Ирина Игоревна Лобусова

Чужая кожа

Вступление

Конец августа 2017 года

Фиолетовая дымка парила над карьером, проплывая в воздухе, как вуаль, и поднимаясь ввысь, к облакам, спрятанным за фиолетово-серым небом, плотным, как тяжелая намокшая ткань.

Все, что осталось после пожара, — странная фиолетовая дымка. Гарь уже растворилась в воздухе, и расплавленные огнем камни лежали на дне карьера.

Дымка-вуаль поднималась как раз над искореженным и наполовину почерневшим остовом автомобиля, врезавшегося в мягкий грунт. Обгоревшие обломки железа, присыпанные грязным песком, как скелет доисторического животного, громоздились на дне, представляя собой невиданную и фантастическую картину, символизирующую растерянность и утрату.

Двое мужчин весьма специфической внешности, стоя на краю карьера, внимательно всматривались в почерневшие обломки. Внизу вдоль левой щеки старшего мужчины тянулся старый грубый шрам, плавно переходящий на шею. Его лицо говорило о том, что это человек невероятной силы воли: если он пережил такую боль и вернулся к жизни. Лицо его было меченым, и навсегда оставалось в памяти тех, кто сталкивался с этим человеком, как грозное предупреждение, что с ним лучше не сталкиваться вновь.

Второй мужчина был молод, очень высокого роста, но казался каким-то узким и высохшим — все части его тела были словно вытянутые в длину. Его лицо было узким и плоским, на которое в толпе никто бы не обратил внимания. Но жесткий блеск в его глазах подсказывал, что это не так.

Сзади, далеко от карьера, где полицейское ограждение закрывало доступ местным зевакам и журналистам, все еще толпились люди, щелкая вспышками телефонов, увлеченно снимая жестокую человеческую смерть.

Тела, которые спасатели достали с большим трудом, уже упаковали в черные мешки и увезли подальше от любопытных и пустых глаз. На дне карьера еще работали эксперты — до окончания работы им оставалось собрать последние штрихи.

— Фиолетовый цвет… — Меченый вглядывался в пространство с такой внимательностью, словно хотел прочитать какие-то знаки в прозрачном воздухе, — почему такой странный цвет?

— Какой-то химический процесс, — пожал плечами его компаньон. Узколицый, наоборот, не отрывал глаз от происходящего на дне карьера, где копающиеся в деталях машины эксперты напоминали насекомых, которые атаковали труп умершего гиганта: — Распад в результате горения. Странно, правда?

— Никогда еще не видел такого странного дела, — Меченый раздраженно передернул плечами, — так высоко! Похоже на панораму с колеса обозрения в городском парке.

Узколицый фыркнул — это было не очень вежливо, но сравнение показалось ему уж слишком забавным.

— Странное дело, говорю, — повторил старший, — мне не дает покоя этот фиолетовый цвет — люди, сгорающие заживо, так не горят.

— Это просто закат, — вздрогнул второй, — краски близкой осени. Ничего больше.

— Ничего больше… Сколько лет как заброшен этот карьер?

— Семь, — его спутник с удивлением посмотрел на него, — разве вы не знали этого? Как раз семь лет назад карьер закрыла экологическая экспертиза! Истощение запасов песка. Днепр… Я дословно не помню. Что-то такое. И депутатское ходатайство это подписал… Кораблев.

— Кораблев, — повторил Меченый, — да помню я! Помню, но не могу понять. Кому потребовалось убивать такое ничтожество?

— Вы кого имеете в виду? — хохотнул его спутник. — Кораблева или его спутницу?

— Какую, к черту, спутницу! — фыркнул старший. — Разве у каких-то спутниц есть имя? Кто будет его помнить, зачем? Таких по пятьсот штук на каждом углу! А вот Кораблев… Более бесполезной инфузории просто не существовало, поэтому…

— Поэтому вы заказали эту странную химическую экспертизу по горению, так? — нахмурился Узколицый.

— Возможно. Я ничего не знаю.

— Я никогда еще не сталкивался с более странным делом! Этого не может быть! Это просто не может быть правдой.

— Этого не может быть потому, что не может быть никогда! — улыбнулся Меченый. — Кто сказал?

Фиолетовый цвет быстро исчезал в воздухе, развеивая сияющие частицы как куплеты не написанной песни.

— Я тебе скажу еще кое-что — про убийцу. — продолжал Меченый. — И можешь это запомнить. Ошибка. Рано или поздно он допустит ошибку. Я буду ждать. Если понадобится, целую жизнь, но поймаю этого урода. Я чувствую — ошибка близко. Она обязательно случится… И я даже знаю, что это будет.

— Какая ошибка, что это будет? — машинально повторил Узколицый, явно не вдумываясь в смысл слов.

— Женщина. Это будет женщина.

Конец марта 2018 года

Я не знаю, с чего начать. Я боюсь смотреть на свое лицо в зеркале — мне не нравится то, что я могу там увидеть. Пусть другие не замечают никаких изменений, но я-то знаю: перемены кроются не в том, что снаружи. Перемены — они под чужой кожей.

Мне все говорят, что ничего не изменилось. Так говорят все, но только не я. Мое имя давно уже другое. Я ношу контактные линзы, чтобы скрыть цвет моих новых глаз. Мои волосы темные, они давно потеряли свой прежний цвет.

Бывает любовь, поражающая мозг, как раковая опухоль. Разрастаясь, она уничтожает не только твое тело или отражение в зеркале, она съедает все ранее существовавшие дороги. Я буду говорить о своей любви.

Самолет через два часа. Я сижу в небольшом баре в аэропорту Борисполь. Ночь. В баре, кроме меня и бармена за стойкой, больше никого нет. Вокруг темно. Я сижу за стойкой бара, крепко сжав бокал с апельсиновым соком, и стараюсь не смотреть на отблески желтой жидкости на столешнице. Я ненавижу апельсиновый сок. Эти желтые отблески напоминают мне разлившуюся мочу.

Я смотрю на бокал с апельсиновым соком и лихорадочно кручу в пальцах осколки моего разбитого прошлого. Я буду вспоминать о своей любви. Я буду говорить о ней здесь и сейчас. Я расскажу о шрамах на моих запястьях и еще о том, почему я ненавижу сок.

Хорошо, что вокруг никого нет. Я выгляжу точно так, как должно выглядеть огородное пугало. Черные брюки, белый свитер и мужское черное пальто с длинными полами, которое мне не идет. Оно уродливо. Оно отвратительно. Я не сниму его никогда. Я сниму только свою белую фетровую шляпу (вот так) и положу ее на стул рядом. Белое в черном, или черное в белом. На самом деле всегда есть третий цвет.

Он есть. Наверное, именно поэтому я и сижу в аэропорту, одетая уже навсегда в черно-белые тона.

Мои глаза ловят привычное черно-белое пятно. Я не хочу туда смотреть, но мои глаза не подвластны моей воле. Я сжимаю губы покрепче, и, как всегда, ощущаю рой ледяных бабочек в животе.

Я поднимаю глаза и взглядом упираюсь в огромную черно-белую фотографию, висящую на самом видном месте бара в обрамлении нелепо светящихся лампочек. Все оформлено так, чтобы эта фотография (или эта картина) намеренно бросалась в глаза. Мой взгляд останавливается на ней, на привычных до боли нюансах белого и черного. Это ад!

Скучающий бармен перехватил мой взгляд. Он рад любой возможности хоть о чем-то поговорить.

— Нравится? — он подходит ближе, довольно потирая руки. — Это Вирг Сафин. Подлинник! Правда…

— Так уж правда… — ухмыляюсь я. Эта ухмылка похожа на оскал трупа, но бармен принимает ее за чистую монету. В этом бармене есть что-то неприятное — то ли молодость, то ли жиденькие усики пройдохи, пробивающиеся над пухлой верхней губой.

— Точно, правда! Подлинник — настоящий Вирг Сафин, — бармен и правда был рад поговорить.

— Тогда вам нужно поставить сюда охранника, — все как-то нелепо продолжаю ухмыляться я, — повесить вот так запросто подлинник Вирга Сафина… Честное слово — не шутки!

— Это хозяин его купил. Он у нас большой любитель. Тогда Сафин еще стоил дешевле. А ведь точно, теперь это и правда… — Бармен издает дебильный свист, намекая, что нынешняя стоимость картины потянет на целое состояние, и за эту пошлость мне хочется размозжить ему голову.

Но бармен, конечно же, не понимает моей реакции — он все говорит и говорит.

— Теперь, конечно, Вирг Сафин — целое состояние. Хозяин страшно гордится этой своей покупкой. Готов день и ночь рассказывать, какой он молодец, что вовремя купил. Вообще-то он купил этот снимок в Нью-Йорке, пять лет назад. А знаете, ведь теперь все, что связано с Сафиным, страшно поднялось в цене — ну, теперь, после того, как…

Стукнув бокалом о стойку бара, я резко произнесла:

— Виски!

Получилось достаточно вульгарно и грубо, но продолжения разговора («после того, как…») я просто не вынесу. Я не могу об этом слушать сейчас.

Моя резкая реакция обрывает бармена на полуслове, и он в растерянности спрашивает: добавлять ли виски в сок, или дать новый стакан. Я требую новый стакан.

Обжигающая жидкость льется в мое горло, и я замираю, словно кто-то за спиной недовольно вот-вот окликнет… Но в баре по-прежнему никого нет. Я уже и забыла, когда в последний раз пила виски. Это блаженное открытие — оказывается, я умею забывать.

— А куда вы летите? — бармен все не может успокоиться.

— В Нью-Йорк.

— Вы там живете?

— Нет.

Я расплачиваюсь и собираюсь уходить, но бармен окликнул меня:

— Подождите, девушка! — он выдыхает, вспомнив про Нью-Йорк, — мисс…

Я оборачиваюсь. Неужели мне всю жизнь суждено оборачиваться? По первому окрику, вот так.

— Вы забыли… на стойке… вот это… — бармен показывает на что-то, и яркий луч электрической лампочки отражается в моих глазах — он ясно и отчетливо освещает осколки моей разбитой жизни.

Возвращаясь, я беру в руки осколки моего прошлого — треснувшую от огня линзу объектива фотокамеры. Она так мала, что помещается в моей ладони. Под вопросительно-пристальным взглядом бармена я опускаю линзу в карман пальто и, ухмыльнувшись в последний раз, быстро ухожу из бара. Я что-то шепчу себе под нос.

— Вирджин… Меня зовут Вирджиния… Меня зовут Вирджиния. Вирджин…

Напрасные предосторожности: я могла бы закричать во весь голос, и меня бы никто не услышал!

Сжав треснувшую линзу в ладони, я бреду в мертвых лабиринтах аэропорта. Я возвращаюсь в прошлое. Я буду говорить о своей любви.

Глава 1

Начало сентября 2017 года

Ровно за год до нашего знакомства Вирга Сафина обвинили в изнасиловании. И, как всегда, он вышел сухим из воды.

В суд на него подала одна из безликих, многочисленных партнерш по сексуальным оргиям, уже вошедшим в поговорку. Эту девицу, кажется, он использовал и в качестве одной из своих моделей.

Я и сейчас помню ее лицо, изящно точеную фигурку, модно растрепанные рыжие волосы и пластика, пластика, пластика… платье от Роберто Кавалли, в котором на одном из эфиров модных и пошлых шоу она выскочила из темноты. Помню, я еще подумала, увидев ее на экране: «Красивая девица, заниматься с такой сексом, наверняка, одно удовольствие. Придурок Вирг Сафин».

Эта мысль («придурок Вирг Сафин») почему-то отчетливо врезалась мне в память да так и застряла в голове, хотя мысль была довольно нелепая: какое отношение могли ко мне иметь знаменитый Вирг Сафин и крутая суперзвезда с раскосыми кошачьими глазами, чем-то напоминающими растаявший на жарком солнце черный шоколадный лед.

В студии, хлюпая дорогой косметикой, модная девица отрабатывала евро, рассказывая, как Вирг Сафин набросился на нее в фотостудии. Зрительская часть аудитории слилась, похоже, в едином порыве: мужская часть завидовала Сафину, а женская — девице.

В этот момент пришла Ксюха, и я вкратце пересказала ей сюжет. Ксюха фыркнула: «Тоже мне, бином Ньютона! Эти звезды — все они сплошные уроды. А девка бабки зарабатывает — бесится, что не вышла за него замуж». И Ксюха, знающая биографии всех знаменитостей, очень подробно поведала мне, что Сафин никогда не был женат.

— Никогда? Такой красавец! — ахнула я, так как в этот момент на весь экран появилась модная глянцевая фотография, на которой Вирг Сафин, весь одетый в кожу, восседал на дорогущем байке… Он бал таким сексуальным, что и у меня, и у Ксюхи загорелись глаза.

— Красавец, точно! — иронично констатировала Ксюха. — Вот бы такого затащить в койку! Но… он — урод.

— Откуда знаешь? — почему-то вспыхнула я.

— В интернет загляни, деревня! Ты только введи в любом поисковике «Вирг Сафин» — сама все поймешь.

— Интернет — помойная яма, в которой копаются одни недоумки, — сама не зная почему, рассердилась я, — обгадить в интернете кого угодно — ничего не стоит! Это просто общественный туалет.

— Поцелуйся с Сафиным — он тоже интернет не любит. — Ксюха была в ударе, — тебе надо было родиться в девятнадцатом веке вместе с Сафиным.

Я не поверила рассказу девицы, как и не поверил ведущий. Мне казалось, в этой нелепой побасёнке не было ни одного правдивого слова. Но я досмотрела шоу до конца, хоть и не смотрю такую глупость.

Когда на экране появлялись фото Сафина, внутри меня все сжималось. После мне еще месяца три снились его грубые азиатские скулы и, проснувшись в поту, я неистово мастурбировала.

Суд был громким. Три недели подряд ставила сводки из суда (как хронику боевых действий) в топ-новости, чем довела до белого каления главного редактора, впрочем, мне было не привыкать.

Девица обвиняла его в избиениях, угрозах и извращенных сексуальных действиях — к примеру, принуждение к «золотому дождю». Она заявляла, что Сафин держал ее взаперти в подвале своего загородного дома и приковывал цепями к стене.

Но факт, что девица никогда не была в его загородном доме, Сафин опроверг очень легко, представив показания свидетелей и записи видеокамер.

Апофеозом же стало подтверждение алиби Сафина: когда он якобы удерживал девицу в своем доме, он был в Испании, готовя совместный арт-проект к Венецианскому биеннале с испанским фотохудожником. Алиби было подтверждено полностью, и с Сафина сняли все обвинения.

Празднуя свою победу, Сафин устроил крутую вечеринку в одном из самых дорогих ночных клубов (название клуба я так и не запомнила). Об этой вечеринке еще три недели писали все СМИ, и не только в интернете. А потом он в компании двух моделей-близнецов, снимающихся для порно-журналов, укатил отдыхать на Майорку. Об этом я уже не стала писать.

Без сомнения, Вирг Сафин был самым сексуальным мужчиной из всех, кто мне встречался в жизни. Вернее, самой сексуальной фотографией из всех. Секс был во всем — в кошачьем разрезе его узких темных глаз, в выступающих резких скулах, в длинных черных волосах, лежащих на обнаженных мускулистых плечах. Именно так ему нравилось выглядеть на большинстве фотографий, и я не сомневалась в том, что сам он себя считает неотразимым. Впрочем, для меня главным в его внешности была не красота, а проявляющая во всем, просто выходящая наружу его сексуальность. И жажда секса была основной составляющей образа.

Через полгода Вирг Сафин вновь стал топ-новостью на всех интернет-сайтах. Его машину, крутой внедорожник Jeep, взорвали возле дома.

Сафин с очередной подружкой (какое-то рыжее насекомое с силиконовым телом, кажется, начинающая певичка) шли по дорожке к воротам дома к припаркованному автомобилю. Они не успели дойти до машины, как оглушительным взрывом джип подбросило в воздух. Сафина вместе с подружкой ударной волной отбросило на садовую дорожку. Этот взрыв «сделал» первые полосы всех газет на очень долгое время.

В покушении Сафин обвинил своего американского продюсера — крупного нью-йоркского галериста, раскручивавшего в Америке его работы. Вроде бы они не поделили какие-то деньги, и продюсер-галерист решился ему отомстить.

Но многие утверждали, что это было не покушение, а показательная акция одного из тех, кому Сафин наступил на хвост. А учитывая оригинальность его фотопортретов, таких было много. Как никто другой Сафин умел выставлять людей в самом неприглядном свете, не делая никаких различий ни для политиков, ни для олигархов, ни для звезд. Этот его талант и держал Сафина на постоянном пике популярности, потому что фотографии, сделанные им, были абсолютно уникальны, непредсказуемы и не могли надоесть.

Но еще больше было тех, кто утверждал, что взрыв был пиар-акцией самого Сафина, придуманной, чтобы привлечь больше внимания к его персоне. Нужно сказать, что именно такие нестандартные акции и сделали Сафина мегазвездой.

В тот год я работала редактором новостной ленты — ставила материалы на газетный сайт. Также я сама и писала, и редактировала статьи, а по мере необходимости и брала интервью у политиков, плативших газете деньги, и даже делала рекламу.

Три года назад я развелась с мужем, и мы вдвоем с 14-летним сыном жили в двух крошечных комнатах на окраине города. Мой значительно подросший сын проводил все свое время между футболом, интернетом, отцом и бабулей (моей мамой). Он даже ночевать предпочитал то у бабушки, то в квартире отца (никак не смущаясь присутствием его новой жены). Я всегда маячила на заднем плане, потеряв контакт с сыном где-то в его 10-летнем возрасте.

Из меня не получилась ни жена, ни мать, да и женщиной я была никакой. Обыкновенная толстая тетка под 40, каких полно на улицах любого большого города. Имя им — легион. Вдобавок ко всему я не была красивой. Так уж вышло…

Дальше, наверное, следует переходить к самой истории. К той, что началась душной ночью не по осеннему теплого сентября и закончилась в ночном аэропорту.

В ночь с субботы на воскресенье я проводила время в квартире в одиночестве — сын на выходные был у моей мамы. День прошел отвратительно. Приняв анальгин (голова раскалывалась), я очень рано легла спать. Но громкий звонок мобильника вырвал меня из такого приятного сна. Сначала я даже не могла сообразить, что происходит, где нахожусь… Было около полуночи, а звонила моя подруга Ксюха.

— Ты стоишь?! Немедленно сядь!

— Вообще-то я уже сплю.

— Сейчас ты точно проснешься!

— Давай завтра. Я не в настроении, и…

— Вирг Сафин приезжает в наш город с выставкой.

— Что-о-о?!

— Ты слышала. Вирг Сафин приезжает в наш город с выставкой — впервые.

Я села на кровати, сон сняло как рукой.

— Когда?

— Одиннадцатого сентября — через три дня.

— Как ты узнала?

— Одна моя знакомая дружит с хозяйкой галереи «Королевский замок». Именно там будет проходить выставка. Ты обязана достать пригласительный на открытие! Я тебя убью, если ты не подсуетишься! Она сказала, что в день открытия будет закрытая вечеринка для вип-персон. И я тебя задушу, если мы с тобой не будем на этой вечеринке!

Сидя на кровати, я пыталась осмыслить полученную информацию. Выставка Вирга Сафина открывается 11 сентября. Говорят, он — Бог. Не знаю, что в нем такого, но город уже сходит с ума. Если уж Ксюха позвонила посреди субботней ночи…

— Не знаю, хочу ли я туда идти, — выдохнула я, — боюсь разочароваться, увидев его в жизни.

— Ты пойдешь, — в голосе Ксюхи послышался металл, — если надо, я потащу тебя туда на веревке. Когда в последний раз в нашу деревню приезжала подобная звезда?! Ты хоть понимаешь, кто такой Вирг Сафин?!

— Известный фотограф.

— Он — мировая звезда. Мегазвезда мирового уровня. От его работ сходит с ума весь мир! А ты сидишь тут, дура старая, и сопли распустила — вживую, не вживую… Так и сдохнешь, ни хрена в жизни не увидев. Ты просто…

— Ксюха, уймись! Я постараюсь достать пригласительный.

— Молодец. Вот так бы и раньше. Действуй!

Ксюха отключилась, а я вдруг поняла, что действительно уже не смогу вернуться к прежней жизни. Я умру, если не достану пригласительный! Я достану пригласительный. Я себя знаю.

Воскресное утро застало меня на улицах центра города. Я шла очень медленно, останавливаясь на каждом углу. Нет, конечно же, я не считала ворон. Каждый угол, каждый таблоид, каждый постер в углу захудалой закусочной — все это было обклеено яркими, красочными плакатами. И со всех этих плакатов на меня смотрело одно и то же лицо. Конечно, не на меня. Просто так. В пустоту.

«Уникальная выставка Вирга Сафина. Портреты Вирга Сафина. Вирг Сафин — „КОРОЛЬ ШАНТАЖА“».

Выставка, которая через несколько дней должна была открыться в нашем городе, называлась «Король шантажа». Это название придумал, разумеется, Вирг Сафин.

Никто не знал его настоящего имени, но все знали о том, что Вирг Сафин — не просто фотограф. Он даже не фотохудожник. Равных его снимкам нет во всей вселенной. Он открывает окно в другой мир. Он отражает тени, отпечатки, снимки душ живых людей в потустороннем мире, обнажая их сущность, и слой за слоем снимает самый сокровенный покров.

Глава 2

Чтобы достать пригласительный, у меня были только три возможности, и все они рухнули к вечеру воскресенья.

Первой я позвонила хозяйке галереи «Королевский замок» — самый разумный звонок. Гламурная стерва отказала почти сразу. Да еще так, что я диву далась!

— Милая моя, да у меня еще сорок человек в дополнительном списке! Это будет исключительно закрытое мероприятие. Организаторы Сафина потребовали очень строго: вход только для випов, которые могут заплатить за его работы. А фотографии Сафина стартуют, между прочим, от тридцати тысяч евро. Так что пригласительный вам — просто смешно. У меня сорок депутатов горсовета ждут пригласительный! А тут вы… Насмешила, честное слово.

Я позвонила пиар-менеджеру из крупного информагентства, которое сопровождало туры знаменитостей и организовывало пресс-конференции всех звезд. Он буквально рассмеялся мне в трубку.

— Вирг Сафин не общается с журналистами. Он ненавидит всю прессу. Как ты, журналист, можешь это не знать? Ну, ты даешь! Так что никакой пресс-конференции не будет. Да, мы встречаем его в аэропорту, но он потребовал шесть человек секьюрити. Ты не поверишь, но мы специально наняли бывших беркутовцев. Все те еще лбы… Так что к нему никто даже близко не подойдет. График его расписан по секундам: прием у губернатора, прием у мэра, потом ему будет позировать жена нашего местного олигарха для фотопортрета, а потом — открытие выставки, на которое попадут только избранные. Не поверишь, жену не могу провести! (тут его прорвало на откровенность). Ох, ты бы видела его райдер… Терраса с выходом на море — и это в 5-звездочной гостинице, какие-то японские водоросли в меню, рыбный массаж — в смысле рыбки делают (это сейчас модно), СПА-салон и вдобавок еще редкий кондиционер для волос! Мои люди уже два дня, высунув язык, бегают по всему городу в поисках этого хренового кондиционера. Сегодня пообещали прислать из Парижа, а ты говоришь, пригласительный! Чувствую, из-за этого хрена гламурного у меня поседеет пол головы!

Совершенно расстроившись, я уселась к компьютеру — все правильно. Вирг Сафин не общался с журналистами. Он никогда не давал интервью. Поговорить он мог только на самых популярных ток-шоу на центральных телеканалах. Но и то на телевидении он не частил. По слухам, за свое участие Сафин брал сумасшедшие гонорары. Эта замкнутость и сделала его мегазвездой. Именно так удерживал он свою звездность. Плюс, конечно, несравненные фотографии.

Звезды мира рвали глотки за право позировать Виргу Сафину. Он делал просто роскошные фотопортреты Мела Гибсона и Сильвестра Сталлоне. Черно-белая дымчатая гамма его работ стала легендой. Инопланетянин с Марса был досягаем больше, чем Вирг Сафин. Я начала отчаиваться.

Последней, третьей, возможностью, был мой главный редактор. Но он любил политику, и терпеть не мог Вирга Сафина. Это был абсолютно антигламурный тип. Счастье еще, что не приходил небритым на работу, так как боялся хозяина — крутого бизнесмена, помешанного на интернет-стартапах. Бизнесмен любил серьезность и за бороду вполне мог выгнать (к счастью, я сталкивалась с хозяином газеты всего дважды, и оба раза он меня не замечал).

Главный редактор, разумеется, рассердился.

— Достала ты меня с этим Сафиным! И что вы, бабы безмозглые, находите в этом типе? У меня с утра телефон разрывается, звонят тут всякие. Ты разве не слышала, что пресс-конференции не будет? Сафин не дает интервью. А приглашение я из принципа не взял. Давали мне позавчера, но я специально отказался, и тебе нечего туда ходить.

Ксюха выдвигала самые фантастические проекты: спрыгнуть с парашютом на крышу и пролезть по вентиляционной шахте, спрятаться в галерее с ночи 10 сентября, ночью взломать окно и пролезть в главный зал на веревке, а потом спрятаться в туалете, застрелить секьюрити на входе и т. д. Как могла, я старалась охладить ее пыл.

— Видела я таких, правда, шесть беркутовцев — это не шутки. Близко никто не подойдет, поверь. Он не хочет, чтобы его фотографировали — это принцип его пиара. Я не принадлежу к вип-персонам. Сделать что-то еще я не могу.

Ксюха предложила броситься под колеса машины, которая привезет его в галерею. Рассмеявшись, на этой веселой ноте я повесила трубку. Было от чего веселиться.

Вирг Сафин, единственный из всех, кто заслуживал внимания, приедет в наш город, а я не попаду на открытие выставки. Я отдала бы полжизни, чтобы получить пригласительный, но в мире таких, как Вирг Сафин, я была всего лишь песчинкой, одной из ничего не значащих серых и досадных помех. Ничто не может поменять суть этого мироздания. Есть высший свет и низший. Я — из низшего мира, из самого низа цепи. Оставалось только смириться, потому что изменить ход событий было мне не под силу.

Утро понедельника выдалось хмурым. Опаздывая на работу, не выспавшаяся и мрачная, я плелась в редакционную комнату в полном разладе с собственной судьбой. Едва открыв дверь, меня чуть не сбил мощный вихрь движения, охвативший сотрудников, что было абсолютно не свойственно для 10 утра. В офисе царило странное оживление: все бегали, кричали в свои айпады, одновременно клацая на ноутбуках. Я тормознула одного из атомов этого броуновского движения.

— Ты ничего не слышала?! — атом вытаращил на меня глаза. — Сегодня ночью арестовали какого-то мудака, который месяц назад грохнул депутата Виталия Кораблева с дешевой девкой. Взорвал его джип и сбросил в заброшенный каньон.

От удивления мои глаза округлились, но я, вздохнув, отпустила атом, который тут же умчался в свою вселенную. Едва удобно умостившись за своим столом и включив компьютер, как главный редактор позвал меня в кабинет.

— Значит, так. Первым, и очень быстро, ставишь материал, который я только что сбросил на твое мыло. Шрифт огромный, иллюстрации поставишь те, что я отправил во вложении. Делаешь топ-новость сайта, ставишь на самое видное место. И побыстрее!

— Это про арест убийцы Кораблева?

— Про него… — редактор кратко выругался сквозь зубы, — и надо ж было именно теперь…

— А он кто?

— Из этнических. Сегодня взяли около четырех утра на квартире в Киеве.

Открыв материал, я не поверила своим глазам. Тупо уставившись на экран, читала заголовок: «Портреты Вирга Сафина предсказывают судьбу». Дальше — подзаголовок, лид: «Фотопортрет, сделанный Виргом Сафиным, предсказал гибель известного украинского политика Виталия Кораблева в автокатастрофе». И жирным шрифтом — подпись автора. Автором этого творения значился мой главный редактор.

Статья была написана холодным, казенным языком. Было заметно, что эту казенную сухость скачали из интернета — я написала бы статью лучше. Речь шла о так называемой «технологии рассеянного света» — особом техническом приеме фотосъемки, которую изобрел Вирг Сафин. Именно этот прием и придавал его фотографиям ту уникальность, которую никто не мог повторить.

Изобретя «технологию рассеянного света», Вирг Сафин стал утверждать, что делает свои фотопортреты в потустороннем мире, обнажая внутреннюю сущность человека и предсказывая его будущее. Так удалось увидеть близкую смерть, угрожавшую Виталию Кораблеву.

Я поставила статью о Вирге Сафине, как и было велено, на самом видном месте, с огромной его фотографией.

В конце дня в кабинете редактора я застала хозяина газеты. Не удостоив меня ни взглядом, ни кивком, он вышел сразу, едва я появилась в дверях, как будто я была пустым местом. Даже редактор почувствовал неловкость от этой откровенной грубости — что уж было говорить обо мне. Настроение испортилось, но то, что я услышала дальше, добило меня еще больше.

— Организовывается акция перед галереей в день открытия выставки Сафина. Что-то вроде протеста против того, что он не общается с местными журналистами и против его откровенных фотографий. Короче, не мне тебе объяснять. Организовывают серьезные люди — все проплачено. Ты пойдешь от нашей газеты, сделаешь несколько снимков и видео, поняла?

— Почему я?

— Хозяин велел отправить опытного человека, а кто опытнее тебя? От нас ждут разгрома Сафина — это приказ хозяина, и мы не будем обсуждать его дела. Да, и не надейся — на выставку вас не пустят: все участники пикета будут стоять под дверью.

— Я не хочу…

— А зарплату хочешь? Может, тебе не нужны деньги?

Еще как были нужны! Зарплата в газете была единственным источником моего существования. К тому же на рынке СМИ была страшная безработица, и я знала, что по городу рыщут толпы голодных, безработных журналистов. На мое место претендовало человек 10 — не меньше. Поэтому я согласилась.

После работы ноги сами понесли меня к галерее «Королевский замок», минуя автобусную остановку. Дом, в котором размещалась галерея, был роскошным. Авторский дизайн здания действительно превращал его в старинный средневековый замок. Мрачная готическая атмосфера точно соответствовала черно-белым фотографиям Вирга Сафина. К тому же это был самый центр города.

Я села на какую-то тумбу напротив закрытого входа галереи, и уставилась в асфальт депрессивный взгляд, как вдруг… Вдруг что-то привлекло мое внимание — что-то блестящее, застрявшее между мраморных камней клумбы. Заинтригованная, я подошла ближе и достала небольшой серебряный медальон на кожаном шнурке — абсолютно потрясающую вещь! Медальон был из чистого серебра (сзади была проба) в виде какой-то языческой руны, напоминающей кельтский крест, но это был не он. Приглядевшись, я увидела, что крест состоит из крошечных кинжалов с необычайно тонкой огранкой — явно дорогая работа. К тому же это была очень стильная и изящная вещь.

Медальон притягивал мой взгляд, гипнотизируя утонченной красотой. Тонкий кожаный ремешок приятно холодил ладонь, а символ хищно поблескивал металлом в уже гаснувшем сумеречном свете. Я решила оставить медальон себе, более того: одеть его, когда отправлюсь на этот кошмар перед выставкой Сафина. Мне почему-то казалось, что он придаст мне сил.

Одиннадцатое сентября врезалось в мою память, особенно то, что было после шести вечера — все остальное (утром) как-то вылетело из головы.

Итак, 11 сентября, 18:00. Я стояла перед зеркалом и ломала голову, что надеть. Длинную летнюю юбку с большими цветами, купленную на распродаже, или дорогие модные джинсы из крутого магазина. Вариант с юбкой проще. Если ее порвут в заварушке — не жалко. Других же хороших джинсов у меня нет. К тому же вряд ли миллионер Сафин обратит на меня внимание — особенно на юбку стоимостью в три доллара. Значит, нечего и думать. К тому же, жара.

Я натянула пышную цветастую юбку и синюю майку-топ, к которой до боли привыкла. На темной майке особенно красиво смотрелся мой новый медальон.

Все подъезды к «Королевскому замку» были уставлены вип-машинами. С трудом протиснувшись в переулке и лавируя между «мазератти», «бентли» и «поршем», возле самого входа я увидела группу с плакатами. Кажется, мои проплаченные придурки.

11 сентября, 20:00. В майке-топе было зябко. Знакомая девица с одного из телеканалов поморщилась, глядя на мою несусветную юбку: «Ты с цыганской ярмарки?» В ответ я ей показала неприличный жест рукой.

В галерее собирались випы. Рядом с нарядами от кутюр моя юбка… ну да ладно. Я бы им тоже сделала неприличный жест рукой, только они на меня не смотрели.

Знакомый оператор с телеканала неожиданно стал прижиматься ко мне, явно он был не прочь залезть под мою «цыганскую» юбку. На душе по-прежнему было тоскливо.

— По зомбоящику он выглядит лучше, правда, — сказал оператор, доверительно положив руку на мое плечо.

— Ты его видел? — от неуклюжих заигрываний у меня разболелись зубы.

— Сафина? Он уже приехал.

— Как это?

— Посмотри вон туда!

Я посмотрела вперед — в самую гущу плотной группы в начале переулка. Спины, животы, животы, спины… Все так плотно, ничего толком не разглядеть. Мои проплаченные коллеги что-то выкрикивали — это же типа акция. На душе стало еще тоскливее.

Сафин появился так внезапно, что у меня разболелось горло. Он возник из ниоткуда, прямо из толпы. Совсем близко, я успела почувствовать даже запах прессованной кожи, исходящий от его модных кожаных брюк. Вот прямо из воздуха возникли темные азиатские глаза и резко очерченные скулы в обрамлении рассыпавшихся по плечам длинных черных волос.

Он был так красив, что у меня перехватило дыхание. И в тот момент, когда он вдруг материализовался из воздуха, он был абсолютно один. Сзади, конечно, была охрана, но это был какой-то непостижимый момент…

Я вдруг увидела только его. Все это четко отпечаталось в моей памяти. Я смотрела и понимала: этот человек один, он всегда был один, никто не мог его защитить. Наброситься на него — это уже слишком, жестоко и ненормально. Ненавижу проплаченные акции. Я развернулась, собираясь уходить.

Толчок в спину резко выбросил меня вперед, и в толпу журналистов врезались охранники, камеры раскалились, и ловеласу-оператору было уже не до меня. То, что произошло дальше, невозможно объяснить: на своем лице я вдруг почувствовала темные, неподвижные глаза Сафина. Его взгляд на какое-то мгновение застыл… А потом… Он сделал едва уловимый жест рукой в мою сторону и скомандовал:

— Пропустить.

Сам же исчез в тот момент, едва я успела понять, что происходит. Ко мне тут же подошел один из охранников Сафина и тоном слаще меда заявил:

— Пожалуйста, проходите.

Передо мной раскрылись заветные двери галереи, и я переступила порог. За спиной зависла тишина. Никто из моих коллег так и не понял, что произошло. Охрана расступилась, и я сделала шаг вперед. Одна.

Фотопортрет Виталия Кораблева висел в самом центре первого зала галереи. Пораженная его пророческой красотой, я застыла.

Я смотрела на удивительное совмещение тела человека и корпуса автомобиля. Одно плавно перетекало в другое, и в самом конце превращения разбивались в прах. Сама фотография (поверхность, покрывающая большой фотопортрет) была покрыта тонким слоем треснувшего, расколотого и заметно почерневшего стекла. А рамка выполнена в виде лобового стекла дорогого автомобиля.

Создавалось впечатление, что сквозь треснувшее лобовое стекло машины заглядываешь в автомобильный салон. На стене была не фотография, не портрет, а настоящая часть машины, деталь, причем пострадавшая в аварии, потому что стекло треснуло мелко-мелко, как бывает от очень сильного удара. После этого стекло накрыл огонь.

Руки человека и его тело плавно перетекали в автомобильные крылья, и было совершенно не понятно, то ли человек плавно превращается в автомобиль, то ли автомобиль хищно поглощает его. Отчетливым пятном выступало человеческое лицо — расчетливое, надменное, знакомое лицо Виталия Кораблева. И, как и весь интерьер салона, оно было покрыто сетью мелких обугленных трещин — сгорало на глазах.

Ничего подобного раньше я не видела. Честно говоря, меня прошиб холодный пот, я задрожала, словно температура в зале понизилась до нуля градусов. Действительно, разобрать было сложно: то ли Вирг Сафин гений, то ли сумасшедший, то ли пророк.

Все еще дрожа, я отошла от страшной картины и медленно пошла по заполненному залу. Людей было так много, что к фотографиям проходилось пробиваться, и все равно не удавалось рассмотреть.

У проходящего мимо официанта взяла бокал с шампанским. Сафина нигде не было видно.

Галерея состояла из трех залов на первом этаже, а также у нее имелся внутренний дворик, в котором и был накрыт фуршет. Оттуда, из дворика, доносилась легкая музыка и женский голос, певший на французском. Сафин любил обставлять свое пребывание с роскошью.

Во втором зале мое внимание привлекла фотография молодой женщины, обнаженной до пояса, с удивительно красивым и печальным лицом. Весь ее портрет словно был покрыт легкой дымкой, создававшей иллюзию печали. На ее шее почему-то была завязана толстая черная бархатная лента, которая ужасно портила весь ее облик. Уродливая бархатка словно отделяла ее голову от тела. Я задумалась: почему так?

Наверное, я стояла возле этого портрета достаточно долго, потому что потеряла ощущение времени. Как вдруг… Громкие голоса, топот, что-то похожее на вспышки камер, и…

Обернувшись, совсем рядом я увидела Вирга Сафина, который вел под руку жену мэра, элегантно склоняясь к ней с высоты своего роста. Зал моментально заполнился людьми, так что случайно я попала в самый центр экскурсии, которую Сафин проводил для избранных по своей выставке. Рукой он указал на портрет.

— Это знаменитая испанская актриса… — он назвал имя всем известной звезды, — она была моей первой зарубежной моделью. Я делал несколько ее фотопортретов — почти все они в зарубежных музеях и частных коллекциях, у меня остался только этот. Она была удивительно красивой и веселой. Сложно было даже представить, что у нее такая печальная судьба.

Поймав вопросительный взгляд жены мэра, Сафин улыбнулся:

— Через два года после того, как я сделал этот портрет, она умерла. По слухам, покончила с собой, повесившись в своем доме в Малибу.

Черная бархатка на шее. Повесилась… Я ахнула — это произошло так непроизвольно, что все пары глаз уставились на меня. Мне было плевать на все глаза… кроме одних. Среди этих глаз вдруг оказались два черных буравчика, пронзившие меня таким пристальным взглядом, что я растерялась. Нахмурившись, Сафин смотрел прямо на меня.

Мне вдруг показалось, что он понял, почему именно я не сумела сдержаться. И что на это повлиял и портрет Кораблева тоже. И еще мне подумалось (хотя это было полным абсурдом), что ему все это не понравилось.

Развернувшись на каблуках, Сафин резко направился в другую сторону, увлекая всю толпу за собой. В одиночестве и растерянности я стояла возле портрета.

Автокатастрофа Кораблева, повесившаяся испанская актриса… Что за человек Вирг Сафин? Он не так прост и, похоже, совсем не такой, каким кажется на первый взгляд.

Вдруг меня осенила догадка, и это было внезапно, как озарение, что лично мне Вирг Сафин кажется человеком, скрывающим в себе какую-то тайну. Вот бы мне удалось ее разгадать! Он явно пришелец из другого мира. Его поведение не поддается никаким логическим анализам и нормальным человеческим объяснениям. Взять хотя бы этот странный поступок: внезапно выделил меня из толпы, велел провести в галерею, а сам даже не подошел!

Конечно, я и сама понимала, что совсем не выглядела, как аппетитный сексуальный приз, за которым станут охотиться все мужчины. Но для чего-то же он меня позвал? Тяжко вздохнув, я быстро пробежалась по всем залам и вышла во внутренний двор галереи.

Было совсем темно. Во дворике шла оживленная тусовка, центром которой был, конечно, Вирг Сафин. Толпы длинноногих красавиц не отходили от него, фотографируясь с ним.

Мне достался еще один бокал шампанского (нашла столик, где оставалось спиртное). Бросила печальный взгляд на тусующегося Сафина и подошла к фонтану в центре дворика — изящной скульптуре из бронзы: мальчишка-арапчонок лил воду из узкого кувшина, а вокруг были четыре рыбы с широко раскрытыми ртами. Интересно, что хотели поймать рыбы в свои жадные рты?

Потом… Потом я почувствовала себя так, словно через мое тело пропустили электрический ток. Дело было даже не в чужой руке на моем плече, а в том, чья это была рука. Длинный палец, чуть царапающий кожу на моем предплечье, двигался все ниже и ниже… Странное ощущение: само прикосновение было похоже на боль, которая со временем трансформировалась во что-то другое. Я не могла описать это словами. Просто от эротичности этого не похожего ни на что жеста у меня перехватило дух.

А длинный палец с аккуратным ногтем все двигался по моей коже, царапая и словно пытаясь ее поддеть. Я так и не поняла, как и откуда он подошел ко мне, как возник за моей спиной. Только руку Вирга Сафина нельзя было перепутать ни с чьей другой, и, не оборачиваясь, всем своим женским инстинктом я знала, чувствовала, верила, что это он.

Замерев и боясь дышать, боясь, что он уйдет, и сладостная боль этого прикосновения закончится, превратившись в невыносимую пытку, я вдруг почувствовала, что Сафин наклонился ко мне, и ощутила шелковистость его волос.

— У тебя потрясающая кожа! — он говорил очень тихо, так, что я едва различала слова (и, о чудо, он был рядом со мною один, совершенно ОДИН! Как это произошло?), — потрясающе нежная кожа… Бархатная, мягкая, цвета меда… Лучший цвет кожи, который я видел. К тебе так приятно прикасаться. Ты чувствуешь боль?

Резко, ногтем, он вдруг сильно царапнул мое плечо — я вздрогнула от неожиданной боли. Но в тот же момент подушечкой пальца он провел по саднящему месту с такой нежностью, что все мое тело сладко затекло, а внизу живота мучительно заныло от охватившего меня желания. Это сексуальное желание было так сильно, что мне стало трудно дышать.

— Ты чувствуешь боль? — повторил Сафин, надавливая ногтем снова.

— Нет, — это было больше похоже на стон, чем на ответ, — о, нет…

Мне хотелось сказать, чтобы он не прекращал, чтобы не прерывал эту мучительную сладость… Но почему-то я не могла.

Его глаза вдруг стали очень внимательными. Он смотрел на меня слишком пристально, пытаясь прочитать что-то на моем лице. Все это время, что мы разговаривали, он гладил мое плечо и руку, то вонзая в кожу ногти, то эротично лаская кожу мягкими подушечками пальцев.

— Ты красивая, — голос Сафина вдруг зазвучал более твердо, — и у тебя очень красивая кожа. Бархатистость женской кожи — это шедевр света и тени. Шедевр, созданный для наслаждения, полета мысли. Нет ничего лучше женской кожи.

Я повернулась к нему, пытаясь прочитать в его глазах что-то более важное, чем смысл слов, который я так и не поняла. Но ничего не прочла — все изменилось так же внезапно, как и началось.

Резко дернувшись, Сафин вдруг убрал руку с моего плеча и, подхватив за талию пробегавшую мимо длинноногую девицу, умчался с ней в центр тусовочной толпы. Мне было так обидно, что я едва не разревелась.

Я так старалась сдержать слезы, что вдруг почувствовала злость и, закусив удила, решительно вступила в окружающую Сафина толпу. Я остановилась прямо напротив него и заявила:

— Мы можем поговорить?

Лицо Сафина было бесстрастным, как у китайского Будды. Моя наглость не вызвала в нем никаких эмоций, ни интереса ко мне, ни возмущения.

— И что ты хочешь узнать?

— Почему я? Почему я здесь?

— Обычная любезность — ничего больше. Стояла такая жалкая в стороне, вот я и решил помочь.

Не знаю, сколько человек прислушивались к этому разговору. Предполагаю, что их было немало. Но мне было наплевать.

— Автомобиль Кораблева… Бархатка на шее… И моя кожа, сейчас, — я сама не понимала, что несу — я говорила просто так, чтобы он не ушел.

Внезапно я поняла, что Сафин пытается всунуть мне в руку какой-то прямоугольник. Это была визитка.

— Не сейчас. Не время, не место. Я еще пару дней буду в городе. Если дозвонишься, поговорим.

На обратной стороне визитки от руки был написан номер его мобильного телефона. Пока я рассматривала карточку, Сафин исчез.

Я все-таки попыталась его найти и нашла на свою голову. Увидела я его в тот момент, когда он садился в мерседес представительского класса, припаркованный возле служебного выхода со стороны внутреннего садика галереи. Его сопровождали все та же длинноногая девица и два охранника.

Двери автомобиля захлопнулись. Мерседес укатил, увозя Сафина вместе с пошлой длинноногой девицей, и я очень сомневалась в том, что вместе с ней Сафин будет просто пить чай.

Я решительно мотнула головой («ну что, получила мордой об стол? Так тебе, дуре, и надо!») и вернулась во внутренний дворик.

Выпив подряд четыре бокала шампанского, меня порядочно развезло. От шампанского или от злости — я не знала, от чего больше. Но боль прошла. Канделябры кружились в замысловатом танце, а хрипловатый голос шансонетки сексуально пел о любви.

«Абонент вне зоны досягаемости сети. Пожалуйста, перезвоните позже или отправьте СМС-сообщение». «Здравствуйте! Вы позвонили абоненту №… Пожалуйста, оставьте свое сообщение после звукового сигнала».

«Здравствуйте, я… Вы оставили мне свой номер телефона. Если это возможно, я хотела бы с вами поговорить».

«Абонент вне зоны досягаемости сети. Пожалуйста, перезвоните позже или отправьте СМС-сообщение». «Здравствуйте! Вы позвонили абоненту №… Пожалуйста, оставьте свое сообщение после звукового сигнала». «Извините, я уже звонила сегодня… По поводу встречи. Извините. Я перезвоню позже».

Это было рабочее утро. Будни. Я блеяла в кабинете главного редактора и опускала глаза. Редактор махнул рукой и милостиво разрешил ничего о вчерашней акции не писать. Пулей я вылетела из кабинета.

Мобильник раскалился от громкого звонка — на всякий случай я поставила сигнал на полную мощность. Мои коллеги готовы меня убить, но не спешили. Им было слишком любопытно, кто звонит.

Схватила мобильник… Звонила Ксюха… Горькое разочарование… Пошла в туалет…

— Это ПРАВДА?! Правда-правда?! Тебя завел внутрь сам Вирг Сафин? Говори!

— А нечего говорить. Я и сама не знаю, почему он велел меня пропустить. Просто так, наверное. Ничего не было. Он ко мне даже не подошел.

— Шутишь! А ты?

— Я, конечно, пыталась подойти, но мне не удалось. Ничего не получилось, честно. Его окружала такая толпа людей, что танк бы не пробился.

— Что же ты сделала?

— Ничего. Выпила четыре бокала шампанского. Ну… Не совсем четыре, конечно…

— А Сафин?

— Тоже ничего. Он даже на меня не смотрел.

— Вот так просто? Пила шампанское и не пыталась с ним поговорить?! Ты — идиотка!

— Я знаю. Я — идиотка.

Ксюха нажала отбой. В словах моей подруги звучал абсолютно здравый смысл. Ксюха была права. Я — идиотка!

«Абонент вне зоны досягаемости сети. Пожалуйста, перезвоните позже или отправьте СМС-сообщение». После этого должна включиться голосовая почта. «Здравствуйте! Вы позвонили абоненту №… Пожалуйста, оставьте свое сообщение после звукового сигнала». Я — идиотка. Отбой.

Глава 3

Звонил мой мобильный телефон. На часах было десять минут четвертого утра. Глухая тьма. Даже уличное освещение за окном отключили, поэтому комната была погружена во мрак. Схватила мобильник и не поверила своим глазам — мне звонит Вирг Сафин.

Голос его был сух, холоден и деловит. Говорил так, словно звонил деловому партнеру.

— Гостиница «Ройял Палас». Жду завтра в 7 вечера. Как подойдешь к дверям, перезвони.

— Я…

— И будь добра, прекрати мне названивать! У меня уже инстинкт раздражения выработался от твоих звонков!

Отбой. Тупо уставившись в телефон, я пыталась понять, что это было. То ли обещание, то ли угроза. Может, и то, и другое вместе. Очень странный человек.

Почему? Я не находила ответа на вопросы, которые нависли надо мной страшными, безмолвными призраками. Этому звонку было суждено изменить всю мою жизнь.

Я зажгла прикроватную лампу. Чтобы окончательно успокоиться, встала и залпом выпила рюмку водки. Затем села на кровать, пытаясь успокоиться. Вирг Сафин все-таки мне позвонил.

Невозможность вдруг стала реальностью. Что изменилось? Я не знала. Но я твердо знала, что ни за что на свете не скажу об этом Ксюхе. Мои отношения с Виргом Сафиным — это глубочайшая тайна всех времен и народов. А моя тайна умрет вместе со мной.

Ломая голову над нарядом, я остановилась на самом простом варианте: темно-зеленое короткое платье, выгодно облегающее мою фигуру, и черные туфли на шпильке. Ровно в семь, хлопнув дверцей такси, я застыла на ступеньках дорогой гостиницы, глядя на хрустальные люстры в глубине холла.

Подойдя ко входу в отель и увидев свое отражение в стеклянной двери, я вдруг показалась себе пугалом: ни дать ни взять — проститутка из сельской местности в поисках клиента. Думать так было глупо. Я потянулась к телефону. Люстры в бешеной круговерти закружились в моих глазах. Он моментально сбросил звонок.

Дверь открылась. Напротив меня возник один из охранников в черной униформе. Сафин послал за мною охранника. Самолюбие сжалось, получив такой серьезный щелчок.

— Пожалуйста, следуйте за мной. Вас ждут.

Весь день до семи часов мое не на шутку разыгравшееся воображение рисовало мне романтический вечер, и свечи, зажженные в честь нас двоих.

Но за банкетным столом в роскошном золотом зале ресторана сидело человек 30 — не меньше. И среди них был Вирг Сафин.

Я увидела его сразу, еще с порога. Он сидел в середине стола, смеялся, шутил, ловил на себе чужие восхищенные взгляды. А рядом с ним… Это был удар, полностью нокаутирующий мое самолюбие с залетом в полную кому. Рядом с ним сидела та самая девица, с которой он ушел с вечеринки в галерее: длинноногая блондинка с длинными волосами и пышной грудью. И Сафин обнимал ее за плечи.

Я развернулась, чтобы уйти, но охранник взял меня под локоть и буквально силой подвел к столу. Так я оказалась напротив Сафина. Официант тут же налил мне шампанского и положил какую-то закуску, но у меня совершенно не было аппетита. Казалось, меня вообще вырвет, если я прикоснусь к еде. Чтобы успокоиться, я залпом выпила шампанское. Глядя на меня, Сафин нахмурился, но я стойко выдержала его взгляд.

— Как тебя зовут? Я забыл, — сказал Сафин.

Вообще-то я не называла ему своего имени, потому что он не спрашивал, но это было долго объяснять. Поэтому я просто назвала свое имя. Услышав его, с первых же слов Сафин огорошил меня, будто ударом по голове:

— Тамара. Царица Тамара. Никакая ты не царица. И не будешь ею, можешь не смотреть на меня так. Мне нравятся простые имена — Маша, Оля. А твое имя слишком претенциозно. Оно такое же претенциозное и наглое, как и ты сама!

Окружающие угодливо захихикали. Сначала я не знала, что сказать, но выпитое шампанское ударило мне в голову и придумало за меня. И я не выдержала.

— Лучше носить имя мертвой царицы, чем вообще не иметь имени — никакого, совсем.

За столом повисла мертвая тишина, и я подумала, что сейчас меня выгонят. Сама напросилась. Но вместе этого Сафин вдруг поднялся из-за стола и, улыбаясь, протянул мне руку:

— Пойдем.

Совершенно обалдев, я вложила свою руку в его ладонь и пошла за ним, как, наверное, пошла бы и на край света. Судьба моя решилась именно в тот самый момент. Собственно, в этом моменте не было ничего обыкновенного. Но для меня Вирг Сафин был настоящей иконой. И, как к иконе, я пала к его ногам.

— У нас очень мало времени, — сказал Вирг Сафин, усаживая меня на небольшую банкетку в отдаленном полутемном вестибюле гостиницы, устраиваясь на диване напротив, — говорить здесь нельзя. Я хочу, чтобы ты поехала со мной в Киев. Когда ты сможешь приехать?

Я ожидала все что угодно, но только не этого. Я так онемела, что даже забыла задать главный вопрос: зачем.

— Я… не знаю… На следующей неделе, наверное. Отпрошусь с работы.

— Вообще уволься с работы. Тебе больше не нужно работать. Это смешно.

— А… на сколько приехать?

— Насколько захочешь. Сколько сможешь меня выдержать, столько и будешь со мной. До тех пор, пока сама не захочешь все порвать. Теперь все зависит от тебя. Со мной очень сложно. Я знаю. Но если ты сможешь выдержать, ты останешься со мной надолго, если же ты захочешь уехать, я дам тебе денег и отпущу домой.

Совершенно ошарашенная и сбитая с толку, я вдруг поймала себя на мысли, что не отрываясь смотрю на небольшой серебряный медальон, который был виден в отвороте рубашки Сафина. Этот медальон чем-то похож на мой: серебро на черной полоске кожи, я вроде бы уловила странные очертания кельтского креста.

— Я хочу, чтобы ты приехала. Я не знаю зачем, но ты мне нужна. Все это время я думаю о тебе. Я не знаю почему, но ты не выходишь из моих мыслей. Ты нужна мне, хотя я и не понимаю зачем, — говорил Сафин, убивая меня одним звуком своего голоса вернее, чем пистолетным выстрелом.

Бросить все? Уехать к этому человеку? К человеку, который, сидя напротив, не отрывает от меня глаз, но даже не пытается прикоснуться? Запросто!

Я повторила бы миллион раз, но тогда было достаточно одного только слова. Я сказала «да».

Подхватив тяжеленную сумку, я спустилась на несколько ступенек вниз в посадочный зал. Самолет вылетал через полтора часа, но почти все места ожидания были заняты. Этот рейс был популярен.

Я сжалась на остром уголке пластикового стула. Невыносимо воняло какими-то химикатами. Отравленный воздух (авиационное топливо, масла, дезинфекция) проникал сквозь множество вращающихся дверей вместе с людьми, втекающими в прожорливые недра аэропорта.

Честно говоря, лететь на самолете мне предстояло первый раз в жизни, и от этого было немного не по себе. Но не слишком. Я огляделась по сторонам — вокруг не было знакомых лиц. Меня никто не провожал. Для всей этой толпы я была чужой. И я сделала свой выбор — быть чужой до конца жизни.

Посадочный зал залило ослепительным солнцем, которое проникало сквозь огромные стеклянные стены — из-за них аэропорт был похож на аквариум. Хорошая погода означала, что ничто не задержит наш рейс.

Я видела, как из-за угла стеклянной стены в небо взмыл огромный белоснежный лайнер. Это было так здорово, что у меня захватило дух! На электронном табло высветился номер моего рейса, и вслед за толпой я пошла к самолету.

Мое место было в середине салона, у прохода. Возле окна устроился молодой человек с дорогим ноутбуком, заткнув уши наушниками в тот момент, когда опустился в кресло. Он отключился от внешнего мира и вообще на меня не смотрел. Место между нами было свободным. Я положила туда свою сумку, предварительно вытащив дорогущую книжонку — небольшой глянцевый альбом.

Эта красота, стоящая целое состояние, была прощальным подарком моей Ксюхи. Я так и не решилась сказать ей всю правду. Наплела, что еду в Киев на заработки. Устроилась, мол, на несколько месяцев в компьютерную фирму, по контракту. А там — будет видно. Продлят контракт — останусь. Нет — вернусь обратно. Врать Ксюхе было легко.

Накануне моего отъезда Ксюха принесла мне подарочный альбом, купленный в одном из дорогих салонов города. Она словно чувствовала, что только эта вещь поможет продержаться мне в нелегком пути. Репродукции фотографий Вирга Сафина. Достав книгу из сумки, я прижала ее к груди.

— Ты о нем думаешь? Ну, скажи честно! — накануне отъезда Ксюха засиделась у меня допоздна. Мы пили водку, много говорили и даже плакали. Причем никто из нас не знал, почему. Мне было стыдно ей лгать — от этого у меня разрывалось сердце, но я прекрасно понимала, что вступаю на слишком скользкую тропу. С такими людьми, как Сафин следует соблюдать максимальную осторожность. И если я хочу вернуться домой, если не хочу, чтобы где-то в темной подворотне мне перерезали горло, следует поменьше чесать языком. Я ни секунды не сомневалась в том, что Вирг Сафин именно так и сделает. Для меня какая-то особенная, арктическая безжалостность с легкостью читалась в его глазах.

— О ком я должна думать? — притворилась идиоткой (собственно, почему притворилась?).

— О Сафине, конечно. Жалеешь, что ничего не вышло тогда?

Я пожала плечами. А что я должна была сказать? Ксюху не просто было сбить с темы — Вирг Сафин нравился ей точно так же, как и мне.

— У Сафина вид извращенца.

— Брось! У него вид героя-любовника.

— Ага, такого героя, который в самый патетический момент заедет тебе кулаком в нос.

Рассмеявшись, я представила себе эту замечательную картину — Ксюха рассмеялась тоже. Я же продолжала хохотать до слез.

— А я все-таки рада, что у тебя с ним ничего не получилось, — сказала Ксюха, — такой мужчина явно не для нас.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурилась я.

— Он не такой, как мы. Он с другой планеты. Инопланетянин. Ты же слышала, что инопланетяне живут среди нас. Так вот: он — инопланетянин. Это он. Человек, не имеющий ни сердца, ни совести, ни элементарного представления о простых, понятных нам человеческих чувствах. И это не его вина, просто он не такой, как все. Женщина, которая будет с ним, всегда будет несчастной.

Я налила себе и Ксюхе еще водки. За это следовало выпить. За мою поездку в бездну неизвестности, в чужой город, к жестокому и злобному зверю.

— А все равно хорошо, что у вас ничего не вышло, — не унималась Ксюха, — что он стал бы с тобой делать? Ты же его старше!

— Не намного… — возразила я.

— Ой, только вот мне не надо! Виргу 34, а тебе, между прочим, уже стукнуло 38. Ты старше его ровно на четыре года. Что он стал бы делать с тобой? С ним всегда девчонки до 20 — лет 17-ти.

Ксюха ударила меня по больному месту. Я сама просыпалась от этого в холодном поту по ночам. Мне — 38. Сафину — 34. Я старше его ровно на четыре года. Толстая деревенская старуха с разницей в четыре года. Вселенский кошмар. Четыре — это число несчастья.

— Ведь всем известно, что четыре — это число несчастья, — повторила мою мысль Ксюха, — к тому же, Вирг Сафин — Скорпион. Нет ничего хуже мужчины-Скорпиона, это все знают. Но самое отвратительное, что и ты — Скорпион! А что будут делать вместе два Скорпиона? Вы друг друга просто поубиваете. У вас день рождения даже почти совпадает.

— Неправда. У меня 13 ноября, а у Вирга Сафина — 8-го.

— Но все равно — оба дня рождения в ноябре. А это плохая примета. Два Скорпиона не могут быть вместе. Хорошо, что ты никогда это не поймешь.

А может, и правда не пойму как истинный Скорпион, — подумала я.

— Интересно, кто Вирг Сафин по национальности? — задумалась Ксюха, — и как его зовут по-настоящему. Вирг — это же не имя. Жаль, что в интернете ни о национальности, ни об имени ничего нет.

— Половец, — сказала я, — когда-то была такая национальность. Древняя, как мир. И если от этой национальности хоть что-то осталось, то это — Вирг Сафин. Он — половец. Иначе просто никак.

Мне хотелось плакать после визита Ксюхи. Я открыла окно и высунулась до пояса. Холодный воздух сразу же вонзил в мою кожу тысячи раскаленных иголок, и я заплакала.

Квартира казалась слишком пустой. Было решено, что сын останется с мамой, а я запру квартиру и отдам маме ключи. Мы попрощаемся возле дома. Потом — все.

Я плакала, когда зазвонил телефон.

— Мара, ты собралась? — сказал Сафин.

— Как ты меня назвал? — удивилась я.

— Я буду называть тебя Мара. Потому что ты — мое привидение. Тайное в готическом замке, — Сафин усмехнулся, а я не знала, что и думать, — не волнуйся, все будет хорошо. Мой водитель встретит тебя в аэропорту.

— А как я тебя буду называть?

— Ну, не знаю. Сама придумаешь. Если захочешь, то мой господин, — Сафин снова усмехнулся, а у меня от этого смеха пошли мурашки по коже. Куда я еду? К кому?

Обед в самолете подали через час полета. Я поела, хотя у меня не было аппетита. Все было красиво запаковано в коробочки, покрытые блестящей фольгой.

Покончив с обедом и несколько секунд посмотрев в иллюминатор (ничего, кроме гряды белоснежных облаков), я открыла альбом Сафина.

С первой же страницы на меня смотрело удивительно красивое девичье лицо. Это была совсем молодая девушка лет 14–16. Я никогда не видела такой одухотворенной красоты. Было очень сложно представить, что это лицо не нарисовано кистью художника, а лицо реального, живого человека, снятое на фотокамеру. Странно было представить, что человек может обладать такой красотой.

Как и все фотографии Сафина, этот снимок смотрелся сквозь легкую дымку. Впрочем, и сама девушка была закутана в вуаль, свисавшую с ее головы. Подпись под фотографией была «Ангел». На следующей фотографии, как бы изнанке этой, первой была изображена та же девушка, но уже со спины. Вуали не было, и лицо ее было плохо различимо. Наклонив голову влево и скрестив на груди руки, девушка стояла спиной. Ее лицо полностью закрывали распущенные длинные волосы.

Портрет был сделан до колен. В этот раз девушка была обнажена. Ее обнаженные спина и ягодицы поражали скульптурной и, опять-таки, нечеловеческой красотой. А на спине, где должны быть лопатки, находились два прямых кровоточащих шрама, страшные раны с кусками мяса и стекающими по спине каплями крови. Раны были параллельны друг другу. Это оставляло такое жуткое впечатление, что перед этим фото хотелось замереть. Фотография оставляла ощущение странной, приглушенной боли. Такую боль испытываешь, когда видишь надругательство над красотой. Раньше там, на спине, были крылья, которые заживо вырвали из спины. Кто-то причинил неземному созданию чудовищную и жестокую боль.

Фотография подписана «Ангел без крыльев». И было ясно, как день, кто вырвал эти крылья, кто надругался над красотой. Мир. Кровавый современный молох, требующий все новых и новых жертв на свой изуверский алтарь потребления.

Я закрыла альбом, потому что не могла на это смотреть. Словно не эта девушка, а я испытывала такую жестокую боль и это мне вырвали крылья.

А, может, и девушка на снимке, и я были вовсе не причем? Может, эту жестокую боль ангела, которому люди вырвали крылья ради шутки или забавы, или ради удачного снимка, испытывал совсем другой человек? Может, ее испытывал Вирг Сафин?

Лицо девочки без крыльев врезалось в мою память так, что это стало почти физическим ощущением. Так, словно мне в реальности произвели операцию. Я захлопнула альбом, откинулась на высокую спинку кресла и закрыла глаза. В этот момент кто-то прикоснулся к моему плечу, и в этом прикосновении было достаточно твердости, чтобы я сразу же открыла глаза. Надо мной склонилась элегантная стюардесса с профессиональной дежурной улыбкой:

— Простите, пожалуйста, это вы Тамара?.. — она четко и правильно произнесла мою фамилию.

— Да, — удивилась я, — это я.

— Вы можете подтвердить это — показать мне паспорт? Простите за настойчивость, но мне сказали удостовериться в этом.

Ничего не понимая, я достала из сумки паспорт и, раскрыв, протянула ей. Прочитав мою фамилию, стюардесса кивнула и удалилась. Прошло минут пять. А потом — потом произошло нечто!

Как только стюардесса появилась в начале салона, глаза всех пассажиров тут же были прикованы к ней. Точнее, не к ней, а к тому, что она несла в руках. А в руках у нее был самый роскошный букет алых роз, какой мне доводилось только видеть в своей жизни! Розы были живыми, настоящими и благоухали так, что аромат их тут же распространился на весь салон. Упакованы розы тоже были очень красиво: перевязаны внизу блестящей лентой, образующей бант в виде сердца. По краям бант был расшит золотым.

Приблизившись, стюардесса протянула букет мне.

— Это вам. Нам поручили вручить вам этот букет, как только мы будем в самой высокой точке полета, и самолет максимально наберет высоту. Прошу вас!

Потеряв дар речи от роскоши этого невероятного букета и завистливых глаз пассажиров (особенно женщины сходили от зависти с ума), я осторожно взяла букет. Розовые бутоны были небольшие, но очень изящные, словно скульптурные. Поражал их удивительно яркий, сочный и чистый алый цвет. Я вдохнула пьянящий аромат глубже и увидела белый конверт между роз.

Раскрыв небольшой прямоугольник-записку и еще не прочитав, я уже знала, от кого. «В самой высокой точке неба я дарю тебе свое сердце. Вирг Сафин».

Мои пальцы задрожали, и записка едва не выпала из рук. Я была не просто потрясена и покорена чарующей романтичностью этого жеста. Можно сказать, была буквально сражена наповал. Этот пугающий человек внезапно раскрыл передо мной такие прекрасные глубины своего сердца, что все слова и сравнения в одно мгновение вылетели из головы!

Задыхаясь от слез, которых я стеснялась, я зарыла лицо в роскошь розового букета (целых 15 алых роз!), и несколько минут пыталась прийти в себя. Затем, поцеловав узкий прямоугольник записки, я спрятала ее в карман на груди.

Я не знала, что ждет меня в будущем, но точно поняла, что человек, который мог так красиво преподнести мне цветы, не может быть абсолютно плохим. Не знаю, какой налет черного, дьявольского мрака оставили на нем прожитые годы, слава и его образ жизни, но я отыщу в глубинах его сердца место, где хранятся такие же прекрасные и чистые чувства, как эти розы. Пусть даже мне придется изрезать на кусочки, растереть в ладонях все его сердце. Я их все равно найду. И, приняв это странное решение, я вдруг почувствовала себя увереннее. Мой ответ был сформулирован так же четко: «В самой высокой точке неба я навсегда подарила тебе свое сердце. Мара».

А потом — снова белый лайнер. Белый воздушный лайнер — ангел, перепачканный бензином. Громоздкая птица, плененная людьми. Без крыльев. Птица, лишенная крыльев.

И когда белоснежный лайнер пошел на посадку, а от потери высоты воздух подступил к горлу, я закрыла глаза и произнесла нечто вроде придуманной в ту самую минуту молитвы: «Господи, прости меня не за то, что я уже совершила, а за то, что еще совершу».

Ангел с искусственными крыльями стремительно шел на посадку, теряя высоту. И я теряла ее тоже. Я понятия не имела, какому Богу молюсь. Здесь, в небе, я была очень близко к любому. Думаю, Бог должен был меня простить, хотя бы за то, что отныне и навсегда место любой возможной иконы заняло для меня узкое лицо с раскосыми азиатскими глазами. Ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

Глава 4

Букет упал на пол. Полный привет, кажется. Слишком уж много всего: беготни, людей, ангаров-залов… Я вышла за пределы зоны прилета и остановилась, не зная, куда идти дальше. И тут только до меня дошло, что стою, как полная идиотка, — паспорт в одной руке, розы — в другой.

Принялась прятать паспорт — розы, а потом и раскрытая сумка, упали на пол. Подняла розы — вывалился паспорт. Блин, когда же закончится этот дурацкий круговорот?

Решительный рывок левой, розы под мышку — сочный хруст, а затем мой еле сдерживаемый крик. Огромный заскорузлый шип впился в ладонь всей злобностью новой для меня жизни, а сочный хруст раздался потому, что решительным жестом левой руки как-то по-дурацки снесла головки нескольких цветов. Это ж надо — изуродовать такой букет! Да еще и найти в нем какой-то шип, который не постеснялся вонзиться в руку.

Сумка, в которую все-таки удалось засунуть паспорт, снова упала на пол. Занявшись занозой в ладони (в конце концов, я все-таки вытащила шип, заляпав кровью носовой платок), вдруг меня осенило, что стою уже минут десять возле самой зоны прилета, а ко мне еще никто не подошел. Кое-как подхватив сумки, я принялась оглядываться по сторонам. Вокруг было множество людей с плакатами, но ни на одном из них не было моего имени. Это означало, что меня никто не встречал.

Рухнув на одно из пластмассовых сидений, я потянулась к телефону и набрала Сафина. В ответ раздалось стандартное «Абонент вне зоны досягаемости сети. Пожалуйста, перезвоните или отправьте СМС-сообщение». У меня потемнело в глазах.

Телефон зазвонил, когда я уже ни на что не надеялась и вполне чувствовала, что умираю. На самом деле ситуацию хуже сложно было даже предположить: в Киеве у меня нет ни одного знакомого человека, я абсолютно не знаю город, никогда не ездила на метро, вообще не знаю, куда ехать. Чтобы остановиться в гостинице или снять комнату, у меня нет денег. Вся моя наличность — 50 долларов. Честно говоря, у меня всегда было с деньгами не очень, а перед отъездом я просто постеснялась брать с собой деньги. Все, что у меня было, оставила маме и сыну, надеясь, что им хватит на первое время. Я совершенно не думала о деньгах, все-таки Вирг Сафин — миллионер, и надеялась, что он не оставит меня подыхать с голоду.

И вот теперь сижу в чужом аэропорту с пятьюдесятью долларами в потрепанной дешевенькой сумке и думаю, куда податься, что мне делать дальше, где провести ночь, ведь нельзя же сидеть вечно в аэропорту. А денег мне однозначно не хватит на обратный билет.

Помню охватившее меня в тот момент ощущение паники. Это была самая настоящая паника, от которой путаются мысли, стираются чувства, становится трудно дышать. Даже сейчас мне страшно вспоминать тот страх. Что уж говорить тогда…

Телефон зазвонил в тот самый момент, когда я уже серьезно поддалась отчаянию. Номер был незнаком. Я схватила телефон как спасительный круг и услышала незнакомый мужской голос.

— Меня зовут Николай, я водитель Вирга Сафина. Выходите к автостоянке.

Серебристый джип въехал на тротуар, перепугав двух старух. Они разразились проклятьями, угрожая вызвать полицию.

Из роскошного джипа вышел мальчишка. Худой белобрысый студент с длинным хвостиком, лет 20 — не больше. Старухи моментально окрестили его наркоманом.

Подозрительно хмурясь, он подошел ко мне и ткнул ладонью в плечо:

— Чего стоишь на виду, как реклама? Полезай в джип!

Я обалдела. От моей явной растерянности замолчали даже старухи и стали пристально наблюдать за мной.

Огромные дома. Несусветно широкая автомобильная дорога. Темнота начала октября, из-за которой окна в домах казались разноцветными гирляндами или колючей проволокой, окутавшей бетонные столбы. Все это подавляло своими размерами. Я чувствовала себя крошечной мышью, которую прихлопнули консервной банкой. Светящиеся купола мегаполиса подавляли меня с головой. А тут еще это лохматое сопливое чучело… Ни дать ни взять — пост из интернета. Да еще смеет хамить!

— Ты кто такой? — злобно рявкнула я.

Чучело вздохнуло и свободной клешней (то есть ладонью) взлохматило и без того растрепанные волосы.

— Я Николай. Я же тебе сказал!

— Ты чего мне тыкаешь? — закипала я так, что казалось еще немного и пойдет пар.

— Выкать надо? Ты старушка? Вирг сказал, что ты молодая и красивая. Так и есть. И чего мне делать из тебя бабушку?

Я не выдержала и хмыкнула. Напряжение спало. Чучело подхватило мою сумку и зашвырнуло на заднее сидение джипа. Сев на переднее сиденье рядом с водителем, я тут же пожалела об этом.

Мальчишка, не глядя, сдал назад да так, что чуть не снес три автомобиля. Те разразились сигнальной истерикой. После этого он проехал на красный сигнал светофора и нарушил все возможные правила движения, повернув налево под кирпич там, где поворот был запрещен. Я не выдержала:

— Ты куда под кирпич прешь?!

— Спокуха! — отозвалось Чучело, — ментов нет, переулок свободен, чего не проскочить?

— Допрыгаешься, Сафин тебя уволит!

— Не уволит. Я уже четыре года у него работаю. Вирг классный. Он и сам ездит похуже меня.

— Сразу после детского садика работаешь?

— Почти.

Потом мы выехали на огромное скоростное шоссе, и стрелка спидометра медленно перешагнула отметку в 220 километров в час! Мне стало нехорошо. Чтобы расслабиться, я откинулась на кожаную спинку сидения, и принялась глазеть по сторонам.

Мы свернули куда-то, где было много машин, и стали в гигантской пробке. Я не выдержала.

— Куда мы едем?

— На квартиру. Вирг велел оставить тебя там.

Через полчаса такой езды джип въехал в какие-то дворы и, наконец, остановился. Мальчишка-Шумахер вылез из джипа, подхватил мою сумку и скомандовал идти.

Я огляделась. Мы находились во внутреннем дворе возле 12-этажного дома. Во дворике было невероятное количество машин. Они стояли буквально друг на друге, в миллимитраже. Такой автомобильной давки я не видела никогда в жизни!

В доме было четыре подъезда. Пройдя два, остановились возле третьего. На двери подъезда был домофон. Парень достал из кармана ключ и открыл им домофон.

— Запоминай, — бросил через плечо.

Мы вошли в чистенький холл с цветами и свернули направо к лифту.

— Квартира на шестом этаже, номер 126.

Мы остановились перед первой дверью направо, мальчишка-водитель открыл дверь ключом, а затем протянул ключи мне и отступил назад.

— Ну, все. Ты будешь здесь жить. Мне велено доставить тебя и уйти, что я и делаю.

— А… — я пребывала в такой растерянности, что даже не знала, что сказать. Слов не было — все вылетели.

— Ничего не знаю. Заходить мне не велено.

Втолкнув сумку внутрь квартиры, в темноту, парень насильно засунул ключи мне в руку и бегом направился к лифту. Еще мгновение и двери лифта за ним захлопнулись. Мне не оставалось ничего другого, как только войти.

Я сразу же нащупала на стене выключатель. Вспыхнул яркий свет, освещая стандартную узкую прихожую. Она была столь обычной, что я немного успокоилась.

Это была стандартная очень небольшая однокомнатная квартира. Комната поражала своим аскетизмом: в ней был раскладной диван, один стул возле стены, небольшой шкаф на два отделения. Напротив дивана, на стене, плазменная панель. Большое окно с пластиковыми жалюзи, выходившее в этот самый прямоугольный двор. Балкона не было.

В комнате было тепло — включили отопление. Я почувствовала горячие батареи, когда выглядывала в окно. Это немного меня успокоило.

В кухне, меблированной так же скромно, было все необходимое из посуды. Меня обрадовал привычный вид электрочайника. Холодильник был выключен. На кухне не было никаких продуктов, и даже признаков. Никакой еды, даже пачки сахара или макарон — вообще ничего! Ванная, совмещенная с туалетом, была очень маленькая, как в обыкновенной девятиэтажке. Стиральной машины не было.

Успокоившись привычным и приличным видом этой маленькой квартиры, я вдруг почувствовала, что умираю с голоду. Последний раз я ела в самолете, а было это в два часа дня! Сейчас же время приближалось к девяти вечера. Слишком даже для самой зверской диеты.

Я принялась обшаривать полки и ящики, абсолютно все в квартире в поисках хоть какой-то еды, но ничего съестного не было.

Казалось бы, что проще — выйти в магазин и купить. Но весь прикол заключался в том, что, во-первых, я не знала, где здесь магазины. Во-вторых, сомневалась, что магазины эти открыты в начале десятого вечера. А, в-третьих, у меня было мало денег! Я не могла потратить их сразу все, не зная, что меня ждет.

В конце концов, я решила просто вскипятить чайник. Но едва наполнила его водой, раздался звонок в дверь. К счастью, я удержала в руках чайник и не дала ему разбиться.

На пороге стоял Вирг Сафин, и он был не один. За его спиной я разглядела троих: двух мужчин и какую-то девицу. В руках Сафина была большая коробка, которую он протянул мне.

— Быстро одевайся. У тебя десять минут на сборы, и спускайся, — сказав это, он захлопнул дверь.

Обалдев, прямо в прихожей открыла коробку. Мне было так интересно, что я справилась за долю секунды. Мои пальцы погрузились во что-то мягкое, приятное на ощупь… и я вытащила на свет платье.

Черное платье из тонкой шерсти с длинным рукавом. Глаза остановились на бирке. Соня Рикель. Быть того не может! Или может?

Быстро натянув платье (оно было как раз моего размера, это не составило труда), я переодела туфли, и, подхватив сумочку и пальто, побежала к выходу, едва успев погасить за собой свет. Меня каленым железом жгли слова Сафина о десяти минутах.

На улице начинался небольшой дождь. Прямо у подъезда, с заездом на пешеходную дорожку, был припаркован черный джип «Мерседес». Не очень разбираясь в машинах, но даже я поняла, что этот джип стоит целое состояние. Номерной знак (VIRG) не оставлял сомнений. Я задумалась: «Интересно, сколько у него машин?».

Но мне не дали времени на раздумья. Чья-то рука, толкнув меня в спину, запихнула на заднее сидение джипа, где уже сидели двое мужчин. Девица, которую я почти не успела разглядеть, сидела на переднем сидении. Никак не представив меня людям, Сафин уселся за руль.

Вывеска ночного клуба была такой яркой, что я так и не разглядела ее цвет, к тому же мы затормозили слишком резко. Вирг Сафин въехал на тротуар и припарковался рядом со знаком, запрещающим парковку. Довольный собой (это читалось в его глазах), он сделал небрежно ручкой, мол, вылезайте.

Я попыталась сконцентрироваться на его спутниках — тех, кто был в этой машине, и мне это удалось.

Девицу звали Хелена, она была немкой, и хрен знает, что она делала в Украине. Говорила она с сильным акцентом, и была столь неприятно надменной, что от одного ее вида я испытывала какой-то особый дискомфорт. Как я поняла из разговоров, там, куда мы ехали, ее ждал любовник, и Сафин просто подвозил девицу к нему. Конечно же, она пыталась с ним заигрывать, но я сразу поняла, что между Хеленой и Сафиным ничего нет. Не знаю как, но поняла. Женщины такое чувствуют.

У противоположного от меня окна, на заднем сидении, сидел некий Алекс. Я сразу поняла, что он мент. У него было лицо мента, и глаза, и повадки. Сафин говорил о нем, как о своем близком друге, но все равно он был мент, и я не понравилась ему. Не знаю, почему. Он никак не дал мне понять, но я определила это инстинктивно, шестым чувством, и сразу выставила внутренние меры предосторожности.

Рядом со мной, посередине, сидел Глеб. Он был весельчак и хохотун. Как я поняла из его поведения, это был светский кутила, повеса и тусовщик, но повеса, который любит погулять на шару, за чужой счет. Хрен знает, какого Сафин таскал этого балбеса в своей свите. Возможно, Глеб был просто нужным Сафину прихлебателем, всегда и везде воспевающим Сафину гимны и дифирамбы. Как известно, свита играет короля.

Главным во всей этой компании был Сафин. Это не демонстрировалось четко, но было ясно и так. Он был главным, все остальные — его свитой. Оставалось только разобраться, какое место во всей этой компании занимала я.

Мы подошли к ночному клубу, возле которого толпились люди. Я разглядела яркие буквы вывески. По дебильному бормотанью Хелены (акцент, убивающий русский, делал именно дебильным ее бормотанье) я поняла, что это очень крутое место, на что указывало количество желающих попасть внутрь и количество охраны, препятствующей всем, кому только возможно. В этом (и еще в устрашении своим внешним видом) состояли их основные функции.

Из слов Глеба, рот которого не закрывался, я поняла, что в этом клубе сегодня ночью проходит какая-то очень крутая вечеринка, поэтому столько желающих прорваться внутрь. И на вечеринку эту очень тяжело попасть.

Охрана меня напугала сразу. Перед нами они дали от ворот поворот двум молодым мужчинам в дорогущих костюмах. Они выглядели так прилично, что было абсолютно непонятно, как их могли не пустить внутрь. Лица охранников были как морды бульдогов — непроницаемо страшные.

Дальше произошло невообразимое. При виде Сафина охранники мгновенно вытянулись в струнку и расступились, давая беспрепятственный проход. Сафин небрежно бросил:

— Это со мной.

И мы вошли в клуб в следующем порядке: Сафин, сияющая Хелена и восторженный Глеб, мрачный Алекс и непонятная я.

Уши и мозги тут же накрыла ударная волна звуков, и мы растворились в хаосе людей. По дороге к столику испарилась Хелена, а за ней и Глеб. Хелена больше не появилась, а Глеба я время от времени видела в толпе. Мы сели за столик, и Сафин тут же оказался в центре внимания всего зала. К нему началось какое-то бесконечное паломничество, но он встал из-за столика и вообще растворился в толпе.

За столиком остались мы с Алексом. Официант принес коктейль ядовитого цвета, на который я подозрительно покосилась.

— Тебе, наверное, не привычны такие места, — сказал мрачный Алекс.

Я промолчала. Очевидно, он ждал ответа, что в моем селе их нет, но я приехала не из села, и как журналист насмотрелась достаточно ночных клубов. Так что мне было, с чем сравнивать.

Коктейль был энергетическим. Попробовав его, я сразу ощутила неприятный, но знакомый привкус — вкус экстази. Однажды мне довелось попробовать такой — последствия были катастрофическими. Отодвинув коктейль в сторону, я сказала, что не буду это пить.

Алекс позвал официанта. Тот забрал коктейли и принес запечатанную бутылку коньяка. Против коньяка я ничего против не имела. Алекс разлил его по бокалам, и мы выпили.

— Зачем ты приехала сюда? — спросил Алекс. Глаза его зажглись нехорошим блеском. Очевидно, меня ждал какой-то подвох, но я не хотела ни подвохов, ни пикировок, ни заковырок. Ведь я еще даже не переспала с Виргом Сафиным! Поэтому, честно глядя в глаза Алекса, я спросила, в каком подразделении и чине он изволил служить. Он онемел. Я уточнила: в бывшем ГАИ, уголовном розыске, или в СБУ? В ответ на мои слова Алекс натянуто рассмеялся, и я поняла, что пикировки закончились. После этого между нами зависло молчание.

Время от времени возле нашего столика появлялись то Глеб, то Сафин, который перебрасывался с Алексом непонятными словами и снова исчезал.

— Не обращай внимания, — сказал Алекс. — Вирг так работает. Знаешь, какая тут публика? Вот Вирг и втюхивает им свои фотки.

Честное слово, он так и сказал — втюхивает! У меня от всего этого кружилась голова, к тому же коньяк мы ничем не закусывали. Я чувствовала такой жуткий голод, что с удовольствием откусила бы кусок от этого столика, но, к сожалению, он был не съедобный, этот проклятый стол.

Сафин появился в окружении двух девиц. Они поздоровались с Алексом, покосились на меня и сели за наш столик. Внезапно я почувствовала на своем плече руку. Этого было достаточно, чтобы голова мгновенно перестала кружиться, так как ее снесло напрочь.

Сафин обнял меня за плечи, ласково наклонясь к моему лицу:

— Потерпи. Еще недолго. Скоро поедем.

А потом… Потом он легонько прикоснулся губами к моей щеке! Поцеловал на глазах у всех! Алекс нахмурился, девицы зашушукались, я чуть не полетела по залу. Я плыла и парила — и все это без коктейля экстази!

Сафин опять ушел, а мы выпили по рюмке коньяку. Я чувствовала, что меня подташнивает. От голода во рту был неприятный привкус. Неужели нельзя было заказать вместо коньяка хоть какой-то бутерброд? Но, глядя на субтильные фигуры девиц, я поняла, что в этом месте не едят бутерброды. Да от одного слова «бутерброд» их, как говорят в народе, кондратий бы хватил! Мне вдруг стало смешно, невероятно смешно, и я едва удержалась от того, чтобы глупо так, по-дурацки, не хихикнуть.

Появился Сафин, и сел за наш столик. Чтобы избавиться от страха, обвившего меня крепкими кольцами змеи, я сделала большой глоток коньяка. Дыхание перехватило. Еще мгновение и Сафин схватил бутылку, выплеснув все ее содержимое на пол.

— Запомни, я не люблю этого, Мара. Я не люблю, когда женщины пьют. Ты меня поняла? Ты хорошо меня поняла, Мара?

В глазах его было что-то такое… Я против воли кивнула в ответ. Мое тело сотрясала дрожь. Самое интересное, что никого не шокировала эта странная выходка Сафина. Более того, никто ее просто не заметил. Сафин дернул меня за руку:

— Идем.

Мы быстро вышли в темноту, меня все еще била дрожь. Возле машины Сафин обернулся, в этот момент я споткнулась, и он подхватил меня за локоть.

— Что это с тобой? У тебя белое лицо. Ты что, напилась? Но бутылка, вроде, была полной. Что ты там пила, в этом гребаном дерьме? Отвечай!

Лицо Сафина не предвещало ничего хорошего. Для пущей убедительности он больно дернул меня за руку. Еще один рывок, и он запросто выдернет мою руку из сустава!

— Ничего я не напилась! Ничего подобного!

— Тогда что с тобой такое? У тебя совершенно белое лицо. Тебе плохо? Ты плохо себя чувствуешь?

— Да! Я хочу есть! — неожиданно для самой себя выплеснула я.

От услышанного Сафин совершенно обалдел, и я поняла, что он живет отдельно от прозаических реалий жизни.

— Есть хочу! Я ела в последний раз в самолете, в два часа дня! А сейчас сколько?

— О Боже, я как-то не подумал. Действительно, ты же голодная! — Он всплеснул руками, — ладно, поехали. Сейчас это исправим.

Мы снова в джипе, но едем недолго, всего несколько кварталов. Останавливаемся уже не под знаком, а на специальной парковке.

— Идем, — Сафин снова потащил меня за собой.

Теперь это уютный маленький ресторан. Возле столика — уютная лампа, приглушенные голоса людей, где-то в отдалении журчит фонтан, в тени стен — мраморные статуи, звучит тихая печальная музыка. Как же здесь хорошо!

Несмотря на поздний час, в зале было много людей. Похоже, ресторан пользовался успехом. Мне принесли салат «Цезарь», бифштекс с жареной картошкой и луком, бутылку минеральной воды.

— Ешь скорее, — Сафин буквально пожирал меня глазами. Я не заставляла себя упрашивать, и набросилась на еду.

Когда мы вышли из ресторана, я вдруг спохватилась:

— А почему ты не заплатил по счету?

— Потому что, — улыбается Сафин, — это мой ресторан мой.

— Как это? — растерялась я.

— А вот так. Я еще занимаюсь бизнесом. У меня есть несколько ресторанов, но это тайна. Ее никто не знает.

— Почему же ты говоришь мне?

— Потому что ты будешь частью моей жизни. Рано или поздно ты узнаешь обо мне все, а когда узнаешь… боюсь, тебе это не понравится.

Я мгновенно насторожилась: что он хочет этим сказать? Что жалеет о том, что привез меня сюда? Но Сафин замолчал, больше не развивая странную тему.

Так, продолжая молчать, мы сели в джип. Только внутри машины, до того как отъехать, он вдруг повернулся ко мне, и тихо сказал:

— Ты красивая.

В голосе его прозвучала непонятная мне грусть. И снова никаких прикосновений! Что говорить о поцелуях, он даже не притрагивался ко мне рукой!

— Ты красивая, — снова с непонятной мне грустью сказал Сафин, — в тебе столько жизни.

Я ничего не поняла. Почему, ну почему эти слова должны вызывать такой тяжелый вздох?

Джип резко сорвался с места и почти мгновенно растворился в большом потоке машин.

Глава 5

— Заходи, — скомандовал Вирг Сафин и посторонился в дверях. Я ахнула. Каминный зал, открывшийся передо мной, сошел, казалось, с картины о старинном готическом замке. Замке, полном страшных легенд.

Я не запомнила ничего. Ни ночной дороги, ни быстрой езды его автомобиля, слившейся в моем сознании в сплошной раскаленный поток. Мы не говорили, он не отрывал от дороги глаз, и внутри меня нарастало мучительное, странное ощущение, что он молчит потому, что не хочет со мной говорить. Не знает, что сказать.

Потом мы остановились в каком-то дворе, вошли в парадную пятиэтажного особняка. Парадная была освещена очень ярко — так ярко, что можно было в точности рассмотреть мраморную плитку на стенах. Плитка была похожа на лубочные, ярмарочные картинки. Никогда не видела таких странных изразцов.

В парадном были два охранника, которые при нашем появлении вытянулись по струнке, прямо по военной стойке «смирно». Мне показалось, что они боятся Вирга Сафина. И я (дурацкий Скорпион), не замедлила об этом сказать.

Сафин только рассмеялся. В тот момент мы поднимались по лестнице. В здании был лифт, но Сафин почему-то им не воспользовался. Хорошо бы, мы поднялись на один лестничный пролет… А то — на четвертый этаж!

— Конечно, они меня боятся, — сказал Сафин, поднимаясь по лестнице, — ведь этот дом принадлежит мне. А я даю им работу и плачу зарплату. Конечно, они боятся.

— Целый дом? — выдохнула я.

— Ну да, весь дом. Я его построил. Но, конечно, я не использую его весь — здесь студия и мой офис. Я использую это место и для работы, и для деловых встреч. Очень удобно, ведь это самый центр. Живу в другом месте.

Мне страшно хотелось спросить, где он живет, но я вовремя прикусила язык — и так наговорила достаточно.

Каминный зал поверг меня в шок. Шкуры тигров на полу, огромный камин в человеческий рост из темного тесаного камня, и очень странная мебель: вроде бы старинная, но оббитая светлой современной кожей. Мне вдруг стало казаться, что я попала в замок Дракулы. И странная вещь, я вдруг ощутила какое-то очень неприятное чувство тревоги, словно в месте этом было что-то не так. Но что именно, я не могла объяснить.

Под потолком вспыхнула роскошная хрустальная люстра, заливая все это великолепие ослепительным, обнажающим светом.

— Я часто использую это место для работы, для съемок, — пояснил Сафин, — ну и еще вожу сюда вип-клиентов. Нравится всем.

Он открыл небольшую, замаскированную старинным тканным гобеленом дверь в стене, и мы оказались в небольшом коридоре, в который выходили четыре двери.

— Это офис, — Сафин показал мне небольшой офис с тремя компьютерами и высоченными шкафами с какими-то бумажными папками, — здесь работают мой секретарь, директор и юрист. Ты с ними еще познакомишься. А дальше по коридору две гостевые комнаты и кухня.

Ни в кухне, ни в комнатах не было ничего страшного и зловещего. Комнаты были обставлены обычной мебелью и напоминали дорогой гостиничный номер. Вид у них был явно не жилой. Кухня была оснащена самой современной и дорогой бытовой техникой, и в ней тоже не было ничего страшного. Казалось бы, эти обыкновенные помещения должны были меня успокоить. Но вышло как-то наоборот.

Двери в комнаты были открыты, Сафин, продемонстрировав их мне, так и не стал закрывать. Когда мы возвращались с кухни (последнего помещения этого обзора), я бросила в раскрытую дверь взгляд на огромную кровать. Я посмотрела на нее со странным даже для самой себя вожделением. Но, к моему глубокому разочарованию, Сафин не свернул в комнату с кроватью, а прошел мимо. Мы вернулись в каминный зал.

Сафин потушил люстру. По углам зажглись старинные лампы с пергаментными абажурами. Я никогда в жизни не видела таких оригинальных абажуров и не имела никакого понятия, из чего они сделаны. Помню только, что эти лампы меня словно загипнотизировали, и, как завороженная, я уставилась на них. Тут только до меня дошло, что во всем этом великолепии нет даже намека на фотоаппаратуру. А ведь Сафин сказал, что использует это место для съемок! Все это показалось мне странным.

— Ты так смотришь на мои лампы, — вдруг сказал Сафин, и я поняла, что, даже двигаясь по комнате, он исподволь наблюдает за мной.

Сев на диван, я поджала под себя ноги. Ситуация начинала становиться идиотской и усугублялась тем, что Сафин и не пытался даже приблизиться ко мне — не то, что прикоснуться.

— Да, — сказала я, отрицать было глупо, — я никогда не видела таких ламп. Они уникальные. Из чего делают такие абажуры?

— Боюсь, сейчас ты этого не поймешь, — Сафин поверг меня в очередной тупик, но я уже стала как-то привыкать его не понимать.

— А где же ты снимаешь? Я не вижу здесь никакой аппаратуры.

— Ты наблюдательна, это хорошо, — кивнул головой Сафин, — аппаратура в студии, а студия наверху. Этажом выше. И я не пускаю туда никого. Еще одна студия есть в моем доме, но и туда проход запрещен. Говорю это, чтобы ты запомнила на будущее. Так, на всякий случай. И не вздумай меня ослушаться. Я тебе этого не советую.

— А что тогда будет? — мне стало как-то не по себе.

— Пожалеешь, что родилась на свет.

Мелкая, противная дрожь охватила вдруг все мое тело и утонула где-то в глубинах позвоночника. Дрожь оставила неприятное ощущение. Лед. Сафин и сам почувствовал, что напугал меня до полусмерти. Он дружелюбно улыбнулся, сел напротив меня и взял меня за руки. Это было первое его реальное прикосновение за весь долгий день. Мои ладони утонули в теплоте его рук.

— Я измучил тебя сегодня, утомил, — сказал Сафин, — на тебя свалилось столько новых ощущений.

— Нет, — скромно сказала я.

— Тебе понравились мои друзья? — неожиданно спросил Сафин. Я не была готова к такому переходу, поэтому немного растерялась.

— Ну… — глупо промямлила я, — я видела их так мало.

— Глеб — это ничтожество. Алекс отвечает за безопасность, он начальник моей охраны. А Хелена — моя клиентка.

— Выходит, они тебе не друзья, — сказала я.

— Выходит, не друзья, — Сафин усмехнулся, — на самом деле у меня нет друзей. Ты еще это поймешь.

— Почему у тебя нет друзей? — вырвалось у меня как-то непроизвольно, — У каждого человека есть друзья. Хоть один друг, но есть.

Этими словами я вдруг вспомнила о Ксюхе. И было это так не кстати, что окончательно выбило меня из колеи. Теперь я уже точно не знала, как себя вести и что говорить.

— У меня нет друзей, — повторил Сафин, — это потому, что я очень отличаюсь от всех. Я не такой, как все. Ты даже представить себе не можешь, насколько я не такой. Надеюсь, ты это поймешь.

— Я и сейчас понимаю. Ты звезда и великий художник… — начала я, и вдруг отчетливо поняла, что несу что-то не то.

— Ты и минимального представления не имеешь, насколько я отличаюсь от всех. Сейчас ты ничего не понимаешь. И пока не старайся меня понять.

Я замолчала. Все происходящее нравилось мне меньше и меньше. Тем более, что Сафин выпустил мои руки.

Он откинулся на спинку дивана, лицо его просветлело.

— Знаешь, кто такая Хелена? Хелена — настоящая немецкая баронесса. У нее действительно есть титул. К тому же, она богатая наследница. И еще заказывает мне множество фотографий — на сотни тысяч евро! Круто, правда?

— Выходит, целую фотосессию?

— Точно! Хелена заказывает мне целую фотосессию. Потом эти снимки будут размещены в лучших журналах по всему миру. А знаешь, почему так? Хелена заказывает мне фотографии потому, что хочет выглядеть красивее и моложе, чем на самом деле, и у нее есть для этого деньги. Сейчас она обхаживает алюминиевого короля.

— Нельзя фотографией сделать человека красивее и моложе, — внезапно ляпнула я, даже не поняв, как это произошло, — нельзя сделать человека на фотографии моложе, если только не использовать компьютер и фотошоп.

Сафин замолчал, а я буквально онемела от своей смелости. Надо же, ляпнуть такое! А вдруг весь секрет уникальности фоток Сафина — действительно компьютер, и не фотошоп (фотошоп — слишком примитивно), а какая-то редкая компьютерная программа, возможно, сделанная за большие бабки, на заказ? Вдруг дело в этом, и Сафин все это тщательно скрывает. А я возьми и ляпни — действительно, язык мой — враг мой! Ведь он еще со мной даже не переспал! С ума сойти… Вот сейчас возьмет и отправит меня обратно с вещами. И что со мной будет тогда?

Я так увлеклась своим страхом от собственного ляпа, что не обратила внимания на то, как изменялось лицо Вирга Сафина. А лицо его… светлело на глазах! Внезапно оно стало прекрасным и одухотворенным, светло-радостным, как от самого яркого вдохновения. Увидев это, я онемела по-настоящему.

— Компьютер, фотошоп, как здорово, — пробормотал Сафин, — какая все-таки есть красота в тупом примитивизме! И насколько я все-таки выше вас всех!

Потом перевел взгляд на меня. Его лицо по-прежнему выглядело светлым и ярко-одухотворенным.

— Я, Вирг Сафин, — сказал он, — я один во всем мире. Другого не было и нет. Я никогда не пользуюсь ни компьютером, ни фотошопом, ни голливудскими 3D-эффектами. Именно поэтому мои работы покупает весь мир. Я делаю людей другими. И это могу сделать только я.

«Уж не вообразил ли он себя Господом Богом», — мелькнуло в голове, но, к счастью, усилием воли я удержала свой язык. И в этом странно-напряженном усилии воли я вдруг поймала себя на мысли о том, что разговор наш совсем не о том, о чем я столько мечтала. Наш разговор не о любви.

— Я делаю людей другими, — снова повторил Сафин, — мы обязательно поговорим об этом — чуть позже, когда я смогу. Я должен сказать тебе… Это очень важно. Я совсем не такой, как ты думаешь обо мне. Ты узнаешь об этом со временем. Ты даже не представляешь себе, какой я на самом деле. Ты ничего не знаешь. И даже не пытайся подумать, что понимаешь хоть что-то. Возможно, тебе лучше было бы держаться от меня подальше. Может, я совсем не тот, кого ты ищешь. Но все-таки по какой-то причине ты здесь. Значит, есть что-то, что заставило тебя приехать. Но ты не бойся. Я… не знаю, как тебе сказать. Позже. Это будет позже. Мы потом поговорим, когда я смогу.

Резким рывком Сафин вскочил с дивана и стал расхаживать по огромному залу, нервно сжимая и разжимая кулаки. Я же чувствовала себя так, словно меня треснули по башке кирпичом, а я все не могу понять, что так неожиданно свалилось на мою голову: то ли неземное счастье, то ли просто тяжелый кирпич.

Я не могла больше выносить страшное физическое напряжение этой ночи. Так же резко, как он, вскочила и буквально бросилась к нему. Я чувствовала, что должна прекратить это странное, пугающее меня движение. Мне было страшно от постоянных изменений выражения его лица, от буквально летающих в воздухе рук.

Я так резко подскочила к нему, что едва не сбила с ног. Он схватил меня за плечи, то ли чтобы ощутить рядом мое тело, то ли чтобы удержаться на ногах.

Тяжестью своих рук он пригвоздил меня к земле, и наполнил все тело такой сладостью, что я едва смогла дышать и стоять.

Я задышала мучительно часто, словно спасаясь от духоты, и тогда, запрокинув голову, он впился в мои губы.

Впился так, что я онемела от резкости этого поцелуя. Губы его были твердыми, жесткими, но одновременно опытными и податливыми. Он закусил мои губы, оттягивая их на себя, заполнил все мое существо своим дыханием. Его язык проник в мой рот, даря необыкновенную глубину всем ощущениям, наполняя все мое тело неземной немотой и сладостью такой силы, от которой я уже не могла оторваться.

Это был не просто поцелуй. Это было яростное слияние, жесткое проникновение, он буквально проникал в мое тело не только своим языком. Казалось, его язык, почти проникший в мое горло, парализует и мою волю, и все мысли. Я задыхалась от необыкновенной полноты этого странного ощущения. Губы его были жадными, он проникал в мое дыхание без остановки, его рот не отрывался от моего ни на мгновенье. Казалось, еще немного, и мои губы будут разорваны до крови. Но этого не происходило. Каждый яростный порыв становился все сильнее и все глубже сводил меня с ума. Я и понятия не имела, что в мире существуют такие поцелуи — странные, дарящие не только наслаждение, но и боль.

Он словно не целовал меня, а пил. Хотел вобрать мою душу, мою кровь. Поцелуй без всякой нежности оказался очень болезненным, но странное дело… Я не понимала, что происходит с моей душой, с моим телом. Боль в губах открывала мириады каких-то странных, не испытанных прежде ощущений, и эти ощущения силой своей неизведанности сводили меня с ума. Я черпала какое-то странное, постоянно усиливающееся наслаждение в этой боли, и мне хотелось только одного: чтобы боль эта не кончалась никогда.

Его поцелуй превзошел самые смелые мои мечты, и самые потаенные ожидания. Никто меня так еще не целовал.

Когда Сафин наконец-то оторвался от моих губ, я испугалась его глаз: зрачки были невероятно расширены, в них застыло какое-то бешеное выражение, а сами глаза были похожи на черные воды озера, поглощенного мощной бурей. В этих глазах вздымались километровые волны природных катаклизмов, поглощающих не только его, но и меня.

Дыша тяжело, прерывисто, Сафин резко толкнул меня на диван, затем сорвал с себя пиджак и рубашку — от ярости его жеста рубашка порвалась. Я слышала, как отлетели пуговицы, как покатились по темному старинному паркету, но это меня не испугало.

Как завороженная, я смотрела на его обнаженную и бешено вздымающуюся грудь, поросшую редкими жесткими черными волосками. Медальона на его груди не было. Странно, что, несмотря на все напряжение этого момента, я смогла заметить такую мелочь. Этот человек завораживал меня, но я еще не полностью потеряла над собой контроль. Отсутствие медальона показалось мне почему-то важным. Наверное, я думала об этом. А почему думала, не могла объяснить и сама.

Резким рывком он раздвинул мои ноги, затем опустился между ними. Руки его были настолько жесткими, что причинили мне боль. Я попыталась высвободиться, но не тут-то было — он сжал меня с такой силой, что я невольно вскрикнула. Резким движением он задрал мою юбку и руками схватил мои ягодицы, сжав их так сильно, что я вскрикнула во второй раз. Ощущение было довольно болезненным. Конечно, мы оба находились в порыве страсти, но я не понимала, зачем нужно хватать меня с такой яростью, так жестко и больно. Или он намеренно хотел причинить мне боль?

Он вдруг резко отодвинул мои руки, буквально отбросил в стороны. Лицо его исказила гримаса мучительной боли, и он начал отодвигаться от меня, отстраняясь все дальше и дальше. Лицо его все сильнее изменяла боль. Я застыла, не понимая, что происходит. Несмотря на волны сексуального экстаза, затуманившие мой мозг, я все-таки четко все запомнила и разглядела.

Он резко поднялся, поднес руки к лицу, словно пытаясь утихомирить зубную боль, как бы стараясь вогнать внутрь себя мучительный яростный стон, потрясающий все его существо. Но как он ни пытался, стон этот все-таки вырвался наружу.

— Нет… Я не могу… Только не так. Только не ты. Нет. Я не могу… НЕТ!

Схватив с пола рубашку и пиджак, Сафин резко выбежал из комнаты. Где-то в глубине с грохотом захлопнулась дверь. Я поняла, что он выбежал, вырвался из квартиры.

Боль, ярость, разочарование, отчаяние, гнев — все это буквально подбросило меня с дивана. Я вскочила на ноги, хотела было броситься к двери, за ним, но ноги отказывались меня слушаться. Рухнув возле дивана на пол, я на несколько минут потеряла сознание.

Придя в себя от холода, я поняла, что он ушел, и я одна в этой громадной комнате.

Черная волна отчаяния накрыла меня с головой, и я зарыдала, в припадке гнева пытаясь колотить кулаками по полу. Как ни странно, но эта бурная вспышка истерики помогла мне окончательно взять себя в руки. Я поднялась с пола, села на диван, прекратила рыдать и попыталась хоть чуточку проанализировать ситуацию, насколько это было возможно.

Что произошло? Почему он не довел дело до конца? Почему он сбежал в самый разгар, перед сексом? Я ему не понравилась? Глупости. К тому же он страшно хотел меня. И он не импотент — я видела это. Тогда что произошло? Чего он испугался?

Я не понимала его поведения, чем-то похожего на нелепую женскую истерику. Мужчины так себя не ведут. К тому же неудовлетворенное желание мужчины переносят гораздо хуже и болезненней, чем женщины. Почему он отказался от секса со мной в самый последний момент? Что его так гнетет?

Я терялась во всем этом, путалась, как в лабиринте, чувствовала, что схожу с ума. Вдобавок ко всему мне стало страшно. Вдруг стало страшно до жути находиться в этой комнате, из которой он только что ушел. Отыскав дверь в коридор, я вошла в более безопасное помещение.

Я спряталась в одной из гостевых комнат с кроватями, надеясь переждать ночь здесь. Все равно я не знала, как выйти из этих жутких апартаментов (для меня все это не было даже квартирой), куда идти, и что делать. Мои часы показывали без двадцати четыре утра. В такое время не выходят на улицу, тем более, в чужом городе.

Я решила переждать ночь, надеясь, что утром что-то произойдет. Должен же здесь кто-то появиться? Может, даже вернется он. Но я не особо на это надеялась.

Свернувшись калачиком на кровати и чувствуя страшную усталость и разбитость во всем теле, мне было мучительно больно. Но странное дело! Боль моя была совсем не от оскорбления, которое мне нанесли. В глубине души я прекрасно понимала и чувствовала, что это не было оскорблением, скорее — напротив. Скорее всего, это было глубоким и серьезным признанием в любви.

Разбудила меня пожилая женщина — домработница Вирга Сафина и уборщица по совместительству. Она совершенно не удивилась, найдя меня в комнате. А в ответ на мой вопрос, пояснила, что уже привыкла находить в гостевых комнатах по утрам различных девиц. Тут каждое утро другая девица ночует, сколько их здесь побывало, уже и не упомнить! Пояснив мне это в подробностях, она поинтересовалась, есть ли у меня деньги на метро. Ответить я не успела.

Появился водитель Николай, который, не произнеся ни слова, посадил меня в машину и отвез на квартиру. В квартире на столе я увидела белый конверт, открыла его — в нем были десять тысяч гривень, и не было никакой записки.

Я взяла деньги, хотела было заплакать, но передумала. Проверила мобильник — никто не звонил.

В квартире было тепло и тихо. Сбросив с себя все, пошла в ванную. Следующий раз я увидела Вирга Сафина только через пять дней.

* * *

С подноса, который нес официант, я взяла бокал с шампанским. Слава Богу, эта утомительная ночь позади! Я устала и соображаю на удивление плохо. Но глаза, как заведенные, продолжали следить за Сафиным.

Людей было слишком много, они заслоняли его от меня. Время от времени в этой огромной тусовочной толпе мелькала его спина в модном черном пиджаке со вставками из натуральной кожи. Пиджак — это дорогой модный тренд, и все вокруг — модный тренд. Но только не я.

Платье было узким. В этот раз он не угадал с размером. Конечно, оно страшно дорогое и модное, в нем можно показаться этим тусовочным шлюхам, но оно мне не нравилось, а потому не сидело на мне. Не нравились прозрачные, полуголые плечи, полускрытые тонким гипюром, не нравились черно-красные вставки на бордовом фоне, не нравился модный пышный хвост. Я чувствовала себя пугалом. К счастью, это никто не замечал. Время от времени я ловила на себе его взгляд. Глаза его вспыхивали нежностью, как у прирученного котенка, и этот тонкий, едва различимый огонек, способен был сжечь меня дотла.

Его атаковали журналисты: «Вирг, Вирг, почему выставка называется „Танец драконов“? Где драконы? На какой фотографии?»

Он прищуривается: «Где драконы? Они везде. Да посмотрите вокруг!» Сам Вирг Сафин сказал несколько слов! Журналисты вопили от восторга. И я с завистью думала, что никто, наверное, не вызвал бы такой ажиотаж.

Держа бокал с шампанским за тонкую ножку, я рассматривала на свет, как лопаются пузырьки. Вирг Сафин тут же появился рядом, прошипел сквозь зубы:

— Ты прекрасно знаешь: мне не нравится, когда ты пьешь!

Я молча разглядывала бокал. На моем лице появилось упрямое выражение, означающее: «Да чхать я хотела, что тебе нравится, а что нет!» Но я не решилась озвучить это вслух. Несмотря на весь свой упрямый характер, не решилась. Именно благодаря этому упрямству я и была здесь.

Пять дней, которые после той странной ночи я не видела Вирга Сафина, пролетели для меня в какой-то сплошной пустоте. Первое, что я сделала, — разделила деньги. На всякий случай отложила сумму билета на поезд, затем отправила пять тысяч маме и сыну. На остаток накупила еды и принялась есть.

Мне никто не звонил. Один раз, правда (прошло уже три дня, точнее третьи сутки были на исходе, и я была вне себя от подступающего помешательства), я не выдержала и набрала его номер. В трубке раздалось: «Здравствуйте, вы позвонили в голосовую почту абонента № такого-то. Пожалуйста, оставьте свое сообщение после звукового сигнала».

Затем раздался звуковой сигнал, и я в панике сбросила звонок. А что я должна была сказать?

К концу пятых суток (было семь часов вечера) в дверь позвонили. Я открыла. На пороге стояли трое — Вирг Сафин, Алекс и какой-то неизвестный мужик лет 45-ти, лысоватый, с очень хитрым выражением лица — настоящий «продавец воздуха».

— Привет, — сказал Сафин, и, поймав мой взгляд, добавил, — знакомься, это Виктор Степанович. Мой адвокат. Алекса ты уже знаешь. Я заехал всего на минуту. Вот, держи.

В его руках появилась очередная коробка, и я сразу поняла, что в ней. Платье. Мне вдруг стало до горечи обидно, что он стесняется моих вещей. Ведь он не видел ничего из моего гардероба, а уже уверенно считает, что все мои вещи — базарная дешевка. Конечно, я не дочка олигарха, но я и не нищенка: всегда сама зарабатывала себе на жизнь, и все мои вещи (абсолютно новые, кстати, я никогда в жизни не пользовалась сэконд-хэндом) подобраны со вкусом, и призваны меня украшать. А он перечеркивает всю мою жизнь — вот так сразу.

Но Сафин протягивал коробку, и я взяла ее машинально, хотя совсем не хотела брать.

— Завтра в престижной галерее открывается моя выставка «Танец драконов». Тебе нужно прилично выглядеть. Николай заедет за тобой завтра в восемь часов вечера. Спокойной ночи.

— Танец драконов? А ты уверен, что они будут танцевать?

Мне нужно было сказать хоть что-то, чтобы удержать его, остановить у двери, ведь он уже развернулся, собираясь уходить. Он застыл спиной ко мне. Лысый адвокат хмыкнул. Сафин, ничего не сказав, пошел вниз по лестнице. Похоже, он никогда не пользовался лифтом.

Дальше все произошло так быстро, что у меня не было времени даже задуматься. Я действовала, решив, что думать буду потом. Накинула куртку, выключила в квартире свет, схватила ключ… Затем захлопнула за собой дверь и бросилась к лифту — вот так, в чем была: в джинсах, старой футболке и куртке, без прически и макияжа.

Они опередили меня, я только увидела их спины, мелькающие в дверях. Когда я появилась на улице, они уже садились в джип. Зажглись фары, зарычал мотор. За рулем был, конечно, Сафин. Включились огни заднего хода — Сафин собирался разворачиваться, и я бросилась вперед, прямо на капот, буквально распластавшись на нем.

Взвизгнули тормоза, хлопнула дверца, из джипа вывалился что-то страшно орущий Сафин, а я, не слыша, что он орет, закричала в ответ:

— Не уйду! Никуда не уйду! Возьмешь меня с собой!

Он быстро откинул меня с капота. Я упала на асфальт и ушиблась, но мне было наплевать. Вцепившись в его ногу, я заорала из всех сил:

— Никуда не уйду! Не буду больше сидеть в квартире! Ты возьмешь меня с собой!

Он закричал в ответ:

— Я не могу! У меня много дел! Работы еще не упакованы! Я всю ночь буду занят! Ты же видишь — со мной люди!

— А мне плевать! Ты возьмешь меня с собой!

Тут только я поняла, что и Алекс, и лысый вышли из джипа, вокруг нас останавливаются машины и люди. Я веду себя, как сумасшедшая или пьяная, а в образовавшемся вокруг нас кругу кто-то снимает все это на мобильный телефон.

Честно говоря, я так и не поняла, что это была за выходка. Я, довольно тихий, умеющий жестко контролировать себя человек и ненавидящий скандалы, боюсь публичных выступлений и страшно теряюсь, если оказываюсь в центре чужого внимания.

Но тут разом прорвало все барьеры — и это именно я, Томка-тихоня, как дразнили меня в школе, что я шепчу возле доски, когда меня вызывали, лежу на земле, вцепившись в ногу абсолютно чужого мне человека, и что-то ору, рву брюки, потому что не собираюсь его отпускать!

Все это было из области кошмара. Но Сафин не дал мне времени одуматься, рассмеявшись и рывком подняв меня на ноги. Так, смеясь, и поцеловал в лоб:

— Ладно, садись. Будешь собирать рамки.

После этого он затолкал меня на заднее сидение джипа, все еще продолжая посмеиваться. Казалось, моя дикая выходка привела его в прекрасное расположение духа!

Огромная комната, каминный зал готического замка, который оставил такие жуткие воспоминания, был заполнен работами Сафина. Фотографии разных размеров и форм, среди них были и треугольники, и круглые, разложенные на полу, прислоненные к стенам. Вокруг было много совершенно незнакомых мне людей. Они собирали рамки, упаковывали работы в какие-то чехлы — словом, вокруг кипела бурная деятельность.

Поставив меня собирать рамки и упаковывать готовые фотографии, Сафин удалился в офис вместе с адвокатом и Алексом.

Работа была тяжелой — в первые же полчаса я страшно исколола себе пальцы хрупкими деревяшками, сломала три тонких рамки, заработала мучительную боль в пояснице и онемевшие плечи.

Когда партии фотографий были упакованы, появлялись двое парней, и сносили их вниз. Я слушала разговоры трех женщин, работавших вместе со мной.

— А чего это такая спешка?

— Да только два дня назад сумел договориться с этой галереей, они же сумасшедшие деньги дерут! Говорят, он заплатил больше миллиона.

— А девка эта, певичка, с которой он крутит, приедет? Говорят, она сейчас на гастролях!

— Ой, да у него этих девок — каждый день новая! Как будто ты не знаешь, что одной девки у Сафина никогда не было!

Под такие милые разговоры мы работали очень быстро, и к часу ночи все было закончено. Когда последние работы были упакованы и их увезли, женщины ушли, а я осталась совершенно одна. Сидеть в одиночестве в этой кошмарной комнате было выше моих сил, и я прокралась в офис, но меня заметил Сафин.

— Посиди, если хочешь, за компьютером, почитай какие-то новости в интернете — ты же любишь новости. Подожди, когда мы закончим.

Компьютер! Новости! Интернет! Я с удовольствием погрузилась в прежде знакомый мир, и, когда спустя три часа очнулась, то увидела, что Сафин провожает адвоката и Алекса — все выходят из офиса.

— Скоро вернусь, — сказал Сафин. И правда, вернулся через десять минут: — Я сейчас, только душ приму, и сразу к тебе.

Через полчаса я пошла его искать, и нашла в одной из гостевых комнат. Он лежал на кровати одетый и в ботинках, сладко спал, обхватив подушку обеими руками.

Сняв с него ботинки, укрыла пледом и потушила свет. Затем, не раздеваясь, легла на кровать рядом, прижавшись к нему всем телом. В тот же самый момент Сафин выпустил подушку и крепко обнял меня.

— Я не спал две ночи, страшно устал, прости… — и тут же уснул, не выпуская меня из объятий.

Это была одна из самых счастливых ночей в моей жизни. Он спал тихо, как ребенок, доверчиво прижавшись ко мне. Изредка постанывал, тогда я обнимала его крепче, он сразу успокаивался, дыхание его становилось спокойным и ровным.

Как маленького ребенка, я гладила его по волосам, а он… улыбался. Он улыбался во сне!

Так мы и лежали всю ночь, слившись в единое целое без всякого секса, больше, чем телами, слившись единением наших потерявшихся душ. Он искал во мне тепла, доверчиво прижимаясь, и я готова была отдать ему все тепло своего сердца. В ту ночь я полюбила его так сильно, что за эту любовь можно смело идти в огонь.

Заснула я под утро, а когда проснулась, его уже не было. На подушке лежал листок бумаги, на котором было нацарапано: «Спасибо за эту ночь. Наверное, я тебя люблю. Вирг».

* * *

Появившийся в офисе Николай отвез меня на квартиру. Там я раскрыла коробку, и вздрогнула от отвращения, увидев привезенное мне платье. Но, конечно же, я твердо знала, что одену его на выставку. Я и одену, и сделаю для него все. Виргу Сафину нужно только сказать.

Я не случайно остановилась на описании этой выставки так подробно. Выставка Вирга Сафина стала переломным моментом. Уже тогда, одиноко слоняясь в абсолютно чужой и безразличной для меня толпе, я начала понимать очень многие вещи. Наверное, начало того, о чем Сафин хотел мне сказать.

Именно на этой выставке я поняла, что Вирг Сафин — гений. И это не громкие слова, это не пошлая бравурность вычурных слов. Я поняла, как сильно этот человек отличается от всех остальных, и даже испугалась немного, потому что сразу не знала, что мне с этим делать. Помню, как понимание гениальности Вирга Сафина напугало и ошарашило меня. Наверное, все удары бывают внезапны, особенно, когда меньше всего этого ждешь. Так произошло и со мной.

Я поняла, что столкнулась с чем-то очень для себя необычным, о чем никогда не знала и не понимала прежде. Настолько странным и неожиданно непонятным, как климат Марса, как древнекитайский язык или полузабытые письмена арамейского. Погубит это меня? Приведет к истине? Спасет?

Страх был плохим советчиком и ничего не мог подсказать. Кроме того, что самое странное поведение Вирга Сафина может являться самым нормальным и самым реальным, и что к поступкам его нельзя подходить с той точки зрения, с которой я подходила бы к любому другому мужчине. Он совершенно не такой, как я, как все эти люди на выставке. Он — ДРУГОЙ.

Я стояла перед женским черно-белым фотопортретом, снятым в дымчатой, рассеянной световой манере Сафина. Портрет был абсолютно живым — он дышал. Это было мгновение живой красоты, запечатленное на фотографической пленке. Минута вечности, протягивающая ко мне руки. И я стояла и смотрела, и все не могла отвести взгляд.

Это была не просто фотография женщины средних лет ослепительной красоты. Это было что-то уникальное, словно сама сущность жизни. Я не могла подобрать слов. Мне нравилось все: дымчатые тени, падающие на лицо модели, какая-то редкая зернистость, словно бугристость фотопленки, от чего казалось, что портрет снят на песке или в объектив камеры попал песок. Мне нравилось темное платье женщины, и яркий контраст, окружающий лицо: белоснежные волосы, вокруг которых словно обернута черная вуаль.

Я стояла и смотрела на портрет достаточно долго, когда меня вдруг осенило. Ну, точно стукнуло по голове!

Да я же знаю эту женщину! Это знаменитая актриса из плеяды звезд советского периода. Советские фильмы с ее участием очень популярны и сегодня, и любимы мной с детства. Как же я могла ее не узнать?

Ответ на этот вопрос был самый простой, и он меня поразил. Актриса эта была совсем некрасивой. У нее было не пропорциональное, своеобразное, порой даже отталкивающее лицо. Здесь же, с портрета, на меня смотрела абсолютная красавица, ну просто неземная красавица с гармоничным лицом, идеалом всех симметрий и пропорций! При этом было прекрасно видно, что она уже не молода — не выглядела молодой. Она выглядела красавицей в своем зрелом возрасте — возрасте ярких красок осени после пышного лета.

Как могло это произойти? Я спросила себя и тут же нашла ответ на вопрос. Эффект зернистости пленки, рассеянный колорит приглушенного освещения, преломление света или тени, искусственно созданное Виргом Сафиным, превратили уродливые черты лица, лишенного пропорций, в абсолютную гармонию.

Теперь я прекрасно поняла, почему люди сходят с ума из-за фотографий Сафина, и готовы платить портрет, сделанный им, сумасшедшие деньги. Конечно, если алюминиевый король увидит плоскогрудую блондинку Хелену с примитивным, словно придавленным, лицом таким вот божеством, это моментально изменит его отношение к ней. Возможно, он сразу предложит ей руку и сердце. Это как раз тот случай, когда одна фотография может изменить целую жизнь.

Но как это происходит? Как он это делает? Как вообще возможно такое сделать? Это — магия, волшебство, мистика? Так я поняла, что Вирг Сафин гений. И это даже испугало меня поначалу.

— Одна из лучших, — горячее дыхание обожгло кожу, и рядом со мной, так близко, появился Вирг Сафин собственной персоной.

— Одна из лучших моих работ, — сказал Вирг Сафин, — помнишь, какой уродиной она была в фильме про зимние каникулы? А про цирк? Я сотворил божество!

— Это просто невероятно… Все, абсолютно все — и одежда, и ее волосы, и этот черно-белый колорит.

— Я всегда снимаю черно-белые фотографии, если ты заметила. Именно такой подход может обнажить суть. А хочешь, открою секрет? — Сафин наклонился совсем близко, его горячее дыхание обжигало обнаженную кожу на моей шее.

— Конечно, хочу.

— Видишь черную вуаль вокруг головы за ее белыми волосами? На самом деле никакой вуали нет!

Я сначала не поняла, что он сказал. А когда до меня дошло, повернулась всем телом, и глазами изображая вопрос.

— Никакой вуали нет. Это отражение ее судьбы, — засмеялся Сафин, — черная судьба — отражение грехов. Много мужей, много убитых ради кинокарьеры детей. Черная судьба. Это напоминание из ада. Рожки вокруг головы, если хочешь! Сатанинские рога!

Честно говоря, я не поняла, что именно он хотел мне сказать. Но что бы он ни сказал, я инстинктивно почувствовала, что это было что-то очень страшное. И это тот человек, с которым я провела всю ночь, который прижимался ко мне во сне доверчиво и открыто, как маленький ребенок! Я не знала, что себе говорить — внутреннего диалога с собой как-то не получалось. Я решила ненадолго выйти из зала.

Глава 6

— Пойдем, покурим.

Я обернулась. На меня в упор, как два пистолетных дула, были направлены неподвижные глаза Алекса. Мне снова стало не по себе, тем более что он остановил меня в дверях. Остановил, легонько толкнув в спину.

— Я бросила, — стараясь сохранять спокойствие, ответила я на предложение. Тем более, это была правда. Ради себя в глазах Вирга Сафина я решила не курить и свято исполняла это намерение.

— И не пьешь? — съехидничал Алекс.

Я попыталась от него уйти, но тут он уже бесцеремонно схватил меня за локоть. Мне стало почему-то не по себе от его прикосновения. Я аккуратно высвободилась.

— Есть разговор. Важный. Советую тебе со мной поговорить. Это касается Сафина.

— Хорошо, — стоило Алексу произнести его имя, как я уже была готова на все, — можно и поговорить. Но ни пить, ни курить с тобой я не буду.

— Как выйдешь из зала, иди в коридор слева. По коридору последняя дверь. Я буду ждать тебя там. И не вздумай сбежать. Это в твоих интересах.

Алекс исчез так же быстро, как и появился. Никаких сомнений у меня не было. Едва я вышла из зала, как оказалась в просторном холле галереи. Справа и слева были два коридора — оба открыты. Впереди — лестница, ведущая к выходу на улицу. В холле было так же шумно, как и внутри, из залов доносилась музыка, звон бокалов, шум. Недолго думая, я повернула налево.

На дверях в коридорах не было никаких опознавательных табличек. Освещение было достаточно ярким. Нужная мне дверь была чуть в стороне от других и чуть дальше. Быстро пройдя коридор, я остановилась перед нужной мне дверью. Помню, как пальцы крепко сжали ручку, толкая дверь вперед. Это было последнее, что я четко запомнила.

Первым была даже не темнота, а какой-то сладковатый привкус и резкий толчок в спину. Кто-то очень сильно толкнул меня вперед, я потеряла равновесие, зацепившись за порог. Потом, словно с головой, погрузилась в бочку, полную сладковатой, тошнотворной жидкости. Возможно, кто-то прижал к моему лицу тряпку, пропитанную этой приторной гадостью. Наверное, это было самое правдоподобное объяснение, потому что, зацепившись за порог, я полетела сразу в пустоту.

Пришла в себя я от кашля, мучительно разрывавшего мою грудь. Я лежала на ледяной мраморной плитке — вокруг сплошная темнота. Тело мое затекло от неудобной позы. В горле невыносимо, до боли, першило. Казалось, горло разрывает бешеный озверевший кот. И я кашляла, кашляла до судорог, чтобы избавиться от острых когтей чудовища, лишавшего меня воздуха.

Пытаясь сесть в этой судорожной бронхиальной агонии, я больно стукнулась обо что-то твердое плечом. Оказалось, это унитаз, а я лежу на полу в кабинке туалета. Держась за унитаз обеими руками, я попыталась встать. Очень скоро нащупала дверцу и толкнула ее вперед, но она оказалась открытой. Все, что я увидела перед собой, — только густую, серую завесу дыма, в которой проблескивали ало-рыжие искры.

Сознание вернулось мгновенно. Пожар. Я нахожусь в туалете, меня оглушили и заперли здесь, а туалет горит. Пожар. Именно дым и был острыми кошачьими когтями, рвущими мои легкие и мое горло.

Сделав несколько шагов вперед в густую завесу дыма, я буквально захлебнулась гарью, ударившей в нос, горло, глаза. Я задыхалась, словно меня душили. Глаза вмиг потеряли способность видеть, вылезая из орбит. Казалось, что под веки мне насыпали раскаленный песок — я испытывала жуткую боль и с каждой секундой боль эта усиливалась все больше и больше.

Я попыталась закричать, но вместо крика из моего горла вырвался судорожный хрип, тут же перешедший в мучительный кашель. Дым заполнил рот, горло — кричать я уже не могла, к тому же почувствовала, что теряю сознание.

В этот момент с громким треском с потолка что-то рухнуло и я увидела сноп искр. Огненным фейерверком они рассыпались на мою пышную юбку. Дальше случилось самое страшное — пышная гипюровая юбка вспыхнула на мне, как пропитанный бензином факел.

Взвыв, я метнулась обратно в кабинку, пытаясь содрать с себя этот пылающий огненный саван — мне это удалось, и я затолкала горящую юбку в унитаз. Но это помогло мало. Дверь кабинки стали пожирать длинные языки пламени. Забившись в угол и пытаясь вжаться в стену, я прекрасно понимая, что это конец. Выхода не было. Отчаяние захватило мой мозг, парализуя волю.

Из последних сил я принялась колотить в стену, издавая какие-то звуки, все больше и больше глотая дым. И вот в какой-то момент я уже не смогла сделать очередной вздох, медленно сползая по стене вниз, к караулящей меня огненной гибели, думая только о том, что я умираю, и как это глупо… Как глупо…

Очнулась я от мучительной боли в запястьях и от чистого воздуха, вливающегося в мои легкие чудотворным бальзамом. Меня окружали темнота и тишина, а еще пульсирующая боль, сковавшая мои руки.

Попытка пошевелить руками была безуспешной. Вместо того чтобы изменить положение рук и прогнать боль, я поняла, что не могу сдвинуть их с места, а боль только усилилась.

Эта вспышка мучительной боли воскресила мой мозг и заставила меня вернуться к жизни. Я открыла глаза и не поверила, тому, что увидела: надо мной был настоящий шелковый полог яркого лилового цвета, похожий на старинный балдахин. Возможно, это и был балдахин на кровати, стилизованной под средневековье.

Все то, что я увидела, показалось мне кошмарным сном, который моментально привел меня в сознание. Широко раскрыв глаза, я пыталась понять, что со мной происходит и где я.

Очень скоро мне стало понятно, что это был не сон. Реальность, в которой я оказалась, превзошла самые смелые, и самые страшные мои ожидания.

Я лежала на огромной средневековой кровати с балдахином из яркого лилового шелка, небом возвышающегося надо мной. Этот цвет такой необычный, он словно гипнотизировал меня, и я не могла оторвать от него глаз.

Нет никакого пожара, нет огня. Воздух чистый и очень холодный. Мое тело покрылось гусиной кожей. Я не могла пошевелить руками, не чувствовала своих ног. Мои руки и ноги были крепко привязаны к деревянным колонам кровати. Веревки впились в мою кожу, причиняя невыносимую боль. Я чувствовала себя распятой заживо.

Опустив глаза вниз, увидела на себе обгоревшие лохмотья. Это остатки платья. Они — единственное свидетельство того, что я не сошла с ума, а на самом деле пережила пожар. Вместо безвкусного черного гипюра и бордового шелка — бесформенные лохмотья, потерявшие цвет, прикрывающие запачканную сажей грязную кожу. Сквозь разорванное платье виднеется нижнее белье — оно такое же грязное и обугленное, как и все остальное.

Мне было страшно. Мучительно страшно. Липкий, ужасающий страх нарастал, очень быстро заполнив все тело. Если бы я могла двигаться, как-то себя контролировать, я задрожала бы в лихорадке. Но двигаться я не могла, мое тело больше не подчинялось мне. Нет ничего хуже этого состояния беспомощности.

Руки и ноги начали затекать, мучительно ныла спина. Предприняв попытку немного изменить положение тела, я натянула веревки. Жесткие путы тут же впились в него, разрывая его. Повернув голову, я увидела, как на запястьях из-под веревок появились большие капли крови. Одна из этих капель, алая-алая, как само ощущение смерти, медленно поползла по руке вниз.

С громким стуком открылась дверь. Медленные, тяжелые шаги приближались к кровати, ко мне. Они звучали, как маятник смерти. Я вслушивалась в грохот этих страшных монотонных шагов, и сердце мое звучало в такт им, в тон единственному звуку, способному вырвать меня из этого оцепенения, из этой страшной пытки.

Темный силуэт остановился, глядя на меня сверху вниз. Это был мужчина. Я видела его обнаженный торс. Лицо было скрыто под черной маской. Его черные волосы падали ему на плечи, на голой груди, поросшей жесткими черными волосами, сверкал серебряный медальон. Несмотря на маску, я прекрасно знала, кто он — Вирг Сафин.

Он наклонился ко мне совсем низко так, что я видела темный блеск его глаз. Правой рукой он медленно, словно лаская кожу, провел по моей шее. Затем…

Руки его сжались. Обхватив мою шею обеими руками, он душил меня, не давая мне глотнуть воздух… В глазах потемнело, комната расплылась огромными кругами, ускользающими от меня в бесконечном пространстве. Я поняла, что скоро потеряю сознание. Тело забилось в конвульсиях.

В тот самый момент, когда тело мое сотрясалось в конвульсиях от невиданного прежде оргазма, Сафин бросился на меня.

Он насиловал грубо и жестко, причиняя боль, без всякой тени нежности, удовлетворяя свое желание сильными животными толчками. Он сжимал мои бедра с чудовищной силой, и эта боль наполняла все мое тело. Мозг был отключен. Взрыв разноцветной вспышкой разнес мой мозг, уничтожив все вокруг. Я почти потеряла сознание, обмякнув в жесткой схватке его грубых объятий. Последнее, что я помнила, как свет темнел в глазах, и все плыло, и какой-то укол в плечо, показавшийся мне не болезненнее комариного укуса.

Краем ускользающего сознания я увидела в руке Сафина шприц, но уже не могла понять, что происходит. Все потемнело, изменило свои очертания и уплыло дальше и дальше.

Наверное, было бы очень драматично описать первые признаки моего пробуждения. Но на самом деле все было не так. Не было никакой драматичности. Я пришла в себя в квартире, в собственной постели. Просто проснулась, разбуженная ярким лучом солнца, проникшим в мою комнату сквозь незакрытые шторы. Постель была расстелена, и я довольно спокойно лежала в ней. На мне была даже моя собственная ночная рубашка, а вот нижнего белья не было.

Вспомнив, почему белья быть не может, я задрожала, но ненадолго. Резкая боль в руках стала более реалистичным сигналом моего возвращения к жизни. Поднеся руки к лицу, я увидела, что мои запястья забинтованы. Кто-то, по всей видимости, перевязал мои раны. И только когда я окончательно пришла в себя, то увидела, что возле моей кровати сидит человек, которого я совсем не ожидала здесь увидеть.

Капли обильного пота блестели на жирной лысине. И это было первым, что я увидела, когда окончательно открыла глаза и поняла, что вернулась. Конечно же, я сразу не врубилась в то, что происходит. Потом — поняла.

Возле кровати моей сидел «продавец воздуха» адвокат Сафина — Виктор Степанович. И по всей видимости достаточно долго ждал, когда я проснусь.

Жестом запоздалой стыдливости (хотя какая уж тут стыдливость после прошедшей ночи) я попыталась натянуть на себя одеяло. Но это не имело значения — «адвокат дьявола» совершенно на меня не смотрел, ему были абсолютно пофиг мои голые ноги.

Жест не прошел бесследно — руки пронзила жуткая боль, и мне это не понравилось. Но то, что я увидела, не понравилось мне еще больше: лодыжки украшали точно такие же белые бинты-повязки. Вдобавок ко всему у меня сильно болел живот.

Я снова рассматривала повязки на руках, и в этот момент адвокат заговорил — дьявол не выносит молчания.

— Похоже, останутся шрамы. Жалко, конечно.

От странности и неожиданности этой фразы я онемела. Он все знает? Меня сначала бросило в ледяной холод, затем в жар. Я пожалела, что нельзя спрятаться под одеяло с головой — так плохо я себя чувствовала.

— Где Вирг? Вирг Сафин?

— А зачем вам Вирг Сафин? Собираетесь ли вы предъявлять претензии или не собираетесь, в любом случае вам нужно поговорить сначала со мной. И не смотрите на меня такими глазами! Единственный, кто вам сейчас нужен — это я.

Несмотря на весь ужас услышанного, я хмыкнула. Ситуация была абсолютно идиотской! После самого жуткого в моей жизни занятия сексом с мужчиной, от которого я без ума, я просыпаюсь вся в бинтах, да вдобавок к этому беседую с его адвокатом! Не удержавшись, я ухмыльнулась во второй раз. Это, похоже, вывело его из себя.

— Зря вы так! Между прочим, меня прислал сюда Вирг. Он очень хорошо относится к вам, и хочет вам добра. Поэтому в сложившейся ситуации только я могу расставить для вас все точки. Иначе мы все окажемся в тупике.

— Как я сюда попала? — я чуть приподнялась в кровати, сев поудобнее. Я уже поняла, что мне не предстоит ничего хорошего, и не собиралась сдаваться без борьбы.

— Вас привез сюда Вирг.

— Почему я этого не помню?

— Он уколол вам снотворное. Вы спали или были без сознания, что одно и то же.

— Где моя одежда?

— Одежда… хмы… — тут адвокат стыдливо кашлянул, — ее уже нет. Вам пришлют новую.

— Что вы от меня хотите?

— Чтобы вы подписали кое-какие бумаги. Это расписка в том, что вы не имеете к Виргу Сафину никаких претензий, и что согласны урегулировать возникший вопрос получением денежной компенсации.

— Что это значит?

— Вы подписываете все эти бумаги, получаете пятьдесят тысяч долларов на банковскую карту и билет на самолет в свой город. После этого сможете вернуться домой и забыть все произошедшее, как дурной сон. Мы все будем в расчете.

Я молчала и смотрела на него широко раскрытыми глазами. Он не правильно истолковал мое молчание.

— Виргу Сафину не нужны проблемы, и он хочет уладить все полюбовно. Он прекрасно понимает, что вы не привыкли к тому… ээээ, что произошло этой ночью. И он предлагает моральную компенсацию. Таким образом, он хочет, чтобы вы расстались полюбовно без взаимных претензий. И чтобы то, что произошло ночью, не было использовано против него. Видите ли, Вирг Сафин не обычный человек, и он не привык к обычным… э… отношениям. Вас это, возможно, шокировало, но получение денег будет служить залогом его доброго расположения к вам. Он хочет дать вам эти деньги, чтобы вы не держали на него зла.

— В обмен на что?

— Я уже сказал: на подпись о том, что вы не имеете никаких претензий, и еще на то, что вы уедете после получения денег. Уедете совсем. В любом случае вам придется подписать бумагу, что вы никаких претензий к Виргу не имеете.

Я замолчала, пытаясь прийти в себя. О сексуальных странностях Вирга Сафина я догадалась и так. И, видимо, Сафин посчитал, что я страшно этим возмущена и шокирована, но самое потрясающее мое открытие заключалось в том, что ни шокирована, ни возмущена я не была. Почему? Я и сама не знала.

Адвокат, между тем, не успокаивался.

— Насколько я понимаю, было жесткое изнасилование, и вы можете требовать большую компенсацию. Так вот: Вирг Сафин готов дать вам деньги, оплатить обратную дорогу и сделать так, чтобы вы спокойно вернулись домой. Он предлагает вам хорошие деньги. Пятьдесят тысяч долларов — это хорошие деньги за одну страшную ночь. Подумайте. В любом случае вы оказываетесь в выигрыше. Вам остается только взять деньги и поставить свою подпись.

— Я ничего подписывать не буду, не возьму никаких денег и не собираюсь уезжать отсюда, — четко отрезала я.

— Что?

— То, что слышал. Я не буду брать никаких денег. Я никогда не причиню Сафину никаких неприятностей, поэтому никакие бумаги подписывать не буду. Кроме того, не было никакого изнасилования. Все произошло по обоюдному согласию, и ничего страшного не было. А из Киева я уеду только в том случае, если Вирг Сафин скажет мне это сам лично. И без разговора с ним я не сдвинусь с места. Поэтому я больше не хочу видеть вас в своей квартире, не хочу, чтобы вы здесь появлялись. Немедленно уходите!

Я не знаю, откуда взяла слова, чтобы отрезать так, но они просто полились из меня сплошным потоком, расставляя все по своим местам. Как будто во мне открыли какой-то кран.

Адвокат надулся, как индюк. Лысина покраснела, и капли пота заблестели еще ярче. Казалось — вот-вот взорвется, и всю эту надутую спесь разнесет на мелкие куски.

— Послушай меня внимательно! Очень хорошо послушай. Самое разумное в твоей ситуации — это взять деньги и побыстрее свалить. Все равно кроме денег ты ничего не получишь. Если ты рассчитываешь на то, что Сафин на тебе женится, то есть серьезные причины, по которым он не женится на тебе никогда. Он просто немного поиграется с тобой и выбросит на помойку. Но после этих игр ты выйдешь серьезно покалеченной. Ты уже поняла. Поэтому самое разумное, что ты можешь выиграть, — это деньги. Потом их уже никто не даст. А если будешь упрямиться и продолжать, и денег не получишь, и потеряешь жизнь.

Наверняка он собирался меня испугать, но не испугал. Наоборот, сделал еще злее, хотя я не собиралась это показывать.

Видя, что в разговоре наступила пауза, он протянул мне какие-то официальные бумажки — несколько штук сразу. Я их взяла, и лицо его расслабилось. Взяв бумажки обеими руками, я ухмыльнулась.

Дальше произошло то, что и должно было произойти. Я порвала бумажки, «ученые записки кота Мура», на мелкие клочки и бросила в жирную лысину. Зашипев, как раскаленная сковорода, на которую плеснули водой, он выскочил из квартиры, громко хлопнув дверью… Яркий луч солнца на уничтоженных документах, которыми пытался откупиться от меня Вирг Сафин. Занавес.

Я одела свитер с длинными рукавами, к счастью, руки не болели, и вышла из дома, чтобы узнать самое главное: кто и зачем хочет меня убить, какое отношение к этому имеет Вирг Сафин, оплатил ли он мое убийство? И я узнаю это рано или поздно.

Вспоминая сейчас тот день, я думаю, что принять такое решение было достаточно отчаянным поступком, находясь абсолютно одна в чужом городе, не имея знакомых, да еще и в ситуации, которую не пожелаешь и врагу. Не знаю, что втемяшилось тогда в мою голову. Но в том, что решение мое было правильным, я не сомневалась ни секунды.

Пожар в туалете галереи не был случайностью. Меня хотели убить. Это страшным криком кричала моя интуиция, а интуиция не обманывала меня никогда.

Галерею нашла не сразу — пришлось пройти достаточно много по шумному проспекту. Переулки казались мне одинаковыми, недвижимость в них стоила дороже килограммов платины.

Эти переулки сохраняли очарование старого города, как еле уловимый аромат дорогих духов. Шлейф этого драгоценного запаха стариной атмосферы тянулся шлейфом вдоль старых домов, превращенных в дорогие особняки. Несмотря на роскошный ремонт и суперсовременные системы охраны, они все равно казались старыми и вызывали странную грусть. Так бывает в присутствии мира, который невозвратно ушел.

В третьем переулке я нашла черную запертую густую решетку, наглухо перекрывающую вход, и совсем пустую парковку. Я узнала галерею, в которой была словно в чужой жизни. Где же роскошные плакаты с подсветкой во всю стену, с фотографиями, заставляющими замереть дыхание? Где неоновые огни? Огни, конечно, днем не положены, но плакаты где? Неужели я снова ошиблась, и это не тот дом?

Обогнув правый угол запертого здания, я словно в насмешку наткнулась на огромную погасшую вывеску с названием галереи. А на стене черные цифры — нужный мне номер дома.

Но в галерее — никакой жизни. Нет и признаков того, что выставка Вирга Сафина была здесь. Я не понимала, хотя очень пыталась понять, поэтому медленно пошла вокруг, осторожно посматривая на решетку и стены, — я искала окна сгоревшего туалета.

Шаги заставили меня замереть на месте. Из-за стены появилось нечто лохмато-джинсовое с огромным фотоаппаратом на щуплой груди — существо, не похожее на бульдожьих секьюрити, на которых мне довелось насмотреться.

Когда существо приблизилось, я рассмотрела молодого парня лет двадцати — двадцати пяти, длинноволосого, лохматого, в модных рваных джинсах, богемного вида, совсем не похожего на посетителей выставки. Сердце болезненно екнуло: мне показалось, что так же мог бы выглядеть Вирг Сафин, если бы он не добился успеха, а остался непризнанным художником из авангардной тусовки и жил в подвале, а не в особняке.

— Эй, это ведь тебя вытащили из горящего туалета завернутую, как сосиска в тесте? — глядя на меня в упор, сказал парень.

От страха у меня подкосились ноги, и я сделала шаг назад. Но этот лохматый парень был не страшный, его лицо выражало внимательное любопытство — такое любопытство совсем не бывает праздным.

— Да ты не бойся, я тебе ничего плохого не сделаю! — от парня не укрылась моя попытка сбежать, — но это ведь ты была, точно? Я тебя узнал! Тебя тащили совсем бесчувственную. Ты, наверное, и не помнишь.

— Кто тащил? — машинально спросила я.

— Трое охранников. Ты правда не помнишь? — парень нахмурился.

— Откуда ты это знаешь?

— Да я тебя сфотографировал, когда переполох начался. Вот, смотри! Да не бойся ты так, я тебя не съем!

Он достал из кармана смартфон и стал просматривать разные снимки. Затем нашел и увеличил изображение. Я ахнула.

Меня, и правда, несли трое охранников в форме галереи, завернутую в какое-то цветное покрывало, как в кулек. Один держал за плечи, другой — за талию, третий — за ноги. Несли, как на субботниках когда-то таскали бревно. Кадр получился четким. Мои длинные волосы волочились по земле, лицо было открыто — его хорошо было видно. Несмотря на то, что глаза были закрыты, узнать меня можно было легко.

— Зачем ты это фотографировал? — я нахмурилась. Ситуацию я совершенно не понимала, но она показалась мне тревожной.

— Я журналист. Фотограф. Работаю в интернет-издании (он назвал газету). На вечеринку открытия я попал потому, что мы очень интересуемся Сафиным, ищем про него все, что только возможно. Ты не поверишь, как мало о нем известно! Никто не знает практически ничего. Когда начался пожар и паника, я выскочил сюда, на задний двор, посчитав, что раз окна горящего туалета выходят сюда, то можно будет заснять кое-что интересное. И, как видишь, не ошибся. Я, кстати, так и не опубликовал эту фотографию.

— Почему?

— Не знаю, кто ты. Ты не из светской тусовки — это точно. И ты не дочка олигарха. Твоя дорогая одежда смотрелась на тебе, как с чужого плеча.

— Меня пригласили знакомые. Я была с ними, а потом решила выйти в туалет. Дальше… не знаю, что произошло.

— Скорее всего, ты наглоталась дыма и потеряла сознание до приезда пожарных. Тебя нашел местный персонал.

— Почему был пожар?

— Неисправная проводка. В галерее недавно делали ремонт и что-то не так подсоединили. Проводка и вспыхнула. В туалете был самый центр. А где ты очнулась?

— Я? В своей квартире… Но я ничего не помню. Я не помню, как оказалась там.

— Ну, это просто. Тебя вытащили местные охранники, они же вкололи тебе снотворное, чтобы ты отрубилась и ничего не помнила, а потом не предъявляла претензий к заведению. Если бы ты сейчас, к примеру, начала возбухать и подавать в суд, в твоей крови нашли бы следы снотворного, а это наркотик. Сказали бы, что ты кололась в туалете наркотиками, да еще и попытались бы списать пожар на тебя. Все так делают.

— Я не понимаю. Если пожар был чем-то бытовым, обычное возгорание проводки, то почему галерея закрыта? И где выставка Сафина?

— Ты что, не знала, что выставка будет всего два дня? У Сафина все выставки по два-три дня, поэтому такой ажиотаж. Время уже прошло, выставку убрали, а в галерее просто выходной, сегодня же понедельник. Кстати, туалет пострадал совсем не сильно — я потом был, когда пожарные уехали. Снимал.

— Что же ты делаешь здесь, если все в порядке?

— А ты? — задал встречный вопрос. Я рассмеялась. Вопрос был не в бровь, а в глаз. Я то как раз не верила, что в пожаре все чисто, но ничего не собиралась ему говорить.

— Слушай, ты все-таки журналист, знаешь все об этой тусовке. Можно тебя спросить? Как настоящее имя Вирга Сафина? Откуда он родом? Как добился такой славы?

— Ой, ты задаешь такие сложные вопросы… Не знаю, что тебе и сказать. Начну с того, что никто не знает его настоящего имени. Вирг Сафин — это псевдоним. Свое настоящее имя он никогда не произносит, и не дай Бог его об этом спросить! Я знаю людей, которые пытались это выяснить, так Сафин испортил им всю карьеру. Никто также не знает, откуда он родом, приехал в Киев или родился здесь, из какой он семьи, живы ли его родители, есть ли у него родственники. Об этом он не говорил никогда — ни разу никто еще его не поймал. Что касается славы… Славу принесла необычность его фотографий. Знаешь, никто так и не понял, как он добился такой техники. Многие пытались разгадать. Есть одно интересное мнение… Оно кажется мне наиболее правильным. Некоторые специалисты считают, что перед съемкой он покрывает чем-то объектив камеры, чем-то специальным — затягивает пленкой, тканью или наносит специальный химический состав. Короче, использует какое-то вещество, которым он покрывает (или наносит сверху) объектив, оно и дает такое искажение, а также зернистость и расплывчатость, от которой фотографии его превращаются в какое-то чудо. Никто не знает, что это такое. Никто никогда не видел его аппаратуру для съемок и не знает, что он с ней делает. Съемки он проводит как все фотографы: устанавливает свет — это подтверждают все его модели. Но вот что он делает с аппаратурой до момента съемки, этого не знает никто. Но что-то делает, это точно. Я знаю людей, готовых заплатить за разгадку не один миллион. В его дом вламывались и шпионов нанимали, но ничего не вышло. Никто так и не узнал его секрет. А то, что секрет есть, нет никаких сомнений.

— А я слышала, что его фотографии предсказывают судьбу.

— Так и есть. Именно поэтому и предсказывают. Из-за своей необычности. Из-за секрета.

— У него есть семья — в смысле, жена, дети?

— Нет. Семьи нет. Он никогда не был женат, это точно. Ни разу. Но никто не заподозрил бы его в гомосексуализме. Бабник он страшный. Все его любовницы отзываются о нем очень плохо, и, как правило, дамы его всегда бывшие. Редко кто задерживался больше недели. Хотя среди них были и богатые, и молодые, и знаменитые. Послушай… — лицо его вдруг стало серьезным, — что-то ты задаешь слишком много вопросов о Сафине. Наверняка это неспроста.

— Нет, просто любопытство заело. Я ведь здесь всего неделю, так хочется обо всех знаменитостях узнать! А тут такой повод — случайно попала на выставку самого Сафина! Вот и спрашиваю.

— Держи на всякий случай номер моего телефона, — парень протянул мне визитку, — тут все телефоны, мессенджеры, е-мэйл, скайп. Меня зовут Макс. Максим Фомичев. Если вдруг что вспомнишь про пожар, звони мне. Держи. На всякий случай.

Я спрятала визитку и ушла, так и не назвав своего имени. Впрочем, он его не спрашивал.

Глава 7

Дом был построен в стиле швейцарского шале и увенчан мрачной готической башней, одиноко торчащей посреди крыши. От дома несло огромными деньгами и полным отсутствием вкуса.

— Ты ничего не понимаешь и не можешь понимать, — сказал Вирг Сафин, когда я поморщилась, — по статусу я вынужден жить в таком месте. Это статусный дом, а башню я пристроил сам!

Я остановилась перед самым входом, не решаясь войти, и уставилась на «статусный дом». Просто невероятный статус!

Шпиль острой башни вонзался в сумеречное небо, пронзая его, как в самом глубоком сексе. В беспощадном и глубоком сексе, когда о своем удовлетворении думает только один партнер.

— Ты здесь живешь? — я обернулась. Сафин догнал меня возле дома и подошел совсем близко. А у меня, как всегда, перехватило дыхание! Я не думала даже о том, что меня допустили в «святая святых», и Сафин привез показать свой дом.

— Да, я здесь живу. Это самый дорогой загородный район. Дом в этом месте означает, что ты чего-то в жизни достиг. Для меня это знаково. Это статус. На самом деле в этих краях, на этой улице не живет ни один фотограф или художник. Только я. Поэтому я придаю этому дому важное значение. Я купил его таким.

— Но ведь он тебе не нравится.

— Ты проницательна. Да, мне не все в нем нравится, поэтому я сделал несколько пристроек и добавил свою башню. Получилось не очень хорошо, зато я стал спокойнее относиться к нему.

— Что в башне? Твоя спальня?

— Нет. Моя мастерская. И туда никто, кроме меня, не войдет. Кто нарушит это правило — жестоко поплатится.

Помню, что его взгляд почему-то испугал меня до смерти. А по коже, по всему телу, прошел ледяной озноб.

Приближался день рождения Вирга Сафина — 8 ноября. Это совсем вогнало меня в депрессию. Что можно подарить человеку, у которого есть все? И что я могу подарить человеку, если о его отношении к себе я и понятия не имею? К тому же я совершенно не знала, как привык проводить Вирг Сафин этот день, и что он планирует на 8 ноября. Никаких сообщений от него не было.

Утром, почти на рассвете, меня разбудил мобильник. Взглянув на экран, не поверила своим глазам! Вирг Сафин.

— А знаешь, я по тебе соскучился. Сегодня еду домой и решил прихватить тебя с собой.

— Едешь домой? — разговаривать с Сафиным — все равно что разговаривать с инопланетянином.

— Я в офисе был, в центре. Сплошные дела. Не офис — прямо шоу-рум! Вот сегодня еду к себе — посмотришь мой дом. Ты ведь еще не была у меня дома. Сегодня хороший повод. Так что собирайся, заеду за тобой в шесть вечера. Просто выходи к подъезду.

Сходя с ума от нетерпения, я рванула в ванную, чтобы успеть хотя бы вымыть голову. В ванной, потянувшись, чтобы включить душ, в глаза бросились уродливые шрамы на моих запястьях.

Сафин достал из кармана маленький ключ нестандартной формы (я никогда не видела таких) и отпер входную дверь.

— У тебя много охранников?

— Хватает. Здесь везде охрана. Комар не пролетит, мышь не проскочит. Каждое новое лицо фиксируют камеры на жесткий диск охранного компьютера на центральном пункте охраны, и автоматически заносят в базу данных. Так что ты в этой базе уже есть.

Мне было абсолютно все равно, что он говорит, и, перепугавшись, что по своей странной проницательности он это заметит, быстро пошла вперед к открывшейся двери в дом.

Его руки, быстрые, как свет, перехватили меня за плечи, рванули к себе. Неожиданно я забилась в мощных тисках его крепких объятий. Задыхаясь, оказалась прижатой к его груди. Наклонившись, он коснулся моих губ — быстро, мимолетно, но так сладко, что от этой сумасшедшей истомы все мое тело превратилось в судорогу страсти, бешеным напором сотрясающей каждую клетку моего существа. Это легкое, но чувственно-сладостное прикосновение губ было похоже на прикосновения ангела — словно ангел, пролетая, коснулся моих губ своим легким крылом.

— Подожди… — Сафин перестал целовать мое лицо, и я почти физически ощутила острую боль, — не так. Ты войдешь в мой дом не так.

Дальше произошло то, что трудно объяснить. Сафин вдруг резко, рывком, поднял меня на руки и понес, крепко держа на вытянутых руках. Я вскрикнула от испуга. Ощущение это было самым невероятным из всех, что я испытывала в своей жизни. Никто и никогда не поднимал меня на руки, никто и никогда не нес меня на руках!

Я чувствовала, как сквозь плотную ткань кожаной куртки бьется его сердце. Так, на руках, он перенес меня через порог.

— Я хочу, чтобы только так ты вошла в этот дом, — сказал Сафин, и глаза его при этом были абсолютно серьезными, — как моя единственная любовь, как моя судьба. Как мой венчальный знак. Как единственный венец, достойный меня, награда всей моей жизни. Моя единственная любовь, моя истина, мы повенчаны с тобой на небесах. Это знак нашего венчания.

Это был древний ритуал, мистический, как сама жизнь. И от красоты этого таинственного и светящегося любовью ритуала, от мистической сущности и волнующей красоты его жеста я, как последняя дура, заплакала. Обильным потоком слезы просто лились по моему лицу, когда Вирг Сафин переносил меня, как новобрачную, как жену, через порог своего дома. Так, невенчанной невестой и судьбоносной незаконной женой я и вошла в его дом.

Комнату заполнял аромат спелых персиков. Спелые, сочные персики в ноябре! В самом центре небольшого итальянского столика (я сразу поняла, что этот изящный позолоченный антиквариат с точеными, вручную вырезанными из красного дерева ножками стоит целое состояние) стояло огромное металлическое блюдо, наполненное ослепительными яркими плодами! Огромные, сочные, золотисто-красные южные персики, с румянцем на бархатистой кожице и запахом лучше любых духов. Эта картина, почему-то прочно врезавшаяся в мою память, радовала взгляд и сводила с ума! Тем более что логика разумно подсказывала: какие персики в ноябре?

Но они были, эти персики. Они существовали в реальности. Они лежали на блюде, стоявшем на изящном столике, и, словно посмеиваясь, смотрели на меня. И все это было в светлой, овальной комнате с эркером и золотисто-бежевыми стенами, изящной мягкой мебелью и светильниками из разноцветного стекла, рассеивающими жизнерадостный свет! От света этого становилось легче на душе. Я словно плыла в облаке. Мои крылья были невесомы, мне было так хорошо, как никогда еще не было.

Комната находилась на втором этаже. Опустив меня в холле на пол, Сафин принялся показывать свой дом. Внутри он показался мне еще больше, чем казался снаружи. Он был просто огромен! Особенно добили меня зимний сад на первом этаже и крытый бассейн. Рядом с бассейном была какая-то выложенная мозаичным мрамором баня (Вирг Сафин объяснил — турецкий хамам) и нечто вроде спортзала, в котором не было ни одного тренажера.

Сафин сказал, что спортзал был уже в планировке, и он не стал ничего менять. Но сам он спортзалом не пользуется, потому, что не любит спорт. «От спорта мне становится на душе плохо. Словно тупею», — сказал Вирг Сафин, и я полностью согласилась с ним.

На первом этаже была библиотека, где было совсем немного книг («Не люблю читать. Книги меня пугают. Как по мне, так все книги — отражение больной фантазии автора, ничего больше», — сказал Вирг Сафин). Еще меньше было настоящих картин («Не терплю большинство современных художников. В большинстве случаев это просто раскрученные дешевки и бездарности. Ни за что не стал бы держать в своем доме современные картины!»).

Дальше на первом этаже были гостиные и гостевые комнаты. Все очень дорогое, обставленное эксклюзивной мебелью, и парадно-официальные. Парад долларов и евро. Но, несмотря на свою роскошь, эти комнаты выглядели пустыми — в них не было души.

Личные покои Сафина располагались на втором этаже. В конце коридора я увидела лестницу.

— Она ведет в башню, в мою мастерскую-студию, — пояснил Сафин, — Он закрыт.

Сафин махнул рукой в сторону запертых дверей («гостевые спальни, кабинет и моя — увидишь ее потом») и провел в полуоткрытую дверь, первую от лестницы. Чем это было «увидишь ее потом», я так и не поняла: обещанием или угрозой?

— Итальянская комната. Моя самая любимая, — пояснил Сафин. — Я специально обставлял ее так, чтобы в ней было уютно, тепло и светло.

— Почему итальянская? — удивилась. — Ты так любишь Италию?

— Не об этом речь! — Сафин небрежно махнул рукой. — Конечно, Италия хороша, и отдыхать на Адриатике здорово. Но я назвал ее итальянской, во-первых, потому, что всю мебель выписал из Италии. А во-вторых, потому что… ты не поверишь! Я страшно люблю пиццу.

— Пиццу?! — я смотрела на него во все глаза.

— Ну да! Вкус из детства. Когда я ем пиццу, у меня возникает такое светлое, радостное чувство. Вот я и придумал сделать комнату, в которой бы возникало такое светлое, радостное чувство, как в детстве, когда я впервые в жизни попробовал пиццу. Знаешь, это было, когда впервые в жизни я оказался в самом настоящем кафе и попробовал пиццу. Это было для меня таким немыслимым счастьем! Я такого никогда не испытывал — ни до того дня в детстве, ни позже. Вот я и решил сделать себе комнату, которая чуть-чуть будет напоминать, вызывать это ощущение.

Рассказ Сафина автоматически зафиксировался в моей голове и словно отложился в определенную папку. И я еще раз дала себе слово фиксировать, откладывать в памяти такие моменты, чтобы разгадать тайну жизни Вирга Сафина.

Когда же я увидела эту комнату, то поняла, что он имеет в виду. Эта комната была такой, из которой не хотелось уходить, не говоря уже о роскошно накрытом столе, стоящем посередине.

По краям стола стояли вазы с огромными букетами роз: ярко-алыми и белыми. Розы источали такой же пьянящий аромат, как и персики. И, смешиваясь, запахи создавали какую-то диковинную смесь. Было лучше, чем самые дорогие духи, правда!

Оторвав взгляд от персиков, я разглядела огромную коробку с конфетами, пирожными в шоколадной глазури, торт и дорогое шампанское (кажется, настоящий «Дом Периньон» — я боялась поверить своим глазам).

— Сладкий стол, — пояснил Сафин, — это я специально придумал приготовить все самое сладкое и вкусное, что мы не едим каждый день. Здорово, правда?

Я кивнула, недоумевая, как в Вирге Сафине уживается что-то от ребенка. Ну кто еще, кроме не повзрослевшего ребенка (или взрослого, лишенного детства) будет поедать сладости в таком количестве? Тем не менее идея была замечательной — у меня аж потекли слюнки!

— Торт и пирожные, кстати, тоже из итальянской кондитерской. А розы для доказательства того, что из всех роз самая красивая — ты!

На это и сказать было нечего. И я ничего не сказала.

— Знаешь, что сегодня за день, и что мы будем праздновать? — сказал Сафин, усаживая меня за стол в удобное полукруглое кресло, — завтра мой день рождения. Я хочу встретить его утро с тобой, а отпраздновать неофициально хочу сейчас.

— Но праздновать заранее плохая примета! — брякнула я, но Сафин не рассердился, а улыбнулся.

— Это все дурацкие забобоны. Их придумывают сами люди, чтобы усложнить себе жизнь.

— Разве ты не будешь праздновать с близкими?

— Моя самая близкая — ты. На самом деле у меня будет и официальный статусный день рождения в крутом ночном клубе, где пресса, телевидение, крутые гости. Все это через неделю, наверное. А мой тайный, интимный день рождения будет сейчас.

— Но я не знала и не взяла с собой подарок.

— Не страшно. Успеешь вручить. Мой самый главный подарок — ты.

— Я спросила о твоих родителях или родственниках. О твоих родных.

— У меня никого нет, — и добавил, перехватив мой взгляд, — мои родители умерли давно, а в семье я был единственным ребенком.

— Извини. Я не хотела, — смутилась я.

— Ничего. Знаешь, ты единственный человек в мире, которому я об этом сказал. Обычно я не рассказываю такие подробности.

— Кто же тебя воспитывал? Или они умерли, когда ты был уже взрослым?

— Жизнь, — Сафин нахмурился, я поняла, что переборщила с вопросами и испугалась, что все испортила. Он поймал мой взгляд и добавил, чтобы я успокоилась, — они умерли, когда я был уже взрослым. Мне был 21 год. Мои родители погибли в автомобильной катастрофе. Они были в машине вдвоем.

— Извини…

— Не будем больше об этом. Давай праздновать.

В воздух взлетела пробка от шампанского, и я засмеялась. Не отпив ни глотка, я уже была пьяной от этого невероятного дня. Сафин присоединился к моему смеху, как вдруг я заметила одну вещь: он выглядел очень счастливым и смеялся вместе со мной, но глаза его не смеялись.

Пузырьки от шампанского казались мне разноцветными. Для меня в тот самый момент они были настоящими молекулами счастья. Какая разница, что выражали его глаза? Возможно, моя ошибка как раз и заключалась в том, что я присматривалась к нему слишком внимательно? Может, в этом как раз и заключается корень общих бед. Не стоит тщательно присматриваться к другим. Чем меньше внимания — тем лучше. И уж точно намного больше оценят.

Поэтому, не засоряя мозг лишними мыслями, я залпом выпила терпкое, обжигающее, пряно-сладкое, золотистое вино и увидела то, ради чего сюда шла: по лицу Сафина вдруг разлилась одуряюще счастливая улыбка.

— Ты любишь шампанское? — сказал Сафин.

— Очень. Но в моей жизни его было мало.

— Почему?

— Потому что шампанское — это праздник, а праздников совсем мало. Бывает, мы принимаем что-то за праздник. На самом же деле выходит совсем не так.

— Ты — мой праздник, — сказал Сафин, — мне никогда еще не было так легко ни с кем. Даже шампанское рядом с тобой становится другим. Вкус — иначе.

— Лучше или хуже?

— Не знаю. По крайней мере, вкус другой. А я готов жизнь за это отдать. За то, чтобы найти что-то другое, не такое, как все. В обычном найти нечто, что станет выглядеть совершенно иначе.

— Мне кажется, ты уже нашел.

— Ты имеешь в виду мою славу? Нет, все это дело случая. Ну и, конечно, я помог себе сам. Я, конечно же, хотел славы. Но в том, что она есть, заслуга не только моя. На самом деле я увлекался фотографиями очень давно. Снимал почти с детства. Помнишь, были такие советские допотопные черно-белые фотоаппараты и тяжелые, как оглобля? Это был мой первый. Только мои первые фотографии никому не нравились. Ну правда — никому. Их даже рвали и выбрасывали. А меня дразнили и били. Вот тогда я понял: нужно стать не таким, как все. Мои фотографии должны быть совершенно другими. На самом деле существует очень много миров.

— И что тогда? — прошептала я.

— Почему ты говоришь шепотом? — удивился Сафин, — мы во всем этом доме одни!

— Просто я боюсь, вдруг ты прекратишь рассказывать, вдруг замолчишь…

— Тебе? — Сафин улыбнулся краешками глаз так, как умел только он, — не прекращу. А тогда — тогда наступили 1990-е годы, и мне нужно было как-то устраиваться в жизни. Я пошел по стандартному пути, по которому шли все, кто хотел хорошо жить. Кто хотел много денег — и сразу. Но я все-таки отличался от остальных. И там, куда я попал (вернее, куда сам вошел), сумел выделиться из толпы. Этому я и обязан своей славой. Ты поняла, о чем я сказал?

— Криминал? — я все еще говорила шепотом.

— Разумеется. 1990-е годы. Криминал. Мою славу оплатил один бригадный авторитет 90-х. Оплатил, потому что в те годы я был связан с бригадными. И авторитет этот очень сильно меня боялся. Так боялся, что своими деньгами вытолкал меня в мир искусства и сделал из меня самую настоящую звезду. Он был готов на все, чтобы я только ушел из мира криминала.

— Как это? — я вдруг перестала понимать его рассказ. — Ведь в бригадах делают наоборот — идут на все, чтобы из криминала никто не ушел.

— Я же сказал тебе, что был не таким, как все. У меня все произошло с точностью до наоборот. Знаешь, я по сей день очень благодарен этому человеку. Но, к сожалению, его уже нет. Через три года после того, как я окончательно покинул мир криминала, его убили — застрелили вместе с любовницей в очередной криминальной разборке. Так я и стал великим Виргом Сафиным. Хотя в криминале у меня было совершенно другое имя.

— Какое же?

— Палач. И дано оно мне было в насмешку за то, что однажды я отказался по приказу застрелить человека. Так и не стал стрелять.

— Но ведь за это не именуют Палачом, — удивилась я.

— У моего авторитета всегда было хорошее чувство юмора. Он был не адекватный, если можно так сказать. Он и прозвище мне дал странное, и не типично поступил со мной. Ты не передашь дальше мой рассказ. Я это чувствую. Ты не причинишь мне вреда, поэтому предлагаю самый простой тост — за нас, — Сафин налил мне шампанского с верхом, — ты самый удивительный человек в моей жизни. Без тебя я не вижу своего будущего. Поэтому выпьем за нас.

Сафин едва пригубил шампанское, я же выпила его залпом. И все не могла понять: от шампанского или от его рассказа у меня так кружится голова. Никак не могла понять и этого мужчину. Я вообще никогда не понимала, откуда приходит это понимание мужчин. Этого было достаточно, чтобы кружилась голова.

Когда я поставила бокал на стол, Сафин протянул ко мне руку. В его ладони лежал розовато-золотой персик. Его бархатистая, мягкая плоть переливалась в золотистом свете лампы, а соблазнительная кожица издавала одуряющий аромат.

— Возьми его, — Сафин протягивал персик мне, — прикоснись к нему, почувствуй, какой мягкий бархат. На него можно смотреть снова и снова. И каждый раз по-новому он будет сводить с ума.

Я взяла персик — он был сочный, но твердый. Идеальное соотношение, которое так трудно достичь. Еще мгновение, и Сафин вдруг оказался за моей спиной. Наклоняясь ко мне, он сжал пальцами мою руку.

Его взгляд был прикован только к моей руке. Вдруг он сжал мою руку с персиком, и поднес к моему лицу. Мягкое прикосновение бархатистого фрукта к коже было довольно возбуждающим. Медленно, мягко, чувственно он провел персиком по щеке, по шее, затем спустился к плечу. Эротичность этого странного действия была безумно волнующей. Наслаждаясь всплеском бодрящей чувственности, я даже прикрыла глаза.

Сафин медленно и аккуратно высвободил мою руку из свитера. Прикосновение персика к моей обнаженной коже, сопровождаемое чувственным его шепотом, сводило с ума.

— Почувствуй страсть, которая таится под его бархатной кожей. Почувствуй, как струится в твоих венах горячая кровь. Нежная плоть ласкает твою кровь. Почувствуй это соединение жизни… — говорил Сафин, погружая меня в водопад невероятно чувственных ощущений, — Твоя кожа горит. От прикосновения ты попадаешь в другой мир… Ты чувствуешь нежность, ласкающую твою кожу? Снова и снова, до самого дна… Отдайся этому чувству.

Чувственный стон вырвался из моей груди, и в этот самый момент я открыла глаза. Меня мгновенно отрезвило выражение его лица — за какую-то долю секунды с меня слетело все эротическое марево.

Глаза Сафина горели диким огнем. Он не сводил глаз с моего обнаженного предплечья. Но что это был за взгляд! Все его лицо до мельчайших нервов было искажено черной, палящей, сжигающей страстью. Я никак не могла определить, что это за страсть. Мне вдруг показалось, что я заглянула в черную, пугающую бездну, расселину в скалах. Краски привычного пейзажа вдруг сменились пугающей сплошной чернотой, и я застыла у края устрашающей бездны. Что-то темное, неподвластное моему разуму, вообще разуму человека, прямо из пропасти этой бездны уставилось на меня.

Я не могла бы описать более точно, что я почувствовала. Лицо Сафина в тот момент было белым, белее снега, словно от него отхлынула кровь. И этот пугающий огонь глаз, которые были не глазами, а бездной. Я не могла все это перенести!

Вздрогнув, я отстранилась. Сафин тоже вздрогнул и, как бы очнувшись, пришел в себя. Все еще пребывая в каком-то черном тумане, он отстранился от меня. Удивительное ощущение сверхъестественной чувственности исчезло, словно его никогда и не было. Сафин резко отошел и сел на свое место.

— Возьми персик, — сказал он, — съешь.

Тут только я обратила внимание, что персик давно уже лежит на столе. Кто его туда положил? Я или Сафин? И что же тогда ласкало мою кожу? Неужели его руки?

Лицо Сафина все еще было белым, неестественно обескровленным, как у человека, пережившего тяжелейший нервный стресс. Но ведь стресса не было! Мысль об этом напугала меня больше, чем могло бы напугать любое реальное событие. Я вдруг почувствовала резкий озноб, как будто в комнате открыли окно.

Медленно, стараясь не показать свой испуг внешне, я потянулась к персику. Положила его на свою тарелку. Взяла нож и разделила персик на две половинки. Он разделился на удивление легко. Я взяла одну из половинок и протянула Сафину.

— Вот. Я съем его вместе с тобой.

— Что ты делаешь?! Зачем?! — в голосе Сафина вдруг зазвучала паника.

— Одну половинку съем я, а вторую — ты. Все по справедливости. Я хочу съесть его вместе с тобой.

Лицо Сафина исказила судорога. Он вскочил из-за стола так резко, что стул упал. Вздрогнув от грохота, я обрадовалась тому, что могу открыто дрожать.

— Что случилось? Что с тобой?! — дрожа, я все еще протягивала ему персик. — Чем это ты так потрясен? Вот, бери! Я хочу с тобой поделиться. Давай съедим его вдвоем.

Лицо Сафина стало еще белее, глаза налились кровью, а руки задрожали.

— Как ты могла это сделать? Как ты сделала это?!

— Что я сделала?! — я чувствовала себя так, словно падаю в бездну абсурда.

— Ты… Ты… — Сафин вдруг пулей вылетел из комнаты, громко хлопнув дверью.

От стука двери две половинки персика шлепнулись на стол, заливая скатерть своим соком. Страшно дрожа, как в лихорадке, я принялась натягивать на себя свитер. Меня бил озноб. Происшедшее не укладывалось в голове. Я ждала, но Сафин появился только через два часа.

Все это время я провела в сплошном ступоре. Сначала тупо сидела за столом, глядя в одну точку, в ожидании любого ощущения, любого звука — отблесков понимания того, что произошло, отдаленных шагов, скрипа двери. Но вокруг ничего не происходило. За окном не было даже ветра. Ступор. Чушь. Поглощающая все белая тьма.

Я выпила все шампанское. Нервы мои были настолько напряжены, что даже выпитое шампанское не опьянило меня — я была трезва, как стекло. Съев кусок роскошного торта, я не почувствовала его вкус — мне казалось, что я жую бумагу. Жесткая, безвкусная бумага пачкала мои губы кремом, хрустела на зубах.

Я съела персик, ставший своеобразным яблоком раздора. Меня чуть не стошнило от приторной вязкости. Все, что бы я ни делала, все было не так, и мне хотелось плакать.

Тогда я принялась искусственно выводить себя из этого дурацкого ступора, но стало только хуже. Мне вдруг стало так страшно, что я выскочила из-за стола, заходила по комнате, трогала руками различные вещи, открывала и закрывать окно — все это я делала, чтобы монотонными физическими движениями избавиться от этого страха. Но ничего не получалось.

Непонимание происшедшего убивало меня. Так прошло два часа. Потом дверь открылась, и на пороге появился Вирг Сафин так, словно ничего не произошло. Его волосы растрепались от быстрой ходьбы и так сексуально рассыпались по плечам, что у меня снова свело дыхание. Его глаза горели, но уже нормальным, веселым огнем. Он улыбался доброй и открытой улыбкой, выглядел бодрым и свежим. Он был так красив, что сердце мое сжалось в болезненный спазм и отказалось перекачивать кровь.

— Привет, — сказал Вирг Сафин, — Заждалась? Были срочные дела. Извини.

И все это с такой очаровательной и добродушной улыбкой, что растаял бы и ледник на Северном полюсе!

— Надеюсь, ты не скучала? Попробовала торт? Мне сказали, что он очень вкусный. Жаль, уже нет времени мне самому попробовать! Пойдем быстренько, я хочу кое-что тебе показать.

С этими словами Вирг Сафин подошел ко мне, приобнял за плечи, легонько чмокнув в щечку, а затем повел в свою спальню.

Впрочем, я даже не представляла, куда мы идем. Мы прошли по коридору, дошли почти в самый его конец и остановились у двери слева, возле огромного полукруглого окна. Оно выходило на сосны, которые росли позади дома. Сверху, с фонаря, на них падал ослепительно желтый свет.

Отблески этого яркого уличного света моментально заплясали на волосах Сафина, его щеках, делая его похожим на сказочного тролля. Доброго или злого — мне так и не удалось понять.

— Это моя спальня. Идем, — сказал Вирг Сафин.

Мое сердце замерло, а затем с грохотом упало куда-то вниз. Пропустив меня в дверях, Сафин захлопнул дверь.

Не знаю, чего я ожидала, но спальня показалась мне по-спартански убогой и аскетичной. В ней не было ни роскошной мебели, ни шелковых обоев, расписанных вручную, ни хрустальных люстр. Широкая кровать, накрытая белым шерстяным покрывалом (похожая на одинарную). Кубические светильники из металла. Напротив кровати на всю стену — плазменная панель. Раскрытый, но выключенный ноутбук, почему-то валяющийся на бежевом ковре. Шкаф из светлого дерева. Закрытая дверь в ванную. Несколько книжных полок с книгами и какими-то папками. И множество фотографий, развешанных на стенах. Я сразу поняла, что это его фотографии.

В рамках и без, прямоугольные, квадратные и овальные, здесь, в комнате, они были самым главным и затмевали абсолютно все. Я вдруг поняла, почему в комнате почти нет мебели. На фоне этих фотографий обесценивалась и терялась любая мебель. Исчезала из зрения, буквально превращаясь в ничто.

Мне все стало понятным, как только я уставилась на фотографии, раскрыв шире глаза. Мой взгляд бегло просматривал все изображения, перескакивая с одного на другое, пока не сфокусировался в одной точке. И я вдруг я все поняла — именно эта точка и была самым главным смыслом не только в комнате, но, возможно, и во всем, что есть в этом доме, и во всей жизни Вирга Сафина.

Фотография. Большая черно-белая фотография, одна висевшая над кроватью. Фотография девушки-ангела без крыльев. Тот самый снимок, который я рассматривала в самолете в книге о Вирге Сафине. Тот самый снимок, который поразил меня в самом начале до глубины души. Я застыла, молча глядя на эту фотографию, не понимая, что происходит в моей душе. Сафин несколько минут молча стоял рядом затем вдруг выдохнул.

— Именно это я и хотел тебе показать.

Я молча кивнула, прекрасно понимая, что он хочет этим сказать.

— Эта фотография сделала меня знаменитым. По правде сказать, она производит очень странное впечатление на людей. Моя девушка с ангелом сделала меня знаменитым.

— Девушка-ангел? — сказала я.

— Нет. Не девушка — ангел. А девушка с ангелом. Разве это так трудно понять?

— Трудно. Где ангел? На фотографии — он где, ангел? Разве не она?

— Ангел не виден. Но он — рядом. Он — главный. Просто его нельзя разглядеть. И поверь, без этого ангела девушке даже с целыми крыльями грош цена.

— Ты ее знал? Эту девушку… Ты ее знал?

— Очень давно.

— И что с ней стало?

— Она умерла.

— Умерла? — выдохнула я.

— Она умирала уже на этой фотографии. Умирала от неизлечимой болезни, от рака, поэтому я и сфотографировал ее так. Когда она отражалась в моей камере, она уже была обречена.

— Как жаль. Умереть такой красивой… Такой молодой… — мой голос дрогнул.

— Нет, ее смерть не была напрасной. Она сделала меня знаменитым. Ее смерть превратилась в мою славу. Так и произошло, поэтому эта фотография всегда со мной как напоминание.

— О чем? — я не могла остановиться.

— Об ангеле, разумеется! О том, что на фотографии был ангел! О чем же еще?

— Разве ангел не мог ее спасти?

— Это был ангел смерти. Тот, кто не спасает, а уносит души людей. Но ангел был самый настоящий. Я знаю. Я его видел, вот, как сейчас, вижу тебя.

— Он был красив, этот ангел? — я не понимала, что за странный разговор…

— Он был просто ужасен и вначале перепугал меня до смерти. Но потом, когда я привык к его облику, он показался мне прекраснее всех.

— И где же он сейчас, твой ангел? Ушел? — допытывалась я.

— Пока никуда не уходил. До сегодня.

Сафин замолчал и стал серьезным. Я молча ждала продолжения. Несмотря на то, что диалог наш выглядел несколько странным, я легко его поддерживала. Мне вдруг показалось, что я немного его понимаю, понимаю то, что он хочет сказать.

Я ждала продолжения, но его не последовало. Он отступил от меня на несколько шагов назад.

— Мара, мне сейчас пора. У меня важная деловая встреча. Ты не сердись, ладно? Дела — это деньги, это важно. Я уже не вернусь сюда, а ты можешь переночевать здесь. Утром шофер тебя отвезет.

С этими словами Сафин отдалялся все дальше и дальше до тех пор, пока не оказался за дверью, и пока за ним она не захлопнулась. Я не успела ничего сказать. Дверь хлопнула, и я осталась одна.

В этот раз я не стала сдерживаться, а рухнула на его кровать и разрыдалась, колотила кулаками по покрывалу и ревела изо всех сил. Все отчаяние, не сбывшиеся надежды и разочарование этого вечера исходило мощным потоком.

Надо мной застыла девушка с ангелом и почему-то укоризненно смотрела на меня.

* * *

В этот раз платье было вечерним, в пол. Тонкий изумрудный трикотаж с пропущенной золотой нитью. Неимоверная красота! Ткань блестела, скользила, переливалась в руках, леденя пальцы. Мне было даже страшно представить, сколько оно может стоить.

Я надела его и подошла к зеркалу. Женщина, смотрящая на меня из ледяной поверхности зеркала, была не я. Мне вдруг стало так страшно, что я выключила в комнате свет.

Мое лицо, фигура, волосы, выражение глаз — все становилось абсолютно другим. Я менялась. Наверное, никто из окружающих не заметил бы никаких перемен, но только не я.

Я менялась не только внутренне, но и внешне, и мне это не нравилось. Выбор был уже сделан. На моей постели рядом с коробкой от платья лежал глянцевый пригласительный, поблескивая даже в полумраке комнаты хищным золотым боком. Это был пригласительный на день рождения Вирга Сафина, который состоится 13 ноября в одном из самых крутых ночных клубов столицы.

А 13 ноября… Увидев дату, я вздрогнула. В мыслях промелькнуло: неужели он решил совместить? Как будет восхитительно, если он поздравит меня прямо там, на крутой вечеринке в ночном клубе! Но радостная мысль быстро выветрилась из головы, раздавленная прозой окружающей меня жизни.

Ты ведь имеешь дело с Виргом Сафиным. Скорее всего, он про твой день рождения просто забыл. Он вылетел из его головы, как совершенно ненужная информация. Пора опомниться. Думать так было больно, поэтому на дату пригласительного я старалась не смотреть.

После персикового кошмара в доме Сафина я проснулась поздно, часов в одиннадцать. Мне удалось заснуть только под утро — я проплакала всю ночь. Умывшись холодной водой и стараясь скрыть опухшее лицо, я вышла в коридор, где меня уже ожидал Николай. Он отвез меня на квартиру, не произнеся ни слова. Я тоже предпочитала молчать. Сафин позвонил через день.

— Ты не сердишься на меня? Я соскучился по тебе, Мара! Поужинаем завтра вместе, если ты не против?

И все это на одном дыхании. Мои отказы не принимались, да и кто стал бы отказываться от приглашения Вирга Сафина?

Конечно, я согласилась, тут же взлетев на седьмое небо. Весь следующий день с макияжем я просидела у мобильника в лучшем своем платье и в новом белье. И, конечно, Вирг Сафин не позвонил. Никакого ужина не было. Похоже, он просто забыл обо мне.

Я уже стала привыкать к тому, что все, связанное с Сафиным, — «не так, как у людей». С ним все неправильно. И любовь у него неправильная, и жизнь, и секс.

А это как — правильно? Правильно — это как? Мое подсознание ехидно уточняло вопрос, что именно правильно в сексе, в любви? И не получало никакого ответа. Наверное, тому, кто дал бы четкое определение правильности любовных отношений и полный список критериев, по которым можно все это определить, благодарное человечество поставило бы золотой памятник при жизни.

Но чего нет, того нет. И мне давно пора было бы кое-что понять: любовь не всегда приходит в удобной упаковке.

Еще через день после несостоявшегося ужина с Сафиным в мои двери позвонили. На пороге стоял незнакомый человек в униформе с эмблемой магазина. В руке он держал небольшую коробочку. Попросив меня предъявить паспорт, сказал, что он курьер из ювелирного дома и мне прислали дорогое украшение. Вручить же его он может, только удостоверившись, что я — это я.

Пришлось предъявить паспорт и долго расписываться в какой-то книге, после чего курьер ушел. Я открыла коробочку прямо в прихожей и ахнула. Дело было не в массивной золотой цепочке, не в самом медальоне, который был очень большим. На мою ладонь выпал маленький ангел. Фигурка, преклонившая колени, с крыльями, обвисшими за спиной. Работа была удивительно тонкой, но поражало не это. Ладони ангела были сложены на груди в молитвенном жесте. Четко было различимо его лицо. Черт лица почти не было, сходство никак нельзя было определить, но… Глазницы ангела были пусты. Просто впадины. У него не было глаз. А из пустых глазниц по щекам катились слезы. Слезы ангела на щеках были бриллиантами. Россыпь довольно больших бриллиантов, которыми плакал безглазый ангел.

В этом медальоне было что-то жуткое. И даже не от стоимости — саму стоимость этого творения мне было страшно даже представить. Мне стало жутко, когда я задалась вопросом о том, кого оплакивал слепой ангел, и почему глаза его были пусты? Почему его слезы, не просыхающие на щеках, самые дорогие в мире камни, бриллианты?

Ответ пришел мгновенно — вспышкой. Ангел — символ. Сафин прислал мне его не просто так. Слепой ангел — это я. Чистая правда, я ведь поступила так, словно у меня не было глаз, и веду себя, как слепая. И еще: я чего-то не вижу, не могу разглядеть. Есть что-то, чего я не знаю. Сафин упоминал об этом не раз. Да я и сама догадывалась.

Значит, слепой ангел — это я. Плачу я потому, что молюсь. За кого же молюсь, кого оплакиваю? Ну, это просто. Молюсь за Вирга Сафина, оплакиваю его же. Для него мои слезы — бриллианты, которые и являются для него спасением. Он видит меня таким вот спасающим ангелом. Значит, он подчеркивает, как я для него важна. От чего же я его спасаю?

Несмотря на удивительную красоту фигурки ангела, я не могла долго на нее смотреть, поэтому спрятала кулон в коробку, а коробку — в ящик комода подальше. Через несколько часов я решила позвонить Сафину и поблагодарить за дорогой подарок. Как всегда, Сафин, не ответил на звонок и, как всегда, мне не перезвонил.

Всю ночь после этого я не спала и твердо решила: я не одену этот кулон на день рождения Сафина. Я вообще никогда его не одену. Это не украшение — это символ, и даже бриллианты на этом символе выглядят совсем иначе. Они выглядят страшно. Я чувствовала какое-то серьезное значение, важный смысл в этом подарке. И то, что не понимаю смысла, меня убивало. Как всегда: не понимаю самое важное, не могу понять.

Сафин позвонил ночью, около четырех часов утра.

— Не надевай ангела на мой день рождения. Платье и пригласительный пришлю. Целую. Скучаю.

И прежде чем я успела что-то сказать, в трубке раздался короткий противный щелчок отбоя.

Зеркала. Теперь я поняла: причина всему — в них. Зеркала отражают не то, что есть, а то, что ты хочешь или не хочешь видеть. Именно поэтому они почти сразу отразили не меня — роскошную «снежную королеву», вооружившуюся своим единственным оружием — надменностью, а злые глаза Алекса, возникшего за моей спиной, как злобный тролль из сказки Андерсена, уничтоживший все очарование моего зеркала.

За моей спиной возник Алекс. Он смотрел на меня, как таракан на «Дихлофос».

— Привет, — сказал Алекс, — хочешь шампанского?

— Спасибо, нет. Потом.

Он ухмыльнулся.

— А что стоишь здесь, в фойе, как бедная родственница? Почему не зайдешь в зал?

— Так никого еще нет.

— Значит, мы будем первыми. Пойдем?

Алекс нежно взял меня за локоток, и, откинув тяжелую бархатную портьеру с золотой бахромой, ограждавшую вход, провел в зал.

Официанты расставляли на столах бокалы и закуски. Появились первые приглашенные. Сафина не было. В мою сторону никто не смотрел. Еще двадцать минут назад в зале было безлюдно, а теперь зал заполняли люди: пожилые мужики в дорогущих костюмах с девками модельной внешности, годящимися им в правнучки; старые тетки, увешанные бриллиантами, с мальчишками по 18–19 лет. Похоже, вся эта публика прекрасно знала друг друга.

Едва стали появляться гости, как Алекс оставил меня, лавируя в этой толпе, — настоящая акула среди себе подобных. Сначала я вздохнула с облегчением, но потом попала в абсолютно дурацкое положение — где встать, что делать, как себя подать.

По началу стояла, как столб, не имея никакого понятия, куда деть руки. Потом задумалась, можно ли сесть за столик. Испугалась, что нет. Принялась ходить с небрежным видом между гостей. Такая тактика оказалась лучше. Официанты стали разносить шампанское, и я взяла бокал.

Рядом со мной Алекс с шумом принялся обниматься с двумя тетками лет по пятьдесят, не меньше. Лица обоих были абсолютно безжизненными, как фарфоровые тарелки. Косметика же напоминала остатки грязного соуса, размазанного после ужина.

— Где же наш Вирг? — верещали тетки. — Где же наш драгоценный именинник? Где наша звезда?

«Вот клизмы старые…», — пронеслось в голове, но это были только цветочки. Меня ожидали настоящие сочные ягоды — причем волчьи.

— Подъедет позже, — говорил Алекс, — не волнуйтесь. Вы же знаете Вирга, он всегда опаздывает.

— Он приедет со своей девушкой? С этой рыженькой, с татуировкой? — интересовались тетки. — Он же с ней уже давно встречается, год, кажется?

— Нет, с рыжей, которая с татуировкой, он уже разошелся, — говорил Алекс, — у него теперь другая девушка. Он обязательно представит ее сегодня.

— Да? А кто? Как ее зовут? — тетки все не могли успокоиться.

— Не волнуйтесь, сегодня вы все узнаете! Вирг Сафин раскроет свой главный личный секрет. Скажу вам честно — от этой девушки он вообще без ума! Напрочь снесло крышу. Он даже собирается жениться на ней, представляете?

Тетки раскудахтались окончательно, и их унесло в сторону вместе с Алексом, который перешел на другую тему и принялся что-то заливать о последней выставке Сафина. Я же надулась гордостью, как индейский петух. Ну еще бы! Новая девушка Вирга Сафина, от которой у него напрочь снесло крышу — это я!

Это даже перечеркивало мою обиду на Сафина за то, что он не поздравил меня с днем рождения, и еще за то, что свой день рождения я провожу именно так впервые в жизни.

Утром я проснулась с чувством удушающей горечи. Во-первых, мне исполнилось 39 лет. Во-вторых, я была абсолютно одна в чужом городе. В-третьих — ни праздника, ни подарков не планировалось ни от кого. Я поплакала немного, со злости отказалась от завтрака и поплелась в душ. Горячая вода немного привела меня в чувство. Когда я вышла из душа, позвонили мама и сын. Я крепко держалась и со всей злобой велела себе не плакать.

Вирг Сафин позвонил в три часа дня.

— Привет, моя любовь. Как ты? Хорошо спала? А я только что проснулся и сразу звоню тебе. Знаешь, ты мне снилась.

— И в каком виде? — уточнила я.

— Увидишь… — Сафин хмыкнул, — сегодня же ночью. Если, конечно, ты не против. Сегодня ночью ты будешь со мной. После всего этого… Этого балагана хренова…

Сафин выругался, а я даже вздрогнула от неожиданности. Это же его праздник. Почему так?

— Конечно… (мат), не хочу (мат)… (очень много мата) хреновы… Черт бы их побрал (мат)…

— Тогда зачем ты это делаешь? Зачем тратишь такие деньги, ведь ресторан дорого стоит.

— Положение обязывает. Я не хочу, но должен это делать. Иначе никак нельзя. Я занимаю положение в этом обществе, и, если хочу и дальше быть звездой, должен жить по его законам. Ты со временем поймешь. Поймешь, что все это ложь, мишура. За всем этим ничего нет. И Вирг Сафин, которого ты увидишь в ресторане сегодня, не имеет ничего общего с настоящим, со мной. Я другой. И жизнь у меня другая. Поэтому я привез тебя. Ты будешь моя тайна, понимаешь?

— Честно говоря, не совсем, — растерялась я.

— Ничего страшного. Со временем ты поймешь. Будет тяжело, но поймешь.

— Я постараюсь. Ради тебя, — вдохновенно вздохнула.

— Вот и прекрасно. Вызови такси. И прочитай адрес, который на пригласительном. Жду в ресторане. Целую, любовь моя. Встретимся там.

И все — отбой. Он назвал меня своей любовью. Он признался в сокровенных мыслях, и я чувствовала, что он говорит искренне. Он не поздравил меня с днем рождения. Он даже не вспомнил об этом. В ресторан я добралась сама, на такси.

Сколько времени прошло, я не помнила. Похоже, было начало одиннадцати, когда в зале вдруг возникло серьезное оживление. И в дверях, на входе, появился Вирг Сафин. Он был прекрасен.

Он шагнул в центр зала ресторана, но был не один. Сафин крепко за талию обнимал красивую высокую девицу лет двадцати с роскошными длинными черными волосами, миндалевидными черными глазами и повадками профессиональной модели. На ней было красное мини-платье, выставлявшее напоказ почти всю грудь. Словом, роскошная современная девица.

Вирг Сафин крепко обнял ее за талию и притянул к себе. Девица прильнула к нему, положив голову на плечо, жадно глядя на него похотливыми, алчными глазами. Они остановились в самом центре зала, поглощаемые взглядами всех присутствующих. Все смотрели на них так, словно взглядами пожирали заживо.

Только теперь я поняла, что в зале полно журналистов. Включились камеры, вверх потянулся лес рук со всевозможными гаджетами, снимающими, записывающими, втягивающими в себя мельчайшие частички Вирга Сафина. Одно только его появление спровоцировало, зажгло эту истеричную пресс-конференцию. Меня, разумеется, оттеснили назад, но и слышала, и видела я достаточно хорошо.

Сафин смачно поцеловал девицу в губы. У журналюг буквально началась истерика, и камеры, и гаджеты раскалились. Происходило что-то невообразимое: настоящий цифровой, информационный пожар!

Закончив целовать и лапать девицу, Сафин в картинной позе повернулся к журналистам:

— Итак, сенсация, которую вы все ждали. Впервые я решил официально представить мою девушку. Снимайте и записывайте: это моя девушка Алима. Моя королева и моя жемчужина Востока. Алима профессиональная модель и приехала для съемок в Киев три часа назад. Мы вместе уже второй год, и наконец решили прекратить скрывать наши отношения. Я объявляю всему миру о том, что на сегодня моя девушка — Алима. Она же королева и хозяйка сегодняшнего вечера.

Сочинительницы любовных романов тут же изошлись бы, наверное, в истерике, описывая меня и мое состояние, когда я стояла за всей этой толкающейся толпой.

Но ничего такого не произошло. Ни-че-го! Окруженные этой бешеной толпой журналистов, Сафин с девицей отправились к одному из столиков. Где-то рядом со мной промелькнули торжествующие, горящие злым торжеством глаза Алекса. Больше на меня никто никакого внимания не обращал.

Я решила уйти, но немного подумав, осталась. Дело было не так в том, что мой уход сделал бы меня посмешищем в глазах Алекса, а в том, что я не хотела уходить вот так, молча, тайком, такой оплеванной, как бы подчеркивая, что все это задевает меня со всех сторон. И я осталась.

Присев за один из столиков, взяла закуски, шампанского, пила и ела, как будто ничего особенного не произошло. Я даже улыбалась, отвечая на заигрывания какого-то мужика, сидевшего напротив.

Но все это время я чувствовала себя так, как будто и с моего лица, и с моего тела заживо сдирали кожу, а на всем моем теле (и снаружи, и внутри) не осталось живого места. Теперь я прекрасно понимала, что снять кожу заживо — самый чудовищный и мучительный вид казни. Именно так я себя чувствовала.

Когда первый болевой шок прошел, я впала в какую-то странную кому, в которой плыла, как в тумане, мало понимая и мало чувствуя, не видя ничего, даже окружавших меня лиц.

Люди тоже проплывали, как в тумане. Теперь это были призраки, окружавшие меня со всех сторон. И, как всегда бывает с призраками, я чувствовала во всем теле странный, противоестественный холод. Могильный.

Конечно, сразу я не смогла сфокусироваться на лице Сафина. Он все еще, как и другие, проплывал мимо меня в этом беспросветном тумане. Потом стали вырисовываться общие черты: дорогой костюм, лицо, пустые глаза, и, наконец, слова. Мне вдруг показалось, что он повторяет их, как на старой заезженной граммофонной пластинке. Странное сравнение… Я никогда не видела граммофон, да и никаких пластинок уже нет, но оно не даром пришло мне на ум. Наверное, я слишком хотела попасть в другую эпоху, где нет ни пиара, гаджетов, интернета, гламура, ночных клубов, этого маразма. И где Вирга Сафина тоже нет.

Я задумалась, чтобы уйти… И снова меня остановило одно важное обстоятельство — маленькая золотистая коробочка, перевязанная ярко-красной лентой — мой подарок Сафину. Я поклялась самой себе, что обязательно его вручу. Маленькую коробочку я спрятала в сумке, и даже сквозь кожу дорогой вечерней сумочки она обжигала мои руки.

Я во что бы то ни стало должна была дождаться вручения подарков и вручить Сафину то, что принесла — в этом был смысл. А пока… Я уставилась в зал, где с видом победителя расхаживал невероятно красивый Сафин, чокаясь с гостями бокалом с шампанским, к которому он даже не прикоснулся.

Про себя я отметила, что в личности Вирга Сафина есть два странных обстоятельства, о которых вряд ли кто-то догадывается. Во-первых, он никогда не пользуется лифтами. Во-вторых, не выносит алкоголь на каком-то патологическом уровне и ненавидит (в буквальном смысле слова) употребляющих его людей. Почему?

На какой-то короткий период времени я задумалась об этом, но потом все мои мысли улетели, и я не видела никого, кроме расхаживающего по залу Сафина. Он не пил шампанское, он улыбался, не разжимая губ, был холоден и надменен, как неограненный алмаз, который стоит так невероятно дорого, что все боятся к нему прикоснуться. Он оставил свою модель за столиком и перестал обращать на нее внимание.

Он был один. Абсолютно один.

Глава 8

Это случилось несколько дней назад. Я увидела мой будущий подарок Виргу Сафину в небольшом магазинчике на Петровке. Прошла всего несколько шагов, как буквально наткнулась на небольшой магазинчик эзотерических товаров с интригующим названием «Колдун». Всю жизнь терпеть не могла мистику и никогда не верила в приметы. И в магазинчик, подобный этому, я не зашла бы никогда в жизни, если бы не одно обстоятельство.

В окне витрины среди прочих забавных вещиц мой глаз наткнулся на вещицу, очень похожую на найденный мною медальон и на медальон, который я видела на шее Вирга Сафина — кельтский крест. Более того, подобные кельтские кресты были нарисованы в четырех углах окна этого магазинчика. Пораженная странным совпадением, я вошла.

В магазинчике было сумеречно и холодно, пахло экзотическими пряными благовониями, от чего стоял воздух был тяжелый. За прилавком перед ноутбуком сидел парень лет 25-ти с поражающей внешностью — абсолютно лысый. На его лысом черепе блестела какая-то ярко-зеленая татуировка. Его пышная черная борода, спускавшаяся ниже шеи, закрывала всю нижнюю часть лица. В ушах были тяжелые металлические серьги-круги из обычного железа. Несмотря на холодный ноябрь, он был в летней черной футболке. Руки же его в сплошную были покрыты разноцветными татуировками, в которых ярче всего выделялись три цвета: черный, красный и зеленый.

Мое появление в магазинчике оповестило приветливое звяканье колокольчиков. Парень оторвался от ноутбука и уставился на меня. Слава Богу, глаза у него были человеческие, нормальные без татуировок.

— Привет, — сказал парень густым басом, — хотите подобрать крутой талисман?

— Нет, — вздохнула я, сама не понимая, что хочу.

— Тогда осматривайтесь, — парень кивнул, как будто все понял, и сказал, — можете не спешить.

— Я… Я вошла потому, что… у вас в витрине… Понимаете, я увидела у вас в витрине один медальон, и еще такие же знаки на стекле, и…

— И этот медальон вас позвал?

— Не совсем. Этот знак… Это же кельтский крест?

— Совершенно верно. Кельтский крест.

— И этот медальон продается?

— Разумеется. Только это не медальон, а талисман. Зачем он вам?

— Один человек… носит такой знак. И я подумала, что это хороший подарок.

— Совершенно верно, — парень порылся под прилавком и вытащил точно такой же медальон, как тот, что я видела в витрине, — вот он.

На нем была указана цена, к моему удивлению, довольно большая. Заметив, что я смутилась, парень пояснил.

— Сам крест сделан из чистого серебра, а шнурок — из натуральной кожи. Все материалы для талисмана должны быть настоящими, иначе он не будет работать.

— А как он работает? — поинтересовалась я и добавила, — я все равно его куплю, но мне хотелось бы знать.

— Хотите больше узнать о кельтском кресте? Да ради Бога! Надеюсь, вы знаете, что кельты родом из Ирландии? Есть версия, что в Ирландию этот символ привез Святой Патрик. Но на самом деле символ кельтского креста берет свое начало в язычестве, и смысл его гораздо глубже.

Кельтский крест — это амулет управления судьбой. Он нужен тому, кто хочет взять судьбу в свои руки или, наоборот, решительно ее изменить. Иногда его называют крест Ионы или круглый крест. Выглядит он всегда одинаково — это равнолучевой крест, крест в круге. Его называют так же символом тамплиеров, своими корнями он уходит, как я уже говорил, в язычество. Это солнце веры. Расширение сознания. Узел сложной работы, который никогда не начинается и никогда не заканчивается, сплетенный из одной единственной нити жизни.

В своей символике его часто используют националисты и скинхеды. И, конечно, готы, так как это готическая символика. Несмотря на то, что его часто называют солнечным крестом, он символизирует также полную замкнутость. Человек, который предпочитает этот символ, хочет замкнуться, отгородиться от мира. Такой человек часто живет тайной, не понятной для окружающих жизнью, и сам прекрасно понимает, что общество не поймет, осудит его за такую тайную жизнь.

Что касается татуировки, то татуировка в виде кельтского креста несет дословный смысл — перевод и означает следующее: солнце или вспышка, развитие, перерождение, бесконечность.

Как амулет и талисман кельтский крест очень сильный, мощный магический символ. Он соединяет реальный и потусторонний миры и всегда защитит и спасет в трудной ситуации.

— Я куплю его. Но есть ли другие символы, похожие на этот?

— Что вы имеете в виду?

— Вот это, — я аккуратно сняла найденный медальон со своей шеи, — вы когда-нибудь видели такой символ?

Парень с огромным интересом взял мой медальон и с серьезным видом принялся изучать его, даже достал из-под прилавка самую настоящую лупу.

— Где вы это взяли?

— Вы не поверите! Просто нашла, — я пожала плечами.

— Честно говоря, я никогда не видел ничего подобного. Это кельтский крест, но в какой-то очень необычной вариации. Орнамент сразу можно связать с магическим использованием… Да, без сомнений, это кельтский крест. Видите вот эти знаки? А вот это расположение линий и лучей означает, что этот крест предназначен для использования в магических целях. Возможно, раньше он принадлежал человеку, который практикует черную магию. Вы не боитесь его носить? — парень прищурился.

— Нет, — я покачала головой, — на самом деле этот знак уже полностью изменил мою судьбу, но в хорошую сторону.

— Откуда вы знаете, что в хорошую? Потусторонний мир обманчив. Вы не хотите заменить его на тот, что купили?

— Нет. Пока нет. Этот я беру в подарок.

— Лучше бы вы оставили его себе.

— Всегда успею зайти к вам и купить еще один, если что-то пойдет не так.

— Ну, смотрите — дело ваше. Мое дело — предупредить.

Я расплатилась за свою покупку. Парень даже положил медальон в красивую подарочную коробочку и перевязал ярко-красной лентой. Я не сомневалась, что Виргу Сафину понравится мой подарок, раз уж он так сильно любит кельтские кресты. И еще я была очень довольна тем, что столько узнала про этот символ. Все, что я узнала, очень подходило Виргу Сафину.

Все это я вспоминала на вечеринке, приходя в себя. Количество подарков у его ног все увеличивалась. Моя скромная коробочка с кельтским амулетом не вписывалась среди них, как и я не вписывалась в толпу вокруг.

Когда я приблизилась к Сафину, его лицо стало бледнее. Но это единственное, что можно было заметить. Во всем остальном он не изменил себе, даже равнодушное выражение глаз было прежним.

Я протянула свою коробочку, буркнув что-то под нос. Сафин равнодушно взял ее, и, не глядя, швырнул к другим подаркам, но не рассчитал. Коробка была слишком маленькой, поэтому она соскользнула с верхушки пирамиды и скатилась на пол.

Сафин уставился куда-то вдаль, глядя словно через мое плечо, и лицо его стало еще более бледным. Потом тихо сказал:

— Я думал, ты уйдешь. Почему ты не ушла?

— Я хотела поздравить тебя с днем рождения.

— Я тронут. Но, право, не стоило. Тебе лучше уйти. Тебе лучше уйти отсюда прямо сейчас.

Я все еще не понимала, что происходит, и по-прежнему стояла перед ним. Сафин нервно передернул плечом, показывая, что мое присутствие стало его раздражать.

Я оказалась в какой-то прострации. Сафин так и не повернулся ко мне — я вдруг перестала для него существовать, и он демонстрировал это слишком открыто не только мне, но и окружающим.

Нагнувшись над подарками, нашла свою коробочку с кельтским амулетом, лежащую на полу, забрала ее и спрятала в свою сумку. Вирг Сафин был не достоин моего подарка, он вообще не был достоин подарков. С моей точки зрения, никаких. Резко отвернулась и быстро зашагала к выходу.

* * *

Слез не было. Все мои слезы ушли, когда я вышла из такси возле подъезда дома. Едва стащив с себя вечернее платье, сразу стала собирать вещи. Я прекрасно понимала, что не останусь в этой квартире ни одной лишней секунды, ни за что, никогда.

Выйдя из душа и забрав всю косметику с ванной полочки, я наткнулась на Вирга Сафина, неподвижно стоящего посередине комнаты возле моей открытой дорожной сумки. Я собирала вещи, не утруждая себя соблюдением порядка и не пытаясь складывать их аккуратно. Просто хватала и в сердцах швыряла в сумку — одну за другой. От неожиданности все баночки и флаконы полетели на пол. Помню, я даже вскрикнула, страшно испугавшись, увидев его в своей комнате в той же самой одежде, в которой он был в ресторане.

— Как ты сюда вошел? — резко крикнула я.

— Ты забываешь, что это моя квартира, и у меня есть ключи, — спокойно сказал Сафин.

— Тогда убирайся отсюда!

— Что это такое? — Сафин указал на сумку, — Ты не посмеешь это сделать!

— Еще как посмею! Убирайся!

Я бросилась вперед с явным намерением его ударить, но Сафин спокойно оттолкнул меня в сторону, и я упала на стоящее поблизости кресло.

— Я все равно отсюда уйду!

Я ненавидела его до какой-то чудовищной степени. Помню багровое марево, вдруг закрывшее мне мозг. Эта плотная пелена боли и ненависти накрыла меня с головой. Я бросилась вперед. Наверное, я хотела выцарапать ему глаза или хотя бы ударить. Да просто поцарапать, чтобы почувствовать на руках своих его кровь.

Это было бешеное, безумное мгновение. Особенно когда он схватил мои руки, точнее перехватил на лету и крепко прижал к себе, сжал словно стальным обручем, захватив меня в эти плотные, не прорываемые объятия.

Пол вдруг уплыл из-под моих ног, все закружилось перед глазами, потом вспыхнуло огненной радугой безумия. Он оторвал меня от пола, подняв на руки, и схватил так крепко, словно пытался раздавить. Я оказалась на кровати, крепко придавленная его телом, а надо мной были его черные, бешеные глаза.

Потом мы долго лежали без всяких движений, обнявшись крепко-крепко. Почувствовав, что я дрожу, он накинул на меня плед. Я приподнялась на локте и увидела его глаза, сверкающие необыкновенным, немного забавным блеском. Рассмеявшись, он в шутку поцеловал меня в кончик носа.

— Знаешь, ты первая и единственная женщина, с которой у меня был такой восхитительный ванильный секс!

Несмотря на весь его задор, я поморщилась от его слов, так как уже знала (вычитала в интернете), что ванильным сексом поклонники БДСМ называют секс без всяких подручных средств, игрушек и без насилия. Просто секс, даже в разных позах. Но мне не понравились его слова. Мне стало не по себе от них.

— Разве ты никогда не занимаешься таким… обыкн… то есть ванильным сексом?

— Нет. Мне никогда это не нравилось. Сегодня понравилось в первый раз. С тобой.

Тут уже требовались уточнения, и я послала все благоразумие к черту.

— А почему ты решил так сделать?

— Это был объяснительный секс, чтобы все тебе объяснить. Если сказать честно, ты первая в мире женщина, которую я пытаюсь удержать таким способом, которую я вообще пытаюсь удержать.

Я задумалась над его словами. Тут действительно было над чем подумать. Я думала так долго, что Сафин легонько толкнул меня в плечо.

— Эй, верни мой подарок. Я хочу получить его назад.

— Ты его выбросил.

— Ничего подобного! Я хочу его, он принадлежит мне.

— Я думала, ты не заметил.

— Не правда. Я специально бросил его в сторону, так, чтобы он отделился от остальных. А ты забрала его самым наглым образом. Я все видел. Я вообще весь вечер не спускал с тебя глаз.

Я рассмеялась. Но возвращать подарок у меня не было никакого желания. Так я и сказала, что, может быть, отдам потом. Сафин нахмурился.

— Нам нужно поговорить. И я хочу, чтобы ты выслушала меня очень серьезно.

— Не знаю. Я еще не решила, нужно ли мне тебя слушать. И еще не знаю, хочу ли здесь остаться.

— Невозможно серьезно разговаривать с человеком, который валяется в постели. Немедленно вставай и одевайся!

Сначала я решила, что он шутит, но, посмотрев на него, быстро и молча вскочила с кровати и стала одеваться. Так мы и одевались — в полном молчании, не глядя друг на друга. Я даже умудрилась кое-как застелить кровать.

Он сел на кровать и властным жестом велел мне сесть в кресло напротив. Я повиновалась, шокированная своей покорностью. Он велел мне сидеть спокойно и помолчать.

Честно говоря, мне самой было интересно: что можно сказать в такой ситуации? Что можно сказать после всего, что я видела? Но лицо Вирга Сафина было таким серьезным, что его стоило выслушать. Но то, что он сказал…

— Нет у меня никакой девушки. Нет и никогда не было. Я сделал это, чтобы никто не догадался о тебе и не заподозрил, что ты у меня есть.

Я открыла глаза… Мне вдруг показалось, что он шутит, но он не шутил.

— Ты сама не понимаешь, в какой мир попала. Здесь все не такое, как кажется. И в нем полно смертельных опасностей, о которых ты даже не подозреваешь. Никто не должен догадываться, что у меня есть личная жизнь, и кто есть в моей личной жизни, иначе ты будешь под страшной угрозой.

Я все еще молчала. Конечно, слова его звучали странно, но в них что-то было. Мне вдруг вспомнился пожар в туалете галереи, на выставке Сафина. Он так явно встал перед моими глазами, как будто все было вчера. Именно это и заставило меня слушать серьезно и внимательно. И Вирг Сафин это понял, прочитав об этом в моих глазах.

— Алима Гаджеева — не моя девушка, никогда ею не была и никогда ею не будет. У меня вообще ничего не было с Алимой. С другими — было, много всего было, но только не с Алимой. Алима Гаджеева — девушка моего близкого друга, именно поэтому он и разрешил мне устроить эту комедию. Так было нужно. На самом деле это была его идея, он предложил мне разыграть всю эту сцену, и так спасти тебя. Поверь, я не хотел тебя унизить или оскорбить. Так нужно было. Все должны были поверить в то, что с тобой у меня ничего нет. Ты должна была пройти через это испытание, и ты прошла его с честью. Это был единственный способ тебя спасти.

— Спасти от чего?

— А вот об этом тебе пока не нужно знать. Поймешь со временем.

— Меня хотят убить? Как хотели убить там, в туалете галереи, устроив пожар?

— Извини, но больше я тебе ничего не скажу, я и так слишком много сказал.

— Я в шоке! А ты ничего не объясняешь. От чего спасти — от смерти? Кто хочет меня убить? Конкуренты по бизнесу? Бандиты из криминала? Или это страшный заговор твоих бывших любовниц? Я ничего не понимаю. Объясни! — злилась я.

— Да, я совсем забыл, — Сафин вдруг вынул из кармана брюк небольшую плоскую коробочку, — поздравляю тебя с днем рождения. Извини, что так вышло. Я бы все хотел по-другому. Но не моя вина.

Я открыла футляр — в нем лежал изящный золотой браслет с изумрудами и бриллиантами. Без всяких намеков, просто очень модный и красивый.

— Теперь собирай вещи — я забираю тебя в свой дом прямо сейчас. Отныне ты будешь жить в моем доме. Ты больше не будешь находиться в этой квартире. Все должны думать, что после ночи ты уехала, и квартира пуста.

— Ты забираешь меня только поэтому? — нахмурилась я.

— Нет. Я хочу, чтобы ты все время была рядом со мной. В этой квартире уже отпала необходимость, теперь ты будешь жить в моем доме.

Не отойдя от шока, я закончила собирать вещи. Сафин взял мою сумку и спрятал ключ от квартиры в карман. За порогом он обнял меня за плечи и, как ребенок, уткнулся носом в мое плечо.

— Я люблю тебя, Мара. Я люблю тебя…

Шок мой был так велик, что я ничего не успела ответить. Да и никакого ответа он не ожидал.

Мы быстро спустились по лестнице. Я прекрасно понимала, что начинается новый период — совершенно другой этап моей жизни. Каким он будет? Мне было и сладко, и тревожно одновременно. Когда мы вышли на улицу, направляясь к его машине, уже светало.

Солнечный луч скользнул по стене и утонул во влажных складках моей кожи.

Бежевые обои на стенах дарили ощущение света. Даже солнце здесь выглядело иначе. Россыпью мелких драгоценных камней оно скользило вниз по стене. Я попыталась поймать его ладонью, но эта драгоценность была фальшивой и исчезла от соприкосновения с моей кожей. Все становилось другим, таким, как не было никогда.

Эта спальня могла подарить удивительное ощущение уюта и покоя в любой другой момент, в любой другой день, но только не сейчас. Я удобнее умостилась в кровати, обхватив руками колени, и задумалась о ситуации, в которой я оказалась.

* * *

В дом Сафина мы приехали утром. Уже достаточно поздним утром. Мы ехали долго, так как попали в пробки — начался час пик.

— Теперь ты понимаешь, почему я предпочитаю находиться в квартире-офисе в центре, и очень редко бываю дома, — сказал по дороге Сафин, нервно сжимая руль, как будто руль был в чем-то виноват, — ездить каждый день такое расстояние — настоящая мука. Но ты будешь жить в доме.

— Почему? — не выдержала я.

— Чем меньше людей будет знать о тебе, тем лучше. Я не готов сейчас это обсуждать.

Мне оставалось только тяжело вздохнуть. Кто сказал, что любовь должна приносить счастье и радость? Моя любовь пока приносила только мучительный труд — тягостную работу над собой.

— В моем доме постоянно находятся несколько охранников и домработница, — сказал Сафин, когда мы остановились возле ворот, — с охранниками ты не будешь контактировать. Хочешь уйти — уходишь, хочешь вернуться — возвращаешься, и ни единого слова. Если захочешь поехать в город, тебя отвезет Николай. С домработницей никаких проблем не будет. Она приучена помалкивать, и не станет часто попадаться тебе на глаза. Жить будешь в гостевой спальне напротив моей. Конечно, ты понимаешь, что никого из своих друзей ты не можешь пригласить в мой дом, но, как я знаю, у тебя нет друзей. Собственно — все.

— А ты? — вырвалось у меня.

— А что я? Я буду приезжать, — он удивленно посмотрел мне в глаза.

— Я думала, мы будем жить вместе.

— А жить в одном доме — по-твоему, отдельно? Если ты имела в виду в одной спальне, то я не привык ни с кем спать, извини.

Мне захотелось ответить какой-то колкостью, например, о том, что со мной он уже спал в буквальном смысле слова, но не хотелось портить себе настроение в такое замечательное утро. Мы вошли в дом.

Дверь моей спальни находилась как раз напротив его двери, и я облегченно вздохнула: все-таки не так далеко. Быть ближе — уже мое дело. Сама же спальня оказалась чудесной: уютная кровать, бежевые обои, роскошная ванная, окна, выходящие в сад… О лучшем нельзя и мечтать!

Вирг Сафин опустил мою сумку на пол, затем из пустого шкафа достал огромный бумажный пакет.

— Я планировал перевезти тебя еще несколько дней назад, но не знаю, какую косметику ты любишь. Поэтому вот купил все, что подвернулось под руку. Ты уже сама разберешь.

Сафин положил пакет на кровать.

— А теперь извини, мне пора бежать. Я и так страшно с тобой задержался. Не провожай. Утром я приеду. Пока.

И стремительно исчез из комнаты — так быстро, что я физически не успела ничего сказать. Мне оставалось только осматриваться, и я вывалила содержимое пакета на кровать.

Бог мой! Я никогда в своей жизни не пользовалась косметикой таких дорогих фирм! Здесь был весь ассортимент дорогущего магазина — все, что душе угодно: «Ланком», «Диор», «Шосейдо», «Живанши», «Герлен»… Кремы, помады, пудры, тени, тушь для ресниц, духи, гели для душа, кремы для лица и для тела, всевозможные тоники и скрабы, и даже такие элементы декоративной косметики, в которых я пока не умела разбираться, например, фиксатор — закрепитель макияжа. Это был невероятно царский подарок! Стыдно признаться, но он наполнил меня таким невероятным счастьем, от которого стало даже больно внутри. Что еще нужно женщине, кроме целого «ведра» дорогущей косметики?! Такого набора вполне достаточно, чтобы поднять ее на небеса!

Бежевые обои моей комнаты вдруг показались мне стенами неземного рая. И я очень долго, с наслаждением, плавала в своих небесах.

Оттуда меня спустил стук в дверь, а затем женский голос, который интересовался, что мне приготовить, если я проголодалась. На самом деле я ничего не ела с утра, а уже было два часа дня! Я почувствовала, что очень проголодалась, и открыла дверь.

Домработницу звали Вера. Полная женщина лет пятидесяти, с добродушным, сияющим лицом. Она предложила мне спуститься на кухню, но я не собиралась упускать момент.

— Может, вы покажете мне, что находится дальше, по коридору? — я ослепила ее самой сияющей улыбкой, но это почему-то не помогло.

— Шо вы, не можна, хозяин дуже розгнивается, — женщина побледнела, и словно чего-то испугалась.

— Да он и не узнает. Его же нет. А мы быстро. Все-таки мне здесь жить.

— Ну… Если швыденько…

Мы пошли вдоль коридора.

— Спальня хозяина. Цей его кабинет. Но он им почти не пользуется. Еще одна спальня, в которой хозяин иногда ночует, если в студии засидится допоздна. Напротив — две гостевые, они пустуют почти всегда так же, как его кабинет. А вот здесь…

Мы остановились перед настоящей бронированной дверью, неожиданно появившейся в конце коридора. Дверь никак не вписывалась в окружающую обстановку и портила все впечатление. Черный металл угрожающе блестел в свете тусклой белесой лампы коридора. Я не заметила эту дверь, когда была в доме Сафина в первый раз.

— Это вход в башню. Туда, наверх, нельзя. Никому заходить нельзя. У меня и ключа нет.

— А что там, в башне?

— Студия. Студия хозяина. Место его работы, и он не пускает туда никого и никогда.

— А вот эта дверь? — я обратила внимание на дверь справа, почти вплотную примыкающую к бронированной и точно так же отличающуюся по внешнему виду от всех остальных дверей.

— Это… это личная комната хозяина, — женщина вдруг занервничала и неожиданно для меня покраснела, — он туда заходит только сам.

Мне все было понятно. Два запретных места Вирга Сафина. Я поклялась самой себе обязательно туда попасть. Это меня несколько успокоило, и я согласилась спуститься вниз, на кухню, чтобы пообедать, чем совершенно успокоила бедную женщину.

Мне накрыли стол в столовой рядом с кухней. Вера принесла разогретый мясной пирог с зеленым салатом и апельсиновым соком. И без преувеличения могу сказать, что вкуснее этого пирога я не ела ничего в своей жизни!

* * *

Я услышала шаги на лестнице. Стоило ему войти в дом, как мое сердце забилось быстрее. Оно чуть не выскочило из груди, когда он открыл дверь моей комнаты. Было чуть больше восьми вечера — непривычно рано для Вирга Сафина.

— Мара, ты здесь? Почему ты сидишь в темноте?

Я резко поднялась с кровати. Полы длинного черного пальто взметнулись вверх, как юбка танцующей цыганки. Это было пальто из гардероба Вирга Сафина, которое я взяла в его комнате. Оно было большим на меня и каким-то несуразным. Я специально надела его, готовясь к этому вечеру. Под пальто больше ничего не было.

Тонкий лучик свечи в глубинах стола дрожал на темных стенах фантастической мозаикой. Это были самые дьявольские картины из всех, которые мне доводилось видеть. Комната тонула в темноте, с которой в одно целое сливалось мое пальто.

От резкого движения мои волосы взлохматились, непослушной волной рассыпались по плечам и отразились в глазах Вирга Сафина огненными, рыжеватыми бликами.

Я касалась его тела, стояла совсем близко, вплотную, властно прижимая ладонь к его губам, — молчи.

— Что ты… — глаза Сафина стали вдруг огромными, как бусины, и такими же плотными, как окружающая нас ночь.

Достав из кармана пальто шарф и завязав ему рот его же собственным шелковым шарфом, я повлекла его за собой.

Я толкнула его так неожиданно, что он упал на кровать. Я оседлала его сверху, не снимая пальто, впиваясь в губы тем самым поцелуем, которым он целовал меня. Он задохнулся от жаркой волны, охватившей все его тело. Кончиками своих пальцев я чувствовала эту волнительную дрожь, волну почти болезненной лихорадки, разгорячившую его кровь. Он застонал, простонав мое имя. Я оторвалась от его губ. Он продолжал стонать, когда я то припадала к его губам, то резко отступала.

Стащив с него куртку, а затем и свитер, кончиками пальцев я прикоснулась к его обнаженной груди, немного отодвинув медальон. Опускаясь вниз, я мягко целовала его грудь расслабленными губами, лаская языком и чувствуя, как его тело становится невероятно горячим. Меня же уже давно охватил огонь страсти.

Я нежно целовала его, долго, а потом вдруг резко прикусила зубами за сосок груди, намеренно причиняя боль. Он вскрикнул, тело его пронзила дрожь, но тут же расслабился, когда я снова приникла к соску его груди, нежно лаская языком и губами. В тот момент, когда он совершенно не был готов, я вновь прикусила, еще сильней, причиняя боль не только соску, но и захватывая вокруг кожу.

В этот раз вскрик его был сильней, а стон пронзительнее, и сладкая судорога переходящей в наслаждение боли все возрастала на моих глазах. Я делала так несколько раз, чередуя поцелуи и боль, до тех пор, пока он не взмолился о пощаде, простонав, что я буквально свожу его с ума. Но я не хотела останавливаться.

Подтянув его тело немного вперед, я крепко привязала его руки к столбикам кровати двумя шарфами, которые я предусмотрительно позаимствовала из его гардероба. Удивленный, он пытался протестовать, но его голос был полон восхитительного волнения, служившим для меня лучшей наградой.

Я распахнула пальто, отбросив его на пол, и быстро опустилась сверху, крепко сжимая его бедрами, одним точным движением направив его в себя. Это было такое блаженство, что я закатила глаза, не сдерживая стоны.

Двигаясь очень быстро, я то подскакивала, то поднималась, то замедляла движения, дабы растянуть эту сладостную муку, или, наоборот, двигалась быстро, чтобы вобрать его в себя как можно глубже с той жадностью, которая способна подарить высшее наслаждение. Я буквально насиловала его плоть, заставляя заполнять мои бедра, почти распухшие от долгого предвкушения.

Сладость, яркое приближение мощного взрыва, судороги, сотрясающие мои бедра, горящее в огне тело — все это отчетливее приближалось, и пламя, ставшее ослепительно белым ядерным взрывом, взорвалось с такой силой, что я почти перестала дышать, исчезая в взрывных волнах самого невероятного на земле ощущения.

Обессиленные, мы лежали, крепко обнявшись (когда я развязала его руки и сняла повязку с глаз), не в силах двигаться и говорить от пережитого, и все еще опустошенные этим ядерным взрывом, разорвавшим наши тела.

Он судорожно вздохнул, зарылся в мои волосы, прижимая меня к себе так крепко, что мне стало больно от сильных его объятий.

— Мара… О Мара… Я схожу с ума… Я схожу от тебя с ума, правда. Где ты этому научилась?

— У тебя, — голос мой звучал тихо — слишком много было потрачено сил.

— Это правда было невероятно. Мне очень понравилось.

— Я рада. Я хотела доставить тебе наслаждение и себе тоже.

— Ты доставила. И я очень рад, что ты правильно поняла мои слова. Ты ведь играла, правда?

— Нет, — серьезно, внимательно я взглянула в его лицо, — нет, я не играла.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что я так много чувствую по отношению к тебе.

— Я не могу причинить тебе боль. Я понял это, и это меня пугает.

— Почему пугает?

— Пока я не могу тебе объяснить. Позже поймешь. Я хочу только сказать, что испытываю к тебе намного больше, чем ты ко мне.

— Откуда ты знаешь?

— Просто поверь — и все. Я готов сделать для тебя многое. Но пока еще не совсем готов говорить.

— Хорошо, — я прижалась к нему, спрятала лицо на его груди, вдыхая его крепкий и пряный запах. У него был такой невероятный запах после любви!

Чувство глубочайшего покоя вдруг снизошло на мою душу. Я чувствовала такое спокойствие и такое тепло. Этот мягкий уют его присутствия наполнял всю мою душу неземным светом, и я отдала бы всю жизнь только за то, чтобы как можно дольше лежать так!

Одинокая слеза скатилась из уголка глаза и утонула в его руке, совершенно не замеченная им. Я так и не поняла, чем была эта одинокая слеза: признаком боли или счастья. Спутать было легко, ведь настоящий оргазм часто похож на агонию.

Я почувствовала едва уловимое движение: Сафин собирался встать. Мне вдруг стало больно, как будто в душе моей оборвались струны. В этот момент раздался громкий стук в дверь — такой громкий, что мы оба подпрыгнули от неожиданности.

— Это еще что такое?! — нахмурился Сафин, — кто себе позволяет?

Но договорить не успел. За дверью наперебой что-то говорили Вера и Алекс.

— Тут вас спрашивают… Говорят, срочно… Вирг, немедленно выходи, ситуация очень серьезная. А вы телефон свой мобильный в холле оставили, а он все звонит и звонит. Я не смог дозвониться, приехал сам. Что за манера бросать свой мобильник, когда происходит такое?

— Пошли вниз, оба! — рявкнул Сафин и, резко вскочив с кровати, стал одеваться. Больше я не могла его удерживать, поэтому решила последовать его примеру. Увидев, что я оделась, Сафин нахмурился:

— Куда это ты собралась?

— Пойду с тобой. Хочу узнать, что случилось.

— Даже и не думай! Ты останешься здесь.

— Нет, не останусь. Особенно теперь, когда я живу в твоем доме. И не мечтай об этом, Вирг Сафин.

Сафин внимательно посмотрел мне в глаза и, видимо, прочитал в них нечто такое, что больше не препятствовал мне. Он передернул плечами и поспешил вниз. Я неотлучно шла за ним следом.

В холле было много людей. Я вдруг почувствовала себя очень не ловко и потуже запахнула халат. Ведь я думала, что внизу только Вера и Алекс, перед ними вполне можно быть неодетой. Алекса я ненавидела так, что с радостью продефилировала бы перед ним голой, только чтобы его позлить. Но быть полуодетой перед таким количеством мужчин…

Среди незнакомых мужских лиц я узнала лысоватого адвоката дьявола, еще одного мужчину, которого видела в офисе Сафина, несколько охранников и, конечно, Алекса. Впрочем, стоило отметить с удовлетворением: на Алекса мое появление подействовало, как зубная боль.

Женщин было всего две — я и Вера, которая испуганно жалась у стенки. Я поспешила присоединиться к ней.

Увидев Вирга, все присутствующие заговорили в один голос. Я уловила много слов, которые совершенно не внушали оптимизма: со всех сторон только и было слышно — пожар, ресторан, СБУ, полиция, менты, труп, катастрофа.

Почему-то прозвучала фамилия Кораблева. На меня это имя подействовало, как красная тряпка на быка, и я насторожилась, пытаясь не упустить ни единого слова. Кто-то из мужчин произнес странные слова: «В точности так сгорела, как депутат Кораблев». Это было все.

Я вцепилась в руку Веры, требуя объяснить, что случилось. Она ответила шепотом, что и сама не знает толком: вроде в одном из ресторанов Вирга Сафина случился страшный пожар.

Сначала мобильник в холле все звонил и звонил, а она боялась отнести его наверх и нас побеспокоить. А потом вдруг в дом навалилась вся эта орда.

К Сафину теперь было не подойти. Его окружали все эти люди, и все они говорили одновременно. Он становился мрачнее тучи, и, наконец, его лицо исказилось так, что я испугалась.

Дальше все происходило быстро: Сафин метнулся наверх и минуты через три спустился одетый в зимнюю куртку, на голове была шапка, на ногах — ботинки. Затем в сопровождении свиты он направился к выходу. Я бросилась вперед.

— Вирг, я… Что-то случилось? Что произошло?

Его взгляд словно окатил меня ведром ледяной воды, я аж задохнулась. В нем была самая черная ненависть, и эта ненависть была направлена на меня. Он заговорил, словно выплевывая яд.

— Уйди прочь! Пошла вон, ты… — грязные ругательства в мой адрес были больнее удара.

— Вирг, что произошло?

Резко на глазах у всех он отшвырнул меня в сторону так, что я, не удержав равновесие, упала на пол. Больно ударила бок. Полы халата неприлично разлетелись в стороны, но никто не обратил на это внимания. Свита Сафина обошла меня, как неодушевленный предмет, и исчезла следом за ним.

Глава 9

Солнечный луч скользил по стене, отражаясь на бежевых обоях моей комнаты. Светлых, уютных обоях, не способных подарить душе моей ни света, ни уюта, ни тепла.

Усевшись поудобнее в кровати и обхватив руками колени, я опять задумалась над ситуацией, в которой очутилась. С момента ухода взбешенного Вирга Сафина в сопровождении своей свиты прошло ровно три дня. И все это время он не давал о себе знать, не появлялся в доме и не звонил. Я так и не узнала о том, что именно произошло, при чем здесь полиция, СБУ, и какой труп.

После того, как он так унизительно отшвырнул меня на глазах у всех, я долго ревела, запершись в своей комнате, где смятые простыни еще хранили пряный запах наших сплетенных тел. Специфический запах… Кто сказал, что любовь должна пахнуть розами? Обхватив руками подушку, я отчаянно ревела, ожидая, что Сафин либо снова придет, либо обязательно мне позвонит. Но он не позвонил.

На следующее утро после страшной ночи я спустилась в столовую с таким опухшим лицом, что, если бы Сафин взглянул на меня, то у меня не было бы вообще никаких шансов.

Добрая Вера, хлопотавшая на кухне, при виде такого чудовища тут же прониклась глубокой жалостью, но, увы, это ничем не могла мне помочь. Как и я, Вера ничего не знала о том, что происходит. Но она была более спокойна, и причиной этого есть два железных обстоятельства: во-первых, она не была влюблена в Вирга Сафина; во-вторых, за годы службы она привыкла ко всем его выбрыкам. Вера так и сказала — «выбрыкам». И я сразу поняла, что она имеет в виду.

Даже замечательный сметанный пирог, который Вера испекла на завтрак, не смог поднять моего настроения. Усевшись в гостиной с мобильником, я стала открывать все новостные сайты, надеясь на чудо. Но ничего интересного не было.

К вечеру по одному из телеканалов промелькнула новость о большом пожаре в одном из ресторанов в центре города, но сразу же было сказано, что пожар уже потушен, и ущерб заведению небольшой. Ничего такого, что могло бы вызвать у Сафина приступ столь невменяемого психоза, с учетом, конечно, что ресторан принадлежал Виргу Сафину. Ведь ресторан даже не сгорел. Это не могло быть поводом исчезать так бесследно.

К вечеру вторых суток я решилась выйти из дома. Вышла засветло — мне никто не препятствовал. Только охранник буркнул, не глядя на меня: «Когда вернетесь, позвоните в звонок на воротах». Звонок я предусмотрительно нашла сразу, как вышла, чтобы знать, куда звонить. Дальше все было просто. Я шла по улице, застроенной роскошными особняками, пока не вышла к железнодорожной станции. Шла я достаточно долго, но дорога была все время прямой, поэтому заблудиться здесь было невозможно. Затем я села в электричку, которая и довезла меня до вокзала. С вокзала я без проблем добралась на метро в центр.

Когда вышла на Крещатике, уже стемнело. Я пошла вниз, любуясь роскошным освещением витрин и сплошным потоком машин. Шла медленно — спешить все равно было некуда. Я никого не знала в этом городе, и меня никто не знал. Мне некому было позвонить. Кроме Вирга Сафина и его служащих в этом городе я не знала ни одного человека. Мне не к кому было пойти в гости, не с кем было даже поговорить.

Невероятное, объемное, сплошное одиночество навалилось на меня бетонной плитой, прибило к земле чудовищным ощущением своей страшной реальности. Страшное, живущее во мне одиночество — именно это подарила мне моя любовь! Я знала, что будет тяжело, но даже не предполагала этого страшного, калечащего ощущения полной оторванности от мира. Я словно была замкнута в герметичный стеклянный шар, у которого нет ни входа, ни выхода.

Шум и суетливая атмосфера большого города действовали на меня угнетающе. Мне страшно захотелось плакать. Помню, одинокая слезинка даже скатилась по щеке, которую я не стерла — все равно на меня никто не смотрел.

Нагулявшись, села в метро и поехала на вокзал.

Подойдя к дому, нажала кнопку звонка, калитка в воротах открылась автоматически. Пройдя через сад, я и спокойно вошла в дом, двери которого были не заперты. При этом я не видела ни одного из охранников — они не попались мне на глаза.

Увидев меня, Вера всплеснула руками и тут же накрыла на стол. Я поела с большим аппетитом, после чего спокойно уснула.

На третьи сутки я вообще не выходила из дома. Сафин по-прежнему не звонил. Утро четвертого дня застало меня в боевом настроении. Проснувшись непривычно рано, я решила обдумать все происходящее. Похоже, мне самой придется выяснять правду. Когда-то я дала себе слово, что обязательно раскрою загадку Вирга Сафина, любой ценой узнаю его тайну и выясню, что хранится в темном прошлом за его плечами. Похоже, это время настало именно сейчас.

Тогда я приняла решение, которое в моей ситуации казалось единственно правильным. Я еще не понимала, что оно будет судьбоносным и изменит всю мою жизнь. Впрочем, никаких сомнений у меня не было. Нет ничего хуже неизвестности. Поэтому я взяла телефон и набрала номер с визитки. Я позвонила единственному человеку, с которым познакомилась в Киеве — журналисту-фотографу Максиму Фомичеву. Он ответил после третьего гудка. Я выдохнула и произнесла виноватым голосом:

— Максим, здравствуйте. Это я, девушка с пожара, — произнесла я голосом, виноватым и перед Виргом Сафиным, и перед собой.

* * *

Было три часа дня, когда я вышла к Бессарабскому рынку. Людей, как всегда, было много. Обычно принято говорить, что в толпе все спешат, не глядя друг на друга. Возможно, так оно и было когда-то, но только не в тот день — я стала самым настоящим исключением. Все представители спешащей толпы дружно шарахались от меня. Честное слово — обходили намеренно, ускоряя шаг! И не могу даже передать, сколько глубочайшего удовлетворения и восторга принесло мне это возмущенное «замечание» толпы! Кто-то бы сказал, что я играю с огнем. Но на самом деле я играла в себя.

Максим Фомичев сидел в одном маленьком кафе, в котором мы договорились встретиться. Перед ним стояли два огромных стакана кока-колы. Он сидел, тупо пялясь в телефон. Когда я подошла к столику, глаза его округлились. Он обалдел, увидев меня.

— Боже мой… Что это такое на тебя надето?

И честное слово, он был искренне потрясен! На самом деле все заключалось в дурацком пальто. В мужском пальто Вирга Сафина, которое я нашла в его гардеробе и использовала для других целей — раньше… Но цели удлинились и продолжились. Когда я заимствовала у Сафина это пальто, мне и в голову не могло прийти, для какой цели я стану использовать его через три дня.

Именно дурацкое явно с чужого плеча мужское пальто, которое совершенно мне не шло, стало причиной того, как пялились на меня люди в электричке, метро и на улицах. Я выглядела в нем ужасающе. Но оно было для меня самым родным. Я сроднилась с ним, как со второй кожей. И это пальто, в котором я занималась любовью с Виргом Сафиным, придавало мне сил.

Если говорить совсем уж честно, была еще одна причина, тайная серьезная причина, из-за которой, собираясь на встречу с журналистом Максимом, я надела это пальто. Я чувствовала себя виноватой. Мне казалось, что каким-то образом я предаю Сафина. А стоило мне надеть его пальто, все выглядело совершенно иначе. Словно то, что я ношу его вещь, подчеркивало, что действую исключительно в его интересах. Глупость, конечно. А может, и не совсем глупость.

Я села за столик рядом с испуганным журналистом. Он подвинул мне колу.

— С тобой все в порядке? — бедный парень нахмурился. — Я хочу сказать, с тобой не случилось ничего такого… в смысле… Тебя не ограбили? У тебя есть другая одежда? Может, с тобой стряслась какая-то беда, нужна помощь. Я помогу.

— Нет. Все в порядке. Никто меня не грабил. И у меня есть другая одежда. У меня есть даже вечернее платье от Сони Рикель. Настоящее, кстати.

— Тогда почему ты… Я не хочу сказать ничего такого… Выглядишь ты даже стильно, но просто… Немного непривычно…

— Все нормально — не парься. Знаю, что выгляжу как огородное пугало. Я должна была его надеть, к тому же, оно не мое.

— А чье?

— Это пальто Вирга Сафина.

— Так. А вот с этого момента поподробнее.

— А никаких подробностей нет. Я здесь как раз для того, чтобы их узнать. И ты единственный человек, который может мне помочь в этом. Видишь ли, я совсем недавно в Киеве и никого здесь не знаю, кроме одного человека. Но вот как раз этот человек и не может мне помочь. Он ничего не должен знать, поэтому я позвонила тебе.

— Для чего позвонила? Для какой цели?

— Сама не знаю. Выяснится в процессе нашего разговора.

— Да. История! Скажи, где ты живешь? Это поселок миллионеров! — глаза парня округлились, когда я назвала место, где находится дом, — что в нем делаешь ты?

— Я… работаю в одном доме. Вернее, в нем работает моя тетя. А я тайком живу у нее.

— Ты хочешь сказать, в доме Вирга Сафина?

Я молча пожала плечами.

— Понятно. Ты не хочешь говорить. А вот у меня к тебе будет парочка вопросов. Знаешь, здорово, что ты позвонила. Я сразу понял, кто это, и хорошо подготовился к встрече. Вот, посмотри.

Он протянул мне смартфон и стал перелистывать фотографии. Увидев эти фотографии я поняла, что попаду в беду, как только их опубликуют.

Это были снимки с дня рождения Вирга Сафина в ресторане. Я в потрясающем вечернем платье. Вот я в холле ресторана, разговариваю с Алексом. Среди гостей расхаживаю по залу с бокалом шампанского. Протягиваю Виргу коробочку с моим подарком и довольно свободно разговариваю с ним. И, наконец, последний кадр, который меня окончательно добил. Снимок был сделан возле дома, в котором находилась квартира Сафина. Я сажусь в джип Сафина. Сафин одной рукой поддерживает меня под локоть, а другой держит мою дорожную сумку с вещами. Это был как раз тот самый рассвет после дня рождения, когда Сафин решил перевезти меня в свой дом.

— Я не сомневаюсь, что у тебя есть дорогостоящее вечернее платье, — усмехнулся Фомичев, — ты очень вовремя позвонила. Ты словно чувствовала, какой вызываешь у меня интерес! В последние дни я только и думал, что о тебе.

— Ты собираешься это опубликовать? — я говорила шепотом, потому, что у меня пересохло горло.

— Нет. Сначала я решил выяснить, кто ты такая. Провести собственное расследование. И кое-что выяснил. Прислуга, говоришь? На дне рождения Вирга Сафина? Прислуга, которой сам Сафин несет сумку с вещами? Я там был, на этом дне рождения, переодетый официантом. Это я тебя снимал, а потом вышел на Алекса. Надо сказать, Алекс из охраны Сафина — тот еще трепач. Я нажал на кое-какие свои каналы, и Алекс мне все рассказал: о том, как ты приехала сюда, и кто оплатил дорогу, о том, что ты очередная игрушка Вирга Сафина. И тогда я понял, что ты попала в беду. В очень серьезную беду, но сама пока ничего не понимаешь. И, похоже, чтобы ты ничего не поняла, с самого начала тебя уже пытались убить, но у них не вышло, а, значит, попытку всегда можно повторить. Тебя убьют.

Я молчала, уже убитая страшным смыслом его слов. Кроме того, мне просто нечего было сказать. Фомичев прочитал все это по моему лицу. Тон его стал мягче.

— Знаешь, я вижу, что ты серьезно испугана и уже осознаешь всю сложность своего положения. Именно поэтому ты позвонила мне. Давай так: я предлагаю тебе сделку. Мы будем действовать сообща и выясним, во что ты вляпалась. А заодно и приоткроем завесу тайны над Виргом Сафиным. Не бойся, я не буду использовать то, что я выясню, ему во вред. Не буду ничего публиковать и выкладывать в интернет. Я буду действовать исключительно в твоих интересах. Назови это охотничьим азартом, если хочешь. Но ты не можешь отрицать того, что вляпалась в историю. Неужели ты не хочешь все выяснить? К тому же одна ты ничего не сделаешь — у тебя нет возможностей, и тебе нужен помощник. Этот помощник я. Кстати, можешь мне доверять, ведь я не опубликовал эти фотографии, не так ли?

Тема, на которую перешел наш разговор, была совершенно двусмысленной, но на самом деле я ради этого шла… почти. Теперь все это еще больше напоминало предательство, но остановиться я уже не могла. Это было выше моих сил. И мне не оставалось ничего другого, как согласиться. К тому же, речь шла о моей жизни.

— На самом деле я позвонила тебе, чтобы узнать подробности о пожаре. Я ничего не знаю о том, что произошло.

— Ты живешь в доме Вирга Сафина?

— Да. Но я ничего не знаю о нем.

— Ты не первая его игрушка. Время от времени Сафин выписывает себе таких провинциальных дурочек, извини. И все они заканчивали очень плохо.

— Плохо — это как?

— Рано или поздно он вышвыривал их на улицу без денег, без вещей, многих еще и серьезно покалеченными. Неужели ты ничего не слышала об этом?

— Я слышала. Мне говорили.

— Тогда зачем поехала? Ладно, можешь не говорить. У них всех тоже была любовь-морковь, которая закончилась. Закончится и у тебя.

— Я хотела узнать о пожаре.

— Извини, но только Сафин уже не твое личное дело, если ты сидишь здесь. Что ты слышала?

— Ничего, абсолютно. Но я знаю, что происходит что-то плохое для него. И я очень хочу узнать — что.

— Четыре дня назад, ночью, загорелся один из ресторанов, принадлежащих Виргу Сафину. Всего ресторанов у него семь. Пожар был не сильный. Начался он в кабинете директора ресторана, и только чудом огонь не перекинулся в зал. Кабинет, конечно, выгорел полностью — мебель, оргтехника, документация. Когда же приехали пожарники, то на месте пожара обнаружили труп.

— Труп? Чей?

— Молодой девушки — его любовницы. Судя по всему, она в кабинете и ждала Сафина… Извини, ты сама хотела узнать. Сафин уже дал показания в полиции. Он сказал, что в ночь, когда начался пожар, договорился встретиться с этой девушкой в своем ресторане. Он встречался с ней уже достаточно долго. Девушка часто приходила к нему туда и всегда ждала в кабинете. И в этот раз директор ресторана провел ее в кабинет, а сам уехал домой. Сафин сказал, что перед рестораном решил заехать домой, отвезти кое-какие вещи и положить некоторые документы в сейф. Дом его находится далеко, поэтому по дороге он созвонился с девушкой и попросил подождать его — та согласилась. Дома же Сафин задержался. Когда он выехал в город, в ресторане уже вовсю бушевал пожар. Вспыхнула неисправная проводка. Несколько дней назад в кабинете устанавливали новый кондиционер, и для этого заменили розетку. Очевидно, сделали что-то не так. Загорелось как раз в этой розетке.

— А девушка… Кто она такая?

— Очередная игрушка Сафина, которую он привез в Киев. Он привез ее из Кременчуга. Она жила с Сафиным уже два года. Забрал он ее сразу после окончания средней школы. Девушку звали Мария Беликова. Ей было 19 лет. Она училась на втором курсе юридического факультета киевского университета. Сафин купил ей квартиру, машину, оплачивал учебу. Короче, она была его форменной содержанкой. Целых два года. Так что можно было подозревать серьезный роман. Девушка, кстати, была очень красивая: длинные черные волосы, огромные миндалевидные глаза, точенная фигурка. Короче, картинка. Только самое близкое окружение Сафина знало об этой связи. На тусовках она не появлялась, и он скрывал ее от всех. Ты расстроилась?

— Говоришь, неисправная проводка? В галерее тоже была неисправная проводка. Думаешь, это случайность?

— Ага, ты тоже заметила? Это прямо бросается в глаза! Нет, конечно, не случайность. От девчонки избавились так же, как хотели избавиться от тебя. Только вот зачем? Она сильно обгорела. Опознали ее только по зубной карте дантиста. Два месяца назад она лечила зуб, ей поставили пломбу. Опознали по этой пломбе. Да уж, история жуткая! Такая смерть всегда ужасна.

Я пожала плечами. Ужасно то, как подло и хладнокровно лгал мне Вирг Сафин, если лгал. Ужасно и то, что, когда он «задержался в доме» (то есть занимался любовью со мной), то, оказывается, собирался на встречу к этой девчонке, которая уже давно была в его жизни. Это я задержала его своей «инициативой», я…

Я старалась не показать вида, но чувствовала себя оплеванной. Поэтому постаралась побыстрее закончить разговор. Мой новый союзник, похоже, понимал мое состояние — в конце концов, не дурак. Пообещав друг другу делиться новостями и держать в курсе событий, мы распрощались. Мне было так плохо, что я плюнула на деньги и заказала такси. Мои нервы больше не могли выдержать взглядов в общественном транспорте. Пальто Вирга Сафина горело на мне синим пламенем.

* * *

Свинцово-серые клочья тумана медленно вползали в окна, заволакивая все пространство непроницаемой мглой. Серая пыль, крепкая, как цемент, душила и окутывала лицо, мешая дышать, стискивая горло. Все вокруг было мглисто-серым. Сизая копоть большого города, словно вытекающая из него слизь… Ни конца, ни начала, ни середины пути — ничего, кроме отчаянного чувства беспомощности — горького привкуса тумана, от которого подкашивались ноги.

Время остановилось. Не было ничего, кроме серого густого тумана и ледяного, промозглого, пронизывающего меня насквозь ощущения смутного ужаса.

Я знала, что обязательно должна идти. Должна двигаться по этому бесконечному коридору. Это было так важно, что я не могла даже дышать. Это был кошмар, но кошмар, имеющий неправдоподобно реальные очертания. Помню, что в этом сне все было абсолютно ясным.

Этот жуткий сон приснился мне в ту самую ночь, когда я вернулась со встречи с Максимом Фомичевым. И если бы меня спросили, что было тяжелее и больше травмировало мою психику — правда, которую я случайно узнала, или сон, приснившийся мне в эту ночь, я без всяких сомнений назвала бы — сон. Этот сон оставил в моей душе такое сильное ощущение ужаса, что потом несколько дней я не могла прийти в себя.

Страшные сны снились мне и раньше. Я частенько страдала от кошмаров, особенно, когда что-то в моей жизни складывалось не так. Но ни один из предыдущих кошмаров не оставлял в моей душе такого ощущения неизбежного ужаса, который обязательно должен произойти, необходимого зла.

Если пересказать этот сон дословно, то в нем нет ничего страшного. Ну подумаешь, длинный коридор, туман, какая-то непонятная цель. Но для настоящего ужаса не нужны ни призраки, ни расчлененные трупы, ни выстрелы в упор. Аура моего сна несла в себе особый пугающий смысл, который яснее любых предсказаний и догадок показал мне, что мне придется столкнуться с чем-то очень страшным, пережить кошмар. Но я не буду забегать вперед.

Я шла по коридору, окутанному туманом, и от ужаса у меня подкашивались ноги. Я обязательно должна была дойти до конца этого коридора. До двери мне осталось пройти всего несколько шагов, но я вдруг резко остановилась, ослепленная потоками яркого лилового цвета, полившегося на меня со всех сторон. Ультрафиолетовый цвет был таким ярким, что от его насыщенности у меня заболели глаза.

Источником этого света была дверь, именно от нее струились эти потоки фиолетового безумия. Дверь ярко светилась, излучая лиловое сияние. Помню, что я даже не удивилась, увидев этот свет.

Я вытянула руки вперед, и они утонули в какой-то пружинистой поверхности, поддававшейся под моими прикосновениями. Что-то щелкнуло, и фиолетовый свет исчез. Я поняла, что открыла дверь.

Резко шагнув вперед, я оказалась в темной очень большой комнате. Там было душно — мне сразу не хватило воздуха, я задыхалась, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на песок. Но это ощущение исчезло, как только я увидела, что с потолка на огромных черных крюках свисали шелковые шторы желтовато-бежевого цвета. Ткань была невероятно мягкой на ощупь и почти невесомой. Шелковые волны, как крылья бабочки, касались моего лица. Зацепленные за крюки под потолком, они свисали беспорядочными шелковыми струями. От моих движений ткань раскачивалась, я слышала едва уловимый шелест, словно тихий разговор на непонятном языке. Несмотря на нежность этой подвешенной на крюках ткани, воздух в комнате был очень тяжелый, даже удушающий. Я никак не могла понять этот парадокс.

Несколько шагов — и я оказалась в этом шелковом море. Ткань обволакивала мое тело, нежно прикасалась к лицу, закручивалась вокруг рук шелковой пеленой. Она была настолько тонкой, почти прозрачной, что я видела из далекого угла просвечивающийся сквозь нее отдаленный источник света. Закрыв глаза, я наслаждалась мягкой чувственностью шелковых прикосновений. Было так приятно от прикосновения шелковых волн ткани к обнаженной коже, которые ласкали мое лицо. Вдруг я поскользнулась.

Я вступила в липкую вязкую жидкость, и, поскользнувшись в ней, едва удержалась на ногах. От резких движений разболелась спина. Чтобы удержаться, я схватилась обеими руками за ткань, которая, на удивление, оказалась очень прочной. Под пальцами я ощутила капли, стекающие шелковым волокнам вниз. Они имели и запах, и на вид были похожи на кровь. Внезапно я поняла, что это кровь.

Посмотрев на пол, я увидела, что пол был покрыт лужами вязкой, уже подсыхающей крови. Лужи человеческой крови… Тяжелый, удушающий запах… Я закричала, пытаясь бежать, но вместо этого увязала все глубже и глубже.

Руки выпустили ткань, мою единственную опору, и, захлебываясь этим жутким и судорожным криком, я стала падать вниз, вниз… Падать и кричать. А воздуха все не хватало. Меня душил ужасающий запах гниения. И был слышен только тихий шелест ткани, раскачивающейся из стороны в сторону.

Проснулась я вся в слезах от крика. Слезы все катились и катились по моему лицу, я задыхалась, всхлипывала, дрожала от только что пережитого ужаса.

Потом помню, как меня за плечи взяли две крепких, сильных руки.

— Любовь моя… Любовь моя… все хорошо… я рядом… я больше не уйду так надолго… никогда… никогда… никогда…

Вся дрожа, я прильнула к этому родному телу, вдруг оказавшемуся каким-то чудом в моей кровати. Руки так сильно обнимали меня за плечи, что я испытывала настоящую боль. Это были руки Вирга Сафина.

Вирг Сафин не был порождением моего сна. Он мог показаться кошмаром, но не показался. В первый момент, еще до конца не разобравшись, что произошло, и как этот вечный источник моей боли оказался в моей постели, я потянулась к нему руками, телом, сердцем, чтобы прильнуть к единственному реальному для меня теплу, вдохнуть пряный запах его обнаженной кожи.

Впрочем, пробуждение произошло достаточно быстро. Вирг Сафин и правда меня обнимал, но обнимал, сидя на краю кровати. Что-то жесткое оцарапало кожу. Он был в куртке. А чуть позже, сфокусировав взгляд, разглядела и ботинки, и шарф. Возможно, он только появился в доме, даже не успев снять верхнюю одежду, а это значит, что он совсем не собирался ложиться ко мне в постель.

Этого прозаического наблюдения было достаточно, чтобы вспомнить все — одиночество, обиду, ложь, мертвую девицу, боль. Я отстранилась. Вирг Сафин мгновенно почувствовал перемену во мне, и выпустил меня из объятий. Молчание стало напряженным. Он первым не выдержал.

— Я в коридоре услышал твой крик. Только поднялся по лестнице… Ты кричала.

— Мне приснился кошмар, — кивнула в ответ.

— Страшный сон? Очень страшный? А что тебе снилось?

— Не страшный сон. Кошмар. Я не помню.

— Что же такого произошло за эти несколько дней, что мы не виделись? Что так тебя напугало?

— Может, пожар в твоем ресторане?

— Ты знаешь об этом?

— Разумеется. Я же не первобытный человек. Умею пользоваться интернетом.

Неожиданно для себя я решилась ему подыграть и, опустив глаза вниз, пробормотала неуверенно так, как часто говорят правду:

— Мертвая девушка. Она преследовала меня во сне. Девушка, которая погибла в пожаре.

— О Господи!.. — выдохнул он, и… Я не поверила своим глазам! Напряжение, сковавшее его изнутри, стало спадать. Он расслабился и успокоился, услышав совсем не то что боялся услышать. Значит, его не пугало то, что я знаю о ней?

— Я слышала, что в ресторане погибла девушка. Это правда? Возможно, это и напугало меня.

— Да, один человек погиб. Молодая женщина. Она работала у меня официанткой и встречалась с директором ресторана. Даже собиралась замуж за него. Не повезло!

— Кому? Ему или ей?

— Мне! — глаза его приняли самое обычное выражение, и я поняла, что мучающий его страх остался далеко позади.

Почему? Что это был за страх? Что за дурацкая судьба — влюбиться в мужчину с какими-то страшными тайнами? Почему же я такая невезучая?

— А я слышала, что у тебя с этой девушкой была связь. Ты с ней спал.

— Наверняка была. Я переспал с большинством официанток, которые работают в моих ресторанах. Точно так же, как с половиной светской тусовки. Я уже и счет потерял.

— Ты… Ты… Как ты можешь об этом говорить мне!

— А что тут такого? Надеюсь, ты не думаешь, что до встречи с тобой я был девственником? Ревность — самая глупая из всех выходок, Мара. Оставь ее. К тому же все это были кратковременные связи — раз или два. В моей жизни женщины никогда не задерживались.

Дрожа от ярости, я сидела в постели, обхватив руками колени, мои глаза горели яростью. Вирг Сафин рассмеялся:

— Ох, Мара, как забавно ты выглядишь, когда ревнуешь! Совсем как кошка, которой прищемили лапу!

Мне же было совсем не до смеха. Очевидно, Виргу было наплевать, знаю я или нет правду о погибшей девушке. Он открыто признавался во всем. Сколько же их еще, таких девушек?

— Зачем же ты пришел ко мне, если женщины не задерживаются в твоей жизни?

— А я пришел не к тебе. Я вернулся домой — работать в студии. Я ведь упустил целых три дня. За это время накопилась уйма работы. Надо проявить и подготовить к выставке много снимков. И для заказчиков тоже. Так что, боюсь, в ближайшую неделю у меня не найдется для тебя и минутки, бедная Мара! — он откровенно издевался надо мной. — И вообще, я порядком устал от твоих глупых вопросов!

— Знаешь, Вирг Сафин, я тоже порядком устала от тебя!

— Правда? Если тебя что-то не устраивает, ты всегда можешь уйти. В моем доме для тебя всегда открыта любая дверь, — глаза его стали острыми, как бритвы, такими острыми, что я испугалась и поняла, что переборщила.

Сафин встал и, не оборачиваясь, направился к двери. Отчаяние захлестнуло меня. Вдруг Сафин обернулся. Глаза его приняли обычное выражение, которое выражалось в равнодушии — он смотрел, как на неодушевленный предмет, впрочем, как всегда.

— Я люблю тебя, Мара. Помни об этом, — и быстро вышел из комнаты, хлопнув дверью.

На следующее утро, часов около десяти, я подкрадывалась к дверям его спальни. Проснулась я гораздо раньше, но не решалась войти и разбудить его. Я не знала, спал ли он в доме, во сколько проснулся, когда заснул. Я ничего не знала о его привычках. Я вообще ничего о нем не знала. В моей всеобъемлющей любви образовался досадный пробел.

Смешно любить человека и не знать, что он предпочитает на завтрак! А между тем привычки и все бытовые мелочи казались гораздо ниже моей любви. Любовь моя была чем-то глобальным, масштабным, как галактика, как земной шар. Все остальное — досадные мелочи, не больше.

И вот теперь из-за этих досадных мелочей я тайком кралась к его двери, не зная, когда он встает. И если он спит, то не нарвусь ли на разрушительную вспышку гнева. Я дотронулась до двери его спальни кончиками пальцев, и она тут же поддалась под моей рукой. Спальня была пуста. Вирга в ней не было.

Я тихонько вошла внутрь, закрыв за собой двери. Меня в который раз поразило аскетичное убранство его комнаты. Впрочем, теперь в ней были мелочи, отличающиеся от того, что я видела в последний раз: свитер, брошенный в кресло, стопка книг на прикроватной тумбочке, пустой стакан. Кровать была застелена, и не смята — либо он успел ее застелить (что было сомнительно), либо вообще не спал.

Но самое жуткое впечатление произвел его Ангел. Мне вдруг показалось, хотя это было абсолютно невозможно физически, что фотография девушки с оторванными крыльями стала меняться. В этот раз вид ее был для меня разочарованным и злым. В заостренных чертах фигуры на фотографии не было ни мягкости, ни нежности, несмотря на женственный изгиб ее спины. Фотография казалась острой, как нож, как колючая проволока, жестко и больно ранящей. Мне было страшно на нее смотреть, словно немой страж из ада, охраняющий его комнату. Совсем не Ангел.

Я быстро прошлась по комнате, стараясь не смотреть на фото. От пустого стакана не было никакого запаха — похоже, пил из него обычную воду. Я вспомнила, что Сафин не переносит алкоголь. Еще одна загадка вокруг Вирга Сафина.

Внезапно внимание мое привлек белый предмет на полу, с противоположной стороны кровати. Я быстро перешла на противоположную сторону. Это была скомканная тряпка, похожая на обрывок мужской хлопчатобумажной майки. Тряпка сильно испачкана буро-красными пятнами, от нее шел неприятный запах. Я аккуратно взяла ее в руки.

Действительно, мужская нижняя майка, разорванная пополам. В тряпке сохранилась одна шлейка через плечо. Такие майки обычно носят мужчины в возрасте, но уж никак не столичные плейбои и модники, не такие, как Вирг Сафин. А между тем эта странная майка валялась в его спальне, да еще и была густо испачкана пятнами. Что за пятна? Если бы Вирг Сафин рисовал картины, я не сомневалась бы ни секунды в том, что это красная краска. Пятна и правда были похожи на краску. Я понюхала. Неприятный запах не был мне знаком. Возможно, какой-то химический реактив, с помощью которого Вирг Сафин проявляет свои фотографии.

Это уже было похоже на правду. Краска или реактив. Я вспомнила слова о том, что вернулся работать. А раз так, то ничего страшного или необычного в этой тряпке нет. Я немного успокоилась и бросила ее на пол — туда, где нашла. Затем поспешно покинула спальню. Мне вдруг почему-то стало тревожно и страшно находиться в ней.

Веру я застала на кухне. Сделав заговорщицкие глаза, Вера начала мне рассказывать:

— А хозяин заперся в своей башне! С ночи сидит. Даже в спальне не ночевал. Как вернулся, сразу же поднялся наверх, работать. Похоже, не скоро выйдет.

— А как же еда? Вы отнесете ему наверх?

— Что вы, какая еда! Наверху его нельзя беспокоить! Строго запрещено! Нельзя даже к двери подходить. Никакой еды, пока не выйдет сам, и сам не попросит. Но будет это не раньше, чем через пару суток.

— Он всегда там долго сидит?

— Один раз две недели не выходил. Пил только воду — у него запасы воды в студии. Вышел худющий, черный и такой страшный, что я чуть в обморок не упала! Но ничего, потом отъелся и отошел. Что поделаешь, творческая личность. У них, у этих художников, свои причуды.

— Он фотограф.

— А, один черт! Все равно мозги набекрень.

Похоже, Вирга Сафина действительно накрыл с головой творческий приступ. Но почему вдруг случился такой порыв вдохновения? Я не знала, что и думать. Мне оставалось только ждать. От этих мрачных мыслей меня оторвал звонок Макса Фомичева.

— Надо встретиться. Дело очень срочное.

— Хорошо, я постараюсь выскользнуть.

— За тобой могут следить.

— Следить? — об этом я как-то не подумала.

— Сделаем так: ты скажешь, что записалась от скуки на курс лекций по современному искусству. Что хочешь, мол, разобраться в современных течениях и быть ближе к нему. Лекции проходят не регулярно в бизнес-центре. И время от времени ты будешь их посещать.

— А если проверит?

— Пусть проверяет. Такие лекции есть. Завтра первая, в четыре часа дня. Жду тебя в холле этого бизнес-центра, записывай, как туда доехать.

Я собиралась соврать про лекции Виргу Сафину, но у меня не получилось. Из своей студии Вирг Сафин не выходил до трех часов следующего дня. Ровно в три я вышла из дома и поехала на встречу с Максимом.

— Выставка, лекции, современное искусство… Что за чушь такая? — разворчалась в электричке, поглядывая на мобильный телефон. И зря. Он был мертв, холоден, абсолютно фригиден и безучастен.

Я и мой новый союзник (или соучастник) Максим Фомичев сидели в холодном узком пространстве внутреннего дворика в одном из множества бизнес-центров, настроенных в центре города. Внешние офисы бизнес-центров всегда выглядели шикарно. А на деле превращались в нелепые узкие внутренние дворики, демонстрируя ярче любых слов все убожество современной офисной жизни.

У моего союзника (или сообщника) были дела в одном из таких офисов. Чтобы быть дальше от глаз и ушей любопытного офисного планктона, мы сидели в одном из них. Было холодно. Для офисного планктона, населявшего девять этажей стекла и бетона, уже закончилось время обеденного перекура. Поэтому мы были одни.

На встречу с Максом я поехала в обычной одежде, оставив в шкафу несуразное пальто. Я твердо решила отказаться от услуг своего сообщника и подельника, закончить расследование и послать все к черту. Я слишком дорожила тем, что окружало меня теперь: моими отношениями с Сафиным — абсурдом, доведенным до совершенства.

— У нас есть несколько минут, — начал Фомичев, — я узнал кое-что о погибшей девушке.

— Максим, прежде, чем ты начнешь, у меня тоже есть кое-что важное — я выхожу из игры.

— Как хочешь. Это твое право, — меня поразило полнейшее равнодушие, с которым он встретил мои слова, — тогда, пожалуйста, нет и смысла говорить о дорасследовании. И ты лучше меня знаешь о шейхе Судана.

— О каком дорасследовании? Что за шейх?

— Тебе-то теперь зачем? Ты же выходишь из игры. У тебя же все гладко с Сафиным, он для тебя — открытая книга. Действительно, копаться в каких-то загадках — зачем?

Я вдруг поняла… Бывают такие определенные моменты в жизни и на самом деле их бывает не так уж много — по большей части один-два. В такие моменты судьба встречается с тобой лицом к лицу, заставляя сделать немедленный выбор, и от того, что ты выберешь, скажешь, куда повернешь, зависит вся дальнейшая жизнь, а не просто следующий момент или шаг. Я вдруг поняла, что от того, что сделаю и как скажу, будет зависеть то, что произойдет со мной дальше. У меня был выбор: встать и уйти или и дальше долго ходить во тьме в поисках любви, которой, возможно, не существует. И рано или поздно я пойму, что этой любви все равно нет.

У меня был выбор: остаться, с головой погружаясь в трясину чего-то очень важного, в том числе и для моей жизни. Мне, скорее всего, не понравится все, что я там увижу, но столкнуться лицом к лицу — единственно правильный путь. Если сделала шаг, иди до конца, каким бы ни был этот конец. Это был сложный выбор.

И я приняла решение. Приняла совсем вне зависимости от того, любил ли Вирг Сафин меня или совсем не любил. Мое решение было единственным. Я осталась. Я даже сказала Фомичеву, что передумала выходить из игры. Это означало, что выбор сделан, и он понял, как и я, что другого выбора больше не будет. Поэтому ничего не сказал. Только кивнул.

— Труп Марии Беликовой отправлен на ряд экспертиз. Начато дорасследование. Наряду с повторением уже проведенных экспертиз будут новые.

— Что это означает?

— Это означает, что в смерти этой девушки что-то кажется подозрительным. Мой источник информации сказал, что будет проведен анализ по химическому составу тканей. Там что-то очень странное с окислением продуктов горения. Подробности я не знаю, но подобные анализы почти никогда не проводят. Дорасследование означает не только возобновление уголовного дела, но и возможную переквалификацию, например, на предумышленное убийство. Мой источник сказал, что есть основания полагать, что в момент возгорания электропроводки, то есть когда в кабинете начался пожар, девушка была уже мертва. Труп подбросили в ресторан. Если это будет доказано, открывается широкий круг подозреваемых. Ты понимаешь. Есть и еще кое-что. Оказывается, в последние месяцы Беликова не встречалась с Сафиным. Он ее бросил. Она была помолвлена с директором ресторана — управляющим, назначенным Сафиным. В следующем месяце должна была состояться свадьба.

— Сафин ее бросил?!

— Не радуйся раньше времени. Бросил при очень плохих обстоятельствах. Ночью, после выяснения отношений с ним, ее доставили в больницу. У Беликовой был сломан нос, переломы двух ребер, множественные ушибы грудной клетки и ягодичных тканей, гематомы в области лица, причем такие сильные, что на рассечение на лбу пришлось наложить пять швов. И самое страшное — безымянный палец левой руки отрезали. Девушка была полумертвой от болевого шока и потери крови. Скандал едва замяли. Заявлений в полицию она не писала. Есть мнение, что адвокат Сафина выплатил ей огромные отступные. Надеюсь, ты не думаешь, что она случайно упала с лестницы, а палец отрезала кухонным ножом, делая бутерброды?

— За что он ее так?

— Он всех — так. Это не первый и не последний случай. Дело о пожаре не закрыто, и теперь выглядит не как несчастный случай.

— Зачем Сафину ее убивать? Они же расстались.

— А Сафина никто и не подозревает. Пока. Теперь про шейха Судана, который почему-то постоянно живет в Арабских Эмиратах, в Дубае. Богатейший шейх уже неделю находится в Киеве и скупает работы Вирга Сафина на три миллиона долларов. Через пять дней в одном ночном клубе состоится презентация этой коллекции, которую покупает шейх Судана. Будет очень крутая тусовка. Народ уже сейчас с ума сходит. Ты знала об этом?

— Нет.

— Но есть еще одно мнение. Мнение о том, что работы Сафина здесь не при чем, это просто отмывание денег. Шейх легализует часть доходов, полученных от самых темных дел, и Вирг Сафин активно в этом участвует. Ну сама подумай: кто в здравом уме купит фотографий на три миллиона долларов? Это фикция, темная коррупционная схема, и Сафин — один из главных участников. Помогает шейху легализовать деньги, отмыть их. И не ему одному.

— Ты хочешь сказать, что если Беликова узнала о чем-то подобном… К примеру, случайно наткнулась на нечто осязаемое…

— Тебе обязательно нужно попасть на эту вечеринку! Неужели Сафин тебе ничего не сказал?

— Я его и не видела. Все эти дни и ночи он проводит, запершись в своей студии. Доступ туда запрещен всем, даже прислуге. Мне рассказали, что он очень часто ведет себя так.

— Неужели? А теперь кое-что посмотри! Это видео снято вчера в центре Киева, около одиннадцати часов вечера. Есть один отель… Снял мой знакомый, который следит за такими отелями. Охотится за знаменитостями. Смотри внимательно!

Макс протянул мне смартфон. Темень, сплошной поток машин, вывеска отеля, занимающего два этажа мрачного дома. Крупный план: джип Сафина заезжает на тротуар и паркуется в нарушении всех возможных и существующих правил, перегораживая пешеходную часть. Из джипа выходит Вирг Сафин. На нем джинсы и легкая бежевая куртка. Он смеется. Волосы свободно распущены по плечам. Также из джипа выходит толстая девица с ярко-рыжими волосами, в мини-юбке и замшевых ботфортах. Вид жутко вульгарный. Сафин хлопает девицу по заднице. Она хохочет. Оба идут в отель. В отеле Сафин расплачивается с администратором кредиткой, получает ключ. Оба поднимаются по лестнице. Сафин засовывает руку девице под юбку, не смущаясь тем, что это может кто-то видеть.

— Они пробыли в номере два часа. Вышли после часа ночи, сели в его автомобиль и уехали. После двух часов Сафина видели в ночном клубе на набережной. Он был один.

— Кто она?

— Проститутка. Мы выяснили и это. Самая настоящая проститутка из агентства средней руки. Не из дорогих. Сафин время от времени пользуется ее услугами. Но это еще не все. Смотри, — Фомичев включил другую запись, — Это сняли сегодня утром, около одиннадцати утра.

Зал ресторана. За столиком сидят двое: Сафин и девица лет тридцати с длинными черными волосами. Он наклоняется к ней, и они начинают целоваться на глазах у всех.

— Это Лариса Козлова. Актриса и по совместительству хозяйка нескольких модных бутиков, дизайнер-модельер. Дочка очень состоятельных родителей. По слухам тусовки, Вирг Сафин встречается с ней уже три месяца. У них все достаточно серьезно. Они появляются вместе перед прессой на разных светских мероприятиях. А в последнее время Лариса Козлова появилась с кольцом на левой руке с огромным бриллиантом. По тусовке сразу разнесся слух, что кольцо ей подарил Сафин, и они вроде бы собираются пожениться.

Я сидела как оплеванная. Не могла даже поднять на Макса глаза.

— Так что, как видишь, Сафин выходит из студии. Да еще как. Он совсем не готовится к презентации своих работ для шейха. Похоже на отмывание, не так ли?

Я молчала, собираясь с мыслями. В голове вдруг отчетливо зазвучал голос Вирга Сафина, холодный и злой: «Если тебе что-то не нравится, ты всегда можешь уйти». Я была игрушкой для домашнего пользования. Он и не собирался отказываться из-за меня от всех своих женщин. Смешно было подумать, что будет не так…

— Эй, выше нос! Ты расстроилась? Неужели ты не знала, с кем имеешь дело? Ты же знала!

Но, конечно, это было не правдой. В мире просто не существует женщины, которая не стала бы верить отчаянно и свято, что ради нее мужчина способен отказаться от всех других женщин. И в мире не существует женщины, которая в определенный момент жизни не получила бы мордой об стол.

Во дворике появились люди, поэтому быстро разбежались, обещав созваниваться. Макс напомнил, что я должна попасть на вечеринку.

— Фоткай всех, кто там будет, — тоном заговорщика прошептал Фомичев, — разберемся потом.

Вернувшись в дом, я прошла на кухню и строго спросила Веру, есть ли другой выход из башни-студии — не через дом.

— Ну конечно есть! Целых два, — закатила глаза Вера, — один через сад, прямиком в сад. А другой по лестнице в подземный гараж, чтобы машину взять. Когда хозяин запирается в студии, он всегда незаметно выходит, тайком, чтобы не видел его никто. Чтобы не проходить через дом.

Глава 10

Тумана не было — остались только коридоры. Бесконечные коридоры, в которых я пыталась спрятаться, бежать. Меня преследовал зверь — монстр. За каждым поворотом я слышала его зловонное дыхание. Мне было страшно. И я прекрасно понимала, что мне уже не спастись.

Этот сон немного отличался от предыдущего кошмара. Но ощущение липкого страха, почти первобытного ужаса, а, главное — безнадежного отчаяния было таким же. Этот удушающий сон приснился мне через два дня.

Этих два дня я не видела Вирга Сафина. Формально он оставался в своей студии, но теперь я прекрасно знала, что оттуда был выход, а значит, это было не так. Выходил ли он из дома? Этого я не знала. Мое сердце больше ничего не подсказывало, оно могло только болеть. И я болела и покорно ждала, Очень скоро это ожидание, превратившееся в невыносимую пытку, стало привычкой. Я словно потеряла чувствительность к боли и перестала ощущать ее. Я никуда не выходила из дома. Зачем? Мне некуда было выходить. Я никому не звонила. Зачем? Мне некому было звонить. Я ничего не ждала. Зачем? Мне нечего было ждать.

А через два дня этих ожиданий, превративших меня в бесчувственное и тупое животное, мне приснился сон. Кошмар, в котором я спасаюсь от бешеной твари, преследующей меня и пытающейся загнать в угол. Я пытаюсь спастись, но понимаю, что мне это не удастся.

В реальность, как всегда, я вернулась от крика. Но кричала я в одиночестве и полной темноте. Влажные от пота простыни неприятно холодили тело, но я решила не обращать на это внимание. Закрыв глаза, я погрузилась в вязкую дремоту. Легкий шорох и коснувшийся моей щеки прохладный сквозняк вырвали меня из этого ощущения расслабленности. Конечно, я не очень понимала, что происходит, но отчетливо почувствовала, что в комнате кто-то есть. Легкие шаги и поскрипывание половиц было тому подтверждением. Кто-то вошел в мою комнату, и ходит по ней.

От ужаса, уже не от сна, а самого что ни есть реального, моя кровь заледенела. Несколько секунд я не могла ни пошевельнуться, ни говорить. Тень, выросшая внезапно на стене, стала увеличиваться в размерах. По комнате кто-то ходил. Возможность дышать вернулась ко мне так же внезапно, как и исчезла, и я закричала:

— Кто это?! Кто здесь?

Скрипнула, закрываясь, дверь, и до меня донеслись поспешно удаляющиеся шаги. Дрожащей рукой я потянулась к лампе. Вспыхнул свет. В комнате, конечно же, никого не было. Но едва я села на кровать, свесив ноги на пол, как моментально обнаружила следы чужого присутствия.

Возле кровати, рядом с моими тапочками, стояла прямоугольная и не очень большая коробка, обернутая золотистой материей и перевязанная синей шелковой лентой. Выглядело все это как роскошный подарок. Сердце мое билось с такой силой, что едва не выскочило из груди.

Я осторожно обошла коробку, и включила в комнате верхний свет — он помог прогнать страх.

Затем с недоверием уставилась на коробку. Что это? Бомба? Не было никакого тиканья часов. А вдруг это современная бомба без часового механизма? И если это бомба, то кому выгодно меня взорвать? Нет, скорее всего, это очередная выходка Вирга Сафина. Подарочек. Единственный способ узнать, что там, — посмотреть. Дрожащими руками я срывала обертку.

Я оказалась права: из коробки на кровать выпало прелестное платье из серебристой материи, покрытое блестками. Невероятно красивая ткань струилась в руках. Никакой записки или метки из магазина не было.

Я примеряла платье и тут же получила первый укол разочарования. Платье было на меня маловато. Оно было слишком тесным, я едва-едва влезла в него. Когда же влезла, то увидела, что платье уродливо топорщится, подчеркивая мои самые проблемные места — бедра и живот.

Конечно, оно было красивым, но… явно не моего размера! Что могло это означать? Ведь раньше он всегда угадывал мой размер. Почему же теперь купил заведомо маленькую вещь? Это намек на то, что я должна похудеть? Я вдруг почувствовала такую боль, словно мне надавали пощечин.

Неужели он опустился до такой низости? Я всегда относилась к мужчинам, позволяющим себе критиковать фигуру своей женщины и произносить обидные и резкие замечания в ее сторону, как к мерзавцам. Неужели он такой выродок? Думать об этом было больно.

Я стала поправлять платье как вдруг почувствовала болезненный укол в руку. Булавка в боковом шве! Это была самая настоящая швейная булавка с головкой из блестящего камня — такими делают наметки в ателье. Очередная загадка! Неужели ему продали незаконченное платье? Так, мучаясь сомнениями, я аккуратно сняла платье, уложила его обратно в коробку и вернулась в постель. В этот раз я заснула очень быстро и, что самое главное, без всяких снов. Когда я открыла глаза, Вирг Сафин сидел на моей кровати.

— Тебе понравилось платье? — улыбнулся он.

Глаза его, конечно, не улыбались. Это были темные, настороженные озера, прекрасные в своем застывшем внимании, с которым он изучал и меня, и себя.

Я совершенно не удивилась, увидев его здесь. О его приближении мне сигналило шестое чувство — тревожное чувство предупреждения, связанное исключительно с Виргом Сафиным. Тем более ночью, увидев коробку с платьем, я уже все поняла.

Платье — это был извинительный знак, такой, какой бы он поднес банальному большинству женщин. Словно извинение за равнодушие, невнимательность, отсутствие ответов на звонки и самих звонков. Спору нет: он отлично знал женщин. Возможно, так было правильно. И я приняла бы такое извинение с удовольствием еще пару недель назад. Но за все это время я уже стала другой. Я поняла: мне нужно совершенно другое. И, возможно, потому, что я это поняла, он до сих пор оставался со мной.

Наступил утро. Как всегда, Вирг Сафин исчез. Думать об этом не хотелось, и я решила встать. И только тогда я поняла, что в комнате что-то не так.

Это был запах — острый, приторный, цветочный, такой сильный, что от него у меня даже разболелась голова. Помню, еще когда я плакала, подумалось: кто-то разлил духи в комнате. Запах духов был мне не знаком, но за последнее время я купила себе столько косметики и духов, что некоторые баночки даже не успела открыть. Я вполне могла пролить что-то незнакомое. Мне очень нравилось тратить на себя большие деньги Вирга Сафина, тем более, что он их не считал, и не жалел для меня.

Так вот, когда я плакала, то подумала, что сама разлила незнакомые духи. Потом поняла — запах оставили не духи.

Я осторожно спустила ноги с кровати, они тут же утонули с чем-то скользком, прохладном… С ужасом потянулась к лампе. Загорелся свет.

Зрелище, представшее моим глазам, было таким, что я лишилась дара речи. Никогда в жизни мне не доводилось видеть ничего подобного!

Весь пол моей комнаты (абсолютно весь пол) был усеян цветами. Точнее лепестками и бутонами цветов. Это были лепестки и бутоны умопомрачительных роз: розовые, желтые, красные, оранжевые, белые. Лепестки роз составляли основу этого потрясающего цветочного ковра! Но там были и другие цветы: я различила розовые, сиреневые и красные тюльпаны, солнечно-белые головки нарциссов, розовые и сочно-фиолетовые гиацинты с самыми пьянящим и острым запахом, изящные головки царственных, аристократичных, фиолетовых, розовых и белых хризантем.

Ослепительное море настоящих живых цветов! Цветочный ковер в моей спальне! Я была не просто поражена — сражена наповал. И все ослепительно-яркое море этой красоты благоухало, наполняя пространство таким сладким, острым, насыщенным запахом, по сравнению с которым меркли и терялись любые духи!

Я опустила ноги в цветочный ковер и замерла, наслаждаясь каждой секундой этого фантастического момента. Наверняка на свете найдется очень мало женщин, с которыми происходило нечто подобное. А между тем море цветов, спальня, усыпанная лепестками роз, — одна из самых распространенных тайных женских фантазий. В мире нет женщины, которая в потаенных уголках души не мечтала бы о своем миллионе роз.

Когда-то мечтала и я. Но именно моя мечта сбылась. И я не верила своим глазам. Боялась ущипнуть себя, очнуться и понять, что это сон.

На моем туалетном столике рядом с лампой лежал небольшой изящный букет — пять очень красивых желтых роз. В него был вставлен белый конверт. Я открыла. На колени мне сначала упала тяжелая пластиковая карточка (золотая карточка очень известного большого банка), потом — записка, написанная от руки.

«Я хотел бы усеять лепестками роз всю твою жизнь, а не только пол в твоей спальне. Эти цветы — всего лишь маленькая часть восхищения, которое вызываешь у меня ты. Моя единственная женщина в мире, я люблю тебя больше жизни! Люблю, люблю, люблю. Твой Вирг».

К записке была сделана приписка почему-то простым карандашом. «Эта карта банка — твоя. Пин-код такой-то. Здесь сумма в гривнях, она равна пятидесяти тысячам американских долларов. Трать сколько хочешь, и на что хочешь! Эти деньги твои».

Пятьдесят тысяч долларов! Я не верила своим глазам! Но, честно говоря, деньги все-таки поразили меня гораздо меньше цветов. Деньги хоть приятная, но проза. А цветы…

Я соскользнула с кровати в это цветочное море и покатилась в самую середину комнаты, лежа на спине, осыпая себя лепестками цветов. Катаясь словно в душистой ванне, осыпая дождем из лепестков восхитительных цветов волосы, грудь, лицо, плечи, вдыхая пьянящий запах роскоши с едва уловимым привкусом тления, я чувствовала себя так, словно вновь впала в транс.

В транс, унесший меня подальше от этой планеты, в море мечты, ослепительно прекрасной, как розы, где единственным светилом были смеющиеся глаза Вирга Сафина, наблюдающие за мной.

Но Вирга Сафина не было в доме. В обед спустившись к Вере (в конце концов, все надоедает, даже живые цветы), я узнала, что Вирг Сафин ушел еще сутки назад, ночью, и с тех пор больше не появлялся. А цветы по его заказу привезли курьеры большой цветочной фирмы сегодня в шесть утра. Вера сама открыла им дверь моей спальни — так велел Вирг Сафин.

Романтический жест Сафина заставил Веру проникнуться ко мне восхищением. Пока я уминала за обе щеки мясной пирог, сочный бифштекс и греческий салат с зеленью и брынзой (за все время я совсем озверела от голода), запивая все это отличным лимонадом домашнего Вериного приготовления, Вера долго и нудно рассказывала мне о том, что я единственная женщина в жизни хозяина, которую он не только поселил в своем доме, но и оказывает такие царские знаки внимания. Сентиментальная и добрая душа Веры была тронута до слез.

Я уплетала вкусную стряпню Веры за обе щеки. Тут же она и сообщила о том, что сутки Сафин не ночевал в своем доме. Не только не ночевал, но и не звонил.

— А цветы вы скажете, колы треба убраться. Ох, они ж и красивые! Такие красивые, что аж захватывает дух! От це любовь… таки любовь… — романтично вздыхала Вера, путая русские слова с украинскими. Думая о том, где был Вирг Сафин эти сутки, я улыбалась ей в ответ.

Мобильник зазвонил через два дня, когда я перебралась в гостиную и тупо уставилась в огромный экран выключенной плазменной панели, думая, чем себя занять. Сердце забилось сильнее, конечно же, надеялась, что это он. Но это был Фомичев.

— Нам нужно срочно встретиться. Это важно, — сказал Макс, и от досады (что это Макс Фомичев, а не Вирг Сафин) я едва не грохнула хрупкий смартфон о стенку.

— С чего вдруг? Что за пожар? Ладно, говори, где встретимся. Остальное расскажешь при встрече.

Мне подумалось: а вдруг это связано с Сафиным, вдруг он знает, где пропадал Сафин эти сутки? Это было единственным, что меня интересовало. Остальное — не имело никакого значения.

Макс Фомичев повел меня в какое-то крутое кафе, название которого я не запомнила. Публика в зале была еще та! При моем появлении подавилась большая часть посетителей. А лица охранников вытянулись так, что я поняла: без Макса меня к этому заведению не подпустили бы и на сто метров! Но Макса, похоже, здесь хорошо знали. И если он хотел провести с собой чучундру, никто особо не возражал. Кроме, конечно, половины посетителей. Впрочем, это были их проблемы. Вторая же половина посетителей была так занята собой, что не заметила бы даже, если б у них под носом взорвалась ядерная бомба! Было бы исключительно кладбище нарциссов!

— Ты богатый или крутой? — спросила я Макса, усаживаясь и демонстративно бросая на стол свою дешевенькую сумку. Две девицы за соседним столиком сразу подавились десертом.

Я чувствовала себя такой удовлетворенной и довольной собой, что мое настроение даже поднялось. Макс же откровенно наслаждался происходящим.

— Ни то и ни то. Ни богатый, ни крутой. Просто я делал хорошие рекламные снимки для этого заведения, и теперь меня всегда сюда пускают, да еще есть скидка.

— Пускают с любыми чучундрами?

— Слушай, ты не чучундра! Женщина, в которую влюбился Вирг Сафин… Да такая женщина одна стоит целого мира!

— Так уж и влюбился! — хмыкнула я, — А Вирг Сафин бывает здесь? В этом кафе?

— Постоянный завсегдатай. Завтракает, обедает и ужинает. Вот будет прикол, если он застукает тебя здесь!

— А может застукать? — сердце рухнуло в мгновенно заледеневший низ живота.

— Нет. Эти сутки Вирг Сафин провел в загородном доме Ларисы Козловой.

У меня тут же потемнело в глазах. Я почувствовала себя так ужасно, словно сидела в дешевой шаурмичной где-то возле вокзала. Впрочем, наверное, так и было.

Нам принесли разноцветные коктейли в красивых высоких бокалах и какой-то десерт. Я чувствовала себя так плохо, что ни к тому, ни к другому не могла притронуться.

— Но я позвал тебя не для того, чтобы это сообщить, — сказал Макс, — видишь ли, я решил рассказать тебе правду, открыть карты, зачем я помогаю тебе. Ты ведь уже догадалась, что не просто так? Так вот: меня интересует одна девушка. Ее зовут Илона. Она была связана с Виргом Сафиным. И сейчас у меня есть основания полагать, что она в беде.

— Что за девушка? — промямлила я.

— Мы когда-то встречались. Еще в школе. Потом она решила стать моделью. Участвовала в съемках Вирга Сафина. А потом он познакомил ее с одним богатым бизнесменом, почти олигархом. Она вышла за него замуж. Все было хорошо. А полгода назад она пропала. И этот человек исчез тоже. Я думаю, она в беде.

— Что за чушь! — я пожала плечами, — живет за границей со своим олигархом — и всего делов-то! Почему сразу — в беде?

— Видишь ли, мы дружили, постоянно переписывались и перезванивались. А полгода назад она исчезла. Она не заходила даже на свою страничку в Фэйсбуке. Ее муж сейчас в Киеве и будет на вечеринке Вирга Сафина послезавтра. Я хочу, чтобы ты сделала фотографии этого человека и немного последила за ним. Так мы сможем узнать тайну Вирга Сафина. Есть основания полагать, что Сафин тесно связан с криминалом, и узы дружбы с этим типом кроются еще в далеких 1990-х. В общем, узнаем, где Илона — узнаем все про Сафина.

Я хотела съехидничать, но, глядя на его напряженное и взволнованное лицо, передумала. Только сказала:

— Ты очень ее любишь? — Макс кивнул. — А при чем тут Сафин? Нужно просто выследить ее мужа.

— Дело в том, что Сафин — единственный человек, с которым ее муж общается в Украине. И если где-то бывает, то только на мероприятиях, связанных с Сафиным — они друзья.

— Поэтому ты блуждал на выставке и делал съемки в ресторане на день рождения.

— Совершенно верно. Я охотился за ним. Но на выставке его не было. И на дне рождения не было, что странно. Возможно, он будет сейчас. Когда был день рождения, он был за границей. А сейчас он в стране.

— Ладно. Сделаю все, что смогу.

— Вот его фото, — Макс дал мне фотографию, — этого человека зовут Витольд. Достаточно редкое и претенциозное имя. Есть основания полагать, что оно не настоящее. Так же, как и Вирг — не настоящее имя Сафина. Возможно, по какой-то причине они изменили имена вместе. Если все получится, ты узнаешь все про Вирга Сафина, а я — про Илону.

Я пожала плечами. Я и раньше подозревала его в меркантильном интересе. Но даже не предполагала, что интерес его такой мелочный. Втюрился в потаскушку, которая предпочла его богатому бандиту. Теперь бандит ее грохнул — и хрен с ней! Но для меня это был единственный шанс узнать всю подноготную Сафина, узнать, что скрывается в его прошлом и какой человек кроется за блестящей вывеской светской звезды. Кроме того: я умирала от желания узнать его настоящее имя, и ничего не могла с этим поделать. Мне казалось, что это тайное имя даст мне власть над ним.

Было около трех часов ночи. Я сидела в гостиной, поджав под себя ноги, почти вдавившись в огромное плюшевое кресло. Тупо и долго смотрела в пустой экран, в мерцающую плазменную панель. Закончилась даже трансляция того канала, который я смотрела. Мне было лень переключить на другой. Не хотелось ничего делать — только тупо смотреть в погасшее пространство.

Я обманула охрану Вирга Сафина. В этом доме категорически запрещен алкоголь, а я все-таки пронесла в дамской сумочке тайком малюсенькую бутылочку хорошей водки — 250 грамм. Вера уже спала. Я раздобыла на кухне огромный стакан, вылила туда водку, добавила томатный сок для окраса. Получилась «Кровавая Мэри». Домашний импровизированный коктейль — лучшее лекарство для больных нервов.

Потягивая этот фальшивый сок, я устроилась в гостиной, включив огромный телевизор. Мне казалось, что от тишины в этом огромном и пустом доме я могу сойти с ума. Звук человеческой речи (пусть даже по телевизору) был единственным, что удерживало меня в реальности. Я досмотрела два дурацких фильма и допила свой коктейль. Телевизор погас. Вера в своей далекой комнате видела десятый сон. Кроме меня в этом пустом доме больше никого не было, но я не испытывала страха. Я вообще была не из пугливых. Нет ничего страшнее своих тайных мыслей. Мысли — единственное, от чего нельзя убежать.

Было ровно три часа, когда я почувствовала легкое дуновение сквозняка и поняла, что в комнате кроме меня есть кто-то еще. И я уже знала кто это — для этого мне не нужно даже поворачивать голову. Все внутри сжалось для объятий или жестокого удара.

— Привет. Ты скучала? — мягко, почти по-кошачьи Вирг Сафин пересек комнату и остановился напротив меня. Лицо его осунулось, выглядел он усталым, волосы были собраны сзади в хвост. Выглядел он как человек после тяжелой работы, но совсем не как герой-любовник, сутки не вылезающий из койки. Вдобавок на нем был старый свитер.

Опустившись на пол рядом с креслом, Вирг обнял мои колени, прижался лицом к моему обнаженному бедру. Сердце мое мгновенно впало в артериальную истерику, бешено вылетая из груди.

— Скучала? — проворковал Сафин кошачьим голосом (то есть сексуальным донельзя, мягким и лживым). Я легонько отстранилась и отрезала:

— Нет.

— Ты сердишься, — Сафин вздохнул, — и ты совершенно права. Я не должен был так исчезать после всего, что между нами было.

— Между нами ничего не было, — снова отрезала я.

— Не сердись, — промурлыкал Сафин, — я заглажу свою вину. Но ты должна понять, что у меня очень много дел. Деньги не достаются легко. Они требуют и усилий, и времени. Сделай скидку на это.

— Мне не нужны твои деньги.

— Я знаю. За это я тебя и люблю.

— Только за это?

— Нет, конечно! Но это — одна из причин. Согласись, серьезная. Тебе все равно, нищий я или миллиардер. Ты любишь меня таким, какой я есть. И это самое ценное в моем мире. А мой мир — самый паршивый мир.

— Тогда зачем ты в нем живешь?

— И ты тоже теперь в нем живешь. Снова будешь жить через два дня. Вот, возьми.

Сафин протянул мне красочный пригласительный-пропуск, на котором было записано, что Вирг Сафин приглашает на званый ужин своих друзей в ресторан в десять часов вечера. Я внутренне собралась: то самое мероприятие, о котором говорил Макс.

— Это не просто ужин, еще и некая выставка-презентация моих работ, нечто вроде аукциона. Ты же понимаешь, что это мой бизнес. Но я очень хочу, чтобы на этом вечере была ты. Тебя отвезет Николай. Он же и привезет тебя назад. Только у меня есть к тебе одна важная просьба: я тут подарил тебе белое вечернее платье и понял, что перемудрил с размером. Я купил не твой размер. Не надевай это платье. Я обменяю его на подходящий размер. А ты пока оденешь что-то другое, хорошо?

— Почему же ты купил это платье, если знал, что оно на меня мало?

— Просто понравилось. А потом понял, что ошибся. Так что, вернешь мне его, чтобы я обменял?

Во мне загорелся красный предупреждающий сигнал тревоги. Что-то здесь не так! Это подвох! Для какой-то цели он хочет получить это платье назад. Моя задача — не отдавать. Я не могла объяснить, почему, только чувствовала, что тут кроется что-то важное и серьезное. Инстинктивно во мне родилось сопротивление его требованию — я чувствовала, что платье отдавать нельзя.

Глаза Сафина блеснули недобрым огнем. Он уставился на меня злобным, тяжелым взглядом, и я внутренне съежилась. Мне вдруг показалось, что все мои мысли он читает, как в открытой книге. Конечно, это был абсурд. Вирг Сафин обладал чем угодно, но только не сверхъестественными способностями. Поэтому, прервав молчание, он тяжело и веско произнес:

— Постарайся его найти. И я тебя предупредил: мне не хотелось бы видеть это платье на тебе. Считайся с моими желаниями. Я тебе это настоятельно рекомендую.

С этими словами он встал, развернулся и ушел. Я слышала его шаги, как он поднимался по лестнице. Слышала, как захлопнулась дверь его спальни — он защелкнул ее на замок. Все движения в доме стихли. Вирг Сафин затаился в своей комнате и явно не собирался оттуда выходить.

Как побитая собака, я поплелась к себе. Чувствовала себя отвратительно. Но одно знала совершенно точно: на вечере Сафина в шикарном ресторане я появлюсь именно в этом белом платье. Я обязательно должна это сделать. А дальше — будь что будет. Что бы ни было — я это выдержу.

Глава 11

Я вошла в магазин. Громко играла музыка. Это было не радио, потому что я никогда не слышала такой песни. Вряд ли на какой-то из радиостанций решились бы ее прокрутить. То, что это альтернативная музыка, я поняла сразу. А потом разглядела открытый ноутбук на столе молоденькой продавщицы. Музыка лилась из него.

«А лживый любовник — он хуже вора. Ведь вор лишь ограбит, твое заберет. А лживый любовник в могилу сведет».

— Извините… — молоденькая продавщица, явно недавно на такой работе, вспыхнув ослепительной морковной краской, уменьшила звук, — вам мешает музыка? Извините!

Я успокоила ее, как могла, купив фиолетовый свитер с серебряной аппликацией. А потом переписала песню у девушки — перекачала на телефон. Девушка объяснила, что поет какая-то неизвестная альтернативная группа, а песня — американская народная. Поется исключительно на английском языке. Но смысл тот же.

Я поблагодарила продавщицу и ушла в холодный вечерний туман чужого города, унося с собой уродливый свитер и песню со страшным смыслом про лживого любовника, который сведет в могилу. Меня.

Достала из шкафа белое платье, разложила на постели, зажгла свет. В свете люстры платье показалось мне очень красивым. Я не понимала, почему Вирг так его невзлюбил. Ну подумаешь, обтягивает формы чуть больше, чем нужно — не самая страшная беда из всех.

Решено. Одеваю, и будь что будет. С этой воинственной мыслью, успевшей навести некий порядок в моем разбитом теле, я перестала таращиться на платье и поплелась в душ.

Так мы оказались внутри, в полутемном зале, полном людей, тусклого света и оглушительной музыки, и с трудом разыскали свободный столик. По дороге к Николаю присоединилось еще трое: два парня странноватой внешности (похожих на компьютерщиков) и очумелая девица в модных шмотках, но с копной зеленых волос. Парни и правда оказались компьютерщиками, как выяснилось, а девица — начинающей актрисой и страстно мечтала попасться на глаза Виргу Сафину. Зная, какой Сафин бабник, она считала, что если ей удастся привлечь его внимание, то это поможет в ее карьере.

Но ее ждал жестокий облом. Столик, за которым мы оказались, был далеко и настолько не виден всем собравшимся вип-особам, что со своего места мы не видели не только Сафина, но и того, что происходит в самом зале. Нужно ли говорить, что рассчитывать на внимание випов, находясь в столь не престижном месте, было даже не смешно.

Но меня это только порадовало. Раз со своего места я не могла разглядеть Алекса (а я знала, что он плавает в первых рядах среди самых крутых акул), то это означало, что и он не может меня видеть. Сплошной плюс. Я панически боялась сцены, разыгравшейся на дне рождения Сафина (представления «любимой девушки») и была рада затеряться в толпе и ничего не видеть.

Как я узнала уже в зале ресторана, в самый последний момент почему-то было решено отменить вернисаж работ Сафина и что-то вроде аукциона. Почему — никто не знал толком, но говорили, что этому воспротивился главный клиент Сафина, шейх, зарубежный миллиардер. Поэтому в ресторане было решено проводить очередную тусовочную пьянку под блеск фото и телекамер.

Компьютерщики с девицей вели себя очень странно: они вели какие-то странные разговоры, например, один из них, увидев отдаленность нашего места, воскликнул:

— Теперь спокойно отдохнем, слава великому Макаронному монстру!

Девицу они принялись успокаивать тоже своеобразно:

— Если Сафин — твоя карма, то поможет тебе великий летающий Макаронный монстр!

Сначала я решила, что это прикол такой, дурацкий юмор. Но когда Макаронный монстр стал упоминаться слишком часто, я не выдержала и спросила у Николая:

— Что это значит? Что такое летающий Макаронный монстр?

Как ни странно, но Николай не стал отмахиваться от меня, решив объяснить более подробно.

— У них такая религия. Они пастафарианцы — верят, что мир сотворил летающий Макаронный монстр, — увидев выражение моего лица, Николай хмыкнул, — разве ты ничего не слышала о Макаронном монстре? Это сейчас модно, последний религиозный фейк! Пастафарианство, или церковь летающего Макаронного монстра, пародийная религия, основанная американцем Бобби Хендерсоном в 2005 году в знак протеста против уроков в школах так называемого «Разумного замысла», в которых религиозность рассматривалась как альтернатива эволюционному учению. По мнению пастафарианцев, мир сотворил летающий Макаронный монстр, некая разумная инопланетная сущность. В церкви пастафарианцев его изображают с дуршлагом на голове. Паста — итальянское слово, означающее макаронные изделия, макароны. В церкви пастафарианцев есть учение запретов — восемь правил, начинающихся со слов «лучше бы ты не…» Это современная антирелигия, религия абсурда. Здесь, в Украине, уже есть своя церковь летающего Макаронного Монстра. Я сам по приколу хожу на их собрания — стремно и весело. Они сейчас очень популярны в инете.

— Значит, мир сотворил Великий летающий Макаронный монстр? — сказала я.

— Летающий Макаронный монстр, — в один голос подтвердили компьютерщики-пастафарианцы.

— И вы в это верите? — продолжила я.

— Мы в это верим! — в один голос отозвались верные прихожане своей церкви.

Нервы мои были на пределе, я едва удерживалась от того, чтобы не расхохотаться во весь голос. По правде говоря, мне не хватало только летающего Макаронного монстра! Особенно здесь. Как вообще я могла без него жить?

Почувствовав, что я на грани срыва (причем срыва полного, без понятий, что будет), я решила проявить силу характера и природную наглость, и пробиться в первые круги сливок, окружавших Вирга Сафина. Да просто увидеть своего любовника хотя бы одним глазком!

Решительно встав из-за столика и заявив всем присутствующим, что я вообще-то должна находиться впереди, попыталась занять свое место. Николай нахмурился и с сомнением покачал головой. Актриса от злости принялась демонстративно грызть ногти. А компьютерщики пропели как молитву:

— Да поможет тебе летающий Макаронный монстр!

— Да поможет мне летающий Макаронный монстр! — почему я должна была с ними не согласиться? Представив себя с дуршлагом на голове (а что? Идея!), я хмыкнула и решительно принялась пробиваться вперед.

Я шла вперед, к центру зала.

Я остановилась, на ходу поправляя дурацкий дутый браслет из блестящего серебристого металла. Он был слишком тяжелый и оттягивал мою руку. Это был подарок Макса Фомичева, который я получила во время нашей последней встречи в кафе. Я была доморощенной шпионкой и чувствовала, что меня раскусят в два счета.

— Ты знаешь, какое наденешь платье? — спросил Макс.

— Ты с ума сошел? — не выдержала я.

— Нет. Вот, возьми. Подбери платье к этому браслету. Пожалуйста. Так надо.

— Я не понимаю.

— Это камера. Можно делать и фото, и видео. Я с трудом одолжил у ребят из спецслужб. Есть знакомые — мой одноклассник. Это он, кстати, сказал, что Илона потеряна, когда след ее по базе пробил. Смотри, видишь серебристый камешек по центру? Это включение. Нажимаешь один раз — делаешь фото. Нажимаешь два — видео. Стоит только поднести руку к волосам, как будто поправляешь прическу, и можно сфотографировать кого угодно. Или просто облокотиться о руку, согнутую в локте — масса вариантов. Я хочу, чтобы ты сфотографировала или сняла тех, кто там будет. А потом мы с тобой посмотрим снимки.

— Ты хочешь, чтобы я была и актрисой, и шпионкой. А ведь я не шпионка и не актриса. Меня расколют в момент.

— Может быть, и расколют, но ты хочешь узнать тайну Вирга Сафина или нет?

Внутренне я, конечно, крикнула: «Нет!» «Нет! Не хочу! Не хочу!» — все внутри меня просто орало. Уже тогда я понимала, знала, чувствовала, что знание этой тайны навсегда уничтожит мою жизнь, что в ней хранится нечто такое страшное, что я уже никогда не смогу быть прежней. Мое внутреннее чувство тревоги горело раскаленным красным огнем, предупреждая — не лезть в этот кошмар! Интуиция, внутреннее чутье, да все буквально кричало в истерическом припадке о том, что у меня неприятности. Но я…

Я почему-то подумала о другом. Я жаждала Вирга Сафина не только своим телом, но и духом, и разумом. А информация — это та же страсть, только несколько другого вида. Недаром говорят: кто владеет информацией, тот владеет миром. Я не выдержала и взяла камеру — дурацкий шпионский браслет.

У меня оставалась одна надежда, что браслет не работает, но, приближаясь к Виргу Сафину, я машинально нажала выступающий блестящий камень. Раздался едва слышный щелчок. Мне ничего не оставалось, как поднять руку вверх, делая вид, что поправляю волосы, и снять всех, кто был рядом с Сафиным в радиусе нескольких метров. Особенно темноволосого мужчину, который стоял рядом с Сафиным и не отходил от него.

Я подошла близко. Сафин повернулся. Глаза его недобро блеснули увидев меня. Я не поняла, почему. Лицо его собеседника было очень неприятным: широкие жестокие скулы, хитро бегающие глаза, отсутствующий рот. Все в этом некрасивом и не пропорциональном лице выдавало недобрую волю и жестокость. Исключительно неприятный тип. При моем приближении в глазах этого человека зажегся, словно щелкнул, огонек какого-то интереса. И тут же погас.

— Привет, — сказал Сафин, — ты Света, кажется?

Я поняла, что по какой-то причине Сафин решил устроить настоящую клоунаду, и собралась ему подыграть.

— Нет, Зоя, — едко сказала я.

— Правда? — глаза Сафина горели нехорошим огнем. — А я и не запомнил! Как настроение?

— Замечательное! Вас нашла.

— Тогда познакомься, — Витольд Комаровский, бизнесмен. Мой тезка и самый близкий друг. Он очень редко бывает в Москве. Его приезд для меня — всегда счастливый день!

Все внутри оборвалось. Витольд Комаровский! Витольд! Муж Илоны. Тот человек, которого я ищу. Словно в растерянности, я поднесла руку к лицу и принялась поправлять прическу. Возможно, мне даже удался крупный план.

— А вот эта замечательная тетка, — Сафин обернулся к своему другу, — племянница Веры, моей любимой домработницы! Уже неделю вкалывает ее помощницей с половиной зарплаты. Вот, решил поиграть в благотворительность, сделать роскошный подарок для такой люмпенизированной Золушки. Чтобы, так сказать, на всю жизнь запомнила. Вера была мне так благодарна! А по виду, глядя на нее, не скажешь, что кухонная работница, прислуга. Вот что приличное платье с людьми делает!

Я чувствовала себя так, словно меня облили кипятком. А Витольд Комаровский… Тот засмеялся. Надменно, презрительно, как смеялся бы над кухонной работницей, вдруг попавшей в роскошный зал! Смех его ударил меня, как пощечина. Я не понимала, зачем все это нужно Сафину, по какой причине он старается так меня унижать. Сафин присоединился к его смеху. Едко, хлестко, выразительно они смеялись надо мной.

Я почувствовала, что должна уйти, бежать от них, но почему-то не могла и стояла как вкопанная. А потом… То, что произошло потом, перевернуло мой мир с ног на голову. И сама ничего не понимая, я сорвала роскошную вечеринку Вирга Сафина. Впрочем, обо всем по порядку.

Спиной я почувствовала чье-то приближение, и, обернувшись, увидела очень красивую женщину в алом костюме. Алый цвет очень шел к ее решительному лицу и темным длинным волосам. По этим волосам я и узнала ее. Я ведь видела ее на снимке Макса. Лариса Козлова. Модельер, дочка состоятельных родителей. Последняя пассия Вирга Сафина.

Не мигая, не отрывая взгляд, она уставилась на меня, и все ее лицо горело праведным гневом. Вирг Сафин заметно разнервничался, даже руки его стали дрожать.

— Так значит, вот для этой коровы ты спер мою лучшую модель?

Все умолкли. Стихла даже музыка (кто-то, разумеется, намеренно ее выключил). Происходящее было столь интересным, что даже аутсайдеры за дальними столиками пытались не пропустить ни единого слова из шоу, разворачивающегося прямо на их глазах.

— Так вот для кого ты стащил с манекена в ателье мою лучшую модель? А ведь платье даже не было готово! И ты спер ее ради этой толстой коровы, которая не помещается в него?! — эта женщина явно была намерена устроить скандал. К тому же от нее сильно пахло спиртным. Гнев подогревали пары алкоголя.

— Лариса… Успокойся… — лицо Сафина пошло пятнами (я никогда не видела его таким), — это не то что ты думаешь… Я все объясню…

— Что объяснишь?! Пусть эта толстуха вернет мое платье или хотя бы заплатит за него!

— Лариса… прекрати… мы потом поговорим…

— Нет, ты правда мог спереть мое платье для этого жирного пугала?! Для этого вот?! — упираясь руками в бока, она вульгарно рассмеялась.

Вокруг нас собрались люди, снимая происходящее на камеры, планшеты, смартфоны. С моих же глаз как будто спала пелена. Я вдруг вспомнила все: булавку, неподходящий размер, странное поведение Сафина, уговаривающего не надевать это платье, и просьбы вернуть платье ему.

Кровь раскаленной волной ударила в голову. Я чувствовала себя так, словно горю в огне. Платье с чужого плеча… Не соображая, что делаю, я вдруг стала снимать с себя это платье. Кто-то сзади ахнул, кто-то что-то сказал. Решительно стащив платье через голову, я осталась только в нижнем белье. Затем, размахнувшись, швырнула его, залепив тряпку прямо в физиономию этой дамочки. Тряпка довольно существенно хлестнула ее по лицу. Кто-то засмеялся.

Голая, в лифчике и трусах, я пошла через весь зал, чувствуя на себе устремленные на меня взгляды. В зале ресторана не было ни единого человека, который не смотрел бы в тот момент на меня.

Идти нужно было далеко. Все вокруг расступались, давая дорогу. Я же старалась идти быстро, держа себя в руках из последних сил. Нервы были напряжены до предела. Мне казалось, что стоит остановиться или что-то сказать, как я упаду на пол и буду кричать, кричать до тех пор, пока мир не рухнет, расколовшись на мельчайшие осколки, или я не умру, потому что спасти меня теперь может только смерть.

Так я вышла на улицу, не ощущая холода, не понимая, что происходит. Кто-то схватил меня за плечи, тормознул на ходу.

— Эй, остановись, наконец! Меня же с работы выгонят! — это был запыхавшийся Николай. Перепуганный, он бежал следом за мной, — иди в машину!

— Я никуда не поеду.

— Но ты же не можешь так идти! Ты что, совсем с ума сошла?

— Мне все равно.

— Идем, — он решительно поволок меня к машине, зачем-то открыл багажник, — не хочешь ехать, не нужно, только оденься хотя бы. Вот.

Николай протягивал мне женский спортивный костюм и кроссовки.

— Это одежда моей девушки. Она забыла в багажнике, когда я забирал ее с тренировки. Она меня простит. Оденься, ты же не можешь стоять вот так. Попадешь в полицию или психушку.

Я натянула на себя спортивный костюм, к счастью, он подходил по размеру, застегнула змейку кофты до подбородка. Затем скинула шпильки и обула кроссовки. Они были малы, но мне было на это плевать.

Достав из вечерней сумочки кошелек и телефон, по-мужски засунула их в карман штанов. Бросила сумку на асфальт, подтолкнула ногой к туфлям:

— Вот. Можешь выбросить или отдай Сафину. Дать тебе денег за костюм?

— Нет, ты точно больная на голову!

Пожав плечами, я пошла прочь. Николай снова поплелся следом.

— Давай я все-таки отвезу тебя… Дома успокоишься.

Развернувшись, я закричала изо всех сил:

— Не ходи за мной! Не смей за мной ходить!

Николай подпрыгнул, как ошпаренный, и пулей отлетел от меня прочь. Развернувшись, я побежала, не разбирая дороги, не понимая, куда, до тех пор, пока не закололо в боку, а в глазах не появилась непонятная, но жгучая резь. Тогда я остановилась, и, согнувшись, ухватилась за стену какого-то дома. Мир рухнул — улицы, машины, дома… Я изо всех сил пыталась найти хоть какой-то ориентир. Впереди загорелись огни бара.

Я толкнула тяжелую дверь, в нос сразу ударил затхлый, спертый запах, и я поняла, что попала в приют, последний приют, тот самый, который должна была найти. Это был маленький бар, работавший круглосуточно, дешевая забегаловка в центре, где в некотором отдалении расположен вокзал. Такие грязные и дешевые ночлежки — последнее место в большом городе, есть везде, где одновременно пребывает множество пестро одетых людей, связанных с временностью жизни — своей убогостью или вокзалом.

Когда глаза привыкли к едкому дыму, я разглядела, что бар почти пуст. За одним из столиков пили двое мигрантов — кавказцев средних лет. Отупевшие от дневной усталости и количества выпитой водки, они не замечали никого вокруг. Еще за одним столиком пожилая уличная проститутка пила пиво в ожидании клиентов. Ее потасканное лицо было отупевшим, усталым, равнодушным ко всему. Лицо настоящего человека со дна жизни, который все видел, все знает, которого больше ничем нельзя удивить, даже осознанием того, что он все еще существует в этом мире как человек.

И, наконец, мальчишка-бармен, коротко стриженый, в спортивном костюме, нагловатый выходец из сельской местности, по какой-то нелепой случайности затерявшийся в большом городе за стойкой бара.

Словом, та еще пестрая публика. Я на удивление быстро вписалась в их круг. Ни кавказцы, ни проститутка даже не посмотрели в мою сторону, только лицо мальчишки вытянулось при моем появлении. Я не впечатлила его, очевидно, он принял меня за вокзального бомжа. Подойдя к стойке, я потребовала коньяк.

— 50 грамм? — ухмыльнулся мальчишка.

— Бутылку 0,5, — сказала я, и ткнула пальцем, — вон ту.

— А деньги у тебя есть?

Я швырнула купюру, приготовленную заранее. Это его впечатлило. Мальчишка подобрел.

— Садись за столик. Сейчас принесу. Закусывать будешь?

— Не буду.

— Эй, ты того… Мне неприятности не нужны!

— Какие неприятности?

— Ладно, — пожал плечами, — хочешь напиться — дело твое.

Я выбрала самый дальний столик в самом темном углу бара. Положила перед собой молчащий телефон, даже боясь посмотреть на время. Я не отключила ни телефон, ни звук — просто мне никто не звонил. А кому было звонить, собственно?

Это был удивительно бесславный конец. Ночью, в чужом городе, в одиночестве, в грязном баре. Удивительно быстрое падение в пропасть. Соответствующее окончание красивой сказки. Я собиралась выпить столько коньяка, сколько смогу. Что делать дальше — я не знала.

Ясным было только одно: я больше не вернусь в дом Сафина. Это я понимала четко и ясно. С меня хватит. Я больше не выдержу. Не смогу все это перенести. А раз так, я никогда больше не вернусь в дом Сафина.

Нет, все-таки мне придется вернуться один раз. Я должна забрать свои вещи, паспорт — ведь я же не смогу уехать без паспорта. Значит, хотя бы за документам мне придется вернуться. Но это не страшно. Учитывая, что в доме Сафина практически никогда нет (он то в центре, в офисе, то у очередной любовницы, то в мастерской), мы с ним даже не встретимся. Я заберу вещи и уйду как можно быстрее. Дело десяти минут. Десять минут — и с моей жизнью будет покончено.

Надо отдать мне должное, все, что я могла разбить и разрушить в своей жизни, мне удалось разрушить и разбить. Я ничего не создала, ничего не построила. В погоне за безумной мечтой окончательно разрушила себя. Великая неземная любовь выжгла дотла мою душу. Односторонняя — прошла стороной. Я — неудачница. Теперь самое время посмотреть правде в глаза именно здесь, в этом дешевом баре.

Я плохая мать, плохая жена, никчемная любовница. Я ничего не добилась в жизни, ничего не успела, ничего не стою. Если я сейчас исчезну с поверхности земли, ничего не изменится, мир просто этого не заметит. Это — правда, хоть и горькая. Но горькая правда лучше, чем сладкая ложь.

Мальчишка-бармен поставив на стол бутылку и пузатый бокал, удалился, с опаской поглядывая в мою сторону. Я казалась ему странной. Знал бы он, бедный, какая я странная!

Сафин — любовник мне под стать. Достойная половинка для моего начавшего сдавать разума. Нужно признаться: мою психику Сафин успел разрушить. И самое печальное в том, что я сама хотела ее разрушить. Всего этого я хотела сама. Я уже не знала, как определить то, что я чувствую по отношению к Сафину. Не знала. Не было слов.

Я сделала большой глоток обжигающей жидкости. Крепкий алкоголь словно успокаивал мои кипящие мысли. Ночное кафе, совсем как на картине Ван Гога. Ночное кафе — место, где можно сойти с ума.

Это не самое страшное в жизни. Есть вещи намного страшнее. Например, лицо Вирга Сафина, постоянно стоящее перед моими глазами. Лицо, прогнать которое я не могла.

Внезапно я что-то вспомнила. Взяла телефон, одела наушники и включила песню, которую записала совсем недавно — сегодня. С этого «недавно» прошла целая пропасть лет. Мелодичный голос пел слова, которые я еще не понимала во время записи, но отчетливо понимала сейчас.

«А лживый любовник — он хуже вора. Ведь вор лишь ограбит, твое заберет. А лживый любовник в могилу сведет. А лживый любовник в могилу сведет… А лживый любовник в могилу сведет…»

Я заплакала. Взяв со стола салфетку, прижала ее к лицу, чтобы никто не видел моих слез. Но предосторожность была излишней. Никто не видел моих слез — всем было все равно. Всему миру. Я могла бы выть во весь голос, но я не могла.

Любовник. Какой же я была дурой! Я и правда считала Вирга Сафина своим любовником. А слово «любовник» происходит от слова «любовь». От слова, давно потерявшего значение и смысл. И в этом городе, в который стремятся все, и который с успехом превращает людей в монстров, это глупое средневековое слово давно не в чести. Им никто не пользуется, оно ничего не стоит. Возможно, поэтому меня и искалечили так жестоко, появившуюся неизвестно откуда наивную дурочку, посмевшую верить в любовь?

Да. Я верила и верю в любовь. А почему нет? Верить в любовь? Не так уж нелепо. Не более нелепо, чем верить в летающего Макаронного монстра, сотворившего этот гребаный мир.

Я не допила коньяк. У меня вдруг страшно закружилась голова, и я уронила лицо на руки. Когда же приступ головокружения прошел и я подняла голову, напротив меня за столом сидел Вирг Сафин, самый настоящий Вирг Сафин из плоти и крови.

— Пожалуйста, прости меня. Поедем домой.

Я падала в бешеном приступе дикого смеха, словно на меня атакой накинулись все ожившие и мучающие меня макаронные монстры. Я хохотала до истерики, до слез.

— Пойдем домой, — повторил Вирг Сафин, и я перестала смеяться. Вдруг перестала смеяться, словно кто-то перерезал мне горло. Я даже знала, кто. Он.

— Ты видишь эту бутылку? — сказала я, удивляясь тому, что еще могу говорить, — сейчас я подниму ее и разобью о твою голову, а потом осколками перережу тебе горло, и из него выпадет твой лживый язык.

— Я тебе кое-что принес. Вот, возьми, — Сафин всунул мне в руки магазинный чек, — ты можешь понять, что это такое?

Немного протрезвев, я уставилась на стандартный чек из магазина.

— Я не крал никакого платья из ателье Ларисы Козловой. Я бросил Ларису Козлову за год до знакомства с тобой. А с размером не угадал потому, что хотел сэкономить. На этот размер и цвет была снижена цена. Платье твоего размера стоило две тысячи евро. Эту модель — ту самую, которую я подарил тебе, я купил со скидкой, она стоила 735 евро. Я решил сэкономить, соблазнился ценой. После всего, что между нами было, мне стало стыдно за свою мелочность, и я решил вернуть это платье, потом доплатить и взять нужный размер. Ты же поняла все неправильно. Этот чек — доказательство моих слов. Посмотри внимательно. Это чек за покупку платья.

Все так и было. И адрес магазина — Петровка, Киев. И цена — действительно, сумма 735 евро. И даже день, когда я нашла платье возле своей кровати. Тот самый день!

— Как ты меня нашел? — я не знала, что сказать.

— За тобой следил один из моих охранников. Не Николай — другой. Он шел за тобой и до моего приезда стоял у дверей бара. Я задержался, потому что съездил за чеком в офис — все чеки моих покупок я держу в офисе, в центре. Я люблю порядок в денежных делах. Решил взять из офиса чек и показать тебе, чтобы отпали все сомнения. Ты понимаешь, что я говорю?

— Нет.

Внезапно все поплыло перед моими глазами: Сафин, стол, бар. Все закружилось в чудовищном ураганном вихре, сметающем и мысли, и зрительную картинку. Я почувствовала, что падаю вниз, стремительно погружаясь в темноту.

Глава 12

«А теперь подробнее — суперновость недели! Видео с голой женщиной, сорвавшей презентацию работ Вирга Сафина в одном из самых крутых ресторанов столицы, собрало в интернете рекордное количество просмотров — несколько сотен тысяч за прошедшую неделю. Честно говоря, это успех, похвастаться которым могут немногие!

Появление незнакомки, женщины, которую никто не знает, снимающей с себя платье в разгар вечеринки, и в одном нижнем белье дефилирующей через зал, называют удачным пиар-ходом самого Вирга Сафина. Нет никаких сомнений, что появление голой девицы является очередным рекламным трюком Вирга Сафина. Загадочный Вирг Сафин в очередной раз преподал урок маркетинга зазвездившимся рекламщикам, просто и со вкусом заставив об обычной презентации для избранной, элитной публики говорить чуть ли не как о главном событии культурной жизни. Все, что связано с Виргом Сафиным, всегда из ряда вон. Поэтому, услышав это имя в связи с каким-то мероприятием, спешите поскорее занять место в первом ряду. Не пожалеете.

Кстати, о том, кто такая девица, ставшая изюминкой (целым изюмом, судя по ее габаритам) акции, в пресс-службе Вирга Сафина отказались дать какие-либо комментарии. Ходят слухи, что это либо прислуга из роскошного загородного особняка Сафина, либо родственница кого-то из сотрудников его офиса».

Устроившись на диване в гостиной Сафина, я переключала каналы и слушала новости о самой себе. Когда мне надоедал телевизор, я сидела в телефоне.

Конечно же, я посмотрела и сам ролик, выложенный в You Tube. Оказывается, все происходящее, начиная с того момента, как Лариса Козлова подошла к Сафину и принялась осыпать меня оскорблениями, до последних секунд действа, когда я в трусиках танго и в лифчике без шлеек плетусь к выходу, кто-то снимал на телефон. Современная жизнь сама ускоряет события.

Не успела я переступить порог опозоренного мной гламурного ресторана, как тут же, в самом ресторане, с помощью обычного смартфона любитель съемки выложил это видео в You Tube. Я напивалась в дешевой забегаловке, не зная о том, что видео со мной набирает просмотры. Может, кто-то бы и радовался, находясь на моем месте, но мне было противно.

Сам же Сафин (с того самого момента, как я отключилась в машине от выпитого коньяка, до того, как уселась в гостиной на диван собирать плоды собственной «звездности») не сказал мне о происшедшем ни слова. Я только радовалась этому, так как не могла ни о чем говорить.

Не помню, сколько прошло дней после происшедшего — три-четыре, не меньше. Я переключала каналы и никуда не выходила из дома. Мне не хотелось выходить. Я пыталась понять, что со мною не так, но как раз понять этого я не могла. Думая так, я позвонила Максу Фомичеву.

— Это он. Точно он. Муж Илоны. Сомнений никаких нет.

Острый луч заходящего солнца осветил взволнованное лицо Макса Фомичева, и я подумала, что он не врет. По крайней мере, не теперь.

Мы сидели в небольшой комнатке самого скромного из офисов где-то на задворках Киева и рассматривали мои шпионские истории. Макс сказал, что этот крошечный офис принадлежит его школьному другу.

— М-да, девушка… — протянул Макс, едва мы вошли в крошечную комнатку, где стоял только диван, стол с компьютером и стул, — не ожидал от тебя такой прыти! Скажи честно, это ты сама придумала, или Сафин заставил?

Я разозлилась. Мне было неприятно вспоминать это, но я знала, что от вопросов мне не уйти. Поэтому буркнула что-то неопределенное. Макс не отставал.

— Значит, сама. А можно задать нескромный вопрос? Что сказал Сафин после всего этого?

— Абсолютно ничего не сказал. И это чистая правда.

— Тогда почему ты это сделала?

— Выпила лишнего. Переборщила с шампанским. Вот и все.

Я не собиралась посвящать его в детали моей боли. По лицу Макса было видно, что он не верит ни единому моему слову. Но мне было на это наплевать.

— Ладно, — Макс пожал плечами, — как хочешь. Давай смотреть фотографии.

И мы смотрели до тех пор, пока Макс не увидел Комаровского. Он сказал, что именно этот тип — муж Илоны.

— Комаровский в ресторане был один, — сказала я, — это абсолютно точно. Он даже пытался флиртовать с какой-то девицей до того, как я подошла. У него на руке нет обручального кольца.

— Он никогда не одевал кольцо. Это ничего не значит.

— Не знаю — тебе виднее, но есть один важный момент, Макс, о котором тебе следует знать. Когда Вирг представил мне Комаровского, он сказал, что они тезки. Я так и не поняла, что это значит. Вирг Сафин — Витольд Комаровский. Ничего общего, разве что первая заглавная буква имени. Кажется, в этом нет никакого смысла, на первый взгляд. Если только не одно обстоятельство… Возможно, у обоих фальшивые имена, псевдонимы, а настоящие имена обоих звучат одинаково. Сафин мог случайно проговориться. Если их настоящие имена одинаковы, эта фраза имеет смысл. Если мы узнаем настоящее имя Витольда Комаровского, мы узнаем и настоящее имя Вирга Сафина.

— Подожди… Но Комаровский — имя настоящее! Я проверял. У меня есть дружок в спецслужбах. Мы в школе вместе учились. Он в СБУ работает, но связан не с разведкой, а с криминалом, с криминальными спецслужбами. Ты же знаешь, у них есть база данных, в этой базе все про каждого человека есть, вся подноготная. Когда Илона бросила меня и собралась замуж, я попросил дружка пробить этого козла по базе, он уже тогда казался мне подозрительным. И оказалось, что это его настоящее имя, в базе так. У него родители были претенциозные — папаша в органах компартии работал, загранкомандировки, импортные шмотки, бриллианты, словом, все такое. Богатая семья. Когда Союз распался, папашка партийную кассу грабанул, на эти деньги сынуля и начал свой бизнес. И эти родители дали сынуле имя Витольд — имечко с претензиями. Так что по нему все чисто.

— Ты хочешь сказать, что Сафина зовут Витольд? Это полная чушь. Базу в спецслужбах просто заменили и почистили, поставили фальшивые данные. Только так. Мы должны выяснить то, что удалили из этой базы спецслужбы. То, что стерли с файла. Там правда. Твой друг может этим заняться?

— Не знаю. Спрошу. В любом случае, идея неплохая. Надо же с чего-то начинать.

На этой оптимистической ноте мы распрощались, обещая держать друг друга в курсе. Вернувшись в дом, я, вся в атмосфере шпионских фильмов, обыскала спальню Сафина, но абсолютно ничего интересного не нашла. В комнате хранились только носильные вещи — одежда, книги, негативы и бумажные фотографии. Никаких документов, записок, бумажных писем и чужих фотографий. Абсолютно ничего.

Мне не хотелось выходить из этой комнаты. Почему, ну почему он не позволил мне жить вместе с ним, здесь? Здесь были его вещи, его запах. Каждая вещь в этой комнате хранила прикосновение его рук. А запах… Открыв дверцу шкафа, я почти упала, и так, лежа, зарылась лицом в его майки и свитера, вдыхая аромат его кожи, сладкий запах его тела так, как больной астмой вдыхает лекарство из респиратора. Я дрожала, задыхаясь от смеси пьянящих ощущений, нахлынувших на меня в тот момент сладости и горечи. Сладкие спазмы-судороги начали сводить мое тело, и я не знала, что приближается ко мне — то ли рыдания, то ли оргазм.

До встречи с Сафиным, до того, как я поселилась в его доме, я ничего не знала, как много значат вещи любимого мужчины, хранящие его запах. Я не имела никакого понятия, что можно лежать на полу, уткнувшись в эти вещи лицом, воскрешая единственный в мире образ, и думать о том, как личные вещи связаны со своим человеком, а потому становятся бесценны, когда любишь. И превращаются в бешеный, яростный источник ненависти, когда ненавидишь. А если ненавидишь — до любви?

Я лежала на полу, уткнувшись лицом в груду личных вещей Вирга Сафина, несчастная, убогая фетишистка. И думала о том, что могу пролежать так целую жизнь.

Все к тому шло. Сафина не было в доме. Несколько часов назад я видела, как он уселся в свой джип и выехал с главного входа. Вера спала у себя в комнате, ведь до ужина оставалось еще часа два. Был тот тихий дневной час, когда все разошлись по своим углам и занимались каждый своим делом. Собственно, в этом огромном доме нас было только двое — я и Вера. Но Вера храпела — я уже изучила ее привычки. В доме никто не мог появиться до вечера, поэтому я могла тихо валяться на полу в чужой комнате.

Не знаю, сколько прошло времени, когда я поняла, что к глазам моим подступают все-таки рыдания. И первая вестница беды, горькая, жгучая слеза, уже скатилась по щеке. Слезы были о том недосягаемом простом человеческом счастье, которого никогда (НИКОГДА) не будет в моей жизни. О семейных походах в кино, совместных покупках, поездках к морю, вечерних воскресных ужинах, совместной скуке перед телевизором, обыкновенном сексе в одной-единственной миссионерской позе — обо всем том, что есть у многих людей, и чего никогда не будет у меня. Некоторые люди даже ненавидят эту тихую, размеренную семейную жизнь. А я отдала бы за нее всю свою душу, все свое тело, и, конечно, остаток жизни, если бы кто-то мне подарил ее… Но таких подарков никто не делает. Никогда.

Всю свою жизнь я мечтала о любящей и счастливой семье. Я мечтала стать прекрасной женой и матерью, но моей мечте не суждено было осуществиться.

Каким бы человеком был Вирг Сафин, если бы на него не обрушилась всемирная слава? Каким бы человеком он стал, если б Бог не подарил ему такой сложный талант? Внезапно мне до отчаяния, до безумия, до какой-то дьявольской извращенной страсти захотелось узнать его настоящее имя, услышать, как называла его мама в детстве, увидеть фотографию его мамы, и рассмотреть, впитать всем своим сердцем то, как на своих детских фотографиях выглядел он.

Я аж задрожала от обрушившегося на меня вихря страстей: хоть раз в жизни подержать его детскую фотографию, где он в пеленках, в школьной форме, с соседом по парте… Господи, ну почему у этого человека нет того, что есть у всех людей? Почему у него нет ни одной детской фотографии? Хоть одна, но должна быть! Почему нигде нет даже самой плохонькой фотографии его мамы? Какой бы ни была мать, но каждый человек хоть один снимок матери сохранил. И сразу же другой вопрос: а почему никогда в работах Вирга Сафина нельзя встретить детей? Он никогда не снимает детей, не использует их образы. Боится он их, что ли? Более того, я вообще не знаю о его отношении к детям. Хочет ли он детей? А что будет, если я забеременею? Захочет оставить ребенка или будет заставлять меня сделать аборт?

Вопросы, вопросы… Вихрь вопросов, обрушившихся на мою голову. Почему же ни на один из них я не могу найти ответ? Любопытство заставило подняться меня с пола. Я принялась запихивать свитера в шкаф, как вдруг… Как вдруг мое внимание привлекла тоненькая полоска серебряного металла под ящиком. Не долго думая, я рванула ящик к себе. Он вывалился с ужасным грохотом. Я замерла, опасаясь, что меня застукают на месте преступления! Но никто не пришел на грохот, ловить любопытную шпионку-преступницу. Да и кому это было делать?

Сафин не вернулся, на этаже, кроме меня, никого нет, а комната Веры вообще в другом крыле. Я протянула руку в образовавшееся отверстие и тут же была вознаграждена за свое любопытство. На моей ладони лежала плоская серебряная коробочка, чем-то похожая на школьный пенал. А в стенке шкафа, между ящиком и стенкой, я обнаружила некое углубление, подходящее как раз по размеру этой коробочки. Тайник.

Я обнаружила тайник Вирга Сафина. Один из них. Я и не сомневалась, что есть и другие. Сердце мое забилось сильнее, и я схватила коробочку, пытаясь ее открыть.

Не тут-то было! Коробка не открывалась. Сначала я решила, что она заперта на ключ. Но потом разглядела нечто вроде защелки — чтобы поддеть этот своеобразный замок, требовалось что-то острое, например, нож.

Я заметалась по комнате — ножа не было. Спрятав коробку под футболкой, помчалась на кухню за ножом. Я сняла тапочки и бежала босяком, чтобы было быстрее и тише. Схватила острый нож для разделки мяса… щелчок. Крышка была открыта. Вернув нож на место, поспешила наверх. Смотреть содержимое в кухне было нельзя — Вера могла появиться с минуты на минуту.

Наконец комната Сафина. Сердце колотилось, как набат. Мне казалось, что даже на первом этаже будут слышны эти страшные удары. Кроме того, с меня лился пот. Я потела так, словно пробежала 10-километровый кросс. Все это было от страха. Страх бетонной плитой придавливал меня, но остановиться уже не могла. Дрожащими руками подняла крышку заветной коробочки-пенала… И замерла. Я готова была увидеть все что угодно, но только не это.

В коробке лежала… вырезанная картинка из детской книжки. Медведь, играющий на балалайке. Добрый, улыбающийся медвежонок, пожелтевший от времени. Вырезанная иллюстрация была явно из книжки, потому что на обратной стороне виднелся печатный текст.

Я перевернула картинку. Судя по словам, это был текст какой-то русской сказки. Очевидно, картинка была внизу страницы. Мне удалось разглядеть что-то вроде логотипа издательства и дату — «Детгиз, 1962 год».

Старая советская книжка… Я пристально изучала свою находку. Картинку, похоже, вырезал ребенок, потому что сделано это было не аккуратно и не ровно. Кроме того, мне показалось, что вырезавший ее очень спешил. Итак, картинку вырезал маленький ребенок лет 8, не старше. Почему-то я была в этом уверена. Состояние бумаги соответствовало дате — 1962 год. Картинка постарела от времени, была пожелтевшей и ветхой. Книжку, похоже, и правда напечатали в 1962 году.

Футляр… Мне вдруг показалось, что он сделан специально для хранения этой картинки — по размеру идеально подходил. Я перевернула коробку-футляр и разглядела пробу: он был сделан из чистого серебра, и судя по всему стоил баснословно дорого.

Значит, эта картинка-вырезка из книжки была так важна, что Сафин потрудился по заказу специально изготовить для нее прямоугольную коробку, да еще из чистого серебра! Я не сомневалась в том, что эта вещь была сделана на заказ.

Вдруг я заметила, что, когда переворачивала коробку, мне на колени (я сидела на полу) выпала какая-то бумажка. Очевидно, как и картинка, она была вложена в коробку. Сложена вдвое. Обрывок из школьной тетрадки, бумага в клетку. Записка была совсем крошечная. Я развернула и сразу узнала почерк Сафина. Обрывок тетрадного листа был не обрезан (следов ножниц не было), а оборван со всех сторон, явно вручную. Текст был написан шариковой ручкой пастой черного цвета. В записке было написано следующее: «Делать добро не делая добра».

Я перечитала несколько раз. Написано от руки, в начале предложения — заглавная буква. Остальные буквы маленькие. Ни точки, ни кавычек, ни каких-либо знаков препинания нет.

«Делать добро не делая добра». Фразу явно написал Вирг Сафин, я ведь прекрасно знала его почерк. И записка с таким странным текстом была связана с вырезанной картинкой — детским медвежонком, ведь в коробке она лежала под ней!

Фраза из записки отчетливо врезалась в мою память. Я аккуратно сложила бумажку, в точности, как было, и так же аккуратно положила обратно в футляр. Затем снова взяла в руки медвежонка. Это был удивительно симпатичный медведь! Какие же хорошие, добрые иллюстрации для детей делали в старых советских книжках! Медвежонок улыбался, и я вдруг почувствовала, что улыбаюсь в ответ. Но тут же улыбка сползла: я вспомнила о том, что эту картинку хранил такой странный человек, как Вирг Сафин. А с Сафиным ассоциировалось все, что угодно, но только не улыбка. Внезапно картинка с медвежонком показалась мне трогательной и жалкой. Не понятно с чего, но у меня вдруг болезненно защемило от непонятной тоски сердце.

Стремясь разглядеть лучше поблекшие от времени краски, я поднесла картинку ближе к глазам, как вдруг… Вдруг в самом низу, на левой лапе медвежонка я разглядела бурое пятно. Темное бурое пятно. Оно почти сливалось с красными штанами медведя, поэтому сразу я не смогла разглядеть цвет. Но, тем не менее, это было абсолютно инородное пятно — я могла бы поклясться, что это была не опечатка в книжке и не типографский брак.

Я перевернула картинку. Так и есть: с другой стороны тоже было точно такое же пятно. Оно было сквозным, и пропитало бумагу насквозь. С другой стороны бумага была бело-желтой, поэтому пятно можно было разглядеть отчетливо. По форме оно напоминало след от пальца — маленького пальца ребенка. Что бы это такое могло быть?

Внезапно я похолодела. Да это же кровь! Самая настоящая человеческая кровь! Стоит присмотреться внимательнее, как все сходится! Побуревший от времени цвет, густая консистенция, пропитавшая тонкую бумагу насквозь.

Это кровь. Рука того, кто держал эту картинку, была в крови. Но, похоже, ребенок был так увлечен медведем, что этого не заметил. Или заметил? А может быть, как раз в этом пятне и содержится какой-то очень важный смысл?

Но, что бы это ни было, я вся похолодела. Я чувствовала, что стою на пороге какой-то ужасающей тайны, какого-то жуткого открытия, но у меня недостаточно информации, чтобы все правильно понять.

Мне вдруг стало так жутко, как будто вся моя кровь заледенела разом в один момент. Теперь мне было страшно смотреть на этого медвежонка. И, наверное, мне стало бы еще страшнее, если бы я могла понять тайну, которую он хранил.

Серебряный прямоугольник-футляр… Медвежонок, играющий на балалайке, вырезанный из советской детской книжки… «Детгиз», 1962 год. «Делать добро не делая добра… Делать добро не делая добра… Делать добро не делая добра»… Пятно крови…

Глубочайшее море этих тайн утаскивало меня к своим глубинам. Что за тайны хранятся под маской Вирга Сафина? Что это за тайна, состоящая из детского медвежонка и пятна крови?

Дрожащими руками я уложила медвежонка назад в футляр, защелкнула крышку. К счастью, коробка закрылась без проблем. Затем отправила этот футляр туда, откуда взяла, аккуратно вставила ящик, поправила свитер, и, вся дрожа, вышла из комнаты, постаравшись как можно плотнее закрыть дверь за собой.

Проснулась я около полудня и сразу потянулась к телефону — проверять список пропущенных звонков. Я не поверила своим глазам — 15 пропущенных звонков! Все они были от Макса. Не понимая, что происходит, я набрала его номер, но Макс не ответил на звонок. Все еще не понимая, что случилось, я залезла в душ и, почти вернувшись в человеческий облик, решила спуститься вниз позавтракать.

В столовой меня ожидал сюрприз, от которого я потеряла дар речи! Во главе стола заседал Вирг Сафин собственной персоной с чашкой кофе в одной и с планшетом в другой. На планшете был открыт новостной сайт — Вирг Сафин читал новости. У плиты хлопотала Вера. Я увидела ее в открытую дверь в кухню, не сразу, так как в присутствии Сафина она всегда теряла весомость и становилась тише воды, ниже травы.

— Привет! — Вирг Сафин расплылся в улыбке (я абсолютно перестала понимать, что происходит, как будто мне дубиной дали по голове), — кофе хочешь?

— Не откажусь, — буркнула я. За все время, что я жила в доме Вирга Сафина, мы впервые столкнулись утром за завтраком! И оказалось, что Вирг Сафин завтракает, как и все обычные люди!

Дальше — больше. Сафин встал, налил мне чашку кофе (!), проходя мимо, чмокнул прямиком в темя и подвинул чашку ко мне.

— Я тоже только что встал.

— Ты уже вернулся? — спросила я, не зная, что сказать.

— Откуда? — брови Сафина сдвинулись на переносице, что предвещало некую грозу.

— Ты же уходил куда-то ночью. Значит, давно вернулся? — я все еще прикидывалась дурой и не понимала, что это и есть гроза.

— Ты ошиблась, — Вирг Сафин снова расплылся в улыбке, и это сбило меня с толку, — ночью я никуда не уходил. Все это время я был дома. Сладко спал в своей спальне и вот только сейчас встал.

— Но я… — растерявшись, я уставилась на его улыбающееся, искреннее лицо, — но мне казалось, тебя не было в доме…

— Ты ошиблась. Я никуда не выходил этой ночью. Не выдумывай всякие глупости! Наверное, тебе снились какие-то странные сны.

Ночью я сама видела, как он уходил. Видела после того, как вернулась в свою комнату после обыска в его спальне. Сквозь сон я услышала, как в его комнату стукнула дверь.

Быстро накинув халат и приоткрыв свою дверь, я увидела только его спину. Полностью одетый, с ключами от машины в руке, он спускался по лестнице. Он очень тихо говорил по мобильнику, и в мою сторону даже не посмотрел. Я была босая, поэтому могла двигаться бесшумно, и прокралась следом за ним. Но предосторожность была напрасной. Он был так увлечен разговором, что я могла бы идти в открытую — все равно он меня не заметил бы.

В гостиной на первом этаже он остановился возле стойки бара (бар в доме Вирга Сафина был абсолютно без спиртного, там хранились только соки, морсы, газированные напитки, минералка и простая вода). Не прекращая разговор, не отрываясь от телефона, он налил воду в стакан из графина, а затем залпом ее выпил.

На нем была верхняя одежда — куртка с меховым воротником, шапка, тяжелые зимние ботинки на шнуровке. Я знала, что на улице мороз. Звякнув стаканом о поднос, он быстро покинул гостиную и вышел из дома, хлопнув входной дверью. На дорожке возле дома стоял его джип. Он уселся за руль и поехал к выходу. Охранник открыл ворота. Все это я видела в окно возле входной двери. Затем ворота опустились, и стало так же тихо, как было раньше. Весь дом был погружен в сонное забытье.

Я вернулась в гостиную первого этажа. Часы на стене показывали время: 04:02. Почему же он врал мне сейчас?

Понимание больно обожгло мой мозг: если он хочет скрыть свое отсутствие, я не должна вмешиваться. Какого черта я вечно лезу со своими замечаниями и все порчу?

— Да, — я храбро встретила его взгляд, и улыбнулась в ответ, — да, похоже, что я ошиблась. Мне приснилось. Мне вообще сегодня ночью снился очень странный сон.

Инстинктом, который есть у любой женщины, Вера почувствовала накаляющуюся обстановку и быстро зашла в столовую:

— Ой, дытынко моя солоденька, я таку гарну овсянку сварила с фруктами, сейчас тебе положу.

— Ну ладно, — Вирг Сафин встал из-за стола, — вы тут не скучайте. Я буду работать у себя в студии. Вечером увидимся. Мара, ты собираешься куда-то выходить?

— Да, — сказала я, вспомнив 15 пропущенных звонков Макса, — я хотела съездить в город и пройтись по магазинам. Хотела кое-что купить.

— Обязательно возьми, — улыбнулся Сафин, — не дай Бог, будешь блуждать в потемках. Ну все, я пошел.

И исчез, оставив меня на кухне, ничего не понимающую, под прицелом взгляда Веры, которая тоже не понимала, что произошло. Без всякого аппетита я принялась за овсянку с фруктами. Мне казалось, что я жую бумагу. Постаравшись как можно скорее расправиться с завтраком, я поднялась в свою комнату.

Едва вошла, как услышала тихую трель телефона — я специально приглушила звук. Конечно, это был Макс.

— Макс, что за пожар? Что-то случилось?

— Случилось. Когда ты сможешь выехать в город?

— Можем встретиться через два часа, если, конечно, тебе удобно. Это так серьезно?

— Все очень серьезно. Не задерживайся. Я тебя жду.

От его тона я вздрогнула, меня охватили самые мрачные предчувствия. Интуитивно я поняла, что обстоятельства моей жизни вступили в новую фазу. Но даже предполагая все самое мрачное, я не подозревала, как далека от истины. Ведь последующая за всем этим реальность оказалась и мрачнее, и страшнее.

Но я все-таки чувствовала что-то плохое. Словно изнутри меня покалывали маленькими, но очень острыми иголками, заставляя не только подозревать худшее, но и постоянно быть начеку.

Выйдя из комнаты, я остановилась посреди коридора в раздумье. Почему он делает тайну из своей собственной студии? Почему не впускает меня внутрь? Что можно скрывать там, кроме фотоаппаратуры и своих работ? Я не знала, но поклялась узнать. Думая так, я вышла из дома и направилась в город.

А потом — было страшно. И страшно было совсем не из-за того, что я услышала от Макса. А то, что произошло со мной раньше, до того, как я вошла в дом.

Можно назвать это как угодно — интуицией, мистикой, я не знаю, как правильно. Я даже не знаю, стоит ли это вообще как-то называть. Я сама не могу объяснить, что произошло. Случилось как-то спонтанно. Постараюсь обо всем по порядку.

Офис располагался на первом этаже — про себя я прозвала его «тайный кабинет». Ну правильно, не все же Сафину иметь тайны. У меня тоже они могут быть.

Так вот: я остановилась возле подъезда (два шага оставалось до входа), как вдруг меня охватила дрожь. И что это была за дрожь! Тело свело судорогами от холода так, словно на меня вылили ушат ледяной воды. Я дрожала истерически, необъяснимо, не понимая, от чего, и все не могла согреться. Дрожала до тех пор, пока в душу мою не заполз ледяной метровой змеей страх, обвивающий кольцами мою душу. Мне вдруг стало так страшно, что я не могла даже дышать.

Я не понимала, что происходит. С чего вдруг этот внезапный приступ страха. Это было несколько ужасных минут. Воздух, дневной свет, окружающая меня реальность — все куда-то исчезло, и я осталась один на один со своей неожиданной и не понятной бедой. А потом…

Потом в голове моей зазвучал голос. «Мара, Мара…» — это был голос Сафина, как будто бы прежний, знакомый, но я никогда не слышала в нем столько отчаяния и тоски. Это был голос человека, попавшего в беду, и который из последних сил взывает ко мне. Ощущение было страшным.

Все еще дрожа, я потянулась взять мобильник. Это был первый случай в моей жизни, когда Вирг Сафин, сразу же, без задержки, ответил на мой звонок.

— Хорошо, что ты позвонила, — в голосе его было полно грусти, почти как в моем видении, — я как раз думал о тебе.

— Что-то случилось? С тобой что-то произошло?

— Почему ты спросила? Нет, у меня все в порядке. Я сейчас в офисе, как всегда, толпа народа вокруг и много дел. И я думаю о тебе. Не знаю, почему, но все время думаю. Я люблю тебя, Мара.

— Если любишь, скажи правду! Значит, у тебя все в порядке? Все хорошо?

— Ну, наверное, не совсем. Есть кое-какие проблемы. Но я собираюсь их решить в ближайшее время, и тогда мне никто не помешает любить тебя.

— А сейчас могут помешать?

— Не цепляйся к словам. Все-таки хорошо, что ты позвонила. Ты должна помнить и верить в то, что я тебя люблю, несмотря ни на что!

— Меня пугает это… Скажи правду! У тебя серьезные проблемы? Ты попал в беду?

— Я люблю тебя, Мара. Мара… Это единственная проблема и единственная беда, которая могла со мною произойти. Мне пора. Увидимся вечером. Думай обо мне.

И закончил разговор. Я перезвонила снова. Сафин сбросил звонок. Звонить в третий раз не было никакого смысла. Все еще дрожа, я взяла себя в руки и решительно шагнула в подъезд.

Макс не отрывал глаза от ноутбука и даже не заметил, как я вошла (дверь была открыта, ведь он ждал меня). Мне пришлось окликнуть его, но все равно он кивнул, не отрывая глаз. Я поняла, что он смотрит какое-то видео. Решила подождать в сторонке.

— Ты давно ела? — отозвался Макс. Я не поверила своим ушам. Макс переспросил:

— Ты ела давно? Я собираюсь кое-что тебе показать.

— Какое отношение…

— Тебя может вырвать, если у тебя не крепкие нервы. Мне вот пришлось бежать в ванную.

— Все будет в порядке, — в голосе моем зазвучал металл, — Макс, что это за чушь?

— Ну ладно, садись. Сама напросилась. Сначала смотри. Потом поговорим.

Я села рядом с ним, и он включил запись. Из опыта своей журналистской работы в новостях я сразу поняла, что видео было оперативным, но непрофессиональным. Снимали на обычный телефон, но с разрешения полиции. Как правило, такие разрешения дают самым приближенным журналистам, работающим на политиков, имеющих крышу полиции. Я не стала ничего говорить Максу, но все это быстро пронеслось в моей голове.

Итак, на экране появился красивый двухэтажный особняк. Затем коридор в жилом доме. Судя по роскоши окружающей обстановки (а я уже научилась разбираться в этом), в таком доме мог жить только очень богатый человек. Камера следовала по коридору, затем появилась открытая дверь. Спины каких-то людей, снующих по коридору.

Резкое движение камеры вниз, и маленькое пенистое озерцо кроваво-красного цвета, образовавшееся посередине бежевого ковра. Несколько ручейков, питающих это озерцо, вытекали из настежь раскрытой двери.

— Кровь? Макс, это кровь?

— Смотри дальше. Разумеется, это кровь.

Камера перешагнула порог раскрытой двери, и… комнаты за пределами двери не было. Это был филиал жуткой скотобойни, по крайней мере, первое мое впечатление было именно таким. Все, абсолютно все вокруг было залито кровью: стены, мебель, шторы, оконное стекло, потолок, лампы, не говоря уже о том, что было на полу. Складывалось впечатление, что какое-то существо с явно нездоровой психикой разбрызгивало, расплескало по всей комнате бочку свежей крови. Скотобойня — иначе не скажешь.

Меня стало подташнивать, но я жестко заставила себя смотреть, как будто на экране ноутбука демонстрировался обычный голливудский фильм. Камера останавливалась на деталях. Скопление крови на полу. Шторы с одного из окон, которые кто-то пытался собрать, опять-таки в крови. Расколотая, разбитая плазменная панель на стене, разбитый стул с оторванными ножками, валяющийся на полу в луже крови, пропитанное кровью покрывало, сорванное с дивана. Похоже, до побоища эта комната представляла собой уютную гостиную богатого дома. Теперь же была превращена черт знает во что.

Даже не специалисту, ничего не понимающему в методах сыска, было сразу понятно, что в комнате была борьба и, судя по всему, на смерть. Один из боровшихся эту борьбу проиграл. Второй же (в отместку?) устроил бойню.

Камера перестала скакать по комнате, концентрируясь на деталях (и так все было ясно), и постепенно приближалась к стоящему в центре комнаты столу. Все ближе и ближе. И, наконец, крупным планом было показано, что лежало там.

В первые минуты мне показалось, что я заглядываю в холодильник в самом обычном мясном отделе любого рынка. Мне уже приходилось видеть туши освежеванных животных, висящих в холодильниках на крюках. На меня всегда производили ужасающее впечатление эти туши без шкуры, с содранными мышцами, нервами и синеватыми окончаниями жил. Но то, что я увидела на столе… Кроваво-бело-синее месиво… желтоватые полоски подкожного жира. Чудовищное месиво всевозможных оттенков красного и бардового цветов — от розоватых до пронзительно-алых и темно-багровых. Я вдруг поняла: то, что я вижу на экране, нельзя загримировать для голливудского фильма ужасов. И только потом, через несколько минут после первого шока, до меня дошло: то, что лежит на столе — человек. Точнее было когда-то человеком. До того, как…

Я прижала руки к губам — меня тошнило. Все внутри переворачивалось от одного вида этих синих ободранных жил. Камера зафиксировала крупным планом особо жуткие детали лежащего на столе тела (я, конечно, уже поняла, что это человеческий труп), и вновь пошла блуждать по комнате. На экране повторялись детали. Очевидно, труп не разрешили снимать дольше.

Макс выключил запись.

— У тебя крепкие нервы, — с уважением глядя на меня, произнес он. Конечно же, это было не так. Просто я научилась держать себя в руках — поспособствовало общение с Виргом Сафиным.

— Теперь ты должна понять, почему я тебя позвал. Особенно, когда узнаешь подробности. Этого видео еще нигде нет — оно оперативное, мне разрешил взять его один человек. Мой одноклассник, который сейчас работает в спецслужбах. Ты, конечно, поняла, что на столе лежит труп. Он, кстати, так и лежал на столе, и, судя по всему, умер в этом положении…

— Кто этот человек?

— Бизнесмен Витольд Комаровский.

Я потеряла дар речи. Теперь все становилось на свои места! И странное поведение, буквально психоз, Сафина. И настойчивый трезвон Макса. Комаровский! Я могла ожидать многого, но это не вписывалось ни в какие обстоятельства! Макс все также пристально смотрел на меня.

— Богатый бизнесмен Витольд Комаровский был убит сегодня ночью, точнее под утро, в доме, который он арендовал. Судя по заключениям экспертов, смерть наступила с 5 до 7 утра. Дом находился в поселке рядом с местом, где сейчас живешь ты (он сказал название — это было рядом, из окна электрички я читала дорожные указатели). Комаровский снял его на месяц, похоже этот месяц он собирался прожить в Украине. Охраны в доме не было, только в самом поселке. Никакой прислуги тоже, дом убирает приходящая уборщица, она приходит два раза в неделю и никогда не остается ночевать. Это, кстати, было главным условием Комаровского, когда он арендовал дома: чтобы в доме не было ни прислуги, ни охраны. В доме он хотел находиться абсолютно один. Труп обнаружили два охранника, патрулировавшие территорию, около семи утра. Они увидели, что ворота дома открыты (что было абсолютно немыслимо в таком богатом поселке с вооруженной охраной) и решили зайти в дом — посмотреть. Когда они приблизились, то увидели, что открыта и входная дверь. А в одной из гостиных на первом этаже обнаружили всю эту кровавую бойню и лежащий на столе труп. В доме семь комнат и огромные подвальные помещения. На первом этаже были две гостиные. Труп лежал в дальней от входа.

— Как был убит Комаровский?

— Вот это как раз самое главное. С него заживо сняли кожу. Судя по всему, по предварительному заключению экспертов, ему сделали укол какой-то снотворной смеси, а когда он отрубился, убийца положил его на стол и снял кожу со всего тела. Смерть наступила от потери крови — были задеты артерии, и кровопотеря была очень быстрой, и от болевого шока. Поэтому никто не слышал криков.

— А следы борьбы?

— Это не следы борьбы. Комнату, похоже, разгромил сам убийца после того, как снял кожу. По заключению экспертов, это мог сделать один человек, даже женщина. И работал не профессионал, то есть человек, не имеющий медицинского образования и никак не связанный со скотобойней, мясным фермерством, забоем животных. Разрезы сделаны по своему, совсем не так, как обычно действуют на скотобойне. Но определенные навыки у него все-таки есть.

— Маньяк?

— Вне всяких сомнений. Кому еще придет в голову убивать таким жутким способом?

— А кожу нашли?

— Кожу не нашли.

— Отпечатки, какие-то следы?

— Убийца, похоже, был в латексных медицинских перчатках.

— Следы взлома на двери?

— Комаровский сам открыл дверь. И, похоже, он ждал этого человека. Дело в том, что с главного входа поселок очень хорошо охраняется, там автоматчики металлоискатели на входе, видеокамеры, шлагбаум для машин. Но есть и второй вход. Им часто пользуются сами жильцы. Это нечто вроде тайного входа. Конечно, там запечатанные ворота, но охранников нет. Ворота открываются электрическим ключом — вставляется карточка, и можно проехать. Видеокамер нет. А карточки — электронные ключи, имеют только жильцы домов в единственном экземпляре по одной на каждый дом. Очевидно, убийца имел карточку от дома Комаровского и проехал через второй вход незамеченным. Такую карточку мог дать только Комаровский — при заключении договора аренды он получил ее вместе с ключами. Карточку, кстати, в доме не нашли. А это значит, что убийца был очень близким к нему человеком, пользующимся глубоким его доверием.

— Женщина?

— Возможно, и женщина. Второй вход, кстати, придумали для того, чтобы богатые бизнесмены, обитатели домов, могли беспрепятственно заказывать себе проституток и тайком провозить своих любовников или любовниц. Вход для разврата, короче.

— А этот Комаровский — он женщин предпочитал или мужчин?

— Хороший вопрос, — Макс усмехнулся, — я тоже задался им в первую очередь. Официально — женщин. Он был даже женат. Ты же помнишь, на Илоне. Он не разводился с Илоной — я попросил проверить. И она не умерла. Но в Украину он приехал один. Приехал, кстати, из Дубая. У него в Дубае есть апартаменты. Он жил там последние полгода. Так вот: в Украину приехал один, и все время жил в доме один. Женщин рядом с ним замечено не было. А это сразу наталкивает на мысль, может, и женитьба, и женщины — фикция. Может, дело было совсем в другом. Но никаких официальных подтверждений этому нет.

— Я не понимаю… — эмоции переполняли меня, я встала походить по комнате, чтобы хоть немного их размять, — я не понимаю. Все это не вписывается ни в какие рамки. Богатый человек, занимался бизнесом, снимал дом в дорогом районе, такая система охраны — и вдруг маньяк? Как это может быть? Я понимаю, убрали партнеры по бизнесу, или какие-то там деловые денежные разборки. Но маньяк? Может, все это просто фикция? Причина в делах?

— Я не знаю. Такая мысль появляется в первую очередь. Но в деловых кругах так не убивают. Это исключено.

— Тогда жена? Твоя Илона? Может, его заказала она?

— Может. Да сядь ты, успокойся! У меня тоже была такая мысль. Но где же тогда сама Илона? Как ее найти? Почему она не появилась, где она прячется? Много вопросов. Ответов на них нет. Кстати, еще один вопрос — это Вирг Сафин.

— Он-то тут при чем?

— А зачем Комаровский приехал в Украину? По личному приглашению Сафина, чтобы быть на выставке-аукционе его работ. Они виделись ежедневно, были как не разлей вода. Да и все знают, что они были близкими друзьями. Может, и деловыми партнерами. А вдруг Комаровский перешел дорогу как раз Сафину, и тот нанял маньяка.

— На него это не похоже, — я покачала головой, — да и в чем Комаровский мог перейти дорогу Сафину? Они вращаются в абсолютно разных кругах. Вирг Сафин — признанный всем миром художник, медийное лицо, звезда. А о Комаровском знал только очень узкий круг лиц. Они несоизмеримы.

— Да, я тоже так думаю. Непохоже. Но надо рассмотреть все варианты. Ты вот скажи, Сафин вел себя нормально? Он никуда не выходил ночью?

— Вел себя нормально, как всегда. И ночью из дома никуда не выходил, — я смело выдержала взгляд Макса, — вечером он работал в своей студии часов до десяти. Потом мы вместе смотрели телевизор. Около полуночи легли спать. Сафин спал всю ночь рядом со мной почти как младенец. Я поднялась раньше его, разбудила. Мы позавтракали вместе, и он уехал к себе в офис. Вот, собственно, и все.

— А настроение? Странные звонки?

— Нет. Ничего подобного. Настроение веселое. И никаких звонков.

— Значит, Сафин не знал о его смерти. Иначе бы так спокойно себя не вел.

— Эта мысль мне тоже пришла в голову. Слушай, а что же все-таки насчет его жены?

— В доме точно не было никаких следов присутствия женщины, никаких женских вещей. Да и, судя по таможенной регистрации, Комаровский въехал в страну один. Меня волнует, куда делась Илона. Это кажется мне очень важным. Но как это понять?

— Мне тут тоже одна мысль пришла в голову… А первое ли это убийство? Я имею в виду, что не каждый убийца решится снять кожу со своей жертвы. Не каждый маньяк станет убивать таким способом. Это редкий и очень тяжелый способ. И очень сложно, как мне кажется, снять кожу без определенной подготовки. Если убийца справился быстро, значит, делал это не один раз. Значит, такие убийства уже были. Может, спросишь у своего друга?

— А что, это идея! — загорелся Макс. — Прямо сейчас и позвоню. Время у тебя есть?

— Навалом! — я пожала плечами. — Сафин никогда меня не контролирует, да и вернется из города не раньше ночи — у него какие-то важные дела.

Разговор длился долго, так долго, что я несколько раз серьезно уставала ждать. Но, к огромному моему удивлению, он дал больше, чем мы ожидали, чем я могла ожидать. Закончив разговор, Макс повернулся ко мне и торжественно произнес:

— Ты гений! Я всегда это знал. Есть две новости. Первая: нашли карточку — электронный ключ ко второму входу в поселок. Нашли ее на земле рядом с воротами, очевидно, убийца ее выкинул. На пластике следы крови Комаровского и никаких отпечатков пальцев. Карточка сейчас у моего друга. И вторая новость: похожие убийства уже были в 1990-х годах.

Я приготовилась внимательно слушать. Рассказ Макса заключался в следующем. В 1990-х годах, когда была серьезная криминальная война между бригадами за передел сфер влияния, особо жестокая война разгорелась между одной славянской бандой и чеченцами. Чеченцы отличались железной дисциплиной, были серьезно подготовлены и выигрывали разборку за разборкой. Скоро они почти полностью победили и вытеснили с рынка своих противников — банду белых. И вот, когда белые терпели поражение за поражением, потерю за потерей, кто-то принялся убивать лидеров и приближенных к ним людей чеченской группировки.

Все сразу подумали, что убийцу нанял главарь белых. Но когда узнали подробности, эту мысль отбросили. Три серьезных чеченца были убиты точно так же, как Комаровский: с них заживо сняли кожу. Они умерли от потери крови и болевого шока. Убийства, совершенные с такой звериной жестокостью, испугали весь криминальный мир. Это было совсем не похоже на криминальные разборки.

Белые поклялись, что не имеют к этому никакого отношения, и черные им поверили. Все вместе, объединившись, стали искать маньяка. Никто не сомневался, что действует извращенец-маньяк, а уголовный мир боится и не любит маньяков, предпочитает их нейтрализовать.

Маньяк — нечто страшное из другого мира. Он пугает и обычных людей, и криминал. Это чудовищная грань между мирами, и каждый, даже самый отпетый убийца, боится с ней столкнуться.

Маньяка не нашли. Не нашли, несмотря на то, что обе криминальные бригады перепахали и небо, и землю. Убийства закончили эту войну, враги примирились и даже смогли полюбовно разделить сферы влияния. Никто так и не узнал, что это было, и кто стал причиной такого ужаса.

Убийства прекратились так же внезапно, как и начались. И больше уже не повторялись — до Комаровского.

Глава 13

Я возвращалась, когда было уже темно. В электричке было пусто. Ничто не мешало мне думать. На одной из станций в вагон зашел мужичок-музыкант. Тишину прорезали звуки современной песни, фальшивой до невозможности. Эта электричка шла в никуда.

В грязноватом вагоне пьяненький мужичок трындел на затертой, поломанной балалайке, собирая мелочь на самогон. Он до безумия, до самой ненормальной степени схожести напоминал мою жизнь. Между двумя точками пути — грязный общий вагон. А я так и не научилась быть богатой: ни деньгами, ни любовью, ни счастьем.

Темная тень, возникшая в дверях, упала на ковер. Ночь услышала мои молитвы. Он неслышно входил в темную комнату, приближаясь ко мне, и даже в сгустившейся темноте я видела блеск его глаз, всегда, при любом освещении чем-то напоминающих глаза уставшего дикого зверя.

Ничего не говоря, не произнося ни единого слова, он остановился перед креслом, где я сидела, словно чудом выжившая жертва губительного масштабного кораблекрушения.

— Я люблю тебя, Мара… — Вирг Сафин зарылся лицом в мои волосы, — Мара… Мне будет тебя не хватать…

Не хватать? Я отстранилась, вдруг почувствовав вдоль своего позвоночника абсолютный ледяной холод.

— Ты уходишь куда-то? — я изо всех сил старалась, чтобы голос мой не дрожал, — или ты пришел?

— Я не просто ухожу, Мара. Я уезжаю на некоторое время.

Дрожа от ярости, я вскочила с кресла и включила верхний яркий свет. Свет его заметно смутил. Сафин уселся в кресло, с которого только что подскочила я. Он был очень удручен, погружен в себя.

— Ты уезжаешь? Значит, я останусь здесь, в этом мавзолее, совсем одна? Сколько еще ты будешь меня бросать?!

— Но я совсем не бросаю тебя, Мара. Что ты выдумываешь!

— Я устала быть одна. Ты совершенно не впускаешь меня в свою жизнь.

— Мара, прекрати. Я сейчас не расположен слушать твои истерики. К тому же, ты прекрасно знала, что в моей жизни есть место только одному человеку — мне.

— Да, тебе. Разумеется, я поняла с самого начала. Ты не расположен меня слушать. А когда будешь расположен? Ты — эгоист, Вирг Сафин.

— Мара, успокойся! Прекрати! Все мужчины эгоисты, ты же это знаешь. Так чего ты бесишься?

— Я еще не начала беситься.

— Мара, замолчи и послушай. Я еду в Нью-Йорк. Одна из серьезных картинных галерей в центре Манхеттена хочет оформить свой интерьер моими работами. Для меня это будет очень выгодная сделка. Есть и другие заказы. Один влиятельный кинопродюсер хочет познакомиться с моими работами, чтобы потом я снимал для него кинопробы, с тем, чтобы превратить эти снимки артистов в отдельный арт-проект. Это очень важно для меня. К тому же я хочу купить небольшую квартиру в Нью-Йорке — давно собирался это сделать. Мне хочется некоторое время пожить в Америке. Возможно, мы с тобой будем жить там вместе. Сейчас мне нужно уехать.

Что-то насторожило меня в его голосе и интонации. Я уже достаточно давно знала Вирга Сафина, чтобы понять: что-то не так. Поэтому спросила прямо:

— Значит, в Америку тебя гонят не только дела? Есть еще какая-то причина?

— Да, есть, — Вирг Сафин выдержал мой взгляд, — у меня горе. Убили моего близкого друга, мы с ним были дружны еще с детства. Я должен пережить это горе один. Я не знаю, кто его убил, какие-то уроды. Возможно, он был должен кому-то денег или что-то знал. Желающих его убить было много. Для меня это большая боль.

— Когда ты едешь?

— Прямо сейчас. Я пришел забрать свои вещи. Такси ждет на улице.

Возле того места, где я находилась в гостиной, был диван с подушками. Я схватила одну из подушек, и запустила в Вирга Сафина. Затем закричала изо всех сил:

— Да пошел ты на …й, урод!

И выбежала из гостиной. В своей комнате я упала на кровать и, конечно же, дала себе волю. Я рыдала так, словно у меня вырвали сердце. Внезапно острая догадка обожгла меня, как боль. Да еще так сильно, что я перестала плакать.

А что, если Вирг Сафин бежит совсем не от меня? И в Америке у него нет никаких дел? А что, если его отъезд — это бегство из-за убийства Витольда Комаровского? Может, его допрашивают? Может, его преследуют? И он должен скрыться потому, что имеет какое-то отношение к этой смерти.

Да, это выглядело правдоподобно. Что ж, пусть Вирг Сафин катится в свою Америку. Я найду чем заняться в его отсутствие. И решительно потянулась к мобильнику.

— Макс, слушай меня очень внимательно. Ты должен добыть у своего друга карточку-пропуск, и мы — обыскать дом, а также личные вещи Комаровского! Мы проберемся в его дом.

Макс в ответ разразился гневной тирадой типа «что ты хочешь найти после ментов», но я быстро его оборвала:

— Мы можем найти следы Илоны. Порыться в его компьютере, поискать личные записи. Менты не знали, что искать, но мы-то с тобой знаем! Макс, это обязательно нужно сделать. У нас с тобой нет другого выхода. Ты уж не сердись, но мы сделаем именно так.

В конце концов, Макс согласился достать карточку и попробовать. Я же, закончив разговор, решительно направилась в спальню Вирга Сафина. Мне нужно было отыскать его планшет — тот самый, в котором он читал новости. Я почему-то думала, что Сафин не взял его с собой.

Остановившись на пороге, я не решалась ступить внутрь темной комнаты. Но все же осмелилась и даже включила свет. Наверное, включать свет было не разумно — свет в окнах его спальни могли увидеть охранники, а затем настучать Сафину. Но мне было на это наплевать.

С чего начать? Мне повезло. Ноутбук Сафина валялся на ковре. Я аккуратно переложила его на кровать и стала рыться в поисках планшета.

Скажу сразу: планшет я не нашла. Я перерыла абсолютно все, у меня ведь был уже достаточно большой опыт. Очевидно, Сафин взял планшет с собой. Это было логично: должен же он показывать в Америке образцы своих работ, а это удобнее всего делать с изящного и маленького планшета.

Усевшись на кровати, я включила ноутбук и сразу же наткнулась на пароль, установленный Сафиным. В голове пронеслись самые отчаянные мысли, что из моей дурацкой затеи не получится ничего. Но потом… Потом меня озарило. В жизни это происходит гораздо чаще, чем принято думать. Я бросилась к шкафу, отодвинула ящик, рванула доску на себя. На моих коленях оказалась серебряная коробочка с вырезанной иллюстрацией из детской книжки. Я открыла коробочку… Что тут могло указывать на пароль?

Вернувшись к ноутбуку, я ввела четыре цифры — год издания книжки, из которой была вырезана детская фигурка. Неправильный пароль. Эта неудача едва не сбила меня с толку.

Я лихорадочно соображала, в каком классе средней школы дети проходят по учебнику русские народные сказки. Первый-второй класс. К году издания книжки я прибавила семь (ребенок семи лет). Пароль снова оказался неправильным.

У меня оставалась всего одна попытка. После третьего неправильного ввода пароля компьютер будет заблокирован, более того, разблокировать его сможет только владелец. И, разблокировав свой собственный компьютер, Сафин конечно будет знать, что была попытка взлома. Догадается быстро: кто еще в доме способен рыться в его компьютере? Не Вера же… Что он тогда сделает? Вышвырнет меня прочь? Я нюхом чуяла эту опасную программу — было время, когда я сама устанавливала ее на рабочем компьютере.

По моей спине струился холодный пот. Это был ужасный момент. Меня даже стало подташнивать от ужаса, не говоря о том, как глухо и болезненно колотилось сердце. Конечно, проще всего было оставить дурацкий компьютер в покое и больше в него не лезть, чтобы так отчаянно рисковать. Но остановиться я уже не могла, так как уже вступила на эту дорогу. И, хоть не имела никакого понятия о том, куда она меня приведет, должна была пройти ее до конца.

У меня оставалась третья попытка. Ответ был только один. Я точно знала, что разгадка (то есть пароль компьютера) обязательно связана с тайником Сафина в шкафу — с иллюстрацией детской книжки. Поэтому к году издания я прибавила восемь, и ввела получившийся год.

«Добро пожаловать»… Не поверила я своим глазам! Я вошла в систему! На рабочем столе появилась заставка, морской пейзаж, и начали загружаться все документы. Это было невероятно! Чувствуя себя настоящим компьютерным гением, я аккуратно сложила тайник обратно в шкаф.

И тут же серьезно задумалась. Итак, у меня получился 1973 год: 1965 (год издания книги) + 8 (возраст предполагаемого ребенка) равно 1973. Но если этим ребенком был Вирг Сафин, то тогда ему никак не может быть 34 года! 2017–1973 — получается 44! Виргу Сафину 44 года? Но я сама видела его документы (водительские права) с другим годом рождения! Выходит, что человек, прятавший картинку, а это несомненно Вирг Сафин, на самом деле старше на 10 лет! Вирг Сафин — не настоящее имя, 34 года — не настоящий возраст! Господи, выходит Сафин мне врал! На самом деле он старше меня, а не младше!

Как же мне, дурочке, не пришло это в голову раньше! Вирг Сафин сам говорил мне, что в 1990-х годах был связан с криминалом. Был связан с бандами в 11–12 лет? И уже в 12 лет получил кличку Палач? Дура! Какая же безмозглая дура! Ну почему мне не пришло в голову посчитать? Криминал возможен в 20–22, но никак — не в 12!

Проверяя свою догадку, я позвонила Максу, и спросила, сколько лет было Витольду Комаровскому, какого он года рождения. Ответ меня поразил: Комаровский был 1973 года рождения. В момент смерти ему было полных 44 года.

Итак, я столкнулась с незнакомцем, который мне обо всем врет. Виргу Сафину (точнее человеку, который прикрывается этим странным фальшивым именем) 44 года. Он на 10 лет старше своего выдуманного фантома. Это, кстати, было больше похоже на правду. По какой-то причине этот человек уменьшил свой возраст на 10 лет. Из-за пустого кокетства, или по какой-то другой, более важной причине?

Все еще потрясенная, я вернулась к компьютеру, к которому подобралась с таким трудом. И первым делом зашла в электронную почту.

Писем было мало. Несколько деловых, связанных в основном с ресторанным бизнесом, и еще по поводу организации зарубежных выставок Сафина. Несколько писем с каких-то аукционов — оказывается, Сафин иногда покупал антикварные вещи. Было несколько писем от покупателей его фотографий.

Но деловой переписки было мало, и я поняла, что основная деловая переписка находится на другом компьютере, очевидно, в офисе. Это было вполне понятно. Гораздо больше меня заинтересовала папка «личные письма» в общей папке «входящие». В этой папке я обнаружила письма только от двух людей. Это были мужчины. Первого звали Дик, и переписка с ним была абсолютно пустой. А второго звали… Витольд Комаровский. И это была моя удача.

Забегу вперед и скажу, что Вирг Сафин очень мало пользовался компьютером. По всей видимости он не любил сохранять написанные письма. В папке «отправленные» все письма были удалены. В папке «черновики» никаких образцов не было. Список контактов в его почтовой программе отсутствовал. И еще: писем от женщин в компьютере Сафина не было. Сафин не вступал в переписку с женщинами. Не было так же страниц в социальных сетях — я не нашла ни одной странички, ни одного аккаунта.

Итак, личные письма. Последнее письмо Комаровского было отправлено месяц назад. От загадочного Дика — два месяца. Я сразу поняла, что Дик живет за границей, как жил Комаровский. Я помнила слова Макса о том, что Комаровский жил в Дубае.

Дик присылал в основном проспекты различных художественных выставок, которые проходили в Европе.

Я открыла письма Комаровского. Первое же письмо было очень интересным. «Ты не прав. Мальвину мне совершенно не жаль. Именно для этого и существует Храм не судьбы. Она получит по заслугам».

Второе: «Я удалил все фотографии Мальвины, которые ты мне прислал. Прекрати, СЛЫШИШЬ, прекрати это делать! Если ты об угрызениях совести, то она во всем виновата сама. Она подохла для меня, идеальная девочка с голубыми волосами. Я все сделал так, как и планировал. Очень скоро подохнет и в жизни». Дальше на протяжении двух месяцев шли письма, полные общими фразами. В них Комаровский рассуждал о недвижимости в Испании (упадет в цене или нет), заводил речь о ресторанных делах Сафина, философствовал о его же выставках, и больше ни слова не писал ни о загадочной Мальвине, ни о других женщинах.

И вот через три месяца письмо, которое поразило меня до глубины души! «Сегодня у меня черный день. Я и не думал, что он будет для меня черным. Он сработал, твой Храм не судьбы, в который ты меня привел. Похоже, все это оказалось правдой. Сегодня расстреляли Мальвину. Приговор приведен в исполнение. Король отклонил апелляцию. Ее растеряли на рассвете. Представляю, как страшно мучилась она перед казнью. Нет ничего ужасней, чем казнь с помощью расстрельной машины, я слышал, я читал, но… Но осознал только сегодня утром, когда проснулся на рассвете, и понял, что Мальвины больше нет. Она умерла, моя девочка с голубыми волосами… Моя маленькая жена, которую всю жизнь я был готов носить на руках. Я так мечтал стать вдовцом, но теперь это меня не радует. Мне жаль. Я убил свою иллюзию, свою мечту… Мне жаль».

Витольд Комаровский был женат, его жену звали Мальвина, и ее расстреляли с помощью расстрельной машины. Где расстреляли — Китай, Индонезия, Таиланд, Сингапур? Во всех этих странах казнят именно так. Неужели ее поймали в Таиланде за перевозку наркотиков? И как он ее подставил? Интересно, Мальвина — настоящее имя или нет. Похоже, не настоящее. Ну кто в здравом уме назовет свою дочь Мальвиной? Возможно, это имя Комаровский придумал для нее сам.

А что означает «Храм не судьбы», в который Комаровского привел Сафин? Какая-то секретная организация, секта? Похоже, Сафин хорошо знал эту Мальвину, если присылал Комаровскому ее снимки в надежде пробудить совесть и жалость. Не пробудил, и Мальвину расстреляли. Узнать об это подробно!

Потом снова несколько пустых писем, и наконец… «Илона не была для меня идеальной женщиной, ты же знаешь. Я думал, она сможет заменить мне Мальвину, но так не случилось. Илона — совсем не девочка с голубыми волосами. Ну и Бог с ней».

После снова пустые, ничего не значащие письма, и никакого упоминания об Илоне. Ни слова! Последнее письмо было самым коротким (за месяц): «Все в порядке, скоро буду в Украине. Увидимся!» На этом переписка заканчивалась.

Больше в компьютере ничего интересного не было. Приведя комнату в прежнее состояние и выключив ноутбук и свет, я вернулась к себе, чтобы сделать заметки. Но позвонил Макс и сказал, что ключ у него. Мы договорились встретиться днем в офисе.

Громоздкий черный Range Rover вальяжно притормозил возле кустов, обдав нас фонтанчиком из щебня и пыли. Макс спрятал голову под ветку, которая тут же треснула его по макушке. Я впилась ему в локоть: не хватало только позора, с которым нас станет выдворять отсюда местная охрана. Макс застыл.

Из джипа вылез грузный дядька лет сорока с довольно увесистым животом, и приложил карточку к электронному замку. Характерный писк — ворота открылись. Там, за воротами, царила жизнь. Машины были припаркованы по обеим сторонам дороги у роскошных заборов. Прохаживались какие-то люди. Издали нам вроде почудилась камуфляжная форма охранника с огромной овчаркой на поводке. Но, может, это кто-то из местных жителей выгуливал свою псину перед сном. В эти вечерние часы в поселке бурлила жизнь.

— Ну что, видишь? — шепотом сказала Максу.

— Кто ж знал, что они выползают с темнотой, как клопы, — огрызнулся он.

Нам пришлось пропустить еще четыре автомобиля, прежде чем удалось выбраться из своих маскировочных кустов. Расстроенные, мы почесали по проселочной дороге к станции электрички. Я была готова спорить на что угодно, что из обитателей элитного поселка о существовании обычной остановки электрички мало кто знал.

Вечернее дежурство возле второго входа в поселок было моей идеей. В офисе мы до одурения спорили с Максом, когда нам следует пробираться в дом Комаровского: вечером или ночью. Макс по не знанию настаивал именно на вечернем времени суток. Я же, успев немного изучить жизнь своего коттеджного поселка, настаивала на том, что вечером или ночью лезть туда категорически нельзя, так как это время — самое оживленное время суток. Часть обитателей возвращается из офисов, и от не фиг делать шляется с псинами по улицам поселка. А для другой, тусовочно-светской части вечер — время, когда, проснувшись, они выползают в ночные клубы, на всякие светские мероприятия и часто принимают компашки гостей, порой циркулируют всю ночь. Макс не знал этих особенностей. А потому со мной спорил. Что, конечно, было бесполезно, и в конце концов он убедился в этом.

— Ты была права, — подал Макс виноватый голос, — вечером туда соваться нельзя. Когда же мы пойдем?

Было достаточно темно. Сельская дорога, по которой мы шли, почти не освещалась. Сама же часть дороги для пешеходов представляла собой сплошные рытвины и ухабы. Меня всегда поражал этот дикий контраст: роскошные особняки за миллионы долларов, обнесенные глухими заборами, а чуть в сторону — самая настоящая глубинка, дремучая глушь. Как будто обитатели особняков не умели ходить и выползали из маминого живота прямиком на крутом порше или мерседесе. Тех же, кто ходил в этих местах по дорогам (то есть жители местных деревень), за людей не считали, а потому и нечего было ради них облагораживать обширную территорию.

Так мы добрели до мрачной кирпичной постройки станции, освещенной тусклой пыльной лампочкой под металлическим колпаком. Эта сельская убогость наводила на меня тоску. И какого черта эти придурошные снобы селятся в такой глуши за городом?

— Когда идти? — Макс рвался в бой, — Когда?

После моего рассказа в офисе о судьбе загадочной Мальвины у него отпали все существующие сомнения. Мы поняли, что с Илоной произошло что-то очень плохое. Только вот — что? Если бы знать.

— Ты не бойся, вряд ли с Илоной он разыграл тот же самый сценарий, — говорила я, пытаясь его успокоить, но это было очень слабое утешение. Все равно как вместо наркоза разрезанному на операционном столе пациенту вталкивать в рот самый обыкновенный анальгин. Мы оба прекрасно понимали, что Комаровский уже давным-давно избавился от Илоны. Я очень сомневалась, что мы застанем ее в живых. Меня больше беспокоила организация, о которой я вычитала в переписке Сафина — «Храм не судьбы». Об этом я решила Максу пока не говорить.

— Человек не может иметь имя Мальвина, — рассуждал Макс, — разумеется, это кличка, прозвище. А как мы можем узнать судьбу человека, если мы не знаем ни имени, ни фамилии?

— Ты ведь узнавал про Илону по фамилии, — сказала я, — и это мало что дало. По документам Комаровский до сих пор в браке с Илоной. Он с ней не разводился и ее не хоронил. И где она теперь? Что дало твое узнавание?

— Ты хочешь сказать, что Комаровский сделал с Илоной то же самое, что и с этой Мальвиной?

— То же — вряд ли, но определенно сделал. Мы ведь уже поняли, что этот человек привык избавляться от своих жен.

— Прямо Синяя Борода!

— Нет. Хуже. Скорее всего, он избавился от Илоны потому, что она не смогла заменить ему эту Мальвину. Илона ему ничего не сделала. Похоже, он сильно любил Мальвину. А Илона просто оказалась хуже — в этом и была вся ее беда. Вот он от нее и избавился. Кто знает, что сделала ему эта Мальвина? Может, изменила, предала так болезненно, что он просто не смог все это пережить.

— Хорошо ты все объясняешь! Ах, любил, ах, не простил. Как будто это повод убивать другого человека, который вообще не при делах!

— Почему ты решил, что он убил Илону? Мы этого не знаем. Вдруг она жива? Мы не можем считать, что Илона мертва, потому, что не знаем судьбу Мальвины. Когда мы все это выясним, сможем сделать выводы. А для этого нужно только одно: пробраться в дом.

— Я знаю, как мы должны поступит, — не глядя на Макса, сказала я. — Мы поедем открыто, без всякой конспирации. Днем.

— Ты с ума сошла? — глаза Макса полезли на лоб. — А если там видеокамеры? Ты хочешь сказать, что мы открыто, на виду всего поселка, среди белого дня, войдем в дом Комаровского?

— Именно! Ты пойми, люди так устроены, что если что-то происходит на глазах посреди белого дня, они воспринимают это как нормальный, законный поступок. Вот если мы станем прятаться, ночью, как воры, за кустом, и тайком влезем в окно подвала дома, тогда нас поймают так быстро, что мы не успеем и оглянуться. А если мы подъедем днем, с главного входа, на глазах у всех, открыто и даже нагло, на нас никто не обратит никакого внимания. Значит, ехать нужно днем, часов в 12 дня. Поверь, в поселке это самое мертвое время.

— А знаешь, что-то в твоих словах есть, — задумался Макс, — как говорят: хочешь что-то спрятать, положи на видное место. Но видеокамеры…

— А мы изменим внешность. Парик, все такое. Не сразу и разберут!

— Да, это возможно. Тогда нам понадобится ключ от главных дверей.

— Вот ты его и достанешь.

Ключ оказался у Макса через два дня. На третий мы сидели в такси, которое, лихо лавируя между кочками и ухабами, везло нас ко вторым воротам. На мне был парик с длинными черными волосами, для гарантии я повязала голову ярко-розовой косынкой и нацепила черные очки. Макс отрастил бороду и одел светлый парик с короткими волосами. Свои волосы он заправил под ярко-красную бейсболку с эмблемой американской баскетбольной команды. Он так пытался примерить на себя образ американца, что стал говорить с акцентом, но он получался у него не правильный и смешной. В конце концов я велела ему замолчать.

Таксистом оказался молодой азербайджанец, который плохо говорил по-русски и еще хуже знал дорогу. Нам все время приходилось ему подсказывать. Два раза мы свернули неправильно, один раз заблудились, но, в конце концов, вырулили в нужном направлении. Вскоре показались ворота второго поселка.

— У ворот остановишь, — деловито скомандовала я, — внутрь тебя не пустят. Чужим машинам нельзя.

— Там охранники? — перепугался наш незадачливый водитель.

— Охранники с автоматами. Тебя не пустят.

Такси остановилось возле ворот. Пока Макс расплачивался, я поднесла карточку-ключ к электронному замку. Раздался характерный писк, и ворота отворились.

Я взяла Макса под руку, и мы медленно пошли по центру дороги, делая вид, что оживленно беседуем. Мы были похожи на кого угодно, но только не на двух злоумышленников, решивших вломиться в чужой дом. Макс знал, где дом Комаровского. Я — нет. Но буквально через несколько шагов мы остановились перед ярко-оранжевой полицейской лентой, опоясывающей весь фасад дома. Открыли ключом дверь и оказались в прохладном не освещенном холле. Отопление в доме было отключено.

— Господи Боже… — Макс весь трясся, — почти ведь попались, как ты его… С ума сойти! Молодец.

— А ты чуть все не испортил! Нельзя же так трястись! Даром, что ли, уже столько прошли, чтобы попасться сейчас. Надо держать себя в руках!

— Мы пойдем… туда? — лицо Макса выражало не поддельный ужас.

— Пока нет. Надо начать с его спальни. Ты говорил, спальня на втором этаже. У нас мало времени. Поторапливайся.

Зеленый Макс сделал шаг вперед, и тут только я почувствовала самое страшное, что было здесь — прогорклый запах засохшей крови.

— Что за вонь? Что за… — Макс поморщился, затем понял. Понимание пришло к нему позже, чем ко мне. Запах свежей крови нельзя было спутать ни с чем. Вязкий, густой, не похожий вообще ни на что на свете, он забивал ноздри, кружил голову и оседал отвратительной горькой смесью во рту. Запахом крови пропах весь дом, и я вдруг задохнулась от отвратительного предчувствия, что теперь так будет пахнуть от меня всегда.

— Они не убрали? — шепотом прокомментировал Макс, не способный помолчать ни минуты.

— Не городи чепухи, — он стал меня раздражать, — кто будет здесь убирать?!

Быстро схватив его за руку, я потащила его к лестнице на второй этаж. Даже если исключить запах крови, дом сразу стал не живым, хотя людей здесь не было всего несколько дней. Все внутри почему-то казалось мне мертвым.

— Интересно, а кто хозяин этого дома? — продолжал шипеть Макс, абсолютно не способный замолчать, — я спрашивал у своего кореша, он не знает. Никто не знает. Ты как думаешь?

— Разве хозяин не объявился до сих пор? — спросила я.

— Нет, — Макс покачал головой, — странно, правда? В его недвижимости такое происходит, а он не спешит показываться. Не логично как-то.

— Логично, если он сам причастен к этому убийству. Хотя ему-то зачем?

Мы поднимались очень осторожно, все боясь, что под весом наших тел могут заскрипеть ступеньки. Но широкие ступеньки лестницы из светлого дуба были сделаны добротно. Поэтому без всяких приключений мы добрались наверх.

Мы оба не знали, где именно находится спальня, поэтому открывали все двери подряд. Обнаружили спальню за третьей дверью — исключительно по домашним мужским меховым тапочкам, стоящим возле двери.

Окно было не зашторено. Потоки ослепительного солнечного света заливали все пространство, обнажая малейшую деталь. Спальня была обставлена с роскошью, больше подходящей для женщины. Было сразу ясно: Комаровский был значительным сибаритом, делавшим из вещей настоящий фетиш.

Шелковые обои с позолотой на стенах, хрустальные светильники, персидский ковер на полу, обалденный туалетный столик из красного дерева с позолотой, плазменная панель 3D во всю стену, а главное — кровать, антиквариат под балдахином, покрытый мехами и золотом.

— Ох…еть! — присвистнул Макс, — Ты уверена, что это его комната?

— Похоже на то.

Не собираясь терять время, я быстро прошлась по ковру к прикроватной тумбочке и высунула ящик… Увидев, чем забит ящик, я остановилась: огромный розовый фаллоимитатор, серебристые наручники с белым мехом, парочка кожаных плетей, свинцовые шарики на связке, какие-то смазки, гель, кожаный шнур для связывания и, наконец, металлические зажимы.

— Он что, любил садо-мазо? — прокомментировал Макс.

Я не успела ответить, потому что в тот самый момент мы оба услышали звук, от которого дыбом поднялись на голове волосы. Звук отпираемой входной двери, а затем гулкие шаги по мраморному полу, отголоски разговора и, наконец, короткий сухой мужской смех.

Ледяной пот окатил нас обоих. Руки, как по команде, задрожали. Ситуация была хуже не придумаешь: если кто-то застукает нас здесь… Что же будет тогда?

Люди, вошедшие в дом, не прятались, в отличие от нас. Они чувствовали себя достаточно уверено, даже позволяли себе смеяться. Они не крались, как полуденные вора, а, значит, имели законные права находиться здесь.

Шаги послышались на лестнице. Похоже, они поднимались на второй этаж. Мы заметались по комнате. Сунулись в ванную — сплошной белый кафель, прозрачная душевая кабина, все открыто, негде даже спрятаться. Шторы на окне представляли собой золотистые занавески из тонкой шелковой ткани и к тому же были связаны на стене.

Что было делать? Что? Шаги слышались все ближе. Я метнулась к огромному зеркальному шифоньеру. Нам повезло: в нем были только два мужских костюма да стопка сорочек на полке. Под эту полку мы и залезли кое-как, сопя и толкаясь, пиная друг друга.

И вовремя: едва закрыли за собой дверь, как в комнате появились люди. В двери шкафа оставалась крошечная щелочка, через которую мы могли следить за происходящим. Прильнув к ней, мы видели и лица, и отчетливо различали фигуры входящих в комнату. Макс тут же впился мне в руку, чтобы я не вздумала кричать, но мне кричать не хотелось. Все что я сделала — только прикусила до крови губы. В комнату входили Вирг Сафин и начальник его охраны Алекс.

На Алексе был длинный кожаный плащ, подбитый мехом. На Сафине была дутая зимняя куртка на манер спортивной — та самая куртка, в которой он ушел из дома. Посмеиваясь, они переговаривались между собой.

— …так я ему и сказал: доигрался, ублюдок, не фиг было старых шлюх домой приглашать, — говорил Алекс.

— Сто процентов! В точку, — посмеивался Вирг Сафин.

Они легко и уверенно двигались по комнате, что означало: здесь, в спальне этого дома, они находились не впервые. И не стали снимать верхнюю одежду, что означало: они ненадолго.

— Ты так и не сказал, дом продавать будешь? — спросил Алекс.

— А чего мне его продавать? Пусть себе стоит. Кушать он не просит. Пусть время немного пройдет, все уладится. Потом решу, как с ним быть, — пожал плечами Вирг Сафин.

Мы с Максом замерли от страшного и странного открытия: этот дом принадлежал Виргу Сафину. Конечно, я могла бы и догадаться… Он не раз подчеркивал, что Комаровский его самый близкий друг.

Оба подошли к стене. Вирг Сафин снял картину — натюрморт с чайником и цветами. Под картиной оказался сейф. Он набрал комбинацию: было слышно характерное тихое пощелкивание, и открыл дверцу сейфа.

— Ты все деньги брать будешь? — спросил Алекс.

— Все, — отрезал Сафин, — чего им тут валяться? Тем более, что они мои.

— А полиция…

— Что полиция? Этот, который ведет следствие, знает, что я сегодня заеду за деньгами. В конце концов, это мой дом, я одолжил деньги Комаровскому, которые тот так и не успел потратить. Я не хочу рисковать, вдруг кто-то из этих соседских голодранцев в дом залезет. Здесь не проходной двор. А полиция не хочет связываться с такой суммой. Кому нужна лишняя головная боль?

— Сколько тут?

— Семьдесят четыре тысячи.

— Доллары?

— Евро! — усмехнулся Сафин. — Ты что, забыл, что я люблю?

Мы видели, как Сафин перекладывает пачки денег в бумажный пакет, принесенный с собой. Потом он вытащил ворох каких-то бумаг.

— Смотри, Мальвина! — Алекс вытащил из вороха бумаг цветную фотографию и стал рассматривать ее на свету, — а все-таки она была красивая! Необычная…

— Красивая, — согласился Сафин, — но жуткая дура.

— Зря ты так. Сам знаешь… о покойниках…

— Либо хорошо, либо ничего. А я ничего!

— Ладно уж… Хочешь забрать фотку себе?

— На кой она мне нужна? Я уже давно ее забыл. Брось где лежит, и пойдем.

— А остальные бумаги?

— Ты что, не знаешь Комаровского? Там нет ничего ценного.

— Сейф запирать будешь?

— А зачем его запирать? Чтобы дураки из полиции замок ломали? Пусть видят, что внутри ничего нет.

Сафин прикрыл дверцу сейфа, повесил на место картину, и они оба вышли из комнаты. Было слышно, как они очень быстро спускаются по лестнице, а через время хлопнула входная дверь.

— Господи… — выдохнул Макс, — кажись, пронесло!

Я ничего не ответила, так как была занята тем, что вытирала со лба пот (от пота мои волосы были мокрыми, как после душа) и изо всех сил старалась унять бешеное биение сердца и дрожание рук.

Макс приоткрыл дверцу шкафа и с неожиданной резвостью выпрыгнул наружу, как чертик из картонной коробки и зло обернулся ко мне:

— Ну что, так и будешь сидеть в шкафу? Сейф-то открыт! Выходи, быстро. Вдруг еще кто придет.

Макс был абсолютно прав. С трудом сдвинув с места свое онемевшее тело, я кое-как выползла наружу. Мягкий, экзотический флер его запаха все еще был разлит в воздухе. Своим телом я чувствовала его аромат.

Все случившееся не было для меня жестоким ударом. С самого начала я не верила, что Вирг Сафин уехал в Нью-Йорк. Как можно поверить человеку, который лжет все время, лжет каждую минуту, и в этом состоянии медовой растопленной лжи чувствует себя как рыба в воде! Я была до безумия ослеплена любовью, но все-таки какая-то часть в глубине меня сохраняла холодную ясность рассудка. И где-то там, в глубине, я давно уже начинала подозревать, что Вирг Сафин не уехал в Нью-Йорк.

Сейф был открыт. Вирг Сафин даже не удосужился прикрыть его картиной, повесив на место. Макс между тем рылся в сейфе, и по его злобному ворчанию я понимала, что попадается ему одна ерунда.

— Мусор, мусор… Туристические проспекты, чеки из ресторанов и магазинов… — ворчал Макс, — старые билеты. Потертый буклет страховой компании… старые дорожные чеки… Что за хрень, Господи!.. Что за…

Молчание наступило внезапно и так резко, что я даже испугалась. Вышла из своего транса, подвинулась вперед, окликнула:

— Макс, что ты нашел? Макс!

— Господи Боже!.. — Макс обернулся, лицо его стало белее мела, — Матерь Божья! Святые угодники!

В душу мою стал заползать страх. С вытянутым лицом Макс держал в руке фотографию, и так вот менялся в лице, глядя только на нее.

— Матерь божья! Ни за что бы не поверил, если бы мне кто-то сказал!

Я быстро подскочила к нему, выхватила фотографию, и… С глянцевой цветной поверхности на меня смотрело мое собственное лицо. Эта женщина была похожа на меня, как две капли воды. Сходство было поразительным! И только по едва уловимым, мелким деталям можно было определить, что на снимке не я, а совсем другой человек. Я перевернула фотографию. Внизу была подпись карандашом. Прочитала вслух.

— Мария Комаровская. Моя Мальвина. И дата — пять лет назад.

— В жизни такого не видел! — Макс словно очнулся. — У тебя есть сестра-близнец?

— Нет, — я покачала головой, — я была единственным ребенком в семье. И никакой сестры даже двоюродной или троюродной у меня нет. И не дальняя родственница. У нас вообще мало родственников. Я бы обязательно услышала о такой.

— Ты похожа на эту Мальвину как две капли воды! С ума сойти! На жену Комаровского!

Макс подтащил меня к зеркалу туалетного столика, приставил рядом фотографию. Сходство было поразительным. Мы столько времени думали об этой Мальвине, а оказалось, что внешность Мальвины — это я!

Присматриваясь, Макс стал различать детали, которые позволяли нас различить. Но находил их только при тщательном изучении. Поначалу он, бедный, даже уверился, что настоящая жена Комаровского — я.

— Неужели Комаровский не упал в обморок, когда увидел тебя в том ресторане? — допытывался Макс.

— Правда, он смотрел на меня как-то странно, но я не придала этому никакого значения. Решила, что он чокнутый. И Сафин его очень быстро отвлек.

— Здесь я этот снимок не оставлю! — Макс положил фотографию Мальвины в карман, — на всякий случай заберу с собой.

— А здесь что? — я заглянула вглубь сейфа, — там какой-то белый конверт.

— Где? — всполошился Макс, — я и не видел.

На конверте не было никаких знаков, надписей. Он не был заклеен. В нем хранились квитанции денежных переводов и квадратик картона, на котором было написано: «Монастырь Христова Воскресения, Тюменская область, Северный район, поселок Таежный». И адрес: улица, номер дома. Денежные переводы все были на этот адрес — все до одного. Суммы разные: от тысячи гривень до пятидесяти тысяч. Отправителем был Витольд Комаровский. И всегда только он. Последний денежный перевод на сумму пятнадцать тысяч гривень был сделан за два дня до смерти Комаровского. А вот предыдущий, на сумму две тысячи гривень — 20 дней назад.

— Монастырь Христова Воскресения… В России. Тюменская область. Это еще что такое? — нахмурился Макс.

— И почему Комаровский все время переводил туда деньги? Грехи замаливал? — вторила я.

— Суммы же маленькие! Ну что это за сумма в две тысячи гривень!

— Вот именно! Такие маленькие суммы и выглядят подозрительно.

— Интересно, там есть интернет? — снова нахмурился Макс. — Как бы узнать…

— Не надо никакого интернета. Мы туда съездим, — решительно сказала я.

— Куда? В Тюменскую область? Да ты мозгами поехала! Знаешь, сколько это будет стоить? — глаза Макса полезли на лоб.

— Разве ты пожалел, что меня послушался, и мы пробрались сюда? А дорогу я оплачу нам обоим. У меня есть деньги. Только ехать нужно быстро, пока никто, кроме нас, не напал на след этого монастыря.

С тем мы и ушли из этого дома, унося снимок Мальвины и адрес какого-то монастыря в Тюменской области. Теперь у нас были две задачи: выяснить судьбу Мальвины и наведаться в этот монастырь.

Глава 14

— Я бы на твоем месте, девонька, окно-то закрыл, — наш проводник подвинулся поближе к теплу. Вонь от его козлиного тулупа была просто невыносимой! — Ночью волки близко подходят к человеческому жилью. Пропасть в эту зиму волков-то.

С громким треском загорелось в печке бревно, и тысячи искр огненным фейерверком рассыпались на дощатый пол, такой замерзший, что на месте искр не осталось даже черных точек, словно не было никакого огня. Испугавшись, я отодвинулась. Наш проводник даже не поморщился. Его высохшее, словно печеное яблоко, лицо, обветренное в ледяных ветрах заиндевелой тайги, выражало неприкрытое удовольствие от печки, от огня, от того, что мы находимся в тепле, и от большого стакана водки, которой он щедро поделился с Максом.

Эту ночь нам предстояло провести в дощатой хижине в самом сердце тайги. Мы добрались до нее к темноте, а метель началась к вечеру. Мне казалось вначале, что это лишь несколько снежинок, ну подумаешь, пойдет снег. Но очень скоро, когда потрескивающий огонь в очаге только-только начал дарить ощущение тепла, метель превратилась в настоящую таежную пургу, воющую, рычащую, ревущую, стремящуюся пробраться в каждую щель. Ветер же выл и стонал так, словно был ранен напавшим на него монстром.

Наш проводник, коренной житель этих мест, был представителем северной народности, правильное название которой я так и не смогла запомнить. Он вырос в ледяных краях, с молоком матери впитал в себя холод и пургу, и обладал всеми самыми важными в ледяной пустыне умениями. Он умел разжечь огонь даже в самую жуткую метель, умел ориентироваться по следам, знал все про диких зверей, способен был угадывать направления ветра, без компаса определял нужное направление пути. А самое главное, в ледяной пустыне, где царил только снег и мороз, он умел поддерживать ценную искру жизни. Он знал, какие продукты следует взять с собой, и был отличным охотником и следопытом; организовывал охоту в тайге для богатых людей, был проводником и умел находить и зверей, и пути по следам — его бесценные навыки (не блуждая по тайге, прийти к цели) стоили мне ровно полторы тысячи долларов. Но он стоил таких денег.

Мы ни разу не сбились с пути, ни разу не остались без ночлега, и только изредка я с ужасом думала о том, как бы мы блуждали в этом царстве вечного льда без такого вот знающего человека! Мы бы не выжили — это точно. Это ж надо было додуматься — отправляться в такое путешествие в декабре, когда в этих краях господствовали снег и нестерпимый мороз!

Помню, как рассмеялся наш проводник, увидев нас с Максом в домике главы местного сельсовета! Он хохотал и хохотал, буквально до слез, глядя на мою изящную шубейку и сапожки на каблуке, приобретенные за сумасшедшие деньги Вирга Сафина за два дня до нашего путешествия!

— И в этих финтифлюшках ты, девонька, хочешь в тайгу? Ой, уморила, ну сил нет — уморила.

Он заставил нас нацепить меховые тулупы на каком-то жутко вонючем меху (не иначе, козлином) и меховые унты, до середины бедер закрывающие ноги. Нашу прежнюю одежду мы оставили у главы сельсовета, надеясь забрать ее на обратном пути. Если, конечно, вернемся. Прокат зимней амуниции стоил мне еще 300 долларов на двоих.

Значимость зимней экипировки мы в полной мере оценили сразу же, как отправились в путь. Зимний мех отлично защищал от мороза, даже несмотря на то, что двигались мы на стареньком снегоходе нашего северного жителя.

Я спросила его, какой здесь мороз.

— Минус 60, не меньше, — прищурившись, проводник заставил меня щедро смазать лицо каким-то жиром, — ты мажь, мажь, не жалей, а то останешься без кожи. Потрескается, начнет кровоточить. Как ты домой вернешься такой красавицей?

Мы ночевали в охотничьих домиках, постоянно попадавшихся на нашем пути. Ночлеги были теплые, но без удобств. Иногда располагаться приходилось на полу. И всегда мы спали, не снимая тулупов.

В тайге, вглубь которой мы забрались, не было ни интернета, ни мобильной связи. Наш проводник объяснил, что ловить здесь может только спутник, но у нас не было спутниковых телефонов. Поэтому я не знала, звонил мне Вирг Сафин, или не звонил — мне было все равно. Другое дело Макс: в первые же сутки нашей поездки он сильно сдал, тоскуя из-за отсутствия мобильника и интернета.

Когда мы добрались до охотничьей избушки (а это был самый настоящий деревянный сруб), даже без кровати, но зато с самым главным — выдолбленной в основании огромного деревянного бруска печкой, первым делом я раскрыла деревянные ставни, запертые на засовы изнутри. Проводник, тем временем, разжег печку.

— Почему ставни закрывают? — поинтересовалась я.

— А это от медведей. Когда потеплеет, медведь во все щели начнет лезть. Мало того, что в хижине все сломает, разворотит, так еще и нагадит по углам. Вонь же от медвежьего дерьма не выветривается, никак не уходит. Придется хижину новую строить.

Наш проводник быстро приготовил ужин: заварил сытную пшенную кашу, щедро сдобрив ее кусками сала, раздал нам полоски вяленого мяса, вскипятил чайник крутого кипятку, разлил по кружкам крепкую водку — главный напиток вечера.

— Без водки-то в мороз никак, — говорил он, — и внутренности очистит, и все тело согреет. Пить надо маленько, по чуть-чуть, глоток, второй — и будет. В мороз напиваться не надо, только себе хуже сделаешь. А перед едой по глотку принять — святое дело, самое то в ледяной стуже. Только по глотку, говорю, никак не больше.

Поймав мой взгляд (как я кривилась, когда бросал в кашу сало, жир), выговаривал даже строго:

— Ты эти гримасы, девонька, мне брось! В мороз жирную пищу кушать надо. Голод — он первый враг в мороз, внутренности сведет — и каюк. Никакая водка не поможет. В мороз вес человека быстро уходит, не догонишь никак. А без веса, когда запасов жира нет, в морозной тайге не выживешь. Это ты потом худеть будешь. А здесь я за тебя в ответе — взялся доставить тебя на место и вернуть обратно живою, и верну, можешь не сомневаться. И кашу с жиром будешь мне есть, а не то брошу в тайге, что станешь делать?

На вторые сутки нашего путешествия я поняла, что он прав: только жирная, тяжелая пища в желудке придавала какое-то ощущение бодрости. Без нее хотелось впасть в ступор, не двигаться, не говорить. Недолго так было и замерзнуть. После ужина проводник скомандовал закрыть окно.

— Волки здесь. Подошли вплотную к месту.

Я не поверила. В тот же самый момент отдаленный, утробный, глухо вибрирующий в тишине и оттого во сто крат более страшный вой прорезал звенящий от холода воздух. Задрожав, как в лихорадке, я тут же бросилась к окну. Дрожащие пальцы не хотели справиться с заиндевелым засовом.

Вой раздался совсем близко, вдруг прямо под нашим окном мелькнула серая тень, и ярко обжигающе сверкнули два алых глаза, похожих на раскаленные угли. Я закричала. Мне вдруг показалось, что волк готовится к прыжку. Деревянный засов, выскользнув из моих рук, упал на пол. Чертыхаясь, проводник рылся впотьмах, пытаясь отыскать ненадежную опору.

Волк, между тем, подбирался ближе. Я отчетливо разглядела тощее, но упругое тело, клочкастую шерсть, морду — с желтоватых клыков капала слюна, а самое главное — глаза, глаза проголодавшегося демона, ненавидящего чужаков, нарушивших покой его древнего леса.

Я постаралась взять себя в руки, но что это? Серые комки, алые прорези глаз появились со всех сторон. Они подкрадывались по снегу все ближе и ближе.

— Да их сотни! — завизжала я, — что теперь делать?

Бросив искать засов, наш проводник метнулся к своему мешку. Я увидела в его руках темную, матовую гладь пистолета. Высунувшись до половины из окна, он послал три выстрела в серую массу окружавших нас волков. Выстрелы показались мне взрывами. Следом раздался разъяренный, болезненный визг, и волков стало намного меньше.

— Они уползают! Уползают! — мне хотелось хлопать в ладоши.

— Ну еще бы! Знают, что такое пули, многие из них ученые. Ух ты ж, оголодали совсем, бедолаги. Суровая нынче зима. Раньше никогда не подбирались так близко. Такого не помню.

Макс, тем временем очнувшийся от своего сонного оцепенения, нашел на полу засов, и мы наглухо забили окно.

— А они в окно ломиться не будут? — мой голос все еще дрожал, — и в двери?

Проводник только рассмеялся, махнув рукой. Это для нас с Максом волки были кошмаром. Для него они представлялись привычной песней его любимого севера. Волки были одной из частей окружавшего его мира. Другого мира он не знал.

— Не плачь, девонька, — он ласково, как ребенка, погладил меня по волосам, хотя я и не думала плакать, — доберешься ты до своего монастыря. Еще день пути остался. Мы уже близко. Скоро колокола услышать можно будет. Святые колокола звонят в мороз.

— А расскажите о сестрах. Какие они?

— Отшельницы они, монастырские сестры. Кто-то считает их святыми, а кто-то — лесными ведьмами. Правда в том, что за людские грехи они молятся. Много их у человечества, грехов тех. А значит, дни и ночи молиться им суждено в этой Богом забытой лесной чаще. Специально так монастырь был построен — в лесу, в глуши. Только почему-то не становится у человечества-то грехов меньше. А с каждым годом множатся беды и грехи, множатся, конца краю не видно…

Мы планировали свой маршрут очень тщательно. Сафин так и не объявился после того, как я увидела его, прячась в шкафу. Но я чувствовала, что в запасе у меня остаются считанные дни, что Сафин объявится с минуты на минуту, а потом всю подготовку к поездке уложили буквально в три дня.

Билеты на самолет, гостиница, услуги местного бронирования автомобилей — словом, мы подготовили все, что могло понадобиться в пути. Единственное, что смущало, это полное отсутствие каких-либо упоминаний о монастыре в интернете. Но и Макс, и я успокаивали себя тем, что интернет — не весь мир, и есть в нем не все, и монахи — не продвинутые айтишники, и не висят сутками в Фэйсбуке, а потому глупо надеяться на их сайты. Мы ничего не выяснили о монастыре, даже не знали, мужской или женский этот монастырь.

В день отлета я сказала Вере и дежурному охраннику, что еду на пару дней навестить больную родственницу, которой нужна моя помощь. Вышла из дома, таща за собой сумку, в которую впихнула как можно больше теплых вещей — Тюмень все-таки.

Мы приобрели достаточно подробную карту Тюмени и области. Единственное, что немного смущало нас, — отсутствие на карте Таежного поселка. Но очень скоро мы обнаружили Таежный округ, достаточно далеко от города и почти рядом с северным полюсом. Мы решили, что поселок как раз и является центром этого округа, а из-за того, что он так мало населен, его не посчитали нужным заносить на карту. Мы договорились, что почти сразу отправимся туда.

Итак, план был прост. Останавливаемся в Тюмени в заранее забронированной гостинице. После этого связываемся с фирмой проката автомобилей и как можно подробнее составляем маршрут. Арендуем джип (Макс обещал справиться с управлением, а деньги у меня были). Если нужен проводник, берем проводника. На джипе едем в монастырь, все узнаем там, и так же возвращаемся.

Первый час полета мы были полны такого воодушевления и с таким оптимизмом погружались в наши охотничьи шерлокхолмсовские дебри, что Макс даже забыл мне рассказать о судьбе Марии Комаровской — информацию, которую выудил у своего друга из спецслужб.

Посмотрев на меня, он вспомнил об этом, я поняла это по его лицу — оно стало другим, и я даже спросила, что случилось. В свою очередь Макс поинтересовался, не страшно ли мне быть похожей как две капли воды на человека, умершего такой страшной смертью. Внутри меня все оборвалось, и я потеряла дар речи. В этот момент Макс шлепнул себя по лбу и на весь салон закричал, что забыл мне рассказать. История была страшной.

Марию Комаровскую казнили в Таиланде за попытку провести наркотики. В ее чемодане в аэропорту обнаружили героин. Судьба женщины, похожей на меня как две капли воды, напоминала судьбу героини из знаменитого фильма «Бангкок Хилтон» с Николь Кидман в главной роли. Только в этой истории не было счастливого конца.

— Он предложил ей съездить в Таиланд отдохнуть, представляешь? — негодовал Макс. — Сказал, что, мол, она устала с ним, и почему бы ей не съездить развлечься и от всего отдохнуть. И сам купил путевку на отдых в Таиланд, в лучший 5-звездочный отель. А за день до отъезда подарил ей изящный, дорогой чемодан от Луи Виттона. В этом чемодане и нашли наркотики.

В аэропорту Таиланда на чемодан Комаровской обратила внимание собака, сбросив его с общей ленты багажа. В чемодане оказалось двойное дно, где и лежали плоские пакеты с чистым героином — всего два килограмма триста грамм. Комаровская так и не ступила на землю Таиланда. Ее арестовали прямо в аэропорту. Суд, приговор — все было достаточно быстро. Ее приговорили к расстрелу — к смертной казни за транспортировку наркотиков в страну. Но приговор не сразу привели в исполнение. Три года ей пришлось провести в тюрьме в жутких, нечеловеческих условиях. Ее адвокат пытался дождаться результатов апелляции, отправляли прошение о помиловании королю Таиланда. Ничего не помогло.

Законы Таиланда очень суровы, особенно к иностранцам — процессы над ними как бы служат визитной карточкой. Все попытки провалились. Что и немудрено — ни один иностранец, пойманный за наркотики, так и не сумел избежать казни. И три года спустя приговор был приведен в исполнение. Марию Комаровскую расстреляли.

Друг сообщил Максу очень интересную вещь. У мужа Мальвины были возможности спасти ее от расстрела. Тайцы очень падки на деньги, они обожают взятки, особенно в долларах. За сумму в несколько тысяч долларов он мог выкупить ее из тюрьмы. Никто из иностранцев не пользовался этим способом, потому что все курьеры, как правило, голь перекатная, нищие наркоманы, мечтающие заработать большие деньги, а в цепи наркокартели только самые мелкие сошки, шестерки, о существовании которых даже не знают члены звена покрупней. У таких иностранцев нет богатых родственников, способных выложить за их шкуру, к примеру, пятьсот тысяч долларов. За них не станет платить наркокартель.

Но у Комаровской был муж миллиардер, для которого пятьсот тысяч долларов были как пятьдесят гривень на мелкие расходы. Он был очень богатым человеком и не сделал даже попытки ее спасти. Более того, он отказался платить за адвоката, и Мальвине был назначен так называемый общественный, бесплатный защитник, что тоже не способствовало успеху дела. Короче, Комаровский делал все, чтобы ее потопить.

Газетам, пронюхавшим об этом случае, Комаровский заявил, что его жена всегда была наркоманкой, он давно хотел из-за этого с ней развестись, а теперь она просто получила по заслугам.

Конечно же, это была ложь. Друг Макса был твердо уверен, что наркотики в чемодан Мальвины подложили по приказу Комаровского. Таким способом он решил отделаться от жены.

На самом деле это абсолютно чистое убийство! Никто даже и догадаться не может, что это убийство. Берешь неугодного человека, подбрасываешь ему наркотики и отправляешь на отдых в Таиланд. Все — дело сделано! Чище, чем любой несчастный случай. Поэтому лучше вообще не ездить в Таиланд: мало ли кому в голову придет избавиться от тебя? И всегда, всегда с огромной опаской следует отнестись к тому, кто предлагает такое путешествие в Таиланд, да еще и за свой счет. К тому, кто покупает путевку.

Почему Комаровский решил избавиться от Мальвины, друг Макса не знал. Но главное было в том, что все прошло достаточно гладко и чисто. Мальвину расстреляли, Комаровский получил уведомление о казни и стал холостяком.

Все это Макс рассказал мне с живописующими подробностями в самолете. Он не знал, за что Комаровский сделал это с Мальвиной. Я догадывалась. За измену, естественно. За что же еще такое возможно? Может быть, даже за измену с Виргом Сафиным. Кто знает?

Именно в тот момент меня охватило какое-то тревожное предчувствие, как будто я вдруг наткнулась на истину, и так же быстро упустила ее. Что за истина? Связана с Виргом Сафиным? Я не знала. Я знала только одно: как тревожно, болезненно, непредсказуемо сжалось в тот момент мое сердце. Так, упиваясь этой странной тоской, я повернулась к Максу:

— А Илона? Как выглядела она?

— Не так, как ты, — Макс окинул меня странным взглядом, словно и ему передалось чувство тревоги, мучающее меня, — ничего общего ни с тобой, ни с той женщиной. Илона была хрупкой, конфетно-розовой блондинкой с кукольным личиком. Рядом с ней каждый мужчина чувствовал себя настоящим мачо. Сильным…

Я поразилась тому, как точно Макс сформулировал такую сложную мысль. Действительно, есть такая особая порода хрупких женщин-девочек, этаких кукольных дурочек, источающих женственность для кого угодно. Мужчины дуреют от таких, чувствуют себя, как скала. И не важно, что за этой конфетной оберткой часто скрывается озверевшая, прожженная хищница. Как правило, такое понимают всегда в последний момент.

Такие сладкие куколки созданы для любви. Их пушистые мягкие волосики развеваются за плечами и словно тают в руках первого же попавшегося самца. Не то что мои волосы — жесткие вихры, торчащие во все стороны, как проволока. Я вдруг вспомнила, что не успела вымыть голову перед отъездом, и совсем погрустнела от этой прозаической мысли. Конфетно-розовая Илона наверняка не пропустила бы такую важную деталь.

Мне всегда говорили: жесткие волосы — жесткий характер. Я всегда убеждалась, что это правда. На самом деле такие, как я, не привлекают мужчин. Очевидно, нечто подобное мелькнуло и в голове Макса, потому что он вдруг сказал:

— У тебя, и у этой женщины с фотографии, резкие черты лица. И жесткие непокорные волосы. Ничего общего с настоящей Мальвиной. Наверное, потому ее так и назвал. Сарказм, ирония — назови как угодно. Или отчаяние. Но именно такие женщины, не похожие на конфетную обертку, и остаются в памяти надолго. Навсегда. Илона была полной вашей противоположностью. Я не могу показать тебе ее снимки, так как удалил все ее фотографии. Но, я думаю, ты поняла, что я хотел сказать. Удалил после того, как она вышла замуж за Комаровского. Хотел стереть из памяти ее образ, не смог пропустить. Я, конечно, знал, что она хищная и глупая, но все-таки… Все-таки не думал, что такая глупая. А потом… Потом уже случилось все так, как случилось.

— А что ты скажешь Сафину, если он позвонит? — спросил Макс.

— Он не позвонит.

Самолет приземлился с опозданием на час. Был сильный туман, плохая видимость, и мы долго кружили перед тем, как зайти на посадочную полосу. Этот лишний час, прибавленный к тому времени, что мы провели в воздухе, уже начал превращать наше путешествие в кошмар.

Выйдя из аэропорта, мы нашли окошко нужной нам конторы по прокату автомобилей, но выяснилось, что заказ, отправленный и оформленный нами, сюда не дошел. А из всех внедорожников есть старый «уазик» (бывшая «скорая помощь») и джип «ВАЗ-патриот», причем оба с механической коробкой передач. Водить механику Макс не умел, я — тоже. Мы отказались брать динозавров советского автопрома и остались без машины. Закипая от злости, сели в такси и поехали в отель.

Номера нас ждали, но выяснилось, что в этой гостинице полно тараканов и нет горячей воды. В моем номере были сломаны все электрические розетки. А в номере Макса не открывалось ни окно, ни двери на балкон. Дежурная по этажу только пожала плечами, мол, зачем вам окно в мороз? Хотите вентиляции, откройте дверь в коридор!

К счастью, в этой гостинице мы собирались задержаться только на одну ночь. Едва рассвело, как мы уже были на ногах. Спустившись же вниз, к администратору, сразу поняли, что влипли, и влипли серьезно.

Во-первых, прокатные конторы автомобилей открывались в десять часов, а сейчас было только семь — об этом мы прочитали в расписании различных фирм, рекламные буклеты которых лежали на столе.

Людей, по крайней мере, поблизости не было. Администратор спал, и сколько мы не трезвонили в звонок, никто не появился на эти механические вопли.

Но в обширном пустом холле гостиницы мы уже не были одинокими пугалами. В глубине, возле стены, громыхала ведрами пожилая уборщица, с ухмылкой косясь на нас. В конце концов уборщица не выдержала:

— Куда вам ехать-то, горемычные? А в звонок можете не звонить. Начальство наше раньше одиннадцати не приходит, — и пояснила, — у нас в двенадцать выписка. Так зачем раньше приходить?

Мы снова залопотали про Таежный поселок, таежный район, монастырь. Уборщица задумалась:

— Не Таежный район. Ленинский — был раньше. Как его переименовали, так все по старинке и называют — Ленинский район. Есть у них областной центр. В молодости была там как-то, когда мой муж покойный в соседнем городке в воинской части служил. Называется совхоз имени Ленина. Глушь это несусветная. И в мою молодость жителей там мало было. А теперь и вообще. Слыхала и про монастырь. Далеко он от этого совхоза. Сама не была, но там наверняка скажут, как доехать. Говорили, что нехороший какой-то этот монастырь, отшельники там живут. Не привечают они людей в своих стенах.

— Мужской или женский монастырь? — спросила я.

— Погоди-ка… — уборщица задумалась, — женский. Точно, женский. Помню, местные у сестер еще мед покупали. И говорили потом, что горький мед, что бабы не умеют мед делать.

— А как добраться до этого совхоза?

— Это лесной совхоз. Лесное хозяйство. Тайга. А доехать… На автовокзал вам надо. Туда рейсовый автобус ходит, раз или два в день. И дешевле вам станет, чем такси-то.

Это была самая дельная мысль, которую нам только довелось услышать! Мы тут же помчались наверх, собрали свои вещи и быстро свалили из этой дурацкой гостиницы.

Один из автобусов останавливался в пяти километрах от лесного совхоза им. Ленина. Автобус уходил в 11:20. Мы тут же решили, что пять километров с легкостью сможем пройти.

Оставалось ждать до 11 утра. Найдя кафе, выглядевшее вполне прилично, заняли «военный пост» там. Слопали каждый по огромной миске горячих пельменей со сметаной (было вкусно до жути — и к черту фигуру!), накупили бутербродов с сыром, ветчиной, колбасой (чтобы, не дай Бог, не умереть от голода в автобусе), и, напившись кофе, отправились на платформу, потому что как-то так время дошло до 11 часов.

Мы вышли в нужном нам месте, когда время уже было после 16:00, начинало темнеть. На сельской дороге не было никаких опознавательных знаков, по обеим сторонам высилась черная беспросветная тайга. Водитель сжалился над нами и довольно подробно объяснил, куда идти (прямо до придорожного креста), а за крестом свернуть на дорогу направо. Снега там будет побольше, но дорога утоптана, так как местные по ней ходят. И мы поплелись вперед.

Придорожный крест вырос перед нами из сгустившейся темноты, как призрак из фильма ужасов. Почерневшее от непогоды дерево производило жуткое впечатление, а быстро переходящие в ночь сумерки еще усугубляли его черноту. Я никогда не была особо суеверным человеком. Но это жуткое видение, вдруг выросшее перед нами в дебрях застывшей темной тайги, поразило до глубины души, поселив щемящее чувство страха.

Выйдя на утоптанную тропинку, ведущую в селение с очень бедными жилыми постройками, мы увидели что поселок абсолютно пуст. Жители прятались в домах за заборами. К последним домам на этой дороге вплотную подступал лес. Кое-где пробивался свет из-под закрытых ставень, но еще больше домов стояли темными. Они были заколочены досками. Заборы вокруг рушились. Это были брошенные дома, судя по их количеству, поселок доживал последние дни. Я вспомнила слова уборщицы.

Мы не знали, куда идти, но, так как дорога была единственной, пошли по ней вверх. Где-то далеко залаяла собака, но другой собачий лай не раздался в ответ. Очень скоро вышли на небольшую площадь, похоже — центр поселка. В центре площади стояла статуя Ленина, верх которой засыпало снегом, и каменный дом с высоким крыльцом — в одном из окон горел яркий свет, видимо, это было здание сельсовета. Мы направились к нему.

Мы не ошиблись, разглядев вывеску сельсовета. Зайдя внутрь, в коридоре увидели пожилого седоволосого мужчину, который запирал двери на замок, собираясь уходить. Увидев нас, он уставился, словно на инопланетян.

— Кто вы такие? Откуда здесь взялись?

Объяснение нашему появлению (таежный округ, монастырь) мы выучили назубок. И отбарабанили его почти без ошибок.

— На автобусе приехали, говорите? И шли пять километров по снегу?

Он тут же отпер двери, включил свет, поставил электрочайник и принялся поить нас горячим чаем с уже засохшим печеньем. Выяснилось, что он — секретарь сельсовета, и не местный, живет в поселке всего пять лет. Приехал, женившись на местной жительнице — вдове. Оказалось так же, что председателя сельсовета нет на месте. Уехал по делам в областной центр, вернется к утру. Старик ничего не слышал о монастыре, но не исключал, что кто-то из жителей знает больше.

— Что же с вами делать? На ночь глядя вы не уедете, автобусы вечером не ездят, только с утра, а местные жители терпеть не могут непрошеных гостей. Гостиницы у нас нет. Куда вас деть? — задумался старик. — Здесь ночевать нельзя — документы, а за них головой в ответе. Впрочем, есть один вариант. Может, вы переночуете в одном из заброшенных домов, что покрепче, с печкой и светом? А я запалю вам печь.

Мы сразу же согласились. Предложение показалось нам хорошим.

— Есть тут один дом. Недалеко отсюда. Он в отличном состоянии — я только позавчера ревизию проводил. Полы теплые, сухие, стены крепкие, крыша новая, и свет есть. Да что свет — там вся мебель стоит! Я просто не понимаю, почему никто из местных жителей его не займет. Дом ведь получше будет, чем халабуды у некоторых. Ведь многие до сих пор в деревянных живут. А этот дом — каменный. И магазин поблизости, через два дома. Он, правда, вечером закрыт, но можно постучать в окно к продавщице, она живет в том же доме. Выйдет и все продаст, что нужно. Наши мужики так делают, когда хотят выпить. И завоз продуктов у нас хороший — привозят свежие каждую неделю. Решено, поселю вас там.

И вместе со стариком, который заново запер свой «офис», мы вышли в морозную темноту. Дом действительно оказался поблизости. Высокий, красивый, сложенный из белого кирпича, он был в идеальном порядке, и было совершенно не понятно, почему никто не живет в таком отличном доме. Старик отпер дверь ключом, покопался в счетчике, вкрутил пробки, а, когда мы вошли в комнату, щелкнул под потолком выключателем. Вспыхнул свет. Комната казалась жилой. Люстра в три рожка заливала пространство ярким электрическим светом. В комнате были остатки мебели: стол посередине, диван у стены, металлическая кровать и даже старый советский телевизор на тумбочке.

— Другие комнаты пустые, всю мебель перенесли сюда. Так что вы здесь и размещайтесь, к печке поближе.

Он стал колдовать над каменной печью, сложенной к углу из кирпичей, и вскоре за железной заслонкой приветливо загудел огонь.

— Я вам из сеней дров принесу, так что до утра не погаснет.

Старик вышел из комнаты и довольно быстро вернулся с охапкой дров.

— В тепле они быстро оттают, — он сбросил дрова в углу, — вы в печь по одному-два подбрасывайте, вот и обогреетесь.

Я тем временем стала ходить по комнате. Здесь был даже сделан ремонт! Обои (золотистые, в синий цветочек) выглядели совсем свежими. Потолок побелен идеально, и даже не было ни одной трещины в полу! Прямо супердом — заходи и живи.

— Действительно, странно, что здесь никто не живет, — сказала я, вдоволь насмотревшись на комнату, — дом отличный.

— Людей у нас мало в поселке. Остались в основном старики. А старые люди привыкают к своему, их с места не сдвинешь. Вот и стоит пустым.

— А куда делись прежние жильцы?

— В город, наверное, переехали. Большинство молодых так сделали. А дом бросили. Кому его продашь здесь?

Внезапно яркое пятно в углу привлекло мое внимание. Я подошла ближе. Кто-то рисовал на обоях ярко-красным фломастером каляки-маляки — иначе не скажешь. Рисунок определенно был детским!

— Здесь жил ребенок! — улыбнулась я, — посмотрите, рисунок на стенке! И, похоже, ребенок маленький.

— Не знаю я, кто здесь жил, — старик покачал головой, — местные жители почему-то об этом доме говорить не любят, от них и слова не добьешься. А прежних жильцов я не застал. При мне он так и стоял пустой.

По комнате, между тем, стало разливаться приятное тепло, от которого заиндевелый воздух сразу стал сизым.

— Вот и тепло пошло, — прокомментировал старик. — Вы тут устраивайтесь, а завтра утром наш председатель приедет, с ним и про ваш монастырь поговорим.

С этими словами старик вышел, громко хлопнув за собой дверью.

— Да это же совсем просто, — оживился Макс, — ты помнишь, что старик сказал? Магазин через два дома! Можно ночью все купить. Я пойду куплю каких-то бутербродов — колбасу, хлеб, сыр. И водку. До утра как-то пересидим.

— Да куда ты пойдешь в ночь? — несмотря на то, что соблазн был очень велик, я все-таки попыталась остановить его. — Посмотри, какая густая тьма за окном! Фонарей здесь нет. К тому же, все время метет. Слышишь, как ветер воет? Метель усилилась. А если ты заблудишься, что мне тогда делать?

— Да что я, по-твоему, через два дома заблужусь или в темноте не дойду? Я же не маленький ребенок! Короче, я пошел. Сама же потом спасибо скажешь!

И, завернувшись плотнее в шарф, Макс вышел из дома в ночь.

Глава 15

Я отчетливо слышала, как за ним захлопнулась дверь. Усталость навалилась на меня чугунной плитой, глаза слипались. Я решила, что пока Макс вернется, немного полежу, и улеглась прямо в верхней одежде на уютный мягкий диван. Веки упали, как только я прислушалась к завываниям ветра. Потом наступила темнота.

Как я ни устала, какой разбитой себя ни чувствовала, все же это резкое и внезапное наступление темноты страшно меня встревожило. Я села на диване, широко раскрыв глаза, и сразу же утонула в сплошной, навалившейся темноте, перебиваемой отблесками огня из приоткрытой заслонки в печке. Света не было. Люстра не горела. Но я же не выключила свет!

Страх, безумный, парализующий страх придушил все мысли и чувства, схватил за горло. Несколько секунд я дрожала, боясь встать. Но Макс не возвращался. Похоже, задерживался. Нужно было что-то предпринять. Здравый смысл с трудом взял верх над страхом, и я двинулась к выключателю.

Я щелкала выключателем достаточно долго, но света не было. Очевидно, выбило пробки. Как ни странно, но эти щелчки меня успокоили. Удивительно было, что в доме, за которым никто не следил, свет вообще зажегся!

Абсолютно успокоившись, я вернулась к своему дивану и уютно свернулась клубком. Сама не заметила, как быстро погружалась в настоящее сонное оцепенение. Усталость, возможность прилечь, темень — все это способствовало тому, что я очень быстро заснула.

Но очень скоро я поняла, что это был не совсем обычный сон. Почувствовав безумную тяжесть во всем теле: руки, ноги словно налило свинцом, и, закашлявшись, я вдруг начала задыхаться. Через несколько минут меня отпустило, но тут же я насторожилась: мне вдруг показалось, что в комнате есть еще кто-то. Я чувствовала на своей спине пронизывающий, обжигающий взгляд чужих глаз, и этот взгляд не сулил мне ничего хорошего.

— Кто здесь? — обернувшись, я громко крикнула, но в комнате, конечно, никого не было. В печке привычно гудело пламя. Привыкшие к темноте глаза различали практически все — в комнате никого не было.

Резкий стук вырвал меня из сонного забытья. Сначала я подумала, что это взорвалось в огне полено, но потом поняла, что кто-то очень сильно стучит в окно, я даже различила белую человеческую руку.

Поднявшись с дивана, я подошла к окну и отворила одну створку. За окном стояла полная молодая женщина лет 30–35, в пуховом платке, которым она замотала голову. Лицо ее было плоским, будто вогнутым с огромной темной родинкой почти во всю щеку.

— Ну, как вы устроились на ночлег? — бойко спросила женщина.

— Спасибо, все в порядке, — сонная, я не очень понимала, кто она, зачем пришла под окно.

— Ну и славненько! А то меня послали спросить.

— Спасибо, все в порядке. Только света нет.

— Ну, это понятно, что нет. Здесь никогда ничего не работает, — женщина рассмеялась, но это был какой-то странный смех. Я отчетливо различала в темноте блеск ее глаз — она словно играла какую-то роль. Только глаза ее не смеялись.

— Они важные, правда. Самые важные, — женщина мотнула головой, — только это ни ткань. Никакая ни ткань. Сама поймешь со временем.

— Вы о чем? — я вся похолодела изнутри.

— О твоем сне! Думаешь, не знаю? Я по бабке — вещунка! Все твои мысли вижу.

— Я не понимаю…

— А ты к этому идешь. Когда узнаешь, спасешься, если все правильно сделаешь. Ты похожа на меня, но я не ты. Я вечно жить буду. А ты помни… помни… Это не ткань. Посмотришь потом… Я кое-что тебе оставлю. Сделаешь, как надо. Прощай.

Внезапно у меня потемнело в глазах, и я почувствовала, что куда-то падаю. Вцепившись в подоконник, наклонила голову, и приступ дурноты быстро прошел. Когда же я подняла голову, никакой женщины рядом со мной не было.

Как быстро она ушла! И о чем она говорила со мной? Что пыталась сказать? Вдруг я увидела за окном какой-то предмет. Это был кухонный нож для разделки мяса с металлической ручкой. Холодный металл больно обжег мои пальцы. Я вскрикнула, и нож выпал из моих рук за окно, в снег. Я не собиралась его искать. Этот жуткий нож напугал меня до смерти. Все еще не понимая, что происходит, я вернулась на диван и тут же погрузилась в обычный сон без всяких сновидений.

Проснулась я от ярких солнечных лучей, бьющих в середину комнаты. Огонь в печке совершенно погас, я ведь не поддерживала его. Несколько минут вот так сидела, пытаясь понять, что со мной произошло, где я нахожусь. Потом подскочила как ужаленная: ведь в комнате не было Макса! Где же Макс?

Громко позвав его по имени, ответа я не услышала. Вне себя от ужаса я выбежала из дома на засыпанную снегом сельскую улицу. Снег ярко блестел в лучах раннего утреннего солнца, болью отзывался в глазах. К моему удивлению, дом, где я провела ночь, оказался на улице последним и стоял как бы на отшибе. В темноте мы этого не заметили.

Быстро побежав по улице, я вдруг увидела темную шатающуюся фигуру, ходившую вокруг другого дома. Это был Макс! Увидев меня, Макс разрыдался. Сквозь рыдания он рассказал, что не смог найти обратную дорогу. Магазин нашел, продукты и водку купил, а вот обратно дорогу к дому найти не смог. Всю ночь ходил какими-то кругами. Ел и пил, ходил, ел и пил, съел всю еду и выпил бутылку водки. Потом просто перестал понимать, что происходит.

Пока мы выясняли наши отношения, точнее я изо всех сил пыталась упокоить Макса, вдалеке показалась темная точка, приближающаяся к нам с огромной скоростью. Точка превратилась во внедорожник «Тундра». Джип затормозил возле нас. Из него выскочил мужчина лет пятидесяти, и, схватив меня за обе руки, принялся трясти и кричать:

— Простите, простите нас, ради Бога! Мне все мой заместитель рассказал! Быстро берите вещи, я увезу вас из этого проклятого дома!

Уже в кабинете сельсовета он рассказал, что дом, в который мы попали, считается в поселке проклятым. К нему никто из местных жителей даже близко не подойдет — ни днем, ни ночью. Заместитель ничего не знал, он не местный. Сам же председатель, узнав, где мы провели ночь, ужаснулся.

— Это проклятый дом, дом убийцы. В нем жила одна женщина. Однажды она приревновала мужа к другой и убила всю свою семью. Сначала убила своих двоих детей, мальчика четырех лет и девочку двух лет. Потом мужа. А затем и себя. Зарезала всех кухонным ножом для разделки мяса с металлической ручкой, когда они спали. С тех пор они там и живут, в этом доме. Мертвые.

— А эта женщина… Как она выглядела? — нашла в себе силы спросить.

— Бойкая, полная, всегда ходила в пуховом платке. И родинка у нее уродливая была, темная во всю щеку.

Никто не заметил, что я потеряла дар речи. Макс тут же в деталях начал рассказывать, как он всю ночь не мог отыскать этот дом.

— Все правильно, — председатель сельсовета кивнул, — мертвые вас и хороводили. Они и похуже штуки выкидывают, потому к дому никто и не подходит. А с вами ничего не произошло? — уставился на меня в упор.

— Ну… — я растерялась, — я вообще не спала. Мне всю ночь казалось, что кто-то на меня смотрит. Зло смотрит.

— Это она, — председатель кивнул, — никто в этом доме не будет жить! Заколочу его к чертовой матери! А если этот непутевый мой зам еще раз такой номер выкинет, сам лично руки ему обрежу, чтобы к ключу от проклятого дома больше не тянулся!

Я ничего не стала говорить ни председателю, ни тем более Максу. Поэтому как можно быстрее перевела разговор на цель нашего путешествия. Услышав наш отрепетированный рассказ, председатель взмахнул руками:

— Ах бедные вы мои, бедные! Вы ведь напрасно забрались в эту глушь!

— Как напрасно? — взвыл Макс.

— А так! Никакого Таежного поселка на карте нет. Его попросту не существует.

Мы выяснили, что председатель не знает дорогу к монастырю, что рядом с тем местом нет никакого жилья, и что он никогда в тех краях не был. В конце концов мы сошлись на местном проводнике — северянине из соседнего поселка, который возит в лес на охоту приезжих шишек.

— Он может отвезти вас к монастырю. Но учтите: дорого возьмет.

На своем джипе председатель отвез нас в соседний поселок, расположенный не так далеко. Там мы нашли проводника, который согласился отвезти нас к монастырю за три-четыре дня пути и тысячу долларов. На том и сошлись.

* * *

Темные врата, выросшие посреди заснеженной тайги, показались мне вратами ада. Врата ада в ледяном адском лесу. Иначе никак не скажешь. Именно таким было мое первое впечатление, когда к концу дня наш проводник остановил свой снегоход возле входа в монастырь. Как выяснилось впоследствии, это впечатление оказалось самым сильным и отчетливым и запомнилось, пожалуй, лучше всего.

Я была потрясена, как из заснеженного охотничьего домика наш проводник вывел нас на правильную дорогу. Он стоил своих денег. И вот в сумерках, наступавших быстро, как судороги, мы оказались возле самых ворот монастыря.

Проводник заглушил двигатель, и мы сошли со снегохода, оглядываясь. Стены, сложенные из тесаного темного камня, показались мне высоченными, метра три — не меньше. Настоящий замок, неприступная средневековая крепость. Особенно пугали ворота: из черного листового металла, сделанные сплошным листом, закрывающие весь проход так, что не было ни единой щели. Они словно закрывали дверь в другой мир. И сквозь эту дверь между двумя мирами не мог проскочить ни зверь, ни мышь, ни человек.

— Монастырь-то огромный, — сказал проводник, покосившись на меня, — там все хозяйство, за воротами. Целый город. Я там был однажды. Много домов. И дом для странников есть, для тех, кто заблудился в лесу.

— Что теперь? — поежился Макс. Рядом с этой мощной крепостью он чувствовал себя неуютно, и я вполне его понимала.

— Будем стучать… — выдохнула я.

— Не пустят они вас, — сказал проводник, — зря только ехали. Совсем не пустят. Вид у вас не тот. Сразу поймут, что вы журналисты. А журналистов здесь терпеть не могут.

— Откуда ты знаешь, кто мы такие? — вскипел Макс.

— Тоже мне, проблема! Узнал фамилию, по интернету посмотрел, — пожал плечами наш проводник. Все-таки он удивлял меня на каждом шагу, этот северный житель. С одной стороны, знания звериных троп, направления ветров и умение устроить ночлег в лесу, а с другой — интернет.

— Если они вас не пустят, — продолжал проводник, — мы быстро уедем. Надо где-то укрыться до темноты. Здесь поблизости еще охотничьи домики есть.

Я посмотрела на Макса — он был готов уехать хоть сейчас. Но меня этот вариант не устраивал. Я быстро подошла к воротам и заколотила по ним кулаками, предварительно сняв варежку, чтобы удары получились более сильными. Гулкий звук разнесся по всему лесу. К моему удивлению ворота отворились почти сразу. На пороге выросла высохшая старуха лет 80, в черной монашеской рясе, с обескровленными тонкими губами и злым рыбьим лицом. Она уставилась на меня:

— Здравствуйте! Мы хотим видеть мать-настоятельницу. У нас к ней очень важное дело, — вежливо заговорила я.

— Нет, — отрезала монашка (почему-то я не сомневалась, что она скажет именно это), — нельзя.

— Я понимаю, это не очень удобно для вас, — я изо всех сил старалась говорить вежливо, — но наше дело очень серьезное. Это вопрос жизни и смерти. От этого зависят жизни людей. Мы должны поговорить с настоятельницей!

— Нет, — вновь отрезала монашка, — мать-настоятельница ни с кем не встречается. Нельзя.

— Речь идет об убийстве…

— Нас ваши мирские проблемы не интересуют. Мать не будет с вами разговаривать. Убирайтесь в свой мир!

Она попыталась закрыть ворота, но я быстро просунула ногу в отверстие, не давая ей это сделать. Конечно же, я была сильней.

— Пожалуйста, не оставляйте нас замерзать ночью здесь! — я почти кричала, — вы же даете приют!

— Он вывезет, — сухим, как высохший стручок, пальцем монашка ткнула в сторону проводника, — он уже сюда приходил. Обратную дорогу знает.

— Не вывезет! — мой голос сорвался на крик. — В снегоходе мало топлива! И мы замерзли. Мы проделали такой долгий путь! Это ваше христово милосердие? Так вы прикрываетесь именем Христа, выгоняя людей на мороз?

— Кто тут говорит о милосердии? — раздался голос из-за спины старухи, и старая монашка почтительно отступила, давая проход новому действующему лицу этого трагифарса. Из тени выступила очень высокая, большая женщина с пронзительными черными глазами, красивыми чертами лица и массивным серебряным крестом на груди.

— Я. О милосердии говорю я, — выступила я вперед, — мы проехали такой путь, чтобы встретиться с настоятельницей по важному делу, а вы не хотите нас пропустить!

— Сестра Варвара исполняет свою работу, — сказала женщина, не повышая тон, — мы не рады случайным гостям. Вы не внушаете нам доверия. О чем вы хотели поговорить с настоятельницей?

— Мы расскажем об этом только ей.

— Тогда говорите. Настоятельница — я.

— Позвольте нам войти!

Но тут вперед выступила старуха, сестра Варвара.

— Эти двое (ткнула пальцем в проводника и Макса) пусть входят. Она — нет!

— Почему я не могу войти? — растерялась я. — Это же женский монастырь…

— Нечистая. Нечистой не место на пороге монастыря. Нечистая несет зло и смерть.

Я онемела. Меня затрясло, но тут неожиданно подал голос Макс:

— Эй, что за дикая чушь?! Конечно, мы не будем без нее заходить! Сама ты нечистая, злобная старуха!

Сестра Варвара запыхтела, как паровоз. Слова проводника оказались правдой — сестры были провидицами. В лице настоятельницы что-то дрогнуло, я перехватила взгляд ее черных глаз и сказала неожиданно для самой себя:

— Я стала нечистой не по собственной воле. Такой меня сделала большая любовь.

— Большая любовь ведет к смерти. Ты в смертельной опасности и вся пропитана злом. Зло уже принимает тебя за свою. Уходи отсюда, — сказала настоятельница.

— Если я в опасности, расскажите мне об этом. Как христианка вы обязаны это сделать.

— Ты сама выбрала свой путь и с него не свернешь. Но вам лучше рассказать, зачем вы хотели меня видеть. Прямо здесь. У меня нет секретов от сестер.

— Хорошо, — я выдохнула, чувствуя себя так, словно вступаю в неравный бой, — мы хотим знать, почему богатый бизнесмен Витольд Комаровский переводил деньги вашему монастырю. Каждый месяц.

— Уходите! — зло сказала настоятельница. — Прочь отсюда! Прочь!

— Нет, мы никуда не уйдем! — я выступила вперед, бросаясь в бой. — Мы хотим узнать про Комаровского! Вот он журналист. А я помогаю ему во всем. И если вы не расскажете нам правду, мы всем расскажем о вашем монастыре и о деньгах Комаровского! Мы расскажем, что Комаровский содержал ваш монастырь! У нас есть доказательства — квитанции переводов. Каждое слово мы можем доказать!

— Из денег Комаровского мы не брали ни единой копейки, — настоятельница нахмурилась, словно обдумывая какую-то мысль, — вы ничего не знаете. Вы даже представить себе не можете, о чем идет речь!

— Так расскажите нам об этом. Сделайте так, чтобы мы узнали! И если вы расскажите правду, она умрет вместе с нами. О ней не узнает ни один человек.

— Правда более серьезна, чем вы думаете. Она связана с человеческой жизнью.

— Мы это понимаем. Комаровского убили в Киеве. А знаете, как убили? С него заживо сняли кожу, и он умер от потери крови и болевого шока. Если вы не расскажете правду, кто-то еще может так умереть.

Сестра Варвара закрестилась. Мать-настоятельница последовала ее примеру. Затем лицо ее расслабилось. Было ясно, что она приняла какое-то решение.

— Идемте. Я покажу вам одного человека. Ночь вы проведете под монастырской крышей. А утром уедете. Мы дадим бензин для вашего снегохода. Вы уйдете на рассвете и навсегда забудете сюда дорогу.

— Нельзя! Она нечистая! Нечистая! — если бы позволяла субординация, сестра Варвара схватила бы настоятельницу за плечи и затрясла. Пока же она энергично протестовала против меня.

— Ночь в монастырских стенах ее очистит, — сказала настоятельница, — если не тело, то хотя бы душу. Разве мы не должны это делать, молясь за чистоту Христа и за всех нераскаявшихся грешников, на которых уже положил свою длань нечистый? Наши молитвы отмоют ее душу, как святая вода.

Сестра Варвара моментально сникла. Настоятельница пропустила нас, и мы вошли в монастырь. Проводник был прав: за каменной стеной оказался целый город. Мы разглядели большую вместительную церковь, несколько двухэтажных жилых построек, большой огород. Центр монастыря (площадь, что ли) был вымощен таким же камнем, из которого были построены крепостные стены. И на этом камне не было снега.

Миновав церковь и два двухэтажных дома, свернули налево. Время от времени нам попадались монахини, бесшумно передвигающиеся по подворью и испугано косящиеся на нас. Мы остановились возле небольшой одноэтажной постройки барачного типа, стоящей в отдалении от всех остальных строений.

Настоятельница повернулась к старой монахине, которая увязалась за нами.

— Сестра Варвара, позаботьтесь о нашем госте, — увязавшейся на проводника, — покажите ему место, где он может заправить свой снегоход и куда лучше поставить его на ночь. Отведите в гостевой дом, разместите в комнате и принесите ему ужин. Ужин у нас скромный, так как мы не едим мяса. Наш гость будет отдыхать до утра. А вы увидитесь с ним на рассвете, когда будете покидать монастырь.

Проводник ушел со старухой. Мы остались втроем.

— Это странноприимный дом, или дом инвалидов. Здесь, в нашем монастыре, постоянно живут калеки, инвалиды, старики и больные люди, которых близкие вышвырнули из своей жизни и оставили умирать в тайге. Иногда родственники привозят нам таких людей — полностью разбитых болезнью и потерявших подвижность, потому что не могут о них заботиться. В этом случае родственники платят за содержание такого человека деньги. Здесь живет, точнее доживает последние дни человек, за содержание которого платил Комаровский. Как я поняла из вашего рассказа, Комаровский умер и больше не будет нам платить. Но этот человек все равно будет жить здесь из милосердия. Другого дома у него нет.

Затаив дыхание, мы переступили порог узкой двери, прошли коридор и оказались в большой, ярко освещенной электричеством комнате с убогой, почти спартанской обстановкой, в которой были инвалиды в инвалидных колясках — человек десять. Суровая монахиня неопределенного возраста сидела на стуле возле окна и читала вслух Библию. С самого же первого взгляда было ясно, что все инвалиды в этой комнате в очень тяжелом состоянии, без памяти и разума. Никто из них даже не повернулся к нам.

А дальше… Дальше произошло невообразимое. Издав какой-то животный утробный вопль, Макс вдруг бросился к одному из инвалидных кресел. В нем сидела хрупкая женщина с отсутствующим выражением лица, показавшаяся мне глубокой старухой. На темном пледе, укутывающем ее плечи, лежали ее блеклые белокурые волосы.

Упав на колени перед этим креслом, Макс зарыдал так, как никогда не плачут мужчины. Он рыдал, сдавливая ладонями щеки, по которым текли слезы. И от этого зрелища вдруг стало невыносимо страшно. Так страшно, как может быть от очень большого горя. Рыдая, Макс все повторял и повторял имя, но женщина-инвалид никак не реагировала на него. Ее изломанные губы перекосила ухмылка, а из углов безвольного рта на плед капала слюна. Это было обличие живого трупа, реальное обличие того, что намного страшнее, чем смерть.

— Илона… — голос мой дрожал, — это его Илона. Он ее искал. Он любил ее всю жизнь.

— Какая трагедия… — на лице настоятельницы отразились печаль и боль. — Она не видит его слез. Половина ее тела парализована. Позвоночник травмирован травмирован, она никогда больше не будет двигаться. Сознание, способное понимать и реагировать, отсутствует полностью. Можно сказать, она выжила из ума. Она уже никогда не будет прежней. Мне жаль вашего друга, но еще больше жаль вас.

— Почему меня?

— Потому что вы пришли из того мира, где она стала такой.

Я ничего не сказала. Мне нечего было сказать.

— Пойдемте со мной. Нам есть о чем поговорить.

— А Макс?

— Как вам кажется, он хочет сейчас с ней расстаться?

— Нет.

— Я хотела бы поговорить с вами наедине. Пойдемте. Я расскажу вам ее историю, сколько мне удалось узнать.

Мы долго шли через монастырский двор, где уже вовсю свирепствовала метель, и где не было даже признаков электрического освещения. Я вспомнила прежде прочитанное, что в монастырях очень рано ложатся спать и встают уже в четыре утра. Меня поражало, с какой легкостью настоятельница ориентировалась в этой темноте. Но, поразмыслив, пришла к выводу, что ориентироваться легко, прожив здесь не один десяток лет.

Наконец-то мы подошли к двухэтажному кирпичному дому. Настоятельница отперла дверь своим ключом, оказавшись в просторном холле, мы свернули в коридор на первом этаже, в конце которого была большая современная комната, обставленная новой офисной мебелью и оргтехникой, служившая, видимо, кабинетом. Под потолком вспыхнуло точечное освещение. Настоятельница улыбнулась, видя мое недоумение.

— Мы не такие уж отшельницы и дикари. У нас есть самые современные средства связи, и мы поддерживаем контакт с разными странами мира. Наше место в лесу было выбрано как сознательное уединение, но это совершенно не значит, что мы полностью отделены от современной жизни.

Указала мне на уютный мягкий кожаный уголок в углу этого роскошного кабинета:

— Устраивайтесь поудобнее на диване или в кресле. Нам предстоит долгий разговор, возможно, на всю ночь, так что нет никакого смысла выделять вам отдельную комнату, ведь спать вам не придется.

— А Макс?

— О вашем друге позаботятся.

Я села в кресло, настоятельница устроилась на диване. Потушив верхний свет, она включила мягкую лампу. По стенам комнаты сразу поплыли загадочные рваные тени, и мне стало казаться, что я сижу в гостиной уютного загородного дома, спрятанного в глубоком лесу. Кроме всего прочего, настоятельница приготовила чай (в кабинете была и микроволновка, и электрочайник), подала к столу орехи и мед.

— Угощайтесь, пока я не начала свой рассказ, — настоятельница улыбнулась. Так она выглядела совсем человечной и какой-то более… живой, что ли. — Потому что у вас пропадет аппетит. Что касается меня, то я насмотрелась в этих стенах столько страшных жизненных историй, что у меня он давно пропал.

Я пригубила чай, попробовала мед… ничего не ела вкуснее в своей жизни!

— У нас своя пасека, — сказала настоятельница, — мы делаем большие запасы на зиму и готовим лечебные травяные настойки на меду. Я дам вам одну бутылочку с собой, она поможет в том, что важнее всего для вас — для укрепления нервов и духа, психического здоровья, равновесия и умения сохранять спокойствие, несмотря ни на что.

Уже не в первый раз ее слова загоняли меня в тупик. И в этот раз мне просто нечего было сказать. Я молчала. Впрочем, моего ответа никто и не требовал.

— Я знаю, зачем вы приехали, — голос настоятельницы стал серьезным. — Вы приехали потревожить осиное гнездо, настоящее змеиное логово богатых поддонков и извращенцев. Но вы пока не понимаете, что ценой этому станет ваша собственная жизнь.

Извращенцев? Я усмехнулась. Что знает об извращенцах эта женщина, живущая в лесной глуши? Но, как и все прочее, настоятельница прочитала то, о чем я подумала, прямо в моих глазах.

— Да, не удивляйтесь, монастырская жизнь в святости и покое учит разбираться получше вашей мирской суеты во всех видах и сортах извращений. А монастырское уединение и извращения всегда следовали рука об руку. В монастырях встречается много извращений: содомия, зоофилия, педофилия, не говоря уже о составляющей эротичности ритуальных бичеваний, когда, покрывая свою плоть ударами, многие последователи различных христианских учений впадают в самый настоящий эротический экстаз. К тому же к нам часто попадают люди, подверженные сонму всевозможных грехов. Чтобы спасти от них и отмолить их прощение, нужно знать хотя бы составляющие, классификацию зла. Нужно научиться разбираться в этих грехах. Я считаю так. Кстати, это мое личное убеждение. Но оно подкреплено глубокой жизненной практикой. Ортодоксальная позиция церкви никогда не разделит эту точку зрения. Вы, наверное, слышали, что нас считают колдуньями?

— Слышала. Говорят, вы настоящие лесные ведьмы.

— Это, конечно, преувеличение, но мы знаем много такого, о чем вы, люди, живущие в современном мире из стекла и бетона, не имеете никакого понятия. Мы умеем определить зло и разбираться в грехах. Девушка, ради которой вы приехали, пришла как раз из такого мира греха и проклятия.

— Мы пришли не ради нее. Мы и понятия не имели, что ее здесь найдем.

— Но вас же мучило какое-то предчувствие, вы ведь чувствовали, что должны идти именно сюда?

— Постоянно.

— Значит, цель вашей дороги — этот наш разговор. Он может вас убить, а может спасти. Теперь все зависит только от вас.

— Я не понимаю.

— Илона Комаровская попала в наш монастырь три года назад. Когда ее принесли буквально нам на порог, была точно такая же метель, как и сейчас — середина января. Помню полночь ледяной январской ночи, густую метель, яркий фонарь в руках привратницы, кровь, запекшуюся на губах Илоны, и снежинки, тающие на ее щеках. Мы уже отпраздновали Рождество. Был период рождественских святок, оттого наши сестры были более чувствительными, чем обычно, и более суеверными. Илону принесли к нам местные жители. Сказали, что на охоте, в лесу, произошел несчастный случай. Компания богачей охотилась в лесном хозяйстве поблизости, наняли проводника. Так они проводили праздники. Нужно сказать, что так здесь происходит постоянно. Охота в дикой природе — любимое удовольствие богатых людей, потому что и услуги проводника, и оружие, и передвижение по тайге стоят очень дорого, не говоря об аренде частного чартерного самолета, которым такие компании прилетают сюда.

Местные жители, которые принесли девушку, сказали, что в нее попало несколько пуль из охотничьего карабина, и наш монастырь был ближе любого другого жилья. Мы разрешили перенести ее в больницу. У нас есть сестра — бывшая врач. Ее послушание — медицинская служба в нашей местной больнице. Есть и несколько медсестер. Мы можем лечить простые случаи болезни, а в сложных случаях специальным транспорт отправляем больных в город. Но такие случаи бывают очень редко. Как правило, мы справляемся практически со всем.

Сестра-врач осмотрела девушку. Две пули попали в позвоночный столб. Было ясно сразу, что повреждены жизненно важные центры, и девушка больше никогда не сможет ходить. Несмотря на сильную боль, она была в сознании и сказала, что является женой очень богатого человека. Как только он узнает, что с ней произошло, он отправит за ней самолет. Ему уже сообщили, значит, помощь придет скоро.

Илона сказала, что поехала на охоту без мужа, в компании его друзей. На этом специально настоял ее муж. Он предложил ей съездить отдохнуть и развеяться, так как она очень устала. Его же задержали дела в городе, и он собирался присоединиться к компании позднее.

Услышав это место в рассказе настоятельницы, я побледнела, так как уже знала, какой смысл скрывают слова Комаровского «съездить на отдых, развеяться… Одной».

— Что с вами? У вас изменилось лицо, — сказала настоятельница.

— Да. Я уже поняла, что имел в виду ее муж.

— Я тоже поняла это очень скоро, когда помощь за девушкой не пришла. Через два дня мы позвонили в город, чтобы вызвать вертолет и транспортировать ее в больницу. Но нам ответили, что вертолет не прилетит и открыто сказали, что за то, чтобы вертолет не летел за пациенткой в монастырь, было специально заплачено. Узнав у Илоны мобильный телефон мужа, я позвонила ему. Раздраженный мужской голос дословно сказал следующее: «Забирать Илону и оказывать ей будь-какую помощь он не будет, так как она сама виновата в том, что произошло. Мол, нечего было ехать без него. Он знает, что в нашем монастыре есть инвалидный дом, так пусть Илона остается у нас. Он будет присылать деньги по минимуму, конечно, на ее содержание. Жаль, что судьба распорядилась так жестоко, лучше бы ей было умереть. Но раз она не умерла, пусть теперь живет инвалидом». Я была просто вне себя… Кричала что-то о человеческом долге, о милосердии. В конце концов он заявил, что подумает и, возможно, привезет своего врача с лекарствами. Но в любом случае Илона должна оставаться в монастыре.

Я не хотела говорить все это Илоне. Но, когда вошла к ней, она все прочитала по моему лицу и, заплакав, и сказала следующее: «Значит, это правда, значит, муж хотел меня убить, для того и отправил на эту охоту. Но тот, кто должен был убить ее, промахнулся, и вместо трупа я стала инвалидом». Я попыталась ее успокоить, но Илона все твердила о том, что муж хотел ее убить очень давно, уже предпринимал попытки. Ей не у кого было искать помощи. А потом рассказала о том, как он избавился от первой жены. Она рассказала, что первую свою жену Комаровский называл Мальвиной и любил до исступления. А ее, Илону, возненавидел за то, что она ничем не напоминала эту Мальвину: ни характером, ни внешностью. Поэтому и решил от нее избавиться.

Несмотря на тяжелый характер ранений, состояние Илоны было довольно стабильным. Благодаря антибиотикам мы не дали инфекции распространиться. Наша сестра даже извлекла две пули, действуя под самым простым местным наркозом. Тело Илоны было абсолютно неподвижно, парализовано, но жизненные функции организма были очень здоровыми, и абсолютно ясный ум.

— Как ясный ум? Я же ее видела!

— Подождите. Это не конец истории, а только ее начало. Самым интересным было то, что сама Илона теперь очень хотела остаться в монастыре. Она слезно умоляла не отправлять ее к мужу. Я обещала, что этого не сделаю. Тем более, прекрасно понимая, что муж уже не захочет ее забрать. Как я поняла, родственников у Илоны не было. Отец умер, а у матери была другая семья где-то в европейской стране (в Дании, кажется, или в Норвегии). И до Илоны ей не было никакого дела. Она бы все равно отправила Илону в приют для инвалидов, а не оставила у себя. Илона очень не хотела оказаться в приюте для инвалидов в чужой стране, поэтому упросила меня не звонить и ничего не говорить ее матери.

Настоятельница замолчала, собираясь с мыслями. Было непохоже, что длинный рассказ ее утомил. Скорее она искала точные и четкие формулировки, которые как можно точнее дошли до моего сознания.

— Так прошел почти месяц. Мы ежедневно подолгу беседовали с ней, так как я хотела уберечь ее от депрессии, хотела, чтобы она чувствовала себя нужной, к тому же видела, что и самой Илоне нравятся наши беседы, после них она становилась спокойнее духом и бодрей.

Однажды ко мне пришла сестра-врач, и сказала, что ее ужасно мучают мысли о совершенном нами страшном грехе. Она была твердо уверена, что если б как можно скорее после получения травмы Илона была бы доставлена на операционный стол, она могла бы ходить. Врачи попытались бы вернуть ей эту возможность. Если бы прошло хотя бы двое суток… Теперь же время было потеряно, и любая операция — бесполезна. Сестру мучила совесть.

Я постаралась успокоить ее, как могла, но не была уверена в правильности ее предположения, так как до прихода в монастырь эта женщина была районным терапевтом в поликлинике. Я не думала, что у нее достаточно квалификации, чтобы судить о таких вещах. Но ведь на самом деле этот страшный грех, если и был совершен, совершили не мы, а человек, взявший на себя официальное обязательство заботиться об Илоне. Я не знала, сможет ли он хоть чем-то искупить свою вину за свою жизнь и после смерти. Поэтому я попыталась успокоить сестру обычными словами, что пути Господни неисповедимы, и если так произошло, значит, так повелел Господь.

Постепенно за это время Илона рассказала мне свою историю и еще о том, с чем ей пришлось столкнуться за время своей богатой жизни. Это была обычная история девушки, выросшей в бедной семье и страстно мечтавшей о деньгах. Господь дал ей внешнюю красоту и ум, но все эти богатые дары она повернула себе во зло, не думая о завтрашнем дне, поддалась грехам гордыни и алчности.

Илона призналась, что до появления Комаровского в нее был очень сильно влюблен обыкновенный парень, и она вроде как отвечала ему взаимностью. Возможно, она бы и вышла за него замуж, но встреча с Комаровским перечеркнула все.

— Этот обыкновенный парень сейчас рыдает там, обхватив руками ее инвалидное кресло, — вставила я, — он любил ее все эти годы, долго искал и, наконец, нашел.

— Я так и поняла. Самыми горькими могут быть только слезы уничтоженной любви. Я давно не живу в миру, но от этой сцены поруганной любви у меня разрывается сердце.

— Что рассказала вам Илона о своей жизни с Комаровским? — я четко держалась своего пути. — Что она говорила потом?

— Об этом — чуть позже, — настоятельница горько усмехнулась. — Я понимаю, что вас интересует именно эта часть. Но вам все-таки придется дослушать до конца хотя бы то, что произошло дальше с Илоной.

— Извините. Я не хотела перебить вас. Просто я так долго сюда шла, мои нервы на пределе…

— Нет. Ваши нервы пока в полном порядке. На пределе они будут потом. Вы были знакомы с Комаровским?

— Я видела его один раз на вечеринке в ресторане, где было очень много людей. Мы перекинулись парой слов. Меня представил ему общий знакомый. Признаться честно, Комаровский произвел на меня отталкивающее впечатление, даже как-то испугал.

— Илона говорила, что ее впечатление от первой встречи было точно таким же, как рассказали вы. Но деньги перевесили все. Впрочем, она не нашла счастья и в своей короткой семейной жизни. После свадьбы муж по-прежнему ее пугал.

Итак, прошел почти месяц. До конца первого месяца пребывания Илоны в монастыре оставалось два дня, когда приехал врач, присланный Комаровским. Он прилетел на специальном вертолете, его сопровождали четыре охранника. Их мы не впустили. Мы сами решаем, кого впускать, а кого нет. Он был страшно разозлен, раздражен, но ничего сделать не мог. Судя по всему, он получил от Комаровского четкий приказ — увидеть Илону. Причину этого приказа мы поняли только потом.

Врач не понравился нам сразу. Это был хитрый мужчина лет пятидесяти, с неприятно бегающими глазами, больше похожий на полицейского или военного, чем на врача. Разговаривал как военный — грубо, командным тоном. Он показал нам письмо от Комаровского, в котором тот требовал пропустить врача для консультации к его жене.

А мы даже наивно обрадовались, что муж Илоны стал проявлять о ней хоть какое-то подобие заботы! Врач привез целый чемоданчик лекарств, и отдал его сестре-врачу. Там были антибиотики, ценные импортные медикаменты. В чемодане были и деньги — плата за пребывание Илоны в монастыре сразу за несколько месяцев.

Врач пробыл у Илоны где-то минут сорок. Затем он вышел, сказав, что сделал Илоне несколько уколов, в том числе снотворное, и сейчас она спит. Миссию свою он выполнил, поэтому прямо сейчас хочет уехать. Состояние Илоны безнадежное, она никогда больше не будет ходить, но мы ухаживаем за ней отлично, поэтому Илона сможет прожить еще долгие годы. Сказал, что если будет необходимость в лекарствах, мы должны сообщить об этом Комаровскому, и тот пришлет все, что нужно. И уехал. Я зашла к Илоне. Она спала мирным сном, только показалась мне более бледной, чем обычно. А когда я выходила, то услышала, что она тихонько стонет во сне.

Я до сих пор не могу себе простить, что мы оставили ее наедине с этим врачом! Но подобное не могло прийти в голову. И только через нескольких часов после его отъезда, когда Илона пришла в себя, мы поняли, что он сделал.

Ко мне с криками прибежала сестра-сиделка. Я и сестра-врач кинулись в комнату Илоны. Когда же мы увидели ее, то поняли, что прежней Илоны уже нет. У нее пропала речь, она никак не реагировала на слова и, судя по всему, не понимала, что ей говорят. Из ее безвольно раскрытого рта стекала слюна, а лицо застыло, как маска. Илона превратилась в беспомощного человека, весь ее мозг был выжжен, словно напалмом. И, судя по всем признакам, до конца жизни она должна была оставаться именно такой.

Сначала мы не понимали, как это произошло, что случилось. Но все разъяснила одна из наших сестер, когда-то работающая в спецслужбах. Она сказала, что спецслужбы используют препарат, одна таблетка которого превращает нормального человека в беспомощного. Этот препарат выжигает мозг, стирает все воспоминания, уничтожает способность к пониманию и мозговые центры, отвечающие за речь. После применения такого препарата человек навсегда становится беспомощным. По приказу Комаровского врач дал Илоне такую таблетку. Сестра еще рассказала, что подобное химическое вещество было специально изобретено спецслужбами, чтобы убирать ненужных свидетелей или заставлять держать язык за зубами. Называется оно пирил. Возвращение к полноценной жизни невозможно.

— Но почему? Зачем он сделал это? — я не смогла сдержаться. — К чему такая жуткая жестокость?

— Возможно, из-за того, что Илона успела мне рассказать. В этом и заключается вся соль ее рассказа.

— О чем она говорила?

— Я вам расскажу. Я уже приняла это решение. Но помните, что узнавая об этом, вы рискуете жизнью так, как Илона.

— Это меня не пугает. Я должна знать.

— Помните, я говорила вам о мире богатых извращенцев, в котором жила Илона? Рядом с обычной, привычной жизнью происходят ужасы, которые не укладываются в голове. Есть люди, которым доступны все блага жизни, они избалованы до предела и всем пресыщены так, что не знают, чем себя занять. Чтобы как-то разнообразить свою пресыщенность и распутную жизнь, от которой они устали, выдумывают различные секретные организации, которые и занимаются всякими непотребными делами.

Илона рассказывала, что одной из функций организации была услуга, оказываемая ими своим членам, — избавление от ненужных любовниц и жен самыми различными способами. К примеру, члены организации проводили изуверский обряд развенчания по канонам старого православия, запрещенного в современной церковной службе. А затем искали способ физически уничтожить свою жертву автокатастрофой, смертельной ловушкой или тем же пирилом в большой дозе.

Илона участвовала в таких обрядах вместо жертвы. Обнаженной ложилась на стол, и над нею проводили обряд с использованием настоящей крови. Участвовать во всем этом ее заставлял Комаровский. Она же оказывала помощь женщинам после жестоких избиений, устроенных любителями садистского секса. По словам Илоны, во время вечеринки в честь маркиза де Сада (в костюмах, в средневековом замке) одну из женщин насмерть запороли кнутом. Это была вокзальная проститутка, приехавшая на заработки из Молдавии. Ее похоронили на каком-то пустыре. Родственники, если они у нее есть, будут считать, что она пропала без вести.

И таких примеров было множество. Для изуверских истязаний нанимали дешевых уличных или вокзальных проституток. Избиения и издевательство снимали на видео, которое распространялось потом среди членов клуба. А если кто-то из жертв не выдерживал издевательств и побоев, закапывали либо на пустырях, либо в сельской глуши.

От желающих вступить в организацию не было отбоя. Вступительный взнос составлял пятьдесят тысяч евро, но это никого не останавливало. Членство в этой организации дарило множество возможностей и упиваться садизмом, и избавиться от старой ворчливой супруги, претендующей на половину состояния и бизнеса. После применения пирила супруга уже не могла ни на что претендовать, потому что признавалась недееспособной, и ее помещали в специальный приют. Членами организации могли быть только мужчины.

Чтобы узнавать друг друга, они стали вносить элементы жестокости в свою повседневную жизнь. Так, к примеру, самыми модными предметами обстановки стали диваны и абажуры ламп, оббитые человеческой кожей. Абажуры и диванная обивка были сделаны по технологии нацистов из продубленной человеческой кожи — так, как делали в концлагерях. В доме Комаровского и Илоны были такие абажуры и диваны. Желтоватый пергамент необычного оттенка, мягкий и приятный на ощупь, так удивительно и необычно отражающий свет. Вначале никто не понимал, что это за материал! Легко было обманывать тех, кто не сведущ, а те, кто был сведущ и состоял в организации, заказывали такие же.

Особой популярностью пользовались ожерелья из костей или перстни с человеческими зубами. После определенной секретной обработки и кости, и зубы сверкали, как драгоценные камни, и только их владельцы знали, что именно они носят на шее или руке.

Я забыла рассказать еще об одном любимом развлечении членов организации — охота на человека. Нанимали бомжа, не посвящая в детали, выпускали в лес и охотились, стреляя в человека из охотничьего ружья так, как стреляли бы в кабана. После того как жертву застрелили, человека разделывали и жарили на костре, а потом все ели человечину. У них в чести были и такие каннибальские ритуалы. Поэтому, когда вы сказали, что с Комаровского содрали кожу, я не удивилась, а подумала, что кто-то отомстил за такой ритуал.

— Но где они брали абажуры из человеческой кожи? — я чувствовала, как меня бьет страшная дрожь.

Лампы. Желтые пергаментные лампы в офисе Сафина. Лампы. Я прикасалась к ним, я удивлялась им. Лампы из пергамента, необыкновенно красиво пропускающие свет. Их было много в его офисе. Меня била жуткая дрожь, я чувствовала, что еще немного, и меня стошнит прямо здесь и сейчас, я буду блевать от этого кошмара до скончания века, пока не умру.

— Вам плохо? Выпейте воды! — прозвучал голос настоятельницы. Настоятельница была права: после ее рассказа я уже не могла смотреть на мед, орехи и чай.

— Спасибо, все в порядке, — я вцепилась ногтями в ладони, чтобы хоть как-то держать себя в руках, — переживу.

— Мне тоже было плохо, когда я услышала все это от Илоны. И плохо, когда я рассказываю вам сейчас.

Плохо? Она не видела лампы. Она не сидела под лампами в том офисе. В том доме… Где я… Где он… Острый и пряный запах какого-то лекарства ударил в голову, заполонил ноздри.

— Вот, выпейте, — в руках настоятельницы появился стакан с маслянистой жидкостью, — это травы на спирту, лечебная настойка. Вам станет лучше.

Не понимая, что со мной, что происходит, залпом проглотила лекарственную жидкость, которая оказалась не очень противной на вкус.

— Я не думала, что вы отличаетесь такой чувствительностью, — глаза настоятельницы смотрели на меня пристально, в упор, — хотя от моего рассказа кому угодно станет плохо.

— Дело не в этом, — я покачала головой, — просто я видела такую лампу… в одном доме. Прикасалась к ней руками. Меня поразила мягкость этого странного пергамента. И то, как струится сквозь нее свет. Это был какой-то уникальный свет. Не похожий вообще ни на что. Поэтому я и заинтересовалась лампой…

— Все правильно, — настоятельница стала очень печальной, — человеческая кожа является уникальным материалом. Это самая совершенная в мире органическая поверхность, не изученная до сих пор. Мягкая на ощупь, невероятно прочная и удивительно красивая на вид. Почему, как вы думаете, нацисты делали предметы из человеческой кожи? Не просто так из глупой средневековой жестокости. А потому что предметы, созданные из человеческой кожи, обладают совершенно уникальными особенностями. Они заставляют вещи звучать по-другому, придавая абсолютно невероятные свойства. Это звучит дико, страшно, но это так и есть. В доме Илоны были такие лампы. Она сама мне рассказывала об этом. Комаровский заставил купить. Поначалу ей было страшно — так она мне сказала. Даже плакала от страха по ночам, а потом привыкла. Человек ко всему привыкает.

— Но эти лампы… Они ведь не появились сами по себе? Где их взяли Илона и Комаровский? Где купили такое?

— Я задала Илоне тот же самый вопрос, и она мне кое-что рассказала. У Комаровского был близкий друг. Друг детства — так сказала Илона. Вы наверняка слышали это имя — Вирг Сафин, и хотя бы раз видели этого человека по телевизору. Вирг Сафин — известный всему миру фотохудожник, светская звезда и самый загадочный представитель современного бомонда. Я слышала, его уникальные снимки пользуются большим успехом во всем мире. Этот человек — загадочная личность сама по себе. Но мало кто знает, что параллельно с фотографированием Вирг Сафин занимается различного вида бизнесом. Так вот: вещи из человеческой кожи за огромные деньги поставляла одна из фирм Вирга Сафина. Он торгует такими вещами. Но где он берет кожу, Илона не знала. Именно в фирме Сафина Комаровский купил и лампы, и другие вещи. Они очень тесно общались, и Сафин постоянно бывал в их доме. Илона сказала, что он очень красивый, все женщины мечтали стать его любовницами. Но Илона его боялась. Она говорила, что каждый раз, когда этот человек появлялся в их доме, ее почему-то лихорадило. Думаю, ей было страшно, потому что она знала о нем правду, то, что Вирг Сафин разбогател на исполнении всех этих извращенных желаний. Эти кошмары приносили ему большие деньги. Согласитесь, в человеке, который торгует лампами с абажурами, сделанными из человеческой кожи, есть что-то не то.

— Я видела Вирга Сафина по телевизору, — мне пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы спокойно произнести эту фразу, — много о нем слышала и прекрасно знаю его работы. Когда-то я даже купила альбом его работ. Его фотографии поражают, это правда, но ничего страшного в нем нет. Вирг Сафин — гений.

— Если он гений, то, безусловно, гений тьмы. Я расскажу вам кое-что, — настоятельница вдруг приняла загадочный вид, который совершенно к ней не шел. — Однажды нам подарили одну из работ Вирга Сафина. Подарил богатый человек, которому мы помогли, оказали одну услугу. Он решил нас красиво отблагодарить. Это было фото зимнего леса. Лес был поддернут волшебной, совершенно необыкновенной дымкой, и казалось, что вся фотография — это уникальная декорация из хрусталя. Я никогда в жизни не видела ничего подобного и, наверное, уже не увижу. Сказать, что это было красиво, значит, ничего не сказать. Словом, мы все были потрясены. Сестры смотрели на эту фотографию и сразу же начинали креститься, завороженные ее неземной красотой.

Я решила повесить фотографию в комнате для светских встреч — своеобразном доме приемов. Эта комната находилась в конце здания, и стены ее соседствовали с одной из наших часовен. Мы выбрали наиболее красивое место и повесили фотографию там.

Но на следующее же утро пожилая монахиня, убиравшая ту часовню, после заутрени прибежала ко мне, ее лицо было искажено. Она попросила сходить вместе с ней в часовню и посмотреть на икону Богоматери. Монахиня была сильно напугана. Понимая, что случилось нечто плохое, мы отправились туда.

Когда вошли, я тщательно заперла дверь, так как не хотела, чтобы другие сестры зашли. Икона Богоматери Калужской, существовавшая здесь с самого первого дня возникновения монастыря, одна из самых старинных наших икон, выглядела очень необычным образом. Лицо Богоматери было покрыто темно-бурыми пятнами. Создавалось впечатление, что Богоматерь плачет кровью. Мне приходилось слышать о таких вещах, и каждый раз это означало, что произошло что-то очень страшное, или еще произойдет.

Я велела монахине стереть пятна и никому не говорить ни слова, а наблюдать за иконой, не спускать с нее глаз. На следующую же ночь пятна крови появились снова. Я обратила внимание, что стена, на которой висит икона, и стена, на которой висит фотография Вирга Сафина, соприкасаются. Мне стало понятно, что дело в фотографии, и я решила провести молебен над ней, освятить ее. Сама провела молебен, мне помогали несколько доверенных сестер, в том числе и та сестра, которая обнаружила на иконе кровь.

Молебен мы проводили утром, а ночью того же дня в комнате, где висела фотография, начался пожар. Вспыхнула проводка. У нас местная электростанция, работающая на генераторе, но для нее все равно нужно проводка. Пожар не принес больших разрушений, но половина комнаты выгорела полностью, фотография же Вирга Сафина сгорела дотла. Она висела как раз на той стене, где и был источник возгорания. От нее осталась только обугленная деревянная рама и горстка пепла.

На утро икона Богоматери перестала кровоточить. Больше не было никаких пятен — все стало прежним, как и всегда.

— И что означает ваш средневековый рассказ? — я не могла скрыть враждебность, прозвучавшую в моем тоне.

— По-моему, понятно, — настоятельница бросила на меня удивленный взгляд, — в этом человеке сидит дьявол. Все его фотографии прокляты. Им не место в святом храме, так как они созданы дьяволом.

— По-моему, это просто средневековая дикость! Из-за обычного стечения обстоятельств вы черните имя великого человека такими глупыми суевериями!

— Вы можете думать, как хотите, но когда его фотография появилась в нашем доме, икона Богоматери стала плакать кровью. Я видела это своими глазами.

— Пятна сырости — не больше, — я пожала плечами, — влажность воздуха в часовне изменилась, и пятна прошли. Икона зацвела от старости. А проводку вам по дешевке делали халтурщики из деревни. Вот она и загорелась.

— Я не буду с вами спорить. Я просто рассказала эту историю, чтобы подчеркнуть: когда Илона рассказывала, что боится этого человека, в ее словах был смысл.

— Не было никакого смысла. В конце концов, не Вирг Сафин бросил ее здесь. Или он был ее любовником?

— Нет, не был. Илона призналась мне, что пока она была замужем, у нее не было любовников. Она не изменяла Комаровскому. По ее словам, ни разу.

— Какая страшная благодарность за верность, — вздохнула я.

— А в завершение нашего разговора я сделаю вам царский подарок, — настоятельница улыбнулась, — я расскажу вам то, чего не знает никто. Может, Илону уничтожили как раз за знание этой тайны. Я назову вам настоящее имя Комаровского. Признайтесь, вы ведь не рассчитывали на это?

— Конечно, нет, — я вся превратилась в слух.

— На самом деле Витольда Комаровского зовут Василий Комар. Он воспитанник детского дома, никогда не знал своих родителей. Детский дом находится в Украине, в городке Красная Могила Луганской области. Именно там прошло все его детство.

— Не понимаю! Как мог воспитанник детского дома из глухого украинского угла, выросший в приюте, стать богатым человеком и известным бизнесменом?

— Илона тоже этого не знала. Но адрес детского дома и настоящее имя своего мужа назвала мне она. Именно адрес. Красная Могила — не город, а небольшой поселок. В нем только один детский дом. Легко найти.

Мое сердце глухо заколотилось, грозя выпрыгнуть из груди. «Он мой тезка… Мой тезка…» — в ушах зазвучали роковые слова. Витольд — Василий. Вирг — Василий тоже? Его настоящее имя Василий? Я не верила сама себе.

— Спасибо вам, — я была слишком потрясена, чтобы говорить дальше, — вы себе даже не представляете!.. Спасибо вам.

За окном стало светать. Я совершенно не чувствовала усталости.

— Рассвет, — настоятельница повернулась к окну, — вы помните наш уговор? Вам пора покинуть монастырь.

В ледяном, промерзшем за ночь подворье я увидела Максима. За прошедшую ночь я постарела на десять лет.

— Илона останется здесь, — он избегал встречаться со мной глазами, — ей лучше остаться здесь.

— Я знаю, — мне хотелось что-то сказать ему, как-то утешить, но я ничего не могла произнести.

Появился наш проводник. Предстоял долгий путь домой.

— Ты будешь прощаться? — спросила я.

— Я уже попрощался. Навсегда попрощался. Здесь ей будет хорошо.

Максим повернулся к дому, где навсегда оставалась вся любовь его жизни. Он плакал, не стесняясь слез. Они выжигали на его щеках две заметные борозды, и проводник переводил удивленный взгляд на меня, на него, на меня, на него.

За прошедшую ночь Максим стал больным и старым. Он словно узнал всю правду о жизни, и эта правда пригвоздила его крылья к земле. Я думала о том, хватит ли ему сил взлететь.

— Берегите себя, — настоятельница осенила меня крестным знамением, — читайте молитвы. И берегите себя.

— Я не знаю молитв.

— Это не важно. Просто обращайтесь к Богу. И просите его защитить вас от зла. И еще, скажу напоследок: этот человек, Вирг Сафин, он проклят Богом. Помяните мои слова!

— Зачем вы говорите об этом мне?

— Не знаю. Но я должна это сказать.

Был сильный мороз, когда мы вышли из монастыря. В ярком свете утра снег сверкал, причиняя глазам невыносимую боль. Я обернулась. Черная фигура настоятельницы, наблюдающей за нами, казалась мне статуей, высеченной из черного камня. Ее губы что-то шептали, но я не могла понять, что. То ли воззвания к ангелам света, то ли просьбы о нашем спасении. Я не могла разобрать смысл.

Глава 16

Я стояла перед дверью запретной Фиолетовой комнаты. Ладони мои дрожали. Непроницаемая тишина, разлившаяся вокруг ночью, холодила мое тело, распаляла воображением душу, раздирала невыносимым желанием плоть. Я дрожала, но эта дрожь была не от страха. Пламя, бушующее внутри, вырывалось наружу только легким, едва заметным дрожанием пальцев. Я должна держать себя в руках, контролировать. Я должна сделать все ради него.

На мне — черное бесформенное пальто Вирга Сафина. Под пальто — абсолютно ничего нет. Нет даже нижнего белья. Это пальто обжигало мою воспаленную плоть, как вторая кожа. Мягкая шерсть приятно прикасалась к голому телу. Под этими прикосновениями голая кожа горела огнем.

Я стояла босая на холодном полу коридора, но не чувствовала холода. Предвкушение, предчувствие невыносимого, небывалого наслаждения жарким пламенем охватывало мою душу. Вот сейчас исполнится то, к чему я шла так долго. Я войду сама, абсолютно сама в эту комнату. Но комната не будет пуста. Он там. Вирг Сафин меня ждет.

Из бездонного кармана пальто вынула плоский пластик электронного ключа, на котором выбито несколько цифр — это код доступа в комнату. Это мой приз. Главный приз. И главная награда моей воли. Я очень долго к нему шла.

Дрожащими руками вставляю карточку в электронный замок и набираю четыре цифры, которые успела выучить. Резкий щелчок в стальной пластине двери означало приближение моей мечты и радостное предвкушение наслаждения, которое охватило мою душу.

Я поспешно переступила порог. Фиолетовая комната, Фиолетовая тайна встретила меня приятной прохладой и дымкой полумрака, похожей на густую вуаль. Эта вуаль обволакивает пространство всего зала, делает очертания и предметы расплывчатыми. Где же Вирг Сафин? Где-то здесь он меня ждет.

Роли поменялись, я вошла в твою Фиолетовую тайну. Теперь я — жаждущая повиновения властная Госпожа. Я приготовила для него свою сильную власть, твердый характер и ошейник с металлическими шипами, который лежит в одном из карманов моего пальто. Из многообразия эротических игрушек для нашей встречи я выбрала именно его. Он лучше остальных отражает мою жесткость и мою волю.

В другом моем кармане лежит мягкий хлыст, переплетенный с тонкими полосками гибкой кожи. Удар такого хлыста волнительно жгуч. Он предназначен для раба, посмевшего ослушаться свою Госпожу. Раб, нарушивший закон, принадлежит мне. Я покараю его со всей жестокостью моей стальной воли.

Ноги сами несут меня в часть комнаты, превращенную в средневековую темницу. Быстро прохожу мимо утонченной роскоши ложа под балдахином, и серебряные подсвечники и металлическая кровать оказываются позади.

Вот темница — голые камни погребенных во времени стен, темнота и страх, в сумерках очертания креста для распятий. Мое сердце бьется сильнее, тело покрывается испариной, а ладони дрожат. На простой деревянной скамье сидит обнаженный Вирг Сафин.

Он сидел, обхватив руками лицо, голова его опущена вниз. По смуглым плечам рассыпаны роскошные черные волосы. Сердце мое сжимается мучительной судорогой — я готова целовать каждую прядь! Но усилием воли заставляю себя держаться в руках. Я — госпожа, и стены этой темницы не каменные, а возведенные из моей силы. Они из моей воли.

Поза Вирга Сафина — это поза раба, мучительно жаждущего и скованного неразрывными путами. Мысль о том, что я пришла не разорвать эти путы, а сделать их как можно крепче, неожиданно подействовала на меня очень возбуждающе.

Я приблизилась к нему. Он опускает руки вниз. Я вижу его лицо, мерцающий и резкий блеск удивительных черных глаз, таких огромных, словно они превратились в один большой зрачок, в нарушение всех медицинских законов — вообще без оболочки.

Рывком я схватила его руки и завела за спину так, словно собиралась их сломать, а после этого как можно сильнее связываю принесенным заранее сыромятным кожаным ремнем. Сафин издал какой-то звук, и я поняла, что стянула кожу на запястьях слишком сильно. Но я не собиралась ослаблять этот узел, наоборот… Я здесь затем, чтобы Сафин испытал все ступени страдания.

Когда я связывала ему руки, моя грудь была на уровне его лица, и Сафину удалось головой расширить узкий разрез декольте и обнажить мою одну грудь. После этого он впился в сосок зубами.

От неожиданности и боли такого прикосновения вскрикнула. Сладостные ощущения, волной разлившиеся по всему телу, почти полностью уничтожили осадок боли. Наоборот, боль придает этому ощущению легкую пикантность.

Я высвободила из отверстия вторую грудь, и Сафин сделал то же самое. Сначала боль от укуса, затем — восхитительная сладостная волна, огненными искрами рассыпающаяся во влажной поверхности моих обнаженных бедер. Рой бабочек в животе затеял бешеную пляску — это особо зажигательная сальса на пустынном морском берегу посреди холодных камней, из которых построены стены темницы, где роль кастаньет исполняют сладкие судороги, обхватывающие мои бедра будущим предвкушением оргазма.

Внезапно я области левой ягодицы я почувствовала какую-то боль. Прикоснулась пальцем, и на нем мгновенно расцвела огненно-алая роза — капля моей крови. Это моментально привело меня в сознание. Я понимаю, что случайно проткнула кожу шипом ошейника, но почему-то ни кровь, ни боль не испугали меня — наоборот.

Сафин показал мне глазами, сделав понятный знак. Я прекрасно поняла, что он хочет, и осторожно приблизилась к нему. Он приник губами к пострадавшему месту, буквально всасывая кровь из раненой ягодицы. Боль исчезает, растворяется, превращаясь в проникновенное тепло. Я быстро приникла к его губам и ощутила на них солоноватый вкус — мою кровь. Внезапно меня пронизало острое, животное наслаждение, словно порочный вкус моей крови спаял нас в одно существо. Я словно уплыла в воздух, вознеслась над иступленной землей, редкой сладостью пронизывающей все мое тело.

Пиная ногами, я заставила его слезть со скамьи и стать на колени. Поставив ступню на его голову, заставила почти приникнуть к земле. Это наполнило меня удивительным ощущением.

Видя Сафина в такой позе, я словно раскрылась по-другому, и вся моя душа пела, наполняясь животным торжеством. Этот восторг, это упоение было не похоже вообще ни на что, испытанное мною прежде. Сила, какое-то особое воспарение духа, словно заставляющее небеса раскрыться передо мной, — все это уже похоже на настоящий экстаз. Я почти перестала себя контролировать. Мои руки задрожали, а кипящая кровь пульсировала во мне точками все сильнее и сильнее. Меня охватило необъяснимое бешеное, противоестественное возбуждение.

Впереди виднелась темная тень креста. Этот крест возвышался и над моей, и над его жизнями. Он был символом страданий и одновременно знаком невероятного искупления. Я прекрасно понимала, что должна вести его именно туда.

И я изменилась. Я стала другой, здесь, в этой комнате. В моей груди теперь горел огонь темной силы, всепожирающее пламя могущества — огонь Госпожи.

Давно, как только начались отношения с Сафиным (наверное, целую сотню лет назад), я вычитала в интернете очень интересную статистику по БДСМ: большинство женщин предпочитают подчиняться, выбирают стиль подчинения, потому что это соответствует мягкой женственной натуре. Еще тогда мне подумалось, что в этом есть что-то для меня не то… Лично для меня. Но что именно — я не могла понять.

Я подчинялась. Я подчинялась Виргу Сафину, секс был великолепен, но я не испытывала того очистительного морального удовлетворения, которое должна была. Должна — в первую очередь самой себе, открывая новые грани своей натуры и разрывая цепи сковывающих меня оков.

И только теперь, здесь, сейчас, я начала понимать свое предназначение — именно здесь, в Фиолетовой комнате. Мне свойственно доминировать, я всегда была Госпожой! Я властная госпожа, и я ни на что не променяю яркое пламя, бушующее в глубинах моего тела. Это пламя пожирает меня, порабощает, возносит на крыльях свободы в прежде не доступную ввысь и сбрасывает вниз, в темную бездну пропасти. Но я прекрасно знаю, что, как Феникс, возрожусь из пепла, и, пройдя все испытания, моя душа станет очищенной. Отныне и навсегда, здесь и везде я буду той, кем создана, той, кем предназначена быть по своей природе.

Я стояла на коленях, запахнув полы пальто как можно плотнее. В моей руке тонкой стальной змеей блестела серебряная гладь острого ножа. Этот яркий блеск привлек мое внимание не случайно. Поднявшись во весь рост, я крепко сжимала в руке нож. Как же он все-таки красив, этот предмет для сексуальных игр, которым я никогда не пользовалась прежде! Витая резьба рукоятки, плавно переходящая в ручку, геометрически точный узор ковки, перламутровые инкрустации-вкрапления в месте сочленений узоров. Это настоящее произведение искусства, пришедшее из далекого века тайн дворцовых будуаров, где среди роскоши, разврата можно было абсолютно все, и где на изысканных шелковых простынях под изысканными балдахинами царили, сливаясь воедино, наслаждение и боль, боль и наслаждение, превращаясь в божественный неповторимый экстаз!

Но главная ценность — острое стальное лезвие, в котором отражается целый сонм человеческих страхов. Не моих. Страх мне не подвластен. Я — Госпожа. Глаза Сафина испуганно наблюдают за мной. В глазах его: испуг, благоговение, нескрываемое удовольствие от превращения, произошедшего со мной. Ему до безумия нравится моя темная сторона, новая часть моей новой личности. Почти так же, как и мне самой.

Я ударила босой ступней его по щеке, и голова Сафина беспомощно упала в сторону. После этого ногой перевернула его на бок и медленно села сверху, поднесла нож к его лицу, чтобы он видел, как на твердости стального лезвия играет свет. Сафин в экстазе испуганно шептал мое имя (Мара? Мара…). Он боялся грозного призрака новой Мары, которую видел перед собой. Я поднесла нож к его шее и остановилась в сантиметре от нежной тонкой кожи, наблюдая с истерическим удовольствием, как на его горле судорожно дергается кадык.

Хотела ли я его убить? Нет. Я хотела подарить ему целую симфонию страха. Я хотела, чтобы он испытал наслаждение страхом, искупался в этом озере. Губы его подергивались, а на висках выступили крошечные капельки пота. Не отрывая глаз, он гипнотизировал меня. Дыхание Сафина стало тяжелым.

Рывком я отвела руку с ножом, подняв ее верх, и услышала судорожный вздох, который вырвался из его груди, охваченной страхом. Страх бушевал в его груди, как пожар, и этот страх подарила ему я! Рывком, так неожиданно, что Сафин издал испуганный вскрик, я разрезала ножом кожаные путы.

Впереди маячила тень Х-образного креста. Этот крест почему-то приобрел для меня необыкновенную важность. Сафин покорно выполнил мою команду. Несколько мгновений — и крепкие кожаные ремни прочно приковывали лодыжки и запястья Сафина. Теперь он прикован к кресту, буквально распят на нем.

Остановившись напротив, так близко, что мы соприкасались дыханием, сбросила на пол пальто. Я не знала, может ли быть обнаженное тело грозным, но очень надеялась, что выглядела именно так.

Резко отстранившись, я должна была наказать его за эту невыносимую боль неудовлетворенного желания моей плоти, за его эрекцию, за его желание с новой силой испытать со мной все. В моей руке оказалась кожаная плетеная ручка хлыста. И, размахнувшись, я изо всех сил начала его бить по груди, животу, внутренней поверхности бедер. Сафин издал протяжный вопль.

Удары были сильными — я видела, как на его коже вспухли багровые полосы. Но это не остановило меня, наоборот. Сафин кричал и извивался на кресте.

Хлыст полетел в сторону, и глухо ударился о каменный пол. Но еще до того, как хлыст ударился об пол, я обхватила правой ногой бедра Сафина и поверхность креста, и направила вглубь себя его возбуждающую твердость. Потом резкими, сильными движениями вгоняла все глубже и глубже, словно прибивая его к кресту.

Я насиловала его стоя со всей жесткостью, на которую была способна. Тысяча волнительных ощущений поднимали меня над землей. Только резкие, грубые движения его и моего тела способны были унять невыносимый пожар моего желания, давно распространившийся по моей воспаленной коже. Чужой коже. Если бы я могла, я поглотила бы его полностью своим возбужденным телом. Я никогда не занималась сексом в такой позе, никогда не делала этого стоя, и если бы кто-то сказал мне, что я способна вот так, стоя, по-мужски, я бы, наверное, плюнула тому человеку в глаза.

Но мир перестал существовать. Сладость, возбуждение сделали меня невесомой. Я словно отделилась от собственного тела и собственной кожи, превратившись в какую-то другую сущность, состоящую из тончайших переплетений самой сладкой на свете муки близкого невероятного на что не похожего оргазма.

Это был даже не экстаз — это транс. Транс, превративший мое тело в сплошной ядерный взрыв, трансформирующий каждое нервное окончание, каждую клетку. Сладостно-мучительная лавина ослепительного света заполнила мои глаза, мой разум, я буквально растворилась в судорогах, выворачивающих меня наизнанку. В мире больше ничего не существовало, не было ничего, кроме этого невероятного ощущения приближающегося взрыва, который совсем близко…

Задохнувшись, растворившись, ослепнув, вознесшись, я взорвалась таким сумасшедшим и невероятным оргазмом, от которого сознание мое растворилось где-то в вышине. Вцепившись ногтями в деревянную поверхность креста, я слышала хриплый крик Сафина, повторяющий мое имя снова и снова, и чувствовала, как его тело содрогалось одновременно со мной.

Последним, что я запомнила, было то, как расстегивала ремни на кресте, высвобождая руки и ноги Сафина, а потом летела вниз, на каменный пол в сверкающую огненную бездну, мерцание которой уносило все вокруг в своем совершенстве, быстро и уверенно расступаясь передо мной.

Я пришла в себя на шелковых простынях роскошной кровати под фиолетовым балдахином, в самой роскошной части Фиолетовой Тайны. Видимо, я потеряла сознание, так как не могла точно вспомнить момент, в который это произошло. Скорее всего, когда упала на каменный пол. Для меня было слишком много невероятных, зашкаливающих эмоций. Но лучше, чем любое воспоминание о происшедшем, меня воскресила мысль о том, что Вирг Сафин — единственный мужчина в моей жизни, с которым я потеряла сознание от оргазма. Другого такого мужчины в моей жизни не будет уже никогда.

Я лежала на спине, вытянувшись в струну и чувствуя легкую прохладу своим обнаженным телом. Мне все еще было невероятно хорошо. Мое полностью удовлетворенное, расслабленное тело словно плавало в сиропе из сахарного меда, и эта медовая сладость медленно растекалась по рукам и ногам.

Мне было так хорошо, что я не сразу услышала шаги и очнулась только, когда возле кровати появился Сафин с двумя бокалами красного напитка в руках.

Напиток показался мне очень темным, почти черным. Это был гранатовый сок. На Вирге Сафине были джинсы. Волосы его были влажными после душа, а грудь пересекало несколько багровых полос. Увидев их, я задрожала.

— Прости… Я не хотела…

— Тебе не за что извиняться! — Сафин сел на край кровати рядом со мной, улыбнулся краем глаз так, как умел только он, — ты была просто великолепной Госпожой. Я рад, что не ошибся. Ты должна доминировать. Ты доминант по своей натуре. Я рад, что сумел это открыть.

— Мы просто играли в новую игру…

— Нет, ты не играла — ты жила. Я рад, что помог тебе найти свою сущность. По правде сказать, я больше люблю подчиняться, чем доминировать. И то что я пережил с тобой сегодня, я не испытывал еще никогда в жизни, хотя мне уже давно казалось, что я почти все испытал. Ты просто невероятная Госпожа, правда. Это твоя натура. Именно поэтому ты впала в настоящий транс. Настоящее удовольствие можно получить только в том случае, если делаешь то, что соответствует твоей натуре. Наконец-то ты стала собой — и вот результат.

Встав с кровати, я подняла с пола черное пальто, лежащее совсем рядом.

— Можно я оставлю это пальто себе?

— Зачем оно тебе нужно? — удивился Сафин, — оно уродливое. Я его никогда и не надеваю, но если ты хочешь, бери. Тебе можно все.

Закутавшись в пальто, я направилась к выходу из Фиолетовой Тайны. Мы покинули комнату одновременно, быстро зашагав по коридору. Сафин стал спускаться по лестнице, а я скрылась за дверью своей комнаты.

И только сняв пальто и направившись в ванную, чтобы подставить свое тело под упругие, горячие струи душа, я вспомнила, что Сафин забыл забрать у меня электронную карточку, отворяющую замок в Фиолетовую комнату! Карточка по-прежнему лежала в кармане пальто. Это было важно.

Я быстро схватив карточку — пластиковый прямоугольник переливался в моих руках — дрожа, что не успею, и Сафин вот-вот вернется, чтобы потребовать ее обратно, я металась по комнате в поисках надежного места, и вдруг увидела, что в углу комнаты плинтус немного отделяется от пола. Я быстро расширила углубление между плинтусом и полом и сунула карточку в образовавшуюся щель. И вовремя! Дверь открылась, и на пороге появился Сафин.

— Мара, извини…

— Ничего. Я иду в душ.

— Верни мне, пожалуйста, электронную карточку.

— Но у меня ее нет! Я, кажется, бросила ее на полу там… в комнате сразу как вошла… Или выронила в коридоре… Я не помню… У меня ее нет.

Я подошла к стулу, взяла пальто и вывернула все карманы на глазах у Сафина.

— Видишь, у меня ее нет.

— Хорошо, поищу в комнате. А если потерялась, ничего страшного. У меня есть еще.

И, смерив меня тяжелым взглядом, он вышел из моей комнаты, не забыв хлопнуть громко дверью. Я быстро спряталась в ванной и включила воду. Все мое тело била уже не эротическая, а нервная дрожь.

* * *

Прижавшись к корявому стволу дерева, я закрыла глаза. Больше всего на свете я боялась, чтобы на снегу не остались мои следы. Мне было страшно. Мне было до безумия страшно! Хотелось плакать, скулить, прятаться как маленькому зверьку. Прятаться от безумия и страха собственной смерти.

Но прятаться было некуда. На фоне чахлой лесопосадки в новом районе мне казалось чудом, что меня до сих пор не нашли. Я не знала, сколько человек было в машине. Сквозь лобовое стекло будто сквозь толщу зеленоватой речной воды я видела лицо убийцы. Был ли он в машине один? Я не знала. В его расширенных зрачках я отчетливо читала свой приговор. В них было очень ясно написано, что он убьет меня еще до того, как я увижу Вирга Сафина. И эта мысль убивала меня больше всего, придавая отчаянные, дьявольские силы. Именно поэтому сразу после взрыва я выпрыгнула в никуда, в ночь, в пустоту собственного ледяного страха, ничего не понимая в том ужасе, который так внезапно обрушился на мою голову.

Так я оказалась в этой посадке, совсем близко от аэропорта. Взрыв раздался, когда мы съехали с шоссе и немного углубились в жалкое подобие лесной полосы. Днем меня заметили бы здесь моментально, но ночь стала моим спасением. Она позволила прижаться к стволу дерева и раствориться в пустоте, прислушиваясь к шагам убийцы, крадущимся по моему следу.

Выжил ли он после взрыва? Сколько человек было в машине вместе с ним? Я ничего не знала. Все, о чем могла думать — приближающиеся глаза моей смерти.

Несколько дней назад я ничего еще не знала о них. Ровно три дня назад, когда я только-только вернулась из монастыря и поскреблась в двери дома Вирга Сафина, в тот самый дом, в который я вернулась, в который так мечтала вернуться. Я не могла даже подумать о том, что так отчетливо и ясно увижу глаза моей смерти.

Если взять за точку отсчета мой последний секс с Сафиным и мою первую главную роль леденящей кровь Госпожи, это случилось за два дня до этого секса. А вернулась я из монастыря за пять дней. Я снова и снова возвращалась мыслями к этому времени, потому что за пять коротких дней произошло слишком много событий, не изменивших, конечно, мою жизнь полностью, но очень близко к тому подошедших.

* * *

Мой мобильник в зоне связи был мертв. Никаких входящих. Никаких сообщений от Вирга Сафина. Ничего. Словно сходя с ума, я проверяла его снова и снова. Я делала это всю обратную дорогу в тех местах, где мы оказывались в зоне мобильной связи. Но за все это время Сафин ни разу мне не позвонил.

Я упала на кровать лицом вниз, пытаясь спрятать подступающие к глазам слезы.

Тоска стала такой невыносимой, что я больше не могла оставаться в своей комнате и быстро выскочила в освещенный коридор.

Конечно же, я прекрасно представляла в душе, что сделаю. И когда руки мои легли на дверь его комнаты, я больше не испытывала никаких угрызений совести, никаких сомнений. Узнает, что я шпионю за ним? Плевать! Я быстро перешагнула порог его комнаты и, не обращая внимания ни на что, включила верхний свет.

Знакомый до боли, до мельчайших оттенков сомнения и печали, знакомый и узнаваемый сотни, тысячи раз, этот запах его комнаты захватил меня с головой, закружил в вихре сладостного плена миллиона оттенков ярчайших эротических ощущений, которые пыткой неутоленного желания постоянно горели на моей коже. Этот запах проникал в каждую потаенную клетку моей плоти. Ощущение захватило меня с головой, закружило в восторженном танце воспоминаний и напоследок обожгло такой пронзительной и острой печалью, что я не смогла сделать и шаг.

Я тосковала по Виргу Сафину. Тосковала по своей любви, не похожей ни на что знакомое прежде. Мою душу охватывала острая, горящая боль. А между тем он был в комнате после моего отъезда. Здесь появилось нечто новое, то, чего прежде не было, до того момента, как я уехала из дома. Появилось сейчас.

На бежевом покрывале его кровати лежала стопка глянцевых черно-белых фотографий большого размера (примерно А1, насколько я разбиралась в размерах, почти плакаты). Фотографии лежали очень аккуратно, без рамок, одна на другой, заботливо сложенные в стопку. Кто с таким вниманием мог сложить эти фотографии, как ни он сам?

Это лишнее доказательство его вранья (никуда не уезжал, не было никакого Нью-Йорка) резануло меня остро заточенным ножом. Я медленно прошлась по всей комнате (по местам, которые уже знала прежде, то есть обыскивала), посмотреть, что еще изменилось. Но больше ничего не нашла.

Снимки были единственным новым, что появилось в комнате. Еще исчез ноутбук. Планшета так и не было. Тайник был закрыт, как и раньше, и серебряная коробочка с вырезкой лежали в нем.

Я заглянула в ванную. Полотенце было сухим. Это означало, что он уехал давно. В ванне и душевой кабине не было ни капли воды. Исчезли так же зубная щетка, бритвенные принадлежности. А вот флакон его любимого парфюма оставался на месте, как гель для душа и шампунь.

Уехал или нет? Скорее всего, уехал. Одежды в шкафу не было ровным счетом половина. Значит, вернулся сюда и все-таки решил уехать. В Нью-Йорк? Или нет?

Я опустилась на кровать, взяла в руки первую из фотографий. Затем еще и еще. Эти фотографии, по всей видимости, были сделаны совсем недавно. От того, что было изображено на них, меня буквально ударило под дых.

Это были фотографии обнаженных женщин, совсем обнаженных, с той откровенностью, что некоторые строгие блюстители лицемерной морали могли бы усмотреть в них порнографию. В этих фотографиях все было открыто до предела и абсолютно обнажено. Я никогда прежде не видела такие откровенные эротические снимки Вирга Сафина. И то, что я увидела, в буквальном смысле слова выбило почву у меня из-под ног.

Сделаны они были в его привычной, уже ставшей визитной карточкой манере. Зернистая поверхность, завуалированный фон, некий флер таинственности, созданный исключительно игрой света и тени, резким, контрастным чередованием ясной четкости и вуальной размытости. С первого же взгляда на эти снимки можно было определить, что автор — Вирг Сафин. Они выворачивали наизнанку всю душу позирующей перед ним женщины. Они выворачивали наизнанку всю женскую душу. И эта душа была не моя.

Все фотографии были исключительно черно-белыми. В них использовалась двойная экспозиция — наложение кадров, ручная печать. Это был верх мастерства Вирга Сафина не только по техническому исполнению. Прекраснее этих снимков я не видела ничего в своей жизни.

Я просматривала все фотографии одну за одной, внимательно всматриваясь в каждую из них. Это были женщины в ожидании любви, женщины, которых камера Сафина подстерегла в самый нескромный момент — в момент эротических фантазий о встрече с любимым.

Обнаженные груди, перетянутые в кожу, бархат и шелк. Гладкие поверхности бедер до того уникальны, что их кожа казалась зеркальной. Желание любви в глазах, приоткрытые губы, из которых вырывался тихий сдавленный стон.

Модели не скрывали своих лиц. Все эти женщины были мне не знакомы. Ни одну из них я не видела ранее. Молодые и не очень, с длинными волосами и короткими стрижками, с порочными, дерзкими глазами опытных шлюх и стыдливыми взглядами зажатых и не уверенных в себе натур — все они раскрывались перед камерой Сафина с самой неожиданной стороны, представая в непривычном для них образе. Но этот образ выворачивал наизнанку всю их душу.

Я застыла, пораженная этим зрелищем. Я никогда не думала, что женщину можно так снимать. На снимках Сафина все женщины представали неземными богинями любви. Камера Сафина словно подчеркивала, утверждала, заставляла верить: нет ничего прекраснее женщины в любви! Любящая женщина прекрасна. По моим жилам струился раскаленный поток горячей крови, я буквально захлебывалась болью.

Почему Сафин никогда не снимал меня так, как снимал их? Более того, почему никогда не предлагал так снимать? Я страшно ревновала ко всем этим женщинам, обнажавшим не только тело, но и душу перед его камерой. Я подозревала, что так раскрыты и возбуждены они для него. Вполне можно было представить, что такие съемки заканчивались сексом. И от этого я испытывала безумную боль.

Внезапно одна из фотографий привлекла мое внимание. Девушка на ней повторялась в эротических снимках Сафина несколько раз. Молодая, не старше 20, длинные темные волосы, простоватое, но одновременно хищное лицо. Именно ее лицо показалось мне знакомым, — определенно, я где-то ее видела. Но где, и когда?

Еще снимки с этой девушкой отличала необычная экспозиция, которая поразила меня так же неприятно, как ощущение знакомства. Главным эротическим предметом, сексуальной игрушкой девушки был… персик. Сафин снимал ее с этим персиком необычайно провокационно. Полуразмытыми очертаниями было отчетливо видно ее лицо. Хотя так никак не могло быть, судя по всем законам физики и оптики. Ее лицо никак не могло плакать над ней в невесомости, если голова была задрана вверх. Но Сафин сделал это каким-то невообразимым образом, и это было именно так.

Эта фотография, несмотря на всю ее провокационность, была настоящим произведением искусства, и я очень сомневалась, что кто-то сможет ее повторить.

С персиком была фотография с еще одной девушкой, но вышла она гораздо хуже, потому что выглядела слишком уж простоватой на фоне всех остальных.

Внезапно мне в голову пришла одна идея. Я быстро сбегала в свою комнату за телефоном и сфотографировала три снимка с девушкой. Затем аккуратно сложила фотографии, выключила люстру и вышла из комнаты Вирга Сафина.

Вернувшись к себе, я позвонила Максу, сказала, что сброшу ему сейчас несколько фоток, чтобы он посмотрел внимательнее и сказал, не знает ли он девушку на фото. Макс перезвонил почти сразу.

— Это Мария Беликова, девушка Сафина, та самая, которая сгорела в пожаре.

— Что?! — я так и села на кровать.

— Ну да, помнишь, я еще говорил, что в ее смерти не все чисто. Должны были повторную экспертизу проводить. Результаты я не узнавал пока. Узнаю — расскажу.

— Так, — меня осенила еще одна идея, — жди еще фотки. Вдруг ты узнаешь кого-то еще.

Я пулей ворвалась в комнату Сафина, сфотографировала крупным планом лица всех остальных моделей (только лица, опустив все эротические подробности) и отправила снимки Максу.

Из всех женщин (их было 15, без трех фото Беликовой) Макс опознал только двух.

— Одна модель сейчас работает в Канаде, у нее там контракт. Она вышла замуж за француза. Вроде она жива. С ней все в порядке. А вот вторая…

— Что вторая? — я испытывала только страх.

— Это та самая девушка, которая погибла вместе с депутатом Виталием Кораблевым. Вместе с ним ее сожгли в машине в заброшенном карьере. Она в стриптиз-клубе работала. Я их вместе не раз видел в крутых местах. Так что она умерла.

Потаскушка депутата… Выходит, и ее фотографировал Вирг Сафин. Значит, прямая связь с гибелью Кораблева все-таки была? Кожа моя под чужим покровом стала ледяной на ощупь. Все мое тело била противная дрожь.

Я коротко распрощалась с Максом, не став ничего ему объяснять. Это могло быть случайным совпадением, но могло и не быть. Из всех снимков только на фотографиях Беликовой и девушки, погибшей с депутатом, были персики. На других персиков не было. Ни у кого. А Беликова умерла. И девица Кораблева тоже умерла. Было ли это совпадением? Или это не было совпадением? Моя мысль еще не оформилась полностью. Просто я стала воспринимать персик как некий знак смерти. Странный знак.

Я быстро удалила все снимки с телефона и перезвонила Максу, чтобы сказать, что снимки я сделала тайком, поэтому их нельзя никому показывать. А лучше вообще удалить. Макс хмыкнул, что он все понимает, и пообещал удалить. Потом спросил, как их нашла. Буркнув что-то неопределенное, в панике нажала отбой.

Самым приятным было то, что в ходе такого мощного потрясения моя тоска куда-то улетучилась. Добравшись до кровати, я рухнула на подушку и отрубилась почти мгновенно, словно ничего страшного со мной не произошло.

Я металась в очередном кошмарном бреду, поэтому сразу не услышала вызов звон мобильного телефона.

Поклявшись утром же поменять мелодию, я посмотрела на часы, лежащие на тумбочке — 4:22 утра. Кто мог так упорно звонить?

Номер был мне не знаком. Более того, номер был не украинским. Я увидела незнакомый код какой-то страны, осторожно ответила, очень тихо.

— Мара? Почему ты не отвечаешь так долго, Мара? Что-то случилось?

Господи! Все внутри перевернулось вверх дном! Этот голос я узнала бы из миллиарда человеческих голосов. Именно от него у меня всегда подкашивались ноги. Именно от него кружилась голова и разрывались ядерные бомбы в груди. Именно от него порхал рой бабочек в животе, выворачивая наизнанку мои внутренности и представления о жизни, превращая страстный любовный пожар в жестокое и циничное аутодафе.

— Это правда ты? — я даже не почувствовала, что по моему лицу текут слезы. Но странное дело, он почувствовал их за меня. Наверное, настоящая любовь бывает только с тем, кто чувствует на расстоянии, когда ты плачешь.

— Ты плачешь? Мара, что-то случилось? Почему ты плачешь? Что с тобой?

— Со мной все хорошо. Правда. Ничего не случилось. Разве я плачу? Да, наверное. Это потому, что ты позвонил.

— Прости, что не звонил раньше. У меня было очень много дел.

— Ничего…

— Мара, я прилетаю сегодня и хочу, чтобы ты встретила меня в аэропорту.

— Откуда ты звонишь?

— Что? А, незнакомый номер… Я звоню из гостиницы. У меня получились бесплатные минуты с гостиничного телефона — нечто вроде бонуса. Я решил использовать их. Ты приедешь в аэропорт?

— Обязательно. Как я могу не приехать?

Я легла, но сон исчез. Так я и лежала до самого рассвета, погруженная в беспамятство этим счастливым или тревожным ночным звонком.

Глава 17

Было около пяти часов вечера. Одевшись потеплее, я обнялась с Верой, которая почему-то перекрестила меня перед уходом, и вышла в наступающую ночь, где меня уже ждал хмурый Николай, успевший завести двигатель.

Было холодно. На стекле машины иней создавал уникальные ледяные узоры. Я уютно устроилась на кожаном сидении, и мерседес рванул в быстро наступающую ночь.

Взгляд мой упал на журнал, лежащий на заднем сидении. Странно, что я не увидела сразу. Выглядело так, словно кто-то намерено подсунул его мне.

Это было очень дорогое, красочное издание для богатых людей, просто так не попадающее в обычные руки. Журнал для миллионеров — есть такие журналы. На обложке золотыми латинскими буквами было выписано название, но главным было не это, а фотография, в которой я с замиранием сердца узнала одну из эротических работ Вирга Сафина. Это была его фотография.

Фото представляло собой оптическую иллюзию, и это было видно даже по обложке журнала. Обнаженное тело женщины представляло собой то сексуальное царство раскрепощенной, щедрой женской плоти, то замок с остроконечными башнями, застывший на холме. А стоило повернуть журнал немного вправо, как иллюзия трансформировалась в третье изображение. Вместо тела и замка представал… могильный склеп.

Это было абсолютно невероятное и нереальное зрелище! Я не представляла себе, как, вооружившись только фотоаппаратом, можно сделать такое. Если бы это была картина, созданная кистью, тогда бы все становилось понятным. В распоряжении художника есть множество подручных средств, позволяющих провоцировать оптический обман.

Но Вирг Сафин не был художником — он был фотографом, у которого были только модель, умение правильно использовать преломление света и правильно располагать объемные фигуры в пространстве, а также была камера. Как же он делал все это? Как? Не говоря уже о глубоком смысле, которым была наполнена эта невероятная фотография: щедрое для рождения и любви объемное женское тело превращалось сначала в сокровищницу за каменными стенами, предмет охоты и вожделения, а затем — в могильный склеп, прах и тлен.

Номер был совсем свежим. В оглавлении нашла нужную статью. В ней речь шла о том, какой фурор на минувшей неделе произвел фотограф Вирг Сафин. Фотография, изображенная на обложке, была продана на одном из крупнейших мировых аукционов за полтора миллиона долларов частному коллекционеру из Латинской Америки. И теперь все ведущие специалисты мира пытались разгадать ее секрет.

Впервые в Нью-Йорке Вирг Сафин запатентовал специальный состав своей фирменной пленки, на которую была снята фотография, удивительным образом преломляющую свет и создающую уникальную оптическую иллюзию, искажающую объемные изображения фотографии с помощью различных эффектов визуализации, при ручной печати фотографии. Созданный эффект двойного наложения (пленка плюс оптическая иллюзия — изображение модели) трансформировал очертания предмета таким образом, что получались совершенно невероятные сочетания. Пленка являлась крупнозернистой. Эти крупные зерна начального состава обладали как бы эффектом кривых зеркал, позволяя добиться оптических сочетаний, абсолютно не мыслимых в обычных условиях. Это было что-то невероятное. Но самым интересным было то, что состав этой пленки знал только Вирг Сафин и больше никто. Это было его личное изобретение. И состав своего ноу-хау он держал в глубочайшей тайне.

Стремясь добиться абсолютно невозможного, Сафин не только воспользовался эффектом этой пленки при оптической съемке, но и обернул ею всю фотографию. Эффект получился невероятный! Двойное наложение позволило фотографии проявить третью оптическую иллюзию: так кроме тела и замка появился склеп.

На аукционе работа Сафина произвела настоящий фурор. За нее буквально дрались несколько известных коллекционеров. Ценность снимка подчеркивалась тем, что эта работа существовала в единственном экземпляре, была своего рода экспериментом, ведь Вирг Сафин никогда не обертывал свои фотографии снаружи новым составом пленки. Признавшись, что постоянно использует эту пленку для своих снимков, Сафин подчеркнул, что впервые решил воспользоваться ею, чтобы еще больше усилить оптические свойства уже готовой работы. И мощь, невероятность получившейся фотографии шокировали даже его.

Одновременно с аукционом (за день до аукциона, что почти одновременно) Сафин провел все необходимые мероприятия, чтобы запатентовать свое изобретение на мировом рынке. Так как это изобретение существовало в единственном экземпляре и состав пленки до конца никому не был известен, это вызывало сумасшедший резонанс. Единственное, в чем признался Сафин, это в том, что состав материалов, входящих в пленку, имеет полностью органическое происхождение. Никаких химических реактивов и препаратов в ней не используется. Сам же состав вещества представляет собой нечто вроде мокрой ткани. Прилипая к поверхности предмета (к примеру, уже готовой фотографии или объектива камеры) вещество прилипает намертво и застывает в виде тончайшей пленки, которая почти не видна невооруженным взглядом.

Я внимательно перечитала статью несколько раз. Так вот в чем заключается успех Вирга Сафина! Он не только фотограф, он еще и химик. Он изобрел какое-то невероятное вещество, обладающее способностью преломлять свет. Я вспомнила, что Макс уже говорил мне нечто подобное о каком-то специальном материале, который Сафин наносит на объектив пленки, и вот теперь Сафин впервые признался в этом, но почему-то в Нью-Йорке.

От полноты чувств я завертелась на сидении, оглянулась. Меня ослепил свет фар джипа, неотрывно следующего за нами. Похоже, у водителя был включен дальний свет, и он слепил.

Но вот водитель джипа, следующего за нами, увеличил скорость и пошел на обгон. Тут только я заметила, что на трассе, на которую мы выехали, было очень мало машин. Я так увлеклась статьей в журнале, что не заметила: мы едем уже час. Резкая вспышка, удар, взрыв…

Поравнявшийся с нами, джип глухо ударил нас в бок. Я закричала. Я страшно кричала от хруста разбитого стекла. Этот колючий фонтан разлетевшегося стекла обжег мои пальцы.

Лицо Николая стало совсем белым. Он судорожно вцепился в руль. Слева — узкая полоса металлического заграждения, справа — враждебная полоса дороги, на которой мчался таранящий нас джип.

Я успевала разглядеть, что это навороченный внедорожник Range Rover. Отдалившись чуть в сторону, он снова сделал крутой вираж и протаранил нас на ходу. Николаю не удалось удержать руль. Резкий удар отбросил нас влево, и левой частью бампера, металлом, фарой наш джип проехал по металлу забора. Жуткий скрежет, грохот, фонтан искр от разлетевшейся фары, и самое жуткое — сноп электрических искр, взлетающих в небо огненной ракетой, чудовищным фейерверком.

Я кричала, совершенно не слыша своего голоса, и прекрасно понимала, что каждый из ударов — не случаен. Джип намеренно таранил нас. Отрезвление, прояснение пришло мгновенно. Я с ужасом поняла, зачем. Других машин на трассе не было. До аэропорта оставалось совсем немного.

В моих глазах бледное лицо Николая увеличилось в огромный снежный ком, закрывающий все вокруг. А потом… потом я увидела самое страшное. Я увидела лицо своего убийцы. Range Rover на какое-то мгновение поравнялся с нами, и я увидела лицо Алекса. Холодное, жестокое лицо Алекса, которое смотрело на меня. Я прочитала на этом лице свой приговор. Я прекрасно поняла, кто прислал отравленную корзину с пирожными и шампанским, узнала руку, закрывшую меня в туалете галереи и устроившую пожар.

Алекс. Меня хочет убить Алекс. По приказу Вирга Сафина или сам? Я не знаю. Ужас словно парализовал все мое тело. От ужаса я буквально перестала дышать. Но самое ужасное было дальше. Николай вдруг резко начал тормозить, сбросил скорость, и я увидела, как джип Алекса быстро перестроился на нашу полосу, пошел наперерез.

— Что ты делаешь, сволочь?! — от ужаса я забыла все, даже нецензурные слова. Ногтями я цеплялась за спину Николая, рвала куртку, потому что не могла достать до его шеи.

Одной рукой Николай пытался отбиться от меня, другой — крепко прижимал руль и усиленно тормозил. Я поняла, что происходит. Он предал меня. Он предал Вирга Сафина. Он решил отдать меня убийце, передать из рук в руки. Он знал, что я обречена.

Наш автомобиль остановился. Тут я увидела, что Алекс был не один. За Алексом остановился еще один джип, причем так, что перекрыл дорогу. Николай обернулся ко мне.

— Тебе лучше пойти с ними. Они не причинят тебе вреда.

— Ты… Ты… — я дрожу, мой голос дрожит, и я теряю остаток всех слов.

— Прости, — Николай быстро выпрыгнул из машины, оставляя меня одну.

Единым махом перепрыгнул через металлическую ограду и исчез по направлению к темнеющей лесопосадке.

Я хлопнула по кнопке, блокирующей двери, и быстро перелезла на водительское сидение. Двери были заблокированы. Теперь им понадобится некоторое время, чтобы меня достать. Конечно, это не спасет меня от пули. Но если бы они хотели, они бы давно стреляли.

Я медленно включила заднюю передачу. Когда-то я умела водить. У моего бывшего мужа был автомобиль, и я научилась. Потом муж исчез из моей жизни, и забрал машину с собой.

Но эти знания всплыли сейчас в моей памяти. Всплыли из страха и ужаса, охватывающих меня. К счастью, этот джип с коробкой-автоматом. Я нажала на газ, и поехала. Алекс быстро выкрутил руль и бросился вперед, чтобы отрезать мне путь. Второй джип остался на прежнем месте. Алекс набрал скорость, и отрезал мне путь сзади, становясь поперек полосы, боком, перегораживая всю полосу. Ехать было некуда.

Сзади — Алекс, впереди — второй джип. Включила первую передачу. Вперед. Еду вперед. Затем остановилась.

Мотор джипа продолжал урчать. Дальше… Если бы кто-то спросил меня в тот момент, что я собираюсь сделать, я не сказала бы, что ничего. Я даже понятия не имела об этом, в голове моей не было никакого плана. Я снова переключила реверс. Разблокировала двери, приоткрыла дверцу… Затем вдавила газ в пол.

Газанув, как бешеный зверь, взревев сумасшедшим ревом, мерседес ринулся назад, прямо в джин Алекса. Последним, что я запомнила, был удар такой силы, что в мерседесе вылетели все стекла. Потом я услышала взрыв. Это было как раз в тот момент, когда, почти перевернувшись в воздухе, я вылетела через раскрытую дверцу на снег. Прыгала я сама, но совершенно не ожидала той силы, с которой меня выбросит. Больно ударившись всем телом, я перевернулась так, что оказалась лицом внизу.

Быстро встала на ноги. Джип Алекса и сам Алекс превратились в пылающий факел. Мой удар пришелся точно в бензобак. Очевидно, я так выкрутила руль, сама того не зная, что точкой удара мерседеса стал именно бензобак, вся сила и тяжесть автомобиля пришлась именно туда. Это была случайность.

Еще мгновение, и мерседес тоже превратился в пылающий факел. Из второго джипа, стоящего впереди, к нам уже бежали какие-то люди. Они что-то кричали и размахивали руками. Я не стала ждать продолжения и, перемахнув через металлический забор, бросилась в лес.

Я бежала изо всех сил, стараясь держаться ближе к стволам деревьев. Падала, поднималась, и снова бежала, до тех пор, пока в моей груди не разрослась настолько раскаленная боль, с которой я уже не могла бежать.

Остановившись, прижалась к стволу дерева. В глазах темнело, я задыхалась. Но из последних сил я все-таки пыталась услышать преследующие меня шаги. Я не сомневалась, что по моим шагам идет убийца. Стоило устраивать такое, чтобы так легко меня отпустить. Значит, именно здесь закончится моя жизнь. Я задыхалась от разочарования, боли и страха. Ведь я так стремилась к счастью и совсем не хотела, чтобы все закончилось так.

Вжавшись в ствол дерева, я пыталась восстановить дыхание, собрать свои силы и бежать дальше. Но бежать было некуда. Это было единственным, что я знала. Я не помню, сколько прошло времени до того момента, когда холод сжал мощными тисками все мое тело. И я поняла, что нужно идти дальше.

Был слишком большой мороз. К тому же, я была почти по колено в снегу. Вся нижняя половина тела онемела, превратившись в сплошной сгусток боли — я испугалась обморожения. Именно это и заставило меня сдвинуться с места.

Осторожно, не дыша, выглянула из-за спасительного ствола. Глаза мои привыкли к темноте. Обостренные нервы и жуткий страх ускорили этот процесс. Я вглядывалась в темноту, в еле заметный просвет между стволами деревьев до рези в глазах. Но там никого не было.

Никто не шел за мной по пятам, никто меня не преследовал. Страх медленно отпускал, и я решилась сделать несколько шагов вперед. Затем пошла решительнее, оставляя за плечами спасшее меня место.

Услышав шум машин, я поняла, что совсем рядом было шоссе. Выпадая из машины, я чудом зацепила рукой ремешок сумки. Мне повезло, и сумка осталась со мной. Я вытащила мобильник. До встречи Сафина было еще достаточно времени. У меня был шанс добраться до аэропорта, и я не собиралась его терять.

Мне не хватало только физических сил и душевного спокойствия. Меня не преследовали, меня оставили в покое. Но все равно, я убила человека! Даже если он сам был виноват, все равно я его убила! Со стороны шоссе отчетливо донесся вой сирен. Сирен было много: «скорая», пожарные, полиция — все спешили к месту аварии. Я быстро пошла вправо, собираясь выйти из лесопосадки сбоку от места аварии. Мало ли что…

Идти было довольно тяжело. Скоро я подобралась поближе к насыпи. Пологие скаты насыпи сплошь и рядом были утыканы острыми ветками кустов. Плюс снег. В одном месте я упала, покатилась по отлогому склону. Больно ударила правую руку, локоть. К счастью, перелома не было. И стала карабкаться по склону. Вскоре разглядела яркие огни освещающих шоссе фонарей. До меня донеслись громкие голоса людей. Я разглядела скопление машин. Остановилась, восстанавливая дыхание. Никаких сомнений не было: я убила его. Я убила Алекса. Он сгорел заживо, пытаясь убить меня.

И тогда произошло самое невероятное: неожиданно я разревелась. Задыхаясь, я оплакивала горящее лицо Алекса, как яркий символ моей уничтоженной жизни. Потом, взяв себя в руки, перелезла через бетонное заграждение и вышла на трассу.

Я была не единственным человеком, перемахнувшим через забор к скоплению машин. Люди также хотели посмотреть, что происходит. Откуда только взялись эти зеваки? Движение машин на этих двух полосах было временно остановлено. Те, кто спешил, пытались объехать место аварии по встречке. От этого воздух то и дело прорезали мощные автомобильные сигналы, устраивая жуткую какофонию.

На полосах, где произошла авария, стояли в основном маршрутки. Пассажиры из них вышли, и почти все спешили к месту аварии — поглазеть.

Смешавшись с толпой, я решилась подойти ближе. Но мне мало что удалось разглядеть. Полицейские повесили ограждение, за которым стояли полицейские машины с включенными мигалками. Затем мощный пожарный автомобиль, который загораживал все. Чуть в стороне — две «скорые». В одну из «скорых» двое санитаров заносили носилки, на которых лежало тело в черном прорезиненном мешке. Это было единственным, что мне удалось увидеть. Мешок был наглухо закрыт.

Самих автомобилей я не видела. Судя по тому, что здесь была пожарная машина, автомобиль Алекса сгорел дотла. Что стало с «Мерседесом» Сафина — я не знала. Но догадывалась, что его тоже нет. Впрочем, о моем участии в этом деле никто не мог даже подозревать. Джип был зарегистрирован на имя Сафина, и все знали, что на этом джипе ездит водитель Сафина Николай. Так что ДТП, скорее всего, повесят на Николая. Так ему и надо, уроду!

Я не могла простить то, что он удрал из машины, оставив меня одну. Алекс заплатил ему за это, и, судя по всему, заплатил хорошо. Сволочь есть сволочь, какими эмоциями не обзаведись!

Мне повезло втиснуться в маршрутку, водитель которой уже завел мотор. Людей было немеряно! Набившись, как селедки в бочку, все стояли буквально на одной ноге. В таких жутких условиях я доехала до аэропорта. И когда добралась наконец до зоны прилета, то увидела, что на табло уже появилась запись о том, что только что приземлился самолет из Нью-Йорка. Это был рейс Сафина.

Ждать пришлось довольно долго. Но для меня больше не существовало времени. Вцепившись в ограждение, я стояла первой, не мигая, вглядываясь вперед. Прилетевшие пассажиры проходили таможенный контроль, потом получали багаж.

Время для меня перестало существовать. Я словно растворилась в пространстве, вне времени — так мне важно было увидеть его лицо. И когда мое сердце вдруг глухо стукнуло, падая куда-то вниз, а потом забилось сильнее, я поняла, что он ступил на землю.

Черные волосы, развевающиеся за плечами. Жесткая небритость на подбородке и щеках. Дутая спортивная куртка, придающая ему вид супермена, героя-любовника или просто голливудской звезды. Он был так невероятно красив, что от его красоты у меня даже выступили на глазах слезы.

Он улыбался… Улыбался мне и приветливо помахал рукой. Я едва сумела помахать рукой в ответ. А затем, махнув на все ограждения и запреты, перемахнула через веревку и прыгнула в толпу, чтобы броситься ему на шею. Подбежать, броситься на шею, обхватить обеими руками и прижаться всем телом, словно пытаясь вжаться в него, раствориться в нем каждой своей клеткой.

Его сумка упала на пол. Обняв меня, Сафин спрятал лицо в мои волосы.

— Мара… Мара… как ты пахнешь… как же я тосковал…

А я… я ничего не могла сказать. Слов для меня больше не было, как и не было всего окружающего мира. Когда на моем горизонте появлялся Вирг Сафин, мир полностью переставал существовать. Немного отстранив, он обнял меня за плечи.

— Пойдем, — и мы ушли из зоны прилета, в обычный общий зал.

— Ты приехала с Николаем?

Это было настолько ужасно, что я остановилась. Что ему сказать? Господи, ну что же ему сказать?

— Что с тобой, Мара? Что-то случилось? — в голосе Сафина послышались непривычные нотки. И я поняла, что он рассматривает дыру на моем полушубке. Бок полушубка был распорот, а джинсы заляпаны грязью. Ну и видок! Я ведь даже не подозревала, что выгляжу так.

— Мара, что-то случилось?

— Да, — прошептала я.

В этот момент его мобильник взорвался резкой мелодией. Он не спешил отвечать. Потом, не спуская с меня глаз, Сафин стал внимательно слушать какого-то мужчину, который кричал в трубку. Сафин почти не говорил, отделываясь ничего не значащими междометиями. Нажав отбой, нахмурился.

— Алекс мертв. Мне сообщили. Ты была в той машине, с Николаем?

— Да.

— А Николай?

— Он сбежал.

— А ты?

— А я села за руль, и… я убила Алекса.

— Ты… Что?!

— Алекс хотел меня убить. А я включила заднюю передачу и сдала назад, въехав в его бензобак, который взорвался.

— Ты умеешь водить машину?

— Умела. Когда-то давно. Алекс хотел столкнуть. А Николай убежал и оставил меня одну.

— Ты цела? Ты не ранена?

— Нет.

— А как ты порвала одежду?

— Упала в лесу. Я сбежала от них в лес. Но за мной никто не шел.

— Боже мой, Мара… тебе пришлось пережить такой ужас…

— Почему Алекс хотел меня убить?

— Не думай об этом. Он просто сумасшедший. И все. Точка. А знаешь, я даже рад, что все так произошло. Алекс был моим псом-цербером. Я давно хотел от него избавиться. Я очень от него устал.

— Что ты будешь делать?

— Сейчас возьмем такси и поедем домой. Сейчас главное — увезти тебя отсюда. Я никогда себе не прощу, что не смог тебя оградить!

Сафин остановил такси, мы уселись в новенькую тойоту и быстро уехали из аэропорта. По дороге больше не разговаривали. Сафин обнимал меня, а я, прижавшись к нему всем телом, прятала лицо у него на груди.

Резко зазвонил его мобильник, что вздрогнула от неожиданного мощного звука. Сафин ответил на звонок.

— Что именно? — в голосе его вдруг прозвучал такой металл, что по всему моему телу прошла ледяная дрожь. Меня словно с разбега опустили в холодную воду. — Они сказали, что именно? Да, я понял. Все правильно. Подъезжай, — и, нажав отбой, жестко скомандовал шоферу, — немедленно остановите машину! Припаркуйтесь где-то, и стойте.

Он говорил так жестко, с такой уверенностью, что шофер повиновался почти мгновенно. Сафин мог очень серьезно воздействовать на людей.

— Что случилось? — мне вдруг стало так страшно, что я заговорила шепотом. Но Сафин и не думал меня утешать.

— Мара, я должен здесь выйти. Домой ты поедешь одна.

— Что случилось?! — теперь мне хотелось кричать.

— Возникли кое-какие проблемы. Я должен решить их прямо сейчас.

— Проблемы у тебя или у меня?

— При чем тут ты? Конечно, у меня. Ах, это!.. Нет, не волнуйся. Никто тебя не тронет. Это я тебе обещаю. Все будет хорошо. Сейчас ты поедешь домой и там будешь меня ждать. Я позвоню.

— Нет! Я не хочу!

— Мара, я ничего не обсуждаю.

Сафин вытащил из куртки бумажник, отсчитал деньги и протянул таксисту.

— Вы довезете девушку. Адрес вы знаете. Пожалуйста, уезжайте только тогда, когда убедитесь, что девушка вошла в дом.

— Я понял. Все сделаю, — кивнул таксист.

Сафин небрежно чмокнул меня в щеку и вышел из машины. Я обернулась и увидела большой черный джип с яркими фарами с киевскими номерами, который остановился сразу за такси. Кто был за рулем, я не видела. Сафин бросил свою сумку на заднее сидение джипа и сел рядом с водителем. Лихо сверкнув фарами, джип тут же сорвался с места. Мы поехали за ним. Скоро наша тойота значительно отстала, а еще через время джип, показав правый поворот, перестроился на другую полосу и исчез. Так мы упустили Сафина из виду. Такси продолжало катить прямо.

Я не сомневалась, что этот звонок, и то, что Сафин, оставив меня, вышел из машины, связано со смертью Алекса. Какие еще проблемы мог он решать сейчас? Я думала о самом неприятном, когда зазвонил мой телефон. Резко схватила трубку, но звонил Макс.

— Нужно срочно поговорить. Есть очень важные новости. Мы должны немедленно встретиться. Помнишь, я говорил тебе об анализе тела Беликовой? Есть очень необычный результат. Брось все, выходи из дома и приезжай. Как можно быстрее!

— Макс, притормози. Я сейчас не могу. Я не в городе.

— А где ты находишься?

— По дороге от аэропорта Борисполь. Я еду в такси из аэропорта в город.

— Какого черта? Что ты там делала?

— Встречала… кого, ты понял. Он прилетел из Нью-Йорка.

— Он сейчас рядом с тобой?

— Нет. Макс, кое-что случилось. Умер Алекс. Это случилось часа два назад.

— Как он умер?

— Вроде бы автомобильная катастрофа. Я не знаю подробностей. Он мне не сказал.

— Смерть Алекса — это плохо. Ладно. В любом случае ты должна кое-что услышать. Когда вернешься домой, позвони. Ты сейчас в такси?

— В такси.

— Тогда все обсудим при личной встрече. Обязательно позвони!

Я задумалась, закончив разговор. Так прошло минут сорок, когда я вдруг почувствовала, что наша машина замедляет ход.

— Что вы делаете? Почему тормозите? — я закричала и едва не вцепилась водителю в волосы.

— Чего так орать? Впереди полиция. Машина с мигалкой. Велят остановиться.

Меня затрясло еще сильнее. Теперь я отчетливо видела полицейскую машину с зажженной мигалкой, остановившую наш автомобиль, и черный «Мерседес» с тонированными стеклами, из которого вышли двое мужчин в черных пальто.

Водитель остановился и заглушил двигатель. Я прекрасно понимала, что во второй раз то, что я сделала с Алексом, уже не пройдет. Здесь — тем более. Вообще, Алекс был случайностью.

Один из мужчин открыл дверцу такси и, уставившись на меня в упор, быстро скомандовал:

— Выходите.

— Кто вы такие? Что вам нужно?

— СБУ, следственный отдел, — мужчина ткнул мне в лицо удостоверение, — сама по-хорошему выходи. Или надо арестовать?

— На каком основании?

— Это спецслужбы, — подал голос водитель, — с ними нельзя связываться. Лучше выходите.

Ситуация была безвыходной. Даже позвонить Сафину я не могла. Я вышла из машины. К моему удивлению, никто не стал одевать мне наручники, не стал заламывать руки.

— Садитесь, пожалуйста, в машину, — скомандовал мне мужчина с удостоверением, затем обернулся к таксисту, — вы можете ехать.

Перепуганному таксисту не нужно было повторять дважды. Он тут же сверкнул покрышками — только его и видели. Сопротивляться смысла не было. По крайней мере, со мной обращались вежливо. Я села на заднее сидение их автомобиля, мужчина с удостоверением — рядом со мной, второй — вперед, рядом с водителем. Машина тронулась с места.

— Что это значит? Куда вы меня везете? — от страха я подала голос.

— Вы все узнаете, когда мы приедем, — сухо, но вежливо ответил второй с переднего сидения, что у меня пропало желание задавать вопросы.

Искоса я посматривала на лицо СБУшника, сидящего рядом — если он действительно был из спецслужб. Я старалась повнимательнее изучать левую половину его лица. Так всегда бывает, когда от кого-то зависит твоя жизнь.

Внизу его левую щеку перерезал застарелый шрам, плавно переходящий в шею. Именно из-за шрама я прозвала его Меченым. Более того, он внушал мне настоящий страх. Человек, способный вытерпеть такую боль (интересно, кто это сделал с его лицом?), и вновь вернуться в спецслужбы, способен относиться к жизни серьезно. И я уже глубоко подозревала, что наши понятия серьезности очень отличаются друг от друга — у него, и у меня.

Второй, сидящий на сидении рядом с водителем, казался мне каким-то узким, высохшим. Еще по дороге к машине я определила, что он очень высокого рота, а потому все части его тела являются узкими, словно вытянутыми в длину. Поэтому я прозвала его про себя Узколицым, и когда он зачем-то повернулся к своему напарнику, поразилась точности своего наблюдения. Узколицый — иначе не скажешь! И было сразу понятно, что этот Узколицый в заметном подчинении у Меченого. Меченый — главный. Я четко поняла распределение ролей.

Я не могла точно сказать, сколько прошло времени, когда машина, наконец-то, остановилась. Остановились мы у заброшенного дома в глубоком лесу, и Узколицый демонстративным кивком велел мне выходить.

Первым вышел Меченый. Я — следом за ним. Узколицый уже топтался на снегу, поглядывая в сторону одинокого темного дома, чью крышу почти полностью скрывали массивные ветви деревьев. Шофер остался в машине. Я старалась запоминать детали: лес, темнота, бревенчатый одноэтажный сруб, мороз, утоптанный к дому снег. Вокруг не было ни души. И по дороге к дому я впала в какой-то ступор.

Все чувства, мысли, страхи исчезли. Отстраненно, погруженная в пучину какого-то вселенского равнодушия, я наблюдала со стороны за тем, что происходит со мной. Узколицый включил свет. Мы прошли коридор и оказались в довольно большой комнате, освещенной единственной тусклой лампой под потолком, свисающей с голого шнура. Окна были прикрыты широкими полосами фанеры. Посередине комнаты стоял обыкновенный стол и два деревянных стула с обеих сторонам от него. Прикрепленная на длинном штативе к столу пластмассовая лампа была почему-то зеленого цвета. Такие обычно используют для компьютеров. И все. Это была настоящая комната для допросов. Для жестоких допросов.

Краем глаза я ухватила засохшие бурые пятна, разбрызганные вдоль серой поверхности ближайшей к столу стены. Существо, отстраненно наблюдавшее во мне, констатировало: пятно крови. Но я не почувствовала паники. Ни страха, ни паники. Ничего. Мне было абсолютно все равно, что произойдет со мной здесь, в этой комнате.

— Садитесь, пожалуйста, — Меченый подтолкнул меня к столу, стоящему напротив от лампы, — вы хотите чай или кофе? Что вам принести?

Чай или кофе?! Ну ничего ж себе! Мало того, что со мной обращаются вежливо, на вы, так еще и чем-то собираются поить!

— Кофе, — буркнула я, изо всех сил тоже стараясь казаться вежливой.

— С молоком, сливками или черный?

— Черный. С сахаром.

Узколицый вышел. Меченый сел напротив меня и включил лампу. Я поняла: началось.

— Вы, наверное, нервничаете, не понимаете, что происходит. Успокойтесь. Вам никто не причинит вреда. Мы привели вас сюда только для того, чтобы спокойно побеседовать. В обстановке, далекой от посторонних ушей и глаз. И когда наша беседа закончится, вас отвезут домой. Это будет достаточно скоро, хотя все зависит от вас. Поэтому успокойтесь. Вам никто не причинит вреда. С вами не произойдет ничего плохого. Цель нашей встречи — беседа, разговор, я уже давно хотел побеседовать с вами.

— Побеседовать о чем?

— О Вирге Сафине.

Ну действительно, о чем же еще. Поэтому, когда прозвучало его имя, для меня это не стало громом посреди ясного неба. Я прекрасно понимала, что сама по себе являюсь персоной довольно незначительной. И если кому-то потребовалось меня похищать посреди дороги, увозить тайком, то причина только одна — Вирг Сафин.

— Кто вы такие? Бандиты? Он должен вам денег?

— Мне казалось, вы уже догадались. Я же показал вам удостоверение. Мы из СБУ. Агенты спецслужб. Но здесь для вас мы представляем сейчас закон.

— Разве у Вирга Сафина проблемы с законом?

— Перестаньте! Вы не можете жить в его доме и ничего не знать.

— Вы о чем?

— Давайте поговорим о вас. Знаете, я должен сделать вам комплимент. Вот уже несколько лет мы следим за Виргом Сафиным, и ни одна женщина не задерживалась в его жизни так долго. Наверное, вы уникальны.

— Мне что, аплодировать стоя?

— Да. Вирг Сафин к вам привязан. Но только вот вы почему-то не понимаете, в какой вы серьезной беде. Вы, к сожалению, попали в ситуацию, из которой есть только два выхода. Первый: вы все-таки распроститесь с жизнью, от вас в конце концов избавятся. И второй: сядете в тюрьму, причем очень надолго, как соучастница. Срок будет серьезным и большим. Возможно, даже пожизненным, если все удастся доказать. Третьего выхода из вашей ситуации не существует. Вы, наверное, думаете про себя, что как-то вам удастся выпутаться, выйти сухой из воды. Не удастся.

Я замолчала, пытаясь обдумать его слова. Но ничего не получалось! Я не могла понять, что происходит, ничего не понимала из его слов. Мысли мои кружились с невероятной скоростью, как в центрифуге стиральной машины. И вообще, мне казалось, что я падаю в пропасть и не понимала, упала уже или еще лечу.

Дверь открылась и появился Узколицый с маленьким круглым подносом, на котом стояли две дымящиеся кружки. Он поставил поднос на стол, бросив на Меченого тренированный взгляд, и исчез.

Меченый поставил передо мной кружку, из которой валили пар. Я сжала ее ладонями, пытаясь согреть окоченевшие пальцы. Только теперь я начала ощущать, что в этой не отапливаемой комнате — очень холодно.

— Мы предлагаем вам сотрудничество, — голос Меченого вдруг зазвучал невероятно внушительно, — мы предлагаем вам сотрудничать с нами. Это единственная возможность для вас избежать смерти или тюрьмы. Если вы согласитесь, мы гарантируем вам безопасность. Если же вы откажетесь, то мы умываем руки. Вы либо умрете, либо, когда Сафин будет арестован, вместе с ним сядете с тюрьму.

— Арестован?! — страшное слово было единственным, что я разобрала в его речи, — Вирг Сафин будет арестован?!

— Вирг Сафин будет арестован рано или поздно. Мы возьмем его в любой точке земного шара. А вместе с ним будете арестованы вы.

— Я? Но за что я?

— Как соучастница его преступлений. Нельзя столько времени прожить рядом с ним в его доме и не знать, что происходит. Поэтому как соучастница, знающая обо всех его преступлениях, вы пойдете в тюрьму.

— Если это так… Если Вирг Сафин преступник, зачем вам я?

— Мы хотим, чтобы вы дали против него показания: вы не жена и имеете право свидетельствовать в суде. Мы хотим, чтобы вы рассказали все, что знаете по всем эпизодам, и тогда можем гарантировать вам свободу и жизнь.

— Если вам нужны мои показания, значит, у вас против Сафина ничего нет? — я шла на ощупь, чисто интуитивно. — Вы давно арестовали бы его, если б у вас что-то на него было. Но у вас ничего нет. Поэтому вам нужна я.

— Можем сыграть и в открытую. Вы правы, но не совсем. Мы знаем обо всех преступлениях, совершенных Виргом Сафиным. Но мы ничего не можем доказать. Пока. Сбор доказательств занимает много времени, а тем временем Сафин продолжает… Если бы вы согласились дать против него показания, мы могли бы уже арестовать его и так остановить. Неужели вы не хотите остановить это чудовище? Вам не страшно? Вас не мучает совесть? Скажите, как вы можете спать по ночам? Я хочу знать это для себя. Я занимаюсь Виргом Сафиным четвертый год подряд и, скажу вам честно, вот уже четыре года я не могу нормально заснуть. Как это удается вам?

— Я вам отвечу. Потому, что я не знаю, что такого страшного сделал Вирг Сафин. Я не знаю, в чем вы его обвиняете. Объясните мне нормально: он смошенничал с налогами, обманул, украл, избавился от компаньонов по бизнесу? Что такого страшного сделал Вирг Сафин, что заслуживает таких слов? Он великий художник, звезда. Его фотографиями восхищается весь мир. Я не могу поверить в то, чтобы такой человек был преступником! Никакие вы не агенты спецслужб! Скорее всего, просто работаете на его конкурентов. Я ничего не знаю, вам не повезло.

Меченый метался, метался и наконец остановился напротив меня. Смотрел же он на меня так, словно увидел перед собой кобру. Всю вежливость сняло, как рукой.

— А знаешь, какой срок он получит, если мы все сумеем доказать? Пожизненное. Как минимум. А максимум — пожизненное в жесткой спецлечебнице для психов, где он будет до конца своих дней существовать как овощ! Это будет намного хуже, чем смерть. И я очень надеюсь, что его отправят именно туда, в самую жуткую лечебницу с кошмарным режимом.

Меченый остановился напротив меня. Лицо его стало очень серьезным и грустным.

— Послушай меня, девочка. Очень внимательно послушай. Я все видел, все знаю. Я понимаю тебя: очень страшно осознавать то, что твой любимый человек чудовище, монстр. Ты сильно любишь его — я вижу это по твоим глазам. Но твоя любовь не принесет счастья ни тебе, ни ему. Такие, как Вирг Сафин, не способны любить сами, и они не стоят любви. Тебе лучше все рассказать, пока не поздно. Не ради себя. Разве тебе не хочется спасти других людей? Тех, кто умрет, если ты будешь молчать? Как после этого ты сможешь жить дальше? Ты ведь все знаешь, правда? Нельзя жить в доме человека, спать с ним и ничего о нем не знать. И ради этого жуткого монстра ты вот так, запросто, выбросишь на мусорник свою собственную жизнь? Я не понимаю! Я просто не хочу в это верить! Подумай над тем, что я тебе сказал, очень серьезно подумай, пока у тебя есть еще время, — и с этими словами Меченый вышел из комнаты, громко хлопнув дверью, оставляя меня одну. Не понимая, что происходит, я склонилась над столом, закрывая лицо руками.

Стало холодно. От моего дыхания исходил пар. Я сидела неподвижно. Меня не обыскивали. У меня не отобрали ни сумку, ни другие вещи, поэтому я сделала то, что сделал бы каждый нормальный человек, — взяла мобильный телефон. Кому я собиралась звонить? Виргу Сафину, конечно. Кроме него, у меня больше никого не было.

Но когда гладкая пластина мобильника заблестела в моей руке, я поняла, что попала серьезно — сети не было. Здесь не было сети! Мобильный телефон не работал. Я сразу поняла, что это глушилки. Поэтому и не обыскивали. Спецслужбы!

Что сделал Вирг Сафин? Чего я не знаю о нем? Мне хотелось узнать об этом больше всего на свете! Я уже догадывалась, что Вирг Сафин связан с убийством Комаровского, что именно он послал убийцу к своему бывшему другу и, возможно, велел разделаться с ним таким живодерским способом.

Но почему? Ответ был только один — деньги. Темные совместные делишки, криминальные и опасные тайные организации для богатых. И, как результат, много страшных компрометирующих секретов. Деньги. Деньги. Деньги. Что бы кто мне не говорил, истина только одна. Убивают всегда из-за денег. Исключительно из-за денег. Других вариантов нет.

Вскочив с места, я заходила по комнате и обнаружила намертво забитые фанерой окна. Попыталась оторвать один лист и оцарапала руку до крови — от запястья до предплечья, обожгло острой болью, словно в меня попал обломок разорвавшегося снаряда.

К началу третьего часа я стала замерзать. Теперь я уже ходила по комнате, чтобы размяться и согреться. Здесь не было отопления. А снаружи был жестокий мороз. Наматывая круги по дощатому полу, мне захотелось расколотить стул о стенку, а потом обломками, к примеру, ножкой, отодрать фанеру от окна. Я уже двинулась к стулу, но вдруг остановилась. Какой-то инстинкт предсказывал, что это ничего не даст. Себе сделаю только хуже.

Мне могут уколоть какой-то психотроп, могут избить. Я села на стул и снова впала в какое-то дурацкое оцепенение. Странные слова звучали во мне так, как обычно звучат слова молитвы.

«А лживый любовник — он хуже вора… Ведь вор лишь ограбит, твое все возьмет. А лживый любовник в могилу сведет… В могилу сведет… А лживый любовник в могилу сведет»…

Лживый любовник Вирг Сафин. Слова этой песенки были правдой. Меня предупреждали, мне говорили. Так же Ксюха, к примеру. Но остановить меня было все равно, что остановить скорый поезд. А ведь поезд-то ехал до конечной. По пути остановок не было. Конечная остановка — могила. От Вирга Сафина — для меня.

Я уронила лицо в ладони, и мне захотелось скулить, как скулят только раненые животные или очень маленькие дети. И те, и другие пытаются привлечь внимание добрых взрослых. И, как правило, не получают этого. Добрых взрослых не существует. Поэтому я сдержала себя и от этого порыва. Спокойнее и надежнее было умирать в тишине.

Когда прошло ровно 3 часа и 10 минут, я услышала скрежет ключа в замке. Это шокировало меня так, что я даже не сдвинулась с места. Ступор был полным. Я больше ни во что не верила.

Но дверь все-таки открылась. На пороге стояло новое действующее лицо — абсолютно незнакомый мне мужчина лет 30, высокий, худой, в очках, с козлиной бородкой.

— Я от Макса, — сказал он, — поехали.

— От какого еще Макса?

— Будто ты не знаешь! Он мне позвонил, сказал, что тебя закрыли, и попросил вытащить. Вот я и приехал. Макс догадался о том, что тебя закрыли. Ты там наболтала столько всего по телефону, а тебя слушают давно.

— Пусть Макс мне позвонит!

— Ты что, дура? Здесь глушилки! Слушай, я сюда столько ехал по холоду, а ты тут сидишь и на нервы действуешь! Поехали отсюда, быстро!

В конце концов, что мне было терять? И я поехала. Он усадил меня в старую черного цвета «хюндай сонату», и мы помчались по скоростной трассе. Через три часа он высадил меня у квартиры-офиса, где я встречалась с Максом. Макс едва не прослезился, меня увидев!

— Ну слава Богу! Это мой друг из спецслужб, помнишь, я о нем тебе говорил? Когда ты не приехала в дом Сафина, я сразу забил тревогу.

— Откуда ты узнал, что я не приехала?

— Да я возле дома сидел, хотел тебя перехватить. Ты не появилась, и я понял, что тебя перехватили спецслужбы. Решили действовать через тебя, не думали, что с тобой обломается. Без тебя у них на Сафина ничего нет, поэтому прицепились.

— Они могут схватить меня снова?

— Это вряд ли. Только если ты будешь одна. Из дома Сафина тебя не заберут, это точно. Придется больше не выезжать в город. Некоторое время побудешь взаперти.

— Они говорили что-то о преступлениях Сафина. Они пытаются обвинить его в чем-то ужасном.

— Это деньги, ничего больше. Хотят отжать денег. Хотят забрать его рестораны. Так всегда было, и так всегда будет. Деньги вызывают зависть и повышенное внимание. В том числе и спецслужб.

— Может, они считают, что Сафин послал убийц к Комаровскому?

— Разумеется, послал. Кто еще, как ни он? Все знают, что Комаровского пришил Сафин. Ну и что с того? Сделал он это ради денег. Комаровский пытался кинуть его на большую сумму, вот он с ним и разобрался. Нашел психа и послал.

— Ты так говоришь, как будто это нормально.

— Я не говорю, что это нормально. Я говорю, что в этом мире все так делают. И что в этом нет ничего необычного, такого, к чему могли бы прицепиться спецслужбы.

— Зачем ты так срочно захотел меня видеть? — мне вдруг захотелось свернуть этот разговор. Тем более, что я прекрасно понимала правоту Макса.

— Помнишь, я тебе говорил, что тело Беликовой отправили на какую-то странную дополнительную экспертизу? Химическую, вроде. Так вот: уже пришли результаты. Тело Беликовой сожгли без кожи.

— Что это значит?

— Это значит, что перед сожжением с трупа (или живого тела) Беликовой сняли кожу, а уже потом сожгли. Похоже, ее убили так же, как убили Комаровского. Это определили путем сложного химического анализа. Какое-то последнее достижение современной науки. Я даже не знаю всех подробностей. Специальный химический анализ кожных покровов, процесса горения, распада горящих материалов. Кожа горит по-другому. Продуктов распада кожи во время горения на теле не было. Это значит, что ее сожгли без кожи. Она была убита, как Комаровский. Тем же человеком, если это можно назвать человеком. И убийцу направил к ней Сафин.

— Сафин убил свою любовницу?

— Скорее всего. Ты должна быть осторожна. И это еще не все… Убийство депутата Кораблева и его подруги. Их тела сгорели точно так же. Без кожи. Перед смертью с их тел сняли кожу и затолкали тела в пустой джип. Их тела вымочили в каком-то специальном химическом растворе, чтобы легче снималась кожа. Следователь СБУ, осматривавший сгоревший автомобиль в каньоне, обратил внимание на фиолетовый оттенок пламени. Поэтому отправил тела на эту сложную экспертизу. Оказалось, что раствор дает фиолетовый цвет при горении, и кожи тоже нет. И к этому убийству Вирг Сафин приложил руку. Кораблев хотел отжать у него один ресторан в центре города, у них был серьезный конфликт. Девка Кораблева снималась у Сафина, и, очевидно, Сафин воспользовался девкой как предлогом, чтобы выйти на Кораблева и заказать его убийство. Он — заказчик. Это значит, что в беде ты.

— Ты хочешь сказать, что он может убить меня?

— Ты сама это сказала, я не говорил. Но в принципе… Ты не хочешь уехать? Я могу помочь.

— Нет, — я вспомнила свое обещание, которое дала себе буквально несколько часов назад, — нет, я не уеду.

— Тогда будь очень осторожна.

— Не беспокойся, буду.

Мне было его жаль. В глубине души он наверняка верил в то, что Комаровского жизнь наказала за то, что он сделал с Илоной. Я переросла его на несколько голов сразу и прекрасно понимала, что это не так. Ему хотелось верить в преступную порочность притягательного гения Вирга Сафина. Но он ничего об этом не знал. Как не знал о сироте из интерната со смешной и нелепой фамилией Комар, который когда-то…

Я была далеко от Макса. Мне нечего было ему сказать. Поэтому я просто пожала плечами, рассудив, что это самое лучшее. И тогда поймала его взгляд.

Макс смотрел на меня как человек, которому ничего нельзя рассказать. И я поняла, что больше не скажу ни слова. Что-то настолько враждебное было в его глазах, что я мгновенно мобилизовала все свои внутренние силы. Он спас меня. Но он никогда бы не спас Вирга Сафина. Не спас как друга Комаровского. Как живое олицетворение мира, погубившего Илону. Он упек бы его так надолго, как было бы возможно, но ни за что не стал бы спасать. Чтобы увидеть, вернее, глубоко прочувствовать все это, мне хватило одной минуты. Я вышла из машины.

Отказавшись от позднего ужина (или раннего завтрака), который Вера все-таки попыталась мне предложить, я поднялась к себе. Разделась, упала в постель. Оставила на тумбочке зло молчащий мобильник и потушила свет.

Я боялась призраков, которые станут меня преследовать, как только я закрою глаза, но никаких призраков не было, и я почти сразу же погрузилась в сон. Сон был абсолютно плотный, без сновидений. Проспав почти сутки, я проснулась в тот самый момент, когда Вирг Сафин вошел в дом.

Вирг Сафин приоткрыл дверь моей комнаты и вошел.

— Мара… — Сафин подошел вплотную к кровати. Он был полностью одет. На нем была та самая куртка, в которой я видела его в аэропорту, теплый свитер и джинсы. Свет падал на его спину, поэтому лица его не видела, а только догадывалась, что оно было не таким, как обычно.

— Мара, я… — он откашлялся, — извини, я задержался на некоторое время… я…

Он подошел совсем близко к кровати, почему-то не решаясь сесть, и все стоял сбоку, как нелепая статуя нерешительности.

— То, что ты хочешь, я не могу тебе дать.

— Что это значит? — я была так поражена, что даже не успела обидеться.

— Извини. Наверное, для тебя это прозвучит грубо, ты не поймешь. Это моя проблема. Но я не тот человек, который тебе нужен. Тебе лучше уехать и найти другого. Прости.

Дверь закрылась. Я точно знала, что он не говорил правду. Но я не собиралась останавливаться. Я собиралась в одиночку узнать все тайны Фиолетовой комнаты.

Теперь — без Вирга Сафина.

Глава 18

Коридор в доме Сафина столько раз мне снился в кошмарах, что я почти поверила в них. И когда, застыв у двери, всматривалась в пустоту полутемного коридора, казавшегося мне кишкой в гигантском чреве монстра, я чувствовала, что оживает созданный моим же воображением самый что ни есть настоящий кошмар.

Вирг Сафин больше не спрашивал меня об электронном ключе от Фиолетовой комнаты. Когда, в душевой кабине, я вспоминала тяжелый взгляд Вирга Сафина после моего дебюта в роли Госпожи, то почему-то думала только об одном: кто убирает в Фиолетовой комнате? Мне было очень сложно поверить в то, что это делает Вера.

В любом случае я решила затаиться на несколько дней, прежде чем наведаться в Фиолетовую комнату опять. Как говорится, береженого Бог бережет. Меня беспокоило только одно: чтобы Вирг Сафин не заменил там замок.

На следующее утро я спустилась к завтраку и сразу же поняла, что Вирга Сафина в доме нет. Я не могу объяснить, как я это почувствовала — просто знала, и этого было достаточно. Действительно, когда появилась Вера, неся мне на завтрак тарелку дымящейся овсянки с фруктами, она подтвердила, что Сафина в доме нет. Уехал рано утром.

— Уехал чуть свет. В шесть утра, — сказала Вера, — я еще встать с постели не успела. В окно увидела. И сумка с вещами при нем была. Значит, несколько дней его не будет, точно.

В этот момент в доме раздался звонок, и охранник вызвал Веру к воротам. Вернулась Вера с огромным букетом роскошных ярко-красных роз, перевязанных золотистой лентой. Вера несла этот роскошный букет на вытянутых руках, и выражение ее лица нельзя было описать!

— Сколько живу, никогда такой красоты не видела. Только что принесли из цветочного магазина. Посыльный в форме. Я еще расписалась. С ума сойти!

— Что это за цветы, Вера?

— Так это же от хозяина, вам!

Вера протянула букет мне. В самом верху в белом конверте лежала записка.

«Любовь моя, прости, я наговорил ерунды. Ты лучшая женщина, которая только была в моей жизни! В этом мире никто не сравнится с тобой. Отдыхай побольше, трать столько денег, сколько захочешь. Все эти деньги — твои. И жди меня. Все это время я буду думать о тебе, о твоем роскошном теле. Вынужден уехать на пять дней по делам в Прагу. Но скоро я вернусь к тебе. Ты прекрасна! Я люблю тебя больше всего на свете! Твой Вирг».

В конверт была вложена кредитка — пластиковая банковская карточка. Сначала я ее не заметила, и она упала на пол.

Вне себя от нахлынувших чувств я зарылась лицом в нежные лепестки, словно пытаясь как можно глубже вдохнуть их запах. За моей спиной вздыхала Вера: «Какая любовь, Господи! Ах, какая любовь!» Неужели Вирг Сафин меня любит?

Я оставила букет в своей памяти и несколько красных лепестков от него сохранила в старой записной книжке. Что бы ни произошло дальше в моей жизни, эти высушенные лепестки останутся со мной навсегда. Лучше этих слов, лучше этого букета ничего еще не происходило в моей жизни.

В тот день я все-таки решилась поехать в центр, плюнув на собственный страх. Вряд ли кто-то арестует меня посреди густой толпы центральных улиц. В конце концов, что будет, то будет. Я вынуждена была рисковать. На одной из улиц обнаружила банкомат нужного мне банка, вставила карточку и… не поверила своим глазам! Сумма, оказавшаяся на ней, была равна сумме в 200 тыс. американских долларов! Я никогда еще не видели такой большой суммы денег и даже не представляла, что увижу! И вот такую сумасшедшую для меня сумму Вирг Сафин дает мне на мелкие расходы, на всякие шмотки и косметику. Было от чего сходить с ума.

Поспешив в центральный офис банка, я отправила сумму в 50 тысяч долларов маме и сыну. Пусть порадуются! Потом мелькнула мысль пройтись по магазинам, но быстро ее отбросила. Никакого настроения делать покупки у меня не было. Мне было не до бабской ерунды.

Когда я вернулась (на такси, разумеется, это была единственная вещь, где я не считала на расходы), начинало уже темнеть. Вирга по-прежнему не было. До визита в Фиолетовую комнату я решила подождать еще ровно два дня.

По истечении этого времени я стояла в дверях своей комнаты, чувствуя, как выскакивает из моей груди сердце. Коридор, который мне предстояло пройти, казался настоящим кошмаром. Столько раз он снился мне в самых ужасных снах! Я боялась его пустоты, но выбора не было. Я чувствовала себя как одна из жен Синей Бороды, и, вздохнув глубже, решительно шагнула вперед.

На стальной двери Фиолетовой комнаты ярко мигала алая лампочка индикатора. Это означало, что дверь заперта. Здесь мне предстояло самое серьезное испытание. Если Сафин сменил замок, то все, что меня ожидало здесь, — бешеный вой сигнализации и охранники, бегущие на место преступления, а потом — позор. И, конечно, понимание Вирга Сафина. Когда он поймет, что я за ним шпионю, то выгонит меня из дому. Вышвырнет вон. И, наверное, все.

Думать об этом не было сил. Будь что будет! Я вставила в отверстие электронную карточку. Но ничего не произошло. Впрочем, не так. Произошло. В двери раздался громкий щелчок, алая лампочка погасла и загорелась синяя. Путь был свободен. Я аккуратно открыла дверь и вошла внутрь.

Первым, что бросилось мне в глаза, — темень. В моей памяти как-то сгладились необъятные размеры этой комнаты, представляющей собой огромное, широкое пространство с различными отделениями. В первый мой визит сюда эта комната показалась пугающей и манящей планетой. Сердце мое колотилось до безумия — так я боялась, и так хотела сюда попасть.

В этот раз мое сердце колотилось снова, но не только от страха: здесь был сладкий запретный плен, часть чужого, манящего мира. Эта комната наслаждения и боли сделала меня другой, и другой я вошла сюда, намного лучше, уверенней и сильнее, чем прежде. Я испытывала почти благоговение, вдыхая приторный сладковатый запах, в котором чувствовалась затхлость долго запертого помещения с едва уловимым ароматом дорогих духов. Конечно же, это были духи Вирга Сафина.

На стене справа от меня виднелся ряд серебристых кнопок, похожих на выключатели для регулирования свет. Каждая часть этого зала имела свое освещение, и общий свет никогда не освещал помещение полностью, потому что это могло нарушить атмосферу этого места. Здесь все было продумано до мельчайших деталей, все было частью глубокой сексуальной игры. За пределами этой комнаты исчезал весь мир, чтобы присутствующие в ней могли сосредоточиться на собственном теле и на ощущениях этого тела, погружаемого в самые разнообразные волны — от жестокой, мучительной боли до неземного экстаза.

Нажав первую по счету кнопку, я радостно вздрогнула, когда загорелся свет. Свет горел в будуаре с бархатным пологом и широкой, застланной шелковой пеной и кружев кроватью.

Меня завораживала порочная красота этого будуара, пришедшего из 18-го века, где царствовала порочная куртуазная красота. Здесь вспоминалось время маркиза де Сада, мир иступленных чувственных удовольствий, обнажающих вечную тайну мечтающей о разврате человеческой души. В этой части комнаты была вся сладость порока, вся красота порочной развязности и отсутствие всех запретов. Здесь все было устроено, чтобы испытывать порочную сладость — не для любви.

Медленно обогнув величественное ложе сладкой порочной пытки, я открыла ящик тумбочки, на которой так красиво смотрелся серебряный подсвечник. Правда, свечи не горели, что несколько портило впечатление.

В ящике было полно всевозможных сексуальных игрушек — девайсов, как принято говорить. Кроме сексуальных игрушек, больше ничего не было. Нижнее отделение было пустым.

Обыскав единственную тумбочку, что была в комнате, я серьезно задумалась: где же искать дальше? Подняла постель, осмотрела матрас, заглянула под кровать — ничего. Стены — тоже ничего. Встав на кровать, потянулась к балдахину, заглянула наверх — ничего. Похоже, Сафин занимался в этой части комнаты исключительно сексом и не хранил никаких секретов.

Решив поискать в других углах комнаты, я вернулась к выключателю. Следующей загорелась та часть, где стоял Х-образный крест. Я снова тщательно осмотрела все предметы и стены — ничего не нашла.

Последней загорелась темница. Самая мрачная, глубокая и отдаленная часть этого помещения, всегда внушавшая мне страх. Почему-то этот страх не прошел и теперь. Я аккуратно осмотрела решетку, и подошла к стене, как вдруг… Один из камней в этой каменной кладке привлек мое внимание.

Дело в том, что все остальные камни были стилизованы, раскрашены под старинную средневековую кладку, поросшую мхом, этот же камень был просто гладким. Я нажимала на него в разных местах и почувствовала, что он двигается, шатается под моей рукой. Вцепившись ногтями, потащила к себе. Камень легко вышел из кладки.

Засунув руку в образовавшееся отверстие, я вытащила черную коробку. К счастью, здесь не было никаких кодов или замков — нужно было просто снять деревянную крышку. Внутри лежала маленькая светло-коричневая женская сумочка. Я сразу же поняла, что с этой сумочкой что-то не так. И только вдумавшись, поняла, что именно.

Сумка была старой не только внешне (кожа треснула, виднелись потертости). Такие сумки давно вышли из моды, сейчас уже нет подобных моделей. Их носили где-то в 1980-х годах. Похоже, сумка была именно из того времени.

Едва открыв ее, как мне на ладонь выпала маленькая картонная коробка черной туши — привет из советского времени. Это была необычная тушь — кусок, как гуталин, лежал в коробке, а сверху — маленькая пластмассовая щеточка. Нужно было поплевать на тушь либо смочить ее водой, и тогда щеточкой можно было красить ресницы. Современным модницам и в голову не могло прийти, что когда-то их мамы наводили красоту с помощью такого!

Но я прекрасно помнила эту старую тушь как раз 1980-х годов. Такие же коробочки были у моей мамы. Я не раз рассматривала их в детстве, а потому прекрасно запомнила временной период.

Второе, что я извлекла из сумочки, — платок. Детский платок с собачкой, сине-белый — опять-таки советского периода, сейчас такие носовые платки не делают. В одном места платка было небольшое бурое пятно. Неужели кровь? Но платок был слишком стар, и что это, определить не представлялось возможным. Тушь, кстати, тоже была очень старой — брусочек весь потрескался от времени, щеточка же стала жесткой, как железная. Было ясно, что этим предметом никто не пользовался много лет.

Я потрусила сумочку дальше и… от третьего предмета, выпавшего мне в руку, по всему моему телу пошла дрожь! Это было свидетельство о рождении. Самое настоящее свидетельство о рождении, выданное в Советском Союзе.

Едва дыша, я открыла его. Голубева Алиса Александровна, родилась 4 марта 1970 года в городе Николаевке Одесской области, УССР. Мать — Голубева Антонина, русская. В графе отец — прочерк. Свидетельство было выдано в районном ЗАГСе. И, судя по печати, по обложке и состоянию бумаги, было настоящим.

Что могла означать эта находка? Почему Вирг Сафин хранил этот документ в своем тайнике с такими предосторожностями (а я не сомневалась, что открыла его очередной тайник). И где сама Голубева Алиса Александровна? Кто она такая? Что значит для Сафина? Сейчас этой женщине должно быть 44 года. Она не может быть его матерью. Тогда кто? И почему этот документ хранится у Вирга Сафина, почему она не хранит его у себя? Неужели она его жена? Неужели Вирг Сафин женат?

Меня передернуло. Но никак иначе я не могла это объяснить. Поэтому, не думая, быстро спрятала свидетельство в карман джинсов. Платок же и тушь вернула в сумку, сумку — в коробку, коробку — на место и закрыла камнем тайник, как и было.

Я не сомневалась, что со временем Вирг Сафин обнаружит пропажу. На мгновение промелькнула мысль — попросить Макса через своего друга из спецслужб выяснить личность этой женщины, но тут же отбросила ее — справлюсь сама. Я не сомневалась, что с этой женщиной в жизни Вирга Сафина связана какая-то серьезная тайна, и я не собиралась никого в нее посвящать.

Больше в Фиолетовой комнате делать мне было нечего. После того, как я нашла женское свидетельство о рождении, все мое возбуждение иссякло. Я быстро потушила свет и заперла все, как было (догадавшись вставить в отверстие электронный ключ-карточку). Когда цвет лампочки с синего изменился на алый, вернулась к себе.

В своей комнате я быстро спрятала карточку и свидетельство о рождении под плинтус и молилась о том, чтобы их никто не нашел.

Сообщение голосовой почты ожидало на моем телефоне: «Мара, я задерживаюсь. Теперь моя поездка продлится недели две-три. Отдыхай. Можешь съездить к родственникам. Можешь съездить, куда хочешь. В общем, делай что хочешь. Приеду, позвоню. Пока». И точка.

Я решила, что плакать не буду, и сказала себе: если он не звонит, не думай о нем. Это все, что ты должна сделать. Вот так просто.

Вечером я напилась коньяка. Так я благословила в неизвестную дорогу Вирга Сафина и себя. Он хочет, чтобы я уехала? Очень хорошо. Я уезжаю. Но не к родственникам, и не отдыхать — отправлюсь в интернат, в прошлое Вирга Сафина.

В маленький городок под Ивано-Франковском (куда был эвакуирован интернат из Луганской области), я прибыла через два дня.

Эвакуированный интернат загнали в полуразваленный дом барачного типа на задворках города, где, как я поняла, раньше была какая-то сельхозферма. Условий не было никаких. Еду собирали местные жители и волонтеры. Начальство и интерната, и городка жутко бесилось по этому поводу, и постоянно ругалось с Киевом. Там же делали вид, что ничего не слышат. Эвакуированный интернат никто не хотел кормить.

Все это я узнала в первый же день, как только оставила дорожную сумку в жуткой гостинице и нашла интернат. Директрисой интерната оказалась энергичная молодая особа лет 28, которая по возрасту явно не могла помнить подробностей детства Комаровского (Василия Комара). Она завела меня в одну из комнат, закончила ругаться с Киевом по телефону, немного пожаловалась на судьбу, а потом так же энергично развела руками.

— К сожалению, ничем не могу вам помочь. Все архивы по требованию начальства мы отправили в Киев. Здесь их нет. Вы же видите, в каких мы условиях. Мне детей кормить нечем, а не то, чтобы бумажки охранять. Не знаю, зачем им это нужно, но, как только нас эвакуировали, нам сразу же велели всю документацию отослать в Киев. Так что здесь ничего нет. А период, о котором вы говорите, я помнить не могу, поскольку в те годы здесь работать не могла — еще не родилась. Я интернатом третий год руковожу, коллектив у нас молодой. Так что мне очень жаль, что вы напрасно проделали такой долгий путь.

Даже во время этого разговора директриса излучала неземную энергию: постоянно звонил телефон, в комнату все время открывали дверь, заглядывали какие-то люди, и в конце концов дверь просто перестали закрывать.

Удрученная, я вышла из кабинета.

И тут я увидела мужчину лет пятидесяти, который махал мне рукой. Я узнала охранника, сидящего на входе. Теперь он подзывал меня. Заинтригованная, я подошла.

— Я тут случайно ваш разговор услышал. Вас прошлое интересует. Какой период? Есть тут одна старая женщина. Мать одной из наших молодых учительниц. Так вот, она как раз в период, который вас интересует, здесь воспитательницей работала, и преподавала русский язык и литературу. Она все должна хорошо помнить. Сюда тоже в эвакуацию приехала, так как здесь теперь работает ее дочь. Вы с ней можете поговорить. Не бесплатно, конечно. Здесь все в деньгах очень нуждаются. Я вам адресочек черкну. Они в общежитии живут. И вы мне пару копеек за услугу.

Общежитие единственного в поселке лесного техникума было забито под завязку беженцами. На стук в дверь вышла миловидная полная женщина и сказала, что ее мать уехала за пенсией в соседний город, будет только поздно вечером. Мы договорились встретиться в десять вечера. Оставив ей 100 долларов, я пообещала, что после разговора дам столько же. По глазам женщины было видно, что для них — это колоссальные деньги.

До десяти вечера оставалась уйма времени. Я пообедала в кафе в центре, съев жутко дорогой и не вкусный из-за обилия растопленного сала обед, затем прошлась по единственной центральной улице, посидела в каком-то сквере. Вернувшись в гостиницу, обнаружила, что украли косметику, поругалась с администратором. Затем легла на кровать с бельем сомнительной чистоты, и стала день накануне моего отъезда.

Я так и не смогла себе объяснить, зачем я решила повторить такое рискованное мероприятие, как посещение Фиолетовой комнаты. Что я хотела там найти? Вещи мои были собраны, билеты куплены, я четко знала свою цель, но меня снова и снова тянуло туда. Наконец, я решилась пойти. Произошло это спонтанно: я вскочила посреди ночи и так лихорадочно отдирала свой тайник-плинтус, что даже сломала ноготь. Я спешила туда.

В этот раз все прошло быстрее и проще. Сердце не выскакивало из груди, а ноги весьма уверенно несли меня вперед. Я почти бежала по бесконечному коридору. Вот и заветная дверь.

Я все поняла практически сразу, когда хитрое электронное устройство выплюнуло карточку, а яркая лампочка прибора так и не изменила свой цвет. Карточка электронного замка оказалась негодной. Вирг Сафин сменил замок. Возможно, он сделал это давно. Возможно, сразу после моего первого (а теперь единственного) визита. Значит, он догадался, что я входила в комнату без него, и обнаружил пропажу, а потом сменил замок.

Все это не предвещало мне ничего хорошего. Я догадывалась, что буря разразится после его возвращения. Теперь мне хотелось ехать еще быстрее. У меня больше не оставалось ничего, кроме интерната.

Узкая и тесная комната общежития была забита вещами. Меня ждали. На столе был сервирован чай, масляное печенье — все так по-домашнему мило. И очень милым, очень добрым казалось мне лицо пожилой женщины, сидящей напротив меня.

Я повторила цифры — годы. Старая учительница кивнула:

— Конечно, я работала в это время. Я отдала этому интернату огромную часть своей жизни. И теперь в нем работает моя дочь. Прекрасно помню эти годы и почти всех учеников. Спрашивайте, о ком вы хотите узнать.

— Василий Комар, — выпалила я.

— Забавный мальчик, очень смышленый, — она кивнула, — я отлично помню его. Стал, кажется, каким-то большим бизнесменом, почти олигархом (вот тебе и раз! — удивилась я). Очень хорошо его помню. Где он живет, не знаете? За рубежом?

— Жил в Европе. Еще в Арабских эмиратах. Но теперь он мертв. Его убили в Киеве.

— Так я и думала. Путь к богатству через криминал. А его друг был с ним?

— Его друг?

— Тоже очень особый ребенок. Вы уверены, что вас не интересует его друг? Они все время были неразлучны. Просто не разлей вода.

— Конечно, интересует. Меня интересует все, — довольно кивнула я.

— Я вам покажу его друга в альбоме. У меня есть старый альбом. Он тут, сверху. Мы бежали в такой спешке. Но я почему-то успела его захватить, — женщина перемещалась по комнате, переворачивая груды вещей, среди которых попадались самые неожиданные предметы.

— Василий Комар — сирота? Его родители умерли?

— Нет. Он отказник. Мать бросила его в роддоме, а сама сбежала в окно. А потом выяснилось, что документы ее, которые она предоставила в роддоме, липовые. Кто она — так никто и не узнал. Ребенка она, к слову, никогда и не пыталась искать. У нас было много таких детей. Да вот и он!

Женщина открыла альбом на нужной странице, подвинула ко мне.

— Вот, смотрите. Это Вася Комар. А вот его друг — с ним рядом, видите? Очень красивый черноволосый мальчик. Тоже Вася. Василий Сидоренко.

Я смотрела в альбом, не отрывая глаз. Мое подсознание заранее подготовило меня к тому, что я увижу. Я это предчувствовала, поэтому увиденное не было для меня шоком. Рядом с Комаром стоял маленький… Вирг Сафин. Он был ребенком 8 лет, но это был точно он. Те же красивые черты лица, то же мечтательное выражение в печальных глазах. Он не сильно изменился с возрастом. Ошибиться было невозможно. Это был точно Вирг Сафин.

— Красивый мальчик, — я почувствовала, что губы мои предательски дрожат.

— Что с вами? На вас лица нет! Может, принести воды?

— Нет. Со мной все хорошо. Только вот теперь меня интересует его друг. Намного больше, чем Комар. Я и заплачу больше. Вот, возьмите, — я протянула двести долларов вместо обещанных ста.

— Вы узнали кого-то? — Бог не обделил эту женщину ни проницательностью, ни умом.

— Да. Я узнала одного человека и хочу узнать, как можно больше — это очень для меня важно.

— Понятно. Похоже, вы не были готовы к этому открытию. Что ж, я с удовольствием помогу вам. Вася Сидоренко. Очень тяжелый ребенок. Ребенок с очень тяжелой, трагической судьбой. Страдание одно, а не ребенок. Не знаю даже, как сложилась его жизнь сейчас.

— Плохо сложилась, — не выдержала я.

— Понятно. Я постоянно следила за ним, сколько могла. Даже когда его перевели в другой интернат.

— Его перевели?

— Да, когда ему исполнилось тринадцать. Слишком уж тяжелый был ребенок: конфликтный, упрямый.

— Он сирота?

— Почти. На самом деле мы были первым казенным заведением, куда он попал. В его жизни произошла страшная трагедия. Отец его был алкоголиком, страшно пил, бил ребенка и жену. Однажды, когда у отца был очередной припадок, мать зарезала мужа, а затем пыталась покончить с собой. И все это на глазах пятилетнего ребенка. Когда отец напал на мать, она заперла ребенка в тесном шкафу. Так мальчика и нашли — в шкафу была дырка в стене, и мальчик видел все, что происходит, но выйти не мог. Когда его мать стала резать себя ножом, он решил, что она умерла. Так, наверное, и произошло. Я ничего не знаю о дальнейшей судьбе его матери. Слышала только, что в психиатрической клинике она умерла, а может, попала в тюрьму — не знаю. Когда ребенка нашли, он был в таком шоке, что не говорил. Год он пробыл в лечебнице, а когда немного поправился, его привезли к нам в интернат. У ребенка была серьезная травма — страшная боязнь замкнутого пространства, и очень опасные нарушения психики.

— Он и сейчас не пользуется лифтами, — прошептала я, — и не выносит алкоголь…

— Это можно понять. Его отец пил, от него пахло спиртным, и в алкогольном дурмане бил мать и его. С тех пор запах алкоголя подсознательно вызывает у него ужас и ассоциируется со смертью, как и замкнутое пространство. Не удивлюсь, если узнаю, что с возрастом у него только развилась и стала прогрессировать психическая болезнь.

— Разве он болен психически?

— Думаю, что болен, и серьезно, после того, что произошло с ним в детстве. Он был предоставлен сам себе, в лечебнице его только пичкали тяжелыми препаратами, и никто не заботился о нем по-настоящему. Если бы он попал в хорошие руки, все еще можно было бы исправить, но так не произошло. Поэтому я совершенно не удивлена вашими словами, что у него плохо сложилась жизнь. Это был одинокий, тяжело больной ребенок. Таким же взрослым он, наверняка, и вырос. Но в интернате этого никто не понимал.

— Что вы имеете в виду?

— Это был очень тяжелый ребенок. Он не понимал слов, все делал наперекор. За это с ним обращались очень жестоко.

— Как жестоко?

— Били. Наши воспитатели не понимали других методов воспитания. Он постоянно нарушал дисциплину, грубил, пакостил. И за это его жестоко пороли ремнем до потери сознания, до крови. К сожалению, я не всегда могла его защитить, но каждый раз после особо жестокой порки, чтобы его утешить, я давала ему что-то вкусненькое: конфеты, которые он любил больше всего, пирожные, другие сладости и лакомства… В конце концов, он привык, и мне даже показалось, что он специально стал ждать порки. Он специально совершал проступки и делал пакости, как бы намеренно провоцировал дисциплину, чтобы получить единственное тепло, когда я заботилась о нем, получить единственные сладости, которые были в его изувеченной, не детской жизни.

Слушая ее, я едва не всплеснула руками! Недаром говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Знала бы эта несчастная женщина, что она сделала с ним, к чему она его приучила! Она без всяких задних мыслей воспитала из него сексуального извращенца. Теперь, после ее рассказа, у меня на многое открылись глаза. Теперь вещи, которые я видела прежде, стали представать для меня в несколько ином свете…

Наверное, все эти мысли отразились на моем лице. Старая учительница была умной женщиной.

— Вам не понравился мой рассказ? Вы смотрите так, словно в чем-то меня обвиняете. Скажите, в чем?

Что я могла ей сказать? Поэтому я сделала вид, что не поняла ее прямого вопроса. Вся моя душа обливалась кровью, и скрыть это было нелегко.

— Просто я говорю вам правду, — ее глаза смотрели на меня ясно и прямо, — никогда не верьте в хорошее, доброе воспитание в интернатах, кто бы что ни стал вам говорить. В интернатах детей бьют. Бьют жестоко. Все, прошедшие интернат, это дети с раненой, покрытой шрамами душой. Позже, во взрослости, эта душа превращается в броню. Вполне понятно, какие из них получаются взрослые. Их просто превращают в таких…

— Как вам вообще пришло в голову давать ему сладкое после этих избиений?

— Вас это шокирует?

— Да, — прямо сказала я.

— Этому способствовал один случай — история с мишкой, с книжной иллюстрацией. Он потряс меня до глубины души. Именно тогда я решила относиться к этому ребенку теплее. Все произошло, когда у меня был выходной после суток дежурства. Видите ли, в интернате нет игрушек. По правилам они должны быть, даже есть, но игрушки детям дают не часто. Это ведь нужно утром раздать, а вечером собрать, пересчитать и запереть в шкаф. А если кто-то что-то потеряет или порвет? Кто из воспитателей хочет со всем этим возиться? Как правило, воспитатели стараются максимально облегчать себе жизнь и предпочитают игрушки вообще не раздавать. Но дети не могут жить без игрушек, особенно маленькие, поэтому они находят их в других местах.

Так произошло и с этим несчастным мальчиком. Он вырезал иллюстрацию из детской книжки сказок. Позже он признался мне, что медведь с балалайкой, которого он вырезал, был похож на игрушку, которую подарила ему мама. Он вырезал этого мишку и спрятал в своей кроватке.

Конечно же, никто не понял мотивов, которые двигали ребенком, но то, что он испортил казенную книжку, обнаружили почти сразу. В те сутки дежурил физрук — настоящий зверь, понимающий только закон ремня. Он жестоко избил ребенка, так жестоко, что пришлось даже положить его в медпункт. Многие думали, что мальчик не выживет. Я постоянно навещала его. Именно тогда и стала приносить сладости. Он признался, что вырезанного мишку не нашли, он спрятал его под матрас. Когда его выписали из медпункта, я подарила ему старый футляр от очков, куда он спрятал вырезанного мишку. Он показал мне свою единственную игрушку. На бумаге сохранились капли его крови. Он постоянно носил его с собой, где бы он ни был. Так и уехал с ним в другой интернат.

Помните, я говорила, что его перевели от нас, когда ему исполнилось тринадцать? Он очень быстро повзрослел. Это был настоящий хулиган. Никто из преподавателей не сомневался, что рано или поздно он втянет нас в неприятности. Именно поэтому от него избавились при первой же возможности. Так в интернате считала не одна я.

— Делать добро не делая добра — как вы думаете, что это может значить?

— Это же мои слова! Когда мальчик был избит до полусмерти, я устроила скандал. Грозилась дойти до городского начальства. Помню, физрука даже уволили после этого скандала. Побоялись, что ребенок умрет, а эти слова я кричала в кабинете директора. Так я говорила о поступке преподавателя, давшего детскую книжку сказок, но не понявшего, что ребенок мечтает об игрушечном мишке, которого не будет у него никогда. Вот, возьмите.

— Что? — я была вне себя от этого разговора. Старушка протягивала мне распечатанную пачку бумажных салфеток.

— Вытрите слезы. У вас все лицо в слезах.

Я даже не заметила, что плакала. Не помнила, сколько я плакала. Это произошло как-то непроизвольно. Слезы потоком лились по моим щекам. Слезы оказались сильнее меня.

Глава 19

— Что было дальше?

— Мальчика перевели в другой интернат, и я почти не знаю подробности его жизни там. Из нашего интерната его перевели в интернат в маленький городок Николаевку под Одессой. Но я слышала, что там у него были какие-то неприятности. Кажется, его усыновили, но он сбежал из приемной семьи.

— Усыновили?!

— Да, что-то в этом роде. Говорили о каком-то скандале, и серьезном, связанном с ним. Помню, наши преподаватели, еще радовались, что мы вовремя избавились от такой головной боли. Мол, втянул бы он нас в кучу проблем. Но я не знаю подробностей и больше никогда не видела Васю Сидоренко. Но думала о нем часто. Скажите мне, как сложилась его жизнь?

— Он… Ну… Он живет в небольшом городке в Киевской области. Работает фотографом… в районной газете. Характер у него сложный, в городке его не любят.

— А семья у него есть?

— Семьи у него нет. Он никогда не был женат.

— Это очень тяжело. Ведь сейчас ему должно быть 44 года. А не иметь семью в таком возрасте для мужчины это очень плохо. Что же Вася Комар не помог ему?

— Насколько я знаю, их пути разошлись. Комар разбогател, сменил свое имя на Витольд Комаровский, и давным-давно забыл своего интернатского друга. Слишком уж разными были их социальные круги. Комар вращался в высшем обществе. Его друг — нет.

Ложь далась мне легко. Несмотря на откровенность этой милой женщины, я вовсе не собиралась ей сообщать, что ее любимый ученик Вася Сидоренко, из которого она сформировала сексуального извращенца, стал самой загадочной звездой мира… Теперь всю правду о Вирге Сафине знала одна я. Василий Комар — Витольд Комаровский. Василий Сидоренко — Вирг Сафин. Почему он назвал себя так?

Я пока не знала ответа на этот вопрос. Где-то по дороге между жестоким прошлым и темным будущим воспитанник интерната Василий Сидоренко превратился в Вирга Сафина, но не убил Васю Сидоренко до конца. Об этом свидетельствовал бумажный мишка, вырезанный из книжки сказок, хранящийся в футляре из натурального серебра, стоящем больше, чем весь пожизненный заработок старой учительницы. И жестокие слова «делать добро не делая добра», услышанные от кого-то и так сильно поразившие его, что еще в детстве он их записал. Хранил всю жизнь. Как девиз, как последний призыв отчаяния. И, как я могла понимать, не изменил им никогда.

— А вы не знаете, в его жизни были другие родственники?

— Насколько я знала, нет. Его отец, кстати, тоже был интернатским. Мать — родом из какой-то деревни под Луганском. О других родственниках этого ребенка я не слышала никогда. Да его никто никогда и не искал.

— А вы не знаете, как он увлекся фотографией, научился фотографировать?

— Нет, про это я ничего не знаю. Наверное, это произошло позже, уже в другом интернате. У нас никакого фотоаппарата у него не было.

— А Василий Комар остался в интернате, когда Васю Сидоренко перевели в другой?

— Как же я вам не сказала! Просто вылетело из головы! Их же перевели вместе — в интернат в Николаевке. От Комара тоже рады были избавиться. Он был проблемным, но, конечно, не таким, как Вася Сидоренко. На его фоне он как-то терялся, всегда был в подчинении. Вася Сидоренко полностью подавил волю своего друга. Он умел влиять на людей, как никто другой.

В это я, конечно же, с легкостью могла поверить. Кому, как ни мне, было об этом знать? Я стала прощаться, так как узнала все, что хотела узнать.

— Пожалуйста, передайте привет Васе, если вы увидитесь с ним.

— Я не увижусь, — отрицательно покачала головой, — на самом деле я с ним почти не знакома. Я выясняю подробности о Василии Комаре. Это связано с его убийством.

Я не услышала уже ничего нового. Женщина поохала, но кто мог с таким зверством убить преуспевающего, богатого бизнесмена, конечно же, она не могла знать.

Поблагодарив за все, я выскользнула в душную ночь. Ночь, конечно же, не была душной, стоял приличный мороз, везде лежал снег, но мне не хватало воздуха. И мне его не хватало все время, пока я шла до убогой гостиницы, задыхаясь от слез от рассказа старой учительницы. К счастью, меня никто не видел. Закрывшись в номере, я могла плакать. Но слезы исчезли. Я проверила мобильник — пропущенных звонков не было. Тот, о ком я лила горькие, почти кровавые слезы, не звонил и не думал звонить.

* * *

Директором интерната в Николаевке оказался мужчина средних лет. Он ездил на джипе «БМВ Х6», носил фирменный костюм с иголочки и внешне был похож на преуспевающего адвоката или менеджера, но только не на директора провинциального интерната.

В своем кабинете он выслушал меня очень внимательно и сразу дал понять, что прогнил до мозга костей.

— Видите ли, милая девушка, вы ждете от меня неких сведений, а сведения стоят денег. Тем более что эту информацию не просто добыть. Я, конечно же, не работал здесь в то время. Мне придется поднимать архивные документы, расспрашивать знающих подробности людей. С чего вдруг я так бесплатно буду тратить свое драгоценное время? С другой стороны, если вы готовы компенсировать мне потерю времени, у нас с вами может получиться другой разговор. И учтите: за информационные услуги подобного рода я беру только евро. Ну, вы меня понимаете: информацию эту очень сложно добыть, но, кажется, я вам об этом сказал.

У него были связи. Его совершенно не интересовало, кто я, и откуда. Его интересовало только, смогу ли я заплатить. Он был настолько уверен в своей могущественности, что даже не опасался полицейской подставы или налоговой. Он был похож на жирного осьминога, густо запустившего свои щупальца в мутное интернатское дно.

— Сколько вы хотите?

— Тысячу евро.

— Пятьсот! Выпускник вашего интерната, о котором я хочу собрать сведения, стал всего лишь рабочим в провинциальном городке. У него есть судимость. С чего вдруг мне платить за него тысячу евро? Не хотите 500, обращусь к кому-то другому, и поверьте, за эти деньги я найду его в вашем же интернате — это и так щедрая цена.

Тут я сочинила про Вирга Сафина нечто совершенно другое. Я боялась упоминать фотографии, чтобы не натолкнуть этого хищника на след. Кажется, он поверил, потому что сказал:

— Бывший уголовник? Рабочий? Я думал — бизнесмен или депутат…

— Грузчик на хлебокомбинате. Два года назад вышел из тюрьмы, где провел девять лет. За решетку привел вооруженный разбой. Все руки в татуировках, и леченый туберкулез.

— Тогда зачем он вам?

— Не мне. Меня попросили узнать люди, которые ищут своего родственника. Но может выясниться, что это и не он. Мне не нужны секретные детали — только общие факты. Я им передам и все. Так что решать вам.

— Ладно, — директор покривился, — 500 так 500. В конце концов, за бывшего уголовника… задаток оставите?

— 100 евро — не больше. И учтите: сведения должны быть исчерпывающими и правдоподобными. Я найду возможность проверить, если вы сочините для меня какую-то красивую историю.

— Да вы меня просто обижаете!

Мы договорились встретиться через два дня. Все это время мне абсолютно нечем было заняться, и я провела их в плохонькой, убогой гостинице, похожей на предыдущее убожество, но только с той разницей, что дела гостиницы были так плохи, что в ней не хватало горничных, а потому остатки моей косметики некому было красть.

Через два дня директор открыл мне дверь хозяйственной пристройки интерната, и по его ухмылке я поняла, что мне не светит ничего хорошего. Был одиннадцатый час ночи. Он специально настоял встретиться так. Уже тогда у меня промелькнула мысль, что все это странно, но я даже не предполагала, что на столько.

Яркая лампа в белом плафоне осветила достаточно отчетливо нечто вроде маленького класса с четырьмя партами, столярным верстаком и почему-то мягким уголком (диван, два кресла) в углу.

— Изначально здесь планировалась столярная мастерская, — пояснил директор, поймав мой недоуменный взгляд, — но потом мы решили использовать это помещение в разных служебных целях.

Я сразу поняла, что здесь директор встречается с девицами и проворачивает различные тайные делишки.

Он указал мне на диван, сам умостился напротив, для какой-то цели выставив ноутбук Apple. Это меня заинтриговало, особенно когда он встал и проверил, заперта ли дверь на все запоры.

— Ну вы меня и втянули в криминал, — директор начал обвиняющим тоном, — да еще какой! Глухой криминал! Иначе не скажешь!

— Вы узнали? — для меня ничего не проясняли эти слова.

— Криминал, глухарь, висяк. Всего понемногу. Надо было брать с вас больше! Знал бы, во что ввязываюсь, ни за что бы не согласился!

— Вы узнали или нет? — он меня злил.

— Не спешите. Не все так быстро. Поверьте, нам с вами есть что обсудить.

— Что именно?

— Для вас у меня есть два рода информации. Первая — за которую вы заплатили. Когда поступил мальчик в школу, когда был передан в приемную семью и усыновлен, когда с громким скандалом сбежал из приемной семьи. Кстати, его никто после этого больше не видел. Это одного рода информация. Но есть и другая. Видите ли, я нашел одного старого человека, который работал завучем как раз в тот период времени, что вас интересует. Зовут его Соломон Яковлевич. Сейчас он живет в Израиле. И, поверьте, ему есть, что вам рассказать. Но этот разговор стоит денег. Еще 500 евро. Слишком большой риск. Если согласитесь, будете разговаривать с ним по скайпу. Если вы согласны оплатить эти сведения, мы сейчас же выйдем с ним на связь.

Это было похоже на мошенничество. Но это было похоже и на правду. Я задумалась.

— Давайте сначала то, за что я уже заплатила.

— Вот, пожалуйста. Здесь все отпечатано, — он протянул мне листок бумаги, — Василий Сидоренко поступил в наш интернат 27 августа 1983 года. Ему уже исполнилось 13 лет. Был сразу отправлен на медкомиссию — его проверял нарколог. Было подозрение, что он употребляет наркотики. Но подозрение не подтвердилось, наркотики он не употреблял. Вместо этого было диагностировано диссациативное расстройство личности. Короче, начальная стадия шизофрении. Предпосылки к началу шизофрении, которые могли развиться в серьезную болезнь. У него были серьезные психические личностные расстройства. Психопат с задатками шизофреника. Но не будем углубляться в сложные медицинские термины. Многие из преподавателей считали его умственно отсталым. Конечно, это было не так.

Есть интересные записи о его школьном хобби. На 14-летие ему от класса подарили фотоаппарат (помогли щедрые спонсоры), и он очень серьезно увлекся фотографией. Везде ходил с камерой. Снимки его были развешаны по всему интернату. И вот, посмотрите. Это были очень хорошие снимки. Ему пророчили большое будущее.

Он протянул мне старую черно-белую фотографию. И правда, в этом пейзаже школьного дворика стиль Вирга Сафина можно было легко узнать. Композиция и стиль совпадали, но не было шероховатости, зернистости, характерной расплывчатости предметов — изюминка сегодняшнего Вирга Сафина. Но и без изюминки фотографии выдавали талант.

— В январе 1985 года его усыновила семья из Одессы. Фамилия семьи — Сивковичи. Он — преуспевающий адвокат, она — стоматолог. Их единственный сын в 3-летнем возрасте утонул в море. И, как они говорили, Василий Сидоренко очень был на него похож. Это было странное усыновление. Во-первых, богатая еврейская семья — мальчик не был евреем. Во-вторых, усыновили отпетого хулигана, первого бандита во всем интернате. Они могли выбрать любого ребенка, даже младенца, но почему-то выбрали именно его. Этого никто не понимал. Все документы были оформлены, и мальчик уехал с ними. После этого он прожил в их семье несколько месяцев, пока не разразился скандал.

— Какой скандал?

— Вы заплатили только за официальную информацию. А официальная информация звучит так: в декабре 1985 года, как раз перед самым Новым годом, мальчик сбежал из дома, бросил приемную семью. Его искали милиция, госорганы, он числился в списке пропавших без вести, но никто не нашел. В семью он не вернулся. Для них это, наверное, было трагедией. Известно, что в 1992 году Сивковичи эмигрировали в Соединенные Штаты, в Калифорнию. Кажется, в Сан-Диего. Там они живут и сейчас. Это все. Да, еще могу добавить, что ко времени бегства подростка подозревали в очень тяжелом уголовном преступлении, но из-за его отсутствия никто ничего не смог доказать.

— В каком именно преступлении? Что он сделал?

— Об этом знает Соломон Яковлевич, — директор нагло развел руками, — не я.

Стоило ехать в такую даль за сведениями, которые открыто хранились в архиве школы! В них все было официально — поступил, усыновлен, сбежал. Это было совсем не то, что я искала. Не за этим я отправилась в такую даль. И я решилась.

— Черт с вами! Звоните! — и швырнула деньги на стол.

В глазах директора зажглась алчность. А деньги исчезли с неимоверной скоростью, словно растворились в воздухе. Он открыл ноутбук.

Минут через десять на экране появилось полное лицо пожилого еврея, который с интересом смотрел на меня. И видимость, и слышимость были отличными. Вымогатель-директор не экономил на мобильном интернете.

— Соломон Яковлевич, помогите моей подруге! Помните, я вам говорил?

— Помню-помню. И что, вы уже нашли Васю? Где он сейчас? В тюрьме?

— Почему в тюрьме? — не выдержала я.

— А где еще ему быть? Вы меня удивляете! Бедная Алисочка тоже думала, что он такой хороший! И где она сейчас?

В моей груди что-то оборвалось и упало. Я сразу превратилась в ледяную статую, из которой все чувства слились только в одно — в слух.

— Рассказываю по порядку. Я сразу понял, что за фрукт этот мальчик. Особенно когда он связался с местной шпаной. Знаете, в каждом небольшом городке есть такая криминальная компания подростков, нечто вроде уличной банды, которые отбирают деньги у маленьких, да и взрослым делают немало гадостей. Нечто было и у нас. И сразу, буквально за первый же месяц, Сидоренко не только сдружился с такой бандой, но и стал ее главарем! Бессменным ассистентом был всегда этот его друг…

— Василий Комар.

— Да, его тезка, Василий Комар. Вижу, вы в курсе. Так вот: их боялись даже учителя. Неизвестно, чем бы все это закончилось. Но тут в жизнь бандита с большой дороги пришла любовь. Ее звали Алиса Голубева. Она училась в параллельном классе. Я был в этом классе классным руководителем, и очень хорошо помню ее.

— Она была сирота?

— Нет. Ее забрали из семьи алкоголиков. Мать — алкоголичка, отец сидел на зоне. Девочка постоянно жила в интернате. Мать изредка приходила к ней, а потом перестала ходить. Умерла, наверное. Алиса была очень красивая девочка. Невероятно красивая. Мечтала стать манекенщицей, как теперь говорят — фотомоделью. И тщеславная была очень. Все время смотрелась в зеркало, любила фотографироваться. Этот мальчик ради нее и решил освоить фотоаппарат. Сказал ей: я буду тебя фотографировать! И действительно, когда ему подарили фотоаппарат (бандиты-дружки скинулись) фотографировал. Очень хорошие были фотографии! Помню, у меня от них всегда замирала душа. Они неразлучны были — Сидоренко этот и Алиса. Подозреваю, что там был и секс. Все видели, что это настоящая взрослая любовь. Серьезная.

— Как же он оказался в приемной семье?

— Он сделал это ради нее. Когда им заинтересовалась богатая семья, он решил получить хорошее образование, выучиться и дать ей все, что она хочет. Стать большим человеком ради нее. Но когда он уехал, они оказались на расстоянии. Вот тут-то все и произошло. Ходили слухи, что Алиса спуталась с кем-то еще, изменяла ему, этому бандиту Сидоренко. Известно, что Сидоренко страшно ее ревновал. А потом, в конце ноября, Алиса Голубева не вернулась в интернат. Был ноябрь 1985 года. Им исполнилось по 15 лет. Она выходила в магазин рядом с интернатом, а назад не вернулась. Мы с директрисой сразу же обратились в милицию, объявили розыск. Тело ее нашли через неделю, когда спал первый снег. Холодно очень было, изморозь. Но нашли только части тела: ногу, руку, голову, фрагменты туловища. Все это валялось на пустыре за городком. Очевидно, ее убил маньяк. Но самым страшным было не это… — он заговорщически понизил тон.

— Что же было? — я вдруг стала догадываться, что услышу…

— На фрагментах ее тела не было кожи. Кто-то содрал с нее кожу. И, по свидетельству судмедэкспертизы, это было сделано заживо. Судя по всему, она умерла от потери крови. А через два дня после того, как нашли тело Алисы, ночью в кабинете директора интерната взломали сейф. Сейф был дешевенький, поэтому его просто взломали ломом. Из сейфа украли свидетельство о рождении Алисы Голубевой — директриса еще не успела передать его в милицию. Подозревали, что это сделал Сидоренко. Но у него в доме свидетельства не нашли. А позже, когда выяснилось, что за день до ее исчезновения у нее с Сидоренко была страшная ссора, и оказались свидетели, Сидоренко стали подозревать и в убийстве.

— Как он себя вел?

— Страшно переживал, был как помешанный. Но слышали, как он ссорился с ней из-за ревности. Следователь посчитал, что он мог нанять каких-то бандитов, чтобы те с ней расправились.

— Почему не он сам? Почему нанял людей?

— У него на день ее исчезновения было серьезное алиби — он лежал в больнице с подозрением на аппендицит. Но аппендицит не подтвердился. Через два дня его выписали. В день, когда исчезла Алиса Голубева, он был в больничной палате, где кроме него были еще девять человек. Поэтому следователь посчитал, что Сидоренко кого-то нанял, чтобы отомстить Алисе за предполагаемую измену. Его допрашивали почти по-взрослому, а через месяц он сбежал. Его так и не нашли. Так как в городе больше не повторилось подобных преступлений, все стали считать, что Сидоренко действительно причастен к убийству Алисы, потому и сбежал из города.

— А как думаете вы?

— Точно так же. Я всегда считал, что он ее убил. Не своими руками, конечно. Подговорил дружков, может, заплатил им, а они перегнули палку.

— И все это в 15 лет?

— А что такое 15 лет? Взрослый возраст! Хорошим организатором можно быть и в 15 — было бы что организовывать. К тому же в интернате дети взрослеют раньше.

— Я слышала, что люди, усыновившие его, уехали в Америку.

— Да. Но они его не нашли. Мне говорили, чем вы будете интересоваться, и я в своих бумажках нашел фотографию Алисы. Хотите на нее посмотреть? Не знаю, как получится. Все-таки скайп.

Он прижал фотографию к камере. Я даже не помню, как смогла сдержать себя, чтобы не упасть в обморок прямо там. На меня смотрел «Ангел без крыльев» Вирга Сафина! Та самая модель с фотографии, сделавшей его знаменитым. Я сразу же узнала длинные волосы, покатые плечи, нежный овал бедра. Без всяких сомнений, это была та самая девушка, сфотографированная в 15 лет.

Ангел с кровоточащими шрамами на спине — ранами от оборванных крыльев. Алиса Голубева. Девушка, чье изображение сделало Вирга Сафина звездой. Теперь я знала, что произошло с ней.

— Видите, какая красивая? — словно из тумана до меня доносился голос, — такая красивая, что ее мог убить любой маньяк. А судмедэкспертиза показала, что она не была девственницей. Это определили по тем частям тела, что нашли. Так что она жила с этим бандитом, Сидоренко. А может, изменяла ему, кто знает. Теперь это уже невозможно узнать.

Я вспоминала строки из свидетельства о рождении. Голубева Алиса Александровна, родилась 4 марта 1970 года, в городе Николаевке. В графе отец — прочерк. У нее не было официального отца. Теперь я могла добавить: умерла в ноябре 1985 года в возрасте 15 лет. Убийца не был найден.

Закончив все разговоры, я вышла из интерната, забрала в гостинице свою сумку и уехала.

Подвал находился в каких-то десяти метрах от отделанного дорогим мрамором фасада элитной многоэтажки. Но, несмотря на столь важное соседство, в этом месте несло холодом.

Таксист, привезший меня сюда, отказался въезжать во двор, но клятвенно уверял, что нужный мне адрес как раз посередине этого старого двора в самом центре Киева (где земля, а особенно квадратные метры, были дороже, чем платина и белое золото). Присутствие элитной многоэтажки было неприятным сюрпризом. Она портила иллюзию настоящего дворика своими квадратными, слишком резкими и острыми формами, затянутыми в мрамор, бетон и стекло. Подвал же рядом с многоэтажкой был только один.

Мои мысли прерывал вкрадчивый и вежливый голос:

— Извините, пожалуйста. Я заставил вас ждать.

— Да, я ждала вас, если вы Мулат, — обернувшись, я принялась тщательно рассматривать незнакомца.

Передо мной стоял элегантный молодой мужчина лет 35, в дорогом черном пальто и начищенных до блеска черных ботинках, по цене, наверняка, целого состояния. В руке он сжимал последний айфон, запястье которой обвивал изящный золотой браслет. От всего его облика просто веяло деньгами и умением их тратить, чтобы подать себя с лучшим стилем и наивысшей утонченностью. Это был богатый рафинированный эстет. И еще — он был невероятно красив.

Его чувственная, смуглая, почти животная красота вызывала в памяти образ Вирга Сафина.

— Вам звонил Макс по поводу меня. Он просил мне помочь в одном деликатном деле.

— Ну конечно, я хорошо помню Макса! Он сделал просто замечательные эротические фотографии для моего клуба. Когда-нибудь я вам их покажу. Макс очень талантлив. Но не так, как Вирг Сафин.

— Почему же вы не украсили клуб работами Вирга Сафина?

— О, я мечтаю об этом! Но работы Сафина стоят целое состояние. А сейчас во всем мире не лучшие финансовые времена, и я вынужден экономит. Хотя по моему виду не скажешь! — вдруг добродушно рассмеялся он. Так мог смеяться человек типа «свой парень», и это несколько уменьшило мое напряжение.

— Ваш клуб закрыт? Где же мы будем разговаривать?

— В моем офисе. Он прямо здесь, в доме, — махнул рукой на окна первого этажа, где находился подвал, — клуб мы открываем за час до полуночи, в одиннадцать. Но я думаю, вы еще не готовы в него входить.

Он пошел вперед, я последовала за ним. Открыл дверь ключом, вспыхнул свет. Мы оказались в дорогом современном офисном кабинете, не имеющим ничего общего с сомнительным ночным клубом. Он указал мне рукой на черное кожаное кресло.

— Добро пожаловать в мир БДСМ!

Улыбаясь, он поставил передо мной чашку с дымящимся эспрессо, открыл коробку шоколадных конфет, — клумба рекламирует наше заведение. На самом деле БДСМ — это стиль жизни. Свобода, наслаждение и смерть. Фигурально выражаясь, конечно.

— Свобода?

— Разумеется. Свобода следовать велениям своего тела и открыто, откровенно быть собой. Что бы вам кто ни говорил, в БДСМ нет никакого насилия. Этим видом любви могут заниматься только очень свободные люди. И сильные тоже. Не каждый человек способен открывать себя с такой откровенностью. Уж вы мне поверьте.

— На вашем клубе нет вывески.

— Как вы себе представляете вывеску закрытого элитного БДСМ-клуба для взрослых и серьезных людей? На самом деле в сегодняшнем Киеве полно таких закрытых клубов. Мы ничем не отличаемся от других. Не знаю, что сказал вам Макс, но мы не делаем ничего особенного и противозаконного, и ничем не отличаемся от других ночных клубов подобной направленности. Просто клуб по интересам для взрослых людей. Любой может прийти к нам, и стать членом клуба, оплатив членские взносы. Конечно, они весьма значительны. Здесь нет развлечений для бедных. Но это специфика нашего клуба. У нас не в чести вышивание бисером и сентиментальность.

— А если прийти один раз, просто посмотреть?

— Пожалуйста! Оплачивается только временный членский билет на один вечер. И стоит он тоже не дешево. Но, как правило, зеваки к нам не ходят. Наша публика — солидные, серьезные люди, практикующие БДСМ. А вот если нам не хватает партнерш, тогда мы обращаемся к профессионалкам. Мы никогда не приглашаем людей с улицы.

— Вы давно открыли для себя это?

— БДСМ? Да, довольно давно. Еще когда учился в школе. Но тогда с этим были проблемы, приходилось скрывать свои наклонности. А теперь возможно все. Мне повезло. Я занимаюсь делом, которое мне нравится, и это дело еще и приносит мне неплохой доход. Хотя, если б я и не зарабатывал ничего на этом клубе, то все равно занимался бы им как хобби. К счастью, клуб приносит доход, так что это еще и бизнес. И я очень рад, что могу дать людям то, чем занимаюсь сам.

— Вы — доминант? — догадалась я.

— Верно. Я люблю доминировать. А вы уже занимались БДСМ?

— Нет… я… — мне вдруг показалось, что я краснею, словно меня застукали за мастурбацией, — просто я пишу книгу… об этом… И попросила Макса познакомить меня с человеком, который хорошо разбирается в теме, и… вообще… узнать…

— Чушь собачья! — весело рассмеялся он. — Сейчас можно писать все, что угодно! А про БДСМ пишут совершенно неподготовленные дурочки, ничего в этом не понимающие, только делают вид. Для книги им хватает интернета. Сейчас это очень популярная тема. О БДСМ написано в последние годы больше, чем о любой другой сексуальной теме. Мода, так сказать. А вы здесь потому, что влюбились в человека, который практикует БДСМ, возможно, даже в мастера. И теперь пытаетесь понять, как жить с этим дальше, как себя вести и что делать. Я прав?

— В общем, да, — я не стала кривить душой, — так все и есть… Почти.

— Я это сразу понял. Вы прирожденная саба.

— Почему саба?

— Женщине свойственно подчиняться. В этом состоит ее природа. Так что женщины чаще всего — сабы. В нашем клубе профессиональные сабы зарабатывают очень хорошие деньги.

— В смысле, проститутки?

— Ничего подобного! Обычные женщины, умеющие быть сабами. Видите ли, людям, которые практикуют БДСМ, очень сложно вести обычный образ жизни, к примеру, знакомиться в интернете, на улице, на работе. Обычный партнер никогда не удовлетворит их потребности. Поэтому они знакомятся, чтобы вести соответствующую их духу сексуальную жизнь, в закрытых клубах, таких как мой. Здесь профессионалки, которые знают, что хотят, и не упадут в обморок при виде наручников или плети. А удар розги не заставит их звонить в полицию. За это их благодарят. Финансовая сторона всегда оговаривается в соглашении. Будучи сабой, зарабатывать можно неплохо.

— Соглашение? Это юридический документ?

— Возможно. Это соглашение между партнерами о распределении ролей, о том, что можно делать, чего нет, какие стоп-слова возможны, какие действия запретны и недопустимы, и кто несет финансовые расходы сабы. Как правило, финансовые расходы сабы оплачивает доминант.

— А если доминант женщина? Доминантрикс? Разве женщины не могут быть доминантами?

— Может. И бывают. Но, как правило, это встречается редко. Чаще всего женщине нравится подчиняться. Именно от этого она может получить высшее наслаждение. А наслаждения и чувства в БДСМ крепче, ближе и вернее, чем в обыкновенной любви. Ведь в БДСМ в отличие от обычного секса обычной пары все построено исключительно на доверии. На самом близком доверии своему партнеру. Поэтому меня бесит, когда говорят, что БДСМ — это грубость и насилие! Да ничего подобного! Грубость и насилие — это обычное ванильное совокупление самца и самки, в котором нет ни тени доверия, искренности, а утонченных, изысканных наслаждений и быть в принципе не может. Разве не насилие совокупляться с женщиной, ничуть не считаясь с ее тонкой эротичностью, с ее особенной чувственностью! В БДСМ два партнера могут открыть друг для друга целый мир самых необычных ощущений, ничуть не напоминающих нормальную, обыкновенную жизнь. В этом и состоит вся прелесть таких отношений.

— А если одному партнеру разонравится? Или он больше не выдерживает?

— Он всегда может уйти. Здесь никто никого не держит. В клуб приходят добровольно, из своих побуждений. Здесь ищут ощущения, а не насилие. И без согласия партнера никто и никогда не станет применять к нему насилие. БДСМ — это тонкая игра ощущений на грани боли и наслаждения. И задача людей, приходящих сюда, открыть эту границу лично для себя, обрести всю полноту сексуальных ощущений. Разве это не высшая степень свободы?

— Свободы дарить боль? — не выдержала я.

— Что вы говорите, никакой боли! Здесь ищут ту черту, за которой боль оборачивается наслаждением, а не наоборот.

— А Вирг Сафин посещает ваш клуб?

— Неужели вы считаете, что я буду рассказывать о своих клиентах? К тому же в БДСМ нет имен. Приходя в клуб, человек называет себя вымышленным именем, он как бы отрешается от прошлого и от всей жизни, находящейся за стенами клуба. Неужели вы считаете, что мое имя Мулат? Поклонники БДСМ никогда не называют друг друга по именам, дарованным при рождении. В этом тоже тонкость игры. Но Вирг Сафин наверняка знает о БДСМ не понаслышке.

Да, не понаслышке. Я вспомнила — «Мара». Тоже нечто вымышленное, как теперь моя жизнь. Так вот почему он меня переименовал! Теперь многое становилось понятным.

Мне нравился спокойный, ровный тон этой беседы, но не нравилось слишком настороженное выражение его глаз. Глаза его, непроницаемые, как мутная вода, постоянно наблюдали за мной, словно пытались понять, что мне известно.

Он выдержал паузу, а потом сказал нечто, поразившее меня до глубины души:

— Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. Не каждый извращенец найдет отдушину в БДСМ, и не каждый, кто практикует БДСМ, является извращенцем. Видите ли, здесь, в моем клубе, бывают очень разные люди. И некоторые из них, несмотря на то, что занимаются БДСМ долгие годы, все-таки не есть до конца теми, кто находит свою внутреннюю сексуальную разрядку таким способом. Им нужно нечто большее. К примеру, более высокий порог чувствительности, боли, или какие-то особые кровавые игрища, которые мы не практикуем. Я имею в виду, завышенный порог жестокости, более изощренные пытки, которые могут нанести серьезные травмы партнеру. Иногда таких людей бывает очень трудно вычислить. Но задача облегчается, если понаблюдать за ними некоторое время. Как правило, такие люди любят экспериментировать, примеряют на себя и роли подчинения, и роль господства, но не погружаются полностью. Их словно что-то мучает, в глубине души они жаждут большего, но не всегда это большее совпадает с рамками законности и морали. Очень часто такие люди не останавливаются на жестоких практиках БДСМ, и совершают сексуальные преступления. Если становится понятно, что с человеком происходит что-то не то, если на него жалуются партнеры, да и итог моих наблюдений оказывается неблагоприятным, я отказываю такому человеку от клуба. Пусть ищет приключения где-то еще. Были случаи, когда я выставил из клуба нескольких знаменитостей, предпочитающих слишком жестокие игрища. Вы понимаете, что я хочу сказать? Богатый, знаменитый — все это не имеет для меня особого значения. Неприятности и проблемы с законом мне не нужны. Вы меня понимаете?

Он повторил это так настойчиво, что внезапно меня осенило. Вся эта длинная речь была только прелюдией к тому, что он собирается сказать.

— Вы выставили из клуба Вирга Сафина? За что?

— Не так прямо… — замялся он, — раз уж вы сами упомянули это имя… Ну да, несколько раз он попадал в разные истории из-за того, что предпочитал слишком жесткие игрища… Я не могу об этом говорить.

— Макс обещал мне, что вы откровенно ответите на все вопросы!

— Ну… да. Он предпочитал ролевые игры с ножом. А если точнее резал кожу партнерш. Один раз мне с трудом удалось замять серьезный скандал. Он поранил девушку… Ему пришлось заплатить этой девушке приличную компенсацию, чтобы она не подала на него в суд. После этого я намекнул, что видеть его у себя больше не хочу. Он больше не приходил. Это было…

Мулат назвал дату. Я замерла. Это было ровно за десять дней до моего приезда в Киев.

Я смотрела на него во все глаза. Никогда в голову мне не приходила мысль о том, что параллельно с обычной человеческой жизнью существует и такая тайная порочная жизнь. Мне было интересно и немножечко жутко.

— А что происходит, если партнеры слишком увлекаются причинением друг другу боли? Что происходит тогда?

— Есть определенная возможность безопасности, способность немного притупить болевые ощущения, а после транса, почти полностью привести в норму. Видите ли, БДСМ — это палка о двух концах. БДСМ-сессия — своего рода транс. Когда транс заканчивается, приходит боль. Когда наслаждение уходит и оргазм уже испытан, приходит боль. Но есть способ сделать ее меньше.

— Уколы снотворного.

— Вижу, вы уже знаете. Да, уколы снотворного. Но, как правило, это не афишируется.

— Почему?

— Подумайте сами! Снотворное — почти наркотик. А сколько негативных эмоций возникнет в обществе, если станут говорить, что в конце БДСМ-сессий используются наркотики? Мы предпочитаем об этом не говорить. Знают только участники. Как правило, только те, кто участвует в сессии на более высоком уровне — третьем-четвертом. Кстати, знаете, какое основное правило участия в БДСМ-сессии? Категорически запрещены наркотики и алкоголь. Одурманивающие вещества, влияющие на психику, делают слишком опасным использование БДСМ-девайсов. Человек теряет чувствительность, и может серьезно травмировать партнера или даже убить. Поэтому в моем клубе запрещен крепкий алкоголь. Для людей, покупающих временный членский билет и находящихся во временном зале, наблюдая за происходящим, присматриваясь к БДСМ, подают только безалкогольные напитки и пиво. Пиво — самый крепкий алкогольный напиток для них. Но тем, кто собирается принять участие в сессии на любом уровне, запрещено даже оно.

— А ампулы со снотворным?

— Их покупают за отдельную плату. И оговаривают тоже отдельно. Дело в том, что многие не желают использовать обезболивающие даже в конце, добиваясь натуральности ощущений. Если же клиенты хотят, мы продаем им лекарственную смесь.

— Что значит — лекарственная смесь?

— А то, что это не снотворное в чистом виде. Это лекарственная смесь, которую специально составляют для нас фармацевт. Она состоит из снотворного, анальгетиков, антисептиков, противовоспалительных и противоаллергенных препаратов. Универсальное средство, после инъекции которого человек засыпает, а, проснувшись, почувствует себя лучше. Болевые ощущения уменьшатся, опухоль спадет, синяки тоже начнут спадать, и через сутки-двое партнер будет почти здоров. Я не могу вам сказать в точности состав, так как сам его не знаю. Я не медик и не фармацевт. Но эти препараты используются во всех клубах закрытого типа, где практикуют жесткие виды БДСМ.

Есть два вида препаратов, как вы понимаете, это условные, жаргонные названия, которые мы используем между собой. Первый называется ЛМ. Это полностью вырубающий укол, после которого партнер засыпает и уже абсолютно ничего не чувствует. Просыпается же почти здоровым. В ЛМ достаточно большая степень концентрации всех препаратов. ЛМ мы используем чаще всего, и больше всего продаем.

Второй же препарат называется СД. Это более жесткий вариант. Он уменьшает опухоли, останавливает кровотечения, снимает отеки, но сохраняет чувствительность и ощущения. То есть болевой порог только притупляется, но не снижается полностью. Партнер не отрубается, а впадает в более сонное, замедленное состояние, все реакции его притупляются, становятся более заторможенными, но боль сохраняется почти полностью, становится только не острой, а ноющей. Тупой. То есть этот препарат оказывает только медицинские функции без отключения сознания. Он придуман исключительно для любителей, кто и после сессии желает чувствовать, ощущать боль как своего рода послевкусие. Продаем мы его намного меньше, чем ЛМ, но все-таки продаем. И стоит он намного дороже, чем ЛМ.

— Почему же дороже?

— Больше лечебных функций. К примеру, полностью останавливает кровотечение. А ЛМ — нет. Еще мгновенно, на глазах, уменьшает синяки и опухоли. Кроме того, мощное противовоспалительное, противоаллергенное действие. Если человек аллергик и у него может быть на что-то реакция, этот препарат полностью незаменим.

— Их можно комбинировать?

— Ни в коем случае! Как правило, используют либо то, либо другое.

— Кто выбирает? Врач?

— Нет. Врача здесь нет. Люди, долгое время бывшие в клубе, сами отлично знают все эти свойства. Если же не знают, я могу подсказать. В дозах, которые здесь используются, эти препараты абсолютно безвредны. Они не влияют ни на что. Но клиенты сами решают, хотят ли они их использовать. И если нет, никто не станет их заставлять. Мое дело — предложить.

В моей памяти замелькали воспоминания. Вирг Сафин колол меня чем-то несколько раз. ЛМ! Теперь я прекрасно знала, что это был ЛМ.

— Вы можете продать мне ЛМ?

— Что? — он явно не ожидал такого вопроса. — Вообще-то этот препарат используют только в клубе, за стенами, вне клуба — запрещено. Да и не было у меня еще таких случаев. Ваша просьба застала меня врасплох. Зачем он вам?

— Вы знаете, зачем. Вы можете мне его продать?

— Это будет стоить недешево. Очень не дешево. Примерно столько… — назвал цену.

Цена была огромной. Я прекрасно понимала, что он накручивает ее специально. Но выбора у меня не было. Поэтому я открыла сумочку и достала деньги.

Из ящика стола он вынул медицинский шприц, упакованный в пластик, заполненный светло-янтарной жидкостью. Выглядел он зловеще. Меня передернуло.

— Вы уверены, что это тот самый препарат?

— ЛМ. Не сомневайтесь даже! Все под контролем. Я продаю его каждую ночь больше всего. К тому же СД стоит намного дороже, там другой состав.

Я спрятала шприц в сумочку. В нем был мой шанс на спасение.

— Будьте осторожны, — он вскинул на меня глаза, — лучше бы вы с вашим партнером пришли в мой клуб! Так было бы для вас безопасней.

— Разве вы никогда не практикуете дома БДСМ?

— Я? — он расхохотался, — упаси вас Бог! У меня совершенно нормальная семья — милая нежная жена и двое маленьких мальчишек. Она умерла бы от ужаса, узнав, чем я занимаюсь здесь. Моя жена твердо уверена, что я хозяин биллиардного клуба, биллиардного. Подробности ей знать ни к чему. Видите ли, большинство поклонников БДСМ ведут двойную жизнь. Я — не исключение. Семья — мой надежный тыл, но не секс. Секс я получаю в другом месте.

— Разве большинство поклонников БДСМ ведут двойную жизнь?

— Поверьте мне, да. Практически всегда.

То, что произошло дальше — поворот, который принял наш разговор, я потом никак не могла объяснить.

Так в глазах Мулата вдруг появился странный огонек, и, вытянув руку вперед, он вдруг как-то по-детски указательным пальцем ткнул в мою шею.

— Красивый у вас медальон!

— Спасибо.

— И странный. Такой же странный, как вы сама.

— В чем именно странность?

— Вы приходите, расспрашиваете меня о самых неожиданных вещах, а ведь сразу понятно, что вы не из наших. И если бы не Макс, я не стал бы с вами говорить. По разговорам, по ощущениям — вы не из наших. А носите почему-то нашу символику. Или вы сами не знаете, что одели на шею?

— Что я ношу? — поразилась я, машинально вытаскивая из-под свитера свой уже потускневший медальон на кожаном шнурке, который был со мной все это время.

— Этот медальон в символике БДСМ. Черный цвет кожаного ремешка, серебро и изображенная на нем символика — все это в стиле БДСМ украшений. Разве вы никогда не слышали о том, что люди, практикующие БДСМ, носят определенного рода символику? Часто эта символика помогает им узнавать друг друга.

— Я слышала, но никогда не видела. Что касается этого медальона, мне его подарили. И я понятия не имела, что он означает.

— Честно говоря, в этом медальоне не все в нашей символике. Есть кое-что другое, о чем я не знаю. Я советую вам узнать о нем подробнее — это будет для вас полезно.

— У кого узнать? У меня нет таких знакомых. Я не знаю таких людей.

— Это просто. Вот, держите, — порывшись в ящике письменного стола, он протянул мне визитку, — эзотерический магазин. Там работает мой приятель — его зовут Дмитрий. Скажете, что вас прислал Мулат. Попросите его узнать о вашем медальоне, и он все про него выяснит. Вам будет полезна эта информация.

— Спасибо. Я так и сделаю.

— Да не за что. Вы любите редкие предметы?

— Не знаю. А что?

— Хотите, я вам кое-что покажу? Самая невероятная игрушка из всех, что вам доводилось видеть. А захотите, можете забрать себе. Отдадите Дмитрию, если вам не понадобится.

Из ящика стола он достал некий предмет и протянул мне. С глубоким удивлением я обнаружила, что это нож. Но нож очень необычной формы — длиннее и тяжелее обыкновенного ножа. Мулат подвинул его ко мне, положив на край стола, и теперь я могла разглядеть его полностью. Нож был выточен из единого куска слоновой кости, рукоятка и лезвие представляли собой одно целое. Но лезвие ножа было в форме желобка с очень острыми, по бокам замкнутыми краями. Рукоятка же представляла собой полый цилиндр, в глубину которого уходил желоб-рукоятка. На внешней поверхности рукоятки были какие-то иероглифы в виде человеческих фигурок. И все это было странным, таким странным, что никогда в жизни мне не доводилось видеть подобного.

Казалось, это странное лезвие ножа вообще не способно резать. Мне вдруг подумалось, что при попытке что-либо разрезать закругленные концы лезвия станут цеплять поверхность того, что необходимо разрезать, цеплять и поддевать в стороны, словно снимая какую-то верхнюю оболочку. Я подержала этот странный нож в руке, зацепила поверхность свитера и поняла, что резать им невозможно. Тогда для чего же он используется?

— Что за странный нож такой, — не выдержала я, — и почему вы готовы отдать его мне?

— Забирайте, если хотите. Причем совершенно бесплатно. Я понятия не имею, что это за гадость такая, и для чего он используется. При попытке разрезать руку своей партнерше один тип сделал ей рваную рану, почти сняв кожу на руке. После этого отобрал этот предмет, а клиенту отказал от заведения. Потом пытался выяснить, что это за нож, но выяснил только, что нечто подобное существует у северных народностей, в шаманских племенах, где практикуются кровавые ритуалы. Или еще на тихоокеанских островах у туземцев. Больше ничего не выяснил. Но мне этот предмет не нужен. У меня в столе он только занимает место и раздражает своей непонятностью. Если хотите, отдам его вам.

— Этот нож… Его принес Вирг Сафин? — догадалась я. — Именно из-за этого ножа у него были здесь неприятности?

— В точку! Видите, какой ценный сувенир? Забирайте его скорее, если он вам подходит.

Было видно, что почему-то ему очень сильно хочется избавиться от этого предмета, и он воспользовался мной как предлогом. Я взяла нож и положила его в сумку. Я так и не поняла, знал ли он, что я как-то связана с Виргом Сафиным? Скорее всего, знал, иначе я никак не могла объяснить его странные поступки. Ведь это ничем не объяснимый поступок — взять и отдать постороннему человеку нож, пусть даже и странный. Если только с ним не связано что-то страшное… Тогда это — стратегическая хитрость и даже подстава, по отношению к любому другому человеку, кроме меня. Я была как раз единственным человеком, которому он мог безопасно отдать нож Вирга Сафина. А раз так — знал. Точно, знал.

Я закрыла сумку. Больше говорить было не о чем.

— Спасибо вам! — я сказала это искренне, от всей души. Глаза этого странного человека потеплели.

— Берегите себя. Я чувствую, что вы в серьезной беде. С вами не все в порядке. Это видно сразу, невооруженным взглядом. А потому, берегите себя.

Было страшно слышать от него такое. Но я все-таки пробормотала слова благодарности. Потом обернулась уже в дверях. Не глядя мне в след, жестко барабаня по поверхности костяшками пальцев, он сидел за столом, как жердь, противоестественно выпрямившись, и при этом глядя в одну точку перед собой.

Глава 20

Ноги сами по себе ускоряли шаги. Они несли меня в мрак Фиолетовой комнаты. Там я и должна утонуть. Потому, что после того, что сегодня произойдет, я больше никогда не выплыву наружу. Я была в Фиолетовой комнате одна ровно день назад. Когда он дал мне новый ключ, чтобы могла все приготовить. И я делала вид, что готовлю ролевую игру. На самом же деле я спрятала в комнате несколько нужных предметов, и обнаружила то, что искала.

Я обнаружила тайный вход в башню — студию, как и предполагала давно. Его студия соединялась с Фиолетовой комнатой. На самом деле Фиолетовая комната была частью пристроенной к дому башни, пристройки, которую придумал и сделал он сам.

Вход в студию. Дверь, спрятанная в стене, вернее, за искусственной кладкой стены, расставляющая все точки. И когда я проникну в нее… Когда я увижу своими глазами… Для меня навсегда закончится прежняя жизнь. Впрочем, она давным-давно для меня закончилась. В тот момент, когда я оказалась в доме Вирга Сафина.

Полумрак в коридоре более отчетлив. Вот и заветная дверь. Дверь Фиолетовой тайны, приоткрытая в моем ожидании. Я сделала вдох поглубже, и переступила порог. Я сделала это. Все для меня кончено.

За два дня до этого мы с Максом встретились в небольшом уютном кафе, я сказала ему, что мне от него нужно. Я знала, что правда, которую я открою, обрушится на меня жестоким ударом. И будет она состоять исключительно из двух частей. Первая: помощь Макса в получении особой информации. И вторая: рассказ Дмитрия, к которому меня послал Мулат, об особом кинжале. Я чувствовала, что совсем близко подобралась к концу. Еще немного, и я узнаю настоящее, всю правду.

Меня сжигал, преследовал, уничтожал охотничий азарт — азарт охотника, вплотную подобравшегося к добыче, или исследователя, наконец-то дошедшего до важной, пиковой точки исследования. Мне оставалось совсем немного до конечной точки пути. Я уже чувствовала правду, подозревала ее и догадывалась о ней. Но, чтобы обрести истину, мне все-таки требовались реальные доказательства.

— Ну, не знаю… — лицо Макса стало серьезным, — ты даешь мне очень сложную задачу.

— Поверь, ничего сложного. Не сложнее, чем встреча с Мулатом.

— Что ты сравниваешь! — вспыхнул Макс, — Мулат — открытый человек, он с легкостью идет на контакт. Он интервью дает, по телевидению выступает, не то, что с тобой встретиться! Да он вообще с кем угодно готов встретиться, чтобы сделать себе рекламу. То же, о чем ты меня просишь… Это уже вообще выходит за рамки.

— Поверь, ничего сложного! Да у всех рядовых сотрудников СБУ есть списки криминальных авторитетов и современных, и давно отошедших от дел. Они с ними даже сотрудничают. Все, что тебе надо узнать — кто из криминальных авторитетов в 1990-е сотрудничал с киллером по кличке Палач, и дать мне пообщаться с этим человеком!

— Ты хочешь сказать, что Комаровского убил этот Палач?

— Именно. Отошедший от дел убийца. Который работал на кого-то из серьезных криминальных авторитетов в 1990-е годы.

— Чушь. Этого Палача давно бы пришили.

— Нет. Криминал не любит и боится маньяков. Очень не любит и очень боится. Скорей всего, Палача бы никто не тронул. Он был особый случай.

— Ты противоречишь сама себе. То — бригадный, работал в бригаде авторитета, то — маньяк, который сам по себе…

— А разве такие совпадения невозможны?

— С чего ты вообще взяла, что этот авторитет захочет с тобой говорить?

— Скорее всего, потому, что он до сих пор боится этого человека и будет рад шансу от него избавиться.

Все было готово через день. Макс позвонил и сказал, что бывший авторитет, знавший Палача, готов общаться.

— Что-то сильно быстро он согласился, даже не спросил, зачем, — сказал подозрительный Макс, — общаться вы будете по скайпу. Сейчас это не криминальный авторитет, а вполне уважаемый бизнесмен. Постоянно живет в Австрии. Имеет серьезный бизнес — деревообрабатывающая промышленность, еще стекольный комбинат. Словом, весь белый и пушистый. Зовут его Захар. Фамилия у него сейчас вымышленная, иностранная — Брауэр. Настоящую тщательно скрывает. Гражданин Евросоюза. В Украине не был 15 лет. Недвижимости в Украине нет. Есть только деловые связи, по бизнесу. Но, когда на него вышли, он согласился общаться с такой скоростью, словно всю жизнь этого ждал.

— Ждал. Он мечтает избавиться от Палача чужими руками. Живой Палач закрывает ему путь назад. Он страшно его боится. Он хочет дружить с нами против общего врага. Я подозревала это, когда просила тебя. И, как видишь, я оказалась права полностью.

Мы встретились в комнате-офисе, где встречались все время, в 9 утра. Мне не у кого было отпрашиваться — Сафин опять куда-то исчез.

До конца мне оставалось три мучительных и страшных шага: авторитет, Дмитрий и проникновение в закрытую студию Вирга Сафина, тем более, что мне удалось найти туда дверь. Вирг Сафин сам дал мне новый ключ от Фиолетовой комнаты, думая, что я стану готовиться к нашим играм… Я действительно собиралась готовиться, но только по-своему. Авторитет был моим первым шагом.

В электричке кто-то из пассажиров вез елку. Связанная крепкой веревкой, пышная лесная красавица лежала на полу в проходе, загораживая большую его часть. Сочные зеленые иголки, еще не высохшие, а просто обломившиеся, падали в серую пыль грязного вагона электрички. В воздухе стоял пьянящий запах хвои, вызывающий мгновенную ассоциацию с детским ощущением праздника, от которой мне сразу захотелось плакать.

Чтобы скрыть слезы, я отвернулась к окну. В детдомовском детстве маленького Васи Сидоренко не было никаких новогодних подарков, никто не наряжал для него елку, никто не забирал домой. Только страшная казенная пропасть серой стены над кроватью, единственное, что видел он в новогоднюю ночь рядом со своей кроваткой. Никто не пел ему колыбельную на ночь, никто не целовал его в розовые щечки и пухленький носик, никто не умилялся, слушая, как лепечет маленький черноглазый малыш, никто не дарил ему детского ощущения светлого праздника, которое многие взрослые проносят через всю свою жизнь, и особенно тщательно берегут во взрослые годы. Всего этого у него не было. Ни запаха мандарин, ни праздничной карамели, ни плюшевых медведей и зайцев. Не было. Никогда. Никогда. Никогда.

Одинокая слеза скатилась у меня по щеке. Чтобы скрыть ее, я отвернулась к окну. В запотевшем грязноватом стекле четко отражался мой профиль. Профиль жестокого палача, ведь теперь палачом была именно я.

Что же я делаю? Еду, чтобы вбить последний гвоздь в гроб маленького мальчика Васи? Чтобы предать его так же, как предавали все? Да ведь вся его жизнь — сплошная цепь жестоких предательств, не оставивших живого места сначала в детской, потом во взрослой душе! И очередной предательницей стану в его жизни я. Мне было невыносимо больно так думать. Голова раскалывалась от жесткого грохота колес старого поезда. Поезда, с которого я уже не могла сойти.

— Вы будете говорить по скайпу, — Макс встретил меня в дверях, — через 10 минут он выйдет на связь. Я буду слушать, ладно?

— Нет, Макс.

— Не понял.

— Я должна поговорить с ним наедине. Я обещаю, как только выясню все обстоятельства, приглашу тебя в дом Вирга Сафина и расскажу все, абсолютно все и про Сафина, и про Палача.

— Ты знаешь тайну Сафина? — глаза Макса расширились до размеров двух блюдец.

— Знаю. И ты узнаешь тоже. Я тебе обещаю. Если ты оставишь меня наедине с ним.

— А кто такой Палач? Намекни хоть чуть-чуть, чтобы у меня была уверенность!

— Палач — друг детства Вирга Сафина. Они воспитывались в одном интернате.

— Вирг Сафин воспитывался в интернате?!

— Нет. Палач.

— Ох, даже представить не могу, что ты такое со мной делаешь! И почему я иду у тебя на поводу? Но Палачу-то хоть Вирг Сафин поручил убить Комаровского?

— Палачу поручил Вирг Сафин.

— Черт с тобой! Сиди, общайся со своим бандитом. Вернусь через час. Но ты точно выполнишь свое обещание?

— Разве я когда-то тебя подводила? Я ведь нашла Илону! Все исполню и сейчас.

Когда за Максом захлопнулась дверь, я почувствовала, что у меня серьезно дрожат руки. Поверить до конца в то, что он уйдет, я все-таки не могла. И когда он ушел, я почему-то сразу поняла, почему он это сделал.

Он не хотел слушать наш разговор. Он боялся его слышать. Макс знал, что по следу Сафина идут спецслужбы, что рано или поздно его возьмут как организатора убийства Комаровского (а может быть, и других убийств), и он до смерти боялся стать соучастником. Он не хотел в тюрьму.

И ему было абсолютно плевать, попаду ли туда я. Если попаду — так будет еще лучше. Никто его даже не заподозрит. Ведь нельзя быть соучастником, если ничего не знаешь? А Макс не знал. Именно поэтому (чтобы не знать и дальше) он ушел. Тут только я впервые по-настоящему задумалась о том, во что я вляпалась. А, главное, о том, что будет теперь дальше. Не со мной. С Виргом Сафиным. Со мной и с Виргом Сафиным. Я задумалась об этом сейчас.

Бывший криминальный авторитет выглядел точно так, как я его себе и представляла. Лысоватый, полный, представительный, дорогая оправа очков, хитрые бегающие глаза. Увидев меня, он немного расслабился: с его точки зрения я ничем не походила на провокаторшу из спецслужб. Он умел разбираться в людях, этот представительный тип с шустро бегающими глазами. И по какому-то жуткому капризу природы от того, что он теперь скажет, почему-то зависела моя жизнь.

— Давайте убедимся, что мы с вами понимаем друг друга, — аккуратно начал разговор. Я вынула из сумки фотографию и поднесла к видеокамере. Он отпрянул, словно увидел змею.

— Это он, — сказала я, — это тот самый человек.

Вначале я думала сформулировать это как вопрос. Но, глядя на его реакцию, поняла, что вопрос не нужен. Все было ясно и так. Без слов.

— На кого ты работаешь? — глаза его остановились и сузились в щели. Он тщательно меня изучал.

— На себя.

— Что ты хочешь узнать о Палаче?

— Все.

— Впрочем, без разницы. Что у тебя с ним?

— Личные счеты. Очень серьезные.

— Похоже, он действительно тебе насолил. Это так?

— Так. Для меня это вопрос жизни и смерти. Я собираюсь свести счеты с ним.

— Тебе же хуже, если соврешь. Мои возможности ты знаешь?

— Знаю. Меня предупредили.

— Тогда ты вряд ли станешь рисковать и мне врать. А знаешь, уже очень долгие годы я ищу возможность избавиться от этого страшного монстра, который преследует меня в страшных снах. Жду, когда кто-то избавит меня от него, и от этих калечащих воспоминаний. Забавно, если это будешь ты. Забавно.

— Этот человек, Палач, работал на вас?

— Он работал на меня. Палач. Я сам его так назвал.

— Почему?

— Чтобы ты это поняла, я должен рассказать тебе все с самого начала. По порядку. Иначе ты не поймешь. Но прежде чем начать рассказ, хочу сказать тебе одну вещь. Это больной человек. Очень несчастный больной человек. Хрен знает, что там у него в голове, только он устроен не так, как обычные люди. Он думает не так, как обычные люди, как мы с тобой. У него это не так. Я не знаю, кто его сделал таким. Но то, что он делает, для него нормально. Точно так же как для каннибалов нормально есть других людей, а для нас это кошмар. То, что нормально для него, для нас является кошмаром. А то, что нормально для нас, он никогда не поймет потому, что устроен не так. Я не знаю, что это за существо. Но оно совсем не такое, как все остальные люди. Он выглядит, как человек, но это не человек. Наверное, большинство людей назвали бы его больным, и были бы правы, не знаю. Может, его отличность от всех — это действительно болезнь. Но то, что он делает, он не считает преступлением. И это самое в нем главное. Прежде, чем продолжить, ты должна это понять.

— Я понимаю, — кивнула в ответ на его слова, — именно поэтому я и пришла к вам.

— Знаешь, если б его когда-то арестовали, то его поместили бы не в тюрьму, а в спецлечебницу, где изучали бы долгое время. Для клинической психиатрии это уникальный случай. Его стали бы исследовать, изучать. Так и произойдет, если его арестуют.

— Его не арестуют.

— Я понял. Может, это и к лучшему. Как знать.

Наступила пауза. Было видно, что мой собеседник собирается с мыслями. Меня била дрожь.

Рассказ авторитета

Он пришел такой тщедушный, худенький мальчик из очень интеллигентной семьи. Из семьи, которая совершенно не нуждалась в деньгах. Привел его ко мне один из моих людей — Васька Комар, который абсолютно всех (в том числе и меня) заставлял называть его Витольд. Совершенно дурацкое имя! К нему тогда прилепилось погоняло Комар, оно доводило его до белого каления. Вот он, дурачок, и выдумал этого Витольда. Деревня, иначе не скажешь.

Так вот, этого милого интеллигентного мальчика привел ко мне Васька Комар. Друзья детства они были, что ли. И мальчик этот нуждался в деньгах. А может, и не нуждался, просто что-то там хотел доказать. Не знаю. Я еще у Васьки уточнил, правда ли, что он из такой приличной семьи. Васька буркнул что-то неопределенное. Не хотел отвечать, что ли.

Мальчик был достаточно хилый и тщедушный. Но с какой-то дьявольщинкой в глазах. Я прогнал бы его, если б не эта чертовщинка. Он умел завораживать. Более того, уже через пять минут нашей беседы он почти подчинил меня себя — удивительно умел влиять на людей. Помнится, я даже почувствовал себя завороженным, когда он уставился на меня этими своими черными глазенками… Поэтому я его и не выгнал. Я даже не знал первое время, куда его пристроить. Ни единоборствами он не владел, и стрелять не умел, да и на спортсмена не походил ни капельки. Но было в нем нечто сверхъестественное… Нечто такое, что очень отличало от всех. Я подумал и отправил его в сопровождающие — долги выбивать. Делали это у нас по двое. Один качок и по совместительству палач, другой вроде как казначей и мозговой центр. Я отправил его третьим. Ребята крепко на меня рассердились за это! Помню, как в ресторан ввалились, где я кутил, с воплями: на кой хрен, мол, нам таскать за собой этого задохлика. Пасти я им, конечно, быстро заткнул. А про мальчишку подумал — пусть пока наберется опыта, все-таки он не с улицы, не чужой, если уж Комар так за него просит. Пусть немного с людьми поездит, а потом я его пристрою к расчетам, к бухгалтерии, если он с мозгами. Дальше — видно будет.

Неделю на меня ребята сердились. А потом… Потом произошел один случай, который перевернул все с ног до головы. Они даже стали как бы у него в подчинении. Впрочем, давай я все по порядку расскажу. Только так тебе понятно будет.

Приехали они к одному серьезному коммерсу долг за крышу выбивать — два месяца не платил, падла. Там и по счетчику успело натикать. Серьезная сумма выходила. А коммерс струхнул, крыша у него поехала, ну и заперся с ружьем в доме. Прямо насмерть забаррикадировался. Как подъехали мои ребята на джипе, так прямо в бок машинке несколько пуль и выпустил.

Задумались они крепко, что делать. Неохота лезть под пули. Но и без денег вернуться нельзя — мне как раз в тот день очень нужны были деньги. Я им и дал строгий приказ. А они знали, что за неподчинение я на расправу короток.

Вот они и задумались: что теперь? Подмогу звать? Так за подмогу из своего кармана платить придется. А тут этот мальчишка и говорит: «Дайте-ка я попробую. Я вроде как убеждать умею. В вас он палить начал, а меня просто так впустит. Я и без всякого оружия справлюсь. Вот увидите».

Ребята призадумались, а потом согласились. Даром что ли его за собой таскать? А пристрелит мальчишку, так и к лучшему будет. Словом, послушались его. Мальчишка велел джип спрятать в укромном месте и не светить перед домом. А потом подошел к газетному киоску и купил большой конверт из белой бумаги. Так он решил в дом проникнуть. Разумно это было, между прочим. Он же ничем не напоминал бандита. И никак нельзя было определить, что связан с бригадными. Почтальон — одно слово.

Он к дому коммерса с конвертом подошел, в звонок позвонил: «Срочное письмо вам, мол, доставка, распишитесь». Коммерс в дом его и впустил. Он вошел. Парни засекли время.

А через 40 минут они наблюдали следующую картину. Ошарашила она их так, что они даже не въехали поначалу в то, что на их глазах происходит. Открывается дверь дома. Первым выходит мальчик с окровавленными руками. Руки у него по локоть в крови были. За ним ползет коммерс, дрожащий, с трясущимися руками, и в прозрачном пакетике деньги несет, всю сумму и мальчишке буквально до земли кланяется — возьми, мол. И так провожает его до ворот, а в воротах, кланяясь чуть ли не вдвое, протягивает ему деньги.

Обалдев, парни вылетели из джипа и вошли внутрь дома. Только через день они рассказать смогли, что там увидели. После этого их словно кто-то подменил. Они стали сторониться мальчишки и все время его слушались так, словно он был их начальником. Они его боялись до полусмерти. Так даже на тупых действует картина чужого безумия.

Ты еще не догадалась, что произошло в доме? Нет? Не знаю точно, как ему удалось оттеснить коммерса от ружья. Словом, прямо на глазах коммерса он снял шкуру с его живой собаки. Содрал заживо, да так ловко, словно всю жизнь этим занимался. Коммерс дара речи едва не лишился. А мальчишка и говорит: «Не заплатишь, сделаю то же самое с твоим ребенком». После этого коммерс полез за деньгами. И больше никаких проблем с ним не было. Никогда. Платил исправно, ни одного дня задержки.

Помнится, я даже стал выговаривать парню: мол, нельзя же так, это слишком жестоко, надо было мягче, без такой крови. Никогда не забуду, как он уставился на меня. Он смотрел на меня наивными полудетскими глазами, раскрытыми широко-широко, и говорил: «Разве я сделал что-то особенное? Я же не сделал ничего страшного!» Сначала я подумал было, что он надо мной издевается, но потом понял. Он действительно не понимал меня. Он не считал, что сделал что-то ужасное, что-то плохое. Именно тогда я в первый раз понял, что с ним не все в порядке. Но я даже представить не мог, насколько.

Надо сказать, что в криминальной среде среди уголовников, людей, проведших долгое время в тюрьме, действуют свои особые законы. Я не буду все долго и подробно объяснять. Скажу только, что уголовники не любят, боятся и сторонятся маньяков. Если кто-то в группировке проявляет такие склонности, от него пытаются избавиться. Отдалиться, и сделать это как можно скорее. В уголовной среде боятся и не уважают маньяков, и не желают иметь с ними ничего общего. По понятиям я должен был как можно скорее избавиться от мальчишки, но я еще не думал, что все обстоит так серьезно. Мальчишка мне очень нравился. Он был очень обаятельный (если выбросить из головы тот случай с собакой), тихий, интеллигентный. К тому же работать ему нравилось — он стал стремительно богатеть. И только через время я заметил, что мои люди его боятся.

Пошла ли о нем страшная слава, распространился ли слух о том, что произошло в доме коммерса, но у него больше не существовало проблем с выбиванием долгов. Увидев его, все сразу платили, никто ничего не задерживал. Теперь он вел себя как начальник: вступал в переговоры, принимал решение, а двое моих амбалов плелись за ним позади и выполняли все его приказания. Роли изменились.

Уголовники — это существа, живущие инстинктами. Они чувствуют на уровне ощущений, инстинктов, а не разума. Очевидно, какие-то инстинкты подсказывали им, что этот человек опасен, что его следует бояться. Они и боялись. Я заметил это слишком поздно.

Страх среди моих людей почти превратился в панику, когда он в первый раз убил человека. Тогда была сложная ситуация. Нужно было заставить кое-кого замолчать, но много заплатить я не мог. Тогда он сказал: «Я сделаю это сам». И сделал.

Так сделал, что шокировал и ментов, и прокуратуру, и спецслужбы вместе взятые. Моими же людьми овладела настоящая паника. Особенно после того, как он вывесил кожу убитого на его же собственном балконе. Моих людей удалось успокоить с большим трудом, но как я мог успокоить себя?

Я стал называть его Палач. В этом слове было то, что я испытывал к нему — ужас и отвращение. Но избавиться от него не мог. Он забрал в группировке такую власть и сделал для меня столько, что мы сразу взлетели на верхние ступени могущества в этом городе. Глупо было избавляться от человека, сделавшего тебя самым сильным лидером и страхом сумел подчинить себе целый город. Теперь за ним по пятам следовал страх.

Между тем он очень сильно разбогател. Изменился даже внешне — стал роскошным, вальяжным. Купил дорогую 3-комнатную квартиру в центре города. Отношения с семьей он порвал, но не до конца. Он жил отдельно, продолжая с ними общаться. Думаю, эти люди догадывались о его наклонностях. И я утвердился в этой мысли особенно после того, как они спешно уехали в Америку. Это произошло после его второго убийства. Тогда я убедился: знают.

Способ, которым он убивал людей, держал в страхе целый город. Особенно подробности этих убийств — то, что он снимал с людей кожу заживо, а затем эту кожу сохранял у себя. Я не знаю, для чего он ее использовал. Я знаю только, что кожу никогда не находили рядом с жертвой.

Слухи ширились. Милиция, медработники, соседи потерпевших, их друзья и родственники — вокруг каждого убийства было очень много людей, и все эти люди не держали язык за зубами. А потому очень скоро стало известно о том, что происходит с городе. Шокирующие подробности обрастали новыми фантастическими деталями. Люди мои боялись его до дрожи, и он прекрасно понимал эту свою власть.

Никто не знал его настоящего имени. Он жил один, как волк, и жил не так, как все. Он никогда не пил, не употреблял алкоголь, и говорил, что не выносит ни вида, ни запаха алкоголя просто на физическом уровне. Он не кутил в ресторанах, не тратил свои деньги на проституток и отказывался спать с ними. Он говорил: «Когда-нибудь все будет по-моему. Для секса у меня будет отдельная комната. Да что комната — целый дом. Свой отдельный дворец, в котором я буду делать все, что хочу».

Я хорошо запомнил то, как он это сказал. Кто-то из новеньких стал смеяться над ним, не зная о его славе. А он и говорит: «Я не буду спать где попало и с кем попало, как собака в подворотне. Когда-то у меня будет целая отдельная комната для секса. Да что там комната — целый замок! И все девки будут выстраиваться в очередь, чтобы туда попасть. А я буду всех их посылать как можно дальше. Именно так все и произойдет».

Никто и не сомневался в этом. А тому, кто прикалывался над ним, быстро открыли глаза. И от страха он попросту бежал как можно дальше от моего бизнеса и бригады. Я не стал его возвращать.

Мой же мальчик стал меняться, и менялся он не в лучшую сторону. Он стал отвратителен, когда стал богат.

Я скажу сейчас одну вещь. Очень трудно найти среди богатых нормального человека. Чем богаче — тем развращеннее. Тем с большим распутством и вседозволенностью себя ведет. Такие люди ведут себя, как хотят. Их уже перестает удовлетворять нормальные человеческие отношения, нормальный секс. Для них чем извращеннее, тем лучше. Чтобы удержаться в рамках человека, должен быть сдерживающий моральный стержень, который будет держать. Это может быть что угодно — мама, собака, ребенок, жена, хобби, да тапочки с телевизором, в конце концов! Все, что угодно, чтобы не покатился по наклонной плоскости.

Но у большинства его нет. Поэтому очень сложно найти среди богатых нормального человека.

Когда он совершил свое третье убийство, люди стали от меня бежать. Разбегались даже рядовые бригадные шестерки! И я понял, что надо от него избавляться, несмотря на то, что он все равно был мне еще симпатичен. Я даже делал попытки его понять.

Никогда не забуду наш последний разговор. Мы были вместе в турецкой сауне в одном из дорогих отелей в Анталье. Он приехал ко мне для обсуждения важных деловых вопросов (уже тогда я предпочитал переносить свою деятельность за рубеж). Турция была для этого идеальной территорией — страна со слабыми законами, где так же берут взятки, как у нас, идеальное место для незаконных взяток и того, чтобы спрятать концы в воду. Я вызвал его туда. Нужно сказать, что посещений всяких общественных тусовочных мест (в виде саун, ресторанов, ночных клубов и прочего) он избегал. Он никогда не ездил с ребятами в сауну, не тусовался по крутым ночным клубам. Впрочем, с ним бы никто и не пошел, но это другой вопрос… Так было и в те годы, когда он только начинал, и еще никто не чувствовал, не понимал, что он чудовище.

Поэтому я очень удивился, когда он отправился вместе со мной. Его подкупил турецкий хамам. Он был помешан на своей красоте, на уходе за собственным телом. Всегда считал себя невероятно красивым, делал все, чтобы ухаживать за собой. С тем и пошел в хамам. И вот там, расслабившись, он стал более откровенным.

Мы отдыхали после массажа у бассейна с прохладной водой. Ели фрукты и турецкие лакомства. Охранники, которых я оставил у входа, ни за что бы не впустили посторонних внутрь.

И вот тут он, наконец, сбросил с себя маску железного человека, расслабился и стал более откровенным. А может, ему хотелось выговориться, ведь в этом рано или поздно нуждается любое человеческое существо, даже так сильно отличающееся от своих собратьев. «Я, наверное, кажусь вам чудовищем», — едва он заговорил, я весь превратился в слух. Я боялся даже дышать, чтобы не спугнуть этот приступ откровенности — так сильна была надо мной власть этого человека.

Так вот, он заговорил. И сказал следующее: «Я, наверное, кажусь вам чудовищем. Но я — не чудовище. Я хочу изменить этот мир. А какая разница, как я действую, если в результате моих действий люди будут находить для себя немножечко счастья? На привычные с детства вещи будут смотреть по-другому. И увидят, что жизнь совсем не такая, как им казалось вначале. Разве это так плохо?» Он действительно ожидал, что я отвечу.

«Все это общие фразы и пустые слова, — сказал я, с удовлетворением отметив, как вытянулось его лицо, — такими общими фразами и пустыми словами вот уже множество веков самые отпетые негодяи пытаются оправдать собственную жестокость и подлость. Ничто, никакая идея, никакая идеология не может оправдать смерть. Этому нет оправдания»

«Вы действительно так думаете? — усмехнулся он, — А вот и неправда! Человечество только и делает, что старается оправдать смерть любыми доступными ему способами. Катастрофы, войны, политика, бизнес, технический прогресс — получается вроде неплохо. И в результате всегда виновны не исполнители, а те, кто приговорил». «Но исполнять можно разными способами!» — не выдержал я. «Можно, — он снова усмехнулся, как будто в моих словах содержалось что-то смешное, — и если вы имеете в виду меня, то я поступаю так потому, что для меня это личный, шкурный интерес. Для меня это рабочий материал. Вы пока не понимаете моих слов. Потом поймете. Я хочу вам сказать, что давно уже решил завязать, закончить эту жизнь. И перейти на виток другого измерения».

«Ты хочешь завязать?» — обрадовался я, ведь отпустить его, позволить уйти, исчезнуть для меня был бы самый лучший способ! Так я сохраню доверие своих людей и обойдусь без его смерти. А мне, несмотря ни на что, так не хотелось его убивать! «Именно! Я хочу завязать. Ради этого и приехал», — подтвердил он. А для меня эти слова прозвучали манной небесной. «Чем же ты планируешь заниматься дальше?» — спросил я. Он рассказал. Довольно подробно.

Услышав его рассказ, я немного удивился вначале. Но потом, обдумав, пришел к выводу, что идея эта хорошая. Он сказал, что уже начал наводить мосты, как начать свою новую карьеру. А потом сказал, что придумал себе новое имя. Оно показалось мне странным, я даже спросил, что за странное имя, мол, такое? «Ничего странного!» — он покачал головой, — «Это имя первого человека, нарушившего девственную грань мира. Как Адам. Только немного наоборот. В этом имени есть непорочность, как и в том, чем я буду жить».

Я был так счастлив, что он исчезнет из моей жизни, что даже согласился на первых порах финансировать его новую карьеру — анонимно, конечно. Излишняя огласка мне была не нужна. Он согласился. Мы ударили по рукам, он клятвенно пообещал, что никто и никогда не узнает о его связи со мной, и я знал, что ему можно верить.

Тогда, осмелев, я вдруг спросил его, что давно хотел спросить, что мучило меня достаточно долгое время. Я спросил его, как он совершил свое первое убийство… Как произошло то, что его жизнь вдруг изменилась таким образом. Как могло это произойти?

Рассказ его я запомнил навсегда. Он потряс меня до глубины души. Я впервые спустя столько лет заговорю об этом. На самом деле я никогда никому не говорил. Почему говорю теперь? Дело идет к старости. Я все хуже и хуже сплю по ночам. Он и все, что связано с ним, мучает меня до сих пор. Я хочу его остановить, несмотря на то, что пощадил тогда. Теперь я понимаю, что тогда мое решение было ошибкой.

Кобра убивает ядом не со злобы, а потому, что такой ее сотворил Бог. Но все равно, мы стараемся раздавить кобру при первом же удобном случае. И теперь его, как и кобру, следует раздавить. Другого не существует. И это нужно сделать, иначе может быть поздно.

Так вот. Его первой жертвой стала девушка, которую он безумно любил, его первая настоящая взрослая любовь. Его первая сексуальная партнерша. Если бы не случилась беда, он бы, наверное, до сих пор жил с этой женщиной, и не превратился бы в чудовище. Но судьба распорядилась иначе. Девушка заболела.

Вначале они приняли болезнь за обычное недомогание. Скрывали от всех. Но потом он собрал деньги и попросил тайком обследовать девушку знакомого врача — друга своих родителей. Из этого можно сделать вывод, что он всегда был серьезен не по годам. Выяснилось, что девушка больна раком кожи. Должно было пройти пару месяцев, и ее прекрасную кожу покрыли бы уродливые пятна и раны. А еще через месяц она бы умерла от болезни в жутких муках.

К сожалению, болезнь была довольно запущена, и лечению уже не поддавалась. Кое-где на ее коже уже появлялись страшные отметины поражения тканей. Вылечить девушку было невозможно. Оставалось только ждать смерть. Тогда они оба решили, что она должна умереть красивой и молодой. Он убил ее, а потом снял с тела ее пораженную кожу. Те места, где были отметины болезни и пятна, он уничтожил. Остальную часть решил сохранить в красоте.

Он сказал, что эта девушка завещала ему свою кожу. Она стала его ангелом смерти — ангелом, вначале обрекающим на страдание, а затем дарующим просветление. Он сказал, что кожа девушки, которую он сохранил, подарила ему вечность.

Честно говоря, я так и не понял, что он хотел сказать. Но на этом его откровенность закончилась. Мы еще раз ударили по рукам и обсудили все детали нашего соглашения. После этого он навсегда исчез из моей жизни. Я не знаю, продолжил ли он убивать. Лично я думаю, что продолжил.

Но это уже не имеет значения. Его нужно остановить. Его следует остановить. И я очень надеюсь, что вы сделаете это. А иначе… Нет, мой рассказ не потеряет смысл. Все равно я должен был рано или поздно рассказать кому-то подробности. Я не хочу одного: чтобы исполнилось то, о чем он говорил. Я не хочу, чтобы кто-то предложил ему вечность. Он не заслуживает вечности. Он заслуживает забвения. И я надеюсь, что это забвение подарите ему вы. Потому что другого шанса уже не будет.

* * *

Я вышла из комнаты спустя несколько часов совершенно не тем человеком, которым в нее входила. Ноги подкашивались. В глазах было темно. Голова гудела, как растревоженный котел, причиняя мучительные, невыносимые боли.

Очень медленно, аккуратно держась за стены, я пелась по пустому проспекту (к счастью, проспект находился в новом районе, и на нем было не так много людей, иначе кто-то из прохожих вызвал бы либо полицию, либо скорую помощь). Представляю, что я довольно странно выглядела со стороны, но мне было все равно. Никакая странность не отразила бы то, что происходило со мною на самом деле.

Я словно заблудилась между своих миров. И, едва переставляя ноги, брела в незнакомых уголках чужого города. Но, как ни странно, мои нечеткие шаги словно возвращали мне ясность, а шатание и головокружение возвращали все на круги своя.

В голове начал вызревать, вырисовываться план. Нет, не план, еще не совсем. Просто более логичное, более четкое представление о том, что я должна сделать.

Когда я вышла из метро в центре, пошел снег. Белое облако закружило, замело с головой, ослепило глаза. Больно было дышать. С воздухом снег попадал внутрь, оставляя грязноватые разводы на меху моей единственной шубки. Больно было дышать. Снег был здесь совсем не при чем.

Странно устроено человеческое существо! Эта невозможность рассказать кому-либо об источнике моей боли делало существование мое абсолютно непереносимым. Если бы я могла выплакаться у кого-то на плече, пожаловаться, посоветоваться, в конце концов, сочно выругаться по-народному громко, называя вещи своими именами, я, возможно, испытала бы нечто вроде анестезии. По крайней мере, меня немного отпустила бы острая боль.

Но говорить было нельзя. Никому. Ни с кем. Невозможность слов по-живому зашивала жесткими нитками мой рот. Все, что мне оставалось — идти вперед, чувствуя, как все внутри рвется, приходит в негодность, погибает от мучительно острой боли. И делать вид, что должно быть именно так, как произошло.

Я позвонила, как только вышла из офиса Макса, как только смогла дышать и говорить. И вот теперь меня ждали. Я ехала прямиком по указанному адресу, как в дежавю, узнавая знакомые места. Сутолока. Гам. Шум. Слепящие рекламы. Лампы. Снег. Люди. Снова люди, как черные галки, кружащиеся над кладбищем. Не галки, нет. Воронье. Все вокруг было размытым, как в аквариуме. Я все не могла понять, действие ли это снега или моей боли. А потому нашла знакомый переулок не без труда.

Все внутри меня замерло, когда я остановилась перед знакомой приземистой дверью. Лавка сувениров. Эзотерический магазин. То самое место, где я покупала подарок на день рождения Вирга Сафина. Медальон-талисман, который так никогда и не отдала.

Я затаила дыхание и решительно шагнула вперед, в теплоту жарко натопленного помещения, мгновенно ударившего мне в голову раскаленной волной крови. Разноцветных татуировок стало еще больше. Лысина так же блестела в электрическом свете лампы. Но больше всего меня поразило, что парень, сидящий за стойкой магазина с ноутбуком, совершенно не удивился, увидев меня.

— Дмитрий? — спросила как можно громче (больно было не только дышать, но и говорить).

— Нет. Но я знал, что вы вернетесь. Сюда всегда возвращаются. Особенно такие, как вы.

— Такие, как я?

— У вас есть цель. Я сразу понял, как только вас увидел: вы вернетесь. Идемте. Я вас провожу.

За первой комнатой оказалось еще одно помещение, в которое вела низенькая почти незаметная в стене дверь, замаскированная яркими эзотерическими плакатами. Он открыл дверь, мы оказались в небольшом коридорчике, а потом в самом обыкновенном кабинете, офисе, не имеющем ничего общего ни с мистикой, ни с магией, и который весьма странно и необычно было разглядеть здесь.

За компьютером сидел мужчина лет 50, самой обыкновенной внешности, с темными волосами, посеребренными проседью, в теплом зеленоватом свитере. Перед ним в кружке из толстого прозрачного стекла дымился самый обыкновенный чай. В нем не было ничего необычного. Ничего от мистика, колдуна, эзотерика или поклонника БДСМ. Таких полно в любом офисе средней руки, и еще больше — в вузах, учебных заведениях. Но, как ни странно, обыкновенность этого человека ничуть не успокоила меня, наоборот. Я уже привыкла, что за обыкновенностью могут скрываться самые страшные вещи, которые и шокируют намного больше, потому что произносит и делает их обыкновенный человек, не монстр.

— Вы, наверное, ко мне, — рукой он указал на самый обыкновенный стул, напротив, — я Дмитрий. Хотите чаю?

— Нет. Меня прислал Мулат… — я занервничала, заерзала на стуле, но он отреагировал совершенно спокойно.

— Я знаю. Он мне звонил. Я часто консультирую его людей. Но вы, кажется, не из них.

— Нет.

— Это видно по тому, как вы разговариваете, как движетесь. И, кажется, вы попали в беду.

— Нет.

— Значит, попадете, когда выйдете отсюда. Вы же пришли сюда ради определенного рода вещей. Явно не узнать о цветах. Вы уже бывали здесь, в магазине? Это тоже видно. А теперь вы снова пришли сюда, уже с целью, ко мне.

— Кто вы такой? — вырвалось у меня. Этот препод, консультирующий фанатов БДСМ, раздражал меня своей дотошностью и славословием. Мне вдруг страшно захотелось встать и уйти. Но позволить себе такое я не могла.

— Скажем, консультант. Я консультирую людей, у которых есть очень специфические вопросы и проблемы, и которые не могут никому эти вопросы задать. Кроме меня, конечно. Так что вы хотите знать?

Вместо ответа я выложила на стол нож. Закругленное страшное лезвие хищно блеснуло в электрическом свете. При одной только мысли о том, что я могла брать эту вещь в руки, могла нести в своей сумке, меня прошиб холодный пот. Здесь все казалось другим.

— Понятно, — он кивнул, — вы хотите знать, какие люди используют этот нож и что грозит вам с человеком, который его использует. Можете не отвечать. Я и сам знаю, что это так. Вы знаете, что мои консультации платные?

Когда он назвал цену, я не торговалась, а мгновенно выложила деньги на стол. Он не скрыл своего удивления.

— Вижу, вас серьезно припекло. Ладно. Не буду томить дальше. Это ритуальный нож каннибалов из тихоокеанских племен. Это местные туземцы ряда тихоокеанских островов. Самое большое их обитание — остров рядом с Самоа. Туристов туда не возят. Даже за большие деньги.

— Разве каннибалы сохранились до сих пор?

— Теоретически нет. Официально все племена, практикующие каннибализм, давно отказались от своих ритуалов. Но кто может знать это точно? Кровь есть кровь. У них в крови убивать свои жертвы, есть их плоть и пить кровь. Вы думаете, тех, кто впитал это с молоком матери, может сильно изменить 21 век? Возможно, и сейчас существуют каннибалы. Только вот ритуалы свои они совершают тайком. Без посторонних. Ведь кто-то же привез с тихоокеанских островов этот нож.

— Что значит — привез?

— Такие предметы не продаются в нашей стране по той простой причине, что их никто не станет покупать. Видите, поверхность лезвия не стандартная. Края загнуты и закруглены. Этим ножом невозможно ничего разрезать. А желобок для стока крови вообще выглядит непонятно и зловеще. Думаю, никто не стал бы покупать такой непонятный предмет здесь, и уже тем более в глубинке. Похоже, его привез человек, любящий экзотику. Возможно, он привез несколько таких ножей. Видите, какой он легкий? Можно с легкостью провести в самолете несколько штук.

— Для чего он используется?

— А как вы думаете?

— Я… не знаю, — я судорожно сглотнула — к горлу подступил болезненный горький комок.

— Этот нож используется для своеобразного ритуала, существующего только в одном каннибальском племени. С помощью этого ножа с жертвы снимают кожу. Если сделать небольшой надрез, а потом поддеть края раны гранями ножа, кожу можно снять довольно легко и быстро.

— Но каннибалы не снимали кожу со своих жертв! — почти выкрикнула я, — они ели людей, варили их, жарили… Но не снимали с них кожу!

— Кто вам это сказал? Как раз то племя, о котором я хочу вам рассказать, действовало совсем наоборот. Они обожествляли человеческую кожу. Высушенная, выдубленная, она служила не только символом статуса, социального положения, верховной власти, но и для различных мистических ритуалов, в которых мы, европейцы, мало что можем понять. Многие народы древности обожествляли человеческую кожу. Считалось, что она обладает невероятными магическими свойствами. Верили в то, что человек может измениться, надев на себя кожу другого человека. Для племени, о котором я хочу вам рассказать, кожа человека считалась фетишем, божеством. Особенно ценилась кожа белых людей. Они считали, что у кожи белых людей магических свойств больше. Племя этих каннибалов носит сложное название для перевода на любой из языков. Но его можно перевести как «отражатели, трансформаторы, те, кто меняет». Считалось, что посредством кожи убитых людей члены племени могут изменяться, превращаться в других людей, становиться отражением другого человека, улучшать свою внешность и сохранять свою молодость.

Вы не должны этому удивляться. И это не дикость. Кожа — один из самых загадочных органов человеческого тела. И она не изучена до конца. Вы никогда не задумывались над тем, почему фашисты экспериментировали с человеческой кожей? Почему делали из человеческой кожи перчатки, покрытия для диванов, абажуры ламп? Потому, что предметы, изготовленные из человеческой кожи, обладают свойством изменять качества, свойства и форму предметов. Если взглянуть на обычную лампочку через такой абажур, то обыкновенный электрический свет предстает самым фантастическим в мире зрелищем. Вместо освещения появляется волшебство. А если сквозь человеческую кожу посмотреть на лицо старухи-уродины, изображение преломится так, что вместо привычного образа предстанет неземная красавица, божественное совершенство. Так происходит потому, что в частичках кожи содержатся органические волокна определенной формы, способные самым невероятным образом преломлять, трансформировать свет, получая в результате совершенно другое изображение. Хочу заметить, что таким магическим свойством обладает только человеческая кожа. Кожа животных — нет. Об этом никто не знает, так как говорить об этом вроде как ужасно и человеческой моралью запрещено. Но факт остается фактом: человеческая кожа обладает самыми невероятными свойствами, многие из которых не изучены до сих пор точно так же, как не изучена полностью деятельность человеческого мозга.

Но каннибалы «отражатели» из тихоокеанского племени это знали, а потому обожествляли человеческую кожу. Они считали, что для того, чтобы стать абсолютно неуязвимым, почти бессмертным, нужно съесть своего врага и завернуться в его кожу. Съешь врага, обернись его кожей, и ты неуязвим.

Этот нож — целая история каннибальского племени. А истории не случаются просто так. Хочу еще сказать о том, что, как вы правильно заметили, обычные плена каннибалов не обладают такими ритуалами и не практикуют их. Это древнее племя. Таинственное и почти первобытное. Но потомки их живут до сих пор. Внешне они, наверное, уже цивилизованы. А не внешне… Вы сами видите, нож изготовлен недавно, он современный. Неужели потомки каннибалов — «отражателей» изготовили такие ножи просто так?

Кстати, кроме ножа у них есть еще одна очень интересная символика. Посвященные, то есть прошедшие ритуал в племени, носили на себе своеобразный знак отличия в виде татуировки. Этот знак выжигался у них на груди. Сейчас, скорее всего, это просто медальон. Я уточню, как он выглядит, в документах, и нарисую его вам.

Он стал открывать в компьютере какие-то файлы, что-то читать. Затем принялся рисовать черной шариковой ручкой на обычном листке бумаги. Так прошло минут двадцать. Меня била дрожь. На протяжении этих двадцати минут у меня зуб на зуб не попадал. Я буквально истекала ледяным потом, и это несмотря на то, что в офисе было натоплено так же жарко, как в магазине.

Он протянул мне листок с рисунком. Вглядевшись в изображение (знакомое мне до боли, до слез, потому что видела его не один раз), я тут же выпустила бумагу из рук…

— Вы уже видели этот рисунок, да? — он был необычайно проницателен — в ответ я могла только кивнуть, — Что это было?

— Медальон.

— Как я вам и сказал. Настоящие каннибалы племени носили на груди татуировку. Но все равно, человек, который носит такой знак, скорее всего, знает о верованиях каннибальского племени, и так же, как они, обожествляет человеческую кожу. Нож и знак — две части одного целого.

— Нет, не знает.

— Вы о чем? — удивился он.

— Вот об этом, — потянув за полоску кожи, я достала из-под свитера медальон, — я ношу его, ничего не зная о том, что это за знак. Я не снимала его ни разу. Пыталась узнать, но никто не знал. Каждый раз что-то оказывалось не так…

— Боже, — он всплеснул руками, — где вы это взяли?

— Нашла. Просто нашла на земле. Этот медальон очень понравился мне своей необычной формой. И я решила его носить. А когда я его одела, произошло событие, которое переменило всю мою жизнь. Я познакомилась с одним важным для меня человеком. И с тех пор не снимала его ни разу.

— Разве вы не знали и никогда не слышали о том, что нельзя носить на себе незнакомый знак? Нельзя носить на себе медальон, если не знаешь его смысл?

— Нет. Я никогда не думала об этом. И так не считала.

— А если вам подбросили этот медальон специально? Если это какая-то секта, экспериментирующая с человеческими жертвоприношениями, и вам подбросили это, чтобы втянуть в неприятности?

— Сделать жертвой? Не думаю. Я ношу этот медальон уже не один месяц. И никакие сектанты в моей жизни не появлялись. И кожу, как вы видите, никто с меня не снял.

— Я настоятельно рекомендую вам его снять! Этот медальон — плохой знак. Он несет в себе очень плохую энергетику.

— Нет. К сожалению, это уже невозможно.

— Как знаете. Мое дело вас предупредить. Вы пришли ко мне за информацией — я вам ее дал. Остальное — ваше дело. Разрешите, я осмотрю медальон?

Я позволила. Он вертел его довольно долго, со всех сторон, даже достал специальную лупу. Затем вернул.

— Знаете, в чем странность? Я мог бы поклясться, что этот медальон сделали на заказ. И сделали совершенно недавно. Он новый. Вы правы, он из серебра. Но там, где серебро соприкасалось с телом, оно не успело потемнеть. Медальон очень хорошо сделан. Такая вещь стоит не мало. Похоже, его делали по эскизу, в специальной мастерской. Это не штампованное производство, а индивидуальная работа, что стоит очень дорого. Не мудрено, что он привлек ваше внимание. На вашем месте в все-таки его бы снял. Очень жаль, что не могу вас уговорить.

Когда я вышла из магазина, было уже темно. Снег все еще падал. Город стал белым. Под свитером медальон жег мою кожу, словно огнем. Снять его я уже не могла. Зазвонил мобильник — это был Вирг Сафин. Я сбросила звонок и медленно пошла вниз. Снег все падал и падал, белым саваном окутывая тени от электрических фонарей.

Глава 21

Это произошло через день после беседы с авторитетом по скайпу. Через день после беседы с консультантом Дмитрием. Через день после исполнения моего второго шага. Третий шаг. Последний. Прерывистое дыхание в моей груди. Пряный, терпкий, сводящий с ума аромат его кожи, чуть покрытой крошечными, как бисер, каплями пота. После любви в Фиолетовой комнате…

Я легко высвободилась из его объятий, стараясь не встречаться с ним взглядом. Мне было не совестно, вовсе нет, просто я до сих пор не могла переносить его взгляд.

Я осторожно опустила руку вниз, стараясь, чтобы он не заметил моих движений. Похоже, в предосторожностях нет смысла, он слишком увлечен мной. Я аккуратно опустила вниз руку и приоткрыла ящик тумбочки возле кровати. Среди прочих предметов быстро пальцами на ощупь нашла овальную гладкость шприца. Это последний, третий шаг. Это единственная правильная вещь, которую я должна сделать.

Затем, стараясь не встречаться с ним взглядом, размахнулась и изо всех сил всадила иглу ему в предплечье. С силой нажала поршень шприца.

Взгляд его стал тусклее, глаза померкли, как звезды, закрывающие облака. Веки упали вниз, по телу прошла легкая судорога. Я вскочила на ноги. Все мое тело била сильная, ледяная дрожь. Я стояла и смотрела, как начинает действовать снотворное. Тело его вытянулось в струну и замерло.

Из того же ящика я достала приготовленный заранее электрический фонарик и направилась вперед, в самый угол этого огромного пространства, где я обнаружила тайный ход в его студию.

Обнаружить вход в студию мне помогла простая случайность. То, что я принимала за натуральный камень (темные стены, отделанные камнем, как в самой настоящей темнице), оказались качественными обоями создающими такую оптическую иллюзию для глаз. И только в одном месте стены они чуть протерлись. Я обнаружила это совершенно случайно — по беловатому клочку материала, похожего на какую-то ткань. Царапнув это белое место ногтем и сорвав полоску обоев, я обнаружила, что лист обоев легко отделяется от стены и так же легко вставляется обратно, скрывая самую настоящую дверь.

Это и была дверь в его студию. Тайный ход, о котором не знала ни Вера, ни я. И вот теперь я шла туда, вооруженная всем, чтобы наконец-то войти внутрь и поставить точку. Шла босыми ступнями по камням пола. Меня сотрясала дрожь.

Но самое странное испытание ожидало меня, когда я все-таки приблизилась к месту. Дверь была не заперта. Все выглядело так, словно эта дверь действительно ждала меня.

Изнутри дверь была обита каким-то мягким и плотным материалом — звукоизоляция, чтобы наружу не прорвался ни один звук. Мягко упираясь пальцами в эту ткань, я потянула дверь к себе. Скрип, раздавшийся вслед за этим, вырвал мое сердце.

Нервы мои были напряжены, как натянутая струна. Было трудно дышать. Кровь молотом стучала в висках. Впереди виднелись узкие черные ступеньки витой лестницы. Эта мрачная лестница вела наверх в башню. Стала подниматься. Лестница была построена таким образом, что в ней не существовало перил. Перила заменяли стены из темного гладкого камня. Никаких отверстий, окон в этом подъеме не было. Точечное освещение под потолком заливало тусклым белесоватым светом ступеньки и стены. Свет включался автоматически, как только кто-то открывал дверь и начинал подниматься.

Я совсем не так представляла себе этот секретный ход в студию. Студия в моем воображении всегда представлялась огромным светлым пространством, где много воздуха, места и света, где можно легко дышать и творить. Здесь же все было мрачным. И этот мрачный ход наверх казался продолжением готического мрака Фиолетовой комнаты, свирепым прошлым какого-то средневекового замка, где среди толстых безмолвных камней творилось молчаливое тайное зло.

Если бы я так сильно не любила этого человека, если бы любовь к нему не стала моим кислородом, моей кровью, я сбежала бы с воплями из этого проклятого дома и уж ни в коем случае не поднималась бы наверх, чтобы стать безмолвной соучастницей его преступлений. Но я знала все, и должна была дойти до конца, чтобы разделить его судьбу, какой бы она ни была, даже если в конце этой мрачной лестницы меня ждала неумолимая смерть.

Мне казалось, что этот проход занимает целую вечность. Я преодолела первый виток лестницы, когда мне в ноздри ударил тошнотворный, удушающий смрад. Это был сладковатый запах гниения, смрад неумолимого времени, превращающего в груду гниющего тлена любую цветущую плоть. В этом запахе была какая-то острая сладость. Мне никогда не доводилось ощущать такого странного компонента. Словно это был последний всплеск сладости смертельно больной плоти, ведь прежде чем увянуть, особо острый и сладкий запах издают и цветы, и плоды.

После того как прошел первый порыв тошноты и я справилась с собой, сумев вдыхать этот странный воздух у меня возникла устойчивая ассоциация с персиком. Почему именно с персиком, я так и не смогла понять.

Персик все стоял перед моими глазами, когда, преодолев несколько завитков извивающейся, как змея, лестницы, я увидела его воочию. Это была фотография — разумеется, фотография Вирга Сафина. И, к моему огромному удивлению, цветная.

Она висела в самом конце лестницы, на стене наверху, и тот, кто до конца поднимался по этим ступенькам, оказывался лицом к лицу с ней. Девушка с черными волосами, развивающимися от ветра, раскатывала по обнаженному предплечью спелый плод. Бежевый свитер девушки был приспущен с одного плеча, одна рука обнажена полностью. Второй рукой девушка, смеясь, прижимала огромный сочный персик к предплечью, и словно катила его вниз по руке, прижимая так плотно, что персик вплотную соприкасался с ее кожей. Казалось, еще немного, и брызнет сок.

Несмотря на то, что в этой фотографии не было никакой обнаженной натуры, от нее буквально разило волнующим эротизмом. Нельзя было смотреть на этот снимок без дрожи. Но я не потому застыла напротив этой фотографии, как намертво вбитая в землю. Не потому на несколько секунд утратила способность дышать.

Девушка на фотографии была Мария Беликова, и она была мертвой. Она умерла не на пожаре. Теперь я знала, как. Фотография с персиком была тому подтверждением. Она подчеркивала мрачную тайну Вирга Сафина, в которой я пришла убедиться лично. По моей спине обильно заструился ледяной пот.

Дело было совсем не в том, что я зашла слишком далеко, и даже не в том, что когда-то я была предназначена разделить ее судьбу, была, как и она, предназначена на роль жертвы. И, уж конечно, дело было не в том, что Мария Беликова умерла от руки Вирга Сафина, а я осталась живой — от его же руки, а в том, что в этой фотографии, воистину сделанной великим художником, рожденным один раз в столетие, я увидела, почувствовала, поняла отголоски демона, которого я не смогу победить, не сможет победить никто.

Этого демона не смогут изгнать люди, потому что всегда будут ему поклоняться. Это демон гениальности или безумия. Одно и то же. И этим демоном постепенно стал он сам, приняв его личину и превратившись в его подобие, в живое воплощение темных сил на земле.

Я стояла и смотрела на фотографию. До конца оставалась одна точка. Мрачная решимость потребности в истине заставила меня сделать последний шаг — шаг вперед. В моих жилах леденела кровь. Я медленно перешагнула последнюю ступеньку и оказалась под небольшой аркой, ведущей в комнату — или зал.

Дверей в ней не было. Они были не нужны. Прежде, чем шагнуть вперед, я услышала тихий, едва уловимый шелест, и поняла, что усиливается сладковатый гниющий смрад.

Я вошла в комнату, потолок которой представлял собой сплошной свод с деревянными поперечными балками. С нескольких балок потолка на цепи свисали три железных, мощных крюка. А на них…

Я оказалась посередине комнаты, утопая в море мягкой бежевой ткани, прозрачной на ощупь и нежной, как шелк. Она обволакивала меня со всех сторон. Бежевая ткань, свисающая с железных крюков, издавала тихий, едва уловимый шелест, и именно от нее шел ужасающий запах. Крюки тихо поскрипывали, медленно раскачиваясь под потолком от легких дуновений ветра. Этот скрип способен был свести с ума.

И я сошла с ума. Я сошла с ума, всей грудью вдыхая сладковатый отравленный запах и ощущая мягкую ткань своими собственными пальцами. Я окончательно сошла с ума в тот самый момент, когда поняла, что бежевая мягкая ткань — это не шелк.

Я поняла, что отныне и навсегда, только один раз переступив порог этой комнаты, уже не смогу быть прежней. Жизнь покинула мое тело, а рассудок навсегда покинул мой мозг. Бежевая ткань на ощупь, как шелк, совсем не была ни тканью, ни шелком. Крик застрял в моем горле, крик жестокого откровения, объясняющий все.

Руки мои дрожали. Пальцы были скрючены, словно их свело судорогой. Я вцепилась в ткань, свисающую с самого ближнего ко мне крюка. На удивление этот жуткий материал оказался очень прочным. Я рванула его к себе, рванула вниз, пытаясь сорвать. Раздался чудовищный, страшный треск, навсегда уносящий мой мозг.

Бежевый материал не был тканью. Это была человеческая кожа. Самая настоящая человеческая кожа, которую я сорвала с крюка.

Бежевый покров упал вниз со страшным треском, жутким саваном обволакивая мои руки. Я не помню, кричала ли я в тот момент, и стала ли я кричать. Просто начала падать вниз, падать так, словно это мое тело сорвали с изуверского железного подвеса. Падая вниз, я потеряла сознание, окончательно погружаясь по мрак.

Пришла в себя от порывов ветра, обвивающих мое тело. Я лежала на спине, вытянувшись в струну. Вокруг был ветер. Его порывы раскачивали фиолетовый шелк полога, похожего на взбитую пену какого-то неимоверного лакомства, настолько перетертого и измененного, что было невозможно ощутить его первоначальный вкус.

Я поняла, что все еще нахожусь в Фиолетовой тайне, на кровати в фиолетовой комнате, в той части, что символизирует королевскую роскошь. Я посмотрела на безграничную бездну потолка.

На моей кровати рядом со мной сидел Вирг Сафин. Он уронил лицо в склоненные руки. Вся его поза символизировала печаль и отчаяние. Я же не испытывала ни страха, ни ненависти — только глубокую потаенную боль.

Почувствовав мой взгляд, он оторвал лицо от склоненных рук.

— Я люблю тебя, Мара-призрак, — сказал Вирг Сафин, — я очень сильно тебя люблю.

Я пошевелилась, пытаясь встать. Чтобы остановить меня, он положил на мое плечо свою руку. Она была тяжелой, как бетон, и холодной, как лед. Прикосновение его руки вызвало мучительную дрожь во всем теле. Меня лихорадило так, словно мучительный приступ тропической лихорадки. Я чувствовала себя больной.

— Тебе не нужно меня бояться, — голос Вирга Сафина зазвучал отстраненно — так, словно он говорил со стеной, — я никогда не причиню тебе зла. Хотел причинить, это правда. Но не смог. Ты ведь и сама это знаешь. Не смог.

Этот голос словно отрезвил меня и вернул к жизни. Я перестала дрожать. Он до сих пор имел надо мной чудовищную мистическую власть — этот голос. На самом деле для меня он был важнее всего.

— Я не знаю, как и что ты сделала, и как это получилось, — продолжал Вирг Сафин, — когда ты только приехала ко мне, ты мне даже не нравилась внешне. Мне казалось, что в тебе нет ничего особенного, ничего привлекательного. Да и по уму ты казалась настоящей дурочкой — вот так запросто взять и приехать ко мне, не зная, к кому, не зная, куда. Но потом что-то произошло. Что-то пошло не так. И когда все это пошло не так, я вдруг понял, что ты стала моим миром. Для меня, для человека, который никогда не влюблялся в женщину, ты взяла и заменила целый мир. И тогда я понял, что мы с тобой всегда будем одним целым. Я никогда не смогу причинить тебе вред. Я люблю тебя, Мара. Помни об этом. Что бы ни произошло, помни, что я тебя люблю.

— Я хочу уйти в свою комнату… Пожалуйста… — это было единственным, что мне удалось сказать.

— Нет, Мара. Ты пойдешь в свою комнату, но только позже. Сейчас мы с тобою должны поговорить.

— Потом… Пожалуйста… Мне плохо…

— Нет, Мара. Потом будет слишком поздно. Мы должны поговорить сейчас. Я должен убедиться в том, что ты не причинишь мне никакого вреда. Я хочу убедиться в том, что ты не доставишь мне неприятностей. Поэтому мы поговорим сейчас. Нам есть о чем поговорить.

— Тебе? Неприятности?

— Я хочу, чтобы ты осталась со мной. Чтобы ты была моей. Навсегда.

— Это как?

— Я уже объяснил. Я слишком много сил положил на то, чтобы сохранить свою тайну. И я хочу убедиться в том, что и ты будешь ее хранить. Что ты не убьешь меня, не выдашь, не причинишь мне вреда. Что ты не уйдешь из этого дома, не вздумаешь меня оставить. Я хочу, чтобы все осталось, как прежде. Так, как было всегда.

— Ты убиваешь людей. Ты убил людей…

— Нет, Мара. Я дарил этим людям бессмертие. Их жизнь не прошла напрасно. Я подарил им вечность.

Я во все глаза смотрела на Вирга Сафина. Чудовищный оскал жуткой моей любви и божественное красивое лицо убийцы отныне и навсегда слились для меня в целое. Я хотела понять, что он видит, понимает, чувствует. И прекрасно осознавала, что не пойму это никогда.

Он убивал людей и делал прекрасно чудовищные фотографии из их кожи. Гений он или монстр? Гений, рождаемый однажды в столетие, или чудовищное проявление адской бездны? В принципе, это было одно и то же. Слившись воедино, два лица этого человека превратились для меня в маску божественного чудовища, связанную навсегда с утлой лодкой моей простой и бесплодной жизни. Я готова была отдать всю свою кровь, по капле выдавливая из своего тела, только за то, чтобы каждый день смотреть в эти глаза, уставившиеся на меня непроницаемой броней, черной тенью, выражение которых я не могла ни разгадать, ни понять.

Я лежала, почти не дыша, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть эту иллюзию откровения — откровения, обрушившегося страшной правдой на мои плечи, и навсегда пригвоздившего меня к земле. Я так сильно боялась нарушить атмосферу этих минут, что внезапно, неожиданно поняла главную истину: он хочет говорить со мной, выговориться так сильно, как я понять.

Он пошевелился, резкая дрожь мгновенно прошла по моему телу. Откровением, яркой вспышкой сознания передо мной встало ужасающее откровение, пережитое в глухой сибирской деревушке, в тайге. Только теперь я поняла это откровение от точки до точки. Бледное, холодное, полное лицо женщины из потустороннего мира. Моя собственная судьба, отраженная в морозном стекле.

Что сказала мне та женщина, жуткая убийца, явившаяся из ада? В тот самый момент, когда я еще не знала, даже не догадывалась о том, что любой ад померкнет по сравнению с тем, во что превратилась моя жизнь?

Все было просто. Не ткань. Разумеется, не ткань. Человеческая кожа. Нож — следует положить конец этим убийствам. Я должна убить Вирга Сафина. Нож выпал из моей руки. Не смогу убить. Я никогда не причиню ему вреда.

Ему — нет. А себе? Разве для меня эта тайна не является вредом? Разве, сохраняя ее, я не причиняю вред себе? По лицу Вирга Сафина прошла мимолетная тень. Он снова пошевельнулся, вздрогнул всем телом — он явно не мог ждать так долго. Было понятно, что он хочет услышать от меня свой приговор.

— Мара, не молчи, — Сафин передернул плечом, — я больше не могу переносить это молчание. Я же прекрасно понимаю, что ты хочешь знать, хочешь говорить. Спрашивай. Говори, что угодно, только не лежи вот так, молча. Я не привык видеть тебя такой.

Но я молчала. Я не могла заставить себя произнести хоть слово. По сравнению с тем, что я открыла, что узнала, меркли все земные слова. Я не понимала, как он оказался там, в студии, ведь я вколола ему снотворное. Как он мог идти за мной по пятам?

Словно читая мои мысли, Сафин сказал:

— Я знал, что ты нашла потайную дверь в мою студию, когда оставалась здесь сама. После того, как ты ушла, я тщательно все обыскал и нашел шприц. Я понял, что ты собираешься уколоть меня снотворным и тайком пробраться в башню, в студию. Поэтому заменил снотворное в шприце на обыкновенную воду и притворился спящим. А до этого намеренно открыл тебе дверь. Я сам хотел, чтобы ты туда вошла и узнала правду. Поэтому я с такой легкостью и застукал тебя на горячем. А когда ты потеряла сознание от ужаса, перенес сюда.

Он выглядел как человек, не совершающий ничего страшного и не понимающий, как можно потерять сознание от ужаса, увидев простые фотографии на стенах. Как если бы все это было действительно так…

Тогда я решилась.

— Почему Вирг? Почему ты Вирг Сафин?

— Сафин — красивая восточная фамилия, подходящий псевдоним для творческого человека. Звучит и мужественно, и интригующе. А Вирг… Вирг — почти Вирджин. Virgin. Английское слово «девственница». Все это относится ко мне. Я не изученная, девственная часть старого мира. Я создаю новый мир, который не будет изучен никогда. И я создаю это со святостью, потому что в любой девственности есть святость. Я строю свой, особенный, девственный мир. Он идет рядом с этим, привычным и старым миром. Но входить в него не будет никто. Я прикасаюсь к святыне и создаю что-то новое. Я дарю человеку иллюзию свободы. И я единственный в мире, кто может это. Вирг — от Virgin. Потому и Вирг Сафин.

— Иллюзия свободы? Святыня? — его слова так сильно поразили меня, что я даже чуть-чуть приподнялась на локтях, — о какой святости и свободе ты говоришь? Ты?

— Я скажу тебе одну вещь. Кожа — единственное, что по-настоящему принадлежит человеку, и единственное, что остается с ним после смерти. Кожа — это то, что делает человека привязанным к человеческому виду, к человечеству. Освобождая его от этого тягостного покрова, от его единственного имущества, я делаю его абсолютно свободным. Бессмертным и бесплотным. Как Ангел.

— Ангел? Тот самый ангел, что висит у тебя на стене?

— Именно. Это был горький Ангел моего откровения. Я был в бездне отчаяния. Я пал духом. И тогда Ангел сказал: то, что ввергло тебя в отчаяние, сделает тебя бессмертным. Отнимая кожу твоего единственного любимого человека, я дарю ее тебе, и тогда ты станешь причиной человеческого бессмертия, а человек, благодаря тебе, станет абсолютно свободным. Разве то, что я делал, не заслуживает бессмертия?

— Нет. То, что ты делаешь, — смерть.

— А что такое смерть, как не переход из одного мира в другой? Даже самые маленькие несмышленые дети понимают, что глупо бояться смерти. Смерть — это свобода, переход ступеньки, граница нового мира. Я совершенно не боялся смерти, когда был ребенком.

— Ты не был ребенком. Оттуда вся твоя боль.

— Ты сама не понимаешь, что говоришь.

— Понимаю. Поэтому мне так больно.

— Тебе больно совсем не поэтому. Тебе больно потому, что грани твоего примитивного мышления расширяются, пытаясь открыть для тебя новые истины, а ты изо всех сил сопротивляешься и искусственно пытаешься их сузить. Это и причиняет тебе физическую боль. Я же перестал сопротивляться, как только горький Ангел познания постучал в мои двери. Я разрешил изменить мое мышление и с тех пор прекратил испытывать боль.

— А если я все-таки не буду так думать, что ты сделаешь? Убьешь меня?

— Я никогда не убью тебя, Мара. Я просто постараюсь сделать все для того, чтобы ты думала, как я.

— Я не смогу. Ты другой. Ты… из другого мира.

— Вот это ты правильно сказала. Я из другого мира. Но знаешь, я даже не подозревал, сколько всего обрушится на меня в мире этом, когда я попытаюсь применить к нему мой. Эти фотографии принесли мне деньги и славу. Я сам был потрясен. Значит, этот мир способен воспринимать то, что я делаю.

— Просто в нем никто не знает правду. Если бы кто-то ее узнал, от тебя отвернулись бы с ужасом и содроганием.

— Разве от того, что фотографии мои сделаны из человеческой кожи и с помощью человеческой кожи, они становятся менее прекрасными?

Я задохнулась от ужаса. Вирг Сафин насмешливо улыбнулся:

— Кстати, хочу тебе сказать, что я не убийца. Когда был в криминале — да, убивал. Сейчас же, когда стал знаменитым Виргом Сафиным, мировой звездой фотографии и современного искусства, я прекратил убивать.

— Что? — глаза мои полезли на лоб, — что ты сказал?

— Я убил только пытавшегося обмануть меня поддонка Кораблева, его дешевую девицу Марию и Комаровского, своего бывшего друга. Поверь, для них у меня была серьезная причина. Все они заслуживали такой казни. Кораблев пытался меня ограбить. Его девица смеялась надо мной. Мария предала меня, изменяя мне с моим же наемным работником. А Комаровский… Он тоже пытался меня предать. То же, что ты видела развешанным в студии на крюках… Эту кожу я купил в морге. Я стараюсь покупать кожу в морге. В подпольном, разумеется. Есть такой морг.

— Ты хочешь сказать, что убил не всех?

— Нет. Но я не невинный ягненочек. Кстати, если тебя интересует, убил ли я Алису Голубеву (я уверен, что ты про нее знаешь), то нет. Алиса убила себя сама. Она покончила с собой, так как была больна раком. Она завещала мне свою кожу. И еще — сделать так, чтобы никто даже не догадался о ее самоубийстве. Я так и сделал. Я забрал ее кожу, а потом расчленил части тела и разбросал их в разных местах чтобы, когда их найдут, никто и не стал бы допытываться об истинной причине ее смерти. Так, собственно, и произошло.

— Ты лжешь. Это не правда, да?

— Кое-что, конечно, не правда, ты угадала. Но во всех этих словах есть самая настоящая правда: Алису я действительно не убивал.

— Но ведь тебе пришло в голову снять с нее кожу…

— Это был Ангел. Виноват во всем был исключительно Ангел. Он заставил меня это сделать. Это было послание.

— Я не хочу тебя слушать!

— Все равно, тебе придется. Другого выбора у тебя нет. Если в современном искусстве в инсталляции можно использовать все, то почему нельзя делать фотографии из фотоаппарата, который покрыт частями человеческого тела? Почему тело человека нельзя использовать для того, чтобы снимать людей? Почему нельзя использовать то, что сделает эти фотографии самым прекрасным на свете?

— Прекрасным? Прекрасным потому, что ты использовал кожу тех, кого любил?

— Вроде того, — Сафин окинул меня тяжелым взглядом, — ты как-то странно выразилась. Но вроде того.

— Ты любил эту девочку, Марию Беликову?

— Женщины!.. Какая разница — любил, не любил? В самом начале — возможно. Потом — нет. По своему она была привлекательна. И в ней было то, чего нет в тебе. Какое-то особое сексуальное очарование невинности, что ли. Но, поверь, это быстро приедается. Поэтому все так и произошло. А вообще я не способен к любви. Я не предназначен любить.

— Тогда почему ты ее убил?

— Я ее не убивал. Это была случайность. Мария Беликова покончила с собой.

— Лжешь! Ты все лжешь! Это неправда!

— Может быть, и лгу. Тебе-то что?

— Если ты начал этот разговор, я хочу услышать правду.

— Ты хочешь знать правду? Хорошо. Ты ее услышишь, черт с тобой, даже если тебе не понравится. А правда заключается в том, что Марию Беликову я убил вместо тебя. Ты ведь нашла медальон, правда? Это была именно ты! Я хотел тебя убить, для этого и вызвал в Москву. Ты должна была умереть вместо Беликовой. Я тебя к тому и готовил. Помнишь, как в самом начале я не хотел с тобой спать? Я не должен был заниматься с тобой сексом. Мой интерес к тебе был чисто декорацией. Ты была предназначена на роль подручного материала. Но потом что-то пошло не так. Честно говоря, я упустил этот момент, когда что-то пошло не так. Не понял первоначально, не разобрался. А потом — стало поздно. Я не смог. Не смог тебя убить, и все тут. Это произошло так неожиданно, что я сам удивился. Вроде ты и не делала ничего особенного. Я не понимаю, как ты это сделала. Думаю, ты не понимаешь и сама. Сначала я испугался. А потом… Потом мне это даже понравилось. Но подручный материал мне все равно требовался для работы. Серия снимков раскупалась очень хорошо, и мне необходимо было продолжать. А снятая кожа имеет тенденцию стареть, выходить из строя, терять свежесть. Она тускнеет на объективе и выглядит уже не так, как мне нужно. Поэтому запас подручного материала нужно все время обновлять. И тогда я вспомнил, что моя девушка Мария Беликова закрутила любовь с директором моего же ресторана, нагло изменяет мне за моей спиной. И я решил от нее избавиться, а заодно и пополнить материал, одним махом! Тем более, что она перестала быть мне интересной после тебя. И тогда я сделал то, что сделал. Это был эксперимент. Оставить в живых тебя, а избавиться от девчонки, которую я знал уже несколько лет. И он прошел благополучно. Так что если тебя так сильно интересует судьба Марии Беликовой, то знай правду: она умерла вместо тебя.

— Я не понимаю… Что означает медальон? Почему?

— Я и сам не знаю, почему ты. Видишь ли, после того, как я побывал на тихоокеанских островах и узнал, что существует целое племя каннибалов, обожествляющих человеческую кожу, я понял, что не один такой. Я был в этой деревне, заплатил целое состояние проводнику. Ты не поверишь, что они делали! Они оббивали кожей врагов свои жилища, накладывали ее на свое тело и при этом изменялись внешне полностью, оббивали музыкальные инструменты, делали светильники… Превращая кожу в гладкий дубленный холст, они писали на этих холстах картины. Мир не видел еще таких шедевров! В них чувствовалось что-то божественное, как шепот ангелов, какая-то особенная рука провидения. Именно там я узнал про медальон — знак избранных, что ли. Эти медальоны специально одевали на того, кто был предназначен в жертву. Это были медальоны жертвы, судьбы. Время от времени, когда не было ни войн, ни междоусобиц, они выбирали претендентов из своего племени и тянули медальон как жребий. А потом того, кто случайно вытянул медальон, приносили в жертву богам. Причем тот, кого приносили в жертву, почитал это за великую честь! То, что именно он достал медальон, означало, что его выбрала сама судьба! Я сам видел, как дрались между собой претенденты на роль жертвы. Каждый хотел быть жертвой! Так вот: перед смертью жертва несколько дней носила на себе, на своей коже такой медальон.

Я подружился с каннибалами. И они подарили мне несколько таких медальонов. Они их делают сами, вручную. Тогда я придумал некую игру. Когда мне требовался подручный материал или хотелось сделать запас, я разбрасывал медальоны в тех местах, где должна была проходить моя выставка, или куда я собирался приехать. Конечно, я делал это не сам. Нанимал специального человека. Он даже не догадывался, в чем суть этой игры, думал, что это какой-то мистический ритуал. Делал он следующее: накануне открытия выставки он подбрасывал медальон под дверь галереи, где должно было состояться открытие. Тот, кто находил медальон — что ж, того и ожидала судьба. Это означало, что человек выбран судьбой на роль жертвы. Прямо воля богов. Ты не поверишь, но я бросал медальон 7 раз, и только 3 раза это было успешно. Четыре раза он вернулся ко мне, его просто никто не нашел. А три раза были удачны. Это были две женщины. Одна совсем молоденькая девчонка лет 17, и один раз женщина постарше — 43 года. И еще один раз был мальчишка, 20-летний студент. Надо ли говорить, что я внимательно отслеживал всех гостей выставки, где разбрасывал медальон. Я всегда делал это в небольших городах, чтобы никто не догадался. Особенно, когда люди, которые нашли медальон, исчезнут. Знаешь, а мне повезло. Никто не связал исчезновение этих людей без вести со мной. Никто не сопоставил исчезновение этих людей с находкой медальона. На сегодня все они числятся пропавшими без вести. Это была судьба, случай. Ты должна была стать четвертой. Я увидел тебя возле входа, потом вызвал сюда. Но не убил. Теперь ты знаешь.

Сафин замолчал. Молчала и я, пытаясь переварить страшную правду. Я знала, что меня ожидает что-то ужасное, когда намеренно вернулась к смерти Марии Беликовой. Но я не думала, что оно будет таким. Жуткие слова Вирга Сафина не укладывались у меня в голове. Его темные непроницаемые глаза, уставившиеся на меня в упор, были похожи на надгробные камни. Или камни жертвоприношения, обильно покрытые кровью. Я чувствовала исходящий от них холод.

— Да, я чудовище, — с каким-то странным удовлетворением Сафин мотнул головой, — но я рад, что теперь ты знаешь правду. Меня она тяготила. Особенно, когда ты стала моей потерей и одновременно моим приобретением. Ведь ты до сих пор носишь медальон.

Машинально я потянулась к шее, расстегнула жуткую полоску кожи, и бросила медальон на столик. Сафин усмехнулся:

— Все равно это ничего не меняет. Все идет так, как оно есть.

— А Комаровский? — мой голос дрожал, — Почему ты убил Комаровского?

— Комаровский был совершенно другой историей. Он сам сделал свой выбор. Его мне не было жаль.

— Не жаль?

— Ты проницательна. Но все равно другого выбора у меня не было. Если ты хочешь услышать, я расскажу. Комар был моей семьей. Единственной семьей, которая была у меня долгие годы. Ты, наверное, не сможешь это понять.

— Я понимаю.

— Тем лучше. Он был моей единственной опорой. И всегда получал то, что хотел получить я. Так было все время до одного дня. Однажды он не получил то, что хотел, это и стало причиной его смерти. Именно Комар сделал меня богатым. Он вел меня за собой. Когда он был чем-то вроде заместителя начальника бригады (если перевести на приличный современный язык… Ты, конечно, поняла, что речь идет не о строительной бригаде), он поставил меня за собой так, чтобы я выдвинулся и стал делать то, что хотел. Видишь ли, никто не хотел быть палачом. А мне было легко. В мире криминала я хотел делать только это. Когда же я стал профессионалом, уже Комар прикрывал мой тыл, старался прикрыть меня сразу по всем направлениям. Ты не поверишь, но очень долго он пытался скрывать то, как именно я убивал. И самое интересное то, что ему действительно удавалось это сделать.

Комар помог мне стать очень богатым. На меня, детдомовского мальчишку, привыкшего к самой страшной нищете, вдруг обрушились колоссальные деньги. Деньги означали роскошную еду, удобное жилье, дорогую одежду, молодых, красивых и готовых на все женщин. Деньги обрушились на меня, как лавина снега, и погребли под собой так, что я уже не мог высунуть голову. Деньги стали причиной того, что я пустился во все тяжкие. И я не спился, не стал наркоманом только благодаря тому, что у меня было творчество. Я продолжал снимать, я все время продолжал снимать. Я как одержимый с головой погружался в работу. Именно это меня и спасло. У Комара же не было такого стержня, и деньги его испортили. Постепенно он стал достаточном мерзким типом.

Он погрузился в скотство, скатываясь все ниже. Я заметил это, когда мы достаточно долго путешествовали по всему миру. В Париже я обошел все музеи, не вылезал из Лувра, из Версаля. Его же интересовали только наркотики, пьянство и извращенный разврат.

Во Флоренции я погружался в чарующую атмосферу старинного города и великих произведений искусства. В Шотландии бродил по мистическим развалинам замков. В Стамбуле сутками пропадал в Топ-Капы, знаменитых храмах, мечетях. В Венеции наслаждался романтической красотой кружевных дворцов над зеленоватой стоячей водой. Я словно вдыхал открывшийся передо мною мир вбирая в себя все самое прекрасное. Так проводил свое свободное время я. Комара же сопровождали наркотики, времяпрепровождение в барах с крепким алкоголем и самые отвратительные оргии, настолько мерзкие, что даже меня, привыкшего ко всему, начинало тошнить. Чтобы тебе было понятней, скажу, что однажды я вытаскивал его из оргии в гнусном борделе, где он сношался с овчаркой. Это был какой-то кошмар.

Именно тогда я понял, что хочу прекратить эту жизнь и заниматься только своим искусством, фотографиями. Когда мы вернулись в Киев, мне повезло. Авторитет, под крышей которого мы работали, был до смерти напуган моими методами работы. Он был готов на все, чтобы я ушел, и одновременно не хотел меня убивать. Он раздумал меня убить, когда я сделал его фотопортрет. На этом мистическом портрете он был прекрасным и солидным, как греческий бог, и после этого он сам решил покончить с криминалом, легализовать часть бизнеса и перевести его за границу.

Он согласился спонсировать начало моей карьеры. Был твердо уверен в том, что очень скоро я начну зарабатывать большие деньги. Так и произошло. Мои же личные деньги, заработанные криминалом, я довольно удачно вложил в ресторанный бизнес. У меня не было специального образования, но мне повезло. Бизнес стал процветать, у меня появилась сеть ресторанов. Бизнес стал приносить хороший доход.

Что же Комар? Последовав примеру авторитета, он легализовал часть бизнеса и уехал за границу. Потом продолжил развивать криминальные связи за рубежом и достаточно хорошо на этом заработал. Вернулся сюда, снова уехал, и стал жить между нескольких стран. Но, погрязнув в низменных развлечениях, он не мыслил уже своей жизни без всех этих оргий.

Он предложил мне организовать тайное общество с довольно-таки кровавым уставом. Я согласился, и устав придумал сам. Мы стали развлекаться различными оргиями, кровавыми ритуалами. Я мог даже продавать часть той кожи, которая оставалась после моей работы, и мне уже не подходила.

Идея выглядела для меня привлекательно, и я согласился на предложение Комара, потому что смертельно скучал. Мне все приелось, в моей жизни не было ничего нового, а тут я мог развлекаться на полную катушку.

Когда Комар женился на Мальвине (конечно, звали ее совершенно иначе, но Комар называл ее только так, да и в моей памяти она осталась как кукольный образ, девочка с голубыми волосами), я сначала обрадовался. Думал, Комар образумится. Но все вышло еще хуже.

Отвратительный характер Мальвины сделал его еще худшим. Хотя до того момента я думал, что хуже просто не может быть. С ним становилось тяжело. Комар под наркотиками делал ошибку за ошибкой, и нам на хвост села полиция. Про наше тайное общество стали болтать. Я страстно мечтал избавиться от Мальвины, но не мог сделать это из-за Комара. Он безумно ее любил.

А потом узнал, что Мальвина спит с его деловым партнером уже достаточно долго, и вместе с ним ворует его, Комара, деньги. Тогда он принял решение избавиться от нее таким жутким способом, что у меня до сих пор мурашки по коже.

Он подбросил Мальвине наркотики и отправил ее в Таиланд. Там ее арестовали, приговорили к смертной казни и расстреляли с помощью расстрельной машины. Сплошной фильм «Бангкок — Хилтон», не иначе. Комар сделал все так, чтобы никто не помочь Мальвине. И она умерла жуткой смертью.

Второй женой Комара стала милая, интеллигентная, но абсолютно никчемная девочка-модель по имени Илона. Она абсолютно ничего из себя не представляла — этакая ходячая фарфоровая кукла, пустое место. Никто не понимал, почему Комар женился на Илоне, и в первую очередь не понимал он сам.

Он хотел забыть Мальвину, но очень скоро понял, что с такой, как эта Илона, ничего не сможет. Разочаровался он в девочке почти сразу. Кроме того, наивную девочку привели в жуткий ужас дикие оргии и странные развлечения ее муженька, она никак не могла их переносить. Поэтому Комар решил избавиться от Илоны.

Но вместо того, чтобы дать ей развод и отправить к родителям, как поступают все нормальные люди, он превратил ее в инвалида, в умственно отсталое существо, дав ей жуткий химикат производства спецслужб пирил, который почти полностью выжег ей мозги.

После этого в жизни Комара были разные женщины, но ни одну из них он не бросал нормально. Они либо превращались в инвалидов, либо с ними происходили страшные несчастные случаи. Он словно развлекался таким жутким образом, уничтожая очередную женскую жизнь. Он мстил тем женщинам, которых привлекали его деньги.

А потом Комар заинтересовался женщиной. Он встретил ее на моей выставке. Беда была в том, что внешне эта женщина очень сильно походила на Мальвину. Хотя, честно говоря, сам я поначалу это как-то не заметил, может, потому, что образ Мальвины выветрился из моей памяти, стерся в ней. Комар же буквально потерял голову. Он поверил, что это вторая Мальвина, которую прислали ему с того света. И буквально с ножом к горлу подступил ко мне, чтобы я отдал эту женщину ему. Отдал в буквальном смысле слова. Просто взял и насильно привез в его дом (кстати, мой дом, в котором жил Комар, что еще больше подчеркивало нанесенное мне оскорбление). Комар дошел до такой подлости, что стал шантажировать меня, угрожая, что сольет некую тайную информацию про меня спецслужбам, и они наконец-то смогут меня арестовать.

Комар не блефовал — он действительно владел фактами, благодаря которым мне могли бы выдвинуть очень серьезное обвинение, может, даже посадить пожизненно.

Что касается этой женщины, то можно было не сомневаться в том, какая судьба ее ждет. Комар поигрался бы с ней некоторое время, а потом уничтожил бы так, как уничтожил уже многих. Такая была у него натура. Поступить иначе я не мог. Что касается этой женщины, то я испытывал за нее некую ответственность. Ты уже поняла, кто эта женщина?

— Возможно.

— Эта женщина — ты.

Мне вдруг показалось, что на моих губах заледенели кончики моих же собственных слов. Хотя это не было для меня неожиданностью. Ведь я уже знала, что похожа на Мальвину. О том же, что я знаю про Мальвину и видела ее фотографию, Вирг Сафин ничего не знал.

— Мне пришлось убить Комаровского, иначе он выдал бы меня спецслужбам. И я не мог отдать ему тебя. Ни в коем случае не мог. Мне пришлось от него избавиться, хотя это было достаточно больно. Он уже не был моей семьей.

Глава 22

Было слышно, как сквозняк перебирает шелковым порогом. В огромном пространстве этого зала под сводчатым потолком гулял ветер. Молчание, наступившее следом за словами Вирга Сафина, поразило нас обоих. Мы вдруг замолчали оба, словно прислушиваясь к чему-то, разлитому в холодном воздухе, касающемуся исключительно нас двоих.

Его признание адским пламенем жгло мою душу. Он убил Комаровского ради меня. Он убил, чтобы спасти меня. Так, наверное, решали свои проблемы первобытные люди. Почему, ну почему абсолютно ничего не изменилось на протяжении всех этих веков?

Я не знала, что делать. Мне хотелось плакать. Я так страдала, что толком не могла говорить.

— Я не хотел убивать Комаровского, — его голос звучал так, как звучал всегда — равнодушно, спокойно, словно он пересказывал мне прогноз погоды, — но мне пришлось это сделать, иначе его распущенность убила бы меня.

Распущенность! Меня буквально убило это слово! И это говорил человек, который делал шокирующие фотографии с помощью кожи, снятой со своих жертв.

— Ты слышала, что одну из своих фотографий я продал в Америке за 1,5 миллиона долларов? Так вот: пленкой на этой фотографии была кожа Витольда Комаровского, человеческая кожа. Но никто не разгадал этот секрет потому, что мысль о коже просто никому не пришла в голову. Никто не мог до этого додуматься. И ты бы никогда в жизни не додумалась, если бы ничего об этом не знала. А фотография была великой. Старуха, которая прядет нить — нить пряжи жизни. Старая богиня судьбы, парка, в лице которой предстала сама судьба. Это фотография так очаровала одного частного коллекционера, что он буквально сразу выложил за нее 1, 5 миллиона долларов. Какие же еще доказательства нужны в том, что я всегда поступал правильно? С помощью такой грязной личности, как Комар, я сотворил великое искусство. Разве может существовать лучший памятник человеческой жизни? Жизнь исчезает. Она короткая, как рыдание. В том же, что делаю я, эта жизнь будет существовать. Вечно.

Я не знала, по каким критериям его оценивать. Он был сумасшедшим, маньяком, давно потерявшим человеческое достоинство. Но одновременно с этим он был великим художником. Может быть, величайшим из всех, кто когда-либо жил на земле. И я преклоняла колени и разум перед этим величайшим трагическим даром, бывшим одновременно и вселенским величием, и неземной высотой, и величайшей трагедией из всех, которые только могут существовать.

Я смотрела на капли пота на его обнаженной коже. На жесткие завитки черных, как смоль, вьющихся у висков волос. И в моей душе в тот самый миг начиналось мучительное перерождение. В моей душе происходили такие серьезные процессы, в результате которых откровением на свет божий появлялся настоящий смысл. Умирая в мучительных судорогах, моя душа как бы возрождалась к жизни, перерождалась в совершенно новом качестве. Откровением, которое я уже не могла побороть.

Это откровение было простое, как жизнь. Жизнь, которая, по словам Вирга Сафина, коротка, как рыдание. И так же проста во всей своей жестокости и красоте.

Я не смогу жить без этого человека. Я никогда не смогу спать с кем-то другим. До конца моих дней он останется для меня единственным мужчиной на этой планете. Все другие автоматически просто прекратили свое существование, вымерли как динозавры, как мамонты, с тем, чтобы глаза мои не видели их никогда.

Я не смогу жить без этого человека. Я не смогу жить с этим человеком. Я умру без него. Я умру с ним. Я перестану дышать, глаза мои перестанут смотреть на солнце, если он уйдет из моей жизни. Я перестану дышать, глаза мои перестанут смотреть на солнце, если он останется в моей жизни. И все, что осталось для меня отныне и навсегда — этот мучительный разброд, раздирающий меня на куски. Я никогда не смогу его предать. Я буду вынуждена предать его, чтобы остановить его преступления. Он убийца, маньяк, но только с ним я познала высшую степень, самое глубинное таинство настоящей любви. Сафин улыбался.

— Посмотри, — в руке его был маленький, почти невесомый предмет, — посмотри, как играют лучи света! Они с нами играют. Возьми. Это тебе.

Он разжал ладонь. В его руке лежал маленький объектив от фотокамеры, покрытый желтоватой пленкой. Я задрожала так, словно меня истязал приступ жестокой тропической малярии. Но Сафин словно не видел моих страданий. Улыбаясь широко, как-то по-детски, он властным жестом взял мою руку, вложил страшный предмет.

Я машинально поднесла к глазам. Миллионы, миллиарды ярчайших лучей, тропическое сияние, брызнувшее из глубин тощего электрического света. Сама жизнь искрилась самой ярчайшей радугой, словно растекаясь по трещинкам — крошечным рекам, прорезающим объектив. Никогда за всю жизнь мне не приходилось видеть ничего подобного. У меня не было слов, чтобы это описать. Новая жизнь другого мира сверкала в уникальном открытии этого страшного зрелища. И если отбросить все предрассудки и броню общепринятых взглядов, сковавших мою душу агонией страха, я понимала, что это искривление светящихся лучей на самом деле — грандиозное открытие. Грандиозное открытие, то есть катастрофа. Мне стало так страшно, что как можно скорее я поспешила убрать жуткий предмет от своих глаз.

— Такой объектив фотокамеры — это моя жизнь, — тихо сказал Вирг Сафин, и я прекрасно поняла то, что он хотел сказать.

— Мне можно оставить… это? — я уже не хотела избавляться от этого страшного пророчества, которое легло и на мою ладонь, и на мою жизнь невыносимым грузом.

— Конечно, оставь его себе. Я рад. Я и сам хотел тебе его подарить в знак тайны, которая теперь навсегда связала наши жизни. Пусть это будет мое обручальное кольцо.

Встретив мой осмысленный взгляд, Сафин вздохнул с облегчением.

— Принести тебе воды?

— Да, принеси.

— Я мигом, — с резвостью, не свойственной ему, Сафин вскочил с кровати, — я сейчас принесу. Ты полежи так спокойно. Только никуда не уходи.

Он не закрыл за собой дверь. Когда его шаги исчезли в глубине коридора, я поднялась с кровати и достала из тумбочки маленький серебряный нож. Затем, крепко сжав нож в руке, пошла к своей комнате.

Я шла по коридору, распятая в своей собственной нирване. До крови растворенная в ней. Коридор был полон призраков, порожденных моим собственным разумом. Я шла в другой жизни, посреди собственного позора, и бесцветные глаза окружавших меня призраков наблюдали за мной.

Я видела глаза сына. Я видела глаза мамы. Глаза моего бывшего мужа и той девки, к которой он от меня ушел. Глаза Виталия Кораблева. Глаза его спутницы, которую видела только на фотографиях. Глаза Беликовой. Глаза Комаровского. Глаза всех жертв Вирга Сафина. Они стояли, держа в вытянутых руках свою кожу. И эти шелковые знамена смерти развевались за мной.

Они пытались говорить со мной. Они что-то кричали, но я больше не разбирала слов. Я забыла язык земли. Все мои счеты с землей были закончены. И теперь мне предстояло оплатить мой самый последний счет.

Я просила у них прощения. Я не могла плакать. С земным миром для меня было покончено.

Зашла в свою комнату и заперла за собой дверь. Распахнула дверь ванной и включила горячую воду, наполняя ванну. Я не зажигала свет. Все, что мне было нужно, — только темнота, исключительно темнота.

Ванна была моим спасением. Ванна была моим ласковым морем. Когда я погрузилась в теплую воду, по всему моему телу прошла мягкая, приятная дрожь. Мои губы что-то шептали. Очень скоро я разобрала собственные слова.

— Виргин… Меня зовут Виргин… Вирджиния… Мое новое имя… Новое после всего, через что я прошла.

Подняв нож, я полоснула себя по руке, по запястью одной руки, по второй, думая, как в темной воде расплываются невидимые мне темные змеи, почти не испытывая боль. Я зажмурилась и откинулась головой на жесткий фаянс ванны. В быстро наступающей темноте мне все чудилось, что за мной пристально наблюдают глаза Вирга Сафина. Они были единственным, что я забирала с собой.

Двое суток я провела в реанимации в состоянии искусственного сна. Сон специально поддерживали самые современные препараты. Это было ноу-хау той больницы, в которую я попала. Наверное, в чем-то они были правы.

Позже я узнала, что мое состояние было очень тяжелым. Из пяти литров крови, существующей в человеческом теле, я потеряла почти четыре. А смертельной считается потеря трех. Никто из врачей так и не понял, как я выжила. Про себя они назвали это каким-то чудом. Поначалу все было очень плохо, и врачи практически отчаялись меня вытащить. Мне сделали два срочных переливания крови и погрузили в состояние искусственного сна. Медленно и неуклонно я погружалась в темный коридор времени, в конце которого меня ждала смерть. Я мало что запомнила из этих двух суток. Почти ничего.

К концу вторых суток, открыв глаза, я разглядела белый потолок больничной палаты и какие-то тонкие провода, тянущиеся к моей руке — провода капельницы. Разглядела массивную бутылку, из которой в руку мою капала темная жидкость. Слегка пошевелив рукой, почувствовала сильную боль, а, опустив глаза, увидела, что запястья мои туго перебинтованы.

Потом я увидела лицо женщины. Оно возникло сразу, как только я впервые испытала физическую боль и поняла, что жива. Лицо было белое, массивное, оно возникло передо мной из ниоткуда заполонило разом всю комнату и показалось мне невероятно объемным.

Женщина наклонилась ко мне, и я утонула в темном море огромных, очень знакомых мне сверкающих глаз — глаз, страшно напоминающих глаза одного человека. И, как у него, для меня были очень важны и значительны последствия этого темного взгляда. Сверкающие алмазы темной воды врывались в мою судьбу второй раз. Женщина наклонилась ко мне так низко, что я уловила терпкий, едва уловимый аромат ее духов.

— Все будет хорошо, милая девочка. Я здесь для того, чтобы тебя спасти.

Ее неожиданные слова, вполне ясно донесшиеся до меня сквозь вернувшееся сознание, вызвали у меня какой-то протест, и я попыталась пошевелиться. В тот же самый момент руки мои обожгла острая боль, тут же пригвоздившая к земле, и вместо слов из меня вырвался тихий, но мучительный стон.

— Лежи спокойно. Ты должна вести себя тихо. Я здесь, чтобы тебя спасти. Но никто не должен знать, что я здесь. У нас очень мало времени. Поэтому лежи тихо. И помни: я единственный человек, который может тебя спасти.

В этот момент послышались шаги в коридоре. Женщина приложила палец у губам. Собственно, я и не собиралась ничего говорить. Я рассматривала ее очень внимательно. Лицо ее, в котором я пыталась разглядеть каждую черту, играло со мной странные шутки. Иногда мне казалось, что я знаю ее, что я не раз уже ее видела. А в другой — что нет, что передо мной находится совершенно незнакомый человек. Но один только взгляд, один поворот головы, наклон лица в сторону, и передо мной вновь играли знакомые, привычные черты, пока я не начинала думать о том, что все происходящее со мной — совсем не игра ее лица, а последствия снотворного, которым меня накачивали.

Она совсем не была молодой, да и не пыталась молодиться. У нее были седые, совсем белые волосы, красиво уложенные в элегантную короткую стрижку. Ясные черные глаза, умело наложенный макияж в пастельных тонах. В изящных ушах сверкали камушки — я определила небольшие бриллианты. Ее изящную, совсем тонкую фигуру облекал черный брючный костюм. Белая блузка красиво подчеркивала ее белые волосы. Одета она была невероятно элегантно и совсем не дешево, что быстро определил мой наметанный на тусовках с Сафиным глаз. Ей было приблизительно 60 лет. Но даже в своем возрасте эта женщина казалась очень красивой. Должно быть, в молодости она просто сводила с ума.

Шаги приближались. Еще раз приложив палец к губам, женщина с молниеносной скоростью вскочили с моей кровати и скрылась за какой-то боковой дверью справа, за которой я угадала ванную. Дверь палаты открылась, и на пороге появился врач.

Врач не понравился мне с первого взгляда. Подойдя ко мне, он буквально вздохнул с облегчением, которое даже не удосужился скрыть.

— Ну слава Бога, очухалась! А то тут всех на уши своей глупостью поставила! Скажи спасибо своему дружку, что здесь очухалась, а не в психушке! Мы таких, как ты, сразу в психушку отправляем. Моя бы воля, гнила бы ты там до конца своих дней. Но твой дружок крепко тебя любит. Отвалил за тебя целое состояние. Любит. Не пойму только, за что.

Он потрогал капельницу, поднял вверх и сразу отшвырнул мою левую руку — боль была такой жуткой, что я едва не закричала.

— Ага, больно? А обезболивать не буду! Специально не буду! Так тебе и надо. Лежи и чувствуй, какую глупость ты выкинула. Вот пусть болит. Скорее до ума дойдет. Через день разрешу тебе вставать.

С этими словами врач вышел из моей палаты, громко хлопнув дверью. Из ванны тут же вышла женщина и вернулась к моей кровати. Она улыбалась.

— Не обращай внимания на этого хама! Он ничего не знает о твоей жизни. А я знаю всю правду и безмерно горжусь тобой.

— Какую правду ты знаешь? — вырвалось из меня. Я не знаю даже, почему обратилась к ней на «ты». Я только чувствовала рядом с этой женщиной какую-то странную свободу и спокойствие. Меня словно успокаивало ее присутствие. И я снова выпалила.

— Если ты знаешь правду, ты — ангел?

— Ангел, — без тени улыбки, слишком серьезно сказала она, — твой. Я твой ангел, который теперь будет отвечать за твою жизнь. Но, к сожалению, я пришла слишком поздно.

— Другого выбора у меня не было.

— Я знаю, — женщина кивнула, — Послушай, у нас очень мало времени. Никто не должен знать, что я была здесь. Если хочешь жить, никому не говори о моем появлении. Особенно Василию.

— Что? — обмерла я.

— Василий не знает, что я здесь. Он не знает, что я прилетела в страну. Но как только я узнала, что произошло с тобой, тут же села в первый же самолет. Я приехала тайком. И сохранить эту тайну в твоих интересах. Только так мы сможем тебя спасти. И, конечно, спасти Василия. Я для этого приехала тоже.

— Спасти… Василия…

— Ты… ты… — я начала кое-что понимать, — кто же ты?

— Сильвия. Сейчас меня зовут именно так. Но когда-то давно меня называли Светланой. Тебе знакомо мое лицо? Посмотри внимательнее. Он очень похож на меня.

До боли, до рези в глазах я уставилась в ее лицо, не веря себе. Наверное, это был оптический обман зрения. Или не обман? Я закричала:

— Нет! Это какая-то глупая шутка! Я не хочу это видеть! Уходи! Его мать умерла в тюрьме!

— Не умерла, как видишь, — она горько усмехнулась, — я вышла из тюрьмы. Но не скрою, я очень много раз хотела умереть, сделать с собой то, что сделали с тобой.

— Со мной никто ничего не сделал. Я сама.

— Нет, — она печально покачала головой, — не забывай, я знаю всю правду. Он действительно мой сын.

— Если Василий твой сын, почему ты сломала жизнь собственному ребенку? Почему ты допустила все это? Почему ты его искалечила? Да ведь это тебя нужно было убить! Почему ты не умерла в тюрьме?

— Выжила. Успокойся. Иначе кто-то прибежит на твои вопли, и мы не успеем поговорить. Тогда ты и Василия не спасешь, и сама погибнешь. Ты ведь знаешь, что его собираются арестовать со дня на день? Они не знают все, что он сделал, но у них есть информация по двум-трем убийствам. Этого достаточно и для ареста, и для обвинения.

— Ты… знаешь?! — от ужаса я перешла на шепот, — ты знаешь, что он делал?

— Все. Абсолютно. Я была одна в этой борьбе. Теперь у меня есть ты. Женщина, которая так сильно любит моего сына, что предпочла ради его спасения смерть.

Я потеряла дар речи. Молча уставилась на нее, и все продолжала смотреть. Она же стала очень грустной. Но грусть совершенно не портила ее красоты.

— В том, что произошло с Василием, виновата только я, и никто больше. Я вышла замуж очень молодой. Ничего не понимала в жизни. Мой муж оказался чудовищем. Так бывает. Но я всегда в чем-то была эгоисткой. Поступить иначе не могла. В тюрьме… Я познакомилась с одним человеком. Он заменил мне документы. У меня появились документы другой умершей женщины. А эту женщину похоронили под моей фамилией. Так стало считаться, что я официально умерла. Он занимал высокое положение в органах. После этого подлога мы с ним выехали в Штаты. Я виновата в том, что не забрала Василия с собой. Но мне казалось: ребенок уничтожит мое счастье, которое далось такой дорогой ценой. Потом я все-таки решила забрать Васю, но… У меня начались проблемы с законом. И я снова попала в тюрьму. Уже в Америке. Когда я вышла из тюрьмы…

— Вышла из тюрьмы?

— Да. Я же сказала, что в Америке у меня были проблемы. Я сидела за банковское мошенничество. Деньги удалось мне спрятать. Словом, я вышла из тюрьмы и стала богатой женщиной. Тогда я сразу нашла своего друга, с которым встречалась одно время и попросила кое-что сделать для Василия. Друг мой стал очень известным адвокатом…

— Адвокатом… — я начала что-то понимать.

— У него была семья. Я уговорила его найти Васю. Жена его оказалась хорошей женщиной. Он сказал ей, что Вася его сын. Конечно, это было не так, но ради меня он пошел на эту ложь. Она согласилась его усыновить. Когда они усыновили Василия, ему уже шел 15 год. Но я думала — лучше позже, чем никогда. Я стала готовить все для отъезда Васи ко мне. А потом убили эту девушку. И тогда мой друг, приемный отец Васи, привез его ко мне на время. Это стоило огромных денег, но от преследования закона мне удалось его спасти. Я открыла Васе всю правду. Казалось, он меня простил. Но через время его потянуло на родину. Мы договорились, что время от времени он будет ко мне приезжать. А я решила для себя, что буду все время за ним следить. Тем временем мой друг, адвокат, приехал в Штаты со своей женой. Мы снова встретились, между нами вспыхнули старые чувства. Он бросил свою жену, официально развелся с ней, и мы поженились. Мы жили очень счастливо… Два года назад он умер от рака. Я до сих пор оплакиваю его смерть. С тех пор в моей жизни остался только Василий. И еще ты. Я все время следила за тобой. Вера у меня на содержании. Я плачу ей достаточно много, и она следила за всем, что происходит в доме. Когда она сообщила, что случилось с тобой, я моментально примчалась сюда. Ты та женщина, которую я искала долгие годы. Ты единственная, кто способен помочь мне спасти Василия.

— Я не знаю, как.

— Для этого я здесь. Именно поэтому я так тщательно следила за тобой с помощью Веры. У меня есть план. Но никто не должен о нем знать. Ситуация стала слишком серьезной, и если мы не будет осторожны, Василий погибнет. А с ним вместе погибнешь и ты.

— Что же я должна услышать от тебя?

— План. У меня есть план. И ты поможешь мне сделать так, как я собиралась. Я продумала его до деталей. Я все тебе расскажу, но только не сейчас. Сейчас достаточно того, что ты уже услышала. Тем более, что и времени нет — сейчас к тебе придут.

— Кто придет?

— Ты знаешь, кто.

— А этот план… Он не причинит ему вред?

— Что ты называешь вредом? Ты предпочитаешь, чтобы он убивал дальше?

— Нет! О Господи… Нет.

— Тогда у нас не остается другого выхода. Он будет жить, но больше не будет убивать.

— Ты клянешься, что он будет жить?

— Клянусь.

— Тогда я с тобой.

— Я и не сомневалась. Скажи мне только одну вещь. Что ты способна сделать ради Василия? Можешь ли ты пойти на все?

— Могу. И уже пошла. Мне было проще убить себя на пике счастья, чем предать его или расстаться с ним. Любовь такой силы, что не страшна и смерть.

— Любовь такой силы, что не страшна и смерть, — почему-то она повторила мои слова с каким-то благоговейным ужасом, словно одновременно и опасалась меня, и восхищалась мной.

Мне все больше и больше нравилась эта женщина. Теперь я не сомневалась, что она его мать. Она была такой же отчаянной, как и Вирг Сафин. От нее он унаследовал свое безумие. Но это не отталкивало меня. Наоборот.

Ее посещение породило во мне надежду, которую я считала давно утерянной. Эта надежда согрела мне душу не как жаркий костер, но как теплое, надежное пламя свечи. Я улыбнулась. В меня возвращалось теплое дыхание жизни. Она протянула мне руку, и я пожала ее в ответ. После этого она наклонилась совсем близко и прошептала мне на ухо всего несколько слов. Сквозь меня словно пропустили электрический ток — от ее слов я даже задрожала всем телом. Теперь я понимала: это — спасение. Теперь я буду жить. Жить, несмотря ни на что!

Сильвия нагнулась поцеловать меня. Глаза ее теперь смотрели бодро. Махнув рукой на прощанье, она выскользнула из палаты так тихо, что я не расслышала даже стука двери, захлопнувшейся за ней.

Я закрыла глаза, пытаясь заснуть. Очнулась от звука вновь открывшейся двери и тихого звука шагов и встретилась с глазами Вирга Сафина, смотрящими на меня в упор.

Очень тихо он стоял возле моей кровати. Лицо его было искажено. Странные, непривычные для меня искаженные черты его лица выражали только одно — страдание.

— Мара… — голос его звучал так тихо, что мне казалось, будто я сплю. Он явно не знал, что сказать, поэтому тихонько повторял, — Мара… Мара…

Потом он неловко подвинул табуретку к кровати и сел рядом. Руки его дрожали. Чтобы я не видела этого, он прятал их под полами накинутого на плечи белого халата. Глаза его страдали из-за меня!

— Как ты себя чувствуешь? — прошептал он, — тебе больно?

— Нет, боли нет, — я покачала головой, — и я буду жить.

— Я знаю. Теперь ты точно, обязательно будешь! — у него вырвался всхлип. Я смотрела на него во все глаза. Он сдерживался, чтобы не убежать, не заплакать. Мне никогда не доводилось видеть его таким. Наивно стремясь скрыть от меня свое состояние, он заерзал на табуретке.

— К тебе в палату кто-то заходил?

Наверное, в воздухе еще оставался терпкий аромат духов Сильвии. Я сразу насторожилась от его вопроса.

— Врач. И еще была медсестра.

— Я же чувствую чьи-то духи. И не твои.

— Медсестра снимала капельницу.

— Понятно. Я… я не знаю, что должен сказать.

— Тогда ничего не говори, если не знаешь.

— Я все-таки попробую. Я очень сильно люблю тебя, Мара. Я не могу тебя потерять.

— Я тоже люблю тебя очень сильно, Вирг Сафин.

— Тогда зачем? Почему?

— Потому что очень сильно тебя люблю.

Дальше произошло невероятное — из разряда самых фантастических вещей, которые я просто не могла себе представить. Вирг Сафин заплакал. Драгоценные слезинки, тяжелые капли горькой влаги, ничем не сдерживаемые, катились по его щекам. Глаза его заблестели как драгоценные бриллианты и стали такими огромными, что тут же заслонили весь мир. Они были похожи на сверкающие драгоценности черного цвета, и, задыхаясь, я не могла оторвать от них взгляд.

Он плакал, глядя на меня. Он соскользнул с табуретки вниз, на колени, на пол. Он стоял на полу, на коленях, перед моей больничной кроватью, зарыв лицо в складки моего жесткого больничного одеяла, и плакал. Руки его, распростертые вдоль поверхности одеяла, дрожали, как у обиженного младенца, и от этого я испытывала настоящую физическую боль.

Теперь я точно знала, как должна сделать, как должна поступить, и что должно произойти, чтобы этот высший момент единения наших душ стал, наконец, нашей жизнью. Нашей совместной жизнью, в которой мы больше уже не расстанемся с ним ни в этой жизни, ни в той, другой. Не расстанемся уже никогда.

Потом, успокоившись, он все так же сидел на полу возле моей кровати, с силой обхватывая руками мои бессильные ноги под одеялом, словно пытаясь удержать меня на земле. И говорил, все говорил, и картины из его разговора оживали прямо перед моими глазами. И я понемногу начинала понимать, что произошло в ту роковую ночь, и кто оставил меня на земле.

Меня спас он. Он решил спуститься вниз, в столовую, чтобы принести мне стакан воды и сок. Он накинул халат и спустился. В карман халата он положил мобильный телефон. И, конечно, в этот момент ему позвонили.

Звонил директор одного из его ресторанов. Там возникли какие-то проблемы, и чтобы их решить, потребовалось его личное участие.

Когда все переговоры закончились, он вдруг обратил внимание на то, что в доме удивительно тихо. Никакого звука. И еще удивился тому, что я не спускаюсь вниз. Забыв про воду, которую должен был мне принести, он поднялся в Фиолетовую комнату, но увидел, что меня там нет. Тогда он бросился в мою комнату. Дверь была открыта, в комнате темно. Он стал звать меня. Я не откликалась. Увидев приоткрытую дверь ванной, бросился туда, включил свет…

Мое тело уже стало остывать. Я была без сознания, совсем близко к смерти. Издав дикий вопль, он выхватил меня из воды и так понес вниз на руках, прижимая к груди. Кровь из вен все еще текла. Он спускался вниз и страшно кричал, звал Веру.

Наконец Вера прибежала на его крики. Она чуть не упала в обморок, увидев эту жуткую картину: мое залитое кровью, обнаженное тело на руках у Вирга Сафина, тело, уже не поддающее признаков жизни, а он все прижимает и прижимает меня к груди, словно пытается вдохнуть в меня жизнь.

Вера отреагировала быстро. Перерезав пополам пояс от халата Сафина, она стянула мне руки, наложив своеобразный жгут, останавливающий кровь. После этого вызвала «скорую помощь».

«Скорая» приехала через десять минут. По велению Сафина, швыряющего деньгами, меня отвезли в одну из частных больниц. Кое-как одевшись, натянув на себя футболку и джинсы, он поехал в больницу в такой летней одежде, не чувствуя холода в морозном конце декабря. Состояние мое было очень тяжелым.

В больнице Сафину заявили, что, скорее всего, меня уже не спасти. Я потеряла слишком много крови и впала в состояние, близкое к коме. Почти предсмертная агония. Мое сердце могло остановиться в любой момент.

Двое суток без сна, без еды Сафин сидел на полу в моей палате в реанимации, и прогнать его оттуда не решался никто из врачей. Он говорил, что в те страшные часы он понял одну важную истину: если я умру, он тоже умрет, потому, что больше ему незачем было жить. Он озолотил врачей, пытающихся вытащить меня с того света, и заплатил целое состояние за то, чтобы меня не регистрировали как самоубийцу. В истории болезни написали «бытовая травма». Он был готов раздать все свои деньги, чтобы в мое тело вернулась жизнь.

Боясь нашествия журналистов, слетевшихся на то, что произошло со звездой, адвокат Сафина сам выставил вокруг больницы двойное кольцо охраны. Сам Сафин не мог о таком и думать, поэтому о частной охранной фирме позаботился его адвокат.

Когда же пульс и давление нормализировались, а тоны сердца стали звучать не так глухо, и было ясно, что ко мне возвращается жизнь, Сафин решился поехать на три часа домой, чтобы принять душ, час поспать, одеться по-зимнему и вернуться. Шли к концу вторые сутки. Адвокат повез его домой.

Но спать Сафин не стал. Он быстро принял душ, съел что-то, приготовленное Верой (не разбирая, что) и сразу вернулся в больницу. Он не желал терять время на сон. Все это он рассказал, сидя на полу возле моей кровати, там же, где и провел почти двое суток.

Сказать, что меня потряс его рассказ, означало ничего не сказать. Я не ожидала от него такой преданности, мне казалось, он воспользуется случаем, чтобы убрать меня со своего пути. Но так не произошло. Из последних сил он цеплялся за мою жизнь вместо того, чтобы обречь меня на смерть. И я выжила. Выжил и он.

Глава 23

Ночи напролет я лежала, обдумывая жестокий план Сильвии. Все в душе моей сопротивлялось этому плану, несмотря на то, что я отчетливо понимала разумом — Сильвия права, и другого выхода нет.

Сафин приходил каждый день. Садился на пол возле моей кровати, клал голову на край больничного одеяла, словно оплетая мое израненное тело своей душой. И я расцветала. Только от одного его появления я заново возрождалась к жизни. И только тогда, когда я пила его лицо своими глазами, жестокий план Сильвии не висел над моей головой дамокловым мечом.

Он был жесток, этот план Сильвии. Я сразу разглядела присутствующую в нем жестокость. А потом напрямик сказала об этом ей. Так произошло во вторую нашу тайную встречу. Я ожидала, что Сильвия встретит в штыки резкую отповедь моих неожиданных слов. Но она даже не поморщилась — наоборот, только согласно кивнула.

— Да, план жесток, — сказала Сильвия, — но другого выхода у нас нет.

Я возмутилась — как нет? Надо соображать, надо думать, контролировать, проверять. Но Сильвия была непреклонна.

— Ты сама убедишься, что это единственный выход. Это будет скоро. Ты сама поймешь.

— А если он сам изменится? Если он станет другим?

— Он не изменится. Люди не меняются. Вообще никогда. Его же никто не сможет изменить. Никто и ничто. Я знаю, о чем говорю. Изменения в нем — иллюзия. И эта твоя иллюзия намного жестче и злее моего плана. Она будет стоить тебе жизни.

Сильвия исчезла так же внезапно, как появилась, оставляя меня наедине с моими собственными страхами. Лежа в кровати без сна, я в мельчайших деталях обдумывала ее план.

К тому времени я уже начала ходить, избегая выходить в коридор — почему-то мне было страшно. Но я устойчиво ходила по палате, опираясь на руку Вирга Сафина. Он всегда появлялся тогда, когда я хотела ходить.

В сутки он появлялся у меня несколько раз. Он побледнел и осунулся. Я догадывалась, что он проводит много часов за рулем, чтобы среди всех своих дел успевать в больницу ко мне. Его бледность ранила мое сердце и одновременно являлась целительным бальзамом, приносящим спокойствие в мое сердце. Его сердце билось в унисон с моим. Он был целительной силой, удерживающей меня на земле.

Постепенно у него вошло в привычку рассказывать мне о своих делах, хотя я не спрашивала об этом. Он рассказывал мне о своих ресторанах, о будущих выставках, о своих заказчиках и даже моделях, которых снимал.

Так прошло пять дней. Потом в палате появилась Сильвия. Я сразу увидела, что выглядит она не так, как обычно.

— У нас проблемы, — Сильвия печально покачала головой. — Точнее у тебя. Я долго думала, надо ли говорить. Потом решила сказать.

Сильвия положила мне на колени газету, раскрытую на определенной странице. Я не поверила своим глазам!

Это была «желтая газета», печатающая всевозможные грязные сплетни из мира шоу-бизнеса. Очень любимое в народе издание. Самые грязные, извращенные и пошлые подробности смаковались в ней в первую очередь. Мне в глаза бросился заголовок статьи, набранный необычайно ярко: «Культовый фотограф довел до самоубийства свою любовницу». И подзаголовок статьи, набранный так же броско: «последняя пассия знаменитого Вирга Сафина пыталась покончить с собой, не сумев вынести изуверские садо-мазо ритуалы, практикуемые звездным фотографом со всеми своими любовницами. Шокирующие подробности интимной жизни Вирга Сафина читайте в расследовании нашего специального корреспондента Максима Фомичева». Я не верила своим глазам.

Статья была щедро разукрашена фотографиями: несколько моих портретов крупным планом, мои снимки с дня рождения Сафина (которые Макс клятвенно пообещал мне никогда не публиковать), несколько портретов шикарных девиц — бывших любовниц Сафина, которые давали интервью Максу по поводу его «расследования». А также — много цветных, ярких, красивых фотография Сафина лично. Сафин, который садится в джип. Сафин в своем ресторане. Сафин на выставке. Сафин на презентации. Сафин на модном показе. Сафин в Нью-Йорке. Сафин с голливудской звездой — известным актером, с политиками, Сафин, Сафин, Сафин…

Текст в статье был соответствующий. Речь шла о том, что из маленького провинциального городка Сафин привез себе девицу на роль секс-игрушки. Девица соблазнилась деньгами, которые Сафин пообещал платить за услуги, и, так как была безработной, согласилась на участие во всех сексуальных экспериментах. Девица — это я. Сафин запер девицу в своем доме, посадил за решетку и принялся выделывать самые шокирующие садистские эксперименты, держа ее на положении узницы тюремной камеры да еще впроголодь.

Не выдержав постоянных унижений, избиений, лишенная возможности бежать из ада сексуальных фантазий Вирга Сафина, девица пыталась повеситься на пояске от халата. Услышав шум в подвале, когда обходил территорию, охранник Сафина выбил дверь в комнату, напоминающую тюремную камеру, обнаружил девицу, висящую на трубе отопления. Несчастная была еще жива.

«Скорая помощь» доставила девицу в одну из больниц, где Сафин полностью отказался оплачивать ее лечение и бросил на произвол судьбы. Врачи констатировали многократные следы жестоких избиений, порезов и ожогов на ее теле. Состояние очень тяжелое, девица находится в реанимации и не может пока дать комментарии изданию.

Дальше, разумеется, шли комментарии тех, кто мог их дать, то есть любовниц. Бывших. Все они (целых три!) говорили о том, что Сафин не может заниматься сексом обычным способом. Все любовницы в свое время не выдержали сексуальных игрищ Сафина и бросили его.

«Сафин ударил меня и сломал мне нос. Я бежала из его дома в одном нижнем белье, а был февраль месяц, мороз. Я чудом осталась в живых! Теперь меня всю трясет при одном взгляде на фотографию Вирга Сафина», — говорила первая.

«Сафин пытался подписать меня на ту роль, которая в итоге досталась этой бедной деревенской женщине, — откровенничала вторая, — он признавался, что у него есть давняя сексуальная фантазия: держать женщину в подвале на цепи, без одежды, без дневного света и пищи, вместо воды заставляя пить исключительно алкоголь, насилуя и избивая. Услышала я это после жестокого секса, в котором Сафин буквально меня изнасиловал. Он пытался соблазнить меня деньгами, но я в ужасе его бросила. Я не знаю, что заставило эту бедную женщину согласиться на такое — скорее всего, деньги. Я слышала, что она одна воспитывает ребенка, без мужа. Но знаю, что за деньги она пережила ад».

«Сафин пытался уговорить меня на групповой секс, который практикует долгое время, — аккомпанировала им третья, — когда я жила в его доме, он заставлял меня спать вместо кровати в настоящем деревянном гробу. Говорил, что его возбуждает, когда я кажусь мертвой. В подвале дома у него оборудована специальная комната для сексуальных игрищ — он называет ее Алой Комнатой. Там он втыкал иголки в мое тело, наслаждаясь моей болью и видом крови. В эту комнату он каждые выходные приглашает друзей — мужчин, и насилует девушек при всех. Я сбежала, когда он попытался изнасиловать меня на глазах десяти человек».

Было ясно: ни одна из этих девиц не только никогда не была в доме Вирга Сафина, но и не знает никаких подробностей о его интимной жизни и сексуальных предпочтениях. Читать это было смешно. Это был смех сквозь слезы. И еще это была грязь. Грязь, которую написал человек, считавшийся моим другом. Максим Фомичев. Макс. Я просто поверить не могла в такое предательство! Но доказательства были весьма наглядны. Как говорится, на лицо.

Меня предавали много и часто, но я никогда так и не привыкла к предательствам. Я не знаю, можно ли к этому привыкнуть. Глядя на подпись под статьей — подпись Макса, я поняла, что привыкнуть нельзя.

Откровения «бывших любовниц» было еще не страшно. Намного страшнее были показания «бывшей горничной» по имени Наталья, фотографии которой в газете не было. Рассказ ее был впечатляющим.

«Я работала в доме Сафина около семи лет. Устроилась на работу через агентство прислуги. У меня были очень хорошие рекомендации, поэтому направили в этот дом. Поначалу я очень волновалась, так как мне было 25 лет, и я была наслышана о репутации хозяина этого дома. Боялась, что он будет ко мне приставать. Но, как выяснилось, все мои опасения были напрасны. Прислуга для Вирга Сафина — это не люди. Он настолько высокомерен, с такой брезгливостью относится к обслуживающему персоналу, что вообще не видел во мне женщину.

Позже я поняла причину этого. Надо сказать, что работа в этом доме оказалась очень тяжелой. Сафин экономил на прислуге, несмотря на свое состояние, и все работы по дому выполняла только я одна. Несмотря на то, что я устраивалась на работу горничной, мне пришлось выполнять обязанности и экономки, и уборщицы, и кухарки. Я одна вымывала и вычищала его трехэтажный особняк сверху донизу, и каждые выходные готовила еду на целую армию его друзей, которых он привозил с собой из города. В доме постоянно была толпа народа, в подвале устраивались какие-то тайные собрания.

Вначале я не понимала, что там происходит. Только время от времени до меня доносились женские крики. Но их быстро заглушали.

Позже я стала понимать происходящее, и очень много узнала о том, что происходит в подвале. Особенно после того, как мне пришлось убирать там кровь. В поле зрения Сафина были исключительно молодые девушки, лет 17–18, не старше. За те годы, что я там работала, у него не было любовницы старше 18 лет. Я не знаю, где он их брал. Возможно, нанимал проституток, но в подвале происходили жутко кровавые сексуальные оргии с постоянными избиениями девушек и групповыми изнасилованиями. Именно ради этих оргий к нему и приезжали друзья. Однажды я подсмотрела в щелочку… Это было отвратительно!

Я не ушла из этого жуткого дома потому, что он очень хорошо мне платил, а мне были нужны деньги. Когда в доме появилась эта несчастная женщина, я сразу заподозрила неладное. Во-первых, она была намного старше всех его постельных подруг, а, значит, совсем не в его вкусе. Во-вторых, он сразу же запер ее в подвале, в клетке, напоминающей тюремную камеру, с решеткой, и не выпускал из дома. Так же он морил ее голодом. Сколько раз я протягивала ей сквозь решетку куски хлеба, пробираясь в его отсутствие тайком!

Помню, как жадно хватала она их своими окровавленными пальцами. Он постоянно избивал ее, как и всех остальных, а по выходным ее насиловала толпа его приятелей, для которых она была чем-то вроде тренажера в зверских сексуальных оргиях. Он держал ее в самом настоящем сексуальном рабстве, подвергая и моральным, и физическим лишениям.

Почему я не обратилась в полицию? Я боялась, что меня убьют. Однажды он сказал мне об этом открыто. И, кроме того, я не хотела потерять свои деньги, главную причину, по которой находилась в этом ужасном доме. Все, что я могла, только подкармливать ее, чтобы она не умерла с голоду, да закрывать уши, когда ее избивали.

Покончить с собой было для нее единственным способом спастись из этого ада. Когда охранник нашел ее повешенной на перекладине решетки в своей тюремной камере этого пыточного подвала, я быстро собрала свои вещи и сбежала из этого дома еще до приезда „скорой“. Сейчас я скрываюсь от Сафина, именно поэтому не хочу, чтобы видели мое лицо. Официально мой контракт еще не расторгнут, и я числюсь домашней прислугой Вирга Сафина. Я не вернусь в этот дом больше никогда».

Дальше журналист добавлял текст от себя — о том, что несчастная женщина все-таки собирается писать заявление в полицию, а также о том, что готова официальными показаниями подтвердить свой рассказ.

Заканчивалась статья перечислением всех заслуг и наград Вирга Сафина, и словами о том, что никто даже не предполагал, что за личиной знаменитого человека, медийного лица скрывается звериный оскал настоящего монстра.

Я прочитала весь текст очень внимательно, от начала до конца, до самой точки, заканчивающей последний абзац, и так же тщательно рассмотрела все фотографии. Затем протянула газету Сильвии, которая с интересом разглядывала меня.

— У тебя непроницаемое лицо, — Сильвия спрятала газету в сумку.

— Что ж, написано интересно. Ты оставишь мне эту газету?

— Покажешь ему?

— Скажу, что в палату кто-то подбросил. Он ведь уже знает?

— Он знает.

— В этой чуши нет ни строчки правды. Все эти девицы… Они ничего не знают о нем! А горничной Натальи никогда не было в его доме, не так ли?

— Никогда не было. Вера работает у него уже 12 лет. И никто не работал до Веры. Это чистая подстава, фейк.

Сафин был весел, бодр и свеж. Его чисто вымытые, блестящие волосы были в беспорядке рассыпаны по плечам. И, как всегда, при взгляде на его лицо у меня болезненно, мучительно заныло сердце. Этим днем он был так бесконечно красив, что по сравнению с его красотой все казалось неважным, все исчезало без следа в этом мире. Был только он — мое огромное небо, поглотившее без следов и остатков всю существующую вселенную. Только он. И больше ничего.

Он вошел, как всегда, быстро, стремительно. Наклонился ко мне.

— Привет, любовь моя! Как ты сегод…

Тут он замолчал, резко запнулся на полуслове, уставившись на газету, лежавшую на моем одеяле. Глаза его расширились.

— Где ты это взяла?

— Сегодня я стала знаменитой, — я попыталась улыбнуться, но улыбки не получилось.

— Кто посмел тебе это дать? Кто тебе это принес? — глаза его сверкнули, руки задрожали, голос повысился. Было видно, как больно задела его эта статья. Его боль мгновенно кольнула мое сердце. Мы были связаны с ним так тесно, что если что-то болело у него — болела и я.

— Значит, ты видел, — сказала я — просто для того, чтобы что-то сказать.

— Разумеется, видел, — голос его стал тише, — мои адвокаты уже связываются с редакцией этой паршивой газетенки. Разумеется, я буду подавать в суд. Но ты не ответила на мой вопрос. Кто тебе это принес, где ты это взяла?

— Никто не принес. А взяла в холле, когда прогуливалась по коридору. Пошла чуть дальше. Газеты и журналы были навалены на журнальном столике в холле с кожаными диванами. Мое внимание привлекло твое лицо. Я и взяла. А прочитала только что здесь, в палате.

Дрожащими руками он подвинул стул вплотную к кровати. Сел, упираясь коленями, словно ища точку опоры. Глаза его метались по сторонам. Мне было жаль его, как ребенка, у которого отобрали игрушку. Мне было жаль незаслуженных им страданий, жаль грязной прозы, которую обрушили на его плечи.

— Прости меня, — плечи его поникли, как поник голос, — я не хотел причинить тебе боль.

— Ты не причинил мне боль! — горячо сказала я, — разве я не знала, что ты звезда, когда связывалась с тобой? Разве не была готова к тому, что обо мне будут писать всякие гадости? Да мне плевать, что они про меня пишут. Пусть пишут, что я инопланетный монстр. Все это больше не имеет никакого значения. Мне очень жаль, что ты так расстроился. Не стоит страдать из-за этого!

Он робко улыбнулся. Эта тень улыбки была моей настоящей победой. Его руки потянулись ко мне жадно, как истосковавшийся от жажды тянется к источнику, и в этот раз я не противилась. Я попыталась замереть в его объятиях, но так почему-то не произошло. Мысль, первая за все время мысль, отчетливо пронеслась в моем сознании: «Я умру за тебя, Вирг Сафин. Я буду жить за тебя».

— Я изменился. Теперь я буду совершенно другим. Навсегда. Теперь все будет по-другому, совершенно иначе, — он легко улыбнулся краешком губ, — я стал другим человеком. Я больше не заставлю тебя страдать. Знаешь, за все это время, что ты лежишь здесь, я понял очень многое. Понял, в чем был не прав. Хочу изменить свою жизнь. Покончить с прошлым. Совсем. Ну, ты поняла, что я хочу сказать. И еще: хочу, чтобы мы вместе начали новую жизнь, желательно в другом месте. В последнее время я все чаще думаю об этом. Как ты относишься к тому, чтобы уехать?

— Уехать — куда? — у меня почему-то пересохло в горле.

— В Америку, к моей семье. В Нью-Йорк. У меня есть там квартира. Просторная фешенебельная квартира в хорошем районе. Мы можем там жить.

— У меня есть сын.

— Я помню об этом. Когда ты устроишься, мы заберем его. Или, если захочешь, сразу возьмешь его с собой.

— Он приедет… потом. Когда мы устроимся.

— Так будет даже лучше. Вот увидишь, нам будет очень хорошо. У меня очень много заказчиков по всему миру. И много денег — хватит, чтобы безбедно жить до конца жизни. А если не хватит, заработаю еще.

— А как же твои рестораны?

— Я их продам. Мне давно надоел этот бизнес. Я давно уже мечтал от них избавиться. Все это не по мне. Теперь я хочу заниматься творчеством, только творчеством, работать как можно больше. Особенно, если ты будешь со мной.

Внезапно я почувствовала такой леденящий холод, такой жестокий приступ паники, что мне вдруг показалось: в комнате непроницаемая, сплошная темнота. Работать… Я прекрасно помнила его работы… Но по-настоящему тайну их знала я одна… Работать… От ужаса в моих жилах заледенела кровь. Он же был так увлечен своими мечтами, что происходящего со мной совершенно не видел и не понимал.

— Работать! Только работать! Разве мои работы не прекрасны? Разве они не делают людей лучше, не изменяют человеческую жизнь? Я давно мечтал завалить весь мир своими фотографиями. Теперь у меня появилась такая возможность. Как же я хочу творить!

Он бросился к дверям.

— Ты куда? — голос мой дрожал.

— Тебе нужно отдохнуть, а мне хочется работать. Поеду домой и буду работать в студии. У меня появились новые, просто замечательные идеи! Хочу поскорее воплотить их в жизнь. Буду работать до утра.

Когда он выскочил из палаты, слишком громко хлопнув дверью, мне вдруг показалось, что это не стук захлопнувшейся двери, это с легкостью, элегантно и быстро, одним чувствительным хлопком он разбил мое счастье. Иллюзию счастья, которая разлетелась на осколки.

Неужели кошмар повторяется? Неужели все это будет повторяться снова и снова, изо дня в день? А кожа? Он действительно будет брать ее в морге? А я буду верить в это и шарахаться от дверей его студии, как от страшного суда? И все это — до конца моих дней? Как долго я выдержу эту пытку, как долго смогу верить в то, что под личиной монстра появился совершенно другой человек?

Только на рассвете я забылась тяжелым, мучительным сном без всяких сновидений. А когда я открыла глаза, у кровати моей сидел он. При виде его у меня отлегло от сердца. Он же казался хмурым и невыспавшимся. Совсем не таким, как вчера.

— Ты работал?

— Куда там! — зло махнул рукой, — на работе совсем не удалось сосредоточиться! Вчера, только выехал из больницы, сразу позвонили из одного ресторана, там возникли проблемы, пришлось ехать и решать. Потом поехал в другой. Когда же добрался до дома, то оказалось, что нет ни творческого настроения, ни приемлемых мыслей. Абсолютно никаких мыслей. От этого подвешенного состояния устал, как собака. Плюнул на все и завалился спать.

Он был зол, издерган, казался не выспавшимся, но все в душе моей пело! Я испытывала безумный восторг. Я была счастлива его видеть, но не только поэтому. По его лицу, по его глазам я каким-то образом видела, что он не вернулся к прошлому. А раз так, то он обязательно сможет себя переломать. Я успокоилась. Меня не оставляла надежда, что с ним все будет хорошо, все обязательно будет хорошо.

В новогоднюю ночь он принес два высоких запотевших бокала и искусственную елочку, вставленную в хрустальный шар. Елочка была настоящим произведением искусства. Чуть выше человеческой ладони, она помещалась на прикроватном больничном столике. Стоило только повернуть ее на свету, как искрометные лучи сияющего света от хрустальной подставки скользили по скучной штукатурке больничных стен настоящими солнечными лучами. Это были самые настоящие, самые искренние блики новогоднего солнца, и стоило лишь их увидеть, как мгновенно становилось радостно и легко на душе. Это было волшебство, сказочная иллюзия счастья! Добрая магия Нового года, в которую я не верила уже множество лет. Я могла любоваться на яркие искры этой удивительной елки часами. Это был самый замечательный новогодний подарок, который мне только довелось получить.

Это был самый счастливый Новый год в моей жизни. Вирг Сафин принес разноцветные шарики, целое море детских разноцветных шариков, надул их, а затем развесил по всей палате, превратив унылую больничную палату в некое подобие тропического рая. Я смеялась и хлопала в ладоши. А за запотевшими окнами шел самый настоящий новогодний снег.

Я готовилась к выписке. Все с моим здоровьем было совершенно нормально. Анализы показали самые хорошие результаты. Вернувшись в палату от зловредного врача, который с огромной радостью сообщил, что готов меня выписать, я начала собирать свои вещи. Потом приехал Вирг Сафин и попросил меня задержаться.

— Я хочу встретить этот Новый год здесь, с тобой. Я хочу провести всю новогоднюю ночь с тобой вместе. Хочу смотреть в твои глаза, держать тебя за руку и никуда, абсолютно никуда не уходить.

— В больнице? Новый год в больнице? Это не самая лучшая идея… — как-то растерялась я, — тем более, что я практически здорова. Разве нельзя быть в доме, вдвоем?

— Нет, к сожалению, — он вдруг стал очень грустным, — я хотел бы пообещать тебе все, что угодно, и то, что так можно сделать, но, к сожалению, это не так. Если узнают, что я в доме, меня не оставят в покое. Нам просто не дадут побыть наедине. Завалится толпа каких-то бесконечных людей, большинство из которых случайные люди. Потащат в рестораны, клубы. А отказать им будет нельзя, потому, что все это деньги, деньги, проклятые деньги. Я слишком публичная личность и каждый свой Новый год проводил в толпе. Теперь же я хочу совершенно другого. А этого никто не поймет. В больнице никто не посмеет меня тронуть. Я встречаю Новый год в больнице у своей девушки — это святое. Я точно знаю, что никто из них не припрется сюда. Тем более, что в доме бардак. Я на две недели, в честь новогодних праздников отпустил Веру. Весь заведенный порядок мгновенно рухнул, и дом стал похож на мусорную свалку. Там даже есть нечего — я давно уже не питаюсь дома. Так что я очень прошу тебя, согласись, пожалуйста, задержаться хотя бы на сутки, чтобы мы спокойно встретили Новый год вдвоем.

И я согласилась. Я согласилась бы на все что угодно, особенно, если об этом попросил меня он. Тем более, я не хотела возвращаться в дом. Я все не видела свое в него возвращение. Оно страшило меня, как возвращение на опасное поле битвы, туда, где ты получил смертельную рану.

И я осталась в больнице. В опустевших коридорах тут же разгулялся ветер. Я воспринимала безлюдье как настоящее счастье и очень многое дала, чтобы так, как на новогодние праздники опустела вся больница, опустел и весь мир.

Он принес две холодных бутылки моего любимого шампанского, огромную коробку шоколадных конфет и торт со взбитыми сливками. Еще — минеральную воду и какой-то потрясающе вкусный морс.

— У нас будет сладкий стол. Я хочу, чтобы мы с тобой всегда проводили самые сладкие праздники.

Это был самый счастливый Новый год в моей жизни! Это был единственный Новый год, превратившийся для меня в сказку — в настоящую волшебную сказку родом из детства. Повязок на моих руках больше не было, боли — тоже, и только уродливые бугристые шрамы на запястьях напоминали то, что совсем недавно мне довелось пережить.

Таким, каким был Вирг Сафин в эту новогоднюю ночь, мне никогда не доводилось его видеть. Мы смеялись и шутили, как дети. Обливались шампанским и измазались шоколадом и сливками с головы до ног. Занимались обычным ванильным сексом прямо на полу, на разложенном пуховом одеяле, затем пили шампанское и мазались шоколадом, снова занимались сексом, и как дети ловили друг друга, играя в самые настоящие прятки. Мы зажигали длинные витые свечи красного воска в деревянных подсвечниках (он их тоже принес с собой), и оба отключили свои мобильные телефоны.

Точнее он отключил. Я своим не пользовалась уже давно. Никакого телевизора не было. Полночь мы встретили по моим наручным часам и по диким взрывам петард, раздавшихся в другом мире за окнами.

Мы кричали, хохотали, бросали друг в друга шариками и с грохотом взрывали шампанское, обливая друг другу руки, волосы и лицо. Мы кормили друг друга большими кусками торта и падали на расстеленное одеяло, чтобы в очередной раз погрузиться в друг друга и заниматься ванильным сексом с какой-то звериной яростью, так, словно мы вообще не собираемся отрываться, разъединяться, так, словно он больше никогда уже не выйдет из меня.

Мы чувствовали себя так, словно нам только-только исполнилось 16. Словно мы занимались сексом впервые и впервые открывали друг для друга радость наших тел. Я никогда не видела его таким. Никогда не думала, что он может быть настолько счастливым.

Словно это был первый Новый год в его жизни. Словно это был первый Новый год в моей жизни. Словно это была первая и единственная радость наших жизней, которую мы могли почувствовать, осознать, понять. И это ощущение открытого заново счастья поднимало нас над всем остальным миром.

Я чувствовала себя самым счастливым человеком на земле. И это было чистой правдой — в ту новогоднюю ночь я действительно стала самой счастливой. И осознавать, понимать, ощущать это вселенское счастье был драгоценный дар, за который я благодарна судьбе.

Уже на рассвете, лежа на одеяле, тесно прижавшись друг к другу (мы устали физически, и от безграничного счастья тоже можно устать), он сказал:

— Мара, мы обязательно должны пожениться. И сделать это надо как можно скорей, уже этой зимой.

— Почему этой зимой? К чему такая спешка?

— Я больше ни одного дня не могу обходиться без тебя.

— Я тоже не могу обходиться без тебя, Вирг Сафин. Но это не значит, что нам нужно спешить.

— Нам нужно спешить. Счастье переменчиво. Если оно улетит, его уже не поймаешь. Я не хотел бы потерять тебя.

— Ты не потеряешь.

— Я люблю тебя, Мара. Я очень сильно тебя люблю.

— Я тоже очень сильно люблю тебя, Вирг Сафин.

Этот Новый год был самым счастливым в моей жизни. И как драгоценный камень чистой воды я до конца своих дней буду хранить это воспоминание в своей душе.

Он ушел от меня днем. Мы договорились, что я пробуду в больнице еще сутки — весь день 2 января. Утром 3 января он приедет за мной как можно раньше, займется моей выпиской, и я навсегда покину больницу. Он заберет меня.

— Мара, у меня есть важное предложение. Как ты смотришь на то, чтобы временно пожить в той самой квартире, в которой ты жила, как только приехала ко мне?

— С радостью, — я действительно обрадовалась, и не могла это скрывать, — а почему так?

— Видишь ли, я не хочу, чтобы ты возвращалась в свою комнату в доме. Ну, где все произошло. Поэтому я решил сделать ремонт, перестроить несколько комнат на втором этаже и сделать нам с тобой общую, свою собственную спальню, где мы будем жить вместе. Таким образом ты вернешься и в тот же самый, и в совершенно другой дом.

— Очень хорошо. Я не возражаю. А сколько продлится ремонт?

— Максимум — месяца три. Если ты не возражаешь, я тогда перевезу в квартиру все твои вещи. И 3 января отвезу тебя туда.

— А ты будешь приезжать? Или я снова буду сидеть одна в этой квартире?

— Мара, да ты что! Я буду жить в этой квартире вместе с тобой. Я все время буду приезжать. Мы будем жить вместе, по-настоящему. И ты увидишь, как все будет здорово!

— Спасибо тебе! — я обняла его за шею обеими руками, крепко-крепко, изо всех сил прижала к себе, — спасибо тебе, мой любимый. Спасибо за то, что позволяешь мне прийти в себя и пока не возвращаться в дом.

— Я эгоист, Мара. Я делаю это для себя тоже. Я хочу, чтобы ты всегда была здоровой и счастливой рядом со мной.

Перед тем как уйти, он помог мне убрать в палате и привести ее в прежний вид. Но я знала, что эта палата в моих глазах больше никогда не будет прежней. Я буду помнить ее такой.

День 2 января пролетел как один миг. Я ждала Сильвию, но она не пришла. То, что она не пришла, я расценила как перемену к лучшему.

Третьего января я проснулась около 6 утра, и ждала его с самого утра, как только вышла из душа. Что-то подсказывало, что он не приедет так рано. Но я ждала.

9 утра 3 января. 11 утра. Полдень. Он не приехал даже тогда, когда больничные часы пробили 2 часа дня. После 14:00 я ему позвонила. Но телефон был отключен. «Абонент вне зоны действия сети. Пожалуйста, отправьте смс-сообщение». Он даже не включил голосовую почту.

В 16:00 я отправилась на поиски лечащего врача. Меня начал беспокоить вопрос оплаты. А если он заплатил за больницу только до 3 января? Что будет утром 4-го? Меня вышвырнут на улицу? И куда я отправлюсь, если дом развален ремонтом, вещи мои неизвестно где находятся, а ключей от той квартиры у меня нет? Лечащий врач посмеялся мне в лицо.

— Я же говорил, что вам нужно в психиатрию! Так не интересоваться собственными делами! Ваша палата оплачена по 10 января включительно, а выписка ваша назначена на 9 утра 11 января. Ваш друг распорядился так вас здесь задержать и все оплатил. Наверное, хочет погулять свободно. Надоели вы ему, похоже, со своими дурацкими выходками. Если хотите посмотреть квитанцию — пожалуйста. Он, кстати, палату оплатил утром 30 декабря.

Я вернулась в палату как побитая собака, не зная, что и думать. Телефон его был по-прежнему отключен. Исчезла и Сильвия. Я сидела одна в этой не нужной больнице, как замурованная заживо в чудовищном языческом мавзолее, не имея никакого понятия, что делать, что думать, как поступить.

Всю ночь я ворочалась на кровати без сна, как на раскаленной решетке, и окончательно расплакалась под утро. Было невыносимо больно от происходящего, особенно когда перед моими глазами все еще стоял Новый год.

Глава 24

Я потеряла сон к концу вторых суток и стала бесповоротно сходить с ума. Все было плохо. Лгать самой себе не имело никакого смысла. Его отсутствие могло означать только одно: он вновь принялся за старое. Разум с ужасающей четкостью твердил это.

Он отсутствовал ровно пять суток. Все эти дни его телефон был отключен. Я подозревала, что у него было еще несколько номеров, которые я не знала.

Отсутствовала и Сильвия. Но ее отсутствие не очень беспокоило. Появление Сильвии я теперь воспринимала как беду.

К концу пятых суток я впала в истерику: рыдала, захлебываясь собственными слезами, кричала, вопила, разбросала по палате постель и вещи. Багровое марево безумия охватило мой разум. Контролировать себя я уже не могла. На мои вопли прибежали две медсестры, сделали укол снотворного и уложили в постель. После этого я отрубилась, погруженная уже в привычную для меня темноту.

Когда я пришла в себя и открыла глаза, возле моей кровати на табуретках сидели Узколицый и Меченый и смотрели на меня. Два СБУшника показались мне явлением из кошмара.

Зажмурившись, я попыталась прогнать кошмар, но это помогло мало. Они не были плодом моего воображения, а были самой настоящей реальностью, и от этой реальности некуда было бежать.

Я замотала головой и снова зажмурилась. Когда я опять посмотрела на них, Меченый ехидно улыбнулся:

— Она думает, что мы ей снимся.

— Ага, — поддакнул Узколицый, — мы ее кошмар.

— Нет, детка. Можешь жмуриться сколько угодно, но мы никуда не исчезнем, — сказал Меченый. — Ты, детка, допрыгалась и допрыгалась очень серьезно. Так что прекрати мотать головой, как выжившая из ума старуха, и раскрой шире свои лживые глазки. Мы — твоя явь.

К сожалению, это была правда. Я села, опираясь на спинку кровати, и попыталась приготовиться к бою, хотя сделать это было очень не просто.

— Что вы здесь делаете?

— Тебя ждем, это же ясно, — сказал Меченый, и добавил не без ехидства, — в этот раз тебе некуда бежать.

— Что вам от меня нужно? Я, кажется, сказала вам все. Что еще вы хотите? — я попыталась потянуть кота за хвост.

— А говорить ничего не нужно, — из кожаной папки Меченый достал листок бумаги и ручку, — говорить не нужно, нужно писать. Ты будешь писать.

— Что писать? — я перепугалась всерьез.

— Показания на Сафина. Достаточно мы с тобой цацкались. И учти: здесь, на этом чистом листке, который ты заполнишь словами, именно здесь твоя жизнь. И в этот раз игры закончились.

— Вы что, с ума сошли?

— К сожалению, нет. Хотя лучше бы сошли. Лучше сойти с ума, чем осознавать, что на земле живет такой урод, монстр. Но в этот раз ты все напишешь. И хватит играть с собственной жизнью. Мы прекрасно понимаем, что Сафин пытался тебя убить. Разве ты не хочешь отомстить?

— Он не пытался меня убить. Это чушь.

— А нам по фиг, что там у вас произошло. Но напишешь ты, что именно он пытался тебя убить. И это будут реальные показания, на основании которых мы сможем его арестовать и посадить.

— Вы серьезно думаете, что я стану это писать?

— Да, станешь. Ты станешь это писать, чтобы спасти свою шкуру, потому, что другого выхода у тебя нет. Если же ты не сделаешь этого если не дашь нам в руки реальную зацепку для ареста этого придурка, ты из этой палаты не выйдешь. Ты будешь ликвидирована как накипь, мешающая нормально жить хорошим людям, как сообщница урода и маньяка, по которому плачет даже не тюрьма, а сумасшедший дом самого строгого режима. Никто больше не будет тебя защищать. Будет принято решение от тебя избавиться.

— Вы угрожаете меня убить?

— Бог с тобой! Да при чем тут мы! От тебя избавится Сафин с подельниками! А еще в палату случайно может забрести наркоман-грабитель за твоим мобильником. Ты себе не представляешь, как плохо охраняются эти больницы и сколько в них шляется всякого сброда! Забредет наркоман, пальнет в башку — что с такого взять? Либо, мучаясь угрызениями совести, ты покончишь с собой, разумеется, сама покончишь с собой, например, повесишься на поясе от халата. Тот, кто один раз пытался совершить суицид, с легкостью совершит его и во второй раз. Так что, как видишь, выбор очень большой. С тобой случится самоубийство или жестокий несчастный случай. А мы с напарником случайно обнаружим твой труп. И при чем, спрашивается, тут мы?

— Вы знаете мой ответ. Убивайте. Я ничего писать не буду.

— Дура! — Меченый хлопнул кулаком по одеялу и, вскочив с табуретки, заметался по палате. Узколицый с непроницаемым лицом наблюдал за мной и за ним. — Какая же ты дура! Ради чего, ну ради чего ты хочешь пожертвовать своей жизнью? Тебе ведь жить и жить! У тебя есть сын! А ты хочешь умереть ради этого монстра, который тебя и в грош не ставит! Ты хоть знаешь, где он пропадал эти пять суток?

— Что? — переход был настолько неожиданным, что я растерялась.

— Он сидит в своем полуразрушенном доме, в котором начал ремонт, запершись в своей мастерской. А знаешь, что он там делает?

— Работает… — еле слышно прошептала я.

Меченый раскрыл папку и швырнул мне на колени ворох цветных фотографий. Я взяла в руки первую, и… Едва не потеряла сознание. Все закружилось, завертелось, подступило к глазам.

— Это Карина Эйвазова. Ее труп без кожи был обнаружен на рассвете 3 января на мусорной свалке в Дарницком районе. Ей было всего 19 лет. Карина Эйвазова была профессиональной моделью. Училась в университете на филологическом факультете и одновременно занималась модельным бизнесом, была ведущей моделью одного из серьезных европейских агентств. В полночь 2 января в одном из самых крутых ночных клубов состоялась презентацию модного европейского бренда одежды, и Карина Эйвазова участвовала в дефиле, представляла линейку нижнего белья. На показе был собран букет столичных знаменитостей. Среди почетных гостей был и Вирг Сафин. По словам свидетелей и очевидцев, Вирг Сафин не отходил от девушки весь вечер, откровенно ухаживал за ней. Из клуба они уехали вместе в 4 часа утра. Многие видели, как Карина садилась в его машину. Но домой она не вернулась. В 7 утра ее изуродованный труп был найден на куче мусора. Судя по всему, он убил ее в ближайшем переулке. Мы нашли место с обильными следами крови. Нашли и ее сумочку. Кожу не нашли.

— Почему вы его не арестуете? Почему вы не арестовали его, если есть свидетели, и все это было так?

— Да потому, что у Сафина, будь он проклят, есть свидетели, которые с пеной у рта утверждают, что он был с ними с 4:30 утра! Мы допросили этого урода. По его словам, он подвез девушку до дома, который расположен близко от ночного клуба. А в 4:30 был уже в одном из своих ресторанов, где проводил время с двумя серьезными бизнесменами и их подругами. Потом вся эта компания якобы отправилась к нему в офис. Подруги мямлили, но бизнесмены дали серьезные показания что Сафин не отлучался из ресторана, все время был у них на глазах! Это серьезная проплаченная крыша! Его постоянно кто-то крышует. И так всегда! Поэтому до сих пор мы не смогли его арестовать.

— А может, так все и было на самом деле? Может, это правда? Если он ее не убивал?

— Карина Эйвазова была убита тем же способом, что и все остальные жертвы. Точно так же, как был убит Комаровский. Нет никаких сомнений: ее убил Вирг Сафин. Он снова убил, и будет продолжать убивать. Если мы его не остановим. Если ты его не остановишь. Не хочешь подписывать? Не надо. Посмотри на свои руки. Кровь 19-летней, ни в чем не повинной девушки на твоих руках!

Я закрыла лицо руками, плечи мои затряслись. Меченый снова сел на табуретку.

— Послушай, девочка. Мы знаем, что тебе нелегко. Ты любила этого урода. Я понимаю все это. Но и ты должна понять. Карина Эйвазова была единственной дочерью у родителей. Узнав, что Карина умерла, мать ее слегла. Она все время в беспамятстве, теряет сознание и бредит. А ее отец поседел за одну ночь. Ты можешь уговаривать себя, что он убил в последний раз, что больше не будет, он изменился, и эта смерть была последней. Да, где-то на время он успокоится. А потом снова убьет. Через 7 месяцев, 8, год… Убьет такую же девушку, как и эта Карина. И ты ничего не сможешь сделать. Никак не сможешь это остановить. Эти жуткие бессмысленные смерти будут продолжаться, пока эта тварь будет ходить по земле. Ты хочешь до конца своей жизни жить с этим?

Я дрожала, закрыв лицо руками. Тело мое, мозг, сердце были словно ввергнуты в пропасть, в темную бездну. И я никак не могла выбраться не поверхность.

— Я должна подумать.

— Хорошо. Я все понимаю. Подумай до завтра. Завтра мы придем снова. Но думать нужно быстро. Больше времени у тебя нет.

Они ушли из палаты. Я снова набрала номер Вирга Сафина — никакого ответа. Я плакала, сидя в кровати, обхватив колени руками, горько плакала, без единого звука. Едкие слезы обжигали мои щеки, и я все не могла прийти в себя.

А потом… потом все прошло. Не знаю, в какой период времени наступило это спокойствие. В мою палату никто не входил. Тишина была благословенным бальзамом, пролившимся на мои раны. Я прикладывала к себе тишину. Именно так ко мне пришло единственно правильное решение. И я пообещала себе, что сумею так сделать. Я сильная. Я сумею сделать все. Я могу очень многое. В том числе жить без кожи.

Когда я успокоилась, приняв правильное решение, дверь палаты открылась. Я прекрасно знала, кто вошел ко мне.

Сильвия опустилась на край табуретки возле кровати (той самой, с которой несколько часов назад встал Меченый), и виновато отвела глаза в сторону.

— Ты знаешь, — прокомментировала я.

— Я не представляла, как сказать тебе это… — прошептала Сильвия, — я думала, будет совсем иначе. Не так скоро. Я как-то была не готова. А теперь…

— Ты выглядишь более растерянной, чем я.

— Это так кажется. Я переживаю. Это правда. Но ведь именно я поняла, как мы должны поступить. А ты… ты пыталась отказаться от моего плана. И мы упустили время.

— Теперь мы воплотим план в жизнь как можно скорее. Я согласна на твой план полностью. Но в нем будут мои изменения. Я расскажу — какие.

Все то время, что я говорила (а говорила я достаточно долго), Сильвия слушала меня очень внимательно и даже удовлетворенно кивала в особо понравившихся ей местах.

— Ты тщательно продумала все детали, — сказала Сильвия, выслушав меня до конца, — план сейчас намного лучше. С этими новыми деталями у нас появляется больше надежды на успех.

— У меня было время все обдумать. И если ты со всем согласна, начнем действовать. Прямо сейчас!

— Ты назвала мой план жестоким. Но то, что придумала ты…

— Я знаю. Но будет так, как хочу я, или никак не будет. У меня есть основания так поступить.

— Хорошо. Я спокойна и абсолютно с тобой согласна. Давай обсудим все еще раз. Начнем с главного. Как ты собираешься добыть этот крошечный объектив?

— Он находится у меня. В моей комнате. Я спрятала его в свое время. И если комнату не развалили…

— Пока нет, но надо спешить. Если завтра утром ты выйдешь из больницы…

— Нет, Сильвия. Я выпишусь прямо сейчас. Мне нужен ключ от той квартиры, куда он обещал меня отвезти.

— У меня есть дубликат. Всегда был. Постаралась Вера.

— Отлично. Значит, сейчас я соберу свои вещи, выпишусь и поеду туда. Ты уверена, что он не перевез мои вещи?

— Они в доме.

— Очень хорошо. Значит, завтра утром мы осуществим наш план.

— Ты уверена, что мы все успеем сделать?

— Это зависит только от тебя. Давай я еще раз повторю, что ты должна сделать.

— Хорошо, — кивнула Сильвия, — я все поняла. Двух дней будет достаточно для покупки билетов. Ты же купишь свой билет потом. Я оставлю тебе документы на имя Вирджинии, и закажу билет до Нью-Йорка. Ты просто выкупишь его в аэропорту. Честно говоря, мне как-то не по себе… Особенно эта часть с объективом.

— Все будет правильно, Сильвия. Теперь я в этом уверена. Скажи главное: в доме идут строительные работы?

— Идут. Полным ходом. Разобрали противоположную стену от башни, сняли перекрытия между первым и вторым этажами. Подвал вообще разнесли. Но башня остается пока целой.

— Что нам и надо. Я думаю, мы успеем.

— Обязательно успеем. Они не тронут башню, пока он находится там. Он будет находиться там еще некоторое время. А Вера больше не вернется в дом. Я дала ей расчет. Вера всегда знала, что это произойдет рано или поздно. Она очень довольно. С деньгами, которые она от меня получила, просто отлично устроится.

— Мне будет ее не хватать. Но хорошо, что в доме он находится один. Что ж, значит, действуем, и остаемся на связи.

Мы вбили номера друг друга в свои телефоны, и Сильвия ушла, как и приходила, тайком. Я была спокойна и холодна, как лед. Мои пальцы абсолютно не дрожали, когда я набирала номер на мобильном телефоне. Сердце мое билось тоже ровно.

— Боже мой… Я сто раз пытался тебе позвонить… — выдохнул Макс, и я вздрогнула, услышав его голос. Мне было не по себе. Но очень скоро я взяла себя в руки. Одного голоса было недостаточно, чтобы поколебать мою решимость и спокойствие.

— Знаю. Мне не давали мобильный телефон.

— Почему же дали сейчас?

— Я выписываюсь. Со мной все уже хорошо. Макс, я видела статью.

— Меня заставили это сделать. Я не хотел. Долго сопротивлялся, но мне пригрозили увольнением с работы. Есть люди, которые имеют на Сафина зуб. Плюс — приложили руку спецслужбы. Меня заставили это сделать. Отказаться я не мог. Ты же знаешь, как они умеют заставлять.

— Знаю. Я знаю, как они умеют заставлять.

— Тогда ты поймешь. Я не мог отказать. А когда согласился и стал делать, все время думал о тебе. Он же пытался тебя убить, правда? Не говори, я и так знаю! И я вдруг подумал, что эта статья сможет тебя защитить. Я хотел тебя защитить. Хотел спасти тебя от его оргий. Это был единственный способ — привлечь внимание и не дать ему расправиться с тобой. Другого способа у меня не было.

— Я не сержусь на тебя, Макс.

— Правда? Я очень рад это слышать!

— Но есть кое-что, о чем ты не знаешь. Теперь я могу тебе рассказать. Более того, я обязательно должна тебе рассказать. Это очень серьезно и важно.

— Хорошо, давай встретимся. Когда тебя выписывают из больницы?

— На днях. И еще. Сафин должен скоро уехать. Когда он уедет, мы встретимся в доме. Я должна тебе кое-что показать.

— Как меня пропустит охрана?

— Охраны сейчас нет. Дом в ремонте. Только бригада строителей. Вещи вывезены, нечего охранять. Часть дома развалины, а часть стоит целой. То, что я хочу тебе показать, находится в тайнике, в той, целой, части, которую еще не успели тронуть строители. Поэтому нужно спешить.

— Я понял.

— Когда меня выпишут из больницы, и я наведаюсь туда, в дом, я узнаю, когда ты сможешь приехать, позвоню тебе и ты приедешь. Не волнуйся, мимо охраны поселка я проведу тебя тайком. Когда ты поймешь, о чем идет речь, ты сможешь дополнить свою статью. А после этого дополнения ты сразу станешь знаменитым.

— Ты серьезно?

— Вполне. Вот увидишь!

— Тогда я буду очень ждать твоего звонка!

Ухмыляясь, я повесила трубку. С выпиской все прошло гладко. Сильвия ждала меня в такси за углом.

В квартире был запах нежилого помещения, хотя убрано было достаточно чисто.

— Убирала Вера напоследок, — Сильвия правильно истолковала мой взгляд.

Я обвела взглядом знакомые предметы и вещи. Моих личных вещей здесь не было. Он и не думал меня перевозить.

— Я пойду в магазин, — сказала Сильвия, — куплю еды. Мы поужинаем и снова все обсудим все детали, чтобы быть спокойнее. Что ты хочешь поесть?

— Ничего. Принеси мне выпить. Принеси лучше водки. Это как раз то, что необходимо сейчас.

— Водки, — Сильвия невесело усмехнулась, — в последние годы я пью только виски.

— А сейчас выпей водки. Это как раз подходящий напиток в наших с тобой обстоятельствах. Подходящий именно сейчас.

Фиолетовой комнаты больше не было. Она осталась в прошлом. Но темные тени из этого прошлого вошли в мой нынешний мир. Нелегко было устроить здесь царство тьмы, но я вполне справилась с этой задачей. Плотно задвинутые тяжелые шторы и черные свечи в углах комнаты помогли мне во всем.

Несколько часов назад я даже не предполагала, что здесь, в этой уютной квартире, помнящей муки моих первых киевских часов, будет происходить все это, и как происходить… Вирг Сафин пришел к утру этого дня.

Звонок в дверь застал меня в душе. Быстро накинув махровое полотенце, я поспешила к дверям. Я была так твердо уверена в приходе Сильвии (тем более, что расстались мы с ней накануне поздно вечером, договорившись встретиться как раз утром, чтобы обсудить план дальнейших действий), что не посчитала нужным более плотно запахиваться, поэтому полотенце свисало с меня.

Я распахнула дверь, не стесняясь своей наготы. На пороге стоял Вирг Сафин. В руках его были две сумки с моими вещами. Шокированная, я отступила на несколько шагов.

Сафин решительно шагнул в квартиру и захлопнул за собой дверь.

— Надеюсь, это ты меня так встречаешь? — его злые, колючие глаза скользнули по моей голой груди так, что я поежилась и поплотней запахнулась в полотенце.

— Нет, не тебя. Дворника, — нашлась, что сказать.

— Понятно. Я бы не удивился. Дворник тебе бы больше подошел.

— Что ты хочешь? Какого черта ты сюда явился?

— Ты серьезно? Ты ведь находишься в моей квартире, разве нет?

— Ты сам меня в нее пригласил. И даже сам оставил ключи. А потом бросил меня в больнице, забыв о моем существовании.

— Я что, должен извиняться? Ты серьезно думаешь, что я буду извиняться?

— Нет. Пошел вон.

— Пойду. Только вещи свои забери. Я тебе их привез.

— Зачем? Как ты узнал, что я здесь, а не в больнице?

— Какая тебе разница? Я сразу понял, что ты здесь, когда мне позвонили, что ты ушла из больницы. И решил вещи привезти.

— Я тоже звонила, пытаясь понять, куда ты пропал, что с тобой.

— Преимущество мобильного телефона заключается в том, что ты видишь, кто звонит, и сам принимаешь решение, стоит ли перезванивать или отвечать на звонок.

— Понятно. Яснее просто нельзя выразиться. Ты хочешь, чтобы я уехала? Хорошо, я уеду. Скажи, ты действительно этого хочешь?

Вирг Сафин замолчал. Тут только нервное напряжение немного меня отпустило, и я стала присматриваться к тому, как он выглядит. Выглядел он не очень. Он был в том самом уродливом черном пальто, которое я когда-то пообещала себе носить до конца расследования, но так и не выполнила свое обещание. Расследование было закончено, а я не одевала пальто.

Теперь на плечах Вирга Сафина оно еще больше выглядело уродливой тряпкой и еще больше притянуло мою душу — сама не знаю, почему. Сам же Вирг Сафин выглядел каким-то помятым. У него были воспаленные, покрасневшие глаза, трехдневная жесткая щетина, немытые волосы и не свежий свитер, на загнутом воротнике которого виднелась полоска грязи. Он похудел и осунулся, выглядел так, словно спал под мостом и не ел несколько дней. Кроме того, в нем чувствовалось какое-то внутреннее напряжение, словно под его кожей горел мучительный огонь, который испепелял его изнутри. Чувствовалось, что он страдает, и что он на грани нервного срыва. Я догадывалась, почему.

Из-за того, что он сделал. Хотел не делать, пытался терпеть, но сделал. И из-за этого он мучительно, страшно, жестоко все продолжает себя казнить. Я знала о внутренних муках этой его казни. Мне было мучительно его жаль, и я страдала вместе с ним всей своей кожей, каждой клеткой. Я страдала потому, что давным-давно всей своей кожей срослась с ним.

Он обдумывал мой вопрос и не знал, что ответить. И я не дала ему ответить, потому что всем телом потянулась к нему. Но вместо того чтобы обнять меня, он отпрянул с мучительной гримасой на лице и дрожью во всем теле.

— Нет… я не могу… нет…

Он дрожал, слова его заплетались, я знала, что все слова нужно выбросить вон. Но он почему-то продолжал бормотать:

— Я не могу… я виноват… я не должен был… Тебе лучше уехать… еще есть время… ты еще можешь уехать… спастись…

Я крепко обняла его дрожащие плечи.

— Я жду тебя сегодня вечером, в 7 часов. Мы будем делать то, что делали раньше в Фиолетовой комнате, то, что так нравится тебе и мне.

Когда за ним захлопнулась дверь, я позвонила Сильвии и сказала, что он будет у меня в 7 часов вечера.

— Ты уверена, что он придет? — голос Сильвии был мрачен.

— Даже не сомневайся. Он придет.

— Свечи гаснут, — Сафин пошевелился возле моего тела, это были его первые слова после моих «сумерек», — зажги их снова.

— Нет, — я покачала головой, — я не хочу.

— Темны твои волосы ночью… Темна твоя душа, — темнота полностью скрывала его лицо, но даже сквозь нее я видела, как невесело он улыбнулся, — пока в твоей жизни есть я, все вокруг тебя темнота.

Внезапно я решилась. Я села рядом с ним, обхватив руками дрожащие от страха колени. Я молилась темноте, которая скрывала мое лицо.

— Послушай меня, Вирг Сафин, — голос мой дрожал, но мне было на это плевать, — хотя бы раз в жизни меня послушай! Послушай потому, что я умру за тебя. Я умру за тебя, Вирг Сафин. Я сделаю это с радостью. А потому послушай, что я скажу.

— Я не хочу, чтобы ты умирала, — по его телу волной прошла странная дрожь, я уловила ее отблеск в ночи.

— Я же просила меня не перебивать! Ты не слушаешь. Ты никогда меня не слушал. Давай сбежим отсюда. Давай уедем в Нью-Йорк. Если не хочешь в Нью-Йорк, давай уедем в Тюмень, на остров Фиджи. Давай уедем куда угодно, в любой город, где вернутся твои глаза. Ты понимаешь, о чем я говорю, Вирг Сафин. Где глаза твои вернутся, станут прежними, из самого твоего детства…

— Мои глаза никогда не вернутся. Их ничто не сможет вернуть.

— Я смогу.

— Тогда меня надо убить, потому, что это буду уже не я.

— Тогда я убью тебя, Вирг Сафин. Я убью тебя и снова возрожу к жизни.

— Слишком поздно. Ад не воскрешает своих героев. Ничто не сможет меня возродить.

— Я люблю тебя так сильно, что не остановлюсь перед адом. Я люблю тебя так сильно, что не остановлюсь перед болью. Я люблю тебя так сильно, что даже смерть не сможет меня остановить. Разве ты не понимаешь, что в этом мире ничего кроме моей любви не существует? Нет ни будущего, ни прошлого. Нет ни времени, ни территории, ни пространства. Даже смерти и войны тоже нет. Моя любовь — это краеугольный камень, на котором держится все. Выбить его из-под ног, и мир рухнет. Моя любовь вдохнет жизнь даже в твою смерть. Я знаю, о чем говорю. Я уже видела в лицо смерть. А потому я имею право говорить просто и прямо. Я хочу увезти тебя отсюда. Хочу тебя спасти. Хочу новых рассветов. Хочу Нью-Йорка или любого другого места в мире. Хочу жить только ради тебя. Послушай меня хотя бы раз в жизни! Сделай так, как прошу!

— Неужели ты ничего не понимаешь? — приподнявшись на локте, он отстранился от меня, и я почувствовала резкий укол боли, — не будет Нью-Йорка! Ничего не будет! Не будет потому, что всего этого нет! Нет никакого Нью-Йорка! Это как миф о загробной жизни! Дурацкий вредный миф, в котором можно спастись. Его придумали только для того, чтобы во что-то верить. На самом деле ничего больше не существует! Есть ты, и есть я. А за пределами этих стен больше ничего нет.

— Я понимаю. Ты никуда не поедешь.

— Умереть ради меня — это очень просто. А сможешь ли ты ради меня жить? Нет никакого подвига в смерти. И спасения в ней нет тоже. Умереть — проще всего, особенно прикрываясь красивыми словами. Сколько их придумало человечество, чтобы оправдать полную капитуляцию и трусость! А вот ты попробуй выжить, жить, когда весь твой мир перевернулся с головы на ноги, когда все вокруг тебя разрушено и впереди — только ранящие руины! Ты попробуй вот с этим жить!

— Но я живу с этим. Разве ты еще не понял, что я со всем этим живу.

Сафин замолчал, словно эта несвойственная для него вспышка отняла его силы. Замолчал и откинулся вниз, в черную пропасть, в кровать.

Свечи догорели. Огненные лепестки последней свечи, задрожав, угасли в моей ладони. Я потушила их своей собственной рукой.

— Да исполнится воля Божья… — я шептала в темноту, в ночь, — да будет воля твоя… имя твое… да исполнится воля Божья…

— Что ты там шепчешь?

— Я шепчу твое имя, — повернувшись к Виргу Сафину, я видела вместо него только одну истину, — я шепчу твое имя. Я шепчу о том, что приду на руины твоего дома. Нашего дома. Я приду на руины. К тебе.

— Завтрашнюю ночь я собираюсь провести в своем офисе. Если, конечно, ты снова не позовешь меня к себе.

— Я приеду утром. Ты еще не успеешь уехать. Я хочу увидеть, во что превратился дом.

— Я не знаю, зачем тебе это нужно, но хорошо, делай, как хочешь. Завтра утром я буду ждать тебя там.

— Теперь ты уйдешь.

— Нет!

— Теперь ты уйдешь, Вирг Сафин.

— Ладно, если ты так хочешь.

— Да. Я так хочу.

Темнота скрывала очертания его тела. Таким бесцветным и скомканным оказался конец нашей истории. Я повернулась к нему, прошептав:

— Да святится имя твое…

Темнота была полна враждебных, окружающих меня шорохов. Я прогоняла их руками. Я опустила правую руку вниз.

Он был отпечатан в моем сердце. Во всем моем теле больше не существовало кожи. Я не умела молиться, но я упала на колени, проговаривая быструю, кощунственную, только что сочиненную отчаянную молитву.

Громко хлопнула входная дверь.

Глава 25

Я стояла на коленях всю ночь. Ноги затекли, я повалилась на бок, и только тогда поняла, что устала, измучена, мне холодно, ноги ноют, как в тисках, и я совершенно больна от прошедшей ночи. Все мое тело била жестокая непреходящая дрожь.

Вирга Сафина в квартире моей уже не было. Я распахнула настежь окно. Воздух был невероятно морозным. Вспомнила о ледяном январе только тогда, когда иглы-струи добела раскаленного мороза пронзили то, что осталось на теле моем вместо кожи. Ледяные иглы холода, уничтожающие в первую очередь мозг.

Быстро закрыв окно и плотнее закутавшись в теплый махровый халат, я принялась ходить по квартире кругами вокруг раскрытой постели, еще хранящей тепло его тела. Я прекрасно помнила свое обещание ранним утром приехать к нему в дом.

Зазвонил мобильник. Это была Сильвия. Мы поговорили минут пять. Потом я сделала еще один звонок — так называемый контрольный выстрел. К моему глубокому удивлению, ведь я все еще надеялась, что в плане что-то пойдет не так, он попал точно в цель.

Все шло так, как и должно было идти: морозный январь и раннее утро, в котором больше не было Вирга Сафина. Не было в квартире, по которой я выписывала мучительные круги.

Немного успокоившись, я остановилась, перевела дыхание и поспешила в душ. Упругие струи горячей воды остро резанули мое тело и, потянувшись к бутылочке с шампунем, я начала ощущать себя совершенно другим человеком. В моем облике появились человеческие черты, а мое тело прекратило быть жестким сооружением из колючей проволоки и разбитых острых осколков. Когда обновленная я вышла из душа, то поняла, что теперь смогу жить.

Я высушила волосы феном, позавтракала, оделась потеплей и поехала в поселок к дому Вирга Сафина, чтобы посмотреть, во что превратился дом.

В этот раз дорога показалась мне особенно долгой. Электричка ползла невероятно медленно, проводами постанывая свою унылую песню. В промежуточных станциях в вагон забивались какие-то попрошайки и бомжи. Все казалось плавающим в тумане, превращающем все предметы и людей, окружавших меня, в какую-то сплошную, бесформенную кучу, в которой людские руки и ноги, соединившись с окрестными елками, превращались в дикий сюрреалистичный пейзаж. Мысли мои тоже были похожи на такое же бесформенное месиво. Они скакали по разным предметам, не заостряясь ни на чем. Так прошло два часа этой невероятно долгой дороги. Я позвонила. На звонок ответили сразу.

— Я скоро буду в доме. Уже подъезжаю совсем близко.

— Отлично! Встречу тебя и целую часть дома постараюсь хорошо протопить. В доме стоит ледяной холод. Рабочие отключили отопление. Впрочем, есть, чем топить. Рабочие притащили кучу каких-то баллонов с газом, очевидно, для сварки. Я постараюсь подключить этот газ.

— Ладно, давай. Вот уж не думала, что в доме все настолько серьезно!

Когда я вышла на знакомом перроне станции, воздух показался мне кристальным. Я даже обрадовалась старому облезлому перрону, как всегда радуются старому другу, за которым не устаешь скучать. Я спешила к дому Вирга Сафина, бежала так быстро, что гравий автомобильной дороги рассыпался из-под моих ног яркими искрам. Я чувствовала себя невероятно счастливой. Какая-то сила гнала меня вперед.

Ворота были открыты, а будка охранника пуста. Возле ворот, во дворе, стоял джип — черный мерседес Вирга Сафина. Значит, Сафин был в доме.

Я побежала к дорожке, уже не сдерживаясь. Сознание мое фиксировало всякие мелочи: оконные рамы, которые вынули во втором этаже, строительный кирпич возле крыльца. Входная дверь была открыта настежь, и это было последним, что я запомнила в тот момент.

Потом… То, что произошло потом, я постараюсь описать достаточно ясно и четко, хотя в сам момент в мыслях моих царил невообразимый хаос. Я сумела навести порядок только со временем.

Не успев дойти до крыльца несколько шагов, как раздался взрыв. Мне показалось, что земля рассыпается из-под ног. Взрывная волна необычайной силы приподняла меня над дорожкой, а потом больно швырнула вниз. Упав, я покатилась. Но когда падала, успела увидеть, как сквозь разобранную крышу взметнулся к небу ослепительно — сине-рыжий сноп пламени. И весь дом сразу оказался в огне. Пламя выплескивалось из окон, из которых убрали оконные рамы, и лизало длинными языками голые камни стены, которые плавились на глазах. Это было последнее, что я видела, перед тем, как я потеряла сознание.

Очнулась я на земле. Надо мной склонилась пожилая незнакомая женщина, которая протирала мое лицо мокрой тряпкой и что-то причитала вполголоса — мне так и не удалось разобрать слов. А вокруг царила какофония ужаса: крики, вой пожарных сирен, грохот рушащихся кирпичей, звон разбитого стекла. Воздух был густым, полным копоти, сажи и дыма. В нос и в рот забивалась вязкая тошнотворная гарь.

Оттолкнув женщину, я бросилась туда, где бушевало страшное пламя, где вместо дома теперь был искалеченный, черный, горящий остов.

Чьи-то руки перехватили меня на пути к огню. Одному из пожарных удалось меня схватить. Я царапалась, отбивалась, кусалась и так истерично кричала, что двое пожарных оттащили меня в одну из «скорых», где врач сделал мне укол, после которого я впала в забытье.

Дом горел 8 часов. Пожар бушевал так, что от роскошного дома Вирга Сафина остались только обгоревшие кирпичи. Я очнулась к концу пожара и, поддерживаемая чьими-то руками, вышла из скорой. Моментально наткнулась на Меченого, который скомандовал:

— Пропустите ее вперед.

И я пошла. По идее я должна была сто раз умереть, но я шла. Шла к концу садовой дорожки, где лежало скрытое черным брезентом тело. Обгоревшее тело, небрежно всунутое в прорезиненный черный мешок.

— Вы можете говорить? — в глазах Меченого было что-то странное, то, что я не видела прежде — он словно сочувствовал мне.

— Вирг Сафин… Он был в доме… Он… в доме… был… — каждое слово давалось мне с невыносимым трудом.

— Я знаю, — Меченый кивнул на черный мешок, — он там.

— Опять вы врете! Вы все врете! — я бешено засмеялась, захлебываясь слезами, — вы специально все это придумали, чтобы меня разыграть! Это не он! Это не может быть там! Это один из рабочих!

— Мне очень жаль… — Меченый потупил глаза, — но там — Вирг Сафин. Он мертв.

У меня подкосились ноги, но Меченый подхватил меня, не дав упасть.

— Тело сильно обгорело. Но есть одна вещь, которую вы сможете опознать. Вы узнаете, несмотря на копоть. Вы сможете…

Нагнувшись над прорезиненным мешком, Меченный вынул что-то и протянул на ладони. На его ладони лежал обуглившийся треснувший объектив от фотокамеры.

— Мне очень жаль, — голос Меченного звучал так обыденно, и все так же было надо мной небо — небо, внезапно обрушившееся мне на голову, — мне очень жаль, но Вирг Сафин мертв. Похоже, взорвался газовый баллон.

Я очень четко слышала, как кричат птицы. Погребальный крик птиц надо мной. Птицы жили. А я? А Вирг Сафин? Я запрокинула голову в проклявшее меня белоснежное небо и почувствовала, что снова проваливаюсь в темноту. Бесконечный продолжительный спуск вниз.

Я очнулась в больнице, но только уже не в роскошной частной клинике, а в обычной больнице, в палате на 12 человек. Это была больница «скорой помощи», и к вечеру того же дня меня вышвырнули из нее.

За мной приехал адвокат Сафина, лысый прохиндей Виктор Степанович. Он-то и отбил меня от журналистов, осаждавших больницу, и отвез в квартиру, где остался вместе со мной. Несмотря на свою хитрость, он совершенно неожиданно проявил ко мне просто невероятную человеческую доброту. Я не наложила на себя руки и не умерла только потому, что в первые, самые страшные часы, слышала в квартире живой человеческий голос. Смерть Вирга Сафина моментально стала топ-новостью номер один.

Положив на тумбочке возле кровати фотографию Сафина, я разговаривала с ним. Глаза с фотографии смотрели на меня, не отрываясь. Живые и открытые смотрели на меня.

Я плохо помню те дни. Наверное, слишком большое потрясение отказывался воспринимать мой рассудок, и я действительно повредилась умом. Я не могла себя контролировать: то выла волком, крича в стену, то хохотала как безумная, представляя, как пожирает его тело огонь, — хохотала потому, что это было невозможно представить. Я отказывалась воспринимать его мертвым. Я не могла представить, не могла понять, что он мертв. То часами, отказываясь от малейшего движения и от еды, лежала на кровати, неподвижными глазами уставясь в одну точку, и ничто в мире не могло меня расшевелить. Адвокат Сафина пачками скармливал мне психотропы и какие-то седативные препараты, но от них не было никакого толку. Состояние мое с каждым днем становилось все хуже, и он начал задумываться над тем, чтобы сдать меня в психушку — я все чаще и чаще читала это в его глазах.

Единственным, что мешало ему сделать это, было уважение к памяти Вирга Сафина и какое-то страшное благоговение перед моим горем. Горем, настоящую глубину которого прежде всего не понимала я сама.

Обхватив руками фотографию, я, не отрываясь, смотрела в лицо Вирга Сафина, и все говорила, говорила с ним. Я говорила о том, что хочу умереть за него, и что в мире больше не существует ничего, кроме моей огромной любви. Ничего больше не существует. Только на самом деле — грош цена той любви, которая не может воскресить.

Я говорила все то, что так и не успела ему сказать при жизни. То, что не успела, не подумала, не решилась сказать нашей последней ночью, в ту прошедшую ночь, о которой я не могла знать. Я не знала, что это будет наша последняя ночь. Я думала, что договорю завтра. Обязательно скажу завтра. Я все говорила и говорила с фотографией те слова, которые не произнесу уже никогда. Завуалированными, тайными, иносказательными словами я рассказывала захватывающую и печальную историю о великом художнике, который делал фотографии из человеческой кожи. Историю любви, говорить о которой нельзя.

В конце концов адвокат забрал у меня фотографию. Я прекрасно понимала, что страшное зрелище этих моих бесед разрывало остатки его сердца. И еще он прекрасно понимал, что так я окончательно сойду с ума. Без страховки, без сожаления я резко опущусь в поглощающую меня бездну и растворю объятия мертвой своей любви в ней, исключительно в ней.

После того как адвокат отобрал фотографию, опять приходил врач с уколами и седативными препаратами, от которых я теряла сознание, погружаясь в другую бездну — в глухую, отнимающую все пустоту. В бездне от медикаментов был огромный плюс — в ней не было ни слов, ни движений, ни звуков, но не было и боли. После нее душа возвращалась черствой, застывшей, опустошенной, но все-таки живой.

Вирга Сафина похоронили морозным январским днем. О дате его похорон мне никто не сказал. Наверное, адвокат вместе с врачом решили, что его похороны еще больше пошатнут мою психику и безвозвратно погрузят в состояние безумия, из которого никто не сможет меня вытащить. Они руководствовались добрыми побуждениями, но это было жестоко. Страшно жестоко не дать мне проститься с тем, кого я люблю.

О похоронах Сафина я узнала дней через десять, когда мое состояние стало более стабильным. Сильно замявшись, адвокат признался, что на похоронах были толпы народа, что несколько крупнейших телекомпаний специально сняли о похоронах документальный фильм. Адвокат сказал (явно чтобы уменьшить свою вину), что положил роскошный венок с черными орхидеями от моего имени. Надпись на траурной ленте была простой «Виргу Сафину от единственной настоящей любви». Все телекомпании и журналисты пытались выяснить, кто был единственной настоящей любовью Вирга Сафина, но адвокат гордо признался, что он ничего не сказал.

Так поздно окружение Вирга Сафина все-таки признало то, что я, именно я была единственной настоящей любовью его жизни. Особенно после долгого наблюдения того, как я умираю вслед за ним. Я так и выпалила адвокату все это в лоб. Он смутился.

— Да, правда. Поначалу я сомневался в твоих чувствах. Я думал, ты жадная, корыстная, такая, как все. Всем нужны были только его деньги. А ты — ты готова была отдать свою жизнь. И теперь, когда ты вот так балансируешь на грани, я понимаю, что упустил величайшую историю любви, которую только раз можно увидеть в реальной жизни. Великую трагическую историю любви. Я надеюсь, ты сможешь меня за это простить.

Я рассмеялась ему в лицо, услышав его признание, и истерически хохотала, крича: «Вирг, ты это слышишь? Слышишь?» Я снова разговаривала с Виргом Сафиным до тех пор, пока спешно не прибежал врач и с помощью укола не погрузил меня в саркофаг, не пропускающей звуки бездны, в бетонированные стены которой больше не проникала ни жизнь, ни боль.

После этого никто не заговаривал о похоронах Вирга Сафина со мной целых два дня. На третий же день я сама пристала к адвокату, выспрашивая подробности, и смогла выслушать их более-менее спокойно.

Так он рассказал, что на могилу Виргу Сафину положат черную мраморную плиту, на которой будет выгравировано всего три слова «ВИРГ САФИН. ВЕЛИКИЙ». Там не будет ни даты рождения, ни даты смерти, потому что человек-легенда Вирг Сафин всегда будет жив.

Еще через неделю адвокат отвез меня на кладбище, к этой самой плите. И я положила на черный мрамор роскошные черные орхидеи (такие же, как были в венке) и несколько кусочков ароматно пахнущей пряностями пиццы. Я хотела подарить ему праздник — ведь пицца для маленького детдомовского мальчика всегда была символом роскошного, незабываемого праздника. Я привезла ему праздник, который всегда будет со мной.

Я хотела привезти мишку-иллюстрацию, вырезанную из детской книжки. Единственную игрушку, которую прижимал к своему сердцу маленький мальчик окровавленными руками. Но единственная память из его детства безвозвратно исчезла в огне.

Поэтому, опустившись на землю и прижавшись губами к черному мрамору, буквально распростершись на нем, я пообещала, что этот мишка всегда будет храниться в моем сердце и что память о нем никогда не сгорит в огне.

Было холодно. Ледяной мрамор морозными иглами невыносимо ранил мои губы. А я жалела о том, что от такой крошечной, почти невесомой боли никогда не сможет прийти настоящая смерть.

Адвокат увез меня с кладбища, когда понял, что я не хочу возвращаться, что просто не хочу никуда от него уходить. Я не знала, приду ли туда снова. Черная мраморная плита почему-то внушала мне ужас. Вирг Сафин был в глубинах меня. Не там.

А к вечеру того дня, как мы побывали на кладбище, адвокат Сафина заявил, что нам нужно очень серьезно поговорить. Я согласилась на разговор, из которого, что Вирг Сафин завещал мне почти все свое имущество, а именно: свои работы, авторское право на них и право продажи, земельный участок, где был сгоревший дом, и еще два дома в соседних коттеджных поселках (в том числе и тот дом, в котором был убит Комаровский), а также все банковские счета и денежные средства. Квартира же, в которой я теперь жила, была еще в первый же месяц моего приезда в Киев переписана на мое имя. Я являлась ее законной единственной владелицей уже долгое время, даже не подозревая о том.

Мне не достались только рестораны и офис. Помещение офиса и рестораны Сафин переписал на совершенно другого человека, одного из компаньонов, с которым вел ресторанный бизнес. Но я не жалела ни капельки по этому поводу. Заниматься ресторанным бизнесом я бы не смогла.

Впрочем, меня ожидал еще один сюрприз — в виде квартиры-студии в Нью-Йорке, и помещение картинной галереи, которую Сафин купил в свой последний приезд туда. Адвокат сообщил, что на помещение галереи есть очень выгодный покупатель, и лучше ее продать, ведь я все равно не смогу вести в Америке бизнес. Я согласилась продать. Адвокат сообщил, что для этого мне требуется вступить в права наследства по американским законам и переоформить свое право собственности. А потом, во время продажи, потребуется только моя подпись, и все. Деньги придут на счета.

— Хорошо, я поеду туда, — сказала я, чем вогнала адвоката в полный ступор. Очнувшись, он говорил о том, что ехать мне не обязательно. Я слушала его, не перебивая, очень внимательно, а потом выдала:

— А я все равно туда поеду. Неужели непонятно, что я хочу изменить обстановку? Поживу месяц-другой там.

— А вас СБУшники не выпустят! — сказал адвокат как маленький ребенок.

— Еще как выпустят, — усмехнулась я, — Вирг мертв. Зачем им теперь я? Его больше нельзя арестовать и устроить показательный процесс, так что никакого толка от меня нет.

В конце концов, адвокат сдался, и было решено, что я поеду в Нью-Йорк. Он обещал помочь с оформлением документов. Судя по тому, как я выдержала серьезный разговор (без всяких психических эксцессов), он немного успокоился насчет моего душевного состояния. Ведь было уже понятно, что дорогу я выдержу. Наконец он добавил:

— Надеюсь, вам понятно, что теперь я официально ваш адвокат и поверенный в делах?

Это было еще как понятно. Я и не собиралась искать другого человека. Он ведь даже проявил по отношению ко мне некое бескорыстие, изо всех сил пытаясь спасти мою жизнь. При этом ни он, ни я еще не знали о том, что я стала очень богатой женщиной, так как завещание Вирг Сафин написал в совершенно другой юридической конторе, не имеющей к нему никакого отношения. А значит, элемент бескорыстия в его поступках все-таки был.

После трагической гибели Вирга Сафина его работы невероятно взлетели в цене. Фотографии стоили буквально раз в 10 дороже и были нарасхват. Судьба продолжала играть жестокие шутки с Виргом Сафиным, который и так достаточно пострадал от ее злобных выходок. Гибель стала отличным пиар-ходом. Судьба действительно не собиралась отпускать Вирга Сафина, смертью вознеся на Олимп.

Ровно тысяча жизней прошли до того, как я переступила порог этого кабинета. Я пережила их все, одну за одной. В кабинете на окнах висели дорогие современные жалюзи, они были спасением для моих глаз — полумрак.

Меченый развалился в кресле. В этот раз с ним не было Узколицего. И он выглядел как-то человечнее, что ли. Смотрел на меня совсем как человек. Меченый принимал меня в своем кабинете. Я отметила два важных пропуска, прежде чем добраться до него. Спецслужбы. Самые настоящие спецслужбы. Этим сказано все.

Меченый следил, как я закрываю за собой дверь. Приподнялся в кресле.

— Вы уверены, что хорошо себя чувствуете?

Глаза Меченого буквально завязли на моем страшном, черном пальто. Решив выйти в жизнь, я приняла одно важное для себя решение: теперь всегда, в любое время года, я буду ходить в этом уродливом мужском пальто. Я буду всегда носить пальто Вирга Сафина, а под ним все будет как на его фотографиях — в черно-белых, исключительно в черно-белых тонах.

В первый день моего возвращения к жизни (это был тот день, когда впервые я вышла одна из дома без сопровождения и охраны, охраны, а мой вечно озабоченный адвокат решился меня отпустить) и медленно пошла, лавируя, к центральным улицам. Я была совершенно здорова и в то же время — совершенно больна. Я прекрасно чувствовала себя физически, и даже стала есть, остановив жуткий процесс похудения, от которого врач, тыкавший меня снотворным после припадков, подозревал, что на нервной почве у меня может развиться онкология. Физически я чувствовала себя прекрасно. Морально — была совершенно больна. Но я знала, что смогу выжить только в одном случае: если буду носить пальто Вирга Сафина, куда бы я ни направилась. Если стану носить его всегда.

Я плотнее запахнулась в длинные полы пальто и уселась на кожаный стул, стоящий как раз напротив Меченого.

— Спасибо. Я чувствую себя хорошо.

— А выглядите как-то не очень, — Меченый поморщился.

— Я долгое время болела.

— Знаю.

— Конечно, знаете. Смешно было бы, если бы не знали!

— Вы ошибаетесь. За вами я не шпионил. Смысла никакого не было больше — шпионить. Я вас жалел.

Лицо Меченого выглядело при этом совсем человеческим. Но я запомнила другое. Не было смысла больше шпионить — подчеркивало, словно обводило жирным карандашом то, что Вирга Сафина больше нет. Больше нет. Мне захотелось взвыть. Но, конечно, я этого не сделала, иначе бы я бы лгала всем — и себе в первую очередь, что чувствую себя хорошо.

Мой вечно озабоченный адвокат (его специфическая внешность больше не внушала мне того отвращения, которое было прежде) давно советовал покончить с этим отвратительным, но нужным визитом. Нельзя было настраивать против себя спецслужбы. Он так и говорил — нельзя. Я и без него понимала, что без разговора с Меченым не будет никакой Америки, вообще ничего не будет. Но я собиралась жить и носить уродливое пальто.

Поэтому, в тот первый день, когда вышла из дома одна, физически здорова, я пообещала себе, что обязательно встречусь с Меченым. А потом отправилась в магазин и купила мужскую фетровую шляпу под цвет пальто. Шляпа сидела на мне превосходно, хотя я и немало поразила продавцов своим странным выбором. Шляпа немного сгладила общую неприглядность моего нового внешнего вида. В ней я почти выглядела собой.

Усаживаясь в кресле у Меченого, я не собиралась снимать шляпу. Он, впрочем, и не предлагал. Мое молчание было слишком длинным, поэтому Меченый перебил его первым.

— Что вы собираетесь делать теперь?

— Я собираюсь заняться наследством. Отправлюсь в Америку, если вы не против.

— А почему я должен быть против?

— Ну как же… После всего… Было сказано…

— Все было сказано, когда Вирг Сафин был жив. Теперь все это уже не имеет никакого смысла. Вы нам не нужны. Так что можете ехать, куда угодно, и жить так, как хотите. И еще — вам не за что меня благодарить.

Меченый был прав. Мне не за что было его благодарить. Я заучила это. Мне пришлось заучить это твердо. Я так и думала, когда несколько дней назад набирала его номер — с визитки, оставленной в больнице. Глупый человек! Он думал пронять меня какими-то детскими, ничего не значащими угрозами! Но то, что произошло со мной, было намного страшнее всего того, что он мог сделать со мной в припадке любого гнева. Он даже предположить не мог, как страшно было то, что случилось со мной.

Поэтому, вполне окрепшая и готовая к подобию битвы, я исполнила совет адвоката и позвонила Меченому. Но битвы не было. Она даже не началась. Вдруг оказалось, что у Меченого может быть человеческое лицо.

— Хорошо, что вы мне позвонили, — Меченый поерзал в кресле, — я и сам хотел вас разыскать. Я хотел вам показать кое-что. Вы, именно вы должны это видеть. Вы должны знать правду. Вот.

— Что это? — я боялась прикоснуться к листку, который он положил передо мной.

— Заключение экспертизы. О том, что произошло.

Я взяла в руки. Пальцы мои дрожали. Фотографии… фотографии… черный остов дома… обгоревший труп… текст… я не могла прочитать текст… все поплыло перед глазами… из дрожащих рук листки выпали на стол.

Меченый протянул мне стакан воды. Я сделала несколько глотков. После этого стало лучше.

— Я расскажу вам своими словами. Причиной взрыва стал газовый баллон. Газ использовался в доме при ремонтных, сварочных работах. Вирг Сафин пытался подключить газовый обогреватель к баллону, но соединил плохо. Произошла утечка. Вентиль баллона был не закручен. Когда он поднес спичку, пытаясь зажечь газовый обогреватель, произошел взрыв. Взрыв был очень большой силы, так как в помещении находились и другие газовые баллоны. Они взорвались сразу. Вирг Сафин погиб почти мгновенно. Пламя было слишком сильным. Выжить у него не было никаких шансов. Поэтому никто не стал открывать уголовное дело. Официальной причиной всего происшедшего назван несчастный случай. В этом случае никто не виноват. С самого начала все было чисто. Так же сразу было понятно, что труп принадлежит Виргу Сафину. В кармане был найден его любимый объектив. Да и свидетели видели, как ранним утром он входил в ворота, открыв их своим ключом. Свидетели видели на улице его достаточно рано. Очевидно, он не ночевал в доме.

— Не ночевал. В доме он ждал меня. Поэтому и хотел включить отопление. Потому, что я должна была приехать. На морозе дом быстро остыл…

— Можно сказать, вам здорово повезло. Вы чудом не попали в эпицентр взрыва.

— Я была на дорожке, шла к дому. Я сначала совсем не поняла, что произошло. Меня оглушило взрывной волной.

— На строительную фирму, которая производила в доме работы, будут наложены взыскания и штрафы. Они не имели никакого права использовать такие газовые баллоны при сварочных работах, и тем более держать их в доме в таком количестве. Так что строители будут наказаны.

— А из строителей никто не пострадал?

— Нет. Дом был пуст. У рабочих в тот день появился выходной, так как не завезли какие-то там стройматериалы. Вот они и не явились на работу. Вирг Сафин был в доме один.

— Все это, о несчастном случае, написано в заключении экспертизы?

— Именно. На основании этого заключения не стали возбуждать уголовное дело. Я хотел вам все это показать.

— Понятно. Спасибо.

— Но на самом деле я думаю, что все было не так.

— Что? — я похолодела. — А как именно?

— Знаете, я думаю, это были родственники кого-то из жертв. Кого-то из тех людей, кого Вирг Сафин лишил жизни. Выследили и решили расправиться. Но я даже рад этому. Для нас так лучше. И в результате Вирг Сафин получил по заслугам. Я понимаю твои чувства, глупая девочка. Ты страдаешь, сходишь с ума, а по кому страдаешь, за кем мучаешься? Ты достаточно времени прожила с маньяком-убийцей. И ты тоже должна быть счастлива, что для тебя все закончилось наилучшим образом. Ты не отдала свою жизнь… Не закончила так, как они — те, с кем Вирг Сафин сделал то, о чем ты прекрасно знаешь. Так что пора взять себя в руки и жить дальше.

— Для меня Вирг Сафин не был маньяком-убийцей. Он был великим художником.

— Эту сказку я уже слышал. Но ни одно величие, ни одна гениальность не оправдывает убийства. Нет этому ни оправдания, ни прощения. Ни в этом, ни в другом мире. А великие произведения искусства, если они создаются такой ценой, теряют свое величие и никому не нужны. Я сжег бы все его фотографии, если бы мне дали волю. Стер бы малейшую память о нем. Но, к сожалению, у меня нет власти так сделать. И так же, как и ты, я вынужден хранить эту отвратительную тайну. Я радуюсь только тому, что ни одно убийство больше не произойдет. Честно говоря, для меня ты такой же монстр, как и этот покойный убийца. Я просто не понимаю, как можно жить с ним, спать в одной постели, заниматься сексом, зная о том, что он делает и делал. С моей точки зрения, ты такая же сумасшедшая, как и он. Иначе это просто уму непостижимо. Ты так же опасна, как и он. Я чувствую это. За тобой хорошо бы тоже последить. Надеюсь только, что ты не перешагнешь критическую точку. Но не думай, что ты нормальная. Ты такой же чокнутый урод, как и Вирг Сафин. Я чую в тебе это. Поэтому ты и жила с ним. Очень хорошо, что ты едешь в Америку. Там тебе самое место. Я очень рад, что здесь ты не будешь отравлять воздух. Здесь такие, как ты, не нужны. Уезжай. И не возвращайся.

— Я тоже рада, что уезжаю. Мы собирались уехать вместе.

— Ты и поедешь вместе с памятью об этом уроде, с правдой о нем и тайной, которую ты всегда будешь хранить. Потому что если ты нарушишь эту тайну, тогда на тебя повесят все эти убийства. Я первый это сделаю и с большой радостью. Я уже, кажется, говорил, что с моей точки зрения ты точно такой же урод, как и он. И у тебя плохо с головой. Это я точно тебе говорю. Тебе следует следить за собой. Следи тщательнее.

— Учту на будущее.

— Учти. И помни: я все равно буду за тобой присматривать, ведь рано или поздно ты вернешься. Я слышал, после смерти Сафина все его работы сильно взлетели в цене. В два-три раза. С ума сойти! И охота же людям покупать эти работы! Знали бы они, из чего они сделаны, из какой мерзости!

— Они сделаны из таланта и великого искусства гения, породившего их на свет.

— Они сделаны из человеческой кожи. Сделаны свихнувшимся маньяком-уродом. Таким не место на земле.

На этой оптимистической ноте мы расстались. Меченый еще раз заверил, что моему отъезду в Америку никаких препятствий не будет. Я кивнула и, не собираясь ничего обсуждать или на что-то отвечать, вышла из его кабинета. В одном Меченый был прав: ему подсказывал большой опыт — я тоже была уродом, и у меня был не порядок с головой.

Когда я вышла на улицу, пошел снег. Белый. На мне. На — черном.

— Эй, да остановись ты наконец! — белые снежинки таяли на черном пальто Меченого. Он небрежно накинул его на плечи, когда выбежал за мной.

Я обернулась. Белое на черном. Вполне логическое завершение моей жизни. Сейчас он скажет, что ни в какую Америку я не поеду. Сейчас он скажет, что ошибся. Сейчас… Сейчас. Дыхание мое замерло, а мысли разом выветрились в пространство. Я стояла и смотрела, как тают снежинки на черном. Я стояла и смотрела на него.

Наверное, я переменилась в лице. Наверное, мое лицо помертвело. Потому что Меченый вдруг как-то попятился назад, и быстро-быстро сказал:

— Извини, я не хотел тебя напугать. Просто хотел отдать тебе кое-что. Забыл отдать.

— Что еще? — наверное, мое лицо со стороны все-таки было мертвым. Почти таким же, как и я сама.

— Хотел отдать тебе. Вот. Это принадлежит тебе по праву. Возьми, — Меченый разжал ладонь. На его ладони лежал обугленный объектив с треснувшим стеклом — вполне логичное завершение жизни Вирга Сафина. Мое горло сжалось так, что я не могла дышать.

— Возьми. Ты имеешь на него полное право. Здесь, — Меченый кивнул на темную громаду каменного монстра за его спиной, — здесь оно уже не нужно, никакого дела больше нет. Его просто выбросят, когда будут утилизировать всякий ненужный хлам. А для тебя это память. Пусть будет у тебя. Я специально оставил, чтобы отдать.

Я молча забрала объектив из его ладони. Сунула в карман уродливого пальто. Объектив показался мне невероятно горячим, таким же горячим, каким может быть человеческое сердце. Потом развернулась и пошла прочь. С этапом моей жизни было окончательно покончено. Я знала это. Знал и Меченый. Он стоял и молча смотрел мне вслед.

Где-то в середине пути, когда я все еще шла по улицам, я опустила руку в карман пальто и с небывалой силой сжала объектив. Он все-таки был горячим, этот обугленный осколок моего сердца, как те мосты, которые, сжигая, я навсегда оставляла за собой.

Эпилог

Конец марта 2018 года

Я боюсь смотреть на свое лицо в зеркале. Мне не нравится то, что я могу там увидеть. Пусть другие не замечают никаких перемен, но я-то знаю: перемены кроются не в том, что снаружи. Перемены — они под чужой кожей.

Мне все говорят, что нет никаких изменений. Так говорят все, но только не я. Мое имя давно стало другим. Теперь оно звучит иначе. Я ношу контактные линзы, чтобы скрыть цвет моих новых глаз.

Мои волосы темные, они давно потеряли цвета, которые были прежде. Есть любовь, поражающая мозг, как раковая опухоль. Разрастаясь, эта опухоль уничтожает не только твое тело или отражение в зеркале, она съедает все дороги, которые были до нее. Я буду говорить о своей любви.

Самолет через два часа. Я сижу в небольшом баре в аэропорту Борисполь. Ночь. В баре, кроме меня и бармена за стойкой, больше никого нет.

Вокруг — мрак. Я сижу рядом со стойкой бара, зажав бокал с апельсиновым соком, и стараюсь не смотреть на отблески желтой жидкости на поверхности стойки. Я ненавижу апельсиновый сок. Эти желтые отблески напоминают мне разлившуюся мочу.

Я смотрю на бокал с апельсиновым соком, и лихорадочно кручу в пальцах осколки моего разбитого прошлого. Я буду вспоминать о своей любви.

Я буду говорить о ней здесь и сейчас. Я расскажу о шрамах на моих запястьях и еще о том, почему я ненавижу сок.

Хорошо, что вокруг никого нет. Я выгляжу как должно выглядеть огородное пугало. Черные брюки, белый свитер и мужское черное пальто с длинными полами, которое мне не идет. Оно уродливо. Оно отвратительно. Я не сниму его никогда. Я сниму только свою белую фетровую шляпу (вот так), и положу ее на стул рядом. Белое в черном, или черное в белом. На самом деле всегда есть третий цвет.

Он есть. Наверное, именно поэтому я и сижу в аэропорту, одетая уже навсегда в черно-белых тонах.

Мои глаза ловят привычное черно-белое пятно. Я не хочу туда смотреть, но мои глаза натренированы против моей воли. Я сжимаю крепче губы, и, как всегда, ощущаю рой ледяных бабочек в животе.

Я поднимаю глаза — взгляд мой упирается в огромную черно-белую фотографию, висящую на самом видном месте бара в обрамлении нелепо светящихся лампочек. Все оформлено так, чтобы эта фотография (или эта картина) намеренно бросалась в глаза. Мой взгляд застревает на ней, на привычных до боли нюансах белого и черного. Это ад.

Скучающий бармен ловит мой взгляд. Он рад любой возможности хоть о чем-то поговорить.

— Нравится? — он подходит ближе, довольно потирая руки, — это Вирг Сафин. Подлинник! Правда…

— Так уж правда… — ухмыляюсь я. Эта ухмылка похожа на оскал трупа, но бармен принимает ее за чистую монету. В нем есть что-то неприятное, в этом бармене — молодость, или тощие усики пройдохи, пробивающиеся над пухлой верхней губой.

— Точно, правда! Подлинник — настоящий Вирг Сафин, — бармен действительно рад поговорить.

— Тогда вам нужно поставить сюда охранника, — по какой-то нелепой инерции продолжаю ухмыляться я, — повесить вот так запросто подлинник Вирга Сафина… Честное слово, не шутки!

— Это хозяин его купил. Он у нас большой любитель. Тогда Сафин еще стоил дешевле. А ведь точно, теперь это действительно… — бармен издает какой-то дебильный свист, символизирующий целое состояние, и за эту пошлость мне хочется размозжить ему голову.

Но бармен, конечно же, не понимает моей реакции. Он все продолжает говорить.

— Теперь, конечно, Вирг Сафин — целое состояние. Хозяин страшно гордится этой своей покупкой. Готов день и ночь рассказывать, какой он молодец, что вовремя купил. Вообще-то он купил это фото в Нью-Йорке, пять лет назад. А знаете, ведь теперь все, что связано с Сафиным, страшно поднялось в цене — ну, теперь, после того, как…

Я громко стукаю бокалом о стойку и командую:

— Виски!

Получается достаточно вульгарно и грубо. Но продолжения темы («после того как…»), я просто не вынесу. Я не могу об этом слушать — сейчас.

Моя резкость обрывает бармена на полуслове, и он интересуется, добавлять ли виски в сок, или давать новый стакан. Я требую новый стакан.

Обжигающая жидкость льется в мое горло, и я замираю, словно грозный оклик раздастся вот-вот, за спиной… Но в баре по-прежнему никого нет. Я уже и забыла, когда в последний раз пила виски. Это блаженное открытие — оказывается, я умею забывать.

— А куда вы летите? — бармен все не может успокоиться.

— В Нью-Йорк.

— Вы там живете?

— Нет.

Я расплачиваюсь и собираюсь уходить. Меня останавливает окрик бармена.

— Подождите, девушка! — бармен выдыхает, вспомнив про Нью-Йорк, — мисс…

Я оборачиваюсь. Неужели мне всю жизнь суждено оборачиваться? По первому окрику, вот так.

— Вы забыли… на стойке… вот это… — бармен указывает на что-то, и яркий луч электрической лампочки отражается в моих глазах. Он ясно и отчетливо освещает осколки моей разбитой жизни.

Я возвращаюсь и беру в руки осколки моего прошлого — треснувшую от огня линзу из объектива фотокамеры. Она так мала, что помещается в моей ладони. Под вопросительно-пристальным взглядом бармена я опускаю линзу в карман пальто и, ухмыльнувшись в последний раз, быстро выхожу из бара. Я что-то шепчу себе под нос.

— Вирджин… Меня зовут Вирджиния… Меня зовут Вирджиния. Вирджин…

Напрасные предосторожности: я могла бы заорать в полный голос, и меня бы не услышал никто!

Сжав треснувшую линзу в ладони, я бреду в мертвых лабиринтах аэропорта. Я говорю о своей любви.

Конец августа 2018 года

Яркие лучи ослепительного калифорнийского солнца тонули в свинцовой мгле океана. Серой подушкой, неприступным гористым кряжем, свинцовой тяжестью вдалеке, гранитной плитой, захватившей для меня половину неба, был раскинувшийся вдалеке океан. Нет, не так… Просто когда петляло шоссе, то со стороны, противоположной холмам, он выступал передо мной с другого края дороги. И тогда, пытаясь его разглядеть, я сбрасывала скорость до минимума, и все пыталась понять, на что похож океан.

Яркие лучи солнца отражались на приборной панели тысячами мерцающих осколков стекляруса. Внутреннее убранство небольшого поддержанного мерседеса начинало светиться, словно по нему рассыпались драгоценные камни, или, на худой конец, настоящие стразы Сваровски. Это сияние не убивало, но слепило глаза.

И, конечно же, океан. Мне было тяжело здесь дышать. Все время казалось, что эта тяжесть как-то связана для меня с океаном. Но на самом деле все было в непривычно ароматном для меня воздухе Южной Калифорнии, в котором было намешано так много всего, словно воздух представлял собой густые эфирные масла. Но я винила во всем океан. Он и пугал меня, и подавлял, и манил к себе, и я так и не смогла разобраться в своем отношении к этим мощным свинцовым водам, которые пугали меня тем, что были так похожи на мою жизнь, грозную, как готовое к битве войско, но в то же время призрачную, к которой я все не могла дотянуться рукой.

Именно поэтому я замедляла ход на скоростном шоссе, выхватывая из времени обрывочные появления океана. Это было настолько незабываемо и незыблемо, что машина словно сама по себе замедляла ход.

— Нет, так дело не пойдет, — спокойная до поры до времени Сильвия в конце концов не выдержала, схватила меня за руку, развернула резко к себе, — нет, так дело не пойдет. Никто не даст тебе ехать с такой скоростью. Здесь хайвэй, а ты едешь со скоростью 40 километров в час. Ты тормозишь все движение на скоростном шоссе. Ты не знаешь этих американцев. Сначала будут сигналить и ругаться изо всех сил, затем вызовут полицию, так как у них все по правилам. И тебя оштрафуют за то, что ты создаешь препятствие дорожному движению. А когда выяснят, что ты вообще ведешь машину без прав… Ты, моя дорогая, загремишь в тюрьму. Тебе это надо? И потом, я ни за что не поверю, что ты не хочешь ехать быстрее! Особенно теперь.

— Я не хочу.

— Что это значит? Теперь, когда все в порядке, он в полном сознании, все показатели в норме и врачи разрешили посещение…

— Я не хочу. Я боюсь.

— Боишься? Теперь-то чего бояться? Все давным-давно позади. Мы все сделали правильно. Я не понимаю, чего ты боишься теперь. И потом, он очень ждет свою девушку, которая должна приехать к нему сегодня. Он спит с твоей фотографией последние две ночи. Так что все хорошо.

Бесполезно и бессмысленно было продолжать разговор. Я включила аварийку и припарковалась у обочины. Сильвия пересела за руль. В конце концов, это был ее мерседес. В Америке у меня не было ни прав, ни документов на машину.

Когда мы помчались со скоростью ветра (Сильвия выжимала из мерседеса все 220), океан исчез. А время дороги до клиники слилось для меня в одну сплошную полосу.

Сильвия оставила машину на стоянке медицинского центра.

— Иди. Я не пойду с тобой, — обернувшись ко мне, она смотрела в упор, и у меня не хватило духу скулить дальше, — иди. Ты должна это сделать. Он тебя ждет.

Все внутри заледенело, и рой бабочек, когда-то давно порхающих в животе, вдруг превратился в ледяные осколки. Даже губы мои стали дрожать. Но я решительно пошла прочь и довольно уверено шагнула в автоматические двери частного медицинского центра, на ходу достав из сумочки свой пропуск — пропуск в рай или в ад.

Толстая темнокожая медсестра довольно неопрятного вида сообщила, что он в саду, и предложила меня проводить, но я предпочла обойтись без ее помощи. Дорогу нашла сама по красным стрелкам указателей, ведущих к панорамным дверям. Последние метры до этих дверей я почему-то бежала, но не просто так, я прижимая обе руки к груди, как будто из груди могло вырваться сердце. Я бежала как-то странно, совершенно не чувствуя под собой ног.

Наконец мне удалось справиться со стеклянными дверями, и я буквально ворвалась в сад, рассыпая ногами гладкий гравий ухоженной садовой дорожки. Я задыхалась в этом воздухе, полном экзотических эфирных масел, пряных ароматов никогда не виденных мною цветов. Я не видела этих цветов. Не видела буйства зелени, превращавшей сад больницы в некое подобие джунглей. Не видела свинцовой полосы океана, из-за раздвинутых стволов деревьев вновь напавшего на меня.

Я видела только солнечные лучи, драгоценными нитями заплетенные в его волосах. Я видела ослепительный блеск его волос, рассыпавшихся по плечам, обтянутым простой белой футболкой. И мне было так больно, так радостно, так умопомрачительно от вида моей любви, что из глаз моих хлынула кислота, а не слезы, самая настоящая кислота, выжигающая голую кожу всех моих слов.

Так, крича от боли, и задыхаясь от внезапности этого нахлынувшего на меня кислотного потока, я бросилась ему на шею, чтобы до бесконечности целовать его лицо, особенно когда его руки сомкнулись на моем теле, ослепляя невероятной радостью и даря мучительную боль от счастливого смеха, прорывающегося сквозь мои кислотные слезы.

— Не плачь… Пожалуйста… — он немного отстранил меня от себя, обволакивая бархатом знакомого до мелочей голоса, — не плачь… Теперь все будет хорошо…

Задыхаясь, я неотрывно смотрела в лицо Вирга Сафина — в лицо Вирга Сафина, который отныне будет носить совершенно другое имя, и который больше никогда не будет собой. И это с ним сделала я. Ради его спасения я убила другого человека. Ради его спасения я выжгла ему мозги пирилом и уничтожила его прежнюю личность. Ради его спасения я увезла его на край земного шара, чтобы возродить к жизни под другим именем в качестве совершенно нового человека, который ничего не будет помнить о своей прежней жизни потому, что память его, выжженная страшным химическим препаратом, никогда не восстановится прежней. Все это сделала я. Я сделала это ради своей любви.

Глаза его были довольно мутными. Он смотрел на меня, улыбаясь. Это был тот самый Вирг Сафин, но в то же время не он. Он похудел, осунулся. Всю последнюю неделю состояние его было достаточно тяжелым. Я переборщила с химикатом, и врачи достаточно серьезно боролись за его жизнь. Но все закончилось хорошо.

Когда он очнулся, врачи сказали ему, что он попал в тяжелую автомобильную катастрофу, последствием которой стала жестокая амнезия. Но память помогут восстановить его близкие. Мать — Сильвия, и девушка, с которой до катастрофы он собирался пожениться.

— Как ты себя чувствуешь? — несмотря на частичную «ампутацию мозгов», он помнил русский язык и говорил на нем. Сильвия, побывавшая у него вчера, до меня, успела рассказать ему, что он приехал из Украины, но жил в Штатах последние 10 лет. Так как он больше ничего не помнил из своего прошлого, он поверил каждому из ее слов.

— Неплохо, — он улыбнулся, все еще не отрывая от меня глаз, — только голова болит временами очень сильно. Да перепады с давлением. Но врач говорит, что это скоро пройдет.

— Конечно, пройдет, любимый, — сжав его руку в своей, я увлекла его к скамейке поблизости. Сама же села так, чтобы больше не видеть океан.

— Ты красивая, — сказал он, — у тебя лицо милое. Доброе. В жизни ты намного красивее, чем на фото. Хотя с первого же момента, как я увидел твое лицо на фотографии, оно почему-то показалось мне таким родным… Но я не могу вспомнить твое лицо. Это меня убивает.

— Ты вспомнишь, обязательно вспомнишь, любовь моя.

— Сильвия… мама сказала, что до встречи со мной ты была замужем и у тебя есть сын. Еще она сказала, что ты — очень богатая женщина.

— Мой бывший… муж занимался бизнесом, и оставил мне все. Он… погиб.

— Как жаль.

— Нет. Я не любила его. Я вообще никого не любила до встречи с тобой. Только тебя.

— Мы любили друг друга?

— Очень сильно. До самого дня этой автокатастрофы, Бэзил…

— Мне все время кажется, что меня зовут не так. Скажи, как меня зовут?

— Василий.

— А у меня никогда не было другого имени? Мне все время кажется, что меня зовут как-то не так. А вот как именно зовут, я не могу вспомнить. Просыпаюсь ночью… Лежу без сна… пытаюсь вспомнить — и не могу. От меня ускользает что-то очень важное. Словно настоящая часть жизни. Словно… я сам.

— Я скажу тебе, что было самым важным. Ты и я. И наша любовь. И моя любовь к тебе. Вот что было самым важным. Важнее этого ничего нет.

— Твой голос звучит так успокаивающе. Он такой родной. Это я помню… Мне кажется, словно я никогда не расставался с тобой.

Неловко, робко, как-то по-детски он полуобнял меня за плечи, и в этом жесте было столько несвойственного ему смирения, что жаркая волна боли захлестнула мое сердце. Он больше не был прежним. Он жил, дышал, обнимал меня за плечи, но он больше не был прежним. Я убила его. Что же я сделала? Что? Ответ пришел сам собой.

Я спасла его жизнь. Я спасла его от обвинения в убийствах. Я спасла его от мучительного недуга, сделавшего невыносимой его жизнь. Я выжгла ему мозги психотропным препаратом, сделала его инвалидом и инсценировала его смерть. Но сделала все это только ради его жизни. Я сделала все это для него. Я убила его, чтобы спасти.

Правильно или нет — все это больше не имело никакого значения. Другого выхода у меня не было. И я сама решила поступить именно так. Впрочем, еще была Сильвия, первоначальный автор нашего плана. План Сильвии был проще: она предлагала сделать как-то так, чтобы он прекратил убивать. Но сделать так, чтобы он не попал в руки полиции.

Именно тогда я вспомнила об Илоне. Я откорректировала план Сильвии, предложив дать ему препарат, чтобы полностью уничтожить, разрушить его прежнюю личность. А затем подставить кого-то на его место и таким образом имитировать смерть. Его должны объявить мертвым, именно тогда мы сможет забрать его и спасти.

Все это я придумала потому, что абсолютно не мыслила без него своей жизни. Я увезла его от позора и тюрьмы. Смерть, пусть даже мнимая, сделала его талант великим. Я любила его так сильно, что выжгла мозги пирилом. Я убила его и воскресила вновь. И теперь с ним, ставшим другим, я буду до конца своей жизни.

Я стану его памятью, целью его жизни, его прошлым. Я посвящу всю свою жизнь только тому, чтобы ухаживать за ним. Я сделаю все, чтобы он жил полноценной счастливой жизнью. Я придумаю для него идеальное светлое прошлое. Он больше никогда не узнает и не вспомнит о том, через что я прошла.

Он заменит для меня все. Он единственный станет моей жизнью. Он будет всем, и в мире не станет существовать вещи, которой я не бросила бы к его ногам. И это совершенно не важно, что временами меня мучает совесть и даже ужасает моя собственная жестокость. Любовь порождает все в этом мире. Жестокость — это тоже порождение акта любви.

Вирг Сафин был черным ангелом моей жизни. Новая личность Вирга Сафина станет ангелом светлым. Я еще не знаю, как буду его звать, это мне еще не подсказало мое сердце. Я знаю точно одно: я никогда не буду звать его Вирг.

И я верну ему все то имущество, которое он завещал мне. Все это будет его состоянием. Он никогда больше не будет бедным. Я сохранила большую часть его денег, пусть даже нажиты они были мраком и смертью. И я потрачу их только на то, чтобы сделать счастливой его жизнь.

Жизнь человека, который, сам того не ведая, покончил со своим тяжким крестом — величием, вступив в мир, о котором ничего не знал прежде. В мир самых обыкновенных людей. В этом тоже присутствует определенного рода жестокость. Но какой бы ни была эта жестокость, я сумею ее перенести.

Я думала обо всем этом, глядя на его лицо, освещенное жарким светом калифорнийского солнца, и мне ничего не хотелось говорить. Мне хотелось сидеть рядом, вот так, молча, держать за руку и, прикрыв глаза, воскрешать в памяти черную тень прежнего Вирга Сафина, почему-то присевшего на скамейку рядом с ним.

Все началось в больнице, когда Сильвия, настоящее послание из будущего, появилась в моей палате. С первых же слов, сказанных ею, я моментально поверила, что все обстоит очень серьезно. Несколько слов, которые сказала мне Сильвия, звучали так: Вирга Сафина нужно лечить. Нужно каким-то образом вывести его в Америку, где у нее есть возможность поместить его в психиатрическую клинику, специализирующуюся на расстройствах личности такого типа. Вирга Сафина нужно лечить, тогда он перестанет убивать людей. Я сразу согласилась с тем, что в словах ее есть смысл. Сафина можно и нужно лечить — только вот как это сделать?

Сильвия сказала: давай вместе думать над этим. После лечения в хорошей психиатрической клинике он больше не будет никого убивать. Он будет жить дальше новым, другим человеком. У меня даже сердце упало вниз: каким бы счастьем было действительно сделать это!

Я с ходу согласилась с планом Сильвии, с тем, что буду ей помогать. Но почти сразу же мы столкнулись с массой трудностей. Первая из них была и самой сложной, и самой простой: мы обе не верили в то, что Сафина удастся вывезти из страны, что это позволят спецслужбы. Скорее всего, его перехватили бы в аэропорту и попытались убить, представив дело как трагический несчастный случай. Это сказала я.

Сильвия согласилась со мной. Но слова «несчастный случай» почти моментально запали в душу. Я пообещала Сильвии, что буду думать. А Сильвия пообещала мне действовать.

Так она договорилась о возможности медицинского чартерного рейса и подготовила все необходимые документы для отправки на лечение в Штаты Василия Сидоренко. Она воспользовалась этим именем потому, что никто не знал настоящего имени Вирга Сафина. Вирг Сафин умудрился даже паспорт переделать на это имя. В паспорте он значился как Вирг Викторович Сафин. Почему Викторович, Сильвия не могла объяснить, настоящего отца Сафина звали совсем по-другому. Я предположила, что так потому, что красиво и подходит — Вирг Викторович. И Сильвия, как всегда, согласилась.

Я не знаю, сколько бы еще думала, если бы не произошли три важных события. Первое. Гадостная статья Максима Фомичева, подействовавшая на меня ужасающим образом. Второе: явление СБУшников и их запугивания. И третье: правда, рассказанная ими же о том, что Вирг Сафин убил в очередной раз. Тогда я окончательно свихнулась мозгами, и у меня созрел план: инсценировать смерть Вирга Сафина, а вместо него подставить другого человека. Спецслужбы должны поверить в его смерть, тогда удастся его вывезти.

Да, но согласится ли он поехать на лечение добровольно? Нет. И тогда у меня появилась следующая часть этого плана.

Я вспомнила Илону и далекий таежный монастырь. Нужно дать Сафину небольшую дозу пирила, но не так, чтобы он окончательно превратился в овоща, а чтобы вырубился ненадолго. К тому же, если он будет в таком состоянии, таможенники и с той, и с другой стороны легко поверять, что на лечение действительно едет тяжелобольной.

Я сказала Сильвии, что действовать теперь мы будем по моему плану. Я знаю, кого подставить, какого человека. А Сильвия достанет пирил. У нее были связи. Наконец-то план был выработан. Было решено, что Сильвия увезет Сафина и поместит в клинику, а через время я приеду к ним.

Все было готово. Сильвия подготовила клинику. Это была частная психиатрическая клиника в окрестностях Лос-Анджелеса. Работала она с кинозвездами, и все проблемы, которые лечились там (а одной из очень частых проблем были маниакальные наклонности и страсть к убийствам) они держали в глубочайшем секрете, у них был опыт. Врачи заверили Сильвию, что Сафина можно было лечить.

Она приготовила пирил, а я приготовила жертву, позвонив и заранее договорившись о встрече. Сильвия подготовила несчастный случай в доме и устроила рабочим выходной.

В назначенный день и час Сафин был у меня в квартире. Мы занимались сексом последний раз. Потом я уколола его снотворным. Когда он заснул, я пальцем протолкнула ему в горло таблетку пирила, и проверила, чтобы он ее проглотил.

После этого в квартире появились санитары и Сильвия. Сафина поместили на носилки и увезли в аэропорт. Ночью чартерный самолет, заказанный Сильвией, улетел из страны.

Простояв на коленях до рассвета (меня страшно мучила совесть и жутко саднила душа), я поехала в дом. Убедившись, что жертва подъезжает к дому, я раскрутила вентили газовых баллонов и поставила на полу зажженную свечку от торта. Я сделала это, когда на камере, увидела, что нужный мне человек идет по улице поселка.

Когда он вошел в ворота, я вылезла через окно первого этажа в сад, и, прячась, направилась к воротам. У него были прямые инструкции: идти в подвал. Именно там (как я обещала ему) ожидали его страшные доказательства всех преступлений Вирга Сафина. Я стояла в воротах дома, когда моя выбранная жертва (Максим Фомичев — это был именно он) спускалась по лестнице вниз.

Взрыв раздался, когда он достиг подвала. Разумеется, я не шла по дорожке к дому, и меня не сбивало с ног взрывной волной. Я притворилась потому, что так удачнее всего выглядело. Потом были пожарные, полиция, спецслужбы… А в кармане Макса Фомичева был обнаружен объектив Вирга Сафина. И это было моей самой удачной находкой.

Дело в том, что за день до моей выписки из больницы я попросила Фомичева приехать и забрать этот объектив. Якобы он — одно из страшных доказательств, и я боюсь держать его у себя. А когда я вызвала Фомичева в дом, в подвал, я обязательно велела взять с собой этот объектив, положить к себе в карман, якобы это ключ к тайнику, и если он не привезет его с собой, я не смогу открыть тайник и преступления Сафина останутся нераскрытыми. Для гарантии того, что Фомичев послушается моих инструкций и обязательно приедет, я наплела, что это именно Сафин погубил Илону, и что там, в тайнике, в подвале, есть этому доказательства.

Все сработало очень гладко. Максим Фомичев погиб, причем погиб так, что обгоревшее, изуродованное тело никто не смог опознать. Остался только обугленный объектив. В теле безоговорочно опознали Вирга Сафина.

Актерствовать мне было легко. Меня страшно мучила совесть, я чувствовала себя виноватой и перед Максимом Фомичевым, и перед Виргом Сафиным. Мне было легко впадать в истерику, так как мое душевное состояние оставляло желать лучшего. Словом, все удалось, и, несмотря на мои внутренние мучения, изменить что-то было уже нельзя. Максима Фомичева похоронили под именем Вирга Сафина. А в клинике Лос-Анджелеса врачи приступили к лечению, и, по словам Сильвии, с которой я постоянно поддерживала связь, началось оно весьма успешно, прогнозы врачей были утешительные. Пирил не успел причинить значительного вреда, доза была слишком маленькой. И, по словам врачей, некоторые части памяти даже подлежали восстановлению.

Завещание Вирга Сафина стало для меня полной неожиданностью. Я и не подозревала, что он оставил все мне. Похоже, он подспудно готовился к смерти.

В назначенный день и час я вылетела к нему. Потом — еще один перелет: из Нью-Йорка в Лос-Анджелес. И, наконец, раскрытые двери клиники и его глаза. Глаза, огненный отпечаток которых был навсегда выжжен в моем сердце.

Мы проводили друг с другом долгие часы. Я ездила к нему каждый день, и в саду клиники мы сидели с утра до вечера, держась за руки, как двое подростков.

Я видела, как светятся при моем появлении его глаза. Он был прекрасен, когда лучился этим неземным светом. Все шло хорошо, очень хорошо, и надо мной стала исчезать темная тень закутавшей с ног до головы беды. Я постоянно мечтала о том, когда его выпишут.

На двенадцатый день меня остановила в дверях клиники медсестра, постоянно прикрепленная к его палате.

— Я хотела с вами поговорить. Доктор просил. Есть убедительная просьба.

— Да, конечно, — я почувствовала, как душу мою окутывает странный холод от ее слов — холод предчувствия, что ли?

— Видите ли. Вчера вечером Бэзил закачивал с интернета текст какой-то книги в свой планшет, — сказала медсестра, протягивая мне планшет Вирга Сафина, — доктор очень просил вас посмотреть, что это за текст, и рассказать нам, так как текст на русском. Вы же знаете, чтение ему разрешено, но не все: мы очень опасаемся осложнений. Мы должны помогать друг другу — так сказал доктор. А над этим текстом он сидел очень долго, полночи. Видите, один отрывок даже повторил дважды, специально выделил. Бэзил сейчас на процедуре, он задержится, поэтому вы можете посмотреть, — медсестра увлекла меня в маленький кабинетик в начале бокового корпуса, — посмотрите, пожалуйста.

Она сунула мне в руки планшет и ушла. Я машинально села в кресло и решила начать с выделенного отрывка… И не поверила своим глазам! Выделенный жирным шрифтом и специально сохраненный я прочитала следующий отрывок текста:

«Я не прикоснусь, Жюстина, к тому фантому, существованием которого вы так дорожите. У красивых девушек есть в запасе не только этот дар, и служение Венере может совершаться не только в этом храме. Есть и другие. Я удовлетворюсь самым тесным. Знайте, моя дорогая: близ лабиринта Киприды есть мрачная пещера, куда спрятались от нас страсти, чтобы сильнее манить нас к себе. Там будет алтарь, на котором я воскурю фимиам. Там нам ничто не помешает. При этом способе ничто не может изобличить девицу, каким бы яростным и многочисленным атакам она ни подвергалась. Едва пчела, насытившись соком, улетает, чашечка розы закрывается, и никто не может сомневаться в том, что она никогда не открывалась. Есть множество девиц, которые наслаждались таким манером лет по десяти, и с разными мужчинами, и выходили замуж во всем блеске своей невинности».

Это был отрывок из романа маркиза де Сада. Он полностью скачал один из его романов. Я замерла, не веря своим глазам. Руки мои дрожали. Послышались шаги медсестры, и я моментально приняла решение. Принимать решения — мой крест.

— Это совершенно не страшный роман, — улыбнулась я, возвращая ей планшет, — роман одного французского писателя… Ги де Мопассана.

Медсестра безразлично кивнув, забрала планшет. Я медленно пошла по направлению к больничному саду.

Лицо Вирга Сафина светилось необъяснимым счастьем. Он радостно бросился мне навстречу.

— Любовь моя! — обнял, притянув к себе, почти закружил, зацеловал, — ты не поверишь, у меня сегодня такой замечательный день! Все, все кажется мне особенно радостным! Я сегодня проснулся под утро, подошел к окну, а там рассвет! Ты не поверишь! Я никогда в жизни не видел таких красок! Он мне прямо все в душе перевернул. В связи с этим у меня есть к тебе небольшая просьба. Совсем простая — я уверен, что ты ее выполнишь. Ты не могла бы принести мне фотоаппарат? Самый простой, можно даже обычную мыльницу. Не нужно никаких телефонов! Я настоящий фотоаппарат хочу. Камеру. Мне так хочется сфотографировать этот рассвет! И вот те цветы с красными листьями, позади тебя. И еще небо… Ты принесешь, да? Любовь моя, ну пожалуйста!

Content

Ирина Игоревна Лобусова
Чужая кожа

Вступление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог