Эмма Скотт

Стань моим завтра

Emma Scott

The Butterfly Project

Copyright © 2017 by Emma Scott

© Федотова А., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Благодарности

Эта книга появилась благодаря любви, помощи и поддержке Мелиссы Панио-Пэтерсэн, Робина Рини Хилла, Джой Кребель-Садовски, Анджелы Бонни Шокли, Сары Торпи, Хиларии Элигзэндэр, К. Лэрсэн, Эммы Адамс, Ноэми Элуан, Билла Хэирстона, Кристофера Стюарта, Кэтлин Рипли и Джениффер Бэллоу, а также всех без исключения участников объединения «Соратники Эммы». Вы никогда не перестаете меня удивлять! Вы оказываете мне такую невероятную, беспрестанную, теплую и вдохновенную поддержку, что меня переполняет благодарность.

Блогеры и читатели… Где бы я была без вас? Каждый раз, когда выходит моя новая книга, я снова и снова наблюдаю щедрость блогерского сообщества: армия волонтеров читает мой роман, пишет обзоры и рекламирует его исключительно из любви к литературе. Я так благодарна вам всем за то, что вы делаете для меня и для каждого писателя, который хочет, чтобы его голос был услышан.

Мелисса Панио-Пэтерсэн, ты – гораздо больше, чем моя правая рука. Ты – потрясающая художница, графический дизайнер и одна из самых заботливых и добрых женщин, (и с прекраснейшим чувством юмора в придачу) которых я только знаю. Я хочу стать тобой, когда вырасту. Посылаю тебе свои благодарность и любовь.

Сюзанна Лакер… Это уже четвертая моя книга, которой коснулся твой редакторский талант, и на протяжении всех четырех я обещала, что буду сдавать рукописи вовремя и что тебя не ждет никаких безумных дедлайнов. В каждом из четырех случаев все было ровно наоборот, но ты неизменно относилась к ситуации с юмором и любовью и никогда не жалела для меня сальных шуточек. Пусть всегда будем мы.

Плей-лист

21 Pilots – «Heathens»

Journey – «Don’t Stop Believing»

Frank Sinatra – «My Way»

Prince – «Purple Rain»

Blondie – «One Way or Another»

Chicago – «You’re the Inspiration»

Frank Sinatra – «I’ll Be Home for Christmas»

Wonderwall – «Oasis»

Fitz and The Tantrums – «HandClap»

Rag’n’Bone Man – «Human»

The Cinematic Orchestra – «Man To Build a Home»

Посвящение

Посвящается Робину, который для меня словно луч прожектора среди тумана.

Пусть время от времени я сходила со своего пути и бессмысленно бродила в пустоте, но благодаря тебе я никогда по-настоящему не терялась.

Часть I

«В мести моей таится вина».

Овидий «Метаморфозы»

1. Зельда

29 ноября

– Нет души, – прошептала я в воротник пальто.

Порыв ледяного ветра пронесся по людной нью-йоркской улице, растрепав мои длинные черные волосы и сорвав слова с моих губ. В глазах щипало, но только из-за ветра. Я никогда не плакала. Никогда. Даже после того, как мою работу отвергли три крупнейших издательства графических романов в Манхэттене. Мои глаза слезились из-за ветра.

Три отказа за два дня. Главные редакторы каждого из издательств слились в моей памяти в единый образ напыщенного гада, который безразлично приподнимал брови, разглядывая мою работу. Он был слегка впечатлен, но этого оказалось недостаточно.

– Интересная идея и отличная рисовка. Но… мы не возьмем.

Тем не менее в третьем отказе теплился крохотный лучик надежды. Редактор моим предложением не заинтересовался, но, когда встреча подошла к концу, меня отвела в сторону его ассистентка. Темноволосая Айрис Ганновер казалась немногим старше моих двадцати четырех лет. Ее губы были накрашены красной помадой, а глаза жестко смотрели на меня сквозь стекла стильных очков. Жестко, но не злобно. Как будто она меня оценивала.

– Еще даже не декабрь, а у всех уже праздники на уме, – сказала Айрис. – Если вы сможете внести исправления и принести мне раскадровку в течение пары недель, я прослежу, чтобы редактор взглянул на нее еще раз.

– Какие исправления? – уточнила я.

– У вас есть потенциал. – Айрис постучала по моему портфолио. – Рисовка прекрасная, но в самой истории не хватает накала. Экспозиция хороша, но в ней не бьется пульс. В ней нет души. Найдите душу.

– Нет души, – прошептала я еще раз.

Яростно заморгав, я перевела взгляд на поток машин, который двигался на север по Шестой авеню. Все вокруг было серым. Небо, тротуар, здания. Монотонный городской пейзаж, набросанный углем и черными чернилами, с желтыми пятнами такси – единственной деталью, о которой вспомнил колорист. Прохожие, натянувшие на уши шапки и закутанные в шарфы, толкали меня локтями. Они шли мимо быстрой, уверенной походкой. В отличие от меня они знали, куда направляются и что готовит им будущее.

Я крепче вцепилась в свое портфолио. В нем лежало само мое сердце. Макет моего графического романа «Мама, можно…?».

Но в нем нет души.

Я могла признать, что он не был ни сентиментальным, ни эмоциональным. Никакой слезливой романтики. Только насилие и стремительный сюжет. Это была антиутопия с путешествиями во времени, полная крови и мести. Моя героиня охотилась за педофилами и похитителями детей, чтобы помешать им исполнить свой замысел и убить их. Так она пыталась спасти свою душу от чувства вины и сожалений, с которыми она жила после гибели собственного ребенка. Рядом с ней не было рыцаря в сияющих доспехах, готового сделать это за нее.

Разве не такого желали читатели? Разве им не хотелось увидеть новую Джессику Джонс или Черную Вдову? Сильную героиню, которая надирает злодеям задницы и не нуждается в том, чтобы ее спасал мужчина?

Нет, они желают душу. Удачи им с этой фигней. Мою душу вырвали из меня десять лет назад, когда однажды летним днем мою девятилетнюю сестру Розмари похитили из продуктового магазина в Филадельфии. Это кошмарное действо развернулось между полок с хлопьями и супами. Оно происходило у меня на глазах, но я ничего не смогла сделать. Я подвела ее, и с тех самых пор чувство вины съедало меня изнутри, словно злокачественная опухоль. Графический роман «Мама, можно…?» родился из этой адской боли.

Если бы я не рисовала, то сошла бы с ума.

Айрис, ассистентка издательства «БлэкСтар», хотела, чтобы я принесла ей исправленную раскадровку через пару недель. Но я понятия не имела, как найти душу для своей истории, да и работать над этим мне было негде. За последние три дня еда, плата за такси и аренда комнаты в омерзительном молодежном хостеле сожрали мои накопления, словно полчище саранчи. Я могла вернуться в Вегас, но это было все равно что расписаться в своем поражении.

Мне нужно было спокойное место, где я могла бы спокойно все обдумать. Угол Шестой авеню, на котором я стояла, таковым не являлся. Я провела рукавом по слезящимся глазам – дурацкий ветер – и подошла к краю тротуара, приподняв руку, чтобы остановить такси. А потом вспомнила о своих тающих на глазах финансах.

«Больше никаких такси, мисс Богачка», – мысленно прикрикнула я на себя. Мне предстояло набраться храбрости, чтобы спуститься в метро, либо попытаться разобраться с тем, как тут ходят автобусы.

Я перешла через дорогу и спустилась в метро. От Среднего Манхэттена до хостела, расположенного недалеко от Портового управления, ехать было недолго. Выйдя из метро, я зашагала по людной улице, вдоль которой располагались магазины для взрослых, табачные магазинчики и конторы, занимающиеся поручительством под залог.

Хостел «Парксайд» находился вовсе не возле парка, а над крошечным сувенирным магазинчиком, где продавались дешевые вещицы с атрибутикой Нью-Йорка: толстовки, снежные шары, брелоки и копилки со статуей Свободы.

Когда три дня назад я вышла из такси и оказалась здесь впервые, все эти безделушки развеселили меня. Будучи наивной дурочкой, я купила безвкусную открытку, верхнюю часть которой украшала кричащая надпись: «В “Большом яблоке” меня ждет успех!». Она выглядела просто кошмарно, так что я собиралась отправить ее Тео после того, как один из издателей предложит мне контракт. Тео был моим другом и начальником тату-салона, где я работала, когда жила в Вегасе. Я знала, что эта открытка его рассмешит.

Стоило мне сделать два шага по обветшалому фойе, выложенному грязной плиткой и с мигающими флуоресцентными лампами на потолке, как сверху до меня начали доноситься громкие разговоры, крики и грохочущая музыка. Здесь было непросто даже заснуть, не говоря уже о том, чтобы работать.

В первую ночь в хостеле «Парксайд» соседки у меня не было. Я провела несколько долгих часов, как Том Хэнкс в фильме «Большой»: придвинув старенький комод к двери и свернувшись калачиком на кровати. Я пыталась сжаться в комок, наблюдая за тараканом, бежавшим по половице вдоль стены. Мне было страшно до жути.

Но я не плакала.

Я открыла ключом дверь своей комнаты. Яркая красно-желтая открытка, которую я купила для Тео, первой бросилась мне в глаза. А потом я увидела, что вся одежда, которую я привезла с собой в Нью-Йорк, за исключением той, что была на мне, валялась на полу вместе с компактными баночками шампуня, мыла и лосьона – даже коробочка противозачаточных таблеток не стала исключением. В комнате было четыре шкафчика, запиравшихся на ключ. Дверь моего оказалась погнутой и висела на одной петле. На вторую ночь моего пребывания в хостеле в комнату ворвалась девушка, пробормотала свое имя – Джейн – и бросила на вторую кровать потрепанный спальный мешок. Потом она засунула в шкафчик синюю дорожную сумку и быстрым шагом вышла из комнаты. Больше я ее не видела.

А теперь пропали и все ее вещи.

– Что за черт?..

У меня заколотилось сердце. Я вылетела из комнаты и сбежала по ступенькам к стойке регистрации, которая больше напоминала пропускной пункт в метро. Я дрожащей рукой постучала по оргстеклу, чтобы привлечь внимание администратора. Это был лысеющий мужчина с пивным животом и скучающим выражением лица. Он листал эротический журнал, покуривая миниатюрную сигару, дым от которой заполнял кабинку и просачивался сквозь круглое отверстие в нижней части стекла.

– Моя комната… – выдохнула я. – В мою комнату кто-то вломился. Мою сумку обшарили. Соседки нет и ее вещей тоже. Может быть, это она сделала?

Не знаю, на что я рассчитывала – возможно, на то, что администратор будет так же шокирован и возмущен, как и я. Или на то, что эта ситуация его хоть как-то обеспокоит. Но мужчина всего лишь тяжело вздохнул и бросил журнал на столик.

– Господи. Ты что, забыла закрыть чертов шкафчик на ключ?

Я уставилась на него.

– Что?.. Нет. Конечно, не забыла, – произнесла я, чувствуя, как ярость потихоньку выжигает из меня страх. – Я заперла чертову дверь, только вот ее кто-то оторвал!

– Вот дерьмо, – проговорил он. – У тебя что-то украли?

– Не знаю. Я запаниковала. Ничего там не разглядывала, сразу побежала сюда.

Я успела наделать немало глупостей с тех пор, как приехала сюда, но на то, чтобы не оставлять деньги в хостеле, мне ума хватило. Я хранила остаток финансов в кошельке, который прикрепила к петле ремня и засунула под свои черные брюки. Ноутбук я носила на собеседование с собой – вместе со своим портфолио. Кроме него у меня была только одна ценность – мои художественные принадлежности…

О боже.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица – словно я была скетчем, с которого разом стерли все краски.

– Только не это… Черт, нет-нет-нет!

Охваченная паникой, я взбежала вверх по ступеням. Краем сознания я понимала, что администратор тяжело плетется следом за мной. Оказавшись в комнате, я начала рыться в своих вещах. Меня мутило от мысли о том, что какой-то незнакомый человек трогал мою одежду руками. Трогал мое белье. Но на нее вор не покусился. Хоть чего-то стоили только мое двубортное пальто и сапоги, но и то, и другое было сейчас на мне. Но все мои принадлежности для рисования исчезли. Складывающийся переносной столик, ручки и карандаши, скетчбук фирмы «Кансон»…

Зачем? Почему кто-то решил украсть ручки и бумагу?

Потому что они были высшего качества. Мое самое ценное имущество. Инструменты, с помощью которых я создавала свои рисунки. Я словно лишилась пальцев на руке.

– Что-то украли?

– Все, – проговорила я. Желудок сжался так сильно, что я едва могла дышать. – У меня украли абсолютно все.

Администратор недоверчиво хмыкнул.

– По виду комнаты не скажешь. Твои вещи тут повсюду разбросаны.

Все кончено. Вообще все.

Я сглотнула, чтобы не расплакаться, и начала собирать свои вещи в одну кучу.

– Вы вызовете полицию? – спросила я себе под нос, поднимая одежду с пола. – Или все гости вашего хостела имеют свободный доступ к личному имуществу друг друга?

Я замерла и снова оглядела комнату.

– Подождите. Чемодан. Где, мать вашу, мой чемодан?

От новенького черного чемодана на колесиках, подаренного мне одной из соседок в честь отъезда из Лос-Анджелеса, не осталось и следа.

– Его тоже забрали, – произнесла я. – Они взяли мой чемодан и предметы для рисования.

Я обернулась и уставилась на администратора злым взглядом.

– Хотя нет, не они. Она. Девушка, которую вы ко мне подселили. Это же явно она сделала, да?

– Похоже на то.

Администратор вздохнул и достал из кармана смартфон.

Тридцать минут спустя прибыли двое полицейских. Я ждала в фойе, положив на колени черный мусорный пакет, в котором лежали все оставшиеся у меня вещи. Копы взяли у меня показания и пошли обыскивать другие комнаты, но ничего не нашли.

– Девушка подписалась именем Джейн А. Ф. Рист, – сказал администратор. – А. Ф. Р-И-С-Т.

– Джейн Аферист? – Мой взгляд грозил просверлить в нем дыру. – Вы что, блин, издеваетесь?

Мужчина пожал плечами.

– Она платила наличными. Даже если бы она назвалась матерью Терезой, мне было бы все равно.

Чертова мать Тереза выписалась из хостела утром и уже давно исчезла в неизвестном направлении.

– Мы сообщим вам, если что-то обнаружим, – пообещал один из полицейских и сочувственно мне улыбнулся.

Тем не менее в его словах слышалось другое послание: «Рассчитывать на многое не стоит».

Администратор приподнял руки, словно демонстрируя, что не несет никакой ответственности. Заселяясь, я подписала отказ от претензий, так что он прекрасно знал, что его задница в безопасности. Но когда копы ушли и я осталась сидеть одна с идиотским мусорным пакетом в руках, его лицо немного смягчилось.

– Послушай, девочка, – начал он. – Можешь остаться в комнате еще на одну ночь бесплатно. Должен же я хоть что-то для тебя сделать, правда?

Я уже собиралась сказать ему, куда он может засунуть свою бесплатную ночь, но солнце стремительно клонилось к горизонту. Куда мне было идти?

До Филадельфии всего два часа пути на поезде.

– Ладно, – коротко бросила я управляющему, задушив эту мысль в зародыше. – Я согласна остаться здесь еще на одну ночь, но только если вы поселите меня в одиночном номере.

Он поднес к подбородку толстые, короткие пальцы и, почесав щетину, кивнул.

Оказавшись в своей новой комнате, я бросила мусорный пакет на широкую кровать и огляделась. В углу стояли стул и крошечный столик, но в ящике не было ни ручки, ни бумаги.

У меня нет ни ручки, ни бумаги.

Заморгав изо всех сил, я достала телефон, чтобы просчитать варианты. У меня оставалось всего 700 долларов. Если возвращаться в Вегас – даже не думай плакать, Росси, – на билет уйдет 300 долларов. А потом еще 300 на оплату аренды за комнату, которую я там снимала.

Если же оставаться в Нью-Йорке, семисот долларов не хватит даже на сутки. Мне пришлось бы искать квартиру, и все деньги ушли бы на задаток, так что до конца месяца мне было не протянуть. Но что я точно не собиралась делать, так это оставаться здесь, в хостеле, и пытаться переделать свой графический роман.

– Да и чем мне его переделывать? – с горечью напомнила я себе. У меня больше не было художественных принадлежностей. Эта мысль каждый раз пронзала мне сердце насквозь, а потом ранила и более практичную часть меня, потому что более-менее сносные ручки и бумага стоили не меньше долларов пятидесяти.

Закончив с подсчетами, я бросила телефон на грубое оранжевое покрывало. Итак, вывод: я в полной заднице. Я потерпела неудачу. Теперь мне ничего не оставалось, кроме как вернуться в Вегас и снова жить в своей старой комнате в переполненной людьми квартире, которые еще и постоянно менялись. Я не сомневалась, что Тео снова возьмет меня на работу в тату-салон, но мне этого не хотелось. Я устала делать татуировки. Меня расстраивало то, что мои рисунки исчезали за дверьми салона, лишая меня возможности снова их увидеть. Я хотела создать что-то, что могла бы подержать в руках. Что-то, что мог бы увидеть весь мир…

Твоя гордость не уступает твоей же глупости.

К глазам подступали слезы, и я заставила себя подняться с постели, прежде чем они смогли взять надо мной верх. Засунув мусорный пакет в шкафчик, я хлопнула дверцей и закрыла ее на замок. Нужно было поужинать.

Мне пришлось признать свое поражение, но я решила, что этот город должен мне один нормальный ужин, прежде чем я уеду обратно в Вегас. Взяв в руки портфолио, я вышла из комнаты.

2. Зельда

29 ноября

Руперт – один из моих соседей в Вегасе – говорил, что увидеть художественную сторону Нью-Йорка можно в районе Ист-Виллидж. Сейчас мне было совершенно не до художественности, но я предпочитала двигаться хоть в каком-то направлении, чем ощущать себя потерянной и абсолютно, до ужаса беспомощной. Я снова спустилась в метро и поехала на северо-восток. Вышла на станции Астор-Плейс и зашагала по улице Сент-Марк в сторону Второй авеню.

Стараясь запоминать ориентиры – по обе стороны наблюдалось множество баров и магазинов богемного вида, – я принялась искать кафе с плюс-минус нормальной едой по цене, соответствующей моим скудным финансам.

Увидев маленькое итальянское бистро под навесом в красно-белую полоску, на котором красовалось название «Джованни», я остановилась. «Как банально», – подумала я, ощущая, как меня окутывает теплый запах, просачивающийся на улицу. Томатный соус с чесноком, базиликом и розмарином…

Розмарин.

Волна тоски по дому накрыла меня так резко, что закружилась голова. Когда-то давным-давно так пахло у мамы на кухне.

Я прижала портфолио к груди, словно щит, и открыла дверь в бистро. Оно оказалось крошечным – всего на пятнадцать столов, на каждом из которых стоял стеклянный стаканчик со свечой. Силиконовые скатерти в красно-белую клеточку, пластиковые грозди винограда на стене и плохо нарисованные итальянские пейзажи.

Банальнее некуда, но еда здесь пахла не хуже маминой. Аромат обволакивал меня и навевал воспоминания о нашей кухне, о том времени, когда у меня была сестра. О времени, когда мы с ней ссорились и тягали друг друга за волосы, а потом, словно животные, бегали рядом с теплой плитой, уворачиваясь от мамы, которая пыталась наказать нас за хулиганство, легонько стукнув по лбам деревянной ложкой.

«Возвращайся домой, – прошептал голосок в моей голове. – Садись в поезд и возвращайся домой».

Но теперь дома все было иначе. После похищения сестры наша семья словно рухнула на дно холодной мрачной пропасти. От любви и тепла остались лишь осколки. Все мы были сломлены – мои родители, бабушки и дедушки, тети и дяди… Когда произошло невообразимое, моя большая, громкая итальянская семья лишилась своего голоса.

Начала ли мама снова готовить? Теперь я не имела представления о том, как течет жизнь дома; я не жила там уже шесть лет. Я сама себя отправила в ссылку. Чувство вины перед Розмари за то, что я так невообразимо ее подвела, сделало из меня изгнанницу. Мама продолжала аккуратно настаивать, чтобы я приезжала, и ее слова манили меня. Пару раз в год я поддавалась и надеялась: хотя бы сейчас у меня получится поверить их словам, что я ни в чем не виновата. Но мои воспоминания вопили об обратном, и каждый визит заканчивался тем, что мое сердце наполнялось паникой и разрывалось на части. Из-за этих воспоминаний я променяла свой постоянно растущий город в Филадельфии на пустыни Невады, где все было мне совершенно не знакомо.

Атмосфера «Джованни» была мне очень знакома.

Волна печали и тоски по дому все нарастала, и мне захотелось выбежать на улицу. В этот момент меня окликнул бармен, стоявший за изогнутой стойкой из красного дерева, которая протянулась на всю длину ресторанчика.

– Какой вам столик, мисс?

Собираясь в Нью-Йорк, располагавшийся так близко к Филадельфии, я понимала, что рискую, и все же эта лавина эмоций оказалась почти невыносимой. Но я не была трусихой. Я была сильной. Крепким орешком – так называл меня папа. «Крепким орешком, который никогда ни перед чем не пасует». Я решила, что не позволю воспоминаниям выгнать себя в холодную нью-йоркскую ночь.

– На одного, пожалуйста, – ответила я бармену. Это был полноватый мужчина в рубашке, жилетке и галстуке с виноградными гроздьями.

Он кивком указал на крошечный квадратный столик в дальней части ресторанчика. Я присела и вдруг поняла, как сильно проголодалась. От этого осознания меня даже почти перестало колотить.

Я справлюсь. Смогу вести себя адекватно и что-нибудь съесть.

Я опустила портфолио на пол рядом с собой. Пламя свечи, стоявшей передо мной, колыхалось. Пока я изучала меню, помощник официанта молча принес мне воду в стакане из твердого пластика, в которой плавали два кубика льда.

Официантка – доброжелательная девушка с темно-каштановыми волосами, уложенными в высокую прическу, и золотыми сережками-кольцами – приняла мой заказ: пасту зити и бокал домашнего красного вина. Я неплохо справлялась с поганой ситуацией, в которую угодила, пока официантка не вернулась и не опустила передо мной горячую пасту. «Точно такая же, как у мамы», – подумала я. Только мама добавила бы сюда слишком много базилика, и бабушка начала бы жаловаться, и они препирались бы из-за этого до конца вечера…

Мои глаза затуманились слезами. Грудь сдавило так, что я не могла протолкнуть воздух через горло. Я вскочила со стула и побежала по узкому коридорчику, который вел к туалетам. Дверь в женский оказалась заперта.

– Черт.

Потеряв способность мыслить здраво, я побежала по слишком ярко освещенной кухне, сквозь пар, мимо посудомойки, от которой пахло моющим средством, и, распахнув заднюю дверь, вылетела в крошечный переулок. Вдоль него тянулся ветхий деревянный забор. Напротив ресторанчика стояли контейнеры для мусора, доверху набитые пластиковыми мешками. Мелко и прерывисто вдыхая холодный воздух, я обхватила себя руками.

«Соберись! – приказала себе я. – Господи, это же просто еда. Просто… все дело в этом городе. Ты облажалась, и что с того? Ты не первая наивная дурочка, которую Нью-Йорк прожевал и выплюнул, и, уж конечно, не последняя».

Но в этой браваде не было никакого смысла. Меня ранило не то, что мой графический роман не приняли; я могла бы смириться с поражением, если бы дело было в том, что мой уровень не дотягивал до их стандартов. Но услышать, что в нем нет души…

Нет души. В нем не было моей души; в нем были мои легкие, которым не хватало воздуха, пока я бежала за фургоном. В нем был мой голос, звавший на помощь изо всех сил – «пожалуйста, кто-нибудь, черт побери, помогите!» – потому что я бежала недостаточно быстро. Я кричала недостаточно громко. Я подвела Рози тогда, а теперь подвела ее еще раз. Я не смогла рассказать миру эту историю. Моя книга являлась просьбой о прощении, растянувшейся на сто с лишним черно-белых страниц, которые были раскрашены слезами и изрисованы сожалениями; все, что я не сделала в тот день, вылилось в эти картинки. Ярость моей героини – ее безжалостная жажда мести – стала моей единственной отдушиной.

Но все это оказалось отвергнуто.

– И какого черта мне теперь делать? – прошептала я.

– Не знаю, – тихо отозвался за моей спиной мужской хрипловатый голос. – Как насчет того, чтобы не замерзнуть до смерти в этом вонючем переулке?

Я подпрыгнула от испуга и резко обернулась. У задней двери стоял высокий худой парень. На вид ему было, как и мне, года 24. Светлые волосы и щетина на подбородке. На нем была белая рубашка, черные брюки и белый фартук; в руке он держал мусорный пакет. Тот самый помощник официанта, который принес мне воду.

– У тебя все нормально? – спросил он.

– Ты меня до смерти напугал!

– Извини.

Он выбросил мусорный мешок в помойку, а потом покопался в заднем кармане брюк и выудил оттуда пачку сигарет.

– Что ты здесь делаешь?

Я пожала плечами и выпрямила спину, чтобы казаться увереннее и выше – насколько это позволял рост в метр шестьдесят.

– Решила, что это место не хуже других.

Парень зажег сигарету.

– Ты заблудилась?

Да, настолько, насколько это только возможно.

– Нет, просто вышла подышать воздухом.

Он бросил на меня ироничный взгляд.

– Чистым воздухом, наполненным ароматом мусора?

А он остроумный. Я любила это качество в людях, но в данный момент мне не было нужно ничего такого. Я зашагала к задней двери.

– Неважно. Извини, что помешала.

– Ты мне не мешаешь.

Он выдохнул, и из его ноздрей вылетели две струйки дыма. В холодном воздухе они тут же смешались с паром от его дыхания. Больше он ничего не сказал, но продолжил смотреть на меня из-под нахмуренных бровей невозмутимым – и вместе с тем внимательным – взглядом темно-синих глаз.

– Ты разве не должен работать? – поинтересовалась я.

– У меня перекур. – Он продемонстрировал мне сигарету. – Думал, это довольно очевидно.

– Справедливо.

– Хочешь сигаретку?

– Я не курю.

– Возможно, это к лучшему. Твоя еда остынет.

– И тогда мне не дадут десерт?

Уголок его губ дернулся вверх, и он присел на одну из трех ступеней, которые вели к задней двери ресторанчика.

– Что у тебя случилось?

– Просто хотела побыть одна, – ответила я. – Но, видимо, на это рассчитывать не приходится.

– Видимо, нет.

Я округлила глаза.

– Боже, до чего ты надоедливый.

Я вздрогнула от холода и глубже закуталась в пальто. В животе снова заурчало. Я вдруг вспомнила, что курение хорошо подавляет аппетит.

– Ладно, давай сюда свою сигарету.

Он снова достал из кармана пачку и подвинулся, освобождая мне место на ступеньке. Я опустилась рядом с ним и перекинула свои длинные волосы на другое плечо, чтобы не мешали. Потом взяла сигарету и стала наблюдать, как он поджигает ее для меня. При свете зажигалки его глаза переливались, словно темные сапфиры с сотней граней…

Моя грудь сжалась; я согнулась пополам и закашлялась, выпуская наружу облачко дыма.

– Ты в порядке?

Я энергично закивала.

– Давно не курила, – выдохнула я между приступами кашля. На глазах выступили слезы, и я вспомнила, за что не люблю сигареты. – Вкус паршивый.

Парень ухмыльнулся.

– Аккуратно вытащи ее изо рта, и я возьму ее обратно.

– Не надо, все в порядке. Думаю, это то, что мне сейчас нужно.

Я сделала еще одну затяжку и медленно выдохнула, чувствуя, как меня покидает часть тревоги. Мой голодный желудок снова угомонился.

Следующую минуту мы с помощником официанта молча сидели на крыльце и курили. Я поглядывала на него краешком глаза. Под длинными рукавами рубашки угадывались рельефные мышцы. У него была красиво очерченная линия челюсти, а прямая линия носа прерывалась небольшой горбинкой. Светлые волосы, длинные на макушке, были коротко острижены на висках. А его лицо, боже…

Он неприлично красив. Слишком идеальный. Словно герой комикса.

– У тебя есть имя? – спросил он, по-прежнему смотря куда-то перед собой.

– Зельда, – ответила я.

Он перевел взгляд на меня.

– Зельда? Как…

– Как в названии игры, «Легенда о Зельде»? – фыркнула я, выпуская дым через нос. – Я слышала этот вопрос примерно сто миллионов раз.

Парень пожал плечами.

– Я собирался сказать: как звали жену Фрэнсиса Скотта Фицджеральда.

– А, – произнесла я. – На самом деле… так оно и есть. Моя мама обожала Фицджеральда. Меня назвали в честь его жены. А мою сестру… – Я закашлялась, сделав вид, что во всем виноват сигаретный дым. – Розмари. В честь героини одной из его книг.

– «Ночь нежна», – отозвался он и, заметив мои округлившиеся глаза, отвел взгляд. – В течение последних пары лет у меня было много времени на чтение.

Я кивнула и не стала спрашивать, почему, а он не задавал мне вопросов о сестре. Честный обмен.

– А тебя зовут…? – спросила я.

– Линк[1], – сказал он и откинулся немного назад, словно уклоняясь от моего убийственного взгляда и тихого смешка. – Бекетт. Меня зовут Бекетт.

«Это имя идеально ему подходит, – подумала я, а потом сама себя отругала. – Откуда тебе знать? Не надо сходить с ума из-за симпатичного личика».

– Расскажи мне свою историю, Зельда, – попросил Бекетт.

– Нечего рассказывать, – отозвалась я. – Пришла, увидела, получила пинок под зад. Нью-Йорк – безжалостное место.

– Ты актриса?

– Художница.

Бекетт кивнул, выдыхая дым.

– А ты – актер? – поинтересовалась я. Внешность у него однозначно была соответствующая.

Он покачал головой.

– Я курьер.

– А. Круто. Курьер и помощник официанта. – Бекетт бросил на меня выразительный взгляд, и я приподняла руки в знак капитуляции. – Ничего плохого в этом нет. Честный заработок.

Он фыркнул.

– Ну да. Честный, – проговорил он, выплевывая каждое слово, а потом на минуту замолчал. – Но я подрабатываю в ресторане только два раза в неделю. Чтобы чуть подзаработать.

– Я слышала, нужна куча денег, чтобы снимать здесь жилье.

– Ты правильно слышала.

Снова наступила тишина, но наше молчание нельзя была назвать совсем уж неловким. Я еще раз украдкой взглянула на точеный подбородок и темно-синие глаза Бекетта. Даже при скудном свете, проникавшем сквозь дверь, они все равно сияли. Бекетт был выше меня, и рядом с ним я ощущала себя защищенной. Я словно оказалась возле скалы, которая закрывала меня от холодного ветра, дувшего со стороны города. Хотя бы на время, пока я не докурила сигарету.

– Ты живешь на Манхэттене? – спросила я.

– Нет. В Бруклине. – Он снова посмотрел на меня. – Не поверишь, но в Нью-Йорке есть и другие места, помимо Таймс-сквер и Эмпайр-cтейт-билдинг.

Я закатила глаза.

– Да неужели? А я только собиралась спросить, можно ли снять комнату на статуе Свободы.

Он почти улыбнулся.

– Ищешь, где жить?

– Нет, я уже все, – проговорила я. – И так вляпалась по уши.

Бекетт кивнул.

– Понимаю. Я работаю в двух местах, но в этом месяце мне все равно не хватает восьмидесяти баксов. Придется сдавать кровь.

Я округлила глаза.

– Ты сдаешь кровь, чтобы заплатить за квартиру?

– Иногда. В этом нет ничего страшного. В клинике на Семнадцатой авеню платят 35 долларов.

– Тебе все равно не хватит 45 долларов.

– Схожу еще в одну клинику. – Бекетт коротко усмехнулся, увидев беспокойство на моем лице. – Шучу. Я что-нибудь продам. Может, какую-нибудь пластинку. Хотя, конечно, не хотелось бы.

– Пластинку? В смысле, винил?

Он кивнул.

– У меня есть кое-что из классики, в основном от дедушки. Его коллекция досталась мне в наследство. А что-то я сам купил на распродаже. Люди не знают цену вещам и часто продают их задешево.

Я затянулась еще раз, но не глубоко. Меня начинало тошнить. Но, возможно, дело было не в сигарете, а в мысли о том, что этот парень продает ценное имущество – не говоря уже о собственной крови, – чтобы оплатить жилье.

Видимо, он заметил, с каким ужасом я на него смотрю, потому что беззаботно махнул рукой, разгоняя дым и мою тревогу.

– В этом нет ничего страшного.

– Почему ты не найдешь себе соседа по комнате? – спросила я.

– Я живу в студии площадью меньше сорока квадратных метров. Мне еще не встречался человек, с которым я смог бы делить это пространство больше недели, не захотев его убить.

Я понимающе кивнула.

– В Вегасе у меня своя комната в доме, который мы снимаем с десятью соседями. Из них я могу терпеть только двоих и то не всегда.

Я подняла глаза к ночному небу, подернутому дымкой городских огней и казавшемуся до невозможного глубоким и пустым.

– Зачем ты остаешься здесь, если это так тяжело?

Бекетт затянулся сигаретой, как будто давая себе время подумать над ответом.

– Я родился и вырос в Бруклине, – наконец проговорил он, по-прежнему не глядя на меня. – Куда еще мне идти? Даже если сменю город, останутся все те же проблемы.

Он наконец перевел взгляд на меня.

– А ты, значит, уезжаешь?

– Да, завтра на автобусе, – ответила я. – Остаться не получится. Я приезжала на собеседование – ну, что-то вроде того – и провалилась.

– На какую работу устраивалась?

– Ты посчитаешь это глупостью.

– Не исключено. – В его улыбке читалась ирония.

Я тихонько рассмеялась.

– А ты за словом в карман не лезешь. Я рисую графические романы.

Он бросил на меня непонимающий взгляд.

– Длинные комиксы с единой сюжетной линией, – пояснила я.

– Как «Ходячие мертвецы»?

– Именно. У меня есть макет одной истории, и я приехала, чтобы показать его паре издателей. Они все отказались. Ну как, один из них отказался наполовину, но это не имеет значения. Я не могу остаться в Нью-Йорке, чтобы внести в макет изменения. Да и если бы могла, все равно не знаю, что именно менять.

Бекетт изучал сигарету, которую сжимал между пальцами.

– Почему ты не можешь остаться?

– С чего бы начать? – Я бросила окурок на землю и растерла его каблуком. – Потому что я не умею планировать свою жизнь? Потому что у меня заканчиваются деньги? Потому что меня сегодня обокрали? Или потому что я наивно надеялась, что издатели придут в восторг от моей работы и тут же подпишут со мной контракт? Выбирай сам.

Бекетт качнул головой, и уголки его губ опустились в сочувственной гримасе.

– Постой. Тебя обокрали?

Я кивнула и махнула рукой, разгоняя остатки дыма. Жаль, что нельзя было так же легко избавиться от последствий своего поражения.

– Я приехала сюда в погоне за мечтой, как наивная дурочка, но быстро разбилась и обожглась.

– Ты хотя бы попыталась. Многие люди не делают и этого.

– Попыталась и облажалась.

– Так попытайся еще раз.

– Я бы и рада, – сказала я, скользя рассеянным взглядом по грязному переулку. – Мне кажется, я так близка к успеху… В последнем издательстве мне дали небольшую надежду. Если бы я смогла где-то перекантоваться пару недель, то у меня был бы шанс. Но это невозможно. Мне придется вернуться в Неваду.

– У тебя нет поблизости ни родственников, ни друзей?

Есть, и всего в двух часах на поезде.

– Нет, – ответила я и решила, что уже достаточно рассказала абсолютному незнакомцу. Меньше всего на свете мне хотелось, чтобы во мне опять начала подниматься эта страшная тоска по дому. Я встала и отряхнула с брюк пыль.

– Тебе не причинили вреда?

Я обернулась и опустила на Бекетта взгляд.

– Что?

– Ты сказала, что тебя обокрали, – тихо пояснил Бекетт, глядя мне прямо в глаза, как будто он заставлял себя выслушать мой ответ. – Они тебя саму не тронули?

– Нет, я… Нет. Меня там не было. Вещи украли из моей комнаты.

Он прислонился к стене и вздохнул, выпуская изо рта облачко пара. В этом звуке читалось облегчение.

– Мне очень жаль, Зельда.

Я нахмурилась.

– В этом же нет твоей вины. Как я уже сказала, этот город надрал мне задницу. Чем скорее я отсюда уберусь, тем лучше для всех причастных.

Бекетт растер подошвой окурок и поднялся на ноги. Ростом он был под метр девяносто, но я не чувствовала себя неуютно, стоя в его тени. Я ощущала…

Надежность. Рядом с ним мне казалось, что я в безопасности.

– Сможешь добраться до того места, где ночуешь? – спросил он.

– Повторю весь путь, которым добиралась сюда, только наоборот, – отозвалась я, пряча за сарказмом тревожные мысли. Потому что так я привыкла создавать иллюзию безопасности.

Бекетт внимательно смотрел на меня еще несколько мгновений, после чего, видимо, пришел к какому-то заключению.

– Хорошо.

Он провел меня через кухню и придержал вращающуюся дверь, которая вела в ту часть бистро, которая была для меня открыта. На секунду меня окутал его мужской запах – смесь холодного воздуха, сигаретного дыма и одеколона.

– Удачи, Зельда.

– Спасибо… – сказала я, делая глубокий вдох. Через мгновение я пришла в себя и выкрикнула: – И тебе! – как раз в то мгновение, когда дверь между нами закрылась.

По сравнению с улицей в ресторане было тепло и уютно. Посетителей почти не осталось. Управляющий стоял у кассы и подсчитывал выручку, а на другой стороне бармен вынимал тарелки из посудомоечной машины. Кто-то упаковал мою еду. Портфолио – слава Богу! – лежало под столом, на том самом месте, где я беспечно его оставила.

Наконец в моей жизни наступила чертова светлая полоса.

Я заплатила по счету и вышла на зимний холод. Пар от моего дыхания казался таким же густым, как дым от сигареты Бекетта. Я закуталась поглубже в пальто.

И что теперь?

Пора возвращаться в свой мерзкий хостел на бесплатную ночевку. Я представила, как на следующий день буду стоять на автобусной остановке, собираясь обратно в Вегас с вещами в мусорном пакете и поджатым хвостом. На самом деле эта ночевка в хостеле досталась мне не бесплатно. Я заплатила за нее новым чемоданом, художественными принадлежностями и чувством собственного достоинства.

Чувствуя, как щеки горят от стыда, я повернула направо и зашагала по улице. Я сказала Бекетту, что вернусь тем же путем, которым ехала сюда, но только вот с ориентированием на местности у меня все было отвратительно. Я не узнавала дорогу и по сравнению с высокими зданиями ощущала себя очень маленькой. И потерявшейся.

На углу я остановилась и вытащила телефон, чтобы скачать одно из приложений с транспортной картой города, о котором говорили мне друзья. Ожидая, пока оно загрузится, я услышала голоса перед ресторанчиком «Джованни». Бекетт прощался с барменом и официанткой, держа на плече велосипед. Потом он опустил его на тротуар и снял шлем, висевший на руле. Застегивая ремешок, он обернулся в мою сторону.

Я быстро перевела взгляд на телефон.

Краем глаза я видела, как Бекетт проходит разделявшие нас шесть метров или около того, везя за собой велосипед. Он переоделся, и теперь на нем были черные водонепроницаемые брюки и темно-синяя потрепанная ветровка. Он носил рюкзак не за плечами, а перекинув через грудь ремень, к которому было прикреплено что-то, похожее на портативное радио.

– Все хорошо? – спросил он.

– Зашибенно.

Я стукнула пальцем по картинке, изображавшей маленький белый автобус на ярко-зеленом фоне. Приложение выдало мне список автобусов, линий метро, станций и остановок, рядом с которыми было указано по несколько вариантов времени отправления.

– Вызываешь такси? – поинтересовался Бекетт.

– Нет, я…

Я прикусила язык, чтобы не выругаться. Я понятия не имела, как разобраться в этом чертовом приложении.

– Мне просто нужно понять, как добраться до станции метро Астор.

– Я тоже иду туда, – сказал Бекетт. – Я тебя провожу.

Я подняла на него взгляд.

– Проводишь?

– Да, как я только что сказал.

– Спасибо, не надо. Я сама справлюсь.

Бекетт пожал плечами.

– Как хочешь.

Но вместо того чтобы сесть на велосипед, он зашагал – очень медленно – в противоположном направлении относительно того, которое выбрала я. Фыркнув, я поплелась вслед за ним.

– Тебе необязательно это делать, – произнесла я, держась от Бекетта в хороших десяти метрах.

– Что делать? – Он бросил на меня взгляд через плечо. – Почему ты идешь за мной, Зельда? Неужели потому, что нам уезжать с одной станции метро?

Я закатила глаза и сильнее сжала в руке портфолио. На светофоре не вовремя загорелся красный свет, вынуждая меня поравняться с Бекеттом.

– Только до станции, – сказала я.

Бекетт кивнул, и на его губах заиграла еле заметная улыбка.

– Только до станции.

Следующий квартал мы прошли в тишине. Пакет с едой постоянно ударялся о мое бедро, и я подошла к урне, чтобы его выбросить. Я не смогла съесть пасту, даже когда ее только приготовили, и впихивать в себя холодные объедки в мерзком номере хостела уж точно не собиралась.

– Подожди, – остановил меня Бекетт. – Ты не будешь это есть?

– Нет.

Он протянул ко мне руку.

– Тогда дай мне.

Я отдала ему пакет, чувствуя себя последним дерьмом из-за того, что впустую перевожу еду.

– Я не для себя, – произнес Бекетт, не глядя на меня, и застегнул рюкзак, прежде чем снова повесить его через плечо. Мы снова побрели к станции.

Через три квартала мы подошли ко входу в метро, который выглядел смутно знакомым – видимо, я действительно была здесь пару часов назад. Бекетт поднял велосипед на плечо и начал спускаться по ступенькам. Желтая краска на велике кое-где обтерлась, а один из катафотов на заднем колесе треснул. Сам велосипед казался легким, но крепким – словно гибрид гоночной и внедорожной моделей, с прямым рулем вместо стандартного изогнутого. Хотя рама и крылья выглядели слегка помятыми, на цепи и шестернях не было и следа ржавчины. Похоже, Бекетт хорошо заботился о важных для себя вещах.

– Ты всегда берешь с собой велосипед, когда едешь на метро? – поинтересовалась я, наблюдая, как он опускает велик на пол внутри станции.

– Приходится. С утра капец как неудобно, но пока отсюда до Бруклина не проложат маршрут поудобнее… – Он пожал плечами.

– Ты живешь в Бруклине, но работаешь на Манхэттене?

– Шесть дней в неделю.

Он кивнул головой в сторону карты, висевшей на цементной стене рядом с автоматом по продаже жетонов.

– Где ты остановилась?

Я поджала губы.

– В гостинице под названием «Не твое дело».

– Тебе всегда так трудно принимать помощь от других людей? – спросил Бекетт. Его синие глаза мерцали в желтом искусственном свете метро.

– Мне не трудно принимать помощь, – отозвалась я. – Просто я осторожная. Чувствуешь разницу?

– Это разумно, – согласился он. – Но ты явно не ориентируешься в городе. Хотя бы скажи, в каком ты живешь районе, и я покажу, на какой поезд тебе нужно сесть.

– Восьмая авеню, рядом с Портовым управлением, – уступила я, мысленно убеждая себя, что его забота нисколько меня не растрогала.

Бекетт нахмурился.

– Туда и оттуда всегда едет много людей. Ночью это может быть небезопасно. А сейчас уже поздно.

Он подошел к бетонной скамейке и присел, прислонив велосипед к коленям, после чего достал из кармана телефон.

– Как называется твоя гостиница?

– Это не гостиница, а хостел. «Парксайд». Но тебе не нужно…

– Отлично. Я поеду с тобой.

Я непонимающе моргнула.

– Ты поедешь со мной?

– Ой, извини. Я хотел сказать, что сегодня ночью мне как раз нужно в хостел «Парксайд». – Он посмотрел в экран телефона и промотал что-то вниз большим пальцем. – Можешь пойти со мной, если хочешь.

– Не нужно этого делать, – сказала я. – Я не очень знаю Нью-Йорк, но даже я понимаю, что мне нужно ехать в противоположном направлении от Бруклина.

– Ага, это даже другой округ.

Я нахмурилась, не зная, что сказать. Наконец я присела рядом с ним на холодную бетонную скамейку.

– Я не понимаю: ты пытаешься вести себя как рыцарь или как сталкер?

– Ни то, ни другое, – сообщил он. – Если я проснусь утром и прочитаю в рубрике происшествий, что тебя ограбили по пути в хостел, то буду чувствовать себя последним козлом. Так что я делаю это ради себя, а вовсе не ради тебя.

– Лааааадно… Спасибо?

– Не за что.

Мне в голову пришла примерно сотня остроумных вариантов ответа, но я не смогла произнести ни один из них. Я никогда не встречала никого похожего на этого парня. На Бекетта.

– В Нью-Йорке все такие, как ты? – поинтересовалась я.

– А какой я? – спросил Бекетт, не поднимая на меня глаз.

– Если бы я тебя рисовала, то ты был бы Загадочным Мужчиной. Тем, кто едет в другую сторону от дома, чтобы отвезти попавшую в беду даму в ее дерьмовый хостел в мерзком районе, и ничего не просит взамен.

– Считаешь, мне нужно попросить награду?

Прежде чем я успела ответить, Бекетт обернулся ко мне, и его синие глаза впились в мои.

– И я получу кое-что взамен. Спокойствие. Я же тебе говорил, что делаю это ради себя.

Я поджала губы. Кажется, здесь скрывается какая-то история.

Раздался пронзительный скрип: к станции подошел поезд.

– Мне садиться? – спросила я.

Бекетт бросил взгляд на телефон.

– Нет, твой поезд – следующий.

Мы снова погрузились в тишину. Бекетт на меня не смотрел, и только наши локти время от времени соприкасались. Но несмотря на его отчужденность, в его присутствии я по-прежнему чувствовала себя защищенной.

К станции подъехал еще один поезд, обдав нас волной теплого, пахнущего алюминием воздуха.

– А вот это твой, – произнес Бекетт и засунул телефон во внутренний карман ветровки.

Он подошел к поезду, везя рядом с собой велосипед. Людям, стоявшим у двери, пришлось расступиться, но никто и слова не сказал по этому поводу, а Бекетту, судя по его виду, в любом случае было все равно.

Я зашла в поезд вслед за ним, и он кивнул в сторону свободного сиденья в паре рядов от нас. Я присела, снова придя в замешательство от его странных рыцарских манер. Поезд тронулся, и я крепче прижала портфолио к груди. Бекетт держался за поручень, прислонив велосипед к бедру. Когда поезд поворачивал, он оставался практически неподвижным, словно моряк на палубе судна. В отличие от меня Бекетт не впивался безумным взглядом в карту остановок, висевшую рядом с дверью, но, когда поезд замедлился в третий раз, он обернулся ко мне.

– Твоя остановка.

«Наша остановка», – мысленно поправила его я и двинулась следом за ним. Мы прошли по станции и поднялись по ступенькам на улицу, снова оказавшись на ночном холоде.

– Адрес? – спросил он.

– Если я не скажу, ты просто загуглишь название, которое я так неосмотрительно тебе дала, да?

– Если ты его скажешь, будет гораздо быстрее, – отозвался он, и в его глазах сверкнула еле заметная усмешка.

Я вздохнула и назвала ему адрес. Бекетт немедленно зашагал вперед, как будто ему уже сотню раз приходилось бывать в хостеле «Парксайд». Это так меня удивило, что я не смогла промолчать.

– Ты здесь когда-то останавливался?

– Нет.

– Так откуда ты…

– Я не знаю, где этот хостел, но знаю перекрестки. – Он постучал по рулю велосипеда. – Это же моя работа.

– А. Ну да. Логично.

Я решила молчать, чтобы из моего рта не вырвалось что-нибудь еще более глупое. Если честно, я была благодарна Бекетту, что он пошел со мной. На улице было темно, и всюду лежали тени. Я прижимала к себе портфолио и шагала вперед, держась так близко от Бекетта, насколько могла, чтобы со стороны не выглядело так, будто я хочу идти рядом с ним.

Бекетт шел спокойно, но постоянно смотрел вперед и по сторонам внимательным, настороженным взглядом. Создавалось впечатление, что его тело идеально знает город и двигается на автопилоте, но при этом его ум держит ситуацию под контролем. Вскоре на нашем пути показался бездомный, гревшийся у вентиляционной решетки метро. Когда мы к нему приблизились, он внезапно прохрипел, нет ли у нас лишней мелочи. Я испуганно отпрыгнула назад. Бекетт тоже остановился, но только для того, чтобы вытащить из кармана штанов несколько долларов.

– Доброй ночи, мужик, – произнес Бекетт, вложив купюры ему в руку и продолжив шагать вперед.

Бездомный пробормотал что-то в ответ и зашаркал в противоположном направлении.

Я открыла рот и закрыла его, ничего не сказав. Ему не хватает денег на квартиру, и он при этом раздает людям мелочь? Конечно, можно было предположить, что он соврал насчет своего положения, но я так не думала. Он отдал этому мужчине деньги точно в такой же манере, в какой провожал меня сейчас до хостела – как будто у него не было выбора.

Мы добрались до хостела «Парксайд». Стойка регистрации пустовала, но у меня был свой ключ.

– Ну все, вот мы и пришли, – произнесла я. – Спасибо, что проводил, особенно учитывая, что тебе нужно было ехать в другую сторону.

– Без проблем, – отозвался Бекетт. Его взгляд скользнул по улице, потом опустился к кроссовкам и наконец снова обратился ко мне. Между нами сгущалась тишина. В тусклом желтоватом свете синие глаза Бекетта казались почти что фиолетовыми. Он открыл рот, как будто хотел нарушить эту тишину, но в следующую секунду снова его закрыл.

– Доброй ночи, Зельда, – проговорил он, залезая на велосипед.

Он умчался прочь на такой скорости, на которой явно не стоило ездить по ночным улицам. Но держался он абсолютно уверенно, как профессиональный велогонщик. Он повернул велик плавно, как ручей, и быстро, как молния, и через пару мгновений исчез из вида.

Я еще долго вглядывалась в темноту, в которой он скрылся. Я знала, что никогда больше его не увижу, но не могла понять, как к этому отношусь. Чувство, давившее мне на грудь, нельзя было назвать сожалением. Оно скорее напоминало… ностальгию? Как будто мне уже его не хватало.

Ощущение того, что я в безопасности, исчезло. Его мне не хватало тоже.

Я устало поднялась в свою комнату и плюхнулась на тонкий матрас; под моим весом пружины жалобно запищали. Достав телефон, я начала набирать номер Руперта – моего самого надежного соседа (правда, это не означало, что на него можно положиться). Мне нужно было, чтобы через пару дней он встретил меня на автовокзале в Северном Вегасе.

– О, привет, Зэл, – поздоровался со мной Руперт. На фоне было слышно музыку и громкие голоса. – Как ты? Как у тебя складывается с «Большим яблоком»?

Я нахмурилась. Он говорил, как парень, который прячет в шкафу подружку, потому что его девушка не вовремя заявилась домой.

– Не так хорошо, как я надеялась, – ответила я. – Возвращаюсь в Вегас через пару дней. Хотела попросить, чтобы ты забрал меня с вокзала.

– Возвращаешься? – Звуки на фоне стали приглушенными: это значило, что Руперт закрылся в маленькой кладовке, находившейся рядом с кухней. – Черт, Зэл, это проблема.

– И не говори, – пробормотала я, а потом приподнялась и села. – Подожди. Проблема для меня или для тебя?

– Эээ, ну…

– Руперт, что происходит?

– Ну, я как бы сдал твою комнату.

Я едва не выронила телефон.

– Что ты сделал?

– Ты сказала, что точно останешься в Нью-Йорке!

– Я сказала, что возможно точно останусь в Нью-Йорке. – Я замолчала, понимая, что говорю бред, и раздраженно качнула головой. – Но это неважно. Еще я просила пока ничего не делать с моей комнатой и ждать от меня звонка. Как раз вот этого звонка.

– Успокойся. Найдешь себе другое жилье. Можешь…

– Без залога и оплаты за первый месяц – не могу, – сказала я. – Вот дерьмо. Не это мне хотелось сейчас от тебя услышать.

– Извини, Зэл, я виноват. Диван в твоем распоряжении, – проговорил Руперт. – Можешь ночевать там столько, сколько нужно. Или можешь спать в одной кровати с Черил, пока не найдешь что-нибудь получше.

– Как великодушно с твоей стороны, – произнесла я, проводя рукой по глазам.

– А что?

– Ничего.

– Зэл, ты же знаешь, как тут все устроено. Люди приходят и уходят… – Я практически слышала, как Руперт пожал плечами. – Мы думали, что ты ушла.

– Но вышло не так. – Я закусила щеку, сдерживая слезы, подступившие к горлу. – Чтоб через три дня притащил свою задницу на автовокзал. Я позвоню и скажу время.

Даже через телефон меня обдало накрывшим Руперта облегчением.

– Без проблем. Только скажи, когда нужно быть. Я приеду.

Короткая пауза.

– И слушай, Зэл… Мне жаль, что с Нью-Йорком не вышло. Издатели не знают, что потеряли.

Я попыталась сказать спасибо, но из горла вырвался лишь хриплый шепот. Я закончила звонок и уронила телефон на потрепанное покрывало.

Подвинувшись к окну, я уставилась в кирпичную стену соседнего здания. Чтобы увидеть небо, мне пришлось наклонить голову и вытянуть шею. Звезд не было – одна лишь скучная черно-синяя полоса, холодная и безучастная.

3. Бекетт

29 ноября

Для вечера пятницы поезд метро до Бруклина был практически пуст. На улицах моего района в неприглядном уголке Уильямсберга тоже царила тишина, если не считать обогнавшего меня парня, который орал что-то в телефон, и воя сирены вдалеке. В Нью-Йорке постоянно вдалеке воет хотя бы одна сирена.

Дорога к моему дому лежала мимо десяти таких же сдаваемых в аренду многоквартирных домов. Некоторые из них были кирпичными, другие – бетонными, и почти все – изрисованными граффити. Закинув велосипед на плечо, я поднялся по лестнице на свой второй этаж. В узком коридоре моргали и жужжали люминесцентные лампы. Я остановился перед дверью квартиры 2С, снял с плеча рюкзак, расстегнул его и достал пакет с недоеденным ужином Зельды. К счастью, коробка внутри него была в полном порядке. Еда даже еще не до конца остыла.

Я постучал в дверь.

Полминуты спустя я услышал, как скрипят половицы и отодвигается щеколда. Дверь приоткрылась на ширину цепочки, и из образовавшейся щели на меня уставились два зорких карих глаза, окруженных густой сетью морщинок.

– Здравствуйте, миссис Сантино, – поздоровался я. – Вот принес вам кое-что. Надеюсь, вы не против поесть итальянской еды. – Я глянул на часы. – В двадцать минут первого ночи.

Она шмыгнула носом и захлопнула дверь. Загремела цепочка, и дверь открылась снова, на этот раз достаточно широко, чтобы миссис Сантино смогла выхватить пакет из моей руки. Поджав губы, она пробежала по мне взглядом вверх-вниз, а потом опять шмыгнула носом и закрыла дверь.

Я усмехнулся и покачал головой.

– Доброй ночи, миссис Сантино.

Подойдя к квартире 2Е, я открыл замок и щелкнул выключателем. Крошечную прихожую залил неприятный свет от единственной люминесцентной лампы под потолком. Я провез велосипед по тонкому ковролину и оставил его в углу рядом с ванной.

Всего десять шагов, и я оказался на кухне. Достав бутылку воды из маленького холодильника, сделал жадный глоток и подошел к окну. Мой бруклинский квартал дремал в сгущавшейся ночи, которая все равно не сможет накрыть его абсолютной тьмой – не позволят городские огни.

Зельда была где-то там, на Манхэттене, по другую сторону реки. В хостеле, который она окрестила «дерьмовым». Хотелось верить, что в безопасности. Я сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Я сыграл свою роль. Проводил ее до дверей.

Береги себя, Зельда.

Я присел за небольшой стол у окна, внезапно охваченный неодолимым желанием поговорить. «Выразить себя», как говорила миссис Браунинг, моя школьная учительница английского, постоянно подталкивая меня к писательству.

«Выражай то, что чувствуешь, Бекетт. Сними замок со своего сердца. Твои слова прекрасны. Они обладают силой».

Тогда все это казалось мне высокопарной ерундой, но за прошедшие годы я так и не забыл ее совета. Мне хотелось верить, что слова действительно обладают силой. Способностью изменить прошлое. Починить то, что было сломано. Исцелить. Если я запишу их на бумаге, возможно, им удастся сотворить какую-нибудь магию с человеком, который их прочитает.

У меня был только один читатель. Миссис Джей. Месяц уже подходил к концу, а я еще не написал ей письмо. Просто до сегодняшнего вечера не знал, о чем написать.

Я достал из ящика ручку и бумагу.

29 ноября

Дорогая миссис Джей,

В старшей школе со мной училась девочка, которую звали Ханна Уолтерс. Ханна хотела стать актрисой, и, если бы отец-придурок не убедил ее поступать на юриста, сейчас она бы блистала в Голливуде. Или, может быть, на Бродвее. Она получала главную роль во всех школьных пьесах. Другие девочки всегда злились, что ей достается вся слава, но только до премьеры. Потом даже они понимали, что Ханна ее заслужила.

Мы были в выпускном классе. Весной того года в нашей школе PS 241 решили поставить пьесу “Расёмон”. Вы ее видели? По ней еще сняли фильм. В общем, это японская история о самурае, его жене и одном бандите. Бандит убивает самурая и насилует его жену. Ну, по крайней мере, так гласит одна версия. В другой версии жена соблазняет бандита и помогает ему убить самурая. А еще в одной самурай убивает себя сам. Каждый человек – бандит, жена и мертвый самурай (с помощью медиума, который может общаться с духами) – рассказывает свою историю, после чего зрители задаются вопросом: кто же из них говорит правду?

Мы с друзьями решили напиться и прийти на премьеру. Мы не собирались смотреть, просто хотели поржать. Но пьеса оказалась слишком хороша. Смеяться было не над чем. Мои друзья ушли после второго акта, чтобы сохранить лицо. Я остался до того момента, как опустился занавес.

Ханна Уолтерс играла медиума. Выйдя на сцену, она превратилась в какое-то одержимое, почти призрачное существо. Она извивалась и взывала к духам, пока погибший самурай не начал рассказывать свою историю ее устами. Она была одета в белые лохмотья, которые сияли в огнях рампы. Ее лицо казалось очень бледным, а глаза превратились в темные, черные ямы, способные заглянуть в загробный мир. Ее голос срывался на крик, как будто дух, говоривший ее голосом, причинял ей физическую боль. Я сидел как зачарованный и не мог оторвать от нее глаз.

После представления я подошел к Ханне и сказал, что на сцене больше не на что было смотреть, кроме нее. Вместо ответа она меня поцеловала. Мне кажется, она была пьяна успехом, с которым прошла пьеса – или, возможно, под кайфом от собственного выступления. Мне было плевать. Я поцеловал ее в ответ, чувствуя на ее губах меловую белизну грима. Я словно попробовал на вкус толику той магии, которую она создала.

Мы встречались целых три месяца, пока ее папа не сказал, что отрежет мне член садовыми ножницами, если еще раз увидит меня рядом с ней. Я был недостаточно хорош для его дочери. Слишком беден. Слишком груб. Высокий парень в потрепанной одежде, живший с больным дедушкой, которому не хватало сил, чтобы его дисциплинировать.

Расставание с Ханной не стало наиглавнейшим событием в моей жизни. Но любил ли я ее? Не знаю. Ее игра в “Расёмоне” запомнилась мне почти так же ярко, как она сама. Но в Ханне жила какая-то магия. Мне кажется, именно это в ней я и любил.

С тех пор у меня было немало женщин. Уточню: мы вместе спали. Ничего серьезного. Ничего, что мне хотелось бы сохранить. Ни в одной из них не жила магия. Это звучит банально? Возможно; но в этом мире слишком много дерьма, поэтому, когда находишь нечто, сияющее посреди грязи и тьмы, начинаешь к этому стремиться.

Сегодня вечером я встретил девушку.

Сначала я не увидел в ней ничего магического – абсолютно ничего. На самом деле, она была той еще занозой в заднице. Но остроумной. Ростом метр с кепкой, очень красивая, с большими зелеными глазами – кажется, во многие мили глубиной. Длинные черные волосы, похожие на шелк. Мне пришлось бороться с желанием к ним прикоснуться.

Она уезжает из Нью-Йорка уже завтра. Собеседование прошло неудачно, и это печально. Но, черт, она молодец, что попыталась! Попробовала выстрелить и промахнулась, но хотя бы не побоялась рискнуть. Она художница. Рисует комиксы. Я хотел задать ей миллион вопросов. Хотел спрашивать еще и еще, потому что не сомневался: я могу говорить с Зельдой дни напролет, но вещи, которые я хочу о ней узнать, не будут заканчиваться.

Да, ее зовут Зельда. Фамилию я не знаю. Потому что не задал ей этот вопрос – как и сотни других вопросов, которые вертелись на языке. Она уезжает из Нью-Йорка, но я промолчал не поэтому. Все дело в вас, миссис Джей.

Видите ли, наша история немного напоминает “Расёмон”. В ней три действующих лица: вы, ваш муж и я. Жена, мертвый самурай и бандит, который его убил. Только в отличие от пьесы, нашу историю можно трактовать только одним образом. Придя домой, вы обнаружили там грабителей. Сердце вашего мужа не выдержало, и он умер. Другой версии нет.

Я не позвал ту девушку – Зельду – выпить со мной кофе. Не спросил у нее номер телефона. Я проводил ее до хостела и ушел. Ведь стоило ей задать мне пару вопросов, как выяснилось бы, что я преступник, осужденный на два года за вооруженное ограбление. Вряд ли это произвело бы на нее приятное первое впечатление. Здесь нет места магии.

Да и вообще, кто я такой, чтобы позволить себе хотя бы попытаться завести отношения с девушкой? Вы были замужем за мистером Джей в течение двадцати семи лет. Я помню из отчета окружного прокурора. Но мы с друзьями – с моими друзьями-бандитами – положили всему конец, так ведь? Я принял в этом участие.

Мертвый самурай остается мертвым. Этот факт не меняется, кто бы ни рассказывал историю.

Мне жаль. Мне так жаль. Это тоже никогда не изменится.

Бекетт Коуплэнд

Я перечитал письмо, положил его в конверт и подписал «Миссис Джей» своим крошечным, аккуратным почерком. Дедушка говорил, что мой почерк один в один напоминает шрифт печатной машинки. На самом деле печатной машинки у нас не было, а позволить себе компьютер мы не могли, поэтому я писал все школьные работы от руки.

Я бросил конверт на стол и обвел комнату взглядом, пытаясь увидеть ее глазами моего инспектора по надзору – завтра Рой собирался нанести мне ежемесячный визит. Нужно было немного убраться, поэтому я присел на корточки рядом с коллекцией виниловых пластинок, стоявших у стены рядом с письменным столом. Раньше их было больше, но зимний сезон начался тяжело. Для курьерских компаний вообще и для службы «Аполлон», в которой я работал, в частности.

Я выбрал пластинку с лучшими хитами группы Journey и поставил ее на свой двухскоростной виниловый проигрыватель Crosley C10. На EBay пишут, что я могу получить за него 400 долларов, но я скорее продам почку, чем его.

Я опустил иголку на пластинку. Раздалось потрескивание, а потом квартиру заполнили звуки песни «Don’t stop believing». Я убрал кое-какие вещи, помыл пару тарелок и положил грязную одежду в пакет, чтобы потом постирать. Песня еще не успела закончится, а я уже все сделал. Если бы в такой маленькой комнате была куча хлама, я бы с ума сошел.

Слушая музыку, я приоткрыл окно и выкурил сигарету. Хороший альбом. Немного банальный, но мне иногда кажется, что мы называем «банальным» то, что людям удалось объяснить самым простым образом.

Don’t stop believing. Не переставай верить.

Вот и все. Никаких метафор. Никакой поэзии. Понятный совет, за который в любом ломбарде дадут долларов тридцать пять. Вероятно, мне придется заложить эту пластинку, хотя я буду по ней скучать.

– Но по крыше над головой ты будешь скучать больше, – сказал я себе, туша сигарету о подоконник.

Рою не нравилось, когда в квартире пахло сигаретами, поэтому я оставил окно открытым еще минут на пять. Отопление опять барахлило, так что вскоре от каждого моего выдоха стало подниматься облачко пара. Я захлопнул окно и пнул находившийся под ним радиатор. В ответ он застонал, и наружу вырвалось немного теплого воздуха. Его хватило, чтобы минуту погреть руки, а потом обогреватель вернулся в свой обычный режим – тепла будет достаточно лишь для того, чтобы я за ночь не отморозил себе яйца.

Я нехотя снял утепленную ветровку и непромокаемые штаны и быстро натянул спортивные штаны и две футболки. Напялив сверху толстовку, я залез в кровать, завернулся в одеяло и начал ждать, когда наконец согреюсь. Знакомая холодная боль дрожью прошла по моей коже, а потом сконцентрировалась внизу живота.

Я хотел, чтобы в постели со мной была женщина.

Я задумался, не найти ли девушку на завтрашнюю ночь, но потом откинул эту идею прочь. Это повлекло бы за собой сложности, которые мне были не нужны. Как я и сказал миссис Джей, о том, чтобы заводить серьезные отношения, не могло идти и речи.

Но все-таки мне этого хотелось. Я хотел слышать чье-то дыхание, кроме своего собственного. Хотел обнимать женщину и прижимать ее к себе. Чтобы она крепко обвила меня руками и ногами, и наши тела защищали друг друга от холода. Справляться с зимой в одиночестве будет тяжело. А вот если бы вдвоем, вместе с кем-то…

Вместе. Слово, которое я никогда не использовал.

– Смирись, – прошептал я в холодную подушку. Подушка миссис Джей тоже была холодной. А кровать – пустой. Из-за меня ей теперь тоже не приходилось пользоваться словом «вместе».

Я провалился в сон, и мне снилась Ханна Уолтерс в роли кричащего медиума. Только ее устами говорил не мертвый самурай, а мистер Джей.

Ханна носилась по сцене, изображая мужчину среднего возраста, ошарашенного тем, что четыре вора грабят его особняк. Рука Ханны прижалась к груди, когда у мистера Джей случился сердечный приступ. Ханна закричала. А, может быть, это кричала миссис Джей, глядя, как ее муж падает на пол. Как жизнь покидает его глаза еще до того, как его голова ударяется о половицу.

Я следил за разворачивавшейся драмой так же завороженно, как когда-то в школе за сюжетом «Расёмона». Не мог отвернуться. Я должен был стать свидетелем того, что натворил.

«Не отводи глаз, смотри!» – вопила Ханна.

«Смотри, как умирает человек…

…и знай, что это случилось из-за тебя».

Бах!

Ровно в восемь утра в дверь позвонили. К тому времени я успел встать, одеться и уже заваривал кофе. Когда я открыл дверь, лицо Роя Гудвина расплылось в улыбке. У него были усы, как у Тома Селлека, а одевался он обычно как учитель по обществознанию – его гардероб мог похвастаться обилием синтетических брюк и рубашек на пуговицах. Иногда он даже надевал жилет.

Но этим утром никаких жилетов. Рой стянул с себя ветровку, зацепившись за значок департамента исполнения наказаний, который был прикреплен к карману его рубашки.

Я не сомневался, что некоторые из досрочно освобожденных, находившихся под опекой Роя, считали его мягким человеком. Возможно, особо отчаявшиеся даже пытались его обдурить. И зря. Несмотря на полноватую фигуру, Рой был хорошо обучен и умел быстро реагировать. Раньше он работал в ФБР, но пять лет назад решил перевестись на должность инспектора по надзору. Сказал, что хватит с него гоняться за преступниками – пора начинать им помогать. На мой взгляд, получалось у него неплохо.

– Как дела, Бекетт? – спросил Рой, засовывая доску-планшет под мышку и потирая одной рукой другую.

– Не жалуюсь, – отозвался я. – Как Мэри?

– У нее все чудесно. Передает тебе привет.

– И вы ей от меня передавайте, – сказал я. – Будете кофе?

– Да, спасибо, – ответил Рой. – Нас ждет адски суровая зима, я уже вижу.

Он окинул взглядом мою крошечную полупустую квартиру.

– Я приступлю к делу, пока ты заваришь мне чашечку, ладно? Один пакетик сливок и без сахара.

– Понял.

Я занялся приготовлением кофе, а он направился в ванную. Проверил душ, корзину для белья, выдвижные ящики под раковиной и медицинский шкафчик. Он работал обстоятельно, но с уважением, что я очень ценил. Мой первый инспектор по надзору был козлом, который каждый раз переворачивал мою квартиру вверх дном, как будто производил обыск для телевизионного шоу о копах. Он наблюдал за мной всего месяц, а потом меня перевели к Рою. Я так и не узнал почему. Сам я, конечно, никаких дурацких жалоб не оставлял.

Рой вышел из ванной, делая записи на планшете. Засунув его обратно под мышку, он опустился на четвереньки, чтобы заглянуть под мою кровать. Он осмотрел обе диванные подушки, пространство под кофейным столиком и содержимое единственного ящика. Потом, словно в награду за труды, его пальцы пробежали по моей коллекции пластинок. Он присел на корточки и вытащил альбом «Chicago 17» группы Чикаго.

– Ого. Вот это находка.

Он поднял на меня взгляд.

– Только не говори, что кто-то сдал эту красотку на уличную распродажу.

– Нет, это пластинка из дедушкиной коллекции, – сказал я. – Понятия не имею, где он ее нашел и почему заинтересовался. Ему больше нравилась музыка в духе Фрэнка Синатры. Хотите, поставлю?

– Ты еще спроси, срут ли медведи в лесу. Еще бы!

Рой передал мне пластинку и, пока я ставил ее на проигрыватель, сделал еще несколько заметок на планшете.

– Ну, теперь можно и кофе попить, – проговорил он, улыбнувшись мне сквозь усы. Комнату заполнили звуки песни «You’re the inspiration».

На одно мгновение меня охватило странное чувство, словно я стал героем комедийного сериала из 80-х, где папа всегда относится к сыну с пониманием, как бы сильно тот ни лажал, и где у каждой серии есть счастливый конец.

«У тебя крыша едет, Коуплэнд, – подумал я. – Все дело в песне и в усах, как у Тома Селлека».

От этой мысли я улыбнулся. Ро, как обычно, провел обыск так, чтобы на меня не давить. С другой стороны, я тоже не усложнял ему задачу: у меня не было ни картин на стенах, за которыми могли лежать пакетики с наркотой, ни ваз, в которых могло быть спрятано оружие. Никаких дурацких украшений.

Рой присел на крохотный диванчик, напротив которого на двух пластиковых коробках стоял еле живой плоскоэкранный телевизор. Я опустился на ветхий стул слева от него. Комната была такой маленькой, что, если бы я протянул руку назад, то практически дотронулся бы до кровати. Рой поставил кружку на деревянный кофейный столик, испещренный царапинами. Он по-прежнему улыбался, но я видел, что на самом деле он внимательно меня изучает.

– Ничего не принимаешь? – спросил он почти извиняющимся тоном.

– Вы еще спросите, срут ли медведи в лесу, – ответил я, и Рой рассмеялся.

Тест на наркотики не входил в условия моего досрочного освобождения. Но если бы у Роя возникли сомнения на этот счет, он имел право провести его в любой момент. Каждый месяц он спрашивал меня, не употребляю ли я, и я отвечал ему правду. Рой чуял ложь так же хорошо, как обычные люди по утрам чувствуют запах кофе.

К тому же моя проблема была не в наркотиках. Моя проблема заключалась в том, что я отчаянно хотел жить другой жизнью – не той, которую приходилось вести нам с дедушкой. А еще в том, что я пытался создать себе новую жизнь за счет других. Но смерть мистера Джей на моих глазах и два года в исправительном учреждении «Отисвилл» излечили меня от подобных поисков.

– Как работа в «Аполлоне»? – спросил Рой, опустив планшет на колени.

– Заказов не много, – ответил я.

Он тут же встревоженно нахмурился, и я быстро добавил:

– Но в декабре работы обычно становится больше. Когда приближаются праздники, люди постоянно оформляют доставку для покупок, которые им нужно сделать в последний момент. И заказывают много еды. Им не хочется вылезать на холод в обеденный перерыв.

– Я слышал, что «Убер» отнимает у курьерских компаний значительную часть заказов.

– У меня все хорошо, Рой.

Рой написал что-то на планшете.

– А как идут дела в «Джованни»?

– Все в порядке.

– Тебе через два дня платить за квартиру. – Он медленно отпил кофе из кружки, не отрывая от меня взгляда. – Проблем не предвидится?

Этот парень явно обладал даром ясновидения. Но я не видел смысла ему врать.

– Денег немного не хватает, но я с этим разберусь.

– Как? – мягко спросил он.

У меня сжалось горло. Рой был того же возраста, что и мой отец… Если, конечно, тот не успел свести себя в могилу, упиваясь алкоголем. Они с матерью бросили меня, когда мне было восемь. Я понятия не имел, живы ли они. И плевать на это хотел.

– Тем же самым законным образом, как и обычно, – ответил я.

Рой откинулся на спинку дивана.

– У меня сегодня еще смена в ресторане, – добавил я. – Я справлюсь.

Я не стал добавлять, что шанс заработать восемьдесят долларов за одну ночь, убирая посуду со столиков в ресторане, был микроскопическим. Но я разговаривал с Роем, поэтому говорить это вслух мне было необязательно.

– Конечно, это против правил, – медленно произнес он. – Мне не полагается предлагать тебе…

– Вот и не предлагайте, – перебил его я и выдавил улыбку, чтобы уравновесить резкость своего тона. – У меня все хорошо, Рой. Я выживу. У меня это всегда получается.

Я получу половину суммы, если продам альбом «Journey». Сдам кровь – и доберу остальное. Забавно, но оба плана вызывали во мне похожие чувства. Лишиться альбома – было все равно что отдать часть себя.

Судя по виду Роя, он хотел возразить, но потом передумал.

– Хорошо, тогда давай вернемся к делу. Ты каким-нибудь образом связывался с мистером Карлайлом, мистером Лоуренсом или мистером Нэшем?

– Нет, – ответил я.

Это тоже было правдой. Никто из парней, которые участвовали в том грабеже, не пытался со мной связаться. А сам я уж точно не собирался искать с ними встреч.

– Хорошо.

– Я думал, Нэша отправили обратно в «Райкерс»[2], – сказал я.

Рой нахмурил брови.

– Где ты это слышал?

– Дарлин говорила, – ответил я. – О таких вещах она знает больше, чем желтая пресса о жизни знаменитостей.

– Будь с ней поосторожнее, – предостерег меня Рой. – Торчки похожи на черные дыры – рано или поздно затягивают в свою тьму всех подряд. Я бы не хотел, чтобы ты общался с ней или с парнем, который продает ей наркоту.

– Она ни у кого не покупает наркоту, – возразил я. – Она уже несколько месяцев ничего не принимает.

Я не стал добавлять, что, несмотря на всю свою долбанутость, Дарлин Монтгомери была моей подругой. Хорошей подругой. У меня не было привычки выбрасывать друзей из жизни, если они делали ошибки. Я сам совершил ошибку. Причем огромную. Но Дарлин и наша маленькая компания друзей не осуждали меня за это. Я не мог не отплатить им как минимум тем же.

Рой сделал пометку, задал еще несколько стандартных вопросов, а потом окончательно опустил свой планшет.

– Так что у тебя нового, Бекетт? Расскажи мне что-нибудь хорошее.

Я встретил девушку…

– Да говорить особенно не о чем, – ответил я.

– Ты с кем-то встречаешься?

Как он это делает, черт его побери? Я опустил взгляд, чтобы не видеть улыбку Роя, которая призывала по-мужски пообсуждать личные темы.

– Да не, особо ни с кем. К тому же парней с судимостью обычно пролистывают влево, и до свиданий дело не доходит.

– Пролистывают влево?

– В приложении для свиданий. – Я махнул рукой. – Не обращайте внимания. Просто дурацкая шутка.

Рой кивнул и задал еще один вопрос:

– Есть какие-нибудь планы на праздники? – В его голосе прозвучала смесь надежды и сомнения.

– Конечно, Рой. Полечу на Ямайку, – отозвался я. – Буду лежать на пляже, пить ром и не вернусь сюда, пока не наступит весна. – Я криво ему улыбнулся. – Еще не поздно сделать запрос, чтобы меня выпустили?

Рой невесело усмехнулся.

– Слегка поздновато.

Первый год моего условно-досрочного освобождения закончился, оставалось еще два. До этого времени я не мог выехать из штата без разрешения комиссии, и даже при его наличии мог отсутствовать лишь в течение месяца – и то, только если Рой даст мне рекомендацию. Возможность покинуть страну даже не рассматривалась.

– Я тут подумал… – медленно начал Рой, нагнувшись ко мне и сложив руки домиком. – Моя святая супруга готовит потрясающую рождественскую ветчину. Обкладывает ее кружочками ананаса, а в середину каждого просовывает коктейльную вишню. Видел такой рецепт? И украшает все это головками гвоздики. Ты даже не представляешь, какой ровный получается узор!

Он хлопнул ладонью по моему колену.

– Если ты откажешься попробовать ее в этом году, я приму это за оскорбление насчет моей жены!

Он сказал это несерьезным тоном. Как и в прошлом году. Мой дедушка умер через месяц после того, как я погрузился в преступный мир, и теперь семейное древо Коуплэндов состояло из меня, еще раз меня и моего я. Мне было страшно неприятно, что Рой об этом знал. Неприятно, что моя жизнь была для него файлом, который можно открыть и прочесть в любой момент. Но таковы последствия, если ты совершил преступление третьего класса. Я оставался осужденным. Даже когда закончатся два оставшихся года условного заключения, моя судимость будет и дальше меня преследовать.

Это цена, которую необходимо заплатить…

Я выдавил улыбку.

– Может, и заскочу к вам.

Мы оба понимали, что на самом деле я имел в виду другое: «Ни за что на свете». С тех пор как меня оставили родители, у меня не было привычки сближаться с людьми. Рой оставался моим инспектором по надзору. Как только выйдет срок, он исчезнет из моей жизни. Я не видел смысла усложнять ситуацию.

Рой смотрел мне в глаза еще секунд десять, и все это время я не моргал. Наконец он сдался и нарушил давившую на нас тишину, хлопнув ладонями по коленям.

– Ладно, Бекетт. Но это разобьет Мэри сердце!

Он мягко улыбнулся, и мы оба поднялись на ноги. Он пошел к двери. Я сделал три шага к столику у окна, взял конверт с подписью «Миссис Джей» и протянул его Рою.

– Передадите это ей?

В улыбке Роя по-прежнему читалась теплота.

– Конечно.

Рой прекрасно знал, что делать. Я писал миссис Джей по письму в месяц с тех пор, как попал в тюрьму. Он передал ей уже тридцать семь писем и сейчас держал в руке тридцать восьмое.

– А она… – я откашлялся и опустил взгляд на пол. – Она ничего не отвечала? Хотя бы пару слов?

– Нет, – тихо ответил Рой.

Я кивнул.

– Возможно, она выбрасывает их, не читая. Я не виню ее, но…

Я осекся, когда Рой открыл конверт и начал читать то, что я написал. Он был обязан это сделать. Он не мог ничего передавать жене человека, которого мы убили, не проверив содержимое заранее. Но отсутствие права на личные тайны снова ранило меня, будто ножом.

Рой поднял на меня взгляд. На его лице играла странная улыбка.

– Зельда. Как жена Фицджеральда.

– Вот и я так сказал, – радостно ответил я и только потом вспомнил, что не хотел об этом говорить.

Наши глаза снова встретились, и пространство между нами наполнилось словами, которые Рой хотел мне сказать: о том, что чувство вины отравляло и разрушало все то, что я пытался построить, выйдя из тюрьмы. Я почти слышал его молчаливую просьбу, чтобы я простил себя, и чувствовал на языке отказ, готовый пулей вырваться наружу. Когда мистер Джей умер, меня не осудили за убийство, потому что у него было больное сердце. Но, на мой взгляд, это ничего не меняло. Его проблемы со здоровьем ни черта для меня не значили.

Я не сказал этого Рою. Мы уже все это обсуждали. В другой жизни я мог бы полюбить Роя Гудвина. Мог бы проводить праздники с ним и его святой женой, пробуя ветчину, украшенную кружочками ананаса и коктейльной вишней. Но Рой ошибался насчет прощения. Мистер Джей умер, и единственным человеком, который мог меня за это простить, была его жена.

У двери Рой натянул куртку и помахал пальцем перед моим лицом.

– Скажи уже хозяину квартиры починить чертово отопление, понял? Здесь холодно.

– Починить? – переспросил я с усмешкой, чтобы его успокоить. – Я специально снижаю температуру обогрева. Это бодрит.

– Ха, конечно!

Держа в одной руке мое письмо для миссис Джей, Рой протянул другую к моему лицу и потрепал меня по щеке. Точно так же, как когда-то делал дедушка. Слишком личный жест для инспектора по отношению к своему подопечному, но он все равно его сделал, и я позволил ему. Его рука оказалась теплой и какой-то отеческой.

Я отстранился.

– Береги себя, Бекетт. Звони, если что-нибудь понадобится. Увидимся в следующем месяце.

Я кивнул, мысленно благодаря его за то, что он больше ничего не сказал и не предложил. Потом я закрыл за ним дверь.

Сняв с проигрывателя пластинку Чикаго, я поменял ее на Фрэнка Синатру, установив иголку на третий трек. Квартиру заполнили звуки песни «My way».

Песни, которую так любил дедушка.

4. Зельда

30 ноября

Сон, как всегда, состоял из обрывков воспоминаний. Из видений, которые быстро менялись и перемещались во времени, притягивая меня к одному-единственному моменту.

«Где твоя сестра?»

Желтая плитка на полу супермаркета. Полки с супами – ряды консервных банок с синими, красными и коричневыми этикетками.

Снова звучит мамин голос, повторяя вопрос, который будет преследовать нас следующие полгода, пока полицейские не сообщат нам, где она…

«Где твоя сестра?»

Четырнадцатилетняя я увидела Розмари в конце соседнего прохода.

Увидела мужчину, который уводил мою сестренку за руку.

Ее взгляд через плечо.

Ее маленькое личико, озадаченное и встревоженное.

А я могла лишь беспомощно смотреть в ответ.

В этом сне я всегда была беспомощна.

Я попыталась закричать, но у меня пропал голос. Попыталась пошевелиться, но ноги налились свинцом. Лишь когда они вышли из магазина и завернули за угол, мне удалось освободиться от этих невидимых, парализующих пут.

Я бросилась вслед за ними – так же, как и в реальной жизни.

Из моего горла вырвался крик – так же, как и десять лет назад.

И сейчас во сне – так же, как тогда – я опоздала.

Фургон уехал прочь, скрипя колесами, а я бежала слишком медленно или была слишком напуганной (или «слишком маленькой», как все вокруг пытались меня убедить), чтобы остановить его.

Розмари похитили.

Я проснулась от крика, вырвавшегося из моего горла, вся мокрая от пота. Я пыталась отдышаться и понять, где я нахожусь, отчаянно моргая.

«В хостеле! – вопило мое сознание, словно стараясь спасти себя. – Ты в нью-йоркском хостеле, а не там! Ты не в том дне!»

Я никак не могла восстановить дыхание – мешал комок в горле. Наконец я проглотила его и жадно вдохнула воздух. А потом сделала то же, что и всегда, когда меня охватывал этот кошмар. Успокоила себя, мысленно переписав конец этой истории. Я нарисовала его в своем воображении в черно-белом цвете.

Я была сильной, а не маленькой четырнадцатилетней девочкой. У меня с собой оказалась бейсбольная бита. Или нож. Или пистолет. Моя сестренка посмотрела на меня через плечо. Сначала она казалась встревоженной, но потом на ее лице проступило облегчение. Потому что я была рядом. Я похлопала по плечу ее похитителя – того мерзавца, который обманом уводил за собой маленьких девочек. Когда он обернулся, тревога появилась уже на его лице. А вслед за ней и страх.

А потом – боль.

Боль, скопившаяся за десять лет. Моя. Папина. И особенно мамина.

Я закрыла глаза и сосредоточилась на дыхании. Обычно это советуют женщинам во время родов. Дышите, несмотря на боль. Ждите, пока она разожмет свои челюсти и отпустит вас. Расслабьтесь в эти несколько мгновений передышки. Старайтесь не думать, что уже подступает следующая волна. Хоть вы и понимаете, что она уже близко.

Я закрыла глаза и, размеренно дыша, уняла горячее пламя своей ярости. Когда воспоминания отступили, я откинула одеяло и пододвинулась к окну, наполнив свой взгляд городом. Серые острые углы, бесцветные вертикальные линии – даже солнце не могло их смягчить. Нью-Йорк оказался злым. Холодным и безразличным. В нем не было ни доброжелательности Филадельфии, ни относительной надежности, которую внушал Вегас. Город, возвышавшийся за моим окном, плевать хотел на то, выживу я или умру, останусь или уеду, добьюсь успеха или потерплю поражение.

«Попробуй завоевать меня, – шептал он. – Или уезжай. Мне нет до этого дела».

Но для меня все было не так. Я посвятила свой графический роман матери. Я хотела, чтобы мир увидел ярость моей мамы. Я в этом нуждалась. Я не смогла спасти сестру. Теперь я могла дать ей лишь одно – свое творчество.

– Я никуда не уеду, – тихо проговорила я, и эти слова, четко написанные черным по белому, зависли в облачке над моей головой.

Что-то внутри меня, щелкнув, встало на место, и я сосредоточилась на том, как сделать невозможное реальным.

Если взять в расчет сумму на аренду комнаты в Вегасе и деньги на обратный билет, у меня было 400 долларов, чтобы снять себе жилье. Тогда у меня оставалось еще 300 долларов – этого должно было хватить, пока я не найду себе работу. Я открыла ноутбук и начала листать сайты, где люди искали себе соседа по комнате.

Я позвонила по паре объявлений, которые выглядели плюс-минус прилично, но мне сказали, что моего залога в 400 долларов не хватит. Даже близко. Я позвонила в пару мест, казавшихся менее приличными. Там мои деньги были готовы забрать в любой момент, но все мои инстинкты кричали, что меня хотят надуть. Было и несколько приемлемых вариантов, но эти квартиры находились на дальних окраинах Куинса и Бронкса – практически все равно что на луне. Пока я искала, проходил час за часом.

Где-то к часу дня я вспомнила, что накануне так и не поела, и пожалела, что отдала свой ужин.

Отдала Бекетту.

Единственному человеку, которого знала в этом городе.

«Ты его не знаешь, – поправила я себя. – Ты не знаешь о нем совершенно ничего».

Но вдруг я поняла, что это не совсем так. На самом деле я знала о нем немало. Я чувствовала себя легко, разговаривая с ним. Он был остроумным и немного холодным в общении – но я сама была такой же. В его присутствии я не ощущала ни беспокойства, ни дискомфорта. Рядом с ним мои инстинкты не били тревогу. Он давал деньги бездомным, хотя ему жилось несладко. Он работал на двух работах и ради одной из них вставал на рассвете пять дней в неделю, чтобы объезжать на велосипеде весь Манхэттен. Он взял остатки итальянской еды для друга и проводил незнакомку до хостела, находившегося в другой части города, потому что хотел убедиться, что с ней ничего не случится.

«Он порядочный парень», – подумала я. И ему не хватало денег на оплату жилья.

Схватив мусорный пакет с вещами, портфолио и ноутбук, я вышла из комнаты и спустилась по лестнице. Администратор был на месте, за своей стеклянной стеной. Я отдала ключ и выписалась, мысленно молясь, чтобы мне не пришлось возвращаться сюда на ночь.

Мне нужно было как-то убить время, поэтому я купила у уличного торговца гирос и лимонад и остаток дня бродила по городу, пытаясь ознакомиться с местным метро, автобусами и основными достопримечательностями. Хотя, если мой безумный план сработает, мне нужно будет осматриваться совсем в другом районе.

Я вздрогнула, глубже кутаясь в пальто. Солнце клонилось к закату, а на город опустились тяжелые серые тучи. Подул холодный ветер и пошел дождь – с некоторым намеком на снег. Я юркнула в «Старбакс», купила кофе и просидела с ним несколько часов, размышляя, не сошла ли я с ума. Мне хотелось знать, предстояло ли мне снова – как в случае с моим графическим романом – услышать отказ.

Без двадцати семь я вышла на улицу. Повернувшись лицом к холодному ветру, резавшему мое лицо сотней маленьких ножей, я снова направилась к «Джованни».

Бум!

В бистро было пусто. В такую погоду людям явно не хотелось выходить из дома. Прошлым вечером Бекетт сказал, что в эту смену ему нужны хорошие чаевые, чтобы хватило денег на оплату квартиры. В старших классах я подрабатывала официанткой, поэтому понимала: ничего не получится. Сегодня даже официанты не получат и восьмидесяти баксов, что уж говорить о помощнике.

Но я могу это исправить.

Я попыталась найти его глазами в полумраке ресторанчика, чувствуя, как тревожно сжимается желудок. Управляющий и бармен разговаривали за стойкой. Когда я подошла к ним, оба вежливо улыбнулись.

– Здравствуйте, – проговорила я, торопливо пряча мусорный пакет между своими ногами и барной стойкой. – А Бекетт сегодня работает?

Пожалуйста, скажите «да». Пожалуйста, скажите «да». Пожалуйста…

– Да, конечно, – ответил управляющий. – Он придет в семь. Обычно смена начинается в пять, но я предчувствовал, что сегодня здесь будет тихо. Вы его подруга?

– Можно так сказать, – отозвалась я и с облегчением выдохнула. – Я не собираюсь отвлекать его от работы, вы не подумайте. Просто хотела поговорить, когда у него будет перерыв.

Управляющий широко улыбнулся.

– Бекетт ни разу не опаздывал на работу. Я не буду возражать, если он пять минут поговорит со своей можно так сказать подругой.

Я слабо улыбнулась в ответ, после чего управляющий пошел поприветствовать парня и девушку, которые добрались до ресторана, не побоявшись непогоды.

Бармен – седеющий мужчина средних лет в галстуке и жилетке поверх белой рубашки – мотнул подбородком в мою сторону. Он выглядел как актер массовки из фильма с Фрэнком Синатрой. Обходительный и обаятельный, словно из другой эпохи.

– Хотите чего-нибудь, мисс?

– Колу, пожалуйста.

К стойке подошла та же официантка, что обслуживала меня вчера – высокая прическа, большие сережки-кольца.

– Господи, сегодня тут тихо, как на кладбище, – проговорила она. – Три водки-мартини, Винс. Две для посетителей, и одну для меня, чтобы в этой смене был хоть какой-то смысл!

– Хорошая попытка, Дарлин, – пробормотал Винс, ставя передо мной стакан с колой. Пока он наливал в шейкер водку – на двоих, – я обернулась к официантке.

– Можно задать тебе вопрос?

– Конечно, – ответила она. – Времени у меня куча.

– Ты давно работаешь с Бекеттом?

На ее лице тут же засияла улыбка.

– Примерно год, каждый вечер пятницы и субботы. Это просто пытка!

– Пытка?

Она уперла кулачок себе в бок, а другой рукой облокотилась на стойку.

– Ты его видела? Он же прекрасный образец мужской привлекательности! Я до сих пор пытаюсь забрать его домой насовсем. Но приходится ограничиться тем, что он мой лучший друг.

Я улыбнулась, поднося колу к губам.

– Я скорее спрашивала о его характере.

Дарлин посмотрела на меня непонимающим взглядом.

– Ну, какой он человек? – перефразировала я.

– Ой, дорогая, он лучше всех. По-настоящему хороший парень. Видит бог, таких слишком мало! По крайней мере, рядом со мной.

Винс поставил на поднос Дарлин два идеальных мартини.

– Ты разбиваешь мне сердце, Дар.

Она фыркнула.

– Ты женат дольше, чем я на свете живу, старичок!

Дарлин ткнула в меня пальцем.

– Она спрашивает про нашего Бэкса. Расскажи ей, Винс.

– Он готов отдать тебе свою рубашку, даже если она у него последняя.

«Это внушает оптимизм», – подумала я, стараясь не слишком обнадеживаться.

– А к чему все эти вопросы? – в дружелюбный тон Дарлин закрались подозрительные нотки. – У него что, какие-то проблемы?

– Нет-нет, ничего такого.

Никакой правдоподобной лжи в голову не шло, поэтому я пожала плечами и широко улыбнулась:

– Просто я, кажется, тоже хочу пойти с ним домой.

– Ха! Какая ты молодец! – воскликнула Дарлин и многозначительно мне подмигнула. Подняв поднос, она наклонилась ко мне. – Удачи, милая. Буду держать за тебя кулачки. Или страшно ревновать, одно из двух.

Я ожидала Бекетта, медленно попивая колу и набивая рот бесплатными хлебцами, которые Винс поставил передо мной. Он показался ровно в шесть пятьдесят, а в семь был уже на рабочем месте. Он сразу же занялся делом, взяв в руки поднос и принявшись убирать со стола остатки чьего-то ужина.

Я собралась с духом и, встав со стула, направилась к нему.

– Привет, – произнесла я.

Бекетт оглянулся через плечо. Потом оглянулся еще раз. На мгновение в его темно-синих глазах зажглась искорка. Потом он нахмурился и вернулся к работе.

– Что ты тут делаешь? Так понравилась паста, что теперь жить без нее не можешь?

– Мне надо с тобой поговорить.

– Я только пришел. У меня не будет перерыва до девяти.

– Да, но тут почти никого нет, – заметила я. – И у меня к тебе важное дело.

Закончив убирать со стола, Бекетт выпрямил спину и бросил нерешительный взгляд на управляющего, который болтал с Винсом за барной стойкой.

– Дай мне секунду, – сказал он и мотнул подбородком в сторону столика на двоих в дальнем углу. – Я сейчас подойду.

Я кивнула и села за стол. В стаканчике мерцала свеча. Подошла Дарлин и убрала второй комплект приборов. Она как раз рекомендовала мне суп с пастой и фасолью, когда на второй стул опустился Бекетт.

– Привет, Дар!

В этих простых словах и улыбке Бекетта сквозила нежность.

– Привет, дар-огой, – проворковала она и заговорщицки мне улыбнулась, прежде чем уйти.

– У меня всего пять минут, – сказал он.

– Я заказала суп, – выпалила я.

Бекетт нахмурил темные брови – они отличались по цвету от его светлых волос.

– Мне тебя с этим поздравить?

Я покачала головой, чувствуя, как к щекам приливает краска.

– Я просто не знала, хочешь ли ты есть. Заказать тебе что-нибудь?

Он нахмурился еще сильнее.

– Я же работаю. Теоретически. Почему ты до сих пор в Нью-Йорке? Я думал, тебе пришлось вернуться в Вегас.

– Я собиралась вернуться. Но я не хочу этого делать.

У меня внезапно пересохло в горле. Бекетт смотрел на меня, как на инопланетную форму жизни, причем вражески настроенную. «Ничего не получится», – подумала я, а потом задалась вопросом, действительно ли мне это нужно. Может быть, он та еще сволочь. Возможно, Дарлин и Винс ошибались насчет него. Не исключено, что мое первое впечатление тоже было неверным. Обычно, когда дело касалось новых знакомств, инстинкты меня не подводили, но, кто знает, вдруг на этот раз они дали сбой – как и все остальное в этой кошмарной поездке.

Но заглушая все мысли о Бекетте, мои инстинкты кричали, что я должна остаться в Нью-Йорке. В Вегасе мне было нечего делать, а мысль о возвращении в Филадельфию казалась слишком болезненной. Я знала: мой графический роман хорош. Его могут принять. Мне всего лишь нужно было немного времени, чтобы его подправить. Убедив себя в этом, я немного успокоилась.

Сложив руки на столе, я наклонилась поближе к Бекетту.

– У меня есть предложение.

Бекетт откинулся на спинку стула.

– Слушаю.

– Я хочу быть твоей соседкой по комнате.

У него округлились глаза, и я заметила, как его кадык дернулся под воротником белой рубашки.

– Ты хочешь быть моей соседкой по комнате, – повторил он очень тихим голосом, что прозвучало немного странно.

– Совсем ненадолго, – добавила я. – Не думай, тебе не придется жить со мной целый год. Месяц, в крайнем случае два, пока я не разберусь со своими делами. А потом я навсегда оставлю тебя в покое.

Он молча смотрел на меня с минуту, показавшуюся мне бесконечностью, а потом моргнул и коротко рассмеялся, словно не веря своим ушам.

– Ты хочешь быть моей соседкой по комнате, – еще раз произнес он.

– Да.

– В моей студии площадью тридцать семь квадратных метров?

– Ну да…

– У тебя не будет личного пространства. У меня не будет личного пространства.

– Я изо всех сил постараюсь тебе не мешать.

Бекетт на пару секунд замолчал, задумчиво глядя перед собой, а потом произнес:

– Прости, если разочарую, но я не хочу себе соседей по комнате. Мне они не нужны.

– Но тебе же нужны деньги?

Он сложил руки на груди.

– Черт, мне так чертовски приятно, что ты используешь против меня личные вещи, которые я рассказал тебе вчера.

– Поверь мне, я в более отчаянном положении, чем ты, – проговорила я. – Со времени нашего последнего разговора моя дерьмовая ситуация стала еще хуже. Эти идиоты – мои соседи в Вегасе – сдали мою комнату, ничего мне не сказав.

Я протянула руку под стол и извлекла оттуда мусорный пакет.

– Вот полюбуйся. Тут все вещи, которые у меня остались в этом мире.

Бекетт посмотрел на пакет, и я заметила, как его взгляд смягчается – но всего лишь на пару мгновений. Я засунула пакет обратно под стол между своих ног.

– Я говорю это не для того, чтобы на тебя надавить, – продолжила я. – Просто смотри: мы оба в фиговом положении. И мы можем друг другу помочь. Вот он, способ.

Бекетт постучал пальцами по столешнице, а потом махнул головой, словно прогоняя непрошеную мысль.

– Ты меня не знаешь, – тихо проговорил он. – Совсем.

– Кое-что я все же знаю. Я про тебя спрашивала…

– Ты про меня спрашивала? – Он наклонился еще ближе ко мне, повышая голос. – Кого же?

Я отодвинулась назад.

– Винса. И Дарлин.

Как по команде, к столику подошла Дарлин и поставила передо мной суп.

– Держи, милая.

– Она спрашивала тебя обо мне? – обратился к ней Бекетт.

– Было такое. – Дарлин потянулась к нему рукой и ущипнула за щеку. – Я сказала, что ты прекрасный образец мужской привлекательности.

Бекетт тут же покраснел, а я беззвучно застонала.

– Нет, – произнесла я, чувствуя, что к моему лицу тоже приливает краска. – Скажи лучше, что еще ты мне рассказала.

Дарлин вздохнула.

– А, да. Я говорила, что ты один из немногих по-настоящему хороших людей, оставшихся в этом мире. Один из лучших.

Она наклонилась ко мне поближе, словно собиралась рассказать секрет.

– Он пытается держать это в тайне, но у него очень плохо получается.

Подмигнув Бекетту, Дарлин удалилась, оставив его безмолвно смотреть ей вслед.

Я глотнула колу, пытаясь скрыть улыбку.

– Конечно, это не полицейская проверка, но Винс сказал то же самое. Может, чуть другими словами.

– А.

Бекетт откинулся на спинку стула, по-прежнему держа руки сложенными на груди. На его лице не читалось никаких эмоций.

– А что еще выяснилось при твоей полицейской проверке? Пожалуйста, просвети меня.

Я вздохнула и отодвинула от себя стакан.

– Прости. Я не хотела лезть в твою жизнь. Просто я девушка, а ты парень… – Я пожала плечами. – Для девушки, оказавшейся в незнакомом городе, ставки немного выше, согласен?

– А как насчет моих ставок? К кому мне обратиться, прежде чем пускать в дом незнакомку? У кого запросить твою характеристику? Может, у этих твоих соседей-идиотов из Вегаса?

– Ты прав, – согласилась я. – Серьезно, ты абсолютно прав. У тебя есть ручка?

Он моргнул, а потом издал саркастичный смешок.

– Ручка? Найдется, почему бы и нет.

Он порылся в кармане фартука, который был частью его формы, и извлек оттуда шариковую ручку.

Подтянув к себе салфетку, я написала на ней имя и номер телефона, а потом подвинула ее обратно на другую сторону стола.

Бекетт взял салфетку в руку.

– Тео Флетчер.

– Начальник тату-салона в Вегасе, где я работала. Он может за меня поручиться.

Бекетт еще с минуту буравил меня изучающим взглядом, после чего бросил салфетку на стол и потер глаза рукой.

– Слушай, Зельда, мне правда жаль, что обстоятельства сложились для тебя так дерьмово, но жить со мной… Это не выход.

Под столом я сжала руки в кулаки.

– Это единственный выход, который у меня есть, и при этом мы оба окажемся в выигрыше. Ты же сам говорил мне попробовать еще раз, не помнишь?

– Когда?

– Вчера вечером. Я сказала, что попыталась и облажалась, а ты ответил: «Попытайся еще раз».

Я наклонилась вперед.

– Я не могу оставаться в том хостеле. Там шумно и небезопасно, а мне нужно работать над романом. Мне нужно переработать его, чтобы попытаться еще раз. Я знаю, что если сейчас уеду отсюда, то больше не вернусь. А если вернусь, то очень нескоро. Я чувствую, что я стою на пороге чего-то нового. Мне всего лишь нужно немного времени, а тебе нужно немного денег.

Я закусила губу.

– Разве не так?

– Забудь о том, что тебе сказала Дарлин, Зельда. – Теперь в голосе Бекетта звучала тяжесть. – Тебе нужно говорить не с ней, а с моим инспектором по условно-досрочному освобождению.

Я отодвинулась назад.

– С твоим инспектором?

Бекетт понаблюдал за проступившим на моем лице шоком, горько и обреченно улыбаясь поджатыми губами, а потом поднялся из-за стола.

– Был рад с тобой поговорить. Мне пора возвращаться к…

– Постой! – крикнула я. – Подожди… пожалуйста.

Бекетт замер в нерешительности, но все же опустился обратно на стул. Я не знала, что сказать и как задать следующий вопрос. Мой суп, стоявший между нами, остывал, а Бекетт стучал пальцами по столу.

Наконец он сказал:

– Вооруженное ограбление.

– Вооруженное ограбление, – повторила я. – Значит… у тебя был пистолет.

– Да, – подтвердил он, буравя меня холодным взглядом. – У меня был пистолет. И маска. Как у плохих парней в кино.

Я не знала, что на это ответить. Мне было страшно задавать новые вопросы, потому что его ответы могли лишь ухудшить ситуацию и отправить меня обратно в Вегас.

– Ладно.

– И все?

Бекетт подвинулся на стуле и заговорил. Его слова сочились сарказмом.

– Может, ты ответишь «ладно», если я расскажу, что пришел грабить особняк в Верхнем Ист-Сайде с тремя другими парнями? И что хозяева – муж и жена – рано пришли домой и напугали нас? А мы явно до хрена напугали их. Если точнее, мы настолько напугали их своими пистолетами и масками, что мужчина упал замертво от сердечного приступа.

У меня сжался желудок. Хлеб, который я съела, застыл внутри меня куском цемента.

– Он умер?

– Конечно, умер, – ответил Бекетт. – Нас не осудили за убийство, несмотря на старания окружного прокурора. У мистера Джохансэна был повышенный холестерин, а еще он незадолго до этого переболел ангиной, бла-бла-бла, так что в этом отношении нам повезло.

Слова Бекетта были насквозь пропитаны горечью. На самом деле он явно не считал, что ему в чем-то повезло.

– В общем, я принял участие в ограблении, случайно убил человека и отсидел два года в тюрьме. Как тебе такое? До сих пор считаешь, что я идеальный сосед?

Я слабо рассмеялась.

– В интернете я видела объявления и похуже.

Бекетт уставился на меня.

– Прости, – сказала я. – Постоянно глупо шучу в самые неподходящие моменты.

– Ты шутишь, – проговорил Бекетт. – То есть тебя совсем не беспокоит то, что я тебе рассказал? Как насчет моей судимости? Как насчет того, что я убил человека?

– Ты не убивал его, – сказала я. – Тот мужчина умер, но ты его не убивал. Ты же не замышлял убийство. Просто так сложились обстоятельства. Ты не хотел…

– Не имеет значения, чего я хотел, – произнес Бекетт. – Важно только то, что случилось. Тот мужчина умер. А если бы мы не пришли грабить его дом, он был бы жив. Конец истории.

– Но ты переживаешь из-за того, что произошло, – проговорила я, чувствуя себя человеком, свисающим с края утеса и отчаянно цепляющимся за камни, чтобы не упасть. – Ты же не…

Взгляд Бекетта стал ледяным.

– Я из-за этого переживаю? Я чувствую себя…

То, что я сказала, настолько его обескуражило, что он не смог подобрать слов. Я поняла, что все испортила, еще до того, как он сказал:

– Этот разговор окончен.

Он поднялся на ноги, но в этот раз я его не остановила. Я осталась сидеть в одиночестве, так и не притронувшись к своему супу. Я чувствовала себя окончательно разбитой.

«Может, и хорошо, что так получилось, – думала я. – Вооруженное ограбление – это плохо. Два года в тюрьме – это плохо. Я его совершенно не знаю; глупо было надеяться, что из всего этого что-то выйдет».

Только вот Бекетт казался мне не опаснее тех незнакомцев, у которых я пару часов назад пыталась снять комнату. И он явно сожалел о своем преступлении. Когда он говорил, в его остекленевших глазах блестела боль. Я уже видела такой взгляд – в каждом зеркале, в которое смотрелась. Я почувствовала груз ответственности на его плечах, потому что носила на своих точно такой же.

Возможно, по этой причине я до сих пор чувствовала себя рядом с ним в безопасности и совсем не боялась того, что он совершил.

Или, возможно, ты так отчаянно хочешь остаться в этом городе, что готова смыть осторожность в унитаз и жить в одной комнате с преступником.

Но никакие «возможно» больше не имели значения. Мое предложение было Бекетту неинтересно. Вселенная явно предупреждала меня не совершать очередной страшно тупой поступок.

Дарлин снова подошла к моему столику, чтобы перелить суп в контейнер.

– Ну что, у тебя тоже не получилось? – Она печально надула губы и цокнула языком. – Вот облом. Но ты молодец, что попыталась.

– Да, я попыталась, – пробормотала я.

Попыталась еще раз. И снова облажалась.

Я подняла взгляд на Дарлин.

– Ты знаешь о… его прошлом?

– О том, что он сидел? Конечно. Он же мой лучший друг. Можно сказать, мы благодаря этому и познакомились. Наш начальник сотрудничает с управлением исправительных учреждений. Он часто нанимает ребят с судимостью. Дает им шанс начать жизнь сначала.

Она заправила за ухо прядь каштановых волос и, опустив взгляд на свои туфли, пожала плечами.

– Мне он тоже дал такой шанс.

– Тебе?

– Да.

Дарлин опустилась на стул напротив меня.

– У меня были проблемы с наркотиками, понятно? Но Бэкс… Он вообще не преступник. У него золотое сердце, я честно говорю.

Она понизила голос.

– Он оказался в плохом положении. В отчаянном. Поэтому совершил глупость, но он страшно об этом сожалеет. Каждую минуту своей жизни.

Она посмотрела куда-то за мое плечо.

– Видимо, мы уже сейчас закрываемся. Начальник говорил, что может так сделать – очень уж плохая погода. Его жена переживает, что может отключиться электричество.

Дарлин встала и махнула рукой.

– В общем, ты еще заходи к нам, ладно? Не позволяй этому дурачку оттолкнуть и тебя тоже.

Я хотела сказать ей, что уже слишком поздно, но какой в этом был смысл? Я все равно видела ее в последний раз в жизни. Взяв со стола портфолио и пакетик с едой, я встала и направилась к двери.

Я вышла из бистро, опустив голову. Я была готова покончить с этой безнадежной поездкой.

На улице дождь лил стеной; капли, ударяясь об асфальт, разлетались сотнями брызг. Я покопалась в своих вещах, сваленных в мусорный пакет, и вытащила из них красно-белый складной зонт.

За моей спиной открылась дверь, и из нее показались несколько ребят, работавших в бистро. Они принялись натягивать капюшоны и открывать зонтики.

– Как я и говорила, начальник решил сегодня закончить пораньше, – крикнула Дарлин, натягивая на голову воротник пальто. – Логично, посетителей у нас все равно не было.

Она широко улыбнулась, стоя под дождем, и теперь, когда я знала про ее проблемы с наркотиками, я увидела отпечаток, который зависимость оставила на ней. Прошлое плескалось в ее карих глазах и просачивалось наружу, залегая под ними глубокими тенями.

У меня не было привычки спонтанно обнимать людей, но я вдруг обвила Дарлин руками и прижала к себе.

– Ой, – проговорила она. – Хорошо.

И обняла меня в ответ.

– Береги себя, – сказала я, отпуская ее.

– Спасибо, обязательно. Ты тоже!

Она побежала прочь, и у меня сжалось сердце от того, как сильно она обрадовалась, что ее обняла незнакомая девушка.

Я начала открывать зонт, и в этот момент из-за двери появился Бекетт с велосипедом на плече. Он бросил на меня взгляд, опуская велик между нами, и натянул на голову капюшон вет-ровки.

– Ты промокнешь насквозь, – ровным тоном заметила я.

– Все нормально, – ответил он.

Тем не менее я заметила, как он обвел улицу взглядом и обреченно вздохнул.

– Мы уезжаем с одной станции, так ведь?

– Да, похоже, что так.

Я открыла зонт и, придвинувшись к нему, попыталась заслонить от дождя нас обоих. Из-за его чертова роста дотянуться оказалось непросто.

– Что ты делаешь? – спросил он.

– Господи, ну ты и каланча, – пробормотала я. – У меня руку сводит, слишком высоко тянуться. На, держи.

Я протянула ему зонтик.

– Я повезу велосипед, а ты укрывай нас от дождя.

Он наконец взял зонтик, который я совала ему в руки. От меня не скрылась легкая улыбка, которая тронула губы Бекетта, когда я положила руки на руль велосипеда и зашагала вперед, толкая его между нами. Бекетт поднял зонтик повыше, заслоняя нас обоих от основной массы дождя.

Хотя ливень хлестал что было сил, ветер успел утихнуть. На нас не дуло со всех сторон, но капли по-прежнему стучали по моему зонту громко и неумолимо. Мы быстро шагали по темным и пустым улицам, пока не добрались до станции Астор. Бекетт отдал мне зонт и потащил велосипед вниз по лестнице.

Горстка промокших людей в ожидании поездов разбрелась по обеим платформам. От их зонтов и пальто на полу растекались лужи.

– Спасибо, что не дала промокнуть, – сказал Бекетт.

– Без проблем, – отозвалась я. – Тогда до встречи. Хотя встреч больше, видимо, не будет.

– Ага, – с тяжестью в голосе проговорил он. – До встречи.

У основания лестницы мы разошлись в противоположных направлениях: его поезд прибывал на другую сторону от путей. Я смотрела, как Бекетт везет свой велосипед, подходя к краю перрона, к которому уже подъезжал поезд. В следующую секунду вагон заслонил от меня его фигуру. Отрезал нас друг от друга.

Что ж, вот и все.

Внутри моих ног словно образовалась пустота, и я побрела к круглой бетонной скамейке, стоявшей на моей платформе. Мне нужно было присесть и дождаться поезда, чтобы он вернул меня в хостел, в Вегас, в прошлую жизнь, совершенно отличную от той, которую мне хотелось бы прожить.

Поезд, остановившийся у другой платформы, тронулся с места и поехал в сторону Бруклина.

Бекетт по-прежнему стоял на перроне.

К моему горлу подступил комок, и я застыла, не в силах сдвинуться с места. Я могла лишь смотреть, как Бекетт идет к моей платформе, везя за собой велик. Он опустился на круглую скамейку рядом со мной, оперев велосипед о колени и наполовину отвернувшись в другую сторону.

Спустя пару секунд он сказал:

– Пистолет не был заряжен.

– Понятно, – сказала я.

– Друг дал мне его перед взломом. Я сказал, что он мне не нужен и я не хочу иметь его при себе, но друг настаивал: это на всякий случай. Чтобы можно было припугнуть того, кто попытается нам помешать.

Его взгляд потяжелел от воспоминаний.

– Это сработало.

– Понятно.

– Но то, что пистолет не был заряжен, ничего не меняет. С точки зрения закона это вооруженное ограбление, – продолжил он, а потом посмотрел мне прямо в глаза. – Я не хотел, чтобы пострадали люди. Никогда не стал бы этого делать.

Я не знала, что ответить, поэтому сказала правду.

– Я верю тебе.

Лицо Бекетта немного расслабилось.

– То, что я сделал… Это была адская глупость.

Я кивнула.

– Ну, а я бросила все и приехала за четыре тысячи километров в незнакомый город без какого-либо запасного плана.

Бекетт усмехнулся.

– Это не совсем одно и то же.

Я не смогла спасти сестру.

– Пусть так, – сказала я. – Но все мы совершали ошибки, разве нет?

Он несколько долгих секунд не отрывал от меня взгляда своих темно-синих глаз и наконец кивнул. Мне показалось, что за это время он смог рассмотреть мое сердце и теперь соглашался с тем, что там увидел.

– Они должны были в него влюбиться, – проговорила я, чтобы объяснить боль, звучавшую в моем голосе. – В мой графический роман. Я не сомневалась, что они влюбятся в него, но этого не произошло. Разве это не адская глупость?

Бекетт опустил взгляд на велосипед, прислоненный к его ноге. Он провел рукой по раме, и в моем воображении возникла зарисовка: маленький мальчик с растрепанными светлыми волосами гладит любимого пса. Друга, который ластился к его ноге и лаял от радости, когда он возвращался домой из школы. Только вот однажды он не вернулся.

Эта сценка постепенно исчезла из моего сознания, и я снова увидела молодого человека, сидевшего рядом. Скучал ли по нему кто-нибудь, пока он сидел в тюрьме? Мне хотелось это узнать. Ждал ли кто-то, когда он выйдет на свободу? Были ли у него родственники, которым он – так же, как и я – не мог спокойно посмотреть в лицо?

– Я не хочу больше продавать пластинки, – произнес он, вырывая меня из размышлений.

– Я не хочу возвращаться в Вегас.

На станции остановился еще один поезд и уехал прочь. Мы молчали.

– Я живу в квартире-студии, – наконец произнес он. – Никаких стен, никакой спальни. Никакого личного пространства. Диван крохотный и не раскладывается.

От этих слов в моей груди разлилось нежданное тепло. Внутри меня загорелась надежда.

Я заговорила – так спокойно и небрежно, как только могла:

– Я думала купить надувной матрас. Ну, такой, который можно будет убирать днем, чтобы он не занимал место.

– Хорошая мысль.

– И я понимаю, что четырехсот долларов не хватит, чтобы покрыть половину аренды, но я в ближайшее время найду работу и отдам тебе остальное.

– У тебя даже нормальной кровати не будет, – сказал он. – Четырехсот долларов хватит.

– Это половина арендной стоимости? Я хочу платить половину…

– Практически половина.

Я подождала, пока он скажет что-нибудь еще. Он молчал, поэтому я заговорила сама:

– От меня не будет много шума. Я не слушаю громкую музыку – только в наушниках. Я буду ходить на работу и исправлять свой графический роман. Постараюсь тебе не мешать.

Бекетт кивнул.

– Отопление почти не работает, хотя я уже много раз просил хозяина его починить, – сказал он. – Ты будешь мерзнуть. Сильно.

– Я не боюсь холода.

– С понедельника по пятницу я работаю курьером по десять часов в день, – продолжил Бекетт, водя пальцами по кусочку желтой металлической рамы велосипеда. – По вечерам пятницы и субботы у меня смены в ресторане, но в воскресенье – завтра – у меня выходной. По воскресеньям я делаю, что хочу. Если ничего не хочу делать, не делаю ничего. Я смотрю американский футбол, слушаю музыку – на проигрывателе, не в наушниках – или сплю.

Я кивнула.

– Я не буду тебе мешать.

– Тебе придется познакомиться с Роем – моим инспектором, – произнес он, посмотрев мне в глаза.

– Хорошо, – ответила я, не отводя взгляда.

– Мне придется рассказать ему про изменения в своей жизни. Проблем не будет, если ты, конечно, не станешь приводить в квартиру людей, которые прячутся от полиции или имеют дело с наркотой.

– Я здесь никого не знаю, – ответила я. – И я не очень-то общительный человек. Я соответствую всем стереотипам о гиках, повернутых на комиксах, которые ты только слышал в своей жизни.

Бекетт иронично улыбнулся.

– Для гика ты довольно отважная.

– Ради искусства я готова на любые жертвы.

Я протянула ему руку.

– Росси. Зельда Росси.

Он сжал мою руку своей. Она была большой и немного грубой. Теплой. Сильной.

– Бекетт Коуплэнд.

– Приятно познакомиться, Бекетт Коуплэнд.

Когда мы разжали руки, табло у противоположной платформы замигало, сообщая о том, что скоро прибудет следующий поезд.

– Наверное, я сошел с ума, – пробормотал он. – Или это ты спятила.

Он указал на рельсы.

– Это мой поезд. Или… наш?

К перрону подходил наш поезд.

Я ехала в Бруклин с Бекеттом Коуплэндом.

5. Бекетт

30 ноября

Выйдя на станции Клинтон-Вашингтон Авеню, мы увидели, что дождь закончился. От метро до моей квартиры идти было недалеко, и большую часть этого пути мы молчали. Только вот мои глаза говорили довольно много, постоянно мечась в сторону, чтобы увидеть Зельду Росси.

Она была мне по плечо, да еще и горбилась, кутаясь в пальто, но я знал: это от холода, а не от страха или нервов. На ее губах играла тень улыбки, а в ее потрясающих зеленых глазах – когда на них падал свет от фонарей – отражалось то же облегчение, которое чувствовал я сам.

Мы прошли два лестничных пролета и, оказавшись на моем этаже, остановились перед квартирой 2С.

– Точно не хочешь оставить это на завтра? – спросил я, приподнимая пакет, в котором лежал контейнер с супом из ресторана. Она сказала, что зря его заказала.

Она взглянула на пакет и отвела глаза.

– Точно. Видимо, мне стоит на время завязать с итальянской едой.

В ее глазах промелькнула тень грусти. Точно так же, как прошлым вечером, когда она сказала, что у нее поблизости нет родственников.

Видимо, миссис Сантино услышала наши голоса, потому что дверь квартиры 2С открылась, едва костяшки моих пальцев успели к ней прикоснуться.

– Здравствуйте, миссис Сантино! – произнес я. – Надеюсь, вы сегодня не против поесть супа?

Она ничего мне не ответила, только подозрительно прищурилась, глядя на Зельду.

– Пфф, – фыркнула она, после чего выхватила пакет из моей руки и захлопнула дверь.

Я бросил взгляд на Зельду.

– Я знаю, что глубоко внутри она испытывает благодарность.

Зельда тихо рассмеялась.

– Вчерашняя еда тоже досталась ей? – спросила она, пока я катил велосипед к квартире 2Е.

– Я стараюсь приносить ей еду, когда получается, – сказал я, доставая из кармана ключ. – Не помню, когда и как это началось, но я ни разу не видел, чтобы она выходила из квартиры. Или чтобы туда заходил кто-то другой. Правда, я почти каждый день работаю по десять часов, но…

Я пожал плечами.

– Когда бы я ни зашел, она не спит, и она всегда берет то, что я ей приношу. Видимо, ей это нужно.

– Это весьма мило с твоей стороны, Коуплэнд.

Открывая дверь, я бросил на Зельду взгляд. Тень грусти пропала из ее глаз. На смену ей пришла нежность. Какое-то мечтательное выражение, из-за которого я стукнулся коленкой о велосипед, пока перекатывал его через порог.

– Вот мы и на месте? – спросила она, следуя за мной.

– Вот мы и на месте, – подтвердил я.

Теперь отступать было поздно. Когда я согласился, чтобы Зельда сюда переехала, я либо спас свою задницу от проблем с оплатой аренды, либо совершил громадную ошибку.

Либо впустил в свою жизнь что-то очень хорошее.

Я выбросил эту мысль в подъезд и закрыл дверь. Вчера в письме для миссис Джей я написал правду. Я не заводил серьезных отношений с женщинами. Зельда будет для меня всего лишь соседкой. Поживет здесь пару недель, а потом съедет.

Она молча осматривалась в квартире.

«Это все, что у меня есть, – думал я. – Сама решай, подходит ли это тебе».

Я скрестил руки на груди, ожидая, что она скажет что-нибудь саркастичное. Или даже напрямую заявит: «Нет, из этого ничего не получится».

– Что ж, у нас тут будет уютно, – произнесла она и негромко рассмеялась.

– Что смешного-то? – спросил я, надеясь, что не выгляжу обидчивым придурком.

– Нет-нет, ничего смешного, – сказала она. – Просто я так рада. Ты не представляешь, какое это облегчение! Да, квартира маленькая, но здесь чисто. Все убрано!

Она сунула голову в ванную, находившуюся справа от входной двери.

– Боже мой! Это же, блин, чудо какое-то!

Она выпрямилась. Ее улыбка сияла ярко, как никогда.

– Знаешь, в Вегасе у нас была общая ванная с одним парнем… Смывать за собой ему не позволяла религия.

– Как же это…мерзко, – сказал я, и сквозь мою напускную холодность прорвался смешок.

– Именно. А одна девица сразу заявила, что не моет посуду. Она готовит, ест и пользуется посудой, но не моет ее.

Зельда уже стояла на кухне, проводя пальцами по ободранной, но чистой столешнице из термостойкого пластика.

– Кажется, я попала в рай…

– Я не люблю беспорядок, – сказал я, пожимая плечами.

– Я тоже. Можно сказать, что я повернута на чистоте, – проговорила Зельда.

Она подняла большие пальцы вверх.

– Это хороший знак, Коуплэнд!

– Ну да, пока все идет хорошо, – признался я. – Только я не знаю, где ты будешь спать сегодня ночью. В это время надувной матрас нигде не купишь.

Она сделала шесть шагов, отделявших ее от дивана.

– Я маленькая. Помещусь и тут. Тем более это только на одну ночь.

– Уверена?

Я потер шею. Она начинала болеть от одной мысли о сне на этом старом, обшарпанном диване.

– Я хорошо умею приспосабливаться к новым условиям, – сказала Зельда.

Ее взгляд упал на стол перед окном и задержался на нем.

– Да, ты можешь работать за этим столом, – сказал я, подходя к нему, чтобы убрать бумаги и древний ноутбук, который уже давно дышал на ладан.

В глазах Зельды разлилось какое-то странное счастье. Она подошла к поцарапанному столику и положила на него портфолио.

– Идеально. – Она посмотрела на меня. – Это просто идеально.

– Я рад, – произнес я.

Это было правдой. После того как я отсидел два года из положенных пяти, судья выпустил меня за хорошее поведение. Он сказал, что я выплатил свой долг перед обществом, но я был с ним не согласен. Мне предстояло возместить еще очень многое.

Между нами сгущалась тишина. Зельда перевела взгляд на мои пластинки, вертикально стоявшие у стены между столом и телевизором, а потом опустилась рядом с ними на колени.

– Можно посмотреть?

– Конечно.

– Обычно я не слушаю такую старую музыку, – проговорила она, рассматривая мою коллекцию. – С музыкальной грамотностью у меня все плохо. Если песню сейчас не крутят на какой-нибудь радиостанции с альтернативной музыкой, я, скорее всего, ее не знаю.

Она вдруг замолчала и вытянула одну из пластинок.

– Постой-ка… А вот этот альбом я знаю.

Она повернула его ко мне. «Parallel lines» рок-группы Blondie.

– «One way or another» можно считать заглавной песней к моему графическому роману.

– Правда?

– Ага. Действие происходит в будущем, поэтому для моей героини это что-то вроде классической музыки. Она слушает эту песню, чтобы настроиться.

– На что?

– На то, чтобы вернуться в прошлое и наподдать плохим парням.

– А, ну конечно.

Она снова повернула альбом к себе, чтобы прочитать аннотацию.

– «I’m gonna getcha, getcha, getcha», – тихонько пропела она, не попав ни в одну ноту, и рассмеялась сама над собой. – Как-то так.

Она взглянула на альбом еще раз, а потом поставила его ровно на то же место, где взяла, и выпрямила спину.

– Да, Коуплэнд, все это просто идеально. Наверное, для меня в большей степени, чем для тебя.

– Это хорошее решение для нас обоих, – проговорил я.

– Мне все-таки кажется, что я получаю больше преимуществ. А еще, я лишаю тебя личного пространства.

– Я два года делил с другим парнем камеру в два метра длиной и один шириной. Я думаю, эти пару месяцев я тоже как-нибудь продержусь.

«Отлично, – подумал я. – Пытаешься ее успокоить и при этом напоминаешь, что сидел в тюрьме».

Она обхватила себя руками, хотя все еще была в своем теплом пальто.

– Тогда хорошо. Наверное, мне нужно позвонить моему прежнему соседу. Сказать, что планы поменялись.

– А я позвоню Рою. Моему инспектору. Ему надо будет с тобой познакомиться.

Она слабо улыбнулась.

– Ладно.

Доволен, придурок? Ты ее напугал. И уж точно лишил ее того хрупкого равновесия, в которое она привела себя, осматривая квартиру. Хотя, возможно, это было к лучшему. Я не хотел, чтобы она жила в страхе, но, пожалуй, ей стоило помнить, кем я являюсь.

А главное, тебе самому стоит помнить, кем ты являешься.

Зельда присела на диван, чтобы позвонить своим, а я пошел на кухню и набрал Роя. Звонок перешел на автоответчик, и я оставил сообщение, торопливо и тихим голосом.

«Привет Рой, это Бекетт. В общем, ты оказался прав, когда говорил, что с арендой в этом месяце придется трудно, поэтому я нашел соседку по комнате. Максимум на пару недель. Я знаю, что тебе нужно с ней познакомиться, так что позвони, когда будет удобно. Спасибо».

Я уже хотел закончить звонок, когда меня вдруг охватило какое-то странное чувство. Непривычное тепло.

«Это Зельда», – добавил я в конце сообщения и положил трубку.

Я немного посидел, глядя на свой телефон, а потом повернулся к Зельде, чтобы посмотреть, закончила ли она разговаривать. Наши глаза встретились, и я улыбнулся ей. Она улыбнулась мне в ответ.

– Я попросила моего соседа отправить мне кое-какие вещи, – сказала она. – Не переживай, там совсем немного. Оставшаяся одежда, тату-машинка и чернила, хотя я не знаю, хочу ли и дальше заниматься татуировками.

– Я могу спросить начальника, нельзя ли устроить тебя в ресторан, – сказал я.

– Спасибо за предложение, но подавать итальянскую еду я тоже не хочу. Завтра начну что-нибудь искать.

– Звучит хорошо.

Напряжение, висевшее между нами, начало разряжаться и сменилось неловкостью. Мы были двумя незнакомцами, пытавшимися разобраться со своей жизнью. Я хотел сделать что-то еще, чтобы ее успокоить, но что я мог сказать? «Обещаю, что не трону тебя, пока ты спишь?»

– Я вырубаюсь, – сказала Зельда. – Ты не против, если я умоюсь и лягу спать?

На ее лице проступила неуверенность.

– Или ты сова? Может, ты хотел еще посмотреть телевизор?

– Нет, не хотел. А вот поиграть на аккордеоне собирался.

Она изогнула бровь.

– А что, я тебе не говорил? – поинтересовался я. – Я играю на аккордеоне с полуночи до четырех утра.

Я наклонил голову, делая вид, что забеспокоился.

– Это же не будет тебе мешать?

– Ну что ты, как это может помешать? – отозвалась она.

– Надеюсь, ты любишь польки.

– Кто же их не любит!

Зельда рассмеялась и сняла пальто. Я решил, что и то, и другое – хороший знак. Она начала расслабляться. Обживаться. Смеяться над моими глупыми шутками.

Она повесила пальто на крючок у двери и, захватив мусорный пакет со своими вещами, пошла в ванную. Прислушиваясь к звуку бегущей воды, я принялся снимать рабочую одежду так быстро, как только мог. Между комнатой и коридором не было двери, поэтому нас разделяла только дверь в ванную. Вероятность, что меня застукают полуголым, возросла с нулевой до высокой. Я натянул пижамные штаны и толстовку. Вода по-прежнему текла. Хорошо. А потом я вдруг понял, что диван не готов к тому, чтобы на нем кто-то спал.

– Черт.

Я порылся в крошечном комоде, стоявшем рядом с кроватью, и извлек оттуда старое синее одеяло – чистое, хотя и немного попахивающее плесенью – и маленькую декоративную подушку, появившуюся у меня неизвестно когда. Я как раз укладывал все это на диван, когда из ванной вышла Зельда. Она переоделась в легинсы, носки и мешковатую толстовку, зачесала волосы наверх и нацепила на свой маленький носик квадратные очки в черной оправе.

«Отлично, – с сарказмом подумал я. – Как же я рад, что она нисколько, блин, не соблазнительна».

– Я положила кое-какие вещи в шкафчик под раковиной, – сказала она. – Надеюсь, ты не против.

– Конечно, не против. Ты теперь здесь живешь.

Эти слова повисли в воздухе между нами.

– Да, видимо, так и есть, – через пару секунд произнесла она. – Только я тебе еще не заплатила…

– Завтра – первое число, – сказал я. – Вот как раз и заплатишь.

Я указал на одеяло.

– На этом диване не очень-то удобно спать. Надеюсь, этого одеяла хватит.

– Все прекрасно, – сказала Зельда.

Она положила очки и телефон на кофейный столик, а потом легла и зарылась под одеяло.

Я подошел к выключателю у двери.

– Тебе удобно?

– Да. Спасибо.

Я щелкнул по выключателю, в темноте пересек комнату и залез в кровать. Пространство между нами было настолько маленьким, что я видел слабую улыбку на губах Зельды. Ее подбородок еле-еле выглядывал из-под одеяла, а глаза уже начали закрываться.

– Я так устала, – тихонько произнесла она. – Только сейчас поняла, какими утомительными были эти дни.

– Я понимаю, о чем ты, – отозвался я, вспоминая напряжение, которое так долго обвивало мои внутренности, сжимая и выкручивая их.

Завтра мне хватит денег, чтобы оплатить аренду. На самом деле, благодаря четырем сотням Зельды я смогу впервые за много месяцев вздохнуть спокойно. Смогу оставить себе альбомы – не говоря уже о собственной крови. Мне больше не придется стараться изо всех сил, чтобы удержаться на плаву. Можно будет расслабиться. Хотя бы ненадолго.

Уже сейчас воздуху было легче проникать в мои легкие и выходить из них. И мне захотелось поблагодарить ее за это. Захотелось сказать что-нибудь – что угодно, – чтобы она поняла, что тоже может расслабиться. Что может перевести дыхание и поразмышлять, не беспокоясь, что ее могут ограбить или отвергнуть.

– Доброй ночи, Коуплэнд, – сказала Зельда сонным голосом. – Спасибо, что согласился на этот безумный план.

– Он пойдет на пользу нам обоим.

– Ага.

– Слушай, Зельда…

– Хм?

Она уже почти провалилась в сон. Она ничего не боялась. Такая храбрая девчонка. И сильная. Я улыбнулся себе под нос.

– Ничего. Доброй ночи, – сказал я и тоже закрыл глаза, слушая чье-то дыхание кроме своего собственного.

6. Зельда

1 декабря

Я проснулась с затекшими руками и ногами – и полусонными мыслями. Я лежала на диванчике Бекетта Коуплэнда, в Самой Удобной Позе на Свете (так я ее называла) – свернувшись в клубочек на боку, обнимая подушку и закутавшись в одеяло. Я не ставила будильник, который мог бы заставить меня сдвинуться с места; так что я зарылась поглубже и, приоткрыв глаза, скользнула взглядом по крошечной квартире в сторону моего спящего соседа.

Бекетт лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку. Я видела лишь его лоб, но на нем не было и следа напряжения. Во сне Бекетт не хмурил брови и выглядел гораздо более умиротворенным, чем когда бодрствовал.

– Загадочный Мужчина, – прошептала я себе под нос. Герой, который приносит соседям еду, отдает бездомным деньги, скопленные на оплату аренды, и пускает в квартиру совершенно незнакомых людей. У него нет никаких суперспособностей, кроме простой широты души.

А еще он отсидел два года в федеральной тюрьме за вооруженное ограбление.

На секунду мое спокойствие пошатнулось, но тут же с легкостью набрало силу и укутало меня, словно одеяло Бекетта. Я погрузилась в него поглубже и снова уснула.

Некоторое время спустя моих ноздрей коснулся запах кофе, возвращая меня к реальности. Я моргнула и присела. Бекетт стоял на кухне и колдовал над кофеваркой.

– Прости, если разбудил, – сказал он.

– Нет-нет, все хорошо. Занимайся делами. Притворимся, что меня тут нет.

– Нет уж, так дело не пойдет, – мягко сказал он, а потом откашлялся. – Что ж, могу я предложить тебе кружку притворного кофе?

Я широко улыбнулась.

– Без сливок, пожалуйста.

Я отбросила одеяло и, поежившись, сделала пять шагов, которые отделяли меня от кухонного столика.

– Бесполезный кусок металла, – проговорил Бекетт, вручая мне чашку, и бросил осуждающий взгляд на старенький, облупившийся белый радиатор под окном. – Тепла от него хватает, только чтобы не замерзнуть до смерти.

– Хозяин в курсе?

– Кажется, я раз или два упоминал ему об этом, – слегка улыбнувшись ответил Бекетт.

– Нам нужно сообщить ему, что я тут живу?

– Лучше не надо. А то он наверняка захочет поднять стоимость аренды.

– Кстати, сколько стоит аренда?

Бекетт не торопясь отхлебнул кофе.

Я поставила кружку на стол.

– Я хочу платить половину. Неважно сколько. Будет честно, если мы поделим цену пополам.

– Мы уже обсудили твой финансовый вклад, учитывая тот факт, что у тебя нет кровати, – произнес Бекетт. – Четыреста баксов. Это последнее предложение.

Я хотела возразить, но по выражению лица Бекетта поняла, что это бесполезно.

– Ладно.

Я подошла к дивану и опустила руку в стоявший рядом мусорный пакет со своими вещами. Нащупав кошелек, я достала оттуда четыре из последних семи сотенных банкнот. Когда я положила их на кухонный столик, Бекетт посмотрел на них так, словно это был грязный подгузник.

– Спасибо, – пробормотал он, сгреб купюры и засунул их в карман. – Так. Тебе нужен надувной матрас, правильно?

– Было бы здорово, если бы ты подсказал мне хорошее место, где его можно купить.

– Без проблем.

Мы открыли мой ноутбук за столом у окна. Бекетт показал мне магазин спорттоваров и объяснил, как ходят бруклинские автобусы. Он сидел, наклонив голову близко к моей. От него пахло кофе, теплом и мужественностью.

«Прекрати, Росси», – приказала я себе. Раньше мое одиночество, длившееся больше года, дремало и меня не тревожило. Но стоило мне оказаться в непосредственной близости от такого невообразимо красивого парня, как Бекетт, оно вскочило, словно разбуженное пожарной тревогой посреди ночи. Мысленно встряхнув себя за плечи, я сосредоточилась на автобусных линиях и улицах.

– Отлично, спасибо, – произнесла я, закусывая губу. – Я все поняла.

– По твоему виду не скажешь, – заметил Бекетт.

Я скорчила гримасу.

– Я иду по улице Атлантик до поворота на улицу Вандербильта. Сажусь на автобус B69, который идет в центр, и выхожу на пересечении улиц Вандербильта и Декалб. Я все поняла. Я не совсем беспомощная.

Бекетт нахмурился и бросил взгляд в окно рядом со столом. От начавшегося косого дождика на стекле оставались серебристые капли.

– Наверное, мне лучше пойти с тобой.

Я захлопнула ноутбук.

– Сегодня у тебя выходной, не забыл?

– Не забыл, – отозвался он. – Но тебе же придется закупить все необходимое для того, чтобы здесь обжиться, так ведь? Еду, матрас, наверняка что-нибудь еще. А с завтрашнего дня я буду возвращаться с работы не раньше семи.

– И что?

– И то, что тебе нужно узнать город получше. Сегодня этим и займемся. Ну или хотя бы я покажу тебе наш район.

Я закусила губу.

– На улице дождь. И сегодня у тебя выходной.

– И мне решать, как его провести.

Он покачал головой.

– Боже, какая же ты упрямая.

– Я пыталась быть тактичной! – ответила я, уперев руки в бедра.

Я бросила на него уязвленный взгляд, и он рассмеялся.

– Я понял. Ты из этих девушек.

Я округлила глаза.

– Прошу прошения? Из каких именно девушек?

– Которые всегда пытаются все делать сами и не принимают помощь от других.

Я скрестила руки на груди.

– Если я правильно помню, буквально вчера вечером я, забыв о гордости, в эпичной манере просила тебя о помощи.

– Да, но это другое. Готов поспорить на миллион баксов, что, если бы я предложил тебе этот план, ты бы меня поблагодарила, но отказалась.

– Ты недооцениваешь степень моего отчаяния, – сказала я. – И с каких это пор независимость стала плохой чертой?

– В ней нет ничего плохого. Но отказываться от помощи – глупо.

Я принялась буравить его испепеляющим взглядом. Он посмотрел на меня, отвел глаза, потом посмотрел еще раз.

– Ого. Уже давно девушки не бросали на меня таких взглядов.

– Видимо, ты уже давно не называл девушку глупой?

– Я не говорил, что ты глупая… Я имел в виду…

Он провел рукой по волосам.

– Слушай, можно я просто провожу тебя до этого гребаного магазина? Матрас будет весить как черт знает что, на улице льет как из ведра, а в автобусах часто ездят не самые приятные персонажи. Не знаю, заметила ли ты вчера, но этот район не похож на центр Манхэттена!

Я стояла поджав губы и все так же держа руки скрещенными на груди.

– Там не льет как из ведра.

За окном сверкнула молния, и через мгновение загрохотал гром. Косой, мелкий дождик превратился в плотный ливень и застучал по стеклу так, словно хотел пробраться внутрь. Самодовольная улыбка Бекетта жутко раздражала.

Я махнула руками.

– Ладно, поступай как знаешь.

Через двадцать минут мы уже ютились под моим зонтом на автобусной остановке – я в пальто, он – в своей спортивной ветровке. Дождь лил сплошным потоком.

Я взглянула на Бекетта, чувствуя, как меня снова охватывает это надоедливое чувство защищенности, к которому вдобавок приплетается странная смесь эмоций.

Может быть, наверное, вероятно, что-то слегка похожее на чувство вины за то, что ты не давала ему себе помочь?

Мама всегда говорила, что нет ничего важнее благодарности. «Что бы с тобой ни происходило, даже в самый худший день, найди что-нибудь, за что ты можешь быть благодарна. Тебе сразу станет лучше».

Я еще раз посмотрела на Бекетта, а потом перевела взгляд на укрытую серым небом улицу, вдоль которой в ряд выстроились дома.

– Я привыкла быть одна, – тихо сказала я.

Бекетт стоял так близко, что я почувствовала, как он переступает с ноги на ногу.

– Да, я понимаю, – сказал он. – Я тоже к этому привык.

– В такой ситуации ты учишься поступать определенным образом, – продолжила я.

Мимо нас проехал старый седан с низкой посадкой и проржавевшим капотом.

– Чтобы выжить, – добавила я.

Я подняла на него взгляд. Он посмотрел на меня в ответ, потом отвел глаза и кивнул.

– Я понял.

– В общем, я пытаюсь сказать, что…

– Не нужно, – перебил меня он. – Все хорошо.

Я нахмурилась.

– Мама говорила мне, что благодарность…

– Едет наш автобус, – сказал Бекетт.

Автобус В69 медленно подъехал к нам и остановился; двери с шипением открылись. Бекетт довел меня до передней двери и закрыл зонт.

– После тебя.

Я застыла на месте и смерила его взглядом.

Он вздохнул.

– Всегда пожалуйста, Росси. А теперь поднимайся уже в чертов автобус, пока мы не промокли насквозь.

Я поднялась в чертов автобус.

Бах!

В магазине спорттоваров я выбрала себе одноместный надувной матрас. В сдутом виде он представлял собой толстый резиновый чехол и был упакован в коробку, которая – как и говорил Бекетт – весила как черт знает что. Уже через десять минут у меня заныли все мышцы. Бекетт молча забрал ее из моих отваливающихся рук, закинул на плечо и бросил на меня взгляд, говоривший: «Даже не думай».

Я спрятала улыбку в воротник пальто.

Я приобрела маленькую коробку для хранения вещей, а потом, по дороге домой, мы зашли в халяльный магазинчик, где я купила продукты, без которых не могла жить – кочанный салат, овощи, хлеб, сыр и заправку. Я постаралась запомнить номер автобуса и названия улиц, чтобы потом вернуться туда без помощи Бекетта и нормально закупиться едой.

Ливень утих, успев погрузить остановку в огромную лужу. Бекетт бросил взгляд на сумку с продуктами, которую я перекладывала из одной руки в другую.

– Ты часто готовишь? – спросил он.

– Да, я это люблю. Наша кухня в Вегасе обычно была в слишком мерзком состоянии, чтобы даже думать о готовке, но теперь, пожалуй, можно снова начать ей заниматься.

Я взглянула на него.

– А ты?

Он покачал головой.

– Я почти каждый вечер возвращаюсь домой около семи, проездив десять часов на велосипеде. Больше ни на что не хватает сил.

– Я могу готовить на двоих, – предложила я. – Конечно, я не Джулия Чайлд, но у меня есть парочка любимых рецептов. Мама научила.

Последние два слова сорвались с моего языка, прежде чем я успела себя остановить, и я поспешно продолжила, чтобы Бекетт не решил спросить меня о семье.

– Мне нравится заниматься этим, когда есть возможность.

– Тебе необязательно для меня готовить, – сказал Бекетт.

– Представляешь, как погано мне будет, если я приготовлю ужин для себя одной? Ты же не хочешь, чтобы твоей новой соседке было погано на душе, правда?

Он усмехнулся, но ничего не сказал.

– А, я поняла. Ты из этих парней.

Он опустил на меня взгляд.

– Каких именно парней?

– Тех, кто до смешного преисполнены своего мужского достоинства и ни от кого не принимают помощи.

Мои губы изогнулись в усмешке.

– Готова поспорить: если ты заблудишься, то скорее руку себе отрубишь, чем спросишь кого-нибудь, куда тебе идти.

– Ты права, – самодовольно произнес он. – Потому что не бывает такого, чтобы я заблудился.

– Но еда-то тебе нужна? Давай сделаем так: я буду готовить на двоих, а то, что ты не доешь, придется отдавать миссис Сантино.

Он не посмотрел на меня, но я заметила на его губах улыбку, прежде чем он успел ее спрятать.

– Ладно, идет.

Вернувшись в квартиру, Бекетт принялся накачивать матрас, пока я выкладывала продукты на кухне. Когда он закончил, мы оба наклонились над моим новым ложем. Я осталась довольна увиденным, но Бекетт нахмурился.

– Выглядит не слишком-то удобно, – сказал он.

– Ты что, смеешься? – Я опустилась на матрас и пару раз на нем подпрыгнула. – Это все равно что спать на батуте!

Бекетт даже не улыбнулся моей шутке.

– Отопление работает ужасно. Ты замерзнешь на полу.

– Все будет нормально, – отмахнулась я. – Это же всего на один-два месяца. К тому же не забывай: я знала, на что иду.

Бекетт явно хотел возразить, но в этот момент у него зазвонил телефон. Все с тем же кислым выражением лица он взял трубку.

– А, здравствуйте, Рой.

Несколько секунд он слушал, что ему говорили, все сильнее хмуря брови.

– Да, я думаю, получится. Дайте я у нее спрошу.

Он опустил телефон на плечо.

– Мой инспектор Рой приглашает нас сегодня вечером сходить куда-нибудь поужинать. С ним и его женой.

– Это обычный протокол для инспектора по надзору?

– Это обычный протокол для Роя Гудвина.

– Звучит отлично.

Я поднялась с матраса и хлопнула Бекетта по плечу.

– Не дуйся ты так, Коуплэнд! Человек хочет купить нам ужин? Скажи ему, что я за. Только ничего пафосного, ладно? Мой сосед из Вегаса еще не успел переслать мое бальное платье.

Бекетт снова прислонил телефон к уху.

– Да, Рой, мы сможем. Увидимся в семь.

Он закончил звонок и засунул телефон обратно в карман.

– В общем, ужин будет в семь.

– Почему у тебя такой вид, будто мы идем на стоматологическую операцию?

Он пожал плечами.

– Да нет. Все нормально.

– Мне нужно что-то знать заранее? Он будет задавать мне какие-то вопросы?

– У тебя были проблемы с законом?

– Однажды я перепрыгнула через турникет в метро, не заплатив за поездку. Это считается?

Он почти улыбнулся, но в следующее мгновение в его глазах вспыхнула какая-то мысль.

– Где?

– Где что?

– Где ты перепрыгнула через турникет? Здесь?

Я заправила прядь за ухо.

– В Филадельфии. Один раз. Очень давно.

– А. Я просто думал, что ты никогда раньше не была в большом городе, – сказал он. – Ты не из Вегаса?

– Нет, я родилась не там, – сказала я и попыталась поднять матрас. – Так куда мы будем ставить эту штуку на день?

Бекетт взялся за другой конец и вместе мы прислонили матрас к стене между шкафом и дверью.

– Не самый красивый декор, – проговорила я.

– Все нормально, – отозвался Бекетт.

Я начала перекладывать свои скудные пожитки из мусорного пакета в купленную коробку. Бекетт занялся велосипедом. Мы оба молчали, но я каждую секунду ждала, что он спросит меня про Филадельфию или про мою семью. Тогда мне придется сказать, что мои родственники в двух часах езды на поезде, и тогда неизбежно возникнет вопрос: почему я не поехала к ним вместо того, чтобы занимать место в его крохотной квартире?

Но мне не пришлось ничего говорить. Он не стал задавать вопросов, только включил одну из своих пластинок – альбом Принса.

Около шести часов я стала перебирать скромную стопку своей одежды в поисках чего-нибудь презентабельного и не слишком помятого. Я никогда не слышала, чтобы инспектор куда-то приглашал подопечных вместе с членами своей семьи. Как будто нас ждал воскресный ужин, а не обязательный осмотр меня.

Я нашла черные легинсы и черную блузку, более-менее достойно пережившую пребывание в мусорном пакете, и взяла их в охапку.

– Я приму душ, если это нормально, – сказала я. – В смысле, если ты не хотел пойти туда первым?..

Бекетт поднял на меня взгляд. Он сидел на диване и смотрел местный новостной канал.

– Иди ты, – ответил он. – Я сбегаю потом.

Я кивнула и закрылась в ванной, где едва хватало места для душевой кабины, унитаза и небольшой раковины. Сразу становилось понятно, что я зашла в мужскую берлогу: как и в любой ванной, здесь пахло одеколоном, дезодорантом, мылом и шампунем, но никаких фруктовых ароматов, так любимых мной, здесь не было. Только простые и ясные запахи. Свежие и резкие. Не отдавая себе отчета, я сделала глубокий вдох.

Это его запах. Это запах Бекетта.

Я не знала, откуда пришла эта мысль и что мне с ней делать. Я огляделась, рассматривая самый личный уголок в квартире Бекетта – уголок, который он теперь делил со мной. Одна щетка рядом с тюбиком пасты, аккуратно закрученным снизу. Один-единственный кусок мыла в мыльнице. Одинокая бутылка шампуня в душевой кабине.

Я поставила около его шампуня флакон со своим, а рядом с его мылом разместила гель для душа.

Так-то лучше.

Стены ванной были выложены бледно-зеленой керамической плиткой, а все крепления были явно старше меня. Но здесь было чисто. Даже почти уютно. Я чувствовала себя не так странно, как должна бы, стоя под душем у незнакомого парня.

«Теперь это и твой душ тоже», – подумала я, чувствуя, как вода пропитывает волосы и стекает вниз по спине. Втирая в них кондиционер, я вдруг поняла, что напеваю себе под нос одну из песен Принса – «Purple rain».

Промокнув волосы, я закрутила на голове тюрбан из полотенца, оделась и слегка подкрасила глаза черной подводкой. А потом вышла из ванной, чувствуя, как запахи моих духов и шампуня смешиваются с запахами Бекетта.

– Ванная в твоем распоряжении, – сказала я.

Он обернулся и посмотрел на меня через спинку дивана, на котором сидел. Его глаза скользнули вниз по моему телу, потом вверх. В следующее мгновение он отвел взгляд.

Я заняла место Бекетта на диване, согретое его теплом, а он пошел в душ, где только что была я. Обнаженная. Буквально десять минут назад.

Идет второй день, Росси, а ты уже позволяешь себе пошлые мысли о своем соседе.

Я схватила пульт и начала переключать каналы, пока не остановилась на какой-то громкой, неприятной рекламе, в которой не было ровно ничего сексуального.

Бекетт вышел из ванной.

Он выглядел просто шикарно, притом что его одежда совсем не была дорогой. Он надел аккуратные темно-синие джинсы и голубую рубашку, которую не стал заправлять внутрь. Под неприятным искусственным светом лампы его волосы поблескивали, немного напоминая золото. «С медным отливом», – подумала я, и художница во мне начала перебирать разноцветные карандаши, чтобы подобрать правильный оттенок. Я бы использовала краску с эффектом хрома, чтобы нарисовать его волосы и щетину. Кобальтовый или сапфирово-синий, чтобы передать цвет глаз…

Бекетт вверх-вниз провел рукой перед моими глазами.

– Эй, все нормально?

Я моргнула.

– Да, извини. Ты выглядишь…

Ошеломительно.

– … хорошо. Очень хорошо.

Его взгляд смягчился, а вот выражение лица – нет. Я заметила, что это происходит довольно часто. Его лицо сообщало одно, хотя глаза говорили совсем о другом.

– Спасибо, – сказал он. – Ты тоже очень хорошо выглядишь.

«Мы оба выглядим хорошо, – подумала я. – Сложно найти в языке более безликое слово. Но тогда почему между нами бьют электрические разряды?»

Я поднялась с дивана.

– Подходит ли мой внешний вид для знакомства с инспектором и его женой?

На губах Бекетта заиграла легкая улыбка.

– Идеально. В смысле, все нормально. Ты выглядишь нормально.

Нормально. Младший брат слова «хорошо».

«Идеально» мне нравилось больше.

Между нами воцарилась густая тишина, но звонок в домофон разбил ее на осколки. Бекетт подошел к двери.

– Рой?

– Собственной персоной, – раздался жизнерадостный мужской голос. – Мы ждем вас в такси.

– Сейчас спустимся.

Бекетт снял с крючка у двери мое пальто. Я потянулась за ним, но Бекетт держал его, немного разведя руки, готовый помочь мне одеться.

– А говорят, что все рыцари перевелись, – проговорила я, поворачиваясь к нему спиной и просовывая руки в рукава.

– У моего дедушки были отличные манеры, – проговорил Бекетт, поднимая пальто к моим плечам.

– Он хорошо тебя им обучил, – мягко произнесла я.

Бекетт молча застегнул ветровку и натянул на голову вязаную шапку. Я взяла зонт, и мы пошли вниз по лестнице.

7. Зельда

1 декабря

– Знаешь, Коуплэнд, – произнесла я, пока мы спускались, а звук наших шагов эхом отражался от грязных стен, – у меня такое чувство, что я иду встречаться с твоими родителями.

– Они не мои родители, – ответил он.

Его голос прозвучал так холодно, что я вздрогнула, но, когда мы подошли к двери в подъезд, на его лице было написано сожаление.

– Рой и Мэри – хорошие люди. Уверен, они тебе понравятся.

Я кивнула и решила оставлять остроумные комментарии при себе. Он явно, как и я, не хотел говорить о своих родителях и семье. Уж я-то должна была это понять. Кто, если не я?

Рой и Мэри Гудвин стояли рядом с такси. Оба сверкали лучезарными улыбками, словно гордые любящие родители перед выпускным, – что бы там ни говорил Бекетт. Мэри – полноватая женщина с каштановыми волосами до плеч – обняла Бекетта, а потом поднесла к его лицу руки, одетые в перчатки, и взяла в ладони, чтобы получше рассмотреть.

– Как ты, мой милый? Так давно тебя не видела!

Она поцеловала его в щеку, а потом повернулась ко мне.

– А ты, должно быть, Зельда? Я Мэри. Очень рада познакомиться с тобой, милая!

– И я с вами, – ответила я.

– Здравствуй, молодая леди. Я Рой Гудвин, – представился Рой, по-отечески пожимая мне руку. – Приятно с тобой познакомиться.

– Взаимно, мистер Гудвин, – сказала я. – Или мне лучше обращаться к вам «офицер»?

– Никаких формальностей, – отозвался он. – Называй меня просто Роем. Надеюсь, вы голодные. Я думал сводить вас в одно местечко на Третьей авеню. Там можно собрать любой гамбургер, какой захочешь. Как вам? Хорошая идея?

– Просто отличная, – согласилась я.

Рой Гудвин явно был самым оптимистичным человеком, которого я встречала за долгое время. Видимо, пороки общества, с которыми он боролся каждый день, меркли по сравнению с возможностью собрать любой гамбургер, какой захочешь. Я не смогла сдержать улыбку, но Бекетт держался изо всех сил, словно готовя себя к какому-то испытанию.

Пока мы обходили такси, разбираясь, кто куда сядет, я ткнула его локтем в бок.

– Он правда твой инспектор? – прошептала я. – Он замечательный. Они оба чудесные.

Бекетт кивнул и издал какой-то нечленораздельный звук.

«Кажется, здесь скрывается какая-то история», –  подумала я, вдруг осознав, как мало я знаю о Бекетте Коуплэнде. Все происходило так быстро – сначала мой переезд, теперь этот ужин с Гудвинами. У меня было такое чувство, словно я начала читать книгу с середины, пропустив первые главы.

«Но ничего страшного, – подумала я. – Я не против продолжить чтение».

Бекетт сел на переднее сиденье, а я, будучи самой маленькой, оказалась зажата между Гудвинами на заднем. Они болтали и обменивались колкостями как между собой, так и с Бекеттом. Они общались так дружески и непринужденно, так естественно, что я не могла отделаться от ощущения, что они и правда были семьей.

Возможно, это и правда так. Кажется, они самые близкие люди, которые у него есть. Можно было спросить его об этом попозже, когда мы останемся одни. Но опять же, стоило мне задать вопросы о его семье, как они повлекли бы за собой вопросы о моей.

«Забудь об этом», – приказала себе я и сполна насладилась раздражением на лице Бекетта, когда Мэри потянулась к нему рукой, чтобы поправить воротник куртки, и отчитала его за то, что он давно не подстригался.

«Бургер-бистро» оказался кафе с отполированным деревянным полом и кирпичными стенами. Посередине тянулась огромная стойка, где посетители могли выбрать начинку для бургера и картошку-фри. Кафе было забито битком, со всех сторон доносились голоса. Забрав тарелки с едой, мы увидели, что освободился столик на четверых, и тут же его заняли.

– Разве не замечательно? – воскликнул Рой. – Здесь всегда много людей, потому что тут очень вкусно!

– Как тебе, Зельда? – спросила Мэри, когда я откусила громадный кусок от своего чизбургера с двойной порцией маринованных огурчиков.

Я кивнула и попыталась улыбнуться, хотя мой рот был забит едой. Последние несколько дней я почти не ела – оба моих контейнера из итальянского ресторана отправились к миссис Сантино. Я умирала с голода – и со стыда за то, что с такой жадностью набросилась на ужин. Я проглотила наполовину прожеванный кусок и запила его колой.

– Очень вкусно, – наконец проговорила я.

Мэри выпустила меня из-под прожектора своей улыбки, но, прежде чем я успела еще раз вонзить зубы в бургер, заговорил Рой.

– Ну что же, Зельда, расскажи нам, где вы с Бекеттом познакомились?

– В «Джованни» два дня назад, – ответила я. – Мне нужно было найти жилье, причем очень быстро. Бекетт надо мной сжалился.

– Мы придумали план, который принесет выгоду нам обоим, – сказал Бекетт. – Всего на один-два месяца.

Они с Роем обменялись взглядами, а потом Рой улыбнулся мне.

– Я думаю, объединиться таким вот образом – потрясающе разумная идея. Вместе оплачивать счета и аренду гораздо проще, правда?

Бекетт сосредоточился на еде, старательно обмакивая ломтик картофеля фри в кетчупе, налитом в бумажную мисочку.

– Это хорошее соглашение.

Его голос прозвучал не резко – просто безразлично, но я заметила взгляд, который он бросил на меня. Выражением лица и тоном он как обычно демонстрировал, что хочет держать всех сидящих за столом на расстоянии, но его глаза… Он не мог спрятать ранимость и мягкость, отражавшиеся в них.

Под умелым руководством Мэри беседа текла легко и непринужденно. Даже безразличие Бекетта дало трещину, и он начал смеяться над грубыми шутками Роя. Я уже понадеялась, что смогу избежать допроса, но, когда мы откинулись на спинки стульев, переваривая поглощенную пищу, Мэри положила ладонь на мою руку.

– Зельда, милая, расскажи нам о себе. Ты из Нью-Йорка?

– Нет, – ответила я, стараясь не глядеть на Бекетта. – Из Лас-Вегаса.

– Твоя семья тоже живет там?

Я сделала глоток колы, чтобы потянуть время, но смысла врать не было.

– Нет, они живут здесь, на Восточном побережье. В Филадельфии.

– О, это же совсем рядом! – воскликнула Мэри. – Как здорово. Поедешь к ним на праздники?

Она наклонилась ко мне и кивком указала на Бекетта.

– Мы бы очень хотели, чтобы этот парень зашел к нам на рождество, но его не просто затащить в гости!

– Мэри, – произнес Рой мягким тоном, который, тем не менее, давал понять, что в эту тему лучше не углубляться.

– Да знаю я, знаю, но нельзя запретить девушке надеяться, согласны?

Мэри улыбнулась мне.

– Так что ты говорила? У тебя есть планы на праздники?

Я заерзала на стуле.

– Пока не знаю.

В некотором роде я сказала правду. Мои родители понимали, как тяжело мне даются визиты домой. Я съехала от них шесть лет назад, и за все это время мы виделись буквально пару раз. Я хотела к ним приехать. Я страшно по ним скучала, но мне было физически больно находиться дома. Мое тело изобретало сотни ужасных способов, чтобы продемонстрировать свой протест…

Я вдруг почувствовала, как под кожей растекается паника.

Черт, нет… Только не сейчас? Почему это начинается сейчас?

У меня уже год не случалось сильных приступов, но симптомы я узнала сразу же. Обычно тревога нарастала медленно, словно уровень ртути в термометре. Казалось, что она накапливается в моей голове и вот-вот прорвется наружу. Пока все сидевшие за столом смотрели на меня, мое сердце колотилось все сильнее, а на лбу проступил пот.

– Я… – Я сглотнула. – Я не…

Рой и Мэри обменялись взглядами, а Бекетт нахмурился.

Я пыталась сделать вдох, но кафе медленно расплывалось перед моими глазами, и вместо него – словно на снимке во время проявки – проступали контуры супермаркета. Ряды разноцветных банок, и моя сестра в конце прохода.

Голос Мэри звучал словно издалека.

– С тобой все в порядке, милая?

«Где твоя сестра?»

Бекетт отодвинул стул, и скрежет ножек по полу немного встряхнул меня. Но этого было недостаточно. Горло сжималось, и мне казалось, что мои нервные окончания горят – все до одного. Вдруг на мою руку легла ладонь, и я почувствовала, как Бекетт осторожно помогает мне подняться.

– Она сказала, что у нее есть… эээ… фобия, – услышала я его голос сквозь колотившийся в ушах пульс. – Она боится тесных закрытых пространств. Я правильно говорю?

Подняв голову, я уставилась на него сквозь жуткую пелену воспоминания, которое пыталось меня поглотить, и кивнула.

Рой начал вставать со стула.

– Мне кого-нибудь позвать?..

– Нет-нет, ей просто нужно подышать воздухом, – сказал Бекетт и схватил куртку со спинки моего стула. – Встретимся на улице через пять минут, хорошо?

Не дожидаясь ответа, он помог мне преодолеть небольшой лабиринт из столов и стульев. Мы вышли на улицу и завернули за угол. Холодный ночной воздух подействовал на меня как пощечина, в которой я так отчаянно нуждалась, и я глубоко задышала, всем телом прислонившись к Бекетту, надежно державшему меня за руку и спину.

– Ты в порядке? – спросил он, пристально глядя на меня. – Или все-таки нужно кого-нибудь позвать?

Я покачала головой, вспоминая, что сказал терапевт, когда мне было шестнадцать лет. «Глубокий вдох… Глубокий выдох», – думала я, представляя, как воздух – холодный, а потому закрашенный синим цветом – плавно поступает в мои легкие и выходит обратно. Воспоминание о супермаркете поблекло, и перед моими глазами проявилась другая сцена: кафе, парковка и Бекетт, держащий меня за руку. Пульс успокоился и замедлился.

– Все хорошо, – произнесла я, выдыхая.

– Уверена?

Я кивнула еще раз.

– Я в порядке. Спасибо.

Бекетт медленно меня отпустил, потом помог надеть пальто.

– У тебя была паническая атака, да? – спросил он.

– Как ты понял?

Его куртка осталась в кафе. Он засунул руки в передние карманы джинсов; от его дыхания поднималось облачко пара.

– С моим школьным другом такое случалось, – сказал он. – Это часто с тобой происходит?

– Не очень, – ответила я.

Слишком часто. Каждый новый раз – это слишком часто.

– Панику вызывает что-то конкретное?

– Да, – выдохнула я и поглубже закуталась в пальто. – Воспоминания, связанные с семьей. Но я не думала, что это может случиться сегодня.

Бекетт кивнул.

– Мы сможем поговорить об этом позже? – тихо спросил он, провожая взглядом машину, отъезжавшую с парковки. – На тот случай, если это произойдет еще раз. Чтобы я знал, что делать.

– Ты и так прекрасно знал, что делать, – проговорила я, чувствуя, как краснеют щеки – скорее от стыда, чем от холода. – Извини, что устроила сцену.

– Ничего ты не устраивала, – произнес Бекетт с едва заметной улыбкой. – Хотя не исключено, что теперь Мэри захочет забрать тебя домой и мне придется искать новую соседку.

Я вдруг поняла, что мои губы расползаются в улыбке, хотя еще пару минут назад мне казалось, что воспоминания вот-вот меня задушат.

Рой и Мэри вышли из кафе. На лицах обоих была написана тревога.

– Зельда, милая, с тобой все хорошо? – спросила Мэри.

Я заметила, как взгляд Роя мечется от меня к Бекетту и обратно.

– Она в порядке, – ответил Бекетт.

– А еще она может сама за себя отвечать, – иронично добавила я.

Бекетт слегка улыбнулся, покачал головой и приподнял руки вверх, делая вид, что сдается.

Я обернулась к Мэри.

– Простите меня, пожалуйста. Это произошло так быстро, меня вдруг… накрыло, как волной. Такого давно не случалось, поэтому я не была готова. Хотя, наверное, я никогда не бываю к этому готова.

– Тебе не за что извиняться, – произнесла она, с нежностью глядя на Бекетта. – Я рада, что Бекетт знал, как тебе помочь.

Я бросила на него взгляд. Да уж, это и правда так. Еще ни разу паническая атака не била по мне так внезапно и так сильно – и не отпускала с такой же быстротой.

Рой протянул Бекетту его куртку.

– Я вызвал такси. Оно придет с минуты на минуту.

– Вам необязательно стоять со мной на холоде, – сказала я.

– Мы будем только рады, – ответил Рой.

Вчетвером мы стояли перед «Бургер-бистро» под ярко-желтым светом от вывески, пока не приехало такси. Все это время наши с Бекеттом плечи соприкасались.

– Я сяду сюда, – сказал Рой, когда Бекетт шагнул к передней дверце. – Как это у вас, молодых, говорится? Проедусь рядом с водилой?

Он широко улыбался, но за его веселостью чувствовался острый ум. Рой ничего не упускал из вида. Бекетт не стал спорить и открыл заднюю дверцу. Я села посередине, справа от Мэри, а Бекетт, пригнувшись, разместился рядом со мной. Его ноги были настолько длинными, что он задел бедром мою коленку.

– Извини, – пробормотал он.

– Ничего страшного, – ответила я.

Мэри развлекала нас приятной беседой всю дорогу до дома Бекетта.

– Огромное спасибо за ужин, – сказала я, вылезая из такси. – Было приятно с вами познакомиться.

– И нам с тобой, дорогая, – сказала Мэри. – Надеюсь в скором времени вновь тебя увидеть.

– Уверен, что так и произойдет, – произнес Рой.

Он вышел из машины, чтобы сесть на заднее сиденье рядом с женой. На мгновение он остановился рядом со мной, положил руку мне на плечо и сказал:

– Береги себя.

Но в его голосе слышалось молчаливое «спасибо».

Мы принялись подниматься по лестнице, и за нами тащились все тайны и нерассказанные личные истории, которыми был наполнен этот вечер. Бекетт молчал, но в глубине его синих глаз плескалась тревога.

Гребаные панические атаки. Каждый раз, когда они случались, от моей личности откалывался еще один кусочек, и я все больше теряла свою цельность и жизненную силу.

Я не слабая. Со мной все хорошо. Со мной все просто замечательно.

– Ээ, сложно поверить, что Рой – инспектор по надзору, – произнесла я.

– Тогда попробуй представит его агентом ФБР, – предложил Бекетт.

– Серьезно? Быть того не может.

– Ага. Ты только вообрази, как он в пуленепробиваемом жилете и с табельным оружием в руке выбивает дверь в дом какого-нибудь преступника.

– Мой мозг на такое не способен, – сказала я.

Мы добрались до квартиры, и Бекетт вытащил ключ из кармана куртки.

– Не думаю, что он участвовал во многих операциях, но все-таки. Он больше похож на учителя по обществознанию, а не на инспектора.

– Он замечательный, – сказала я. – И Мэри тоже. И они явно очень тебя любят. Они ко всем подопечным так относятся?

– Наверняка, – отозвался Бекетт, но уверенности в его голосе не было.

Он открыл дверь и придержал ее для меня.

– Нам нужно будет сделать тебе дубликат ключа, – сказал он.

– Я могу сделать его завтра, – предложила я, стряхивая пальто с плеч. – Мне нужно будет купить парочку вещей, а точнее, принадлежности для рисования. А, и еще меня ждут поиски работы.

Бекетт взял мое пальто и повесил его на крючок, двигаясь так естественно, как будто он делал это каждый день в течение долгих лет.

– Хорошо, тогда эту задачу оставим тебе.

– Спасибо.

Мы по очереди сходили в ванную, чтобы переодеться, умыться и почистить зубы. Я опустила надувной матрас на пол и положила на него большое синее одеяло Бекетта.

– Простыня, – проговорила я и, чтобы не спать на голой резине, легла на одеяло и завернулась в него, превращаясь в некое подобие буррито. – Мой список покупок на завтра: простыня, принадлежности для рисования, работа.

Бекетт посмотрел на матрас, хмурясь и недовольно изгибая губу.

– Ты уверена, что тебе удобно на этой штуке?

– Уютно, как в гнездышке. – Я бросила взгляд на телефон, лежавший на полу рядом со мной. – Еще только девять часов. Пожалуйста, не ложись спать только из-за меня. Я устаю после… таких происшествий, как сегодня. Но ты мне не помешаешь. Посмотри телевизор или поделай что-нибудь еще.

Бекетт – все еще с мрачным выражением лица – потер щетину.

– Мне нужно встать в пять утра, чтобы успеть на работу. Так что буду ложиться, только проверю, работает ли отопление. Не хочу, чтобы ты замерзла.

– У меня все хорошо. Правда.

Бекетт пнул радиатор и выругался себе под нос. В батарее что-то заныло и зашипело; этот результат, похоже, его удовлетворил. Он щелкнул выключателем и залез в кровать.

– Доброй ночи, Зельда, – сказал он.

– Доброй ночи, Бекетт.

Я хотела сказать: «Коуплэнд», но после того, как он помог мне пережить паническую атаку, это прозвучало бы как-то неправильно. Несмотря на мои усилия, почти случившийся срыв немного нас сблизил.

«Сосредоточься на деле, Росси», – подумала я. Завтра я куплю новые принадлежности для рисования и начну работать над графическим романом. Ведь я осталась в Нью-Йорке исключительно ради этого.

Надувной матрас был холодным и пах резиной, но я все равно заснула быстро. Во сне я видела, что стою на острове во время шторма. По небу несся муссон и поднимал на море огромные волны, которые ревели и грозили поглотить меня. Но тут между водой, кипящей белой пеной, и мной появился Бекетт. Он стоял спиной к опасной стихии, а в руках почему-то держал мое пальто.

«Не хочу, чтобы ты замерзла», – сказал он, помогая мне его надеть. На губах Бекетта успела появиться печальная, задумчивая улыбка, а потом волна накрыла нас – точнее, она накрыла его.

Я стояла под защитой его высокого, сильного тела, и ни единая капля меня не коснулась.

8. Зельда

2 декабря

Утром я проснулась от того, что Бекетт тихонько закрыл за собой дверь ванной. Сонно моргая, я взглянула на телефон. 5:02 утра.

Господи, как он это делает?

Через несколько секунд в душе полилась вода. Я села, пытаясь разглядеть, идет ли на улице дождь, но было слишком темно. Я еще раз взяла телефон, чтобы посмотреть погоду.

– Минус один? – присвистнула я. – Офигеть.

Я вздрогнула от мысли, что Бекетту предстоит десять часов ездить по Манхэттену на таком холоде. Откинув большое синее одеяло, я прошлепала на кухню.

– Ну ты и гад, – пробормотала я, обращаясь к радиатору, и сделала кофе в маленькой кофеварке, а потом поспешила вернуться на свой относительно нагретый матрас.

Я уже засыпала, когда дверь ванной открылась и Бекетт прошел на кухню мимо меня.

– Что это такое? – раздался голос Бекетта, явно стоявшего у кухонного столика.

– Пока ты принимал душ, прилетала кофейная фея, – промычала я.

– Серьезно?

– Ш-ш. Я сплю.

Я почувствовала на себе взгляд Бекетта и снова присела, откидывая волосы с глаз.

– Почему ты так на меня смотришь?

– Ты готова к сегодняшнему дню? Знаешь, где купить то, что тебе нужно?

– Готова, честно, – ответила я. – А ты такими темпами опоздаешь на работу.

– Наверное, нам стоит обменяться телефонными номерами, – предложил он, делая глоток кофе. – На случай непредвиденных ситуаций.

– Ты прав.

Я взяла телефон, и мы вбили в список контактов номера друг друга.

– Код 702? – спросил он с полуулыбкой. – Лучше поменяй его. Теперь ты жительница Нью-Йорка.

– Это еще не точно. Если я – еще раз – обожгусь и упаду, придется возвращаться в Вегас.

Бекетт кивнул, но ничего не сказал. Он допил кофе.

– Еще раз спасибо.

– Ага.

Из-под одеяла я наблюдала, как он натягивает свою утепленную ветровку и вешает через плечо сумку. Сегодня он надел облегающие велосипедные штаны, которые красиво обтягивали его мышцы, но выглядели далеко не такими теплыми, какими бы им стоило быть.

Он зарабатывает этим на жизнь. Он привык.

За этой мыслью последовала другая.

А кто-нибудь спрашивает у него, все ли у него хорошо?

– У тебя точно все будет хорошо? – выпалила я, пересекая границу, которую обычно проводила между мыслями и словами.

Он бросил на меня странный взгляд, в котором читалась смесь недоумения и растроганности.

– Просто на улице сегодня очень холодно, – добавила я. – Тебе тепло в этой одежде?

Бекетт мягко улыбнулся.

– Все хорошо, спасибо. Я привык.

– А, да, это логично. Я так и подумала…

Наступило неловкое молчание. Я снова нырнула под одеяло; на лицо Бекетта вернулось суровое выражение – словно штора закрылась.

– Ключ на кухонном столике, – сказал он, переходя через порог и выкатывая велосипед за собой.

– Спасибо. Я сделаю дубликат.

– Хорошо. До вечера.

– Хорошего тебе дня.

– Тебе тоже.

К моему облегчению, дверь захлопнулась, положив конец этому неловкому соседскому диалогу.

Ну, это же как раз то, чего ты хочешь, так ведь? Чтобы тебя ничего не отвлекало. Чтобы тебе не улыбались красивые парни.

Тем не менее я не видела вреда в том, чтобы стать Бекетту другом, особенно учитывая, что теперь мы вместе жили. У меня обычно плохо получалось заводить друзей. В моей жизни было слишком много тем, которые я не хотела обсуждать. Я держала людей на расстоянии вытянутой руки с помощью сарказма и глупых шуток. У меня случались приятельские отношения с парнями; случались и интимные. Но они никогда не выходили на более глубокий уровень.

Только так я и выживала все эти десять лет после исчезновения Розмари.

Но ты осталась здесь, чтобы работать, так что – вперед.

В этот момент я пообещала себе, что найду работу с ночными сменами. Мне лучше всего работалось над графическим романом как раз в темное время суток, но, если я устроюсь где-нибудь официанткой в ночную смену, то не буду лишний раз мешать Бекетту. Возможно, рисуя днем, я взгляну на свой роман с другой точки зрения, чего от меня и хотело издательство «БлэкСтар».

Но ты обещала готовить ему ужин.

– Я смогу это делать, просто мы не будем ужинать вместе, – сказала я пустой квартире и потерла глаза. – Кажется, у меня едет крыша. Сосредоточься на деле, Росси!

Приняв душ, я надела последние чистые черные легинсы, широкий белый свитер и сапоги. Я красилась в ванной, когда услышала, как во входной двери поворачивается ключ.

– Что-то забыл? – крикнула я.

Никто не ответил, но я услышала, как кто-то проходит по квартире. Через секунду я услышала, как распахнулась дверца холодильника. Я приоткрыла дверь в ванную.

– Бекетт? Это ты?

Ответа по-прежнему не последовало, но из кухни продолжали доноситься звуки. Скрипнула дверца шкафчика. Зазвенели столовые приборы – кто-то открыл ящик, а потом задвинул его.

Я выглянула из ванной и бросила взгляд на кухню. За столиком, спиной ко мне, стояла худенькая женщина. Каштановые волосы, узкие джинсы и черный свитер, наушники в ушах. Она напевала себе под нос, пританцовывала – довольно неплохо – и набирала ложкой творог – мой творог – прямо из контейнера. Когда она повернулась ко мне боком, я узнала в ней официантку из «Джованни». Дарлин.

Я скрестила руки на груди и откашлялась.

– Привет.

У женщины округлились глаза, и она едва не подавилась творогом.

– Господи!

Ложка взмыла в воздух, и белые крошки фонтаном посыпались из контейнера, который Дарлин шмякнула о столик, чтобы обеими руками ухватиться за столешницу.

– Боже мой, как же ты меня напугала! – прокричала Дарлин, не снимая наушников. Тяжело дыша, она вытащила их из ушей. В ее глазах медленно проступало понимание – кажется, она начала меня вспоминать.

– Ты та девушка из ресторана…

– Зельда.

– Зельда… – Она растерянно меня рассматривала. – А что ты здесь делаешь?

– Что я здесь делаю?

– Подожди-ка.

Глаза Дарлин, обведенные черным карандашом, округлились, а ее лицо начало расплываться в улыбке.

– Подожди, господи, только не говори, что ты это сделала… Не может быть!

Я моргнула.

– Что сделала?

– Ну, ты и Бекетт? – Она приподняла руки и покрутила ими в воздухе. – Ну, ты поняла?

– Нет, – выдохнула я. – Господи, конечно, нет. Ничего такого мы не делали.

Я обошла столик и зашла на кухню. Для двоих там было слишком тесно, поэтому, чтобы достать губку, мне пришлось аккуратно отпихнуть Дарлин в сторону. Я начала собирать творог, просыпавшийся на столик и прилипший к стене.

– А почему тогда ты здесь? – поинтересовалась Дарлин, снова беря в руки контейнер и ложку, чтобы продолжить завтрак у другого конца столика. – Какая еще может быть причина?

– Мы договорились пару месяцев снимать квартиру вместе. Мне нужно работать, и поделить расходы на аренду пополам будет логично.

– Ааа, – протянула Дарлин. – Ты за этим искала его в «Джо»?

– Да, типа того, – ответила я и, забрав контейнер из рук Дарлин, пригвоздила ее взглядом. – Так аренду легче потянуть. Это разумное решение.

Она облизнула ложку и многозначительно взметнула брови.

– Ты это уже говорила. Аренда, шеренда… Вы спите в одной комнате. Секс явно не за горами.

Я повернулась к холодильнику, чтобы убрать творог и остудить вспыхнувшие щеки.

– Никакого секса, – отрезала я, захлопнув дверцу. – Он целый день работает, а я собираюсь найти работу в ночную смену. Вот прямо сейчас иду ее искать. Так что, если ты не возражаешь…

Дарлин намека не поняла.

– Я пойду с тобой. Боже мой, я думала, сегодня меня ждет жутко скучный день, но мы можем вместе походить по городу по нашим девичьим делам. Ты же хочешь работать на Манхэттене, да? Господи, Зэл, у меня появилась идея! Ты можешь…

– Ни за что, – тут же перебила ее я. – Работать в «Джованни» я точно не буду. И ни в каком другом итальянском ресторане тоже.

На лице Дарлин отразилось разочарование.

– Жалко. А почему? У тебя разве не итальянские корни?

– Да, но…

– А, я поняла! – сказала Дарлин. – Был месяц, когда я могла позволить себе есть один только рамен. А потом даже смотреть на него не могла. Тебя, наверное, задолбала итальянская еда?

Нет, совсем наоборот. Я по ней скучаю.

– Что-то вроде того, – согласилась я.

Дарлин пританцовывала на месте возле меня, пока я надевала пальто и искала сумку.

– Чем ты ни решила заниматься, ищи работу на Манхэттене. Там платят гораздо больше. Кстати, а чем ты хочешь заниматься?

Я недоуменно моргнула и задумалась, была ли энергичность Дарлин естественного или искусственного происхождения. Я всмотрелась в ее глаза, пытаясь понять, не под наркотой ли она, но они казались ясными – насколько я могла судить.

Не будь сволочью и не суди людей по их прошлому. Она просто радуется. Тебе тоже не помешало бы попробовать.

– Я тату-мастер, – сказала я. – Но сейчас я предпочла бы поработать официанткой. Так можно будет получить деньги быстрее.

Дарлин просунула мне под локоть руку, на которой звенели браслеты.

– Девочка моя, мы тебе что-нибудь подыщем!

– А еще мне надо купить принадлежности для рисования. И сделать дубликат ключа. – Запирая дверь на замок, я бросила на нее взгляд и приподняла брови. – Может, ты посоветуешь мне местечко?

Она рассмеялась.

– Ты такая смешная, Зэл. Бэкс дал мне ключ полгода назад, когда у меня были проблемы. Чтобы помочь мне уйти из-под плохого влияния, понимаешь? Но это было давно. – Ее лицо вытянулось, словно под грузом тяжелых воспоминаний. – Но, клянусь, сейчас я ничего не принимаю. Я не стану заниматься такой дрянью рядом с Бэксом. Это бы не понравилось его инспектору, а я никогда не сделаю ничего, что могло бы ему навредить. Ни за что. Никогда.

Теперь она едва не плакала, и я приобняла ее рукой за спину, хотя в своих полусапожках на высоком каблуке она возвышалась надо мной на добрых сантиметров пятнадцать.

– Я верю тебе, Дар, – сказала я и улыбнулась своей самой теплой улыбкой, которую белый свет не видывал уже очень давно. – Как я поняла, Бекетт по своей природе знатный альтруист?

Губы Дарлин снова расползлись в улыбке, которая тут же согнала облачка сожаления с ее лица. Я тоже хотела бы так уметь.

– Его воспитал дедушка, – пояснила она, пока мы шли по направлению к лестнице. – Тот всегда учил его поступать правильно.

– А как же ограбление?

Дарлин вздохнула.

– Это большая ошибка, за которую он никогда себя не простит.

Она покачала головой.

– У него был только дедушка. Больше никого. И больших денег у них не водилось. А от отчаяния можно решиться на любое безумие.

Я кивнула и проглотила комок, внезапно образовавшийся в горле.

– Да, я могу это понять.

– Он пишет письма миссис Джей. Ну, жене того человека.

Она махнула рукой.

– Ладно, пусть он сам расскажет тебе эту историю. Если у тебя получится его разговорить.

Она помахала пальцем перед моим носом.

– Но что бы он тебе ни сказал, он хороший человек. Это у него в крови, и одна ошибка ничего не меняет.

Я улыбнулась. Мне было приятно, что о Бекетте говорят такие вещи.

Потому что я его совсем не знаю, и при этом мне каждую ночь приходится спать в метре от него. Других причин нет.

Дождь прекратился, но небо оставалось серым, как грифель, а тротуары серебрились лужами. Город обступал меня со всех сторон и возвышался над моей головой. Я вдруг поняла, что рада компании Дарлин. Сейчас она была для меня не только проводником, но еще и другом. Она мне нравилась. Мы как-то сразу подошли друг другу, хотя она казалась полной моей противоположностью. А еще она производила впечатление человека, который не станет обижаться, если я не захочу разговаривать на какую-то тему. Мои соседки в Вегасе реагировали на это так, словно я утаивала информацию им назло. У меня было ощущение, что Дарлин на их месте пожала бы плечами, улыбнулась и продолжила общаться как ни в чем не бывало.

Я взяла ее под руку.

– Ну что, приступим?

– Ага, – сказала она, сверкая улыбкой до ушей. – Погнали!

Бум!

Я рассказала ей о своем графическом романе, пока мы ехали в метро на Манхэттен. Мы держались за перекладину, качаясь из стороны в сторону. Хотя час пик уже прошел, вагон был забит пассажирами, укутанными в темные зимние пальто. Большую часть стены покрывали граффити, напоминавшие чернильные тату.

– Значит, сначала поедем за штуками для рисования? – спросила она. – Я знаю магазинчик в Сохо, который точно тебе понравится!

– Сначала работа, – сказала я. – Буду чувствовать себя некомфортно, если потрачу кучу денег на художественные принадлежности, пока у меня нет источника дохода.

– Ну да, ручками и бумагой сыт не будешь, – согласилась Дарлин.

– Мне нужна работа, но ручка с бумагой нужны не меньше, – сказала я. – Если я сегодня вечером не начну работать над книгой, то начну… Не знаю, переживать. Маяться.

– Как наркоман без дозы?

Увидев на моем лице растерянное выражение, Дарлин рассмеялась.

– Господи, Зэл, все в порядке. Я просто имела в виду, что понимаю, что ты имеешь в виду.

Она повернулась лицом к проходу и оперлась щекой о руку, которой держалась за перила.

– До того, как перейти на Темную сторону, я была танцовщицей, – сказала она. – И, кстати, неплохой! В те дни, когда я не могла танцевать, мне хотелось из кожи выпрыгнуть. Но в хорошем смысле. Не так, как с наркотой.

Поезд несся под землей по направлению к Манхэттену. Дарлин вглядывалась в черноту за окном, и ее большие карие глаза потем-нели.

– Когда я подсела на эту хрень, то стала маяться совсем в другом смысле. Это мерзкая зависимость. Я скучаю по тем временам, когда отчаянно хотела заниматься искусством. Оно ведь очень похоже на наркотик, правда? Если ты слишком долго живешь без него, оно начинает поедать тебя изнутри.

Я кивнула.

– Именно так я себя и чувствую.

Я подождала несколько секунд, чтобы не смешивать разговор о наркотиках и ее творчество, а потом тихонько спросила:

– А какими танцами ты занималась?

– Всеми подряд – джаз, модерн, бальные, чечетка. Но больше всего я любила бразильские танцы. Самба. Каримо. Капоэйру я просто обожала. Ты когда-нибудь видела капоэйру? Она включает в себя элементы боевого искусства, поэтому это одновременно танец и единоборство.

Ее голос зазвучал немного тише.

– Танцуя ее, я чувствовала себя сильной.

– Ты никогда не думала снова заняться танцами? – спросила я и тут же покачала головой. – Прости. Это слишком личный вопрос.

Дарлин скорчила рожицу.

– Разве? Да не. Бэкс постоянно поддразнивает меня, что моя жизнь – как открытая книга. Причем открытая на самых неприличных страницах.

Я улыбнулась, обратив внимание на то, что на вопрос о возвращении к танцам она так и не ответила. Я сменила тему с отточенной легкостью.

– Вы с ним близко общаетесь?

– Мы лучшие друзья, – тут же отбарабанила она, а потом бросила на меня выразительный взгляд. – Но ты не беспокойся. Не в том смысле. Я только за, чтобы ты с ним покувыркалась. Но, если у тебя это получится, я буду ждать подробный отчет!

Я поперхнулась.

– Поверь мне, я не собираюсь с ним кувыркаться.

– Ну да, ну да, – рассмеялась она. – Вы живете вместе. Сейчас зима, причем холодная. У него отстойное отопление. Я даю вам две недели – это максимум.

– Это пари ты проиграешь, подруга.

– У тебя потрясающие глаза, – внезапно сказала она, внимательно вглядываясь в мое лицо. – Огромные и очень красивые. Такого ясного зеленого цвета.

Я слегка отодвинулась назад.

– Э-э-э, спасибо?

– Я заметила еще раньше, пока мы разговаривали. И тогда я все поняла.

– Что поняла?

– Что вы с Бэксом будете кувыркаться.

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам, и стукнула ее по руке.

– Может, хватит это говорить?

Она пожала плечами, словно давая понять, что наша судьба не в ее руках.

– Но это же правда. У тебя необыкновенные глаза, а Бэкс мягкотелый романтик, что бы он там из себя ни строил.

Я фыркнула, мысленно приказав себе относиться к этим словам исключительно как к пустым сплетням.

– «Кувыркаться» и «мягкотелый романтик» – не самые изысканные термины.

– Я знаю, но я же, в отличие от него, не писательница.

– Он что-то пишет? – спросила я.

– Типа того. Лучше пусть сам тебе объяснит.

Она еще раз впилась взглядом в мои глаза, потом тряхнула головой и рассмеялась.

– М-да. У него нет шансов.

Я отвела взгляд, чтобы положить конец этому осмотру, и постаралась не обращать внимания на кульбиты, которые начало выделывать мое глупое сердце.

– Мы еще не приехали?

Поезд со скрежетом остановился, и Дарлин посмотрела в окно, чтобы прочитать название станции.

– Да, нам сюда. Пойдем найдем тебе крутую работу!

Бах!

Мы вышли на станции «79-я улица» в Верхнем Вест-Сайде и зашагали по Амстердам-авеню к 81-й улице. Здесь гуляли элегантные, но не пафосные люди, одетые в элегантную, но броскую зимнюю одежду. Нам встретилась пожилая дама, закутанная в меховую пелерину и выгуливавшая двух маленьких померанских шпицев. Дарлин присела на корточки, чтобы погладить одного из них, непринужденно болтая с хозяйкой. Пес наклонил голову к руке Дарлин, когда она до него дотронулась, но тявкнул на меня, как только я поднесла к нему ладонь.

– Они такие милые! – проворковала Дарлин, когда мы снова зашагали вперед.

Я фыркнула.

– Они напоминают мне Физзгига. Такие же зубастые и пушистые.

Дарлин уставилась на меня непонимающим взглядом.

– Ну, помнишь персонажа из «Темного кристалла»?

– Это что, какой-то комикс?

Я рассмеялась.

– Нет, это фильм. Ладно, неважно.

– Вот мы и на месте.

Она привела нас к маленькому симпатичному ресторанчику под полосатым бело-желтым навесом. На окне изящным белым курсивом было написано: «Аннабель».

Я взглянула на аккуратное меню в рамочке, висевшее на двери, и нахмурилась.

– Тут написано «завтраки и обеды». А я хотела работать по ночам.

Дарлин надула губы.

– Сейчас – самое время об этом сказать!

– Но я же говорила. Я сказала, что хочу вечернюю работу.

Она закусила губу.

– А. Ну, значит я не услышала. Но смотри: на Манхэттене не просто устроиться официанткой, потому что тут дают хорошие чаевые, понимаешь? Так что, если у тебя нет звездного резюме, без меня тебе не обойтись. У тебя есть звездное резюме?

– Ему не хватает всего пары звезд для того, чтобы превратиться в созвездие.

Дарлин фыркнула.

– И раньше ты работала в тату-салоне. Не в ресторане.

Она потянула меня за руку и открыла дверь.

– Пойдем! Управляющая – Максин – настоящая стерва, но племянник владелицы ходит вместе со мной на реабилитацию. Так что у нее передо мной должок.

Сорок минут спустя у меня уже была работа. С понедельника по пятницу, с восьми утра до двух дня.

– На прибыльные смены в выходные я тебя не поставлю, – заявила Максин, буравя меня взглядом из-под накладных ресниц и нарисованных бровей. – Для этого у меня есть гораздо более квалифицированные работники. Однако тебе повезло. Как раз с сегодняшнего утра мне не хватает одного человека. Чтобы завтра была на месте ровно в 7:30 утра – будешь работать под присмотром Энтони. А теперь можешь идти. У нас посетители.

Дарлин радостно – и слишком сильно – стукнула меня ногой под столом. Я не могла не признать, что мне повезло. Судя по ценам в меню, у меня была возможность заработать неплохие деньги. Точно больше сотни долларов за смену.

– Я молодец, правда? – пропела Дарлин, когда мы вышли из ресторана. – Максин будет адской начальницей, но ты справишься.

– Я видела и похуже.

Из моего рта вырвался полный облегчения смешок. Теперь я могла с чистой совестью закупаться художественными принадлежностями. Я повернулась к Дарлин и крепко ее обняла.

– Спасибо тебе!

– Не за что, – ответила она, светясь от радости и шагая с такой важностью, как будто была на метр выше всех прохожих.

Бум!

В художественном магазине в Сохо у меня слегка снесло крышу, и я потратила пятьдесят долларов на ручки фирмы «Сакура», карандаши и альбом для рисования «Корсон». Я мысленно молилась, чтобы их качество каким-нибудь образом улучшило качество моей работы. У меня до сих пор не было мыслей насчет того, что нужно поменять в романе, но теперь я хотя бы могла попробовать сделать это нормальными чернилами.

– А ты умеешь рисовать людей? – спросила Дарлин, пока парень за кассой упаковывал мои покупки. – Типа портреты?

– Иногда приходилось, пока я работала тату-мастером.

– Я всегда хотела, чтобы меня кто-нибудь нарисовал, – призналась она, когда мы снова вышли на холод. – Один раз, когда я была маленькой, папа привез меня погулять на Кони-Айленд, и там мы попросили уличного художника сделать мой портрет. Я была так рада, не могла усидеть на месте – мне так сильно хотелось посмотреть, как я выгляжу в глазах художника, понимаешь?

Она уставилась в одну точку впереди себя, а ее губы, изогнутые в улыбке, напряглись.

– Но, когда он закончил, я страшно расплакалась.

– Почему? Что случилось?

– Это был не настоящий портрет. Он нарисовал карикатуру. Знаешь такие, да? Глупый вид, преувеличенные черты, огромная голова. Мои веснушки, которых я страшно стеснялась, были размером с четвертак каждая. Должно было получиться смешно, но на самом деле выглядело просто ужасно. Этот художник очень расстроился, а папа рассердился, что я расплакалась, но я просто совсем не так себя представляла. Потом эта картина еще долго не шла у меня из головы.

Она бросила на меня взгляд и встряхнула головой.

– Господи, говори мне заткнуться, когда я начинаю нести всякий бред, – сказала она и неловко рассмеялась.

– Даже не подумаю. – Я легонько сжала ее руку. – Я когда-нибудь тебя нарисую, Дарлин. Если ты хочешь.

– Правда? Спасибо, Зэл! – воскликнула она. – Ты такая хорошая подруга!

Мне хотелось пошутить, что мы знаем друг друга всего пару часов, но я задушила эти слова прежде, чем они успели сорваться с языка.

– Ты тоже, – сказала я.

Бах!

Вернувшись в Бруклин, мы сделали дубликат ключа, купили немного продуктов, а потом попили кофе в кафе-пончиковой. Около трех часов дня Дарлин нужно было идти готовиться к своей смене в ресторане.

– Я работаю каждый вечер, кроме воскресенья, – сказала она, когда мы возвращались ко мне. – Марчелло – хозяин ресторана – отличный человек! Он спасает людям жизни. В прямом смысле. Не каждый возьмет на работу людей с таким прошлым, как у нас с Бэксом.

У двери в подъезд она остановилась и обняла меня.

– Я куплю тебе новую пачку творога, – сказала она.

– Не нужно! – ответила я. – Заходи в любое время.

Она тепло улыбнулась мне, зашагав по улице спиной вперед. В следующее мгновение в ее улыбке появилась доля лукавства.

– В следующий раз обязательно постучусь. Не хотела бы застать вас с Бэксом за этим делом!

– Такого не будет, поверь мне!

Она приложила руку к уху и одними губами проговорила: «Что?», делая вид, что меня не слышит.

Я рассмеялась и отмахнулась от нее рукой, радуясь, что она не видит, как мои щеки заливает краска.

«Какой бред», – подумала я, поднимаясь по ступенькам. Если мы с Бекеттом по какой-то причине решим переспать, это только испортит наш план. Мне нужно было сосредоточиться на работе. Я с радостным предвкушением принялась разбирать свои новые художественные принадлежности. Выложила ручки в ряд, открыла альбом и развернула портфолио, чтобы взглянуть на готовые кадры.

Конечно, я не была настолько высокомерной, чтобы думать, что в них нечего исправлять; я просто не представляла, с чего и как начать. Я критически осмотрела странички, выискивая в них недостатки и дыры в сюжете. Те места, в которых не хватало души.

По мере того как небо темнело, над столом сгущался сумрак, постепенно убивая остатки света. Мое хорошее настроение тоже потихоньку улетучивалось. Так же, как и обнадеживающий оптимизм, которым я зарядилась благодаря тому, что нашла новую подругу и новую работу, да и вообще начала жизнь заново… Я занялась ужином, походила по квартире, послушала музыку… ничего не помогало. Когда в семь часов Бекетт вернулся с работы, альбомный лист, раскрытый на столе, по-прежнему оставался белоснежным.

9. Бекетт

2 декабря

Впервые больше чем за год я вернулся в квартиру, где не было ни темно, ни холодно. Свет горел, Зельда суетилась на кухне, а из духовки доносился потрясающий запах.

– Привет! – крикнул я, расстегивая ремешок шлема и прислоняя велосипед к двери.

– И тебе привет, – отозвалась она. – Ужин почти готов.

Стягивая с рук толстые непромокаемые перчатки, я заметил, что кофейный столик накрыт на двоих.

– Тебе помочь? – спросил я.

– Можешь одолжить мне вот это? – она указала на перчатки. – У тебя нет ни одной прихватки. Как ты без них обходишься?

– Просто мне нечего прихватывать, – отозвался я и, снова надев перчатки, зашел на кухню. – Давай я сам все сделаю. Стой, а что именно я собираюсь делать?

– Доставать форму из духовки. Только осторожно! – Она поморщилась, когда я взялся за горячую ручку. – Береги пальцы!

Перчатки хорошо исполнили роль прихватки. Когда на мое замерзшее лицо пахнул жар из духовки, оно защипало, а от запаха, который шел от формы, у меня закружилась голова. Я понял, как сильно проголодался.

– Что это? – спросил я.

– Запеканка с лапшой, брокколи и чеддером, – сказала Зельда. – А теперь можешь заняться напитками? Пиво в холодильнике.

Я достал две бутылки светлого эля, пока она накладывала огромную порцию запеканки в мою тарелку и поменьше – в свою. Мы уселись за кофейный столик, она – на пол, я на – диван.

– Сколько я должен тебе за продукты? – спросил я, когда мы съели достаточно, чтобы немного утолить голод.

– Нисколько, – ответила она. – Пожалуйста, не порти наш праздничный ужин банальными разговорами о деньгах!

Я широко улыбнулся.

– А что мы празднуем?

– Я нашла работу, – сказала она. – Не совсем то, что я хотела… – Она опустила взгляд на тарелку. – Я хотела работать в ночную смену, чтобы тебе не мешать, но Дарлин привела меня в один ресторанчик…

– Дарлин?

– Ага, она весьма неожиданно зашла к нам сегодня утром. Все в порядке, – быстро добавила она, когда я нахмурился. – Мне она нравится. Даже очень. А еще у нее оказались знакомые в дорогом ресторане в Верхнем Ист-Сайде, и благодаря ей мне удалось туда устроиться. Похоже, я смогу неплохо зарабатывать, но, как я уже сказала, у них нет ночной смены.

Она взглянула на меня своими потрясающими зелеными глазами. Этот взгляд одновременно источал красоту и острый ум.

– Надеюсь, это не проблема, – добавила она.

– Что? Конечно, нет. – Я заморгал, чтобы выйти из этого мини-транса. – Почему ты думаешь, что это может быть проблемой?

Она пожала плечами и заправила за ухо длинную черную прядь.

– Я не хочу тебе мешать.

– Ты мне не мешаешь, – ответил я. – Ты здесь живешь. Хватит за это извиняться.

– Я не извиняюсь, – выпалила она с внезапной горячностью. – Я пытаюсь быть тактичной. Ты сам говорил, что еще не встречал человека, с которым мог бы ужиться в этой маленькой квартире.

Я пожал плечами.

– А теперь встретил.

Пару мгновений она смотрела на меня, ничего не говоря. Колючая гримаса, появившаяся на ее лице, немного смягчилась.

– Ладно, – сказала Зельда. – Хорошо. Но не рассчитывай, что я буду готовить запеканку каждый вечер. Я долго провозилась с этой заразой, а меня ждет графический роман, который сам себя не нарисует.

Я закусил губу, чтобы не улыбнуться.

– Это лучший ужин, который я ел за долгое время, Зельда. Спасибо тебе.

Она хотела что-то сказать, но сжала губы и отвела взгляд.

– Не за что.

Бум!

Я убрался на кухне, а потом уселся за ноутбуком, чтобы посмотреть кино. Зельда склонилась над альбомом и принялась рисовать свой комикс. Волосы струились по ее плечам, создавая что-то вроде стены между ее работой и остальным миром. Судя по всему, процесс давался ей непросто. Пол вокруг стола и под окном был усеян шариками скомканной бумаги.

Час спустя Зельда вырвала из альбома еще один лист. Прежде чем она смяла его и бросила в кучу, которая образовывалась на полу, я успел заметить чернильный скетч молодой женщины с острым каре в черном обтягивающем комбинезоне.

– Что-то не получается? – осмелился спросить я.

Я ожидал – даже с некоторым нетерпением – услышать в ответ очередной едкий комментарий. Опершись подбородком на руку, Зельда обернулась ко мне. На ней были квадратные очки в черной оправе, в которых она выглядела чертовски интеллектуальной и привлекательной.

– Вообще никак, – сказала она и пнула ногой пару бумажных шариков. – Но это хотя бы какой-то прогресс по сравнению с совершеннейшим ничего, которое я делала весь день.

– А в чем проблема? – спросил я.

– В единственном издательстве, где мне дали хоть какую-то надежду, хотят, чтобы я внесла в роман правки.

Она покачала головой, проводя пальцами по страницам с готовыми рисунками.

– Я не понимаю, чего они хотят. В моей истории нет никакой романтики или мелодрамы. Это приключенческий экшен. Битва не на жизнь, а на смерть, приправленная теорией хаоса.

– Теорией хаоса? – я опустил ноутбук на кофейный столик. – Теперь я просто обязан на это взглянуть. Ты не против?

– Нет-нет, давай, – сказала она, вставая со стула, чтобы я мог присесть. – Узри мой графический роман во всем его бездушном величии.

Я подвинул к себе первую страницу. Та же героиня в черном костюме нацеливала пистолет на полноватого мужчину, лежавшего на полу.

– «Мама, можно…?» – прочитал я название. – О чем здесь рассказывается?

Зельда, стоявшая позади меня, наклонилась к столу, обдавая меня запахом своих духов.

– Действие происходит в будущем, примерно через сто лет после нашего времени. Герои живут на нашей планете, но в антиутопическом мире. И дело не в ядерной катастрофе или экологическом загрязнении – хотя в этом плане у Земли тоже большие неприятности. Но главная беда заключается не в каком-то одном катаклизме, а тысячах маленьких. Убийства, изнасилования, перестрелки…

Она откашлялась.

– Похищения детей, работорговля. Все это тянет человечество вниз. Люди больше не сочувствуют друг другу, не заботятся ни о планете, ни друг о друге. Каждый сам за себя. На весь мир словно опустилась страшная свинцовая туча злобы и страха.

– Звучит весело, – вставил я. – Но на самом деле весьма правдоподобно. И как можно решить эти проблемы?

– С помощью путешествий во времени. Существует агентство под названием «Проект “Бабочка”». Люди, которые там работают, находят в газетах прошлых лет статьи о кошмарных преступлениях и заносят их в базу данных, а потом отправляют в прошлое особых агентов, чтобы те помешали этим преступлениям произойти. Их технические возможности не совершенны, но они все равно пытаются. Надеются, что если облегчить груз несчастий, произошедших в прошлом, то будущее станет светлее.

Я сжал столешницу пальцами. Слушая ее слова, я сам переместился во времени и оказался в своем собственном несчастном прошлом. Я снова очутился в убогой квартирке, заполоненной тараканами, в которой когда-то жили мы с дедушкой. Увидел старую мебель и покрытый пятнами ковер. Дедушка сидел в своем любимом зеленом кресле с рваной обивкой из искусственной кожи. Я почувствовал запах дыма от трубки, которую он всегда сжимал в зубах. Увидел, как его узкая грудь поднимается и опускается от приступов кашля. Вспомнил его слезящиеся глаза и хриплый от дыма голос.

«Ты заслуживаешь лучшей жизни, Бэк».

Я проглотил комок, коловший мне горло, а вместе с ним и эти воспоминания.

«Если облегчить груз несчастий, произошедших в прошлом, то будущее станет светлее».

Зельда так точно назвала причину, по которой я согласился на это идиотское, гребаное ограбление. Я хотел облегчить не только свой груз несчастий, но и дедушкин тоже. Он заслуживал лучшей жизни. Но все покатилось под откос…

Я кашлянул, чтобы прочистить горло.

– Значит, эта дамочка в черном – один из агентов, путешествующих во времени?

– Точно. Это Кира. Ее кодовое имя в «Проекте “Бабочка”» – Мама.

Зельда наклонилась к столу, чтобы указать пальцем на свою героиню, и ее длинные черные волосы упали мне на плечо. Я поднял на нее взгляд.

Черт возьми, какая же она красивая.

На фоне полных отчаянья воспоминаний о жизни с дедушкой и нашей нынешней нищеты Зельда была бальзамом для моих глаз. Прекрасным рассветным солнцем после недели, проведенной под гнетом серых туч. Одно лишь прикосновение ее чистых, шелковистых волос к моей коже казалось настоящей роскошью.

– Понятно, – проговорил я, моргнув и наконец оторвав взгляд от изящного, бледного изгиба Зельдиной шеи. – И что… эээ, что происходит с Мамой?

– Когда-то у нее убили ребенка, – ответила Зельда. – Теперь ею движет месть. Она путешествует во времени, только чтобы предотвращать детские убийства и изнасилования. Она не арестовывает преступников. Она их убивает. Каждый раз. Без какой-либо жалости.

Ее палец передвинулся к полному мужчине – педофилу, – который молил Маму пощадить его.

– Слышал когда-нибудь про детскую игру «Мама, можно..?»? – спросила Зельда.

– Что-то знакомое.

– Кира заставляет каждого извращенца задать ей этот вопрос. Они должны спросить: «Мама, можно ты оставишь меня в живых?». Но ответ всегда: «нет».

Мне вдруг показалось, что я сижу слишком близко к ее работе. Она хотела вернуть свой роман себе. Я встал со стула, чтобы уступить ей место.

– Сюжет напряженный, – сказал я. – А что именно не понравилось издателям?

– Нет души, – фыркнула Зельда, плюхаясь на стул. – Нет, я понимаю, что история мрачная, но она и должна такой быть.

Я сделал пару шагов, чтобы взять из холодильника еще одно пиво.

– Ладно, а что еще с ней происходит?

– В смысле?

– Чем она занимается? С кем разговаривает?

Зельда нахмурилась.

– С другими агентами. С учеными из «Проекта “Бабочка”».

– Почему ребята из «Бабочки» не отправят кого-нибудь в прошлое, чтобы предотвратить убийство ее дочери?

– Тогда не получится истории, – грустно улыбнулась Зельда. – Как я говорила, их технологические возможности не совершенны. Агенты не могут выбирать, куда они отправятся. База данных определяет время и место, после чего происходит прыжок. Кира надеется, что однажды ее перенесет к убийце дочери, но шансы катастрофически малы.

– Она замужем? Пока она путешествует во времени и надирает задницы извращенцам, ждет ли ее дома какой-нибудь никчемный мужичок?

Зельда усмехнулась.

– Нет, она одиночка. И, пожалуйста, не говори, что любовная линия – это и есть та душа, которая необходима истории. Кире не нужно, чтобы мужчина ее спасал, – сказала она тихим голосом. – Она сама себя спасает – так, как умеет.

– Ладно. – Я отхлебнул пива и прислонился к кухонному столику. – Кто пытается ей помешать?

– Иногда поймать извращенца оказывается непросто. Иногда у нее возникают проблемы с местной полицией, но у нее всегда получается их перехитрить.

Я кивнул.

– Но кто ей мешает? Я имею в виду не в физическом смысле, а в психологическом. Точнее, в моральном.

– В моральном?

Я пожал плечами, изо всех сил стараясь не переводить разговор в серьезное русло.

– Происходит ли в ее голове моральный конфликт, когда она выпускает пулю в лоб парню, который еще ничего не сделал?

– Это не просто какой-то парень, – с гневом произнесла Зельда. – Это извращенец. Омерзительное, издевающееся над детьми животное!

– Да, но пыталась ли она хоть раз запереть потенциального преступника в тюрьме? Я думаю, убийства не идут на пользу ее душе, как бы сильно извращенцы их ни заслуживали.

Зельда уставилась на меня так, будто из моей шеи выросла вторая голова.

– Но о чем здесь думать? Педофил заслуживает смерти. Действительно заслуживает.

Я приподнял руки.

– Я с тобой полностью согласен. Я просто спрашиваю – во благо твоей истории, – где конфликт?

Зельда насупила брови, и я подумал, что иду по тонкому льду. Критиковать чье-то творчество – опасное занятие, даже если делаешь это с самыми благими намерениями. Когда она заговорила, в ее голосе звенело напряжение, и я понял, что был прав.

– В ее жизни куча конфликтов, – сказала она. – Вся ее жизнь – один большой конфликт. Ее терзает чувство вины. Она ведь допустила, что ее ребенок…

Зельда покачала головой и сжала маленькие ладони в кулаки.

– Ее дочку убили. А она не смогла это предотвратить. Она живет с этим каждый день и испытывает облегчение, только когда убивает тех, кто пытается предать этой бесконечной боли других матерей. Другие семьи. Других сестер…

На этом слове ее голос дрогнул.

Господи, что здесь происходит?

Я осторожно поставил пиво на столик.

– Зельда…

– Вот он твой конфликт, – произнесла она дрожащим голосом и захлопнула портфолио.

Она сморгнула слезы за стеклами очков, но я успел их заметить.

– Тебе сейчас не нужна ванная? Я приму душ, чтобы не нужно было… Чтобы утром мы… не мешали друг другу.

– Послушай, прости, если я…

– Ты ничего не сделал. Все хорошо.

Она хлопнула дверью в ванную, прежде чем я успел извиниться за то, что полез к ней с вопросами. Ее графический роман явно был не просто приключенческим экшеном, как она его описала. Она отреагировала так не потому, что хотела защититься от критики. Дело было совсем в другом.

Из ванной послышался шум воды. Я опоздал.

«Здесь есть душа, – думал я, перебирая пальцами страницы ее работы. – Просто она погребена под тяжестью невыносимой боли».

Бах!

Я выключил свет и залез в постель. Зельда лежала на чертовом надувном матрасе, который я уже ненавидел. Мы обменялись сухими пожеланиями спокойной ночи и погрузились в гнетущую тишину. Время тянулось, а сон все не шел. У меня было ощущение, что мы оказались в неравном положении. Что, если я не скажу что-нибудь, следующие два дня мы оба будем чувствовать себя так, словно она ходит по дому голой, в то время как я полностью одет.

Со стороны матраса послышалось беспокойное шуршание, и я решил рискнуть.

– Зельда, – сказал я в темноту. – Ты не спишь?

– Нет, – ответила она. – Не получается заснуть.

– Это все я виноват.

– Нет, ты что. Прости, что так слетела с катушек. Я ценю то, что ты пытался помочь, просто мой роман…

Она вздохнула.

– Я не знаю, как его исправить, потому что сейчас он именно такой, каким должен быть.

– Я понимаю. Мне нравится твоя история, Зельда.

– Правда?

– Да. И мне понравились твои слова про то, что будущее станет светлее, если облегчить груз несчастий, произошедших в прошлом. Это и моя история тоже. Именно поэтому я и согласился участвовать в ограблении, за которое сел в тюрьму на два года.

– Что ты имеешь в виду?

Даже в темноте и на расстоянии, разделявшем наши кровати, я видел, как блестят ее большие глаза.

– Дедушка взял меня к себе, когда мне было восемь лет. Моя мама-наркоманка и отец-алкоголик бросили меня, поэтому дедушка начал обо мне заботиться. Он делал все, что мог, следил, чтобы я ходил в школу. У него не было ни денег, ни хорошей работы, но зато была внутренняя целостность. Это единственное, что он мог оставить мне в наследство, а я его подвел.

Я перевернулся на спину и, переплетя пальцы, положил руки под голову.

– Участие в ограбление шло вразрез со всеми его принципами, но тогда мне уже исполнился двадцать один год, я пахал на двух работах, а он лежал в хосписе. Цирроз печени. Я знал, что у него мало времени, и хотел дать ему лучшую жизнь. Свозить его в какое-нибудь красивое место, пока он не умер. Может быть, на теплый пляж, где он смог бы посидеть на песке и, куря трубку, подставить лицо солнцу.

– Но этого не произошло, – мягко проговорила Зельда.

– Нет. Меня поймали. Дедушка умер через три дня после того, как начался мой тюремный срок. Медсестры из хосписа говорили, что ясный ум покинул его раньше. Он не знал, что я совершил. Не знал, что я пытался взять чужое и что из-за этого погиб человек. Он ничего этого не знал.

Я повернул голову в сторону, чтобы посмотреть на Зельду.

– Только по этой причине я до сих пор могу вставать с кровати по утрам.

Я представил, что моя история зависла в воздухе между нами в виде облачка с напечатанными словами, которые Зельда могла прочесть, а я не мог взять обратно.

– Твой дедушка очень хорошо тебя воспитал, Бекетт.

– Он сделал все, что было в его силах, но я все испортил. Я совершил огромную, кошмарную ошибку. После такого непросто оправиться.

– И ты сделал бы что угодно, чтобы изменить прошлое.

– Да, – согласился я. – Что угодно. Я бы пришел в агентство «Проект “Бабочка”».

– Я тоже, – сказала Зельда. – Я сделала бы даже больше, чем что угодно.

Я повернулся боком, чтобы видеть ее лицо. Я был готов слушать, если она захочет говорить дальше, или молчать, если она решит, что пора засыпать. Она заговорила. Из гнезда, в которое она превратила одеяло, донесся ее голос, полный глубокой, вязкой боли. Слова выходили наружу из какого-то потаенного, одинокого уголка ее души. Они были проржавевшими от того, что так долго без надобности лежали на дне этого мрачного колодца. Внезапно даже сумрак, стоявший в нашей квартире, показался мне не таким темным.

– Мою сестру похитили, – сказала Зельда. – Ей было девять. Мне – четырнадцать. Это произошло на моих глазах.

Во мне напряглись все мышцы до единой.

– На твоих глазах?..

– Да. Я все видела, но не смогла этому помешать. Я пыталась. Я бежала так быстро, как только могла, но фургон ехал быстрее. Я кричала так громко…

Она осеклась, и я зажмурился в темноте, пытаясь прогнать из головы образ маленькой девочки с развевающимися черными волосами, бегущей вслед за сокровищем, которое ей было уже не догнать.

– Господи, Зельда…

– Но я… всех подвела. Я подвела сестру. Подвела маму с папой.

Она судорожно вдохнула.

– Вот почему у меня случаются панические атаки в кафе, когда мне задают вопросы о семье. Я не приезжаю домой, потому что там у меня начинаются истерики, да я и не хочу туда ехать. Чувство вины сжигает меня изнутри, как пожар.

– Они же не винят тебя в том, что случилось?

– Нет, – ответила она. – Но это и не нужно. Я знаю, что произошло. Я там была.

Я вдруг понял, что, сам того не замечая, сжал руки в кулаки.

– Этого человека поймали? Я имею в виду…

– Да, его поймали, – произнесла Зельда. Ее голос звучал почти спокойно – лишь слегка подрагивал на краях фраз. – Гордон Джеймс признался в похищении и убийстве. Он уже десять лет гниет в камере смертников в Филадельфии, и мы – моя семья и я – ждем, когда назначат день его казни. Когда он наступит, я буду сидеть в этой комнатке и смотреть, как эта сволочь умирает. Наверное, для того, чтобы наконец перевернуть эту страницу. Чтобы испытать облегчение. В отличие от Мамы, я не могу нажать на курок, но могу хотя бы посмотреть на это со стороны, понимаешь?

«Тебе не нужно смотреть, как умирает человек, Зельда…» – тут же подумал я, но не стал озвучивать эти слова. Я не имел права указывать, что принесет ей облегчение и спокойствие. Не мне было говорить, что сможет снять с ее хрупких плеч этот страшный груз.

Зельда тяжело вздохнула.

– Вот о чем мой роман на самом деле. Я не могу вернуться в прошлое и спасти сестру от этого подонка, но Кира на это способна. Мама на это способна, а мне… мне это необходимо.

«Подойди к ней, – подумал я. – Встань и подойди. Когда рассказываешь такую историю, нужно, чтобы тебя, черт возьми, хоть кто-нибудь обнял. Нужна хотя бы капля утеше-ния…»

Я не мог сдвинуться с места. Чудовищность ее истории пригвоздила меня к кровати.

– Мне так жаль, Зельда. Мне страшно жаль.

– Прости, что все это тебе рассказала, – произнесла она. – Нет, я об этом не жалею, просто это страшная история. Прости, что заставила тебя ее выслушать. Но знаешь, что странно?

– М?

– Я никогда никому не говорила об этом вслух. Ни разу. Стоит мне задуматься о том дне, не пропуская его через фильтр графического романа, со мной случается паническая атака жутких масштабов. Но сейчас я рассказала все это тебе и ощущаю… что-то похожее на облегчение. Это просто невероятно.

Она улыбнулась мне в темноте. Она была такой красивой и нежной. И сейчас находилась далеко от своих кошмарных воспоминаний.

– Кажется, ты упустил свое призвание, Коуплэнд. Нужно было становиться психотерапевтом. Моему так и не удалось извлечь из меня ничего, кроме как «я в порядке».

– Рад, если смог помочь.

– Все дело в твоем голосе, – сонно пробормотала она. – У тебя красивый голос.

Я чувствовал, что сон окутывает нас обоих, словно мы ненадолго изгнали призраков, которые нас мучили, и теперь могли насладиться парой часов отдыха.

Прежде чем я окончательно погрузился в сон, мне в голову пришел вопрос.

– Зельда? Почему ты назвала агентство путешественников во времени «Проект “Бабочка”»?

– Это одна из идей теории хаоса. Взмах крыльев бабочки в Малайзии изменяет направление воздушных потоков и вызывает ураган во Флориде. Мне очень нравится эта мысль. Даже самый незначительный поступок может иметь огромные последствия. Агенты, работающие в «Проекте “Бабочка”», хотят стереть из истории трагедии, которые повлекли за собой страдания и боль, в надежде, что на их месте появится что-то хорошее. Благородство, доброта, счастье.

Она устало улыбнулась и добавила:

– Всякие такие абстрактные существительные.

– Мне это нравится, – сказал я. – Очень нравится.

– Мне тоже, – отозвалась она. – Доброй ночи, Бекетт.

– Доброй ночи, Зельда.

Я лежал в темноте и ждал, пока она уснет. Я смотрел на очертания ее тела и слушал ее дыхание. Когда она погрузилась в глубокий сон, я последовал ее примеру.

10. Бекетт

3 декабря

На следующее утро, выйдя из наполненной паром ванной, я обнаружил, что на кухне меня снова ждет кофе. Было всего двадцать минут шестого, но Зельда уже сидела за столом и самозабвенно черкала что-то на бумаге, закутавшись в толстовку и шарф.

– Тебе нужно так рано идти на работу? – спросил я, наливая кофе себе в чашку.

– Нет, но мне больше не спится. Я видела несколько странных снов подряд и проснулась с кучей новых идей. Пока не знаю, что с ними делать, но это уже хоть какое-то начало.

Она коротко улыбнулась мне и вернулась к своим скетчам. Я чувствовал, что ночной разговор повис между нами, словно странный, тяжелый сгусток общей энергии, который не мог определиться, исчезнуть ему или остаться. Мы стали ближе, изливая друг другу свою боль в темноте, но свет дня стремился развести нас в разные стороны.

Я выпил кофе, схватил протеиновый батончик и пошел к двери.

– Поблагодари за меня кофейную фею! – крикнул я с порога. – И удачного первого рабочего дня!

Зельда обернулась, сидя на стуле с прижатыми к подбородку коленками.

– Тебе тоже хорошего дня, – сказала она, слабо улыбнувшись.

Сейчас, с другого конца квартиры, она выглядела очень маленькой и хрупкой. На меня снова накатила волна сожаления из-за того, что ночью я не подобрал правильных слов, чтобы ее утешить.

Видимо, я пялился на нее на мгновение дольше, чем полагалось. Зельда медленно опустила очки на нос и скосила глаза так, чтобы они самым пугающим образом начали смотреть идеально друг на друга.

Я рассмеялся.

– Это было жутковато.

– Кыш! – сказала она, возвращаясь к работе. – Иди, а то опоздаешь.

Я улыбнулся себе под нос. Улыбка не сходила с моих губ, пока я спускался по лестнице и выходил из двери подъезда. А потом я в первый и, вероятно, последний раз в жизни порадовался тому, каким холодным был нью-йоркский воздух в пять тридцать утра. Он послужил хорошей заменой пощечине, которую мне сейчас было не от кого получить.

Ты слишком сближаешься с ней, и сам это понимаешь.

Я сел на велосипед и поехал к станции метро Клинтон-Вашингтон Авеню. Стоя в забитом людьми вагоне, я снова и снова возвращался мыслями к Зельде. К нашему разговору. К ее боли, а потом к своей. А еще я вспоминал то, как она улыбнулась, прежде чем уснуть…

Я чуть не пропустил свою остановку.

Курьерская служба «Аполлон» базировалась в маленьком, тесном кабинете в районе Ту-Бриджес на Манхэттене; на полу лежал ковролин, испещренный полосками грязи от сотен велосипедных колес. Уэс Янг и Найджел Брукс уже пришли. Каждый стоял, прислонив велосипед к бедру, и вбивал в карту GPS на своем телефоне адрес первой доставки этого дня. Уэс был пониже ростом, чем Найджел, и темноволос, в то время как волосы Найджела были светлыми. Оба надели самую теплую и удобную спортивную одежду, которую могли себе позволить.

– Коуплэнд, – заметил меня Уэс, и мы стукнулись кулаками в знак приветствия. – Говорят, сегодня будет дождь, а всю следующую неделю периодически ожидается дождь со снегом. Готов к этой пакости?

– Жду не дождусь, – отозвался я и пожал руку Найджелу.

Найджел – австралиец по происхождению – прищурился и внимательно меня осмотрел.

– Ты вчера с кем-то переспал.

– Я… что? – спросил я, одновременно заикаясь и смеясь. – Даже не близко, но спасибо, что в меня веришь.

Уэс – мой лучший друг – тоже принялся тщательно меня разглядывать.

– Ты и правда выглядишь… по-другому.

– Я начал есть больше клетчатки.

– Нет-нет-нет, – заявил Найджел, натягивая перчатки. – Уэсли прав. Ты выглядишь по-другому. Я бы сказал, что ты кажешься недавно оттраханным.

Рамона – наш администратор – закатила глаза и дала мне первое задание. Ей было шестьдесят два года, и она уже давно научилась пропускать мимо ушей большую часть того, о чем разговаривали курьеры.

– Да, он определенно прав, – проговорил Уэс со смешком. – Давай выкладывай. Кто она? Есть шанс, что мы ее знаем?

– Есть шанс, что вы, бестолочи, сегодня начнете работать? – поинтересовалась Рамона, не отрывая взгляда от монитора.

Мы сели на велосипеды. У каждого из нас была маленькая рация, крепившаяся к ремню сумки и настроенная на частоту «Аполлона», чтобы мы могли быстро узнавать о срочных заказах.

– Встретимся на обеде, друг, – сказал Найджел, направляясь к выходу. – И я хочу услышать твою историю во всех деталях. Во всех пошлых деталях до единой!

– Отвали, – отозвался я.

Найджел уехал прочь, на прощанье почесав себе спину средним пальцем.

Я фыркнул и коротко рассмеялся, а потом поймал на себе многозначительный взгляд Уэса.

– Я ни с кем не спал, – сказал я. – Прости, что разочаровал.

– Я тебе верю, – проговорил Уэс. – Это у Найджела все мысли об одном, а не у меня. Но ты правда выглядишь не так, как обычно. Как будто груз, который ты вечно таскаешь на плечах, вдруг стал немного легче.

– Глубоко мыслишь, братан.

Он рассмеялся.

– Я серьезно. Ты узнал какие-то хорошие новости?

– Я нашел человека, с которым могу делить квартиру и аренду.

– Да ладно? Твою-то убогую комнатушку? – уточнил Уэс, а когда я смерил его мрачным взглядом, приподнял руки в знак примирения. – Да ладно тебе, ты же сам знаешь, что я живу в арт-коммуне. Против своей воли.

– Ты живешь там ради Хайди, – поправил его я. – Потому что она знает, как тебя оприходовать.

– Не меняй тему, – сказал он. – Мы сейчас отмораживаем себе яйца, чтобы обсудить твою жизнь, а не мою. И я готов поспорить на деньги, что ты делишь квартиру с представительницей женского пола.

– Ты прав. Не надо так радоваться, Уэс. У тебя была пятидесятипроцентная вероятность угадать правильно.

Он проигнорировал мой сарказм.

– И ее зовут…?

– Ее зовут Зельда. Она рисует комиксы.

– Да ладно? – Уэс поджал губы и одобрительно кивнул. – Значит, она уже слишком крута для тебя.

Я рассмеялся, выпуская в холодный воздух облачко пара.

– Да, ты прав. Она до хрена крутая.

– Так, понятно, она крутая. Но красивая ли она? Может ли она быть крутой и красивой одновременно?

– И умной тоже, – сказал я. – У нее отличное чувство юмора, которое помогает нам выживать в моей убогой комнатушке.

– Все ясно, она тебе нравится, – сделал вывод мой лучший друг, и в этот момент зачирикала его рация. Он замолчал и прослушал сообщение, не отводя от меня глаз, а потом наклонил голову и нажал на кнопку, чтобы передать ответ.

– Понял, дружище. Конец связи, – протянул он, пародируя южный акцент, и застегнул ремешок на шлеме.

– Короче, я благословляю ваш союз. И все, что может из него получиться.

– Ничего из него не получится, – сказал я. – Она поживет у меня пару месяцев, пока не закончит работу над проектом. Он для нее много значит. Я не хочу все испортить. У меня слишком тесно, чтобы еще создавать дополнительные трудности.

– Да-да, это все типичная чепуха в стиле Бекетта, – отмахнулся он от моих слов. – Когда я сказал, что ты выглядишь по-другому, я имел в виду вот что: ты кажешься счастливым. Кем бы ни была эта Зельда… Возможно, тебе стоит рискнуть.

Он похлопал меня по плечу.

– Ты больше не в тюрьме, братан.

Уэс поехал по первому заказу, и я вдруг понял, что на три минуты отстаю от графика, чтобы вовремя привезти свой. Следующие девять часов я провел, сражаясь с ледяным ветром и внимательно глядя на дорогу, чтобы не потерять равновесие на наледи и не оказаться сбитым каким-нибудь тупым водителем, которому при повороте направо лень посмотреть в правое окно и проверить слепую зону.

К тому времени, как я вышел из вагона метро в Бруклине, решение держаться от Зельды на расстоянии прочно вмерзло в мои кости…

…и начало оттаивать, как только я открыл дверь в квартиру.

В духовке снова что-то готовилось – мясной рулет, судя по запаху, – а она сама работала, склонившись над столом.

– Привет, – сказал я.

– И тебе привет, – весело отозвалась она и повернулась на стуле.

Ее волосы были собраны в высокий пучок, а на носу красовались чертовы очки, мешавшие мне ясно мыслить.

– Мясной рулет должен быть готов через двадцать минут.

Выражение ее лица посерьезнело.

– Господи, ты похож на сосульку! – Она пнула радиатор ногой. – Чертово отопление.

– Похоже, у тебя был хороший день, – заметил я. – Как прошла первая смена?

– Управляющая напоминает мне Стервеллу Де Виль, но зато я работаю с очень классным парнем – Энтони. Я весь день просмеялась, еще и получила хорошие чаевые. Так что в этой работе одни плюсы!

– Отлично.

Я хотел спросить ее насчет романа, но решил, что уже достаточно напортачил вчера. Спасибо, хватит. Но зеленые глаза Зельды ярко сверкали за стеклами очков, и ее всю как будто потряхивало от нетерпения чем-то поделиться.

Она закусила губу и коснулась пальцами подбородка.

– В общем. Когда я после работы ехала домой на метро, в моем воображении вдруг появился один образ. Для романа. И он не шел у меня из головы, поэтому, когда я зашла в квартиру, сразу села рисовать.

– Ух ты, серьезно?

– Ага. – Она накрутила на палец локон волос. – Хочешь посмотреть?

– Конечно.

Я подошел к столу. На новом скетче была изображена Мама, у ног которой лежал очередной преступник и молил о пощаде. Но позади нее, в ореоле электрического света появился темноволосый парень в плаще, который удерживал ее за руку, не давая ей вышибить извращенцу мозги.

– Видишь этого человека? – спросила Зельда, постукивая пальцем по скетчу. – Я пока не знаю, кто он такой, но он прилетает из будущего и выпрыгивает из пространственно-временной дыры, чтобы остановить Маму. Он хочет помешать ей убить этого мужика.

– Ага, я понял.

– Я никогда не хотела, чтобы что-то помешало ей вершить месть. Но теперь появился этот парень. Думаю, его зовут Райдер. И он никак не идет у меня из головы.

– Вот оно как.

– Но никакой любовной линии не будет! Могу сразу тебе это сказать.

Я выдавил улыбку.

– Не будет?

– Нет. – Зельда подняла взгляд, чтобы посмотреть мне в глаза. – У Киры слишком много проблем, чтобы строить с кем-то отношения.

– Понял.

Видимо, ремень моей сумки за день успел натереть мне грудь. Я провел рукой по месту, которое неприятно жглось.

– Пока не знаю, кто он, – продолжила Зельда, – но думаю, что…

Она бросила взгляд на свою работу.

– Думаю, что я двигаюсь в правильном направлении. И я хотела спросить… не можешь ли ты…

Я растерянно моргнул.

– Зельда, что именно ты хочешь спросить?

Она фыркнула, но на ее губах играла едва заметная улыбка.

– Тебе нужно все разжевывать, да? В общем, видимо, ты для меня – что-то вроде музы. До нашей вчерашней революционной дискуссии я даже примерно не представляла, что менять в этой проклятой книге. Возможно, у тебя талант, Коуплэнд. И Дарлин говорила, что ты писатель. Это правда?

– Нет, ничего подобного. – Я потер затылок. – Иногда я пишу письма, и на этом все.

Зельда взяла со стола счет за коммунальные услуги, который я на днях собирался отправить по почте.

– Это ты пишешь таким крохотным и аккуратным почерком?

– Да.

Она бросила счет на стол.

– В общем, система такая: комиксы сначала рисуются карандашом, потом обводятся чернилами. Иногда это делает один и тот же человек, но есть еще один участник процесса, которого называют шрифтовиком. Она – или он – занимается всеми диалогами и любыми видами текста. И зачастую оба этих художника вместе работают над сюжетом.

У меня округлились глаза.

– Ты хочешь, чтобы я вместе с тобой работал над твоим графическим романом?

Она закусила губу.

– Да. Наверное. Не знаю. Я не из тех людей, которые любят делиться, особенно если речь заходит о творчестве. Но твои вчерашние слова о моей истории… – Она покатала по столу цветной карандаш. – Будет логично добавить в нее контрастного героя. Потому что люди узнают о себе что-то новое, когда кто-то ставит их взгляды под сомнение, как думаешь? Я не говорю, что она превратится в пацифистку и перестанет отстреливать больных ублюдков, издевающихся над детьми. Но, возможно, если кто-то начнет задавать ей сложные вопросы, то станет понятнее, какая она на самом деле. И это поможет мне найти то, чего хотят в издательствах. Душу этой истории. Ее душу.

Я не мог поверить, что она доверила мне эти мысли. Это невероятно мне льстило. И совершенно противоречило моему намерению держаться от нее на расстоянии.

– Зельда…

– Есть и практическая выгода. Если все пойдет хорошо, это может принести какие-то деньги. Если ассистентке редактора понравится то, что получится. Мне кажется, если у меня – у нас – получится внести изменения, которые она хочет увидеть, мы можем получить контракт!

– Это твоя книга, Зельда. Я не хочу отнимать у тебя деньги за то, что нацарапаю пару буковок на листе бумаги.

Она фыркнула.

– Ты даже не представляешь, как тяжело нормально выводить буквы. Ненавижу этим заниматься. Именно поэтому я в таком восторге от твоего почерка, который напоминает чертов печатный шрифт! Но самое главное, Бекетт, ты можешь помочь мне сочинить саму историю. И если мы заработаем на ней какие-то деньги, то поделим их пятьдесят на пятьдесят, потому что показать эту книгу миру для меня гораздо важнее, чем заграбастать чек.

Я потер щетину на подбородке.

– В старших классах я писал неплохие рассказы. Учителя постоянно расхваливали их направо и налево.

Лицо Зельды озарилось, и в ее зеленых глазах вспыхнул золотой огонек.

– А тебе нравилось писать рассказы, которые постоянно расхваливали учителя?

Я улыбнулся.

– На самом деле да.

Я покачал головой, не веря тому, что происходит, и услышал свой ответ как будто со стороны:

– Да. Без проблем. Я в деле.

Зельда посмотрела на меня, прищурившись.

– Так, постой, Коуплэнд. Не говори «да» только потому, что я прошу о помощи. Не нужно соглашаться из-за того, что тебе меня жаль, или из-за того, что чувствуешь себя обязанным вечно делать благие дела. Берись за это, только если сам хочешь. Иначе я жутко на тебя разозлюсь.

Я рассмеялся.

– Нет, я хочу. Правда. И я польщен, что ты приглашаешь меня поучаствовать в своей работе.

Она бросила на меня еще один недоверчивый взгляд, но в ее глазах по-прежнему горел огонек, и это было очень красиво.

– Ты уверен?

– Я уверен.

И это действительно было так. К своему удивлению, я правда хотел заняться этой работой. Наконец начать что-то создавать, а не просто развозить заказы других людей или убирать со столов, после того, как они поедят.

– И, пожалуйста, не спорь со мной насчет денег, – произнесла Зельда. – Мы поделим пополам все, что принесет этот паршивец, даже если этой суммы хватит только на обед по однодолларовому меню в Макдаке. Даже в этом случае мы разделим ее поровну.

Я рассмеялся еще сильнее. Господи, что за девочка.

– Хорошо, черт побери. Хорошо!

По лицу Зельды начала расплываться улыбка, сверкавшая так же ярко, как ее глаза. Она протянула мне руку, и я пожал ее.

– Добро пожаловать на борт, Коуплэнд, – сказала она. – А теперь, пока у меня не подгорел рулет, слушай свое первое задание.

Она постучала пальцем по пустому пространству над головой парня, появившегося за спиной Киры, чтобы ее остановить. Над головой Райдера.

– Что он говорит? – мягко спросила Зельда. – Какие слова он может подобрать, чтобы уговорить ее сменить направление? Чтобы заставить ее свернуть с дороги мести, ужаса и боли?

Я взглянул на прекрасную, умную девушку, сидевшую рядом со мной. Я не заслуживал шанса быть счастливым – в отличие от нее. Я не мог даже вообразить, каково ей пришлось, когда ее сестру похитили прямо на ее глазах. Не мог представить груз вины, лежавший на ее плечах из-за того, что она не смогла это предотвратить. Я понимал: даже если я тысячу раз повторю, что в этом не было ее вины, она мне не поверит. Эти слова никогда не доберутся до ее сердца.

Но, возможно, я могу помочь ей сделать шаг вперед, оставив ярость и боль позади. Помочь ей встать на путь, который приведет ее к чему-нибудь новому. К душевному покою.

Я опустил палец рядом с ее рукой, указывавшей на пустой кусочек бумаги над головой Райдера.

– Он говорит ей: «Есть и другой путь».

Часть II

Любовь придет к вам под личиной дружбы.

Овидий

11. Зельда

15 декабря

– Ты уверена? – спросила Дарлин. – Хочешь купить большую елку?

Мы внимательно изучали содержимое отдела с рождественскими елками в одном из магазинчиков внутри торгового центра «Атлантик Терминал».

– Господи, нет, конечно, – отозвалась я. – У нас для такой нет места. Но было бы неплохо поставить на стол какое-нибудь крохотное мини-деревце. А еще я хочу купить гирлянду. У меня такое ощущение, что я засыхаю под мерзким флуоресцентным светом нашей лампы.

Рождественский отдел был забит людьми. Пока мы шли по нему, я пыталась маневрировать между корзинами с подарочными бантами и упаковочной бумагой, чтобы не врезаться в них большой красной тележкой.

– Мне нравится! – просияла Дарлин. – А еще мне нравится, что вы с Бекеттом вместе работаете над комиксом. Он сказал, что история отличная.

Я резко затормозила.

– Он правда так сказал?

Она кивнула.

– Мы болтали, пока работали в ресторане. Он сказал, что, вглядевшись в твою работу, он пришел в восторг от ее потенциала.

– Правда?

– Он правда так сказал? Правда? – передразнила меня Дарлин, и я пихнула ее в бок, чувствуя, как загораются щеки. – Да, правда. Если я правильно помню, он сказал – цитата! – что твой роман «гениален».

Я быстро отвела взгляд, ощущая, как в груди разливается тепло.

– А на графическом романе можно хорошо заработать? – внезапно спросила Дарлин.

– Теоретически да, – ответила я. У меня до сих пор не получалось привыкнуть к тому, что она перескакивает с темы на тему, как мячик для пинг-понга. – Если роман станет популярным среди читателей, он может принести неплохие деньги. Но я не потому его рисую. Конечно, я не дура и буду рада добиться успеха, но это не основная причина. И я думаю, что Бекетт понимает: у нас не очень много шансов разбогатеть на этой книге.

Дарлин расстроенно нахмурилась.

– Я надеюсь, он станет популярным. Потому что у Бекетта нет ни страховки, ни сбережений. Их нет ни у одного курьера. Я рада, что он пока не попал под колеса какой-нибудь машины, но будет ли ему и дальше так везти?

– Господи не говори так!

От мысли о том, что Бекетта может сбить машина, мое сердце похолодело так, будто внутрь него попал кусочек льда.

– Да, ты права, извини. Не нужно такого говорить. Просто я за него беспокоюсь.

Отлично. Теперь я тоже буду беспокоиться.

– Его работа довольно опасная, да?

Дарлин кивнула.

– Он по десять часов в день носится на велике между машинами в дерьмовую погоду. Точнее, в любую погоду.

– Я никогда раньше об этом не задумывалась.

Я прикусила губу. Дарлин наклонилась ко мне, и вместо беспокойного выражения на ее лице появилась хитрая ухмылка.

– Что я вижу? Сильная и независимая Зельда проявляет чувства? По отношению к Бэксу?

Я фыркнула.

– Ты так решила, потому что я переживаю за его жизнь и здоровье? Так вот, я просто нормальный человек, способный на сочувствие, а не…

Я попыталась подобрать слово, за которое нельзя будет зацепиться, но Дарлин меня опередила.

– А не по уши влюбленная девочка?

Видимо, в голову Дарлин пришла какая-то мысль, потому что ее глаза внезапно округлились.

– Кстати, к разговору о дерьмовой погоде…

Я непонимающе моргнула.

– А мы о ней разговаривали?

– Вчера ночью на улице было пять градусов мороза. – Она невинно похлопала ресницами. – Как там поживает твой надувной матрас? Или вы с Бекеттом нашли какой-нибудь другой вариант, где можно разместить тебя на ночь?

Я закатила глаза.

– Даже и не думали.

Я не стала добавлять, что надувной матрас давно потерял свою прелесть. Я терпеть не могла забираться на его холодную резиновую поверхность. Но я не сказала этого Дарлин, а также умолчала о том, что Бекетт каждый вечер бросает на матрас уничижительные взгляды, пока мы укладываем его на пол.

Я совершенно точно не собиралась рассказывать ей о том, что запуталась в сети собственных эмоций, касающихся Бекетта. Как Дарлин и говорила, он был прекрасным образцом мужской привлекательности. Мне определенно нравилось на него смотреть, особенно когда он уходил на работу, и я могла украдкой бросить взгляд на его мускулистые ноги в облегающих велосипедных штанах. В моем животе порхали бабочки, и это объяснялось очень просто: я была здоровой женщиной и жила в одной комнате с красивым мужчиной.

Гораздо сложнее было объяснить – и с каждым днем труднее оправдать – радость, которую я испытывала, когда он возвращался домой. Я ждала, когда он скажет мне: «Привет!» своим низким, звучным голосом. Хотела увидеть, как в его глазах загорится новая идея, когда мы будем работать над романом.

Вместе.

– Вы поэтому не спите вместе? Потому что он тебе нравится?

Слова Дарлин хлестнули меня наотмашь, словно пощечина, и на мгновение я со страхом задумалась, не прочитала ли она мои чертовы мысли.

– С чего ты это решила?

Она мечтательно вздохнула.

– Хотела бы я так уметь. Немного подождать. Сделать так, чтобы этот опыт стал особенным, понимаешь? Но я каждый раз просто на все соглашаюсь, потому что боюсь, что парень от меня сбежит.

Ее губы снова растянулись в хитрой улыбке.

– Но ты поймала Бэкса в свои сети!

– Мы с Бэксом – просто друзья. А теперь еще и соавторы. Будет огромной ошибкой замутить с ним и все это разрушить.

– Ты думаешь, что это все разрушит?

– Я совершенно не умею строить отношения. Даже если бы я этого хотела – а я не хочу! – слишком многое стоит на кону. И жилье, и теперь еще мой роман. Я наверняка налажаю и все испорчу.

– Не понимаю, почему ты так думаешь, – проговорила Дарлин, когда мы подошли к стеллажам, забитым коробками с рождественскими гирляндами. – Вроде бы у тебя с головой все нормально. Уж точно лучше, чем у меня.

Услышав эти слова, я усмехнулась. Ох, Дарлин, я сижу на троне, построенном изо лжи…

– Секс – это самое легкое, – сказала я. – А вот стать для парня хорошей девушкой гораздо сложнее. Единственный раз, когда у меня было что-то отдаленно похожее на отношения, случился больше года назад. Мой молодой человек жаловался, что я не замечу романтику, даже если меня ударить ей по голове. Говорил, что я слишком холодная и черствая.

Я – лишь экспозиция, в которой не бьется пульс.

– Ты не теплая и пушистая, и что с того? Бэкс тоже не из таких. Снаружи он крепкий орешек, но внутри – очень нежный.

Я бросила на нее взгляд. Она постоянно клялась, что они с Бекеттом всего лишь друзья. И ее настойчивые попытки нас свести казались вполне искренними. Но что, если за этими словами она лишь скрывала свои истинные чувства к парню, которого она считала – по ее же собственным словам – лучшим человеком в мире?

От этой мысли у меня заныл живот. Дарлин стала для меня не просто близкой подругой – она стала человеком, которого мне хотелось защищать. Судьба изрядно ее потрепала, и у меня складывалось впечатление, что от жизненных перипетий у нее голова шла кругом; ее руки и сердце стремились уцепиться за что-то надежное.

Вот еще одна причина, по которой нашим отношениям с Бекеттом не следует выходить за рамки дружбы.

Я взяла Дарлин за руку и легонько сжала ее.

– А сейчас нам нужно сосредоточиться на покупках, Дар. Иначе нас настигнет Проклятие торговых центров.

– Это еще что такое?

– Это когда ты заходишь в магазин, планируя потратить двадцать баксов, а выходишь из него, потратив сотню – на десяток разных ненужных вещей.

Она широко улыбнулась и взяла со стеллажа сиденье для туалета с изображением Санта-Клауса на крышке.

– Эта штука мне точно нужна!

– О нет! Мы опоздали…

Несмотря на то, что мы пытались сопротивляться, как могли, я в конце концов тоже попала под проклятие. Я потратила шестьдесят долларов на маленькую елочку, украшенную крошечными красно-зелеными огоньками, две светящиеся белым гирлянды и небольшой коврик – я и не догадывалась, что он мне нужен, пока его не увидела. Но у нас в квартире был кошмарный серый пол, а ковер радовал глаз узором из частично наложенных друг на друга квадратиков, цветами напоминавших драгоценные камни. Он выглядел достаточно мужественно для Бекетта и достаточно оригинально для меня.

Мы с Дарлин возвращались домой на метро, когда она задала неизбежный в праздничный сезон вопрос:

– Ты будешь тут на Рождество?

Я сильнее сжала поручень.

– Пока не знаю. Наверное, надо позвонить родителям и тогда уже решать…

Я замолчала, надеясь, что эта тема сойдет на нет, как и мой голос.

Дарлин вздохнула.

– Бэкс наверняка останется дома, хотя я готова поспорить, что Рой, как и в прошлом году, пригласил его к себе.

– Кстати, что ты можешь о них сказать? – спросила я. – Пару недель назад Рой и его жена сводили нас в кафе. Предполагалось, что им необходимо познакомиться со мной по условиям условно-досрочного освобождения Бекетта. Но на самом деле это больше напоминало воскресный семейный ужин.

– Я не удивлена. Рой сразу же полюбил Бэкса. От большинства инспекторов такого не дождешься. Хотелось бы мне, чтобы мой инспектор был хотя бы вполовину таким же хорошим. Но он тот еще козел.

Она пожала плечами.

– У Роя и его жены нет детей, может быть, поэтому они так классно к нему относятся. А может быть, они просто классные люди.

– Думаешь, Бекетт проведет Рождество с ними?

Дарлин вздохнула еще раз.

– Вряд ли. Он так и не пришел в себя после ограбления. Он же тебе рассказал, да? Как муж с женой пришли домой и муж умер?

– Да, рассказал.

– Это съедает его изнутри, хоть он и не виноват. Просто так получилось. Но он постоянно сам себя наказывает, такой вот он дурачок.

Эта беседа быстро становилась слишком откровенной. Я почувствовала себя неловко, что мы вот так обсуждаем Бекетта за его спиной. К счастью для меня, Дарлин меняла темы разговора по щелчку пальцев.

– Ненавижу это время года, – сказала она. – Зимой мне всегда так одиноко, понимаешь?

– У тебя есть родственники, к которым можно сходить на Рождество? – спросила я.

– Да, конечно. Они живут тут, в Куинсе. Только вот моя сестра не такая кошмарная неудачница, как я. Она будет без конца рассказывать о том, какая у нее крутая работа, охрененный муж и зашибенный накопительный пенсионный план, бла-бла-бла.

– Ты не кошмарная неудачница.

– Ну да, ну да, – ответила она. – Может, мне просто надо с кем-то переспать. Ничего так не поднимает настроение, как сногсшибательный оргазм!

Маленькая старушка, сидевшая впереди нас, кивнула укутанной в платок головой.

– Ты совершенно права, милая.

Мы с Дарлин переглянулись и расхохотались. Громко и от души, так что на глазах выступили слезы – самая приятная их разновидность из всех возможных. И в течение этих нескольких секунд Дарлин была безгранично счастлива. Старушка посмеялась с нами и мне захотелось ее расцеловать за то, что она разогнала тучи, сгустившиеся над головой моей подруги.

Я мысленно запечатлела Дарлин такой, какой она была в этот момент, и постаралась сохранить этот образ в памяти, надеясь когда-нибудь передать его чернилами на бумаге.

Бум!

Я добралась до дома в четыре, пошатываясь под весом покупок. Бекетт уже ушел в ресторан отрабатывать субботнюю смену, но аромат его одеколона все еще витал в воздухе.

Я поставила елку на край стола у окна – позади моих разбросанных рисунков и листков, на которых Бекетт тренировал свои шрифты.

Потом я повесила гирлянды на стену напротив входной двери, от кровати Бекетта до угла, граничившего с кухней.

Солнце уже почти зашло. Я выключила омерзительную флуоресцентную лампу, располагавшуюся посередине потолка, и зажгла огоньки. В сумерках их приглушенное свечение смотрелось очень красиво, как будто у стены танцевали мотыльки.

Мне вдруг вспомнилось, как однажды летом родители возили нас с Розмари в Пенсильванию на фестиваль мотыльков. И выражение, появившееся на лице Рози, когда она поймала одного из них в ладошку…

Я сделала глубокий вдох, проталкивая воздух в легкие и прогоняя воспоминание из головы. Но на календаре было уже пятнадцатое декабря. Я больше не могла откладывать этот звонок. Это было бы нечестно по отношению к маме с папой.

Я достала телефон и села за стол, на котором лежал мой графический роман. Точнее, наш графический роман. Наш с Бекеттом.

– И твой тоже, Рози, – прошептала я в сумрак, в котором витали светлячки. В окнах многоэтажки напротив загорался свет. За этими желтыми, теплыми прямоугольниками находились какие-то люди. Готовили ужин, смотрели телевизор всей семьей. Они были полны жизни. Они были вместе.

Я пролистала список контактов. Мой палец на мгновение завис над зеленой кнопкой, но все же ее нажал.

Мама ответила на третьем гудке, и я представила, как она стоит на своей современной кухне рядом со старым дисковым телефоном оливкового цвета, висящим на стене. Она не хотела выкидывать этот допотопный агрегат, который своим шнуром словно держал ее на поводке, не позволяя отойти слишком далеко и привязывая ее к человеку, с кем она говорила.

– Добрый день, это дом семьи Росси.

– Привет, мам, – сказала я.

Наступила тишина. Мама сделала вдох.

– Привет, милая, – произнесла она голосом, полным эмоций. В нем звучали и облегчение, и любовь, и тихая, ласковая осторожность, всегда появлявшаяся при разговорах со мной. Как будто мама думала, что если не шуметь, то во мне не проснется ужас и очередной панической атаки не случится. – Как твои дела?

– Все хорошо. Я в Нью-Йорке.

– Правда? – Ее голос стал на октаву выше. – Что ты там делаешь?

Я рассказала ей о графическом романе и о Бекетте. О том, что после праздников мы собирались нести нашу книгу в большое издательство.

– Им обязательно понравится, милая, – проговорила мама. – Я так тобой горжусь.

Я изо всех сил заморгала.

– Спасибо, мам. Как там папа?

– У него все отлично, хотя он, конечно, расстроится, что пропустил твой звонок. Он сегодня ушел в боулинг.

– А, понятно. Тогда я как-нибудь перезвоню, чтобы с ним поговорить.

В голосе моей мамы послышалась нерешительность.

– Как ты считаешь… Может быть, сможешь в этом году к нам приехать? Ты же сейчас совсем рядом.

Я закрыла глаза, чувствуя, как сердце сжимается от боли.

– Я хочу, мам. Ты же знаешь, что я хочу. Но…

Мой взгляд упал на кадр, где Райдер появляется из пустоты, чтобы сказать Кире, что есть и другой путь.

– Но я хотела бы приехать с другом, если можно.

– Конечно, солнышко! – ее голос практически сорвался на крик. – Бери с собой кого захочешь!

Я улыбнулась, чувствуя, как проходит ощущение тесноты в груди.

– Это еще не точно, мне нужно будет спросить у него…

– У него? Так ты приедешь с мальчиком?

– Да, это мальчик, но он мне просто друг. И я не уверена, захочет ли он ехать, но…

– Но ты обязательно спроси, – закончила она за меня.

Я снова улыбнулась в трубку.

– Хорошо, я спрошу. Я думаю, у меня может получиться держать себя в руках. Если он будет рядом.

Потому что рядом с ним я всегда чувствую себя в безопасности.

– Милая, если это слишком тяжело для тебя, я пойму. Мы все поймем.

– Я знаю, мам, – ответила я. – Но я хочу попробовать.

– Потому что ты сильная. И всегда такой была.

«Не всегда, – хотела сказать я. – В самый важный момент я оказалась слабой».

Я положила трубку, понимая, что обнадежила маму, и тут же начала терзаться сомнениями. Последний раз я попыталась приехать к ним в прошлом июне – на день рождения папы. Как только такси, которое я поймала у аэропорта, подъехало к району Риттенхаус, я почувствовала себя так, словно мое горло сжала невидимая рука. На коже выступили мурашки, словно меня окунули в ледяную воду.

«Посттравматическое стрессовое расстройство», – говорили доктора. Этот диагноз мне поставили десять лет назад после того, как случился мой первый истерический припадок. Он произошел, когда я зашла в пустую комнату Розмари. Когда я поняла, что никогда больше ее там не увижу.

Из-за панических атак – или истерических припадков, или как их там называют – во время визитов домой мне приходилось сидеть на таблетках, а от них постоянно страшно хотелось спать. Я превращалась в зомби, бродившего на окраинах адской боли.

Тем не менее, я пыталась. Ради своей семьи я предпринимала новую попытку один или два раза в год. И один или два раза в год уезжала обратно, с кошмарной ясностью осознавая, что я вовсе не сильная.

Но, возможно, если Бекетт будет рядом… Если я смогу черпать силы в той надежности, которую он источает… Если он меня подстрахует…

Может быть, я смогу с этим справиться.

Бах!

Бекетт вернулся со смены только после одиннадцати. Я еще не спала: ковырялась со скетчем для романа и собиралась с духом, чтобы поговорить с Бекеттом о Рождестве. После разговора с мамой у меня не осталось выбора. Я уже не могла пойти на попятную.

– Привет, – сказал Бекетт.

– И тебе привет, – ответила я, поворачиваясь на стуле. Бекетт стоял у двери, излучая холод. На его куртке таяли крохотные льдинки. Но, когда он обводил взглядом гирлянды на стене и маленькую елочку, стоявшую на столе передо мной, в его темно-синих глазах плескалось тепло.

– Откуда все это?

– Ты не против? – спросила я. – Просто мне страшно надоело это чудовище на потолке, – сказала я, махнув рукой в сторону уродливой лампы, висевшей над нашими головами. Она была выключена. Квартиру освещали только гирлянды и маленькая настольная лампа, при свете которой я работала.

– Это так… мне нравится, – проговорил Бекетт. – Очень нравится.

– Отлично, – отозвалась я, внезапно растроганная мягкой улыбкой, заигравшей на его губах. – Все-таки праздники уже не за горами.

Я мысленно застонала от того, как банально прозвучали эти шесть слов, но Бекетт, похоже, не обратил на это внимания. Он снимал верхнюю одежду, не отрывая глаз от гирлянд. И от меня.

– А как тебе ковер? – спросила я. – Если не нравится, можем поменять его на что-нибудь получше, но…

Я попыталась придать своему голосу прокуренную хрипотцу.

– Я думаю, он задает стиль всей комнате.

Бекетт непонимающе моргнул.

– Это цитата из «Большого Лебовски», – пояснила я с горящими от неловкости щеками. – Никогда не смотрел этот фильм? Нет? А, ну неважно.

– Ковер отличный, – сказал Бекетт, задумчиво глядя куда-то вдаль.

– Тогда замечательно. Я рада.

– Схожу в душ, чтобы согреться, – произнес он все тем же рассеянным голосом.

– Ни в чем себе не отказывай.

Пора прекращать закидывать тебя дурацкими цитатами из фильмов…

Я пообещала себе спросить его про Рождество, когда он выйдет из душа, и, усевшись на матрас, принялась ждать.

Но Бекетт, переодевшийся в пижамные штаны и футболку с длинным рукавом, вышел из душа, преследуемый облачком пара и волной нервного напряжения. Остановившись у края кровати, он навис надо мной.

– Так больше не может продолжаться, – сказал он после небольшой паузы.

– Как – так? – переспросила я, чувствуя, как мое сердце пронзает ужас.

– Ты не можешь спать на полу, когда я сплю на кровати. Это неправильно.

С моих губ сорвался вздох облегчения.

– Господи, я уже подумала, что ты хочешь выкинуть меня на улицу.

Он скорчил гримасу, как будто съел что-то тухлое.

– Боже, ну что ты. Я бы никогда…

– Мне хорошо на полу, – сказала я.

– Нет, не хорошо, – возразил Бекетт. – Это неправильно по многим причинам. Тебе холодно. Неудобно. Да и просто… ты не должна спать на чертовом полу, Зельда!

Вот он. Тот самый разговор. Как говорила Дарлин…

– Я не сплю на полу, я сплю на матрасе, – проговорила я, чувствуя, как сердце стучит о ребра. – И что ты предлагаешь?

– Ложись на кровать. А я буду спать на матрасе.

Я уставилась на него, а он – на меня, словно между нами шел поединок характеров. Только вот я бы не назвала это сражением. Казалось, что мы не отталкиваем друг друга, а вместе сопротивляемся взаимному притяжению.

– Это бред, – произнесла я спустя пару секунд, скрестив руки на груди. – Тебе будет еще неудобнее, потому что ты до черта высокий. А я маленькая. Я хорошо помещаюсь на матрасе. Нет никаких проблем.

– Мне это не нравится, – настаивал Бекетт. – Я не могу продолжать спать в кровати, пока ты спишь на полу. Мне плевать на то, что ты маленькая, а я высокий. Ты займешь кровать.

– Нет.

– Да. А я буду спать на матрасе. И точка.

– Кто это тут сегодня раскомандовался?

– Быстро ложись в мою чертову кровать, Зельда!

Его слова зависли в воздухе между нами, и мы оба застыли. Мои щеки загорелись, а над головой возникла воображаемая выноска в форме облачка. Текста в ней не было.

Бекетт провел пальцами по волосам.

– Черт, я имел в виду… Ты понимаешь, что я пытался сказать.

Я обхватила себя руками и вытянула подбородок вперед.

– Да, я знаю, что ты пытался сказать, но мне не нужна твоя жалость.

– Это не жалость. Это… вот же ж черт.

Он раздраженно застонал, а потом положил руки на бедра и тяжело выдохнул.

– Пожалуйста, Зельда, – попросил он. – Просто согласись. Ради меня. Ради моего спокойствия.

– Не понимаю, что на тебя нашло, – сказала я. – Ладно. Но только на одну ночь.

– На каждую ночь.

– Нет. Давай… Не знаю. Будем меняться. Ты будешь спать на матрасе через ночь. Узурпировать твою кровать навсегда я не стану.

Мы уставились друг на друга.

– Соглашайся, Бекетт, или я лягу спать на гребаный пол.

– Ладно, – после небольшого молчания буркнул он и залез на матрас.

Ноги Бекетта свисали с края, и он попытался скрыть это от меня с помощью синего одеяла.

– А я тебе говорила, – произнесла я. – Ты слишком высокий.

Он натянул одеяло себе на голову.

– Я уже понял, что у тебя предрассудки по отношению к высоким людям.

Я молча уставилась на него, не зная, смеяться мне или ругаться. Я ничего не соображала, чувствуя, как рушатся стены и заграждения, которые я много лет назад выстроила вокруг своего сердца. Мое сознание металось в попытках хоть как-то скрепить обломки между собой.

Я медленно двинулась в сторону кровати Бекетта. Легла на нее и натянула одеяло до подбородка.

Ох, господи, помоги мне…

Подушка, одеяло и простыня были пропитаны запахом Бекетта – таким свежим и таким мужским. Смесью ароматов одеколона, мыла, крема после бритья и его кожи. С каждым вдохом я вбирала его в себя.

– Ну что, доволен? – спросила я.

– Я всегда радуюсь, когда добиваюсь своего, – отозвался он.

Мне пришлось закусить щеку, чтобы не рассмеяться. А в следующее мгновение я уже засыпала, со всех сторон окруженная вещами, носившими на себе след Бекетта.

12. Бекетт

16 декабря

Когда я проснулся, в воздухе витал запах кофе. Зельда сидела за столом, сгорбившись над работой и подтянув одно колено к подбородку. Волосы были завязаны в пучок, на носу очки, несколько слоев одежды на хрупкой фигурке. Радиатор у ее ног тихонько хрипел и пощелкивал. Гирлянды горели, разгоняя серый полумрак зимнего утра.

Ох уж эти гирлянды. И ковер. Вроде бы в этой мрачной, серой квартире произошли совсем небольшие изменения, но они оказывали на меня очень странное влияние.

Последние десять дней я изо всех сил пытался поддерживать с Зельдой дружеские отношения. Доброжелательно и профессионально вести себя во время работы над романом. И не позволять себе ничего лишнего.

И все же впервые за долгое время я позволил себе надеяться. Надеяться на многое. Может быть, нам с Зельдой удастся возвести нечто прекрасное на фундаменте, который она успела заложить. Может быть, этот роман станет популярным и принесет хорошие деньги. Есть шанс, что тогда моя жизнь пойдет иначе.

Раньше, думая о будущем, я представлял бесконечную череду дней, в течение которых я разъезжаю по Нью-Йорку на своем велике. Думал, что буду работать курьером, пока не состарюсь или не получу травму. Возможно, Зельда меняла мою судьбу. Она уже успела стать моим творческим партнером – раньше я даже представить не мог, что в моей жизни случится нечто такое.

Я смотрел на нее, сидевшую под гирляндой из мигающих огоньков. Раньше я даже представить не мог, что в моей жизни случится она.

Я откинул синее одеяло и поднялся с матраса.

Зельда обернулась и бросила на меня свой коронный саркастичный взгляд, который я успел полюбить.

– Ну как? Было жутко неудобно, да? А все потому, что ты слишком высокий.

Я поборол желание растереть затекшую поясницу и одарил ее невинной улыбкой.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь.

Она прищурилась и посмотрела на меня сквозь эти чертовы очки, а потом фыркнула и вернулась к работе.

Я налил себе кофе.

– Как ты смотришь насчет того, чтобы сегодня поработать над романом?

– У тебя выходной, – проговорила Зельда, не поднимая взгляда.

– А значит, у нас будет много времени для работы.

Она покрутила в пальцах ручку и наконец обернулась ко мне.

– Я хочу погулять, – сказала она. – Увидеть Манхэттен. Я живу здесь уже несколько недель, а видела только наши с тобой рестораны и торговый центр.

– Многие душу готовы продать, чтобы увидеть «Атлантик терминал», – сказал я. – Ты даже не представляешь, как тебе повезло.

Она закатила глаза.

– Не сомневаюсь, что это восьмое чудо света. Но я говорила серьезно. Работа над романом идет хорошо. Давай сегодня отдохнем от него и сходим погулять.

Я прислонился к кухонному столику, на мгновение задумавшись. Мой взгляд упал на маленькую рождественскую елку, стоявшую на столе.

– У меня есть идея.

Бум!

Поезда метро на линии N, направлявшиеся к Манхэттену, были забиты мамочками с колясками и желающими закупиться рождественскими подарками. На Геральд-сквер мы сделали пересадку на линию F и вышли из метро на 47-й улице.

– Рокфеллер-плаза? – спросила Зельда.

Ее серая шапочка была натянута на уши. Волосы разметались по пальто, а чернильные пятна на пальцах скрывались за белыми вязаными перчатками с причудливым цветочным узором.

– Ты там когда-нибудь бывала?

– Нет. Только видела по телевизору, как зажигают гирлянду на елке. Ее размер всегда меня…

Зельда осеклась: мы повернули за угол, и плаза предстала перед нами.

– Господи боже, – произнесла она.

У подножия золотой скульптуры, изображавшей Прометея, белым ковром расстилался каток. Над плечами Прометея возвышалась рождественская елка под тридцать метров высотой, украшенная огоньками всех возможных цветов.

– Я не думала, что она настолько… высокая.

Ее взгляд медленно опустился от макушки елки до катка, по которому скользили люди.

– Хочешь покататься? – спросил я.

– А можно? Ты сам хочешь?

Теперь она смотрела на меня. Ее прекрасные глаза так светились, что мне пришлось заставить себя оторвать от нее свой чертов взгляд.

– Да, хочу, – ответил я. – Так мы сможем увидеть елку вблизи.

Мы подошли к прокату коньков и простояли в очереди добрый час, потому что одновременно на катке могло находиться не больше ста пятидесяти человек. Наконец нам разрешили выйти на лед. Я никогда раньше не катался, но что там могло быть такого уж сложного?

Я выяснил это в первую же миллисекунду, когда мой конек коснулся льда и едва не уехал из-под меня. Я в панике схватился за бортик, чтобы не плюхнуться на задницу.

Отлично, Коуплэнд. Да ты просто гребаная звезда.

Зельда захихикала, но ее смех перешел в писк, когда с ней произошло ровно то же самое. Она замахала руками, пытаясь удержать равновесие, но ее коньки скользили то вперед, то назад. Я потянулся к ней, чтобы помочь. Она еще раз дернула рукой, а потом схватилась за мою ладонь, и я притянул ее к себе.

Мы заскользили вдоль бортика – медленно, словно продираясь сквозь ураганный ветер.

– Господи, это кошмар, – выдохнула Зельда, хотя на ее раскрасневшемся от холода лице сияла широкая улыбка.

– Нет, постой. Мы справимся, – я отошел от бортика, сделав пару широких, неуверенных шагов, чтобы оказаться слева от нее, а потом взял ее за руку. – Так, теперь отпускай бортик.

– Еще чего, – фыркнула она.

– Я тебя держу.

– Да ладно?

– А может, и нет, – признался я, едва не потеряв равновесие. – Зато мои слова прозвучали уверенно, правда ведь? А вообще, это все твоя вина.

– Моя? – взвизгнула она, смеясь.

– По сценарию ты должна была признаться, что на самом деле ты гениальная фигуристка, и научить меня кататься по льду. А оказывается, мы с тобой двое неумех.

Словно в подтверждение этих слов, моя нога поехала вперед, и я свалился на лед, утаскивая Зельду за собой. Мы оба упали на задницы, переплетясь ногами и смеясь, несмотря на то, что было немного больно.

– Ты в порядке? – спросил я у нее.

– Все супер, если не считать ушибленной задницы и уязвленной гордости.

– Тогда хорошо. – Я опустился спиной на лед. – Наверное, я немного так полежу.

Зельда рассмеялась.

– Здесь и правда безопаснее.

Я поднял взгляд, и улыбка на моем лице сменилась благоговейным восторгом. У меня сжалось сердце, и я на ощупь потянулся к Зельде, пытаясь взять ее за руку.

– Зельда. Ты должна это увидеть.

Я думал, она пошутит или скажет, что я сошел с ума, но она молча легла на лед рядом со мной, почти касаясь волосами моей щеки.

Мы смотрели вверх – на небо, в котором густели темно-синие сумерки, и на елку, возвышавшуюся над катком. Зеленое, похожее на конус дерево, окутанное тысячами разноцветных лампочек, сверкало и переливалось. В свете огоньков и высотных зданий город казался живым. Белый лед и золотая статуя Прометея сияли их отражениями.

Мир казался прекрасным. Особенно потому, что мы с Зельдой лежали плечом к плечу, и она согревала меня, хотя холод ото льда уже должен был просочиться сквозь мою одежду.

– Ты это видишь? – спросил я и почувствовал, как она кивнула.

– Как же красиво.

Мы не вставали еще пару минут, пока к нам не подъехал работник катка и не напомнил, что не очень-то мудро лежать на льду, который в непосредственной близости от наших голов режут лезвиями коньков сто сорок восемь человек. Но оно того стоило. Моя куртка намокла, но оно того стоило.

Оно стоило того, потому что я увидел, как городские огни отражались в глазах Зельды.

Мы вернули коньки и купили два стаканчика горячего шоколада. Рядом с катком стояли маленькие столики под обогревающими лампами, и мы уселись за один из них, не спеша делая глоток за глотком. Я смотрел на Зельду. Мои эмоции спутались в клубок, но, возможно, мне стоило перестать их сдерживать, и тогда в холодном ночном воздухе между нами могла родиться какая-то совсем новая история.

Но Зельда заговорила первой. Ее голос звучал неуверенно. Почти робко.

– Хотела кое-что у тебя спросить, – сказала она, закусив нижнюю губу и сжимая стаканчик в затянутой перчаткой руке.

– Конечно, – отозвался я. – Я слушаю.

Она опустила взгляд на стаканчик.

– Я говорила, что у меня случаются панические атаки, когда я приезжаю в гости к родителям. И даже когда я просто слишком много о них думаю.

Я кивнул.

– И по этой причине мы очень редко видимся. Один-два раза в год. И это ужасно. Я скучаю по ним. Очень сильно. Но это…слишком тяжело.

Она покачала головой.

– Знаю, звучит так, будто я жуткая трусиха…

– Вовсе нет, – сказал я.

Она благодарно мне улыбнулась и снова заговорила серьезным голосом.

– Я чувствую себя трусихой. Я понимаю, что причиняю боль маме, но… В общем, сейчас я всего в паре часов езды от Филадельфии, и я просто не могу не приехать к ним на Рождество. Возможно, это огромная ошибка, но нужно хотя бы попытаться.

Все это время она не отрывала взгляда от стаканчика, но теперь посмотрела мне в глаза.

– Поэтому я хотела спросить, не можешь ли ты поехать со мной.

Я оперся на спинку стула.

– Ты хочешь, чтобы я провел Рождество с твоей семьей?

Она кивнула.

– Потому что… Я знаю, это звучит безумно, но рядом с тобой я чувствую себя в безопасности.

Мое сердце громко и ритмично заколотилось о ребра.

– Зельда… Я не знаю, что сказать.

– Это странно, да? Я не знаю, почему, но со дня нашей первой встречи… – Она покачала головой. – Помнишь кафе, где мы ели бургеры? Ты знал, что именно нужно сделать, чтобы мне помочь. Ни одна моя паническая атака не проходила так быстро. Ты не только помог мне. Ты ее остановил. И когда я рассказывала тебе, что случилось с Розмари… как все было на самом деле… – Она пожала плечами и отвела взгляд. – Я чувствовала себя нормально. Каким-то образом ты сделал так, что я чувствовала себя нормально, произнося слова, которые столько лет выжигали мне сердце, словно ядовитая кислота.

Я смотрел на Зельду, не произнося ни слова. Видимо, она решила, что поставила меня в неловкое положение, потому что в следующую секунду спрятала лицо в ладонях.

– Господи, прости, пожалуйста, – проговорила она сквозь пальцы. – Я вовсе не хочу, чтобы ты ехал со мной из чувства жалости. Если ты не хочешь ехать, не нужно. Но я…

– Я хочу, – сказал я.

За то короткое мгновение, пока она поднимала голову, обращая ко мне лицо, полное надежды – и, возможно, даже счастья, – омерзительная реальность, в которой я был вынужден жить, высосала из воздуха всю обнадеживающую теплоту.

– Но не могу, – закончил я.

Ее лицо расстроенно вытянулось.

– Не можешь?

– Я не могу выезжать из штата без письменного разрешения комиссии по условно-досрочному освобождению, – произнес я, испытывая ненависть к каждому слогу, который вырывался из моего рта. Я ненавидел себя за то, что забыл, какие ограничения наложены на мою жизнь. Я ненавидел городские огни за то, что они вдруг превратились в колючую проволоку, не выпускавшую меня наружу. Но больше всего я ненавидел те несколько волшебных секунд, когда я лежал на льду и чувствовал себя нормальным. Я забыл, что я преступник. Забыл, что мое будущее разрушено. Теперь эти мгновения смеялись мне в лицо, и я их ненавидел.

– А это разрешение никак нельзя получить? – спросила Зельда.

– Процедура длится тридцать дней.

– А Рой не сможет что-нибудь сделать, чтобы…

– Не сможет.

Я бросил свой стаканчик с горячим шоколадом в урну, хотя он был еще почти полным, а потом встал на ноги.

– Ты готова идти? Что-то на улице становится капец как холодно. Прости, Зельда. Спасибо большое за предложение, но я не могу его принять.

Потому что я преступник. И черт меня побери за то, что я об этом забыл.

13. Зельда

22 декабря

Всю следующую неделю Бекетт вел себя как совершенно другой человек. Он почти не бывал дома, а когда бывал, практически со мной не разговаривал. Два раза он присылал мне сообщения, чтобы я ужинал без него, потому что после работы он пошел гулять с друзьями. Он перестал работать над романом, и я не стала его заставлять. У меня самой едва получалось на нем сосредоточиться. Я поделилась с Бекеттом тем, что так много для меня значило, а теперь он от этого отказывался. Мне было адски больно это осознавать.

«Плевать, все нормально, – повторяла я себе. – Я справлюсь. Я всегда со всем справляюсь сама».

Сердце шептало мне, что все было как угодно, только не нормально.

В предпраздничный четверг в ресторане «Аннабель» было много народа, и моя смена закончилась на час позднее, чем обычно. В моей сумочке лежала толстая пачка чаевых, а в пакете, свисавшем у меня с запястья, болтался изысканный сэндвич с тунцом на крестьянском хлебе. Кто-то оформил по телефону заказ с самовывозом, но так его и не забрал.

По пути домой я зашла в халяльный магазинчик на соседней улице. Я, можно сказать, стала их постоянной покупательницей – я заглядывала к ним за свежими продуктами три раза в неделю. Хозяйка – женщина средних лет с потрясающими карими глазами – успела хорошо меня запомнить.

– Здравствуйте, Афшин, – поздоровалась я, выкладывая на прилавок мускатную тыкву и пучок рукколы. – Как ваши дела?

– Хорошо, милая. Из этих продуктов получится отличный салат, правда? – спросила она, укладывая мои покупки в пакет.

Я улыбнулась.

– Надеюсь. Если я ничего не испорчу. Хочу попробовать новый рецепт.

– Я в тебя верю, – сказала она, подмигивая. – А, и на тот случай, если мы с тобой не увидимся до 25-го…

Она наклонилась и достала откуда-то из-за кассы керамический горшок, в котором сидело небольшое растение. У него были блестящие зеленые листья и грозди прекрасных оранжевых, красных и желтых цветов.

Афшин поставила горшок на прилавок и расправила на плече разноцветный хиджаб.

– Пусть он немного раскрасит серые зимние дни.

– Это мне? – К глазам подступили слезы, и я изо всех сил заморгала. Соберись, Росси, ты же не такая размазня. Я откашлялась. – Не нужно было…

– Это подарок, – проговорила Афшин и покачала указательным пальцем. – Отказ не принимается.

– Спасибо вам, Афшин. Оно очень красивое.

Мы попрощались, и я вышла из магазина с двумя пакетами еды в руке и с горшком под мышкой. Это была такая мелочь – всего лишь домашнее растение, – но я уже его полюбила. Маленькие соцветия напоминали разноцветные вспышки фейерверка.

Остаток пути я прошла пешком и зашла в подъезд ровно в тот момент, когда снова пошел дождь. Я остановилась у квартиры 2С. Мои руки были заняты, но я все же умудрилась постучать в дверь. Миссис Сантино приоткрыла ее на цепочку и уставилась на меня в образовавшуюся щель.

Я протянула ей пакет из ресторана.

– Вы любите тунец?

Дверь закрылась, и я подумала, что, возможно, миссис Сантино берет еду только у Бекетта. Но три секунды спустя старушка распахнула дверь, выхватила пакет из моей руки и снова ее захлопнула.

Я улыбнулась, ощущая себя победительницей.

– Будем считать, что вы ответили «да»!

Я подошла к квартире 2Е и достала из сумки ключ. Повернув его в замке, я толкнула дверь и едва не выронила пакет и цветочный горшок.

Я увидела Дарлин – на диване, лицом к двери. Она была без одежды и в позе наездницы скакала верхом на каком-то парне. Ее маленькие груди подпрыгивали вверх-вниз, голова была запрокинута назад, а рот приоткрыт. Она взяла парня за ладонь и положила ее себе на грудь. Другой рукой она сжимала его волосы.

Его светлые волосы.

Я со свистом глотнула воздух.

Дарлин трахалась в моей квартире с каким-то парнем.

С каким-то блондином.

С Бекеттом.

Дарлин трахалась с Бекеттом в моей квартире.

Я захлопнула дверь. На это мне понадобилось не больше трех секунд, но у меня было ощущение, что прошло три года. Я стояла в коридоре, почти не дыша, и пыталась осознать увиденное. Неловкость и шок переплелись внутри меня и начали чернеть, перерождаясь в нечто очень уродливое. Сердце билось медленно и тяжело.

«Ты успела разглядеть только светлые волосы, – убеждала себя я. – Это ничего не значит».

Но на самом деле это была квартира Бекетта, а вовсе не моя. Они с Дарлин дружили целый год. Близко дружили, как говорил он сам. А она заявила мне, что уже давно пытается с ним переспать.

Ей очень одиноко. А он в последнее время так от тебя отдалился…

Эти детали соединяли картинку воедино и окрашивали ее в яркие цвета. Это был Бекетт. Бекетт трахал Дарлин на диване.

Ты не можешь быть в этом уверена.

И все-таки я не могла заставить себя открыть дверь еще раз, чтобы узнать наверняка, потому что, если это был…

– И что с того, – прошептала я. – Все нормально. Это ничего для меня не значит.

Я сглотнула колючий комок этого «ничего» и почувствовала, как грудь наполняется болью. Потом положила руку на закрытую дверь и прислонилась к ней лбом, слушая приглушенные голоса, доносившиеся с той стороны.

– Что ты тут делаешь?

Я подпрыгнула на месте и, едва дыша, обернулась.

Передо мной, прислонив велосипед к бедру, стоял Бекетт. Его щеки покраснели от холода.

– Бекетт?..

– Вроде был им, когда в последний раз проверял. – Он озадаченно улыбнулся. – Ты в порядке?

Он здесь. А не на диване с другой девушкой.

Меня накрыла волна облегчения, такая же мощная и внезапная, как минуту назад – волна боли. Я почувствовала, как согреваюсь изнутри.

– Все хорошо, – произнесла я и нервно рассмеялась. – Отлично. На самом деле лучше и быть не может.

Я пожирала его глазами, запоминая каждую крохотную деталь. Сверкающую дымку дождевых капель на куртке. Красные щеки. Обеспокоенный взгляд бездонных синих глаз.

– Почему ты стоишь здесь? – спросил он. – Потеряла ключ?

– Нет, я… – Теперь меня начал разбирать смех. – У нас в квартире Дарлин. С парнем.

С каким-то парнем, а вовсе не с тобой. Потому что ты здесь. Со мной.

– Чем она там занимается? – спросил он, нахмурившись. – Или мне лучше не знать?

– В этом фильме присутствует обнаженная натура и откровенные сцены. Смотреть с осторожностью.

Лицо Бекетта помрачнело.

– Ты сейчас серьезно? Я уже сто раз ей говорил…

Я отошла в сторону и принялась наблюдать за тем, как Бекетт колотит кулаком в дверь. У меня едва не кружилась голова. Было такое чувство, будто я только что затянулась самым крепким в мире косяком марихуаны. Все казалось смешным, ярким и идеальным.

– Дарлин? – крикнул Бекетт резким голосом. – У тебя есть десять минут, а потом мы заходим.

Он обернулся ко мне и покачал головой.

– Прости, пожалуйста. Я дал Дарлин ключ, чтобы ей было куда пойти в случае чрезвычайной ситуации. Но я ее предупреждал: не приноси наркоту, не устраивай вечеринок и не превращай мою квартиру в мотель с почасовой оплатой!

– Все хорошо, – произнесла я, все еще лучась счастьем, как идиотка. – Никаких проблем.

Бекетт бросил на меня еще один изучающий взгляд, после чего снова повернулся к двери и крикнул:

– Дарлин? Время вышло!

Он открыл дверь, и я подошла поближе, прищуриваясь на случай, если Дарлин и ее любовник-который-не-был-Бекеттом все еще были в неглиже. Но они уже стояли, с виноватым видом поправляя помятую одежду и приглаживая волосы.

– Прости, Бэкс, – произнесла Дарлин, натягивая сапоги. – Мы были неподалеку и решили забежать поздороваться. Шел дождь, а еще я хотела познакомить Кайла с Зэл. Дома никого не было, ну и пошло-поехало…

Парень – Кайл – заправлял рубашку в джинсы.

– Да, прости, чувак. Мы немного увлеклись.

Бекетт не обратил на его слова внимания.

– Серьезно, Дарлин? На моем диване?

– Ну, это лучше, чем на твоей кровати, – капризно произнесла Дарлин и перевела взгляд на меня. – Привет, Зэл. Извини за все это.

– Все в полном порядке, Дар, – ответила я. – В полном. Порядке.

Меня внезапно охватило сумасшедшее желание сказать ей, что она может трахать кого угодно и когда угодно – кроме Бекетта. Пришлось закусить щеку, чтобы удержаться.

– В общем, это Кайл Хайес, – сказала Дарлин. – Это Зельда, а парня, который сейчас жутко на меня сердится, зовут Бекетт.

Кайл улыбнулся уголками губ. Потом помахал рукой. Его ширинка была расстегнута.

– Привет!

– Привет, Кайл, – медленно протянул Бекетт, явно все еще злясь.

– Привет, Кайл! – звонко произнесла я. – Счастлива с тобой познакомиться!

Бекетт снова посмотрел на меня – в каждом новом взгляде читалось больше опасений по поводу моего психического здоровья, чем в предыдущем – и обернулся к Дарлин.

– Сейчас не подходящее время для посиделок, – сказал он.

– Поняла, – отозвалась Дарлин и, схватив Кайла за руку, потянула его к двери.

– Мы уже ушли. Поторопись, Кайл.

– И больше так не делай, Дар, – добавил Бекетт, медленно прислоняя велосипед к стене.

Она показала ему язык, а потом посмотрела на меня и знаком попросила ей позвонить.

– Заходи в любое время, – крикнула я, хихикая.

Бекетт закрыл дверь и, скрестив руки на груди, потер правый локоть.

– Что с тобой творится?

– В смысле? Было смешно. Как в каком-нибудь комедийном сериале, только… с порнографическим уклоном.

– Когда ты стояла в коридоре, я подумал, ты…

– Что ты подумал?

– Что ты плачешь.

Мои губы дрогнули, но мне удалось заставить себя не отводить взгляд.

– Даже и не думала. У меня эмоциональный диапазон как у пятнадцатилетнего мальчика-подростка. Вся ситуация была крайне забавной.

Он медленно кивнул, все еще хмуря брови.

– Ну ладно.

Бекетт бросил взгляд на закрытую дверь, как будто мог разглядеть сквозь нее Дарлин и Кайла. Он был мрачнее тучи, уголки его губ недовольно опустились.

Моя эйфория дала еще одну трещину, когда мне пришло в голову, что я могла упустить другой аспект этой ситуации. Возможно, Бекетт так расстроился из-за того, что Дарлин спала с другим парнем.

– Ты выглядишь расстроенным, – медленно начала я. – Ты не в восторге от Кайла? Вы знакомы?

– Нет. Именно это меня и беспокоит, – проговорил Бекетт. – Я за нее волнуюсь. Она заводит интрижки с первыми попавшимися парнями, и кто знает, на чем они могут сидеть. А если кто-то из них связан с наркотой, то она не сможет долго держаться.

Бекетт оттолкнулся рукой от двери и, хромая, пошел в комнату. До меня дошло – наконец – то! – что он пришел домой на четыре часа раньше, чем обычно.

– Подожди, а что с тобой случилось? Почему ты так ходишь?

Бекетт морщась доковылял до дивана и тяжело на него опустился.

– Меня сбили на обочину дороги.

– Тебя что? – охнула я, а когда Бекетт закатал вверх порванную штанину, шепотом добавила: – О, черт.

Его носок пропитался кровью, а внешняя сторона икры от щиколотки до колена была покрыта ссадинами. Красные полоски смешались с дорожной грязью.

– Вот дерьмо, – выдохнул он.

Разобравшись со штаниной, он, морщась, согнул правую руку.

– Что у тебя с рукой? – спросила я, тревожась все сильнее.

– Просто ушиб. Меня занесло на обочину, и я сильно ударился локтем, когда падал. Но вроде бы все в порядке.

– Что с тобой произошло?

– Какой-то водитель повернул направо прямо передо мной. Видимо, он чуть не пропустил свой поворот. Меня он тоже пропустил, но еще чуть-чуть и задел бы.

– Вот козел, – проговорила я сквозь сжатые зубы, а потом опустилась на колени рядом с диваном и осмотрела ногу Бекетта. – Ссадины не глубокие, но очень грязные.

– Нужно пойти в душ и смыть грязь, – сказал он, снимая кроссовку и пропитавшийся кровью носок. – Можешь, пожалуйста, включить воду? Чуть теплую, если можно.

– Да, конечно.

Я сделала, как он попросил, а потом помогла ему добраться до ванной. Бекетт сжал зубы и подставил ногу под струю. Я наблюдала, как вода смывает большую часть крови и грязи, но все-таки в ссадинах у самой щиколотки оставались маленькие кусочки гравия и земли.

– Черт. Эту грязь придется выскребать, – проговорил Бекетт.

– Выскребать? – Я скривила лицо. – Ты что, уже так делал?

– Пару раз, – слабо улыбнулся он. Он казался жутко измотанным.

А как еще можно выглядеть, когда тебя едва не сбила машина?

– Ложись на кровать, – сказала я. – Где твоя аптечка? В ванной?

– Я и сам справлюсь.

Но я уже взялась за дело. В шкафчике под раковиной позади упаковок с моими тампонами нашлась небольшая коробка, в которой лежали перекись водорода, стерильный бинт и антибактериальная мазь. На дне обнаружилась запакованная металлическая губка для мытья посуды.

– Черт, это и правда происходит часто, – пробормотала я.

Схватив коробку, я поспешила в комнату. Бекетт как раз осторожно пытался устроиться на кровати, опираясь спиной на подушку.

– Может, лучше поехать в больницу?

– Все нормально, – сказал он. – Бывало и хуже.

Я вспомнила слова Дарлин о том, что у него нет страховки. Но ему должны были оказать хотя бы неотложную помощь.

Он заметил, что я нервно грызу губу.

– Зэл, все правда хорошо. Я ушиб локоть и сильно расцарапал ногу, вот и все. С этим нет смысла идти к врачу.

– Ты не ударился головой? Она у тебя не болит?

– Я ношу шлем.

Я еще раз окинула его пристальным взглядом, после чего опустила аптечку рядом с кроватью. Достав из шкафа чистое полотенце, я аккуратно положила его Бекетту под ногу. Он откинулся на подушку.

– Ссадины не очень глубокие, – проговорила я, осмотрев рану. – Но будет капец как больно. Хочешь, я сбегаю в магазин и куплю что-нибудь алкогольное?

Он наклонил голову набок.

– В кино перед тем, как начать какую-нибудь жуткую операцию, герою всегда дают глоток виски или еще чего-нибудь крепкого, чтобы притупить боль.

– Ты собираешься отпилить мне ногу?

– Не исключено. Пока ты не превратился в оборотня.

Он усмехнулся – впервые с тех пор, как замкнулся в себе.

– Все будет нормально, – сказал он. – Мне в любом случае нельзя напиваться. Завтра на работу.

Мои глаза вспыхнули.

– Ты завтра никуда не пойдешь!

– Я должен, Зэл. Не могу позволить себе не идти.

Я фыркнула.

– Посмотрим.

Распаковав металлическую губку, я смочила ее перекисью водорода.

– Готов?

– А ты?

– Я справлюсь. Наверное.

Я оперлась рукой о щиколотку Бекетта, рассеянно отмечая, что он каким-то чудом получил от природы красивые ноги. Его ступни были симпатичными, а икроножные мышцы – крепкими и хорошо очерченными. Но теперь, сидя вблизи, я заметила несколько небольших шрамов возле его коленки и вспомнила слова Дарлин о том, что рано или поздно его наверняка собьет машина.

– Подожди! – воскликнул Бекетт, как только я прикоснулась губкой к его коже.

Я вскрикнула и отдернула руку.

– Господи, что случилось?

– Ты не дала мне палку, чтобы я мог ее закусить.

– Иди к черту! – Я шлепнула его по пятке. – Сейчас ты допрыгаешься, и я стану возить этой штукой по твоей ноге изо всех сил.

Он улыбнулся и снова улегся на подушку.

– Этого я и добивался.

Я фыркнула и взялась за работу. Очень осторожно и почти не надавливая, я вычистила рану от застрявших в ней крошечных камешков. Бекетт не издал ни звука, хотя его нога несколько раз дернулась, и я видела, как от моего прикосновения в ней напрягается мышца.

Когда я закончила, рана выглядела растертой и красной, но грязи в ссадинах не осталось. Я выдавила на нее антибактериальный гель и принялась перевязывать ногу бинтом, но Бекетт махнул мне рукой.

– Нужно, чтобы до утра рана подышала. Перевяжем завтра.

– Сколько раз с тобой такое случалось? – спросила я. – Если честно?

Он посмотрел на меня из-под отяжелевших век.

– Не знаю, – тихонько проговорил он. – Порядочно.

Несколько мгновений я сидела рядом с ним, не зная, что делать или говорить дальше. За окном сгущались сумерки.

– Я приготовлю ужин, – произнесла я. – А ты отдыхай, но не смей засыпать, или, клянусь Богом, я вызову «Скорую».

– Я правда не ударялся головой, – сказал он. – Я уже долго езжу на велосипеде, Зэл. Я умею правильно падать.

– Да уж, вот теперь мне стало гораздо спокойнее!

Он рассмеялся и проговорил:

– Хорошо, я обещаю, что не засну. Но можешь, пожалуйста, включить какую-нибудь пластинку?

– Могу. Только выберу что-нибудь погромче.

Я просмотрела его коллекцию и нашла альбом «Paul’s Boutique» группы Beastie Boys. Через пару секунд квартиру заполнили звуки песни «Hey Ladies».

– Под такую музыку я точно не засну, – заявил Бекетт.

– Именно!

Я сделала салат из тыквы с рукколой и томатный суп, а потом разогрела багет. Все это время Beastie Boys читали рэп под диско семидесятых. Пока я готовила, шок от событий вечера понемногу меня отпускал, что дало мне возможность задуматься о своих эмоциях: когда я думала, что Бекетт занимается сексом с другой девушкой, меня накрыло чудовищное чувство утраты, а узнав, что это не так, я испытала еще более удивительный прилив счастья…

Я пододвинула кофейный столик к кровати Бекетта, и мы поели. Когда альбом закончился, мы включили новости – только чтобы в комнате не воцарялась тишина. Я едва дышала, не зная, как произнести то, что мне хотелось сказать. Потом я помыла посуду и пошла в ванную, чтобы переодеться в домашнюю одежду.

Я сбрызнула лицо холодной водой и вспомнила, как когда-то убеждала Тео – друга из Вегаса – принять свои чувства и сказать девушке, которую он любил, что он хочет с ней встречаться. Я помнила, с какой уверенностью и легкостью давала ему этот совет. Ведь это очень легко – сидеть в сторонке, дразнясь и подсказывая, и ничем не рисковать. Дать совет в миллион раз легче, чем ему последовать, особенно если речь идет о том, чтобы доверить другому человеку свое сердце.

– Спасибо, что помогла мне с ногой, – сказал Бекетт, когда я вышла из ванной.

– Не за что. Именно так я и рассчитывала провести вечер четверга.

Он не улыбнулся.

– Извини, что в последнее время вел себя как козел.

– Ты не…

– Не спорь.

Он поднял взгляд на потолок.

– Когда мы были на катке, я ненадолго забыл о том, что натворил. Как будто уехал в отпуск в какое-то теплое, солнечное место. Вспомнить о своей вине было все равно что вернуться в холодный, промозглый дом и понять, что именно здесь ты и живешь.

Я кивнула.

– Я понимаю, о чем ты говоришь. Мой дом уже не такой, как раньше. Я больше не чувствую себя там как дома. И никогда не почувствую.

– И за это тоже извини, Зэл.

– За что?

– За то, что не могу поехать с тобой в Филадельфию.

– А.

Чтобы хоть чем-нибудь занять руки, я решила завязать волосы на ночь в хвост.

– Не извиняйся. Я сама должна была подумать, что с этим могут возникнуть сложности.

– Ты все равно поедешь?

– Если не поеду, мама очень расстроится. – Я выдавила улыбку. – Я справлюсь. Нам ведь ничего другого не остается, правда?

Он кивнул, наблюдая, как я расправляю на матрасе синее одеяло. В теории сегодня там должен был спать Бекетт, но я была готова дать ему отпор, если он об этом хотя бы заикнется.

Наступила тишина, а потом Бекетт сказал:

– Наверное, я все-таки возьму завтра выходной.

– Да ладно? – проговорила я. – Видимо, ты все-таки и правда не ударялся головой.

Он улыбнулся.

– Можешь дать мне ноутбук и наушники? Хочу посмотреть фильм. Сегодня был паршивый день. Мне нужно посмеяться.

– Конечно.

Я подала ему и то, и другое.

– Что будешь смотреть?

– «Тупой и еще тупее».

– А, классика!

– Хочешь, посмотрим вместе?

Я замялась в нерешительности: если мы будем смотреть фильм на его ноутбуке, мне придется лечь рядом с ним на кровать. Но прежде чем мой мозг успел сформулировать ответ, моя голова сделала движение вверх-вниз, и я словно со стороны услышала, как отвечаю:

– Да, конечно.

Я залезла на кровать – поверх одеяла – и легла на подушку рядом с ним, прикасаясь плечом к его плечу. Мы наблюдали за уморительными выходками Гарри и Ллойда и смеялись на одних и тех же моментах, пока мое тело не отяжелело и глаза не начали слипаться.

– Ты что, засыпаешь и бросаешь меня одного? – тихим, хриплым голосом спросил Бекетт.

– Возможно, – пробормотала я. – Ты с самого начала это задумал? Чтобы не дать мне спать на матрасе?

– Понятия не имею, о чем ты говоришь.

Я взглянула на Бекетта, лежавшего так близко. Увидев его красивый профиль, я мысленно вернулась в то мгновение, когда думала, что он занимается сексом с Дарлин. Эти пять секунд потрясли меня до глубины души. Я чувствовала себя так, словно что-то потеряла и только потом поняла, как сильно в этом нуждалась.

И тогда я поняла, что привыкнуть можно к чему угодно – даже к постоянному одиночеству. Но только до того мгновения, когда в твою жизнь войдет нечто лучшее, чем все то, что было у тебя раньше.

14. Бекетт

23 декабря

Когда я проснулся, Зельда лежала свернувшись калачиком рядом со мной. Осторожно, стараясь не трясти кровать, я повернулся на бок к ней лицом. Ее волосы разметались по подушке, а на спящем лице не было беспокойства, которое обычно оттягивало краешки ее губ и заставляло ее морщить лоб. Она казалась такой умиротворенной, когда над ней не нависала тень прошлого. Она не касалась меня, но я мог с легкостью подвинуться к ней поближе и притянуть ее к груди. Мог обнять ее и почувствовать, как, несмотря на холод, между нами растет жар.

А что потом? Ты ее поцелуешь? Или пойдешь дальше? А завтра отпустишь ее в Филадельфию и помашешь ручкой, зная, что она едет навстречу своим страхам в одиночестве?

Я вылез из кровати и осторожно поковылял по направлению к кухне. Судя по ощущениям, ссадины на моей правой икре начали затягиваться. Я попробовал покрутить ступней и тут же почувствовал адское жжение, но, быстро оглядев ногу, убедился, что она и правда выглядела гораздо лучше, чем вчера. Зельда сделала все просто замечательно. Я бросил на нее взгляд: она по-прежнему спала на моей кровати, и было так легко представить, что теперь она станет спать здесь всегда.

Поезжай в Филадельфию. Будь храброй. А я буду ждать тебя, когда ты вернешься. Этого мало, но это все, что я могу.

Я собирался сварить кофе, но вместо этого подошел к столику, за которым работала Зельда. Схватив первую попавшуюся ручку и открыв альбом на чистом листе, я принялся писать.

23 декабря

Дорогая миссис Джей,

Я часто вижу во сне наше ограбление. Не сомневаюсь, что вы тоже. Этот сон приходит не реже раза в неделю и почти всегда развивается одинаково.

Все очень размыто или происходит на бешеной скорости, словно кино на ускоренной перемотке. Я вижу, как мы с тремя сообщниками обшариваем гостиную, бросая в сумки ценные вещи – ваши семейные реликвии? – которые подвернутся под руку. Я чувствую, как к нижней части моей спины прижимается засунутый под ремень джинсов пистолет.

А потом все замедляется, и мое внимание фокусируется на двери. Этот момент останется со мной навсегда. В замке, который мы взломали, поворачивается ключ, дверь открывается, и вы с мужем заходите домой. Я тянусь за пистолетом, как мне сказал мой друг Нэш – предводитель нашей банды. Я хочу вас напугать.

И мне это удается.

Я не знаю, зачем пишу вам все это. Наверняка эти письма причиняют вам больше боли, чем мне. Простите меня за это. Но я не могу не задаваться вопросом: миссис Джей, вам тоже кажется, что вы застряли в этом моменте? Переживаете ли вы снова и снова то мгновение, когда мистер Джей начинает падать? Вы тоже не можете освободиться от этого воспоминания? Или вам удалось вырваться и двигаться дальше?

Двигаться дальше. Мне постоянно говорят, что нужно двигаться дальше, а я не понимаю значения этих слов. Как можно двигаться дальше, когда в твоей жизни произошла трагедия? Мне кажется, мы можем лишь найти способ, как с этим жить, потому что время действительно будет двигаться дальше, изо дня в день волоча нас за собой, словно ленточный конвейер под ногами. Неважно, хотим мы этого или нет. Готовы мы к этому или нет.

Мой путь ведет к будущему, в котором я развожу заказы на велосипеде, убираю посуду со столов и, как чертов сумасшедший, мечтаю перемотать свою жизнь назад, чтобы предотвратить то, что случилось. Потому что, сколько бы времени ни прошло между тем мгновением и моим сейчас, его всегда будет слишком мало. Я могу в любой момент обернуться и увидеть тот страшный день за своей спиной. Он всегда рядом, висит над моим плечом. Но когда я смотрю вперед, то не вижу ничего, кроме серости.

По крайней мере, так было до того, как в моей жизни появилась Зельда.

Вы ее помните? В прошлом месяце я рассказывал вам о ней. Она стала моей соседкой по комнате. Ей нужно было где-то жить, пока она работает над проектом, а мне нужны были деньги. Теперь мне кажется, что, пустив ее в свой дом, я нарушил данный вам обет. Серая дымка будущего передо мной по-прежнему не имеет четких очертаний. В ней нет ничего определенного. Но я готов поклясться, я слышу в тумане какой – то шепот. И вижу лучик ярко – зеленого цвета, который ведет меня к чему-то совершенно другому.

Я не прошу вас простить меня, миссис Джей. Никогда не просил и никогда не буду, какими бы жалобными ни казались мои письма. Как бы я ни ныл и ни жаловался на будущее, потому что у вашего мужа никакого будущего нет.

Но я не знаю, что мне делать. Я потерялся в этой серой дымке, и я задаюсь вопросом: возможно, вы тоже в ней заблудились?

Мне очень жаль.

Бекетт Коуплэнд

Я посмотрел на слова, которые написал в альбоме Зельды одной из ее специальных ручек. Потом тихонько вырвал лист и сложил несколько раз, чтобы он залез в конверт. У меня дрожали руки и путались мысли. Умиротворение, которое я испытал, проснувшись рядом с Зельдой, смешалось в моем сердце с тем кошмарным днем, когда произошло ограбление. Ее живая энергия и тепло разительно контрастировали с воспоминанием о том, как умер человек.

Я засунул письмо в конверт и написал на нем «миссис Джей». А потом взял телефон и отправил Рою СМС.

Я сегодня не работаю. Можно устроить нашу ежемесячную встречу, если вам удобно.

Ответ пришел несколько секунд спустя.

Мне удобно. Я могу прийти в десять часов?

Конечно. Увидимся.

Я отложил телефон и покрутил письмо в руке. У меня чесалась кожа от сумасшедшего, отчаянного желания передать его миссис Джей как можно скорее.

Зельда зашевелилась, потом присела и остановила взгляд на письме в моей руке.

– Пишешь послания с утра пораньше? – спросила она с улыбкой. – Нужна марка?

– Ага. – Я снова и снова переворачивал письмо в руке. – Это для… Не важно. Слушай, не хочу казаться козлом, но я попросил Роя зайти ко мне этим утром. Нам же нужно встречаться каждый месяц. На работу я не пойду, поэтому подумал, что удобно будет сделать это сегодня.

Зельда озадаченно улыбнулась.

– Ладно. А почему ты должен из-за этого казаться козлом?

– Потому что я хочу попросить тебя, чтобы ты на это время куда-нибудь ушла.

Она слегка поморщилась. Я знал, что так и будет.

– Прости, пожалуйста, – сказал я, проводя рукой по волосам. – Просто все это и так капец как унизительно.

Зельда подвинулась к краешку кровати.

– Что унизительно? То, что ты встречаешься с Роем? Нет в этом ничего…

– Еще как есть, Зельда. Это унизительно. Чертов инспектор будет обыскивать мою квартиру – нашу квартиру – на предмет незаконных вещей и задавать чертовы вопросы о моей личной жизни.

Зельда встала с кровати, обнимая себя за локти.

– Я и так уже все это знала, Бекетт, – проговорила она со смесью обиды и решимости. – Это для меня не откровения. Я знаю и…

Она пожала плечами и заставила себя посмотреть мне в глаза.

– И мне на это плевать.

Господи, она была слишком красива. Сейчас, когда она только вылезла из моей кровати и мягким голосом говорила, что может разглядеть во мне нечто большее, она казалась прекрасной как никогда.

Просто она не видит то, что вижу я, стоит мне оглянуться назад.

Во мне не осталось ни злости, ни боли – на сердце было одно лишь болезненное сожаление.

– Но мне на это не плевать, – тихо произнес я. – И мне бы не хотелось, чтобы ты это видела.

Она еще секунду смотрела мне в глаза, а потом тряхнула головой.

– В любом случае, никакой проблемы нет, – сказала она. – У меня сегодня смена в ресторане, и я вернусь домой не раньше двух.

Она сгребла в кучу свою рабочую одежду и пошла в ванную.

– Схожу в душ. Скажи кофейной фее, чтоб приступала к делу, хорошо?

Наигранная легкость в ее голосе ранила меня больше, чем если бы она на меня накричала.

Выпив кофе и сказав мне несколько до боли натянутых фраз, Зельда ушла на работу, а я принялся нервно хромать по квартире, чем и занимался, пока не пришел Рой. Он не успел произнести «доброе утро», как я уже махал перед его носом письмом.

– Скажите мне правду, – попросил я. – Вы передаете ей мои письма?

На лице Роя появилось удивление, тут же сменившееся печальной улыбкой.

– Да, передаю. Все до одного.

– Но вы отправляете их по почте, так? Не отдаете лично в руки?

– Я их отправляю.

Я кивнул и продолжил мерить комнату шагами, подволакивая ногу. Моя правая штанина была завернута до колена, чтобы рана дышала.

– Господи, Бекетт, что с тобой случилось?

Я не ответил, потому что мои мысли на бешеной скорости неслись в другом направлении.

– То есть вы понятия не имеете, читает она их или нет? Вы отправляете их, и на этом все. Возможно, она каждый месяц выбрасывает их в мусорку.

– Ну, я…

– Вероятно, так она и делает. Видит, кто их написал, и тут же выкидывает на помойку. Так ведь?

– Ты не можешь знать наверняка.

– Чего я и правда не знаю, так это почему меня это вообще, черт побери, волнует.

Я дотащился до мусорного ведра, стоявшего на кухне, и бросил в него письмо. Потом поковылял к дивану и опустился на него. Все это время Рой молча смотрел на меня.

– Приступайте, – сказал я. – Начинайте обыск. Давайте побыстрее с этим покончим.

Рой помолчал еще несколько секунд, а потом присел на стул рядом со мной и положил планшет на стол.

– Расскажи мне, что случилось, – попросил он.

– Какой-то козел повернул прямо передо мной, я вылетел на обочину. Все нормально.

Он нагнулся, чтобы получше разглядеть мою ногу.

– Рана выглядит чисто.

– Зельда о ней позаботилась.

Рой посмотрел мне в глаза, и я отвернулся. У меня заныла грудь. Я сложил на ней руки и попытался сглотнуть колючий комок, застрявший в горле, но ничего не получилось.

– Я гребаный идиот, – хриплым голосом произнес я. – Не нужно было соглашаться, чтобы она здесь жила. Я понял это, как только она меня об этом попросила. Нет, даже раньше. Когда мы впервые встретились. Я знал, что это будет ошибкой.

– Почему ты считаешь это ошибкой? – мягко спросил Рой. – Что-то произошло?

– Нет, – ответил я. – И не произойдет, потому что я живу в чертовой ловушке из-за тупого поступка, который совершил три года назад.

– Ты не…

– Разве нет? – со злостью переспросил я.

Меня переполнял гнев, и я чувствовал, что взорвусь, если не перенаправлю его куда-нибудь еще.

– Мне нужно поехать в Филадельфию, Рой. – Каждое мое слово сочилось сарказмом. – Я запрашиваю у вас разрешение на выезд из штата с двадцать четвертого декабря по двадцать шестое. Может, немного дольше. Ну как, договорились? Можете мне его подписать?

Губы Роя сжались в тонкую полоску.

– Нужно тридцать дней, чтобы…

– Да, я знаю. Заявку на разрешение о выезде из штата необходимо подавать за тридцать дней. Но жизнь устроена не так. Я нужен Зельде сейчас, а не через тридцать дней. А теперь скажите мне, что я не живу в чертовой ловушке.

Рой не заслужил мою тираду. Он не был виноват в том, что я испортил себе жизнь. Но сейчас мне не хотелось об этом думать. Поэтому я сидел, словно камень, недвижимый и раскаленный до предела.

Рой засунул планшет под мышку, молча встал, подошел к мусорной корзине и достал из нее письмо. Стер пару катышков кофейной гущи, прилипших к одному краю, и засунул его в карман куртки. А потом остановился у входной двери.

– Я не смогу отпустить тебя завтра в Филадельфию. И, как твой инспектор, я должен предостеречь тебя: пожалуйста, не делай ничего, что может подорвать твою репутацию в глазах департамента исполнения наказаний.

Выражение его лица смягчилось.

– Но наше с Мэри приглашение по-прежнему в силе. Если хочешь, приходи на Рождество к нам. И приводи Зельду. Мы будем рады вам обоим.

Мне захотелось протянуть к нему руки, но я лишь сжал их в кулаки. Еще не хватало расплакаться перед Роем, словно я чертов ребенок.

Рой вышел из моей квартиры, и я вдруг понял, что он не стал читать письмо для миссис Джей на моих глазах.

Ну и что? Он все равно прочитает его, прежде чем отправить. Да и в любом случае, только напрасно потратит деньги на марку.

Я долго сидел на одном месте, ожидая, пока меня отпустят эмоции. Я чувствовал себя ужасно из-за того, как разговаривал с Роем. Нужно было попозже отправить ему СМС с извинениями. Но сейчас я мог только упиваться горем – разодранное сердце болело и жглось сильнее, чем нога. Внезапно мой взгляд упал на гроздь оранжевых, красных и желтых цветков. На столе стоял горшок с растением, который я до этого не замечал.

Я доковылял до стола и опустился на стул, рассматривая буйство цвета на фоне зимней серости города. Зельда принесла в дом растение. И гирлянды. И ковер. Она наполнила эту паршивую квартирку яркостью и светом.

Мой взгляд упал на ее скетч. Райдер выпрыгивал из пространственно-временной дыры, чтобы не дать Кире убить человека.

Я моргнул.

– Райдер, – проговорил я.

Райдер.

Бесстрашный, надежный парень.

Я взглянул на облачко над головой Райдера. «Есть и другой путь».

В этот момент я мысленно дал Зельде обещание: помочь ей найти другой путь, придумать, как облегчить страшный груз, который она была вынуждена нести на себе после того, как потеряла сестру. Я не мог поехать с ней в Филадель-фию…

…чтобы она чувствовала себя в безопасности…

Но все-таки я мог сделать для нее кое-что другое. Я должен был попытаться. «Проект “Бабочка”» не мог отправить меня в прошлое. А еще я два года не мог выезжать из Нью-Йорка.

Но все же, возможно, был и другой путь.

15. Зельда

23 декабря

Закончив смену, я поняла, что не хочу сразу садиться на метро и ехать в Бруклин. Вместо этого я зашла в Старбакс, заказала латте с круассаном и позвонила Дарлин. Она успела прислать мне дюжину СМС с извинениями, но я не могла ответить ей, пока была на работе.

Она ответила на первом же гудке.

– Господи, Зэл, пожалуйста, извини меня за вчерашнее! Получилось страшно неловко. Мне жутко стыдно.

Я улыбнулась в телефон.

– Не переживай. Ничего страшного не произошло.

– Ты слишком добра ко мне, – проговорила Дарлин. – Бэкс еще злится?

– Нет, он просто переживает, что Кайл может плохо на тебя повлиять.

Дарлин издала нечленораздельный звук, а потом сказала:

– Знаешь, Зельда, я никогда в жизни не была так счастлива. Правда.

– Серьезно? – Я отковырнула вилкой кусочек круассана. – Когда вы с ним познакомились?

– Боже, ты только представь: он пришел в наш ресторан на свидание вслепую, но девушка его продинамила. Мы разговорились и… Не знаю, между нами пробежала искра. Он такой хороший, Зельда. У меня ни разу не было такого отличного парня.

Ее голос дрогнул, и она осеклась.

– На самом деле мне немного страшно.

– Тебе страшно, потому что он очень тебе нравится, – сказала я и начала отрывать от круассана длинные полоски поджаристой корочки.

– Да, но я слишком быстро с ним переспала. Обещала себе этого не делать, но мы не можем сдерживаться, когда оказываемся рядом.

– Я заметила, – проговорила я со слабой улыбкой. Вскрытие круассана закончилось плохо: я полностью растерзала этого беднягу. – Но это же здорово, Дар. Я очень рада, что ты счастлива.

– Я больше напугана, чем счастлива. А, может быть, я напугана из-за того, что я счастлива. Я не хочу все испортить, Зэл. Но в то же время… Не знаю, я не хочу себя сдерживать. Просто хочу попробовать, понимаешь?

«Нет, не понимаю, – подумала я. – Потому что я не такая храбрая, как ты».

– Пусть только попробует оказаться недостойным тебя, – сказала я.

– Недостойным меня? – переспросила она громким от удивления голосом.

– Да, – подтвердила я. – Если он тебя обидит, я надеру ему задницу.

– Зэл, ты лучше всех. Как твои дела? Мы еще увидимся до Рождества?

Несколько глотков кофе, которые я успела сделать, забурлили в моем животе.

– Скорее всего, нет. Я завтра уезжаю.

Я подвинулась на стуле и наклонилась ближе к столу.

– Слушай, Дар, если Бекетт не пойдет к Рою на Рождество, сможешь к нему заглянуть?

– Конечно! У меня есть план еще лучше, – сказала Дарлин. – Я не могу долго выносить свою семью, даже на Рождество. Так что после праздничного обеда собираюсь сходить куда-нибудь с друзьями, как в прошлом году.

По ее голосу я слышала, что она улыбается.

– Я правда хочу, чтобы Бэкс с Кайлом познакомились. В смысле, познакомились официально. И чтобы Кайл понравился Бэксу. Ужасно хочу, чтобы они оба друг другу понравились.

– Уверена, что так оно и будет, – проговорила я.

– Надеюсь. Ладно, мне пора бежать. С Рождеством, Зэл. Люблю тебя!

– Я тебя тоже люблю.

Я решила немного побродить по Сохо, чтобы закупиться рождественскими подарками. Меня сразу привлек музыкальный магазинчик. В основном там продавались инструменты, но один отдел в дальней части помещения был посвящен винилу. Я осматривала ряды пластинок, с отчаянием понимая: я вряд ли смогу выбрать из всего этого разнообразия что-то, что может понравиться Бекетту. Пока не дошла до стенда с буквой «S». По моему лицу растеклась улыбка, и я вытащила пластинку, не глядя на цену.

Но стоило мне выйти обратно на холод, как моя улыбка потускнела. Я еще не собрала вещи для поездки в Филадельфию. От одной этой мысли мою кожу защипало – словно в воздухе скопились электрические разряды, и вот-вот ударит молния. Мой поезд отходил в полдень на следующий день, и чем ближе было время отъезда, тем болезненнее и растеряннее я себя ощущала. Из путаницы моих чувств к Бекетту одно выделялось особенно ярко и кричало громче остальных: я хотела, чтобы Бекетт поехал со мной.

Но он не может. И явно ужасно из-за этого переживает, поэтому не смей идти домой в таком виде. Иначе ему станет еще хуже.

Благодаря ограниченному бюджету я быстро расправилась с покупками и к своему разочарованию обнаружила, что еще только семь. Я решила пойти в ближайший кинотеатр, чтобы набить рот попкорном, а голову – чьей-нибудь историей. Историей, которую я забуду, как только на экране пойдут титры.

После сеанса я побродила по магазинчикам на Таймс-сквер. Мне захотелось дойти до Рокфеллер-плаза, чтобы посмотреть на елку, но воздух был ледяным, а снег грозил начаться в любую минуту. Я сдалась и побрела к станции метро, чтобы поехать в Бруклин.

Когда я поворачивала ключ в замке нашей квартиры, на часах было уже почти одиннадцать. В комнате горели только гирлянды. Бекетт лежал на матрасе, завернувшись в синее одеяло, хотя сегодня была моя очередь.

– Ну, конечно, – улыбаясь, прошептала я.

Я всего лишь оказалась в одном помещении с ним, а мои нервы уже успокаивались. Возможно, у меня даже получится поспать.

Но прошел час, а я всего еще переворачивалась с боку на бок.

Я отбросила одеяло, прокралась к столу и включила лампу – так тихо, как только могла. А потом взяла ручку и бумагу, надеясь забыться в работе. Но в этой работе жило мое прошлое. В ней жили Розмари, я и мой кошмарный провал.

Я не могу это сделать. Не могу поехать в Филадельфию…

– Привет, – тихо произнес Бекетт.

Я вытерла нос о рукав.

– И тебе привет, – отозвалась я, не глядя на него. – Я тебя разбудила?

– Нет. Не могу заснуть.

– Я тоже, – сказала я. – Мне хотелось еще поработать перед отъездом, но… В этих дурацких рисунках слишком много всего переплелось.

– Слишком много чего, Зэл?

– В них моя семья. Розмари. Это все для нее. И для мамы. – Слова полились из меня потоком, прерываемым только судорожными вдохами. – Иногда мне кажется, что этой работой я сама себя наказываю. Каждый раз, когда Кира кого-то убивает, она не испытывает облегчения. Она лишь крепче привязывает себя к своей утрате.

Бекетт нагнулся через мое плечо, и его рука скользнула по спинке стула. Я наблюдала, как он внимательно изучает скетчи.

– Расскажи, что у нас происходит?

Я покопалась на столе, чтобы найти то, что я искала.

– Кира с Райдером вернулись в свое время. Она злится, что он помешал ей убить того человека. Извращенец сидит в тюрьме, но ей кажется, что этого мало. Она считает, что он не достоин жить, но… Где-то глубоко она понимает, что так не может продолжаться. Так больше нельзя.

Я бросила на него взгляд, чувствуя, как дурацкие слезы снова подкатывают к горлу.

– Что произойдет дальше? – прошептала я. – Он сказал, что есть и другой путь. Какой, Бекетт? Я его не вижу.

– Он говорит Кире, что она сама себя этим убивает, – мягко произнес Бекетт. – Что чувство вины будет пожирать ее заживо, пока от нее не останется одна лишь ненависть.

Он посмотрел на меня.

– Или не останется вообще ничего. Ни единого лучика надежды.

– Откуда он все это знает?

– Он сам переживал подобное. – Бекетт моргнул и перевел взгляд на страницы с рисунками. – Он не хочет, чтобы с ней произошло то же самое, что случилось с ним.

– А что с ним случилось? Какая история у него?

Растянутые в улыбке губы Бекетта напряглись.

– Однажды Райдер убил невинного человека. Случайно. Его отправили в прошлое, но в системе произошла ошибка. Оказалось, что его жертва вовсе не была извращенцем. Теперь сам Райдер стал преступником, и он отчаянно желает, чтобы кто-нибудь вернулся в прошлое и остановил его.

Я открыла рот, чтобы заговорить, но Бекетт продолжил сдавленным голосом:

– Но это невозможно, поэтому Райдер хочет помочь Кире. Он говорит ей, что в случившемся не было ее вины.

Он снова посмотрел мне в глаза в полумраке комнаты.

– Ее вины не было ни в чем из того, что произошло. Ни единой капли.

– Но это случилось у нее на глазах, – прошептала я. – Она стояла там, но не смогла этому помешать.

Он потянулся ко мне и положил ладонь на мою щеку, нежно проводя большим пальцем по коже.

– Он говорит, ему безумно жаль, что она должна нести на себе этот ужасный груз всю оставшуюся жизнь. Он говорит, что переложил бы его на свои плечи, если бы только мог.

В первый раз за много лет на моих глазах выступили слезы. Они покатились по моим щекам, касаясь его пальцев.

– Он и так взвалил на себя тяжелую ношу, – хрипло проговорила я. – Она тяжелее, чем ей следовало бы быть.

Бекетт покачал головой.

– Это не его история.

Он медленно снял руку с моего лица.

– Эта история – о ней. И она заслуживает того, чтобы обрести спокойствие.

Я вдруг почувствовала, как комок беспокойства, выкручивавший мои внутренности, начал расслабляться. Этого хватило, чтобы я наконец смогла сделать вдох – после того, как задыхалась в течение последних десяти лет.

Бекетт сделал шаг к матрасу.

– Нет, – произнесла я, вытирая глаза рукавом, после чего выключила лампу и встала со стула. – Ты не будешь спать на полу. Не сегодня.

Не дожидаясь возражений, я взяла его за руку и повела к кровати. Мы залезли на нее вместе и откинули одеяло. Я легла рядом с ним. Наши тела не касались друг друга, но я чувствовала его тепло.

– Доброй ночи, – проговорила я.

Он сделал длинный выдох.

– Черт побери, Зельда…

А в следующую секунду он притянул меня к себе и обнял за плечи.

К горлу снова подступили слезы, но я проглотила их и крепко обняла Бекетта в ответ. Так же крепко, как и он меня – и наши прикосновения стали доказательством того, что мы больше не одиноки.

16. Зельда

24 декабря

Этой ночью я спала хорошо и не видела кошмаров; проснувшись утром, я еще ощущала легкий след вчерашнего тепла. Открыв глаза, я увидела, что Бекетта на кровати уже не было. Я вспомнила: он говорил, что работает в канун Рождества. Курьерам предстояло до позднего вечера развозить предпраздничные покупки, которые люди решили сделать в последний момент.

Я обняла подушку еще крепче, вдыхая аромат Бекетта, как будто пытаясь наполнить себя его уверенностью. Запастись ей впрок для поездки в Филадельфию.

Кофе успел остыть. Я включила кофеварку, чтобы его подогреть, после чего пошла принимать душ и одеваться.

«Как ты себя чувствуешь?» – спросила я сама у себя.

Школьный психолог постоянно меня об этом спрашивал, а я постоянно врала ему и говорила, что все нормально.

– Я чувствую себя нормально, – сказала я зеленой плитке в ванной.

Сейчас это было правдой. И, нужно признаться, довольно приятной правдой. В сравнении с неконтролируемой тревогой обычное «нормально» означало… почти то же самое, что и «хорошо».

– У меня все хорошо, – прошептала я, а потом оделась, собрала вещи и побродила по квартире, пока не пришло время ехать на Манхэттен.

«Мои дела идут хорошо», – думала я в вагоне метро по дороге к Пенсильванскому вокзалу. «Все нормально», – повторяла я, поднимаясь на второй этаж и закатывая чемодан в зал ожидания. Я приехала слишком рано, поэтому купила в киоске пару журналов и зашла в Старбакс за стаканчиком латте. Потом нашла свободную скамейку и, положив ноги на чемодан, приготовилась ждать.

Все совершенно нормально.

У меня зазвонил телефон. Это был Бекетт.

– Привет, – сказала я.

– Привет, Зэл. – Из динамика телефона до меня донесся городской шум. – Я только что доставил заказ и теперь стою в квартале от Пенсильванского вокзала. Ты уже там?

– Только добралась.

– Где ты?

– В зале ожидания. Сижу на скамейке напротив Старбакса.

– Никуда не уходи. Буду через десять минут.

– Что-то случилось?

– Нет, просто хотел с тобой поговорить.

Он завершил звонок.

Я уронила телефон на колени, размышляя, что это могло означать. На мгновение по моему сердцу пронеслась падающая звезда надежды. Вдруг ему как-то удалось – может быть, с помощью Роя – получить разрешение на выезд без тридцатидневного ожидания? Но даже если нет, мне очень хотелось увидеть Бекетта еще раз, прежде чем уехать в Филадельфию. Я нуждалась в нем. Нуждалась в ощущении безопасности, которое он мне внушал. Даже если он всего лишь еще раз меня обнимет.

Бекетт сошел с эскалатора, осмотрел помещение в поисках зелено-белой вывески Старбакса и направился в мою сторону. В руке он нес шлем, держа его за ремешок. Его волосы вспотели и выпрямились. Щеки под щетиной порозовели от холода.

Какой же он красивый.

– Привет, – сказал он, подходя ко мне.

– И тебе привет. Ты уже почти не хромаешь, – проговорила я, потому что не могло идти и речи о том, чтобы сказать ему, какой он красивый.

– Это правда, – отозвался он. – Ты хорошо очистила рану.

– Меня сложно таким напугать. Я читаю много комиксов в жанре «ужасы».

– У меня не очень много времени, – сказал он. – У тебя скоро поезд, а мне нужно доставить следующий заказ.

Он бросил на меня быстрый взгляд, а потом провел пальцем по завитку на древесине скамейки.

– В общем, сложно подобрать хорошую предысторию, когда хочешь рассказать о том, как сидел в тюрьме. Поэтому я сразу перейду к сути.

– Давай.

Он прислонился к спинке скамейки.

– Тюрьма – это отстой, как ты себе и представляешь, – начал он, глядя куда-то вперед. – А может, не представляешь. Хуже всего не то, что в первую очередь приходит в голову. Это не маленькие камеры, не отсутствие личного пространства, не унижение достоинства и даже не опасные типы, рядом с которыми ты находишься. Не пойми меня неправильно, все это тоже очень хреново. Но настоящее наказание – это то, что тюрьма меняет внутри тебя.

Его голос звучал хрипло, как будто эти слова проржавели и царапали ему горло.

– В тюрьме очень скучно. Ты один за другим проживаешь монотонные, отупляющие отрезки времени. Их последовательность иногда прерывается вспышками насилия. Если не высовываться и надеяться на удачу, то, может, отделаешься одной только скукой. Я много читал. Столько, сколько мог. Чтение оказалось самым близким подобием побега, которое мне удалось найти. В жизни не остается радости. Не остается счастья. – Он усмехнулся. – Что логично. Это же тюрьма, а не курорт.

Я мягко улыбнулась.

– Продолжай.

– У тебя остается много времени на то, чтобы сидеть и размышлять о своих жизненных решениях, – с печальной улыбкой проговорил он. – Большинство ребят с головой уходят в воспоминания. Некоторые – например, мой первый сосед по камере – ни на секунду не затыкаются. Он рассказывал истории целыми днями. А я хранил свои в голове, снова и снова пересматривая их в воображении, как домашние видео. И когда мне попадалось хорошее воспоминание – какой-то приятный момент, – я изо всех сил старался в него вернуться. Не просто вспомнить, а заново его пережить. Восстановить все запахи и ощущения. И снова почувствовать себя так же, как тогда. Когда я находил счастливое воспоминание – например, как дедушка возил меня на Кони-Айленд, когда мне было двенадцать, – я вцеплялся в него, зарывался поглубже и переживал снова и снова.

– И это помогало? – спросила я.

– Только так я и выжил.

Он перевел на меня взгляд, полный сожалений.

– Зэл, когда ты вернешься в свой дом в Филадельфии и почувствуешь, что тебя одолевают плохие мысли, ухватись за счастливое воспоминание. Ухватись за него и, держась покрепче, переживи заново. Это может сработать.

Он покачал головой, разжал сложенные на груди руки и поднял их ладонями вверх.

– Я знаю, это немного, но больше у меня ничего нет.

По громкоговорителю объявили о прибытии моего поезда.

– Пора идти, – сказала я.

– Я тебя провожу, – предложил он.

Мы молча прошли по платформе, у которой уже стоял поезд. Бекетт, прищурившись, наблюдал, как подходят и уходят пассажиры, как они поднимаются в вагоны или выходят на перрон.

– Напиши мне сообщение, когда приедешь, – попросил он.

– Хорошо.

Бекетт потер щетину на щеке. Он уже собирался уходить, но вдруг замер, и его взгляд метнулся от конца поезда к середине.

– Зельда…

– Даже не думай об этом, – отрезала я. – Если ты попадешься при нарушении условий досрочного освобождения, тебя снова посадят, так ведь?

Он сжал челюсти.

– Разве нет? – спросила я еще раз.

Он отвел взгляд.

– Наверное. Но всего на пару месяцев.

– Пара месяцев – это слишком долго. И я никогда себя за это не прощу.

Я легонько толкнула его плечо кулаком.

– Все будет хорошо. Останься в Нью-Йорке. Ради меня. Ладно?

Он тяжело вздохнул и сгорбился.

– Ладно, – наконец произнес он.

– Пообещай мне.

– Обещаю. Но только потому, что меня вынуждает закон штата Нью-Йорк.

Я негромко рассмеялась и еще раз дотронулась до его плеча.

– А теперь замри, чтобы я могла запастись тобой.

Бекетт не засмеялся и не пошевелился. Он застыл на месте. Я всего лишь провела пальцами по его руке, но на самом деле смогла собрать целую коллекцию. Его шутки, его улыбка, синие глаза и золото волос. То, что он был готов нарушить условия своего досрочного освобождения ради меня. Это было страшно глупо, но мне хотелось умереть от мысли, что ради меня он способен пойти на такой риск. Нужно было только его попросить.

Ни за что, я никогда не поставлю под угрозу его свободу. Этой героине придется спасать себя самой.

– Я буду скучать по тебе, Зэл, – сказал он.

Я обняла его за шею. Его руки переплелись на моей спине, и мы крепко прижались друг к другу. Я закрыла глаза, растворяясь в нем, вдыхая его и держась за него так долго, как только могла себе позволить.

– Я вернусь через пару дней, – произнесла я, заставляя себя отстраниться. – Повеселись с Дарлин и не мучай Кайла слишком сильно. Он ей очень нравится. Но если окажется, что он козел, можешь выбить ему зуб.

Бекетт тихонько рассмеялся.

– Позвони мне, когда доберешься. Звони в любое время. Если почувствуешь, что тебе становится тяжело. В этом случае звони обязательно. Хорошо?

Я быстро кивнула.

– Позвоню.

– Пообещай мне, – попросил он.

– Обещаю, – сказала я. – Но только потому, что ты такой чертовски красивый.

Он приподнял брови и негромко рассмеялся.

– Что, серьезно?

– Да, Коуплэнд, ты у нас весьма симпатичный. Тебе никто этого раньше не говорил?

Улыбка сошла с его губ, а в следующее мгновенье я утонула в сапфировой глубине его глаз.

– Никто, кто имел бы для меня значение.

Мое сердце колотилось как бешеное, пока длился этот полный электричества момент. Но когда кондуктор объявил, что посадка заканчивается, оно раскололось на части.

– Мне пора идти, – проговорила я. – Скоро поговорим еще.

– Да, Зэл. Надеюсь на это.

Я зашагала ко входу в вагон. Хоть я и не оборачивалась, я знала, что он смотрит мне вслед. Я знала, что он не уйдет, пока поезд не тронется с места. Я нашла свое сиденье и закрыла глаза, чувствуя себя в безопасности, потому что была уверена: когда я вернусь, Бекетт будет меня ждать.

17. Зельда

24 декабря

Чтобы добраться до района Риттенхаус, я вызвала такси. Всю дорогу я держала руки в карманах, сжав их в кулаки. В горле стоял ком, мешавший дышать, но я все-таки снова и снова заставляла себя сделать вдох и медленно выдохнуть.

Я справлюсь.

Я всматривалась в жилые дома, плечом к плечу стоявшие по обе стороны узкой мощеной улицы. Скелеты деревьев тянули свои черные костлявые руки к серому небу. Осенью они оденутся в желтое и оранжевое и оденут улицы золотым ковром.

В детстве мы с Розмари собирали листья в большие кучи и падали в них, а потом двигали руками и ногами, делая ангелов из листвы…

«Это хорошее воспоминание, – раздался в моей голове голос Бекетта. – Схватись за него. Заставь его задержаться».

Вспоминая, как мы тогда смеялись, я прошла по подъездной дорожке к нашему дому – таунхаусу из красного кирпича с темно-серой окантовкой по периметру двери и окон. Опустила чемодан на крыльцо, подняла дрожащую руку и постучала.

Дверь открылась. На пороге стояла мама. Ее глаза, такие же зеленые, как и мои, ярко светились от радости.

– Привет, мама, – сказала я.

Не говоря ни слова, она прижала меня к себе. Я погрузилась в аромат ее духов, мягкость ее свитера и крепость объятий. Закрыв глаза, я постаралась создать из этого момента свой новый дом. Папа тоже вышел на порог, и я точно так же прижалась к его обтянутой свитером груди.

– Как же я рад тебя видеть, – выдохнул он в мои волосы.

Когда мы зашли внутрь, папа взял у меня чемодан и направился на второй этаж, где располагались спальни.

– Постой, я хочу спать на диване в маленькой гостиной.

Он замер в нерешительности.

– Солнышко, этот диван уже совсем продавился. Я по себе знаю – твоя мама отправляет меня туда, когда я плохо себя виду.

– Что случается нередко, – добавила мама и улыбнулась мне, но ее брови нахмурились. – Ты уверена, дорогая?

– Уверена, – отозвалась я.

Моя комната навевала слишком много воспоминаний. Рози сидела на моей кровати, пока я заплетала ей косы. А когда мы дрались подушками, я один раз случайно сшибла ее на пол…

Я заморгала и снова сунула руки в карманы, сжимая их в кулаки. Перед поездкой я не стала принимать таблетки, но теперь задумалась, что, возможно, мне стоит это сделать.

А иначе я не выдержу…

Папа окинул мое лицо внимательным взглядом.

– Хорошо, несу чемодан в гостиную.

– Ты хочешь кушать? – спросила мама, беря меня под руку. Все, как обычно, собрались на кухне. – Давай перекусим!

– Все так красиво, – сказала я, пока мы шли через гостиную. Елка стояла рядом с окнами, а на каминной полке стояли подсвечники и висела гирлянда.

После исчезновения Розмари я думала, что в лучшем случае родители решат переехать в другой дом, а в худшем – развестись. Я читала, что, по статистике, потеря ребенка часто приводит к тому, что семья распадается. Но Лидия и Пол Росси показали, что это не всегда так. Мои родители любили друг друга, а еще они любили дом, который купили, когда только поженились. Они не хотели терять ни одно, ни другое.

Мама была дизайнером интерьеров, и этот дом стал для нее холстом. Она полностью переделала все три этажа – кроме комнаты Рози, которой навсегда предстояло остаться нетронутой, – но даже этого было недостаточно. Она так и не перестала вносить небольшие изменения и добавлять новые детали. Мне кажется, благодаря этому моим родителям и удалось выжить.

Для меня дом оставался таким же, как прежде, просто в другой обертке. Воспоминания никуда не исчезли, хоть их и покрыли слоем свежей краски. Они были словно Кларк Кент, в котором все переставали узнавать Супермена, стоило ему надеть очки и костюм.

Но я узнавала.

– Ты снова перекрасила стены, – сказала я маме. – Этот серый цвет явно новый. Мне нравится.

– Красиво, правда? – спросила мама, собирая с кофейного столика пустые тарелки. – Твой папа выбирал, – добавила она, и ее улыбка погрустнела. – Пришла пора что-то поменять.

Из кухни доносился гвалт голосов, перекрывавший грохотание кастрюль и сковородок. Две мои бабушки теснились у плиты, болтая и пререкаясь по-итальянски. Они что-то готовили, мешали и добавляли приправы, словно ведьмы из «Макбета». А еще они по очереди хлопали дядю Майка по пальцам, чтобы не дать ему своровать ребрышко.

– Смотрите, кто приехал, – сказала мама.

Все в комнате застыли и перестали разговаривать, словно их кто-то выключил. Наступил момент хрустальной тишины, а потом все они набросились на меня. В мгновение ока на меня со всех сторон посыпались голоса, запахи и объятия, грозя сбросить меня со скалы в море, полное чудесных воспоминаний, но почерневшее от вины и горя.

Я сделала вдох и вспомнила, как Бекетт прижимал меня к себе прошлой ночью и как обнимал на перроне.

Просто будь со мной.

Я выдохнула и нашла в себе силы улыбнуться.

– Всем привет. С Рождеством!

Но еще до того, как сесть за стол, я поняла, что не выдерживаю.

Стол был заставлен мисками и тарелками с едой и поблескивал лучшим маминым столовым серебром. Блюда передавали из рук в руки – они постоянно перемещались между бабушками, дедушками, дядей Майком, тетей Стеллой, дядей Луи и моей восьмидесятитрехлетней тетушкой Люсиль.

Внешне наша семья казалась цельной и совершенно нормальной. Никаких пустых стульев за столом. Но все же я видела зияющую дыру, образованную отсутствием Розмари. Как будто моя громкая итальянская семья немного потускнела. В разговоре то и дело появлялись трещины, когда кто-то боялся заговорить о детях, или о Рождестве, или о школе, или о чем-то другом, что должно было бы происходить в жизни с Розмари. Их заполняли печальные взгляды и неловкая тишина.

Кажется, этого не замечала одна лишь тетушка Люсиль. Она сидела справа от меня, и от нее разило духами «Шалимар» и ментоловыми леденцами от кашля. Она напоминала мне журавля – высокая и худая, с узловатыми коленками, прятавшимися под цветастыми платьями, и в очках с толстыми линзами, сквозь которые на нас смотрели ее большие глаза. Они тоже были зелеными – таково наследие семьи Де Лука – и невероятно глубокими. Создавалось впечатление, что в них хранится вся мудрость вселенной, что разительно контрастировало с безумными бреднями, которые лились из ее рта.

– Раньше был такой кинотеатр… Как же он назывался? А, «Фантазус». Точно, вспомнила, – ее губы, неровно накрашенные красной помадой, расплылись в улыбке, и она наклонилась ко мне. – Он назывался «Фантазус». Там не только показывали фильмы. Это было место, где все мечты становились реальностью.

– «Фантазус»? – переспросил сидевший справа от нее дядя Майк. – По звучанию напоминает Фантазоса из эпической поэмы Овидия «Метаморфозы», если я ничего не путаю. Все-таки читал классическую литературу, еще когда учился в колледже! Кажется, он был духом, который появлялся во снах? – Дядя Майк широко улыбнулся Люсиль, стараясь ее порадовать. – Кинотеатр назвали в честь него, Люс?

Она посмотрела на него как на ребенка и потрепала по щеке.

– Ш-ш, – проговорила она. – Кино начинается!

Дядя Майк рассмеялся и оставил попытки поговорить с тетей Люсиль, которая продолжала что-то бормотать себе под нос. Реплики доносились то с одной, то с другой стороны, перелетая через меня. Голоса казались слишком громкими, а свет – слишком ярким. Я сидела очень осторожно и двигалась крайне медленно, опасаясь, что разлечусь вдребезги от любого неловкого движения. Мне казалось, что воспоминания витают вокруг меня, словно призраки. Я сжалась в комок и ушла в себя. Как будто, если бы мне только удалось стать достаточно маленькой, паника не смогла бы меня найти.

– Зельда, жаль, что твой друг не смог приехать, – сказала мама, передавая мне миску с зеленой фасолью, приправленной сливочным маслом и чесноком. – Он празднует Рождество с семьей?

– Он будет праздновать завтра, – проговорила я, и мне показалось, что мой голос существует отдельно от тела. – Сегодня он работает.

– А чем он занимается?

Оберегает меня.

– Он работает курьером, – выдавила я.

Стол дрожал и расплывался перед моими глазами, словно флешбэк в старом сериале. Тетушка Люсиль по-прежнему что-то лепетала про свой мифический кинотеатр.

– «Фантазус». Разве не чудесное название?

Теперь начали расплываться и голоса. Они то слишком сильно давили на мои ушные перепонки, то уплывали куда-то далеко. Я попыталась последовать совету Бекетта. Я сквозь время потянулась к горкам из золотистых листьев под осенне-голубым небом. Попробовала ощутить мамины объятия, ее мягкость и аромат. Я искала в памяти ладонь Бекетта, лежавшую на моей щеке. Его спокойное, сонное дыхание в темноте. Силу и надежность его рук.

Все это утекало сквозь мои пальцы, как вода.

Кто-то дотронулся до моей руки, и это подействовало на меня как сигнал стартового пистолета. По моему телу пронеслась волна паники, заставившая меня вскочить на ноги. Мой стул упал, и все взгляды обратились на меня.

– П-простите… – выдавила я. – Мне очень жаль… Извините…

Ослепленная слезами, я выбежала в коридор и бросилась в маленькую гостиную. Там я упала на диван, рыдая, дрожа и разбиваясь на множество осколков.

Рози, прости меня. Пожалуйста, прости меня.

В мой нос ударили запахи ментола и «Шалимара», а в следующую секунду меня обняли тонкие, костлявые руки тетушки Люсиль. Я была уверена, что она долго не выдержит моих судорожных всхлипываний, но она лишь сильнее сжимала меня в объятиях. Это поразило меня – как и то, что от прикосновения ее руки к моим волосам мне становилось спокойнее.

– «Фантазус» – это кинотеатр, где дети могут посмотреть все, что только захотят, – проговорила она спокойным, ровным голосом. – Там только один экран, но для каждого ребенка он показывает его любимый мультик. Все едят мороженое и конфеты, а потом к запястью каждого привязывают воздушный шарик. Того цвета, который он любит.

Она поднесла губы к моему уху.

– Ты там видишь ее, милая?

– Красный, – прошептала я. – Ее л-любимым цветом был красный.

– Значит, в «Фантазусе» у нее красный шарик. И она смеется вместе с другими ангелочками и ест столько конфет, сколько захочет. Она никогда не заболеет и никогда ничего не испугается. Она будет всегда счастлива. Вечно.

Моя грудь, которая уже вот-вот грозила взорваться, медленно опустилась. Я осела вместе с ней и заплакала, прислонившись к тетушке Люсиль. Я рыдала, пока не закончились слезы.

Потом я уснула.

18. Бекетт

24 декабря

Я пришел домой и сразу залез под горячий душ, чтобы немного оттаять. За двенадцать часов работы холод проник внутрь моих костей, и я смог согреться только минут через двадцать.

Вытершись полотенцем, я проверил телефон. Потом оделся и проверил его еще раз. Разогрел ужин и достал из холодильника пиво. После чего проверил телефон. Включил альбом Blondie «Parallel lines». Я ел, потягивал пиво и слушал музыку, глядя то на гирлянду, которую повесила Зельда, то на свой мобильный.

Наступила полночь, а она все еще не позвонила. Я не знал, что мне испытывать: разочарование или облегчение. Я просил ее позвонить, если она почувствует, что ей становится слишком тяжело. Раз она не звонила, значит, с ней все было нормально.

Или это может означать, что ей ужасно плохо, и она не в состоянии мне позвонить.

– К черту, – проговорил я и начал писать ей СМС, когда телефон зазвонил в моих руках. Это была она.

– Ты в порядке? – выпалил я.

– Я тоже тебя поздравляю и желаю всего наилучшего, – хриплым голосом проговорила она.

– Зельда?

– Все нормально. – Судорожный вдох. – Почти. На самом деле нет.

Я поднялся на ноги.

– Что случилось?

– Я слетела с катушек, – сказала она. – Сильно… Очень сильно.

Я закрыл глаза рукой, потирая переносицу.

– Черт, Зэл. Мне ужасно жаль.

– Но сумасшедшая тетушка Люсиль… Оказывается, она совсем не сумасшедшая. Она – чертов гений. И мои родители… Господи, они такие хорошие. Как же я по ним скучала.

– Я знаю, – сказал я. – Как ты чувствуешь себя сейчас?

– Я устала, – ответила она. – У меня была довольно сильная паническая атака. Но она закончилась, и я немного поспала. А, может, просто потеряла сознание. Но сейчас уснуть не получается. Я пыталась делать, как ты сказал. Ухватиться за воспоминание. Но это так сложно…

Ее голос хрипел и дрожал, и я ненавидел весь мир за то, что не мог оказаться сейчас рядом с ней. От ее тихих всхлипываний у меня сжималась грудь.

– Зельда…

– Я обычно не плачу, – сказала она. – Потому что, стоит мне начать, я не могу остановиться.

– Зельда, послушай меня. Ты меня слушаешь?

– Да, – прошептала она.

– Вспомни елку.

– Елку?..

– Елку около Рокфеллер-плаза. Можешь себе ее представить?

Молчание. Всхлип.

– Да. – Она судорожно втянула в себя воздух и медленно выдохнула. – Могу.

– А теперь снова ложись на лед рядом со мной. Посмотри на елку. На все эти огоньки на ветках, нависших прямо над твоей головой. Перенесись в этот момент.

– А ты тоже там?

– Да. Я прямо здесь.

Долгое молчание, наполненное дыханием.

– Как ты это делаешь, Бекетт?

– Что делаю?

– Когда я тебе позвонила, я чувствовала себя такой потерянной, но твой голос… Он как маяк среди тумана.

– Я здесь, с тобой, – произнес я. – Но, черт возьми, как бы мне хотелось и правда сейчас оказаться рядом.

– Даже не думай.

– Не буду, – сказал я. – Просто мне этого хочется.

– Со мной все будет нормально. Вся эта поездка… Знаешь, как бы отвратительно мне сейчас ни было, она проходит гораздо лучше, чем предыдущие попытки. Благодаря тебе. И моей безумной тетушке Люсиль.

– Надеюсь, ты когда-нибудь мне про нее расскажешь.

– Или ты можешь сам с ней познакомиться, – предложила Зельда. – Мне бы этого хотелось.

– Мне тоже.

– Бекетт?

– Да?

– Можешь… еще повисеть со мной на телефоне? Я думаю, что смогу уснуть, если ты будешь со мной говорить.

– Со мной настолько скучно?

– Нет. Просто ты лучше, чем транквилизаторы, – сказала она, тихонько рассмеявшись.

– Я останусь с тобой, – произнес я. – Всю ночь, если ты захочешь.

– Спасибо, Бекетт, – тихо проговорила она. – Я так измотана, но стоит мне закрыть глаза… – Я услышал, как она с усилием сглотнула. – Расскажи мне про работу. Расскажи что-нибудь смешное. Расскажи что угодно.

Я уселся на кровать и проговорил с Зельдой целый час, а, может быть, даже больше. Я пересказывал ей смешные истории из жизни курьеров, например, как администратор одной компании случайно перепутал адреса, поэтому подарок, предназначенный его жене, доставили его любовнице, и наоборот.

Зельда в основном слушала и время от времени тихонько смеялась. Примерно в час ночи она сказала:

– Как же я устала.

– Попробуй уснуть, если получится.

– Я попробую, но… – Вдох. – Что нас ждет потом? Чем мы будем заниматься, когда я вернусь?

Мое сердце тут же выдало мне тысячу многообещающих вариантов, но я выкинул из головы их все. Иногда слишком смелая надежда ранила так же сильно, как и ее отсутствие.

– Мы закончим графический роман, – сказал я. – Хочу обязательно это сделать. Ради тебя. Я хочу этого больше всего на свете.

– Мы уже почти его закончили, – отозвалась она.

– Да, ты права. – Я закрыл глаза и откинулся на подушку. – Давай доведем дело до конца. Если я все испорчу, никогда себе не прощу.

Зельда помолчала пару мгновений, а потом сказала:

– Раньше я тоже этого боялась. Не того, что ты все испортишь, а того, что это сделаю я. И что я налажаю, живя с тобой в этой крошечной квартирке…

– Мы ничего не испортим, – проговорил я.

– Обещаешь?

– Я обещаю, Зэл.

– Я тебе верю. И это приятное чувство.

Она обессиленно вздохнула и произнесла отяжелевшим от усталости голосом:

– Скоро увидимся.

Я кивнул, прижимаясь ухом к телефону.

Приезжай домой, я тебя жду…

– Скоро увидимся.

19. Бекетт

25 декабря

Следующим утром в дверь позвонила Дарлин. Я стоял у кухонного столика и заливал в себя кофе, едва соображая после двух часов сна. Двигаясь, как ленивец, я опустил чашку и поплелся в коридор, но Дарлин, видимо, устала ждать и открыла дверь своим ключом.

– С Рождеством, Бэкс! – крикнула она, врываясь в мою квартиру, как ураган.

Она обняла меня за шею и чмокнула в щеку, после чего, не отпуская меня, сделала пару шагов назад и принялась рассматривать мое лицо.

– Что ты делаешь? – спросил я примерно десять секунд спустя.

– Пытаюсь определить, насколько сильно ты втюрился, чтобы решить, в каком магазине мы будем выбирать твой подарок для Зельды. – Она нахмурилась. – Мы же пойдем по магазинам, как собирались? Боже, ты ужасно выглядишь. Похмелье?

– Бессонница. – Я отстранился и взял пальто. – А что, кто еще использует слово «втюриться»?

– Точно не парни, – признала она, выходя вслед за мной в коридор. – Хорошо, как тебе такой вариант: я хочу увидеть, как сильно ты хочешь с ней покувыркаться.

– Господи, Дар.

Она расхохоталась.

– Вот и Зэл так отреагировала, когда я это ей сказала.

Я застыл на месте и уставился на нее.

– Ты сказала… Стой, что?

Она засмеялась еще громче и стукнула меня кулаком по плечу.

– Господи, ты бы видел свое лицо! А вообще, я не шучу. Тебе и правда надо его увидеть.

Она порылась в сумке.

– Сейчас я тебя сфотографирую.

– Остановись, – попросил я. – Давай не сегодня, ладно? Мне не нужны советы по поводу отношений, мне нужна помощь, чтобы выбрать Зельде подарок. Какие-нибудь качественные художественные принадлежности. И все.

Дарлин фыркнула.

– Скууууучно. Зэл может сама себе их купить. Тебе нужно подарить ей что-нибудь особенное.

Эта мысль приходила в голову мне самому – примерно тысячу раз, – но я все время пытался от нее отделаться.

– Ладно, что, например? – спросил я, когда мы вышли в холодный, покрытый слякотью двор и направились к остановке.

Она пожала плечами.

– Не знаю. А что, если не планировать заранее? Может, ты увидишь какую-то вещь и поймешь, что она просто предназначена для Зельды.

Я кивнул.

– Ага. Хорошая идея. – Я почувствовал на себя взгляд Дарлин. – Что?

– Ты улыбаешься.

– Я не улыбаюсь.

– Ты улыбаешься изнутри.

– Такого не бывает.

– Еще как бывает. Я вижу это в твоих глазах, Бэкс, и я так рада видеть тебя почти счастливым.

– Мы с Зельдой просто друзья. И останемся друзьями, пока не закончим роман.

– Какой практичный подход, – закатила глаза Дарлин.

– Иначе нельзя, – сказал я. – Не могу ставить под угрозу шансы на то, что ее работу издадут.

Она нахмурилась.

– Разве это теперь и не твоя работа тоже?

– Лишь маленькая ее часть, – сказал я. – Но все равно это ее история. Это никогда не изменится.

– А я думала, ты увидишь в этой работе шанс, Бэкс.

– Шанс на что?

– На то, чтобы перестать развозить заказы. Убирать столы. Ты ведь способен на гораздо большее.

– Я никогда не представлял себя автором графических романов.

– А тебе нравится?

– Наверное, да. Мне нравится наблюдать, как история складывается воедино. – Я засунул руки поглубже в карманы пальто. – Но этот роман всегда будет принадлежать только ей.

Дарлин фыркнула. Из ее носа вырвалось облачко пара.

– Это еще что? – поинтересовался я. – Не понял.

Она поглядела на меня с серьезным выражением, почти никогда не появлявшимся на ее лице.

– Когда ты наконец решишься взять маленькую частичку счастья для себя?

От этого вопроса я напрягся и уставился куда-то поверх ее головы, только чтобы не смотреть в глаза.

– Я знаю, на что ты смотришь, – тихо сказала она. – И ты должен простить себя за это, Бэкс. Просто обязан.

– Тебя там не было, Дар, – проговорил я.

– Может, и не было, но я день за днем наблюдаю, как это пожирает тебя изнутри. Меня это просто убивает.

Она отвернулась, и ее нижняя губа задрожала. Я понял, что у меня есть три целых и две десятых секунды, чтобы спасти положение.

– Черт, наш поход по магазинам начался на какой-то грустной ноте. – Я пихнул Дарлин локтем в бок. – Ладно тебе, Дар! Выше нос. Тебе наверняка не терпится рассказать мне про Кайла? Он же сегодня будет с нами тусить? Разнообразия ради – не на моем диване?

Она фыркнула и рассмеялась. Ее лицо тут же просветлело.

– Не уходи от темы.

Но это сработало. Дарлин щебетала о Кайле все то недолгое время, что мы ехали на автобусе до улицы Монтагю, расположенной в районе Бруклин-Хайтс. Мы зашагали мимо магазинов, обращая внимание на те, которые были открыты. Я пытался отыскать взглядом что-то, что подошло бы Зельде, но ничего такого не попадалось. Мы зашли в кафе пообедать. Я купил небольшую плюшку с корицей для миссис Сантино, а потом мы возобновили поиски.

Я уже собирался сдаться, когда Дарлин завела меня в магазинчик, где продавались необычные безделушки, канцелярские товары, свечи и благовония. Во всех проходах толпились туристы – я подозревал, что именно по этой причине магазин и работал в праздники. Я скептически огляделся по сторонам.

– Все это не в стиле Зельды, – сказал я Дарлин.

– Ну, тут все немного девчачье, но она и есть девушка. Я уверена, ты заметил.

Ну, может, пару раз. Или миллиард.

А потом мой взгляд упал на столик, уставленный снежными шарами. Некоторые были сделаны из дешевого пластика: внутри них возвышались копии Эмпайр-cтейт-билдинг и порхали хлопья снега, напоминавшие корм для рыбок. В других, керамических, виднелись пухлые ангелочки, сидевшие на камнях и играющие на арфах. Но меня заинтересовали не они, а тот, в основании которого находилась музыкальная шкатулка, сделанная из увесистого олова. Внутри стеклянного шарика стояла высокая рождественская елка. Ее вырезали из чего-то тяжелого, но при этом нежного – на ветках можно было рассмотреть множество деталей. Их покрывали сотни маленьких разноцветных точек, нарисованных настолько искусно, что они будто бы сияли. Я перевернул шарик, а потом снова поставил как надо. Вокруг елки закружился ураган переливающихся снежинок.

– Как симпатично, – протянула Дарлин. – А что там за мелодия?

Я щелкнул крошечным выключателем, который нашелся снизу шкатулки, и опустил шар обратно на стол. Он медленно закрутился, а музыкальная шкатулка, слегка дребезжа, заиграла мелодию песни «Have Yourself a Merry Little Christmas».

– Мне нравится, – сказала Дарлин.

– Мне тоже.

Это идеальный подарок.

Я отнес шарик на кассу, и Дарлин нервно пискнула, когда продавщица сказала, что он стоит шестьдесят три доллара с учетом НДС.

– Хорошо, – ни секунды не колеблясь, сказал я. – И не могли бы вы, пожалуйста, завернуть его в праздничную упаковку?

– Это будет еще восемь долларов, – сказала продавщица.

– Без проблем.

Дарлин пихнула мой локоть своим.

– Иди в жопу со своими «просто друзьями»!

Бах!

Мы разошлись по домам, чтобы подготовиться к вечеру, который мы собирались провести с Кайлом и моими приятелями с работы. Мне страшно не хотелось идти. От одной мысли о том, что я буду смеяться с друзьями, пока Зельда страдает в Филадельфии, я начинал чувствовать себя полным дерьмом.

Я остановился у квартиры 2С, чтобы отдать миссис Сантино плюшку с корицей. Старушка приняла ее с привычным фырканьем и, как всегда, хлопнула дверью.

– С Рождеством, – крикнул я и уже собрался идти домой, когда дверь открылась еще раз.

Миссис Сантино держала в руках свитер. Тяжелый свитер с воротником, связанный из ядовито-зеленых ниток.

Я моргнул.

– Это… мне?

Она приложила свитер к моим плечам, чтобы прикинуть размер, и удовлетворенно кивнула. Набросив свитер мне на плечо, она взяла в ладони мое лицо.

– Che bravo ragazzo che sei, che ti prendi cura di Signora Santino. Tieniti questo per non prendere freddo. È verde come gli occhi del la tua ragazza. Magari lei che ti scalda invece[3], а?

Она звонко расцеловала меня в обе щеки, потом зашла обратно в квартиру и закрыла дверь. Тихонько.

Я еще минуту не мог отойти от шока и тупо смотрел ей вслед.

– Это что сейчас на самом деле произошло?

Свитер соскользнул с моего плеча, но я подхватил его, прежде чем тот успел упасть на пол, и покатил велосипед к своей квартире.

Я положил подарок для Зельды под нашу елочку, потом принял душ и натянул джинсы с футболкой, а наверх – свитер миссис Сантино. Подойдя к зеркалу в ванной, я пристально себя осмотрел.

– В таком виде только на турнир по дебатам идти, – пробормотал я, широко улыбаясь.

Я знал, что друзья будут подкалывать меня весь вечер, но снимать его не собирался ни за что.

Я услышал, как в замке повернулся ключ и открылась входная дверь.

– Дарлин, ты можешь постучать хотя бы раз в…

Я высунул голову из ванной и едва не упал замертво.

В коридоре стояла Зельда. В своем пальто. Тонкий слой из снежинок на плечах, вязаная шапка на голове. Длинные темные волосы, рассыпанные по плечам.

– Привет, – сказал я.

– И тебе привет, – ответила она и, оглядев мой свитер, улыбнулась уголками губ. – Собираешься на шахматный турнир?

– Нет, на турнир по дебатам, – произнес я. – Ты должна была вернуться только завтра. Все в порядке?

– Не совсем.

Она откатила чемодан в сторону и закрыла входную дверь.

– Я не смогла остаться. Мне казалось, что еще немного – и я разобьюсь на миллион осколков. Твое волшебство начало из меня выветриваться.

– Мое волшебство? – спросил я еле слышно, чувствуя, как голос теряется где-то в горле.

Зельда печально улыбнулась. Ее глаза были уставшими и красными, а вокруг них залегли тени.

– Ага, Коуплэнд, – тихо произнесла она. – Волшебство.

Она сняла шапку и покрутила ее в руке.

– Но я больше не хочу о ней говорить, ладно? В смысле о поездке. Я просто рада, что вернулась.

– Я тоже очень рад.

Наступила тишина, а потом взгляд Зельды упал на елку и на подарок, лежавший под ней.

– Санта приходил, – сказала она. – Он случайно не принес нам новый обогреватель?

Я моргнул.

– Нет, это… для тебя. От меня.

Зельда подошла к шкафу и достала из него плоский квадратный подарок, завернутый в плотную красную упаковку и перевязанный черной лентой.

– Ты ни за что не догадаешься, что это, – проговорила она, подходя к столу. – За миллион лет не угадаешь, что может лежать в этом похожем на пластинку свертке.

Она положила свой подарок рядом с моим, потом опустилась на диван.

– Ты куда-то идешь?

– Ага. Мы с Дарлин и ребятами с работы собираемся в бар. Хочешь с нами? Пойдем! Если у тебя есть силы.

– У меня нет сил. – В ее глазах снова начал загораться слабенький свет. – Но позволь мне уточнить: ты идешь в этом свитере?

Я сел на стул рядом с ней.

– Ты ни за что не догадаешься, кто мне его подарил.

– Стив Аркел?[4]… Нет, Шелдон Купер.

– Позор на твою голову, Росси. Тебе будет так стыдно, когда ты узнаешь, что это подарок от миссис Сантино.

– Да ладно тебе. – Она вытянула руку и стукнула меня по плечу. – Серьезно, что ли?

– А еще она со мной разговаривала.

– Она умеет разговаривать?

– На итальянском, так что я ничего не понял, но да.

– А я успела его подзабыть. Не припомнишь, что именно она говорила? Возможно, она открыла тебе тайны вселенной.

Я приподнял руки в знак капитуляции.

– Я два года учил испанский, и все, что я помню это: ¿Dónde está el baño?[5]

– Ничего себе, – протянула Зельда. – Стоит уехать на один день, как все меняется.

«И не говори», – подумал я.

– Итак, – произнесла Зельда. – Во сколько начинается праздник?

Я взглянул на телефон.

– Дарлин с Кайлом должны прийти минут через двадцать. Остальные придут сразу в бар. Но мне необязательно идти.

– Еще как обязательно. Но пока у тебя есть немного времени.

Она встала и вручила мне квадратный подарок.

– С Рождеством тебя.

Она снова улеглась на диване, вытянув ноги и прижав скрещенные руки к груди.

Я снял подарочную упаковку, и в моих руках оказался Рождественский альбом Фрэнка Синатры. Я опустил его на колени и где-то с минуту просидел так, ничего не говоря.

– Как ты узнала?

– Что узнала?

– У моего дедушки была такая пластинка, – сказал я, проводя пальцами по обложке и чувствуя, как в голове начинают кружиться воспоминания. – Мы включали ее каждый год. А потом она потерялась или ее кто-то продал. По крайней мере, когда я вышел из тюрьмы, ее уже не было.

Я поднял голову и заглянул в ее зеленые глаза.

– Спасибо.

– Не за что.

Я взял со стола ее подарок и положил ей на колени.

– Ого, Коуплэнд, не нужно было, – сказала она, снимая с крышки бантик цвета шампанского и открывая бежевую коробку.

– О, боже, – прошептала она и достала снежный шар из гнездышка, образованного бумажным наполнителем. Я наблюдал, как она вертит его в руках, а потом аккуратно встряхивает. На несколько мгновений елку окутали снежинки.

Я потер рукой затылок.

– Это еще и музыкальная шкатулка.

Зельда нащупала крошечный выключатель и щелкнула им. Нашу крошечную квартиру залили звуки песни «Have Yourself a Merry Little Christmas».

– В этом году у меня хорошее Рождество, Зэл, – сказал я. – Как и поется в песне. А у тебя?

Она отвела свои зеленые глаза от шарика и поймала мой взгляд.

– Теперь и у меня тоже.

Зазвонил домофон, разрушая это хрупкое мгновение.

– Обними за меня Дарлин, – сказала Зельда, вставая на ноги.

– Подожди.

– У меня все хорошо, Бекетт, – проговорила она, натянуто улыбнувшись. – Как бы я ни хотела залить вчерашний день алкоголем, сегодня мне не до компаний. Я залезу в душ, может, закажу какую-нибудь еду и посмотрю «Реальную любовь».

– Зельда…

– Иди уже к своим друзьям, – сказала она, легонько подталкивая меня в спину. – Нужно показать миру этот свитер!

Она зашла в ванную и закрыла дверь. Несколько мгновений я глядел ей вслед, не в силах пошевелиться, но потом домофон зазвонил еще раз и вырвал меня из оцепенения. Я взял кошелек, ключи и куртку и побежал вниз по лестнице.

20. Зельда

25 декабря

Вода в душе была недостаточно горячей, чтобы смыть с меня самые неприятные ощущения, оставшиеся после поездки. Я до сих пор чувствовала, как паника ворочается внутри меня, словно спящее чудовище. Беспокойное и фыркающее, готовое в любое мгновение проснуться и разорвать меня на куски.

Я ощущала, как вода касается моей кожи, и вспоминала слова тетушки Люсиль, которые спасли меня в Филадельфии. Нужно было обдумать их за рисованием. Но сейчас мне хотелось ненадолго вырваться из собственной головы.

Я поспешно вышла из душа, натянула мешковатые фланелевые штаны, носки, футболку и толстовку. Подошла к дивану и взяла снежный шарик, наблюдая, как внутри него кружатся белые хлопья. Только вот тишина, висевшая в квартире, казалась слишком громкой. Я не хотела быть одна.

Так почему ты ему об этом не сказала?

Некоторые привычки – например, всегда все делать самой – стали настолько инстинктивными, что мне даже не приходило в голову задуматься, прежде чем им последовать. Даже когда все заканчивалось тем, что я оставалась совсем одна.

Тогда переоденься и отправь ему СМС. Узнай, где находится бар, и поезжай туда.

Но мне было плохо от одной мысли о том, что придется переодеваться в нормальную одежду, краситься, ехать на метро и автобусе, когда на улице так холодно, а потом еще сидеть в набитом людьми баре и вести светскую беседу с друзьями Бекетта… Каждый из этих пунктов казался неподъемной задачей.

Я осторожно поставила шарик на стол и поднялась на ноги, чтобы найти ноутбук. Если я закажу еду и одну-две бутылки вина, мне станет легче. И если посмотрю кино.

Я сделала два шага по направлению к чемодану, когда в замке входной двери повернулся ключ.

Вошел Бекетт. Из-под его куртки торчал воротник жуткого ядовито-зеленого свитера, а в руках он нес несколько больших пакетов. Вместе с ним в квартиру ворвались запахи говядины с брокколи, жареной лапши и курицы в апельсиновом соусе.

Мое сердце стукнулось о ребра и треснуло, словно огромное яйцо. По моим внутренностям заструилось тепло.

Я уперла руку в бедро, пытаясь придать голосу строгость.

– Ты сейчас должен быть в другом месте.

– Ты что, собиралась устроить вечеринку, пока меня нет? – спросил он, ставя сумки на кухонный столик. – Извини, облом.

Я улыбнулась так широко, что заболели щеки.

– Что это такое?

Бекетт принялся распаковывать китайскую еду.

– Рождественский ужин.

Он запустил руку в другой пакет и извлек оттуда картонную упаковку яичного коктейля и бутылку рома «Капитан Морган».

– А вот и рождественский десерт.

– Ты святой человек, – произнесла я. – Но как же твои друзья?

– Они прекрасно смогут напиться и без меня, – ответил он.

– Они не разозлились?

– Из-за того, что не смогут весь вечер лицезреть этот свитер? Еще как! Но они уже справились с этой потерей.

Он разложил рис, курицу, говядину с брокколи и яичные рулетики по двум тарелкам. Я пялилась на него, пока он не поднял взгляд.

– Ты вроде бы говорила, что хочешь посмотреть какой-то фильм?

Я моргнула.

– А, да. Давай так и сделаем.

Пока Бекетт занимался едой, я смешала ром с яичным коктейлем. Мы осторожно устроились на кровати вместе со своими тарелками и ноутбуком, на котором уже была запущена «Реальная любовь».

– Это единственный гениальный рождественский фильм в истории кинематографа, – заявила я. – Лучше его нет ничего.

– Это же девичья мелодрама, да? – с сомнением в голосе уточнил Бекетт.

– Как ты понял?

– Здесь снимался Хью Грант.

Мы ели, смеялись и пили, наблюдая за разнообразными романтическими историями, развивавшимися по мере продолжения фильма. Когда мы дошли до момента, где Хью Грант – в роли премьер-министра – целует свою бывшую ассистентку во время праздничного школьного концерта, я осознала, что выпила на несколько стаканов яичного коктейля больше, чем планировала. А когда фильм закончился, мне казалось, что я нахожусь под водой. Кровать подо мной колыхалась. Углы комнаты расплывались, и, чтобы сфокусировать взгляд, приходилось мигать изо всех сил.

– Ты там в порядке? – спросил Бекетт. В его голосе звучало благожелательное снисхождение, которое трезвый человек испытывает, разговаривая с пьяным.

– Кажется, я выпила немного больше алкоголя, чем собиралась, – произнесла я, четко выговорив каждое слово.

Улыбка Бекетта стала мягкой.

– Чувствуешь себя получше?

– Да. – Я прищурилась, подняв взгляд к потолку. – Но этот свет меня убивает.

Он встал и выключил лампу. Квартира погрузилась в мягкое сияние рождественских гирлянд.

– Будешь ложиться спать? – спросил Бекетт.

– Никакого спать. Хочу слушать музыку. Включи Фрэнка, пожалуйста.

Он рассмеялся и, достав пластинку с альбомом Синатры из конверта, с необычайной осторожностью и почтением установил ее на проигрыватель. Он аккуратно придерживал иголку, пока та не попала в самое начало первой песни: «I’ll Be Home For Christmas».

Потом он наклонил свою длинную спину к окну.

– На улице идет снег. Не морось, не град, не снежная крупа. Настоящий снег.

– Правда? – я подошла к окну и стала рядом с ним. – Как красиво.

Мы с Бекеттом стояли плечом к плечу, и я пожалела, что так много выпила. Мои спутанные мысли двигались слишком медленно, а вот пульс мгновенно ускорился, стоило Бекетту на меня взглянуть. Он открыл рот, чтобы заговорить, но потом взял мою правую руку в ладонь, а вторую положил мне на талию.

– Что ты делаешь? – спросила я, когда он опустил мою левую руку себе на плечо.

– Танцую с тобой.

Я подняла на него взгляд.

– Разве не нужно было сначала у меня спросить?

– Может, и нужно было, – ответил он, покачиваясь и уводя нас от окна к середине комнаты. – Но когда спрашиваешь, то не знаешь, что услышишь в ответ. Начинаешь много думать и беспокоиться. А я хотел… чтобы в этот момент в моей голове не было лишнего шума.

Он опустил на меня взгляд.

– Хочешь, чтобы я перестал?

Ни за что в жизни…

– Нет, не нужно. Это… приятно.

Наши взгляды встретились, и в его насыщенно-синих глазах я увидела отражение собственных желаний. Мы оба хотели одного и того же, но оба считали, что не можем себе этого позволить. Между нами повисло обещание оставаться друзьями.

– Хватит так много думать, – сказал Бекетт, прижимая меня к себе. – Я не забыл наше обещание. Но давай позволим себе хотя бы этот вечер.

– Это звучит хорошо.

На самом деле это звучало просто прекрасно. Я страшно вымоталась за время поездки и к тому же была изрядно пьяна. Так что я просто расслабилась в его руках и отпустила застаревшие боль, страх и чувство вины.

Просто быть здесь и сейчас.

Я положила голову ему на грудь и потерлась щекой о мягкую зеленую шерсть.

– Обожаю этот свитер, – прошептала я. – Лучший свитер на свете.

Смешок Бекетта прогремел у самого моего уха.

– Серьезно? Расскажи мне еще что-нибудь.

Я покачала головой и прижалась к нему еще ближе. Мы почти не двигались – лишь медленно переступали по кругу.

– Я не настолько пьяна.

– «Настолько» – это насколько?

– Настолько, чтобы совсем забыть про осторожность. Я не собираюсь ни говорить, ни делать ничего такого, о чем пожалею наутро.

– Какой я везучий, – сказал Бекетт.

Я рассмеялась ему в грудь.

– Я не собиралась напиваться. Честно не собиралась. Но факт остается фактом. Я набухалась. На Рождество.

Его рука крепче сжала мою талию.

– Уверен, что психологические защитные механизмы тут абсолютно ни при чем.

– Ха-ха.

Бекетт еще раз тихонько рассмеялся, а потом проговорил мягким голосом:

– Напивайся так сильно, как тебе нужно, Зэл. Дай себе отдохнуть. Мне кажется, это тебе необходимо.

– Да. – Мне было слишком неудобно обнимать его за шею, и я опустила руку ему на талию. – Мне это необходимо. Мне необходимо все это.

Фрэнк Синатра хриплым голосом напевал, что вернется домой на Рождество, но только в своих мечтах. Бекетт прислонился подбородком к моей голове, и я еще глубже погрузилась в приятное, насыщенное блаженство его близости. Я ощущала все те места, которыми мы касались друг друга, и сквозь окутавшую меня пелену рома и умиротворения, я подумала: что случится, если я оторву голову от его груди и поцелую его?

От одной этой мысли по моему позвоночнику пробежал разряд, яркий и мощный, и кожу защипало от приятного предвкушения.

Но ром оказался сильнее. Я все крепче прижималась к Бекетту, прислушиваясь к стуку его сердца.

Размеренное биение жизни. Мгновения, пролетавшие между нами, пока мы пытались навсегда уберечь себя от новой боли.

Должен быть и другой путь…

Песня закончилась, и мы замерли на месте. Мне было тяжело двигаться. Да и не слишком-то хотелось.

– Ты спишь? – спросил Бекетт.

– Да.

Он наполовину довел, наполовину отнес меня до кровати и уложил на одеяло. Мое отяжелевшее тело тут же утонуло в подушках. Двигаться было слишком трудно. Наступила тишина.

– Песня закончилась?

– Да, закончилась.

– Было здорово, Бекетт, – сказала я, пытаясь выразить чувства словами, но мозг отказывался со мной сотрудничать.

– Сегодня вечером было замечательно. Тепло и… замечательно.

Я почувствовала, как Бекетт опускается на кровать рядом со мной, и заставила себя приоткрыть глаза. Он лежал на боку, опершись головой на руку.

– Ты что, засыпаешь и бросаешь меня одного? – мягко спросил он.

– Нет, – ответила я, пытаясь заставить глаза не закрываться. Мне хотелось на него смотреть. Он был так близко, что ему ничего не стоило меня поцеловать… Но я знала, что он этого не сделает. Даже напившись, я понимала, что Бекетт не станет меня целовать, потому что я напилась. Но он был со мной, совсем рядом, и его глаза смотрели на меня пристально и мягко. Я пыталась ухватиться за этот момент и удержаться в нем, но выпитый ром стремился затянуть меня в сон.

– Завтра я буду обо всем помнить, – проговорила я.

Он улыбнулся.

– Уверена?

– Угу. Расскажи мне что-нибудь. Мне нравится твой голос. Он как маяк в темноте… благодаря ему я всегда могу отыскать дорогу назад.

Он подвинулся, устраиваясь поудобнее.

– О чем тебе хотелось бы послушать?

Я снова попыталась сосредоточиться. Господи, какой же он красивый. Моя рука – без позволения разума – поднялась с подушки и прочертила неровную линию по небольшой горбинке на его переносице.

– Расскажи, что случилось с твоим носом.

– Это было в тюрьме. Ввязался в драку во время прогулки.

Я нахмурила брови, не убирая пальцев с лица Бекетта. Теперь я проводила ими по его щеке, ощущая легкое покалывание от щетины.

– Надеюсь, ты победил.

– Я выжил, – тихо произнес он. – В тюрьме это равносильно победе.

Теперь мои пальцы коснулись его губ и на мгновения задержались там, чтобы сполна прочувствовать их мягкость… Моя рука упала на подушку. Глаза закрылись. Слишком уж отяжелели веки.

– Расскажи мне что-нибудь еще. Что-нибудь хорошее, Бекетт.

Небольшое молчание, а потом:

– Даже не представляешь, какая ты красивая, – мягко проговорил он, и я почувствовала, что теперь уже его ладонь касается моей кожи. Его большой палец скользил туда-сюда по моей щеке. – Вот тебе что-нибудь хорошее. И я это в тебе люблю.

О господи… Проснись. Запомни эти слова…

– Бекетт…

– Я рад, что ты здесь, Зельда, – мягко произнес он. – Не в смысле, что ты в моей кровати – хотя против этого я тоже нисколько не возражаю. Я имею в виду здесь. В этой квартире.

– Ты правда рад?

– Я никогда не считал это место домом, – сказал он. – Для меня это было просто помещение, в котором можно жить. Время от времени, когда возникают проблемы с деньгами, я уверен, что меня выгонят на улицу. И это было бы неприятно по очевидным причинам, но привязанность к этой дерьмовой квартирке не окажется в их числе. Но теперь… эта дерьмовая квартирка стала мне домом, Зэл.

Весь мой мир сузился до его голоса и прикосновения.

Запомни это. Запомни все до единой детали…

Я подвинулась, крепче прижимаясь щекой к его ладони.

– Правда?

– Ага.

Он откинул локон, упавший на мою шею.

– И дело не только в вещах, которые ты принесла. Не только в гирляндах, елке или цветке. Дело в тебе. Это место стало мне домом, потому что здесь живешь ты.

Я заставила себя открыть глаза.

– Бекетт?

Его голова лежала на подушке рядом со мной.

– Шш.

Он провел рукой по моей щеке и виску.

– Если ты сейчас не заснешь, то, возможно, завтра вспомнишь то, что я сказал. А мы обещали, что будем друг другу друзьями.

– Я хочу… – прошептала я, придвигаясь к Бекетту и прижимаясь к нему всем телом. Он обнял меня и притянул еще ближе к себе. Я вздохнула, чувствуя, как тону в этом густом блаженстве. – Я хочу…

– Чего? – прошептал он. – Чего ты хочешь?

Я хочу тебя…

Мои мысли начали обрываться. Я все глубже погружалась в сумеречную зону между сном и реальностью, но голос Бекетта следовал туда вслед за мной.

– Зельда? – прошептал он в мои волосы. – Я поменял свое мнение. Ты меня слышишь?

– Мм.

Да. Я здесь. Я здесь, с тобой.

– Хорошо, потому что я хочу, чтобы ты запомнила мои слова.

– Ладно…

Я все запомню, Бекетт. Говори…

– В этом году у меня лучшее Рождество в жизни.

Я вздохнула и прижалась к нему еще ближе, сражаясь с приятным желанием провалиться в сон. Мои губы касались теплой кожи на его шее – настолько крепко он меня обнимал.

– У меня тоже, Бекетт, – прошептала я. – Я вернулась домой.

21. Зельда

30 декабря

Я сидела за столом, пролистывая новые страницы романа «Мама, можно?..», пока по стеклу, словно пули, стучали косые капли дождя. После Рождества мы с Бекеттом погрузились в работу. Я не отходила от стола и рисовала бешеными темпами, пытаясь отвлечься от воспоминаний того вечера. Ужин, танец, слова, которые Бекетт мне прошептал.

Он считает, что я красивая.

Эта квартира стала ему домом, потому что здесь живу я.

Это было лучшее Рождество в его жизни.

В моей тоже. Его слова стали лучшим подарком, который я только могла получить. Бекетт был лучшим, что случилось со мной за долгое время.

Господи, что я творю?

Я мастерски умела игнорировать свои чувства, но это глубокое, яростное желание отказывалось мне подчиняться. Наши тела успели соприкоснуться слишком много раз, чтобы я об этом забыла, так что теперь я страдала от сладостной агонии и мучительно жаждала того, что не могла получить. Меня преследовала щемящая боль, которая терзает тебя, когда ты находишься в одном пространстве с человеком, которого хочешь. В воздухе искрило электричество, и, казалось, всего один взгляд или одно слово – и ударит молния…

Я заставила себя встряхнуться.

Боже, соберись уже. Сосредоточься на деле.

Я склонилась над работой. Роман был почти закончен, что тоже добавляло в мою жизнь эмоций. Смесь восторга и ужаса.

Что, если им не понравится?

А что, если понравится?

Порыв ветра обрушил на окно град дождинок, и они застучали по стеклу, как горсть камешков. Я зажала в зубах кончик ручки. Бекетт был где-то там, среди этого кошмара, но я с минуты на минуту ждала его домой. Я пошла на кухню, чтобы помешать бурлившее в кастрюле чили, и облегченно выдохнула, услышав, как в замке поворачивается ключ.

– Привет, – сказал Бекетт.

– И тебе привет, – ответила я. – Господи, ты весь промок.

А еще ты невероятно хорош собой. Черт возьми, Коуплэнд, какой же ты, блин, красивый.

Его утепленная ветровка блестела от дождевой воды, ручейками стекавшей на пол. Освободив руки от перчаток, он подул на них. Его щеки раскраснелись, в волосах сверкали капли.

– А что это у нас? – спросил он, переводя дыхание с холода. – Чили? Пахнет потрясающе. Дай мне немного времени, чтобы согреться, а потом можно будет поесть и сесть за работу.

– Звучит как план.

Бекетт принял душ и переоделся в сухую одежду. Мы съели чили с кукурузным хлебом, который я купила у Афшин, а потом втиснулись за маленький стол, чтобы поработать. Тишина оглушала. Она была наполнена нашим рождественским танцем, пропитанным ромом, и всеми теми словами, которые за ним последовали…

– Ты не против, если я включу музыку? – спросила я. – Такую, которой меньше сотни лет?

Бекетт улыбнулся уголками губ.

– Не вопрос.

Я открыла на телефоне приложение, через которое можно было слушать альтернативные радиостанции. Включилась песня «Wonderwall» группы Оазис. Звук был немного дребезжащим, но, что поделаешь, колонки у нас не имелось.

– Я доделал текст для двух последних кадров. Что дальше? – спросил Бекетт, склоняясь над рисунками.

Я достала свои последние зарисовки. Они были грубыми и служили ориентиром для полноценных рисунков.

– Кира и Райдер перенеслись в 1983 год. Она поймала извращенца, бродившего ночью по детской площадке и готовившегося следующим утром осуществить свой план. Она достает пистолет и хочет вышибить ему мозги, но… – Я закусила губу и, надув щеки, выдохнула через рот. – Вот он, момент истины. Прислушается ли она к советам Райдера? Сможет ли пощадить преступника и сохранить ему жизнь? Или нет?

Бекетт взглянул на меня, а потом – на рисунок, изображавший испуганного мужчину, который лежал на земле у ног Киры. Подтянув скетч к себе, он написал в облачке над головой извращенца: «П-пожалуйста, Мама… М-можно ты оставишь меня в живых?..»

– Кира всегда говорит «нет», – сказала я. – Но что произойдет, если она скажет «да»? Как быть с местью за смерть дочери? Кира несет возмездие и убивает, чтобы облегчить свою боль. Она не знает, как иначе справляться с горем. Что с ней произойдет, если все это исчезнет?

Бекетт мягко улыбнулся.

– Мы не знаем. Это и будет финалом книги. Читателям нужно будет самим додумать, какие последствия ждут Киру, если она снова скажет «нет». Или «да», решив оставить его в живых.

– Я не знаю, что с ней произойдет.

Он мягко улыбнулся.

– Есть только один способ узнать.

Я поймала взгляд Бекетта и упала в сапфировую глубину его глаз – в этот теплый, насыщенно-синий эликсир, в котором я всегда чувствовала себя в безопасности. Мы сидели в тишине, которую заполняла одна только музыка.

Потому что, возможно, ты станешь тем, кто меня спасет…

Я с усилием сглотнула комок в горле.

– Она говорит «да».

На лице Бекетта засияла улыбка. Он записал диалог и опустил ручку на стол.

– У нас хорошо получается, Зэл, – сказал он. – Очень хорошо.

Я судорожно выдохнула.

– Это только начало. Кто знает, что случится дальше. – Я подняла на Бекетта взгляд. – С ней.

Он медленно сделал глоток пива.

– Возможно, она станет размышлять о том, чего не сделала, и найдет какое-то утешение в том, что пощадила себя и не стала смотреть, как в глазах того парня угасает жизнь.

От меня не укрылся ни его понимающий взгляд, ни тот факт, что теперь он говорил вовсе не о героине моего комикса.

– Ты что, аккуратно пытаешься сказать мне, что ты против смертной казни?

– Да.

Я не ожидала от него такого прямого, простого ответа. Это слово ударило меня под дых, и я обмякла на стуле.

– Я жду этого уже десять лет. Десять лет, Бекетт.

– Я понимаю, – тихо сказал он. – И я понимаю, что это не мое дело и что я не имею права давать советы. Но я был в этом положении, Зэл. На моих глазах умер человек. Такое меняет тебя. Навсегда.

Я посмотрела в окно. Сгустились сумерки, но дождь по-прежнему бился о стекло, оставляя на нем серебристые полоски.

– Это не одно и то же, – проговорила я. – Этот человек умер из-за несчастного случая. Он не был больным, ублюдочным извращенцем.

– Нет, не был, – произнес Бекетт. Теперь в его словах тоже звенело напряжение. – Но увидеть такое, Зэл, неважно, как и почему…

Он покачал головой.

– Не знаю. Не слушай меня. Возможно, это правда поможет тебе обрести покой, к которому ты стремишься, и меньше всего на свете я хочу этому помешать.

Я посмотрела ему в глаза.

– А как насчет твоего покоя, Бекетт?

Он откинулся на спинку стула.

– У нас разные ситуации. Совершенно.

– Ты прав, – сказала я. – Ты оказался в своей из-за случайности.

– Но с тем же результатом. Этот человек погиб. Но у тебя есть выбор, Зэл. Ты все еще можешь его совершить. А я свой уже сделал. Я сделал его, когда решил ограбить этот чертов дом.

Он встал, чтобы выбросить пустую пивную банку, и остался стоять на кухне, уперев руки в бедра и опустив голову. При взгляде на него у меня сжималось сердце. Я хотела дать ему хотя бы маленькую толику утешения и облегчения, которые он дарил мне. Хоть как-нибудь.

– Я знаю про твои письма для миссис Джей, – тихонько сказала я.

Бекетт тут же вскинул голову.

– Что? Откуда?

– Дарлин, – призналась я. – Не злись на нее, – добавила я, увидев на его лице кровожадное выражение. – Ты же знаешь, какая она. Слова подкатывают к ее горлу и отступают прочь, словно приливы и отливы. Это происходит помимо ее воли. К тому же она упомянула об этом лишь потому, что заботится о тебе.

Лицо Бекетта оставалось суровым, но я видела, что его глаза немного смягчились, и этого хватило, чтобы придать мне храбрости.

– И я заговорила об этом, – медленно продолжила я, – только потому, что я о тебе забочусь.

Он смотрел мне в глаза еще несколько секунд. В его взгляде кружилось множество мыслей, и я знала: все они – обо мне. Но потом он встряхнул головой, словно хотел ее прочистить, и сдержанным тоном произнес:

– Эти письма – ерунда. В них нет никакого смысла. Я уверен, она даже их не читает.

– Она пересылает их обратно?

– Нет.

– Тогда не исключено, что она их читает.

– Она ни разу не ответила, – сказал он. – Я написал ей тридцать девять писем, Зельда. Если она все их прочитала, то почему не дала никакого ответа?

Его голос был тверд, как гранит, но в любой момент грозил пойти трещинами. Если бы я хотела зарисовать Бекетта в этот момент, то изобразила бы его в виде увесистого булыжника. Но его поверхность была бы усеяна жилками, по которым струилась надежда, способная разбить этот панцирь боли.

– Бекетт…

– Мне больше не о чем писать, – тихо сказал он.

– Но ты ведь хочешь много чего сказать миссис Джей, – сказала я, обхватывая себя руками. – Тебе нужно, чтобы она дала тебе разрешение жить дальше, да? А если она его не даст, что тогда? Что будет после того, как мы закончим наш графический роман?

Что будет с нами?

Следующую секунду он молчал, а затем произнес:

– Мне нечего тебе предложить, Зельда.

– Это неправда.

– Я преступник. Этот факт будет преследовать меня до конца жизни. Мне нужно будет указывать его в каждом заявлении на новую работу, в каждом заявлении на аренду квартиры. Знаешь, как тяжело было получить эту студию? Если бы не Рой, я оказался бы в жопе, потому что мало кто хочет сдавать жилье преступнику. Я даже не могу открыть гребаный счет в банке, пока не сообщу об этом Рою.

– Я же говорила, что мне плевать.

Я отвела взгляд, заправила локон за ухо и обхватила себя руками еще крепче.

– Мне на все это плевать.

– Но мне нет, – проговорил Бекетт. – Мне не плевать. Мне не плевать на то, что, стоит мне закрыть глаза, я вижу, как умирает мистер Джей. Я вижу, как из его глаз пропадает свет, и какое бы дерьмо ни случилось со мной в течение всей оставшейся жизни, оно покажется чертовой ерундой по сравнению с этим мгновением. С этим единственным гребаным мгновением…

Он провел ладонью по волосам, качая головой.

– Я испоганил свое будущее, – наконец проговорил он. – Меньше всего на свете я хочу испоганить твое.

Я лихорадочно пыталась подобрать слова, чтобы ему ответить, но Бекетт уже направлялся к матрасу, чтобы опустить его на пол.

– По этой погоде день сегодня выдался тяжелым, – сказал он. – Я устал. Давай ложиться спать, хорошо?

Я проследила взглядом, как он пытается уместить свои метр девяносто на этом дурацком матрасе, и неохотно залезла в его кровать. В квартире было тихо, если не считать негромкого и вялого звяканья в радиаторе.

Я уставилась в потолок.

– Возможно, миссис Джей когда-нибудь тебе ответит, – мягко проговорила я в темноту. – А может, и нет. Ты можешь писать ей по письму каждый день в течение долгого времени – хоть лет десять – и так и не получить ответ. Но это не значит, что ты не заслуживаешь покоя.

Бекетт не отвечал. Молчание затянулась и перетекло в бессонную ночь. Я ощущала, что Бекетт лежит в метре от меня, но в то же время томится в клетке прошлого, которое не способен изменить. Со мной происходило то же самое – наша боль была выткана из одной материи, хоть узоры и отличались. Только вот Бекетт мне помогал.

А я не могу ему помочь. У меня ничего не вышло.

Я уткнулась лицом в подушку Бекетта и погрузилась в беспокойный сон. Ранним утром, когда сумрак комнаты только начинал сереть, я услышала, как он слез с матраса и подошел к столу. Потом достал ручку с бумагой и при одном лишь свете от гирлянд, висевших на стене, принялся писать.

Закончив, он оделся в рабочую одежду, засунул письмо в карман и вышел из квартиры.

22. Бекетт

31 декабря

Дорогая миссис Джей,

Меня преследуют слова.

Я начал писать вам письма, чтобы сплести воедино слова раскаяния за то, что я сделал с вами и вашей семьей. С вашей жизнью. Моим наказанием стали тюремный срок, условно – досрочное освобождение и ярлыки, которые будут висеть на мне всю жизнь. Я ношу на себе слова, которые сковывают мою шею, подобно цепям. Преступник. Грабитель. Бывший заключенный. Все это правда, и навсегда останется ею, даже когда мой срок подойдет к концу. Я освобожусь, но внутри мое заключение будет пожизненным.

Теперь в моей жизни появилась женщина, которая превратила холод и серость в тепло и яркие краски. Она начертала на моем сердце новые слова.

Мы. Вместе. Умиротворение. Дом.

Помните, я рассказывал вам про лучик света среди тумана? Он изумрудно-зеленого цвета, и он указывает мне другой путь. С каждым днем мне все меньше кажется, что я должен себя этого лишать, и все больше верится, что это драгоценность, которую нельзя выбросить из своей жизни.

Я не могу выбросить ее из жизни. Я знаю, что вечно буду идти по натянутому канату, изо всех сил стараясь не совершать даже крохотных ошибок. Я знаю, что никогда не избавлюсь от чувства вины за то, что я сделал.

Но я встретил девушку.

Она вплела себя в мою жизнь – так плотно, что, стоит мне разрезать эти нити, то сам тут же разойдусь по швам. Тепло просочится наружу, а свет начнет блекнуть, пока я не погружусь в абсолютную тьму.

Не знаю, чего я заслуживаю, а чего нет, но мне удается ей помочь. Рядом со мной она чувствует себя в безопасности. Мне очень хочется сказать, что ее присутствие производит на меня такой же эффект, но я держу эти слова за плотно сжатыми зубами. Но я не могу убеждать Зельду, что ей нужно обрести спокойствие, пока не пущу ее в свой мир. Я больше не хочу держать ее на пороге. Не хочу закрывать эту дверь. Я хочу сказать “да”.

Мне очень жаль,

Бекетт Коуплэнд

23. Зельда

31 декабря

Бекетт вернулся с работы около пяти – по его словам, рабочий день сократили из-за подготовки к празднованию Нового года на Таймс-сквер. Так что у него было много времени, чтобы отдохнуть и поесть, прежде чем наступит время идти на вечеринку.

Я ожидала, что после предыдущего вечера он опять от меня отдалится, но за ужином он весело улыбался и охотно со мной разговаривал. Я несколько раз заметила, что он бросает на меня взгляды, а потом отводит глаза; в эти моменты у меня неизменно учащался пульс. Между нами ничего не изменилось, но все-таки малейшего взгляда или улыбки хватало, чтобы наполнить мое сердце надеждой.

Мы нацепили на себя шапки, шарфы и верхнюю одежду – погода встречала Новый год мокрым снегом и чрезвычайно низкой температурой. Бекетт надел свитер миссис Сантино, заявив, что не успел в достаточной степени продемонстрировать его на Рождество.

– Напомни еще раз, к кому мы идем на вечеринку? – спросила я.

– К другу друга, – сказал Бекетт, натягивая шапку. – Я не знаю хозяина, но там будут Дарлин и Кайл. А еще мой друг Уэс и его девушка Хайди. Мой друг Найджел и… очередная девушка, с которой он спит.

Я окинула взглядом свои легинсы, полусапожки и объемный свитер.

– Слушай, а я нормально одета? Хотя, кого я спрашиваю… Ты же надел тот свитер. Я могу натянуть на себя костюм гигантского тако, но на тебя все равно будут пялиться больше.

Зазвонил домофон. Бекетт нажал на кнопку и сказал:

– Мы уже спускаемся!

Он ухмыльнулся мне.

– От тебя воняет завистью, Росси.

Он взял в руки две бутылки шампанского. Я думала, Бекетт купил их для вечеринки, но он остановился у квартиры 2С и постучал в дверь. Миссис Сантино приоткрыла дверь на цепочку и уставилась на нас в образовавшуюся щелку. Бекетт приподнял одну из бутылок.

– С Новым годом, миссис Эс!

Дверь захлопнулась, звякнула цепочкой и открылась снова. Не обратив внимания на бутылку, миссис Сантино сосредоточила взгляд на ядовито-зеленом воротнике, выглядывавшем из-под куртки Бекетта. Ее глаза, окруженные морщинками, округлились.

Она прижала руки к сердцу.

– La tua gentilezza mi lascia senza parole, – сказала она, после чего забрала бутылку и снова удалилась в свою квартиру, хлопнув дверью.

Я улыбнулась Бекетту.

– И теперь она знает, что ты его носишь. Вот он, твой новогодний подарок для нее.

Бекетт только пожал плечами.

– Что она сказала? – спросил он, когда мы начали спускаться по ступенькам.

– Насколько я поняла, что-то вроде: «Твоя доброта заставляет меня терять дар речи».

Улыбка на губах Бекетта немного скривилась.

– Ясно, – сказал он и дернул подбородком в сторону подъездного окна. – Дарлин вызывала такси.

– С Новым годом! – закричала Дарлин, набрасываясь на меня с объятиями. Она крепко прижала меня к себе, холодя мою щеку золотой сережкой-кольцом. На ней были обтягивающие джинсы, короткая куртка с искусственным мехом и сапоги. Отпустив меня, она обняла Бекетта.

– О господи, опять этот свитер, – проговорила она и пронзительно рассмеялась. – В таком виде тебе стоило бы рисовать маленькие счастливые деревья[6]. Ну что, готовы? Поехали!

– А где Кайл? – спросила я, забираясь в такси.

Дарлин махнула рукой.

– А, мы расстались. Неудачно выбрали время, да? Но что поделаешь? Зато я готова встретить Новый год в правильном настроении. С чистого листа и все такое.

Мы втроем устроились на заднем сиденье, и я оказалась посередине. Я подняла глаза на Бекетта, и мы обменялись взглядами.

– Дар, – медленно произнес он, нахмурив брови. – Ты в порядке?

– Все замечательно, – сказала она и продиктовала адрес водителю. – У нас ничего не получилось, но с парнями всегда так, да? – Она пихнула меня локтем. – Но я уже все это пережила. Он мне не нужен. Я готова тусить!

Глаза Дарлин были густо накрашены черными тенями, но вроде как были ясными. Я бросила на Бекетта еще один взгляд и еле заметно пожала плечами.

Вечеринка проходила в лофте, расположенном в Митпэкинг-дистрикт. Раньше это просторное помещение использовалось в промышленных целях: кое-где торчали трубы и виднелась кирпичная кладка. Сейчас здесь находилось не меньше сотни человек, хохочущих и громко разговаривавших между собой.

– Бекетт, брат мой! – К нам подошел высокий, спортивный парень с волосами песочного цвета и австралийским акцентом, ведя под руку низенькую брюнетку. – Я так рад, что на этот раз ты все же явился – после того, как грубейшим образом бросил нас на Рождество.

Бекетт как раз снял куртку, бросив ее в кучу верхней одежды, лежавшей у двери, и выставил свой свитер на обзор во всем его великолепии. Парень зажмурился и приложил руку к глазам.

– А вообще, знаешь, я передумал. Боюсь, мне придется попросить тебя уйти. Я сейчас ослепну.

– Если ты ослепнешь, Найджел, я думаю, все мы догадаемся, почему это произошло, – сказал еще один парень, ниже ростом и с темными волосами. Он поприветствовал Бекетта ударом кулака о кулак, после чего бросил на меня одобрительный взгляд. – Я Уэс. А ты, должно быть, Зельда – художница, которая рисует комиксы.

– Автор графических романов, – на автомате поправила я Уэса, пожимая ему руку. – Приятно познакомиться.

Найджел – австралиец – посмотрел на Бекетта с одобрительной улыбкой, видимо, решив, что мне не хватит роста, чтобы ее заметить, а потом представил нам брюнетку как Джеки. Я познакомилась с Хайди – бледнокожей и веснушчатой девушкой Уэса, примерно одного возраста со мной. Ее светлые волосы были заплетены в дреды, доходившие ей до плеч.

Уэс, Хайди и Найджел поприветствовали Дарлин поцелуями в щеку и вопросами о Кайле, от которых она лишь со смехом отмахнулась. В следующее мгновение она заметила кого-то знакомого в толпе и убежала.

– Что случилось с Кайлом? – спросила Хайди у Бекетта.

– Точно не знаю. Говорит, они расстались, – сказал Бекетт, провожая Дарлин взглядом.

– Наверное, нам стоит за ней приглядывать, – сказала Хайди.

– Да, пожалуй. Ей нельзя пить, – сказал Бекетт. – Она слишком часто с этим перебарщивает. Особенно когда чем-то расстроена.

– А вот я не уйду отсюда, пока не напьюсь так сильно, чтобы забыть, что мне пришлось все праздники провести с семьей, – заявил Уэс.

Мы решили отойти от входной двери, но Уэс дотронулся до моей руки, задерживая меня, чтобы между нами и остальными образовалось небольшое расстояние.

– Спасибо тебе, – сказал он.

– За что?

Он указал подбородком на Бекетта, болтавшего с Хайди впереди от нас.

– Я никогда его таким не видел, – тихо проговорил он. – Таким счастливым.

От этих слов по моему телу пробежала счастливая дрожь, хоть я и ответила:

– Мы не встречаемся. Просто дружим.

Уэс фыркнул.

– Кому-нибудь уже давно пора настучать этому упрямому придурку по заднице. – Он подмигнул мне. – Я думаю, ты отлично справишься с этой работой.

Я попыталась сохранить невозмутимый вид, но слова Уэса приятнейшим образом вцепились в меня зубами и не собирались отпускать.

Мы двинулись дальше, и вскоре нас поглотила толпа. В дальнем конце помещения стоял ди-джей с небольшой «вертушкой» и ставил техно для маленькой кучки людей, желавших потанцевать. Мансардные окна были украшены гирляндами изнутри и припорошены снегом снаружи. В кухонной зоне стояли два стола, нагруженные едой, бутылками с выпивкой и одноразовыми стаканчиками.

Дарлин подбежала ко мне и схватила за руку.

– Хочу тебя со всеми здесь познакомить!

Она принялась таскать меня по лофту, представляя мне людей, чьи имена вылетали из моей головы через миллисекунду после того, как я их слышала. Она радостно болтала и смеялась с друзьями, сжимая в руке одну-единственную бутылку светлого пива.

Наконец я продемонстрировала ей свой пустой стаканчик и оставила ее увлеченно беседовать с какими-то двумя парнями, после чего пробралась обратно к стоявшим у окна Найджелу, Уэсу и Бекетту.

– Официально вам заявляю, – сказала я, перекрикивая музыку. – Дарлин знает здесь каждого и со всеми меня перезнакомила.

Бекетт вручил мне стаканчик пива.

– Как у нее дела?

– Вроде нормально. Она в хорошем настроении.

– Этот свитер твоих рук дело? – спросил Найджел, указывая на Бекетта большим пальцем. – Я все пытаюсь придумать хорошую шутку, но в голове вертится слишком много идей.

– Возможно, он проиграл пари, – предположил Уэс. – В компании «Крайола» делают карандаши всех возможных цветов, но мне кажется, для такого даже у них нет названия.

– Есть, чувак, – сказал Найджел. – Он называется «Мои глаза, черт побери!»

Бекетт только улыбнулся, пожал плечами и сделал глоток кофе. Все шутки отскакивали от него, как от стены. Я вдруг почувствовала, как меня охватывает странная гордость.

Я пришла с ним.

Мы вчетвером расслабленно болтали. У Найджела был неиссякаемый запас неприличных анекдотов в стиле «Заходит в бар один парень», и мы то и дело складывались пополам от смеха. Джеки пожурила Найджела за вульгарные словечки. Найджел извинился, что незамедлительно заставило Уэса заявить, что тот оказался под каблуком. Джеки покраснела, а Найджел принялся метать на друга убийственные взгляды у нее над головой.

Я подняла взгляд на Бекетта.

– Мне нравятся твои друзья.

– Они идиоты, – громко заявил он.

Уэс услышал эти слова и почесал глаз средним пальцем.

– Найджел, может, и пропащая душа, – тихонько проговорила я, – но вот этот парень… – Я кивнула в сторону Уэса. – Очень славный.

– Нормальный, – отозвался Бекетт, но я заметила полный нежности взгляд, который он бросил на друга.

– Ты тоже славный парень, – добавила я.

– С чего такой вывод? Потому что у меня хороший вкус, когда дело касается свитеров?

Ответить я не успела, потому что к нам подошла девушка с подносом, заставленным бокалами с шампанским.

– Уже почти полночь, – сказала она. – Три минуты до обратного отсчета.

Бекетт взял два бокала и вручил один из них мне.

– Ты славный парень по многим причинам, – заговорила я. – La tua gentilezza mi lascia senza parole.

Я говорила по-итальянски далеко не так бегло, как миссис Сантино, и Бекетт уставился на меня непонимающим взглядом.

– Твоя доброта заставляет меня терять дар речи, Коуплэнд, – пояснила я, не осмеливаясь поднять на него глаза.

– Ты заставляешь меня терять дар речи, Зельда.

К моим щекам тут же прилил жар, и я подняла на Бекетта взгляд. Он пристально на меня смотрел.

– Это очень романтичные слова. Коуплэнд, которого я знаю, никогда не сказал бы такое своей соседке по комнате, еще и на людях? Ты что, переборщил с алкоголем?

– Я трезв как стеклышко. – Он продолжал вглядываться в мои глаза. – И отчаянно безрассуден.

– Ты… – Я осеклась. Потому что «прекрасный» было единственным словом, пришедшим мне в голову.

Ты добрый.

Хороший.

Чертовски сексуальный…

Толпа начала отсчитывать последние секунды года.

– Я – какой?

Слов Бекетта не было слышно из-за шума, но я прочитала их по его губам. Его глаза, казалось, стали больше и еще синее.

«Мой», – подумала я.

– Пять… четыре… три… два… один… С Новым годом!

Гости радостно закричали и, расплескивая на пол дешевое шампанское и коктейли, стали разбиваться по парам для традиционного новогоднего поцелуя. Найджел приподнял Джеки от пола, а она обхватила его руками и ногами, после чего они закружились на месте, сливаясь в поцелуе. Я поглазела на них – завороженно и не без зависти, – а потом подняла взгляд на Бекетта. В его взгляде горел огонь.

– Видимо, нам полагается поцеловаться, – произнесла я, придвигаясь к нему немного ближе.

– Похоже на то, – согласился он, делая шаг ко мне.

– С Новым годом, друг.

– С Новым годом.

Мы застыли на месте, смотря друг на друга.

– Тебе необязательно меня целовать, если ты не хочешь этого делать, – сказала я. – Это глупая традиция.

– Ты так считаешь?

Он не сводил с меня решительного взгляда, но я видела, что он едва дышит. Тонкая жилка у основания его горла билась быстро-быстро.

– Не знаю, – ответила я. У меня в ушах отдавался бешеный стук моего собственного сердца, заглушая звуки вечеринки – абсолютно все, кроме Бекетта. – Я просто подумала…

– Зельда?

– Что?

– Хватит говорить.

Я немного приподняла подбородок.

– А ты меня заставь.

Глаза Бекетта расширились еще сильнее. На его губах вспыхнула озорная улыбка, которая тут же смягчилась, превращаясь в нечто прекрасное. Среди сотни людей, набившихся в эту комнату, он видел меня одну. Он взял мое лицо в ладонь и провел большим пальцем по щеке.

– С Новым годом, Зэл.

Бекетт накрыл мои губы своими. Мягко коснулся их и немного отстранился, прежде чем двинуться глубже. Его язык нежно скользил по моему рту. Он целовал меня мягко и чуть-чуть нерешительно, но я чувствовала его желание.

Я была совершенно не готова к этому поцелую. Он превратил мои кости в песок и лишил меня возможности дышать. У меня задрожали ноги, и я схватилась свободной рукой за плечо Бекетта, чтобы не упасть. Я чувствовала, как сжимаются его мышцы. В его теле пульсировало электричество, и мое отвечало ему тем же. На нас действовало некое магнитное притяжение, до этого самого момента заставлявшее нас отталкиваться друг от друга, пока наконец не столкнуло нас вместе.

И что это было за столкновение…

До меня, словно издалека, донеслись радостные крики толпы, когда диджей снова включил музыку. Теперь Бекетт держал мое лицо в обеих ладонях, наклоняя голову вбок, чтобы поцеловать меня еще крепче. Его язык глубже скользнул в мой рот. Я ощущала вкус шампанского – волну сладости, за которой следовало легкое послевкусие алкоголя. Он был нежным, но сильным. Таким же, как сам Бекетт.

Мне казалось, что Бекетт даже без шампанского будет на вкус именно таким – всегда, каждую минуту своей жизни, и внезапно меня охватило безумное желание узнать это наверняка. Я хотела целовать его в самую темную и жаркую пору ночи, в полусонной теплоте утра и даже после того, как он десять часов проездит на велосипеде по городу в разгар лета, добавляя соленый пот к одурманивающему зелью, которое из себя представлял.

Это все – ты.

Губы Бекетта прикасались к моим, открывая передо мной сотню дверей. Я вырывалась за границы собственного сознания и погрузилась в этот момент, превращаясь в здесь и сейчас. Я позволяла этому происходить, выключив все сигнализации и опустив защитные барьеры. Меня целовал прекрасный мужчина, и все, что мне хотелось делать до конца своей жизни, это целовать его в ответ.

– Уединитесь уже где-нибудь! – взревел Найджел.

Жаркое волшебство поцелуя рассыпалось вдребезги. Мы с Бекеттом отстранились друг от друга, тяжело дыша. Он смотрел на меня, я на – него. В глазах Бекетта плясали тысячи невысказанных мыслей, но в следующее мгновение он отвел взгляд и с яростью уставился на друга.

– Это было не круто, чувак. – Он выглядел так, будто хотел ударить Найджела.

Найджел, извиняясь, приподнял руки вверх.

– Я ж в шутку, братан.

К Найджелу подошел Уэс и положил руку ему на плечо.

– Извини, дружок, но я тебя перебью. Ты уже достаточно натворил для одного вечера.

Уэс подмигнул нам и увел Найджела обратно к Джеки.

– Господи, – пробормотал Бекетт.

Уэс обернулся к нам.

– Найджел – придурок, – сказал он мне. – Он ведет себя лучше, когда трезвый. Хотя, если подумать, даже тогда он все равно придурок.

Я тихонько рассмеялась, не в силах поднять на Бекетта взгляд. Вечеринка была в полном разгаре. Диджей раскачивал толпу, поставив песню «HandClap» группы Fitz and the Tantrums. От поцелуя Бекетта мои губы пощипывало. Все нервные окончания горели огнем. Мое тело требовало его прямо сейчас – больше прикосновений, больше поцелуев. Я хотела, чтобы его руки гладили меня по коже, а не через несколько слоев зимней одежды. Мне хотелось знать: чувствует ли он то же самое. Можем ли мы убежать отсюда. Куда угодно. Я попробовала мощный, вводящий в эйфорию наркотик, и теперь мне была нужна новая доза.

Но к нам подошли знакомые Уэса, и начался новый круг взаимных представлений. Я улыбнулась и поздоровалась. Даже попыталась вести с ними разговор. Но мне хотелось одного – Бекетта. Все мои ощущения были настроены на него. Даже если бы он сейчас растворился в толпе гостей, я смогла бы почувствовать, где он. В моем теле звенело напряжение и, когда Бекетт взял меня за руку, я тут же, почти рефлекторно, крепко ее сжала.

Он поднес губы к моему уху.

– Мы можем отойти на минутку, чтобы поговорить?

Я кивнула и пробормотала какую-то отмазку людям, стоявшим вокруг нас. Бекетт повел меня в сторону кухни. Там было людно; гости болтали и смешивали коктейли из дюжины бутылок, стоявших на столе. От кухни отходил T-образный коридор. Судя по очереди из нетерпеливо переминавшихся с ноги на ногу и жаловавшихся на долгое ожидание людей – в основном женщин, – в его конце был туалет.

Бекетт дернул ручку первой двери слева. Она поддалась, и мы вошли в полумрак заставленного вещами кабинета. Я смутно различила свернутые плакаты, стол для графического дизайна и огромные постеры. А потом дверь закрылась, заглушая шум вечеринки, и Бекетт подвел меня спиной к стене. Он навалился на меня своим высоким, сильным телом и прижался губами к моим губам.

Теперь, когда вокруг нас не было зрителей и мне не мешал бокал, я ответила на поцелуй с яростным нетерпением, запустив одну руку в его волосы, а второй проводя по широким мышцам на его спине. Он прижимал меня к стене, целуя страстно и глубоко. Я прильнула к нему, приняла его поцелуй и ответила на него с отчаянным жаром. Бекетт весь состоял из мышц и свернувшегося в клубок желания, и у меня перехватило дыхание, когда я представила, на что он был способен, если бы мы сейчас оказались дома – в кровати и без одежды. Что он мог сделать со мной, если бы выпустил наружу ту мощь, которая пульсировала под моими ладонями и прижималась к моему телу.

Его руки скользили по моей спине, пока наконец не остановились на ягодицах. Он притянул меня к себе, прижимаясь своими бедрами к моим.

– Пожалуйста, – взмолилась я, касаясь губами его рта. – Коснись меня. Положи ладони на мое тело, Бекетт…

Он запустил обе руки под мою одежду, и я сквозь свитер впилась ногтями в его кожу.

– Боже, малышка, – прошептал он, впервые прикасаясь к коже моего живота. – Ты такая теплая. Такая мягкая…

Никогда раньше ни один парень не называл меня «малышкой». Это слово казалось мне глупым и снисходительным. Но когда это слово произнес Бекетт, меня накрыла волна жара. Я выгнула спину, подставляя себя под его прикосновения. Он подвинул руки выше. Мои маленькие груди идеально поместились в его ладонях.

– Бекетт… Еще…

Он сжал их сильнее и поцеловал меня так, будто шел ко дну, а я была его воздухом. Он скользнул руками по моей спине и спустился ниже, хватая меня за задницу и сильнее прижимая меня к своим бедрам. Я на ощупь просунула руку под его свитер, отчаянно желая дотронуться до его кожи. Я коснулась его твердых мышц и выпиравших кубиков пресса. Везде, докуда добирались мои пальцы, его тело было крепким и рельефным.

– Господи, Зельда… – Я горлом ощутила его влажный, рычащий стон. Он приподнял мой свитер, а потом опустился на колени и начал целовать кожу под моей грудью, а потом – живот.

– Боже, что ты делаешь? – едва дыша спросила я, в то время как его руки изучали мое тело, а губы следовали за ними, оставляя на мне сладкие, жгучие поцелуи.

– То, что мы уже не сможем вернуть обратно, – прорычал он в мой живот.

Когда его пальцы сжались на поясе моих легинсов, я откинула голову назад.

– О да…

Он сдернул мои легинсы вниз и провел языком по пупку.

– Ты этого хочешь? – спросил он напряженным от желания голосом. – Я понимаю, что это слишком быстро, но, черт, Зельда, ты так мне нужна. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Я так сильно этого хочу. Пожалуйста…

– Да, – выдохнула я, а потом повторила громче: – Да. Что угодно. Все, что только скажешь.

Он стащил с моей ноги легинсы вместе с полусапожком и отодвинул трусы в сторону.

– Я хочу сделать это для тебя, – прошептал он, и я ощутила его жаркое дыхание у себя между ног. – Я хочу сделать для тебя все на свете.

Я закусила губу, чтобы не вскрикнуть, когда губы Бекетта оказались между моими ногами. От прикосновений его языка по моему телу бежали волны огня. Я вскинула руки и нащупала за своей спиной дверь, пытаясь за что-нибудь схватиться.

Бекетт закинул мою ногу себе на плечо, чтобы погрузиться в меня еще глубже. Его пальцы впивались в мои ягодицы. Я опустила руки, отчаянно искавшие опору, и вцепилась в его волосы, прижимая его голову к себе. Теперь, когда он касался меня, я никак не могла им насытиться.

– Ты такая вкусная, – прошептал он. – Хочу, чтобы ты кончила.

Он всего за пару минут довел меня до кульминации, но даже во время лихорадочного экстаза из моей головы не шел вопрос: как ему удается дать мне почувствовать себя такой желанной и в то же время так нежно обо мне заботиться? То, что он сейчас делал, не было его обязанностью или промежуточной ступенькой для того, чтобы самому получить удовольствие. Это происходило только потому, что он искренне хотел отдать мне все, что у него было.

Я кончила еще раз, и его имя с выдохом вырвалось из моего горла, хотя мне хотелось его прокричать. Мне хотелось, чтобы на нас было меньше одежды. Хотелось всего того, что он мог мне дать. Я отчаянно желала подарить ему хотя бы долю того обжигающего удовольствия, которое пронеслось по моим венам. Теперь я дрожала от слабости и едва могла стоять.

– Не могу, – прошептала я, уронив голову к двери и чувствуя, как ноги ходят ходуном, словно желе. – Больше не могу…

Не поднимаясь с колен, Бекетт поправил мои трусики и помог мне продеть ногу в штанину легинсов. Я в изнеможении опустилась на пол. Бекетт сел напротив и даже в полумраке я видела радость на его лице, как будто это я только что подарила ему два самых ярких оргазма в его жизни.

– Это все-таки произошло, – проговорила я с тихим, усталым смешком.

– Я зашел слишком далеко? – неуверенно спросил Бекетт.

Я покачала головой.

– Нет, все было как надо. А еще потрясающе, невероятно и головокружительно… – я рассмеялась еще раз, чувствуя себя пьяной – но вовсе не от шампанского. – У тебя очень хорошо это получается.

– Мне нравится это делать, – сказал он.

– Нравится?

– Для тебя, – добавил Бекетт. – Мне нравится делать это для тебя.

– Ты же понимаешь, что это означает? – спросила я, а потом, оторвав себя от двери, приблизилась к Бекетту и села к нему на колени.

– Это означает много всего, – тихо произнес Бекетт. – Ты имеешь в виду что-то конкретное?

Я провела пальцами по его вискам.

– Я имею в виду, что, как только мы вернемся домой, я выброшу надувной матрас из ближайшего окна.

– Он не пролезет в наше окно.

– Я что-нибудь придумаю.

Я взяла в ладони лицо Бекетта и нежно его поцеловала.

– Пойдем домой, – прошептал он в мои губы.

Я кивнула и сделала движение, чтобы поцеловать его еще раз, но громкая суета за дверью заставила меня остановиться. По коридору кто-то пробежал, а потом женский голос выкрикнул:

– Кто-нибудь, звоните в 911!

Глаза Бекетта расширились в темноте.

– Дарлин.

24. Бекетт

1 января

Мы с Зельдой вскочили на ноги и рывком открыли дверь. В коридоре, который вел к туалету, собралась толпа. Я протиснулся сквозь нее, чувствуя, как по венам пульсирует паника, и слышал со всех сторон обрывки разговоров.

– Сколько она там пробыла?

– Минут двадцать, не меньше.

Двадцать минут люди стучали в дверь туалета, и меня не было среди них. Сейчас какой-то парень возился возле нее с отверткой, чтобы вскрыть замок. Я отодвинул его в сторону.

Я действовал на чистом адреналине. Упершись в пол одной ногой, я изо всех сил ударил второй по двери чуть повыше замка. По ней тут же прокатилась волна боли, но зато дверь распахнулась настежь.

Дарлин, словно тряпичная кукла, сидела у стены между унитазом и раковиной, ссутулившись и широко раскинув ноги. Из ее носа и рта вытекала белая пена.

Господи боже, она мертва.

Я опустился на колени, и в это мгновение Уэс тоже протолкнулся в туалет и присел на корточки рядом со мной.

– Мы вызвали 911. Попробуй найти пульс. У нее есть пульс?

Наши руки скользнули по двум сторонам ее шеи. Я ощутил под пальцами легкое биение и нажал немного сильнее.

– Есть, – выдохнул я. – Я его чувствую.

– Я тоже. Она дышит.

– Мужик, что она приняла? – спросил я. – Кто дал ей дурь?

Уэс только покачал головой. Через дверной проем на нас глазели люди.

– Что будем делать? – Судя по его голосу, он был на грани паники. – Я не знаю, что делать. Знаю только то, что видел в «Криминальном чтиве».

– Давай вытащим ее отсюда, – резко сказал я.

Поднимем с пола и унесем из чертова туалета.

Мы вынесли Дарлин из туалета и опустили на ковер в коридоре. Я сел рядом и положил ее голову к себе на колени, а потом вытер ей лицо рукавом свитера миссис Сантино. Ее губы потрескались и чуть-чуть посинели. От ее едва заметного дыхания пахло чем-то, напоминающим уксус. Потом она застонала и открыла глаза. Ее зрачки сузились настолько, что превратились в крошечные черные точки.

Что именно она приняла? Я не мог знать наверняка. Дарлин никогда не отдавала предпочтение одному наркотику. Она пробовала много чего. Слишком много.

– Дарлин, – позвал ее я, пытаясь пробиться сквозь туман, окутавший ее сознание, и легонько хлопнул ее по щеке. – Дарлин, давай же. Очнись.

Ее голова повернулась на мой голос.

– Бэкс.

– Я тут, милая.

Ее голос страшно хрипел.

– Я не могу ни за что… удержаться. Я пытаюсь. Пытаюсь, как могу…

– Шш, все будет хорошо.

Зельда опустилась на колени рядом со мной и протянула мокрую тряпку. Я откинул волосы Дарлин и осторожно вытер ее лицо.

– «Скорая» подъезжает, – крикнул кто-то.

Дарлин уронила голову на грудь. Она то приходила в себя, то снова теряла сознание, тихонько плача в промежутках.

Наконец в коридор вбежали парамедики и заставили всех отойти от Дарлин. Один посветил ей в глаза маленьким фонариком и заговорил громким, ясным голосом. Он сказал, что его зовут Хулио и спросил у Дарлин, что она приняла. Но она уже снова отключилась.

– Кто-нибудь знает? – обратился Хулио ко всем стоявшим рядом.

– Нет, – ответил Уэс. – Мы нашли ее здесь. Мы не знаем, что именно она приняла, как много и кто это ей дал.

– Похоже на какой-то порошок, – сказал второй парамедик, дотрагиваясь затянутым в перчатку пальцем до тонкой струйки желтовато-белой пены, вытекавшей из ее носа. – Когда его вдыхаешь, легко переборщить.

Он выпустил руки Дарлин. Они упали ей на колени и остались лежать так, ладонями к потолку. У меня дрожали ноги. Мы с Зельдой стояли рядом и наблюдали, как парамедики делают Дарлин укол. Ее дыхание немного выровнялось, а к щекам начала приливать краска. Потом они переложили ее на каталку и увезли прочь.

Я шел рядом, держа Дарлин за руку. Когда мы заходили в служебный лифт, я увидел Зельду и протянул ей свободную ладонь. Ее пальцы переплелись с моими и крепко сжались.

– Она наркоманка? – спросил Хулио.

– Бывшая, – сказал я и взглянул на Дарлин. На ее рот была натянута кислородная маска, а по щекам, словно черные слезы, тянулись разводы от потекшего макияжа. – Но, кажется, у нее рецидив.

– С ней все будет хорошо? – слабым голосом спросила Зельда.

– Она в стабильном состоянии, – сказал Хулио. – Жизненные показатели в норме. Теперь нужно, чтобы ее осмотрели врачи в реанимационном отделении.

Двери лифта открылись, и через пару секунд мы уже вышли на улицу. У здания стояла полицейская машина, из которой как раз выходили двое мужчин. Они поговорили с парамедиками, пока каталку Дарлин поднимали в «Скорую». Я протянул Зельде руку, чтобы помочь ей залезть внутрь, но Хулио нас остановил.

– С ней может поехать только один человек.

Зельда обхватила себя за плечи, пытаясь защититься от холода. Все изящные черты ее лица до единой были пропитаны тревогой.

– Езжай ты, – сказала она. – Езжай с ней. Я попробую помочь чем-нибудь здесь, а потом встречусь с вами в больнице. Я видела, как Дарлин разговаривала с какими-то двумя парнями. Может, это они продали ей наркотики? Или вдруг они что-то знают?

– Я отправлю тебе сообщение из больницы.

Мы обменялись еще одним взглядом, и дверь «Скорой» закрылась, разделяя нас. После укола состояние Дарлин стабилизировалось, и теперь парамедики узнавали у меня ее личную информацию – полное имя, контактные данные родственников и опыт употребления наркотиков. Я чувствовал себя предателем, но рассказал все, что смог – в этой ситуации я не мог ни лгать, ни что-то утаивать. Сотрудники службы пробации все равно обо всем узнают и либо продлят ей период условно-досрочного освобождения, либо усилят ограничения.

Либо посадят ее в тюрьму.

Я сжал ее руку.

Дарлин нельзя было за решетку. Она и так едва пережила свой последний срок длиной в восемнадцать месяцев в тюрьме «Бедфорд Хиллз». Последний год она изо всех сил старалась ничего не принимать, и все это разрушилось за одну ночь.

Чертов придурок Кайл…

Он не был виноват, но это не мешало мне желать ему всего плохого. А еще я жалел, что инспектором Дарлин был не Рой. Ее инспектор был строгим козлом, которого не волновало, выживет она или умрет – только бы делала то, что он сказал.

Я подумал, что Рою все равно стоит позвонить. Спросить совета или узнать, может ли он как-то помочь Дарлин – например, устроить ее в реабилитационный центр получше или что-нибудь в этом духе. Я ощупал задний карман: там лежал бумажник, но телефона не было. Ну конечно. Я оставил его в куртке, которая лежала сейчас в лофте.

Черт.

«Скорая» остановилась у Пресвитерианской больницы Нью-Йорка. Мы быстро прошли в реанимационное отделение, после чего Дарлин завезли в отсек, отгороженный шторкой. Хулио указал мне на стулья, стоявшие в ряд у стены, и я уселся на один из них.

И начал ждать.

Наконец из-за занавески вышел доктор – мужчина с лысеющей головой и добрыми глазами.

– Состояние вашей подруги нормализовалось, но ей нужны покой и медицинское наблюдение. Сегодня вы больше ничем не сможете ей помочь.

Я хотел сказать, что я не сделал ничего, чтобы ей помочь. Она оступилась и упала, но меня не было рядом, чтобы ее подхватить.

Ко мне подошла медсестра и, положив ладонь на мое плечо, сказала:

– Идите домой, поспите. Часы посещения начинаются с восьми утра. Возвращайтесь к этому времени и тогда сможете увидеть свою подругу.

Я позволил ей увести меня прочь от отгороженных шторами отсеков и воспользовался телефоном на сестринском посту, чтобы вызвать Убер. Я попытался вспомнить номер Зельды, но не смог, поэтому позвонил на свой телефон, надеясь, что он у нее. Звонок перевелся на голосовую почту. Я оставил короткое сообщение и, положив трубку, принялся ждать такси.

На улице шел снег. Ледяной вихрь собирал большие снежинки в вихри и водовороты на фоне темного, беззвездного неба.

25. Зельда

1 января

Я рассказала полиции про двух парней, с которыми разговаривала Дарлин, но к этому моменту в лофте осталось не так много людей (случившееся поставило на вечеринке жирную точку), и среди них я этих двоих не видела.

Мы с Уэсом, Хайди, Найджелом и Джеки ждали такси на улице, сжимаясь и дрожа от холода. Найджел больше не смеялся, а Хайди вытирала слезы о плечо Уэса.

– Я должна была за ней присматривать, – сказала она.

Ее чувства эхом отражались в моем сердце. Я была слишком увлечена своим желанием провести несколько минут блаженства с Бекеттом. Я упивалась эйфорией, пока в нескольких метрах от меня страдала Дарлин.

От Бекетта не было ни эсэмэсок, ни звонков. Я волновалась, что он уехал на «Скорой» в одном свитере. Я накинула его куртку себе на плечи и почувствовала, как содержимое одного из карманов тяжело ударилось о мой бок. Я засунула туда руку и обнаружила его телефон.

На экране светился значок голосовой почты – кто-то оставил сообщение с незнакомого номера. Звонили десять минут назад, пока я разговаривала с полицией. Я нажала на кнопку.

«Привет, это Бекетт. Не знаю, получишь ли ты это сообщение, но я сейчас в «Нью-Йорк-Прес». С Дарлин все будет хорошо. Меня выгоняют отсюда, говорят вернуться утром. Я вызываю Убер, чтобы доехать до дома. Скоро увидимся. Пока».

Я передала эту информацию остальным.

– Что за «Нью-Йорк-Прес»?

– Пресвитерианская больница, – сказала Джеки. – Может, нам все равно стоит туда поехать?

– Раньше утра нас все равно не пустят, – сказал Уэс. – Мы же не ее семья.

– Нет, как раз мы и есть ее семья, – произнес Найджел, этими словами навеки завоевав мое расположение.

– Мы поедем туда с утра, – сказала Хайди.

Мы набились в Убер, который вызвал Найджел. По дороге все молчали. Пенн-стрит оказалась перекрыта, поэтому мне пришлось выйти из такси за квартал до дома.

Я быстро зашагала по улице, наклонив голову вниз и вцепившись в накинутую на плечи куртку Бекетта. Было ужасно холодно. Мокрый снег летел мне в лицо, обжигая щеки и заставляя глаза слезиться.

Они слезились только из-за снега и не из-за чего больше.

Войдя в квартиру, я тут же подошла к радиатору и пнула его ногой. Он протестующе заскулил, но из него полилась беспрерывная струйка теплого воздуха. За окном завывал усиливавшийся ветер.

Господи, бедный Бекетт.

Я переоделась в пижамные штаны, футболку и толстовку, а потом начала мерить комнату шагами. Волнение за Дарлин начало перетекать в беспокойство за Бекетта.

Он в порядке. Он вызывал такси. Он едет домой.

Домой…

Я свернулась калачиком в кровати и принялась ждать.

Тихий скрежет ключа о замок вывел меня из дремоты. В квартиру зашел Бекетт, принеся за собой волну холодного воздуха. Он бросил ключ на столик и подул на руки. Он казался усталым, сломленным и словно побитым.

– Привет, – сказал он.

Я села.

– Что случилось? Как она?

Бекетт прислонился к кухонному столику, глядя в окно, за которым бушевал ледяной ветер, закручивавший снег в вихри.

– Ее откачали. Напичкали успокоительными. С ней все будет в порядке. Настолько, насколько это для нее возможно.

Бекетт стоял, сутулясь, и говорил упавшим, бесцветным голосом. Он подул на руки еще раз, а потом встряхнул ими, как будто ему было больно. При свете гирлянд я заметила, что его свитер промок от растаявшего снега, а лицо и уши казались огненно-красными.

– Ты уехал без куртки, – сказала я. – А дорогу перекрыли до соседнего квартала…

Он кивнул.

– Я не чувствую рук.

– Господи, иди сюда.

Он снял кроссовки и стянул с себя свитер, оставшись в обычной белой майке.

– Их тоже снимай, – сказала я, показывая на мокрые от снега брюки.

– Зельда…

– Иди сюда, – повторила я.

Он снял брюки, оставшись в клетчатых трусах-боксерах, и залез на кровать рядом со мной. Мы оба лежали на боку, лицом друг к другу. Я взяла обе его руки в ладони.

– Боже, они как две ледышки! – Я поднесла его пальцы к губам, чтобы дышать на них в перерывах между растиранием. – С ней все будет в порядке?

Бекетт кивнул, не поднимая голову от подушки. Когда он был так близко, его глаза приобретали самый темный из оттенков синего, как небо перед рассветом.

– Как ты? – спросила я, держа его руки перед своим лицом. Я согревала их теплым дыханием, все время глядя ему в глаза.

– Уже лучше, – мягко сказал он.

Уголки его губ чуть-чуть приподнялись в улыбке, но тут же опять опустились. Все его лицо тоже осунулось, снова приобретая ошарашенное выражение. Он лежал рядом со мной, и я держала его руки в ладонях, но ночь уносила его за собой. Я сильнее сжала его пальцы.

– Поговори со мной, – попросила я. – О чем ты думаешь?

Он помолчал несколько мгновений, вглядываясь в мои глаза.

– Зельда, ты никогда не задумываешься, позволено ли тебе быть счастливой?

К моим глазам подступили слезы.

– Задумываюсь, – прошептала я. – Все время. Каждую минуту.

Он нахмурился и провел по моей щеке тыльной стороной пальцев.

– Как же мне грустно это слышать. А еще грустнее от того, что я не могу забрать твою боль.

– И мне, – сказала я. – Потому что я не могу забрать твою. Ты и так несешь на плечах слишком тяжелый груз.

– Наверное, мы оба его несем, – сказал он. – Но я не знаю, что мне делать, и не могу понять, не слишком ли многого я прошу. Но я могу сейчас думать только о тебе и о том, как ты взяла мою отстойную жизнь и сделала ее лучше во всех возможных смыслах.

По моей щеке потекла одна-единственная слеза. Бекетт смахнул ее большим пальцем, а потом, покачав головой, перевернулся на спину и уставился на трещины в оштукатуренном потолке, похожие на черную молнию.

– Господи, Зельда. Ты заслуживаешь гораздо больше, чем все это.

– Что ты имеешь в виду под словами «все это»? – спросила я, возвращая себе способность говорить.

– Вот это. – Он махнул рукой вверх. – Эту холодную квартиру, и разговоры с полицией о наркоторговцах, и…

– Не надо, – перебила его я. – Не отталкивай меня. Мне тоже страшно.

Он повернул голову и посмотрел на меня.

– Нет, ты очень отважная. Ты самый отважный человек, которого я встречал в жизни.

– Это не так. Я безумно боюсь. Я не знаю, что я делаю со своей жизнью и как могу стать хорошей парой для другого человека. Я не умею поддерживать отношения. Да что я говорю? У меня никогда не было отношений. По крайней мере, серьезных. Я не знаю, что я делаю со своей жизнью, и ужасно боюсь, что налажаю. Я боюсь быть счастливой. А, может быть, все именно так, как говорила Дарлин. Я боюсь, потому что я счастлива.

– Правда, Зэл? Ты счастлива?

В его глазах зажегся огонек надежды.

Вот оно. То самое мгновение. Воспользуйся им.

Я потянулась к Бекетту и села ему на живот. А потом оперлась руками на его грудь и наклонилась к нему – так, что наши лица разделяло всего несколько сантиметров. Мои волосы рассыпались, заслоняя нас от всего остального мира.

– Давай останемся с тобой вдвоем, – проговорила я. – Пусть с нами не будет ни нашего прошлого, ни нашей вины, ни миссис Джей, ни Розмари. Только ты и я, и никого больше. Давай перестанем так много думать о прошлом и о будущем. Хватит думать, говорить и задаваться вопросами о том, что мы заслуживаем, а что нет. Чего ты хочешь, Бекетт? Ты хочешь меня?

Он поднял руки, пронеся их сквозь ограду из моих волос, чтобы взять мое лицо в ладони.

– Господи, малышка, конечно. – Его голос дрожал. – Я так сильно тебя хочу. Я никогда раньше такого не чувствовал, и это ужасно меня пугает. Я боюсь, я не смогу дать тебе все, что у тебя должно быть.

– Ты уже дал мне больше, чем кто-либо еще, – прошептала я, касаясь губами его губ. – Я не хочу наломать дров. С нашим графическим романом или жизнью в твоей квартире…

– Это и твоя квартира тоже, – с жаром сказал он. – Это наш общий дом.

– А вдруг что-то пойдет не так?

– Мы этого не допустим, – произнес он. – Слишком многое стоит на кону. Правда ведь?

Я кивнула, понимая, что он говорит не только о книге или о квартире.

– Нас столько всего связывает, – прошептала я с мольбой в голосе, потому что мне было страшно это признавать. Мне нужно было знать, что он чувствует то же самое.

Улыбка, появившаяся на его лице, была прекрасна и ответила на мой немой вопрос лучше любых слов.

– Да, Зэл. Очень много всего. И я хочу, чтобы этого было еще больше…

Бекетт притянул меня к себе и поцеловал. Это был самый нежный, самый сладкий поцелуй в моей жизни. Он был лучше новогоднего поцелуя, лучше любого поцелуя в моей жизни. Он означал нечто большее. В нашем поцелуе таились обещания. Невысказанные клятвы беречь то, что мы обрели, и то, что мы создавали в этот самый момент, потому что после этой ночи дороги назад уже не будет.

Мы целовались, прерывались, чтобы подышать, и целовались снова. Он стянул майку через голову, и я выпрямила спину, чтобы изучить его тело взглядом. От открывшегося вида по моим внутренностям пронеслась новая волна жара.

– Боже, Бекетт…

Его тело было великолепным – словно высеченным из камня, но при этом мягким. От рельефных мускулов веяло силой. На его грудных мышцах были набиты две симметричные татуировки, о которых я раньше ничего не знала. Они были маленькими и четкими: две диагональные стрелы и капелька крови под каждой. Я тут же нагнулась, чтобы поцеловать каждую из них, как будто могла залечить рану, которую они олицетворяли.

Бекетт потянулся ко мне и прижал губы к моим. Мы целовались и скользили руками по коже друг друга. Теперь его ладони согрелись, а дыхание обдавало меня жаром. Я чувствовала его твердый член и терлась о него бедрами, все сильнее и сильнее по мере того, как наши поцелуи становились все более жадными. Жгучими, страстными и едкими.

Руки Бекетта легли на мои волосы и сжались в кулаки. Он нежно потянул мою голову назад, целуя меня в шею. Я хватала воздух ртом, пока он посасывал и полизывал мою кожу, и все это время его бедра не прекращали двигаться под моей задницей. Я стянула с себя футболку с толстовкой, обнажая свою грудь.

– О боже, детка, – проговорил он, впитывая меня взглядом. – Я знал, что ты красивая, но, господи, Зельда…

От его слов меня снова обдало жаром, и мое желание обладать им достигло новых, лихорадочных высот. Он повернул меня на спину и накрыл собой мое тело. Я ощущала, как его член трется о ткань легинсов между моих ног. Я выгнула спину и приподняла бедра навстречу ему.

Бекетт изучал мои груди: сжимал одну в ладони, пока его губы покрывали поцелуями другую, покусывая и посасывая мой сосок. Из моего полуоткрытого рта вырывались невольные стоны, полные желания, а мои пальцы запутались в его волосах.

– Бекетт, – выдохнула я. – Пожалуйста.

Я не знала, чего прошу. Чего угодно. Больше поцелуев. Больше прикосновений. Чтобы его тело было на мне и внутри меня – господи, я никогда в жизни так отчаянно не хотела, чтобы мужчина проник в меня, как в этот момент.

– Я хочу тебя всю, – сказал он, и эти слова были пропитаны огнем.

Он встал на четвереньки и поцеловал меня в губы. Я чувствовала у себя во рту его язык, зубы и сладостное рычание, зародившееся глубоко в его груди. Его руки скользнули к моей талии, стягивая с моих бедер легинсы. Я оттолкнула его и села, чтобы избавиться от них самой, пока он снимал свои трусы.

Я уставилась на него.

– Господи боже…

Других слов у меня не было. Как только я увидела его, готового в меня войти, в моей голове не осталось ничего, кроме отчаянного желания. Его глаза тоже блуждали по моему телу – темные, жадные, полуприкрытые от страсти. Я никогда еще не чувствовала себя такой красивой.

Мы потянулись друг к другу одновременно, и наши губы соприкоснулись. Он обвил меня рукой, а я схватилась за его плечи, царапая его кожу от невыносимого желания. Мы повалились на кровать. Я лежала на спине, а Бекетт упирался в кровать локтями, снова и снова меня целуя. Я растекалась по кровати, растворяясь под весом его тела – такого прекрасного и наконец-то обнаженного.

Я потянулась к нему, обвила его шею руками и прошептала на ухо:

– Сейчас, Бекетт. Господи, давай прямо сейчас. Ты так мне нужен.

Он проник в меня, и из моего горла вырвался стон облегчения и экстаза. Его член был большим и твердым, но в то же время теплым и нежным – таким же, как и сам Бекетт. Он входил в мое тело, пока наши бедра не соприкоснулись. В это мгновение он прикоснулся губами к моей шее.

Мы замерли на долю секунды. Я ощущала его внутри себя, прижимаясь к нему всем, что только у меня было. Как никогда и ни с кем раньше. Идеальная тяжесть. Полное единение. Я знала, что никогда не буду хотеть никого другого так же сильно, как Бекетта Коуплэнда.

– Господи, Зэл. – Его дыхание обжигало мне кожу. – Что ты со мной делаешь?

Он поднял голову, чтобы заглянуть мне в глаза, и взял мои щеки в ладони. Я принадлежала ему. Во всех смыслах. А он принадлежал мне. В эту секунду я поняла, что он чувствует то же самое. На его губах мелькнула самая прекрасная улыбка на свете, а потом он меня поцеловал. Еще одна клятва. Еще одно обещание оберегать меня.

Поцелуи становились все глубже, воспламеняя наши тела. Он начал двигаться внутри меня – сначала медленно, наслаждаясь тугим жаром, который не желал его отпускать, а потом проникая так глубоко, как только мог. Мое дыхание стало его дыханием. Он забирал его из моих легких, а взамен отдавал свое. Отдавал и забирал. Сильно и быстро. Я прижалась к его сильному телу, которое было на мне и во мне. Он подвел меня к высочайшей точке и на одно мгновение задержал меня в ней.

А потом еще на одно.

– Бекетт, – еле слышно прошептала я, выдыхая последний воздух, который во мне остался, и мое тело сжалось, охваченное экстазом, который превосходил все мои представления о возможном.

Тогда я закричала. Я звала его по имени и с шипением выдыхала: «Да», потому что, кроме этого, я не знала ничего на свете. Это было все, чего я хотела. Говорить «да» всему, что являлось им – и нами. Говорить «да» жизни, которая у нас начнется, когда взойдет солнце.

По моему телу пронесся оргазм, и я вздрогнула, но не выпустила Бекетта. Я крепко его держала, притягивая его бедра к своим. Он потянулся рукой к моей ягодице, проталкиваясь еще глубже, жестко и не замедляясь. Его собственная разрядка наступила несколько секунд спустя. Его прекрасное лицо исказилось, как будто он испытывал не удовольствие, а боль. А потом он повалился на меня, снова уткнулся в мою шею и, кончая, застонал мне в плечо. Его тело вздрогнуло еще раз, а потом замерло.

– Зэл, – прошептал он.

– Я знаю, – сказала я, все так же прижимаясь к его разгоряченной коже и обхватывая его руками и ногами. Снаружи дома завывал и бился в стекло ветер, но мы были вместе. А пока мы были вместе, у холода не было ни единого шанса до нас добраться.

26. Зельда

1 января

Я не могла уснуть.

Еще никогда в жизни мое тело не было таким насытившимся, и тяжелым, и теплым, но мозг никак не хотел отключаться. Мысли постоянно возвращались к Дарлин, и к беспокойству за нее примешивалось чувство вины за то, что для нее эта ночь сложилась совершенно противоположным образом, нежели для меня.

Я приподняла голову, лежавшую у Бекетта на плече. Тепло окутывало кровать, нашу кожу и пространство между нами. Он спал глубоким сном, и на его красивом лице не было написано ни тревоги, ни боли. Я улыбнулась и вдруг заметила на его левом бицепсе затянувшийся ожог в форме неаккуратного круга с буквой «Х» внутри. Я догадалась, что это был сувенир, который он принес с собой из тюрьмы.

– Мой преступник, – прошептала я, снова поражаясь тому, что всегда чувствовала себя рядом с ним в безопасности. Но сейчас, лежа обнаженной в его кровати, я ощущала это еще ярче.

У меня никогда такого не было.

И никогда больше не будет.

У меня было мало парней, и с каждым из них секс воспринимался как что-то само собой разумеющееся. Когда мы общались с парнем достаточно долго, я понимала, что пора начинать этим заниматься, и в конечном итоге это происходило. И каждый раз я надеялась испытать хотя бы крошечную долю тех ощущений, которые в эту ночь мне подарил Бекетт.

Я даже не представляла, что секс может быть таким. Не думала, что парень может одновременно окутать заботой и заставить меня почувствовать себя желанной. Этот мог быть грубым и диким, но вместе с тем очень нежным. Вожделение и желание Бекетта были яркими пятнами краски самого прекрасного цвета, а нежный пыл в его глазах передавал все, что жило в его сердце – и было написано на моем несмываемыми чернилами.

Когда все закончилось, Бекетт держал меня в руках так, словно никогда не отпустил бы. Он целовал меня, пока усталость не взяла над ним верх, и он не уснул. Но даже во сне он продолжал удерживать меня в объятиях.

Я опустила голову обратно и снова попыталась заснуть. Бесполезно. Я пролежала без сна еще около часа, пока Бекетт не начал шевелиться. Проснувшись, он нежно высвободился из-под меня, чтобы сходить в туалет.

Дверь за его спиной щелкнула и закрылась. Увидев, что я осталась одна, мои старые страхи выползли из своих нор. Может быть, Бекетту нужно было побыть одному? Возможно, я нарушала его личное пространство? Вдруг он чувствовал себя обязанным обнимать меня после секса? Большинство парней, которых я знала, ненавидели подобные нежности.

Дверь в туалет открылась. Бекетт залез обратно в постель и, обняв, притянул меня к себе, чтобы я могла снова улечься у него на плече. Через десять секунд все мои ощущения пропитались им. Теплым, чистым запахом его кожи со слабой соленой ноткой пота. Щекой я чувствовала его сладкое дыхание.

Именно в этот момент я перестала скрываться от своих чувств. Перестала возводить вокруг себя идиотские барьеры, которые раньше строила всякий раз, когда чувствовала себя хотя бы капельку уязвимой.

Вместо этого я обняла Бекетта и прижалась к его груди. А потом закинула ногу ему на бедро – так, чтобы мы с ним переплелись, как виноградные лозы. Не знаю, как, но я почувствовала его улыбку.

– Ты поедешь со мной в больницу утром? – прошептал он.

– Конечно. Я очень люблю Дарлин.

Бекетт провел рукой по моим волосам.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что ты здесь, – ответил он. – За то, что поедешь со мной. За то, что поддерживаешь меня, когда я сталкиваюсь с чем-то неприглядным и трудным. Я знаю, она и твоя подруга тоже. Просто я уже проходил через это раньше, но легче все равно не становится.

– Я буду с тобой. – Я провела лбом по его ключице, а потом взяла его за руку и крепко ее сжала. – Теперь я всегда буду с тобой.

Бум!

Когда на следующее утро мы приехали в Пресвитерианскую больницу Нью-Йорка, родственники Дарлин уже находились там. У ее мамы и сестры были такие же густые каштановые волосы, яркий макияж и объемные драгоценности, как и у нее самой. Ее отец оказался мужчиной солидного вида с внимательными серыми глазами. Я заметила, что женщины разговаривали между собой, но он сидел от них на некотором отдалении, положив руки на колени и поджав губы.

Хайди, Уэс и Найджел вместе вышли из комнаты Дарлин.

– Как она? – спросил Бекетт.

– Не очень хорошо, – ответил Уэс. – Со здоровьем все нормально, но ранним утром к ней приходил инспектор. Сказал, что порекомендует судье назначить ей продление периода условно-досрочного освобождения и лечение в реабилитационном центре. Но у меня возникло ощущение, что он не такой человек, который станет отговаривать судью упекать кого-то за решетку, если до этого дойдет дело.

Бекетт потер щетину на подбородке.

– Черт.

– Да, и она приняла это близко к сердцу, – добавил Найджел. – Еще и от этого придурка Кайла ничего не слышно.

Мы с Бекеттом зашли в палату Дарлин. На фоне больничных простыней ее лицо казалось очень бледным, а из ее правой руки торчали иголки, соединенные с трубочками, по которым в ее вену текла какая-то жидкость из прозрачного пластикового пакета, висевшего над ее кроватью.

Она смотрела в окно и не повернула голову, когда мы вошли.

– Привет, – мягко проговорил Бекетт, присаживаясь на краешек ее кровати. Она покачала головой, как будто ей было тяжело даже взглянуть на него.

Я подошла к другой стороне кровати и осторожно ее обняла. Она отстранилась, но в следующую секунду все же слабо прижалась ко мне, роняя слезы на мое плечо.

– Я делаю это с собой снова и снова, – сквозь слезы произнесла она. – Я порчу свою собственную жизнь.

– Все будет хорошо, Дар, – произнесла я, опускаясь на край матраса так, чтобы она могла на меня опереться.

– Ты думаешь? – спросила Дарлин, вытирая глаза. – Я просто не знаю, как я смогу с этим справиться, понимаешь? Когда Кайл ушел, внутри меня снова образовалась эта огромная пустота, и мне нужно было чем-то ее заполнить.

– Ты только что описала, как чувствует себя каждый человек на этой планете, – сказала я. – Нам всем нужно чем-то заполнять пустоту внутри себя. – Я откинула прядь волос с ее лица. – Просто так получилось, что ты для этого выбрала незаконное вещество, вызывающее тяжелую зависимость.

Дарлин шмыгнула носом и рассмеялась, а потом в первый раз за то время, что мы были в палате, взглянула на Бекетта. Ее лицо тут же осунулось, а глаза наполнились слезами.

– Ох, Бэкс, – проговорила она и потянулась к нему, чтобы взять за руку. – Мне так жаль.

– Тебе не за что извиняться, – сказал Бекетт.

– Я знаю, но ты всегда был таким хорошим и таким сильным…

– Нет, не был, – проговорил он. – Я просто механически выполнял одни и те же действия изо дня в день. Хоть я и не принимал наркотики, но все равно притуплял свои чувства, просто другим способом. – Бекетт поймал мой взгляд. – До недавних пор. Если ничем не рисковать, то ничего и не получишь. Ты очень храбрая, Дарлин. Никогда об этом не забывай.

Дарлин снова расплакалась, а потом вытерла глаза. Ее друзья и родственники заходили и снова выходили, пока часы для посещения не подошли к концу. Пришла медсестра и начала всех прогонять, но я хотела ненадолго задержаться. Я сжала руку Бекетта и наклонилась к нему, чтобы его поцеловать.

– Я сейчас приду. Дай мне, пожалуйста, минутку.

Дарлин, наблюдавшая за нами, широко улыбнулась, и на ее глаза снова навернулись слезы.

– Вы двое…

Я кивнула и снова уселась рядом с ней.

– Господи, как же я за вас счастлива. За вас обоих. Я всегда надеялась, что Бэкс встретит такую девушку, как ты. Я никогда не смогла бы ей стать. Даже если не была бы безнадежной наркоманкой.

– Ты не безнадежная, – сказала я. – И хоть у тебя есть зависимость, она не определяет тебя как личность.

– Скажи это моему инспектору, – вздохнула Дарлин. – Или моему папе. Я так сильно его разочаровываю. Но разве может быть иначе? Ты только посмотри на меня…

Она обвела рукой больничную палату и трубки, торчавшие из ее руки.

– Я уже не раз смотрела на тебя, Дарлин, – сказала я и, достав свою сумку, положила ее на колени. – Я художница, и моя работа обязывает меня видеть человеческую природу. А так как я художница наивысшего калибра, мой взгляд на мир является абсолютной истиной.

Лицо Дарлин осветила слабая улыбка.

– Серьезно, что ли?

– На сто процентов, – проговорила я слегка подрагивающим голосом и, достав из сумки лист бумаги, вручила его ей. – Это тебе, Дарлин.

Дарлин взяла скетч, над которым я время от времени работала уже несколько недель. Она держала его обеими руками, словно что-то очень хрупкое. На рисунке была она – такая, какой я запомнила ее во время поездки в метро в тот день, когда мы покупали рождественские гирлянды. Она рассмеялась, уткнувшись лицом себе в плечо, а потом широко улыбнулась. Ее ясные глаза ярко сияли.

– Зэл, – прошептала она.

К моему горлу подступил комок.

– Это ты. Поняла?

Дарлин кивнула, вытерла со щек слезы и сделала глубокий вдох.

– Поняла, – проговорила она. – Я люблю тебя.

– И я тоже тебя люблю, – сказала я и быстро ее обняла, а потом стала собираться уходить.

Стук в дверь. Когда она приоткрылась, в палату заглянул светловолосый молодой человек с татуировками на шее. В руке он держал букет розовых роз.

Глаза Дарлин округлились.

– Кайл?

– Знаю, я поздно, – сказал он, заходя в палату. – Медсестры пытаются меня отсюда выставить, но я не мог не прийти. Боже, Дарлин, ты в порядке? Я только узнал, что ты здесь.

Я поднялась на ноги и накинула сумку себе на плечо.

– Оставлю вас двоих…

– Нет. Подожди, – попросила Дарлин, не отводя глаз от Кайла. – Что ты тут делаешь?

Он нахмурил брови.

– Навещаю тебя.

– Но мы же расстались, – надтреснутым голосом произнесла Дарлин.

– Расстались? – На лице Кайла отразилось замешательство. – Малыш, мы же просто поссорились. Не поняли друг друга. Такое иногда со всеми случается, разве нет?

– Но ты же ушел, – сказала Дарлин. – Я думала, что больше никогда тебя не увижу.

Я сделала пару шагов назад, и Кайл сел на мое место. Я хотела оставить их наедине, но все еще не до конца доверяла Кайлу и его версии этой истории. Тем не менее тревога, написанная на его лице, казалась искренней. Он взял руку Дарлин в свои и прижал ее к губам.

– Я просто расстроился, малыш. Я пошел подышать свежим воздухом. Я же тебе так и сказал.

Дарлин отвела взгляд.

– Я знаю, – слабым голосом произнесла она. – Я раньше уже слышала такие слова, но… Никто так и не вернулся.

Кайл сделал судорожный вдох и коснулся лица Дарлин другой рукой.

– Прости меня, малыш. Мне так жаль…

Я выскользнула за дверь. Оказавшись в коридоре, я прислонилась спиной к двери палаты Дарлин и выдохнула.

– Ты надрала ему задницу? – спросил Найджел. – Эта скользкая крыса проскочила мимо меня, прежде чем я успел сам этим заняться.

Я рассмеялась и вытерла глаза.

– Нет, надирать задницу не понадобилось. Все хорошо.

Я подошла к Бекетту и взяла его за руку. Он бросил на меня озадаченный взгляд.

Я подняла голову и улыбнулась ему.

– Я все объясню, когда мы придем домой.

Часть III

То, что природа сделала недоступным человеческому глазу, она раскрыла взору души.

Овидий

27. Бекетт

12 января

Утреннее зимнее солнце бросало на наш стол косые золотые лучи, пока мы дорабатывали кадры с детской площадкой. На них Кира и Райдер пощадили жизнь извращенцу, который был ее очередной целью. Зельда захотела добавить немного юмора и решила, что полиция найдет этого парня закрученным цепью от подвесных детских качелей. Я принял юмор за хороший знак.

– Можно задать тебе вопрос?

– Ты только что это сделал, – ответила Зельда.

– Позволь перефразировать: можно задать тебе вопрос, чтобы ты при этом на меня не разозлилась?

– Это невозможно предугадать. – Она прищурилась, глядя на меня сквозь стекла очков. – А что? Собираешься сказать какую-нибудь глупость, которая может прийти в голову только парню?

– Вероятно.

Она рассмеялась.

– Ты такой очаровательный, что это может сойти тебе с рук. Спрашивай.

– Почему ты рисуешь стрижку Киры такими резкими линиями? – Я постучал пальцем по черному каре нашей героини, очерченному так остро, словно это были не волосы, а бритва. – Такое ощущение, что своей челкой она может разрезать стекло.

– Потому что она крутая и независимая. Она полностью лишена тщеславия. Ей не нужны волосы, чтобы за ними прятаться, и ей точно не нужно, чтобы они ей мешали, пока она дерется с плохими парнями.

Зельда нахмурилась.

– Тебе не нравится?

Я протянул руку и пропустил сквозь пальцы ее длинный шелковистый локон.

– Твои волосы мне нравятся больше.

– Да, но, как мы уже выяснили, я – не Кира.

– Да, мы это выяснили.

– Она – не мое воплощение.

– Конечно же, нет.

– И Райдер однозначно не ее любовный интерес.

– Разумеется, нет.

Я наклонился к Зельде и поцеловал ее.

Как же чертовски я был счастлив, что могу это сделать. Что могу ее касаться, и целовать, и обниматься во сне. Мы отдали матрас в благотворительную организацию, и теперь Зельда спала в моих объятиях каждую ночь. Мы боролись с холодом вместе – обычно вырабатывая собственное тепло, которого нам хватало до утра.

Во рту Зельды было сладко, тепло и влажно, а ее язык скользил по моему. Поцелуй грозил перейти в секс – как это часто происходило, – и я почувствовал приятное потягивание в паху. Но тут зазвонил ее телефон, лежавший на углу стола. Глядя на номер на экране, она нахмурилась.

– Не знаю, кто это.

Она нажала на зеленую кнопку.

– Алло?

Через пару мгновений она медленно произнесла:

– А, здравствуйте, Айрис.

Я понятия не имел, кто такая Айрис. Я вернулся к работе, вполуха слушая, как Зельда рассказывает о новых идеях, которые она добавила в роман. О появлении Райдера и о мучительных попытках Мамы примирить свою жажду мести и стремление обрести покой.

Я склонил голову над листом с кадрами, аккуратно выводя буквы, так как это был финальный вариант. Пара росчерков ручкой – и появилось еще одно слово. В первый раз, когда один из извращенцев спросил: «Мама, можно ты оставишь меня в живых?» – Кира ответила: «Да». Я улыбнулся себе под нос и отложил ручку как раз в тот момент, когда Зельда схватила меня за руку.

– Через неделю? – спросила она, округлив глаза.

Ее ногти впились в мою руку сквозь свитер, причем так сильно, что я поморщился. У нее была свирепая хватка – для таких-то крошечных ладошек.

– Он еще не окончен, – сказала она в телефон. – У него еще нет концовки.

Еще одна пауза.

– Хорошо. Ладно. Нет, это звучит хорошо. Увидимся. Спасибо. Спасибо вам огромное.

Она повесила трубку и уставилась на меня.

– Знаешь, кто это был?

– Это была Айрис, – ответил я. – Мы увидимся с ней через неделю.

Зельда хлопнула меня по руке.

– Это была Айрис из издательства «БлэкСтар». Мы увидимся с ней через неделю – а также с двумя другими редакторами и менеджером по контрактам.

Мои глаза тоже округлились.

– Ты сейчас серьезно?

– Айрис – это та ассистентка, которая предложила мне внести правки и попробовать еще раз. После моего первого собеседования в ноябре она постоянно напоминала им об этом проекте. И они захотели увидеть изменения в романе. А может, просто жаждут свежей крови.

– Господи боже, – проговорил я. – Малышка, возможно, час пробил. Тебя ждет большой прорыв.

– Нас ждет большой прорыв, – поправила она меня. – «Мама, можно?..» теперь наша общая работа. Господи, ты только посмотри на меня.

Она протянула мне дрожащие руки. Я поднес ее кисть к губам и поцеловал. А потом я поцеловал ее саму.

– Нам нужно это отметить.

– Мы не можем ничего отмечать, – сказала она. – У нас слишком много работы. Мы еще не придумали концовку.

– Тогда устроим непраздничное празднование. Я свожу тебя на свидание.

– Серьезно? – В ее зеленых глазах зажегся огонек. – Знаешь, а мы ведь ни разу не ходили на настоящее свидание.

– Сегодня мы это исправим.

– А куда ты меня поведешь? Надеюсь, там будет тепло.

Хороший вопрос.

На самом деле я понятия не имел, куда ее вести. Пока Зельда принимала душ, я схватил ноутбук и загуглил «тепло», «романтика», «зимний Нью-Йорк», молясь, чтобы нашлось что-нибудь относительно приемлемое, ради чего мне не придется брать кредит. Первая же ссылка по этому запросу поразила меня настолько, что я засомневался: а вдруг и правда все в мире не случайно?

День был в разгаре, но на улице стоял холод. Укутавшись в зимнюю одежду, мы с Зельдой поехали в метро по линии Фултон-стрит, а потом пересели на линию С, чтобы добраться до Верхнего Уэст-Сайда. Центральный парк был засыпан снегом; тяжелое серое небо нависало над деревьями, которые выглядели так, словно отрастили себе бороды. Мы прошли несколько кварталов до 79-й улицы, и Зельда окинула взглядом представшее перед нами массивное здание с величественными колоннами по обе стороны от огромного арочного входа.

– Американский музей естественной истории, – проговорила она.

– Не любишь такое?

– Нет-нет, – сказала она. – Просто… Не ожидала, что на первое свидание мы пойдем в музей.

Я закусил щеку, чтобы не рассмеяться.

– Я уверен, ты будешь в восторге! Сейчас здесь проходит выставка образцов грязи времен цивилизации майя. Мне уже давно не терпится это увидеть.

– Образцов грязи, говоришь?

Я округлил глаза.

– Ну да! Этой грязи сотни лет. В ней можно разглядеть все существующие оттенки коричневого и все такое.

Она изумленно смотрела на меня еще пару мгновений, а потом стукнула кулачком по руке.

– Вот дерьмо, а я чуть тебе не поверила!

– Возможно, дерьмо там тоже есть, – заявил я, пока мы поднимались по ступенькам. – Древнее дерьмо, оставшееся от древних коров.

Она закатила глаза, а я взял ее за руку и повел по музею. Мы остановились у входа в галерею, и я взглянул ей в лицо, чтобы увидеть реакцию. Когда она прочитала табличку с названием, ее взгляд потеплел.

– Оранжерея Бабочек, – проговорила она, и на ее губах заплясала улыбка.

– На грязь придется посмотреть в другой раз, – сказал я и повел ее внутрь.

Мы сняли верхнюю одежду, шарфы и шапки и повесили их на крючки. А в следующее мгновение мы попали в тропический рай.

– О господи, – произнесла Зельда. – Здесь так тепло, градусов 25, не меньше!

Мы как будто зашли в портал и перенеслись из Нью-Йорка в леса Амазонки. Вокруг нас росли насыщенно-зеленые папоротники, растения с широкими листьями и деревья, усеянные яркими цветами.

И повсюду летали бабочки.

Воздух был наполнен бабочками всех возможных цветов, разнообразных размеров и форм. Они перелетали с листка ни листок и стайкой вились вокруг цветов и маленьких блюдец с сахарной водой, свисавших с веток.

– Замри, – сказала Зельда, постучав меня по плечу. – Не двигайся, просто поверни голову.

Я обернулся и увидел бабочку в пяти сантиметрах от своего подбородка. Пару мгновений она похлопала ярко-синими крылышками в черной обводке, а потом улетела и затерялась в окружавшей нас зелени.

– Лучше, чем грязь? – поинтересовался я.

Зельда смотрела, как ей на запястье садится бабочка-монарх.

– Это лучшее свидание на свете, – сказала она.

Я наклонился, чтобы поцеловать ее сладкие, теплые губы. Я целовал ее в тропическом лесу, вокруг которого простирался зимний бетонный Нью-Йорк, и чувствовал себя так, словно могу отправиться куда угодно.

Я могу любить ее где угодно…

Мы провели там почти час, а потом зашли в ресторанчик пообедать. Мы сели за маленький деревянный столик; с потолка свисали винтажные лампы, и их свет отражался от белой плитки на стенах. Зельда заказала лосося с традиционным рисом, а я выбрал маринованные креветки.

После обеда я повел ее в музей на Среднем Манхэттене, который по своей сути подходил ей еще лучше: «(Ле) Пуассон Руж».

– Вот это я понимаю, – проговорила она, сжимая мою руку и вытягивая шею, чтобы чмокнуть меня в щеку. – Хорошая работа, Коуплэнд!

Заведение под названием «(Ле) Пуассон Руж» представляло собой разноплановый мультимедийный музей, совмещенный с коктейльным баром. Мы выпили по джин-тонику в темной комнате, где горели электрические огоньки и играла музыка в стиле техно, после чего приступили к осмотру выставки.

Экспозиция называлась «Бок о бок». На стенах галереи висели огромные черно-белые фотографии бездомных людей, сидящих, спящих или просящих милостыню на фоне рекламных плакатов. Люди были черно-белыми, а реклама – разноцветной и кричаще-яркой.

На одной из фотографий была запечатлена измученная женщина с плачущим ребенком на коленях, сидевшая на остановке в ожидании автобуса. А за ее спиной висел плакат, изображавший нереалистично стройную спортсменку, которая перепрыгивала через препятствие. На другой фотографии слепой мужчина держал в руке кофейную кружку с карандашами на продажу, а позади него рекламный постер призывал людей купить смартфон новейшей модели.

– Это потрясающе. – Зельде пришлось выкрикнуть эти слова, чтобы я ее услышал. С одной стороны зала из динамиков звучали рекламные ролики. С другой – плач детей и голоса людей, просивших у прохожих мелочь.

– Невероятно, правда? – спросила Зельда, когда мы выходили с выставки. – В мире столько контрастов. Прекрасное постоянно живет бок о бок с душераздирающе печальным.

Я дотронулся до ее щеки.

– Но есть люди, которые берут что-то уродливое, холодное и неинтересное и превращают в нечто прекрасное.

Я поднес губы к ее уху.

– Помнишь, что я говорил тебе на Рождество?

– Я же сказала тебе, что ничего не забуду, – ответила она. – Ты говорил, что квартира 2Е стала тебе домом, благодаря тому, что я в ней живу. Благодаря тому, что я принесла гирлянды, растение в горшке и ковер.

– Да, так я и сказал. Но я ошибался.

– Ошибался?

– Да, детка. Ты не превратила эту квартиру в мой дом, Зельда. Ты и есть мой дом. Мой дом – там, где ты.

Я услышал, как у Зельды перехватило дыхание, и ее ресницы затрепетали, как крылья бабочки.

– Ты хочешь, чтобы я стала самой сопливой и романтичной девчонкой в мире, Коуплэнд. Либо просто пытаешься затащить меня в кровать.

– Второе, – на автомате ответил я. – Сработало?

Она широко улыбнулась, встала на цыпочки и сказала мне на ухо жарким шепотом:

– Еще как.

Дорога домой на метро заняла сто часов. Потом нам пришлось пройти пешком еще сто километров, прежде чем мы наконец оказались у двери в нашу квартиру. У меня с трудом получилось вставить ключ в замок. Как только за нами хлопнула дверь, я сжал Зельду в объятиях.

Я прижал ее к стене и приподнял, чтобы было удобнее ее поцеловать. Я не мог насытиться сладкими, пряными поцелуями этой женщины с огромным сердцем, полным огня.

Зельда обхватила мою талию ногами и, обняв за шею, ответила на поцелуй. После каждого нового движения наших губ из ее горла вырывались тихие стоны, полные желания.

Я отнес ее на кровать и оторвался от нее, чтобы снять куртку и рубашку. Пока я сбрасывал с ног кроссовки, Зельда сняла свой мягкий черный свитер. Ее волосы шелком рассыпались по бледной коже плеч и прикрытой лифчиком груди.

– Черт, Зельда, – проревел я, срывая с нее юбку и опускаясь на колени, чтобы прижаться губами к ее трусикам.

– Бекетт, о, господи… Подожди. – Она взяла меня за плечи и притянула к себе. – Нет, мне нужен ты. Нужен прямо сейчас…

Я стянул с нее трусы и, стоя на коленях, еще раз приподнял ее и подвинул чуть дальше к спинке кровати, чтобы было за что схватиться. Зельда снова обняла меня ногами, затягивая внутрь себя. Одно плавное движение, и я провалился в плотный жар ее тела.

– Боже, Зельда. Как же с тобой хорошо.

Она обхватила мою талию еще крепче.

– Это все, – выдохнула она. – Это все, чего я хочу. Больше не нужно ничего.

Наши тела задвигались в такт друг другу. Я уцепился за спинку кровати, погружаясь в Зельду все глубже и покрывая ее короткими, отчаянными поцелуями, пока она не укусила меня за шею. А в следующее мгновение она достигла оргазма и выкрикнула его в мою кожу.

Легкая боль от укуса пронеслась по моему позвоночнику и воспламенила удовольствие, которое копилось внутри меня. Я кончил так, как не кончал никогда раньше, отдавая ей всего себя и дрожа от разрядки. Я опустился на колени, все еще не выходя из нее, заскользил ладонями по влажному шелку ее спины и погрузил пальцы в ее волосы.

«Это все, что мне нужно», – вторили мои мысли словам Зельды.

Она. Она и никто другой. Навсегда.

28. Зельда

15 января

Я склонилась над работой, аккуратно добавляя последние штрихи к кадрам с детской площадкой. Растушевала тени, подрисовывала маленькие детали. Записку на куртке связанного цепью извращенца. Страх, искажающий его лицо.

Эти последние несколько дней работа текла замечательно. Бекетту прекрасно удавалось придавать истории и персонажам динамику. Он знал, как выразить многое, использовав всего пару слов. Я этого никогда не умела, но это было необходимо, учитывая тот факт, что в комиксе не очень-то много места для текста.

Думая о литературном таланте Бекетта, я то и дело вспоминала о его письмах для миссис Джей и задавалась вопросом, о чем он ей пишет. Я знала, что он никогда не просил у нее прощения, но мне было интересно, рассказывает ли он о своей жизни. Или обо мне.

Я понимала, что никогда его об этом не спрошу. Эти письма были слишком личным делом. Частью его личности, которой он не мог со мной поделиться. Но все же мне хотелось помочь ему обрести внутренний покой – так же, как он помогал мне. С каждым законченным рисунком, с каждым новым решением, принятым Кирой, я приближалась к тому, что раньше казалось мне невозможным. Вероятно, не к покою. Но к какому-то принятию.

Мне ужасно хотелось, чтобы он тоже смог к нему прийти.

Около десяти утра я позвонила Дарлин.

– Я звоню вовсе не для того, чтобы убедиться, что у тебя все в порядке.

Она рассмеялась и спросила:

– Что нового?

– Да ничего. Как твои дела?

– Знаешь, просто отлично. Благодаря Рою Гудвину. Не знаю, что ему сказал Бекетт, но он поговорил с моим инспектором. Думаю, только благодаря этому я еще не в тюрьме.

– Рой – очень достойный человек.

– Кстати, о достойных людях: я пытаюсь стать одним из них, поэтому не могу долго говорить. Скоро нужно идти на еще одно собрание в реабилитационном центре. Их два в день, Зэл!

– Это тяжело?

– Сначала я думала, что будет невыносимо, но должна признаться, что они помогают.

– Рада это слышать, Дар.

– Кайл передает тебе привет. Ну, то есть не совсем, – хихикая добавила она. – Он на работе, но я знаю, что он попросил бы передать тебе привет, если бы был здесь. Просто хотела, чтобы ты знала, что мы все еще вместе.

– Еще бы! Он же без памяти в тебя влюблен. Он только и хочет, что целыми днями кувыркаться с тобой в постели.

– Ну ты и зараза!

Я широко улыбнулась.

– Просто твои же слова возвращаются к тебе бумерангом.

– Кстати, о кувырканиях, как дела у вас с Бэксом?

– Ну вот, я угодила в свою же ловушку, да? – Я почувствовала, что краснею, как маленькая девочка. – У нас все хорошо. Он на работе. А у меня сегодня выходной, потому что друг попросил поменяться сменами.

– Обидно, что Бекетт не может прогулять работу.

– Ага, – проговорила я, вспомнив прошлую ночь, когда Бекетт с помощью пальцев, губ и языка сделал так, что я кончила три раза.

– Ладно, мне пора идти. Если я опоздаю на собрание, мой инспектор меня убьет.

– Еще поболтаем, Дар.

Я пошла на кухню и быстро соорудила себе обед: тост с сыром и томатный суп. Я как раз собиралась вернуться к работе, когда мне на телефон пришла эсэмэска.

Я улыбнулась. Это писал он. Проникнув в мои глаза, его слова быстро нашли путь к моему сердцу и наполнили его теплом.

Скучаю по тебе.

Я была слишком счастлива, чтобы придумывать остроумный ответ.

Я тоже по тебе скучаю, – напечатала я в ответ. – Как работа?

Дела идут медленно. Приходится ждать на холоде, пока не поступит заказ.

После небольшой паузы на экране появилось еще одно сообщение: А вообще, я соврал. Я не просто скучаю по тебе. Я хочу тебя. Очень сильно.

Пока я писала ответ, мое сердце замерло в грудной клетке. Правда?

Сегодня целых два раза чуть было не повернул не туда. Все время думаю о тебе. И о прошлой ночи.

Я в нерешительности закусила губу. Теперь Бекетт стал моим парнем, так ведь? У меня много лет – а может быть, и вовсе никогда – не было серьезных отношений. Я гуляла с парнями и иногда вступала с ними в сексуальную связь. Но у меня никогда не было повода использовать слова «встречаться» или «отношения». До недавних пор.

Я не очень разбиралась в отношениях и романтике. Но хотела попробовать разобраться. Ужасно сильно.

Приходи домой, – написала я и принялась наблюдать за движущимися точками, которые показывали, что Бекетт набирает сообщение.

Я никогда раньше не прогуливал работу.

Мои пальцы летали по экрану, а сердце билось все сильнее.

Я сделаю так, что ты не пожалеешь об этом решении.

Не играй с моими эмоциями, женщина.

Старой версии меня было бы слишком стыдно отправлять подобные СМС. А вот новоиспеченная девушка Бекетта приходила от них в восторг.

Хочешь узнать, что на мне сейчас надето?

Ответ пришел почти мгновенно. ДА.

Я рассмеялась. Какого еще ответа ждать от парня? Я опустила взгляд на свой мешковатый свитер, легинсы и носки. Мои волосы были забраны в неаккуратный пучок, из которого выпадали пряди, но выглядело это далеко не сексуально. Просто неаккуратно. Радиатор вел себя прилично, но все-таки дома было слишком холодно, чтобы разгуливать по нему полуголой.

Но ради Бекетта…

На мне только твоя футболка и больше ничего.

Отправляя это сообщение, я поморщилась, но, если честно, я была скорее возбуждена, чем смущена. Я ждала, пока он ответит, не сомневаясь, что он начнет дразнить меня за такую банальность.

От твоих слов у меня встает.

Господи боже. По моему телу пробежала обжигающая дрожь, а пальцы запорхали по телефону. Приходи домой. Я тебя жду.

Наденешь очки?

Я заметила, что его сообщения становились все короче. Может быть. А что?

Когда на тебе очки, ты такая секси, что мне трудно сдерживаться.

Мне тоже сейчас приходилось нелегко. Я пыталась набрать ответ, но пальцы отказывались меня слушаться.

Я не хочу, чтобы ты сдерживался.

Бекетт ничего не ответил; он уже мчался ко мне. У меня было как минимум сорок минут, пока он доберется домой с Манхэттена, но я все равно хотела переодеться побыстрее, подталкиваемая собственным желанием. То, что сначала казалось маленькой забавой, перетекло в тяжелый, отчаянный жар между моими бедрами.

Я пошла в ванную, чтобы освежиться и почистить зубы, а потом поспешила к комоду Бекетта и покопалась в нем, пока не нашла обычную черную футболку. Я разделась, оставшись в одних носках, и просунула голову в его футболку. Она была пропитана его ароматом – запахами ветра, одеколона, его мыла и его кожи. Я прижала ткань к носу и сделала глубокий вдох, предвкушая то, что произойдет, когда Бекетт вернется домой.

«Приходи домой», – написала я ему. Потому что знала, как он любит эти слова. Потому что его домом была я.

Мои волосы окончательно выбились из неаккуратного пучка, и я расчесала их, чтобы они мягкими волнами рассыпались по моим плечам и спине. Теперь мне оставалось только ждать. По моей коже побежали мурашки, но вовсе не из-за холода – его я практически не ощущала. В моей крови горел огонь, пока я ожидала своего парня, который вот-вот должен был вернуться домой. Ко мне.

Наконец я услышала на площадке шаги. Я надела очки, схватила журнал и стала около кухонного столика, спиной к двери. Пока в замке поворачивался ключ, я попыталась придать лицу спокойный вид. Быть крутой. Вести себя чертовски естественно. Я отставила ягодицы назад и принялась лениво листать журнал, пока футболка Бекетта задиралась все выше.

Когда Бекетт захлопнул за собой дверь, статьи и глянцевые фотографии слились для меня в один-единственный коллаж, состоявший из текста и многообразия цветов. Я оглянулась через плечо и бросила на Бекетта дерзкий взгляд поверх очков.

Черт побери…

Он выглядел как чертов бог. Или как знаменитый рок-музыкант, только что сошедший со сцены. Его волосы растрепались на ветру, а щеки были ярко-красными с мороза. А его глаза… Господи, когда его взгляд пробежал вверх-вниз по моему телу, моя кожа полыхнула огнем. Я никогда не видела в глазах мужчины такого голода. По крайней мере, на меня так никто никогда не смотрел. Я постаралась придать голосу все спокойствие, на которое только была способна.

– Ты вовремя, – проговорила я и снова уткнулась в журнал, с трудом веря, что правда все это делаю. А потом я согнулась еще чуть ниже к столу.

Футболка задралась еще выше.

Холодный воздух, который принес за собой Бекетт, коснулся моих обнаженных ягодиц и пробрался между моих ног.

Я услышала, как за моей спиной Бекетт скидывает с рук перчатки и расстегивает куртку. Потом раздались шаги – он шел ко мне. Я вскрикнула, когда меня коснулись его ладони. Он обнял меня за талию и нашел мою шею губами.

– Твои штаны такие холодные, – проговорила я, умудрившись сохранить безразличный тон. – Снимай их.

Бекетт послушался, а потом снова заскользил губами по моей шее. Пока он покрывал ее градом поцелуев, его руки исследовали под футболкой мое тело. Я застонала, чувствуя, как маска, которую я на себя примерила, рассыпается на осколки.

Одним резким движением он развернул меня к себе лицом и прижался губами к моему рту в неистовом поцелуе. Я ощущала запах и вкус ледяного отпечатка, который на нем оставил зимний воздух, но, стоило мне поцеловать его в ответ – не менее требовательно, чем он меня, – и его щеки мгновенно согрелись. Я умирала от голода. Я хотела поглотить его, каким угодно образом пустить внутрь своего тела. Всеми возможными способами.

Я опустилась на колени и расстегнула ширинку на его брюках, а потом взяла в рот его плоть. Бекетт застонал, запуская пальцы в мои волосы.

– О, черт, – выдохнул он. – Ты такая теплая…

Я услышала, как охнул от возбуждения, и поняла, что он на меня смотрит. Я не могла решиться поднять на него взгляд, но, когда он сильнее вцепился в мои волосы, по моему телу пробежала волна удовлетворения.

– Что же ты делаешь, – проговорил он сквозь сжатые зубы. – Еще и в этих очках…

Я хотела довести его до оргазма, но жадность победила. Я провела по нему рукой в последний раз и поднялась на ноги. Он притянул меня к себе и грубо поцеловал со сладким вожделением. Потом он снова повернул меня спиной, прижав мое тело к кухонному столику.

– Да, – прошептала, точнее, почти проскулила я, когда Бекетт взял в руку мой подбородок. Он повернул мою голову, чтобы поцеловать меня, а второй рукой сжал мою ягодицу, притягивая к себе.

– Ты этого хочешь, – это был не вопрос, а утверждение.

– Да, – повторила я, моля его войти в меня. Моя спина дугой изогнулась по направлению к нему.

Его дыхание обжигало мне ухо.

– Раздвинь для меня ноги, детка.

Я чувствовала твердость тела Бекетта. Его касания были жесткими и требовательными, а от команды, которую он мне дал, по моей коже заплясали язычки пламени. Отдав ему весь контроль, я почувствовала себя только увереннее и сильнее.

Я сделала так, как он сказал – охотно и беззастенчиво. Бекетт вошел в меня и застонал мне в шею. Ощутив его жар и мощь, я негромко вскрикнула и двинулась навстречу к нему, чтобы он проник так глубоко, как только можно. Бекетт укусил меня за шею. От идеального баланса удовольствия и боли по моему позвоночнику и груди бежали электрические разряды. Мои соски затвердели и выпятились, и наконец руки Бекетта скользнули мне под футболку, чтобы сомкнуться на них. Чтобы мять их, щипать и ласкать, пока он двигался внутри меня.

– О, Господи, Бекетт…

Его бедра упирались в мои все яростнее и быстрее. Дикая энергия его желания окутывала меня и нарастала внутри, так что мое собственное вожделение становилось еще безумнее. Я не сомневалась, что в этот раз его надолго не хватит. Мне было все равно. Меня наполняла его ненасытность. То, как отчаянно он жаждал мое тело, приводило меня в восторг. Я ощущала его голод в каждом касании, каждом мощном рывке. Его ладони скользнули на мои бедра, а движения ускорились, хотя его грудь оставалась плотно прижатой к моей спине. Я ухватилась за кухонный столик обеими руками.

– Кончай, Бекетт, – выдохнула я, закрывая глаза. Я чувствовала близость кульминации, но была уверена, что он ближе к разрядке. – Я знаю, что ты этого хочешь. Господи, я хочу, чтобы ты кончил так мощно…

Его ответ был похож на рычание.

– Сначала ты.

Бекетт снял одну руку с моей ягодицы и скользнул ей между моих ног, нащупывая самый чувствительный бугорок моей плоти. Он начал осторожно поглаживать его по кругу, но при этом его движения не сбивались с яростного ритма.

Оргазм наступил мгновенно, шокируя меня своей внезапностью. Я закричала, сжимаясь вокруг Бекетта и дрожа. По моему телу проходили мощные волны, от которых напрягались все мышцы и замирало дыхание. Я крепче сжала край столешницы, зажмурив глаза и наслаждаясь этим ощущением. Оно достигло своего пика, взорвалось и окутало меня всю целиком.

Буквально через несколько секунд Бекетт тоже кончил, из его горла вырвался глубокий стон. Его движения стали хаотичными, замедлились и наконец прекратились. Он обвалился на меня и оперся локтями по обе стороны от моих рук. Я была окутана им. Прикрыта им, словно щитом. Его сильное тело ограждало меня от всего остального мира, и мне хотелось простоять так всю жизнь.

Я спиной чувствовала, как колотится сердце Бекетта, а его дыхание обжигало мне щеку. Мы вместе дрожали и глотали воздух ртами. Я повернула голову, чтобы потереться носом о его щетину, и его губы тут же нащупали мои.

– Ты самая сексуальная женщина в мире, – проговорил он, тяжело дыша.

– Думаю, я смогу с этим жить.

Он выскользнул из меня, и я на пару секунд вышла в ванную. Когда я вернулась, его штаны по-прежнему были спущены. Рубашку он тоже не надел.

– Ты пойдешь обратно на работу? – спросила я.

– А, все с тобой понятно, – отозвался он. – Вытянула из меня все, что хотела – прости за каламбур, – а теперь выгоняешь на улицу.

Я шлепнула его по заднице.

– Именно так!

Я хотела пройти мимо него, но он схватил меня и снова притянул к себе, чтобы положить ладони на мои ягодицы.

– Пожалуй, я прогуляю остаток дня, – сказал он, двигая меня в сторону кровати. – Раз я все равно уже здесь.

– Извини, что оторвала от дел.

Я тихонько взвизгнула, когда Бекетт оторвал меня от пола и усадил на кровать. Я встала на колени, а он стал стягивать штанины до конца.

– Постой, – попросила я. – Можно я рассмотрю тебя как сексуальный объект? У тебя есть чем похвастаться в этой области…

Я жестом указала на его широкую грудь, рельефный пресс и невероятные мышцы в форме перевернутой буквы «V», начинавшиеся у его бедер и уходившие вниз.

Я придвинулась к нему и прикоснулась губами к его груди – к тому месту, где билось его сердце.

Я хотела сделать это сексуально, но тепло его тела увлекло меня за собой. Я положила щеку на его грудь и обняла его. Он погладил меня по волосам, а потом взял мой подбородок в ладони и приподнял мне голову, чтобы я посмотрела ему в глаза.

– Зельда, – прошептал он, как будто мое имя было ответом на вопрос, который он задавал уже очень давно. Он поцеловал меня – сладко и глубоко, – и я опустилась на кровать, увлекая его за собой.

Каждое его движение было мягким и медленным. Он никуда не торопился, и, когда он закончил, в моей голове – да и во всех остальных частях тела – не осталось никаких сомнений в том, что я сексуальна, красива и любима.

29. Бекетт

18 января

В субботу Рой пришел ко мне с ежемесячным визитом. Зельда пошла пообедать с друзьями из «Аннабель» и собиралась вернуться поздно – возможно, когда я уже уеду в «Джованни».

Пока я варил нам кофе, Рой обыскал ванную и заглянул под кровать. Меня немного расстраивало, что теперь он роется не только в моих вещах, но и в вещах Зельды тоже. Это было лишним напоминанием о том, что решение, принятое мной в прошлом, будет влиять и на нее тоже. По крайней мере, еще два года, а может, и дольше.

Видимо, Рой почувствовал мой дискомфорт. Он закончил обыск буквально за пару минут, и вскоре мы уже сидели рядом – он на диване, я – на стуле – и пили кофе.

– Хорошо выглядишь, Бекетт, – сказал Рой, улыбаясь в кружку. – Как твоя нога?

– В порядке. Все зажило.

– У тебя скоро день рождения, да? Вот-вот стукнет двадцать пять?

Я пожал плечами.

– Он бывает каждый год.

Рой рассмеялся.

– А вы с Зельдой?..

– Да, мы с Зельдой, – подтвердил я.

Рой заулыбался еще шире и хлопнул ладонью по колену.

– Прекрасно! – воскликнул он. – Очень за вас счастлив.

– Правда? А что в этом такого прекрасного? – поинтересовался я.

Конечно, я и сам отлично знала, какая Зельда замечательная, но подумал, что не повредит услышать эти слова от кого-то еще.

Рой пошел мне навстречу.

– Она красивая, умная, и у нее хорошее чувство юмора. – Он пошевелил бровями. – И нет судимостей.

– Ага, у нее полный комплект отличных качеств, – сказал я и уже серьезно добавил: – Я лишь надеюсь, что смогу дать ей то, что она заслуживает, Рой.

– А что заставляет тебя в этом сомневаться?

Я бросил на него многозначительный взгляд.

– И это у меня спрашивает мой инспектор?

– Ты ничего от нее не скрываешь, – сказал Рой. – Она знает весь расклад.

– Не весь, – возразил я. – Даже я сам не знаю весь расклад. Не знаю, как он повлияет на мое будущее. Не знаю, что могу делать, а что нет.

Я опустил кружку на стол.

– Миссис Джей ничего не ответила?

– Нет, – сказал Рой. – Но вот что я думаю, Бекетт: а не пора ли тебе все это отпустить?

– Мне нечего отпускать, Рой. Прошлое застряло в моих костях, и я всегда буду носить его с собой. От него невозможно избавиться. Нужно просто научиться с ним жить. Но если бы она со мной поговорила… – Я покачал головой. – К черту, не обращайте внимания. Она ничего мне не должна.

По виду Роя казалось, что у него есть тысяча разных мыслей на этот счет, но он не стал их озвучивать. Вместо этого он спросил:

– Как дела у Дарлин?

– Все отлично – благодаря вам. Если честно, вы спасли ей жизнь.

Рой махнул рукой, как будто вообще не считал это своей заслугой.

– Я просто сказал Карлу пару слов.

– Если бы не эти несколько слов, она бы уже сидела в тюрьме. Но она туда не попала, и это спасло ей жизнь. Я думаю, с еще одним сроком она бы не справилась.

Судя по улыбке Роя, он был растроган.

– Мэри передает привет, – внезапно сказал он. – Она все просит еще раз позвать вас на ужин. Может, на твой день рождения? Или на День святого Валентина, который будет через пару недель. Я же знаю, что вы, молодежь, просто обожаете ходить на двойные свидания со стариками вроде нас.

Я рассмеялся.

– Я поговорю с Зельдой.

Мы болтали о пустяках еще пару минут, после чего Рой собрался уходить. У самой двери он вдруг остановился и потер подбородок. Я знал этот жест: обычно он так делал, прежде чем сказать что-нибудь, что мне очень не понравится.

– Бекетт, – медленно проговорил он. – Насчет миссис Джей…

– О, боже. А я подумал, что на сегодня уже отделался от нотаций.

– Она переезжает в Австралию.

Я застыл на месте.

– Понятно, – медленно произнес я. – А когда? Или мне не положено знать?

– Через пару недель.

– Значит, вы с ней связывались.

– Она позвонила мне вскоре после того, как я отправил твое последнее письмо.

Я кивнул и, отведя взгляд, провел рукой по волосам.

– Ладно, и что это значит?

– Не знаю, – отозвался он. – Я не знаю, почему она со мной связалась. Она сказала только то, что переезжает в Австралию.

– Она дала вам свой новый адрес? В Австралии?

Я прочитал ответ по лицу Роя еще до того, как тот его озвучил.

– Нет.

Я кивнул еще раз, пытаясь не обращать внимания на то, как сжался мой желудок.

– Ладно. Ну что ж, спасибо за визит, Рой. Скоро увидимся.

Рой улыбнулся, и я подумал, что сейчас он как обычно потреплет меня по щеке, но в этот раз он не стал этого делать. Я закрыл за ним дверь и запер ее на замок, обдумывая новую информацию.

Она связалась с Роем вскоре после моего последнего письма.

Она уезжает из страны.

Она не оставляет новый адрес.

Очевидно, что она пыталась этим сказать: она больше не хотела получать от меня писем. Не важно, читала она их или нет, но она решила с ними покончить. И со мной тоже.

– Ладно, хорошо, – произнес я. – Это хорошо.

Я повторял себе эти слова, пока собирался на работу и в течение всей смены, но они все равно не оседали в моем сознании. Я чувствовал себя человеком, опаздывающим на поезд: состав уже трогался, и как бы быстро я ни бежал, успеть было невозможно.

Бах!

В ту ночь мы с Зельдой несколько часов занимались жарким, страстным сексом. Мы заполнили ночную тишину криками; спинка кровати колотилась о стену так сильно, что соседи начали стучать нам в ответ. После мы так устали, что тут же провалились в глубокий сон, переплетясь руками и ногами, чтобы защититься от холода. Я был счастлив, что в моем личном пространстве был другой человек. Был счастлив делить с Зельдой свое дыхание, свою кровать и свой дом.

В воскресенье у меня был выходной, поэтому я мог спать в обнимку с Зельдой столько, сколько мне хотелось. Около десяти утра она поцеловала меня и сказала:

– Я сделаю кофе.

Я смотрел, как она встает и набрасывает на себя одежду. После вчерашнего ее волосы растрепались и выглядели крайне сексуально. Она постояла на кухне несколько секунд, уперев руки в бока, а потом покачала головой.

– Не хочешь чего-нибудь другого? – спросила она. – Может быть, латте? Что-нибудь повкуснее, чем домашний кофе?

– Зэл, на улице мороз.

– Ты любишь кофе покрепче, да? Тогда капучино? А как насчет черничных кексов из кафе за углом?

– Да, люблю, но не нужно идти сейчас на холод. Я сам схожу.

– Отдыхай, – отрезала она. – Я туда и обратно.

Я наблюдал, как она надевает теплую одежду, а потом натягивает обувь и пальто. Остановившись у двери, она отправила мне воздушный поцелуй и вышла из квартиры. А через двадцать минут уже вернулась с кексами и двумя маленькими стаканчиками капучино.

– Спасибо, малыш.

– Не за что, – сказала она и наклонилась, чтобы меня поцеловать. – Кажется, сегодня будет футбольный матч?

– Да, начинается плей-офф, – ответил я. – «Соколы» играют с «Орлами». «Орлы» – это команда, за которую ты болеешь.

Она посмотрела на меня с лукавой улыбкой.

– Я ни за кого не болею. Американский футбол – это какое-то варварство. Я лучше буду рисовать картинки с мстительными женщинами, которые вышибают парням мозги своим футуристическим лазерным оружием.

Она уселась за стол и принялась копаться в бумагах.

– Тебе сегодня нужна помощь? – спросил я.

– Нет. Я попробую набросать идеи для концовки. К тому же сегодня у тебя выходной. Никакой работы.

– Я могу помочь, если нужно.

Она бросила на меня ироничный взгляд, который я уже успел полюбить.

– У. Тебя. Выходной.

– Как скажешь, командир.

Я уселся на диване с пультом в руке и включил матч. Я смотрел, как Атланта рвет «Орлов» в клочья, по ходу дела обменявшись с Уэсом парой СМС. На меня напала лень, и я уже думал не прилечь ли мне поспать, когда Зельда закрыла портфолио и присела рядом со мной на диван.

– Нет настроения работать, – сказала она и уткнулась мне в плечо.

– Так мне больше нравится, – сказал я.

– Мне тоже.

Зельда просидела остаток матча со мной, но, когда бы я ни бросил на нее взгляд, она смотрела на что угодно, кроме телевизора.

Я легонько сжал ее руку.

– Ты в порядке?

– Все хорошо, – сказала Зельда. – Правда хорошо, – добавила она секунду спустя и провела пальцем по моему подбородку.

– Правда-правда хорошо? – спросил я.

– Угу.

Она села мне на колени и поцеловала так, что мое тело отреагировало моментально, как будто это не мы прошлой ночью дарили друг другу один сумасшедший оргазм за другим.

– Зэл, – проговорил я, когда она потерлась о меня бедрами.

– Бэк, – спародировала она и сняла толстовку.

После этого я мало что помню.

– Ты введешь меня в сексуальную кому, – выдохнул я тридцать минут спустя, когда снова обрел силы на то, чтобы говорить. Я лежал, вытянувшись на диване, и мои ноги свисали через край, потому что чертов диван был слишком маленьким.

Она чмокнула меня в грудь и встала.

– Пойду приготовлю обед, – сказала она, надевая одежду.

Я нахмурился, сел и натянул штаны.

– Малыш, тебе необязательно это делать. По-моему, в холодильнике осталась вчерашняя пицца.

Она сделала вид, что меня не услышала.

– Ты же любишь пастрами, да?

– «Люблю» – это слишком слабо сказано.

Она едва выдавила улыбку и пошла копаться в холодильнике.

– Вроде у нас есть все, чтобы приготовить горячее пастрами со швейцарским сыром на ржаном хлебе. И, может быть, еще добавим чипсов с уксусом? Я покупала их на прошлой неделе.

– Ммм, звучит просто офигенно. Но ты уверена, что хочешь готовить?

– Мне не сложно.

Я нахмурился.

– Зельда, что ты делаешь?

– Разве сегодня не будет еще одного матча? – спросила она. – Они же вроде какие-то важные?

– Да, это плей-офф. Но…

– Значит, есть повод для праздничного ужина, так? – спросила она.

– Да нет, не сказал бы, – отозвался я.

Она прекратила искать что-то под раковиной и, поднявшись с корточек, уперла руки в бока.

– Так ты хочешь пастрами или нет?

Я рассмеялся и приподнял руки в знак капитуляции.

– Хорошо-хорошо, если ты настаиваешь.

Зельда взялась за готовку и через несколько минут квартиру заполнил божественный аромат горячего пастрами и швейцарского сыра. Некоторое время спустя она принесла мне сэндвич – толстый, как карточная колода. Она порезала его пополам, и на месте разреза было видно, как между слоями пастрами растекаются расплавленные ломтики сыра. На другой половине тарелки лежали огурчики и чипсы с уксусом. Вдобавок ко всему этому Зельда вручила мне мое любимое пиво.

– Офигеть, – сказал я. – Зэл, это выглядит шедеврально.

– Думаешь, нормально? Я не уверена, не переборщила ли с горчицей.

Мне пришлось сдавить сэндвич, чтобы его откусить. Я закатил глаза от удовольствия.

– Черт побери, – проговорил я с набитым ртом. – Это просто нечто!

Она удовлетворенно улыбнулась и присела обратно на диван, держа в руке тарелку салата, который приготовила для себя. Но при этом вид у нее был совершенно рассеянный. За следующие несколько минут я два раза ловил на себе ее взгляд, но она тут же его отводила.

Когда это случилось в третий раз, я обернулся к ней.

– Так, ладно. Рассказывай, что происходит.

Она легонько, но как-то дергано пожала плечами.

– О чем ты?

– Что с тобой сегодня творится? Кофе, эпичный секс, эпичный сэндвич…

Она попыталась бросить на меня один из своих фирменных взглядов, но на этот раз у нее не получилось.

– Я просто хочу…

– Что ты хочешь, малышка?

Она взяла со столика пустые тарелки.

– Ты наелся? Пойду брошу посуду в раковину.

Я вытер салфеткой рот и пошел за Зельдой на кухню. Она стояла спиной ко мне, сгорбив плечи.

– Зельда, поговори со мной, – я повернул ее к себе лицом. – Что случилось?

Она покачала головой, и волосы упали ей на лицо.

– Ничего не случилось.

– Ну, я же вижу, что это не так. Давай, рассказывай.

– Я не знаю. Не знаю, что со мной не так. Просто… Ты мне важен, и я хочу… Я хочу…

Я приподнял ее подбородок и отбросил волосы с лица, а потом вытер две слезинки, которые катились по ее щекам.

– Ты хочешь делать мне приятное?

Я использовал такое банальное слово, что ожидал услышать от нее какой-нибудь остроумный комментарий, но ее глаза снова наполнились слезами, и она кивнула.

– У меня нет опыта в отношениях, и я не знаю, как быть для парня хорошей девушкой. И я проснулась сегодня с непреодолимым желанием… Не знаю. Мне хотелось сделать тебя счастливым. Это ужасно? Можно ли сказать, что я поступилась принципами феминистического движения?

Прежде чем я успел ответить, она насухо вытерла глаза.

– Не знаю, что сегодня со мной такое. Наверное, гормоны или что-то в этом духе. Не обращай внимания.

– Я не могу не обращать внимания, – сказал я. – И я тебя понимаю.

– Правда?

Я знал, что в ее груди живет чувство, похожее на надувающийся шарик. Такое чувство, которое испытываешь на американских горках, когда в первый раз оказываешься на самой высокой точке. Когда замираешь в небе, зная, что тебя ожидает падение. Резкий спуск вниз. Он одновременно внушает тебе ужас и восторг. Ты несешься к земле быстро, как молния, но вместе с тем нестерпимо медленно, пока тебя не поймает гравитация.

Я где-то читал, что мы влюбляемся точно так же, как засыпаем: сначала медленно, но потом все происходит мгновенно.

И мне, и Зельде было тяжело озвучивать свои чувства. Она рисовала их чернилами на бумаге, а я вкладывал их в слова и отправлял в конверте, чтобы так и не получить ответа. Но вот высказать их вслух…

– Я люблю все, что ты делаешь для меня, – сказал я.

Той ночью я снова прижимал Зельду к себе и ощущал в ее маленьком, но сильном теле все, что она чувствовала, но не могла выразить словами. Возможно, именно поэтому я так крепко обнимал ее каждую ночь. Чтобы мои чувства просочились сквозь ее кожу посредством какой-нибудь диффузии. Я лежал без сна, прислушиваясь к дыханию Зельды и грудью ощущая мягкое тепло, исходящее от ее тела. Я думал о том, что миссис Джей уезжает в Австралию – на другой конец света.

Я выбрался из кровати – так аккуратно, как только мог – и пошел к столу. Чтобы написать одно последнее письмо.

Дорогая миссис Джей,

Рой сказал мне, что вы переезжаете в Австралию. В глубине души мне кажется, что вы связались с ним специально, чтобы он передал ваши слова мне. Это так? Иначе вы могли бы просто уехать. Вы не обязаны ничего объяснять ни мне, ни ему.

Я знаю, что пора прекращать вам писать. Возможно, вы прочитали все мои письма. Или, возможно, вы просто устали получать их от такого хорошего человека, как Рой, лишь для того, чтобы выбросить их в мусорную корзину или сжечь.

Какова бы ни была причина, я уважаю ваше решение. Это будет наше последнее письмо. Самое важное письмо.

Я все больше влюбляюсь в Зельду Росси, и мое неидеальное сердце надеется, что она тоже в меня влюбляется. Я не могу ничего с этим поделать. Передо мной никогда не стояла необходимость принимать решение, но, даже если бы она была, я бы не стал ничего менять. Я хочу Зельду. До конца жизни, если она согласится провести ее со мной.

И я хочу попросить вас благословить нас, миссис Джей.

Я думаю, ради Зельды я мог бы стать лучшим человеком – если бы знал, что в глубине души вы тоже так считаете.

Мне очень жаль. Мне всегда будет очень жаль.

Бекетт Коуплэнд

30. Зельда

21 января

– Господи, как же я нервничаю, – проговорила я, расправляя юбку. Она была длиннее, чем те, которые я обычно носила, и доходила мне до середины икры. В довершение образа я надела свободный бордовый свитер и черные сапоги, заплела косу набок и не стала перебарщивать с косметикой.

– Как я выгляжу? – спросила я у Бекетта. – Достаточно профессионально? Или как человек, которому на самом деле нечего делать в этой сфере?

– Ты выглядишь прекрасно, – сказал Бекетт и наклонился, чтобы меня поцеловать. – А я? В последний раз уделял столько внимания выбору одежды в день моего слушания по досрочному освобождению.

– Ты красавчик, Коуплэнд.

На самом деле он выглядел сногсшибательно прекрасно. На нем были брюки классического покроя, официальная рубашка и галстук. Сверху он натянул свою обычную куртку.

Я несла портфолио под мышкой и поддерживала его второй рукой, словно это был чемодан, полный денег, наручниками прикованный к руке охранника. В этом портфолио лежало наше будущее. У графического романа «Мама, можно?..» еще не было концовки, но Айрис сказала приносить то, что есть. Из этого мы и исходили.

Мы доехали на метро до Манхэттена и поднялись на 12-й этаж высотного дома на Седьмой авеню. Когда двери лифта открылись, перед нами предстал ряд шикарных офисов. Можно было бы подумать, что они принадлежат какой-нибудь бухгалтерской фирме, если бы на стенах не были развешаны плакаты с обложками графических романов.

Я указала на тот, что висел над стойкой администратора, и наклонилась к Бекетту.

– «Седьмой сын»! Я читала его раз сто, не меньше! При свете фонарика, укрывшись одеялом с головой.

Бекетт улыбнулся мне.

– Ты самая сексуальная фанатка комиксов, которую я встречал в своей жизни.

– Тише ты! – я подошла к стойке администратора. – Здравствуйте. Зельда Росси и Бекетт Коуплэнд. У нас назначена встреча на час дня.

– Да, конечно, – ответил администратор. – Заходите в конференц-зал, вторая дверь справа. К вам скоро подойдут.

Нужная нам дверь была открыта. В этом кабинете стоял небольшой стол для конференций, на котором стояли тарелки с печеньем, графины с водой и кофейник.

Айрис зашла еще до того, как мы успели сесть. Выглядела она в высшей степени профессионально. На ней была белая блузка, черный пиджак и черная юбка-карандаш. Черные волосы были забраны в аккуратный высокий хвост, а на носу надеты очки в черной оправе, похожие на мои. Губы она накрасила красной помадой.

– Рада снова вас видеть, – сказала она, пожимая мне руку, после чего обернулась к Бекетту. – А вы, судя по всему, Бекетт Коуплэнд, шрифтовик и партнер Зельды? Я Айрис Ганновер, ассистентка ответственных редакторов.

– Приятно познакомиться, – произнес Бекетт.

Подойдя к нам поближе, она заговорила быстро и тихо.

– В общем, так. С нашей встречи в ноябре я все думаю о вашем романе «Мама, можно?..» Если я правильно помню, я тогда сказала вам, что мне нравится замысел и что рисовка прекрасная, но истории нужно больше…

Она взмахнула руками.

– Души, – закончила я за нее. – Вы сказали, что ей нужно больше души.

Меня поразило то, что сейчас я смогла спокойно произнести слова, так сильно уязвившие меня несколько месяцев назад. Она была права. Как профессионал, я должна была принять ее критику к сведению, но тогда я просто не знала, что с ней делать. А вот Бекетт знал.

Я подняла взгляд на моего симпатичного парня и партнера.

– Бекетт добавил очень многое, – сказала я. – Мне кажется, вам понравятся наши исправления.

– Мне не терпится их увидеть, – проговорила Айрис. – Мне очень понравилось то, что вы рассказали мне по телефону. Можно взглянуть?

Я отдала Айрис портфолио, и она быстро его пролистала, бормоча себе под нос:

– Да. Да, именно так.

Она захлопнула папку.

– Я боялась, что слишком красочно расписывала редакторам вашу историю, хотя еще не видела исправления. Но теперь я понимаю, что была права. У вашего романа есть перспективы.

Мое сердце заколотилось о грудную клетку.

– Но он еще не закончен, – сказала я. – Пока нет концовки.

– Подумаем о этом позже, – предложила Айрис. – Давайте сначала впечатлим редакторов, так, чтобы они офигели!

В кабинет вошли двое мужчин и женщина, все – среднего возраста. На них была обычная деловая одежда. Самому молодому из них я дала бы лет сорок, и, когда мы пожимали руки, я заметила, что из-под его рукава выглядывает татуировка.

– Марк Джемисон, – представился он. – Менеджер по контрактам.

Потом я пожала руку одному из редакторов – Рику Уинслоу.

– Рад снова вас видеть, мисс Росси.

Он запомнился мне на первом собеседовании как жесткий, бескомпромиссный человек. Его волосы были зачесаны назад, словно у театрального актера.

Элинор Маршалл по-прежнему казалась слишком чопорной, чтобы работать в издательстве графических романов, но я заставила себя отбросить подобные мысли. Стереотипы никогда никого не доводили до добра.

Я приказала себе успокоиться, а потом поприветствовала всех троих вежливо и профессионально. Мы с Бекеттом сели напротив них, в то время как Айрис расположилась слева от нас, словно играя роль посредника. Мое портфолио лежало на столе между нами.

– Итак, – произнес Рик, складывая руки на столе. – Что вы нам сегодня покажете?

Я коротко пересказала обновленный сюжет и подвинула к ним свое портфолио. Они принялись изучать мою работу, а я – грызть ноготь на большом пальце, пока Бекетт не взял меня за руку и легонько ее не сжал. От талии и выше он не проявлял никаких признаков волнения, но нервно потопывал ногой под столом.

Двое редакторов и Марк из отдела по контрактам внимательно рассматривали кадры, то и дело задавая мне вопросы. Но все же они были главным образом сосредоточены на рисовке, обсуждая ее достоинства и недостатки. У меня появилось такое чувство, словно я отдала своего первенца кучке критически настроенных незнакомцев.

– Я помню вашу работу с нашей первой встречи, – сказал Рик. – В ней много потенциала. А после исправлений роман стал гораздо лучше.

– Но есть ли у вас представление о том, что случится в конце? – спросила Элинор. – Что произойдет с Мамой после того, как она приняла решение щадить жизни преступников? Сажать их в тюрьму, а не убивать?

– Я пока не знаю, – сказала я, делая вдох. – Мы с Бекеттом как раз над этим работаем. Для меня это очень личная история, и мне важно, чтобы сюжетная линия Мамы была правдоподобной и реалистичной. В данный момент Мама еще пытается разобраться со своими чувствами.

Элинор и Марк улыбнулись, но Рик поморщился.

– Не могли бы вы несколько секунд подождать в холле? – произнес он. – Мне хотелось бы кое-что обсудить с коллегами.

Айрис едва заметно мне кивнула, и мы с Бекеттом вышли в холл, остановившись рядом с рабочей зоной, состоявшей из полудюжины ячеек, которые были разделены перегородками.

– Ему не понравилось, – выдохнула я. – Этому Рику. В этот раз мой роман не понравился ему так же сильно, как и в прошлый.

Бекетт покачал головой.

– Дело не в этом, малыш. Просто для него это бизнес. Ты вложила в работу всю свою кровь и отвагу, сердце и душу. А для него это источник потенциальной прибыли.

– А как же художественное мастерство? – спросила я. – Как же качество? Неужели все это не имеет значения?

– Конечно, имеет, – сказал Бекетт. – Дыши, малышка. Пожалуйста, дыши.

– Да, ты прав. Прости, пожалуйста, что я истерю. Просто… А вдруг у меня снова не получится? Вдруг даже после всех изменений, которые ты помог мне отыскать в Маме – и в себе самой, – им все равно не понравится? Я не могу подвести Рози еще раз. Просто не могу.

Бекетт обвил мою спину руками и прижал к себе прямо посередине холла.

– Если им не понравится, Зэл, просто попробуй еще раз. В каком-нибудь другом издательстве. Пробуй и не сдавайся. Если бы ты опустила руки и вернулась в Вегас, мы с тобой сейчас здесь не стояли. Нас с тобой бы здесь не было. – Он взял мое лицо в ладони. – Если роман им не понравится, мы отнесем его куда-нибудь еще.

Дверь в конференц-зал открылась, и Айрис высунула из-за нее голову. Ее глаза горели за стеклами очков, а губы расплылись в улыбке, освещавшей острые черты ее лица.

– Можете, пожалуйста, к нам вернуться? – спросила она, бросив на меня многозначительный, полный триумфа взгляд, от которого у меня заколотилось сердце.

Господи, неужели это и правда происходит?..

– Мисс Росси, мистер Коуплэнд, – начал Рик. – Мы хотели бы предложить вам обоим штатные контракты, чтобы подготовить роман «Мама, можно…?» к изданию. Закончив эту историю, мы выпустим продолжение, посвященное жизни Райдера. Не исключено, что дело дойдет и до третьей части, в которой будет рассказываться об одном из второстепенных персонажей оригинала. Но это будет зависеть от продаж первых двух томов.

Я сжала руку Бекетта так сильно, что заболели костяшки.

– Как штатные сотрудники, вы будете работать у нас в офисе вместе с форматировщиками и колористами. Вам нужно будет регулярно встречаться с Айрис, чтобы мы были в курсе вашего прогресса и могли вносить свои предложения. Как вам такое предложение?

Я с готовностью закивала.

– Да. Отлично. Хорошо.

Я перевела потрясенный взгляд на Бекетта.

– Как тебе?

Бекетт откинулся на спинку стула и прикрыл рот рукой, не в силах скрыть улыбку.

– Ваше предложение звучит чертовски хорошо, мистер Уинслоу.

Губы Рика сложились в тонкую улыбку.

– Чудесно, – сказал он. – Я попрошу Марка составить контракты. Размер нашего стандартного аванса – три тысячи долларов на человека. Гонорар определяется стандартами отрасли и выплачивается после того, как продажи книги полностью окупают выплаченный аванс. И, разумеется, вам выдадут денежную компенсацию за все то время, что вы будете проводить в офисе, подготавливая книгу к изданию. Пока со всем согласны?

Я снова кивнула.

– Звучит хорошо.

– Отлично. Пожалуйста, заполните наши стандартные анкеты и передайте их нам, чтобы мы могли составить контракты.

Он поднялся на ноги и в официальной манере протянул нам руку. Мы пожали руки ему, Элинор и Марку, после чего они ушли, оставив нас наедине с Айрис.

– Я знала! – воскликнула она. – Я, черт возьми, знала, что им понравится. Поздравляю!

– Спасибо, – ошеломленно выдохнула я.

Рози. Это для тебя, солнышко…

Айрис достала из своего портфолио несколько бланков и протянула их нам.

– На составление контрактов уйдет некоторое время, но сначала нужно заполнить анкеты. Я вернусь через секундочку, чтобы их забрать. Если хотите, наливайте себе воду или кофе. Конечно, шампанское было бы уместнее, но с этим придется подождать до того момента, как мы подпишем контракты.

Она вышла, и мы с Бекеттом сжали друг друга в объятиях.

– Я так чертовски горжусь тобой, малышка, – сказал Бекетт. – Ты, черт возьми, справилась!

– Господи, я поверить не могу. Это происходит. Это правда происходит. Это для мамы и для Рози…

– И для тебя, Зельда, – проговорил Бекетт. – Это все – для тебя.

– И для тебя тоже, Бекетт, – сказала я. – Ничего этого не случилось бы, если бы не ты и твой талант к писательству. Ты смог заглянуть в самую суть этой истории и сразу понял, чего ей не хватает.

Я еще раз крепко прижала его к себе.

– Так, давай заполним анкеты, выйдем на улицу и найдем место, где я смогу покричать!

Мы сели за стол и начали заполнять бланки. Стандартная форма: имя, адрес, номер социальной страховки, предыдущие места работы. Внезапно Бекетт прислонился к спинке стула и сжал зубы, уставившись на бумагу.

– Что такое? – спросила я.

– А как ты думаешь?

Я проглядела форму до конца и внизу страницы увидела:

Вы когда-нибудь признавались виновным в совершении тяжкого преступления? Если да, пожалуйста, поясните:

– Ой. – Мой желудок сжался. – Ладно. И что с того. Напиши, как есть. Это ничего не изменит. Мы рисуем картинки, а не работаем с покупателями.

Он промолчал.

– Они не обратят на это внимания, – сказала я. – Не может такого быть. Какая им разница?

– Если они включили этот вопрос в анкету, значит, разница есть, – произнес Бекетт. – Причем огромная.

Он подвинулся вперед, медленно поднес ручку к бумаге и принялся писать.

Через несколько минут Айрис зашла забрать анкеты.

– Вернусь через десять минут, – сказала она и снова выскочила из конференц-зала.

– Прости меня, Зельда, – сказал Бекетт.

– За что? Ничего же не случилось. Ничего не поменялось.

Он снова погрузился в молчание и скрестил руки на груди, как будто к чему-то себя подготавливая.

Время начало тянуться очень медленно. Десять минут прошли. Потом к ним добавилось еще несколько минут, но в кабинет никто не заходил. Айрис вернулась только через три четверти часа, и я мгновенно все поняла по выражению ее лица. По моему сердцу побежали трещины, и оно упало куда-то ниже живота.

Айрис откашлялась.

– Мне очень жаль, но Элинор не нравится эта ситуация, – произнесла она. – Ваша судимость, Бекетт, а также то, что вы совершили преступление так недавно. Пару лет назад у нее были проблемы с приемным сыном. Мне не полагается об этом говорить, но она проявляет чрезмерную осторожность, когда дело доходит до подобных вещей.

– Проявляет чрезмерную осторожность, – произнесла я, чувствуя, что меня начинает подташнивать. – Что это значит, Айрис?

– Это значит, что им очень нравится ваш графический роман, и они не хотят его потерять, – ответила мне Айрис. – Так как вы сами разработали концепцию и персонажей, они хотят предложить вам контракт на условиях, которые уже озвучивались.

– А Бекетт?

– Они предлагают выкупить его вклад в книгу за три тысячи долларов. Но ему придется подписать бумагу, согласно которой он отказывается от любых авторских прав и договоренностей, которые вы могли обсуждать во время совместной работы.

– Нет, – произнесла я в то же самое мгновение, когда Бекетт сказал:

– Ладно.

Я развернулась к нему и уставилась в его лицо. Он тоже посмотрел на меня и медленно покачал головой.

У меня похолодело все тело. Мысли метались в сотне различных направлений одновременно.

– Мы должны озвучить свое решение немедленно? – спросила я. – Или я могу пару дней подумать?

Мне не нужно было об этом думать. Без Бекетта я ничего делать не собиралась, но мне нужно было побыстрее выйти из кабинета, чтобы с ним поговорить.

– Конечно, – медленно произнесла Айрис. – Но я думаю, лучше не ждать слишком долго.

Она сунула визитку мне в руку.

– Позвоните, как только примете решение.

Она перевела взгляд на Бекетта.

– Мне очень жаль.

Мы с Бекеттом вышли из конференц-зала и в напряженном молчании зашагали по холлу. Мы ничего не говорили, пока спускались на лифте. Только когда мы вышли на тротуар, Бекетт сказал:

– Ты обязана согласиться. Обязана подписать контракт.

– А что будешь делать ты?

Температура на улице была не выше ноля, но от паники я пылала словно в лихорадке. Нам только что предложили все, чего мы только могли желать, а секунду спустя отняли это у нас.

– Это и твоя книга тоже, Бекетт.

– Нет, не моя, – произнес он каменным голосом. – Она никогда не была моей. Она твоя. Я просто тебе помогал. Не делал ничего особенного.

– Ничего особенного? – я ткнула его пальцем в грудь. – Знаешь, я не дурочка. Я понимаю, что ты пытаешься сделать, но это не сработает.

– Что я пытаюсь сделать? Тут и думать-то не над чем. Это все, что ты хотела. Ты получишь контракт, а я – три тысячи баксов. По-моему, нормальный вариант. Все равно это твоя работа.

– Моя работа.

Мои глаза распахнулись шире, и от жгучего холода на них выступили слезы. Только из-за холода. Других причин не было.

– Может, когда-то это и была моя работа, но теперь все изменилось. Я не могу заниматься этим без тебя. Я не хочу заниматься этим без тебя. – Я обхватила себя руками, больше не чувствуя ни тепла, ни холода. Осталось одно только оцепенение. – Ты разве не хочешь, чтобы мы делали это вместе?

Лицо Бекетта смягчилось, и на нем появилась гримаса боли.

– Я хочу, чтобы у тебя все получилось. Хочу больше всего на свете. Это же то, о чем ты мечтала. Ты должна согласиться.

Я покачала головой.

– Поговорим об этом попозже. Давай пойдем домой, поужинаем и все обсудим.

Теперь уже головой покачал Бекетт.

– Тут нечего обсуждать, Зельда. Я возьму деньги, ты подпишешь контракт. Конец истории.

Конец истории.

Мы еще не придумали конец романа «Мама, можно…?», но то, что происходило сейчас, не могло им стать. Это было что угодно, только не конец истории.

31. Бекетт

22 января

Следующим утром я встал в пять утра. Я принял душ и оделся, а когда вышел из ванной, кофеварка была холодной. Зельда лежала, свернувшись в клубок, лицом к стене. Прошлым вечером она пыталась убедить меня, что мы можем сходить в другое издательство, которому было плевать на судимости авторов. Или где мы могли бы работать в качестве фрилансеров, а не официальных сотрудников.

Я отказался. Было вполне вероятно, что редакторам другого издательства ее графический роман понравится так же сильно, как команде «БлэкСтар», но я не мог позволить себе рисковать. У Зельды был беспроигрышный вариант. Однозначное согласие. Контракт был готов, и ей уже протягивали ручку. Ей оставалось лишь его подписать. И ведь речь шла не только об издании ее книги. Зельда хотела сделать это ради сестры. Ради того, чтобы рассказать ее историю единственным доступным ей образом. Зельде было необходимо это сделать, чтобы обрести внутреннее спокойствие. И я ни за что не поставил бы это под угрозу.

Она перестала со мной разговаривать и пошла спать. Я почти физически ощущал, как от нее исходят волны гнева, но был согласен, чтобы она на меня злилась – ради уверенности, что ее книга когда-нибудь увидит свет.

Я натянул ветровку и водонепроницаемые штаны. Надел шлем, взял велик и вышел из квартиры.

На улице было слякотно, но снег прекратился. Небо очистилось от туч. Оказавшись на Манхэттене, я поехал по Лексингтон-авеню, чтобы отвезти первый заказ. Я размышлял, не решит ли Зельда отвергнуть предложение издательства от моего лица. Это казалось невозможным, но, черт, а что если она это сделает? Я не мог позволить ей так поступить. Не мог позволить выбросить свою мечту…

Погрузившись в мысли, я не заметил, что какой-то седан проезжает на красный свет. Я увидел его, только когда он оказался от меня в паре метров, но, конечно, тогда было уже поздно.

32. Зельда

22 января

Я слушала, как Бекетт собирается на работу и уходит. Я не спала всю ночь. Лежала к нему спиной, борясь с желанием повернуться и обнять его. А потом умолять, чтобы он передумал. Но я не могла так поступить. Часть меня хотела заставить его сходить в другое издательство, но я помнила, как униженно он выглядел, когда Айрис сказала, что они не станут нанимать бывшего преступника. Его вид словно ударил меня ножом в сердце; теперь я чувствовала себя так, будто меня загнали в ловушку. Больше всего на свете я хотела опубликовать наш роман и поделиться им с миром, но я не хотела делать это без Бекетта.

Я оделась и пошла на работу в «Аннабель». Я была так расстроенна и рассеянна, что сначала перепутала два заказа, а потом залила апельсиновым соком один из столиков. Управляющей пришлось пересадить занимавших его гостей и пообещать им, что ресторан возместит расходы на химчистку.

Максин отправила меня домой пораньше, сделав предупреждение. Бекетт еще не вернулся с работы; он ездил по Манхэттену на велосипеде, несмотря на ужасный дождь и холод. Если бы мы устроились в издательство «БлэкСтар», нам, видимо, все равно пришлось бы подрабатывать где-то еще, но тогда у Бекетта могла бы появиться возможность заняться чем-нибудь другим. Для него приоткрылась новая дверь, и я изо всех сил пыталась ее придержать, в то время как ураганный ветер стремился ее захлопнуть.

Мне нужно было разобраться в своих чувствах, потому что, снова и снова перебирая их в голове, я только сильнее запутывалась. Я всегда могла поговорить с Дарлин, но она была слишком близка к Бекетту. Я хотела услышать мнение со стороны.

Я взяла телефон и принялась листать список контактов, пока не дошла до имени моего друга из Вегаса. Моего настоящего друга. Я нажала на «вызов».

– Тео Флетчер.

– Тео, это Зельда.

Его хриплый голос тут же потеплел.

– Привет, Зи! Так долго тебя не слышал. Как твои дела? Как тебя принял Нью-Йорк?

– Все замечательно, – сказала я, вдруг ощутив себя гадиной за то, что звоню старому другу только для того, чтобы взвалить на его плечи свои проблемы. – Слушай, я тебя не задержу, но можно задать тебе… вопрос про работу?

– Конечно. Выкладывай.

– Что ты ощущал перед тем, как купить тату-салон? Ты дрожал от ужаса или знал наверняка, что поступаешь правильно? Или что-то еще?

Он усмехнулся.

– Я ощущал и то, и другое.

– Тогда как ты решился это сделать?

– Просто я сильно этого хотел, – ответил он. – Но, наверное, в этом и состоит главная трудность, когда решаешься идти за мечтой. Тебе приходится рисковать. Именно благодаря риску ты в конце концов получаешь награду.

Я кивнула в трубку.

– Ты хочешь начать бизнес?

– Нет, но мне нужно принять важное решение, и я не знаю, правильно ли хочу поступить.

– Черт, в салон зашел клиент. Прости, пожалуйста, Зи. Я бы очень хотел тебе помочь, но нужно бежать.

– Все хорошо, без проблем.

– Но я могу сказать кое-что насчет важных решений, что может тебе помочь.

– И что же это?

Господи, пожалуйста, что угодно. Скажи мне что угодно…

– Риск и награда за него – это все, конечно, хорошо, но ни то, ни другое ничего не значит, если сердцем ты чувствуешь, что делаешь что-то неправильное. Так что вот тебе мой совет: прислушайся к своему сердцу. Что ты ощутишь, если скажешь «нет»? Что ощутишь, если скажешь «да»?

– Спасибо, Ти, – проговорила я. – Ты очень сильно мне помог.

– Всегда рад. Звони еще – поболтаем побольше, поделимся новостями.

– Хорошо.

Стоило мне положить телефон на стол, как он завибрировал. Звонили с незнакомого нью-йоркского номера.

– Алло?

– Зельда? Это Уэс.

От того, как напряженно звучал его голос, у меня заколотилось сердце.

– Что случилось?

– Я сейчас в старой доброй Пресвитерианской больнице Нью-Йорка. С Бекеттом. У него все хорошо, все нормально…

– В больнице? – Мой желудок упал куда-то к коленям, и я вся похолодела. – Что случилось?

– Типичная история для любого курьера. Какой-то придурок проезжал на красный.

– Господи, Бекетта сбила машина?

– И да, и нет, – проговорил Уэс. – Бекетт увидел этого парня и ударил по тормозам. Как я понял, он сам упал на землю, а его велосипед прокатился еще пару метров и принял на себя основной удар. Бекетт ничего толком не рассказывает, но, по словам очевидца, если бы он среагировал на мгновение медленнее, под передними колесами машины оказались бы его ноги, а не велосипед.

Из моего горла вырвался сдавленный стон.

– О, боже…

– Черт, прости, Зельда, я не хотел тебя напугать. С ним все хорошо. Но можешь, пожалуйста, приехать и уговорить этого барана остаться в больнице на ночь? Врачи хотят за ним понаблюдать.

Я уже мчалась к двери, на ходу накидывая пальто.

– Уже еду.

Бум!

Я бежала примерно в ту сторону, где находилась больнице, пока мне не удалось остановить такси. Десять мучительных минут спустя я уже забежала в приемную. Мне сказали идти в реанимацию; там меня встретил Уэс и проводил в один из отсеков, отгороженных шторой. Бекетт лежал на кровати с приподнятой вверх ногой, забинтованной в области щиколотки. На его щеке виднелась царапина со спекшейся кровью, а ссадины на его локтях как раз обрабатывала медсестра.

Когда он увидел меня, его каменное лицо исказила гримаса, и он отвернулся.

– С тобой все нормально? – спросила я дрожащим голосом, хотя обещала себе сохранять спокойствие. – Скажи правду.

– Все нормально, – проговорил он. – Оставаться здесь на ночь просто глупо. С меня сдерут кучу денег.

Я непонимающе на него уставилась.

– Тебя сбила машина.

Бекетт бросил на Уэса сердитый взгляд.

– Меня никто не сбивал. Под колеса попал только велик.

– А как твоя щиколотка?

– Не сломана, – сказал он. – Я так им сразу и сказал, но это не помешало им повезти меня на рентген.

– У него растяжение мягких тканей передней таранно-малоберцовой связки второй степени, – сказала медсестра.

– Что это значит? – спросила я.

– Это значит, что внутри его ступни что-то порвалось, – пояснил Уэс.

– Там неполный разрыв, и вообще, все это не имеет никакого значения, – проговорил Бекетт.

Пришел доктор и сказал, что они предпочли бы понаблюдать за Бекеттом до утра, но, так как обследование показало, что сотрясения нет, он неохотно отпускал его домой.

Бекетту надели на ногу ортопедический ботинок и дали костыли, но он не мог ими пользоваться из-за того, что снова поранил правый локоть. Сжав зубы, он сел на инвалидную коляску и позволил медсестре довезти себя до выхода из больницы, куда уже подъехало такси, которое я вызывала. Мы с Уэсом и Бекеттом сели на заднее сиденье и, доехав до дома, поднялись в нашу квартиру.

– Береги себя, братан, – сказал Уэс.

Бекетт не ответил. Он лежал на кровати, закрыв глаза.

Уэс вздохнул.

– Он в твоем распоряжении. Доктор сказал, что в ближайшие 48 часов нужно прикладывать к ноге лед и держать ее в приподнятом положении – так высоко, как только получится. А мне надо возвращаться на работу.

– Где его велосипед? – спросила я, подходя к двери.

Уэс покачала головой.

– Разбит всмятку. На починку уйдет почти столько же денег, сколько и на покупку нового.

– А сколько стоит новый?

– Нормальный велик? Минимум тысячу двести баксов. – Он покачал головой. – Да, и не говори. Но пока можно об этом не беспокоиться. Он все равно не сможет ездить, пока не заживет щиколотка. Две недели и ни минутой меньше.

Он поцеловал меня в щеку.

– Звони, если что-то понадобится.

Уэс ушел. Я прислонилась спиной к двери и судорожно выдохнула.

Он в порядке. Велосипед разбит всмятку, но сам он в порядке.

Я пошла на кухню и сделала импровизированный пакет со льдом из кухонного полотенца и упаковки замороженного гороха. Присев на краешек кровати, я положила сверток на забинтованную щиколотку Бекетта.

– Ты что-нибудь чувствуешь?

Он пожал плечами.

– Все нормально, спасибо.

– Тебе нужно что-нибудь еще? – мягко спросила я.

Он открыл глаза – так медленно, будто они весили по пятьдесят килограммов.

– Да, Зэл. Мне нужны те три тысячи долларов. Чтобы купить новый велосипед и оплатить осмотр в гребаной больнице. А тебе нужно подписать контракт.

Где-то с минуту я просидела молча. В моем сердце снова вспыхнул гнев, но тут же начал сходить на нет, и внезапно я ощутила себя очень усталой. Аккуратно, чтобы не задеть локоть Бекетта, я опустилась на кровать рядом с ним. Он поморщился, а потом приобнял меня одной рукой.

– Я не хочу делать это без тебя, – проговорила я. – Должен быть другой выход. Это же наша общая работа, так ведь?

– Не в этот раз, Зэл, – сказал Бекетт. – Мне нужны деньги. Это мое решение.

– Но мы же хотели заниматься этим вместе. Мы можем отнести роман в другое издательство, как ты и говорил. Будем пытаться, снова и снова. Попробуем устроиться на фриланс. Мы сможем найти издателей, которым плевать на твое прошлое.

– Но все это время мне нужно будет работать, Зэл. А для этого мне понадобится новый велосипед.

– Я могу работать в две смены. Или найти вторую работу, пока тебе не станет лучше. Мы накопим на велосипед.

– Я не позволю тебе отказаться от своей мечты, – медленно и четко проговорил Бекетт. – Ее исполнение – прямо перед тобой, Зэл. Осталось лишь протянуть руку. Если ты не…

Он покачал головой. Хоть он и сохранял каменное выражение лица, я могла прочитать все по его глазам. Я знала, что он скажет. Если я не подпишу контракт, он никогда не простит себя за это, и его будет грызть чувство вины. И не исключено, что это скажется на наших отношениях.

Я вспомнила совет Тео. Он говорил прислушаться к сердцу, а сердце говорило мне, что, несмотря на все аргументы Бекетта и несмотря на мое желание увидеть роман «Мама, можно?…» в печати ради Розмари, делать это одной было неправильно.

У меня зазвонил телефон. Я вылезла из кровати и, раздраженно вздохнув, взяла телефон с кухонного столика.

– Что там за очередная фигня? – пробормотала я себе под нос.

Я взглянула на экран, и мое сердце сначала замерло, а потом стало набирать скорость, как испуганная лошадь. Я медленно нажала на зеленую кнопку.

– Привет, мам, – произнесла я. – Как дела?

– Привет, милая, – сказала она, и я услышала, как ее голос дрожит от смеси волнения и страха. – Нам позвонили, солнышко. Это случится. Это наконец произойдет. В эту пятницу.

– Что произойдет?

– Гордона Джеймса казнят.

33. Зельда

24 января

Я наугад закидывала какие-то вещи в лежавший на кровати открытый чемодан. Как одеваться, когда идешь смотреть на чью-то казнь? Нужна деловая одежда, или лучше выбрать повседневный стиль?

К горлу подкатывал истерический смешок, но мне удалось сдержаться.

– Я позвонила Найджелу, – сказала я Бекетту. – Он зайдет сегодня, чтобы тебе помочь. Дарлин сказала, что придет завтра.

– Зельда…

– Прикладывай к щиколотке лед и держи ее в приподнятом состоянии. Не наступай на нее, когда будешь вставать. Нужно беречь ее две недели, чтобы она зажила.

– Зельда, посмотри на меня.

Я замерла и подняла на Бекетта взгляд. Он сидел на диване, положив ногу на стол. На его лице были написаны мольба и чувство вины.

– Что ты собираешься делать? – тихо спросил он.

– Пока не знаю, – сказала я. – Наверное, да. В смысле, я пойду. Я должна пойти. Даже если у меня случится паническая атака, я обязана быть с семьей. Возможно, это будет моя последняя паническая атака. Может быть, благодаря этому все решится. Вероятно, если я увижу, как эта сволочь умирает, я наконец смогу перевернуть страницу. И больше не будет никаких панических атак. Я не знаю.

Я сама плохо понимала, что бормочу. В моей крови плескался адреналин, заставляя мысли метаться во всех направлениях. Мне не хватало воздуха. Мои нервные окончания горели, как лампочки на коммутаторе.

– Найджел скоро придет, – сказала я, поворачиваясь спиной к чемодану.

– Ты уже это говорила. Мне не нужна помощь.

– А мне нужна уверенность, что ты не станешь делать ничего сумасбродного. – Я замерла с лифчиком в одной руки и с шарфом во второй. – Пообещай, что не станешь делать ничего сумасбродного.

Бекетт взял костыли и медленно подошел к окну. Его локти все еще болели, поэтому, открывая его, он поморщился. Он сел на подоконник и, свесив ногу в ортопедическом ботинке, зажег сигарету.

– Когда у тебя поезд? – спросил он.

– Через час.

Я подошла к подоконнику и взяла сигарету из пальцев Бекетта. Сделав первую затяжку, я закашлялась, но второй вдох дался мне легче. Я протянула ее обратно.

– Я вернусь через два дня.

Он кивнул.

– А потом ты пойдешь в «БлэкСтар» и согласишься на их предложение.

– Я не могу сейчас об этом думать, Бекетт. Я с трудом вижу вещи, которые находятся в метре от меня.

Его лицо приняло мягкое выражение, но в его взгляде читалось чувство вины. Он ненавидел и осуждал себя за то, что не может поехать со мной.

– Я справлюсь, – сказала я. – Как-нибудь выживу. И это дастся мне проще, если я буду знать, что ты здесь.

Бекетт отвел взгляд.

– Не опоздай на поезд.

Зазвонил домофон, и я пошла к двери, чтобы пустить Найджела.

– Медбрат Найджел к вашим услугам. – Квартиру тут же заполнил его звучный голос. – Надеюсь, вы не рассчитывали, что я надену белый халат.

Он остановился и потер руки.

– Черт, у вас тут так холодно! – Он заметил Бекетта у окна. – Привет, мой друг! Говорят, ты решил стать маленьким Ивелом Книвелом[7] и исполнил на своем велике пару серьезных трюков?

– Спасибо, что пришел, Найджел, – сказала я и, обняв его, прошептала на ухо: – Не давай ему никуда уходить.

Найджел коротко кивнул и подмигнул мне.

– Ну что, Бэкс, обтереть тебя мокрой губкой?

Бекетт не обратил на его слова никакого внимания.

– Ладно, мне пора.

Я подошла обратно к окну. Бекетт сидел, крепко сжав зубы, но его челюсть разжалась под моей ладонью, когда я наклонилась его поцеловать.

– Боже, Зэл.

– Это конец, – произнесла я. – Не знаю, хорошо это или плохо, но история скоро закончится.

Бах!

Мы все поместились в одну машину – родители, тетушка Люсиль и я; за рулем сидел дядя Майк. Нам понадобилось три часа, чтобы добраться от Филадельфии до города Беннер Тауншип, в котором находилось исправительное учреждение штата Пенсильвания «Роквью». Дядя Майк рассказал мне, что в это самое время Гордона Джеймса перевозили из тюрьмы строгого режима, расположенной в округе Грин, в дом для смертников.

– Это место действительно так называют, – сказал он. – Дом для смертников.

Звучит как хорошее название для комикса.

Мы приехали в Беннер около девяти вечера и заселились в гостиницу «Холидей Инн», проживание в которой нам оплатило государство. А потом мы сидели в номере родителей, говорили о Рози и плакали. Воспоминания тянули ко мне свои призрачные пальцы, но вдалеке от дома, где я провела детство, мне было легче их отогнать.

Я старалась держаться поближе к тетушке Люсиль. Она выглядела не такой энергичной и вела себя тише, чем обычно. Я присела рядом с ней на жесткий стул у окна и взяла ее руку в ладони.

– Ты в порядке, тетушка Люсиль?

Она скорбно покачала головой. Ее запястье крепко сжимали четки.

«И грехов их и беззаконий их не воспомяну я боле».

– Откуда это?

– Из Библии, – ответил дядя Майк. – Из «Послания к Евреям». Она повторяет эти слова с тех пор, как нам позвонили. В какой-то момент я решил поискать эту цитату в интернете.

Я нахмурилась. Все в нашей семье были католиками, хоть и не строгими. В детстве я на каждый праздник ходила на мессу, но никто из моих родственников ни разу не цитировал строки из Библии вне церкви.

– Завтра мы можем оставить все это позади, – сказал дядя Майк. – Я думаю, таково значение этой строки. Да, тетушка?

Люсиль не ответила. Видимо, дядины слова ее не успокоили; она казалась взволнованной. Ее пальцы перебирали темно-коричневые бусины на четках, и я задумалась, не испытывает ли она тех же сомнений, что и я. Речь шла о человеке, который одним бездушным поступком разбил наши жизни на куски. Я отчаянно желала, чтобы месть свершилась и жизнь Гордона Джеймса тоже прервалась. Но смогу ли за этим наблюдать?

А еще я думала, страшно ли Гордону Джеймсу этой ночью. Наблюдает ли он, как бегут стрелки часов, зная, что ему осталось жить меньше суток? Обрел ли он внутреннее спокойствие, которого так жаждала я?

Я не спала всю ночь, и мои мысли скакали туда-сюда, как шарик для пинг-понга.

Я хочу увидеть, как он умрет.

Я ни за что не смогу на это смотреть.

Я хочу поехать домой к Бекетту.

Я хочу остаться здесь и увидеть все от начала до конца.

Утром в мою комнату зашла мама, чтобы разбудить меня и сказать, что тюремный фургон ждет у входа в гостиницу.

Время пришло.

Утро стояло холодное и серое. Люсиль, похожая на птицу и сухая, как бумага, прижалась ко мне и схватила за руку. Пальцами другой руки она перебирала бусины на четках; серебряный крестик свисал с них и касался тыльной стороны ее ладони. Она все так же бормотала себе под нос:

«И грехов их и беззаконий их не воспомяну я боле».

Фургон привез нас в исправительное учреждение. Мы молча миновали стоянку и зашли в центральное управление. Наши удостоверения проверили, а потом мы прошли через металлодетекторы. Мое сердце начало биться так громко, что его звук заглушал все вокруг меня. Я не слышала ни голосов, ни дыхания, ни эха шагов. Нас провели через закрывавшиеся на ключ ворота. Прямо по коридору, поворот направо, поворот налево – и вот мы наконец пришли. Наблюдательная камера. Перед дверью Люсиль остановилась.

«И грехов их и беззаконий их не воспомяну я боле», – сказала она и решительно опустилась на скамейку в коридоре.

– Люсиль? – позвал ее папа, но она не двинулась с места. – Уверена, что хочешь остаться здесь?

Она сложила руки на коленях и вперила взгляд куда-то вперед. Однако, когда я проходила мимо, она взяла меня за руку.

– Помнишь красный шарик? – спросила она со слезящимися глазами. – Я помню. Я вижу его. Он привязан к ее запястью, и она улыбается. – Люсиль покачала головой. – Вот что я вижу. Красный шарик и детскую улыбку. Разве это не здорово?

Я молча кивнула, слушая стук крови в ушах. Папа высвободил мою руку из ладоней Люсиль и повел меня в наблюдательную камеру.

В маленькой комнатке стояло двенадцать стульев. Там уже было двое журналистов из местных газет. Один из них задал мне вопрос, но я только непонимающе посмотрела на него в ответ. Я села в первом ряду, между мамой и папой, и они сжали мои ладони. Мама улыбнулась мне одними губами, но в ее глазах горели страх и огонь.

Я вспомнила, как мы сидели на суде Джеймса. Никто из моих родственников не призывал судью вынести ему смертный приговор. Они всего лишь хотели, чтобы восторжествовала справедливость – так, как решит закон. Они хотели перевернуть страницу. Хотели начать жить дальше.

Сейчас эти слова потеряли для меня всякое значение.

По другую сторону стекла стояли медицинская каталка и передвижная перегородка со шторой. Рядом с каталкой находился странный аппарат; над ним висели три пакета с прозрачной жидкостью, от которых спускались тонкие трубки.

Я знала: с минуты на минуту в эту комнату заведут Гордона Джеймса и подключат его к этому аппарату. Мы услышим его последние слова. Мне говорили, что во время суда он не выказывал никаких признаков раскаяния или сожаления. Может быть, нам предстояло услышать его грубый смех или нецензурную брань. Или, может быть, за десять лет одиночного заключения он повредился умом. Может быть, он начал сожалеть о том, что сделал. Может быть, он будет молить нас о прощении.

Но что бы он ни сделал или ни сказал, мы будем смотреть, как он умирает.

Прощение.

Это слово шепотом звучало у меня в голове. Если бы я рисовала комикс, я вписала бы его маленькими буквами в большое облако, показывающее мысли персонажа. Восемь крошечных букв, парящих в белом море. Словно шарик.

Красный шарик и детская улыбка…

Горе внутри меня начало клокотать. Я чувствовала, как оно сворачивается в кольцо и накапливает силу – настоящий ураган, готовый пронестись по моему сердцу, разуму и душе.

О, Господи… Я не могу… Не могу простить его. Неужели я должна это сделать? Но это невозможно…

Я никогда не испытывала скорбь такой силы; она накладывалась слоями, которые смешивались между собой. Скорбь по Розмари, скорбь по моей семье, по человеку, идущему на смерть, и по себе самой.

По себе самой…

Десять лет я винила себя. За то, что не оказалась достаточно умной, достаточно быстрой и достаточно смелой. За то, что не смогла кричать еще сильнее – хотя мои связки и так порвались и кровоточили. За то, что не смогла бежать быстрее – хотя я неслась так быстро, и падала так много раз, что содрала кожу с обеих коленок.

Мне было четырнадцать лет. Я оказалась слишком мала, чтобы предотвратить эту чудовищную трагедию, но достаточно взросла, чтобы поверить, что это было возможно.

Прощение.

«Но не для него, – прошептал голосок. – Не для него, а для…»

Дверь в комнату, находившуюся по другую сторону перегородки, начала открываться. В отражении этого одностороннего стекла я увидела еще один шарик. Он был желтым – моего любимого цвета – и висел у запястья худой девочки с длинными темными волосами и большими зелеными глазами. Она держала за руку Розмари, к запястью которой был привязан красный шарик.

Я смотрела на высокую девочку. На себя. На четырнадцатилетнюю себя, попавшую в «Фантазус» – волшебный кинотеатр тетушки Люсиль. Эта девочка была стеснительной и неуверенной в себе, а еще любила читать комиксы, пока ее подружки листали модные журналы. Она держала за руку свою младшую сестренку и знала, что никогда ее не отпустит.

«Я прощаю тебя», – прошептала я этой девочке.

Она улыбнулась мне в ответ, и я как будто оказалась под солнцем.

Я всхлипнула и вскочила на ноги, прикрывая рукой глаза, чтобы не видеть убийцу, которого вводили в комнату. Я на ощупь протолкнулась между рядами стульев, не обращая внимания на встревоженные окрики родителей. Я толкнула дверь и выбежала в коридор. До меня донесся голос тетушки Люсиль, но по сравнению с бешеным стуком моего сердца он казался шепотом.

Я пробежала через пост охраны, толкнула входную дверь и, оказавшись на лютом холоде, бросилась бежать дальше, к стоянке. У меня не было плана. По моим щекам струились слезы, и я почти ничего не видела перед собой. Я знала только одно: мне нужно убраться отсюда подальше. Судьба Гордона Джеймса никак меня не касалась. Он больше не заслуживал ни одной йоты моего внимания. Он не имел никакого значения; это Розмари значила для меня все на свете. У меня не было причин здесь оставаться.

Мне был нужен Бекетт. Мне было нужно, чтобы он обнял меня. Был нужен его голос, чтобы он провел меня сквозь эту скорбь, которая наконец просилась вырваться на волю.

Домой. Мне нужно ехать домой.

Я, спотыкаясь, бежала по стоянке. Внезапно я увидела, что на нее въезжает машина; водителю пришлось резко повернуть, чтобы меня не сбить. Заскрипели шины и взревел гудок. Я замерла. Задняя дверца машины распахнулась прежде, чем я успела ее коснуться.

– Зельда!

Бекетт…

По моей груди пронеслась вспышка глубокой, сладкой боли – мои душа и сердце взывали к нему. Я упала на колени прямо на асфальт рядом с машиной, плача навзрыд. Я почувствовала, как сильные руки обхватывают и поднимают меня. Бекетт, прихрамывая, донес меня до ближайшей скамейки – подальше от машин – и с трудом на нее опустился. Я упала ему на грудь и прижалась к ней, выплакивая всю свою скорбь, ярость и боль.

– Все хорошо, – проговорил он хриплым, нечетким голосом. – С тобой все будет хорошо, я тебе обещаю. Я клянусь.

Я рыдала, уткнувшись в его грудь и сжав ткань его куртки в кулаках. Он гладил меня по волосам и целовал в макушку, окутывая ощущением безопасности.

– Я не смотрела. Я убежала. Я не смогла…

Бекетт прижал меня к себе еще крепче, но я почувствовала, как из его груди вырвался стон облегчения.

– Я рад, малышка, – сказал он. – Не знаю, правильно ли испытывать это чувство в такой момент, но я так рад…

– Мне кажется… Я тоже, – проговорила я. – Ты был прав. Никакого облегчения… только новые кошмары. Розмари… Ее здесь нет. В этом страшном, уродливом месте. Она не здесь. Она сейчас в каком-то другом, прекрасном мире. Именно об этом я хочу помнить.

Он обнимал меня, пока мои рыдания не перешли в плач, а потом – в судорожные всхлипывания. Облегчение, которое я испытала, оказавшись в его руках, превратилось в острое беспокойство.

– Как ты здесь оказался? – прохрипела я, не отрываясь от него, но страшась, что это придется сделать. – Тебе нельзя здесь быть. Если они узнают…

Бекетт отстранился от меня – ровно настолько, чтобы взять мое лицо в ладони и откинуть пряди, прилипшие к моим щекам. Его синие глаза сияли от его собственных чувств.

– Вместе, Зэл. Что бы мы ни делали в жизни… мы делаем вместе. Разве не так?

Я кивнула, ощущая, как сильно у меня болят глаза и горло.

– Меня бы туда все равно не пустили, – сказал он, кивком указывая на вход и криво улыбаясь. – Это стало бы первым случаем за всю историю, когда преступник попытался бы вломиться в тюрьму. Я надеялся, что встречу тебя, когда ты выйдешь, и что я не опоздаю. – Его улыбка угасла. – Когда ты вышла из дома вчера, я чуть не умер.

– Я знаю, но…

– Если меня снова отправят в тюрьму, я отбуду наказание, и это будет самый легкий срок на свете. Потому что сейчас я здесь, с тобой, и оно того стоило.

Он тяжело сглотнул, не отрывая от меня глаз. Его ладони держали мое лицо крепко, но в то же время со всей добротой и мягкостью, которые жили в его сердце.

– Я люблю тебя, Зельда.

Я подняла на него глаза, чувствуя, как волна счастья накрывает меня и защищает от зимнего холода.

– Правда?

– Господи, да. – На мгновение он сжал зубы, и мышцы на его лице дернулись, но глаза по-прежнему сияли. – Я влюблен в тебя. Хотя этого не должно было случиться. Хотя я не уверен, что заслуживаю такое счастье, я все равно тебя люблю. Я люблю тебя и буду любить до конца жизни.

К горлу снова начали подступать слезы. Я впитывала в себя его слова, вдыхала их, словно воздух, который был мне необходим. Я много лет задыхалась из-за страха и вины, но теперь я от них освободилась.

Я была свободна…

Слезы навернулись на мои глаза, но ничего не могло помешать мне смотреть на человека, сидевшего передо мной – такого красивого, доброго и хорошего. Мой голос зазвучал тихо, но он не дрожал.

– Я тоже люблю тебя, Бекетт. Я так сильно тебя люблю. Я хочу сказать это миллион раз, чтобы наверстать упущенное – я должна была сказать тебе это раньше, но слишком боялась… – Я осеклась и дотронулась до его лица. – Что такое?

– Ничего, просто… – Его улыбка дрогнула, но он не отвел взгляда. – Когда я ехал сюда, я знал, что скажу тебе эти слова, и надеялся услышать их в ответ. Но когда это происходит на самом деле…

– Я люблю тебя. – Я поцеловала его, шепча в его губы. – Я влюблена в тебя, Бекетт, и так будет всегда.

– Вместе, – хрипло проговорил Бекетт. – На всю жизнь… Я хочу прожить ее с тобой.

Он поднес губы к моему рту и подарил мягкий, нежный поцелуй. Я чувствовала вкус наших слез – его и своих – и не могла различить, где чьи.

34. Зельда

25 января

Я отправила маме СМС, чтобы она знала, где я нахожусь, а потом решила вернуться в гостиницу вместе с Бекеттом. Я хотела побыть с родственниками, но чувствовала: если мы не доставим Бекетта в Нью-Йорк в ближайшее время, удача может нам изменить. Тем не менее он настоял, чтобы я дождалась свою семью.

– Ты им тоже нужна, малышка.

Такси до сих пор ожидало на стоянке, и в нем лежали костыли Бекетта. Только увидев, как Бекетт осторожно бредет к машине, подволакивая ногу в ортопедическом ботинке, я осознала, что он поднял меня с земли и пронес на руках больше пяти метров.

– Господи, как твоя щиколотка? – спросила я, когда мы отъезжали от тюрьмы.

Он пожал плечами.

– Как-нибудь выживу.

Я ткнула его локтем в бок.

– Я бы закатила глаза, поражаясь твоей чрезмерной мужской самоуверенности, но они слишком распухли от слез.

– Ты выглядишь прекрасно, – с жаром сказал он и наклонился ко мне, чтобы поцеловать.

– И ты тоже, – прошептала я, касаясь его губ. – Я так счастлива, что ты здесь. Конечно, я ужасно злюсь на тебя, а еще сильнее – на Найджела, но я счастлива, что ты здесь.

«Счастлива» не было достаточно выразительным словом. Я прижала к его ладони свою, и мы переплели пальцы.

«Вот как я себя чувствую, – сказала я, глядя на наши сцепленные руки. – Для этого обязательно нужно придумать какое-то слово».

Я опустила голову ему на плечо, чувствуя себя опустошенной. Я страшно устала, но мне было спокойно. Отчасти потому что Бекетт был рядом со мной, а отчасти благодаря тому, что я сделала. Точнее тому, что я не стала делать.

– Ты был прав, – повторила я, когда такси подъехало к парковке гостиницы. – Если бы я увидела, как умирает Джеймс, мне стало бы только хуже. Но я надеюсь, что мама с папой и все мои родственники смогут почувствовать какое-то облегчение.

Моя семья вернулась час спустя. Мамины глаза были красными от слез, а на папином лице было написано легкое замешательство, как будто он пытался найти решение какой-то сложной задачи. Дядя Майк вел себя тише обычного, а тетушка Люсиль беспокойно заламывала руки. Ее взгляд метался за стеклами толстых очков, пока наши глаза не встретились. Тогда она широко улыбнулась, как будто все это время что-то искала и наконец нашла. Она села на стул у окна, что-то тихонько напевая себе под нос.

Я сразу же подошла к маме и крепко ее обняла.

– Ты в порядке?

Она отстранилась и посмотрела на меня с неуверенной улыбкой. На ее глаза накатились слезы.

– Я ждала этого, чтобы наконец выдохнуть с облегчением. Но у меня не получается. Я ждала десять лет.

Я обняла ее еще раз, пытаясь передать ей частичку своего новообретенного покоя.

– Когда вы приедете домой сегодня вечером, поговори наедине с тетушкой Люсиль. Попроси ее рассказать про кинотеатр… и про шарики. Хорошо?

Мама взглянула на Люсиль, которая сидела у окна, напевая и улыбаясь сама себе, и ее губы растеклись в озадаченной улыбке, но она все же кивнула и вытерла слезы с глаз. Потом она взяла в ладони мое лицо.

– Моя прекрасная девочка.

За моей спиной Бекетт поднялся на ноги, придерживаясь за стул, чтобы не потерять равновесие. Я подошла к нему и встала рядом, чтобы он мог ко мне прислониться.

– Пожалуйста, познакомьтесь с Бекеттом Коуплэндом – моим парнем.

Меня распирало от гордости, когда я наблюдала, как они с папой пожимают друг другу руки. Мама чмокнула его в щеку.

– Я так рада с тобой познакомиться, – сказала она, а потом заметила его травмированную ногу и костыли. – Ты приехал сюда ради нашей девочки?

Бекетт ответил маме, но его слова предназначались мне.

– Ради нее я отправлюсь на край света, миссис Росси.

Бум!

Я сидела за рулем взятой в аренду машины и везла нас с Бекеттом обратно в Филадельфию, каждую секунду бросая взгляд в зеркало заднего вида: ожидала увидеть, что за нами гонятся полицейские, чтобы забрать Бекетта. Я изо всех сил пыталась не превышать скорость.

– Объясни, как ты, черт возьми, сбежал от Найджела?

– Легко, – отозвался Бекетт. – Притворился, что ужасно грущу, потому что не смог поехать с тобой, и что моя щиколотка жутко болит. Единственным лекарством мог стать алкоголь. Я отправил Найджела в магазин, а сам улизнул, пока его не было.

– Бедняга Найджел, – проговорила я. – Он, наверное, ужасно беспокоится.

– Все нормально, я отправил ему СМС, – усмехнулся Бекетт. – Судя по длинному и весьма эмоциональному сообщению, которое пришло мне на голосовую почту, он сам разделался со всей выпивкой. Он послал меня ко всем чертям и обратно, так что мы в расчете.

Мы вернули машину и вызвали такси до вокзала. Бекетт тяжело опустился на скамейку и зевнул. Я присела рядом, думая о нашем будущем и о словах Тео. О том, что я могу сердцем понять, правильно поступаю или нет.

– Я люблю тебя, – сказала я.

Бекетт поднял на меня взгляд, и на его губах заиграла удивленная полуулыбка – мы еще не успели привыкнуть, что говорим эти слова вслух.

– Я тоже люблю тебя, малышка. Так сильно люблю.

– Я люблю тебя и люблю это повторять… – Я накрыла его щеку ладонью и ощутила, как ее покалывает щетина. – Я люблю тебя так сильно, что собираюсь отказаться от предложения «БлэкСтар».

Бекетт нахмурил брови.

– Зельда…

– Теперь это наша история – твоя и моя. Когда я думаю о том, чтобы опубликовать ее без тебя, сожаление в моем сердце перевешивает радость. Но когда я думаю о том, что мы сделаем это вместе, сердце говорит мне: это правильное решение. Я знаю, что нам нужны деньги, но мы что-нибудь придумаем. Мы справимся. Нам ведь ничего другого не остается, правда?

– Да, – сказал он. – Ты права, малышка.

Он наклонился, чтобы поцеловать меня, но вдруг замер, увидев что-то за моим плечом. Его глаза округлились. Я обернулась и, проследив за его взглядом, заметила женщину средних лет с идеально уложенными пепельными волосами, в аккуратном костюме и с чемоданчиком в руке. Она тоже застыла на месте. Она как будто превратилась в статую посреди многолюдной толпы, которая обтекала ее с обеих сторон. Она глазела на Бекетта, широко раскрыв глаза и приоткрыв рот от шока.

– Господи Боже мой… – прошептал он.

– Кто это? – спросила я.

Женщина опустила голову и поспешно ушла прочь. Бекетт тяжело вздохнул и проводил ее взглядом.

– Это миссис Джей.

35. Бекетт

25 января

Когда мы добрались до квартиры, было почти восемь. Зельда быстро приготовила на ужин пасту с салатом, но я почти ничего не съел. Мой взгляд словно приклеился к телефону: я ждал звонка. Или стука в дверь. Представитель департамента исполнения наказаний мог прийти в любую минуту и забрать меня обратно в «Райкерс», а потом в «Отисвилл».

Зельда не замолкала ни на секунду, пытаясь отвлечь меня от мыслей о надвигающейся расплате.

– Возможно, миссис Джей не знает твою ситуацию, – сказала она, когда мы уже лежали в кровати. – В смысле условия твоего досрочного освобождения.

– О четверых, вломившихся в ее дом, она знает все. – Я провел рукой по волосам, оттягивая их назад. – Мне нужно позвонить Рою. Я должен был позвонить ему в ту же секунду, когда вернулся домой. Необходимо позвонить Рою прямо сейчас.

– Не нужно, не звони. Вдруг он не знает? Может быть, миссис Джей ничего не скажет. Тогда получится, что ты сам себя отправишь в тюрьму без причины.

– Не без причины, Зэл. Я нарушил закон. Еще раз. И я ни секунды об этом не жалею. Если бы я не поехал к тебе, это мучило бы меня всю жизнь. Но если у этого поступка будут последствия, я должен их принять. Я хочу их принять.

Я позвонил Рою сразу же, чтобы не замучить себя мыслями до смерти и чтобы не дать Зельде меня переубедить. Звонок мгновенно перешел на голосовую почту.

– Привет, Рой, – произнес я голосом, из которого вдруг словно выкачали всю энергию. – Это Бекетт. Пожалуйста, перезвони мне, как только сможешь. Спасибо.

– Тебя правда могу снова отправить в тюрьму? – спросила она.

– Риск невелик, – сказал он. – Меня могут посадить, а могут продлить срок условного освобождения. Господи, нет ничего хуже, чем ждать, когда грянет буря.

Я снова лег на кровать, и Зельда тут же прижалась ко мне, свернувшись клубочком.

– Как думаешь, Рой разозлится?

– Не знаю. Наверное, разочаруется во мне. А это хуже, чем любое наказание за нарушение условий досрочного освобождения.

– Ты любишь его, – мягко произнесла она. – А он любит тебя.

Я откашлялся и перевел взгляд на потолок.

– Я вырос без отца. Его месяцами не бывало дома, а стоило ему вернуться, как он сразу же напивался. Я почти не помню ни его, ни мать. Они бросили меня, когда мне было восемь. Обо мне заботился дедушка, но когда я немного подрос, то скорее уже я заботился о нем, чем наоборот. Но Рой…

Зельда скользнула рукой по моей груди и крепче прижала к себе.

– Он не позволит, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Я это знаю. Только по этой причине я смогу сегодня уснуть.

Мне не спалось. Может быть, Рой Гудвин и любил меня, но он всегда следовал правилам, чтил закон и имел четкое представление о том, что хорошо, а что плохо.

Но сегодня я был нужен Зельде. Это, черт возьми, все, что имело значение.

Благодаря этой мысли я наконец уснул. А утром меня разбудил телефонный звонок. Это был Рой.

– Здравствуйте, – произнес я, чувствуя, как напрягается голос. – Послушайте…

– Мне нужно встретиться с тобой через час в отеле «Плаза», – сказал Рой холодным, как лезвие ножа, голосом. – В Наполеоновском зале. Приходи один.

– В отеле «Плаза»?

– Через час.

– Рой, послушайте. Мне жаль, что я не сказал вам…

– Мы поговорим, когда ты туда приедешь.

Он положил трубку, а я уставился на телефон, который сжимал в руке.

Зельда смотрела на меня широко раскрытыми глазами, ожидая, когда я заговорю.

– Ну что? Что случилось?

– Он хочет встретиться со мной в отеле «Плаза».

Она нахмурилась.

– Разве это не один из самых дорогих отелей в городе?

Я кивнул и начал медленно одеваться.

– Если я хочу приехать вовремя, нужно выезжать прямо сейчас.

– Подожди, а что произойдет в отеле? – спросила Зельда, садясь на кровати и откидывая волосы с лица. – Тебя арестуют или поведут на чаепитие к королеве?

– Я напишу тебе сообщение, как только что-то узнаю, – пообещал я и нежно ее поцеловал.

Она схватила меня за запястья.

– Подожди, я поеду с тобой.

– Нельзя, малышка. Мы с тобой поговорим совсем скоро. Обещаю. – Я поцеловал ее еще раз.

– Бекетт, подожди…

– Я люблю тебя, Зельда. Мне пора идти.

Она прижалась лбом к моему лбу, крепко зажмурив глаза.

– Возвращайся домой поскорее.

Бах!

Я доехал на метро до Манхэттена, а потом поймал такси, чтобы добраться до отеля «Плаза». Мой локоть побаливал каждый раз, когда я надавливал на него, опираясь на костыль, а щиколотка пульсировала так, словно в моем теле появилось второе сердце. Сердце, в быстром биении которого читались страх и недоумение.

Наконец передо мной открылся холл великолепного отеля «Плаза», впечатляющий элегантностью и богатством. Я доковылял до стойки регистрации и спросил у консьержа, как пройти в Наполеоновский зал. Он тут же позвал посыльного, чтобы тот лично проводил меня. Мы поднялись на четвертый этаж, на котором располагались конференц-залы. Парень открыл передо мной дверь, и я оказался в маленькой чайной комнате с античной мебелью и люстрой, которая наверняка стоила дороже, чем вся многоэтажка, в которой я жил.

Рой, сцепив руки за спиной, стоял лицом к окну, из которого открывался прекрасный вид на город. А на одном из стульев, попивая чай из изящной чашки, сидела Эвелин Джохансэн.

Миссис Джей.

Как только Рой заметил меня, он обернулся. При виде моей ноги и костылей на его лице появилась смесь шока и тревоги.

– Бекетт, что случилось?

– Ничего. Все нормально, – проговорил я, не сводя глаз с миссис Джей.

До этого дня я видел ее всего дважды – во время ограбления и когда суд выносил мне приговор. Тогда она была одета во все черное, и половину ее лица закрывала черная вуаль.

Сейчас на меня глядели ясно-синие глаза, окруженные парой морщинок. Брючный костюм миссис Джей по-прежнему выглядел безукоризненно, но блузка под пиджаком была сшита из мягкой ткани. Когда она опустила чашку, та звякнула о блюдце. Рука миссис Джей дрожала.

– Привет, Бекетт, – сказала она.

Я попытался ответить, но не смог выжать из себя ни звука.

Рой обошел вокруг стола и забрал у меня костыли, чтобы я мог сесть. Я молча и тупо глазел на миссис Джей, пока мой мозг кричал: «Что это значит? Что, черт возьми, все это значит?»

– У меня не так много времени, – сказала миссис Джей.

Ее низкий голос звучал по-светски утонченно. Это был голос настоящей хозяйки, которая устроила множество званых обедов и мероприятий по сбору благотворительных средств.

– У меня вечером самолет до Мельбурна, – добавила она.

Она потянулась за чемоданчиком, стоявшим возле ее стула, и положила его на стол, после чего щелкнула замками, открыла крышку и вытащила наружу стопку писем.

У меня сжалось горло. Вот они. Мои письма. Сорок одно письмо – все до единого. Большая часть была отправлена из исправительного учреждения «Отисвилл», остальные – из Бруклина.

Все конверты были распечатаны.

– Вы их читали? – я наконец обрел дар речи.

– Да, я прочитала их все, – ответила она. – Некоторые даже не единожды. Последние я перечитывала, наверное, раз двадцать. – Она улыбнулась уголками губ. Ее глаза блестели. – Письма про Зельду.

Я тяжело сглотнул и заморгал еще сильнее.

– Правда?

Она кивнула, проводя пальцами по лежавшему сверху конверту. Это было мое последнее письмо, в котором я просил ее благословения.

– Я не собиралась разговаривать с тобой перед отлетом, – произнесла она. – Хотела сесть на самолет, не оставив нового адреса, и улететь на другой край света. Но не смогла. Я должна ответить на два твоих вопроса.

Она сложила руки на столе и посмотрела мне в глаза пристальным взглядом.

– Да.

– Да… – прохрипел я, задыхаясь от прилива надежды.

– Ты спрашивал, кажется ли мне, что я застряла в моменте смерти моего мужа. Ответ – да. Последние три года я снова и снова проигрываю эту секунду в голове – так же, как и ты. Мысли о ней преследуют меня днями и мучают кошмарами по ночам. Но еще меня преследует твое лицо.

– Мое?

– Я никогда не видела, чтобы у кого-то на лице была написана такая боль. Мне казалось, что я смотрю в зеркало, – сказала она и нервно улыбнулась. – Настолько, насколько могут быть похожи отражения пятидесятилетней женщины и красивого юноши. Но в твоих глазах я увидела все то, что чувствовала сама: все это было огромной ошибкой. И если бы мы только могли перемотать время на несколько минут назад, вернуться в прошлое и все изменить… мы бы это сделали.

Я бросил взгляд на Роя. Его лицо было напряжено – как будто на нем стояла плотина, которая сдерживала бушующий поток эмоций. Когда он смотрел на миссис Джей, его глаза блестели.

– Прежде чем я отвечу на твой второй вопрос, – сказала она, – я бы хотела кое-что у тебя узнать.

Я кивнул.

– Конечно. Что угодно.

– За три года ты прислал мне сорок одно письмо, но ни разу не попросил о прощении. Почему?

– Мне казалось, что я не вправе о таком просить, – сказал я, чувствуя, как слова дерут мне горло. – Я не уверен, что заслуживаю его.

– Ты ее любишь?

– Да, – прошептал я. Потом повторил громче: – Да. Я в нее влюблен.

– Это из-за нее ты вчера нарушил условия своего освобождения и поехал в Филадельфию?

– Да. – Я выпрямил спину. – И если бы я мог перемотать время на пару минут и отправиться в прошлое, я сделал бы то же самое.

Миссис Джей кивнула.

– Ты ни разу не просил меня о прощении, но в последнем письме попросил дать тебе благословение. Перейдем ко второму вопросу, на который я хочу сегодня тебе ответить. Ты просил у меня разрешения быть счастливым, так ведь?

Я попытался ответить, но она качнула головой. Всего один раз.

– Это не мне решать. Не мне создавать твое счастье. Тем не менее я могу дать тебе благословение, чтобы ты попытался его обрести. Вместе с Зельдой.

Ее глаза светились, а голос дрожал.

– Да, Бекетт. Это мой ответ. Я даю тебе свое благословение и, хотя ты никогда не просил меня об этом – а может быть, именно потому, что ты не просил, – я также даю тебе свое прощение. Я тебя прощаю.

Слезы потекли по ее щекам, капая на лацкан дорогого пиджака.

– Я прощаю тебя.

Я почувствовал себя невесомым и, вцепившись в стул, безмолвно наблюдал, как миссис Джей подходит ко мне. Я поднялся на дрожавшие ноги, и она меня обняла.

Время замерло, затянув нас в сюрреалистичное пространство, в котором я бесконечно повторял, что мне ужасно жаль, а миссис Джей говорила, что прощает меня.

Я снова повторил: «Мне очень жаль».

Она снова сказала: «Я прощаю тебя».

Так повторялось снова и снова, пока наконец я не смог проговорить еще два слова.

– Спасибо вам.

– О, господи, это чувство… – выдохнула миссис Джей в мое плечо. – Если бы я знала, что испытаю подобное, то поговорила бы с тобой раньше.

Я крепко ее обнял, больше не боясь ее сломать. Мне казалось, будто последние три года я ждал возможности снова начать дышать и вот теперь наконец мог это сделать. Дышать, и жить, и любить Зельду каждой частицей своего сердца, которое теперь было свободно.

Пару мгновений спустя миссис Джей выпустила меня из объятий и положила ладонь на мою щеку.

– Будь хорошим человеком, – сказала она. – Люби свою девочку и будь счастлив. Я думаю, теперь у нас обоих есть на это шанс.

Я наблюдал, как она собирает письма и укладывает их в чемоданчик. Потом она молча пожала руку Роя, улыбнулась на прощание и ушла прочь.

Я почувствовал, как меня покидают силы, и осел на стул. У меня тряслись плечи. Тогда Рой обнял меня и не отпускал еще очень долго.

36. Зельда

26 января

Я позвонила в «Аннабель» и сказала, что заболела, а потом принялась ходить туда-сюда по нашей маленькой квартирке, словно запертый в клетке зверь. Я сжимала телефон в потной ладони, ожидая звонка или сообщения от Бекетта. Ждала, когда он скажет мне, что я его не потеряю и что я снова могу дышать. Я десять раз собиралась поехать в «Плазу» и десять раз отговаривала себя от этого. Рой сказал, чтобы он приходил один, и я переживала, что только все испорчу, если туда заявлюсь.

Когда телефон наконец зазвонил, я вскрикнула. Но оказалось, что это не Бекетт. Это была Айрис.

– Мисс Росси, мне не терпелось с вами поговорить!

– Здравствуйте, Айрис. Извините, что не связалась с вами и другими издателями, но мой ответ – нет. Я не стану издавать книгу без Бекетта.

Она рассмеялась, услышав мою нервную тираду.

– Я так и поняла, когда вы не перезвонили. Поэтому у меня для вас другое предложение. Я считаю, что Элинор поступает глупо, преграждая вам дорогу, но ее потеря – это моя удача, верно? «БлэкСтар» поглощает одно маленькое издательство, и меня назначили его руководителем. Процесс поглощения начался некоторое время назад, но, похоже, Рик ускорил его ради нас. Он видит потенциал в вашем романе и не хочет его потерять, хоть и не может работать с вами напрямую. Но я могу. Вы можете работать под моим руководством в качестве фрилансеров, и мы с вами подготовим роман «Мама, можно?..» к изданию.

Я опустилась на диван.

– Вы серьезно?

– У меня нет возможности предложить такую же сумму, как «БлэкСтар», но я могу выдать вам аванс в три тысячи долларов. Вам обоим, а не каждому по отдельности. Я понимаю, это не много, но…

– Это идеально, – сказала я. – Так щедро с вашей стороны. Боже мой. – Слова вылетали из моего рта с той же скоростью, с которой зарождались в мозгу. – Но, постойте, судимость Бекетта не играет для вас роли?

– Мне на нее плевать. Для меня имеет значение ваша работа. И я забочусь о людях, которые этой работой занимаются. А еще я верю, что нужно давать другим второй шанс.

– Да, – проговорила я, немного успокоившись. – Я знаю, что вы так считаете. Только благодаря вам я осталась в Нью-Йорке и со мной все это произошло.

Со мной произошел Бекетт.

– Я совсем не святая, – рассмеялась Айрис. – Просто я вижу в вашей работе потенциал. Мне кажется, мы втроем сможем издать офигенный графический роман и заодно заработать немного денег. Как вам такое?

– Звучит просто невероятно!

– Прекрасно. Я отправлю контракты курьером. Вам нужно будет их подписать и переслать обратно, а на следующей неделе мы встретимся и поболтаем. Можно будет где-нибудь пообедать. И, да, как думаете, когда вы закончите роман? Вы уже придумали концовку?

Я подумала о том, где Бекетт находится в данный момент и что может с ним произойти.

– Пока нет, – слабо произнесла я. – Но уже почти.

Я положила трубку, а через секунду получила СМС от Бекетта. Увидев три насыщенно-черных слова на белом фоне, я наполовину рассмеялась, наполовину расплакалась.

Я иду домой.

37. Зельда

29 января

Три дня спустя мы подписали контракт с новой студией «БлэкСтар», которая называлась «Секонд тайм эраунд» – «Во второй раз». Айрис сказала, что это название – отсылка к антикварному магазинчику в комиксе, который она очень любила. Роман «Мама, можно?..» должен был стать ее первым проектом, и, так как она была нашей начальницей, она дала нам неделю, чтобы его закончить.

В тот вечер Рой и Мэри Гудвин пригласили нас в ресторан, чтобы отметить наш контракт и день рождения Бекетта.

В «Грамерси Таверн» приветливо сиял свет. Усевшись за стол, мы заказали стейки из говядины и дорогое вино, потому что Рой и Мэри на этом настояли.

– У нас есть целых три повода для празднования, – сказал Рой, обмениваясь взглядом с Мэри.

– Три? – переспросил Бекетт, откусывая кусок стейка. – Первое – это контракт.

– Второе – это то, что в этот благословенный день ты появился на свет, – сказала я, сжимая его руку в своей, и посмотрела на Роя: – А что третье?

Рой сделал глубокий вдох, словно собираясь что-то сказать, но потом лишь шумно выдохнул, взмахнув руками.

– Мы скажем попозже. После десерта.

Это был самый сытный и вкусный ужин, который я ела за много лет. Наконец официанты поставили перед Бекеттом тарелку с нежным квадратиком вишневого чизкейка, в который была воткнута одна свечка, и смутили его исполнив песню «Happy birthday».

– Загадывай желание, – сказала я.

Бекетт посмотрел на Роя и Мэри, наблюдавших за ним с ласковыми улыбками, а потом на меня.

– У меня есть все, что я только могу пожелать. Прямо здесь, за этим столом.

Мэри пихнула мужа локтем в бок и одними губами произнесла: «Пора!»

Рой откашлялся.

– Я рад, что ты считаешь, – хрипло произнес он и, достав из кармана пиджака толстый конверт, дрожащей рукой вручил его Бекетту.

– Тебе необязательно отвечать прямо сейчас, это просто… пища для размышлений.

Казалось, что Рой не знает, куда себя деть. Не отрывая взгляда от Бекетта, он взял в руку салфетку, положил ее обратно на стол, поерзал на стуле и покачал головой, когда Мэри прошептала что-то ему на ухо. У нее самой горели глаза, и она крепко держалась за руку мужа, пока они оба смотрели, как Бекетт вскрывает конверт.

Внутри лежала небольшая пачка документов. Синие, как океан, глаза Бекетта быстро пробежали по страницам.

– Что там?

Ничего не говоря, Беккет передал мне бумаги.

Штат Нью-Йорк, суд по семейным делам, запрос об усыновлении от…

– О, Бекетт… – я потянулась к нему и сжала в ладони его пальцы.

– Но мне двадцать четыре года, – хрипло произнес он.

– Уже двадцать пять, – поправила его Мэри. Ее улыбка была прекрасна.

Рой прочистил горло.

– Нам кажется, что от возраста не зависит то, как сильно люди заботятся друг о друге, – сказал он. – Семья есть семья.

Он снова попытался сесть поудобнее, и жена ободряюще погладила его по руке. Они оба смотрели на Бекетта и ждали его ответа. Ждали с надеждой.

– Я… я не знаю, что сказать, – прошептал Бекетт.

– Мы попытались найти твоих биологических родителей, – сказал Рой, – но нам это не удалось, поэтому у нас нет нескольких деталей, которые обычно требуются для процесса. Но так как ты совершеннолетний, решение за тобой. Если ты дашь свое согласие, то станешь… – Он снова прочистил горло. – Ты станешь нашим сыном. Мы бы хотели, чтобы ты был нашим сыном.

Мне пришлось закусить щеку изнутри, чтобы не разрыдаться. Бекетт смотрел на Роя и Мэри, и его подбородок начал раскачиваться вверх-вниз.

– Да, – еле слышно прошептал он, но потом откашлялся и повторил громче: – Да, я бы… я бы этого хотел. – Он рассмеялся, вытирая с глаз слезы. – Я бы этого очень хотел.

– Хорошо, – произнес Рой, изо всех сил стараясь говорить небрежно, как будто они только что заключили деловую сделку. – Значит, все решено.

Мы с Мэри обменялись взглядом, а потом обе одновременно расхохотались и расплакались. Мэри встала со стула и обняла Бекетта за шею, а потом подошла ко мне и сделала то же самое. Я прижалась к ней, наблюдая, как Рой пожимает Бекетту руку, а потом притягивает к себе и заключает в крепкие объятия. Положив подбородок на плечо Бекетта, он зажмурился, зная, что держит в своих руках нечто бесценное.

Бум!

Когда мы вернулись домой, Бекетт плюхнулся на диван, положив ногу на столик. Я свернулась в клубочек рядом с ним.

– Что ж, это был приятнейший ужин, – проговорила я. – Никак не могу забыть божественный вкус говядины. Повар приготовил ее просто идеально. Это была кульминация вечера, не правда ли?

Из груди Бекетта вырвался тихий смешок, который становился все громче и громче, пока Бекетт не откинул голову назад и от души не расхохотался. Он притянул меня к себе на колени и поцеловал.

– Да уж, та еще кульминация.

– Я так рада за тебя, малыш, – проговорила я. – И черт меня побери, если это слово выражает хотя бы десятую долю моих эмоций. Ты ожидал такого?

– Вообще нет.

Я провела пальцами по его губам.

– Я так счастлива. Я люблю тебя. – Я нежно его поцеловала. – С днем рождения.

Мне в голову пришла мысль, и я рассмеялась, щекоча дыханием его губы.

– Получается, у тебя сегодня день рождения в квадрате.

– Да, видимо, так. – Он встряхнул головой, словно хотел прочистить мысли. – Господи, мои мозги. Мне нужно сосредоточиться на чем-нибудь другом. А еще нам надо закончить роман.

Я выпрямила спину.

– Прямо сейчас? Сегодня?

– Малышка, давай просто что-нибудь набросаем, – предложил он, скользя рукой по моему бедру. – А то наш роман завис в воздухе в ожидании концовки.

– Давай попробуем.

Мы переоделись в домашние штаны и толстовки и завязали на шеях шарфы. Когда я пнула радиатор, он недовольно щелкнул и выпустил наружу немного тепла, которого нам хватило, чтобы не леденели руки. Мы сели за рабочий столик, и я достала наш графический роман.

– Что у нас есть: Кира пощадила того мужчину. Упекла его в тюрьму вместо того, чтобы убивать. А теперь она готова прыгнуть в 2111 год. – Я взглянула на Бекетта. – Что же случится, когда она окажется там?

– Ее будет ждать Райдер. Он заключит ее в объятия, и они всю ночь будут заниматься жарким, потным, футуристическим сексом.

Я хлопнула его по руке.

– Он не является романтическим интересом.

– Бедняга. В 2111 году придумали способ, как помочь возбужденному парню, у которого нет возможности получить разрядку?

– Давай уже серьезно, – попросила я. – Концовка…

– Это ее концовка, Зэл, – мягко произнес Бекетт. – Она заслуживает счастливый финал.

Я задумалась о своей жизни и о том, как одно решение изменило ее навсегда, в самом лучшем из возможных смыслов. Цепная реакция. Двери, которые открывались одна за другой и привели меня к этому самому моменту. К этому счастью. С этим человеком. Я накрыла руку Бекетта ладонью и на мгновение замерла, а потом взялась за ручку.

– Возможно, у решения Киры не убивать того парня, а упечь его за решетку были свои последствия, – принялась я рассуждать вслух, царапая ручкой бумагу. – Может быть, в тюрьме он захотел стать лучше и решил рассказать свою историю в надежде, что другие не выберут такой же путь, какой выбрал когда-то он. От одного-единственного решения пошли круги по воде, и они становились все шире и шире. Благодаря крошечному поступку, который облегчил боль одного человека, возникали все новые и новые проявления доброты. Их становилось все больше и больше. Это продолжалось много лет, и реальность едва заметно менялась. Пока наконец эти круги не достигли человека, который убил дочь Киры.

– Теория хаоса, – произнес Бекетт. – Одно-единственное решение…

– Да, – сказала я, теперь уже свободно скользя рукой по листу бумаги. – Оно не помогло этому человеку избавиться от болезни, затаившейся в его голове. К тому времени, когда добрые последствия настигли его, они были ужасно малы – меньше взмаха крыльев бабочки. Но этого хватило. Возможно, он проехал на красный свет или коллега задержал его на работе, чтобы рассказать анекдот. Окно закрылось. Дочь Киры была спасена.

Я посмотрела на скетч, который набросала. Стоял 2111 год. Небо было не таким темным, потому что загрязнение экологии уменьшилось. Волосы Киры падали на ее плечи мягкими прядями, когда она обнимала свою дочку. Черный костюм мстительницы исчез; теперь на Кире была сестринская форма. Ее новая работа заключалась в том, чтобы спасать жизни, а не в том, чтобы их забирать.

Кира больше не помнила ни «Проект “Бабочка”», ни даже Райдера. Ее жизнь пошла по тому пути, по которому должна была пойти изначально, и Райдер увидел этот момент со стороны. Он улыбнулся себе под нос и ушел прочь.

– Как тебе? – спросила я.

– Идеально, – сказал он. – Ты нашла ее душу.

Я приподняла руку, чтобы провести пальцами по его подбородку, линии челюсти и губам.

– Нет, Бекетт. Это ты ее нашел.

Он наклонился и поцеловал меня. Сначала мягко, потом немного глубже. Я целовала его в ответ, отдавая ему все, что у меня есть. Нас больше ничего не сдерживало. Я чувствовала, как его руки скользят по мне, сжимают меня, а потом залезают под слои одежды, чтобы обнаружить там тепло, касаясь моей обнаженной кожи. Мы разделись и создали свой собственный жар. Построили нашу личную оборону против промозглых, словно зимние ветра, темных воспоминаний. Наши тела касались друг друга и двигались в такт. Благодаря его силе я чувствовала себя защищенной. Мои руки, обнимающие его за шею, развеяли его одиночество.

– Я люблю тебя, Бекетт, – прошептала я, когда все закончилось, прижимаясь к нему так, чтобы между нами не осталось никакого расстояния. – Только тебя. Навсегда.

– А я тебя, малышка. – Его губы нашли мои в темноте. Он поцеловал меня и шепотом дал обещание: – я никогда не полюблю никого, кроме тебя.

Эпилог. Зельда

25 декабря, год спустя

Я стояла у окна нашей новой квартиры в Бруклин-Хайтс. От белых стен все еще пахло краской. Деревянные полы, новая бытовая техника. Мы переехали сюда три месяца назад, но я до сих пор воспринимала как чудо тепло, которое исходило от батареи, подключенной к центральному отоплению.

Конечно же, гирлянды переехали вместе с нами. Я повесила их на окно, из которого был виден пролив Ист-Ривер и возвышавшийся за ним Манхэттен. На стене рядом с окном висела увеличенная страница из графического романа «Мама, можно?..» вместе с цитатой из газеты «Гардиан»:

«История о причинах и следствиях. О жестокости, мести и искуплении, приправленная ноткой теории хаоса. Это беззастенчивое заявление о силе прощения».

Мы получили кучу положительных отзывов – так много, что мне иногда приходилось напоминать себе, что это моя жизнь, а не мечта. Но рецензия «Гардиан» выделялась из череды других. Единственное, чего ей не хватало, – это упоминания о любви.

По моему мнению, вся суть этого графического романа сводилась к любви. Но разве любовь – это не своего рода теория хаоса? Один быстрый взгляд, одна улыбка и одно слово могут навсегда изменить направление чьей-то жизни. Мы с Бекеттом были живым тому доказательством.

Читатели жаждали узнать историю Райдера. В одном углу нашей просторной гостиной стоял новый стол со стильной лампой и двумя стульями, где мы работали над романом «Мама, можно?.. Том II – Грехи отца».

Бекетт подошел ко мне сзади, обнял за талию и поцеловал в шею.

– Они уже здесь. Ты готова?

Я взяла в руки маленькую картину, которую закончила день назад. Она представляла собой разительный контраст по сравнению с черно-белыми страницами комикса – на ней буйствовали желтый и красный цвета. Я вложила ее в портфолио и выключила верхний свет, оставив белые лампочки гирлянды зажженными. Светлячки танцевали по белым стенам в тусклом свете угасающего дня.

– Готова.

Мы надели верхнюю одежду и шапки, взяли чемоданы и спустились по лестнице. Рой и Мэри Гудвин ждали нас у такси – вместительного мини-вэна. Миссис Сантино сидела на заднем сиденье, укутанная в лисью шубу из искусственного меха, от которой попахивало плесенью. Она надевала ее каждую неделю, когда мы водили ее на ужин или в кино.

Больше никаких рукопожатий – Рой обнял своего сына, похлопал по спине и плечам и взъерошил волосы. Мэри взяла лицо Бекетта в ладони, расцеловала его в обе щеки и ласково пожурила его за то, что он давно не подстригался.

Когда-нибудь я смогу смотреть на эту маленькую, только родившуюся семью не затуманенным слезами взглядом. Я обвинила во всем ветер и залезла в машину.

– Как у вас дела, миссис Сантино? – спросила я на ломаном итальянском.

Миссис Сантино пожала плечами и начала перечислять целый список жалоб – я уловила что-то про больные суставы, но она говорила слишком быстро, чтобы я смогла расшифровать остальное. Она махнула рукой на мои жалкие попытки ответить, а потом взяла мою ладонь в свои. Когда в машину залез Бекетт, она разразилась еще одной речью на итальянском, быстрой, как пулеметная очередь.

– Bel giovanotto, siediti accanto a me e dammi un bacio.

Бекетт бросил на меня непонимающий взгляд.

Эти слова было легко перевести. Я показала на сиденье по другую сторону от миссис Сантино.

– Садись туда, красавчик, и подари даме поцелуй.

Бекетт чмокнул миссис Сантино в щеку, и она разразилась новой тирадой на итальянском. Бекетт приподнял брови, но я только развела руками, улыбаясь так широко, что мое лицо грозило расколоться надвое.

Такси остановилось у Пенсильванского вокзала. Потом нас ждала двухчасовая поездка на поезде до Филадельфии, а потом – еще один переезд на такси до дома моих родителей. Когда мы поднимались на крыльцо, Бекетт сжал мою руку.

– Все хорошо?

Я улыбнулась ему.

– Лучше некуда!

Это был стандартный ответ, но в данном случае он полностью соответствовал правде.

Мы столпились на крыльце. Бекетт помогал миссис Сантино, поддерживая ее за руку. Мэри, похоже, нервничала; она поправляла горшок с пуансеттией, который держала под мышкой, в то время как Рой приглаживал галстук.

Дверь распахнулась.

– Милая! – воскликнула мама, смеясь и заключая меня в долгие, теплые объятия. Потом она обняла Бекетта и чмокнула его в щеку. – С Рождеством, дорогой!

– С Рождеством, миссис Росси, – сказал Бекетт. – Я хотел бы познакомить вас с моими родителями, Роем и Мэри Гудвин.

Мои глаза снова защипало на ветру. Раньше я старалась не плакать ни при каких обстоятельствах, опасаясь того, что меня накроет волна боли. Теперь же я могла зарыдать на пустом месте. Боль можно подавить, но счастье не знает никаких границ. Оно вырывалось из меня, независимо от моих желаний.

Да я и была не против.

Все мои родственники толпились в дверях и в холле, обнимая Гудвинов и пожимая им руки. Мама радовалась пуансеттии, а папа, открыв рот от изумления, изучал этикетку на бутылке чистого солодового шотландского виски, которую ему преподнес Рой.

– А это миссис Сантино, – сказал Бекетт, помогая старушке подняться по ступенькам.

Мама поприветствовала ее на итальянском, и миссис Сантино выпалила последовательность слов, смысл которых я не разобрала. Но для тетушки Люсиль и моих бабушек они прозвучали словно пароль, свидетельствовавший о том, что миссис Сантино была одной из них. Они набросились на нее, треща, как сороки, и затянули в свою компанию. Послышались новые жалобы на суставы, холод и рецепты. Отголоски их слов доносились до нас все тише – женщины отправились на кухню, чтобы убедиться, что никто не испортит соус.

В этом году рождественский ужин был совершенно не таким, как в прошлом. Мы все помнили про Розмари, но больше не старались спрятать эти воспоминания. Мы рассказывали истории и смеялись, а пару раз немного поплакали. Я знала, что мои родители – особенно мама – так и не смогли перевернуть эту страницу, но разве это вообще было возможно? Я смотрела, как улыбка то появляется на маминых губах, то исчезает с них – мысли и воспоминания тянули ее в разных направлениях. В какой-то момент она сказала, что, по ее мнению, пришла пора поменять занавески.

Когда она вышла в ванную, я схватила портфолио, лежавшее у моих ног под столом. Бекетт сжал мою ладонь и поцеловал меня.

– Люблю тебя, – сказал он.

– И я тебя люблю.

Я ждала маму в коридоре перед дверью в ванную. Она вышла, вытирая глаза, а увидев меня, улыбнулась дрожащими губами.

– Праздники никогда не будут даваться мне легко, – сказала она. – Может быть, станет только немного легче.

– Я знаю.

Я открыла портфолио дрожащими руками и вытащила оттуда маленький рисунок, на котором были изображены Розмари и я. Маленькие сестренки, купающиеся в золотом свете и держащие в руках шарики своих любимых цветов. Я нарисовала себя совсем маленькой. Чтобы быть для Розмари лучшей подругой, а не только сестрой.

Мамины руки тоже дрожали, пока она вглядывалась в эту небольшую картину.

– Вот так я вижу ее. Нас. Вместе, – проговорила я. – И это мне помогает. Я подумала, вдруг этот рисунок поможет тебе тоже увидеть ее такой.

Мама поднесла руку к губам. На ее глаза навернулись слезы.

– Зельда…

– С Рождеством, мама.

Она притянула меня к себе и заключила в долгие объятия. Все годы, которые я, терзаемая виной, провела вдали от ее рук, стерлись навсегда.

Бах!

Обед длился два часа и окончился поеданием тирамису, которое приготовила бабушка Стелла. Потом мы переместились в гостиную и расселись у горящего камина. Разговоры, вино и бренди потекли рекой. Не знаю, было ли дело в жаре, исходившем от огня, или в выпивке, но мое лицо горело все сильнее и сильнее; наконец я сказала остальным, что выйду подышать свежим воздухом. Я заметила, что Бекетта нигде не было видно. Равно как и моего папы.

Я поднялась в гостевую комнату и вышла на балкончик, с которого открывался вид на улицу.

Зимний воздух приятно холодил щеки и помогал выбраться из пищевой комы. Через пару минут стеклянная дверь за моей спиной отъехала в сторону и на балкончик зашел Бекетт.

– Привет, – сказал он, обнимая меня со спины.

– И тебе привет. Здесь так красиво, правда?

На улице было тихо. Из окон домов напротив лился теплый желтый свет, и на фасаде каждого мерцала разноцветная гирлянда. Небо над нашими головами казалось черным и было слегка подсвечено звездами.

– Правда, – согласился Бекетт. – И ты безумно красивая.

Он повернул меня лицом к себе и поцеловал.

– Мы с твоим папой только что отлично поболтали, – сказал он.

– А я думала, куда вы пропали, – произнесла я. – А о чем говорили? Дай угадаю – об американском футболе.

Он пожал плечами, глядя куда-то за мое плечо.

– О том и о сем. О всяком. О жизни. О будущем.

Я прищурилась, всматриваясь в его лицо.

– У тебя какой-то странный вид.

– Какой вид? – Он, как обычно, говорил с иронией, но в его тоне звучали нотки волнения.

– Как будто ты скрываешь какой-то секрет.

– Я как открытая книга. Спрашивай у меня все, что хочешь.

– Ты можешь об этом пожалеть, Гудвин, – предостерегла его я. – С чего бы мне начать?

– Можешь спросить, что лежит у меня в кармане?

– Похоже на начало пошлого анекдота.

Он покачал головой.

– Примерно через восемь секунд тебе станет стыдно, что ты это сказала, Росси.

Я рассмеялась.

– Да ну?

Его голос стал очень мягким.

– Ага.

Бекетт достал из кармана пальто черную бархатную коробочку и начал вращать ее в руке.

Я словно со стороны услышала, как из моего горла вырвался тихий возглас. По груди начало разливаться покалывающее волнение. Ледяной воздух не мог сравниться с теплом, которое накрыло меня с головой.

– Бекетт…

– Ничего не говори, – попросил он. – Если ты что-то скажешь, то я забуду все слова, которые приготовил, и вместо красивой речи из моего рта вылетит какая-нибудь нелепость, типа: «Я и ты – поженимся, да, нет?»

Я прижала руки ко рту, стараясь подавить не то смех, не то всхлип – я сама не знала, что именно.

Мужественное лицо Бекетта приобрело мягкое выражение, и он взял меня за руку.

– Зельда, – начал он и неловко улыбнулся от того, как хрипло прозвучал его голос. Эта улыбка была самой очаровательной на свете. Бекетт сглотнул и начал еще раз.

– Зельда, то, что я сказал «да», когда ты предложила стать соседями по квартире, было лучшим решением в моей жизни. И я часто думаю, сколько храбрости тебе понадобилось, чтобы озвучить этот вопрос. Чтобы попробовать еще раз, когда судьба сбила тебя с ног. Тем вечером ты дала такую возможность и мне. Шанс попытаться снова, когда я уже поставил на себе крест.

– Тогда в моем сердце тоже не оставалось никакой надежды, – прошептала я. – Бекетт, без тебя я бродила на ощупь в темноте. А ты нашел меня. И привел домой.

– Ты и есть мой дом, малышка, – сказал он. – Я всегда хочу быть только рядом с тобой.

Бекетт страстно меня поцеловал и открыл коробочку. Внутри лежало кольцо из белого золота с квадратным бриллиантом. По двум сторонам от камня тонкими серебряными капельками были выложены две маленькие бабочки, а в их крыльях сверкали бриллианты поменьше.

Бекетт опустился на одно колено и достал кольцо из коробочки.

– Ты и я, Зэл, – проговорил он хриплым, дрожащим голосом, надевая кольцо на мой палец. – Что скажешь? Ты выйдешь за меня замуж?

В это мгновение я представила себе сцену, нарисованную чернилами на бумаге. Одинокий помощник официанта и отчаявшаяся девушка, которой некуда идти, сидят на ступеньке в холодном переулке и курят одну сигарету на двоих. Я вспомнила обо всех добрых поступках, которые привели нас к этому моменту – в этот дом, полный любви и радости. Все началось с того, что Бекетт сказал мне «да» и привел в свою квартиру. И закончится прямо здесь и сейчас, когда я отвечу «да» на вопрос о том, стану ли я его женой.

Я посмотрела в насыщенно-синие глаза Бекетта, в которых читалась бездонная любовь ко мне. А из моих собственных глаз потекли слезы – совершенно не из-за ветра, а из-за абсолютного, безмерного счастья.

– Да.

Узнайте больше об авторе

Спасибо вам за прочтение этой книги! Если вам хотелось бы узнать больше информации о предстоящих релизах, новостях или просто поздороваться со мной – будьте уверены, я с удовольствием пообщаюсь с каждым из вас!

Найдите меня на Facebook:

http://on.fb.me/1O70M7A

Вы также можете присоединиться к моему фан-сообществу: http://bit.ly/2bp8nTI

А также добавить меня в Twitter:

@EmmaS_writes

Ваша Эмма Скотт

Примечания

1

Главный герой в серии видеоигр «Легенда о Зельде».

2

Остров-тюрьма, относящийся к Нью-Йорку. Является крупнейшим исправительным учреждением в мире.

3

Ты такой хороший мальчик и заботишься о синьоре Сантино. Держи, это чтобы ты не мерз. Он зеленый, как глаза твоей девушки. Хотя, может, она и сама тебя согреет? (итал.)

4

Персонаж комедийного сериала «Семейные дела».

5

Где туалет? (исп.)

6

Отсылка к фразе американского художника Боба Росса, которую он регулярно повторял во время рисования.

7

Исполнитель рискованных трюков на мотоцикле.

Content

Эмма Скотт
Стань моим завтра

Благодарности

Плей-лист

Посвящение

Часть I

1. Зельда

2. Зельда

3. Бекетт

4. Зельда

5. Бекетт

6. Зельда

7. Зельда

8. Зельда

9. Бекетт

10. Бекетт

Часть II

11. Зельда

12. Бекетт

13. Зельда

14. Бекетт

15. Зельда

16. Зельда

17. Зельда

18. Бекетт

19. Бекетт

20. Зельда

21. Зельда

22. Бекетт

23. Зельда

24. Бекетт

25. Зельда

26. Зельда

Часть III

27. Бекетт

28. Зельда

29. Бекетт

30. Зельда

31. Бекетт

32. Зельда

33. Зельда

34. Зельда

35. Бекетт

36. Зельда

37. Зельда

Эпилог. Зельда

Узнайте больше об авторе

Примечания