в некоторых деталях, но в смысле достоверности в нашей книге все представлено совершенно честно, как по существу, так и в деталях. Здесь описаны все моменты, которые можно было припомнить.

Мамаша Сэмуэл на Рождество прямо в ночь ушла домой к мужу и своей дочери, где, судя по ее радости, можно усомниться, что ее приняли холодно. С другой стороны, показалось, что из-за признаний в этом деле те оба набросились на нее (как она сама потом призналась) и так насели, что на следующее утро, когда было Рождество, она отказалась от всего, что говорила ранее, и [заявила, что] с ней ничего такого не случалось. К вечеру господин Трокмортон услышал, что эта новообращенная вновь восстала и отрицает все, что ему говорила. Лучшим утешением ему были ее публичные признания, совершенные в церкви, почему верить ее [новым] заявлениям было совершенно невозможно.

Тем же вечером господин доктор Дорингтон и господин Трокмортон отправились в ее дом, чтобы узнать правду. Когда они входили в дверь, по милости Божьей Джон Сэмуэл, его жена и дочь [как раз] говорили о чем-то таком. Могло показаться, что это и был весь их разговор, который удалось разобрать. Они ненадолго задержались и расслышали, как дочь сказала следующее: «Не верь им, не верь им, всем их сладким речам». Тут они вошли в дом и подловили девушку на этой фразе, значение которой как она, так и ее отец и мать полностью отрицали.

Затем господин Трокмортон спросил мамашу Сэмуэл относительно дела, в котором она прежде призналась в его доме и в церкви, сказав, что слышал, что она снова все отрицает. Та ответила, что отрицает, что была ведьмой или имела какое-либо отношение к причинам неприятностей у его детей.

«Почему же, – спросил он, – вы призналась мне в этом?»

«Я действительно так сказала, – ответила она, – но это ничего не значит».

«Тогда почему, – отозвался он, – я должен выказывать вам то расположение, которое обещал? Я непременно подам на вас в суд! Но скажите же, зачем признались мне в этом, если это было не так?»

Она ответила: «От радости!»

«От радости?! – переспросил он (усмехаясь про себя и удивляясь, как она может так поступать). – И от какой такой радости?»

«Ведь, – ответила она, – я увидела ваших детей внезапно излечившимися после вашей и моей добрых молитв».

Тогда господин Трокмортон сказал ей: «Я молю Бога, чтобы они таковыми и оставались несмотря ни на что! Но это дело я так не оставлю! Я заставлю расследовать его публично! И пусть в итоге позор настигнет одного из нас!» И с тем они расстались той ночью.

На следующий день рано утром господин Трокмортон отправился в дом господина доктора Дорингтона и сказал ему, что он не позволит этому делу так закончиться, все злодеи должны понимать последствия, и эта старуха не должна более чувствовать себя в безопасности. Они решили проверить ее по этому поводу еще раз и позвали в церковь, но нашли ее, как и прежде, отказывающейся признаваться в чем-либо из того, что она говорила и делала. Тогда господин Трокмортон взял ее за руку и сказал, что и она, и ее дочь должны в тот же день (по милости Божией) отправиться с ним к нашему лорду, епископу Линкольнскому[37]. Затем он немедленно послал за констеблями и поручил им мать с дочерью, приказав собираться в поездку.

Когда старуха увидела подготовку к поездке, готовность констеблей и что господин Трокмортон также обувает сапоги, она подошла к нему и сказала: «Господин, если вы отойдете со мной в гостиную, я наедине вам во всем признаюсь». Он ответил: «Пойдем». Так они уединились, и она вновь во всем призналась. «Почему тогда, – спросил он, – скажите мне, почему вы все это постоянно отрицаете?»

«О, – ответила она, – я бы никогда не отказывалась, если бы не мои муж и дочь, которые сказали, что я дура, признавая этого, и что для меня было бы лучше умереть, чем назваться колдуньей, ведь теперь, покуда я жива, все будут именовать меня старой ведьмой».

Господин Трокмортон сказал, что если она будет настаивать на признании правды, то он окажет ей все возможное содействие. В этот момент к ним зашел господин доктор Дорингтон и стал ее расспрашивать, а она, как показалось, вполне хладнокровно призналась ему во всем том, что прежде совершила. Тогда он отвел ее в сторону, а господин Трокмортон покинул их. Затем господин доктор Дорингтон потребовал перо, чернила и бумагу и записал сделанное признание.

В то же самое время господин Трокмортон послал в церковь, соседствующую с его домом, и там были многие его соседи, поскольку было время молитвы. Он предложил им прийти и, поведав о происходящем, разместил их прямо под окном гостиной, где беседовали господин доктор и та старуха. При этом, когда дали знак господину доктору, тот начал говорить очень громко и приказал старухе также усилить в беседе свой голос, чтоб соседи, разместившиеся снаружи, могли легко услышать все слова, которыми они обменивались.

Когда они закончили, господин Трокмортон отправился к ним в гостиную и попросил выйти в холл. Когда они вышли, там стояли все соседи, которые все слышали, и господин доктор начал читать в их присутствии то, в чем женщина призналась. Но она снова все отрицала.

«Нет, – сказали ей соседи, – уже слишком поздно что-либо отрицать, потому что мы слышали все своими ушами». И рассказали ей о месте, где находились. Тогда она поняла, что поймана в ловушку, и что бы она ни сделала, помочь это уже не может. Когда они были так вместе в том доме, вошел Джон Сэмуэл, муж старухи, который узнал, что тут что-то происходит в отношении его жены. Когда он вошел, господин Трокмортон сказал ему, что его жена снова призналась, а кроме того, сказал, что его жена никогда бы не отрицала содеянное, если бы не он и его дочь.

«Ты так сказала?» – обратился он к жене, назвав ее грязным словом и тут же ударив, поскольку никто не стоял между ними. Старуха, завидев мужа, свирепо подступавшего к ней, упала перед всеми в притворный обморок. Госпожа Трокмортон, стоявшая рядом, была поражена удивительной внезапности произошедшего и послала за aqua vite[38] для нее. Когда ее подняли, было видно, что выражение лица у нее не изменилось, но она выглядела вполне живой. Один из стоявших рядом соседей, вероятно, лучше знакомый с ее манерой поведения, чем остальные, сказал, что если они оставят ее в покое, то он гарантирует, что этого достаточно, чтобы ей стало лучше. Вскоре после она пришла в себя, и все встало на свои места.

Таким образом, обстоятельства ее признания изложены здесь исключительно подробно, хотя они не имеют к делу никакого отношения, и им вообще не следовало бы уделять места, если бы не поговаривали в округе некоторые, а также те, что мнят себя мудрыми, что эта мамаша Сэмуэл, о которой сейчас речь, была простоватой старушкой и ласковым словом от нее можно было добиться признаний в чем угодно.

Но чтобы представить это на суд тех, кто знал ее достаточно хорошо, господин Трокмортон продолжил свой путь, намереваясь покончить с этим делом, и заставил старуху с дочерью в тот же день прибыть к нашему лорду, епископу Линкольнскому, который их с дочерью допросил.

Допрос Элис Сэмуэл 26 декабря 1592 г

Допрос Элис Сэмуэл из Варбойс в графстве Хантингдон, состоявшийся в Бакдене перед высокопреосвященным отцом Уильямом, по Божьему позволению епископом Линкольнским, 26 декабря 1592 г.

Отвечая на вопрос, сосал ли бурый цыпленок ее подбородок и как часто, допрашиваемая ответила, что сосал пару раз, но не более, а последний раз в канун Рождества.

Отвечая на вопрос, был ли это обычный цыпленок, она сказала, что нет, она уверена, что это не был обычный цыпленок, потому что когда он подбирался к ее подбородку, она его почти не чувствовала, но когда вытирала там рукой, то подбородок действительно кровоточил.

Затем она сказала, что упомянутый бурый цыпленок сначала приходил к ней и сосал ее подбородок, прежде чем попал в дом господина Трокмортона, и что болезни и беды, навалившиеся на детей господина Трокмортона, явились через этого бурого цыпленка, который, как она уверена, теперь покинул их и ее.

Потом она заявила, что господин Трокмортон и господин доктор Дорингтон должны дополнительно сообщить о тех явлениях, про которые она ничего не сказала.

Допрос Элис Сэмуэл 29 декабря 1592 г

Допрос Элис Сэмуэл из Варбойс в графстве Хантингдон, состоявшийся в Бакдене 29 декабря 1592 г. перед преподобным отцом Уильямом, по Божьему позволению епископом Линкольнским, Френсисом Кромвелем и Ричардом Трайсом, эсквайрами, мировыми Ее Величества судьями в названном графстве.

Она сказала, что никогда никому не причиняла вреда, за исключением тех детей, о которых идет речь.

На вопрос, откуда она знает, что упомянутый бурый цыпленок покинул названных детей, она ответила, что этот бурый цыпленок с остальными теперь вошел в нее и сейчас находится в нижней части ее живота, наполняя ее настолько, что она готова лопнуть. Этим утром они так раздули ее, что она не могла зашнуровать платье. По дороге [сюда] они утяжелили ее настолько, что лошадь, на которой она ехала, упала и не смогла везти ее дальше.

Далее она сказала, что один честный муж, которому она призналась о господине Трокмортоне, сказал ей, что господин Трокмортон жесткий человек и будет сильно ее беспокоить, а потому он даст ей шесть духов, которые будут беспокоить и мучить его детей, что и сделал. Этих духов она вознаграждала тем, что давала сосать свою кровь, когда они были вне ее тела. И они сосали ее кровь, прежде чем она отправляла их куда-либо.

Далее она сказала, что все, что говорили дети господина Трокмортона в своих припадках, вполне достоверно и является правдой: например, когда дети говорили, что там духи и что они видят их, то она их тоже видела.

Еще она сказала, что часто давала тайный жест, как то кивок пальцем или головой, чтобы духи тут же запирали рты детей, и те потом не могли говорить, пока не очнутся, и чтобы дети, протерев глаза, были снова здоровы.

Далее она сказала, что была научена неким человеком, который приходил к ней домой, но где он живет или как его зовут, она не знает. Этот человек сказал ей, что если она призовет упомянутых шестерых духов, то они [тут же] явятся. И она призвала их, и они явились в облике бурых цыплят. Имена у них были следующие: первый, Плук [Pluck]; второй, Кетч [Catch]; третий Уайт [White], а трех остальных она призывала, троекратно чмокая ртом [Smacks]. Двух из них она, допрашиваемая, наслала на господина Роберта Трокмортона из Варбойс и его жену. Но они вернулись, сказав, что Бог не позволит им там победить. Тогда она, допрашиваемая, направила упомянутых духов к детям названного господина Трокмортона, из-за чего они так престранно мучились, как видели соседи и все в округе.

Далее она сказала, что из того известного ей, что дети говорили во время припадков, все было правдой и происходило именно так.

Когда ее спросили, как зовут того честного мужа, который передал ей бесов, она сказала, что не знает.

Сразу после ее отправили в другую камеру, чтобы могла спросить у духов его имя, что она незамедлительно сделала, воззвал громким голосом в следующих выражениях: «О Дьявол, заклинаю тебя во имя Отца, Сына и Святого Духа, чтобы ты назвал мне имя того честного мужа, который передал мне этих бесов!» Это она проговорила трижды, после чего вернулась и сообщила, что духи ответили ей, что его имя Лэнгленд.

Когда ее спросили, где живет упомянутый Лэнгленд, она сказала, что не знает.

Тогда ее опять перевели в упомянутую камеру, чтобы она спросила у своих духов, где живет Лэнгленд, что она незамедлительно сделала. Там она трижды громким голосом произнесла: «О Дьявол, заклинаю тебя во имя Отца, Сына и Святого Духа, чтобы ты сказал мне, где живет упомянутый Лэнгленд!» Затем она вернулась и сказала, что у него нет места жительства.

Тогда ее опять вывели, чтобы она спросила, где названный Лэнгленд находится в данный момент, что она и сделала, спросив, как в прошлый раз, а вернувшись, ответила, что духи сказали, что он отправился в последнее путешествие за моря.

* * *

После того, как эти признания были сделаны, мамашу Сэмуэл с дочерью заключили в тюрьму в Хантингдоне.

Часть 2

Агнес Сэмуэл

Теперь, когда мы отправили мамашу Сэмуэл в тюрьму, мы позволим ей там остаться под надзором Божьего мира и нашей Королевы, покуда в Хантингдоне не состоится следующее заседание Выездного суда. Несмотря на то, что многое, к несчастью, связанное с ней, случилось во время ее пребывания в тюрьме, и в этом ее сильно подозревают – как то смерть одного из слуг тюремщика, которому она угрожала; острое заболевание одного из его детей; его немедленное выздоровление после оцарапывания ее и другие разные дела – оно будет затронуто лишь между прочим, поскольку не имеет отношения к мучениям этих детей и не настолько хорошо известно авторам книги, хотя уже само могло бы послужить доказательством против нее, если бы не было иного.

Чтобы перейти к дочери, Агнес Сэмуэл, которая сейчас выходит на сцену со своей ролью в этой трагедии, вы должны знать, что она оставалась со своей матерью в тюрьме вплоть до дня [судебного] заседания, состоявшегося в Хантингдоне 9 числа следующего января [1593 г.[39]], во вторник, о котором дети так часто говорили старухе.

Во время обеда господин Трокмортон обратился к шерифу графства и судьям с просьбой освободить эту девушку и отпустить ее к нему в дом, чтобы посмотреть, будет ли это угодно Богу, явятся ли какие-либо другие доказательства ее вины, подобно тому, как раньше они были обнаружены детьми в отношении ее матери.

Это прошение не было удовлетворено с легкостью, поскольку у судей были сомнения, будет ли в данном случае законно передать девушку на поруки. В конце [застолья] господин Трокмортон повторил свою просьбу, [после чего] они разрешили свои сомнения и удовлетворили ее. И это было почти в три часа дня, как могли отметить все тогда присутствовавшие. Это время здесь отмечено, поскольку оно имеет отношение к последующему, о чем вы узнаете далее.

Допрос доктора Дорингтона, 9 января 1593 г

Свидетельские показания господина доктора Дорингтона о том, что случилось в Варбойс, [данные] во вторник в день заседания [суда] в Хантингдоне, 9 января [1593 г.].

Примерно в 12 часов дня, незадолго перед обедом, Мэри, Джейн и Грейс, дочери Роберта Трокмортона из Варбойс, эсквайра, впали в привычные свои припадки хромоты, слепоты, глухоты и бесчувствия так, что только их младший брат Роберт, девяти лет, мог говорить с Джейн, чтобы она понимала, и только она могла общаться таким образом с Мэри и Грейс.

Сразу после обеда их дядя, господин доктор Дорингтон, священник из Варбойс, пришел навестить их вместе со студентом из Кембриджа и обнаружил всех трех в состоянии припадка, хотя выглядели они совсем не печальными, а веселыми и любезными. И каждая часто повторяла следующие слова: «Я рада! Я рада! Никто так не рад, как я!» Упомянутый господин доктор, их дядя, приказал их брату [Роберту[40]] спросить, чему они так рады. Джейн ответила, дескать, мы знаем, что в течение двух часов нас настигнут хорошие новости, и хотелось бы, чтобы эти два часа поскорее прошли. Две другие сестры подтвердили то же самое. Мэри и Джейн скрытно перешептывались друг с другом на ушко, часто повторяя из того, что можно было услышать: «Я удивляюсь, как она это узнала. Я уверена, что никто в доме не говорил ей. Потому не может быть, чтобы духи сказали ей». Их дядя доктор снова пожелал, чтобы упомянутый Роберт спросил Джейн, а Джейн спросила Мэри и Грейс, когда они очнутся от своих припадков. Они ответили: «Очень скоро, и потом мы все отправимся из этой гостиной в холл, а затем быстро вернемся сюда опять и здесь немедленно впадем в припадок, подобный этому, и тогда вы услышите новость, поскольку к этому времени два часа почти истекут. А после того, как узнаем новости, у нас случится обострение припадка, но ненадолго». Все эти предсказания оказались абсолютно верными, так как они прекрасно очнулись от припадков, поднялись со стульев и все трое отправились сначала из большой гостиной во внутреннюю малую гостиную, чтобы проведать свою мать, которая тогда чувствовала себя немного дурно и находилась в постели. Вскоре они прошли оттуда в холл, где встретили свою сестру Элизабет, сидевшую у огня, и, когда были там, одна их родственница пожелала, чтобы они больше не возвращались в упомянутую гостиную, но несмотря на это все они втроем собрались идти туда. И как только они туда вошли, то все впали в свои обычные припадки, захромали, ослепли и оглохли, так что потребовалось относить их на стулья к очагу. Размещенные таким образом, они опять начали повторять: «Я рада! Я рада! Никто так не рад, как я!» А на вопрос почему, все три ответили, что Агнес Сэмуэл должна прибыть в дом их отца из Хантингдона, и они не будут во время припадков слышать Агнес Сэмуэл, подобно ее матери, поскольку их отец больше не побеспокоит ее вопросами. Так Дух им сказал.

Это повторила по отдельности каждая, когда их спрашивали одну за другой, а затем все сразу впали в острые припадки, их тела изогнулись, их головы почти встретились с пятками, а животы вздымались с великим стоном. Но это, благодарение Богу, продолжалось недолго. Затем, дважды или трижды протерев глаза, они, казалось, будто очнулись ото сна, и так стали абсолютно здоровы, как прежде. Джейн сообщила об этом своему Духу, который, как показалось, сказал: «Мы ушли». Тогда мисс Джейн ответила: «Прощай и пусть тебя повесят!»

Их дядя доктор, присутствовавший там с остальными, возблагодарил Бога, спросив девочек, как они. Они ответили: «Хорошо! Мы благодарим Бога!» Когда их снова спросили, как они чувствовали себя все это время в течение двух последних часов, они сказали, что все время спали. Затем он осведомился, голодны ли они, поскольку знал, что это не так, видев их всех за едой веселыми и любезными. Но они ответили, что не обедали, хотя аппетита все же не имеют.

Мисс Джоан

После того, как Агнес Сэмуэл была доставлена в дом господина Трокмортона, в течение трех или четырех дней дети оставались без каких-либо приступов, так что их родители чувствовали себя беспримерно упокоенными, радуясь, что дочери избавились от мучений. Но оказалось, что вопрос еще не закрыт. Дети вновь впали в припадки и стали страдать так же тяжко, как при старухе, а духи начали столь же откровенно обвинять дочь, как прежде мать, и говорить детям, что старуха назначила править духами свою дочь, и что та околдовала их всех снова, и что будет обходиться с ними хуже, чем когда-либо делала ее мать.

Дети во время припадков являли то же отношение к дочери и ее духам, что прежде к ее матери, говоря, что им безразлично, что те могут с ними сделать, поскольку полагаются на Бога, который вырвет их из ее рук. Так они говорили.

Много странных вещей выпало на их долю в последующий месяц, но поскольку они не были надлежащим образом записаны, то мы их здесь опустим.

Вскоре после того, как эту девушку [Агнес Сэмуэл], как вы слышали, привезли в дом господина Трокмортона, мисс Джоан, старшую дочь упомянутого господина Трокмортона, также доставили в Варбойс в дом ее отца из Тичмершской рощи, где мы ее оставили. И если подробно описывать, как она жила все это время, то потребовалось бы добавить еще треть к этой книге. Хотя сказать о ней и не лишне, но оставим это в прошлом и перейдем к делам нынешним, как они были подробно зафиксированы в Варбойс.

* * *

В пятницу, 9 февраля 1592 [т. е. 1593 г.], мисс Джоан, старшая дочь господина Трокмортона, как обычно, впала в припадок и жаловалась на сильную боль в ногах, которой страдала последние девять или десять недель, пока проживала в Тичмершской роще у своего дяди Гилберта Пикеринга. После возвращения домой к сестрам ее ногам стало намного хуже, и на протяжении двух недель до сего дня они так ныли и болели, что она не могла ни ходить, ни сидеть, но только лежать у себя на кровати или на подушках у очага. Весь тот день она оставалась в припадке, а к вечеру ее посетил Дух, с которым она, как обычно, беседовала очень фамильярно и в исключительно презрительной манере осведомилась, откуда он явился и какие известия принес. Он ответил, что не скажет, откуда прибыл, но доставил новость, что у нее вскоре случится острый припадок и прихватит ее хуже, чем когда-либо прежде. И сообщил, что теперь, находясь в припадке, она будет сохранять ясную память и все чувства. Она ответила, что он ее не страшит и не заботит, потому что БОГ, как она выразилась, на ее стороне и защитит от него. Потом Дух покинул ее без лишних разговоров, и она провела большую часть вечера в припадке, пока не отправилась в кровать.

* * *

На следующий день, в субботу 10 февраля [1593 г.] после полудня (ибо слишком долго рассказывать про каждый конкретный час, хотя почти каждый час происходило что-то подобное), когда мисс Джоан, стоная в недуге, лежала у очага, у нее вдруг пошла носом кровь и шла очень сильно, чему она удивилась (поскольку все поняла), сказав: «Я молю бога послать мне добрую весть после случившегося, ведь это странно для меня – кровоточить. Я уже семь лет не кровоточила так». Сильно испачкав кровью носовой платок, она потребовала бросить его в огонь: «И сжечь ведьму! Это недоброе кровотечение, я знаю». Потом она некоторое время беседовала сама с собой, так что казалось, Дух вошел в нее. Она говорила, улыбаясь сама себе и метая взгляды: «Что это, ради Бога, что это такое кувыркается ко мне? Кувыркается, как игровой мяч, своим старым дамским ворсистым чепчиком напоминает какую-то марионетку».

«Умоляю, как твое имя?» – спросила. Он ответил (как показалось), что его зовут Блю. Тут же она спросила, кто же его Дама, но снова ответила сама: «Добро пожаловать, господин Блю, я никогда тебя раньше не видела. Я думаю, мой нос кровоточил не зря, какую новость ты принес?» Он опять ответил.

«Ты говоришь, что со мной будет хуже, чем когда-либо? – спросила она. – А? Чего? (Потому что она иногда, чуть склонив голову к земле, повторяла слова после Духа, как делали все они, когда общались с ними). У меня теперь будут такие припадки, что я буду слышать, видеть и всех узнавать? Это действительно новый фокус! Кажется, ни с одной из моих сестер такого не было. Но мне нет дела, как глубока мерзость твоих злодеяний! Как только ты поступишь подобным образом, тебе настанет конец!» Таковы были в точности ее слова.

Затем она некоторое время молчала, но, казалось, слушала, что говорил Дух, а потом позвала Агнес Сэмуэл и спросила, где она, добавив, что ей предоставлено слишком много свободы, и что за ней стоит следить строже.

И далее: «Недавно она была на кухне, беседуя со своими духами (как сообщил ей господин Блю), и упрашивала его не позволять мне столько тяжких припадков, когда я могу говорить, слушать и всех узнавать. Но он ответил, что будет мучить меня таким образом и не прекратит до тех пор, пока не доведет свою Даму (имелась в виду Агнес Сэмуэл) до ее конца. Так что ты, – сказала ей мисс Джоан (поскольку та уже была призвана на место рядом с ней), – сплела волшебную нить: твои бесы (как теперь она их называла) больше тебе не подчиняются; и нам не станет лучше, покуда тебя и твою мать не повесят».

Стоявшая рядом и слышавшая все девушка призналась, что действительно была на кухне, и одна, но отвергла, что общалась с какими-то духами и вообще знает о подобных вещах что-либо. Мисс Джоан, услышав ответ, приказала ей не отрицать [очевидное], поскольку именно так точно и было, и добавила, что полагает, та знает, что духи не будут ей лгать.

Вскоре она очнулась от припадка и очень жаловалась на боль в ногах. Немедля ее спросили, где она была и что говорила. Она ответила, что спала и совсем не знает, каким чудесным образом носовой платок в ее руке стал таким окровавленным: «Ведь сейчас ничего нет. А значит, не было никакого кровотечения. Наверно, кто-то другой взял у меня платок, испачкал кровью, а потом вернул. Ведь этот носовой платок именно такой, как у меня!» И много другого подобного говорила.

Вечером, вскоре после того, как ее отец и мать отужинали, она впала в припадок, которым прежде угрожал ей господин Блю, так что ее беспримерно сильно терзало, передергивая все части тела: иногда она выбрасывала руки с такой силой и так напряженно, что их нельзя было никак согнуть; а иногда их выворачивало и скручивало задом наперед так, как ни один мужчина или женщина не может сделать сам по себе, и при этом она очень жалобно покрикивала; иногда говорила про желудок, который очень болит, и что ее тошнит; иногда про голову, а то про живот; и не было у нее ни части ни члена, которые были бы избавлены от жутких болей. Она постоянно призывала Бога подумать о ней и спасти. Порой у нее замирало дыхание так надолго, что когда снова восстанавливалось, она издавала изумительно глубокий и громкий стон. В этом припадке ее почасту спрашивали те, кто был рядом, как она. Она отвечала, что сильно нездорова и полна болей, чем подтверждала, что слышит и видит все вокруг. В таком прискорбном состоянии она находилась на протяжении получаса или более, к великому горю очевидцев (и это был один из первых таких припадков с сохранением ясного сознания, что случился у этой девочки и ее сестер).

Тут она внезапно, будто жалуясь, впала в бесчувственный припадок, и у нее замкнуло рот, то есть она опять лишилась всех чувств. Так она в молчании оставалась некоторое время, а потом издала сильный стон, рот ее открыло, и она сказала: «Теперь действительно все в порядке. Я понимаю, что вы так же хороши, как ваши слова ко мне. Откуда вы сейчас? Какие новости принесли? Умоляю вас». Тот ответил, что ее должно прихватить еще хуже, чем было.

Она отозвалась: «Бог выше дьявола. Как бы ты ни пытался, но навредить мне не сможешь. Скажи лучше, почему ты наказываешь меня сильнее, чем моих сестер, устраивая мне припадки, в которых я могу всех узнавать?»

Тот ответил: «Потому что ты распускала сплетни о нашей Даме».

«Кто твоя Дама?» – спросила она.

Он ответил: «Нэн Сэмуэл».

Отметим, что всегда, когда они общались между собой, дети сначала повторяли ответ Духа и лишь потом задавали следующий свой вопрос.

«Если Нэн Сэмуэл твоя Дама, то я расскажу про нее еще больше сплетен и надеюсь, что однажды сообщу такую, что ни она не сможет ответить, ни ты за нее», – заявила она.

Тот откликнулся, что в этом случае еще сильнее ее накажет. Девочка ответила, что ее это не волнует.

Тогда он спросил: «А когда Смак был с тобой?» (Смак – это имя другого из духов).

Она ответила, что не знает никакого Смака.

«Да знаешь ты! Это он рассказал тебе все это. И я достану его за такие дела».

Она ответила: «Вредишь ты мне или ему, нет мне до тебя дела!»

«Прощай!» – ответил тот.

«Прощаешься? – отозвалась она. – Прощай и пусть тебя повесят (а так и случится, как она говорила). И приходи снова, если пошлют». Вскоре после она очнулась от припадка и была очень больна, а особенно болели ноги.

* * *

На следующий день, когда была суббота, мисс Джоан чувствовала себя вполне хорошо, как и обычно днем, ведь сильнейшие боли и припадки у нее всегда случались к вечеру. Оставим так ее до вечера, а сейчас послушайте, что случилось в тот же день с другими сестрами.

Вскоре после обеда, чтобы навестить детей, в дом зашел тот господин Трокмортон, что из Брамптона[41], и ненадолго задержался в гостиной. В это время одна из сестер по имени мисс Элизабет при входе в дверь гостиной внезапно у всех на глазах впала в припадок, что никому, кроме как этому джентльмену, не показалось странным, постольку для нее это было обычным делом. И так продолжалось некоторое время, после чего господин Трокмортон, отец этих детей, сказал другому господину Трокмортону, своему родственнику: «Хотите ли увидеть нечто удивительное, кузен?» Джентльмен отозвался: «У вас имеется что-то более удивительное, нежели то, что я вижу?» Отец тех детей ответил: «Имеется и более, если лицезреть этого ребенка вышедшим из такого состояния при произнесении некоторых слов одной горничной в моем доме». Джентльмен сказал: «Я бы охотно посмотрел на это, поскольку мне очень жаль наблюдать происходящее».

Тогда отец девочек послал за Агнес Сэмуэл и повелел ей сказать детям следующее: «Я приказываю тебе, бес, именем Бога на небесах и на земле, как ненавидящая тебя, не ведьма, и невиновная в этом деле, чтобы ты покинул этого ребенка и разрешил очнуться от припадка».

При этих словах девушки ребенок не шелохнулся. Тогда господин Трокмортон приказал ей сказать так: «Я приказываю тебе, бес, как любящая тебя, как властная над тобой, как ведьма и виновница этих дел, чтобы ты разрешил этому ребенку немедленно выздороветь».

Произнесение таких слов горничной еще не закончилось, как ребенок протер глаза и стал так же здоров, как и все другие в гостиной. Поскольку джентльмен был сильно удивлен произошедшим и говорил об этом с той горничной, то [между прочим] сказал, что та могла бы рассказать о себе прелестную сказку.

Еще одна из сестер, мисс Джейн, рядом в тот же момент впала в припадок, и над ней провели такой же эксперимент, как прежде над другой. Для них это было совершенно в порядке вещей, поскольку подтверждалось неоднократно, и было предсказано Духом во время припадка одной из них (за две недели до того), что всякий раз, когда Агнес Сэмуэл будет произносить такую фразу, они тут же будут приходить в себя.

Вернемся к мисс Джоан, которая была очень нездоровой и болела весь тот день. Вечером после ужина с ней случился такой же припадок, как вечером накануне: все части тела мучило и увечило в сильных судорогах. При этом она сохраняла ясность сознания, могла видеть, слышать и понимать все, о чем бы ее ни спросили. Такой припадок длился некоторое время, после чего она внезапно впала в припадок с лишением чувств. После непродолжительного молчания, когда рот ее был сомкнут, она издала сильный стон и произнесла: «Откуда вы прибыли, господин Смак, и какие новости принесли?» Дух ответил, что вернулся из боя.

«Из боя?! – удивилась она. – Умоляю, с кем?»

Дух ответил: «С Плуком» (таково было имя одного из духов).

«Где вы бились, умоляю?» – спросила она.

Дух ответил, что в старом сарае его дряхлой Дамы, расположенном на заднем дворе у мамаши Сэмуэл, а бились они прошлой ночью огромными дубинами.

«И кто же победил, умоляю?» – спросила она.

Он ответил, что проломил Плуку голову.

«Я бы предпочла, чтобы он сломал и твою шею», – отозвалась мисс Джоан.

«И это вся благодарность за мой труд?» – возмутился дух.

«Почему ты ждешь благодарности от меня? – удивилась она. – Я бы хотела, чтобы все вы были повешены друг напротив друга, и ваша Дама, и остальные, потому что все вы ничтожества. Но это неважно. Мне не с руки проклинать тебя, ведь Бог, я верю, защитит меня от всех вас». И попрощалась с ним, а он ушел, сказав, что вернется вечером в среду.

Как только он отбыл, явился Плук.

«Откуда ты пришел, Плук, со свисающей так головой?» – спросила она.

Он рассказал ей все в тех же выражениях, как прежде говорил Смак, а затем спросил: «Когда ты видела Смака?»

Она ответила, что у нее нет такого знакомого.

«Хорошо бы так, – ответил он, – но ты не может не знать его».

«Кажется, ты встретил достойного соперника», – отозвалась она. И после обмена другими подобными фразами он ушел. А она вскоре очнулась от припадка, но была сильно нездоровой и жаловалась на боль в ногах.

* * *

На следующий день, в понедельник, мисс Джоан весь день болела, а после обеда на полчаса или более впала в поразительно острый припадок при сохранении ясного сознания. Агнес Сэмуэл, находившаяся рядом и видевшая все эти ненастья, казалось, очень сердечно молилась за нее вместе с другими, поскольку такое горестное зрелище могло разжалобить любое каменное сердце в нашем мире. Ее спросили, что она думает об этом, является ли это шалостью, как она часто говорила ранее, когда только пришла в этот дом (подобно своей матери). Теперь она не могла отрицать, что в больной проявлялось нечто сверхъестественное.

Подвергаясь таким мукам, мисс Джоан, несмотря на них, никогда не допускала наличия злого умысла против нее, хотя все время оставалась в ясном сознании. Когда припадок такого рода заканчивался, она чувствовала себя хорошо, за исключением боли в ногах.

После ужина, когда вместе с остальными поднялись и ее родители, она впала в припадок с сохранением чувств, и так продолжалось в течение часа, а потом ее внезапно прихватил припадок с лишением чувств, и она тут же открыла рот и сказала: «Это безобразие когда-нибудь закончится? Надеюсь, у тебя будут деньки получше. Откуда ты теперь явился, Кетч, такой хромой? Полагаю, ты встретил достойного соперника».

Кетч ответил, что это был Смак, они бились, и Смак сломал ему ногу.

Она сказала: «Смак, судя по всему, опасный приятель, и я могла бы однажды встретить его. Плук приходил вчера вечером со сломанной им головой, а теперь он сломал ногу и тебе. Надеюсь, он сломает обе ваши шеи прежде, чем закончит с вами».

Кетч ответил, что точно встретится с ним, прежде чем тот закончит.

«Тогда, – отозвалась она, – вытяни-ка свою другую ногу, дай посмотреть, смогу ли я тоже ее сломать». И в руке у нее оказалась палка.

Дух сказал, что она не сможет попасть по нему. «Разве не смогу по тебе попасть? – спросила она. – Дай-ка попробую!»

Затем дух (как могло показаться) протянул свою ногу, а она с легкостью подняла палку и резко нанесла сильный удар по земле.

«Ты не задела меня», – сообщил дух.

«Разве не задела? – вскинулась она. – Нет? Но я бы сделала это, если б могла, чтобы заставить некоторых из вас поскорее убраться домой».

Показалось, что она еще раз ударила беса, но тот перепрыгнул через палку, как она сказала, будто дрессированная обезьянка[42].

Так, после многих подобных игр между ними, дух отбыл, а она очнулась от припадка, продолжавшегося весь тот вечер, и на следующий день была очень нездоровой, с особенно болевшими ногами. Вечером, после ужина, она снова впала в припадок с сохранением сознания, оставаясь в нем полчаса, а затем впала в припадок другого рода, характерный для нее и остальных сестер. После непродолжительного молчания она издала сильный стон и вымолвила: «Вот так да, вы теперь явились с рукой на перевязи, господин Блю? С кем же вы встретились, умоляю?» Дух ответил: «Ты очень хорошо знаешь».

«Я очень хорошо знаю?! – удивилась она. – Как же я могу знать?»

«Потому что я бился со Смаком, – сказал дух, – и он сломал мне руку».

«Смак, должно быть, действительно крепкий парень. Надеюсь, он сломает все ваши шеи за то, что наказываете меня без причины. Я бы познакомилась с ним однажды», – ответила она.

«Мы таки встретимся с ним», – ответил Блю.

«И зачем? – спросила мисс Джоан. – Что вы будете делать?»

Дух сказал, что они все вместе нападут на него и побьют.

«Судя по всему, сломав тебе руку, Кетчу ногу и шею Плуку, он вас не боится. Что ты можешь с этим поделать? Можешь ты вылечить свою руку?» – прищурилась она.

«Да, – отозвался дух, – когда моя рука восстановится, мы побьем Смака».

На этом в тот вечер они расстались, и она вышла из припадка, но продолжала жаловаться на многие части тела, так что казалось, что она была более сердечной и непринужденной, когда дух беседовал с ней, чем когда вышла из припадка, потому что сильно сетовала на ноги весь день и большую часть ночи, так что совсем мало отдыхала и тревожила тех, кто лежал рядом.

* * *

На следующий день, в среду, мисс Джоан была очень больна и, когда наступил вечер и окончился ужин, сначала впала в припадок с сохранением сознания, а после в бессознательный припадок. Вскоре она тяжело вздохнула и произнесла: «Кто послал за тобой, господин Смак?»

Он ответил, что пришел согласно обещанию, данному в воскресенье вечером.

«Судя по всему, ты держишь слово, но я бы предпочла, чтобы ты был подальше и приходил, лишь когда я посылаю за тобой, – сказала она. – Ну, какие новости принес?»

«Я говорил тебе, что бился воскресным вечером, но с тех пор у меня было много других боев», – ответил он.

«Да, кажется так, – сказала она, – поскольку здесь побывали и Плук, и Кетч, и Блю, и все они приходили покалеченными».

«Да, я встречался с ними со всеми».

«Удивительно, что ты можешь их победить, ведь они так велики, а ты такой маленький!»

«Я вполне справлюсь сразу с двумя из них».

«А я могу рассказать тебе кое-что новое», – призналась она.

«Что же?» – спросил он.

«Однажды они все вместе нападут на тебя и побьют».

Он ответил, что это его не страшит, и он победит двоих лучших из них.

«А кто победит двух других?» – спросила она, поскольку был еще один, о котором часто говорили и называли Харднейм, потому что его имя состояло из восьми букв и каждая буква соответствовала слову, но каково его имя, мы не знали – просто Харднейм.

Дух ответил, что его кузены Смаки помогут ему победить двух других. Ведь существует два других Смака, как можно было прочитать в признаниях старухи.

«Разве твои кузены Смаки будут помогать тебе? – удивилась мисс Джоан. – Разве среди бесов есть родственники? Я прежде никогда не слышала, что у бесов есть кузены, спаси меня Боже от такой родни!»

Такие дурацкие диалоги происходили тогда между ними, и в конце концов дух сказал: «У тебя не будет больше таких припадков, как прежде».

«Не будет?! – переспросила она. – Пусть так. Но разве ты можешь что-то, кроме как лгать?»

«Ты не веришь мне?»

«Нет, – сказала мисс Джоан. – Могу ли я верить дьяволу, прародителю лжи?»

«Но тебе придется признать, что это правда», – ответил он.

«Только после этого я поверю тебе, не раньше. Я молю Бога, чтобы это было правдой, но будет ли это так или нет – вся твоя болтовня меня не волнует».

«И ты даже не поблагодаришь меня?» – спросил он.

«В благодарность, – сказала она, – повесить бы тебя и твоих приятелей, и я не верю тебе дольше, чем вижу тебя, и нет мне дела ни до кого из вас!»

Этот Смак часто пытался завоевать ее расположение, давая предельно учтивые заверения, что сделает для нее все, если она его полюбит. Но Богу угодны деяния доброго духа, и мисс Джоан всегда противостояла другому, отвергая и сопротивляясь до конца, желая ему с приятелями всяческих бед за ее с сестрами беспричинные мучения, всегда полагаясь на покровительство святого духа Божия при спасении ее с сестрами от подобных соблазнов.

Под конец она сказала: «Вы много раз заверяли меня, что я должна поцарапать Агнес Сэмуэл. Скажите теперь, когда я должна это сделать?» Дух ответил, что она должна поцарапать ее перед заседанием Выездного суда.

«Для того, чтобы она стояла перед судьями с оцарапанным лицом?» – спросила она.

«Да, – ответил дух, – именно так».

Она сказала, что учтет его пожелание, когда наступит момент, и продолжила: «Был бы ты так же хорош, как твои слова! Ведь я рада оцарапать ее – ничего не попишешь – не могу терпеть ее лай и заболеваю, когда смотрю на нее (и так было на самом деле). Не хочу, чтобы она просто так оставалась с нами, когда припадок отступает».

На вопрос о причинах этого, она ответила, что не знает, поскольку не испытывает к ней ни злобы, ни зависти в этом мире, и не сказала ей ни одного дурного слова, но все же, призналась, ей неприятно ее общество. На прощанье дух сказал, что у нее не должно быть больше припадков после заседания Выездного суда.

«Не будет?! – вздохнула она. – Я очень этому рада».

«Да, – сказал дух, – с тобой все так, но Агнес Сэмуэл ждет беда – я таки доведу ее до конца».

И с тем дух отбыл, ничего не сказав о своем возвращении. Она немедленно пришла в себя, и ей было намного лучше, чем обычно, а на следующий день она смогла нормально ходить на своих ногах, чего с ней не случалось на протяжении всего предыдущего месяца.

* * *

В следующий вторник,[43] 20 февраля [1593 г.], после обеда мисс Джоан снова начала говорить, находясь в припадке час или более. В припадке она и обедала, как еще две ее сестры, которые также были в припадках. Внезапно она сказала: «Зачем ты пришел? Я думала, что ты больше не придешь, и мы совсем избавились от тебя. И где ты был?»

Он ответил, что вместе с кузеном Смаком бился против Плука и Кетча и сильно побил их, так что они больше не решатся явиться к ней. Потом они много говорили про этот бой и о всяком подобном, о чем уже записано. Под конец она спросила, когда ей следует оцарапать Агнес Сэмуэл. Дух предупредил, что если она поцарапает ее сейчас, то на заседании Выездного суда та предстанет с неповрежденным лицом, чего нельзя допустить. Тогда мисс Джоан пообещала приберечь свои ногти, а ему приказала следить за тем, за что поручился.

«Да, – отозвался бес, – еще она приговорила к смерти леди Кромвель».

«Как это приговорила к смерти леди Кромвель?! – воскликнула мисс Джоан. – Впрочем, не стоит. Я так и думала».

«Да, – сказал дух, – и в доказательство этого всякий раз, когда кто-то чужой будет входить в дом, ты будешь впадать в припадок, а если потом явится Агнес Сэмуэл и скажет: «Как ведьма и приговорившая к смерти леди Кромвель приказываю тебе: изыди, и пусть она очнется от припадка», – то тебе сразу станет лучше».

Эти же слова она повторила за духом, а затем они были записаны.

«Если так, – заключила мисс Джоан, – то надеюсь, что она будет повешена на заседании Выездного суда вместе со своей матерью, и сэр Генри Кромвель позаботится об этом».

В завершение разговора дух сообщил, что у нее будут припадки в день заседания Выездного суда, и это будут припадки всех видов, какие только у нее случались, но после дня заседания Выездного суда припадков больше не будет. А коли так, то с Агнес Сэмуэл случится беда, потому что (сказал дух) я заставлю ее поплатиться за содеянное.

* * *

В следующую пятницу, после окончания ужина, пережив прежде получасовой мучительный припадок, мисс Джоан снова испытала приступ с разговорами. Внезапно она сказала: «Смак, где ты был все эти дни? И с чего вдруг я не разговаривала с тобой в припадках последнее время?» Тот отозвался: «Меня не было дома, но теперь я принес хорошие вести».

«Какие?» – спросила она.

Дух ответил: «У тебя не будет более припадков на протяжении семи дней, если ты завтра утром встанешь вовремя. Если же нет, то утром у тебя случится припадок, который на горе тебе продлится весь день».

Тогда она сказала: «Если ранний подъем предотвратит мой припадок, я (с Божьей помощью) встану завтра утром вовремя». Что в действительности она и сделала, избежав в тот день припадка.

Затем она спросила, как сделать так, чтобы у нее вообще больше не было припадков на этой неделе.

Дух ответил: «Агнес Сэмуэл умоляла полюбить ее, чтобы у тебя больше не было припадков, но, – сказал он, – я не люблю ее. Все же, если ты встанешь завтра вовремя, у тебя не будет больше припадков на этой неделе за исключением случаев появления всяких чужаков».

«Почему, – спросила она, – у меня должны быть припадки, когда приходят чужие?»

«Чтобы опозорить ее», – ответил Смак.

«Но когда ты говорил с ней?» – спросила она.

«Только что, – ответил дух, – в комнате при церкви».

«Она будет все отрицать, когда ее спросят об этом?» – уточнила мисс Джоан.

«Да, – сказал дух, – это удерживает ее. А у тебя будет целая неделя очень болезненных припадков накануне заседания Выездного суда».

«Это кто так решил?»

«Так решила Агнес Сэмуэл».

«Дай мне знать, – сказала мисс Джоан, – когда наступит тот день».

«В семь вечера ты узнаешь тот день и тот вид припадка, который случится с тобой», – ответил Смак.

Прежде чем они расстались, бес осведомился, как ее ноги. Она ответила: «Да слава Богу, а почему ты спрашиваешь?» Он ответил: потому что рад этому.

«Радуйся за себя, – сказала она. – За меня не надо. Я никогда не буду благодарной тебе за все это. Мне вообще нет дела до твоей болтовни – Бог (я верю) спасет меня и без твоего участия».

С тем он тогда и отбыл, а она очнулась от припадка и была вполне здорова, и так оставалась весь следующий день, встав утром вовремя.

* * *

Первым чужаком, посетившим после этого дом, стал господин Трокмортон из Брамптона в следующее воскресенье, 25 февраля [1593 г.]. И (как было сказано ранее) через полчаса после его прихода мисс Джоан впала в припадок и вскоре ей явился Смак, которому она сказала: «С чего вдруг я в припадке, хотя ты обещал, что такого не случится до следующей пятницы?» Тот ответил, что ей все хорошо известно. Но она ответила: «Нет». Тогда он объяснил ей, что пришел чужак, и теперь она должна использовать свой припадок, чтобы доказать, что Агнес Сэмуэл – ведьма. Среди прочего дух напомнил, что наступает тяжелая неделя мучительных припадков, которая будет долгой. Мисс Джоан ответила, что ее это не волнует, поскольку она верит, что Бог поддержит ее, как и прежде. Пока она так в припадке сидела и беседовала со Смаком, одна из ее сестер, также будучи в припадке, но очень тихом, вдруг сказала: «Сестра Джейн[44] (поскольку таково было имя ребенка, сидевшего рядом), дух говорит мне, что у тебя вскоре случится очень мучительный припадок». И не были еще все слова произнесены, как та сестра впала в удивительно болезненный и беспокойный припадок, раздувавший и вздымавший ее тело со стонами и криками, как у них было принято. Затем господин Трокмортон, отец этих детей, призвал Агнес Сэмуэл и приказал ей держать девочку, потому что (сказал он), я думаю, вы лучше всего с этим справитесь. Ребенок бился и тяжко мучился у нее на руках. Через некоторое время та сестра, что предсказала этот болезненный припадок, сказала: «Будь спокойна, сестра Джейн, – он сообщил мне, что худшее уже позади, и ты вскоре поправишься. А еще сказал, что Нэн Сэмуэл устала держать тебя, а потому тебе станет лучше». И это немедленно подтвердилось. Мучительный приступ закончился, и она осталась в своем тихом припадке, как прежде.

Сразу вслед за тем господин Трокмортон, отец этих детей, пересказал другому господину Трокмортону, своему кузену, что его дочь Джоан говорила ранее, а именно, что как только войдет кто-то чужой, она тут же впадет в припадок, и потом, если Нэн Сэмуэл произнесет такие-то и такие-то слова, очнется от припадка и тем докажет, что та ведьма. Господин Трокмортон, гость, страстно возжелал проверить все это.

Тогда отец этих детей приказал Нэн Сэмуэл повторять за ним: «Как ведьма и приговорившая к смерти леди Кромвель, приказываю тебе, бес, изыди, и пусть она будет здорова». Горничная начала произносить слова, но говорила либо неверно, либо неровно, и всегда произносила: «приговорившая к нашей смерти нашу леди Кромвель». Только с третьего или четвертого раза смогла сказать все верно. Так что та, что была в припадке, даже сказала: «Что-то подсказывает мне, что она не будет произносить слова правильно». В конце концов, после многих затруднений, она проговорила их, и немедленно девочка очнулась от припадка и почувствовала себя хорошо.

Те же самые слова были использованы для других сестер, что были в припадках, и подействовали на них так же, как на нее.

* * *

На следующий день за обедом мисс Элизабет в припадке пыталась прочитать молитву благодарения, но произнесла лишь половину, после чего ее рот замкнуло, и она не смогла закончить. Тогда господин Трокмортон вызвал Нэн Сэмуэл и приказал ей потребовать от духа разомкнуть ее рот, чтобы та смогла закончить молитву, что та и сделала, а ребенок прочел молитву до конца.

Это стало обычным делом, когда трое или четверо из них соберутся вместе читать молитву и как только начнут произносить, то можно увидеть, как все по очереди впадают в припадки. Их рты замыкает не далее, чем после произнесения двух строчек, и они лишаются возможности говорить.

Тогда же господин Трокмортон пытался научить двум-трем стихам молитвы Агнес Сэмуэл, но та никак не могла ничего запомнить, хотя детям было поручено повторять их ей по нескольку раз в день.

Мисс Мэри

В следующий четверг, 1 марта [1593 г.], мисс Мэри, которая не имела припадков и чувствовала себя хорошо со времени последнего заседания [суда] в Хантингдоне, все утро было немного дурно, а около девяти часов на нее напали исключительно сильные дрожь и судороги, так что удержать сочленения не было никакой возможности. Причины происходящего были неизвестны. Вскоре ее прихватило, и она почти на полчаса впала в беспримерно мучительный припадок. Потом ей чуть полегчало, и она сказала: «Это правда?! Вы говорите, что сегодня тот день, когда я должна оцарапать молодую ведьму? Я так рада! Я непременно отплачу ее семье за себя и за сестер».

Находившиеся там дяди этих детей, господин Эдвард Пикеринг и господин Генри Пикеринг, чтобы понять суть дела, вместе с другими заставили ту горничную подняться в комнату, где был ребенок, хорошо осознавая, что эта девка сможет избежать царапин, если только на нее не нападут сразу трое таких детей. Когда горничная вошла в детскую комнату, ребенок сказал: «Вот ты и пришла, молодая ведьма, из-за которой все эти беды?» Казалось, девка была поражена словами, поскольку не привыкла слышать таких жестких выражений от этого дитя. Тогда один из присутствовавших приказал ей взять ребенка и отнести вниз (поскольку у той отнялись ноги).

Мисс Мэри спокойно перенесла то, что оказалась у горничной на руках, и даже сомкнула кисти у нее на шее, но только девица начала ее поднимать, напала на нее с царапаньем так страстно и яростно, что все, кто видел, сочли это чудом, а она приговаривала: «Я исцарапаю тебя! Ты молодая ведьма! Твоя семья заплатит за это мое и сестер наказание! Он говорил мне, что я выздоровела и не должна иметь припадков, кроме как с тобой!»

Горничная оставалась неподвижной, удерживая голову девочки, поскольку ребенок уперся коленями в ее колени. Она жалобно плакала, но ни разу не отдернула или не могла отдернуть головы.

«Нет, – орал ребенок, – я знаю, что ты плачешь, но дух сказал, что я не должна тебя слышать, чтобы не жалеть! Это он держит тебя сейчас, чтобы ты не сбежала от меня!»

Так ребенок царапал ей лицо. пока кожа не отошла на ширину шиллинга, хотя кровь совсем не текла, только вода. В конце концов девушка спустила ее в гостиную, где ребенок, сидя на своем стуле, казалось, был сильно огорчен случившимся и сказал: «Я бы не поцарапала Нэн Сэмуэл, но дух сказал, что я должна. Он заставил меня, вытянув мои руки и растопырив пальцы, хотела я того или нет. Он царапал ее мною».

Действительно, тот, кто видел происходившее и знал мягкий характер девочки, мог легко понять, что ею управляли. Ведь набросило ее тогда на горничную с такой яростью и страстью, что она предстала совершенно не соответствующей своему нраву. В припадке ребенок оставался еще в течение часа после обеда. Потом ее спросили о случившемся. Она совсем не поняла, в чем дело, и не поверила, но когда ей предъявили доказательства на лице горничной и сказали, что это ее рук дело, она разразилась слезами и была страшно огорчена произошедшим.

* * *

На следующий день, в пятницу [2 марта 1593 г.], мисс Мэри все утро была в очень легком, но мрачном припадке, а незадолго до обеда произнесла про себя, так что услышали только ее сестры, которые также были в припадках: «Я рада, я удивительно рада!» Но причины этого не назвала.

Вскоре она сказала тому духу, что был рядом: «А я знаю, что ты будешь лгать мне, как обычно!»

«Нет, – ответил тот, – я не привык лгать».

«Нет, лжешь, – сказала она. – Умоляю, кто ты?»

«Смак», – представился бес.

«Тот ли ты Смак, – спросила она, – что часто приходит к моей сестре Джоан и так много рассказывает ей?»

«Да», – сказал он и продолжил, что никогда прежде не лгал ее сестре Джоан и не говорил ей неправды.

Затем мисс Мэри рассказала своим сестрам, которые все были в припадках, что Смак поведал ей, а именно, что после обеда она очнется от припадка и с ней больше никогда не будет припадков, потому что она поцарапала Агнес Сэмуэл. Тогда ее сестры захотели, чтобы Смак явился и рассказал им то же самое. А она, как и говорила, после обеда вышла из припадка, и с ней больше никогда ничего подобного не случалось до сего дня. (Благодарение Богу!)

* * *

В тот же день, 2 марта[45], утром мисс Джоан впала в припадок и осталась в постели. Казалось, что ее посетил Смак, и они что-то обсуждали, о чем она потом рассказала сестрам, которые тоже были в припадках. Она сказала: «Я встану, спущусь, и расскажу кое-какие новости».

Сойдя в гостиную, она немного посидела у огня и вдруг сказала, обращаясь к кому-то, находившемуся рядом: «Я не удостою тебя взгляда, потому что ты всегда приходишь только с каким-то дурными вестями. Поэтому я болела прошлый раз, когда ты побывал здесь. Я поражаюсь, кто же теперь послал за тобой?»

Он ответил ей: «Ты действительно болела, когда я побывал здесь прошлый раз, но теперь тебе станет намного хуже».

«Зачем ты делаешь мне хуже? – спросила она. – Потому что я тянусь не к тебе (казалось, что она очень гневно говорит с ним), а к Богу, который хранит меня? Я не боюсь тебя. И поразительно, почему твоя нога действует?»

«Полагаю, Смак говорил с тобой после того, как сломал мне ногу. Да, и умоляю не говорить Смаку, что я был здесь», – попросил он.

«Ты умоляешь меня? – возмутилась мисс Джоан. – Я не знаю никакого Смака. А если бы знала, то точно сказала бы ему, что он также может сломать тебе и шею».

Тот ответил: «Да нет, ты очень хорошо его знаешь. Ведь это ты заставила его сломать мне ногу! Но я бы ни за что не хотел, чтобы он узнал, что я был здесь. Я заставлю тебя платить за это всю грядущую неделю».

«Правда? – отозвалась она. – Тогда я выдам тебе, чтоб ты знал: я не буду болеть на этой неделе, если захочу, потому что мне кое-что известно».

«Да ну, – сказал он, – я отлично знаю, что Смак был у тебя этим утром, и делайте что хотите, но за это ты получишь неделю страданий. Тебе будет так больно всю следующую неделю, что твое тело промучается и еще неделю после. Я буду доставать тебя так же, как Смак достает меня».

«Почему ты мстишь мне, а не Смаку?» – спросила она.

«Он слишком силен, и я не буду с ним связываться», – последовал ответ.

После непродолжительного молчания мисс Джоан обратилась к сестрам, которые также были в припадках: «Неужели вы не видите Кетча, который разговаривает со мной даже сейчас?» Они ответили, что нет.

«Возможно, он ушел, потому что и я его уже не вижу», – вздохнула она, а затем начала говорить с ними очень тихо, чтобы никто не слышал, и сообщила, что Смак посетил ее утром, когда она была в кровати, и сказал, что следующая неделя будет удивительно болезненной для нее, в чем он не сможет помочь: «Но сказал, что так побил Плука, что тот никогда больше не явится ко мне, а если когда-нибудь и явится, сказал, что убьет его. Еще сказал, если вы отправитесь в какой-нибудь дом друзей и останетесь там на всю неделю, то будете здоровы и спасетесь от болезней на это время. Я ответила, что у меня нет такого дружественного дома, куда отправиться, или в который я хотела бы отправиться, и попросила объяснить, что он имеет в виду. Тогда он указал мне отправиться в Сомершем (это городок в двух милях от Варбойс, где иногда она бывала со своим дядей после первых случаев припадков, и была там вполне здорова[46]).

Удивляюсь, откуда он знает Сомершем?! Думаю, он знает все графство, но я ему сказала, что ни за что не сделаю для него и шага за дверь».

Затем сестры спросили ее, когда Смак явится снова. Она ответила, что, по его словам, к вечеру, после ужина. Тем временем пришли гости, которые захотели видеть мисс Джоан вне припадка, из которого ее вывели тем самым заклинанием Агнес Сэмуэл: а именно, что как ведьма и приговорившая к смерти леди Кромвель, и так далее. Вечером, незадолго до ужина, с ней снова случился приступ, и она оставалась такой вплоть до окончания застолья. Когда все встали из-за стола и разместились у очага, Смак явился снова и говорил с ней о тех припадках, что она должна претерпеть на следующей неделе, сообщив, что не сможет ничего сделать, кроме как если она покинет дом.

Она ответила, что не собирается [никуда уезжать], и пусть он творит свои злодейства. Тогда он спросил: «Когда у тебя был Кетч?»

Она ответила, что Кетч был здесь сегодня и угрожал наказать ее на следующей неделе удивительно болезненными припадками: «Потому что, сказал, будто я заставила тебя сломать ему ногу. Я ответила, что надеюсь, ты и шею ему сломаешь, а кто-то сломает твою, потому что все вы ничтожества».

Смак сказал, что достанет Кетча за это и гарантирует, что тот больше к ней не явится, после того как он с ним покончит.

«Скажи, когда мои припадки начнутся и когда они закончатся?» – спросила тогда она.

Тот ответил, что начнутся в следующий понедельник утром, а окончатся в тот же день утром через неделю.

«У тебя, настолько я понимаю, будет целая неделя?» – спросила она.

«Да, – ответил он, – именно так, а твое тело будет болеть еще и следующую неделю».

* * *

На другой день, в субботу, у нее были различные приступы, из которых выводили с помощью заклинания Агнес Сэмуэл. Также в воскресенье. Обещанное подтвердилось в понедельник, который был назначен днем начала мучительных припадков. С утра ее досаждали странные хвори и болезни, хотя она сохраняла ясное сознание, как было предсказано. Так продолжалось всю неделю.

Обстоятельства произошедшего с ней тогда будут описаны чуть позже, потому что сперва следует припомнить те неприятности, что случились на той неделе с другими ее сестрами, которые оказались в этом первыми.

Мисс Элизабет

Мисс Элизабет, одна из этих девочек, о которой уже говорили, всю ту неделю мучилась внезапными острыми припадками, так что ее тело передергивало и корежило так мучительно, как не было прежде много месяцев. Эти ее неистовые приступы заставили нас подозревать, что мы имеем дело с чем-то необычным, поскольку не могли же они столь долго быть так жестоки, а то стоили бы ей жизни. И чтобы обозреть многочисленные странности, случившиеся на той неделе, мы вернемся к субботе, что была 10 марта [1593 г.].

В тот день, сев ужинать, она, как могло показаться по жестам ее рук, головы и гулу в горле, пыталась заговорить с кем-то, кто стоял на столе, но у нее ничего не получалось, потому что рот был закрыт. Затем она долго горько плакала, хотя разъяснить свою беду так и не смогла. Вскоре после впала в наимучительнейший припадок, который не позволил ей сидеть на стуле. Тогда горничной Агнес Сэмуэл поручили держать ее, что та и делала. И через некоторое время девочка начала утихать.

Затем стало больше беспокоить другую из сестер, самую младшую, по имени Грейс, поэтому Нэн Сэмуэл одну отпустила и взяла на руки другую. И когда она держала эту мисс Грейс, другой ребенок, мисс Элизабет, сидя рядом, внезапно с изумительным гневом обратилась к ней: «Теперь я вижу молодую ведьму, хотя прежде, с тех пор, как она явилась в этот дом, во время припадков не могла».

Все, кто тогда ужинал, решили, что происходит что-то необычное, поскольку ребенок назвал молодую горничную ведьмой, чего прежде никогда не слышали. Девочка вообще никогда не обращалась к ней или ее матери подобным образом или с каким-либо иным недобрым словом, будь то в припадке или нет. Затем она сказала, что бес сестры Джоан и сейчас, во время ужина, требует от нее оцарапать молодую ведьму. Только сказав так, она соскользнула со скамейки, которую занимала; неспособная стоять, упала на колени; схватилась за горничную, сидевшую рядом с ее сестрой, и обеими руками с очень свирепым видом оцарапала руку горничной, закричав, что именно она околдовала ее с сестрами, и если бы не она, то все давно бы выздоровели.

«О ты, молодая ведьма! Ты – молодая ведьма! Тьфу на тебя! Тьфу на тебя! Кто-то слышал раньше о молодой ведьме?» – она выкрикивала страстные фразы и яростно царапала так, что дыхание и силы подводили ее.

Немного отдышавшись, она накинулась снова, причитая, что бес сестры Джоан не позволяет ей успокоиться и заставляет царапать, а также: «Я бы не царапала тебя. Это происходит совершенно против моей воли. Дух понуждает меня царапать тебя, вытягивает мои руки и загибает пальцы. Иначе бы я ничего такого не делала, но я должна! И также все мои сестры должны поцарапать тебя, хотя они никогда не хотели этого, как и я сейчас!»

Это и многое другое в подобном духе она произносила, когда царапала Агнес Сэмуэл. А горничная все это время продолжала держать на руках другого ребенка, ни разу не попытавшись отстранить его, но при этом очень жалостно стонала, призывая Господа вспомнить о ней. Тогда один из присутствовавших спросил ее, потребовав сказать, что она думает, царапает ли ребенок ее по собственной воле и желанию или нет.

Она ответила, что думает, что нет: «Нет, – сказала она, – я знаю, что это не она, и не было в том ее воли, чтобы царапать меня».

Внезапно ребенок сложил руки, повторно утомившись царапать, и обратился к ней: «Дух разрешил больше не царапать, поскольку мои пальцы так напряжены, что я не могу их согнуть».

Кажется, так и было. Она показала руку, ее пальцы были очень вытянуты и прямы. Затем она провела по кровоточащей руке горничной и вытерла со своих ладоней кровь. Так она часто поступала, когда беседовала с ней. Окончив царапать, она начала плакать и так сильно, что реки слез вытекли у нее из глаз. Рыдала удивительно горько, говоря горничной: «Я бы никогда не оцарапала тебя, но бес приказал мне и заставил помимо моего желания. О, ты ничем не заслужила такого отношения». Ее манера выражения сожалений была такова, будто она совершила какое-то серьезное преступление.

Когда этот приступ плача чуть успокоился, она начала увещевать горничную, вознося свой голос с такой страстью и жаждой ее исправления, что мы никак не могли помыслить, что подобное возможно услышать из уст ребенка.

Мы не смогли записать все слова увещеваний, которые она тогда обратила к горничной, но вот некоторые из них, собственно те, которые удалось в общих чертах запомнить: «О, если бы ты захотела раскаяться в своих злодеяниях, то твоя душа могла быть спасена!

Ведь ты покинула своего Бога и предалась дьяволу. О, если бы ты знала, какой драгоценностью была твоя душа, ты бы никогда так легко не рассталась с ней. Тебе нужно молиться день и ночь, чтобы снова обрести благосклонность Божию. Иначе твоя душа будет навсегда проклята на адский огонь! Ты почасту молишься здесь дома, когда мы молимся также в Церкви, но твои моления напрасны, потому что взыскуешь не сердцем своим. Я буду молиться за тебя всем сердцем! Я прощу тебя, и хочу, чтобы все мои сестры и все мои друзья простили тебя, если ты признаешь свой проступок. Хотя у тебя упрямое сердце, и дьявол владеет им. Он не позволит тебе исповедаться. Но ты сделаешь это, хочешь того или нет, когда придет время. О, если бы ты исповедалась в этом сейчас, твоя душа могла бы быть спасена».

Эти слова она произносила, повторив не менее трех раз (как она часто делала) с такой страстью, что изумляла, поскольку никогда не прерывалась, пока ей хватало дыхания. Затем она сказала, указав пальцем: «Здесь передо мной стоит тот самый бес моей сестры Джоан и говорит, что несмотря ни на что однажды ты признаешься или будешь повешена, потому что нам не станет лучше, пока ты не исповедуешься или не будешь повешена. Но если ты исповедуешься прямо сейчас, мы сразу поправимся. Поэтому брось вызов дьяволу немедля и признайся – Бог может простить тебя, и твоя душа может быть спасена. Если бы ты представила мучения ада, и что твоей душе предстоит гореть в огне преисподней из-за того, что ты не исповедалась и не покаялась, то не стала бы ты так решительно все отвергать, как сейчас. Но ты мерзкое исчадие; ты была ведьмой уже четыре или пять лет и т. д.; более чем мне или моим сестрам ты навредила, убив мою леди Кромвель и т. д. Так говорит мне дух, стоящий предо мной. И ты хочешь убить мою сестру Джоан в эту ее неделю мучительных страданий, но Бог не позволит тебе. Какое же злое у тебя сердце, если ничто не насытит тебя, кроме нашей смерти! Ты и твой отец были причиной, по которой твоя мать отвергла то, в чем однажды призналась. Она была на добром пути [к спасению] и никогда бы не отошла от своих слов, если бы не ты и твой отец. И если душа твоей матери будет проклята, то вы с отцом в ответе за это». И много другого подобного сказала.

«За то, что твоя мать, – продолжила она, – честно призналась и покаялась в своей порочности, все простили ее и молились за нее. О, если бы она никогда не возвращалась домой, то ее душа могла быть спасена! Твой отец колдун, твоя мать – ведьма, как и ты, но из всех троих ты худшая. Твоя мать никогда бы не причинила столько вреда, если бы не ты. Так этот дух говорит мне. Ты, мерзкое исчадие, ты – мерзкое исчадие! Господь дарует тебе милость за признание и покаяние, что может спасти твою душу. О, если бы твой отец был сейчас здесь, я бы, сказал мне дух, оцарапала его тоже. Он колдун и распутник. О, если бы он был здесь, он мог бы услышать, он мог бы узнать».

На этих словах господин Трокмортон обратился к двум присутствовавшим там дядям этих детей, господину Джону Пикерингу и господину Генри Пикерингу. Он попросил их проверить, получится ли как-то посодействовать прибытию в дом старика Сэмуэла. И хотя все думали, что это бесполезный труд, поскольку человек тот был груб по натуре и всегда было очень трудно приводить его сюда, но они согласились. Однако, выйдя и сделав двадцать шагов, обнаружили, что тот старик сам спешит по направлению к этому дому. Они решили молча следовать за ним, выясняя, какова его цель. Старик направлялся прямо в дом господина Трокмортона, как они поняли, собираясь войти вослед. Оказавшись в холле, они готовились пройти в гостиную, где находился тот ребенок с остальными, и были уже в дверях, когда девочка тихо вымолвила: «Он пришел, он пришел. Я пойду царапать его». Она рванула, направив свои колени (поскольку не могла ходить) в сторону входа, будто желая встретить его. И это совершенно точно, что она была в том месте гостиной, откуда не могла видеть какой-либо части холла, а потому и того человека.

Присутствовавший там господин доктор Дорингтон, заметив намерение ребенка бежать на коленях, остановил его, и приказал позвать старика в гостиную. Когда тот вошел, она все еще рвалась к нему и говорила: «Я должна оцарапать его, я должна оцарапать его!» А потом внезапно остановилась, сказав: «Мне нельзя царапать его. Смотрите сюда». И показала свои руки с плотно сжатыми пальцами. «Как и сказал дух, только он здесь появится – я оцарапаю его. Но сейчас не могу», – сообщила она. Тогда господин Трокмортон, отец ребенка, спросил того мужика, Джона Сэмуэла, зачем он пришел к нему в дом. Старик ответил, что кто-то в поле сказал ему, что его дочь больна, и потому он поспешил сюда.

Господин Трокмортон и господин доктор Дорингтон потребовали от него говорить правду, назвать того, кто это был, и не врать, отвечая. Он ответил, что не скажет, несмотря на их настойчивость. Но потом признался, что дочь его брата пришла к нему в дом и сказала, что видела господина доктора Дорингтона и человека господина Трокмортона направляющимися вместе в этот дом, а потому он решил, что это как-то касается его дочери и отправился посмотреть, в чем дело. Однако все подумали, что такую причину сложно признать достаточной для его визита, поскольку прежде он отказывался приходить сюда без судебного предписания.

А ребенок все продолжал кричать на него, говоря, что он распутник, колдун, что души его дочери, жены и его самого еще могут быть спасены, но однажды он должен ответить за это перед БОГОМ. И так она многократно взывала к нему, повторяя, что прежде говорила его дочери, призывая к покаянию и молитве о Божьем прощении.

Но старик был так груб и говорил так громко, что услышать ребенка не мог. Он ответил, что вся их компания вместе с девочкой лгут, говоря, что он колдун. А еще, что лучше бы она учила свои уроки, и что ей уже больше семи лет[47] (хотя на самом деле ей было почти дважды семь), и много всего подобного, и не замолк бы, не позволяя ребенку что-либо сказать, покуда отец ребенка чуть ли не заставил его. Ведь подобно всем присутствующим он должен был без труда понять, что девочка не может ни услышать его, ни ответить на какое-либо его заявление, ни даже вставить в его речь слово о том, что намеревалась сказать, когда он бесцеремонно прерывал ее, будто не лишенную слуха. А она никого не слышала – ни его, ни кого-либо другого, зато видела, но только его и его дочь, но не остальных.

Под конец, после полутора часов подобных детских увещеваний отца и дочери, родитель этих детей господин Трокмортон сообщил мужику, Джону Сэмуэлу, что его дочь Агнес, когда дает указание духам покинуть девочек, то они слушаются, и потому предложил ему произнести те же слова, что и его дочь, посмотрев, что из этого выйдет. Старик ответил, что не хочет, и никто не должен заставлять его произносить подобное, и он ни за что не будет в этом участвовать. Тогда господин Трокмортон напомнил ему, что тот пришел в его дом незваным гостем, а посему не покинет его, пока не произнесет этих слов, пока ребенок будет оставаться в состоянии припадка, как всю неделю, и не придет в себя. Затем господин доктор Дорингтон (чтобы принудить старика) произнес это заклинание, так же, как двое или трое из соседей, почтенных горожан, которые присутствовали там и наблюдали все, что происходило с ребенком. Но ничто его не убеждало, пока он наконец не понял, что господин Трокмортон непоколебим и не позволит ему уйти, пока он не произнесет этих слов. Тогда он начал произносить их, как его учил господин Трокмортон, а слова были следующие: «Как колдун и приговоривший к смерти леди Кромвель я приказываю бесу немедленно покинуть мисс Элизабет Трокмортон и позволить ей выздороветь». Лишь только Джон Сэмуэл произнес эти слова, как девочка очнулась и была здорова, удивившись присутствию здесь такого большого общества.

Затем ребенка спросили, знает ли она что-то о том, что делала или говорила, и назвали ей различные подробности. Но она ничего не знала ни о чем подобном, сказав, что спала, и была готова расплакаться из-за того, что ее в таком обвиняют. Потом все ушли, а она отправилась спать в отличном самочувствии.

Опять мисс Джоан

Далее мы представим рассказ о том, как прихватывало мисс Джоан Трокмортон на прошедшей неделе, что была той самой неделей мучительных страданий, которой угрожал ей дух. Накануне, в воскресенье, она была жизнерадостной и совсем не имела припадков, говоря, что чувствует себя очень хорошо. Никто не говорил ей об ужасных припадках, которые грозят обрушиться на нее на следующий день. Так она отправилась в кровать очень бодрой и веселой, сказав, что совершенно не больна, и благодарила БОГА. На следующее утро, в понедельник, с ней случились большие перемены. Она жаловалась на все части своего тела, говоря, что просто переполнена болью, особенно в голове и животе, и что у нее в боку что-то дергает и крутит, отчего трудно дышать.

Весь тот день, как и всю последующую седмицу, она подвергалась самым странным мучениям, крича от острой боли во всех своих членах. Аппетита она лишилась, так что все время ела едва столько, чтобы хватало для поддержания жизни. Ее ноги были воспалены и болели – она почти не пользовалась ими все те дни. Ее руки были всегда холодными и окоченелыми. Но самая страшная боль всю ту неделю постоянно сопровождала ее в голове, отчего она была беспримерно беспокойной во сне, большую часть ночи плакала и стонала, не отдыхая и не позволяя отдохнуть другим, спавшим рядом.

Кроме основных непрекращающихся телесных болей, у нее ежедневно, а также в ночное время случались различные припадки, увидев которые можно было подумать, что она расстается с жизнью. Внезапно, лежа на своей кровати, она начинала визжать и продолжала так часами. Иногда четыре или пять часов без перерыва. Другой раз она могла лежать будто в беспамятстве или в трансе, задерживая дыхание до четверти часа, а то и дольше, так что нельзя было ни заметить, ни почувствовать, дышит ли она вообще в это время. В конце концов она вздымалась вместе со своим животом, исключительно глубоко вздыхая и издавая громкий страдальческий стон, будто собираясь испустить последний вздох. Такой вид припадка был самым обычным для нее днем и ночью. Он прихватывал ее дольше всех других. А особенно долгим бывал, когда кто-то из друзей или кто другой из окружающих находился рядом, утешая ее.

Порой ее голову поднимало и держало так, пока вослед не вытягивало тело, ставя ее почти вертикально, при этом так жестко, что согнуть ее было никому невозможно. В таком припадке она хотела, чтобы ее голову сжимали, поскольку в противном случае, говорила, та расколется на части. Всегда просила ее держать, как чувствовала начало припадка. А когда вздымалась со своим животом, то дыхание у нее задерживалось до тех пор, пока она не достигала предельной высоты и, издав глубокий стон, внезапно опять валилась на стул. Чуть ли не всю ту неделю она пребывала в этой постоянной опасности и ежечасно старалась удержать жизнь, готовая с ней распрощаться.

Но в ту субботу весь день и особенно ночью она подверглась самому большому риску, чем когда-либо, так что родители и те, кто желал ей добра, думали, что она никогда уже не увидит солнечного света: настолько опасными были затруднения и столь много случилось острых приступов в ту ночь. Но Богу было угодно уже под утро дать ей некоторое облегчение, что стало доброй надеждой и утешением для родителей и друзей, опасавшихся за ее жизнь, поскольку она сама и ее сестры говорили прежде в припадках, что Нэн Сэмуэл поручила духу убить ее на этой неделе, как она поступила с леди Кромвель, но Бог не позволил ему.

Тем не менее, при всех этих обострениях совершенно точно, что всю неделю она, как и предсказывал дух, контролировала свои чувства без каких-либо ограничений, могла различать предметы, могла ответить на любой вопрос, когда бы ни спросили (кроме как когда у нее останавливалось дыхание, и в то время, когда она пребывала будто в беспамятстве), хотя потом на вопрос, что она тогда слышала, отвечала, что слышала всегда, но не могла говорить из-за остановившегося дыхания. И было замечено на этой неделе, что ей никак не смириться с близостью Нэн Сэмуэл, даже когда та только оказывалась в поле зрения или даже просто называлось ее имя. На вопрос о причинах этого она сказала, что не знает. Казалось, что был в этом какой-то секрет, потому что всякий раз, чем дольше они были рядом, тем более решительно вела себя девочка и мучилась более тяжко.

Когда прошла неделя и снова настало утро понедельника, она сказала, что чувствует себя относительно хорошо, и весь тот день у нее совсем не было припадков. Призналась только, что у нее болит все тело и ноги, будто она была избита. Последующую неделю она чувствовала себя относительно хорошо, но все же не без множества припадков и сильных болей в ногах, особенно ночью, поскольку им было свойственно обостряться именно ночью.

* * *

После этого, в понедельник, который был 19 марта [1593 г.], незадолго до ужина с мисс Джоан случился припадок. Когда ужин окончился, к ней опять явился Смак, которому она сказала: «Я верю, что Бог однажды воздаст за меня тебе и всей твоей компашке за то, что наказывали меня и моих сестер!» «Зачем, – спросил он, – ты претерпевала неделю мучений?» «Не твое дело!» – ответила она. «Я же говорил, – отозвался он, – что не смогу помочь, если только ты не отправишься в какой-нибудь другой дружественный дом».

«Поди вон и делай что угодно, по твоей воле я шага за дверь не сделаю. Я знаю, ты убил бы меня, если б мог, и сделаешь все, чтобы лишить жизни меня и моих сестер, но верю, что БОГ не позволит тебе. А если позволит, я буду совершенно удовлетворена, потому что лучше умереть, чем жить с этой постоянной болью, и быть не способной ни стоять, ни ходить».

Обменялись они и многими другими подобными речами. Затем она сказала: «Ты часто говоришь, что я должна оцарапать эту молодую ведьму накануне заседания Выездного суда, скажи теперь, когда это случится? Я охотно оцарапала бы ее. Последнее время я терпеть ее не могу, независимо от чего бы то ни было. Полагаю, это Бог возвел мое сердце против нее. Я есть не могу, если она где-то рядом. Мой желудок совершенно не может с этим справиться. И я таки не могу понять, почему. Скажи мне, в который день я оцарапаю ее?»

Тот ответил, что она должна поцарапать ее за два или три дня до заседания Выездного суда.

«Скажи, в который день это случится? – спросила она. – Пусть даже я никогда не поверю тебе».

Тот ответил, что это случится в понедельник перед заседанием Выездного суда, которое состоится в тот же день через две недели.

«Хорошо, – сказала она, – посмотрим, что будет. Я сохраню для нее свои ногти нечищеными и оцарапаю ее и за себя, и за мою тетю Пикеринг» (эта ее тетя была женой господина Джона Пикеринга из Эллингтона[48] в графстве Хантингдон и одной из двенадцати, кто был околдован, претерпевая множество тяжелых мучений с болями и онемением в ногах, так что не могла ходить).

«Хорошо, – сказала мисс Джоан, – Я точно оцарапаю ее когда бы то ни было. И пусть весь мир узнает, что она ведьма».

Потом Смак сказал: «Ошибаются те, кто думают о ней иначе. Я докажу это».

«Докажешь?! Как?» – переспросила она.

«Заставив тебя оцарапать ее».

«Ты заставишь меня?! – возмутилась мисс Джоан. – А если я не буду царапать ее?»

«Но ты поцарапаешь ее», – сказал он.

Так они долго пререкались об этом. В конце концов она сказала, что на самом деле хотела бы поцарапать ее, но таки не сделает этого, если будет иметь возможность выбрать. Смак настаивал, что она должна поцарапать ее так же, как сделали все ее сестры, из которых только две еще не поцарапали ее, но тоже должны. Оборвав беседу, мисс Джоан позвала Агнес Сэмуэл и сказала, что не выйдет из припадка до тех пор, пока та не прикажет духу удалиться, что горничная и сделала, а она немедленно стала здоровой.

* * *

Через два дня мисс Грейс, самая младшая из пяти сестер, когда в очень мучительном припадке сидела в объятиях у горничной, внезапно, внешне удивительно яростно, кинулась царапать ее руку. Говорить она не могла, рот у нее был замкнут, но она сильно стонала и плакала, будто делала что-то против своей воли. И так малы были ее ногти и желание приложить силу, что она так и не смогла повредить кожу на тыльной стороне рук горничной.

Про этого ребенка, хотя она претерпела множество самых тяжких и мучительных припадков, написано мало, поскольку большей частью во время обострений рот ее был замкнут. Она сидела в кресле или на стуле у очага иногда целыми днями, стеная, плача, и выглядела очень унылой. С самого начала припадки никогда не покидали ее.

* * *

В следующую субботу, 25 марта вечером, когда закончился ужин, мисс Джоан впала в припадок, подобный многим на той неделе. Но Смак долго не являлся, так что показалось, что он начал говорить с ней много раньше, чем стало заметно, что она слышит его или отвечает. Все же по ее выражению и жестам было вполне очевидно, что кто-то с ней говорит, поскольку она отворачивала лицо и качала головой, будто что-то ей не нравилось.

Внезапно она сказала: «Иди! Если то, что ты говоришь, правда, давай посмотрим, что ты сделаешь». Затем мисс Джоан позвала свою сестру Элизабет, которая также была в припадке, и сообщила ей, что пришел Смак и теперь расскажет многое прямо в лицо Нэн Сэмуэл. «Прежде всего, – сказала она, – Смак зовет ее не иначе, как молодой ведьмой. Вероятно, потому что сердится на нее».

В связи с этим она позвала Нэн Сэмуэл и сказала, что та должна остаться и выслушать, что скажет Смак. «Но, – добавила, – я не могу слышать тебя, только видеть». И продолжила: «Смак утверждает, что ты должна произнести эти слова, и я сразу очнусь от припадка, но впаду в него снова. И до вечера у меня будет много приступов, от которых я буду приходить в себя только после произнесения тобой этих слов».

Слова, которые в первую очередь должна была произнести горничная, были следующими: «Я ведьма и околдовала мисс Джоан Трокмортон на смерть в тяжких болезнях последней недели, а потому приказываю духу немедленно уйти и позволить ей выздороветь».

Как только она произнесла это, мисс Джоан тут же очнулась от припадка и выздоровела, но, попытавшись встать, снова впала в припадок. Пребывая в таком состоянии, она проговорила горничной, что дух повелел ей произнести: «Я ведьма и околдовала мисс Пикеринг из Эллингтона[49] после того, как моя мать исповедалась, а потому приказываю духу покинуть ее и пусть она будет здорова!»

«А еще, – сказала она, – дух поведал, что моя тетя Пикеринг до сего дня была здорова, но ты опять околдовала ее после того, как твоя мать исповедалась».

«Ах, добрая тетя Пикеринг, – продолжила девочка, – чем же ты навредила кому-то из них, что они решили так с тобой обойтись?!» И принялась горько плакать, так что и окружающие не могли удержаться от слез. В рыданиях она приказала горничной произнести заклинание, после которого ей стало лучше, но так продолжалось недолго, и она вновь вернулась в припадок.

Затем мисс Джоан сказала горничной: «Дух утверждает, что ты должна произнести: Я околдовала мисс Джоан Трокмортон охрометь, потому что не смогла околдовать ее на смерть, как пыталась сделать всю последнюю неделю тяжкими болезнями, а потому приказываю духу покинуть ее, чтоб она была здорова и тут же снова впала в припадок!» Все так и случилось, немедленно найдя подтверждение.

Потом мисс Джоан сказала: «Дух сообщил мне, что ты опять околдовала всех моих сестер после того, как твоя мать исповедалась. А они могли бы быть сейчас здоровы! В доказательство ты должна заклинать дух покинуть меня. Но поскольку ты околдовала их всех по отдельности, то и очнутся они по прочтении тобой отдельного заклинания для каждой, а у меня случится столько же непохожих припадков». И горничная начала произносить для каждой: «Я околдовала мисс Мэри Трокмортон после того, как моя мать исповедалась, а потому приказываю духу покинуть ее». И так для каждой из сестер.

В связи с этим у мисс Джоан было четыре непохожих припадка, и она выходила из них по четырем различным заклинаниям (относящимся к ее околдованным сестрам), которые произносила горничная. Потом мисс Джоан сказала: «Дух сообщил мне, что теперь я также должна вздрагивать, напрягаться и испытывать телесные боли всякий раз, когда ты называешь БОГА или Иисуса Христа, или что-то иное благочестивое, хотя я не могу тебя слышать, но он слышит тебя и заставляет меня вздрагивать».

Затем господин Трокмортон вместе с другими присутствовавшими тогда, полагая, что дух готов многое сообщить об этой горничной, повелел ей приказать ему во имя Бога ответить на некоторые вопросы, которые она задаст, и не лгать. Горничная дала такое указание духу, а он сказал мисс Джоан: «Молодая ведьма (поскольку он так называл ее во всех своих сообщениях и в беседах) приказала мне говорить правду при ответе на те вопросы, что она задаст мне».

«Так, – сказала мисс Джоан, – смотри, чтоб говорил правду и ни в чем не врал!»

Дух ответил, что не имеет привычки говорить так много лжи, как молодая ведьма. Эти слова вслед за духом повторила мисс Джоан. Затем господин Трокмортон сказал горничной: «Прикажи духу назвать, которую часть твоего тела оцарапает мисс Джоан?» Горничная так и сделала. Дух ответил мисс Джоан: «Молодая ведьма знает, которую часть ее тела ты оцарапаешь».

«Ну и, – продолжила мисс Джоан, – которую часть ее тела я оцарапаю?»

Дух ответил: «Ты поцарапаешь ей лицо: правую щеку за себя, а левую – за твою тетю Пикеринг из Эллингтона».

Тогда мисс Джоан отозвалась: «Я обязательно хорошенько оцарапаю ей левую щеку за мою тетю, лишь бы это пошло ей на пользу! Чего бы мне это ни стоило!»

«Да, – сказал дух, – сделай так! Молодая ведьма будет так же терпеливо сносить все, как в первый раз, а потому ты должна взять себе маленький кусочек от нее, прежде чем закончишь».

Затем от горничной потребовали спросить духа, будет ли ее мать на заседании Выездного суда признавать все то, в чем уже исповедалась. Дух сказал, что молодая ведьма спрашивает и т. д., а ответ, который он дал на этот вопрос, состоял в том, что старая ведьма снова все признает на заседании Выездного суда, если у нее не будет дурных советчиков, а также признает, что эта молодая ведьма, ее дочь, еще худшая ведьма, чем она. Как сказал дух, а мисс Джоан последовательно за ним повторила, старая ведьма, когда околдовала леди Кромвель и собралась расколдовать ее, но не смогла, то поручила это мужу, попросив его помощи. А когда он не смог, то поручила это молодой ведьме, своей дочери, но когда и та тоже не смогла, то посоветовала матери убить ее.

«И в доказательство того, что все это правда, – сказал дух мисс Джоан, – всякий раз, когда кто-то чужой будет приходить в этот дом до заседания Выездного суда, ты будешь впадать в припадок, и у тебя будет три разновидности припадков, из которых будешь выходить тремя различными заклинаниями молодой ведьмы. Первое заклинание для нее, что она ведьма и худшая ведьма, чем ее мать, приговорившая к смерти леди Кромвель, а потому приказывает духу уйти и чтоб ты выздоровела. Второе, что она околдовала мисс Пикеринг из Эллингтона после того, как ее мать исповедалась. И третье, что она околдовала мисс Джоан Трокмортон на смерть в тяжких болезнях последней недели, после чего ты должна выздороветь». Горничная использовала три различных заклятия для мисс Джоан в соответствующий момент, и та приходила в себя после трех непохожих припадков и немедленно впадала в припадок опять.

Затем горничной было указано спросить духа, должны ли у мисс Джоан случиться такие припадки перед лордом Судьей, если ее доставят на заседание Выездного суда. Дух ответил, что молодая ведьма знает и т. д. «Ну и, – спросила мисс Джоан, – будут ли у меня припадки перед лордом Судьей или нет?» Дух ответил, что у нее должны случиться припадки в день заседания Выездного суда, перед судьями, и будут они всех разновидностей, что бывали когда-либо прежде.

Затем горничной было указано спросить духа, будут ли у мисс Джоан и далее припадки после заседания Выездного суда. Дух ответил мисс Джоан в той же манере, что и прежде, что у нее больше никогда не будет припадков после заседания Выездного суда, и что ни эта молодая ведьма, ни ее мать, ни кто-либо из родственников не смогут навредить ей после дня заседания Выездного суда.

Затем горничной было указано задать тот же вопрос относительно ее сестер, что будет с ними после заседания Выездного суда. Дух ответил, что не знает ответа на этот вопрос, уточнив, что дух сестры Джейн должен сообщить об этом.

Затем горничной было указано спросить духа, как много духов первоначально было у ее матери, каково имя каждого, и кто из них сейчас мучает которого из детей. Дух (повторяя слова горничной к мисс Джоан) ответил прямо, что у старухи было девять духов, и она получила их от чужестранца, который уже умер, а как звали его, он не знает. Имена духов были следующие (после того, как мисс Джоан поняла вопрос, она следовала ему, сама спрашивая духа о том, что считала нужным): было трое, которые отзывались на имя Смак, четвертый Плук, пятый Блю, шестой Кетч, седьмой Уайт, восьмой Каллико, девятый Харднейм. У самой мисс Джоан Трокмортон был первый из Смаков, у мисс Мэри был его кузен Смак, у мисс Элизабет Трокмортон был другой его кузен Смак, у мисс Джейн был Блю, у мисс Грейс – Уайт, а со старухой в тюрьме все еще пребывал Харднейм. Что стало с остальными, он не знал.

Затем горничной было указано спросить, вознаграждает ли их старуха чем-то или нет. Дух ответил, что она вознаграждает их каждый день кровью из своего подбородка, а потом добавил, что однажды он закровоточил сам в доказательство того, что она ведьма, когда она просила Бога явить ей знамение этого.

Затем мисс Джоан сама спросила духа: «Является ли тот человек (Джон Сэмуэл) колдуном или нет?» Дух ответил, что он колдун, и будет хуже, чем эта молодая ведьма или была старая ведьма, ее мать, если их двоих повесят, поскольку все духи перейдут к нему, и он сможет вредить больше, чем кто-либо прежде. По словам духа, он уже околдовал неких мужчину и женщину, а в доказательство этого, если молодая ведьма прикажет бесу немедленно покинуть тебя, поскольку ее отец околдовал этих двоих, ты сразу очнешься. Нэн Сэмуэл произнесла такое заклинание, и мисс Джоан очнулась, а потом снова впала в припадок и спросила духа, кто те двое, которых околдовал Джон Сэмуэл. Дух ответил, что он скажет, если только молодая ведьма выйдет из гостиной, потому что не должна этого знать.

Тогда мисс Джоан приказала Нэн Сэмуэл выйти из гостиной. Дух попросил проверить, не сможет ли она подслушать оттуда, куда ее увели. Потом дух сказал мисс Джоан, что это Чэппел и его жена, которые оба были стариками, живущими по соседству, находились в некоторой размолвке и споре с ним [Джоном Сэмуэлом], сильно подозревая себя в чем-то подобном, поскольку незадолго до того удивительно разболелись обелением кожи [bleach]. Жена не могла шевельнуться, а с мужем случился припадок или два, подобных тем, что были у детей [Трокмортона]. «Все же, – сказал дух, – если Чэппел хорошенько побьет старого колдуна, тот, возможно, больше никогда не будет беспокоить его».

Еще дух сказал, что старый колдун однажды сломает Чэппелу голову, встретившись на дороге через дамбу и позволив упасть с нее, как это было, когда тот внезапно расколол оба своих деревянных башмака, свалившись в болото, но теперь упадет на камни и искалечится. Место недавнего падения Чэппела было тогда никому не известно в этом доме. Мисс Джоан спросили про это, когда она пришла в себя, но она ответила, что никогда ни о чем подобном не слышала. Но когда об этом спросили Чэппела, он признался, что однажды упал, встретив на дороге старика Сэмуэла, и в тот же момент расколол оба своих деревянных башмака, а для того, чтобы не свалиться на камни дамбы, оттолкнулся от нее в падении (благо, дамба очень узкая) [и слетел] в болото, что было исключительно неприятно и, если бы рядом не оказался другой сосед, кончилось бы очень плохо.

Эту историю дух рассказал мисс Джоан, а мисс Джоан сообщила ее тем, кто был рядом, повторив его слова. Потом в гостиную позвали горничную и приказали спросить духа, будет ли мисс Джоан чувствовать себя хорошо в пути, если ее вызовут на заседание Выездного суда, и будет ли ей на заседании Выездного суда лучше, чем дома. Дух ответил, что ей там будет лучше, чем дома, но это будет плохо для молодой ведьмы, а если мисс Джоан отправится туда, то все время в пути будет чувствовать себя хорошо до тех пор, пока не окажется в своей комнате, где затем должна впасть в припадок. Насколько это оказалось правдой, вы узнаете далее.

Потом дух снова сказал ей, что у нее будет три непохожих припадка в день заседания Выездного суда, и молодая ведьма должна вывести ее из них тремя различными заклинаниями. Первое должно быть, что она худшая ведьма, чем ее мать, околдовавшая леди Кромвель на смерть. Второе, что она околдовала мисс Пикеринг из Эллингтона после того, как ее мать исповедалась. И третье – что она околдовала мисс Джоан Трокмортон на смерть в тяжких болезнях последней недели.

А еще дух сказал, что все это правда и позднее подтвердится доказательствами: «В ознаменование этого ты (он обращался к мисс Джоан) завтра весь день будешь чувствовать себя здоровой, и никаких припадков не будет. Пусть молодая ведьма делает, что хочет! Если только не придет какой-нибудь чужак. Потом у тебя будет три непохожих припадка в доказательство того, что она ведьма. Также они будут у тебя случаться всякий раз, когда будет приходить кто-то чужой».

«Да, – сказал дух, обращаясь к мисс Джоан, – ты должна помнить, что при любых обстоятельствах нужно подрезать свои ногти после того, как поцарапаешь молодую ведьму».

«Зачем?» – спросила она.

«Потому что под твоими ногтями остается кровь молодой ведьмы, и ты должна сжечь ее кровь, чтобы не было хуже», – пояснил он.

«Зачем ты напоминаешь мне об этом, если я обычно забываю все [выйдя из припадка]?» – спросила мисс Джоан.

«Я так хочу», – отозвался он.

Потом дух ушел, а мисс Джоан сказала, что сможет очнуться от припадка только после того, как Нэн Сэмуэл поможет ей одним из своих заклинаний, что та и сделала. Затем она отправилась спать, будучи совершенно здоровой, и так же весь следующий день была без каких-либо припадков, поскольку тогда в дом никого из чужих не приходило.

* * *

В последовавший вторник пришел господин доктор Дорингтон, а с ним один из его братьев, господин Джон Дорингтон, лондонец. Сразу после их появления в доме мисс Джоан впала в припадок. Тогда они позвали горничную Нэн Сэмуэл, и один из присутствовавших приказал ей произнести Молитву Господню и Символ веры, что она и сделала. И каждый раз, когда она упоминала Бога или Иисуса Христа, или Святой Дух, мисс Джоан странно вскакивала и боролась с этим, так что едва могла усидеть на стуле. Наконец горничная трижды выводила ее из припадка тремя различными заклинаниями, как научил дух.

Следующими чужаками, посетившими дом, были господин Генри Кромвель, один из сыновей сэра Генри Кромвеля, и с ним человек сэра Генри Кромвеля. Это было в следующий четверг, 29 марта [1593 г.]. Когда они вошли в дом, мисс Джоан чувствовала себя хорошо, но не прошло и четверти часа, как она впала в припадок. В их присутствии её очень мучительно прихватывало, как и сестру Джейн, когда горничная[50] упоминала Бога или Иисуса Христа. Наконец горничная трижды выводила ее из припадка тремя различными заклинаниями, как и прежде. За ту неделю много чужаков посетило тот дом, и тогда у нее случались такие непохожие припадки, о которых вы слышали.

* * *

В следующий понедельник, который был назначен днем для оцарапывания, мисс Джоан впала в припадок незадолго до ужина и так оставалась весь ужин, будучи не в силах ступить на ноги. Однако как только после еды начали читать благодарение, она поднялась на ноги, подошла к столу и встала рядом со своими молившимися сестрами. Как только окончилась молитва, она упала на горничную Нэн Сэмуэл, сложила голову ей на руки и первым делом оцарапала ее правую щеку, после чего сказала: «Теперь оцарапаю левую щеку за мою тетю Пикеринг». И так царапала до тех пор, пока кровь не начала обильно вытекать из каждой щеки. Горничная стояла неподвижно, ни разу не попытавшись отстраниться от нее, и лишь жалостно взывала к Господу, прося для себя милосердия.

Горничная никак не отбивалась, а мисс Джоан, закончив царапать, села на стул, будто запыхавшись, вбирая воздух удивительно часто, и не способная удержать ни один из своих членов, трепеща словно лист. Она попросила ножницы, чтобы подрезать ногти, но, взяв их, не смогла управиться своими руками и пожелала, чтобы кто-то помог. Тогда жена доктора Дорингтона, ее тетя, подошла, взяла ножницы и начала стричь ей ногти. После того как каждый палец был обработан, мисс Джоан сама собрала остриженные ногти и бросила в огонь. Потом попросила воды помыть руки, а помыв, также выплеснула воду в огонь. Сделав все это, мисс Джоан опустилась на колени и указала горничной подойти, преклонить колени рядом и помолиться вместе с ней. Они прочитали Молитву Господню, а также Символ веры, но казалось, что мисс Джоан не слышит горничной, поскольку часто говорила невпопад. Все присутствующие пытались помочь ей, но мисс Джоан не останавливалась, так что окончила молитву, прежде чем горничная произнесла половину.

После этого господин доктор Дорингтон взял молитвослов и прочитал несколько молитв, которые счел нужным, а когда окончил, мисс Джоан обрушилась на горничную с увещеваниями, дав множество добрых наставлений. Говоря, она впала в невыразимые рыдания и плакала так сильно, что лишилась способности четко произносить слова, утверждая, что не поцарапала бы ее, но дух заставил сделать это. Вдруг, когда она так причитала, мисс Элизабет Трокмортон, другая сестра, внезапно оказавшись в припадке (о чем никто из присутствующих не знал), торопливо подошла к горничной, схватила ее за руку и старательно оцарапала ее, заявив, что дух потребовал, чтобы она также сделала это.

Присутствующие приказали горничной спрятать руку, что та и сделала. Из-за этого они [с девочкой] долго боролись, пока ребенок не запыхался и сказал: «Пусть никто мне не мешает[51]!» Она повторила эти слова дважды или трижды. А ее сестра мисс Джоан, все еще находясь в припадке, осведомилась: «Помочь ли тебе, сестра Элизабет?»

«По Божьей воле, добрая сестра!» – ответила та. Тогда мисс Джоан подошла, взяла руку горничной и протянула сестре Элизабет, которая стала царапать ее, пока не пошла кровь. И казалась она удивительно радостной, когда увидела, что пошла кровь. Потом она также обрезала свои ногти, вымыла руки и бросила все в огонь.

Вслед за тем все присутствовавшие разошлись, а горничная трижды раз за разом помогла мисс Джоан выйти из припадка тремя различными заклинаниями, как рассказывали прежде. И также вывела из припадка мисс Элизабет Трокмортон, сказав, что она околдовала мисс Элизабет Трокмортон после того, как ее мать исповедалась.

Мисс Джейн

Мы теперь оставим мисс Джоан до дня заседания Выездного суда и вернемся немного назад, снова к мисс Джейн, которая была второй по возрасту из младших детей господина Трокмортона и пила столь же глубоко из чаши несчастий, как и любая другая сестра. А поскольку была первой, кто заговорил об этом, то была и первой, кто невзлюбил и раскрыл виновника случившегося. Ведь она первой закричала из-за мамаши Сэмуэл, сказав, что та навела на нее порчу, еще до того, как кто-то из родителей или кто-либо другой пришел к тому, чтобы заподозрить ее в колдовстве. С тех пор (о чем есть весомые причины полагать), поскольку первой дала повод подозревать старуху и даже сама открыто обвинила ее, она оказалась наказанной, как и все, а скорее всего, и сильнее других. Никто из сестер (кроме мисс Джоан) не испытывал столь тяжких ударов, столь опасных и смертельных соблазнов, как она. В разное время и не раз она была искушаема броситься в огонь, в воду или лишить себя жизни, перерезав себе горло ножом.

Это происходило с ней так: она часто во время припадков внезапно выхватывала нож из футляра и если была вне дома, бросала его как могла дальше, а если была дома и сидела за столом или в любом другом месте, то бросала под стол или в какой-нибудь угол комнаты, говоря, что дух сейчас искушает ее самоубийством, но она не сделает этого и просит Господа укрепить ее против него. Очнувшись от припадка, она ничего не знала о случившемся и удивлялась, когда у нее кто-то отбирал нож. Многократно подтверждалась и опасность огня.

Ее манило и тянуло засунуть голову в очаг. Она позволяла лицу настолько сблизиться с огнем, что останавливалась лишь силой того, кто удерживал ее – если бы ее отпустили, то она плашмя упала бы в очаг в полной решимости погибнуть там. То же у нее часто происходило с водой. Она всегда говорила, что дьявол искушает ее и тем, и другим.

Все же во всех этих искусах неизменно можно было отметить, что она никогда не соблазнялась какой-либо из этих опасностей (насколько нам известно) будучи одной, но всегда, когда кто-то был рядом и мог помочь.

Какой же можно сделать из этого вывод? Происходило ли все по милостивому провидению и доброте Божьей, которые нельзя отрицать, но они были явлены столь странно и так удивительно, как в сохранении ее [жизни], так и в отношении остальных сестер при таких мучительных крайностях? Или же это некая скрытая издевка и насмешка дьявола, чтобы обмануть окружающих? Сомнения остаются и не могут быть разрешены среди людей, но так или иначе, как бы то ни было – слава Богу!

* * *

В пятницу, 15 марта 1592 [т. е. 1593] г., мисс Джейн, сидя за столом во время обеда, очень мучилась в припадке, подобно тому, как две или три недели назад, и это особенно обострялось во время еды, а потом и в любое другое время дня. Припадок всегда обязательно прихватывал ее незадолго до того, как она собиралась сесть [за стол] или вознести благодарение, или вскоре после [молитвы].

В тот день, когда она обедала, ей казалось, что кто-то сидел на столе и разговаривал с ней о Нэн Сэмуэл. Некоторое время она его слушала, а затем с тяжелым выражением лица оглянулась на горничную, которая стояла за ней, и покачала головой, будто печалясь.

Мисс Джейн часто говорила, когда другие сестры были в припадках, что дух твердит им, что она также должна поцарапать Нэн Сэмуэл до следующего заседания Выездного суда, которое случится когда следует. Но она всегда отвечала ему, что не будет царапать ее, и пусть дьявол делает с ней, что хочет. Дух, по ее словам, очень много увещевал ее, но она всегда противилась ему, открыто заявляя, что не будет этого делать.

В тот вечер, когда она сидела за ужином с остальными сестрами, то впала в острый припадок, согнувший и скрутивший ее тело, будто сломав спину. Ее руки тряслись так, что она не могла прочно и долго удерживать нож, который уколол бы ее руку. Когда этот приступ закончился, дух, казалось, заговорил с ней снова, как во время обеда, поскольку она повторила в той же манере действия в отношении Агнес Сэмуэл, которая стояла за ней как прежде, и выразила еще больше признаков печали, чем прошлый раз.

Внезапно она встала из-за стола и отправилась наверх, бросив удивительно тяжелый и недовольный взгляд на горничную, из чего можно было заключить, что у ребенка на уме есть что-то, что она не может высказать (поскольку ее рот был замкнут, что ей очень не нравилось). Горничной приказали расспросить ее, что та и сделала. Рот у ребенка немедленно открылся, и она отозвалась: «Тебе же хуже! Ты – молодая ведьма!» А затем отвернулась, будто не хотела ее видеть. Для горничной было неожиданным услышать от нее обращение «молодая ведьма». Она продолжила ее расспрашивать, как ей и было приказано. Но ребенок отвернулся и, схватив ее ухо, которое было почти рядом, сказал, что для него невыносимо ни слушать, ни видеть ее. Тогда горничной приказали спросить, в чем дело. Ребенок ответил, что дух сказал, что она должна оцарапать Агнес Сэмуэл.

«Когда ты должна поцарапать меня?» – спросила горничная. И тут же рот у ребенка замкнуло, так что она не смогла никак ответить. Затем девочка начала плакать, на вид очень скорбно, но все же смешивая рыдания с гневом по отношению к горничной. Почасту, взглянув на нее, она резко отворачивалась, выражая сильное желание издать звук. Но зубы оставались сомкнуты, будто злой дух раздувал и подогревал ее ненависть к горничной. Так продолжалось с четверть часа. Горничная решила снова спросить, когда она должна ее поцарапать. Ребенок отвечал знаками, поскольку мог слышать ее, но не мог говорить: палец, поднятый вверх – это да, а опущенный вниз – нет. Так с легкостью составили, что она должна оцарапать ее сразу после ужина, как только будет прочитана молитва. Потом горничная спросила, где она должна ее поцарапать. Та ответила знаками, что это будет правая рука, которая противоположна той, которую оцарапала неделю назад ее сестра Элизабет.

Вскоре господин Трокмортон, отец этого ребенка, пригласил господина доктора Дорингтона и некоторых других горожан из соседей, а когда они пришли, объявил то, что сообщил ребенок относительно этой горничной. Все время, пока они собирались – а прошло полчаса – ребенок оставался удивительно грустен и печален, очень жалостно плакал, но периодически яростно вспрыгивал со своего места в сторону горничной, будто желая напасть на нее раньше времени.

Одна из сестер тогда же, находясь в припадке, воздавала благодарение, а как закончила, то ноги у нее подкосились (поскольку не могли стоять), и она напала на горничную с такой свирепостью и гневом, будто хотела до кости разорвать мясо на ее руке. Но она могла едва скользить по ее коже и сказала, что, как поведал ей дух, это потому, что Плук держит ее сердце и руку (имелось в виду, горничной) и не позволяет идти крови. Устав царапать, девочка вздохнула и сказала, что ее ожидает другой приступ. Тогда доктор Дорингтон предложил всем вместе помолиться. Во время молитвы она тихо стояла на коленях, но только молитва закончилась, немедленно кинулась царапать горничную как прежде, приговаривая со слезами, растекавшимися по щекам: «Я бы не царапала тебя, но дух заставляет меня! Он говорит, что я должна царапать тебя, как и другие мои сестры. Так же должна поступить моя сестра Джоан накануне заседания Выездного суда». А было это (если отмечать время) почти за три недели до заседания Выездного суда.

Первый раз, когда царапали горничную, казалось, что от нее что-то исходит. Теперь девочка продолжала стоять на коленях, приговаривая, что с той же легкостью примет это сейчас, как и в любое другое время, что та должна истечь кровью на нее, и что она должна отхватить от нее чуть-чуть. Далее сказала, что знает, что та сейчас плачет (так на самом деле и было), но не слышит этого (о чем дух говорил накануне), потому что не должна жалеть ее. Когда она устала и запыхалась, перестав царапать, то смыла водой ту немногую кровь из руки горничной, которой испачкала ладони.

Затем доктор Дорингтон начал наставлять горничную и увещевать ее многими добрыми речами, говоря, что Бог, несомненно, не позволит злым духам так терзать ее и причинять страдания такого рода этим невинным детям против их воли, если только она не согласна или что-то утаивает, или скрывает какие-то знания об этих колдовских практиках, в которых призналась ее мать.

Горничная очень сухо отвергла все, что могла бы сказать, и пожелала, чтобы Бог явил некий очевидный знак, который позволил бы всем убедиться, что она виновна в содеянном. Сразу после этих слов у нее пошла носом кровь и кровоточило очень сильно. Было ли здесь знамение Божье, явленное в знак ее виновности, или нет, только Ему то ведомо, а человек, я думаю, безгрешно может серьезно эту вину подозревать.

На допросе, кроме всего прочего, она сказала, что кровоточила в тот день уже четвертый раз. И это было правдой. Каждый раз кровь текла очень обильно, а она повторяла, что не помнит, чтобы у нее случались такие сильные кровотечения последние семь лет, и хотела бы, чтобы частое кровотечение не предвещало ей ничего плохого.

Под конец девочка проговорила, что тот, кто стоит перед ней, сказал, что она не сможет выйти из припадка, пока старик Джон Сэмуэл, отец горничной, не придет и не произнесет при ней определенных слов, которые она ему сообщит. Тогда горничная и другие присутствующие спросили ее, что это за слова. Но ребенок никого не слышал.

Вскоре она сказала: «Захочет ли ее отец рассчитаться сейчас? Очнусь ли я когда-нибудь от припадка, если он не произнесет слов: что он колдун и приговорил к смерти леди Кромвель, что приказывает бесу покинуть меня? Лишь после этого я выздоровею, не раньше. И думается мне, что он был худшим из худших. Да и на вид такой неприятный».

Когда господин Трокмортон услышал эти слова своей дочери, то попросил господина Генри Пикеринга, дядю тех детей, и двух других соседей сходить и проверить, получится ли привести сюда старика. Но старик отказался идти, а потому присутствовавшие тем вечером разошлись. И ребенок лег спать в припадке. И оставался в том же состоянии вплоть до дня заседания Выездного суда, как вы узнаете далее. Господин Трокмортон и потом не переставал ежедневно посылать за тем стариком и ходил к нему сам, но никак не мог убедить прийти к себе домой.

* * *

В следующее воскресенье, утром 18 марта [1593 г.],[52] дух снова явился мисс Джейн. Ребенок сказал, что тот[53] сообщил: «Теперь я буду слышать и видеть молодую ведьму, если она будет рядом (поскольку духи всегда вызывали ее), а также видеть духов, всех их вместе, чего не могла никогда прежде».

Затем вызвали горничную, которая спросила ребенка о том, что дух сказал ей. Девочка ответила, что он сообщил, что теперь она должна вздрагивать подобно ее сестре Джоан каждый раз, когда она [горничная] упоминает Бога, и что не очнется от припадка ни на этой неделе, ни на следующей, возможно и никогда, пока один из этих трех духов не будет изгнан, а это случится, если только ее отец (имеется в виду горничной) придет и скажет следующие слова: что он колдун и приговорил к смерти леди Кромвель.

«Или ты признаешься, что ты ведьма и околдовала меня и моих сестер, или ты будешь повешена!»

Горничной приказали спросить девочку, очнется ли она от припадка независимо от того, когда и где ее отец произнесет эти слова. Ребенок спросил духа, и дух ответил, что должна [очнуться]. И тогда же дух удалился, а она осталась в состоянии припадка, как и следовало ожидать.

Иногда она весь день сидела дома, будто в меланхолических переживаниях, ни с кем не разговаривая и сторонясь какого-либо общества. Иногда она снова была очень жива и весела, хотела играть и резвиться со своими сестрами большую часть дня, но все же никого не слышала, не видела и ни с кем отдельно не разговаривала. Когда кто-то проходил мимо, она говорила: «Вон там прошло какое-то цветное платье. Я поражаюсь, как оно ходит само по себе! Вон там пара чулок такого-то цвета или вон там шляпа, пара ботинок или плащ, но я не вижу ничего более!» Если кто-то показывал ей руку с кольцом на пальце, она говорила: «Вон в воздухе висит кольцо! Я поражаюсь, как оно там висит, и никто его не держит!» Многие считали происходившее неправдоподобным, но оно, несомненно, было именно так.

Дух также много раз являлся, пока у нее продолжались такие припадки. Сидя за обедом или ужином, она внезапно закрывала рот, а если потом приходила Агнес Сэмуэл, то подносила ко рту нож, который засовывала между губ, и рот немедленно открывался, но не ранее. Так дух поступал с ней пять или шесть раз за время обеда. В таком припадке она оставалась на протяжении трех недель, ожидая назначенного дня. Так надолго прихватило ее накануне заседания Выездного суда.

Судья Феннер

Чтобы прибыть на последнее заседание Выездного суда, назначенное на среду 4 апреля [1593 г.], мисс Джоан отправилась в Хантингдон. Все утро, как и все время в дороге, она чувствовала себя хорошо. И так же продолжалось в течение получаса после того, как она заняла свою комнату на постоялом дворе. А потом она, присев у очага, внезапно впала в припадок и пребывала в нем некоторое время. Кое-кто приходил к ней в комнату посмотреть и, отмечая, что она сидит так спокойно, не находил в ней ничего дурного. Многие из них брали ее за руку и обращались к ней, как считали приличным, но она ничего не слышала и не воспринимала.

Тогда же некоторые из присутствующих обратились к стоявшей рядом горничной Агнес Сэмуэл, которая прибыла из Варбойс тем же утром с мисс Джоан, и спросили ее относительно веры и служения Богу. Та ответила, что служит БОГУ, как и другие люди. Когда она упомянула Бога, мисс Джоан начала вздрагивать и кидаться руками, будто что-то нехорошее, как показалось присутствующим, пронеслось рядом. Горничной приказали прочитать Молитву Господню и свой Символ веры, к чему та и приступила. Но не произнесла и половины, как присутствующие из сострадания попросили ее остановить молитвословие, поскольку высокородная мисс Джоан столь мучительно терзалась телом, что все, кто видел это, были поражены и убедились, хотя прежде были в сомнении, что мисс Джоан была не в лучшем состоянии.

Посетители продолжили беседовать с горничной, и каждый раз, когда та случайно упоминала Бога или Иисуса Христа, мисс Джоан вздрагивала и кидалась, трясла или дрожала руками и плечами так, что все без труда поняли, что никто не сделал бы такого самостоятельно. Да и многажды, когда никто не отмечал имени Бога в речи горничной, все же мисс Джоан напоминала им его своей дрожью. А если у горничной была возможность удвоить имя Бога в устах, говоря о Боге на небе и на земле или о Иисусе Христе, Сыне Божьем, то это не позволяло ей [даже] усидеть на стуле. Но когда она просила Бога на небе и на земле помочь или Иисуса Христа, Сына Божия помиловать, то ее мучило так странно, что те, кто видел, не могли сказать, должны ли они более удивляться этому зрелищу или горю и печали высокородной леди.

Тогда один джентльмен из присутствовавших (хорошо осведомленный в этих делах) приказал горничной сказать мисс Джоан: «Помоги ей, мой боже» или «Избавь и сохрани ее, мой боже», или «бог, которому я служу, защити и помилуй ее», что та и сделала. Но мисс Джоан никак не отреагировала на это. А когда горничной снова приказали сказать «Спаси ее, Иисус Христос» или «Бог на небе и на земле, помоги ей», то она так задрожала и застонала, что загудела вся комната.

До пятисот человек в разное время сотню раз проверило это в тот день. И тем же вечером после начала Судебных разбирательств господин Судья Феннер, который в то время был единственным Судьей, пожелал увидеть мисс Джоан Трокмортон. Оказавшись на [постоялом дворе] «Под знаком короны» в Хантингдоне, месте, где упомянутый Судья потом квартировал, он отправился в сад к упомянутой мисс Джоан, которая была в обществе других женщин. Этот Судья c большим собранием других судей и джентльменов встретили упомянутую мисс Джоан Трокмортон на светлой аллее. В тот момент она находилась вне припадка и была вполне здоровой. После нескольких обращений упомянутого Судьи к мисс Джоан она впала в свой обычный припадок, ее глаза закрылись, плечи затряслись, а руки выбросились в стороны. Она была готова упасть на землю, но ее поддержал отец. Так как она не могла стоять, ее отвели в беседку, куда также проследовали Судья и другие сопровождавшие. Там они видели упомянутую мисс Джоан мучительно терзаемой, что было на вид очень прискорбно. Много добрых молитв вознесли Судья и все другие, но облегчения не последовало.

Тогда отец упомянутой мисс Джоан сказал Судье, что среди присутствующих есть та (а именно Агнес Сэмуэл), кто если скажет определенные слова в виде заклинания, то тогда упомянутая мисс Джоан немедленно выздоровеет. Этого желали все присутствующие, а потому Судья приказал упомянутой Агнес Сэмуэл выступить и испытать заклинание, которое напомнил господин Трокмортон, отец упомянутой мисс Джоан. Слова были такие: «Я ведьма, худшая ведьма, чем моя мать, и приговорила к смерти леди Кромвель, а потому приказываю этому бесу позволить мисс Джоан немедленно очнуться от припадка».

Но прежде чем Агнес Сэмуэл повторила заклинание, чтобы проверить иные способы воздействия, Судья, доктор Дорингтон, господин Трокмортон и другие [сначала] сами произнесли фразы этой формулы. Но от их речей упомянутой мисс Джоан ничуть лучше не стало, и от припадка она не очнулась. Тогда Судья и другие присутствовавшие вознесли много добрых молитв и прошений к Богу, но ничего не изменилось. После этого Судья приказал Агнес Сэмуэл прочитать несколько добрых молитв к Богу для облегчения мисс Джоан, что та и сделала. Когда Агнес Сэмуэл молилась Богу или Иисусу Христу, видно было, что мисс Джоан мучается больше, чем прежде. Причина этого была духом [давно] предсказана упомянутой мисс Джоан и ее сестрам: когда Агнес будет называть Бога или Иисуса Христа, их будет мучить сильнее, нежели когда кто-то другой произносит эти слова. Это потому, что Он, Совершенный Всемогущий Бог, не позволяет произносить свое имя в устах такого нечестивого существа, о котором впоследствии все вполне было доказано. Тогда Агнес Сэмуэл приказали сказать: «Я не ведьма, не приговаривала к смерти леди Кромвель, а потому приказываю этому бесу позволить мисс Джоан немедленно очнуться от припадка». Но это не достигло цели. Наконец упомянутой Агнес Сэмуэл приказали произнести правильное заклинание, а именно: «Я ведьма, худшая ведьма, чем моя мать, и приговорила к смерти леди Кромвель, а потому приказываю этому бесу позволить мисс Джоан Трокмортон немедленно очнуться от припадка». И только Агнес Сэмуэл произнесла это, как сразу мисс Джоан протерла глаза, очнулась от припадка и сделала низкий реверанс Судье. И такой она оставалась с четверть часа, а потом впала в припадок другого рода: сначала трясла одной ногой, потом другой, затем одной рукой, потом другой, потом головой и плечами, и с другими странными телодвижениями, к великому горю присутствующих. Судью сильно опечалило случившееся.

После того, как он и многие другие вознесли несколько добрых молитв (и облегчения не обнаружилось), упомянутую Агнес Сэмуэл заставили повторить другое заклятье, а именно: «Поскольку я ведьма и околдовала на смерть мисс Джоан Трокмортон в тяжких болезнях последней недели, то приказываю тебе, бес, позволить мисс Джоан немедленно очнуться от припадка». И только Агнес Сэмуэл произнесла это, как сразу упомянутая мисс Джоан очнулась.

Затем Судья спросил ее, где она была. Она ответила: «Я спала».

«Я молю Бога, – сказал Судья, – чтобы ты больше так не спала».

Вскоре после она впала в другой из своих обычных припадков c очень странным ужасным чиханием и другими действиями, которые были настолько страстными и жалостными на слух, что заставили всех присутствующих в едином порыве [начать] молить Бога о ее спасении, опасаясь, что ее голова разорвется на части или то же случится с ее глазами. В этот раз Судья чуть помедлил, но потом таки указал упомянутой Агнес Сэмуэл произнести ту другую формулу, а именно: «Поскольку я ведьма и околдовала мисс Пикеринг из Эллингтона после того, как моя мать исповедалась, то приказываю тебе, бес, позволить мисс Джоан немедленно очнуться от припадка». И только эти слова были произнесены, упомянутая мисс Джоан сразу стала такой же здоровой, как и всегда в своей [обычной] жизни. И оставалась без какой-либо печали и припадков весь тот день. Благодарение Господу за это!

Суд

На следующий день, в четверг [5 апреля 1593 г.] утром, были выдвинуты и направлены на дознание Большому жюри[54] три отдельных обвинения. Одно против старика Сэмуэла, отца, старухи Сэмуэл, матери, и Агнес, их дочери, в том, что околдовали на смерть леди Кромвель, последнюю супругу сэра Генри Кромвеля из Хинчингбрука[55] в графстве Хантингдон, рыцаря, против законов Божьих и статута, утвержденного в XV год правления Ее Величества Королевы[56], что ныне и т. д. Два других обвинения были выдвинуты [против них] в соответствии с указанным статутом, что околдовали мисс Джоан Трокмортон, мисс Джейн Трокмортон и иных вопреки указанному статуту.

Обвинения были представлены Большому жюри, которому свидетельские показания в частном порядке дали: господин Дорингтон, доктор богословия и священник вышеупомянутого города Варбойс; Гилберт Пикеринг из Тичмерша в графстве Нортгемптон, эсквайр; Роберт Трокмортон, эсквайр, отец упомянутых детей; Роберт Трокмортон из Брамптона в упомянутом графстве Хантингдон, эсквайр; Джон Пикеринг и Генри Пикеринг, джентльмены; и Томас Нат, магистр искусств и викарий Эллингтона. Большое жюри без особой задержки признало всех обвиняемых виновными. Около восьми часов [утра] свидетельские показания вышеназванных джентльменов были публично во всем объеме доставлены в Суд, к суду присяжных о жизни и смерти. При большом терпении Судьи это разбирательство продолжалось до часу пополудни. Такое количество доказательств, предположений, обстоятельств и обоснований, собранных в этой книге, было тогда во всем объеме рассмотрено, что потребовало целых пять часов времени, с перерывами и паузами, чтобы Судья, другие члены суда и присяжные все открыто заявили, что это дело вполне очевидно. Их совесть была полностью убеждена, что указанные ведьмы виновны и заслуживают смерти. В связи с этим джентльмены перестали далее давать свидетельские показания.

* * *

Немаловажно напомнить, что мисс Джейн Трокмортон в пятницу 16-го числа прошедшего марта, находясь в одном из своих обычных припадков, сообщила, что дух сказал ей, будто она никогда не придет в себя до тех пор, пока старик Сэмуэл не произнесет следующие слова: «Поскольку я колдун и приговорил на смерть леди Кромвель, то приказываю бесу позволить мисс Джейн очнуться от припадка». И она огласила это публично, так, что слышали многие. Поэтому ее отец вместе с другими искали способ, чтобы заставить Джона Сэмуэла прийти в дом к этому ребенку, но убедить его не смогли. Потому упомянутая Джейн оставалась в своем бесчувственном припадке со многими болями и страданиями во всех частях [тела], как было прежде описано, с упомянутого 16 марта по 4 апреля, что составило три недели до того дня, когда мисс Джейн была доставлена в Хантингдон. Здесь она в состоянии [того же] припадка предстала на судебном заседании перед Судьей, и к ней было обращено множество вопросов, на которые она не ответила, поскольку бес не позволил ей говорить. Ее глаза были открыты, но перед ними был будто туман, через который она не могла ни видеть, ни распознать ни своего отца, который был рядом, ни других ее дядьев и друзей.

Тогда Судья приказал, чтобы старик Сэмуэл был доставлен из числа других заключенных к верхнему барьеру [у скамьи подсудимых], около того места, где сидят [судебные] клерки, где также стояла упомянутая Джейн. (А прежде Судья сообщал, что упомянутая Джейн будет здорова, если старик Сэмуэл произнесет цитированные выше слова). Поэтому Судья спросил [того], может ли он каким-либо образом заставить упомянутую Джейн очнуться от припадка, что тот отрицал.

Затем Судья сказал, что осведомлен о том, что он, названный Сэмуэл, знает заклятье из определенных слов, которые если произнесет, то этот ребенок выздоровеет. Судья сам процитировал заклятье и приказал ему произнести эти слова. Но тот снова отказался и сказал: «Я не буду говорить их».

Судья настаивал и упрашивал, так, что только чтобы поощрить упомянутого Сэмуэла, Судья сам публично произнес это заклятье, и также поступили господин доктор Дорингтон и другие присутствовавшие (по назначению Судьи). Но он таки отказался сделать то же самое.

Много добрых и благочестивых молитв ради облегчения состояния этого дитя публично вознесли БОГУ Судья и другие. Но ребенок, казалось, совсем не двигался. Тогда Судья приказал Сэмуэлу молиться Богу о благополучии этой девочки, что тот и сделал. Но когда он упоминал Бога или Иисуса Христа, голова, плечи и руки ребенка жестоко тряслись и мучились на вид более, чем прежде.

Тогда Судья сказал, что, если он не станет произносить слов заклятья, суд признает его виновным в тех преступлениях, в которых его обвиняют. Только после этого с большим волнением упомянутый Сэмуэл (громким голосом) проговорил во всеуслышание то, что было ему предложено: «Поскольку я колдун и приговорил к смерти леди Кромвель, то приказываю бесу позволить мисс Джейн немедленно очнуться от припадка».

И только старый чародей произнес эти слова, упомянутая мисс Джейн в своей обычной манере протерла глаза и очнулась от припадка. Увидев отца, она преклонила колена, попросив его благословения, а затем сделала реверанс своим дядьям, которые стояли рядом и о присутствии которых она на вид прежде не знала. Потом она удивленно спросила: «О Господи, отец, где я?» В связи с тем, что прежде, как и казалось, она не видела, не слышала и не знала, как попала в такое место.

После этого Судья сказал: «Вы все видите, что теперь она здорова! Но не от звуков Давыдовой арфы», отсылая к месту в Священном Писании, где царь Саул, мучимый злым духом, обретал успокоение и помощь, когда Давид играл перед ним на арфе[57]. Затем было всенародно зачитано признание старой мамаши Сэмуэл (ранее изложенное), сделанное в 26 день прошлого декабря 1592 г. в Бакдене перед преподобным отцом Божьим Уильямом, епископом Линкольнским. Тогда же было зачитано признание названной мамаши Сэмуэл, сделанное в вышеупомянутом Бакдене 29 декабря 1592 г. перед названным преподобным отцом Божьим Уильямом, епископом Линкольнским, Френсисом Кромвелем и Ричардом Трайсом, эсквайрами, мировыми Ее Величества судьями в графстве Хантингдон, которое ранее также было представлено.

* * *

После того, как эти признания были прочитаны и переданы присяжным, Богу было угодно далее ниспровергать и обличать этих злых личностей, тогда же выявляя больше неожиданных свидетелей, которые сообщили некоторые факты из собственного опыта, а также из других донесений.

Первым был Роберт Поултер, викарий и наместник из Брамптона, который публично сообщил, что один из его прихожан по имени Джон Лэнгли, находясь в постели, будучи очень больным, сказал ему, что, однажды оказавшись в Хантингдоне [на постоялом дворе] «Под знаком короны», не позволял господину Ноулзу из вышеупомянутого Брамптона подавать старой мамаше Сэмуэл какую-либо еду, поскольку она старая ведьма, что та слышала. После этого в полдень, когда он направлялся из Хантингдона в Брамптон, имея под собой добрую лошадь, та внезапно в том поле умерла. А два дня спустя Божьим проведением он избежал смерти, дважды или трижды оказавшись в большой опасности. И хотя милостивый Бог не позволил дьяволу завладеть тогда его телом, но вскоре после он потерял столько имущества и скота, что стоимость его, по общему мнению, составила двадцать марок[58]. Его самого вскоре после этого тяжко телесно прихватило. И в ту же ночь на день заседания Выездного суда, как позднее подтвердилось, тот Джон Лэнгли умер.

Кроме того, вышеупомянутый господин Роберт Трокмортон из Брамптона (который ранее предоставил некоторые свидетельства против упомянутых ведьм в отношении тех детей) теперь говорил о себе, что он также и в Хантингдоне, и в других местах был очень груб при разговоре с упомянутой мамашей Сэмуэл. На десятый день в пятницу одно из его двухлетних [домашних] животных умерло. В последовавшее за тем воскресенье умерло другое животное из того же стада и того же возраста. На следующей неделе в пятницу у него умер годовалый теленок, а в последовавшее воскресенье умер другой теленок из того же стада и того же возраста. Через неделю в пятницу у него умер боров, а в последовавшее воскресенье умерла свиноматка, кормившая десятерых поросят. После этого ему дали совет, кто бы следующим ни умер, вырыть в земле яму и сжечь его.

Так, на четвертую неделю в пятницу умерла очень хорошая корова, стоимостью в четыре марки. Его слуги вырыли в земле яму, положили туда эту корову, набросали хвороста, подпалили ее и сожгли. И после этого весь его скот был здоров.

По этому последнему делу мамаша Сэмуэл была допрошена в ночь накануне ее казни. Она призналась в том, что околдовала упомянутый скот тем способом и в той манере, как было объявлено.

* * *

Затем тюремщик из Хантингдона привел такое свидетельство, что его человек счел мамашу Сэмуэл, когда та была заключенной, очень непокорной и как-то приковал ее цепью к ножке кровати. По этой причине вскоре он заболел, и во всем его прихватило так же, как вышеупомянутых детей. У него вздымалось и опускалось тело, дрожали руки, ноги, голова, а сила в нем была во время припадка за двух человек. И кричал он на мамашу Сэмуэл, говоря, что это она его околдовала. Так протекало это его необычное заболевание примерно пять или шесть дней, пока он не умер.

Упомянутый тюремщик также сказал, что вскоре после смерти этого слуги заболел один из его сыновей, и прихватывало его большей частью так же, как прежде того слугу. Так что было вполне очевидно, что его околдовали. Поэтому упомянутый тюремщик отправился в темницу и привел мамашу Сэмуэл к кровати своего сына, и держал ее там, пока его сын не поцарапал ее, и так сразу его сын выправился.

* * *

Подводя к понятному итогу, Суд присяжных о жизни и смерти после полудня признал все обвинения Billa vera[59]. Услышав это, старый папаша Сэмуэл во всеуслышание сказал жене: «Кара Божья падет на тебя, ибо ты та, что привела нас всех к этому, и тебя мы можем благодарить за это».

Затем Судья приступил к приговору и спросил старика Сэмуэла, отца, что тот скажет за себя, почему он не должен быть осужден на смерть. Тот ответил, что ему нечего сказать, но Господь помилует его.

Тогда Судья спросил старуху Сэмуэл, мать, что та скажет за себя, чтобы избежать наказания. Та ответила, что она беременна. Это заставило всех присутствовавших сильно рассмеяться. И она сама смеялась больше других, поскольку решила, что не должна (по этой причине) понести наказания. Ее возраст был близок к восьмидесяти[60], а потому Судья предложил ей отказаться от такого ответа. Но никто ее к этому ни в коем случае не принуждал, пока наконец не было составлено жюри из женщин, которые поклялись обследовать ее. Они выдали свой вердикт, что она не беременна, если только не от дьявола (как сказали некоторые). И ничего удивительного, поскольку после того как ее признали виновной, но она еще оставалась среди заключенных, ее посетил вышеупомянутый господин Генри Пикеринг, чтобы убедить честно исповедаться. И кроме всего прочего она призналась, что вышеупомянутый Уильям Лэнгли[61], который передал ей духов, плотски познал ее тело, когда она их получала. Некоторые полагают, что это был дьявол в человечьем обличии.

После всего этого судья спросил Агнес Сэмуэл, дочь, что она может сказать, почему она не должна быть осуждена на смерть. Рядом с ней тогда стоял один заключенный, который предложил ей также сказать, что она беременна. «Нет, – ответила она, – я этого не сделаю. Никогда не скажут, что я была и ведьмой, и шлюхой».

Так Судья после очень благоразумных богословских наставлений, данных каждому из них по отдельности, объявил о наказании, которым была смерть.

* * *

На следующий день некоторые набожные люди отправились в тюрьму, чтобы склонить осужденных к покаянию, исповедать грехи миру и просить прощения в милосердных руках Божьих. Тогда господин Джон Дорингтон, эсквайр, один из судей Ее Величества в графстве Хантингтон, спросил мамашу Сэмуэл: «Не она ли околдовала леди Кромвель?» Та ответила: «Нет, я этого не делала». А ее муж, старик Сэмуэл, отец, стоявший сзади и слышавший ее отказ, сказал: «Не отрекайся, но признайся честно, ибо ты сделала это так или иначе».

Исповедь Элис Сэмуэл

Исповедь старухи Элис Сэмуэл по некоторым вопросам, которые были ей заданы господином доктором Чемберленом во время и на месте ее казни на лестнице [под виселицей].

Во-первых, ее спросили об именах тех бесов (с помощью которых она колдовала). Она ответила, что их звали Плук, Кетч и Уайт. Эти имена она повторяла часто.

Ее спросили, околдовала ли она на смерть леди Кромвель или нет. Она ответила, что да.

Ее спросили, с которым из ее бесов она околдовала упомянутую леди Кромвель на смерть. Она ответила, что с Кетчем.

Ее спросили, по какой причине она так поступила. Она ответила, будто потому что упомянутая леди приказала сжечь прядь ее волос и ее же повязку для волос. По ее словам, Кетч возжелал отомстить упомянутой леди, а потому упомянутая мамаша Сэмуэл приказала ему идти и делать, что хочет.

Ее спросили, что Кетч сказал ей, когда вернулся. Она призналась, что он сказал, что отомстил за нее.

Более того, она призналась, и на пороге своей смерти действительно говорила честно, что была виновна в смерти леди Кромвель.

Ее спросили, околдовала ли она детей господина Трокмортона. Она призналась, что сделала это.

Ее спросили, с которым из ее бесов. Она ответила, что с Плуком.

Ее спросили, что она ему сказала, когда посылала на это дело. Она призналась, что приказала ему отправиться мучить их, но не причинять им вреда.

Ее спросили, как долго они должны были быть в таком состоянии. Она ответила, что не может сказать и не видела Плука с последнего Рождества.

Ее спросили, что она сделала с Уайтом. Она сказала, что никогда не причиняла ему зла, и что послала его к морю, и что он сосал ее подбородок, но у двух других не было никакой награды.

Также она призналась, что эти бесы у нее были от того, чьим именем (как она сказала) было Лэнгли. Где он жил, она не знает.

И поскольку ее муж на пороге смерти не признался в каком-либо колдовстве, в каких-либо своих или своей дочери тайнах, или как соучастниках этого, ее спросили, был ли ее муж причастен к смерти леди Кромвель или нет. Она ответила, что был.

Ее спросили, был ли ее муж колдуном и обладал ли некими навыками в колдовстве. Она сказала, что обладал, мог как околдовать, так и расколдовать. Но относительно своей дочери она ни в чем не призналась и всеми средствами пыталась обелить ее.

* * *

Сама ее дочь [также] ни в чем относительно колдовства не призналась. Но господин доктор Чемберлен приказал ей прочитать Молитву Господню и Символ веры. И когда она вступила на лестницу [под виселицей], готовясь принять казнь, то начала произносить Молитву Господню, но дошла только до слов «Но избави нас от лукавого», которые никак не могла выговорить. А в Символе веры она пропустила очень многое и не смогла сказать, что верна Католической Церкви.

* * *

После окончания казни, когда эти три человека были определенно мертвы, тюремщик (в чьи обязанности входит их захоронение) снял с них одежду. Раздев, он обнаружил на теле старухи Элис Сэмуэл небольшой сгусток плоти, торчащий будто сосок, длиною c полдюйма. На первый взгляд он и его жена сочли, что об этом не стоит распространяться, поскольку это место примыкало к такой скрытной области, которая недостойна для рассмотрения. Но в конце концов, желая не утаивать столь странное явление и благопристойно прикрыв то сокровенное место, чуть выше которого оно обнаружилось, они публично предъявили его всем другим присутствующим.

После этого жена тюремщика взяла рукой этот сосок и, показалось, что выжала его, отчего в первую очередь выдавилось, как будто если бы выгноения [beesenings] (если использовать выражение тюремщика), которые были смесью желтого молока и воды. Во вторую очередь там вышло подобное чистому молоку, а под конец очень кровоточило.

В достоверности этого явления сомневаться никак нельзя, поскольку о нем всем сообщил не только тюремщик, который и обязан был это сделать, но также сорок других в Хантингдоншире в частной беседе выразили готовность подтвердить то, что сами видели.

* * *

Такова история об этих трех ведьмах из Варбойс настолько просто и коротко, как можно было ее вам представить.

Если же кто-либо возжелает знать нынешнее состояние этих детей, как они и что с ними было после смерти этих осужденных, то пусть будет осведомлен, что со дня казни никто из них не имел каких-либо припадков, не жаловался и не высказывал неудовольствие в чем-либо подобном, но все они были в том же добром состоянии и с тем же прекрасным здоровьем, как и всегда с момента их рождения. Благословенному имени Божию да будет вечная хвала за это. Аминь.

КОНЕЦ

Случай английского мракобесия

Послесловие переводчика

Понятно, что первым впечатлением от прочитанного будет: это черт знает что. Поэтому напомним – перед вами исторический документ. Хуже того, это в высшей степени достоверный документ, относится к юридическим, судебным – перед вами публикация материалов государственного следствия и судебного процесса, лишь местами прокомментированных отступлениями. Это факты! Так их воспринимали современники. Книга появилась буквально через три месяца после казни «ведьм» в том же 1593 году.

По Хантингдонширу, судя по всему, сразу поползли слухи, что обвинения были несправедливыми, что «ласковым словом простоватую мамашу Сэмуэл можно было заставить признаться в чем угодно», что добродушная старушка не желала зла соседским детям, волновалась и хотела, чтобы их страдания прошли, а потому призналась в черт-те чем. Такие разговоры губили авторитет судей и честь семьи Трокмортон, представителей влиятельного джентри. Именно они, надо полагать, инициировали публикацию материалов ведовского процесса, который оказался не только резонансным для современников, но и образцовым для потомков. Целью издания было развеять сомнения, что вина семьи Сэмуэл всемерно доказана и судебное решение совершенно обосновано. Но представленные свидетельские показания – большей частью, кажется, вполне искренние – уже в XVI веке убеждали не всех. На несколько столетий дело о ведьмах из Варбойс для одних стало показательным примером детального расследования колдовских злодеяний, а для других – возмутительным случаем дикого мракобесия. И это на заре Просвещения, когда по соседству творили Кристофер Марло, Уильям Шекспир и Эдмунд Спенсер, смотрел на небо Тихо Браге, читал лекции Галилей, школярствовал Кеплер, уже родился Томас Гоббс и в планах был Рене Декарт. Мир готовился к самопознанию, когда судья Феннер счёл выкрутасы мисс Джоан Трокмортон колдовским деянием старушки Сэмуэл.

* * *

Следует признать, что публикация отчетов о ведовском процессе тогда уже не была редкостью. На ярмарках охотно раскупали книжки про выявленных магов. В Англии первая такая брошюра появилась в 1566 г. – о событиях в Челмсфорде, Эссекс[62] К тому же году относится памфлет про церковное разбирательство о колдуне Джоне Уолше в Дорсетшире[63]. В 1579 г. – о делах в Беркшире и опять в Челмсфорде, а в 1582 г. снова в Эссексе в Сент-Осайте[64]. Позднее количество таких изданий нарастало, достигнув апогея к концу века, когда споры об экзорцизме вылились чуть ли не в отдельный жанр, охвативший десятки публикаций. Одна только полемика Сэмуэла Харснета, советника лондонского епископа Ричарда Бэнкрофта, и пуританского священника Джона Даррела, известного специалиста по изгнанию бесов, составила четырнадцать отдельных изданий в 1599–1603 г.[65]

На рубеже XVI–XVII вв. в Европе можно говорить о настоящей пандемии охоты на ведьм. Особенно массовыми ведовские процессы были в кальвинистской Шотландии в 1590–1597 г., а чуть позже в некоторых германских церковных княжествах[66]. «Драматический пик» ведьмовских процессов на континенте выделяют в 1580-е и 1590-е гг[67]. Так же в Англии. Даты подтверждаются для Эссекса прекрасно обследованной статистикой[68]. Известный знаток Сесил Л’Эстанж Юэн считал, что «наиболее опасным было десятилетие 1598–1607 г., последние шесть лет правления Елизаветы и первые четыре года Якова I», «когда 41 процент обвиненных [в колдовстве] лиц был отправлен на виселицу»[69]. Скепсис в ведьмовских процессах стал преобладать лишь после 1630 г. и только через сто лет окончательно победил.

В Англии эта инфекция имела ряд особенностей. Некоторые характеристики магических практик не получили распространения, а другие, напротив, расцвели, напитавшись спецификой местных народных верований. И формализовано все было довольно поздно. Законодательство об уголовном преследовании за колдовство появилось заметно раньше, чем разъяснения о сущностях и разновидностях злокозненного ведовства.

Особое значение составил религиозный слом, сотрясший мир Запада после проповеди Мартина Лютера. Внезапный и глубокий, он отразился на британских островах сначала в банальном матримониальном конфликте, а потом расцвел букетом радикальных протестантских сект. Поводом к разрыву с Римом для английского короля стали вовсе не виттенбергские тезисы или даже антиклерикальный протест, просто папа отказался расторгнуть брак Генриха VIII (1509–1547) с Екатериной Арагонской, из-за чего бездетный правитель рисковал потерять трон для династии. Венценосец вынужден был в 1532 г. объявить об автокефалии иерархов королевства и подписать статут об ограничении апелляций. Отход от связей с папой был стремительным. Уже в 1534 г. последовали статуты о супрематии, которые сделали короля единственным земным главой церкви. Потом были попытки католической реакции при королеве Марии (1553–1558) и зыбкая стабильность при Елизавете (1558–1603), когда правоверные католики и страстные пуритане пытались уживаться в одном обществе. Эта конфессиональная турбулентность, конечно, не обеспечивала спокойствия. За тридцать лет произошло ВОСЕМЬ серьезных религиозных перемен, потребовавших присяги от учителей, священников и других официальных лиц. За это время произошло ЧЕТЫРЕ радикальных смены религиозных практик, закрепленных законом и сопровождавшихся угрозами смертной казни для инакомыслящих. Все жители Англии во второй трети XVI в. успели какое-то время побыть в статусе еретиков.

На этом фоне выглядит объяснимым распространение неврозов, связанных с воздействием потусторонних сил, прежде всего инициированных злоумышленниками. И это особенно в среде власть имущих. Уже «заговор Бекингема» 1521 г. имел в основе некое «предсказание» о ненастьях для короля. В 1534 г. за пророчество о несчастном браке монарха с Анной Болейн была казнена «дева из Кента» – монашка Элизабет Бартон. Да и в ходе процесса над самой Анной Болейн в 1536 г. высказывались подозрения о волшебстве, присутствие которого казалось уместным в любом заговоре против главы государства, а тем более Церкви.

* * *

Ветхозаветные тексты позволяли сделать вывод, что непокорность приравнена к греху и подобна колдовству, а противление – то же, что язычество: «якоже грех есть чарование, тако противление, и якоже грех есть идолопоклонение, тако непокорение» (1 Цар. 15:23)[70]. Колдун же достоин смерти, как однозначно указано в Книге Исход: «Волхвом живым быти не попустите» (Исход 22:18)[71]. Эти однозначные указания самого авторитетного источника предполагали отражение в церковном праве, но, когда связь с главным арбитром – Римом – утрачена, требовалось увидеть те же положения в светском законодательстве, которое в протестантских странах стало заместителем папского.

В 1542 г. появился королевский рескрипт, впервые утвердивший колдовство в качестве уголовного преступления, достойного смертной казни. Этот акт, судя по всему, остался нереализованным в судебной практике, а в 1547 г., при Эдуарде VI, был отменен. Но в 1563 г. королева Елизавета возобновила его специальным статутом – актом о колдовстве, волшебстве и ведовстве (An Act agaynst Conjuracons, Inchantments and Witchecraftes), который в начальной части гласил:

«Поскольку сейчас нет ни принятого, ни установленного наказания тем, кто вершит нечестивые преступления колдовства и призвания злых духов, а также магии, волшебства, заклинаний и ведовства, которые преступления в силу статута, изданного в XXXIII год правления почившего короля Генриха Восьмого, были объявлены тяжкими уголовными и оставались таковыми до того, как статут был отменен Актом и Статутом об отмене, выпущенным в первый год правления короля Эдуарда VI; после этой отмены многие фантастические и бесноватые личности выдумывают и реализуют призвания и колдовство злых и нечестивых духов, используют и практикуют ведовство, волшебство, заклинания и магию для истребления людей и добра их соседей и других подданных королевства, а также для других распутных замыслов и намерений против законов Всемогущего Бога, к опасности для своих собственных душ, к великому бесчестью и беспокойству в королевстве: для исправления этого Ее королевское величество с одобрения и властью лордов духовных и светских, а также общин, представленных в нынешнем парламенте, постановила, что если какая-то личность или личности после первого дня грядущего июня будут использовать, осуществлять или применять какие-либо призвания или колдовство злых и нечестивых духов для любого замысла или цели; или если какая-то личность или личности после названного первого дня июня будут использовать, осуществлять или применять какое-либо ведовство, волшебство, заклинания или магию, вследствие чего кому-либо случится быть убитым или лишиться жизни, то пусть каждый виновник или виновники в вышеописанных призваниях и колдовстве, их советчики и помощники, как и каждый виновник или виновники в ведовстве, волшебстве, заклинаниях или магии, в результате которых последовала чья-либо смерть, их помощники и советники, будучи по соответствующему из указанных преступлений законно осуждены и уличены, достойны смертной казни как уголовные преступники» (5 Eliz. I, cap. 16)[72].

На первый раз вред имуществу или скоту карался годичным тюремным заключением с ежеквартальным выставлением у позорного столба, а на второй раз – смертью. В 1604 г. король Яков специальным актом ужесточил взыскания и расширил перечень колдовских деяний, дополнив их в том числе кормлением духов и эксгумациями, а также добавил средства идентификации ведьм, в том числе испытание водой. Статут 1563 г. (с модификациями 1604 г.), на основе которого «ведьм» казнили как уголовных преступников, действовал в Англии до 1736 г..[73] Именно на статут 1563 г. ссылался судья Феннер в Варбойс.

* * *

Впрочем, даже после 1563 г. предмет наказания долгое время не был четко описан. Представления о колдовстве, его сущности и вреде не имели четких границ и базировались на бытовых суевериях. При этом сохранялась довольно развитая терминология, ранжирующая направления сверхъестественных способностей: ведьма, волшебник, чародей, колдун, знахарка, хитрец, маг, некромант и др. (witch, wizard, sorcerer, conjurer, wise woman, cunning man, magician, necromancer etc.). Собственно, все сверхъестественное – вне обычного порядка вещей – относилось современниками к колдовству, будь то особые знания, специфические умения, внезапный падеж скота или даже удачная карьера. Предполагалось, что это следствие вторжения чего-то потустороннего, в реальности и активности которого не было никаких сомнений. Параллельный мир духов определенно существовал, что подтверждалось авторитетом Священного Писания, в том числе Евангелий, и ежедневно сообщалось с амвона священнослужителями.

В Первой книге Царств Саул изгоняет из страны «волшебников и гадателей», но потом, столкнувшись с войском филистимлян, вынужден искать «женщину-волшебницу», чтобы призвать дух Самуила, поскольку «Господь не отвечал ему ни во сне, ни чрез урим, ни чрез пророков». Колдунья сначала испугалась наказания, но после заверений Саула обеспечила ему контакт с искомым демоном (1 Цар. 28). Все действо с участием ведьмы представлено порочным, но вполне возможным и даже допустимым в безвыходном положении. Такие же представления отражены в новозаветных текстах. В Деяниях «одна служанка, одержимая духом прорицательным, которая через прорицание доставляла большой доход господам своим», много дней преследовала апостолов, докучая своими криками; тогда «Павел, вознегодовав, обратился и сказал духу: именем Иисуса Христа повелеваю тебе выйти из нее. И дух вышел в тот же час» (Деян. 16:16–18). Экзорцизм оказывается действием необычным, но вполне реальным. Все зло в земной жизни связано с нечестивым источником в потустороннем мире и транслируется оттуда с помощью специальных посланников – нечистых духов, бесов, чертей (unclear spirits, demons, devils etc.).

Новый Завет сообщает примерно о пятидесяти случаях изгнания злого духа Христом и учениками. Впрочем, только в пяти из них упоминаются некоторые подробности произошедшего. В самом начале своей проповеди Он изгнал беса из человека в синагоге в Капернауме. Спаситель сказал: «Замолчи и выйди из него», – после чего «нечистый дух» сотряс того человека, «вскричав громким голосом», и вышел. Это показало всем Его власть над потусторонним и прославило как экзорциста (Мк 1:23–28; Лк 4:31–37). Тем же вечером Иисус лечил «больных и бесноватых», «изгнал многих бесов, и не позволял бесам говорить, что они знают, что Он Христос» (Мк 1:32–34; Лк 4:40–41).

Далее был случай с «одним человеком из города, одержимым бесами с давнего времени» (у Матфея речь про нескольких: «бесноватые, вышедшие из гробов»), которого Учитель встретил на берегу Галилейского моря.

Он повелел «нечистому духу выйти», но тот «разрывал узы и был гоним бесом в пустыни». Именем он назвался «легион, потому что много бесов вошло в него». И просили Спасителя бесы не отправлять их «в бездну», но позволить «войти» в «стадо свиней». Христос согласился, но потом это стадо «бросилось с крутизны в море» и погибло (Мф 8:28–32; Лк 8:27–39; Мк 5:1-19). Еще был случай с дочерью «женщины Хананеянки» «в пределах Тирских и Сидонских», которую Мессия исцелил на расстоянии, дав совет кормить детей, а не псов (Мк 7:25–30; Мф 15:22–28).

Также Евангелия содержат рассказ про мальчика, одержимого «духом немым», который «где ни схватывает его, повергает его на землю, и он испускает пену, и скрежещет зубами своими, и цепенеет». Иисус изгнал беса, сказав: «Дух немой и глухой! Повелеваю тебе, выйди из него и впредь не входи в него». Дух, «вскрикнув и сильно сотрясши его, вышел. А ученики удивились, что у них не вышло того же, и спросили, почему, на что Учитель ответил: «Сей род не может выйти иначе, как от молитвы и поста» (Мк 9:14–29; Мф 17:14–21; Лк 9:37–43).

Пятый случай касался споров о способности Христа изгонять бесов. После излечения «бесноватого слепого и немого» некоторые заявили, что Он совершил это не иначе как «силою веельзевула, князя бесовского». По версии Марка, Иисуса даже обвинили в одержимости «нечистым духом». Но Учитель разъяснил, что если «сатана сатану изгоняет», то «царство его» не устоит, а если «Духом Божьим», то достигнет вас «Царствие Божие»: «Как может кто войти в дом сильного и расхитить вещи его, если прежде не свяжет сильного?» А потому: «Кто не со Мною, тот против Меня» (Мф 12:22–30; Мк 3:22–30; Лк 11:14–23). Если Дух Божий изгонит бесов, то достигнуто будет Царствие Его, то есть придет конец времен и Апокалипсис[74].

Сверхъестественное обитало рядом. Никаких сомнений в существовании потусторонних сил не было. Уже таинство крещения представляло акт отречения от злого духа и приобщение Святому. Мир регулярно наблюдал примеры чудотворения святых, их реликвий и мощей, а также козней дьявола в быту, природе и погоде. Ведьмы были столь же достоверны, как святые. Общение с духами было не просто допустимым, но обязательным.

* * *

Другое дело, что вне церкви у обывателя возникали проблемы с различением деяний духов добрых и злых. Такие знахарки, как, например, повивальные бабки, определенно пользовались услугами добрых, но, понятно, временами могли и пересекать черту, на что и распространялся законодательный запрет. При этом отказываться от услуг врачевателей-любителей в целом никто не собирался, хотя тяга к профессионализму была заметна давно и хорошо прослеживается уже с первых лет XVI в.

В 1518 г. Королевская коллегия врачей начала надзор и выдачу лицензий врачам, практикующим в Лондоне и семимильной округе. Численность их была предельно мала. К 1589 г. членами коллегии были тридцать восемь специалистов, при том что население города составляло более ста двадцати тысяч человек. Только в 1663 г. состав коллегии расширили до сорока членов. В провинции «внетрадиционных» специалистов было больше, поскольку лицензирование регулировалось слабее. Но всего, подсчитано, в Англии в период с 1603 по 1643 г. официально трудилось восемьсот четырнадцать профессиональных докторов. При том, что некоторые города были обеспечены ими довольно хорошо (в Норидже – 17, в Кентербери – 22, Эксетере – 13, Йорке – 10), в других их не было вообще. Стоимость услуг такого врача была высока: от нескольких шиллингов до фунта. Бедняки не имели возможности пользоваться их услугами[75]. Кроме того, к отдельной специальности относили хирургов, и независимо от всех развивалось аптекарское дело.

Лицензирование и университетское образование повсеместно проигрывало в конкуренции хитрецам, знатокам заговоров и бытовой магии (charmers, cunning men, wise women, blessers etc.) В части повивальных практик доминирование доморощенных умельцев было подавляющим. То же в ветеринарии. Знахарь был чуть ли не в каждой деревне[76].

Англичане тогда не боялись магии, они боялись только ее вредоносной разновидности. Хитрец, конечно, всегда оставался под подозрением, но кроме него и другие, чем-то выделявшиеся или просто обиженные:

в Англии это в основном пожилые женщины, сварливые и неприятные. Субъективное впечатление от отталкивающей внешности или характера вполне могло послужить обвинением в колдовстве. Впрочем, случалось немало исключений. Суеверия перенасыщали общество елизаветинской эпохи[77]. Совершенно не редкими были случаи, когда выявленные ведьмы признавались в содеянном – и это вовсе не было следствием пыток или сумасшествия.

* * *

Примером взаимоотношения с миром магии в обыденной жизни могут служить показания коробейника Джона Лоу на суде в Ланкашире в 1612 г. о том, как он был околдован некоей Элисон Девис.

«Он дал показания и сказал, что около 18 числа прошедшего марта торговал вразнос и шел с товарным мешком за плечами через поле у Колна, где к несчастью повстречал Элисон Девис, сейчас заключенную в тюрьме, которая очень интересовалась булавками, но он ей ничего не продал, из-за чего, кажется, она была очень недовольна, а когда они расстались, то он впал в сильную немощь и едва добрался до пивной в Колне». Там предприниматель остался лежать «с великими болями, не способный пошевелить ни рукой, ни ногой», сетуя, что не смог завершить торговые операции. В кабаке болящего Джона обнаружил его сын Абрахам, которому отец поведал историю о злых чарах. Абрахам решил найти злодейку. Он «доставил ее к своему отцу», «который в присутствии свидетелей и других обвинил эту Элисон в том, что околдовала его, в чем названная Элисон призналась, попросив на коленях названного отца простить ее за это, вследствие чего названный отец соответственно простил ее». При этом болезнь у Лоу не прошла. На суде у Элисон попросили исцелить несчастного, но та ответила, что никто из ведьм помочь в этом не сможет. И похоже, будто она действительно верила, что стала причиной недугов несчастного Лоу. Впоследствии Элисон Девис была признана виновной и повешена[78].

* * *

В те же годы не прекращался процесс расширения границ «естественного». Обнаруживались новые грани внемагических практик. Уже появились, например, признанные методы длительного хранения сорванных цветов, что раньше могли счесть за волшебство. Но путь к научному знанию в нашем понимании едва начинался. Химия была лишь одним из подразделений алхимии, астрономия – служанкой астрологии, а медицина – университетской выжимкой знахарства. Наука еще не отделилась от магии.

В научном развитии XVI в. неоплатонизм служил ведущей силой[79]. Все в мире кишело сверхъестественным, то есть неизведанным, а натурфилософские представления убеждали во всеобщей взаимосвязи: абрис на карте, звездный свет, косой взгляд, плохой улов, прибавка к зарплате, – все имело один источник. Солидные ученые – университетские светила – всерьез рассматривали возможность диалога с ангелами, добрыми духами. Всемирно признанный и уважаемый энциклопедический интеллектуал, владелец крупнейшей в стране библиотеки Джон Ди много лет практиковал спиритические сеансы, в которых его медиумом был то ярмарочный шарлатан, то случайный знакомец, а то и собственный сын. Все результаты доктор пунктуально записывал, пытался реконструировать ангельский язык, смоделировать схему взаимодействия с потусторонним. За консультациями к нему обращались самые образованные и влиятельные современники: Филип Сидни, Уильям Сесил, лорд Берли и др. В его мастерской бывала королева Елизавета. Впрочем, непосредственного диалога ученых-магов с популярными оккультистами, судя по всему, не существовало. Можно сказать, что их разделяла пропасть. Джон Ди – уникальное маргинальное явление. Круг посвященных в научную проблематику подобных магических практик был предельно узок. Люди мало знали о размышлениях высоколобых интеллектуалов. Этому определенно способствовал и языковой рубеж. Латынь давно исчезла из обиходной речи, а с началом Реформации утратила и роль в сакральных ритуалах. Но ученые писали на латыни, а переводы на народный язык были редкостью. Каждый из них – событие.

Литература о магии и демонологии зародилась еще в XV в. Классический Malleus Malefci arum («Молот ведьм»), написанный на латыни доминиканцами Генрихом Крамером (Henricus Institoris) и Якобом Шпренгером, был опубликован в 1487 г. Он вобрал в себя все прежние достижения знатоков ведьмовских деяний и на многие годы стал настольной книгой борцов со злокозненным колдовством. Одним из поводов к написанию этого учебника для инквизиторов стало внимание папского престола к угрозам из потустороннего. Кульминацией страхов стала булла Summis desiderantes afef ctibus папы Иннокентия VIII, выпущенная в 1484 г. в связи с жалобами тех самых инквизиторов Инститориса и Шпренгера. Несмотря на то, что касалась она только Германии, ее призыв услышали повсеместно. Текст буллы предварял основной текст в большинстве изданий Malleus Malefci arum. В континентальной Европе книга уже к 1520 г. выдержала тринадцать изданий. В период до 1700 г. в Германии ее напечатали шестнадцать раз, во Франции – одиннадцать. Но в английском переводе Malleus Malefci arum появился только в 1928 г. Хотя на остров он определенно поступал, о чем свидетельствуют библиотечные каталоги. Впрочем, это только узкоспециальные хранилища, монастыри и частные собрания[80]. Инструкции деятельных инквизиторов с предисловием папы явно не могли быть популярны в реформационной – антипапистской – среде.

Протестанты всеми силами сторонились наследия римской церкви, однако первые работы о колдовстве были сплошь переводными, причем строго католических авторов. Впоследствии между папистами и лютеранами были широко распространены взаимные обвинения в имитации и подделке колдовства, экзорцизма, ведьмовских процессов. Но представления о потустороннем, духах и их активности у конфессий в целом совпадали. В борьбе с ведьмами протестанты также следовали принципам Malleus Malefci arum[81].

Мартин Лютер считал бесноватыми всех грешников[82]. Те же идеи подробно разъяснял протестантский богослов и демонолог Пьер Вире (1511–1571) в трактате «Мир, одержимый бесами», переведенном на английский в 1583 г..[83] Сохранились известия о неудачном опыте изгнания беса самим Лютером, когда он использовал католическую практику заклятия дьявола, что некоторые считают позднейшей клеветой папистов[84]. Как и историю с впечатлениями от евангельского рассказа об изгнании из мальчика «духа немого» – якобы молодой Лютер, прочитав об этом, сам впал в припадок[85]. Анекдот, очевидно, связан с рецептом изгнания беса, вычитанным в этом сюжете и ставшим впоследствии единственным допустимым у протестантов. Про того демона Христос сказал, что «сей же род изгоняется только молитвою и постом» (Мф 17:21; Мк 9:29). Если католики считали существенным при экзорцизме церковный ритуал, а самым важным – гостию, то для протестантов был лишь один путь: пост и молитва (by prayer and fasting). Такой извод в XVI в. находился еще в стадии становления. В остальном представления о существе потустороннего у конфессий большей частью совпадали.

В Англии ситуация усугублялась обособленностью острова и отсутствием собственной «научной» базы по демонологии. Разрешение проблемы продвигалось постепенно на протяжении последней трети XVI в. Первые опубликованные работы на эту тему были сплошь переводными. В 1572 г. появилась книга известного швейцарского кальвинистского богослова Людвига Лаватера (1527–1586) «О призраках и духах, блуждающих ночью, и о странных звуках, скрежетах, и разных предчувствиях, которые обычно случаются накануне смерти человека, массовых убийств и государственных потрясений»[86]. Потом, в 1575 г., был переведен трактат женевского кальвиниста-интеллектуала Ламберта Дану (ок. 1535 – ок. 1590) «Диалог о ведьмах, в былые времена именуемых предсказателями, а теперь обычно зовущихся чародеями»[87]. А самой влиятельной, судя по всему, стала работа французского юриста Жана Бодена (1530–1596) «О демономании чародеев» (De la Demonomanie des Sorciers), изданная в Париже в 1580 г. Боден был королевским судьей, членом парламента и номинальным католиком, но имел репутацию вольнодумца в религиозных вопросах, а потому его труды признавались приемлемыми у протестантов. Сочинение о «демономании» претерпело десять изданий до 1604 г. и было хорошо известно в Англии, где многие без затруднений понимали французский. Боден приводил множество примеров колдовских процессов и особенно настаивал на тщательности судебного разбирательства в таких делах: наличие безупречных свидетельств, внимание к отсутствию пыток при получении признания и т. д. Он обращал внимание, что виновные зачастую имеют контракт с нечистой силой, и сатанинский дух оказывает влияние на судей, склоняя их воспринимать обвиняемого скорее сумасшедшим, нежели злоумышленником. Ссылки на Бодена содержались уже в отчете о ведьмах из Сент-Осайт 1582 г. Впоследствии на него ориентировались и другие авторы.

Первый собственно английский трактат на эту тему появился только в 1584 г. – это «Разыскание о колдовстве» Реджинальда Скота (ум. 1599)[88]. Примечательно, что он акцентирован скептически. Отучившись в Оксфорде, Скот степени не получил, хотя на страницах книги блистал образованностью, сославшись суммарно на двести двенадцать сочинений, написанных на латыни. Этот джентльмен из Кента совсем не был рационалистом, но большинство ведьмовских деяний считал абсурдными, основательно насытив свой протест теологическими аргументами. Его книга – настоящая энциклопедия магии, алхимии, веры в духов, а также шулерства и фокусов. При этом, по твердому убеждению Скота, наделять чародеев такой властью, как делают некоторые, – то же, что умалять важность Бога.

Продолжением скептической линии были работы Джорджа Гиффорда, автора двух сочинений о злокозненном волшебстве. В 1587 г. его «Рассуждение о коварных бесовских деяниях ведьм и колдунов» вышли из той же типографии Томаса Орвина, где позднее был отпечатан отчет о ведьмах из Варбойс. В 1593 г. он продолжил свои размышления в «Диалоге о ведьмах и колдовстве»[89]. Этот страстный пуританский клирик учился в Кембридже и происходил из его окрестностей, а с1582 г. служил викарием в Молдоне, небольшом порту на побережье Эссекса, графстве с самой высокой частотой колдовских процессов[90]. Клирик был так популярен, что прихожане не отпускали его. И умер Гиффорд в том же Молдоне в 1620 г. На фоне бурной охоты на ведьм в Эссексе он призывал к осторожности, противился ужесточению преследований, стараясь в каждом случае расследовать «человеческую» ситуацию[91].

Ни Скот, ни Гиффорд не сомневались в существовании духов. Объектом их критики были только людское легковерие, заблуждения и ошибки. Их призыв касался осторожности, а не запрета на борьбу с демонами. Полемический задор таких исследований определенно находил отклик у некоторых современников, но сбить волну колдовских процессов никак не мог. Востребованной была не критика, а развернутая доктрина демонологии, позволяющая ориентироваться в хитросплетениях бесовских коварств и борьбе с ними. Такое английское сочинение с широким базисом и развитой аргументацией при ссылках на отцов церкви и другие авторитеты представил в 1590 г. Генри Холланд (1556–1603)[92]. После обучения в Кембридже автор служил викарием в Оруэлле, Кембриджшир, и только в 1594 г. перебрался в Лондон. Его «Трактат против колдовства» был напечатан в Кембридже по заказу университета и без всяких сомнений был хорошо известен некоторым героям событий в Варбойс. Холланда иногда называют самым понятным из английских исследователей колдовства. Он придерживается строго пуританских представлений, его источники тщательно описаны и процитированы. Главным образом он полагался на Дану и Бодена, но также использовал труд по демонологии датского лютеранского богослова Нильса Хеммингсена (1513–1600)[93]. Трактат Холланда построен в форме диалога между благочестивым Theophilus’ом и скептичным, но определенно презирающим всякую нечисть, Mysodaemon’ом. Последний смущен инвективами Реджинальда Скота, которые призван развеять первый. Холланд внимательно обследует работу Скота и пунктуально оспаривает каждый из его тезисов, опираясь на мощный багаж библейских цитат и настаивая на необходимости наказания греха. В какой-то момент Theophilus доходит до того, что предлагает сжечь книгу Скота, но смиряется, убедив Mysodaemon’а в своей правоте. В целом это компилятивное сочинение, ставшее популярным у современников в силу своей доступности. С ним сверялись и консультировались при судебных разбирательствах.

После Холланда сопоставимым по значимости был сборник проповедей ведущего пуританского богослова Уильяма Перкинса (1558–1602), изданный посмертно в 1608 г. в том же Кембридже[94]. Автор преподавал в университете с 1584 г. до конца своих дней. Пуританин, он был конформистом в отношении англиканской церкви, но также ярым противником и обличителем колдовства.

На рубеже XVI–XVII вв. в Англии в вопросах черной магии все ссылались на книги Холланда и Перкинса. Потом их сменили работы Александра Робертса (1616 г.) и Томаса Купера (1617 г.)[95]. Однако важнейшим и магистральным был монументальный, сопоставимый по значению с официальным рескриптом трактат «Демонология» (Dæmonologie), написанный самим королем Яковом I (до 1603 г. шотландский король Яков VI; 1566–1625). Считается, что интерес венценосца к штудиям о колдовстве зародился в связи с событиями его бракосочетания с датской принцессой Анной. После смерти короля Фредерика II (1534–1588) страной при малолетнем Христиане IV (1577–1648) управлял регентский совет во главе с вдовствующей королевой, которая прилагала усилия к обустройству своих шестерых детей. Партия Анны казалась самой завидной – ее выбрал король Шотландии, наследник английского престола. Но интерес был обоюдный. Яков, который едва поддерживал зыбкое равновесие в отношениях с королевой Елизаветой, чьим преемником собирался стать, планировал опереться на связи с могущественной в то время Данией. В альянсе были заинтересованы обе стороны. В августе 1589 г. в Копенгагене состоялась свадьба, где жених был представлен по доверенности. Затем невеста на изысканно убранном корабле отправилась к суженому за море. В Эдинбурге готовили грандиозные празднества, но торжества срочно пришлось отменить. Внезапный шторм разметал свадебную эскадру, невеста вынуждена была вернуться домой, а опасности осенней навигации не позволили повторить попытку. Тогда шотландец сам с небольшой свитой спешно отплыл ей навстречу и застал суженую в Норвегии, где они уже лично обвенчались в Осло 23 ноября 1589 г. Перезимовав в датских владениях, в Копенгагене и Эльсиноре, они вернулись в Шотландию только 1 мая 1590 г. В Дании виновниками шторма, который скомкал планы будущих супругов, объявили злые чары. Подозреваемых в колдовстве схватили. Под пыткой одна из ведьм созналась и назвала имена еще пятерых, которые потом тоже сознались. Среди них оказалась и супруга копенгагенского бургомистра. В сентябре 1590 г. две из обвиненных были сожжены. Яков внимательно следил за процессом и много узнал о возможностях злокозненного волшебства. В Дании он не раз встречался с астрологами, включая Тихо Браге, и демонологами, включая Нильса Хеммингсена. Вернувшись на родину, Яков и там обнаружил рост ведьмовской злобы. В частности, в 1590 г. он лично посетил процесс в Норт-Берик, где группа обвиненных колдуний также призналась в том, что наслала шторм на корабль королевы Анны. Все были сожжены. В Лондоне, в 1591 г., опубликовали отчет о деле в Норт-Берик, где отмечено, что признания ведьм были даны «в присутствии шотландского короля»[96]. Главного злоумышленника выявили в лице школьного учителя – доктора Джона Фиана (Каннигхема). Сначала он признался в договоре с дьяволом и актах чародейства, в ходе которых околдовал одного человека, заставив ежедневно на один час впадать в припадок безумия. Для подтверждения устраивали эксперимент. 24 декабря 1590 г. в присутствии короля Якова околдованный господин впал в истерику, целый час истошно кричал, корячился и прыгал до потолка, а потом – по прошествии урочного времени – признался, что ничего не помнит и будто спал. Предполагают, что опубликованный отчет об этом был составлен священником Джеймсом Кармайклом, впоследствии консультировавшим короля при написании «Демонологии». Участие в процессах в Копенгагене и Норт-Берик произвело на монарха такое впечатление, что он всерьез увлекся вопросами сатанинских козней, результатом чего стала специальная монография, «Демонология», опубликованная в Эдинбурге в 1597 г.[97] В ее состав в качестве важнейшего примера вошло и описание процесса в Норт-Берик. После того, как Яков унаследовал в 1603 г. английский престол, «Демонология» сразу была переиздана в Лондоне[98]. А потом еще раз. Она стала настольной книгой в позднейших ведьмовских процессах. Ссылаться на нее стало хорошим тоном. Сам Яков постепенно начал клониться к большему скепсису в этих вопросах и требовать детального расследования каждого случая, раздраженно фиксируя многочисленные имитации и фальсификации, как в ситуации с Анной Гюнтер, которую в 1605 г. исповедовал лично и которую мы еще будем упоминать ниже[99].

* * *

В остальной Европе колдовские злодеяния и методы борьбы с ними скрупулезно описывали папские постановления, инквизиционные инструкции и специальные «научные» монографии. Разрыв с Римом обеспечил англичан отказом от папских «писаний» и отвращением к инквизиции, но также поставил фильтр в продвижении публикаций по вопросам колдовства, которых, как мы показали, было совсем не много. Отсутствие теоретических работ компенсировалось популярными сельскими балладами, памфлетами, пьесами, в которых большую часть XVI в. процветали народные суеверия, дополнявшиеся случайными отголосками принятых на континенте мнений. Рассказы о судебных разбирательствах над ведьмами публиковались уже с 1560-х гг. Такие брошюры, наряду со слухами и проповедями экзорцистов, замещали изыскания дипломированных университантов, официальные государственные и церковные декларации. Торжествовало прецедентное право, абстрактные мудрствования подменялись детальной фиксацией «реальных» дел.

Можно сказать, что только с книгой короля Якова в Англию пришла континентальная демонология во всей своей полноте. Однако к этому времени местные особенности в заметной степени уже оформились. Представления отличались – не было распространено верование в шабаш, сексуальные оргии и договор с дьяволом, редко появлялись пародии на причащение и освящение. В остальной Европе сатанинский контракт обычно заключался кровью и вообще было принято кровопитие всякими нечистями, но на острове до середины XVII в. известно только кормление духов кровью, что в некотором смысле подменяло пакт. Зато расцвели детская одержимость и мигрирующие бесы, наследники сказочных фей[100].

Английскую ведьму обычно сопровождали демоны в образе животных, помогающие творить зло. Контакт с ними и степень зависимости определялись подкормом кровью. Их она могла вселять и насылать на своих жертв, зачастую детей. В католических странах такое происходило только в монастырях, в основном женских. В Англии же после 1539 г. монахинь не было – их заменили дети[101]. Уже первый опубликованный ведьмовской процесс – в Челмсфорде, 26 июля 1566 г. – был об околдованном ребенке. Элизабет Френсис рассказала, как она в двенадцать лет получила духа в образе пятнистого белого кота по имени Satan от своей бабушки. Каждый раз, делая что-то для нее, кот требовал каплю крови. Затем она передала кота мамаше Уотерхаус, которая также кормила его кровью, подобно Элизабет Френсис, но потом обратила в жабу. Позднее он явился ее дочери в образе собаки с рогами на голове[102].

На континенте бес в собачьем обличье – по свидетельству Меланхтона – сопровождал знаменитого чернокнижника Фауста, книгу сказаний о котором в 1587 г. во Франкфурте опубликовал Иоганн Шпис[103]. Почти сразу появилось ее английское переложение. Сохранилось издание 1592 г., где переводчиком отмечен некий P.F.[104] Но постановку о Фаусте играли в лондонских театрах уже в 1588–1589 г. Ее упоминает Холланд в своем трактате против колдовства (1590 г.). Судя по всему, это была ранняя версия драмы Кристофера Марло (1564–1593), опубликованной только посмертно, в 1601 г.[105] В этой пьесе Фауст жаждет править духами, в чем ему в итоге помогает Мефистофель:

Смогу ли я незримых духов слать

За чем хочу, во все концы земли?[106]

В конце XVI в. подъем интереса к театру привел к строительству в Лондоне специальных сценических комплексов: сначала, в 1576 г., «Театр», потом «Куртина» (1577 г.), «Роза» (1587 г.) и т. д. Состоятельные придворные содержали свои актерские труппы, которые давали представления как на великосветских мероприятиях (вечером), так и для простого люда (днем). Ежедневно за одно пенни житель Лондона мог посетить постановку «слуг лорда-адмирала» или «слуг лорда-камергера». В этих кругах вращались начинающие драматурги, в числе которых одногодки «Кит» Марло и «Уилл» Шекспир. Оба выходцы из не самых знатных городских кругов: один сын сапожника, другой – перчаточника. Однако Марло таки учился в Кембридже и свободно оперировал классическими языками. Тот, кого принято считать автором шекспировских пьес, не имел университетской сноровки. Считается, что актерская жизнь Шекспира началась еще в 1580-е гг., хотя первые свидетельства о нем и его постановках относятся к 1592 г., а первая книга с таким именем вышла в апреле 1593 г. – поэма «Венера и Адонис». Он стал преемником Марло, творческая активность которого заняла предыдущие семь коротких лет.

Славу Кристоферу принесла уже первая пьеса – «Тамерлан Великий» – в 1587 г. Далее «Мальтийский еврей», «Эдуард II». Его страстный индивидуализм оказался на острие моды. Его герои говорили величественным – имперским – тоном, очень востребованным в те годы в Англии. После разгрома испанской «Непобедимой армады» в 1588 г. в стране процветал патриотизм, распространявшийся на все протестантское – антипапистское – личное и одухотворенное. На этой волне придворные даже убедили королеву Елизавету, всегда осторожную в таких делах, ввязаться в войну на стороне гугенотов и наваррского короля, претендента на французский трон (с 1589 г.), будущего Генриха IV (1594–1610). Война против католиков – испанцев и французов – развивалась на море, разнося славу видных мореходов, участников заморских открытий, в частности положивших начало английской колонизации в Северной Америке. В ходе этих событий в 1587 г. была основана колония в устье реки Роанок – на территории современной Северной Каролины, США. Ее фундатором был флотоводец и поэт, капитан королевской стражи сэр Уолтер Рэли (Ralegh; ок. 1552–1618). Льстивый царедворец назвал поселение Вирджиния (Виргиния) в честь Елизаветы, королевы-девственницы. Его звезда взошла после 1585 г., а к 1592 г. достигла зенита. Можно сказать, что в эти годы он главный королевский фаворит, хотя с 1587 г. с ним соперничал Роберт Деверо, граф Эссекс (1565–1601). Оба покровительствовали искусствам и держали вокруг себя кружки интеллектуалов, литераторов и ценителей прекрасного. Шекспир впоследствии принадлежал к окружению Эссекса, а Марло предпочитал Рэли, при котором оформилась так называемая «школа ночи», условное сообщество приближенных стихотворцев и ученых, включавшее, например, таких, как математик и астроном Томас Хэрриот или поэт и переводчик Джордж Чапмен. Драматург тогда не мог прокормиться лишь своим мастерством, а потому обязан был искать покровительства знатной особы, которая содержала его. Поиск подобного мецената был важной заботой большинства писателей. Везло не всем и не всегда. Некоторые вынужденно перебивались другими, не всегда почетными заработками. Так Марло, судя по всему, состоял соглядатаем у Уолсингема, подрабатывая шпионажем (во Франции и Голландии), возможно, уже во время обучения в Кембридже. Но у Рэли его также принимали. Там, видимо, привечали вольнодумцев, а Марло был чуть ли не самым радикальным из них. В 1592 г. в одном из доносов на Рэли и его окружение отмечалось, что они «одинаково издеваются над Моисеем и над нашим Спасителем, над старым и новым заветом и, помимо всего прочего, обучают писать имя господа наоборот», то есть dog (собака) вместо God (бог)[107]. На самого Марло в мае 1593 г. поступил донос, согласно которому он утверждал, что «все дураки, кто не любит табак и мальчиков», что «архангел Гавриил был сводней Святого Духа, поскольку благовествовал Марии», что «если бы ему нужно было написать новую религию, то он бы гарантировал более прекрасную и превосходную систему», что как бастард «Христос больше заслуживал смерти, чем Варавва», что «самарянка и ее сестра были шлюхами и что Христос познал их бесчестно» и т. п.[108] Марло арестовали, но потом выпустили под подписку, а через пару дней – 30 мая 1593 г. – он погиб в пьяной драке в пригороде Лондона.

Скорее всего, Марло работал над Фаустом не накануне смерти. В дневнике антрепренера труппы «слуг лорда-адмирала», с которой он сотрудничал, постановка такой пьесы отмечена только 30 сентября 1594 г., хотя записи велись с 1591 г. Но свидетельства современников указывают на знакомство с сюжетом с 1589 г. Что они видели, где и чьего авторства – уверенно сказать нельзя. Известно, что пьесы часто поновляли в угоду вкусам публики, для чего нанимали случайных рифмоплетов. В связи с этим первоначальный текст Марло восстановить затруднительно, как и время его создания: из посмертных существуют две версии, опубликованные в 1604 и 1616 г. Однако в 1589–1591 гг. с театральных подмостков уже вещали об обстоятельствах заключения договора с дьяволом высокообразованного мистика из Германии, желающего повелевать духами. О постановке говорили, ее обсуждали.

В 1592–1594 г. Лондон многократно посещало моровое поветрие, и муниципалитет запрещал собрания в увеселительных заведениях. Театры большую часть времени были закрыты. Тогда же умер ведущий драматург Роберт Грин, старший современник, мэтр для молодых елизаветинцев. Шекспир, рассчитывая на покровительство, преподнес свою «Венеру и Адониса» графу Саутгемптону, а потом надолго покинул Лондон. Марло погиб. Многие жители умерли от эпидемий – по некоторым оценкам, до пятнадцати тысяч человек. Тот 1593 год предстает тревожным и трагичным, насыщенным предательствами, заговорами и трупным запахом, при том что современники читали романтические элегии, исполненные пасторальным сладкозвучием и античными образами.

Не шествуя полями Тразимены,

Где Марс вступил с пунийцами в союз,

Не тешась праздной негою любви

В сени дворцов, с причудливой их жизнью,

Не в подвигах, не в блеске смелых дел

Свой черпать стих стремится наша Муза.

Кристофер Марло.

Трагическая история доктора Фауста[109]

Английский перевод народной книги про Фауста вышел в 1592 г. из типографии Томаса Орвина, который за пять лет до того, в 1587 г., отпечатал упомянутое сочинение о колдовстве Джорджа Гиффорда, а в 1589 г. – трактат об антихристе того самого Ламберта Дану[110]. В июне 1593 г. Томас Орвин умер, и его дело подхватила вдова – Джоан. Вдова была примечательной особой – у нее это был третий муж-печатник, которого она похоронила. Первый супруг, Джон Кингстон, начинал еще в 1551 г. у Ричарда Графтона (ум. 1573), королевского печатника, подготовившего в 1539 г. The Great Bible, первое издание английского перевода Библии (The Byble in Englyshe). Свое дело Кингстон основал в 1553 г., а к моменту смерти в 1584 г. у него было уже два пресса. Его брак с Джоан относится к середине 1570-х гг., когда родился их единственный наследник Феликс. Для поддержания семейного дела вскоре после 1584 г. Джоан вышла за Джорджа Робинсона, служившего подмастерьем у почившего мужа. Но в 1587 г. Джордж умер, и Джоан стала выпускать книги под своим именем – как вдова члена гильдии она имела на это право. Однако так продлилось недолго, и менее чем через год она снова вышла замуж, теперь за Томаса Орвина, после смерти которого и вплоть до совершеннолетия сына Феликса Кингстона – в 1593–1597 гг. – печатала книги под собственным именем – «вдова Орвин» (the Widdowe Orwin)[111]. Под этим брендом вышло шестьдесят пять книг. В частности, в 1594 г. она напечатала пьесу Марло «Дидона, царица Карфагена»[112], а летом 1593 г. в той же мастерской оттиснула брошюру о ведьмах из Варбойс. Судя по всему, типография Орвина – «вдовы Орвин» – была близка кругу знатоков и ценителей колдовских деяний – от Гиффорда и Дану через Фауста к Марло и Трокмортонам.

* * *

В этой типографии издатели Томас Ман и Джон Виннингтон под патронажем судьи Эдварда Феннера отпечатали сочинение: The most strange and admirable discoverie of the three Witches of Warboys, arraigned, convicted, and executed at the last Assises at Huntington, for the bewitching of the fvi e daughters of Robert Throckmorton Esquire, and divers other persons, with sundrie Divellish and grievous torments: And also for the bewitching to death of the Lady Crumwell, the like hath not been heard of in this age. London: Printed by the Widdowe Orwin, for Thomas Man, and John Winnington, and are to be solde in Pater noster Rowe, at the signe of the Talbot, 1593.

Книга была издана анонимно, но изложение заставляет полагать, что перед нами не просто допросы и судебные стенограммы – текст кем-то обработан, порою неряшливо и явно спешно. Одни считают, что к этому приложил руку Гилберт Пикеринг, другие – Роберт Трокмортон, но, скорее всего, это был не один человек[113]. К группе соавторов предположительно относят также Френсиса Дорингтона и самого судью Феннера[114]. И если тотальной редактурой занимался все же явно кто-то один, то в целом авторство, без сомнения, коллективное.

Ссылка в заглавии на «последнюю сессию Выездного суда» (the last Assises) указывает, что книга была опубликована не позднее чем через шесть месяцев после вынесения приговора и казни, совершенной 5 апреля 1593 г., то есть до сентября 1593 г. Причем в том же 1593 г. она выдержала два издания. Об одном из них имеется запись в регистре лондонской компании книготорговцев от 30 июня 1593 г.[115] В том же регистре 4 декабря 1593 г. еще отмечена публикация баллады «Скорбная песнь о трех ведьмах из Варбойс» (Lamentable Songe of Three Wytches of Warbos). Ни издание, ни текст этой поэмы не сохранились. О ее содержании ничего не известно. Но перед нами факт, что нашей теме за неполный год было посвящено три отдельных издания – безусловное свидетельство широкого интереса публики к страданиям девиц из Хантингдоншира.

Сохранившийся текст о них насыщен тонкими наблюдениями и редкими подробностями, собраны отчеты о допросах свидетелей и дневниковые записи очевидцев. Аутентичный голос эпохи убеждает в реальности происходившего, шокируя абсурдом восприятия современниками. Почти все герои грамотны, а некоторые даже начитанны, но детские поведенческие кульбиты заглушают рациональность их сознания. Театрализованные постановки подростков убеждают даже судей и присяжных. На бенефисы стекаются зрители, жадно внимая бредням экзальтированных сестренок, которые в какой-то момент начинают открыто увечить прислугу, прикрываясь бесовскими голосами, якобы вселившимися в них. Никто этому не мешает – ждут, когда потечет кровь, фиксируют ее объем, цвет, ширину шрамов. Потом задают исцарапанной горничной, рыдающей все это время, вопрос о причинах произошедшего, фиксируют ответ, ставят новый эксперимент. Запредельный цинизм домостроя заканчивается кафкианским безумием судилища, на котором государственные арбитры с трибун зачитывают формулы заклятий, проверяя их действенность. Садизм сочетается с мученической покорностью женщин семьи Сэмуэл. Старушка Элис в итоге даже признается в содеянном – в колдовстве! Чтоб деткам не навредить. Здоровья им и благополучия! За это они с мужем и дочерью идут на эшафот. Больше в Варбойс никого из Сэмуэлов не живет.

* * *

Судя по тексту, вокруг поддакивали и соглашались. На суде внезапно обнаружилось еще три новых свидетеля, которые только теперь осознали, что стали жертвами ворожбы едва знакомой старушки, которой неоднократно грубили. Приговорив к смерти ни в чем не признавшихся селянина и его дочь, судья отдельно наставлял их в необходимости покаяться. Он подчеркнул, что истратил на изучение дела целых пять часов и к тому же сам лично был свидетелем припадков одной из заколдованных девиц. В итоге богобоязненные люди навещают вечером в камере осужденных и добиваются дополнительных откровений, а после казни внимательно рассматривают старушечью промежность в поисках «ведьмовских» меток. Все это свидетельства и доказательства, все учтено и оценено, и все могут в этом убедиться – дело верное, колдуны получили по заслугам. Без содрогания не читается, если учитывать пасторальную идиллию шекспировской «Венеры и Адониса», опубликованной в те же дни и лежавшей среди новинок на том же прилавке у Собора Св. Павла.

Весь мир людской печально суеверен

И верует (обычай старины)

В духов и ведьм, таинственные сны

И видит смысл, что где-то в них затерян.

Так страшным псам поверила она

И Смерть зовет – на ней лежит вина!

Уильям Шекспир. Венера и Адонис[116]

* * *

Городок Варбойс (Уорбойс; Warboys) расположен в 7 милях (11 км) на северо-восток от Хантингдона в современных границах Кембриджшира примерно на полпути до Рамси (Ramsey). Через триста лет Вирджиния Вулф, укрываясь здесь от депрессии, описывала окрестности городка как меланхолические. Местность там болотистая, пересечена многочисленными гатями с выделяющимися на фоне редколесья рощами; плодородная земля требует постоянной заботы.

Впервые Варбойс упоминается в X в. Он принадлежал к владениям богатого аббатства Рамси (Ramsey the Rich), которое было основано на острове в центре болотного края в 969 г. на волне реформы благочестия, охватившей континент. Первыми насельниками стали монах Св. Освальд, выходец из влиятельного французского монастыря Флери, и знатный элдормен из Восточной Англии Этельвин (ум. 992), младший сын Этельстана Полукороля. Влиятельные покровители немедленно наделили новую обитель имущественными правами на соседние земли, в том числе сам Этельвин передал собственно остров и территории до Апвуда (Upwood), его брат Эльфвальд – Риптон (Ripton), Биторн (Bythorne), Эллингтон (Ellington) и др., а архиепископ Кентерберийский Дунстан подарил Варбойс[117]. Вскоре земли аббатства заняли всю северную часть графства Хантингдон. Рамси располагало солидной коллекцией святых мощей, включая останки некоторых англосаксонских королей и первосвятителей, но заметным объектом паломничества не было, хотя считалось важным учебным центром. Главный доход аббатству обеспечивало его местоположение, позволявшее контролировать проход через болотные дамбы, которые монахи активно строили. Богатым и влиятельным аббатство Рамси оставалось вплоть до своего закрытия в 1539 г. В это время – с 1536 по 1540 г. – на фоне реформации и конфликта с папством король Генрих VIII при непосредственном участии своего первого министра Томаса Кромвеля закрыл в Англии все монастыри и секуляризировал их земли. Было упразднено пятьсот шестьдесят три обители, имущество которых распродали, а что-то – не имевшее ценности, по мнению разагитированной паствы – выбросили или сожгли. Разорению подверглись богатейшие монастырские библиотеки, на основе которых возникли первые крупные частные книжные собрания. На улице без средств к существованию оказалось около девяти тысяч монахов и монахинь[118]. Но главное, огромные земельные ресурсы и доходы перешли в королевское владение, были присвоены и распределены среди новых собственников, чья численность выросла в разы, оформив слой нового джентри.

Значительную часть ведьмовских процессов сейчас связывают с социально-экономическими трениями внутри сельской общины. Но в случае Варбойс проблема носила более широкий классовый характер и отражала утверждение нового нобилитета в традиционной среде. Реформационная королевская власть очевидно полагалась на своих выдвиженцев, мелкопоместное дворянство, чью верность покупали новыми пожалованиями.

В начале XV в. только ок. 25 % земель Англии принадлежали джентри, но к концу XVI в. это уже 40 %. При том, что их численность к 1601 г. составляла около шестнадцати тысяч человек (ок. 2 % населения). И если в начале XVI в. помещичья резиденция (manor house) имелась менее чем в половине поселений, то к концу XVII в. особняки были в трех четвертях деревень. В графстве Хантингдон количество резиденций джентри возросло с девяти в 1539 г. до шестидесяти одной (!) в 1613 г.[119] Здесь было довольно много монастырских земель, розданных новому дворянству. Конфликт между Сэмуэлами и Трокмортонами определенно начался с прибытия в небольшой старинный городок в захудалом болотистом краю семьи представителей новой элиты с придворными связями, претендующей на превосходство социального статуса и стремящейся это демонстрировать.

В марте 1540 г. земли Рамси вместе с постройками самого аббатства были переданы Ричарду Кромвелю, племяннику канцлера Томаса Кромвеля и прадеду лорда-протектора Оливера Кромвеля. Считается, что Ричард Уильямс впервые обратил на себя внимание Генриха VIII на турнире, получив в награду драгоценный перстень из рук короля. Впрочем, реальное его восхождение по социальной лестнице началось благодаря влиянию дяди. Томас Кромвель происходил из семьи переселенцев из Уэльса и выдвинулся благодаря успехам в качестве юриста. Только в 1522 г. он приобрел право именоваться джентльменом, а потом вошел в ближний круг кардинала Томаса Уолси, первого министра короля. С 1530 г. он фактически сменил при дворе впавшего в опалу Уолси. С 1532 г. Кромвель лорд-канцлер, с 1533 г. первый министр и госсекретарь, с 1536 г. лорд. Эти позиции он сохранял вплоть до 1540 г., когда в результате придворных интриг был оклеветан и низвергнут. Его арестовали 10 июня 1540 г. прямо в ходе заседания Тайного совета по обвинению в ереси и государственной измене. Король позволил заменить костер отсечением головы, что и было исполнено 28 июля 1540 г.

Детолюбивый лорд Томас рано овдовел – в 1529 г. Он особенно благоволил своему единственному сыну Грегори и племяннику, сыну своей сестры, Ричарду Уильямсу, которого усыновил и наделил своей фамилией (с 1531 г.). Даже взойдя на эшафот, он старался представить дело как личную вину и отвести обвинения от наследников. Ричард Кромвель (бывший Уильямс) впервые упоминается как собственник в Хантингдоншире в 1534 г. Там он при поддержке дяди постепенно укреплял позиции. В 1536 и 1537 г. выполнял функции шерифа графства, а в 1539 г. избирался от него в Парламент. При дворе он занимал строго прокоролевские позиции при смене церковной политики, за что был отмечен и обласкан. С 1539 г. он джентльмен из Личной палаты короля (King’s Privy Chamber). Опала дяди, прежнего покровителя, совсем не сказалась на позициях Ричарда. Даже когда приговоренный к смерти лорд Томас ожидал в Тауэре казни, Ричард получал от короля подарки, а потом прихватил и часть конфискованной собственности осужденного канцлера.

Уже в 1538 г. в переписке с дядей Ричард намекал на перспективы секуляризации монастырских земель Рамси, с аббатом которого был дружен[120]. В период особой близости к королю в 1540–1542 г. Ричард Кромвель приобрел множество поместий в различных концах Англии, но старался закрепиться именно в Хантингдоншире – основных своих вотчинах. Последние два года жизни он провел на королевской службе в военных походах и, разболевшись, умер 20 октября 1544 г. в лагере в Кале. Ему наследовали братья Генри и Френсис. Младший получил владения в Уэльсе, а старший – Генри – поместья вокруг Хантингдона.

Генри родился в 1537 г. и к семи годам предстал обеспеченным наследником именитого отца. Возможно, он мечтал о придворной или военной карьере, но основным горизонтом его деятельности стало графство Хантингдон, где он был крупнейшим землевладельцем. Сэр Генри обустроил свою резиденцию в Хинчинбрук, где возвел шикарный дворец, сохранившийся в реконструированном виде до наших дней. Туда же, разобрав, перенес впечатляющие ворота из аббатства Рамси. В 1602 г. у дворца получили завершение огромные арочные окна, которые гордо венчал геральдический лев с большим бриллиантовым кольцом в правой лапе – напоминание о рыцарских заслугах отца. В своем завещании Генри Кромвель сделал три принципиальных акцента: лояльность монарху (правитель отмечен во вступительной части завещания, что встречается нечасто), приверженность протестантизму (вероятно, кальвинизму) и забота о двенадцати своих отпрысках. В действительности он видел монарха вблизи три раза в жизни: два раза в молодости королеву Елизавету[121], и один раз в старости, когда в 1603 г. шотландский король Яков проезжал через Хинчинбрук на пути в Лондон, готовясь занять английский трон. Эти яркие страницы биографии Кромвель специально отметил в завещании.

Но основным направлением его активности всегда оставалась административно-финансовая сфера вдали от столицы. С двадцати восьми лет он занимал те или иные государственные должности в графстве. С 1565 по 1593 г. был шерифом в Хантингдоншире, а иногда совмещал ту же должность в Кембриджшире. Выполнял многочисленные другие поручения короны. Например, выдавал лицензии на пивные. Был мировым судьей. В том числе, как представитель королевской власти, обеспечивал «правоверность» (true religion) в графстве и участвовал в совещаниях по выявлению ересей. Известно о его присутствии в 1575 г. в большой комиссии по «расследованию относительно преступлений против Актов о Единообразии и о Верховенстве [1558 г.] и всех еретических мнений, мятежных книг, непокорности, заговоров, ложных слухов, бунтарского поведения, клеветнических речей и высказываний в Линкольском диоцезе»[122]. В 1582 г. сэр Генри искал странствовавших по области иезуитов. В 1592 г. он сам оказался вынужден доказывать свою лояльность: его вместе со всеми мировыми судьями графства обязали принести клятву, что они регулярно посещают церковь. Подозрения были связаны с жалобами на то, что, осуждая других за уклонения от визитов в храм, сами арбитры также игнорируют благочестивые обязанности. В 1593 г. они выпустили серию постановлений, направленных на пресечение народных празднеств, включая майское дерево (maypole), народные танцы (morris dances) и прочие игрища[123].

Кроме всего прочего Кромвель был маршалом Хантингдона, то есть главным призывным инспектором, формально военным предводителем местного ополчения, милиции. Он отвечал за комплектование, обмундирование и доставку воинских подразделений в случае объявления мобилизации. Впервые он выполнял эти функции в 1580 г., а потом отвечал за них вплоть до 1601 г. В 1588 г., во время подготовки к испанскому нападению, он выставил контингент из тридцати всадников – больше, чем кто-либо в Хантингдоне. Испанскую непобедимую армаду разметало штормом, и десанта не случилось, а потом ополчение было распущено, но военные силы требовались для операций на континенте и позднее. Эта роль позволяла своему исполнителю неизменно подчеркивать приверженность и необходимость короне.

Принадлежавший к новому поколению элиты, сэр Генри был очень внимателен в вопросах чести и не позволял ставить под сомнение свою репутацию. Амбиции он неоднократно отстаивал в суде, в частности, в отношениях с местными горожанами, которые покушались на его право охоты. Длившийся с 1570-х гг. конфликт из-за охоты в Мачвуд (Muchwood), где жители Рамси ставили кроличьи садки, в 1585 г. привел к рассмотрению иска в Звездной палате[124].

Сэр Генри повсеместно и бескомпромиссно отстаивал свои аристократические привилегии. В 1575 г. у него случился конфликт с жителями Варбойс, который рассматривался Выездным судом в Хантингдоне. Проблема, судя по всему, была того же характера, что в жалобе 1601 г. группы арендаторов из Варбойс, которые утверждали, что феодал пытается поднять обычный уровень вступительных взносов, «грубо нарушая древние традиции этой вотчины»[125]. Дед Генри Кромвеля в начале XVI в. держал трактир в Путни около Уимблдона, что уже в конце того века казалось сомнительным преданием. Внук Генри Кромвеля – Оливер – в 1649–1658 г. будет лордом-протектором Англии, заменит собой короля и даже попытается утвердить у власти свою династию. История этой семьи вполне отражает динамичные перемены в английском обществе начала Нового времени, включающие и религиозную реформу, и социальные трансгрессии, и политический дрифт.

Первый раз сэр Генри был женат на Джоан Уоррен (Warren), дочери сэра Ральфа Уоррена, лондонского мэра. Она умерла 12 октября 1584 г., родив ему одиннадцать детей. Похоронена в Хантингдоне у церкви Всех Святых. Отцом лорда-протектора станет их младший сын Роберт.

Второй раз владетель Хинчинбрука взял в супруги Сюзан Уикс (Weekes), о происхождении которой точных сведений не сохранилось[126]. Этот брак, кажется, был бездетным и продлился совсем недолго. В приходской книге церкви Всех Святых в Хантингдоне захоронение леди Сюзан Кромвель отмечено 12 июля 1592 г..[127] Именно за эту смерть поплатилась семья Сэмуэл, явив своей судьбой отражение классового невроза в дикости суеверий. «Властный, каким был Генри Кромвель, он мог все еще думать, что обиженные обычные арендаторы были способны навредить его фамилии, и эта психологическая уязвимость перекрывала расширявшуюся пропасть между джентри и социально низшими – иное все еще сохранявшееся напоминание о стойкости и чувствительности запутанной сети социальной взаимозависимости», – писали американские исследователи Анна и Эдвин ДеВиндт[128].

Судя по всему, до своей смерти 24 января 1603 г. Генри Кромвель успел жениться еще раз.

Его личное участие в колдовском процессе не отмечено, но имя «верховного господина» этих земель в книге упоминается многократно. Френсис Кромвель, брат сэра Генри, присутствовал при допросе Элис Сэмуэл 29 декабря 1592 г., хотя тогда еще о порче высокородной леди речь не шла. Потом Джоан «в припадке» заявила, что Агнес Сэмуэл «будет повешена на сессии Выездного суда вместе со своей матерью, и сэр Генри Кромвель позаботится об этом». А 29 марта 1593 г. она же устроила истерику в присутствии одного из сыновей сэра Генри, тоже Генри, и при нем были зачитаны заклинания с упоминанием гибели от колдовства госпожи Кромвель. Ссылка на главный авторитет в графстве укрепляла позиции обвинения и делала наказание неотвратимым. Но также повышала риски последствий для клана Трокмортонов-Пикерингов. Пятно подозрений в произволе могло упасть не только на них, но и на влиятельную особу, которая, возможно, вовсе не собиралась быть к этому причастной. Добившись скорого и строгого судилища, «свидетели колдовства» вынуждены были потом активно оправдываться и доказывать свою правоту, публикуя материалы следствия. Ведь казнили Сэмуэлов не за мучения мелкопоместных девочек-дворянок, а за смерть леди Кромвель. Впрочем, Трокмортоны тоже были не плебеи.

* * *

Роберт Трокмортон относился к младшей ветви очень большого и разветвленного рода, происхождение которого возводят к Фледбери (Fladbury), Вустершир, где его представители c XII в. отмечены среди арендаторов епископа Вустерского. Поместье в Коутоне (Coughton), Уорикшир, Джон Трокмортон (ум. 1445) получил в качестве приданого в начале XV в. Потом его унаследовал внук Роберт (ум. 1518 г.), который в свою очередь передал старшему сыну Джорджу (ум. 1552 г.), ставшему основателем главной – самой известной – ветви фамилии.

Джордж смог выдвинуться при Генрихе VIII, избирался в парламент и занял прочные позиции при дворе. Его неприятие религиозной политики короля привело к разрыву с монархом, но позиции во властных сферах он сохранил. Даже перехватил некоторые земельные пожалования после падения Кромвеля в 1540 г., в котором, возможно, был замешан. Всех своих девятнадцать детей он смог обеспечить, и многие из них стали вполне влиятельными персонами, причем в большинстве строго прокатолической ориентации[129].

Во второй половине XVI в. фамилия Трокмортон (из Коутона) часто бывала на слуху, причем обычно со скандальным оттенком. Они принадлежали к открытым папистам. Адвокат и парламентарий Джон Трокмортон (ум. 1580), один из сыновей Джорджа, принадлежал близкому кругу королевы Марии и упоминается свидетелем в ее завещании (1558 г.). В 1584 г. был раскрыт так называемый «Заговор Трокмортонов», который составили английские католики, возглавляемые сыновьями Джона, братьями Френсисом и Томасом, с целью свержения королевы Елизаветы. Предполагалось восстановление верности папе и возведение на английский престол Марии Стюарт. Планы координировались из Франции герцогом де Гизом, финансировались из Испании и Рима. После раскрытия заговора организаторы были казнены. Другой скандал случился в 1592 г., когда королева Елизавета узнала о тайном браке своего фаворита Уолтера Рэли на Элизабет («Бэсс») Трокмортон, дочери видного дипломата сэра Николаса Трокмортона, внучке Джорджа, причем к этому времени у четы были уже дети. Разгневанная Девственница приказала арестовать провинившихся и бросить в Тауэр, из которого сэра Уолтера освободили через два месяца, а Элизабет только через полгода[130]. При дворе Рэли смог появиться лишь спустя пять лет. Именно в это время он организовал экспедицию на поиски Эльдорадо. Брак, кстати, сохранился и оказался счастливым.

Карьера другой ветви Трокмортонов развивалась скромнее. Младший брат Джорджа, Ричард (ум. 1547 г.) служил управляющим (senescallus) у герцога Ланкастера и приобрел поместье в Хайэм Феррерс (Higham Ferrers), Нортгемтоншир[131]. Его сын Габриэль (ум. 1553 г.) женился на Эмме Лоуренс (Lawrence; ум. 1599 г.), племяннице Джона Лоуренса, последнего аббата Рамси, и перебрался в Хантингдоншир. В 1540 г. он купил усадьбу Варбойс, став арендатором Ричарда Кромвеля. Прежде монастырь сдавал участок Варбойс землепашцу Джону Мейю (Mayhue) за восемь фунтов в год. Столько же платили Трокмортоны[132]. Остаток жизни Габриэль провел в Варбойс, где и был похоронен 6 января 1553 г. После него осталась вдова Эмма, четыре дочери и сын Роберт, будущий отец одержимых девочек.

Крещение Роберта отмечено 1 октября 1551 г..[133] Он был единственным наследником отца. Опеку над ним принял дядя – брат Габриэля – Саймон Трокмортон из Брамптона. Сын последнего, Роберт из Брамптона, «другой господин Трокмортон», был свидетелем в ведьмовском процессе[134].

Кстати, еще один, «дополнительный», свидетель на суде, Роберт Поултер, викарий из Брамптона, также относился к родственникам. Одна из дочерей Габриэля, сестра Роберта, была супругой Генри Поултера из Броутона (Poulter de Broughton), деревни, соседней с Варбойс[135]. Надо полагать, Роберт и Генри Поултеры были не однофамильцы.

В тексте говорится, что семья Трокмортонов совсем недавно переселилась в Варбойс – в сентябре 1589 г. Но это преувеличение. Габриэль Трокмортон жил в Варбойс почти все тринадцать лет. Поместье Эллингтон он приобрел лишь незадолго до смерти. Несмотря на то, что после брака Роберт обосновался именно в Эллингтоне, семь его детей (кроме Элизабет) были крещены в церкви Марии Магдалины в Варбойс, как и он сам. Причины возвращения семьи в это поместье в книге не отмечены, но, возможно, оно не пустовало тридцать лет, как полагают некоторые исследователи, а здесь жила его престарелая мать – Эмма, бабушка бесноватых сестер[136]. Кроме того, приходом Варбойс с 1565 г. заведовал священник Френсис Дорингтон (ум. 1611), который с 1567 г. был женат на Мэри Трокмортон, другой сестре Роберта[137]. Сам манор-хаус Трокмортонов в Варбойс располагался в непосредственной близости от церкви Марии Магдалины, составляя с ней единый комплекс.

Роберт был женат на Элизабет (ум. ок. 1598/1599 г.), дочери Джона Пикеринга из Тичмерш, Нортгемтоншир[138]. У них было восемь детей:

1. Джоан – крещение отмечено в приходской книге Варбойс 23 мая 1574 г. Вышла замуж за Роберта Бромсалла (Bromsall; Bromhall) из Стивингтона (Steutington), Бедфордшир. Имела трех детей: старший, Оливер, родился в 1606 г. Ее захоронение отмечено в приходской книге церкви Всех Святых в Эллингтоне 7 декабря 1613 г.

2. Мэри – крещение в Варбойс 23 июля 1575 г., а захоронение 23 октября 1575 г.

3. Габриэль – родился 9 апреля 1577 г.; крещение в Варбойс отмечено 16 апреля 1577 г. С 1601 г. женат на Алисии (ум. 1637), дочери Уильяма Беделла (Bedell; Bedlesde) из Стачден (Stachden), Бедфордшир. Имел семерых детей: старший, Роберт (ум. 1657), родился в 1609 г. Захоронен в Эллингтоне 24 января 1626 (или 2 апреля 1647) г.

4. Мэри – крещена в Варбойс 18 мая 1578 г. Замужем за Генри Роуз (Rouse) из Стекли (Stuckley), Хантингдоншир. Имела четырех детей. Захоронена в Эллингтоне 14 мая 1627 (или в 1622) г.

5. Джейн – крещена в Варбойс 21 августа 1580 г. Замужем за Томасом Морли (Morley) из Эллингтона.

6. Грейс – крещена в Варбойс 10 марта 1582 г. Замужем за Эдвардом Холкоттом (Holcott) из Эллингтона.

7. Роберт – крещен в Варбойс 30 июня 1583 г. Женат на Джейн, дочери Роберта Питса (Peets) из Эллингтона. Имел четырех детей: старшего, Роберта, крестили в Эллингтоне 15 августа 1610 г. Захоронен в Эллингтоне 17 марта 1655 г.

8. Элизабет была крещена в Тичмерш, Нортгемптоншир, 19 июля 1579 г.

Почти все дети поминаются в книге о ведьмах – кроме первой, умершей Мэри, и сына Габриэля[139]. Почти про всех известно о браке и детях. Большинство прожили вполне долгую по тем временам жизнь. Сам Роберт Трокмортон после смерти матери в 1599 г. покинул Варбойс. Он вернулся в Эллингтон, но вскоре сдал его Уильяму и Эдварду Беделлам (Bedell), отметив владение как «невостребованное» приданое, то есть его супруга к этому времени умерла[140]. Затем дочь Уильяма вышла за старшего наследника Роберта, Габриэля. Новая семья, судя по всему, обосновалась в Эллингтоне, где в церкви Всех Святых оформилось родовое захоронение. Последние годы жизни Роберт Трокмортон провел в Шордиче (Shoreditch), Мидлсекс – сейчас это в черте Лондона. Он умер вскоре после 1613 г.[141]

Можно понять, что через несколько лет после судилища и громких обсуждений случившегося Трокмортоны покинули Варбойс. Среди собственности детей Роберта Варбойс не отмечен, хотя Эллингтон, расположенный всего в двадцати километрах, унаследовал Габриэль, а остальные вышли за муж в черте Хантингдонского графства и соседнего Бедфордшира. По мнению Анны ДеВиндт, отъезд Трокмортонов из Варбойс говорит, что с общиной они ужиться не смогли – и судьба Сэмуэлов сыграла в этом свою роль[142].

Судя по бракам детей, горизонтом Трокмортонов оставалось графство с ближайшей округой. Родственные связи с влиятельным семейством из Коутона не играли в их жизни заметной роли. Тем не менее, для современников принадлежность к именитой династии определенно была значимой. В связи с политическими и придворными скандалами в интересующее нас время – 1593 г. – фамилия находилась в центре великосветских сплетен[143]. Роберт Трокмортон из Варбойс был троюродным братом Бэсс, супруги Уолтера Рэли, опального королевского фаворита и первого английского колонизатора Северной Америки. Интерес публики к ведьмам из Варбойс мог быть связан и с этим.

* * *

Активными участниками событий были также представители известной пуританской фамилии Пикеринг. Прежде всего сама мать бесноватых девочек Элизабет Трокмортон (в девичестве Пикеринг), а также ее братья – Гилберт и Генри. Всего их было девять братьев и сестер[144]. Жили Пикеринги в Тичмерш, на самой границе Хантингдоншира, в семнадцати километрах от Эллингтона. Это местечко уже с 1583 г. считалось пуританским центром[145]. Кстати, в преамбуле сохранившегося завещания Эммы Трокмортон (1600 г.), матери Роберта, исследователи отмечают характерные для пуритан формулы, что может свидетельствовать о ее религиозных симпатиях[146]. Возможно, духовный фактор играл заметную роль в сближении двух семей.

Младший Пикеринг, Генри (1562–1637), с 16 марта 1583 г. был зачислен в Корпус-Кристи, Кембридж, который окончил в 1590 г. Потом, с 1593 г., учился в Оксфорде. И в 1597 г. получил приход церкви Всех Святых в Олдвинкл (Aldwinckle), Нортгемптоншир, совсем недалеко от Тичмерш. Там он и провел оставшуюся жизнь[147]. У него родились два сына и дочь, Мэри (ум. 1654), которую выдали за Эрасмуса Драйдена. Последний был сыном сэра Эрасмуса Драйдена (1553–1632), баронета (с 1619 г.) – английского пуританского политика, избранного в Парламент в 1624 г. Ему, кстати, принадлежало поместье в Канонс Ашби (Canons Ashby), где у ортодоксов Джона Дода в конце жизни укрывался оппозиционер Иов Трокмортон. Одна из племянниц сэра Эрасмуса – Элизабет Драйден (Свифт) – стала бабушкой Джонатана Свифта (1667–1745). Причем ее тетей была Екатерина Драйден (Трокмортон) – двоюродная сестра Бэсс, супруги Уолтера Рэли. Судьбы Пикерингов и Трокмортонов переплетались много и нередко в сочетании со знаковыми фигурами эпохи.

Сыном Мэри Пикеринг и Эрасмуса Драйдена был Джон Драйден (1631–1700) – знаменитый драматург, первый поэт-лауреат. 14 августа 1631 г. в церкви Всех Святых в Олдуинкл его крестил дедушка, тот самый Генри Пикеринг. Детство он провел в роще у Тичмерш. А одержимые девочки Трокмортон были двоюродными сестрами его родителей.

Книга о событиях в Варбойс сохранила характерный тест, которому кембриджский студиозус Генри Пикеринг подверг старуху Сэмуэл. Он проверял свои богословские знания на сельской ведьме, пытаясь подловить ее на незнании книжных формул. Неграмотная провинциалка могла подумать, что «бог на небесах и на земле» – это синоним дьявола. А кто же такой «мой бог», про которого она постоянно твердит? – осведомлялся во всеуслышание будущий магистр теологии. Старушка не повелась, и школяр взбесился, пригрозив ей сожжением – казнью, широко распространенной только в Европе и совсем неизвестной в Англии[148]. Генри явно пытался блеснуть образованностью, что совсем не получилось.

Ситуацию выправил старший брат. Если младший был теоретиком-любителем, то этот – практиком-профессионалом. Гилберт Пикеринг (1551–1611) сделал себя сам: начинал как фермер – землепашец (husbandman), а закончил сэром – рыцарем. Он был женат на Дороти Браун (Browne), представительнице очень религиозного семейства. К ее родственникам принадлежал знаменитый проповедник Роберт Браун (ум. 1633) – пуританский сепаратист, основоположник «браунистов», который в 1580 г. покинул англиканство и основал в Норидже свою – независимую от государства церковь. Гилберт рано возглавил фамилию и успел заработать крепкий авторитет в графстве, причем не только в своем. Он поддерживал тесные связи в пуританской среде, а также с владетелями Хантингдона, включая Кромвелей и Трокмортонов[149].

В 1586 г. для разрешения длительного конфликта сэра Генри с жителями Рамси из-за охоты в Мачвуд решили собрать комиссию, в которую каждая из сторон должна была выдвинуть шесть кандидатов, а потом противная сторона – четверых отвести. После голосования совет составили четверо: епископ Линкольнский Уильям Уикем, доктор права Томас Мартин и представители джентри Джон Тонни и Гилберт Пикеринг, который пока поименован armiger (оруженосец)[150]. Дело было сложным и затяжным, но амбициозный помещик Пикеринг, кажется, вышел из ситуации достойно. Имелись у него и покровители в Лондоне. Семейству Пикеринг покровительствовал Уильям Сесил, лорд Берли, сам строгий пуританин[151].

У Гилберта было четверо детей, но сын и наследник только один – Джон, который женился на Сьюзан Драйден, дочери сэра Эрасмуса из Канонс Ашби и сестре того Драйдена, что взял в жены Мэри, дочь Генри Пикеринга. Двоюродные брат и сестра Пикеринги связали судьбу с сестрой и братом Драйденами. Сын Джона – опять Гилберт (1611–1668) – в 1632 г. стал баронетом. Титул передавался по наследству до 1749 г., когда род пресекся. Гилберт (Младший) был членом парламента в междуцарствие (1648–1660 г.); активно покровительствовал своему кузену – поэту Джону Драйдену; а при Протекторате, в 1657 г., стал лордом-камергером у Оливера Кромвеля. Судя по всему, лорду-протектору была очевидна лояльность Пикерингов, проверенная в нескольких поколениях.

Но Гилберт Старший выделяется не только своей карьерой и связями, он – пример задокументированного охотника на ведьм. Впервые о его подходах можно узнать из книги о Варбойс. Там он проводил садистские эксперименты с оцарапыванием. Через двадцать лет «упомянутый господин Пикеринг» вновь выступил экспертом в колдовском процессе – теперь как важный титулованный знаток. Его участие в идентификации нортгемптонширских ведьм в 1612 г. специально отмечено в соответствующем памфлете[152]. Гилберт был новатором. К подозреваемым тогда применили неизвестное прежде «испытание водой». Оно стало популярно в Англии только после того, как было описано в «Демонологии» короля Якова (1597 г.) и подтверждено статутом 1604 г..[153] В памфлете фактически процитирован текст из королевской монографии: «Бог назначил (в качестве сверхъестественного знамения чудовищной нечестивости ведьм), чтобы стихия воды отказывалась проникать в ее лоно, чтобы трясло от святой воды крещения и сама отвергала это благо, отчего всплывая и отпадая от Бога в подобное мерзкое соучастие с духами Велиала»[154].

29 мая 1612 г. Артура Билля с отцом и матерью связали и запустили в реку, но они не утонули, и «подозрение, у которого ранее не было достаточных оснований, теперь подтвердилось» (the suspition that was before not well grounded, was now confirmed). Артур был немедленно схвачен «сэром Гилбертом Пикерингом из Тичмэш, или Тичмэйс, рыцарем этого графства» (Sir Gilbert Pickering of Tichmash alias Tichmase in the same County knight) и препровожден в тюрьму в Нортгемптон[155]. В конце концов парня повесили, хотя он до последнего твердил о своей невиновности. Многоопытному господину Гилберту Пикерингу доверяли.

* * *

Причины распространения обвинений в колдовстве видят в разных явлениях – от экономического стресса до классового и гендерного конфликта или психологической травмы[156]. Часто они возникали на фоне споров между горожанами-соседями и их фракциями[157]. Нередко – как сказано выше – это элемент легитимации нового политического режима, то есть идеологическое гонение[158]. Феномен может быть представлен в общеевропейском контексте. Утверждение новых правил – прежде всего религиозного характера[159] – встречало недопонимание резистентной местной общины. Случай в Варбойс в этом смысле вполне показателен. Он насыщен подробностями и удобен для анализа.

В книге представлен довольно длинный текст по сравнению с другими отчетами о колдовских процессах, издававшимися в Англии в XVI–XVII вв. – обычно несколько страничек или даже одна, а тут пятьдесят тысяч слов, более ста десяти страниц. Чаще всего объем заполняли пространные морализаторские рассуждения, а тут тщательные детали и даже обильные цитаты тех, кого считали ведьмами, – колдовские речи, заклятья. В некоторой мере опубликованные материалы позволяют увидеть дело с каждой из сторон – обвинителей и самих «колдунов». Кроме того, из тридцати двух лиц, упомянутых в книге, тридцать уверенно идентифицируются по другим фискальным и юридическим документам[160]. И среди участников событий представители довольно высокого социального слоя: случаев с джентри описано не так и много[161].

Перед нами сочный материал для исследования сельской общины – ее становления, развития, перемен в эпоху реформации, взаимоотношения поселян, широты связей помещичьих фамилий, их патронах, и арендных отношений. На пути к Новому времени центробежные силы индивидуализма давно начали тормозить тенденцию к групповому действию, преследующему корпоративные или «коммунальные» интересы. Кстати, это отмечено уже для XIV в. – причем на примере Варбойс[162]. Традиционной взаимовыручке противостоит жажда экономических возможностей, обещанных великой индивидуальной свободой – свободой, освобождающей от ограничивающих обязательств к менее удачливому соседу. Конфликтные идеи в жизни общества вдохновили многие из колдовских процессов, что хорошо показано на примере тотального разбора судебных дел о ведовстве за 1560–1680 г. в соседнем Эссексе[163]. Перемены в религиозной жизни со всей неизбежностью вели к изменению в ритуалах общинной идентичности и в некоторых случаях к дезинтеграции старых идеалов, распаду общины. Не раз встречалось, что ударной силой здесь выступали ортодоксы, пуритане, осуждавшие сельские церемонии и традиции[164]. В Варбойс мы имеем дело не только с пуританским конфликтом, узколокализованным спором в рамках одного прихода, но и с религиозным рвением рода джентри из соседнего графства, обеспеченного всей мощью королевской юстиции, оно же – о страстях и амбициях, оно же – о мировосприятии и смертоносном обскурантизме.

* * *

В конце XVI в., как и сейчас, Варбойс – очень небольшое поселение, давно пережившее апогей развития. Здесь обитало тогда семьдесят семей, по документам известно сто тридцать восемь имен[165]. Это маленькая, в значительной степени самоуправляемая община. Неизвестно, чтобы кто-то из Трокмортонов когда-либо выполнял там общественные функции или выступал присяжным. К такой службе допускали тех, кому доверяли – соседей, с которыми вместе трудились изо дня в день. Хотя рядом, в Апвуде, было обычным делом присутствие в составе присяжных местного помещика – джентри – и он заседал там с одиннадцатью другими селянами, но в Варбойс было не так. Возможно, придворные связи Трокмортонов не позволяли их достоинству опускаться до обсуждения дел с деревенщиной.

Обвинения в колдовстве были бы невообразимы, если бы Роберт Трокмортон или его семья в той или иной степени ощущали интимную связь с жителями городка, полагались на это единство и опасались за него. В рустикальных обществах предпочитали гасить конфликты внутри. Обвинения в колдовстве обсуждались кругом на церковном дворе и обычно признавались клеветническими[166]. Но в нашем случае мамаша Сэмуэл не смогла воспользоваться этим средством. Соседской поддержки не хватило.

* * *

В отличие от Трокмортонов, Джон и Элис были глубоко коренными жителями. В Бери (Bury) в числе арендаторов аббатства Рамси Сэмуэлы упоминаются по крайней мере с 1493 г. И несколько носителей этой фамилии, как мужчины, так и женщины, фиксируются в переписях Апвуда с 1560 до 1599 г. Джон Сэмуэл женился на Элис Иббот (Ybbot) в Апвуде 5 мая 1561 г. Ибботы также представлены в приходских книгах Апвуда с 1520 по 1580-е.

Сэмуэлы относились к вполне солидным членам общины. В 1568 г. в Апвуде Джон назван в числе семи крупнейших налогоплательщиков. Его не раз выбирали в присяжные. После смерти его имущество оценили в сорок фунтов. Однако он оставался беспокойным человеком, нередко замеченным в асоциальном поведении. С 1580-х гг. его часто поминают в судебных решениях по Варбойс. В сентябре 1579 г. оштрафован на восемь пенсов за выпас скота на общинной земле. В том же месяце подрался до крови с Джоном Балмером (Balmer). В сентябре 1580 г. оштрафован на двенадцать пенсов за изгороди и на двадцать пенсов за канавы. В сентябре 1582 г. опять оштрафован на двенадцать пенсов за небрежный ремонт изгороди. В апреле 1583 г. оштрафован на шесть пенсов за то, что бросал что-то на проезжую дорогу. В марте 1584 г. оштрафован за то, что, будучи присяжным, раскрыл подробности рассмотрения дела. И это был последний случай его участия в общинной службе. В 1584–1587 г. его неоднократно штрафовали за нарушение местных предписаний относительно изгородей, куриц и свиней. А в 1588–1589 г. наказали на три шиллинга и четыре пенса за сбор урожая вопреки предписанию. Из семидесяти домохозяев Варбойс только двадцать-тридцать упоминаются в судебных решениях 1580-х гг. Скотина Сэмуэлов бродила по чужим выпасам; их изгородь знала лучшие времена; хозяин был задиристым и неуживчивым, – образ Джона из книги вполне совместим с этими свидетельствами[167]. Что-то надломилось в те годы. В 1592 г. в приходской книге Варбойс имеется последняя запись о захоронении носителя фамилии Сэмуэл[168]. Весной 1593 г. их не стало.

И тем не менее характерно, что суд над «ведьмами» состоялся не на месте преступления, а в Хантингдоне, и среди свидетелей, кроме Трокмортонов и их родственников, других жителей Варбойс не было. Семья джентри вторглась в общину, не привыкшую к такому соседству. Неприязненная реакция на новоприбывших господ была вполне характерной для таких ситуаций в Англии[169]. Здесь главная предпосылка конфликта. Но Трокмортоны не были просто самозваными жертвами колдовства – они активные жертвы. Они совсем иначе воспринимали ситуацию, нежели соседская старушка. Ведь община – это не просто социальная структура, но структура мышления, воображаемая структура. Трокмортоны определенно претендовали на членство в общине, но другой, не той, где были Сэмуэлы. Как отметила Анна ДеВиндт, «если современные националисты готовы умереть за свою “воображаемую общность”, ясно, что Роберт Трокмортон определенно готов был убить за нее»[170]. А Элис Сэмуэл, продолжим, определенно была готова признаться в черт-те чем ради благополучия общины, за что и поплатилась.

* * *

Мы, конечно, уже никогда не узнаем, был ли кто-то из девиц Трокмортон действительно болен. Всему есть вероятностные объяснения в психологии, но в силу наличествующего материала точный диагноз поставить затруднительно. Некоторые исследователи считают, что одна девочка, скорее всего, страдала эпилепсией, падучей (the falling sickness), хотя доктора этого не подтвердили. Но для современников сестры были одержимыми, бесноватыми, кликушами. Собственно психических заболеваний тогда признавали два: меланхолия и эпилепсия. Чуть позже к ним присоединилась истерия. И только истерия считалась женским заболеванием физического происхождения. У остальных был двойственный характер: воздействие злого духа на имманентную слабость[171].

Явление одержимости было вполне характерно для религиозной среды, вне которой встречается редко. В католической Европе это зачастую монастыри, особенно женские, а в протестантской – пуританские общины, где с конца XVI в. беснования получили широкое распространение[172]. Но события в Варбойс примечательны не только связью с радикальными кальвинистами, также это чуть ли не самый ранний описанный случай одержимости, причиной которой была злокозненная магия – ворожение на беснование – связки, ставшей вскоре обязательной[173].

Одержимость зачастую очень напоминала эпилепсию и сопровождалась различными формами судорог, мышечных деформаций и галлюцинаций. Образец такого поведения представлен в Библии: конвульсии, дубеющее тело, пена, скрежет зубов. Иногда человек после вселения злого духа глох и немел, а то клонился к суицидальным экспериментам, тянулся к опасным стихиям, огню, воде. Также ему было характерно ясновидение[174]. Все эти симптомы были хорошо известны сестрам Трокмортон.

Католики и протестанты часто взаимно обвиняли друг друга в поддельных беснованиях. Хотя зеваки всегда и везде стекались на подобные зрелища. Элемент театрализации в таких ситуациях присутствовал постоянно: и во время припадка, и при «изгнании беса». Экзорцизм привлекал толпы зрителей, чем часто пользовались как церковники, так и случайные «специалисты»[175]. В Варбойс с девочками никогда не случалось припадков в одиночестве – только когда «кто-то был рядом и мог помочь»; интенсивность и длительность припадков тоже зависели от количества наблюдателей – приступ бывал «особенно долгим», когда «кто-то из друзей или кто другой из окружающих находился рядом, утешая ее»[176].

Случаи одержимости были нередки в пуританских общинах. Обычно они становилась предметом глубокого расследования. Если в деле были замешаны дети – а для Англии это характерно – то их отделяли от семьи и допрашивали. Впрочем, в нашем случае ничего подобного не произошло – с девочками всегда был рядом кто-то из родственников. А примеры для своего поведения они могли почерпнуть не только в Священном Писании.

Нам ничего не известно о знакомстве сестер Трокмортон с памфлетами о бесновании и колдовстве, но их исходные симптомы были определенно очень похожи на те, что демонстрировала в Честере Анна Милнер (Anne Mylner), описанная в 1564 г. в работе Джона Фишера[177]. Та заболела в октябре 1563 г., не могла ни есть, ни пить и каждый час страдала припадками. Окружающие решили, что она одержима неким духом (причем не указано, злым или добрым). В подобном состоянии она пребывала семнадцать недель, когда 16 февраля 1564 г.

ее посетил Джон Лейн (Lane), член Колледжа Христа в Кембридже. При незнакомце Анна впала в транс, что было описано так: «Ее живот пришел в движение, раздуваясь вверх-вниз, то западая в груди, то поднимаясь к горлу, с такой силой, что можно было подумать, что ее разорвет. Потом внезапно она поднималась на своей кровати, загибаясь назад так, что ее голова и ноги почти встречались, падая то в одну, то в другую сторону, но поднимаясь снова столь внезапно, что наблюдатели не могли вообразить, как это возможно, как она могла так быстро без помощи рук изогнуть себя (вздымая свой живот) в форму обруча».

Подобно Трокмортонам, она являла два из трех определенных королем Яковом в «Демонологии» критериев одержимости – экстраординарную силу и физическую упругость. Но в отличие от случая Трокмортонов не было и намека на колдовство или бесноватость, причем Милнер сразу выздоровела после того, как кембриджский профессор с другими помолился и впрыснул ей в нос уксуса. На следующий день Лейн прочел проповедь в местной церкви, на которой присутствовала сама Анна, а также главный судья Честера Джон Трокмортон, эсквайр, дальний родственник Трокмортонов из Хантингдона – его дядя был прадедом Роберта. Откуда дети узнали эту историю, остается только догадываться. Возможно, в семье бытовали устные рассказы о девочке, которая скручивалась в форму обруча. Но в любом случае, все, что изображали Джоан, Джейн, Грейс, Элизаберт и Мэри, было доступно сведущим людям в давно опубликованных текстах[178].

* * *

Детское беснование – очень английский феномен. Причем он прежде всего касался отпрысков благочестивых, строго религиозных семейств. Из шестидесяти четырех описанных случаев одержимости в Англии за XVI–XVII вв., собранных австралийским исследователем Филипом Олмондом, только в восьми жертва была старше двадцати лет. Кроме того, в шестидесяти двух известен пол, причем это сорок четыре женщины и восемнадцать мужчин. То есть две трети бесноватых – девочки или девушки[179]. Именно они в зоне риска, и началось это задолго до истории в Варбойс.

Не менее английская особенность – вторжение духов (демонов, бесов, фей; spirits, demons, devils, familiars, fairies), общение с ними, именование и кормление. В елизаветинском статуте 1563 г. они не упоминаются, а описания ведьм без духов-пособников встречаются редко. В акте 1604 г. о них уже сказано прямо. Майкл Далтон в своем справочнике по гражданскому праву (1618 г.), самом авторитетном в XVII в., считал наличие духов основным доказательством колдовства. В его описании духи являются «то в одном образе, то в другом: как в образе мужчины, женщины, мальчика, собаки, кошки, лошадки, птицы, зайца, крысы, жабы и пр.»; «и этим своим духам» ведьмы «дают имена». Входят они через отверстия в теле (ноздри, уши, раны, анус, но чаще всего через рот), через них и выходят[180]. Уже в первом памфлете о колдовстве, в Челмсфорде в 1566 г., фигурирует двенадцатилетняя девочка с духом в образе белого кота, обращенного в жабу, а потом в собаку[181]. На процессе в 1579 г. в том же Челмсфорде над тремя ведьмами (одна из которых была та же Элизабет Френсис, избежавшая наказания в 1566 г.), сын Элен Смит признался, что у его матери было три духа: одного звали great Dick («большой член»), другого, обитавшего в плетеной бутылке, little Dick («маленький член»), а третьего, населявшего мешок шерсти, Willet («покорный»)[182]. В 1582 г. на разбирательстве в Сент-Осайт восьмилетний сын Урсулы Кемп утверждал, что она содержала трех демонов: Tyfifn («скандал»), Tittey («титьки»), Pygine («свинство») и Jacke («самец»). Первый являлся в образе маленькой серой кошки, второй белым ягненком, третий черной жабой, а четвертый черным котом. И всех она кормила из различных мест на своем теле, в том числе кровью[183].

От Хантингдона до многократно помянутого Челмсфорда не более ста километров – не так и мало по английским меркам, но вовсе не далеко. Впрочем, прямое заимствование здесь вовсе не обязательно – как выдача бесам имен, так и питание их кровью были вполне типичными явлениями[184]. Места кормления располагались, как правило, в укромных местах – соски, раны, прыщики. Такое место считалось одним из признаков ведьмы, но первое время не самым главным. Именно эту стадию в развитии представлений о колдовстве мы фиксируем в Варбойс: место нашли уже после казни, как дополнительное доказательство. Впоследствии «ведьмовская метка» стала ключевым параметром в идентификации злокозненного мага. Вокруг нее могло строиться все обвинение, на которое нанизывали другие «факты». При этом важнейшим фактором, даже не всегда специально отмеченным, но предполагаемым, был контроль за жизненными соками, жидкостями в организме. Вся врачебная диагностика, в том числе психических заболеваний, тогда строилась на классической теории баланса четырех жидкостей в человеке: крови, желчи, черной желчи (melain chole) и флегмы[185]. Атаку на них и предпринимали ведьмы. Прежде всего, на кровь.

С кровью связывали жизненные силы как самой ведьмы, так и ее жертвы. Именно манипуляциями с этим «гумором» колдунья творила свои каверзы, «портила кровь». Выпуском крови лечили чуть ли не все заболевания. Это был основной метод терапии. Он же был исходным в борьбе с магией.

Страшную историю сохранил отчет о расправе над ведьмой в 1643 г. В сентябре того года в окрестностях Ньюбери бродила в поисках фуража группа парламентских солдат. Вдруг они в ужасе увидели, как по водной глади реки скользит высокая стройная женщина. Когда она пристала к берегу, офицеры приказали ее арестовать. Некоторые отказались, но другие отправились и схватили волшебницу, потребовав ответ: кто она? Испуганная женщина будто язык проглотила. Тогда ее отвели к командиру, которому она пролепетала что-то невнятное. Немедленно было решено казнить ведьму.

Но разгорелся спор, как. Все понимали, что ни пуля, ни меч не помогут. В итоге сошлись, что выпустят ей кровь. Когда она услышала вердикт, то стала орать и сетовать на судьбу, да так, что кто-то из мужчин не выдержал. Ее жизнь прервалась выстрелом из пистолета куда-то чуть ниже уха. Тело солдаты бросили на корм червям[186].

Из крови колдунья черпала свою силу, через нее она и усмирялась. Отсюда представления о силе оцарапывания. Это сугубо английское суеверие, будто, оцарапав ведьму, можно нейтрализовать ее чары, никогда не было предметом научной дискуссии. В книгах оно упоминалось только в смысле полного отрицания такой возможности. Но в народной среде было широко распространено. Это не был тест на идентификацию колдуньи – это был метод лечения. Насилием отвечали на насилие, а кровопускание сводило на нет насланный виновником вред[187]. Характерно, что в Варбойс такое средство не подействовало. Оно дало результаты только в отношении сына тюремщика, как выяснилось на процессе в Хантингдоне. И судья Феннер никак не отметил подобные «эксперименты» в качестве доказательной базы. Обвинение строилось вокруг убийства леди Кромвель и мучения детей. Впрочем, верования в отношении крови, как мы видим, сохранились и далее.

Кавалерию Парламента – «железнобоких» – в мае 1643 г. создал и возглавил Оливер Кромвель, будущий лорд-протектор, внук сэра Генри из Хинчинбрука. Армией командовал тогда лорд Томас Ферфакс, у сводного брата которого в 1621 г. дочь также стала жертвой ведовства[188]. Именно их солдаты были отмечены мнительностью в случае с волшебницей-серфингисткой из Ньюбери. Колдовство являлось частью фамильной истории всех главных военных предводителей Английской революции. Хотя это и не было чем-то из ряда вон выходящим. В XVII в. контакты с потусторонним миром неизменно вызывали тревогу, но в целом носили обыденный характер.

* * *

Кроме представленной книги о процессе над ведьмами в Варбойс не сохранилось ни одного документа. Исследователи, однако, не сомневаются, что описанное судилище состоялось. Городские архивы тех лет повсеместно сохранились фрагментарно. В архивах самые ранние судебные бумаги из Хантингдона относятся к марту 1694 г..[189]

С другой стороны, варбойская история получила у современников широкий отклик, зафиксированный в самых разных источниках. Дважды опубликованный отчет, отдельная поэма, слухи, россказни и пр. Ее поминали столетиями. Для многих это был повод задуматься, для других посетовать и осудить мракобесие, а для некоторых – образец для подражания. Подробность и точность описания симптомов в книге на многие годы превратила ее в учебник по имитации одержимости. Девочки Трокмортон стали эталонными бесноватыми.

В те же годы начались припадки у Уильяма Соммерса в Ноттингеме, который немедленно обратился к исследованию случившегося в Варбойс, пытаясь поставить себе диагноз. В 1597 г. его навестил клирик Джон Даррел, уже прославленный к тому времени опытный специалист по изгнанию бесов. Даррел исцелил Соммерса, о чем прочитал торжественную проповедь в местном храме. Однако позднее Соммерса опять прихватило, и это привлекло внимание общественности, среди которой уже было немало скептиков. Тогда же у Даррела случилось еще несколько неудачных опытов экзорцизма. Архиепископ Кентерберийский назначил расследование. В 1599 г. Даррел был осужден как мошенник. Официальную версию результатов дознания в отдельном издании опубликовал лондонский капеллан Сэмуэл Харснет. Но Даррел сдался не сразу и даже первым начал полемику. Сначала его поклонники, а потом он сам выпустили несколько изданий в свою защиту. Как упоминалось выше, за 1599–1603 г. полемика составила четырнадцать отдельных публикаций. Тема Варбойс там всплывала неоднократно.

Пытаясь дискредитировать Даррела, Харснет упомянул показания Соммерса, который «слышал и читал какую-то часть совершенно нелепой книжки (a very ridiculous book) о детях господина Трокмортона (предполагавших, что околдованы какой-то женщиной из Варбойс), откуда, как он сказал, узнал некоторые моменты»[190].

На что Даррел ответил отповедью, упрекнув Харснета в слабодушии, дескать, тот ставит под сомнение репутацию дворянских отпрысков, но прямо выразить это смущается. Однако дело в Варбойс «общеизвестно, и обычно признается справедливым, что сам [Харснет] не решается отрицать, хотя, кажется, рад пощипать его»[191].

Похоже, столичному капеллану действительно было не с руки связывать подозрения со звучными фамилиями Трокмортон и Кромвель[192]. Хотя в итоге Даррел в этом противостоянии проиграл и был признан мистификатором. Исследователи полагают, что по варбойскому сценарию вели себя и одержимые, исцеленные Даррелом в 1595–1597 г. в Ланкашире[193].

Другой случай подражания сестрам Трокмортон был выявлен в 1606 г., в ходе процесса над Анной Гюнтер и ее отцом. Все началось с конфликта во время футбольного матча в мае 1598 г., в Норт Моретон, Оксфордшир. Игроки подрались, потом вмешались зрители, некоторые сильно пострадали. Через несколько дней из-за этих побоев, как полагают, умерли двое представителей семейства Грегори. Удары им якобы наносил Брайн Гюнтер, один из знатных жителей того городка. В судебном разбирательстве его оправдали, но представителей Грегори это не убедило. История переросла в многолетнюю вражду двух кланов.

Летом 1604 г. начались припадки у совершеннолетней дочери Брайна, Анны. Ее крутило, трясло и рвало. Окружающие заподозрили колдовство. Причастными оказались три женщины, связанные с семейством Грегори. В марте 1605 г. они предстали перед судом, но виновными их не признали. А припадки у Анны продолжились. Тогда Брайн подал жалобу королю, и дело передали на доследование, которое возглавил упоминавшийся капеллан Харснет. В ходе допросов, в которых иногда принимал участие лично король Яков, выяснилось, что все обвинения подстроены самим Гюнтером, который научил дочь припадкам и давал ей рвотные снадобья. Анна призналась, что для знакомства с правилами имитации отец вручил ей «книгу о ведьмах из Варбойс» и «какие-то еще книги, которые она не помнит». Сам Брайн требовал на процессе правосудия, как в случае с Трокмортонами, но в итоге потерпел полное фиаско[194].

В высших сферах в те годы набирали силу тенденции как ужесточения борьбы с колдовством, так и строгости к подделкам. В Лондоне, в 1602 г., после того как группа шотландского пуританского клира успешно изгнала беса из четырнадцатилетней девочки, Мэри Гловер, один из участников-священников, Льюис Хьюз, проигнорировал требования коллег о секретности и сообщил новость о замечательной победе веры тому самому архиепископу Кентерберийскому, Ричарду Бэнкрофту, который гневно осудил секретное предприятие, а его участников поименовал «чернь, сброд и толпа пустых праздных мудрствующих идиотов, набожных зевак обоих полов, а особенно толпы дур, молодух и бездельных в божбе баб, которые действительно порадовали дьявола своим пустосвятством» (rout, rabble, and swarm of giddy, idle, lunatic, illuminate, holy spectators of both sexes, and especially a sister-nity of nimps, mops, and idle holy women that did grace the devil with their idle holy presence)[195].

С другой стороны, исследователи допускают, что Хантингдонское судилище в некоторой мере спровоцировало обновление и ужесточение акта о преследовании колдовства в 1604 г. В те годы – в период подготовки документа – в Палате общин заседало сразу два участника событий в Варбойс – сыновья старшего Кромвеля, Генри и Оливер[196]. Сам сэр Генри, судя по всему, действительно уверовал в силу колдовства, которое свело в могилу его вторую супругу. После того, как было распродано имущество казненных Сэмуэлов, вырученную сумму – сорок фунтов – он, как местный лорд, передал в Куинзколледж в Кембридже на ежегодную проповедь о вреде магии. Лекцию должен был читать университетский доктор (или бакалавр) каждый год 25 марта в церкви Всех Святых в Хантингдоне. Ему полагалось «ругать колдовство и наставлять против него» («to inveight and preach against sorcery»). На мероприятие выделялось сорок шиллингов, из которых десять докладчик должен был раздать бедным, а часть истратить на совместную трапезу с общиной местного прихода. Коллекцию из четырех таких проповедей за 1792–1795 г. опубликовал М. Дж. Нейлор, где «грех колдовства» уже назвал сродни «печальным заблуждениям» (miserable delusions)[197]. Но традиция сохранялась вплоть до 1812 г., когда была прочитана последняя проповедь, оплаченная деньгами несчастной семьи Сэмуэл[198].

* * *

Книга о варбойской интриге произвела глубокое впечатление в самых высокопоставленных слоях общества, включая законотворцев и университетских интеллектуалов. Столетиями ее цитировали и обсуждали. Ссылка на случай в Варбойс была едва ли не обязательной, а порой принципиальной, в «серьезных» работах о колдовстве. Его обследовали и Ричард Бернард, и Томас Хейвуд, и Джон Стерн[199]. Важнейшим примером злокозненных каверз считал его Джон Котта и держал в основе своего «анализа»[200].

Дважды отпечатанная в 1593 г., книга о бесноватых Трокмортонах, судя по всему, была частично воспроизведена в сборнике о ведьмовских процессах уже в 1595 г.[201] Однако в следующий раз ее переиздали только в 1715 г. Характерно, что эти перепечатки фактически знаменуют собой начальный и финальный этапы охоты на ведьм в Англии. В XVIII в. тема Варбойс оказалась в центре последней в английской истории большой полемики о колдовстве.

В 1715–1716 г. врач Ричард Боултон выпустил двухтомную антологию о ведьмовских процессах – «Полная история магии, ворожбы и колдовства», где был воспроизведен текст книги о ведьмах Варбойс[202]. Составитель без какого-либо скепсиса отнесся к публикуемым материалам, за что подвергся ядовитой критике священника Френсиса Хатчинсона, который через пару лет даже издал по этому поводу монографию. Хатчинсон выделил случаю Трокмортонов отдельный раздел. Он назвал обвинения Сэмуэлов нелепыми, смерть леди Кромвель – случайной, а ее мнительность – «результатом собственных грехов, причуд и суеверий». Все эти диалоги с бесятами, писал Хатчинсон, «так же нелепы, как какие-нибудь папские жития» (this is as ridiculous as any of the Popish Legends). В итоге он сослался почему-то на Даррела (на самом деле на Харснета!), что это «совершенно нелепая книжка» (a very ridiculous Book), и разразился осуждением тех, кто переиздает подобную гадость, позволяя «слабоумным» верить в достоверность подобных «кровавых бредней» (bloody Delusions)[203].

Через четыре года оскорбленный Боултон оформил ответ отдельной книгой. Все выводы Хатчинсона он назвал голословными, поскольку ведьма призналась, а суд вынес решение. Больной ребенок, по мнению Боултона, не мог ничего выдумать, а эпилепсия давно известна и, если бы речь шла о ней, то ее бы немедленно диагностировали, чего не случилось. У Хатчинсона же сплошные «хитрые инсинуации» и «неумелые увиливания»[204].

Общественность, судя по всему, внимательно следила за прениями сторон и большей частью склонилась к осуждению суеверий, что привело в 1736 г. к отмене Парламентом акта об уголовном преследовании за колдовство. История же о Варбойс стала постепенно переходить в разряд досадных исторических казусов, хотя собственно в Хантингдоне, как мы отметили, сомнения возобладали только после 1812 г.

* * *

Сейчас ведьмы – символ самоидентификации Варбойс. Колдунья в конусообразной шляпе и на метле стала городским логотипом. Она крутится на шпиле часовой башни в центре поселка. Она же на значке местной средней школы[205]. Она на кружках, на тетрадках, на брелоках вперемешку с Гарри Поттером. Туристы расхватывают сувениры. Экскурсоводы и краеведы гордо извещают, что это случилось именно здесь. Встречаются и те, кто, изрядно исковеркав материал, излагают легенду о красавицах-ведуньях, которых затравили завистливые соседи[206]. Местный старожил Гарольд Шелтон выпустил в 1998 г. туристический буклет с подзаголовком «от ведьм до крыльев», где на титульном листе перечислил основные события в истории городка: «ведьмы, великий пожар 1900 г., депрессия 1930-х гг., 156-я тренировочная авиаэскадрилья…»[207]. Именно в такой последовательности. Судилище над Сэмуэлами – не просто главное, но единственное важное событие за тысячу лет. На первых страницах краткий рассказ о самом процессе, а потом фотография их дома, недавно снесенного при строительстве гаража. До последнего он считался жилищем колдуньи. В отличие от него, манор-хаус в Варбойс, пусть перестроенный, стоит на месте. Рядом сохранилась та же церковь, как и в Хантингдоне, как и в Эллингтоне. Поколения Трокмортонов расселились по всему свету. Один из американских потомков в 1930 г. издал биографию фамилии, где сухо отметил и варбойские события, воспроизвел обложку книги о ведьмах. Теперь это элемент семейного сказания, яркая средневековая открытка, страшная сказка – одна из легенд Болотного края.

* * *

Перевод осуществлен по первому изданию книги 1593 г., где текст лишен какого-либо композиционного членения. В настоящем издании для удобства текст разделен на главы.

Историография

Almond 2004 – Almond Ph. C. Demonic Possession and Exorcism in Early Modern England. Contemporary Texts and their Cultural Contexts. Cambridge University Press, 2004.

Almond 2005 – Almond Ph.C. The Witches of Warboys. A Bibliographical Note // Notes and Queries, 52. 2005. P. 192–193.

Almond 2008 – Almond Ph.C. The Witches of Warboys. An Extraordinary Story of Sorcery, Sadism and Satanic Possession. London & N.Y.: I.B. Tauris & Co. Ltd, 2008.

Aubrey 1898 – ‘Briefe Lives’, chiefyl of Contemporaries, set down by John Aubrey, between the year 1669 & 1696/ Ed. from the author’s mss. by Andrew Clark. Vol. 1. Oxford: The Clarendon Press, 1898.

Barnstone 2009 – Barnstone W. The Restored New Testament. A New Translation with Commentary, including the Gnostic Gospels Thomas, Mary, and Judas. New York: W. W. Norton & Co, 2009.

Bede 1879 – Bede C. The Witches of Warboys and the Huntingdon Sermon against Witchcraft // Notes and Queries, 12. 1879. P. 70–71.

Bedells 1990 – Bedells J. The Gentry of Huntingdonshire // Local Population Studies, 44. 1990. P. 30–40.

Beer 2003 – Beer A.R. My Just Desire. The Life of Bess Ralegh, wife to Sir Walter. New York: Ballantine books, 2003.

Beer 2018 – Beer A. R. Patriot or Traitor. The Life and Death of Sir Walter Ralegh. London: Oneworld, 2018.

Belgion 1979 – Belgion H. Titchmarsh Past and Present. Thrapston, Northants: B. Durndell, 1979 [1990, 2013].

Bernard 1627 – Bernard R. A Guide to Grand-Jury Men diuided into two bookes: in the first, is the authors best aduice to them what to doe, before they bring in a billa vera in cases of witchcraft… London, 1627.

Boas 1940 – Boas Fr. S. Christopher Marlowe. A Biographical and Critical Study. Oxford: The Clarendon Press, 1940.

Boss 1977 – Boss J. William Butler (1535–1618): further evidence on a physician between two ages // Medical History, 21. 1977. P. 434–445.

Boulton 1715 – Boulton R. A Compleat History of Magick, Sorcery, and Witchcraft. 2 vols. London, 1715–1716.

Boulton 1722 – Boulton R. The Possibility and Reality of Magick, Sorcery, and Witchcraft, demostrated. Or, A Vindication of a Compleat History of Magick, Sorcery, and Witcraft. In answer to Dr. Hutchinson’s Historical Eassay. London, 1722.

Braddick Walter 2001 – Negotiating Power in Early Modern Society. Order, Hierarchy and Subordination in Britain and Ireland / Ed. by M. J. Braddick and J. Walter. Cambridge: Cambridge University Press, 2001.

Bridges 1791 – The History and Antiquities of Northamptonshire. Compiled from the manuscript collections of the late learned antiquary, John Bridges, Esq., by the Rev. Peter Whalley. 2 vols. Oxford, 1791.

Briggs 1959 – Briggs K. M. The Anatomy of Puck. An examination of fairy beliefs among Shakespeare’s contemporaries and successors. London: Routledge and Kegan Paul, 1959 [1977].

Briggs 1962 – Briggs K. M. Pale Hecate’s team: an examination of the beliefs on witchcraft and magic among Shakespeare’s contemporaries and his immediate successors. London: Routledge and Kegan Paul, 1962 [1977].

Brown 2017 – Brown M. J. Joan Kingston Robinson Orwin (d. after 1599) // A Biographical Encyclopedia of Early Modern Englishwomen. Exemplary lives and memorable acts, 1500–1650. London: Routledge, 2017. P. 241–242.

Brownlow 1993 – Brownlow F. W. Shakespeare, Harsnett, and the Devils of Denham. Newark: University of Delaware Press, 1993.

Burke 1836 – Burke J. A Genealogical and Heraldic History of the Commoners of Great Britain and Ireland, enjoying Territorial Possessions or High Ofcif ial Rank, but uninvested with Heritable Honours. 4 vols. 2th ed. London, 1836–1837.

Champion McNulty 2001 – Champion J., McNulty L. Making orthodoxy in late Restoration England: the trials of Edmund Hickeringill, 1662–1710 // Braddick Walter 2001. P. 227–248.

CHMWW 2015 – The Cambridge History of Magic and Witchcraft in the West. From Antiquity to the Present / Ed. by D. J. Collins. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

Clark 1941 – Clark E. G. Ralegh and Marlowe. A Study in Elizabethan Fustian. New York: Fordham University Press, 1941.

Clark 1964 – Clark G. N. History of the Royal College of Physicians of London. 3 vols. Oxford: Clarendon Press, 1964–1972.

CMR – Cartularium Monasterii de Ramseia / Ed. by W. H. Hart & P. A. Lyons. 3 vols. London, 1884–1893 (Roll Series, 79).

Cotta 1616 – Cotta J. The Triall of Witch-craft, shewing the true and right methode of the Discouery: with a Confutation of erroneous wayes. London, 1616.

Cotta 1625 – Cotta J. The Infallible True and Assured Witch. Or, The second edition, of The tryall of witch-craft Shewing the right and true methode of the discouerie: with a confutation of erroneous wayes, carefully reuiewed and more fully cleared and augmented. London, 1625.

CPR Elizabeth – Calendar of the Patent Rolls Preserved in the Public Records Ofcif e: Elizabeth I, 1558–1575. 6 vols. London: HMSO, 1939–1976.

Dalton 1618 – Dalton M. The Countrey Justice, conteyning the Practise of the Justices of the Peace Out of Their Sessions, Gathered for the Better Helpe of Such Justices of Peace as Have Not Beene Much Conversant in the Studie of the Lawes of this Realme. London, 1618 [1630].

Darrel 1600 – Darrel J. A Detection of that sinnful, shameful, lying, and ridiculous discours of Samuel Harshnet. London, 1600.

Demos 1982 – Demos J. Entertaining Satan. Witchcraft and the Culture of Early New England. Oxford University Press, 1982 [2004].

DeWindt 1995 – DeWindt A.R. Witchcraft and Conflicting Visions of the Ideal Village Community // Journal of British Studies. Vol. 34, № 4 (Oct. 1995). P. 427–463.

DeWindts 2006 – DeWindt A. R., DeWindt E. B. Ramsey. The Lives of an English Fenland Town, 1200–1600. Washington (D.C.): The Catholic University of America Press, 2006.

Ekirch 2006 – Ekirch A. R. At Day’s Close. Night in Times Past. New York: W. W. Norton & Co., 2006.

Ellis 1849 – The Visitation of the County of Huntingdon / Ed. by H. Ellis. London: Camden Society, 1849.

Erikson 1962 – Erikson E. H. Young man Luther. A study in psychoanalysis and history. New York: W. W. Norton & Co, 1962.

Ewen 1929 – Witch Hunting and Witch Trials. The Indictments for Witchcraft from the Records of 1373 Assizes held for the Home Circuit A.D. 1559–1736 /Collected and edited by C. L’Estrange Ewen. London: Kegan Paul, 1929 [2011].

Ewen 1933 – L’Estrange Ewen C. Witchcraft and Demonianism. London: Heath Cranton Ltd., 1933.

Gibson 2000 – Gibson M. Early Modern Witches. Witchcraft Cases in Contemporary Writing. London & New York: Routledge, 2000.

Gibson 2006 – Gibson M. Possession, Puritanism and Print: Darrell, Harsnett, Shakespeare and the Elizabethan Exorcism Controversy. London: Pickering & Chatto, 2006.

Gregory 1991 – Gregory A. Witchcraft, Politics and «Good Neighbourhood» in Early Seventeenth-Century Rye // Past and Present, 133. 1991. P. 31–66.

Gray 1899 – Gray J. H. The Queens’ College. London, 1899.

Harsnett 1599 – Harsnett S. A Discovery of the Fraudulent Practices of Iohn Darrel. London, 1599.

Heywood 1635 – Heywood Th. The Hierarchie of the Blessed Angels. London, 1635.

Honan 2005 – Honan P. Christopher Marlowe. Poet & Spy. Oxford University Press, 2005.

Hoskins 1976 – Hoskins W. G. The Age of Plunder. King Henry’s England, 1500–1547. London: Longman, 1976.

Hutchinson 1718 – Hutchinson F. An Historical Essay concerning Witchcraft. London, 1718.

Kapitaniak 2017 – Kapitaniak P. From A Discoverie to The Triall of Witchcraft: Doctor Cotta and Godly John // Demons and Illness from Antiquity to the Early-Modern Period. Ed. by S. Bhayro and C. Rider. (Magical and Religious Literature of Late Antiquity, 5). Leiden-Boston: Brill, 2017. P. 376–395.

Kittredge 1929 – Kittredge G. L. Witchcraft in Old and New England. London, 1929 [1956, 1972].

Klaits 1985 – Klaits J. Servants of Satan. The Age of the Witch Hunts. Bloomington: Indiana University Press, 1985.

Klinger 1912 – Klinger E. Luther und der Deutsche Volk-saberglaube. Berlin: Mayer & Muller, 1912.

Lake 2001 – Lake P. Order, orthodoxy and resistance: the ambiguous legacy of English puritanism or just how moderate was Stephen Denison? // Braddick Walter 2001. P. 206–226.

Larner 1981 – Larner Ch. Enemies of God. The Witch-hunt in Scotland. Baltimore, MD: The John Hopkins University Press, 1981.

Larner 1985 – Larner Ch. Witchcraft and Religion: The Politics of Popular Belief. Oxford: Blackwell, 1985.

Lea 1939 – Materials toward a History of Witchcraft, collected by H.C. Lea / Ed. by A. C. Howland. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1939.

Leland 1981 – Leland H. C. Martin Marprelate, Gentleman. Master Job Throckmorton laid open in his colors. San Marino: Huntington Library, 1981.

Levack 1987 – Levack B. P. The Witch-Hunt in Early Modern Europe. London: Longman, 1987 [4th ed.: 2016].

Levack 2013 – Levack B. P. The Devil Within. Possession & Exorcism in the Christian West. New Haven & London: Yale University Press, 2013.

LP – Letters and Papers, Foreign and Domestic, of the Reign of Henry VIII preserved in the Public Record Ofcif e, The British Museum, and Elsewhere in England / Arranged and cataloqued by J. Gairdner & R. H. Brodie. 21 vols. London: Longman, 1862–1910.

MacDonald 1981 – MacDonald M. Mystical Bedlam: Madness, Anxiety and Healing in Seventeenth-Century England. Cambridge: Cambridge University Press, 1981.

MacDonald 1991 – MacDonald M. Witchcraft and Hysteria in Elizabethan London: Edward Jorden and the Mary Glover Case. London: Routledge, 1991 [2013].

Macfarlane 1999 – Macfarlane A. Witchcraft in Tudor and Stuart England. A regional and comparative study. 2d ed. London: Routledge, 1999 [1st ed.: 1970].

Marlowe 1926 – Marlowe Ch. Legends of the Fenland People. London: Cecil Palmer, 1926.

Marlowe 1965 – Marlowe Ch. Doctor Faustus / Ed. by J. D. Jump. London: Methuen & Co. Ltd., 1965.

Metcalfe 1887 – The Visitation of Northamptonshire made in 1564 and 1618–1619, with Northamptonshire Pedigrees from various Harleian mss. / Ed. by W. C. Metcalfe. London: Mitchell and Hughes, 1887.

Mingay 1976 – Mingay G. E. The Gentry: The Rise and Fall of a Ruling Class. London: Longman, 1976.

Modelfort 1972 – Modelfort H. C. E. Witch Hunting in Southwestern Germany, 1562–1684. The Social and Intellectual Foundations. Stanford, CA: Stanford University Press, 1972.

Naylor 1795 – Naylor M. J. The Inantity and Mischief of vulgar Superstitions. Four Sermons, Preached at All-Saints Church, Huntingdon. London, 1795.

Nicholls Williams 2011 – Nicholls M., Williams P. Sir Walter Raleigh. In Life and Legend. London; N.Y.: Continuum, 2011.

Notestein 1911 – Notestein W. A History of Witchcraft in England from 1558 to 1718. Washington: American Historical Association, 1911.

Page Proby Ladds 1932 – The Victoria History of the County of Huntingdon / Ed. by W. Page, G. Proby, S. I. Ladds I. S. 3 vols. London: University of London, 1926–1938 [reprint 1974].

Paster 1993 – Paster G. K. The Body Embarrassed: Drama and the Disciplines of Shame in Early Modern England. Ithaca: Cornell University Press, 1993.

Raach 1962 – Raach J. H. A Directory of English country physicians, 1603–1643. London: Dawsons of Pall Mall, 1962.

Raftis 1974 – Raftis J. A. Warboys: Two Hundred Years in the Life of an English Medieval Village. Toronto: Pontifci al Institute of Mediaeval Studies, 1974.

Reay 1998 – Reay B. Popular Cultures in England 1550–1750. London: Longman, 1998.

Roper 1994 – Roper L. Oedipus and the Devil. Witchcraft, sexuality and religion in early modern Europe. London: Routledge, 1994 [2005].

Roper 2004 – Roper L. Witch Craze. Terror and Fantasy in Baroque Germany. New Haven: Yale University Press, 2004.

Rosen 1991 – Witchcraft in England, 1558–1618 / Ed. by B. Rosen. Amherst: The University of Massachusetts Press, 1991 [1969].

Rowse 1962 – Rowse A. L. Ralegh and the Throckmortons. London: Macmillan, 1962.

Sands 2004 – Sands K. R. Demon Possession in Elizabethan England. Westport: Praeger, 2004.

Scarre 1987 – Scarre G. Witchcraft and Magic in Sixteenth- and Seventeenth-Century Europe. New Jersey: Humanities Press International, 1987 [1996].

Sharpe 1992 – Sharpe J.A. Witchcraft in Seventeenth-Century Yorkshire: Accusations and Counter Measure. York: University of York, 1992. (Borthwick Paper, 81)

Sharpe 1999 – Sharpe J. The Bewitching of Anne Gunter. A horrible and true story of deception, witchcraft, murder, and the King of England. New York: Routledge, 1999 [2000, 2009].

Sharpe 2013 – Sharpe J. Witchcraft in Early Modern England. London & New York: Routledge, 2013 [2001].

Sheils 1979 – Sheils W. J. The Puritans in the Diocese of Peterborough, 1558–1610. Northampton: Northamptonshire Record Society, 1979.

Shelton 1998 – Shelton H. Warboys: From Witches to Wings. Farming. Fighting. Flying. & Freedom. Warboys, 1998.

Smith 2012 – Smith H. «Grossly Material Things». Women and Book Production in Early Modern England. Oxford: Oxford University Press, 2012.

Spufof rd 2000 – Spufof rd M. Contrasting Communities. English Villagers in the Sixteenth and Seventeenth Centuries. Phoenix Mill (Gloucestershire): Sutton Publ. Ltd, 2000 (first ed. – Cambridge, 1974).

SR – The Statutes of the Realm. 11 vols. London, 1810–1828.

Sterne 1648 – Stearne J. A Confirmation and Discovery of Witchcraft containing these severall particulars: that there are witches… together with the confessions of many of those executed since May 1645… London, 1648.

Tatem 1993 – Tatem M. The Witches of Warboys. March: Cambridgeshire Libraries Publications, 1993.

Thomas 1991 – Thomas K. Religion and the Decline of Magic. Studies in Popular Beliefs in Sixteenth- and Seventeenth-Century England. London: Penguin books, 1991 [1st ed.: 1971].

Throckmorton 1930 – Throckmorton Ch. W. A Genealogical and Historical Account of the Throckmorton Family in England and the United States with brief notes on some of the Allied Families. Richmond, VA: Old Dominion Press, 1930.

Trevor-Davies 1947 – Trevor-Davies R. Four Centuries of Witch-Beliefs. With Special Reference to the Great Rebellion. London: Methuen, 1947 [2011].

Walker 1981 – Walker D. P. Unclean Spirits. Possession and exorcism in France and England in the late sixteenth and early seventeenth centuries. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1981.

Watson 1975 – Watson G. Bothwell and the Witches. London: Robert Hale, 1975.

Wrightson 1996 – Wrightson K. The Politics of the Parish in Early Modern England // The Experience of Authority in Early Modern England. Ed. by P. Griftif hs, A. Fox and S. Hindle. Basingstoke: Macmillan, 1996. P. 10–46.

Горелов 2005 – Бич и молот. Охота на ведьм в XVIXVIII веках / Составитель Н. С. Горелов. СПб: Азбука-классика, 2005.

Игина 2009 – Игина Ю.Ф. Ведовство и ведьмы в Англии. Антропология зла. СПб.: Алетейя, 2009.

Марло 1961 – Марло К. Сочинения. М.: Гос. изд-во худож. лит-ры, 1961.

Марло 2019 – Марло К. Трагическая история доктора Фауста / Под ред. Н. Э. Микеладзе. СПб.: Наука, 2019.

Нестеров 2015 – Нестеров А. В. Колесо Фортуны. Репрезентация человека и мира в английской культуре начала Нового времени. М.: Прогресс-Традиция, 2015.

Роббинс 1996 – Роббинс Р. Х. Энциклопедия колдовства и демонологии / Пер. Т. М. Колядич и Ф. С. Капица. М.: Локид; МИФ, 1996. [Robbins R. H. The Encyclopedia of Witchcraft and Demonology. New York: Crown Publishers, 1959].

Тимофеев 1995 – Демонология эпохи Возрождения (XVI–XVII вв.) / Под ред. М. А. Тимофеев. М.: РОССПЭН, 1995.

Фауст 1978 – Легенда о докторе Фаусте / Под ред. В. М. Жирмунского. М.: Наука, 1978 [1-е изд.: 1958].

Шекспир 2001 – Шекспир У. Венера и Адонис / Пер. с англ. В. Ладогина. М.; СПб.: Летний сад, 2001.

Примечания

1

Эдвард Феннер (Fenner; ум. 1612) – активный парламентарий в 1571–1572 гг., впоследствии известный юрист. Служил мировым судьей в Суррее, а с 26 мая 1590 г. – один из судей королевской скамьи. Суд королевской скамьи (court of king’s (queen’s) bench) – верховная инстанция королевского суда в Англии, выделившаяся в XII в. из королевского совета.

2

Роберт Трокмортон (Throckmorton; 1551–1633) – помещик в Хантингдоншире, владелец имений Варбойс и Эллингтон.

3

Приходская книга Варбойс отмечает крещение Джейн Трокмортон, дочери Роберта Трокмортона, в четверг 21 августа 1580 г. Фактически 10 ноября 1589 г. ей было 9 лет и 3 месяца.

4

Элис Сэмуэл (Alice Samuel) родилась, вероятно, в поселке Апвуд, соседствующем с Варбойс. Местная приходская книга сохранила запись о ее браке с Джоном Сэмуэлом в 1561 г. Судья Феннер утверждал, что в 1593 г. ей было около 80 лет, то есть родилась она ок. 1513 г., а замуж вышла в 48 (см. С. 181). Это, конечно, мог быть ее второй брак, но в то же время их незамужняя дочь в 1593 г. названа девушкой (maid), то есть ей не более 25–26 лет – среднестатистический возраст для брака в Англии в то время. Филип Олмонд считает, что такие наблюдения позволяют предположить, что на самом деле Элис Сэмуэл в 1593 г. было ок. 57 лет (Almond 2008. P. 17).

5

Здесь thrumb’d cap. Хатчинсон писал о «black knit Cap» (Hutchinson 1718. P. 102). Олмонд понимает здесь black-knitted cap, то есть «черную вязаную шапку». Он считает, что ребенка поразило не то, что головной убор был необычной формы, а то, что он был черным, цвета, вызывающего страх. Австралийский исследователь полагает, что Элис Сэмуэл должна была носить чепец одной из разновидностей («mufifn cap» или «bag hat»), но, скорее всего, у нее был некий поварской колпак («a cook’s hat»), который представлял собой широкую полосу ткани, обернутую вокруг головы и скрепленную лентой. Она была украшена черным – trimmed in black (Almond 2008. P. 16). Однако в тексте трижды thrumbd cap [С. 16, 106], что более всего напоминает thrummed cap, то есть шапку, связанную ворсом наружу, ворсистую. Кроме того, далее в тексте отмечено, что «чепец такого рода она действительно обычно носила» (which kind of cap indeed she did usually weare) [С. 16]. Думается, что kind of cap – это указание на вид головного убора, а не на его цвет. Так, далее в тексте бесенок Блю кувыркается в «старом дамском ворсистом чепчике» (dames old thrumbd cap) и цвет его не отмечен. Хотя у авторов черный цвет определенно несет негативную характеристику. Ср. показания Гилберта Пикеринга: «А при упоминании дьявола, мамаши Сэмуэл или другого черного слова, которое сохраняет этот цвет, как сатана…» (And at the naming of the devill, Mother Samuel, or any such black word, that keepeth the colour, as sathan…) [С. 48].

6

Филип Барроу (Barrow или Barrough), выпускник Кембриджа, с 1559 г. имел лицензию хирурга, а с 1572 г. – врача. Считался прогрессивным сторонником экспериментальной медицины Парацельса. В 1583 г. опубликовал монографию «Медицинская методика, включающая причины, симптомы и способы лечения внутренних болезней человеческого тела от головы до ног» (The Methode of Physicke, conteyning the Causes, Signes, and Cures of Inward Diseases in Man’s Body from the Head to the Foote), выдержавшую к 1652 г. десять переизданий.

7

Уильям Батлер (Butler; 1535–1618) учился в Клэр Холл в Кембридже, где с 1572 г. остался преподавать. С того же времени получил врачебную лицензию. Не имея докторской степени, приобрел репутацию эксцентричного пьяницы и «величайшего медика своего времени». При Якове I стал придворным королевским врачом. См. о нем: Aubrey 1898. P. 138–144; Kittredge 1929. P. 302; Boss 1977.

8

Элизабет (родилась в 1579 г.) и Мэри (родилась в 1578 г.)

9

Грейс (родилась в 1582 г.)

10

Джоан (родилась в 1574 г.)

11

Речь о поселении Тичмерш в Восточном Нортгемптоншире, название которого сейчас пишут как Titchmarsh, но в нашем тексте обычно Tichmersh и в сочетании с grove, роща. При этом слова Tichmersh и grove зачастую отпечатаны разным шрифтом, то есть речь не об одном топониме. Под Тичмершгроув, Тичмершской рощей, судя по всему, подразумевалась главная усадьба поместья семьи Пикеринг. Этот манор-хаус до наших дней не сохранился. Известно, что он был очень просторным и располагался на участке, непосредственно примыкавшем к местному собору. Его возвели в конце XVI в., а снесли в 1771 г.

12

Гилберт Пикеринг (ок. 1551 – после 1612) – помещик из Тичмерш, Нортгемптоншир, старший брат Элизабет Трокмортон, супруги Роберта Трокмортона.

13

Английские народные представления предполагали, что от колдовского заклятия можно избавиться, оцарапав ту, что его наслала, ведьму; ответить насилием на насилие и выпустить немного крови инициатора злых козней.

14

Имеется в виду традиционная английская забава – травля медведя. Медведя привязывали к столбу и травили собаками.

15

Выездной суд (в тексте всегда Assize; Ассизы) – система правосудия, существовавшая в Англии в период с конца XII в. до 1971 г., когда дважды в год королевские судьи объезжали графства для вынесения решений по спорным делам. Страна была разделена на шесть округов, на которые выделялось по два судьи. Обычно их объезд длился около четырех недель. Эта работа оплачивалась из казны плохо – только £20 в год. Основной доход судей составляли подарки и подношения на местах.

16

Хотя первоначально подозревалась в колдовстве, впоследствии Сесилия Бёрдер (Cicely Burder) не упоминается.

17

Френсис Дорингтон (Dorington; ум. 1611), отучившись в Кембридже, с 1565 г. и до конца жизни был приходским священником в Варбойс. В 1567 г. он женился на Мэри Трокмортон, одной из сестер Роберта, то есть приходился «околдованным» девочкам дядей.

18

Первый стих первой главы Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».

19

В тексте within the length of a pole, где a pole – это и землемерный жезл, и принятая в Англии мера длины (то же, что род (rod)), равная 5½ ярдов, ок. 5 м.

20

Варбойс посетила леди Сюзан Кромвель (урожд. Уикс), вторая жена сэра Генри Кромвеля (1537–1604), крупнейшего землевладельца Хантингтоншира. Ее спутницей был невестка Элизабет (урожд. Бромли), супруга Оливера Кромвеля (1562–1655), старшего из сыновей сэра Генри от предыдущего брака.

21

В приходской книге собора Всех Святых в Хантингдоне имеется частично испорченная запись о захоронении «My Ladye Susan Cromwells» 12 июля 1592 г.

22

Генри Пикеринг (1562–1637), младший брат Гилберта Пикеринга, в 1583–1590 гг. обучался в Кембридже, потом в Оксфорде. В 1597 г. стал ректором церкви Всех Святых в Олдвинкл, Нортгемптоншир. Варбойс в декабре 1590 г. он посетил, возможно, по случаю своего 26-летия.

23

В этом месте английский текст ритмизован: «she was born in a mill, begot in a kill, she must have her will, she could speak no more softlier».

24

Джоан.

25

Dun – серовато-коричневый или тускло-коричневый, то есть бурый, но также мышиный цвет. Chicken – это цыпленок или куренок, но вполне может быть и просто курица. Олмонд считает, что речь именно про существо «мышиного окраса» (mouse-coloured): Almond 2004. P. 92 n. 35.

26

К середине 1592 г.

27

Джоан.

28

Вероятно, Джейн (Almond 2004. P. 95 n. 38).

29

Приходская книга Варбойс отмечает, что Джон Пикеринг из Эллингтона, брат Элизабет Трокмортон, матери девочек, 15 ноября 1591 г. женился на Элизабет Сервингтон (Cervington). Их сын Гилберт был крещен в Варбойс в сентябре 1592 г.

30

В оригинале речь про Hollantide (совр. Allhallowtide), трехдневный период с 31 октября по 2 ноября, когда в Западной церкви поминают умерших, включая мучеников, святых и всех верующих христиан. Включает три праздника: канун Дня всех святых (Halloween), День всех святых (All Hallows’ Day) и день всех усопших верных (All Souls’ Day).

31

Тогда в Англии день делился не на двенадцать часов, а на восемь, в согласии с режимом богослужения. Восьмой час соответствовал англиканской вечерне (Compline) и тогда принято было ложиться спать, о чем иногда даже извещал колокол. Зимой это было около шести часов вечера по современному счету, а летом около девяти, то есть, когда темнело. «Около восьми часов» приличные люди ложились спать. См.: Ekirch 2006.

32

В оригинале сказано «после двенадцатого дня» (after Twelve day). Речь про Святки (The Twelve Days of Christmas, или Twelvetide, Christmastide), двенадцать праздничных дней от Рождества до Крещения Христова, то есть с 25 декабря до 5 января. С учетом, что Англия тогда придерживалась Юлианского календаря, в нашем случае речь про вторник 9 января 1593 г.

33

Однопенсовой булочкой (penny loaf) называли обычную маленькую хлебную буханку, чей размер с XIII в. регулировался соответствующими судебными актами – хлебными и пивными ассизами (Assisa panis et cervisiae). Эта булочка традиционно, когда фунт состоял из 240 пенсов, стоила один пенни.

34

Олмонд считает, что здесь содержится намек на то, что она могла получить ребенка от дьявола, как об этом будут намекать в ходе судебного процесса (Almond 2004. P. 109 n. 43).

35

Джейн.

36

Покаянными псалмами считаются № 51 («Have mercy on me, O God, according to your unfailing love..»; у православных № 50: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей…») и № 32 («Blessed is he whose transgressions are forgiven…»; у православных № 31: «Блажени, ихже оставишася беззакония…»)

37

С 1584 г. Линкольнским епископом был Вильям Уикем (Wickham; 1539–1595). Выпускник Итона и Королевского колледжа в Кембридже сделал карьеру под покровительством лорда Берли. Был каноником в Вестминстерском аббатстве (1570–1571) и в капелле Св. Георгия в Виндзоре (1571–1584). Будучи епископом Линкольнским, отпевал при захоронении в Питерборо 2 августа 1587 г. казненную шотландскую королеву Марию Стюарт. В 1595 г. также стал епископом Винчестерским. Умер 11 июня 1595 г., похоронен в Саутваркском кафедральном соборе в Лондоне.

38

Aqua vite – букв. «живая вода» – в Средние века так называли спиртовой раствор, водный раствор спирта, применявшийся довольно широко, от винной дистилляции до алхимических опытов. Олмонд считает, что это вполне могло быть бренди или виски (Almond 2004. P. 116 n. 46).

39

В 1582 г. папа римский Григорий XIII объявил о смене календаря, устранил отставание Юлианского календаря на 10 дней, а также утвердил празднование нового года 1 января. В большинстве католических стран этот календарь почти сразу приняли, но в протестантских регионах его освоение растянулось на столетия. В Великобритании Григорианский календарь был принят только в 1752 г., а до этого новый год отсчитывали от Благовещения, 25 марта. Таким образом, в нашем случае речь про 9 января 1593 г., хотя для авторов книги это 1592 г.

40

Единственное место, где кроме сестер Трокмортон упоминается их брат Роберт (родился в 1583 г.).

41

Роберт Трокмортон из Брамптона (ок. Хантингдона), двоюродный брат Роберта Трокмортона из Варбойс.

42

В тексте Jack an Apes (в другом издании Jack of Apes). Этимологию этого выражения возводят к Jack of Naples или Jack a Napes («Джек из Неаполя»), которое фиксируется в английском уже в XV в. Предполагается, что речь об обезьянках-шимпанзе, которых циркачи завозили из Неаполя. К XVI–XVII вв. оно превратилось в Jack-an-apes и далее стало синонимом «нахала».

43

В тексте Munday (понедельник), но это, очевидно, ошибка, так как 20 февраля 1593 г. был вторник. Это легко высчитать даже из того, что выше в тексте отмечены пятница 9 февраля и суббота 10 февраля, а потом воскресенье 25 февраля.

44

В тексте записано Джоан (Ioan), но по смыслу речь, скорее всего, про Джейн (Iane).

45

В тексте – February, февраля, что, очевидно, ошибка.

46

В тексте всегда Sommersom, но очевидно речь про Сомершем (Somersham), поселение по соседству с Варбойс.

47

Речь про возраст (7 лет), когда, как считалось, детям становится доступно понимание. Элизабет Трокмортон родилась в 1579 г., и в 1593 г. ей было уже 14 лет.

48

Поселок Эллингтон (Ellington) расположен в Кембриджшире в 6 км от Хантингдона.

49

Элизабет, супруга Джона Пикеринга из Эллингтона, брата Элизабет Трокмортон, матери девочек.

50

Агнес Сэмуэл.

51

В тексте «помогает».

52

Скорее всего, 17 марта.

53

С этого места и далее дух вместо the spirit несколько раз отмечен как the thing – нечто.

54

В данном случае The great Inquest («большое дознание»), но далее The grand Jury (Большое жюри) – коронерское расследование, дознание, в ходе которого собирают материалы и свидетельские показания о преступлении.

55

Так в тексте: Sir Henry Cromwell of Finchingbrook in the countie of Huntington. Под Finchingbrook следует понимать Hinchingbrooke – женский монастырь в окрестностях Хантингдона, который в 1538 г. выкупил отец Генри Кромвеля. Последний перестроил его под свою резиденцию – Hinchingbrooke House. После некоторой переделки в XIX в. она сохранилась до наших дней.

56

Статут о колдовстве, волшебстве и ведовстве (An Act agaynst Conjuracons, Inchantments and Witchecraftes) был введен с 1 июня 1563 г. (5 Eliz. I, cap. 16). Статут был отредактирован в направлении ужесточения и переиздан преемником Елизаветы, королем Яковом в 1604 г. Отменен только в 1736 г.

57

См.: 1 книга Царств, гл. 16.15–16: «Слуги Саула сказали ему: Злой дух от Бога мучит тебя. Пусть наш господин велит своим слугам найти кого-нибудь, кто умеет играть на арфе. Он будет играть, когда злой дух от Бога будет находить на тебя, и тебе будет лучше»; 23. «Всякий раз, когда дух от Бога находил на Саула, Давид брал свою арфу и играл. Саулу становилось легче, и злой дух оставлял его».

58

Марка в Англии соответствовала двум третям фунта (2/3 Ј) или 13 шиллингам и 4 пенсам (13s 4d) или 160 пенсам.

59

Справедливым иском (лат.).

60

Очень сомнительно. Скорее ей было ок. 57 лет. См. прим. 4.

61

Здесь именно William Langley, как и далее в Исповеди перед казнью, но речь, очевидно, про того же Лэнгленда (Langland), упомянутого в тексте допроса Элис Сэмуэл от 29 декабря 1592 г.

62

The Examination and Confession of certaine Wytches at Chensforde in the Countie of Essex before the Quenes majesties Judges, the XXVI daye of July Anno 1566. London, 1566. Современное переиздание см.: Rosen 1991. P. 72–82; Gibson 2000. P. 10–24.

63

The Examination of John Walsh, before Maister Thomas Williams, Commissary to the Reverend Father of God William, Bishop of Excester, upon certayne Interrogatories touching Wytchcrafte and Sorcerye. London, 1566. Современное переиздание см.: Rosen 1991. P. 64–71; Gibson 2000. P. 25–32.

64

A Detection of damnable Driftes, practized by three Witches arraigned at Chelmisforde in Essex, at the late Assizes holden, whiche were executed in Aprill 1579. London, 1579 (Современное переиздание см.: Rosen 1991. P. 92–99; Gibson 2000. P. 41–49); A Rehearsall both straung and true, of hainous and horrible Actes committed by Elizabeth Stile, alias Rockingham, Mother Dutten, Mother Devell, Mother Margaret, fower notorious Witches, apprehended at Winsore in the Countie of Berks., and at Abington arraigned, condemned, and executed the 28 Day of Februarie last Anno 1579. London, 1579 (Современное переиздание см.: Rosen 1991. P. 83–91; Gibson 2000. P. 33–40. Перевод на русский: Тимофеев 1995. С. 39–49); A true and just Recorde, of the Information, Examination and Confession of all the Witches, taken at S. Oses in the countie of Essex, whereof some were executed, and other some entreated according to the determination of the lawe… by W.W. London, 1582 (Современное переиздание см.: Rosen 1991. P. 103–157; Gibson 2000. P. 72–124).

65

См.: Brownlow 1993; Gibson 2006. Про случаи экзорцизма Даррела см.: Walker 1981. P. 61–73. О литературных откликах на колдовские процессы см.: Macfarlane 1999. P. 86–91.

66

Larner 1981; Modelfort 1972.

67

Roper 2004. P. 16–17.

68

Macfarlane 1999. P. 26–30, 200–207. Это и по светским, и по церковным судам (Там же. P. 70–72).

69

Ewen 1929. P. 31.

70

Ср. в английском переводе Библии: «Rebellion is as the sin of witchcraft» (I Samuel 15:23).

71

Ср. в английском переводе Библии: «Thou shalt not sufef r a witch to live» (Exodus 22:18).

72

SR, IV, 1. P. 446. Текст также см.: Rosen 1991. P. 54–56; Sharpe 2013. P. 99–100. Другой перевод см.: Горелов 2005. С. 78.

73

О законодательстве против колдовства в Англии см.: Ewen 1933. P. 39; Thomas 1991. P. 525–534; Rosen 1991. P. 21–29, 51–58; Macfarlane 1999. P. 14–16; Игина 2009. С. 66–88.

74

См.: Levack 2013. P. 33–36.

75

См.: Raach 1962; Clark 1964; Thomas 1991. P. 11–16.

76

См.: Kittredge 1929; Thomas 1991. P. 209–300; Macfarlane 1999. P. 115–134.

77

Briggs 1959; Briggs 1962.

78

Potts T. The wonderfull Discoverie of Witches in the Countie of Lancaster. With the arraignment and Triall of nineteene notorious Witches, at the Assizes and generall Gaole Deliverie, holden at the Castle of Lancaster, upon Munday, the seventeenth of August last, 1612. London, 1613. Современное переиздание: Gibson 2000. P. 244–245. См. также: Sharpe 2013. P. 64–66.

79

См.: Thomas 1991. P. 325–326; Sharpe 2013. P. 21–22.

80

См.: Lea 1939. P. 306; Thomas 1991. P. 521–523. Перевод на русский появился в 1932 г. и многократно переиздавался: Шпренгер Я., Инститорис Г. Молот ведьм / Пер. с лат. Н. Цветкова; вступ. ст. С. Г. Лозинского; сост. и прим. С. А. Ершова. М., 1932.

81

См.: Thomas 1991. P. 521–529; Rosen 1991. P. 15.

82

Про бесов и Лютера см.: Thomas 1991. P. 559–569.

83

Viret P. The World Possessed with Devils, conteinying three dialogues. London, 1583. См. там диалог № 2.

84

См.: Klinger 1912. S. 35; Levack 2013. P. 109–110.

85

Erikson 1962. P. 23; Levack 2013. P. 32.

86

Of ghostes and spirites walking by nyght and of strange noyses, crackes, and sundry forewarnynges, whiche commonly happen before the death of menne, great slaughters, [and] alterations of kyngdomes. One booke, written by Lewes Lauaterus of Tigurine. And translated into Englyshe by R.H. Printed at London: By Henry Benneyman for Richard Watkyns, 1572. Была переиздана в 1596 г. Первое издание на латыни: De spectris, lemuribvs et magnis atqve insolitis fragoribus, variisque præsagitionibus quae plerunque obitum hominum, magnas clades, mutationesque imperiorum præcedunt. Geneva, 1570.

87

Daneau L. A Dialogue of Witches, in Foretime named Lot-Tellers and now commonly called Sorcerers. Transl. Thomas Twyne. London: Printed by T. East for R. Watkins, 1575. Первое издание на латыни вышло в Лейдене в 1564 г., но перевод осуществляли по женевскому изданию 1574 г.: De venefci is, quos olim sortilegos, nunc autem vulgò Sortiarios vocant, dialogus. [Geneva], 1574.

88

Scot R. The discoverie of witchcraft, wherein the lewde dealing of witches and witchmongers is notablie detected… [London: W. Brome], 1584. Первые английские переиздания появились только в 1651 и 1665 г., хотя на голландский книга была переведена уже в 1609 и там же – в Лейдене – переиздана в 1637 г. Репринт: London, 1886.

89

Gifof rd G. A discource of the subtill Practices of Devilles by Witches and Sorcerers. London: T. Orwin for Toby Cooke, 1587; A Dialogue concerning Witches and Witchcraftes: in which is laide open how craftely the Divell deceiveth not only the Witches but many other and so leadeth them awrie into many great Errours. London: Printed by Iohn Windet for Tobie Cooke and Mihil Hart, 1593. Перевод на русский: Тимофеев 1995. С. 59–148.

90

Алан Макфарлейн насчитал более 1200 ведьмовских процессов в различных инстанциях в Эссексе за период с 1560 по 1680 г. (Macfarlane 1999. P. 255–306).

91

См. также: Macfarlane 1999. P. 16–19.

92

Holland H. A Treatise against Witchcraft: or A dialogue, wherein the greatest doubts concerning that sinne, are briefyl answered a Sathanicall operation in the witchcraft of all times is truly prooved. Cambridge: Printed by Iohn Legatt, printer to the Vniuersitie of Cambridge, 1590.

93

[Hemmingsen N.] Admonitio de superstitionibus magicis vitandis, in gratiam sincerae religionis amantium scripta a Nicolao Hemmingio. [Copenhagen], 1575.

94

Perkins W. A discourse of the damned Art of Witchcraft. So farre forth as it is revealed in the Scriptures, and manifest by true Experience. Cambridge, 1608.

95

Roberts A. A Treatise of Witchcraft. London, 1616; Cooper Th. The Mysterie of Witchcraft. London, 1617.

96

Newes from Scotland, Declaring the damnable life of Doctor Fian a notable Sorcerer, who was burned at Edenbrough in Ianuarie last. 1591. …With the true examination of the said Doctor and witches, as they uttered them in the presence of the Scottish king… London: William Wright, 1591. Репринтное издание: London: Shakspeare Press, by W. Bulmer and Co., 1816.

97

Daemonologie in Forme of a Dialogue, Divided into Three Bookes. By James Rex. [Edinburgh,] Printed by Robert Waldegraue, printed to the Kings Majestie, 1597.

98

Daemonologie, in Forme of a Dialogve, Diuided into three books: written by the high and mightie Prince, Iames by the grace of God King of England, Scotland, France and Ireland, Defender of the Faith, etc. London, Printed by Arnold Hatfei ld for Robert Wald-graue. 1603. См. переиздание: King James. The Annotated Daemonologie. A Critical Edition. In Modern English with Notes / Ed. by B.R. Warren. [London], 2016.

99

О политических и религиозных контекстах см.: MacDonald 1991. P. XXI–XXVI; Sharpe 1999. P. 175–189. См. также: Sharpe 1999. P. 175–177.

100

Об особенностях английских представлений о ведьмах и колдовстве в XVI в. прежде всего см.: Macfarlane 1999. P. 211–223; Thomas 1991. P. 525–558. См. также: Rosen 1991. P. 29–32; Sharpe 1999. P. 64–89; Almond 2008. P. 70; Sharpe 2013. P. 10–13, 57–64.

101

О колдовстве в Англии XVI в. см.: Macfarlane 1999; Thomas 1991. См. также: Klaits 1985; Scarre 1987; Levack 1987; Sharpe 1992; Игина 2009.

102

См.: Rosen 1991. P. 73–78; Gibson 2000. P. 17–23. На русском см.: Тимофеев 1995. С. 41–45.

103

Русский перевод: Фауст 1978. С. 35–119. Про собаку см.: Фауст 1978. С. 276.

104

The Historie of the damnable life, and deserued death of Doctor Iohn Faustus, Newly imprinted, and in conuenient placed imperfect matter amended: according to the true Copie printed at Franckfort, and translated into English by P.F., Gent. Imprinted at London by Thomas Orwin, and are to be solde by Edward White, dwelling at the little North doore of Paules, at the signe of the Gun, 1592. Использование в названии выражения «Newly imprinted» дает основание некоторым исследователям предполагать, что это не первое издание. См.: Фауст 1978. С. 301, 318–319.

105

См.: Марло 1961. С. 23, 628–629; Фауст 1978. С. 317–320; Honan 2005. P. 199; Марло 2019. С. 177–178, 235–236. См. также: Boas 1940. P. 203–206; Clark 1941. P. 388.

106

«Shell I make spirits fetch me what I please…» (Marlowe 1965. P. 53). Перевод Н. Н. Амосовой: Фауст 1978. С. 192; Марло 2019. С. 75. Ср. в переводе Е. Н. Бируковой: «Смогу ль заставить духов мне служить…?» (Марло 1961. С. 216–217; Марло 2019. С. 9) и «Чтоб мог я духов заклинать в дубраве / И всеми наслажденьями владеть» (Марло 1961. С. 218; Марло 2019. С. 11).

107

Фауст 1978. С. 313.

108

Honan 2005. P. 374–375; Марло 2019. С. 167–168.

109

Фауст 1978. С. 189; Марло 2019. С. 72.

110

A Treatise, Touching Antichrist, Wherein, the place, the time, the form, the workmen, the upholders, the proceeding, and lastly, the ruin and overthrow of the Kingdome of Antichrist, is plainly laid open out of the word of God: where also many dark, and hard places both of Daniel and the Revelation are made manifest. By Lambert Daneus. London, Imprinted by Thomas Orwin, for John Porter, and Thomas Gubbin, 1589.

111

Про Джоан Кингстон-Робинсон-Орвин см.: Smith 2012. P. 91, 102; Brown 2017.

112

The Tragedie of Dido, Queene of Carthage: Played by the Children of her Maiesties Chappell. Written by Christopher Marlowe, and Thomas Nash, Gent. At London, Printed, by the Widdowe Orwin, for Thomas Woodcocke, and are to be solde at his shop, in Paules Church-yeard, at the signe of the blacke Beare, 1594. Существует предположение, что под псевдонимом Richard Jones, который отмечен печатником при публикации совместно двух частей пьесы Марло «Тамерлан» в 1590 г., скрывается опять же Томас Орвин (Honan 2005. P. 125).

113

Walker 1981. P. 49–50; Almond 2008. P. 6–7.

114

DeWindt 1995. P. 440–441.

115

Сейчас сохранилось семь экземпляров книги. Считается, что первое издание представляет тот, что в Британской библиотеке в Лондоне. Его мы использовали для нашего перевода. Такое же издание сохранилось в библиотеке Музея Норриса (The Norris Museum) в Сент-Айвс в Хантингдоншире. В Бодлеанской библиотеке в Оксфорде имеется три экземпляра, из которых два относят ко второму изданию, а третий испорчен и не имеет титульной страницы. По одному экземпляру имеется в Шекспировской библиотеке Фолджера (Folger Shakespeare Library) в Вашингтоне и в библиотеке Университета Глазго. Подробнее см.: Almond 2005; Almond 2008. P. 5–6. Судя по всему, какой-то фрагмент книги был переиздан в сборнике ведьмовских памфлетов в 1595 г.: Gibson 2000. P. 150 n. 22. В 1715 г. книгу полностью перепечатал в своей антологии Ричард Боултон: Boulton 1715. Vol. 1. P. 49–152. Переиздание фрагментов с модернизованным языком см.: Rosen 1991. P. 239–297; Almond 2004. P. 75–149. На русском пересказ сюжета см.: Роббинс 1996. С. 449–452; Горелов 2005. С. 102–103.

116

Стр. 925–930. Пер. В. Ладогина (Шекспир 2001. С. 44).

117

DeWindts 2006. P. 10–12. Передача Варбойс см.: CMR. Vol. 2. P. 56.

118

Про земельные переделы в Англии XVI в. см.: Hoskins 1976. P. 121–138.

119

Mingay 1976. P. 58–59; Bedells 1990. P. 39; DeWindt 1995. P. 435–436; DeWindt 2006. P. 123–124.

120

LP. Vol. 13, Part. 2. № 612. См. также: DeWindts 2006. P. 126–127.

121

Королева Елизавета посетила Хинчинбрук в 1564 г., возвращаясь из университета Кембриджа. Воспользовавшись случаем, она возвела владельца имения в рыцарское достоинство. Этому событию был посвящен южный фасад строящегося тогда дворца сэра Генри – до сих пор там изображен герб королевы. Также Кромвель присутствовал на приеме у королевы в 1566 г., во время ее визита в замок Кимболтон, юго-западнее Хантингдона. См.: DeWindts 2006. P. 351 n. 84.

122

CPR Elizabeth. Vol. 6. P. 552.

123

DeWindts 2006. P. 134–135.

124

См.: DeWindts 2006. P. 143–157.

125

DeWindts 2006. P. 141.

126

См.: Ellis 1849. P. 80.

127

Запись испорчена – последняя цифра года читается плохо. ДеВиндт, ссылаясь на указание в книге о ведьмах, считала, что речь идет о 1591 г. (DeWindt 1995. P. 428, n. 4). Но в книге говорится о визите Сюзан Кромвель в Варбойс поздней осенью 1590 г.: «после того, как господин Гилберт Пикеринг вернул ребенка домой, через месяц или около того», а домой из Тичмерш Элизабет Трокмортон отправилась 8 сентября 1590 г. Там же смерть леди датируется: «примерно через год с четвертью» после описанных событий. До 12 июля 1591 г. явно меньше года, хотя до 12 июля 1592 г. существенно больше, но, пожалуй, связь колдовского процесса весной 1593 г. с этой смертью должна указывать на близость случившегося, то есть на 1592 г. См.: Kittredge 1929. P. 303; Almond 2008. P. 66–67. Кроме того, начало года в Англии тогда отмечали 25 марта, то есть, округляя, от конца 1590 г. до 12 июля 1592 г. – ровно год с четвертью.

128

DeWindts 2006. P. 141.

129

См.: Throckmorton 1930. P. 94 и далее.

130

Историю брака Рэли и Бесс см.: Beer 2003; Nicholls Williams 2011. P. 74–82; Beer 2018. P. 81–98. О Бэсс Трокмортон также см.: Throckmorton 1930. P. 176–177. О связях Рэли и Трокмортонов также см.: Rowse 1962. См. также: Нестеров 2015. С. 492–517.

131

Throckmorton 1930. P. 98, 256–257. Этого Ричарда иногда путают с его дядей, тоже Ричардом, братом Роберта Трокмортона (Throckmorton 1930. P. 84, 439)

132

Page Proby Ladds 1932. Vol. 2. P. 242–243.

133

Throckmorton 1930. P. 273–274.

134

О годах жизни Роберта Трокмортона из Брамптона сведений не сохранилось. Саймон Трокмортон умер в 1585 г. и ему наследовал старший сын Роберт, младший брат которого умер в 1613 г., передав Брамптон по наследству своим детям. Соответственно, к 1613 г. в живых не было и Роберта (Page Proby Ladds 1932. P. 15–16). В книге о своей родовой генеалогии полковник Чарльз Уиклиф Трокмортон (1868–1941), один из американских потомков семьи, отметил, что Роберт «умер молодым» и, судя по всему, бездетным (Throckmorton 1930. P. 257, 271).

135

Throckmorton 1930. P. 263.

136

См.: DeWindt 1995. P. 436–437.

137

Throckmorton 1930. P. 264, 274; Kittredge 1929. P. 571 n. 99.

138

О детях Роберта Трокмортона см.: Throckmorton 1930. P. 263, 274–275, 287–291, 302–303. После Элизабет Роберт женился повторно, на некоей Элис, которая унаследовала после его смерти имение в Торндон (Thorndon), Мидлсекс. Проблема с датировкой смерти Габриэля и Мэри связана с затруднениями в идентификации похожих записей в приходской книге церкви Всех Святых в Эллингтоне: там отмечено погребение «Mary Throckmorton dr. of Mr. Robt. Throck.» в 1622 г. и «Mary Throckmorton d. of Mr. Robert Throckmorton Maie 14» в 1627 г., а также «Mr. Gabriell Throckmorton Januarie 24» в 1626 г. и «Gabriell Throckmorton sonne of Robert Throckmorton buryed Aprill 2nd» в 1647 г. (Throckmorton 1930. P. 302). См. также: Tatem 1993. P. 13–18; DeWindt 1995. P. 437; Almond 2008. P. 13.

139

См.: Trockmorton 1930. P. 257, 302–305; DeWindt 1995. P. 435.

140

DeWindt 1995. P. 462.

141

В книге Ч. У. Трокмортона приведены три даты смерти Роберта Трокмортона из Варбойс: август 1633 г. (Throckmorton 1930. P. 263), 12 января 1631 г. (P. 273–274) и 12 января 1633 г. (P. 289). В этой работе немало подобных противоречий. Не лучше ситуация в других изданиях. По визитации графства Хантингдон 1613 г., изданной Камденским обществом, Роберт Трокмортон и его сын Габриель еще живы (Ellis 1849. P. 124). Но в сводной истории Хантингдоншира, изданной в 1936 г., отмечено, что Роберт Трокмортон, «кажется, умер в 1613–14» гг. (Page Proby Ladds 1932. P. 45).

142

DeWindt 1995. P. 463.

143

См. о генеалогии Трокмортонов: Throckmorton 1930. Родословную Трокмортонов в Хантингдоншире см.: Ellis 1849. P. 123–124; Throckmorton 1930. P. 267–268, 303. В связи с Варбойс см.: DeWindt 1995. P. 438. Предполагают, что один из Трокмортонов, Иов (Job; 1545–1601), сын Клемента Трокмортона (ум. 1573), внук Джорджа, парламентарий и пуританский публицист, скрывался под псевдонимом Martin Marprelate и под этим псевдонимом выступал с яростной антиклерикальной критикой в серии брошюр в 1588–1589 г. В 1590 г. его обвиняли в государственной измене, и он едва избежал преследования. В 1594 г. он полемизировал в печати под собственным именем: The Defence of Job Throkmorton, against the slaunders of Maister Sutclifef . И, очевидно, был хорошо знаком с издательским рынком и собственно издателями. См.: Leland 1981.

144

О Пикерингах см.: Bridges 1791. Vol. 2. P. 383–385; Burke 1836. Vol. 2. P. 194–195; Metcalfe 1887. P. 127.

145

См.: Sheils 1979. P. 40; Almond 2008. P. 48.

146

DeWindt 1995. P. 439. Текст завещания: Throckmorton 1930. P. 267–268.

147

Kittredge 1929. P. 304–305; Almond 2008. P. 68.

148

Almond 2008. P. 71, 102.

149

Sheils 1979. P. 12. См. также: Belgion 1979. P. 38, 46.

150

См.: DeWindts 2006. P. 143–157.

151

См.: Belgion 1979; Sheils 1979. P. 12, 40, 46; Almond 2008. P. 48.

152

The Witches of Northamptonshire. Agnes Browne, Arthur Bill, Joane Vaughan, Hellen Jenkenson Witches, Mary Barber. Who were all executed at Northampton the 22 of July last 1612. London: Printed by Tho. Purfoot, for Arthur Johnson, 1612. Переиздание см.: Rosen 1991. P. 344–356; Gibson 2000. P. 158–172.

153

Thomas 1991. P. 658; Rosen 1991. P. 331–333; Sharpe 2013. P. 54.

154

Цит. по: Gibson 2000. P. 167. Ср.: Daemonologie. Edinburgh, 1597. P. 80–81.

155

Gibson 2000. P. 167; Rosen 1991. P. 350. См. также: Almond 2008. P. 31.

156

Cм.: Demos 1982; MacDonald 1991; Roper 1994.

157

См.: Gregory 1991; Sharpe 1992; Macfarlane 1999. P. 168.

158

См.: Larner 1985. P. 139.

159

О религиозном факторе как причине конфликта см.: Macfarlane 1999. P. 186–189.

160

DeWindt 1995. P. 434, 450.

161

DeWindt 1995. P. 440. Статистику по Эссексу см.: Macfarlane 1999. P. 150.

162

См.: Raftis 1974. Ch. 7.

163

Macfarlane 1999. P. 147–148, 246–248; DeWindt 1995. P. 431–432.

164

Образцовый пример исследования общин в соседнем Кембриджшире в интересующий нас период см.: Spufof rd 2000.

165

DeWindt 1995. P. 438, 458.

166

DeWindt 1995. P. 462 no. 121.

167

DeWindt 1995. P. 440, 457–458; Sharpe 2013. P. 48.

168

DeWindt 1995. P. 462.

169

Аналогичный пример того же времени с пуританской семьей в Эссексе см.: Wrightson 1996. P. 29–30.

170

DeWindt 1995. P. 433.

171

Walker 1981. P. 11–14; Almond 2008. P. 22–23; Levack 2013. P. 27, 115–129.

172

См.: Thomas 1991. P. 330–331, 533–534, 595–598; Levack 2013. P. 24–25. О пуританском радикализме – консервативном (orthodox) и революционном одновременно см.: Lake 2001; Champion McNulty 2001.

173

Levack 2013. P. 148–149. Рассмотрение бесовской одержимости в рамках колдовства и магических верований см.: Rosen 1991; P. 32–34; Thomas 1991. P. 569–588.

174

Levack 2013. P. 6–15, 37–38. См. также: Almond 2008. P. 42, 74.

175

Levack 2013. P. 29–30, 141–145, 150–151.

176

См.: Almond 2008. P. 169.

177

Fisher J. The Copy of a Letter describing the wonderful Woorke of God in delivering a Mayden within the City of Chester, from an horrible kinde of torment and sicknes 16 of February 1564. London, 1564.

178

См.: Almond 2008. P. 36–37.

179

Almond 2008. P. 30.

180

Dalton 1618. P. 273. См. также: Almond 2008. P. 51–52.

181

Rosen 1991. P. 74–78; Gibson 2000. P. 18–20.

182

Rosen 1991. P. 95; Gibson 2000. P. 45.

183

Rosen 1991. P. 109–110; Gibson 2000. P. 79.

184

Другие примеры именования духов см.: Levack 2013. P. 54.

185

См.: Paster 1993. P. 16; MacDonald 1981. P. 191–192; MacDonald 1991. P. XXIX–XXXI; Thomas 1991. P. 15–16; Walker 1981. P. 10–14.

186

A Most Certain, Strange, and true Discovery of a Witch. Being taken by some of the Parliament Forces, as she was standing on a small planck-board and sayling on it over the River of Newbury; Together with the strange and true manner of her death, with the propheticall words and speeches she used at the same time. [N.p.:] Printed by John Hammond, 1643. P. 5–7. См. также: Almond 2008. P. 38–39.

187

См.: Thomas 1991. P. 634, 649; Reay 1998. P. 102, 112–113; Almond 2008. P. 38, 43; Sharpe 2013. P. 53.

188

Trevor-Davies 1947; Thomas 1991. P. 641, 659; Sharpe 2013. P. 29, 46, 56.

189

DeWindt 1995. P. 450.

190

Harsnett 1599. P. 93, 97, 138.

191

Darrel 1600. P. 20–21, 39.

192

Walker 1981. P. 62; Rosen 1991. P. 33–34.

193

Walker 1981. P. 57.

194

Sharpe 1999. P. 7, 62, 107, 135–137. См. также: Levack 2013. P. 153, 298.

195

Swan J. A True and Briefe Report of Mary Glovers Vexation, and of her deliuerance by the meanes of fastinge and prayer. Performed by those whose names are sett downe, in the next page. London, 1603. Цит. по: Sands 2004. P. 189. См. также: Watson 1975. P. 21.

196

Kittredge 1929. P. 306–314.

197

Naylor 1795. P. VII.

198

См.: Bede 1879; Gray 1899. P. 128–129; Kittredge 1929. P. 306; Thomas 1991. P. 543–544; Almond 2008. P. 199–200.

199

Bernard 1627. P. 156; Heywood 1635. P. 598; Sterne 1648. P. 11.

200

Cotta 1616. P. 77. Ср.: Cotta 1625. P. 99. См. также: Kittredge 1929. P. 311; Kapitaniak 2017. P. 381.

201

См.: Gibson 2000. P. 150 n. 22.

202

Boulton 1715. Vol. 1. P. 49–152.

203

Hutchinson 1718. P. 103, 104, 108. Ср.: Harsnett 1599. P. 93.

204

Boulton 1722. P. 89–93, 96.

205

См.: Totem 1993. P. 1, 56.

206

См. например: Marlowe 1926. P. 149–168.

207

Shelton 1998.

Content

Ведьмы из Варбойс: хроники судебного процесса

Достопочтенному господину Эдварду Феннеру, одному из судей в Cуде скамьи Ее Величества

Читателю

Часть 1 Мамаша Сэмуэл

Вступление

Свидетельства Гилберта Пикеринга

Леди Кромвель

Свидетельства Генри Пикеринга

Свидетельства Роберта Трокмортона

Допрос Элис Сэмуэл 26 декабря 1592 г

Допрос Элис Сэмуэл 29 декабря 1592 г

Часть 2 Агнес Сэмуэл

Допрос доктора Дорингтона, 9 января 1593 г

Мисс Джоан

Мисс Мэри

Мисс Элизабет

Опять мисс Джоан

Мисс Джейн

Судья Феннер

Суд

Исповедь Элис Сэмуэл

Случай английского мракобесия

Послесловие переводчика

Историография

Примечания