Изабель Ибаньез

Лунная нить

Isabel Ibañez

WOVEN IN MOONLIGHT

© 2020 Isabel Ibanez

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2021

* * *

Посвящается МОЕЙ СЕМЬЕ: маме, папе, Родриго, всем боливийским родственникам и ЭНДРЮ, который поверил в меня раньше, чем я сама

Глава первая

Я ПРОВОЖУ СТАРОЙ КРИВОЙ ложкой по дну бочки с сушеными бобами. Их должно было хватить еще на три месяца. Нет-нет-нет. Неужели это все?

Подступает мучительная тошнота. Задевая костяшками пальцев деревянное дно, я набираю горсть иссохших бобов и высыпаю в полупустой мешок. Затем вытираю грязные руки о белые штаны, стараясь не обращать внимания на пот, стекающий по шее. В королевстве Инкасиса разгар сезона удушающей влажной жары, от которой не скрыться даже ночью.

– Что-то не так, кондеса?[1] – спрашивает следующий в очереди.

На самом деле да. Нас всех ждет голод. Но вслух я этого ни за что не скажу. Я их лидер, а лидер не может так поступить. Кондеса никогда не должна показывать страх.

Я пытаюсь придать себе любезное выражение и поворачиваюсь к длинной очереди иллюстрийцев, ожидающих ужина. Смотрю на их осунувшиеся лица. Белые одежды на исхудавших телах кажутся широкими и слишком большими, словно шатры у подножия крепости, в которых спят иллюстрийцы.

Всю свою жизнь я готовилась к таким ситуациям, училась управлять ожиданиями, успокаивать людей в тревожные минуты, кормить их. Это долг кондесы.

Дверь в круглое здание хранилища открыта настежь, чтобы люди могли собраться вокруг меня, пока я разбираюсь с запасами продовольствия. При свете Луны на многочисленных пустых бочках, стоящих вдоль стен, проявляются причудливые прямоугольные узоры. Шаткая деревянная лесенка ведет наверх, в оружейную, где хранятся мечи, щиты и пучки стрел – всё, что мы смогли унести с собой в день, когда пала Ла Сьюдад Бланка[2].

Интересно, что бы мне сейчас посоветовала Ана, наша полководица? Разберись с ними. Ты главная. Помни: ставки высоки. Мы будем бороться за выживание, пока не вернем себе трон.

Я бросаю взгляд на дверь, будто надеясь увидеть в проеме Ану. Она стояла бы, расправив широкие плечи, и ее волосы с легкой проседью поблескивали бы в лунном свете. Но ее здесь нет. Уже четыре дня Ана собирает слухи о самозваном лаксанском короле Атоке, ведь они могут обеспечить нам победу. Она обещала вернуться еще вчера.

Кто-то касается моей руки. Это Каталина молчаливо напоминает о своем присутствии. Уже чуть легче. Я совсем забыла, что прямо за мной стоит моя вечная соратница и помощница.

– Принеси пшеницу, por favor[3], – говорю я, указывая на бочки с припасами. – И тканые мешки, видишь, там, на полке.

Она выполняет просьбу, но опускает глаза, протягивая мне мешки, и тут же возвращается за бочкой.

– Кондеса? – спрашивает женщина из толпы. – Это всё, что осталось?

Я теряюсь. Ложь, вот-вот готовая сорваться с языка, кажется такой гадкой на вкус. Это неправильно. Снова окидываю взглядом скудные припасы, лежащие у моих ног: лущеная кукуруза, полмешка риса и почти пустая корзина с хлебом. Как же мало!

Ложь не накормит всех этих людей.

– У нас заканчиваются кое-какие продукты, – говорю я с натянутой улыбкой. – Боюсь, бобов больше нет, но…

Каталина резко замирает, так и не дотащив бочку с пшеницей. Обычно для этой задачи требуется два человека, но сегодня она вполне справляется в одиночку, а значит, запасы зерна тоже оставляют желать лучшего.

– Нет бобов? – изумленно спрашивает женщина. – ¿No hay comida?[4]

– Я этого не говорила, – отвечаю я, с трудом сохраняя улыбку, и принимаю сложное (и единственно возможное сейчас) решение. – Мы должны бережно относиться к тому, что имеем. Сделаем так: отныне каждая семья будет получать чуть меньше половины обычного рациона. Знаю, это не лучший вариант, но иначе мы просто умрем от голода, – честно признаюсь я. – Решать вам.

В толпе поднимается гомон.

– Меньше половины?

– Не лучший вариант?

Еще одна женщина выкрикивает:

– Как это – больше нет еды?

Висок начинает пульсировать от боли.

– У нас есть немного еды…

Но слова женщины уже распространяются по всей очереди, словно пожар, и теперь уже пятьдесят человек шумно требуют внимания, ответов на вопросы – и своих пайков. Размахивают в воздухе пустыми корзинами. Кричат так громко, что у меня звенит в ушах. Хочется скорее куда-нибудь спрятаться. Но если я сейчас же что-нибудь не предприму, мы получим полномасштабный бунт.

– Успокой их, – шипит Каталина.

– Я не могу дать им то, чего нет, – шепотом отвечаю я.

Каталина многозначительно смотрит на меня. Кондеса должна знать, как справиться с любой ситуацией.

– Я делаю свою работу. А ты делай свою.

– Твоя работа – моя работа, – бросает она в ответ.

Гул толпы нарастает, отражаясь от стен, давит и душит.

– ¡Comida! ¡Comida![5]

Люди топают ногами, напирают. Я ощущаю их тяжелое горячее дыхание и с трудом справляюсь с желанием отступить. Кто-то в толпе выкрикивает имя Эль Лобо, и я замираю в ожидании. Надеюсь, остальные не подхватят за ним и не начнут восхвалять этого бестолкового разбойника. Каждый раз, когда что-то идет не так, они обязательно вспоминают своего героя в маске. Тот еще пройдоха.

– Эль Лобо поможет нам!

– Он все время ворует что-нибудь из сундуков Атока!

– Он герой Инкасисы!

Да конечно! Это всего лишь человек в дурацкой маске. Даже моя няня смогла бы обвести вокруг пальца этого глупого самодовольного короля-самозванца. А ей, между прочим, было уже восемьдесят, когда мы виделись в последний раз.

– Мы требуем Эль Лобо! – выкрикивает кто-то. – Лобо! Лобо!

– Довольно! – говорю я, и от волнения мой голос звенит, словно лезвие ножа. – Не смейте произносить его имя в моем присутствии, всем понятно? Он всего лишь жулик, который дурачит самозваного короля. Нас всех могут убить из-за его безрассудного поведения. Разбойник опасен. Он не с нами, а сам по себе.

Кто-то бросает камень в окно. Стекло разбивается, и вокруг разлетаются сверкающие осколки. В глазах темнеет, и теперь я могу различить лишь нечеткие контуры изможденных лиц и руки, взмывающие вверх каждый раз, когда толпа выкрикивает имя разбойника. Мы с Каталиной понемногу отступаем, и нас практически прижимают к стенке.

– Кондеса, – зовет Каталина. Ее глаза выражают отчаяние и ужас.

Во рту пересыхает. Не могу подобрать нужные слова. Я бросаю взгляд на пустой дверной проем, мысленно призывая Ану. Но хранилище продолжает заполняться людьми с улицы.

– Мне нужно… – начинаю я.

– ¿Qué? ¡Más fuerte![6]

– Мне нужно, чтобы все сейчас успокоились, – говорю я, повысив голос. – Крики и бросание камней не исправят…

Голоса протестующих звучат всё громче, и вскоре я уже не могу разобрать, что они кричат. Ноги подкашиваются, и я лишь усилием воли заставляю себя стоять ровно. Так не должно быть! Десять лет назад представители моего народа считались аристократами Инкасисы. Но наши образ жизни и культура исчезли, словно вырванные из книги страницы. Никто больше не приходит на площадь в нарядных длинных юбках и красивых кожаных туфельках, чтобы послушать живую музыку и встретиться с друзьями. Никто не гуляет по Кала-Кала – живописному променаду с видом на Ла Сьюдад, где можно собирать инжир и персики, любуясь городом. Пиры в честь дней рождения остались в прошлом, но иногда я очень ярко вспоминаю вкус бабушкиного орехового торта, покрытого взбитым кофе со сливками и дульсе де лече[7].

В окно летит очередной камень, и звон осколков отрывает меня от размышлений. Нервы напряжены до предела; пустой желудок болезненно сокращается, и мне становится дурно.

Каталина кладет руку мне на плечо и выступает вперед.

– Кондеса имеет в виду, что у нас уже есть план, как раздобыть побольше еды. Пока всем хватает. Каждый получит свою обычную порцию.

Я пристально смотрю на Каталину, но она не обращает на меня никакого внимания. Впрочем, как и все остальные. Ее слова подействовали словно целебный бальзам. Толпа стихла. Угомонившись, люди смиренно протянули ей свои пустые корзины и засуетились вокруг, словно цыплята, выпрашивающие еду.

– Может, вы немного отступите и вернетесь в очередь, чтобы я могла раздать всем еду? Тогда вы сможете вернуться домой, спокойно уложить детей спать и приготовить что-нибудь поесть. Идет?

Люди послушно выстраиваются в ряд. Я отхожу от Каталины, устало опустив плечи. Им не нужна ни я, ни плохие вести, которые я несу. Я не могу дать то, в чем они нуждаются, но могу предложить кое-что другое: понимающего друга. Каталину. Сама я не могу быть другом, ведь когда-нибудь я стану их королевой.

Каталина открывает бочку рядом со мной и набирает горсть пшеницы.

– Кто первый?

Она раздает щедрые порции пшеницы и связки лущеной кукурузы, не оставляя почти ничего. Затем Каталина переходит к бочкам, где хранятся наши последние – неприкосновенные – припасы.

Я отхожу в сторону. Кулаки крепко сжаты; челюсти стиснуты. Даже если очень захотеть, я не смогу выдавить из себя вежливую улыбку. Обычно Ана совершает тайные вылазки в Ла Сьюдад, чтобы добыть нам еды, но пока ее нет, никто не знает, когда у нас снова появится провиант. И если Каталина продолжит в том же духе, запасы истощатся уже через несколько дней. О чем она вообще думает? Ведь если народ поймет, что мы на грани голода, все недовольство, конечно, достанется мне. А не их великодушному другу.

Каталина бросает на меня короткий взгляд и поднимает с пола небольшую миску с сушеными бобами, молотой пшеницей и початком кукурузы. Ее собственный паек, отложенный заранее. Она молча отдает миску следующему в очереди.

– Пойду подышу, – сухо говорю я.

Не глядя на нее, направляюсь к двери. Толпа расступается, чтобы я могла пройти. Под подошвами моих кожаных ботинок хрустят осколки. Я стараюсь избегать пристальных взглядов, но все равно чувствую, что люди разочарованы.

Сегодня кондеса подвела их.

* * *

Когда мне хочется уединиться, я поднимаюсь на самую северную башню крепости. В былые времена, до того как у Атока появилось сверхъестественное смертоносное оружие, здесь располагалась легендарная иллюстрийская армия. После мятежа мы укрылись за мощными каменными стенами с высокими арками, и цитадель стала нашим домом. Заднюю часть крепости окружают горы, отделенные пропастью глубиной в несколько сотен футов, – как будто мы живем на плавучем острове. Попасть к нам можно только через мост, заколдованный Аной таким образом, чтобы проходить по нему могли лишь иллюстрийцы. Но это совершенно не смущает жреца Атока, который не оставляет попыток пробраться за крепостную стену.

На улице невыносимо душно. Жужжат комары, и квакают жабы. От пламени факела становится еще жарче, и пот ручьями стекает по лицу. Тяжелый ночной воздух пропитан запахами костров, на которых готовят еду в палатках, растянувшихся длинными рядами вдоль крепостной стены. Пахнет простыми блюдами – бобами и белым рисом. А ведь когда-то в Ла Сьюдад наша трапеза выглядела совсем по-другому: огромные блюда сильпанчо[8], салтеньяс[9], сложенные аккуратными горками, запеченная кукуруза и юка с жареным тростниковым сахаром, имбирем и соком манго.

Полная Луна в небе сияет, словно драгоценный камень. Наша богиня во всем великолепии.

Проходя мимо конюшни, я замечаю Софию, которая отрабатывает удары мечом. Подарок мамы на ее восемнадцатилетие. Ана очень гордилась, что наконец смогла передать дочери свое самое ценное сокровище. Этот клинок спас нас во время вражеского вторжения. А теперь нас днями и ночами спасает ее магия. Ана – самый важный человек по эту сторону моста. Полководица и мама. Наставник и друг. Если она в опасности – или еще хуже, – как долго мы продержимся без нее?

Я открываю тяжелые двойные ворота в большой зал – квадратное помещение с длинными деревянными столами и очагом. Над грязным камином висит щит, принадлежавший иллюстрийской королеве, которая правила Инкасисой сотни лет назад. По верхнему краю выгравирован наш боевой клич «Повелевай ночью!». В зале высокий потолок; каменные стены украшены гобеленами, вытканными мной за последние годы. На некоторых из них изображены падающие звезды, на других – пушистые облака. Они получились такими правдоподобными, что кажется, будто они готовы рассеяться на ветру в любой момент. Небо и облака. Луна и звезды. Гордость иллюстрийцев.

Я поднимаюсь в башню по винтовой лестнице, проводя ладонью по неровной поверхности стены. Тишину нарушает лишь стук ботинок о каменные ступени. Наверху меня ждет маленькая круглая комната, где нет ничего, кроме корзины с белой шерстью ламы и добротного деревянного ткацкого станка, который мне подарила моя лаксанская няня. Я не видела ее с тех пор, как Аток изгнал нас из собственного города. Десять лет назад. В другой жизни.

Станок расположен у высокого арочного окна – достаточно близко, чтобы купаться в лучах лунного света, и достаточно далеко, чтобы мне не стало плохо от высоты. Поблизости нет никаких других комнат, поэтому я могу уединиться и спокойно ткать, ни на что не отвлекаясь.

Пальцы подрагивают. Хочется ткать. Нет. Сейчас это просто необходимо. С замиранием сердца я беру моток белоснежной шерсти, натягиваю нити и завязываю узелки на верхних и нижних перекладинах. Подготовив станок к работе, я добавляю еще шерсти. Начинаю сверху, ряд за рядом, и постепенно под моими пальцами оживает ночное небо, усеянное сверкающими звездами-ромбиками.

Пока я работаю, лунный свет вокруг становится все ярче, словно сама Луна хочет заглянуть мне через плечо и посмотреть на полотно. Пальцы ловко перемещаются слева направо и обратно, и картинка немного размывается. Наконец я заканчиваю украшать гобелен сияющими огоньками. Теперь настало время волшебной нити – той, которую могу спрясть только я. Из лунного света.

Я ощущаю легкое покалывание в пальцах и тянусь за серебристым лучом. Он скользит по моей руке, словно проникая в рукав. Свет обретает податливую форму, и лучи в моих руках постепенно начинают изгибаться и растягиваться, словно легкие тонкие нити. У меня захватывает дух. Сколько бы я ни использовала лучи Луны для пряжи, каждый раз восхищаюсь заново. Мерцающая магия проникает в мое естество и наполняет радостью душу. Я снова и снова скручиваю тонкие сверкающие нити и тку полотно, изображающее ночное небо. Лунный свет превращается в лунную пыль, пока я работаю над тканью, и оседает на каменный пол, словно крошечные снежинки.

Кажется, прошло всего несколько минут, и вот у меня в руках почти готовый гобелен – небольшое произведение искусства. Он озаряет комнатушку ярким серебристым сиянием. У моих ног собралось целое облако лунной пыли, будто я вышла на заснеженную улицу. Шея и плечи гудят от напряжения, а значит, я снова потеряла счет времени. Но оно того стоит. Когда я тку, все тревоги отступают: я больше не думаю об Ане, о наших скудных запасах еды и о проклятых лаксанцах. Я подбираю торчащие нитки, чтобы закончить нижний ряд.

За спиной раздаются тихие шаги. Я напрягаюсь, мысленно готовясь к неизбежной перепалке.

– Красиво, – говорит Каталина, остановившись в дверном проеме. – Пожалуй, одна из лучших твоих работ. Серьезно, – меланхолично добавляет она. – Лунная нить…

Я оборачиваюсь.

– Запасы закончились?

Каталина отрицательно качает головой и входит в комнату.

– Сколько еще осталось?

– Должно хватить на пару дней, – отвечает она, избегая моего взгляда.

Я делаю глубокий вдох и задерживаю дыхание. Загоняю гнев внутрь. Ана научила меня этому простому приему, чтобы держать себя в руках. Она всегда сохраняет спокойствие и мыслит рационально. Восхищаюсь тем, как она реагирует на плохие новости, какими бы пугающими они ни были. Я на ее месте прибила бы кого-нибудь своим ткацким станком. Желательно лаксанца.

Медленно выдыхаю. Каталина наклоняется, чтобы рассмотреть гобелен поближе. Ее лицо озаряется мягким серебристым светом. Говорят, мы похожи как сестры. Те же волнистые волосы, карие глаза, оливковая кожа и густые изогнутые брови. В некоторые дни мне нравится думать, что так и есть. Но прямо сейчас я очень зла на нее, ведь она поставила нас в ужасное, невообразимое положение. Три сотни иллюстрийских беженцев разбили у подножия нашей крепости палаточный лагерь. Их шатры занимают большую часть земель, практически не оставляя места для посевов.

Вздыхаю. Знаю, она хотела как лучше. У нее доброе сердце. Но… coño[10].

– Будет голод, Каталина.

– Я ценю всё, что ты делаешь, – умиротворяюще говорит она, словно увещевает взбалмошного ребенка. – Действительно ценю. Но ты должна доверять мне…

Я вскидываю руки от отчаяния: я ведь правда ни черта не могу сделать, чтобы хоть как-то улучшить наше положение. Это не мое место. Настоящая кондеса – вовсе не я. А Каталина.

– Ты права, ты главная, – говорю я. – Тебе, конечно, виднее.

Я сгребаю остатки шерсти и с нескрываемым раздражением сматываю нитки в клубок.

– Ана вернется и совершит еще одну вылазку в Ла Сьюдад. Принесет нам еще еды. Вот увидишь. Она сможет украсть достаточно, чтобы прокормить нас еще несколько месяцев. Я знаю, что делаю, а ты должна больше ей доверять. Она всегда заботилась обо мне. И о тебе тоже.

– Ну и где же она в таком случае? Ана говорила про три дня. Прошло четыре. Тебе следовало отпустить меня – или хотя бы Софию – следом за ней, – я невольно повышаю голос. – А вдруг жрец Атока взял ее в плен? Ты не думала об этом?

– Хватит, – обрывает меня Каталина. – Перестань, Химена. Какой толк от этих разговоров?

По рукам пробегают мурашки. Я нечасто слышу свое настоящее имя. Когда Ана впервые привезла меня в крепость десять лет назад, она тайно поменяла нас с Каталиной. В те времена ее осторожные родители старались не появляться на публике и не подпускали к дочери никого, кроме родственников. Но все они погибли во время восстания. И когда Ана надела на меня роскошное платье маленькой кондесы, никто из иллюстрийцев не усомнился в моей личности. Они верили, что именно я истинная наследница престола и их последняя надежда в борьбе за трон, и тщательно скрывали меня от Атока.

С тех пор Каталину зовут Андреа. Только двое детей Аны, София и Мануэль, знают правду, но по привычке называют меня кондесой, как и все остальные.

– Жрец Атока и его приспешники не оставляют попыток перейти через мост, – говорю я. – Ты не можешь просто раздать наши неприкосновенные запасы. Если лаксанцы переправятся через реку, мы не переживем осаду без продовольствия.

Каталина поджимает губы.

– Тише. Тебя могут услышать. Теневая магия Аны защитит нас от жреца.

Если Ана все еще жива. Ссутулившись, я задумчиво запускаю пальцы в волосы. Когда Ана рассказала мне о своих планах по поводу вылазки в Ла Сьюдад под прикрытием, я была против. Город кишит стражниками Атока, а Ана уже не так молода, как раньше. Но ходят слухи, что его мощнейшее оружие – Эстрейя – куда-то пропало, и если это правда, то сейчас самый подходящий момент наконец-то нанести удар по лаксанцам.

Я хотела пойти с ней, но она даже не стала слушать. У нее всегда один аргумент: я должна выполнять свою работу. В детстве мне казалось, что быть фальшивой кондесой легче, чем жить на улице среди людей, которые убили мою семью и разрушили мой дом. Но тогда я не понимала, что взамен жертвую собственной личностью.

Да, это честь – защищать Каталину. Отдать за нее жизнь, если понадобится. И, несмотря на все мои обязательства, на долгие годы жизни в роли другого человека, я все равно люблю ее. Как сестру – и как нашу будущую королеву.

Однако иногда эта любовь просто душит меня. Я молча взываю к Луне, чтобы Ана вернулась целой и невредимой. Ее миссия очень важна, ведь мы должны убедиться в исчезновении Эстрейи. Ана знает город лучше всех – пожалуй, кроме Мануэля, который отправился в дальние края Инкасисы, чтобы заручиться поддержкой союзников. А их осталось не так уж много. Большинство племен присягнули на верность самозванцу, а несогласным не хватает духу поднять восстание. И все же Ана раз за разом отправляет Мануэля во все уголки королевства. Восхитительное упорство. Именно благодаря этому нам удавалось выживать на протяжении стольких лет. Каталина права. Ана разберется. По-другому просто не может быть.

– Мне нужно почитать по звездам. Вдруг там будет что-нибудь по поводу Аны?

Я натянуто улыбаюсь. Как же ей хочется обнадежить себя!

– Buena suerte[11]. Я сейчас подойду.

Каталина уходит, и я заканчиваю ткать нижний ряд. Крепко завязываю свободные нитки, чтобы ткань не распустилась, и вешаю готовый гобелен на стену. Потом навожу порядок на рабочем месте. Оставшуюся шерсть – обратно в корзину, обрывки – в карман. Затем я сгребаю лунную пыль, осыпавшуюся с ткани, и аккуратно собираю в заранее подготовленный холщовый мешочек. Если вдохнуть этот сверкающий порошок, можно заснуть глубоким, тяжелым сном без сновидений. К сожалению, на меня это не действует.

Вздохнув, я отправляюсь в нашу с кондесой комнату. В крепости почти нет мебели, и убранство нашей спальни тоже весьма скромно: узкая кровать, комод, тумбочка и одна подушка. Белая краска на стенах давно выцвела и приобрела грязновато-серый оттенок.

Почти вываливаясь из окна, Каталина напряженно всматривается в небо через потертый бронзовый телескоп. Она наклоняется еще сильнее, и я задерживаю дыхание, чтобы не вскрикнуть. Ее всегда веселит, когда я волнуюсь.

Иллюстрийская магия – магия ночного неба – проявляется по-разному и в разном возрасте. Некоторым доступны лишь несложные формы – например, они могут не спать по ночам. Мануэль наделен даром лунного зрения, которое помогает ему лучше видеть, когда солнце опускается за горизонт. София может освещать темные помещения. Другие повелевают приливами. Многие из бойцов нашей армии получают особую силу по ночам и становятся такими же опасными, как звери, выходящие на охоту при свете Луны.

Я умею ткать из лунного света. А Каталина читает по звездам и созвездиям высоко-высоко над нами. Вглядываясь в ночное небо, она наблюдает за перемещением тонких сияющих линий. Способный и хорошо обученный иллюстрийский звездочет может безошибочно расшифровывать послания, начертанные в небесах, но для этого требуются многолетняя упорная практика и особое благоволение Луны.

Раньше мы полагались на мнение нашего звездочета при принятии всех важных решений. Но последний, кто мог точно считывать послания звезд, погиб во время восстания. Теперь у нас осталась лишь Каталина. А ее предсказания редко сбываются.

– Есть что-нибудь?

– Возможно. – Каталина, прищурившись, вглядывается в темноту. – Не знаю. Наверное, ничего.

Понятно. Значит, ответ отрицательный.

Каталина останавливает на мне напряженный взгляд.

– Ну почему это так трудно? Даже если я вижу что-то дельное, я слишком боюсь рассказать об этом. А вдруг ошибусь?

– Наловчишься еще, – отвечаю я, прислонившись к арке.

– Откуда ты знаешь? – Каталина зевает и трет глаза.

– Потому что все приходит с опытом. – Я киваю в сторону двери. – По-моему, на сегодня тебе уже достаточно. Пошли спать. Я принесла тебе лунную пыль.

Каталина прячет телескоп под мышку и с благодарностью улыбается.

Я падаю на кровать.

– Засыпаю на ходу. Только не вздумай пихать меня посреди ночи.

Усмехнувшись, Каталина уютно устраивается рядом.

– А ты вечно воруешь одеяло.

– А у тебя единственная подушка во всей крепости.

Каталина толкает меня локтем. Я ловко выхватываю подушку из-под ее головы и бросаю сверху. Каталина с хохотом уворачивается.

– Верни подушку, деревенщина!

Я усмехаюсь и наношу еще один удар. Изобразив обиду, Каталина отбирает подушку и прячется под одеялом. Сейчас можно расслабиться и ненадолго забыть о ролях, которые мы играем каждый день. Ведь не только я скрываюсь под чужим именем.

Она широко раскидывает руки, и меня так и подмывает спихнуть ее с кровати. Но я не делаю этого, и наступает приятная тишина. Мы молча смотрим в потолок, погрузившись в размышления. Я снова вспоминаю о пустых корзинах из-под еды.

– Ты права, – шепотом говорит Каталина. – Странно, что она еще не вернулась.

Я поворачиваюсь, достаю из кармана мешочек лунной пыли и протягиваю ей.

– Постарайся не думать об этом. Готова?

– Не надо тратить ее на меня. Постараюсь заснуть сама.

Я пристально смотрю на Каталину.

– Ты же знаешь, я всегда могу добыть еще.

– Сколько же тебе придется прясть, если твоя голова сейчас занята тем, как нас всех прокормить? – спрашивает она, избегая моего взгляда.

– Каталина…

– Прости, – сдавленно говорит она. – Признаю, я была не права. Просто эти пайки и так ничтожны… Lo siento[12].

Понимаю: это очень заманчиво – дать людям хоть какое-то утешение, пусть даже совсем небольшое. Она не может быть кондесой – по крайней мере публично, – поэтому старается как можно больше помогать мне и общаться с людьми.

Я крепко обнимаю ее плечи. Я не знаю, что нам теперь делать, но могу хотя бы помочь заснуть.

– Может, все же попробуешь отдохнуть? Возьми лунную пыль.

Она кивает.

Я сдуваю горстку сверкающей пыли ей в лицо. Действует практически мгновенно. Закрыв глаза, Каталина уютно устраивается на подушке.

Она кажется такой юной, когда спит. Я подтягиваю ее одеяло повыше, под самый подбородок, и тоже прикрываю глаза. Голова трещит от мыслей об Ане и наших скудных запасах еды, и я в сотый раз сожалею о том, что лунная пыль не действует на меня. Ана выполняет столько важных задач: организует сопротивление, обороняет крепость, обеспечивает выживание всего нашего народа. А от нас требуется поддерживать порядок, пока ее нет.

Я просыпаюсь от громкого стука с полным ощущением, будто только что сомкнула глаза. Каталина сидит рядом со мной и спросонья растирает лицо. Открывается тяжелая деревянная дверь, и в комнату энергично входит София в боевом облачении – тунике с длинными рукавами и толстым кожаным поясом, на котором висит меч. На ее ногах потертые кожаные сапоги с потайными кармашками, где скрываются тонкие острые ножи.

– Надеюсь, ты принесла кофе, – бормочу я. – Много кофе. Con azúcar[13].

– Сахара нет, – отвечает София.

Конечно же нет.

– Зачем ты встала так рано? Сегодня какие-то учения, о которых я не знаю?

София подходит к окну. Ее лицо выражает мрачную решимость.

– Враг наступает. Они уже подошли к мосту.

Глава вторая

Я ВЫПРЫГИВАЮ ИЗ КРОВАТИ, сбрасывая одеяло, будто оно загорелось.

– Сколько их? Они перешли через мост? Неужели магия Аны…

София поднимает руку.

– Лаксанцы не воины. Они просят разрешения перейти мост, потому что пришли с посланием от Атока.

– Разрешения? – переспрашиваю я.

С тех пор как произошел переворот, ни один лаксанец не спрашивал разрешения войти в иллюстрийскую крепость. Они требовали впустить их, либо жрец Атока задействовал кровяную магию, чтобы выпытать дорогу у какого-нибудь наивного иллюстрийца и перебраться через мост.

– Кондеса, как вы планируете действовать? – спрашивает София.

Я открываю рот, чтобы ответить, но тут понимаю: она обращается не ко мне. Взгляд Софии направлен на Каталину.

Сжимаю зубы. Я ничего тут не решаю. Я лишь исполнитель. В голове постоянно звучит голос Каталины; она управляет моими мыслями и иногда даже чувствами. Я прекрасно осознаю свою роль, но от этого не легче. Я тоже хочу быть услышанной. Иногда я испытываю тайное удовлетворение, когда выхожу из себя. В эти редкие минуты проявляется мое истинное «я».

Каталина теребит уголок одеяла.

– Твоя мать еще не вернулась?

– Нет, – мрачно отвечает София.

Хмурюсь. Это плохо. Очень, очень плохо.

– А от Мануэля есть новости? – с надеждой спрашивает Каталина.

– Он не писал уже несколько месяцев, – говорит София, качая головой.

– Что за ерунда. Нужно отправить кого-нибудь за ней. За ними, – вмешиваюсь я. – Сколько человек она взяла с собой?

– Четверых. Я уже отдала приказ направить поисковый отряд. – София приглаживает рукой густые темные волосы – точно таким же жестом, как и ее мать.

– Хорошо.

Каталина делает глубокий вдох, выпускает из рук краешек одеяла и выпрямляется. Твердым, уверенным голосом она произносит:

– Заберите у них оружие. Пропустите их. Снимите повязки с глаз, только когда они перейдут через мост. Мы выслушаем их послание, а когда Ана вернется, решим, как действовать дальше.

– Ты уверена? – спрашиваю я. – Все в любой момент может пойти не по плану. Еще ни один лаксанец не переходил этот мост. А вдруг они что-то задумали?

– Я хочу выслушать их послание. – Каталина напряженно смотрит на Софию. – Лучше знать наверняка, чего хочет Аток, не так ли?

София кивает.

– Нас больше, чем их. Думаю, мама поступила бы так же.

При упоминании Аны Каталина немного расслабляется.

– Тогда займись этим.

София уходит – без лишних слов и не оглянувшись.

От мысли о переговорах с лаксанцами становится дурно. Если бы на их месте были мы, Аток, скорее всего, прогнал бы нас от ворот замка. Или еще хуже. Многие иллюстрийские шпионы сгинули в его подземельях. Умерли от голода, в полном одиночестве и темноте. Каким бы важным ни было их послание, мы не можем пропустить их через мост. Это слишком рискованно.

Но кондеса решила иначе.

– Выбери, что мне надеть, – говорю я. – Только не слишком вычурное, пожалуйста.

– Я бы с удовольствием встретилась с гонцом сама.

С трудом подавляю желание уколоть кондесу заколкой.

– И свести на нет годы тщательного планирования? Я – твое прикрытие.

И тут мне становится не по себе от собственных слов. Это опасно. Причем не только для нее, но и для меня.

Каталина скрещивает руки на груди. Она и сама понимает, что нельзя забывать об осторожности. Когда лаксанцы захватили Ла Сьюдад, узурпатор отдал приказ искать последнюю наследницу иллюстрийской короны по всей Инкасисе. Но к тому времени Ана, командир королевской гвардии, уже успела запереть Каталину в крепости и спрятать от посторонних глаз – и лаксанских, и иллюстрийских. Уже тогда Ана не доверяла никому: слишком уж отчаянным было наше положение.

По венам медленно растекается жгучий гнев. Аток убил тетю Каталины – иллюстрийскую королеву – и моих родителей, устроив разрушительное землетрясение, которое уничтожило все иллюстрийские районы Ла Сьюдад. При помощи Эстрейи он созвал призраков и выпустил в город. Тысячи беспомощных иллюстрийцев умирали с душераздирающими криками и мольбами о пощаде. Несмотря на прошедшие годы, я до сих пор испытываю ужас, вспоминая об этой страшной бойне.

Я хочу, чтобы кондеса взошла на трон. Я готова на все ради этого – драться, воровать, лгать и убивать. Меня ничего не смущает. Самое главное – обеспечить Каталине надежное будущее. И хотя бы немного приблизиться к той жизни, о которой я всегда мечтала. Не притворяться кондесой и не размахивать мечом во время занятий. Я бы хотела ткать гобелены, научиться готовить и побывать в разных уголках Инкасисы. Но пока жив Аток, все это неосуществимо.

Каталина внимательно смотрит на меня, склонив голову набок.

– Ты выглядишь так, будто собираешься кого-то убить.

– В смысле?

– В тебе есть что-то… дикое. Что-то случилось?

Я качаю головой. Нужно сосредоточиться. Сегодня я защищаю честь нашей будущей королевы.

Переглядываемся. Мы никогда не обсуждали, каково это – поменяться ролями: я не хотела бы озвучивать многие мысли и чувства. Знает ли она, сколько злости накопилось во мне за это время?

– Надень белую юбку и плетеный пояс, – со вздохом говорит она.

– Обещаю, я все тебе подробно расскажу. Каждое слово, каждую мелочь. Но прошу, не вмешивайся сейчас. Просмотри пока свои заметки о звездах. Поупражняйся в мастерстве…

– Есть одна небольшая проблема, – язвительно отвечает Каталина. – Я могу «упражняться в мастерстве» только в ночное время.

Чем бы еще ее отвлечь?

– Ну, тогда подумай, как заманить в крепость Эль Лобо.

В глазах Каталины появляется азартный блеск, и я расплываюсь в улыбке. Даже она не может устоять перед этим хваленым шутом. Если загадочный разбойник в маске – наш союзник, почему он до сих пор ни разу не встретился с нами? Пока он прославился лишь тем, что потешается над королем. А мы планируем настоящую революцию. И я готовилась к ней всю свою жизнь. Каждый день.

Я снимаю штаны и длинную, до колен, тунику и надеваю белые иллюстрийские одежды. Каталина застегивает у меня на шее серебряные бусы. Я оборачиваю и туго завязываю вокруг лодыжек кожаные шнурки своих единственных сандалий.

Кондеса поворачивает меня к высокому зеркалу с оббитыми краями, чтобы я могла увидеть себя в полный рост. Прищурившись, она внимательно рассматривает мое отражение. Уголки ее губ опущены. Что она видит? Непослушные вьющиеся волосы, ничем не украшенное лицо, немного сутулые плечи. Интересно, как бы я выглядела, если бы носила простую одежду вроде той, которую носит Каталина в роли моей помощницы Андреи? Какой я была бы, если бы не подменяла кондесу?

Я на скорую руку собираю волосы в пучок на макушке, щиплю щеки, чтобы придать им румянец, и оборачиваюсь.

– Вот. Я готова.

– И ты даже не расчешешь спутанные пряди? – спрашивает Каталина с таким видом, будто я решила встретить посланника Атока голышом.

– Не-а.

Я беру в руки меч, оставленный у комода. Мне не то чтобы все равно, как я выгляжу, – просто все эти приготовления кажутся мне смешными. Возможно, однажды я смогу надеть юбку, не изображая при этом другого человека. Возможно, когда-нибудь я наконец стану самой собой.

Я подхожу к окну, чтобы проследить за прибытием посланника. Выцветшие занавески колышутся на ветру; моросит дождь. Я выглядываю из окна и ощущаю привычный спазм в желудке: под нами три этажа, и мой страх высоты возрастает с каждым из них. Я прикрываю глаза от дождя.

Посланник едет на серебристой лошади в сопровождении двенадцати стражников. Я крепче сжимаю рукоятку меча и чувствую его приятную тяжесть. Делегация уверенно приближается к нашей цитадели. По одной лишь осанке всадников можно сказать, что они настроены дерзко и высокомерно, словно владеют этой землей и населяющими ее людьми.

Каталина стоит рядом, уперев руки в бока.

– Как думаешь, что он скажет?

– Ну, он вряд ли пригласит нас на чай, – сухо отвечаю я.

– По крайней мере, Аток отправил не жреца, – с облегчением в голосе замечает Каталина.

Посланник и его свита въезжают в железные ворота и оказываются во внутреннем дворе крепости. Они спешиваются и с восторженными возгласами приближаются к фонтану, который снабжается водой из нашего сокровенного горного источника благодаря акведуку. После мятежа Ана разрушила часть акведука, ведущую в Ла Сьюдад, и все фонтаны в городе высохли. Нехватка воды в регионе стала еще ощутимее. Ана надеялась таким образом ослабить лаксанцев, а потом нанести удар в самый неподходящий для них момент.

Наши стражники вынимают мечи из ножен и окружают лаксанцев. Посланник, одетый в яркую полосатую рубаху и черные брюки, откидывает голову и присматривается к нашему окну. Я скрываюсь из виду, увлекая кондесу за собой.

– Ну и дикарь, – замечает Каталина.

– Я пойду. Отправлю за тобой, когда все закончится.

Я прохожу мимо Каталины и захлопываю за собой дверь. Ее лицо выражает такое отчаяние и безнадежность, что я больше не могу на это смотреть.

Ноги сами по себе преодолевают два лестничных пролета и несут меня к большому залу. Я легко ступаю по каменному полу, несмотря на боль, которую причиняют кожаные шнурки сандалий, слишком плотно обернутые вокруг лодыжек. Сердце колотится как сумасшедшее. Что может быть нужно Атоку? Он точно не собирается предлагать мир. Я делаю глубокий вдох, чтобы немного успокоиться. Не хочу и не могу проявить слабость в такой момент. Выпрямившись, я открываю настежь тяжелые двойные двери, ведущие во внутренний двор крепости. Моросит мелкий дождь.

Увидев меня, и лаксанцы, и иллюстрийцы затихают. София отходит в сторону, чтобы я могла увидеть королевскую делегацию, но в то же время отдает нашей страже приказ плотно окружить прибывших. Все они одеты в свободные туники и яркие разноцветные жилеты; на ногах – кожаные сандалии. Пики лаксанцев аккуратно сложены перед ними. Они явно не готовились к бою. Внутренний двор полностью изолирован от крепости, чтобы рядовые иллюстрийцы ничего не увидели. Видимо, София постаралась: она не любит отвечать на назойливые вопросы. У бойниц двух белокаменных башен, охраняющих вход в цитадель, на всякий случай стоят стрелки. Я никогда туда не поднималась, но Каталина уверяет, что оттуда можно увидеть вдали Ла Сьюдад.

София подходит ко мне.

– Кондеса, – кивает она, и я отвечаю тем же.

Как хорошо, что она рядом.

Лаксанец, возглавляющий группу, выступает вперед. Посланник Атока.

– Buenos días, senorita[14], – начинает он. – Его Величество король Аток, Повелитель высокой горы и нижних джунглей и всего, что между ними, приветствует вас и направляет послание.

Посланник замолкает и приподнимает брови в ожидании реакции. Он смотрит мимо меня, на ворота, – очевидно, ожидает, что мы пригласим его внутрь. Я презрительно фыркаю. Я скорее умру, чем пущу лаксанца на порог. Открой им ворота – и они попросят показать горный источник.

– Итак, я слушаю, – равнодушно говорю я, с трудом сдерживая волнение.

– Его Королевское Величество, дивный Владыка всех земель и…

– Довольно, – прерываю я. – Переходите к посланию.

Один из лаксанцев неодобрительно фыркает. Остальные время от времени тревожно оглядывают иллюстрийцев, отслеживающих каждое их движение. Некоторые шепчут что-то на своем древнем наречии. Пусть думают что хотят.

Нахмурившись, посланник выдерживает паузу и наконец говорит:

– Вы должны стать его женой.

Я смеюсь в ответ.

Наши стражники даже не пытаются скрыть возмущение. Выкрикивая ругательства, они плотнее обступают лаксанцев. София гневно смотрит на посланника; острие ее меча направлено прямо на его сердце. Одна из стражниц натягивает тетиву лука и прицеливается в самого высокого лаксанца. Я украдкой смотрю через плечо на окно нашей спальни. Надеюсь, Каталина тоже слышала это оскорбительное предложение. Хотя смеяться, наверное, все же не стоило. Она бы не одобрила такое поведение.

– Вы проделали весь этот путь зря, – говорю я. – Я никогда не стану его женой.

– Вы не дослушали послание. Вы должны явиться к замку на закате. Одна. Если откажетесь, иллюстрийцы будут окружены и казнены один за другим. – Посланник наклоняется и непринужденно добавляет: – Если не ошибаюсь, у вас в строю не хватает одной военачальницы и нескольких ее соратников?

Ана. От боли в груди становится трудно дышать.

Ищу глазами Софию. Она прижимает к губам кулак и издает сдавленный стон.

Каков подлец! Я сжимаю кулаки, изо всех сил стараясь сдержать слезы.

– Где они?

– В подземельях замка. Или в тюрьме. Или сосланы в дальние владения короля, – отвечает посланник, пожав плечами. – Если честно, я даже не знаю. В любом случае вам до них не добраться. Но их жизни будут спасены, если вы согласитесь стать женой Его Величества.

С этими словами он разворачивается, чтобы уйти, и жестом указывает своим спутникам на сложенное оружие. Наши стражники расступаются, но тут посланник останавливается и оглядывается на меня с хищной – будто бы кошачьей – ухмылкой.

Это окончательно выводит меня из себя, и слова вырываются сами собой:

– Убить всех!

Стража выполняет приказ еще до того, как лаксанцы успевают среагировать. Я отворачиваюсь и вместе с Софией спешу к двустворчатым воротам. Звенит металл, и я слышу ужасающие предсмертные крики лаксанцев.

Я бы отдала этот приказ дважды, если б могла.

Глава третья

КАТАЛИНА СИДИТ НАПРОТИВ меня за одним из прямоугольных деревянных столов в большом зале. Молчаливая и угрюмая. В зале пусто, мы здесь одни. Я нервно ерзаю на стуле, и он то и дело поскрипывает под моим весом. Каталина теребит рукав хлопковой рубашки и избегает моего взгляда.

– Говори уже, – не выдерживаю я.

Она бросает на меня гневный взгляд.

– Иногда стоит держать себя в руках. Ты приказала их убить?

Кажется, я сейчас задохнусь от нахлынувшей ярости.

– Они похитили Ану и всех остальных. Как бы ты поступила на моем месте? Пригласила бы их на завтрак? Чтобы они сидели с нами за одним столом, ели яичницу и пили кофе – к слову, без сахара, ведь сахара у нас больше нет, – как будто мы все…

– Я не стала бы принимать импульсивных решений, – отвечает Каталина. – Откуда ты знаешь, кем был этот посланник? Какое место он занимал при дворе? Понимаешь, о чем я? Возможно, ты только что убила одного из родственников Атока.

Я собираю волю в кулак и, расправив плечи, медленно, спокойно отвечаю:

– Они – враги.

С того самого дня, как Аток спустился с горы, навлек на нас землетрясения, армию призраков и уничтожил все и всех, кого я любила.

– Не каждую битву можно выиграть кулаками и саблями, – мягко возражает она.

У меня нет времени на все эти рассуждения. Я не хотела показаться слабой, поэтому проявила силу. Я все сделала правильно.

– Возьми с собой Софию, – говорит кондеса. – В качестве телохранительницы. Одной Луне известно, что тебя там ждет, особенно после того, что ты натворила сегодня.

– Это слишком опасно, – бормочу я, предательски краснея.

Возможно, я все же поступила немного необдуманно.

– Ана бы захотела пойти с тобой, – замечает Каталина, нервно теребя прядь волос. – Но решать, конечно, тебе. Не могу поверить, что это все на самом деле. Последствия могут быть совершенно непредсказуемыми. Я ничего не смогу прочитать по звездам.

Я стучу пальцами по столу и продолжаю нервно ерзать. Кажется, будто расстояние между нами увеличивается с каждой секундой.

– Это лучшее, что мы можем сделать сейчас, – наконец говорю я. – По крайней мере я попаду в замок.

– Будешь шпионить – как Ана.

– И?

– Это рискованно. А вдруг тебе все же придется выйти замуж за этого самозванца?

Я пренебрежительно отмахиваюсь.

– Да он тот еще павлин! Приготовления к свадьбе растянутся на многие месяцы. Он захочет помпезную церемонию, недельные празднества и обязательно пригласит почетных гостей из других стран, чтобы показать свои богатства. Нужно будет разослать приглашения, составить меню, подготовить комнаты для всех, кто приедет. Потом еще коронация новой королевы… В общем, у нас будет как минимум полгода. Может, больше. Еще никому из наших не удавалось провести в замке так много времени.

– Полгода – это не так уж и много.

– Это достаточно много. – Я наклоняюсь через стол и пристально смотрю на Каталину. – А пока местонахождение Эстрейи неизвестно…

Каталина накрывает рукой мою ладонь.

– Химена. Я видела это.

– ¿Qué?[15]

Она переходит на шепот.

– Кажется, звезды пытались рассказать мне об Эстрейе. Она по-прежнему в замке, но Аток больше не носит ее. Почему? Возможно, чтобы она хранилась в надежном месте.

Я медленно выдыхаю. Если Эстрейя по-прежнему в замке, но не у Атока, то я смогу разузнать, что с ней произошло, или даже украсть. Тогда армия призраков перейдет в наше распоряжение, и… Во мне начинает разрастаться надежда, но я подавляю эти мысли. Предсказания Каталины уже не раз вызывали горькое разочарование.

– Прости. – Она расстроенно пожимает плечами, отпуская мою руку. – Я хотела рассказать тебе ночью, но усомнилась в том, что увидела. Я до сих пор не уверена. – Зажмурившись, Каталина снова начинает нервно теребить волосы. – Это я должна была пойти.

Я протягиваю руку и поглаживаю ее запястье. Она улыбается, но взгляд выражает сожаление и печаль. И тут я неожиданно понимаю, что она боится за меня. Хочется подбодрить ее и сказать, что со мной все будет хорошо, я вернусь домой целой и невредимой и добуду для нас Эстрейю. Но я молчу. Мы обе знаем, что это было бы неправдой. Но я не имею никакого значения в этой миссии. Все это ради Инкасисы. Ради нашего народа. Ради нее.

– Ты – последняя надежда нашего народа, – говорю я. – И ты это знаешь. Постарайся не показываться на людях, пока мы не расчистим дорогу к трону.

– К трону меня приведет свадьба с самозванцем.

Я раскрываю рот от удивления.

– А что? – говорит Каталина. – Как только я окажусь там, я могу… могу…

– Что? Убить его? – язвительно спрашиваю я.

Да конечно! Это говорит человек, который до сих пор упражняется с деревянным – едва ли не игрушечным – мечом. Благодаря Ане она знает азы владения холодным оружием: держать меч клинком вверх и не направлять лезвие на себя. И всё. Она всегда предпочитала практике стратегию и любила продумывать сценарии мятежа: что запасать в первую очередь? Когда поднимать бунт? Как обойтись малыми жертвами?

Сражаться? Пачкать руки? Нет уж, это она оставляла мне.

– Ладно, – наконец говорит она. – Иди.

Я с трудом сохраняю равнодушное выражение лица. Она не верит в меня? Но ведь именно ради этого я столько лет притворялась другим человеком. Давно перестала откликаться на собственное имя. Часами тренировалась с оружием и добровольно жила в заточении. У нас – нет, у меня – никогда больше не будет такой возможности. Отомстить за родителей, заставить Ану гордиться мной, оказаться по ту сторону баррикад и наконец (наконец!) зажить собственной жизнью.

– Я попробую отправить весточку, когда доберусь, – успокоившись, отвечаю я.

– Ты же можешь ткать, – неожиданно говорит Каталина. – Ты все время вплетаешь тайные послания в свои гобелены.

Не знала, что ее так интересует моя работа.

– Как ты себе это представляешь? Аток ни за что не разрешит мне отправить гобелен в крепость.

Каталина досадливо фыркает.

– Не знаю. Надо что-нибудь придумать.

А что тут придумаешь? Я перебираю в уме разные варианты и наконец зацепляюсь за удачную мысль. Может, оставить гобелен где-нибудь на видном месте, чтобы наши шпионы смогли прочитать послание?

– Тебе нужно будет внимательно следить за замком. Отправь шпионов на рынок, к главным воротам, расставь по периметру… Если понадобится, могу выбросить гобелен из окна. По-моему, неплохая мысль.

Взгляд Каталины перемещается на один из моих гобеленов, где изображена падающая звезда, рассекающая густые пушистые облака, – мой любимый сюжет.

– Ты очень преуспела в ткачестве. Луна наделила тебя невероятным талантом.

Кажется, она хотела сделать комплимент, но произнесла это с таким отчаянием, будто моя магия как-то принижает ее достижения. Ерунда. Она умеет читать по звездам, а я – лишь воспроизводить их красоту. Судьба иллюстрийцев – в руках Каталины. А в моих руках – лишь моток шерсти.

Молчание затягивается и становится все более неуютным с каждым вдохом.

– Я просто хочу, чтобы все стало как раньше, – наконец говорит она. – Лаксанцы разрушают все, к чему прикасаются. Они запятнали Ла Сьюдад своим присутствием. Madre di Luna[16], как же я их ненавижу! Как же вернуть все обратно?

– У тебя будет здесь большая поддержка, – говорю я. – И в этот раз мы избавимся от лаксанцев навсегда.

Несколько мгновений Каталина молча смотрит на меня и наконец едва заметно кивает. Расправив плечи, она направляется к двери и берется за ручку.

– Я доверяю тебе. И еще, Химена.

– ¿Qué?[17]

– Возьми мой гребень.

* * *

Я отправляюсь в нашу комнату, чтобы собраться. У меня не так много вещей, и все они помещаются в одну сумку: туники, штаны, несколько поясов из шерсти ламы и поношенная кожаная куртка. Ткацкий станок останется здесь: его никак не упаковать. Но я не переживаю. Если на престоле лаксанец, в его замке точно найдется хотя бы один. Лаксанцы – одни из самых искусных ткачей; их гобелены, изображающие фрагменты из истории Инкасисы, чрезвычайно красивы. Это большая честь – получить в подарок подобный гобелен.

Вместе с юбкой и туникой Каталины я надеваю свои стоптанные кожаные сапоги и прячу в секретные кармашки четыре тонких кинжала. Этот ритуал немного успокаивает. Я сажусь на кровать и размышляю о своей миссии: первым делом нужно узнать, что произошло с Эстрейей, и найти способ поддерживать связь со шпионами. Я молюсь Луне, чтобы смогла сделать и то и другое, не выдав себя.

Дверь распахивается, и София врывается в комнату. Она двигается как бык – тяжелая походка, выпяченная грудь, будто она собирается стрелять из лука. Смерив скептическим взглядом мою маленькую котомку, она спрашивает:

– И это все?

– Все мои пожитки.

София заправляет мне за ухо прядь волос, выбившуюся из пучка.

– Мне кажется, это очень смелый поступок, – говорит она.

Я опускаю голову, с удивлением ощутив жжение в глазах.

– Каталина видела твои волосы? – строго спрашивает София. – Что-то сомневаюсь, что она могла одобрить этот жуткий пучок, уехавший набок.

Я готова выть и смеяться одновременно.

– Давай поправлю.

Она начинает распутывать колтуны. Это довольно больно, поэтому вскоре глаза начинают слезиться. Сколько часов я провела в ее руках! София не только вычесывала мои непослушные волосы: она учила меня драться, сплетничала о мальчиках и предупреждала, от каких молодых стражников стоит держаться подальше. Она старше, быстрее, жестче, но мне всегда это нравилось. Приятно знать, что у тебя есть такая поддержка.

– Каталина хочет, чтобы ты поехала со мной.

София замирает с недоплетенной косой в руке.

– А ты хочешь?

Смешанные чувства. Я испытываю и гнев, и досаду, но постепенно все вытесняет страх. Страх, от которого учащается пульс и становится тяжелее дышать. Страх, от которого хочется спрятаться под кровать. Madre di Luna. Я добровольно отправляюсь навстречу погибели. Хочется быть смелой – как Ана, которая каждый раз рискует жизнью, чтобы раздобыть нам еды. Но даже она берет с собой подмогу, когда совершает вылазки в Ла Сьюдад.

Я сглатываю.

– Не уверена, что я готова идти одна.

София доплетает косу.

– Тогда я пойду с тобой и помогу убить мерзавца, который посмел взять в плен мою мать. Сделаем вид, что я твоя горничная. Если дойдет до боя, оставь это дело мне. Пусть думают, что кондеса слаба и умом, и телом.

Я киваю.

– Думаю, они не удивятся, что кондеса возьмет с собой горничную.

– Главное, держи себя в руках, – предостерегает София. – Сколько бы у них ни было пращей…

– Они называются хуараки, – уточняю я и подаю ей заколку, чтобы она могла закрепить косу на макушке.

София оживляется.

– Помнится, ты как-то попробовала такую штуку на одной из тренировок? – Она хлопает в ладоши. – Да! Ты разбила пять окон! И сломала чей-то нос.

– Вообще-то ногу, – бормочу я в ответ.

– Точно! – хохочет София.

Я закрываю лицо руками.

– Забудь об этом.

Но София уже не может остановиться и смеется еще громче.

На самом деле это не смешно. Я убираю руки от лица и сердито смотрю на нее.

– Просто хотела тебя развеселить, – говорит София, обнимая меня. – Или разозлить. Это все же лучше, чем бояться. В какой-то момент мне показалось, что тебя сейчас стошнит от волнения.

– Неправда, – бурчу я, отстраняясь.

– Правда-правда. Еще чуть-чуть – и точно стошнило бы.

– Думаю, тебе все же показалось, – отвечаю я и встаю: не терпится отправиться в путь.

Захватив сумку, я торопливо спускаюсь по лестнице, выхожу из башни в большой зал, а оттуда – во внутренний двор. София следует за мной по пятам. Оказавшись на улице, я замираю от изумления.

Во дворе собрались все – то есть совсем все. Лица напряжены, губы поджаты, глаза опущены. Эти люди растеряны и напуганы. Они думают, что кондеса оставляет их на произвол судьбы, и я боюсь, как бы Каталине не захотелось убедить их в обратном. Белые стены крепости отливают золотом в лучах закатного солнца. В первом ряду стоит Каталина, которая, судя по всему, отчаянно пытается сдержать слезы. Она выходит вперед и крепко обнимает меня. Мы редко проявляем чувства на людях, но я вовсе не возражаю против такого прощания. Кто знает, когда мы увидимся в следующий раз? На самом деле это очень важный момент для нас обеих, поэтому я прекрасно понимаю ее порыв.

– Давай, Химена, – тихонько шепчет она. – Подбодри их. Им важно видеть, что тебе не страшно.

Я киваю. Кровь приливает к лицу.

– Хорошо. Я не боюсь. И не подведу тебя.

– Я знаю, – отвечает Каталина и отступает в тень, пропуская меня вперед.

Я поворачиваюсь к собравшимся. Непривычная тишина. Напряженные плечи и встревоженные взгляды. В воздухе витает страх, окутывающий нас, словно густой туман. Я не знала, что придется произносить речь. Это самое ужасное в роли кондесы. Во рту пересыхает, и я начинаю нервно теребить край туники.

– Спасибо, что пришли проводить, – говорю я сдавленным голосом и закашливаюсь. – Я знаю, многие из вас тревожатся за меня. Не надо. Все… все будет хорошо.

Каталина нетерпеливо цокает языком.

– Я хочу…

Madre di Luna. А чего я хочу? Наверное, чтобы они выжили.

– Я хочу, чтобы вы помнили: в хранилище осталось очень мало еды. Прошу вас, распорядитесь запасами разумно, пока меня не будет.

Каталина выступает вперед и громко откашливается.

– Кондеса хочет, чтобы Инкасиса стала безопасной для всех нас. Оказавшись в замке, она получит уникальный шанс подобраться поближе к нашему врагу и его тайнам. Когда она обнаружит его слабые места, мы сделаем все возможное, чтобы узурпатор заплатил сполна за беды, которые навлек на Инкасису, – говорит она, и ее глаза сверкают решимостью. – За наши разрушенные дома, за наши жизни – и прежде всего за наши погибшие семьи. У кондесы есть план. Надо только продержаться еще немного, и мы поднимем восстание против самозванца!

Раздаются вялые возгласы одобрения. Некоторые аплодируют, но я чувствую, что люди встревожены. Возможно, нам удалось их немного успокоить, но после стольких лет голода и лишений они привыкли относиться к любым изменениям с опаской.

На спине выступает пот. Переминаясь с ноги на ногу, я бросаю взгляд на Софию, и та подмигивает в ответ. Уж она-то знает, что сейчас мне больше всего на свете хотелось бы поскорее уехать.

Я киваю в сторону конюшен. Чтобы добраться до них, мне придется пройти сквозь всю толпу мимо коричных и дынных деревьев[18], которые мы посадили вместе с Аной, когда она привезла меня в крепость. Глубоко вдохнув, я делаю первый шаг, и люди расступаются. Стражники вертикально поднимают мечи и прислоняются лбами к клинкам. Знак глубокого уважения. Но они проявляют уважение не ко мне, а к кондесе, за которую меня принимают.

Мы с Софией проходим мимо свежих могил, где похоронен лаксанский посланник со своей свитой. Все тринадцать человек. Седлаем коней и галопом скачем к сторожевым башням, поднимая за собой облако пыли. И вот наконец мы вступаем на мост. Нас мгновенно окутывает теневая магия Аны – значит, где-то далеко она все еще жива. Луна наделила ее даром скрывать предметы, и Ана заколдовала мост таким образом, чтобы его мерцающие очертания были видны лишь иллюстрийцам. У меня сразу начинает кружиться голова: да, я знаю, что мост здесь, и вижу его контуры, но если посмотреть вниз, прямо подо мной зияет бездонная пропасть.

– Даже лошади уже привыкли к магии! – кричит София, оборачиваясь.

– Cállate[19], – отвечаю я, вцепившись в поводья.

Мы проезжаем через поля, которые когда-то принадлежали иллюстрийцам. На фоне закатного неба выделяются темные телеги, доверху груженные листьями коки. Небольшой кусочек может облегчить симптомы высотной болезни и помочь при расстройстве желудка, но в бóльших количествах кока вызывает галлюцинации. А если принять слишком много, можно вообще не проснуться. Перистые кончики ветвей этого кустарника напоминают хвосты лам. Листья – широкие и плоские, с толстыми черенками.

Я с печалью оглядываю открывшийся перед нами пейзаж. Кусты коки на опустевших полях выглядят словно огромные колючие чудища бораро. Они повсюду, и это жутко.

– Глазам не верится, – говорит София, вырывая меня из размышлений. – Как можно было засеять этим все поля? Людям нечего есть, а он думает лишь о том, чтобы продавать наркотики в другие страны…

Кровь стучит в ушах, и я крепче сжимаю поводья. С большим усилием направляю лошадь в сторону замка, прочь от этих полей. От ярости темнеет в глазах. Меч так и просится в руки. Узурпатор отнял у нас все. Наши семьи. Дома. Королеву. И теперь – наши несчастные земли.

– Ándate a la mierda, Atoc![20] – выкрикивает София.

Я подхватываю, и мы орем во все горло, зная, что в ближайшее время придется держать язык за зубами.

Солнце заходит. Сумерки постепенно сгущаются. Мы переходим на галоп, и вскоре на горизонте появляются очертания города. Всходит Луна, и из-за облаков робко выглядывают звезды. По спине пробегают мурашки. Эта ночь сулит опасность. Луна, дай мне сил.

Мы проезжаем через ореховую рощу, сквозь деревню и мимо внешних стен Ла Сьюдад. Теперь вместо иллюстрийцев город населяют проклятые лаксанцы. Некогда белые стены запятнаны изображениями самозванца со свитой и портретами Атока с его младшей сестрой Тамайей. Как будто ему постоянно нужно напоминать всем, кто победил в войне.

Мы проезжаем мимо городских ворот и замечаем двух лаксанцев, которые жмутся друг к другу, сидя на рваных одеялах. Они вяло поднимают опухшие красные веки и глядят на нас; из ноздрей течет кровь. Несчастные души, запертые в ловушке зависимости. Жертвы смертоносных решений Атока.

Мы молча движемся дальше; городские стены остаются позади. Приближаясь к замку, я крепко сжимаю поводья и стискиваю зубы.

– Дыши, – шепчет София, и мы въезжаем на дорогу, ведущую к железным воротам.

Впереди возвышается замок. Его белые стены, простые и строгие, поблескивают в лунном свете. Узкие арочные окна скорее напоминают щели. Как в тюрьме. Я даже не могу представить, на что теперь будет похожа моя жизнь. Какие ужасы ждут меня? Воображение рисует темные подземелья где-то глубоко под замком, бесконечно долгие дни без еды и холодные ночи без надежды на тепло.

Мой гнев неожиданно превращается в удушающий страх. Я одобрила этот план и не раздумывая бросилась в омут, точно так же как бездумно согласилась стать двойником Каталины много лет назад. Очередное импульсивное решение привело меня прямо в логово врага, где ни один мой малейший промах не останется незамеченным. Оказавшись в замке, я никогда больше не смогу быть Хименой. А что, если они поймают меня на лжи? Я крепко зажмуриваюсь и изо всех сил пытаюсь вспомнить, зачем я прямо сейчас еду навстречу пугающей неизвестности. Как далеко я готова зайти ради своей королевы?

Я открываю глаза, и мы выезжаем на большую дорогу. Путь преграждают высокие железные ворота. К прутьям прикреплено изображение Эль Лобо; за информацию о разбойнике в черной маске предлагается денежное вознаграждение. Я придерживаю поводья и жду. Притихшая и настороженная София следует моему примеру. Ночная тишина тяготит, словно за ней – по ту сторону крепостной стены – скрывается нечто зловещее. Как лисий капкан, спрятанный в лесу.

– Там кто-то есть, – шепчу я Софии. – На стене. Слева от ворот. Убери оружие, черт возьми! Ты же моя «горничная»!

София хмурится, но прячет меч в ножны.

– Мне все это не нравится.

Как, впрочем, и мне. Я запрокидываю голову и оглядываю ту часть крепостной стены, где заприметила людей; вижу еще двоих стражников в верхнем ярусе сторожевой башни. Темно; лишь Луна и звезды освещают наши лица.

– Кто вы?

Сердце замирает. Назад пути нет.

– Кондеса, – громко и четко говорю я. – Я пришла по повелению Ато… короля.

Раздается звон цепей, и постепенно решетка поднимается, словно открытая пасть гигантской анаконды, которая вот-вот поглотит добычу. Я подстегиваю коня. София едет по левую руку – слава Луне, что она рядом. Меня бьет крупная дрожь, и я удивляюсь, как до сих пор не испугала несчастную лошадь.

Внутренний двор выглядит так же, как в моих воспоминаниях, – только гораздо ярче. Я ожидала увидеть белокаменный замок, но теперь стены выкрашены в ядовито-зеленый и усеяны изображениями самозваного короля в венце из подсолнухов. Двор имеет квадратную форму; вдоль каждой из сторон тянутся белые аркады. Повсюду огромные горшки с растениями; вдоль стен расставлены каменные скамейки. Конюшни, если не ошибаюсь, должны быть где-то справа.

Главный вход преграждают высокие железные двойные двери. Выглядят очень внушительно: так просто внутрь не попасть. Вдруг двери распахиваются, и нам навстречу выходит человек возраста Аны. Он с холодной внимательностью рассматривает меня. Высокий и тощий, увешанный амулетами, в мантии баклажанового цвета, которая развевается при ходьбе. Он продолжает молча изучать меня, и я замечаю, как раздуваются его ноздри.

– Кондеса, – снисходительно произносит он. – Будем знакомы, я жрец Сайра.

Пульс учащается, и рука инстинктивно тянется к рукоятке меча. София судорожно вдыхает. Это второй человек после короля. Теневая фигура, стоящая за самыми сумасбродными указами Атока. Мучитель, разрушающий жизни при помощи своей кровяной магии.

Он останавливается прямо перед моей лошадью и проводит указательным пальцем по ее шее. Я замираю, внимательно наблюдая за его руками.

– Ты должна была прийти одна, – непринужденно замечает он.

Я стискиваю зубы и напрягаюсь. Жрец отходит от лошади. Мне становится не по себе; по рукам пробегают мурашки. Мое внимание привлекает серебристая вспышка в темном окне. О нет. Мимо меня пролетает что-то тонкое и длинное. Я вскрикиваю: стрела выбивает Софию из седла, и она падает на землю, сильно ударившись головой. Кровь льется из раны в ее груди; на белом камне остаются крупные алые пятна.

Глава четвертая

КРЕПКО ЗАЖМУРИВАЮСЬ. ГЛАЗА говорят одно, разум – другое. Это неправда. Этого не может быть.

Дрожа, я соскальзываю с лошади и падаю на колени рядом с Софией. Она смотрит на меня. Из носа и рта льется кровь; длинные, похожие на змей струи стекают по щекам и шее. Она бьется в судорогах, и за несколько мгновений моя юбка пропитывается ее кровью, прилипая к ногам. Слишком, слишком много крови. Стрела попала в грудь, рядом с сердцем. Если попытаться вытащить ее, София умрет еще быстрее. Но, может, мне удастся хотя бы остановить кровотечение? Я тянусь за стрелой.

– Не надо, – задыхаясь, говорит София. – Я уже мертва.

Я хватаю ее за руку. Холодная как лед.

– Нет.

– Кондеса, – шепчет София слабым голосом, словно она уже стала призраком. – Спаси мою маму…

Кто-то грубо отталкивает меня. София, захлебываясь, хватает губами воздух и затихает; я не вижу ее в момент смерти. Они отняли у меня ее последний вздох – как всё и всех, кого я уже успела потерять. Моих родителей и дом, город, который я так любила, возможность быть самой собой. Это я позвала Софию. Она погибла из-за меня.

Инстинкты берут верх. Я давлю каблуками пальцы, бью локтями в животы. Царапаюсь и брыкаюсь, пока чертовы лаксанцы оттаскивают меня от Софии. Глаза наливаются кровью. Я луплю солдат по спинам, со всей силы ударяю по кадыкам и заламываю руки. Мои удары несовершенны, небрежны, исполнены злобы и отчаяния. Прибывает подкрепление. Я окружена. Но у меня в сапогах еще спрятаны короткие кинжалы, и благодаря Ане я хорошо знаю, что точные удары могут ранить не хуже меча. Наклонившись, я тянусь к правому сапогу.

Жрец выступает вперед, и время замедляется.

– Довольно, кондеса, – говорит он, высокомерно подняв подбородок и пристально наблюдая за мной.

Теперь у меня по кинжалу в каждой руке. Еще два спрятаны в сапогах. Грудь вздымается и опускается в такт учащенному дыханию. Но внезапно я ощущаю приступ удушья, будто кто-то схватил меня за горло; затем – нарастающее давление, от которого скрючиваются пальцы на ногах. Жрец лишь поднял указательный палец, и этого оказалось достаточно, чтобы лишить меня воздуха. Я замираю.

– Вот и все, – с холодной улыбкой произносит Сайра. – Тебе конец.

Я крепко зажмуриваюсь. К горлу подступает тошнота. Жрец ослабляет хватку, и я судорожно вдыхаю воздух, пропитанный запахом свежей крови. Пульс замедляется; я постепенно прихожу в себя от боли и шока и остаюсь наедине со страхом и чувством вины, которые сплелись, словно оставленные без присмотра обрывки шерстяных ниток. Когда я наконец открываю глаза, передо мной предстает настолько угнетающее зрелище, что хочется засмеяться. Я окружена двенадцатью лучниками со стрелами наготове. Их изумленные лица выражают ужас. Те, кого мне удалось ранить, отползают или, хромая, ковыляют прочь.

Я совершила ошибку. Я должна вести себя как кондеса, а не боец сопротивления. Нужно усмирить бунтарский дух Химены. Каталина не стала бы вступать в бой. Ей подобает молчаливо гневаться и лить слезы от бессилия, не теряя при этом достоинства. А я, как последняя дура, дала жрецу и его прислужникам лишний повод для подозрений, хотя София говорила, что надо быть сильной и не принимать поспешных решений. В качестве двойника Каталины я могу стать главным оружием в борьбе против Атока – если он будет считать меня смиренной и покорной.

Жрец останавливается на расстоянии вытянутой руки. Он легко может убить меня прямо сейчас при помощи кровяной магии. Но я знаю, что он этого не сделает. Я здесь, чтобы стать женой его короля. Восстанавливаю дыхание, и бешеное сердцебиение постепенно замедляется. Прячу кинжалы обратно в сапоги. Один из стражников поднимает с земли меч Софии, запятнанный ее кровью. Ее отсутствующий взгляд будет преследовать меня вечно. Я крепко зажимаю рот рукой. Это оружие Аны, и будь я проклята, если позволю лаксанцу прикоснуться к нему. Я медленно опускаю руку и сжимаю кулак.

– Верните меч, – обращаюсь я к жрецу.

Он бросает взгляд на оружие в мясистой лапе стражника.

– Ты закончила представление?

Злобно шиплю в ответ. Представление? Так это называется? Сайра свысока наблюдает за мной и гаденько ухмыляется. Стиснув зубы, коротко киваю.

– Тогда иди за мной. А я, может быть, прослежу, чтобы он не потерялся.

Вранье. Я больше никогда не увижу меч Аны. Он пропал навсегда. Как и София. Кажется, будто сегодня у меня вырвали сердце, оставив в груди зияющую дыру.

Жрец круто разворачивается. Словно по команде, ноги несут меня следом за проклятым лаксанцем. Я делаю это ради Каталины – моей будущей королевы, моей лучшей подруги, моей сестры, о которой я всегда мечтала, и единственной живой души, которая знает меня настоящую.

Стражники по-прежнему направляют на меня стрелы. Ни один из них даже не ослабил тетиву. Я все вижу. Замок выглядит совсем не так, как в моих детских воспоминаниях. Нет больше белых камней, которые было так приятно гладить кончиками пальцев. Нет больше свободного пространства. Вместо этого лаксанцы раскрасили все в яркие цвета, от которых рябит в глазах: один коридор – ярко-желтый, как плод маракуйи, другой – тревожно-красный, как сырое мясо. Если над фасадом замка работал трезвый человек, то интерьеры явно оформляли, хорошенько напившись пива.

Куда ни глянь, повсюду пестрые изображения лаксанцев, тропических цветов, попугаев и лам. В каждом углу – растения в горшках; в носу свербит от ароматов ванильных, апельсиновых и эвкалиптовых свечей. По пути нам встречаются собаки, кошки и даже мул. Верните белый! Здесь невозможно дышать.

Стражники напирают с обеих сторон. Жрец щелкает пальцами и указывает на сутулого парня, застывшего в дверном проеме перед просторным фойе. Один из стражей дергает меня за локоть и заставляет резко остановиться. Я шиплю себе под нос проклятия.

– Подготовь кондесу к встрече, – обращается Сайра к молодому лаксанцу и уходит.

Половина стражников следует за ним. Трое остаются; их стрелы по-прежнему целятся мне в сердце. Я чувствую на себе взгляд незнакомца. В его темных глазах с тяжелыми веками читается вдумчивая настороженность, но в следующий же миг она сменяется презрением. Он выпрямляется, принимая свалившуюся на него ответственность с такой легкостью, будто его попросили надеть новую рубашку.

Я изучаю лицо своего надзирателя. Он некрасив. Сплошные углы и ломаные линии. Орлиный нос, тонкие губы, квадратная челюсть. Смуглая кожа, напоминающая по цвету медь или рыжевато-бурую горную породу. Черные, слегка вьющиеся волосы до плеч, немного смягчающие угловатость скул. На нем бежевые брюки, черная рубашка, расстегнутая у горла, и типичные для лаксанцев кожаные сандалии, из-за которых у них никогда не бывают чистыми ноги.

– Будьте любезны, передайте кинжалы, которые спрятаны у вас в сапогах, – говорит парень, скрестив руки на груди. Он просит сдать оружие с такой интонацией, с какой внимательный хозяин мог бы предложить гостю что-нибудь выпить.

Стражники беспокойно переминаются с ноги на ногу, ожидая моей реакции. Не отрывая взгляда от своего надсмотрщика, я наклоняюсь и достаю два кинжала из четырех. Бросаю к его ногам, но он не двигается.

– Что еще?

– Все, – отвечаю я. – Или я похожа на арсенал?

Парнишка приподнимает одну бровь. Снова вспоминаю Софию, и меня распирает от ярости. Хочется наговорить гадостей и выпустить пар.

– Ужас, во что вы превратили замок. Представляете, если в мире есть много разных цветов, это вовсе не значит, что нужно использовать все сразу.

Он молча прикрывает глаза.

– У меня нет времени рассуждать насчет цветов, кондеса. Его Сиятельство ждет.

От раболепия, с которым он произносит «Его Сиятельство», к горлу подступает тошнота.

– Мне кажется, у вас есть что-то еще, – настойчиво добавляет он.

– Это все, – говорю я, протягивая руки ладонями вверх.

Он внимательно смотрит на меня, но через несколько мгновений неуверенно качает головой.

– Я так не думаю.

– Думай что хочешь, лаксанец.

Он недовольно хмурит густые черные брови. Полагаю, ему не нравится, когда я использую это слово как ругательство. Один из стражей издает возглас возмущения. Молодой лаксанец поднимает руку, и я делаю шаг вперед, ожидая услышать очередное оскорбление. Но он с силой отталкивает меня. Я ударяюсь головой о каменную стену; он хватает меня за горло. Со стороны лаксанец не казался особенно высоким, но сейчас он грозно нависает надо мной. Я пытаюсь разомкнуть его пальцы, чтобы вдохнуть. Но в этот момент другой рукой он подхватывает мое левое бедро и, дернув вверх, ловко достает из сапога кинжал. Бросив нож через плечо, он наконец ослабляет хватку. Я судорожно вдыхаю.

Лаксанец смотрит на меня сверху вниз, и ненависть вскипает в нем, словно бурлящий кипяток. Я вижу это по изгибу его тонких губ. Я чувствую это, когда его пальцы снова сжимаются вокруг шеи. От его одежды странно пахнет. Кажется, грязью и травами. Или жженой листвой. Задыхаясь от едкого запаха, я утыкаюсь носом в его предплечье и ощущаю легкое головокружение.

– Теперь правый, – холодно произносит он. – Или мне помочь?

С трудом сдерживаюсь, чтобы не плюнуть ему в лицо. Он резко отстраняется, словно не может находиться рядом со мной ни секунды больше. Что ж, это взаимно.

Ссутулив плечи, лаксанец снова прислоняется к стене. Я наклоняюсь, кладу руки на колени и хватаю губами воздух, чтобы поскорее избавиться от невыносимой вони. Отдышавшись, я выпрямляюсь и бросаю гневный взгляд на своего конвоира. Достаю из сапога последний кинжал; борюсь с искушением вонзить клинок ему в сердце. Словно прочитав мои мысли, он напрягается и медленно тянется к карману. Здравый смысл побеждает, и я бросаю нож к его ногам. Оружие со звоном падает на камни, и лаксанец наконец удовлетворяется.

– Вам предстоит встреча с Его Величеством, – говорит он. – Постарайтесь держать себя в руках, сумасшедшая.

Я молчу.

– Небольшой совет, кондеса. Смирение перед королем может творить чудеса. Возможно, Его Сиятельство даже предоставит вам комнату с нормальной кроватью. – Оттолкнувшись от стены, он выпрямляется и продолжает: – А может быть, он решит, что вы ему вовсе не нужны, и вы проведете остаток своей жизни в подземелье.

Я бледнею.

– Он не посмеет…

– Ужасно, не правда ли? – жалостливо вопрошает мой собеседник. – Так неприятно, когда тебя ни во что не ставят и обращаются с тобой как с мусором… Я, лаксанец, даже не могу себе представить, каково это.

О чем он говорит? Лаксанцев никогда не притесняли. Они сами захотели остаться на вершине горы и жить по-старому. Сами отказались от благополучного будущего. Иллюстрийская королева хотела, чтобы они ассимилировались. Она стремилась к созданию единой страны, а неблагодарные лаксанцы подняли бунт против нее. Убили ее.

Мой надзиратель кивает в сторону массивных двойных дверей в противоположном конце зала.

– Готовы встретиться с королем, кондеса?

Стражники окружают меня, и мне ничего не остается, кроме как последовать за этим неприятным молодым человеком, лениво ковыляющим через открытый квадратный вестибюль. Зал прекрасно просматривается с балконов, расположенных со всех сторон. Двое стражей, охраняющих вход, открывают перед нами высокие двери с удлиненными золотыми ручками.

Лаксанец наклоняется ко мне и шепчет прямо в ухо:

– После вас.

Пытаясь унять дрожь в коленях, я делаю первый шаг навстречу врагу.

Глава пятая

НА ВОЗВЫШЕНИИ МЕЖДУ двумя массивными колоннами стоит пустой золотой трон. Не знаю, почему меня это удивляет. После восстания Аток захватил большую часть золота иллюстрийцев. Лаксанцы переплавили семейные реликвии, чтобы заднице Его Королевского Высочества было удобно сидеть.

Длинный зал оформлен в цветах земли: рыжевато-красные оттенки глины, насыщенный коричневый цвет почвы, увлажненной дождем, золото горных скал, освещенных солнцем. Мой спутник жестом указывает мне, что нужно остановиться.

– Вас вызовут. И тогда вы сможете предстать перед королем.

Я делаю над собой усилие, чтобы не закатить глаза. Какая помпа! Какой церемониал! Король решил запугать меня? И что же? Он достиг своей цели? Разум говорит «нет», а вот тело свидетельствует об обратном. Ладони вспотели. К моему удивлению, дрожат колени. Хорошо, что я все же выбрала юбку, пусть она и запятнана кровью Софии.

Смуглый лаксанец покидает меня и, ловко пробравшись сквозь толпу, останавливается недалеко от трона. Однако стражники по-прежнему рядом и крепко держат меня за руки. Мне остается только ждать и рассматривать тронный зал.

Здесь собралось множество лаксанцев. Все они одеты в традиционные наряды – однотонные хлопковые туники, штаны и сандалии с открытыми носами. Их накидки всех цветов от зеленого халапеньо до розовых лепестков – настоящие произведения ткацкого искусства. На некоторых изображены джунгли или серебристая гора, на других – ламы и кондоры. Женщины одеты в простые рубашки, заправленные в многослойные юбки с рюшами. На плечах – шали с бахромой, искусно сплетенные в технике макраме. Головные уборы украшены яркими камнями и перьями, а прически из кос – золотыми заколками.

Мой народ никогда с этим не согласится, но мне, если честно, нравится, как они используют цвет в ткачестве. Обычно я окрашиваю шерсть в нейтральные тона, следуя иллюстрийской традиции. Но иногда очень хочется поэкспериментировать с разными оттенками. Когда используешь белый цвет в качестве основного, возможности для творчества весьма ограничены.

В центр зала выходит герольд и громко откашливается.

– Узрите! Повелитель высокой горы и нижних джунглей и всего, что между ними. Сын бога солнца Инти и верный слуга Пачамамы[21], король Аток, Властитель Инкасисы!

Я собираюсь с силами перед первой встречей с врагом. Я готовилась к этому моменту многие годы. И тем не менее руки дрожат. Я прячу их за спиной и гордо поднимаю подбородок. Во мне борются гнев и страх. Молюсь Луне, чтобы гнев победил.

Слева открывается дверь, и в зал входит самопровозглашенный король. Низкий и коренастый, с глупым лицом, очень смуглой кожей, темными глазами и волосами. Красную тунику и черные брюки прикрывает роскошный плащ, вытканный золотой нитью. Я присматриваюсь к его запястьям. Ана говорила, что Аток вставил Эстрейю в серебряный браслет.

Следом за самозванцем движется процессия во главе со жрецом. Увидев его, я содрогаюсь: надеюсь, от злости. За ним следуют родственники Атока. Замыкает процессию уже знакомый мне сутулый лаксанец. Он не отрывает глаз от Атока и вытягивается вперед, словно подсолнух навстречу солнцу. Члены королевской семьи становятся полукругом у ступеней, ведущих к трону, а узурпатор поднимается на возвышение.

Мой надзиратель бросает на меня быстрый взгляд. Теперь, когда он стоит среди похожих друг на друга мужчин и женщин, я с ужасом осознаю: он родственник Атока. Как же я не догадалась! Я ищу взглядом принцессу Тамайю – младшую и единственную оставшуюся в живых родную сестру Атока, – но ни одна из женщин, стоящих у трона, не выглядит как моя ровесница и не одета достаточно роскошно для принцессы. Почему ее нет? Среди женщин она обладает наивысшим статусом при дворе. Разве она не должна повсюду следовать за братом?

– Кондеса, – холодно произносит Аток. – Подойди.

Я расправляю плечи и медленно иду по бесконечно длинному проходу – мимо гадких ухмылок, мимо оскорблений полушепотом и насмешливых взглядов. И вот наконец я оказываюсь перед самозванцем. На лбу выступает пот, но я не вытираю его, чтобы случайно не опустить голову.

По обе стороны от Атока стоят слуги с опахалами из банановых листьев. На его руках и шее сверкают золотые кольца, браслеты и ожерелья. Корона поблескивает в серебристых лучах лунного света. Я помню эту корону. Помню, как прекрасно она смотрелась на темных кудрях королевы. Когда мои родители были еще живы.

Все падают ниц, но я стою. Стражники толкают меня и давят на затылок; больно бьюсь лбом об пол. Дыхание учащается.

– Встаньте, кондеса, – говорит узурпатор.

Я изо всех сил стараюсь сохранять молчание, но происходящее настолько смехотворно, что я едва сдерживаю хохот. Фальшивый король восседает на троне с холодным торжественным взглядом (видимо, изображая божество) и смотрит сверху вниз на меня, иллюстрийку.

В памяти всплывает бледное ошарашенное лицо Софии. Нельзя забывать: Аток очень опасен. Вспыльчивый, безжалостный и, что хуже всего, совершенно невежественный. Он утверждает, что хочет помочь лаксанцам и жителям нижних равнин, но при этом собирается проложить дорогу через их земли, уничтожая дома и природу, чтобы было легче поставлять коку в соседние страны. Удовольствия, богатство и слава – вот чему Аток поклоняется на самом деле, и его жадность привлекает в Инкасису подобных ему преступников из могущественных стран.

Какую цену мне придется заплатить за его невежество? Отдать жизнь? Пожертвовать своей миссией? Или даже жизнью Каталины – если он когда-нибудь узнает, что я все это время выдавала себя за нее? Я не хочу испытывать страх, поэтому сосредоточиваюсь на злости.

– Вы – племянница королевы, угнетавшей нас много лет, – говорит Аток. – Но вы ни капли не похожи на нее. Да, она была тиранкой, но по крайней мере отличалась особенной красотой.

Я пропускаю его слова мимо ушей. Хочет унизить меня перед своими подданными? Да пожалуйста. Я и не такое готова стерпеть ради мести.

– Сожалею, что разочаровала вас.

Он делает вид, что не заметил иронии в моих словах.

– Я готов смириться с вашей незавидной внешностью, если это будет моим единственным разочарованием. В конце концов, скоро вы станете моей женой.

Я впадаю в полнейший ступор. Мне казалось, я готова к этому. Но, глядя на своего врага, излучающего самоуверенность и могущество, я ощущаю внезапное желание сесть, пока ноги еще держат меня. Его слова доносятся до меня словно сквозь туман, и я никак не могу ухватиться за смысл. Голова трещит.

– …поженимся во время Карнавала. Мы…

Я вздрагиваю.

– Что вы сказали?

По толпе прокатывается недоуменный ропот. Аток холодно смотрит на меня, поигрывая желваками, затем наклоняется вперед и произносит:

– Никогда больше не перебивай меня. Nunca[22].

Во рту пересыхает. Усевшись поудобнее, Аток начинает барабанить пальцами по подлокотнику трона.

– Я сказал, свадьба будет во время Карнавала.

Земля уходит из-под ног. Карнавал? Но ведь это всего лишь через… восемь, нет, шесть недель. Я думала, у меня будет больше времени. Мне нужно найти Эстрейю, придумать, как высылать гобелены из замка. Ана должна подготовить войска.

И тут я внезапно осознаю весь ужас нашего положения. Ана не в крепости. София мертва. Мануэль где-то за тридевять земель. Единственный человек, кто может взять на себя командование и повести иллюстрийцев в битву за трон… это Каталина.

К Атоку подходит верховный жрец и что-то шепчет ему на ухо. Сайра пристально смотрит на меня, словно пытаясь прочитать мои мысли. Время замедляется – как тогда, перед воротами замка, – и я изо всех сил стараюсь удержаться на ногах.

Жрец наклоняется и снова что-то шепчет. Аток кивает.

– Прекрасная идея, Сайра.

Пульс учащается, и сердцу становится тесно в груди.

– До свадьбы, – начинает Аток, – вам запрещается покидать замок. Стража будет с вами днем и ночью. Если попытаетесь сбежать или причинить вред одному из моих подданных, я сожгу мост. Иллюстрийцы будут окружены и принесены в жертву Инти.

Я слушаю, поджав губы. Это блеф. Магия Аны защитит мой народ… Кажется, сейчас я хлопнусь в обморок. Если Ана в опасности, мы можем остаться без защиты в любой момент. Или еще хуже: мост снова станет видимым. Я должна добиться ее освобождения и возвращения в крепость. Тогда мы будем готовы к бою. Стены иллюстрийской цитадели практически невозможно разрушить; без Эстрейи Аток лишь потеряет значительную часть своей армии, но не сможет победить.

– Я хочу получить полный доступ к бастиону, – продолжает Аток.

– После свадьбы, – твердо отвечаю я. – Не раньше.

В зале наступает полная тишина, но мне все равно.

Он не должен попасть в иллюстрийскую крепость. Насколько я понимаю, лаксанцы слабо представляют, как работает защитная магия над мостом. Они не знают, что за этим стоит Ана, и думают, что мой приказ может открыть им дорогу.

Аток поднимается и, уперев кулаки в бока, говорит:

– Прямо сейчас.

– Если вы всерьез говорите о мире между нашими народами, то примете мои условия, – настаиваю я. – Откуда мне знать, вдруг вы попытаетесь убить меня до свадьбы? Но когда мы поженимся, – вкрадчиво добавляю я, – крепость и источник перейдут к вам.

Только сказав это вслух, я понимаю, что так все и будет на самом деле. Если я провалю свою миссию, мой народ лишится не только будущей королевы, но и дома… и жизни. Святые небеса. Это наш единственный шанс вернуть то, что принадлежит нам по праву.

– Осталось подождать всего шесть недель, – говорю я. – Я буду здесь. Какие еще гарантии вам нужны?

Кажется, мой ответ удовлетворяет его, и Аток снова садится.

– В качестве жеста доброй воли я проявлю снисхождение.

Аток щелкает пальцами, подманивая парнишку, стоящего в конце очереди. Это он забрал у меня оружие. Парень, от которого пахнет жженой амброзией.

– Руми, – повторяет Аток, повышая голос. – Хватит мечтать… или чем ты там занимаешься, черт побери!

Парнишка вздрагивает от неожиданности, и по толпе прокатывается волна смеха. Он неуклюже прокладывает себе путь к трону. Придворные расступаются, и он падает на колени перед королем, положив руку на сердце. Снова слышны смешки.

– Верховный Владыка Инкасисы, – начинает он. – Я Ваш покорный слуга. Как я могу…

– Отведи кондесу в ее покои, – нетерпеливо перебивает Аток. – Позаботься о том, чтобы ее искупали, а одежду сожгли. Теперь она будет носить лаксанское платье. – Даже не смотрит в мою сторону. – Оставь стражника за дверью. Теперь ты за нее отвечаешь, primo[23].

– К моему великому удовольствию, Ваше Величество. Да здравствует вечно повелитель Инкасисы! – отвечает Руми со слащавой улыбкой. Само обаяние и манерность. Совсем не похоже на то, как он вел себя со мной.

Руми продолжает стоять на коленях. Кто-то тихонько посмеивается.

– Руми, – раздраженно прикрикивает Аток. – Сейчас же.

Он мгновенно вскакивает на ноги.

– Да, Ваше Сиятельство. Por supuesto[24].

Закатив глаза, король поворачивается ко мне.

– Можешь идти.

Я хмурюсь. Он так и не сказал ничего об иллюстрийских пленниках.

– Одну минуту, Аток.

Он склоняет голову и начинает сосредоточенно изучать свои ногти.

– Мне нужна гарантия, что иллюстрийцы будут освобождены из плена. У нас была договоренность, ведь так?

– Была, – соглашается Аток. – Но, понимаешь ли, один из моих двоюродных братьев так и не вернулся во дворец.

Я ощущаю легкое покалывание в теле, словно готовлюсь к схватке.

– Братьев? – переспрашиваю я.

Губы Атока искривляются в самодовольной улыбке, и в этот момент он почему-то напоминает мне ягуара.

– Посланник.

Меня прошибает холодный пот. Из-за моего безрассудства он сделает что-то плохое с Аной. Матерью Софии. Моей подругой, которая никогда не забывала припасти для меня чашечку кофе после обеда, пекла куньяпес[25] на мой день рождения и научила меня сажать коричные деревья.

– Я не знала. Por favor, отпустите иллюстрийцев, – говорю я, и голос предательски дрожит, превращая мою просьбу в мольбу.

Аток безучастно смотрит на меня, по-прежнему держа руку на весу и всем своим видом показывая, что ногти занимают его гораздо больше, чем наш разговор. Я жду затаив дыхание.

В его лице что-то меняется, как будто он ухватился за удачную мысль.

– Хорошо, кондеса. Им разрешат покинуть замок.

Ноги подкашиваются от облегчения. Хочется поблагодарить его, но я сдерживаюсь. Он не имел права удерживать Ану и наших солдат. С какой стати я должна благодарить его за их освобождение? Руми спускается с тронного возвышения. Стража снова хватает меня за руки и тащит по узкому проходу, по обе стороны которого стоят лаксанские вельможи, глядящие на меня с нескрываемым презрением. Какие же они мерзкие!

Когда до высоких деревянных дверей остается всего несколько шагов, в зале раздается зычный голос Атока:

– И еще, кондеса.

Я настороженно оборачиваюсь; стража по-прежнему держит меня за руки.

– Теперь вы принадлежите мне. И не забывайте, что я могу взять в плен еще больше иллюстрийцев, если вы не прекратите упрямиться. Не искушайте меня. Теперь вы в моей власти.

От его слов по спине пробегают мурашки. Стражники толкают меня вперед; двери захлопываются, и грохот, многократно умноженный эхом, заполняет пустой коридор. Я замечаю, что за мной стоит двоюродный брат Атока. Стража плотно окружает меня, и я стискиваю зубы.

– Каково это – принадлежать Его Сиятельству? – спрашивает Руми. – Наверное, неприятно терять контроль над собственной жизнью.

– Я никому не принадлежу, – тихо возражаю я.

Руми молча смотрит на меня. Сложно понять, о чем он сейчас думает. Я гордо вскидываю подбородок, приготовившись к противостоянию, но Руми больше ничего не говорит. Аток хочет унизить меня, подчинить иллюстрийцев своей воле, стать более могущественным и получить законное право на престол благодаря браку. Если кондеса станет его королевой, иллюстрийцам придется покориться.

Что ж, к счастью, король-самозванец женится на мне, а не на ней.

Глава шестая

СТРАЖНИКИ ВОЛОКУТ МЕНЯ по коридорам, крепко держа за руки. Руми лениво плетется впереди.

– Я могу идти сама, – огрызаюсь я.

– Не сомневаюсь, – бросает Руми через плечо. – Но вам нельзя.

Да, нельзя. Для них я – дикое животное, которое не следует выпускать на волю в замке. Стиснув зубы, я с силой вырываюсь из их рук. Один из стражников пытается схватить меня снова, но я злобно огрызаюсь. Он отступает и растерянно смотрит на Руми.

– Если они тронут меня еще раз, я сломаю им носы. Имей в виду.

Руми вскидывает руки.

– Да вы опасны.

Я улыбаюсь, глядя ему в спину. Маленькая победа – тоже победа. Мы идем по длинному коридору, потом поднимаемся по лестницам. Меня охватывает ощущение полной безнадежности. Я не смогу найти Эстрейю, если буду под постоянным наблюдением. Надо как-то разговорить кузена короля.

– Значит, ты – двоюродный брат короля, – говорю я, переступая через курицу. Да, курицу. На третьем этаже. Вообще-то они должны гулять во дворе, а не по замку. Ох уж эти лаксанцы.

Руми не отвечает.

– Наверное, ты должен быть очень горд, – продолжаю я, входя в очередной коридор (на этот раз без куриц). – Если король умрет, ты следующий в очереди на престол?

Руми резко оборачивается и ошеломленно смотрит на меня.

– Я правильно понимаю, что это угроза жизни Его Величества, кондеса?

Я знаю, что это разозлит лаксанца, раболепствующего перед узурпатором, поэтому продолжаю его дразнить:

– Просто интересуюсь. Или вопросы тоже запрещены?

– О боги. Мы тут с вами, конечно, намучаемся.

– Не сомневайтесь.

Руми бормочет что-то об избалованных идиотах и отворачивается.

Не знаю, что на меня нашло и откуда взялось навязчивое желание задеть двоюродного братца короля, но мне понравилось. Сейчас я лишена возможности управлять своим телом, полностью обезоружена, но зато могу говорить что захочу. Возможно, именно поэтому мне так приятно злить его.

– Я могу выходить из комнаты? – спрашиваю я, пока мы идем по длинному коридору с одинаковыми узкими окнами. – И как вы поддерживаете тепло зимой, если в окнах нет стекол?

Я была в замке лишь однажды в сезон дождей. В это время года днем стоит невыносимая удушливая жара, а по вечерам идут ливни, напитывающие землю, чтобы она зеленела и цвела.

Руми с недоумением смотрит на меня.

– А с чего это вы интересуетесь окнами?

– Поддерживаю беседу, – отвечаю я.

Каждый раз, когда он раздражается, я тихонько злорадствую. Пусть это всего лишь незначительная победа, но я уже чувствую себя увереннее.

– Можем поговорить об Эль Лобо.

Руми хмурится.

– Вы хотели сказать, об этой гнусной бородавке на теле нашего королевства?

У меня свое мнение на этот счет, но реакция Руми заставляет проникнуться уважением к разбойнику.

– Он не так уж плох. Но если тебе не нравится эта тема, можешь предложить другую.

– Очень любезно с вашей стороны, – лениво протягивает Руми.

Наступает тишина, но вскоре он все-таки не выдерживает и спрашивает:

– Кто научил вас драться?

– Откуда ты знаешь, что я умею драться? – хмурюсь я.

– А вы часто носите кинжалы в качестве украшений? – издевательски спрашивает он. – Я видел, как вы отбивались во дворе.

Вздрагиваю, словно он дал мне пощечину. Мой проклятый характер, без сомнения, когда-нибудь меня погубит. Но по крайней мере лаксанцы поймут, что нельзя недооценивать иллюстрийцев и их кондесу.

– Нас всех учат драться, лаксанец. Или ты думал, мы целыми днями сидим сложа руки и любуемся собой?

Руми останавливается у тяжелой деревянной двери – одной из многих на этом этаже. Интересно, кто будет спать по соседству.

– Я бы совсем не удивился, – отвечает он, поворачиваясь ко мне.

Как будто «ленивые аристократы» могут только трястись в каретах и бездельничать. И больше ничего не умеют.

– У меня нет даже собственного гребня, – бормочу я себе под нос.

Уголки его рта опускаются, словно он пытается скрыть непрошеную улыбку. Или усмешку. Но через мгновение он снова надевает маску презрения и язвительно отвечает:

– Это ваше личное дело. Так вот. Вам запрещено выходить без сопровождения и…

– Я помню.

– Прекрасно, – елейно отвечает он и подзывает стражника слева.

Он почти такого же роста, как Руми, с темными волосами ниже плеч. На вид они примерно одного возраста. Но у стражника есть явное преимущество: от него исходит приятный древесно-мятный аромат.

– Это Хуан Карлос. Если я вам понадоблюсь, спросите у него. Он будет у вашей двери всю ночь.

– Приятно познакомиться, – язвительно говорю я, пристально глядя на стражника.

Хуан Карлос едва заметно улыбается.

– Я зайду за вами утром. – Руми открывает дверь, и Хуан Карлос заводит меня в комнату, тут же защелкивая замок.

* * *

Кто-то уже хорошенько порылся в моей сумке. Все выворочено на пол. Одежды нет. Остались только сапоги и сандалии с завязками. И свалявшаяся шерсть ламы, которую придется распутывать несколько часов.

Озираясь по сторонам, я невольно кривлю губы. Комната в форме вытянутого прямоугольника выкрашена в ярко-розовый поросячий цвет. В дальнем конце – одно большое окно, ведущее на балкон. На кровати тканое полосатое покрывало и подушка. Клянусь Луной: настоящая подушка! В последний раз я спала на такой в детстве. У стены стоит симпатичный деревянный комод с ручками (конечно же!) бирюзового цвета, в углу – стул для чтения. На полу полосатый коврик в тон покрывалу.

Я распахиваю двери балкона и впускаю в комнату прохладный вечерний воздух, хоть и знаю, что сейчас налетят огромные комары. Балкон кажется довольно устойчивым, но я все равно не решаюсь выйти. Третий этаж – это все-таки достаточно высоко. Но дышать свежим воздухом очень приятно; к тому же отсюда открывается вид на Ла Сьюдад.

Колокол пробивает седьмой час. Я смотрю в сторону дома, но в темноте не видно крепости. Даже в свете звезд и Луны. Не сомневаюсь: сейчас там заканчивают последние дела перед сном. Распределяют еду. Каталина сидит во главе стола, на котором стоят тарелки с киноа и несколько кувшинов лимонного сока, и, помолившись Луне, приступает к скромной трапезе.

Мы попрощались только этим утром, но я уже скучаю. Она будет ждать от меня вестей. Нужно срочно раздобыть ткацкий станок и сообщить ей, что Аток хочет жениться во время Карнавала.

Карнавал. Иллюстрийские трехдневные празднества в честь Луны и звезд. Парады и костюмы, липкие сладости во всех уличных лавках, танцы и музыка. Мое любимое время года. Но лаксанцы забрали себе и его. Теперь во время нашего праздника они чествуют лаксанского бога солнца Инти и Мать-землю, Пачамаму. А в конце они приносят в жертву человека. Примерно моего возраста.

Я делаю несколько глубоких вдохов. У меня все еще есть время. Несколько недель. Раздается скрип двери, и я резко оборачиваюсь. Слуги вносят металлическую ванну. Следом за ними несут ведра с водой. Я с удивлением наблюдаю за происходящим. Мне позволят принять ванну? Как это вообще возможно, учитывая, что в Ла Сьюдад не хватает воды? Может, это знак особого расположения? Или Аток хочет пустить пыль в глаза? Очень похоже, ведь расточительность для него в порядке вещей. К тому же он рассчитывает скоро получить доступ к нашему источнику.

В комнате становится людно. Две девушки приносят длинные юбки и расшитые цветами туники. Сплошные рюши. Воротники с оборками. Подолы с фестонами. Ткани всех возможных оттенков от масляно-желтого до лаймово-зеленого. Кружевные мантильи с бахромой и два широких алых пояса. Всё по лаксанской моде. Никто в этой комнате на самом деле не уважает меня, и, если я ловлю на себе чей-нибудь случайный взгляд, они тут же с отвращением искривляют губы, будто обнаружили таракана в тарелке супа.

Когда слуги уходят, стражник снова запирает дверь, и я остаюсь наедине с девушкой, которая стоит в углу комнаты и пристально смотрит на меня. Я никак не могу понять, что означает взгляд ее темных глаз. Она примерно моего возраста, хотя почти на голову ниже ростом. Ее длинная, до лодыжек, плиссированная юбка тихонько шуршит на сквозняке. На плечах – теплый платок кремового цвета из шерсти ламы.

– ¿Sí?[26] – спрашиваю я.

– Ваши новые одежды – подарок Его Величества, – сухо отвечает девушка. – А старые вещи я должна забрать.

– Я думала, вы уже все забрали, – говорю я, указывая на свою сумку.

– Кроме тех, что на вас.

Серьезно? Она ждет, что я разденусь перед ней? Эти люди вообще когда-нибудь слышали о скромности?

– А что, если я откажусь? Вообще-то меня устраивает моя одежда.

Девушка меняется в лице.

– Отказаться от подарка – значит оскорбить короля. Вы обязаны его принять.

– Ладно, тогда я отдам вещи после купания.

Девушка решительно мотает головой.

– Я не могу ждать, пока вы помоетесь, кондеса.

Это какой-то другой мир. Как мы могли жить бок о бок с лаксанцами столько лет? Шумные и бесстыдные, до безумия любящие яркие цвета во всем, от интерьеров до одежды.

Но на самом деле мы никогда не жили бок о бок. До восстания иллюстрийцы обитали в городе, а лаксанцы – высоко в горах. Потом они спустились к нам с пиками и факелами во главе с Атоком, который обрушил на нас всю мощь Эстрейи.

Снимаю сапоги. Затем окровавленную юбку и рубашку. Не глядя швыряю горничной. Она спокойно ловит вещи и дважды стучит в дверь. В комнату заглядывает Хуан Карлос, и я, сдавленно вскрикнув, едва успеваю стащить с кровати покрывало, чтобы прикрыться.

Девушка оглядывается.

– Я голодна.

Она равнодушно пожимает плечами и уходит. Хуан Карлос запирает за ней дверь и смотрит на меня едва ли не с сочувствием. Но о каком сочувствии может идти речь, если они запирают меня здесь без еды? Я досадливо бросаю покрывало обратно на кровать. Во мне снова вскипает ярость; хочется просто взять и выбить дверь. Эта комната слишком тесна для того, чтобы выместить всю мою злость.

Съежившись от унижения, я подхожу к ванне, но, опустив ногу в воду, громко вскрикиваю. Она ледяная. Carajo[27]. Я вся в пыли после дороги, ссадинах после драки во дворе и липком поту. Я хочу быть чистой. До сих пор помню это ощущение, когда у меня не было возможности помыться и я слонялась по улицам Ла Сьюдад с едва уцелевшим ткацким станком. Именно тогда, вскоре после восстания, меня и нашла Ана. Совсем одну, без семьи и друзей. Ей было достаточно лишь один раз посмотреть на меня – восьмилетнего оголодавшего ребенка с чумазыми щеками, так похожего на ее подопечную, Каталину, законную наследницу престола Инкасисы. И Ана отвезла меня в крепость, где началась моя новая жизнь. Жизнь двойника.

Я погружаюсь в ледяную воду. Все тело покрывается мурашками, зубы стучат; вода смешивается с кровью Софии. Стараясь не думать об этом, я поливаю волосы и начинаю мыться, но тут понимаю, что все гораздо хуже, чем я думала. Лаксанцы не принесли мыло. Мои мучения были напрасны.

Вылезая из ванны, я оглядываюсь в поисках полотенца, но о нем они тоже забыли. Мне не в чем спать, поэтому я беру лаксанские одежды и надеваю на себя все сразу, пока не становлюсь похожа на слоеный пирожок.

Шторы колышутся от прохладного ветра. Я закрываю балкон, но никак не могу согреться. Из-за большой высоты ночью здесь всегда холодно, даже если днем можно задохнуться от жары.

Нахмурившись, я забираюсь в кровать и натягиваю одеяло под самый подбородок. В животе урчит. В последний раз я ела восемь часов назад. Небольшую тарелку киноа. Я прячусь под одеялом, закрываясь от чуждого мне мира. В памяти всплывает лицо Софии. Последний отчаянный вдох. Горячая кровь из раны в груди. Я всхлипываю и даю волю слезам, зарываясь лицом в подушку.

Первая ночь на вражеской территории.

Глава седьмая

МЕНЯ БУДИТ СВЕТ факела. Подскочив, я рефлекторно тянусь за кинжалом, который всегда лежит под подушкой. Но там ничего нет. Где оружие? Я моргаю в потемках, закрываясь от жара пламени. Не узнаю свою комнату. Нет ни книг, ни вещей Каталины. На стене ни одного моего гобелена. И тут я вспоминаю.

Я поворачиваюсь к источнику света и вижу силуэт высокого юноши, подсвеченный факелом. Вонючий братец Атока. Я издаю досадливый стон.

– Во что вы оде… – Руми подносит факел поближе и, прищурившись, смотрит на меня. – Вы в своем уме? Зачем вы надели все сразу?

– Я замерзла, – огрызаюсь я и начинаю тереть глаза, чтобы быстрее проснуться. – Который час?

– Самое время спускаться, – отвечает Руми. – Поздравляю, вы приглашены на парад.

Я сажусь, пытаясь найти удобное положение в десяти слоях одежды.

– Какой еще парад?

Руми идет к балкону и открывает двери нараспашку. В комнату врываются лучи рассветного солнца. Снизу доносятся оживленные разговоры и негромкое ржание лошадей.

– Аток решил устроить ярмарку в честь помолвки. Всю ночь в замке готовились к параду, чтобы огласить новость по всему городу. Ваше платье принесут с минуты на минуту. – Он останавливается и с ухмылкой добавляет: – Очень яркое. Со множеством рюшей.

Я пощипываю себя за переносицу и пытаюсь сосредоточиться на дыхании. Его улыбка раздражает, потому что я знаю: за ней скрывается что-то еще. Он оценивает. И хочет оскорбить.

– Вылезайте из кровати.

– Un minuto[28].

– У вас нет даже одной минуты, – холодно отвечает он. – Нам нужно идти. Ahora[29].

Хочется швырнуть ему чем-нибудь в голову. Но я лишь сжимаю кулаки и упрямо смотрю на свои ботинки. В памяти мгновенно всплывают все события вчерашнего дня: дорога к замку, София, встреча с Атоком, ледяная ванна…

Я начинаю снимать лишнюю одежду и лишь через время замечаю, как расширяются глаза Руми. Отвернувшись, я с удивлением обнаруживаю, что покраснела. Я еще никогда не оставалась в комнате наедине с мальчиком. Каталина охотно принимала ухаживания иллюстрийских аристократов, но все ограничивалось невинным флиртом. А я вообще ни с кем никогда не заигрывала, даже невинно. Учитывая мое положение, это было бы жестоко. Зачем стремиться к совместному будущему с кем-либо, если не знаешь, что тебя ждет? Зачем поддаваться сиюминутному желанию, которое в конечном итоге принесет только боль? Даже если бы кто-то решил за мной поухаживать, то он видел бы во мне кондесу, чью роль я выполняю. Ведь в первую очередь я – двойник. Я долго училась притворяться Каталиной; хотела, чтобы Ана мной гордилась. Это моя жизнь, и все будет так, пока я не смогу наконец снять маску и стать собой, Хименой.

– Как вы вообще умудрились заснуть во всем этом? – бормочет Руми, прислоняясь к стене.

Пламя факела колеблется, и по его лицу пробегает тень.

Он одет так же, как Аток днем ранее: добротная туника из хорошего хлопка, темные брюки и кожаные сандалии. Но я снова чувствую слабый запах сырой земли и жженой амброзии. Он вообще когда-нибудь стирает одежду?

Уголок его губ слегка приподнимается, словно ему нравится ставить меня в неловкое положение. Я не обращаю внимания; быстро снимаю юбку и еще две лишние туники.

В комнату без стука входит девушка, которая забрала прошлым вечером мою одежду. Она приносит длиннющее разноцветное платье. Очевидно, до меня его носила более высокая девушка: традиционные лаксанские пышные юбки должны заканчиваться у лодыжек. Подол оторочен изысканным белым кружевом, а короткие рукава украшены рюшами. Словом, этот наряд напоминает булочки с вареньем, которые моя мама любила покупать на рынке в Ла Сьюдад. Пышно и вычурно. Каталине бы понравилось.

– Вам помочь одеться? – сухо спрашивает девушка.

– Нет, – отвечаю я.

– Да, – одновременно говорит Руми.

Я испепеляю его взглядом. Он снова едва заметно улыбается и уходит, бросая через плечо:

– Хуан Карлос выведет вас на улицу. Даю десять минут.

Вот подлец. Он специально разбудил меня, чтобы посмотреть на мою реакцию, когда он сообщит о параде. Я продолжаю негодовать, в то время как горничная помогает мне одеться, впихивает в платье, завязывает банты и расправляет все рюши. Она щиплет мои щеки для придания румянца, подкрашивает губы и заплетает мне косы. Затем подает кожаные сандалии, и я с удивлением обнаруживаю, что они мне как раз по ноге. Ее работа, судя по довольной ухмылке.

Наконец, удовлетворившись моим внешним видом, она выходит и приглашает Хуана Карлоса войти.

– Готовы, кондеса?

– Одну минуту.

Я начинаю застилать кровать. От некоторых привычек не так-то просто избавиться. Мне всегда приятнее возвращаться в чистую комнату. Чувствую себя спокойнее, когда все упорядочено и под контролем.

Стражник прислоняется к стене и наблюдает, как я сосредоточенно расправляю простыни, подтыкаю края и безупречно разглаживаю ткань. Поднимаю с пола одеяло (наконец-то сухое!) и аккуратно застилаю кровать. Осталось только подогнуть верхний край.

– Не думал, что вы делаете работу за горничных, – замечает Хуан Карлос.

– А я думаю, тебе стоит впредь держать свои мысли при себе.

– Как угодно.

Мы выходим из комнаты; стражник идет рядом. Я чувствую его взгляд. Он подстраивается под мой темп. Несмотря на то что Руми велел поторопиться, он не подгоняет меня. Я украдкой смотрю на него: Хуан Карлос по-прежнему наблюдает за мной. Отмечаю про себя, что он невероятно ловко, почти не глядя, обходит куриц, то и дело попадающихся на пути.

– Хватит пялиться, – шиплю я сквозь зубы.

Кажется, это лишь раззадоривает его.

– Хорошо спалось?

– Нормально.

– Кровать достаточно удобная?

Он что, дразнит меня?

– Ты, значит, отличаешься дружелюбием.

– Ага, – бойко отзывается Хуан Карлос. – Типа того.

– Понятно.

Смеется. В отличие от Руми он щедро и легко раздает улыбки. Хуан Карлос подмигивает, как бы приглашая меня присоединиться – посмеяться или хотя бы улыбнуться в ответ. Но я надеваю непроницаемую маску равнодушия: не хочу открываться стражнику, который может обернуть все против меня. Я – двойник, а потому прекрасно умею скрывать свое истинное лицо.

* * *

Аток въезжает на коне в город, возглавляя торжественную процессию. На его роскошном плаще искусно вышиты разные тропические цветы; поверх золотой короны – венец из перьев, на руках – золотые браслеты. Эстрейи нигде нет.

Горнисты возвещают о приближении короля. Я плетусь далеко позади, за его свитой. Рядом Хуан Карлос. Вытянув шею, я пытаюсь разглядеть в толпе у городских ворот иллюстрийских шпионов.

– Не видно знакомых? – спрашивает он.

– Вот уж тебе я бы сказала об этом в последнюю очередь.

Кажется, ни грубый тон, ни слова не задевают его. Хуан Карлос продолжает широко улыбаться и машет рукой столпившимся людям, будто все пришли посмотреть исключительно на него. А они и в самом деле встречают его с таким ликованием, будто он бесплатно угощает дульсе де лече. Поиграв на публику несколько минут, он поправляется в седле и пытается вовлечь меня в разговор. Опять.

– Ну, расскажите о себе.

Я поджимаю губы. Не сомневаюсь, он приветлив со мной лишь потому, что хочет втереться в доверие. А этому не бывать никогда!

– Что тебе надо?

– Просто поддерживаю беседу, – отвечает он. – После Руми я – главный человек, с которым вам предстоит проводить время до Карнавала.

– Какая удача.

Тихо усмехнувшись, он снова начинает махать зевакам.

– Попробуйте иногда улыбаться, вам понравится.

Я собираюсь ответить, но тут впереди начинается какая-то неразбериха. Как можно говорить об улыбке человеку, который находится в заточении? Шум нарастает, и Хуан Карлос подманивает стражника, едущего сзади.

– Возможная угроза. Следи за кондесой.

С этими словами он направляется прямо в центр толпы. Я не могу разобрать, из-за чего там так шумно: то ли драка, то ли люди разволновались оттого, что Аток проехал всего в нескольких шагах от них. Я быстро теряю Хуана Карлоса из виду; оставшийся со мной стражник активно подгоняет меня, пока мы наконец не минуем шумную толпу.

Хуан Карлос никак не возвращается. Тем временем процессия продвигается по узким извилистым улочкам, ведущим к самому сердцу города. На площади Солнца уже собралась огромная толпа лаксанцев. Торговцы продают засахаренную кукурузу, жареные орехи в глазури из корицы и кайенского перца. Некоторые выжимают свежий мандариновый сок в глиняные кружки и раздают их за три ноты.

Гул толпы, болтовня, звуки животных и голоса людей, стук колес, проезжающих по лужам, и грохот телег напоминают мне о жизни до восстания. Купцы выкрикивают цены на товары, пытаясь уговорить хоть кого-нибудь купить то, что им не нужно; в храме звонят колокола; где-то высоко ворчат каменщики. Они строят фантастические башни до небес, окна которых будут смотреть на далекую лавандовую гору, окутанную туманом.

Я люблю мелодию города. Оказавшись в иллюстрийской цитадели, я с горечью осознала, как угнетает абсолютная тишина. Понадобились годы, чтобы привыкнуть, но мне все равно было неуютно.

Я наблюдаю за тем, как веселятся и болтают люди в толпе. Все здания украшены лентами и флагами; повсюду растения в горшках. А в самом центре площади расположена платформа, где трое заключенных ожидают своей участи. Я прищуриваюсь, чтобы получше их рассмотреть.

Там Ана. Связанная и с кляпом во рту. Я цепенею от ужаса и придерживаю коня.

– Как это понимать? – спрашиваю я, внезапно ощутив сильный приступ тошноты.

– Шевелись, – буркает в ответ стражник, отбирая у меня поводья.

Я часто моргаю, все еще надеясь, что это лишь обман зрения. Но Ану ни с кем не спутать. Она стоит, гордо подняв голову, и утренний ветерок колышет ее седеющие волосы. По обе стороны от нее – связанные иллюстрийцы. Выстроившись в ряд, они ожидают казни.

– Ана! – кричу я. – Аток! Вы обещали! Вы сказали…

Гневно сдвинув брови, Аток резко разворачивается в мою сторону. Стражник, едущий рядом, перетаскивает меня с коня к себе на колени и зажимает рот грязной лапой. Я яростно отбиваюсь, но он спокойно направляет коня вперед, пробиваясь сквозь толпу.

Я озираюсь и замечаю Сайру. Ноги широко расставлены, кончики пальцев слегка соприкасаются: всем своим видом он демонстрирует бескрайнее терпение и спокойствие. Свита Атока постепенно окружает платформу. Стражник сильнее зажимает рот, но мне удается укусить мясистый палец, и он вскрикивает от боли. Выскользнув из его рук, я падаю на мостовую, больно ударяясь коленями. Но я почти не чувствую боли. Обхожу лошадь и бросаюсь вперед, волоча по грязным камням свое смехотворное платье. По пути расталкиваю зевак: самое главное – поскорее добраться до Аны.

Ее плечи напрягаются, глаза расширяются от удивления. Ана тревожно вскидывает голову: видимо, заметила меня. Но уже в следующее мгновение грубые лапы вцепляются мне в плечи и талию, оттаскивая назад, и я оказываюсь в плотном кольце воинов Атока. Я пинаюсь и толкаюсь, но с таким же успехом можно было бы драться со статуями.

Глашатай выходит вперед, объявляя о выступлении короля, и все падают ниц. Я временно прекращаю отбиваться, чтобы перевести дух. Некоторые лаксанцы умудряются разглядеть меня за спинами стражей и с интересом наблюдают за моими действиями. Плевать! Аток дал мне слово. Он обещал, он… О Луна. Я крепко зажмуриваюсь. Он сказал, что пленники смогут покинуть замок. Всё. Хрипло усмехаюсь. Он обвел меня вокруг пальца.

Лжекороль выходит на платформу и заслоняет от мен я Ану.

– Встаньте, лаксанцы.

С надеждой и страхом вглядываюсь в толпу в поисках знакомых лиц. Повсюду стражи Атока с копьями наготове. Если кто-то попытается освободить пленных, будет много крови. Аток выступает с речью, и от его слов меня пробирает дрожь. Он говорит об уничтожении последних мятежников и победе над угнетателями. На глаза наворачиваются слезы, но я не хочу, чтобы кто-нибудь заметил.

Верховный жрец Сайра присоединяется к Атоку. Толпа затихает. Только сейчас понимаю, что Аток закончил разглагольствовать и время пришло. Но я не готова. Сайра вытаскивает кляп изо рта Аны.

– Ана, ты послужишь примером для всех иллюстрийцев Инкасисы, – произносит Сайра. – Пусть кондеса увидит, что произойдет с ее людьми, если они откажутся покориться Его Величеству, верному слуге богини земли и бога солнца, королю Атоку!

Ана смотрит в мою сторону. У меня не получается перехватить ее взгляд: один из стражников загораживает обзор. Эта женщина привезла меня в иллюстрийскую крепость. Научила обороняться. Заботилась о том, чтобы у меня всегда была вода и еда. Это мама Софии, за которую я поклялась отомстить. Без ее магии мы практически безоружны. Без нее мост станет видимым, и у моего народа не останется ничего, кроме каменных стен крепости, чтобы защититься от армии Атока.

Я толкаю стражников в спины, но они не двигаются ни на дюйм.

– Кондеса! – зовет Ана.

Я замираю. Руки дрожат, и я боюсь посмотреть ей в глаза. Я подвела ее. Наконец наши взгляды встречаются. Ее лицо спокойно и выражает решимость и смирение перед судьбой. Я понимаю, что она хочет сказать этим взглядом. Последнее напутствие для ее детей – Софии и Мануэля. Для меня.

Город наш. Инкасиса наша. Не забывайте об этом. Боритесь за каждый камешек, за каждую горсть земли. Не давайте слабину, иначе потеряете все.

Эти слова звучат так четко, будто она только что прошептала их мне на ухо. Я выросла на этих заповедях. Все мои действия и мысли основывались на этих истинах. Ла Сьюдад принадлежит нам, иллюстрийцам: все улицы и переулки, все здания и дома, все стены и железные ворота. Нам, а не этому самозванцу.

Ярость разгорается во мне, словно пламя факела, и я больше не могу молчать.

– Аток! – взрываюсь я. – Лжец! Мерзавец, вонючая куча…

В толпе слышен крик. В короткий миг вспыхивает надежда, что это иллюстрийцы пришли на подмогу. В воздухе раздается громкий свистящий звук, и я вижу, как что-то стремительно приближается к стражнику, охраняющему иллюстрийских пленных. Сердце замирает. В следующее мгновение мощный удар сбивает его с ног, и он падает в толпу.

Внезапно все затихает. И тут в тишине раздается еще один крик. Откуда-то сверху, со стены, которой обнесена площадь. Я поднимаю взгляд и вижу одинокий силуэт человека, одетого в черное. С легендарной пращой в руке.

Эль Лобо. Знаменитый разбойник Инкасисы. Он поднимает руку, насмешливо приветствуя Атока, и тот издает гортанный рык. Площадь погружается в хаос: крики и топот людей, отчаянно пытающихся сбежать, перевернутые телеги, из которых прямо на мостовую высыпаются сушеные бобы, кукуруза и битые фрукты. Неожиданно земля содрогается, и все цепенеют от ужаса.

Магия Пачи. Землетрясения Атока. Я сгибаю колени, чтобы удержать равновесие, но резкий подземный толчок сбивает с ног. Не только меня: все лаксанцы одновременно падают на колени. Краем глаза я замечаю, как Эль Лобо повисает на перилах балкона; здание накреняется то влево, то вправо. Разбойник прыгает, хватаясь за флаг Инкасисы. Выгнувшись дугой, он отпускает руки и приземляется где-то в толпе. Я теряю его из виду.

Вот он, подходящий момент. Я бросаюсь вперед; земля дрожит под ногами. Люди в панике шарахаются от меня и бегут в противоположном направлении, подальше от Атока. Пробудившаяся земля совершенно не пугает его: он повелевает ею. Взобравшись на платформу, он воздевает руки к небу, и земля сотрясается в очередной раз. Стены и мостовую рассекают глубокие трещины. Я проталкиваюсь вперед, чтобы освободить Ану. Кто-то наступает мне на платье, и мы оба падаем на камни. Громко выругавшись, я отталкиваю упавшего лаксанца и отчаянно пытаюсь подняться.

На другом конце платформы появляется Эль Лобо. В лучах солнца мелькает серебристая вспышка: разбойник разрезает мечом веревки, которыми связаны иллюстрийские пленники. Первый освобожден и спешит скорее слезть с платформы; следом за ним второй растворяется в толпе, хотя его руки по-прежнему связаны. Но Ана упала на бок и не может подняться: ей мешают веревки на запястьях. Аток нависает над ней и поднимает руки.

– Лобо! – кричу я. – Помоги ей, умоляю!

Мой голос тонет в ропоте толпы. Несколько стражников окружают Эль Лобо, но он отбивается узким мечом. Аток вызывает еще одно мощное землетрясение. Земля разверзается прямо рядом с платформой, обнажая бездонное чрево. Ана пытается отползти, но Аток издевательски смеется над ней и оттаскивает за волосы на прежнее место. Ее глаза расширяются от ужаса.

Площадь сотрясается от очередного подземного толчка. Я падаю на колени. Зубы стучат от страха. Я пытаюсь встать, но в этот момент Аток толкает Ану к зияющей пропасти. Она упирается ногами изо всех сил, но тело не слушается: руки связаны, и ей даже не за что ухватиться. В следующее мгновение Ана исчезает в разломе, и я слышу ее душераздирающий крик.

– Нет!

Земля продолжает сотрясаться; по щекам льются горькие слезы. У меня нет сил подняться. Не хватает воздуха. Больно дышать. Аны больше нет. Земля поглотила ее. Где-то в суматохе я потеряла Эль Лобо из виду. Должно быть, он вырвался из лап стражников: его нигде нет.

Аток усмиряет землю. Он единственный, кто стоит на ногах. Повсюду вокруг меня запыленные лица, взлохмаченные волосы, ссадины и кровоподтеки. Площадь выглядит так, будто здесь только что завершилась кровавая битва. Кажется, здания вот-вот обрушатся; повсюду перевернутые телеги с едой и цветами. В памяти мгновенно всплывают воспоминания. Едкий запах дыма и металла. Душераздирающие вопли в ночи. Беззвездное небо. Пыль, грязь и кровь. Щиплет глаза. Я сижу на развалинах собственного дома. А где-то внизу, под обломками, заживо похоронены мои родители.

Воины Атока встают, и я отгоняю страшные воспоминания. Поднимают телеги, седлают коней. Жители города постепенно оправляются от шока и оживают. Аток решительно направляется мне навстречу и останавливается прямо передо мной. Пальцы его ног касаются изорванного подола моего платья. Я запрокидываю голову, даже не пытаясь скрыть слезы. Он буравит меня взглядом; глаза налились кровью и выкатились из орбит.

– Уведите ее прочь.

Один из стражей связывает мне руки толстой пеньковой веревкой. Но мне все равно. В глазах темнеет, и я ощущаю во рту привкус соли. За Атоком снова выстраивается длинная процессия, и мы, понурые, в ссадинах и грязи, возвращаемся в замок. Я плетусь позади. Стражник тянет за веревку, и я стараюсь не отставать, чтобы удержаться на ногах. Веревка впивается в запястья, стирая в кровь кожу. Сейчас мне меньше всего хотелось бы плакать, но у меня нет сил остановить поток слез. Горе поглощает меня, словно оголодавший стервятник, вгрызается в кожу, и мне начинает казаться, что каждая клеточка моего тела скорбит о смерти Аны.

Мы возвращаемся в замок, но вместо розовой комнаты стражник тащит меня вниз, в подземелье.

– Вы останетесь здесь, пока король не передумает, – говорит один из стражей.

Быстро и грубо он разматывает веревку, которой были связаны руки. Я стойко терплю. Другой стражник заталкивает меня в маленькую камеру с решеткой. Слабого света факелов достаточно, чтобы разглядеть кровь на стертых запястьях, горящих от боли.

– Можно попить? – спрашиваю я охрипшим голосом.

– Воды нет, – грубо отвечает один из стражников.

Ну конечно. Вчера у меня была полная ванна, сегодня – ни капли.

– Что теперь со мной будет?

Стражник пожимает плечами.

– Ты останешься здесь. Больше ничего не знаю.

Наказание за то, что оскорбила короля. Шаги стражников эхом отзываются в темноте. Дверь с грохотом захлопывается, и у меня еще долго звенит в ушах. Но я все равно не могу прогнать из памяти душераздирающие крики Аны, с которыми она сгинула в недрах земли.

Второй день на вражеской территории.

Глава восьмая

В ХОЛОДНОМ ТЕМНОМ МЕСТЕ сложно найти интересные занятия, поэтому я пересчитываю камни, которыми выложен пол, – девятьсот восемь – и разминаюсь, чтобы не замерзнуть. Потягиваюсь, хожу кругами, подпрыгиваю и отрабатываю высокие удары.

Здесь нет ни одного окна, и я быстро теряю счет времени. Думаю, сейчас уже утро: в животе урчит от голода. Возможно, мне не стоило прыгать. Но если не двигаться и ничего не делать, я сойду с ума от мыслей об Ане и Софии. Кроме того, упражнения помогают отвлечься от жгучей боли в запястьях.

Я устала от нескончаемого горя. Боль глубоко укоренилась в моей душе – глубже, чем трещины в земле после землетрясения Атока. Она накопилась во мне за долгие годы жизни без родителей, за голодные месяцы после восстания, проведенные в мрачном разрушенном городе. После смерти Аны и Софии эта боль многократно усилилась. Сердце обливается кровью, и я не представляю, как дальше жить.

Мне нужна Каталина. Не кондеса. Mi amiga – моя подруга. За ночь меня навещают лишь единожды: стражник подливает масла в факел и уходит, пропустив мимо ушей мою просьбу принести одеяло.

Дело дрянь. Я ничего не могу предпринять, пока я здесь, в подземелье. И единственное, чего я добилась до сих пор, – это смерть моих друзей. Разум подсказывает, что не следует себя винить. Я не стреляла из лука и не раскалывала землю, чтобы заживо похоронить Ану. Но сердце предательски шепчет, что ни одна из моих подруг не оказалась бы в опасности, если бы не я. Мне не следовало убивать посланника. Я должна была предвидеть нападение, когда мы приблизились к замку. Должна была найти способ освободить Ану. Или изначально не отпускать ее в город.

Надо было проявить настойчивость. Лучше планировать. Больше делать. Но я действовала самонадеянно. Каталина права: груз ответственности, который несет кондеса, невероятно тяжел. Колени подгибаются, и я падаю на каменный пол.

Надо срочно что-то придумать. Может, попробовать связаться с другими иллюстрийскими пленниками? Быстро оглядев подземелье, я понимаю, что это бесполезно. Никого не видно и не слышно. Видимо, я в пустом крыле.

Думай, Химена. Соображай. Теперь, когда Аны больше нет (вздрагиваю от одной мысли об этом), мост больше не защищен ее магией. Теперь Эстрейя не только гарантирует Каталине победу: от нее зависит выживание иллюстрийцев. Как только Аток поймет, что может пересечь мост… Я содрогаюсь. Крепость выстоит, но, учитывая наши скудеющие запасы продовольствия, народ не сможет выдержать долгую осаду.

Я легонько бьюсь затылком о прохладные камни. Бум. Бум. Бум. Самое главное – свергнуть Атока. Если я найду Эстрейю, победа будет гарантирована. Но мне в любом случае нужно будет сообщить обо всем Каталине, чтобы она успела подготовиться к наступлению. А для этого нужен ткацкий станок.

Скрипит замок, и дверь открывается. Я отвлекаюсь от мыслей. В темноте раздаются тяжелые шаги, и я настороженно вскакиваю. Вижу чей-то силуэт. Это Руми: сутулые плечи, в руке корзина, одеяло под мышкой.

Принюхиваюсь. В корзине точно есть еда. Сыр и хлеб. С трудом сдерживаюсь, чтобы не броситься к решетке и не вырвать еду у него из рук.

Руми останавливается перед дверью.

– Поздравляю, теперь тебя оставят здесь надолго. Если ты этого пыталась добиться своими вчерашними выходками, то задумка удалась.

Сжимаю кулаки. Что за невыносимый идиот!

– Если ты пришел позлорадствовать, то я не хочу это слышать, – отвечаю я.

Он тянется за ключом, висящим на ржавом гвозде.

– Я пришел по делу, кондеса. Но не могу отказать себе в удовольствии отметить твои безрассудство и глупость.

Я не ожидаю от него сочувствия. Но его гаденький тон и кислая, как молоко недельной давности, мина вызывают во мне лютую ярость. Я даже не пытаюсь справиться с раздражением: наконец у меня появилась возможность выместить накопившиеся переживания.

– Я не считаю, что заступиться за друга – это безрассудство и глупость, – говорю я. – Но в этом, видимо, и заключается разница между мной и тобой.

Я не слишком сильна в остроумных ответах, но зато с гордостью отмечаю, что мой голос звучит гораздо увереннее, чем я себя чувствую. Руми поворачивает ключ, открывает дверь и швыряет мне в лицо одеяло. Корзину с едой оставляет у двери.

– О да. Я согласен, мы совершенно разные.

– Однозначно.

Он окидывает меня холодным пренебрежительным взглядом, но мои запястья привлекают его особое внимание. Я прячу руки за спину, одновременно пытаясь прикрыть дыры в разорванном платье.

– Дай посмотреть.

– Убирайся отсюда! – вскрикиваю я.

Он подходит ближе.

– Покажи, где больно.

– Ándate a la mierda[30].

Я не должна показывать ему свои раны. Кожа разодрана. Сильно болит. Не хочу, чтобы он приближался, а тем более рассматривал мои ссадины.

– Ладно, – говорит он, убедившись, что я не уступлю. Дверь темницы с грохотом захлопывается за ним. – Тебе принесут горшок.

От мысли, что мне придется облегчаться в том же помещении, где и обедать, становится не по себе, но голод побеждает, и я съедаю целую марракету[31], белый сыр и бананы за один присест.

Приносят горшок. В свете факелов я вижу, как стражи садятся играть в качо, лаксанскую игру в кости. Их смех и болтовня долго не дают мне заснуть, поэтому я съеживаюсь в углу камеры и время от времени бросаю на них испепеляющие взгляды.

* * *

Через некоторое время возвращается Руми. Возможно, уже прошел целый день. Я уже успела обойти свою темницу вдоль и поперек несколько сотен раз. Хочется кричать от бессилия. Нужно срочно отсюда выбраться. От меня зависит судьба Каталины и всех иллюстрийцев. А я по-прежнему не представляю, как можно раздобыть ткацкий станок. Не говоря уже о том, что раны на запястьях превратились в серьезную проблему. Стало хуже: ссадины от веревки стали мокнуть, а там, где натерло сильнее всего, вздулись мозоли. Без правильной обработки может развиться инфекция. Она повлечет за собой лихорадку, и, заболев, я стану совершенно бесполезной. Ничто не может помешать выполнению моей миссии. Ничто.

Раздается громкий лязг открывающегося замка, и я резко оборачиваюсь. В коридоре появляется Руми с очередной корзиной. Странно. Один из стражей уже приносил мне еду; менять одеяло пока тоже не надо. Зачем он спустился сюда?

Он снимает ключи с ржавого гвоздя и входит в мою темницу.

– Пора разобраться с этим, кондеса, – решительно говорит Руми.

Страшно хочется достать оружие, но мне нечем обороняться, кроме своих измученных рук.

– Разобраться с чем?

Он медленно достает из корзины небольшой аккуратный сверток.

– Для чего это? – нахмурившись, спрашиваю я.

Руми разворачивает сверток, и я вижу сушеные травы. Кажется, он собирается лечить мои раны от веревки. Я отшатываюсь.

– Не смей трогать мои запястья.

Он будет грубым, и кто знает, что у него вообще в этой корзине? Если он что-то сделает неправильно, станет еще хуже. И тогда мне конец. Мне нужно все время быть начеку. И срочно достать ткацкий станок, чтобы отправлять Каталине послания. Если он одурманит меня чем-нибудь или приложит к ране неподходящее лекарство, мне придется долго восстанавливаться, а на это нет времени.

– Мне нужен лекарь.

Руми приподнимает бровь.

– Я и есть лекарь, глупая.

– Ты? – недоверчиво переспрашиваю я.

Мне как-то сложно это представить. Чтобы лечить людей, нужно их понимать. Внимательно слушать и уметь услышать, что именно беспокоит больного. А Руми, кажется, не отличается чуткостью. Правда, теперь я хотя бы могу понять, почему его одежда воняет жжеными листьями.

– Да, – отвечает он. – Я. Я владею магией Пачи. У меня мало времени, кондеса, и я не уйду, пока не обработаю раны. Лучше не спорить со мной.

Если он думает, что я добровольно отдамся ему в руки, то его ждет большое разочарование – лекарь он или нет. Я не собираюсь рисковать руками просто так: мне нужно ткать новые гобелены с секретными посланиями.

Руми делает шаг навстречу. Я отступаю. Оглядываясь, пытаюсь прикинуть, сколько шагов осталось до стены. Еще три – и я коснусь спиной холодных камней. Неожиданно у меня появляется идея – яркая и быстрая, словно падающая звезда. Я цепляюсь за эту мысль, будто она может решить мою судьбу. Впрочем, отчасти так и есть.

– А в чем моя выгода?

Руми непонимающе моргает.

– В смысле?

– Ты меня прекрасно слышал.

– В чем твоя выгода? – повторяет он. – Например, можно избежать инфекции. Не слечь с лихорадкой. Не помереть, в конце концов.

Я мотаю головой.

– Это выгодно тебе, ведь тебя назначили ответственным за меня. Что будет, если ты не сможешь уберечь невесту короля? Сможет ли он доверять тебе, если его будущая жена захворает?

Руми хмурится, и его лицо внезапно приобретает презрительное выражение.

– Настоящая иллюстрийка. Вы всегда требуете больше чем положено. Ну? Что ты хочешь?

– Пообещай мне, что принесешь то, о чем я попрошу.

– Пообещать? – он повышает голос, едва ли не срываясь на крик. – Еще поторгуйся мне тут!

– Подойдешь хоть на шаг – буду драться, – огрызаюсь я. – Послушай, лаксанец. Я могу сильно облегчить твою жизнь, а могу превратить ее в кошмар. Дай мне то, о чем я прошу, и я позволю посмотреть свои запястья. Идет?

– Что ты хочешь? – шипит он.

– Сначала обещание.

Руми демонстративно закатывает глаза.

– Обещаю достать то, что попросишь, – в пределах разумного. Свободу обещать не могу. Сейчас все строго: король готов казнить любого, кто произнесет твое имя, даже шепотом.

Я расплываюсь в широкой улыбке. Это победа.

– Мне нужен ткацкий станок.

Руми отшатывается; его карие глаза расширяются от изумления. Повисает неловкая тишина.

– Зачем тебе ткацкий станок? – подозрительно спрашивает он.

– Люблю ткать.

Руми хмурится.

– Не слышал, чтобы иллюстрийцы увлекались этим делом.

Я пожимаю плечами. Мое происхождение никак не мешает мне любить ткать. Что за глупости! Мне нравится делать что-то своими руками. Это очень приятно – творить искусство из ничего. Заплетать и расплетать, продевать нити сверху и снизу. Повторять снова и снова, пока перед глазами не предстанет готовая работа. Я могу сама ткать целые гобелены. Что может быть лучше, чем создавать прекрасное? И полезное – если мне удастся выткать секретные послания, которые спасут мой народ. Какая при этом разница, иллюстрийка я или нет? Ткацкому станку все равно.

– Ты правда любишь ткать? – с сомнением спрашивает он.

Я качаю головой.

– Я правда обожаю ткать.

Его лицо приобретает интересное выражение: смесь недоверия и изумления. Я знаю, что он думает обо мне – точнее, о кондесе, Каталине: избалованная, тщеславная, бестолковая и непременно жестокая. Все лаксанцы так считают. Именно так они представляют себе наш народ. Иллюстрийцы жестокие. Чудовища и угнетатели. Предвестники болезней и бед.

Да, мы завоевали их земли, но когда-то они сами изгнали из Инкасисы коренных жителей, народ иллари. Вытеснили их в джунгли Яну, оставив умирать среди ядовитых насекомых, змей и дикой природы. Так что лаксанцы не так уж сильно отличаются от нас. Просто мы победили.

Руми внимательно смотрит на меня, слегка наклонив голову. Молчание затягивается, и сердце в груди стучит все сильнее. Я заставлю его достать мне станок. А если он не согласится…

– Я поищу в замке, – наконец произносит он. – Если не найду, пошлю кого-нибудь в город.

От облегчения я готова упасть на колени. Сработало. Он протягивает руку.

– Запястья.

Я не решаюсь. На самом деле я очень уважаю лекарей. Они исцеляют людей. Умение сделать человека лучше и здоровее вызывает искреннее восхищение. И мне совсем не хочется по ошибке принять Руми за одного из них. Он мой враг. Навсегда.

– Я могу сделать это сама, – упрямо говорю я. – Просто объясни, что делать.

Руми досадливо вздыхает. Затем кладет корзину к моим ногам, берёт меня за руку и вкладывает в ладонь пучок трав. Я вскрикиваю, но он не обращает на это внимания, отходит в сторону и прислоняется спиной к решетке.

– Я принес несколько лекарств, – сухо говорит он. – Сначала продезинфицируй раны уксусом.

– Уксусом?!

Запястья уже воспалились; если я полью их кислотой, то они просто сгорят.

– Так быстрее заживет, – продолжает он, с вызовом глядя на меня.

Убедил. Я сажусь, скрестив ноги, и придвигаю корзину. Взяв в руки стеклянный пузырек с жидкостью, похожей на белый уксус, вопросительно смотрю на Руми. Он кивает, и я достаю из корзины кусочек ткани. Смочив уголок, я делаю глубокий вдох и прикладываю тряпицу к ране. От невыносимого жжения начинает звенеть в ушах. Закусываю губу. На глаза наворачиваются слезы, и, не в силах больше терпеть, я отдергиваю руку. И тут я замечаю, что Руми сидит прямо передо мной.

– Одну минутку, я сейчас быстро все сделаю, – отрывисто говорит он.

Я коротко киваю: хуже уже не будет. Руми обильно смачивает ткань уксусом и чистит рану. Затем накладывает повязку с травами – сушеной лавандой – и завязывает тугой узел. Я стараюсь сидеть тихо, пока он обрабатывает вторую руку.

Закончив, Руми собирает свои принадлежности и встает. Я по-прежнему сижу на полу. Голова кружится, и я чувствую странную эйфорию.

– Это нужно будет повторять один раз в день, – тем же строгим тоном говорит он. – И не спи на руках.

– Хочу ткацкий станок.

У него сводит скулу.

– Я сказал, что достану, значит, достану.

Он уходит не оглянувшись. Я отползаю к стене и прислоняюсь к прохладным камням. От холода становится чуть легче, но запястья по-прежнему горят. Я запрокидываю голову и замечаю на соседней стене, чуть выше человеческого роста, какое-то слово. Поднявшись, я ощупываю неровные буквы, выцарапанные чьей-то рукой. «Мужество» по-кастеллански. Такую надпись мог оставить только иллюстриец. Я прикрываю глаза и обвожу пальцем буквы, представляя жизнь, которая скрывалась за ними. Кажется, я чувствую этого человека. Сердце подсказывает имя, и мне очень хочется поверить.

Ана.

* * *

Снова приходит Руми. Вместо ткацкого станка он снова приносит проклятую корзину со снадобьями и книгу.

Книгу. Я хмурюсь. Зачем? От чтения в полутьме только разболится голова.

– Это не ткацкий станок.

Он протягивает книгу через решетку.

– Возьми.

С недоверием присматриваюсь. Каталина всегда больше любила учиться. Она частенько сидела в библиотеке, обложившись книгами со всех сторон. Каждый, кто пережил восстание и добрался до крепости, мог прийти туда и почитать. Но именно Каталина старательно вела учет каждого тома и каждой странички.

– Я не особо люблю читать.

Он продолжает пялиться на меня, вытянув руку. И ждет. Вздохнув, я хватаю книгу и читаю название. Historia de las Llacsans. «История лаксанцев». Чудесно.

– Зачем мне это?

– Для общего развития, – раздраженно отвечает Руми. – У тебя полно времени для чтения. А еще нужно сделать перевязку.

Я обреченно протягиваю руки, чтобы он снова обработал раны уксусом и наложил свежую повязку. Сегодня уже не так больно. Я наблюдаю за его работой. А вдруг он не сдержит обещание? Может, он вообще не собирается искать ткацкий станок. От вопросов он отмахивается. Я не знаю, что делать. Его холодность и равнодушие только подпитывают мою тревогу.

Руми возвращается наверх к своему королю, и я оставляю книгу на полу. Меня не интересует их история. Важно лишь то, что ждет впереди.

Я остаюсь в подземелье. Стражники опять играют в кости. Кто-то меняет масло в факелах. Если удается устроиться поудобнее, я засыпаю на камнях, но чаще просто пялюсь в потолок ночь напролет или пытаюсь размять затекшие ноги. В редкие моменты, когда стража уходит, я отрабатываю основные удары.

В свой следующий визит Руми замечает, что книга по-прежнему лежит у двери. Ничего не говорит, лишь поджимает губы. Что ж, хотя бы какая-то реакция. Убедившись, что у меня есть еда и вода, и сменив повязку, он уходит. Никакого ткацкого станка.

Мне всегда сложно признавать ошибки. Я думала, что поступила умно, заключив с ним сделку. Но на самом деле я сделала очередную глупость. Как можно быть такой наивной? Я поверила, что лаксанец сдержит слово. Сейчас Каталины нет рядом и она еще не знает ничего о моих неудачах, но если я не отправлю ей сообщение в ближайшее время, она и так поймет, что я провалила задание.

В темницу заходят сразу несколько стражников. Ослабев от бессонницы, я даже не сопротивляюсь, когда стражница (одна из немногих женщин, которых я здесь видела) берет меня под мышки и ставит на ноги. Я не могу идти сама, поэтому один из стражей помогает вынести меня из подземелья. От яркого лунного света, проникающего в окна, щиплет глаза, но я с радостью принимаю эту боль. Богиня возвращает меня к жизни, и я наслаждаюсь прохладными лунными лучами, словно утоляя мучительную жажду. Разум проясняется. Взгляд фокусируется. Казалось бы, мелочи, но душа чувствует все.

Стражи Атока возвращают меня в розовую спальню и укладывают в кровать. И первое, что я вижу, осмотревшись, – ткацкий станок прямо посреди комнаты.

Глава девятая

Я ВСЕ ЕЩЕ ГРУЩУ, что не смогла забрать свой ткацкий станок – подарок лаксанской няни. Да, я всей душой ненавижу лаксанцев, но не могу сказать о ней ни одного плохого слова. Она практически вырастила меня. Полностью посвятила себя моему воспитанию. И именно благодаря ей я научилась ткать. Она могла сидеть со мной часами, пока я училась делать ромбики или облака; объясняла, как создавать разные фигуры и буквы, переплетая нити основы с нитями уткá то сверху, то снизу.

Давно не вспоминала о ней.

Стражи закрывают за собой дверь, и я встаю, чтобы рассмотреть станок поближе. Такой симпатичный, добротный! Из светлого и темного дерева. Теперь он занимает всю середину комнаты. Перед станком стоит маленький стульчик, а рядом – корзина с аккуратными клубками шерсти, выкрашенными в разные оттенки розового, фиолетового, красного и чернично-синего. Этот станок, кажется, немного больше моего, но ничего страшного. Он прекрасно подойдет.

Лунный свет просачивается в комнату сквозь шторы, насыщая меня живительной энергией. Я обхожу ткацкий станок и распахиваю двери на балкон. Серебристый свет наводняет темную тесную комнату, и она мгновенно преображается в благословенных лучах Луны.

На комоде стоит большая тарелка с едой – киноа с травами, хрустящая картошечка с черной мятой и копченой солью и большой початок жареной кукурузы. Но даже такой аппетитный ужин не соблазняет меня: хочется скорее сесть за станок и придумать новый узор.

От волнения сердце начинает биться быстрее, и я тянусь за клубком белой шерсти. Я привязываю основную нить к верхней и нижней перекладинам и начинаю ткать. Взгляд то и дело падает на корзину с цветной пряжей. Мне следует использовать нейтральные иллюстрийские оттенки… но у меня никогда не было возможности поэкспериментировать. В корзине столько разных цветов… Настоящий бунт. Праздник цвета. Хочется зарыться в пряжу с головой.

Я закусываю губу. Знаю, Каталина хотела бы, чтобы я использовала свою пряжу, но, вероятно, было бы разумнее спрятать послание среди традиционных лаксанских орнаментов. Это вызовет меньше подозрений у Атока и его жреца. Возможно, Аток даже сможет по достоинству оценить гобелен. Или порадуется, что я вообще умею ткать. Жена, которая следует его традициям и преуспевает в лаксанском искусстве, должна вызвать одобрение его подданных.

Я запускаю руку в корзину и вытягиваю нить. Ярко-красная, как спелый помидор. Я выглядываю в окно. Понравится ли это Луне? Позволит ли она сделать пряжу из лунного света, если я буду ткать цветными нитками?

Есть только один способ узнать. Я отодвигаю корзину с белой шерстью и, подавив угрызения совести, вплетаю в гобелен красную нить. Сверху-снизу, сверху-снизу, и так до конца ряда. Потом добавляю арбузный розовый и баклажановый фиолетовый. Сверху, сверху, снизу. Сверху, сверху, снизу – и вот на нижней трети гобелена появляются широкие цветные полосы. Перейдя к середине, я начинаю ткать простой орнамент с ромбами и вплетаю красную нить слева направо. Я знаю наизусть бессчетное количество техник, но эта – моя любимая. Ее я освоила первой.

– Над одной, под тремя, над одной, под двумя, над одной, под двумя и снова сначала, – бормочу я себе под нос. Потом берусь за другую сторону и повторяю то же самое.

Пока я работаю, лунный свет окутывает меня сияющим облаком и становится ярче. Пальцы порхают слева направо и снова обратно. Я заканчиваю ткать красным, перехожу к розовому, и наконец наступает черед лунной нити.

От волнения захватывает дух. Сколько бы я ни использовала лучи Луны для пряжи, энергия магии, наполняющая мои вены, каждый раз вновь поражает меня. Я чувствую, как раны – внутренние и внешние – затягиваются и исцеляются. Я снова становлюсь целой и невредимой. Может, не очень счастливой, но ласковые лучи Луны все же могут очень многое.

Я оборачиваю лунную нить вокруг указательного пальца и сматываю пряжу в сияющий серебристый клубок. Он освещает всю комнату, и все, чего касается лунная пряжа, начинает мерцать мягким белым светом.

Вот теперь начинается настоящая работа. Нужно сосредоточиться, вложить все свои силы и аккуратно вплести в гобелен тайное послание. Время бежит незаметно. Лунный свет мерцает, переливается и пылью оседает у моих ног, пока я работаю. Пылинки ярко сверкают на полу, словно звезды, разбросанные по ночному небу. Проходит несколько часов. Плечи и шея затекают, пальцы перестают слушаться.

И вот наконец я заканчиваю. Лунная нить, сплетенная с обычной шерстью ламы, сверкает и искрится, и сквозь орнамент с ромбами просвечивают слова тайного послания. Только иллюстриец сможет прочитать его:

СВАДЬБА ВО ВРЕМЯ КАРНАВАЛА.

Немного подумав, я добавляю несколько пчелок, вытканных медовой нитью, чтобы отвлечь внимание от послания. Или просто потому, что мне захотелось использовать ярко-желтый цвет. Вплетаю лунную нить для блеска и, наклонившись, рассматриваю свою работу поближе.

Одно из сверкающих крылышек начинает подрагивать под моим пальцем. Разинув рот от удивления, я подношу гобелен к глазам. Крылышко снова трепещет – и замирает. Я крепче сжимаю лунную нить.

¿Qué diablos?[32] Мне показалось, или изображение только что двигалось? Наверное, я устала… или… я правда видела… Наклоняюсь поближе.

– Давай еще раз, – шепчу я.

Но крыло не двигается. Я внимательно присматриваюсь к гобелену. Может, Луна пытается что-то мне сказать? Надо больше пчел? Или дополнить послание? Или «Химена, иди спать, уже почти утро»?

Я встаю и потягиваюсь до хруста в спине. Наверное, все же привиделось. Быстро собираю с пола лунную пыль. О Небеса. Что будет, если страж – или, еще хуже, Руми – найдет ее? Я рада, что у меня снова появилось немного пыли, но за неимением метлы приходится собирать ее руками. Это долго, и под конец у меня начинают болеть колени. Одним махом поглощаю остывший ужин – все равно вкусно, черт возьми! – и падаю на кровать. Глаза слипаются, но навязчивая мысль мешает мне заснуть.

Как отправить гобелен за пределы замка?

* * *

Лаксанская горничная настойчиво пытается впихнуть мне в руки длиннющее платье. Мне хочется отмахнуться от нее, как от комара, но она не унимается. Я бросаю на нее гневный взгляд и приглядываюсь к рюшам и черному кружеву, окаймляющему воротник.

Аток требует моего присутствия на всех королевских приемах. Не только сегодня, а каждый день в обозримой перспективе. Я должна надевать то, что он выберет, и заплетать волосы на лаксанский манер, в две длинных косы вдоль спины. А еще красить губы в цвет кайенского перца.

Горничной безразличны мои протесты. Улучив момент, когда я почти перестала сопротивляться, она начинает заплетать мои волосы. Закончив, она указывает на мой гобелен, висящий на спинке стула, и вопросительно смотрит на меня.

Я киваю.

– Да, это мое. Я сама выткала.

Судя по ее ошарашенному взгляду, она удивлена и, возможно, даже немного заинтересована. Она смотрит на меня, склонив голову, и едва заметно улыбается. Затем горничная дает мне маленькую баночку с цветным воском для губ. Я позволяю ей докрасить меня, и наконец (наконец!) в ее глазах появляется нечто, отдаленно напоминающее одобрение. Я имею в виду, она хотя бы не хмурится.

Осталось завязать на спине большой черный бант. Сегодня мне принесли платье темно-желтого, медового оттенка. Таким же цветом я выткала пчел на гобелене. И как я могла подумать, что они двигаются? Кажется, у меня давно не было нормального, благословленного Луной ночного сна.

Открывается дверь – кажется, в этом замке не слышали про стук, – и в комнату входит Руми. Горничная приветствует его коротким кивком и выходит. Увидев меня, Руми останавливается как вкопанный. В первое мгновение он выглядит пораженным, но его лицо тут же приобретает обычное выражение: черные брови сдвигаются, и между ними пролегает глубокая складка; губы вытягиваются в тонкую ниточку.

– Откуда у тебя это платье? – спрашивает он с плохо скрываемым раздражением.

Надо же. Я не успела сказать и слова, а уже что-то сделала не так. Можно подумать, я могу выбирать, что надеть.

– Я не собираюсь переодеваться, – сквозь зубы отвечаю я.

– ¿Qué?[33] – огрызается он, хватаясь за ручку двери. – Я разве говорил, что ты должна?

– Тут все без лишних слов понятно.

– Это платье… – Руми обрывается на полуслове и закусывает губу.

– Что с ним не так?

В ответ он лишь трясет головой.

– ¿Qué te pasa?[34] – раздраженно спрашиваю я.

– Мы опаздываем. Забудь. Можешь говорить и идти одновременно? Король Аток, Повелитель Великого озера, плоскогорья Эль Альтиплано и всех земель между ними…

Уровень подобострастия в его голосе зашкаливает, и я взрываюсь от смеха.

– … желает тебя видеть.

Я подбираю юбку – платье длиннее, чем нужно, почти на целых пять футов – и иду мимо Руми. Но тут он внезапно протягивает руку и хватает меня за плечо.

– Что? Это? Такое? – спрашивает Руми.

Он смотрит прямо на мой гобелен. Мне с трудом удается сохранить равнодушное выражение лица. Никак не отреагировать, не напрячься, не дернуться от неожиданности. Но внутри с каждой секундой нарастает тревога.

– Ты видела ее? – напирает Руми, буравя меня взглядом.

Я непонимающе моргаю.

– Кого?

Он наклоняется вперед, не отрывая глаз.

– Значит, не видела?

– Я понятия не имею, о ком ты, лаксанец.

Руми отпускает меня и подходит к стулу. Я задерживаю дыхание и пытаюсь не заорать, когда он берет в руки гобелен и начинает внимательно его изучать.

– Это ты сделала.

Судя по его тону, он сомневается, что я способна создать что-то настолько красивое.

– Да, – отвечаю я, переминаясь с ноги на ногу и нервно потирая руки.

А вдруг он прочитает послание? Это невозможно, я знаю, но от того, как сосредоточенно он рассматривает гобелен, все равно не по себе. Луна открывается только иллюстрийцам. Лаксанец не поймет послание. Он увидит лишь мерцающий серебристый свет. Капельку волшебства. Лишь часть рисунка.

– Мы, кажется, опаздывали?

Он невразумительно хмыкает и продолжает изучать ткань.

– Я обычно говорю это, чтобы побыстрее от тебя отделаться. Ты использовала здесь разные техники, но они на удивление хорошо сочетаются.

Не знаю, что прокомментировать сначала – первую гадость или вторую.

– Я же говорила, что люблю ткать. Поэтому попросила ткацкий станок.

– Ну извини, я не привык доверять словам иллюстрийцев, – отвечает он, наконец отвлекаясь от гобелена.

Кажется, он под впечатлением. Неожиданно.

– Я еще никогда не видел такую нить. Она сверкает. В корзине, которую я прислал, такого точно не было.

– Не было, – соглашаюсь я.

– Откуда ты ее взяла?

Меня раздражает, что он с таким вниманием рассматривает лунную нить. Не хочу делиться с ним своей магией. Она моя. Она приносит мне радость и умиротворение. Скрывает правду от посторонних глаз. Руми, как обычно, хмурится, ожидая моего ответа. Но я не собираюсь ничего говорить.

В комнату заглядывает Хуан Карлос.

– Эй, вы идете или нет? Его Величество терпеть не может, когда кто-то приходит после него.

Но, заметив гобелен в руках Руми, он подходит поближе. Его глаза расширяются от удивления.

– Кто подарил вам этот подарок, кондеса?

Я медленно прикрываю глаза, чтобы справиться с раздражением.

– Никто. Я сама сделала.

– Кто бы мог подумать, что у вас такие таланты, – подмигивает Хуан Карлос. – А я тоже хочу гобелен. Какие сокровища для этого нужно раздобыть?

– Я не собираюсь тратить на тебя шерсть.

Он пожимает плечами и наклоняется, чтобы рассмотреть гобелен вместе с лекарем. Мне становится не по себе. Теперь мое тайное послание для Каталины изучают сразу два лаксанца.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не вырвать гобелен у них из рук. Чтобы отвлечься, я приглядываюсь к ним двоим, пока они стоят рядом, склонив головы над сияющей нитью. Руми и Хуан Карлос примерно одного роста, оба с длинными вьющимися волосами и темными глазами. Они могли бы быть братьями. Один – с вечной улыбкой на лице, другой – невыносимый зануда. Я бы предпочла что-то среднее.

– Вы родственники? – спрашиваю я.

Кажется, мой вопрос забавляет Руми. Но оба молчат и продолжают внимательно рассматривать лунную нить.

– Прекрасный подарок для короля Атока, – замечает Хуан Карлос, пропуская мои слова мимо ушей.

Я бледнею. Этот гобелен предназначен для Каталины. Я ни за что не подарю его узурпатору.

– Чего? Ну уж нет! Аток ненавидит меня. Он либо сожжет его, либо подотрет свою…

– Что думаешь? – перебивает Хуан Карлос. – Может, ты зря переживал?

Руми издает досадливый стон.

– Замолкни уже.

– Но ты же понимаешь, что я имею в виду? – не унимается Хуан Карлос, ощупывая нежную нить.

Руми медленно кивает, а затем берет гобелен и уносит из комнаты, ловко увернувшись от меня, когда я пробую перехватить его руку. Во мне поднимается волна ярости. Он не имеет права брать мои вещи! Я потратила почти всю шерсть на это послание.

– Куда ты забираешь мой гобелен? – спрашиваю я.

Лекарь не обращает на меня никакого внимания. Я выбегаю из комнаты следом за ним.

– Что ты о себе возомнил?

– Он за вас отвечает, – говорит Хуан Карлос, следуя за мной по пятам.

– И?

– Все, что вы делаете, отражается на нем, – многозначительно добавляет он.

Видимо, Хуан Карлос имеет в виду мое пребывание в темнице.

– А мне-то что. – Я останавливаюсь. – Я не сделаю больше ни шага, если ты не вернешь мне гобелен, лаксанец.

Они резко оборачиваются и крепко вцепляются мне в плечи – Хуан Карлос слева, Руми справа.

– Идем уже, кондеса, – ворчит Руми.

Madre di Luna. Ему скучно.

– Это мое! – говорю я, упираясь ногами. Я не могу отдать им свой гобелен. Не могу, не могу, не могу! – Верни!

Хуан Карлос запирает дверь спальни. Вместе с Руми они тащат меня по коридору в сторону тронного зала. Мне не остается ничего, кроме как идти за ними, спотыкаясь о длинное платье и громко чертыхаясь.

– Моя бабуля сгорела бы от стыда, если бы услышала, – деликатно замечает Хуан Карлос, в очередной раз сворачивая за угол.

Я неуклюже обхожу кудахчущую курицу, и они чуть ослабляют хватку. Воспользовавшись моментом, я выпрыгиваю вперед, но успеваю лишь зацепить шерстяную ткань кончиками пальцев. Руми разворачивается и оттесняет меня к стене; я чудом успеваю подставить руки, чтобы не удариться.

– Куда вы несете мой гобелен? Я работала над ним много часов! Отдайте сейчас же!

– Вы преподнесете его королю, – говорит Хуан Карлос, когда мы приближаемся к лестнице. – Подарки – важная часть нашей культуры. Если вы усвоите наши традиции, то сможете стать лучшей супругой для моего короля. Гобелен – весьма изысканный дар. Вы сможете вернуть его расположение.

– А я разве когда-либо пользовалась его расположением?

– Ты задаешь слишком много вопросов, – замечает Руми.

– Потому что у меня есть мозги.

Он отворачивается, но я успеваю заметить легкую улыбку на его губах.

– А ты не хочешь добиться его милости?

О нет, я тут вообще ни при чем. Его заботит лишь собственная шкура. Хуан Карлос вскользь упомянул, что Руми переживает, и теперь я понимаю почему. Он боится за свою репутацию при дворе.

– По-моему, это ты хочешь вернуть его расположение, – огрызаюсь я. – Дурак. Таскаешься за королем как помешанный и хватаешься за каждую крупицу его внимания. Весь двор потешается над тобой и твоими спектаклями.

Руми хмурится.

– Ты вообще представляешь…

Он осекается и гневно выдувает воздух. Я жду, уперев руки в бока.

– Все на меня смотрят, – наконец говорит он. – Это нехорошо. Я не буду повторять дважды. Ты сейчас возьмешь этот гобелен, вручишь королю после приема, и все вернется на свои места.

– Почему нехорошо? – спрашиваю я.

Он бросает на меня раздраженный взгляд и продолжает идти, не выпуская гобелен из рук. Что это сейчас было? На мгновение в его глазах промелькнуло что-то похожее на… страх? Но почему? Неужели он так боится впасть в немилость?

– Уверена, за время, которое я провела в темнице, твое положение при дворе не улучшилось.

Хуан Карлос быстро переглядывается с Руми. Кажется, я попала в яблочко. Король недоволен им.

– Ты понятия не имеешь о том, чем я здесь занимаюсь, кондеса, – сухо отвечает он.

Я открываю рот, чтобы язвительно возразить, но понимаю, что он прав. Руми – родственник Атока и лекарь. Это все, что мне известно. Я понятия не имею, кто он такой на самом деле. Чем он занимается целый день? Теперь этот вопрос не дает мне покоя. Я списываю все на любопытство и спешу переключиться на более важные вещи.

До Карнавала осталось всего пять недель. Я провела в замке неделю, и Каталина до сих пор не знает о дне свадьбы. А значит, мы уже упустили целую неделю для подготовки восстания. Мы думали, что у нас будет достаточно времени на поиски Эстрейи, что Ана будет жива и сможет помочь. От этой мысли внутри все сжимается.

Они, наверное, уже знают об Ане. Знают, что я подвела и ее, и Софию. Настал черед Каталины. На ее плечи еще никогда не ложилась такая ответственность, но сейчас она должна взять власть в свои руки. Надеюсь, она догадалась выставить солдат перед мостом, который больше не защищен магией Аны. Надеюсь, она смогла распорядиться остатками провизии с умом.

Мы приближаемся к высоким двойным дверям, ведущим в большой зал. Руми оборачивается, но следит за тем, чтобы я не могла достать гобелен.

– Вручи гобелен сразу после приема, кондеса, – снова говорит он. – С душой, наедине. Помнишь, что я говорил о лести? Она может творить чудеса. Готова?

– Нет, конечно.

– Плохо, – говорит Хуан Карлос.

Я в последний раз пытаюсь отобрать гобелен, но Руми уворачивается. Двери распахиваются, и я плетусь за ним, неотрывно глядя на вытканные серебром слова тайного послания.

Глава десятая

КОРОЛЬ-САМОЗВАНЕЦ СТОИТ на тронном возвышении в роскошной тканой накидке и короне из перьев. Вынуждена признать: выглядит впечатляюще. Каталине бы тоже понравилось (если отвлечься от факта, что эта корона украшает голову лаксанца).

Цвет продолжает преследовать меня повсюду. На стенах, на тканях и даже на лицах лаксанцев. Дома все иллюстрийцы носили холодный и освежающий белый. Даже дети. И если честно, в глубине души мне всегда было немного грустно оттого, что они придерживаются таких строгих взглядов в отношении цвета.

На Руми сегодня простые черные брюки, цветной полосатый жилет, кожаные сандалии и шляпа. Наконец похож на члена королевской семьи. Пока он ведет меня к трону, Аток не сводит с нас глаз, но Руми держится очень достойно.

Приблизившись к тронному возвышению, он опускается на колено.

– Да здравствует вечно Верховный владыка Инкасисы…

– Довольно, – обрывает его Аток. – Прочь с дороги, primo.

Руми встает и присоединяется к королевской семье. Я снова обращаю внимание, что среди них нет принцессы Тамайи. По возрасту ей уже положено быть здесь. Странно. Сейчас нам меньше всего нужны неизвестные переменные. Зачем Аток прячет свою сестру? Он чего-то боится?

Аток смотрит на меня сверху вниз с таким видом, будто я – паук, которого можно растоптать.

Слева от него – верховный жрец в длинной темной мантии. Его маленькие черные глазки неотрывно следят за мной. Я не решаюсь встретиться с ним взглядом: до сих пор не могу забыть, как он едва не задушил меня при помощи кровяной магии.

– Кондеса, – холодно говорит Аток, сжимая золотой подлокотник.

– Король Аток.

Он кивает в сторону пустого золотого трона рядом с собой.

– Ты должна молчать.

Я едва сдерживаю возражения. Я поклялась держать себя в руках и отыгрывать свою роль. Каталина и наш народ надеются на меня. Ладно. По крайней мере, я смогла назвать его королем: это уже успех.

Руми неуклюже подбегает ко мне, снова вызывая смех придворных, и вручает гобелен. Я думала, Аток как-нибудь прокомментирует мою работу, но он уже смотрит на дверь в ожидании просителей.

Лекарь встает сбоку от тронного возвышения и бросает на меня выразительный взгляд, очевидно означающий «не опозорь меня». Можно подумать, он сам не позорится, когда паясничает при дворе. Я поднимаюсь по ступеням и занимаю место рядом с Атоком. Напряжение возрастает. Самозванец подозрительно поглядывает на сложенный гобелен у меня на коленях, и я рефлекторно вцепляюсь в ткань еще сильнее. Аток уже собирается что-то сказать, но…

– Они ожидают снаружи, король Аток, – говорит Сайра, и всеобщее внимание сосредоточивается на высоких двойных дверях.

Я выдыхаю с облегчением.

– Впустите первого просителя, – говорит лжекороль.

Его бронзовая рука опускается на подлокотник прямо рядом с моей, и я осторожно отодвигаюсь. Кажется, не заметил. Сейчас он полностью сосредоточен на своей роли: важное лицо, холодная негостеприимная поза. Он сидит на золотом троне словно божество. Но его трон на самом деле весь состоит из огня и лжи.

В отличие от прошлого раза, сегодня аудиенции ожидают только двадцать человек. На скамьях по обе стороны от дорожки, ведущей к трону, сидят лаксанцы в роскошных тканых одеждах. Двое стражей открывают двери, и в зал входит небольшая группка людей, одетых в традиционные наряды Нижних Земель – легкие туники, штаны и добротные кожаные сандалии рыжевато-коричневого цвета.

Инкасиса разделена на Верхние Земли, Эль Альтиплано, и Нижние Земли, Тьерра Баха, – тропические леса у подножия гор, где всегда влажно и тепло. Холодов там не бывает даже в сезон дождей. Аток считает себя властителем всей Инкасисы, но в Нижних Землях по-прежнему остаются племена, у которых есть собственные правители.

Конечно же, все они платят королевский налог. Все, кроме иллари, живущих в джунглях Яну. Согласно легенде, после того как лаксанцы изгнали их из Ла Сьюдад, они скрылись в джунглях и построили там город Пайтити – полностью из золота. Лишь одному из тех, кто пытался найти этот город, удалось вернуться живым сотни лет назад. Но он ослеп, как только вышел из леса, и больше не смог найти дорогу в город. Мануэль всегда мечтал добраться до этого удивительного места.

Сердце сжимается. Знает ли он, что случилось с его матерью? С Софией? Я отгоняю от себя эти мысли и пытаюсь сосредоточиться на людях, пришедших сегодня к Атоку. Возможно, мне удастся узнать что-нибудь полезное.

Просители рассыпаются в любезностях, бесконечно восхищаясь величием и славой узурпатора. Неудивительно, что он такого высокого мнения о себе. Думаю, рано или поздно Аток прикажет отлить гигантскую золотую статую, которая увековечит его незавидную внешность.

– На что ты жалуешься, проситель? – спрашивает Аток, умасленный, словно пирожок, готовый к запеканию.

Посланник из Нижних Земель выступает вперед, почтительно склонив голову. Теребя в руках край сомбреро, он бросает на меня нервный взгляд.

– О Верховный правитель Инкасисы! Я хотел бы пожаловаться на засилье иллюстрийцев в Ла Сьюдад. Они расползлись по городу, словно гнусная зараза.

Я прищуриваюсь и выпрямляю спину.

– Продолжай, – говорит Аток.

– Они нарушают порядок на улицах, – говорит жалобщик. – Воруют еду на рынке, спят на порогах. Некоторые даже пытаются вернуть свои старые… – Он обрывается на полуслове и откашливается. – Отнять наши дома.

Я зажмуриваюсь. Каталина! Скорее всего, она опять пыталась всем угодить: вместо того чтобы действовать, как положено королеве, раздавала слишком большие пайки и израсходовала все запасы. И иллюстрийцы решили взять дело в свои руки. Уставшие, голодные, оставшиеся без сильного лидера, они отправились покорять город, подвергая себя огромной опасности.

Какой кошмар. Но я не могу винить иллюстрийцев, которые покидают крепость в поисках еды. Голод беспощаден.

Я хорошо помню дни после восстания, когда скиталась по Ла Сьюдад и спала на порогах. Я научилась прятаться в туннелях, темных переулках и под широкими мостами. У Каталины такой школы выживания не было. Ее сразу же спрятали от всех ужасов за стенами крепости, в тепле, безопасности и достатке. Всеобщий любимый ребенок. Ей никогда не приходилось бороться за кусок хлеба. Может, мы зря так ее опекали? Может, ей тоже стоило бы поучиться быть сильной? Потому что сейчас ее малодушие может погубить весь наш народ.

– Это, безусловно, проблема, – соглашается Аток с холодной безжалостной улыбкой.

Хочется сорвать с него корону и разбить ему лицо.

– Что же вы предлагаете с этим делать? – продолжает он.

Я легонько касаюсь его руки кончиком пальца.

– Возможно, я могла бы пойти…

– Молчать, – шипит Аток. – Отвечай, проситель.

– Возможно, стоит их арестовать, – отвечает тот. – Они бывалые нарушители закона, жадные…

– Чего? – возмущаюсь я.

– Довольно, – перебивает Аток, сжимая мое запястье. – Капитан, займитесь этим немедленно.

Военачальник Атока стоит у высоких двойных дверей. В ответ на приказ короля он молча кивает и выходит, забрав с собой нескольких стражей. Сердце сжимается. В подземелье теперь будет еще больше пленных иллюстрийцев. Еще больше жизней на моей совести.

Неужели Каталина не могла хотя бы немного облегчить мне жизнь? Я съеживаюсь в кресле. Нервно постукиваю ногой по каменному полу; хочется скорее сбежать из этого душного зала и вдохнуть полной грудью. Кажется, будто я оказалась между двумя горными потоками и меня сейчас снесет волной. Некуда бежать. Возможно, мне было бы менее тревожно, если бы я была собой, а не отыгрывала чужую роль. Я вынуждена по собственному желанию скрываться под маской. Заперта в стенах замка, куда я пришла добровольно. Но я больше не могу ни секунды смотреть на своего врага – не говоря уже о нескольких неделях.

Одно неверное действие, одно неосторожное слово – и я пропала. Делаю глубокий вдох. Волну нельзя укротить, но можно оседлать. Я должна оседлать эту волну, иначе мне не выбраться.

Заседание королевского совета затягивается. Все обсуждают запланированную на завтра поездку в город. Обо мне не упоминают, а значит, я смогу остаться и побродить по замку, пока здесь будет поменьше народу.

Король переходит к обсуждению новых полей для производства листьев коки. Настроение окончательно портится. Аток хочет, чтобы все занимались либо посадкой, либо продажей коки и использовали худшие свойства этого несчастного растения, превращая его в наркотик.

И этим он хочет прославиться. Торговать смертью.

Украдкой поглядываю на Руми. Он стоит, прикрыв глаза, будто умирает от скуки. От его сосредоточенности не осталось и следа. Кажется, он может заснуть прямо там, где стоит. Как же это раздражает! Madre di Luna, неужели ему все равно?

Атока интересует лишь благополучие семьи и друзей; на остальных ему наплевать. Сколько жизней и мечтаний он разрушил, даже не задумываясь о последствиях? Я заставлю его заплатить за то, что он столько лет не оглядываясь перешагивал через чужие судьбы.

Герольд вызывает следующего просителя. Судя по количеству золотых украшений на запястьях и шее, он весьма богат.

– Мой король, прошлой ночью во время поездки по городу я был ограблен Эль Лобо. Он забрал мой кошель с деньгами, плащ – и даже лошадь!

Как-то раз я наблюдала, как на иллюстрийскую крепость надвигается гроза. Ослепительные молнии пронзали тяжелые черные тучи. Помню, как завывал ветер; как я хваталась за подоконник в ожидании бури. Так вот, в моменты гнева лицо Атока напоминает мне грозовое небо. Пугающее, опасное, безжалостное.

– Довольно, – произносит Аток и обращается к другому стражу: – Какие меры предпринимаются?

Стражник встает с длинной деревянной скамьи и откашливается.

– Ну? – напирает Аток.

Воин неловко переминается с ноги на ногу.

– С сожалением вынужден признать, что у нас нет новых зацепок, Ваше Величество. Если бы у нас было больше времени…

– Времени? – холодно переспрашивает король. – У вас было достаточно времени, чтобы добыть о нем сведения. Ты хочешь сказать, вы до сих пор не узнали его имя? Кто он? Лаксанец? Иллюстриец?

Аток бросает на меня гневный взгляд.

– Мы не можем подтвердить, что разбойник является представителем нашего народа, – говорю я.

Он морщит лоб, очевидно не веря моим словам.

Страж растерянно пожимает плечами.

– Мой король, он носит черную маску, полностью скрывающую лицо, и мы…

– Прошлой ночью он наведался в одно из наших хранилищ, – перебивает Аток. – Еще четырьмя днями ранее ограбил наших придворных по пути в Нижние Земли. Он просто выставляет нас дураками!

Я вцепляюсь в свои бока, чтобы не расхохотаться. Лицо несчастного стражника, стоящего перед разъяренным королем, приобретает пунцовый оттенок.

– К следующему разу жду хороших новостей, – вкрадчиво говорит Аток. – А теперь вон отсюда.

Стражник с содроганием закрывает за собой дверь, а все остальные начинают оживленно обсуждать загадочного человека в черном.

Сайра выходит вперед, и в зале мгновенно воцаряется тишина, словно кто-то затушил огонь, набросив толстое одеяло.

– Ваше Величество?

Король благосклонно кивает жрецу.

– Вы уже решили, кого принести в жертву во время Карнавала? Нужно еще подготовиться.

– Я принял решение, – громогласно возвещает Аток. – Принцесса Тамайя будет принесена в жертву Инти во время Карнавала. Она удостоилась чести быть избранной и с радостью будет ожидать дня, когда воссоединится с солнечным богом.

Я в ужасе смотрю на него. Он хочет убить собственную сестру? По залу прокатывается приглушенный ропот. Люди не верят своим ушам и удивленно переглядываются.

Аток поднимает руку, снова привлекая всеобщее внимание. Простой жест, которому мгновенно повинуется весь зал.

– Думаю, сегодня я достаточно благодушен, чтобы принять еще одного просителя. Пригласите его.

Перед Атоком предстает купец из Эль Меркадо[35]. У него возник конфликт с владельцем соседней лавки, и он просит вмешаться. Сайра отвечает от имени короля и обещает разрешить спор через семь дней, во время следующего приема.

Как же давно я не была на рынке! Не заказывала салтеньяс, не бродила вдоль прилавков, любуясь работами местных ткачей – сумками и котомками, одеялами и пончо. Может быть, в другой жизни я бы тоже открыла лавку и продавала свои ковры.

Я пытаюсь устроиться поудобнее, и гобелен тихо шуршит у меня на коленях. Как же тошно! Я не хочу дарить Атоку этот гобелен. Мне нужно передать послание Каталине. Может, лекарь уже давно забыл о своем предложении. Может…

– Что там у тебя на коленях? – спрашивает Аток, искоса глядя на сверкающий гобелен.

Я сдуваюсь, как слоеный пирожок, оставленный на солнце. Carajo. Пытаюсь сглотнуть, но горло немеет. Все смотрят на меня.

– Ну? – напирает Аток, вцепившись мне в руку. – Откуда у тебя это?

Откуда ни возьмись за спиной появляется Сайра. Перегнувшись через мой подлокотник, он внимательно рассматривает гобелен. Я чувствую кожей его дыхание и внутренне содрогаюсь, когда он проводит пальцем вдоль серебряной нити.

На лбу выступает пот. Madre di Luna. А вдруг жрец сможет прочитать послание при помощи кровяной магии? Возможно ли это? Я не могу отдать Атоку этот гобелен, ведь тогда мое послание никогда не покинет стен замка. А что если у кого-нибудь возникнут подозрения? Я вцепляюсь в гобелен обеими руками.

– Я…

Последний проситель, торговец, направляется к выходу.

– Espera[36], – неожиданно вырывается у меня.

Купец оборачивается и с недоумением спрашивает:

– Вы обращались ко мне, кондеса?

Сердце бешено колотится в груди. Большинство наших шпионов добывает информацию на рынке. Кроме того, Каталина, скорее всего, отправила шпионов к воротам замка. Мы обсуждали это перед отъездом. Могу лишь надеяться, что она не забыла.

Луна, хоть бы сработало!

– У меня есть подарок для этого человека, – громко и уверенно говорю я.

Это мой шанс. Если купец примет гобелен, то он точно окажется за пределами замка.

От удивления Аток выпускает мою руку.

– Что?

Я поворачиваюсь к лаксанскому торговцу.

– В последнее время у вас было много хлопот на рынке, и в качестве компенсации мне бы хотелось подарить вам сотканный мной гобелен. Пожалуйста, примите этот дар. Мне было бы очень приятно, если бы мой гобелен украсил вашу лавку. Возможно, я даже как-нибудь зайду посмотреть.

Я разворачиваю гобелен, чтобы его мог увидеть весь зал. Купец стоит, разинув рот от удивления, и не знает, что сказать. Наконец он подходит к тронному возвышению, берет гобелен и рассыпается в благодарностях.

– Я очень люблю ткать. Я бы даже сказала, обожаю. Я могла бы ткать гобелены для вашей лавки.

Торговец бледнеет, но быстро приходит в себя, посмотрев на Атока.

– Это слишком щедрый подарок, – шипит Аток. – Он прекрасно сможет заполнить свой прилавок и без твоей помощи.

Но мне ведь нужно будет отправлять другие послания…

– Вы уверены? – не унимаюсь я. – Думаю, можно было бы назначить за них хорошую цену. Он может заработать гораздо больше, чем планировал.

– Довольно, кондеса, – холодно прерывает Аток. – Я думал, твой подарок предназначается мне.

– В некотором смысле так и есть. Это подарок для вашего народа.

Торговец уходит, держа мой гобелен в руках бережно, словно младенца.

Я с облегчением выдыхаю и сажусь. По-прежнему дрожат колени. Аток поворачивается ко мне и подозрительно присматривается. Долго молчит, но затем все же спрашивает грозным голосом:

– С чего ты решила сделать такой подарок простому торговцу?

Жрец наклоняется поближе в ожидании ответа.

– Для меня важно, чтобы ваш народ уважал будущую королеву, – решительно отвечаю я. – Мне показалось, что это отличная идея – подарок, которым смогут любоваться все лаксанцы.

– А как насчет подарка для твоего короля? – спрашивает он. – По-моему, я заслуживаю.

Я нервно сглатываю.

– А вам недостаточно того, что я стану вашей женой?

Аток переводит взгляд на мои губы.

– Нет.

Сайра усмехается и поудобнее устраивается в кресле. С трудом сдерживая раздражение, я отвожу взгляд.

– Постараюсь выткать для вас что-то особенное.

Я чувствую его взгляд, но не поднимаю глаз. Наконец он снова отвлекается на придворных, и я медленно выдыхаю. Сердце по-прежнему колотится. Сильно тошнит. Лучше сосредоточиться на хорошем, пока меня не вырвало прямо на его золотой трон: я сделала свое дело. Первое послание отправлено. Наши шпионы увидят гобелен на рынке и сообщат Каталине.

Усевшись, я начинаю искать в толпе Руми. Кажется, все под большим впечатлением от моего таланта и щедрости по отношению к лаксанскому торговцу. Но от одного взгляда Руми меня пробирает дрожь.

Он буквально дымится от ненависти.

Глава одиннадцатая

Я ЦЕПЕНЕЮ, НЕ В СИЛАХ оторваться от его пристального взгляда. Обычно, когда я случайно успеваю заметить его живые эмоции, он мгновенно хмурится и прячется под маской безразличия. Но в этот раз он намеренно задерживает на мне холодный взгляд. Смотрит и смотрит. Я начинаю немного волноваться. И почему-то удивляюсь. Конечно, я знаю, что он ненавидит меня. А я его, не так ли? Но настойчивый внутренний голос напоминает, что вообще-то он добыл для меня ткацкий станок, хотя мог этого не делать.

Краем уха слышу, как Аток объявляет прием оконченным, но не могу думать ни о чем, кроме этого дурацкого лекаря. Какая разница, как этот лаксанец смотрит на меня? В конце концов, они все на меня так смотрят.

Я снова подавляю в себе чувства, которые не могу и не хочу понимать, и надеюсь, что больше они меня не потревожат. В моей жизни нет места таким вопросам; единственное, о чем я должна думать, – это восстание против Атока. Ко мне приближаются стражи, и я торопливо спускаюсь с тронного возвышения.

Мне срочно нужно на свежий воздух. Подышать в тени эвкалиптовых деревьев, окружающих замок. Madre di Luna, я хочу побыть одна. Мне не хватает тренировок. Упражнений с мечом.

– Как пройти в сад? – спрашиваю я.

– Мы пойдем с вами, – строго отвечает один из стражников.

Я спрашивала не это. Не скрывая раздражения, я собираюсь повторить свой вопрос, но…

– Я ее отведу.

Я сразу сникаю. Чувствую его запах до того, как вижу его. Медленно поворачиваюсь лицом к Руми. Он стоит, скрестив руки на груди; уголки его губ презрительно опущены. Что бы я ни натворила, видимо, он хочет обсудить это как можно скорее. А вот я бы предпочла провести остаток дня как-нибудь по-другому.

– Ладно, – буркаю я. – Но мне просто нужно было…

– Мне плевать, – перебивает Руми и открывает передо мной боковую дверь, ведущую в длинный коридор.

Повсюду глиняные горшки. Приходится то перепрыгивать, то обходить целые башни из них. Руми тянет меня за собой, пока мы не оказываемся у очередных двойных дверей. Толкнув плечом створку, он выходит в сад. Я следую за ним, и меня мгновенно окутывает терпкий аромат эвкалиптовых деревьев. Это приятный запах; он позволяет хотя бы немного отвлечься от пахучего лекаря. Теплый ветерок ласково колышет листву. Я прищуриваюсь: перед тем как опуститься за горизонт, солнце бросает на землю жаркие слепящие лучи. Как же хорошо! В последние мгновения перед сумерками мир всегда кажется немного прекраснее.

Делаю глубокий вдох.

– Мед и мята.

Руми бросает на меня короткий взгляд. Даже ссутулившись, он выглядит очень высоким, в отличие от большинства лаксанцев. Боюсь, как бы у меня не разболелась шея: постоянно приходится запрокидывать голову, чтобы заглянуть ему в глаза. Сейчас в них читается удивление.

– Деревья, – объясняю я.

Нахмурившись, он ведет меня к каменной скамье. Я откидываюсь на спинку и вопросительно смотрю на него в ожидании очередной нотации.

– Ладно, лаксанец, выкладывай.

Он напрягается.

– Ты должна была подарить гобелен королю.

Так вот почему он расстроен! Надо сказать ему, чтобы не принимал все так близко к сердцу.

– Думаю, у него этого добра и так хватает, – отвечаю я. – А чем ты недоволен? Лаксанец – один из ваших – получил ценный подарок от будущей королевы Инкасисы. Разве это не честь – получить такой гобелен?

– Честь. Если это подарок лаксанца, – подчеркнуто спокойно отвечает Руми. – Вот скажи, кондеса. Ты действительно не понимаешь, насколько это оскорбительно – видеть, как ты сидишь на этом троне, красуешься как павлин и хвалишься своими умениями? Ты должна была вручить гобелен королю. Наедине. А не восхищаться собственным мастерством.

– Я…

Обрываюсь на полуслове. Я не хвасталась. Я просто хотела передать послание торговцу. Больше меня ничего не заботило. Я даже не думала бахвалиться.

Нет, не думаю. Черт. Неужели это действительно так выглядело?

– Это ты предложил подарить гобелен Атоку…

– Королю Атоку. О боги, ты можешь проявить хоть каплю уважения?

– Как я уже сказала, это ты предложил вручить гобелен в качестве подарка.

– Нет. Хуан Карлос.

Я закатываю глаза.

– Какая разница? Ты не стал возражать, а теперь еще и злишься.

– Я же не знал, что ты устроишь целое представление, – возмущается Руми. – Ты вообще когда-нибудь дарила подарки? В центре внимания должен быть получатель подарка, а не даритель, дурачина ты невыносимая. Нужно было уделить внимание ему, а не себе!

Я зажмуриваюсь.

– Ткачество – это наше искусство, лаксанское. И тут ты присваиваешь его себе и говоришь, что соткала лучший в мире гобелен… por Dios[37]. – Каждое следующее слово он произносит все громче и громче, а потом писклявым голосом начинает изображать меня: – Возьми мой гобелен, бедненький лаксанец. А может, я вообще заполню всю твою лавку своими коврами? Ведь я иллюстрийка, я лучше вас во всем, даже в том, чем ваш народ занимался за сотни лет до меня. А вы…

Я вскакиваю со скамьи и с силой отталкиваю его.

– Зачем ты вообще заговорила про этот несчастный гобелен?

А кто просил забирать мою вещь из комнаты? Слава Луне, я хотя бы додумалась отдать гобелен торговцу, и теперь мое послание точно окажется за пределами замка.

– Аток спросил меня! Что я должна была сделать, по-твоему? Проигнорировать? Не думаю, что ему бы это понравилось.

– Разве трудно было сказать, что этот подарок предназначается ему и ты подаришь его после приема?

– Ты не должен быть брать мой гобелен, – упрямо повторяю я. – Ты первый поступил неправильно.

– Ты правда не понимаешь, насколько оскорбительно твое поведение? – спрашивает Руми едва ли не с отчаянием в голосе.

Я отвечаю злостью на злость, но сейчас его тон приводит меня в ступор. Я не собиралась делать ничего из того, в чем он меня обвиняет, но теперь вижу, как это могло выглядеть со стороны. Если бы враг пришел в нашу крепость, утверждая, что читает по звездам лучше Каталины, мне бы, наверное, тоже было неприятно.

Молчание затягивается. Я не знаю, что ответить: по-прежнему считаю, что ему изначально не стоило брать мой гобелен. Руми с силой сжимает переносицу.

– Мне и в голову не пришло бы, что ты осмелишься… О боги, – выдыхает он, шагая из стороны в сторону. – Еще и в ее платье.

– В чьем?

– Это платье принцессы, – шипит Руми.

И тут до меня доходит. Когда мы входили в тронный зал, в глазах Руми был страх. Если ты родственник короля, это еще ничего не значит. Он волен делать что ему вздумается, лишать жизни кого угодно – если это укрепит его безраздельное господство в Инкасисе.

Неудивительно, что лекарь не хочет лишний раз привлекать к себе внимание. Когда я попыталась спасти Ану на площади, я поставила под угрозу его собственную жизнь.

– Я не выбираю себе одежду.

– Я знаю, – отвечает он. – Но все платья, которые тебе приносят, принадлежат ей. Теперь все понятно. Ей больше не потребуется одежда, потому что он хочет ее казнить.

Я тоже начинаю кое-что понимать: во-первых, Руми не одобряет новый указ Атока, а во-вторых, в ближайшие недели одной из его родственниц предстоит казнь.

– Она твоя кузина?

От неожиданности он вздрагивает и отшатывается от меня.

– Мы не кровные родственники. Моя тетя вышла замуж за члена королевской семьи, но овдовела всего лишь через год. Тем не менее Его Величество всегда признавал родственные узы между нами.

– Вот как. Это все объясняет.

– Ты о чем?

– Теперь понятно, почему в присутствии Атока ты становишься пресмыкающимся шутом.

– Короля Атока, – зажмурившись, поправляет Руми в очередной раз. – Как ты сказала? Пресмыкающимся шутом?

– Ты пытаешься добиться милости короля. И выглядишь смехотворно. Нет, правда. Кто-то должен тебе об этом сказать. Неужели тебе не хватает мозгов, чтобы понять: весь двор потешается над тобой?

Его лицо каменеет. Непробиваемый, словно гранитные стены и железные решетки моей темницы, разъяренный, словно бушующий пожар. Вот почему он так заботится о своей репутации! На самом деле он не может в полной мере считаться членом королевской семьи – в их жилах течет разная кровь. Его жизнь при дворе похожа на бегущий горный поток. Одно неверное движение – и он утонет.

Слова Руми по поводу принцессы тоже говорят о многом. Судя по всему, он ужасно переживает за нее. Я думала, это потому, что они родственники, но теперь я даже не знаю… Может, он влюблен в нее? Если так, то при первой же встрече я передам ей искренние соболезнования.

– То, что он делает, ужасно, – вкрадчиво говорю я, наклоняясь вперед. – Неужели его никак нельзя остановить?

– О чем ты?

Неожиданная мягкость в его тоне сбивает с толку. Он смотрит на меня с настороженностью и опаской. Я ощущаю смутную тревогу, но не могу понять почему.

– Ты явно обеспокоен ее судьбой, – осторожно начинаю я. – И ты не единственный, кого расстроило решение Атока.

– А тебе бы только позлорадствовать. Ждешь, пока разногласия в наших рядах начнут разрастаться, как пожар в умирающем лесу? И да, ты хотела сказать, короля Атока.

Губы медленно расплываются в улыбке: конечно, меня бы это порадовало. Его не так-то просто расколоть, но я почти уверена: многие другие не хотят смерти принцессы.

– Ты все равно не поймешь, – сухо говорит Руми. – Быть избранным в качестве жертвы Инти – самая большая честь, которая может выпасть человеку. Конечно, это грустно, но из всех жителей Инкасисы Его Сиятельство выбрал именно ее. Он знает, что ее благородство и красота порадуют нашего бога. – И, перейдя на шепот, он добавляет: – Она – идеальный выбор. Совершенство.

Его бросает от отчаяния к обожанию в считаные секунды. Но в конечном итоге верность королю все-таки перевешивает переживания по поводу казни Тамайи.

– Как ее убьют?

Его губы на мгновение искривляются от отвращения, но он тут же берет себя в руки.

– Это не убийство.

– Как скажешь. Так что с ней сделают?

Он напрягается, но его голос по-прежнему звучит беззаботно, будто мы обсуждаем сегодняшний завтрак:

– Сначала будет церемония в ее честь на площади Солнца, а потом ее отведут на вершину горы Кольки Орко.

Я с отвращением фыркаю.

– Где она будет обречена замерзнуть насмерть?

– Где ее задушат.

Я в ужасе смотрю на Руми.

– Тебе не понять, – повторяет он.

Да, мне действительно никогда этого не понять. Наши миры разделяет непреодолимая пропасть. Бог Инти жесток. Луна никогда не потребовала бы подобных зверств от своих последователей.

– Что ж, тогда можно ее поздравить, – с издевкой говорю я. – Сможешь передать это принцессе? Король вряд ли хотел бы, чтобы мы с ней подружились.

Руми поджимает губы.

– Ну, его вполне можно понять. Давай я отведу тебя в комнату. Ужин уже должен быть готов.

Уходя из сада, я замечаю знакомого стражника. Он стоит недалеко от нас на траве посреди ярких розовых цветов. У него на плечах сидит мальчик и заливисто смеется. Малыш пытается раскрутить миниатюрную пращу, но камни попадают в основном в голову стражнику.

– Один из твоих стражей, – говорит Руми. – Педру с сыном. Он очень болен.

Я отвлекаюсь от хохочущего ребенка.

– Кто?

– Сын Педру, Ачик.

– Ты не можешь исцелить его?

– А тебе-то что? – буркает Руми.

Я стискиваю зубы. Несносный лаксанец.

Когда он открывает боковую дверь, уголки его губ едва заметно приподнимаются. Мы молча поднимаемся на третий этаж. В какой-то момент он отвлеченно берет меня за запястье и приглядывается к следам от веревки. Руми медленно проводит указательным пальцем по содранной, раздраженной коже. По спине пробегают мурашки, и я съеживаюсь от его прикосновения. От странного запаха его одежды и внимательного взгляда.

– Кокосовое масло поможет сгладить шрамы, – говорит он. – Но полностью убрать их не получится.

– Хорошо, – отвечаю я.

Он снова настроился на меня. Вкрадчивый и чуткий. Руми-целитель хочет залечить мои раны. Правда, он не знает, что у меня уже есть несколько других шрамов: годы упражнений с оружием не прошли даром. И я не против следов на запястьях. Каждый шрам – отдельная история. Те, что я получила тогда, на площади, напоминают о жизни Аны. Это последняя часть ее истории. Я всегда буду помнить, как она закончилась.

Когда мы возвращаемся в мою комнату, Руми открывает дверь и жестом приглашает меня внутрь. Но я не двигаюсь с места.

Я израсходовала два больших клубка шерсти, пока ткала гобелен прошлой ночью. Но чтобы написать новое послание, потребуется еще несколько футов. Надеюсь, в следующий раз это будет сообщение о том, что я нашла Эстрейю.

– Что такое, кондеса? – нетерпеливо спрашивает Руми.

– Мне нужна еще шерсть.

– Сочувствую, – отвечает он, скрестив руки на груди. – Даже не проси.

Особенно после того как я «бахвалилась» сегодня. Нужно придумать, как снова расположить его к себе. Убедить, что я не имела в виду ничего плохого. По крайней мере, в том смысле, в котором он думает.

– Я всего лишь хотела помочь.

Зря я это сказала. Он снова отстраняется от меня.

– Хотела помочь? – невесело усмехается он. – Это говорит иллюстрийка, чей народ угнетал нас сотни лет. Ты вообще слушала, о чем я рассказывал?

Это несправедливо. Лично я никогда не обижала лаксанцев. Ни разу не расстроила свою няню. И вообще очень ее любила. Давала милостыню бездомным лаксанцам, которых видела на улицах Ла Сьюдад. После мятежа. После того как погибли мои родители и я потеряла все и всех.

Но тут в моей памяти всплывает неожиданная картина. Воспоминание из ранних лет, которое долгие годы скрывалось в глубинах сознания. Я вижу протестующих лаксанцев. Они бросают непосильную работу и перекрывают улицы. Никто не может никуда поехать или купить что-либо: весь город охвачен протестами. Они требуют честной платы.

С трудом сглотнув, я отвожу глаза от пристального взгляда Руми. Воспоминание о бунтующих лаксанцах заполняет все мои мысли, и я никак не могу избавиться от него. Пытаюсь представить, как им жилось при иллюстрийской королеве.

– Я не создавала эту систему; я родилась в ней, – наконец говорю я.

По-моему, это уместное замечание.

Лицо Руми выражает противоречивые эмоции. Вспышка гнева – и он резко прищуривается, потом немного приподнимает брови, словно раздосадован, но через мгновение лоб разглаживается, и он стискивает зубы.

– Пожалуйста, замолчи, пока я не сделал того, о чем пожалею. Por favor.

– А что я такого сказала? – возмущаюсь я, уперев руки в бока. – Если ты не объяснишь, то как я пойм у…

– Я устал от постоянных объяснений, – сухо отвечает Руми. – Год за годом, год за годом. И никто даже слушать не хочет. Почитай об этом сама, тебе что, так трудно? Тогда и обсудим все, что тебя интересует.

Со мной никогда не говорили на эту тему так открыто. Интересно, что бы я почувствовала, если бы меня попросили объяснить, почему я недолюбливаю лаксанцев? Я бы не хотела обсуждать моих погибших родителей с кем попало. Снова делиться с кем-то своей болью.

– Где книга, которую я дал тебе, кондеса?

Я зажмуриваюсь. Она осталась в подземелье. Когда я снова открываю глаза, его губы изгибаются в печальной улыбке.

– Так я и думал.

Руми разворачивается и, не оглядываясь, уходит, а я так и стою, думая об этой проклятой книге.

Он заворачивает за угол, и ко мне тут же подходят стражники. Быстро вернувшись в свою комнату, я захлопываю дверь и прижимаюсь к ней спиной. Лучше бы я думала о том, где достать новую пряжу и как отправить Каталине очередное послание. Но у меня никак не выходит из головы эта грустная искривленная улыбка и книга, которую я даже не потрудилась открыть. Книга, которая так и осталась лежать в сырой холодной темнице.

Я сползаю на пол, будто из меня вытащили все кости. Что сейчас произошло? Я – двойник Каталины, ее подруга и доверенное лицо. Руми для меня ничего не значит. Какая разница, что он думает?

«Хватит, Химена, – говорю я себе, встряхивая головой. – Сконцентрируйся. Вспомни о главном. На кону правление Каталины и жизни всех иллюстрийцев. У тебя нет времени на всякую ерунду».

Я выпрямляюсь и отхожу от двери. Завтра я отправлюсь на поиски Эстрейи. И никто, ничто не сможет меня остановить.

Глава двенадцатая

КОЛОКОЛ ПРОБИВАЕТ ВОСЕМЬ часов. Я сворачиваюсь калачиком, переворачиваю подушку прохладной стороной вверх и прячусь под одеялом. Сегодня мой день. Самозванец вместе со свитой с самого утра будет в городе.

С нетерпением жду, когда во дворе начнут собираться люди и я услышу их голоса, ржание коней и скрип колес экипажей, которые будут поданы к выходу из замка. Улыбаюсь в подушку. Весь замок будет в моем распоряжении. Правда, от стражи никуда не деться. Но зато я могу запомнить количество комнат на моем этаже, сделать схему замка и подсчитать количество стражей, сменяющих друг друга. Если они не будут отпускать меня гулять, то в ход пойдет лунная пыль. Конечно, это может быть рискованно, но зато я смогу сделать свое дело.

Дверь открывается, и горничная вносит поднос с яичницей, толстыми кусочками бекона и кофе с молоком. Терпкий ореховый аромат напитка быстро разносится по комнате, и я с удовольствием вдыхаю его. На блюдце рядом с кофе лежит что-то, похожее на горький шоколад.

– Это от торговца, – объясняет горничная, проследив за моим взглядом. – Благодарит за подарок.

У меня уже текут слюнки.

– Только вам придется есть очень быстро, – говорит она, открывая шторы. – Я подберу вам одежду на выход. Думаю, Его Величество хотел бы видеть на вас пышную юбку. И, наверное, мантилью, да?

Горничная бросает на кровать несколько туник. Я приподнимаюсь.

– Какой еще выход? Я никуда не иду.

Она пропускает мои слова мимо ушей и встряхивает темно-синюю юбку, чтобы расправить рюши. Я вылезаю из кровати и подхожу поближе.

– Я не поеду в Ла Сьюдад.

Я не могу сегодня покинуть замок – одновременно со всеми. Думаю, он вообще не заметит моего отсутствия. В ответ на мое упрямство она берет чашку кофе и, дразня, подносит к моему носу.

– Зачем мне куда-то идти? – Я отшатываюсь, едва не пролив полную чашку. В прошлый раз, когда меня вынудили поехать в Ла Сьюдад, погибла моя подруга. Возможно, и сейчас Аток задумал что-нибудь нехорошее.

– Я не могу подвергать сомнению приказы Его Величества. Мне велено вас одеть. Будете пить или нет?

Я молчу, и она ставит чашку обратно на комод. Я сажусь на кровать и бросаю на горничную гневный взгляд.

– Я не собираюсь повторять дважды.

Она отвлекается от юбки и внимательно смотрит на меня. Грудь распирает от гнева. Он хочет похвастаться своей добычей. Своей собственностью. Кожа начинает зудеть, будто меня одновременно укусила сотня муравьев.

– Вы понимаете, что у меня будут большие неприятности, если я не одену вас в ближайшие десять минут?

В короткое мгновение я ощущаю что-то похожее на сочувствие, но быстро забываю об этом. Я не хочу испытывать никаких чувств по отношению к этим лаксанцам. Они мои враги.

– А мне-то что.

Она вздыхает.

– Кондеса.

Меня снова одолевают сомнения. Но тут стражник открывает дверь, и в комнату вваливается Хуан Карлос, как всегда энергичный и веселый.

– Вы еще не одеты? Все ждут. Наденьте что-нибудь поприличнее.

Я открываю рот, чтобы возразить, но останавливаюсь. А какой смысл? Эти лаксанцы все равно не оставят меня в покое, пока не добьются своего. Может, сменить тактику? Если я буду безупречно себя вести, возможно, Аток даст мне больше свободы – например, разрешит гулять по замку в сопровождении одного-двух стражников.

– Ладно, – буркаю я.

Горничная воодушевляется и прогоняет Хуана Карлоса из комнаты.

– Сделай что-нибудь с ее волосами. Это ужас, – говорит он напоследок.

Я провожаю его испепеляющим взглядом.

– Только смотри, чтобы не стало еще хуже, – весело добавляет он и выходит.

Горничная дает мне ярко-розовую юбку и тунику в тон. Я быстро одеваюсь и иду за ботинками. Если мы пойдем на рынок, лучше не надевать сандалии. Лаксанцы отпускают своих животных свободно бродить по городу; не хотелось бы во что-нибудь вляпаться.

– Rápido, rápido[38], – подгоняет она. – К этому наряду полагается фаха[39]. И у меня уже нет времени заплетать вам волосы. Придется идти с распущенными.

Через несколько минут я выхожу из комнаты, иду по коридору за Хуаном Карлосом и оказываюсь во внутреннем дворе, освещенном яркими солнечными лучами. Здесь уже собралась большая часть свиты Атока в роскошных тканых одеждах. Все разом оборачиваются и осуждающе смотрят на мои распущенные волосы; головы других женщин украшают сложные прически из кос и завитков.

Я весело машу рукой Руми, который идет нам навстречу и ведет за собой кобылу.

– Dios[40], – бормочет он. – Ты можешь вести себя прилично хотя бы час?

Я делаю вид, что задумываюсь.

– Нет.

Он хмурится, а я улыбаюсь. Аток сидит в открытом экипаже во главе процессии; королевский глашатай свистом подает знак, что пора седлать коней. Мы едем в город длинной цепочкой.

Ла Сьюдад Бланка. Белый город, отливающий золотом в лучах солнца. Город кривых каменистых дорожек, огибающих квадратные площади с аркадами. Город крыш с глиняной черепицей и деревянных дверей с выточенными цветами. Город, который почтенно кланяется заснеженной вершине Кольки Орко, виднеющейся вдали. Город, который кишит лаксанцами. Когда-то я очень его любила.

Мы подъезжаем к площади Солнца, и, хотя сначала мне очень хотелось остаться, я радостно вдыхаю воздух свободы. Мнимой свободы: мне все равно придется вернуться в замок вместе со всеми. Но сейчас я с удовольствием запрокидываю голову, чтобы теплые лучи солнца целовали мне щеки.

Аток машет толпе лаксанцев, собравшихся на площади. Той самой площади, где Ана исчезла в недрах земли.

Улыбка сходит с лица, и я провожу кончиками пальцев по рубцам на запястьях.

– Мы должны ходить за Его Сиятельством, – объясняет Руми. – Он, скорее всего, захочет на рынок. Там есть его любимая лавка, где продают апельсиновую цедру в горьком шоколаде.

Руми соскакивает с коня, и все остальные следуют его примеру. В животе уже урчит: я не успела позавтракать.

– А мы можем зайти за салтеньяс?

– Любишь их? – с сомнением спрашивает он, предлагая руку.

Я делаю вид, что не заметила, и самостоятельно слезаю с лошади.

– Обожаю.

– Острые или обычные?

– Острые, конечно же.

Мы плетемся за Атоком, пока он раздает улыбки и общается с народом. Некоторые лаксанцы подходят поближе к нам; кто-то разевает рот от восторга, кто-то провожает равнодушным взглядом. Я прохожу мимо полной женщины, беседующей с продавцом мандаринового сока.

– Но где же принцесса Тамайя? – удивляется она.

– Ее нет… – шепчет кто-то другой.

– Не вижу ее…

– Как думаете, что с ней?

Кажется, все эти люди действительно взволнованы. Мне хочется услышать еще. На некогда белых стенах много изображений юной принцессы. Рядом с ними много свежих цветов; некоторые люди даже опускаются на колени перед ее портретами, как будто молятся – то ли ей, то ли за нее. Похоже, лаксанцы боготворят ее.

Аток сворачивает к рынку. По обе стороны улицы выстроились торговцы, которые зазывают покупателей на разные лады:

– Пять нот за куриную ножку!

– Десять за телячий язык!

– Три за лошадиный хвост!

К нам подбегают трое лаксанских детишек и протягивают руки. Потертая, истасканная одежда. Грязь под ногтями, пыль на щеках. Все трое босиком.

– Por favor, – произносит один из них.

Он едва достает мне до бедра.

– ¿Notas? ¿Agua?[41]

Я переминаюсь с ноги на ногу.

– Lo siento[42]. У меня нет воды.

Дети подбегают к другим людям, идущим в сторону площади. Они складывают ладошки, чтобы поймать капли воды, если кто-нибудь все же сможет их напоить. Тяжело вздыхаю. Проклятый самозванец. Во что он превратил Инкасису? Да, продажа листьев коки, безусловно, позволила набить золотом сундуки Атока и его приближенных. Но как насчет простых лаксанцев? Тех, которые засеивают поля и собирают урожай, живут в Ла Сьюдад и едва сводят концы с концами? Никто из них не получил никакой выгоды от увеличения производства коки.

Мы проходим мимо лавки с сандалиями, и запах кожи перемешивается с ароматом коричного мороженого, которое продают на противоположной стороне улицы. На ступенях храма толпятся лаксанцы, торгующие плетеными корзинами из пальмовых листьев, ожерельями из бус и свежевыжатым апельсиновым соком. У двери одной из лавок стоят несколько торговцев с подсолнухами в руках; они переговариваются, указывая на большое изображение Тамайи на стене.

Я обращаюсь к Руми.

– Слышишь, все обсуждают принцессу Тамайю?

Он пожимает плечами, беззаботно поедая пасанкаллу[43] и читая разноцветные вывески над витринами магазинов. Я даже не заметила, как он купил целый пакет. Руми замечает мой вожделеющий взгляд и нехотя отсыпает горстку мне в руки. Я кладу несколько штучек в рот и с наслаждением ощущаю знакомый сладкий вкус.

Король и придворные беседуют с местными жителями, которые собрались на улицах города. Я стараюсь не упускать Атока из виду. Его со всех сторон окружают стражи с длинными копьями, направленными в безоблачное небо.

Руми тянет меня за руку.

– Сюда. Не отставай, кондеса.

Можно было не напоминать. У меня бы не получилось отстать даже при большом желании: стража сопровождает меня повсюду. Отслеживает каждый мой шаг. Слышит каждое слово. Надеюсь, я не встречу здесь иллюстрийских шпионов. Учитывая количество стражников вокруг меня, это может быть очень опасно для них.

Руми подводит меня к очереди за салтеньяс. Перед нами несколько десятков человек. От одного запаха пирожков текут слюнки.

– Очередь слишком большая, – разочарованно говорю я.

Руми многозначительно смотрит на меня и проталкивается вперед. Стоящие в очереди сразу начинают громко возмущаться.

– Мы следующие! – кричит какой-то мужчина.

– Встаньте в конец!

– Я по поручению короля, – заявляет Руми, расправляя плечи. – Пропустите.

Я закатываю глаза. Но вскоре он возвращается с большим пакетом пирожков полукруглой формы. Внутри у них начинка из рубленого мяса, картофеля, горошка, изюма и одной-единственной маслины в ароматном бульоне. Мы садимся за свободный столик. Руми протягивает мне салтенью, ложку и глиняную тарелку.

Я кладу пирожок на тарелку и уже собираюсь смачно откусить, но тут Руми издает громкий стон, судя по всему выражающий отвращение и ужас.

– Ты что творишь? – спрашивает он с таким видом, будто я пытаюсь убить малыша альпаки прямо у него на глазах.

Я непонимающе смотрю на него. Руми возмущенно фыркает и утаскивает мою тарелку.

– Кондеса, дай я научу тебя правильно есть салтеньяс.

Он берет один пирожок, зажимая острые концы средним и большим пальцами, а затем легонько встряхивает.

– Сначала встряхиваем. Потом откусываем маленький кусочек с одной стороны. Потом аккуратно выливаем сок в ложку, чтобы не пролить все на тарелку.

Руми наполняет ложку несколько раз, пока не выпивает весь сок из своей салтеньи. Тем временем в животе урчит все сильнее. Я с вожделением смотрю на пирожок в его руках.

– Если хотя бы одна капля попадает на тарелку, значит, ты ешь салтеньяс неправильно, – с серьезным видом продолжает Руми.

Он делает еще один укус и с аппетитом уминает начинку. Наконец он доедает салтенью, не пролив ни капли. Вот это талант! Истекая слюной, я хватаю свою тарелку. Пробую есть так, как он показал, но все же проливаю немного бульона.

– Ты же знаешь, что говорят о людях, которые проливают сок, да? – с ухмылкой спрашивает Руми.

Я настороженно смотрю на него.

– Что?

– Что они совершенно не умеют целоваться.

Я почему-то краснею. Бросив на него гневный взгляд, я беру еще один пирожок. На этот раз я не проливаю ни капли. И да, так правда вкуснее. Возможно, потому что весь сок попадает в желудок, а не на тарелку. Закончив, я наблюдаю за тем, как Руми поглощает третью по счету салтенью. Он ест как голодный волк – будто еда может исчезнуть в любую секунду.

– Ну так что насчет принцессы? – спрашиваю я.

Руми недовольно фыркает и тянется за следующим пирожком. Я хмурюсь. Неужели ему все равно? Лаксанцы, живущие в городе, очевидно, не собираются сидеть сложа руки. И если понадобится, они не станут молчать.

– Не думаю, что кто-то в городе знает о предстоящей казни.

Руми закашливается, поперхнувшись салтеньей.

– Как думаешь, что сделают люди, когда узнают правду? – громко спрашиваю я.

Некоторые лаксанцы отвлекаются от еды и подозрительно смотрят на меня. Руми случайно проливает сок на тарелку.

– Ха! Кажется, ты тоже не умеешь целоваться.

Он буравит меня взглядом, но ничего не может сделать и от этого сердится еще больше.

– Не смей спрашивать или говорить о принцессе. Хватит распространять слухи и драматизировать, – добавляет он, гневно потрясая салтеньей.

Кажется, Аток даже не представляет, насколько ужасными могут быть последствия его решения. Правда, эти последствия могут сыграть нам на руку. И тут меня осеняет: может, надо переманить лаксанцев, поддерживающих принцессу, на нашу сторону?

– Как думаешь, они будут бунтовать? Пропустят день сбора налогов, например? Или срубят деревья и перекроют дороги?

– Они ничего не сделают, – холодно отвечает Руми. – Они повинуются королю и уважают его решения. И это не казнь. Это большая честь быть избранной…

Я нетерпеливо отмахиваюсь.

– Для жертвоприношения. Ты уже говорил.

Руми поджимает губы. Я думаю о расстроенных голосах людей, не увидевших сегодня принцессу. Вспоминаю, как после заявления короля по залу прокатился тревожный ропот.

Руми не прав. Лаксанцы не смогут смириться с ее смертью. Он молча доедает пирожок и даже не пытается заговорить со мной по дороге в замок. Ну и ладно!

* * *

Мне нужно сосредоточиться. Постоянно отвлекаюсь, запутываюсь и не могу продвинуться дальше. Сколько раз во время тренировок я напоминала себе, что следует избавиться от лишних мыслей и сконцентрироваться на основной задаче? Смотреть на цель. Сфокусироваться на противнике. Не терять бдительности.

Весь следующий день я избегаю разговоров с Руми. Не хочу тратить время на мысли об этой принцессе. В конце концов, кто она такая? Я вообще ничего о ней не знаю. Почему меня должна заботить ее судьба? Мне все равно. Нам будет только лучше, если у лаксанцев начнутся разногласия. Пусть казнят. Возможно, это увеличит шансы Каталины на успех.

К счастью, Руми оказался со мной солидарен: он тоже молчит. Я даже не прошу его принести еще пряжи, хотя у меня почти не осталось ниток. Пожалуй, надо заняться другими делами.

Следующие три дня сливаются в один, и я составляю себе удобный распорядок. По утрам я завтракаю на балконе и наблюдаю за тем, кто входит и выходит сквозь большие железные ворота в боковой части сада. Все слуги покидают замок и отправляются в город через эти ворота. Во второй половине дня я изучаю коридоры и двери, запоминая план замка. По вечерам я сосредоточиваюсь на садах. Изучаю каждый уголок, наблюдаю за придворными, гуляющими среди высоких деревьев. Кучка богатых скучающих лентяев.

Они лежат на диванах и праздно болтают; их голоса гулко отражаются от каменных стен. Почти всегда у них красные опухшие глаза, и они кажутся сонными, будто бы очень уставшими. Но они клюют носом не только от усталости. Многие из них употребляют листья коки, которые стали широкодоступны благодаря нашему доброму и мудрому правителю. Безобразие. Скоро вся Инкасиса подсядет на этот наркотик – и лаксанцы, и иллюстрийцы.

Хотя стража контролирует каждый мой шаг, меня не покидает ощущение, что жрец ведет свою игру и пристально следит за мной. Я постоянно настороже. От смутной необъяснимой тревоги по спине пробегают мурашки. За углом мелькает край мантии баклажанового цвета.

Зачем прислужники жреца преследуют меня? По приказу Атока? Теперь я всегда ношу в карманах лунную пыль – на всякий случай. Так я хотя бы смогу защитить себя, если придется.

Я часто пересекаюсь с Сайрой. Кажется, он повсюду одновременно. Вот только что он вышел после совещания с королем, и я уже вижу, как он идет в направлении кухонь, или встречаю его в саду. Его приспешники следуют за ним по пятам. Липнут к нему, как кора к дереву. Всюду следуя за жрецом, они внимательно наблюдают за каждым, кто встречается на пути. Не пропускают ни одного события в замке. Сайра явно использует собранные сведения в свою пользу. Но мне остается лишь догадываться о его мотивах.

Вечером я ужинаю одна в своей комнате и составляю план на следующий день. Настало время сфокусироваться на поисках Эстрейи. Я уже составила в уме схему большей части замка, подробно запомнила, как перемещаются стражники, когда они сменяют друг друга и чем вооружены. Тревожно мерю шагами комнату. Заламываю руки. Никак не могу расслабить плечи. Осталось изучить лишь восточное крыло, но, учитывая его протяженность, это практически невозможно. Эту часть замка целиком занимают Аток и его приближенные, поэтому там всегда много стражников.

Лихорадочно пытаюсь придумать уважительную причину, чтобы посмотреть залы в восточном крыле. Там нет ничего примечательного, кроме множества картин с изображениями животных. Тяжело вздыхаю. Кроме картин, на ум больше ничего не приходит.

Я барабаню в дверь, пока стражник – Пабло? Пидру? Педро? – не открывает.

– Думаю, сегодня я погуляю по замку, а не в саду. Я еще не успела посмотреть все картины в восточном крыле, а они очень красивые. Вы не находите?

Страж пожимает плечами.

– Его Сиятельство разрешил гулять по замку и садам в сопровождении стражи.

– Тогда пойдем туда, – говорю я, с трудом скрывая улыбку.

Он указывает на первый попавшийся коридор. Я бод ро шагаю вперед, но вскоре замедляюсь и делаю вид, будто с интересом рассматриваю первую картину. Подробное изображение ламы. Стражник останавливается рядом. Краем глаза я замечаю Атока и его свиту в конце коридора; они поднимаются по лестницам, ведущим в глубь восточного крыла. Подхожу поближе к картине и слегка наклоняю голову, чтобы получше разглядеть, куда они идут.

Интересно, куда они уходят каждый день? Наверное, там его кабинет. Эта мысль разжигает во мне любопытство. Какие тайны могут скрываться в его личном уголке? Стражник рядом со мной откашливается, и я выпрямляюсь. Вздохнув, я перехожу к следующей картине и делаю вид, будто чрезвычайно увлечена очередным изображением ламы. Стражник снова покашливает – на этот раз чуть громче и дольше. Я с улыбкой гляжу на него. Продолжаю в том же духе, но тут замечаю, что Аток и его придворные приближаются к нам. Возвращаясь откуда-то из восточного крыла, они увлеченно беседуют и проходят мимо, не обратив на меня никакого внимания. Я – ничто; просто занимаю место в его жизни. Но его равнодушие только подстегивает меня.

Я не могу нормально изучить восточное крыло, пока этот стражник дышит мне в затылок. Может, мне удастся настолько его утомить, что он оставит меня в покое? Я останавливаюсь у следующей картины и внимательно рассматриваю каждый мазок. После того как я проделываю то же самое еще с восемью полотнами, стражник бросает на меня нетерпеливый взгляд.

– Вы будете на первом этаже?

– Да, – отвечаю я. – ¿Por qué?[44]

Он неуверенно переминается с ноги на ногу.

– Мой сын болен, и я хотел бы переговорить с лекарем. Может, он разрешит дать чуть больше мате. До обеда осталось всего несколько часов, я хотел бы застать его, пока он еще в лазарете.

Я вспоминаю маленького мальчика, весело игравшего в саду, и сердце сжимается. Сама не знаю почему, но я всегда расстраиваюсь, когда слышу о его болезни.

– Хорошо, – говорю я. – Мне жаль, что ваш сынишка болен.

Мои слова повисают в воздухе, и я с удивлением понимаю, что не солгала. Ненавижу болеть. Сидишь взаперти, нельзя даже встать с кровати. Каталина всегда говорила, что постельный режим помогает быстрее поправиться, но я так не думаю.

– Вы уверены?

Я киваю.

– Идите и позаботьтесь о своем сыне.

– Я ненадолго. Если только там не будет очереди.

Стражник все еще сомневается. Медлит. Видела бы меня сейчас Каталина! Я пытаюсь приободрить лаксанского стража, чьего имени толком не помню.

– Как вас зовут?

– Педру.

Конечно. Руми еще называл имя мальчика… как там его? Вспоминаю лицо малыша. Темные кудри и смеющиеся глаза, остренький подбородок и пухлые щечки.

– Ачик, – говорю я. – Ведь так зовут вашего сына?

Стражник удивленно моргает.

– Да. Откуда вы знаете?

– Лекарь сказал. Как он?

– Иногда лучше, иногда хуже. Сегодня не лучший день. Вы уверены?

– Педру, – отвечаю я. – Я прекрасно погуляю сама.

– Десять минут. Не больше.

– Хорошо.

Стражник кивает и, смущенно улыбнувшись, оставляет меня в коридоре. Я жду, пока он свернет за угол. Ухмыльнувшись, я иду дальше по коридору, но уже не останавливаюсь, чтобы полюбоваться живописью. Все эти картины похожи друг на друга; достаточно посмотреть одну. Больше портретов лам я просто не выдержу.

Я продвигаюсь вперед, запоминая, сколько дверей я оставила позади. В основном это спальни. Сворачиваю в другой коридор и обнаруживаю лестницу, ведущую на верхние этажи восточного крыла. Аток и его свита уходят туда каждый день. И Сайра с ними.

Посмотрев по сторонам, я вступаю на каменные ступени и заранее продумываю возможные объяснения, если кто-нибудь застанет меня здесь: заблудилась или показалось, будто услышала странные звуки. Жалобный вид, кроткий взгляд – и, возможно, мне удастся выбраться отсюда без проблем. А вот моему стражу не поздоровится. Эта мысль выбивает меня из колеи. Поднявшись по лестнице, оглядываюсь на проделанный путь. У него могут быть неприятности из-за того, что он оставил меня одну. Он всего лишь хочет помочь сыну и попросить чашку чая у лекаря. Педру может запросто лишиться работы.

Я досадливо выдыхаю. Откуда это все взялось? С какой стати меня должна заботить судьба лаксанского стражника? Я только что говорила себе: надо сосредоточиться. Моя нерешительность начинает раздражать. Что важнее: восстание или стражник, чье имя я только недавно узнала? Он мне не родственник. Не иллюстриец. Он с легкостью выступит против меня, если узнает о моих планах.

Вот и ответ. Я решительно направляюсь к восточному крылу. По одну сторону коридора расположено несколько одинаковых дверей, по другую – длинный железный поручень. Если кто-нибудь заглянет сюда, меня сразу обнаружат. Наугад открываю первую попавшуюся дверь. Красивая спальня. Стены нежно-голубого цвета, широкая кровать, на которой поместилось бы трое. В углу стоит симпатичный комод. Я открываю ящик и обнаруживаю там множество рубашек, жилетов и брюк. Мое внимание привлекает стопка темных вещей. Ловко достаю несколько штук; натягиваю штаны под длинной юбкой и прячу за пояс несколько туник. Хорошо, что лаксанцы любят свободный крой: можно незаметно спрятать кучу вещей. Быстро иду к двери, до сих пор не веря в свою удачу. Теперь у меня есть все для идеальной маскировки.

Луна наблюдает за мной даже при свете дня.

Осторожно выглянув наружу, я убеждаюсь, что в коридоре нет стражи. Тихонько усмехаюсь и выхожу из комнаты так же тихо, как вошла. Возвращаюсь по тому же маршруту. Педру, наверное, уже освободился, но мне все равно.

У меня есть все, чтобы сегодняшней ночью подробно, ни на что не отвлекаясь, изучить восточное крыло.

Глава тринадцатая

ДО СВАДЬБЫ ОСТАЛОСЬ всего четыре недели. Или еще четыре недели. Эта мысль наводит на меня ужас. Даже аппетитный аромат томленой свинины с острым желтым перцем и лайвой на гарнир не соблазняет меня. Каталина, наверное, уже получила мое сообщение по поводу Карнавала и готовит план восстания. Но если мы не найдем Эстрейю, все будет без толку. Для победы нам необходима армия призраков.

Поздно вечером горничная заходит за тарелкой.

– Не любите свинину?

– Очень люблю. Но мне что-то нехорошо.

И я не лгу. Горничная хмурится; ее взгляд выражает обеспокоенность. Я задумчиво склоняю голову. С чего бы ей за меня волноваться? Мне казалось, она терпеть меня не может.

– Кажется, вы правда заболели, – говорит она. – Что-то совсем на вас непохоже. Обычно вы едите за двоих.

– Я… Э-э-э… Спасибо.

Такое можно было услышать от Софии.

– Я пошлю за лекарем, – заключает горничная.

– ¿Qué? No! Estoy bien![45] – кричу я, выпрыгивая из кровати.

Она шикает на меня и уходит. Я растерянно смотрю на дверь. Я совсем не хотела бы видеть Руми, особенно когда мне плохо от переживаний, а не от болезни. Он сразу это поймет и насторожится. И будет прав: сегодня ночью я собираюсь осмотреть замок. Поэтому я не могу впустить его сюда. Он все испортит.

Руки, шея и уши начинают гореть. Смирившись, я встаю, чтобы прибрать в комнате. Складываю одежду, аккуратно ставлю ботинки в угол. Пожевываю листья мяты… Что? О чем я вообще думаю? Какие, к черту, листья мяты?

Я сплевываю в раковину, зажигаю свечи и уютно устраиваюсь под одеялом. Дверь на балкон оставляю открытой, чтобы лучи Луны падали на каменный пол. Зарываясь в подушку, я мысленно молюсь, чтобы визит Руми оказался коротким. Пусть проверит температуру и уходит. Надеюсь, он удостоверится, что я ничего не замышляю, и удовлетворится. Скорее всего, он будет холоден и молчалив: думаю, он не обрадуется, что его опять отвлекают из-за иллюстрийской кондесы. Возможно, заставит выпить какую-нибудь гадость и запретит выходить из комнаты.

Я беспокойно верчусь и никак не могу расслабиться. Но когда я собираюсь вылезти из кровати, стражник открывает дверь, и в комнату входит Руми. Он наскоро окидывает меня взглядом и хмурится.

– Ты действительно заболела, – говорит он.

– Что? – ошарашенно выпаливаю я.

Он подходит к кровати и кладет ладонь мне на лоб.

– Ты раскраснелась, и у тебя небольшой жар. Как ты себя чувствуешь?

Я чувствую себя так, будто сейчас умру от смущения. Я отстраняюсь, и он убирает руку.

– Я в порядке. Не стоит беспокоиться.

Его губы трогает едва заметная улыбка.

– Почему ты не поужинала? Совсем непохоже на тебя.

Я пожимаю плечами.

– Не голодная. Так бывает.

Он недоверчиво приподнимает бровь.

– Почему все обращаются со мной как с какой-то коровой? – раздраженно буркаю я.

Он открывает рот, чтобы ответить, но я жестом останавливаю его.

– Это был риторический вопрос.

– Ты случайно не пробовала лист коки? – спрашивает он нахмурившись.

– Чего? – возмущаюсь я, разинув рот от удивления. – Нет, конечно. Я видела, во что он превращает людей.

Руми мрачнеет еще сильнее.

– Никогда не пробуй. Зависимость может появиться даже после одного раза. Слишком многие в замке уже пристрастились…

– И за всеми ухаживаешь ты один. Должно быть, это утомительно.

– Только не говори, что переживаешь за меня.

– Нет, конечно! – неожиданно громко отвечаю я.

– Я попрошу Суйяну заварить тебе мате, – говорит он. В его голосе проскальзывают веселые нотки: видимо, его позабавила моя возмущенная интонация. – Температура не очень высокая. Полежи и отдохни завтра. Я сообщу королю, что тебе нездоровится.

«Суйяну?» – собираюсь переспросить я, но потом понимаю, что он, скорее всего, имеет в виду мою горничную. Никогда не приходило в голову спросить ее имя.

– Если бы ты знал меня получше, то понял бы, что для меня это непосильная задача. Я скорее проглочу шершня, чем проваляюсь в кровати целый день.

– Если бы ты знала меня получше, то прислушалась бы к совету, – беспечно отвечает он. – Это не так уж и плохо. Можешь поткать…

– Только у меня нет пряжи.

– Можешь почитать.

– Только у меня нет книг.

Он многозначительно смотрит на меня, и я чувствую, что краснею. Совсем забыла. У меня была книга, но я оставила ее в темнице.

Я смотрю ему в глаза и спрашиваю:

– Как думаешь, мы могли бы стать друзьями, если бы наши народы не воевали?

Кажется, он всерьез задумывается над ответом.

– Честно говоря, не знаю. Но если смогли бы, думаю, было бы неплохо.

Пожалуй, я с ним согласна. Может быть, нам даже удастся подружиться. На самом деле все было бы гораздо проще, если бы Каталина могла рассчитывать на полную поддержку лаксанцев. Только как ее добиться? Интересно, Руми смог бы когда-нибудь встать на сторону настоящей кондесы?

Наступает тишина. Про себя я отмечаю, что мне на удивление приятна его компания, даже несмотря на отвратительный запах амброзии, исходящий от его одежды.

– Тебе бы переодеться, – не удерживаюсь я.

Он прячет руки в карманы и хмурится.

– Что опять не так?

– Одежда. Твои вещи пахнут так, будто ты держишь дома скунса. Я все понимаю, у вас проблемы с водой, но, думаю, ручеек-то можно найти. И кусок мыла.

Я ожидаю, что он снова спрячется от меня, насупившись и ссутулив плечи. Но он улыбается. Правда, поймав мой взгляд, тут же прячет эту маленькую теплую улыбку.

– Домашний скунс. Мне нравится.

– Не знаю, как твой кузен еще не выгнал тебя. Серьезно, это же невозможно терпеть.

Руми снова улыбается. Улыбка меняет его лицо, сглаживая острые углы. На щеке, чуть выше линии роста щетины, появляется ямочка.

– Буду рад, если ты постираешь.

Я улавливаю в его голосе веселые нотки. Кажется, он тоже. Спохватившись, Руми отшатывается от кровати, будто она загорелась. Я прячусь под одеялом и густо краснею. Что за чертовщина. На мгновение мне показалось, как будто мы и правда друзья. Но это не имеет ничего общего с реальностью.

– Думаю, я сделал все что мог, – наконец говорит Руми.

Я сжимаю в кулаке простыню. В его голосе появляется какой-то новый оттенок. Возможно, печаль. И, сдается мне, он говорит совсем не о моей болезни.

– Отдыхай, кондеса, – добавляет он и поворачивается, чтобы уйти.

Не успев даже подумать, я хватаю его за запястье.

– Подожди, лекарь.

Мы оба изумленно взираем на мою руку. Я никогда еще не прикасалась к нему намеренно. Сгорая от стыда, я разжимаю пальцы. Руми смотрит на меня сверху, растерянно моргая. Пламя свечей отбрасывает тени на его угловатое лицо. Я замечаю россыпь темных веснушек у него на носу.

– Спасибо, что зашел, – бормочу я и, повернувшись набок, опускаю голову на подушку.

Делаю вид, что заснула, чтобы больше не смотреть на него. А потом засыпаю на самом деле. Через несколько часов я резко вскакиваю. Сонно озираюсь. Почему здесь темно? Мне снилось, что я развожу огонь. И я точно помню, что не задувала свечи перед сном. Это сделал кто-то другой. Я нащупываю спички рядом с кроватью и зажигаю свечу на тумбочке.

За окном по-прежнему темно: самое время для вылазки. Откидываю одеяло, и тут мой взгляд падает на книгу, лежащую около свечи. Рядом стоит остывший чай. Наклонившись поближе, я читаю название книги. «История лаксанцев». Руми спустился в подземелья и принес ее, пока я спала. Инстинктивно оглядываюсь по сторонам в поисках корзины из-под пряжи. Она снова полна. На этот раз оттенки синего и зеленого. Расплываюсь в довольной улыбке. Я смогу написать еще несколько посланий и проверить свои магические способности. Наконец я смогу точно узнать, оживают ли мои гобелены.

Неожиданно где-то глубоко внутри я ощущаю странный трепет. Что заставляет Руми быть чутким? Это может поставить под угрозу всю мою миссию. Я готова стерпеть угрюмые взгляды и негостеприимство. Готова стерпеть ненависть лаксанцев и откровенное недоверие в их глазах. Но случайные проявления доброты от Руми? Улыбка стражника Педру, когда я спросила его имя? Он посмотрел на меня не как на иллюстрийку, а как… на обычную девушку. Даже моя горничная, Суйяна, переживает за меня. Постепенно я проникаюсь к ним симпатией. Но я не устаю повторять себе непреложную истину: Аток все равно плохой король. Каталина могла бы стать гораздо лучшей правительницей.

Я хватаюсь за эту мысль. Надеваю темную тунику, которую я стащила днем. Она свободно висит на мне, скрывая фигуру. Теперь надо как-то спрятать лицо. Выбирать особо не из чего. Штаны гораздо длиннее, чем нужно, поэтому я начинаю подворачивать их, но тут придумываю кое-что получше. Отрываю по куску ткани от каждой штанины и связываю их вместе. Получается свободный головной убор, скрывающий мои волосы. Затем я проделываю две дырки для глаз, и из оставшейся ткани получается маска, которая закрывает нос, рот и подбородок.

Открываю балкон и выхожу наружу. Так мне скорее всего удастся выскользнуть из комнаты незамеченной. Я уже проверяла дверь: она не заперта, но в коридоре все равно дежурит стражник.

Моросит приятный дождик, и аромат эвкалиптовых деревьев раскрывается еще ярче. Ветер играет с моими кудрями, откидывая волосы назад. Небо затянуто плотными черными тучами. Не видно ни звезд, ни Луны. А вдруг это помешает моим планам? Сейчас я как никогда нуждаюсь в ее помощи и благословении. Может, стоит дождаться ясной ночи? Но у меня совсем нет времени. Нужно найти Эстрейю как можно скорее. Подхожу к перилам и смотрю вниз. Madre di Luna. Кажется, следующий балкон невероятно далеко. Конечно, я не умру от падения, но вполне могу сломать пару костей. Похоже, в комнате подо мной кто-то живет: двери балкона распахнуты, чтобы впустить внутрь ночную прохладу. Если я прыгну вниз – только от одной этой мысли желудок скукоживается, – тот, кто там живет, может проснуться и позвать на помощь. Но, наверное, все же стоит рискнуть.

Я тихонько ахаю, перекидывая ногу через перила. Оглядываюсь на свою комнату и медленно поднимаю вторую ногу. Согнувшись, я вцепляюсь руками в поручень балконных перил и опускаю ноги с другой стороны.

На спине выступает пот. Моя комната на третьем этаже; собравшись с духом, я бросаю быстрый взгляд на нижний балкон. Сердце пытается выскочить из груди. Голова немного кружится, и я сжимаю поручень что есть сил. Судорожно выдыхаю. Где-то рядом с подбородком жужжит комар, и я зажмуриваюсь. Руки скользят по перилам. Надо прыгать.

Не обращая внимания на бешеное сердцебиение, я поворачиваюсь и соскальзываю вниз. Раскачиваюсь. Пытаюсь поймать нужный момент для прыжка. Страшно боюсь отпустить поручень; голова гудит от самых разных мыслей. Я думаю обо всем, что потеряла, и о том, как далеко успела зайти. Представляю Каталину и Ану. Софию. Смутные образы родителей. Повелевай ночью, Химена.

Я отпускаю руки. Падение длится не больше секунды, но перед глазами проносится вся жизнь. Я приземляюсь на пол балкона и, вскрикнув, заваливаюсь на бок. Порыв ветра всколыхивает занавески, и они щекочут мне щеки. Я ожидаю шума и криков: мое падение явно должно было привлечь внимание. Но вокруг тишина.

Я медленно поднимаюсь на колени. Правый бок пронзает стреляющая боль; бедро саднит от падения. В темной комнате не видно движения. Видимо, человек, спящий внутри, не отличается чутким сном. Я тихонько отодвигаю занавеску и вхожу в комнату. Глаза постепенно привыкают к темноте. Смотрю в сторону кровати, пытаясь разглядеть фигуру спящего. Но там никого нет.

Я падаю на колени и с облегчением выдыхаю. Слава Луне, здесь пусто… Но тут дверная ручка со скрипом поворачивается. Я едва успеваю добежать до двери до того, как она откроется. В комнату входит женщина; от нее разит популярным среди лаксанцев кукурузным ликером. Она прикрывает дверь, оставляя лишь тонкую золотистую полоску света на полу.

– Спички, спички, – бормочет она.

Затаив дыхание я хватаю дверную ручку и распахиваю дверь. Полоска света расширяется. Женщина замирает и даже не успевает повернуться: я со всей силы бью ее сапогом по голове. Обмякнув, она оседает на пол. Человек без сознания кажется гораздо тяжелее, поэтому я даже не пытаюсь оттащить ее к кровати. Просто оставляю как есть. Надеюсь, она слишком пьяна или одурманена, чтобы вспомнить о чем-нибудь утром.

Я выхожу в коридор и спешу к лестнице. Путь освещают факелы; мои шаги быстры и легки. Библиотека на втором этаже восточного крыла, и готова поспорить, что личный кабинет Атока тоже где-то рядом. Главное, перебраться в противоположную часть замка. Придется запастись терпением и подождать, пока стражи, патрулирующие коридоры, скроются из виду.

Наконец я одним махом добираюсь до восточного крыла. Я прохожу мимо библиотеки, и мои шаги гулко отзываются в пустом коридоре. Продолжаю идти, затем поворачиваю направо и останавливаюсь перед высокими двойными дверями, по обе стороны от которых подвешены факелы. Кажется, мне сюда.

Я вынимаю факел из держателя и, потянув за железное кольцо, открываю тяжелую дверь. В комнате пахнет табаком, старой кожаной мебелью и ночной прохладой. Стены украшены картами и картинами; в некоторых местах подвешены цветочные горшки с папоротниками. За красивым письменным столом из хорошего дерева висит большая черно-белая карта Инкасисы с вкраплениями золота. Она занимает целую стену. Я вставляю факел в один из свободных держателей и с любопытством подхожу поближе: некоторые точки на карте отмечены булавками. Провожу пальцем по чернильным линиям, разделяющим регионы Инкасисы.

Ла Сьюдад. Плоскогорье Эль Альтиплано и Нижние Земли, Тьерра Баха. Долина Лако. Вершина Кольки Орко. Великое озеро Яку. Думаю, только Мануэлю удалось побывать во всех этих местах. Кроме джунглей Яну. Оттуда еще никто не выходил живым.

Каждый регион очень красиво и подробно прорисован; золотые линии изображают реки, дороги и пещеры. Похоже, это настоящее золото – судя по тому, как оно сверкает в свете факела. Я знаю, что одна из пещер находится у озера Яку, где, по преданию, родились дети лаксанского бога Инти. Считается, что среди них были и предки Атока. Сотни лет назад они вышли из этой пещеры в роскошных одеждах и населили Инкасису.

В окрестностях Ла Сьюдад к карте приколото много металлических булавок. Некоторые на горе, некоторые в тех местах, где располагаются известные пещеры. Булавкой отмечена даже высокая смотровая башня замка. Еще несколько точек в лесу. Хорошо хоть не в джунглях Яну. Может, Аток спрятал Эстрейю в одной из пещер неподалеку от города? Или где-то на горе?

Подхожу ближе. Если здесь отмечены возможные хранилища Эстрейи, то это успех. Это правда успех. Я поворачиваюсь и беру с письменного стола короля листок бумаги. Опустив кончик пера в черные чернила, я торопливо записываю все указанные места. Мой почерк не так красив, как у кондесы. Больше похоже на размашистые каракули человека, выпившего слишком много сингани[46]. В спешке я разбрызгиваю чернила повсюду. Не могу справиться с волнением.

Если одна из этих точек указывает настоящее расположение Эстрейи, Каталина может отправить разведчиков, чтобы проверить места, наиболее удаленные от замка. А я попытаюсь проверить точки в Ла Сьюдад. Главное, найти способ выбираться из замка.

Я складываю лист пополам. Я слышу лязг железа о дверь кабинета и замираю. Крепко сжимая карту в руке, я поворачиваюсь и вижу перед собой мужчину в черных одеждах. Сердце начинает биться быстрее. Эль Лобо.

Глава четырнадцатая

МЫ СТОИМ КАК вкопанные и пялимся друг на друга, будто только что обнаружили новый вид альпаки. Хочется бежать, и я буквально вибрирую от тревоги. Но когда мне еще представится возможность подобраться к нему так близко? Я не собираюсь уходить, пока не узнаю о нем хоть что-нибудь.

Разбойник на целую голову выше меня. Широкие плечи. Узкие бедра. Глаза вроде бы темные, но, возможно, это лишь тень от маски. Он напрягается и опускает голову. На руках перчатки, все лицо закрывает плотная непроницаемая ткань. На левом бедре – знаменитая праща, хуарака, прикрепленная к черному плетеному поясу. Лаксанское дальнобойное оружие. С правой стороны – меч. Совершенно невозможно определить, иллюстриец он или лаксанец. Даже под туникой у него нательная рубашка с воротником до подбородка, полностью скрывающая кожу – оливковую, как у иллюстрийцев, или бронзовую лаксанскую.

Что ж, он явно внимателен к мелочам, стоит отдать должное. Пожалуй, мой вид должен был озадачить его: я одета почти как он.

– У меня нет слов, – наконец произносит хриплым голосом с сильным акцентом.

Склоняю голову набок. Такой акцент с особым, певучим ритмом характерен для жителей Нижних Земель или сопредельной страны Пальмы.

– Ну? – говорит он. – Может, представишься?

Я качаю головой.

– Ну конечно, – бормочет он, повеселев. – Ты враг?

Я пожимаю плечами. Сама не знаю, если честно.

Его выходки против короля подрывают наше и без того плачевное положение. Если он иллюстриец, то давно мог открыто заявить о том, что хочет быть нашим союзником. Почему он до сих пор не вышел на связь? Почему не предложил действовать сообща? Вместо этого он носится по королевству и задает жару армии Атока. Во мне нарастает раздражение. Все наши планы по захвату власти могут разрушиться из-за одного непредсказуемого элемента.

– Насколько сильно ты любишь короля? – спрашивает он грубым голосом, напоминающим скрежет камней.

Я вытягиваю руки параллельно друг другу и медленно сближаю ладони.

– Ты боготворишь его. Нет. Ты его недолюбливаешь, – говорит он, наблюдая за тем, как сближаются мои руки. Когда ладони соприкасаются, Эль Лобо тихонько присвистывает. – Да ты ненавидишь его. Ну вот, уже что-то проясняется. Что ж, значит, скорее всего, ты мой поклонник.

Я фыркаю.

– Нет? Очень интересно. И ты не уверен, что ты мой враг, – рассуждает он вслух. – Может, сразимся – и делу конец?

Бой был бы недолгим: у меня нет ни ножей, ни меча. Хотя, возможно, я успела бы нанести пару ударов.

Он усмехается.

– Вот уж незадача. Что будем делать?

Как ответить на этот вопрос без слов? Я смотрю на дверь и разворачиваю ступни в сторону выхода.

– Мне очень интересно посмотреть, что у тебя в руках, – говорит Эль Лобо и делает шаг вперед.

Я рефлекторно поднимаю руку: универсальный жест, означающий «остановись». К моему удивлению, он действительно замирает.

– А еще мне очень любопытно узнать, почему ты молчишь, – замечает он. – Либо ты действительно нем, либо терпеть не можешь свой голос. – Он переходит на театральный шепот и добавляет: – Но сдается мне, ты боишься, что я узнаю то, чего бы тебе не хотелось.

Я снова пожимаю плечами: по-моему, вполне нейтральный знак. Его акцент кажется искусственным, утрированным. Вполне возможно, он тоже пытается что-то скрыть. А значит, у него есть свои планы, которыми он не собирается ни с кем делиться. Изгнанный иллюстриец? Вряд ли. Но если Эль Лобо – лаксанец… тогда я вообще ничего не понимаю. Дни, проведенные в замке, вызвали у меня множество неудобных, интересных и опасных вопросов. Рано или поздно мне придется на них ответить и вернуться к самому началу.

– Ладно, – говорит Эль Лобо. – Сделаем так. Если ты дашь мне минутку, я быстро сделаю свои дела. А ты делай свои… Или ты уже закончил? Только этот листок бумаги?

Я киваю.

– Тогда до встречи. Возможно, в следующий раз мы сможем нормально поговорить и ты объяснишь, зачем притворяешься мной. Мне ведь нужно поддерживать репутацию…

Он не успевает договорить: двери распахиваются, и в кабинет вбегают четверо стражников с мечами наготове. Я узнаю одного из них. В центре группы. Педру.

Эль Лобо пятится от двери и чуть не налетает на письменный стол. Я прячу карту за пояс. Стражи подходят ближе. Я сжимаю и разжимаю кулаки, пытаясь унять волнение.

– А вы знали, что их двое? – спрашивает один из стражей.

– А вот и пропавший факел, – говорит другой, указывая на стену.

Я делаю в уме пометку: не забыть в следующий раз свечу. И найти хоть какое-нибудь оружие, черт возьми. Готова обороняться вилкой, если придется. И надо быть поосторожнее с лунной пылью: если кто-то увидит, как я тку, все сразу станет понятно.

Окидываю взглядом письменный стол. Стопки бумаги. Деревянный ящичек с письмами. Оловянный шарик для придавливания бумаг. Серебряный нож для писем. Темные перья для письма.

Минуточку. Нож для писем.

Эль Лобо обходит стол и медленно движется в моем направлении, просчитывая каждый следующий шаг. Один из стражей требует, чтобы он остановился. Эль Лобо подчиняется. Но это уже неважно: мы стоим вплотную друг к другу, плечом к плечу.

– Официально предлагаю сотрудничество, – негромко говорит он.

Я касаюсь его ноги носком сапога. Краем глаза вижу, как он едва заметно кивает.

– Нас больше, – говорит Педру. – Медленно обойдите стол.

Я переглядываюсь с разбойником. В его темных глазах загорается озорной огонек. Мы действуем одновременно. Я хватаю нож для писем и бросаю в стража, стоящего слева. Нож переворачивается в воздухе и глубоко вонзается ему в плечо; стражник падает на пол.

Обогнув стол, Эль Лобо принимается за двух стражей справа. Те отступают и пытаются отразить атаку разбойника. Мне остается Педру. Я не хочу ранить его. Особенно после того, как узнала о его сыне.

Он прыгает вперед, целясь в меня мечом. Я уклоняюсь влево. Нужно срочно стукнуть его чем-нибудь. На столе только стопки бумаг. В отчаянии дергаю выдвижные ящики, но они заперты на ключ. Но тут под руку попадается оловянный шарик для бумаг, и я бросаю его в голову Педру. Попала. В висок. Бровь уже в крови.

Я обегаю письменный стол и пинаю стражника, в которого кинула ножом для писем. Он складывается пополам с хриплым стоном.

– Ты не вооружен? – кричит Эль Лобо.

Он уже успел огреть одного из стражей тяжелым стулом. Эль Лобо ловко подбирает меч, оброненный стражником, и кидает мне рукояткой вперед. Я ловлю оружие правой рукой и поворачиваюсь как раз в тот момент, когда Педру наносит очередной удар. Он бросается на меня снова и снова. Я отражаю удары, но рука дрожит каждый раз, когда клинок встречается с клинком. Педру бьет меня ногой в бок. Хрипло дыша, я продолжаю схватку, но отсутствие тренировок дает о себе знать: я слишком медленно реагирую. Но меня спасает полнота стражника, которая придает его движениям определенную неуклюжесть. Педру замахивается мечом. Я ныряю вбок и, воспользовавшись моментом, резко провожу кончиком клинка от пупка до плеча. Педру вскрикивает и хватается за живот. Его пальцы в крови. Взревев от боли, он пытается сделать еще один выпад, но его лицо искажает уродливая гримаса.

Я отступаю и налетаю на что-то твердое. Эль Лобо. Я чувствую, как работают мышцы его спины, пока он борется с другим стражем.

– Хочешь махнуться? – весело спрашивает он.

Чего-чего?

Но на возражения времени нет. Обхватив меня за талию, разбойник одним движением меняет нас местами. Я быстро перестраиваюсь, чтобы подготовиться к атаке противника. Оттолкнувшись, наношу удар стражу, который сражался с Эль Лобо. Разбойник тем временем вступает в схватку с Педру. Второй стражник обрушивается на меня, но я успеваю отразить удар и сделать выпад. Мышцы горят от нагрузки; рука с непривычки дрожит все сильнее и сильнее. Но тут стражник допускает оплошность и открывается для удара. Я не могу упустить эту возможность.

Один шаг вперед. Прямой удар под ребра. Он закатывает глаза, обнажив белки, и валится на пол. Меч выскальзывает из рук.

Маска липнет к щекам. Она намокла от пота, стекающего по вискам, и теперь мне невыносимо душно. За спиной раздается звон мечей. Я резко оборачиваюсь и вижу, как Эль Лобо атакует Педру. Страж отважно отбивается, но явно уступает разбойнику в скорости.

Не могу на это смотреть. Двери кабинета по-прежнему распахнуты, и ноги упорно несут меня к выходу. Сердце тоже подсказывает, что пора бежать, и я в два шага оказываюсь в дверном проеме. Одной ногой я еще в кабинете, другой – уже на свободе.

Педру выбился из сил. Отчаявшись, он опускает плечи. Яростно, но хаотично размахивает мечом. Эль Лобо готовится к следующему удару.

– Не убивай его! – вырывается у меня, и я даже не успеваю подумать о том, чтобы подделать голос.

Оба оглядываются. Педру замирает в изумлении; его туника пропитана потом. Эль Лобо застывает с занесенным мечом. Я и сама удивлена: я только что спасла жизнь лаксанскому стражнику. Медленно пячусь к двери. Нет времени на раздумья. Надо бежать.

Мои шаги гулко отражаются от каменных стен длинного коридора. Ныряю в дверные проемы и прячусь за углами, просчитываю каждое движение, чтобы не столкнуться с дозорными, патрулирующими коридоры. Но мне не избежать встречи с высоким стражником перед дверью в мою комнату.

Заглядываю за угол. Ну конечно, он на посту. Прислонившись к дверному косяку, он то склоняет, то резко вскидывает голову – в общем, из последних сил борется со сном.

Мне нужно пробраться внутрь. Очень быстро. Солдаты Атока будут здесь с минуты на минуту. Кто-нибудь обязательно заметит, что стражи не патрулируют мой коридор. И я – враг, который живет с ними под одной крышей, – первой попаду под подозрения. Нужно проникнуть обратно в комнату до того, как стража вызовет подкрепление.

Что-то касается моей ноги. Смотрю вниз и расплываюсь в улыбке. Кошка! Ее взгляд сосредоточен на курах в противоположном конце коридора. Кажется, у меня есть идея.

Третий этаж – это один большой квадрат. Мой план сработает только в том случае, если шум будет настолько громким, что привлечет внимание стражника, и если мне удастся обежать этаж до того, как он вернется на свой пост. Делаю глубокий вдох и снимаю сапоги. Сейчас или никогда.

Я переворачиваю два небольших цветочных горшка. Пробегающая мимо кошка испуганно шипит и бросается в другой конец коридора. Раздается оглушительный грохот бьющихся горшков. Куры начинают кудахтать, и кошка пронзительно мяукает. Я беззвучно перебегаю коридор, стараясь не задеть испуганных кур, неистово хлопающих крыльями. Повернув за угол, слышу за спиной крик стражника.

Икры болят от напряжения, но я продолжаю бежать на цыпочках. Мимо мелькают одинаковые двери. Еще один поворот. Я ускоряюсь, и сапоги в моих руках больно бьются о бедра. Сильно тянет бок. Но я стараюсь не обращать внимания: остался последний поворот.

Стражника нет! Легкие горят, но я не сбавляю шага. Еще четыре двери. Три. Две.

Хватаюсь за дверную ручку, распахиваю дверь и аккуратно закрываю за собой. Сорвав с себя тунику, быстро накидываю яркую полосатую рубашку до колен. Затем снимаю штаны. Аккуратно ставлю сапоги у комода и прячу темные вещи в наволочку. Сложенный лист бумаги запихиваю глубоко в правый ботинок. Сердце бешено колотится о грудную клетку. Откинув одеяло, я забираюсь в кровать. Меч под подушкой.

Дверь открывается.

Я закрываю глаза и притворяюсь спящей. Стараюсь поскорее выровнять дыхание. Медленно и спокойно. Вдох-выдох. Грудная клетка трещит от напряжения. Тело вибрирует от энергии и никак не хочет успокаиваться.

– Она никуда не выходила, – говорит кто-то за дверью.

Кажется, это высокий стражник, который охраняет мою комнату.

– А что произошло в коридоре?

– Самая ужасная склока между курами и кошкой, какую я только видел, – отвечает страж. – Повсюду глиняные черепки. А перья! Сколько там…

– Я видел перья, – сухо перебивает другой. – Хочешь сказать, ты покидал свой пост?

Я задерживаю дыхание и сжимаю колени в ожидании ответа.

– Она бы не успела ничего сделать за это время.

В комнате раздаются шаги, и мне хочется закричать. Но я заставляю себя не шевелиться. Нужно притвориться спящей. Хотя сейчас мне больше всего хочется откинуть простыню и достать меч из-под подушки. Но я не шевелюсь.

– Спит как убитая, – замечает один из стражников. – Ты точно был у двери все это время? Неужели не отходил посмотреть, что происходит?

– Точно. Чуть раньше заходил лекарь, оставил чашку чая. Сказал, кондеса не очень хорошо себя чувствует.

– Только вот чай она не выпила.

– Может, она не любит чай, – беззаботно отзывается мой стражник. – Может, думает, что он отравлен.

Они отходят от кровати и направляются к двери. Шаги затихают.

– Сегодня снова приходил Эль Лобо.

– Когда?

– Только что. Руми ухаживает за ранеными; возможно, ему удастся узнать, что они видели. Остальные осматривают земли вокруг замка, капитан выставил стражу на каждом этаже. А ты слышал…

Дверь захлопывается, и я больше ничего не слышу. Дыхание учащается. А вдруг один из стражников выдаст меня лекарю? Я изо всех сил отгоняю эту мысль. Зачем волноваться о том, чего может и не произойти? Маска полностью закрывала мое лицо.

Стражники за дверью замолкают. Теперь ночную тишину нарушает лишь биение моего сердца.

Глава пятнадцатая

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО моя горничная Суйяна приходит довольно рано, открывает шторы и дверь на балкон, и комната наполняется ослепительно-ярким солнечным светом. Мне необходима Луна и ее прохладные лучи. А не это пекло с сухим ветром. Я вообще предпочитаю дождь. В жаркую погоду всегда все идет не так. Я постоянно испытываю тревогу.

Сегодня очередной прием у короля. Из-за событий прошлой ночи Аток будет невыносимым и непредсказуемым. Возможно, он решит выместить злость на мне или, еще хуже, кто-нибудь из стражей мог узнать меня. С содроганием представляю, что меня может ожидать, если у Атока возникнут малейшие подозрения. Я не хочу никого подводить. Не хочу снова оказаться в подземелье – бесполезной и беспомощной. Не хочу все провалить.

Заплетая мои волосы в две тугие косы, Суйяна ворчит по поводу колтунов, которые никак не удается распутать. После того как я провела большую часть ночи в маске, голова сильно вспотела, и теперь мои волосы напоминают очаровательное гнездо попугаев.

– Что вы делали всю ночь? – спрашивает Суйяна, показывая мне всклокоченный кончик косы. – Один сплошной комок.

– Наверное, вертелась во сне, – быстро отвечаю я.

Впрочем, в этом есть доля правды. Я мечтала заснуть, но мысли всю ночь не давали мне покоя. Мне казалось, что в любую минуту могут ворваться стражи и объявить мне об аресте.

– Долго еще?

Она перестает ворчать и выдает:

– Забавная вы, кондеса.

– Что на этот раз? – спрашиваю я, подавая ей темно-синюю ленту.

– Вы не похожи на кондесу, – говорит она, повязывая лентой одну из кос. – Каждое утро вы сами заправляете кровать, складываете одежду. Когда вы едите, ваши манеры нельзя назвать изящными. Вы поглощаете пищу как голодный волк. Вы не любите наряжаться и украшать лицо. Вы едва можете высидеть, пока я вычесываю спутанные пряди. И я никогда не видела, чтобы вы любовались собой перед зеркалом. Это так удивительно.

Сердце тревожно сжимается. Страх разоблачения оживает во мне с новой силой, разрывает на части и вгрызается в кожу. Все, что она перечислила, очень похоже на меня, настоящую Химену. Суйяна даже не подозревает, какую панику вызвало во мне ее невинное замечание. Надеюсь.

Стараясь звучать непринужденно, я уточняю:

– Удивительно, что я не помещаюсь в коробочку, в которую ты меня определила?

– У всех есть такие коробочки, – отвечает Суйяна с едва заметной улыбкой. – Думаю, это свойственно человеку. У вас тоже есть своя коробочка – для лаксанцев.

И это не вопрос. Я подаю ей следующую ленту. Ненависть к лаксанцам неотступно сопровождала меня с тех самых пор, как я оказалась на улице после смерти родителей. Она подстегивала меня. Заставляла бороться за выживание. Именно ненависть привела меня к воротам замка.

Но что теперь? Испытываю ли я ненависть к Суйяне? Я вспоминаю, как попросила пощадить Педру. Озлобленный человек поступил бы иначе. А тем более – озлобленный человек, засланный в качестве двойника и шпиона.

И тут меня осеняет. Я больше не чувствую ярости по отношению к ним. Я по-прежнему ненавижу Атока и Сайру – по вполне понятным причинам. Не потому, что они лаксанцы, а из-за их гнилой сущности. И мне кажется, сейчас я поняла что-то важное.

Я поворачиваюсь к Суйяне и киваю. Пусть знает, что я услышала ее.

– Да. Я действительно без разбору поместила вас всех в одну коробочку. Но теперь я признаю свою ошибку.

– Я тоже, – отвечает она. – Ну все. Вы готовы к встрече с королем, кондеса.

Суйяна ласково улыбается и уходит.

Мне следовало бы радоваться: я впервые увидела ее улыбку. Искреннюю и немного смущенную. Но мне совсем не весело. Она улыбнулась двойнику. А настоящая кондеса всей душой ненавидит лаксанцев.

* * *

На следующее утро Хуан Карлос заходит за мной перед очередным приемом и останавливается, расслаб ленно прислонившись к дверному косяку. Его идеальные губы вытягиваются в улыбке. Думаю, многим она кажется обворожительной. Меня расчесали, подкрасили губы, и платье, судя по всему, тоже сидит хорошо.

– Прекрасно выглядишь, – комментирует Хуан Карлос, оглядывая меня с ног до головы. – Самая красивая девушка из всех, что я встречал.

Как он может говорить такие глупости с серьезным лицом? Видимо, это какой-то особенный тип людей.

– Мне безразличны твои комплименты.

Он усмехается.

– Понял. ¿Lista?[47]

Я молча киваю: боюсь, если заговорю, голос дрогнет. Страх крепко вцепился мне в горло. Мы выходим из комнаты; нас провожает тот же самый высокий стражник, который дежурил ночью у двери.

Мы идем на встречу с королем, и одним богам известно, в каком настроении он будет после сегодняшней ночи. Я нервничаю, но по крайней мере уверена в том, что никто не найдет сложенный лист бумаги, который я взяла из кабинета Атока. Я спрятала его в платье на случай, если он прикажет обыскать мою комнату. Но там остались темные вещи и меч.

Неожиданно чувствую боль в руках и с удивлением опускаю глаза. Оказывается, все это время я сжимала кулаки и впивалась ногтями себе в ладони. Хуан Карлос изумленно приподнимает бровь.

– Кажется, ты в плохом настроении.

Я разжимаю кулаки.

– В смысле, хуже, чем обычно.

– А я разве когда-нибудь бываю в хорошем настроении?

– Кажется, я ни разу не видел, как ты улыбаешься, – отвечает он.

– Осторожно, яйца.

Я обхожу кучку только что снесенных яиц. В очередной раз удивляюсь, что лаксанцев совсем не смущает, когда еда валяется на полу. Вечно этот Хуан Карлос выбивает меня из колеи. Каталина давно бы его охмурила и непринужденно выудила бы все его тайны. С наивным взглядом и очаровательной улыбкой.

– А ты раздаешь свои улыбки направо и налево.

– Поэтому тебе все равно, рядом я или нет? – совершенно серьезно спрашивает Хуан Карлос.

Его слова настолько изумляют меня, что я останавливаюсь.

– Нет. Потому что ты лаксанец, ты…

Его темные глаза весело загораются, губы трогает улыбка, и наконец он начинает громко хохотать, запрокинув голову. Плечи сотрясаются от смеха, и он опирается о стену, чтобы взять себя в руки.

А я думала, мое настроение не может стать еще хуже.

– Тебе смешно, да? Как будто все это – игра?

Хуан Карлос выпрямляется в полный рост. На его губах по-прежнему играет едва заметная улыбка.

– Конечно нет, – заявляет он. – Но так ведь веселее?

И тут я чувствую нечто неожиданное. По спине пробегают мурашки, и я внезапно понимаю, что этот парень вовсе не такой глупый и легкомысленный, каким кажется. Готова поспорить, он знает обо всем, что происходит во дворце. С его приятными манерами и речью, отработанными до совершенства, праздной улыбкой и дружелюбным характером он производит абсолютно безобидное впечатление, поэтому люди без опасений сближаются с ним и не воспринимают как угрозу. Не сомневаюсь, что многие охотно делятся с ним последними сплетнями, посвящают в свои тайны и слабости и выбалтывают чужие секреты. На первый взгляд это совсем не заметно, но он очень проницателен и тщательно скрывает это.

Хуан Карлос – прирожденный шпион!

Он берет меня под руку и тянет за собой вниз по лестнице. Там нас уже ждет Руми. Я обращаю внимание на темные круги у него под глазами и тут же вспоминаю, как он провел прошлую ночь: в лазарет поступили стражники, которых я ранила. Неудивительно, что он выглядит таким невыспавшимся. Мы приближаемся, и, бросив на меня короткий взгляд, Руми направляется дальше по коридору. Хуан Карлос следует за нами.

Мы молча шагаем к тронному залу. Внезапно Руми протягивает руку и касается моего виска тыльной стороной ладони.

Я вздрагиваю, но не отстраняюсь: мне кажется, это было бы невежливо. От его одежды снова пахнет жжеными листьями и сырой землей, и я невольно морщусь.

– Температуры нет, – заключает он. – Я удивился, когда Суйяна сказала, что утром ты чувствовала себя хорошо.

Кашлянув, я уклоняюсь от него. Расстояние между нами увеличивается, и дышать становится значительно легче.

– А что за шум вчера был? – спрашиваю я.

Он замирает.

– Вторжение. Ты слышала что-то необычное?

– Я думала, там были петушиные бои, – поморщившись, отвечаю я.

– Ты проснулась от шума? – спрашивает Хуан Карлос, идущий следом. – Может быть, выходила из комнаты посмотреть, что случилось, кондеса? – вкрадчиво, нарочито ласково добавляет он.

– Как я могла выйти, интересно? Если я правильно помню, у моей двери всегда дежурит стражник. Или?..

– То есть тебе не было любопытно узнать, что происходит прямо под дверью твоей спальни?

Руми внимательно наблюдает за нами и едва заметно хмурится. Поджав губы, он переводит взгляд на Хуана Карлоса.

– Я была в кровати, – четко повторяю я.

Нужно немедленно прекратить этот допрос. Я пристально смотрю на него, параллельно подбирая в уме другую тему для разговора.

– А почему тебя зовут Хуан Карлос?

– Что? – изумленно переспрашивает он.

– Это имя очень распространено среди иллюстрийцев.

– Мама назвала, – отвечает Хуан Карлос. – Иллюстрийка.

Очень интересно. Он перешел на сторону Атока невзирая на свое происхождение. Если переманить его, он мог бы быть чрезвычайно полезен. Хуан Карлос стоит плечом к плечу с лекарем, и меня в очередной раз поражает их сходство. Похожий рост, темные вьющиеся волосы, бронзовая кожа и широко посаженные глаза. Только его лицо выглядит не таким угловатым, более гладким – как лесной орешек.

Руми тянет меня за руку и подгоняет:

– Мы сейчас опоздаем.

– А преступника-то поймали? – спрашиваю я Хуана Карлоса.

– Это не твое дело, кондеса, – оскалившись, шипит Руми.

Но Хуан Карлос качает головой.

– Эль Лобо уже давно шастает по дворцу, но всегда успевает сбежать. Он умен и очень силен в бою. Ему нет равных во владении хуаракой.

Звучит как комплимент. Зажмурившись, я пытаюсь представить Хуана Карлоса в черном. Может ли он быть тем самым разбойником? По росту подходит. Широкоплечий. Умеет владеть мечом. Потрясающе.

– Это лишь дело времени. Наша гвардия обязательно схватит Эль Лобо, – рычит Руми. – У капитана уже есть зацепки. И стражники, на которых напали вчера, тоже должны были что-то запомнить.

Во рту пересыхает. Стражники открывают высокие двойные двери. Хуан Карлос остается снаружи, а Руми провожает меня в зал. Навстречу судьбе. Я иду к трону в сопровождении стражи. Сегодня король облачен в красно-золотую тунику с коротким рукавом и темные брюки; его роскошный головной убор сочетает в себе теплые тона, оттеняющие лощеную медную кожу. Эстрейи снова нет.

Он смотрит мне в глаза, холодно и высокомерно. Вспоминая события прошлой ночи, я старательно убеждаю себя проявить послушание. Я должна выжить. Если меня запрут в темнице или убьют, я буду совершенно бесполезна для Каталины. Как бы мне это ни претило, мое поведение должно быть образцовым. Но льстивые слова застревают, как кость в горле. Стражи толкают меня, и я падаю на колени.

– Кондеса, – говорит Аток, оскаливаясь.

Я облизываю губы и сглатываю; кажется, будто рот набит ватой.

– Ваше Сиятельство.

Он щелкает пальцами в золотых кольцах; меня сажают в кресло слева от трона. Аток берет меня за руку и пропускает пальцы сквозь мои. К горлу подступает тошнота, и я отстраняюсь от него. Он улыбается: явно доволен тем, что мне неприятно. Я думаю о Каталине и не убираю руку.

«Ты должна быть ею, – напоминаю я себе. – Никогда нельзя снимать маску. Никогда».

– Встаньте, капитан, – громогласно произносит Аток.

Высокий человек с мечом на поясе поднимается со скамьи в первом ряду.

– Есть новости? – вкрадчиво, словно мурчащий кот, спрашивает Аток.

– Стараниями лекаря удалось привести двух раненых стражей в стабильное состояние, – с легкой дрожью в голосе начинает капитан. – Сегодня начнем допрос. Уверен: одним из преступников был разбойник в маске, о Сияющий. Другой был одет так же. Возможно, его брат.

Моя рука в лапе Атока начинает потеть. Молюсь Луне, чтобы он не заметил.

– Как они попали внутрь?

– Мы рассматриваем все возможные варианты, – говорит капитан. – Проведен тщательный осмотр всех ворот и территорий вокруг замка. Никаких следов насильственного проникновения.

Жрец выступает из тени колонны.

– Любопытно. Возможно, преступника кто-то впустил. – Он многозначительно смотрит на меня, и его глаза недобро поблескивают.

Я вытягиваюсь как струна.

– Это возможно, – соглашается капитан. – Либо преступник уже был в замке.

Придворные начинают перешептываться и обмениваются тревожными взглядами. Аток отпускает мою руку.

– А что кондеса?

Я полностью сосредоточиваюсь на капитане. Только бы он ничего не сказал!

– Спала в комнате, – отвечает он. – У двери дежурил страж.

– Усилить охрану на каждом этаже, – говорит Аток с ноткой разочарования в голосе.

Он был бы рад поймать меня за руку, не сомневаюсь.

– Пусть стража патрулирует всю территорию вокруг замка и коридоры.

Капитан смиренно склоняет голову.

– Как прикажете, о Сияющий.

– А что там с иллюстрийцами, наводнившими Ла Сьюдад? – спрашивает Аток, и я невольно вздрагиваю. – Их арестовали?

Капитан кивает.

– Всех, кого смогли поймать. Но с каждым днем в город прибывают все новые и новые люди. У меня есть подозрения, что некоторые лаксанцы прячут их у себя.

– Никто не посмеет, – возражает Аток. – Где содержатся преступники?

Руки ужасно вспотели. Каталина так и не сумела установить контроль над нашими людьми, и они продолжают рисковать жизнью. Во имя Луны, она вообще соображает, что делает? Если она не может уследить за иллюстрийцами, как она собирается управлять всей Инкасисой?

Никак! Она не способна на это.

Не могу отделаться от этой предательской мысли. Мне хочется заглушить голос в своей голове, но он лишь звучит еще громче. Каталина – наш единственный выбор, законная наследница, и она гораздо лучше Атока. Ей просто придется многому научиться. Вот и все. Безвыходность – прекрасный учитель. Но что бы я себе ни говорила, тревога не покидает меня.

– Они в городской тюрьме, Ваше Сиятельство, – говорит капитан. – Но там уже почти не осталось мест. Можно ли разместить их в подземельях?

Аток великодушно взмахивает рукой.

– Если там есть место. Садитесь, капитан.

Затем самозванец обращается к стражам, стоящим у двойных дверей:

– Впустите заключенных.

Я выпрямляюсь. Каких заключенных? Иллюстрийцев? Вцепляюсь в золотой подлокотник. Двери открываются, и в зал вводят двух лаксанцев в кандалах. На них традиционные кожаные сандалии и пусть и грязная, но хорошая одежда по фигуре. Здесь видна работа хорошей швеи.

Королевский глашатай объявляет:

– Узрите! Его Величество, король Аток, повелитель Верхних и Нижних Земель, преданный слуга Инти, да здравствует вечно…

– Довольно! – возглашает Аток, и стены сотрясаются от его звучного голоса с металлическими нотками. – Давайте сразу к делу. В чем они обвиняются? Я не хочу смотреть на их лица ни одной лишней минуты.

Жрец выступает вперед.

– О Сияющий! Эти люди виновны в том, что запятнали грязью ваше славное имя. В своих публикациях они очерняют вас и осмеливаются усомниться в правильности ваших указов. Я, ваш покорный слуга, готов восстановить справедливость, – говорит он с низким поклоном.

– Вы отрицаете эти обвинения? – спрашивает Аток у двоих узников.

Он и молчат.

– Отвечайте Его Величеству! – рявкает Сайра.

– Не отрицаем, – отвечает один из лаксанцев, потирая шею. Он стоит чуть впереди, словно пытаясь заслонить собой второго, более низкого человека. Бросив на меня быстрый взгляд, он снова переключает внимание на Атока.

Всего лишь один мимолетный взгляд – но я навсегда запоминаю лицо этого лаксанца. В нем сочетаются страх и гордость. Я невольно подаюсь вперед. Он знает, что обречен; я вижу это по его испуганным глазам. Хочется утешить и подбодрить его, выразить восхищение его смелостью.

– Я великодушен, – мягко говорит Аток. – Разве я не выслушиваю жалобы своих подданных? Расскажите, что вас не устраивает.

Это ужасная ловушка. Все об этом знают – особенно лаксанцы, закованные в кандалы. Но высокий лаксанец решительно выступает вперед.

– Наша газета рассказывает о событиях в Инкасисе, – начинает он с горящим взглядом. – Мы публикуем правдивые новости, и если вам не нравится то, что там написано, подумайте о том, чтобы изменить свою политику.

Аток напрягается, словно анаконда, которая готовится к броску.

– Продолжайте.

«Остановись! – беззвучно кричу я. – Замолчи, глупец!»

Я не хочу вслушиваться в его слова, потому что я уже успела познать гнев Атока. Я видела это своими глазами, и я боюсь его. Но я помню чувство, переполнявшее меня, когда я хотела помочь Ане, зная, что все мои усилия напрасны. Несмотря на опасность, я все равно выразила свое несогласие с Атоком и сказала то, что думаю. Потому что никто не сможет заглушить голос правды и справедливости.

Вжимаюсь в холодную спинку кресла. Этот человек будет услышан – что бы ни ждало его дальше.

– Преступность заполонила улицы Инкасисы, – решительно произносит журналист. – И все из-за производства листьев коки. Соседние страны засылают к нам своих худших преступников, чтобы те покупали, обменивали и воровали наркотик. Любой, у кого есть хотя бы скромные сбережения, может стать жертвой похищения или ограбления. Теперь даже взрослые не могут ходить по ночным улицам без страха. Женщин пугают, насилуют и убивают. Но вы по-прежнему не прекращаете экспорт и производство листьев коки.

Журналист переводит дух и громко добавляет:

– Когда-нибудь наступит день, когда вы сами станете жертвой наших соседей.

По толпе прокатывается возмущенный и испуганный ропот. Многие слушают молча, но выражают несогласие, скрестив руки на груди и вскинув головы. Сердце сжимается все сильнее и мучительнее. Этот человек обречен. Как и его спутник.

– Лаксанцы, которые выращивают коку, получают гроши и в большинстве своем голодают, – подхватывает второй лаксанец. – Но королевская семья и ее друзья стали чрезвычайно богаты. Вы живете в самых лучших домах, занимаете лучшие земли. При этом вы не сдержали ни одного обещания: мы не чувствуем себя в безопасности, мы не равны и не свободны. Мы поменяли одного тирана на другого.

– Это все?

Журналист бледнеет.

– А этого мало?

Наступает долгая гнетущая тишина. Я буравлю взглядом профиль Атока, мысленно призывая его проявить благоразумие.

– Вы оба лишаетесь всей собственности, – холодно объявляет Аток. – Вы больше никогда не коснетесь чернил и бумаги. Уведите их.

Стражи хватают лаксанцев за руки, но тут высокий снова подает голос:

– Ваш народ голодает. Вы – не тот король, за кого мы воевали!

– Тишина! – рычит Сайра.

– Мы умираем от голода. Мы…

Аток делает знак Сайре.

– Отрежь ему язык. Я не хочу больше слушать его болтовню.

Во мне вскипает желчь. Сайра берет кинжал у одного из стражей и приближается к лаксанцу. Я отворачиваюсь.

– Умоляю! У нас семьи! Мы лишь просим вас…

В следующее мгновение лаксанец издает сдавленный крик. Я слышу, как ему отрезают язык. Затем раздается неприятный клокочущий звук, и на пол шлепается кусочек живой плоти. Несчастный всхлипывает и жалобно мычит, не в силах даже закричать. Второй лаксанец ошарашенно хватает губами воздух, и по его щекам текут слезы.

– Сайра, – спокойно говорит Аток. – Позаботься, чтобы они больше не смогли написать ни строчки.

Поклонившись королю, Сайра снова поворачивается к лаксанцам и поднимает руки. Я вижу, как их кисти бледнеют; кровь оттекает от пальцев. Затем руки чернеют, ссыхаются и скрючиваются. Лаксанцы визжат от боли, и в уголках их глаз застывают крупные слезы. Сайра отдает приказ, и стражи тут же оказываются рядом. Четыре коротких удара – и бесполезные иссохшие кисти с глухим звуком падают на пол.

Бум. Бум. Бум. Бум. Мертвые и изуродованные.

Я резко вскакиваю и, спотыкаясь, сбегаю по ступеням. За спиной раздаются громкие возгласы. Я едва успеваю добежать до ближайшего цветочного горшка и захлебываюсь рвотой. Тошнота затуманивает разум, но краем уха я слышу, как Аток отдает приказ арестовать лаксанцев и отправить в подземелье. С трудом понимаю смысл сказанного.

Двери открываются, и узников уводят в темницу. Их стоны и рыдания постепенно затихают.

Вцепившись в глиняный ободок, я пытаюсь восстановить дыхание. Кто-то отодвигает горшок, и я опускаюсь на пол. Пышная юбка с рюшами раскидывается вокруг.

Чувствую на плече чью-то мягкую руку. Руми. Узнаю его запах. Он помогает встать, но меня по-прежнему трясет, и я с трудом держусь на ногах. Он аккуратно обнимает мои плечи. Слышу его тихое спокойное дыхание прямо над ухом. Вытянувшись в полный рост, он прислоняется ко мне сбоку, чтобы я могла на него опереться.

– Не смей трогать мою невесту, – говорит Аток, уставившись на руку Руми.

Руми напрягается и крепче сжимает мои плечи. А потом отпускает. Его место заполняет холодный воздух. Странный запах тут же исчезает. Я наконец вдыхаю полной грудью.

– Садись, кондеса.

Даже не пытаясь унять дрожь, я послушно выполняю просьбу. Как только я сажусь рядом, Аток снова берет меня за руку. В этот раз я пытаюсь сопротивляться, но он крепко держит меня. Пол перед нами запятнан кровью. Отрубленных рук больше нет.

Я пребываю в оцепенении до конца приема. Время от времени Аток поглаживает указательным пальцем мои костяшки. Нежное прикосновение, от которого хочется снова побежать к цветочным горшкам. Он делает это, чтобы вывести меня из себя. Я уверена.

Тем временем Аток приказывает подготовить новые поля для выращивания коки. Затем он объявляет о создании комитета по подготовке к Карнавалу. Это будет самый большой праздник в истории. Самый громкий. Самый красивый парад, который когда-либо шествовал по улицам Ла Сьюдад. Иными словами, это будет невероятное, роскошное зрелище. И самым главным событием Карнавала, конечно же, станет королевская свадьба. Моя свадьба.

К нам подходят три швеи и представляют возможные варианты свадебного платья. Каждая держит в руках рисунок в нейтральных тонах, с умеренным количеством рюш и цветочных орнаментов. Любая иллюстрийка пришла бы в восторг от таких роскошных платьев.

Это даже трогательно. Они явно старательно трудились над эскизами, и я впечатлена их усилиями. Я знаю, как непросто создать что-то прекрасное из ничего. К тому же мне действительно очень приятно, что они выбрали оттенки белого.

Одна из швей передает рисунки Атоку, и тот внимательно изучает каждый эскиз. Мое мнение его не интересует. Просмотрев каждый вариант, Аток недовольно искривляет губы и рвет рисунки. Швеи вздрагивают и съеживаются.

– Я хочу, чтобы платье сочеталось с моим нарядом, – говорит Аток. – В лаксанском стиле.

Madre di Luna. Он действительно хочет искоренить все наши традиции, нашу культуру и образ жизни. Швеи смиренно кивают и обещают представить что-то новое к следующему заседанию королевского совета. Аток встает. Все делают то же самое. Прием окончен. Я пытаюсь уйти, но Аток хватает меня за руку.

– Надеюсь, тебе понравится платье, – говорит он. – И можешь не переживать по поводу свадебного подарка. Будет достаточно, если ты подаришь мне сына.

– Сына?! – вскрикиваю я от неожиданности.

К такому невозможно подготовиться. Меня охватывает панический страх. Сердце сжимается, и я изо всех сил борюсь с нахлынувшим ужасом, пытаясь разбудить в себе гнев и спрятаться за ним, как за щитом.

– Ты родишь мне сына, – повторяет Аток. – Ты сделаешь то, с чем не смогла справиться моя первая жена.

Первая жена. Я знаю о ней все. Ей было пятнадцать, когда Аток женился на ней. А ему на тот момент уже перевалило за тридцать. Отвращение вскипает во мне, словно горячий бурлящий источник. Я отдергиваю руку.

– Вы не коснетесь меня.

– Пока, – соглашается он и с улыбкой удаляется из зала вместе со своей свитой.

* * *

Вечером я наконец оказываюсь в комнате одна. Суйяна приносит ужин и забирает пустой поднос, Хуан Карлос остается дежурить у двери. Я уже успела выпить не одну чашку мате, но меня по-прежнему тошнит. Как вспомню иссохшие, скрюченные руки несчастных лаксанцев, пульс учащается и меня выворачивает наизнанку.

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Надо сосредоточиться на моей миссии. Подумать о Каталине. Аток не должен быть королем, но я все равно не могу отделаться от предательской мысли, которая посетила меня ранее. Каталину слишком заботит мнение других; ей гораздо важнее подружиться с простым народом, чем управлять. Она не готова стать королевой. По крайней мере пока. Но она – наша единственная надежда. В конце концов, она довольно умна. Если у нее будет правильный наставник, со временем она сможет стать хорошей правительницей.

Взгляд падает на корзину с пряжей, и я расслабляюсь. Вот что мне нужно. Тканье успокоит меня. Я откидываю одеяло и вылезаю из кровати. Передвигаю станок поближе к балкону и беру в руки пряжу.

Нужно тщательно обыскать каждую точку, где может быть спрятана Эстрейя.

Тучи расходятся, и Луна освещает землю серебристыми лучами. Лунный свет наводняет мою комнату. Я сплетаю нить за нитью, превращая пряжу в произведение искусства, а произведение искусства – в тайное послание. Я использую только ключевые слова и молюсь Луне, чтобы Каталина смогла меня понять. В этот раз я делаю небольшой гобелен с изображением разноцветной ящерицы.

Через три часа все готово. Я потягиваюсь и разминаю затекшие пальцы.

Я перекидываю гобелен через спинку стула, и он мягко поблескивает серебром в лунном свете. Неожиданно замечаю какое-то движение. Моргаю. Наклоняюсь поближе. Ящерица двигает хвостом.

Madre di Luna. Она правда пошевелилась. Как это вообще возможно? Когда затрепетало крылышко пчелы, я подумала, что мне померещилось. Но это… это создание… выглядит так, будто готово выпрыгнуть из гобелена. Лапки согнуты, взгляд устремлен к краю.

– Луна, – шепчу я. – Что это такое?

Ящерица снова шевелит хвостом и двигается на дюйм вперед, упираясь в текст послания, изображенный на гобелене.

– О Небеса. Ты правда двигаешься. Постой… просто замри на месте, ладно? Ты меня пугаешь.

Ящерица игнорирует мою просьбу, и я даже не удивляюсь. Она пятится, и кончик хвоста выходит за пределы гобелена. Я перестаю дышать. Неужели она пытается выйти наружу? Возможно ли это? Ящерица делает еще шажок, другой, третий, достигает крайнего ряда – и прыгает.

Я испуганно отскакиваю, а она ныряет под кровать. И что теперь делать? Сердце колотится как сумасшедшее. Медленно опускаюсь на колени. Приподнимаю одеяло и, прищурившись, всматриваюсь в темноту. На меня смотрят два серебристых глаза. Едва сдерживаюсь, чтобы не заорать во весь голос.

– Иди сюда, – осторожно протягиваю руку и молюсь Луне, чтобы ящерица не откусила мне палец. – Я тебя не обижу.

Ящерица выползает и осторожно залезает мне в ладонь. Я встаю, и она обвивает хвостом мою руку.

– Невероятно, – шепчу я. – Ты… живая.

Ящерица сворачивается калачиком и закрывает глаза. Она заснула. В моей руке. Madre di Luna. Я наклоняюсь, чтобы рассмотреть ее поближе, и раскрываю рот от удивления. Каждая ниточка на месте. Это одновременно живое существо – и нет. Шерстяное, сотканное моими собственными руками, оно дышит и двигается как настоящее.

Я сделала это своими руками, и теперь… Минутку. Повернувшись к гобелену, я невольно усмехаюсь. Прямо посередине дыра в форме ящерицы. Это легко исправить – просто добавлю новый рисунок. Но я еще никогда не видела ничего подобного. Всю свою жизнь я ткала гобелены со звездами и созвездиями. Да, они блестят и сияют, как настоящее ночное небо. Но они никогда… не оживали.

Коленки дрожат. А вдруг это тоже иллюстрийская магия? Вдруг дар, которым наделила меня Луна, гораздо мощнее, чем я думала? Вплетая в гобелены лунную нить, я оживляю свои творения. Может быть, я стала ткать как-то иначе? И тут меня осеняет. Цвет. Прекрасный, яркий, небрежный, запретный цвет. О Небеса! На что еще я способна? Аккуратно опускаю спящую ящерицу на подушку.

– Я скоро вернусь. Только закончу гобелен!

Мой новый зверек не двигается, и я улыбаюсь. Возвращаюсь к работе. Заполняя возникшую пустоту в гобелене, я никак не могу отделаться от тревожных мыслей. Как я отправлю это послание? Аток больше ни за что не разрешит передать подарок торговцу. Я заканчиваю гобелен и сразу же принимаюсь за новый. Пальцы летают над станком; хочется выткать еще животных и проверить, смогут ли они ожить. Если потребуется, я готова потратить на это всю пряжу, которую только найду в комнате.

Занавески у балконной двери колышутся от легкого ветерка. Лунный свет рисует на полу крестообразные узоры. Я делаю глубокий вдох и начинаю прясть лунную нить. Жмурюсь от яркого серебристого света. Ослабляю нити уткá над и под нитями основы. Постепенно вырисовывается лягушка. Я выбираю ядовитую – ту, которая пугает меня больше всего. Достаточно одного прикосновения, чтобы умереть от ее яда. Но эта лягушка соткана из моей лунной пряжи. Она мой друг.

Как только я заканчиваю четвертую лапу, лягушка спрыгивает с гобелена. Смеясь, я вскакиваю на ноги и наблюдаю за тем, как лягушка и ящерица с опаской присматриваются друг к другу. И вдруг они начинают весело бегать по кругу, придумав какую-то одним им понятную игру. Руки чешутся создать что-нибудь еще. Я задыхаюсь от восторга, забываю и о лаксанцах, и об Эстрейе, и обо всем на свете. Давно не чувствовала себя такой счастливой.

Уже через два часа у моих ног кольцами свивается анаконда, на кровати дремлет ленивец, три шерстяных муравья ползают по подушке, а лама мусолит кончик покрывала. В каждом из них есть лунная нить – на ушах и лапах, ногах и хвостах. Ленивец и лама медленно потягиваются и постепенно приобретают размер настоящих животных. Я еще никогда не видела, чтобы лунная магия действовала подобным образом. Не могу поверить, что Луна наделила меня таким даром! И все эти звери – мои. Они не предназначены ни для кондесы, ни для Атока. Только для меня. И я люблю их.

Разминая спину, я бросаю взгляд на почти пустую корзину для пряжи. Мне хватит только на одно послание для Каталины. Надо спросить у нее о голодных иллюстрийцах, блуждающих по улицам Ла Сьюдад. Есть ли у нее план, как действовать дальше, и думает ли она вообще над решением этой проблемы? Но я по-прежнему не знаю, как доставить послание в крепость. Мрачно оглядываю один из последних гобеленов. Что же делать? Если бы только я могла превратиться в птицу и вылететь в окно…

Madre di Luna.

Я собираю всю оставшуюся пряжу, превращаю ее в лунную нить и берусь за работу. Под пальцами появляется голова попугая. В тело птицы я вплетаю сообщение с перечислением точек, где может находиться Эстрейя. Наконец добавляю крылья и когти. Только бы эта птица смогла долететь до крепости и доставить послание!

Крылья попугая вздрагивают. Я готова пищать от восторга. Взволнованно вскочив на ноги, я переворачиваю стул, на котором сидела.

– Давай, – шепчу я. – Покажи, что ты умеешь.

Птица отделяется от гобелена и прыгает мне в руку.

– Ты можешь летать? – спрашиваю я.

Попугай окидывает меня презрительным взглядом.

Невольно улыбаюсь: а эта птичка с характером!

– Ты меня понимаешь?

Попугай нахохливается, а потом выпрямляется в полный рост и впивается когтями мне в кожу. Наконец, широко расправив крылья, он взлетает, и я завороженно слежу за его полетом. Птица подлетает к балкону. Пульс учащается. Я распахиваю двери и падаю на колени. Лунный свет омывает меня с ног до головы. Птица легонько поклевывает меня за руку.

– Луна, – шепчу я, крепко зажмурившись.

Мне нужна ее помощь. Сможет ли она осветить моей птице путь, чтобы та не заблудилась? Я жду от нее знака. Жду. Жду.

Луна все время открывается нам. Иногда подает маленькие знаки, иногда более внушительные. Она заставляет созвездия менять положение, чтобы общаться с нами. Ее свет придает сил и исцеляет, и она всегда говорит с теми, кто искренне предан. Ее магия наделяет нас удивительными дарами.

Наконец я открываю глаза и, глядя на попугая, показываю ему ночное небо. Легонько подталкиваю его вперед и очень надеюсь, что он найдет дорогу к иллюстрийской крепости.

– Не подведи, птичка, – напутствую я. – Я очень рассчитываю, что ты сможешь доставить послание Каталине.

Попугай с нежностью прикусывает мой палец и взмахивает крыльями. Я стою на балконе и зачарованно смотрю ему вслед. Попугай взмывает высоко в небо и растворяется в чернильной ночи. Он полетел в сторону дома.

Глава шестнадцатая

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО Хуан Карлос отводит меня в сад. Кажется, он знает, когда мне нужно подышать свежим воздухом. Почему-то эта мысль вызывает раздражение. Мы подходим к моей любимой скамейке, и он оставляет меня одну, внимательно наблюдая за мной в тени бутылочного дерева. Я чувствую жар, исходящий от каменной скамьи, даже сквозь длинную юбку, но не обращаю на это внимания.

Открывается одна из боковых дверей замка, и оттуда выходит лекарь. Он направляется к учебным полям королевской армии, неся в руках бутылки с сушеными травами. Лекарь слегка запрокидывает голову и, прикрыв глаза, наслаждается солнечными лучами.

Я ощущаю странный трепет, наблюдая за ним. Какое-то смутное беспокойство. Хочется окликнуть его, но я успеваю закусить губу. Впрочем, это уже неважно: он замечает меня и останавливается на полпути. Несколько мгновений мы просто смотрим друг на друга, но потом он разворачивается в мою сторону и неторопливо идет через сад, не отрывая от меня взгляда, пока не оказывается в шаге от скамьи.

– Ты тут расплавишься, если не уйдешь в тень, – говорит он. – Лицо уже покраснело.

– И тебе тоже buenas tardes[48], – отвечаю я, с интересом глядя на стеклянные пузырьки в его руках. – Что это у тебя там?

– Сушеная лаванда, – рассеянно говорит Руми. – Я серьезно, не сиди на солнце. Сгоришь.

– Не переживай за меня.

Руми переглядывается с Хуаном Карлосом, который стоит у меня за спиной.

– Вообще-то ты должен за ней смотреть.

– Я смотрю на нее.

– Я имел в виду… – Руми прерывается на полуслове и, покраснев, тихонько смеется.

Хуан Карлос хихикает, будто у них есть какая-то своя шутка на этот счет.

Лекарь аккуратно опускает бутылки с травами на камни; стекло тихонько звенит, соприкоснувшись с твердой поверхностью. Руми садится рядом. Несколько минут мы просто молчим. Я наслаждаюсь медово-мятным ароматом и совсем не хочу возвращаться в душный замок.

Задерживаю взгляд на высокой сторожевой башне. Допустим, мой попугай уже добрался до крепости. Тогда Каталина уже прочитала послание и может проверить дальние точки, где может быть спрятана Эстрейя. Но башню могу осмотреть только я.

Рука сжимается в кулак. Я сделаю это сегодня. У меня есть маскировка.

– Ты ни разу не съязвила и не сострила за последние десять минут, – внезапно замечает Руми. – Ты не заболела?

– Разве я не могу… не знаю… крепко задуматься?

Он шумно выдыхает, словно пытается выпустить пар.

– Очень жарко. Пойдем со мной к фонтану.

Фонтан, о котором он говорит, находится в самом центре сада. Я окидываю его взглядом и переключаю внимание на Руми.

– Мне и здесь удобно.

Он встает и протягивает руку. Я закатываю глаза, но позволяю увести себя к фонтану.

– Ого, какой ты властный.

– Клянусь Инти, – говорит он, отпуская мое запястье. – Ты испытываешь терпение святого.

– Ты не святой, лаксанец. Что бы там ни говорила твоя мама.

Почему-то мои слова вызывают у него улыбку. По венам разливается тепло, будто кто-то накинул плащ мне на плечи. Мы садимся на край фонтана, который снабжается водой из ближайшего озера, и опускаем пальцы в воду. Руми смачивает водой лицо и шею. Я хмурюсь. За пределами замка люди вынуждены платить за воду из маленьких озер и ручьев. А здесь у нас есть больше чем нужно. Достаточно, чтобы наполнить фонтаны. Интересно, упоминали ли об этом лаксанские журналисты.

– Чего хмуришься? – спрашивает он.

– Честно?

– А ты умеешь?

Я прищуриваюсь. Он дразнит меня!

– Ладно. Промолчу.

– Нет, – мягко возражает Руми. – Скажи.

В какой-то момент из нашего общения исчезло откровенное презрение. Время от времени Руми по-прежнему сердится и раздражается на меня, но это больше не похоже на ту бессознательную ненависть, которую я постоянно видела в его глазах. Он больше не смотрит на меня с враждебностью и недоверием, как на врага. Да, мы очень разные, но тем увлекательнее наши беседы. Мне даже нравится, когда он задает мне неудобные вопросы. И когда между нами произошла такая перемена? Он вовсе не такой, каким показался на первый взгляд, и в глубине души я даже считаю его интересным.

Каталина говорит, что люди – как книги. Некоторые из них хочется прочитать и получить удовольствие; другие вызывают отторжение еще до того, как прочитаешь страницу. Руми стал книгой, которую мне хочется читать.

– Почему близкие ко двору лаксанцы не оспорили арест и пытки журналистов? – спрашиваю я.

Он раскрывает рот от удивления.

– А тебе какая разница?

– Я хочу разобраться… во всем.

Руми внимательно смотрит на меня.

– Его Величество может принять любое решение, какое захочет. Это его право. Кроме того, они выступили против правящего монарха. Это государственная измена. Если Его Сиятельство не боролся бы с преступностью, улицы охватили бы хаос и волнения.

Я подавляю нахлынувшее раздражение. Его ответ отполирован до блеска. Абсолютно идеален. Неужели он действительно так боготворит короля, что не видит ничего вокруг? Неужели он мог спокойно смотреть, как пытают других лаксанцев?

Конечно, нет. Очевидно, он ведет свою игру.

– Но он же представляет интересы всех вас, – говорю я. – Лаксанцев. Я бы…

– Технически Его Величество представляет интересы всех народов Инкасисы. Не только лаксанской половины, – хмурится он. – Даже больше половины. Если учесть все племена Нижних Земель…

– …которые технически не являются лаксанцами, – замечаю я.

– Но относятся к коренным народам Инкасисы, – парирует Руми. – Рожденным и выросшим на этой земле. В отличие от вас.

– Я родилась здесь.

– Да, – соглашается он. – Но вместо того чтобы учиться у нас и жить в согласии с коренными жителями, вы вступили с нами в борьбу. Захватили власть и все изменили.

– Это было очень давно, – раздраженно возражаю я.

– Ты – часть новой Инкасисы, – продолжает Руми, пропуская мои слова мимо ушей. – Новой жизни, в которую нас никто не пригласил. Новой жизни, которая разрушила весь наш уклад. Мы были вынуждены работать на вас, а не рядом с вами. Ваша королева навлекла на страну нищету и бедствия, и у нее хватило совести назвать это миром. Король просто хочет вернуть все, как было до проклятых иллюстрийцев.

Я начинаю ерзать на скамейке и немного отодвигаюсь. Меня охватывает странное чувство вины, которое хочется скорее подавить. Неприятно слышать о том, как угнетали лаксанцев, но разве мне жилось легче? Из-за них, из-за восстания, из-за землетрясения, устроенного Атоком, я потеряла родителей.

– Что? – спрашивает Руми. – Говори. Я хочу знать, о чем ты думаешь. Иначе…

– Иначе что?

Он слегка качает головой, словно пытается прояснить мысли.

– Мои слова явно расстроили тебя.

– Естественно. Я же не чудовище, – отвечаю я. – Просто… Иногда мне кажется, что ты пытаешься убедить меня, что моя жизнь легка и беззаботна. Это не так. После восстания я осталась совсем одна. Несколько месяцев я жила под крыльцом. Скиталась по городу. Нищая и голодная.

– Я никогда не говорил, что тебе легко живется, кондеса. Я говорю, что твоя жизнь была легче моей. Как ты жила до восстания? У тебя была крыша над головой? Ты когда-нибудь ощущала голод? Ты могла ходить в школу?

Я съеживаюсь и глухо отвечаю:

– Sí.

– Что «да»? – не отстает Руми.

– Да, у меня был дом, – бормочу я. – Да, я могла ходить в школу.

– А я не мог, – говорит Руми. – Восстание затронуло всех, но для лаксанцев оно означало конец жизни под гнетом правителя, лишившего нас права голоса. Единственный народ, которому жилось хорошо при прежней королеве, – это иллюстрийцы. Ты росла, не зная лишений и бед. А мое детство было совсем другим. Поэтому мы не хотим, чтобы Инкасиса когда-либо снова стала такой, какой была последние четыреста лет.

Я молча впитываю его слова. Он не отрицает моих страданий и жертв; он лишь говорит о том, что сотни лет лаксанцы изнемогали от нищеты и бесправия, пока иллюстрийцы процветали. Я начинаю понимать, почему они подняли восстание. Но от этого в голове возникает еще больше вопросов, на которые не хочется отвечать. И прежде всего: что обо всем этом думает Каталина, которая мечтает вернуть Инкасису в прежнее состояние?

А что думаю я?

– Ты этого хочешь, кондеса? Править так же, как твоя тетя?

Я едва сдерживаюсь, чтобы не сказать правду. Я не кондеса. Я не хочу говорить от ее имени. Я хочу участвовать в этой дискуссии как Химена. Но это невозможно. Нужно скорее увести разговор в другое русло, пока я не сболтнула какую-нибудь глупость.

– Интересно, а за что борется Эль Лобо? Как думаешь?

Руми пожимает плечами.

– Думаю, нам ясно лишь одно: он выступает против моего короля. А значит, он враг королевства.

Это понятно. Но ведь Эль Лобо отдает украденное простым лаксанцам. У него точно есть своя позиция. Как у лаксанских журналистов.

Руми поднимается со скамьи.

– Мне нужно проведать стражников, которые пострадали от руки Эль Лобо. Капитан хочет, чтобы они окончательно пришли в себя к допросу.

– Удалось что-нибудь узнать?

Он смотрит на меня с легким удивлением, будто мой вопрос показался ему забавным.

– Даже если бы и удалось, с чего это я должен делиться с тобой?

Я, конечно, стараюсь не подавать виду, но мне жутко любопытно, о чем Руми говорил с ранеными. Было бы неплохо хотя бы примерно представлять, что будет дальше. Эти стражники могли многое запомнить.

– Давай я провожу тебя обратно.

– Не надо. – Я указываю на Хуана Карлоса, который уже приближается к нам. – Гвардия уже здесь.

Сухо улыбнувшись Руми, я встаю и иду в сторону замка. Продолжаю обдумывать наш разговор по пути в замок. На душе неспокойно. Это не игры воображения: Руми действительно изменился. Стал менее агрессивным. Даже если он не согласен, его тон больше не кажется мне враждебным. Да, он беззаветно предан своему королю, но если абстрагироваться от этого, то мне приятно с ним общаться. Вынуждена признать, что я многое переосмыслила благодаря ему.

Он не так уж плох, когда мы беседуем с глазу на глаз. Аток пробуждает в нем худшее. Раболепствуя перед самозванцем, он выглядит неуклюжим, глупым, нелепым. Мне неловко наблюдать за тем, как он пресмыкается перед Атоком, пытаясь заслужить его одобрение. Все это видят, и король охотно использует двоюродного брата в своих целях. Это ужасно. Без зрителей Руми ведет себя совсем иначе. И такой Руми мне нравится.

Хуан Карлос открывает дверь в мою спальню и ждет, пока я войду. Но я останавливаюсь как вкопанная и не могу оторвать глаз от одинокой фигуры в конце коридора. Один из прислужников Сайры. Фиолетовая мантия окутывает все его тело, а капюшон закрывает верхнюю половину лица. Убедившись, что я его заметила, человек в мантии исчезает из виду.

– Кондеса? – зовет Хуан Карлос и кивает в сторону открытой двери. – Скоро принесут ужин. Твой любимый.

Его слова удивляют меня.

– Откуда ты знаешь, что я люблю?

– Все жареное.

Я расплываюсь в улыбке, и Хуан Карлос довольно ухмыляется. Но тут я замечаю, что прислужник жреца по-прежнему поджидает за углом, и мгновенно мрачнею.

По спине пробегает холодок, и я нехотя захожу в свою спальню. Этот человек оказался здесь неслучайно. Сайра хочет показать, что постоянно следит за мной. В этой комнате не хватает воздуха, будто я стою где-то высоко-высоко в горах, на скалистом утесе. Мое лаксанское платье душит меня, словно вокруг меня сжимается чей-то кулак. Как мне понимать угрозы Сайры? Он никогда не оставит меня в покое.

* * *

Наступает темнота, и серебряные лучи Луны ласкают меня, пока я переодеваюсь в черное и закрепляю на поясе меч. Почему-то решаю прихватить трех маленьких шерстяных муравьев и прячу их в карман. Я подумывала взять с собой кого-нибудь из животных: вдруг они смогут помочь? Начну с малого. Открываю балконные двери и смотрю вниз. Ну здравствуй, высота.

Вздохнув, перебрасываю ногу через перила и поворачиваюсь лицом к спальне. Животные выпрыгивают из гобеленов, где прячутся в течение дня, и с любопытством выползают на балкон, чтобы понаблюдать за моими действиями. Кажется, им тоже хочется приключений.

– Простите, amigos[49], – бормочу я и, оглянувшись, аккуратно поворачиваюсь. – Я скоро вернусь.

Молюсь Луне, чтобы Эстрейя оказалась в этой проклятой башне. Напомнив себе, что надо расслабить колени, я прыгаю и приземляюсь на балкон пустой комнаты, затем снова перелезаю через перила и снова прыгаю. Наконец я оказываюсь на земле и направляюсь прямиком ко входу в сторожевую башню.

Факел освещает высокие железные ворота. В теплом желто-оранжевом свете я замечаю зевающего часового. Страж лениво оглядывает сад, а затем прислоняется к дверям, скрестив руки на груди.

Достаю из кармана маленький холщовый мешочек с лунной пылью, который я захватила с собой. Теперь главное – подобрать подходящий момент. Нужно использовать пыль аккуратно, чтобы меня никто не заметил, иначе я сразу подпаду под подозрение. Все должно выглядеть так, будто часовой просто заснул на посту.

По обе стороны от дверей стоят большие горшки с растениями. Я осторожно подкрадываюсь поближе и прячусь за пышной пальмой. Сдуваю с ладони лунную пыль в сторону стражника. Теперь ему нужно только вдохнуть. Часовой сладко зевает, и я расплываюсь в довольной улыбке. Лист пальмы щекочет щеку. Лягушки квакают в темноте. Всего несколько мгновений – и страж сползает на землю.

Я открываю дверь и заглядываю внутрь. На нижнем этаже темно. Наклонившись, я беру часового под мышки и затаскиваю в башню, пока его храп не привлек внимание других стражей. Это нелегко; еще труднее – не ругаться последними словами по ходу дела, но я все же справляюсь.

Оказавшись внутри, я жду, пока глаза привыкнут к темноте, и наконец различаю контуры арки. Осторожно продвигаюсь вперед. Шумно дышу: в башне невыносимо душно. Медленно преодолеваю ступеньку за ступенькой. Каменные стены потрескались, и сквозь узкие отверстия в башню проникают слабые лунные лучи, напоминающие столбики ртути.

Добравшись до верхнего этажа, я обнаруживаю дверь с тяжелым чугунным замком. Затаив дыхание нащупываю рукоять меча. А вдруг Эстрейя действительно там? Я знаю, знаю, что все не может быть так просто, но сердце взволнованно трепещет, словно птица, рвущаяся на волю из клетки. Но сначала нужно разобраться с замком. Я опускаю руку в карман туники, вытаскиваю трех шерстяных муравьев и кладу на замок.

– Покажите, на что вы способны.

Они проворно пробираются в замочную скважину, и через несколько мгновений замок с тяжелым грохотом падает на пол. Прячу муравьев обратно в карман и толкаю дверь. Раздается громкий скрип ржавых петель, и она отворяется. Я захожу внутрь, часто моргая, чтобы привыкнуть к полумраку, и с удивлением обнаруживаю оплывшую свечу на шаткой табуретке с тремя ножками.

Кто-то заколотил все окна толстыми деревянными досками. Здесь есть узкая кровать, маленький обеденный столик, диван и письменный стол. Рядом с большим ткацким станком лежит корзина с разноцветной шерстью альпаки. Как это все понимать? Внезапно сзади раздается какой-то звук, и я получаю тяжелый удар в затылок. Падаю на колени; зрение размывается. Не удержав равновесие, ничком валюсь на пол. В глазах темнеет.

Очнувшись, я первым делом чувствую холодные камни под лопатками. Затем – пыльную подушку под головой. Чихаю. Кончиками пальцев нащупываю маску. Рядом с собой. Я моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд, и внезапно ощущаю жжение в руке. Вздрогнув, тянусь к больному месту.

– Ох, проклятье! – произносит кто-то. – Простите! Мне так жаль! Ну вот, теперь я еще и капнула на вас воском. Не говоря о том, что из-за меня вы потеряли сознание. Lo siento[50].

Зрение постепенно проясняется. Надо мной стоит длинноволосая девушка. Нахмурившись, она легонько пинает меня босой ногой.

– Ну как вы? – спрашивает она. – Пожалуйста, не заставляйте меня звать на помощь. Разговаривать с моим братом невыносимо, и, если можно, я бы хотела этого избежать. Пожалуйста, попробуйте сесть.

– Перестаньте, – говорю я, уворачиваясь от очередного пинка.

Я сажусь, ощупываю затылок и обнаруживаю рядом с левым ухом шишку размером с небольшой лимон.

– Чем это вы меня стукнули?

Она показывает мне толстенный фолиант в твердой обложке.

– Биографией брата. Почти что смертельное оружие.

Прищурившись, я вчитываюсь в заголовок. На обложке – портрет Атока, но он совсем не достоверен. Ну, может быть, ноздри немного похожи.

И тут до меня доходит. Вскакиваю на ноги.

– Так вы его сестра!

– Конечно. – Она бросает книгу на кушетку и поворачивается ко мне, уперев руки в бока. – А вы, стало быть, моя будущая невестка. Искренне сочувствую.

От неожиданности у меня вырывается смешок.

– Откуда вы знаете, что я кондеса?

Принцесса лишь пожимает плечами, но в ее медовых глазах загорается лукавый огонек. От этого хитрого взгляда меня охватывает паника. Что еще она знает обо мне? Я делаю шаг вперед, нащупывая рукоять меча, но его нет на месте.

– Я спрятала его.

– Откуда вы знаете, кто я? – нахмурившись, повторяю я.

Она улыбается в ответ, а я продолжаю настороженно изучать ее. Принцесса Тамайя совсем не похожа на брата. То есть она очень красивая. Сияющие черные волосы, высокие скулы, темные изогнутые брови. Она примерно моя ровесница, но выглядит гораздо более изящно и благородно. Даже потертое хлопковое платье смотрится на ней как самый роскошный наряд во всей Инкасисе. Неудивительно, что Руми без ума от нее.

Внезапно меня охватывает необъяснимая досада.

– Bienvenido a mi hogar[51], – говорит принцесса, разводя руками.

И тут ее комната предстает в новом свете. Здесь очень мрачно и темно; совсем не похоже на покои, достойные принцессы. Я ничего о ней не знаю, но с первого взгляда понятно, что ей тяжело без общения. Но ее заперли здесь в полном одиночестве. Принцессу Инкасисы. Зачем Аток так поступил с ней?

– Печально, не правда ли? – спрашивает принцесса, словно прочитав мои мысли.

– Весьма.

– Мне особо нечем вас угостить, – продолжает она. – Как видите, меня нередко здесь забывают.

Помимо свечи на столе стоит лишь полупустая тарелка остывшего пресного киноа. Мне было бы тоже обидно.

– Вас никто не навещает? Даже брат?

– Мой брат – особенно, – с горечью отвечает принцесса.

– Почему вас заперли? – спрашиваю я.

До сих пор не верится, что передо мной сестра Атока. Она жестом предлагает мне сесть.

– А ваш нареченный разве вам еще не говорил?

Принцесса не садится рядом, а начинает мерить шагами комнату. Внешне спокойная и сдержанная, она напоминает мне шар с концентрированной, плохо сдерживаемой энергией. Даже посреди ночи.

Повсюду прямо на каменном полу стоят стопки книг. Принцесса ловко отодвигает их ногой, освобождая себе пространство. Я замечаю у нее за ухом ткацкую иглу. Карманы платья набиты пряжей.

– Никто не говорит о вас. Ну, точнее, никто, кроме Руми.

Принцесса тепло улыбается.

– Я уже сто лет с ним не виделась. Как там мой старый друг?

– Думаю, неплохо. Только пованивает.

Она издает удивленный смешок.

– Пованивает? В каком смысле?

– Ему правда следует почаще стирать одежду. Весь двор только об этом и говорит. Даже я как-то раз ему намекала…

– Вы говорили с ним о том, как он пахнет? И что он ответил?

Я пожимаю плечами.

– Не помню. Пробурчал что-то невнятное. Он, конечно, тот еще грубиян.

– Грубиян, – задумчиво повторяет принцесса. – Интересно. А мне он всегда казался вежливым.

– Может, потому что он в вас влюблен?

Принцесса Тамайя заливается хохотом.

– Скажете тоже!

Я улыбаюсь: с одной стороны, меня удивляет непринужденность нашей беседы, а с другой – забавляет, с какой категоричностью она отвергла чувства Руми.

– Никто не вспоминает обо мне? Даже мой брат?

Я качаю головой.

Принцесса хмурится.

– Стало быть, он по-прежнему не знает, что со мной делать.

Я открываю рот, чтобы возразить, но вовремя спохватываюсь. Неужели она до сих пор не знает о том, что ее ждет? Тогда я не буду ей говорить. Вряд ли нам удастся нормально поговорить после таких новостей. Принцесса присматривается ко мне и снова улыбается – на этот раз совсем не радостно, и эта улыбка вызывает у меня необъяснимую симпатию. Возможно, потому что Тамайя живет в заточении, так же как я.

– Он изменился, – сухо замечает она. – Мой брат.

– И как же?

– Во время восстания погибла любовь его юности, – объясняет принцесса. – Он ожесточился. Озлобился. Бросил все свои силы на управление Инкасисой. Трон заменил ему все: семью, любовь, лучшего друга. Вскоре он задумался о том, что неплохо было бы обзавестись наследником, и буквально помешался на этой идее. Раньше мы могли подолгу разговаривать, а теперь он предпочитает монологи. Представьте себе, когда-то мой брат сбегал в Ла Сьюдад, чтобы раздобыть для меня апельсиновую цедру в горьком шоколаде. Пока мы лакомились в тени бутылочного дерева, он рассказывал истории обо всем на свете. Но мы уже очень, очень давно не ели апельсиновых корочек вместе.

– Это совсем не похоже на человека, которого знаю я.

– А вы уже были в его музее?

– Что за музей?

– В нашей родной деревне у горы. Его постройка обошлась в несколько тысяч нот. Там есть кровать, на которой мы спали в детстве, его старая одежда, набор для игры в кахо, множество его портретов на коне, троне или с пращой в руках, – принцесса невесело усмехается. – Даже его старый ночной горшок.

Фу. Чувствую резкий приступ тошноты.

– Ужас какой. Я не слышала о…

– Он пока закрыт для посетителей. Думаю, Аток планирует устроить торжественное открытие во время Карнавала.

Я откидываюсь на подушки и наблюдаю за тем, как она мерит шагами комнату. Эта девушка выглядит как попугай, запертый в клетке. Отчаянно хочет вырваться и улететь в небеса.

– Я не горю желанием беседовать о вашем брате, – замечаю я. – Но если вам очень хочется…

– Да уж, ужасная тема для разговора.

Принцесса падает на кушетку рядом со мной.

– Признаюсь, не ожидала увидеть вас здесь. На самом деле в последние недели я вообще никого не видела – ну, кроме стражей. Мне было очень любопытно узнать, какая вы.

– Откуда вы вообще знаете обо мне?

– Не будьте наивной, – смеясь, отвечает она. – Если я сижу взаперти, это вовсе не значит, что я отрезана от мира. У меня есть шпионы и в замке, и по всему Ла Сьюдад. Еще у меня есть много влиятельных друзей. Думаю, вы даже встречали кое-кого в одну из ночей.

Я изумленно разеваю рот.

– Эль Лобо? Вы с ним заодно?

Она лишь подмигивает.

– Боюсь, мы уходим от главной темы. Расскажите о себе.

Я отвожу взгляд, оттягивая время. Нужно решить, чем можно с ней поделиться. Очевидно, у них с братом не лучшие отношения… Возможно, стоит ей немного открыться. Еще одна союзница в борьбе против Атока. К тому же она как-то связана с Эль Лобо.

– Что вы хотели бы знать?

– Что угодно! Чем вы любите заниматься? Чего боитесь?

– Это очень личные и конкретные вопросы.

– Помилуйте. Я торчу тут одна большую часть времени, – умоляюще говорит Тамайя.

– Я люблю орудовать мечом. Боюсь высоты. Мне нужен кофе каждый день, и я не горю желанием выходить замуж, – не задумываясь выдаю я.

И только потом понимаю: все упомянутое описывает меня – не Каталину. Я забыла, что играю чужую роль. Но принцесса почему-то очень располагает к себе, и я чувствую себя так, будто оказалась в уютном, гостеприимном доме. Рядом с ней хочется расслабиться. А это опасно. Надо сосредоточиться, пока я опять не сболтнула лишнего в ее присутствии.

– Учитывая кандидатуру жениха, это неудивительно, – сухо замечает она. – Кофе я тоже люблю. Но Аток велел не приносить мне его. Думаю, он только и мечтает о том, чтобы я спала весь день и не доставляла хлопот.

– А вы доставляете?

Принцесса внимательно смотрит на меня.

– Если это необходимо. Сколько вам было лет, когда произошло восстание?

– Восемь, – говорю я. – У меня осталось только одно яркое воспоминание о той ночи.

Принцесса Тамайя не настаивает на продолжении. С одной стороны, мне бы хотелось, чтобы она попросила рассказать поподробнее, а с другой – мне кажется очень странным, что она вообще задала этот вопрос. Теперь мне тоже хочется узнать, что запомнилось ей в ту страшную ночь. Помнит ли она призраков? Помнит ли, сколько иллюстрийцев погибло в их руках? Печалилась ли она о погибших… или праздновала со всеми остальными?

– А вы помните, какой была ваша жизнь, когда на троне сидела иллюстрийская королева? – спрашиваю я.

Если мой вопрос и удивил ее, принцесса никак этого не показывает. Она слегка запрокидывает голову и прикрывает глаза.

– Я не могла ходить в школу. Мои родители не были богаты. Нас тогда было больше – больше голодных ртов. Нам часто было нечего есть.

– Значит, победа обрадовала вас?

Принцесса Тамайя пожимает изящным плечиком.

– Думаете? Мы остались без родителей и потеряли двух братьев. Я была самой младшей в семье, и меня отправили на воспитание к тете. Кажется, даже сам Аток не праздновал победу в тот день.

Я отвожу взгляд и рассеянно обвожу пальцем орнамент на подушке. Я никогда не задумывалась над тем, каким был этот день для лаксанцев. Суть всегда казалась простой: мы все потеряли, а они забрали все себе. Но если отойти от этой безупречной формулы, на которой зиждется мое мировоззрение, в голову начнут лезть ненужные мысли. А я хочу твердо стоять на земле. Мне нельзя забывать о своих корнях и терять бдительность.

– Может, расскажете, что привело вас сюда, кондеса?

Этот вопрос был неизбежен, но я еще не придумала правдоподобный ответ. Судя по всему, принцесса не питает теплых чувств к брату, но это вовсе не означает, что ей можно доверять. Эль Лобо – ее верный друг и союзник, но он тоже себе на уме.

Принцесса Тамайя наклоняется поближе и лукаво смотрит на меня.

– Или, может, я сама покажу вам?

Озадаченно моргаю.

Она подходит к симпатичному ткацкому станку из хорошего дерева. Притянув ногой табуретку, принцесса аккуратно садится и немного разводит колени. Затем она делает глубокий вдох и замирает – словно в ожидании вдохновения. Несколько минут ничего не происходит, и я начинаю нетерпеливо постукивать пальцами по подушке. Чего она ждет? Я просто трачу время впустую. Эстрейи здесь точно нет.

Наконец принцесса приходит к какому-то заключению и начинает подготавливать станок для нового гобелена. Я встаю с кушетки и подхожу поближе, заглядывая ей через плечо. Ее изящные пальчики порхают над станком – от одного конца к другому, – и уже через несколько минут нижняя часть гобелена готова. Я еще никогда не видела, чтобы кто-то ткал быстрее меня, но она работает так ловко и непринужденно, будто ткацкий станок – продолжение ее самой.

– Узнаете ее? – тихо спрашивает принцесса.

Я наклоняюсь, чтобы получше рассмотреть гобелен… и ахаю от изумления. Madre di Luna. На нем изображена девушка с длинными вьющимися волосами, темными глазами и бровями. Она держит сияющий драгоценный камень, вставленный в браслет.

Это я с Эстрейей в руках. Принцесса Тамайя медленно поворачивается на стуле и испытующе смотрит на меня.

– Ну-ну, кондеса. А вы гораздо более амбициозны, чем я думала. Ищете Эстрейю, не так ли? Хотите отомстить лаксанцам.

Именно это мы и планируем. Я испуганно отшатываюсь.

– Как… как…

Принцесса Тамайя хитро улыбается и встает из-за станка.

– Я пользовалась популярностью на праздниках. Очень полезная способность, не правда ли? Конечно, никому не нравилось, если на гобелене оказывались они сами, но зато все были не прочь посмеяться над кем-нибудь другим.

Она прочитала мои мысли – мои тайные желания – и изобразила их.

– Объясните, как это работает, – требую я. – В подробностях.

Принцесса изящно приподнимает бровь, поигрывая ткацкой иглой.

– Ну уж нет. Скажу лишь одно: здесь нет того, что вы ищете.

– Я догадалась.

Принцесса Тамайя задумчиво касается подбородка.

– Почти не сомневаюсь: вы понятия не имеете, что представляет собой Эстрейя на самом деле.

– Уж я-то знаю, – вкрадчиво отвечаю я. – Это оружие. Напомню, что я видела их собственными глазами.

– И тем не менее вы все равно пришли искать сокровище. Знаете, кто они – эти призраки, кондеса?

– Нет. А разве это важно?

– Важно. Потому что они – лаксанцы. Ваш народ четыре сотни лет принуждал лаксанских рудокопов добывать серебряную руду из гор, – полушепотом говорит она и с горечью продолжает: – Мужчины, женщины, дети веками умирали, чтобы удовлетворить ненасытную жадность иллюстрийцев, мечтавших набить карманы драгоценным металлом. Это их души заперты внутри Эстрейи. Вы хотите использовать наш народ, кондеса. Так же как ваши предки.

Земля уходит из-под ног, и я цепенею от ужаса. Мне никогда не говорили об этом. Но что еще хуже, мне даже в голову не приходило поинтересоваться происхождением Эстрейи.

– На самом деле я здесь именно из-за нее, – беззаботно добавляет Тамайя. – Хотела украсть.

Я ахаю от удивления: можно было ожидать чего угодно, но только не этого.

– Вы пытались украсть Эстрейю? ¿Por qué?[52]

Принцесса Тамайя собирается ответить, но внезапно замирает. Прищурившись, она наклоняет голову и прислушивается. Я ничего не слышу, но тем не менее она решительно направляется к закрытому окну. Она явно делала это не раз: деревянные ставни с легкостью поддаются и открываются вверх, и Тамайя с тревогой вглядывается в ночную тьму.

– Мне показалось, я слышала крик, – говорит она. – Наверное, вам нужно уйти, кондеса.

– Ни за что. Я не уйду, пока вы не расскажете мне об Эстрейе.

– Думаю, вам сейчас важнее быть в другом месте. В подземелье есть несколько заключенных, которые не доживут до утра.

Наверное, она имеет в виду лаксанских журналистов, которые встретились с Атоком и были навечно искалечены жрецом.

– И что? – спрашиваю я. – Вы хотите, чтобы я их отпустила?

– Да, – решительно отвечает принцесса и мягко касается моей руки. – Там есть и иллюстрийцы. Аток велел казнить их, кондеса.

Я сглатываю и отвожу взгляд. Я не могу так рисковать. Если нас поймают, моя миссия будет провалена.

– Откуда вы знаете о пленниках?

И тут меня осеняет: ей сообщил один из ее шпионов. Может быть, даже сам Эль Лобо. И теперь она просит помочь ему. Ведь он – спаситель всех и вся. «Кроме Аны», – с горечью думаю я. Очевидно, он планирует выпустить заключенных.

– Решать вам, – говорит Тамайя. – В любом случае на сегодня наш разговор окончен. Fue un placer, Condesa[53].

Принцесса недвусмысленно выпроваживает меня, но мне не терпится задать еще один вопрос.

– А вы не хотите сбежать? Я могу помочь открыть замок…

При всей ее открытости принцесса Тамайя кажется очень осторожной. Но сейчас, когда она смотрит на меня таким серьезным взглядом, я почти осязаемо ощущаю искренность ее слов.

– Я ценю вашу доброту, – она переходит на шепот. – Но я не могу убежать от этого. Я не буду бежать от своего брата.

– Но…

Она достает мой меч из-под койки и мягко подталкивает меня к двери.

– Помните, это ваш выбор – помогать ему или нет. Но это будет чрезвычайно полезно для вашего характера.

Я не считаю, что мой характер требует улучшений, но все же позволяю выставить себя за дверь, на темную винтовую лестницу. Мои шерстяные муравьи снова влезают в замочную скважину, и, когда замок щелкает за моей спиной еще раз, я в очередной раз думаю о том, что делаю колоссальную ошибку, оставляя принцессу в заточении.

Глава семнадцатая

ДОБРАВШИСЬ ДО ПОСЛЕДНЕЙ ступеньки, я понимаю, что приняла правильное решение. Эль Лобо не смог спасти Ану, но он сделал все возможное, чтобы освободить иллюстрийцев, пойманных вместе с ней. Я не смогла спасти ни Ану, ни Софию, но теперь у меня есть другая возможность помочь своему народу. Это рискованно, но я больше не хочу видеть, как умирают дорогие мне люди, пока я бездействую. Кто знает, что ожидает узников в подземельях замка? Аток вполне может отдать их на растерзание Сайре, и тот пустит в ход убийственную кровяную магию.

Я крадусь по саду, то и дело скрываясь от дозорных за высокими кустарниками. Пригнувшись, я быстро перебегаю открытый участок и проникаю в замок через боковой вход. Благодаря Руми я теперь знаю другой путь в подземелья – в обход главных коридоров. Второй вход располагается с противоположной стороны вестибюля замка. Сначала надо пройти по короткому коридору, а потом спуститься по длинной лестнице, которая скрывается за железной дверью.

Бесшумно пересекаю комнату, то и дело оглядываясь через плечо в поисках признаков движения. Добравшись до коридора, прижимаюсь к стене: перед дверью должен дежурить еще один стражник.

Я права. Часовой действительно на посту. Только он не стоит, а лежит на полу, завалившись на бок. Его нога подпирает открытую дверь. Из разбитого черепа льется кровь. Кажется, Эль Лобо уже постарался. Осторожно переступаю через тело и открываю дверь. Преодолев половину каменной лестницы, останавливаюсь и прислушиваюсь. Внизу идет драка. В мерцающем свете единственного горящего факела мелькают чьи-то тени.

Я прячусь в полумраке и напряженно слушаю. Это двое мужчин. Беззвучно спускаюсь дальше и наконец попадаю в большое подземелье. Вдоль одной из стен тянется длинный ряд камер. Я не могу различить лица заключенных; вижу лишь по два силуэта в каждой клетке. В одной из камер точно должны быть лаксанские журналисты. Остальные четверо – наверное, иллюстрийцы, о которых говорила принцесса Тамайя.

Раздается громкий свист: сегодня Эль Лобо орудует пращой. Затем – треск костей. Я прячусь в темном углу под лестницей. Воздух наполняется запахами крови и пота. И тут появляется победитель. Эль Лобо.

В голове роятся вопросы. Откуда он знает о заключенных? У него есть шпион в замке? Madre di Luna, а вдруг он присутствовал в зале вместе со мной и тоже наблюдал издевательства над журналистами?

У меня возникает еще один вопрос, и по спине пробегают мурашки. Может, разбойник работает во дворце? Хуан Карлос? Он стоял снаружи у дверей в тронный зал, когда лаксанцам выносили приговор. Он должен был видеть, как они входили и как искалеченых и окровавленных журналистов выволокли из зала – уже без рук. Но у меня больше нет времени думать о личности таинственного человека в черном.

Эль Лобо снимает ключ с гвоздя и открывает одну из камер. В мерцающем свете я вижу, как оттуда выбираются двое заключенных. У них нет кистей рук: это лаксанские журналисты. Один из них всхлипывает, громко мыча. На подбородке – запекшаяся кровь. Это ему отрезали язык.

Эль Лобо мягко опускает руку на плечо узнику.

– Нам нужно торопиться, – говорит он низким голосом с характерным акцентом. – Хватит плакать, лучше помогите мне вытащить вас отсюда.

Более низкий лаксанец помогает другу дойти до лестницы. Остальные пленники хватаются за прутья решеток, тянут руки и неистово машут разбойнику. Я вглядываюсь в полумрак и узнаю белые одежды моих сородичей. Разбойник бросает их здесь. Он помог только лаксанцам. Что ж, его выбор говорит о многом. Значит, он один из них? Крепко сжимаю кулаки. Он еще совсем рядом; ему ничего не стоит спасти остальных.

Один из иллюстрийцев так крепко сжимает прутья решетки, что его костяшки приобретают мертвенно-белый оттенок. Его туника и штаны перепачканы грязью.

– Лобо, – шепчет он. – Por favor.

Человек в черном подталкивает журналистов к лестнице и окидывает взглядом оставшихся узников. Во рту пересыхает. Он медлит еще немного, но потом хватает со стены ключи и начинает открывать одну дверь за другой. Забегая внутрь, он помогает иллюстрийцам встать. Все они сильно истощены; лица осунулись, скулы торчат, под глазами темные круги.

– Почему ты все же помог нам? – шепчет одна из узниц.

Она настолько ослабела, что Эль Лобо приходится взять ее на руки.

– Никому не пожелал бы такой участи, – хрипло отвечает он. – Остальные – бегом вверх по лестнице. Живо!

Иллюстрийцы бросаются прочь, и я следую за ними. Сердце колотится как сумасшедшее. А как я бы поступила на его месте? Кого я предпочла бы спасти – только своих или лаксанцев тоже? Боюсь честно признаться. И очень надеюсь, что поступила бы так же.

Эль Лобо ведет их к тому же боковому выходу, через который я попала в подземелье. Осторожно помогает женщине встать на ноги. Достав меч из ножен, он пытается открыть дверь, но по ту сторону лежит мертвый стражник.

Разбойник оттаскивает часового в сторону и подает знак последовать за ним. Узники направляются прямиком в сад. Сейчас мы прямо под моим балконом. Запрокинув голову, я замечаю силуэт шерстяной анаконды. Она переползает через перила балкона, но я тихонько присвистываю и мотаю головой. Прошипев что-то в ответ, змея послушно возвращается в комнату.

Эль Лобо уводит заключенных вглубь сада. Я иду за ними… и цепенею. Из-за толстых стволов бутылочных деревьев появляются шесть человек в мантиях. У каждого в руках по длинному тонкому мечу.

Прислужники жреца. Шестеро против Эль Лобо и ослабших узников. Глаза застилает красная пелена. Выхватываю меч из ножен. Не раздумывая бросаюсь на ближайшего шпиона Сайры. Он успевает обернуться и отразить прямой удар, но мне удается ранить его в бок. Эль Лобо круто разворачивается, и освобожденные узники испуганно прячутся у него за спиной. Он делает шаг вперед, обнажая меч.

– Да нет же, идиот! – кричу я. – Уведи их отсюда!

Их слишком много. Если разбойник ввяжется в бой, он поставит под угрозу жизни освобожденных. Он не может взять на себя людей Сайры. Зато я могу. Мышцы подрагивают в ожидании схватки.

С размаху бью нападающего в висок и не задумываясь вонзаю меч ему в сердце. Эти люди верны Сайре, который искалечил несчастных журналистов. Он хотел лишить их голоса и возможности открыто выражать свои мысли. Это несправедливо. И отвратительно.

Еще один шпион бросается на меня сзади. Я успеваю отпрыгнуть в сторону. Резко развернувшись, я бью прислужника Сайры в плечо. Он целится в мой незащищенный бок, и я едва успеваю уклониться от клинка. С хриплым ревом заношу меч над его головой, но он вовремя ныряет вниз. Клинок срезает лишь кончик капюшона.

Разбойник все это время в нерешительности наблюдает за происходящим.

– Уведи их! – кричу я, размахивая мечом. – Или все будет напрасно!

Эль Лобо сыплет проклятиями и уводит освобожденных узников в глубину сада. Пятеро оставшихся воинов Сайры окружают меня. Нервно сглотнув, я поднимаю меч. В ночи раздается свист заряженной пращи. Мимо пролетает круглый камень и попадает прямо в живот одному из шпионов. Сдавленно вскрикнув, он замертво падает на землю. Я бросаюсь на ближайшего воина и вонзаю меч ему в бедро. Сталь пробивает мышцу; из раны хлещет горячая кровь. Задыхаясь, человек в мантии падает на колено. Осталось трое.

Рука горит. Шпионы Сайры снова наступают, и я пячусь, переводя дух. Первым нападает тот, что посередине. Мы скрещиваем мечи и сталкиваемся лицом к лицу. Капюшон закрывает верхнюю часть лица, но я прекрасно вижу его самодовольную ухмылку. Как это понимать?

И тут за моей спиной раздается негромкий смех. По спине пробегает холодок, и я ощущаю резкий приступ удушья. Меч падает на мощеную садовую дорожку. Я опускаюсь на колени и озираюсь в поисках жреца. Это его кровяная магия. Сбоку меня атакует еще один из его приспешников. Перехватывая меч на лету, он разворачивает оружие клинком к себе и метит рукоятью мне в голову. Второй раз за эту ночь я падаю ничком. И больше не помню ничего.

* * *

Я прихожу в себя в комнате с неприятным металлическим запахом. Все окна закрыты, и ночная прохлада совсем не проникает сюда. Я лежу лицом на шершавом шерстяном ковре. Правый висок пульсирует от боли. Осторожно сажусь.

Полки заставлены открытыми бутылками с кровью. На стенах – схемы частей человеческого тела и подробные изображения различных диких растений и трав, ядовитых грибов и цветка с мерцающими серебряными лепестками с подписью «Killasisa»[54]. А в углу комнаты в мягком бархатном кресле удобно устроился жрец.

– Интересный наряд, кондеса, – холодно замечает он, осматривая меня с ног до головы.

Ощупываю руками лицо. Он снял маску. Паника охватывает меня, и все чувства обостряются до предела. Как можно было проявить такую глупость и безрассудство? Озираюсь в поисках меча, но, вероятно, он остался в саду. Лунной пыли тоже больше нет. Я совершенно безоружна перед смертельно опасным жрецом.

– Представьте себе мой восторг, – произносит он, оскаливаясь. – Невеста Его Сиятельства в одной шайке с Эль Лобо. Вот король Аток обрадуется, наверное!

Я съеживаюсь от ужаса. Все плывет перед глазами, в голове роятся хаотичные мысли. Если Аток узнает об этом, мне не жить.

– Если вы сразу не притащили меня к королю, полагаю, вам что-то от меня нужно. Что?

Он снова язвительно улыбается.

– А ты не такая бестолковая, какой кажешься. Мне нужно имя Эль Лобо.

– Я не знаю его.

– Неужели.

И это не вопрос.

– Нет, – отчеканиваю я. – Не знаю.

Я поднимаюсь; колени дрожат. Кружится голова, и я морщусь, пытаясь сосредоточиться на размытом силуэте жреца. Он стоит прямо передо мной. Я пытаюсь обойти его, но он вцепляется в меня костлявыми пальцами. Стоит выкрутить ему руку – и я свободна. Но он наклоняется ко мне и тихо, словно шипящая анаконда, произносит слова, от которых стынет кровь в жилах:

– Просто подумай: кому поверит Его Сиятельство, кондеса? Как, по-твоему, поступит король, если у него возникнут малейшие подозрения, что ты можешь действовать против него? Помолвка или нет – он будет тебя пытать, пока не вытащит из тебя все необходимые сведения. Он отправит войска к иллюстрийской крепости и сожжет ее дотла. Если у моего короля и была хоть капля уважения к тебе, то ты потеряешь даже это. Что бы ты ни замышляла, это закончится не начавшись. Ты этого добиваешься?

Я сглатываю. Во рту пересохло.

– Я не знаю его имени, – еле слышно шепчу я.

Жрец впивается ногтями мне в руку, но я усилием воли заставляю себя не двигаться. Он явно ведет свою игру – иначе давно сдал бы меня Атоку. Главное, чтобы он не передумал. Мне нельзя возвращаться в темницу.

– Вам нужен трон? – спрашиваю я.

Он гаденько ухмыляется, обнажая зубы.

– Тебе известно имя Эль Лобо? Скажи немедленно, или мы отправимся к Его Сиятельству.

Я сомневаюсь. Может, я могла бы придумать имя…

– Кондеса, – вкрадчиво говорит жрец. – Даже не думай об этом.

– Я не знаю, – отвечаю я. – Я не из его шайки. Я просто хотела освободить иллюстрийских пленников, но он сделал это за меня. Когда появились ваши люди, надо было действовать, а не думать. Вот что произошло. И это все, что я знаю о разбойнике.

– Я не верю тебе, – говорит он. – Ты просто тратишь мое время. Но я знаю, как вырвать из тебя правду.

Сайра вскидывает руки, и я в ужасе отшатываюсь, вспоминая о скрюченных отрубленных кистях лаксанцев. Не задумываясь прячу руки за спину.

– Нет. Нет. Подождите. Я…

От смеха Сайры по спине пробегает холодок. Он медленно приближается, закатывая рукава своей мантии. Сначала правый, потом левый. Его неторопливые спокойные движения внушают ужас. Мне некуда бежать, и если я закричу, то сюда сбегутся еще и солдаты Атока. Он сотрет меня в порошок. Даже мокрого места от меня не оставит.

– Имя, – повторяет Сайра.

– ¡No lo sé![55] – выкрикиваю я. – Клянусь.

– Ответ неверный.

Его страшная магия начинает действовать: кровоток резко усиливается, и кровь отливает от сердца. Я падаю на колени. Сердце отчаянно пытается перекачивать кровь, но в нем почти пусто, и я слышу лишь его слабеющие тщетные удары.

– Остановитесь, – шепчу я. – Я не знаю его имени. Вы ничего не добьетесь, если убьете меня.

– Я тебе не верю, – рычит в ответ Сайра.

Последние капли крови покидают сердце. Я судорожно хватаю губами воздух, но легкие больше не работают, и мое сознание постепенно угасает. Я умру в этой отвратительной комнате, не принеся никакой пользы ни Каталине, ни своему народу.

– Я не знаю, – хрипло говорю я. – Я не знаю. Я не знаю.

Судороги сотрясают мое ослабевшее тело. Еще несколько секунд, и я упаду замертво. Я склоняюсь все ниже и ниже, не в силах выпрямить спину.

– Ладно, кондеса, – заключает Сайра. – Вам удалось меня убедить.

Я делаю глубокий вдох; картинка плывет перед глазами. Я с трудом различаю слова, но чувствую, как живительная кровь, безудержная и могучая, снова наполняет мои вены, сердце, легкие. Я снова могу дышать. Сердце бешено бьется о ребра.

– Мерзавец, – шиплю я.

Побледнев, Сайра опускается в кожаное кресло. Я уже видела, как истощаются лаксанцы, используя магию Пачи. Возможно, я могу этим воспользоваться.

– Я все еще могу выкачать всю твою кровь.

Не сомневаюсь – хотя выглядит он очень уставшим. Но я точно знаю: он остановился не просто так.

– Ваша полководица мертва, – почти непринужденно говорит он. – Ее магия, скрывающая иллюстрийский мост, перестала действовать. Чего ты удивляешься? Конечно же, я знал о ее способностях, кондеса.

Он подается вперед и пристально смотрит на меня темными, почти черными глазами.

– Что вам нужно?

– Мне нужно имя Эль Лобо, – отвечает он. – Даю время до Карнавала.

– А что потом?

Ему не нужно озвучивать угрозу: я и так вижу все по его лицу. Если я не скажу ему имя Эль Лобо, он обрушит всю мощь своей магии на иллюстрийцев, скрывающихся за крепостной стеной.

– Я не пощажу никого, – говорит он. – Ни женщин…

Я вздрагиваю.

– Ни детей…

Крепко зажмуриваюсь.

– Живых не останется.

Я представляю горы иссушенных сморщенных тел, и слезы ручьями бегут по щекам. Я не в силах скрыть ужас, сковавший сердце. Он убьет всех.

– У тебя две недели, – предупреждает жрец, поднимая палец.

Горло сжимается. Я не могу ни дышать, ни говорить. Он уходит, и меня тут же отпускает. Я судорожно впиваюсь ногтями в плетеный ковер и хватаю губами воздух. Все никак не могу надышаться, но Сайра уже зовет своих стражников. Они помогают мне встать и тащат обратно в комнату.

Обессилев, я падаю на кровать. Всю ночь снятся мучительные кошмары.

Глава восемнадцатая

ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ НАЧИНАЕТСЯ ПОСЛЕ девятого удара колокола. Я намазываю маслом марракету и успеваю смачно откусить кусок мягкого хлеба, но пол под босыми ногами уже дрожит. Я вцепляюсь в булку и замираю. Поднос с завтраком подпрыгивает на комоде. Глиняная тарелка стучит по дереву. Я вскрикиваю и падаю на колени, крепко зажмурившись. Так погибли мои родители. Под обломками.

Я отгоняю от себя эти мысли, судорожно хватая губами воздух, и сворачиваюсь калачиком. Зеркало накреняется и вдребезги разбивается об пол. Осколки разлетаются во все стороны. Изголовье кровати с силой ударяется о каменную стену. Земля содрогается, и я громко кричу.

Наконец. Наконец-то все успокаивается. Я снова могу спокойно дышать. Я встаю на колени и распахиваю дверь. Где-то в замке слышны отдаленные крики. Моих стражей нет, поэтому я выбегаю в коридор и спешу к лестнице, откуда открывается вид на вестибюль замка двумя этажами ниже. Аток издает оглушительный рев, яростно размахивая руками. Все, кто попадается ему на пути, испуганно отшатываются. Он срывает со стены картину и швыряет в другой конец зала. Рама разлетается от удара о каменную стену.

– Найдите их! – грохочет Аток. – Верните их! Я хочу их сжечь! Найдите Эль Лобо!

Военачальник отдает приказы. Слуги торопливо убирают разбитую раму. Видимо, Аток узнал о сбежавших узниках. Что он может сделать в порыве ярости? Нападет на иллюстрийскую крепость? Начнет арестовывать всех подряд? Или…

– Тебе пора, – шепчет кто-то мне на ухо.

Обернувшись, я вижу Хуана Карлоса.

– Что случилось?

– Угадай, – говорит он, оттаскивая меня от лестницы.

Он тянет меня за собой, хотя я не сопротивляюсь. Распахнув настежь дверь в мою комнату, он быстро заталкивает меня внутрь.

– Мне придется тебя запереть. Тебе что-то нужно? Ты вечно голодная.

– Espera[56], – говорю я. – Мне нельзя будет выйти?

– Лучше не попадаться под горячую руку.

– Ладно. А что мне за это будет?

– Ну… Оплата жареными вкусняшками принимается?

– Yuca frita[57], – отвечаю я. – С моим любимым кориандрово-лаймовым соусом. Но попроси добавить побольше халапеньо. А то они всегда кладут мало. И еще нужна пряжа.

Хуан Карлос кивает и закрывает за собой дверь. Через полчаса он приносит все, что я просила, и даже больше. Соус из лайма и халапеньо для юки и свежий ананасовый сок, чтобы запить острое. Он ставит поднос на комод и обезоруживает меня улыбкой. Так не должно быть, но мне больше не хочется нагрубить ему в ответ.

– Почему ты добр ко мне?

– Потому что мама правильно меня воспитала?

– Мы враги, – говорю я. – Если ты не забыл, ваш народ захватил город и вышвырнул нас из наших домов. Может, ты шпионишь за мной и докладываешь все королю? – спрашиваю я, прищурившись.

Хуан Карлос усмехается, не обращая внимания на очередной подземный толчок.

– Думаешь я бы сказал тебе, если бы правда шпионил?

Почему-то я вспоминаю об Эль Лобо. Осанкой и манерой речи он вполне похож на Хуана Карлоса. Расправленные плечи, широкая грудь. Тот же рост. Темные глаза. В очередной раз представляю Хуана Карлоса в черном.

– А кто тебя знает. Может, все-таки сказал бы? – настаиваю я, подыгрывая ему.

Если играть с умом, возможно, мне удастся что-то разузнать о личности Эль Лобо.

– Ни за что, – отвечает Хуан Карлос. – Я наблюдал бы за тем, как ты теряешься в догадках. Так что, ты думаешь, я шпионю за тобой?

– Да. Иначе я не понимаю, почему ты так добр ко мне. Мы ведь враги, – не унимаюсь я. – Я – твоя работа.

Он легко касается дверной ручки.

– Думаю, ты просто напоминаешь мне ее.

– Кого? – еле слышно переспрашиваю я.

Учитывая теплые отношения между Эль Лобо и принцессой, я уверена, что Хуан Карлос назовет ее.

– Mi mamá[58].

А. Его маму. Не принцессу.

– И чем же я напоминаю тебе ее?

– Она была очень смелой, – тихо говорит Хуан Карлос. – Но лучше было ее не злить. Мама сначала действовала, а потом извинялась. Она поклонялась небесам и занималась гончарным делом. Так же, как и ты, она любила создавать прекрасное своими руками.

Я закашливаюсь.

– Я не смелая.

– Она прятала свои страхи так же, как и ты. Где-то глубоко внутри. И всегда была недоверчивой. А папа всегда ее смешил.

– Как и ты, не сомневаюсь, – замечаю я и после паузы добавляю: – А что с ней случилось?

– Почему ты спрашиваешь?

– Интонация. Прошедшее время.

Хуан Карлос опускает голову.

– Да, точно. В общем, она погибла во время восстания.

– Я тоже потеряла родителей во время восстания.

Не знаю, почему я решила сказать об этом. Может быть, из-за землетрясения: я всегда вспоминаю родителей в такие моменты. Или потому, что мне не хватает друга. Раньше я делилась сокровенными воспоминаниями только с Каталиной. Она тоже осталась сиротой.

Очередное землетрясение. На этот раз чуть слабее. Видимо, магия начинает истощать Атока. Хуан Карлос задумчиво наблюдает за мной.

– Это все, кондеса?

Я киваю, и он оставляет меня наедине с моими мыслями. Сколько семей было разрушено в тот день? Многие пережили страшные минуты, часы, дни – и все равно умерли в мучениях. Новая война уничтожит новые семьи. Дети снова будут расти, говоря о своих родителях в прошедшем времени. Как же я устала от этого!

* * *

Мне нельзя выходить из комнаты весь оставшийся день. Замок погружается в мрачную тишину. Наконец в небе появляется Луна, и я наполняюсь беспокойной энергией. Ящерица с лягушкой устраиваются на стуле и встревоженно наблюдают за мной. Видимо, чувствуют мое волнение.

Я аккуратно складываю одежду. Снова и снова заправляю кровать, безупречно разглаживая простыни. Слишком возбуждена, чтобы спать. Слишком раздражена, чтобы думать. Вот бы сейчас пометать кинжалы в мишень. Ладно. Зато прямо сейчас сбежавшие иллюстрийцы спешат навстречу родным, которые любят и ждут их. Хоть что-то хорошее. Но меня по-прежнему тяготят мысли об Эль Лобо.

Темнеет, и мне снова хочется сесть за станок. Пальцы порхают над гобеленом, и постепенно у меня получаются ягуар и кондор. Может, выткать еще какое-нибудь опасное животное? Зловеще ухмыляюсь. Кажется, сегодня у меня подходящее настроение. Я совсем не боюсь этих зверей. Они ползают и летают по моей комнате, принюхиваются и шипят, изучая пространство, знакомятся с другими животными.

Теперь у меня в комнате целый зверинец. Смертельно опасные, скользкие, ползучие животинки. Мои собственные творения. Когда стражники подходят слишком близко к двери, мои звери падают на землю, плоские и безжизненные, или, если успевают, прячутся под кровать. Лягушка возвращается в свой гобелен, снова становится плоской и вплетается обратно в ткань.

Закончив очередной гобелен, я выхожу на балкон и наблюдаю за происходящим внизу в ожидании… даже не знаю чего. Стражи весь вечер входят и выходят сквозь ворота замка. Осматривают каждый дюйм сада, боковые входы. Я жду, когда стража придет за мной. Кто-то мог увидеть, как я сражалась с людьми Сайры, переодевшись Эль Лобо. С ужасом вспоминаю об угрозах жреца. Они нависают надо мной, словно мрачная черная ночь без звезд.

Я упираюсь подбородком в ладони и наблюдаю за передвижениями стражников. Пока никаких признаков беспокойства. Трое солдат Атока обыскивают сторожевую башню. На мгновение я задаюсь вопросом, выдаст ли меня принцесса Тамайя, но тут же отбрасываю эту мысль. Почему-то мне хочется ей верить.

Мне нужно вернуться в башню и вытянуть из принцессы сведения об Эстрейе. Сегодня рисковать не стоит, но я могу сделать кое-что другое. Возможно, в кабинете Атока можно найти полезную информацию о Тамайе и причинах ее заточения. Например, описание ее действий против короля или список возможных сообщников.

Наконец замок погружается в глубокий сон. Я надеваю темную одежду, беру мешочек лунной пыли и меч и сбегаю через балкон. Снова оказавшись внутри замка, я незаметно крадусь по коридорам. Внимательно смотрю под ноги, чтобы не наступить на курицу или черепки от цветочных горшков, присыпанные землей.

Остался последний коридор. Бегу, крадусь на цыпочках, снова бегу. Наконец сворачиваю за угол и прячусь за высоким растением с крупными листьями. Аккуратно отодвинув их, оцениваю обстановку. Перед кабинетом короля стоят двое стражей. Где-то в трех футах от меня. Коридор освещен тусклым светом факелов. Мне вряд ли удастся застать стражников врасплох. Я прижимаюсь к цветочному горшку и, убедившись, что меня не видно из-за пышной листвы, поднимаю с пола глиняный черепок. Стараюсь дышать ровно и спокойно, но мне все равно не удается унять сердцебиение. Произношу короткую молитву Луне и, размахнувшись, бросаю черепок как можно дальше в ту сторону, откуда я пришла.

Глина с грохотом раскалывается о каменный пол. Стражи тут же бросаются выяснять, что произошло. Я беззвучно подбегаю к деревянным дверям и дергаю за ручку. Заперто. Только не это.

– Боюсь, без ключа не обойтись, – раздается за спиной низкий хриплый голос с характерным акцентом.

Я подпрыгиваю от неожиданности и резко оборачиваюсь, прижав руку к груди. Эль Лобо. Выдыхаю. Молча указываю на замочную скважину. Тяжелые шаги становятся все громче. Стражники вот-вот вернутся. Разбойник достает железный ключ и открывает дверь. Мы забегаем внутрь буквально за несколько секунд до возвращения стражей.

Я тихо закрываю дверь, и комната погружается в темноту. В прошлый раз я брала с собой факел, и стражники это заметили. Эль Лобо хрипло усмехается. От него пахнет свежестью, деревом и мятой. Приятный и знакомый аромат.

– Я смотрю, ты не любишь готовиться заранее.

Фыркнув в ответ, я отхожу подальше и жду, пока глаза привыкнут к темноте. Сейчас кабинет освещается лишь тусклым сиянием звезд.

– Ни свечей, ни спичек, – продолжает он. – Даже не знаешь, как войти…

– У тебя есть ключ, – перебиваю я вполголоса.

– Украл запасной, – еще тише отвечает он. – Без оружия…

– Я вооружена. У меня есть меч.

– Который я дал тебе.

Я изучаю темный силуэт Эль Лобо.

– Я был прав, – шепчет он. – Я правильно услышал той ночью. Ты девушка.

Он подходит к стене и непринужденно прислоняется спиной, скрестив руки и ноги.

– Если ты упорно притворяешься мной, советую тщательнее скрывать свой голос.

Я замечаю что-то новое в его голосе: осторожность, будто он почуял неладное, и это ему не нравится.

– Черный прекрасно сливается с темнотой, – замечаю я. – Я понимаю, что ты решил присвоить себе этот цвет, но все же он не только твой.

– Измени голос, – шипит Эль Лобо.

– Осторожно, – говорю я. – А то можно подумать, что ты переживаешь за меня.

Неожиданно он издает громкий смешок.

– Это просто смешно.

– Кстати, а что ты здесь вообще делаешь? Только не говори мне, что это совпадение.

– Нет, конечно, – непринужденно отвечает Эль Лобо. – Я следил за тобой.

– Следил? Что?! Как долго?

– Я заметил тебя в коридоре и очень заинтересовался.

Эль Лобо отталкивается от стены и лениво подходит ближе, остановившись в нескольких футах от меня. Меня не провести подчеркнуто расслабленными движениями. Я не раз видала парней с мечом. Может показаться, будто ему скучно, но я-то знаю: он постоянно начеку. И очень опасен.

– Думаю, нам пора поговорить, волчонок[59].

– Пожалуй.

Эль Лобо поднимает руку в перчатке и начинает загибать пальцы, отсчитывая вопросы.

– Зачем ты бродишь по замку, переодевшись мной? Зачем ты вернулась в кабинет короля? Почему ты помогла мне освободить заключенных?

Каждый вопрос звучит все громче, сотрясая стены, которыми я тщательно отгородилась от внешнего мира. Я вспоминаю об угрозах жреца и наконец решаюсь. Пришло время заслужить доверие разбойника.

– Я хочу тебе помочь.

– Ты ничего не знаешь обо мне.

– Знаю. Ты воруешь деньги из сундуков и еду из хранилищ короля, но не оставляешь ничего себе. У тебя есть доступ к замку. Возможно, кто-то впускает тебя. Очевидно, у тебя везде есть союзники. Но этого все равно недостаточно. Тебе нужна помощь.

– И тут появляешься ты? – спрашивает он. – Ты готова присоединиться к борьбе против короля? Готова рискнуть собственной жизнью, чтобы положить конец его правлению? Поставить общие интересы выше своих? Добиваться изменений, до которых ты, возможно, не доживешь?

Предполагается, что каждый из этих вопросов должен заронить во мне семена сомнения. Но он говорит о моей жизни, ничего о ней не зная. Стараюсь унять сердцебиение. Если я хочу выудить какие-нибудь сведения из этого человека в маске, нужно, чтобы он мне поверил. А заслужить доверие можно только одним способом: быть с ним честной. Насколько это возможно.

– У нас гораздо больше общего, чем ты думаешь, Лобо.

Склонив голову набок, разбойник внимательно изучает меня. Я смотрю ему прямо в глаза. Темные, как кофейные зерна. Он протягивает руки и уверенно берется за нижний край моей маски. Его прикосновения легки, как взмах крыльев бабочки. Эль Лобо задевает большим пальцем мое левое ухо, и я ощущаю внезапный озноб. Он крепко сжимает пальцами ткань. Я задерживаю дыхание и крепко зажмуриваюсь, когда ткань натягивается, но не оказываю никакого сопротивления. Эль Лобо тянет маску вверх.

Она скользит по моим губам, щекам, глазам. Беззвучно падает между нами и приземляется мне на ботинки. Я не наклоняюсь за ней. Не могу оторвать глаз от Эль Лобо. Он опускает руки и напряженно замирает. Из-под черной маски видны только его глаза. И они видят все. Я заливаюсь румянцем.

– Ты не собираешься делать то же самое, как я понимаю?

– Не-а, – отвечает он. – Я же не дурак.

– Но ты снял мою!

– На самом деле я не думал, что ты мне позволишь.

А с ним не так-то просто. Легче было бы договориться с плюющейся ламой.

– Я уже говорила: я хочу помочь тебе в борьбе с Атоком.

– Почему?

Я отвожу взгляд. Сложно ему лгать. Этот человек освободил всех узников подземелья, хотя мог этого не делать.

– Мы хотим одного и того же. Уверена, ты хочешь свергнуть его с трона не меньше меня.

– А кого я хотел бы видеть на троне? Тебя?

Его ответ еще больше запутывает меня. В его тоне нет ни презрения, ни поддержки. Стискиваю зубы от досады. Я так и не поняла, лаксанец он или иллюстриец: он освободил и тех и других. Возможно, он полукровка, как Хуан Карлос. В замке и Ла Сьюдад много таких, они спокойно живут и работают здесь.

– Сегодня это не имеет значения, – говорю я. – Главное, что мы хотим одного: свержения Атока. Согласен?

Он кивает. Наконец-то.

– Если ты расскажешь мне о своих планах, – продолжаю я, – то я смогу помочь.

Я надеюсь, что он наконец скажет что-нибудь о принцессе и ее роли во всем этом деле. Хочу узнать об Эстрейе. Зачем принцесса хотела украсть ее? Мне по-прежнему ничего непонятно, и я чертовски устала от неопределенности.

Он негромко смеется.

– Ты думаешь, я выложу все свои тайны первой встречной красавице?

– А ты думаешь, мне было легко позволить тебе снять с меня маску?

Смех затихает.

– Не знаю. И как оно?

Этот парень говорит загадками! Значит ли это, что мой трюк сработал? Или он понимает, что я просто отыгрываю роль? Если он видит меня насквозь, то у меня большие проблемы. И что мне тогда делать? Луна, помоги! Его невозможно прочитать, невозможно убедить. Я отворачиваюсь и начинаю рассматривать точки, отмеченные на карте. Мне нужно узнать его имя. От этого зависят сотни жизней.

Кивком указываю на стену и непринужденно спрашиваю:

– Как думаешь, что означают эти булавки? План наступления?

Мы стоим перед письменным столом и изучаем карту. Наши плечи соприкасаются, и я ощущаю непривычный, легкий и немного волнительный трепет. Он такого же роста, как Хуан Карлос. Или Руми. Это может быть кто-то из них.

Эль Лобо поворачивает голову и внимательно смотрит на меня.

– Это места, где Аток прятал Эстрейю. Я проверил все, но ничего не нашел.

Я с трудом верю своим ушам.

– Что, прости?

– Я не люблю повторять дважды, кондеса.

По спине пробегает холодок; во рту пересохло, будто я наглоталась песка. Обычно я испытываю такие ощущения, когда понимаю, что бой проигран.

– То есть ты хочешь сказать, что эта карта бесполезна?

– Если бы ты побывала в одном из этих мест, то ничего бы там не обнаружила. Аток оставляет после себя только выжженную землю. В последнее время он совсем помешался и постоянно перепрятывает Эстрейю. Мне так и не удалось понять, насколько часто.

Понуро опускаю плечи. Даже если мой попугай добрался до крепости, мое послание совершенно бесполезно. Стиснув зубы, я сдерживаюсь, чтобы не выругаться. Я опять подвела Каталину. Все это время я наивно надеялась, что Эстрейя почти у меня в руках.

Возможно, он лжет… Но нет. Я не чувствую в его словах коварства и обмана. Он откровенно поделился со мной тем, что знает. Верить или нет – решать только мне. Интуиция подсказывает, что он говорит правду. Но даже если так, было бы наивно принимать на веру каждое его слово. Я не настолько глупа – что бы он там ни думал. Надо задать ему вопрос, ответ на который мне известен, и посмотреть, как он ответит.

– Ладно, Лобо. Скажи, кто хотел украсть Эстрейю?

Мой вопрос забавляет его, и он медленно качает головой.

– Я сегодня в очень хорошем настроении, поэтому, так и быть, удовлетворю твое любопытство. Принцесса Тамайя. Ее выходки против брата – это что-то новенькое.

И к чему они привели? Теперь он хочет принести ее в жертву богу солнца.

– Насколько новенькое?

– Началось за неделю до твоего появления в замке.

– Поэтому ее заперли?

– Ее заперли, потому что король не может управлять ею, и его это злит.

Тайны, окружающие сестру Атока, не дают мне покоя. Очевидно, она знает о своем брате больше, чем кто-либо из нас. Мне нужно поговорить с ней еще раз, хотя бы для того, чтобы выяснить, зачем она пыталась украсть Эстрейю у Атока. Возможно, в ее действиях есть своя закономерность и я смогу получить от нее какую-нибудь подсказку. Пока ясно лишь одно: она сотрудничает с Эль Лобо, и мне нужно как-то заслужить их доверие.

Судьба моего народа зависит от меня, и я не могу полагаться на случай. Я должна выяснить, кто скрывается под черной маской. Но эта мысль по-прежнему смущает меня. Как я могу предать того, кто раз за разом доказывает, что искренне хочет помочь всем жителям Инкасисы – и иллюстрийцам, и лаксанцам?

Что я вообще за человек, если меня посещают такие мысли? Этот узел невозможно распутать. Но у меня нет выбора: на кону стоит слишком много жизней.

Эль Лобо продолжает буравить меня взглядом и ждет продолжения разговора.

– Мы должны действовать сообща, – наконец говорю я. – Позволь помочь тебе свергнуть Атока с трона.

– Забудь об этом, кондеса.

Я морщусь от его категоричного тона.

– Он убил моих родителей. Одного этого уже достаточно. Но все гораздо хуже. Он обещал заботиться о своем народе и не сдержал слово. Все это время я беспомощно наблюдала за тем, как он заключает сделку за сделкой, ослабляя нашу экономику, уничтожая наши угодья и поднимая и без того непомерные налоги. Людям приходится платить за воду, которая должна быть бесплатной для всех. Я совершенно одна в этом замке, и из оружия у меня есть только собственный ум, но я очень хочу остановить этого безумца, пока он не уничтожил Инкасису окончательно. Я в отчаянии, Лобо. Именно поэтому я позволила тебе снять с меня маску. Хочешь дальше смеяться надо мной? Тогда иди к черту вместе со своими дешевыми трюками. Посмотрим, многого ли ты добьешься, подшучивая над королем.

Я замолкаю и пытаюсь отдышаться. Никогда еще не говорила ничего правдивее. Если он не поверит мне сейчас, то не поверит никогда. Эль Лобо молчит. Изучает меня. Просчитывает. Проклятье! Что я теперь скажу Сайре? Я не могу соврать. Замок кишит его шпионами. Он сразу распознает обман. Я надеваю маску и направляюсь к двери, попутно доставая из кармана мешочек лунной пыли, чтобы усыпить стражей снаружи.

– Espera[60].

Сердце замирает. Я оборачиваюсь, и Эль Лобо в несколько шагов оказывается рядом. Его темные глаза блестят в слабом свете звезд. Он наклоняется ко мне, и его маска колышется от прерывистого дыхания.

– Никогда, – хрипло говорит он, – не поворачивайся спиной к Волку.

Я гордо вскидываю голову и смотрю ему в глаза. Я не боюсь его, что бы он там ни думал.

– Я не знаю, могу ли доверять тебе, – продолжает он.

– И никогда не узнаешь, если не проявишь немного гибкости.

Ткань у его щеки слегка морщится: он улыбается. Я знаю: он всерьез обдумывает мое предложение. Но в следующее мгновение он отстраняется от меня и качает головой. Я с горечью подавляю разочарование. Эль Лобо протягивает руку в перчатке.

– Мне нужен наркотик, который ты используешь.

Какая наглость! Но я все же отвечаю:

– Я не пользуюсь наркотиками.

– Еще как пользуешься, – тихо отвечает он. – Я хочу то, что ты прячешь в карманах.

Он обыскивал мою комнату?

– Откуда ты знаешь?

– Кто-то одурманил стражника у бокового входа в замок. Это ведь ты?

Ничего себе! Он следит за мной. Словно прочитав мои мысли, он наклоняется ко мне, и его лицо, скрытое маской, оказывается всего в нескольких дюймах от меня.

– Да-да, кондеса. Я знаю, где ты спишь. Знаю твою любимую скамейку в саду. Знаю, что ты любишь острое и жареное. И знаю, в какой руке ты предпочитаешь держать меч.

Я замираю. Он по-прежнему протягивает руку за лунной пылью. Помедлив, я кладу ему на ладонь маленький мешочек.

– Только осторожно. Один вдох – и тебя вырубит на несколько часов.

Эль Лобо высыпает немного порошка себе в ладонь, и мы одновременно задерживаем дыхание. Лунная пыль сверкает в свете свечей, и он удивленно вскидывает голо в у.

Я киваю, чтобы ободрить его, и Эль Лобо решительно разворачивается. Не сказав больше ни слова, он открывает дверь и сдувает пыль прямо в лицо испуганным стражникам. Через несколько мгновений они валятся на пол. Эль Лобо оставляет меня одну посреди кабинета; в дверях – двое бездыханных стражей. Конечно, ведь это совсем не подозрительно.

– Идиот, – тихо бормочу я проклятия.

Досадливо вздохнув, я надеваю маску и бросаюсь в коридор. Стараюсь двигаться бесшумно. Остановившись перед поворотом, я внимательно озираюсь в поисках стражей. Трое патрулируют коридор, один идет в мою сторону. Где-то за пределами замка раздается громкий шум. Испуганное ржание лошадей в конюшне. Стражи обнажают мечи и бросаются к лестнице. Я бегу следом – на безопасном расстоянии.

Благодаря неразберихе на улице почти вся стража покидает замок. Правда, сомневаюсь, что в этом есть смысл. Кажется, мне стоит поблагодарить Эль Лобо за беспрепятственное возвращение в комнату.

Захлопнув дверь, я прислоняюсь к ней спиной и вполуха слушаю, что происходит снаружи. В голове всплывают обрывки разговора с Эль Лобо. Что мне удалось узнать? Итак, он лаксанец и работает в замке. Поэтому он знает, где я сплю и что люблю есть. Либо же у него есть шпионы. Может, он один из поваров на кухне?

Эль Лобо высокий и широкоплечий. Он умеет вести бой. Пока из моих знакомых в замке больше всех он напоминает Хуана Карлоса. Вполне возможно, он и есть разбойник.

Но. Еще есть Руми. Тоже высокий. Правда, я не знаю, владеет ли он мечом. Кроме того, в ночь, когда мы с Эль Лобо вместе отбивались от стражи в кабинете короля, он ухаживал за ранеными. Он не может быть Эль Лобо. Если только он не способен быть в двух местах одновременно. К тому же все бы унюхали его приближение.

¿Quién es El Lobo?[61]

Сердце сжимается. Эль Лобо восхищает меня все больше и больше с того самого дня, как он попытался спасти Ану и остальных иллюстрийцев. Внутри меня словно загорелось яркое теплое солнце. Он действует во благо народов Инкасисы. Он носит маску – так же как я. Его смелость и принципиальность вызывают бесконечное уважение. Я бы хотела делать так же много, как и он. Свободно перемещаться по Ла Сьюдад и замку, бороться за лучшее будущее для всех жителей Инкасисы.

Но так ли важен этот человек лично для меня? Я не готова спасти одну жизнь, если в результате погибнут сотни других людей. Я не обещала быть верной ему. Нас не объединяет многолетняя дружба. Он действует против Каталины. Человек в черном – мой враг. Нет! Я сама в это не верю. Не все лаксанцы мои враги. Я больше не понимаю, где истина, а где ложь, и голова просто взрывается от противоречивых мыслей. Поэтому я принимаю решение остановиться на той, которая не вызывает никаких сомнений.

Я больше не допущу смерти ни одного иллюстрийца. Даже если мне придется предать Эль Лобо.

Глава девятнадцатая

ТЕПЕРЬ, КОГДА Я ОКОНЧАТЕЛЬНО решила действовать против Эль Лобо, я никак не могу найти себе места. Ворочаюсь в кровати каждые две минуты. Что будет, если Сайре удастся поймать разбойника? Аток будет в восторге и осыплет его похвалами. Победы жреца никогда не остаются незамеченными.

Я сажусь в кровати и растираю лицо. Ноги запутались в простынях. Тяжело вздыхаю: вот бы сейчас кусочек самого горького шоколада на свете! Встаю и зажигаю все свечи. Можно даже не пытаться заснуть, поэтому я просто начинаю мерить шагами комнату. Туда и обратно, туда и обратно. Мои звери вереницей следуют за мной, путаются в ногах, игриво покусывают лодыжки; кажется, им очень нравится это занятие. Рассеянно поглаживаю ягуара по голове, и рука приятно вибрирует от его мурлыканья. Лама плюется шерстяными шариками в анаконду, а та лениво отбивается хвостом.

Перебираю идею за идеей. И тут меня осеняет. Хлопаю себя по щекам: и как я не сообразила раньше? Ведь все так просто! Нужно найти Эстрейю. Если она будет у меня, можно не переживать по поводу проклятого жреца и его кровяной магии. В моих руках будет сила тысячи призраков. Если мне удастся найти Эстрейю, никто не посмеет тронуть меня и мой народ.

Распахиваю двери и выхожу на балкон. Лунный свет осыпает землю серебром. Я задерживаю взгляд на сторожевой башне, где снова усилили охрану. Мне обязательно нужно увидеться с принцессой. Она – последняя, кто видел Эстрейю. Но как теперь к ней пробраться? После землетрясений на каждом этаже и у главной лестницы выставили еще больше стражников. Кроме того, капитан привлек к охране замка сторожевых псов. Здесь и так был зверинец – кошки, курицы, цыплята; не хватало только собак.

Нужно найти другой путь. Я плюхаюсь обратно на кровать. Анаконда обвивает меня, и я ложусь на нее, как на подушку. Рассеянно глажу мягкую змеиную кожу. Ягуар спит у кровати. Время от времени он помахивает хвостом и сонно трется мордой о мою ногу. Я пересчитываю своих зверей: не хватает кого-то одного.

Надо отправить новое послание взамен предыдущего. Но птица еще не вернулась. А вдруг она не смогла добраться до крепости? От страха за кондесу сердце мучительно сжимается, а мысли путаются и закручиваются, как съехавшая нить на ткацком станке. Будь она рядом, что бы я сейчас ей сказала? Смогла бы поделиться переживаниями по поводу расправы над лаксанскими журналистами? Смогла бы открыто сказать о том, что мои чувства меняются? Я должна признаться в этом самой себе, иначе я не смогу ничего исправить. Только вот стоит ли что-то исправлять?.. Да уж.

Не хочу сейчас думать об этом. Гораздо приятнее представлять, как посмеялась бы Каталина над разговором по поводу свадебного платья. Она бы обязательно напомнила, что никакой свадьбы не будет и мне не придется рожать сына королю-самозванцу. Как он сказал? Свадебный подарок!

Минуточку. Свадебный подарок. По телу пробегает приятная дрожь. Я сажусь в кровати, откидываю одеяло и окидываю взглядом ткацкий станок. А вдруг лесть все же сработает? Главное, хорошо отыграть свою роль. Все равно у меня больше нет выбора. Была не была!

Нежные лучи Луны освещают комнату. Я напитываюсь серебристым сиянием, купаюсь в нем. Плечи наконец расслабляются. Я собираю всю оставшуюся пряжу и сажусь за станок. Чтобы воплотить мою идею, придется ткать всю ночь. Я берусь за работу, и мои звери тут же оживляются. Улыбаюсь. Наверное, думают, что я хочу сделать для них нового друга. Но сегодня у меня есть дело поважнее. Только бы получилось!

* * *

Суйяна обнаруживает меня спящей на полу рядом со стулом. Она легонько трясет меня, и я с трудом открываю глаза. Дурацкое солнце освещает комнату ярким светом, и я жмурюсь от его злых лучей. Лунный свет никогда не слепит глаза.

– Который час? – спрашиваю я таким хриплым голосом, будто наелась шерсти ламы.

– Вы забыли, что у вас есть кровать? – спрашивает Суйяна, опуская поднос с завтраком.

Я принюхиваюсь. Комнату заполняет согревающий ореховый аромат кофе. Что может быть лучше запаха кофе по утрам? Еще Суйяна принесла свежие марракеты, глиняный горшочек со взбитым сливочным маслом и банку ежевичного варенья. Я сажусь, протираю глаза и чувствую, как начинает урчать в животе.

– У вас будут морщины, если будете так спать, – строго говорит горничная.

Я отвечаю ей мрачным взглядом.

– Моя мама всегда так говорит, – улыбается она, пожимая плечами.

Неожиданно я вспоминаю про своих зверей. Madre di Luna. А вдруг Суйяна их видела? Я вскакиваю и пугаю ее.

– Извини. Показалось…

– Вы странная. Ну, то есть еще более странная, чем обычно.

Я усмехаюсь, но мой смех кажется неестественным даже мне самой.

– Недосып, наверное?

Тут я краем глаза замечаю легкий взмах хвоста, торчащего из-под кровати. Быстро перевожу взгляд обратно на Суйяну и поворачиваюсь, чтобы заслонить ягуара. Звери не успели спрятаться обратно в гобелены.

Мой взгляд падает на накидку, разложенную на комоде. Я ткала всю ночь, пока пальцы не занемели. Так и заснула. Пожалуй, это моя самая лучшая работа. Я смешала иллюстрийский белый с остатками лаксанской пряжи, которую принес Хуан Карлос, – золотой и красной. Получились высокая гора и равнина под сияющим ночным небом. В каждую звездочку я добавила капельку лунного света. Проследив за моим взглядом, Суйяна тихонько ахает. Подойдя поближе, она осторожно касается ткани.

– Не могу поверить, что это вы сделали. – Суйяна берет накидку в руки. – Прекрасная работа для… – обрывается она на полуслове.

Я встаю и наливаю себе чашку кофе.

– Для иллюстрийки.

– Для иллюстрийки, – соглашается Суйяна. – Эта накидка вам очень подойдет.

– Это не для меня, – отвечаю я, делая глоток. – Для короля. Свадебный подарок.

Видимо, мне удалось произнести это достаточно убедительно, потому что Суйяна внимательнее присматривается к ткани и с улыбкой говорит:

– Ему понравится. Когда вы собираетесь вручить ему подарок?

– Пока не знаю, – медленно отвечаю я. – Он все еще завтракает?

– Сейчас как раз накрывают стол. – В следующую секунду ее глаза расширяются от испуга. – Вы что?! Вам туда нельзя. Это только для семьи, и вас туда не приглашали.

– А разве у лаксанцев нет традиции проявлять доброту к тем, кто принес дар?

Однажды я подарила няне рисунок на день рождения. На следующее утро я обнаружила венок из цветов напротив своего места за столом. Подарок в знак благодарности за проявленное внимание. Торговец, которому я подарила гобелен, тоже прислал в ответ плитку горького шоколада.

– Да, это хороший тон, – признает Суйяна. – А почему вы спрашиваете?

– Меня научила этому няня, – объясняю я. – Можешь привести меня в порядок? Готова надеть все, что предложишь, и обещаю не капризничать. Независимо от количества рюшей и ленточек.

Суйяна прячет улыбку, и я понимаю, что это победа.

* * *

Семья завтракает на первом этаже, в самой красивой части замка. Я помню, как бывала в этом самом зале вместе с родителями, когда их приглашали ко двору. В центре располагается длинный стол из необработанного дерева. Каменные стены со множеством окон украшают яркие гобелены. По обе стороны от арочной двери стоят стражники. Приближаясь к залу, я слышу приглушенные разговоры и звон столовых приборов.

Я не встретила ни одного человека на этом этаже, кроме двух стражей. Видимо, все знают, что попасть сюда можно только по приглашению.

Трапеза – это что-то очень личное, и мне придется вторгнуться в ближний круг Атока. Но я должна подарить ему накидку в присутствии других лаксанцев: тогда он будет вынужден отдать дань традиции и предложит мне самой выбрать ответный подарок. И я уже знаю, что попрошу. Мне очень нужно встретиться с его сестрой, заточенной в башне.

Я аккуратно убираю сложенную накидку под мышку и разглаживаю длинную юбку. Суйяна нарядила меня в ярко-красный: она убеждена, что это мой самый удачный цвет. Сверху – жилет до колен, расшитый цветами. Волосы она собрала в небрежный пучок; свободные локоны непринужденно спадают на шею и плечи.

Чувствую себя так, будто меня одевала Каталина. Кондеса всегда тщательно подбирала мне наряды, колдовала над моими непослушными волосами и красила губы помадой. Словом, прихорашивала меня, чтобы я больше походила на нее.

Когда Суйяна закончила, я потянулась к ней и крепко обняла, ошарашив этим нас обеих. У нее могли быть большие неприятности из-за меня, но она все равно пошла на риск. Я откашливаюсь и крепче вцепляюсь в накидку. В сотый раз расправляю юбку и наконец решаюсь подойти к арочной двери. Руки вспотели; неожиданно в замке стало невыносимо жарко и душно. Увидев меня, один из стражей вскидывает брови от удивления и растерянно переглядывается с напарником. Я сглатываю, но продолжаю идти вперед.

Двадцать родственников короля сидят за длинным столом. С обеих сторон стоят кувшины с лимонным и апельсиновым соком, а в середине – блюда с жареными яйцами, хрустящим картофелем, приправленным копченой солью и соусом хуакатай[62], корзинки с марракетами и плодами ачачаиру[63], блюдца с домашним белым сыром. Руми отрывается от своей огромной тарелки и, заметив меня, давится апельсиновым соком. Поспешно опустив стакан, он расплескивает половину на скатерть.

Постепенно все обращают ко мне вопросительные взгляды. Аток замечает последним: я вошла, когда он увлеченно рассказывал какую-то историю. Я еще никогда не видела его таким расслабленным: в семейном кругу он совсем другой. Он одет в простую черную тунику, темно-коричневые брюки и кожаные сандалии. Его приветливость и открытость обезоруживают меня. Я знаю, как общаться с врагом. Но таким я вижу Атока впервые. Возможно, мне не стоило сюда приходить.

Аток замечает меня и напрягается.

– ¿Qué haces aquí?[64]

Я гордо поднимаю подбородок.

– Buenos días[65], Ваше Величество. Я закончила ваш свадебный подарок. Не знала, где вас найти, кроме как за завтраком. Возможно, мне не стоило вас тревожить. Тогда я могу зайти в другое время, если так будет удобнее.

Я не решаюсь взглянуть больше ни на кого и застываю на месте. Молчание затягивается, но наконец Аток поднимает кривой палец и подманивает меня к себе. Нацепив улыбку, я вхожу в зал. Аток не встает, а значит, все остальные тоже сидят. Я останавливаюсь рядом с ним. Вся королевская семья смотрит на меня так, будто я – муха в их утренней яичнице. Молча подаю Атоку накидку.

Он разворачивает подарок. Лунная нить ослепительно сверкает в лучах солнца, проникающих сквозь высокое прямоугольное окно. Кто-то на другом конце стола изумленно ахает. Я делаю вид, что не услышала.

– Какой изысканный подарок, – бурчит Аток себе под нос.

Поднявшись, он надевает накидку. Точно по размеру.

– Ты талантливая ткачиха, кондеса. Полезный навык для жены.

Жена. Этого ответа я и ждала. Правда, от волнения все равно пересыхает во рту. Молча киваю.

Он берет в руки кусочек накидки и рассматривает лунную нить.

– Потрясающе. Возможно, ты превосходишь в мастерстве даже мою сестру.

Сердце колотится как сумасшедшее. Вот он, подходящий момент.

– Главное, чтобы она этого не услышала, – говорит кто-то за столом. – Голову тебе оторвет.

Аток бросает испепеляющий взгляд на родственника. Я заламываю руки, лихорадочно соображая, как снова вывести разговор к моему подарку.

– Ей очень повезло, что она сама еще не лишилась головы, – шипит Аток сквозь зубы. – Тамайю нужно поставить на место. Посмотрите на это! Разве вы видели что-то лучше?

Никто не возражает. Я украдкой поглядываю на Руми из-под ресниц. Все эти разговоры о моем мастерстве должны были огорчить его. Но он не хмурится, а задумчиво присматривается ко мне. Его губы трогает едва заметная улыбка.

Аток поворачивается ко мне.

– Gracias[66]. На будущее: если я тебе понадоблюсь, обращайся к верховному жрецу.

Он садится, и я из последних сил держусь, чтобы не выдать свои истинные чувства. От натянутой улыбки внезапно сводит челюсть. Я поспешно отворачиваюсь, но тут Руми громко и четко произносит:

– Любопытно узнать, что же вы подарите ей в ответ, о Сияющий. Думаете, вам удастся найти что-то более изысканное?

Я оглядываюсь. Аток удивленно моргает.

– Ответный подарок, да, конечно. Чего ты хочешь, жена?

На этот раз меня передергивает от такого обращения, но я не подаю виду. Мои усилия должны быть вознаграждены чем-нибудь жареным в толстой шоколадной глазури.

– А что я могу попросить?

– А из нее выйдет хорошая королева, – комментирует кто-то мой лукавый тон.

Аток откидывается на спинку стула.

– Мой завтрак остывает. Проси что хочешь, а я подумаю.

Я делаю вид, что напряженно раздумываю.

– Я хочу встретиться с принцессой и посостязаться с ней в ткацком искусстве, – говорю я и поспешно добавляю: – Ваша Блистательность.

Руми невольно усмехается. Видимо, я ошиблась с официальным титулом. Откуда мне знать? Каждый день я слышу что-то новое. Все обращают взгляды к королю. Я жду затаив дыхание.

Он пожимает плечами и возвращается к завтраку.

– Пожалуйста! Ее не мешало бы поставить на место. Вы можете встретиться сегодня. А теперь оставь нас.

От радости кружится голова.

– Gracias, Ваше Величество.

– Где ты взяла шерсть? – строго спрашивает он.

– У меня было немного с собой, – отвечаю я. – А потом…

– Я приносил ей, – аккуратно вмешивается Руми. – Я подумал, Вашему Величеству будет приятно, если она будет упражняться в ткачестве.

Аток едва заметно поджимает губы.

– Предусмотрительно.

Интуиция подсказывает, что пора уносить ноги. Аток осматривает меня с головы до кончиков пальцев, торчащих из-под пышной юбки с рюшами.

– Я позабочусь, чтобы у тебя всегда была пряжа, кондеса, – сурово говорит он. – Теперь можешь идти.

Я бросаю взгляд на Руми. Его лицо снова приобретает непроницаемое скучающее выражение: он всегда прячется под этой маской, когда на него смотрят. Руми наливает себе еще сока, больше не глядя в мою сторону. Я выхожу из зала в легком замешательстве от этой ситуации. Но разве это важно? Скоро я увижусь с принцессой. Если мы сможем спокойно пообщаться хотя бы несколько минут, она расскажет мне об Эстрейе и ее возможном местонахождении.

Я размышляю о том, как неловко мы будем себя чувствовать в присутствии наблюдателей, и тут меня посещает блестящая мысль. Пульс учащается.

Я знаю, как найти Эстрейю.

Глава двадцатая

ДНЕМ ВСЕ МЫ поднимаемся в башню. Кроме Руми: он пробубнил что-то невнятное по поводу ухода за больными и поспешил в лазарет. Наверное, ему невыносимо смотреть, как страдает в заточении его возлюбленная принцесса.

Слуга уносит из моей комнаты ткацкий станок и пряжу. Наши шаги гулким эхом отзываются в стенах башни. Впереди идет король. Жрец следует за мной по пятам. Я чувствую его пристальный взгляд. По спине пробегают мурашки. Он – холодная тень, которая умерщвляет все, к чему прикасается. С содроганием вспоминаю о нашей договоренности по поводу разбойника.

Завидев нас, стражник у двери в комнату принцессы раскрывает рот от удивления. Опомнившись, он поспешно открывает дверь. Принцесса Тамайя стоит у своей узкой кровати. Мы с шумом вваливаемся в ее уединенную комнату, и в первый миг ей не удается скрыть удивление. Но затем она расправляет плечи и учтиво оглядывает всех нас. Она выглядит очень благородно, и я даже испытываю за нее необъяснимую гордость, хотя совсем ничего о ней не знаю.

– Hermana[67], – холодно произносит Аток.

– Hermano[68], – приветствует его Тамайя точно таким же тоном. – С чего это меня удостоили такой невероятной чести?

Аток указывает на меня. Я делаю шаг вперед, тщательно маскируя волнение. Даже получилось выдавить из себя улыбку.

– Мы здесь, потому что моя нареченная хотела бы посостязаться с тобой в ткацком искусстве, – говорит Аток. Накидка на его плечах сверкает в мягком свете свечей. – Я сказал своей невесте, что хочу лично присутствовать при этом.

– Ах вот как, – произносит принцесса, бросая на меня короткий взгляд.

Я слегка расширяю глаза и склоняю голову в сторону слуги, держащего в руках мой ткацкий станок. Ну же, подыграй мне! Por favor. Весь мой план держится на ее магических способностях. У меня больше не будет другой возможности узнать, где искать Эстрейю.

– Да, – медленно произносит принцесса, переводя взгляд на станок. – Состязание. Как прекрасно. Ты давно не наблюдал за тем, как я тку, брат.

Легкая улыбка трогает ее губы, и она едва заметно кивает. Я испытываю внезапное облегчение, будто кто-то непринужденно смахнул рукой все мои страхи, словно вчерашнюю пыль с мебели.

– Можете начинать.

Станки ставят рядом друг с другом; перед каждым – по низкому деревянному табурету и корзине разноцветной пряжи. Мне достались оттенки желтого: от цвета банановой кожуры до медового, принцессе – темные оттенки синего и винно-красный. Я сажусь и расправляю юбку с рюшами, чтобы она не мешала в работе. Принцесса делает то же самое.

Мы переглядываемся и беремся за пряжу. Продеваем нити то сверху, то снизу, от одного конца к другому. За нами тихо перешептываются зрители. Я не обращаю на них никакого внимания; сейчас главное – подобрать цвета и определиться с тем, что я хочу изобразить.

Любые послания исключены: сейчас день, а значит, я не могу использовать лунные лучи.

Но мне безразличен исход этого поединка. Сейчас важно только одно: дар принцессы. Я останавливаюсь и искоса гляжу на ее станок. Пальцы Тамайи ловко переплетают нити, и она уже почти доткала треть гобелена.

Я работаю быстро, но она еще быстрее.

– Скажи мне, брат, – произносит принцесса, обернувшись. – Тебе нравится новое место, где ты спрятал Эстрейю?

Кажется, будто в комнате резко стало холоднее. Сайра тревожно переглядывается с королем. По спине пробегают мурашки. Аток в бешенстве вскакивает с кровати.

– Что ты об этом знаешь? – спрашивает он.

Принцесса Тамайя лишь улыбается.

– Просто поддерживаю разговор. Мы давно с тобой не общались.

– Мы не будем обсуждать Эстрейю, – шипит Аток сквозь зубы. – Продолжай ткать, или…

– Или что? Ты спрячешь меня от моих друзей? Заберешь мои вещи? – Она кивком указывает на мое платье – видимо, очередной наряд из ее гардероба, – и ее губы презрительно искривляются. – Ты уже сделал все что мог, hermano.

В черных глазах Атока загорается недобрый огонь.

– Нет, не все. Может, попросить жреца закрыть чей-то говорливый рот?

Руки Сайры слегка вздрагивают, словно он готовится к нападению. Я впервые вижу, как принцесса съеживается и ссутуливается. Стиснув зубы, она мотает головой. Аток с удовлетворенным видом опускается на кровать. Сайра сжимает кулаки, будто его только что лишили последней еды.

Принцесса отворачивается и берет в руки пряжу. Ее пальцы легко порхают над станком, и под ними постепенно вырисовывается пейзаж.

Раздаются восторженные возгласы. Я не задумываясь встаю со стула и заглядываю ей через плечо. В верхней части гобелена изображено дождливое небо. Под искусно вытканным ливнем дремлет Ла Сьюдад; на заднем плане – лавандовая гора, окутанная туманом. Совсем вдали виднеется озеро Яку, потревоженное порывами ветра.

Пейзаж кажется таким реалистичным, что я не удивилась бы, если бы в грозовом небе засверкали настоящие молнии, а из шерстяных туч пошел бы настоящий дождь. Я еще никогда не видела ничего подобного. С самого детства мне внушали непреложные истины: я – лучшая ткачиха во всей Инкасисе; я – мудрый лидер и искусный борец. Иллюстрийцы всегда лучше всех.

Но меня обманывали. И Ана, и мои родители, и Каталина. Я не лучшая ткачиха. Этот титул принадлежит принцессе. Я стою за принцессой, и она едва заметно прижимается ко мне спиной. Прищурившись, я наблюдаю за ее работой. Внимательно изучаю каждый ряд. Ее руки не останавливаются ни на секунду, но в какой-то момент я замечаю, как она проводит мизинцем по небольшой точке в глубине озера Яку.

Драгоценный камень, в котором заточены неупокоенные души, жаждущие смерти. Смертельное оружие. Эстрейя. Колени подкашиваются, и я торопливо возвращаюсь на свой стул. Мой гобелен не закончен даже наполовину. Без особого энтузиазма беру в руки пряжу, но тут Аток издает громкий возглас разочарования и окидывает меня взглядом, полным отвращения. Посыл понятен.

– И это все, на что ты способна? – спрашивает он.

Я указываю на гобелен принцессы.

– С ней нет смысла соревноваться. Она владеет этим искусством гораздо лучше меня.

– Тогда зачем я стою здесь и трачу свое время?

С трудом подавляю желание разбить ему голову ткацким станком. Делаю глубокий вдох и пытаюсь справиться с яростью, от которой вскипает кровь. Медленно и спокойно отвечаю:

– Вы пришли по собственному желанию. Я вас не приглашала.

Кто-то издает тихий смешок, но тут же замолкает: все знают, как опасно смеяться над Атоком.

– Вы останетесь наверху. Обе, – шипит Аток и, развернувшись, шагает к двери. Моя накидка эффектно развевается у него за спиной. – Ни еды, ни питья для обеих. Пусть сдохнут тут от голода! – рявкает он напоследок. Его голос напоминает лай сторожевой собаки.

Дверь с грохотом захлопывается. Стража остается снаружи. Я мрачно переглядываюсь с принцессой. Мой план сработал, но теперь я тоже застряла здесь. Я не могу позволить ему держать меня здесь до самого Карнавала.

– Думаете, свадьбу теперь отменят? – шепотом спрашиваю я.

– Вряд ли, – говорит Тамайя. – Он скоро остынет и пошлет за вами. Он импульсивен, но не совсем уж глуп. Вы же не можете умереть до свадьбы. – Она тянется ко мне и добавляет: – Извините, но нам срочно нужно обняться. Вы же понимаете, что я сделала?

Я киваю.

– Я тоже не совсем уж глупа.

Она смеется и крепко обнимает меня. Я чувствую, как она дрожит.

– Что вы собираетесь делать с тем, что я вам рассказала?

Она мне нравится, поэтому я отвечаю со всей честностью:

– Не знаю.

– Кондеса, думаю, нам пора поговорить. – Тамайя указывает на диван. – Садитесь.

Мы заперты вместе, так что у меня нет выбора. Я не готова к этому разговору; мне нечего ответить на ее вопросы. Но я не могу просто развернуться и уйти, как ее брат.

Я сажусь рядом и делаю глубокий вдох. За время, проведенное в замке, я успела сильно запутаться, и мне становится все труднее скрываться под маской. Кажется, достаточно одной неосторожной реакции, и она спадет – и все увидят Химену, беспомощную и беззащитную.

– Как вы думаете, почему Аток хочет жениться на вас?

Я удивленно вскидываю брови: не думала, что она начнет с этого.

– Чтобы получить доступ к нашей воде.

Принцесса качает головой.

– Возможно, это одна из причин, но далеко не самая важная. Он стал забывать о наших ценностях и традициях, о том, как нас растили. В погоне за деньгами и властью он почти потерял себя. Не хочу вас обидеть, но он выбрал вас в жены, чтобы спасти собственную шкуру. Ему гораздо важнее укрепить собственную власть, чем выбрать спутницу, которая сможет изменить Инкасису к лучшему. Мой брат жаждет добиться признания от тех, кто столетиями угнетал наш народ. Хочет, чтобы его уважали и боялись. Он думает, что, женившись, он сделает вас – и заодно всех иллюстрийцев – своей собственностью. Ему нужна власть, но его жадность (как и в случае с вашими иллюстрийскими предками) не приведет ни к чему хорошему.

– Ах, вы не хотите меня обидеть? – переспрашиваю я. – Очень любезно со стороны лаксанки.

Принцесса неотрывно смотрит на меня; взгляд ее темных глаз мрачен и серьезен.

– Я всегда думала, что все лаксанцы ненавидят иллюстрийцев, – говорю я.

– Если бы это было так, – тихо спрашивает принцесса, – вы бы их осудили?

Лаксанцы подняли мятеж, потому что мы превратили их жизнь в ад. Так кто же все-таки виноват в смерти моих родителей? Сколько родителей потеряли лаксанцы за сотни лет угнетения?

– Нет, – уверенно отвечаю я. – Я бы не стала их осуждать.

Что сказано, то сказано. Я бросаю быстрый взгляд на Тамайю, ожидая увидеть самодовольную улыбку. Но принцесса лишь слегка склоняет голову и с любопытством смотрит на меня – словно пытается пробраться в мои мысли и понять, что я думаю и чего хочу на самом деле.

Если бы я сама знала!

– Ну вот, мы уже к чему-то пришли, – говорит она. – Кондеса.

Сердце сжимается. Я не она. Не Каталина.

– Знаете легенду о ягуаре?

– Что? – озадаченно переспрашиваю я.

– Эта история прекрасно описывает моего брата. Жил на свете король-ягуар, у которого было целое королевство с верными подданными. Но каждый день он смотрел вверх и завидовал птицам, которые могли летать высоко в небе. Король-ягуар хотел невозможного.

Я помню эту легенду.

– Он хотел летать.

Принцесса кивает.

– Ему было мало тех даров, которыми его наградили боги. Он все время хотел большего.

– Может, он думает, что брак с иллюстрийкой поможет ему заполучить поддержку моего народа?

Принцесса приподнимает бровь.

– Если вы станете королевой, они все равно не перейдут на сторону Атока. Хотя он мог бы добиться этого и без брака… если бы принимал другие решения.

Ее последние слова повисают в воздухе.

Принцесса берет еще немного пряжи из корзины.

– Как вы хотели бы править? Так же, как ваша тетя? И ее отец? И его отец?

Я начинаю ерзать на кушетке. Зачем она задает мне эти вопросы? Проверяет меня? В таком случае я не пройду ее проверку, ведь мне придется отвечать за Каталину. А она ни за что не захочет ничего менять. Кондеса хочет вернуть старый уклад жизни.

– Что бы вы изменили? – спрашиваю я.

– Я бы сделала систему справедливой, – отвечает она. – Мы все хотим одного и того же: чтобы у всех была возможность честно зарабатывать свой хлеб, выражать свои мысли без последствий; чтобы все дети – не только иллюстрийские – могли ходить в школу…

– В каком мире вы живете, принцесса? Это не похоже на Инкасису.

Ее глаза загораются.

– Но так может быть! Прислушайтесь к своему сердцу, кондеса. Я знаю, у вас есть свои амбиции, мечты и желания. В этом мы с вами похожи. Но почему так трудно поверить, что ваши враги могут стремиться к той же цели, что и вы?

На самом деле я ей верю. И это осознание потрясает меня до глубины души. Если все действительно так, для чего я жила все эти годы? А как же мои родители? А Каталина? Я жертвовала всем ради одной цели: чтобы она, истинная наследница престола, наконец стала королевой.

Принцесса внимательно смотрит мне в глаза и спрашивает:

– Вы верите, что это возможно? Если на троне будет правильный человек? Понимаете, о чем я?

Химена, двойник кондесы, понимает. Инкасисе нужен правитель, который объединит все народы. Если бы Аток правил так, как хочет его сестра, возможно, мы бы смотрели на вещи иначе. Но сейчас мысль о новом лаксанском монархе вызовет у иллюстрийцев только гнев и непонимание.

Аток ведет себя именно так, как ожидали иллюстрийцы. Алчный до власти. Нечистоплотный в достижении своих целей. Безжалостный и невежественный.

Тамайя была бы гораздо лучшей правительницей, чем Каталина, которая едва ли справляется с иллюстрийцами в крепости. Я уверена в этом так же, как и в том, что правильно брошенный кинжал всегда попадает в цель. А Каталина… Став королевой, она восстановит справедливость для своей семьи. Почтит память родителей. Она никогда не откажется от такой возможности. Даже ради всего серебра, которое скрывается в недрах горы.

Сердце замирает. А может, она все же сможет уступить?

– А что, если люди не меняются?

Принцесса негромко усмехается.

– Вы же сами в это не верите. Загляните внутрь себя, и вы поймете, что это возможно. Люди меняются. К лучшему или к худшему – как мой брат, например, – но никто не застрахован от изменений.

Я молча впитываю сказанное, но не могу избавиться от тревожного давящего чувства. Да, я вынуждена признать, что я изменилась. И эти перемены нельзя остановить, равно как нельзя обратить вспять горную реку.

– Я хочу доверить вам тайну, – говорит принцесса Тамайя, наклоняясь ко мне. – То, о чем знают лишь немногие. Мои сторонники. Вы, кажется, к ним не относитесь, но я вижу, что вы начали кое-что понимать. Я не враг.

– Я вам верю.

Спаси меня, Луна. Я правда ей верю.

– Я ищу Эстрейю не для того, чтобы победить Атока, – говорит принцесса и, глубоко вдохнув, добавляет: – Я хочу уничтожить ее.

Я раскрываю рот от удивления. Уничтожить самое мощное оружие в Инкасисе?

– Такое зло не должно существовать, – говорит она. – Никто не должен обладать таким смертоносным оружием. Ни Аток, ни вы, ни даже я. Подумайте о моем плане; не сбрасывайте его со счетов только потому, что сами поступили бы по-другому. Подумайте, что на самом деле было бы лучше для Инкасисы. Это все, чего бы я хотела. Честно.

Ее искренность, ее боль за будущее Инкасисы почти осязаемы: поговорив с ней, я почувствовала себя так, будто кто-то накинул теплое покрывало мне на плечи. Слова принцессы только подтверждают мои интуитивные ощущения: она мне очень и очень нравится. Да, это неожиданно. Но она правда мне симпатична. Возможно, в другой жизни мы могли бы стать подругами.

Эти мысли пробуждают во мне мучительное чувство вины. Я не должна забывать о верности и долге. О любви, которую испытываю к Каталине, и Ане, и своим погибшим родителям. Но вместе с тем я больше не хочу быть двойником. Ведь это такая роскошь – иметь свои собственные мысли и мнения, принимать собственные решения.

– Если вы решите, что это лучший путь для всех нас, то прошу: найдите Эль Лобо и сообщите ему местонахождение Эстрейи. Он уничтожит ее.

– Вы уверены, что ему можно доверять?

– Кондеса, этот человек сделал для Инкасисы больше, чем кто-либо другой. Я готова доверить ему собственную жизнь, – с блеском в глазах отвечает принцесса.

– Почему тогда вы не можете сказать ему сами?

Она лишь качает головой.

– Аток усилил охрану. Теперь Лобо не может приходить ко мне, как раньше: это слишком рискованно. Он не может попасться. Все держится на нем.

Я не доверяю разбойнику и собираюсь сказать об этом Тамайе, но тут дверь распахивается и в комнату входит Хуан Карлос с напарником.

– Его Величество желает, чтобы вы вернулись в свою комнату, кондеса. Простите, придется прервать ваши уютные посиделки.

Хуан Карлос украдкой смотрит на принцессу Тамайю и тут же отводит взгляд, словно обжегшись. Мы встаем, и принцесса провожает меня до двери.

– Не забудьте о том, что я сказала.

Я киваю. Меня посещает очень странное чувство, будто я в последний раз вижу ее живой. Она излучает решимость и уверенность в успехе. Ее ничто не остановит, и этим она меня особенно восхищает. Я как никто другой понимаю, каково это – долгое время стремиться к победе.

Но внезапно я с ужасом осознаю: я хочу, чтобы победила она.

Глава двадцать первая

В КОМНАТЕ МЕНЯ ЖДЕТ горячий ужин, но меня не соблазняет ни хрустящий жареный картофель, ни говяжья вырезка, натертая чесноком. Принцесса Тамайя хочет уничтожить Эстрейю. Сначала эта идея кажется мне дикой. Тот, кто обладает подобным оружием, получает неограниченную власть. Но я никогда не задумывалась о том, что можно победить в войне против Атока без кровавых битв; о том, что можно достичь своей цели, сохранив при этом чистую совесть и живые семьи. Если обрушить всю мощь Эстрейи на Атока и его армию, его придворных и последователей, мы будем ничем не лучше него. Может, принцесса права?

И что делать теперь, когда мне известно местонахождение Эстрейи? Мне хватит одного вечера, чтобы соткать гобелен с посланием и отправить кондесе. Но меня смущает эта мысль – и я даже не хочу задумываться почему.

Суйяна заходит за грязной посудой. Взглянув на нетронутую тарелку, она хмурится.

– Вы ничего не съели. Только не говорите, что вы опять заболели.

– Думаю, это от волнения, – отвечаю я, стягивая носки. – Не зови лекаря. Я просто переволновалась.

Она молча кивает, протирая пыль с комода. Я ожидаю дальнейших расспросов, но она лишь говорит:

– Тут может помочь горячая ванна.

Суйяна в очередной раз удивляет меня. Она не задает вопросов, а предлагает утешение. Я благодарю ее за идею, хотя вода обычно бывает холодной. Когда я говорю об этом, Суйяна лишь молчаливо улыбается и уносит поднос. Чуть позже раздается стук в дверь: приносят воду. Конечно же, ледяную, как будто ее только что добыли с заснеженной горной вершины. Я вынимаю из воды холодные пальцы, которыми только что проверяла температуру.

– Как вам нравится? – спрашивает Суйяна, подойдя поближе.

– Погорячее, – отвечаю я. – Но так тоже сойдет, спасибо.

Она снова улыбается и погружает руки в воду. Ничего не происходит. Вода абсолютно неподвижна.

– Все в порядке…

– Попробуйте, – предлагает Суйяна. Ее голос немного дрожит. – Так лучше?

Я осторожно опускаю указательный палец в ванну и, вскрикнув, резко отдергиваю руку.

– Горячо!

Суйяна морщится и прикрывает глаза.

– Суйяна… Я… Суйяна? С тобой все хорошо? Ты побледнела. Может, присядешь?

Она опускается на кровать.

– Простите, это немного утомляет.

– Что? Твоя магия? – спрашиваю я. – Ты всегда так себя чувствуешь после этого?

Суйяна слабо кивает и указывает на небольшой сверток, который она принесла с собой. Внутри обнаруживаются полотенце и кусок мыла.

– Наслаждайтесь ванной, пока можете. Я не смогу согреть ее еще раз.

Я подношу к носу мыло. Эвкалипт. Раздевшись, я погружаюсь в воду и издаю долгий довольный стон. Первая горячая ванна за четыре недели. Божественно. Но мою радость омрачает чувство вины. У лаксанцев, живущих в Ла Сьюдад, вообще нет воды.

– Как вам принцесса? – спрашивает Суйяна.

– Она показалась мне гораздо более симпатичной, чем я могла ожидать, – отвечаю я, натирая мылом пальцы ног.

– Думаю, большинству людей она нравится больше своего брата.

Я стараюсь сохранять нейтральное выражение лица.

– Правда? Почему?

– А как ее не любить! Она очень яркая и жизнерадостная. Оптимистичная. Помнит всех по именам. И мне всегда было приятно, когда она спрашивала о моей маме. Я очень грустила в тот день, когда король Аток решил запереть принцессу. Но совсем не удивилась. – Суйяна задумчиво складывает полотенце. – Она спорила с королем по всем вопросам. Критиковала его решения и указы. Думаю, последней каплей стало то, что она попыталась поговорить с ним по поводу вашей свадьбы. Это была их самая крупная ссора, к тому же на глазах у всех придворных.

– Понятно, – говорю я, случайно роняя мыло.

Слова Суйяны подтверждают мои догадки: если бы на месте Атока была его сестра, Инкасиса была бы гораздо прекраснее.

– Неужели у нее не было сторонников при дворе?

– Она умеет вести беседу так, чтобы каждый мог почувствовать себя ее другом, – отвечает Суйяна. – Но они всегда были особенно близки с Руми.

– Мне кажется, он влюблен в нее.

Суйяна хмурится.

– Думаете? Но он такой…

– Вонючка? Да, знаю! – Я усаживаюсь в воде поудобнее. – Что это за запах вокруг него постоянно? Вонь преследует его, словно рой обозленных пчел.

– Он работает в лазарете, – хихикая, отвечает Суйяна. – Там хранятся всякие разные грибы и травы. Мы не раз пытались сказать об этом, но, кажется, ему все равно.

– Еще бы, – мрачно соглашаюсь я. – Руми просто привык. Странный он, конечно. А как он ведет себя при дворе! Раболепствует перед Атоком, словно тот испражняется радугой.

– Королем Атоком, – поправляет Суйяна. – Руми всегда восхищался Его Сиятельством. Мы уже не удивляемся.

Я приподнимаю бровь.

– Ну, почти, – говорит она. – В некоторые дни он, пожалуй, превосходит сам себя. А еще я все время хочу сказать, чтобы он перестал сутулиться.

От души рассмеявшись, я снова погружаюсь в ванну.

Суйяна встает.

– Вам что-нибудь еще нужно на ночь?

– Gracias. Ты и так уже сделала достаточно.

– Надеюсь, ваши тревоги уйдут и вы сможете хорошенько выспаться.

Только когда она уходит, я осознаю, что произошло. Я смогла насладиться горячей ванной благодаря ей. Она согрела для меня воду ценой собственной жизненной энергии. У меня появилась подруга, хотя я ничего для этого не сделала. Не обманывала, не навязывалась, не манипулировала.

Я не могу заснуть до полуночи: все думаю о Каталине и ее возможном правлении. Ящерица давно угнездилась на своем любимом местечке на подушке, у моей головы. Ягуар и кондор дремлют у балконной двери. Лама каким-то образом втиснулась в корзину для пряжи. А вот лягушки, кажется, никогда не сидят на месте: все время прыгают с кровати на стул, со стула на комод.

У меня никогда не было домашних животных. А сейчас… все эти чудные разноцветные создания принадлежат мне. Звери потихоньку засыпают под убаюкивающий шелест занавесок на ветру и лай бродячих собак в ночи. Ящерица ложится мне на грудь, пока я читаю книжку Руми при свете свечи. Это не только история лаксанцев; здесь также рассказывается об иллари и сотнях других племен из Нижних Земель. Инкасису населяло множество коренных народов, но потом – четыреста лет назад – пришли иллюстрийцы и перевернули все с ног на голову.

До нас они строили крепости и дороги, распоряжались могущественными армиями и использовали звезды для навигации. Звезды. А потом пришли мы и присвоили звезды себе.

Я закрываю книгу, и сердце сковывает ужас. Я не могу вспомнить ни об одном новом здании, спроектированном и построенном этими народами. Когда в последний раз они создавали то, чем славились сотни лет? Мы задушили, похоронили и растоптали их, как каких-нибудь муравьев.

Откидываюсь на подушку. Глаза слипаются. Я хочу посидеть немного еще, но больше не могу сопротивляться сну.

* * *

Просыпаюсь я не одна. Резко вскакиваю. Тревога усиливается.

– У тебя чуткий сон, – раздается из угла комнаты знакомый голос.

Я бросаю взгляд на стул, где сидит человек в черном. Усиленно моргаю, чтобы глаза скорее приспособились к темноте.

– Судя по всему, нет, если тебе удалось пробраться сюда незамеченным.

– Если честно, мне было жалко тебя будить, – добавляет он с веселой ноткой в голосе. – Но мое благородство явно оказалось не к месту.

– Кто тебе сказал, что ты благородный?

– А вот это уже грубо.

Глаза наконец привыкают к темноте. Быстро оглядев комнату, я убеждаюсь, что мои звери успели надежно спрятаться – под кроватью или на гобеленах. Тогда я осторожно перевожу взгляд на стул, стоящий в углу у стены. Эль Лобо сидит, согнувшись и вытянув вперед длинные ноги. Руки за головой, лодыжки скрещены.

– Ты уснул здесь? – подозрительно спрашиваю я.

– Ненадолго, – отвечает он. Маска скрывает его лицо, но я слышу, что он улыбается.

– Устал за день? Я все забываю: ты ухаживаешь за садами, да?

Он тихонько усмехается.

– Не угадала.

– Может, ты проводишь слишком много времени у плиты? – не унимаюсь я.

– О, ты бы не обрадовалась, если бы я стоял у плиты.

В его голосе снова слышится улыбка. Значит, не повар.

– А может, ты утомился за день на учениях? – спрашиваю я. – Да, Хуан Карлос?

Эль Лобо вздрагивает, будто я ткнула его палкой, и со смехом качает головой.

– Боюсь, я не понимаю, о ком ты.

Но интуиция говорит об обратном: он лжет. Может, он и не Хуан Карлос. Или же пытается сбить меня с толку. Может, он все же садовник или повар?

– Зачем ты пришел?

– Сегодня ты виделась с принцессой, – отвечает он, оставив легкомысленный тон. – Я подумал, что она могла передать мне послание.

Я натягиваю одеяло до самого подбородка.

– Откуда ты знаешь? Тебя там не было.

Или был, Руми?

– Весь дворец обсуждал итоги вашего состязания. Не удивлюсь, если о твоем поражении уже знает половина Инкасисы. Каково это – проиграть лаксанке?

– Как ни странно, я совсем не расстроилась.

Вовсе не обязательно ткать лучше всех. Гораздо важнее знать, что я умею создавать прекрасное своими руками. Но Лобо явно ожидал иного ответа. Слегка наклонив голову, он медленно прикрывает темно-карие глаза. В этом движении есть что-то неуловимо знакомое. С каждой нашей встречей я узнаю немного больше о том, кто скрывается под маской: сначала он спросил, есть ли у меня оружие, чтобы обороняться, потом помог в схватке с прислужниками жреца… Если бы я перешла на сторону принцессы Тамайи, мы бы, наверное, могли подружиться.

Впрочем, я не самый хороший друг. Если я не смогу найти Эстрейю, мне придется выдать его.

– Что ты думаешь о принцессе?

Я встаю и подхожу к комоду. От ночной прохлады по спине пробегают мурашки. Я надеваю тунику с длинным рукавом, поглядывая на Эль Лобо. Он внимательно следит за каждым моим движением. Я возвращаюсь в кровать и уютно устраиваюсь под одеялом.

– Она мне понравилась, – говорю я. – Но я представляла ее немного иначе.

– Интересно, как?

Я строю гримасу.

– Примерно как Атока в женском обличье.

– Ох, она бы выцарапала тебе глаза за такое.

Еще бы. Именно поэтому она мне и понравилась. Некоторое время мы молчим, и это даже приятно. В памяти всплывают слова принцессы Тамайи. Сообщить ли ему местонахождение Эстрейи? Он здесь, потому что знает о нашей встрече и надеется услышать новости. И мне действительно есть что ему рассказать. Но я не решаюсь. Нужно узнать о нем побольше.

– Скажи мне, Лобо, – начинаю я. – Что ты сделаешь, если заполучишь Эстрейю?

– Уничтожу, – не раздумывая отвечает он.

Я ожидала услышать такой ответ.

– Почему?

– Эстрейя заключает в себе силу, которой не должны распоряжаться смертные – ни иллюстрийцы, ни лаксанцы, ни жители Тьерра Баха, ни даже легендарные иллари из джунглей Яну. Она не должна принадлежать никому. Теперь мой черед спрашивать. – Облокотившись на колени, он подается вперед. – Почему ты задала мне этот вопрос?

– Потому что принцесса хочет уничтожить Эстрейю, и мне было интересно услышать твое мнение на этот счет.

Кажется, я удивила его. Он встает и начинает мерить шагами комнату – точно так же, как принцесса Тамайя.

– Она поделилась с тобой одним из наших секретов. ¿Por qué?[69]

– Думаю, она хочет убедить меня, что она была бы лучшей королевой.

– И что ты думаешь?

Я пожимаю плечами.

– No lo sé[70].

– Как ты собиралась свергнуть Атока с трона?

Я снова пожимаю плечами. Даже если я теперь знаю об их планах, это вовсе не значит, что следует делиться своими. Да, я в растерянности, да, мне симпатична Тамайя, но я не готова предать Каталину.

– Ты собиралась использовать Эстрейю, – говорит он за меня. – Ты искала ее все это время. Ты бы поступила так же, как Аток много лет назад. – Он со злостью рассекает воздух рукой и продолжает более спокойным тоном: – У нас есть план получше, кондеса. Сначала уничтожим Эстрейю, а потом устроим бескровный переворот, свергнем Атока и коронуем принцессу Тамайю вместо него.

Бескровный переворот. Разве это возможно? Может, тогда стоит забыть о своем долге и о том, чему меня учили всю жизнь? Когда в голову приходят такие мысли, меня захлестывает жгучее чувство вины. Но я страшно, страшно устала от этой бесконечной войны.

– Как вы собираетесь устроить «бескровный переворот», если принцесса Тамайя в заточении?

Маска морщится: он улыбается.

– У короля Атока больше врагов, чем друзей, кондеса.

– Ладно, храни свои секреты дальше. – Я сбрасываю одеяло и снова вылезаю из кровати. – А вот тебе мой: я знаю, где находится Эстрейя. Сможешь убедить меня, что твой план лучше моего, – тогда я, возможно, скажу тебе.

Эль Лобо с силой притягивает меня к себе. Я негромко вскрикиваю. С сомнением смотрю на него, но тут он заламывает мне руку и выворачивает запястье. Я зажмуриваюсь.

– Я могу тебя заставить.

Я с силой наступаю ему на ногу и пытаюсь ударить коленом в пах, но он снова выворачивает мое запястье, и я ахаю от неожиданности. Из-под кровати появляется заспанная морда ягуара; он бесшумно оскаливает клыки. Я мотаю головой, чтобы зверь поскорее спрятался обратно. Не хочу, чтобы разбойник приближался к моим животным.

– Думаешь, я не стану? – шепчет он, и я чувствую щекой его горячее дыхание.

Я запрокидываю голову и с вызовом смотрю ему в лицо. Дыхание перехватывает. Узких щелей в маске достаточно, чтобы разглядеть его темные глаза. Но его взгляд не говорит ни о чем: я не вижу ни угрызений совести, ни нерешительности. Он четко знает, какую черту готов переступить. Он не сделает мне больно.

– Нет.

Эль Лобо немного ослабляет хватку, и я наконец выдыхаю. Он по-прежнему держит меня, но больше не больно. И тут приходит осознание. Я в его руках. В саду не прекращая квакают лягушки. Лучи Луны освещают мою спальню. Легкий ветерок колышет занавески. Его хлопковая рубашка щекочет мне подбородок.

Мы стоим совсем близко. Воздух между нами вибрирует от напряжения. Эль Лобо замечает это одновременно со мной. Он медленно гладит меня по руке – от плеча до кисти и снова вверх. По спине пробегают мурашки; его взгляд смягчается.

В сотый раз я задаю себе вопрос, кто он. Я уже не раз встречалась с ним, не сомневаюсь. Руми или Хуан Карлос. Я уверена. Но тот ли он, о ком я думаю? Меня посещают непрошеные мысли, и я не понимаю, что чувствую. Но эти новые, запретные чувства очень смущают.

– Скажи, где она, – хрипло шепчет он.

– Нет, – решительно отвечаю я.

Его взгляд падает на мои губы.

– А ты опасна, – мягко говорит Лобо.

Он наклоняется ко мне, и я цепенею от жара, внезапно вспыхнувшего между нами. Застыв в нерешительности, я едва слышно шепчу:

– Что ты делаешь?

Он замирает. Я чувствую его учащенное дыхание.

– Если бы я знал, – бормочет он. – Перестаю соображать, когда ты рядом.

Я кладу ладонь ему на грудь, чтобы остановить наше сближение. От смущения мысли сбиваются в кучу; именно поэтому я не могу позволить ему поцеловать меня. Я не понимаю, как я на самом деле отношусь к этому человеку, а поцелуй лишь разжег бы во мне ненужные чувства. Пока я не узнаю, кто он такой, ничего не будет. Я легонько качаю головой. О чем я вообще думаю? Даже если я узнаю, кто он, это ничего не изменит. Мне все равно придется предать его. Выдать.

– Почему? – шепчет он.

Я лихорадочно пытаюсь подобрать подходящую причину. Впрочем, сгодится любая из тех, что приходят на ум.

– Я могу узнать тебя.

Он смеется.

– Ты когда-нибудь целовалась?

– Нет, – признаюсь я. – Но это вполне может случиться.

Он опускает руки.

– Интересно. И с кем же?

На этот раз хихикаю я. Это смешно, но на мгновение мне показалось, будто он ревнует. Меня еще никто никогда не ревновал. Я испытываю несколько противоречивых чувств одновременно и не могу думать ни о чем другом. Отвлекаюсь от своей главной задачи.

– Не о том ты думаешь, Лобо. Я все еще жду, пока ты убедишь меня, что твой план лучше моего.

– Думаю, я знаю, как это сделать, – сухо отвечает он.

Он уже не смеется; в голосе больше нет теплоты.

– Я приду за тобой через три дня. Отдохни, кондеса. У тебя синяки под глазами.

Я гляжу на него ошарашенно. Не потому, что ставлю под сомнение его слова, а потому, что он так бесцеремонно заявил об этом. Маска снова немного мнется: еще одна улыбка.

Эль Лобо выходит на балкон и перепрыгивает через перила, как будто под нами нет трех этажей. Я выбегаю вслед за ним и смотрю вниз. Уже скрылся.

Светает; первые, победные лучи солнца прогоняют поверженную ночь. Мой взгляд устремляется в сторону иллюстрийской крепости. Каталина, скорее всего, спит. Но до свадьбы остается всего несколько дней, и она будет ждать от меня новое сообщение. А я по-прежнему не понимаю, как действовать дальше.

Глава двадцать вторая

УТРОМ ПРИНОСЯТ НОВУЮ пряжу. Грубую, с ужасным затхлым запахом. Из нее почти невозможно ткать. Не сомневаюсь, это реакция Атока на мой вчерашний провал. Я сижу на том же самом стуле, который всего пару часов назад занимал Эль Лобо, и растерянно смотрю на спутанные желтые и охровые нитки. Мысли об Эстрейе не дают мне покоя.

– Нет настроения сегодня? – спрашивает Суйяна. – Прислужник короля сказал, что тот был очень доволен свадебным подарком. Не хотите соткать ему что-нибудь более теплое? На зиму, например.

– Он просил больше не отвлекать его, – отвечаю я, чтобы не молчать.

Мне плевать на Атока и его просьбы. Теперь благодаря волшебному дару принцессы Тамайи я знаю местоположение Эстрейи. До свадьбы десять дней. Я могла бы начать гобелен сегодня вечером и отправить с сычом – или любой другой птицей, которая придет на ум, – и Каталина получила бы все, чего так страстно желает, этой же ночью. Всего одно послание – и трон обеспечен.

Но мне не хочется торопиться. Если Каталина заполучит Эстрейю, это будет означать полную победу иллюстрийцев. Каталина станет королевой. Снова лишит лаксанцев права голоса. И это будет на моей совести.

Медленно выдыхаю. Суйяна опять что-то говорит, но я не могу ничего разобрать, как будто она разговаривает со мной из-под воды.

– Что?

– На завтрак яичница с чоризо и сладким перцем, – повторяет Суйяна в десятый раз. – Съешьте хоть что-нибудь.

– Я не голодна.

Суйяна встревоженно смотрит на меня, но я делаю вид, что не замечаю ее беспокойства: я просто не могу есть, когда от переживаний бурлит в животе, как в чайнике с кипятком.

– Какой у нас план на сегодня?

– Вам предстоит примерка платья.

Я морщусь.

– Будьте добры с ними, – тихо говорит Суйяна. – Если Его Величество будет недоволен, они останутся без работы.

Она пытается поставить поднос с завтраком мне на колени, но я отодвигаюсь.

– Te comprendo[71].

– Я не думала, что вы будете грубо с ними обращаться, – добавляет она, ставя поднос на комод. – Просто решила сказать на всякий случай.

– Потому что я иллюстрийка?

Суйяна хмурится.

– Потому что скоро вы станете его женой.

Я делаю над собой усилие, чтобы не скорчиться от отвращения. Потом я все-таки решаю позавтракать и возвращаю Суйяне поднос.

– Я осыплю их комплиментами.

Горничная улыбается и уходит.

* * *

Три швеи проворно впихивают меня в красно-белое платье с коротким рукавом. На широком поясе золотой нитью вышит орнамент. Пышная юбка с рюшами шуршит у лодыжек, когда я двигаюсь. Вдруг в кармане что-то шевелится.

Пока швеи отвлеклись на подбор тканей, я быстро заглядываю внутрь и едва не вскрикиваю от неожиданности. Дурацкая ящерица успела забраться в карман! Это было бы забавно, если бы не три лаксанки, суетящиеся вокруг. Я строго смотрю на ящерицу, чтобы она сидела тихо.

– Кондеса, встаньте сюда, – говорит одна из швей.

Я аккуратно забираюсь на приступок и оказываюсь перед высоким зеркалом. Внимательно изучаю девушку в отражении. Она худее, чем я запомнила, с выступающими скулами и ключицами; под глазами – темные круги. Талия туго затянута. Каталине бы понравилось.

Я не выгляжу счастливой. Мне не нравится моя худоба, и никакие красивые ткани не смогут скрыть нарастающую панику, которая окутывает меня, словно клочья тумана над озером Яку. Я не узнаю себя. Даже руки обмякли без тренировок. Где мои крепкие мышцы, над которыми я столько работала? В зеркале вовсе не я, а человек, которого я напоминаю больше всего.

Я выгляжу как Каталина.

Разочарование толкает меня в зыбучие пески ненависти к себе. Я – лишь чья-то копия. Двойник. Я не она. И я не я. Я уже не понимаю, кто я, с кем я и кому я вообще нужна.

– У вас будет ожерелье из шерстяных помпонов синих и фиолетовых тонов. Сегодня вечером я займусь головным убором. Простите, что он еще не готов для примерки. Он будет в тех же цветах, что и помпоны.

– Хорошо, – отзываюсь я и невольно опускаю уголки рта.

– Кондеса, вам не нравится? – осторожно спрашивает одна из женщин.

– Как это может не нравиться? – мягко спрашиваю я. – Все очень красиво.

Портниха с облегчением выдыхает.

– Чудесно, потому что Его Величество…

Дверь распахивается, и в комнату врывается Аток со своей свитой. Во рту пересыхает. Я пытаюсь сойти с подставки, но он останавливает меня, подняв руку.

– Quédate[72].

Аток медленно обходит меня, словно кондор, кружащий над добычей. По телу бегут мурашки. Нахмурившись, он внимательно изучает платье – каждый рюш, каждый стежок. Ноги зудят от непреодолимого желания сбежать. Мне хочется тоже осмотреть его с ног до головы: сомневаюсь, что ему понравится, если его будут оценивать как лошадь.

Швеи забиваются в угол. Чтобы не обижать их, я выдавливаю улыбку.

– Разве не мило? – обращаюсь я к Атоку.

Он не утруждает себя ответом, но делает еще один круг и останавливается прямо передо мной.

– Глубже вырез, – сухо говорит он.

Я смотрю вниз: воротник заканчивается прямо под подбородком. Ровно там, где мне нравится.

– Ни за что.

На этот раз я опускаю ногу, но Аток хватает меня за талию и возвращает на место. Он рассматривает меня с неподдельным интересом; в его глазах загорается желание.

– Чем быстрее ты научишься правильно мне отвечать, тем легче будет твоя жизнь. Хватит со мной препираться.

– Пусть все остальные пресмыкаются перед вами и выполняют вашу волю, но я вам не домашнее животное.

Он каменеет. Его обездвиженное лицо кажется таким же непроницаемым, как стены иллюстрийской крепости.

– Оставьте нас.

Швеи испуганно выскакивают из комнаты, даже не посмотрев в мою сторону. Мне хочется позвать кого-нибудь, но я молчу. Я знала, что этот день когда-нибудь настанет. Знала, что однажды мы останемся наедине и он захочет поставить меня на место.

По спине пробегает холодок, но я уверенно выпрямляюсь. Я не позволю ему запугать себя. Вспоминаю, какую ярость я испытывала, когда впервые оказалась здесь – еще до того как потеряла Софию и Ану.

– Я последний член королевской семьи во всей Инкасисе…

Он бьет меня кулаком в живот. Со всей силы. В первые несколько секунд я теряю дар речи от неожиданности. Падаю со стула на пол и сдираю кожу, больно ударившись локтем о камни. Чувствую, как в складках юбки скребется ящерица, которая пытается выбраться наружу. Я запускаю руку в карман и усмиряю ее.

Аток испепеляет меня взглядом.

– Я сказал: не перебивай меня.

Колени дрожат, но я все равно встаю. Мы долго смотрим друг на друга. С трудом сдерживаю кипящую ярость и позволяю ей выместить страх. Единственное, чего я хочу сейчас, – это справедливость.

– Кажется, тебе никто не рассказывал о моей первой жене, – тихо говорит он.

Подступает тошнота. Не хочу слышать это. Не хочу узнавать подробности о его браке с девочкой, которая была намного младше меня. Она давно умерла, но все ее помнят.

– Мы были женаты три года. Она так и не родила мне детей. Знаешь, что мне нужно, чтобы оставить после себя наследие, кондеса?

– Зачем вы задаете вопрос, ответ на который знаете сами? – спрашиваю я ледяным голосом.

Он наклоняется вперед, и я чувствую на щеке его горячее дыхание. В уголках его глаз залегли глубокие морщины. Это неудивительно – ведь он столькие годы смотрел на мир с опаской и недоверием.

– Мне нужны дети, – говорит он, игнорируя мои слова. – А для этого ты вполне сгодишься, ведь так, кондеса?

Но я знаю, что нужна ему не только для деторождения: благодаря браку он может получить контроль над моим народом и беспрепятственный доступ к воде. Слава Луне, этого никогда не случится. По крайней мере пока на его пути стоит подсадная невеста. Рана на локте стала липкой от крови; ощутимо саднит. Ящерица в кармане тихонько шипит, высунув длинный розовый язык.

– Знаешь, как она умерла?

– В родах.

– Неужели? – спрашивает Аток, и я холодею, будто он проводит кончиком клинка по моей коже. – Ты правда так думаешь?

– Что… что вы вообще говорите?

Аток задерживает на мне взгляд, затем берет в руки мою косу и начинает теребить хвостик, перевязанный лентой.

– Разочаровала она меня, говорю. Будь очень осторожна, кондеса. Я никогда не забываю чужих промахов, а твои уже не перечесть. Ты опозорила меня перед всем двором. Проявляла открытое непослушание в присутствии моих слуг. Следи за собой. Ты хорошо меня поняла? Или ты не дорожишь своей жизнью?

Я молчу. Он оборачивает косу вокруг своей руки. Один раз. Второй. Захватив мои волосы, как канат, он начинает сильно тянуть. Я сопротивляюсь; колени снова подгибаются, но я изо всех сил стараюсь стоять ровно. Живот по-прежнему болит в том месте, куда он ударил.

– Не надо делать из меня дурака, – продолжает Аток. – Я слишком многим пожертвовал, слишком многое потерял. Я получу то, что мне нужно, и сделаю все, чтобы оставить после себя наследие. – Прищурившись, он добавляет: – Думаю, в этом мы с тобой похожи.

Madre di Luna. Кажется, я не могу дышать. Ведь он на самом деле прав: я – двойник последней выжившей наследницы королевской семьи – готова на что угодно, лишь бы обеспечить иллюстрийцам победу. Я готова рискнуть своим будущим, своей жизнью и выйти замуж за врага, если это поможет достичь цели.

Аток обращает внимание на мой окровавленный локоть. Подойдя к двери, он выглядывает наружу и тихо переговаривается с одним из своих телохранителей.

– Скажи швеям, чтобы опустили вырез.

Он снова окидывает меня взглядом, не упуская ни малейшей детали, и сердито добавляет:

– Хорошо выглядишь.

С этими словами он уходит. Колени подкашиваются, и я оседаю на приступок. Осматриваю локоть. Получилась большая ссадина; сильно кровит. С дрожью вспоминаю о его планах. О его несчастной первой жене. О том, что сейчас вместо меня в этой комнате могла бы быть Каталина. Паника нарастает. Я закрываю лицо руками. Хорошо, что я одна: можно ненадолго снять маску. Наконец-то подумать о себе.

Дверь открывается, и в комнату вбегает встревоженный Руми. Я так и сижу на подставке, съежившись и прижав руку к груди; пышное свадебное платье скомкалось вокруг ног.

– Кондеса… – Он садится на корточки рядом со мной и легонько ощупывает место вокруг раны. – Надо продезинфицировать. Пойдем в лазарет.

Руми аккуратно помогает мне подняться. Я указываю на свое платье. Ткань плотно обтягивает грудь, и мне трудно дышать.

– Мне нужно снять это.

– Хорошо, – кивает он и отворачивается, чтобы не смущать меня.

У меня вырывается отчаянный вздох.

– Я не могу снять это платье самостоятельно. Можешь мне помочь?

Руми удивленно смотрит на меня. Он выглядит слегка ошарашенным, но берет себя в руки до того, как я успеваю что-то сказать на этот счет. Повернувшись спиной, я глухо добавляю:

– Там много пуговиц.

– Хорошо, – сглатывает он. – Одну минутку.

Руми открывает дверь и выглядывает в коридор, очевидно в поисках подмоги. Я еще никогда не видела его таким растерянным. Наконец он снова возвращается в комнату и обреченно смотрит на меня, будто я собираюсь подать ему худший обед в его жизни.

Он ловко расстегивает маленькие пуговки, едва касаясь пальцами моей кожи.

– Готово.

Затем Руми отворачивается в очередной раз, и я быстро надеваю привычную полосатую юбку с туникой. Одевшись, я легонько касаюсь его плеча. Он напрягается, и я поспешно убираю руку. Мы выходим из комнаты и направляемся в восточное крыло.

– Он бил тебя?

– Да, – отвечаю я. – Но ничего страшного. Будет синяк, но ничего не сломано.

Руми бросает на меня косой взгляд.

– Что его разозлило?

Вдали от Атока я чувствую себя в безопасности и постепенно успокаиваюсь.

– Судя по всему, сам факт моего существования.

Его губы трогает легкая улыбка. Мы проходим мимо узких окон, больше похожих на бойницы. За ними – маленький закрытый дворик, где я еще ни разу не была. Лаксанцы вытаптывают ногами горы листьев коки, превращая их в густую пасту, которой можно будет набить курительную трубку. В таком виде кока очень вредна и легко вызывает зависимость. Я поспешно отворачиваюсь.

– Личный запас Атока, – кисло комментирует Руми.

Я всегда старалась держаться как можно дальше от наркотика, но при дворе Атока почти все ежедневно курят трубки, заполняя коридоры удушливым приторным запахом. Насчет Руми можно даже не спрашивать: судя по тому, с каким отвращением он смотрит на лаксанцев, заготавливающих курительную смесь, он вряд ли когда-либо пробовал лист коки.

– Он разрушил всю нашу экономику ради производства этого, – замечаю я.

Мы оказываемся в коридоре со множеством дверей, над которыми расположена деревянная панель с искусно вырезанным растительным орнаментом.

– Король Аток был в отчаянии, – говорит Руми. – Уверен, в то время эта идея казалась ему удачной.

– Может, хватит защищать его, лекарь? Por favor. Он уничтожил большую часть сельскохозяйственных угодий, чтобы выращивать коку. Ты не сможешь убедить меня в том, что это хорошая идея.

– А ты разбираешься в сельском хозяйстве?

Мы останавливаемся у лазарета. Я упираю руки в бока; он – скрещивает на груди. Руми прислоняется к дверному косяку, готовясь к спору. Готова поклясться: он с трудом сдерживает улыбку, как будто споры со мной не раздражают его, а… веселят.

– Хочешь верь, хочешь не верь, но у Его Величества правда были благие намерения. Лист коки прекрасно растет в бедной почве и практически неуязвим для вредителей и болезней. Он очень легкий и долго хранится, а значит, его можно перевозить на дальние расстояния по горным дорогам. Кроме того, он в десять раз более востребован, чем те же цитрусы. Король Аток хотел добиться стабильного экспорта, чтобы обеспечить себе надежную репутацию. Благодаря листьям коки мы стали такими же богатыми, как наши соседи с запада и востока.

Я с отвращением фыркаю. Как он может поддерживать Атока после того, что тот сделал со мной всего несколько минут назад?

– Мне плевать на его намерения, – перебиваю я. – Он подсадил своих крестьян на наркотик. Большинство из них заняты производством коки, но кто будет выращивать еду? Где регулярные поставки риса, бананов, юки, кукурузы, цитрусов? Цены на продукты выросли до небес. Когда ты в последний раз покупал хлеб? Не могу поверить, что ты можешь поддерживать такое. Ты казался более благоразумным!

– Хватит додумывать за меня, – говорит он. – Я способен говорить и думать самостоятельно. Спасибо.

– Подожди, то есть ты не согласен с Атоком?

– Королем Атоком, – в сотый раз поправляет Руми. – Конечно нет, дурачина. Мой народ использовал листья коки сотни лет. В чистом виде из них можно приготовить хоть сорок лекарств. Жевание листа облегчает симптомы высотной болезни и придает сил рудокопам и крестьянам, которые занимаются тяжелым трудом. Но из-за того что листья коки стали непомерно дорогими, простые лаксанцы и жители Нижних Земель не могут позволить себе даже одну веточку. Я не говорю, что согласен с его методами, но я могу понять, почему он пошел по легкому пути. Вот и все.

– Хм, – откашливаюсь я. – Извини.

Закатив глаза, Руми толкает плечом дверь в лазарет. Первое, что я замечаю, – это запах. Внутри растут самые разнообразные растения. Стол заставлен горшками с базиликом и розмарином, рядом – глиняные миски, до верхов наполненные зубчиками чеснока. С каменного потолка свисают пучки сушеной лаванды и тимьяна.

Запах в этой комнате очень похож на то, как пахнут вещи Руми. Только еще хуже.

Сквозь широкие прямоугольные окна льется послеполуденный свет, и оконные рамы отбрасывают на пол косые тени. В углу стоят несколько пустых коек с аккуратно сложенными покрывалами. Я узнаю сложные геометрические узоры и причудливые изображения попугаев. Это работа Тамайи.

– Здесь пахнет тобой, – говорю я.

Руми невольно усмехается.

– Вот уж спасибо.

Я сажусь на покосившийся деревянный табурет. Расправив длинную полосатую юбку, я оглядываюсь вокруг. Все стены лазарета увешаны изображениями различных трав и растений. Мое внимание привлекает один из рисунков – небольшой набросок, не такой яркий, как все остальные. Тот же самый цветок, который я видела в логове Сайры.

– Что это за цветок?

Руми оглядывается.

– Кильясиса[73]. Легендарный цветок, который безуспешно ищут уже много лет.

Я собираюсь задать следующий вопрос, но тут он достает бутыль с прозрачной жидкостью. Уксус. Желудок мучительно сжимается. Заметив ужас в моих глазах, Руми едва заметно улыбается.

– Я знаю, – говорит он. – Но нужно почистить рану. Если я этого не сделаю, туда попадет инфекция. И тогда мне придется отрезать тебе руку.

– Ты преувеличиваешь.

– Думаешь?

– Постарайся не злорадствовать.

Теперь он улыбается во весь рот.

– Слишком поздно, кондеса.

Руми смачивает уксусом чистую белую ткань и плотно прижимает влажный уголок к ране. Я зажмуриваюсь, шипя себе под нос ругательства.

– Хочешь, сходим завтра на рынок за салтеньяс?

Я удивленно моргаю.

– Что? С тобой?

– А ты бы предпочла с королем?

Меня передергивает, и он добавляет серьезным тоном:

– Извини. Глупая шутка. Но вообще тебе на самом деле нужно немного отдохнуть от замка. Я могу отвести тебя, когда колокол пробьет одиннадцать.

В его темных глазах загорается хитрый огонек. Мне не так часто выпадает возможность выйти за пределы замка, и я не собираюсь ее упустить – или отказаться от бесплатных салтеньяс. И я не против его компании. От этой мысли я густо краснею. Он замечает и немного хмурится.

– Да, – говорю я, увлеченно рассматривая свою руку. – Хорошо.

Он наливает на ткань еще уксуса и повторяет процедуру. От жжения глаза наполняются слезами.

– С тебя не меньше трех штук за эти мучения.

– Еще минутку.

Он аккуратно дует на рану, затем выдавливает маслянистую жидкость прямо из побега кактуса и смазывает ею разбитый локоть.

– Все время приходится тебя подлатывать.

Я наблюдаю за его ловкими движениями. Он убрал засохшую кровь, и теперь рана выглядит гораздо чище.

– Ты хороший лекарь, Руми.

Отвлекшись, он изумленно смотрит на меня.

– Что?

– Ты никогда не называла меня по имени.

Я почему-то краснею оттого, что он обратил на это внимание. Хотя он, конечно, не мог не заметить.

Я поднимаю глаза, и наши взгляды сцепляются. Сейчас Руми сосредоточен на мне целиком, совершенно позабыв о больном локте. Он растерянно смотрит на меня, словно задавая вопрос, на который у меня нет ответа. Я сижу неподвижно; его ладонь, теплая и мягкая, легко ложится на мое предплечье. Он хмурится еще сильнее. Наконец я перевожу взгляд на свой локоть и делаю вид, будто слежу за его действиями.

– Я немного… смущен, – тихо говорит Руми.

Сердце замирает.

– Почему?

Тишина кажется бесконечной. Руми отпускает мою руку.

– Локоть скоро пройдет. Не стирай мазь и постарайся не мочить.

– Руми.

– Хочешь чаю? – спрашивает он, поднимаясь.

– Да, давай, – отвечаю я и крепко зажмуриваюсь.

Он подходит к очагу и разжигает огонь. Над поленьями висит почерневший чайник. Руми берет несколько пучков трав, свисающих с потолка. Моя любопытная ящерица высовывает мордочку из кармана, и я аккуратно заталкиваю ее обратно указательным пальцем.

– Сиди смирно, – тихонько шепчу я.

Руми оборачивается.

– Острый подойдет?

Я многозначительно смотрю на него.

– Спрашиваешь! Давай самый острый, какой есть, лекарь.

Руми с улыбкой подает мне дымящуюся чашку чая. Осторожно отпиваю.

– Хорошо-то как. Что это за чай?

– Моя фирменная смесь. Немного остроты перца локото, мед, щепотка лаванды.

Руми всегда оживает, когда разговаривает о травах. Он будто снимает плохо сидящее пальто, под которым обнаруживается добротная одежда, сшитая по его меркам. В очередной раз поражаюсь, насколько уверенным он выглядит вдали от Атока и придворных, воспринимающих его как шута.

Еще один глоток. Тепло от чая разливается по всему телу. Локоть больше не болит, и я делаю глубокий спокойный вдох.

– Рука прошла. Это твоя магия?

– Типа того, – отвечает он. – Я неплохо разбираюсь в травах, но могу обойтись и без них.

– То есть ты можешь лечить людей без всего этого? – уточняю я, обводя взглядом комнату.

Он молчит, и я делаю вывод, что права.

– Очень полезное умение на поле боя.

– Только забирает у меня слишком много сил, – отвечает Руми. – Поэтому лучше уж травками.

– Ну да, ну да.

Делаю глубокий вдох. Не могу думать ни о чем другом, пока не узнаю, что именно он почувствовал.

– Думаю, нужно все-таки поговорить об этом.

Руми выпрямляется.

– О чем?

– О твоем смущении.

Он густо-густо краснеет. Молчание затягивается. Мне хочется вытащить из него объяснение, потому что я сама чувствую себя так же неуютно – будто мне снова и снова нужно переходить через иллюстрийский мост. После наших встреч я еще долго возвращаюсь мыслями к его густым длинным волосам, спадающим на широкие плечи, опущенным уголкам губ, когда он пытается спрятать улыбку, острому носу, усыпанному веснушками.

Он не должен мне нравиться, но я ничего не могу с собой поделать. И уже ничего не понимаю. Это какие-то новые, тревожащие, неудобные чувства. Но, как бы досадно это ни было, он мне очень симпатичен – особенно своей скромностью и сдержанностью. Такие люди всегда вызывали у меня уважение и восхищение.

– Ну? – настаиваю я.

Но момент упущен. Лицо Руми снова стало похоже на чистый лист бумаги; он постарался отстраниться как можно дальше. Еще чуть-чуть – и он упадет с табуретки.

– Мне пора принимать больных, – говорит Руми, взглянув на часы. – Лазарет уже открылся после обеда.

Я подавляю разочарование. Ну и ладно. Все равно из этого разговора не вышло бы ничего хорошего. Мы оба это знаем, и было глупо с моей стороны толкать его к открытому огню, который может опалить нас обоих.

Приходит стражник, чтобы проводить меня в комнату. По пути обратно я вижу двух лаксанцев, ожидающих приема у лекаря. Один держится за плечо, морщась от боли. Другой – один из придворных, судя по его роскошному пончо и добротной обуви, – опирается на стену и, запрокинув голову, пытается остановить носовое кровотечение.

* * *

Вечером, когда Суйяна забирает поднос после ужина, я сажусь за станок и думаю, как быть дальше. Я обязана отправить Каталине послание. Обязана сообщить местонахождение Эстрейи.

Вздохнув, беру пряжу. Серебристые лунные лучи в моих руках превращаются в гибкие нити. Я вплетаю послание в крылья яркой полосатой совы. Как только Каталина получит его, она будет знать, где ее воины смогут забрать Эстрейю.

Как только я заканчиваю ткать, птица оживает и расправляет крылья. Отделившись от гобелена, она устраивается на моем плече. Осталось всего лишь открыть балкон. Но я обещала Эль Лобо, что сначала выслушаю его план: идея бескровного бунта кажется мне очень привлекательной. Я ненавижу войну – когда умирают люди, рушатся семьи и теряются друзья. Если принцесса Тамайя и Эль Лобо смогут избежать вооруженного столкновения, всем будет только лучше.

Свержение Атока без кровопролития – действительно наиболее благоприятный сценарий для обеих сторон. И я не могу не согласиться с тем, что было бы разумно уничтожить Эстрейю. Она несет лишь смерть и разрушения. Возможно, они правы и никто не должен обладать таким оружием.

Как бы поступила Каталина на моем месте? Она мягче и добрее меня. Если я смогла понять – и, возможно, даже принять – мнение противоположной стороны, может, и она сможет? Нужно поговорить с ней. Благодаря Руми у меня появилась отличная возможность.

Двери балкона по-прежнему закрыты, и птица с разочарованием смотрит на меня, но я беру пряжу в руки и начинаю новый гобелен. Через несколько часов на меня смотрит новая сова, на крыльях которой выткано послание:

ВСТРЕТИМСЯ В ЭЛЬ МЕРКАДО. В ОДИННАДЦАТЬ.

Она догадается где. Мы обсуждали это место сотни раз, пока были в крепости, мечтали пойти туда сразу после победы над лаксанцами.

Салтеньерия.

Меня снедает чувство вины. Поездка в Ла Сьюдад может подвергнуть ее опасности, но все же стоит рискнуть. Я лишь надеюсь, что наконец смогу принять верное решение, поговорив и с Каталиной, и с Эль Лобо. И понять, на чьей я стороне.

Глава двадцать третья

К ДЕСЯТОМУ УДАРУ КОЛОКОЛА я уже одета и готова к поездке в Ла Сьюдад. Суйяна нарядила меня в нежно-желтое платье и шаль с бахромой, по краю которой вышиты мятно-зеленые цветы.

Я читаю книгу, которую дал мне Руми; нервы напряжены, и я постоянно ощущаю легкий трепет, будто внутри меня поселилась целая стая бабочек. Жду не дождусь встречи с Каталиной, хоть и боюсь предстоящего разговора. Надеюсь, она сможет понять меня. Возможно, она уже даже прочитала по звездам то, что я планирую ей рассказать. Возможно, Луна так же устала от войны, как и я.

Дверь открывается, но это не лекарь. Но незадолго до удара колокола в комнату входит Хуан Карлос. С улыбкой до ушей.

– Время салтеньяс!

Я смотрю на дверь за его плечом, но там никого нет.

– Ты меня отведешь?

– Руми сказал, салтеньяс были запланированы на сегодня. – Он с недоверием смотрит на меня. – Только не говори, что ты передумала.

Нет, конечно. Мне обязательно нужно в Эль Меркадо. Я просто хотела… Точнее, думала, что у меня будет другая компания. Но наш вчерашний разговор, видимо, спугнул Руми. Возможно, ему показалось разумным немного дистанцироваться. И я даже отчасти с ним согласна. Мне изначально следовало отгородиться, а теперь остается лишь подавить разочарование и сосредоточиться на самом главном. На встрече с Каталиной.

На улице ярко светит солнце, но его палящие лучи не вызывают раздражения. Я с удовольствием вдыхаю свежий воздух – воздух кратковременной свободы. Мы приближаемся к конюшням; Хуан Карлос поглядывает на меня, расслабленно улыбаясь.

– Дама выбирает: верхом или пешком?

Я поднимаю глаза к небу и закусываю нижнюю губу. Очень хочется прогуляться, потянуть время, вдоволь насладиться безоблачным синим небом. Но колокол скоро пробьет одиннадцать, и я не могу упустить шанс встретиться с Каталиной.

– Верхом, – отвечаю я.

Хуан Карлос кивает и подзывает конюха.

Через несколько минут мы уже едем к Ла Сьюдад. Вокруг расстилается гористый пейзаж Инкасисы; по холмам и острым вершинам, словно перчинки, разбросаны тени. Эти земли наполнены тайнами; на каждом углу может поджидать скрытый враг.

За горой, окутанной туманом, дремлет озеро Яку, на дне которого скрывается самое страшное в мире оружие. А прямо перед нами, у подножия горы Кольки Орко, уже виднеется город.

Ла Сьюдад Бланка. Мы приближаемся, и он наконец принимает знакомые очертания. Белые стены, крыши с красной черепицей, блестящие на солнце. Город распластался перед лавандовой горой, словно слуга перед грозным господином.

– Красиво, да? – спрашивает Хуан Карлос.

Не поспоришь.

– Непросто, наверное, жилось в крепости так много лет.

Я бросаю на него косой взгляд.

– Все еще пытаешься втереться в доверие?

Он усмехается, но не отвечает. Неожиданно меня охватывает раздражение оттого, что вся моя жизнь состоит из секретов и даже окружающие меня люди не говорят правду. Но я хуже всех вместе взятых. Постоянно лгу. На днях мы с Хуаном Карлосом делились тяжелыми воспоминаниями и даже как будто подружились.

– Да, было непросто, – кратко отвечаю я. – Я помню, какой была жизнь до восстания. Бабушка любила печь, а после обеда мы всегда ходили в город за салтеньяс. По вечерам няня любила ткать со мной перед тем, как родители укладывали меня спать.

– Моя семья владела таверной. Я научился готовить сильпанчо[74] в семь лет. Помнится, гости всегда были в восторге от моей хрустящей картошечки.

– Ты любишь готовить? – хихикаю я. – И как я раньше не догадалась! И какое же у тебя фирменное блюдо?

– Я делаю лучший сэндвич де чола[75], – с гордой улыбкой отвечает Хуан Карлос. – Двойная порция тушеной свининки, локото, домашний белый сыр и томатная сальса. Марракета поджаривается на гриле и смазывается сливочным маслицем.

Вот гурман! Надо же. Кто бы мог подумать? Если бы я обладала кулинарным талантом, то, наверное, целыми днями придумывала бы новые блюда вместо того, чтобы присматривать за своенравной кондесой.

– Почему же ты тогда стал стражником? – Я легонько касаюсь его предплечья. – Тебе нужно открыть собственную таверну.

Хуан Карлос мрачнеет.

– Да, это моя мечта. Но было бы слишком рискованно. К тому же я нужен в замке.

– Рискованно?

Он кивает.

– Я единственный кормилец в семье. Отец ушел от нас, когда стало очевидно, что семья мамы не примет его. Думаю, он решил, что нам будет легче без него. Но мама любила его, поэтому, уходя, он забрал с собой ее улыбку.

– А бабушка с дедушкой приняли тебя? – нахмурившись, спрашиваю я.

– В мире не так много людей, которых я не могу очаровать, кондеса, – подмигивает Хуан Карлос.

– Это правда, – соглашаюсь я.

Мы достигаем внешних стен и въезжаем в город. Мимо мелькают узенькие улочки, дома, магазины, гостиницы; проезжают грохочущие телеги с товарами. Стражи Атока патрулируют мощеные улицы. Большой отряд дежурит у белого храма рядом с площадью Солнца.

На самóй площади шумно и людно. Я так люблю гомон толпы, так скучаю по всему этому и так мечтаю вернуться сюда, когда все закончится!

Мы оставляем лошадей в общественной конюшне. Хуан Карлос дает одну ноту хозяину, и дальше мы идем пешком. К лавке с салтеньяс. Половина площади все еще в строительных лесах после землетрясения, устроенного Атоком. Здесь пыльно; часть пространства завалена камнями и обломками, и, несмотря на общую оживленность, многие люди сами выглядят не лучше, чем разрушенный центр города. Сломленные и остро нуждающиеся в помощи. У многих потерянные, опустошенные взгляды: так же, как и я, они больше не могут доверять земле под ногами. По крайней мере пока нами правит Аток. И повсюду, повсюду пахнет грязными запыленными телами: жителям Ла Сьюдад нечем мыться. Почти у всех потрескались губы и появились сухие корки на локтях. Людям нечем утолить жажду и нечем смыть с себя грязь.

– Я удивлена, что Аток разрешил эту поездку, – замечаю я, пока мы идем по людным улицам, где торговцы продают всевозможную еду: помидоры и кукурузу, юку и мешки с бобами, которые они достают из больших бочек.

– Его не будет целый день, – отвечает Хуан Карлос. – Уехал в Нижние Земли.

Это примерно день пути от Ла Сьюдад. Мы проходим мимо разных лавок и магазинов, в витринах которых выставлены самые разные товары: ткани, красители, мыло всех видов и сортов. Я сникаю. Все это отлично подойдет для пустых ванн. О каком купании может идти речь, если местным жителям не хватает даже питьевой воды? Зато благодаря выращиванию и продаже листьев коки купцы могут раздобыть любые диковинки. Как долго продержится наша страна, прежде чем ее завоюют соседи, которые мечтают о наших просторных полях, засеянных наркотиком?

Многие стены украшены портретами принцессы Тамайи. Под каждым из них – свежие букеты диких цветов; лаксанцы очень переживают за сестру Атока, пребывающую в заточении. Теперь, после встречи с ней, я могу с уверенностью сказать, что изображения весьма точно передают ее черты.

Краем глаза замечаю какое-то движение. Среди ног торговцев мелькает шерстяной хвост анаконды. Я украдкой наблюдаю за змеей, и она, видимо, чувствует мой взгляд, потому что замирает и, приподняв мордочку, смотрит прямо на меня. Серебристыми глазами, сотканными из лунной нити. Она последовала за мной в Ла Сьюдад! С вызовом мотнув головой, анаконда бесследно растворяется в тени. Зачем она потащилась за мной в такую даль?

– Кондеса? – зовет Хуан Карлос.

– Извини, показалось, что-то упало с прилавка, – рассеянно отзываюсь я.

Хуан Карлос продолжает внимательно осматривать площадь на предмет возможных угроз. Я тоже подозрительно озираюсь. Судя по всему, за мной последовали все мои звери. Вот лягушки прыгают по цветочным горшкам. Вот ящерица пристроилась на оконной раме и греется на солнышке. Ягуар беззвучно пробирается сквозь толпу, а лама плюется шерстистыми шариками в ничего не подозревающих покупателей.

Заметив мой суровый взгляд, животные обиженно отступают в тень и скрываются из виду. Но я все равно чувствую их присутствие. Они неотрывно наблюдают за нами.

Мы приближаемся к лавке с салтеньяс. Хуан Карлос поворачивается ко мне.

– Сколько ты собираешься слопать? – спрашивает он, приподняв бровь. – Во дворце уже ходят легенды о твоем аппетите.

Что-то привлекает мое внимание. За длинной очередью в салтеньерию, за лавками, где продают чорипан[76], в тени мелькает фигура человека в широкополой шляпе и яркой лаксанской одежде. Каталина. Она кивает мне и скрывается в переулке рядом с лавкой. Я снова переключаюсь на Хуана Карлоса.

– Две, пожалуйста.

– Всего-то? – хмыкает он. – Потом будешь жалеть. Возьму тебе четыре.

Подходит наша очередь делать заказ. Хуан Карлос подходит к продавцу; пора действовать. Пока он заказывает восемь острых салтеньяс, я незаметно делаю шаг назад. Еще один. Вокруг полно народу, и я легко растворяюсь в шумной толпе. Я могу затеряться на длинных улицах Ла Сьюдад, и меня больше никто не найдет – даже стражи, которые молча шли за нами все это время.

Каталина замечает меня в начале переулка и бросается мне в объятия, потеряв по пути шляпу. Меня никто не обнимал с тех пор, как я покинула крепость, поэтому я радостно прижимаюсь к ней.

– Ты здесь, – говорит она, раскрасневшись от нахлынувших чувств. – Ты правда здесь! Когда я получила твое послание, я сначала не поверила. Живые, летающие птицы, Химена?

Я вздрагиваю, услышав свое имя.

– У меня мало времени. Там страж – точнее, несколько, – и…

Обрываюсь на полуслове. Теперь, когда она стоит передо мной, смотрит на меня с таким обожанием и облегчением, слова комом застревают в горле: я не хочу омрачать счастливые мгновения встречи с моей самой близкой подругой. Моей кондесой.

– Что такое? – спрашивает Каталина и берет меня за руки. – Я знаю об Ане. С тех пор как ты уехала, я отправила в город кучу шпионов. Я знаю, что ты была там и… – Она с сожалением пожимает плечами. – И ты ничего не смогла сделать, чтобы спасти ее.

Я отстраняюсь. Судя по полувопросительной интонации Каталины, она отчасти винит меня в случившемся и ждет от меня объяснений, почему спасение Аны оказалось невозможным. Мне становится не по себе.

– Аток не собирался освобождать ее. Посланник, которого я приказала убить, оказался его двоюродным братом.

– Ты за этим меня позвала? – спрашивает Каталина.

Я мотаю головой.

Каталина пристально смотрит на меня – и на дистанцию, которую я создала между нами.

– А где София? Почему она не с тобой?

– Ее больше нет, – еле слышно отвечаю я.

– Нужно сказать Мануэлю, – говорит Каталина. Ее голос дрожит.

– От него есть вести?

Она закрывает лицо руками и начинает плакать.

– Ничего.

– Каталина, – шепчу я.

Она безжизненно опускает руки.

– Я хочу рассказать тебе… Хочу спросить тебя… кое-что. Я не стала бы звать тебя сюда, если бы это не было так важно.

Слезы оставляют блестящие дорожки на щеках Каталины. Она глубоко вздыхает, чтобы взять себя в руки, и кивает.

Момент настал, но я не решаюсь начать. В горле пересохло.

– Это очень, очень важно. Мне нужно правильно подобрать слова, иначе мы можем оставить всякую надежду на мир…

– Мир?

Я рассказываю ей о принцессе Тамайе. О плане разрушить Эстрейю, о намерениях объединить лаксанцев и иллюстрийцев, чтобы создать новую, более сильную Инкасису. О жизнях, которые мы можем спасти, если Каталина откажется от прав на трон и забудет о государственном перевороте, который мы планировали всю нашу жизнь.

Слушая мой рассказ, Каталина постепенно бледнеет. Прислонившись к стене, она судорожно вцепляется в камни. Я понимаю, что лучше не говорить ей о друзьях, которые появились у меня во дворце. Ни слова о Руми и Суйяне. Главное – хладнокровно и непредвзято изложить все аргументы.

Но она все равно не выдерживает. Ее тело сотрясается от всхлипов. Я тянусь к ней, но Каталина с силой отталкивает меня.

– Ты хочешь, чтобы я забыла обо всем, что потеряла? – шепотом спрашивает она. – Забыла об ужасе, который пережили наши семьи? Все, кого я любила, оставили меня. Они промыли мозги даже тебе, и у меня больше нет никого.

– Каталина, перестань. Никто не промывал мне мозги – мне просто о многом рассказали. Ты хочешь еще одной войны?

Сжав кулаки, она досадливо смахивает слезы.

– Ненавижу их. Ненавижу их.

Она не слышит меня.

– Ты вообще хочешь быть королевой? – напираю я. – Подумай об этом. Ты готова взять на себя такую ответственность? От твоих решений будет зависеть целая страна. Представь, насколько высокой будет цена ошибки. Ты действительно хочешь управлять нами?

Она отступает и медленно пятится от меня, словно от хищника.

– Как ты вообще можешь такое спрашивать? Конечно, я хочу быть королевой!

Я качаю головой.

– Не думаю. Мне кажется, ты делаешь все это ради семьи, которую потеряла. Но на самом деле тебе это не нужно. Серьезно. Ты не сможешь быть одновременно королевой и другом для всех и каждого.

– Ради Луны! Что ты несешь?

Я должна донести свою мысль, даже если причиню ей боль. Она должна понимать, каково это – управлять Инкасисой.

– Если ты станешь королевой, многие отвернутся от тебя. Придется принимать непростые решения, и ты не сможешь угодить всем. Каталина, ты слишком мягкая. Слишком добрая, милая и впечатлительная. Инкасисе нужен правитель с железной волей. Разве тебе нужна такая жизнь? Я люблю тебя, ты моя лучшая подруга. И я очень хорошо тебя знаю. Если ты откажешься от трона, ты будешь вольна быть самой собой. Понимаешь, о чем я?

Она вздрагивает от каждого слова и, съежившись, прижимается к стене.

– И ты думаешь, что эта Тамайя может стать лучшей королевой, чем я?

Я собираюсь с духом, чтобы произнести это слово. Слово, от которого будет больно нам обеим. Но она должна знать, что я чувствую. Я, ее друг, а не двойник.

– Да.

– Нет, – говорит она, выпрямляясь. – Нет. Ты не можешь так думать. Что они сделали с моим другом?

– Каталина, – решительно произношу я. – Никто не может указывать мне, что думать.

Содрогнувшись, она делает долгий вдох и наконец отвечает:

– Значит, я ошиблась в тебе. Ты предательница. Крыса. И я ни за что не сдамся. Если ты не со мной, – продолжает она дрожащим голосом, – значит, ты против меня. Я правильно понимаю?

Я меняю тактику.

– Ты всегда пыталась планировать восстание с минимальным количеством жертв. Это твой шанс спасти множество жизней. Воспользуйся им и отступи.

– Я не могу сдаться, – одними губами шепчет Каталина. – Смысл всей моей жизни – в завоевании трона. Что скажут люди, если я просто перестану бороться?

– Думаю, они предпочтут остаться в живых, – отвечаю я, разводя руками. – Так будет лучше для всех.

Она меняется в лице, и я понимаю, что потеряла ее.

– Ладно. Я сама возглавлю переворот, – говорит она. – Мне больше не нужен двойник. Я выйду из тени. Я – кондеса. Ты еще увидишь, насколько я сильна! Можешь больше в меня не верить, но я верю. Я еще тебе покажу. Всем вам покажу.

Она смахивает слезы и поднимает помятую шляпу, спокойно отирая грязь. Не удостоив меня даже взглядом, она переходит на другую сторону переулка. Плечи расправлены, словно она готовится к битве. С горечью гляжу ей вслед.

Луна, молю, пусть она простит меня.

На другом конце переулка меня ждет Ла Сьюдад. Я утираю слезы и сворачиваю к рынку. Выйдя на залитую солнцем площадь, я мгновенно замечаю Хуана Карлоса. Он сжимает в руке меч и напряженно вглядывается в толпу. Я решаю облегчить ему задачу: выхожу на видное место и делаю вид, будто присматриваюсь к бочке с вяленой рыбой в ближайшей лавке.

Хуан Карлос мгновенно оказывается рядом.

– Кондеса.

Я невинно смотрю на него и как ни в чем не бывало говорю:

– Думаю, я съела бы что-нибудь еще.

– Куда ты подевалась? – нахмурившись, спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

– Отошла. После стольких недель взаперти очень уж хочется полюбоваться видами.

– И я должен в это поверить?

Он берет меня за руку и тащит прочь от прилавков и площади к конюшням.

– Нет, – отвечаю я. – А может, я просто хотела проверить, смогу ли.

– Сможешь что? – спрашивает он.

Я в последний раз оглядываюсь на площадь, постепенно исчезающую из вида, и на людей, свободных от невидимых цепей.

– Сбежать.

Глава двадцать четвертая

В НОЧЬ, КОГДА ДОЛЖЕН прийти Эль Лобо, я выбираю платье с наименьшим количеством рюшей и, одевшись, аккуратно расправляю юбку. Пожевывая листья мяты, я навожу порядок в комнате, заправляю кровать и протираю пыль на комоде. Заплетаю волосы и подкрашиваю губы, как учила Каталина. Сама не знаю зачем.

Я стараюсь не думать об этом, когда открываю двери балкона и впускаю внутрь лунный свет. Он наводняет комнату, словно бурный горный поток. Я стараюсь не думать об этом, когда сажусь за ткацкий станок. Сосредоточившись на работе, я начинаю вплетать лунную нить в новый гобелен. Корзина с пряжей переполнена: каждый день мне присылают еще. Скоро шерсти хватит, чтобы одеть каждого человека в этом проклятом замке. Или населить всю Инкасису шерстяными животными.

Когда я тку, время летит незаметно. Все остальное теряет значение, и меня больше ничто не тревожит. Я думаю лишь о том, какой цвет и орнамент выбрать дальше, чтобы создать что-нибудь новое и красивое для себя самой. Но в голове настойчиво и громко повторяются слова Каталины. Предательница. Крыса.

Я задыхаюсь от чувства вины; на глаза наворачиваются слезы. С досадой растираю щеки. Каталина – мой лучший друг. Но она так неправа! Я стараюсь ухватиться за эту мысль, но разум не слушается. Собравшись с духом, я делаю глубокий вдох и крепче сжимаю в руках шерстяные нити. Мои звери прячутся обратно в гобелены и наблюдают за тем, как я работаю.

– Ты правда очень талантлива, – раздается за спиной голос с жестким акцентом.

Я оборачиваюсь. Он лежит на моей кровати – уютно устроившись, как избалованный кот. В своих обычных черных одеждах он напоминает мне идеальную ночь. Ночь, когда хочется затеряться где-нибудь. Ночь, которая подталкивает к приключениям и шалостям.

Он слезает с кровати и подходит ближе. Я тоже встаю. Мы молча смотрим друг на друга, и тишина растягивается до бесконечности. Сегодня странный вечер: мои чувства обострены до предела. Пожалуй, причиной всему именно он, этот разбойник в маске. Он заполняет собой все пространство и не оставляет свободы для маневра. Я физически ощущаю его энергию, и она одновременно восхищает и пугает меня. Неужели это тот, о ком я думаю?

– Я знаю тебя?

– Да, – отвечает он. На этот раз своим голосом.

О Луна. Я уже слышала его раньше. Пульс учащается.

Следующий вопрос очевиден: «Кто ты?» Но, предвидя его, Эль Лобо указывает на мой незаконченный гобелен. Он не хочет, чтобы я спрашивала. Я представляю под маской сначала стража, потом лекаря. Это точно один из них. Рост, ширина плеч, темные глаза. Он может быть и тем и другим.

– Красиво. Для кого это?

– Этот – для меня, – отвечаю я. – Кто ты?

Он тревожно глядит на меня.

– Могу ли я доверять тебе, кондеса? Мне так не кажется.

Его слова не задевают меня. В конце концов, мне действительно нельзя доверять: это печальная правда. Но еще печальнее, что мне самой хочется верить ему. А что? Может, я могу доверить ему что-то маленькое, но очень важное?

Я откашливаюсь и выпаливаю:

– Я хочу показать тебе кое-что.

– Что? – с легкой настороженностью спрашивает он.

Сердце замирает. Кажется, он тоже понимает, что я собираюсь пересечь невидимую линию, которую мы провели по обоюдному согласию, чтобы защититься друг от друга.

– Только это секрет, – шепотом говорю я. – По крайней мере один из моих секретов. Пожалуй, самый любимый.

– Ты уверена, кондеса? – напряженно спрашивает он.

– Нет, – отвечаю я, нервно усмехнувшись. – Но мне хочется поделиться с тобой чем-то настоящим. Рассказать что-то о себе, что-то личное и…

– Покажи.

Я глубоко вдыхаю, пытаясь унять дрожь. Я еще никогда не была такой уязвимой перед неизвестным – в буквальном смысле – человеком: его маска обеспечивает полную анонимность. А вдруг он найдет способ использовать мои тайные способности против меня? Но мне очень неуютно, когда он называет меня кондесой. Я хочу открыть ему хотя бы часть себя, показать то, что не принадлежит Каталине, то, что умею только я. Я хочу, чтобы хоть кто-то узнал Химену Рохас, – даже если это незнакомец, влезший в мою жизнь без приглашения.

Я подхожу к гобелену, в котором скрывается змея.

– Выходи, – четко произношу я. – Все хорошо, он друг.

Возможно, я выгляжу как полная дура. Я ведь даже не знаю, понимают ли мои звери слова, но мне хочется в это верить.

Несколько мгновений ничего не происходит, но затем анаконда оживает, отделяется от гобелена, вытягивается в полную длину и направляется прямо к разбойнику.

Эль Лобо подпрыгивает от неожиданности.

– Она не тронет тебя, – нахмурившись, говорю я. – Надеюсь.

– Ты уверена? – спрашивает он, отступая. – Они могут глотать целых коров.

Я поглаживаю кончиками пальцев мягкое шерстистое тело змеи. Она с нежностью смотрит на меня серебристыми глазами, а затем поворачивает голову к Эль Лобо.

– Это я сделала. Выткала.

– В смысле «выткала»? – хрипло спрашивает он.

Тут из укрытий выходят остальные животные: ягуар и кондор, ленивец и попугай, беззаботная лама и лягушки.

– Я выткала их на своих гобеленах при помощи… специальной нити… и они ожили. Удивительно, не правда ли?

Разбойник делает шаг навстречу. Ягуар настороженно замирает. Я усмиряю его и тянусь, чтобы погладить шерстяное ухо.

– Все хорошо.

– Это… Я видел такой удивительный талант только у принцессы Тамайи. Я даже представить себе не мог, что кто-то может… Это просто… – Он обрывается на полуслове и качает головой, будто пытается привести в порядок свои мысли. – И все это ты. Я даже не знаю, что и думать.

Я беру его руку и кладу на голову ягуара. Зверь напрягается, но быстро расслабляется от осторожного прикосновения Эль Лобо – и начинает мурлыкать!

– Вот мой секрет, – подытоживаю я.

Он искоса смотрит на меня. Потом садится на корточки, чтобы погладить анаконду. Через несколько мгновений его окружают все животные, которым тоже хочется поздороваться. Эль Лобо аккуратно берет на руки ленивца.

– Почему ты решила сделать ленивца?

Я пожимаю плечами.

– Они милые?

Маска немного мнется от его улыбки.

– Я люблю ленивцев.

Зверек уютно устраивается в руках у разбойника и утыкается мордочкой ему в шею.

– Думаю, это взаимно, – отвечаю я. – Все они выглядят немного дико. Не от мира сего. Так удивительно наблюдать, как они взаимодействуют с другим человеком. – Чуть помедлив, я добавляю: – Ты единственный, кому я их показывала.

Эль Лобо ворошит пальцем шерстистый бок ленивца.

– Почему я?

Он знает почему. Потому что мне важна наша дружба, какой бы хрупкой и недолговечной она ни была. Мне важно, что он обо мне думает. И в глубине души я знаю, что он чувствует то же самое. Я считаю его другом – одним из немногих в этом замке.

– Не валяй дурака.

Мои слова неожиданно вызывают у него смех.

– А ты не из робких, да?

Мы устраиваемся на кровати, и звери следуют за нами. Повсюду шерстяные хвосты, лапы, крылья – и даже один шипящий язык. Они смешиваются в одну большую кучу, и я уже не могу различить, кто есть кто. Кроме ленивца, который по-прежнему лежит в руках Эль Лобо.

– Вообще-то я пришел сюда объяснить тебе преимущества нашего плана для будущего Инкасисы, – мягко начинает он. – Но теперь я сижу в окружении всего этого и думаю лишь о том, что ты оказалась не такой, как я себе представлял.

– Знакомое чувство.

– Ты жалеешь, что открыла мне свою тайну?

Оказавшись среди врагов, я старалась не думать о том, что нас объединяет. Я не хотела видеть в них друзей, у которых есть свои семьи, любимые и нежно оберегаемые. Но теперь, когда я разглядела все это в Суйяне, и Руми, и Хуане Карлосе, они стали моими друзьями. Теми, с кем приятно проводить время. Теми, кого я жду с нетерпением.

– Нет.

Эль Лобо приподнимается, мягко отодвигая моих зверей. В его глазах загорается какой-то новый свет, будто он только что принял решение.

– Пойдем, – говорит он, протягивая руку.

Шанс выбраться из замка? Можно меня даже не спрашивать! Я прошу его отвернуться, чтобы переодеться в более темную одежду. Когда я заканчиваю, он снова поворачивается ко мне и достает из кармана еще одну черную маску. Я изумленно смотрю на него, но он лишь – почти смущенно! – пожимает плечами.

– Я взял ее на случай, если…

– Если решишь, что я заслуживаю доверия?

– Ох, не знаю. – Он тихонько выдыхает, и я едва слышу его следующие слова: – Но хотел бы.

По венам разливается тепло, и я беру у него маску. Он наблюдает за мной почти с нежностью, и я не могу перестать думать об этом.

– Готова, – говорю я, надев маску.

– Где меч, который я тебе дал?

Я достаю его из-под подушки и прикрепляю к поясу.

– Когда-нибудь я надеюсь вернуть свой. Когда я приехала сюда, у меня забрали все оружие. Одной Луне известно, где его теперь искать.

– Вот негодяи.

Я смеюсь в ответ.

– Куда мы идем?

Эль Лобо манит меня за собой.

– Увидишь.

Я захлопываю двери балкона, и мы сбегаем так же, как в ночь, когда я попала в кабинет короля. Сначала прыгаем на балкон под моим, потом на следующий. Стараясь не смотреть вниз, я не отстаю от Эль Лобо. Когда мы наконец оказываемся на земле, он ведет меня прямо к саду. Под факелом у ворот я замечаю стражника.

Эль Лобо указывает направо, куда-то дальше железных ворот, и мы углубляемся в сад. В самом конце, за широкими толстыми стволами бутылочных деревьев, обнаруживаются перевернутые деревянные ящики. Здесь есть еще одни ворота с высокими квадратными колоннами по бокам.

– Делай как я, – шепчет Эль Лобо.

Он наступает на самый большой ящик, затем на один из кирпичей и в два счета залезает на стену.

– Твоя очередь, – тихо зовет он.

Ветви деревьев чуть слышно поскрипывают на ветру. В траве стрекочут насекомые. Здесь не менее десяти футов в высоту. Отмахнувшись от комара, я наступаю на ящик и тянусь к железным прутьям ворот. Роста не хватает; пальцы едва касаются решетки.

Эль Лобо протягивает мне руку. Опершись ногой на ворота, он помогает мне подняться. Я встаю на один из поперечных прутьев решетки и с его помощью выбираюсь на ровную поверхность.

– Нет времени любоваться видом, – шепчет он, указывая на очередного стражника.

Мы осторожно передвигаемся по стене в противоположную сторону. Эль Лобо прыгает первым, я следом за ним. Он обхватывает меня за талию и аккуратно опускает на землю.

– Уверена, есть более подходящий способ для побега из замка, – говорю я с одышкой.

Эль Лобо тепло усмехается.

– Я открыт для предложений.

Я спешу следом за ним. Через каменистую улицу, затем направо, затем пропускаем три поворота и уходим влево. С каждым шагом я удаляюсь от замка, и постепенно мне становится все легче и легче.

Свобода. Я очень остро ощущаю ее каждый раз, когда удается попасть в город.

Я узнаю улицы и переулки, лавки и таверны. Теперь это город лаксанцев. Эль Лобо ведет меня дальше, в один из бедных районов. Мы вступаем на ухабистую кривую дорожку без освещения. Наконец он останавливается в квадратном дворике, окруженном каменными аркадами. Я никогда не была здесь раньше. В центре двора растут высокие пальмы и крупные кустарники. Эль Лобо берет меня за руку и увлекает в самый темный угол.

– Я сейчас сделаю невероятную глупость, – шепчет он.

Сначала до меня не доходит. Но потом я понимаю, что между нами произошла важная перемена. Он принял решение. Решение, которое может навредить ему. Кажется, у меня дрожат руки.

– Лобо.

Отпустив мою ладонь, он тянется к маске и замирает в нерешительности. Я понимаю его: мне тоже не по себе. С одной стороны, мне хочется узнать правду, но с другой – даже страшно подумать, что я буду делать с этим знанием. Если он откроет мне свою личность, мы станем еще ближе, и мне хочется этой близости, как птице, жаждущей полета. Мне нужно его доверие, нужна его дружба, даже если это может его погубить. Позволю ли я ему сделать это? Должна. Вдруг мне не удастся заполучить Эстрейю?

Я переживу его ненависть, переживу конец нашей дружбы и потерю всего, что могло бы еще быть между нами. Я переживу все это, если смогу спасти сотни иллюстрийских жизней. Он никогда не простит мне этого, но и я сама не смогу себя простить. В голове снова звучат слова Каталины. Предательница. Крыса. Он берется за нижний край маски. Темная ткань медленно ползет вверх, постепенно открывая его лицо. Квадратная челюсть. Неряшливая щетина. Тонкие губы. Орлиный нос и острые скулы.

Я знаю его. Это Руми. Я прижимаю руку к губам. Все это время передо мной был мой заклятый враг – и почти что друг. Вонючий ворчун. А вовсе не Хуан Карлос. Лекарь Руми. Я вспоминаю каждую нашу встречу. Когда впервые увидела его. Когда он принес мне книгу посреди ночи. Как мы беседовали и спорили, как он бережно обрабатывал мои раны… Пытаюсь собрать картинку воедино.

– Разве это мог быть ты? – спрашиваю я. – А ночь в кабинете! Ты пришел ухаживать за ранеными стражниками.

Прислонившись к стене, Руми расплывается в ленивой улыбке.

– Моя комната в том крыле. Я быстро прошмыгнул туда, переоделся и вышел в коридор с чрезвычайно озабоченным видом.

– Я думала, ты Хуан Карлос…

– Нет, – помедлив, отвечает он.

– Ты же терпеть меня не можешь.

– Не мог. Поначалу. Впрочем, как и ты.

Руми отталкивается от стены и, склонив голову, безрадостно улыбается. Молчание тяготит. О чем он думает? Как-то подозрительно притих. Я знаю эту дежурную улыбку – очаровательную, но совершенно бездушную.

– Только не говори, что ты разочарована, – медленно начинает он. – Если ты…

– Молчи, – прерываю я. – У меня смешанные чувства, но я точно не разочарована.

– Можно поподробнее?

Я часто-часто моргаю, словно пытаясь убедиться, что все это правда – что это на самом деле он. Руми, который постоянно со мной препирался и не стеснялся указывать на мои ошибки. Руми, который презирает короля Инкасисы. Последняя мысль вызывает особенное облегчение. Он ненавидит Атока так же сильно, как я.

Он выпрямляется в полный рост, возвышаясь надо мной. В черных одеждах Эль Лобо он, кажется, гораздо больше похож на себя, чем в роли придворного шута.

– Я надеялась, что это ты.

Сомнения и тревога, переполнявшие его, отступают. Его взгляд проясняется, и глаза загораются ярче, чем все звезды под властью Луны.

Кажется, я влипла. Но и он, по-моему, тоже, и я спрашиваю себя, когда между нами произошла такая перемена. Как мы подошли к этому моменту? Я хочу – нет, мне просто необходимо – во всем разобраться.

– Скажи, зачем ты снял маску.

– Не валяй дурака, – повторяет он мои собственные слова.

– Хочу, чтобы ты сказал это.

Он смотрит на меня открытым, бесхитростным, абсолютно искренним взглядом.

– Потому что мы одинаковые. Ты верна своим принципам.

Я вздрагиваю, но он не замечает.

– Боец, готовый рискнуть собственной жизнью. Страстная и дерзкая. Но, что важно, ты умеешь признавать ошибки. Ты очень, очень удивила меня. Наши разговоры – самая яркая часть моих дней. – Он переводит дыхание и добавляет: – А еще… ты такая красивая. Я ответил на твой вопрос?

Я густо краснею. В два шага Руми оказывается прямо передо мной и прижимает спиной к стене. Сняв с меня маску, он наклоняется и берет мое лицо в ладони, и я больше не могу отводить от него взгляд. Осторожно кладу руки ему на плечи. Зарываясь пальцами в волосы, он слегка запрокидывает мне голову и легко-легко касается губами моих губ. Затем чуть отстраняется и смотрит в глаза, дав мне немного времени на принятие решения.

Я не должна подпускать его к себе. У меня есть все, чтобы спасти свой народ, и я не могу переступить эту черту. Нельзя, нельзя целоваться. Если я позволю ему, то кем я буду после этого? Я завороженно смотрю на свои руки и уговариваю себя убрать их. Но я устала лгать себе. Если сегодняшняя ночь – единственная в нашей жизни, то будь что будет. Руки соскальзывают ему на шею.

Он целует меня. Уверенно, нежно, горячо и страстно. Все теряет значение: и этот мир, и война, в которой погрязли наши народы, и обещания, которые мы дали друг другу. Мы больше не здесь. Я лишь чувствую его крепкие объятия и раскрытую ладонь на своей спине. Он слегка приоткрывает языком мои губы, и я окончательно перестаю соображать. Это невозможно, но иначе уже не может быть.

Мы отрываемся друг от друга, и Руми смотрит на меня так, будто я только что открыла ему сокровенную тайну. Я предстала перед ним абсолютно беззащитной, и он прекрасно понимает, как это ценно. Он прижимается ко мне лбом, и, глядя друг на друга, мы наслаждаемся одним воздухом.

– Я хочу, чтобы ты знала правду обо мне, Каталина, – говорит он. – У нас ничего не получится, если у каждого будут свои тайны.

Я киваю, но внутри все сжимается. Если бы я решила открыть свою самую большую тайну, это стоило бы сделать сейчас. Но я не могу. Ставки слишком высоки. Я только что узнала о его чувствах, и если сейчас я скажу правду, то, возможно, потеряю его навсегда. Я не хочу его терять. Не сегодня. Когда все закончится, он возненавидит меня, но сейчас я не готова к этому. Руми целует меня в нос.

– О чем ты думаешь?

Я смотрю ему в глаза.

– Все может закончиться быстрее, чем ты думаешь.

– Посмотрим, – с легкой улыбкой отзывается он.

Руми подводит меня к крыльцу, спрятанному в тени.

Над ним – вывеска с надписью на древнем наречии и выцветшее изображение птицы.

– Что там?

Он стучит три раза – два коротких и один длинный. Затем смотрит на меня и, наклонившись, трется носом о мою щеку.

– Все, – шепчет он мне на ухо.

Глава двадцать пятая

СКРИПУЧАЯ ДВЕРЬ МЕДЛЕННО приоткрывается, и сквозь щелку я вижу мягкий приглушенный свет. Нам открыла худая пожилая женщина. Лаксанка. Сначала я вижу только часть ее лица, но потом она широко распахивает дверь и расплывается в улыбке. Темный двор заполняется шумом таверны. Громкие разговоры, звон стаканов и скрип стульев по каменному полу.

– Руми, – говорит лаксанка. – Мы тебя сегодня не ждали.

Тут она замечает меня, и ее улыбка тает так же быстро, как воск от пламени свечи.

– Это еще кто?

Руми крепко обнимает меня за плечи и притягивает к себе.

– Подруга.

Я сглатываю. Женщина строго поджимает губы и приглаживает седеющие волосы. Свободной рукой она берет Руми за локоть и провожает внутрь. Меня оставляет на крыльце.

– Тарука, – говорит Руми одновременно весело и раздраженно.

– Пф-ф-ф, – лишь фыркает она.

– Поздоровайся хотя бы…

– Захлопни за собой дверь, – говорит мне Тарука и провожает Руми в глубь таверны.

Обернувшись, он виновато смотрит на меня и одними губами бормочет извинения. Я в ошеломлении следую за ними, рассматривая пестрый интерьер. Вдоль терракотовых стен расположены отдельные кабинки с занавесками. Все они выглядят одинаково: стол со скамейками по обе стороны, на полке – эвкалиптовая свеча. Над прямоугольными столами висят глиняные горшки с пышными желтыми цветами.

В центре таверны – небольшая круглая сцена, где танцует красивая лаксанка. Она раскачивается и подпрыгивает, а трое музыкантов играют на гармониках. В противоположном от нас конце зала сидит Хуан Карлос; его плечи сотрясаются от смеха – видимо, его компаньоны сказали что-то очень забавное. Заметив меня, он выпрямляется и немедленно переводит взгляд на человека рядом со мной.

Руми кивает ему, и Хуан Карлос улыбается в ответ. Снова посмотрев на меня, он подмигивает и поднимает стакан в знак приветствия.

– Что он здесь делает?

– Он единственный из моей семьи, кто остался в живых, – объясняет Руми. – Двоюродный брат.

Я хмурюсь.

– То есть он родственник Атока?

– Нет. Но мы одной крови.

Тарука предлагает Руми одну из пустых кабинок и, нахмурившись, указывает мне на скамейку напротив него.

– Два апи, – говорит Руми. – Por favor.

Тарука треплет его по голове.

– Ты единственный из моих знакомых, кто пьет апи после ужина, а не на завтрак. Пойду разогрею.

– Что это за место? – спрашиваю я, когда она уходит. – И кто такая Тарука? По-моему, она с удовольствием скормила бы меня анаконде. По частям.

– Она всегда настороже, – со смехом отвечает Руми. – Не забывай, ты тут новенькая. Со временем она оттает. Тарука выросла вместе с моей мамой. Они были лучшими подругами.

Я оглядываюсь на Таруку. Она стоит у очага, помешивая кипящий напиток. Нахмурившись, она бросает на меня суровый взгляд. В таверне полно народу, и многие украдкой наблюдают за нами. Некоторые – с любопытством, некоторые – с откровенным неодобрением. В основном все сидят в отдельных кабинках, некоторые стоят небольшими группами. Я внимательно изучаю каждое лицо. Некоторые кажутся мне смутно знакомыми. На самом деле я уверена, что видела этих людей в замке: вот садовник, который ухаживает за растениями рядом с моей любимой скамейкой; стражи, которые патрулируют коридоры; девушки с кухни.

Пульс учащается. Как же их много!

– Сколько же у тебя шпионов в замке, – благоговейно замечаю я.

Руми приподнимает бровь.

– Я все не могла понять, как тебе удается так легко перемещаться по замку. Так и знала, что у тебя есть помощники, – говорю я, обводя взглядом собравшихся. – Но даже не подозревала, как их много.

Это не просто случайная таверна в городе: она специально создана для Руми. Это особенное место. Руми привел меня в логово заговорщиков.

Нам подают горячий апи.

– Умак здесь, – говорит Тарука, ставя стакан передо мной.

Я делаю глоток и жмурюсь от удовольствия: кислинка, которую дает ананас, прекрасно сочетается с фиолетовой кукурузой. Палочка корицы придает пенистому напитку приятный пряный аромат. Руми залпом выпивает половину стакана.

– Скажи ему, пусть подойдет, – отвечает он. – И позови Хуана Карлоса со всеми остальными.

Она кивает, и я делаю еще один длинный глоток. Через несколько мгновений над столом нависает тень, и я поднимаю глаза, ожидая увидеть лицо друга. Но это вовсе не мой очаровательный страж. Я закашливаюсь. С холодной улыбкой на худом вытянутом лице на меня смотрит человек, который пытал меня и отдал приказ убить Софию. Человек, угрожавший моему народу и требовавший предать Руми.

Правая рука Атока. Жрец Сайра. Увидев меня, он взрывается:

– Ты дурак? Зачем ты привел ее сюда?

– Я не собираюсь отвечать на это, Умак, – холодно говорит Руми. – Я хотел предложить поздороваться.

Я с ужасом наблюдаю за их разговором. Это чудовище принесло мне самые ужасные страдания в жизни. Вскочив, я бросаюсь вперед, чтобы выцарапать ему глаза. Руми успевает схватить меня за талию и удержать. Я сопротивляюсь, изо всех сил пихаю его локтем в живот, но Руми лишь сжимает меня крепче.

– Успокойся, – шепчет он, утыкаясь мне в шею. – Он один из нас.

Сердце отчаянно бьется о ребра. Я перестаю сопротивляться. Не двигаюсь. Цепенею от шока и разочарования.

– Не трогай меня.

– Конечно. – Руми мгновенно убирает руку.

Он с опаской поглядывает на меня, будто я – вулкан, который вот-вот начнет извергать пепел и лаву. Впрочем, я могла бы. Жрец входит в нашу кабинку, как будто они уже все решили за меня: я останусь в его компании, буду с ним говорить, приму происходящее как данность.

Сжимаю кулаки.

– Я ухожу.

Руми встает прямо передо мной, загораживая жреца.

– Кондеса.

Я вздрагиваю, услышав титул. Что я вообще здесь забыла? Может, я заблуждалась насчет своих чувств к Руми, может, зря предпочла его Каталине и решила, что трон должен перейти к принцессе Тамайе? Луна, как же больно! Если она выбирает таких союзников, как Сайра, то я не хочу иметь никакого отношения к их планам.

– Ты не сможешь убедить меня остаться.

Теперь Хуан Карлос стоит рядом с двоюродным братом, вместе с несколькими другими людьми, которых я знаю. Придворные в простой одежде. Стражи без своей обычной формы. Я пытаюсь пройти мимо, но Хуан Карлос кладет руку мне на плечо.

– Подожди минутку, – шепчет он.

Я уворачиваюсь.

– Ни за что.

Руми задумчиво смотрит на меня, а потом поворачивается к жрецу.

– Что ты с ней сделал?

Сайра – Умак – невозмутимо допивает мой апи.

– Что надо.

В его ответе слышится снисхождение и превосходство. Он важен для них и умело этим пользуется. Хуан Карлос бормочет себе под нос ругательства. Придворные Атока бросают сочувствующие взгляды в мою сторону. Но мне все равно. Руми кладет руки на стол и смотрит прямо в лицо Умаку.

– Как это понимать?

– Он пытал меня, – говорю я.

Жрец самодовольно ухмыляется. Руми хватает оставленный мной стакан и с размаху разбивает об стол. Подобрав крупный осколок, он приставляет его к горлу Умака.

– Тебе велели не трогать ее.

– А как еще мы могли убедиться, что ей можно доверять? – шипит жрец в ответ. – Я сделал за вас работу, которая оказалась вам не под силу. А теперь ты притащил ее сюда – и все насмарку. Дай пройти.

– Руми, – шепчет Хуан Карлос.

– Он… – Руми обрывается на полуслове, и до меня доносится крепкая ругань – ни разу не слышала от него таких слов.

– Я знаю. – Хуан Карлос тяжело вздыхает и переходит на древнее наречие.

Он что-то долго и убедительно шепчет Руми на ухо, и тот наконец опускает осколок. Хуан Карлос выпрямляется, и теперь двоюродные братья стоят плечом к плечу.

Руми смотрит мне в глаза. Его взгляд выражает сожаление – и с трудом сдерживаемую ярость.

– Я отведу тебя обратно.

Я снова надеваю маску равнодушия: никто не должен знать, что я сейчас чувствую. Встреча со жрецом шокировала и разочаровала меня: я никак не могла ожидать, что принцесса Тамайя может связаться с таким человеком.

Руми отводит меня в сторону, подальше от любопытных глаз.

– Он незаменим и очень важен для нашего плана. Аток прислушивается к нему и легко поддается влиянию. Нам было не так просто заручиться его поддержкой, и если сейчас мы откажемся от сотрудничества, то фактически сдадимся до начала главной битвы.

У меня с ним личные счеты. Я ненавижу жреца, но люди, которых я уважаю и считаю надежными, явно были не в курсе его действий в отношении меня. Но горькая правда заключается в том, что Сайра не зря сомневался во мне. Я была готова предать Руми, если не смогу заполучить Эстрейю. Они никогда не узнают, насколько близка я была к предательству. Да, я ненавижу жреца за то, что он сделал со мной. Я никогда не прощу его и никогда не смогу ему доверять, но я прислушаюсь к тому, что говорят дорогие мне люди. Они заслуживают хотя бы этого.

Я сажусь за стол и бросаю презрительный взгляд на Умака.

– Держитесь от меня подальше.

Снова эта мерзкая холодная ухмылка. Но он даже не представляет, сколько во мне разрушительной, обжигающей злости. Я больше не позволю прикоснуться к себе.

– Если тебе интересно, я делал это без удовольствия, – произносит Умак.

Я швыряю в жреца один из осколков, и он застревает в рукаве туники. Умак багровеет от злости. Я оскаливаюсь в ответ.

В нашу кабинку набивается куча народу, и мы оказываемся прижатыми друг к другу, словно книги на полке. Приносят еще напитки, арахисовый суп сопа де мани[77], посыпанный жареной морковью и рублеными листьями кориандра. Становится шумно, и постепенно к нам возвращается легкость. Светлеют лица, расслабляются плечи. Снова воцаряется приятная дружеская атмосфера, кто-то перешучивается вполголоса.

Я чужая в их узком кругу. Я постоянно чувствую на себе осторожные взгляды. Они оценивают все: мое выражение лица, то, как Руми прижимается ко мне. Им хочется защитить его, и я воспринимаюсь как потенциальная угроза, неизвестная переменная, из-за которой могут разрушиться все их планы.

Среди смеха и болтовни Руми неожиданно берет меня за руку и нежно целует в запястье. При всех. Я заливаюсь краской, и все затихают. Хуан Карлос, сидящий с другой стороны от Руми, наклоняется к нам и многозначительно приподнимает брови; я краснею еще сильнее.

Руми смотрит в одну точку и медленно прикрывает глаза – и больше никак не реагирует на брата. Кажется, сильнее покраснеть уже невозможно. Умак фыркает, как хищник, учуявший добычу.

Одна из аристократок, пожилая женщина с блестящими седеющими волосами, откашливается.

– Это, конечно, очень мило, но я бы все же хотела узнать, зачем ты привел кондесу в таверну.

На меня будто вылили ведро ледяной воды. Я по-прежнему обманываю их. Правда застряла комом в горле. Руми должен узнать, с кем имеет дело. Сегодня.

Пульс учащается, но я не успеваю сосредоточиться на мысли о признании: Руми берет слово. Он подробно объясняет, сколько мятежников скрывается в замке. Все они готовы выступить против Атока, как только будут уведомлены об уничтожении Эстрейи.

Эстрейя. Я единственная в этой таверне, кому известно ее нынешнее местонахождение.

– Без Эстрейи он слаб и окружен врагами, – продолжает Руми. – У нас есть люди в его армии, среди слуг и конюхов. Не говоря уже о том, сколько на нашей стороне аристократов.

Он берет меня за руки. Сердце замирает.

– Но без Эстрейи я не смогу подать сигнал. Если не уничтожить ее, мы можем даже не рассчитывать на успех. Кондеса, скажи мне, где она спрятана, и я лично уничтожу ее.

Момент настал. Прямо сейчас я окончательно похороню нашу с Каталиной дружбу. Годы верной службы и доверительных отношений. Если я сообщу Руми местонахождение Эстрейи, все будет кончено – для Каталины и иллюстрийцев, мечтающих видеть ее на троне. Молчание растягивается; воздух между нами вибрирует от напряжения, пока я раздумываю над ответом. В памяти всплывает убитое горем лицо Каталины.

– Если я скажу тебе – что будет с моими подданными, иллюстрийцами? – осторожно спрашиваю я.

– Мы будем рады принять их в Ла Сьюдад, – отвечает Руми. – Никто не пострадает. Я считаю их одним из народов Инкасисы. Мы равны и должны держаться вместе.

Хуан Карлос непривычно молчалив. Остальные подозрительно поглядывают на меня. Все напряжены и не решаются произнести ни звука, пока я обдумываю слова Руми. Мой ответ чрезвычайно важен для них, я чувствую это.

Крепко зажмуриваюсь.

– Клянешься?

Руми сильнее сжимает мои руки.

– Клянусь Луной.

Распахиваю глаза. Руми буравит меня взглядом. Правление Атока закончится. Можно будет не бояться войны. Тамайя взойдет на трон. Кажется, сделать выбор не так сложно, как я думала.

– Эстрейя спрятана на дне озера Яку.

Руми расплывается в счастливой улыбке и, взяв мое лицо в свои загрубевшие ладони, крепко целует меня. Все вокруг улыбаются и шумно ликуют. Разговоры вокруг возобновляются. Краем уха слышу, как Хуан Карлос обсуждает с кем-то казнь Тамайи. Отстраняюсь от Руми. Он подключается к обсуждению и излагает свой план по спасению принцессы, активно жестикулируя и время от времени бросая на меня нежные взгляды. Но я не слушаю его.

Он не знает, кому на самом деле вверяет свою жизнь. Кем он на самом деле дорожит. Он хочет, чтобы между нами не было никаких тайн, но у меня в запасе есть еще один, самый страшный секрет, который может причинить боль нам обоим. От досады я крепко сжимаю кулаки под столом и вдавливаю их в бедра.

Предательница. Крыса.

* * *

Мы выходим на улицу, в прохладную ночь, и не спеша бредем обратно к замку. Луна светит высоко над нами, и ее косые лучи освещают дорогу к моей тюрьме.

Все единогласно решили, что мне лучше оставаться в замке до последнего. До свадьбы осталось три дня. Мятежники уведомят всех, когда Эстрейя будет уничтожена. В одной ладони у Руми моя рука, в другой – рукоять меча. Мы снова в масках, и от этого как будто немного легче подобрать слова. Нет. Не легче.

С каждым шагом трещина в моем сердце расширяется и превращается в зияющую дыру. Мои пальцы в его ладони немеют, но я не отпускаю его: возможно, мы держимся за руки в последний раз. Эта мысль душит меня. Сжимаю свободную руку в кулак. Я не могу позволить нам зайти еще дальше, пока он не узнает обо всем.

– Руми, я должна тебе кое-что сказать.

– Звучит серьезно, – говорит он, немного помедлив. – Это срочно?

Я киваю.

– Ты должен это знать.

Его темно-карие глаза не выражают никаких эмоций, но я подмечаю, как сильно напряжены его плечи.

– Скажи, Каталина.

Я делаю глубокий вдох и выпаливаю:

– Это не мое имя. Меня зовут Химена. Я – двойник кондесы.

Руми отшатывается, будто я ударила его.

– Что?!

– Я не та, за кого ты меня принимаешь.

Несколько секунд он стоит в полном оцепенении, но потом резко ссутуливается, словно пытаясь защитить себя от следующего удара. Я протягиваю к нему руку, но он отшатывается. Молчание растягивается в бесконечность; я стараюсь дышать глубоко и ровно, чтобы удержать нарастающую панику. Сердце отчаянно колотится о ребра.

Руми неотрывно смотрит в землю.

– Объяснись.

– Руми, посмотри на меня.

Он медленно поднимает голову. Я сжимаюсь под его холодным, разочарованным взглядом. Хочется бежать, но я не сдвинусь с места. Он заслуживает знать всю правду.

– Я двойник Каталины, – говорю я. – С восьми лет. Когда Аток потребовал ее к себе во дворец, мне ничего не оставалось, кроме как пойти вместо нее.

Руми прищуривается.

– Зачем? Чтобы убить короля?

Я закусываю губу.

– Чтобы найти Эстрейю. Но если это будет невозможно, то да. Я собиралась убить короля. Сама.

– Это не все, – вкрадчиво замечает Руми. – Иначе ты бы уже сделала это. Тебя отправили шпионить.

И снова в голове звучат слова Каталины. Предательница. Крыса. Значит, это моя истинная сущность? Я постоянно делаю больно людям, которых люблю.

– Ты не отрицаешь этого, – говорит он. – И тебе удалось заманить Эль Лобо в ловушку. Это твоя большая победа, да, иллюстрийка?

В венах вскипает кровь.

– Пожалуйста, не надо так.

– Надо.

– Руми, – начинаю я, стараясь держать себя в руках. – Я многое переосмыслила. Но я не тот человек, которого вам следовало переубеждать. Каталина ни за что не откажется от прав на трон. Она соберет остатки своей армии к Карнавалу и… Я знаю, ты все равно не поверишь…

– Еще бы, – с демонстративным равнодушием перебивает Руми.

– Руми, послушай меня.

Я снова тянусь к нему, но он отшатывается, и я теряю всякую надежду.

– Я сообщила тебе местонахождение Эстрейи. Тебе, а не ей!

– Ты могла солгать. Возможно, это тоже часть твоего плана.

– Я не лгу тебе, – гневно отвечаю я. – Ты тоже скрывал свою личность.

– Как ты можешь сравнивать свое поведение с моим? Мы оба сняли маски, и я решил, что мы раскрыли все карты, но у тебя все равно был еще один козырь в рукаве! – Он горько усмехается. – Ладно. Это справедливо. Мы оба лжецы. И ты, и я. Поэтому у меня еще меньше оснований доверять тебе. – Он останавливается и добавляет: – И себе.

Только не это: внутри меня вспыхивает яркая, согревающая надежда. А вдруг ему не все равно?

– А знаешь, ты была права, – тихо говорит он. – У нас бы ничего не получилось. Слишком много тайн.

Словно удар под дых. Хочется сложиться пополам, но я усилием воли заставляю себя стоять. Так больно слышать в его словах горечь и разочарование. Больно слышать, что все закончилось, хотя это было неизбежно.

Глаза горят, но я из последних сил сдерживаю слезы и спрашиваю сдавленным голосом:

– Что теперь будет?

– Ты знаешь все, – шепчет он. – О принцессе, о местонахождении Эстрейи. О том, кто я такой. Все. Ты можешь нас уничтожить. Разрушить все, к чему мы так долго шли.

Я мотаю головой.

– Я не сделаю этого.

– Правда? – Руми наклоняется, вглядываясь в мое лицо. – Даже если бы это спасло твой народ?

– Это было бы нечестно.

– О да, – мягко говорит Руми.

Его голос, почти нежный, наполнен невыносимой грустью. Сглотнув, он достает меч из ножен.

– Ты представляешь опасность. Я не могу… Я не позволю тебе уйти.

Я цепенею. Пути назад нет. Пальцы нащупывают рукоять меча. Несколько секунд я раздумываю, но потом безнадежно опускаю руку. Я не буду с ним бороться. Последствия могут быть необратимыми. Но я все еще цепляюсь за наивную надежду: может, он сможет мне поверить? Не причинит вреда и не выдаст.

– Ты слишком много знаешь, – говорит он, будто убеждая самого себя.

Он выглядит как человек, который готовится к выполнению долга, но совсем не хочет делать того, что должен. Сейчас я вижу в нем сразу двух знакомых мужчин – лекаря Руми и разбойника Эль Лобо. И я не знаю, кто из них победит.

Руми поднимает меч и направляет на меня. Он приближается, пока я не упираюсь спиной в стену. Лезвие меча касается кожи в районе сердца. Кончик впивается в мою плоть, и я крепко зажмуриваюсь.

– Я не сообщала ничего Каталине. Она не знает о местоположении Эстрейи. Я говорила с ней лично. Отправляйся к озеру Яку, и ты увидишь, что я не лгу.

Руми едва владеет собой; меч в его руке дрожит. От соприкосновения холодной стали с кожей по спине пробегают мурашки.

– Когда ты говорила с ней?

– В день, когда Хуан Карлос отвел меня в Эль Меркадо за салтеньяс.

– В день, когда ты улизнула от него, – сухо поправляет Руми. – А мы все гадали, куда ты тогда подевалась.

– Я пыталась убедить ее отказаться от трона. Позволить Тамайе управлять Инкасисой. Она отказалась, и я сделала свой выбор: сообщила местонахождение Эстрейи тебе. А не ей. Это правда, Руми.

– С какой стати я должен верить тебе?

Пульс зашкаливает. Чувства обострены до предела, и я не могу подобрать слов. Его меч упирается мне в грудь, но он хочет, чтобы я открылась еще больше, полностью обнажив сердце. Но даже если я скажу ему все, этого может оказаться недостаточно. Мы не сможем спасти то, что есть между нами.

– Мне нужны доказательства, – говорит он, почти умоляя. – Дай мне хотя бы одну убедительную причину, почему мне не следует убивать тебя прямо здесь и сейчас.

Сердце трепещет от волнения. Руми мрачнее грозовой тучи; его ноздри раздуваются от гнева. Наши взгляды сцепляются.

– Да, я обманывала тебя. Да, я сделала тебе больно. Мне очень, очень жаль. Но мне теперь тоже небезразличны те, кто тебе дорог. Я готова бороться плечом к плечу со всеми вами. Говоришь, тебе нужны доказательства? Я не могу предложить ничего конкретного, но хочу, чтобы ты знал: если бы я лгала, я не открыла бы тебе свою тайну. Если бы я лгала, я бы ни за что не села за один стол с человеком, который пытал меня и убил мою подругу. Я правда поверила в то, что вы боретесь за благое дело.

Руми чуть-чуть ослабляет давление.

– Это ошибка.

Кажется, он обращается не ко мне, а продолжает внутренний диалог с самим собой.

– Руми.

Меч со звоном падает на мостовую.

– Возвращайся в замок, иллюстрийка.

Наверное, я должна почувствовать облегчение. Он дарит мне жизнь. Надо убираться, пока не передумал. Но я стою, вжавшись в стену, и не двигаюсь с места. Он принял такое решение только потому, что дорожит мной, но, пожалуй, не позволит себе пойти дальше. Он верен своему народу, своей принцессе, своему делу. Между нами все кончено, но по старой дружбе он все же даст мне уйти.

А мне этого недостаточно! Не глядя на него, я наклоняюсь, поднимаю меч и молча отдаю ему. Он берет оружие за рукоять, стараясь не коснуться меня. Сердце замирает и болезненно сжимается. Я ухожу в направлении каменистой дороги, которая приведет меня обратно. В мою тюрьму.

– Химена, – тихо зовет Руми.

Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь. Волосы встают дыбом: он назвал меня по имени. В голове всплывают сотни догадок. Что же он скажет дальше? Может, проводит меня до дворца? Или скажет, что хочет мне верить? А может, он уже поверил, что я действительно на их стороне? Все эти мысли успевают промелькнуть за считаные секунды, но Руми говорит другое:

– Надеюсь, мне не придется об этом пожалеть.

Глава двадцать шестая

СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ ПРОХОДИТ как в тумане. Заметив мое беспокойство, Суйяна отправляет меня гулять: по ее словам, свежий воздух способен творить чудеса и даже сможет успокоить мои нервы перед свадьбой.

Я ухожу, и она принимается за уборку. Повсюду разбросаны готовые гобелены, полураспущенные наброски и клубки шерсти. Обычно беспорядок раздражает, но сейчас я не могу думать ни о чем, кроме предстоящих событий. Карнавал. Каталина поведет иллюстрийцев в бой. Руми разрушит Эстрейю. Тамайя будет спасена от смерти. В этом плане слишком много составляющих, слишком многое может пойти не так. Поэтому беспорядок в комнате – далеко не самая важная из моих проблем.

Хуан Карлос отводит меня к любимой скамейке в саду, где мы можем скрыться от окружающих. Очень жарко; пот выступает на спине и висках; волосы мокнут у корней. Я озираюсь в поисках Руми, но знаю, что нигде не увижу его. Он не владеет собой, когда мы рядом. Закрываю лицо руками. Я знала, что на этом наша дружба закончится, но теперь все равно очень больно.

Он тоже скрывал свою личность! Я упрямо хватаюсь за эту мысль: лучше злиться, чем изнывать от боли. Он тоже обманывал меня. Почему он теперь злится, если делал то же самое? Но тихий назойливый голос внутри не дает мне покоя: вплоть до прошлой ночи я собиралась сообщить его имя жрецу. Да, у меня была веская причина, но это все равно предательство.

Теперь лишь остается надеяться, что Руми найдет Эстрейю и снова поверит мне. Я поднимаю голову и откидываю волосы с лица. И в этот момент я замечаю человека, которого хотела бы видеть меньше всего. Застыв, я наблюдаю, как Умак пересекает сад и направляется в свое логово.

– Кто он на самом деле? – спрашиваю я.

Хуан Карлос провожает его взглядом.

– Он из Нижних Земель. Настоящий жрец, это правда. Ритуалы и традиции чрезвычайно важны для Атока. До фанатизма. Кровяная магия Умака очень редка, поэтому он без труда смог добиться значимого положения при дворе. Мы не питаем иллюзий на его счет, – добавляет Хуан Карлос, глядя мне в глаза. – Он жаден до денег и готов последовать за любой сомнительной легендой, если это приведет его к обогащению. Его интересуют лишь интересы собственного народа, но в данный момент они совпадают с нашими.

– Я не доверяю ему.

– Он ненавидит Атока так же сильно, как мы.

Жрец скрывается за воротами замка. По спине пробегают мурашки.

– Все равно.

Хуан Карлос срывает эвкалиптовый лист и вдыхает его аромат.

– Он пойдет?

Можно не уточнять: и так ясно, что я спрашиваю о возможной вылазке Руми к озеру Яку.

– Сегодня вечером.

С облегчением выдыхаю. Все-таки решился.

– Ты с ним?

Хуан Карлос понуро качает головой.

– Он хочет, чтобы я остался здесь. Я против, но он настоял.

По венам разливается тепло. Он заботится о моей безопасности. Но тут меня осеняет: возможно, Руми попросил брата остаться, чтобы следить за мной, на случай если я решу действовать против Тамайи. Я откидываюсь назад и выгибаюсь навстречу солнцу, опершись на руки.

– В этот раз я не обману.

– Я верю тебе, – отвечает Хуан Карлос.

Резко поворачиваюсь к нему.

– Правда? Почему?

– Все мы люди, – отвечает он, пожимая плечами. – Нам свойственно ошибаться. Тебе дали шанс все исправить; по-хорошему, мы все этого заслуживаем. Мой брат не склонен доверять людям; да ему и не следует. Он просто не может себе этого позволить: ставки слишком уж высоки. На кону его жизнь, жизнь нашей принцессы – и моя. Он несет на своих плечах надежды множества людей. А то, что ты сделала, ставит под угрозу весь наш план.

Я снова вспоминаю о том, как была готова предать его. Понятное дело, жрец не сдал бы его Атоку и не навредил бы иллюстрийцам в крепости. Но тогда я этого еще не знала. Осторожность Руми понятна. Уверена, она уже не раз спасала ему жизнь.

– Кто знает, может, он найдет Эстрейю и потом упадет на колени, придя к тебе в комнату, и будет умолять о прощении.

Я улыбаюсь. Колокол пробивает пятый час, и мы возвращаемся в замок. Но Хуан Карлос ошибся. Руми так и не появился.

* * *

Наступает день Карнавала, а вестей от Руми все нет. Хуан Карлос тоже куда-то пропал; у него тоже не спросишь. Я до сих пор не знаю, уничтожена ли Эстрейя. Я равнодушно отодвигаю поднос с завтраком, хотя обычно у меня текут слюнки от такого количества дульсе де лече. Голова раскалывается; тело кажется отяжелевшим, будто я не спала несколько дней. Но я не чувствую усталости. Зато паника нарастает с каждым ударом сердца.

Вместо завтрака я сижу в горячей ванне, в воде плавают лепестки роз. Откидываю голову на металлический бортик. Аток предоставил мне роскошную комнату для подготовки к торжеству. Из маленькой умывальни за стеной доносится болтовня служанок: они обсуждают мое прекрасное платье, корону и изящные кожаные сандалии, изготовленные специально для свадьбы. Мои оковы.

Я ничего не знаю о планах мятежников. Возможно, найдя Эстрейю, Руми все равно решил оставить меня в стороне. Вероятно, он по-прежнему не доверяет мне. Не хочет рисковать. Нарастающая тревога пожирает меня изнутри, как оголодавший стервятник. Но потом ее сменяет гнев, и я даю волю чувствам. Он должен посвятить меня в свои планы! Я заслуживаю хотя бы знать, что происходит. Я выбрала принцессу.

С силой сжимаю бортик ванны. Не хочу ждать ни секунды. Мы должны увидеться: хочется накричать на него за то, что держал меня в неведении все это время. Я вылезаю из ванны и закутываюсь в толстый халат. Закручиваю мокрые волосы в узел; по спине стекает вода. Достаю маленький мешочек лунной пыли, припрятанный в комнате, и высыпаю горстку в ладонь. Этого едва ли хватит для всех служанок, ожидающих за дверью. Заснут не более чем на час. Но я успею. Сдуваю пыль с руки.

Все три горничные, включая Суйяну, оседают на пол. Я стаскиваю одежду с одной из них и переодеваюсь служанкой: простая черная юбка с рюшами, кремовая туника и накидка без узоров. Выношу из комнаты поднос с теплыми булочками и чайником кофе. Торопливо семеню по коридору, опустив голову, но меня и так никто бы не заметил: замок почти пуст. Все либо одеваются, либо уже уехали в храм, чтобы подготовить все к церемонии. Я могу найти его только в одном месте, но что, если его там нет? Я захожу в лазарет без стука.

Комната едва освещена. В нос ударяет резкий металлический запах, и я невольно морщусь. Кровь. Я с грохотом опускаю поднос на свободный стул. Руми вскидывает голову. В первую секунду он кажется удивленным, но затем его лицо приобретает опасное, ожесточенное выражение. Молчание затягивается, и он равнодушно возвращается к своему делу. В легких внезапно становится слишком мало воздуха.

Он сидит на столе без рубашки и вытирает мокрой тряпкой рану в правом боку, прямо под ребрами. Ткань мгновенно пропитывается кровью. Я еще никогда не видела его без широкой туники, пахнущей жженой листвой. Он худощавее и угловатее, чем я себе представляла. Вода вперемешку с кровью стекает по мышцам живота. Руми отрывает зубами еще кусок ткани и слегка морщится, прикладывая к больному месту.

– Рана слишком глубокая, – с трудом выговариваю я. – Нужно наложить швы.

– Что ты здесь забыла? – холодно спрашивает он.

Его голос звучит пусто и устрашающе. Я зажмуриваюсь.

– От тебя не было никаких вестей.

Он продолжает смотреть в одну точку, лишь едва заметно поджав губы, а затем устремляет на меня отсутствующий взгляд. Абсолютно равнодушный и отстраненный. Но я знаю, когда он зол: его выдают напряженные мышцы шеи.

Воздух между нами отравлен. Произошло нечто ужасное.

– Руми.

Он встает, расправляя напряженные плечи.

– Где Эстрейя, кондеса? Или кто ты там, – говорит он с язвительной усмешкой.

– Я же сказала тебе: на дне озера Яку. – У меня начинают дрожать руки. – Принцесса Тамайя сказала, что она там.

– Ее там не было! – взрывается Руми. – Ты обманула меня как последнего дурака! Даже не отпирайся, – добавляет он, и его ноздри раздуваются от ярости. – Каков твой план? Эстрейя теперь у настоящей Каталины, и она собирается напасть на Ла Сьюдад? О боги! Ты счастлива, да? Сотни людей умрут из-за тебя. А я думал, ты хочешь мира.

– Это так. Разве у тебя еще есть сомнения?

– Конечно! Ведь Эстрейи не было там, где ты сказала! – Руми срывается на крик. – Прошлой ночью все прояснилось. Все это время ты шпионила и втиралась в доверие к принцессе…

Голова разрывается от боли.

– Она сказала, что Эстрейя там!

– Очень удобно, – с горькой усмешкой замечает он. – Ведь Тамайя уже ожидает казни в храме, и я не могу спросить ее!

Я вздрагиваю. Она не может умереть. Я не допущу этого.

– Ну?

Я сглатываю. Нужно держать себя в руках.

– Я больше не собираюсь оправдываться, Руми.

Он делает шаг навстречу.

– Я поверил тебе!

– Я не врала!

Отравленный воздух наполняет мои легкие, и я задыхаюсь от отчаяния.

– Хочешь верь, хочешь не верь, мне плевать! – выкрикиваю я.

Но мы оба знаем, что это ложь.

– Я понятия не имею, почему там не было Эстрейи! Могло случиться что угодно. Возможно, Аток добрался туда раньше… или…

В глазах темнеет. Силуэт Руми размывается, и я больше не вижу его. Только сейчас я вспоминаю, какой беспорядок был в моей комнате до того, как там убрала Суйяна: застелила кровать, собрала обрывки шерсти с пола, аккуратно сложила гобелены. Там не хватало одного.

– Возможно, она у Каталины, – хрипло шепчу я. – Я вплела в гобелен послание с месторасположением Эстрейи, но потом передумала его отправлять. Но в моей комнате уже несколько дней нет совы…

Руми покачивается и хватается за стол, чтобы удержать равновесие. Он выглядит очень бледным и ослабленным. Madre di Luna. Я все разрушила. Они пропали. Я подхожу вплотную к Руми и усилием воли запрещаю себе касаться его: он сейчас не позволит.

– Я подвела тебя. Но я не обманывала тебя, Руми.

Он стискивает зубы.

Дверь лазарета с грохотом распахивается, и в маленькую комнату врываются четверо стражников. Они хватают меня за руки и волокут к двери. Руми спокойно наблюдает за этим, сидя на столе; его лицо не выражает абсолютно ничего. Ничего. Ничего. Я все еще надеюсь, что он защитит меня. Но он не двигается с места, и меня выталкивают из лазарета, осыпая ругательствами за то, что одурманила горничных и сбежала.

Стражи уволакивают меня, и я в последний раз вижу, как Руми промакивает кровоточащую рану. Его движения осторожны, выверенны, спокойны. Даже не смотрит в мою сторону.

Меня снова бросают в розовой комнате и с грохотом захлопывают дверь. Я переворачиваю всю стопку с гобеленами в поисках совы. Мои звери прячутся по углам и встревоженно наблюдают за мной. Я их понимаю. Но тут я чувствую, как на мое плечо садится птица. Сова со свернутым письмом, привязанным к лапе. Внутри все сжимается. Я медленно развязываю ленточку и разворачиваю листок бумаги.

Получено.

Ты прощена.

Я сползаю на пол и прижимаю к губам дрожащую руку. Каталина решила, что я передумала. Она думает, что я снова на ее стороне и хочу, чтобы она стала королевой. И она простила меня.

Я могу понять ярость Руми. Выглядит довольно гадко. Мысли путаются, будто в голове вспыхнул разрушительный пожар, жаждущий жертв. Никак не могу забыть последний взгляд Руми. Он был полон ненависти, такой же ясной и чистой, как воды озера Яку. Я сгораю от стыда и отчаяния. Теперь он думает, что я использовала его в корыстных целях. Манипулировала и причиняла боль, как будто он ничего для меня не значит. Просто работа. Часть игры. Но он ошибается, а я никак не могу убедить его в обратном. Я потеряла его. Лишила трона Тамайю. Лишила Инкасису лучшего будущего.

Я ложусь на бок и прижимаю колени к груди. Еще немного, и я разрыдаюсь. Именно в таком виде меня обнаруживает Суйяна. Сначала она выглядит раздраженной, но, увидев мое состояние, немного смягчается.

– Кондеса, – шепотом произносит она и, закрыв дверь, опускается на корточки рядом со мной. – Что случилось?

Все болит – грудь, руки, ноги. Я хочу кричать, пока не задохнусь, но мне душно и тесно в этой комнате. Паника нарастает и захлестывает меня, словно смертоносная волна.

– Я все разрушила.

Суйяна хватает меня за плечи.

– Кондеса…

– Я не кондеса! – вырывается у меня. – Я ее двойник. Ее подруга. Даже не член королевской семьи. Я никто.

Она пристально смотрит на меня, и я совершенно не понимаю, что означает этот взгляд. Но она точно не удивлена. Я начинаю сходить с ума. Передо мной проносится вся жизнь. Моя миссия, поиск Эстрейи, планирование восстания, предательство настоящей кондесы, тайные сообщения на гобеленах. Я хочу рассказать обо всем прямо сейчас.

– Кто должен взойти на трон? – спрашивает Суйяна, больно сжимая мои плечи. – Кто?

– Принцесса. Точно не Каталина, – не задумываясь отвечаю я.

– Поклянитесь.

Я замираю. От стального блеска в ее глазах замирает дыхание. Madre di Luna. Она – одна из союзниц Эль Лобо в замке. Моя горничная.

– Как я не догадалась, – говорю я. – Все это время ты работала на него.

Несколько мгновений Суйяна внимательно смотрит на меня.

– Я не доверяла тебе, но потом Руми решил посвятить тебя в наши планы.

– Он больше не верит мне, – шепчу я. – А Эстрейя оказалась у Каталины.

Дверь снова открывается, и входят две горничные в черных юбках и туниках. Они бросают на меня осуждающие взгляды: это те самые девушки, которых мне пришлось усыпить. Но мне все равно. У Суйяны нет выбора, и она помогает мне подготовиться к свадьбе. Горничные запихивают меня в платье, делают прическу. Волосы не успели высохнуть: я вылезла из ванны только полчаса назад. Затем мне на голову водружают корону, украшенную перьями. Кто-то подает мне зеркало, но я не заглядываю в него. Безучастно наблюдаю за тем, как Суйяна завязывает вокруг лодыжек шнурки новых сандалий. Потом она красит мне губы. Потом две горничные, которых я не знаю, произносят дежурные поздравления. Но мне все это безразлично.

Только когда Суйяна берет меня за руку и легонько сжимает ладонь, я осознаю, чтó происходит. Открывается дверь, в комнату входит стража, и меня уводят. Время вышло.

Глава двадцать седьмая

СЕМЬЯ АТОКА И ГОСТИ ожидают меня во внутреннем дворе перед воротами. Аток седлает коня и возглавляет праздничную процессию. Ворота уже открыты, и впереди виднеется каменистая дорога на Ла Сьюдад. Несколько стражей наблюдают за толпой и постоянно осматриваются. Я вздрагиваю, узнав своего высокого темноволосого друга. Хуан Карлос.

Его взгляд полон презрения. Он напряжен как струна; помогая мне взобраться на коня, он старается не касаться меня, словно я – мусор. Все выстраиваются в ряд, и процессия из сотни человек выдвигается в город. Хуан Карлос едет слева от меня, достаточно близко, чтобы услышать, если я заговорю. Его спина неестественно выпрямлена и, кажется, вот-вот затрещит от перенапряжения.

Мы приближаемся к внешним стенам Ла Сьюдад, и я с ужасом думаю, что все эти невинные люди, пришедшие на мою фальшивую свадьбу, погибнут по моей вине, если Каталина обрушит на них всю мощь армии призраков. По обе стороны от праздничной процессии собрались сотни местных жителей. Топот копыт и скрип экипажей, в которых едут приглашенные, заглушается радостным гулом толпы.

– Ты можешь ненавидеть меня, но ты должен помочь мне остановить Каталину, пока еще не слишком поздно.

Он бросает на меня короткий взгляд и презрительно хмыкает.

– Мне лишь нужно удостовериться, что вы не встанете у нас на пути, кондеса.

– Juan Carlos. Por favor[78].

Но он упрямо молчит. Отчаявшись, я упираю взгляд в одну точку. Даже если бы я попыталась сбежать, мне не удалось бы уйти далеко. Со всех сторон меня окружают стражники, придворные и восторженные поздравители.

Процессия тянется бесконечно. Солнце стоит прямо над нами, и моя корона постепенно раскаляется. Скоро полдень. Мы приближаемся к Ла Сьюдад: впереди уже маячат пыльные белые здания и черепичные крыши. Чем дальше мы углубляемся в город, тем ярче и богаче оформлены улицы к Карнавалу. Люди одеты в свои лучшие, самые праздничные одежды, шляпы и косы украшены живыми цветами. Повсюду яркие флаги. Жонглеры и фокусники развлекают зевак, танцоры репетируют традиционные танцы Инкасисы. Я узнаю топот и прыжки, характерные для танца капоралес. Музыканты играют на чаранго[79]. Целая команда художников доводит до совершенства заднюю часть передвижной сцены, где изображена серебристая гора. Все они – участники парада, который начнется в храме и прошествует через весь город.

Пытаюсь смотреть на все со стороны, как будто в центре внимания вовсе не я. Как будто это не моя свадьба. Меня занимают лишь мысли об армии призраков и казни Тамайи. Но когда мы подходим к белоснежному храму, я наконец осознаю: я выхожу замуж.

Украдкой поглядываю в сторону иллюстрийской крепости. Возможно, прямо сейчас Каталина направляется к Ла Сьюдад с Эстрейей. Хуан Карлос оставляет меня и растворяется в толпе. Я теряю его из виду, но потом обнаруживаю у входа в храм. Он нашел Руми.

Сердце с силой бьется о ребра. Руми одет в черные брюки и тунику, сверху – пестрый жилет. Они с Хуаном Карлосом стоят плечом к плечу и внимательно вглядываются в толпу. Какие же у них похожие глаза! Руми встречается со мной взглядом, и во мне загорается слабая надежда. Но он лишь поджимает бледные губы.

Я отворачиваюсь. Все кончено; я уже никак не смогу переубедить его – ни словами, ни действиями. Один из стражей снимает меня с лошади. Еще не коснувшись ногами земли, я вытаскиваю кинжал из кожаных ножен на его поясе и быстро прячу в складках платья. Никто не сможет подобраться к Атоку ближе, чем я. Если я не смогу остановить Каталину и она выпустит на волю армию призраков, то хотя бы возьму на себя самозванца. Я ни за что не выйду за него замуж. В крайнем случае перережу горло себе.

Мое внимание привлекает резкое движение, и я щурусь от яркого солнечного света. Это Суйяна пробивается сквозь толпу к Руми и Хуану Карлосу. Двое стражей тащат меня к храму. Я послушно иду по белым ступеням к роскошному главному входу. Храм построили лаксанцы, поэтому он имеет квадратную форму, но мы выкрасили его в белый цвет сотни лет назад. Мои предки вырезали на внешних стенах Луну и звезды и добавили перед входом две колонны.

В последний раз я заходила внутрь во время похорон бабушки. У меня осталось только два воспоминания из того дня: круглое отверстие в потолке для лунного света и любимый ореховый торт бабушки на поминках. Я объелась им до тошноты.

Переступаю порог храма. Аток ждет перед белым алтарем в дальнем конце зала. Раньше пол храма был украшен золотыми и серебряными звездами, а теперь выкрашен безобразной зеленой краской. Принцесса Тамайя стоит сбоку в простых одеждах; ее охраняют трое стражей. Запястья связаны, волосы распущены и спадают на плечи. Она бледна, но ее плечи расправлены, голова гордо поднята. Принцесса пристально смотрит на брата, и ее глаза блестят от гнева. Аток не сможет лишить ее достоинства. Даже сейчас она выглядит как настоящая королева.

Я уверена в своем выборе. Я убью его. Ради нее, ради своего народа, ради Инкасисы. Сердце вырывается из груди. Страх сковывает ноги и руки; я цепенею. Он проникает в мою кровь, и я словно загораюсь изнутри. Я начинаю впадать в панику. Стараюсь сохранять внешнее спокойствие, но, идя к алтарю, то и дело спотыкаюсь. Никак не могу унять дрожь. Через несколько минут я выйду замуж за своего врага. И мне никто не поможет. И тут Аток поворачивается ко мне со слащавой улыбкой. Сколько самоуверенности! Он полон решимости уничтожить Инкасису. Вместе со мной. Причинить еще больше боли всем, кто мне дорог. Каждая клеточка моего тела полыхает от ярости.

Момент настал. Крепко сжимая рукоятку кинжала, я приближаюсь к алтарю. Ана всегда говорила: один точный удар может стать смертельным. Главное, подойти достаточно близко. Из боковой двери появляется Умак в фиолетовой мантии. Толпа затихает, и церемония начинается. Точнее, началась бы, если бы я не открыла рот.

– Аток, вы делаете ошибку.

Сработало: мои слова мгновенно привлекли его внимание. Он медленно поворачивается ко мне. В зале наступает мертвая тишина. Ни вдоха. Ни малейшего движения. Ни шороха одежд.

– Что? – возмущенно восклицает Аток.

– Я не выйду за вас замуж.

– Выйдешь, – шипит он. – Прямо сейчас.

Я улыбаюсь.

– Я не кондеса. Я ее двойник.

Стиснув зубы, он отшатывается и наконец произносит:

– Ты лжешь!

В третий раз в жизни я раскрываю свою тайну. Совершенно спокойно. С гордо поднятой головой и недрогнувшим голосом. Если бы сейчас передо мной поставили расстрельную команду, я бы даже не моргнула.

– Меня зовут Химена Рохас. А Каталина Кирога прямо сейчас идет на город с Эстрейей и армией призраков.

В храме поднимается переполох. Все говорят одновременно. Кажется, будто мы внезапно оказались в экипаже, который мчится на всех парах: лица и цвета сливаются, храм погружается в хаос. Каждый помнит кровавую бойню и разрушения, учиненные призраками. Только в этот раз лаксанцы на другой стороне.

Пол вибрирует от топота: некоторые гости сбегают, не дожидаясь продолжения. Воспользовавшись суматохой, я достаю кинжал из складок роскошного свадебного платья и направляю лезвие на Атока. Он замечает нож и отдает приказ жрецу. Но уже слишком поздно: я замахиваюсь, чтобы нанести удар.

Руку пронзает острая боль, и в самый последний момент кинжал со звоном падает на пол. Теперь он абсолютно бесполезен. Мое тело больше не слушается. Я бросаю уничтожающий взгляд на жреца. Он будет пытать меня, чтобы спасти свою шкуру. Пока сторонники Эль Лобо не поднимут мятеж, пока не появится Каталина, он будет старательно отыгрывать свою роль. Тело сотрясается, но я им больше не управляю. Громко чертыхаюсь.

Аток кивает Умаку.

– Убей лгунью.

Я судорожно вдыхаю. Я осталась совсем одна в борьбе с самозваным королем.

– Вы все равно не выживете, – говорю я громче. – У вас слишком много врагов.

– Подожди, жрец, – захлебываясь от злости, шипит Аток. – Какие еще враги?

– Шпионы повсюду.

Его лицо покрывается багровыми пятнами.

– С кем ты работаешь? С этим бесстыжим разбойником?

– Вам не следовало идти против собственного народа, Аток, – смело говорю я. – Вы потеряли уважение своих людей.

Аток оглядывается и нервно обводит взглядом зал, будто только что вспомнил о гостях – лаксанских и заморских аристократах, которые все это время наблюдали за происходящим.

– Скажи мне имя мерзавца.

– Вы нарушили обещания.

– Имя, – повторяет Аток, грозя мне пальцем. – Сейчас же.

Краем глаза я замечаю Руми. Он пробирается сквозь толпу поближе к первым рядам. Полностью в черном. Кажется, никому нет до него дела. Он быстро переводит взгляд на Атока – и снова на меня. Уголки его губ напряжены; глаза выражают растерянность, будто он не понимает, почему я до сих пор не выдала его.

Я молчу. Кровяная магия Умака начинает действовать. Руки, ноги, пальцы синеют и набухают все сильнее. Я разрываюсь от боли и со стоном падаю на колени. Я могла бы дотянуться до кинжала, но тело больше мне неподвластно.

– Будет гораздо, гораздо хуже, – шипит Аток. – Имя!

– Мои тайны умрут вместе со мной.

– Тогда ты бесполезна. Избавься от нее, жрец.

Умак делает еще один шаг вперед, и я собираюсь с духом перед новой пыткой. Полы его мантии касаются моих ног. Жрец смотрит на меня сверху вниз и медленно поднимает руки.

И тут я слышу крик:

– Стой!

Я оглядываюсь, и сердце мучительно замирает. Руми бежит к алтарю с заряженной пращой наготове. Аток переключает внимание на него.

– Что ты творишь? Брось оружие. Кем ты себя… Dios, – выдыхает он.

Картинка складывается. Черные одежды. Праща.

– Ты.

Темные, цвета горького кофе, глаза Руми сверкают недобрым огнем.

– Я.

Воины Атока окружают Руми, и земля начинает дрожать. Король-самозванец трясется от гнева. Кулаки сжаты, колени слегка согнуты: он собирается с силами, чтобы разрушить здесь все. Стража оттесняет Руми, но он прицеливается и запускает гладкий круглый камень в колонну рядом с королем. На мгновение Аток отвлекается. Руми снова заряжает пращу. Хуан Карлос уже рядом, борется сразу с двумя воинами. Храм заполняется мятежниками, которые вступают в бой с армией Атока. Суйяна тоже среди них; она вооружена боевым топором.

Умак отпускает меня, и кровь наконец отливает от разбухших конечностей. Некоторое время я лежу, приходя в себя, но затем выхватываю кинжал и бросаюсь на Атока. Земля вздрагивает, и, покачнувшись, он уворачивается от удара. Мне удается лишь задеть его бок, и самозванец взвывает от гнева, словно разъяренный ягуар. Рыча, он нападает на меня, но я раню его снова.

Пол дрожит. Я едва удерживаюсь на ногах; кинжал выскальзывает из руки. Аток оказывается сверху и в исступлении бьет меня по ребрам, животу, снова и снова. Я пытаюсь вырваться, но подземные толчки не прекращаются. Он зажимает меня ногами и со всей силы ударяет кулаком по лицу, по губам. Я захлебываюсь кровью.

Суйяна оттаскивает короля, но на меня тут же набрасывается один из стражей. Высоко подняв меч, он целится в шею. Я пытаюсь отползти, но поскальзываюсь на собственной крови. Я не успею подобрать кинжал. Меч опускается. Руми издает оглушительный рев, и я слышу резкий свистящий звук. В следующую секунду камень пробивает затылок стражника; повсюду разлетаются осколки костей и брызги крови. Руми подбегает, быстро помогает мне встать и бросает в руки меч. Для слов нет времени, но мы успеваем обменяться взглядами, и он быстро касается губами моих губ. Всего лишь один короткий миг – и он тут же растворяется в толпе, в очередной раз заряжая пращу.

Со всех сторон доносятся воинственные крики. Храм превратился в поле боя: одни сражаются на мечах, другие врукопашную, третьи без устали перезаряжают пращи. Воинов Атока легко отличить благодаря форме – туникам в черно-белую клетку и темным повязкам с перьями на икрах. Лаксанские мятежники одеты в черное – в знак солидарности с Эль Лобо.

В суматохе я потеряла из виду знакомых людей. Суйяну и Хуана Карлоса. Двуличного жреца, Умака. Принцессу Тамайю. Руми. Слева меня атакует лаксанский воин. Я отпрыгиваю, поднимаю меч и отражаю его удар. Зажмуриваюсь: воин ударил с такой силой, что ребра затрещали от боли.

Лаксанец снова бросается на меня, но я засаживаю меч прямо ему в живот. Из раны хлещет кровь; я делаю несколько глубоких вдохов и стараюсь справиться с тошнотой. Сплевываю кровь на белый пол. Во рту появляется неприятный металлический привкус. Платье, прекрасное изысканное платье только мешает; я нетерпеливо отрываю кусок юбки и укорачиваю ее до середины икр. Сбрасываю мягкие сандалии. Белые камни под ногами обжигающе горячи.

Бой постепенно перетекает из храма на улицы. Меня уносит толпа. Повсюду лужи крови; люди продолжают убивать друг друга. Аток в истерике зовет стражу и требует оружия: мятежники наступают. Они смешиваются с участниками карнавального шествия и уличными торговцами, которые испуганно бросаются врассыпную. Звенят копья и мечи. Один из воинов Атока подает ему хлыст.

Где-то совсем рядом раздается душераздирающий вопль. Я с ужасом озираюсь. Это похоже на голос принцессы. Наконец я замечаю ее у ног Атока. Она стоит на четвереньках у входа в храм. На щеке глубокий след от хлыста. Несколько лаксанских мятежников загораживают ее и яростно отбиваются мечами от Атока, который бьет кожаным хлыстом каждого, кто пытается подойти поближе.

Крепче сжав рукоять меча, я бросаюсь навстречу самозванцу. Он резко оборачивается, и его тонкие губы искривляет самодовольная ухмылка. Хлыст Атока со свистом разрезает воздух и оборачивается вокруг моего запястья. Один, два, три раза. Я пытаюсь разрезать кожу мечом, не обращая внимания на жгучую боль. И тут Атока сбивает с ног белый шерстяной ягуар. Я с восторгом и ужасом наблюдаю за тем, как мой попугай пикирует и вцепляется когтями в лицо самозванца. Они здесь! Мои звери! Здесь, в Ла Сьюдад.

В поле зрения появляется шипящая анаконда. Ягуар готовится к очередному прыжку и раздирает передними лапами грудь Атока. Я подзываю попугая, кружащего над головой. Под ногами скачут мои лягушки, готовые отравить любого, кто попробует приблизиться.

– Принцесса! – кричу я. – Охраняйте ее!

Мои животные окружают Тамайю. Ягуар грозно нависает над ней, оскалив зубы. Аток достает кинжал и с пронзительным победным воплем разрезает шкуру зверя. Я визжу от ярости. Мой ягуар смотрит на меня печальным угасающим взглядом.

– Нет! – кричу я. – Нет!!!

Падаю на колени, чтобы обнять зверя, но он распадается на клочки шерсти прямо в моих окровавленных руках.

– Lo siento, мне так жаль.

По щекам текут горячие слезы. Мой друг погиб. Существо, которое я создала своими руками, отдала ему кусочек своей души в тот момент, когда все вокруг принимали меня за другого человека.

Я встаю и подбираю с земли свой меч. Подняв оружие высоко над головой, я бросаюсь на Атока. Земля под ногами начинает дрожать. Один резкий толчок – и я падаю навзничь. Из груди вырывается досадливый вопль.

Никто не может удержаться на ногах. Все падают на колени или на спину. Ла Сьюдад сотрясается, и здания вокруг начинают распадаться на куски. Колокольня с грохотом обрушивается на мостовую. Камни придавливают людей, в отчаянии отползающих к центру площади, подальше от обломков.

Я снова возвращаюсь в тот день, когда погибли мои родители. Земля проснулась и с монотонным глубинным рокотом начала разрушать все, что построили люди. Родители были на нижнем этаже дома и звали меня за собой. Но стены дрожали, и, испугавшись, я выбежала на балкон. Поэтому я выжила, а они нет. Земля снова сотрясается, и я возвращаюсь в реальность.

– Химена! – Хуан Карлос пробивается ко мне, расталкивая людей. – Вставай!

Он помогает мне подняться, но в это время страж за его спиной заносит кинжал, целясь ему в шею. Я вскрикиваю, отталкиваю друга в сторону и вонзаю меч в живот стражника. Хуан Карлос с улыбкой смотрит на меня с земли.

– Dios[80], ты меня пугаешь.

Я не успеваю ответить: Аток издает оглушительный рык, и земля вокруг нас раскалывается, словно яичная скорлупа. Хуан Карлос ловко обегает разломы и бросается с мечом на одного из королевских воинов. Люди в панике отползают от трещин в земле, и, когда толпа разделяется, я вижу Атока. Наши взгляды встречаются. Самозванец одним прыжком преодолевает разлом и набрасывается на меня.

Мы валимся с ног; он оказывается сверху. Тяжело дышать. Аток вцепляется мне в шею и начинает душить. В глазах темнеет. Я успеваю заметить попугая с кинжалом в лапах. Подлетев поближе, он разжимает когти, и оружие со звоном падает на камни рядом со мной. Грохот сражения заглушает этот звук.

Нащупываю кинжал и со всей силы вонзаю в шею Атока. Лезвие входит глубоко в плоть, словно ключ в замочную скважину, и я проворачиваю его внутри. Глаза Атока расширяются; изо рта льется бурлящая кровь. Прямо мне в лицо, в глаза. Горячая и липкая, с кислым металлическим запахом.

Земля успокаивается. Я спихиваю его с себя, чтобы освободить сдавленные ребра. Он мертв. Он мертв. Он мертв. Моя анаконда, шипя, подхватывает труп Атока и отбрасывает в сторон у. Я поворачиваюсь на бок и сплевываю кровь своего врага. Передо мной неожиданно появляется солдат; я вижу его грязные пальцы в грубых кожаных сандалиях. Едва успеваю увернуться от удара меча, но тут откуда ни возьмись подлетает мой попугай и впивается когтями в глаза воина. Анаконда обвивает его тело и сжимает, сжимает, сжимает, пока лицо не приобретает фиолетовый оттенок. Солдат издает последний сдавленный вопль, от которого еще долго звенит в ушах, и испускает дух.

Я поднимаюсь и вытаскиваю кинжал из горла Атока. Меч остался в животе одного из стражников и затерялся в бою. Тамайя спешит ко мне и помогает стереть с лица кровь ее брата.

– Ты спасла меня, – задыхаясь, шепчет она и крепко обнимает меня. – Gracias, gracias.

Но мое внимание привлекает фигура за ее спиной. Мертвец, который не был похоронен и не смог обрести покой.

– Рано.

Она отстраняется и, нахмурившись, вопросительно смотрит на меня.

– Армия призраков уже здесь.

Глава двадцать восьмая

ИЛЛЮСТРИЙСКИЙ РОГ ИЗДАЕТ оглушительный рев, возвещая наступление призрачной армии. Кто-то в ужасе вскрикивает, указывая на площадь, которая стремительно заполняется непонятной серой массой. Это не туман и не дым: в этом странном облаке постепенно начинают проявляться очертания оскаленных зубов и полупрозрачных рук со скрюченными ногтями. Воздух пронзает оглушительный, леденящий душу вопль, и на мгновение я перестаю соображать, что происходит.

Тем временем серая масса начинает разделяться на отдельных мужчин и женщин. Они берут нас в плотное кольцо – и раненых, и мертвых, и живых. Никто не пройдет. Мы окружены.

Тамайя хватает меня за руку, вцепляясь ногтями в кожу. Но я не отвлекаюсь: все мое внимание сосредоточено на призраках. Сквозь угловатые серебристые тела просвечивают скелеты. Вооруженные кирками и топориками, они одеты в простую одежду, изношенную и протертую на коленях. В один миг их прозрачная плоть приобретает цвет, скрывая кости, и они превращаются в человекоподобных существ. В ярком свете солнца их кожа кажется белой как мел. Призраки расправляют плечи и оглядывают город глазами, которые должны были навсегда закрыться сотни лет назад.

Анаконда шипит. Страх расползается во мне, словно ядовитый плющ. Я крепче сжимаю кинжал, но влажные руки предательски дрожат.

Тамайя обращается к призракам на древнем наречии. Ее пронзительный голос перекрывает шум битвы. Но все бесполезно: с оружием наготове призраки бросаются в атаку. Один из них отделяется от остальных и направляется к принцессе. Я заслоняю Тамайю и с размаху вонзаю кинжал в живот призрака.

Ему все равно. Призрак не издает никаких звуков и даже не замедляется: спокойно вынув кинжал, он заносит клинок надо мной. Я быстро оглядываюсь по сторонам в поисках другого оружия. Под кем-то из раненых поблескивает лезвие меча.

– Осторожно! – визжит сзади Тамайя.

Я отчаянно пытаюсь отодвинуть погибшего лаксанца, чтобы достать оружие. Надо мной нависает призрак: в нос ударяет его сладковатый гнилостный запах. Запах истлевших костей, сотни лет пролежавших в грязи. Запах разложившегося тела, наделенного живой ненавистью и жестокостью. Призрак хватает меня за волосы и оттаскивает от павшего воина. Я пытаюсь вырваться, но он не отпускает меня. Меч больше не достать.

В глазах призрака загорается жажда смерти. Он направляет нож мне в сердце, и я вскрикиваю. Краем глаза успеваю заметить стремительное движение, и в следующее мгновение призрак ослабляет хватку. Я наконец вырываюсь. Хуан Карлос яростно размахивает мечом над моей головой. Я снова тянусь к клинку, спрятанному под мертвым лаксанцем. Мне наконец удается отодвинуть дело и нащупать рукоятку меча.

Я поднимаюсь и вижу, как призрак перерезает горло Хуану Карлосу. Из груди вырывается отчаянный вопль. Мой друг оседает на землю и смотрит вперед немигающим взглядом; из его шеи брызжет горячая, живая кровь. Тамайя падает на колени. Всхлипывая и причитая, она затыкает рану одеждой и тщетно пытается остановить кровотечение. Все ее руки в крови Хуана Карлоса.

Время как будто замедляется. Со лба ручьями льется пот. Вены взбухают. Шум битвы приглушается. Все вокруг кричат, но я ничего не слышу. И не могу оторвать глаз от его опустевшего взгляда. Хуана Карлоса больше нет. Призрак нависает над принцессой, по-прежнему стоящей на коленях, и заносит окровавленный нож.

– Тамайя, – охрипшим голосом зову я. – Вставайте.

Она медленно поднимается, и я снова заслоняю ее. Призрак надвигается. И тут прямо за его плечом я вижу ее. Она появляется в моем поле зрения из ниоткуда. На ней нет ни накидки, ни головного убора. Распущенные волосы струятся по спине. Эстрейи нигде не видно. Она держит в правой руке меч – очевидно, слишком тяжелый.

Каталина. Я запрокидываю голову и что есть мочи кричу:

– Кондеса!

Она резко оборачивается и, увидев призрака, приказывает:

– Не трогай ее!

Мертвец мгновенно прекращает наступление. Тамайя подходит ко мне и в ужасе наблюдает за тем, как один за другим погибают лаксанцы. Каталина переводит взгляд то на Тамайю, то на меня, и ее глаза расширяются от непонимания и растерянности. В какой-то момент до нее доходит, чью сторону я приняла, и она прижимает руку к груди, словно я вонзила кинжал ей в сердце. Впрочем, в каком-то смысле я так и сделала.

Предательница. Крыса. Я нерешительно приближаюсь к кондесе; Тамайя идет следом. Иллюстрийские воины окружают нас, защищая Каталину от возможного нападения. Я знаю каждого из них по имени. Я тренировалась, и спала, и жила бок о бок с ними многие годы. А теперь они пошли в бой за Каталиной – настоящим лидером. Их другом. А я не значу для них ничего. Пустое место. Фальшивка.

Пальцы слипаются от крови. Но я хватаю ее за руки, пытаясь нащупать браслет.

– Останови их! Прошу, Каталина!

Она отшатывается.

– Что?

– Посмотри вокруг! – кричу я. – Ты не понимаешь, что творишь! Останови их!

– Ты сообщила мне место! – дрожащим голосом отвечает Каталина. – Я получила твое послание. Ты ведь этого хотела…

– Я убила Атока, – говорю я, сжимая ее запястья. На руках ничего нет, но я знаю, что Эстрейя где-то у нее. – Не нужно больше смертей! Отдай мне Эстрейю. Ее надо уничтожить.

– Уничтожить?

Каталина бросает взгляд на принцессу и разочарованно обращается ко мне:

– Это все из-за нее? Ты все-таки хочешь, чтобы она взошла на трон?

– Она не враг.

– Враг! И ты тоже! – вскрикивает Каталина, замахиваясь мечом.

Я выпрыгиваю из-под удара. Видимо, она тренировалась. Кажется, за время, пока мы не виделись, Каталина стала более сильной. Но сейчас она разозлена и обижена, и каждым ее действием управляют чувства.

Тамайя прячется за моей спиной.

– Химена! – раздается в толпе голос Руми.

Он бросает мне меч, и я успеваю взяться за рукоятку, чтобы отразить очередной удар Каталины. Она вкладывает в атаку всю свою ярость. Я теряюсь от ее напора; по спине льется пот.

Я давно не занималась и потеряла форму. Руки и ноги горят как от огня. Но это неважно. Каталина сражается как по учебнику. Четко по правилам, без вариаций. К тому же она расстроена и начинает ошибаться. Хаотичные удары разрезают воздух, не достигая плоти. Промахиваясь в очередной раз, Каталина досадливо вскрикивает.

Я блокирую ее удар и с силой наступаю сапогом ей на пальцы. Она взвизгивает и бросает меч. Я направляю кончик своего клинка ей в сердце. Анаконда рядом со мной готовится к броску.

– Не трогай ее, – приказываю я.

Иллюстрийцы выстраиваются за кондесой и натягивают тетиву луков. Я не вижу, но чувствую, как за мной и принцессой собираются лаксанские мятежники. Над нами безоблачное синее небо. За нашими спинами свистят заряженные пращи.

Армия призраков готовится к очередному удару. Нас осталось так мало! Они непобедимы. Никто не сможет устоять перед мертвыми. Каталина еще может успеть отдать им приказ, но я могу убить ее всего за несколько секунд. Madre di Luna. Мы все просто перебьем друг друга. Если только мне не удастся переубедить Каталину.

– Каталина, прошу тебя! Остановись, пока не поздно, – вкрадчиво говорю я. – Por favor.

– Или трон, или ничего. Бери меч, и давай покончим с этим, – бросает Каталина. – Всем остальным – не двигаться. У нас с Хименой личные счеты. Бери оружие!

Я качаю головой.

– Есть другой путь. Для всех нас.

Каталина гневно смотрит на Тамайю за моей спиной и с пугающим равнодушием произносит:

– Никогда не думала, что доживу до того дня, когда ты захочешь увидеть лаксанку на престоле.

– Я хочу видеть на престоле правильного человека. Того, кто захочет объединить Инкасису.

– Кондеса, – начинает Тамайя. – Вы будете наравне со мной и получите должное уважение. Я не такая, как мой брат, и я хочу лучшего для всех…

– Хватит болтать, – нетерпеливо перебивает Каталина и поворачивается ко мне. – Кто ты вообще после этого? Я уже ничего не понимаю. Как же наш народ? Мои родители? Твои родители? Ты порочишь их память.

– Возможно, – отвечаю я. – Но я делаю это ради всей Инкасисы.

– При чем тут Инкасиса? – Каталина срывается на крик. – Я про нас с тобой! Мы были друзьями целых десять лет. Ты предала меня!

Как больно это слышать. Нас объединяло нечто гораздо большее, чем дружба. Но мне нечего сказать в ответ. Я могу лишь умолять.

– Прошу, дай шанс принцессе Тамайе. Ради меня.

– Почему же ты не хочешь дать шанс мне?

Она запускает руку в карман и достает толстый серебряный браслет. Крупный аметрин – наполовину аметист, наполовину цитрин – сверкает в лучах солнца. Лаксанские мятежники у меня за спиной замирают, затаив дыхание. Иллюстрийцы в напряжении ждут команды от своей кондесы. Я не могу оторвать глаз от браслета. Наконец, собравшись с духом, я бросаюсь на Каталину.

Лаксанцы мечут камни… Иллюстрийцы выпускают стрелы… Армия призраков издает леденящий душу вопль… Каталина взвизгивает, падая на землю под моим весом. Ее рука с размаху ударяется о камни, и Эстрейя откатывается в сторону. Отпихнув кондесу, я хватаю браслет. Ледяной, как кожа мертвеца. Я проталкиваюсь через толпу и ищу глазами трещину в земле. Каталина кричит что-то вслед. Но я больше не обращаю внимания ни на нее, ни на шум битвы, ни на свирепствующих призраков. Я нашла то, что искала: разлом, который уходит далеко-далеко вглубь, к жару и огню, к самому центру земли.

Я останавливаюсь на краю и заношу руку над бездной.

– Химена, – умоляет Каталина. – Не надо.

Ее слова тонут в шуме, напоминающем журчание быстрой реки. Звук в моей голове становится все громче, и я больше не слышу ничего вокруг. Браслет в руке тяжел и холоден, как ледяная глыба. Надо только разжать пальцы, и он сгинет в недрах земли навсегда.

Я медленно поворачиваюсь к кондесе.

– Это единственный путь.

Иллюстрийские воины целятся мне в сердце. Призраки приближаются, и я ощущаю гнилостный запах мертвой плоти.

– Не стреляйте! – командует Каталина. – Она бросит его!

Но я избавлюсь от Эстрейи в любом случае. И она знает это. Пальцы разжимаются. Каталина издает оглушительный вопль, от которого содрогается все вокруг. Она никогда мне этого не простит.

Я раскрываю ладонь. Браслет падает и исчезает в разломе. Я всматриваюсь во тьму; иллюстрийские воины и призраки в ярости бросаются на меня, но лаксанские мятежники успевают заслонить меня. Руми стоит прямо за мной и отчаянно отбивается от призраков, жаждущих моей крови.

Но я продолжаю завороженно смотреть в темноту. Хочу убедиться, что Эстрейи действительно больше нет. Долго ждать не приходится: за неровными краями разлома, где-то очень глубоко, вспыхивает ослепительный свет. Земля содрогается, и, покачнувшись, я падаю вперед. Руми успевает ухватить меня за лиф свадебного платья и оттаскивает от края пропасти, но я не могу оторвать глаз от светящегося огненного шара.

Наконец выдыхаю. Эстрейя уничтожена. Навсегда. Призраки исчезают в резком порыве ледяного ветра, и в первое мгновение я ничего не вижу из-за растрепавшихся волос, закрывших лицо. Но тут раздается грохот, словно на камни обрушились сотни стеклянных осколков. В ушах звенит от пронзительного визга. Под землей происходит взрыв, и из разлома вырывается столб ослепительного белого света. Я не успеваю отскочить.

Ударная волна настигает меня за считаные секунды. Боль пронизывает грудь, голову, сердце, кости. Я взлетаю в воздух. Череп с треском ударяется о камни, и наступает темнота.

Глава двадцать девятая

КТО-ТО СНОВА ОТКРЫЛ балкон слишком рано. Я жмурюсь и прячусь от солнечного света, зарываясь в подушку.

– Даже не думай засыпать.

Распахиваю глаза. На меня смотрит симпатичный юноша. Широкие темные брови. Тонкие губы, изогнутые в улыбке. Веснушчатый острый нос. Глаза цвета кофейных зерен.

– Hola, Ximena[81], – шепчет Руми.

Наклонившись, он смахивает с моего лба слипшиеся от пота пряди волос. Я пытаюсь сесть. Он помогает мне, бережно поддерживая за плечи, и подкладывает под спину дополнительную подушку.

Я обвожу взглядом свою комнату в замке. Все точно так же, как и было: в углу – ткацкий станок, одежда аккуратно сложена на стуле. Анаконда спит у кровати, скрутившись калачиком рядом с ламой и ленивцем. Лягушки дремлют на старой тунике в уголке, а попугай с кондором устроились на перилах балкона. Муравьишки ползают по комоду.

Все мои звери на месте. Кроме ягуара. Сердце болезненно сжимается.

– Что произошло? – тихо спрашиваю я.

Руми ложится рядом, и я смотрю на него сверху вниз.

– Ты проспала тридцать шесть часов, – начинает он. – Тебя подбросило в воздух во время взрыва, и ты упала на ступени храма. Было очень много крови.

– Звучит серьезно, – замечаю я, присвистнув.

– Я отдал все силы и задействовал всю свою магию, чтобы исцелить тебя, – тихо говорит Руми. – Я бы не задумываясь сделал это еще раз, но…

– Что?

– Прошу, никогда больше не подвергай себя такой опасности, – еле слышно шепчет он. – Пожалуйста… не надо. Нам просто повезло.

От слова «нам» становится очень тепло.

Видимо, мои чувства отражаются на лице, потому что в следующее мгновение Руми опирается на локоть и нежно целует меня в губы. Пульс учащается. Я хочу задать ему столько вопросов – о наших друзьях, о последних минутах битвы, – но мне страшно услышать ответы. Кто еще погиб? Слова застревают в горле, и я беспомощно смотрю на него. Руми понимает все без слов.

– Иллюстрийцы сдались. Но Каталина отказалась признавать поражение. Она в плену в…

Я подскакиваю.

– В подземелье?

Руми мягко тянет меня назад, и я снова откидываюсь на подушки.

– В покоях со стражниками у дверей.

– Расскажи мне все.

Он начинает с момента, когда Суйяна нашла его перед свадьбой.

– Мы не могли сидеть сложа руки и ждать, пока Аток казнит принцессу, поэтому начали действовать по плану. Даже без армии призраков.

– Что она тебе сказала? – спрашиваю я дрогнувшим голосом. – Она жива?

Он кивает.

– Сказала, что ты на нашей стороне. Когда Аток попытался тебя убить, когда ты отказалась выдать меня… я не мог позволить тебе умереть. А потом… ты спасла Тамайю и вступила в бой с кондесой. Я дрался и осознавал, что сделал самую большую ошибку в своей жизни. Когда я передавал тебе меч, мне очень хотелось попросить прощения, но было уже не до этого.

Я помню прикосновение его губ. Его взгляд.

– Я все поняла.

Он прикрывает глаза и кивает, а потом берет за руку и целует в запястье.

– А что потом?

– Я старался помочь как можно большему числу раненых. Мой брат…

Я ласково касаюсь его щеки. Хуан Карлос был и моим другом.

– Так больно за него! Я видела, как это произошло. Ты ничем не смог бы помочь.

Руми зажмуривается. В уголках его глаз выступают слезы. Он медленно вдыхает и выдыхает, пытаясь совладать с собой, и наконец снова решается посмотреть на меня.

– Столько людей погибло… После битвы мы дали Каталине возможность похоронить павших иллюстрийцев.

Я тереблю в руках простыню.

– Сколько погибло?

– Lo siento, – шепчет Руми. – Каталина просила сказать тебе, но я не могу…

– Сколько? – настойчиво повторяю я.

– Пятьдесят два, – отвечает он, опустив голову.

Я больше не могу сдерживать слезы. Руми смахивает их и крепко прижимает меня к себе. Она никогда не поймет, почему я так поступила, – и никогда не простит.

– Te amo, Ximena[82], – говорит он, зарываясь в мои волосы.

– Yo también[83].

Руми издает довольное «хм-м-м-м» и мягко касается губами моей кожи.

Я отстраняюсь и вытираю слезы.

– Что было дальше?

– Умак сбежал, – с досадой отвечает Руми. – Уехал на краденой лошади с кучей денег из сокровищницы Атока. Мне сказали, он направился в сторону джунглей.

Джунглей Яну? Нужно быть сумасшедшим, чтобы добровольно войти туда.

– Но зачем?

Руми пожимает плечами.

– Какая разница? Я больше никогда не хочу его видеть. Убью на месте.

– Думаю, то, что обитает в джунглях, справится с этой задачей не хуже тебя.

– Ох, надеюсь. Теперь остался только суд над Каталиной, – осторожно продолжает Руми. – Тамайя настояла на том, чтобы мы дождались, пока ты придешь в себя. Ты готова? Сегодня?

Я вжимаюсь в подушку и качаю головой. Я не смогу посмотреть ей в глаза.

– Mañana[84].

– Как скажешь, – отвечает Руми, нежно глядя на меня.

– Ее казнят? – еле слышно спрашиваю я.

– Не знаю, amor[85]. Я не знаю.

Он крепко обнимает меня, и я больше не пытаюсь отвлечься. Надо выплакаться.

* * *

Я просыпаюсь в темноте. Рука Руми лежит у меня на бедре. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, и медленно обвожу пальцем его профиль. В свете луны я могу различить лишь его крупные черты, выразительный контур нижней челюсти. Осторожно провожу рукой по его лбу.

– М-м-м-м, – мычит он сквозь сон. – Чего ты вскочила?

– Кажется, кошмар приснился, – шепчу я. – Мы спим в одной постели.

Он приоткрывает один глаз.

– Твой кошмар был об этом?

– Нет. Мне снилась Каталина.

– Конечно, стоило тебя спросить об этом, – зевая, замечает Руми. – В смысле, можно ли здесь спать.

Я улыбаюсь в темноте.

– Можно. Я, правда, немного шокирована, но…

– Я твой лекарь.

Раздается шорох простыней, и он тянется ко мне, чтобы поцеловать в щеку.

– Вдруг я тебе понадоблюсь?

– Конечно, – серьезно отвечаю я. – Ты настоящий профессионал.

– Ты всегда такая болтливая посреди ночи?

– Я переживаю за нее. Где она? Я знаю, она не спит. Каталина всегда читает по звездам, когда не может заснуть.

Руми вздыхает и трет глаза.

– Она на этом этаже.

– Отведешь меня?

Руми снова вздыхает, но затем все же встает и помогает мне выбраться из кровати. Подает халат и надевает на меня сандалии. Берет за руку и ведет в самый конец коридора, где стоят двое стражников.

– Я подожду снаружи, – сонно бормочет он.

Напоследок Руми сжимает мою ладонь и садится на пол, прижавшись спиной к каменной стене.

– Мне нужно поговорить с ней.

Один из стражников кивает.

– Как вам угодно.

Я делаю глубокий вдох и вхожу. Каталина стоит на балконе, запрокинув голову. Она водит в воздухе указательным пальцем, словно прочерчивает невидимые линии между звездами.

– Я знала, что ты придешь, – говорит она.

Я подхожу ближе, но останавливаюсь в дверном проеме балкона.

– Я хотела попросить прощения.

– Ты бы поступила иначе, если бы могла все исправить? – с напором спрашивает она.

– Нет, – отвечаю я. – Но это не значит, что я хотела причинить тебе боль. Мне очень жаль.

Каталина по-прежнему стоит спиной ко мне.

– Я не приму твои извинения, так что можешь идти, Химена.

– Ты не хочешь узнать почему?

– Нет, – отрезает она.

Сглотнув, я киваю. Мне хочется столько всего ей сказать, но я не буду настаивать. Если она не хочет слышать, я лишь впустую потрачу время. Я хочу поговорить с ней, а не вести монолог. Повернувшись, я возвращаюсь с балкона в комнату.

– Подожди.

Я оборачиваюсь, и во мне вновь загорается надежда. Но она все еще стоит спиной.

– Ладно. Почему?

От обиды в ее голосе разрывается сердце. Я больше не могу жить в мире Каталины – вернуться во времена, когда лаксанцы из последних сил боролись за выживание, когда иллюстрийцы выгоняли их из собственных домов высоко в горы, лишая воздуха, которым они дышали, и земли, по которой они ходили сотни лет до нас.

Как мне все это объяснить?

– Я просила тебя отказаться от переворота, потому что Инкасисе нужна королева, которая объединит людей и сократит разрыв между ними. Нужно положить конец войнам и угнетению. Никто не заслуживает унижений, – начинаю я, разводя руками. – Если все будет как раньше, это приведет лишь к новым смертям. Одни и те же ошибки будут повторяться снова и снова. И в конце концов люди поднимут еще одно восстание – на этот раз против тебя.

Каталина вцепляется в перила и ссутуливается. От ее гордой осанки не остается и следа. Она вздрагивает и закрывает лицо рукой. Мне хочется обнять ее, но я заставляю себя не двигаться с места. Никто больше не будет бороться за нее. Она осталась совсем одна, и она знает это. Пусть, пусть прочувствует: может быть, тогда она наконец осознает свою неправоту и поймет, что ей не следует бороться за трон.

– Поэтому я и предала тебя, Каталина, – шепотом продолжаю я. – Я хотела закончить войну, а не начинать новую.

– Убирайся, – отвечает она. – Просто убирайся.

Каталина оборачивается, и от ее взгляда мне хочется провалиться сквозь землю.

Я пересекаю комнату, пытаясь стереть из памяти это лицо. Но не думаю, что это возможно. Руми ждет за дверью и с готовностью принимает меня в свои объятия. Я прижимаюсь щекой к его мягкой хлопковой тунике. Он ласково гладит мои плечи и, взяв за руку, отводит обратно в комнату.

– Я могу как-то помочь? – шепчет он.

Я качаю головой. Чем тут поможешь. Я потеряла Каталину навсегда. Завтра это просто подтвердится публично.

* * *

Утром Руми, хитро улыбаясь, помогает мне одеться. Дразнится, заигрывает, целует – и я уже не знаю, куда себя деть от смущения. Я понимаю, зачем он это делает, и с радостью позволяю себя отвлечь. Мне нравится, когда он рядом. Даже очень. Особенно после того как он наконец начал стирать одежду. Когда я озвучиваю эту мысль, Руми взрывается от хохота.

– Да что смешного? – спрашиваю я. – Я серьезно, Руми. Этот странный запах, мягко говоря, очень настораживал.

Он смеется еще громче.

– Химена, я стираю вещи не реже двух раз в неделю. Всегда.

– Нет!

– Да, – возражает он. – Я специально набивал карманы травами, чтобы придать одежде этот запах. Фирменная смесь от Руми. Вот и все.

– Что за дурацкая идея?

– Прямо-таки дурацкая? – хитро спрашивает он. – По-моему, с тобой этот отвлекающий маневр работал на ура. Люди фокусировались на запахе, на образе неуклюжего лекаря, который каждый раз устраивал целый спектакль, раболепствуя перед своим обожаемым королем. Кто бы мог подумать, что придворный шут и есть Эль Лобо? Ты, например, точно купилась.

Я поджимаю губы. Это, безусловно, умно, но я, пожалуй, промолчу. Пусть не зазнаётся. Руми еще раз хихикает и открывает мне дверь.

– Подожди, – говорю я, оборачиваясь.

Мои звери смотрят на меня. Взмахнув рукой, я приглашаю их последовать за нами.

– Хочу показать их всем, – говорю я. – Думаю, пора.

Руми берет ленивца на руки, а ящерица устраивается у него на плече. Над нами – попугай и сова, которая наконец вернулась ночью, пока мы спали. Я беру Руми под руку, и мы направляемся к тронному залу. Кондор, анаконда и лама следуют за нами. Стражи больше нет. Это приятная перемена.

– Ты какая-то молчаливая, – замечает Руми.

– Я вспоминаю свой первый день при дворе. Все было совсем по-другому. Помнишь?

Он кивает.

– Я вообще ничего не мог про тебя понять. И ты была в одном из платьев принцессы Тамайи. По-моему, сейчас ты выглядишь гораздо лучше.

Я выбрала простую белую юбку (без рюшей!) и тунику с низко повязанным кожаным поясом. Очень по-иллюстрийски, правда, поверх – яркий полосатый жилет. Идеальное сочетание для Химены, которой я была, и Химены, которой я хочу стать.

– Тебе очень идет, – говорит он, словно прочитав мои мысли.

Я ощущаю, как в животе становится очень тепло. Он улыбается и притягивает меня к себе.

– Кстати, – начинает Руми. – Многие иллюстрийцы остались ночевать в свободных комнатах и внутреннем дворе. Большинство решило дождаться коронации принцессы Тамайи. Она выступила с прекрасной речью о том, как хочет с их помощью объединить Инкасису.

Но удалось ли их убедить? Иллюстрийцы провели многие годы в ненависти к лаксанцам и мечтах о возмездии. Принцессе Тамайе еще предстоит долгая битва. Ей понадобится много времени, энергии и силы воли, чтобы объединить нашу страну.

Я останавливаюсь.

– Можно с ними увидеться?

Руми улыбается и мягко увлекает за собой.

– Конечно. Поэтому я и сказал тебе, балда.

Я корчу гримасу, а он лишь смеется. Впереди виднеются двери тронного зала, и я невольно напрягаюсь. Двое стражников открывают их перед нами. Когда я прохожу мимо, они салютуют и широко улыбаются, увидев парадную процессию моих зверей. Лама выплевывает шерстистый шарик в одного из них.

В конце зала сидит принцесса в роскошной золотой диадеме. Ее темные волосы свободно спадают на плечи. Увидев меня, она вскакивает с трона.

– Химена Рохас, – приветствует Тамайя, широко улыбаясь. – И компания.

Руми передает мне ленивца и легонько подталкивает вперед. Пока я иду к трону по длинному проходу, все лаксанцы и иллюстрийцы опускаются на одно колено, и мне кажется, что сильнее покраснеть невозможно. Я уже как спелый помидор. Принцесса спускается по ступеням и обнимает меня, стараясь не придавить зверька в моих руках. Смеясь, она поправляет слегка покосившуюся диадему.

– Удивительная магия, – говорит Тамайя, ощупывая лунную нить.

– Ты лучше.

– Думаешь? – спрашивает она, склонив голову. – А может, каждая из нас уникальна и прекрасна сама по себе?

– Пожалуй, – с улыбкой отвечаю я.

Но я понимаю, что она имеет в виду: на самом деле мы никогда не соревновались.

Ее взгляд падает на ленивца.

– Познакомь меня со своим amigo[86].

– Это ленивец. Тот еще соня.

– Bienvenidos[87]. – Тамайя раскрывает объятия. – Всем вам.

Каталина стоит у ступеней в окружении стражников и демонстративно отворачивает голову. К горлу подступает комок.

– Химена, – начинает принцесса. – Ты спасла мне жизнь – ты и эти удивительные создания, – и я навеки твоя должница. Я никогда не смогу достаточно отблагодарить тебя. Ты и твои звери можете жить в замке сколько захотите.

– Gracias, – отвечаю я, опустив голову.

– Для меня будет большой честью, если ты присоединишься к королевскому совету.

Сидеть и болтать весь день? Я строю гримасу.

– Если честно, я бы лучше открыла магазинчик в Ла Сьюдад. Я хочу ткать всякие милые мелочи, чтобы люди украшали ими свои дома. Гобелены, сумки, может быть, вещи.

Тамайя удивленно моргает, а потом разражается веселым смехом.

– Идет. Что-нибудь еще?

Я бросаю быстрый взгляд на Каталину. Лицо Тамайи омрачает печальная улыбка.

– Я готова дать ей шанс, – шепотом произносит она.

Герольд вызывает Каталину. Она послушно выходит вперед. С каменным лицом. Избегая моего взгляда.

– Кондеса… – начинает принцесса. – Мне бы хотелось прояснить кое-что. Вы можете ненавидеть меня. Как и любой человек, вы имеете на это полное право. Но сможете ли вы принять меня в качестве будущей королевы? Я не хочу больше продолжать бесконечную войну месяц за месяцем, год за годом.

– Никогда, – гордо вскинув подбородок, отвечает Каталина.

– Тогда вы выпьете чай из листьев коки, – говорит принцесса Тамайя и кивает одному из слуг, стоящих у лестницы к трону.

Каталина пошатывается.

– Нет, – еле слышно шепчу я. – No, por favor[88].

Я падаю на колени. Каталина никогда не станет умолять о помиловании. А мне не страшно. Она должна жить – иначе у нее никогда не будет возможности измениться. Стать мудрее. Я очень хочу дать ей этот шанс.

Принцесса не торопится с ответом.

– Она действительно так важна для тебя?

Я киваю.

Лицо Тамайи уже не кажется таким умиротворенным, но в конце концов она произносит:

– Хорошо. Я сохраню ей жизнь, но она не сможет здесь оставаться. Каталина, ты изгоняешься в джунгли Яну и будешь отправлена туда сейчас же.

Я ошарашенно смотрю на принцессу. Джунгли?!

– Она не выживет. Ее опекали всю жизнь!

Каталина напрягается, поджимая бескровные губы. Принцесса качает головой.

– Это мое окончательное решение.

Я отворачиваюсь, изо всех сил пытаясь совладать с собой. Чертово упрямство Каталины! Если бы только она могла уступить! Я умоляюще смотрю на нее.

– Каталина… признай ее королевой. Por favor.

Ее лицо ожесточается.

– Лучше умереть.

– Я могу дать вам минутку, – говорит Тамайя.

– Не нужно. – Каталина круто разворачивается и направляется к выходу в сопровождении стражи. Не попрощавшись.

Двери закрываются, но я продолжаю смотреть ей вслед.

– Зачем же в джунгли?

– Думаю, ей пойдет на пользу, – задумчиво произносит Тамайя.

Если она вообще оттуда выйдет. Какие ужасы ждут ее по пути? Она никогда не оставалась она. Но я больше не должна защищать Каталину. Я больше не двойник. И к сожалению, даже не друг.

Я съеживаюсь и обнимаю свои плечи. Кондесе пора научиться борьбе – прежде всего с самой собой.

– Мне понадобится твоя помощь в ближайшие месяцы, – говорит Тамайя. – Именно твоя. Можешь наконец стать собой, а не кем-то другим.

Я наблюдаю за тем, как Руми приближается к трону. Каждый мой выбор последовательно вел меня к этому моменту, и я четко понимаю, что сейчас все наконец встало на свои места. Я рада быть здесь, рядом с законной королевой Инкасисы, в замке, который теперь больше похож на дом, чем на тюрьму, среди людей, которые стали мне родными. Руми улыбается мне, и я делаю шаг навстречу. Он нежно поглаживает меня по щеке. Ленивец поуютнее устраивается в руках. Над нами, радуясь свободе, кружат мои птицы. Думаю, сама Луна сейчас улыбается, глядя на меня.

Я приняла правильное решение. Я готова быть собой. Только собой.

Словарь

Язык кечуа

Аток (Atoc) – лиса

Инкасиса (Inkasisa) – королевский цветок

Килья (Killa) – луна

Руми (Rumi) – камень

Сайра (Sajra) – зло

Сиса (Sisa) – цветок

Суйяна (Suyana) – надежда

Тамай я (Tamaya) – центр

Тарука (Taruka) – лань

Умак (Umaq) – предатель

Еда

Ачачаиру (achachairu): мой любимый фрукт из Боливии. Оранжевый, в форме яйца, на вкус как лимонад.

Ахи амарилло (aji amarillo): острый ярко-желтый перец.

Апи (api): напиток из фиолетовой кукурузы и воды с сахаром и корицей. Подается на завтрак.

Чокло (choclo): крупнозерная кукуруза из Анд.

Дульсе де лече (dulce de leche): десерт испанской, португальской и латиноамериканской кухонь. Очень похож на вареную сгущенку.

Куньяпес (cuñapes): боливийские сырные булочки с крахмалом юки и домашним белым сыром. Как правило, подаются к чаю во второй половине дня.

Хуакатай (huacatay): крем из черной мяты.

Лайва (llajwa): соус чили из локото, помидоров и лука; я добавляю его во все!

Локото (locoto): перец чили; главный ингредиент лайвы.

Маракуйя (maracuya): также известна как страстоцвет. В Боливии фруктовые соки едва ли не популярнее газировки. Больше всего любят соки маракуйи, персика (durazno), клубники (fresa) и груши (pera). Иногда разбавляют водой или молоком.

Марракета (marraqueta): хрустящий соленый хлеб; подается на завтрак, часто с дульсе де лече.

Мермелада (mermelada): варенье.

Пасанкалла (pasankalla): воздушная белая кукуруза в сахарной глазури. Мы едим это в кино!

Киноа (quinoa): священное растение инков, «мать всех семян». Это наша версия риса. В детстве я часто ела киноа, а когда эта крупа стала популярна в США, я была безумно рада видеть ее в меню всех ресторанов!

Салтеньяс (salteñas): печеные пирожки из Боливии в форме мяча для регби. Традиционно выпекаются с начинкой из говядины, свинины или курицы, с изюмом, горошком, строго одной (!) маслиной и вареным яйцом. Внутри довольно густой сок, который делается при помощи желатина. Во время запекания желатин медленно растворяется, и получается своеобразная подливка внутри пирожка.

Сэндвич де чола (sándwich de chola): боливийский уличный сэндвич со свининой, говядиной или курицей.

Сильпанчо (silpancho): популярное блюдо в Кочабамбе, родном городе моей мамы. Первый слой – белый рис, затем жареный картофель, затем тонкий кусочек мяса в панировке, рубленые помидоры и белый лук. Сверху кладется яичница, и все это посыпается петрушкой. Одно из любимых блюд в нашей семье.

Сингани (singani): ликер из белого винограда. Производится в одной из горных долин Боливии.

Сопа де мани (sopa de mani): еще одно любимое блюдо из Кочабамбы. Арахисовый суп, который подается перед основным блюдом во время обеда. Обычно посыпается картофелем фри.

Чай мате (te de mate): мама всегда давала мне его, когда я болела. Я так и не смогла полюбить этот горький чай, но в Боливии он очень популярен.

Жареная юка (yuca frita): блюдо из крахмалистого корнеплода, который поджаривают и подают с соусами.

Чорипан (choripan): сэндвич с колбасой чоризо, популярный в Аргентине, Уругвае, Перу, Чили и Сальвадоре.

Благодарности

Я ПОПЫТАЮСЬ ПОБЛАГОДАРИТЬ ВСЕХ, но, честно говоря, никаких слов не хватит, чтобы выразить всю глубину моей благодарности. Просто представьте, что я пишу это письмо всем вам с коробкой салфеток и огромным куском морковного торта под рукой.

Обнимаю и от всей души благодарю своего невероятно талантливого редактора, Эшли Хёрн. Ты просто золотой человек. Спасибо, что боролась за эту книгу! Она никогда не была бы издана, если бы не твои советы, участие, терпение и бесконечное трудолюбие. Благодарю всю команду издательства Page Street за ваш труд и поддержку: моих рекламных агентов Лорен Сеперо и Лиззи Мейсон, помощниц редактора Мадлен Гринхол и Тамару Грасти, редактора-стажерку Кайлу Коттингэм, выпускающего редактора Хэйли Гандлак, менеджеров Мариссу Джамбеллуку и Мег Палмер, редактора Лорен Ноулз, издателя Уилла Кистера и прекрасную команду отдела продаж Macmillan. Благодарю Мег Баскис, которая предоставила мне так много свободы для дизайна обложки романа «Лунная нить». Спасибо за доверие!

Огромное сердечное gracias Мэри Мор, которая поддержала идею написать сказку с боливийским колоритом и нашла прекрасный домик для этой истории. Спасибо моим дорогим друзьям из писательской тусовки – Маргарет Роджерсон, Эдриенн Янг и Ребекке Росс – за то, что поддержали роман «Лунная нить» и написали чудесные аннотации. Я очень благодарна каждой из вас – за нашу дружбу, за обмен рукописями и бесконечную поддержку. Вы, ребята, навсегда в моем сердце. Кристин Дуайр, я очень ценю тебя и благодарю за поддержку и веселый смех. Я никогда не забуду наш разговор в машине, который буквально вернул меня к жизни. Шел проливной дождь, а я орала как резаная, потому что у меня на руле обнаружился паук.

Адалин Грейс, твоя наглость придает мне сил. Спасибо, что вытаскивала меня, когда надо было писать, за смех, за прекрасное время в Диснее и вообще за то, что ты такая милая, отзывчивая и замечательная! Ты мудра не по годам, и, честное слово, из тебя вышел бы отличный агент ЦРУ. Джоанна Хэтэуэй и Кристин Киккарелли, какие же вы искренние и прекрасные! Я счастлива, что я знакома с вами. Спасибо, что с любовью и вниманием отнеслись к первым черновикам «Выткано лунным светом». Лиза Паркин, дорогой мой дружочек, не знаю, что бы я делала без тебя! С удовольствием вспоминаю наши милые завтраки и разговоры о жизни и литературе. Люблю тебя!

Спасибо моей невероятной семье из Pitch Wars: всему выпуску 2015 года, особенно Меган Ингланд, Ли Мар, Джейми Пэктону, Кэт Хинкель, Ребекке МакЛафлин и Мишель Доменичи. Спасибо, что прочитали фрагменты из «Лунной нити»! Шина Бёкрег и Меган Лалли, не представляю, как я выжила бы в издательском мире без вас обеих. Спасибо за долгие годы помощи и поддержки, за вашу мудрость, советы и безудержный смех! Спасибо, что читаете все, что я пишу, один, два – тысячу раз. Спасибо Дженни Уэлш, Хэйли Киркпатрик, Бриджет Бейкер и Фионе Макларен за чтение черновиков и отзывы! Миллион спасибо всем вам!

Крепко обнимаю и благодарю своих милых друзей из Nacho Libro/First Tuesday Club: Брианну Кауфхольц, Джессику Мейер, Саманту Робинсон, Кристал Мерриам, Кристи Ли Лоули, Анну Уэйр, Рейчел Олдрич, Мелани Снэйвли и Кристин Павлич. В моем сердце есть особое местечко для всех вас. Все лучшие воспоминания, связанные с писательством и изданием книг, связаны с литературным клубом и вами, мои дорогие.

Мои милые друзья, не связанные с миром литературы! Я невероятно благодарна вам за то, что помогли мне не сойти с ума. Патрисия Грей, Элизабет Слоун, Дэйви Олсен, Джесс Пирс и Джессика Мейер, спасибо вам за то, что так любите меня! Спасибо за любовь и поддержку, за то, что подбадриваете меня и терпите мои бесконечные сообщения КАПСОМ (особенно Джессике: она получает двойную порцию!). Элизабет, спасибо, что прочитала начало книги и удостоверилась, что моя биография звучит достаточно убедительно. Возможно, ты любишь немного другие истории, но эта тебе точно понравится!

Всем, кто был частью этого, пусть и маленького, путешествия: спасибо вам! Вы знаете, кого я имею в виду, и я страшно благодарна вам за поддержку и добрые пожелания. Спасибо, что делились постами в социальных сетях, делали ретвиты новостей и заходили ко мне – лично или виртуально.

Спасибо моим замечательным родителям за то, что приехали в эту страну и работали не покладая рук, чтобы дать нам с Родриго фантастическую возможность осуществить свои мечты. Вы всегда поддерживали меня во всех начинаниях, и моя чуткая творческая душа никогда этого не забудет. Мамуля, я назвала Химену в честь тебя, и ее образ во многом был вдохновлен твоей смелостью, любовью к семье и жаждой справедливости в нашей родной Боливии. Я очень горжусь быть твоей дочерью. Папуля, ты всегда верил, что я стану писательницей, когда вырасту (или певицей, но, пап, нельзя же получить все и сразу; к тому же я умею петь). Mil besos a los dos, los quiero mucho[89].

Спасибо создателям сериала «Девственница Джейн»: я узнавала себя в каждой серии и каждом эпизоде, где Джейн Виллануэва садилась писать книгу. Спасибо, что вы есть: очень важно видеть на экране представителей своей культуры.

Спасибо моему милому, чудесному мужу Эндрю: ты читал и перечитывал каждую написанную мной историю и никогда не сомневался во мне, а в самом начале это было особенно важно. Я люблю тебя всем сердцем. Твоя поддержка и любовь чрезвычайно важны для меня. Все получилось именно благодаря тебе.

И наконец, самое главное. Я благодарю Господа Бога за то, что любит меня такой, какая я есть, даже если я оступаюсь и удаляюсь от Него.

Об авторе

ИЗАБЕЛЬ ИБАНЬЕЗ РОДИЛАСЬ в Бока-Ратоне, штат Флорида, в семье боливийских иммигрантов. Настоящий ценитель слова и дипломированный автор художественной литературы, она в течение трех лет была ментором проекта Pitch Wars для молодых писателей. Изабель обожает ходить в кино и собирать за большим столом семью и друзей. Сейчас она живет в Винтер Парке, штат Флорида, со своим мужем, их очаровательным псом и огромной библиотекой. Изабель можно найти в соцсетях под ником IsabelWriter09.

Сноски

1

Condesa – герцогиня (исп.). – Здесь и далее примечания переводчика.

2

La Ciudad Blanca – «белый город» (исп.). Далее – Ла Сьюдад.

3

Пожалуйста (исп.).

4

Нет еды? (исп.)

5

Еды! Еды! (исп.)

6

Что? Громче! (исп.)

7

См. словарь «Еда» в конце книги.

8

См. словарь «Еда» в конце книги.

9

См. словарь «Еда» в конце книги.

10

Чёрт! (исп.)

11

Удачи (исп.).

12

Мне жаль (исп.).

13

С сахаром (исп.).

14

Добрый день, сеньорита (исп.).

15

Что? (исп.)

16

Матерь Луна (исп.).

17

Что? (исп.)

18

Плод дынного дерева – папайя.

19

Заткнись (исп.).

20

Иди в задницу, Аток! (исп.)

21

Инти и Пачамама – боги инкского пантеона. Инти – бог солнца, Пачамама – богиня земли и плодородия.

22

Никогда (исп.).

23

Двоюродный брат (исп.).

24

Разумеется (исп.).

25

См. словарь «Еда» в конце книги.

26

Да? (исп.)

27

Крепкое ругательство на испанском, вроде «твою мать».

28

Одну минуту (исп.).

29

Сейчас (исп.).

30

Иди в задницу (исп.).

31

См. словарь «Еда» в конце книги.

32

Какого черта? (исп.)

33

Что? (исп.)

34

Да что с тобой такое? (исп.)

35

El Mercado – рынок (исп.).

36

Подождите (исп.).

37

Ради бога (исп.).

38

Быстро, быстро (исп.).

39

Традиционный широкий пояс.

40

Господи (исп.).

41

Деньги? Вода? (исп.)

42

Мне жаль (исп.).

43

См. словарь «Еда» в конце книги.

44

А что? (исп.)

45

Что? Нет! Я в порядке! (исп.)

46

См. словарь «Еда» в конце книги.

47

Готова? (исп.)

48

Добрый день (исп.).

49

Друзья (исп.).

50

Мне жаль (исп.).

51

Добро пожаловать в мой дом (исп.).

52

Зачем? (исп.)

53

Рада знакомству, кондеса (исп.).

54

См. словарь «Язык кечуа» в конце книги.

55

Я не знаю! (исп.)

56

Подожди (исп.).

57

Жареная юка (исп.). См. словарь «Еда» в конце книги.

58

Мою маму (исп.).

59

El Lobo – волк (исп.).

60

Подожди (исп.).

61

Кто же такой Эль Лобо? (исп.)

62

См. словарь «Еда» в конце книги.

63

См. словарь «Еда» в конце книги.

64

Что ты здесь делаешь? (исп.)

65

Добрый день (исп.).

66

Спасибо (исп.).

67

Сестра (исп.).

68

Брат (исп.).

69

Зачем? (исп.)

70

Не знаю (исп.).

71

Я тебя поняла (исп.).

72

Стой (исп.).

73

См. словарь «Язык кечуа» в конце книги.

74

См. словарь «Еда» в конце книги.

75

См. словарь «Еда» в конце книги.

76

См. словарь «Еда» в конце книги.

77

См. словарь «Еда» в конце книги.

78

Хуан Карлос, прошу тебя (исп.).

79

Щипковый струнный музыкальный инструмент, распространенный в Андах. Напоминает гитару.

80

Господи (исп.).

81

Привет, Химена (исп.).

82

Я люблю тебя, Химена (исп.).

83

И я тебя (исп.).

84

Завтра (исп.).

85

Любимая (исп.).

86

Другом (исп.).

87

Добро пожаловать (исп.).

88

Нет, пожалуйста! (исп.)

89

Передаю тысячу поцелуев, я тебя очень люблю.

Content

Изабель Ибаньез
Лунная нить

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Словарь

Язык кечуа

Еда

Благодарности

Об авторе

Сноски