Соседи

ПОВЕСТИ

ПУТЕШЕСТВИЕ

В чайную на пристани пришлось завернуть по настоянию Василия Павловича Барашкова: с самого начала путешествия старик искал случая купить в подарок сыновьям связку знаменитой волжской воблы, незаменимой, по его мнению, прикуски к бочковому жигулевскому пиву. Вывеску чайной Барашков заметил еще утром, когда сошли с теплохода и стали рассаживаться в экскурсионные автобусы.

Степан Ильич Кравцов, отставной подполковник, друг Барашкова, считал, что глупо спрашивать воблу в чайной, если ее не нашлось даже на городском рынке, где какие-то вороватые личности украдкой предлагали приезжим прозрачные мешочки с подсохшей паюсной икрой. Однако отговаривать Барашкова, зная его упрямство, Степан Ильич не стал и вместе со всей компанией, незаметно сложившейся за время поездки, потянулся к небольшому бревенчатому дому с высоким деревянным крылечком.

День выдался знойный, пыльный. Жара давила на город, на улицы, на дома, она делала вялой воду в фонтанах и сваривала листву несчастных деревьев. К тому же обедать сегодня пришлось не на теплоходе, а в городе, и от несвежей ухи (в меню значилось заманчиво: стерляжья) подполковника мучила изжога. Ступая по улежавшейся горячей пыли, он враждебно поглядывал на крепкую обритую голову Барашкова с двумя твердыми складочками на побуревшем затылке. Его злила невосприимчивость упрямого старика к усталости, к жаре, хотя одет он был совсем не по-летнему: в черный выходной костюм и новенькие запылившиеся штиблеты, одна из которых, как он жаловался, нестерпимо жала. Но нет, топает, и хоть бы ему что!

На взгляд Степана Ильича, чайная, куда Барашков, бесцеремонно схватив за руку Наталью Сергеевну, потащил с собою всю компанию, была типичной забегаловкой, и он представил, какая там должна быть духотища — топором не прорубишь. С какой стати он должен все это терпеть!

— Наталья Сергеевна, — сварливым голосом позвал Степан Ильич, — подождемте, ради бога, здесь. Ну его с этой дурацкой воблой!

Барашков оглянулся и покачал блестевшей голой головой. Жилистый, как корень хрена, он твердо держал шею на расправленных плечах. С годами в нем все заметней становился этот вот прямой постанов обритой головы, точно свидетельство сопротивления возрасту.

Вместе с Натальей Сергеевной остановился и четвертый участник сложившейся компании, профессор Владислав Семенович. Он один из четверых был умело и практично одет для летнего путешествия: в сандалиях, легкой разлетайке из пестрого ситчика, темные очки. Человек умеренный, воспитанный, профессор тем не менее чем-то постоянно раздражал Степана Ильича. Вот и сейчас — он же не его позвал!

Кажется, Наталья Сергеевна догадалась, что происходит с подполковником. Протянув руку, точно капризному ребенку, она позвала его с той милой, установившейся между ними простотой, которую Степан Ильич с удовольствием замечал только в ее обращении к нему:

— Идемте, идемте. Как вам не стыдно! Ну, идемте же!

А когда он подчинился, Наталья Сергеевна негромко, чтобы не слышал профессор, укорила:

— Вот вы упрямец какой! Василий же Павлович опять будет сердиться.

— Василий Павлович!.. Опять!.. — возмутился он, но уже без прежнего раздражения. — Это я буду сердиться! Я!

— Ой, ой, ну вас! — с притворным ужасом отступилась Наталья Сергеевна. — Как петухи, честное слово!

Подполковник и Барашков дружили с фронтовых времен, но давность их устоявшихся отношений сказывалась странно: несколько раз на дню они, как выразился профессор, заводились по любому пустяку. Наталье Сергеевне, вокруг которой, в общем-то, и сложилась компания немолодых предупредительных мужчин, постоянно приходилось улаживать их шумные ссоры.

Занятые своим разговором, Наталья Сергеевна и подполковник совершенно не смотрели на дожидавшегося профессора, и тот, почувствовав себя лишним, оставил их одних и пустился догонять Барашкова. Степан Ильич с удовлетворением посмотрел ему вслед. Давно бы так!

— Неловко… — спохватилась Наталья Сергеевна, застенчиво показав глазами на уходившего.

Спина профессора выглядела обиженной.

Подполковнику стало его жаль, но он возразил:

— Да ну!

— Давайте зайдем, — и Наталья Сергеевна потащила его к высокому крылечку. — Зайдем, зайдем, без разговоров!

Внутри чайной пахло той же прогорклой ухой, точно во всем городе кормили из одного котла. Ощутив во рту противную горечь, Степан Ильич выпрямился всем сухим стройным телом, завел руки за спину и с неприязнью огляделся. Солонки с крупной солью вперемешку с красным перцем, окаменевшая горчица, на окнах липучки от мух… М-да, неаппетитно!

— Степан, — позвал его от буфетной стойки возмущенный Барашков, — дожили, а? На Волге и без рыбы!

В поездке Василий Павлович походил на строгого хозяина, проверяющего свои владения после долгой вынужденной отлучки. Придирчивый глаз старика всюду находил тысячи досадных упущений, и спутники Барашкова уже привыкли, что обо всем вокруг он судит прямо и громко, нисколько не думая о том, что его слышит кто-нибудь кроме своих. Иногда Наталья Сергеевна ойкала и всплескивала руками, а профессор подавлял усмешку и крякал, — тогда Степан Ильич по-дружески делал предостережение, но всякий раз Барашков останавливался, начинал буреть и раздувать шею: «Да ты в уме, Степан? Или мы не у себя дома?» Впрочем, таким он был всегда, всю жизнь, и в танковой бригаде, насколько помнил Степан Ильич, его так и звали: каждой дыре гвоздь!.. Вот и сейчас он, откинув с плеч накаленный солнцем пиджак и отдирая от груди рубашку, оглядывал убогое помещение и высказывался во весь голос.

— Тебя ж не переспоришь, — упрекнул Степан Ильич, приближаясь вместе со своей спутницей. Наталья Сергеевна держалась за его локоть, словно испытывала необходимость в защите.

Еще не старая дебелая буфетчица, царившая за стойкой, приняла возмущенный возглас Барашкова на свой счет и с оскорбленным видом стала поправлять товар на витрине: ломтики хлеба с окаменевшими корочками сыра. Потом она скользнула взглядом по стройной фигуре отставного подполковника, выделила его одного из четверых и, подняв к многоэтажной увесистой прическе переспелые руки, отвернулась к зеркальцу, прислоненному на полке к бутылке «Перцовой».

— Эк!.. — хмыкнул Барашков, разглядывая замысловатую башню на голове буфетчицы, — На что у людей время уходит! А, Степан?

Буфетчица, не опуская рук, мрачно повела в его сторону подчерненными глазами.

— Василий, ты схлопочешь! — негромкой скороговоркой предостерег Степан Ильич.

В эту минуту Наталья Сергеевна затормошила его за локоть:

— Смотрите, смотрите, какая прелесть!

В помещении появились дети, мальчик и девочка. Мальчишка, в картузе и сапогах, с достоинством старшего вел девочку за руку. Когда дети проходили мимо, Наталья Сергеевна в умилении сцепила под подбородком пальцы. Дома у нее остался внук, и всю дорогу ее точило беспокойство, что молодые что-нибудь сделают не так и ребенок заболеет. Она уже была не рада, что отправилась в это долгое утомительное путешествие, и в каждом городе первым делом спешила на переговорный пункт. Так было и сегодня, и профессор Владислав Семенович иронически заметил, что теплоход пристает к берегу только затем, чтобы Наталья Сергеевна имела возможность позвонить домой. В последние дни ее уже ничто не интересовало, она считала часы, когда вернется.

— Братик и сестричка! — прошептала Наталья Сергеевна, наблюдая уверенную повадку мальчишки. Девочка в толстой длинной кофте и платочке шла за ним и диковато смотрела себе под ноги.

Усадив сестренку за пустой столик, мальчишка подошел к буфету и, поднявшись на носки, выставил над прилавком нос. Что он спросил, никто не расслышал. Величественно двигаясь за стойкой, буфетчица небрежно сыпанула на весы горсть конфет подушечек, смела их в тарелку, затем прибавила большой глазированный пряник, налила два стакана чаю.

Вытягивая руку, точно собираясь влезть на прилавок, мальчишка выложил зажатые в кулаке деньги; буфетчица смахнула их в коробку.

У девочки, дожидавшейся братишку, при виде лакомств блеснули глазенки. Мальчишка поискал, куда бы положить картуз, ногой придвинул стул и сел пировать.

Стакан обжигал девочке пальцы, мальчишка сам налил ей в блюдце. Пряник он разломил надвое, сравнил половинки и ту, что побольше, протянул сестренке. Она решительно замотала головой. Тогда он отдал ей меньшую, она взяла, откусила и, наклоняясь к блюдцу, вдруг улыбнулась, — вкусно.

— Нет, не могу! — простонала Наталья Сергеевна и, прослезившись, быстро пошла к дверям.

— У-у, крохотулечка! — неожиданно размяк и профессор и пальцем пощекотал девочке щеку.

С блюдцем в руках она совсем задичилась, втянула голову в кофту. На профессора строго глянул мальчишка: лезут тут, а чай стынет… Попить не дадут спокойно!

Подошел Барашков, молча расстегнул девочке кофту под горлом, и ей стало удобнее тянуться к блюдцу. Платочек она развязала сама, по-женски спустила на плечи.

— Деньги-то, — спросил Василий Павлович мальчишку, — в бабки наиграл?

Неторопливо наливая из стакана в блюдце, мальчишка утер лоб и ответил:

— Траву сдавали.

— А, вон как! Ну, тогда совсем молодец.

Спутникам своим, умиляющимся взрослой повадке ребенка, Барашков объяснил:

— Для нас старались. А то сунешься в аптеку — того нет, другого нет. Ромашки даже не стало. Будто совсем уж на асфальте живем! Молодец! — Василий Павлович одобрительно похлопал мальчишку по плечу и отошел от стола.

— Послушайте, — засекретничал с ним Владислав Семенович, — может, им купить чего? Шоколадку?

Барашков решительно потряс обритой головой:

— Не возьмет. «Что я вам, — скажет, — побирушка?»

Профессор оглянулся на детей, подумал и ничего не сказал.

Брат и сестра напились чаю и стали собираться. У мальчишки был сытый, немного усталый вид. Прощаясь, он подал руку Барашкову, как своему, остальным кивнул. На крыльце он надел картуз и взял сестренку за руку.

— Хозяин! — изрек Барашков. — А, Степан? Этот не пропадет.

Профессор снял свои темные очки и, покусывая кончик дужки, смотрел вслед уходившим детям с грустным выражением. Недавно на палубе в общем разговоре он высказался в том смысле, что многие современные молодые люди настолько привыкли сидеть у родителей на шее, что затянули свое детство, а вернее, иждивенчество до безответственности. Впрочем, вина здесь и родителей. Верный своей иронической манере, он пошутил: «Главное — довести детей до пенсии, а там уж они как-нибудь сами». И вот — такой крохотный и такой самостоятельный!

К теплоходу все четверо возвращались в задумчивости, без разговоров.

По разбитой дороге к пристани, переваливаясь на кочках, в клубах пыли пробирались автобусы. Разомлевшие туристы тащились из последних сил. Почти у каждого на шее висел фотоаппарат. Степан Ильич всю дорогу посмеивался над болезненной страстью к фотографированию и донимал Барашкова, что тот не утерпел и уговорил кого-то несколько раз щелкнуть его на фоне исторических зданий и монументов: засвидетельствовать родным и знакомым факт своего посещения этих мест.

На берегу среди обессиленных зноем туристов вертелся бойкий человечек с воспаленным шелушившимся лицом. Кланяясь, он сыпал прибаутками и подставлял ладонь. Подавали слабо. Завидев Наталью Сергеевну в сопровождении мужчин, человечек подбежал и сорвал с головы кепчонку.

— Дамочке ор-ригинальной! Мужчинам достойным! — И зорко смотрел, не полезет ли кто в карман.

Компания прошла мимо, избегая глядеть в его просительные и в то же время нахальные глазки.

— Папаш-шки, мамаш-шки! — зачастил пропойца, заметив колебания Натальи Сергеевны. — Бр-ратишки, сестренки! Не на синий бостоновый костюм, не на зеленую велюровую шляпу пр-рошу я вашу тр-рудовую копейку… Не я пр-рошу, ор-рганизм просит! — воскликнул он с надрывом и ударил себя в грудь.

Лишь Наталья Сергеевна остановилась и достала кошелек. Пока она рылась, отыскивая мелочь, пропойца показал понимание человеческой души: уловив ее смущение, он негромко произнес что-то о руке дающей, которая не оскудевает. Устыдившись своей скупости, Наталья Сергеевна сунула ему бумажный рубль. Он принял милостыню небрежно, двумя пальцами, в полупоклоне поискал ее взгляда, но она не захотела благодарности и побежала догонять своих.

Молчание мужчин, когда она их догнала, показалось ей осуждающим. Каждый принял ее поступок как укор себе в недостойной скупости. Степан Ильич, с руками за спиной, не смотрел по сторонам и первым направился к спущенному с теплохода трапу. Неприятный случай с развязным пропойцей усилил ощущение усталости. Целый день на ногах, да еще по такой жаре!

— Лодырь! Ох, лодырь! — проговорил Барашков, оглядываясь с трапа. — Драть его некому.

— Перестаньте, — тихо попросила расстроенная Наталья Сергеевна. Ей казалось, что, остановившись и подав милостыню, она в чем-то подвела своих постоянных спутников.

Усталость и раздражение прошли, едва Степан Ильич пустил в душевой кабине обильную, не особенно горячую воду.

Мытье, свежее сухое полотенце, чистое белье вернули ему ровное расположение духа, и он с раскаянием вспомнил, что, отправляясь прямо с трапа в свою каюту, ни словом не перемолвился с Натальей Сергеевной, не назначил ей, против обыкновения, встречи на палубе, чтобы погулять час-полтора, оставшиеся до ужина. «Невежливо-с!» — упрекнул он себя и, закончив одевание, бодро отправился наверх.

Вечерело, теплоход готовился к отплытию. Сердитые матросы бегали по палубе и старались быть вежливыми с пассажирами, которые им сейчас особенно мешали.

Неторопливо обходя уголки, где могла быть Наталья Сергеевна, подполковник все больше корил себя за несдержанность характера. Что стоило повернуться и спросить: «Наталья Сергеевна, как обычно, да?» Эти час-полтора перед ужином были для них лучшим временем. Днем, в поездках, и вечерами, после ужина, вокруг постоянно народ, компания, а сейчас, пока идут приготовления, можно и вдвоем постоять.

Невольная размолвка была досадна еще и потому, что завтра путешествию конец, значит, сегодня последний вечер, последние минуты, последний разговор. Степан Ильич ругал приставшего на берегу пропойцу. Из-за него так получилось!

На нижней палубе, сразу за рестораном, где между белевшими столиками скользили нагруженные подносами официантки, находился тихий шахматный уголок. Степан Ильич издалека услышал ненавистный вульгарный стук костяшек домино. Ну так и есть! Он непременно повернул бы назад, но, к сожалению, пройти на другую сторону, минуя этот уголок, было невозможно. И он заранее принял надменный, неприступный вид.

За шахматным столиком, отодвинутым с дороги к кормовому флагу, четверо грузных стариков, расставив ноги и выпятив животы, нарочито громко лупили костяшками домино. Животы держали игроков от стола на расстоянии. Все четверо беспрерывно курили, роняли пепел где попало и, не вставая с мест, швыряли окурки за борт. Несколько окурков валялось на палубе у перил. Все здесь было оскорбительно Степану Ильичу: и эта пошлая игра, о которой профессор Владислав Семенович как-то остроумно заметил, что по интеллектуальному уровню она соперничает лишь с перетягиванием каната, и сами игроки, словно бахвалящиеся своей неказистостью, в которую поверг их возраст. У Степана Ильича укоренилась армейская привычка следить за своим телом: всеми силами старался он не впасть именно в стариковскую неряшливость. Эти же были с постоянно расстегнутыми пуговицами, шумно болтливы и непристойно веселы; каждую проходившую мимо женщину они, перемигиваясь и хихикая, без всякого стеснения обшаривали глазами.

Увидев высокую фигуру подполковника, игроки, ерничая, быстро переглянулись и все разом с преувеличенным вниманием уставились в зажатые в ладонях костяшки домино. Однако Степан Ильич знал, что, едва он минует столик, в спину ему глумливо уставятся четыре пары бесстыжих глаз. Дескать, ну, ну, понятно, с какой целью принарядился и выступает моложавый отставник! В прошлые вечера, гуляя с Натальей Сергеевной, Степан Ильич старался не попадаться им на глаза.

Он даже стиснул зубы — так оскорбительно показалось ему потаенное переглядывание «забойщиков».

— Степан! — позвал его в эту минуту Барашков и потарахтел шахматной коробкой. — Ищу-ищу тебя, а ты вот, оказывается, где. Ну, сыграем?

Состояния приятеля он не замечал.

Играть Степану Ильичу не хотелось, он не сомневался, что Наталья Сергеевна где-то одна, видимо обижена его невежливостью, но все-таки стоит и ждет. Однако вместо того, чтобы отказаться и продолжить свой неторопливый обход, он с принужденным видом пожал плечами и сел за столик.

Барашков был вымыт, розов, благоухал одеколоном. На палубу он вышел в домашних тапочках на босу ногу, словно находился у себя дома во дворе.

Старики за домино в его присутствии притихли. Однажды, когда они уж очень расшумелись, Барашков оторвался от доски и цыкнул на них, пригрозив выгнать из шахматного уголка, — здесь «забойщикам» было не место.

Зажав по пешке в каждом кулаке, Василий Павлович предложил приятелю выбирать, затем расставили фигуры. Раньше Барашков и сам был не прочь засесть за домино, но в поездке, пользуясь снисходительностью Степана Ильича, задался целью освоить шахматную премудрость, постоянно проигрывал, но с каждым проигрышем только ожесточался в своем упорстве.

С первого хода он весь ушел в игру. Степан Ильич же, небрежно отвечая, не переставал поглядывать по сторонам. Ну так и есть: вот и она! Ведь знал же, чувствовал: стоит только сесть… Надо, надо было отказаться! А сейчас еще черт принесет профессора!

Увидев подполковника за шахматами, Наталья Сергеевна направилась к нему с вопросительной полуулыбкой, как бы предлагая забыть невольную размолвку. Действительно, жара, усталость… Она, во всяком случае, нисколько на него не сердилась.

Степан Ильич порывисто вскочил навстречу:

— Присядьте, отдохните. Мы сейчас.

Боковым зрением он заметил, что старики за домино поглядывают на принаряженную женщину, но сейчас это нисколько его не задевало, может быть оттого, что он чувствовал себя под надежной защитой Барашкова.

Василий Павлович, стиснув голый загорелый череп, на мгновение глянул и вновь ушел в изучение фигур. Положение его было отчаянное.

— Сейчас, посидите, — повторил Степан Ильич, обещая скоро освободиться. До ужина еще оставалось около часа.

Наталья Сергеевна вежливо посмотрела на доску с фигурами.

— Василий Павлович, — спросила она, — почему вы поставили свою лошадку сюда, а не сюда?

— А? Что? — ошалело переспросил Барашков. — Нет, сюда нельзя.

Не выпуская головы из рук, он напряженно размышлял над кажущимся беспорядком фигур.

Степан Ильич очень быстро сделал ответный ход и, поднимаясь, вновь обратился к Наталье Сергеевне:

— Ну, кажется, я освободился!

Барашков с досадой ударил себя по коленям:

— Опять прозевал! Ну надо же! Вот ведь…

Глядя сверху, Степан Ильич великодушно предложил:

— Ладно, Василий, переходи. Не убивайся.

— Нет, нет, — строптиво возразил Барашков. — Ущипнул — женись.

Его простонародные грубоватые присловья и манеры частенько коробили Наталью Сергеевну (сморкался он, например, приставив палец к носу, после чего вынимал чистый носовой платок). В этих случаях Степан Ильич терпеливой улыбкой просил у Натальи Сергеевны великодушного снисхождения.

Негромко чертыхнувшись, Василий Павлович принялся хлопать себя по карманам, достал коробку папирос, спички и закурил, все так же не отрывая глаз от доски.

— Да ну же, ну! — поторапливал его Степан Ильич. — Чего тут думать-то?

— Наталья Сергеевна, голубушка, — услышал вдруг он ласковый распев профессорского голоса, — и охота вам травить себя табачищем? Такой вечер! Идемте на тот борт, пока они тут сражаются. Чудесный вид!

Для Барашкова появление профессора осталось незамеченным. В напряженном размышлении он весь окутался дымом.

— Фу! — проговорила Наталья Сергеевна, разгоняя дым перед своим лицом, а поднялась, оставив Степана Ильича доигрывать.

— Василий… ну, какого черта? Тебе же мат в два хода.

— Как это мат? — уперся Барашков. — Быстрый какой! Ты постой.

— Да вот же, вот! — Степан Ильич показал один вариант, затем еще один, — спасения не было.

— Ага!.. Нет, нет, надо подумать.

— Ну, думай, черт с тобой! Потом скажешь, — окончательно рассердился Степан Ильич и оставил его одного за шахматной доской.

Отражаясь в темных окнах кают первого класса, он быстрым шагом прошел вдоль правого борта и заглянул в небольшой закуток под настилом верхней палубы, где стоял широкий фанерный стол для пинг-понга. Этот угол теплохода был сейчас заброшен, безлюден, лишь одна-единственная фигура, зачарованно глядя вдаль, переживала медленное умирание светлых речных сумерек. Тлел огонек папиросы, долетал дым крепкого табака. Степан Ильич узнал «мадаму» — так окрестил эту отчаянно молодящуюся пассажирку Василий Павлович Барашков. Накрашенная, с резкими манерами, «мадама» была невыносима еще и тем, что беспрерывно курила. Несколько раз она пыталась прибиться к их компании, но от нее обычно избавлялись. От общества стариков, любителей «забить козла», она отстранилась сама, побывав с ними всего однажды. Сегодня утром, когда пристали к берегу и на пристани в длинный ряд выстроились экскурсионные автобусы, Барашков поторопил Степана Ильича: «Собирайся ты скорей, Степан. Опять эта «мадама» увяжется!» Избавляться от нее как раз тем и удавалось, что она много времени тратила на косметику и не успевала занять место в первых автобусах.

Стоявшая в задумчивости у борта пассажирка могла обернуться, задать вопрос, затеять разговор, и Степан Ильич был доволен, что ему удалось пройти незамеченным.

Наталью Сергеевну он нашел не сразу: они, оказывается, не стали подниматься наверх, на общую палубу, а спустились ниже.

Профессор увлеченно говорил и, точно убеждая верить ему и не сомневаться, прикладывал руки к груди. «Златоуст!» — подумал Степан Ильич. Он ревниво пытался угадать, о чем так горячо может разглагольствовать мужчина перед женщиной. Со вчерашнего дня профессор делал неуклюжие попытки уединиться с Натальей Сергеевной, увести ее от компании.

Приближавшегося подполковника первой заметила Наталья Сергеевна. Она сразу перестала слушать своего собеседника и обернулась к Степану Ильичу с просветленным лицом: «Ну, выиграли?» Степану Ильичу показалось, что в ее глазах мелькнуло выражение вины.

— А мы, представьте, — стал торопливо объяснять профессор подошедшему, — сделали открытие. Оказывается, с Натальей Сергеевной мы заочно знакомы уже давным-давно. Да-авным-давно!.. Нет, вы подумайте: едем-едем и только в последний вечер узнаем…

Он старался показать, что изумлению его нет предела, однако Степан Ильич ему не верил: слишком уж он заспешил со своими объяснениями, слишком убедительно заглядывал в глаза.

Но тут и Наталья Сергеевна, словно желая рассеять подозрения подполковника, сказала, что профессор, как это выяснилось только что, преподает в том самом институте, где учатся ее дочь с мужем, и даже отлично знает их обоих.

— Я теперь тоже вспомнила, — говорила она Степану Ильичу. — Наш Никита постоянно поминает какого-то профессора. «Профессо́ре», как он зовет. А это вот, оказывается, кто!

— Как же я сразу не догадался! — с веселым отчаянием бил себя в лоб Владислав Семенович. — Ваша Машенька вылитая вы! Вылитая! Где были мои глаза?

Степан Ильич, слушая и наблюдая, почесал пальцем щеку: «Черт, кажется, и в самом деле…» И его тяжелое настроение пошло на убыль.

А профессор, теперь уже снова обращаясь к одной Наталье Сергеевне, рассказывал, что молодые супруги бывают у него дома, берут книги. Оба они интересуются серьезной литературой, театром.

— Но только вот этот ваш зятек… — профессор театрально возвел глаза. — Мы с ним в последний раз крупно поговорили и поссорились.

— А что такое? — удивилась Наталья Сергеевна.

Профессор помялся.

— Ох уж эти молодые дарования! Вы не обращали внимания, куда он девает мои книги?

Лицо Натальи Сергеевны залилось краской.

— Вы хотите сказать…

— Да уж чего там говорить! Представляете, взял у меня довольно редкую книгу и не вернул. Под честное слово выпросил!

— Но, может быть, потерял? — беспомощно защищалась Наталья Сергеевна, посматривая на подполковника.

— Он-то уверяет, что да. Но я сильно подозреваю, что он ее попросту… м-м… реализовал.

— То есть?

— Ну… продал.

— Уж вы скажете! — запротестовала Наталья Сергеевна. Ей было неловко за зятя.

Их разговор перебили приближающиеся громкие голоса. Степан Ильич резко повернул голову. Сомнений не было — это «забойщики» оставили свое домино и всей компанией отправились размяться перед ужином. Ну, так и есть: ковыляют на ножках, обтянутых дешевенькими спортивными брюками; пузыри на коленях усиливают впечатление старческой косолапости.

— …Какие амуры, какие женщины? — разглагольствовал один под хриплый смех остальных. — Доволен, если утром сработает желудок.

Наталья Сергеевна передернула плечами:

— Идемте отсюда!

Обе компании сошлись и разминулись в неприязненном молчании. Старики прошли, покачивая животами, у кого-то свистели прокуренные бронхи. Степан Ильич, выпрямленный, неприступный, всей командирской статью пресекал любое проявление игривости во взгляде, даже вздохе. «Брр!..» — говорил его надменный подбородок.

Некоторое время никто из них троих не произнес ни слова.

Глаза всех смягчились при виде Василия Павловича Барашкова, стоявшего у борта в своих домашних тапочках. Или уже сжились настолько во время путешествия, или действительно опрятный пенсионер Барашков не мог идти ни в какое сравнение с вызывающей распущенностью старых циников, но на него было приятно поглядеть. Вся его фигура источала такой покой, такое непоколебимое право стоять и наслаждаться вечером, прохладой, меркнущей рекой, что его не задевали даже сердитые матросы. У Степана Ильича шевельнулось сожаление, что он, увлеченный новыми знакомствами в поездке, не всегда справедлив к своему старому товарищу. А ведь это Василий Павлович вытащил его в поездку, уговорил, сломил сопротивление.

Где-то наверху в невидимом динамике проворчал голос дежурного помощника капитана, и заскрипевшая лебедка стала поднимать спущенный с теплохода трап. Грянул марш.

Жалея Барашкова, Наталья Сергеевна сказала подполковнику:

— Проиграйте вы ему хоть один раз! Ну что вам стоит?

— Когда же теперь, милая Наталья Сергеевна? — И Степан Ильич, накрыв ладонью лежавшую у него на сгибе руку, крепко сжал ее. — Завтра все, приезжаем.

— Значит, надо было сегодня проиграть!

— Не догадался!

Здесь, на нижней палубе, ощутимо пахло речной сыростью; пресный запах близкой воды время от времени перешибался дымом барашковских папирос.

— «На берегу угрюмых волн…» — шутливо продекламировал Степан Ильич и подошел к Барашкову.

Барашков показал дымящейся папиросой на берег:

— Любуюсь вот.

Чем же там было любоваться?

С берега, очень близко, на всю собравшуюся компанию дружелюбно смотрел какой-то оборванец, подмигивал, качал головой. Раз или два он указал Степану Ильичу на его даму и поднял большой палец. А, старый знакомый!

Человек на берегу, когда его узнали, игриво отдал честь и двумя пальцами прижал козырек своей кепчонки, затем подбросил ее и поймал прямо на голову, после чего поклонился и шаркнул ногой. На верхней палубе раздался смех.

— Ой, не дай бог такой старости! — украдкой пожаловалась Наталья Сергеевна подполковнику.

Барашков услыхал ее слова.

— Да какой он, к черту, старый? Тоже, нашла старика! Лодырь он просто, вот и все. Ишь, артист!

— Василий Павлович, голубчик, — с укором произнесла Наталья Сергеевна, — ну что уж вы так на себя напускаете? Будто вам его совсем и не жалко!

От удивления Барашков захлопал глазами:

— Жалко? Его? Да за что его жалеть-то, черта драного? Или он руки-ноги потерял? Слепой? Немощный? Да ему об лоб хоть поросят бей!

— Ну уж… тоже, нашел богатыря! — счел нужным вступить Степан Ильич. На его взгляд, пропойца был жалок, изможден, ободрил его, видимо, стаканчик, выпитый на заработанную милостыню.

— А что ему сделается? Что? — напустился на приятеля Барашков. — Он еще нас с тобой переживет и похоронит!

— Начинается! — выразительно вздохнул профессор, предчувствуя очередной горячий спор. — Наталья Сергеевна, оставим их, пускай они тут дискутируют на здоровье. У меня есть один вопрос, и я хотел бы выяснить…

Бровь Степана Ильича приподнялась. Давешние подозрения ожили с новой силой. Он обратил взгляд на Барашкова, как бы спрашивая его, что он думает насчет постоянных домогательств профессора, — теперь-то уж в этом не было никаких сомнений! — но вспыльчивого подполковника успокоила сама Наталья Сергеевна. Будто не слыша предложения уйти, она повернулась к Барашкову и стала возражать ему, говоря, что люди пьющие, по сути дела, губят себя сами: ничто так не сокращает человеческую жизнь, как пьянство.

Барашков заспорил. Гуляющие перед ужином пассажиры с улыбкой оборачивались на его громкий голос. Этого лысого чудаковатого старика на теплоходе знали все. Василий Павлович со своим характером легко завел обширные знакомства среди пассажиров. Внимание посторонних подогревало красноречие Барашкова. Он сел на своего любимого конька: что было раньше и стало теперь. Раньше, уверял он, все было надежней — крепче, долговечней. Владислав Семенович, уязвленный тем, что его предложение уйти отсюда как бы повисло в воздухе, слушал сбоку и разочарованно почесывал нос: неплохой мужик этот Барашков, однако умом, увы, не блещет…

Запахло крепким табаком. Степан Ильич оглянулся и узнал «мадаму». Щурясь от дыма закушенной папиросы, она незаметно приблизилась и теперь не сводила с Барашкова глаз.

— Или долголетие это самое возьми! — все больше расходился Василий Павлович. — И чего уж люди этой старости боятся? Ума не приложу! Будто старик не человек вовсе.

— В этом я с вами согласен, — слегка оживился профессор. — Пора старости — прекрасная пора. Прекрасная! — повторил он, точно кому-то наперекор. — Есть тысячи примеров, когда люди именно к преклонным годам постигали весь, так сказать, смысл человеческого…

— Простите, — перебил его резкий голос, и «мадама», поперхнувшись дымом, трескуче закашлялась. — Простите, но вы городите чепуху!

У профессора полезли вверх брови, но, дожидаясь, пока она прокашляется, он вежливо молчал. Потирая горло, «мадама» сморщилась.

— Какая она, к чертовой матери, прекрасная? Это же старость… ста-рость! Вы посмотрите, что она делает с человеком! А вы… Извините, противно слушать! — оборвала она и, ломая спички, чтобы раскурить потухшую папиросу, сердито отошла прочь.

Вспышка этой странной женщины оставила у всех ощущение неловкости. Помолчали, переглянулись.

— Василий Павлович, — лукаво позвала Наталья Сергеевна, — а вот вы… боитесь смерти?

Вопрос удивил Барашкова.

— Еще чего! Или я нисколько не жил, ничего не видел? Да и похоронить меня, закрыть глаза, слава богу, есть кому. И похоронят, и помянут… Я, если уж по совести сказать, больше пожара боюсь, чем ее. Ну конечно, пожил бы еще, дело хорошее, но если уж… значит, пора. Время.

Наталья Сергеевна не поверила ему.

— И семьи нисколько вам не жалко? Жены, детей…

— А что жена? Если что… не одна останется. Дети? Уже большие, при деле. Вот Игорек разве… Сынишка у меня в армии, скоро прийти должен. А может, уже и пришел, пока мы тут с вами ездим.

— Сын? — переспросил профессор, будто ослышался. — Может, внук?

Василий Павлович слегка смутился.

— Да нет, сын, сын. Так получилось, поздно родился. Поскребыш наш, самый последний.

Забавляясь смущением старика, профессор игриво погрозил ему пальцем:

— Ка-кой вы, оказывается! А?

Василий Павлович не знал, куда девать глаза. Выручила Наталья Сергеевна. Она неожиданно взяла его за голову обеими руками, привстала на цыпочки и поцеловала в щеку.

— Милый Василий Павлович, не слушайте… ну их! Вы молодец. Я представляю, какая у вас с женой появилась радость. Маленькие дети… это же чудо! Большие уже совсем не то. А маленькие…

Она не договорила и, расстроившись, суетливо полезла за платочком. Василий Павлович, растроганно покашливая, изо всех сил старался сохранять невозмутимый вид.

Младший сынишка Барашкова вырос на глазах Степана Ильича. Старые родители не чаяли в нем души. У парня, как находил Степан Ильич, с детства были золотые руки — рос умельцем. Не попав по конкурсу в педагогический — единственный в городе — институт, Игорек полгода работал вместе с отцом и старшими братьями на автобазе, а затем ушел в армию. Подполковник совсем забыл, что срок службы Игорька кончается нынешней весной. В самом деле, может, парень уже дома?

Наталья Сергеевна, понурившись, сосредоточенно нюхала платочек, прогоняла слезы. Барашков был всей душой признателен ей за поддержку.

— Я, мать, и тебе советую не бояться этой смерти. Пускай лучше она боится нас! Правда, Степан? А в общем-то, — и он, расставив руки, как бы предложил себя на суд компании, — иногда проснешься ночью и слушаешь, слушаешь: болит где, не болит? Нет, нигде вроде!

— Да уж вы… — рассмеялась Наталья Сергеевна, с удовольствием оглядывая всю его крепкую загорелую фигуру. По запасам здоровья Барашков никак не походил на человека, которого называют стариком; скорее так — старикан.

С польщенным видом Василий Павлович кашлянул в ладошку.

— А вспомнить — как жили-то! Господи боже! Квас, лук. Хлеба не вдосталь. Или бабы… родит, бывало, прямо в полосе и снова за работу принимается. И штук десять их, посчитай, настрогают! Керосину-то мало, дорогой керосин, вот и… — стеснительно выворачивая глаза в сторону женщины, он показал в улыбке новенькие стальные зубы вперемежку с уцелевшими своими, желтыми.

Двусмысленность заставила Наталью Сергеевну зардеться.

— Да ну вас, Василий Павлович! Вечно вы…

Старик захохотал.

— Ну, извините… извините, если что не так сказал. Извините!

Грубоватый юмор и здоровый хохот старика постоянно коробили профессора. Для него Барашков был самым неприятным человеком в компании.

— Интересно узнать, — спросил он, стараясь не выказывать своего нерасположения, — сколько вас было в семье? Я имею в виду — детей?

Досмеиваясь, Василий Павлович утер ребром ладони слезинку в уголке глаза.

— Как сколько? Да много! Это сейчас — народят одного и молятся на него. А раньше, понимаешь…

— Так сколько, сколько?

— А вот сколько: я, например, десятый! — И он с победоносным видом ударил себя в грудь.

В глазах профессора блеснул огонек тайного удовлетворения. Он ловко подводил бесхитростного старика к поражению.

— И что же, — осведомился он, — все остались живы?

— Ну… чего захотел! Двое только сохранились, двое нас. Я да сестра.

— Вот видите! А говорите — здоровье, здоровье. Долголетие. Сказочки рассказываете!

И, не дав Барашкову опомниться, профессор тоном победителя пустился в рассуждения. Миф о прежнем здоровье людей, в особенности так называемого простого человека, зиждется на россказнях о всяческих дедах и бабках, которым, видите ли, нипочем были ни мороз, ни жара, ни самые опасные болезни. Да, такие люди встречались, но их феноменальное здоровье объяснялось очень просто: из множества новорожденных выживали лишь наиболее крепкие, здоровые. Другими словами, обыкновеннейший естественный отбор.

— И вот вам пример, — плавный жест в сторону Барашкова. — Из десяти детей в семье выжило всего двое! Двое! А восемь где?.. И так везде, во всех семьях. Смертность поразительная! А сейчас медицина вытягивает самых безнадежных и тянет их всю жизнь, до седых волос, до пенсии.

Слова профессора произвели на Барашкова впечатление.

— Ну, а рак? — не хотел сдаваться он. — Да разве раньше было столько рака?

— Диагностика, — небрежно, со знанием дела пояснил Владислав Семенович. — Успехи диагностики, только и всего. Раньше человек умрет, особенно в деревне, — родные и не знают, от чего. Но должен вам сказать, что проблема рака отнюдь не основная. О нет, совсем нет! Доказано, что если мы решим проблему рака, а заодно с ней и проблему сердечно-сосудистых заболеваний, то все равно продлим жизнь человека всего-навсего на семь лет. На семь!

— Только?! — изумился Барашков. — Тогда с чем же нам бороться? Я читал — человек может до двухсот лет жить.

— Меньше, — снисходительно поправил профессор. — Сто двадцать пять. Я это говорю, потому что у меня сын в Киеве работает, в институте геронтологии.

— Ага, ага… Ну, ну, ну! — заинтересованно придвинулся Барашков. — И что же он пишет? Что же нам жить-то мешает, не дает?

— Простая вещь — волнение. — Многознающий профессор словно отнекивался от расспросов, хотя такой жадный интерес был ему по сердцу, старик его уже не раздражал.

— Да иди ты!.. — Барашков хлопнул себя по бокам. Вот будет о чем порассказать своим домашним! Туристическая поездка тем ему и нравилась, что он не только увидел новые места, но и поговорил со знающими, умными людьми.

Украдкой от остальных Наталья Сергеевна призналась подполковнику:

— А я так не могу без волнения. Хоть убейте!

Одобряя ее, Степан Ильич наклонил голову.

— Но тоже вот — не волноваться, — задумчиво проговорил Барашков. — Да как же это без волнения совсем? Человеки же! Игорька мы в армию провожали. Ну, мать плачет — понятно: баба. Но ведь и сам! Хотя, правда, держишься, но на душе-то? Да и проводили… Иногда подумаешь: как он там, что с ним? Армия же!

— Все от человека зависит! — авторитетно изрек профессор. — Есть, знаете ли, люди, у которых совершеннейший иммунитет…

— Соседа у меня возьми! — подхватил Барашков. — Девка у него растет… вот эдакенькую еще помню. А недавно выхожу я ночным делом, гляжу, а она подкатывает на такси, и не одна, а с каким-то черным. Рожа у парня как голенище! А губы — по килограмму каждая! И что ты думаешь: целуются! Тьфу ты… — Заминая едва не сорвавшееся ругательство, Василий Павлович вхолостую пошевелил губами. — Утром я к отцу, конечно, а он: «Ты, говорит, сосед, не лезь куда не надо. Это ее дело». — «Ее-то, говорю, ее, а ты-то что?» — «А мне, говорит, врачи волноваться запретили». Я и руки врозь. Да что же это делается? Или она ему чужая? Да ведь она, того и гляди, вороного суразенка в подоле притащит! Не-ет, иногда и поволноваться не мешает. Взять ремень хороший или прут…

— Уж вы, Василий Павлович! — с неудовольствием заметила Наталья Сергеевна. — Домострой какой-то.

— А как же? А как же иначе-то? Все ж таки родная кровь, не чужая.

— Ой, спорить с вами! — махнула на него расстроенная Наталья Сергеевна.

— А вы и не спорьте, — убежденно посоветовал Барашков. — Не спорьте! Зачем спорить-то?

Помешал им мелодичный медный звон: сигнал на ужин. Он разнесся по всем палубам и переходам.

— О! — провозгласил Барашков, поднимая палец.

О споре было сразу же забыто. Все друг за дружкой потянулись в ресторан.

По дороге Василий Павлович не удержался и подпихнул профессора в бок.

Идущий с дамой впереди Степан Ильич оживленно обернулся:

— Сидим, сидим мы много, товарищи! Мало двигаемся. Комфорт, самолеты, поезда… автомобили, метро…

— Телевизоры! — подхватила, смеясь, Наталья Сергеевна.

— С телевизорами этими… прямо беда! — проворчал Барашков, шлепая тапочками. — В деревне у нас раньше сектанты обретались. Название им — дырники. Народ в общем-то тихий. Соберутся, помолятся, а потом уставятся в дыру и смотрят, смотрят. Хоть раздевай их! А сейчас, я гляжу, все дырниками сделались. Уставятся в этот телевизор… хоть крыша над головой гори! А что такое телевизор, если разобраться? Дыра и дыра.

Ответом Барашкову был дружный смех. Вот за такие неожиданные, едкие суждения ему прощалось все: его манеры, его словечки.

— Остроумно! — профессор словно поставил высокую оценку.

Перед дверью ресторана произошло легкое замешательство. Подполковник с Натальей Сергеевной прошли первыми, а профессор с Барашковым, оба в превосходном настроении, затеяли соревнование в вежливости. Победил профессор: обняв старика за талию, он дружески втолкнул его впереди себя в уже заполненное помещение, где ярко горели люстры и стоял слитный гул от множества людей, собравшихся в последний раз за празднично накрытыми столами.

После духоты и гама ресторана, где, напоследок подгуляв, напропалую дымили курящие и некурящие, на открытой палубе приятно обвевал сырой ветерок. Время было позднее — засиделись.

Наталья Сергеевна энергично махала себе в лицо платочком и сбоку быстро, незаметно взглядывала на подполковника. Конец вечера оказался для него испорченным из-за профессора. Спасаясь от Барашкова, затеявшего с ним разговор о сыне Игоре, которому, как он рассчитывал, нынче осенью придется поступать в институт, профессор пригласил Наталью Сергеевну танцевать и уж не отпускал ее к столу: закончив один танец, он брал ее за руку и дожидался, когда оркестр заиграет вновь. Уверяя, что больше танцевать она не в состоянии, Наталья Сергеевна упала на стул и, улучив минуту, пожаловалась подполковнику: «Милый Степан Ильич, я, кажется, пья-аная-пья-аная… Уведите меня отсюда, а то я, кажется, петь начну!»

— Сейчас за столом, — говорила Наталья Сергеевна, — я вспомнила и расхохоталась: дырники… Все-таки он интересный человек. Оригинальный!

— Василий-то? — отозвался подполковник. — Мужик настоящий.

— И зря вы над ним издеваетесь. Ну скажет что-нибудь, ну высморкается… Даже эти тапочки в ресторане! Подумаешь! Что в этом, в конце концов? Правда? Зато он… зато с ним можно быть спокойным. Такой человек, мне кажется, не подведет.

— Так кто говорит!

Ход теплохода по ночной реке казался незаметным, движение угадывалось лишь по береговым огням, смещавшимся назад.

— Почему вы с ним все время ссоритесь? — спросила Наталья Сергеевна. — Это что… привычка?

— А ну его! Он же, знаете… вот! — Степан Ильич крепко постучал себя по лбу. — Как бык. В Москве мы с ним недавно были. В метро какую-то тетку принялся пушить: не там, видишь ли, ходит, не по правилам! Народ собрался, скандал. Чуть в милицию не попали… А последний раз уже дома. Пришел я к нему, смотрю — его парни с какими-то запчастями возятся. Оказывается, машину собирают. Сами! Кузов стоит — одно крыло черное, другое красное. Винтики, болтики… Я — Василию: «Да купи ты им, говорю, готовую. Чего крохоборничаешь?» А он: «Повадку, говорит, давать». Как индюк. Я и не выдержал: «У тебя ж, говорю, денег до черта. Куда ты их… с собой унесешь?» Ну, тут он как свекла стал. «Степа-ан!..» — Наталья Сергеевна прыснула: очень похоже получилось. — Разругались мы с ним вдребезги. Сыновьям чуть разнимать нас не пришлось.

— Я почему-то представляю его сыновей. Их сколько?

— Трое. Двое уже большие, взрослые, а вот Игорек поменьше. Славный парнишка. Да и все они у него славные.

— Наверное, все в отца, да? Здоровые, вот с такими щеками…

— …И с такими вот ручищами! Если вместе возьмутся — гору своротят. Старшего он в честь деда назвал, Павлом. Второго — уже в свою честь — Василием. Игорька мать назвала.

— Любимец?

— Еще бы! Но Василий его Егором зовет, Егоркой. Это он сейчас что-то: Игорек, Игорек. Соскучился, наверное.

— Ну как же! Два года ведь? Я представляю: мать, бедная…

— Мать, первое время места себе не находила. Неделю писем нет — все, беда! К какой-то старухе ворожить стала ходить.

— Пойдешь! — ввернула Наталья Сергеевна, переживая.

Подполковник усмехнулся:

— Василий эту старуху, представьте себе, нашел и знаете что сделал? Кулак ей показал! Честное слово. «Ты, говорит, гадай ей так, чтобы все было хорошо. А то…»

Наталья Сергеевна засмеялась, всплеснула руками:

— Это же он… Ка-кой молодец! Ну и что… как дальше?

— Гадания пошли — лучше не надо! А уезжать мы собирались — сказала: «Ждите, скоро вернется».

— Значит, к радости едет, — заключила Наталья Сергеевна. — Это хорошо. Старшие женаты?

— Конечно. У обоих дети, кое-кто в школу уже пошел. А так и живут колонией. Василий как патриарх.

— А что? Это счастье, — вздохнула Наталья Сергеевна и, замолчав, стала глядеть на мигание береговых огоньков.

Снизу доносились взрывы смеха, разнобой голосов. В такой вечер разгоряченные ужином пассажиры не торопились разойтись по каютам. Наталья Сергеевна, положив руки на перила, ушла в свои мысли. О чем она думала? О своей оставленной семье? О внуке?.. От нее исходил легкий запах выпитого за ужином шампанского. Как мило, с какой трогательной доверительностью пожаловалась она ему на свое опьянение и попросила увести ее на свежий воздух! Значит, этот последний вечер чем-то дорог и ей, дорог и печален, потому она и постаралась отвязаться от прилипчивого профессора, который напоследок стал совсем несносен. Степан Ильич, разнеженный ночным уединением и грустью завтрашнего расставания, потрогал горло и, чуточку смущаясь, заговорил о том, о чем ему подумалось после вздоха Натальи Сергеевны и ее слов о счастье.

Курсантом училища и даже позднее он всегда представлял себе, как хорошо возвращаться после жизненных скитаний и тревог в старый родительский домишко, возвращаться истрепанным, усталым. Дом, ласковые родители, семья… Почему-то должна быть зима, морозы, хрустальные прозрачные дни конца декабря или начала января. Утром просыпаешься — уютные, низкие потолки, трещат поленья в печке, малиновое солнце в занавесках. В окошко виден лес, река с обрывом, все в снегу. Заиндевелая ворона еле машет крыльями, летит за речку. А в доме уже прибрано, как на праздник, старики сидят за самоваром. Серебряные ложечки, варенье… Отец, маленький, усохший, суетится, лезет с разговорами, с наливкой, мать на него шипит, подкладывает булочки, пододвигает сливочник…

— Я думаю, у вас все так и было. — Наталья Сергеевна медленно повернула к нему белевшее в темноте лицо.

С руками за спиной Степан Ильич удрученно приподнялся на носки и со стуком опустился на каблуки.

— Не угадали. Все наоборот. Все!

Он подождал вопроса и в эту минуту обоюдного молчания по каким-то признакам ощутил неслышный, маслянистый, но неудержимо мощный бег теплохода по сопротивляющейся воде.

— Отец у меня был… неохота говорить. Пил. Вечно матерщина. Мать его боялась как огня, считала себя дармоедкой. Смотрела на него испуганными глазами: кормилец! А сама таскала мешки с картошкой, ходила косить за сорок километров.

Он хотел еще добавить, что мать даже болеть стеснялась и только под самый конец, когда у нее не оставалось больше сил держаться на ногах и она, накрывая к приходу отца с работы стол, уронила на пол тарелку, только тогда она махнула на все рукой, протащилась к кровати и легла, закрылась одеялом с головой. Тогда и до отца наконец дошло, что она нездорова, а ей и болеть-то уже оставалось всего ничего: меньше недели… «Ч-черт! — сморщился Степан Ильич. — Может, совсем не об этом надо сейчас говорить? Действительно, последний вечер… С чего это я? Да и кому все это интересно?» И он пожалел, что от настроения, с каким Наталья Сергеевна наклонилась к нему в ресторане за столом и с глазами, слегка шальными от шампанского, призналась: «Я, кажется, пья-аная-пья-аная…» — от всего этого легкого, праздничного настроения не осталось и следа. Сам испортил!

— А… дети? — спросила приглушенным голосом Наталья Сергеевна. — Василий Павлович сказал, что вы совсем один.

Крепко сцепив пальцы за спиной, Степан Ильич напрягся, запрокинул лицо вверх.

— Да. Был сын. Хороший парень. Погиб на фронте.

Он еще прибавил, что жену его убило в Ленинграде, при обстреле, из всей родни осталась у него лишь сестра жены, Клавдия Михайловна, старая учительница, вынесшая всю блокаду.

— И она… с вами?

— Да. Мы вместе. Больной человек. Блокада, знаете ли… Все время она начинала свои уроки вопросом: «Дети, а вы сегодня не голодны?» Пунктик! Ну, а губошлепам, конечно, смех.

Услышав знакомые нотки раздражения, Наталья Сергеевна поспешила отыскать и сжать его руку. Она уже привыкла, что подполковник вспыльчив, и часто без всякой причины.

— Они же глупые, не сердитесь, — сказала Наталья Сергеевна. — Войны не знают. А тем более блокады.

— Да. Видимо. — И Степан Ильич замолчал.

Через минуту он глянул вбок, на свою расстроенную собеседницу, и с легкой иронией проговорил:

— Что-то мы все обо мне да обо мне. У вас-то как? Вы-то сами… что?.. кто? — И рассмеялся: — Заполнение анкеты!

Она понурилась, помедлила.

— Вы уже знаете: дочь, внук, зять. Дети еще учатся, приходится помогать. Обыкновенное дело.

— Квартира?

— Ну, квартира! Комната. Живем, ютимся. Соседи… Все как положено.

— Соседи, конечно, веселые люди?

— Не говорите. Ужас. У-жас!

Вспомнив о доме, она сразу оживилась. Кроме нее самой (с дочерью, зятем и внуком) в квартире размещалось еще две семьи. Собственно, как их назвать семьями? Комнату напротив занимал тихий одинокий пенсионер Илья Васильевич Митасов, бывший военный интендант, а затем кооператор. А в третьей, угловой, обитали Покатиловы, отец с сыном.

— Вам не холодно? — перебил ее Степан Ильич, заметив, что она передернула плечами.

— Да бог с вами!

О своих соседях по квартире Наталья Сергеевна рассказывала увлеченно. Тихий жилец Митасов был ей приятен своим нравом: вежливый, обходительный, никогда не повысит голоса. Надо повесить лампочку? Давайте повесим. Надо заплатить за телефон? Давайте заплатим. Душа человек. Но вот Покатиловы — и отец и сын — это кошмар! Даже сейчас, соскучившись по дому, Наталья Сергеевна об угловых жильцах вспоминала с содроганием. Прежде всего сам отец. В войну он дезертировал, но попался и вышел из заключения злой, «как сто чертей». Устроился в какой-то столовой завпроизводством. Наверно, ворует, таскает домой и прячет. Митасов зовет Покатилова за его лютость «завпроизволом». А тот и в самом деле терроризирует всю квартиру: ходит еле одетый, на ногах какие-то немыслимые калоши, орет на соседей, часто подслушивает под дверьми.

— Мне кажется, он тронулся, — Наталья Сергеевна коснулась пальцем виска. — Он подозревает, что за ним постоянно следят. Как только телефонный звонок — бежит первый. Но если просят к телефону кого-нибудь из нас, он: «Я вам не наймался!» — и бросает трубку. Хам ужасный! Наш Никита с ним воюет, как… как… — и не нашла подходящего сравнения.

— Это зять? — спросил Степан Ильич. — Молодое дарование?

Молодым дарованием ее зятя назвал сегодня с неприязнью и издевкой профессор. Наталья Сергеевна, вспомнив об этом, заволновалась:

— Я думаю, Владислав Семенович что-то придумал. Взять книгу и продать! Не знаю, не знаю…

Ей было неловко, и Степан Ильич спросил совсем о другом:

— Учатся в педагогическом?

— Да. Вот отпустили меня на две недели. А я вернусь, они уедут. Каникулы. Останусь с внуком.

— Трудновато вам.

— А что делать? Они молодые, глупые еще. Ни в чем друг дружке не уступят, оба как ерши. Как в кино, так скандал: одному понравилось, другому нет. Хорошо, что я все время рядом. Правда, Машенька характером помягче — женщина же!

— О ней и профессор говорит хорошо, — заметил Степан Ильич.

— Она у меня славная. Добрая. Искренняя. Но, конечно, у всех свои трудности.

Глухая озабоченность, прозвучавшая в последних ее словах, заставила подполковника прекратить расспросы.

— Если бы вы знали, как моей Машке трудно! — неожиданно вырвалось у нее признание. — Я иногда завидую вертихвосткам. Им, знаете ли, гораздо легче жить.

— Хотите сказать: живут по облегченному образцу?

— А что вы думаете? Конечно! День прожили — и слава богу. Вы слышали, Василий Павлович рассказывал о дочери соседа? А сынок нашего Покатилова? Нашарит у отца рубль — нет рубля, часы лежат — стащит, а в последний раз плащ унес. Все пропивает!

— Это есть, есть, — согласился подполковник. — Но, с другой стороны, возьмите Василия. Парни у него — любо поглядеть! Да и этот ваш… Владислав Семеныч. Он сегодня сам сказал — сын у него какой-то ученый в Киеве.

Наталья Сергеевна замялась.

— Я теперь вспоминаю: Кажется, наш Никита рассказывал. А может быть, и Машенька. Кто-то, в общем, из них… Своего сына Владислав Семенович всю жизнь за руку, за руку. И в институт, и в аспирантуру. До самой науки! — Она изобразила, будто ведет малыша за ручку.

— Да? — удивился Степан Ильич. — Такой блатмейстер? А знаете, что-то в нем есть. Сразу видно.

— Разве это не иждивенчество? Тоже ведь… если разобраться!

Дальше он узнал, что Машенька, единственная дочь, выросла, по существу, без отца, — Наталья Сергеевна овдовела в пятом послевоенном году.

— Раны? Контузия? — спросил Степан Ильич.

— Все вместе. Года два еще было ничего, а потом болезни будто с цепи сорвались.

— Он у вас кто? Пехота? Летчик?

— Сапер.

— О! Им, беднягам, доставалось.

— Ревматизм, всякие артриты. Не жизнь, а… Страшно вспомнить.

— Инвалидность? — скупо, как знающий человек, угадывал Степан Ильич.

Она молча покивала.

Остальное Степан Ильич легко представил сам: «Конечно, пенсия, конечно, недостача. А тут ребенок, а тут…»

— Родственники? — спросил он.

— Нет. У нас никого.

«Значит, пришлось в одиночку… Досталось!» Он вспомнил: однажды в каком-то городе они вдвоем оставили компанию и, проголодавшись, зашли в шашлычную. Наталья Сергеевна плотоядно потянула носом, глаза ее заблестели. «Вы знаете, — призналась она, уютно устраиваясь за липким столиком, — я ужасная гурманка. Люблю шашлыки. Вообще мясо. Куском! С кровью! С дымом!» — «Так в чем же дело?» — спросил он. Наталья Сергеевна смутилась, брови ее сдвинулись, она замяла разговор.

Догадка осенила подполковника только сейчас. «Дурак, — выругал он себя. — На какие шиши? На пенсию?»

— Вы настоящая солдатка, — сказал он с уважением.

Растроганная похвалой, Наталья Сергеевна глубоко вздохнула, взяла уголок платочка в зубы.

— А вы, — спросила она немного погодя, — никуда больше не собираетесь? Я имею в виду — отдыхать.

— Куда же еще? Достаточно, по-моему.

— Владислав Семенович в Кисловодск едет. У них в институте отпуск на все лето, до сентября.

— Мы с Василием на Девятое мая в Москву ездили. Каждый год ездим. Соберемся, своих повидаем… кто уцелел. А нынче… нынче, может быть, в Ленинград соберусь. Надо бы собраться.

Опять молчание. Степану Ильичу представилось, что завтра в это время уже не будет ни теплохода, к которому он привык за две недели, ни спутников, с которыми он сжился, не будет множества отдыхающих принаряженных людей, создающих настроение постоянного праздника. (Может быть, эта легкость, это настроение ощущались еще и потому, что в путешествии, будто специально, подобрались люди одного примерно возраста и вели они себя свободно, не стесняясь молодежи.) Завтра в это время будет тихая двухкомнатная квартира, от которой он порядком отвык, любительница телевизора Клавдия Михайловна, кефир на ужин, прогулка, две-три страницы чтения перед сном. Утром же… ну, по причине возвращения утром придется заняться кое-какими хозяйственными делами: рынок, магазин, — однако после этого он отправится на бульвар, где такие же, как и он, мужчины на покое тихо коротают время на скамейках, играя в шахматы, шашки, домино. (Шахматы стали привязанностью Степана Ильича, он покупал в киоске на углу специальный выпуск «64», разбирал партии турниров; однажды там же, на бульваре, он выиграл трудную партию у какого-то молодого залетного шахматиста, как потом оказалось — кандидата в мастера.) Воспоминание о «клубе пенсионеров» на бульваре ненадолго затмило сожаление о том, что путешествие пришло к концу, но он посмотрел на молча стоявшую Наталью Сергеевну, и в груди его возник ощутимый укол грусти.

В этой поездке он сам не узнавал себя. Женщины обычно не занимали много места в его жизни; может быть, этому помогало то, что все время было занято работой, службой (со своею пунктуальностью он слыл даже сухарем). Но, разумеется, увлечения случались и у него, и увлечения нешуточные, однако происходило это большей частью на юге, в санаториях, во время отпусков. Однажды его «зацепило» так, что отношения продолжались и после юга, тянулись долго, почти год, а кончились так, что стыдно вспомнить. Это был жестокий и болезненный урок.

Тогда Степан Ильич еще преподавал в училище и свои вечерние задержки объяснял Клавдии Михайловне всякими собраниями.

Впоследствии он пытался представить, чем могло закончиться это «южное увлечение». Женитьбой? Может быть, может быть… Во всяком случае, привязанность его росла, ему все больше нравилось приходить в неизменно теплую, уютную квартирку, где его ждали и каждый раз готовились, стараясь окружить такими мелочами женского внимания, каких он был начисто лишен у себя дома.

Да, может быть. По крайней мере, все как будто шло к тому. Но однажды Степан Ильич настоял не запираться дома, в четырех стенах, а куда-нибудь пойти и взял билеты в театр. О этот театр!..

В антракте, когда они прогуливались солидной семейной парой, она вдруг остановилась, оттолкнула его руку и зажмурилась от ужаса. «Ой, ой, ой, что мы наделали! Быстро, быстро, быстренько отойдите от меня. Сделайте вид, что мы не знакомы… умоляю вас. Я вам потом все, все объясню…» Ничего не соображая толком, Степан Ильич остался посреди гуляющих, она же какою-то изломанной, развинченной походкой направилась к стоявшему в сторонке, у колонны, не особенно статному, скорее приземистому человеку с иссиня-черными после бритья щеками и надменным ястребиным взором. Что у них там происходило, Степан Ильич смотреть не стал, но, когда она снова нашла его и, бегая глазами, все еще с пятнами на перепуганном лице, затрещала: «Вы понимаете… муж подруги… такая сплетница, такая сплетница! Вы же не хотите, чтобы у меня были неприятности? Ведь не хотите? Или хотите? Ну, не молчите же!» — его передернуло от фальши и жеманного притворства, он, выпрямляясь, завел руки за спину, приподнялся и резко опустился на каблуки, затем повернулся и пошел. Больше всего он в тот момент боялся, как бы она не догнала его и не принялась каяться…

Случай этот надолго оставил у него ощущение какой-то нечистоты. Он стал еще суше, еще сдержанней, а с женщинами вообще: одна вежливость, и только, — даже с домашними Барашкова, когда бывал у него в гостях, даже с Клавдией Михайловной.

В отпуске он был еще два раза, ездил, как обычно, в санаторий, но на всю курортную суету посматривал холодно сверху вниз, с заложенными за спину руками. Эти приторно веселые пикники с пошловатыми, не умолкающими ни на мгновение остряками! Эти чрезмерные бодрячки, мужчины и женщины, в тесных спортивных трико, обтягивающих раздобревшие телеса!.. Степан Ильич думал, что такое отношение — сверху вниз — у него теперь навечно, навсегда (благо, даже после выхода на пенсию оказалось есть чем заполнить непривычный излишек времени — шахматами, «клубом»), и был совсем не готов к тому, что с ним произошло в этой весенней поездке по Волге. Это было неожиданно и, признаться, ошеломительно, он и не подозревал, что в его немолодой душе еще есть силы на такое чувство.

Интересно, понимает ли Наталья Сергеевна, что в его отношении к ней нет ничего от той пароходной дружбы, которая возникает у случайных людей под влиянием праздности и неизбежных ежедневных встреч и которая сходит на нет, едва люди расстаются? Сказать бы ей, что он, в общем-то, рад возвращению домой, но в то же самое время совсем, совсем не рад! Как это сказать, какими словами? О, такой, как Владислав Семенович, сейчас распустил бы хвост своего красноречия, для него это привычно, просто, а тут…

— Вас никто завтра не встречает? — спросил Степан Ильич.

Наталья Сергеевна встрепенулась:

— Что вы! А дочь? Но главное — внук. Ой, не дождусь! Задушу!

— Я хочу познакомиться с вашим внуком. Обычно у меня с детьми получается… да, да. Подарю ему звезду, свою, фронтовую. С фуражки. Я знаю — ребятишки любят все военное.

Человек прямой, предпочитающий отношения между людьми самые простые, откровенные, он не сразу обратил внимание на замешательство Натальи Сергеевны.

— А вы разве… — она вдруг покраснела, — вас разве никто встречать не будет?

— Что вы! Зачем? Да и некому. Нет, я по-походному. Чемоданчик в руку — и пошел.

— Но меня ведь и Машенька еще будет встречать!

— Дочь? Отлично. Сразу и увижу всех. Как сказал бы Василий, одним заходом. Это правда, что она на вас похожа? Не представляю. Тогда давайте завтра сделаем так: вы мне ничего не говорите, я постараюсь сам ее узнать. Хорошо? Интересно: узнаю, нет?

Он улыбался.

— Степан Ильич… Не знаю даже… — она в растерянности комкала платочек. — Машенька у меня… не совсем… Она может и что-нибудь грубое сказать!

Тогда он отстранился, глянул пристальней:

— Простите, не пойму. Так вы что, не хотите, чтобы я знакомился?

Она была готова провалиться сквозь землю.

— Степан Ильич, ну вот вы и рассердились… Я же как лучше!

Щекам его стало горячо. Признаться, не ожидал!

— Но позвонить-то я вам могу? — грубо спросил он.

— Да ведь… Ну разумеется, конечно! Но только… даже не знаю. Звонить-то нам!.. Я же говорила…

Ага, ну, ну… Все ясно! Он сильно потянул в себя воздух. Выходит, все эти две недели, которые для него были… да она знает, видела, чем были для него дни рядом с ней!.. Выходит, для нее самой все это было так, приятное провождение времени, блажь, и ничего больше. Запишем! Но только зачем было так притворяться, так обманывать? Моментально вспомнилось сразу все: как торопился занять место в автобусе, чтобы ехать и касаться плечом ее плеча, соперничанье в том, кому подать ей руку при выходе, вечерние прогулки по палубе, ерническое переглядывание стариков-«забойщиков». То-то он рассиропился, ехал и надеялся. Кавалер! Что ж, наука. Ткнули тебя носом — и поделом. Еще раз ткнули!

С пылающим лицом (хорошо еще, что темнота!), боясь, как бы не сорвалось с языка что-нибудь лишнее, он дернул на себе пиджак и, забывшись, козырнул:

— В таком случае извините!

И не успела Наталья Сергеевна изумиться его выходке, как он с оскорбленным видом удалился.

Ночь Степан Ильич спал плохо и встал задолго до восхода.

Палуба, перила, деревянные и металлические надстройки были мокры от росы. Над водой стоял туман, изредка в тумане ревели хриплые гудки буксиров. Экскурсионный теплоход, стройный, белоснежный, торопливо одолевал последние километры.

Справа, на низком, поросшем лозняком берегу, показались длинные сарайные строения — какая-то колхозная ферма. Розовела крыша высокой круглой башни. Туман над рекой редел и распадался.

В легком плаще, наброшенном на плечи, Степан Ильич привалился к станине, косо подпиравшей верхнюю палубу. Железо было влажным. На круглых головках заклепок, щедро покрытых белой твердой краской, висели капли.

На лугу с разбредавшимся по нему стадом все ярче разгоралось утро жаркого долгого дня. Но теплоход еще был тихим, сонным.

Неожиданно послышались знакомые голоса, и Степан Ильич, удивившись, осторожно выглянул из своего укрытия. Едва он увидел, кто идет, как ему стало неловко — непонятно почему, и все же он очень не хотел, чтобы его заметили.

К счастью, гуляющие были всецело заняты разговором. Наталья Сергеевна, вслушиваясь, что говорил ей взволнованный профессор, проводила пальцем по отсыревшим перилам. Время от времени она вздыхала и рассматривала палец.

— Помните, у Шекспира в «Короле Лире»? — Владислав Семенович настойчиво заглядывал ей в опущенное лицо. — «Я не так молод, чтобы полюбить женщину за ее пение, и не так стар, чтобы сходить по ней с ума без всякой причины».

«Ухажер!» — еще не успев рассердиться как следует, подумал Степан Ильич. Нет, все же он не напрасно недолюбливал этого человека!

Гуляющие прошли мимо, подполковник расслышал озабоченный голос Натальи Сергеевны:

— Нет, нет, мне нужно идти. У меня еще чемодан не собран.

Снова забубнил профессор, отчетливо донеслось слово «Кисловодск», затем в голосе Натальи Сергеевны всплеснулась нотка раздражения:

— Что значит — вчера? Вчера мне было некогда. Да, я поднялась из-за стола и… и погуляла. Немного погуляла перед сном.

«Не вышло!» Степан Ильич был готов расхохотаться — такое вдруг охватило его торжество.

Через полчаса он появился из своей каюты с чемоданчиком и не узнал теплохода — палуба, коридоры были запружены народом и вещами. Приходилось перешагивать через завалы сумок, свертков. Раз или два он заметил сквозь разорвавшуюся бумагу хвосты подвяленной золотистой воблы — кто-то все же ухитрился раздобыть. И он стал высматривать Барашкова.

Свою компанию Степан Ильич увидел в уголке, отведенном для шахмат. Наталья Сергеевна, поставив чемодан на столик, слушала, что говорит ей Барашков.

— Телефона у меня нету, но найти меня — раз плюнуть. Донская улица — запомни. Это даже не улица, а переулок. Ну, приедешь — на левую руку сразу будет лавка… хлеб там, консервы всякие. На правую — вот так — колонка, за водой ходим. Да там любого спроси, всяк укажет и проводит.

Разговаривая, он придерживал свой перевязанный веревкой чемодан и поглядывал на берег, на пристань с группами встречающих. Оттуда уж кого-то узнали на теплоходе и махали руками.

Профессор, собранный, приготовившийся, стоял изолированно и сохранял на лице равнодушное выражение.

Не прощаясь с ним, Барашков напоследок спросил Наталью Сергеевну:

— Запомнила? Не забудешь? Давай приезжай, посмотришь, как я живу. Игорек у нас вернется. Парнишка шустрый… сама увидишь. В общем, приезжай!

Подхватив свой чемоданище, он поспешил к тому месту, откуда будет спущен трап на берег.

Лицо Натальи Сергеевны было тревожным. Вот она радостно замахала кому-то на берегу, затем с беспокойством оглянулась. Степан Ильич встал с таким расчетом, чтобы попасться ей на глаза.

Она увидела его, брови ее обрадованно подскочили; Он медленно приблизился с натянутой улыбкой.

Они стояли друг перед другом, не находя что сказать. Несколько раз Наталья Сергеевна судорожно обернулась на берег.

— Вот, приехали, — проговорила она наконец, глядя на него снизу вверх влажными виноватыми глазами; пальцы ее теребили защелку сумочки.

Потом, ничего не услышав от него в ответ, она покраснела и неловким движением сунула ему какую-то бумажку.

— Что это? — растерялся он.

Наталья Сергеевна прошептала:

— Телефон.

Волна тепла, благодарности и раскаяния за свою вчерашнюю вспышку прошла по его сердцу, он зажал бумажку в кулаке и стал неловко засовывать ее в карман. Наталья Сергеевна уже проталкивалась вместе с толпой пассажиров к выходу.

Торопиться ему было некуда, в толкучку он не полез. С борта теплохода он стал смотреть, кто будет встречать Барашкова. Ого, неужели Игорек? Ну да, он самый. То-то чуяло сердце старика. Василий Павлович, забыв свою суровость, кинулся к сыну, неловко обнял его. «Истосковался, — с завистью наблюдал Степан Ильич. — Отец же, сердце-то не каменное… Счастливый!» Василий Павлович отстранился, но рук с плеч Игорька не снял: смотрел, любовался. Потом снова привлек его к себе, но уже сдержаннее, и отпустил. Старшие сыновья забрали чемодан и сетку и копошились возле уродливо пятнистой, скроенной из разноцветных кусков машины, высоко стоявшей на колесах. Пока сыновья грузили вещи, Василий Павлович, точно принимая работу, обошел вокруг машины, пнул задний скат.

Наталья Сергеевна, едва ступив с трапа, выпустила чемодан из рук и бросилась к ребенку, которого подвела к ней невысокая белокурая с распущенными волосами девушка. Степан Ильич умилился, увидев, как она с разбегу подхватила ребенка на руки и зарылась лицом ему в животик. От щекотки ребенок завизжал, заболтал ножками.

Попыхивая вечной папиросой, показалась «мадама». Чемодан перетягивал ее набок. Решительно ступая на высоких каблуках, она подошла к машине с зеленым огоньком, бросила чемодан на заднее сиденье, а сама плюхнулась рядом с шофером. Руку с папиросой она выставила в окошко.

Толпу понемногу размыло, пристань обезлюдела, и Степан Ильич последним неторопливо сошел на берег.

Пробуждение было медленным, зябким, словно от мощно работавшей машины теплохода дрожали стенки каюты. Степан Ильич не сразу сообразил, что он уже не в каюте, а дома; следовательно, никакой вибрации не было, это сказывалась привычка к жизни на воде. Он лежал в своей постели, с кухни доносилось осторожное звяканье посуды, крепко пахло кофе. Часы с браслетом на журнальном столике показывали, что до завтрака остается еще целых полчаса, — он проснулся по теплоходному расписанию.

На кухне Клавдия Михайловна сильно пустила воду из крана.

Зевая, Степан Ильич сел в постели. Надо было включаться в обычный распорядок дня, перебитый путешествием.

В этот город они с Клавдией Михайловной приехали почти тридцать лет назад. Степан Ильич получил направление преподавать в танковом училище, Клавдия Михайловна не захотела оставлять его одного. Оба покинули Ленинград без сожаления — так сильна была у них память о Борисе, погибшем сыне Степана Ильича.

Клавдия Михайловна, человек немолодой, с причудами, была нелегка в общежитии (Барашков, например, к ним в гости не ходил, подполковник сам время от времени выбирался к старому товарищу в домик на Донскую), и все же Степан Ильич ценил свояченицу, ценил за преданность его семье, в особенности — памяти Бориса. Своей семьи у Клавдии Михайловны никогда не было, не завела; сначала она опекала замужнюю сестру, потом стал подрастать Борис. На Борисе вся ее жизнь, по существу, замкнулась… После блокады Степан Ильич нашел ее старухой, безнадежно одинокой и больной. Она рассказала ему о жене, убитой при первых же обстрелах города, о Борисе, ушедшем с ополчением и вдруг забежавшем к тетке по дороге на передовую. Уже стояли холода, и она навертела на него все, что оставалось в доме теплого. Она сокрушалась, что меховую безрукавку, которая была бы Борису впору, пришлось сменять на гроб для сестры. Знай она, что Борис забежит домой, она похоронила бы сестру без гроба! Но больше всего Степан Ильич был потрясен выражением жуткой наивности в ее глазах, когда она голосом ошеломленного человека сказала ему: «Я боялась, что он простудится, а его взяли и убили!» Так что Ленинград, вся их прежняя, довоенная жизнь оставались для обоих нелегкими реликвиями памяти и чувства.

Сам подполковник старался не поминать вслух имя погибшего сына и заговорил о нем лишь на теплоходе, отвечая на вопрос Натальи Сергеевны. Сын для Степана Ильича оставался человеком, к которому он испытывал двоякое чувство: и как к ребенку, который рос, ходил в школу, рвал ботинки, и как к солдату, который исполнил свой долг до конца. В первом случае сын вызывал у него жалость, как и у всякого отца, родителя; во втором же случае Степан Ильич испытывал к нему уважение, как к человеку, которому пришлось в жизни труднее, чем ему самому.

Клавдия Михайловна сохранила для него несколько писем Бориса — все, что осталось от погибшего сына. Первое Борис написал еще при матери, когда вместе с ребятами из своего класса сходил в военкомат и получил отказ. «…Это безобразие, что нас даже не пустили к военкому. Почему вы могли воевать в 15 лет, ты сам рассказывал, чем мы хуже? Это же глупо — ждать, пока у человека начнут расти усы и борода! Зачем тогда нас всю жизнь учили: «Будь готов!»?» Остальные письма Борис писал уже в казарме ополченцев. Это было свидетельство быстрого взросления подростка, подставившего свои плечи под общую народную беду. На него свалилось много всего сразу: гибель матери, трудности блокадного житья, суровая солдатская муштра. «…Мы с тетей Клавой ждали тебя на похороны. Ты не приехал, и я понимаю тебя, я сам такой. Но мне жаль, что ты больше не увидишь маму. Мы с тетей Клавой сделали все, что могли… Я не могу передать, что я почувствовал, когда увидел маму на тротуаре, под стенкой, на куче битого стекла. Я не поседел, наверное, потому, что еще молодой, но я теперь понимаю, почему люди седеют. Она лежала так неловко, что я сразу понял все. Помнишь, мы говорили, а что, если вдруг на маму нападут хулиганы? Сейчас у меня одно — они напали и успели убежать. Но я их все равно найду. Тете Клаве я ничего не сказал, но ты меня поймешь. С того момента, как я увидел маму под стенкой, я плохо владею собой. Помню лишь, что она оказалась очень легонькой, наша мама, я занес ее на руках один, как ребенка…» «Пойми, — писал Борис день или два спустя, — не устройся я в ополчение, я наверняка сошел бы с ума. А здесь чем труднее, тем мне лучше. Другой жизни сейчас и не должно быть… Со мной боец со смешной фамилией Маленький. Ему уже 18 лет, но он действительно маленький и здорово ослаб. Вчера с учения я нес его винтовку, мог бы нести еще две, три, сколько надо. Тебе это должно быть понятно… Ах, папа, как все-таки жаль, что тебя нет! Писать я не умею, а мне с тобой надо о многом поговорить. Когда мы увидимся, мы отошлем тетю Клаву спать, а сами запремся в нашей кухоньке на всю ночь. У нас будет долгий разговор…»

Перечитывать пронзительные, горькие письма сына Степану Ильичу было свыше сил, всю небольшую пачечку он отдал Клавдии Михайловне на сохранение и никогда о них не спрашивал.

Оставив Ленинград, Степан Ильич привык к жизни ровной, без сбоев. Разнообразие в жизнь вносят главным образом дети. Но у них с Клавдией Михайловной этого не было: вмешалась война. В первое время они еще рассуждали о несправедливости судьбы. Убей на войне его, а не Бориса — это было бы справедливо. Сын остался бы жить как продолжатель линии. А теперь вот живи, доживай… И только два события нарушили привычное существование Степана Ильича: выход на пенсию и вот эта поездка по Волге.

Оказавшись на пенсии, Степан Ильич узнал совершенно новую жизнь, о которой прежде и не догадывался: жизнь людей в отставке, завершающих свое земное существование. Это было незнакомо и оставляло едкие впечатления. Так, он стал ловить себя на том, что ему хочется понежиться на солнышке, и он боролся с этим желанием как с чем-то откровенно старческим. Он стал тщательнее одеваться и ходить прямо, четко, той походкой, по которой сразу видно бывшего военного. Но вот память о сыне в эти дни стала совсем иной. Степан Ильич увидел вдруг, что умри он не сегодня завтра, и после него ничего не останется жить в детях. О нем самом еще недолго будут вспоминать Барашков, Клавдия Михайловна, может быть сыновья Барашкова. А там — все! И глухая боль о взрослом сыне, горькая утрата теперь точили его постоянно.

Встретив его вчера из поездки, Клавдия Михайловна сразу же принялась рассказывать о происшествиях, случившихся у соседей по дому за время, пока он плавал: у одних дочь не сдала экзамены, у других приехал на побывку сын, кто-то заболел, у кого-то выбили стекло, кто-то выиграл по лотерейному билету. Будто нарочно, все было связано с детьми, с радостями и заботами родителей.

— Ваши рубашки я накрахмалила. — Клавдия Михайловна всегда обращалась к нему на «вы». — У вьетнамской потерялись пуговицы, я это обнаружила, когда стала гладить.

— Гладить… — пробормотал Степан Ильич и заставил себя не думать о Борисе.

Виноватый тон свояченицы, когда она заговорила о потерявшихся пуговицах, вызвал у него подозрение, что с вьетнамской рубашкой, его любимой летней рубашкой из легкого светлого полотна, носившейся навыпуск, что-то случилось. Так и оказалось: пуговицы на рубашке были пришиты заново, но на рукаве зияла траурная дыра от раскаленного утюга. Клавдию Михайловну вновь подвел ее чудовищный склероз.

— Я понимаю, вы расстроены, — проговорила она со слезами в голосе, пока Степан Ильич рассматривал безнадежно испорченную вещь.

Он поспешил ее заверить:

— Что вы, с кем не бывает! А с этими утюгами вечно так. К тому же я ношу ее уже четвертый год.

Степан Ильич действовал безошибочно: вина в случившемся была чья угодно, только не рассеянной свояченицы. Если уплывало кипятившееся молоко — виновата плита, если подгорала каша — кастрюля, иначе Клавдия Михайловна расстраивалась до такой степени, что приходилось лезть в аптечку за валидолом.

Одеваясь и проверяя перед зеркалом, достаточно ли пробриты щеки, Степан Ильич подумал, что о рассеянности свояченицы надо будет рассказать Наталье Сергеевне: случаи имелись анекдотические. И вообще со стороны забавно: в своих заботах Клавдия Михайловна относилась к пенсионеру-подполковнику точно к большому ребенку. Степан Ильич иногда шутил, что, если бы он позволил, она укладывала бы его в постель.

Весь вчерашний день ушел на привыкание к дому, к обстановке, на вживание в привычный ритм. Это помогло бороться с нетерпением набрать врученный при расставании номер. Да и самой Наталье Сергеевне надо было дать возможность утолить свой голод по дому и домашним, ей сейчас совсем не до него.

Вечером Степан Ильич побывал на бульваре, в своем «клубе», но задерживаться не стал. У него был постоянный партнер, довольно сильный, время от времени удачно применявший раскопанные в партиях старых мастеров ловушки. Играли они обычно вдумчиво, серьезно, — как правило, одну партию за вечер. У них существовал давнишний уговор — ждать друг друга до семи часов; если же кто-нибудь не являлся, партнер считал себя свободным и находил другого соперника. Степан Ильич пришел в «клуб» до семи, но от предложения сыграть отказался: не было настроения. Он посидел немного, посмотрел и удалился. Привычка к теплоходу, к праздничному многолюдству, даже к своей небольшой компании, сложившейся вокруг Натальи Сергеевны, действовала так, что он с раздражением обратил внимание, какие пошлые, истасканные присловья существуют не только у «забойщиков» в домино, но и у шахматистов: «Давненько я не брал в руки шахмат», «Пешки не орешки», «Шахматы — игра умственная» и т. п. Отправляясь домой, Степан Ильич представил, как еще вчера в это самое время они с Натальей Сергеевной, забыв свою размолвку, стояли совсем одни на палубе и говорили. (Говорили, в сущности, не о том, о чем следовало бы, учитывая, что вечер-то был последним!) Ну ничего, бумажка с телефонным номером давала приятную уверенность в продолжении знакомства, тем более что молодые у Натальи Сергеевны собираются уезжать, — она сама сказала… В эту минуту ему представилось, что с теплохода вчера они с Натальей Сергеевной отправились бы не порознь, каждый в свою сторону, а вместе: он — с чемоданами в руках толкаясь на шатающемся трапе среди пассажиров, она — стараясь от него не отставать, с какою-нибудь сумочкой или свертком, не переставая зудеть ему в уши с той назойливостью жен, которая иногда так раздражает мужей, — ну, что-нибудь вроде: «Степан, ради бога, поосторожней, у большого чемодана открывается замок!» На пристани кликнули бы такси, погрузились, поехали, а дома… О, дома была бы обоюдная радость возвращения в родные обжитые стены, распаковывание, раскладывание мелочей по местам, затем приборка — пока что кое-как, наспех, но вместе, вместе — вот в чем дело. А может быть, она и не потребовала бы его помощи, а, наоборот, решительно прогнала бы из дому: «Иди, Степан, где-нибудь погуляй, ты мне только мешаешь. Ну, как это куда? В свой «клуб» сходи, там тебя уже потеряли». И он отправился бы, не надолго, ровно на столько, чтобы успеть назад к концу приборки, и вот он возвращается и еще издали видит, как светятся и манят окна квартиры, — в такую минуту особенно хочется поскорее с улицы домой…

Размечтавшись, он спохватился, что стоит на тротуаре перед своим домом. Окна наверху в квартире были темны — значит, придется не греметь ключом, пробираться на цыпочках по коридору и у себя в комнате щелкнуть выключателем только после того, как плотнее притворишь дверь. А в комнате пусто, распахнуто окно, лампочка под потолком как неживая, на табуретке возле кровати прикрыт бумажкой стакан невкусного кефира… Степан Ильич вздохнул и направился к кабине лифта.

Сегодня с самого утра он настроился по-праздничному, и это не укрылось от Клавдии Михайловны. Несколько раз она останавливала на нем недоуменный взгляд. Несомненно, из поездки он вернулся какой-то странный.

Записанный номер телефона Степан Ильич помнил отлично, однако бумажку все время держал под рукой. Звонок сегодня уже не будет выглядеть неприличным.

Остерегаясь любопытства свояченицы, он решил звонить из уличного автомата. Вовремя вспомнил о двухкопеечной монете.

— Вы гулять? — удивилась Клавдия Михайловна. В это время он обычно просматривал газеты.

— Да… в общем-то.

Недоумевая, она медленно подняла плечи и не опустила их, пока он не хлопнул дверью. Что бы могла значить такая ранняя прогулка?

Спускаясь по лестнице, Степан Ильич представил, с какими глазами она встретит его, если он вернется всего через несколько минут. «Черт, надо придумать что-нибудь убедительное!»

Прежде чем войти в телефонную будку, Степан Ильич оглянулся.

Вслушиваясь в равномерные далекие гудки, он приготовился. Первым к аппарату в коридоре, конечно, подоспеет Покатилов. И Степан Ильич, точно наяву, увидел бывшего дезертира: в растерзанной гимнастерке, небритого, с дикими глазами — так обычно выглядели люди, добровольно отрекшиеся от строя, дисциплины и долга.

На том конце провода кто-то снял трубку и, не отзываясь, выжидающе молчал. Ну, так и есть, он самый! Командирским тоном, ломая возможное сопротивление трусливого человека, Степан Ильич отдал приказание. Подействовало! Трубка была отложена, пошел звать. «Вот так-то!»

Услышав знакомый милый голос, Степан Ильич, не здороваясь, заговорил:

— Я, кажется, немного напугал вашего соседа. Но я был вынужден, мне ничего не оставалось.

— Вы правильно сделали, — отозвалась Наталья Сергеевна.

— Значит, это был он?

— Господи, конечно! Я же вам рассказывала.

— Да, помню… Ну, здравствуйте.

— Добрый день.

Чувствовалось, что Наталья Сергеевна стесняется, — видимо, Покатилов не уходил и слушал, пытаясь выяснить, кто это звонит.

После того как было спрошено о настроении и самочувствии, возникла длительная пауза. Лихорадочно подыскивая, о чем бы еще спросить, Степан Ильич переложил трубку из руки в руку и прислонился к стенке, однако тотчас вспомнил, что так или примерно так разваливались, надолго занимая аппарат, развязные длинноволосые юнцы, не обращавшие внимания на нетерпеливый стук монетками в стекло.

— Ну, как потомство? Танцует? — спросил он.

— То есть?

— Да я слышу музыку.

— А-а… Нет. Какие танцы!

Что-то показалось ему в ее голосе, и он спросил:

— Вы чем-то расстроены?

— Да нет… в общем-то. Нет, нет!

— Когда они уезжают?

Она вздохнула:

— Как вам сказать? Надо собраться… То да се…

Все-таки что-то ее стесняло, чего-то она не договаривала. Но не Покатилов же продолжал торчать в коридоре и подслушивать! Одолевали ее какие-то свои, домашние заботы, к которым она торопилась из поездки и вот вернулась.

Прощаться, ограничившись только таким пустячным разговором, Степану Ильичу не хотелось. Предложить бы увидеться, но что значит увидеться? Не назначать же встречу на углу! Пригласить в гости к себе? А Клавдия Михайловна? О черт! Вот положение…

Разговор становился натужным, искусственным.

— Кто это там у вас ругается? Я слышу голоса. Не ваши?

— Соседи, — все более тусклым, отчужденным голосом роняла Наталья Сергеевна.

— Покатиловы? А что у них?

— Я же вам рассказывала.

— Позвольте, ничего вы мне не рассказывали! Это вы кому-нибудь другому рассказывали, только не мне!

— Значит, забыла. Потом расскажу.

Ясно, он уже надоел. Но, помня о своей нелепой вспышке в последний вечер на теплоходе, он старался продолжать разговор в ровном тоне.

— Так мы… это самое… мы не увидимся?

И затаился: что-то скажет?

— Ну, почему же!

«Ага, вот это уже лучше!»

— Мне, знаете ли, хочется увидеть ваших, Машеньку… И вообще. Заочно-то мы с ней знакомы!

— Приезжайте, — услышал он. — Только ведь у меня… сами понимаете.

Натянутый, принужденный тон снова неприятно кольнул его, но он тут же справился с собой и бодро принялся расспрашивать, каким автобусом ехать, где сойти и как искать дорогу.

Итак, Степан Ильич энергично потер ладони: надо все продумать, хорошенько подготовиться. Разумеется, ванна, еще раз бритье, светлый костюм. Хорошо бы соснуть часок — тогда лицо свежеет. С чем прийти, что подарить: цветы, какую-нибудь безделушку? Ну, безделушку для ребенка, а для хозяйки? Цветы? В этом что-то уж слишком ухажеристое. Но и с пустыми руками… Может быть, сделать так: поднести цветы и матери, и дочери? Кажется, это выход.

Завтракая с Клавдией Михайловной, он не замечал ее тревожных взглядов и пытался разобраться в том, почему ему и не терпелось поехать, и в то же время отчего-то было тягостно, словно кто-то удерживал его от этого и потихонечку советовал: не надо. Но почему, в чем дело?

После завтрака он заперся у себя и принялся за газеты. Читалось, однако, плохо. Тогда он откинул голову и закрыл глаза. «Да, скоро семьдесят. А жил? Как трава рос. Готовился к погребению. Обидно, черт возьми!» Затем стал думать о Машеньке и ее муже, стараясь их представить. Машенька, скорее всего, действительно должна походить на мать (издали, с палубы, он не разглядел ее как следует). Зять… вот зять как-то не вырисовывался, зато внука он представлял отлично. Забавный карапуз. На пристани бросился бабушке на шею, ножонками задрыгал — тоже соскучился… Когда молодые уедут, Наталье Сергеевне, конечно, придется трудновато с малышом одной, но ведь, если все будет нормально, его, можно сказать, долг, обязанность — облегчить… и все такое…

Вздремнуть, как он собирался, ему не удалось — оттого, что в голову лезло всякое. «Может быть, зря размечтался, рассиропился. Уют и все такое… А ну все выйдет как тогда? Тем более уже на теплоходе в последний вечер… И хотя наутро она сама же все исправила, но суть-то, истина-то… И вот сегодня — снова. «Ну, приходите…» Конечно, могло быть и так, что на нее, бедную, горой свалились всякие домашние заботы, но-о… Может, лучше было подождать еще день-два? Но, с другой стороны, а что это изменило бы? Ну хорошо, уедут молодые. Ну, допустим, Наталье Сергеевне в каком-то смысле станет легче, можно гулять, малыш этот забавный… Наверное, обожает мороженое, увозит мордочку, как поросенок… Но молодые же уедут не насовсем — опять приедут. А тогда что? Нет уж, лучше сразу: или — или… И Степан Ильич, энергично сбросив с дивана ноги, стал собираться.

Жила Наталья Сергеевна в районе новостройки. Из старого города можно было проехать трамваем и автобусом, но она почему-то сказала — автобусом, и Степан Ильич трамвай отверг. За громадным пустырем, считавшимся окраиной города, за автобазой, где до недавнего времени работал механиком Василий Павлович Барашков, а сейчас работали его сыновья, начинались кварталы новых зданий. Бывать в этом районе ему приходилось редко, и он с интересом оглядывался: настоящий город! Правда, у них в старой части побольше зелени.

Сойдя с автобуса, Степан Ильич стал узнавать ориентиры, указанные по телефону. Вот аптека, вот писчебумажный магазин. На углу девушка в халате продавала пирожки, натыкая их вилкой и заворачивая в квадратики нарезанной бумаги.

Пока что он шагал уверенно.

Трехэтажный дом, в котором жила Наталья Сергеевна, должен был находиться в глубине квартала. Ага, детская площадка: копаются в песке малыши, на скамеечках сидят бабушки с вязаньем в руках. Но позвольте, домов-то трехэтажных два!

Поколебавшись, Степан Ильич решил спросить. Старухи, отложив вязанье и приспустив очки, переглянулись.

— Это какая же? Такой тут вроде нету.

Потом они все вместе уставились на подполковника, точно надеясь по его виду определить, к кому мог направляться такой принаряженный, торжественно-вежливый гость с двумя букетиками гвоздик.

На помощь была позвана какая-то Нюра, проходившая мимо с пустой бутылкой из-под кефира в авоське. Нюра посмотрела на Степана Ильича почти враждебно:

— А вы им кто будете?

Начиная сердиться, Степан Ильич поднял плечи. Вот дурацкое положение! Теперь даже детишки, бросив ковыряться в песке, пялили на него свои глазенки.

Старухи на скамейке о чем-то перешептывались с Нюрой, и вдруг все разом прояснилось.

— Так это же где журнал «Театр» выписывают! Сразу бы и говорили!

— А я слушаю, слушаю — и не пойму. Она же ездила куда-то и только приехала.

— Да вчера и приехала!

И Степану Ильичу был указан дом и подъезд.

Поднявшись на второй этаж, он оглядел себя и тронул кнопку звонка. Послышались шаги.

Позднее он сообразил, что открыть дверь мог кто-нибудь из соседей (опять пришлось бы объясняться!), но открыла именно Наталья Сергеевна. Ждала! И ему сразу стало легко и радостно, мысленно он выругал себя за все свои сомнения. Вот вечно он так. У человека, может быть… ну что-то такое… а он уже бог знает что подумал!

На лестничной площадке и в коридоре было темновато, все же Степан Ильич различил какие-то физиономии, высунувшиеся из разных дверей. Любопытство продолжалось недолго, двери прикрылись. Степан Ильич был избавлен от цветов.

— Зачем же два? — Наталья Сергеевна старалась справиться со смущением. — Ах, Машеньке! Маша, Маша! — закричала она в глубину квартиры, и Степан Ильич приготовился. Никто, однако, не отозвался.

— Ничего, она потом, — проговорила Наталья Сергеевна. — Заходите.

В маленькой, тесно заставленной комнатке всю середину занимал накрытый круглый стол. Видно было, что стол отодвинули от стены, сняв с него швейную машинку и стопку книг. Детская коляска находилась на балконе. Все свидетельствовало о приготовлениях к приходу гостя, и эта забота тронула Степана Ильича. «До гостей ли людям? А все же! Какой я все-таки эгоист! Чуть что-то не так — и у меня уже готово! Нет, Василий прав — менять, менять надо характер».

Осваиваясь, Степан Ильич опустился на краешек стула. Он стеснялся смотреть на хозяйку и видел только ее ноги в дешевых сереньких чулках и думал о том, что никогда не определить возраста женщины по ногам, и о том, как стойко иногда тело человека сопротивляется старости, словно еще не все взяло от жизни.

— У вас кто-то «Театр» выписывает? — спросил он.

— Откуда вы знаете? — изумилась Наталья Сергеевна.

— Да уж знаю!

Оказывается, Нюра, с чьей помощью старушки указали ему дорогу, работала почтальоном.

На его взгляд, за эти два дня Наталья Сергеевна побледнела и осунулась. Тревога, сожаление, а главным образом нежность отразились в его продолжительном взгляде. Ей бы сейчас не суетиться, а лечь в хорошей, тихой, затененной шторами комнате, попросить в постель чаю, кофе ли… и чтобы кто-нибудь близкий, родной посидел рядом, помешал ложечкой в чашке, спросил, не надо ли еще чего, подал книгу… Все это пронеслось в одно мгновение. Степан Ильич взволнованно встал.

— Вы нездоровы? Или что-нибудь…

— А, не обращайте внимания! — И она заторопилась уйти. — Я оставлю вас, хорошо? А то ребятки мои на кухне, и я боюсь, как бы они там без меня не нахудожничали!

Оставшись один, Степан Ильич осмотрелся. Твердые складки на свежей скатерти, вынутые ради случая разнокалиберные тарелки, белые конусы салфеток, стулья вокруг стола — все говорило о том, что обед затевался парадный. В такой-то скученности!.. И он снова испытал раскаяние за свою настырность. Четверо в одной комнатушке, а тут еще… Он хорошо помнил, каким событием для родительского дома являлся приход гостей. Мать сбивалась с ног, на стол выставлялось все, что было лучшего. Сейчас в основном уже не так, больше привыкли на скорую руку, ну а здесь, видимо, еще любят принять по старинке, как велит обычай, переданный по наследству от родителей. И Степану Ильичу все больше становилось совестно. «Теперь понятно, отчего она так… Но почему не сказать прямо? Уж кому-кому, а мне-то, кажется, могла. Как убедить их, отговорить не затевать всю эту кутерьму? Да ну, отговоришь! Уже затеялось, уже идет… Что, напросился в гости? Теперь сиди, красней!»

Он не заметил, когда вошла Наталья Сергеевна, и поспешно вскочил, увидев, что она стоит перед ним и с улыбкой держит за талию молоденькую девушку с растрепанными волосами, в домашнем халатике.

— …Моя Машенька, прошу любить и жаловать. Мы сегодня сбились с ног — столько дел, столько дел! Машенька, поблагодари Степана Ильича за цветы.

«Непохожа!» — первое, что сразу же подумал он. Почему Владислав Семенович уверял, что она вылитая мать?

В глазах Машеньки читалось удивление, может быть, чуть-чуть досада и какой-то непонятный интерес — все одновременно. В эту минуту Степан Ильич вспомнил, с какой усмешкой снисхождения встретил он сам своего сына-школьника, когда тот осмелился впервые пригласить к себе в гости свою одноклассницу. Видимо, тогда сын и его красневшая подружка, представ перед глазами старших, испытывали то же самое, что он испытывал сейчас, чувствуя, как его разглядывают без всякого стеснения, изучают и удивляются — да, удивляются самым откровенным образом, нисколько этого не скрывая. Несколько раз Машенька взглядывала на смущавшуюся мать, как будто именно сейчас увидела в ней совершенно другого человека, не того, к которому она привыкла. Краска на щеках, неожиданный гость, цветы… Неужели в таком возрасте женщина еще способна нравиться? Но какая же это женщина? Это же мама! «Ну и что, что мама? Ах, глупенькая!» У Степана Ильича сами собой расползались от улыбки губы. Со своим наивным и чистосердечным изумлением Машенька ему нравилась чрезвычайно.

«Вот жизнь! Еще вчера — да какое там! — еще всего лишь час назад смешно было подумать, что можно так вот, разом, обзавестись… ну, семьей не семьей, а… да нет, если уж зреть, как говорится, в корень, то именно семьей. А что? Чем не семья?» Словом, под первым впечатлением Степан Ильич ощущал себя счастливым до краев и, полный признательности за это состояние, готов был вместить в свою широкую и благодарную любовь всех, кого он сегодня, не думая, не гадая, вдруг приобрел, — всех, даже зятя, которого он еще совсем не знал, не видел.

Никита, зять Натальи Сергеевны, оказался долговязым лохматым юнцом в сильных очках. Очки и оттопыренные красные губы — вот что бросалось сразу в глаза. Он вошел в комнату босиком, с журналом в руках, буркнул: «Здравствуйте» — и, сев за стол, близоруко уткнулся в страницу. Наталья Сергеевна, разливая суп, с мягким укором заметила:

— Никита!

На мгновение он оторвался от журнала:

— Я поздоровался.

— Я слышала. Ты хоть обуйся, милый.

Продолжая читать, Никита нашарил ногами валявшиеся возле дивана тапочки.

Наталья Сергеевна переглянулась с гостем.

— У нас маленькая неприятность, — пояснила она. — Не успела я приехать — нате вам! Никиту посылают в лагерь, на военный сбор. Такая неожиданность!

— Так весь курс же! — сказал Степан Ильич, принимая от хозяйки дымящуюся тарелку.

— Вообще-то да… Но что стоило сделать эти сборы за счет учебного времени? А то лето, каникулы, все отдыхают, а им, бедняжкам…

«Женщина», — подумал Степан Ильич. У них в семье было примерно то же самое, когда речь заходила о будущей профессии Бориса. Сам Степан Ильич был бы доволен, если бы сын стал кадровым военным. Есть, знаете ли, в мире такая древняя почетная профессия — защита Родины. Но Борису он ничего не навязывал — пусть выбирает сам. Матери же, как всякой женщине, хотелось чего-нибудь более домашнего, чтобы сын был поближе к ней…

Степан Ильич, как старый солдат, дружелюбно взглянул на будущего новобранца.

— Дело нужное. Да и сборы-то: на месяц! Это не царская служба на двадцать лет.

Ответить ему не успели: мимо двери по коридору кто-то прошел, громко шаркая по полу какой-то грубой обувью, затем в той стороне, где помещалась ванная, раздался требовательный стук и раздраженный голос рявкнул:

— Надо и о других подумать! Фон-барон!

Зная обо всех жильцах квартиры, Степан Ильич угадал: Покатилов. Остальные за столом не обратили на коридорное происшествие никакого внимания.

— На кого это он? — спросил Степан Ильич, погружая ложку в суп.

— Старый Ромео наводит марафет! — хмыкнул Никита, переворачивая страницу.

Прыснула Машенька, смутилась, зажала себе рот.

— У нас сосед, — краснея, сообщила она Степану Ильичу, — такой балдежный старичок. Милый, вежливый, но балдежный. Вы представляете, он каждый вечер наряжается и отправляется… куда бы вы думали? Ну вот куда, куда?.. Ни за что не угадаете! На танцы! Да, да! Каждый божий день!

Все-таки она похожа на мать! Особенно сейчас, когда краска смущения быстро залила ее юное лицо.

Никита, приготовясь брать тарелку, сделал ногтем отметку на странице.

— В понедельник у них танцев нет, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — В понедельник у них банный день. Смывают трудовой пот.

Гость за столом немного стеснял Никиту, и Степан Ильич это видел. В то же время он чувствовал, что молодому человеку хочется поговорить, а не сидеть букой, и он помог ему в этом, с интересом принявшись расспрашивать о причудах одинокого жильца. А причуды в самом деле были странноваты: танцы. Ну, домино бы. Ну, шахматы. На худой конец, страстишка к картам. Но танцы!..

Разговор за столом сразу принял общий и живой характер. Машенька и Никита рассказывали наперебой. С «гвардии интендантом», как называл Митасова Никита, они одинаково дружили и всеми силами старались защитить его от Покатилова. А грубияну Покатилову доставляло какое-то особенное удовольствие донимать тихого жильца тем, что тот, видите ли, тоже не выказал в свое время боевой отваги и, пока другие воевали, отсиживался в тыловых частях.

— А в День Победы, — фыркнул Никита, — я думал, старику будет совсем каюк. Вы знаете, на Покатилова, как тряпка на быка, действует каждый орден, каждая медаль. А у Митасова как раз медалька есть, — кажется, за победу над Германией.

— И еще значок какой-то, — вставила Машенька.

— Это гвардейский, — кивнул Никита. — Так Покатилов, когда его увидел, аж затрясся. «Ты, заорал, гвардеец! Тыловая крыса! Симулянт! Ты, говорит, здесь окопался, сало жрал!» И пошел и пошел! Выражений, как вы понимаете, не выбирал. Так старик тут же разделся, лег и три дня не поднимался.

— Какие три, какие три? — вскричала Машенька, сгорая от нетерпения продолжить. — А четыре не хочешь?

— Ну, это уже детали, — отмахнулся Никита. — Это не главное.

— Нет, главное! — уперлась Машенька. — Как же не главное? Ради бога, — обратилась она к Степану Ильичу, — скажите ему, что все дело как раз в деталях. Да, в них! Без деталей неинтересно.

Оттопырив губы, Никита не сразу нашелся что сказать.

— Да с какой стати ты взяла, что я не признаю детали?

— Не признаешь, не признаешь! — настойчиво твердила Машенька. — Не первый раз!

— Дети, дети… — сделала замечание Наталья Сергеевна и потаенно переглянулась с гостем: дескать, ну, видите, какие они у меня?

Степан Ильич наблюдал, слушал и посмеивался. «Так все и есть, как она рассказывала на теплоходе».

— Никита, милый, — взмолилась Машенька, — ты совсем не так рассказываешь… Ну совсем же, совсем не так! Мама, подтверди!

— Да почему не так? — снова обиделся Никита.

— Стой. Помолчи. Дай я доскажу… Ну дай же мне хоть слово-то сказать! — Кажется, она была готова заплакать, и Никита уступил. — Значит, так. Я бы на его месте, наверное, тоже заболела. Вы бы только слышали!.. И вот я захожу к нему, а он как посмотрит на меня да как заплачет! Правда, правда! Мне даже самой плакать захотелось.

— Маш, — ввернул Никита, — ну кому это интересно?

— Постой… И вот стала я его кормить, даю ему с ложечки, а он взял меня за руку и смотрит, смотрит. «Знаете, говорит, что самое страшное? Самое страшное, что этот подлец совершенно прав». Вы представляете? И опять он в слезы и говорит, говорит. И руку мою не отпускает. «Я, говорит, действительно так виноват, так перед всеми виноват! Мальчишки, говорит, сбегали на войну, а я? Действительно окопался, действительно сало жрал…» Что-то еще он говорил, всего я не запомнила.

— Словом, вы его простили? — спросил с улыбкой Степан Ильич.

— Но ведь кому-то надо было и интендантом быть! Правда? Да и не убил же он никого… А человек так мучается!

Ее наивный откровенный взгляд, кажется, хотел проникнуть в мысли, в душу седого сдержанного подполковника. Степана Ильича забавляла эта пытливая настойчивость, он с легким сердцем рассмеялся и заключил:

— Ладно, пусть живет.

Он видел, что дружное семейное застолье греет сердце и самой Натальи Сергеевны. Слушая молодых, поддерживая задорный, перемежаемый смехом разговор, он вдруг вспомнил теплоходных стариков, «забойщиков» в домино, и в эти минуты душевной полноты и щедрости взглянул на их вызывающее поведение именно со своей сегодняшней высоты. Ему показалось, что он увидел в глубине их нездоровых склеротических глаз горькую и безысходную тоску людей, которым ничего больше в жизни не осталось, кроме одинокого, холодного умирания. Скорей всего, они и домино свое тоже ненавидели, но оно давало им возможность держаться вместе, избегать опостылевшего одиночества, — недаром они пристраивались «забивать» обязательно там, где побольше народу… В эту минуту Степан Ильич понял их, простил и пожалел. Не они виноваты, старость виновата.

— А теперь, — весело проговорил Никита, заполняя паузу, — наш дорогой Митасов — шутки в сторону! — жених областного значения.

— Вот тут я его не понимаю! — призналась Машенька и развела руками. — В таком возрасте — и танцы! Никого из них не понимаю.

Оказывается, каждый вечер Илья Васильевич Митасов, тщательно принарядившись, отправлялся, по терминологии Никиты, в «парчок», где такие же, как он, люди преклонных лет собирались вместе и часа полтора-два танцевали под аккордеон. Никита добавил, что на эти «скачки» пенсионеры ездят даже с другого конца города.

— По-моему, старички немного долбанулись, — высказался Никита и красноречиво покрутил возле головы растопыренной пятерней. Не встретив, однако, ничьего одобрения, он чуточку смутился и проговорил: — «Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно».

Сказав так, он с преувеличенной жадностью откусил от ломтя хлеба, пристроил рядом с тарелкой журнал и опустил очки в страничку. По молчанию, которое вдруг наступило за столом, он догадался, что высказался невпопад.

Последняя тирада Никиты и в самом деле нагнала на лицо подполковника тучку. Смешно… Он не донес до рта ложку. Смешно и грустно… Возможно, возможно. Но — кому смешно? Сам он сегодня искал в кармане плаща монетку и боялся, что такой, какая нужна, вдруг не окажется, звонил из автомата и волновался, затем покупал цветы, ехал, принаряженный и торжественный, в автобусе и подозревал, что все вокруг догадываются о его состоянии. Смешно… Но ведь и звонил, и волновался, и выбирал цветы! А еще брился, делал компресс и долго рассматривал в зеркале лицо. Так что… может, не так уж и смешно все? Разумеется, среди девчонок и мальчишек на обычной танцплощадке действительно смешно, но среди своих-то, сверстников-то! Вон на теплоходе… Существуют же всяческие молодежные лагеря, — почему не создать места отдыха и развлечений стариковского типа? Потребность жить прекращается в человеке лишь со смертью.

С затуманившимися глазами он как опустил ложку, так и сидел, уставившись в остывающую тарелку.

Наталья Сергеевна переглянулась с дочерью, Машенька, недоумевая тоже, едва заметно пожала плечами.

Ничего этого Степан Ильич не видел. На войне, уже в конце, едва выдавался тихий день, даже просто час, непременно начинал пиликать трофейный аккордеон и возникали танцы — скудное развлечение солдат, уставших от боев. Еще не остыли от недавнего боя танки, еще торчали дула пушек в пороховой смоле, а доморощенный умелец — музыкант самозабвенно тыкал пальцем в клавиши и уцелевшие бойцы, одни мужчины в шинелях, ватниках, в обмотках и сапогах, сцепившись попарно, шаркали подошвами на усыпанном обломками пятачке. Потом все чаще стали появляться и девушки…

Чтобы прервать внезапную и непонятную задумчивость гостя, Наталья Сергеевна сделала зятю замечание, сказав примерно то же самое, что было в разбегающихся мыслях подполковника. Только сказала она проще и короче. Что из того, что старики танцуют? Нельзя по молодости лет видеть всех людей в одном цвете. Жить, между прочим, хотят все.

Замечание тещи вызвало недоумение Никиты. Переворачивая страницу, он тычком пальца в переносицу поправил очки.

— Бапля, не смеши, пожалуйста. Танцевать надо было в свое время.

Покоробленная тем, что гость услышал это домашнее — бапля, Наталья Сергеевна сухо заметила:

— Ешь, Никита. В свое время была еще и война.

С куском хлеба за оттопыренной щекой Никита перестал жевать.

— Так теперь что же — наверстывать? Может быть, и через веревочку скакать? Играть в пятнашки?

Уверенные доводы парнишки нисколько не трогали Степана Ильича. Пока Никита говорил, он наблюдал за Машенькой, любовался, с каким молитвенным выражением на юном счастливом лице смотрела она на своего мужа и вся светилась, кивая каждому его слову: «Правда, Никита, правда!» Она слушала мужа, молча соглашалась с ним, но на ее лице отражалось что-то еще, чего Степан Ильич пока не мог понять. В голове у него мелькнуло: в семье какая-то тайна…

Заметив, что за ней наблюдают, Машенька смутилась и потерла щеки ладонями.

— Нет, — застенчиво обратилась она к подполковнику, — вы представляете на этих танцах кого-нибудь… ну, из своих знакомых? Ну вот хотя бы мою маму? Это же… да это же просто неприлично. Неужели вы не согласны?

Мила, очень мила — вылитая мать! Продолжая любоваться ею, Степан Ильич многозначительно усмехнулся и пожал плечами: дескать, как сказать! Он ждал, что возразит сама Наталья Сергеевна.

— А между прочим, — с некоторым вызовом ответила дочери Наталья Сергеевна, — в свое время я танцевала довольно неплохо!

— Ой, мама, не смеши!

«И это у них общее: «Ой!»

— А вот представьте себе, — заявил Степан Ильич, хитровато посматривая на хозяйку, — ничего смешного. Смею вас уверить!

С неподражаемым задором Наталья Сергеевна тряхнула головой:

— Да-с! Именно-с! Ну что, съела?

Кажется, она едва удержалась, чтобы не показать дочери язык. Глядя на мать во все глаза, Машенька всплеснула руками.

— Ма-ама… — пропела она, — что я слышу? Ты танцевала? Ты?! Никита, держи меня, я упаду!

— А что в этом такого? — все в том же задорном тоне возмутилась Наталья Сергеевна. — Захотела танцевать и танцевала! Правда, Степан Ильич?

Отводя глаза, подполковник почесал висок.

— Тем более такой партнер! — ввернул он.

В ответ на вопросительный взгляд дочери Наталья Сергеевна пояснила:

— Меня пригласил Владислав Семенович.

Она опять стала ровной, спокойной.

— Я гляжу, мама, — с женским лукавством улыбнулась Машенька, — ты пользовалась успехом. Поздравляю! Никита, ты слышишь?

Молодой человек, как бы ошеломленный всем, что он сейчас узнал, движением плеч, бровей, немым выражением лица изобразил одно: потрясающе!

После этого наступило общее умиротворение и все молча занялись обедом. Мать и дочь неторопливо погружали ложки, аккуратно подносили их ко рту. Никита, все еще похмыкивая, небрежно ел, перелистывая страницы и время от времени взглядывая поверх очков на тещу. Несколько раз они с Машенькой переглянулись и оба тотчас же, сдерживая улыбки, опустили глаза вниз, в свои тарелки.

«Семья, — подумал Степан Ильич. — А если бы не война, если бы остался наш Борис? Нет, он ни за что не сел бы нам на шею. Гордость! Он с малых лет отличался самостоятельностью. «Я — сам!» Собственно, так и должно быть, для того и дети, чтобы быть опорой родителям в старости. Это логично. Почему сейчас наоборот? «Главное — довести детей до пенсии…» Горькая шутка! Дети растут, женятся, заводят своих детей, а все чувствуют себя детьми. Что это — игры взрослой детворы в родительской теплице?»

— А где же, — вспомнил Степан Ильич, — ваш главный мужчина?

Лицо Натальи Сергеевны сразу прояснилось.

— Он там! — показала она на балкон. — Спит.

— Так что же мы шумим? — Степан Ильич невольно прижал к губам палец. — Разбудим.

— Что вы! Он у нас мужик здоровый.

— Маш, — позвал Никита и, отъехав от стола вместе со стулом, кивком головы показал на дверь, — можно тебя на минутку?

— Дети, — напомнила Наталья Сергеевна, — а второе?

— Мерси, — отказался Никита. — Я лично потом. Сейчас не хочется.

Они вышли, и хозяйка с гостем остались одни.

— Скажите, может быть, я что-то не так сделал? — спросил Степан Ильич.

— Ну что вы, что вы! — запротестовала Наталья Сергеевна. — Наоборот. Все прекрасно. Разве вы не видите?

— А что же тогда… — и, не договорив, он указал на дверь.

— О, это у нас всегда! Дети, — крикнула она, — вы что там затеваете?

— Ма! — послышался из кухни голос Машеньки.

— Зовут, — сказала Наталья Сергеевна и, извинившись, вышла.

«Ну что? Все хорошо», — подумал Степан Ильич, поднимаясь.

На балконе в открытой коляске безмятежно спал толстощекий здоровенький ребенок. Степан Ильич обратил внимание, что ручка коляски неумело прикручена проволокой. Неожиданно ребенок завозился, сильно стукнул ножками в стенку и открыл глаза. Несколько мгновений он не мигая смотрел на незнакомца. Степан Ильич живо спрятался за дверь. Позвать бы кого!

— Вы что? — удивилась вошедшая Наталья Сергеевна. — Ах, проснулся? Так что же вы? Нет, нет, он у нас не из пугливых. Зря вы, сразу бы и познакомились.

Степан Ильич видел согнутую над коляской спину.

— Ему, по-моему, там тесно, — сказал он.

— Немножечко есть, — согласилась Наталья Сергеевна, копошась в коляске. — Немножечко мы уже переросли. Но ничего, скоро купим кроватку, поставим — и все будет хорошо.

Ласково воркуя, она взяла ребенка на руки. Помогая ей пройти, Степан Ильич сунулся открыть половинку балконной двери, но дверь не поддалась — она, казалось, вросла в пол. Краска внизу была соскоблена добела.

— Нет, нет, не пытайтесь, — остановила его Наталья Сергеевна. — Дверь у нас с капризами. Говорят, дом садится, все двери надо подгонять. Бедный Митасов даже замок закрыть не может.

С ребенком на руках она появилась в комнате. Толстенький мальчишка, равнодушный после сна, в одной рубашечке сидел, свесив голые ножки. Увидев чужого, он сделал движение и обхватил бабушку за шею.

— Золотко мое! — простонала Наталья Сергеевна, закрыв глаза.

Из коридора доносился голос Никиты, с кем-то развязно болтавшего по телефону:

— Да наверное поедем, старичок. Машка? И Машка едет… С лагерем что-нибудь образуем. У тебя, кстати, нет знакомого врача?.. Ага, ага. Ну ладно. Ничего… Есть Ницше, старик. Какая тебе разница? Достал. Нет, не библиотечный. В хорошей сохранности. Сколько? Пока не продаю. Обстоятельства пока не складываются, старик. А ты знаешь, сколько стоит сейчас Ницше? Ну ладно, ладно, буду иметь тебя в виду. Договорились.

Потом он закричал откуда-то из глубины квартиры:

— Маш… Маша!.. Машка! Это ты сейчас чистила зубы? Ну сколько раз тебе говорить, чтобы давила тюбик не у горлышка, а с хвоста? Тебе что, трудно? Да?

— Никита, милый, ну какая разница? Как будто я нарочно!

— У тебя всегда так: делаешь, лишь бы сейчас было хорошо.

— Да тише вы! — заорал, высунувшись в коридор, Покатилов. — Хоть минуту покоя можно?

— Можно, можно, — весело отозвался Никита. — Миль пардон!

Громко хлопнув дверью, Покатилов снова заперся.

— Да-а… — проговорил Степан Ильич, покачивая головой.

— Вот так и живем, — вздохнула Наталья Сергеевна.

— Ма! — позвала Машенька из коридора. — Мы ушли.

— Они в кино, — сказала Наталья Сергеевна подполковнику. — Никита, зайди на минутку, милый… Я так и не поняла, что у тебя с лагерем?

— Бапля, — рассердился тот, — это никого не касается! Сумею отвертеться — не поеду, не сумею — все. Зачем этот базар-вокзал? Пусть каждый живет своей отдельной жизнью!

«Вот так!» — молча взглянула на подполковника хозяйка.

Степана Ильича покоробило вульгарное словечко — отвертеться. Это же он от военной службы хочет отвертеться! Не положено бы…

Из коридора Машенька сказала:

— Ма, ты Алешеньку накормишь? И не забудь — все тряпки в ванной.

— Бапля, привет!

Хлопнула дверь, и две пары ног протарахтели вниз по лестнице.

— О господи! — Наталья Сергеевна стала одевать ребенка.

— Скажите, — спросил Степан Ильич, — вы любите своего зятя?

Она, занятая одеванием Алеши, ответила не сразу.

— Я люблю дочь. В ней, как вы понимаете, вся моя жизнь. А зять… Сердце ж пополам не разделишь! Достаточно того, что его любит Машенька. Как я могу ее судить? Она еще девчонка, это ее первая любовь. Сами понимаете…

Ответ вышел уклончивым.

— Но как он… — Степан Ильич поискал подходящее слово, — как с вами… ну, не слишком вежливо!

— А может быть, таким и должен быть мужчина? — спросила она, поднимая улыбающееся лицо, — А то сейчас пошли какие-то… с локонами до плеч, с гитарами. Не поймешь: парень ли, девчонка ли? А Никита у нас… Вы знаете, Илья Васильевич, сосед, сказал мне, что ему с ним интересно разговаривать. Он что-то там пишет, много читает, музыкой интересуется… В шахматы играет! Вот бы вам с ним сыграть!

Последнее удивило Степана Ильича.

— Что ж вы мне раньше не сказали? А у вас и доска имеется?

— Это… такая? — Наталья Сергеевна изобразила в воздухе квадрат. — Нет, нету. Я не видела.

Ничего не сказав, Степан Ильич отметил про себя, что она, конечно, всеми силами старается выставить зятя в самом лучшем свете. На его взгляд, Никита никак не походил на шахматиста. Ну, может быть, чуточку играет — так, знает, как переставлять фигуры…

— Ой, вот ушли они, — призналась Наталья Сергеевна, — а я себе уже места не нахожу. Как они там? Что у них? Не ссорятся ли?

Степан Ильич сказал:

— Ругаются они как будто легко. Поругались — помирились.

— Ой, что вы! Хорошо еще, что я все время рядом. Утром сегодня… Надо же, завелись вдруг: сколько раз Брижжит Бардо была замужем? Машенька говорит, что два. Никита кричит — три. И ни один не уступает… Теперь вы понимаете, почему я так рвалась домой? Без меня они в два счета наделают глупостей и потом будут всю жизнь жалеть.

Она пригладила Алеше волосы и подошла к столу.

— Что ж, будем дообедывать втроем.

— Да я, собственно… — промямлил Степан Ильич, оглядывая стол.

— Садитесь, садитесь, — потребовала она. — Вот еще!

Перебил их неожиданный стук в дверь и грубый голос:

— Мадам, мне нужна ванна.

Наталья Сергеевна отозвалась:

— Я сейчас.

Отвратительно шаркая калошами, Покатилов отошел, шаги его затихли где-то в конце коридора. «Странно, — заметил Степан Ильич, — почему не было слышно, когда он подходил к двери?»

Вместо обеда Наталье Сергеевне пришлось заняться делами. Ребенка она оставила на попечение Степана Ильича.

— Алеша у нас любит мужское общество. Ведь любишь, карапуз? Любишь?

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — сказал Степан Ильич. — Мы с ним найдем общий язык.

И точно, маленькое доверчивое существо, забавно топоча ножками, тут же стаскало к ногам гостя все свои игрушки. Степану Ильичу доставляло невыразимое удовольствие брать на руки тяжеленькое теплое тельце, вдыхать парной младенческий запах, слушать лепет. Соскальзывая с его колен, ребенок ловко шлепался на четвереньки.

— Ну, полный контакт? — улыбнулась Наталья Сергеевна, управившись с делами.

— Да, полное взаимопонимание. И знаете: есть предложение погулять.

— А обед?

— Отставить!

— Что ж, тогда будем наряжаться.

На краю стола были быстро поглажены рубашечка, штанишки. Началось переодевание.

— Коляску берем? — спросил Степан Ильич.

— Что вы! Мы уже не маленькие. Это у нас так, для отдыха. Дача!

— Не маленькие, — совершенно серьезно подтвердил малыш и поправил на плечах лямочки от штанишек.

— У-у, сокровище мое! Что бы я без тебя делала?

У самой Натальи Сергеевны одевание заняло какие-то минуты. Подкалывая волосы, она вошла в туфлях на каблуках и в простеньком черном платье с белым отложным воротничком — помолодевшая, подобранная, упругой походкой. Откуда что взялось! Степан Ильич, опуская ребенка на пол, взглянул на нее и замер: такой она не была даже на теплоходе. «Платье было другое», — определил он.

— Красивое у вас платье, — похвалил он, снова занимаясь с малышом.

— Сзади пионерка, спереди пенсионерка! — польщенно засмеялась она, вглядываясь перед зеркалом в свое лицо.

— Шутки вашего зятя? — спросил Степан Ильич.

— Я не обижаюсь. — Наталья Сергеевна поворачивалась, внося последние поправки. — А с платьем меня Машенька консультирует. Молодые нынче в этом столько понимают — нам и не снилось. Мы-то, вспомните…

С потаенным вздохом они взглянули друг на друга и невольно рассмеялись.

— О господи! — проговорила Наталья Сергеевна. — Ну, идемте?

Из подъезда они вышли, ведя ребенка между собой, и попали под зоркий перекрестный обстрел сидевших на скамейках бабушек. Наталья Сергеевна застеснялась, подполковник прошел с высоко поднятой головой. Почему-то вспомнилось, как мальчишками они, завидев парочку, принимались свистеть в пальцы и кричать: «Тили-тили тесто, жених и невеста!..»

— У вас очень милая дочь, — похвалил он. — Я именно такой ее и представлял. И она действительно похожа на вас.

— Не знаю, — тихо отозвалась она. — Может быть… Говорят, что да.

Угнетенная какой-то внезапной мыслью, Наталья Сергеевна помолчала.

— Я уже говорила вам: она несчастная девчонка. Невезучая… Я с ней хватила горя.

Подполковник остановился.

— Можно узнать подробности?

— Ах, милый Степан Ильич! Маленькие дети спать не дают, большие дети жить не дают! Пока они такие ворона показала на Алешку, — живешь и думаешь: «Господи, ну хоть бы поскорее подросли!» А подрастут — совсем голова кругом!.. Идемте же. Чего мы стали?

— Вы это, случайно, не из-за лагеря? — поинтересовался он.

— Да ну! При чем здесь лагерь? Если бы только лагерь! А, не будем! Все это так…

Наталья Сергеевна, не договорив, торопливо полезла за платочком. Степан Ильич деликатно смотрел в сторону. Ничего-то он не знает о ее семье! А на вид все как будто в порядке…

Оказывается, несчастья Машеньки (а значит, и матери) связаны с замужеством. «Только вы уж никому», — попросила Наталья Сергеевна. Этот вот маленький Алешка, рассказывала она, появился на свет не совсем желанным человеком. «Может быть, тут и моя вина. А с другой стороны… Когда с ней было говорить обо всем таком? В восьмом классе рано, в десятом уже поздно… Что было, что было! Страшно вспомнить…» Рождение ребенка сначала помешало Машеньке сдавать экзамены, затем больше года она сидела дома. Сейчас Никита на два курса старше, у него своя компания, и Машенька ревнует, не находит себе места.

— Она мне призналась, что какая-то там девчонка — соперница. Тоже студентка. Красивая, обеспеченная… Вы не заметили — у него на руке часы. Это подарок той. На день рождения. А что могли мы с Машкой? Подписку на «Театр». Он очень любит читать «Театр»… В общем, сложно все, милый Степан Ильич, очень сложно.

Вот все и открылось. Значит, Машенька испытала потрясение неожиданного материнства и открыла для себя чувство, укрепляющее человека в жизни, — любовь к своему ребенку. То-то она порою кажется старше своего юного самоуверенного мужа.

— Но он-то, он! — настаивал подполковник. — От него же все зависит.

Она помедлила.

— Да разве их поймешь… О, они сейчас такие практичные стали! Ценят родителей по тому, сколько те могут дать. Велосипедом уже не отделаешься… А мои… мои пока как будто ничего. Живут. Если уж вам признаться, то Машенька очень хочет, чтобы он отправился в лагерь. Очень! А он рвется на юг. И я понимаю Машку. Уедет он — она же себе места не найдет! Разве не так?

— Отвертеться! — хмыкнул подполковник. — Это же дезертирство. Да и как он рассчитывает отвертеться?

— Это просто! Справку какую-нибудь. Ему что-то обещает Владислав Семенович.

— То есть… — насторожился подполковник, — как обещает? Когда он успел наобещать? Мы же с ним вместе ездили!

Наталья Сергеевна смутилась.

— Ну, ездили… А он уже сейчас.

— Когда сейчас? — допрашивал Степан Ильич.

— Ой, — воскликнула она, по обыкновению сильно заливаясь краской, — бить меня надо за мой язык проклятый! Ничего, ну ничегошеньки не умею таить! Ну кто меня за язык тянул? Нет, ляпнула, проговорилась! В общем, звонил он. Не перестает звонить.

— А-а… в чем дело-то?

— Я знаю — в чем? Одолел звонками. Мне уже перед своими неудобно. Ну что это такое? Не молоденькая уж. Звонки и звонки! Первый раз — мы только с пристани приехали. Вещи внесли — звонок. Он! Потом вечером. А вчера — так спозаранку.

— И сегодня?

— Сегодня я не стала подходить. Они с Никитой что-то… Опять какую-то книгу от него принес.

— Книгу? Не Ницше, случаем?

— Откуда я знаю! Я в эти дела не лезу. Но Никите сказала: хочешь — езди к нему сам, а к нам — мне некогда!

— Ага… — проговорил Степан Ильич. — «Я не так молод, чтобы полюбить женщину за ее пение, и не так стар, чтобы…»

У Натальи Сергеевны вытянулось лицо.

— Откуда вы знаете? Постойте… Это он вам сказал? Да?

— Да уж знаю! — посмеивался Степан Ильич.

— Нет, это он, он! Ведь он? Сознайтесь.

— Ну вот еще! Не хватало… Успокойтесь, я пошутил. Ну его! Лучше скажите мне вот что… я уж по-свойски, извините. Вот я сейчас сидел, смотрел на вас на всех и думал. У вас же целая семьища! Трое взрослых людей. А, простите, доходы? Как вы выкручиваетесь?

Вопрос ее нисколько не обескуражил.

— Доходы? Ну, как вам сказать… Пенсия прежде всего. Это раз. У них стипендия, у обоих. Два. Ну и я еще могу…

— Вы же не работаете!

— Сейчас нет. А перед путешествием работала. Где? Вот вы любопытный какой! Ну хорошо — в киоске. В газетном. Так что помаленьку выкручиваемся.

— Но юг, юг! Это же стоит денег.

— Вы уж думаете, они бог знает куда собираются! Скромненько, в Геленджик.

— А что там?

— Одна знакомая. Машенька же у меня болела, я несколько раз возила ее на море. С тех пор мы иногда друг другу пишем, поздравляем с праздниками. У нее домик, садик, огород. Фрукты, овощи. А что молодым еще надо? Главное — море… А с деньгами что-нибудь придумаем.

— Почему это вы будете придумывать? Хорошенькое дело!

— Но я же мать!

— Пусть сами думают. Пора уже. Простите, но в наше время…

— Бог с вами, Степан Ильич. Разве у них сейчас такие запросы, как у вас? В наше время что? Накормить, сшить брюки, платье. И все. А нынче? Мотоцикл — как самое малое. Жизнь идет.

— Жизнь-то идет. Но как-то не годится таким великовозрастным — и на вашей шее. Сами уж большие.

— Я же не могу сказать, что они ничего не делают, бьют баклуши. Пока учатся, потом станут работать. Алешка подрастет… Мне самой хочется отправить их на юг. Я не видела в жизни ничего хорошего, пусть хоть они увидят. А работать… Успеют еще, наработаются. Жизнь долгая.

— Ничего она не долгая! Это только кажется. Какой дурак придумал — долгая, долгая!

— Ах, Степан Ильич, ну что вы кричите на меня? Вы же ничего еще не знаете.

— Чего, чего я не знаю?

— Да ничего!

— Ну так скажите, буду знать!

На лице Натальи Сергеевны отразилась мучительная борьба. Страдая, она крепко зажмурила глаза и потрясла головой. Степан Ильич с жалостью следил за ней, ожидая новых откровений. Но она справилась с собой и тут увидела маленького Алешку. В приливе нежности Наталья Сергеевна схватила его, стиснула. Малыш забарахтался, уперся.

— Не представляю, как бы я без него жила! — призналась она, приводя свое лицо в порядок.

— Оп-ля! — воскликнул Степан Ильич и подхватил ребенка на руки.

— О, он у нас любит на руках!

— Вот и чудесно! Какие они все же прелесть, эти маленькие гражданята! Скажите, вам не хочется, чтобы он так и оставался малышом, не вырастал?

Наталья Сергеевна рассмеялась:

— Не получится же!

Время от времени она вынуждала подполковника останавливаться и что-нибудь поправляла в костюмчике ребенка.

За последними кварталами новостройки показалась роща, к ней вела разбитая дорога. В том месте, где дорога делала кольцо, стоял вагончик на колесах. Там заканчивался маршрут автобуса. Из рощи донесся звук аккордеона. Кто-то играл старательно и увлеченно. Мелодию Степан Ильич узнал сразу: «В лесу прифронтовом».

— Давно не слыхал, — обратился он к Наталье Сергеевне. — А хорошо! Кто бы это?

— Так вы же слышали — танцы.

— Ах, это сюда… этот ваш областной жених? Да? Интересно.

— Хотите посмотреть?

— А… удобно?

— Господи, — развеселилась Наталья Сергеевна, — какой вы все-таки несовременный! Идемте, слушайте. Иде-емте!..

Знакомый вальс военной поры слышался все ближе, ближе, наконец при слабом свете электрического фонаря, проникавшем сбоку сквозь листву деревьев, Степан Ильич разглядел небольшую площадку; на ней, почти в потемках, кружилось несколько пар. На большой скамейке (такие ставятся на автобусных остановках) сидел безногий инвалид и, выставив обшитые кожей культи, растягивал мехи аккордеона. Играл он с настроением: запрокидывал лицо, приникал ухом к инструменту. Рядом со скамейкой стояла инвалидная коляска.

Первое, что подумалось Степану Ильичу, когда он стал глядеть на старательного музыканта, — такие же аккордеоны были в ходу там, в Германии, в первые дни великой непривычной тишины.

— Позвольте! — встрепенулся он, вглядываясь в глубину площадки. — Наталья Сергеевна, посмотрите. Это же… Или я ошибаюсь?

Одна из женщин поразительно походила на «мадаму», странную пассажирку с теплохода. Такой же строгий, почти мужской костюм, прическа, только на пиджаке несколько орденских планок. Он не верил своим глазам: вылитая она!

Это и была она. Наталья Сергеевна издали приветливо поздоровалась с ней.

— Но ордена! — недоумевал Степан Ильич.

Ничего удивительного не было и в орденах: всю войну «мадама» провоевала в полку ночных бомбардировщиков.

— И вы об этом знали? — напустился Степан Ильич на свою спутницу. — И не сказали?

— Я думала, вы знаете, — оправдывалась Наталья Сергеевна.

С запоздалым раскаянием подполковник покрутил головой. Разумеется, если бы он знал о боевом прошлом этой женщины, он совсем иначе относился бы к ней на теплоходе. И он, и Барашков.

Бывшая летчица танцевала с приземистым мужчиной, достававшим головой ей до плеча. Коротышка кавалер церемонно держал руку своей дамы вытянутой далеко в сторону.

— Партнера ей повыше надо, — заметил Степан Ильич.

— Это Митасов, — сказала Наталья Сергеевна.

— Что вы говорите! Это он такой вот? Я почему-то представлял его совсем другим.

— Подождите, они сейчас подойдут.

Сомкнув мехи, инвалид скинул с плеча ремень аккордеона и стал закуривать. Танцующие пары распались. Митасов учтиво наклонил голову и поцеловал своей даме руку.

— Ага, и вы? — захохотала бывшая летчица, протягивая подполковнику руку. — Все в сборе, не хватает только этого противного лысого грубияна.

— Кого это вы так? — посмеивался Степан Ильич.

— Кого, кого! Будто не знаете!

— Василия?! Да ну, какой же он противный!

Закуривая папиросу, летчица отогнала дым от ребенка и сняла с языка табачную крошку.

— Дело вкуса.

Легкая необидная пикировка напомнила Степану Ильичу шумную, праздничную жизнь на теплоходе. А что, если разобраться, славное было время! И чего они рвались домой? Не умели ценить, а теперь вот кайся, вспоминай…

У низенького плотненького интенданта, чисто выбритого, с редким зачесом через матовую лысину, из кармана пиджака выглядывал уголок белейшего платочка. В компании, где все были связаны общими воспоминаниями, он чувствовал себя стесненно. Несколько раз Степан Ильич поймал на себе его боковой взгляд. Сам он не мог побороть в себе того чувства, с каким боевые офицеры относятся к тыловикам.

Покуда женщины о чем-то перешептывались, Степан Ильич повернулся к интенданту.

— Я и не представлял, — признался он, посмотрев вокруг, — что здесь так… уютно.

Тот откликнулся охотно:

— Мы здесь как контрабандисты. Чтобы никому не мешать, не портить вид.

Поговорить, однако, им не дали: инвалид, поправив на плече ремень аккордеона, заиграл снова, и пары, одна за другой, потянулись в круг.

Мелодия заставила Степана Ильича насторожиться.

— Постойте, что это? — спросил он.

Торопливо докуривая папиросу, бывшая летчица подмигнула:

— Неужели не узнали? «Брызги шампанского».

— Совершенно верно! Неужели все еще живет? Ай-яй-яй! Мы же еще мальчишками…

Сильным щелчком летчица послала потушенный окурок далеко в сторону, в кусты. Ее ждал Митасов. С загоревшимися глазами Степан Ильич вдруг опустил ребенка на землю.

— Может быть… и нам? — предложил он Наталье Сергеевне и показал на круг. Вся его фигура ждала ответа.

— А Алешенька?

— Товарищей попросим! — убеждал он. — Поглядят.

— Конечно, конечно! — враз откликнулись и летчица, и бывший интендант. — Что за вопрос!

— Тогда с удовольствием! — И Наталья Сергеевна, приподняв локти, подождала, когда партнер ее обнимет.

— Бабушка! — закричал малыш.

Кое-кто из танцующих рассмеялся. Наталья Сергеевна обернулась и погрозила внуку пальцем.

С трудом попадая в такт непослушными ногами, подполковник близко у своего лица увидел мелкие веснушки, усыпавшие нос Натальи Сергеевны. Это пустяковое открытие вызвало у него такую волну нежности, что ему захотелось склониться еще ниже и закрыть глаза. «Все-таки эти танцульки… в них что-то есть».

— Последний раз, — признался он, шепча ей в самое ухо, — я танцевал до войны.

— А после войны? — Наталья Сергеевна задорно отстранилась. — Никогда не поверю!

— Представьте себе, ни разу. Стеснялся. Считал себя стариком. Старым стариком…

Она еще раз откинулась, желая разглядеть его получше, и протянула с лукавой укоризной:

— Степа-ан Ильич!

— Да, да, уверяю вас. В тридцать лет. Черт знает что!

На некоторое время они умолкли, старательно ловя движения друг друга и попадая в такт старой неумирающей мелодии. Несколько раз Степан Ильич прикасался щекой к гладко причесанной голове, задерживал это мгновение и опускал ресницы.

— У меня на фронте, — стал рассказывать он, — был водитель, прекрасный парень. Никита Лесовой. Тоже Никита… м-да. До сих пор помню. И знаете, погиб по-глупому, дурацки! Я сейчас вспомнил: тоже танцы были. Ну, сами понимаете: солдаты, немочки, аккордеон — все как положено. И Никита весь начищенный, молодой, красивый — загляденье парень! И надо же — пацан, щенок из «Гитлерюгенд». Из парабеллума. Прямо в голову, в лицо. В упор!.. Хоть бы солдат был, а то очкастенький такой, ручонки тонкие, шея из воротника, как из хомута… И — вот!

Серьезный, строгий слушатель, Наталья Сергеевна с участием смотрела ему в глаза и переживала вместе с ним. А он рассказывал и морщился от воспоминаний. Давние были они, эти воспоминания, но почему-то именно сейчас они пришли ему на память с такой ясностью, будто все произошло совсем недавно. Но почему, что так напомнило, подействовало? Аккордеон, похожий на трофейный? Инвалид с культями, игравший старые, почти забытые мелодии? Немолодые люди с орденскими планками на пиджаках? И это, и что-то еще — много, слишком много всего сразу. И хоть пережитое когда-то вызывало неприятное стеснение в груди, очень похожее на одышку, Степан Ильич переводил дыхание и говорил, говорил: он уже не мог сладить с собой…

…В те дни в наших руках уже был аэродром Темпельгоф с ангарами и узлами связи. Вторая танковая армия вела бои в районе Шарлоттенбурга.

Плотность наших войск все увеличивалась, но возрастало и сопротивление обреченного гарнизона.

Водитель командирского танка Никита Лесовой сравнивал продвижение наступающих войск с работой проходчиков в шахте.

О близком, неминуемом конце войны лучше всяких военных примет говорило обилие детей, немецкой детворы, появившейся в расположении советских войск. Измученные голодом белобрысенькие мальчишки и девчонки, пробираясь к нашим кухням, лезли едва ли не под танки. (В этом месте Наталья Сергеевна вздохнула: «Боже мой!» ) Чтобы накормить оголодавшую мелюзгу, бойцы просили кашеваров отпускать двойные, тройные порции.

— Ты на иждивенцев, на иждивенцев подсыпь! — кричал повару Никита Лесовой, забирал свои котелки и, посадив на каждое колено по два малыша, скармливал им все, что приносил, да еще вычищал дно корочкой.

В танковой бригаде Никита слыл за сердцееда, обольстительного и коварного, не пропускавшего ни одной связистки или санитарки. Но оказалось, что в душе бывшего шахтера жила тайная слабость к детям, и она обнаружилась сейчас, когда наступающим частям не стало отбою от чужой осиротелой детворы.

В ночь на 27 апреля штурмовая группа с приданными танками прорвалась через две линии железной дороги и остановилась перед нешироким каналом. В угловом здании на той стороне, превращенном в крупный опорный пункт, засел гарнизон эсэсовцев с пулеметами. Когда совсем рассвело, над входом в здание разглядели каменного орла с гербом в когтях.

Время ожидания тянулось невыносимо. Но вот передали, что боевые порядки штурмующих доставили знамя. К берегу канала стали выдвигаться огнеметчики, готовясь бить по амбразурам. Бойцы в укрытиях запасались связками гранат.

С канала, от воды, стал наползать туман. «Это на руку», — подумал Степан Ильич, всматриваясь в затаившееся здание с толстыми кирпичными стенами. Эсэсовские пулеметы были страшны для пехоты, танкистам же, вынужденным вести бой в узких ущельях улиц, приходилось опасаться фаустпатронщиков. Однако, прежде чем прорваться к зданию, танкам предстояло совершить бросок через горбатый каменный мостик, по какой-то случайности уцелевший, — туман его то заволакивал, то, редея, выставлял соблазнительно напоказ. «Должно быть, заминирован», — соображал Степан Ильич. Об этом, и только об этом, были сейчас все его мысли.

Он до сих пор помнил, какая растерянность охватила всех, когда из тумана, уже начавшего по-утреннему розоветь, донесся слабый, жалобный плач ребенка. Этого еще не хватало! Среди бойцов, изготовившихся к штурму, произошло движение.

Выпростав из-под ребристого танкового шлема ухо, Барашков прислушался и определил:

— Кажись, за каналом.

Из выходного люка показалась голова Никиты Лесового.

— Товарищ командир, разрешите, я попробую?

Скинув толстый теплый шлем, Никита пополз к мостику, прячась в зияющих на асфальте воронках от мин и снарядов. Тотчас вокруг него стали вспыхивать длинные огненные искры — след рикошетирующих пуль. Из дома с каменным орлом по ползущему водителю открыл огонь снайпер.

Перед самым мостиком Никита долго не мог высунуться из воронки.

— Вон он где, гад! — выругался Барашков и бросился к танку. Он засек снайпера в одном из окон чердака.

Развернув башню, Василий Павлович бегло влепил несколько снарядов по чердачным окнам. Повисла кисея каменной пыли. Никита выбросился из воронки, но не кинулся через мостик, а юркнул вниз. Вскоре он показался с ребенком на руках. Пригибаясь как можно ниже, он с непокрытой растрепанной головой понесся к своим. Теперь уже два или три танка били не переставая по дому за каналом. Когда каменная пыль осела, бойцы увидели, что орел как бы выпустил герб из своих когтей, — прямое попадание снаряда разбило ему лапы.

— Ну, дядь Вась, прикрыл ты меня прямо как одеялом! Родная мать так не прикроет! — говорил, задыхаясь, Никита и мотал головой.

Спасенный ребенок не плакал, глазенки его серьезно оглядывали столпившихся вокруг танкистов. На ребенке был один ботиночек и штанишки с такими же вот лямочками, как сейчас на Алеше.

Дальше позаботиться о нем танкистам не довелось: послышалась команда, ахнули откуда-то пушки и низко над головами с ревом пронеслись штурмовики, — оказывается, их только и ждали.

К вечеру того же дня в этом разбитом пригороде был уже глубокий мир. Осмелевшие жители деловито прокладывали через каменные завалы пешеходные тропинки, роилась вокруг кухонь детвора, и конечно же уже пиликал аккордеон.

Никита Лесовой, яростно начищая сапоги, плевал на щетку и жаловался Степану Ильичу:

— Сапоги, товарищ командир, как на огне горят. Асфальт жрет.

Попав на немецкий асфальт, танцоры не успевали переменять подметки.

На щегольской, с коротенькими полами гимнастерке Лесового в полном аккурате содержались два ордена Славы и орден Красной Звезды. Эта гимнастерка была у Никиты парадной.

В танковой бригаде Степан Ильич и Барашков считались старше всех и, следовательно, не могли тянуться в развлечениях за молодыми. Стесняясь своего любопытства, они остановились в стороне от танцующих. Аккордеонист с начесанным из-под фуражки чубом играл «В лесу прифронтовом». Рядом с ним, сложив руки на коленях, сидела скромненькая немочка. Несколько пар кружились на расчищенном асфальте.

Никита Лесовой обеими руками ссунул вниз начищенные голенища, собирая их в гармошку, одернул гимнастерку и с выпяченной грудью щелкнул каблуками перед сержантом Маней, молоденькой связисткой, недавно присланной в бригаду (поговаривали, что новенькая связистка оставляла без внимания все искусные подходы неотразимого водителя командирского танка).

Никита уже расставил руки, чтобы принять партнершу, как вдруг сержант Маня мотнула подолом и быстрыми шагами направилась к стоявшим в стороне Степану Ильичу и Барашкову. Постукивая каблуками сапожек, она решительно приблизилась к ним.

— Товарищ командир, я вас приглашаю!

Пилотка лихо сидела на голове девушки, задорно торчал носик. Барашков, не удержавшись, крякнул. Ошеломленный водитель наблюдал издали взглядом ревнивого соперника. Степан Ильич смутился и зачем-то козырнул.

— Отставить! — приказал он, покраснел еще больше, повернулся и пошел.

Догнав его, Барашков помог ему справиться с неловкостью, принявшись что-то рассказывать о темневшей над крышами башне, которую они вчера наблюдали в бинокли как ориентир.

Ночь наступала теплая, душная от неосевшей пыли и дыма догоравших развалин. Барашков спросил, как думает Степан Ильич устраиваться после демобилизации. А он еще ничего не думал, не решал. Жена и сын погибли, оставалась одна Клавдия Михайловна, хранившая последние письма Бориса, Бореньки. Это был единственный человек, с которым он переписывался. Ей же он высылал и свой офицерский аттестат.

— Съезжу, посмотрю. Но знаешь, тяжело. Наверное, уеду.

— Приезжай ко мне, — пригласил Василий Павлович.

— Видно будет.

В руках патрулей, попадавшихся навстречу, вспыхивали фонарики. После света темнота чужой ночи казалась густой, почти осязаемой. Однажды Барашков остановился и повел носом: из развалин, со стороны, тянуло трупным смрадом. Оба офицера покачали головами и неторопливо пошли дальше.

Они были почти у дома, когда сзади послышались шаги бегущего человека. На слух, человек торопился, запинаясь в темноте о кирпичи.

— Товарищ командир! Товарищ командир!..

Их догоняла сержант Маня.

Девушка была без пилотки и плакала навзрыд. Они оторопели, услышав, что Никита Лесовой убит… только что, сейчас! Стрелял парнишка, рыжий, весь в веснушках. Он даже не пытался убежать, лишь выронил парабеллум и теперь дрожал, зверовато зыркая то на убитого, то на подходивших командиров. Немецкие девушки, не успев разбежаться с танцев, смотрели на него с ужасом.

Нелепо, страшно выглядел лежавший навзничь на асфальте Лесовой в своей парадной гимнастерке. Рыженький убийца вдруг согнулся и спрятал лицо в ладонях. На его тощей шее выступили зубчиками позвонки. Барашков, кривя губы, глянул на него и приспустил набрякшие веки.

— Сопляк! — процедил он.

У бойцов и подошедших командиров на лицах было выражение беспомощности. Если бы убийца был какой-нибудь верзила! А то…

— Отправьте его в штаб, — негромко распорядился Степан Ильич и мешковато, точно сразу обессилев, пошел прочь.

Хоронили Никиту, как в мирное время: красный гроб, цветы, залпы салюта. Сержант Маня плакала не переставая. Дикая смерть! Уцелеть в таких боях, и вдруг…

Перебив рассказ, Степан Ильич остановился и под пиджаком прижал к груди ладонь.

— Извините, больше что-то не могу.

Испугавшись, Наталья Сергеевна подхватила его под руку.

— Вам плохо?

— Вообще-то… Да нет, это так. Пройдет.

— Успокойтесь. Вот всегда вы так! Лучше не думайте об этом, не надо. Зачем?

На них, стоявших посредине круга, посматривали с тревогой, с пониманием и уступали дорогу, когда Наталья Сергеевна повела Степана Ильича к скамейке.

Бывшая летчица зорко глянула в опустошенное лицо подполковника и сразу же показала интенданту, чтобы он забрал стоявшего на скамейке ребенка, освободил место.

Откинувшись на спинку, Степан Ильич с облегчением вытянул ноги. Фу, как нехорошо получилось! Досаднее всего, что он привлек к себе внимание.

— Думаю, это вас зовут, — сообщила летчица, жуя мундштук вечной папиросы.

Потирая грудь, Степан Ильич открыл глаза и узнал подходивших Машеньку с Никитой. Надо бы подняться, черт! Неловко.

— Ма, — сказала Машенька, — а мы ищем, ищем!

Никита остановился и ждал в отдалении.

— Ма, — предложила Машенька, — мы, наверное, заберем Алешу и пойдем.

— Так мы сейчас тоже уходим!

Машенька посмотрела на мать лукаво:

— Я думаю, ты еще можешь погулять. Во сколько тебя ждать?

— Перестань болтать глупости! — рассердилась Наталья Сергеевна. — Не укладывай ребенка без меня.

Молодые, забрав Алешку, пошли домой. Несколько раз малыш оглянулся и чуть не упал, запнувшись.

Машенька, прыснув, что-то сказала Никите, тот переспросил и очень удивился, — Машенька едва успела схватить его за руку, чтобы он не посмотрел назад.

Инвалид заиграл «На позиции девушка провожала бойца…». Интендант, опустив вдоль тела руки, с поклоном пригласил летчицу на танец, они ушли. Оставшись одни, без знакомых, без малыша, Наталья Сергеевна и подполковник почувствовали себя неуютно.

— Я, наверное, пойду, — сказала Наталья Сергеевна.

— Да, пора, — согласился он.

Пошли напрямик, не по аллее. Музыка слышалась тише, отдаленнее.

Степан Ильич никак не мог взять в толк, отчего они оба испытывают какую-то неловкость. Танцевали — ничего, а сейчас… Кажется, это было связано с появлением молодых, с тем, как смутилась, увидев их, Наталья Сергеевна. Но чего же совеститься? Или одно дело — просто молодые люди, а совсем другое — свои дети?

В молчании дошли до остановки автобуса.

— Садитесь, я дойду одна, — предложила Наталья Сергеевна.

Стали высматривать огни автобуса. Где он там запропастился? Настроение было точно после тяжелой ссоры.

— Идет, — первой заметила Наталья Сергеевна.

В дверях, с подножки автобуса, Степан Ильич обернулся и как бы наперекор кому-то крикнул:

— Я вам позвоню!

Весь следующий день ушел на то, чтобы, проявляя выдержку, превозмочь себя и не звонить.

Клавдия Михайловна несколько раз подкрадывалась к его комнате, но, послушав, как он сердито разворачивает и отбрасывает газеты, на цыпочках отходила. Обед у них прошел натянуто, без разговора. Занятый своими переживаниями, Степан Ильич и не заметил, что вечером свояченица даже не включала телевизор.

Дождавшись утра, он набрал знакомый номер в полной уверенности, что времени прошло достаточно. Трубку снял Покатилов, однако на этот раз, выслушав приказание, спокойно опустил ее на рычаг. Степан Ильич вскипел и стал с яростью накручивать диск. Слушая равномерные гудки, он нетерпеливо притопывал ногой. «Ну, подожди!..» К сожалению, после продолжительного времени ему ответил совершенно другой голос, тихий, почти больной, — как оказалось, Митасов.

— А, это вы? — узнал он подполковника. — Простите, но Наточки нет дома. С самого утра нет.

«Вот тебе раз!»

— Что-нибудь передать?

— Нет, нет, спасибо.

И день, начавшийся с надежды, сразу потускнел, представился бесконечно долгим и пустым. «И Василий, черт лысый, не звонит. Хотя у него праздник, не до меня. Пускай!»

От нечего делать Степан Ильич отправился в свой «клуб», играл и проиграл. В дурном расположении духа он вернулся домой и едва не вспылил, заметив робкий, недоумевающий взгляд Клавдии Михайловны. Ну чего, спрашивается, страдает? Имеет же он право на свои секреты!

Поужинали они каждый сам по себе.

От нетерпения, с каким он взялся за телефон назавтра, набрался чей-то незнакомый номер. Пришлось извиниться и быть внимательнее.

К его удивлению, трубку сняли тотчас же, и он узнал голос самой Натальи Сергеевны. Ранний звонок обрадовал ее: говорит громко, настроена прекрасно.

— А я вчера была в гостях. Отгадайте: у кого? Ни за что не угадаете. У Василия Павловича, вот!

«Вот уж на самом деле… никогда бы не подумал!»

— А… дорогу нашли? У него там сложновато.

— О, совсем легко! Его там действительно все знают.

— Как они там? Празднуют? Шампанское пили?

— Ой, вы же ничего не знаете! У них горе.

— Что вы говорите! — испугался Степан Ильич. — Что случилось?

— Игорек… Заявил родителям, что уезжает. Приехал прощаться.

— Подождите, подождите. Вы что-то путаете. Куда уезжает? Зачем?

— В какой-то колхоз. А может быть, совхоз. Я в этом плохо разбираюсь.

«Вот почему Василий не звонил!»

— Позвольте… зачем это он? Цель, цель-то у него какая?

— Он там служил. Хлеб они возили. Ну а теперь… Да вы лучше приезжайте. Чего мы по телефону-то?

Степан Ильич растерялся.

— Если можно, то я, разумеется, приеду.

— Ну вот еще! Что за церемонии?

— Прекрасно, — обрадовался он, — я сейчас.

— А вы быстро! — сказала Наталья Сергеевна, открыв ему дверь.

Он умолчал, что ехал на такси.

В ванной комнате с шумом хлестала вода. Оттуда выглянул Никита, поприветствовал гостя энергично вскинутой рукой и снова скрылся. Потом промелькнула Машенька, на ходу поправляя волосы.

— В гости собираются, — пояснила Наталья Сергеевна, — к кому-то на дачу. На целый день.

Она и сама, как могла, участвовала в сборах — помогала.

От всей этой суеты веяло такой дружной семейственностью, что Степан Ильич невольно испытал зависть. У него самого такого молодого шума в доме быть уже не могло.

Улучив минуту, он спросил:

— Так что там у Василия? Расскажите толком. Может, к нему съездить надо?

Как выяснилось, прошлым летом Игорек работал на целине, на уборке хлеба, и познакомился там с девушкой. Нет, не студентка — местная. Ну и… сами понимаете!

— Вот оно что! — протянул Степан Ильич улыбаясь.

— Мать, бедная, плачет. И я ее понимаю.

— Особенно страшного, по-моему, ничего нет. Парень уже большой, взрослый.

— Мать же! — возразила Наталья Сергеевна. — Ждали его, ждали, а он…

— Другие вон на БАМ едут!

— Матери все равно жалко. Дети же!

— А Василий как?

— Держится. Сопит. Игорек о девушке сначала братьям признался, а уж те — отцу. Мальчишка, стесняется еще.

В комнате угловых жильцов что-то стукнуло, зазвенело стекло. Что там — окно разбили?

— Воюют, — вздохнула Наталья Сергеевна. — Подождите, сейчас все сами увидите. И даже услышите.

Подошедший Никита, розовый после бритья и умывания, наспех заправлял майку в тесные джинсы.

— Конфликт поколений! — сказал он, блестя очками. — Сын хочет выпить, а скупой папашка отказывается финансировать. Никак в рублевке не сойдутся! Наследник осадил его и допекает с улицы. Не удивлюсь, если он когда-нибудь выпустит из папашки дух.

— Ты говоришь ужасные вещи! — остановила его Наталья Сергеевна.

— Зарежет, вот увидите, — заверил ее Никита. — Или чем-нибудь стукнет по башке.

Бодрость, утреннее хорошее настроение переливались в нем через край, он принимался то насвистывать, то напевать и поторапливал Машеньку, которая переодевалась в комнате. Глядя в небольшое зеркальце, Никита щеткой с треском причесывал волосы. На нем была майка и заношенные джинсы, все слишком тесное, в обжимку. Степан Ильич заметил, что у современных молодых людей в этом пристрастии к явным недомеркам имеется какой-то шик. Все-таки то ли дело гимнастерка, брюки, сапоги! Своего Бориса он представлял только в военной форме, с тою четкостью в манерах и одежде, которая так приятна в людях благородной сословной выучки. Кстати, у военных в одежде тоже есть свой профессиональный шик, но разве сравнить его с этим бесстыдством, когда одежда лишь обнажает то, что обычно принято скрывать!

— Как у вас с лагерем? — спросил Степан Ильич. — Удалось отвертеться?

— Еще бы! Все о’кей! Обойдутся без меня. Я нахожу, что польза от меня в этом деле дискуссионна. Да и лета, лета жаль! Лучшая пора, очей очарованье… А то побудки, марш-броски, портянки, сапоги. «На зарядку становись!» Кошмар!

Оттопырив языком щеку, он вгляделся в зеркальце и сковырнул какой-то прыщик.

— Разве у вас каникулы не два месяца? — спросил Степан Ильич.

— Почему не два? Все как положено.

— Так на отдых бы остался еще целый месяц!

Медленно опустив руку со щеткой, Никита еще некоторое время смотрел в зеркальце, затем огорченно цыкнул и взглянул на подполковника как на назойливого, но не слишком мозговитого, а откровеннее сказать — примитивного человека.

— Скажите, — и он, склонившись совсем близко, вдруг хитро подмигнул Степану Ильичу, — скажите, а своим детям вы проповедуете то же самое? А?

Степан Ильич откинул голову, точно от удара. Ведь он только что думал о Борисе! «Наталья Сергеевна, видимо, ничего ему не рассказывала. Иначе бы он не посмел…»

А Никита, оставив его, пронесся в кухню и там гремел ящиками стола, хлопал дверцами шкафа.

— Бапля, последний вопрос: может, нам все же забрать с собой Алешку?

— Ну что ты говоришь? — напустилась на него Наталья Сергеевна. — Забрать! А я что буду делать? Смотреть в окошко?

— Здравствуйте! Разве сегодня скачек нет?

Кажется, это уже смахивало на глумление.

— Никита! Никита! — с укором произнесла Наталья Сергеевна.

— Бапля, пардон! Пардон, пардон, пардон! И — мы исчезаем. Адью!

— Беда с ними, — вздохнула Наталья Сергеевна, прислушиваясь к затихающим внизу шагам.

«Нет, я ошибся в нем, — думал Степан Ильич. — Он злой и эгоист. Такой собой не пожертвует, не ляжет за пулемет…»

— Вы чем-то расстроены? — спросила Наталья Сергеевна.

— Пустяки. Не обращайте внимания.

Она вгляделась в его лицо внимательнее.

— Нет, с вами что-то случилось. Я же вижу! Почему вы со мной не откровенны? Я очень дорожу нашими отношениями, и мне хочется… ну, вы понимаете… Не нужно, чтобы мы друг друга обманывали. Скажите мне, вам же самому сразу станет легче.

— Ерунда. Так… Одна реплика, один вопрос.

— Никита, да? Так я и знала! Ох, дети, дети…

Перед глазами Степана Ильича все еще стояла нагловатая, с подмигиванием, ухмылка Никиты, его молодое старательно обтянутое тело. Когда мужчина так неприлично обтягивает себя, в этом поневоле сказывается человек. Человек желаний, удовольствий, но не долга. «И не стесняется ведь!»

— Не стойте здесь, идемте в комнату, — сказала Наталья Сергеевна.

— Где он раздобыл свою справку? — спросил Степан Ильич.

— Владислав Семенович. Для него это просто.

Наспех прибирая комнату, она что-то засовывала, прятала…

Толкнув дверь, вошел Алеша, чистенький, умытый, и доложил:

— Бутылку я разбил, а молоко пролилось.

— У-у, чудо мое! — Она подхватила его и звонко расцеловала в обе щеки.

На улице, совсем близко, загорланил пьяный. Пел он старательно, со слезой.

— Вот жизнь, — проговорила Наталья Сергеевна, прикрывая створки окна.

— Покатилов?

— А кто же еще? Идемте на кухню. Посмотрим, что там наш мужчина, наше чудо, горе, золото мое наколотил! У-у, съем! — тискала она хохочущего малыша.

На пороге кухни Степан Ильич едва на наступил в лужу молока. У плиты хозяйничал высокий мужчина в мятой рубашке и спущенных подтяжках. Выгнув худую спину, он нервно помешивал в котелке. Сильно пахло горелым.

Наталья Сергеевна сердито отодвинула его от котелка.

— Дайте уж лучше я!

Он отдал ей ложку и отступил.

Пьяный с улицы остановился под самым окном кухни и заорал:

— Слепой человек! Куда ты копишь? С собой возьмешь? Черви не любят золота, это я тебе заявляю со всей ответственностью!

У человека со спущенными подтяжками покривилось измученное лицо. Наталья Сергеевна, оторвавшись от плиты, со стуком захлопнула окно.

— Гражданин военный, — страдальческим голосом обратился к Степану Ильичу Покатилов, — скажите: вы имеете детей?

«Во-первых, откуда ему известно, что я военный?»

— Допустим, — обронил Степан Ильич. — А что?

— У вас, — искательно добавил тот, — сын или дочь?

У него, заметил Степан Ильич, были короткие пальцы с излишками морщинистой кожи.

— Допустим, сын. А что?

— Скажите, — с чувством произнес Покатилов, — что бы вы сделали с таким вот сыном? — Он показал за окно. — У вас хватило бы духу оторвать ему пьяную башку?

Чего он ждал: сочувствия?

— К сожалению, — отрезал Степан Ильич, — я лишен этой возможности.

Ничего не поняв, Покатилов приоткрыл рот и замер не мигая. Это остолбенение, этот бараний взгляд окончательно вывели подполковника из себя.

— Я хочу сказать, что за меня это сделали немцы. — Потом, стараясь вздохнуть поглубже, процедил: — Мой сын погиб на фронте!

— А, вон как… — смешался Покатилов. — Ну, тогда… Конечно. Тогда конечно… — и убрался из кухни.

Сунув руки под пиджак, Степан Ильич опустился на стул. Наталья Сергеевна почувствовала неладное.

— Вам валидол, валокордин?

— Пустяки… Не надо! — выдавил Степан Ильич, массируя ладонью грудь.

— Вот еще!

Пока она накапывала из пузырька в стакан, пока он, проглотив лекарство, прислушивался к ощущениям в себе, маленький Алеша стоял и таращил на гостя глазенки.

— Напугался? — вяло проговорил Степан Ильич и потянулся к ребенку. Малыш отступил и спрятался за бабушку. — Эх ты, трусишка маленький…

В кухне появился Митасов в галстуке, в жилетке, без пиджака. Он замер перед лужей молока, лукаво покосился на Алешу.

— Илья Васильевич, — обратилась к нему Наталья Сергеевна, — я тут этому… нашему… Мне надо отойти. Помешайте, пожалуйста, минутки две и выключайте.

Он занял ее место у плиты.

С откинутой к стене головой Степан Ильич расслабленно сидел на стуле и наблюдал, как кругленький принаряженный интендант, чуть отклонившись от плиты, деятельно мешает ложкой в котелке.

— Я слышал, как он вас спросил, — негромко начал Митасов, побрякивая ложкой. — Такие дети — горе. Никита прав: они когда-нибудь зарежут друг друга.

«Бедлам, а не квартира, — размышлял Степан Ильич. — Надо ее выручать, И — поскорее».

— Если бы не Наточка, он кушал бы одни угли, а не кашу. Наточка — это такой человек, такой человек! Ей даже самой болеть некогда.

«Я не знаю, как она отнесется к моему предложению, но сказать я должен… обязан. Здесь она сойдет с ума».

Замолчать Митасова заставил приход Натальи Сергеевны. Ребенок топал за ней, держась за юбку.

— Кажется, довольно, — определила она, попробовав кашу, и выключила плиту.

Митасов вздохнул и отправился к себе.

— Ну, он не заговорил вас?

— Веселая у вас квартира!

— Пересядьте, пожалуйста, сюда, — Наталья Сергеевна бросила в лужу молока половую тряпку. — Как, лучше вам? Может, сделать компресс на сердце?

— Уж вы… тоже! — запротестовал он.

Размашисто орудуя тряпкой, она вытерла весь пол на кухне. Несколько раз он переходил с места на место.

Наталья Сергеевна подоткнула свалившуюся прядь волос мокрыми пальцами.

— Вы никогда мне не рассказывали о вашем сыне… Бедный мальчик.

— А что рассказывать? — как бы самого себя спросил он и стал глядеть на глянцево блестевший пол.

Но именно сейчас, когда он так расстроился, покойный сын был ему особенно близок. Разве Борис посмел бы так ловчить, добывая справку, чтобы уклониться от своего долга? Подумать только, он вдруг сказал бы об этом ему, отцу! Невозможно представить…

В сорок первом Борису исполнилось шестнадцать лет. Так получилось, что, отправляясь на войну, Степан Ильич даже не заглянул домой. Судя по письмам, Борис сразу же решил, что его место не в школе, а на фронте. О том, что он подбил ребят пойти в военкомат, не знали ни мать, ни тетка. Но вот начались обстрелы, и мать погибла. Тогда, удрав из дома, Борис пристроился в народное ополчение.

— Как же это могло случиться? — возмутилась Наталья Сергеевна. — Шестнадцать лет… Совсем ребенок!

— Он был крупный, рослый мальчик.

— Я не об этом. Тетка-то куда смотрела?

— Война!

Этим для него объяснялось все. Он еще хотел добавить, что солдат всегда чей-нибудь сын, муж, брат, отец. Тут не место жалости. Наталья Сергеевна возражала. Война войной, а дети детьми. Ребенку на войне не место.

Ребенок… С тихой улыбкой Степан Ильич грустно покачал головой. Да нет, к тому времени Борис был уже далеко не ребенок. Настоящий мужчина, защитник, заботливый… Когда его часть проходила на позиции через Ленинград, он отпросился у командира и забежал домой, к тетке. Это было совсем рядом. Ему дали два часа. Клавдия Михайловна встретила его плачем, но Борис, торопясь, первым делом кинулся в сараюшку и принялся колоть дрова. Наступала блокадная зима, а у Клавдии Михайловны, оставшейся в полном одиночестве, сильно болели руки… Потом они с теткой наспех попили кипяточку. Клавдия Михайловна заботливо укутала его и проводила. Боясь опоздать, Борис достал из кладовки свой любимый велосипед. Скоро от него пришло письмо, красноармейский треугольник. Он сообщил, что догнал роту на Обводном канале, там же оставил велосипед. «Ничего, после войны купим новый», — приписал он. После войны, сопоставляя даты и события, Степан Ильич установил, что сын погиб в боях на Пулковских высотах.

— Бедный вы мой! — растроганно проговорила Наталья Сергеевна и поцеловала его в голову. В глазах ее стояли слезы.

Отвернув лицо, Степан Ильич забарабанил пальцами по столу. Маленький Алеша ни с того ни с сего вдруг доверчиво полез к нему на колени.

— Вот она, мужская солидарность! — пробормотал Степан Ильич и прижал к себе ребенка. Наталья Сергеевна посмотрела на них и быстро отвернулась.

Момент для щекотливого, давно задуманного разговора наступил как будто самый подходящий. Легонько подкидывая на колене малыша, Степан Ильич повел речь издали. Как уже слышала Наталья Сергеевна, у него имеется неплохая квартира — две комнаты, кухня, а Клавдия Михайловна, его свояченица, в сущности чудесный человек.

Она его перебила:

— Что с вами, Степан Ильич? Я вас не узнаю! Вы же не любите говорить загадками. Какие-то комнаты, какая-то кухня… Клавдия Михайловна зачем-то…

Он смешался.

— Это… так сказать, вступление. Как в книжках. Не могу же я вот так явиться, сесть да и бухнуть с ходу: слушайте, а идите-ка вы за меня замуж!

Наталья Сергеевна была ошеломлена. Обернувшись, она смотрела на него и мигала.

— Степан Ильич, милый… Вы что? Это же… это же предложение!

— Слава богу! — Хорошо еще, что можно было маскироваться нарочитой грубостью. — Дошло!

— Но я… — Она развела руками, огляделась. — Как-то, согласитесь… Неожиданно все это!

— Ну, а как вы хотели? Как? Вздохи на скамейке? Луна и все такое?

— Но… вы сами-то? Вы хорошо все обдумали?

— Я — это я! За меня не беспокойтесь.

— Нет, нет, уж позвольте! — К ней вернулась прежняя рассудительность, и она, загибая пальцы, принялась перечислять ему все то, что, на ее взгляд, говорило о поспешности такого предложения. Ну, прежде всего: они мало знакомы и, по существу, совсем не знают друг друга. Ну что там путешествие! Какие-то две недели отдыха, праздника. «Постойте, у меня еще не все», — остановила она его. Во-вторых, Клавдия Михайловна. Да, она хороший или, как он уверяет, чудесный человек, но две женщины в доме, вернее — в одной кухне…

— Да она уедет, уедет! — не вытерпел он. — Скорей всего, уедет. Какие-то там коллеги, что ли, зовут ее все время в Ленинград. А одному мне, поверьте, в двух комнатах слишком роскошно. Слишком!

— Что она вам готовит? — вдруг спросила Наталья Сергеевна.

— Что? Ну, как вам сказать? Да ничего особенного. Я, знаете ли, не избалован разносолами. Мать у нас всегда варила борщ. Или щи… Но всегда с мясом. Так что предел моих мечтаний — тарелка чего-нибудь горячего, кусок мяса и огурец. Вареного мяса… Ну, а если жареного — так уже настоящее пиршество. Лукуллов пир!

Говоря так, он доискивался в ее глазах ответа на свой главный вопрос.

— Ну хорошо, — наконец произнесла она, — а как же они? О них вы не подумали?

— Позвольте… о ком?

— А мои ребятки?

— Так… позвольте, позвольте! Они же не грудные. Взрослые люди.

— Взрослые! Да они беспомощней грудных. Уверяю вас! Вы просто не сталкивались, не знаете.

— Так вы что, намерены их до самой пенсии за руку тащить? Дайте им жить самостоятельно!

Не может быть, чтобы она выставляла их в качестве причины для отказа! В это он не верил. Но в то же время его раздражало, что в непонятной своей слепоте она не видит (или не хочет видеть?), какие они уже великовозрастные. Да ведь и то — даже ребенка завели!

— Э, вам хорошо говорить! — вздохнула Наталья Сергеевна.

— Вы сейчас как ваш драгоценный зять. Он считает, что своему сыну я устраиваю райскую жизнь!

— Ах вот что у вас произошло! Жаль, я не слыхала.

— А что бы вы сделали? Оставьте! Вы бапля, и этим все сказано.

— Не сердитесь, — попросила она с кротким выражением.

— А вы не забыли еще детишек в чайной, на пристани? Помните?

— А что хорошего? Скажите, что? Один пряник на двоих? Да я бы…

— Разве в прянике дело?

— Да разве только я одна такая? Все!

— Но они-то, они, потребители ваши! Им что, обязанности надо, как оспу, прививать? О своем долге они понятие имеют?

— При чем здесь долг? Все-то вы усложняете! Пусть поедут, отдохнут.

— Да от чего, простите? Где они устали?

— Ну, как же! А учебный год?

— О, титанический труд! — рассмеялся Степан Ильич, покачивая головой. — Вот сами мы развращаем их, сами! Причем с малых лет. «Только учись хорошо…» И за это им все: и клубы, и стадионы, и лагеря.

— Так, а они? — возражала Наталья Сергеевна. — Вот кончат институт, станут работать.

— А пока? Почему не поехать в стройотряд? Да мало ли у нас работы! Не хватает проводников, почтальонов, нянь в больницах. Что за аристократическая брезгливость? Откуда? Это тоже труд, работа.

— Ну уж вы скажете! — усмехнулась Наталья Сергеевна.

— А что в этом такого? Ничего страшного. Почему вы можете работать в каком-то там киоске, а она…

— Нет, нет, перестаньте! — твердо заявила Наталья Сергеевна. — Я этого не допущу.

— И зря. Главное — заработать самому, своими руками. А уж там пускай тратят как хотят: туфли, брюки ли, магнитофон. Ведь в сто раз приятней тратить собственные, заработанные, так сказать, своим горбом. Разве не так? Так не лишайте же их этого удовольствия!

Задумавшись, Наталья Сергеевна наклонила голову.

— Ка-акой вы! Ух, вы и… — она поискала слово, — строгий! А мне, например, самой хочется делать им… ну, приятное. Да, да, не смейтесь, не качайте головой! Некоторые, например, отказываются возиться с внуками. Вот не хотят, и все! А мне — наоборот. Я — с удовольствием. Так и сейчас: вы их ругаете, а мне самой хочется проводить их на юг. Понимаете: самой! Ну что им преть в городе?

— Насколько я знаю, больших капиталов у вас как будто нет! Или имеются?

— Не иронизируйте. — Она подавила вздох. — Она моя дочь, а я ей мать — вот весь мой капитал. Как я могу жить, если знаю, что ей трудно? Я хочу умереть с сознанием: сделала все, что в моих силах. Ей потом не в чем будет упрекнуть меня.

— Упрекнет, будьте спокойны!

— Это ее дело, — устало произнесла Наталья Сергеевна. — А я исполнила свой долг. И если бы жив был ваш Борис, вы делали бы то же самое. Ну, не вы, так ваша жена. Что она — не мать? И я тоже хочу счастья своей дочери. Вы представляете, если у них с Никитой… ну, что-нибудь произойдет? Что тогда? Нет, нет, извините, но я слишком хорошо знаю, как тяжело приходится одинокой женщине.

Сердясь, Степан Ильич ссадил ребенка с колен.

— Нельзя! Вы совсем не думаете, что с ними будет после вас. Что они будут делать? Воровать, как Покатилов? Или как тот, на пристани: «Папашки-мамашки»? Вас же потом и будут упрекать: «Плохо воспитала!»

— Как умею.

— Это не воспитание. Вы путаете воспитание с кормлением.

— Опять вы волнуетесь!

— Как же не волноваться! Да мой Борис ни за что не позволил бы себе забрать у меня последнее. Ни за что! Я в этом уверен!

— Так, а мои? Что-то они уже наскребли. Что-то еще… достанут. Вот и…

— Ох, Наталья Сергеевна, Наталья Сергеевна, — зловеще покачал он головой. — Не хотел я говорить, но уж скажу. Сильно, очень сильно я подозреваю, что Владислав Семеныч не увидит и этой свой книги! Вот позвонит он опять — так ему и скажите.

Побледнев, она надменно вскинула подбородок.

— Интересно, о своем Борисе вы были такого же мнения?

Он холодно поднялся, одернул пиджак.

— Бориса прошу не трогать. Пр-рошу!

— Ну конечно! — вспыхнула она; такой он еще ее не видел. — Это же ваш сын! А все чужие — воры, жулики, тунеядцы. Паразиты!

— Да, паразиты! Да, жулики! — Он даже притопнул. — И тунеядцы… Спросите своего профессора, если вам противно меня слушать.

— Замолчите! Ради бога, замолчите!

— Не замолчу!

Не выдержав, она сломилась, зарыдала.

— Вы несносный человек! Несносный! Я вас ненавижу! — Топнула ногой. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу!

Он выпрямился и сжал кулаки, думая, что этим сдерживает себя.

— Пр-рекрасно! Давно бы так! Давно бы!.. — и, выдвинув подбородок, пошел к двери с такой решимостью, точно собрался пробиваться силой. — Пр-ровожать не нужно!

Утром Степан Ильич, не вставая с постели, попросил свояченицу подать свежие газеты, на вопрос о самочувствии сердито ответил, что ничего страшного нет, и, раздражаясь, отказался как от предложения вызвать врача, так и от своего обычного утреннего кофе. Он чувствовал себя слабым, разбитым, слева в груди ощущался неприятный ком. Морщась, Степан Ильич старался улечься так, чтобы этот противный комок не беспокоил.

Разворачивая газеты, он пробегал их глазами и швырял на пол. Громкий шелест бумажных листов раздавался по всей квартире.

Клавдия Михайловна поскреблась к нему в дверь.

— Я сплю! — крикнул он.

— Вас к телефону.

Он изумился:

— Кто спрашивает?

— Какая-то женщина… — В голосе свояченицы был испуг.

Сдирая с лица очки, он кое-как оделся и наступил на ворох сваленных газет.

— Вечно вы… — ворчливо проговорил он, обходя ошеломленную старуху. Схватил трубку, рявкнул по-служебному: — Я слушаю!

В первое мгновение, узнав знакомый тихий голос, Степан Ильич стрельнул взглядом в свояченицу и быстро повернулся к ней спиной.

— Позвольте… — лепетал он, — как вы узнали мой номер?

Несколько раз оглянулся, проверяя, продолжает ли стоять Клавдия Михайловна.

— Какая разница? — слабым голосом издалека говорила Наталья Сергеевна. — Подумаешь, трудно узнать номер телефона!

— Да, в общем-то… Да.

— Я не спала всю ночь.

— Да, знаете ли… Да. Дико получилось. Мне нужно извиниться. Это моя вина. Вы уж… того… не держите зла.

— Ах, я совсем не об этом! У вас не сохранилось фотографии вашего Бориса? Бедный мальчик! Особенно эти дрова, этот велосипед… Почему вы молчите?

За Клавдией Михайловной со скрипом затворилась кухонная дверь. Все же, разговаривая, он прикрывал трубку ладонью.

— Мы сегодня увидимся?

— Наверное, нет. Нет, не удастся.

— Но почему? Что-нибудь случилось?

— Н-ну… вы же понимаете!

— А, ваши ребятки! Но тогда я повторю все, что сказал вам вчера. Вы понимаете? Ну, предложение, предложение! И жду ответа… Слышите, жду! Ответьте мне сразу, откровенно.

— Ну зачем вы так? — жалобно протянула она.

— А что мне делать? Предложите сами. Может, выкупить вас у ваших ребяток? Как крепостную! Или, может, украсть? Умыкнуть? Под покровом, так сказать, ночной темноты. Прекрасно, давайте я договорюсь с Василием, у него теперь своя машина.

— Перестаньте! — взмолилась она. — Ради бога, перестаньте!

Кажется, он действительно переборщил.

— Ладно, извините. А вообще вам, знаете ли, пора уже привыкнуть, что у меня… это самое… Ну, иногда срывается.

— Как вы себя чувствуете? — перебила она.

— Да как? Никак. Лежу вот. С утра что-то немного не того…

— Сердце, да? — всполошилась она. — Я так и знала! Ах, как нехорошо! Ну вот какой же вы — ведь вам нельзя волноваться, никак нельзя! Ах, бедный вы, бедный! Но ничего, мы вам погибнуть не дадим. Нет, нет, не позволим! Немедленно ложитесь. Слышите — немедленно! Врача не вызывали? Лекарство у вас есть? А что вы ели? А обед?

Опрокинутый лавиной заботливых вопросов, очень тронутый, почти счастливый, он закончил разговор с ней совершенно выздоровевшим, бодрым. «Как все-таки нам мало нужно! Словечко, два, и все».

Ложиться больше он не стал, а, напевая тихонечко под нос, подобрал с пола газеты и принялся читать их заново. Клавдия Михайловна, видимо слышавшая весь разговор по телефону, вдруг спросила, что приготовить ему на обед; он, удивившись, великодушно предоставил ей решать это самой.

— Какая разница? — сказал он. — Что-нибудь… да все равно!

К еде в их доме отношение было такое: лишь бы не быть голодным.

После газет Степан Ильич осторожно попытал — побаливает ли в груди? — затем побрился и, придирчиво рассматривая в зеркале свое лицо, вдруг показал себе язык. Видела бы Клавдия Михайловна! Его непроизвольно дернуло оглянуться, словно свояченица могла за ним подсматривать, но она в эти минуты самозабвенно орудовала на кухне. Чем это она собралась его сегодня удивить?

Время до обеда Степан Ильич решил убить разбором любопытной шахматной партии, помещенной во всех сегодняшних газетах.

Он уже расставлял фигуры, когда в квартиру осторожно позвонили. Это было удивительно — обычно к ним звонили крайне редко. Разве только почтальон с пенсией? Но еще как будто рановато… Степан Ильич различил грузные шаги свояченицы. Но вот брякнул замок, он с недоумением прислушался и вдруг, толкнув доску с фигурами, кинулся в коридор.

Нет, это невероятно! На лестничной площадке, не решаясь переступить порог, стояла Наталья Сергеевна.

— А мы к вам в гости! Можно?

За ее руку держался маленький Алеша, сразу же узнавший Степана Ильича. Затем показались Машенька и Никита.

— Налицо весь гарнизон! — пробормотал Никита, стараясь скрыть неловкость.

Бедная Клавдия Михайловна потерянно стояла у распахнутых дверей, точно привратница.

— О, вот уж! — засуетился Степан Ильич. — Клавдия Михайловна, вы бы… Да проходите, ради бога! Проходите! Что вы там стоите?

Гости у них в доме не бывали, ни встретить, ни принять обычая не было. А тут такое сразу! Степан Ильич сбивался с ног, не зная, что сказать, что предложить. Скользнув впереди всех в свою комнату, он чуть не наступил на рассыпанные по полу шахматные фигуры. Хорошо еще, что хоть немножко прибрано!

— Но как вы нашли, где я живу? — изумился он, перестав подбирать фигуры.

Наталья Сергеевна с улыбкой показала на зятя:

— Это вот он!

Никита, осваиваясь понемногу в незнакомой обстановке, пожал плечами:

— Подумаешь, проблема! Взял телефонный справочник, нашел фамилию — там адрес.

— А я бы ни за что не догадалась! — призналась Машенька. — Вы ищете коня? Он вон, под креслом. Постойте, я сейчас достану.

Сунув руки в карманы тесных джинсов, Никита близоруко разглядывал полку с книгами.

— О, вот эта ничего! — оценил он, щелкнув по корешку.

«Будет просить… Отказать? Ведь не вернет!» Но Степан Ильич чувствовал, что отказать он не в состоянии.

— Может, в шахматы? — предложил Степан Ильич. — Одну партию, а? Я слышал, вы играете.

— Ну, что значит играю? — солидно возразил молодой человек, без всякого интереса глянув на доску с фигурами. — Так, двигаю чуть-чуть.

— Мужчины, мужчины! — решительно вмешалась Наталья Сергеевна. — Какие шахматы? Машенька, ты-то чего смотришь? Никаких шахмат! Сейчас будем чай пить. Степан Ильич, где у вас кухня?

Она оглянулась на дверь и понизила голос:

— Это ваша свояченица, да? Я ее как следует и не разглядела. Ничего, если я появлюсь на кухне?

— Вот еще… Конечно! Только зачем вам на кухню?

— Мы принесли с собой лимон. Мне его надо обварить. Ну и… вообще.

— Давайте, давайте его сюда, я все сделаю сам.

— Нет, нет, это не мужское дело! К тому же вы больной. Мы приехали ухаживать за вами. В следующий раз пожарю вам мясо. Это очень просто. Я умею.

Она ушла из комнаты, оставив его с молодыми. Машенька, присев на корточки, рылась в кипе старых журналов, сваленных как попало на нижней полке. Никита, сосредоточенно посапывая, переставлял фигуры на доске.

— Решаете задачу? — спросил Степан Ильич, страдая от неумения занять гостей.

— А? — вскинулся Никита. — Да, что-то в этом роде. Этюд. — Он еще посоображал немного и смешал фигуры. — Шахматы требуют серьезного занятия. И надо начинать как можно раньше, с детских лет.

— Ну, вам до старости еще далековато! — улыбнулся Степан Ильич.

Неуловимым движением лица Никита дал понять, что подполковник глубоко заблуждается.

— В шахматах я опоздал, — жестко, как приговор, произнес он. — Обратите внимание, что сейчас даже для армии людей готовят с детства. Я имею в виду суворовские училища. И это правильно.

«Гм… Он судит здраво», — подумал Степан Ильич, как бы заново присматриваясь к молодому человеку. Его уже не раздражала обтянутая фигура Никиты. Примелькался, что ли? «Черт, ну почему ему не поехать в лагерь? Как было бы хорошо! Я бы ему кое-что посоветовал, научил. В армии ведь на первых порах того, не очень-то… Но, может быть, я в нем все-таки чего-то не понимаю? Ну, не поедет — так уж сложилось. Да и лагерь не война». Словом, сегодня Степану Ильичу очень хотелось верить, что в случае чего не подведет и такой, как Никита.

А Никита, небрежно трогая дужку очков, продолжал:

— На что я сейчас могу рассчитывать как шахматист? Ну, кандидат в мастера. Ну, мастер! А выше — фиг! А ведь еще надо заняться языками. Серьезные шахматы связаны с постоянными разъездами, это автоматически требует знания языков. И не одного!

— Что, неужели и для языков уже поздно?

— А вы думали! Языки лучше всего усваиваются в раннем детстве. Это доказано.

Разговор с двадцатилетним парнем и забавлял Степана Ильича, и заставлял задумываться. «Какие они… рациональные! Все же в чем-то они как будто опытнее нас. Ну что вот я? Забота была одна — работать. На море впервые попал уже после войны. Там же в шахматы научился… Даже и не вспомнить, что за интересы были. Все как-то так… Но зато у этих! Что, вот это и есть акселерация?» Вслух он сказал, что не обязательно быть гроссмейстером. В шахматы можно играть и для себя, для удовольствия.

— Ти-ипичный онанизм для мозгов! — категорически отверг Никита.

Сконфузившись, Степан Ильич оглянулся на Машеньку, но она будто не слышала. «Гм… ну, ну!»

— Но пусть хоть языки! — сказал он. — Мы вот в Германии стояли. У нас многие за месяц, за полтора… вполне прилично…

— Да, в общем-то можно, — согласился Никита, — Только зачем? Я, например, уверен, что русский язык скоро станет мировым языком. Да, да, не улыбайтесь. Дело в том, что мы, русские, ленивы. А между тем интерес всего мира к нам растет. Колоссально растет! Разве вы не замечаете? Так как же бедным иностранцам общаться с нами? Учить нас языкам? Безнадега! Гораздо проще им самим выучить русский. И они выучат. Выучат, будьте спокойны!

Последние слова он проговорил, когда в дверях появилась Клавдия Михайловна. Она вошла мрачнее тучи, глаза нелюдимо смотрели в пол.

— Вы что, чаю хотите? А давеча я предлагала — отказались.

«Ну, начинается!»

— Клавдия Михайловна, — как можно сердечнее воскликнул он и даже приобнял ее, — ну, а сейчас мне захотелось! Да вы не беспокойтесь, полежите. Мы тут сами.

Вприскочку влетел Алешка. Мордашка его разрумянилась, глаза блестели. Клавдия Михайловна обошла его и удалилась. Ребенок, сразу притихнув, долго смотрел ей вслед.

— Что, расшумелся наш мужчина? — спросила Наталья Сергеевна, появляясь с чашками в руках. — У нас ему тесно, повернуться негде. А здесь он обрадовался.

— Да пусть бегает на здоровье! — поспешил успокоить ее Степан Ильич. — Кому он мешает?

— Хватит бегать, — сказала Наталья Сергеевна. — Сейчас будем чай пить. Машенька, пойди помой Алеше руки. Никита, помоги мне, убери газеты… А вы сидите, сидите! — напустилась она на Степана Ильича. — Раз умудрились заболеть, так уж теперь сидите.

В разгар чаепития Клавдия Михайловна снова появилась на пороге комнаты и, все так же глядя в пол, объявила:

— Он там ваш кефир разбил.

— Ну-ну-ну! — вскричал Степан Ильич и стал ее выпроваживать. — Подумаешь, разбил. Делов-то!

Свесив ножки, Алеша сидел в кресле Степана Ильича. Едва вошла Клавдия Михайловна, он спрятал лицо за кружку с чаем.

— Как же вы без кефира? — спросила Наталья Сергеевна. — Вот гости, а? Заявились, нашумели, да еще и…

— Перестаньте! — потребовал Степан Ильич. — Что за глупости! Я очень рад. Очень! И Клавдия Михайловна… — он запнулся, но тут же уверенно продолжил: — Да, и она тоже рада. Тоже! Просто у нее… ну, такой характер.

Но если Никита с Машенькой могли вообще не обратить внимания на какую-то старуху, открывшую им дверь, то от Натальи Сергеевны скрыть настроение свояченицы не удалось.

— Вы извинитесь перед Клавдией Михайловной, хорошо? — тихонько попросила она Степана Ильича, когда пришло время прощаться. — О, я знаю, женщины не любят чужих на кухне! А она у вас больной человек, ее надо пожалеть. Бедная: столько вынести! Ну, поправляйтесь, всего вам хорошего. Право, нам неловко: ворвались, все перевернули, перебили…

Заперев за ними дверь, Степан Ильич постоял, послушал, как они шумят, спускаясь по лестнице. Отчетливо доносился топот Алешки. Потом все стихло. Стало жаль, что они побыли и ушли. День снова показался пустым, нудным. Отправляясь к себе, Степан Ильич покосился на запертую дверь в комнату свояченицы и озабоченно потер лоб. Кажется, Клавдия Михайловна собиралась сегодня соорудить небывалый обед. Все кувырком!

Назавтра он решил, что не стоит заставлять Наталью Сергеевну беспокоиться о нем, лучше всего поехать самому. А что? Молодые пусть собираются, они же возьмут Алешку и отправятся в рощу. День, кстати, весьма хорош.

Все утро он был предупредителен с Клавдией Михайловной, сам вызвался сходить в булочную, обедать сели вместе. Обед, задуманный еще вчера, удался как нельзя лучше, он с аппетитом ел, нахваливал и добился своего: Клавдия Михайловна постепенно оттаяла после вчерашнего.

— Компоту много, — сообщила она. — Дать вам еще?

— О, разумеется! Отличнейший компот!

На самом же деле компот оказался соленым: Клавдия Михайловна перепутала соль с сахаром. Степан Ильич незаметно отставил недопитый стакан в сторону, а чтобы свояченица ничего не заподозрила, стал рассказывать, как года три назад Василий Павлович Барашков, которого Клавдия Михайловна отчего-то недолюбливала, выступал перед курсантами здешнего танкового училища. «Строй раньше, товарищи курсанты, — начал свою речь Барашков, — был шибко угнетенный…»

Досказать ему помешал звонок у входной двери. Степан Ильич и Клавдия Михайловна переглянулись.

— Я открою, — сказал он.

«А вдруг?» — подумалось, покуда шел к двери.

В тайной надежде он нетерпеливо повозился с замком, распахнул дверь и не удержался от восклицания: на площадке стоял Никита. Вот уже кого не ожидал!

— А я, знаете ли, шел мимо и — вот… — Никита поеживался от смущения, без нужды поправляя очки. — Тем более что вчера мы выглядели… ну, скажем, на троечку. Да и бапля выражает беспокойство: что вы, как вы?

Растерянный Степан Ильич благодарил и лихорадочно соображал, как примет неожиданного гостя Клавдия Михайловна, если пригласить его к столу. Нет, решил он, выйдет только хуже, и мимо кухни, где раздосадованная Клавдия Михайловна осталась за столом одна, провел Никиту в свою комнату.

— Сколько у вас газет! — Никита осмотрелся, будто попал в комнату впервые. — Все свежие? Это у вас запой. Мне кажется, достаточно читать какую-нибудь одну.

— Да, в общем-то… — Степан Ильич топтался, не догадываясь сесть и предложить садиться. Очень удивлял его этот визит — гораздо больше, чем вчерашний. Главное же — стеснял до беспомощности. «Зачем он пришел? Действительно проведать?» Степан Ильич ожидал, что молодой человек выговорит положенное в таких случаях и простится. Однако Никита и не показывал намерения уходить.

Как же его занимать, о чем с ним говорить?

Выручил его сам Никита, предложив сыграть в шахматы. Степан Ильич обрадовался:

— О, с удовольствием!

Услышав тарахтение фигур в коробке, Клавдия Михайловна с тяжким вздохом затворила дверь на кухне и принялась складывать в раковину грязную посуду.

Низенький журнальный столик был узок для шахматной доски. Никита поместился в кресле и выставил обтянутые джинсами колени. Всякий раз перед тем как сделать ход, он глубокомысленно мычал: «Угу…» — и тычком пальца в переносицу поправлял очки. По целому ряду признаков Степан Ильич определил, что Никита в шахматах далеко не новичок. Тем приятней ему было вынудить соперника к невыгодным разменам, в результате чего у Никиты образовалась изолированная пешка, защищать которую было чрезвычайно трудно. Степан Ильич принялся организовывать нарастающее давление. Выигрыш пешки давал ему ощутимый перевес, довести его до победного конца было, как говорилось у них в «клубе», делом техники. Он уже считался игроком, знающим цену пешке.

— А вы прилично играете, — похвалил он Никиту, нападая слоном на злосчастную пешку.

— Что? — Никита оторвался от глубоких размышлений. — А-а… Да нет, вы тоже… вы тоже, знаете ли… Должен сделать вам комплимент.

И, подперевшись кулаком, снова весь ушел в расчеты.

Небрежная похвала молодого человека вызвала на губах Степана Ильича едва заметную усмешку превосходства. То ли еще будет, когда с доски исчезнет эта несчастная пешка!

— Вы хотите сказать, — откликнулся он, — от обезьяны я уже ушел?

Поминание обезьяны было у них в «клубе» в ходу.

— Что? А-а… — Никита совсем было собрался сделать ход, но, спохватившись, убрал руку и от напряжения прикусил губу. Что и говорить, положение неважное!

— А вот скажите, — спросил он внезапно, — вам никогда не казалось, что обезьяны — это отнюдь не отправная точка человечества, а, наоборот, конечная? Мы не произошли от них, а идем к ним. Была цивилизация — и вот исход… — Он говорил все это словно в забытьи, всецело занятый расчетами на доске. — Очень, очень меня увлекает эта мысль, — проговорил он, потирая лоб.

«Занятный парень!» — подумал Степан Ильич. Молодой человек нравился ему все больше. Будь они ближе, он непременно взял бы парня за руки, усадил против себя и по-отцовски строго наставил бы его на ум: поезжай, не ловчи, не позорь меня! «А может быть, все же поговорить, разъяснить, внушить? Уж на это-то есть право и у меня!»

Ответный ход Никиты, сделанный после долгих колебаний, показал, что он окончательно смирился с потерей пешки. Ну, а уж теперь! И все же, поразмыслив, Степан Ильич покуда пешку брать не стал — всегда успеем! — а напал на нее еще ладьей. Теперь его превосходство в центре стало полным. Дальше он намеревался брать пешку не слоном, а ладьей, отдавая ее за коня. Потеря качества возмещалась тем, что его слон вступал в борьбу с необыкновенной силой. Да, именно — он возьмет пешку не слоном, а ладьей. В данной ситуации этот опасный дальнобойный слон куда ценней ладьи. От сознания того, что партия развивается по его плану, Степан Ильич испытал прилив великодушия. Никита, видимо, не догадывается о его замысле пожертвовать качество. Как бы маскируя свое торжество, он задал удрученно размышлявшему Никите вопрос, что поделывают его домашние. Спросил обо всех трех, но в первую очередь имел в виду, конечно, Наталью Сергеевну.

— Что делают? — переспросил Никита, сильно и нетерпеливо щурясь. Он уже раз или два протягивал руку, чтобы сделать ответный ход, но что-то удерживало его, чего-то он еще не додумал. — Да что же им делать? Живут… С баплей мы замучились, профессо́ре одолевает. Звонит с самого утра. Я уже ее предупредил: «Смотри, говорю, бапля, все мужчины подлецы!» Она же у нас, знаете, как комсомолочка. Охмурить ее — раз плюнуть. Наделает глупостей, а потом расхлебывай… Ну-с! — вдруг проговорил он и воткнул палец в переносицу. — Вы знаете, я вам объявляю мат в шесть ходов!

Взгляд Никиты был ясен и тверд. Он нисколько не шутил. Степан Ильич опешил и сразу же забыл, что болтал о своей теще Никита. Позвольте, какой мат? Это при связанных-то защитой пешки фигурах?

— Да при чем здесь пешка? — поморщился Никита. Лицо его выглядело утомленным. — Берите ее на здоровье. Вы что, хотели пожертвовать мне качество? Не стану я брать вашего качества. Наоборот, я сам жертвую вам коня. Сюда вот, видите? Хлоп! Вы обязаны его брать, иначе теряете ферзя. Так? Ну, а после этого — азбука.

Степан Ильич сидел подавленный. Надо же! Чего-чего, а жертвы коня он не предполагал. Все вроде бы говорило о том, что Никита изо всех сил цепляется за пешку, а он… Нет, парнишка не так прост. Ишь, прикинулся! «Да так, двигаю фигурами…» Неотразимая комбинация в шесть ходов вдруг увиделась Степаном Ильичом как на ладони. Спасения не было. «Играю, как сапог!» — выругал себя Степан Ильич. Он знал за собой этот изъян: увлекаться собственными планами. И ведь ничего мудреного, а проглядел. Его брала досада, что он не может избавиться от какого-то необъяснимого превосходства этого парня. Почему, черт возьми, он чувствует себя в его присутствии точно связанный? «Он обескураживает меня своей прямотой, своим цинизмом. Вот поколение, в самом деле!»

— Еще одну? — с оттенком просьбы предложил Степан Ильич.

Медля с ответом, Никита почесал нос.

— Знаете что? Я думаю, вы не обидитесь, если я скажу, что зашел к вам не просто так. И совсем не бапля меня попросила, нет. Она даже не знает, что я к вам пошел.

Неожиданное признание Никиты заставило Степана Ильича сосредоточиться и сесть прямее.

— Гм… Я слушаю, — казенным тоном произнес он.

— Да дело-то у меня… — Никита махнул рукой, как бы сам стесняясь того, что приходится беспокоить человека такой пустяковой просьбой. — В общем, вы должны знать полковника Свидерского. Он сейчас в отставке, но работал вместе с вами в училище. Ведь так?

Все более недоумевая, Степан Ильич кивнул: да, Свидерский вышел на пенсию раньше его двумя годами.

— В настоящее, как говорится, время, — продолжал Никита, — полковник командует одним дачным кооперативом. Понимаете? Председатель. Как он — очень неприступный дядька? Или ничего?

Строгий, с прямой спиной, Степан Ильич понял, что сейчас его будут просить о том, чего он никогда не делал даже в самых трудных обстоятельствах: использовать в корыстных целях свои знакомства. Оттого он быстро отвел взгляд и теперь смотрел не в искательные глаза Никиты, а чуть выше его бровей. Но, уловив его сопротивление, Никита не подал вида и продолжал как ни в чем не бывало.

— Бапля уже сказала вам, что меня призывают под знамена, в лагерь, но я напрягся и раздобыл справку. Дело законное, не прискребешься. Так что вы думаете? У нас на кафедре такой бурбон, такая чурка! Слышать ничего не хочет! «Какая еще справка? Кругом марш — и в понедельник явиться в десять ноль-ноль!»

«Молодец!» — мысленно похвалил Степан Ильич и стал рассматривать свои руки.

Никита продолжал:

— Какая ему разница, дураку? Я же ему принес справку, документ! С печатями и все такое… Так нет! В общем, сокрушить его можно одним: пусть Свидерский примет его в свой кооператив.

Высказавшись, Никита устремил на подполковника такой взгляд, словно отдавал всего себя в его руки.

— М-м… а почему вы думаете, что это повлияет? — спросил Степан Ильич, мучаясь оттого, что затягивает этот навязанный ему разговор.

— Повлияет! — заверил Никита, будто объявляя мат в несколько ходов. — Его давно тянет на травку, на природу. Я узнал.

Губы Степана Ильича сжались в узкую полоску.

— Далеко вы рассчитываете!

— Но это же просто тупость, ослиное упрямство! — начал горячиться Никита. — Что ему стоит? Подшить эту справку в дело — и привет!

— Но, может быть, вам все-таки лучше съездить? — Степан Ильич поднял наконец глаза.

Никита так выразительно вздохнул и закатил глаза, словно не находил слов удивиться детской наивности вопроса.

— Да зачем, зачем мне ехать? Ведь формальность же! С какой стати мне плясать под дудку этого болвана, солдафона? Ему нужно поставить «галочку», а я должен потеть, ползать на брюхе!

— В общем, вы хотите, чтобы я помог вам совершить дезертирство? — тихо, но с нажимом спросил Степан Ильич.

Снова глаза Никиты красноречиво взлетели вверх. Пуще всего выводила его из себя эта непробиваемость старших!

— Зачем такие слова? Просто обидно даже… Я же объясняю! Да и смешно не понять. Ну, если бы еще война! А то… Лета же жалко, времени жалко. Жизнь-то уходит или не уходит? Что же нам — жить потом, когда состаримся? На танцы потом бегать и все такое?

«У дезертира всегда найдется тысяча причин, — успел подумать Степан Ильич. — Но неужели он надеялся и меня втянуть в свои… эти самые… шахер-махеры?»

— Грязь, грязь, молодой человек! — Стукнув обеими руками по подлокотникам кресла, Степан Ильич поднялся. — Мы в ваши годы…

Но слова, даже самые прочувствованные, самые пронзительные, отскакивали от Никиты как от стенки. Степан Ильич это видел. Слушая, парень делал вид, что едва сдерживает зевок. Наконец с тяжким вздохом человека, исчерпавшего все свое терпение, Никита тоже встал.

— Мы же не на митинге, правда? Не хотите, так и скажите. А то… Будто я у вас миллион прошу!

«Вот человек! На разных языках говорим».

— Слушайте, а кто у вас отец? Вообще — родители?

Поняв, что просьба сорвалась, Никита махнул рукой на всякое приличие. Его спелые губы скривились в иронической усмешке.

— Отдел кадров? Заполнение анкеты? Ну, извольте. Похвастаться ничем не могу. Мамашка у меня, так сказать, работник культфронта, из театра. Папашки я не знаю, мамашка нас не познакомила. Собственно, я мог бы настоять, но зачем? Это же ничего не меняет! Что еще вас интересует? Образование — незаконченное высшее. Партийность — комсомолец. Под судом и следствием не был, не состоял…

Еле всунув пальцы рук в карманы тесных джинсов, Никита с ухмылкой глядел на подполковника сквозь прозрачные стеклышки очков и покачивал крупной, туго обтянутой ляжкой. Циничная откровенность молодого человека обезоружила Степана Ильича.

— «Папашка», «мамашка»… А ведь мать — святыня для человека. Модель отношения к матери — модель отношения к миру. Как же вы жить-то собираетесь?

— О, не беспокойтесь! Вы же прожили? Ну и мы проживем. Что уж вы так болеете за нас?

— Но ведь… — Степан Ильич вконец растерялся. — Я вот гляжу на вас. Такие вы… ну, здоровые, цветущие. Но тут-то, тут-то вот! — Он, страдая, сильно постучал себя по груди.

Никита понимающе усмехнулся.

— У вас выгодное положение: вы жизнь уже прожили. А мы? Нам еще жить да жить.

— Поэтому я и хочу!.. — порывисто воскликнул Степан Ильич и задохнулся. Ему не хватало воздуха. — У вас есть мать, есть теща… Ребенок, наконец! О них вы думаете? А ведь обязаны.

В легком недоумении Никита пожал плечами:

— Н-ну думаем, конечно…

— Да нисколько вы не думаете! Нисколько! Вы только о себе!

Никита обиделся:

— Интересно знать, с чего вы это взяли?

— С чего! Ваша теща экономит на желудке, чтобы только снарядить вас к морю. Вам это известно?

Никита выпятил губу:

— Да бросьте выдумывать! Она у нас питается прекрасно.

Степан Ильич испытующе посмотрел на молодого человека.

— А вы знаете, что она любит мясо? Жареное! С кровью!

— Еще чего! — отрезал Никита. — Мясо ей вредно.

— Кто это вам сказал?

По губам Никиты скользнула усмешка превосходства.

— Читать все-таки надо, дорогой подполковник. Об этом пишут. И довольно много.

— Это где же? — ехидно осведомился Степан Ильич. — Не в «Театре» ли, случаем?

В ответ на это Никита присел на подоконник и стал с таким вниманием изучать возбужденное лицо подполковника, словно хотел определить, в своем ли он уме.

— Знаете что? — вдруг улыбнулся Никита и поднял палец. — Постойте, не будем много говорить. Давайте теперь я скажу, да и пойду. Я все понял. Вы просто злитесь, что у вас все плохо. Вы хотите, чтобы и у других было так же. Да так это, так — не спорьте! Но только кто виноват? Кто? Жить надо с самого начала так, чтобы потом не кусать локти. Что же вы — не знали, что на войне убивают? Ведь знали же! Ну так вот.

— А-а… при чем здесь война? — опешил Степан Ильич.

— Ну как же! Сына-то у вас где убили? Ну так вот. И вы что, не могли его спасти? Не было у вас возможности… ну, посодействовать… устроить? Да не поверю! Что же вы меня за дурака-то считаете? А вот теперь и злитесь. У всех дети, внуки, а у вас… Я же вижу, не слепой.

— Вон! — тихо, одним дыханием произнес Степан Ильич, поднимаясь. Лицо его было страшным.

— Что? — нахмурился Никита.

— Вон! — крикнул Степан Ильич и, стукнув по столику, свалил на пол доску с фигурами, — Вон! Вон отсюда!

Что было дальше, он плохо помнил.

Упрек развязного, на диво предприимчивого парня ударил Степана Ильича в самое сердце. Он ходил по комнате и, как оглушенный, мотал головой. Потом остановился у окна и прижался лбом к холодному стеклу. «Да, этот прохвост прав — задержи я Бореньку, спаси его, и он остался бы жить. Сейчас я тоже мог бы таскать на руках внучат, ощущать на шее их нежные душистые ручонки. Кому не хочется? Но время, время, черт возьми! Какое время мы все вынесли! Мы и наши бедные прекрасные дети…»

В комнате стало совсем темно, но Степан Ильич не зажигал света. «Интересно, жалел бы Борис, если бы я не пустил его в ополчение? Жалел бы! О, те парни были людьми долга! Борис наверняка возненавидел бы меня за такую заботу о нем. Он уже много понимал тогда и сам решил так поступить. Я знаю, на свою спасенную жизнь он смотрел бы как на существование. Он стыдился бы. Он потерял жизнь, не приняв существования… Но почему я сейчас не умею ничего этого доказать? Если бы кто-нибудь мог заглянуть мне в душу! А без этого… Нет, не хватает слов. Да и нужны ли здесь слова?»

Ему пришел на память сын, каким он его видел и запомнил навсегда с тех давних дней перед войной. Закрыв глаза, Степан Ильич в невыносимой муке потряс головой. Он все еще думал не о себе, теперешнем, а о нем, тогдашнем. «Как я его понимаю! Он просто не мог поступить иначе, мой мальчик…»

Клавдия Михайловна неслышно отворила дверь и увидела его лежавшим головой на подоконнике. Приволакивая больные ноги, она приблизилась и опустила руку на его согнутую спину.

— Ты что это, Степа? Да господи… Ну, чего уж теперь…

Оттого что она, не постучав, вошла и впервые назвала его по имени, на «ты», Степан Ильич, не вставая, с трудным всхлипом повернулся и, протянув руки, ткнулся, как ребенок, лицом в ее теплый бок.

Собираясь на прогулку, Степан Ильич старался ничем не выдать своего намерения позвонить. В кармане старого плаща на вешалке была целая горсть мелочи, и он захватил этот ненужный плащ с собой, чтобы порыться, отыскивая двухкопеечную монету, не на глазах Клавдии Михайловны. После вчерашнего он почему-то стыдился свояченицы. Пусть думает, что на всей этой свалившейся после путешествия истории поставлен крест. А новые звонки — новые волнения… Но самому Степану Ильичу хотелось позвонить еще вчера, он до сих пор стискивал зубы, вспоминая наглого, отбросившего всякую вежливость парня. Неужели Наталья Сергеевна и теперь будет защищать своего зятя?

День уже набирал силу, припекало, на площадке с песком убавилось детворы. Бросив плащ через плечо, Степан Ильич занял телефонную будку.

Голос Натальи Сергеевны показался ему болезненным, слабым — ясное дело, тоже переживала.

— Ну, зачем вы так? Он же пришел к вам… Ах, как вы не поймете! У мальчишки никогда не было отца. И он к вам… Неужели так трудно догадаться?

— Но он же… он же говорил черт знает что! Вы бы только слышали!

— Что он еще понимает? Вы же старше, умнее. Нашли с кем!

Ее мягкий терпеливый упрек внес в душу Степана Ильича разлад. Ведь все началось вчера с просьбы Никиты поговорить с полковником Свидерским. «А может быть, все теперь так поступают? Поддерживает же мать своего ребенка, когда он учится ходить! И полковник Свидерский… Недавно его дочь, студентка, получила квартиру в центре города. Каким, спрашивается, образом, за какие заслуги?»

— Так что они у вас — едут, не едут? — грубовато спросил он.

— Поедут, конечно. Да им и нужно съездить.

— А-а… со справкой этой?

— Что-то там… Он же действительно на учете, у него неважно с легкими. Он кашляет по ночам. Я же с ними живу и слышу…

По каким-то признакам Степан Ильич догадался, что она намеренно сгущает краски, желая хоть немного обелить в его глазах эгоизм молодых. Ясно, она же целиком на их стороне!

— Так мне что теперь, — все тем же тоном спросил он, — извиняться?

— Разве в этом дело? Бедный ваш Борис… Он бы с вами намучился.

— Хватит, — обрезал он, — оставим Бориса! Мне нужно вас увидеть, поговорить. Слышите?

Она стала отказываться, он рассердился:

— Да ну их к черту, ваших ребяток! Вы что, на цепи? На полчаса не сможете вырваться из дома?

— Опять вы волнуетесь, Степан Ильич!

— О, — издевательски хохотнул он, — какая заботливость!

— Ну хорошо, — сдалась она. — Мне, кажется, все равно нужно в магазин.

— Вот видите. Когда вы идете?

— Наверное… н-ну через час.

— Я вас встречу. До свидания.

На улице он взял такси и, пока ехал, часто посматривал на часы. Выйти и ожидать ее лучше всего у писчебумажного магазина. Он так и сделал. Этого места ей не миновать. Вон оттуда покажется и пойдет здесь… Она сказала — через час. Остается еще минут пятнадцать. А вот и скамейка, можно сесть.

Он увидел ее издали и вскочил. Одной рукой она вела ребенка, в другой несла кошелку. Малыш заметил его первым.

— Дя-дя! — закричал он.

«Узнал!»

Ребенок помог ему одолеть первую неловкость.

Опустившись на краешек скамейки, Наталья Сергеевна отодвинула его плащ и с тревогой посмотрела по сторонам.

Он рассмеялся:

— Да перестаньте вы! Раньше так горничные убегали на свидания.

— Вы все шутите…

— Они же уезжают, собираются. Вам не следует мешаться у них под ногами.

— Еще столько нужно сделать!

— Вы-то при чем?

— А собрать их? А погладить? А постирать? А билеты?

— Погладить! Билеты! Сами-то они что — без рук, без ног?

— Не кричите, пожалуйста, — попросила она, опуская голову.

Он перевел дух.

— Я смотрю, вы их только на руках не носите!

Потом взглянул на ее опущенную голову и замолчал.

Она первая нарушила молчание:

— Вы с плащом, да? Разве передали, что будет дождь? Я сегодня не слушала радио.

— Да нет, — смутился он, — это так. Вы лучше вот что… Я же жду! Вы мне так и не ответили на предложение.

Голова ее склонилась еще ниже. Рукой она погладила его старенький офицерский плащ. Молчание затянулось. Маленький Алеша начал с испугом поглядывать на строго спрашивавшего подполковника.

— Я рассказала им… — с усилием призналась Наталья Сергеевна, глядя себе в колени. — Вернее, не им, а Машеньке.

— Рассказали? — не понял он. — О чем?

— Что мы… ну, о вашем предложении.

— Так, так. Ну, и что же они? Вернее, она?

Он ждал. Наталья Сергеевна упорно не поднимала лица.

— Она мне… запретила. Она вообще не хочет… ну, чтобы мы… ну, чтобы вы даже звонили… — Помедлила и с глубоким вздохом сказала: — Вот.

Он откинулся на скамейке, губы его скривились.

— Прекрасно! Так сказать, отказано в благословении на брак!

— Мама! — вдруг закричал малыш, указывая в сторону.

Наталья Сергеевна вздрогнула. Первым ее стремлением было вскочить. Бледная, она смотрела на подходивших дочь и зятя. На лице Никиты, едва он увидел подполковника, появилось снисходительное выражение.

— Мама, — Машенька подчеркнуто не замечала подполковника, — ты же сказала, что идешь в магазин! Хорошо, дай мне сумку. Алешенька, идем со мной, детка.

— Почему ты не поздоровалась со Степаном Ильичом? — спросила Наталья Сергеевна.

— Здравствуйте! — бросила Машенька в сторону и взяла ребенка за руку. — Идем за кефиром, милый. Тебе давно пора пить кефир.

— Оставь его, — несмело попросила Наталья Сергеевна. — Мы сейчас идем.

— Ничего, мы сами сходим. Дай только мне сумку… Да дай же, вот еще!

Во время всей сцены Степан Ильич сидел, испытывая стыд. Видимо, следовало вмешаться, что-то сказать. А с другой стороны, что станешь говорить?

Увидев, что Наталья Сергеевна встает, он попросил:

— Не уходите. Одну минуту.

— Нет, нет… Нет! — Едва не плача, она затрясла головой.

— Хорошо, тогда один вопрос: когда они уедут?

— Через два дня.

— Гм… Ну хорошо, идите. Но я вам позвоню!

— Вы плащ забыли, — напомнила она, и это женское внимание к мелочам снова тронуло его и заставило подумать о том, как она ему необходима.

Глядя ей вслед, в беззащитную спину, он легко представил, с какими минами встретят несчастную Наталью Сергеевну дома молодые. «Нет, надо вырвать ее оттуда!»

Она еще не скрылась, а ему уже хотелось видеть ее снова, теперь уж не давать в обиду, утешать, и он твердо решил, что пережидать два дня, оставшиеся до отъезда молодых, вовсе не обязательно.

Крепкий запах кофе, осторожное звяканье посуды, иногда приглушенный шум воды из крана. Еще немного, и Клавдия Михайловна постучит, напоминая, что завтрак готов. Утро, надо снова подниматься.

Вместо того чтобы откинуть одеяло и спустить с кровати ноги, Степан Ильич вытянулся, закрыл глаза. М-да, Клавдия Михайловна… Он предлагает Наталье Сергеевне свою квартиру, свою, так сказать, руку и… ну и так далее. А как же свояченица? Перемены в его жизни вдребезги разобьют весь ее размеренный, устоявшийся быт. Ей останется местечко где-нибудь в уголке, не больше. Правда, он рассчитывал, что она уедет в Ленинград. Но, если разобраться, что ждет ее в Ленинграде? Сможет ли она там прижиться заново? Едва ли… Следовательно, задумав устроить свою жизнь, он как-то совсем сбросил со счетов эту несчастную, преданную ему старуху. Черт возьми, как все сложно, как неразрешимо сложно!

— Извините, я сплю! — крикнул он, услышав поскребывание в дверь, и, затрещав кроватью, отвернулся к стене.

В квартире надолго все затихло.

Но лежать бесконечно не годилось. Сколько можно! В конце концов, что из того, если он снова сядет в автобус и на знакомой остановке, напротив писчебумажного, усядется на скамейке, купит газеты? Как знать, а вдруг Наталье Сергеевне понадобится в магазин? Скорей всего, обязательно понадобится! Это ее обязанность: магазин.

Жить и двигаться, когда поставлена цель, стало приятно, радостно. Сборы заняли немного времени. Он уже положил в карман ключ от двери, когда из своей комнаты показалась Клавдия Михайловна. Старуха всегда приволакивала распухшие больные ноги, а сейчас выползла к нему через силу. Лицо, глаза, движения — все погасло.

Подавая ему небольшой бумажный сверточек, она смотрела в пол.

— Здесь письма Бореньки… И фотографии.

Не приняв свертка, Степан Ильич убрал за спину руки и грозно взглянул на нее сверху вниз:

— Что это значит? Что это значит, я спрашиваю?

Она стала ловить конец фартука. Из ее слезливого бормотания он понял одно — собралась ехать в Ленинград. Ну, ясно: дескать, не хочу быть помехой.

С громадным облегчением Степан Ильич дал волю гневу.

— Это еще что за глупости? Кто вам позволил? Что за дурацкие демонстрации?

Бушевал он до тех пор, пока она не расплакалась и, закрыв лицо фартуком, не ушла к себе.

«Вот ведь народ! И что за народ такой!» — докипал он, сбегая по лестнице.

То, что старуха не выдержала и заплакала, он считал хорошим признаком. Это были слезы облегчения. У них, сродненных за все эти годы памятью о погибшем, выработалось понимание друг друга. Ни в какой Ленинград она теперь, конечно, не поедет. Объяснилась, и достаточно. Но что же сказать Наталье Сергеевне? А, потом! Все же сознание, что это не выход, а просто-напросто временное утешение, самообман, заставляло его морщиться.

В самом деле, вот он сейчас едет и надеется на встречу, а если Наталья Сергеевна выслушает его и согласится?

С кипой газет он плюхнулся на знакомую скамейку, но читать не мог — не читалось. Несколько раз желчно перекинул ногу за ногу.

Высматривая Наталью Сергеевну и нервничая, он не сразу осознал, что за человек направляется к нему и еще издали приветливо кивает. Митасов! Ну да, он самый… Если бы Степан Ильич заметил его вовремя, он постарался бы исчезнуть, на худой конец — спрятаться за газетный лист. Митасов, разумеется, сразу поймет, кого он тут поджидает. Сейчас выхода не было, и Степан Ильич поднялся, протянул руку, затем сдвинул газеты, очищая место рядом.

— Уф! — усевшись, толстенький интендант поместил в ногах сетку с пустыми молочными бутылками. — Вы знаете, чуть прибавлю шагу — задыхаюсь. Что-то вот тут, — показал он на грудь.

Сконфуженности подполковника он старался не замечать.

— А вы? — спросил он, отдышавшись. — Вас ничего не беспокоит?

— Как не беспокоит! Разве в нашем возрасте…

— Уф… замолчите! — интендант мелко засмеялся. — Сколько вам, если не секрет? Что-о?! Ну, знаете! Ни за что бы не подумал. Ни за что! Я моложе вас на пять лет, а — сравните!

Степан Ильич показал на бутылки в сетке:

— Я смотрю, вы по кефир?

— Да. Но себе я беру молоко. Это Наточка попросила взять кефиру. — Митасов наклонился и сообщил, как по секрету: — У нее так подскочило давление, так подскочило! Я не могу смотреть!

— А молодежь?

— О, молодежь! — интендант сразу скис. — Машенька утром накричала на нее: «Ма, ты же знаешь, что Алешенька любит кефир!»

Подполковник слушал и, посапывая, пальцем чесал висок.

Митасов продолжал:

— Они собираются уезжать, бегают, торопятся. Я попросил Наточку дать мне пустые бутылки, так попало опять же Наточке. «Бапля, и что с ними чикаться каждый день? Накопим, сразу и сдадим!» Молодые нашу аккуратность не признают: бутылочку сдал, бутылочку взял… — С грустным видом он поднял указательный палец и повел им туда-сюда.

— На какие шиши они все-таки едут? — грубовато спросил подполковник. — Это, разумеется, не мое дело, но-о… просто любопытно.

— Обобрали Наточку, оставили ей бутылки. Где-то еще перехватили…

— Обязанностей они не знают, вот что! — в гневе заявил подполковник. — Моя бы воля, я бы их в обязанности мордой, мордой!

Митасов словно не слышал — с головой, ушедшей в толстенькие плечи, он был в своих мыслях где-то далеко-далеко.

— Нет, — горько проговорил он, — я гляжу на Наточку, на Покатилова и начинаю думать, что дети — это хорошо (снова пальцем в одну сторону), а нет детей — это еще лучше (в другую). О Покатилове я уже молчу, но разве нормально, что бедной Наточке приходится оборонять свое чувство от родной дочери?

О чувствах Степан Ильич предпочел бы не говорить, не откровенничать с посторонним, малознакомым человеком (он этого не позволял себе даже с Барашковым!), но простота, с какой сказал об этом интендант, как раз помогла ему избежать откровений и вести себя так, будто их отношения с Натальей Сергеевной не таят никакого секрета.

— Мне ее, если хотите знать, жалко! — брякнул он, тронутый словами интенданта.

— А мне? — живо подхватил Митасов. — И мне! Но вот молодые, молодежь! Им, видите ли, кажется, что родители — это, так сказать, обеспеченные крепостные. Что-то вроде приданого. Пока, разумеется, не помрут.

«Верно», — оценил Степан Ильич и стал приглядываться к собеседнику внимательней.

— Наточку я понимаю, — продолжал Митасов. — Родная дочь, родная кровь. Не шутка… Да и возраст наш проклятый. Мы уже нуждаемся в детях больше, чем они в нас. Что им надо от нас? Деньги? А они для нас — все. Вся жизнь. Без них — пустота, страшная пустота… Вы не согласны?

У него была странная манера: задавая вопросы, он не ждал на них ответа, точно беседовал не с тем, кто сидел рядом, а с кем-то невидимым, далеким, — привычка долгих одиноких размышлений.

О своем собеседнике Степан Ильич, по существу, толком ничего не знал, кроме разве подмеченной им ущербности, которую почему-то наложила на бывшего интенданта война. Но что это было — запоздалое сознание своей вины перед теми, кто был на передовой? Да, что-то в этом роде…

— Я, знаете ли, жизнь свою построил бестолково. Мне все казалось, что впереди у меня очень длинная дорога, что меня ждут большие дела, надо только получше приготовиться. Главное — ничем себя не связывать сейчас. Жениться? Что ж, но только без обязанностей, без «якоря». Дети? О, вот уж чего нет, так нет! Потом, потом, сейчас не надо. Поэтому, когда началась война, я испугался. Вы меня, конечно, будете презирать, но я должен сознаться. Да, испугался самым тошным страхом… Но мне повезло, то есть это я тогда думал, что повезло. Мне казалось даже, что меня хранит сама судьба, не желая, чтобы в такую голову, как моя, вдруг шлепнул какой-нибудь вульгарный кусок железа. А вот сейчас… — и бывший интендант удрученно всплеснул ручками, — вы мне можете не верить, но я сейчас как человек, который всю жизнь карабкался в гору и не смотрел по сторонам, а когда наконец вскарабкался и глянул, то увидел, что залез совсем не туда. Не туда! Рядом надо было, а не сюда. Но назад уже хода нет. Какое уж назад!.. Конечно, утешить себя можно: дескать, все равно кому-то пришлось бы сидеть на твоем месте, так пусть уж буду лучше я! Но тут-то… — он постучал себя по груди. — И вот оглянешься назад, а там, представьте, пустота. Провал! Без дна и края. И по-хорошему-то, в эту пропасть и заглядывать не надо, а тянет. Тянет — вот в чем дело! И я очень хорошо понимаю того же Покатилова. Ведь туда с этого обрыва легко, свободно кувыркнуться можно. Уверяю вас!

— Все равно вы воевали, — возразил Степан Ильич.

Поставив свои ноги рядком, Митасов смотрел вниз, на сетку с бутылками.

— Смешно сравнивать. Вы воевали, и я воевал… «Мы пахали!»

Не зная, чем бы его еще утешить, Степан Ильич спросил:

— Ну, а дети, семья?

Бывший интендант еще ниже свесил голову.

— Дети… Семья… Вы же сами видели меня на танцах. Хожу, жду. Надеюсь заболеть и попасть в больницу, и тогда уж… Не удивляйтесь, в нашем возрасте лучше всего знакомиться в больницах. Да, да, это у многих получается. Из больницы — и сразу в загс.

— Интересно! — пробормотал Степан Ильич, подвигаясь ближе.

— Чего уж интересного! Первую любовь находят на танцах, последнюю — в больнице. Да и любовь ли это? Просто боязнь одиночества, тоска… Все вместе.

Скамейка, на которой они сидели, постепенно спряталась в тень. Убирая с солнцепека ноги, Степан Ильич поправил складочку на брюках. Странно, почему у него ни разу не возникало такого разговора с Василием Павловичем Барашковым, старым товарищем и сослуживцем, а с первым встречным вдруг… Ответ нашелся тотчас же: у Барашкова в этом отношении было все благополучно, а они с бывшим интендантом встретились на скамеечке и разговорились как люди с одинаковой и многолетней ношей — тащить эту ношу в одиночку тому и другому надоело, невыносимо надоело. Оттого-то их беседа незаметно для них самих мало-помалу достигла градуса взаимной теплоты.

— Вы знаете… уж вам-то я признаюсь, — сказал Митасов. — Я этой летчице, ну, там, на танцах, представился тоже как летчик. И нам хорошо, мы танцуем, разговариваем. Мне удается ее обманывать, потому что я служил у летчиков в гвардейской части и наслушался всякого. Но вчера мне показалось, что она не верит. Как вы считаете: может, мне лучше сознаться первому, а? Не ждать? Но ведь не простит! Или простит? Нет, не простит. О, я знаю таких людей, видел!

«Сам напутал. Когда ловчил, все было ясно, а вот теперь…» Объяснить это Степану Ильичу было легко, потому что свою жизнь он прожил просто и прямо и такая душевная неразбериха была ему неведома. А видимо, на склоне лет у любого человека появляется нужда в уверенности, что жизнь прожита не зря.

Выговорившись и облегчив душу, Митасов вспомнил о том, зачем вышел из дому.

— А на Наточку вы не сердитесь. — И дружеским жестом он положил руку на колено подполковника. — Ей тоже тяжело. По-своему тяжело. Если бы одна Машенька, а то еще ребенок… а тут еще Никита! А куда девать такую вещь, как родительское сердце? Разве не так?

Степан Ильич задумался.

— Но мы-то, — проговорил он, потирая лоб, — мы-то ведь тоже были молодыми! Почему же у нас все было не так?

Пожевав губами, бывший интендант задумался и вдруг, озаренный какой-то мыслью, снова поставил сетку с бутылками у ног.

— Вы знаете, я вам возражу. До пенсии я тоже думал так, как вы. Но вот я стал жить, ходить и наблюдать. И думать. И знаете что? Не надо паники! Не так уж все плохо. Смотрите, вот уже и мы состарились, а многих просто нету, а жизнь идет, ходят поезда, дымят трубы, растет хлеб, строятся города, БАМ. Кто же все это делает? Мы? Мы уже не можем, старые. Господь бог?.. Они! Плохие или хорошие, а — они. И как только я до этого додумался, сразу стал по-другому чувствовать себя.

Он словно предлагал проверенное лекарство от общей болезни.

— Но вы подумайте, он не хочет даже в лагерь ехать! Служить!

Митасов понурился.

— Знаю, знаю… Ах, в хорошие бы руки его! Воспитание…

— Вы его мать знаете?

— Видел, — убито вздохнул интендант и махнул рукой.

— Актриса?

— Кассирша.

Помолчав некоторое время, Степан Ильич сказал:

— Меня возмущает, что Наталья Сергеевна на него чуть не молится!

Интендант не поверил:

— Наточка? О нет! Вы просто ничего не знаете. Совсем, совсем не молится! Уверяю вас. Вот я вам сейчас расскажу. — Он жизнерадостно поддернул свои брючки на коленях и сел на самый краешек скамейки. — К нам, вы, наверное, знаете, недавно приходил этот ваш… ну, сын вашего Барашкова, из армии…

— Игорек? — удивился Степан Ильич. — Почему же она мне об этом не сказала?

— Могла забыть, не обижайтесь… Так этот Игорек… это же прелесть! Он починил нам все краны: на кухне, в ванной. А с дверями? Знаете, просто так берет и дверь эту снимает! Раз-раз — подстрогал и снова навесил. В полчаса все сделал.

— И Покатилову?

Митасов рассмеялся:

— Что вы! Покатилов заперся. Вы же его знаете.

— А инструменты?

— У Игорька такая сумочка. Наточке он коляску починил, мне замок переменил. Так что у меня теперь новый замок! Прекрасный парень.

— Никита дома был?

— А, так об этом-то я вам как раз и хотел сказать! Вы стали говорить, что Наточка на него молится… Слушайте. Ну, как вы сами понимаете, Никита захотел ему помочь. Мужчина же! Лучше бы он не помогал! Ка-ак даст молотком — и прямо ему по пальцу. Машеньке дурно стало, Наточка побежала за йодом. Забинтовали и сели чай пить.

— За таким… — Степан Ильич изобразил руками, — за круглым столом?

— Да, да, вы же знаете… И вот здесь я получил такое удовольствие, что не могу сказать! Я сидел и слушал, как парни спорят. Это очень интересно, уверяю вас. У каждого свой взгляд, своя, если хотите, философия. Почему мы их считаем детьми? Совсем, совсем не дети! Граждане! Мужчины! Вы бы послушали.

— Так будьте же… — попросил Степан Ильич. — Хотя бы коротко.

— Ну, сначала всякие там пустяки. Игорек, кстати, сказал, что любит «Как закалялась сталь». А Никита… сами понимаете: Кафка, Сэлинджер, Роберт Фрост. И все с усмешкой, все через губу. Парень-то он начитанный. Потом о музыке, потом еще о чем-то… кино, театр. А уж потом и об этом… колхозе или совхозе, куда Игорек едет. «Что, — это Никита, — за биографией, говорит, едешь?» Мне даже неловко стало. Наточка ему глазами… А Игорек… та-акой молодец! «Я, говорит, своей биографии не стесняюсь». И так спокойно, с таким достоинством. И — все! Наповал! Потом Наточка мне говорит… к чему я весь разговор-то! «Счастливая, говорит, эта девчонка. Такого парня!» А вы говорите — молится. Она вас еще немножечко стесняется. Она даже мне-то… Не бегать же ей, не жаловаться на зятя на всех углах! Не такой она человек.

Ничего этого Степан Ильич не знал, хотя догадаться обо всем не составляло никакого труда: Наталья Сергеевна терпела зятя ради дочери.

— Не повезло бедной Маше, — сказал он. — Я вспоминаю: какие парни у нас в училище! Да и вообще… Нет же, нарвалась! И Наташе было бы легче.

Сказал и смутился: сорвалось с языка. Так интимно он не называл ее даже в мыслях. Митасов, словно не расслышав, удрученно смотрел себе под ноги, на сетку с посудой. Щечки его обвисли.

— Может, жизнь его научит? — спросил Степан Ильич.

Задумавшийся интендант встрепенулся:

— Никиту? О, еще как! Уверяю вас. — Он вдруг лукаво скосил свои маленькие глазки на подполковника. — Вы думаете, эти молодые люди не будут стариками? Будут. Вся разница сейчас в том, что мы с вами помним свою молодость, а они своей старости еще не знают.

Забирая сетку с бутылками, он стал подниматься со скамейки. Степан Ильич несмело удержал его:

— Вы понимаете… Мне неловко, но я хочу попросить вас. Вы не обидитесь? Для меня это очень важно. Честное слово!

Митасов сразу сделался серьезным.

— Говорите. Говорите же!

Просьба подполковника была: найти возможность сообщить Наталье Сергеевне, что он здесь сидит и ждет.

— У нее сейчас должны все спать после обеда. Ей ничего не стоит… на минутку…

— Сидите, — заявил Митасов, проникаясь важностью поручения. — Я сейчас.

«Придет, не придет?» — гадал Степан Ильич, сплетая пальцы. На тыльной стороне ладони он заметил какое-то коричневое пятнышко и машинально потер его. Не оттиралось. «Гречка». У Митасова, он заметил, все руки были в «гречке». Да, кажется, и у Барашкова… «Звонок? Звонок оттуда?» Поворачивая перед глазами руку так и эдак, он обнаружил еще одно пятнышко, еще, и ему стало грустно. Вот он сидит и более всего боится, что Наталье Сергеевне почему-либо не удастся выбраться из дома, а между тем… Ох это «между тем»!

Думал ли он о смерти? Не часто, но думал. Страшила ли она его? Вот тут было сложнее. Разумеется, когда она придет, он не испугается и встретит ее как надо. Однако так он думал раньше. Со времени путешествия прежней простоты не стало, возникла боязнь потерять все, что появилось, а появилось у него так много, что он все чаще упрекал себя: зачем, ну зачем столько времени он прожил так неинтересно, пусто, серо? Времени, потерянного времени, которого теперь уж не вернуть, — вот чего было жаль! Где-то он читал, что старость страшна не тем, что человек стареет, а тем, что остается молодым. Сейчас, прислушиваясь к ощущениям в себе, он соглашался с этим: правильно. Старость — возраст, требующий от человека мужества. Живешь уже не так, как хочется. Разве не хочется иногда повиснуть и подтянуться на ветке дерева, свистнуть в пальцы, запрыгать на одной ноге, пиная камешек? Но взглянешь вокруг себя и устыдишься: неловко. Старым привыкаешь быть, оглядываясь на молодых. Но если прыгать, пиная камешек, неловко, совестно, то отчего же совестно любить? Разве оттого, что прибавилось морщин и седины, стал менее упругим шаг? Нет, в человеке до самой смерти все противится тому, чтобы не жить, а доживать!

…Он увидел ее, едва она появилась из-за поворота, и обрадованно вскочил. Наталья Сергеевна, стесняясь своего затрапезного вида, одной рукой придерживала на коленях полы халата, другой поправляла прядь волос. Степан Ильич догадался, что она выскользнула из дома под каким-то предлогом буквально на минуту.

— Убежали? — улыбнулся он.

Не отвечая, она вдруг села на скамейку и расплакалась.

— Ну, зачем вы? Зачем? Я же просила…

Он огляделся, пытаясь загородить ее от любопытных на остановке.

— Вы эгоист… эгоист! Вот вы кто!

— Успокойтесь… Если хотите, я уйду. Извините.

Плач ее стал тише, ладонями она закрывала лицо.

— Давайте пройдемся, — предложил он, желая скрыться от любопытных с автобусной остановки.

— Мне надо уходить, — отозвалась она из-за ладоней.

Он стиснул зубы и опустился рядом. Пускай смотрят, пускай пялят бесстыжие глаза! Наплевать! Но неужели, черт возьми, так и будет продолжаться без конца ее зависимость от дочери и этого… губастенького молодца? О, как он их сейчас ненавидит! Бессовестные, бездушные, беспардонные потребители, знающие лишь свои удовольствия!

«Она мне запретила…» Конечно, еще бы! Удобная же домработница. Видите ли, едут отдыхать и — никаких забот. Живут, точно идут мимо соблазнительной витрины. «Мама, дай!», «Папа, купи!» С детства, с мелочей все начинается. Сначала папа решает задачки, а ребенок списывает их в тетрадку, потом избавление, правдами и неправдами, от поездки в колхоз, в лагерь — справочки, звонки, знакомства. Ложь, с самого начала ложь, обман, забвение высокого смысла жизни. Напрасно мы так часто избегаем, стесняемся громких слов. Разумеется, затаскивать их, как расхожую монету, грешно, но привить их в душе, в сердце каждого — необходимо. В этом наша сила, и мы это не раз уже доказали. Высокий смысл жизни существует и существовал всегда, никто его не отменял и не отменит, разве только это сделает тот, кто хочет сам намеренно его зачеркнуть, забыть, опошлить. Но тогда беда ему — жизнь неминуемо накажет. За примером ходить недалеко…

Он вошел в раж и уже не мог остановиться. Каждую фразу он словно врубал рукой. Наталья Сергеевна совсем притихла, утирала пальцами щеки.

— Мама! — раздался сбоку возмущенный голос Машеньки, заставивший их обоих вздрогнуть. Она все же нашла их, выследила! В халатике, в домашних шлепанцах, лицо злое, помятое от сна.

— Мама, когда это кончится? Мне стыдно за тебя! Идем, — потребовала она и схватила ее за руку.

С покорным, виноватым видом Наталья Сергеевна пошла за дочерью.

— Ты никогда меня не слушаешь! — продолжала отчитывать Машенька мать. — Владислав Семенович… Ну что тебе еще надо? Интеллигентнейший же человек! Готов на руках тебя носить. Поехала бы в Кисловодск… Нет, тебе подай какого-то солдафона, да еще ко всему и психа. Почему он на тебя кричит? Я не позволю. Мало тебе…

А люди, люди на остановке… ну что за болезненная страсть к скандалам, к происшествиям? Впрочем, чего же — бесплатное представление!

Дома он осторожно открыл дверь своим ключом, но Клавдия Михайловна все равно услышала. Она искательно взглянула и сообщила, что приготовила его любимое блюдо — карпа в сметане.

— Прекрасно! — сказал Степан Ильич, направляясь к себе и на ходу стаскивая пиджак.

— Есть свежая черешня.

— Прекрасно!..

Он захлопнул за собою дверь и рухнул на постель. Подождав, Клавдия Михайловна приложила к двери ухо. Он крикнул:

— Извините, я потом! Обедайте без меня.

Положив палец на губы, она тихонько побрела к себе.

Поезд, которым должны были ехать молодые, отправлялся, кажется, в полдень, очень удобно, так что Наталье Сергеевне, как рассчитал Степан Ильич, ничто не помешает проводить их. Дальше он думал так: проводив, она останется на вокзале одна с ребенком, и ей будет, конечно, тягостно это внезапное одиночество, образовавшаяся пустота; следует помочь ей хотя бы в эти первые минуты.

Из всей вчерашней безобразной сцены ему с болезненной отчетливостью врезалось в память, как Машенька уводила за руку мать и отчитывала ее, точно провинившуюся школьницу.

Он взял такси и велел шоферу остановиться на другой стороне улицы, возле писчебумажного магазина, напротив злосчастной скамейки. Судя по времени, они сейчас должны собираться на вокзал. Как они, кстати, поедут: автобусом, трамваем? И подумал, что, если бы все складывалось нормально, ему сам бог велел заехать на этой машине и отвезти их. Так вот поди же!

Он увидел через дорогу Митасова, бредущего с пустыми бутылками в сетке. Впечатление было, что вчера он так и не сходил в магазин.

Чья-то рука хлопнула по верху машины, и в стекло заглянуло такое знакомое лицо, что Степан Ильич застыл с вытаращенными глазами: Машенька!

— Свободно? — спросила она, пытаясь открыть дверцу, и тут узнала его.

Подскочил еще Никита, тоже наклонился и заглянул. Они отпрянули и посмотрели друг на друга.

Шофер, сидевший за рулем, ничего не понял и завертел головой, оглядываясь на своего пассажира. А молодые, оба длинноногие, в кедах, джинсах в обтяжку, уже бежали через улицу к машине с шашечками на боку, из которой высаживалась женщина с ребенком. Они бежали, взявшись за руки, Машенька что-то сердито доказывала мужу и пыталась повернуть назад, он ее удерживал и тащил за собой.

Степан Ильич сел поглубже и откинулся на мягком податливом сиденье. Появляться в таком состоянии на вокзале лучше не стоило, и он вспомнил о Барашкове.

— Знаете что? — мрачно сказал он шоферу. — Поехали на Донскую.

Старый друг все выслушал, все понял.

— Слушай, Степан, ты только не кипятись. Ладно? Сказать тебе хочу.

— Ну?

— Жениться вам надо, а не по свиданкам бегать. Жениться и жить как следует. Не маленькие уж — скамейки-то отирать!

— Быстрый какой!

— Ничего не быстрый. Я же знаю, вижу — и она к тебе. Но ты же как скипидар. А то я тебя не знаю! Ты вот что, Степан: когда бесишься, не кидайся на людей, а если уж невмоготу, кусай себя за… одно место. Лучше будет.

— Балаболка ты!

— Женишься, совсем другим человеком станешь. Вот увидишь! А тут еще ребенок маленький имеется. Совсем хорошо!

В этом Василий Павлович был прав. О маленьком Алешке уже сейчас думалось постоянно и с нежностью. А если совсем привыкнешь? И к переживаниям последних дней прибавилась тоска по тому, чего он был лишен со смертью Бориса: ему захотелось настоящих родительских забот, вплоть до того, чтобы жаловаться на подрастающих детей, может быть даже страдать.

— Давай сделаем так, — предложил Василий Павлович. Теперь, когда ему запало в голову женить друга, он попер к цели самой короткой дорогой. — Придумаем какую-нибудь причину и соберемся. А там уж я сам все сделаю.

— Какую ты причину выдумаешь?

— Дату бы какую-нибудь хорошо! Жалко, дня рождения ничьего близко нету. Уж там бы я!.. А вот: сколько уж, как мы на теплоходе ездили? Месяца еще нету? Месяц и отпразднуем!

— Не-е… — поморщился Степан Ильич. — Тогда надо и этого… профессора звать.

— И позовем! Пусть. Он что, объест тебя, обопьет? Посидит, да и уйдет.

— Нет, не надо. Ну его!

— А-а… ревнуешь! — Василий Павлович рассмеялся и с довольным видом стер в уголке глаза слезинку. — Зря. Она — к тебе, а не к нему. Это я точно знаю. Точно, точно — не махай! Ну, откуда знаю — это мое дело. Спрашивал — вот откуда. И она мне сама сказала. Доволен? Ладно, обойдемся без профессора. Да он и сам теперь откажется, не пойдет.

После минутного раздумья Барашков вдруг хлопнул себя по коленке.

— Слушай, а вот — парад Победы? А?

— Можно.

— Да не можно, а очень даже хорошо! Сами соберемся и ее позовем. У ней мужик-то кто был? Тоже ведь солдат? Все, Степан. Считай, дело сделано. Это я тебе говорю! Хочешь, у меня соберемся?

— Нет, Василий. У тебя неловко. Семья, народ… да и у самого тебя, я слыхал, всякие дела. Мало тебе — так я еще на шею!

— Это ты об Егорке? Да ну! Не с ума же теперь сходить.

«Хорохорится», — подумал Степан Ильич.

— Сын все-таки. Жалко, — сказал он.

— Конечно, жалко. — Разминая ноги, Василий Павлович вдруг остановился возле Степана Ильича и положил руку ему на плечо. — А тебя, думаешь, черта старого, не жалко? Ах, Степан, Степан. Чего топорщишься? Своих-то почему стесняешься? Ты думаешь, я слепой, не вижу ничего? И ночью вспомнишь про тебя, и всяко. И с женой мы говорили сколько раз. У всех все как у людей, а у тебя… Война, война, зараза! — Он несколько раз крепко стиснул плечо друга. — Последнее время я знаешь о чем думаю? Не поверишь! На фронте нас с тобой не накрыло, повезло нам, пусть тогда и здесь повезет — накроет вместе. Обоих сразу. Вместе бы нас и положили. А то… Порознь-то, а? Не знаю, как ты, Степан, а я как подумаю, так… — Он не договорил, замотал обритой головой и отошел к окну.

Словно обессилев, Степан Ильич сидел мешком. Об этом он как-то не думал. А ведь действительно, не стань Барашкова, вся его жизнь обрежется четырьмя стенами квартиры, не к кому будет сходить, поговорить, согреться…

Василий Павлович стоял к нему спиной, скрывал лицо. Строптивая шея прямилась, глянцево блестели на затылке две твердые складочки.

Несколько минут прошло в молчании. На дворе, под окнами, женский голос прокричал:

— Ганька, Ганька!.. А ну беги скорей, а то прут сорву!

— Игорек-то, — спросил Степан Ильич, — куда собрался?

Василий Павлович достал платок, высморкался.

— Сказал он место, я забыл. Зазноба у него там, видишь, завелась. Завел! Нам с матерью не говорит, стесняется. Братьям сказал.

— Так, может, хорошая девка. Еще радоваться будешь.

— И ехали бы сюда! Разве я против? Взял бы и привез. Нет, с характером какая-то попалась… Недавно, правда, сознался, что с ним еще и директор совхоза говорил. Уговаривал вроде, золотые горы насулил. Так и парень-то золотой!

Последнее вырвалось у него с невольной отцовской гордостью.

— Вот и не переживай, — сказал Степан Ильич. — Не пропадет. Может, даже к лучшему.

Утешая друга, он стал говорить все положенное в таких случаях. Василий Павлович поежился:

— Да я и сам уже… Мать жалко. Ты, Степан, вот что: может, ты с ним поговоришь? Он тебя уважает, я знаю. Да и наши все… Остался бы, дурак, учиться бы устроился. У отца с матерью пожил. Подрос бы хоть еще маленько! А уж потом, если уж такое дело… А, Степан?

— Поговорить? — Степан Ильич сморщился. — Поговорить… Думаешь, надо? Большой ведь, сам умеет думать.

— Для матери прошу, — настаивал Василий Павлович.

— Ладно. Где он у тебя? Гуляет?

— Погреб с братьями копает. Мы в гараже решили погреб сделать. А земля как каменная, язва. — Он вдруг повернулся к двери и крикнул: — Ну, что у вас там?

Степан Ильич даже вздрогнул.

В дверь заглянуло миловидное лицо одной из невесток Барашкова.

— Папа, спросить хочу… Можно?

— Давай, — разрешил Василий Павлович. — Его не стесняйся — свой.

Застенчиво остановившись на пороге, невестка доложила свекру, что пришла соседка и предлагает мальчишечье пальто. Что делать — брать, не брать?

— Понравится — возьмем, — сказал Василий Павлович и велел принести пальто, позвать внука.

В комнату живо набились все домашние. Старшие сыновья, кряжистые вежливые парни, поздоровались с гостем издали и остановились у порога. Мальчишка, счастливый от ощущения и запаха обновы, с головой утонул в воротнике, хлопал руками по бокам. Женщины вертели его так и эдак.

Василий Павлович глубокомысленно обошел вокруг мальца.

— Великовато малость. Но подрастет. Зиму еще в старом проходит, а там как раз будет. Берем! Молью только не стравите. Нафталин у нас есть?

Одна из невесток виновато сообщила, что нафталин кончился: складывали на лето зимние вещи.

— Значит, надо взять, — с нажимом сказал Барашков.

«Диктатор», — подумал Степан Ильич, любуясь всей дружной барашковской семьей.

Игорек, уже совсем взрослый, стеснительно держался за спинами братьев. Степан Ильич обратил внимание на перевязанную руку парня.

— А теперь пошли, пошли! — распорядился Василий Павлович, обеими руками выпроваживая всех из комнаты.

Он ушел и сам, незаметно для остальных мигнув Степану Ильичу в сторону Игорька.

— А ты останься, останься. Куда ты? — сказал Барашков сыну и подтолкнул его от порога к гостю.

Теперь Степан Ильич разглядел демобилизованного как следует. «Мальчишка», — удивился он и в эту минуту понял беспокойство друга: ну как такого отпускать из дома? Штатские дешевенькие брючки сваливались с плоского живота парнишки.

— Подбили? — Степан Ильич указал на забинтованную руку.

С застенчивой улыбкой Игорек поправил бинт и промолчал.

— Копать мешает?

Парнишка застеснялся еще больше.

— Немножко.

Не зная, как приступить к обещанному разговору, Степан Ильич зашел издалека: спросил об урожае на целине.

— В этом году еще не знаю, — словно извиняясь, ответил Игорек. — А в прошлом году ничего, взяли подходяще. Да вы же, наверное, читали.

— Дожди не помешали?

— Успели до дождей. День и ночь возили. Последний повезли — уже накрапывать стало.

Прошлой осенью дожди зарядили необычно рано, лило без перерыва месяц или полтора. Страна жила вестями с хлебного фронта — с целины. Игорек, едва разговор зашел о близком деле, забыл свою стеснительность. В его рассказе ни разу не проскочили нынешние модные словечки «ишачить», «вкалывать», хотя, судя по всему, военные водители полной мерой хлебнули, что значит каждый рабочий час, каждый кузов. Вывозку хлеба на элеваторы Игорек называл эвакуацией, надоевшее ненастье — грозовым фронтом. О небывалых трудностях уборки он говорил как обстоятельный хозяин, знающий цену хлебу — основному достоянию народа.

Разговаривая с ним, Степан Ильич завидовал: «Что же Василию не быть таким здоровым? В нашем возрасте все здоровье от детей».

— Вот спать, наверное, хотелось? — спросил он.

Игорек не удержался от вежливого пожатия плечами:

— На таких дорогах разве уснешь? Наказанье, а не дороги!

— Грязь?

Игорек снисходительно усмехнулся:

— Асфальта пока нету.

— Сапоги надо. Без сапог нельзя.

— У меня есть.

— Там оставил? — спросил Степан Ильич.

Игорек удивился:

— Не возить же взад-вперед!

— Значит, едешь… — раздумчиво проговорил Степан Ильич. — Окончательно решил?

Ответил Игорек без слов, одним слабеньким пожатием плеч и своей бесконечно застенчивой улыбкой: надо.

— А то остался бы? В институт бы поступил, дома пожил. Тут отец с одним уже говорить пробовал.

Видно было, что разговоры эти парню надоели.

— Дядь Степа, зачем принудиловку-то делать? Какой из меня учитель?

— А кем бы ты хотел быть? За два-то года можно было решить.

— Если честно, сам еще не знаю, — признался Игорек. — Ничего не решил.

— Вот так раз! Но нравится же тебе что-нибудь?

— Машины люблю.

— Ну и ступай по этой части! Есть же институты.

Видимо, и об этом было говорено с родителями не раз.

— Все равно же уезжать! — воскликнул Игорек. — Язык уже болит… Вот обживусь немного, а там видно будет.

— А там семьей обзаведешься. Трудно будет, — житейски возразил Степан Ильич.

— Учатся же люди! Чем я хуже?

— Ну, это так, так… Смотри сам. А… не жалко уезжать?

Снова пожатие плечами, снова сложное, непередаваемое выражение лица.

— Мать жалко. Плачет, плачет… С батей еще можно говорить. Вот с матерью… Утром встанет, глаза — во! Лучше бы она меня ударила, чем эти слезы.

— А братья?

— С ними все нормально. Особенно Василий. Мы с ним вечерами разговариваем. Он за меня.

— Ага, ну, ну…

Надеялся ли Степан Ильич отговорить парнишку от его затеи? Отнюдь нет! Просьбу друга он выполнил как обязанность, но, кроме того, разговор с недавним солдатом был ему интересен самому. И вот, пожалуйста, — хороший же разговор, хотя парнишка вежливо, застенчиво, однако твердо отстоял свое! А ведь там-то, у Натальи Сергеевны… Хоть не вспоминай!

О Никите, своем ровеснике, Игорек не захотел и говорить. Он даже перебил Степана Ильича, насмешливо махнув забинтованной рукой:

— Да козел он, дядь Степа. Не тратьте вы на него здоровье! У нас в автобате такие тоже были. Сначала один, потом еще один. Мы их придурками звали. Вечно у них то портянка пропадает, то ремень найти не может, то масло потекло. А у одного так даже вши завелись! Одна морока с ними. Ну их!

Напоследок он помялся и попросил:

— Дядь Степа, вы уж с моими… Особенно с мамой… Ну, что это такое? Как будто на край света собираюсь! Нормальное место, нормальная работа. Три часа на самолете! Даже смешно. Вот приедут, сами увидят.

— Езжай, езжай, — успокоил его Степан Ильич. — Я поговорю. Это они… так. Их тоже понять можно. А вот через годик, даже меньше… Поезжай, не беспокойся.

За дверью похаживал, покашливая, Василий Павлович. Насилу дождался, когда Игорек уйдет. «Ну, как?» — застыл в глазах Барашкова немой вопрос. Надеялся, чудак!

— Хороший парень у тебя, Василий. Золотой. Завидую!

— Что говорит-то? Не колыхнулся?

— Собирай, собирай его. Дело хорошее.

Старик увял, повесил голову.

— Да собираем. Мать три подушки положила, два одеяла. Простыни, наволочки. Василий ему свой костюм отдал.

— Купи ты ему новый! Или давай я куплю.

— Куплю, куплю, — махнул рукой расстроенный Василий Павлович. — Не лезь!

— У меня где-то сапоги совсем новые лежат. Не надевал ни разу. Плащ, всякая хурда-мурда… Я принесу. Мне-то зачем?

— А директор в этом совхозе, видно, жук порядочный, — сказал Барашков. — Видал? Подпустил к парням девок и сразу целую автобазу организовал.

— Значит, он там не один?

— Какое! Несколько их.

— Тогда и вовсе незачем горевать. Свои кругом.

— Ах, дети, дети, — вздохнул Василий Павлович. — Что они с нами делают! Последний он у нас, самый младшенький. Его-то и жальчей.

На Донской Степан Ильич провел весь день до вечера. После ужина Барашков пошел проводить его до автобусной остановки.

— Я сейчас так думаю, Степан. Ну, задержим мы его, уговорим. На работу его возьмут с руками. Механик! Да и фамилию нашу кругом знают. Но я сейчас вот куда гляжу. Павла, старшего моего, возьми. Он у нас спокойным рос. Из армии пришел, погулял сколько надо — женили. А вот Василий, тот уже нет! Он, знаешь, все в летчики просился, летчиком хотел стать. Не пустили! Отговорили, дураки. И я теперь нет-нет да и увижу: стоит, закинет в небо голову и смотрит, смотрит. «Ты что, говорю, сын?» Он спохватывается. «Да так, говорит, ничего». И отойдет… А может, не отговори мы его тогда, он тоже в космос бы слетал? Выходит, крылья-то ему и подрезали. — Старик, шагая, помолчал. — Ладно, пускай уж едет. Может, там его дорога, его счастье. А мы… мы что же? Вот на свадьбу к ним слетаем. Потом, через годик, на крестины. Теперь налетаемся!

— Они будут приезжать, — как бы в утешенье сказал Степан Ильич.

— И они! Но только им зимой придется, когда с хлебом уберутся. А летом мы к ним.

Степан Ильич стал уговаривать Барашкова дальше его не провожать.

— Вертайся, сам дойду. Иди, иди, мне одному охота побыть.

Старик уступил.

— Но с этим… с праздником-то, — напомнил он, — с Натальей Сергеевной… Я сам берусь, Степан. Ты не суйся, все только испортишь. Сиди и жди. Ладно? Я сам тебе скажу. Может, даже в ресторан пойдем. А что? Возьмем и пойдем. Имеем право. Жди, наберись терпения.

И они расстались.

Насчет праздника Василий Павлович сообщил так: ни в какой ресторан не ходить, а собраться у Натальи Сергеевны. Она сама предложила и настояла. Все хлопоты взяла на себя.

— Деньги-то… — Степан Ильич хорошо знал, каково у нее с деньгами.

Барашков раздул шею.

— Да ты что, Степан! Или я уж ничего не соображаю?

— Значит, я твой должник? Сколько с меня?

— Отвяжись! Потом.

На предложение надеть все ордена Барашков подумал и сказал:

— Колодок хватит.

В назначенный час они встретились. От Барашкова на версту шибало одеколоном. Не выказывая нетерпения к тому, что ожидалось, Степан Ильич стал спрашивать об Игорьке.

— На переговорный убежал. Вчера с матерью ходили, целый вечер зря прождали. Сегодня с самого утра удрал. Заботы у мужика! Сам-то он тут, а сердчишко уже там.

— Слушай-ка, а у них, случаем, не это самое… не внуком дело пахнет?

Догадке друга Василий Павлович нисколько не удивился.

— Да мы уж сами… Не сознается, дьяволенок! Но беспокоится, спать перестал. Мы теперь сами хотим скорее проводить его. Мать и плакать бросила. Пусть едет, раз такое дело.

Друзья вышли из автобуса и торжественно направились к знакомому подъезду. Василий Павлович, блистая свежеобритой головой, нес огромный букет цветов и косился на глазеющих со всех скамеек старух с вязаньем в руках.

— Они что, каждый раз так пялят на тебя буркалы?

— Не запретишь же!

— Вот народ!

Несколько дней, с тех пор как уехали молодые, Степан Ильич не виделся с Натальей Сергеевной, не звонил по телефону. Барашков уговаривал его сохранять терпение. «Вот уж сядем за стол, тогда!..» От всей затеи откровенно попахивало сватовством, и Степан Ильич, пересекая двор и поднимаясь по лестнице, томился. Прежде чем тронуть кнопку звонка, он оглядел себя. Барашков стоял со своим букетищем «на караул».

«Загадаю, — решил Степан Ильич. — Если она сегодня в том же платье — все будет хорошо».

Встретила их сама Наталья Сергеевна, широко распахнувшая дверь. Сердце Степана Ильича дрогнуло — на хозяйке было то самое, любимое им платье, хорошо облегающее всю ее фигуру.

Первым вошел Барашков, толкая впереди себя букет. Степан Ильич, стесняясь, подстерегал ее взгляд. Сколько они не виделись? Вечность! Сердится она, не сердится? Нет, глаза Натальи Сергеевны, сегодня удивительно молодые, ясного орехового цвета, с черными лучиками от зрачка, просияли одним словом: рада.

За спиной Барашкова они близко глянули глаза в глаза и много, чересчур много сказали без слов.

— Входите же! — прошептала Наталья Сергеевна отдельно для него.

Дальше все получилось само собой: взяв протянутую ему руку, Степан Ильич медленно-медленно склонился и признательно приник к ней губами, ощутив теплую живую плоть любимой женщины. Он не спешил выпрямиться, и Наталья Сергеевна, поцеловав его в седую, аккуратнейше причесанную голову, ласково проговорила:

— Ух, злючка!

Этим было все исчерпано, забыто — по крайней мере, на сегодня.

Благоухающий одеколоном Барашков стоял рядом и наблюдал, все понимая, во все посвященный.

— Веник-то свой отдай! — пробормотал Степан Ильич.

— И то! А я как вошел, так сразу нюхать стал. — Барашков потянул носом в сторону кухни. — Знакомым чем-то пахнет, а не пойму!

— Сейчас поймете. Немножечко терпения.

— Да уж подождем!

— Только прошу вас — в комнату пока не заходите. У меня еще не все готово. Идемте со мной на кухню… А лучше всего так: вы, Василий Павлович, пошли со мной («Слушаюсь!» — пристукнул каблуками тот), а вас, Степан Ильич, я попрошу сходить за Алешенькой. Я выпроводила его на улицу. Он так мне мешал, так мешал!

Малыша Степан Ильич нашел играющим в песке на детской площадке. Алеша поднял голову, узнал его и радостно вскочил, отряхивая ручонки от песка.

— А мы с бабушкой ждали тебя, ждали и перестали!

Искренний порыв ребенка растрогал подполковника, он опустился перед ним на корточки, привлек к себе, затем взял на руки.

— А мама уехала! — докладывал Алешка домашние новости.

— Я знаю. Знаю, брат…

Старухи на скамейках проводили их одобрительными взглядами.

На лестнице в подъезде им встретился Митасов, выутюженный, затянутый галстуком.

— Уходите? — спросил Степан Ильич. — А я рассчитывал — вы с нами.

Сегодня ему хотелось обнять и обласкать всех вокруг. Нарядный интендант оглянулся наверх и остановил его пальцем.

— У нас новость, — сообщил он. — Наследника арестовали. Вы представляете?

Сначала Степан Ильич не понял, о каком наследнике идет речь. Оказалось, о сыне Покатилова. Парень захотел выпить и не нашел ничего лучше, как обокрасть ларек.

— А ведь к этому шло, — сказал Степан Ильич, пересаживая ребенка с руки на руку, — А что сам?

Митасов взял его за пуговицу и еще раз посмотрел наверх.

— В том-то и дело, что я его не узнаю. Он сегодня впервые заговорил со мной. Представляете? Мы столько лет прожили и не сказали ни словечка. Только ругались. А тут!..

— А что ему надо?

— Я знаю? Просто заговорил. Намолчался. Как вы считаете, он ничего с собой не сделает?

— Не думаю, — сказал Степан Ильич. — Едва ли… Так куда же вы? Вернуться не хотите? Ах, на танцы! Ну, тогда желаю вам успеха. Самого настоящего. Понимаете?

Вяло скривившись, интендант изобразил: дескать, какой уж там успех!

Перед дверью в квартиру Степан Ильич взял ребенка под мышки и поднес его к звонку:

— Звони. Пусть открывают.

Малыш засмеялся и обеими ручонками ударил в дверь. Оказалось, не заперто. Навстречу им из кухни пронеслась захлопотавшаяся Наталья Сергеевна. Что она несла в руках — не разобрать: в коридоре было темновато.

— Еще секундочку… чуть-чуть! — крикнула она и скрылась в комнате.

Остался сильный запах чего-то горячего, печеного.

— Тэ-эк-с! — крякнул подполковник. Если бы не ребенок, он непременно потер бы ладони.

На кухне раздавался голос Барашкова. «С кем это он там?»

— Степан, — позвал Василий Павлович, — ты слышишь? Человек-то, оказывается, под Вязьмой был!

Он представлял другу Покатилова как случайно встреченного сослуживца, фронтовика. Впрочем, это была простительная радость: всей истории углового жильца Василий Павлович не знал. Но сам-то Покатилов!.. И Степан Ильич вырос на пороге кухни.

Воровато оглянувшись, Покатилов затравленно глядел на подполковника мгновение, другое, затем не выдержал и, бросив кастрюльку на огне, сбежал. По дороге он запнулся о приготовленную кем-то сетку, полную бутылок из-под молока.

— Чего это он? — оторопел Барашков, взглядывая то на подполковника с ребенком, то на комочек каши, капнувшей с покатиловской ложки на пол.

С лица Степана Ильича сходила бледность.

— Потом, — поморщился он.

Чуя недоброе, Барашков с подозрением посмотрел на дверь. Его обритая душистая голова возвышалась посреди тесной коммунальной кухоньки.

— Эва! — он ногой потрогал сетку с бутылками. — Это кто же столько накопил?

— Осторожнее! — воскликнула Наталья Сергеевна, влетая в кухню. Сетку с бутылками она быстренько запихнула под плиту.

— Как я догадываюсь, — не удержался подполковник, — это ваш основной и оборотный капитал?

— Степа-ан Ильич! — протянула Наталья Сергеевна. — Хоть бы в такой-то день!

Сегодня ей не хотелось никаких споров, никаких ссор.

— Как они? — поинтересовался он. — Не пишут?

— Рано еще… А знаете, я всю войну боялась писем. И теперь вот — тоже. Они уехали, а у меня сердце не на месте. А тут еще эти телефоны!

Но она прогнала все свои заботы и стала строгой.

— Прошу, — торжественно пригласила она и повела рукой. — У меня все готово.

Мужчины чинно направились в комнату. Наталья Сергеевна, забрав ребенка, шла за ними.

Круглый стол, выдвинутый на середину, стоял без скатерти. На его голой облупленной поверхности гостей ждало скудное угощение суровой военной поры: буханка черного хлеба, кусок сала, лук, печеная картошка, соль в бумажке, алюминиевые кружки и фляга в потертом защитного цвета чехле. Убранство стола дополняли два или три письма — красноармейских треугольничка.

Мужчины остановились. Наталья Сергеевна заметила: у того и другого напряглись спины.

— Ну, мать… — Барашков широко простер к ней руки и заключил ее в объятия.

Растроганный Степан Ильич стоял рядом.

— Ах, мать, мать… — проговорил Барашков, отпуская хозяйку. В его глазах стояли слезы.

Степан Ильич прошел к столу и остановился, взявшись за спинку стула.

— Садитесь, — произнесла Наталья Сергеевна, прижимая к носу платочек.

Расселись. Василий Павлович руками разломил буханку, солдатским ножом раскромсал толстыми ломтями сало. Свинтив пробку, поровну плеснул в три кружки.

— А нашему герою что? — заметил он притихшего ребенка.

— Я ему припасла мороженого, — сказала Наталья Сергеевна.

— Ну? — предложил Барашков и поднял кружку. — Не чокаемся.

Встали, выпили. Наталья Сергеевна поперхнулась, замахала в рот ладошками. Мужчины, промаргиваясь, вгрызлись в луковицы.

— Ты, мать, хлебца, хлебца нюхни, — севшим голосом советовал хозяйке Василий Павлович.

После первого насыщения настала пора расслабиться. Мужчины расстегнули пиджаки. Барашков содрал с шеи и спрятал в карман проклятый галстук.

— Степан, а помнишь Шарлоттенбург? А? Лесового?

— Ну, спросил!.. — Степан Ильич повесил голову.

Барашков пояснил хозяйке:

— Парень такой был, Лесовой. Ох, парень был!

— Я знаю, — отозвалась Наталья Сергеевна.

Ушедший в свои мысли Степан Ильич глядел в пустую кружку.

— И вот мы тут, — вздохнул он, — старые уже, а он…

Барашков, засмеявшись, махнул на него рукой:

— Старые… Ты еще вон с каких пор себя в старики записал! — Он повернулся к Наталье Сергеевне. — Его, понимаешь, девка танцевать зовет — и хорошая девка! — а он: «Отставить!»

Хозяйка посмотрела на задумавшегося подполковника с нежностью:

— Колючий… как ежик!

Василий Павлович, умело разливая по кружкам, вдруг залихватски, всей щекой, подмигнул:

— А что, может, чокнемся да заорем: «Горько!»

— Вас-ська!.. — зашипел Степан Ильич, сделав страшные глаза.

Смущенная Наталья Сергеевна занялась ребенком: подвинула ему блюдечко с мороженым к самой груди, утерла губы.

Подполковник смотрел на Барашкова зверем.

— Ну что я такого сказал? — стал защищаться тот.

— Язык твой… поганый. Так и вырвал бы! Ух!.. — Замахнулся.

Ребенок, весело наблюдая за ними, рассыпался колокольчиком. Расстроенный Барашков сказал Наталье Сергеевне:

— Все! Теперь опять надулся на полгода. Вот человек… ох и человек же! Весь из шильев! — и, растопырив пальцы, изобразил колючки.

Сравнение понравилось хозяйке.

— Ужас! — пожаловалась она. — Вы бы послушали, Василий Павлович, как он недавно на меня накричал.

— Это он может. Чего бы доброго!

— Когда, когда это было? — ворчливо спросил Степан Ильич. — Чего вы выдумываете?

— Встал как аршин проглотил. «Пр-ровожать не надо!» И зашагал: топ, топ, топ!

— Похоже! — захохотал Барашков. — Узнаю. Ох, Степан, железный ты человек, и я тебя за это уважаю, но… — и с сокрушенным видом покачал обритой головой.

— Спелись, — бормотал подполковник. — Навалились двое на одного. Обрадовались!

Маленький Алеша, доедая мороженое, увлеченно возил ложечкой по блюдцу.

— Нет! — отказался он, когда Наталья Сергеевна сунулась помочь ему. — Я сам.

— Это верно: не мешай! — заметил Барашков. — Положительный мужик!

Побалтывая в кружке остатками водки, он сощурил глаз, точно прицелился.

— Опять ты сейчас, Степан, раскипятишься, а я все ж таки скажу. Сойтись вам надо и жить. Вот что. Не молоденькие — ухаживанья разводить. Сколько можно!

— Ей вот говори! — мотнул головою подполковник. — Все от нее зависит.

Схватив кружку, он выпил одним большим солдатским глотком и с заслезившимися глазами понюхал кусок хлеба.

— Степан Ильич, — жалобно проговорила Наталья Сергеевна, — ну зачем вы? Мы же говорили… Вы же знаете.

Барашков, ничего не поняв, требовательно посмотрел на друга. Степан Ильич рассердился:

— Ну, чего вылупился? Я же говорил: она крепостная. Ее надо выкупать. Или красть! Поможешь мне, Василий? Машину дашь? Мы бы с твоими парнями…

— Тихо, тихо, Степан. Чего ты мелешь? Красть! Ты что, абрек какой?

— А ты ее спроси. Вот же она сидит. Спроси! — Весь динамит в душе подполковника был готов взорваться.

— Нет, Степан, пить тебе больше не надо. Хватит.

— Да не в этом дело, Василий, не в этом! Как ты не понимаешь! Я ей одно, а она мне — ребятки. Я ей другое, а она — опять ребятки. Ребятки, ребятки, ребятки! Хоть головой в стену!

— Нет, братцы мои, — заявил Барашков, — так у вас ничего не получится. А ну молчи, Степан! Не умеешь по-человечески… Молчи! — Усмирив раскипятившегося друга, он обратился к Наталье Сергеевне: — Вы на него не обижайтесь, не обращайте внимания. Он же… знаете? Господи, да если бы я с ним на все такое обращал внимание, перестрелялись бы давно!

Он говорил, успокаивал, убеждал, а захмелевший Степан Ильич смотрел, как бедная Наталья Сергеевна все ниже наклоняет шею, стараясь скрыть лицо, — привычка человека, вынужденного много и тайно страдать. От жалости у него щемило сердце.

— Василий, видал? Укатили и оставили мать без копейки, одни бутылки на кухне. Твои парни способны на такое?

— Степан Ильич! — нахмурилась хозяйка.

— Нас нечего стыдиться, мы свои, — ответил он. — А вот вашим… ребяткам…

— Ты, Степан, вечно придумываешь! — напустился на него Барашков. В то, что молодые уехали и не оставили матери ни копейки, он не поверил.

— А я тебе говорю: не оставили! Зачем мне придумывать? Да вот и она сидит, сам спроси. Спроси, спроси!

Подождав, не возразит ли что хозяйка, Барашков заскоблил щеку:

— Ну, если действительно…

— Степан Ильич, — не вытерпела она, — ох, вы и человек! Да вы подумайте сначала, кому деньги нужней — нам или им? У нас сегодня суббота, по субботам, вы сами знаете, пенсию не носят. Значит, в понедельник принесут. Что, мы один день не перебьемся? А вы… уж бог знает что!

Однако тут ей возразил Барашков:

— Перебьетесь… А если не перебьетесь? Мало ли что! Опять же ребенок… Нет, так не годится. Не положено так. Она же вам дочь родная и должна головой думать.

— Ну? — торжествовал Степан Ильич. — Еще вопросы будут?

На глазах Натальи Сергеевны показались слезы.

— Какой вы… Степан Ильич.

Предупреждая его, Василий Павлович сделал ему глазами: молчи, молчи, а лучше всего — выйди.

Огорченный подполковник с кряхтеньем вылез из-за стола. Из коридора он расслышал голос Барашкова:

— …Он кипяток… не обращайте… Да если бы я на все внимание обращал…

Там, за столом, испытанный друг умело вел свою линию, желая завершить задуманное сегодня же, сейчас.

На кухне света не было, но в проеме окна виднелась фигура человека. Степан Ильич вгляделся: Покатилов. Не лучше ли уйти? Бывший дезертир мельком глянул на вошедшего и не переменил своей сиротливой позы. Скорее наоборот: выгиб его худой спины стал еще горше.

— Хочу задать вам один вопрос, — услышал Степан Ильич. — Можно?

Голос звучал глухо, казалось, его скрадывала темнота. Подполковник, ожидая, привалился плечом к косяку. Тощие лопатки Покатилова под рубашкой несколько раз поднялись и опали: разговор ему давался трудно.

— Я совершил, конечно, преступление… И все такое… Но ведь не на всю же жизнь! Ведь суд же был, наказание! Так сказать, приговор… Сколько же можно? Мне теперь что — до гробовой доски? Или я не человек совсем?

Застарелая боль человека у окна не трогала подполковника. Пока тот выкрикивал свои бессвязные слова, Степан Ильич отвалился от косяка и вздернул подбородок:

— Это надо спрашивать не у меня! Это вы у тех спросите. — И повернулся, чтобы уйти.

Движение вслед за ним было полно отчаяния:

— У кого — у тех?

Уже из коридора подполковник бросил через плечо:

— Кто не пришел.

Когда он появился в комнате, глаза его блестели и он их щурил, будто от яркого света. После разговора с Покатиловым он двигался как на тугой пружине.

Василий Павлович с первого взгляда засек состояние друга. Следя за ним, он докончил разговор с хозяйкой:

— …И мы, конечно, были молодыми. Кто говорит! Но только нам не до дури было. Меня возьми: десять душ у отца с матерью. По одному куску каждому — уже десять кусков. А если по два? Арифметика!

— Воспитываешь? — отрывисто спросил Степан Ильич, расхаживая по комнате.

Барашков внимательно водил за ним глазами.

— Что с тобой, Степан? Какая муха укусила?

— Продолжай, продолжай! Накачивай ума!

«Э, что-то произошло!» Толкнув под столом хозяйку, чтобы молчала, Василий Павлович поймал подполковника за полу пиджака, насильно притянул к себе:

— Да сядь ты, сядь, Степан! Не бегай.

— Пусти… Ну тебя к черту, слушай!

— К черту я еще успею. Сядь, совет тебе хочу дать.

— Какой еще совет? Иди ты, слушай!.. — вырывался подполковник.

— Слушай, Степан. Запомни: чтобы в семье было тихо и порядок, последнее слово всегда оставляй за женой. Не скупись! Понял? — И, отпустив его, захохотал.

Наталья Сергеевна пожаловалась:

— Вы думаете, Василий Павлович, он что-нибудь понимает? Эгоист же. Э-го-ист!

— Я эгоист? — Степан Ильич забегал с новой силой. — А вы-то, сами-то?

— Степан! — предостерег Барашков. — Не забывайся.

— Ты помолчи!.. А кто говорил, что, дескать, пока я жива, пускай ребятки поживут без горя, без забот? Еще, дескать, успеют.

— Ну и что? — Наталья Сергеевна призвала в свидетели Барашкова. — Ну и говорила!

— Ага! А вы подумали, что с ними будет после вас? Или вы собираетесь жить вечно? Так нет, дескать, нас потом уже не будет, нас это не касается! А пока пускай… Потому что вам так спокойнее. Лишь бы не сейчас, лишь бы не видеть! Так кто из нас, теперь спрошу я, эгоист? Кто?.. А-а, вот видите! Страус вы, сударыня… головку под крыло. А ведь жизнь, и это вы знаете, ого-го! И они не скажут вам потом спасибо, когда их петух-то жареный, как говорится, в одно место примется долбить. Нет, не скажут! А долбить он будет, будет!

— О господи! — вздохнула Наталья Сергеевна. — Зачем… ну вот зачем вы так?

Склонив гладко причесанную голову, она катала в пальцах хлебную крошку. Как ей стало легко после душевного разговора наедине с Барашковым! А вот сейчас опять… Маленький Алеша с приоткрытым ртом смотрел то на нее, то на распалившегося подполковника. Наталья Сергеевна порывисто схватила ребенка на колени, крепко прижала, зажмурилась.

— Оставьте меня жить, как я живу, — попросила она, не разжимая глаз. — Я не хочу с вами спорить. Мне поздно переучиваться.

Василий Павлович сделал другу страшные глаза: скажи же что-нибудь, именно сейчас скажи! Чтобы не видеть этой понукающей жестикуляции, Степан Ильич отвернулся.

— Пример ваших угловых жильцов вас ничему не учит? — сердито бросил он через плечо.

Еще крепче прижав к себе ребенка, Наталья Сергеевна вскинула красные мокрые глаза:

— А чему он может научить? Чему? Да, он вор, украл. Но скажите, сколько, по-вашему, надо иметь в кармане, чтобы полезть за чужим?

— Ему нужен был рубль… рубль! — крикнул Степан Ильич.

— Успокойтесь. Рубль у него был. Ему надо было два, если уж вы хотите знать.

— Ну вот, вот!..

— Значит, по-вашему, ворует только тот, кому не хватает одного рубля?

— С вами трудно разговаривать, — пробормотал Степан Ильич. Его угнетало, что всему свидетелем старый друг Барашков.

А Наталья Сергеевна, совсем зажав притихшего ребенка, из последних сил сдерживалась, чтобы не зарыдать. Только что Барашков много и хорошо рассказывал ей о своем старом фронтовом товарище и командире, она слушала и понимала. Так почему же он сам… ведь сам же все поломал!

— Мне жаль вашу несчастную Клавдию Михайловну. Она, наверное, света белого не видит. Ходит по струнке, боится дверью хлопнуть. Не дай бог опоздать с обедом! Не дай, не приведи бог подать вам невыглаженную рубашку! Вы же привыкли только получать. Вы, и только вы, а все остальные — лишь вокруг вас. Ну, как же… а то я не вижу! Вот вы потребитель-то, вы!

— Василий, я думаю, нам лучше уйти, — отрывисто сказал Степан Ильич и угрожающе выпрямился.

— Степа-ан… — негромко предостерег Барашков.

— Оставьте его, Василий Павлович, — устало попросила Наталья Сергеевна. — С ним бесполезно разговаривать. Жестокий человек. Злой и жестокий!

— Уж какой есть!

— Вот потому-то вы и один! — собравшись с духом, вдруг тихо-тихо произнесла она. Ее зрачки остановились, уставились куда-то вдаль. Точно от удара, Степан Ильич вздрогнул и с минуту, не меньше, изучал ее.

— Ошибаетесь! — сквозь зубы процедил он, — Я совсем не потому один. Просто в наше время понимали, что такое долг. Потому мы и войнищу этакую выиграли. Да!

Сейчас главным для него было, чтобы кровь не кинулась в голову, не затмила сознание. Тогда может быть страшно. И он сдерживал себя тем, что выпрямлялся до последнего предела и смотрел на нее оскорбительно свысока.

— Вы упрямый человек, — повторила она горько. — Упрямый… И — злой, злой. Я понимаю, одиночество в старости страшно, но кто же виноват? Сами не сберегли Бориса, а теперь…

— Не сберег! Василий, ты слышишь?

— Конечно! Единственный ребенок, и вы не смогли… Или вы не отец? Или он не родной вам был?

— Да что вы мелете? Вы с ума сошли!

Барашков стал багроветь.

— Я вас уважаю, Наталья Сергеевна, но-о…

— Какие же вы оба!.. Будь Борис взрослым человеком, тогда еще другое дело. Но он же ребенком был! Какая ему война? Что он понимал? Да я бы…

— Василий! — прохрипел Степан Ильич и, задыхаясь, стал рвать ворот сорочки.

Маленький Алеша испугался и заревел. Барашков кинулся к товарищу.

— Степан, присядь. Степан, только спокойно, спокойно…

С треском обрывая пуговицы, подполковник вытянул перед собой руку и, тычась точно слепой, побрел к выходу.

— Уйдите! — он оттолкнул подбежавшую хозяйку. — Не трогайте меня.

Она отскочила и в ужасе обеими руками зажала рот. Помогая товарищу сходить по лестнице, Барашков выговаривал:

— Ах, черти вы, черти! Ну вот что теперь делать?

Они вышли из подъезда. Степан Ильич в изнеможении прислонился к стене. Он сразу потяжелел, согнулся.

— Слыхал, Василий? А?

— Пойдем-ка… пошли. Молчи, молчи, не надо! Помолчим давай. Вот за руку возьмись.

И они тихо поплелись к автобусной остановке.

Ночевать Барашков увез его к себе. Клавдию Михайловну предупредили по телефону.

Назавтра был воскресный день. Василий Павлович спозаранку орудовал с сыновьями в гараже. Стало припекать, когда он посмотрел на солнце и отправился проведать гостя. Степан Ильич, одетый, сумрачный, стоял у окна. После вчерашнего его здорово перевернуло.

У Барашкова вырвался вздох:

— Эх, черти вы, черти!

— А ты знаешь, Василий, что к ней этот… профессор подлезал?

Барашков оживился:

— А то нет! Я сразу увидел. Всю дорогу мылился. Я тебе даже больше скажу, ты только не кипятись: он к ней целоваться лез.

— Врешь!

— Я тебе говорю! Она сама мне по секрету…

— Вот хлюст! А посмотреть — вроде такой весь… культурный, вежливый.

— Я тебе так скажу, Степан. Вся эта культура — как абажур, для глаза. Смотрят люди: вежливый, не матюкается — ну, значит, культурный.

«Он прав, — задумался подполковник. — Как часто элементарную вежливость мы принимаем за душевные качества».

— Не понимаю я таких, Василий. Она ж ему вроде ясно показала… Нет, лезет, добивается! Ухажер!

— Так полагается, Степан. Ты человек дикий, не понимаешь.

— Дикий! — усмехнулся Степан Ильич. — Скорее, старый.

У Барашкова лукаво сузились глаза.

— Ну уж… старый! — и он толкнул друга в плечо.

— А что? Конечно, старый.

— Уж будто! — задирал его Барашков и крепче ткнул кулаком.

— Отстань. Чего ты? — поморщился Степан Ильич.

— А не отстану — тогда что? — и Василий Павлович, вдруг захватив его руку, ловко завернул ее за спину.

— А, черт! — оживился Степан Ильич, и друзья принялись бороться.

Пока они топтались и пыхтели, в комнату заглянул маленький стриженый мальчишка, изумился, испуганно пискнул: «Дедушка!» — и убежал.

Отдуваясь, они разняли руки. Степан Ильич, набирая побольше воздуха, держался за грудь.

— Пацана-то… — проговорил он, — напугали. Вот, скажет, дураки старые.

— Так ведь подкрадется, дьяволенок, как таракан. И не услышишь!

От лица Барашкова отливала бурая кровь.

— Эх, Василий! — проговорил, уняв дыхание, Степан Ильич. — Как подумаешь иногда: и быстро же жизнь пролетела!

Он вдруг выругался так, как не ругался даже на фронте. Барашков понял, насколько горька и безысходна мысль друга об одинокой старости.

— Степан… — после долгого молчания позвал Василий Павлович. — Эх, не хотел я говорить!.. Вот что, Степан. Ломай ты себя, ломай… Характер свой собачий! Ну что это такое? Ты же среди людей живешь.

— А что я… тебе-то чем не угодил?

— Да разве обо мне речь!

— А о ком? О ней? О ее ребятках золотых? Ты что, дурак? Не понимаешь? Ты вот себя сравни. Меня. Парней своих. Да и остальных… Ну?

Василий Павлович осклабился и погрозил другу пальцем:

— Ишь ты… запел! А помнишь, как в метро меня пушил? А ведь я тогда про то же самое. Все идут как положено, а одна или один обязательно против шерсти, против всех. Мол, проскочу, беды большой не будет. А разве на фронте ты таких не видел? Все на передовой, а этот… — и Барашков изобразил рукой вилянье рыбьего хвоста.

— Но мы-то, мы! — страдальчески воскликнул Степан Ильич. — Мы-то разве молодыми не были? А вспомни…

— Погоди, Степан, не кипятись, — остановил его Барашков. — Ты что, хочешь сказать — мы ангелами были? Ага, держи карман! И в огороды лазили, и по садам… Меня, помню, отец ремнем дерет и приговаривает: «И что из вас получится, ума не приложу!» А получилось же! От Сталинграда до Берлина кто прошел? Ну вот! Да разве только это?

Он положил руку другу на плечо, стиснул:

— Или ты думаешь, что на нас с тобой уже и Россия кончится?

Отошел к окну, сунул в карманы руки, тихонько засвистел.

— И все-таки нет, — сказал Степан Ильич упрямо, — хоть ты и говоришь, а мы росли совсем не так. Мы с детства понимали слово «надо». У нас оно в крови сидело. Надо, — значит, вперед! А эти?

— Степан, Степа-ан… — укоризненно протянул Барашков. — Что уж ты на всех то? Ну, есть одна овечка в стаде. Но остальные-то!

Не найдя подходящих возражений, Степан Ильич покрутил головой и хмыкнул.

— Я представляю, заикнись я отцу, что, видишь ли, захотел на море, знаешь, что бы он со мной сделал? Да и тебе не до морей было!

— Сравнил!

— Я о воспитании говорю. Ну что это такое? Сами еще у матери на шее, а уж ребенка завели. Ну ладно, так получилось, завели. Так думайте же о нем! Нет, хоп-топ, поехали. И она сама — хоть бы слово им. Нет, еще радуется!

Глядя по-прежнему в окно, Василий Павлович сказал:

— Ты же ничего не знаешь, Степан, а кипятишься.

— Чего я не знаю?

— А того! Ты знаешь, что ей девка заявила? «Я, говорит, руки на себя наложу, если что!» Ну, в этом роде что-то.

— Уж не из-за этого ли своего? — Степан Ильич с брезгливой миной изобразил очки и оттопыренные губы. — Врет. Пугает.

— А черт ее знает, что ей может в голову взбрести! У меня Василий в техникуме учился. Так что ты думаешь? Одна деваха у них тоже по такому делу возьми сдуру уксуса и хвати! А если и эта вдруг? Что тогда делать? Да она же с ума сойдет! Да и сойдешь. Растила-растила, тянулась-тянулась… Понимать же надо, Степан! Сам знаешь, как одному остаться.

— Мне-то она почему этого не сказала?

Василий Павлович усмехнулся:

— А ты услышал бы? Эх, Степан, правильно она вчера тебе сказала: весь упор ты на себя делаешь. Ну, может быть, и не один ты в этом виноват — бобылем живешь, а все же давай думай и о том, что она тоже человек. У тебя — свое, у нее — свое. Нельзя так, Степан. Эх, бабу, бабу надо тебе в дом. Клавдия Михайловна твоя не в счет. Она — как ординарец.

— Бабу… Ишь, сват нашелся! А ты что вчера — глухой был? Ничего не слышал?

— Да слышал. Как не слышать! Но — только не кипятись, Степан, ладно? Говори спокойно. Ну вот чего ты вчера взъелся на нее? Она же, если разобраться по совести…

Но спокойно вспоминать о вчерашнем Степан Ильич не мог.

— Да как же ты говоришь… Да ведь она же… Да ты подумай только, вдумайся! Я сам, выходит, погубил Бориску, сам повел его под пулю!

Барашков выставил перед собой обе руки:

— Спокойно, Степан… Не говорила она этого!

— Да как же не говорила? Или я глухой? Не сберег я, видишь ли! А я, если ты хочешь знать, только и живу тем, что Борис таким оказался! Я сам в пятнадцать лет винтовку в руки взял! И ты ведь тоже! Так какого же черта…

— Возраст, возраст существует призывной, Степан!

— И пускай существует! Пускай! А мы без всякого призыва. Потому-то нас никто не завоюет и не победит. Да! Нас могут только всех убить! Только! Всех, со всеми! С детьми нашими, с бабами, со стариками, с инвалидами. А победить… вот на-ка! — и, лихорадочно блестя глазами, Степан Ильич показал фигу.

— Все верно, Степан, все правильно. Но, ты думаешь, она так же не считает?

— Нет, не считает! В этом все дело. Мне надо было блат искать, знакомых. Вот как она считает! Пусть бы все другие воевали, но только не мой. А я не могу так, не могу!

Степан Ильич завертел шеей, точно ему стал тесен ворот рубашки. Помолчали. Василий Павлович прохаживался по комнате.

— Ладно, пойду я. — Степан Ильич поднялся. — Работай.

— Чего ты мелешь? Какая теперь работа? Сиди давай!

— Нет, пойду. Не могу.

— Ну, так и я с тобой. Пошли, походим.

— Тебе-то зачем?

— Вот еще! Пойдем, может, где пива выпьем. Ну, не пива — просто посидим. Вдвоем веселее.

Собрался он быстро. Степан Ильич ждал его за воротами. Шагали некоторое время молча.

— Слушай, Степан, — не вытерпел Барашков, — сознайся: свербит вот тут, а? — И постучал себя по груди.

— Свербит, брат, — признался подполковник, глядя себе под ноги. — И зачем меня черт в это путешествие понес? Ведь как все было хорошо!

Василий Павлович помялся.

— Слушай, может, я ей позвоню, а? Не возражаешь?

— Это зачем еще?

— Ну как зачем? Спрошу. Может, с нами позову… Постой, постой, Степан. Не заводись. Все понимаю, больно ударила. Но… Ты думаешь, у меня дома без скандалов? Что ты! Другой раз так разлаемся — дым коромыслом. Плюнь, не обращай внимания. Знай свое, и все. С ними разве сладишь… Ты постой, постой, дай уж до конца договорю. Ведь тянет же тебя к ней! Тянет?.. Ну вот. Чего душу-то ломать? Давай позвоню — не возражаешь? Можно?

— Черт с тобой, звони. От тебя же все равно не отвяжешься.

Они подошли к телефонной будке, Барашков стал набирать номер. Степан Ильич поджался в ожидании. Он представил, как загремит звонок в знакомой квартире. Интересно, кто возьмет трубку?

«Ага, ответили!» Василий Павлович высунулся из будки, стал махать ему рукой.

— Степан, она за какой-то машиной побежала! Куда-то едет, что ли…

— Куда еще? — нахмурился он. — Зачем?

— Иди, сам говори. Там какой-то дурак. — Барашков протянул ему трубку.

— Алло! Кто это? А, это вы… — Степан Ильич узнал голос интенданта и показал Барашкову, чтобы он прикрыл дверцу.

— Вам Наточку? — спрашивал Митасов. — Но я же сказал — она вот-вот придет. Она побежала вниз ловить машину. Алеша уже сидит на чемодане… Как, вы ничего не знаете? Она же уезжает. Да, да, прямо сейчас. Звонили из Геленджика.

— Постойте, постойте… Ничего не понимаю. Куда уезжает? Зачем? Кто звонил?

Оглушенный, совершенно сбитый с толку, Степан Ильич стал слушать обстоятельный рассказ о том, как вчера вечером, уже поздновато, перед тем как укладывать Алешу спать… или нет, виноват!.. Алеша уже спал — зазвонил телефон. Да, из Геленджика, сама хозяйка. Машенька поссорилась со своим Никитой. Он куда-то укатил, она осталась одна, сидит на берегу, не ест, не пьет, молчит… Степан Ильич выругался, а Митасов продолжал выкладывать. Бедная Наточка сходит с ума. Она вчера же заняла денег… он сам отдал ей все, что у него было. В таких делах, знаете ли… Неожиданно он оборвал свой рассказ:

— Вот и она! Передаю трубку.

Слышно было, как Наталья Сергеевна унимает дыхание, — видимо, торопилась, на второй этаж взбежала без передышки.

— Это правда? Вы уезжаете? — спросил Степан Ильич.

— Я должна ехать.

Чувствовалось, что ей некогда, разговор ее задерживает.

— Подождите… Можно, я сейчас приеду?

— Вы не успеете. У меня внизу машина.

Ему казалось, она готова положить трубку.

— Подождите… Может, мне приехать на вокзал?

— Ой, не знаю! Как хотите.

— Я приеду! — крикнул он, но в трубке уже запищало.

Нашел он их возле касс. Алеша сидел на чемодане, рукой придерживал второпях напиханную сумку. Из сумки, точно арбуз, выглядывал гладкий бок ночного горшка.

Посадка уже началась. Наталья Сергеевна в сбитой набок шляпке выбралась из очереди. Степан Ильич подхватил чемодан, сумку.

— Не торопитесь. Спрячьте деньги. Мы еще успеем двадцать раз.

Схватив ребенка, Наталья Сергеевна засеменила впереди. Степан Ильич с трудом поспевал за ней.

— Послушайте, — сказал он, — ничего страшного не произошло. Ну поссорились… Ну и помирятся! Обычное же дело.

Она торопливо шла вдоль вагонов, разглядывая номера.

— Бедная девочка… Она сейчас там одна, кругом чужие люди… Ах, я сама, сама во всем виновата! Я вам не говорила… Они перед отъездом страшно ссорились. Вдруг Машенька меня спросила: «Может, мне не ехать с ним? Остаться?» А я, дура, ей сказала… Ну его к черту, пусть бы он лучше уехал один!

— Вы успокойтесь, — говорил подполковник сзади. — Подумаешь! В войну оставались женщины с кучей ребятишек. Она еще найдет себе…

Она так резко остановилась, что подполковник с оттянутыми ношей руками наткнулся на нее.

— Что вы говорите? Главное — так спокойно, просто… Черствый вы человек! Я же мать! Как вы не поймете!

Он не оскорбился, не вспылил, спокойно переждал, пока она выскажется, потом спросил:

— У вас какой вагон? Десятый? Тогда стойте, вот он. Где билеты?

На билеты проводник только взглянул.

Поставив в тамбур ребенка, Наталья Сергеевна пихнула туда чемодан и с сумкой в руке поднялась сама. На подполковника она не оглянулась.

— Вы мне напишете? — спросил он.

— Когда? Вы же не представляете, что там сейчас!

— Ну… а когда вернетесь? Позвоните? Или мне позвонить?

— Не знаю… Ничего я, слушайте, не знаю. Да и не до этого мне сейчас!

Пропихивая впереди себя чемодан и сумку, она сунулась в дверь, но вдруг остановилась и взглянула на него:

— Посоветуйте вашей Клавдии Михайловне купить хлорофосу. От тараканов. Пусть посыплет в кухне на ночь и закроет дверь.

Она ушла, а Степан Ильич стоял и чувствовал огромную усталость. Зачем он стоит, чего ждет? Ему хотелось уйти, но он решил превозмочь себя и дождаться отхода поезда.

Скоро в окне вагона показалась рожица Алеши. С приплюснутым к стеклу носом он грустно смотрел на подполковника. Наталья Сергеевна, устраивая вещи, мимоходом отпустила ему шлепок. Малыш надулся и стал тереть глаза. О том, что провожающий стоял внизу, возле вагона, Наталья Сергеевна, казалось, и не помнила. Лишь когда по всему составу прошла дрожь, раздался скрип и все колеса медленно поворотились, она мельком глянула в окно, и взгляд ее поразил Степана Ильича пустотой, отчужденностью: в своих мыслях она уже была там, где ее ждали нелегкие материнские обязанности.

Степан Ильич повернулся спиной к набиравшим ходу вагонам и побрел с перрона.

На привокзальной площади стояло несколько машин. По своим делам расходились провожающие. Степан Ильич плюхнулся на сиденье машины и долго ничего не говорил. Шофер смотрел на него с растущим удивлением:

— Что, отец, так и будем сидеть?

Он продолжал молчать. Усталость была такой, будто он только что вернулся из долгого, утомительного путешествия, в которое ему так не хотелось ехать.

— Куда, папаша? — нетерпеливо спросил шофер.

В том-то и дело — куда? На Донскую? Домой? Нет, только не домой!..

Внезапно, точно просыпаясь, Степан Ильич глянул на часы. Было половина седьмого. Он велел ехать к «клубу» на бульвар. «А что? Еще успею», — подумал он и глубоко вздохнул.

СОСЕДИ

О попутной машине или подводе Лиза беспокоилась напрасно. Поезд еще не скрылся и, темный, исхлестанный ливнем, длинно изгибался у семафора, когда в конце пустого мокрого перрона выскочил снизу, из подлетевшего забрызганного мотоцикла, долговязый милиционер в коротенькой накидке. Он откинул с головы капюшон, огляделся и увидел, что опоздал. Лиза стояла одна со своим чемоданчиком. Милиционер двинул плечами, умял коробом стоявший капюшон и враскачку направился к ней, молодцевато ставя длинные тонкие ноги.

В той стороне, откуда свалилась гроза и куда убежал притихший торопливый поезд, быстро очищалось вечернее небо, свежий закат горел в продолговатых блюдечках воды на вымокших досках перрона. Милиционер озабоченно спросил, не везет ли она, случаем, сегодняшние газеты. Свежих газет у Лизы не было, были вчерашние, взятые в день отъезда, и милиционер заметно огорчился. Сдвинув помятую под капюшоном фуражку на глаза, он разочарованно поскреб затылок и еще раз оглядел пустой перрон. В мелких лужицах на досках понемногу унимался резвый блеск, уже нестрашно громоздились в небе величественные развалы туч. С молодых тополей в сумеречном станционном садике капало все реже и крупней. И в тишине, в молчании вдруг откуда-то издалека так явственно, так близко донесся тонкий гудок паровоза, услышался дробный суматошный перестук колес, что милиционер повернул голову и насторожился: впечатление и в самом деле было такое, что поезд зачем-то возвращался. Но все умолкло и заглохло снова, и где-то совсем рядом, за садиком, за рыжим станционным зданием, замычал тоскливым низким голосом теленок.

— Да-а… — проговорил разочарованный милиционер и укрепил фуражку как положено. Оказалось, что ехать ему тоже в Вершинки. Он подхватил Лизин чемоданчик и пошел вперед, ступая все так же враскачку. Голенища сапог не доставали милиционеру до колен, отчего ноги его казались еще длиннее и молодцеватее.

— У нас тут в Антропшине одному лафа в лотерею свалилась, — рассказывал он, отстегивая на коляске сырой брезентовый фартук и усаживая Лизу на сухое теплое сиденье. — Открывает утром газету… бах! — «Волга». У него чуть глаза не выскочили. К родне, к соседям — вся деревня дыбом. А билет, говорят, силком заставили взять: в магазине сдачи не было. Еще, говорят, скандалил, жаловаться хотел.

Расплескивая присмиревшие лужи и мотаясь в рытвинах, мотоцикл понесся по грязной дороге. Остывший влажный воздух уперся Лизе в щеки, — она до горла укрылась плотным фартуком от коляски.

— У нас майор один… — кричал милиционер, наклоняясь к ней, и все гнал, прибавляя ходу, — майор один в каждую лотерею чуть на сотню билетов берет. Кучу! И хоть бы раз… хоть бы рубль вернул! А тут…

Небо стало прозрачным, грозные толстые тучи скатились к горизонту, и оттуда, из подбрюшья притихших к ночи туч, как от чернильного пятна, расползались сумерки. Но было еще светло и рдело позади, и Лиза, оборачиваясь, разглядела на захолодавшем небе умытый, едва обозначенный серпик молодого месяца. У покойной матери на этот случай была своя давнишняя примета, и Лиза тотчас нашарила в кармане, зажала в руке мелочь, рубль с копейками, которые она приготовила для шофера. Теперь весь месяц, до следующего новолуния, должен быть прибыльным. Ее смущало — платить, не платить милиционеру? Она держала в руке деньги и пыталась понять, обидится или нет милиционер, если предложить ему плату. А он, за разговором не забывая следить за дорогой, гнал так, что трещала за плечами просыхающая на ветру накидка.

На станцию он приезжал специально к поезду — спросить свежие газеты. В сберкассе, прежде чем оформить выигрыш, дожидались следующего номера газеты: не будет ли поправки?

— Говорят, порядок такой! — голосисто выкрикивал милиционер, не отворачивая лица от встречного ветра. — Ошибка, опечатка может быть. Да нет, какая теперь ошибка! Дуракам везет.

Говорил он много, без умолку, и все о выигрышах, о слепой игре судьбы. Только перед Вершинками, когда Лиза стала узнавать знакомые приметы — водонапорную башню, выложенную из яркого новенького кирпича, покатые бугры, где некогда тянулась линия окопов, трухлявый муравейник, оставшийся на месте сгнившего, разбитого снарядом дерева, — когда до Вершинок оставалось совсем немного, милиционер спохватился и развязно пригляделся к попутчице.

— А вы сами-то… Что-то я не знаю вас. Надолго к нам?

Перемена в милиционере не понравилась Лизе. Вот так же ухажеристо начал преследовать ее в первый день дороги молоденький лейтенант, часто чистивший свои щегольские сапожки. От запаха гуталина у Лизы разболелась голова, а франт лейтенантик, не оставляя надежду втянуть Лизу в беседу, уже называл ее землячкой и рассказывал о том, что где-то в этих местах, очень лесистых, знаменитых партизанской борьбой в Великую Отечественную, недавно изловили долго скрывавшегося негодяя — бывшего старосту при немцах, предателя и душегуба. Был суд, естественно — «вышка»…

Рассказывая, лейтенантик то и дело форсисто щелкал крышкой новенького портсигара, всякий раз галантно спрашивая разрешения закурить. Ухаживания скоро надоели Лизе. Строго глядя в юное румяное лицо лейтенанта, Лиза сухим учительским тоном, какой она хорошо усвоила на последней практике, внесла в его рассказ несколько поправок: во-первых, фамилия предателя Урюпин и был он не старостой, а начальником полиции, во-вторых, поймали его не так уж недавно, а больше года назад и, в-третьих, совсем не здесь, а где-то на севере, в далеком лесничестве, а здесь, вернее, в районном центре, его только судили. Лейтенантик, кажется, попался догадливый — лучше всякой грубости охладили его эти педантичные «во-первых», «во-вторых»… Он стушевался и оставил Лизу в покое. Интересно, хватит ли догадливости у развязного милиционера?

— Во-первых, — ответила Лиза, — я не к вам еду, а к себе…

— К себе-е! — подхватил милиционер, все более настраиваясь на игривый разговор. — Это к кому же тогда? То есть чья же будете?

Нет, этого не проймешь. Укрываясь от его настойчивого взгляда, Лиза совсем загородилась фартуком и ответила отрывисто одним словом — назвала фамилию отца.

— А-а… — с невольной интонацией протянул вдруг милиционер и почему-то сразу потерял всю разговорчивость. Лиза решила, что обязательно вручит ему деньги за проезд и не примет никаких отговорок.

Перед деревней мотоцикл нырнул в овраг, расплескал ручьишко и полез наверх, подвывая и елозя по размытой скользкой крутизне. Сколько жила Лиза, столько помнила этот овраг — тут был когда-то противотанковый ров, но время забрало свое, и старая преграда для врага мало-помалу обрела обычный мирный вид: поосыпались края, всегда была вода и сырость, и разрослись кусты, в которых ребятишки, разоряя гнезда, собирали пестренькие, словно деревенский ситчик, яйца. В первые годы после войны овраг был маетой для лошадей, и тогда много толковали о постройке моста. Постепенно все уладилось само собой: лошадей теперь в колхозах не осталось, а для машин, для мотоциклов что яма на дороге, что разъезженный на обе стороны овраг — с разгону только грязь летела из-под бешеных колес!

— Ой, смотрите! — внезапно оживилась Лиза и, бросив фартук, схватила за руку милиционера.

В кустах, поглядывая на проезжих, кормился листьями теленок не теленок, скорей комолая корова, только какой-то дикой, недомашней масти, с коротеньким, почти собачьим хвостиком и с крупной, как у верблюда, головой.

— Гришка! — с досадой изумился милиционер, немедленно остановив машину. — Ведь вот же чертова скотина! Опять явился.

Услышав голоса, зверь из кустов мотнул хвостишком и больше не оборачивался. На его горбатой крепкой морде Лизе почудилось обиженное выражение.

— Узнал, паразит! — засмеялся милиционер и рассказал, что новорожденного лосенка подобрали нынешней весной возле самой деревни — видимо, приковылял по следу убитой браконьером матки. Ну, приютили, выходили, за лето он вымахал с настоящую корову. Недавно из областного центра пришло распоряжение выпустить лося в лес.

— Как будто его кто держит! — Подкручивая что-то на руле, милиционер пытался запустить мотор. — Раза три прогоняли. Является как миленький! Вчера сам отвел его. Привязал вот к коляске и — аж за Глазыри. Думаю, заблудится да и пристанет где-нибудь к своим. А он — видали?

Своей верблюжьей длинной головой лось без помех прокладывал в кустах дорогу, все глубже забираясь в заросли. Скоро лишь треск и колыхание веток обозначали путь пасущегося зверя.

— Постреливает кто-то у нас тут, промышляет в лесу, — сощуриваясь, проговорил милиционер и наконец запустил мотор. Поехали, опять набрали скорость. — Разве в одиночку за всем лесом уследишь? Тут армия заблудится — не найдешь.

Лес был действительно без конца и края. Ребенком, школьницей, на уроках географии Лиза узнала, что здешние леса являются остатком некогда дремучих, почти непроходимых древних дебрей. Учитель внушал ученикам, какое это историческое достояние народа и страны — лес, достояние не только в смысле богатства, но и, что видно опять же из истории, в смысле обороны от всяческого иноземного врага, от того же Батыя, например, завязшего со своими полчищами в лесах под Новгородом; а если искать примеры посвежее, то далеко и ходить незачем: в войну, при немцах, в этих лесах действовала целая партизанская республика и справиться с ней оккупанты так и не смогли.

Милиционер рассказал, что теперь в лесу отведены промышленные дачи для вырубки и вывоза древесины, но это в глубинке, возле Глазырей, где лес перестоялся и гниет, а здесь, в Вершинках, образовано охотничье хозяйство с целым штатом егерей и объездчиков. Еще Лиза узнала, что молодой, недавно назначенный начальник охотничьего хозяйства по всем повадкам «жук порядочный», и милиционер не надеялся, что при нем браконьерам наконец-то «прижмут хвост».

— Ну да попадутся, я не тороплюсь, — значительно проговорил он. — Есть тут у меня одно соображение.

Мотоцикл лихо влетел в улицу, расплескал на обе стороны большую лужу, и Лиза, держась за утлые края коляски, невольно стала подниматься и с нетерпением высматривать: ага, сейчас вон… вон уже виднеется… совсем немного остается!..

В родной деревне Лиза не была четыре года и постепенно так отвыкла, что не приехала бы, как она считала, никогда, если бы не досадное распределение: вдруг, совершенно неожиданно, ей выпали Глазыри, дальняя лесная деревенька в родном краю. Володька, легкий, беззаботный человек, взял направление туда же, в небольшую сельскую больничку, хотя у них в медицинском распределение проходило куда удачнее. Он утешал Лизу: «Подумаешь! Три года отработаем, а там…» Три года! Легко сказать… Она была расстроена, едва не плакала. Все поломалось сразу, полетело кувырком. Правда, остаться в городе у нее надежды не было с самого начала, но все же она ждала чего угодно, только не Глазырей…

Провожая Лизу, Володька обещал приехать недели через две. За это время она намеревалась все же разузнать, нельзя ли устроиться где-нибудь поближе к Вершинкам, — уж слишком глухим, окаянным местом помнились ей эти захудалые лесные Глазыри. Названием деревни стращали не только расшалившихся ребятишек, грозя, что вот выскочит из леса леший и утащит их в Глазыри, но и взрослых девок, например желая им в сердцах, чтобы замуж они вышли не в веселую хорошую деревню, а именно в эти нелюдимые далекие Глазыри. Таким образом, деревенька в лесу с детских лет представлялась Лизе едва ли не краем света. Потом, в школе, она уже не удивлялась, что тех Глазырей боялись даже немцы — где-то в окрестностях там находилась база партизанского отряда.

В Вершинках, когда Лиза уезжала на учебу в институт, оставались отец и мать, и она уезжала с легким сердцем, всей душой веря, что едет, как назвал ее отец, «передовым из всей семьи». «Выучишься, дочь, — наказывал он ей, — потом и нас заберешь отсюда. Знаешь, сколько наших, деревенских уже перетащилось в город! А чем мы хуже? Чем?» И она поехала, чтобы уже не возвращаться, и за все четыре года в институте нисколько не рвалась домой, предпочитая даже на каникулах работать в пионерском лагере. В первый год она еще хотела съездить, как и все, но в комитете комсомола предложили поехать пионервожатой в лагерь, она подумала и согласилась, а уж на следующий год все получилось как бы само собой — так вот и не съездила домой ни разу.

Год от году родная сторона все больше представлялась ей неинтересной, безнадежно проигрывавшей по сравнению со всем остальным миром. Те же Глазыри… что в них? Только пугать людей! И Лизой овладевало желание не дать себе заглохнуть в беспросветном лесном краю, а непременно повидать все существующее на земле, и в этом отношении годы учебы были порой узнаваний и открытий, когда какой-нибудь обыкновенный поход с одной ночевкой приобретал для нее характер неизведанной новизны. С жадностью молодости она с головой ушла в новую жизнь и мало-помалу привыкла жалеть всех, кто оставался жить, стареть и умирать на одном привычном, обжитом месте.

Известие о смерти матери попало к ней с большим опозданием. Была она в походе с несколькими ночевками, и листочек телеграммы, дожидаясь ее, покоробился и выцвел. Оправдываясь, начальник лагеря покаянно разводил руками: «Мы вызывать хотели, да как?» Лиза держала листочек и почему-то думала об одном и том же: как плакала мать, провожая ее, будто чувствовала, что больше не увидятся. Болела она или не болела? Лиза ничего не знала. Что было делать? Ехать? Но теперь-то! Она представила бугор земли, пустую избу и, молча вытирая щеки, замотала головой, когда начальник лагеря предложил ей отпуск для поездки. Нет, нет, потом. Только не сейчас! Она даже уперлась бы, вздумай кто-нибудь тащить ее домой силком, — такими отчужденными, неласковыми представились ей родные Вершинки.

В те дни мать не выходила у нее из головы. Не дождалась, пока Лиза отучится… Даже не повидались! Так кто же знал, кто мог предполагать? Потом, когда первый приступ раскаяния в своей черствости немного прошел, Лиза стала испытывать обиду за мать, жалость к ней еще и за то, что она, бедная, так и не увидела всего, что было интересного в жизни. Что ее держало в деревне, что вообще удерживает всех на тех местах, где они живут? Ну уж нет, решила Лиза для себя, она-то будет счастливее матери. Три года, о которых говорил Володька, представлялись ей пределом. А больше она не выдержит. И без того достаточно — ведь целых три года!

Пришло письмо от отца, обстоятельное и слезливое. Сначала он сделал упрек, что дочь не приехала на похороны, но тут же добавлял: «Хорошего мало было, глаза бы не глядели». Мать, как писал он, подстерег несчастный случай — угорела. Что-то обидное, ненастоящее показалось Лизе в такой скоропостижной и нелепой смерти матери. Как угорела? Скажи-ка вот кому-нибудь, что у тебя мать умерла не от болезни, а угорела! Дико, язык не повернется. И это еще больше настраивало Лизу против возвращения домой. Одного ей было жалко — того, что мать не дождалась, покамест Лиза окончит институт. Они с Володькой обязательно забрали бы их с собой — и мать, и отца, увезли бы их в большой город, где ни о каком угаре никто не слыхивал. А теперь? Теперь у нее оставался один отец. Интересно, согласится он уехать оттуда или не согласится? Должен согласиться!

Осенью отец приехал сам, отыскал ее в общежитии. Он постарел, усох и много суетился.

— Ума, ума не приложу! — убивался он, рассказывая о несчастье с матерью. — Работа моя тебе известная. Лесище-то — заберешься когда чуть не к черту на рога да там и заночуешь. А тут еще начальник новый — молодой, ученый. Ну, спрос, контроль и все такое. Дня два, однако, не было меня тот раз. И вот приехал, а она… И за каким ей дьяволом та печка понадобилась?

Лиза молчала — чувствовала, что сейчас заплачет. В тесной узкой комнатке общежития они сидели близко друг против друга. Лиза слушала его растерянный рассказ, сдерживая слезы, представляла себе мать такой, какой она запомнилась ей в день отъезда, и сильно, так, что становилось уж совсем невмоготу, жалела ее, бедную. Только сейчас, видя, как отец, рассказывая, покаянно мнет пальцы, не находя им места, она вдруг поняла, какое вынужденное, невеселое житье было у ее несчастной матери в деревне. В парнях, как она слышала, отец без памяти любил соседку, долго домогался ее, даже угрожал, но не добился ничего. Мать это, конечно, знала, как знали все в деревне. И все-таки она пошла за него замуж. Зачем? Много их, этих «зачем», возникло у Лизы за последнее время.

Отец все говорил и говорил, словно оттягивая расспросы дочери:

— Угар, ведь он, зараза, как? Он хуже всякого врага. Так подкрадется, что и не учуешь.

Да, да, кивала Лиза и ниже наклоняла голову. Она представила, как одиноко ночевалось матери в пустой избе. Наверное, долго не могла заснуть, ждала, когда воротится отец, задумалась, забылась, да и… В войну, как знала Лиза из рассказов на деревне, та самая соседка, которую любил отец, вот так же уморила заночевавших у нее в избушке немцев. Угар из деревенских печек валил вкрадчиво, но наповал.

Отец вздохнул и со слезами посмотрел на Лизу.

— Двое, двое нас с тобой теперь осталось, — искренне и горько всхлипнул он, и эта искренность так больно уколола в сердце, что Лиза заплакала навзрыд.

Поплакав, Лиза словно побыла на могилке матери и отошла душой. Она провожала отца на вокзал, провожала одна, без Володьки, стеснявшегося будущего тестя, и отец, с мешком и чемоданом, был деловит, хотя суетился все так же много и озабоченно. О жизни Лизы он не расспрашивал, знакомство в общежитии с Володькой его как будто не затронуло, и, лишь когда посадка завершилась и они снова вышли из вагона, переживая те немногие минуты, которые всегда томят перед отходом поезда, отец вздохнул и сказал ей как взрослому человеку:

— Что ж, Лизавета, у тебя, я гляжу, многое решено. Но вот тебе мой сказ: не торопись, ох не торопись! Замужество от тебя не убежит. Надьку помнишь? Одних лет с тобой, подружками были. Посмотрела бы, как сейчас живет! А всего писать-считать научилась. Ну, да ладно, не сейчас об этом.

В городе он пробыл чуть больше суток, но за это время успел повидаться кое с кем из своих, деревенских, живших теперь здесь.

— Много, много наших поустроилось. Перепелкины, Саврасовы — не помнишь? Ну, да где тебе! Еще маленькой была. — Неожиданно спросил: — А у вас-то назначение куда будут давать? Как, не оставят тебя здесь?

— Что ты, папа! Исключено.

— А… потом? Никак будет нельзя?

— Потом можно. Но сначала надо отработать.

— Сколько же?.. Три года? И-их ты!.. Подходяще. Ну да ладно. Уж как-нибудь перетерпим. Правда?

Лиза стала спрашивать о деревне, о знакомых; отец, поглядывая на вокзальные часы, махнул рукой:

— Чего там нового? Приедешь, сама увидишь. Надоело мне все хуже горькой редьки. Глаза не смотрят.

«Это он из-за смерти мамы», — подумала Лиза и спросила о процессе над Урюпиным. О суде над пойманным предателем писалось в областной газете, даже в «Известиях» была заметка. Отец опять пренебрежительно махнул рукой — он словно отмахивался от неприятных воспоминаний.

— На следствие опять таскали всех. Толку-то? Одни уже померли за это время, другие и не помнят ничего. Так, подписали кое-что.

Она расспрашивала об Урюпине, потому что память о войне всегда жила в деревне, можно сказать, осталась в ней навечно. После войны народилось уже несколько поколений, но и они, подрастающие, то и дело сталкивались с тем, что было при фашистах, в оккупации. Вспоминались разные люди, назывались места. Может быть, оттого, что с нашествием врага так или иначе боролись все, кто был живой в то время, война оставила по деревням свои непреходящие следы. А уж о семье Лизы нечего и говорить: брат матери, дядя Устин, был здесь одним из руководителей партизанского подполья, схвачен карателями и казнен.

Урюпин тоже был таким напоминанием о войне, и с его поимкой, с его разоблачением словно бы круги пошли по устоявшейся воде — так живо, так наглядно поднялось все в памяти людей. Особенно интересным представлялось это тем, кто не знал войны и судил о ней лишь по рассказам взрослых. Сама Лиза, конечно, только слышала о бывшем начальнике полиции, но представить его не могла, не получалось. Человек-предатель!.. И она охотно побывала бы на суде, постаралась бы вникнуть и понять. Тем более что именно Урюпин выследил и поймал дядю Устина, отвез в Антропшино, в гестапо, заслужив какую-то награду. И ее удивляло, что отцу все это было так неинтересно. Можно подумать, что предателей ловят каждый божий день!

— А на суде был? — выспрашивала Лиза.

— А как же! Вот так вот, как тебя, видел. Опух весь, лысый, не узнать совсем. И как только его нашли! Я бы мимо прошел — не повернулся.

— Расстрел?

— Знамо дело. А не отпирался, не отказывался, во всем сознавался. Его, по-моему, и стрелять-то сейчас… Сам бы подох. Ему приговор читают, а он словно медаль выхлопотал. Не жилец и без расстрела.

У отца с Урюпиным была какая-то давнишняя, еще довоенная, житейская вражда, и теперь в его словах Лиза уловила чувство собственного превосходства, словно приговор предателю учел и эту давнюю деревенскую распрю. «Интересно, мстил он или нет отцу?» Однако расспрашивать было некогда, да и не место.

За разговором не сразу заметили, как тихо, неслышно тронулся поезд. Вскочив на подножку, отец нырнул в вагон и только потом спохватился и стал настойчиво высовываться, словно желая узнать, с каким впечатлением остается дочь в городе. А Лиза еще долго стояла на перроне. Урюпин Урюпиным — это все было когда-то, до нее, — но что же с матерью-то? Ничего отец не объяснил. Угорела, и все. А приехал, не дождался. Зачем? Истосковался? Сейчас, глядя вслед меркнущим огонькам убегающего поезда, ей казалось, что всем — и неожиданным приездом, и своей одинокой бесприютной жизнью — отец как бы просил у нее в чем-то прощения. Но в чем, в чем? В смерти матери? Что недоглядел, не уберег? Ей было жалко его, и все-таки она не могла отделаться от впечатления, что отец в этот свой негаданный приезд походил на человека, измученного какой-то долгой ложью и потерявшего возможность загладить застарелую вину.

Тогда же, на вокзале, Лиза подумала о том, почему ее не тянуло на каникулы домой: слишком уж неладно жили мать с отцом, слишком молчаливо, неуютно. Тогда, школьницей, она еще многого не понимала, на многое не обращала внимания, но сейчас, став взрослее, зорче, приглядистее… Ах, уезжать им надо было из Вершинок, давным-давно уезжать! Уехали же какие-то Саврасовы, Перепелкины — и вот живут, не знают горя. И мама бы осталась живой, и сама жизнь у них с отцом пошла бы, видимо, иначе. Менять, все надо менять!

С тех пор как состоялось незавидное распределение в институте, Лиза в глубине души, наедине с собой, не переставала чувствовать перед отцом тайную непроходящую вину. Дело в том, что ее сокурсница, отличница, одна из всего выпуска была оставлена в аспирантуре. Выходит, учись Лиза получше, будь отличницей, ей не пришлось бы отправляться в эти проклятые Глазыри. Следовательно, ее долг теперь, можно сказать, обязанность любым путем помочь отцу осуществить стремление уехать от всего, что вызывает неприятные воспоминания. Если уж маме, бедной, не пришлось, так пусть хоть он!

Милиционер затормозил, не спрашивая где, и, указывая, качнул острой коленкой:

— А вон и папашка. Смотри ты, обрадовался!

Лиза и не заметила, как отъехал мотоцикл.

За время, что они не виделись, отец постарел еще больше. Пока он припадал к ней, ликовал и плакал, Лиза поцеловала его в седую неопрятную голову.

— Не сообщила-то почему? Я бы встретить приехал… Все добро-то? — неожиданно засмеялся он и, утирая слезы, потащил чемоданчик в калитку.

Дом после матери изменился сильно. Больше чем когда-либо раньше, почувствовала сейчас Лиза потерю матери и, едва вошла, сразу же села — подкосились ноги; стоило больших усилий не заплакать, не завыть по-бабьи, причитая горькими словами. Так больно стало, так рвалось сердце!

Отец, не замечая, что с ней делается, суетливо собирал на стол. Он стал какой-то подвижный, будто только затем и убавился в теле, усох, чтобы проворней было управляться в тесной кухне. Чего он там ставил на стол, Лиза не разглядывала, но, когда показал ей начатую поллитровку и, маленький, седой и радостный, спросил: «Ничего, дочь?» — она переборола, одолела боль и улыбнулась еле-еле, через силу: ничего. Бутылка была заткнута скрученной из газетного обрывка пробкой.

— Может, помидоров попросить?.. Лизавета? — позвал отец, добиваясь внимания загоревавшей дочери. — Помидоров, может, говорю, соленых, а?

— Что ж…

— Тогда ты вот что: возьми тарелку да сбегай за плетень. Иди, иди, я тут сам.

«За плетень…» Это было давнишнее, привычное, так еще при матери говорили о соседке.

— А даст? — совсем придя в себя, спросила Лиза. Прежде, сколько она помнила, ни соседка к ним, ни они к соседке не ходили. Вражда не вражда, а что-то такое… замороженное — одним словом и не назовешь. Но это Лиза помнила отлично и теперь была удивлена, что у отца с соседкой наладились какие-то отношения. «Видимо, на похоронах помирились», — подумала Лиза, постепенно входя во все, что забылось.

— Кто не даст? Дурная-то? — удивился отец. — Да у нее хоть глаз попроси. Весь белый свет раздаст. Хотя стой. Сиди, сам схожу. А то еще обслюнявит всю да выть примется. Гляди-ка, радости-то!

Он убежал, оставив дверь настежь, и от этой бесхозяйственно брошенной двери, от всего стариковского запустения вокруг Лизе показалось, что сидит она не в уютном родительском доме, а в какой-то неухоженной проходной избе. Под ногами белела яичная скорлупа. Лиза наклонилась, но нет, не подняла — настолько скорлупа была затоптана в немытый пол.

Клацая когтями по дереву, в избу из сеней воровато заглянул большой нарядный петух, увидел Лизу и удивился — не ожидал чужого в доме. «Кыш!» — махнула на него Лиза, поднимаясь из-за стола, и петух возмущенно шарахнулся.

— А-а, язва! Пожаловал? — послышался на крыльце отцовский голос. — Первый мой помощник теперь, — пояснил он, появляясь с полной доверху тарелкой мокрых красных помидоров. — Но жулик! Чуть я из дому, он в дом… А ты чего сидишь гостьей? Ты теперь по-козырному садись. Тут твое все — привыкай. Вот сюда садись, сюда. Нет, нет, и не упирайся! Тут мать сидела, тут и тебе сидеть.

И он пересадил Лизу по-своему и остался доволен ее покорностью.

Она понимала, что отец сразу, с первой же минуты хочет все поставить на свои места и был доволен, что это ему как будто удается. Но ведь он еще не знал ни о Володьке, ни о распределении!

— По-козырному… — усмехнулась Лиза, неловко усаживаясь за столом. — Еще как придется.

— А что? — насторожился отец. — Тебя куда назначили?

— В Глазыри пока досталось.

— В Глазыри-и?! Да они что там, с ума посходили? Сказала бы ты им: дуйте-ка, мол, сами туда, в эти самые Глазыри! Нашли планету!

— Ничего, папа. Я думаю в район съездить. Может, еще здесь удастся остаться.

— Конечно! И ты съезди, и я. Как это можно? В Глазыри! Да пусть они сами туда едут.

— Тебе ездить незачем, папа. Я сама.

В тоне, каким это было сказано, он почувствовал раздражение и покорно уступил.

— Ну, гляди, гляди, дочь. Я же как лучше…

Он уступал ей, будто заискивал, и такая уступчивость почему-то ожесточала Лизу. Почему он так заглядывает ей в глаза? Чего боится? Точно не родная дочь приехала, а, скажем, ревизор. Она подумала, не сказать ли уж сразу и о Володьке, и все же решила ничего пока не говорить. «Да что это я, как с цепи сорвалась?» — удивлялась она и унимала свое раздражение. Но встреча и в самом деле показалась Лизе странной: вместо обоюдной радости каждый точно держал за пазухой припрятанный булыжник. Однако что за булыжник? И для чего?

— Дома кто? — раздался вдруг с порога негромкий голос, и Лиза вздрогнула: она не слышала ни шагов, ни скрипа двери. Соседка старуха, высокая, нескладная, вступила в избу и, словно уставший после тягостной работы человек, опустилась там же, у порога, на краешек скамейки. Незваный гость, она в смущении утерла кончиком косынки губы.

— Уж посижу, Петрович, не обессудь, — промолвила соседка, увидев, что отец, едва она вошла, отворотился. — Сколько лет не видела.

Отца она как будто не замечала и лишь разглядывала Лизу — сидел, упершись в лавку, немолодой, надсаженный годами человек и думал что-то невеселое, слезливое. Поймав под подбородком уголок платочка, старуха покачала головой и промокнула глаз.

— Ну, ну, ну! — прикрикнул на нее отец. — Давай ты еще… Не хватало нам тут!

— Уймись ты, уймись. Не строжись хоть ради такого-то дня, — обратилась к нему соседка с таким тихим, терпеливым укором, что понял бы даже посторонний: многое, слишком многое связывало этих людей, не только долголетнее соседство.

Лиза взглядывала то на отца, то на соседку и не могла представить обоих, уже разбитых старостью, в былые, славные их времена — молодых, смешливых, скорых на ногу, на шутку. Когда же повернуло от любви на ненависть? Была война, в деревне были живы впечатления тех, кто уцелел от оккупации, и Лиза помнила, что отец всегда считал соседку виноватой в гибели дяди Устина. «Она, она его сгубила!» — бывало, говорил он, на что мать только опускала голову или спешила отвернуться и уйти. Она о своем казненном брате вообще почти не говорила — вернее, избегала говорить. «Но почему, почему?» — вдруг только сейчас вступило Лизе в голову. Раньше она считала, что матери тяжело, но сейчас, глядя на соседку и на отца, проживших бок о бок столько лет и ставших в конце концов едва ли не врагами, Лиза подумала, что в глубине этих соседских, не во всем понятных отношений лежит что-то не выясненное до конца — по крайней мере, для нее. Да, судьба дяди Устина развела их и поссорила, но почему не наоборот — не связала еще крепче, не сроднила?

Для здешних мест дядя Устин был человеком знаменитым. По прежним рассказам, каратели поймали его здесь, в Вершинках, но казнь он принял в Глазырях, где находился центр партизанского подполья. Сразу после оккупации велось большое следствие. Опрашивали и отца, и многих из деревни, опрашивали долго, почти год, потом все улеглось, забылось, но с той поры отец уже злобился, причем не только на соседку (что Лизе, по ее тогдашним представлениям, было вполне понятно), но даже на мать с дядей Устином. На них-то за что?

Сейчас, вернувшись в родной дом уже взрослой, Лиза увидела, что ничего не изменилось, скорее наоборот: отец с годами сделался еще непримиримее и словно обозлился на весь белый свет. Дядя Устин погиб давным-давно, теперь не стало матери, в живых и рядом оставалась одна соседка, и отец, как Лиза убедилась только что, словно воспользовался случаем лишний раз бросить ей в лицо всю свою обиду, всю накопившуюся злость. И все же мама, как Лиза помнила, с соседкой зналась и делала отцу уступку лишь в одном — ни в дом к себе ее не пускала, ни к ней сама не ходила. И было удивительно, что ради Лизы старуха переступила вековой запрет.

— С праздником, тебя, Петрович, — проговорила соседка, как бы извиняясь за свои неуместные слезы.

— Ладно, ладно, — отмахнулся отец. — Я гляжу, у тебя еще курицы бродят незнамо где, а ты как в кино заявилась. Чего сидеть, чего глаза пялить? Люди как люди. Иди, слушай, иди, у нас своя радость.

Старуха поднялась.

— Не обессудь Петрович… Да уж иду, иду. Не сверкай глазищами-то!

— Папа! — возмутилась Лиза, едва соседка вышла. — Ну зачем ты так?

— А-а!.. — с неожиданной злобой процедил отец и громко захлопнул дверь. — Сидит и сидит. А чего сидит, чего высматривает? Я бы их с Урюпиным-гадом одной пулей расстрелял!

— Ну, ты совсем уж!.. — Лиза смешалась и умолкла. Ей было неловко за неприкрытую грубость отца. Пускай бы посидел человек. Уж ради мамы, ради ее памяти мог бы потерпеть. Нет, выгнал, как побирушку.

Удивительное дело: да тот ли это дом, в котором Лиза родилась и выросла, та ли это деревня, откуда она уезжала на учебу? Или просто сама она теперь смотрит на все совершенно иными глазами? Старая Константиновна, многолетняя соседка… Неужели это та, в кого когда-то был безнадежно и, видимо, обидно для своего самолюбия влюблен отец? И уж конечно она никак не походила на человека, совершившего подвиг. Но как ни удивительно, а все это было, не отнимешь: и любовь, и молодость, и подвиг, старуха и немцев «угробила», и в руках гестапо побывала (одно слово чего стоит — гестапо!).

И все-таки отец… Конечно, корни его неприязни, его застарелой мстительности были гораздо глубже того, о чем думала и до чего пыталась добраться Лиза. Что-то недоговоренное слышалось Лизе в злых словах отца, и она подумала, что многое еще придется ей узнать, понять и разложить по полочкам. Пока же она не переставала жалеть одинокую старуху, обиженно уковылявшую к себе, в сиротскую избу. А житье Агафьи Константиновны представлялось Лизе истинно сиротским. Пока было здоровье, соседка, как и мать, как все женщины в деревне, работала на ферме, однако постепенно стали сказываться издевательства в гестаповском застенке. После смерти ночевавших у нее в избе карателей Агафья Константиновна была увезена в Антропшино, в гестапо, и, если бы не стремительное наступление наших войск, ей не ходить бы больше по земле…

Постепенно остывая, отец спросил:

— Что, жалко стало? Так иди, вороти. Она прибежит. Радешенька прибежит.

— Да ну тебя! Так обидеть человека.

— Это ее-то? Ее обидишь! Нашла о ком горевать. Да я ее… Вот поминать только не хочется ради такого дня. Я тебе еще порасскажу! Ты тут многого не знаешь.

А Лиза вспомнила, как незадолго до отъезда на учебу в город она застала мать с соседкой у плетня, там, где был когда-то перелаз в соседний двор. Они стояли за кустом черемухи, каждая в своей ограде, что-то говорили, плакали, сморкались.

— Ах, Лизавета, — умильно говорил отец, закончив хлопоты и радостно располагаясь за столом напротив дочери, — не суждено нам, видно, с тобой жить в городе. Три года! А там еще три, а там… — Махнул рукой. — Ладно, здесь будем устраиваться. Живут же люди, правда? Ну и мы не пропадем. Ничего, проживем. Не думай.

Узнав о том, что было одно место в аспирантуре, он расстроился:

— Конечно, дочь, где уж нам с тобой! Сейчас все больше по знакомству, по приятельству… А у той, что осталась-то… У ней кто отец с матерью?

Лиза поморщилась:

— При чем здесь отец с матерью? Просто круглая отличница. Во-первых, у нее и после школы медаль, а во-вторых, и училась она все время без четверок.

Отец засмеялся, затряс седой головой:

— Ах, Лизавета, Лизавета! Ничего-то ты еще не понимаешь. Ну да поймешь, научишься. Жизнь научит.

— Папа, я с тобой не согласна!

Он ее не слушал.

— Невезучие мы с тобой, дочь, вот что. У людей, как глянешь, все, а мы с тобой… И уж так обидно, так обидно станет иногда — ну прямо сил никаких нет. Урюпина-то, гада, когда поймали… Ты думаешь, легко пришлось? Опять все сызнова пошло. Как, да где, да почему…

— Ты-то при чем? — посочувствовала ему Лиза.

— Вот то-то и оно! — подхватил отец. — И я им то же. Или мы с ним друзья-приятели были? Нашли с кем равнять! Гад он, и я до войны это знал. Да, до войны. Его еще тогда видно было. Ты вот поспрошай-ка, как мы с ним схлестывались. Что ты, дочь, насмерть бились! Я его духу выносить не мог!

Подступало давнее, прошедшее, но не забытое. Девчонкой она только слышала о том, что было прежде, но близко к сердцу ничего не принимала — какое у ребенка соображение! Но теперь хочешь не хочешь, а примешь на себя все, чему становишься наследником, с чем тебе придется жить, — кстати, неважно где: здесь, у отца, или в далеких, страшноватых Глазырях.

— Мстил он тебе, папа?

— А ты как думала? Так вот поди-ка, докажи. Никому, дочь, ничего сейчас не докажешь. Слушать даже не хотят. Там, куда таскали-то, я так и заявил: «Расстреливайте, говорю, меня с этим гадом лучше, чем так…» Отвязались. Но только и сюда вот, — он сильно, возбужденно постучал по груди, — и сюда вот, доченька, заглянуть бы следовало! Ты думаешь, даром все проходит? Даром?.. Или мать-покойница… — Он вдруг дернулся, уронил слезу и неумело, кулаком стал вытирать глаза.

— Папа… — взволнованно привстала Лиза, пораженная неожиданными отцовскими слезами. Никогда раньше она не представляла, что все прошедшее и, как ей думалось, исчезнувшее навсегда так сильно задевает его жизнь. А выходит… И Лиза, глядя, как он обиженно, по-ребячьи вытирает глаза, готова была сама заплакать: таким несчастным, жалким показался ей этот неловкий жест отца.

— Ладно, ладно… Все… — бормотал он, кое-как приводя лицо в порядок. Маленький, седой, он был сейчас особенно близок Лизе, и она впервые подумала о том, что ее приезд для него действительно большой и долгожданный праздник. «Двое, двое нас с тобой осталось», — припомнила она отцовские слова. И она ненавидела Урюпина, которого, в общем-то в глаза не видела, ненавидела со всею силой за одинокого несчастного отца и за казненного карателями дядю, брата матери. Из-за деревенского предателя, выходит, страдала и страдает вся ее родня!

После минутной неловкости отец старался держаться нарочито бойко.

— В Антропшине у нас, — принялся он рассказывать, — свалилось же одному: машину выиграл. Тридцать копеек — автомобиль! А тут… А! — оборвал он и бесшабашно махнул рукой. — Ладно. Ты выпьешь, может, малость? Или как?

На искательный взгляд отца Лиза ответила медленной ласковой улыбкой и молча подвинула рюмку — она намеревалась не столько выпить, сколько чокнуться.

— Вот за это спасибо! — обрадовался отец, наливая. — Вот этого не забуду.

— А у тебя что, — спросила Лиза, с наслаждением кусая тугой мясистый помидор, — опять пустой билет?

— Какой билет? — не понял он. — Ах, лотерейный! Да ну их к дьяволу. Я что, дурной? Я их и не покупаю никогда.

Лиза, не отнимая от губ помидор, прыснула:

— Так ты что, на трамвайный выиграть хотел?

Отец понурился и перестал жевать, а Лиза, развеселившись, долго не могла уняться — жалоба отца на невезучесть сильно походила на огорчение ребенка, когда, разыскивая некий клад, он увлеченно бродит по двору и ковыряет игрушечной лопаткой там, где помягче…

В горнице темно, но в щелях ставней светился жаркий поздний день. Вскочив с постели, Лиза толкнула створку — снаружи, стукнувшись о стену, распахнулся ставень. Свет и свежесть разгулявшегося дня вломились в горницу. Зажмурившись от солнца, Лиза упала животом на подоконник и завертела головой. Но нет, безлюдна улица, пуста была деревня.

Над родительской кроватью висели рядышком портреты в рамках — отец и мать. Отец на снимке выглядел щеголевато, даже заносчиво, в каком-то толстом галстуке, закрывшем грудь и шею. Мать получилась робкой, как бы стыдящейся перед нахальным объективом. Особняком, над стареньким комодом, висел еще один портрет — дяди Устина, в таком же, как у отца, уродливом, нелепом галстуке.

Отвыкнув от родительского дома, Лиза осматривалась и не переставала удивляться: как тесно, повернуться негде! А если еще Володька? Может быть, все-таки не стоит хлопотать? Пусть — Глазыри так Глазыри. Подумаешь, три года! Переживут и в Глазырях. Только вот отец. Поедет он с ними или не поедет? Лиза была полна решимости поставить все по-своему и не сомневалась, что изменит жизнь отца так, как ей захочется.

В кухне вчерашний захламленный стол был прикрыт несвежим полотенцем. «Мыть, мыть надо, скрести», — подумала Лиза, увидев яичную скорлупу на полу и грязные чугунки на шестке.

Безмолвный черный зев печи заставил Лизу задержаться. Оттуда выползла, подкралась к спящей матери неслышно и коварно смерть. Приземистая, давно не беленная печь не показалась Лизе добрым спутником всей хлопотливой жизни деревенской женщины-хозяйки, печь походила на зловещее орудие, и у Лизы пропала охота прибирать в доме, касаться этой печи, белить ее и прихорашивать.

Нарядный франт-петух как будто караулил Лизу с вечера. Стоило ей появиться на крыльце, он возмущенно залопотал и несколько раз громко хлопнул крыльями. «Хозяйчик!» — улыбнулась Лиза.

С крылечка был виден соседний двор, и, что поразило Лизу, она увидела там вчерашнего знакомца — лосенка, встреченного в зарослях в овраге. Безрогий крупный зверь как собачонка бегал за соседкой. Она, босая, в длинной юбке с мокрым подолом, таскала из колодца воду и поливала огород.

— Гришка! — звонко позвала Лиза. — Гриш, Гриш…

Лось остановился, повернул морду, остановилась и соседка, вглядываясь из-под ладошки.

— Здравствуйте, бабушка! — крикнула Лиза, сбегая с крылечка.

Не опустив приставленной к глазам руки, Агафья Константиновна молча поклонилась. Лосенок дернул мордой, взглянул сначала на хозяйку, затем на Лизу и бойко тронулся навстречу ей. Подбежав к плетню, Лиза протянула руку и стала щекотать лосенку лоб. Под шелковистой плотной шерсткой уже угадывались каменные бугорки рогов. Лосенок тыкался под мышку, настойчиво тянулся к шее, к лицу, и Лиза, смеясь, отпихивала его смешную доверчивую морду с узеньким, как детский кулачок, носом.

— Да брось ты, вот пристал! — прикрикнула Агафья Константиновна, хлопнув его по крутому, сильно заматеревшему крупу.

— Пускай, — сказала Лиза, с удовольствием ощущая на руке, на шее короткое и теплое дыхание лесного зверя. — Мы с ним еще вчера познакомились… Ах ты, Гришка, ах, проказник! Опять прибежал?

— Рученьки мои с ним отваливаются, — пожаловалась Константиновна. — Растет беспрерывно и корму требует. Вон какой бугай вымахал!

— В зоопарк, в зоопарк его надо, — приговаривала Лиза, не переставая щекотать лосенка. — Пойдешь в зоопарк, Гришка? Там тебе обрадуются.

— Жалко в зоопарк, — вздохнула старуха. — Говорят, тюрьма и тюрьма. Спроважу я его лучше в лес. Пристроится к своим и будет жить как следно быть. С утра караулю Сеньку-милиционера. Мотоцикл стоит, а самого еще нету. Попрошу — пускай еще раз уведет подальше.

— Папе надо сказать, он уведет. Все равно же ездит.

— Да ну его к язве или еще куда подальше! — возразила Константиновна. — Скажешь тоже!

Наклоняясь к лосенку, Лиза незаметно улыбнулась. Вчера отец, сегодня Константиновна. «Нет мира под оливами», — насмешливо подумала она. Сейчас ей казалось, что многое в этой поздней неприязни старших, отца и соседки, объясняется уязвленным в свое время самолюбием, которое с возрастом перешло в самое обыкновенное чудачество. И, радуясь хорошему ясному утру, Лиза неожиданно подумала, что теперь, с ее приездом, этим несоседским отношениям надо положить конец. Зачем, в самом деле, столько лет злобиться, чего делить?

На ее плечо легла тяжелая костистая морда, лосенок затих, присмирел. В выпуклом аспидном зрачке зверя Лиза близко увидела собственное отражение — уродливо раздувшуюся голову. Лосенок вздыхал и прижимался к ее щеке, напирал могучей грудью на плетень.

— Ладно, ладно тебе, ишь!.. — ворчливо прогоняла его Агафья Константиновна, несильно хлопая по холке. — Тоскливо ему без отца, без матери. Ребенок еще — ни ума, ни соображения.

— А я проснулась — нету никого, — рассказывала Лиза и, почесывая лосенку горло, видела, как он тянется и в томлении от ласки закрывает глаза.

— Дома-то, у отца, у матери, и-их как спится! — нараспев произнесла соседка. — Ах, матушка родимая теперь порадовалась бы, поплакала.

Лосенок, словно уловив настроение Лизы, снял с плеча морду и обеспокоенно взглянул ей в самые глаза. Затем оглянулся на хозяйку и снова стал вглядываться в лицо Лизы.

Агафья Константиновна, утирая кончиком платка глаза, невольно рассмеялась:

— В гости зовет. Лезь, коли делать нечего.

Лиза поискала, где бы перебраться через плетень.

— Сюда иди, — позвала ее Константиновна за куст черемухи и подала руку. — В соседях, а как в крепостях живем. От людей стыдно.

Давнишняя тропинка к перелазу сильно заросла, и Лиза, спрыгнув, ногой попала в крапиву. Старуха, заругавшись, проворно вырвала крапиву голой рукой, посмотрела, нет ли где поблизости еще.

— Проклятущая… Ну, больно, щекотно?

— Пройдет. — Лиза оперлась о доверчивого Гришку и оглядела место ожога.

— Пойдем-ка. И мне в одиночку кусок нейдет, а вприглядку друг на дружку мы с тобой сейчас такое чаевничанье заведем! А ты иди, иди, — отмахнулась Константиновна от побежавшего за ними лосенка. — Иди к своим, своих ищи.

Лосенок, как показалось Лизе, обиженно остановился. Ей стало жалко оставлять его на огороде одного: ведь это он помог ей разговориться с Константиновной, он, как бесхитростный ребенок, помирил их.

— Ну что ты, что ты, глупый? — сказала ему Лиза. — Подожди немного, я скоро выйду.

Лосенок, будто соглашаясь, обрадованно замотал головой.

— Все, все понимает! — приговаривала старуха, отжимая подол мотающейся вокруг худых ног юбки. — Заходи, девка, не гляди на меня. Я хоть руки ополосну.

В небольшой опрятной комнатке, куда вошла Лиза, она увидела такой же, как и дома, портрет дяди Устина. Портрет висел рядом с божницей, и Лизе показалось, что глаза на темном лике иконы как бы недоуменно и с интересом косятся на столь непривычное соседство.

— Садись, садись, девка, — приглашала, неслышно появляясь в комнате, Агафья Константиновна и захлопотала, собирая на стол. — Чего ты там не видела? К столу садись. У меня еще самовар не остыл. Давно, поди-ка, из самовара не чаевничала?

— Куда вы столько, бабушка? — запротестовала Лиза, увидев заставленный стол. — Я, честное слово, не хочу!

Старуха, собирая, приговаривала:

— В городе, в общежитиях ваших, ясно-понятно, какое кормление. Да и вчера я посмотрела. Дочь дожидался, а хоть бы курицу сварил! Садись, девка, не гляди на меня. Знай себе ешь-погоняй, жиров нагоняй.

Присаливая, облизывая пальцы, Лиза увлеченно объедала куриную ногу. Агафья Константиновна, пригорюнившись, не сводила с нее глаз.

— Мать-то, когда еще была живая, часто-часто поминала про тебя. Как, бывало, сойдемся, так и разговоры про одну тебя… Не икалось там тебе?

Перестав жевать, Лиза понурилась.

— Да ведь как сказать…

А самой было неловко, стыдно. Какое там икалось! Иногда по месяцу, а то и по два не писала писем. Все некогда, все думалось, что успеется, никуда не уйдет…

— Плакала она последние-то дни, — продолжала рассказывать соседка. — Так бы, говорит, и полетела, кабы крылышки достать, хоть издали бы поглядела. Все вспоминала какой-то град, когда ты еще титешной была. Так, говорит, налетел, так напугал, что боялась, как бы к тебе родимчик не привязался. Специально к бабке Мавре в Антропшино лечить тебя носила.

— Не помню… — покачала головой Лиза.

— Так где же помнить! Маленькая еще была… И мать мне приказала, — с торжественностью в голосе проговорила Константиновна и поднялась, — если, говорит, приедет моя хорошая, так ты, говорит, ее первым делом крепко-крепко обними-прижми…

Соседка приблизилась и сзади мягкими руками обняла Лизу, прижала и сверху положила голову. Лиза, справляясь со слезами, зажмурилась изо всех сил.

— Я уж вчера не вытерпела и пришла, — сказала Константиновна, опять усаживаясь на свое место и подпирая рукою щеку. — Уж шибко она, покойница, просила! Ну да ты ешь, ешь. Разбередила я тебя… Ты слушай, а сама ешь.

Еда потеряла для Лизы всякий вкус. Необглоданной куриной ногой она ткнула в солонку.

— Отучилась… — говорила Константиновна, кивая головой. — К нам насовсем или еще куда?

— В Глазыри, бабушка, — вяло прожевывая, отвечала Лиза.

— В Глазыри-и!.. Да неуж правда? Ну, доченька, это тебе бог помог. Я там тебе такое знакомство сведу — горя знать не будешь. Вот увидишь, увидишь!.. Нет, ты подумай только — в Глазыри! Знаю, мать тебе все городскую жизнь загадывала, а я так скажу: и слава богу, что не вышло по ее. Выучилась, и хватит. Здесь проживешь. Слава тебе господи, лучшего и ждать нечего! — Приподнявшись, она обернулась к иконе и портрету и размашисто осенила себя крестом.

— А я боюсь что-то, бабушка. В район хочу съездить. Глазыри эти… я в них никогда и не бывала.

— А что тебе там делать было? Туда и по делу не каждого загонишь. А теперь… И не слушай, девка, что тебе болтать станут. К людям едешь, не в лес глухой, не в пустыню… Нет, это подумать только — в Глазыри! Вот уж не думала, не гадала!

Радость старой Константиновны была приятна Лизе, и она окончательно решила не ехать хлопотать за себя и за Володьку. Все, решено — в Глазыри! Отец покамест поживет эти три года здесь, в Вершинках, они с Володькой — в Глазырях. А уж потом… Но если он захочет с ними в Глазыри — милости просим! Это ему решать.

В раскрытое окно Лиза увидела отца: он быстро шел по улице к дому. Мимоходом глянул в окно соседки и отворотился. Затем до сознания его, видно, дошло, кто там сидит и уплетает за обе щеки, — он остановился, вернулся на шаг, на два и посмотрел внимательнее. Ну, так и есть!

Агафья Константиновна заинтересованно придвинулась к окошку: кого там Лиза увидела? Отец стоял у палисадника мрачнее тучи.

— Ты что?.. — спросил он громко. — Дома с голоду опухла? Побираться пошла?

— Молчи, молчи, — зашептала Лизе соседка, дрожащими руками убирая чашки. — Не доводи до греха. Отец ведь — не серди, не выводи его из себя.

Упала на пол ложка, старуха сунулась поднять и уронила нож. Лиза неловко выбралась из-за стола и вышла в сени, затем опомнилась.

— Спасибо, бабушка! — сказала она, вернувшись в избу.

Соседка испугалась еще больше.

— Иди, иди ты, господь с тобой! Не заставляй ждать.

Отец стоял на улице, и Лиза вышла к нему через калитку.

— Эка! — он быстро окинул ее взглядом. — Хороша, скажут, учительница. Босиком… Еще ногу спорешь.

Кипела в нем, душила, распирала горло непреодолимая ярость, однако заговорил он, лишь когда вошли во двор и притворили за собой воротца.

— Ну чего, чего ты там нашла? — напустился он на Лизу. — Оголодала?

— Да просто… Поздоровалась да и зашла. Не чужие ведь!

— Не чужие… Да она хуже чужого, если хочешь знать! Хуже и срамнее. Вот ничего не знаешь, не разобралась, а… Устин-то из-за кого, думаешь, пропал? Из-за кого? Из-за нее! А теперь она же… Ух-х, сука меделянская, глаза бы не глядели!

— Папа! — Лиза вспыхнула и быстро оглянулась: не слышит ли соседка?

— Что «папа»? Из-за нее!

— Ну зачем ты сочиняешь? — вступилась Лиза за добрую и старую соседку, с которой они недавно так хорошо поговорили.

— Да ты что? — отец бешено уставился на Лизу. — Ты что, не знаешь? Его, думаешь, где схватили-то?.. Ну так, правильно — здесь. А где? У кого?.. А-а, то-то и оно! У ней его и арестовали. В избе, прямо в кровати, можно сказать. Не знала? Так знай теперь. Знай, знай! Не маленькая Уж. Он же к ней, как ночь, так… это самое… заявлялся ночевать. Что, опять глаза полезли? Погоди, ты еще и не то узнаешь. Погоди!

От растерянности Лиза не нашлась что сказать. Новой, неожиданной стороной все время открывалась перед нею неведомая, страшноватая по прежним детским представлениям жизнь деревни во время оккупации. Лизе вспомнился портрет дяди Устина в доме у соседки, припомнилось, что он действительно попал в засаду, явился прямо в лапы дожидавшихся его карателей. Вроде бы все так и было, как говорил отец.

«Но, значит, вот кто был соперником отца, вот почему так и осталась одинокой на всю жизнь Константиновна!»

Открытие это поразило Лизу. Брат матери… Подумать только! В эту минуту в голове Лизы пронеслись различные догадки и открытия, проливающие свет на поведение как отца, так и соседки. И даже матери!.. Выходит, война не прекратила, не зачеркнула начисто всю прежнюю жизнь, как это Лизе казалось прежде по неразуменью. Война войной, а жизнь продолжалась своим путем…

— Ты вот что, Лизавета, — наставительно сказал отец увлеченно размышлявшей дочери, — ты теперь хозяйка и смотри сама. К нам теперь и гости могут заехать. Постарайся, значит, чтобы в доме было хорошо. Поняла? И тебе веселее будет и… вообще. Чего ты одна со мной будешь, как вековуха? Дело твое молодое. С Надькой, я считаю, лучше не надо знаться. Ну ее подальше! Есть тут люди и без Надьки. И с образованием… Не бойся, одна не останешься.

Он что-то еще говорил, но Лиза уже опомнилась, приняла упрек отца и не возражала. Действительно, молодой девахе с самого утра не по гостям бы шляться, а сначала приняться за дело. В доме — сама видела! — от грязи полы трескаются.

Покорность Лизы пришлась отцу по сердцу. Начиная убирать, она выскочила к колодцу за водой и увидела, что отец стоит у плетня и благодушно оглаживает приласкавшегося лосенка. Глаза зверя закрыты, он с удовольствием вытягивает через плетень шею.

— Лизавета, — позвал отец, почесывая лосенку нежное горло, — вот как там ваша наука смотрит: зачем, скажи, в природе этакая пропасть мяса существует? Подумать только — за одно лето столько нагулял!

— В лес его надо, — отозвалась, гремя ведром, Лиза. — Не корова же он, в самом деле. Да и уход за ним тоже чего-то стоит.

— В лес… В лесу закон простой. Взял — твое, оставил — чужое. Глядишь, дураку какому-нибудь и достанется.

— За браконьерство сейчас судят. Сам знаешь.

— Судят… Судить у нас любят, только голову подставь. — Он вдруг сильно шлепнул разомлевшего лосенка по лбу. — Куда, куда ты, черт здоровый? Плетень своротишь…

Разболтанные хилые воротца заскрипели пронзительно, на всю улицу. Лиза ощупью нашла проволочный обруч, висевший на приворотном столбике. Заведено было издавна — кто возвращался позже всех, тот запирал калитку на ночь.

Закат еще не погас, и по дворам, затихшим до утра, маячили сиротливые колодезные журавли. Возле колодца Лиза огляделась, чтобы не ступить в холодную непросыхающую грязь, спустила в сырую черноту провала легкое ведерко. Тонкая жердинка журавля бесшумно наклонилась вниз. Раз или два ведерко стукнуло о захудалый плесневелый сруб, затем раздался свежий чистый плеск, и ровно, полновесно потянуло в глубину. Живо перехватывая шест руками, Лиза с усилием потянула вверх и скоро добралась до мокрого, застуженного в глубине ведра. Из ведра лило и попадало на ноги. Лиза поставила его на сруб. Подув зачем-то, как на блюдечко, она припала к металлическому обливному краю и мелкими неторопливыми глотками напилась.

В ведре поблескивало и рябило, увесисто и звонко падали в гулкое, истосковавшееся в тишине нутро колодца капли.

Соседка, как заметила Лиза, сумерничала дома на крылечке. Настырного лосенка Гришку сегодня утром милиционер опять увел подальше в лес, и вот старуха сидит на ступенечках — горюет или нет?

Внезапно Лизе показалось, что под навесом кто-то есть — огромный, молчаливый, но живой; там, в темноте, угадывалось шевеление и вздохи. Сначала Лиза испугалась, затем, ругнув себя за трусость, переборола страх и подошла. Огромный конь, подседланный, с опущенной уздечкой, лениво хрумкал сеном. Он дружелюбно потянулся к Лизе и, взмахивая головой, пытался приласкаться — зазвякали свободные удила. Страшась коснуться лошадиной головы, она посторонилась и под ногами у себя услышала сердитое ворчанье петуха: оставшись без любимого насиженного места под навесом, петух не спал. Он и навстречу Лизе выбежал, чтобы пожаловаться.

Взбегая по ступенькам, она еще с крылечка разглядела, что в доме посторонний: стояла на столе начатая бутылка и отец, к кому-то наклоняясь, уверенно жестикулировал и говорил. В подпитии он становился разговорчивым и напористым.

Шаги как будто услыхали: сразу же замолкли. Сощурившись от света и с неприязнью ощущая приторный табачный чад, она остановилась на пороге и без приветливости взглядывала то на развалившегося в простенке гостя, то на присмиревшего отца. Гость Лизе не понравился. Щекастый захмелевший парень сидел, расставив толстые колени в галифе, и широченной спиной елозил по стене. Ей сразу же подумалось: «Всю стену вытер!» Она заметила, как нагло, потребительски он обежал ее глазами. И все же рассердилась Лиза не на гостя — на отца. В его молчании угадывалось горделивое смирение хозяина, подавшего товар лицом. «Значит, для этого и чистота была нужна, порядок в доме… Смотрины!»

Едва кивнув, Лиза прошла мимо стола к себе. «Сказать все-таки надо было о Володьке. А, что теперь!..»

— Лизавета, — протяжно и как бы подмигивая собутыльнику, позвал отец, — слышь, Лизавета? Иди к нам, посиди. Вот товарищ мой, верней сказать — начальник. Ехал, ехал и заехал. Сидим вот, о жизни рассуждаем. Он не знал, что у меня радость.

— Извини, папа, у меня голова болит, — отозвалась Лиза.

— Да иди, сядь, — настаивал отец. — У нас раньше как говорили? Голова не… это самое, сидеть можно. Посидишь, поговоришь да и уйдешь. А то Виталию Алексеевичу со мной скучно… Слышь, хозяйка? — уже строже позвал отец. — Гостей обижать не годится.

Лиза вышла, сердито кутаясь в платок. Гость продолжал сидеть все в той же вольной позе, но видно было, ждал — выйдет или не выйдет?

— Бери себе стакан ли, чашку ли, — зазывал отец, пренебрегая недовольством дочери. — Мы уж тут обо всем переговорили. О чем ему со стариком толковать? Может, выпьешь капельку с нами?

— Я лучше чаю…

У шестка Лиза нарочно задержалась подольше.

— А чай-то, — проговорила она, — совсем холодный. Вы допивать будете или, может, чаю? Тогда я подогреть поставлю.

За столом завозились; гость нежно глянул на хозяина:

— Как, Василь Петрович? Допьем, оставим?

— Да ведь как, — в тон ему ответил отец, — оно, конечно, и допить не мешает. Сам решай, Виталий Алексеевич, а я, ты знаешь, как пионер, всегда готов!

— Допьем! — решил гость и умело разлил надвое. — Чего, в самом деле, добру пропадать? Ну, Василь Петрович, с праздником тебя, с прибытием.

Он качнул стаканом в сторону Лизы и, не запрокидывая головы, уверенно выпил.

— А мы ждем, ждем, — говорил отец, заедая чем попало. — Ну, думаю, загуляла моя наследница.

Отваливаясь снова к стенке и расставляя ноги, гость сдержанно поинтересовался у Лизы:

— У вас, как я понимаю, направление сюда?

Он не притронулся к закуске.

— Какое сюда! — возмутился пьяненький отец, махая на него вилкой. — К черту в турки, в Глазыри!

— Да-а… — засмеялся гость. — Глазыри не Рио-де-Жанейро.

— А мое слово такое! — кипятился отец, утирая ладонью губы. — Никуда! Еще чего? Ни в какие Глазыри, нечего ей там делать. Устраиваются же люди, и мы не хуже прочих.

— Да в общем-то… конечно, — рассудительно согласился гость, небрежно двигая пустой стакан. — Похлопотать надо.

— Как раз я и хотел, Виталий Алексеевич! У тебя ж кругом знакомства. Большие люди к тебе приезжают на охоту. Много ли надо? Одно слово сказать, и все.

— Надо подумать, подумать, — важно тянул гость.

— Дайте-ка я лучше со стола немного уберу, — вмешалась Лиза, и мужчины невольно умолкли и посторонились, когда она принялась размашисто орудовать тряпкой, сгребая объедки, швырять тарелки на тарелки.

— Во, Виталий Алексеевич, видал, какая жизнь настала у меня? Хозяйка есть, чего еще мне надо?

— Радуйся, радуйся, Василь Петрович. Хватит бобылем жить.

— Да ведь тоже… — отец хитровато прищурился. — Не век же ей меня ублажать. Взрослый человек уже.

— Ну, это дело полюбовное, — глубокомысленно изрек гость и, потрогав скатерть, основательно устроил локти.

— Батюшки-светы! — вскинулся отец. — Чего же это я рассусоливаю с вами? У меня же все хозяйство еще по двору бродит. Вот голова, ах голова! Извини, Виталий Алексеевич, хозяйство ждет! — И он выскочил так стремительно, что его не успели окликнуть.

Неожиданный поступок отца обескуражил Лизу, однако гость никакой неловкости не испытал. Приняв от Лизы стакан с чаем, он развязно закинул ногу на ногу и закурил.

Кутаясь в платок, Лиза заняла место за столом подальше — там, где сидел отец.

Широкой спиной гость занял весь простенок. Он покачивал ногой, отдувал табачный дым в сторону, часто, без особой нужды, пощелкивал пальцем по папиросе, стряхивая пепел куда попало. Взгляд его остановился на портретах, и он, как бы выделяя висевший особняком портрет дяди Устина, показал на него папироской:

— Уважаю!

Лиза не отозвалась. Она догадывалась, что гость томится и подыскивает повод втянуть ее в разговор. А он продолжал:

— У нас совещание было в районе, когда Урюпина судили. Ходил и я — посмотреть, послушать. Мало интересного, должен сказать. Обычный мужичонка, такой… вроде бы ничего предательского, как в книжках или в кино изображают. И хоть бы выкручивался, дурак, темнил, отпирался. Нет, башкой мотает и бубнит: «Было, было, все было…»

— Папа рассказывал, — сухо сказала Лиза.

Не отрывая от губ догоравшего окурка, гость затянулся несколько раз подряд и весь окутался дымом. Лиза поморщилась и шире распахнула окно. Разгоняя перед лицом завесу дыма, гость поискал, куда бы бросить окурок, и ловким щелчком отправил его в раскрытое окошко. После этого он деловито распахнул пиджак, вытащил из ножен большой сверкающий кинжал и стал озабоченно рассматривать при свете его отточенное лезвие.

— Ого! — невольно удивилась Лиза.

Гость только этого и дожидался.

— Хотите посмотреть? Пожалуйста. Да нет, вы его в руки возьмите, в руки. Вы же не знаете, что это за штука такая. Вот, гляньте… Ничего не замечаете?

Кинжал был тяжел и так отточен, что боязно было держать его в руках.

— Ну, как вы думаете, чей это?

— Ваш, наверное… — глуповато ухмыльнулась Лиза, не понимая, какую службу может сослужить человеку такое страшное оружие.

Виталий Алексеевич расхохотался:

— Мой… Это эсэсовский. Да! Вот глядите: спилено. Тут фашистский знак стоял. Настоящий.

Лиза положила кинжал на стол и спрятала руки под шаль.

— Где вы его откопали?

— Откопал! Такую штуку не откопаешь. За литровку выменял у одного человека. А что? Вещь настоящая, без износу. А режет как, я вам скажу, прямо сам идет! Хотите что-нибудь проткнуть или расколоть? Хотите? Для примеру, так сказать… Нате попробуйте. Да вы возьмите, возьмите! Не пугайтесь, он не кусается.

— Нет, лучше спрячьте, — Лиза с отчужденным видом завернулась в шаль.

Виталий Алексеевич, однако, посчитал, что лед как будто сломан.

— Да, — картинно вздохнул он и, отхлебнув остывшего чаю, отодвинулся от стола, засунул руки в карманы добротных диагоналевых галифе, — планета здесь, как правильно выразился ваш уважаемый папашка, действительно скучная. Провинция. Ощущаю на себе.

— Я родилась здесь, — возразила Лиза, без всякой охоты поддерживая этот никчемный разговор. — И выросла.

— Выросла… — понимающе усмехнулся Виталий Алексеевич, заиграв глазами и принимаясь раскачиваться на стуле. — Но не остались же, как многие из местных! Не остались! И я же вижу, знаю. После культурного центра, после всего…

— Люди живут, — заметила Лиза, с надеждой прислушиваясь, не возвращается ли отец.

— А вы меня спросите, как они живут! — все увереннее раздувал беседу гость, и в такт его раскачиванию на стуле болтался, бил его по крепкой ляжке стальной кинжал в массивных ножнах. — С Надеждой, кажется, подругами считаетесь? Ну, с продавщицей нашей, с деятелем нашего прилавка? Учились вроде вместе? Так мы с ней, представьте, разговариваем иногда! Смехота!..

Развеселившись, он неожиданно оборвал смех, перегнулся через стол и крепко, уверенно забрал руку Лизы в свою. Голос его зазвучал интимно, немного в нос.

— Так что, молодая-интересная, не надо мне морочить голову. Не надо! Совсем не в ваших планах похоронить себя в лесах. Хотите, я поговорю с кем надо? Хотите? Мне это ничего не стоит. Ко мне начальство с уважением. И все будет в порядке. Договорились? Не возражаете?

Нахальная уверенность подвыпившего гостя лишила Лизу голоса. Ошеломленная, она пыталась высвободить руку, но тот, напротив, только стиснул ее крепче, так крепко, что заболели пальцы. Не спуская с Лизы пристального взгляда, он вкрадчиво пытался вытянуть ее из-за стола. Вести за столом беседы он не привык, ему бы в темных сенях мять, притискивать к стене, чтоб вырывалась и просила отпустить, а он бы…

Лиза опомнилась и выдернула руку.

— Послушайте… Во-первых… И вообще!..

Глазами она испепелила, застрелила бы его.

Неуспех нисколько не обескуражил гостя. Он сладко, крепко потянулся и, вставая, пальцами прикрыл небрежный зевок.

— Честь тогда имею, Елизавета свет Васильевна. Пас, как говорят в солидном обществе.

Сделав иронический поклон, он всем нахальным сильным телом ловко нырнул в дверь.

Оставшись у стола, Лиза с напряжением уставилась в черное окно и дрожащими пальцами быстро теребила мягкую бахрому шали. Как мог отец позволить, довести до этого? Такой позор! Поспешно, словно опасаясь не успеть, она метнулась на крылечко.

Ночь посвежела, высоко стояли крупные, широко расставленные звезды. Блестела лужа под навесом, голос гостя что-то мирно выговаривал коню. Зазвякали удила, конь стал перебирать ногами и боком, горячась перед дорогой, пошел мимо крылечка.

— Честь имею! — окликнул Лизу гость из темноты. Она представила, как шибко он будет сейчас скакать по обезлюдевшей ночной дороге.

Наклонясь с седла, чтобы открыть калитку, Виталий Алексеевич позвал:

— Петрович, слышь? Поехал я.

Отец отозвался от колодца. Лиза увидела, как маленькая неясная тень направилась к воротам.

— Куда, куда дольше-то? — слышался голос. — Засиделся и без того… Заеду, конечно заеду.

Разобрав поводья, Виталий Алексеевич вдруг с размаху огрел коня плетью. По уснувшей тихой улице ударил дробный топот сумасшедшей скачки.

— Ухорез! — одобрительно сказал отец, прислушиваясь к замирающему топоту. — Огонь парень! И начальство его уважает. На охоту приедут — только с ним. Ну что, дочь, посидели, поговорили? А мне что-то в голову вступило, так вступило! А тут, гляжу, и ведерко готово, будто кто нарочно поставил. Сел я, да и засиделся. Так это, знаешь… Все о ней, о покойнице о нашей, думал. На могилку-то не думаешь сходить? Надо, дочь, надо. А то что же люди скажут? Приехала, дескать, и глаза не кажет. Вот я управлюсь маленько, да и сходим. Вместе сходим.

Лиза догадывалась, что отцу неловко, совестно за свою грубую затею со смотринами и он стремится разжалобить ее, привлекая, словно союзницу, память о покойной матери.

— Ладно, ладно, сама уберу, — грубовато остановила она его, когда он засуетился возле неубранного стола.

Отец отступил, но не уходил, чего-то ждал.

— Иди, папа, иди. Укладывайся. Поздно.

— Ах, дочь, дочь. Не поглянулся, вижу, парень? А?.. Ну, ну, ну, не буду больше, не буду. Господи, как будто мне все это нужно!

— Разбуди меня, пожалуйста, пораньше завтра. И вообще, почему у тебя часов в доме нет? По петуху живешь?

— У тебя… А у тебя? Ах, Лизавета, Лизавета. Ты вот что, дочь, сердиться пока погоди, я тебе уж все про Виталия Алексеевича договорю. У нас тут знаешь какая за ним охота идет? Девки наши, если прямо говорить… Да ты стой, стой, дай отцу-то родному высказать! Не дядю же тебе чужого слушать. Или я худое присоветую? Я ведь к чему все? Ты думаешь, и на меня скончанья века не будет? Будет. Вот мать-то… И со мной все может. А на кого останешься, к кому приклонишься? Нет, Лизавета, народ у нас тут злой, цепной, можно сказать, народ. Ты вот порасспрашивай-ка того же Виталия Алексеевича. Он тут человек свежий, он тебе все — все-о!.. — обскажет.

— Спасибо, обсказал! — Лиза сердито вытирала скатерть.

Отец оживился и энергично потер колени.

— Значит, разговаривали вы все же с ним, не молчком сидели? Вот это хорошо, дочь, это правильно. Ты поговори, порассуждай с ним. Ты не смотри, что он такой, он… Да ты увидишь! И с образованием тоже, и все прочее…

— Папа, я свет тушу! — прекратила Лиза излияния отца.

— Ну, ну, ну, все! Молчу. Молчок!

Укладывался он в чрезвычайном возбуждении. Лиза долго не могла заснуть и слышала, как ворочался отец, вставал и выходил в сени, затем опять трещал топчан и в темноте присмиревшего дома раздавался увлеченный и горячий шепот — привычка человека, давно живущего наедине с собой.

Всего четыре года не была Лиза дома, а вернулась — будто в чужое место. Она узнавала сверстников, оставшихся в деревне, но как повзрослели они, как поздоровели — отцы и матери семейств! «О, ты гляди, кто приехал!..»

С Надькой, своей школьной подругой, Лиза встретилась у магазина сельпо. Обрадовались, поцеловались. Надька сильно раздалась в боках и плечах, и лишь на лбу, как у баранчика, по-прежнему вились забавные девчоночьи кудряшки.

— В Глазыри, я слыхала? — спросила Надька. — Стоило учиться, глаза по библиотекам ломать! Пошли-ка ты их подальше.

Сама она, как можно было догадаться, «посылала подальше» все, что мешало ей жить и вести себя по-своему. С покупателями, накопившимися у крыльца закрытого магазина, она поздоровалась, как с подчиненными, а на почтительное замечание ночного сторожа, что час уже не ранний и время открывать, отрезала:

— Отвали, дед. Дай с человеком поговорить.

Глядя на нее, Лизе тоже захотелось быть такой же уверенной, независимой — взрослой. Оправдывая свое незавидное распределение, она призналась:

— Вообще-то была возможность поехать в Севастополь. Правда, правда! Ну, да три года как-нибудь отработаю.

— В Севастополь? — в дерзких глазах Надьки блеснул интерес. — Морячок какой-нибудь, наверно, а? Господи, а закраснелась-то, закраснелась! Или было что?.. Да отвали, дед, я сказала! — закричала она на снова подошедшего старичка с тулупом и берданкой.

— Надежда Митревна… — и старичок со значительным видом показал на пылившую дорогу. Лиза увидела шибко летевший «козлик». В машине, вперив перед собою строгий начальственный взор, сидел невысокий плотный мужчина в кителе и шляпе.

— А, черт! Ладно, потом поговорим. — Убегая, Надька азартно подмигнула Лизе, показав золотой нахальный зуб. — Охота мне, подруженька, про морячка твоего узнать!

Через минуту Лиза сама не понимала, как она могла сболтнуть о морячке. Знакомство это было давнее, еще до смерти матери, до приезда отца. Морячок действительно настроен был решительно и звал Лизу с собой. Володька, бедный, тихо злился всякий раз, когда ему напоминали об этом бравом морячке. «Дура набитая! — запоздало раскаивалась Лиза. — Как будто кто за язык дернул!»

Чтобы не бродить, как гостья, по деревне, Лиза подолгу мыла и скребла в доме. Потом попросила у соседки щетку и ведро с известкой и неумело, но старательно выбелила печь. Белила она с отвращением, пересиливая себя. Однако, побелив и глядя, как просыхает влажный бок, Лиза увидела, что печь уже не так страшна, она стала куда домашнее, проще. Все это от новизны, от узнаваний, подумала Лиза. А на самом деле, не будешь же всю жизнь ненавидеть камень, о который однажды невзначай споткнулся! К тому же с нею, с этой печкой, была связана вся жизнь матери, ее руки касались как раз вот этих стенок…

Пришел отец, разулся на пороге и с удовольствием прошелся босиком по чистым и прохладным половицам.

— Хозяйствуешь? А я тебе поклон привез. Не догадываешься? Виталий Алексеевич! Он о тебе, девка, справляется. Заехать обещался.

— Пожалуйста, предупреди меня заранее, когда он приедет, — попросила Лиза, домывая пол у порога.

— Конечно, дочь, а как же! — обрадовался отец. — Хотя чего нам шибко-то готовиться? Ну, заедет. Ну, посидит. Что будет в доме, тем и угостим. Он не обидится, ты не думай.

— Да нет, просто я уйду тогда. У соседки или у Надьки посижу.

Она сказала это без угрозы и нажима, а получилось лучше некуда. Отец, как видно, был готов к большому разговору, может быть даже к слезам. На все протесты Лизы он стал бы приводить свои продуманные возражения и доводы. А тут он онемел. Сильнее всяких слов его сломило спокойное упрямство дочери, взрослого, самостоятельного человека.

Разошлись они в молчании, словно чужие под одной крышей. В последующие дни отец присматривался к Лизе, как к постояльцу в доме. Ни накричать, ни пригрозить, как прежде, он силы не имел. Собственно, кричать он еще мог, мог бы и грозить, да толку-то? Поняла тогда и Лиза, что ей не жить в отцовском доме, и стала ждать телеграммы от Володьки — поехать встретить его да, никуда не заезжая, сразу в Глазыри. Сначала они поедут туда вдвоем с Володькой, а если хорошо устроятся, то и отцу предложат. Это он сам будет решать: жить ему с ними или одному. Но предложить они ему предложат.

Отец как-то уехал по делам надолго, с ночевкой, и Лиза вспомнила, что у нее соседкино ведро с известкой. Примерилась перебраться через плетень и не решилась — пошла через воротца. Агафья Константиновна лежала нездоровая: ходила полоскать белье на речку и застудилась.

— Дурость наша вековая, — жаловалась она Лизе, разглядывая свои изуродованные ревматизмом руки. — Нагрей ты ведро и полощись дома! Нет, на речку надо! Бывало, стынь стоит — дыхнуть нечем, а мать у проруби хлещется. Какого же тут здоровья напасешься на нашего брата?

Стукнула в сенях входная дверь, старуха замолчала и прислушалась.

— Господи, кого это несет? Уж не твоего ли?

Опрометью бросившись к дверям, Лиза едва не сбила с ног Надьку.

— О, это ты! — изумилась Лиза, отступая. — А мы думали…

Надька бойко встряхнула кудряшками и вступила на кухню.

— Привет покорителям морских просторов! — подмигнула она, мимоходом толкнув Лизу в бок. — Тетя Ганя дома?

— Здесь я, здесь, касатка. Заходи, — позвал из горницы голос Константиновны.

Лизу смутила бесцеремонность подруги, легко болтающей о доверенном ей секрете. Константиновна, конечно, не догадается, что это за морские просторы, но все же!..

— А я зашла в сени и стучать боюсь: бубнят и бубнят, — болтала Надька, заглядывая в горницу. — Думаю, уж не ухажер ли к тете Гане? А что это вы лежите? Заболели? Значит, не вовремя я?

— Садись. Пришла, так садись, — проговорила Константиновна, с усилием поднимаясь в постели.

Лизе показалось, что у соседки с Надькой какие-то свои секретные дела, и она засобиралась домой.

— Еще чего! — запротестовала Константиновна. — И не думай, не пущу. В кои-то веки зашла, да… У нас тут капелешное дело. Давай, касатка, подвигайся ближе, — позвала она Надьку.

Прежде чем притворить двери в горницу, Надька выглянула на кухню и убедилась, что Лиза не ушла. Необходимость таиться от подруги сильно стесняла ее. Без всякой нужды она лихо подмигнула Лизе и хохотнула:

— Черная магия и колдовство!

«Гадать пришла», — догадалась Лиза.

Ожидание тянулось долго. Негромкий голос Константиновны за дверью что-то втолковывал о трефовом марьяжном короле. Лиза не вникала, о чем там говорилось. Она смотрела на портрет дяди Устина, и простенький подсчет только сейчас пришел ей в голову: выходило, что женился отец после войны, а до этого времени, видимо, не оставлял надежду получить согласие соседки. Впрочем, теперь-то Лиза понимала, что Константиновна не могла изменить даже памяти казненного. Значит, дядя Устин помешал отцу и мертвый. Для него он и погибший оставался счастливым соперником. То-то и срывался он на брань, едва поминалось в доме о казненном. Но вот что удивило Лизу: сейчас, в этот приезд, она еще ни разу не слыхала, чтобы отец хоть словом выдал свою неприязнь к покойному. Что произошло? Не смерть ли матери их примирила? А может, просто время лечит? Как раз недавно, за вечерним чаем, у них случился разговор о родственнике-партизане, и отец рассказывал о нем охотно и спокойно. Ни о каком соперничестве не было и упоминания. По словам отца выходило, что время оккупации даже сблизило, сдружило их. Он вспоминал, как часто виделся с Устином во время своих постоянных разъездов по лесу.

— А что в этом такого? — рассуждал он, аккуратно наливая из стакана в блюдце. — Я их вообще всех часто видел. А уж Устина-то… В лесу, дочь, власть всегда была своя.

Протянув через стол руку, он долго выбирал из вазочки кусок крепчайшего колотого сахара. Чай он всю жизнь пил вприкуску.

Представляя героическую, полную тайн и опасностей жизнь партизанского края, Лиза спросила отца, с какой целью он так часто появлялся на этих потаенных, страшных для врага дорогах. Она знала, что лесничество существовало и при немцах и отец, как и прежде, вынужден был тянуть свою незаметную службу. Но как раз при этом-то и открывались для него неограниченные возможности! Не может быть, чтобы он хоть как-нибудь да не помогал партизанам! Ведь помогал?

Отец, сладко жмурясь, установил на растопыренных пальцах блюдце с чаем.

— Ну, не без этого, конечно. Все помогали.

Скромничал он перед ней, что ли? Лиза извелась, ожидая, когда он наконец оторвется от своего чая. Отцу, с его постоянной скрытностью, очень подходила роль незримого, но ловкого, а значит, и ценного помощника тем, кто боролся с врагом в открытую, с оружием в руках. Лиза даже считала, что в такой опасной работе от подпольщика требуется особенное искусство. И она продолжала расспросы, упорно подводи разговор к тому, что творилось в оккупацию по деревням, в лесу и на дорогах.

— Да уж… — покрутил отец головой и вставил в рот кусочек сахару, — наглядеться пришлось. Раз машину с жандармерией рванули — смотреть страшно. Солдат тридцать в кузове сидело, если не больше, — всех по клочкам на деревьях развесило!

— Миной? Правильно! — и Лиза пристукнула кулаком. — А еще? Еще?.. Ну, пожалуйста, папа!

— Ну… что еще? — Он благодушно вытянул из блюдечка ароматную горячую влагу и налил снова. — Тут много чего было. Рассказывать все — язык заболит.

— А Урюпин? Не следил разве? Не преследовал?

— Следил, конечно. Как не следить! Его служба такая была — следить.

— К тебе приставал? Ты же рассказывал, что у вас с ним еще до войны…

— А ты думала! У-у, сволочь был. Проходу не давал.

— А ты?

— А что я? Дело известное: где промолчишь, где стерпишь. От меня не убудет.

— Зря! Я бы ему…

— Э, дочь, у кого власть, у того и петля. А умирать… это только в книжках да в кино красиво. А когда к самому подступит — не дай и не приведи!

— Какой мерзавец! — негодовала Лиза.

Отец, распаренный, великодушно отмахнулся:

— Пускай. Доначальствовался же, получил свое!

— Ну, расскажи мне что-нибудь, вспомни.

— Еще чего! Нашла о чем!.. Да ты постой, не торопись. Успеешь еще, все узнаешь.

В хорошем настроении отец, не торопясь, стакан за стаканом, мог в одиночку выпить целый самовар. «Ах, не рассказчики они, кто были очевидцами, участниками!» — досадовала Лиза и утешала себя тем, что в скором времени из воспоминаний тех, кто будет ей встречаться, она, конечно, узнает все. И об отце! Да доведись ей остаться на захваченной врагом земле!.. Да она бы… господи! А иначе не могло и быть! В такое страшное время, можно сказать, святая обязанность каждого…

— А вот ты сказал, машину с солдатами, на мине… — не унималась Лиза. — Кто это устроил?

Она не сомневалась, что отец, с его знанием лесных дорог и свободой передвижения по лесу, не мог остаться в стороне от такого дела.

— Так разве одна машина? — благодушно возражал он. — А на железной дороге? Да и вообще… Им тут мясорубку подходящую устроили. Накрошили фаршу! — И отец, вытягивая губы к блюдечку, засмеялся мелким смехом.

Лиза рассердилась на досадную скрытность отца: уж ей-то мог бы рассказать, не таиться!..

…Внезапно с треском разлетелись легонькие двери, и на пороге горницы возникла Надька, красная, распаренная, словно после молотьбы. Агафья Константиновна сидела, свесив ноги, на кровати и собирала карты.

— Спасибо, тетя Ганя. Пойду.

— Сиди. Чай будем пить.

— Некогда. Потом лучше зайду.

Лиза поднялась, чтобы попрощаться, однако Надька, потряхивая кудряшками, обошла ее, словно камень на дороге, и, только взявшись за скобу двери, обернулась и шепотом, чтобы не слышала Агафья Константиновна, высыпала целый ворох злых, колючих слов:

— Есть слух, в невесты подалась? Отец, слыхать, и жениха уже заарканил? Быстра, быстра, подруженька, — ни минуточки простоя, ни секундочки. Что, по библиотекам, видно, надоело околачиваться?

Хотелось ей добавить что-то еще более обидное, но показалась торопливо ковылявшая хозяйка, и Надька выскочила на порог.

— Чего это она тебя, чего? — забеспокоилась Агафья Константиновна.

От стыда Лиза не поднимала глаз.

— Доченька, ты от меня-то не таись. Чего она тебе накаркала?

— Дура набитая! — Лиза мрачно взглянула на дверь. — Психопатка.

Агафья Константиновна разбито опустилась на табурет и покачала головой:

— Злобится девка, завистью исходит. Ей бы по сердцу, чтобы у всех погано было, как у нее. А кто виноват?

— Чего она… гадать приходила?

— Гадай не гадай, толку-то? — Старуха все еще прислушивалась, словно опасалась, как бы не вернулась Надька. — Ну, сунулась в сельпо, ну, украдет где, сэкономит. А для чего? Кому? Жениха все заманить хочет, а у него таких невест в каждой деревне. С милиционером спуталась, а он женатый, ребенок у него. Ну, сладко разве? Или она сама не понимает? Да тут не только карты, тут, прости господи, хоть на навозе гадай…

— Кто же виноват? Сама виновата!

— Конечно, — согласилась Константиновна. — Виноватить некого. А только спать-то ляжет, сердчишко, поди-ка, прыгает, прыгает. И слова доброго сказать некому.

«Значит, пошел уже звон о смотринах. Добился!» — подумала Лиза о позорной суете отца в попытках устроить ее судьбу.

— Ах, девки вы, девки, — вздохнула Константиновна, — горе одно с вами. Ты сама-то… как собираешься? А то, гляжу, отец на тебя, как на облигацию, выиграть хочет.

— Хватит, — вспыхнула Лиза, — что мама бедная всю жизнь маялась!

И по тому, как Агафья Константиновна затаилась, уставилась вниз, Лиза поняла, что старуха знает о горемычной жизни матери, была свидетельницей много лет, но станет ли рассказывать?

— Знаю, — упрямо добавила Лиза, — отец не любил маму. Знаю!

— Постой-ка, — попросила Агафья Константиновна, пытаясь подняться на ноги. — Помоги мне, девка, на кровать… что-то сомлела я со всеми вами.

И не поднялась бы, если бы не подскочила испуганная Лиза.

Добравшись до постели, старуха сунулась в подушку и затихла. Лиза, двигаясь на цыпочках, поднялась и осторожно уложила ее ноги. Не раскрывая глаз, Агафья Константиновна одним движением руки оправила на ногах юбку.

В окно Лиза увидела лихого милиционера — летел, пылил по улице на мотоцикле. Кажется, к магазину…

— Грех, девка, грех встревать мне промеж вас, — послышался с кровати тихий голос Константиновны. — Отец, родная кровь тебе… А все-таки скажу — не любил он покойницу. Словечка ласкового за всю жизнь не сказал. Бывало, сердце кровью обливается от жалости, а он свое — бирюк бирюком.

— Я видела, как вы однажды плакали, — отозвалась Лиза.

— И-и, девка, да разве один раз? Слез-то этих, слез — сколько их было! Не сосчитать, не перемерить.

За пролетевшим мотоциклом медленно оседал густой полог пыли.

— Лучше уж одной быть, — сказала жестко Лиза, — чем так.

— А ты поговори-ка с Надькой, как ей живется одной, — возразила Константиновна. — А к старости так совсем… Да и не такой он вроде звероватый был в молодости-то. И ласковый, и слова разные знал, и говорить умел. Это уж потом… — она утомленно перевела дух. — А сейчас совсем умом рехнулся. На похоронах милостыню подал мне. Это после всего-то!.. Вон выдвинь шкафчик, погляди. От матери осталось.

При упоминании о матери Лиза резко обернулась. Агафья Константиновна лежала навзничь, еле шевелила пальцами и выжидательно моргала. Оглядываясь на нее, Лиза несмело подошла к комоду и потянула ящик. Открылся он не сразу — мешал умятый узелок. Лиза прижала узелок рукой и выдвинула ящик. Еще не развернув как следует, она узнала материно платье, домашнее, застиранное, ношеное-переношеное. О, как пронзительно, как больно отозвался в сердце родной материнский запах, когда Лиза, согнувшись от рыданий, зарылась всем лицом в это памятное ей платьишко! Ну да, она тогда была возбуждена отъездом на учебу, все утро собиралась, суетилась и боялась опоздать на станцию. Мать, взяв ведро, пошла как будто за водой, на самом деле — выплакаться без свидетелей. Когда отец и Лиза с узлами, с чемоданом показались на крылечке, они увидели, что мать сидит, согнувшись, у колодца и подолом вот этого платья вытирает лицо… Нет, как тогда не догадалась Лиза хоть бы подбежать, прижаться, утереть ей слезы? Она, правда, остановилась в замешательстве, но торопившийся отец уже толкал ногой калитку и строго кричал:

— Ну, ну, развела тут мокроту! Мало грязи без тебя. Пошли, — мотнул он головой, — не опоздать бы.

Укор, вечный ей теперь попрек! Она тогда утешила себя, что как только приедет и устроится, так сразу же напишет матери большое и сердечное письмо — для нее одной. Но написала ли?! Наверняка не написала, и не писала обстоятельно домой ни разу. Так, коротко — жива, здорова.

— Поплачь, девка, поплачь, — поощряла Лизины слезы Агафья Константиновна. — А встану на ноги, на могилку сходим, проведаем покойницу.

«Проведаем…» Давно бы следовало это сделать, да боялась Лиза. Пока ехала, все думала об одном и том же, а вот когда приехала, когда подступило вплотную, что надо идти и увидеть, стало боязно, как никогда раньше. Да ведь и то: прийти и вдруг увидеть бугор земли вместо родного человека — от этого хоть кому станет страшно. И Лиза всячески оттягивала посещение, надеясь, что не одна, а с кем-нибудь она легче перенесет это печальное свидание. А в одиночку невыносимо тяжело.

Не отнимая от заплаканного лица материнского скомканного платья, Лиза пробормотала, что отец сам звал ее на кладбище и даже попрекнул стыдом перед людьми.

— Не ходи с ним, — неожиданно сказала Константиновна.

Удержав всхлип, Лиза удивленно обернулась, но старуха прятала глаза, не позволяя в них заглянуть.

— Не ходи. Не надо. Сами сходим. Вот оклемаюсь маленько, и сходим.

Не в состоянии пока понять внезапного упрямства старухи, Лиза затихла и потихоньку утирала слезы.

— А вы, — спросила она, — вы часто были с мамой?

— Ну как часто? — старуха ожила и заворочалась. — Как надо, так и… Делить нам с ней нечего. Да и Устинушкина память наша…

Под головой старухи лежала тощая, пестренького ситчика подушка. Платок, свалившись, открыл седые жиденькие волосы. Дрожащей темной рукой Агафья Константиновна сначала попыталась натянуть платок, потом зачем-то ухватилась за угол подушки, затеребила его. И вдруг Лиза увидела, как она резко отвернула голову и из-под ее зажмуренных век обильно проступили слезы. И столько накопившейся, невысказанной боли было в этом стремительном, стыдливом повороте головы, что Лиза подбежала и, обняв старуху, прижалась к ней.

— Бабушка, не надо. Лучше ничего не надо, лежите и молчите. Извините, что я все…

— Постой… — все так же отвернувшись и не раскрывая глаз, Агафья Константиновна отстранила склонившуюся Лизу. — Ты погоди маленько, девка! Пройдет сейчас.

Лиза отодвинулась и замолчала. Агафья Константиновна, сморенная слезами и воспоминаниями, оставалась неподвижной, и Лиза стала потихоньку пробираться к выходу. Высматривая, где неслышнее поставить ногу, она оглядывалась на уснувшую соседку: не скрипнуть бы, не разбудить… Агафья Константиновна очнулась раньше, чем Лизе удалось уйти. Минутный сон словно умыл ее жгучей родниковой водой. Проворно сев в постели и покрывая голову платком, она сказала:

— Лежим мы с тобой, девка, бока пролеживаем, а что на свете-то белом деется?

Подсовывая под платок косицы непричесанных волос, она неуловимо быстро оправила измятую постель, что-то убрала, перестелила, переставила, раздвинула цветные шторки на окне и тут только остановилась — что-то увидела на улице. Всматриваясь, она наклонилась так, что длинная обхлестанная юбка совсем закрыла ноги спереди.

— Нет, ты только глянь! — с неожиданной силой произнесла она, подзывая к себе Лизу. — Ты глянь на него, что он выделывает!

По улице, согнувшись под тяжелым коромыслом, натужно семенил отец. На коромысле он тащил две груды мокрого тряпья. Лиза изумилась: какие тряпки, где он их насобирал? Да и куда тащит?

— Ох, мытарь ты, мытарь… — запричитала Константиновна. — Ох, злобынька, как распирает она его! Ведь от людей уж от всех отбился, как бирюк. Вон Гришка, скотина, зверь, а к людям тянется. А этот! И так уж как обсевок, как куст обкошенный. Ну мыслимое ли дело — с петухом одним живет! Да ведь и то сказать: виноватить некого, сам себя казнил. Вот и лютует в одиночку-то.

Лиза, пристыженно кусая губы, молчала. Сквозь землю легче провалиться!

— Это он тебе, девка, попрек перед всей деревней делает. Дескать, вот, дождался дочь… Беги, милая, вороти его. Пусть не позорится, пусть сраму побоится. Да на речку не таскай! — крикнула она вслед побежавшей Лизе. — Согрей воды да у колодца…

Совестно и неприятно было Лизе догонять отца, затем препираться с ним на виду у всей деревни.

— Папа! Ну как тебе только не совестно?.. Идем домой.

Сгибаясь еще больше под своей позорной ношей, отец ответил ей с наигранным смирением:

— Ладно, дочь, чего уж… Вам, ученым, оно, конечно, стыдно. А нам… нам рук не жалко.

На речку он волок, как Лиза разглядела, два вороха мешков, половиков, ряднушек — где только набрал! Права Агафья Константиновна: всю эту стирку с полосканием затеял он, чтобы досадить дочери. Вернувшись из поездки, снова не застал Лизу дома и, желая посильнее укорить ее, насобирал тряпья и потащил.

— Давай сюда! — Лиза силой отобрала у него коромысло. — Поз-зор какой…

В запальчивости она не рассчитала тяжести тряпья. Узкая полоска коромысла больно врезалась в ее неопытные плечи, груз придавил с такой силой, что Лиза задохнулась и засеменила по-старушечьи, натужно.

— Валек смотри не потеряй! — услышала она напутствие уставшего отца.

Как добралась до речки, Лиза не помнила. Свалила тряпки где попало и тут же села — подкосились ноги. Нелепее всего, что отец заставил-таки ее потащить на речку всю эту груду рваного и никому не нужного тряпья! Передохнув, но не вставая на ноги, Лиза решительно спихнула в воду обе груды. В медлительной воде убогие пожитки, расстилаясь по течению, довольно долго плыли величаво, словно мантии, пока их не затягивало в глубину.

Эта злорадная расправа умиротворила Лизу. Она поджала ноги и положила подбородок на колени. За речкой, вдалеке, заметно распестрился лес, еще густой, нетронутый, но уже созревший к листопаду. Высоко стояло небо в осенних подновленных красках. Осенью уже пахло сильно, ощутимо — от поредевших трав на берегу, от настороженного омута под глиняным обрывом, от выстуженной утренниками речки, утомившейся за долгое и суетное лето. Скоро, скоро…

Она подумала о Глазырях, что были где-то там, в лесной, уже зазолотевшей стороне. В прежние годы ребятишки повзрослев таскались оттуда через лес в вершинковскую школу, потому что в Глазырях было всего четыре класса и один учитель. Тех глазыревских ребятишек Лиза запомнила худыми и драчливыми, словно волчата. Заявятся в январский лютый день в подшитых толстых валенках, замотанные в шали, и так несет от них лесным морозом, что выстудят всю школу. Мерк, рано угасал тогда сиротский зимний день, и в час, когда все глазыревские, перекликаясь, гурьбой тянулись через пухлое засыпанное поле, в Вершинках уж топились печи и рдел за полем низкий затяжной закат — верная примета завтрашних неубывающих морозов…

Нет, совсем не так представляла себе Лиза этот день, вернее, утро, когда они с Константиновной пришли на деревенское кладбище.

Пойти проведать мать они договорились с вечера, и больше половины ночи Лиза не могла найти себе покоя. Она не сомневалась, что, доведись ей быть в день похорон дома, она бы изошла криком — таким неотвратимым, страшным виделся ей этот вековой торжественный обряд последних проводов родного человека. И Лиза принималась плакать, всхлипывала в темноте, переживая самый горький, рвущий душу миг, когда разрытая земля уже не может больше ждать. Нет, тогда от боли, от тоски ей сделалось бы плохо — она даже сейчас, залив слезами всю подушку, вдруг начинала плыть в каком-то забытьи, словно проваливалась в сон, в беспамятство, и в голове звенел высокий и печальный женский голос — плач ли, песня ли… Но вот они пришли с принарядившейся соседкой, Лиза увидела могилу, крест под пышным кустом сирени, остановилась — и не нашла слезинки, чтобы уронить ее на затравеневший бугорок земли. Что-то случилось у нее с дыханием, она измяла горло, пытаясь продохнуть, но глаза были как чужие — сухие, они замечали мелкие, ненужные подробности: засохший желтый лист, запутавшийся в паутине на кресте, осыпавшиеся чашечки цветов и выгоревшую конфетную обертку с медвежатами.

Очнулась Лиза, когда задумчивая Константиновна, в траурном платочке, в кашемировом нарядном платье, раскрошила сдобный праздничный калачик и широко, размашисто осыпала могилу крошками — слетятся птицы и порадуют покойницу. Потом старуха озабоченно сказала, что надо бы установить оградку, сделать все как у людей, да некому похлопотать, побеспокоиться, и это было деликатное, но твердое задание для Лизы — обрядить могилу матери по установленному обычаю.

— А место мы ей выбрали веселое, сухое, — нахваливала Константиновна, и этот будничный, житейский тон помог Лизе освоиться и посмотреть вокруг.

Зеленый тихий угол за околицей деревни выглядел обжитым и ухоженным. Каждый, кто оставался здесь, как бы владел усадебкой в металлической покрашенной ограде. Повсюду врыты были столики, скамейки, а кое-где на столиках белели разостланные полотенца. По деревенским вековым традициям умерших никогда не забывали начисто, они считались членами семей, и к ним наведывались словно в гости. Этим, как понимала теперь Лиза, поддерживалось родство, оберегалась добровольно соблюдаемая власть предков, прошлых поколений, власть эта с годами тем самым становилась только крепче, неразрывнее, обязательнее. Лиза представила, как ей жилось бы где-нибудь не здесь, а, скажем, в том же сине-белом, празднично шумящем Севастополе. Нет, не хватало бы вот этих величавых облаков над дальней кромкой леса, мычания телка, испуганно блуждавшего в пустых полях, ей обязательно вспомнился бы запах устало возвращавшегося в деревню стада, услышалось бы хлопанье разболтанного ставня в унылые часы предзимних тусклых вечеров. Как видно, с этими зелеными, пустеющими к осени лесами, с этой невеселой, но прелестной тишиной полей она повязана с младенческих лет, и связь эта, словно связь корня с почвой, у нее теперь навечно…

Возвращаясь с кладбища, они пошли не по дороге, а повернули на тропинку, намереваясь выйти сразу к магазину: Надька по знакомству припрятала для Константиновны две пачки какого-то особенного чая. Тропинка шла по зарослям, по конопле, было безветренно и душно. Внезапно в тишине, в застывшем конопляном зное, Лиза услышала негромкий детский голосишко, выпевающий какие-то старинные, совсем забытые слова:

Лётали, лётали андели с небес,

Будили, разбудили раба своего:

«Что ты, раб, долго спишь, не пробудишься,

Святою водою не умоешься?

Белым полотенцем не приутрешься?

Вон твоя смертынька, у ворот стоит.

Хочет она, хочет раба умертвить,

В гробик положить, земелькой притрусить…»

Что за песня, за мотив и кто эта певунья-несмышленыш, прозрачным голосишком выпевавшая простые, жуткие слова прощального старушечьего плача?

За пыльной стеной колючего бурьяна Лизе открылось чье-то бывшее подворье, разрушенное до основания. Остался на земле квадрат давно размытых стен, посередине окаменел бугор от русской печки. На том бугре сидела беленькая девочка и, словно взрослая, сосредоточенно укачивала на коленях годовалого мальчишку. Мальчишка присмирел под тоненький и жалобный напев сестренки, но стоило ей замолчать, как он норовил сползти с ее колен на землю.

— Да цыц ты, анчибил! — замахивалась на него сестренка. — А то вот прут сорву!

Увидев посторонних, она испуганно вскочила и взяла братика за руку. Мальчишка приготовился реветь.

— Ух ты, моя масенькая! — умильно запела Константиновна. — Ну иди, иди ко мне-то. Или забыла? Забыла, видно, — пояснила она Лизе, наклоняясь над присмиревшими детьми. — Ты что это поешь-то, ягодка моя? Это они у бабки лето жили, у бабки научились. Бабушка у них в Антропшине живет, у сына… Большая какая выросла-то! — нахваливала девочку старуха и крепко гладила ее по спине. — В первый класс нынче пойдешь? В первый класс… Ну, жива-здорова бабушка-то Мавра? Жива, — опять сама себе ответила она. — Старуха вековая.

Детишки присмирели и таращились, особенно казался неподатливым толстенький боровичок-мальчишка. Лизе захотелось потрепать его по спелой нахмуренной щечке, но он засопел, попятился и потянул сестренку. Скоро дети бежали по тропинке, в конопле то возникали, то пропадали их льняные, поливаемые солнцем головенки. Девочка тянула братика за руку. Оглядываясь, он раза два споткнулся и упал.

— Ох, сядем, девка, посидим, — предложила Константиновна, страдая в теплом платье. — Обезножела.

Примяв руками траву, сломав несколько будыльев, она уселась и показала Лизе, чтобы тоже не томила понапрасну ноги.

— Садись. Нам с тобой торопиться некуда… Да и хорошо, — прибавила она, поднимая свое темное лицо в старушечьем платочке.

День, синий и безветренный, стоял прозрачный, тихий: сушь и дремота. В деревне, оглушительно стреляя, вдруг заработал трактор, пострекотал, уполз, и слышно стало, как где-то строжится на братика белоголовая девчонка. Ее неугомонный голосишко только один и раздавался в полдневной сонной тишине.

— Бабушка Мавра: никуда не ходи, — улыбнулась притомившаяся Константиновна, кивая в сторону, откуда слышался голос девочки. — На ту тоже никто угодить не может: все не по ей… Но уж певунья, девка, вот певунья! Лучше ее никто не отпоет. Человек у нас кругом известный. Ведь даст же бог талант человеку! И вот тебе, девка, мой наказ, раз уж разговор у нас пошел. Смотри исполни. Когда умру, так, перво-наперво, на кладбище не торопитесь. Дайте дома полежать, проститься со всеми. Потом — бабку Мавру обязательно позовите. Слышишь? Да она и сама придет, не торопитесь только. Ну и — с матерью меня положите, другого места не ищите. Как жили мы с ней рядом, так и останемся…

— Бабушка, — Лиза поежилась, — какие-то наказы у вас…

Старуха неожиданно рассердилась:

— Ну, какой-то раз и послушай, ничего с тобой не сделается! А то вон мать похоронили — стыдно сказать. Как на пожар погоняли — давай да давай! Как будто у чужих людей жила.

Сердиться она не умела, не могла и скоро стала томиться установившимся молчанием. Томительно было от пустяковой неожиданной размолвки, томительно и от безмолвия, от зноя самой сердцевины дня. Но тут под треньканье кузнечиков в дремучем застоявшемся бурьяне послышался баюкающий детский голосишко: «Лётали, лётали андели с небес…» Старуха оживилась и, приготавливаясь говорить, отерла рот платочком.

— В роду это, видать, у них. Я еще знала бабушку Матрену, Мавриной родительницы мать. Ту, сказывают, в старые времена в самую Москву возили и слушали за большие деньги. И слушать будто никакой мочи не было — слезами исходили все. Устина-то отпевать она приходила, — добавила Константиновна, затеребив платочек. — Старая-старая уж была, а… Нет, девка, тебе такого и вовеки не услыхать!

— Плакали? — спросила Лиза, наблюдая за ее лицом.

— Ну, плакали!.. Главное — народ тогда осерчал. Кажись, дай ему только, зубами бы всех перегрыз! Вот как пронзило!

«Спросить, не спросить? — соображала быстро Лиза. — Не обиделась бы…»

— Это тогда вы и отомстили им? Да? — все же решилась она на вопрос.

«Обиделась», — подумала Лиза, потому что Агафья Константиновна будто не слышала, о чем ее спросили. Поискав, куда бы упереться, чтобы не уколоть руку, старуха поднялась, одернула платье, поправила на голове платочек.

— Сидим мы с тобой, девка, расселись, а что дома-то у нас деется? Пошли-ка помаленьку.

Однако этот ее нарочито деловой тон не мог обмануть Лизу, и она дождалась-таки: Агафья Константиновна неохотно, но ответила:

— Какая наша бабья месть? Затопи пожарче да закрой пораньше. Никакой бомбы не надо.

Шагала она неуклюже, приволакивая ногу, — отсидела. Лиза норовила поравняться с ней и заглянуть в лицо, но по узенькой тропинке с трудом можно было пройти лишь одному.

— Но ведь вы знали, что тоже можете умереть? Вместе с ними?

— Ну так — не маленькая была.

— И… страшно? Или ничего? Я имею в виду: что вы чувствовали, переживали? Я бы, например…

— Смерть, она, девка, одного рака красит, — вздохнула Константиновна. — Только я их шибко уж ненавидела! Надо — и не на такие муки пошла бы.

— Они что же, издевались над вами? Я имею в виду: били, пытали?

Наивные расспросы стали досаждать старухе.

— Ну так — неуж по головке гладили? Всего пришлось… Ребеночка жалко, я тогда на шестом уж месяце была. Ну, да ты девка еще, тебе этого не понять.

Тропинка вывела их к переулку. В конце его, за несколькими избами, виднелся магазин. Закрытый или не закрытый? Агафья Константиновна приставила к глазам ладошку: опять закрытый, язва!

— Что будем делать, девка? Домой, видно, пойдем. Опять, наверно, Сенька прикатил. А может, и этот, на коне.

— Бабушка, — не унималась Лиза, — я представляю, как вы их должны ненавидеть. Я бы, например… Я бы места себе не находила!

Константиновна ответила не сразу.

— Ты думаешь, им самим здесь сладко было? Что ты, в такую даль забраться! Спать ложатся — сапог не снимают, оружьем кругом обкладутся. Стыд сказать — по нужде из избы боялись выходить. Тоже не жизнь… Или орет он на меня, голован-то ихний, Урюпин наш, как собачонка, тут же — где матерком, где кулачонками сучит. Господи, думаю, ну изувечьте вы меня, убейте даже, а сами-то потом… То-то он, гад, и намыкался, что и расстрелу радый был.

— И он, значит, вместе с ними издевался? Да? Как и они?

— Это-то, девка, и гаже всего, — впервые с сильным чувством высказалась Константиновна. — От чужого не так обидно, как от своего!

Лиза сощурилась:

— Его не расстреливать надо было, а вешать. Вешать! И пусть висел бы…

— Иуда от своей осины не уйдет! — спокойно отмахнулась Константиновна.

— А он какой хоть был? Раз здешний, значит, где-то жил? Остался у него кто-нибудь?

— Вот это ладно! — удивилась Константиновна. — А где мы сейчас с тобой сидели-то? Ну да, там его чертог и стоял. Изба была, усадьба, но никудышная, сказать по правде. Работать не любил. Да будь бы и хоромины, все равно никто бы не польстился. Кому же нужно! Сгори огнем все, провались, рассыпься!

— Женатый был, наверное? Дети?

— Никто здесь не остался, ушли все от позора, от стыда. Да и хоть кого коснись! Сестра еще где-то мыкается, кормится Христовым именем. Горбатая, убогая. Да, сказывали мне, девчонка как будто малая осталась. Это от тамошней уже жизни, от последней, когда он прятался. Говорят, тоже бог наказал — с рожденья полудурок. Так вот сестра-то с этой девочкой и шляется. Грехи вроде бы за брата замаливает… Ты председателя нашего еще не видела? — неожиданно спросила Константиновна, и Лиза закивала, вспомнив бешено пыливший «козлик» и командирского обличья мужчину в кителе и шляпе. — Вида ее переносить не может. Жалко бабенку, ни за что крест тащит.

— Тоже партизан? — спросила Лиза.

— Председатель-то? А как же! Башковитый мужик. Ты посмотрела бы, какая нам после освобождения нищета досталась: ни перекреститься, ни зарезаться. А превзошел! — Понизив голос, Агафья Константиновна сказала будто по секрету: — Чертог-то урюпинский он развалил. Хотел еще перепахать, чтобы следа никакого не осталось!

И Лиза, а за ней и Константиновна оглянулись на самое проклятое в деревне место, где некогда, ничем не выделяясь из соседей, стоял «чертог» предателя. Пожалуй, лучшего времени, чтобы разузнать о вражде отца с Урюпиным, не стоило и дожидаться. Константиновна, однако, отмахнулась от расспросов:

— Отвяжись, грех. Не помню ничего.

Но ведь помнила, хорошо помнила! Лиза видела это по лицу старухи, загадочному и, странное дело, почему-то усмешливому.

— Бабушка, — попросила Лиза, — ну мне же интересно!

Она не сомневалась, что причиной их вражды, скорее всего, опять были соперничество и взаимная обида тогдашних молодых парней, чья-нибудь неразделенная любовь. И Константиновна сдалась.

— Это он тебе уже наплел? — спросила она и двумя пальцами как бы убрала усмешку с губ. — Поросят они не поделили, вот и вся ихняя любовь. Ну, каких поросят? Обыкновенных. Что ты, поросят никогда не видела?

Но теперь уж Лиза не отстала до тех пор, пока не вызнала все до конца.

Поросята, оказалось, едва не довели того и другого до тюрьмы. Оба они, Урюпин и отец, работали на свиноферме и как-то в ранние заморозки погубили весь приплод. Виноваты, конечно, были заморозки, однако, если рассуждать по-хозяйски, свинарям следовало бы не посчитаться с отдыхом и прибежать на ферму ночью. Но общественное — не свое, и ни тот, ни другой на ферму вовремя не заявились.

— Это они за свое удавятся, — рассказывала Константиновна, — а колхозное катись, как катится.

Дело, насколько помнилось старухе, удалось замять не сразу (хотели даже «приклепать» вредительство), и оба виновника озлобленно обвиняли в нерадивости друг дружку и припоминали обоюдные обиды и проступки.

Случай с поросятами показался Лизе мелким и обыденным — ожидала она совсем другого. Ее больше затронуло, что соседка, рассказывая, не делала различия между отцом и тем, который впоследствии запятнал себя предательством и душегубством. Но ведь не ставила же она их на одну доску? Нет, этого Лиза не могла допустить и в мыслях.

Но почему, почему так рвался отец все время из родной деревни, зачем хотелось ему уехать отсюда насовсем?

— Бабушка, — неожиданно призналась Лиза, — а мне что-то совсем расхотелось уезжать. Куда ехать? Чего искать? Тут буду жить.

Лицо старухи просияло.

— Истинно, доча! И выбрось из головы думать об этом. Это каким же надо быть человеком, чтобы из дому убегать? Все бросить и бежать? Уж не такое время пережили, а сейчас-то!

— А наши, деревенские? — напомнила Лиза. — Саврасовы какие-то, Перепелкины… Мне папа говорил.

— О, нашла кого! Саврасов… Сроду не работник был. Сроду! Маленько еще погеройствовал, пока колхозы становили, а потом принялся пить да бабу бить. Или Перепелкина возьми… Тоже, по правде-то сказать, мастак на чужое рот разинуть. И баба у него такая же попалась, тоже вместе с ним. Бывало, с утра сунет ребятишкам по куску и всех на улицу прогонит. Как курят. В избушке у них одни мухи, в огородишке страм поглядеть. «Да ты, — когда и скажешь ей, — молодая же, лень тебе нагнуться, что ли?» Махнет рукой: «А ну-ка все подальше!» Зато уж петь любила! Оба они с мужиком певцы. Люди на работе, а они напьются и давай за песни! Ну, попели, попели, видят — песнями не проживешь, давай тогда в город. Как будто там их будет кто-то задарма кормить! Вот они только и есть, кто убежали. Из всей деревни-то много ли их наберется? А главный народ как жил здесь, как родился, так и посейчас живет. Да и нельзя иначе-то: все разбежимся — тут-то кто останется?

Помолчав, Агафья Константиновна крепко, как ребенка, погладила Лизу по спине:

— Вот слушай и запоминай. Глядишь, свои ребятишки пойдут, тоже старой станешь, а внучек как-нибудь так же к тебе сядет да и примется выспрашивать. А ты ему возьми и расскажи. Про все! Не чужому же ему расти!

Лиза засмеялась: «Тоже старой станешь!» Не могла она представить себя старой…

— Матери-то, — тихо сказала Агафья Константиновна, — жалко было тебя в город отпускать. Сколько раз говорили, сколько слез пролили.

— Я, бабушка, помню, видела.

— Это тебя отец закидывал. Все сам хотел убраться.

— Знаю.

— То-то он, гляжу я, туча тучей ходит. Знай такое дело — и не учил бы, не посылал!

— А что, бабушка, так уж плохо ему здесь?

— А то ты сама не видишь! В городе народу больше, там он как иголка бы в стогу. А тут все время на глазах. Нет-нет, да и уколют.

— Да чем колоть-то? Чем? Не Урюпин же он, в самом деле, чтобы убегать и прятаться? Скажите хоть вы мне, бабушка. А то живу и ничего не знаю. Ничего понять не могу.

— Поймешь еще. Поживешь маленько — и поймешь.

Отвернувшись от упорных, искательных глаз своей собеседницы, старуха смяла разговор и больше, сколько Лиза ни просила, не сказала ничего.

Отчуждение, установившееся в доме после неудачного жениховства Виталия Алексеевича, не исчезало, и отец выходил из себя, замечая, что Лиза, будто назло ему, все больше лепится к соседке. Приезжая с работы, он по-прежнему не заставал дочь дома и должен был подолгу дожидаться ее, зная, что в это время она сидит там, в ненавистном ему доме. Он выходил на крылечко и, к своей досаде, убеждался, что давнишний лаз через плетень между дворами ожил после многих лет забвения и снова стал действующим. Лиза, возвращаясь от соседки, находила его молчаливым, угрюмым, готовым по любому поводу сорваться на ругань.

В тот день, когда она побывала на кладбище, отец едва дождался ее, не выдержал, и у них произошел скандал, настолько громкий, что его услышала соседка.

— Да как же мне ее терпеть? — бушевал отец. — Как на нее глядеть спокойно? Или мало я от нее грязи нахлебался? Мало?.. Героиня! Ишь!.. Все они теперь герои, все! А что у этой героини немцы из избы не вылезали, знаешь? Знаешь? Так что это такое? Представляй сама, если не дура.

— Перестань! — невольно раздражаясь, оборвала его Лиза. Она все еще была под впечатлением пережитого на кладбище. — Как тебе не надоест без конца выдумывать? Слушать противно.

— Выдумывать?! — взвился отец, как от тяжелого оскорбления. — Это я — выдумывать? Да ты поспрашивай, узнай сначала! Ты думаешь, с этим угаром… Да у ней тут настоящий двор проходной… И Урюпин этот самый, и все. Все! А теперь других грязью поливает. Ты думаешь, я не знаю, что она тебе плетет? Думаешь, не знаю?

— Никто ничего не плетет. Никто! — Лиза поднялась и пошла переодеться. Из горницы она сказала ему: — Я не понимаю… Ты же прекрасно знаешь об их отношениях с дядей. Человек на шестом месяце был, а ты… Стыдно!

Ее на самом деле сердило непонятное упорство отца в преследовании больной одинокой соседки. Он и сейчас кричал нарочно громче, чтобы слышала Константиновна.

— Ой, Лизавета… — отец зловеще покачал головой. — Я гляжу, много ты понимать стала! Не лишнее ли, а? Ты давай, она тебя и не тому еще научит. Давай, давай, водись с ней больше! Она же… вот говорить-то об этом не хотелось бы, да уж… Она же, старая карга, и сейчас еще полюбовника содержит! Вот тебе и брось. Чего бросать-то? Поп он. Ну?.. Да ты гляди, замечай получше — сама увидишь. Он тут частенько заезжает! Частенько… И не вороти морду-то, не вороти! Отца, значит, можно не слушать, а вот что на отца незнамо что плетут…

Разругались они тогда сильно, не разговаривали и на следующий день. Агафья Константиновна, когда Лиза пришла проведать, встретила ее, слезливо покачивая головой.

— Слыхала я, девка, чего он наплел. Поп!.. Ну и что? Когда он попом-то был? Когда с немцами надо было воевать, вон в какое время! А так он ребятишек учит в Глазырях, учитель. Рогожников Владим Петрович. И как только язык поворачивается!

Нелепым обвинениям отца Лиза не поверила и вчера, но разъяснение соседки неожиданно доставило ей большое облегчение.

— Выходит, он тоже подпольщик? — спросила Лиза.

— Это как так? — не поняла Константиновна.

— Ну, с партизанами связан был, с дядей Устином.

— А как же, девка! Был, был. Заодно со всеми. Больше скажу тебе: он голову свою едва не положил на этом. Вместе с ним нас свобода-то выручила, из одного места. Меня, правда, не чаяли живую дотащить — я уж потом у бабки Мавры отлежалась, — а он получше был, на своих ногах.

— Что же, выдал кто-нибудь?

— Из-за Устина, если правду говорить. Поминки он ему, молебен отслужил. Устина-то ни снять, ни хоронить не разрешили. Так он ему — по-своему. Народу тогда в церкву набралось — удилище не пропихнуть! После того молебна его Урюпин и увез в Антропшино.

Всякий раз, когда Лизе приходилось впоследствии что-то слышать, узнавать о партизанском прошлом своего родного края, она сразу вспоминала старую соседку, ее сверстников и не переставала удивляться: ничего, ну ровным счетом ничего значительного, героического не находила она в этих состарившихся, оставшихся в живых участниках событий, которые вошли во все учебные программы. Казалось, эти люди шли не на подвиг, как теперь пишется, а просто исполняли привычную необходимую работу на своей земле.

Так получилось и с Рогожниковым, загадочным отцом Феофаном, как по старой памяти называла его Агафья Константиновна.

Однажды утром, выглянув в окно, Лиза увидела, что у ворот соседки остановилась подвода и на землю спрыгнул человек с небольшой косой бородкой, в кепке и сапогах. Прежде чем войти в калитку, он отпустил на хомуте супонь и бросил лошади охапку травы из телеги.

Приехавшего встретила Агафья Константиновна, и по почтительности, с какой сунулась старуха забрать у него кепку, Лиза догадалась: «Он!»

В прошлый раз Агафья Константиновна ей рассказала:

— Вот хоть и ненастоящий был он поп, а — золото! Если бы все такие-то… А то прислали как-то одного, после войны уже, ну цыган и цыган! Страшный, да жадный, да баб глазищами так и жгет. И чтоб подавали ему побольше — так и зырит в кошелек. Поглядели мы на него, поглядели, да и рукой махнули: а ну тебя к язве или еще куда подальше! Старухи наши с этих пор смеются, ну, промеж себя, когда соберутся: дескать, надо бы партийного попа просить, а то от этих одна срамота.

Изнывая от любопытства, Лиза вышла из дому, чтобы попасться соседке на глаза. Она увидела старуху, вылезавшую из погреба с кринкой молока. Агафья Константиновна позвала ее:

— Иди бегом, девка, бегом. Скорее!

Приехавший сидел за столом и уписывал из чашки молоко с хлебом. На его незначительном лице с бородкой Лизу поразил необыкновенно выпуклый лоб. С одного короткого взгляда гость определил интерес вошедшей девушки к нему и недовольно наклонил лицо над чашкой, загородился сердитым голым лбом, морщинистыми веками.

Константиновна, ободряя Лизу, подтолкнула ее с порога.

— Вот, отец Феофан, Устинушкина племянница. В Глазыри к вам едет.

Лоб Рогожникова немедленно разгладился, он вздернул брови.

— Учительница? Как же, слыхали, ждем. А врач? Тоже едет? Приятные вести приятно и слышать. — И он улыбнулся, смягчая свою неприветливость при встрече. — Теперь мы с вами две смены заведем. А то, признаться, в одну смену трудновато.

Наблюдая, как он жует, Лиза определила, что у него не нее в порядке с зубами: жевать он норовил одной стороной, слегка наклоняя для этого голову набок.

— Только, молодые люди, — доброжелательно говорил он, увлеченно вылавливая ложкой кусочки послаще, — лучше всего уяснить сразу же: место у нас не очень веселое. Готовы к этому?

Агафья Константиновна, неутомимо подававшая на стол какие-то тарелки, блюдечки, чашки, незаметно подтолкнула Лизу еще ближе.

— А мы не за весельем едем, правда? Веселья нам хоть где хватает.

Покончив с едой, Рогожников отодвинул чашку и тут увидел загроможденный угощениями стол.

— Агафья! — рассердился он. — Ты что, в своем уме? Или я к тебе с голодного острова приехал? Сколько раз уже зарекался заезжать! — добавил он, обращаясь к Лизе.

— Видала, какой гость пошел? — сказала Лизе Агафья Константиновна. — За стол силком не свалишь.

— Да некогда, некогда мне за столом рассиживать, унылая ты голова! — продолжал сердиться Рогожников. — Сказано же, в Антропшино надо. Нет, нет, и не уговаривай. Поеду.

— Вот это ладно! — расстроилась старуха, останавливаясь у приготовленного стола. — Погостил… Как в кабаке или еще где хуже.

— Потом, Агафьюшка, потом, — смягчился Рогожников. — Приеду как-нибудь. И посидим, и поговорим. А сейчас — вот провалиться! — некогда.

— Ладно, — отступилась хмурая хозяйка. — Возьми тогда хоть девку прокати. Сидит со мной тут день-деньской и света белого не видит.

— Что ж… — согласился Рогожников, надевая кепку, и выжидательно уставился на Лизу. — Если есть желание…

Агафья Константиновна ласково потормошила Лизу:

— Чего раздумывать-то? Соглашайся. Не ноги бить — на лошади.

За ворота вышли все вместе. Лошадь в ожидании осела на заднюю ногу и задремала с пучком травы в губах. На скрип калитки она поворотила голову, узнала хозяина и потянулась вниз — подбирать, что осталось от охапки.

— А раскидал-то, раскидал, — заворчал Рогожников, сапогом подгребая траву под морду лошади.

Агафья Константиновна наказывала Лизе:

— В Антропшине будете, к Викентию заедете. Там увидишь… Бабке Мавре обязательно поклон сказывай. В гости бы ее позвать, да где там! Строятся сейчас, у нее, поди-ка, с ребятишками руки отваливаются.

Лиза неумело влезла в телегу.

— Дождевичок там! — крикнул спереди Рогожников, подвязывая к дуге уздечку.

Константиновна помогла Лизе расстелить в телеге по наваленной траве пересохший брезентовый дождевик. Подошел Рогожников, проверил, покойно ли сидеть, кое-где умял коробившийся брезент. Когда он в последний раз окинул взглядом всю подводу, лошадь без вожжей, без понукания легла в хомут и стронула телегу.

Покатили скоро, дробно, и, пока не выехали из деревни, Лиза привыкала к тряске на упругой травяной подстилке и видела маячившую у ворот соседку.

В овраг скатились с дребезгом: конь убегал от разогнавшейся телеги.

Ручья в овраге не было, но чувствовалось влажное, глухое место. Пока тащились на подъем, Лиза оглядывалась по сторонам и пыталась представить, как здесь было в суровые военные времена. Раньше, девчонкой, она играла в этих местах со сверстниками, здесь все становилось близким и привычным деревенской детворе, но ведь тогда не думалось о том, зачем они, эти заросшие овраги, вдруг появились на земле. А тут была война, тут лезли танки и гибли люди, — теперь она на все глядела другими глазами. Да и то — самое время повзрослеть, задуматься и поглядеть как следует вокруг себя. Вот она уже и мать заменила на земле!

— Владимир Петрович, — позвала она, — это правда, что здесь окопы были?

Рогожников, потряхивая вожжами, шагал сбоку.

— Были, да без толку оказались. Они за Антропшином танками прорвались.

— Долго они у нас хозяйничали?

— Полгода, кажется, или чуть побольше. Да, одно лето и простояли только… Завоеватели! Рот разинули, да и подавились. Сенька-милиционер правильно говорит: на наших пространствах любое государство на одном бензине разорится.

Дорога заворачивала влево, на поля, и лес, могучий, страшноватый, стал отдаляться и редеть. Покуда ехали подлеском, Лиза не переставала ощущать над головой надежную лесную кровлю, но постепенно становилось просторнее, светлее, между деревьями стояли дымчатые светлые столбы полуденного солнца, и вот сверкнула впереди обширная холмистая равнина. Подвода стала. От золотистого сияния полей Лиза сощурилась и рассмеялась. В покое ранней осени, в сухой прозрачной синеве перед ее глазами расстилалась за далекий горизонт раздольная и, как ей думалось теперь, немало испытавшая земля. Нет, не могла она представить прижившегося здесь пришлого врага, и, пока мотал, бренчал уздечкой утомленный конь, пока ее попутчик, тоже невольно увлеченный тем, что открывалось взору, молчал и горбился в телеге, ее коснулось озарение открытия: Лиза впервые осознала, отчего так гибельны для чужеземца русские просторы, где находили крах несметные полки захватчиков.

Стояли они долго и потом поехали. Лиза почувствовала настроение попутчика и без подходов, без дипломатии стала расспрашивать его о партизанских временах. Рогожников сразу же запротестовал против того, что Лиза и его считает одним из руководителей подполья.

— Это Агафья меня в святые лепит? — спросил он. — Да уж знаю, не первый раз. Главным у нас райком был, как и следует. Вот Устин, дядька твой, член райкома. В райкоме-то и решили сделать мою церковь местом явки. А я… Я так. На меня даже и подозрения не падало.

— Но с машиной-то, — допытывалась Лиза, — с карателями? Ну, что на дороге, на мине подорвали?

— А… — припомнил Рогожников. — Но к чему это ты?

— Так разве там без вас обошлось?

— Вот еще! Какое мое участие? Там, если хочешь знать, Устин старался. А Устину обо всем связной сказал.

Лиза посмотрела на него испытующе.

— Во-первых… — и она загнула палец, — никакой связной сам по себе не пойдет, его кто-то послать должен. Ведь так? Во-вторых, кто-то обо всем должен узнать, по-вашему сказать: разведать.

— По-вашему, по-нашему! — рассердился Рогожников. — Агафья сказала, вот кто. Они же у нее ночевали. Чего еще тебе?

— А послал? — настаивала Лиза. — Кто?

— Ну, я, я послал! Так это же моя обязанность была. И ты так же сделала бы. И любой другой. И вообще, — потребовал старый учитель, — если хочешь ехать миром, давай о чем-нибудь другом разговаривать.

Несколько минут ехали молча, потом Лиза не выдержала.

— А дядю Устина вы хорошо знали? Я имею в виду — давно?

К разочарованию Лизы, с дядей Устином до войны Рогожников не был даже знаком.

— Ну, то есть как? Я его знал, конечно, видел. На глазах все время парень рос. Сначала избачом был, потом учиться уезжал, потом приехал — и в райком комсомола. Это уж мы потом сдружились-то.

— Но ведь для этого… для отца Феофана надо было знать, уметь. Правда? — подбиралась к своему Лиза. — Роль, я считаю, странная. Почему именно попом?

— А кем ты хотела? Полицаем, что ли? — неумело отбивался Рогожников. Живой интерес в глазах попутчицы заставлял его застенчиво отворачиваться. — Беда пришла — тут чертом назовешься. Нет, придумали неплохо.

— Что, подозрений меньше?

— И это тоже. Хотя, по правде-то сказать, я уж совсем с ребятишками в отступ собрался. Вдруг вызывают. Военный сидит, Устин тут же. Ну и… разговор. Да не интересно это совсем! — страдальчески скривился он и, отворотившись, задергал вожжами.

— Странно, — в задумчивости проговорила Лиза. — Я, например, даже перекреститься не умею. А попом…

Рогожников терпеливо вздохнул и поскреб ногтями бороду.

— Тут видишь дело-то еще какое… Отец мой священник был. Да, вот то-то и оно, — кивнул он в ответ на изумленный взгляд Лизы. — Но, по правде сказать, линию свою он до конца не довел. Сначала в чем-то усомнился и пить начал — помню, люто пил, — потом расстригся, да и помер. Хотя не расстригись он, мы с тобой, может, и не разговаривали бы сейчас. До войны-то меня нет-нет да ткнут: родитель, дескать, кем — попом был? «Ну, попом, — скажешь. — А я-то тут при чем?» Но потом это, конечно, помогло.

— При немцах?

— Ну, а когда же еще?.. Да ты лучше вот что: потерпи до Глазырей. Приедем, сама увидишь.

— Как, разве мы и в Глазыри будем заезжать? — удивилась Лиза.

Рогожников рассмеялся:

— Неужели же мимо дома проедем? Заедем, посмотришь. Глядишь, понравится.

— Понравится! — заверила его Лиза. — Я знаю.

Ее и в самом деле перестали страшить эти далекие лесные Глазыри, более того — ей уже не терпелось попасть туда поскорее.

— Чуть-чуть я, — призналась она, — в Севастополь не уехала. Была возможность.

— Севастополь? Знаю. Но сам не был. Наверно, хорошо. Море.

— Да. И город исторический. Сплошная история.

— Ну, Глазыри, я тебе скажу, — тоже. Тут им каждый бугор Севастополем был. Всю Европу прошли, а башку сложили здесь. — Кнутовищем Рогожников утвердительно ткнул с телеги вниз. — Тут им все, все-е смертью грозило. Даже из печек на них гибель шла! Слыхала, поди? — И старый учитель, поймав себя на том, что говорит торжественно, смешался и без нужды заторопил лошадь.

Остаток пути проехали без разговоров. Скоро показалась деревня, и Рогожников объявил, что это Антропшино.

Обогнули длинный потемневший сарай с соломенной крышей, и подвода остановилась у настежь распахнутых ворот. Весь двор был завален щепой и обрезками досок.

— Строятся люди, — одобрительно проговорил Рогожников, высматривая хозяев. — Ну, им бы да не строиться!

В глубине двора Лиза увидела угрюмого мужчину, сидевшего на обрезке бревна. Он слышал, как подъехала подвода, однако не поднял головы и с непонятным ожесточением продолжал стругать ножом палку. Земля у его ног была усыпана крупными стружками.

— Викентий! — укоризненно окликнул его Рогожников.

Мужчина взглянул на подъехавших затравленными глазами, отвернулся, затем вдруг размашисто отбросил нож и палку и, выйдя за ворота, без единого слова взял коня за узду.

— Стой, стой! — закричал Рогожников с телеги. — Заезжать не буду!

Крупно шагая, мужчина завел подводу во двор. Когда проезжали мимо крылечка, из дома выскочила простоволосая босая женщина с заплаканным лицом.

— Алена, — окликнул ее с телеги Рогожников, — дождь прошел, а у тебя картошка не окучена. Теперь не скоро дождика дождешься.

Женщина заплакала:

— Владим Петрович, найдите хоть вы на него управу, на злыдня! В милицию хочу заявить.

Викентий строго прикрикнул на нее:

— Ладно тебе! Ступай.

Хозяйский окрик прибавил женщине слезливости.

— Не пойду никуда! Ирод! Арестант!

— Аленка! — с угрозой в голосе обратился к ней Викентий.

— Не ори, не испугаешь! Не испугаешь!

Соскочив с телеги, Рогожников с притворным ужасом замахал на обоих руками.

— Стойте, стойте! Викентий, замолчи. Алена, в избу пошли. Ну дела, я гляжу, у вас, ну дела! Вот так радость выиграли!

— К черту ее, эту радость, — жаловалась Алена и, утирая кофточкой лицо, повела гостя в дом. Суровый Викентий хозяйственно обстукал сапоги о порожек и тоже вошел. Лиза осталась одна. Разнузданный конь энергично взмахивал головой и сочно хрумкал, выхватывая крупные пучки из охапки брошенной травы. Он поглядывал на Лизу, как показалось ей, веселым, все понимающим глазом: дескать, сиди и жди, не мешай. У завалинки, зарываясь в горячую пухлую пыль, растопырилась разомлевшая от зноя курица.

Антропшина, где теперь помещалась центральная усадьба укрупненного колхоза, Лиза совсем не знала, хотя деревня вроде была не чужая — отсюда были мать и дядя Устин, здесь, вот как раз у Викентия, выходили после гестаповского застенка Агафью Константиновну. И Лиза, дожидаясь своего попутчика, сидела в телеге и с интересом осматривалась. Кажется, была она когда-то здесь, приносила ее с собою мать, совсем еще маленькую. А может быть, и не было ничего такого, просто примерещилось все. Но нет, жило в ней какое-то ощущение, что места вокруг будто знакомы, только сильно позабыты. Конечно, ничего она не помнит из прежнего, да и ее-то вряд ли кто запомнил с тех давних, почти несуществующих дней. Столько времени прошло!..

За углом дома, в короткой тени на завалинке, под раскрытым окном сидела прямая старуха с древним неподвижным лицом и на коленях, расставленных под широкой длинной юбкой, тетешкала толстенького ребенка. Ребенок с радостью подскакивал в ее руках, сучил голенькими ножками. Старуха, безучастно глядя прямо перед собой, бубнила ровным, невыразительным голосом:

Где же было видано,

Где же было слыхано,

Чтобы курочка бычка принесла,

Поросенок яичко снес,

Голубенок подкрался, унес…

А через раскрытое окно слышалось, как в доме сшибаются злые, спорящие голоса:

— Строиться-то кто хочет? Кто? Я, что ли, одна? А кругом нехватка. То надо, другое надо. Так поди поговори с ним! Хуже зверя стал.

— Ленка!..

— Что Ленка? Что тебе Ленка? Ведь молотком, Владим Петрович, запустил. Это разве жизнь?

— Викентий!.. — Это Рогожников.

— А! Брешет все.

— У-у, глаза твои бесстыжие! Гляди давай сюда. Куда отворотился-то? Ведь убил бы, ирод!

— Ну, и убил бы. Не вынуждай.

— Слыхал, Владим Петрович? Слыхал? Ну точный Васька-объездчик. Одной веревкой вас связать с ним.

— Стой, стой, Алена, не горячись. А ты, Викентий… Ну как ты мог?

— Так ведь житья нету, Владим Петрович. Ну его к дьяволу, выигрыш этот! Мне уж Сенька-милиционер говорит: дурное дело. Дурное оно и есть.

— Сенька! — воскликнул Рогожников. — Нашли кого слушать! А вы бы сами сели да спокойно, обстоятельно поговорили. Или на сторону что отдаете? Ведь ваше же добро! Чего зверями-то друг на дружку кидаться?

— Так вот попробуй с ней!

— С ней! А с тобой? Вот молоток-то, специально прячу. До прокурора дойду. Вещественное доказательство. Ты у меня не Васька, не отвертишься.

— Алена!.. — Снова Рогожников.

— Вот, вот, слова не даст сказать!

— И не дам! Тебе не дам!

— Ну, люди, и дела-а у вас!.. А по-моему, самое лучшее сделать так. Слушай, Викентий, и ты, Алена. Брось бегать, посиди. Выигрыш, он, конечно, по-дурному свалился. Но не лишать же теперь жизни из-за него!.. Смотри: деньги вам нужны? Нужны.

— А я что говорю? — нетерпеливо встрял голос Алены.

— Да стой ты! Но, опять же, и машину жалко не взять. Когда-то еще такой случай представится?

— Во! И я говорю…

— Он говорит! А кто билет покупал? Кто?

— На́, на́ тебе тридцать копеек! Подавись!

— Сам подавись! Я тебе сама три рубля дам. Тридцать!

— Да стойте вы! Вот наказание еще… А сделай ты, Викентий, по-своему и по ее, по-Алениному. Машину вам, по-моему, незачем — форсисто. А купил бы себе мотоцикл с коляской. Сам за руль, жену в коляску, ребенка на колени — и дуй хоть в Севастополь. Она же зверь, «Ява»-то!

Наступившее молчание настолько затянулось, что конь перестал хрумкать и повернул голову. Наконец послышался голос Викентия:

— А думаешь, можно так?

— А почему нельзя? Вот тебе и жизнь — и деньги на руках, и колеса есть.

— И дорогой он, мотоцикл?

— По сравнению-то с «Волгой»? — засмеялся Рогожников. — Вам еще и построиться хватит.

— С ней вон говори! — неожиданно заключил Викентий сердитым тоном.

Выскочила из дома и стремительно пересекла двор счастливая, словно умытая Алена. Слазив в погреб, понеслась обратно с тарелками.

— А кто это с вами, Владим Петрович? — послышался из дома ее звонкий голос. — Кого везете?

Рогожников что-то ответил — Лиза не расслышала.

— Да ну-у!.. — изумилась Алена, — Что же вы раньше-то… А мы тут себе знай лаемся! Стыд-то какой! А я — так особенно…

Приглашать Лизу вышли и хозяин и хозяйка. Викентий молчал и улыбался, Алена, напротив, почти не умолкала.

— Вот хозяева так хозяева! — покаянно и весело корила она себя и мужа. — Бросили человека, она и сидит себе с конем, как сиротинушка… Ты что же, девка, сидишь-дожидаешься? Ты же наша, антропшинская. Я тебя еще во-от какую маленькую помню, приносили тебя. А сейчас и не узнать: невеста! Вот погоди, мы еще тебя замуж выдавать будем.

Неловко улыбаясь, Лиза соскочила с телеги, не зная, куда девать руки. Все они считают ее еще маленькой. Замуж выдавать! Выдали уже…

— Слезай, милая, не стесняйся, не к чужим приехала, — приглашала Алена. — И вот тебе мой сказ: устроишься, так сразу же купи за тридцать копеек лотерею. Я прямо сама не своя! Ведь это надо же… Ну, садитесь, рассаживайтесь. Чем бог послал. Я, однако, третий день не готовлю. Как после пожара живем.

С лица ее не сходила широкая, шалая улыбка. На мужа она смотрела нежно.

— Кеш! Чего расселся-то? Угощай.

— Раскомандовалась! — весело огрызнулся Викентий. — А чай где?

— Ох, матушки родимые! — вскинулась Алена. — И верно ведь. Совсем голову потеряла.

Викентий незаметно подмигнул гостям и проворчал с притворной строгостью:

— Орет, орет, а толку нету. Хуже нет дело с бабой иметь.

— Говори, говори, — улыбнулась Алена. — Билет-то кто купил?

— Купила… Силком заставили взять! Ну, Владим Петрович, спасибо, что заехал.

— С миром вас, с удачей, — сказал Рогожников.

Алена прыснула, закрылась рукой, краска ударила ей в щеки. Викентий с веселым укором смотрел на некстати развеселившуюся жену.

— Во, видали ее?

— Да ешь ты, ирод, ешь! — набросилась на него Алена. — Третий день на голодовке, как дурной.

— Так ведь жизни нет! — пожаловался, набивая рот, Викентий.

Они взглянули друг на друга и внезапно закатились дружным легким смехом.

— Ох, драть нас некому! — проговорил, сокрушенно мотая головой, отсмеявшийся Викентий.

Неслышно появилась суровая старуха с ребенком на руках.

— Утихли? — Она опустилась на первую же лавку. — Как татары какие, отец Феофан. Свету белому не рада. Людям в глаза бы не смотрела… Ну их и с лотереей ихней!

Алена, утирая губы, бросилась к ребенку:

— Гулюшка наша пришла! Проголодалась наша гулюшка…

Словно в сердце ударило Лизу нежное и счастливое воркование матери над своим ребенком. Как от толчка, возникла в ее памяти картинка давнего, казалось, начисто забытого дня в детстве. Ну да, правильно говорила Константиновна про град, когда-то сильно напугавший Лизу. Вот так же был однажды голубой и теплый день, зеленое раздолье огородов, и вдруг как бешеный защелкал, загудел свирепый крупный град. Лиза заплакала, испуганно закрыла голову ручонками, но тут с огорода прибежала мать, успела подхватить ее с крылечка и, мокрая, счастливая, вбежала в избу. «Ах ты, гулюшка моя! Испугалась, моя гулюшка…» Прижавшись к матери, Лиза согрелась, присмирела, и они вместе зачарованно стали глядеть, как треплют град и ветер развесистые заросли черемухи под окнами. Да, это ей запомнилось: неистовый шум ветра с градом, несчастные кусты, мотающиеся в палисаднике, и оттого, видно, особенно незабываемыми остались тепло и ласка матери… Задумавшись, Лиза как будто побывала наяву в том голубом весеннем дне, когда ее так напугал шальной отвесный град.

Старая Мавра, отдав ребенка, уставилась на Лизу выцветшими, ничего не выражающими глазами и разглядывала ее бесцеремонно долго.

— Это чья ж деваха-то будет? Не видала никогда.

— Своя! — крикнула ей Алена, копошась с ребенком. — Устину племянница. Марьина дочь.

— Это какой же Марьи? За майором которая?

— За каким еще майором, что вы путаете? — с досадой прокричала ей Алена. — За Василием-объездчиком. В Вершинки-то ушла. Забыли?

— За союзником, что ли? Так бы и сказала сразу. А то орет, орет…

Не обращая больше на свекровь внимания, Алена улыбнулась Лизе:

— Ну, теперь признала. Теперь ее не переслушаешь. Заговорит.

— Так это Марьина деваха? — бормотала старая Мавра. — Большая выросла. А капелешная была, где там! Не узнать… Матери бы сейчас поглядеть…

— Ладно, ладно тебе! — крикнул ей Викентий, жалея Лизу. — Чего теперь!

Из сочувствия все замолчали и не глядели друг на друга. Здесь, Лиза это чувствовала, мать хорошо знали и жалели так, как жалеют близкого человека с несладко сложившейся судьбой. Не было сомнения, что все связанное с замужеством и уходом матери из родной деревни, с ее нелепой смертью было обсуждено между своими не раз и не два.

Тем временем Алена занялась ребенком, мужчины делами, а Лиза с глазу на глаз осталась со старухой. Бесцеремонное разглядывание, которое не прекращалось, а главное — неожиданное упоминание об отце сильно смутили Лизу. Только теперь она поняла, что это за Васька-объездчик, которым так ядовито попрекнула мужа в ссоре расходившаяся Алена. И все же самое обидное было даже не в этом. Лиза слыхала много деревенских прозвищ, метких, часто злых, обидных, часто таких, что заменяли человеку навсегда фамилию и имя, но прозвище отца, которое она услышала впервые, ей показалось настолько не своим, не деревенским, как будто он был всем чужой. «Злой, можно сказать, цепной у нас народ», — предупредил ее в один из первых дней отец, и теперь Лиза, еще сама не понимая почему, думала о том, что ей приятнее было бы услышать пусть самое простонародное словцо, но все-таки свое, чем это книжное, а может быть, газетное, как бы за некой гранью отчуждения от всех: «союзник»…

Алена, отвернувшись, расстегнула кофту и кормила, укачивая на руках, ребенка. Мешала ей старуха: все с тем же безучастным, каменным лицом она ловила голенькую пяточку ребенка и теребила ее ласково, на что ребенок то и дело поднимал головку и таращился, не засыпал. В конце концов Алена шлепнула старуху по руке, сказав: « Господи, как маленькая!» Старуха, кажется, обиделась: древнее лицо ее совсем потухло.

Поклон от Константиновны, как показалось Лизе, не тронул ее нисколько.

— Громче, не слышит, — подсказала, не оборачиваясь, занятая своим делом Алена.

— Совсем беда со старухой, — вздохнул Викентий.

Мавра, однако, все расслышала и растроганно забормотала:

— Редко видимся и не родня, а не забывает…

— Вот и съездила бы, погостила! — громко, раздельно прокричала ей Алена. — Сколько уж зовет…

— Не болтай, — махнул на нее рукой Викентий. — Без дела не сидит.

— Огонь была в девках, огонь, — высказывала непонятно кому Мавра деревянным голосом. — И рукодельница, и петь. Или Устин-покойник… Сердце радовалось.

— Понесла опять и с Дону и с моря, — проговорила Алена и, осторожно отняв грудь у присмиревшего ребенка, застегнула кофту.

— Мордует он все Константиновну или отстал? — спросила вдруг Мавра, снова обращая на Лизу свой остановившийся взор.

«Он» — это, конечно, отец. Опять отец! Лиза не находила что сказать, что ответить. На помощь ей пришла Алена.

— Да кто мордует-то? Кого? — закричала она на старуху. — Путаете вы все!

— Я хоть кому скажу, — продолжала бубнить Мавра. — Одну замордовал — мало. Теперь за другую принялся… Это шутка сказать — решилась баба руки на себя наложить!

«Это она о матери!»

— Ма-авра!.. — укоризненно протянул Рогожников, быстро взглянув на затаившуюся Лизу.

— Проводи-ка ты ее, — сказал жене Викентий.

— Вот уж правду говорят: старый что малый! — вышла из себя Алена и сердито положила на колени свекрови уснувшего ребенка. — Нате вот да не лезьте куда не следует!

Руки старухи привычно подхватили разомлевшее во сне тельце. Она пошла из избы, по говорить не перестала:

— Я хоть кому скажу. Урюпина сказнили, а до этого руки не доходят…

Алена подождала, пока она не вышла, и обратилась к убито сидевшей Лизе:

— Не слушай, девка, никого — вот тебе мой сказ. Мало ли болтают, всех не переслушаешь.

— Я догадывалась… — с усилием проговорила Лиза, хотя о самоубийстве матери она услышала и подумала только сейчас.

— Нет, нет, — запротестовала Алена, — не греши, не надо, на покойницу. Скандалы у них были, это правда. Особенно когда Урюпина поймали. А только что Урюпин? И он ничего нового не сказал. Что знали, то и знали.

— Ну, ты особенно-то тоже… — заметил ей Викентий. — Кое в чем он ясность дал.

Заметив, как насторожилась при этом Лиза, Алена изо всех сил напустилась на мужа:

— Какая еще ясность? В чем? Ты-то чего несешь?

— Несет знаешь кто? — вдруг тихо, очень тихо спросил Викентий, и Алена испуганно умолкла. — Ну так помолчи тогда. Молчи, я сказал! — рявкнул он, ударив ладонью по столу. — А я знаю твердо. Устин к кому сначала стукнулся? К нему. А он? Ведь не открыл? Не открыл! Даже носа не высунул. Что ж он, не слыхал, скажешь? Все, все слышал!.. Если бы не он, Устин живой бы был. Живой! И может, сейчас с нами за столом сидел бы… Это он его стравил немцам! Он!

— Опять ты за свое, — поморщился Рогожников, переглянувшись с выжидающей Аленой. — Сколько уж раз говорили…

— Сколько раз… А вы мне сначала докажите! — потребовал Викентий. — Ну? Почему, скажите, он не открыл Устину? Почему? Он же к нему как к своему пришел!

— Ну, это дело, знаешь… — возражал Рогожников, катая пальцами крошку по скатерти.

— Хорошо, а на суде? Суд-то еще не забыли? Почему, скажите мне, Урюпин не к тебе, не ко мне обратился, а к нему? Все мы в зале были, а он, видишь ли, только его позвал. Почему?

Лиза слушала и не понимала. Кого позвал Урюпин? Отца? В зале суда? Но он ей об этом ничего не рассказывал!

— Поэтому я говорю, — продолжал напористо Викентий, — позволь и мне свой приговор иметь. Я же знаю, видел — он тогда на всем на нашем уже крест поставил. И только потом в союзники записался.

— Это не аргумент, — вздохнул, теряя терпение, Рогожников. — И вообще хватит бы об этом, — попросил он, глазами показывая на Лизу.

Викентий изумился и широко раскрыл свои светлые глаза.

— Здравствуйте, пожалуйте! Это почему же ей положено меньше других знать? Не маленькая уж. Я считаю, ей в первую голову положено.

— Тебя, я гляжу, не переговоришь! — рассердился Рогожников и завозил ногами, собираясь вылезти из-за стола.

Но и это не остановило распаленного Викентия.

— Ты, Владим Петрович, сейчас, извини, хреновину порешь. Не знаю только: зачем? Уж кто-кто, а ты знаешь, что такие, как он, вреднее всех были. Нейтралитет, видишь ли, держали, выжидали, чья возьмет! Союзнички!.. Да лучше бы они стреляли в меня!

— Брось, это ты глупости городишь. Глупости!

— Не горожу, Владим Петрович! Потому что тогда и я мог бы в них стрелять. И я! А так что получилось? Пересидели под стенкой и живут себе. А наших скольких нету — знаешь? Сколько мы их в землю закопали? Не сосчитать! А этот теперь, видишь ли, портретик вывесил, родней гордится. Сперва убил, а потом икону сделал… Гад, хуже врага такие! Хуже Урюпина! Для меня хуже. Для всех не знаю, а для меня — хуже! Извини, девка, — неожиданно обратился он к Лизе, и прижал к груди растопыренную ладонь, — говорю, что думаю.

— Да кому это интересно? — несмело вмешалась Алена.

— Ленка, не лезь! Тут разговор серьезный.

Все же Алена по каким-то признакам почувствовала перемену в муже и снова осмелела:

— Погоняешь незнамо что! Погляди, до чего девку-то довел!

— Ленка! — Викентий стукнул по столу.

— Все, все, перестаньте! — потребовал Рогожников и, как ни удерживали его, вылез из-за стола. — Спасибо, посидели. Надо ехать. Нет, нет, не уговаривайте. Некогда нам.

— Ну что, добился? — Алена показала мужу на уезжающих гостей. — Достиг своего?

Викентий, раскаиваясь, молча отдувался.

— Ух-х, глаза бы мои на тебя не глядели! — замахнулась на него Алена. — Иди давай, чего расселся, как пенек? Уезжают люди.

В сутолоке прощания бестолково сгрудились у порога.

— Стыд, стыд кромешный! — не переставала казнить себя Алена. — Посидели, называется! Ругани одной только и наслушались…

— Владим Петрович, — не выдержал напоследок Викентий и с чувством ударил себя в грудь, — ну что это, скажите, такое? Душа же не терпит! Устина сгубил — сошло. Бабу до гробовой доски довел — тоже как с гуся вода. Как же терпеть-то? Или уж и человеческого суда не стало? Согласен, Владим Петрович, тыщу раз согласен — не судьи мы с тобой, не прокуроры. Но разве одни только судьи судят? А?

Страдальческий взгляд его ждал ответа, однако Лиза видела, что Рогожников, жалея ее, решил окончательно прекратить этот неприятный разговор.

— Не пойму, со злости ты городишь, что ли?

— Не со злости, Владим Петрович, ей-богу, не злой я совсем! Ну скажи, подумай сам-то, какая это баба станет в петровки печку топить? Зачем?

— Как какая баба? — изумилась Алена. — А я? А у нас? Да как праздники, так и печка. Самого же от пирогов за уши не оттащишь!

Возразить жене на этот раз Викентий не успел, потому что в разговор влезла бабка Мавра, стоявшая с ребенком под окном.

— Стряпать собиралась, — послышался с улицы ее монотонный голос, — а квашня на колышке висела. Я хоть кому скажу…

Мигнув в ту сторону, Викентий вскинул палец:

— Молодец у меня старуха!

К досаде Лизы, решившей сразу же, как только они уедут, приступить к расспросам обо всем, что ей открылось в сегодняшнем разговоре, уважительный Викентий вдруг вздумал проводить гостей как можно дальше. Взяв лошадь за узду, он сумрачно шагал по улице, и Рогожникову с Лизой, сидевшим пассажирами в телеге, оставалось одно: терпеть, молчать и переглядываться.

«Ах, мама, мама-молчальница… — Лиза тряслась в телеге и не могла дождаться, когда отстанет, распрощается Викентий. — Неужели разузнала что-то втихомолку и унесла с собой?»

Необъяснимое на первый взгляд решение матери, в конце концов по-своему, по-женски, поставившей точку на какой-то многолетней тяжкой лжи, Лиза связывала с поимкой Урюпина, с судом над ним, с невольным запоздалым узнаванием чего-то. Недаром эти два события произошли одно за другим.

— Ерунда, — не согласился сразу же Рогожников. — Да и что Урюпин мог знать? Ты бы поглядела на него. Пил без просыпу, злобствовал. Живьем, можно сказать, гнил. Ему еще тогда бы пуля спасением была. А уж сейчас… Моя воля, так я поселил бы его здесь, между своими, и вешаться бы не давал! Вот это была бы ему мука! А то… Расстрел ему, как Иуде осина, спасение.

— А Викентий сейчас сказал… Это правда, что Урюпин стал на суде с отцом говорить?

— Да что в этом такого? Спросил — ответил. Знакомые же были!

— О чем, не знаете?

— Нет, девка, не был, не слыхал. Да мало ли! Так что-нибудь, про деревню. Столько лет жил где-то, прятался.

Что ж, может, так оно и было, и Лиза испытала небольшое облегчение. Действительно, спросил — ответил. Но все-таки отец, отец! Одно ли его нежелание участвовать в борьбе с врагом питало ненависть непримиримого Викентия? Эта его непримиримость не выходила у нее из головы. Еще совсем недавно отец со всеми его повадками, с его характером очень хорошо, как кирпич в задуманную стенку, укладывался в представление Лизы о всеобщей борьбе в тылу врага. Все полетело! И этот обман она переживала тяжело и теперь стремилась разобраться во всем, не оставляя никаких неясностей.

От ее настойчивых расспросов Рогожников чувствовал себя неловко.

— Видишь ли, в такой войне, конечно, всяк стрелять обязан. Чем можешь, тем и бей. Тут Викентий прав. Но ведь решиться на такое дело никого силой не заставишь, правда? Тут люди сами должны идти. Иначе ничего и не получится. Ну, а он… Кто его знает! Может быть, испугался, немцы-то вон уж где были, на Москву любовались. Может быть, действительно выжидал, крест заготовил… Хотя ты Викентия тоже не во всем слушай, — прибавил он в утешение Лизе. — Здорово мужик перехлестывает.

Меньше всего сейчас нуждалась Лиза в утешениях. Она не отставала от Рогожникова.

— Зачем же тогда дядя стучался к нему? Он же знал. Да и что ему было нужно?

Старик откровенно посмотрел на нее и, не скрывая насмешки, покачал головой.

— Вроде большая уже, а разум как у ребенка! Устин же с Агафьей… ну, как это тебе сказать?.. — «Знаю, знаю!» — закивала тотчас Лиза. — А если знаешь, так соображай сама. Урюпин, думаешь, зачем засады у нее устраивал?

По его словам, Устин, как любящий человек и будущий отец, время от времени наведывался в деревню. Об этом знали многие, догадывался и Урюпин. Изба Агафьи Константиновны была под постоянным наблюдением: начальник полиции надеялся на «улов из леса». И вот дождался…

«Попал в засаду!..» Лиза замолчала. Опять сходилось все, о чем ей толковал отец. «Из-за нее пропал Устин», — обвинял отец соседку. «Из-за него!» — настаивал Викентий и не признавал пощады.

— А отцу он как: мстил, не мстил?

Она вдруг поняла, что все или почти все, что ей рассказывал отец, нуждается в перепроверке. Вопрос Лизы застал учителя врасплох.

— Урюпин-то? — он заскоблил в бородке. — Да как тебе сказать? Я-то сам не видел, не знаю, но говорят. Да и то: начальником же стал! Хоть и небольшим, а начальником. Как тут не покуражиться, не показать себя? Думаю, что-то в этом роде было. Должно бы быть!

Лиза чувствовала, что Рогожников и лгать не хочет, и не желает причинить ей боль.

— А поймали дядю, — задала она очередной вопрос уже после того, как машину подорвали?

— Это какую же машину? — пожелал он уточнить.

— Ну… с солдатами. С карателями.

— А!.. После, после. Да разве одна только машина была! Немцы тут так осатанели, что Урюпину, не поймай он Устина, не жить бы самому… А ты Викентия-то теперь видела? Так кто, ты думаешь, связным-то был? Он. И вот без него ничего бы не успели. Это я тебе точно говорю.

— Значит, это его вы и послали? — Лиза ловила ускользающий взгляд Рогожникова.

Старый учитель ударил себя по коленкам и закрутил головой.

— Ох, девка, и настырная же ты! Да моего дела там вот со столько всего. Узнать, сказать, ну да еще, пожалуй, мины выдать.

— Ага! — Лиза поняла наконец. — Мины… Вы их что же, в церкви и хранили? Ведь так?

— Ну, не за пазухой же! — вышел из себя старик. — Для чего-то ведь все и задумано было. Ты на Викентия лучше смотри, на Викентия! Как он тогда к Устину проскользнул, как не попался — ума не приложу. Все к черту полетело бы… Отчаянный парнишка.

— Интересно, — задумчиво проговорила Лиза, — сколько тогда Викентию было?

Вопрос ее перебил зевок старика. Удерживая его, он заморгал слезящимися глазками, наморщил лоб.

— Как бы тебе точнее-то сказать? В классе, однако, седьмом. Или в восьмом? Нет, не помню. Надо у него спросить.

Зевота снова одолела его, и он, утирая глаза, передал Лизе вожжи:

— Иди-ка, девка, посиди вместо меня. Глаза слипаются, спасу нет! Еще кувыркнусь с телеги.

С разморенным лицом он уступил ей свое место и за ее спиной лег, закрыл глаза кепкой. Его седые волосы смешались с зеленой невысохшей травой.

С вожжами в руках Лиза переместилась ближе к лошади и стала с напряжением глядеть, как перед самыми ее глазами мотается мясистый лошадиный круп. Ременные тугие вожжи были для Лизы непривычны, она не понимала, зачем шагавший ходко конь все время дергает их у нее из рук, как будто понукает неумелого и робкого возницу. Она попробовала отпустить вожжи, но конь совсем уж безалаберно задергал головой и поволок телегу как попало — запрыгали на кочках…

Ехали напрямик, без колеи, и быстро попали к неширокой мелкой речке. Затяжным закатным цветом краснела под обрывчиком спокойная текучая вода. Какая-то издерганная сумеречная пичуга с тоскливым писком стала облетать подводу разгонистыми нервными кругами и жаловалась Лизе до тех пор, пока не сгинула, как камень, в заглохших тальниковых зарослях на противоположном берегу. Нисколько не пугаясь, у самого обрывчика упали на воду тяжелые осенние утки, потянули за собой два треугольника рябой разбуженной воды и скрылись там же, в тальниках, где ночь была уже черна и непроглядна.

Проснулся вдруг Рогожников, с испугу подскочил и сел: щека помята, глаз слезится.

— Что? Что случилось? — забормотал он, беспорядочно нашаривая кепку. Нашел, надел и, понемногу приходя в себя, убрал из бороды травинку. — Фу-у… Дурное дело — сон.

Ступив на колесо, он слез на землю и, шелестя травой, пошел к коню.

— А-а, лодырь. Завез, и горя мало? Знаю я тебя. Пойдем, пойдем, нагляделся.

Телега покатилась, сквозь стук колес Лиза неясно слышала, как что-то выговаривал коню Рогожников. Похоже, съехали в низинку: совсем стало темно. Рогожников и в темноте шагал уверенно, и скоро они снова выехали на дорогу. Потом на Лизу накатила плотная речная сырость, она привстала и увидела, что впереди, на мелкой неширокой глади, поблескивают и замирают последние мгновения неторопливых поздних сумерек.

— Пошли, пошли. Иди со мной, не бойся, — приговаривал Рогожников, вступая в воду вместе с лошадью.

Телегу со стуком потащило по голышам. Конь порывался сунуться к воде — не позволял Рогожников. Остановился он только на самой середине.

— Вот теперь пей.

Освобожденными от удил губами конь прикоснулся к воде, попробовал то тут, то там, наконец облюбовал местечко и стал пить неторопливо, долго — всласть. Ночь набирала силу: раздвинулось и ярче заблестело небо, в тишине кромешной тьмы Лиза услышала младенческое воркование воды, текущей меж колес телеги, и ощутила сладкий полевой угар вянущей травы. Конь, оторвавшись от воды, уставился на светлячок звезды, мерцающий в ручье.

— Пей, пей, не бойся, — проговорил Рогожников и раз, другой успокоительно похлопал по лошадиной шее.

Он приблизился к телеге, где сидела Лиза.

— Место-то, а? — спросил он. — Тоска заест, если уехать… Приехал я сюда — тоже молодой еще был. Думал, поработаю малость, погляжу — меня не убудет. Да так и застрял.

— Вы ноги промочите, — сказала Лиза.

Рогожников переступил в воде и, почесывая висок, чему-то усмехнулся.

— Читал я по истории и знал много. Но почувствовал Россию — почувствовал! — только здесь. Правду говорят, что даже самые большие океаны собираются из ручейков.

Плеснув водой, конь впереди сильно ударил перед собой копытом, затем еще и еще.

— Эй, эй! — закричал Рогожников, отталкиваясь от телеги. — Ишь ты!.. Ну, напился? Пошли тогда, пошли. Дом почуял? Сейчас дома будем.

Ночная ли пора была тому причиной, усталость ли, но Лизе показалось — заехали они в такую глухомань, что боязно слезать с телеги: а ну уедет, как тогда отсюда выбираться? Деревня лесников, объездчиков, зверовщиков утонула в вековых лесах, и Лиза ясно ощущала смолистое дыхание дебрей, как бы остуженных пронзительным сиянием крупных перезревших звезд.

Подвода своротила в сторону, остановилась у крепкого, надежного забора. Рогожников проник в калитку и растворил ворота. Два раза громыхнув в подворотне, заехали в просторный, но чересчур заставленный строениями двор. Оглядеться Лиза не успела — в окне избы зажегся свет и ярким косяком упал на землю.

— Владим Петрович, — позвал с крылечка женский голос, — а вас тут Сенька из милиции до потемков дожидался. Не встретили?

Рогожников, умело управляясь в темноте, распрягал коня.

— Передавать ничего не наказал? — спросил он, отставляя в сторону дугу.

— Наказал. Идите в избу-то.

— Со мной гости, приглашай, — сказал Рогожников и, уронив оглобли, повел коня за повод.

Боясь споткнуться на ступеньках, Лиза на ощупь поднялась в большие сени и заглянула в освещенную распахнутую дверь.

— Пожалуйте, пожалуйте, — встретила ее молодая осанистая женщина. Вглядываясь в гостью издали, она прибавила в лампе огонь.

Пол в комнате был сплошь застелен чистыми, опрятными половиками, и Лиза, скинув дорожные туфлишки, оставила их за порогом.

— Матрена, — позвал Рогожников, выглядывая из сеней, уже разутый, — крыльцо, я гляжу, мыла?

— Сенька сидел, все табачищем закидал.

— Дай-ка сперва нам молока, — попросил Рогожников, высматривая, где повесить кепку. — Я не сказал тебе: это Устинова племянница, учительница. Жить будет тут, учить.

— Вон оно что! — приветливо удивилась Матрена. — А я смотрю, смотрю: кого бог послал? Уж не на лекцию ли, думаю, опять народ собирать? Народ сейчас не дозовешься — на лесоповале все. Ночевать не каждый день приходят.

Оживленно ступая босыми полными ногами по половикам, она сходила за молоком, вернулась с кринкой и двумя стаканами.

— А говорили, врач еще приедет? — спросила она, разливая молоко.

— И врач будет, — успокоил ее Рогожников, нетерпеливо поглядывая, когда наполнится стакан.

Пока пили теплое, недавно процеженное молоко, Матрена стояла с кринкой в руках и дожидалась, кому долить. Лиза, допивая молоко, покачала головой, отказываясь от добавки, и ее отказ обеспокоил хозяйку. Матрена придирчиво осмотрела со всех сторон кринку, затем взглянула на Рогожникова: тоже откажется? Но Рогожникову молоко доставляло невыразимое удовольствие. Он молча подставлял стакан и, пока Матрена наливала, жмурился и с наслаждением шевелил пальцами разутых ног. Кринку он прикончил в одиночку и после этого, захмелев от сна и сытости, слез с лавки.

— Все, — подвел он итог прожитому дню. — Спать. Лизе постелили в самой отдаленной, очень душной комнате, где сильно пахло нафталином. Когда ее оставили одну, она поднялась и, крадучись, в темноте, попробовала отыскать в окне форточку, едва не уронила швейную машинку и возвратилась на постель.

За дверью долго слышался негромкий разговор Рогожникова и хозяйки, потом как будто заявился кто-то новый, с бодрым голосом, и этот голос ненадолго разбудил ее, однако сна не перебил, и она заснула снова, успев подумать, что с нынешнего дня, прожитого так деятельно для ее чувств и мыслей, эти страшноватые заброшенные Глазыри уже не будут для них с Володькой местом временного заточения, отбывания повинности после неудачного распределения, а станут как бы избранной точкой на планете…

Запертая в самой тихой комнате большого дома, Лиза, конечно, утро проспала. И все же вставать она не торопилась. В ней продолжалась вчерашняя работа чувств и мыслей, с той лишь разницей, что сегодня она рассуждала совершенно спокойно, будто прошедшие сутки во многом переменили ее, сделали взрослее, умудреннее… Прежде всего Лиза решила, что, кажется, она напрасно беспокоится о том, как примет отец ее окончательный отъезд в Глазыри. Он, как понимала теперь Лиза, давно смирился с мыслью, что дочь для дома — отрезанный ломоть. Понять это следовало бы еще с попытки неудачного жениховства, когда отец хотел по-своему устроить судьбу единственной дочери… И вот она уедет, а он останется снова один, и с прежней силой забушует в нем неутолимая зависть к счастливому сопернику, которому венец мученика обеспечил вечную и славную память земляков. Да, как бы ни держался отец, она теперь понимала, что зависть к Устину в нем еще жива. И будет жить. Видимо, будет…

«Зачем он приходил и стучался к отцу в ту роковую ночь? Боялся идти сразу? Хотел послать разведать, нет ли там засады? Пришел к сопернику, не побоялся. А к кому было ему еще идти? Наверное, думал, сомневался. Да, Викентий прав: открой ему отец, все было бы… Выходит, оба они погубили дядю, Урюпин и отец. Один подкараулил и устроил засаду, другой спровадил его прямо в лапы…»

Половики, когда она поднялась и пошла на свет, чуть подавались под ногами, и Лиза чувствовала, насколько гладки и чисты под ними крашеные половицы. Она прошла по комнатам, где не открывали крепких ставней, и через пустые сени, в которых нашла свои туфлишки, появилась на крыльце.

Двор в окружении приземистых построек был словно политый — в обильной утренней росе. Рогожников возился у телеги, руки у него были в дегте. Увидев Лизу, он оживленно поприветствовал ее — вознес над головой жирную, в густом и вязком дегте кисть. Он выспался, был хорошо настроен и увлеченно, аппетитно занимался своим делом.

С какой-то новой, обостренной впечатлительностью присматриваясь ко всему вокруг, Лиза спросила о хозяйке. Рогожников, не переставая щедро ляпать кистью по обезжиренной оси, ответил, что Матрена на ногах до свету, управилась с коровой, собрала и проводила на работу мужа. Хозяйкин муж, рабочий леспромхоза, явился вчера поздно, рассказывал Рогожников. Пока поговорили, посидели за столом, — глядишь, и спать уж некогда. Сегодня он поднялся тоже до зари — его бригада перебрасывалась на другой участок.

— Лес валят? — спросила Лиза, заглядевшись на верхушки сосен, за которыми томилось позднее малиновое солнце.

— Валят, — вздохнул Рогожников, надевая колесо на жирно смазанную ось. — Третий год… Бесхозяйственно, правда, но валят. Скандал, как валят. Будто у чужого.

— А жить тут где придется? Квартиру снимать? — поинтересовалась Лиза, представив в эту минуту свое самостоятельное глазыревское утро, Володьку и себя за каким-нибудь таким же деревенским, совсем не учительским и не врачебным занятием в искупанном росою дворе.

— Жить, говоришь, где? — переспросил старый учитель, ловко завинчивая черную маслянистую гайку на колесе. — Есть помещение, скоро освободится. А пока… Пока у меня можно жить, у Матрены… Я к себе одну семью пустил, приехали издалека, да с ребятишками. — Он завернул гайку и выпрямился. — Не беспокойся, без жилья у нас никто не останется.

— А школа? Далеко отсюда?

— Да погоди, увидишь, — засмеялся Рогожников. — Все еще увидишь.

Он отставил банку с дегтем и вытер испачканные руки о голенища сапог, затем взял из телеги пук травы и, вытирая уже начисто, придирчиво осматривал каждый палец.

Сарай, стоявший в глубине двора, раствором выходивший в огород, а черной стеной из толстых старых бревен отгородивший двор от леса, заставил Лизу удивиться. Что это там, крест над воротами? Крест, самый настоящий крест!

— Владим Петрович… — позвала Лиза и, молча спрашивая, что это такое, показала на сарай.

— А-а, разглядела! Пойди глянь, если интересно, — разрешил он и показал на калитку в огород: — Сюда вот.

— Вот еще… Конечно интересно!

Ожидая, что сейчас она соприкоснется с историей загадочного отца Феофана, Лиза увлеченно побежала через большой пустынный огород. Но почему так равнодушен сам Рогожников? Она несколько раз оглянулась на старого учителя, по-прежнему занятого своим тележным крестьянским делом.

Здесь, в лесном краю, осень уже чувствовалась зримо. Лиза отметила, как сильно пожухли плети огуречных грядок, развалились помидорные кусты, высохла, совсем легла на землю черная ботва картошки. Главное же — заброшенность и пустота кругом, осеннее во всем увядание. Солнце еще не поднялось из-за деревьев, но первый клинышек тепла уже окрасил самый дальний угол огорода, и там пригрелся розовый телок — стоял, дремал, мотал меланхолически ушами…

Крест на коньке сарая, так удививший Лизу, был черен, древен и сработан крепко. Он и прибит был накрепко — тремя вершковыми гвоздями. Когда-то был он изукрашен, но сохранил лишь пятна тусклой позолоты. В широкие закрытые ворота Лиза толкнулась раз, другой — не поддавались.

— Владим Петрович!.. — крикнула она и дождалась, пока Рогожников не отозвался. — Тут не войти.

— Ну, вот еще…

Одергивая рукава, Рогожников отбросил в сторону испачканный пучок травы. Он потянул ворота на себя, и обе половинки с легким скрипом растворились. Пахнуло пылью, затхлостью, забвением, но свет уже рассек как бы слежавшиеся сумерки сарая, проник на дальнюю бревенчатую стену и обнажил большую квадратную доску с изображением какого-то ожесточенного, недоброго лица. Лиза как только вошла, так сразу и уставилась на этот скупо, одним цветом писанный, однако чрезвычайно выразительный угрюмый лик.

— Страшный-то какой, — не в силах отвести взгляд от скошенных недобрых глаз портрета, сказала Лиза. — Это ведь бог? А я думала, он старенький и добренький.

— Это «Спас — ярое око», — пояснил Рогожников, смахнув рукой обильные тенета паутины, светившиеся в косяке потревоженной амбарной пыли. — Гроза врагу. Таким он был изображен на знаменах в дружинах Александра Невского и Дмитрия Донского.

— Вот оно что-о! Тогда другое дело. — И Лиза с новым интересом стала всматриваться в аскетическое вдохновенное лицо.

— А тут вот, — стал показывать Рогожников и подвел Лизу к изображению великолепного всадника, поразившего копьем гада, — «Чудо Георгия со змием». Понимать надо — с врагом.

— Да, да, — закивала Лиза, узнавая в мускулистых извивах змеиного тела под копытами коня подобие фашистской свастики.

— Тут, — продолжал Рогожников, — известное всем, из Третьяковки: Нестеров, «Явление отроку Варфоломею». Узнаешь? Картина знаменитая… А это он же, то есть тот же Варфоломей, но уже в преклонные годы и под именем Сергия Радонежского. Был еще Александр Невский, да Урюпин-гад догадался, в школе же учился! «Ты что это, говорит, ты куда гнешь?» Пришлось снять… В общем — видишь? — собрали все, что «работало». Вроде бы безобидно, а оборачивалось для фашистов ба-альшими неприятностями! Но главное, конечно, удобная была явка. Никто и не думал. Да и оружие хранить… Это уж потом всё разорили. Но тогда им самим недолго оставалось, наши близко уже были.

— А мины вы где прятали? — спросила Лиза, оглядываясь.

— С той стороны, за стенкой, в пристроечке. Только какое там — прятал! Сложили, да и все. Зачем прятать-то? Нужны все время были.

Приставив палец к губам, Лиза в задумчивости остановилась перед писанным во весь рост портретом старика с седой бородой, с длинным белым свитком, свисавшим из худой руки.

— Сергий Радонежский, исторический и славный человек, — сказал Рогожников, засматриваясь тоже. — Когда Дмитрий Донской собрал русские войска, он перед самой Куликовской битвой приезжал к нему, к Сергию…

— Советоваться?

— Вроде. По-старинному это называлось: благословения попросить. Вот станешь ребятишек учить, ты им помяни об этом. Невского, Донского… Обязательно Радонежского, Рублева. Рублевский «Спас» — это же символ! Он Кремль охранял. Спасская башня!.. Как раз в те годы зрело русское сопротивление захватчикам, оккупантам. Как мог тогда Рублев своих сзывать? А вот, искусством. Легально и вдохновительно!

— Странно, что мы этого не проходили, — заметила Лиза, в раздумье постигая грозную символику старинных досок.

Владимир Петрович рассмеялся:

— Вы не проходили! Я в прошлом году в районе на семинаре пропагандистов выступал. Представь, из них многие не слышали даже! Так, знают что-то, с пятого на десятое.

Лиза, возражая, пробормотала что-то в том смысле, что не у каждого же отец священнослужитель. Рогожников сначала опешил, потом сконфуженно дернул себя за козырек кепчонки и вильнул глазами вниз.

— А ты думаешь, я больше вашего знал? — Он махнул рукой. — Такой же был! Это Устин однажды говорит: «Слушай, ты, поп. У тебя тут что — церковь или агитпункт?» — «Как полагается, говорю, церковь». — «Ты, говорит, нам все дело завалишь. Ты так веди, чтоб комар носу не подточил. Ответственность, говорит, не сознаешь». — «Здравствуйте, говорю, как это не сознаю? Тут одних мин на всю войну заготовлено, а я не сознаю…» И вот. Это он «Георгия со змием» приволок. Ну, а потом старухам команду дали: иконы тащить. Нанесли их во, кучу. Толкового, правда, мало — все почти пришлось свалить в угол. Но кое-что поотобрали. Вот «Спаса», например. Хотели еще портреты Пересвета и Осляби заказать…

Он хитровато глянул вкось на Лизу и уловил ее замешательство.

— Что, не знаешь, поди-ка, кто они такие?

— Ну почему же! — храбро возразила Лиза. — Правда, не совсем точно, но-о… читала что-то. Да вот, пожалуйста! Цусима. Броненосцы такие были.

— Это потом, — уточнил Владимир Петрович. — А на самом деле это были монахи, бойцы. Их Сергий Радонежский отпустил с Дмитрием Донским. Они-то и начинали Куликовскую битву.

На этот раз Лиза промолчала и стала оглядываться, со значением покачивая головой. С новым смыслом, в новом свете виделись теперь ей и всадник над пораженным гадом, и старик со свитком и с благословляющей десницей, и скупо писанный одной краской лик, чей гневный взор как бы пронесся через века, остался таким, каким был в историческое утро, когда на затуманенной равнине сошлись несметные полки и светлоглазые витязи увидели черноту и шевеление орды врагов; прежде чем сшибиться в смертной сече, самые отважные, могучие из витязей покинули ряды и выехали перед полками, по доброй воле обрекая себя на подвиг зачинателей этой святой, невиданно кровопролитной брани, и, пока они одергивали на себе кольчуги и, в ожидании единоборцев от орды, осматривали свое боевое убранство, их благословляли взоры ожидающих соратников и ярые, непримиримые очи с боевого русского стяга…

— Ну, а теперь сюда, — позвал Рогожников, и Лиза узнала портрет дяди Устина, такой же, как дома у себя и у соседки, и еще один портрет — в журнальную страницу — молоденького летчика с открытой, ясной, знаменитой на весь мир улыбкой.

— Вот повесил… — и Рогожников снова отмахнул рукой завесу накопившейся паутины. — Не знаю, может быть, неправильно, не следовало бы… Но знаю.

— Что вы, что вы! — вырвалось у восхищенной Лизы. — По-моему, очень даже!

Изящным и скупым наклоном своей лобастой головы старый учитель выразил признательность и, заложив руки за спину, польщенно усмехнулся.

— Здесь ведь что получилось-то? О гагаринском несчастье мы узнали только вечером. Гляжу — народу валит: никогда столько не было! Идут, и идут, и идут…

— Сюда?

— В том-то и дело! Ну, собрались, поговорили. И хорошо поговорили! Тут же и телеграмму отбили, чтобы горе разделить. Ребятишки же остались, семья.

— А адрес? Знали?

— Что адрес! Просто на Москву послали. Дойдет, поди, — передадут.

— Это вы хорошо придумали. Просто здорово! — волнуясь, похвалила Лиза.

— Придумали… Чего тут придумывать? Горе, оно горе для всех. Этим-то наш народ и знаменит. Если уж беда по-настоящему, звать и тянуть никого не надо: сами все поднимутся.

Лиза кивала, соглашаясь, но ее собственные мысли уходили далеко. В этом примитивном капище глубинной русской деревеньки (а может быть, музее?) старый догадливый подпольщик изобретательно представил как бы пунктирную историю никем не покоренного народа. И как на месте оказалась здесь бессмертная улыбка летчика, раньше всех живущих на земле прорвавшегося в библейскую космическую высь!

— Неужели, — спросила Лиза, — немцы ни в чем вас так и не подозревали? Ведь тут, простите, довольно откровенно все! — И она обеими руками повела по стенам, как бы соединяя в одно целое эти разновременные, однако поразительного, как ей теперь казалось, фамильного сходства портреты.

— Видишь ли… Во-первых, немцы в Глазыри старались показываться как можно реже. А во-вторых… а во-вторых, они, к нашему удовольствию, забыли, что в религии — изрядный кусище истории. И какой еще истории! Ка-кой!

Глаза Рогожникова увлеченно заблестели, им овладела жажда откровения, учительская страсть. Он и по амбару прошелся, как по классу.

— Агафья, видимо, рассказывала тебе, что Устина нашего казнили в день Преображения, — говорил он, потирая руки и подбираясь к теме. — Не рассказывала? Зря. Но ты хоть представляешь, что это за праздник — Преображение? Не представляешь? Ах, молодые люди, молодые люди!.. Ну, так вот тогда один тебе вопрос: в каком, скажи-ка, веке было великое нашествие турок на Европу? Ну-ка, ну-ка, — лукаво поторапливал он и наконец ответил сам: — В пятнадцатом!.. Нашествие как нашествие. Проходят турки всю Европу, громят и бьют всех без пощады, и нет на них как будто никакой управы. Смекаешь? Ну-с, и вдруг шестого августа одна тысяча четыреста пятьдесят шестого года, а по-нашему, значит, девятнадцатого августа, под городом Белградом… Где это?.. Правильно — в Югославии… дали этим туркам неожиданно по морде. И сильно дали! И вот сошло тогда на угнетенные, совсем уже отчаявшиеся умы людей преображение: оказывается, не так уж и страшны эти турки, как показалось! И в сердца людей была в тот день положена надежда на избавление. Понятно теперь, к чему вся речь?.. То-то же! Но пойдем, однако, дальше.

Склонив в задумчивости голову, Владимир Петрович несколько мгновений смотрел на свои старые, обхлестанные травой сапоги. Вдруг он выпрямился с такой одухотворенной силой на лице, что Лиза затаилась.

— Поминки по Устину были здесь! — Он ткнул перед собою пальцем. — И я сказал о празднике Преображения, о том, что нет врага непобедимого… Вот тут, — он показал обеими руками, — аналой стоял. И свечи… много свеч! Дым плыл — тут уж Викентий постарался…

Протянув руку, старый учитель по-актерски выдержал значительную паузу. Затем он как бы вырос, распрямился и жестом плавным, величавым провел руками по несуществующим кудрям до плеч, будто выпрастывая концы их из-под наброшенной епитрахили.

— «Бог… — загремел он с неожиданной силой и грозно вскинул руку, — бог препоясывает меня силою и устрояет мне верный путь. Делает ноги мои, как оленьи, и на высотах моих поставляет меня; научает руки мои брани, и мышцы мои сокрушают медный лук.

Ты дал мне щит спасения твоего, и десница твоя поддерживает меня, и милость твоя возвеличивает меня… Ты расширяешь шаг мой подо мною, и не колеблются ноги мои. Я преследую врагов моих, и настигаю их, и не возвращаюсь, доколе не истреблю их. Поражаю их, и они не могут встать; падают под ноги мои. Ты обратил ко мне тыл врагов моих, и я истреблю ненавидящих меня. Они вопиют, но нет спасающего; я рассеиваю их, как прах пред лицом ветра, как уличную грязь попираю их.

Горе тебе, опустошитель, который не был опустошаем, и грабитель, которого не грабили! Когда кончишь опустошение, будешь опустошен и ты; когда прекратишь грабительства, разграбят и тебя…»

Старый учитель был неузнаваем. Грозными, карающими раскатами звучали его набатные, пророческие слова. Как, должно быть, сохли слезы на глазах собравшихся здесь на поминки по замученному партизану, какой непримиримой ненавистью вспыхивали взгляды!

Рогожников умолк и отошел от своего места. Туман вдохновения медленно уходил из его потухающих глаз. Однако Лизе было дорого волнение, испытанное ею до озноба, до ледяных покалываний. То сокровенное, о чем она читала, знала, чему ее учили, чему она теперь обязана учить сама, осозналось ею с какой-то невыразимо сладкой мукой в сердце. Кажется, это было ощущение и своего участия в том, чтобы ни на мгновение не померкла древняя корона славы и достоинства земли ее великих предков…

Они вышли, и Рогожников притворил ворота.

— Вы это наизусть выучили?

Проверяя, надежно ли закрыт раствор амбара, Рогожников ответил с неохотой:

— А что делать? Надо. Да и слова больно уж к месту. — И добавил: — В той сече, которая здесь была, все методы борьбы были к месту.

— А вообще-то боязно было или нет? Я имею в виду — о последствиях вы думали?

Весь обмякший, Рогожников вяло повел бровями.

— Видишь ли, сейчас я об этом, может, и подумал бы. А тогда… Тогда же я на казни был. Своими, можно сказать, глазами… Да и не я один, всех согнали. — Думая о том далеком страшном дне, он вздохнул всей грудью. — Мне даже совестно было перед ним, покойным-то, замученным-то. Это же он меня выгораживал, когда мне отцом глаза кололи. И вот я живой остался, а он…

— Урюпин был? — спросила Лиза.

— Прискакал, гад. Он и увез меня.

— Издевались они над вами? Да?

— Нет, не особенно. Не успели. Зубы только и попортили малость. А вот Агафья тяжелая была. Думали — все. Ну, да правду говорят, что бабы живучие. Мужику бы ни за что не выжить!

Скоро он уже семенил впереди Лизы своей озабоченной торопливой пробежкой и, сухонький, похожий на состарившегося подростка, выговаривал:

— Что-то заболтались мы с тобой, девка, совсем заболтались. А дел-то у нас еще сколько, дел-то! Пошли-ка скорей.

Снова заведенный на целый день хлопот и суеты, он и эту минуту показался Лизе человеком, которому за всю жизнь некогда было даже подумать о себе, настолько он был занят какими-то неотложными и важными делами по своей округе.

Угощая вчера ночью приехавших молоком, Матрена ни словом не обмолвилась о том, зачем разыскивал Рогожникова мотающийся по всему району Сенька-милиционер. Выжидала она, как теперь выяснилось, специально, чтобы не заводить разговор при Лизе. И дождалась: Лиза, уставшая за день, уснула раньше всех в доме.

И вот сейчас, на обратном пути из Глазырей, старый учитель не вытерпел и рассказал, какое заделье привело вчера к нему беспокойного милиционера, — дело касалось как раз отца Лизы и его молодого начальника Виталия Алексеевича. То-то и молчала вчера, деликатничала Матрена!

Рассказ Рогожникова расстроил Лизу. Сенька-милиционер, как передала Матрена, в конце концов выследил промышляющих в лесу браконьеров и захватил их, как он выразился, «на теплом теле». Лосенок, выросший в селе, среди людей, доверчиво, без страха сам подошел к ним и, обрадованный встречей, стал млеть, вытягиваться от привычной ласки. Виталий Алексеевич, торопясь управиться, набросил ему на ноги ремень из галифе, связал и, вынув свой отточенный кинжал, снизу вверх коротким режущим рывком полоснул по горлу… Убийство, настоящее убийство, считала Лиза. Она представила себе и лес, глухое место возле Глазырей, где стосковавшийся по людям Гришка наскочил на браконьеров, и как тянулся он и закрывал глаза от сладкой ласки, и как в предсмертном скоке взвился, потащил убийцу, но подломились связанные ноги, а убийца не отпускал его, валил на землю и, заворачивая голову, добивал, приканчивал окровавленным кинжалом…

Но лучше бы не знать ей этого, не представлять!

Жалея Лизу, Рогожников всячески старался показать, что он не считает ее виноватой за отца. Из жалости он не сказал последнего — зачем же дожидался его Сенька-милиционер. Поймав браконьера с поличным и составив акт, Сенька надеялся на жесткий показательный приговор суда, однако Матрена, как секретарь сельсовета, с сомнением покачала головой: самое большее, чем они отделаются по суду, — денежный штраф. Расстроенный милиционер хотел просить Рогожникова, чтобы он, когда будет в области по своим депутатским делам, зашел бы в обком партии, к Бате, бывшему секретарю подпольного райкома. В самом деле, сколько можно безнаказанно хозяйничать в лесу!

«Глупый, доверчивый Гришка! — не выходило у Лизы из головы. — Как же Константиновне-то сообщить? Не скажу. Сейчас не стану говорить! Потом».

Заезжать в Вершинки Рогожников не стал. Он ссадил Лизу на повороте к деревне, указал какую-то тропинку, чтобы ей не тащиться по дороге, и наказал передать Агафье Константиновне, что заедет на обратном пути, скорее всего завтра.

И вот как будто следовало попрощаться и уйти, однако Лиза продолжала стоять у телеги, сидел и тоже дожидался чего-то Рогожников.

— Суд будет? — наконец спросила Лиза.

Рогожников огорченно понурился.

— Строго сейчас с этим, очень строго. Специальное постановление было — восстанавливать поголовье после немцев. Правда, давнишнее постановление, да ведь никто его не отменял. Верно?

Неожиданно Лиза сообразила, что старый заслуженный партизан может истолковать ее расспросы как осторожную просьбу о помощи отцу.

— Нет, нет, и правильно! — сказала она. — За такие вещи следует.

После этого она выдержала быстрый, но очень внимательный взгляд Рогожникова, и старый учитель повеселел.

— А мне тут в одно место надо, гордыню развести, — прежним дружеским тоном стал рассказывать он, и Лиза поняла, что в его глазах она сейчас прошла первое испытание. — Женятся люди, а кто к кому жить уходит, никак не сойдутся, дураки. Жених не хочет к невесте, невеста — к жениху. Гонору, гонору же в каждом хоть отбавляй!

Конь в упряжке не переставая дергал головой и оглядывался на Лизу, как бы поторапливая ее уходить и не мешать им с хозяином объезжать свой кусок планеты.

Тропинка, которую указал Рогожников, петляла по подлеску, и Лиза послушно следовала всем ее извивам. К своему удивлению, она скоро попала на кладбище — оттуда дорога была уже знакомая.

Дом Лиза нашла незапертым, но отца нигде не было. А она шла и готовилась к большому разговору!

На комоде в горнице в глаза ей бросилась некая бумажка, чужая, не домашняя — телеграмма. Видимо, переживания последних дней сказались сильно: Лиза не сразу сообразила, о чьем приезде извещалось в телеграмме, кому предназначалось в самом конце «целую». И только через минуту она схватилась за щеки и стала озираться. По телеграмме выходило, что Володька должен был приехать еще вчера. Но где он сейчас? Где ночевал? В доме не было заметно присутствие нового человека.

Напугав выглядывавшего из сеней петуха, Лиза понеслась к плетню. Конечно, он там… там!.. Больше ему негде быть! И точно: у соседки ей представилась домашняя, совсем семейная картина — за самоваром.

— Вовка! — закричала Лиза. — Как же это получилось? Я не ждала…

В маечке и босиком, будто дачник на природе, Володька радостно смеялся.

— Здравствуйте! Я телеграмму дал.

— Когда ты ее дал, когда? Раньше надо было! — И Лиза тормошила его, вытаскивала из-за стола.

Но вот утихомирились, оторвались друг от друга. На новом месте Володька чувствовал себя прекрасно — уже освоился, прижился.

— Как доехал, хорошо? — спрашивала Лиза, обеими руками обмахивая разгоряченное лицо. — Сразу нашел?

— А что искать? Подумаешь, столица!

— А, говорить с тобой! Но ты хоть ел? Не голоден?

— Ну, матушка, — вмешалась Константиновна, — мели, да меру знай! Он что, на голодный мыс приехал? Ладно, ладно, некогда мне с тобой! — отталкивала она льнувшую к ней с поцелуями Лизу.

— Обедали? — спросила Лиза, оглядывая заставленный стол.

— Какой обед! — ужаснулся Володька. — Я уж всякий счет потерял: обед ли, ужин ли, еще что… Второй день самовар со стола не сходит. Пузо-то, видала?

— И этот замолол незнамо что! — проговорила Константиновна и потащила в сени остывший самовар.

Пока она орудовала сапогом, раздувая в самоваре угли, и, растворив пошире дверь на улицу, ставила трубу, Лиза с тревогой смотрела на Володьку: радость радостью, но как же они встретились вчера с отцом?

Володька понял ее сразу.

— А батя у тебя, — признался он, — гражданин серьезный.

— Мы сразу же уедем, — сказала Лиза. — Завтра же.

— Как хочешь. А то смотри — поживи пока. Я и один съезжу. Посмотрю, устроюсь как следует.

— Я уже все устроила. Вот увидишь! Знаешь, как здорово!.. Бабушка, — громко позвала она, — отец Феофан просил передать — завтра заедет.

Нарочно называя Рогожникова партизанской кличкой, Лиза краем глаза наблюдала за Володькой. И не ошиблась — Володька подозрительно повел бровью:

— Отец Феофан — это-о…

Невольно интригуя, Лиза ответила беспечным ровным голосом:

— Обыкновенно — поп.

Володька так и подскочил:

— Как поп?! Самый настоящий? Ну, мать, и жизнь начинается у нас! Нет, если хочешь — оставайся, а я поеду. Я же еще в жизни не разговаривал с попом!

Вошла Агафья Константиновна с красными от самоварного дыма глазами.

— Вы бы мне сосновых шишек насобирали, — попросила она. — С этими чурками одно мучение. Все глаза выест.

— Мы вам из Глазырей привезем, — пообещала Лиза. — Мешка два. Сразу на всю зиму.

Утомленно ткнувшись к столу, Агафья Константиновна погладила рукою угол скатерти и переглянулась с Володькой.

— Не знаю, девка, говорить тебе, не говорить… — начала она с подходом. — К нам вчера Сенька-милиционер заезжал.

— Знаю! — отрезала Лиза. — Их судить будут.

— Толку-то теперь? Ну, штрафу припаяют. У них денег — черт на полати не закинет. Вторую зиму мясо по лесопунктам продают. Живодеры и живодеры! Дома он, нет?

— Нету, — ответила Лиза. — Открыто все, а никого.

— А был дома. У-у, не попадайся лучше! Сенька здесь ночевал. «Никуда, говорит, они теперь не денутся». В область обещался ехать.

— Вот они, — доложил Володька, бойко выглядывая из окна на треск подлетевшего мотоцикла. — Снова вместе. Нет, страж порядка у вас молодец. Дело знает туго… Лиз, ты куда? — удивленно окликнул он вскочившую жену. — Лиз, может, мне с тобой?

— Ох, не ходила бы, — запричитала Константиновна. — Ох, зря…

На дороге Лиза увидела мотоцикл с коляской и отца с милиционером. Не здороваясь с ней, милиционер официально выставил подбородок и тронул мотоцикл. Лизе показалось, что он объехал ее брезгливо, как соучастницу преступления.

Она осталась наедине с отцом.

— Что это значит? — приступила Лиза, когда утихло стрекотание мотоцикла. — Как ты мог?

Отец, однако, веско осадил ее:

— Мы что, здесь орать будем или в избу пойдем?

Держал он себя хозяином положения.

— Ты вот что… — стал втолковывать он дома. — Кто его резал, тот пусть и отвечает. Понятно? А я тут ни при чем. Я его и пальцем не касался. И я это кому хочешь докажу. Пусть хоть год меня на мотоциклах таскают. Хоть год!

— Положим, пальцем-то касался, — не уступала Лиза. — Он же тебя узнал, к тебе вышел!

— Вышел… А я его звал? Я-то тут при чем? Он глупая скотина, а я отвечай? Придумали порядки!.. Сам виноват. И пошел он к черту. Его все равно кто-нибудь зарезал бы, дурака.

Наблюдая, как он сердится, но избегает смотреть ей в глаза, Лиза думала о том, что за весь вчерашний день, за все время поездки ее ни разу не назвали дочерью отца, а называли лишь племянницей Устина. Покойный целиком заслонил собой живого. И если раньше Лиза еще сомневалась, мучит отца все возрастающая память об Устине или не мучит, то теперь ей стало ясно — мучит. И постоянно мучит. Как ни старался он держаться, а казненный Устин, которого он сам со своего крылечка отпустил на верную гибель, все время тревожит его израненную совесть. Сам, сам навлек на себя эту пожизненную кару! Винить некого…

— Вот, вот, давай! — обиженно подхватил отец. — Мало тут было прокуроров, теперь еще ты явилась! Выучил на свою голову… Были тут уже судьи, понятно? А ты мне не судья!

«Не судья, — подумала Лиза и вспомнила Викентия. — И не прокурор. Действительно, как за это судить? Пришел человек, постучал — не открыли».

— Скажи… — спросила она, — неужели ты не подумал, что он может попасть в засаду? Ведь ясно и ребенку!

Кажется, как раз этого-то вопроса он и не терпел, не мог терпеть!

— Да ты чего в меня вцепилась, как не знаю кто? Ты почему это слушаешь всех? Ты мне сюда, сюда вот загляни! — Он постучал себя по груди. — Или ты думаешь, что мне самому легко все это? Да я, если хочешь знать, спать не могу. Не могу — не вру! Руки наложить хотел — не вру! К старухе ходил, чтобы заговорила, — нет, все равно снится и снится. Ну? Это, думаешь, легко? Это жизнь — мучиться так за одну какую-то минуту?

Лиза, слушая, сидела с опущенной головой.

— А он тоже! Чего он ко мне-то приперся? Я ему кто: сват, брат? У них там шуры-муры всякие, любованье, а я их покрывай? Они, значит, того… свое удовольствие справляют, а я за них потом ответ держи? Ловко! На осине-то кому висеть охота? Я это и тогда, на следствии, сказал. И пусть меня в эти дела не тянут, не мешают… Да если хочешь знать, я по ночам вообще никому не открываю. По мне, хоть кто приезжай!

Зря, зря весь этот разговор. Все зря. Уходить надо было, подниматься и уходить. Лиза обвела взглядом побеленную печь, выглаженные шторки на окнах, половичок, постланный от порога наискосок, — весь неприхотливый, но старательно созданный уют, который она пыталась соблюдать в родительском доме. Напрасно, выходит…

Ее раздумье отец понял по-своему.

— Не хотел я тебе говорить, а скажу теперь, — заявил он, выкладывая свой главный, тщательно приберегаемый козырь. — Это же она, сволочь, она, кикимора страшная, втолочила в землю мать! Она! Вот знай теперь, знай!.. Да как же я на нее после этого смотреть могу? Как? И на всех на них… Мало они мне крови попортили, так еще и ее… Да я их духу не переношу! Духу! А ты еще… — Он задохнулся и со сжатыми кулаками заходил по кухне. Глаза его блестели, однако на этот раз он не стыдился перед дочерью своих скупых, бессильных слез, навернувшихся от какой-то большой, всю жизнь терзающей его обиды. Был ли он искренним в своих слезах, в своих обидах? Лиза не сомневалась в этом — все так и было. Но что она могла сказать ему, чем утешить? А ведь он искал утешения, искал единомышленника. Таскать свою тяжесть в одиночку ему было уже невмоготу. Его нейтралитет повис на нем такою же пожизненной виной, как дезертирство.

Отцу казалось, что его доводы наконец-то дошли до сердца задумавшейся Лизы. И, закрепляя, как он надеялся, свою победу, он решился на новое откровение, самое, как видно, оберегаемое, которое можно без опаски сказать лишь близкому, домашнему человеку.

— Ты вот не знала ничего, не видела, все мимо тебя проскочило. А по рассказам разве можно судить? Ах, Лизавета, Лизавета. Ты только уши развесь — тебе наговорят!.. А ты лучше вот что: их слушать-то слушай, а смекай по-своему. Они сейчас незнамо что городят. — Он оглянулся на окна, на дверь. — А давай-ка, дочь, попробуем представить, что было бы, возьми немцы Москву? Или тот же Сталинград? Ну, представляешь?.. Что тогда делать? Петлю на шею надевать? Только? А по-ихнему, петлю. По-ихнему, не живи тогда, и все! А если я не хочу в петлю? Да и кому охота самому-то в петлю лезть? А? Всякий человек жить хочет, — ведь так?

Он передохнул и прошелся, внимательно проверяя, нет ли под окошками постороннего.

— А немец… что тебе сказать, дочь? Немец, он, конечно, строгий. Он нарушений никаких не уважает. Но жить… жить можно. У него главное, чтобы порядок был. А что до остального… — он доверительно положил ей руку на плечо, — что до остального, дочь, так пускай стращают кого-нибудь другого, кто ничего не видал. А я-то посмотрел их, знаю. Ты вот грамотная теперь, скажи сама: а почему же они, если уж такие изверги, тогда ни кикимору эту, ни ее попа не прикончили? Почему? А ведь она их с десяток уморила — не шутка! А старик этот для них самый вредный был, хоть и тихий! А живут, живые остались. Вот тебе и изверги! Так что — знаешь? — болтать можно всяко… и в газетах тоже, а я-то на себе узнал.

Не снимая с плеча отцовской руки, Лиза поднялась, и отец, насторожившись, сам убрал руку. Он смотрел на взрослую, совсем чужую дочь с нескрываемой тревогой: не сболтнул ли лишнего? А когда Лиза молча повернулась и пошла из дома, он попытался воротить ее, окликнув властно, но негромко, по-семейному, боясь вынести сор из избы:

— Лизавета!.. Ли-за-вета, я кому говорю!.. Лизка, слышишь?.. Вернись лучше, зараза!

Забыл он, что ли, что дочь уже не девочка, играющая с ребятишками на деревенской улице, которую можно позвать, заставить подчиниться одним родительским авторитетным окриком?

Ужин, поздний, невеселый, прошел томительно, в унылых, терпеливых вздохах, в молчаливых переглядываниях. Лишь однажды Володька, легкая душа, не выдержал и ляпнул что-то такое, от чего Константиновна прыснула, закрыла рот рукой и стала сильно дуть в блюдечко с чаем.

Не убирая со стола, пошли стелиться. Лиза быстро настилала на пол все, что подавала ей Агафья Константиновна, — матрац, овчинный полушубок, одеяло в ситцевом цветастом пододеяльнике. Прежде чем бросить в изголовье тощую подушку, Лиза проворно надавала ей тумаков.

Она разделась и легла, а Володька с Константиновной, потушив в горнице свет, оставили ее одну, словно больную, и ушли на кухню мыть посуду. Лиза слышала плеск воды и звяканье чашек. Володька, судя по всему, перетирал посуду полотенцем и без умолку о чем-то тараторил — намолчался за ужином. Потом дверь в горницу растворилась, из кухни упал свет, и Лиза, повернувшись, увидела Константиновну, а за ней Володьку: управившись со всеми делами, они тоже собирались ложиться.

— По-настоящему-то как сейчас верить? — продолжала Константиновна какой-то разговор с Володькой, — Это раньше легко было: народ, известно, дурной был, темный да неграмотный. Сказать по правде, и попы не лучше были — такие же оболды. О чем ни спросят попа, он одно свое: бог да боженька… да на небо поглядывает. А чего там выглядывать? По-нынешнему-то и вышло, что все это враки и обман.

— Значит, нету бога? — не отставал Володька и, увидев, что Лиза не спит, оживленно подмигнул ей: дескать, слушай, слушай!

— Тоже не скажу, — отозвалась Константиновна, и Лизе показалось, что старуха нарочно не замечает ребячьей дурашливости своего развеселившегося собеседника. — Зачем уж так сразу-то: нету!.. А вот утрешь ты, сказать к примеру, кому-нибудь слезу или просто хорошее слово скажешь, так внутри у тебя, на душе, на сердце, так ласково, так масляно сделается! И вот это, видать, в тебе как раз так боженька и радуется. А может, и не боженька, а так, душа просто… Это же говорится только… Но в это я верю!

Спокойное достоинство Агафьи Константиновны заставило Володьку устыдиться. Ему стало совестно за свои насмешливые домогательства. Забираясь под одеяло, он пробормотал:

— Что ж, резон, пожалуй, есть. Хотя о терминологии, конечно, можно спорить и спорить.

— Попроще, доктор, — вполголоса, чтобы не слышала Агафья Константиновна, сказала ему Лиза.

— Куда же проще-то!

— Тогда помолчи. Юморист нашелся!

— Ругаетесь, никак? — насторожилась Константиновна и пригрозила им обоим: — Глядите у меня! Скандалы эти — ну их лучше к дьяволу. Кому они нужны?

— Это мы так, — успокоила ее Лиза. — Просто доктор переучился малость.

— Демагог!.. — фыркнул Володька и забил ногами, подворачивая под себя одеяло.

— А ты?

Прибирая на ночь волосы и повязывая платочек, Константиновна рассуждала:

— В бога сейчас по привычке больше верят. Да и кто верит-то? Старики да старухи. И то не все. А вера настоящая должна быть. Нам отец Феофан проповедь говорил, и я запомнила еще с того времени. Осадили вроде враги один большой и важный город и стали домогаться, голодом его морить. Народу померло там видимо-невидимо. И вот в землю полегли все, а не покорились.

— Это когда же было, бабушка? — спросил Володька. — С татарами?

— Зачем с татарами? Я поняла — с Гитлером.

— Ленинград, — вполголоса подсказала Лиза.

— А ведь точно! — согласился Володька, удивляясь своей недогадливости. — Пискаревское кладбище!

— Вот что настоящая-то вера делает! — сказала Константиновна. — А ведь все живые были, каждый живой, — охота ли им было помирать? А померли, не покорились. Вот это вера!

— Я гляжу, — заметил Володька, — этот ваш служитель культа дело свое лихо вел. За такие проповеди и башку недолго было потерять.

— Едва не потерял, — сказала Лиза. — В гестапо сидел. Выручили в последнюю минуту.

— Вон даже как!..

Неожиданно стекло в окне взорвалось, посыпалось и зазвенело. По половицам горницы бешено запрыгал, ударяясь в стены, каменный увесистый голыш. Агафья Константиновна отшатнулась и подняла руку ко лбу, собираясь перекреститься, вскочил и стал озираться Володька, в майке, в трусиках…

Разбитое окно зияло чернотой, игольчатым провалом в страшную ночную пустоту.

— Шалава! Подстилка немецкая!.. — донесся с улицы истошный пьяный крик.

— Господи Исусе! — Агафья Константиновна перекрестилась. — Лизавета, это твой атаманствует. Окошки-то мы, дуры, не закрыли!

Володька, путаясь, стал натягивать спортивные брюки.

— Не смей! — сказала Лиза, поднимаясь и доставая со стула халатик.

— Так что теперь с ним — чикаться? — крикнул Володька, показывая на разбитое окно.

— Сиди. Я сама.

— Попомнишь ты меня! — по-прежнему неслось снаружи. — Кровью умоешься!

— Доченька, не ходи! Ох, не пущу… не надо! — заплакала Агафья Константиновна и, обняв Лизу, посадила к себе на кровать. — Что ты ему, дураку пьяному, скажешь? Он сейчас ничего и понимать не станет. Пульнет еще камнищем, да по голове.

Володька догадался щелкнуть выключателем, и в наступившей темноте стала видна дорога, улица за палисадником, и там, нагнувшись, шаря по земле руками, маячила фигура — искала камень.

— Опять! — сказал Володька. — Нет, я все же выйду.

Издалека вдоль улицы ударил вдруг качающийся долгий свет. Стали видны бугры и выбоины, наезженные колеи сухой дороги. Пьяный разогнулся, из-под руки стал вглядываться в того, кто едет, — узнал и, выронив подобранный булыжник, бросился бежать. По дороге мимо дома промчался, прыгая на кочках, ревущий мотоцикл с застегнутой коляской.

Пробоина в окне мерцала ножевыми острыми осколками. Лиза, приглядевшись в темноте, увидела, что Константиновна неслышно плачет.

— Бабушка… Хотите, мы сейчас к милиционеру сбегаем? Это я во всем виновата. Из-за меня…

Старуха переложила в изголовье подушку и улеглась, отворотилась к стенке.

— Спите, — посоветовала она. — Не глядите на меня.

С озабоченным лицом Володька подошел и, отвернув одеяло, сел на краешек ее постели.

— Чего тебе? — с усилием обернулась Константиновна.

Не отвечая, он профессиональным жестом взял ее руку и опустил глаза на свой секундомер.

— О господи! — нашла силы пошутить Агафья Константиновна. — Как же теперь умрешь — и врач свой.

— Бабушка, помолчите, — строго сказал Володька, не отрываясь от часов. — Вы мне мешаете.

Потом он бережно положил ее руку и с минуту сидел, что-то соображая.

— Ну что? — спросила Константиновна.

— Спать, — приказал Володька, поднимаясь. — Крепко спать. У вас нет снотворного? Жалко. Надо иметь.

Поздно ночью он шепотом сказал Лизе:

— У нее и без того давление на пределе, сам измерял. Еще вчера, когда она о Гришке узнала. А завтра настоящий криз будет. Как назло, у меня с собой ничего нет. У вас аптека близко?

— Тише, — отозвалась Лиза. — Кажется, уснула.

Минуту, другую они помолчали, прислушиваясь, затем оба огорченно покрутили головами — с кровати у стены явственно донесся тягостный бессонный вздох…

В огороде Володька, без майки, в закатанных по колено штанах, таскал полные ведра на огуречные грядки. Худой живот его от напряжения поджимался, босые ноги разъезжались по грязи.

Прогоняя остатки сна, Лиза стояла на крыльце, щурилась на свет, на зелень политого огорода и испытывала желание потянуться самозабвенно и неистово, до сладкой боли в суставах. За плетнем, в родительском дворе, было тихо и пустынно, только нарядный петух, поднявшись по ступенькам, с недоумением поглядывал на запертую дверь. Слабый голос Агафьи Константиновны позвал Лизу в комнату.

— Вы меня, бабушка?

Старуха стояла у окошка босая, в длинной неряшливой юбке и, упираясь в подоконник, смотрела на того же домовитого встревоженного петуха в соседском дворе.

— Иди-ка ближе-то, — позвала она. — Спустись, доча, в погреб, чашку возьми. Там в бочке огурцы, сама увидишь. Зачерпни рассолу да отнеси ему, антихристу. У него, поди, голова сейчас трещит-раскалывается… Хотя постой, не надо! — остановила она Лизу. — Гость опять к нему.

Во двор, открыв с седла калитку, въехал Виталий Алексеевич и, остановившись у крыльца, постучал по перильцам плетью.

— Петрович!..

— Сиди, им теперь не до тебя, — проговорила Агафья Константиновна, отталкиваясь от подоконника. — Ох, ноженьки мои, ноженьки! Совсем не носят меня. Уйди ты, доча, от окошка, уйди от греха подальше. Ну их!.. Иди-ка сюда вот, посиди со мной. Иди, иди, — позвала она настойчиво и показала, чтобы Лиза села на краешек кровати.

Что-то значительное, обещающее послышалось Лизе в настойчивом приглашении; она села, где было указано, и с затаенным интересом стала смотреть на темное припухшее лицо лежавшей навзничь Константиновны, на котором оставалась сейчас одна великая усталость.

— Всю-то ноченьку я сегодня не спала, — пожаловалась Агафья Константиновна и, поглаживая Лизу по руке, глядела на нее каким-то странным взглядом, будто издалека. — В Антропшине-то что-нибудь о матери слыхала? Ну вот, так я и думала… Ох, не знаю, девка, свидимся мы с тобой еще когда или не свидимся, а сказать, я вижу, надо. Обидишься, поди-ка, на меня и видеть больше не захочешь, да что делать?

Она отпустила руку Лизы и отвела глаза, сосредоточиваясь на том, что собиралась рассказать.

Прорыв врага в обход готовых укреплений, как уже слыхала Лиза, сорвал эвакуацию, успели уйти в леса лишь заранее отобранные, подготовленные люди. И вот в последний день, вернее, вечер Устин пришел в Вершинки из Антропшина попрощаться со своей невестой, пришел не скрытно, крадучись, а на глазах у всех, словно обручаясь с нею перед лицом деревни.

— Одна-то ноченька и была всего наша! — проговорила Константиновна. Она не поднимала рук и сгоняла слезы тем, что крепко зажмуривалась.

Отец, как узнала дальше Лиза, не выдержал и рано утром подстерег соперника. «Однако Устин-то поздоровей был…» — деликатно пояснила Константиновна. Избитый, опозоренный отец люто грозил тогда Устину: «Кровью, кровью умоешься!»

И надо же было случиться, что Устин действительно умылся кровью!

После освобождения отцу пришлось несладко. Отбивался он как только мог, даже женился на сестре погибшего Устина, повесил на стене его портрет. Но если бы угрозы отца Устину слышал кто-нибудь еще, судьба его была бы незавидной. Однако ни знакомым, ни на следствии Агафья Константиновна об этом не обмолвилась ни словом. И только матери, совсем недавно, когда шел суд над пойманным Урюпиным, она призналась — не выдержала, захотела поделиться.

«Так вот, значит, что разузнала мать-покойница!»

Впрочем, если бы не суд над пойманным предателем, соседка так бы все и унесла с собой в могилу. Но на суде, когда уже был прочитан приговор, Урюпин вдруг словно проснулся и, стоя между конвойными, оглядел битком набитый зал глазами человека, сбросившего давний надоевший груз.

— Василий, — позвал он из-за своего барьерчика.

Разговор его с отцом слышали не все, кто находился в зале, поэтому впоследствии рассказывали разное. Урюпин будто бы спросил, добился ли отец в конце концов согласия соседки, и удивился, узнав, что так у него ничего и не вышло. «Стоило тогда!..» — заметил он и остальное вроде бы договорил без слов, одной усмешкой, тем более что конвоиры уже торопили его. Но эта короткая волчиная усмешка добила отца хуже любого откровенного признания предателя суду: выходило, что отец по мере сил помог Урюпину поймать неуловимого подпольщика, свел счеты со своим соперником с помощью карателей.

— Я уж волосы на себе все повыдрала! — казнилась со слезами Константиновна. — Прости меня, доченька, если можешь. Дернуло же меня за язык! Не насмелилась бы она, кабы не это. А тут как пошло у них, как пошло — скандал за скандалом. Какая же ей, мученице, жизнь!

— Граждане! — грянул вдруг с порога Володькин звонкий голос. — Все на выход!

Лиза вздрогнула и гневно обернулась — такой неуместной, возмутительной показалась ей в этот момент петушиная голосистость никогда не унывающего мужа.

Шальное лицо Володьки с разбегу заглянуло в дверь и моментально вытянулось. «Иди, ступай отсюда!» — махнула ему заплаканная Лиза.

— Там приехал кто-то, — сообщил он.

Константиновна опомнилась и быстро промокнула глаза.

— Ох, девка, а мы-то тут с тобой! — проговорила она и поднялась, спустила с кровати ноги. — Встречай скорее, доча. Обои бегите — отец Феофан…

И в самом деле, за воротами махал головой рыжий бодренький конишко, бренчал уздой — просился во двор, в прохладу, под навес.

— Ну как, уговорили жениха с невестой? — спросила Лиза, когда Рогожников стал убирать коня.

— Уговори-ил!.. Еще как уговорил! — От Рогожникова вкусно попахивало огурцом. — Жених к невесте едет. «Если, говорю, ты мужик, так наплюешь на всех. Посудачат, да и перестанут». Сегодня и загул начали. Еле вырвался… А у вас тут что за война была?

— Да тут… — смешалась Лиза. — Пойдемте в избу-то.

Обстукав сапоги и сняв кепку, Рогожников вступил в сени.

— Ах, неладно, неладно, когда кто болеть начинает, — приговаривал он. — Ты что это, Агафья? Что надумала? Сроду не поддавалась, а тут… Незачем, девка, незачем. Еще и поизношенней тебя по земле бегают, а уж тебе… Сиди, сиди, не вскакивай! Поклон тебе от Мавры, от Викентия, от всех… А может, к доктору тебя? А?

— При своем-то докторе? — отшутилась Константиновна. — Отлежусь помаленьку. В первый раз, что ли?

— Ну, гляди сама, — уступил Рогожников и, сев напротив кровати, повесил на колено кепку. Его одолевали хмель, усталость, но он бодрился и настроен был поговорить.

— Жарынь сегодня — прямо петровки. Переждем, если не прогонишь. Главное, конь заморился. Думал, не доедем.

— Будет болтать-то: «не прогонишь»… — махнула на него Агафья Константиновна. — Ложись вон, пока не убрали. — И она показала на разостланную на полу постель, где ночевали Лиза и Володька. — Угла, поди, не пролежишь.

Рогожников, сонно поматывая отяжелевшей головой, пошел в сени разуваться…

Сухой, блистающий зноем день казался Лизе бесконечным. Володька, легкий человек, и здесь придумал, как устроиться: ушел на огород и с книгой, намотав на голову майку, подставил солнцу спину. Лиза, не зная, чем заняться, подошла и села рядом.

— Ох, скорей бы! Правда?

Володька молча задрал голову, посмотрел на белесое знойное небо, затем полюбовался, как ложится загар на грудь, на живот, и шевельнул плечами:

— Жарко.

— Вов, а ты хоть представляешь себе, чем тебе придется заниматься? — спросила Лиза, не позволяя ему больше углубляться в чтение.

Володька не торопясь заложил пальцем книгу.

— Обыкновенный сельский лекарь. Как у Чехова.

— И тебя по ночам станут таскать — и в мороз, и в дождь?

— Все как положено.

— И это на всю жизнь?

— Ну, мать, ты хочешь сразу все до запятой знать! Так неинтересно.

«Мать…» Это впервые получилось у него солидно, как у главы семейства. Лиза рассмеялась и прижалась лицом к его горячему плечу.

— Ой, Вовка, все равно. Лишь бы скорей!

Вышла из избы Агафья Константиновна, уже бодрее, оживленнее, чем была с утра, — понемногу расходилась. Окликнула Володьку:

— Сгоришь, облезешь. Ты-то, Лизавета, куда глядишь?

Лиза согласилась:

— В самом деле, хватит, Вов. Смотри ты, курортник нашелся!

Она спросила Константиновну:

— Спит Владим Петрович?

— Да спит, не спит — перемогается. Я уж и окошки занавесила… А вы бы коня попоили.

Отложив книгу, Володька с ведром отправился к колодцу.

Под навесом, в настоявшейся духоте, несмолкаемо жужжали надоедливые мухи. Конь лягался и бил хвостом. К воде он потянулся издали и, сразу сунув в ведро узкую нетерпеливую голову, припал жадно, неотрывно.

— Бабушка, — позвал Володька, — он все ведро выпил!

— Еще принеси. Не покупная.

— Во пьет, а? — засмеялся Володька. — Сейчас, старик. Я быстро. — И бегом принес еще одно ведро.

Ко второму ведру конь не потянулся, а подождал, когда поставят, и стал пить, едва касаясь воды губами.

— Деликатный какой конишко… — похвалил Володька.

— Мы с ним уже знакомы, — сказала Лиза.

— Ну вот, будет у нас с тобой теперь одна знакомая лошадь.

Рогожников, без кепки и пиджака, босой, появился из сеней и, сев на верхнюю ступеньку, поставил рядом сапоги.

— Не поздно я? — спросил он севшим голосом, не переставая растирать заспанное лицо. — Коня поили?

— Он два ведра выпил! — доложила Лиза.

— На здоровье. Сейчас маленько посижу, и запрягать начнем.

Он обулся, у колодца поплескал себе в лицо и принес коню полное ведро воды. Конь только поглядел на воду, фыркнул и пить не стал.

— Ага, — сказал Рогожников. — Ну, подожди тогда. Сейчас собираться будем.

Отдохнувший конь охотно продел голову в хомут, сам заступил в оглобли и стал поглядывать на хозяина, словно проверял, правильно ли тот запрягает.

— Как, ничего не забыли? — окликнул наконец Рогожников, готовый уезжать.

Зной шел на убыль, но чувствовался еще сильно. Покинутый, забытый, жарился на солнце закрытый магазин, пусты были дворы и огороды. Из зарослей, где был урюпинский «чертог», как называла дом предателя Агафья Константиновна, к подводе на дорогу рьяно выскочила раскосмаченная собачонка, остервенилась было и зарыла лапами, но передумала, понюхала горячую, не оседающую за телегой пыль и вдруг, дернувшись вбок, защелкала зубами по кудлатой ляжке.

Конь, бодро втягиваясь в хомут, шагал крупно, деловито и, помогая сам себе, в такт шагам кивал и кивал головой.

Частый топот копыт по лесной невыбитой дороге заставил Лизу обернуться. Оглянулись и Рогожников с Володькой. Помахивая свисающей с руки плетью, подводу догонял Виталий Алексеевич. Крупный сытый конь, горячась от постоянных прикосновений витой тяжелой плети, шел сильной, размашистой рысью и, задирая злую голову, екая селезенкой, просил повода. Проплыли мимо могучая лопатка жеребца, бочкообразный выхоленный круп. Виталий Алексеевич, небрежно вставив ноги в стремена, не переставал подскакивать и шлепаться в седло.

Володька обратил внимание, что всадник, обогнав подводу, несколько раз обернулся с нехорошим выражением нетрезвого лица.

— Знакомый? — спросил он как будто безразлично, однако Лизе была хорошо известна эта ревнивая интонация. Чтобы не видеть «жениха», она по-деревенски, козырьком, натянула на глаза платок и ответила сердито:

— Еще чего выдумал!

Дорога уходила все дальше, и лес матерел, превращался в дебри. Где-то недалеко уже должны быть Глазыри. Внезапно Лизе померещился пронзительный свисток работавшего паровоза, и она с удивлением позвала Рогожникова.

— Паровоз, — подтвердил он. — Лесоразработки близко.

— А я слушаю и не верю, — сказала Лиза. — В прошлый раз ничего не заметила.

— Так мы тогда вон откуда заехали, с другой стороны, — пояснил Рогожников. — А страна еще и в эту сторону тянется. Тут народу теперь — гибель.

Он шлепнул по спине коня во всю длину ременных натянутых вожжей, и подвода забренчала, покатила к близкому дому так весело и шибко, будто под уклон…

— Нет, нет, — настояла Лиза вечером, когда приехали, — никаких гостей. Владим Петрович, везите нас сразу же на место.

Ночевали, таким образом, дома, в школьном помещении. Утром Рогожников повел Лизу смотреть хозяйство.

Школа занимала большой бревенчатый дом. В той половине, где предстояло жить, стояли кровать и стол, висела полочка для книг: «Далеко от Москвы», «Смерть героя» и почему-то «Уход за кожей лица».

В отремонтированном классе от выкрашенных парт крепко пахло скипидаром. Лиза, едва войдя, обратила внимание, что тусклая школьная доска повешена в простенке между окнами.

— Не жалуются ребята, что больно смотреть? — спросила она Рогожникова и пояснила, что свет из окон бьет ученикам прямо в глаза.

— А ведь правда! — изумился Владимир Петрович. — Гляди-ка ты… А я живу себе и думать не думаю. Ну нет, доску мы обязательно перевесим. И переставим все. Время еще есть.

Замечание Лизы подействовало на него, как открытие. Отправляясь по своим делам, он еще раз вернулся в класс, посмотрел на окна, на места учеников — действительно, свет в глаза!

Володька с самого утра загорелся радостью устройства. Спросив у Рогожникова необходимый инструмент, он что-то перетаскивал, строгал, приколачивал. Лиза, уставшая от первых впечатлений на новом месте, нашла его за сколачиванием крестовины из оструганных досок.

— «…И мореплаватель, и плотник», — пошутила она, и, кажется, неудачно, потому что Володька, вынув изо рта гвозди, откликнулся довольно ядовито:

— О мореплавателях я некоторым товарищам посоветовал бы помолчать!

— Слушай, — обиделась Лиза, — тебе еще не надоело?

— Побольше выдержки, Елизавета Васильевна! — рассмеялся Володька. — Поменьше нервов.

Размашисто, по-мастеровому утирая разгоряченный лоб, он разогнулся и стал пояснять Лизе, чем занят.

— Во-первых, хромает ваш стол, Елизавета Васильевна. Не заметили? — И он показал вытащенный из комнаты стол. — Колченог-с! А как вы станете тетрадки проверять?.. Ну, а во-вторых, мы желаем свой, отдельный стол иметь. Для своих, сугубо личных занятий. Еще вопросы имеются?

Смотреть на Володьку, когда он чем-то увлекался, было одно удовольствие.

— Вопросов куча, — улыбнулась Лиза. — Ой, Володька, брось колотить, посиди со мной немного. Что-то мне… не совсем…

— Тебе не понравилось? — удивился он и упер руки в бока: в одной руке молоток, в другой гвозди. — В Севастополе, считаешь, лучше?

Лиза рассердилась и встала.

— Слушай, мне это надоело! Надо же, в конце концов…

— Спокойно! — перебил ее Володька и показал глазами на ворота. Пришли Рогожников с Матреной.

— Власть привел, встречайте, — сказал Рогожников.

Матрена потребовала, чтобы Володька прекратил свою работу.

— Я Владим Петровича ругаю: ну что это, привез на разгороженное место! У нас бы сначала пожили, а уж потом…

Рогожников, посмеиваясь в косую бороденку, подсказывал:

— Дрова с нее сразу требуйте, дрова. И для школы и для себя.

— Подкинем, — отмахнулась от него Матрена и стала отбирать у Володьки молоток. — Бросайте все, бросайте. У меня на столе стынет.

Уходить из дому Лиза не захотела. Матрену уговорили, проводили и остались одни. Рогожников, понаблюдав за сноровкой хозяйственного Володьки, тоже ушел. Напоследок он сказал:

— Сельсовет, конечно, дров подкинет. А все-таки лучше самим. Недалеко тут березу завалило. Вот погодим, она подсохнет маленько, а потом мы с доктором съездим, распилим да привезем. Дрова будут — лучше не надо! Березовые знаете как горят? Зимой только подбрасывай да книжки читай. Нам бы сюда еще Агафью. Она же солить мастерица. Что помидоры, что огурцы с капустой…

Весь день он где-то пропадал, заявился вечером, переночевал и стал запрягать.

— Владим Петрович, уезжаете? — спросила Лиза. — А надолго? Возвращайтесь скорее, ладно?

— Ну, не на войну же уезжаю! Я тут договорился — к тебе придут, помогут парты расставить.

Он уехал, и без него в Глазырях Лиза почувствовала себя одинокой. Володька день-деньской увлеченно тюкал топором, орудовал рубанком. Намаявшись, пропахший свежей стружкой, он засыпал мгновенно, а Лиза крепко запирала двери, ставни, закладывала засовы и вздрагивала от каждого скрипа в большом затихшем доме. Завидуя устало спавшему Володьке, она прислушивалась, как в глубине немереных лесных пространств рождался грозный монотонный гул, как постепенно рос он и принимался колебать столетние вершины. В такую пору спасение было одно — согнуться, затаиться под теплым одеялом и, не шевелясь, не нарушая тишины, с закрытыми глазами дожидаться медленного сна. Агафья Константиновна рассказывала, что под такую музыку чужой ночной земли завоевателей особенно сводил с ума тоскливый лай собак. В конце концов Урюпин получил распоряжение перестрелять всех собак в округе…

Однажды Лизе померещилось, что беснование вершин, гудящих под напором ветра, достигло крайней точки. Тогда из леса кто-то вышел и крадучись стал обходить затихший темный дом. Конечно, он нашел неплотный, самый ненадежный ставень и принялся настойчиво постукивать в него. Боясь проснуться, Лиза применила уже не раз испытанное средство: она свернулась еще плотнее и стала думать о скором утре, а в свете дня все эти страхи ночи ей, как обычно, покажутся смешными…

Проснуться ей все же пришлось, и Лиза удивилась, увидев свет — горела лампа — и одетого Володьку с черным саквояжиком в руке.

— Спи, спи, — сказал он. — Это за мной.

У порога стояла женщина в резиновых, наспех обутых сапогах и в телогрейке.

— Извиняй, Лизавета Васильевна, — поклонилась она от двери, — девчонке плохо стало. Поела, видать, чего-то, что ли? Не знаю, что и делать.

— Ничего, — сказал Володька, собираясь гасить свет. — Сейчас посмотрим. Ты спи, мать, спи. Я скоро.

— Вов, — позвала Лиза, — это что, уже началось? Как у Чехова?

Он рассмеялся и сильно дунул на лампу.

— Спи лучше!

В темноте она уютно сжалась под теплым одеялом и стала думать об ушедшем в ночь Володьке. Гул леса за стенами пустого дома с этой минуты перестал казаться ей пугающим, и, незаметно убаюканная им, Лиза заснула крепко, до утра…

Глазыри, как постепенно выяснилось, были не только пристанищем объездчиков и зверовщиков: вокруг деревни понемногу разрасталась лесная индустрия. Володьке часто приходилось выезжать на отдаленные участки, и всякий раз он возвращался с настроением первопроходца по неведомой земле. Он загорел и даже, кажется, подрос.

Наблюдая за увлеченной жизнью мужа, Лиза утешала себя тем, что она еще не приступила к своему настоящему делу. Вот начнется учебный год!

Как-то Володька, обеспокоенный тем, что заболевшего ребенка пришлось отправить в район с подозрением на дизентерию, уехал и не возвращался двое суток. Вторую ночь Лиза в тревоге не сомкнула глаз. Дождавшись утра, она собралась в сельсовет звонить по телефону, как вдруг увидела входившую во двор Матрену. «Володька!..» — сразу затаилась Лиза. Вскочив, она зажала рот и стала ждать, когда войдет с какой-то недоброй вестью ранняя неожиданная гостья.

Выдержав ее отчаянный, упорный взгляд, Матрена вошла и, не здороваясь, уселась там, где только что сидела Лиза.

— Не знаю, девка, как и говорить… Из Вершинок сейчас звонили.

«Из Вершинок? Нет, не с Володькой…»

— Да, да! — с облегчением сказала Лиза. — Что-нибудь случилось?

— То-то и оно, что случилось. С Агафьей плохо.

— С Агафьей Константиновной? Что же она? Заболела?

— Если бы заболела!

— Господи, да не томите вы! — взмолилась Лиза. — Вот еще…

— Хоронить надо, девка, ехать. Такое дело.

Ничего не могла сообразить в эту минуту Лиза, одно лишь слово «хоронить» стояло в голове. «Хоронить… хоронить…» — повторяла она, смотрела и не видела перед собой убитой горем Матрены.

Впрочем, Матрена-то как раз и не теряла головы. Она догадалась задержать машину с лесом и договорилась, что Лизу повезут немедленно, сейчас же.

— Володе скажите… — попросила Лиза, собираясь, и деловитая Матрена успокоила ее: все, все будет сделано, какой разговор!

За воротами, заняв собой проулок, дожидался груженный увесистыми свежими лесинами могучий лесовоз. Открыв навстречу Лизе дверцу, шофер окинул ее быстрым взглядом, словно проверяя, такой ли представлял он себе ту, кому пришло печальное известие, и без разговоров, все время на пределе скорости погнал ревущую машину.

Осиротевший двор Лиза нашла распахнутым для любого, кто захочет. Возле дома, у крылечка, у растворенных с утра ворот, в тихих разговорах пережидали убывающий день принаряженные праздные старухи.

Уже в самых Вершинках, на дороге, Лизу обогнал неистово пыливший «козлик». Озабоченный мужчина в плотном кителе и мягкой шляпе заранее приоткрывал брезентовую дверцу и выносил, спускал нетерпеливую ногу в сапоге. Вильнув к распахнутым воротам, машина стала, но секундой раньше мужчина ловко соскочил и хлопнул дверцей. Скоро Лиза услышала его начальственный голос — он издали что-то приказывал кивавшему из кабины шоферу.

Машина унеслась как на пожар, опять вздымая по всей улице сухой удушливый пухляк.

В темных, так хорошо знакомых сенях напролет, как по сараю, гулял сквозняк. В кухне, затоптанной чужими многими ногами, пахло чем-то теплым, сладким из печи. Две незнакомые женщины месили тесто, раскатывали его на столе и мелко резали на лапшу.

Из горницы, крестясь, сперва спустились две суровые старухи, затем вышла женщина в обыденной кофтенке с плачущим ребенком на руках. Переждав, Лиза отстранила головенки любопытных ребятишек и вошла.

Покойница была одна, лежала на выставленном посредине столе. При жизни Агафья Константиновна много суетилась, вечно озабоченная тем, чтобы везде поспеть, и жалкой складкой у добрых губ всегда было отмечено ее изношенное раньше времени лицо. Теперь же оно разгладилось, очистилось от мелкого и повседневного и, как находила Лиза, дивно помолодело. Твердо и достойно сжаты губы, словно лишь сейчас покойная решила показать свой настоящий, несгибаемый характер.

Тоска, сердечная боль охватили Лизу в осиротевшем скорбном доме. Не слышно стало ходиков, завешенным стояло на комоде зеркало, на подоконнике раскрытого окна лежал багровый лист черемухи с сухим, торчавшим словно птичья лапка черенком. Сами собой просились на язык какие-то великие, по-колокольному звучавшие слова, она пока не находила их, но знала, чувствовала, что они уже рождаются в ее душе, в ее сознании, ей на мгновение померещилось, что в такт ударам сердца вот-вот зазвучит их полновесный величавый слог…

И все же нет — ей непривычно, невыносимо было видеть это спокойное, навек уснувшее лицо с истонченными висками, неловко сложенные, изработанные до предела руки, бугор от ступней ног под чистой белой простыней с неразглаженными сгибами и неживую белизну обрядовой, набитой стружками подушки, подложенной неловко, высоко, отчего покойная уперлась подбородком в грудь…

Старухи во дворе стояли тесной кучкой, слушая кого-то, кивали дружно головами. Сойдя с крыльца, Лиза приблизилась и увидела горбатенькую, шуструю, как девочка, старушку, не здешнюю — это видно было по ее наряду, по пыли на ногах. Возле нее, прямо вытянув ноги, сидела на земле девочка с пухлым невыразительным лицом и мерно, не переставая, жевала сдобный крендель. Прямые волосы девочки плоско падали на плечи, иногда она выглядывала из-под них, и этот взгляд убогого, обиженного существа заставлял старух вздыхать, креститься и доставать копейки, завязанные в уголки искомканных в руках платочков. Лизу заметили и обернулись.

— Отец Феофан здесь? — спросила она, назвав старого учителя его партизанским именем.

Ей вразнобой, но сразу ответило несколько голосов:

— Приехал. С Викентием домовину обряжают.

И все послушали, как в сарае коротко взвизгивает рубанок.

Горбатенькая заботливо стряхнула крошки с платьица своей жующей спутницы и уставилась на Лизу глазами смышленого лукавого ребенка.

— А бабушка Мавра? — спросила Лиза. — Сказали ей?

— Знает… Все знают.

— Приехала?

— Идет. Скоро голос должна подать. Ждем вот.

— У ней свое настроение: пешком идти, — влезла в разговор горбатенькая старушка. — А иначе нельзя, моя масленая, ничего у ней не выйдет — не получится. Она не столько идет, сколько придумывает — сочиняет…

День проходил томительно; Лиза скоро различила, что праздных было мало, почти все вокруг заняты какими-то делами, куда-то спешили, и только для нее не находилось места в этих приготовлениях к последнему, что ожидалось. Опять пылил колхозный юркий «козлик», шофер таскал и ставил в сени ящики с бутылками. Прогарцевал было по улице Виталий Алексеевич, в подпитии, веселый и небрежный, но разглядел милиционера, стоявшего со стариками у ворот, и попытался незаметно завернуть во двор к Василию Петровичу, однако распаленный скачкой жеребец вдруг так заекал селезенкой, что на этот звук невольно обернулись все, а Сенька-милиционер сощурился на всадника так едко, словно целился… Появился наконец Рогожников, увидел Лизу, покивал с убитым видом: «Да, да…» — и опять надолго скрылся. Приехал расстроенный Володька. Ему Лиза обрадовалась, но оказалось, что на каком-то лесопункте трудно рожает женщина — он вырвался на час, не больше.

— Ладно, — покорилась Лиза и пошла проводить его за ворота. — Отвезу обед и приеду.

За воротами в глаза ей неожиданно бросилась новенькая крышка гроба, поставленная к изгороди, и Лиза испугалась ее откровенного страшного назначения. Володька подхватил Лизу под руку, заглянул в глаза. Нет, он не оставил бы ее одну, кабы не крайняя необходимость!

— Может, я как-нибудь к утру вырвусь, — пообещал он.

Уехал он уже в потемках, когда стал подходить освободившийся народ. Прошла и не признала Лизу наряженная Надька, утихомирился и не командовал больше мужчина в кителе и шляпе.

Двор к ночи стал совсем уже проходным, как будто каждый знал, что тот, кто лежит под холстинкой, все видит и запоминает и очень огорчится, если недосчитается кого-нибудь из них в последний вечер в своем доме.

Ночь наконец дала покой деревне, кругом все стихло и заснуло, и только в двух домах ярко светились окна. Рогожников с Викентием решили спать в телеге, на траве, — не столько спать, сколько передохнуть перед рассветом ожидаемого дня. Они сходили за водой к колодцу и напоили лошадь, и, пока бренчали у колодца и сплескивали воду, Лиза разглядела, как жеребец, привязанный к отцовскому крылечку, завистливо затанцевал, звякая удилами. Там, у отца, не прекращалась пьянка. Было еще светло, когда он, едва не падая через перильца, трепал зарубленного петуха, сорил вокруг крылечка перьями. Теперь там, надо полагать, не продохнуть от дыма и угара — хоть коромысло вешай…

Под навесом, где легли Рогожников с Викентием, негромко говорили. Не зная, чем занять себя, Лиза проверила в сенях, надежно ли составлены ящики, прошла на кухню и вдруг испуганно остановилась: в соседнем доме раздался громкий шум. Она скорыми неслышными шагами метнулась через сени на крылечко. Обильная роса уже обдала землю, в захолодавшем неподвижном воздухе замирали над деревней последние распевы поздних петухов. Лиза увидела мелькание фигур в окне родительского дома, расслышала напористые, взбалмошные крики.

— Сейчас драться станут, — негромко, но отчетливо сказал кто-то так близко, что Лиза вздрогнула.

Рядом с ней стояла горбатенькая старушка.

— Мают же их демоны! — со сладким затяжным зевком промолвила она и, замолчав, по-куриному втянула в плечи голову.

Но вот раздалось громкое хлопанье дверей, хмельной топот сапог, послышался треск отброшенной пинком калитки, и, как венец скандала, взорвался пулеметный стук бешеных копыт.

И над деревней, словно успокоенная родниковая вода, установилась самая темная пора, глубокая летаргия ночи.

Напротив, за плетнем, так и остался непотушенным свет, и на него, как на приятное для глаза в темноте пятно, глядела и глядела Лиза. В бессонном терпеливом ожидании рассвета она сидела, обхватив колени, и, чтобы меньше донимал озноб, увлеченно представляла, как в этот час по всей округе уже наверняка проснулись раньше времени соратники, товарки и знакомые покойной, чтобы успеть, не опоздать. Ей виделась строптивая старуха плакальщица, шагающая по ночной сырой дороге. Какой древней, неизбывной болью зазвенит ее запевный горький вопль, едва она войдет в деревню и увидит поставленную за ворота крышку домовины! И как зашевелятся, встрепенутся все, кто дожидался во дворе, и станут строиться для встречи…

— Идет ведь! — ворвался в мысли задремавшей Лизы близкий голос горбатой старушки.

Лиза проснулась и тотчас сморщилась от резкой боли во всем согнутом озябшем теле: как холодно! Старушка, приподнявшись, караулила кого-то, кто с треском лез через плетень.

Сначала Лиза не узнала ничего вокруг. Мучительно было разгибаться спросонья. Но вот она узнала толстую и, как казалось ей, хранящую всю ночь тепло поветь сарая, увидела в студеном посветлевшем небе перст колхозного журавля, а главное — сумела разглядеть, кто с таким треском перевалился через плетень с соседнего двора.

— Ну… зачем ты? — шепотом спросила Лиза и стала на его пути. Ей не хотелось, чтобы их услышали спавшие в телеге под поветью.

Выбравшись из огорода, отец убрал с ноги оборванную огуречную плеть и, разгибаясь, сильно покачнулся — он был угарно пьян.

— Ты… это самое, — забормотал он тоже шепотом. — Ты брось! Не имеешь права.

— Уйди! — потребовала Лиза и увидела, как в ожидании скандала шмыгнула от них горбатенькая старушка.

Отец сердито двинулся и обдал Лизу тяжелым перегаром.

— Ты что? А если я… А может, я прощения просить пришел! Прощения!.. Ну?.. Пусти, я говорю!

Тогда, не в силах больше сдерживать себя, Лиза обеими руками с размаху ткнула его в грудь и, загородив собою амбразуру двери, разбудила двор истошным, страстным криком ненависти и боли:

— Уйди-и!..

ЭКЗАМЕН

Рабочий день в редакции начинался в девять часов. Андрей приходил в восемь.

Уборщица заканчивала мыть полы. Андрей прошел мимо нее осторожно, на цыпочках, чтобы — упаси бог! — не наследить. Ну конечно, в их комнате опять не убирали! Ругнув про себя упрямую уборщицу, которая никак не соглашалась «кажинный день возить грязь за Нечитайлой», Андрей полез открывать форточку.

Заведующий промышленным отделом Мишка Нечитайло представлял в глазах Андрея настоящий тип газетчика. Он брался за любое задание и выполнял его быстро, не присаживаясь. Он ни минуты не сидел на месте — бегал по редакции, скандалил в машинописном бюро, шумел в секретариате, то и дело скрывался в кабинете редактора. Присев на свой стул, он тотчас припадал к телефону. Работая, Мишка беспрестанно курил, поминутно зажигая спички, чтобы раскурить потухшую изжеванную папиросу. Обгорелые спички и окурки летели куда попало, и нередко случалось, что от неосторожно брошенной спички в углу за столом загорался ворох порванных бумаг, Мишкины черновики. В какой-то степени уборщица права: мусора после Мишки оставалось действительно много.

Андрей открыл форточку и с удовольствием вдохнул свежий утренний воздух. Несмотря на позднюю осень, дни стояли ясные, с морозными утренниками. Вчера Андрей лег поздно, но выспался отлично. Интересно, как себя чувствует Виктор? Однако звонить в школу, где работал Виктор, было еще рано. А Павлу? Павла еще можно было застать дома. Андрей набрал знакомый номер.

— Здравствуйте, — сказал он, услышав голос Лины.

— Андрюша? — удивилась она, — Вы уже бодрствуете?

— Женатики несчастные!.. Я уже давно на ногах… А где супруг? Спит?

— Что вы, Андрюша! Кормится на кухне. Позвать?

— Ни в коем случае! Пусть объедается.

— Ребята, как вы вчера добрались домой?

— Все в порядке, Линочка. Все в порядке.

Андрей расслышал невнятный голос Павла. Лина стала прощаться.

— Что, супруг гневается?

— Не говорите, Андрюша. Сам себе кофе налить не может… Да, передает привет вам. Говорит, что нечего по утрам тревожить чужих жен.

— Передайте ему, что он сухарь и бюрократ. И не балуйте его.

Положив трубку, Андрей с минуту сидел с улыбкой на лице. «Черт Павлуха! Молодчина».

На днях рудоуправление, где работал Павел, досрочно, к дню открытия городской партийной конференции, завершило полугодовой план. Вчера Павел позвонил и пригласил друзей на торжественное собрание.

Андрей с Виктором опоздали и не знали, как начался вечер, но когда они проскользнули в полутемный, чуточку душноватый от множества людей зал, то первым увидели Павла. Нарядный, в вечернем костюме, он уверенно держался на трибуне, и переполненный зал внимательно его слушал. «Так, значит, Павел еще и докладчик сегодня!»

К Андрею склонилось взволнованное лицо Виктора.

— Молодец Пашка, верно? — шепнул он, поблескивая в темноте очками.

Да, это был уже не тот Павел, с которым они прожили несколько студенческих лет. Совсем не тот! За его спиной на украшенной сцене торжественно восседал президиум. Андрей узнал бывшего секретаря горкома Крутова, директора рудоуправления Семашко, редактора газеты Ионина. Сидели еще какие-то люди, все, как один, суровые, неподвижные — привычка многих лет заседаний.

После доклада сияющий Павел насилу отыскал друзей в гудящей праздничной толпе и потащил к себе в гости. «Идемте, идемте без разговоров! Да и Лина ждет, я только что звонил». Андрей и Виктор охотно покорились.

В коридоре загремели ведра: уборщица собиралась уходить. Наступал самый тихий час в редакции. Андрей любил эти спокойные часы перед началом шумного редакционного дня. Умолкла внизу, в печатном цехе, ротационная машина, ушли ночные дежурные, в последний раз прогремела ведрами уборщица. Во всех кабинетах и в коридоре наступило затишье, не нарушаемое ни стрекотом машинок, ни грохотаньем подкованных сапожищ Мишки Нечитайло, ни зычными окриками из секретариата — так ответственный секретарь редакции Сиротинский имел обыкновение вызывать к себе нужного работника. В эти тихие часы особенно остро пахнет типографской краской, застарелым табачным дымом и свежевымытыми, застланными огромными листами оберточной бумаги полами — специфический запах редакции, знакомый каждому газетчику. Андрей, которому нравилось в редакции положительно все — от патлатой гривы Мишки Нечитайло до утомительных ночных бдений в типографии, — с удовольствием находил, что в последнее время этот въедливый, неистребимый запах стал ощущаться и у него дома: видимо, от пиджака.

В тихий утренний час в редакции приятно было развернуть свежий, еще клейкий лист газеты и не торопясь прочитать наиболее интересные материалы. Андрей критическим взглядом быстро просмотрел весь номер. Ничего сногсшибательного, но и без убогости — «на уровне», как сказал бы Ионин, редактор газеты. Правда, это «на уровне» достигалось почти круглосуточными мытарствами Сиротинского, изо всех сил пытавшегося скрасить серость материалов формой подачи их на полосе, но тем не менее газету, как говорят старые газетчики, было приятно взять в руки.

Пробежав глазами передовую, Андрей поморщился: статья нудно и скучно ратовала за развертывание движения рационализаторов. Писал ее, конечно, Пискун, заместитель редактора. Читать передовую до конца не имело смысла, все статьи Пискуна как начинались, так и заканчивались одним и тем же. А вот это уже интересней — подборка информации на производственную тему. Готовил ее промышленный отдел. Из всех информации выделялось сообщение о вчерашнем вечере в рудоуправлении. Набрано оно было полужирным петитом и заключено в рамку. Значит, Мишка все-таки успел сунуть в номер. Расторопный, дьявол! Андрей прочитал в информации фамилию Павла и остался доволен.

Вчера, торопясь на собрание, Андрей наспех вычитал после машинки и сдал в секретариат несколько заметок. Две из них Андрей узнал в номере. Значит, Сиротинский вчера опять засиделся в редакции допоздна, сегодня не выспится и придет злой как сатана. Но это уже не могло омрачить настроение Андрея. Важно, что он быстро организовал несколько заметок, причем одна из них пошла в досыл и сегодня опубликована.

Эту информацию Андрей добыл по совету Нечитайло, — самому Мишке было некогда, и он попросил молодого сотрудника позвонить директору рудоуправления Семашко. Звонил Андрей не без робости.

Директор крупнейшего промышленного предприятия области, член горкома и обкома, Семашко в представлении Андрея парил где-то в недосягаемых высотах. Что ни говори, а звонить такому человеку по пустяку… Но Семашко, против ожидания, отнесся к просьбе Андрея очень предупредительно и охотно сообщил нужные цифры и фамилии. Андрей перечитал информацию еще раз — как бы то ни было, а написана она оперативно и «на уровне», сам Сиротинский не нашел к чему придраться, только подправил кое-где и отослал в набор, не перепечатывая.

Ну, больше, кажется, на первой полосе ничего интересного нет. По примеру старых газетчиков, Андрей стал смотреть четвертую полосу. Кроме материалов ТАСС из-за рубежа, там была рецензия на новый кинофильм. Чья это? «Алтайский». Ну конечно Мишка. И тут успел! И Андрей еще раз позавидовал умению Мишки писать быстро и обо всем. Сегодня рецензию сунул, на завтра, кажется, статью о детских яслях готовит. Как только успевает человек? Ведь, кроме того, он еще дает наиболее интересное в областную газету. Правда, дальше информации и коротеньких заметок Мишка в областной газете не шел, но и благодаря этому авторитет его в редакции держался необычайно прочно. Мишка понимал это и пользовался вовсю: без всякого стеснения входил, когда нужно, в кабинет к Ионину, спорил с Пискуном, а сам Сиротинский, обращавшийся к Андрею не иначе как холодно и отчужденно — «товарищ Чернявин», запросто называл Нечитайло по имени. Нет, что ни говори, а Мишка очень оперативный и толковый газетчик, дай бог когда-нибудь Андрею добиться того же.

Как-то в кафе за обедом Андрей спросил Нечитайло, почему тот не попытается перейти на работу в областную газету. Мишка задумчиво уставился в пустую тарелку. Оказывается, в мыслях своих он нацеливался на совершенно иное. Несколько месяцев назад недалеко от города началось строительство огромного комбината. Стройка нешуточная — всесоюзного значения. Информации о стройке дали «Правда» и «Известия». Ионин однажды обмолвился на летучке, что газете прямо-таки необходимо иметь там собственного корреспондента. Вот на эту-то должность и метил Мишка. Андрей даже задохнулся от зависти. Шутка сказать, быть представителем газеты на таком строительстве! Обилие материала, размах, возможность печататься — успевай только пиши. Счастливец Мишка, такой своего добьется!

В коридоре послышались размеренные тяжелые шаги, заскрипела и захлопнулась дверь. Андрей бросил просматривать скучный серый разворот и прислушался, — это пришла на работу Варвара Ивановна Гнатюк, заведующая отделом культуры. Странная женщина — грузная, молчаливая, никогда ни с кем не разговорится, не посмеется. На работу, с работы — как автомат. Всезнающий Мишка однажды обмолвился, что в прошлом у Гнатюк какая-то история, едва не кончившаяся для нее потерей партийного билета. Что за история, Андрей допытываться не стал: неловко. Но Сиротинский — Андрей это заметил — относился к Варваре Ивановне с подчеркнутой вежливостью и вниманием. Хотя и Сиротинского иногда сам черт не поймет!

А вот и он сам — в коридоре перебивчивый стук шагов: хромает. Ответственный секретарь потерял на фронте ногу и носит протез. Сиротинский прохромал по коридору мимо, зашел в секретариат.

Опять хлопнула дверь — быстрые, мелкие шаги. Пискун, заместитель редактора. Ну, теперь уж не до работы. Сейчас еще Мишка заявится, и тогда начнется. Как ни уважал Андрей своего заведующего, но привыкнуть работать при его шуме не мог.

Нечитайло ворвался, срыву отмахнув дверь. Патлатый, возбужденный, он кинулся на стул, схватил свежий номер. На несколько мгновений притих, просматривая первую полосу. Хмыкнул, прочитав заметку о вчерашнем вечере в рудоуправлении. Волосы как попало, в зубах, в самом углу рта, закушена папироса, отчего щека судорожно сведена, глаза щурятся от дыма и от спадающих волос. Бледные губы и тонкие нервные пальцы ни секунды в покое.

— Черти! — выдохнул Мишка, рывком головы отбрасывая с глаз волосы. — Смотри: слепая подборка. Говорил ведь, чтобы дали фото. А теперь что получилось?

Швырнув газету, захлопал себя по карманам — где спички? Нашел коробок и торопливо стал раскуривать истерзанную папиросу. Первые спички полетели на пол.

— Никто не звонил?

— При мне — нет, — ответил Андрей.

Мишка потянулся за телефоном. Но позвонить ему не удалось. В машинописном бюро раздался ранний неуверенный стрекот, и тотчас голос Сиротинского раскатился по всей редакции:

— Нечитайло!

— А, черт! — выругался Мишка, бросая окурок и доставая новую папиросу.

— Нечитайло!

— Да иду, иду, — отозвался Мишка, неистово чиркая и ломая спички. — Ну, денек начался. Что-то сегодня грозен с самого утра.

Развевая шлейф дыма, Мишка помчался в секретариат. Андрей поднялся, чтобы закрыть за ним дверь.

Разговор Нечитайло с секретарем слышен был, пожалуй, всей редакции.

— Что в номер будем ставить? — встретил его Сиротинский.

— Как что? — невозмутимо ответил Мишка. — Материалов вагон. Вчера Чернявин должен был сдать. Я вот статейку соорудил.

— Соорудил… О чем?

— О детских яслях, Яков Ильич. Важный вопрос, между прочим. Ты прочитай.

— Нечитайло ты, Нечитайло, — слышался издевательский голос секретаря. — Уж лучше бы ты был Неписайло. Как ты думаешь, какое отношение имеют ясли к промышленному отделу?

— Ну, уж это, Яков Ильич, чистейший бюрократизм!

— Вот что! — оборвал Мишку секретарь. — Ты мне брось. Понял? И давай мне дело. Промышленный отдел у нас есть или нет? Где промышленные материалы? Что я буду в номер ставить? Или, может, твою биографию заверстать? Вот честное слово, суну по твоему отделу «Как хранить картофель».

Статья «Как хранить картофель в зимних условиях» была в редакции притчей во языцех. Появилась она при следующих обстоятельствах. Редактор Ионин, добрейший и безвольный человек, долго присматривался к тихому и безропотному заведующему отделом писем Чекашкину: какое бы ему задание поручить? Чекашкин день-деньской старательно корпел над письмами, но своего не дал еще ни строчки. Его так и звали — заведующий складом писем. Наконец редактор решил. Чекашкин неделю отсутствовал в редакции. Потом, запершись по вечерам в отделе, еще недели две что-то строчил и переделывал. Так появилась на свет статья о картофеле под рубрикой «Советы домохозяйкам». С тех пор Чекашкина оставили в покое, и он навсегда засел за свое скучное дело.

Сиротинский редко упускал случай, чтобы не уязвить кого-либо знаменитой статьей, до сих пор хранившейся в секретариате. Однако Нечитайло хорошо знал манеру секретаря разговаривать и не обижался. Он продолжал «проталкивать» свою статью о яслях.

— Может быть, куда-нибудь на четвертую полосу пристроить, Яков Ильич?

— Некуда — я тебе что сказал! Весь разворот идет под отчет о партконференции. Не знаешь, что ли? На четвертую даем тассовские и… Иди, знаешь, подобру-поздорову! Хоть бы в такой день голову не морочил!

Андрей догадывался, что секретарь сегодня бушует не зря. Еще вчера в редакции шел великий спор по поводу выступления на городской партийной конференции какого-то инженера Иванцова. Спорили: упоминать выступление Иванцова в отчете или не упоминать? Сиротинский стоял на том, чтобы дать. Выступление Иванцова, говорил он, острое, принципиальное, вскрывающее серьезный просчет в работе рудоуправления. Пискун рьяно возражал. Речь Иванцова, по его мнению, прозвучала на конференции диссонансом. Рудоуправление блестяще завершило полугодовое задание, поднесло хороший подарок партконференции, а к Дню шахтера готовит новую производственную победу. А какой-то Иванцов, видите ли, пытается отравить общее впечатление ложкой дегтя.

— Не давать! — уперся Пискун.

— Нет, мы, как орган горкома партии, обязаны дать! — настаивал Сиротинский.

— Я против.

— А я — за.

— Пошли к редактору.

— Пошли.

Целый день не сходила с уст фамилия неизвестного ранее инженера Иванцова. Спор в конце концов закончился поражением Сиротинского. Редактор Ионин согласился с доводами Пискуна и выступление Иванцова снял. То-то Сиротинский сегодня рвет и мечет. На глаза ему лучше не попадаться.

— И вот еще, — напомнил Мишке секретарь, — учти, что в следующий номер ставить нечего. Вот увидишь, вытащу на летучку и такую баню дам — до новых веников не забудешь!

— Ну, это ты зря, Яков Ильич, — совершенно мирно возразил Нечитайло. — Материал есть. Перегибаешь.

— Чего, чего перегибаешь? — загремел Сиротинский. — Тоже мне, промышленный отдел называется! Сидят вас там двое, а что даете? Какие-то шпиндюльки на пятнадцать строк, да рецензии, да ясли. Еще про баню мне приволоки! Или советы молодым матерям… Где, спрашивается, острые постановочные материалы? За последнее время ты поднял хоть какой-нибудь производственный вопрос? Мы что, серьезная газета или листок для упражнения малограмотных? Так что иди и берись-ка за дело. Хватит по яслям бегать. Специалист нашелся! И потом — дали тебе молодого сотрудника. Чего он у тебя киснет, чего штаны просиживает? Гоняй его больше.

«Вот мерзавец!» — подумал Андрей. Слова Сиротинского слышны были, конечно, всей редакции.

Нечитайло, однако, вступился за своего подчиненного:

— Это ты тоже зря, Яков Ильич. Парень он молодой, не сразу все. Сегодня вот на совещание врачей собирается. А что? Самостоятельное задание, довольно интересное.

— У нас промышленный центр — не забывай этого. Значит, и промышленный отдел должен быть в газете. Понял? И иди. Иди от греха. Не до тебя сегодня.

Вернулся Нечитайло сумрачный, расстроенный.

— Дает сегодня жару старик. Но ты на него не обижайся. Его тоже понять надо.

— Я и не обижаюсь, — как можно спокойнее ответил Андрей. На самом же деле на душе у него было скверно. «Интересно, цукали так же вот Павла или нет? Да ну, сравнил! Павел вон на каком собрании с докладом, а я… А вдруг никакого из меня газетчика не получится и буду я всю жизнь получать от Сиротинского такие вот оплеухи?»

— Ты когда идешь на совещание? — спросил Мишка. Андрей взглянул на часы. Времени еще было достаточно, но ему не хотелось оставаться в редакции.

— Пора уже, — хмуро сказал он.

Нечитайло заскреб в затылке.

— Ладно, иди. Я уж тут сам что-нибудь соображу. Только когда напишешь отчет, обязательно покажи мне.

«И этот не доверяет!» — с обидой подумал Андрей. Он встал, проверил, на месте ли удостоверение, блокнот с карандашом, и вышел.

В коридоре ему встретилась Варвара Ивановна Гнатюк, солидная женщина в костюме мужского покроя. На приветствие Андрея она только наклонила голову и прошла мимо. Хотя это была ее обычная манера, но сегодня Андрей возмутился: «Гоняют как зайца, как… мальчишку какого-то!»

— Нечитайло! — раздался позади ненавистный голос Сиротинского. Андрей выбежал на улицу.

Тетя Луша, квартирная хозяйка Андрея, обладала неиссякаемым запасом доброты. Свои обязанности хозяйки она видела прежде всего в заботах о жильце. Скоро Андрей привык, и у него от тети Луши не стало никаких секретов: она сама незаметно приучила его к этому.

Стоило Андрею, устраиваясь на новоселье, купить и спрятать в тумбочку бутылку вина, чтобы было чем угостить забежавших на огонек приятелей, как на другой же день он обнаружил рядом с бутылкой на тарелочке два перевернутых вверх дном стаканчика. Он уже не удивлялся, когда носовые платки, которые он раньше прятал, бывали найдены, выстираны и выглажены. Андрей также знал, что тетя Луша с не меньшим интересом, чем он сам, ежедневно открывает новенькую папку, которую он завел, чтобы подшивать все свои опубликованные заметки и статьи. На первую же подшитую информацию тетя Луша отозвалась по-своему — перетащила из своей комнаты к столу жильца старое покойное кресло.

Андрей, достаточно хорошо узнавший за годы студенческой жизни нравы квартирных хозяек, в тете Луше не чаял души и называл ее ископаемой старушкой. Со временем он примирился и простил своей хозяйке даже нелепый коврик, висевший в ее комнате над кроватью. На коврике была изображена дебелая обнаженная красавица, снимающая с лиловой груди раскормленного голубка.

Утром на обычном месте Андрей нашел приготовленную тетей Лушей кружку с горячей водой и стал бриться. Бритва была старенькая, еще студенческих времен. «Получу первый солидный гонорар, — решил Андрей, — и обязательно куплю электрическую. Эту пора в музей».

На кухне шаркали шаги тети Луши. Закончив бриться, Андрей с минуту рассматривал в зеркало розовые, хорошо пробритые щеки. «Похудел, что ли… Не пойму». Посмотрев на часы, он заторопился: надо было успеть сунуть раньше всех на машинку написанный ночью отчет.

Отчет он принялся писать сразу же, едва вернулся с совещания. Он понимал, что это своего рода газетная поденщина, но к заданию следовало отнестись со всей серьезностью и выполнить его «на уровне». Андрей дважды переписал отчет и в конце концов остался доволен. Конечно, работа не бог весть какая, но он решил пройти через все. Недаром же Мишка Нечитайло, хотя он немногим старше Андрея, уже имеет стаж газетной работы больше десяти лет. Он начинал в редакции с рассыльного и подчитчика.

— А чай? — окликнула Андрея тетя Луша.

— Спасибо! — крикнул на ходу Андрей. — Некогда.

По дороге в редакцию он на минутку остановился возле витрины, где ежедневно вывешивался свежий номер городской газеты. Возле витрины стояло несколько человек. Андрей из-за чьего-то плеча взглянул на номер. Так оно и есть, весь разворот занят отчетом о городской партконференции. «Интересно, неужели совсем замолчали выступление Иванцова?» Андрей пробрался ближе. Нигде в отчете о речи инженера Иванцова не было ни слова. Хотя нет, вот. В самом конце, где говорилось, что «на конференции также выступили тт.» (перечислялось несколько фамилий), Андрей нашел фамилию Иванцова. Она стояла последней. После нее следовало неизменное «и другие». Андрей медленно отошел от витрины. «Все-таки интересное дело — газета. Вот какой-то Иванцов думал, прикидывал, писал речь, потом выступил. И что же? Как на ветер. А докажи позавчера или даже еще вчера Сиротинский свою правоту, убеди он Ионина — и выступление инженера Иванцова прозвучало бы в полную силу. И попробуй теперь убеди инженера Иванцова, что виноват, по существу, один Пискун. Газета, скажет, виновата!»

— Ну, как отчет? — встретил его Нечитайло.

— Готово. Вот.

— Ага. — Мишка взял исписанные аккуратным почерком листки и стал читать.

Андрей смущенно пояснил:

— Понимаешь, боялся, что суховато будет. Я там кое-где сравнений подпустил. Ты посмотри.

На самом деле он опасался, что Мишка начнет придираться и черкать. Он с тревогой и надеждой смотрел на бледное измятое лицо своего зава, пытаясь догадаться, нравится ему отчет или нет. Сухая нервная рука Мишки беспрестанно барабанила по столу.

Наконец Мишка кончил читать.

— Угу. Ну что ж. По-моему, сойдет. Только суховато малость.

— А сравнения?

— Да это не то. Ты лучше вот что. В самом конце, где ты закругляешься, подпусти лирики малость… понимаешь? Ну, зарисовочку, сценку какую-нибудь. Скажем, вот. Какой-то врач, старый, седой, говорит прямо с совещания по телефону. Понимаешь, его насилу разыскали, просят приехать. И он говорит: «Хорошо, хорошо, сейчас еду». Бросает все и идет. Понимаешь?

— Не понимаю, — убито буркнул Андрей. Он и в самом деле не мог взять в толк, зачем Мишке такая концовка.

— Вот балда, — огорчился Мишка. — Это же оживит отчет.

— Но я не видел! А вдруг этого совсем не было?

— Вот зяблик-то еще! Да какое тебе дело — было или не было? Важно, что никто этого не сможет опровергнуть. Пусть ты не видел, другой, третий. Но в то же время каждый прочитает и подумает: ага, а кто-то видел. Что тебе и нужно! У тебя же должен быть наметанный глаз. В нашем деле это много значит. Давай пиши.

Нечитайло ушел. Андрей медленно собрал разбросанные по столу листки отчета. «Зачем это ему? Да и как тут его пристегнешь, врача этого? Нет, видно, газетчик из меня, как из собачьего хвоста сито».

Из секретариата доносились взрывы хохота. Это мешало думать, но Андрей позавидовал беспечно веселившимся людям. Их не волновали какие-то там концовки, зарисовки, для них все было просто и ясно. Вон как раскатываются! Андрей знал, что в секретариате частенько собираются улучившие свободную минуту сотрудники и, слово за слово, начинаются бесконечные воспоминания из прошлой газетной жизни. А у каждого газетчика цепкая профессиональная память сохранила немало смешных и нелепых казусов. Андрей любил слушать эти рассказы, — была в них какая-то романтическая прелесть его нелегкой профессии, чуть ли не древнейшей в мире. Особенно интересно рассказывали Сиротинский, отдыхавший в такие минуты, и выпускающий Порфирьич, высокий сухощавый старик в кожаном картузе, за свою жизнь изъездивший чуть ли не всю страну.

Покусывая кончик ручки, Андрей вот уже несколько раз перечитал злополучный отчет. Дернуло же Нечитайло посоветовать ему эту дурацкую концовку! Хоть караул кричи!

Сердито перебирая исписанные листки, Андрей подумал, что Нечитайло соорудил бы эту концовку в какие-нибудь десять минут. Да и у любого из сотрудников это не заняло бы больше времени. «Эх, была не была. Будь что будет!» Андрей решительно вычеркнул последние два абзаца и принялся писать. Вначале ему показалось, что начал он нескладно. Он зачеркнул первые строки, написал заново и, перечитав, зачеркнул снова. «Седой врач, седой врач, — соображал Андрей. — Какой он? Скорей всего, в очках, с бородкой. Разумеется, с саквояжем. Разыскали его, конечно, родственники какой-то пациентки, которая лечится у него всю жизнь… А что? Подходяще!» Постепенно работа увлекла Андрея, он забыл о недавних сомнениях. Когда кончил писать и прочитал, то, к удивлению своему, обнаружил, что концовка пришлась довольно к месту. «Вот так, видимо, оно и делается», — подумал он и понес отчет на машинку. Окончательную оценку его работе даст Сиротинский.

Ответственный секретарь редакции Сиротинский правил и засылал в запас материалы, когда Андрей принес ему тщательно вычитанный отчет. В секретариате было пусто, накурено и грязно. Табачный дым стлался вокруг обритой головы Сиротинского. Сам секретарь, казалось, не замечал ничего, сжимал большой сильной рукой пылающий лоб и резко, зло черкал на страничках. Перед ним лежала груда сданных сегодня отделами материалов, валялись пластинки клише и обрывки телетайпной ленты. Все это нужно было прочитать, выправить, отослать в набор и заранее подумать о месте каждого материала на газетной полосе будущего номера. Андрей знал, что работа секретаря редакции — каторжная работа. Сиротинский сидел среди всего хаоса в несвежей рубашке с закатанными рукавами, лицо его страдальчески морщилось, и он сердито вычеркивал целые абзацы.

На вошедшего сотрудника секретарь не обращал внимания, — скорее всего, просто не заметил. Андрей терпеливо ждал.

Стремительными, легкими шагами в секретариат вошел Пискун, заместитель редактора, как всегда выбритый, отутюженный — полная противоположность секретарю. Взглянув на царивший повсюду беспорядок, поморщился.

— Где макет первой полосы?

Сиротинский взглянул на него и снова углубился в работу.

— Как видите, еще не готов.

— Так и доложить редактору?

— Так и доложите, — невозмутимо ответил Сиротинский.

Пискун хотел что-то сказать, но, мельком взглянув на Андрея, сдержался и вышел так же стремительно, как и вошел. Андрей знал о неприязни Сиротинского к заместителю редактора.

— Вы ко мне? — секретарь поднял усталое отекшее лицо. — Слушаю вас.

Андрей молча положил перед ним отчет. Секретарь крепко провел ладонью по лицу, встряхнул головой.

— Ах, черт, — проговорил он и машинально пробежал глазами первую страничку. Перо его само собой вычеркнуло какую-то строку. Он перелистнул страничку, потом другую и, не дочитав еще до конца, принялся покачивать обритой головой.

— Эк наворочал, эк накрутил. Ты бы еще голубков нарисовал.

Андрей покраснел.

— Яков Ильич, иначе сухота получается.

— Сухота? А от отчета ничего другого и не требуется. Ладно, садись. Сейчас будем вместе читать.

Он отодвинул в сторону груду бумаг, положил перед собой чистенький, страничка к страничке, отчет и плотоядно обмакнул в чернильницу перо.

— Все эти сравненьица твои вот так, — приговаривал он, безжалостно вычеркивая. — Такую дешевку развел! Пиши просто и ясно. Пиши, что видел и слышал… А это все коврики с голубками. Видал такие?

Андрей вспомнил обнаженную красавицу на коврике в комнате тети Луши и от души рассмеялся:

— Видал.

Он смотрел, с каким упоением Сиротинский кромсает его отчет, и не обижался. Секретарь был настроен ровно и почти доброжелательно: видимо, сказывалась нервная разрядка в минуты недавнего «трепа» — так называл веселые воспоминания в секретариате сам Сиротинский.

Андрей не сомневался, что такая же участь, как и его сравнения, над которыми он мучился сегодня ночью, ждет подсказанную Мишкой концовку. Однако, против всякого ожидания, к концовке Сиротинский даже не притронулся.

— А вот это хорошо, — похвалил он. — Это на месте. Такие вещи надо учиться наблюдать… Ну, у вас все? Возьмите, еще раз перепечатайте и хорошенько вычитайте. Все, идите. А то у меня еще работы по горло.

И Сиротинский словно забыл о нем.

Рассматривая в коридоре густо исчерканные странички отчета, Андрей обескураженно скоблил затылок: «Вот тебе урок. Надо будет запомнить».

Со своей развязностью газетчика Нечитайло моментально осваивался в любой незнакомой компании. И все же Андрей скоро раскаялся, что позвал его к столу. Павел, например, едва Мишка уселся и поискал глазами чистый стакан, умолк, отодвинулся и не произнес больше ни слова. Как всегда тщательно одетый, он с отсутствующим видом покачивался на стуле и, не слушая, что болтает Нечитайло, разглядывал гуляющих. Андрей понял, что его бесцеремонный неряшливый зав никому за столом не понравился.

Проворно подошел официант, в обеих руках принес полдюжины бутылок пива. Пока он расставлял и открывал бутылки, Мишка залез к нему в карман и достал чистый стакан. Андрей успел перехватить из рук Нечитайло бутылку и стал наливать сам. Павлу и Виктору он лишь долил. Мишка нетерпеливо придвинул свой стакан и, дожидаясь, не убирал руки.

— Сейчас не время сенсаций, — продолжал Нечитайло, жадно наблюдая, как пенится, вспухает в стакане и пышно переливается через край неостуженное пиво. — Не та эпоха. Нашему брату сейчас труба. В старое время, например, можно было начать репортаж так: «Труп лежал головою на восток».

— Тогда уж, — не удержался Виктор, с неприязнью наблюдая за газетчиком, — начните лучше так: «Труп обнаженной красивой женщины…»

— И молодой, — добавил Мишка, по-прежнему держась за стакан и не обращая ни малейшего внимания на язвительный тон Виктора. — Или так еще: «Он начинал раздевать ее с ботинок». Чувствуете? Сразу хватает читателя за нос. А то у нас стало классическим начало: «Борясь за…» Скучища! Чувствуешь, как медленно, но верно превращаешься в Пискуна.

— Это точно! — рассмеялся Андрей, отставляя бутылку. — Типичный Пискун. У него любой материал начинается с «Борясь за…».

Мишка нетерпеливо облизнул губы и поднял полный стакан.

— Ну, покончим с пьянством, как сказал критик Шпирт.

Не дожидаясь, он залпом осушил стакан и удовлетворенно смежил заблестевшие глаза.

Поставив стакан, Мишка отодвинулся от столика и полез за папиросами. Вне редакции, не за работой, он был удивительно усидчив.

— Вчера вечером, — сказал он Андрею, — Пискун поднял шум из-за твоего отчета. Потребовал снять концовку. Выпадает, говорит, из стиля.

— Ну и… — насторожился Андрей.

— Чепуха! — Мишка, борясь с икотой, потер горло, поморщился. — Надо же быть круглым дураком.

— Знаток стиля! — возмущенно фыркнул Андрей, вспоминая вылощенного Пискуна. Как-то на днях, встретив Андрея в редакционном коридоре, вечно озабоченный заместитель редактора суховато поинтересовался причиной ничегонеделания. «Думаю вот, Павел Петрович. Одна штука не вытанцовывается», — пожаловался Андрей. «Работать, работать надо, молодой человек! — по-начальственному назидательно и строго проговорил Пискун. — Думать потом будете…»

Павел, барабаня пальцами по столу, поглядывал на часы — Лина опаздывала. Они договорились встретиться сегодня вчетвером и вместе провести воскресный день. Павел сидел за столом отчужденный, словно посторонний, и маленькими глотками прихлебывал из стакана.

Мишка взял бутылку и налил себе сам.

— Я помню, попалась как-то Пискуну строка из стихотворения… Вы должны знать, откуда это, — обратился он к Виктору. — «С Капитолийской высоты…» Да, кажется, так.

— Ну, ну, — небрежно кивнул Виктор. — Тютчев. «Цицерон».

— Так Пискун эту строку выправил по-своему: «С капитализма высоты».

— Действительно! — усмехнулся Виктор.

— Так только ли это! — продолжал Мишка. Забавными рассказами он как бы вносил свою долю в застольную складчину. — Тебе, Андрей, еще не приходилось слышать о его перлах? Ну, это же классика! «Колхозники удовлетворяют свои потребности за счет коров, коз и других животных». Или вот: «Все дороги ведут, как известно, к коммунизму, а поэтому их надо поддерживать в проезжем состоянии». Цитата из передовой.

— Ну, Андрей, — рассмеялся Павел, — я гляжу, и работнички у вас!

— Ничего не поделаешь… — Мишка искал по карманам затерявшийся коробок спичек. Папироса его потухла — они у него постоянно тухли, даже не за работой. — Ничего не поделаешь. Обычно в таких редакциях, как наша, всегда железный подбор кадров. Это или неудачники, или же погорельцы.

— Погорельцы? — заинтересовался Виктор. — А что это такое?

— Погорельцы-то? Как вам сказать… Это люди, погоревшие на чем-нибудь.

Виктор кивнул. Потом — простодушно:

— Простите, а вы… тоже погорелец?

— Разумеется, — с непонятным удовольствием ответил Мишка.

— И на чем же… если не секрет?

Мишка загадочно усмехнулся:

— Попытался организовать хор глухонемых. Или что-то в этом роде.

Андрей рассмеялся. Виктор обиженно откинулся на спинку стула. Ему стало неловко за свои простодушные расспросы. Он понял, что Нечитайло ничего не расскажет.

Наступило молчание.

— Почему же никто не пьет? — спросил Нечитайло. — Скучно? А что, если я предложу один грузинский тост? Не слышали?

— Подожди, — поспешил вмешаться Андрей. — Скажи, как ты относишься к тому, что из отчета убрали выступление инженера Иванцова?

— Иванцова? — Мишка поставил стакан и задумался. — Видишь ли, старик, здесь, мне кажется, Пискун настоял правильно. Вернее, он обязан был это сделать. Понимаешь? Исходя из всего. — И Мишка сделал какой-то замысловатый, как бы обобщающий жест рукой.

— Странно. Обязан был… Человек выступил. Кто нам дал право затыкать ему рот?

Мишка снисходительно усмехнулся:

— Извини, старик, но такие вещи полагается знать самому.

— И правильно сделали, что убрали! — вмешался Павел. — Я знаю, присутствовал… Неправильное выступление, злое. Не к месту.

— Ну, может быть, оно не такое уж и неправильное! — заметил Мишка. — Но что не к месту — это да.

Андрей, ничего не понимая, смотрел то на одного, то на другого. Мишка покровительственно похлопал его по плечу:

— День шахтера же на носу, голова садовая!

— Действительно, брат! — заметил и Павел.

Андрей возмущенно вздел плечи:

— Ну и что? Ну и что, я спрашиваю? Тем более!

Мишка посмотрел на Андрея, как на младенца.

— Извини, старик, но ты сейчас и себя, и всех нас поставил примерно в такую ситуацию. «Мама, — спрашивает как-то дочка, — а что такое аборт?» Мама и руки раскинула. Потом только сообразила. «Подожди, — говорит, — подрастешь, сама поймешь».

Павел заметно оживился, придвинулся ближе к столу и наполнил Мишкин стакан. Нечитайло нравился ему все больше.

— Но это же типичный зажим критики! — не сдавался Андрей.

Глядя, как он горячится, Нечитайло только посмеивался.

— Отстал, отстал ты, старик. Для критики и самокритики существуют стенные газеты.

Заразительно, от души расхохотался Павел. Это был прежний беспечный Пашкин смех.

— Учись, Андрей! — проговорил он.

Нечитайло ласково смотрел на негодовавшего Андрея.

— Не обижайся, старик. Поверь, когда-то я тоже начинал с этого. — Он поднялся из-за стола. — Извините, друзья, мне нужно отбежать на минутку.

— Андрей, — позвал обескураженный Виктор, — неужели этот цинизм от газеты?

— Да перестань, — благодушно протянул Павел. — Твой зав, Андрей, отличный парень. Он циничен, спору нет, но это же от жизни.

— Не понимаю я тебя! — проговорил обескураженный Андрей. — Ты же сам сказал, что выступление Иванцова всего лишь не к месту. Так, значит, на деле, в самой действительности, все то, о чем он говорил…

— Извини, — мрачно перебил его Виктор. — Пришла Лина.

— Да? — Павел живо обернулся и вскочил. В аллее, не приближаясь к павильону, стояла Лина. Она издали помахала друзьям рукой.

— Так идемте? — предложил Павел, задвигая свой стул под столик. — Только, Андрей… Все эти деловые разговоры — лучше не надо. Договорились? Ну, вставайте. Двинулись.

— Неудобно как-то, — поежился Андрей. — Человек придет, а нас нет…

Виктор молчал.

— Ну, дело ваше, — слегка обиделся Павел. — Во всяком случае, не забудьте, что завтра мы вас ждем.

— Слушай, а что это за манера устраивать званые вечера по понедельникам? — спросил Виктор. — Почему не в субботу или в воскресенье?

— Во-первых, это не просто званый вечер, а день рождения Лины. Во-вторых, должен быть Семашко, а он под воскресенье всегда уезжает на охоту. Удовлетворен?.. Ну и прекрасно. Так вы не опоздаете?

— Будь спокоен, — заверил его Андрей. — Привет супруге.

Выходя из павильона, Павел столкнулся с Нечитайло, и Андрей видел, как они долго соревновались в любезности, приглашая друг друга пройти первым. Победил Нечитайло. Павел засмеялся и подал ему на прощанье руку. Они разошлись, как старые добрые знакомые.

— Послушайте, друзья! Это что, его жена? — пригибаясь к столику, шепотом спросил вернувшийся Мишка и восхищенно покрутил головой. — По-ро-дистая баба!

Виктор выпрямился и заносчиво блеснул очками.

— Послушайте, нам это неприятно.

— Ну, тихо, тихо… — миролюбиво вмешался Андрей. Ему не по душе пришлись как оскорбительная фамильярность одного, так и скандальная резкость другого.

На мировую пошел Мишка. Впервые за все время он внимательно взглянул на Виктора:

— Мне что, следует извиниться?

— Как хотите. Я просто счел своим долгом предупредить!

Андрей попробовал успокоить друга, но Виктор резко отбросил его руку. Нечитайло покаянно усмехнулся:

— Видимо, мне и в самом деле… Прошу вас, если можете, принять мои самые искренние извинения.

Снисходительная уступчивость газетчика поставила Виктора в неловкое положение. Он резко встал. Столик качнулся, упала бутылка.

— Я ухожу, — заявил Виктор. — Ты остаешься?

Не дожидаясь ответа, он быстро пошел из павильона.

— Хороший парень, — сказал Мишка.

— Не обижайся на него, — заступился за друга Андрей.

— Что ты, конечно. Но я нарушил всю вашу компанию.

— Ерунда, — ответил Андрей. — Пойми, он такой вспыльчивый.

— Это от порядочности. Чистенький такой… Глаза замечательные. Честные такие, солдатские глаза. И вообще ему очень пошла бы солдатская каска. Если снять, конечно, очки…

Андрей удивился. За все время их давнишней дружбы ему ни разу не пришло в голову присмотреться к лицам своих товарищей. Интересно, а Павлу каска к лицу? Он попытался представить, как выглядел бы Павел в суровом солдатском обмундировании, и не смог. Получался какой-то совсем другой человек. Вот вечерний костюм Павлу к лицу. «А впрочем, все это типичная чепуха!» — отмахнулся от своих мыслей Андрей.

— Послушай-ка, шеф, — шутливо обратился он к Мишке. — Хочу задать тебе один деликатный вопрос.

— Ну, ну, — усмехнулся Мишка, лениво потягивая пиво. — Что-нибудь, конечно, о неустроенности общественного бытия?

— Не совсем. Скажи, на кой черт ты подсунул мне эту концовку в отчет? Вернее, не на кой черт, а как ты догадался, что она будет к месту?

— Зяблик ты… — Мишка, пожевав губами, вяло отстранил недопитый стакан. — Далась тебе эта концовка! Просто я сам когда-то писал такой же отчет и видел такой случай. Врач у меня, кстати, тоже был седой. Так что я тебе просто сделал маленький подарок. Можешь называть это передачей опыта…

— Слушай, а кто у него будет? — спросил Виктор. Он стоял перед зеркалом и пытался пригладить щеткой непокорный хохолок.

Андрей пожал плечами:

— Откуда я знаю! Видимо, какие-нибудь инженеры, его сослуживцы. Рабочий народ, так сказать, базис.

Виктор в зеркало наблюдал за Андреем. Улыбнулся.

— Если я правильно понимаю, то на вашем порочном лице написано желание покутить.

— Отвяжись. И не ори так громко.

— Мама не слышит, — успокоил его Виктор.

Мать Виктора, Евгения Васильевна, приболела и лежала в соседней комнате. С щеткой в руках Виктор подошел к прикрытой двери и осторожно заглянул. Евгения Васильевна увидела его.

— Что, собрались? Поешьте чего-нибудь. Там на кухне котлеты.

Виктор решительно запротестовал:

— Вот уж это действительно бездарно, как говорит пропойца Нечитайло. Идти в гости и наедаться какими-то пошлыми котлетами!

Евгения Васильевна позвала:

— Андрюша, зайди, пожалуйста, на минуточку… Здравствуй, голубчик. Садись вот сюда, на табуретку. Ты скажи этому свинтусу Павлу, чтобы он забежал проведать. Как ему не стыдно? Я просила Виктора, но он не хочет. Что у них произошло, уж не поссорились ли?

— Мама, ну что ты выдумываешь? — мягко упрекнул ее Виктор. — Андрей, скажи хоть ты.

Андрей обещал выругать Павла и на днях привести его вместе с женой. Он давно знал Евгению Васильевну, любил и уважал ее. Много лет она одна, без мужа, воспитывала сына, и никогда никто не слышал от нее ни слова жалобы. К старости, видимо, начала сказываться усталость: она стала частенько прихварывать.

Слабой рукой Евгения Васильевна убрала с лица жидкую седую прядь волос.

— Андрюшенька, я что-то не пойму… Ты нездоров или просто работы много?

— Да так, Евгения Васильевна.

— И глаза красные… Виктор говорил, что у тебя ночные дежурства. Голова не горячая? Подойди-ка поближе.

Ответил Виктор:

— Мама, у него просто легкий грипп. На твоем месте я постарался бы поскорее выставить его из комнаты. Говорят, грипп очень заразен. Андрей, будь человеком, иди, посиди здесь. Я обязан заботиться о здоровье матери.

— Господи! — через силу усмехнулась Евгения Васильевна и движением руки отпустила Андрея.

— Работник несчастный! — прошептал Виктор, плотно прикрывая дверь в комнату матери. — Заступайся за таких.

— Пошел к черту!

Друзья вышли на улицу.

— Что-то мне не по себе, — признался Виктор. — А ты? Как ты себя чувствуешь?

— Привыкай. Это в тебе еще студенческая одичалость.

— Да, надо привыкать, — со вздохом согласился Виктор.

Дверь друзьям открыл Павел.

— О, наконец-то! Чего так долго?

— Ты же знаешь, — сказал Андрей, — пока наш денди завьет свои локоны…

Павел потрепал Виктора за хохолок:

— Никак не хочет слушаться? Ну, проходите. Народу уже много.

В квартире стоял слитный праздничный гул. Из коридора через высокую стеклянную дверь Андрей и Виктор видели залитую ярким светом комнату, обилие гостей, долетали уверенная речь и громкий смех, пахло хорошими духами.

Виктор смущенно потер руки:

— Файв-о-клок. А мы-то с тобой как пегашки.

В комнате напротив, полутемной и прохладной, мерцал приготовленный стол. Андрей засмотрелся на торжественное убранство. За таким столом хотелось думать и говорить о красивых и возвышенных вещах. За таким столом человек невольно становится лучше.

Маленький очкастый Виктор все еще потирал руки.

— А мама-то хотела нас котлетами, а?

Андрей не мог оторвать глаз от роскошного стола. «Как он многого добился за это время!..» Павел окончил институт на полтора года раньше, изредка писал друзьям и звал к себе, и они при распределении добились назначения в тот же далекий город.

В коридор выглянул Павел.

— Ну, чего вы застряли? Идемте, идемте, хватит вам прихорашиваться. Идемте, я вас буду знакомить.

Но в это время раздался долгий решительный звонок. Так мог звонить человек, сильно уверенный в себе. По тому, как по всей квартире прокатилось короткое волнение, чуть заметная сумятица, которая затем сменилась выжидательной тишиной, Андрей и Виктор поняли, что это и был тот звонок, которого за прикрытием разговоров, шуток и смеха давно ждали. Хозяева полетели встречать.

Лина пронеслась мимо друзей, стремительная, надушенная, с голыми холеными руками.

— Мальчишки, здравствуйте! — просияла она на ходу очаровательной улыбкой. — Я так рада! Проходите…

Павел распахнул дверь, распахнул так широко, как только можно, и Андрей впервые увидел знаменитого Семашко близко, совсем рядом. Директор рудоуправления стоял с женой, величественной снисходительной дамой.

— Принимаете? — шутливо спросил Семашко, не решаясь переступить порог.

— Пожалуйста, Николай Николаевич!.. Пожалуйста… — наперебой приглашали Лина и Павел.

Чета Семашко вступила в комнату. Начались знакомства, произошло первое движение среди собравшихся, посыпались первые неуверенные шутки. Однако скоро все закрутилось в совершенной простоте и непринужденности — этому способствовал сам Семашко. Даже впоследствии, не раз встречаясь с директором рудоуправления, Андрей не мог забыть то впечатление, которое производил при первом знакомстве этот волевой, умный и обаятельно умелый в обращении с людьми человек.

Вконец захлопотавшийся Павел на ходу бросил друзьям:

— Братцы, хоть вы-то ведите себя по-свойски. Чего скуксились?

— Ничего, ничего, — поспешно откликнулся Андрей. — Ты давай… Ты не обращай внимания.

— Линочка, — позвал Павел жену, которую Семашко не отпускал от себя, — Линочка, я сейчас проверю, все ли готово, и можно начинать.

И снова заметался в полнейшем беспокойстве. Таким ни Андрей, ни Виктор его еще не видели. Хотя Павла сегодня можно было понять.

Наконец в торжественной комнате вспыхнул свет. Засверкал праздничный стол. К нему, как к святыне, благоговейно тронулись гости. Не прекращая разговоров, шуток, смеха, стали рассаживаться. Послышалось хлопанье пробок и звон бокалов, стук вилок и ножей.

Разграбление стола началось как священнодействие. Постепенно гости приобщились и настроились. Табачный дым потянулся к потолку, пропадала скованность, креп многоголосый слитный гул. Стол сделал свое дело. Дальнейшее опустошение его походило на кощунство. Но так оно и должно было быть, если только вечер удался. А вечер явно удался.

Перекрывая шум и гам, раздался тонкий требовательный звон вилки о пустой бокал: Семашко просил тишины. Поднялся взволнованный Павел.

— Тост! Тихо, товарищи, тост.

Павел дождался полной тишины.

— Мне бы хотелось, — неуверенно произнес он, не поднимая головы и глядя в бокал, который нервно сжимал в руке. — Мне бы хотелось… — И, взволнованный, не находил подходящих слов.

Все ждали и смотрели на него. Лина в тревоге положила свою красивую руку на рукав сидевшему рядом Семашко. Директор рудоуправления смотрел на растерявшегося Павла с улыбкой.

Вдруг Павел отчаянно махнул рукой:

— Да чего там говорить! Давайте выпьем — и все! — И, перекрывая разом поднявшийся говор и смех, крикнул: — Выпьем за всех нас, за нашего…

Его не стало слышно. Павел полез чокаться с Семашко.

Снова зазвенела вилка о бокал: поднялся сам Семашко.

— Товарищи, друзья… Я возьму на себя смелость поправить, вернее, дополнить нашего дорогого Павла Васильевича. Давайте выпьем за наших дам… как галантные кавалеры, за нашу прекрасную именинницу, — он ловко и непринужденно поцеловал Лине руку, — выпьем за нашу молодежь, которая почему-то совсем закисла в своем углу.

Среди гама Андрей плохо соображал. Он увидел, что Семашко, чуточку хмельной, но неподдельно веселый, с широкой дружеской улыбкой тянется к ним через галдящий стол чокаться.

— Пьем все, до дна! — крикнул Семашко. — И — танцевать. Хозяин, даешь музыку!

Гости повалили Из-за стола. Поднялось что-то невообразимое. То и дело слышался громкий бесшабашный голос Семашко, в общей толкотне мелькала его мощная фигура а рубашке с расстегнутым воротом, — он танцевал, он от души веселился.

Разговаривая с соседом справа, спокойным, сосредоточению курившим парнем, за весь вечер ни разу не вставшим со своего места, Андрей случайно обратил внимание, что среди общего гвалта, среди всей этой вакханалии только, у этого парня, да разве еще у Виктора, сохранился холодный трезвый взгляд.

Виктор сидел рядом, и Андрей быстро спросил у него:

— Ты чего закис? Скучно?

— Нет, ничего, — ответил Виктор и отхлебнул из бокала.

Сосед справа, закинув ногу на ногу и держа перед собой дымящуюся папиросу, наблюдал, как веселится Семашко, и не очень громко говорил Андрею:

— Хватка, смелость, размах! Иной раз идет на такие вещи, что только диву даешься. Что-то американское в нем… Не случайно при нем впервые вытянули план. Большого полета человек!

К ним подлетела возбужденная Лина.

— Мальчишки, ну чего же вы? Как старики. Пойдемте, пойдемте!

Она силой увела Виктора и усадила его на диван к скучавшей величественной жене Семашко. Потом вернулась и потащила Андрея танцевать.

— Ну, как Семашко? — спросила она, откидывая голову и глядя в лицо Андрея шальными, отчаянно блестевшими глазами.

— Прелесть, — ответил он. — Никогда не подумал бы.

— Правда? — засмеялась она. — Удивительный человек! И что в нем покоряет — простота. Забываешь обо всем.

Они еще долго танцевали и говорили. Постепенно возбуждение Лины проходило, начала сказываться усталость: видимо, она много хлопотала, готовясь к приему гостей. Кое-кто стал собираться уходить. Время было позднее.

Андрей сел на забытый у стенки стул и огляделся. Он вспомнил жалкую комнатку, которую снимал у тети Луши, папку для напечатанных материалов, вспомнил бутылку вина, до сих пор сиротливо стоявшую в тумбочке. М-да… Через опустошенный, разграбленный стол он увидел Виктора. Жена Семашко, и в усталости не терявшая величественности, что-то снисходительно говорила ему. По тому, как Виктор наклонил голову и сжал губы, Андрей понял, что разговор идет неприятный. «Как бы он чего не ляпнул ей!» Однако подойти и вмешаться-в разговор было бы неловко.

— Я умираю, мама! — позвал жену Семашко, усталый, похожий на подгулявшего студента. Из кармана пиджака у него торчал небрежно засунутый галстук.

Поднялся и Андрей.

На улицу вышли вместе с четой Семашко. Директора рудоуправления ждала машина.

— Молодые люди, подвезти? — предложил он.

— Спасибо, — отозвался Андрей. — Нам не так уж далеко.

Семашко открыл дверцу и грузно завалился в машину. Его жена что-то говорила Павлу, кивала головой и улыбалась своей снисходительной улыбкой. Павел помог ей сесть в машину.

Виктор остановился за спиной Павла и вызывающе процедил:

— Смотри не надсадись. Это не производственная травма, пенсии не дадут.

Павел поспешно захлопнул дверцу и, не оборачиваясь, продолжая улыбаться в стекло, сквозь зубы ответил:

— Сделай одолжение, оставь свои идиотские шутки до лучших времен!

— Очумел совсем! — Андрей в испуге дернул Виктора за руку и потащил за собой. — Вот болван-то!

Он продолжал ругать и стыдить его, не понимая, что могло случиться. Виктор, угрюмо вышагивая рядом, молчал. Только перед домом, прощаясь, он тихо спросил:

— Слушай, тебе сегодня ничего не показалось?

— Н-нет… — неуверенно ответил Андрей. Он не знал, куда Виктор клонит.

— Совсем, совсем?

— Да нет же! В чем дело?

Виктор помолчал, потом сказал:

— Ладно. В общем, видимо… Нет, нет, это я так. Будь здоров!

— До свидания… — отозвался недоумевающий Андрей. Он долго стоял и смотрел, как удаляется согнутый, нахохлившийся Виктор. «На что он намекал? Что все-таки произошло?..» Но сколько ни стоял он, ожидая, Виктор так и ушел, не обернувшись.

На рудник Андрей ехал впервые.

Вчера он дежурил по номеру. Пискун подписал очередную полосу и отослал рассыльную. Оставалась последняя полоса. Ждать нужно минут тридцать. От нечего делать Пискун принялся разводить в пепельнице костер. Как будто согревая пальцы, он подкладывал в огонек обгоревшие спички, окурки, клочки измятой прочитанной полосы. Огонек трепетал, то разгораясь, то припадая, — безукоризненно выбритое лицо заместителя редактора было задумчивым, добрым.

Пользуясь случаем, Андрей решил заговорить с ним о заветном. Вот уже несколько дней он носился с мыслью предложить редактору серию критических зарисовок из разных областей городской жизни. Каждая зарисовка — небольшая, строк до ста. Но печататься они должны ежедневно. Читатель должен привыкнуть, что, открывая свежий номер, он обязательно найдет какой-нибудь острый, бичующий неполадки материал А. Чернявина (наедине с собой грезилось: «А ну-ка, — говорит утром читатель, — что тут Чернявин откопал?» или: «Читали фельетон Чернявина?» — «Ну как же!» — «Молодец! Остро, смело, правильно…»).

Пискун, всецело занятый огоньком в пепельнице, выслушал горячую речь Андрея внимательно.

— А что? — сказал он, подкладывая скрученную жгутиком бумажку. — Мысль есть. Есть у вас здоровое, рациональное зерно.

Казалось, вместе с вспыхнувшим жгутиком заплясал в душе Андрея радостный огонек надежды. В возбуждении Андрей даже с места вскочил.

— Я ведь как это представляю себе, Павел Петрович…

— Подождите, — спокойно остановил его Пискун. — Я говорю о мысли вашей, о зерне. Вы правы, читатель должен, я бы сказал, он обязан брать газету с волнением и надеждой. Но давайте зададимся вопросом: а чем мы собираемся привлечь читателя? Городской грязью, бичеванием чисто обывательских, я бы сказал, совершенно нетипичных… м-м… частностей? Или же давайте посмотрим с другой стороны.

«С одной стороны, с другой стороны…» Андрей, сожалея о начатом разговоре, обескураженно сел. Пуще всего убивал его спокойный, рассудительный голос Пискуна. Ионина, того можно хоть на минуточку зажечь. Зря он начал разговор с Пискуном!.. Глядя на этого человека, на то, как он безукоризненно одет, тщательно выбрит и причесан, не верилось, что он плохо пишет — совсем не умеет писать. А тот же Мишка Нечитайло со своими патлами и в сапожищах… «Работать, работать надо, молодой человек. Думать потом будете!» — припомнилось как нельзя кстати. А, да что теперь! И Андрей, смирившись, смотрел, как в груде накопившегося пепла гаснет, отчаявшись пробиться, веселый, бодрый огонек. Пискун нудно говорил, что задача газеты, а особенно в сегодняшние дни, — «показать народное ликование и трудовой подъем масс». Газетчик должен писать о том, что он видит. «А что он обязан видеть?» И, словно подводя итог всему разговору, Пискун прихлопнул крышкой чернильницы тлеющие в пепельнице бумажки.

— Так что давайте, товарищ Чернявин, не будем мы с вами лезть во всякие там… понимаете? Для этого есть специальные организации. Наше дело воспитывать людей на положительных примерах. В этом я вижу отличие советской прессы от буржуазной. Вы согласны со мной? Впрочем, об этом мы еще поговорим.

Принесли на подпись полосу, и Пискун занялся сверкой. Андрей поднялся и вышел. Ему было совестно своих надежд. «Вот тебе и Чернявин!.. Нет, не так-то это просто».

Все же, дожидаясь выхода газеты в свет, Андрей думал о разговоре с Пискуном. Утром он решил поделиться своими соображениями с Мишкой, но того еще в коридоре перехватил Сиротинский, а когда расстроенный взбучкой секретаря Нечитайло пришел в отдел, Андрей счел за благо промолчать.

Мишка хмуро попросил его съездить на рудник. Задание не бог весть какое — побывать в какой-нибудь бригаде, написать корреспонденцию строк на сто двадцать. Нечитайло так и сказал: «Поезжай, подстрели чего-нибудь». Однако в душе Андрей был готов к большему. Крупнейшее предприятие области, рудник давал газетчикам самый солидный материал. Вдруг и Андрею подвернется что-нибудь интересное? Тогда можно размахнуться на очерк. Скоро областная партконференция, а там и праздник шахтеров. Такой ударный материал нужен позарез. Немного смущала Андрея предстоящая встреча с Семашко. Интересно, узнает его директор рудоуправления или нет? Напоминать ему, пожалуй, не стоит. Неловко. «Надо было все-таки подъехать тогда с ним на машине. Сам же предложил…»

В здании рудоуправления Андрей невольно оробел. Все здесь было солидно и добротно. Люди занимались важным и очень конкретным делом — они давали стране руду, из которой потом получится металл, необходимый как на примусы, так и на космические корабли. Другими словами, здесь создавались те материальные ценности, о которых читают студентам на лекциях по политэкономии. Какое, спрашивается, дело этим занятым людям до того, что о них напишет городская газета с небольшим тиражом? К Семашко, как слыхал Андрей, приезжает на прием сам председатель исполкома горсовета — просить средств на благоустройство города. Это стараниями Семашко прокладывается в городе водопровод и асфальтируются улицы, а ответственные работники горсовета живут в благоустроенных квартирах рудоуправления.

В просторной приемной Семашко ожидало несколько человек. Андрей скромно прошел к столику пожилой секретарши. Выслушав его, секретарша бесшумно скрылась за массивной кожаной дверью. Андрей опустился на краешек стула. Да, здесь люди не думали о каких-то заметках в сотню строк. У этих людей иной размах, иные ценности…

Вздохнула, открывшись, кожаная дверь, секретарша негромко, но очень внятно пригласила Андрея войти. Андрей удивился: его принимают вне очереди? Под взглядами ожидающих, стесняясь собственной значимости, он миновал приемную.

Семашко встретил его приветливо. По манерам, по привычке одеваться он и в самом деле показался Андрею чем-то похожим на американца — на одного из американцев Драйзера. Они ни словом не обмолвились о вечере у Павла, но Андрей видел, что директор рудоуправления узнал его. Семашко пригласил садиться, сел сам. Они сразу же заговорили о том, что привело Андрея, но разговор пока шел вообще — ни о чем конкретно. Семашко давал молодому газетчику время освоиться. В манере директора держаться угадывалась приветливая бесцеремонность, которую можно было понять как желание устранить возникшую натянутость, как приглашение к товарищеским откровениям, готовность помочь чем только можно. Все это льстило Андрею, и он чувствовал, как растет у него симпатия к этому знаменитому в городе человеку, принявшему на равной ноге мелкого, только вступающего в жизнь газетчика.

Семашко сидел в глубоком кресле, удобно устроившись для беседы. Изредка по звонку секретарши ему приходилось поднимать трубку, он выслушивал и коротко, веско отдавал распоряжения.

— Должен сказать вам, — с улыбкой заявил он Андрею после одного из таких разговоров по телефону, — что у вас нюх настоящего газетного волка. Один мой знакомый, довольно крупный журналист, мы отдыхали с ним в санатории… — Семашко назвал одно из известных в журналистике имен, — так он как-то сказал мне, что настоящий газетчик должен быть на пожаре за десять минут до его начала. Выражение, конечно, фигуральное, но вы понимаете…

Андрей заулыбался, закивал. При упоминании имени журналиста он с невольным почтением сдвинул колени.

— Так что вы явились в самый раз, — говорил Семашко.

Он поставил локти на подлокотники кресла, сел еще глубже и, сомкнув перед собою пальцы, на мгновение задумался.

— Да, сейчас мы пригласим товарищей, и они обо всем нам расскажут.

Не глядя, привычным жестом он нажал кнопку звонка и коротко бросил появившейся секретарше:

— Полетаева.

Когда в кабинет вошел Павел, Семашко занялся какими-то бумагами, чтобы дать друзьям возможность переброситься несколькими словами.

— Андрюшка? — шепотом удивился Павел. — С какой стати?

— Да вот… — Андрей наспех объяснил.

— А-а! Ну, повезло тебе. В самый раз.

— Павел Васильевич, — позвал Семашко, — я думаю, мы можем посвятить товарища в наши планы. Пусть пока это только начало, но-о… Вспомните, китайцы говорят, что путь в тысячу миль начинается с первого шага.

Он опять удобно развалился в кресле, откинул голову. Густые непокорные волосы падали на его крутой высокий лоб.

— Николай Николаевич, вы имеете в виду рекорд? — спросил Павел.

— Ну, голубчик, — рассмеялся Семашко, — будет рекорд или не будет — это еще бабушка надвое сказала. Пока у нас, товарищ корреспондент, только надежды. Замыслы и надежды… — Он снова задумался, и лицо его с сощуренными глазами, с резкими, похожими на шрамы, складками у рта приняло неумолимо властное выражение. — Да, так вот. Я уже говорил, что вы приехали очень удачно. Сегодня бригада Тимофея Малахова — это вы можете уже записать, — сегодня бригада Малахова начала рекордный цикл проходки. Повторяю, пока это только начало, но мы все надеемся, что к областной партконференции уже кое-что сможем подвести. Кое-что… Окончательный же результат должен быть к нашему празднику, к Дню шахтера.

Андрей стал быстро записывать в блокнот.

— Что, рекорд рудника? — спросил он.

— Нет, зачем же!

— Как, области?

— Видите ли, — дипломатично улыбнулся Семашко, — все это дело будущего. Но на всякий случай запишите лучшее достижение на рудниках страны. Попозже я припомню и зарубежное.

— Ого! — невольно вырвалось у Андрея. Не поднимая головы, он лихорадочно писал. Лицо его горело. «Нет, честное слово, сегодня удивительный день. Попасть на такое событие!»

— Николай Николаевич, — волновался Андрей, — я просил бы вас дать мне возможность поговорить с этими людьми.

— Это мы сейчас устроим. Павел Васильевич, вызовите, пожалуйста, пятый горизонт.

Павел прошел к огромному, директорскому столу и склонился над щитком с множеством рычажков, кнопок и лампочек. Назначение их было непонятно Андрею, но он старался ничего не пропустить. «Запомнить, запомнить все надо! — горячился он. — Все это может очень пригодиться».

Пока Павел негромко, но требовательно говорил что-то в небольшой, похожий на репродуктор ящичек, Семашко с удовольствием рассказывал Андрею:

— Рекорды у нас в один день не делаются. Не то производство. Бригаде приходится выполнять огромный цикл работ. Дело здесь зависит от организации, от умения людей. Важно продумать все: и подачу порожняка, и воздух, и — прямо скажем…

— Николай Николаевич! — позвал Павел.

— Простите, — извинился Семашко и придвинул к себе ящичек. — Михеев? Дайте Михеева… Михеев?

В ящике что-то пискнуло, Семашко подкрутил регулятор, и в кабинете послышался глуховатый далекий голос.

— Как там у Малахова? — громко спрашивал директор. Движением бровей он показал Андрею: дескать, слушайте, слушайте.

— А что ему сделается? — отвечал далекий Михеев с пятого горизонта. Андрею показалось, что голос начальника участка оскорбительно равнодушен. Он вопросительно посмотрел на Семашко, тот сделал знак рукой: дескать, не обращайте внимания.

— Ты мне философию не разводи, — раздельно и ровно говорил директор рудоуправления. — Спрашивают — отвечай.

— Я и отвечаю, — пробивался из ящичка голос.

— Как там у Малахова?

— А что ему сделается? Идет.

— Знаю, что идет. Я спрашиваю: как идет?

— Как, как… Как намечено было, так и идет!

Семашко в сердцах повернул рычажок.

— Вот упрямый человек, — проговорил он, крепко проводя ладонью по лицу. — В общем, товарищ корреспондент, мы всё вам расскажем по-нашему, по-рабочему, по-горняцки. А вы уж там оформите по-своему. Павел Васильевич, распорядитесь, пожалуйста, чтобы приготовили нужные цифры. Товарищу они пригодятся.

Павел вышел.

— Словом, слышали сами, — сказал Семашко. — Пока все идет хорошо. Будем стараться, чтобы ко Дню шахтера страна получила хороший подарок. От нас, от горняков.

— Николай Николаевич, — взмолился Андрей, — без самого Малахова…

— Знаю, знаю, — успокоил его Семашко. — Будет вам и сам Малахов. — Он взглянул на часы. — Скоро конец смены, мы пригласим его прямо сюда. Сейчас Павел Васильевич вернется, он и распорядится.

— Спасибо, — прошептал Андрей. Ему было неловко от бесконечных одолжений Семашко. Удивительно сердечный человек! Сможет ли он, Андрей, хоть как-нибудь отблагодарить его?

Бригадир Малахов, громадного роста человек, заявился в директорский кабинет прямо со смены — в перепачканной спецовке, в резиновых сапогах и металлической каскетке.

— Заходи, заходи, — подбодрил его Семашко.

Малахов остановился на пороге, развел руками:

— Куда же, Николай Николаевич? Грязноват, наслежу.

— Да заходи, Тимофей Устиныч! — прикрикнул Семашко, поднимаясь из-за стола, — Грязноват… Побольше бы такой грязи! Ну, привет, герой, — и он широким жестом протянул бригадиру руку.

— Уж и герой, — засмущался Малахов, громоздко возвышаясь посреди роскошного кабинета.

— А кто же ты? Конечно, герой. Вот, знакомься — товарищ из газеты. Ради тебя приехал.

Бригадир осторожно пожал своей литой ручищей руку газетчика.

— Садись, Тимофей Устиныч, и рассказывай, — командовал Семашко.

Он насильно усадил бригадира на стул, сел рядом с ним. Малахов снял каскетку, пригладил потные волосы. На его мокром лбу осталась четкая красная полоска.

— Так чего рассказывать-то, Николай Николаевич?

Бригадир то и дело посматривал на ноги, боясь, не наследил ли на ковре.

— Ну вот, видели его? — рассмеялся Семашко, неожиданно подмигивая Андрею. — Скромник!.. Давай, Тимофей Устиныч, все по порядку. Товарищу о тебе в газету нужно написать, чтобы люди читали и учились, как надо работать.

— Какой мой рассказ, Николай Николаевич? — мялся бригадир. — Уж лучше вы сами.

Андрей нетерпеливо вертел в пальцах карандаш.

— И я расскажу. А ты как думал? Но сначала ты. Кто рекорды-то ставить будет? Я?.. Вот то-то. Значит, ты и рассказывай. Скажи, посвящаете вы рекорд Дню шахтера?

— Это обязательно! — заверил бригадир.

— Во-от. Ну, а как бригада работает? Здорово. Воздух сегодня был? Был. Порожняк? Тоже в порядке… И еще, товарищ Чернявин, запишите, — Семашко поднялся и щелчком сбил с рукава невидимую пылинку, — запишите, что партийная организация взяла это дело под свой неослабный контроль. Партийная организация и администрация. Нам важно показать тот трудовой подъем, с которым наши рабочие идут навстречу знаменательному дню праздника. Это вы обязательно запишите.

«Хоть в передовую», — подумал Андрей, записывая слова директора. Обычно такими складными, гладкими фразами заканчивал свои статьи Пискун.

Семашко прошел за свой стол, но не сел. Он остался стоять и, дирижируя карандашом, произнес медленно и раздельно, словно диктовал:

— Вот видите, результаты пока неплохие. Но мы уверены, что горняки выполнят свои обязательства. Важно верить в свои силы, а мы в них верим. Сил у нас для этого достаточно.

Директор положил карандаш и принялся рыться в бумагах на столе.

— Вам же нужны цифры, — приговаривал он. — Где же они? Где Павел Васильевич?.. Хотя вот они. Пишите, товарищ Чернявин.

Он поднял голову и заметил Малахова, сидевшего в сторонке.

— Что, Тимофей Устиныч, устал? Так иди. Иди, отдыхай. Ты свое дело сделал. Тут уж мы как-нибудь… Товарищ Чернявин, я думаю, отпустим его на покой? Человек со смены. Цифры, какие нужно, я сообщу сам.

— Пожалуйста, пожалуйста, — согласился Андрей. Он уже давно потерял понятие, где он и что с ним происходит. Он машинально записывал все, что говорилось ему, в голове носились отрывочные, созданные возбужденным воображением картины какой-то грохочущей, с криками людей и взрывами, битвы за рекорд. Порой громадная фигура бригадира Малахова заслоняла собою все, рельефно вырисовываясь могучим разворотом плеч и героической посадкой головы. «Властелин недр», — мысленно называл его Андрей, набрасывая в воображении тугие, ладно ложившиеся одна к другой фразы будущего очерка. Очерк бродил в голове Андрея красочными картинами, неожиданными сравнениями, добротным языком, за который еще в университете хвалил его руководитель спецпрактики. Очерк зудел где-то в кончиках пальцев, рвущихся к перу, он так и просился на девственную белизну аккуратной стопки бумаги. Андрею больше всего хотелось сейчас запереться одному и писать, писать, но Семашко, деловито шагая по кабинету, говорил и говорил, рушил на него поток цифр. Андрей смутно помнил, что в кабинет несколько раз входила секретарша, приносила какие-то планы, выкладки и графики, потом снова появился Павел и тоже куда-то звонил, что-то уточнял. Андрей все писал и писал, боясь, что ненароком не запишет самого главного. От цифр уже рябило в глазах, и он облегченно, с наслаждением выпрямился, когда Семашко наконец произнес:

— Ну, кажется, достаточно, а? Теперь вам хватит материала. Давайте пишите. Пишите подвал — так это у вас, кажется, называется? Пишите два подвала. О таких делах стоит. Да и разогнаться есть где.

Андрей с блокнотом в руках поднялся, совсем оглушенный, обалдевший.

— Павел Васильевич, — сказал Семашко, — мы в состоянии организовать товарищу машину?

— Конечно, Николай Николаевич, — с готовностью откликнулся Павел.

— Тогда распорядитесь, пожалуйста. Ну, товарищ Чернявин, до свиданья. Будем теперь каждый день просматривать газету. Будем ждать.

— Спасибо, спасибо, — бормотал Андрей, неловко засовывая в карман блокнот.

— Павел Васильевич, — окликнул Семашко, — вы потом загляните ко мне. Проводите и — сразу же!

— Сию минуту, Николай Николаевич.

В приемной, куда они вышли, Андрей поразился обилию ожидающих. Люди сидели на стульях, диване, даже на подоконниках. Некоторые нервно ходили взад и вперед. К выходу приходилось проталкиваться. Едва Андрей и Павел вышли, издерганная секретарша полетела в кабинет директора.

Павел проводил Андрея вниз.

— Ну, вот тебе наш лимузин, езжай. Я вижу, ты чем-то понравился нашему. Повезло тебе сегодня.

Андрей устало улыбнулся.

— Как там Витька? — спросил Павел. — Вот очумелый парень! Что-то ляпнул на вечере жене Семашко. Ну не идиот ли? Ты с ним не говорил?

— Когда было? — уклонился Андрей. — Но ты не обращай внимания. Он же у нас… знаешь…

— Но надо же башку иметь на плечах! Хватит в мальчиков играть. Видали его — больная совесть поколения!

— Не заводись, я с ним поговорю. Иди, а то тебя ждут. И привет супруге.

— Спасибо. Забегай как-нибудь! — крикнул Павел.

Машина плавно тронулась с места. Андрей откинулся на тугие подушки. Волна удачи, счастья, благодарности горячо прокатилась в груди. «Ух, напишу так, что чертям тошно станет!»

Андрей попросил, чтобы его подвезли к редакции. Там царило запустение. Номер был сдан, Сиротинский ушел по своим делам до вечера. В накуренной комнате промышленного отдела Мишка Нечитайло вычитывал после машинки целую кипу информации. Ему сегодня крепко влетело от Сиротинского. Отдел партийной жизни сдал интересные письма из парторганизаций, отдел культуры — острую статью, и только промышленный отдел по-прежнему пробавлялся незначительными заметками. Мишка был не в духе.

— Глаза бы ни на что не смотрели, — пожаловался он. — Вот возьму пойду к Ионину и поставлю вопрос торчмя. Скорей бы стройка развернулась. Уеду собкором, дня не останусь! Надоело… Ну, был на руднике? Нашел что-нибудь?

— Еще бы! — Андрей был так настроен, что его нисколько не задела завидная Мишкина перспектива поехать собственным корреспондентом на большую стройку.

Нечитайло удивленно посмотрел на своего помощника: откуда вдруг такой энтузиазм? Андрей не удержался, рассказал. Нечитайло с сомнением покрутил кудлатой головой, но промолчал.

Андрей взглянул на часы: рабочий день, в общем-то, кончился.

— Иди, иди, — разрешил Мишка, вновь зарываясь в невычитанные информации. И Андрей в нетерпении убежал. Он решил немедленно засесть за работу. К утру очерк должен быть готов. Придется не поспать, но что ж, надо привыкать и к этому.

По дороге он думал о том, что ему довелось увидеть и услышать сегодня. В неостывшей голове по-прежнему носились картины будущего очерка. Как только назвать его? «Звезда над копром»? Избито и затасканно. Мишка, халтурщик, выдает этот заголовок к каждому празднику. «Властелин недр»? Немного вычурно, претенциозно. Что же придумать? Может быть, «Рекордсмены»? Нет, это совсем плохо. А что, если… Постой, постой, вот чем не заголовок «Идущие впереди»? И солидно, и по-очерковому. Очень хороший заголовок. Значит, решено — «Идущие впереди».

Название очерка Андрей крупными красивыми буквами вывел наверху чистой страницы. Подчеркнул аккуратной жирной чертой. Полюбовался — хорошо! Обдумывая начало, подровнял стопку бумаги, — он слышал, как Сиротинский говорил, что не может писать на неряшливо разбросанных листках: мешает сосредоточиться.

Ну-с, с чего же начать?

Андрей подождал минуту, другую. Странно: впечатлений вроде много, а вот на бумаге… Кто-то говорил, что начало — самое трудное. Недаром Сиротинский о качестве статьи или корреспонденции судит по началу. Пискун, например, тот долго не лукавит, у него все статьи начинаются с классического: «Борясь за…» Интересно начинает свои редко появляющиеся заметки Варвара Ивановна Гнатюк. Сразу видно, что когда-то была сильным журналистом… Но с чего же все-таки начать?

От нетерпения Андрей стал подправлять буквы красиво выведенного заголовка. Постепенно буквы расплылись, украсились всевозможными крючочками, завитушками.

Мысленно Андрей хорошо представлял себе героя своего очерка — громадного роста мужчину в металлической каскетке и спецовке. Едва не задевая головой о крепь, он, не сгибаясь, вел свою бригаду на штурм рекорда. Грохочут перфораторы, лязгают вагонетки. Бригада вгрызается в скалистые недра земли… Жаль все-таки, что не удалось побывать в забое. Трудно писать о том, чего не видел. Как это Мишка умудряется? Сейчас для начала хорошо бы зацепиться за какую-нибудь деталь. Андрей полистал исписанный блокнот: «партийная организация», «администрация», цифры, цифры, цифры.

Андрей встал, прошелся по комнате. Черт возьми, наткнуться на такое событие и так опозориться! Будь на его месте кто-нибудь другой, он бы себе имя сделал. Шутка сказать — рекорд. И какой! На всю страну прогреметь можно.

Вспомнился слышанный в первые дни рассказ Сиротинского. Еще в бытность свою корреспондентом ТАСС Сиротинский наткнулся на каком-то плохоньком заводике на бригаду, которая взялась использовать отходы производства. Дело на первый взгляд незаметное, рядовое. Но Сиротинский дал информацию в ТАСС, немного погодя оттуда пришел запрос рассказать о начинании подробнее, — появился очерк. А потом пошло и пошло. Впоследствии из этого, казалось бы, незаметного начинания выросло всесоюзное движение. А кто стоял у его истоков? Корреспондент со своей информацией. А ну-ка попади Сиротинский на рудник сегодня! Да он такое бы дело раздул, в центральной газете напечатали бы! А тут — упустить такую возможность… Типичная бездарность!

Андрей сердито сел за стол, ткнул перо в чернильницу. Отчаянным усилием он представил себе какую-то хаотическую картину и стал быстро, зло писать. «Под гулкими сводами подземных магистралей грохнул и раскатился взрыв…» Перо летело по бумаге. Лицо Андрея было ожесточенным. «Ну нет, — думал он. — Упустить такой случай! Дудки!» То-то разинет завтра рот Сиротинский. А Пискун, бедный Пискун, ведь он ничего, кроме передовых, и написать-то не в состоянии. Да и те как две капли воды похожи на статьи из центральных газет. Свое разве что «борясь за…». Андрей писал: «Первая вагонетка была нагружена в какие-нибудь несколько минут…» Правда, кто может отнестись к очерку по-человечески, так это сам редактор Ионин. Вообще он, кажется, мужик отзывчивый; Зайдет в отдел, спросит, над чем работает, над чем думает работать. Ободрит, похвалит — и на том спасибо. Конечно, уж кто-кто, а он-то схватится за очерк. Еще бы не схватиться: развороты в газете бледней бледного, читать абсолютно нечего. А о таком событии и областная газета с удовольствием напечатает.

Закончив страницу, Андрей перевел дух: бригада Малахова нагрузила вторую вагонетку. Андрей отложил перо и обескураженно потер лоб: что же дальше? Не описывать же до десяти вагонеток! Жаль, очень жаль, что не удалось побывать в бригаде. Даже фамилий горняков не записал. А без этого и диалога не построишь.

Он вылез из-за стола, походил. Был поздний час. В доме тихо: тетя Луша ложилась рано. Она, конечно, догадалась, что Андрей будет работать, на кухне, без всякого сомнения, приготовлен крепко заваренный чай. Но не до чаю сейчас! Андрей, не присаживаясь, перечитал написанное и застонал от злости: ну надо же наворочать такое! «В какие-нибудь несколько минут…» Это, пожалуй, похлеще, чем «борясь за…». Он сгреб и смял исписанные листки. Свежая, чистая страница смотрела на него укоризненно и пугающе.

Может быть, попробовать начать строже, определеннее? Скажем, так: «Включившись в соревнование за достойную встречу праздника шахтеров, больших производственных успехов добился и добивается…» Ой, нет, только не так! «Включившись», «добился и добивается»… Да и вообще все это ни к черту не годится! Еще один смятый лист полетел в угол.

В ярости от собственного бессилия Андрей плюхнулся на постель. Кто это говорит, что написать заметку в газету — пара пустяков? Пускай бы попробовал, узнал бы тогда, что это за легкий труд газетчика!

Но что же делать? А ведь делать надо. Стыдно, перед Семашко стыдно, перед Мишкой, перед Павлом. Перед всеми! Семашко-то старался. Теперь каждый день будет просматривать газету: не появится ли очерк? Как же, появится! «Боже мой, какая я все-таки дубина. Ничего из меня не получится!»

Андрей еще несколько раз принимался писать и каждый раз комкал и выбрасывал страницы: получалось все хуже и хуже. Перед самым рассветом он отчаялся и торопливо, почти не думая, набросал небольшую информацию. Перечитал, поморщился: а, теперь уж все равно! Подписав свою фамилию, он с омерзением посмотрел на руки, словно они только что совершили грязное, постыдное дело.

— Только-то! — удивился Мишка, когда утром в редакции Андрей протянул ему написанную ночью информацию. Однако, взглянув Андрею в лицо, он спохватился и забормотал: — Ага, ладно, ладно. Ты посиди, я сейчас… — И стал читать.

Худой, непричесанный Нечитайло перекидывал во рту из угла в угол потухшую папиросу. Желтое, пергаментное лицо его морщила привычная гримаса. Андрею казалось, что Мишкина гримаса — от чтения его информации. «И правильно. Взял бы еще и выругал, как последнюю тупицу».

— М-да, — промычал Мишка, дочитав до конца. — Что ж, вроде ничего. Дай-ка я только вот тут подправлю малость — и вали на машинку.

Андрей благодарно встрепенулся: «Ты знаешь, Миша…» Ему хотелось поделиться вчерашними восторгами и неудачами, но Мишке было не до него.

— Теперь слушай, — перебил он Андрея. — Информация твоя в самый раз. Сейчас ее отпечатают, ты вычитаешь и сдашь в секретариат. В номер у нас затравка есть. Да я еще вчера кое-что подбросил. А я сейчас смотаюсь на рудник. Семашко начинает штурм, надо делать его статью.

— Об этом самом? — удивился Андрей.

— Да, об этом самом. Дело, как мне кажется, начинается большое. Пусть выступит сам. — Мишка подмигнул. — Так что не расстраивайся. На всякий случай пойдем к Сиротинскому, я ему скажу о твоей информации. Пусть имеет в виду. Пошли вместе.

Мишка раскурил папиросу и, немилосердно дымя, ринулся в секретариат. Андрей направился за ним.

В секретариате был час пик — сдавался номер. Сиротинский, бледный, отечный, с засученными рукавами несвежей рубашки, орудовал над макетами. Он отправлял материалы в набор, прикидывал строкомером размер гранок, гремел пластинками клише. Выпускающий Порфирьич, худой, высокий старик в неизменном кожаном картузе, помогал ему вычитывать телетайпную ленту.

— Чего там? — спрашивал его Сиротинский.

— Забастовка в Англии. Железнодорожники.

— Давай. Сколько строк?

— Немного. — Порфирьич, по-стариковски отнеся кусок ленты подальше от глаз, быстро сосчитал количество строк.

— Давай. — И Сиротинский фигурной стрелкой отвел заметке место в макете, на четвертой полосе.

— А тебе чего? — заметил он топтавшегося у стола Мишку.

— Ударный матерьяльчик, Яков Ильич. — И Мишка ловко подсунул ему информацию Андрея.

— Ударный? Ну, ну… — Почесывая строкомером щеку, Сиротинский стал читать. — Кто писал? Вы? — он взглянул на Андрея.

— Интересная информация, Яков Ильич, — вмешался Мишка. — Хоть в ТАСС посылай. Я думаю, на первую полосу.

— Все аллилуйю поете.

— К празднику же, — настаивал Мишка. — Я вот еду статью Семашко делать.

— Ладно, оставь. — Сиротинский отбросил строкомером информацию в сторону. Мишка успел на лету поймать ее. У Андрея упало сердце — все! Он с ненавистью поглядел на бритую голову Сиротинского.

— Можно на машинку, Яков Ильич? — как ни в чем не бывало спросил Мишка.

— Вы с кем говорили на руднике? — отрывисто спросил Андрея секретарь.

— С Семашко, — несмело ответил обескураженный Андрей. — С самим Семашко.

Сиротинский фыркнул:

— То-то и видно, что с самим. — И — Нечитайло: — Ты бы лучше научил человека материал брать. Сколько он у тебя уже в отделе? А что толку? Ладно, идите. И думай, думай же над тем, что пора серьезные материалы давать! Сколько будешь розовой водицей пробавляться?

— Вот еду на рудник, Яков Ильич! — бодро откликнулся Мишка. — Большое дело начинаем.

Сиротинский махнул рукой:

— Катись!

Порфирьич, с невозмутимым видом разрезая рулончик ленты, украдкой подмигнул Андрею: дескать, что, достается? Андрей вышел в коридор. «Стуконожка лысая! Брать материал… Подумаешь, секрет нашел!»

— Не унывай, старик, — утешал его Мишка. — Плюй на все, береги здоровье. Значит, информашку твою я сдал на машинку. Вычитаешь сам. А я лечу… И не сердись на него, не стоит. Что поделаешь, любит ежей под череп загонять. Значит, вот тебе папка, посмотри, кое-что подправь. Я потом гляну. Если меня кто спросит — я на руднике. Ну, бывай здоров. Полетел.

Нечитайло оставил Андрею папку с рабкоровскими заметками, рассовал по карманам блокноты и исчез. Энергии у него, когда он загорался чем-нибудь, было хоть отбавляй.

Андрей опустился на стул. Бессонная ночь, неудача, унижение в секретариате — все это теперь чувствовалось разом. Боже мой, как легко и беззаботно было в университете! А ведь они рвались на работу, рвались к настоящему делу. Вот и дорвались! Перед глазами Андрея стояло отечное презрительное лицо Сиротинского. «Сухарь! Будто сам никогда не был начинающим!»

Потом он успокоился и принялся за работу. Дело было знакомое — править присланные в редакцию заметки. В уголке каждой заметки стоял порядковый номер и замысловатый росчерк заведующего отделом писем Чекашкина.

Из машинописного бюро принесли отпечатанную информацию. Андрей без всякого интереса вычитал ее. Написал, называется! Получилось то же, что и в первый раз, когда Андрей звонил на рудник по телефону. Так что стоило ли ездить? Снял бы опять трубку, позвонил бы, и все. «Учиться, ох, многому еще надо учиться!»

В редакционном коридоре Андрея встретил выпускающий Порфирьич с кипой длинных гранок в руке. Выпускающий сдернул картуз и, держа его на отлете, как учтивый приказчик, застыл в шутливом полупоклоне:

— Андрэ, мой юный друг, позвольте вас поздравить!

— Здравствуй, Порфирьич. С чем?

— С первым гонораром.

Андрей рассмеялся с наигранной беспечностью:

— Да ну, какой там у меня гонорар!

— Как? А отчет?

— Господи, какие-то копейки.

Порфирьич надел картуз.

— Не скажи, брат, я сам видел, как Сиротинский размечал. Он тебе выписал по-божески.

— Сиротинский? — Андрей с сомнением покачал головой. — Что-то плохо верится.

— Брось. Он мужик правильный. Иди-ка лучше в бухгалтерию.

Порфирьич дождался, пока Андрей получил деньги.

— Ну, что я говорил?

— Действительно… — Андрей все еще держал деньги в руках.

Выпускающий искательно заглядывал в глаза. Андрей усмехнулся:

— Порфирьич, у меня сейчас встреча с друзьями. Идем.

Старик сразу все понял и заторопился:

— Только одну минуточку, одну-разъединственную! Андрэ, голубчик, я сейчас! Надо сбегать в типографию. Метранпаж и так уже ругается.

— Ну хорошо, хорошо, — ответил Андрей. — Я пока позвоню.

Он прошел в отдел. Там никого не было. В день выдачи гонорара в редакции вообще бывало малолюдно. Андрей стал звонить Виктору:

— Жду тебя через час в кафе.

— Принято.

Павел приехать отказался: дела. Андрей принялся уговаривать: такое событие, пусть вырвется хоть на часок. Ему и в самом деле хотелось собраться с друзьями, посидеть, поговорить.

— Ну хорошо, — сдался Павел. — Я позвоню Лине и скажу, что не приду на обеденный перерыв. Устраивает?

— Вполне! — обрадовался Андрей. — Ждем.

Порфирьич уже томился на улице.

— Я готов, — доложил он.

В кафе Андрей потребовал бутылку пива. От еды Порфирьич отказался:

— Зачем зря деньги переводить?

Он держал свой кожаный картуз на коленях и сидел на краешке стула, как человек, забежавший на минутку.

— Тогда возьмем еще? — предложил Андрей.

— Что ты! Мне еще работать надо. А сегодня, как назло, номер тяжелый. Почти все идет в досыл.

— Сиротинский злой?

— Да как тебе сказать… Его же тоже надо понять. Ну, наорет он, накричит. А как ты на его месте поступил бы? Ему же газету надо делать. А с кем? С Пискуном?

— Ты хорошо его знаешь?

— Кого? Сиротинского?

— Пискуна.

— А чего его знать? Это же не газетчик. Ему директором бани быть.

— Как же он тогда начальством стал?

— Начальством… Ты погоди, он еще редактором станет.

— Редактором? А Ионин?

— Божья коровка. Сожрет его Пискун.

— Да-а… — Андрей задумался. — Может, выпьешь еще?

— Нет, нет! — запротестовал Порфирьич. — Не могу. Идти надо. Ты остаешься?

— Да, сейчас ребята подойдут.

— А-а. Ну, будь здоров. За угощение спасибо. А на Сиротинского не злись. Мужик он что надо. И тебя он считает способным, это я знаю. Ну, а то, что кричит… Такой уж человек. Ну, побежал я.

Андрей встал. Он смотрел, как Порфирьич, длинный, сутуловатый, в стареньком пиджаке и неизменном кожаном картузе, быстро шел к выходу. В дверях он посторонился: в кафе, близоруко протирая очки и высматривая, входил Виктор.

— Слушай, — обратился Павел к Виктору, когда друзья уселись за стол, — что ты наговорил тогда Августе Львовне?

— Какой Августе? — Виктор, едва в кафе вошел Павел, нахохлился и отчужденно замолк. Поздоровались они еле-еле.

— Ну, жене Николая Николаевича.

— Ах, супруге твоего начальника! А что?

— Дорогой мой, я понимаю и ценю твою принципиальность, но надо же, в конце концов, отдавать себе отчет в том, что делаешь, что говоришь…

— …И где говоришь? — ввернул Виктор.

— Ты намерен сегодня язвить?

Вмешался Андрей:

— Братцы, братцы, что с вами? Виктор… Хоть не в такой день. Ну, прошу вас.

— Нет, ты посуди сам! — горячо заговорил Виктор. — Щенок, в пятом классе, а уже ездит в школу на папиной машине.

— Да тебе-то что! — воскликнул Павел.

— Как что? А это, по-твоему, тоже пустяки? Андрей, представь себе, этот сосунок вздумал устроить у себя день рождения. И что же? Папа дает ему рудничный автобус, пацан является в школу и начинает отбирать ребят: «Ты поедешь, ты не поедешь…» Представляешь?

— Надеюсь, — холодно вмешался Павел, — он имеет право приглашать только тех, с кем дружит?

— На папином-то автобусе! Это же что-то вроде общешкольного мероприятия получается.

— Как ты любишь делать из каждой мухи слона!

— Не слона! И не криви душой. Ты же прекрасно все понимаешь.

Павел устало перевел дух.

— Слушай, дорогой ты мой, кто тебе дал право с налету так строго судить людей?

— А кто у меня отнимал это право, позволь тебя спросить? К тому же мой долг воспитывать ребят. А хорошенькое получается воспитание, когда отпрыск твоего патрона затевает в школе такие вот «мероприятия»! Представь себя на месте ребятишек.

— Ну хорошо! — не выдержал Павел. — Занимайся своим воспитанием, занимайся вообще чем хочешь! Но только, ради бога, не у меня в доме!

— А вот это другое дело, — совершенно спокойно согласился Виктор. — Это я тебе обещаю твердо.

— Ребята, — запаниковал Андрей, — ей-богу, нас выведут! Ну что это вы? Какое-то время пошло — как ни встретимся, так сразу же спорить.

Павел помолчал, успокоился.

— Слушай, дорогой мой, поверь мне на слово, что я знаю Семашко немного получше, чем ты.

— Не спорю, — откликнулся Виктор. — Не берусь спорить!

— Он прекрасный хозяйственник, отличный руководитель. Андрей, скажи, какое он на тебя произвел впечатление?

— Однако я сужу по тому, — стоял на своем Виктор, — что вижу. Порядочный человек не может позволить этого. Скажи: будь у тебя пацан, ты бы ему разрешил такие штучки? Разрешил бы? А я бы не разрешил! И Андрюха, я уверен, тоже.

— Витька, дружище, — мягко начал Павел, — только ты не горячись. Послушай, что я теперь скажу. Подумаешь, машина! Подумаешь, автобус! Да если хочешь знать, Семашко заслужил все это. Даже больше, гораздо больше!

— И сын его тоже? — насмешливо спросил Виктор. — Он тоже заслужил? А?

— Ах, перестань, пожалуйста, паясничать! Как дурачок какой-то. Неужели ты думаешь, что такая светлая голова только у тебя одного? Что кругом одни только мерзавцы, дураки и рутинеры? Один ты принципиальный человек!.. Принимай ты жизнь такой, какая она есть. Ведь она не сегодня возникла. И учти, что над ней трудились светлейшие головы. Зачем ты так все усложняешь?

— Скажи, — спросил неожиданно Виктор, — ты тоже будешь таким, как Семашко? А? Только честно: будешь?

— Почему ты обязательно все переводишь на меня? — защищался Павел. — Рассуждай абстрактно. Представь себе человека, который добился чего-то в жизни, в работе. Вполне естественно, что ему хочется как-то получше устроить жизнь и для себя, и для семьи. Что в этом предосудительного?

— О-о! Ты еще скажи, что от этого революция не пострадает!

— Вот демагог-то, скажи на милость!

— Братцы, — взмолился Андрей, — ну вас всех к черту! Замолчите! Своей властью прекращаю все споры.

— Извини, Андрей, мне уже некогда. — Павел взглянул на часы и поднялся. — Надо бежать.

— Рассердился, что ли? — хмуро спросил Виктор.

— Не болтай глупостей! С чего бы? — запротестовал Павел. — Ладно, давайте чокнемся на прощанье. Ну?

— Вот это дело! — повеселел Андрей.

— Черт с вами, — проворчал Виктор, поднимая стакан. — А все-таки ты не прав!

Павел засмеялся:

— Ладно, потом выясним!

Он убежал, поглядывая на часы. Виктор с Андреем молча переглянулись. Прощальная улыбка Павла обезоружила обоих. Все-таки он был и оставался для них Пашкой, старым студенческим товарищем. Но как он переменился за это время, что они не виделись! Павел словно нарочно забыл о прошлом. Приказал себе забыть — и забыл. Неужели он так умеет? Выходит, маловато они знали друг дружку.

— Слушай, — сказал Виктор, брезгливо отодвигая недопитый стакан, — а нельзя ли в этом заведении получить самого вульгарного чаю? Умираю, пить хочу.

— Сейчас спросим.

— Дурацкая манера — по любому поводу глотать эту гадость!

— Ну, ну, не кипятись. Это придумано не нами.

— Сомнительное утешение!

— А Павел, кажется, прав: характер у тебя действительно… того-с!

В секретариате было тихо и сумрачно. Сиротинский, наклонив бритую лобастую голову, при свете настольной лампы заканчивал макет первой полосы. Когда пришел Андрей, секретарь правил передовую. По тому, как он сердито фыркал, Андрей понял, что статья была Пискуна. Выпускающий Порфирьич, поклевывая носом, тихо сидел напротив — ждал макет. Он подмигнул Андрею: дескать, и грозен же сегодня! Андрей и сам видел, что верстка номера непростительно затянулась. Он хотел было отказаться от своей затеи и неслышно удалиться, но в это время Сиротинский кончил править и загремел отодвигаемым стулом.

— На! — кинул он Порфирьичу исчерканные страницы передовой. — Дашь на машинку, вычитаешь. Макет можешь забрать. И отвяжись от меня на сегодня!

Порфирьич забрал макет и передовую.

— Подверстка может понадобиться, Яков Ильич.

Сиротинский развел руками:

— Ну, я тебе ее не рожу. Вот, — ткнул он в сторону Андрея, — вот они, деятели подверстки. Что у вас есть?

Андрей ответил, что вчера он кое-что подготовил и сдал на машинку. До сих пор не могут отпечатать.

— Значит, у него и возьмешь. И иди, иди, ради бога! А то с такой версткой мы и к завтрашнему вечеру не выйдем.

Порфирьич молча проглотил пилюлю и вышел.

Секретарь устало положил голову на руку, закрыл глаза. Лицо его обмякло. Видно было, что человек прожил много и трудно. Впрочем, он скоро взял себя в руки — появились знакомые складки у рта, под глазом заиграл мускулистый злой живчик.

— Вот что, юноша, — серьезно сказал Сиротинский, надев пиджак. — Присядьте-ка на минутку и послушайте. Что это, скажите на милость, за козлиные прыжки? Побывали на руднике, настрочили какую-то шпиндюльку и забросили. Вас что, этому учили в университете?

— Я не понимаю, — растерялся Андрей. — У меня же не было никакого конкретного задания.

— А какое задание вам нужно? Или вы ждете, что вас начнут тыкать носом? Сделайте то, не делайте этого… Вы приехали на рудник как представитель газеты, представитель партийного печатного органа. Неужели вам ничто не подсказало, что на руднике не все благополучно?

— Н-нет… Я ничего не заметил, Яков Ильич. Во всяком случае…

— А это потому, — перебил его Сиротинский, — что отправились вы на рудник, как в легкий вояж. Пришел, увидел, настрочил! Плохо это, очень плохо, молодой человек. Вы не бойтесь, мораль я вам читать не стану. Сам терпеть не могу. Но вот мой совет — учитесь сразу же, с первых своих шагов ко всему в жизни относиться с большой буквы. К своему долгу, к обязанностям. Не только к правам!.. Да вы садитесь, садитесь. Или торопитесь куда?

— Нет, нет! — Андрей сел напротив.

— А разобраться на руднике было в чем, — говорил Сиротинский, — подойди вы ко всему с точки зрения интересов государства, интересов партии. Это не пустые и громкие слова. В нашем деле они значат много. Почти все.

Андрей молчал.

— Ведь стоило вам заинтересоваться одной только единственной цифрой — суточной добычей. Допустим, цифру вам могли и не назвать. Но процентным отношением к плану вы могли поинтересоваться? Могли. Даже обязаны были, если бы вы смотрели на дело серьезно, а не как мальчишка. И заинтересуйтесь вы этим, перед вами встал бы целый ряд «почему». Почему то, почему это… Я знаю, ответить на все «почему» трудно, но ведь в этом смысл нашей с вами работы. Пусть на это понадобится время, — для интересного дела мы бы держали вас там месяц, полгода, даже год, если хотите. Но зато вы выдали бы полновесный, зубастый, полезнейший материал. А то написали… Эх, вы!

Андрей пытался собрать беспорядочные мысли. Он слушал, как отчитывает его до смерти уставший секретарь, и думал о предупредительном великолепном Семашко. Он помнил, как ему хотелось не опозориться и отблагодарить директора рудоуправления хорошим хвалебным очерком.

— Но, Яков Ильич!.. Ведь полугодовой план они завершили досрочно!

Сиротинский устало потер лоб.

— Знаю я это, все знаю. Знаю, как они его вытянули, этот план. С горным делом я не первый год… Этот полугодовой план они на нервах вытянули. На нервах рабочих. И еще кое на чем… Не надо нам таких достижений. От них и до беды недолго. Теперь вот с рекордом начинают шум. Что-то слишком громко шумит Семашко. Не от добра! Правильно его американцем называют. Не слыхал, как тут у нас на Алтае в старое время Уркварт хозяйничал? Вот поинтересуйся-ка. Кое-что общее найдешь. И вообще занялся бы ты этим всерьез, а? Трудно, я понимаю. Но зато смотри — с первых же шагов тебя сразу на стремнину! Как говорил Гамлет, быть или не быть. Попробуй. Я бы рискнул. Хо-роший экзамен!

— Яков Ильич, а не получится так, что я опять на корзинку работать буду?

— Вот охламон-то, прости меня господи! — рассердился Сиротинский. — Видали классика? Лев Толстой нашелся! На корзинку он работать не хочет. Да на корзинку, если хочешь, и не такие зубры, как ты, работать не стесняются.

Последние слова Сиротинский произнес, когда в секретариат вошла Варвара Ивановна Гнатюк, полная, в просторном темном пиджаке.

— Я вам не помешала?

— Заходите, Варвара Ивановна, заходите, — хмуро пригласил Сиротинский.

— Да я уже, извините, вошла.

— Просто мы тут с молодым человеком по душам…

— Не слишком ли горячо? — примиряюще улыбнулась Варвара Ивановна. Она сочувственно посмотрела на расстроенного Андрея.

Сиротинский молчал.

— Так вы идете, Яков Ильич? — спросила Гнатюк.

— Да, да. Сейчас. — Сиротинский вздохнул и стал подниматься — неловко вытаскивать из-под стола протез.

Андрей вскочил и выбежал из секретариата. Варвара Ивановна проводила его взглядом.

— Резко вы, Яков Ильич, — упрекнула она.

— Ничего, — морщился секретарь, разминая затекшую ногу, — Толковый вроде парень, но вот откуда у них, у нынешних, эта спесь? Сразу гениями родятся. Уж так боятся черновой работы, так боятся!

Они вышли в коридор. Сиротинский открыл дверь комнаты промышленного отдела и сказал убито сидевшему Андрею:

— Увидишь своего, скажи, что завтра в номер ни строки. Целый день сегодня проболтался! Ох и сниму же я с него стружку!

Закрыв дверь, он тяжело похромал по коридору.

— Варвара Ивановна! — позвал он.

Потом хлопнула дверь, и в редакции установилась непривычная тишина. Не слышно даже машинки.

«Семашко, Семашко…» Андрей достал пухлый, исписанный на руднике блокнот. Неужели его на самом деле обманули, одурачили, обвели вокруг пальца? Что ж, если так, то ему будет хороший урок. Андрей полистал блокнот. Выбросить? Нет, пусть останется. Как память.

Прибежал Порфирьич.

— Уходишь? Подверстку надо. Под передовую.

— Сколько?

— Строк пятнадцать.

Андрей поморщился.

— Порфирьич, ну что тебе стоит? Разбей на шпоны.

— Андрэ, рад бы, но сам знаешь, что шеф не любит.

— Ничего. Один раз обойдется. У меня сейчас ничего нет. Полосу задержим.

— Ладно, — согласился Порфирьич. — Дай тогда закурить.

Андрей невольно рассмеялся: Порфирьич был вечный «стрелок».

— Ведь знаешь же, что не курю.

— Тьфу, черт, опять забыл! Так, значит, на шпоны?

— Пожалуйста, — попросил Андрей. — Там же немного. В случае чего скажешь, что не хотел задерживать номер.

— Нашел кого учить! Но где же все-таки закурить?

Порфирьич ушел. Андрей нехотя прибрал на столе, спрятал в ящики бумаги. Идти домой было еще слишком рано. Сейчас бы посидеть где-нибудь, поговорить. Но даже Мишку куда-то сегодня унесло на целый день!

В рудничной бытовке, большой, тесно заставленной узенькими шкафами комнате, Андрею выдали спецовку, очень нечистую. От спецовки исходил резкий запах пота и мокрой резины. В бытовке было полно народу, близилась очередная смена, и Андрей долго толкался среди грубоватых шумных полуголых людей, пока нашел свободное местечко. На него никто не обращал внимания, и это было хорошо. Он переодевался и наблюдал. Ему опять подумалось, насколько же работа горняка интересней его работы. Эти люди делают основное, а он лишь обязан быть им полезным. В его работе должна быть честность, искренность, — это главное. Иначе эти люди обойдутся без него. А вот он без них не может. После разговора с Сиротинским он решил быть дотошным, чтобы его уже не обвели вокруг пальца. Только в таком качестве он нужен этим людям, и это давало ему уверенность во всем, что он собирался делать.

Он с удовольствием натянул поверх своей одежды брезентовую куртку и жесткие штаны, сел и начал неумело наворачивать на ногу портянку. Народу все прибывало. В одежде и в спецовке Андрею стало жарко. Обуваться было неловко. Одевавшийся рядом с ним худой жилистый горняк посмотрел, как он мучается с портянкой, и посоветовал:

— А рубашечку-то снял бы. Не простираешь потом.

— Да ну! — отмахнулся Андрей.

— Видать, новый… На какой?

— Чего? — не понял Андрей.

— На горизонт какой? К кому?

— А-а. Нет, я так.

Горняк обулся, встал и сложил свои вещи в узенький шкафчик. Потом натянул через голову просторную, мягкую, очень застиранную рубаху и стал надевать куртку.

— Стой, стой! — не вытерпел он, глядя, как Андрей обувался. — Ну что так у тебя получится? Через два часа все ноги побьешь. Давай все обратно.

Он заставил Андрея снять сапог, присел рядом и ловко, удобно завернул его ногу в портянку.

— Ну, лучше так-то? Давай другую.

Потом он посоветовал вправить брюки в сапоги, а голенища чуть отвернуть вниз. Взяв каскетку, он что-то быстро подправил внутри, где была тряпичная подкладка, и когда Андрей надел ее, то почувствовал, как она мягко и крепко обняла голову.

— Ну вот, порядок, — одобрительно оглядел его горняк.

Андрей и сам почувствовал, что у него вид заправского горняка.

— Откатчиком, что ли?

Теперь, после всего, что этот человек для него сделал, Андрей считал неудобным отмалчиваться. Когда они вышли из бытовки и направились к возвышавшемуся неподалеку копру, Андрей достал удостоверение, которое, переодеваясь, не забыл переложить поближе.

— Из реда-акции, — с заметным оттенком разочарования протянул горняк. — Тогда тебе на пятый надо. К Малахову.

— Да, да! — обрадованно подтвердил Андрей.

— Сейчас все к нему, кого ни спросишь. Как на святую икону молятся. Ну и охмуреж! Так-то и безрукий рекорд поставит.

Андрей решил, что для начала лучшей встречи и желать нельзя. Однако горняк на расспросы журналиста ответил кратко и загадочно:

— Да что вы меня выспрашиваете? Вы с народом поговорите. Люди ж не слепые, всё видят, всё понимают. Рекорд… Вот возьмем, однако, да напишем в Москву. Будет им тогда рекорд! — И, словно забыв о журналисте, пошел своей дорогой.

Андрей пожалел, что откровенного разговора не получилось. Видимо, он еще не умеет расположить к себе людей. Но главное было сделано — Андрей выяснил, что Сиротинский прав: на руднике и в самом деле неблагополучно. Только с какого же конца приступить к делу?

Горняк, не пожелавший разговаривать с Андреем, быстро уходил вперед. Раза два он оглянулся, — Андрей это заметил. Потом горняк отыскал какого-то человека, идущего в многолюдном потоке одинаково одетых в спецовки людей, поздоровался, уважительно тронув козырек каскетки. По тому, что человек замедлил шаг, а затем оглянулся раз и другой, Андрей догадался: горняк рассказывает о нем.

Человек остановился и стал ждать, когда подойдет журналист.

— Я случайно узнал, что вы из редакции, — сказал он. — Здравствуйте! Если уж довелось встретиться, то мне хотелось бы поговорить, если, конечно, вы богаты временем.

Андрей с готовностью ответил, что он очень рад. Человек протянул руку и представился: инженер Иванцов.

— Видите ли, — говорил инженер Иванцов, заметив впечатление журналиста от его рассказа, — я сам одно время был под огромным обаянием этого человека. Да это и не удивительно. Семашко очень крупный и знающий инженер. Прибавьте ко всему, что он умен. Но есть у него один, казалось бы, маленький грешок — любит блеснуть, прогреметь. Ему всегда хочется быть первым. Быть выше всех, ярче всех, виднее всех.

— За счет других? — уточнил Андрей, переворачивая исписанную страницу блокнота.

Вместо ответа инженер пожал плечами.

— Вы хорошо знакомы с горным делом? Ну, я немного получше. И должен сказать вам, что горное дело требует особенно перспективного мышления. Горный инженер обязан смотреть на несколько лет вперед. Он должен готовить фронт работ тем, которые будут на руднике через два-три года, а то и больше. Так оно ведется, так оно было и у нас. И вот пришел Семашко. Разумеется, от него ждали, что он проявит себя. И он решил блеснуть: вытянуть полугодовой план, вывести рудоуправление из прорыва. Но как? Каким путем? А вот как. Он совсем забросил подготовительные работы и все силы двинул на добычу. Только на добычу! Короче, Семашко начал уничтожать запасы будущего. Все его внимание — только на сегодняшний день. Лишь бы прогреметь, лишь бы выдвинуться! А без подготовительных работ он стал как бы пожирать сам себя, причем с головы. Образно говоря, он сейчас проматывает основной капитал рудоуправления, потому что до него подготовительные работы плохо ли, хорошо ли, но все же велись. А что он будет делать через полтора-два года, когда сожрет то, что было подготовлено до него? Ведь для будущих успехов у него совсем нет почвы. Совсем! Это же все равно что с блеском выполнить мясопоставки, пустив под нож все поголовье скота.

— Да-а… — протянул Андрей, не переставая записывать.

— Как, страшновато? — спросил Иванцов. — А вот Семашко, заметьте, это совершенно не пугает. Спросите: почему? Да потому, что он надеется к тому времени быть уже в другом месте. Выше! А после нас, рассуждает он, хоть потоп.

— Трамплин? — Андрей одним глазом остро глянул на своего собеседника.

Инженер утвердительно кивнул головой.

— Вам не приходилось слышать, как хозяйничал здесь в свое время Лесли Уркварт? Поинтересуйтесь. Очень показательно для хищников. Уркварт рвал где погуще, он выбирал только лакомые куски. В отвалы шла ценнейшая порода. Уркварт знал, что рано или поздно, но его вышибут отсюда, поэтому его нисколько не беспокоило, что он оставит после себя. И вот задайтесь теперь вопросом: а чем Семашко лучше его? Чем?

— Американец… — проговорил Андрей, прижав кончик карандаша к губам. — Кое-кого у нас его хватка приводит в восхищение. Я сам слыхал.

Иванцов сразу поскучнел.

— Недавно у нас состоялась городская партконференция, — сказал он. — Я, если вы не слыхали, попробовал выступить. Ах, слыхали? Но почему-то ваша газета сочла нужным лишь помянуть мою фамилию: «Иванцов и др.». Поймите меня правильно. Мне-то все равно, могли бы и вообще не упоминать, я не тщеславен, но ведь… вы ж понимаете! А кстати, вас-то кто надоумил заняться этим? Или вы пока так, без всякого задания?

— Почему же! — запротестовал Андрей. — У нас в редакции… вообще… прекрасно отдают себе отчет! Но, понимаете ли… Как бы это вам… поконкретней?

Иванцов подождал, не последует ли чего действительно конкретного, не дождался и погасил едва заметную усмешку.

— В общем, так. Вы беретесь за серьезное дело. Хватит ли только силенок? Не задумывались? Во всяком случае, вот вам мой совет: не торопитесь. Боже упаси! Поживите на руднике, потолкайтесь, вживитесь. Это вообще интересно. Ну, а если я вам чем-нибудь буду полезен, пожалуйста — обращайтесь без стеснения. С удовольствием помогу, подскажу, познакомлю с нужными людьми. И не благодарите меня, дело у нас общее.

Задание Сиротинского давалось нелегко. Рано утром, наспех побрившись и попив чаю, Андрей отправлялся на рудник. Вместе с утренней сменой он опускался на горизонт, и день напролет проходил в знакомствах, наблюдениях, долгих дотошных разговорах. К нему уже привыкли на руднике, узнавали, и у него появилось ощущение, что он является сюда, как на работу.

Несколько раз он звонил в редакцию прямо с горизонта, снимая тяжелую грубую трубку рабочего телефона. Захватить на месте Нечитайло было невозможно, и Андрей разговаривал с Сиротинским. Потом он стал звонить сразу в секретариат.

— Ты сиди, сиди, — утешал его Сиротинский. — Надо — год сиди. Никто тебе слова не скажет. Ну как, двигается?

— Пока интересно, Яков Ильич. Для меня тут как новая планета открывается. Честное слово!

— Вот и вникай. Ну, завтра тоже позвони. Надолго но пропадай.

Сиротинского, как всегда, подпирали дела по номеру, и разводить долгий разговор ему было некогда.

Постепенно из всех, с кем довелось разговаривать на руднике, Андрей выделил несколько человек. Эти люди знали больше других и помогли ему увидеть подоплеку будущего рекорда. Инженер Иванцов был прав, обрисовав в общих чертах несложную махинацию рудничного начальства. За те дни, что Андрей провел на пятом горизонте, он лишь убедился в этом.

По совету Иванцова он несколько раз вызывал на откровенный разговор начальника смены Михеева. Не доверяя незнакомому, случайному на руднике человеку, Михеев сначала дичился, отговаривался нехваткой времени, однако, привыкнув к тому, что настырный газетчик не вылезает с рудника, стал откровеннее.

— Перед людьми неудобно, — признался он в самый последний раз, когда у Андрея вроде бы весь материал был собран. — Если бы все честь по чести…

— Но чем-то встретить праздник надо? — допытывался Андрей, иногда сознательно вставая на позицию Семашко, чтобы вызвать собеседника на возражения. В первые дни ему иногда и на самом деле казалось, что сам факт установления рекорда имеет агитационное значение.

— Оно конечно… — тянул Михеев, — к празднику человеку всегда понаряднее одеться охота. Ну, а если уж откровенно говорить, товарищ корреспондент, то сейчас мы День шахтера ничем громким встретить просто не в силах. Так быстро рекорды не делаются. Не делаются, дорогой товарищ! Это же все равно, сказать к примеру, если бы мы вздумали брать Берлин и стали бы наступать от Сталинграда одной узенькой полоской, коридорчиком таким… Я понятно говорю? Воевать-то вам, гляжу, не приходилось.

— Гульнем, а там хоть в гроб ложись! — добавил низенький усталый откатчик, появившийся во время разговора.

Они сидели в небольшой комнатке, где перед началом смены происходят раскомандировки. Отсюда Андрей и в редакцию звонил. На шатком столике перед Михеевым стоял черный ящичек, такой же, какой запомнился Андрею в кабинете Семашко. Несколько раз начальника смены вызывали, приказывая доложить, как идет проходка. Михеев отделывался скупыми, вялыми словами. Андрей подумал, что ему следовало если не догадаться обо всем, то заподозрить еще в первый день, когда из ящика на столе Семашко послышался далекий хмурый голос начальника смены с пятого горизонта.

«Наука! Но теперь-то уж!..»

Он уезжал с рудника не только с распухшими от записей блокнотами, но и с сознанием, что получил урок настоящей жизни. И ему не терпелось засесть за работу, склониться в тишине и одиночестве над стопкой чистых листков бумаги.

И снова бессонная ночь. На этот раз не было бессильных метаний по комнате. Сегодня Андрей знал, о чем пишет. После всего, что довелось увидеть и услышать на руднике, фразы ложились легко и плотно. Андрей чувствовал, что статья получается, и если временами ему приходилось зачеркивать целые абзацы и, подумав, писать заново, то это шло лишь от поисков более точных слов. Зачеркивая и переписывая, Андрей впервые узнал, какое удовлетворение приносит перечеркнутая и сжатая до нескольких коротких фраз страница.

Но вот статья закончена. Андрей ровным четким почерком переписал ее заново. После долгого, но увлекательного напряжения он чувствовал легкую усталость и желание работать еще. Он был возбужден работой, возбужден тем, что статья удалась. Спать не хотелось.

Он вышел на крыльцо и, привыкнув к темноте, прислонился к столбику навеса. Из окна его комнаты падал поздний свет, на растоптанных грядках можно было разглядеть засохшие стебли цветов. От ощущения удачи хотелось думать, и думалось легко и необычно. Он думал о том, что все люди говорят о счастье и никто не может сказать точно, в какой миг он достиг самого великого счастья в жизни. Почему-то все время кажется, что самое большое счастье еще впереди. И так получается, что на погоню за ним уходит вся жизнь, и это хорошо. Хорошо, потому что интересно жить, когда знаешь, что счастье твое постоянно перед тобой.

Решив все-таки соснуть часок и укладываясь в темноте в постель, Андрей подумал, что Сиротинскому, должно быть, понравится, как удачно получилось у него со статьей…

— Однако ты востер! — удивился Сиротинский. Он ожидал, что Андрей, как обычно, позвонит с рудника, а не заявится в редакцию, да еще с готовой статьей. — Ладно, оставь. Вечером будем смотреть вместе.

— Может, пока на машинку отдать, Яков Ильич?

— Иди, иди, работай, — отмахнулся секретарь. — Опять мне номер запорете! А статью оставь, пускай пока полежит. Вот освобожусь, будем читать.

Андрей вышел из секретариата.

День прошел в томлении, в беспокойном ожидании вечера, когда будет окончательно утрясен номер. Несколько раз он заглядывал в секретариат. Сиротинский сердито орудовал над макетами. Андрей осторожно прикрывал дверь.

Побродив по отделам, Андрей вспомнил о Викторе и сел к телефону. О Павле за все эти дни он старался не думать. Больше всего он опасался встретиться с ним где-нибудь на руднике. Тот, конечно, удивится и станет спрашивать, а что ответить? Андрей почему-то все время помнил, как веселился директор рудоуправления на дне рождения Лины. Обидится Павел за своего шефа. Поэтому и не хотелось пока ни встреч с Павлом, ни разговоров. Потом разве, когда статья будет напечатана.

Небрежно, ленивым пальцем, Андрей набрал знакомый номер. Виктор оказался как раз в учительской, возликовал, узнав его, и набросился с упреками: не звонит, не заходит, совсем загордился! Андрей устало ссылался на дела.

— Что-нибудь, разумеется, эпохальное?

— Слушай, иди ты со своими подначками! Не надоело еще?

— Ладно, ладно, не задирай нос!

Во второй половине дня заявился отдыхавший после ночного дежурства Нечитайло, выспавшийся, выбритый, свежий. Андрей поинтересовался, как у него дела со статьей Семашко. Оказалось, статья уже готова, осталось только съездить в рудоуправление подписать.

— Нечитайло! — раздался зычный голос Сиротинского. Секретарь слышал, как прошел Мишка: промышленный отдел был напротив секретариата.

— Ох-хо-хо! — потянулся Мишка, как бы сбрасывая разнеженность. — Начинается.

— Нечитайло! — нетерпеливо рявкнул Сиротинский.

— Да иду, иду, — отозвался Мишка и побежал.

Ближе к вечеру Андрей стал ловить Порфирьича и спрашивать, все ли макеты готовы. Верстка по обыкновению затягивалась. Наконец выпускающий сказал, что получил последний макет и передовую. Сиротинский освободился.

Когда Андрей вошел в накуренный секретариат, Сиротинский читал его статью. Горела настольная лампа, при зеленоватом свете лицо секретаря выглядело особенно утомленным. Андрей, весь подобравшись от ожидания приговора, осторожно опустился на стул. Пока все вроде шло хорошо. Сиротинский медленно откладывал прочитанные страницы и одобрительно хмыкал. Но вот он начал потирать бритую голову, потом взял себя за подбородок. Андрей насторожился. Последние две странички секретарь лишь пробежал глазами.

Андрей смотрел, как Сиротинский медленно, не поднимая глаз, складывает странички, поправляет их, подравнивает.

— Что ж, кажется, я могу тебя поздравить, Андрей. Да, да, серьезно. Есть у тебя в статье тот настрой мыслей, который я, например, больше всего ценю в человеке. Больше всего! Это тот, я бы сказал, высший дар, который дает человеку счастье во всем — в работе, в любви, в несчастье даже, если хочешь Это одухотворенность. Одухотворенность, понимаешь? — Сиротинский взволнованно потряс кулаком.

Андрей, невольно заражаясь его волнением, кивнул.

— Без этого дара все, что человек ни делает, мерзость. Порадовал ты меня, Андрей. Молодец.

Сиротинский бережно перелистал несколько страничек.

— Яков Ильич… — У Андрея осекался голос.

— Подожди, Андрей. Это еще не все.

Сиротинский помолчал, как бы собираясь с мыслями.

— Видишь ли, я не могу еще признать эту статью готовой на все сто процентов. Понимаешь?

Ухнуло и покатилось куда-то сердце. Глядя в усталое лицо секретаря, Андрей медленно покачал головой.

— Не расстраивайся, я тебе сейчас все объясню. Понимаешь, твоя статья сейчас похожа на-а… эдакий пирог, что ли. Корка есть, а начинки нету. Пирог без начинки. Понимаешь? Ну как же! Ты дал только выводы, и отличные выводы. Я просто поражен, что у тебя так остро, политически остро получилось. Но это только выводы, Андрей. А основание для них где? Где факты? Где доказательства?

— Но, Яков Ильич! Тогда же получится вот эдакая статьища! У меня куча фактов!

— Так где же эта куча? Давай ее сюда! Пиши обстоятельно. Доказывай, доказывай и доказывай! Учти, ты обвиняешь людей в больших грехах. Не подходи к этому легко. Собери факты, тысячу фактов. А если собрал — изучи их. И боже тебя избавь хоть от малейшей ошибки!

Андрей молчал. Вчера, работая над статьей, он почти не притронулся к своим исписанным блокнотам. Факты, казалось, будут лишь загромождать статью, сделают ее растянутой, потребующей слишком много места в газете. Положение на руднике представлялось ему настолько ясным, что при переписывании статьи он поколебался, но все же вычеркнул еще кое-что как раз из того, о чем говорил сейчас Сиротинский.

— Смотри, ты пишешь, что к Малахову согнали почти весь порожняк, что его бригаду непомерно раздули, что остальные бригады вынуждены простаивать. Так проиллюстрируй же это! Дай сценку в бригаде, которая простаивает. Я уверен, что рабочие там так честят начальство, что этому Семашко только икается.

— Точно. — Андрей невольно улыбнулся, вспомнив, что ему довелось услыхать на руднике.

— Вот видишь! Назови также хотя бы количество тех людей, которые сейчас работают на бригаду Малахова, но потом не будут названы. Так сказать, мертвые души. Я понимаю, для этого тебе придется побывать в бригаде Малахова, а тебе не хочется даже встречаться с ним. Я понимаю. Но надо. Надо, Андрей. Ты бы, кстати, взял карандашик и кое-что записал. Потом это тебе может пригодиться.

Андрей вспомнил, что, в самом деле, видеть Малахова, с которым он познакомился еще в первый приход, в кабинете директора рудоуправления, ему было как-то неловко, неуютно: будто он в чем-то виноват перед бригадиром. Однажды Малахов появился в раскомандировочной у Михеева, поговорил насчет порожняка и быстро ушел. Журналиста в спецовке он, скорее всего, не узнал, да и не приглядывался, и Андрей был этому только рад.

— Спасибо, Яков Ильич. Вы не думайте, я ничего. Какая тут обида? Я сам как-то чувствовал…

— Ну вот и хорошо. Вот и молодец! Бумага у тебя есть? На, держи. Значит, пойдем дальше. Смотри, у тебя здесь вольно или невольно, но основная тяжесть удара падает на Малахова и, как ни странно, на этого… на начальника участка. Позволь, дорогой, они что, сами все это затеяли? Называй настоящих виновников! Ты же толкался на руднике не день и не два. Я представляю, сколько там позаписывал! Так почему же ты утонул в фактах? Высунь башку, отдышись, раскинь мозгами трезво.

Андрей, соглашаясь со всем, что говорил ему Сиротинский, быстро записывал.

— И вот теперь мы подходим к главному, дружок. Ты, конечно, копнул там, но неглубоко копнул. Очень неглубоко. Это я тебе как на духу говорю. Куда, спрашивается, смотрит партийная организация рудоуправления? Ты разве не подумал об этом? А профсоюзная? А комсомольцы? Комсомольцы-то чего не поднимут шум?

Андрей бросил писать и с сомнением поднял голову:

— Яков Ильич, это же…

— Это большой труд, Андрей, — Сиротинский покивал бритой головой. Чуть припухшие усталые глаза его смотрели ясно и строго.

— Боюсь, что это мне не под силу, Яков Ильич, — признался Андрей.

— Под силу. Только не отчаивайся. Не отчаивайся и не торопись. Ты хотел взять Семашко голыми руками. Пришел, увидел, победил. Нет, Андрей, это враг умный. Очень умный.

— Враг? — переспросил Андрей.

— А ты думал кто? Конечно. Кстати, ты очень хорошо пишешь об этом в статье. Но учти еще вот что. Семашко не одинок. Он не может быть одиноким. Он, как раковая опухоль, начинает давать метастазы. Иными словами, у него рано или поздно находятся помощники. Одни из них, этих помощников, такие же прохвосты, которые прекрасно отдают себе во всем отчет и все-таки идут на преступление. А вот другие поступают по вере. Поскольку Семашко умен, он заставляет поверить в себя, в правильность своих поступков. Вернее сказать, лозунгов. Ведь лозунги-то у него в общем правильные. И находятся люди, которые верят в Семашко и слепо идут за ним. И вот тут, Андрей, нужно быть осторожным. Нельзя всех валить в одну кучу. И вообще заруби себе на носу, заруби это крепко, на всю жизнь: семь раз отмерь, один раз отрежь. Золотое наше правило. Печатное слово — тяжелое, им и убить недолго. В руках у нас огромной силы оружие, и твоя ошибка может стоить многого. Может быть, даже и человеческой жизни. Всякое бывает.

Сиротинский ласково посмотрел на молодого сотрудника.

— Ну, чего повесил голову? Расстроился?

— Да как вам сказать, Яков Ильич. Не то слово — расстроился…

— Работы испугался?

— Нет, не это!

— Так что же? Говори.

— Понимаете… Вот вы говорили о людях, которые всем сердцем верят в Семашко. Вернее, его лозунгам. Но значит, они верят во что-то большее, чем Семашко?

— Ну, ну, — подталкивал Сиротинский.

— Так не получится ли, что мы убьем в них эту веру? А?

Сиротинский рассмеялся:

— Ты сейчас рассуждаешь, как утешитель Лука. А если говорить серьезно, то разве обман когда-нибудь скроешь? Рано или поздно, а он все равно выплывает. Значит, наш долг — открыть людям глаза на обман. Прямо, честно. Потому что это в интересах будущего, в наших же общих интересах. Понимаешь? И читатели тебе только спасибо скажут. Вот, скажут, дал Чернявин! А, не думалось об этом? — улыбнулся секретарь.

— Да ну вас! — засмущался Андрей. — Скажете тоже.

— Ничего, все мы были молоды. Мне, брат, тоже мерещилось, что читатели по утрам будут искать в газете только мою фамилию. Страшного в этом нет. Скорее наоборот. Если человек взялся за перо с чистым сердцем, он не может писать без того, чтобы не знать, как к его работе относятся читатели. Он не сможет без этого жить, потому что его работа представляется ему смыслом всей его жизни. Только циник может относиться к этому чисто потребительски. Изломанный человек, у которого цинизм прикрывает душевную пустоту.

Андрей вспомнил о своем разговоре с Пискуном, когда предлагал серию критических заметок на городские темы, подумал — сказать или нет? — и промолчал.

— Статью мне забрать? — спросил он.

— Да, конечно. — Сиротинский протянул ему исписанные листки. — Возьми и поработай по-настоящему. Я считаю, что тебе страшно повезло. Ты здорово начинаешь. Это же великолепный экзамен.

Польщенный Андрей поднялся.

— Яков Ильич, а все же дело может так повернуться. Скажут: против чего же вы выступаете? И в какое время? Ведь рекорд задуман как показ трудового энтузиазма наших горняков.

— Ну, дорогой, на всех дураков богу не намолишься! Правильно, мне приходилось, а иногда и сейчас приходится выслушивать такие обвинения. Но важны же твои убеждения, твоя вера! Скажи, тебе не приходилось видеть человека с заштопанными, скажем, локтями, носками, в починенной рубашке? И что же? Правильно, все нормально. Так уж складывается у человека. Но ведь найдутся и такие, кто покосится, а то и хихикнет, пальцем ткнет. Так вот и в нашей работе. Я, например, ясно отдаю себе отчет, что на костюме Советской власти есть еще довольно заметные заплаты. Но не надо забывать, что заплаты эти на местах штыковых ран и пулевых пробоин, пороховых ожогов. Перед этими заплатами надо шапку снимать! Но в то же время на этом костюме есть, бывают еще такие, знаешь ли, пятнышки, которые прямо-таки необходимо вывести. Их не должно быть, понимаешь? И если костюм с заплатами нам еще порой не по средствам сменить на новый — у нас есть заботы, есть расходы поважнее, — то уж пятнышки мы просто обязаны вывести, как аккуратные, чистоплотные люди. И я не хихикаю над заплатами, как это порой еще делают некоторые. Но я указывал и буду указывать на досадные пятна, как указал бы на них другу, хорошему знакомому, а то и просто прохожему. Ты не согласен с этим?

— Что вы! — воскликнул Андрей.

— А раз так, то иди и работай. Работай и ничего не бойся.

— Да я не боюсь, Яков Ильич!

— Иди, я тебе сказал. Иди. Работнички, черт бы вас побрал! Что сегодня сдал ваш отдел? Крохи. А что мне завтра в номер ставить?

— На машинке есть материалы, Яков Ильич. Мы же не виноваты!

— Ладно, разговорился. Все вы не виноваты. Ступай! Мне тут еще надо посидеть, кое-что подготовить. А там, глядишь, и полосы на читку понесут.

— До свиданья Яков Ильич. Спасибо.

— Иди, иди. Будь здоров… Да, вот что! Если опять придется торчать на руднике — звони. Звони почаще. Стесняться тут нечего. Договорились?.. Ну, двигай!

Обшарив карманы, Андрей подсчитал остатки зарплаты, отложил на автобус и прикинул: обед получался скудный — или первое и котлеты, или те же котлеты и компот. Лучше взять борщ и котлеты, без компота можно обойтись. Андрей вошел в знакомую рудничную столовую и стал проталкиваться к кассе. Он угадал в обеденный перерыв. Народу в столовой было много — служащие рудоуправления и рабочие подсобных цехов. Андрей удивился, увидев, сколько у него здесь знакомых. Журналиста узнали и, как гостя, пропустили к стойке без очереди. С двумя дымящимися тарелками на подносе он стал выбираться к свободным столикам.

— Здравствуйте, — окликнул его чей-то голос. Андрей на мгновение оторвал от тарелок напряженный взгляд.

— О! — Он узнал Иванцова. — Здравствуйте! — Бережно опустил поднос на столик. — Тоже обедать?

— Наше время, — улыбнулся Иванцов.

— Приходите сюда. Я придержу для вас место.

— Спасибо. А вы, я вижу, у нас устроились основательно.

— Да, знаете ли. Но сегодня немного не рассчитал и попал в неудачный час.

— Одну минутку, — сказал Иванцов, высмотрев кого-то в очереди. — Я сейчас.

Вернулся он очень быстро. Поставил поднос и стал переставлять на столик полные тарелки. Поискал, куда бы девать пустой поднос, и прислонил его к ножке стола.

— Ну, как ваши дела? — поинтересовался он, усаживаясь и разламывая толстый ломоть хлеба.

Спасибо, пока неплохо.

— У Малахова были?

— Да, только что.

Иванцов жадно откусил хлеб, зачерпнул из тарелки и поперхнулся, закашлялся, обжегшись борщом.

— Фу-ты, дьявол, как горячо! — Вытер глаза, — Скажите, как вам показался Малахов?

Он опустил ложку, ожидая, что скажет журналист.

— М-м… Знаете, я вынес впечатление, что это очень порядочный и честный человек.

— Безусловно! — с удовольствием подтвердил Иванцов, снова принимаясь за еду. — Это хороший бригадир, хороший горняк. Он искренне верит, что его рекорд будет отличным подарком к празднику, и он горы свернет. Это у него от души. Семашко знает, на каких струнах играть.

Некоторое время они ели молча, потом Иванцов сказал:

— Собственно, и начальника участка тоже можно понять. На него всей мощью давит сам Семашко. Деваться ему некуда.

Ну, на этот счет у Андрея теперь было свое мнение. Михеев откровенно тяготился своей вынужденной ролью, послушной пешкой в планах директора рудоуправления он быть не хочет и в конце концов не станет. Когда Андрей снова появился на руднике, Михеев встретил его более чем сердечно:

— Что, опять к нам? Чего еще не раскопал? А мы-то все ждем, что вот-вот выстрелишь!

— Так уж сразу… — усмехнулся Андрей, усаживаясь за шаткий столик напротив начальника участка и осматриваясь в убогой обстановке раскомандировочной. — Сначала надо зарядить как следует.

— Так заряжай, чего тянешь? Чего тебе еще? Поможем давай!

Так что Михеев со своими людьми теперь союзник, и Андрей был уверен, что союзник надежный.

Иванцов поставил на соседний столик пустую тарелку из-под борща.

— А знаете, — признался он, — я вначале подумал, что вы по молодости начнете рвать с кондачка. А с Семашко это было бы гибельно. Чтобы бороться с ним, нужен опыт, и еще какой!

— Скажите, пожалуйста, — спросил Андрей, — а вы не пробовали как-нибудь поговорить с ним по душам? Не как подчиненный с начальником, а просто как человек с человеком?

Иванцов неожиданно рассмеялся:

— Это с Семашко-то? — Махнул рукой. — Видите ли, мы с уважаемым Николаем Николаевичем предельно вежливы. Понимаете? Предельно! Он даже считает своим долгом обязательно передавать привет моей супруге. Но я-то, — Иванцов усмехнулся, — прекрасно понимаю, что, будь его воля, он меня бы в два счета… Однако шум поднимать совсем не в его интересах. Не мальчик же, понимает, на что идет.

— Да-а… — Андрей задумчиво ковырял котлету.

— Послушайте, а почему вы не взяли себе третье? Хотите, я поделюсь с вами компотом?

— Что вы, что вы! Спасибо! — Андрей смутился и выскочил из-за стола, не доев котлеты. — Я очень тороплюсь… Мне нужно, мы договорились… Извините.

— Значит, не забудьте, — сказал ему вдогонку удивленный Иванцов. — Я всегда готов помочь. Вы не забыли мой телефон?

— Спасибо. Мы обязательно увидимся.

В тот день Андрей уехал с рудника поздно. Теперь, кажется, все готово, можно садиться писать по-настоящему. Мысленно обдумывая статью, кое-что набрасывая в блокноте, Андрей решил назвать ее просто, без каких-либо выкрутасов: «За спиной ведущих». Это будет солидно. Он был уверен, что Сиротинскому такой заголовок понравится.

Виктор так пристально уставился на Павла, будто увидел его впервые:

— Так ты что, за этим и приехал? Только за этим? А мы-то, ослы, думали!.. Извини, я сейчас скажу маме, чтобы она не накрывала на стол. Признаюсь, мы ждали тебя гостем, по старой, как говорят, дружбе. И с женой… Так ты что, хочешь, чтобы статья Андрея не была напечатана? Чтобы он сам отказался от нее? Да как ты вообще решился предлагать такие вещи? Ты ему еще тридцать сребреников предложи! В лапу, как говорят теперь, сунь!

Павел, замкнутый, отчужденный, холодно спросил:

— Ты кончил? — Отвернулся. — Пустоголовые болваны, черт бы вас побрал! Я с вами говорю как со взрослыми людьми, понимаете? Андрей, ты-то, кажется, должен бы понимать… Ну Виктор, он всегда был… Но ты же на серьезной работе. Ты представляешь, что собираешься сделать? Нет, честное слово, я не понимаю! Когда я узнал, что ты не вылезаешь у нас с рудника, меня словно кипятком обварило. С ума, думаю, сошел! Андрей, это же гибель для тебя! Ты хоть об этом-то задумывался?

— Задумывался, — ответил Андрей. — Но ты, может быть, хоть присядешь? Честное слово, Евгения Васильевна так хотела тебя видеть, так старалась. И почему ты без Лины?

— Оставь свое фанфаронство! — окончательно вышел из себя Павел. — Разговор идет о серьезном деле!

— Слушай, — вмешался Виктор, — а почему вы так испугались этой статьи?

— Испугались? Кто испугался?

— Ну, ты, — пояснил Виктор. — Ты и, видимо, Семашко. Иначе, как я теперь понимаю, ты бы и не приехал.

— Перестань болтать! — отрезал Павел. — Все равно у вас ничего не выйдет.

— Что, опровержение напишете?

— Еще чего! Просто статью не напечатают, вот и все.

— Интересно знать, почему?

— Потому, что вы еще глупы и ничего не соображаете. Устраивает это тебя?

— Тогда зачем же ты приехал?

— Я приехал по старой дружбе, вот зачем. Предупредить. Дело может кончиться…

— Хороша дружба! — желчно рассмеялся Виктор.

— Слушай, ты… Вот ты подталкиваешь, подогреваешь Андрея, а хоть разок задумался бы над таким вопросом: почему это дело поручили именно Андрею? Он же без году неделя в редакции! Почему за это не взялся тот же Нечитайло? Или кто другой? А?.. Молчишь? Хорош, я вижу, из тебя друг!

— Господи, страху-то нагнал! Я аж весь затрясся!

— Андрей, я с тобой говорю! — крикнул Павел.

— По-моему, Виктор прав.

Павел, теряя последнее терпение, неистово воздел руки:

— Ну как с вами еще говорить? Да поймите же, идиоты, что рекордом бригады Малахова мы доказываем торжество нашей системы хозяйствования. Понятно это вам? Мы даем пример того, на что способен наш рабочий. Ведь это же все в канун праздника! Неужели и это до вас не доходит?

— Липа, — невозмутимо уронил Виктор. — Липа и демагогия. Дешевая демагогия, чтобы прикрыть преступление.

— Какое еще преступление? Ты думаешь, что болтаешь? Преступление… Побольше бы таких преступников!

Глядя, как он волнуется, мечется по комнате, Андрей молчал и упорно ловил его текучий, убегающий взгляд. Как ни бесился Павел, а заглянуть в глаза не давал. Наконец он не выдержал:

— Ты что, собираешься меня гипнотизировать?

«Эх, Пашка, Пашка… — подумалось грустно. — Как все переменилось».

— Так вот что, — сказал Андрей. — Ты бы поспокойнее. Ведь подготовительные работы вы запустили? Запустили. Совсем, можно сказать, прекратили. Это же факт.

— Подготовительные!.. — фыркнул Павел, но взгляд опять отвел. — Что ты понимаешь в нашем деле? Или ты думаешь, что Семашко такой уж дурак, что ничего не соображает? Просто переброска сил с одного участка на другой. Понятно и ребенку.

— Н-ну… допустим. Можно допустить. А порожняк?

— Что порожняк? Чего тебе там наболтали?

— Никто ничего не болтал. Успокойся. Но вот что странно: все бригады страдают от недостатка порожняка и только у одного Малахова все в ажуре.

— А ты что же, хотел, чтобы и у Малахова тоже?

— Я бы хотел, чтобы у всех было хорошо.

Павел издевательски поклонился и развел руками:

— Не можем-с! Пока не можем-с! Не позволяют, так сказать, мощности. Зависит не от нас.

— Плохо.

— А это вы скажите не мне, а кому-нибудь там! — Он выразительно ткнул пальцем вверх. — Мы же пока вынуждены протягивать ножки по одежке.

— Тогда о каком рекорде может идти речь?

— Может! — заверил Павел. — И еще как!

— Странно. — Андрей пожал плечами. — Это же, мягко говоря, натяжка. Искусственный результат.

— Не суди о том, чего не понимаешь!

— Я, конечно, не инженер, не специалист, но-о… черное от белого отличить берусь.

— Какое еще черное? Где ты увидел?

— Ну, как где? Работают-то у вас все, а результат собираетесь ссыпать в один мешок. Что, опять не так?

— В какой еще мешок? Чего ты болтаешь? Вот все вы крапивное семя! Все! Недаром вас и не переваривают. Не разберетесь ни в чем как следует, а строчите, строчите! Льете грязь!

Андрей с сочувствием покачал головой:

— У меня все как следует, дорогой. Теперь все как следует. И оставь, пожалуйста, в покое это самое крапивное семя. Положение, как ты сам прекрасно понимаешь, настолько ясное, что я удивляюсь, как этот твой разлюбезный Семашко, если только он действительно умный человек…

— Д-дубина! — с невыразимым презрением оборвал его вконец разозленный Павел. — Ты на кого замахиваешься? Да знаешь ли ты, что Семашко на самом прекрасном счету? Это же… Ты же ничего не понимаешь! И понимать не хочешь. Его от нас вот-вот заберут. Ему масштаб необходим, размах. Такие люди — редкость. А, да что с вами говорить!

— Тебя он что, тоже с собой возьмет? — спросил Виктор. — Или там такие у него и без тебя найдутся? Старайся — может, пристроит в багаже.

Павел побагровел.

— Ну, знаете!.. А хотя — черт с вами! Но потом пеняйте на себя! Слышите? И виноватых не ищите. Не найдете!

Он крутнулся на каблуках и вылетел из комнаты. Простучали на крылечке быстрые шаги, затем хлопнула калитка. Выглянув в окно, Андрей увидел у ворот знакомый черный лимузин директора рудоуправления.

— М-да… — огорченно проговорил он, когда дожидавшийся Павла автомобиль, подняв густую пыль, скрылся в переулке.

Из кухни неслышно появилась Евгения Васильевна.

— Поругались? — только и спросила она.

— Ах, оставь, мама! — в сердцах сказал Виктор. — Слыхала, кстати, о чем мы тут кричали?

Евгения Васильевна скупо улыбнулась.

— Очень кстати!.. Ну, кушать будете? Андрей?

— Только стакан чаю, — сказал убито Андрей.

— Я тоже, — добавил Виктор.

— Тогда я накрою на стол здесь.

— Не нужно, — возразил Виктор. — Мы придем на кухню.

— Тогда не задерживайтесь, — попросила она, выходя из комнаты. — Я наливаю.

— Слушай, — спросил Андрей, — а тебе не приходило в голову, что это у Павла искренне? Вдруг он на самом деле верит в это?

Виктор подумал и вдруг стукнул кулаком по колену.

— Тем хуже, — жестко сказал он. — Тем страшнее.

Вечером редакция затихла. Отослав дежурившего по номеру Чекашкина в типографию, Сиротинский смог приняться за статью Андрея. Отпечатанная на машинке, вычитанная, с аккуратно обозначенными абзацами, статья лежала на столе секретаря. Андрей помнил в ней каждую фразу, каждую запятую. Слова, перечитанные десятки раз, теперь казались ему лишенными всякого смысла.

Сиротинский взял статью в руки, глянул на последнюю страничку: сколько их всего? Одобрительно хмыкнул и стал читать. Андрей сидел напротив. Он не спускал глаз со склоненной бритой головы секретаря, с его пухлой нездоровой руки, лежавшей на страничках. Вот рука медленно поползла по столу, нашарила ручку и заученным движением обмакнула перо в чернильницу. Андрей невольно привстал: что там? Но нет, Сиротинский только яснее поставил точку, вздохнул и перевернул первую страницу. Слава богу!

О статье Андрея каким-то образом узнали в редакции все. Статья еще не была готова, а о ней уже шли слухи, и почти каждый сотрудник под каким-либо предлогом счел своим долгом поговорить с Андреем. Мишка Нечитайло, тот сказал ему напрямик:

— За большое дело взялся, старик. Смотри только, выдержит ли хребтина.

Андрей промолчал. Он знал, что Мишка выполнял «негритянскую работу» — писал за Семашко статью. Ясно, что теперь она могла сгореть. Но Мишка молодец: обычно скандальный, напористый, когда дело касалось его материалов, на этот раз никакого шума поднимать не стал.

Даже Варвара Ивановна Гнатюк и та зазвала Андрея к себе в отдел и поговорила с ним о каких-то пустяках.

— Смотри, — Сиротинский, не отрываясь от чтения поманил Андрея рукой, — у тебя здесь указана суточная добыча рудника.

— Да, есть, — вспомнил Андрей.

— Давай вычеркнем.

— Я не возражаю, Яков Ильич, — согласился Андрей.

Сиротинский густо зачеркнул строку — почти залил ее чернилами.

— Тут и без этого шуму хватит, — бормотал он, чистя перо. — Притом у тебя и так цифр достаточно.

— А что, шум может быть? — полюбопытствовал Андрей.

Увлеченный чтением, Сиротинский, казалось, не слыхал вопроса. Чтобы не мешать ему, Андрей не стал переспрашивать. Однако, переворачивая страницу, Сиротинский вдруг задумчиво произнес:

— Кто знает, брат, кто знает. Все может быть.

Андрей беспокойно вздохнул. Ему не верилось в предстоящие осложнения, хотя его предупреждали и Павел, и осторожный Мишка Нечитайло. Кажется, даже Варвара Ивановна Гнатюк пыталась намекнуть. Андрей не мог взять в толк: какие еще осложнения? Дело же ясней ясного!

— Ну, а конец у тебя не получился, — сказал Сиротинский, закончив чтение. — Заключительного аккорда нет. Ты это не почувствовал сам?

Он взял несколько последних страничек, быстро дергая одну за другой, пробежал их глазами и наконец нашел, что нужно.

— Вот, смотри. До сих пор у тебя просто здорово. А тут ты скис.

Андрей подошел к столу и стал смотреть из-за плеча секретаря.

— Ты тут бормочешь что-то насчет горсовета. Знаешь, как котенок, который украдкой слизывает сливки. Лизнет и оглянется. Смелее надо, яснее, четче. А то читатель смеяться будет. Вот, скажет, размахнулся так размахнулся! Давай-ка мы все это уберем, а напишем коротко и ясно.

Сиротинский размашисто перечеркнул последнюю страницу и стал быстро, твердо писать на обороте.

Время близилось к полночи, когда статья была готова. Последние страницы Андрей понес дежурной машинистке. Сиротинский устало опустил голову на руки. Вернувшись в секретариат, Андрей застал его в том же положении.

— Ох и угорел же я сегодня! — пожаловался Сиротинский, помотав головой и растирая виски. Глянул на часы: ждать, пока перепечатают, нужно было минут пятнадцать.

Сидели, молчали. За стеной щелкала машинистка. Сиротинский снова посмотрел на часы и длинно, до слез, зевнул.

— Андрей, ты что-нибудь сегодня сдал? — спросил он, вяло прибирая на столе.

— Кой-какие материалы подготовил, Яков Ильич. Все на машинке.

— «Кой-какие»… — передразнил Сиротинский. — Что мне толку в этих кой-каких? Ох, друзья, смотрите, доберусь я как-нибудь до вас!

Но усталость была столь велика, что больше он не сказал ни слова, прибрал на столе и снова положил голову на руки.

— Яков Ильич, — позвал Андрей, — а что, Нечитайло в самом деле начинал здесь с подчитчика?

Сиротинский ответил не сразу.

— Не знаю я, — сонно проговорил он, не меняя позы. — Говорят, да… Вообще-то он толковый парень. Только сломанный, как сорванная гайка.

Андрей вспомнил рассказ самого Нечитайло о так называемых погорельцах. Он и разговор сейчас затеял в надежде, что секретарь, разоткровенничавшись, скажет, на чем все-таки погорел Мишка. Но Сиротинский ответил уклончиво:

— Мало ли на чем может человек сломаться. Жизнь, она иногда такие пилюли подносит, что… знаешь? А лучше всего пошел бы ты посмотрел, скоро ли будет готово. Что-то машинистка затихла.

Андрей поднялся, но машинистка уже сама несла отпечатанные страницы. Сиротинский энергично провел рукой по лицу и повеселел.

— Ну что, благословляем в набор?

Андрей с удовольствием смотрел, как своим стремительным почерком секретарь начертал в углу первой страницы: «В набор. Корпус, 3 кв.» — и поставил неразборчивый завиток подписи.

— Все! — Сиротинский бросил ручку в ящик, запер стол. — День прошел. Еще один шаг к вечности. И летит же время!

Да, время летело — не угонишься. Но сегодня, после целого дня нетерпеливого ожидания, и теперь вот, возбужденный удачным завершением работы над статьей, Андрей ощущал неуемную бодрость, и ему хотелось, чтобы время летело еще быстрее. Ему не терпелось дождаться того часа, когда из типографии принесут длинные полоски гранок и он снова сможет перечитать десятки раз читанные строки своей статьи. Однако теперь эти строки будут набраны на линотипе и оттиснуты на станке, они покажутся ему чуточку чужими, но оттого более вескими, значительными.

На следующий день, торопясь на работу, Андрей столкнулся на редакционном крылечке со своим завом. Нечитайло был сердит. Расстроил его секретарь редакции.

— А что, Сиротинский уже на работе?

— Пошел он! Чего ему сделается? Сидит и орет. То дай, другое дай. Нашел негра. Скорей бы решалось дело с корреспондентом! Там хоть над своими материалами работать будешь. А тут все мозги высохли.

Ясно было, что Мишке хотелось отвести душу. Работник из него сегодня никудышный. Но Сиротинский-то! Ведь вчера ушел из редакции позже всех. И когда только спит человек?

— Пойдем, — предложил Мишка, — посидим где-нибудь, потреплемся.

— Не могу. Давай вечером?

— А ну тебя! — совсем расстроился Мишка. Андрей взбежал по лестнице.

В секретариате невыспавшийся Сиротинский составлял номер. Появлению Андрея он обрадовался.

— Давай-ка садись и помоги мне вычитать ленту. На, читай! — И он бросил Андрею рулончик телетайпной ленты.

— Что-то мало сегодня, — профессионально заметил Андрей, охотно принимаясь за работу.

— И слава богу, — сказал Сиротинский, не отрываясь от дела. — Сегодня своего девать некуда. Хоть на столбах клей.

С поручением секретаря Андрей справился быстро. Материалов ТАСС оказалось немного, из них для номера он отобрал сообщение о победе английских забастовщиков и несколько спортивных информации.

— Ты там… это самое, о футболе дай, — посоветовал Сиротинский. — Я сегодня радио слушал. Интересные матчи.

Андрей знал о слабости ответственного секретаря и сообщения о футболе отобрал первыми.

— Посылать в набор? — спросил он.

— Да, посылай, посылай. Чего ждать? Нечитайло! — вдруг рявкнул Сиротинский.

Андрей вздрогнул.

— Его нет, Яков Ильич. Поехал на предприятие.

— Знаю я это предприятие, — заворчал Сиротинский. — Слова не скажи!.. Чекашкин! — снова разнесся по редакции зычный голос секретаря.

Андрей слышал, как за стенкой, в отделе писем, поспешно загремел стулом пугливый Чекашкин. Сиротинского он боялся пуще огня.

— Ничего же нет на открытие полосы! — злился Сиротинский. — Чекашкин!

В секретариат вошел Пискун, как всегда свежий, отутюженный, благоухающий.

— Яков Ильич, — мягко заметил он издерганному секретарю, — ну чего вы как в окопе? Голосовая связь…

— Вам что? — сухо спросил его Сиротинский, подняв измученные глаза.

Тонко улыбнувшись, Пискун сделал вид, будто не замечает неприязни секретаря.

— Редактор поручил мне передать вам вот это. — Пискун положил на стол три длинные гранки. Андрей обомлел: это была его набранная статья. Значит, Сиротинский с утра поставил ее в номер, а редактор теперь снимает? Но почему?

— А что такое? — спросил Сиротинский.

— Не пойдет, — внятно сказал Пискун.

Сиротинский равнодушно произнес:

— Хорошо, оставьте, — и снова склонился над макетом.

Больше всего поразило Андрея это непонятное равнодушие секретаря! Пискун испытующе уколол Сиротинского взглядом, но нет, лицо секретаря было совершенно бесстрастно. Пискун вышел. Едва за ним закрылась дверь, Сиротинский швырнул ручку и разразился бранью:

— «Редактор поручил»… Небось уже с утра засел у него! Ну нет, уважаемые товарищи, этот номер не пройдет. Чего ты сидишь? — набросился он на Андрея.

— А что? Что я… — совсем обалдел Андрей.

— Что, что! Пошли!

— Куда, Яков Ильич?

— Как куда? К редактору.

Андрей вскочил. Сиротинский с остервенелым лицом управлялся с протезом. Наконец встал, похромал к двери.

— Ладно, сиди, — махнул он Андрею. — Сам все сделаю.

Андрей послушно опустился на стул. Ничего не соображая, он прислушивался к шагам секретаря в коридоре, затем хлопнула дверь редакторского кабинета. Андрей закрыл глаза и стиснул виски. Боже мой, ну почему так не везет? Ведь все вроде шло как по маслу. В последний момент… Мерзавец Пискун!

Сиротинский долго не возвращался. Андрей ждал. Он понимал, что спор сейчас перешел в высшие сферы, где ему делать нечего. Свое он сделал. Теперь в ход пошли какие-то иные соображения. Хотя Сиротинский настроен решительно. Чья же возьмет?

Из редакторского кабинета Сиротинский вернулся довольный, но такой запаренный, будто только что свалил тяжелейшую работу.

— На, радуйся! — Он бросил Андрею уже изрядно помятые гранки. — Теперь молись, чтоб не вылетела из полосы.

Андрей растроганно вытер глаза.

— Спасибо, Яков Ильич.

— Ладно, ладно, — оборвал его Сиротинский. — Ты вот лучше пойди да пошарь в папках. Или у Чекашкина спроси. Может, письма какие поступили. Твой охламон сегодня… того, так ты смотри не подведи его. Подготовь кое-что, сдай на машинку. И иди, иди, не болтайся тут! У меня еще весь номер впереди.

Редакционный день продолжался.

Андрей дожидался вечера, когда вторая полоса, на которой шла его статья, будет сверстана и он сможет посмотреть оттиск. Ждать до завтрашнего дня, когда выйдет свежий номер, у него не хватало терпения. Андрей пошел в типографию. У него было полное право потребовать оттиск — как автор одного из основных материалов номера, он обязан был прочитать его в полосе.

В типографии в эти вечерние часы был самый разгар работы. От линотипов, громоздких мудрых машин, несло жаром кипящего в их утробах металла. Пальцы линотиписток порхали над клавиатурой, набирая присланный из редакции текст. Девушки, сверяясь со страницей, лишь трогали клавиши с буквами, все остальное делала машина. Время от времени раздавался мелодичный звон: это очередная отлитая строка, еще горячая, соскальзывала в накопитель. Столбцы остывавшего набора поднимались наверх, там рабочие накатывали на них краску и делали оттиски на длинных лентах бумаги. Это — гранки.

Дальнейшая судьба набора была такова: по макету Сиротинского его распределяли на подставке, похожей на кухонный противень, вставляли туда клише и заголовки, затем крепко стискивали со всех сторон зажимами — получалась полоса, образ будущей газетной страницы. Потом эти полосы поступят к стереотиперам, к печатникам, с них снимут матрицы, отольют полусферические тяжелые болванки, которые и насадят на барабан печатной машины, но это будет уже под утро, когда готовый номер газеты дежурный редактор подпишет в свет, — пока же с газетной полосы делается первый оттиск.

Порфирьич, прекрасно понимая состояние Андрея, торжественно преподнес ему тиснутую вне очереди вторую полосу. Там на три колонки сверху донизу, стояком, была заверстана статья «За спиной ведущих».

— Заголовочек-то! — Порфирьич хвастливо щелкнул по полосе. — Рубленым кеглем, сам набирал. Угости-ка папиросочкой.

— Спасибо, Порфирьич. Только я не курю.

— Тьфу ты, все время забываю! Ну ладно, читай. Как негде? А вот в корректорской.

Андрею хотелось побыть одному, наедине со своей статьей, и он обрадовался, что в корректорской никого не оказалось. Взглянув на часы, он увидел, что корректор и подчитчица придут самое малое через час. Времени больше чем достаточно.

Он удобно устроился за обшарпанным столом, разложил клейкую от краски полосу и, не боясь запачкаться, принялся читать. Это было труднопередаваемое чувство — видеть и читать набранный на типографской машине собственный материал. Он был вроде бы и твой, но в то же время и не твой. Андрей узнавал строки, которые дались ему трудней всего, узнавал места, которые приходилось переписывать не раз и не два. Теперь все это выглядело одинаковыми ровными столбцами, теперь оно уже не зависело от тебя. И ты только смотришь со стороны, читаешь, узнаешь и не можешь избавиться от приятного чувства, что все это родилось в твоей голове, что твои руки писали это, зачеркивали, рвали и снова писали. Теперь уж все это позади. Молодец Сиротинский, молодец Порфирьич!

Звякнул телефон. Андрей, очнувшись от чтения, взял трубку. Далекий женский голос принялся отчитывать его: они там поумирали, что ли? Не дозвонишься ни по одному телефону! Пусть примут телефонограмму — завтра свет отключается с десяти утра.

— Кто принял? — спросил сердитый женский голос.

— Чернявин, — ответил Андрей. В трубке щелкнуло. Андрей ничего не понимал. Как так — отключается свет! Почему? Может быть, это чрезвычайное происшествие? Он взял прочитанную полосу и отправился искать Порфирьича.

— Так это обычное дело, — успокоил его выпускающий. — Зачем нам завтра свет? Среда, номер не верстается. Они каждую среду отключают.

Порфирьич забрал полосу.

— Ничего не нашел?

— Да вроде все в порядке.

— Понесу Сиротинскому, — сказал Порфирьич.

Андрею не хотелось уходить, он с удовольствием провел бы в типографии всю ночь. Но это выглядело бы смешным. Он и без того ведет себя как мальчишка. Андрей вышел на улицу. Хорошо бы сейчас кого-нибудь встретить. В минуты удачи человек всегда добр и щедр.

«Где же сейчас может торчать Нечитайло?» — соображал он, неторопливо направляясь по улице.

Соблазнительные запахи из кухни напоминали о необыкновенном дне. Вчера Андрей не удержался и поделился с хозяйкой радостью, — сегодня спозаранку тетя Луша принялась хлопотать. «А что, если пригласить кого-нибудь? Сиротинского, Мишку. Сегодня среда, день более или менее свободный. Виктору позвонить… Принято!» Андрей вскочил с постели. Сегодняшний номер газеты уже, конечно, вышел. Там на второй полосе трехколонный стояк. По дороге в редакцию его можно просмотреть в газетной витрине возле конторы связи. Отличный день! Андрей наспех оделся и вылетел из дома, крикнув тете Луше, что скоро вернется.

Было еще слишком рано. Спешили куда-то редкие прохожие. Над осенним парком, насквозь продутым стылым ветром, кружилось воронье. За озябшими деревьями занимался восход. Андрей шагал стремительно.

Газетная витрина стояла на самом бойком месте. По дороге на работу люди останавливались, быстро пробегали глазами наиболее интересные материалы и спешили дальше. Андрей знал, что обычно читается только четвертая полоса, где печатались телеграммы ТАСС из-за границы. Но сегодня… Представив толпившихся у витрины, у второй полосы, людей, Андрей даже похолодел от волнения. Нет, что ни говори, а статья получилась зубастая!

Торопился Андрей напрасно. Газетный киоск еще был закрыт, на витрине еле держался на трех гвоздиках отсыревший вчерашний номер. Вздрагивая от озноба, Андрей машинально просмотрел его. Знакомая картина — серость, ни одного интересного материала. Прав, тысячу раз прав Сиротинский. Ну что люди найдут в этом вот номере? Сплошная сухота, жвачка.

Он прошел по тротуару, взглянул на часы. Обычно газету вывешивала глухая, закутанная в несколько шалей старуха. Где же ее носит? Народ уже поспешал на работу. Андрей отошел в сторонку. Вместе с ним открытия киоска ждали трое или четверо. Он подумал, что, вывеси старуха газету вовремя, сейчас бы ее читали не только они, но и еще кто-нибудь. Спит где-нибудь старая. Проспала.

Услышав шум в киоске, Андрей нетерпеливо подбежал. Укутанная старуха ворочалась, раскладывая пачки центральных газет. Местной газеты, сказала она, нет.

— Как нет? — растерянно спросил Андрей. Его оттеснили от киоска. Ожидавшие вместе с ним, ничуть не удивившись, пошли по своим делам. Им-то что? Им в голову не могло ничего прийти.

Андрей с минуту ошеломленно стоял у киоска. Задержки быть не могло: вчера все сдали вовремя. Так почему газета не вышла? Неужели что-нибудь?.. Замирая от недобрых предчувствий, он побежал в редакцию.

Еще издали он увидел, как из редакции в типографию пронесся корректор с развевающимся оттиском полосы. Так и есть — что-то произошло. Андрей взбежал наверх и сразу же услыхал громкие голоса в секретариате. Дверь была распахнута, и злой голос Сиротинского слышен был чуть ли не на площадке.

— Это же дураку ясно, что все подстроено! — гремел Сиротинский. — Если уж он хотел снять, то почему не снял до отлива полосы?.. Нет, дождался, пока принесут на подпись в свет.

В секретариате сидели Сиротинский и усталый Порфирьич. Выпускающий еще не уходил домой. Увидев влетевшего Андрея, Сиротинский умолк.

— Яков Ильич… — только и мог произнести Андрей.

— Ну… Ты это самое… — сурово сказал ему секретарь. — Ты… не того. Твое тут дело десятое.

Андрей брякнулся на стул. Сиротинский сочувственно покряхтел.

— Эхма… Ну ладно, ладно, чего ты… Что там, Порфирьич, дальше-то?

Выпускающий, покосившись на Андрея, продолжал рассказывать. По его словам, подписывать сегодняшний номер в свет должен был Пискун. Когда ему принесли материал на подпись, он тут же позвонил редактору, поднял его с постели и заявил, что подписывать номер не будет, пока не снимут статью «За спиной ведущих», что он сейчас же станет звонить секретарю горкома. Редактор испугался.

— Слюн-тяй! — процедил Сиротинский.

Пискун сам пришел в редакцию. Он долго рылся в папках, подыскивая, что поставить взамен статьи Андрея, — на глаза ему попалась знаменитая чекашкинская «Как хранить картофель в зимних условиях». Она как раз подошла по размеру, ее и послали в набор.

— Анекдот! — Сиротинский ругнулся. — Так сказать, смелее критикуйте отдельные недостатки. Когда теперь все будет готово?

Порфирьич задумался.

— Считайте сами, Яков Ильич. Линотипистки и стереотиперы уже домой ушли. За ними рассыльная побежала. Хорошо, хоть корректоров успели задержать. Считайте: пока наберут, прочитают, выправят…

— Устроил он нам, ничего не скажешь!

В это время из типографии позвонил метранпаж: что делать, только что отключили свет!

— Как отключили? — взвился Сиротинский. — Хотя да, среда же сегодня!

Он бросил трубку. Номер был сорван окончательно.

Среда в редакциях городских газет вроде второго воскресенья в неделе. В среду газета не верстается, и в этот день в редакции обычно решаются все накопившиеся дела: проводятся летучки, производственные совещания. Профсоюзное или партийное собрание бывает в редакции только в среду.

В этот день редакционная жизнь сбивается с привычного лихорадочного ритма. На работу можно явиться с опозданием — этого постараются не заметить. Материал в секретариат нередко сдают под вечер, — в худшем случае попеняют: не могли, мол, пораньше? В среду в редакции удивительное затишье: не слышно окриков секретаря, машинки уже не стрекочут наперегонки и нет никакой беготни, потому что Нечитайло заливается куда-нибудь на целый день, а Порфирьич может не являться совсем, а если и придет, то празднично одетый, чисто выбритый — для него среда настоящий праздник, желанная отдушина в чуть ли не круглосуточной маете в остальные рабочие дни. В этот день Порфирьич, если забредет в редакцию, обосновывается в секретариате, и начинаются воспоминания из газетной жизни — казусы с секретарями, ошибки в газетах, похождения в командировках и многое другое, за что среду Андрей считал лучшим днем недели.

Однако в эту среду все пошло иначе с самого утра. Правда, и сегодня ни разу не раздался зычный голос секретаря, и сегодня машинки стрекотали без должного усердия, но какое-то ожидание чувствовалось во всем. Ионина и Пискуна с самого утра вызвали в горком, а ближе к обеденному перерыву вдруг раскричался на учетчицу писем тишайший Чекашкин, чего с ним никогда не бывало.

После того как позвонил метранпаж и сказал, что отключили свет, Порфирьич заявил, что теперь поправить положение немыслимо. Если даже редакция добьется, чтобы свет все-таки дали, то за это время остынут линотипы. Сиротинский подождал, не придут ли из горкома Ионин или хотя бы Пискун, и сам поехал в энергоуправление.

— А ты лучше всего мотай-ка из редакции, — посоветовал он Андрею, — Как куда? Иди куда хочешь. Потом придешь.

Сиротинский уехал, отправился соснуть на часок Порфирьич. Редакция опустела. Андрей посидел у себя в отделе, потом решил, что Сиротинский прав: в самом деле, чего здесь изводиться?

Из комнаты, где помещались отделы культуры и писем, вышла заплаканная учетчица. «Вот у человека тоже беда», — подумал Андрей. Через открытую дверь он увидел Варвару Ивановну Гнатюк. Развернув на столе газетный сверток, она обедала.

— Андрюшенька, — позвала она, — зайди-ка на минутку. Завтракал сегодня? Вот это зря. Садись со мной.

Маленьким перочинным ножиком Варвара Ивановна очищала желтый кривой огурец. Андрей засмотрелся, как вьется тонкая влажная стружка огуречной кожуры.

— Я понимаю, что не хочется, — говорила Варвара Ивановна. — А ты возьми и съешь через силу.

Она разрезала очищенный огурец на две дольки, присолила и принялась тереть их одна о другую.

— Чувствуешь, как пахнет? Аромат. Мертвый встанет! На, держи. Вот так. И возьми-ка еще вот это.

— Так что же вам-то останется, Варвара Ивановна?

— Обо мне не беспокойся. Ну, нравится? Это у моей хозяйки последние огурцы. Больше ни у кого в городе нет. А вот скоро у нее будет квашеная капуста — это, я скажу тебе, объедение! Я уж говорила Сиротинскому, он все в гости набивается… Куда он уехал?

— Яков Ильич? В это… в энергоуправление.

— Вон что! Да, да, сегодня же среда. Среда… — Варвара Ивановна притихла. — Эх, Андрюшенька, как же это тебя угораздило?

Андрей, снова вспомнив все, отложил надкушенный кусок. Разве полезет в горло?

— Черт с ними! — пробубнил он, ожесточаясь. — Пускай меня гонят с работы, пускай вешают, четвертуют, режут на куски! Но разве я в чем-нибудь не прав? Что-нибудь напутал, поступил против совести?

Глаза его искали, требовали ответа. Варвара Ивановна осторожно погасила горькую усмешку.

— А вот горячиться, Андрюшенька, не следует. Это, я тебе скажу, самое последнее дело. Ешь вот лучше, ешь.

— Что вы меня успокаиваете? Вы мне по правде, по совести скажите! В чем я не прав? И разве я один? Я же с десятками, если не с сотней человек переговорил. Михеева того же спросите…

— Ах, Андрюшенька, — опять уклончиво вздохнула Варвара Ивановна, — одно скажу: если бы все мерзавцы легко сдавали свои позиции, то насколько проще было бы жить! Не трави ты себя, голубчик, не надо.

— Голова кругом! — признался Андрей. — Не знаю, что и решить. А ведь меня предупреждал один человек! И знаете, с большой уверенностью говорил, что статья моя ни за что не увидит света.

— Постой-ка! — остановила его Варвара Ивановна и прислушалась. В коридоре хлопнула входная дверь, раздались неуверенные шаги. Оба они, и Варвара Ивановна и Андрей, напряженно ждали. Шаги все ближе. Наконец в комнату заглянуло знакомое лицо в очках.

— Простите, — пробормотал человек в очках.

— Витька! — радостно закричал Андрей. — Варвара Ивановна, извините, ради бога! Это ко мне.

— Господи, ну что за церемонии? — И Варвара Ивановна, облегченно вздохнув, принялась заворачивать остатки обеда и сметать со стола крошки.

— Витька, здравствуй! Вот уж кого не ожидал-то! Ты как здесь очутился?

Виктор понадежнее притворил дверь в кабинет. В темном безлюдном коридоре очки его блестели тревожно.

— Андрей, что случилось? Что у тебя произошло?

— Ах, и до тебя уже дошло!.. — Андрей опустил угасшие глаза. — Вообще-то, брат, неприятное дело. Но ты-то как узнал?

— Твой зав. Он, кстати, там сейчас, в кафе. Ты свободен?

— Да в общем-то… В общем-то, конечно. Боюсь, я теперь совершенно стану свободен.

— Ну, болтать пока незачем! Пошли.

В кафе, увидев Андрея, Нечитайло сочувственно покивал измятым лицом:

— Что, старик, не миновала и тебя чаша сия?

— Здравствуй, Мишка! — преувеличенно бодро отозвался Андрей, усаживаясь за столик. — Что это ты заказал?

Возбужденное состояние молодого сотрудника не укрылось от многоопытного Нечитайло, однако он сделал вид, что ничего не замечает.

— Торопиться тебе некуда, — говорил он, угрюмо нахохлясь над стаканом. — Был бы еще Крутов в горкоме, он бы все в пять минут решил. Ты его уже не застал? Ну, это человек был! А так дело в обком потянется, а там сейчас только этого не хватало — областная же конференция на носу! История длинная.

— Досадно, — сказал Андрей, — что свет отключили. Как нарочно все! Одно к одному!

Набрякшим глазом Нечитайло испытующе поглядел на Андрея.

— Ты что, — спросил он, — на самом деле дурной или прикидываешься? В этом-то и спасение твое, что свет отключили. Ну вот, он еще глаза пялит! Слушай тогда умных людей, зяблик, и мотай на ус.

— Мишка, ты несешь черт знает что! — возмутился Андрей. — Нашел спасение!

— А я говорю — слушай! — повысил голос Нечитайло. — Заткнись на минутку и слушай. Понял? Вот так-то. А то умники все, а ума не накопили… Сейчас для тебя что хорошо? А что все плохо! Да, да, это я тебе говорю! Номера нету и не будет. Все! А для тебя, балда, чем хуже, тем лучше. Так бы они сунули чекашкинский бред — и все. Шито-крыто. А тут ЧП. Разбирательства, как ни крути, не миновать. А разбирательство — это, брат… Оно, конечно, тоже может всяко повернуться, но все же!.. Вопрос-то поставлен торчмя! Так что дело закрутилось, и от тебя сейчас требуется одно — не вешать носа. Уразумел теперь? Учти, у тебя сейчас самый страшный период. Если ты сейчас не выдержишь, если только согнешься, — все, каюк. Я это тебе говорю совершенно точно! Покатишься и покатишься. А где остановишься, одному черту известно.

Андрей присмирел. Никогда еще Нечитайло не говорил с ним таким тоном. Мишка хотел еще что-то сказать, но передумал. Лицо его было сумрачно.

Он поднял свой стакан, потом долил его и, запрокинув голову, пил медленно и долго. Андрей и Виктор молча смотрели, как он пьет. Мишка поставил пустой стакан и, не поднимая глаз, вяло и долго утирал губы.

— Ну, чего уставились? Не смотрите на меня, братцы, не надо. И не судите так строго. Жизнь — сложная штука. Так что учти, старик, и мотай на ус. Ох, мотай, старик!

Виктор, сидевший до сих пор как бы в сторонке, бережно коснулся его руки:

— Извините. Раньше я почему-то думал о вас… Извините. Вы молодец. Честное слово!

Мишка вдруг рассмеялся, откинул голову, сконфуженно махнул рукой:

— Вот комплимент, который заставил бы покраснеть и женщину!

В движениях его наблюдалась какая-то скованность. Это был не тот Мишка, которого Андрей знал и привык видеть ежедневно. Мишка избегал смотреть в глаза, словно боялся выдать то, о чем пока не хотел говорить.

— Андрюшка, честное слово, он прав! — негромко уговаривал Виктор. — Пойми, у тебя сейчас вроде экзамена.

— Ладно, ладно. Агитатор! — отмахнулся повеселевший Андрей. — Но мы что, так и будем здесь сидеть?

— А куда нам спешить? — возразил умиротворенный Мишка. — Сиди, старик. Я потом схожу в редакцию, узнаю, как и что. Сиди.

Ему было здесь привычно и уютно. Андрей наклонился к Виктору:

— Ты не торопишься?

— Нет, нет! Пожалуйста.

— Ну, что ж… — согласился Андрей, удобнее устраиваясь за столом. — Тогда будем сидеть.

Он вытянул ноги, утихомирился и, поглядывая в потолок, стал думать. От сознания ли своей правоты, от сердечного ли участия друзей, но у него прошло вдруг состояние напряженности, владевшее им с того момента, едва он узнал о задержке номера. Хотя, если трезво судить обо всем, что произошло, оснований для того, чтобы сидеть и ждать спокойно, поглядывать, сощурясь, в потолок, не было ровно никаких. Наоборот, события на месте не стоят и уже стоять не могут, они разворачиваются, набирают ходу, и, может быть, как раз сейчас где-то склоняется фамилия Чернявина, решается его судьба. Так что надо бы пойти, хоть что-то предпринять, но состояние такое, будто очутился вдруг в сторонке, отодвинутый с дороги, и все, что происходит, надвигается, грозит, — все это как запущено, так и приблизится, а уж тогда… Но что же тогда? Тогда, выходит, Павел предсказывал и угрожал недаром? В чем-то, как видно, он оказался проницательнее, дальновидней. Что это, опыт у него? Тот самый опыт жизни? Когда же он успел его нахвататься?.. Андрей, задумавшись, вздохнул и удрученно завозился. На вздох его по-своему тотчас же отозвался Виктор: перестал вращать по столику стакан и поднял взгляд. Вместе они молча посмотрели на Нечитайло. Мишка, казалось, задремал совсем. А что, не Мишкина ли участь ожидает и его? Вообще-то он душевный, славный парень, Мишка, но что-то в нем сломалось, и, видно, навсегда. «Гайка… как сорванная гайка». — сказал недавно Сиротинский.

Вчера вечером, после кафе, Виктор уговорил Андрея зайти к нему в гости и уже не отпустил домой — оставил ночевать.

— Ну, чего потащишься? Придешь, опять закиснешь. Брось, оставайся. Сейчас мама нам постелет.

Когда Андрей проснулся, в комнате никого не было. Виктор ушел, а Евгения Васильевна возилась на кухне — слышалось осторожное позвякивание посуды и шум сливаемой воды. Андрей оделся, сложил простыни, одеяло и неслышно вышел из дома. Он боялся, что Евгения Васильевна засадит его пить чай.

На крыльце редакции он лицом к лицу столкнулся с тетей Лушей и тут только вспомнил, что уже сутки не был дома. Добрая старуха, встревоженная отсутствием жильца, спозаранку отправилась на розыски.

— Андрюшенька, ну разве так можно? Скажи ты хоть слово, и горя бы мало. А то ведь незнамо что и думать. Мало ли что может случиться!

Тетя Луша, обессилев от волнения и ходьбы, опустилась на ступеньки. Одета она была тепло и надежно. С трудом поднимая руку, долго не могла заправить под черную старушечью шальку рассыпавшуюся косицу.

— Лестницы нынче пошли, лихоманка их забери. Злых татар по ним гонять!

Она отдышалась и поднялась.

Ну, живой хоть, и то слава богу. Сегодня-то придешь? Приходи, Андрюшенька. Уж как пироги у меня удались — я просто диву далась. Вот, думала, порадую, а он — глядите на него! — залился куда-то и глаз не кажет. Ну, полуночники! С радостей, что ли, загуляли где?

— С радости, тетя Луша. С радости.

— Я так и знала. А ты послушай-ка сюда-то, — поманила она жильца. — Ты бы мне газетку-то оставил на память, а? Ты-то еще незнамо где будешь, а мне газетка в радость была бы. Я уже сама хотела попросить, да больно строг начальник-то ваш.

За начальника, как понял Андрей, старуха приняла Чекашкина. Избегая смотреть ей в глаза, Андрей кое-как объяснил, что достать сейчас газету с его статьей нельзя, но что он обязательно достанет и принесет домой.

— Тогда я пойду, — сказала тетя Луша. — Поковыляю потихоньку. А газетку ты не забудь. Фамилия-то твоя там проставлена? Ага, значит, не забудь. И приходи. Друзей-товарищей каких пригласи. Это ничего, я напекла много. Хватит на всех.

— Спасибо, тетя Луша!

Он помог ей спуститься со ступенек. Когда он поддерживал старуху за толстый ваточный рукав, мимо пробежал Порфирьич. Мимоходом поздоровался и скрылся в типографии. В руках его Андрей увидел свежий номер газеты — вчерашний запоздалый номер. Значит, выходит он с опозданием больше чем на сутки!

Тетя Луша, неуклюже переваливаясь в наверченной на себя одежде, тихонько побрела под самой стенкой. Несколько раз она задирала голову, чтобы как следует разглядеть здание редакции.

Андрей поднялся наверх. Вот уже второй день в редакции было пусто и тихо. В секретариате сидел Чекашкин. Оказывается, сегодня с самого утра не было ни Ионина, ни Пискуна, ни Сиротинского. Чекашкин сказал, что все начальство в горкоме, как только вернутся, так сразу же состоится летучка.

Андрей пошел к себе в отдел. Так, значит, летучка. Что ж, чем скорей, тем лучше. Самое страшное — это неизвестность. Где-то что-то происходит, где-то кем-то склоняется твоя фамилия, а ты сидишь в пустой комнате и ничего не знаешь.

Хотя бы какое-нибудь известие, пусть самое безрадостное, но только не ждать и не мучиться от неизвестности. Извечный ужас любопытства: а что в зеркале, когда ты в него не смотришься? Пустота? Не может быть. Что-то должно отражаться. Но что? Ведь стоит только заглянуть, как отразишься ты сам, со своими сомнениями, со своей болью. Нет, лучше уж что-нибудь определенное, пусть даже самое плохое.

В окно было видно, как по улице шли люди. Вот вышла женщина с тепло укутанным ребенком на руках. Смеясь, пробежали школьники, девчурка с косичками запнулась и упала, из портфеля разлетелись книжки. Счастливые люди, думал Андрей, они и понятия не имеют, какие несчастья могут свалиться на голову. Впрочем, позавчера он и сам не думал об этом. А видимо, кто-то был несчастлив и позавчера. В мире всегда что-то происходит, причем немало и страшного. Но самое страшное — это то, что теперь оно коснулось тебя, именно тебя. На это уже не посмотришь со стороны. Оно в тебе, ты живешь им и удивляешься, что в мире еще осталось место веселью, беспечным хлопотам и многому другому, что приносит радость в жизни. Правда, Нечитайло наставлял вчера: «Чем хуже, зяблик, тем лучше для тебя», но, видно, плел спьяна. На сутки номер задержать — такое вряд ли где случалось. Разве во время войны!

Задумавшись, Андрей не сразу обратил внимание, чьи быстрые, летящие шаги пронеслись по коридору. Так ходил только один человек в редакции — заместитель редактора Пискун. Значит, он вернулся из горкома? Но почему один?

Тихо, настолько тихо было в редакции, что Андрей услыхал, как раздался звонок в машинописном бюро. Секретарша побежала на вызов. Потом к Пискуну вызвали Чекашкина. Потом в редакции стало известно, что летучки не будет, потому что Ионина и Сиротинского вызвали в обком. Потом заглянула испуганная секретарша и сказала, чтобы Андрей шел в кабинет Пискуна. Видимо, это было последнее, что Андрею оставалось испытать в редакции. Он собрался с духом и пошел. «Вот тебе и лучше!» — мелькнуло наставление Нечитайло.

Заместитель редактора Пискун стоял у окна. Одна рука брошена за спину, другая нервно барабанит пальцами по подоконнику. Нарастающие события, зачинщиком которых он явился, выбили его из привычного равновесия. Особенно обескуражил недавний разговор в горкоме.

Старый административный работник, Пискун хорошо знал, как сказывается характер руководителя на всей работе учреждения, и он привык, он научился быть отображением того, кто сидел в первом кресле. Так было везде, во всех учреждениях, пока он не попал в редакцию. Правда, острым служебным чутьем он скоро угадал характер того, чьим отображением следовало стать, — нет, не Ионина, о нет! Ионин сам не смел ступить и шагу, не узнав, что думает, как относится ко всему первый секретарь горкома Крутов. Но тут, стремясь стать образцовым, быть на виду, Пискун столкнулся с тем, что не было ему знакомо, чего он просто не знал и отказывался понимать.

Как всякий человек, привыкший к строгому служебному порядку, Пискун находил в газетной работе массу неполадок, нелепых несоответствий. Его, например, возмущало, почему макет первой полосы должен составляться обязательно в день верстки. Объяснение Сиротинского, что делается это из-за свежей, именно сегодняшней информации, его не удовлетворяло. А что случится, если информация задержится на день? Событие-то произошло? Произошло. Написано о нем? Написано. Так не все ли равно, когда о нем узнает читатель? Зато не было бы этой обычно начинающейся с самого утра редакционной лихорадки, не было бы срывов графика выпуска газеты, не было бы ежедневных стычек с типографией, жалующейся на задержку материалов.

Пискуну была непонятна газетная одержимость Сиротинского, подолгу ломающего голову над тем, как подать материал — с клише или без него, с заголовком клишированным или ручного набора, разверстать его на три колонки или же на четыре. Нередко это приводило к перебору материала, к переверстке полосы, и все только потому, что Сиротинский вдруг решал, что репортаж Нечитайло лучше дать полужирным петитом, а значит, не на три квадрата, как было уже набрано, а на два с половиной. Типография ругается, верстка стоит, в редакции дым коромыслом.

Нет, будь его власть, он сделал бы газету образцовой — без разных там финтифлюшек, без разрисованных полос и броских заголовков, без убойных материалов. Газета должна быть солидной — ровной, спокойной, убеждающей. Настоящий рупор горкома.

Дело со статьей «За спиной ведущих», изъятой им из номера, оборачивалось не так, как он рассчитывал. Задерживая номер, он представлял себе, что решено все будет в несколько минут. Редактору влепят за близорукость и отсутствие политического чутья, Сиротинскому, ко всему прочему, еще вменят развращающее влияние на молодых сотрудников. При этом Пискуну представлялась блестящая возможность подняться над всеми. «А где же был коллектив, куда коллектив смотрел?» — спросил бы он при окончательном обсуждении. Но в горкоме все повернулось вдруг иначе. Вернее, никак пока не повернулось. Его не осудили за задержку номера, но и не встали на защиту. Вопрос, как принято говорить, оставался открытым. Вот это и обескураживало. В обкоме теперь Крутов, — зачем вдруг вызов Сиротинского с Иониным? Как там на все посмотрят? Ах, знать бы, догадаться — и не сидеть, не ждать сейчас, а что-то сделать, что-то предпринять! Но что именно? Наказать покамест автора статьи? Рухнуть на него всей мощью? Мало. Мелко. А что еще? И Пискун запаниковал. Только этим можно было объяснить, что он так сорвался в разговоре с Андреем. В спокойном состоянии он не позволил бы себе такого.

— Все мудрствуете, молодой человек, — как бы давясь от обиды и нетерпения, заговорил он, едва Андрей вошел в кабинет. — Широкие горизонты, колоссальные замыслы… Рупор общественности, совесть эпохи… Потрясатели основ, черт бы вас всех побрал! А вы подумали своей головой, что вы делаете? Вы отдаете себе отчет, на что вы поднимаете руку? Молокосос, мальчишка! Это же… Вы мне ответите, черт вас возьми, по всей мере ответите! Слышите? Вон отсюда, щенок!

Андрей не помнил, как он очутился в коридоре. Ни одна дверь не приоткрылась, ни один человек не выглянул, хотя крик Пискуна был слышен всей редакции. Плечи сводил противный нервный озноб. В каком-то столбняке Андрей остановился и стал читать только что вывешенный на доске приказ. Посмотреть со стороны — человек стоит и читает. Но Андрей ничего не видел и не понимал. Приказ был о том, что исполняющим обязанности ответственного секретаря назначался Чекашкин. Очень коротенький, в две строчки приказ. Но строчки сливались в глазах Андрея, он ничего не видел. Тишина в редакции словно поддерживала его в этом полубессознательном состоянии. И только когда в соседнем кабинете кто-то уронил крышку от чернильницы, Андрей вздрогнул, вздохнул всей грудью и вдруг в диком исступлении со всего размаха хватил кулаком по белевшему на доске листку приказа.

Дверь Андрею открыла Лина, простоволосая, в домашнем халатике.

— Ой! — вырвалось у нее. — Это вы?

Она юркнула за дверь и, придерживая халатик на груди, выглядывала на лестничную площадку, крайне смущенная.

— Андрюша, ради бога, извините меня. Вы ж понимаете… Вам Павла? Но его нет. Вы знаете, он теперь так поздно приходит! Я его совсем не вижу. Ой, мне даже неловко, что я держу вас на площадке!

Все это немного развеселило Андрея. Он как мог успокоил ее и попросил передать Павлу, что они с Виктором будут сегодня его ждать.

— Обязательно передайте, хорошо? Именно сегодня!

— Ну что вы, Андрюша! Как только придет…

Медленно и нудно прошел день. Наступил вечер. Виктор уверял, что Павел должен появиться с минуты на минуту. Он говорил, что Павел придет тотчас же, едва Лина ему скажет. Он не станет даже раздеваться, повернется и поедет. Пусть они последнее время ссорились, но прошлая дружба обязывала его откликнуться без промедления.

— Подожди, — остановил его Андрей. — У меня сейчас о другом голова болит. Скажи, тебе никогда не казалось, что я в чем-то могу быть не прав? Где-то я допустил ошибку?

— Это у тебя от паники, — сказал Виктор. — Много думаешь, много волнуешься.

— Но ведь не могут же быть две правды на свете! Смотри, Павел всей душой верит в Семашко. Я верю, точнее, поверил в правду Иванцова и Сиротинского. Значит, кто-то должен ошибаться!

— А вот подожди, придет Павел, и мы как раз об этом и поговорим. Кстати, у тебя найдется поесть? Он же после работы.

— Найдется. У тети Луши уже несколько дней пироги сохнут.

— Тебе повезло с этой тетей Лушей. Чудесная старуха.

— Ну, еще бы!

Украдкой Виктор посмотрел на часы. Павел задерживался.

Заскрипела койка — Андрей улегся поудобнее, завел под голову руки.

— Правду говорят, что ждать да догонять…

Виктор не отозвался. Усевшись глубоко в кресло, он уронил лицо в ладони и замер, но при каждом шорохе на крыльце настораживался и поднимал голову: ему все казалось, что это быстрые шаги задержавшегося на работе Павла.

Быстро темнело. Ни тот, ни другой не зажигали огня.

— Тетя Луша не спит? — спросил Виктор.

— Что ты! Она не уснет.

Снова молчание. Вот уже несколько минут они избегали смотреть друг другу в глаза. Андрей лежал, Виктор, отвернувшись к окну, покусывал ноготь. В какой-то миг они вдруг поняли сразу оба — Павел не придет. Он не придет, и они напрасно ждали его несколько часов.

— М-да, — вздохнул Виктор, решившись произнести правду. — А мерзавцы-то, оказывается, еще не перевелись.

Андрей поднялся на койке. Взъерошил волосы. Глаза его удрученно уставились в угол.

— Мне еще тогда показалось, — негромко сказал Виктор, — на вечере с Семашко. Помнишь? Уже тогда просто в глаза бросалось. Да ведь ты тоже, кажется, заметил?

— Неприятно все это. Неужели нельзя без этого?

Виктор пожал плечами, промолчал.

— Ну, я пойду, однако? Прогуляться не хочешь?

— Пойдем.

Андрей проводил его до остановки, затем медленно вернулся домой. На кухне сердито гремела посудой тетя Луша. Торжественное чаепитие опять сорвалось. Андрей разделся и лег, включив настольную лампу. Час был не слишком поздний, он собирался почитать перед сном.

Когда раздался осторожный стук в калитку, он подумал, что это кто-нибудь из соседей к хозяйке. Слышно было, как тетя Луша пошла к воротам. Андрей закрыл глаза и натянул одеяло. Скверно, ужасно скверно было на душе. Не хотелось и читать.

Под окнами зашаркали торопливые шаги хозяйки. Тетя Луша без стука сунулась в комнату жильца:

— Андрюшенька, там к вам женщина!

Она была так поражена, что назвала его на «вы». Андрей одним рывком отбросил одеяло и скинул с койки голые ноги.

— Какая женщина?

— Да такая… — тетя Луша испуганно и робко попыталась что-то изобразить руками.

— Хорошо. Я сейчас. — И Андрей стал лихорадочно одеваться. «Кто бы это мог быть? Рассыльная?»

Он скатился с крыльца и побежал к воротам. За калиткой у палисадника он действительно различил очень знакомый силуэт.

— Вы не рассердитесь, что я вас подняла с постели? — спросила поздняя посетительница. — Добрый вечер. Вернее, ночь.

— Лина! — изумился Андрей.

— Здравствуйте, Андрюша, — говорила она, подходя ближе. — Хотя мы уже виделись, но поверьте, я была так растерянна. Не обижайтесь на мой прием. Вы захватили меня врасплох.

— Что вы, что вы! — запротестовал Андрей, неловко топчась в калитке. — Это я должен… Да вы заходите, заходите! Прошу вас, идемте. Вот сюда.

— А не поздно? — спросила Лина, вступая во двор. — Хотя, как я поняла, у вас хорошая хозяйка. К тому же я ненадолго.

Растерявшись от неожиданности, Андрей суетился, вводя гостью в дом.

— Сюда… А теперь сюда, — приговаривал он.

Тетя Луша смотрела из кухни остановившимся взглядом. Ее поразил не столько сам визит Лины, сколько красота и изысканная одежда гостьи. Такие в ее дом еще не входили. Она была настолько ошеломлена, что постеснялась предложить чаю, хотя все время, пока Лина была в комнате жильца, просидела на кухне, подогревая на плитке чайник и дважды меняя заварку.

Лина вошла в комнату, посмотрела, куда можно сесть, и опустилась в старое просиженное кресло у стола. Она видела, что Андрей стесняется развороченной постели и убогой обстановки комнаты. Но она не подала и виду, что обратила на все это хоть какое-то внимание. Она казалась ровной, простой, сердечной.

Раздеться Лина отказалась, потому что торопилась домой. Нет, нет, она всего на минутку. Так уж получилось, что ей пришлось не посмотреть на довольно позднее время. Как Андрей уже слыхал, Павел в эти дни очень подолгу задерживается на работе. Какие-то дела, какие-то там разные… Словом, она старается не вникать во все это, хотя, если признаться по совести, она в курсе всех дел. Да, да, абсолютно всех. Но пусть Андрей не думает, что она хочет стать судьей их с Павлом споров. Нет, она далека от этой мысли. Она взяла себе за правило в мужские дела не совать носа. Кто из них прав, он или Павел, — это ее меньше всего интересует. Видимо, прав каждый по-своему. У каждого своя работа, свои обязанности. Каждый поступает так, как ему подсказывает собственная совесть, свои взгляды. Но она надеется, что со временем все эти досадные недоразумения как-то выяснятся и все будет по-старому. Ведь не секрет, что Павел рассказывал ей столько хорошего об их многолетней дружбе. Но сейчас не об этом речь. Вернее, об этом, но… как бы сказать точнее? Словом, привело ее дружеское чувство к Андрею. Это надо понять правильно. И Павел и Андрей дружили столько лет, и сама Лина тоже очень расположена к Андрею и была бы счастлива быть членом их крепкой компании. Словом, она считает его другом, другом Павла и своим, и поэтому-то не постеснялась заявиться так поздно. Бедная хозяйка, она, наверное, очень удивлена!.. Так вот, пользуясь правами друга, Лина хотела бы рассказать Андрею одну вещь, о которой еще не знают в городе. Это случилось сегодня и пока для всех секрет. Сегодня на заседании бюро обкома партии Ионин снят с поста редактора газеты.

— Снят? — прошептал Андрей, чувствуя покалывающий озноб в щеках.

— Да, Андрей. У вас будет новый редактор.

— Пискун?!

— Не знаю. Мне удалось узнать только это.

Она с состраданием смотрела, как Андрей медленно поднял руки, ссутулился и схватился за голову.

— Подумайте, Андрюша. Мы же с вами друзья, да? Или нет?

— Ну что вы, Линочка! Конечно, да.

— Тогда скажите мне по совести, как другу: зачем вы все это затеяли? С какой целью?

— Линочка… Странный вопрос!

— Нет, не странный. Простите, если я что-то наивно понимаю. Но мне, ей-богу, непонятно, чего вы хотели этим добиться. Для себя. Лично. Ну?

— Лина… я не могу… я просто не в состоянии ответить на такой вопрос!

— Нет, можете. Можете! Давайте тогда вместе отвечать. Только без демагогии, хорошо? Так вот, слушайте. Я рассуждаю так. Всякий там воздух, порожняк — я в этом плохо разбираюсь. Ну, одному кому-то есть, другому нет. Сдавали, скажем, одни, а записали на кого-то другого. Я правильно представляю?

— Да. Примерно.

— Значит, что же получается? Сделан на руднике какой-то объем работы и лишь неверно назван… ну как бы его?.. Ага, исполнитель! Так?

— Мм… не совсем. Вернее, так, но…

— Бросьте, Андрюша! Зачем эти тонкости? Кому от них польза? Я ведь недаром спросила: вам-то лично что от этого? Государство же не пострадало! Иванов ли сделал, Петров, ему все равно. Ему важен результат. Ре-зуль-тат!

— Н-нет… Нет, нет! Тут есть… эти самые… оттенки. Сейчас мне трудно объяснить…

— Ага, вот видите! Вам даже объяснить это трудно, так зачем же вы ставите на карту свою судьбу? Она же у вас только-только начинается! Нельзя быть таким легкомысленным, Андрюша. Простите, я говорю по дружбе.

— Странный разговор. Мне бы не хотелось… именно сейчас, именно сегодня… У меня что-то в голове…

— Я понимаю, понимаю. Это, в общем-то, удар, потрясение. — Лина поднялась, стала натягивать перчатки. — Но все не так уж страшно. Не теряйте головы. Что ж, вы начали не так удачно. Ничего, начнете еще раз, но уже с головой. Не вы первый, Андрюша. Жизнь учит. Я затрудняюсь посоветовать вам что-либо конкретное, но поймите же: неужели на этом городе, на этой редакции, как говорится, свет клином сошелся? Ведь есть же великолепные города, крупные, солидные газеты. Что вы теряете? Не расстраивайтесь, все еще можно поправить.

Андрей отнял руки от лица, сделал усилие, чтобы привести мысли в порядок.

— Да, вы правы, — сказал он. — Но кто бы мог подумать?

— Я расстроила вас? Поймите меня, Андрей. Другому бы я не сказала. Какое мне дело? Но вы…

— Спасибо, Линочка. Я вам очень благодарен.

— И вот еще что, Андрюша. Прошу вас… мы оба вас просим: как устроитесь на новом месте, напишите нам. Хорошо? Помните, что у вас есть друзья.

Он накинул плащ и пошел проводить ее. Было темно и сыро. Подняв воротник, сунув руки глубоко в карманы, Андрей молча шел рядом с Линой. Хотелось думать о том, что к завтрашнему утру нужно что-то сделать, на что-то решиться, но мыслей не было, была какая-то опустошенность, непонятное состояние полнейшей невменяемости.

— Мне жаль, что я вас так расстроила, — сказала Лина, когда они подошли к остановке и вдалеке, квартала за два, показались яркие огни автобуса.

— Ничего.

Шурша по усыпавшим асфальт листьям, подошел и остановился совсем пустой автобус. Кондукторша смотрела в окно.

— До свиданья! — крикнула Лина, вскакивая в тронувшийся автобус. — И не теряйте времени! Слышите?

Тетя Луша ни о чем не спрашивала. Она молча подавала на стол и, если Андрею случалось заметить ее тревожный, брошенный украдкой взгляд, тотчас принималась суетиться, хлопотать, чтобы жилец, не дай бог, не подумал, что она о чем-то догадывается. «Чудесная старуха, это вчера заметила и Лина». Андрей напился чаю, на минутку зашел в свою комнату и надел плащ.

Было около десяти утра. Час служебного люда уже миновал. Андрей опаздывал в редакцию, но сегодня ему было наплевать.

На мокрых дорожках парка сплошным ковром лежали прибитые ночным дождем листья. Ветер раскачивал голые деревья. Прохожие ежились, прятали лица в воротники.

Осень, первая осень после университета. Год назад Андрей и в мыслях не держал, какой она для него будет, его первая осень самостоятельной жизни. Все годы верилось во что-то светлое, бесконечно радостное. И вот дождался. Неужели в какой-то один из этих последних дней навсегда кончилась его голубая юность? Отшумела, отблистала и закатилась? Видимо, так оно и есть — навсегда.

После вчерашнего разговора с Линой думалось об одном и том же. Теперь уж не приходилось гадать: а что в зеркале, когда в него не смотришься? Дела свершаются своим чередом.

Обком снял Ионина. Пискун дождался счастливого момента. Он долго и терпеливо ждал, этот искушенный в жизни Пискун. Значит, есть какие-то стороны жизни, скрытые от молодых и неопытных. Их знают Пискуны, съевшие собаку за время долголетней работы. Их не знают наивные парнишки, юность которых закончилась всего несколько дней назад. Но они рано или поздно узнают, жизнь все равно заставит их узнать. Так думал Андрей, хмуро шагая ненастным утром в редакцию.

Теперь не стоило особенно ломать голову над тем, какой оборот примут дальнейшие события. Это было ясно и человеку с жизненным опытом Андрея. Случившееся однажды начинает обрастать значимостью и весом. Так тронувшийся камешек рождает лавину. Сначала шумели в редакции, затем дело перекинулось выше. Виновного как бы поднимало и поднимало, и чем круче разворачивались сейчас события, чем больше накалялись страсти, тем больнее будет удар оземь потом, в час расплаты. Наступал тот период, когда событие перерастало человека. Человек растворился в событиях, которые нарастали, одно значительнее другого, о нем вспомнят только тогда, когда дело дойдет до наказания. А пока опытный человек, скажем такой, как Пискун, постарался бы уйти из-под неминуемого удара. Об этом-то как раз и говорила вчера Лина. Она специально приехала предупредить его, потому что события разворачиваются все стремительнее и нужно в какой-то миг успеть их опередить.

Андрей медленно поднялся по редакционной лестнице. Было такое чувство, что он посторонний здесь человек. В редакции царила такая неразбериха, что бедный Порфирьич, налетевший на Андрея в коридоре, совсем потерял голову. Перво-наперво, рассказал ему выпускающий, Пискун завел правило, чтобы макеты номеров обязательно согласовывались с горкомом. «Ну, товарищи, — всплеснула руками Варвара Ивановна Гнатюк, — такого даже я не видела!»

— А потом глянь сюда, — Порфирьич совал Андрею коряво разрисованный макет. — Ну что это? Посадили, называется, секретаря. Заметка на сто пятьдесят строк, а он ей отводит подвал. Чем он думает?

Ясно было одно: Чекашкин, посаженный в кресло ответственного секретаря редакции, вконец запутался и безнадежно запорол первый же номер. Размахивая макетом, Порфирьич побежал в секретариат. Андрей направился следом.

На Чекашкина жалко было смотреть.

— Ну хорошо, ну тише, — убеждал он встопорщенного Порфирьича. — Ну, ошибочка произошла. Я сейчас заменю.

Его и без того изможденное лицо осунулось совсем. Трясущимися руками он хватал папки, начинал рыться в них и ничего не находил.

— Сейчас, сейчас, — бормотал он. — Вот, возьмите. Как раз подвал.

Порфирьич взял гранку и по-стариковски отнес ее далеко от глаз.

— Так это же заваль! — Он раздраженно швырнул гранку на стол. — «Как организовать работу агитпунктов». Это же еще в прошлом месяце было.

— Ничего, ничего, — шептал Чекашкин, перекидывая вороха гранок и еще не набранных материалов. — Вот, возьмите. И как-нибудь, как-нибудь. Только не волнуйтесь.

Выпускающий забрал материал и вышел. Проходя мимо Андрея, он выразительно вздохнул: дескать, ну и посадили работничка!

Через несколько минут он ворвался снова, теперь уже с макетом другой полосы.

— Ну что это, я вас спрашиваю? — закричал он, нисколько не жалея бедного Чекашкина, и бросил ему на стол и макет и гранку. — Вы о чем-нибудь хоть думаете? На пятьдесят строк загоняете полтораста!

— Так сократи, сократи, — лепетал Чекашкин. — Ты же видишь, — и он беспомощно развел руками.

— Там сократи, тут дотяни! А верстать когда? Мне метранпаж горло рвет.

— Так а я что, проклятый? — не выдержал Чекашкин, и Андрею показалось, что старик сейчас заплачет. — Что у меня — десять рук?

— А у меня? — бушевал Порфирьич. — Это что? Это вы сокращали информашку? Смотрите, до какой ерунды дошло. Тут охотник убил медведя, а после вашего сокращения получилось, что медведь охотника. Над нами же смеяться будут!

И Чекашкин сорвался. Он вдруг затрясся, застучал по столу и тонким петушиным голосом закричал на всю редакцию:

— Молча-ать! Медведь… К черту! Сколько можно!

Порфирьич перевел дух и утомленно вытер лоб.

— Ладно, — сказал он. — Дайте-ка мне папки. Я сам все подберу.

— Вот полюбуйтесь, молодой человек! — не мог угомониться Чекашкин, обращаясь к Андрею. — Заварили кашу. Все в критики лезете, все вам не нравится! Драли вас мало, вот что!

Андрей боком-боком выбрался из секретариата.

У себя в отделе он решительно сел за стол и выбрал из стопки бумаги самый чистый, самый добротный лист. Перед глазами все еще стояли гневно трясущиеся щечки Чекашкина.

Заявление получилось очень коротенькое — в одну строчку. Андрей бросил ручку и поднялся. Пискуна в редакции не было: с самого утра торчал в горкоме. Андрей хотел оставить заявление секретарше, но что-то удержало его: на миг представилось, как он выходит из редакции, один, никому не нужный, не привязанный ни к какому месту. «Потом, потом, — решил он. — Не все ли равно, когда отдать? Важно, что заявление написано и назад пути нет. О, назад лучше не оглядываться!»

Вечером, пошатываясь, Андрей еле добрался домой. Его ждал Виктор. Накинулся:

— Где тебя носило, идиота? Это же надо подумать! Где ты был? Господи, а видок-то, видок!

— К черту! — с ожесточением проворчал Андрей, заваливаясь на постель.

Виктор с сожалением покачал головой.

Андрей рассердился:

— Ты чего приперся? Жалеть? Сочувствовать? Рыдать и рвать волосы за компанию?

Слушая друга, Виктор подошел к кровати, опустился на краешек.

— Андрюшка, что с тобой? Крылышки подмокли, да? Пропади теперь все пропадом?

— Декламация! — сердито фыркнул Андрей, зарываясь глубже головой в подушку. — Тебе хорошо… А попробовал бы сам! А-а, то-то! И сказать нечего…

— Не болтай, — мягко остановил его Виктор. — Я вообще-то хотел с тобой о деле…

— А вот это к черту! — снова рассердился Андрей и размашисто отмахнулся от участливой руки Виктора. — Хватит с меня дел! Все! В отставку!

Не поднимаясь с кровати, Виктор терпеливо ждал, пока он не отбушевал и затих.

— Ну, высказался? Умри, брат, но лучше ничего не скажешь!

— Брось! — угасшим голосом попросил Андрей, по-прежнему не отворачиваясь от стенки. — И без того тошно… Ты, кстати, знаешь, что ко мне приходила Лина?

— Лина? — тотчас насторожился Виктор. — Когда она приходила?

— Вчера же… Когда я тебя проводил.

— Ну, ну, продолжай, продолжай же! — все нетерпеливее подстегивал его Виктор.

— А чего продолжать? — Но Андрей все-таки скупо и неохотно рассказал о разговоре с Линой.

— Ах она стерва! — Виктор сорвался с места и забегал по комнатке. Он задыхался от возмущения. — Ах она… Молчи, ты же ничего не знаешь! А тут… Ты знаешь, что я вчера сам отправился к Павлу? Ах, не знаешь? Тогда молчи! Я был у него. Да, был. И что ты думаешь? Оказывается, он весь вечер просидел дома. Дома проторчал! А ее вот подослал, отрядил, так сказать… Ну не мерзавцы, скажи?

Андрей с трудом уселся в кровати, потер измятое лицо. Все, что говорил сейчас распалившийся Виктор, как-то плохо укладывалось в голове.

— Ну, я с ним поговорил! — бушевал и бегал Виктор. — Я ему все сказал! Все!.. Но она-то, а? По дружбе! Дескать, валяй отсюда и не мозоль глаза.

— Дела-а… — только и вздохнул Андрей.

Почему-то он представил Пискуна, его острый прищур, словно тот прицеливался, как бы хватить побольнее.

— Все равно мне лучше смотаться отсюда, — сказал он.

— Во, во! — опять остервенился Виктор. — Конечно! Самое время! Заварил дело — и в кусты. Слушай, а может, ты уже… того… заявление надумал подавать? А? Чего ты в глаза не смотришь? А ну-ка глянь прямо!

— Отстань… Надоели мне твои нотации — вот так! Честное слово, как в школе! А я не хочу больше колотиться мордой о стенку, не хо-чу! Понятно тебе?

— Андрюшка, дурной ты человек! — Виктор с разбегу опустился на развороченную постель, обнял друга, затормошил за плечи. — Ну, какая, какая же стенка? Чего ты выдумываешь? Типичная же буря в стакане воды. Типичнейшая! Чего ты испугался? Ты выгляни, высунь башку-то из этого стакана. Ты ж не один — ведь сам же говорил. Ну что ты, в самом деле! Честное слово, аж зло берет!

— Велеречив! — хмыкнул, понемногу успокаиваясь, Андрей и почесал небритую щеку. — Но не бойся. Мы еще посражаемся!

— Приятно слушать. — Виктор хлопнул его по плечу.

В окне мелькнула тень.

— О! — провозгласил Виктор. — Легок на помине.

— Мишка? А чего это он?

Сапожищи Нечитайло прогремели по крыльцу, в коридорчике совсем без стука лихо отмахнулась дверь.

— Андрюччио, друг мой! — завопил с порога Мишка. — Колоссальная новость! Кланяйся и целуй мне ноги!

Он плюхнулся рядом с Андреем, припал, обнял его, затем что было силы хватил по спине.

— Ты только догадайся, что за новость! Ну же, ну! Раскинь мозгами. Раскидывайте оба, оба! Только скорее, терпенья нет!

Очумело взирая на радостного, неожиданно свалившегося Нечитайло, Андрей скреб в раскосмаченной голове. Несколько раз он переглянулся с Виктором — тот тоже ничего не мог понять.

— Что, уезжаешь все-таки корреспондентом?

— Хо-хо! — не унимался Мишка. — Какое там! Шеф у нас новый, представляешь?!

Чувствовалось, что радость, ликование так и распирают его и в одиночку все переживать ему невмоготу.

— Тебе-то что за радость? — равнодушно проговорил Андрей, принимаясь разглядывать обкусанный ноготь. — Нашел чем похвалиться!

Нечитайло онемел. Он ожидал чего угодно: сумасшедшей радости, восторга, подпрыгиванья, криков, но только не такого равнодушия. В великом изумлении он поднял плечи, поглядел сначала на одного, затем на другого и, ничего не понимая, развел руки в стороны: непостижимо!

— Да ты что, долбанулся? Шеф, говорю, у нас новый. Редактор! Очнись же!

— Ты думаешь, — спросил Андрей, обкусывая и опять рассматривая ноготь, — Пискун будет лучше? Хотя кто знает? Для тебя, быть может…

— Да какой Пискун? — взорвался Мишка. — Какой такой Пискун? Чего ты мелешь? Сиротинский!

И тягостное, будто грозовое, наступило вдруг затишье.

— Чего? — каким-то горловым писком не сразу отозвался Андрей, так и не вынув палец изо рта. Прошло мгновение, другое, пока до сознания дошел смысл услышанного.

— Врешь! — подскочил он и вцепился крепко в Мишку. — Откуда ты узнал? Ведь врешь же! Сознавайся!

— Да ты чего? — едва не испугался Мишка. — Да ты пусти — какого, в самом деле, черта?

Он едва оторвал от себя его вцепившиеся руки.

— Ты где услышал? — не отступал, допытывался Андрей. — Кто тебе сказал?

— Фирма гарант! — немного кокетничая, поинтриговал Мишка. — Ну, успокойся, зяблик. Сам Сиротинский сейчас звонил. Об этом уже все знают.

— Ур-ра-а! — рявкнул Виктор.

— Не может быть! — обессиленно прошептал Андрей. — Как-то в голове… А Семашко? — вспомнил он.

— Ну, брат! Ты уж хочешь сразу все. Но ты бы посмотрел, что сейчас в редакции творится! Сам Пискун статью об очковтирателях пишет. Представляешь? Конференция же на носу!

— Ну вот! — расстроился Андрей. — Уж и Пискун радетель! Дожили! Когда приезжает Сиротинский?.. И очень хорошо! Давай тогда пораньше завтра прямехонько в редакцию. Я представляю, что там Пискун настрочит. «Борясь за…» Мишка, может, ты останешься и переночуешь у меня? Тетя Луша завтра нас утречком покормит, и мы с тобой…

— Можно и ко мне, — сказал Виктор. — У нас просторней.

— Ну, ну! — остановил их Мишка. — Заботы эти!.. А вот в редакции будь завтра действительно пораньше.

— О чем разговор!

На улицу вышли все вместе. Поздняя ненастная ночь шумела в голых сучьях тополей. Андрей зябко сунул руки в карманы и удивился, обнаружив какую-то аккуратно сложенную бумагу. Он вынул ее и, приотстав немного, разглядел. Это было злополучное заявление, которое он едва не оставил секретарше. Мишка и Виктор, задевая друг друга плечами, уходили вперед. Рука Андрея старательно скомкала заявление, спрессовала его в горячий тугой катышек. Он поискал, куда бы его выкинуть, размахнулся и забросил в темноту так, чтобы никто никогда не смог найти, развернуть, прочитать.

Прибавив шагу, Андрей догнал друзей, и в тот момент, когда он поравнялся с ними, над облетевшим сквером, над сырыми пустынными улицами, над всем затихшим спящим городом раздался из репродуктора полуночный бой кремлевских часов. Мерные звучные удары раздавались полновесно и мощно, как биение большого нестареющего сердца.

РАССКАЗЫ

КОРОТКИЙ МИГ УДАЧИ

В твоем последнем стремительном повороте не было чувства страха, через несколько секунд после него ты встретил неизбежную судьбу, такую же холодную, как снег на твоих лыжах, и тебя не стало. Твои глаза закрылись навсегда. Но в свете близкой победы они уже видели высшую цель.

Эпитафия Илио Колли, разбившемуся в Кортина д’Ампеццо

У того, кто шел впереди, на спине громоздился большой, тяжело набитый рюкзак. Второй тащил две пары горных лыж, увязанных ремнями. Они шли молча, сильно согнувшись, ступая след в след. Двое других поднимались налегке. Журналист, собираясь в горы, взял у знакомых туристские ботинки и нарядную теплую куртку с капюшоном. Поднимался он неумело: часто перебегал с одной обочины на другую, перепрыгивал грязь и ручьи и скоро стал задыхаться. Четвертый, хирург, шел экономно, как человек не первый раз в горах.

Двое впереди, с рюкзаком и лыжами, свернули с раскисшей дороги на узкую тропу, глубоко протоптанную в сыром оседающем снегу, и пошли куда-то в сторону. Не оглядываясь, они продолжали идти размеренно, по-лошадиному. Журналист остановился и подождал, пока подойдет товарищ. Надоевшую куртку он все чаще откидывал с плеч, подальше от горевших щек и страдальчески вертел головой, стараясь вздохнуть поглубже.

— Подъемчик… — проговорил он, задыхаясь. Оглянулся вниз, на далекий, застланный туманом город, и перевел глаза вверх, куда уходила черная грязная дорога.

— Устал?

Журналист, держась обеими руками за грудь, покрутил головой.

— Колет немного.

— Еще два поворота, — сказал хирург, не останавливаясь.

На тропу за лыжниками он не свернул, а пошел по самому краю размокшей дороги, ступая в натоптанные следы. Журналист, балансируя руками, побрел через дорогу, выбрался на снег и принялся топать и елозить ботинками, счищая налипшую грязь.

Когда они поднялись на базу, лыжники, свернувшие на тропу, были уже там. Разувшись, ребята сидели на низенькой лавке у стены домика и с наслаждением шевелили пальцами босых ног. На солнцепеке земля подсохла, ноги лыжников с закатанными до колен штанами покоились на валявшихся ботинках. Рядом, на лавке, сохли носки. Когда хирург и журналист, оступаясь в талом, взявшемся водой снегу, проходили мимо, лыжники лениво повернули головы, но глаза почти не открыли: разомлели. Журналист, удаляясь, раза два оглянулся.

База состояла из десятка маленьких, обитых шифером домиков. Кое-где были открыты настежь окна, и на подоконниках, ногами внутрь, замотав головы майками, сидели парни, подставляя солнцу здоровенные голые спины.

Из крайнего домика, куда направлялся хирург, вышел высокий, очень загорелый и очень седой, совсем белоголовый лыжник в ярко-голубых брюках, сильно натянутых штрипками.

— Вадим Сергеевич! — обрадовался он. — Почему же не позвонили?

— Здравствуй, Сережа, — устало проговорил хирург, пожимая ему руку. Он глубоко вздохнул, впервые за всю дорогу, и снял большие темные очки.

Журналист, отдыхая, выжидающе стоял поодаль. Хирург сделал ему знак подойти.

— Познакомься, Сережа. Хочет написать о последних соревнованиях.

Стремясь поскорее завязать сердечные отношения, журналист осклабился и долго тряс седому лыжнику руку. Ни улыбка, ни затянувшееся рукопожатие не понравились Седому. Он бесцеремонно высвободил руку и насмешливо спросил:

— Конечно, напишется что-нибудь капитальное: с выводами и прогнозами?

— Может быть, может быть, — с наигранным радушием ответил журналист, профессионально не замечая неприязни.

Седой отвернулся от него и тронул хирурга за локоть:

— Удивительно, но почему-то именно в спорте каждый считает себя глубочайшим специалистом. Ни в одной области нет таких эрудитов, как в спорте!..

Они подошли к домику, и Седой подождал, пока гости соскребали грязь с ботинок.

— Он что, псих? — украдкой спросил обидевшийся журналист.

— Потом, — обронил хирург и пошел в домик.

— Сюда, — показывал Седой. — Прямо и направо. Да вы же знаете.

На крылечке, часто поплевывая в баночку с кремом, сидел на корточках и яростно чистил огромные горнолыжные ботинки парень с могучими руками, в майке и вязаной шапочке. Он привстал и посторонился, давая журналисту пройти. Помпончик на его шапочке свешивался до самого плеча. Журналист залюбовался богатырским торсом парня.

— Голиаф! — восхищенно проговорил он в коридоре. — Вадим, ты обратил внимание?

Седой толкнул ногой тонкую фанерную дверь.

— Позвонили бы заранее, я бы все приготовил. Ну, комнату мы вам сейчас организуем. Вот, нравится? Потом скажу ребятам, чтобы принесли постели.

— Как снег, Сережа? В городе совсем сухо.

— Утром подмораживает. Самое лучшее с одиннадцати до двенадцати.

— Жеребьевки не было?

— Вечером.

— Желаю счастливого номера.

Седой скоро ушел, предупредив, что зайдет перед ужином. Гости остались устраиваться. В комнате стояли три пустые койки. Вадим Сергеевич зачем-то проверил, надежно ли стоит койка, снял куртку, постелил и лег. Потом, морщась, завозился и положил ноги в ботинках на спинку. Журналист некоторое время смотрел, пригнувшись, в окно. Прямо от домика начинался отлогий, бесконечно белый склон. Далеко вверху виднелись опоры канатной дороги. Солнце заливало склон, горы и ущелье, тянувшееся, как можно было разглядеть, мимо базы и дальше вниз. На самом верху склона, где начиналось яркое, густых и свежих красок небо, сверкал гребень перевала. Снизу, из города, из окна прокуренной редакции, журналист часто заглядывался на его далекое, недосягаемое сверкание. Отсюда перевал казался близким, он был хорошо виден, весь закрытый вечным снегом. Оттого что можно было отчетливо разглядеть, какой это нетоптаный, тысячелетний снег, перевал еще больше, чем снизу, казался недосягаемым. Журналист подумал, не распахнуть ли окно, однако открыл только форточку. Сухой воздух приятно покалывал в горле.

В домике стоял крепкий запах лыжной мази и сапожного крема. Видимо, так пахло во всех комнатах, во всех домиках. Запоминая все это как начало будущего репортажа, журналист сел на койку и, расставив толстенькие ноги в неуклюжих ботинках, привалился спиной к горячей батарее.

— Смотри, здесь еще топят.

Его спутник, не открывая глаз, лежал молча.

— Слушай, Вадим, это не тот ли, случайно, Сергей Максимов, который выступал в Италии? Я помню, что-то писал о нем и… об этом… австрийце, что ли? Ну, который все золотые медали на Олимпиаде собрал.

— Тот самый, — сквозь дремоту ответил хирург. — Седой тогда был в сборной. В Италии ему не повезло — сломался. Австриец подарил ему свои очки и шапочку.

— Это когда Илио Колли разбился?

— Примерно…

— Ага, теперь вспомнил. А очки эти еще у него?

— Конечно. Прекрасные очки. Штучная работа. Таких нет ни у кого.

— Хорошая деталь для нашего брата, — записывая что-то в блокнот, заметил журналист. — Ты меня вообще-то просвещай, старик. А то я во всем этом… слабовато. Кое-что почитал, правда, поднахватался, но — мало. А у меня, признаться, одна мыслишка проклевывается. Антуражу не хватает, специфики, деталей. Понимаешь?

— Завтра нахватаешься, — сонно отозвался Вадим Сергеевич, недовольно дернув щекой.

Журналист заметил это и обиделся.

— Ладно, ладно, дрыхни. Психи вы все тут какие-то!..

Сырой туман, поднимавшийся каждую ночь из долины, остановился на полдороге к базе. Над городом внизу висела плотная пробка тяжелых испарений, горы же оставались чистыми всю ночь, четко обозначаясь своими изломами на аспидном безоблачном небе. Низко над домиками горели крупные ясные созвездия. Далекий город угадывался отсюда по смутным россыпям огней.

— Постоим, если не возражаешь, — разнеженно предложил журналист, запахиваясь в куртку и натягивая на голову капюшон. С наслаждением вдыхая сухой морозный воздух, он не отрываясь смотрел на очень близкие звезды. Здесь, в горах, они казались крупнее, чем оттуда, снизу.

— Как дышится-то, а?..

Вадим Сергеевич без всякого интереса посмотрел вверх, потом раззевался и махнул рукой.

— Пошел я.

Огорченный журналист потащился следом.

— Ну, старик, — сказал он, — что-то ты совсем…

В клубе, откуда они вышли, не переставая играла радиола. Танцующие были в грубых тяжелых ботинках, толстых свитерах и туго натянутых брюках. Танцевали медленно, глаза в глаза. Не очень ярко светили две лампочки без абажуров. Табачный дым слоился под низким потолком.

Хирург, поглядывая на танцующих, разговаривал с Седым. Только что состоялась жеребьевка завтрашних соревнований, и Седой, пришедший в клуб прямо с заседания судейской коллегии, был недоволен. Судейская коллегия, боясь, что весеннее солнце быстро испортит подмороженный за ночь склон, разбила всех участников соревнований на две группы. В первую вошли те, от кого ожидались хорошие результаты. Они стартуют первыми. Седого включили во вторую группу.

— Чинуши проклятые! — ругался он. — К тому времени каша будет, а не склон. Пустить бы их самих по этой каше, посмотрел бы я!..

При тусклом свете лампочек лицо Седого казалось темным, словно у индейца, сильно обозначились скулы и белела, как неживая, сплошная седина на голове. Рассказывая, он поглядывал в дымную толчею тесного зала, где обращала на себя внимание красивая танцующая пара: стройная женщина в изящных брючках и молоденький парнишка, отчаянно жмурившийся от закушенной сигареты. Пышные волосы женщины перехватывала широкая лента, держалась она прямо и спокойно, руки ее лежали на узеньких мальчишеских плечах партнера. Вадим Сергеевич дружески помахал женщине и потом несколько раз ловил ее нетерпеливый озабоченный взгляд, направленный в их сторону.

— С кем это Марина? — спросил Вадим Сергеевич, наблюдая за танцующей парой. — Я его что-то не знаю.

Седой вгляделся.

— Зверь малый. В прошлом году на Чегете попал в десятку. Через пару лет он многим накатит.

— Растут, выходит, пацаны?

— Ого, еще как! Вот посмотришь завтра.

— Ну, завтра я болею за тебя.

— А! — снова расстроился Седой. — Толку-то!..

Ласково разглядывая индейское, сожженное на горном солнце лицо немолодого лыжника, Вадим Сергеевич не заметил, как подошли, оставив танец, женщина со своим молоденьким партнером.

— Сережа, я тебя совсем потеряла! — заявила женщина, приветливо кивнув хирургу. — Как сквозь землю провалился!

— Чего ты выдумываешь? — терпеливо возразил Седой. — Никуда я не провалился. Просто был на жеребьевке.

— Ну и?.. — она вопросительно умолкла.

Седой помялся.

— Да так… Неважно, в общем.

Женщина неожиданно рассмеялась и, взяв Седого под руку, прижалась щекой к его плечу.

— Расстроился? Все к лучшему, милый, все только к лучшему. Просто бог услышал мои молитвы. Пора ведь и о нас с Максимкой подумать. А то он скоро тебя дядей будет называть. Слышишь — дядей.

— Глупости ты говоришь, Марина! — с досадой упрекнул ее Седой, быстро взглянув на хирурга. Мальчишка, стоявший в сторонке, почувствовал себя совсем лишним.

— Почему глупости? — обиделась Марина и, словно призывая их в свидетели, посмотрела на молчавшего хирурга и на своего партнера по танцам. — Нет, милый, откатался свое, и хватит. Хватит, хватит и хватит! Сколько можно? Вадим Сергеевич, скажите хоть вы ему — до каких же пор? Устала я. Устала, как раб, как… не знаю кто. От одного массажа устала. Взгляните на мои руки. Это что — разве это женские руки? Грабли…

— Марина… — с нажимом в голосе остановил ее Седой.

Некоторое время они гневно смотрели друг другу в глаза. На них оглядывались танцующие в зале.

— Может быть, мы все-таки обойдемся без семейных сцен? — произнес вполголоса Седой.

Марина взялась за виски и легонько потрясла головой.

— Ах, как мне все это надоело!.. Идемте, — вдруг обратилась она к смущенно дожидавшемуся мальчишке и, схватив его за руку, потащила в круг танцующих. — Идемте, идемте. Я хочу танцевать. Веселиться так веселиться!

Увлекаемый ею мальчишка несколько раз умоляющими глазами взглянул на расстроенного Седого, и скоро они затерялись в толчее зала. Вадим Сергеевич украдкой посмотрел на своего собеседника. Седой, опустив голову, покусывал губы.

Внезапно в углу, где стояла радиола, возник шум, привлекший внимание Седого и хирурга. Шумели зрители, державшие пари. Кто-то из лыжников затеял спор, что сделает сто сорок приседаний на одной ноге. На эту удочку обычно попадались малоопытные люди, не знавшие, что для тренированного горнолыжника такое упражнение не представляет трудности. Вадим Сергеевич увидел издали мелькающую голову спортсмена. Руки на бедрах, с ногою на весу, вихрастый парень без усилий, словно мячик, садился и подскакивал, садился и подскакивал, — счет перешел уже за сотню…

Понаблюдав, что там происходит, Вадим Сергеевич дружески стиснул плечо Седого, призывая его забыть неожиданную выходку Марины. Седой признательно вздохнул: «М-да, такие вот дела…»

Чтобы переменить разговор, он окончательно повернулся спиной к залу и спросил о журналисте, спутнике хирурга.

— Вот не люблю братию! — признался он, как бы извиняясь за свою неприветливость при знакомстве. — Ничего не могу с собой поделать.

Вадим Сергеевич молча прикрыл веки в знак того, что все помнит и понимает его. Речь шла о давнем случае, когда один газетный корреспондент, писавший о соревнованиях за рубежом, объяснил хроническое отставание советских горнолыжников не чем иным, как трусостью на сложных альпийских супертрассах. Вадим Сергеевич читал этот отчет и знал, с какой обидой восприняли спортсмены несправедливый тот упрек. Он считался завсегдатаем соревнований горнолыжников, несколько раз вызывался быть врачом на базе и превосходно знал этих отчаянных людей, по существу играющих своим здоровьем, своей жизнью. Каждый учебный спуск, любая рядовая тренировка могли окончиться тяжелыми увечьями, если не гибелью, — ведь скорости на склонах, крутых, ухабистых, порой обледенелых, превосходили сотню километров в час. Бывая на соревнованиях, Вадим Сергеевич сам много раз спешил к месту падения и наспех, на живую руку накладывал повязки с шинами. Сломавшихся спортсменов спускали быстро в город, и там, в операционной, он долго, скрупулезно собирал изломанные кости, — тяжелый инвентарь, как правило, вел к сложным переломам.

Корреспондент, писавший о соревнованиях, конечно же судил поверхностно и скороспело. И все же, как сознавал Вадим Сергеевич, в отчете был затронут профессиональный недуг горнолыжников. Неторопливый и спокойный наблюдатель, он много раз бывал свидетелем того, к каким психологическим последствиям ведут жестокие падения на трассе. После лечения спортсменам приходилось убивать немало времени и сил, чтобы преодолеть в себе мучительный барьер и снова обрести свободное и вдохновенное владение умом и телом на самом трудном склоне. И часто, слишком часто он наблюдал, как слаб оказывался человек, — страх был сильнее всех его усилий.

Перед глазами у него всегда была погибшая судьба Максимова, теперь немолодого и потрепанного неудачами, а некогда счастливого соперника самых известных, самых именитых. Седой сломался на знаменитой Стратофане, итальянской супертрассе чемпионов и самоубийц, сломался накануне зимних Олимпийских игр, когда в командах всех без исключения стран проводилась селекция окончательного состава участников.

Соревнования в Италии вошли в историю как «мясорубка»: из всех принявших старт до финиша дошла едва ли четверть. А ведь на Стратофане стартовали асы мирового спорта! Элита отдыхающих, собравшаяся той зимой на модном альпийском курорте, получила острое и пряное незабываемое зрелище.

Русские горнолыжники за рубежом еще ни разу не были сильнейшими, и вся советская команда болезненно ощущала на себе общее пренебрежение зрителей. В отеле, где разместились участники соревнований, было шумно, многоязыко, даже ослепительно, жадные до впечатлений зрители узнавали знаменитых лыжников, газеты много писали о французах, японцах, итальянцах и особенно о загадочном австрийце, который на протяжении вот уже нескольких лет блистательной спортивной карьеры всячески избегал шумихи вокруг своего имени, чем еще больше подогревал азарт пронырливых газетчиков. Репортеры, наводнившие в те дни высокогорный курорт, соревновались в искусстве добывания информации о жизни и привычках нелюдимого австрийца. И только русские не вызывали никакого интереса, при появлении любого из них не вылетали лихорадочно блокноты корреспондентов, не сверкали вспышки фотоаппаратов.

Однажды Седой был все же остановлен в холле бельгийским репортером, вертевшимся возле спортсменов. С бельгийцем постоянно находилась старая, отчаянно молодящаяся дама с измученным косметикой лицом, на котором вызывающе, словно бумажные цветы на свежей крышке гроба, рдели жирно намалеванные губы. Одевалась дама с такой ошеломляющей, рекордной роскошью, что о ее нарядах газеты писали, как о спортивных достижениях. Веселый польский фотокорреспондент называл ее между своими «мадам Смерть», и под этой мрачной кличкой спутница бельгийца стала еще одной знаменитостью курорта.

Бельгийский репортер, на миг оставив свою закутанную в меха даму, окликнул Седого и с наигранной сердечностью вцепился ему в руку.

— Русский… Сталинград… Карашо!.. — затараторил он, не забывая зыркать глазами по сторонам: вот-вот должны были спуститься к ленчу обитатели королевских номеров бельэтажа.

Из-за его плеча «мадам Смерть» милостиво изобразила на своем обескровленном лице улыбку и, кивая из мехов, показала длинные лошадиные зубы, испачканные краской. Она только что вернулась с прогулки; на ее изобретательно уложенных волосах таяли снежинки, в снегу были и полы серебристой длинной шубы, — это являлось, как уже заметил здесь Седой, своеобразным шиком: небрежно подметать такою баснословно дорогой шубой землю.

За границей Седой был первый раз, впервые разговаривал и с иностранным журналистом, и все же он не обманывал себя насчет такого, казалось бы, лестного внимания прессы. Будь в этот час пооживленней в холле, его и не заметили бы ни этот шустрый, верткий, с глазами как буравчики, ни эта его, с намазанными губищами… Так было и вчера, и позавчера, — из русских горнолыжников они не знали ни одной фамилии.

Выпустив руку Седого, бельгиец тут же забыл о нем и, развязно вертя пятками, отошел к даме.

— Бедные парни, — произнес он по-английски, не совсем правильно выговаривая слова, и в его быстрой, убегающей речи Седому послышалась откровенная насмешка. — Опять будут только в пятом десятке.

Взглянув на лицо русского спортсмена, «мадам Смерть» вполголоса обронила:

— Тише. Мне кажется, он все понял.

— Он? — репортер с улыбкой оглянулся. — Вы меня смешите, дорогая.

В огромных вертящихся дверях отеля показался австриец, тот самый — знаменитость, чемпион, победитель многих международных трасс, и репортер, скользя как по льду, полетел к нему навстречу.

Чемпион был в легких башмаках для бега, в свитере и шапочке, он возвращался с ежедневной пробежки. Простонародное лицо австрийца казалось утомленным, как после целого дня работы. Пересекая холл, он что-то ответил донимавшему его корреспонденту, и тот обрадовался, будто подарку, и немедленно застрочил в блокноте. Так уж велось в эти дни — газеты писали даже о причудах чемпионов. Об австрийце было известно все. Обитатели курорта знали, что каждый день, в любую погоду, он обязательно бегает около часа. Здесь его маршрут от отеля до «Фонтана дев» и обратно. Выступает австриец только на лыжах фирмы «Кнайсл». Сообщалось также о его снаряжении: перчатках, куртках, рейтузах, ботинках, даже об очках, не менее знаменитых, чем он сам, подарке не то какой-то кинозвезды, не то известного общественного деятеля…

Австриец скрылся в лифте, уехал наверх, и Седой увидел в холле своего соседа по номеру, тоже молодого, такого же, как и он, с надеждами на будущее лыжника. Попав впервые за рубеж, парнишка помешался на зажигалках. Каждую свободную минуту он мыкался по холлу, крутился в баре, высматривал и приставал с настойчивыми предложениями поменяться, вытаскивая из кармана полную горсть значков. «Камрад, — все бойчее тараторил он и ловко цеплял на грудь владельцу зажигалки несколько значков. — Россия… Кремль… Сувенир!..» В первый же день он удивил Седого хозяйственной немальчишеской смекалкой. В каком-то магазинишке возле отеля он разузнал, что за девять оптом купленных брюк хозяин выдает десятые бесплатно, и уговорил команду, собрал деньги и как наградой за свою находчивость обзавелся, не затратив ни копейки, нарядными заграничными брюками.

Седому он в тот день признался с сожалением:

— Меня еще в Москве предупредили, что здесь хорошо идет наша оптика и водка. Не подготовился, дурак! А на Олимпиаде, говорят, вообще потрясные гешефты можно провернуть. Чемодан икры увези — машина!

Пока что он набивал чемодан зажигалками.

Через стеклянные вертящиеся двери мимо поклонившегося швейцара проследовал один из обитателей номеров бельэтажа, невысокий надменный красавец с щегольскими злодейскими усиками на загорелом лице. Распахнутая доха его была осыпана снегом, — погода портилась. «Мадам Смерть» со своим спутником издали радостное восклицание. Красавец, пышущий здоровьем, снял шляпу и подошел. Улыбка из-под усиков, дружеская болтовня, как равной, достались даме, спутнику ее — лишь снисходительно протянутая рука. Впрочем, тот был и этим осчастливлен. «Мадам Смерть» спросила сигарету, красавец, не переставая улыбаться и говорить, учтиво щелкнул зажигалкой.

В этот момент красавца кто-то бесцеремонно тронул за плечо.

— Камрад!.. Россия… Сувенир!..

Сначала красавец был шокирован и удивлен. Чего от него добивается этот плечистый и нахальный молодец с целой горстью какого-то металлического хлама? На помощь ему поспешил бельгиец, которому любитель сувениров уже успел примелькаться. Брезгливо вздернулись надменные усики красавца. От зажигалки он избавился, как от испачканной вещи, и теперь возмущенно отпихивался от значков, которые молодец настойчиво цеплял к его дохе. И снова его выручил расторопный бельгийский репортер. Сначала он показал нахальному молодцу, что, мол, хватит, хватит, получил и уходи, пожалуйста, затем сделал знак швейцару, с самого начала тревожно наблюдавшему за всей сценой.

Швейцар величественно повел любителя сувениров к столику с журналами, за которым сидел Седой. Красный от стыда, любитель сувениров пытался отделаться от своего представительного сторожа:

— Да иди ты от меня! Что я — пьяный? Серега, ты же волокешь по-ихнему. Скажи ему, барану!

Швейцар, однако, не отстал, пока не сдал его с рук на руки, как нашкодившего мальчишку. Парень обрадованно, как в убежище, забился в глубокое мягкое кресло.

— Лопочут что-то, лопочут — ни черта не поймешь… А зажигалочка — люкс! — Довольный приобретением, он подбросил на ладони металлическую фигурку обнаженной женщины. — Видал? Шик-блеск!

Седой, не в состоянии забыть брезгливого шевеления усиков, стыдясь перед швейцаром и перед всеми, кто не, назойливо, но зорко наблюдал со всех концов за происшествием, вполголоса выругался и встал.

— Нашел камрадов, дурак! Пошли давай домой.

Светлые глаза любителя сувениров выразили непоколебимое удивление.

— Да в гробу я их видел, в белых тапочках! — И он пожал своими широченными плечами. — Что мне с ними — детей крестить?

— Лыжи бы лучше проверил, — настаивал Седой, дожидаясь, пока тот поднимется из кресла. — На окантовку еще в Москве жаловался.

Не переставая любоваться зажигалкой, парень беззаботно махнул рукой:

— Ты что, на собственные похороны торопишься? От Колли, говорят, один блин остался. А он нам всем на одной ноге накатил бы. Да и погода — выйди, глянь…

…Соревнования на Стратофане открывались скоростным спуском, и в этот день в Альпах разыгрался ураганный ветер. Стрелка термометра спускалась к тридцати. Альпини, итальянские горные стрелки, вдоль трассы под укрытием скал жгли щедрые костры, и дым от пылавших бревен мешался с жесткою поземкой, переметая льдистый склон. Эти сугробы плотного, спрессованного ветром снега известны у спортсменов под названием «тупой снег», он словно смешан с песком и резко гасит скорость, схватывая лыжи. Вот на такой же трассе в канун соревнований, не справившись с заминкой на «тупом снегу», разбился о гигантскую сосну известный горнолыжник Илио Колли.

Неудачи начались с того, что первых стартовавших сорвало ураганом с трассы. Зрители, скопившиеся на самых каверзных участках, истерично вскрикивали и своим привилегированным любопытством сильно мешали врачам и спасателям.

Японец, взявший второй приз, летел по склону с отчаянием камикадзе. Он продержался чудом и после финиша, еще в запале сумасшедшей гонки, весь в снегу, насквозь продутый ветром, стужей, с заледеневшими губами, только и сказал обступившим его репортерам, что спуск в таких условиях — это «харакири с разбега». Вечером, на церемонии вручения наград, он был уже совсем иным — изыскан, вежлив, неулыбчив, но и тогда, привычно щурясь от вспышек фотоаппаратов, он твердо заявил, что дети его никогда не будут горнолыжниками.

Перед Максимовым ушел со старта плечистый молодец, любитель сувениров, — Купец, как стали звать его в команде после истории с зажигалками. Спортсмен с тяжелой массой всегда имеет преимущество на спуске — сильней разгон и выше скорость, и этот лыжник был единственной надеждой русских на мало-мальски удовлетворительное место. Вчера на совещании у руководителя команды Купец заверил клятвенно, что оправдает, не подведет, приложит максимум усилий. Он подкреплял надежды и сегодня. Руководитель, тренер, врач, ребята из команды готовили его, как к бою. Затянутый, закованный в тяжелые спортивные доспехи, он выкатился к старту, словно заряженный снаряд. И странно было видеть, как после вчерашних заверений, после всех надежд и сборов начал он дистанцию.

Купец не рад был преимуществам своего веса. Едва попав на трассу, он сразу же поставил лыжи боком и сбросил скорость, и, как только из-под его ног взорвался первый вихрь снега, в толпе зрителей послышались насмешки. Седому показалось даже, что в иностранной болтовне проскакивало что-то насчет заглавных крупных букв названия страны на куртке лыжника… Купец, однако, выдержал характер до конца. Не забывая частыми глиссадами гасить головокружительную скорость, он упирался изо всех своих немалых сил, боясь этого жадного, разгонистого склона, по которому недавно отчаянный, летевший, как болид, Илио Колли пронесся к последней секунде своей жизни. Купец выдержал всю эту трудную, убийственную трассу, счастливо миновал опасные места, но финишировал под хохот, свист и улюлюканье толпы.

Седой все это слышал, видел и, стиснув зубы, ждал своего номера. Он понимал, что Купец, не видя шансов на успех, не хочет понапрасну рисковать, ибо падение — это увечье, долгое лечение, а значит, отчисление из сборной, но, вспоминая, как заверял вчера Купец товарищей, с каким волнением он обещал не подвести и оправдать доверие, Седой считал, что такой обман, такая низменная расчетливость граничит с предательством.

У самого старта, подняв воротники от ледяного ветра, расположилась группа, знакомая Седому. Красавец в подпоясанной дохе топорщил усики и зябко поводил плечами. Выступление Купца его даже не позабавило. Он был простужен, сердит и невежливо отворачивался от мертвой маски спутницы неунывающего бельгийца, — сегодня, на морозе, она синюшностью застывшего лица как никогда оправдывала свое курортное прозвище. Красавца оживил серебряный стаканчик, налитый бельгийцем из фляжки. Не снимая перчатки, он махнул его в рот, поперхнулся и, пережидая набежавшую слезу, дул в усы и пялился на лыжника с громадными буквами на груди. Передохнув, красавец ткнул в сторону лыжника пустым стаканчиком и что-то спросил. Бельгиец засмеялся, поворотился спиной к Седому и стал показывать вниз, на трассу, где только что закончилось позорище Купца.

«Гады! — Седой разозлился. — Ну, погодите…»

Раздалась команда стартера, и он ринулся с такой решимостью и сразу же набрал такую скорость, что знатоки и все, кто наблюдал, умолкли, в недоумении протерли очки. На, грубых, неуклюжих лыжах, с варварскими примитивными креплениями, русский горнолыжник своей отчаянной отвагой напоминал последнего защитника державшейся в осаде крепости. Смех у костров пропал, все с интересом поспешили ближе к трассе. В поступке русского спортсмена угадывалось гораздо большее, чем жажда приза.

Седой все же упал, сорвался там, где бились самые искусные и смелые. Но все равно — его полет по Стратофане отмечен был как подвиг, и некоторые доброжелательные репортеры припомнили для параллели самые кровавые недели начального периода большой войны России с немцами. И только наш корреспондент в своем скупом отчете о первом дне соревнований отметил, что из двух стартовавших на Стратофане кое-какой результат показал лишь Купец, а Максимов так вообще не закончил дистанцию. И это язвительное «вообще» больнее всего оскорбило покалеченного спортсмена.

Победителем трассы, как и ожидалось, стал австриец. Через несколько дней, когда курорт очистился от назойливых репортеров, он неожиданно нанес визит Максимову в больнице.

В палате Седого, светлой, солнечной, окнами на снежный склон горы, австриец столкнулся со всей советской командой, уезжавшей назавтра в Швейцарию, на новые соревнования. Пока в дверях палаты кипела вежливая суматоха узнавания, знакомств и поздравлений, Седой оправился от удивления и спокойно встретил знаменитого гостя.

В больничной палате прославленный чемпион чувствовал себя с такой же будничной уверенностью, как и на склоне. Взглядом знатока окинул он увернутого в бинты и гипс спортсмена, ногою ловко пододвинул себе стул и сел так, чтобы лежавшему не приходилось поворачивать голову. При близком знакомстве он вообще оказался парнем добродушным и компанейским. Разговор шел на английском, и безыскусная речь австрийца выдавала в нем человека, изучившего чужой необходимый язык в случайных коротких поездках, в пестрой утомительной суете переполненных отелей. Иногда, подыскивая слово, чемпион краснел, как мальчишка на экзамене, и, нетерпеливо прищелкивая пальцами, ждал подсказки. Однако обиходной речью он владел уверенней и часто употреблял жаргонные словечки, которых русский лыжник не понимал.

Седого не обмануло первое впечатление от простонародного лица австрийца — отец его, как оказалось, был рабочим. «Хорошим рабочим», — подчеркнул австриец, подняв палец. «Квалифицированным», — подсказал Седой, и гость обрадованно закивал: «Да, да, именно!» Уважение к русским, рассказывал он, у него как раз от отца. Однажды в лагере при оборонном заводе, где работал отец, русские военнопленные с голыми руками пошли на охрану. Почти все они погибли, но несколько человек сумели вырваться и уйти в горы. Эти люди затем хорошо воевали в итальянских отрядах партизан. Одно время об этом много писали в газетах…

Австриец не скрывал, что в жизни ему здорово повезло. Он один из тех, кому посчастливилось прорваться в большой спорт. Он поймал свой миг удачи. Талант? Может быть. Но он-то знает — чтобы удержаться в спорте, одного таланта мало, нужно все время… как это?… да, да, режим! Всю жизнь режим! Иначе удача отвернется. Это трудно, но — что делать? Спорт — хороший, превосходный заработок. Если бы не лыжи, его семье пришлось бы туго. Отец состарился, инвалид. Растут сестренки. И пойди он на завод, стань рабочим даже такой квалификации, как отец, он не имел бы и сотой доли своих нынешних доходов. А лыжи не только кормят его со всей семьей, но и позволяют обеспечить будущее. Вот он катается и выигрывает призы на лыжах фирмы «Кнайсл». Об этом трубят газеты, и это, прежде всего, прекрасная реклама для хозяина фирмы. Понятно, что хозяин фирмы… как это?.. сим-патизирует ему! Австриец, подмигнув, рассмеялся. Все построено на этом, вздохнул австриец, он — им, они — ему…

Сейчас один изобретатель предложил оригинальное крепление лыж: при падении спортсмена замок автоматически освобождает его ногу. Такое крепление сводит к минимуму травматизм на соревнованиях. Если бы Седой имел автоматическое крепление, он пострадал бы только от падения, — так, пустячок. По взаимной договоренности австриец первым поставил на свои лыжи автоматическое крепление и, словно по секрету, сказал об этом какому-то репортеру в холле отеля, а уж тот постарался! В результате — реклама на весь мир…

На чемпиона, как он признался, большую обиду имеют его отечественные фирмы, выпускающие снаряжение для горнолыжников. Неплохое снаряжение, можно сказать, даже отличное. Однако французы, их конкуренты, предложили ему лучшие условия, и он уже несколько лет катается во всем французском. Австрийцы, понятно, не удержались от упреков: дескать, родина, патриотизм… Позвольте, господа, а почему никто не вспомнил этих громких слов, когда его состарившегося отца выставили на улицу? Почему? Забыли? Тогда и он не станет напрягать свою память. Нет, не станет! Слова, знаете, словами, а…

Не договорив, чемпион поднялся, прошелся по палате и, остановившись у окна, стал глядеть на склон горы, где ребятишки, скатываясь, лихо крутили слаломные петли. Однажды он чему-то рассмеялся, крикнул: «Молодец!..» Когда он подошел и сел возле Седого, лицо его снова было ясно и беспечно. Мальчишкой он тоже целыми днями не уходил с горы. У них в городке каждый ребенок едва ли не с первых шагов становится на лыжи. Так что победы на самых сложных современных трассах закладывались еще тогда, в детские годы…

После недолгого молчания австриец глянул Седому в глаза и признался, что случайно был свидетелем его спуска и видел его неудачу. Ну, что ему прежде всего понравилось? Правильным, совершенно правильным он считает решение проскочить на полной скорости тот проклятый поворот, где упало столько лыжников. Так и нужно: хочешь выиграть, все время держись на пределе. Иначе в спорте делать нечего. Те, кто ловчат и трусят, это… тьфу!.. не спортсмены, а… — и австриец произнес какое-то короткое жаргонное словечко. Торможения и сбросы, рассуждал он, настоящий брак в работе горнолыжника, и пусть соревнования на Стратофане не что иное, как акробатика, все равно — каждый спортсмен должен идти к победе по идеально вычерченной линии на склоне. Однако почему он вышел на дистанцию на таких длинных лыжах? Куда смотрел его тренер? При такой погоде и на такой трассе, как Стратофана, необходимы лыжи короткие, эластичные, удобные для быстрого маневра. Ведь Седой потерял темп и вовремя не вписался в поворот из-за своих тяжелых, грубых лыж!.. И потом… — пусть только русский друг не обижается! — у него совсем недостаточно тренированности. Это же сразу бросается в глаза! Он что, долго не тренировался? И вообще — где он готовился к соревнованиям? Много он накатал километров? Сколько раз он проходил дистанцию за одну тренировку?

Спохватившись, что его откровенность может обидеть русского лыжника, чемпион покраснел и, спасаясь от неловкости, забросал его вопросами.

Седой нисколько не обиделся, но и отвечать не торопился. Наивный парень! Сколько раз за тренировку?.. Да всего один раз! Один-единственный! Готовилась команда на чудесной трассе, но, чтобы добраться до перевала, приходилось несколько часов тащиться на своих ногах, с лыжами на плечах, во всем снаряжении. Так что все время тренировки отнимал подъем. А он еще спрашивает, сколько раз!..

Но ведь не поворачивается язык сказать ему всю правду!

Краснея перед гостем за свой невольный обман, Седой не сказал, а только показал ему три пальца — три спуска.

— Как?! — подскочил австриец. — Всего три раза? Всего?!

И долго не мог прийти в себя от изумления. Вот уж недаром русских считают фанатиками! С такой подготовкой, да еще с таким инвентарем решиться выступать на Стратофане — это, простите, безумие. Это все равно что с голыми руками бросаться на вооруженную до зубов охрану! Лучшие зарубежные лыжники: австрийцы, французы, японцы… — чемпион, перечисляя, методично загибал пальцы, — итальянцы… да, да, итальянцы тоже, потому что Илио Колли был прекрасный, отважный лыжник!.. — все они простреливают трассу по десять — двенадцать раз за тренировку. Как, есть разница? Причем все их силы уходят только на освоение техники спуска. Только! Подъем наверх им не стоит ничего. К их услугам подъемники и даже вертолеты. А так… — и австриец, не в состоянии ничего больше добавить, развел руками. Взгляд его сочувственно обвел сверкающую белизной палату.

— Что же вас заставляет так откровенно рисковать жизнью, если это, конечно, не секрет? Плохие дела? Совсем плохие, да? У вас есть какая-нибудь специальность, кроме лыж? — добивался чемпион. — Вы неплохо говорите по-английски. Вы что, где-нибудь учились? Может быть, даже закончили колледж?.. Ведь все это, — он кивнул на перевязанное тело лыжника, — потребует больших денег. Больших!

— Все устроится, — улыбнулся Седой, тронутый заботой гостя. Он и в самом деле уже задумывался, что лечение может оказаться нелегким. Больше того, он боится, что такое падение, такое увечье — это-о… (теперь уже он защелкал пальцами, подыскивая слово). «Да, да, — с готовностью подхватил австриец, — кто тонул, тот боится воды, да? Кого сбила автомашина, боится перекрестков… Тут главное — преодолеть самого себя!» Он это хорошо знает… Так вот, продолжал Седой, если ему даже придется бросить лыжи, совсем бросить, он целиком отдастся давно задуманной работе. О, это очень интересно и увлекательно! В горах, где готовилась сейчас советская команда, давно пора построить что-то вроде современного зимнего курорта: с отелями, канатными дорогами, бассейнами. У них там Альпы, настоящие азиатские Альпы! Вот, кстати, и база для подготовки горнолыжников. Тогда уж ребятам не придется тащиться пешком к перевалу. Да и вообще русским настало время занять свое место и в этом великолепном виде спорта!..

— Так вы строитель? — с уважением перебил его австриец.

— Архитектор.

Вот оно что! Молодое задорное лицо гостя разочарованно потухло. А он-то думал…

— Не понимаю, — признался он после некоторого молчания, — зачем же тогда вы… — и не договорил, ограничившись тем, что обвел рукою палату, койку и лыжника на ней.

— Это долгий разговор, — ответил Седой, невольно забавляясь разочарованным лицом австрийца.

Откинув полу белоснежного больничного халата, гость вдруг достал из кармана и положил на тумбочку лыжную шапочку и очки, — Седой даже не поверил своим глазам, — да, очки, знаменитые очки чемпиона!

Удивление и радость русского спортсмена восстановили у австрийца чувство затаенного превосходства. Он снова стал держать себя хозяином положения. Все, рассмеялся он, скоро конец сумасшедшему режиму, конец этим проклятым лыжам. Он еще выступит в Испании — там ожидаются бриллиантовые призы, ну и конечно на зимней Олимпиаде. А после этого — конец. Никаких лыж. У него есть несколько предложений больших рекламных бюро, его приглашают сниматься в кино. В конце концов он, наверное, окончательно поселится в Мексике, купит там отель, женится. С деньгами везде хорошо!

Жалко, подумал Седой, что в общем-то хороший, задушевный разговор закончился такой безудержной мальчишеской похвальбой. Он почувствовал себя утомленным. Чужая страна, чужие люди — все чужое! И ему захотелось домой, скорее домой — хоть на костылях, хоть на носилках…

Выздоровление после Стратофаны неожиданно затянулось дольше, чем ожидалось, и Седой не выступал несколько лет.

Прошла на следующий год Олимпиада, и австриец, гость Седого в больничной палате, удивил мир, завоевав золотые медали во всех видах горнолыжных соревнований. После такого триумфа он действительно бросил спорт и, по сообщениям газет, ушел в добровольное изгнание в какую-то страну, где целиком отдался увеличению накопленного капитала.

Советские спортсмены на Олимпиаде одержали командную победу. Однако на фоне успехов хоккеистов, гонщиков, фигуристов особенно бесславно выглядело выступление наших горнолыжников. Из газетных отчетов Седой узнал, что Купец, надолго закрепившийся в сборной, сумел занять всего лишь сорок седьмое место.

— Какой позор! — проговорил Седой, покачивая головою. Он протянул Марине развернутую газету. — Возьми, пожалуйста. Я немного похожу.

— Пять минут, не больше, — предупредила Марина, помогая ему встать с кресла и убирая в угол костыли.

Когда-то тоже горнолыжница, теперь же постоянный врач в команде, Марина не позволяла ему впасть в отчаяние и, как могла, поддерживала его уверенность в месяцы унылого безделья. После большого, затянувшегося перерыва они едва дождались первых зимних стартов. Марина уверяла, что подготовлен он ничуть не хуже, чем прежде, перед Стратофаной. Но разве и тогда он был достаточно подготовлен? К тому же из головы Седого не выходило предупреждение австрийца о боязни тонувшего воды… И вот, находясь как будто в превосходной форме, Седой тогда безнадежно проиграл и спуск, и слалом, и многоборье. Марина позаботилась, чтобы неудачи не слишком обескуражили Седого, вместе с командой они отправились на новые соревнования, и — снова поражение. И так пошло из года в год. Марина растерялась. Но, кажется, она вовремя догадалась, что происходит с лыжником, подбитым словно птица влёт, и первой поддалась благоразумию: зачем ломать натуру, для чего? Да и молодость, лучшая пора для спорта, слава богу, уже за плечами. Хватит… Седой остался в одиночестве. Даже травмированный, познавший страх на головокружительном смертельном вираже, он все еще надеялся на что-то и, преодолевая неудачи, не оставлял тяжелых, изнурительных тренировок…

Вадим Сергеевич спросил:

— Мы с тобой давно не виделись, Сережа. Как у тебя… как жил, живешь? И вообще…

— А, что рассказывать!.. — Седой уставился на кончики своих ботинок. — Слушай, как это у вас в медицине называется: раздвоение души? Во мне сейчас постоянно сидит какой-то настырный дьяволенок. Ты знаешь, сколько он портит мне крови! Стоит только выкатиться на старт, как он тут же начинает шипеть: скинь, тормозни, не будь ослом! Он считает, что это он настоящий лыжник и слушайся я его, все было бы давно о’кей! Дипломат, черт подери, как наш Купчишка! И я ему постоянно сую в рожу, затыкаю ему пасть: молчи, заткнись, пошел к черту!

— И… удается? — спросил Вадим Сергеевич, деликатно стараясь не показать особенного интереса, — все эти годы, сколько приходилось наблюдать, он не узнавал Седого.

— Когда как, — признался Седой. — Но сил на него уходит — ужас! Честное слово! Из-за него меня хронически стало не хватать до финиша. Хронически! Или это трассы стали длиннее? Минуту, полторы я еще держусь, а там… А главное — ты понимаешь? — главное: у меня сейчас какое-то гениальное прозрение. Честно, честно! Я вижу, чувствую, знаю, как я должен идти трассу. Этого самого опыта, которого так не хватало, — у меня его сейчас хоть отбавляй! Если бы мне его тогда — понимаешь? Да я бы, кажется, самому австрийцу на одной ноге накатил!

Вадим Сергеевич улыбнулся:

— Если бы молодость знала, если бы старость могла?

— Именно! И знаешь, эту красивую величественную старость — черт бы ее побрал — я почему-то представляю себе в образе одной… ну, скажем, знакомой. Омерзительная маска с похотливыми губищами, такими, знаешь, намалеванными, жирными. Тьфу… Ты не поверишь, но мне теперь кажется, что эта поганая бабища висит у меня за плечами, как рюкзак, и жмет, давит к земле. Что это, по-твоему, окончательный финиш? Лыжи за печку и на пенсию? Неужели мне от нее теперь ни разу не убежать?

Вадим Сергеевич долго и раздумчиво почесывал бровь, не решаясь взглянуть в блестевшие глаза своего взволнованного собеседника.

— Сережа, — медленно проговорил он наконец, — будь моя воля, я бы тебя завтра на старт не допустил. Не обижайся, но тебе нельзя… тебе опасно выступать. Да и вообще… Ведь ты, кажется, уже давно даже в десятку не входишь?

— Даже из второй группы хочешь вытурить? Дескать, заваливайся на перину и жуй манную кашку? Хватит с меня манной кашки! Еще зубы не все потеряны!..

Он был обижен, оскорблен.

Откуда-то свалился журналист, веселенький, с лоснящимся лицом, и помешал — засуетился, затараторил, сердечно заглядывая обоим в глаза:

— А мы тут компашку склеили. Мировые, знаете ли, парни! Честное слово. Не слышали — балдежная песня: «У лошади была грудная жаба…»

Седой, все еще бледный от обиды, отворотился и через плечо кивнул хирургу:

— Ну, я пошел.

— Сережа, постарайся хотя бы выспаться как следует. Слышишь? Подмораживает. Я представляю, какой будет завтра склон.

Оба, хирург и журналист, молча проводили глазами его удалявшуюся фигуру. В последний раз проплыла и скрылась в клубах морозного пара из дверей скульптурная седая голова. Вадим Сергеевич увидел, как из толчеи танцующих выбралась Марина и побежала к выходу.

Журналиста распирали впечатления, и его пугало вечернее одиночество. Когда они вышли из клуба, он молча тащился следом за товарищем, но, едва впереди показались домики базы, напомнил:

— У нас бутылка.

Хирург неожиданно ответил согласием, и журналист признательно оживился.

— Ты знаешь, — увлеченно заговорил он, забегая вперед, — у них тут свой особый мир. Свой фольклор, свои песни. Свои герои — да, да! О твоем Максимове рассказывают целые легенды. Хоть он и псих, но, кажется, действительно любопытный экземпляр.

Сумрачно шагая в темноте, Вадим Сергеевич пожал плечами:

— Обыкновенный человек, по-моему.

Не обращая внимания на нелюдимость товарища, журналист снова забежал вперед, придержал его и, секретничая, возбужденно приподнялся на цыпочки.

— А очки? А шапочка австрийца? А вот уже многолетнее желание найти себя после падения и выиграть хоть какие-нибудь соревнования? Это же сюжет, старик! Сюжетище! И я все это вижу, вижу! Понимаешь? Чувствую! Мир настоящих мужчин. Как в старые рыцарские времена. А? Представляешь, один летит и бьется, на его место тотчас заступает другой, третий. И так без конца. Молодость! Смелость! Мужество!

— Да, — подавляя зевок, согласился Вадим Сергеевич, — но не забывай, что жизнь в спорте очень коротка. Каких-нибудь десяток лет. Только наберется парнишка опыта, а сил уже не остается.

— Тогда тем более. Понимаешь, тем более! Как вечный бой за молодость. И тут, старик, — ты этого не понимаешь, не чувствуешь!.. — тут же, кроме всего, еще трагедий навалом. Трусы. Покалеченные. И герои, которым на все наплевать. А? Нет, это писать надо, писать!

Сбивая снег с ботинок, Вадим Сергеевич поднялся на крыльцо. Его нисколько не трогала горячность собеседника. В узком коридорчике журналист невольно замолк: за тонкой фанерной стенкой бренчала гитара.

Лыжи у печки стоят,

Гаснет закат за горой,

Вот и кончается март,

Скоро нам ехать домой.

Здравствуйте, хмурые дни,

Горное солнце, прощай!

— Вадим! — шепотом позвал восхищенный журналист. — Чувствуешь? Это же поэзия! Романтика!

Задержавшись на крыльце, Вадим Сергеевич прислушался, но не к песне. Он узнал усталые голоса Марины и Седого.

— …Все это можно было бы высказать и наедине. Зачем устраивать семейные скандалы?

— Прости, Сережа, но я так измучилась!

— Да, — вздохнул Седой, — все измучились, и только мне одному сплошной праздник!

— Ну, не ехидничай, пожалуйста. Просто я немного сорвалась… Как у тебя сегодня ноги? Давай-ка помассируем. Легонький массаж не повредит… Мне, кстати, предлагают купить кофточку. Французская. Очень милая, и не так уж дорого. Ты не против?

— Опять Купец открыл свои лабазы?

— Плюнь. Какое тебе дело?

Вадим Сергеевич вломился в свою комнату и, пошарив по стене, щелкнул выключателем. Лампочка висела на длинном шнуре. Журналист проворно сунулся к рюкзаку и стал рыться.

— Стакан есть? — спросил он, доставая бутылку.

Стакан стоял на подоконнике. Вадим Сергеевич понюхал его, затем налил из графина воды, поболтал и выплеснул за порог. Журналист прислушался к тому, что делается в соседней комнате. Оттуда доносилось короткое звяканье железа по железу, и Вадим Сергеевич пояснил, что кто-то из спортсменов оттачивает напильником металлическую окантовку лыж.

— Может, пригласим кого? — предложил журналист, указывая на бутылку.

— Перестань. Ребята на режиме.

— По глоточку-то! Это же не футбол, не бокс. С горочки на лыжах.

— «С горочки»… — Вадим Сергеевич, рассердившись, опрокинулся на постель и задрал на спинку ноги. — А ты представляешь, с какой скоростью скатывается человек с этой самой горочки?.. Мировой рекорд сейчас на спуске больше ста восьмидесяти километров в час. Сто восемьдесят! Это же полет, почти свободное падение. Представляешь, что значит упасть на такой скорости? Мало того, что тебя издерет о лед. Тебя еще переломает. Ты видел горнолыжные ботинки? А лыжи? Так вот, еще недавно эти увесистые снаряды крепились к ногам намертво. И вот упади попробуй с таким грузом на ногах! Кости ломаются, как макароны. Ты не представляешь, что значит крученый перелом. Нога как мочалка, держится на одних лоскутках…

— Послушай, — взмолился журналист, — ты рассказываешь какие-то космические ужасы!

— Это уникальный вид спорта. Горнолыжник должен иметь стальное тело и электронный мозг. Да, да, не ухмыляйся — именно мозг. Здесь не годится это ваше… «сила есть, ума не надо». Нужен ум, да еще какой! На склоне парням приходится решать тысячи задач — тактических, технических, просто психологических, и на все им отводятся мгновения. Мгновения! Ты имеешь хотя бы понятие о трассе настоящих соревнований? Это бугры и колдобины. Лед. Самые дикие, самые невероятные повороты. И попробуй зазеваться хоть на долю секунды — на долю! — не обработать, как они говорят, какой-нибудь бугор или яму… Да вот увидишь завтра сам.

— И все-таки находятся люди, которые не только катаются, но и ставят рекорды. Взять Тони Зайлера или этого… последнего… Жана Килли.

— Ну, это выдающиеся спортсмены! Победить на Олимпиаде во всех трех видах многоборья — это, я тебе скажу…

— Так кто спорит, старик!

Некоторое время журналист молчал, покачивая головой, и прислушивался к монотонному вжиканью напильника за стеной.

— Как перед сражением, да! Помнишь: «Тот штык точил, ворча сердито, кусая длинный ус»…

— Последние соревнования. В городе весна.

— Я сейчас подумал: сколько же мы с тобой не общались, старик? Ты очень изменился. У тебя измученный вид.

— Да так что-то… Не обращай внимания.

Аккуратно налив себе, журналист вдруг задумался, держа стакан на уровне глаз.

— Интересно… — проговорил он, медленно поворачивая перед собой стакан. — Я сейчас наблюдал за твоим Седым. У него черное лицо, породистая голова, совсем белая. Я думаю, ему уже немало? А?

— Наш возраст. Тридцать шесть. Может, тридцать пять. А может, тридцать семь или восемь.

— Я к чему это спрашиваю? Мне сегодня рассказали, что по делу ему давно уже пора утихомириться. А он все еще…

— Да, он парень крепкий. Я его люблю. Настоящий спортсмен.

— Однако карьеры, я гляжу, у него не получилось. Ведь он, кажется, так ничего и не достиг?

— Карьера! — усмехнулся Вадим Сергеевич. — Словечко-то какое! «Не достиг»… Да он достиг того, чего можно пожелать каждому! В спорте, дорогой мой, важны не одни медалисты. Медалей единицы, а спортсменов миллионы. И пусть многие не завоюют ни одной медали в жизни — ни одной! — а все-таки каждый из них хоть раз да выиграет какой-то свой, важный только для него финиш. И вот как раз этими вроде бы незаметными победами и важен спорт.

— И все-таки что останется после него? Что вообще остается после таких? След на склоне? Но это, прости меня, все равно что след птицы. След чайки, альбатроса. Красивое мгновенье. Вжик — и все.

— Почему вжик? Хорошенький вжик! Тогда что такое вообще спорт? Ради чего эти люди живут, истязают себя на тренировках, ради чего они летят по склону навстречу, как иногда некоторые шутят, собственным похоронам? Нет, в спорте каждый победитель, кто не отступил, кто не поддался страху, унынию, даже старости. Да, да! И вот эти победы — самые важные.

— Да нет, это-то я все понимаю. Все это азбука, старик. Я другое хочу сказать. Возьмем конкретно Седого, его судьбу, его надежды в молодости и вот что он сейчас… Ведь это, если говорить откровенно, финиш. Большой, окончательный финиш.

С минуту они помолчали.

— И все-таки это спорт, — возразил Вадим Сергеевич, — Вот подожди, завтра сам увидишь. О, завтра должно быть очень интересно! Вот посмотришь.

— Ты надеешься, он выиграет?

— Что значит — выиграет? Важно, что он не проиграет. И вот за это его уважают. Да таких и следует уважать.

— Ах, черт, как об этом хочется написать! По-настоящему. Я уже вижу, как все это ложится. Понимаешь, вижу, чувствую! Нет, ты этого не чуешь. Ты человек вообще какой-то… без эмоций. Сухарь, деляга, узкий специалист. Погряз в своих аппендиксах и переломах. Я, конечно, понимаю… но не это же главное, старик. Не это!

Вечернее уединение и задушевность собеседника настроили его возвышенно. Ему захотелось обличать и каяться. Сейчас, когда он столкнулся с миром людей, живущих смелостью, дерзанием, порывом к подвигу, ему впервые показалось, что сам он живет слишком обыденно, неинтересно, погрязнув в быте, в мелочах, в каких-то повседневных добываниях. Хотел квартиру в центре — и добился. Немало сил ухлопал, чтобы пробить в издательстве книжонку очерков, — кажется, удастся тоже. Теперь неплохо мебель поменять… Бывали у него интрижки, урывочный и тайный грех на стороне, и совестно потом перед терпеливой стареющей женой. Или компанией давнишней соберутся, усядутся вокруг графинчика, селедки с луком и, пьяно, преданно уставившись глаза в глаза, самозабвенно и нестройно заревут: «Говоря-ат, не повезет, если черный кот дорогу перейдет…» Как-то не так все, не хватает чего-то… такого… настоящего…

Вовремя спохватившись, он удержался и ничего не сказал, не выдал. Долго после этого сидел задумчиво, почесывался и моргал, понемногу приходя в себя.

— Ты все-таки хорошо сделал, старик, что взял меня с собой. Какой-то другой мир здесь, не такой, как там, у нас. Да, да, я это сразу заметил. Твоего Седого взять. Он же ровесник мне, но ты сравни нас, посмотри на меня. Посмотри! — С бутылкой и стаканом в руках журналист повернулся и поднял локти, показывая себя, толстенького, с задранной на брюхе курткой. — Ископаемый! Вообще я сегодня очень много размышляю. Даже в дороге. Ты заметил, кстати, как шли эти двое впереди нас?.. Вот невнимательный ты, старик! И это беда твоя, беда. Ну, да я не об этом… Мне сейчас хочется послать все к черту, отрешиться, запереться и засесть за настоящее. Понимаешь? Засесть, никого не видеть и не слышать и трахнуть вдруг, как из пушки. Романище! О человеке! А? Не напечатают только.

Он отставил стакан.

— Почему ты молчишь, старик? Ты чем-то расстроен? Так поделись, облегчи душу. Я же вижу, чувствую — ты какой-то не в себе…

Вадим Сергеевич в задумчивости теребил себя за кончик носа.

— Слушай, а тебе никогда не хотелось написать о человеке, который мечтает ходить? Просто ходить. На своих на двух.

Журналист фыркнул:

— Что-нибудь такое… из Маресьева? А? Эх, старик, старик, ты безнадежно испорчен классикой. Сейчас, дорогуша, двадцатый век. Сейчас читатель ждет, чтобы его дернули рашпилем по нервам. Понимаешь? Вот возьму и трахну пьесу! А? Причем совсем без героев. Какие, к черту, герои? Сидит на сцене женщина и треплется по телефону. Женщина и телефон. И все! Представляешь? Например, такая вот женщина, как эта Марина… Или еще лучше — один магнитофон. Кто-то взял и рассыпал пленки. Порвал, перемешал — вакханалия. И вот включают эти обрывки. Чужая жизнь — кусками, кусками. Причем самыми нелепыми — страшными, смешными. Ты представляешь?

Разгорячившись, он жадно, словно сообщнику, заглядывал хирургу в глаза.

— У меня в клинике сейчас, — подождав немного, продолжал Вадим Сергеевич, — конструктор один. Попал после аварии. Интересный человечище. Прекрасный специалист, лауреат. Но — паралич ног и никакой надежды. М-да… И вот целыми днями он сидит в каталке на балконе и смотрит на горы. Мы с ним иногда разговаривать беремся. «Знаете, говорит, доктор, куда мне больше всего хочется пойти? Вы думаете, в театр, в ресторан, даже в горы? В туалет. На своих ногах. Два года в туалете не был».

— Слушай, — вскричал журналист, — так это же блеск! Это же деталь! Деталища! Ты представляешь, как она может лечь? Эх, ни черта ты… Я представляю, сколько ты видишь, наблюдаешь и как мог бы грохнуть. Ну скажи, скажи, почему вы такие инертные? Лень вам, что ли, сесть и написать? Ведь жизнь, жизнь же проходит! Нет, не я буду, если не заберусь как-нибудь к вам. Черт с тобой, но только потом не обижайся, что тебя обокрали. Слышишь?

— У тебя там еще осталось в бутылке? — спросил Вадим Сергеевич.

— В бутылке? Навалом. Налить тебе?

— Ты себе налей. Ты, видимо, выпьешь и захочешь еще прогуляться?

— Да… в общем-то… я собирался. А что?

— Когда будешь уходить, будь добр, выключи свет. И приготовь себе заранее постель, чтобы потом не шуметь. Я сегодня хочу выспаться.

— Ну, старик… — журналист возмущенно поднял полненькие плечи. — Сухарь, совсем ты сухарь становишься. Просто черт знает что! Дремучий пень какой-то!

Взглянув на него, Вадим Сергеевич рассмеялся и, потянувшись с койки, поймал за полу куртки.

— Не сердись. Просто у меня была канительная неделя.

Журналист еще немного поворчал, но отошел. Он был отходчив.

— Как будто все мы в райских кущах… Ты посмотри на своего Седого. Он же нисколько не моложе тебя. Ты сам записал себя в пенсионеры.

— Кесарю кесарево… — Вадим Сергеевич, успокоив приятеля, снова откинулся на подушку и сладко, протяжно зевнул. — А с Седым, кстати, мы сегодня хорошо поговорили о раздвоении души. Вот тебе еще одна, как ты их называешь, деталь. Попробуй-ка представить себе, что внутри каждого из нас сидит какой-то маленький человечек. И вот на крутых поворотах судьбы он вдруг высовывает свою мордочку и начинает шипеть — советовать, наставлять, толкать к действию. И все в общем-то зависит от того, сумеешь ли ты заткнуть ему рот или же дашь возможность занять твое место…

— А что? — оживился журналист, — Это ложится. Знаешь, и здорово ложится! Модерново, свежо… Здесь можно здорово завинтить!

— Давай дерзай. Пиши…

— Ха, так сразу и пиши! Тут помыслить надо. Тут не просто… Это тебе не аппендикс вынуть.

Они надолго замолчали. Горела лампочка на длинном шнуре. Журналист, посапывая, пальцем разводил на столе лужицу пролитого вина. Теплая куртка не сходилась на его животе.

— Ладно, спокойной ночи. — Вадим Сергеевич отвернулся к стенке и завозился, устраиваясь. — Я сплю.

Журналист еще посидел, разглядывая намоченный палец, потом грузно уперся руками в стол, поднялся и обдернул куртку.

— Интересно, танцы еще не кончились?

Подождал — хирург лежал молча, не отзываясь.

— Н-ну, ладно, — и, громко топая, вышел.

Из коридора, не возвращаясь, он протянул руку, пошарил по стене и выключил свет. Затем наклонил голову и заслушался: из комнатки в конце коридора по-прежнему слышалось негромкое меланхолическое пение под гитару:

Снизу кричат поезда,

Месяц кончается март,

Ранняя всходит звезда,

Где-то лавины шумят.

Привычным движением он полез за блокнотом, осторожно, словно боясь помешать пению, раскрыл его и поискал, где бы пристроиться. Писать, удерживая блокнот на весу, было неудобно, и он в конце концов прислонился к стене. Часто встряхивая ручку, чтобы не сохло перо, он писал долго и увлеченно, писал до тех пор, пока не закрылся клуб и на гулком крылечке домика не послышались топот ног и громкие молодые голоса…

Бодро трубя какой-то марш и колотя себя по животу, журналист громко маршировал по комнате.

— Вставай, засоня! Вставай, лентяй! — кричал он товарищу и топал, топал ногами, — «Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало…» Хватит вылеживаться. Подъем!

Отбросив с лица одеяло и сильно щурясь, Вадим Сергеевич долго не мог понять, что происходит. Журналист маршировал вокруг стола в одной майке. Его белые сдобные руки были мокры.

— Чудное утро, старик. Я давно на ногах. Я сейчас снегом умылся! Советую от души… Вставай!

— Господи, вот событие-то… — проговорил Вадим Сергеевич и, посапывая со сна, полез под подушку за часами.

Журналист оживленно присел на краешек его постели.

— Старик, ты обратил вчера внимание на этого Буцефала, на этого Голиафа, на Геркулеса на крылечке? Вчера, когда мы приехали? Представь, я с ним сейчас познакомился. Оказывается, малый проехал всю Европу. Где только не побывал! Все знаменитые зимние курорты. Альпы! Средиземноморье! Вот жизнь, а? — И он опять, трубя и маршируя, затопал по комнате. Полная поясница его, никак не обозначаясь, переходила в широкие плоские бедра. Бока свешивались через брючный ремень колбаской.

Вадим Сергеевич, позевывая, лежал с утомленным видом и поглаживал голую грудь.

— Этот Голиаф обещал, что нас с тобой поднимут на канатке. Будем смотреть со старта. Поднимайся, все давно уже встали.

— Мы и без него поднимемся, без твоего благодетеля.

— Ну, ну, старик. Дурное настроение оставь при себе. Здесь не место. Да и утро… Ты только глянь!

Откинув одеяло, Вадим Сергеевич спустил голые ноги. На горячей батарее лежали его высохшие носки.

— Подвинь, пожалуйста, табуретку, — попросил он, начиная одеваться.

— Мы с ним хорошо потолковали. Я уже кое-что взял на карандаш.

Поматывая головой и зевая, Вадим Сергеевич шнуровал ботинки.

— Сам все поймешь, без всяких там… Учись только наблюдать…

— Старик, ты даешь оскорбительные советы!

— Ах, да… Учи ученого! — Вадим Сергеевич рассмеялся и вдруг вскочил, сделал руками несколько энергичных движений и заинтересованно выглянул в окно. В глаза ему ударил царственный цвет склона под синим пологом небес.

— Да, денек как на заказ. Но — мороз. Представляю, что делается на склоне.

— На склоне полно народу. «Серенада солнечной долины».

— Как раз это-то меня меньше всего интересует…

Позавтракали они самыми последними. Журналист, низко склонившись над тарелкой, торопливо подбирал скользкие остывшие макароны. Перед тем как откусить хлеб, он каждый раз промокал ломтем испачканные губы.

— Ты заметил, какие сегодня горы? — говорил он, неряшливо жуя набитым ртом, — Изумительное освещение! Черт возьми, только сейчас начинаешь понимать, как много потеряно в жизни. Все-таки буржуем не так-то плохо быть, а? Мне этот Буцефал рассказывал: великолепный курорт, отборная публика. Кинозвезды. Вверху катаются на лыжах, а через несколько минут — трах! — и на фуникулере на пляж. Купайся на здоровье!

Вадим Сергеевич, потянувшись за компотом, промолчал.

— Слушай, старик, мне предлагают здесь изумительный свитер. Французский! Но дорого, черт… А пока смотри, чем я разжился. Правда, здорово? — Он достал шариковую ручку с игривым изображением женщины и стал поворачивать ее так и эдак, отчего женщина на рисунке одевалась и раздевалась. — Были карты еще… тоже, знаешь, такие… с картинками. Перехватили! Можно зажигалку достать. Хочешь? Очень оригинальную.

Допивая компот, Вадим Сергеевич насмешливо посмотрел на него поверх стакана.

— Это Купец… или, как ты его называешь, Голиаф твой благодетельствует?

Журналист смутился:

— Какая тебе, слушай, разница?.. Так не хочешь? А я свитер все-таки возьму. Черт с ней, с дороговизной!

Солнце уже поднялось, когда они вышли из столовой. Со склона, сверху, слышался ровный машинный шум — это работал подъемник канатной дороги. По склону, далеко вверху, часто скатывались разноцветные фигурки лыжников. Многие только поднимались, все в яркой униформе — куртках и рейтузах, плотно обтянувших тела.

Застывшая ночью грязь уже отходила, и ноги оскальзывались на кочках. Однако выше, сразу за домиками, лежал схваченный морозом снег, плотный, как асфальт. От домиков базы до канатной дороги, все время в гору, тянулась сильно ухоженная тропа. По неопытности журналист взял слишком быстрый темп, но Вадим Сергеевич остановил его, и они пошли медленно, один за другим, приноравливаясь к шагу лыжников. Все, кто поднимался, несли с собой увязанные ремнями лыжи. Вспыхивали искорки на отточенных металлических гранях. Лыжники тащились по тропе, монотонно переставляя ноги, обутые в неуклюжие массивные ботинки.

Начиная задыхаться, журналист сошел с тропы и остановился.

— Послушай, старик… это они вот здесь и развивают… свою дикую скорость?

Приподняв темные очки, Вадим Сергеевич огляделся.

— Нет, здесь километров под восемьдесят. Самое страшное выше. Во-он — отсюда плохо видно — «Верблюд». Видишь бугор? Но и это еще не самое… По сегодняшнему фирну опасно на Смычке. Особенно в «Трубе». Во-он, видишь, поворот и сразу вниз? Крутой раскат, почти обрыв? Вот там несет. Этот кусок как на Стратофане. Его все боятся.

— Любопытно… — Журналист из-под ладошки рассматривал склон. — Ты мне потом все это повтори. «Верблюд», «Труба»… Это что, условные названия?

— Домашние.

— Как бы мне хотелось хоть разочек, а? Представляю себе! Я же никогда подобными геройствами… Не бегал, не плавал. Даже не подрался ни разу! Представляешь? «Рожденный ползать летать не может»… Ах, черт возьми, как это, должно быть, захватывает!

Они посторонились и замолкли, пропуская мимо себя вчерашнего парнишку с Мариной. Затянутый в черные рейтузы с оранжевыми лампасами, парнишка нес тяжелые лыжи и ступал с отрешенным видом. В мыслях он был уже на трассе, бесконечно рассчитывая самый оптимальный вариант спуска по сегодняшней погоде. Марина налегке шла следом за ним в своих кокетливых изящных брючках, в просторной светлой куртке. Волосы ее были забраны под шапочку, лицо наполовину скрыто под очками. Близко взглянув на нее, журналист разглядел ровный и сильный загар на щеках и на шее.

Вадим Сергеевич молча поклонился ей, она придержала шаг.

— Что же вы? Идемте.

Он кивком головы показал на своего спутника и с улыбкой развел руками. Марина остановилась и взглянула на отдыхающего журналиста.

— А Сергей? — спросил Вадим Сергеевич. — Уже наверху?

— Давно.

— Как он? Спал?

— Притворялся, что спал. Но я-то знаю… А трасса сегодня… — она посмотрела на замерзший плотный склон. — Лететь будут, как камни.

— Ему не скоро. К его номеру отпустит.

— Посмотрим. — Она вздохнула и пошла дальше.

— О чем это вы, а? — немедленно придвинулся журналист. — Что-нибудь такое?..

За время разговора он извелся от любопытства.

— Так. Пустяки. — Вадим Сергеевич отвернулся и продолжал подъем.

На тропе не прекращалось безмолвное мерное шествие навьюченных лыжами людей. Никто не торопился, никто не разговаривал. Молчаливые, в пестрых тесных одеждах, с запрятанными под очки лицами, лыжники напоминали обитателей какой-то иной планеты, не знающих здешнего языка.

Где-то на полпути журналист снова остановился и посмотрел вниз. Домики базы становились все меньше. У журналиста не было очков, и солнце беспощадно резало глаза. Похмелье сказывалось сердцебиением и омерзительным вкусом во рту, — собираясь в горы, он забыл зубную щетку.

Обгоняя молчаливых лыжников, сбоку тропы размашисто шагал плечистый Купец. Он легко нес лыжи с палками на одном плече. Поравнявшись с журналистом, он сдвинул очки на лоб и дружески помахал перчатками.

— Опаздываете… Здравствуйте, Вадим Сергеевич. Не узнаете?

— Привет, — обронил хирург, едва взглянув, и в такт шагу продолжал равномерно покачивать плечами.

Купец, круша ботинками подстывший комковатый снег, ушел вперед.

— Ты разве знаком с ним? — удивился журналист.

— Немного.

— Но так неприветливо!

— Не люблю молодца, — сберегая дыхание, скупо ответил Вадим Сергеевич.

Неожиданно журналист замотал головой и стал жадно хватать воздух раскрытым ртом. Он успел тронуть спутника за плечо. Вадим Сергеевич терпеливо остановился.

— Ты зря много разговариваешь, — с упреком сказал он. — Мы же на большой высоте.

Минуты две журналист стоял с испуганными глазами. Позади них уже никого не было.

— Сейчас это пройдет, — сказал Вадим Сергеевич.

Он посмотрел наверх. До подъемника оставалось совсем немного.

Журналист наконец отдышался и боязливо ощупал грудную клетку.

— Черт возьми, все-таки не мешало бы придумать какой-нибудь транспорт. Так и до инфаркта недалеко.

— На будущий год начинается большое строительство. Подъемники прямо от порога отеля. Несколько линий канатной дороги. Даже бассейны.

— Заманчиво, — улыбнулся журналист. — Современный курорт?.. Но ты заметил, старик, как поднимался этот… Голиаф? Вот сердце, надо полагать! Да и вообще… — он показал размер плеч и груди.

— Сейчас увидишь его на спуске, — насмешливо проговорил Вадим Сергеевич.

— А что такое? Трус?

— Пошляк. В каждом деле есть свои пошляки. Этот — в спорте. Ну, тронулись?

— Подожди. Я не совсем понимаю. Ты хочешь сказать, что он не рвется в чемпионы?

— А зачем ему рваться? Ведь чемпионом можно стать, а можно и сломаться. Причем шансов сломаться в сто раз больше. Так он уж лучше так, середнячком. Тренеры охотно берут его в сборную. Железный кадр для зачетных очков — никогда не упадет. Отсюда и поездки за рубеж и все прочее.

— Ну что ж, старик, не каждому же быть чемпионом. Сам же говорил, медаль одна, а претендентов — вон их сколько!

— Но если бы все были такими, как… этот, то не было бы ни Чкалова, ни Толстого… ну, кого еще… Есенина, Гагарина. И к пересадке сердца еще не приступили бы.

— О, ты что-то уж слишком серьезно, старик!

— А спорт и есть серьезное дело. Я имею в виду, конечно, настоящий спорт. И вот если хочешь написать что-нибудь стоящее, выкинь из башки все эти свитера, зажигалки, ручки с бабами. Не забывай, что у этого молодца, как и у каждого, кто выступает за рубежом, во всю грудь написано название страны. Вот тебе главная деталь и основной антураж.

— Ну, старик, — недоверчиво возразил журналист, — ты что-то совсем уж… Какая-то Курская дуга получается!

— Видишь ли, я считаю, что в любом деле надо выкладываться полностью и без оглядки. А иначе ни черта не получится. И я бы на твоем месте… А впрочем, смотри сам. Пиши как знаешь. Ты отдохнул? Идем?

Трогаясь за своим спутником, журналист спросил:

— И он всю жизнь выступает так вот — посерединке?

— Конечно. Такие люди считают, что молодость дана для того, чтобы обеспечить старость. Вот эти в спорте делают карьеру.

— Так, значит, старость и ему страшна?

— Н-не думаю… Видишь ли, он почти всего уже добился. У твоего Голиафа машина, прекрасная квартира. Говорят, дачу строит. Ну, а что касается зарубежных поездок, так он будет ездить еще больше.

— Позволь, а в качестве кого? И вообще — кем, ты думаешь, он станет?

— Как кем? Чиновником. Скорей всего, представителем. А может быть, и тренером. Не удивлюсь, если он даже диссертацию защитит.

— Хорош, однако, тренер!

— Так в этом-то и беда наша!

На бугор, откуда начиналась канатная дорога, они взобрались из последних сил.

— Воистину старость не радость, — только и проговорил, переводя дух, журналист.

Здесь было многолюдно и пестро. К подъемнику тянулась разноцветная очередь. Многие стояли на лыжах.

Глухо урчал мотор подъемника. Из большого кирпичного сарая непрерывно выплывали кресла, подвешенные на толстом канате. Сиденье мягко подхватывало лыжника и, раскачиваясь, уносило его наверх, к сверкающему перевалу. На всем протяжении канатной дороги, насколько можно было видеть, в воздухе висели люди. Обратно кресла возвращались пустыми.

Зрители располагались по склону, скапливаясь возле особенно трудных участков трассы. Некоторые не теряли надежды подняться к старту и застенчиво стояли в общей очереди, выделяясь среди спортсменов городской распущенностью в одежде. Лыжники, скатываясь сверху, летели, не сбавляя скорости, прямо к подъемнику и с особым шиком тормозили в самый последний момент, осыпая ожидающих в очереди целыми гейзерами сухого мерзлого снега из-под окантовки лыж. Оборвав полет, они поднимали очки, и в их глазах еще несколько мгновений сохранялось отрешенное выражение птиц, упавших с неба.

Туча снежного крошева неожиданно обдала журналиста и Вадима Сергеевича с головы до ног. Это Седой, совсем неузнаваемый, затянутый в эластик, с разгону оборвал свой лет, врубившись лыжами у самых их ног. Лицо его было закрыто черными огромными очками, знаменитыми австрийскими очками, подарком чемпиона.

— Доброе утро! Как ночевалось? — прокричал он, пока Вадим Сергеевич и журналист отряхивались от снега. — Идемте, я вас пропущу. А то вы до вечера не подниметесь.

— Как склон? — спросил Вадим Сергеевич.

— Тянет. А в «Трубе» — просто кошмар.

— Ты зря расходуешься перед стартом.

— Да ну! Надо же было прикинуть.

— Я надеюсь, Сережа, ты будешь взрослым человеком.

Седой усмехнулся. На его темном энергичном лице блеснули белые зубы.

— Как понесет, доктор. Есть надежда, что и нам склон достанется в порядке. Надеюсь, вы не откажете мне в своем искусстве, если что?

Вадим Сергеевич рассердился:

— Твои шуточки, знаешь!..

— Идемте, идемте! — заторопил их Седой и стал проталкиваться к подъемнику, щучкой проскальзывая в толчее ожидающих своим гибким мальчишеским телом.

Авторитет его был велик, — их пропустили беспрекословно.

— Позвольте, а как мне с этим механизмом? — пискнул журналист, со страхом глядя на приближавшееся кресло. В очереди лыжников раздался смех.

— Беритесь левой рукой за стойку! — крикнул Седой. Больше он ничего не успел сказать. Кресло ударило журналиста под колени, он изо всех сил ухватился за металлическую штангу и почувствовал, что сиденье подхватило его.

— Оп-па! — восхищенно воскликнул он, задирая ноги. Кресло, просев, чиркнуло днищем по снегу и, раскачиваясь, поплыло наверх, набирая высоту.

— Замечательно! — прокричал журналист, оборачиваясь.

Седой и Вадим Сергеевич снисходительно переглянулись.

Под ногами было метров двадцать, не меньше. Плавное парение в разреженной морозной синеве, неторопливое потряхивание кресла на опорах сначала пугали журналиста, и он цепко держался обеими руками за штангу. Ноги его висели над бездной. Глубоко под ним, обрываясь в ущелье, тянулся склон, очень неровный, в буграх и рытвинах, раскатанный до слюдяного блеска. Поглядывая вниз, он нашел, что плотный, непробиваемо укатанный склон трассы сохраняет голубоватый цвет глубокого излома льдины, — видимо, от утреннего сияния молодого весеннего неба.

В это время во всю ширь уютного нарядного распадка, достигнув блистающего перевала, прогремел усиленный динамиками голос судьи на финише. И тут же журналист расслышал настойчивый позывной посвист сзади. Не отпуская штанги, он опасливо оборотился — метрах в пятнадцати за ним, раскинувшись привольно в кресле, висел Вадим Сергеевич. Он звал товарища и энергично предлагал взглянуть куда-то в сторону и вверх. Чего он там? Недоумевая, журналист взглянул и очарованно застыл: одинокая фигура лыжника уже стремительно неслась по трассе.

Склон заливало ослепительным и равнодушным солнцем. В сиянии, в потоках света катившийся от перевала лыжник отчаянно удерживался на ногах, ведя упорную борьбу с разгонистой неудержимой силой скорости, со стрелкою судейского секундомера и с постоянными коварствами жесткого, неласкового склона, бросавшего его на ямах и буграх, словно сорвавшийся с обрыва камень. Он был в полнейшем одиночестве на всем отвесном бесконечном склоне, живое существо на тоненьких напрягшихся ногах, с мгновенными реакциями мозга и с бешеной деятельностью сердца, перегонявшего вскипающую кровь.

Когда спортсмен мелькнул внизу, под креслом, и укатился дальше, до слуха журналиста донесся краткий грозный грохот лыж по фирну. Совсем забыв о страхе, он свесился из кресла, намереваясь проследить, как одолеется загадочная страшная «Труба», о которой его предупреждал Вадим Сергеевич. Не одолелась! Отважно устремившись на раскат, спортсмен согнулся почти вдвое и пропал из виду за холмом, но через несколько мгновений взлетели вверх обломки лыж и показалось кувыркавшееся тело. Упавшего тащило метров семьдесят, пока не погасилась скорость. К нему бежали с санками спасатели, спешил, оскальзываясь, врач.

Широкий звучный голос из динамиков равнодушно констатировал падение: «Номер такой-то сошел с трассы».

Наверху, где с кресел спрыгнули сначала журналист, затем Вадим Сергеевич, работала судейская бригада. Спортсмены стартовали через равные промежутки времени. Тепло одетый человек, в валенках и шапке, держал флажок у груди лыжника, дожидаясь, пока снизу не раскатится разрешающий голос из динамика: «Финиш готов». «Внимание!» — кричал тогда судья у телефона, и человек в валенках вскидывал флажок, освобождая путь.

С подъехавшего кресла прямо на лыжи спрыгнул Седой и, надевая на ходу перчатку, картинно, на прямых ногах, заскользил к самому старту. Объехав группу дожидающихся лыжников, он резко затормозил, ловко поставив лыжи поперек движения. Из-под ног у него взметнулось небольшое облако изрубленного снега.

— Знаешь, — возбужденно зашептал журналист, — мне страшно нравятся эти султанчики из-под лыж. Хоть на кинопленку!

— Красиво, — согласился Вадим Сергеевич, — но лучше обходиться без них. Тормозить — значит, терять скорость.

— Жалко, это так красиво. Правда ведь? Очень зрелищно.

— Ну, теперь помолчим.

У края трассы, навесив концы толстых лыж над склоном, стоял и дожидался старта Купец. Он словно от озноба поводил массивными плечами и беспрестанно поправлял очки, всякий раз задевая флажок, который человек в валенках держал поперек его груди. Старт задерживался, потому что в динамиках гремел голос информатора, представлявшего зрителям именитого спортсмена: участник Олимпийских игр, призер первенства страны, участник недавнего мемориала во Французских Альпах… На здешние последние в году соревнования сборная страны прилетела прямо из Франции.

Услышав наконец команду старта, Купец мощно оттолкнулся палками, и журналиста поразило, как словно ожили увесистые окантованные лыжи и неудержимо заскользили вниз, врезаясь металлическими гранями в искристый крепкий фирн. Склон властно подхватил спортсмена и понес, и скоро журналисту показалось, что за напрягшейся широкой спиной неистово вихрится снег. Вот на какой-то неприметной кочке лыжника бросило, он потерял сцепление со склоном, но машинально сбалансировал руками, палками, своей ожившей спиною и, приземлившись на опущенную лыжу, стал плавно заходить на поворот.

— А что? Ничего! — тоном знатока заметил журналист.

— Перед «Верблюдом» скинет, — сквозь зубы процедил Вадим Сергеевич.

И в самом деле, в том месте, где раскатанная лента трассы взлетала на целую систему беспорядочных холмов, из-под лыж спортсмена взметнулась туча снежной пыли.

— Заюлил, — насмешливо сказал кто-то из лыжников на старте. — Весь снег свезет.

— Да уж этот не раскатится!..

Журналист придвинулся к товарищу:

— Я смотрю — не любят его?

— Естественно, — отмахнулся Вадим Сергеевич, не переставая наблюдать за спуском.

Погашенная скорость позволила спортсмену благополучно миновать один из самых каверзных участков трассы. И все же на крутом горбе «Верблюда» его едва не выкинуло лыжами вперед. Понадобилась мощь всего литого тренированного тела, чтобы удержаться на ногах и не упасть… В дальнейшем Купец шел на пределе осторожности, щедро украсил склон фонтанчиками снежных взрывов и только на прямой у финиша стал бешено работать палками, наверстывая время.

— Ну вот, надежно и зачетно, — прокомментировали сзади этот благополучный спуск.

— А мне понравилось, — с вызовом сказал журналист. — Молодец, я считаю. Что бы ни говорили, а у него пока лучший результат. Ведь так?

Не ввязываясь в спор, Вадим Сергеевич уклончиво пожал плечами. Он мог бы согласиться, что да, еще несколько падений тех, что дожидаются на старте, и этот благоразумный, осторожный лыжник станет чемпионом. Но это будет лишь случайность, досадная несправедливость, ибо, как правило, для достижения победы необходима не только угрюмая воловья исполнительность, как это видели сейчас на склоне, но также артистизм, вдохновение, тоска груди по ленте финиша. Счастливый миг победы требует порыва, самоотречения, готовности пожертвовать для этого годами жесточайших тренировок. Только при этом не погибнет спорт как таковой, только тогда через удел отважного Илио Колли человек придет к блистательным победам Зайлера и Килли, собирающих все золото Олимпиад.

— Давай посмотрим дальше, — отказался от разговора Вадим Сергеевич.

От журналиста не укрылось раздражение товарища, он скептически умолк и отодвинулся.

Дальнейшее, однако, заставило его раскаяться в своем скептическом неверии, и он схватился за блокнот. Он видел: на бугре, с которого едва не улетел благоразумный, осмотрительный Купец, случилось маленькое чудо. Вот так же лыжами вперед там кинуло очередного лыжника настолько сильно, что он перевернулся в воздухе, ударился спиной о склон, вновь подскочил, как мячик, и изумленно, сам тому не веря, приземлился на ноги, на лыжи. Спуск продолжался, радио молчало, и очевидцы, замерзшие наверху, с недоумением переглянулись.

— Впервые вижу! — признался бледный от волнения Вадим Сергеевич.

Затем еще одного бросило с «Верблюда», он грохнулся уже не так удачно и отломил носки у лыж. И все же напряжение его было настолько велико, что он, не замечая ничего, вскочил, опять согнулся и замер в стойке, с палками под мышками. Пока к нему добрались, тронули, растормошили, он, как загипнотизированный, так и стоял на изуродованных лыжах, обломками зарывшись в снег.

— Что там такое? Почему они летят? — спросил Вадим Сергеевич и оглянулся. Близко к нему стоял Седой.

— Контруклон. — Через очки Седой взглянул на солнце. — Припекает уже, поэтому и… — он показал рукой, как выбрасывает на подтаявшей площадке разогнавшегося лыжника.

У ног Седого на корточках согнулась Марина. Сняв варежки, она крепко массировала ему колени.

— Лодыжки не болят? — спросила она, не поднимая головы.

— Обойдется, — скупо отозвался Седой, прислушиваясь к ощущениям в закованных ногах.

Журналист, наблюдая и прислушиваясь ко всему, что происходило вокруг, засмотрелся на аскетическую фигуру немолодого лыжника, затянутого в доспехи, словно рука в перчатку. Его поразило лицо спортсмена, лицо той великолепной чеканки, которая вырабатывается суровым режимом и одержимостью идеей. Он сунулся было поделиться своими наблюдениями, однако Вадим Сергеевич указал ему на старт:

— Постой, это должно быть интересно.

У края трассы, перед флажком стартера, стоял и ждал команды сосредоточенный парнишка в черных рейтузах с оранжевыми броскими лампасами. Вакуум предстартовой минуты, когда спортсмен слышит стук собственного сердца, томил его, он пригибался, снова выпрямлялся, нетерпеливо взглядывая на невозмутимого человека в валенках. Он ничего не замечал по сторонам, он весь был там, на склоне, среди коварных неожиданных загадок ненадежной, местами начинавшей таять трассы.

Едва взмахнул флажок, он сильным и стремительным уколом палок в снег послал себя вперед. Со старта видели, что он, не маневрируя, понесся прямо на бугры. «Торопится!» Вадим Сергеевич отметил излишне устремленную вперед посадку молодого лыжника, отчего в конечном счете лыжи зарываются носками и теряют скорость. На буграх заносчивым ногам парнишки достался бешеный удел рессор — смягчать удары и броски. И все же где-то он не рассчитал, перенадеялся. Перед «Верблюдом» его вдруг выстрелило, как из катапульты, и понесло на каменную осыпь. Какие-то мгновения, зависнув в воздухе, он оставался неуправляемым. В последний миг он все же дотянулся до земли, коснулся склона острым цепким кантом лыжи и отвернул, но тут же снова подлетел — уже на самом гребне — с утробным и непроизвольным вскриком: «У-уп!..»

— Пацан! — проговорил с заметным облегчением Вадим Сергеевич. — Бугор не обработал.

К нему придвинулся с блокнотом наготове журналист.

— Как, как ты сказал?

— Бугор, говорю. Если бугор — поджимай ноги. Яма — выпрями…

Перед «Трубой», на повороте, парнишку силою инерции вдруг потащило юзом по размороженному фирну; взметнулась туча снега, но он поставил лыжи на ребро, на самый кант, и быстро прекратил скольжение, однако опытный Вадим Сергеевич отметил про себя, что волочение убило набранную скорость, отняло несколько секунд. Конечно, и Седой, и остальные, кто еще не стартовал, учтут это в своих расчетах.

Досадуя, что из-за непредвиденной заминки может погибнуть целый год тяжелых тренировок, парнишка ринулся в «Трубу» с такой яростью, что зрителям, всем, кто следил за трассой, невольно стало страшно. Вадим Сергеевич даже на цыпочки привстал, словно надеясь разглядеть, что там произойдет, в этом неудержимо разгоняющем провале перед последней финишной прямой.

Те несколько мгновений, что лыжник ниоткуда не был виден и в полном одиночестве среди отвесных узких круч вел бешеную гонку, над всем распадком, от перевала и до первых безмятежных домиков внизу, оцепенело ожидание. Но вот он показался далеко на выезде, он несся вихрем, пригибаясь к лыжам и зажав под мышками палки, — в последний раз блеснул на солнце его оранжевый лампас.

Миновав ревущую толпу на финише, он облегченно разогнулся и, жадно набирая воздух, отдался плавному ненапряженному скольжению. Он укатился далеко от зрителей, остановился и утомленно потащил с лица очки.

— Ну что? — Вадим Сергеевич азартно заблестел глазами. — Антураж это тебе или нет? Вот пиши о таких, пиши. О них должны все знать. Вся страна! В конце концов, они не для одних себя стараются.

— Черт возьми!.. — приговаривал журналист, лихорадочно записывая и едва не ломая карандаш. — Слушай, я, кажется, начинаю понимать… Вот это пацаны, а? Дьяволы какие-то!

Возбужденному, ему хотелось говорить не умолкая — судить одних, хвалить других, давать прогнозы, ибо нигде, как только в спорте, не чувствует себя так вольно дилетант. Впрочем, теперь ему и в самом деле становилось непонятно, как мог он сразу не заметить такой подделки, как великолепно выглядевший по сравнению с другими Купец… Однако состязаниям еще не виделось конца, и журналист, взглянув туда, куда с волнением смотрел Вадим Сергеевич, пристыженно осекся и притих: на старте приготовился Седой.

В эту минуту загремел внизу динамик и по склону прокатился голос с финиша, сообщавший результат парнишки. Седой услышал и, не поверив, насторожился. Но нет, все было правильно, поправки не последовало. Тогда он что-то буркнул медлительному человеку в валенках и шапке, тот согласился и опустил флажок. И все увидели, как лихорадочно Седой стал обрывать на палках кольца.

— С ума сошел… — пробормотал Вадим Сергеевич, невольно продвигаясь ближе. Он испугался за Седого: если уж он кольца обрывает, желая до предела сократить сопротивление воздуха при спуске, значит, пойдет на все…

Задержка миновала, оторванные кольца остались на снегу. Стартер вновь поднял свой флажок.

Седой придвинулся, навесил лыжи над обрывающейся трассой. Он выглядел спокойным и несуетливым, смотрел перед собой и только вниз и лишь с одним не мог управиться — с непроизвольным мелким перехватыванием палок, словно приноравливался сжать их еще крепче и надежней.

В установившейся нелегкой тишине протяжно, резко заскрипел под лыжами Седого снег, и в тот же миг послышалась команда, взмахнул флажок, и лыжник, только что стоявший безучастно, взорвался и понесся вниз по склону, как на коньках, раскатистыми длинными шагами. От его уверенных разгонистых толчков на крепком фирне высеклись изящные, как будто лезвиями беговых коньков, полоски елочкой. Набрав скольжение, Седой приставил лыжу к лыже, сомкнул колени и, подхватив под мышки палки, согнулся вдвое.

Он ощутил привычное сопротивление упругой массы воздуха, вдруг ставшего почти что осязаемым, почувствовал, как в щеки, в грудь, в колени уперлась мягкая волна как будто встречного потока, и понял, что идет с предельной скоростью, с той идеальной скоростью, когда трепещут и вибрируют пристегнутые крепко лыжи, рыскают носками, но не уходят из-под власти и моментально реагируют на импульсы команд, с какой-то электронной четкостью рождающихся в лихорадочном мозгу.

Со старта видно было, как эластично, мягко обрабатывал он первые препятствия. Его натруженные, опытные ноги вкрадчиво и четко отзывались на малейшую неровность склона. Там, где азартных и неопытных подбрасывало в воздух и они потом должны были терять секунды, чтобы удержаться на ногах и не упасть, Седой катился без толчков и взлетов, он несся, как по смазанной поверхности, «облизывая» перекосы, ямы и бугры какими-то звериными движениями, непостижимыми для глаза наблюдателя.

— Слушай, он как пантера! Да? — влюбленно заливался журналист.

Бугры перед «Верблюдом» были серьезным испытанием и для Седого. Вадим Сергеевич, болея за него, рассчитывал, что он не станет рисковать и сбросит скорость. Тем более что у него был небольшой запас во времени — те самые секунды, которые парнишка потерял перед «Трубой» на боковом скольжении. Однако сам Седой судил иначе. Запас в секундах им принимался во внимание лишь теоретически. Он сохранит этот запас в том случае, если пройдет всю трассу идеально. Но склон уже разбит и с каждой минутой становится все мягче, а значит, не исключена возможность, что где-нибудь он не удержится и так же, как его предшественник, зачертит юзом. К тому же он не забывал, что приближается мгновение, когда ему на плечи навалится уже не раз испытанная тяжесть и он будет тащить ее с собой по склону до самого конца. Каких-то две минуты спуска, коротенький отрезок времени, но как ни торопился он, как ни готовился, а избежать навала тяжести не мог. Сегодня она тоже не отступится, хотя он много и настойчиво тренировался, держал режим, неплохо выспался, искусно и расчетливо намазал лыжи и даже кольца с палок оборвал. Успеть бы проскочить, пока она не приценится, хоть половину трассы!..

Коварные и страшноватые для новичков бугры перед «Верблюдом» Седой преодолел почти по воздуху. Его трепещущие, режущие с воем воздух лыжи касались фирна только на мгновения, но для него было достаточно и этого, чтобы, сохраняя ураганный темп, не потерять осмысленности в действиях и полностью владеть собой. В лицо ему, обугливая щеки, хлестал шершавый плотный ветер, но он глазами, надежно защищенными стеклом, с настойчивостью лазера прощупывал летящий к нему под ноги застывший склон и караулил тот, самый коварный холм, с подтаявшим контруклоном. И только он подумал, как по лицу мазнуло холодом со стороны, — это мелькнула сбоку каменная осыпь, — и вот он, холм, талый, скользкий, как намыленный, безудержно бросающий вперед… Седой успел податься корпусом навстречу, как бы опережая ноги, и опередил, но тут же вылетели лыжи, и он, взмывая вверх, исторг такой же, как и все, утробный дикий вскрик: «У-уп!»

Теперь, пока летел он по параболе, Седой поджал к груди колени и дал расслабиться своим немолодым и покалеченным ногам. Но если бы еще вздохнуть, набрать побольше воздуха! Тогда он сохранился бы и для «Трубы». Ах, эта проклятая «Труба»! Он знал, что солнце там не тронет снежного покрова, — значит, лететь придется словно по льду и следует заранее готовиться, чтобы хватило сил исполнить два каверзных, нелегких поворота. Один, как он понимал сейчас, уж чересчур тяжелый — длинный правый поворот с обратным виражом («Бедные, бедные ноги»). Другой как будто легче. Да что там легче! Если бы он был в начале трассы, а то… Как хочется, однако, разогнуться, расправить затекающие плечи и чуточку вздохнуть! Всего только вздохнуть, набрать побольше воздуха, расправить грудь. Ему сейчас совсем немного нужно. Это мальчишки, с их запасом сил и молодости, могут наивно полагать, что путь к победе будто бы неисповедим, и часто ждут счастливого момента, мига удачи, — к нему же, с возрастом и неудачами, давно уже пришло прозрение, он узнал кратчайший, верный подступ к достижению успеха и вот как раз таким путем и надеялся достичь сегодня финиша. Но, к сожалению, он также знал, насколько это трудно, сложно, изнурительно, и, словно скряга, собирающий по крохам, экономил на десятках мелочей. Годами ждал он, когда и для него блеснет счастливый миг победы, шел к нему настойчиво, не отступая, через увечья и седины приобретая необходимый тяжкий опыт. Он еще с вечера заботливо отгрунтовал свои испытанные лыжи и только утром тщательно, как будто заболевшего ребенка, натер их мазью. Особенно внимательно отшлифовал боковые грани — чтобы не потерять на скорости на частых поворотах. Напильником бережно подправил металлические канты, смягчил закраины у самых носков, прошелся наждаком и выверил продольные бороздки, которые помогут на прямых участках трассы. (Прямые он решил простреливать на максимальной скорости.) И все же он чего-то не учел еще, какой-то самой неприметной мелочи, потому что, когда он приноравливался поэкономней выкатиться на «Трубу» и замышлял уже для подстраховки приподнять, разгрузить внутреннюю лыжу, чтобы не завалиться и не упасть, лыжи вдруг медленней, чем ожидалось, вошли в кривую перед бугорком, и его выбросило корпусом вперед. Приземление пришлось на одну лыжу. Он машинально сбалансировал и выпрямил колени, дав лыжам вырваться, подставиться под тяжесть всего бешено сражавшегося тела.

«Акробатика… Черт, может, сбросить малость? Запас как будто есть», — невольно выскочила осторожная мыслишка, однако он тут же изругал себя за малодушие и трусость, — зычно, по-хозяйски рявкнул на того, другого, кто со своею осторожностью, с оглядкой все время лез к нему с советами. Как будто удалось — замолк…

Надолго ли?

Он знал, что страх на склоне постоянный спутник лыжников, всех — начинающих и знаменитых, и в этом никто из них не видел ничего зазорного, потому что иначе на трассах спуска резвились бы кому только не лень. Больше того, страх составлял одну из привлекательных сторон, позволяя человеку ощутить жизнь на пределе сил. Искусство горнолыжника в том и состояло, чтобы загнать поглубже страх и в то же время удержаться, не переступить этот последний роковой предел своих возможностей и сил.

На Стратофане он был полон сил и намеревался одолеть ее одним запасом молодости. Мальчишество! Не только лыжи, как сказал тогда австриец, были причиною его падения. Да, верно, он потерял темп и не успел вписаться в поворот, но темп утерян был из-за того, что шел он на отчаянно напрягшихся ногах, не чувствуя неровностей ухабистого склона. Теперь же, после всех увечий, после лечения и многих новых неудач, он походил на мудрого и опытного зверя на охоте. Едва подумав о «Трубе», он стал, как на рессоры, распределять на обе ноги тяжесть тела, чтобы от перегрузок на резком вираже не сорвались лыжи. Он затаился, задержал дыхание — сейчас вот самый страх, самое ответственное и тяжелое…

Не сбавляя хода, он устремился на поворот и стал смело резать угол, с удовлетворением почувствовав, что тот, кто скатывался перед ним, соскреб весь ненадежный талый снег и для него остался крепкий, выскобленный фирн, в который так и врезались его отточенные лыжи.

К восторгу зрителей, он заложил каллиграфический, как по линеечке прочерченный вираж.

— Наскреб старик силенок! — услышал позади себя Вадим Сергеевич. — Лупит напрямую.

Чудовищная тяжесть перегрузок, возникшая на повороте, совсем сдавила лыжника, пригнула его к лыжам, он задохнулся, словно от удушья, стиснул зубы, но выдержал, закончил поворот, как вдруг, уже влетая в створ «Трубы», почувствовал, что почему-то ничего не видит впереди, — какое-то затмение, провал, потеря зрения. «Ага!..» — злорадно закричал в его душе тот маленький человечек, обиженно молчавший до сих пор.

Еще совсем недавно, на предыдущих состязаниях, Седой не удержался и уступил ему, — поставив лыжи боком, сбросил скорость. Теперь в его душе всплеснулась злость, — он разозлился так, словно впервые разглядел вблизи, у самых глаз, глумливую ухмылку своего советчика. За все эти годы он надоел ему, — надоел своим назойливым присутствием, своей постоянной осторожностью, своей трусливой волею над ним. Он утомил его. «Пошел ты!..» — выругался Седой, весь колотясь от бешеной, неистовой вибрации на льдистом и крутом раскате. Вонзаясь головой в свистящий встречный ветер, он сжался еще больше и наперекор тому, кто поучал его, совсем пригнулся к лыжам. Оскал его лица был страшен.

Потеря зрения, позволившая страху прикоснуться к его сердцу, была мгновенной, от непосильной перегрузки, и скоро он почувствовал, что с глаз сошла неведомая пелена, а вместе с ней пристыженно замолк и тот, внутри. А может быть, он замолчал в испуге, страшась все возрастающей, неудержимой скорости? Во всяком случае, он больше не зудел, не ныл, не лез с советами. Седому показалось даже, что он расстался с ним где-то в этой ужасной, разгоняющей «Трубе», в какой-то самый страшный, самый напряженный миг. И теперь он снова получил свободу, снова был один, хозяином на трассе, — как некогда в свои счастливейшие годы…

Впереди оставался поворот, затем еще один, полегче, а дальше уже ровная, спокойная прямая к финишу. «Конец!» — возликовал он, понемногу разгибаясь и готовясь к быстрым и заученным маневрам тела, чтобы проскочить последние препятствия.

На повороте его резко вынесло на рыхлую гряду нарубленного сбоку снега и дернуло от торможения. С такой заминкой справиться не стоило труда, однако в тот же миг одной лыжей он попал на бугорок, совсем невидимый под снегом. Без подготовки, не расслабив ногу, он словно получил удар под лыжу и, подлетев, стал медленно валиться набок. «Держать… Держать!..» — скомандовал он, напрягаясь, чтобы не перевернуться и устоять. Однако сил, чтобы хоть как-то выровнять падение, уже не оставалось, — все, без остатка, было отдано на склоне, а особенно в «Трубе», где он на этот раз избавился, удрал от своего настырного советчика. Последнее, что видел и запомнил падающий лыжник, было кумачовое полотнище финиша, до которого оставалось совсем недалеко…

Впоследствии Вадим Сергеевич так и не мог припомнить, что подсказало ему мысль о несчастье. Еще висела пауза, когда исчезнувший в «Трубе» спортсмен на несколько секунд скрывался с глаз и всем, казалось, слышен был короткий реактивный грохот лыж на ледяном раскате, еще белел и нежился под полуденным теплым солнцем безмятежный мирный склон, еще никем не сказано было угрюмым погребальным голосом: «Аминь!..» — а он уже бежал к ползущим на канате креслам, проваливался в снег и, поднимая высоко колени, размахивал руками…

На длинных специальных санках Седого повезли на базу. Склон изодрал спортсмена словно теркой. Нарядная, подогнанная по фигуре форма висела клочьями. Вадим Сергеевич, проваливаясь по колено, спешил за санками и на ходу осматривал места, где трением о лед расплавило эластик, — там тело почернело от ожогов. Седой что-то бессвязно бормотал и порывался встать.

Удерживая санки от разгона, спасатели покрикивали на сбегающихся зрителей. Со склона подъезжали лыжники, пристраивались к группе и, не обгоняя, молчаливо скатывались вниз. Двое ребят везли подобранные лыжи с палками, третий нашел где-то в снегу слетевшие очки Седого. Падение, как убедился Вадим Сергеевич, было жестоким, и все же он надеялся, что вовремя сработали автоматические лыжные крепления. Боковой резкий удар должен освободить упавшего спортсмена от тяжелых и опасных лыж.

Чтобы спуститься к домикам базы, спасателям предстояло пересечь трассу соревнований. Вся группа с санками остановилась у широкой раскатанной полосы. Сверху, приближаясь к «Трубе», неслась фигурка согнувшегося лыжника.

Седой воспользовался остановкой и неловко приподнялся в санках. Лицо его кривилось от боли, он, словно пьяный, мотал растрепанной головой. Вадим Сергеевич присел рядом с ним и попытался осмотреть ноги. Седой зажмурился и застонал — каждое прикосновение причиняло ему невыносимые страдания.

В это мгновение мимо них вихрем пронесся вырвавшийся из «Трубы» лыжник. В низкой стойке, с палками под мышками, он напряженно смотрел вперед, впиваясь глазами в праздничный кумач финишного полотнища.

Седой, поворотив голову, медленно проследил, как лыжник, со свистом рассекая воздух, умчался дальше. Скоро с финиша донесся радостный крик зрителей.

— Жалко, — пробормотал Седой, избегая взглядов тех, кто наблюдал за ним. — Оставалось совсем немного.

Потом он разглядел лоскут одежды, свисавший с локтя, сердито оборвал его и бросил в сторону. В прореху на колене увидел ссадины на теле, потрогал их осторожно пальцем и убито покачал головой…

Таким, сидящим в санках, истерзанным до неузнаваемости, его застала прибежавшая Марина.

— Ну, ну, ну… Спокойно, — поспешил встретить ее Седой.

Она с разбегу бросилась к нему и, стоя на коленях, цепко, профессионально прошлась своими сильными, натренированными пальцами врача по его изорванным ногам.

— Как тут? Не больно? А тут?

Вскрикнув от боли, Седой дернулся всем телом и запрокинул обескровленное лицо. Он упал бы навзничь, если бы не Марина. Обняв за плечи, она бережно уложила его обратно в санки и сделала нетерпеливый знак трогаться.

Вадим Сергеевич подобрал сложенные ребятами обломки лыж и палки. Молоденький парнишка в черных рейтузах с оранжевыми лампасами приблизился к пострадавшему и положил ему на грудь его потерянные очки, огромные, причудливо изогнутые, с резиновой плотной окантовкой, — предмет всеобщего любопытства и зависти. Что-то произошло с лицом сломавшегося лыжника, — взяв очки, Седой рассматривал их долго и задумчиво, поворачивая так и эдак. Затем он подцепил их пальцем за резинку, качнул небрежно раз, другой, вдруг раскрутил и запустил с таким расчетом, чтобы их сумел поймать стоявший рядом юный лыжник с оранжевыми лампасами.

— Держи!.. — сказал он и, даже не взглянув на счастливо просиявшего парнишку, улегся и закрыл глаза.

Громкий, усиленный динамиком голос с финиша попросил всю группу с санками очистить трассу спуска. Соревнования продолжались.

ПРИ ЛЮБОЙ ПОГОДЕ

— Геш, а Геш! — окликнул Иван Степанович, тренер. — Сиди, подвезем. Чего ты?

— Спасибо, — отозвался Скачков и спрыгнул в темноте с подножки. — Тут ближе.

Лязгнула, задвинулась, как металлическая штора, дверца, и освещенный изнутри автобус тронулся. Команда поехала на базу. Скачков с тяжелой сумкой у ноги проводил прильнувшие к окошкам лица, помахал на прощанье рукой. Заметил: Федор Сухов, с которым сидели рядом, состроил кислую физиономию: дескать, завидую… Он тоже заикнулся, чтобы уйти домой, но сумрачный Иван Степанович, листавший всю дорогу свой исписанный блокнот, досадливо мотнул щекой: сиди!

— По-нятно!.. — не слишком громко, чтобы не слышал тренер, сказал Сухов и завернулся в плащ. От него еще там, в воздухе, попахивало. Скачков принюхивался и не верил: да где он ухитрился? Уж не с соседом ли, летевшим в отпуск с Севера? Они с ним что-то слишком оживленно разболтались, а в Свердловске, где была посадка, расстались, как друзья до гроба.

Из всей команды накануне матча только Скачкову позволялось уходить домой. В нем опытный Иван Степанович уверен: не Федор Сухов, за режимом последит. А Скачкову и следить не приходилось. Сам понимал и чувствовал, что в тридцать один год, да при таких нагрузках, не разгуляешься, — не мальчик в восемнадцать лет!..

На тяжело осевшем кузове автобуса мигнули красные огни: остановился перед светофором. Улица безлюдна, поздний час. В автобусе, набившись на последнее сиденье, дремали молодые из состава дубля. Иван Степанович везет их специально на завтрашний четвертьфинальный матч. Впереди, в просторном одиночном кресле у кабины, тягуче всхрапывал оплывший толстый массажист Матвей Матвеич. За ним, оставшись без соседа, нахохлился обиженный Сухов. В автобусе от Сухова уже разило, как он ни отворачивался и ни пытался завернуться в плащ.

— Ты что, дурной? — спросил Скачков, чтобы никто не слышал. — Ты где успел?

Оказывается, он догадался правильно: тот самый отпускник, сосед, — у них, у северных, спиртишко под рукой.

— Да я и выпил-то глоточек, — рассказывал Сухов, угрюмо отгораживаясь воротником плаща. — Все равно старик меня назавтра не поставит. Пацанов везет.

— Теперь, конечно, не поставит!

— Ну и… На Север вон возьму подамся! Там люди позарез…

Ну что с него возьмешь? Ведь классный футболист, талант, каких не так уж много. Пытались говорить с ним, срамили всей командой, — молчит, не ерепенится, исправиться пообещает, а чуть недоглядели — снова!.. Почувствовав, что молодость пошла на убыль, махнул на все рукой: гожусь я вам такой — берите, не надо — что ж… А мог еще блеснуть на поле. Не так, конечно, как когда-то, но выпадали дни — и он, будто вернувшись в молодые годы, показывал отличную игру…

Пустынным проходным двором, минуя арку, гулкую, высокую, Скачков шагал и торопился. Роса блестела на крышах темных запертых коробок гаражей. На детской площадке, не разглядев песка, Скачков увяз, запнулся и подобрал поломанный грузовичок.

— Ах вы, люди-человеки, — проговорил он и, вытаскивая осторожно ноги, выбрался к грибку, положил игрушку на скамейку.

Поверх деревьев, высоко вверху, он отыскал окна квартиры. Свет горел только на кухне: конечно, Софья Казимировна с пасьянсом. Всю дорогу он торопился, думал застать Маришку не в постельке, но продержали час в Свердловске, затем пришлось звонить на базу и ждать автобуса. Теперь Маришка спит.

Шурша плащом, Скачков вошел в подъезд, из руки в руку перекинул тяжелую, набитую умело сумку и тронул кнопку застрявшего на этажах лифта. В узком, уходящем вверх колодце обозначилось движение, что-то защелкало и завздыхало, словно в уснувшем доме завозился разбуженный, усталый до смерти трудяга человек.

Дверь он открыл ключом и, не поставив сумку, прошел по коридору. Так и есть, — на кухне Софья Казимировна, закутанная в шаль, в очках, уставив острый нос, внимательно раскладывала на вымытом столе пасьянс. Она не оглянулась, пока не положила, куда следует, очередную карту. Скачков стоял как посторонний, ждал. Софья Казимировна, тетка Клавдии, щурясь под очками, посмотрела на него, узнала. Они не поздоровались, хотя не виделись больше недели. Софья Казимировна, вновь принимаясь колдовать над картами, сказала как бы между прочим, что Клавдия у Звонаревых. «Все ясно, — догадался он, — собрались, галдят, дымят и пьют».

Пока он раздевался, Софья Казимировна соображала над разложенным пасьянсом. После долгого раздумья выпростала из-под шали зябнувшую руку и, сомневаясь, переложила с места на место какую-то карту. Посмотрела, подумала — понравилось.

— Есть ужин, — сказала она.

— Спасибо, — отказался Скачков, вешая плащ. — Не хочется.

На цыпочках, в одних носках, он прошел в комнату, где спал ребенок. Софья Казимировна, приспустив очки, осуждающе посмотрела ему в спину, но промолчала.

В комнате, зашторенной и с запертой балконной дверью, было темно и душно, а форточка, как сразу разглядел Скачков, прикрыта. Он первым делом распахнул неслышно форточку, затем приблизился к кроватке. Девочка спала среди разбросанных и смятых простыней. Скачков нагнулся и увидел на плече ребенка плюшевого зайца с оторванным ухом, — любимая, вконец заласканная игрушка, которую привез он год назад из Австрии. Убрав веселого, с задорным уцелевшим ухом зайца, он натянул на толстенькие заголившиеся ножки простыню. Горячим показался ему лоб ребенка и влажными волосики.

— Что Маришка, здорова? — спросил он, появляясь на пороге кухни и загораживаясь от режущего света. Единственно, о чем он разговаривал с теткой Клавдии, так это о ребенке.

— Вечером вдруг что-то… — пожаловалась Софья Казимировна, в раздумье изучая разложенные по всему столу карты. — Но уснула хорошо. Хорошо.

— Температуры нет?

— Температуры?.. Температуры… Ах, температуры? Нет, температуры не было.

Скачков мысленно ругнулся и ушел.

У себя в комнате он вытащил из сумки тренировочный костюм, переоделся. Полированные грани блестели от низкого света несильной лампы. В углу у стенки, где были составлены уютно кресла, он заметил корзинку не корзинку, а что-то круглое, плетеное, подвешенное на шнуре. Внутри, как он попробовал, горела лампочка. «Ага, ночник». Каждый раз, возвращаясь из поездок, он находил какие-нибудь изменения в квартире. Клавдия что-то приобретала, переставляла, — украшала комнаты по-своему. Он в эти дела не вмешивался, — привык не вмешиваться.

Хотелось лечь и вытянуться, но не решился раздвигать диван, искать запрятанное где-то в ящиках постельное белье. Хозяйничать в квартире предпочитала сама Клавдия.

Невысокий столик на трех ножках завален тонкими журнальчиками с фотографиями. Жена их покупала ворохами. Скачков взял, полистал, затем отбросил и достал из сумки потрепанную книгу без обложки. Из кухни послышался сладкий затяжной зевок, щелкнул выключатель, прошелестели войлочные легкие шаги: Софья Казимировна закончила пасьянс. Скачков подождал несколько минут и, выглянув, стал пробираться на кухню. Свет он зажег после того, как плотно притворил дверь.

Стараясь не шуметь, открыл тяжелую дверцу холодильника, присел и оглядел морозные, заваленные в беспорядке недра. Попалась начатая бутылка, он отодвинул ее подальше. На стол легли пакеты с сыром, с ветчиной и твердые, холодные на ощупь огурцы. Хлеб он нашел на полке, в прозрачном целлофановом мешке.

В запертой освещенной кухне, один во всем большом уснувшем доме, он чувствовал себя уютно, куда приятней, чем на сутолочной, многолюдной базе. Ветчина потрескивала под отточенным ножом, отваливаясь на сторону лоснящимися аппетитными ломтями. Скачков разрезал по всей длине холодный огурец, чуть посолил обе дольки и медленно стал натирать. Возникший тонкий аромат вызвал настоящий приступ голода. Томясь и сглатывая слюну, он тем не менее не торопился: отыскал и положил поближе книгу, нарезал ровно хлеба, окинул взглядом — все ли под рукой? Кажется, все. Тогда он жадно, крупно откусил, рванул зубами мясо и смачно захрустел присоленным и заслезившимся на срезе огурцом. С набитым ртом, с трудом прожевывая, в одной руке книга, в другой то хлеб, то ветчина, то огурец, он расположился в старушечьем покойном, теплом кресле, забросил ноги на табурет. Софья Казимировна готовила лишь для Маришки, Клавдия вообще не привыкла обедать дома, так что ему, если бывал не в поездке, кормиться приходилось самому, но он нисколько не сердился и не выговаривал. Ему, наоборот, было легко, привольно одному, и уж совсем бывало хорошо, когда он оставался наедине с Маришкой, но так им выпадало редко, очень редко, потому что Софья Казимировна почти никуда не отлучалась, разве с кошелкой в магазин.

«Чаю согреть?» — подумал он, отваливаясь от еды. Не поднимаясь с кресла, дотянулся до чайника и поболтал, — заплескалась вода. «Как раз будет…» Чтобы зажечь газ, пришлось снять с табурета ноги и подняться, и тут почувствовалось, как он устал, расслабился и погрузнел. Дожидаясь чая, он сел, затем положил голову на скрещенные руки. Кололись крошки, но лень было пошевелиться. Все-таки выматываешься же — ног не волокешь! Особенно невмоготу от перелетов. Для завтрашнего матча им вроде повезло — по жребию попало свое поле. Однако пришлось прервать поездку и вернуться, а это перелет, да перелет такой, что до сих пор вибрация от самолета во всем теле. А послезавтра, отыграв, опять на самолет. Дурак Сухов, что не жалеет и не бережет себя. Ему еще играть бы да играть… Откуда черт поднес этого отпускника со спиртом?..

Услыхав щелчок дверного замка, Скачков моментально встрепенулся: опухший, с красными глазами, болит неловко согнутое тело. Ему мерещился гул самолета и дрожанье кресла, и он осматривался, не понимая, что это с ним. Уснул, выходит?

Из коридора, щурясь, разглядывала его румяная, веселая Клавдия.

— О, Геш! Приехал? — удивилась она, хотя известно было, что команда возвращается, и по городу расклеены афиши.

Он засопел, зажмурился от нестерпимо режущего света. Все-таки зачем этой Софье Казимировне такая лампочка на кухне?

— Слушай, сумасшедший!.. — внезапно крикнула Клавдия и бросилась мимо него на кухню. Подскочив к плите, схватила и тотчас выпустила паривший раскаленный чайник.

Скачков спросонья крепко тер измятое лицо. Так, значит, вот оно откуда, это гуденье самолета!

— Как маленький, честное слово! — Клавдия трясла рукой от боли, сосала и разглядывала палец. — И что, скажи на милость, за идиотская манера дрыхнуть на кухне?.. И кстати, пора бы холодильник приучиться закрывать.

Скачков, не обижаясь, запрокинулся всем телом и потянулся с такой силой, что затрещало старенькое кресло.

— Маришка не больна? — спросил, шевеля, как от озноба, затекшими плечами.

— Маришка? — удивилась Клавдия, сбрасывая плащ и ловко подбирая рукава нарядной кофты. — С какой стати? Ты Соню спрашивал?

— Температуры, говорит, нет.

— Ну, значит, все в порядке… А я у Звонаревых засиделась. — Она зевнула, прослезилась и недовольно глянула на захламленный стол. — Вадим из Москвы вернулся, осенью будет защищаться. В декабре крайний срок. Как только защитится — сразу же доцента обещают.

Повесив голову, Скачков сидел и вяло слушал. «С Вадимом вашим…» Видали: убил для дела целый отпуск, уехал, закопался в библиотеке, перелистал десяток диссертаций. «Ученым можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан…» Он будет кандидатом, и доцентом будет. Все выколотит и всего добьется. Он мастер выколачивать и добиваться: постоянный пропуск на трибуну, квартиру в центре, диссертацию…

— У ней волосики какие-то… как искупалась, — проговорил он, неловко отъезжая вместе с креслом, чтоб не мешать Клавдии прибирать на кухне.

— У кого волосики? Ах, ты опять… Да ну, просто баловалась перед сном. С ней, если хочешь знать, нет никакого сладу. У меня иногда зла не хватает. А Соня, бедная, так чуть не плачет. Геш, будь ты с ней, пожалуйста, построже.

«Ну да, ну да», — опять кивал он утомленно, но возражать и тут не захотел. Конечно, жаловаться будет эта Соня! Растет Маришка, и неудобный становится ребенок. Им бы как плюшевого зайца. Скажи: ложись — уляжется; скажи: замри — не видно и не слышно станет. А для Клавдии вообще: заявится, влетит как угорелая, потормошит, причмокнет в щечку и: «Возьми-ка ее, Соня, я пошла!..»

Одолевая зевоту, Скачков зажмурился и головой затряс, но все-таки не одолел: аж челюсти свело и показались слезы.

— Сейчас я постелю, — сказала Клавдия, ополоснув и вытирая руки. — Тебе надо выспаться. Я лягу с Соней и с Маришкой.

Он раззевался безудержно и, соглашаясь, замахал руками: давай, только скорее!

В кухне было слышно, Клавдия в комнате громыхнула диваном. Затем заскрипели дверцы шкафа. Она там ловко управлялась: раз — приготовлен для спанья диван, два — откуда-то появляются подушка, простыни, припрятанные до его приезда. Но и постель, разбросанная на диване, нисколько не меняла парадного убранства уголка квартиры, где не живут, а лишь изредка ночуют.

Роняя голову, боясь заснуть, Скачков поднялся мешковато с кресла: большой, нескладный в этой маленькой опрятной кухне. Фуфайку распирало на груди. В дверях он крепко зацепился за косяк плечом и сонно покачнулся.

В комнате он сразу погасил свет, разделся и улегся в темноте. Заворачиваясь в простыни и в одеяло, вытягиваясь, начиная забываться, он успел подумать, что Клавдия опять брезгливо вынесла его потрепанную сумку с формой в коридор. Она сердилась постоянно, когда находила ее возле дивана, и выбрасывала, как вещь вульгарную, которой не место в чистых и ухоженных комнатах.

Назойливая муха, как ни старался отогнать ее Скачков, никак не отставала: побегала по трепетавшим векам, коснулась уха и щеки и стала щекотать в носу. Скачков, оберегая сон, со слабым стоном перекинул по подушке голову. Но от проклятой мухи не было спасенья, — теперь она упрямо норовила забраться в самый нос. Скачков чихнул, махнул рукой, и сон пропал.

В комнате было светло и солнечно, он медленно повел глазами. Кажется в квартире уже не спали, — доносилось что-то из кухни.

Внезапно в глазах Скачкова мелькнул живой лукавый огонек, он сунул руку вниз с дивана и сразу же наткнулся на затаившееся тепленькое тельце в мягкой байковой пижаме. Радостный визг запрыгавшего, пойманного за рукав ребенка прогнал последнюю сонливость.

— Ах ты, маленький хулигашка! Ах ты, маленький поросюшка!.. — растроганно приговаривал Скачков, втаскивая и укладывая Маришку к себе под одеяло.

— Пап, ты догадался, да? Или ты подумал, что это муха? — допытывалась Маришка, прижимаясь, затихая рядом с ним. Ее восторженная рожица, всклокоченные волосенки торчали из-под одеяла.

— Му-уха! Конечно, муха. Муха-цокотуха!..

— Пап!.. — позвала шепотком Маришка. — Давай лежать тихонечко-тихонечко. Чтобы никто-никто не услыхал. Давай?

Скачков почувствовал, как колотится сердчишко присмиревшего возле него ребенка.

Они не виделись неделю, целую неделю, даже чуть побольше. Бережно, с опаской повернувшись на бок, Скачков большим корявым пальцем стал гладить, приводить в порядок тоненькие бровки на задорной затаившейся мордашке.

— Я некрасивая еще? — тотчас же поняла его по-своему Маришка, проворно выпростала из-под одеяла руки, пригладила, прибила волосенки и вновь закуталась и замерла под одеялом. — Я еще не умывалась. Я еще как будто сплю. Хорошо?

— Валяй, валяй, — приглушенно басил он, стараясь тоже, чтобы разговор их слышен был поменьше.

— Ты вчера приехал, вчера? Я уже спала?.. А мы пойдем сегодня к обезьянкам? Я им печенье припасла.

— Обязательно!

Это у них давно стало привычкой: накануне матча, если играли дома, они на весь день отправлялись в зоопарк. В прошлый раз смотрели бегемота и бросили ему в корыто булку, но бегемот, ленивая гора тоскующего мяса, той булки не заметил или заметить не захотел, и Маришка огорчилась. Тогда они условились пойти, как можно будет, к обезьянам. Те попроворней, с ними интересней…

Стремительно вошла Клавдия, хозяйственная, в фартуке. Взглянула, увидела их вместе — рассердилась:

— Это еще что за номера? А ну-ка марш к себе! Марш! Быстро!

Скачков почувствовал, как напряглась всем телом под его рукой Маришка, миролюбиво попросил:

— Оставь ее в покое.

— Ты что, в своем уме? — накинулась Клавдия: с утра была не в духе. — Ребенок нездоров, а они тут… Марина, я кому сказала?

Скачков потрогал лобик, — кажется, горячий.

— Дай нам градусник, мы сейчас проверим.

— Я принесу! — с готовностью подпрыгнула Маришка, желая услужить, лишь бы не было скандала.

— Я тебе принесу! — прикрикнула Клавдия, доставая из кармана фартука кругленький футлярчик. — Я тебе такое принесу!..

Встряхнули градусник, поставили, затихли. Клавдия что-то выговаривала Софье Казимировне на кухне.

— Вот видишь! — сказал притихшей дочери Скачков. А что «Вот видишь!» — он и сам не знал. Во всяком случае, ему тоже не хотелось, чтобы день, приятно намечавшийся, оказался испорченным с самого утра. — Ты лежи, я сейчас, — сказал он и сел, спустив с дивана толстые, в узлах закаменевших мышц ножищи. Натянул тренировочные брюки со штрипками и босиком, разлаписто шагая, вышел в коридор. Из кухни показалась Софья Казимировна, увидела его с могучей голой грудью и возмущенно своротила нос. Сконфузившись, он отскочил назад, загородился дверью, затем вернулся, чтобы надеть фуфайку.

— Пап, пап!.. — позвала, не пустив его, Маришка. — Вынимай скорее градусник! Уже тридцать семь. Сейчас мама придет смотреть. Если будет тридцать восемь, она нас никуда не пустит. — И столько хитрости, столько боязни потерять хороший день было в ее глазенках, что Скачков развеселился.

— Ах ты, маленький малыш! Нет, брат, давай все же посмотрим до конца.

— Да… — обиделась Маришка. — А вот будет тридцать восемь, тогда увидишь!

— Ну, брат… а что поделаешь? Нам вообще-то надо бы с тобой собаку завести. Ты хочешь собаку? Ма-аленькую такую псинку?

— Собаку? Собаку — это хорошо, — серьезно, рассудительно ответила Маришка, придерживая градусник под мышкой. — А может быть, еще не будет тридцать восемь?

Скачков проворно головой нырнул в фуфайку и вышел. Фуфайка плотно обтянула тело. Застоявшиеся, тяжелые спросонья мышцы требовали привычной силовой нагрузки, и он, пока шел, поводил плечами, напрягал плечи, ноги, грудь. «Прекрасно… Отлично выспался!»

Когда он вернулся из ванной, Клавдия стояла у постели и озабоченно разглядывала градусник.

— Ну вот, тридцать семь и девять. Почти тридцать восемь. Все, пошли в постель! Геннадий, отнеси ее в кровать.

Маришка заморгала, готовая заплакать. Скачков вздохнул, пожал плечами: дескать, ничего не попишешь.

— Это как же ты умудрилась, маленькая? — спросил он, забирая на руки ребенка. Маришка грустно обхватила его ручонками за шею.

В другой комнате, где снова была закрыта форточка, царил утренний кавардак: раскладушка, развороченные постели.

— Пап, — тихо позвала Маришка, едва он тронулся к окну, — пап, а от температуры не умирают?

— Ну что ты, маленькая, что ты!

— Я не хочу умирать, совсем не хочу. Там узко.

— Где — там?

— В гробике.

— Малышка ты моя!.. — Скачкова словно ударило по сердцу, и он, нагнувшись, подхватил ребенка под горяченькую спинку. Растроганно закрыв глаза, он слышал, чувствовал, как бьется его сердце: крупно, мощно. — Не думай об этом, малышок. Не надо. Выздоравливай скорее.

— Что это она тут болтает? — спросила Клавдия, зачем-то ненадолго забежав из кухни.

— Так… Ничего, — Скачков переглянулся с дочкой, подмигнул.

Появилась сухопарая Софья Казимировна, с прямой спиной проплыла мимо, — тоже чем-то недовольна. Склонилась над кроваткой, стала поправлять.

— Пап, не уходи, — попросила, высовываясь из-за ее плеча, Маришка. — Слышишь, папа?

— Надо лежать, — строго сказала Софья Казимировна, насильно укладывая ее на подушку. — Больные девочки должны лежать.

— Папа, я больная! Я не хочу!.. Не уходи!

Не зная, удалиться или остаться, Скачков страдальчески смотрел на плачущего ребенка.

— Идите, идите, — с такой же строгостью сказала ему Софья Казимировна, легонько подталкивая в спину. — Вам лучше уйти.

Он сделал шаг, другой, а Софья Казимировна шла следом и все так же подталкивала в спину. Это назойливое прикосновение к спине вывело его из себя. Он раздраженно дернулся и обернулся.

— Клавдия!.. — пискнула и отшатнулась Софья Казимировна, едва взглянув в его глаза. — Клавдия! Ради бога!..

— Что случилось? Что? — влетела в комнату Клавдия. — Что у вас тут происходит?

Не жалуясь, не говоря ни слова, Софья Казимировна трясущимися руками поправила очки, прическу и стала копошиться у кроватки.

Клавдия развернулась и гневно двинулась на мужа:

— Я с-сколько раз тебя просила…

— А!.. К черту! — Скачков крутнулся и, хлопнув дверью, выбежал из комнаты. Немедленно раздался громкий плач Маришки.

— Ну?.. — напустилась в коридоре Клавдия. — Доволен? Ты слышишь, что наделал? Это все твои, твои все штучки!

— Дай я с ней сам поговорю. — На жену, в лицо ее, пошедшее пятнами, он старался не смотреть.

— Не о чем с ней говорить, понятно? Не о чем! Ребенок болен — ты это понимаешь?.. И вообще — разве ты не едешь сегодня на базу?

«Старая грымза!» — кипел Скачков, переодевшись и набивая как попало сумку.

Софья Казимировна была тиха и неприметна в доме не более недели, пока не осмотрелась. А поняв, кто в семье хозяин, стала открыто презирать Скачкова. Она и раньше никогда не одобряла увлечения племянницы. Взрослый человек, только и умеющий, что на потеху публики гонять ногами мяч, — что мог он принести семье, кроме позора?

В коридоре у двери Скачкова перехватила Клавдия.

— Уходишь? Не помню, говорила я тебе вчера, не говорила: сегодня к нам приедут Звонаревы… Оставь, пожалуйста, — они к тебе относятся прекрасно! Не знаю, правда, за что, но относятся прекрасно… Может быть, ты купишь вина? Я не успеваю.

— Хорошо, — отрывисто сказал он, открывая дверь. — После игры.

Она не дала ему захлопнуть за собою дверь и высунулась на площадку:

— Мы все приедем болеть, слышишь?.. Постарайся не задерживаться! Геш!..

Сбегая по ступенькам, Скачков никак не мог избавиться от ощущения, что его все еще подталкивают в спину. Назойливое, унизительное прикосновение словно приклеилось к спине, и он, прежде чем выйти из подъезда, завел под плащ неловко руку и там, возле лопаток, скреб долго и ожесточенно.

Час был не ранний, в киоске на углу не осталось ни одной газеты. Однако продавщица узнала его и достала несколько газет из-под прилавка. Знакомая Клавдии, — у нее вообще какие-то знакомства: продавцы, закройщицы, маникюрши. Сам он знакомств старался избегать и тягостно переносил компании. Давно уж миновала та пора, когда, переведенный в основной состав из дубля, он старался раньше всех одеться и выбежать на поле для разминки, чтобы болельщики узнали номер на его футболке, назвали по фамилии, по кличке. Теперь он понимал того же тренера, Степаныча, который из всего большого города, из всей орды знакомых и навязчивых приятелей, избрал двух скромных и совсем не любящих футбол людей: какого-то врача и, кажется, охотника. И правильно, друзей, таких, с кем можно помолчать, и не должно быть больше.

Гудок, настойчивый, протяжный, совсем рядом, заставил вскинуть голову и оглянуться, — пока ему отсчитывали сдачу, он развернул газету. На тихой скорости ползло битком набитое узлами, пассажирами такси, и шофер, высунувшись, приветливо кричал, махал рукой, показывал в улыбке зубы. Они отчаянные болельщики, все эти шоферы. Скачков, едва взглянув, небрежно отсалютовал и стал сметать с прилавка сдачу.

С газетами под мышкой, с сумкой он направился к детской площадке, обошел разбросанный песок. Грузовичок, который он вчера поставил под грибком, стоял на том же месте: не нужен… На перекрестке, где покупал сейчас газеты, дул резкий ветер, холодил изрядно щеки; здесь же, в окружении высоких каменных домов, было тихо, пригревало солнце, и голоса детей звенели на одной высокой ноте. Ребячий гам нисколько не мешал Скачкову. Наоборот: просматривая заголовки, поглядывая на копошившихся в песке детишек, он успокаивался и обретал свое обычное настроение здорового, всегда уравновешенного человека. Не хватало, чтобы в этом завидно деятельном муравейнике разноцветно одетых человечков копошилась и Маришка. Он сидел бы и читал не торопясь газеты, она иногда подбегала к нему и… А, да что теперь!

Он отложил газеты, достал из сумки книгу. Но тоже что-то не читалось, не было охоты. Отметив ногтем строчку и пальцем заложив страницу, Скачков откинулся, покачивал ногой и щурился на гомонивших ребятишек. У Звонаревых, которые — он это знал — водились с ними из пижонства, а за глаза считали всех футболистов дубинами и «полторы извилины», — у этих Звонаревых был прелестный ласковый мальчишечка, и с ним Скачков любил возиться, говорить и слушать и оживлялся всякий раз настолько, что забывал компанию. За ним, сидевшим только что как бука за веселым, разгулявшимся столом, украдкой наблюдали, пересмеивались, плечами пожимали, но — делать нечего! — мирились. Они к нему тянулись, а не он. К ним у Скачкова было устойчивое и спокойное презрение. Им бы хоть один тайм прожить по-настоящему, как те, кого они считают «полторы извилины»: с предельной отдачей сил и при любой погоде. А то перелистать двенадцать диссертаций и написать тринадцатую и — словно постоянный пропуск получить к самодовольству и достатку. Когда-нибудь он все-таки поднимется и выскажет, что футболисты думают о них, — пусть тоже знают!..

Потом, когда все расходились, Клавдия начинала выговаривать ему: ну как это не пригубить, если уж так все просят, умоляют, и не найти о чем поговорить с хорошими и компанейскими людьми! И, распалившись, забывала о его огромной славе, которой в общем-то гордилась и пользовалась, когда необходимо, как отмычкой; вспоминала, о чем нашептывала Софья Казимировна, и злилась, что дурак вот этот, «полторы извилины», пока возился с ребятенком, не слышал, что рассказывал подвыпивший актер. «Я, говорит, попробовал однажды мяч принять на голову, так после музыка и гром с неделю. А ведь за целый матч, за полтора часа — это сколько же разочков по башке?..» Рассказывал, конечно, так — ни про кого, но ей-то все понятно! И по дороге, добираясь до дому, Клавдия почти не умолкала, а он лишь отворачивался и мрачнел. В чем-то, наверное, права была она. Ну что он будет скоро по сравнению с тем же Звонаревым, доцентом, кандидатом? Иван Степанович уж вон какой игрок был — гремел, все время в сборной, а мест, однако, шесть переменил, пока за их команду зацепился. Потому и не сдавался до сих пор Скачков, терзал себя свирепейшим режимом. Хоть и не сахар эти перелеты и игры, игры без конца: на первенство, на кубок, товарищеские у себя и за границей, хотя нагрузка становилась не по силам, но все же можно было жить, как он привык и как хотелось. Все время было у него занятие, которому он отдал молодость, счастливейшие годы и в чем считался изощреннейшим специалистом, академиком…

Он не заметил, когда утихло все вокруг, когда успели разобрать и увести в квартиры детвору, почувствовал вдруг голод и подскочил, увидев, сколько на часах. Неряшливо пихнул потрепанную книгу в сумку и зашагал, соображая, где побыстрее и недорого, но плотно пообедать, — совсем чужой, заезжий человек в родном, да необжитом городе.

Автобус с командой пришел за час до начала матча. Шофер беспрерывно давал протяжные гудки, толпа у стадиона расступалась, через стекла все узнавали футболистов, и многие бежали за автобусом, но вязли, застревали — был самый вал народу.

Объехав длинный, поперек движения поставленный автобус телевидения, мимо мороженщиц, столиков с лимонадом и чадящих жаровен с шашлыком, команда прибыла к служебному подъезду. Здесь было тише и спокойнее, стояла стайка разнаряженных девиц. Из дверей выскакивали часто толстенькие мужчинки в темных очках — они почему-то все, кто крутится возле футбола, носят темные очки. Скачков не любил этих развязных, пронырливых типов, привыкших обращаться с футболистами запанибрата. А девицы… Когда-то и Клавдия дожидалась вот в такой же стайке. Теперь у нее постоянный пропуск на трибуну. Они всегда сидят там вместе, жены футболистов.

Из автобуса, в обе двери, стали спрыгивать ребята: в одинаковых плащах, с толстыми сумками, с четкими проборами на головах. Ноги из-под плащей в голубых тренировочных брюках. Не озираясь, без всякого внимания к сбегавшимся болельщикам, вразвалку скрылись в помещении.

Грузный Иван Степанович сошел последним, поздоровался со Скачковым.

— Ну, как?

— Все в порядке, — ответил Скачков.

Больше они не сказали ни слова. Как старейшему игроку и капитану, тренер доверял ему во всем. Но почему-то именно сейчас Скачков подумал: а не оттого ли ему доверие такое, что он уже сходит, играет предпоследний или последний год? Растут в команде молодые, внимание, заботы все на них…

В знакомой раздевалке ребята привычно занимали шкафчики, кидали сумки возле просторных и удобных кресел.

— Геша, идешь? — позвал Матвей Матвеич, массажист. Он переоделся, приготовился и разминал, почти выламывая с хрустом, пальцы. Густо курчавилась в проеме майки грудь, крепкий живот перепоясан широким обручем ремня. Его распирало от чудовищных оплывших мышц. У иного из ребят нога потоньше, чем у него рука.

— Сейчас, Матвей Матвеич.

Кто-то успел обуться и подпрыгивал, пощелкивая по полу шипами. Скачков не глядя мог сказать, что кто-нибудь из молодых. Торопится на поле, на разминку.

Матвей Матвеич, все еще похрустывая пальцами, ждал у массажного стола. Скачков, раздетый, влез, как на заклание.

— Покрепче, — попросил он, укладывая голову на скрещенные руки. — Колено что-то…

Массажист, словно маэстро перед инструментом, посуровел, потряс над головой огромными кистями и вдруг с лицом сосредоточенным и вдохновенным с размаху опустил их на притихшее расслабленное тело. Скачков сначала вздрогнул и напрягся, но вот шлепок, другой, потом протяжное движение, и он закрыл глаза, почти забылся. Матвей Матвеич был великий мастер. Скачков, кряхтя, постанывая под его безжалостными каучуковыми пальцами, все больше ощущал, как отжимается из мышц усталость, не стало вялости и лени, и плечи, бедра, ноги затребовали напряженья и борьбы. Он раскраснелся, переворачиваясь на спину, еще раз попросил:

— Колено, Матвей Матвеич!

Раздувая от усердия подгрудок, массажист уже лоснился. Время от времени хватал большое полотенце, проводил им по лицу, груди и шее, отбрасывал, не глядя, в сторону.

— Геннадий Ильич, прочитали? — расслышал, как во сне, Скачков. Раскрыл, завел глаза и увидел у изголовья юное лицо Белецкого, паренька из дубля.

— А, Игорек… — проговорил он, содрогаясь под руками массажиста. — Возьми у меня в сумке.

— Понравилось? — спросил Белецкий, становясь так, чтоб не мешать работе массажиста. — «Желтый пес», да?

Скачков задыхался, — массажист вытягивал, разглаживал и встряхивал его большое, увесистое тело. Матвей Матвеич совсем забросил полотенце и только иногда движеньем той или иной руки проворно вытирал пот со лба.

— Нет… — попадая в ритм движений массажиста, сказал Скачков. — «Негритянский квартал».

Чернявый, тоненький, как девушка, Белецкий изумился:

— Да что вы, Геннадий Ильич! «Желтый пес» — вот добрая штука, до самого конца ни черта не догадаешься!

Наконец Матвей Матвеич отступился и, схватив истерзанное полотенце, зарылся распаренным лицом. Под мышками на майке у него темнели громадные полукружья. Скачков поднялся и сел, как обновленный. Похоже было, что массажист умело перегнал в него всю мощь своих огромных мышц.

— Пусти-ка… — шлепнул его по спине Сухов, раздетый, стройный, как подросток, но со старушечьим изношенным лицом. Полез на стол.

«Ага, значит, Степаныч ставит… А что, может, отбегает хоть половину матча?»

Одевался он не торопясь. Носки, две пары носков, затем гамаши. Достал старые обношенные бутсы, придирчиво ощупал изнутри. Нога легла, как в люльку. Разобрав концы тесьмы, стал крепко-накрепко затягивать шнуровку по всей длине подъема. Оставшимися концами перевязал ступню крест-накрест: сверху вниз и спереди назад.

Подошел Иван Степанович, сел рядом и задумался, — набрякли дородные щеки.

— Молодых сегодня? — спросил Скачков, ровно натягивая гамаши и отворачивая их под коленками вниз.

— Да. Надеюсь на Белецкого. Турбин… Ничего?

— Дельно. А Сухов?

— Придется тоже. Пусть выйдет, а там…

— Ну правильно, Иван Степанович!

Он понимал, о чем тревожится сегодня тренер. Его не любят, хмурого, сурового Степаныча, — не любят так же, как везде, где он работал раньше и не сумел прижиться. Он плохо жалует газетчиков и уж совсем не терпит покровителей: подсказчиков, советчиков из всякого начальства. А их же пруд пруди вокруг любой команды… Поэтому сегодня выиграть необходимо, хоть расшибись. Забрезжило: сыграли на подъеме и в «одной восьмой», теперь вот «четвертушка». Не в первенстве, так в кубке хоть успех!

Скачков натянул футболку и, подкатывая рукава, зашевелил ногами, затанцевал.

— Все!.. Все!.. — Иван Степанович поднялся, хлопнул в ладоши. — На поле!

В длинном переходе под трибуной, где звучно цокали шипы шагавших футболистов, Скачкова остановил администратор. Звонила Клавдия недавно, просила два билета.

— Да? Ну хорошо… — и Скачков побежал вдогонку за командой. «Два места… Видно, Звонаревы. Хотя у Звонаревых постоянный пропуск. А, черт бы с ними и со всеми!..»

В дни матчей Клавдия обязательно зовет каких-нибудь знакомых, и ни администратор, ни кассирши ей не откажут: всегда места на западной трибуне. Дни матчей — праздник для нее, награда за все унижения, которые она испытывает с ним в гостях. Это там, в говорливой компании, он молчаливая дубина, «полторы извилины», а на стадионе, в обстановке разнузданного поклонения, он самый именитый: идол, а не человек. И что особенно приятно — Клавдию тоже узнавали, показывали пальцами, приподнимаясь с мест, и пялились туда, где табунком, разряженные, только что из парикмахерских, сидели жены футболистов.

Многоголосый рев трибун плескался и вспухал над всей огромной чашей стадиона. Как будто в кратере вулкана, копилось, клокотало накалявшееся нетерпенье. Все в городе жило сейчас футболом, и только изредка в автобусе троллейбусе, трамвае окажется унылая, ушедшая в себя фигура.

Скачков оглох, когда мелькнуло небо, свет, — он показался из туннеля. «Скачок!.. Горбыль!.. О, Скок!» — вопило, улюлюкало со всех откосов уходящих вверх трибун. Когда-то было сладко слышать, теперь же — будто не о нем. Он и в игре не обращал внимания, и рев, истошная истерика трибун имели для него такое же значение, как цеховой привычный шум для токаря, для слесаря.

Небрежно волоча, едва переставляя ноги, Скачков трусцой направился к середке мягкого зелененького поля, где по густой коротенькой траве защитники раскатывали мяч. Вратарь, весь в черном, длинноногий, бежал к пустым воротам и, оглядываясь, на ходу натягивал перчатки. Белецкий, носившийся с мячом по краю, увидел, как трусит Скачков, и резко дал ему на выход, отпасовал неровно, верхом, но Скачков, взорвавшись моментально, настиг тугой звенящий мяч, коленкой пригасил и усмирил и тотчас мягко, щечкой, скачковским стелющимся пасом выложил опять Белецкому. Игорек накинулся на мяч, как разыгравшийся котенок на клубок: подхватил, неуловимо ловко на бегу подбросил пятками, принял плечом, потом на голову, опять на ногу, — все это набирая скорость, неудержимо, — и с ходу вдруг ударил по воротам. Красиво!.. Скачков, опять труся лениво, еле-еле, смотрел за ним и усмехался: играют в парне силы! Наверняка сидит сейчас на переполненной трибуне счастливая девчонка и радуется, преданно не сводит глаз. Даже у них после таких вот матчей устанавливается дома мир и настроение. Клавдия возвращается со стадиона какая-то отмякшая, как будто сытая, становится заботливой, почти что прежней, и уж не замечает, что Софья Казимировна в таком затишье и согласии живет особенно чужой и оскорбленной…

Протяжная трель судейской сирены прекратила разминку. Стадион, вся затаившаяся по крутым откосам чаша, умолк и приготовился. Иван Степанович, провожая на поле команду, пропускал ребят мимо себя и трогал плечо каждого. Он волновался и не скрывал этого: встречу в первом круге они вот этой же команде проиграли с крупным счетом.

Пожилой судья, с голыми незагорелыми коленками, с большой, похожей на мишень эмблемой на груди, по традиции предложил капитанам:

— Знакомьтесь!

Скачков и тот, напротив, Алексей Решетников, улыбнулись, дружески ударили ладонь о ладонь. Лет восемь или семь назад они тренировались вместе в сборной, а каждый год встречаться дважды приходилось на полях. В нынешнем сезоне прибавилась еще и кубковая встреча, — значит, трижды…

Сегодняшний противник был неприятен Скачкову: он не любил навалистой и жесткой, игрок на игрока, игры. Он предпочел бы комбинационного соперника, с манерой мягкой, завлекающей, многоходовой, — тогда сказался бы его огромный опыт, его умение угадывать и разрушать расчеты атакующих в самом зародыше, в глубинке поля. Сегодня, как было решено на установочном совете перед матчем, необходимо задавать, прижимать к воротам — перебегать.

Против Скачкова вновь действовал молоденький парнишка-нападающий, которого он наглухо закрыл в том проигранном матче. Сначала он не понял, почему тренер соперников не заменил парнишку, однако скоро разгадал: молодой, неутомимый, тот должен был мотать, оттягивать Скачкова на себя, а в открывавшийся к воротам коридор нацеливался ринуться Решетников, хитрющий, как лисица, Леха, полузащитник с крепким пласированным ударом. Парнишка исполнял задание старательно: финтил, юлил, откатывался к самой бровке, показывал, что порывается пройти по краю, — Скачков все видел и читал, как по букварю. Давно он изучил этих уж слишком исполнительных ребят, надолго скованных начальной установкой тренера. Он делал вид, что поддается на приманку, смещался часто в сторону, но ровно лишь настолько, чтобы успеть на перехват седого, умудренного в боях Решетникова. Несколько раз он крепко сталкивался с разогнавшимся парнишкой, чувствуя, как со всего разбега врезается в его разгоряченное, напрягшееся тело. Скачков щадил его, пытался образумить, хотя, не нарушая слишком правил, мог подловить и вывести надолго из игры. Самого его когда-то так ловили и выносили с поля…

Первый тайм как будто проходил на равных, — не перебегали, но и не уступали. А под свисток, в последнюю» минуту, Белецкий очень вовремя успел на резаную передачу, как вьюн оставил за спиной опекуна и только ринулся к воротам — открылся по другому краю Сухов: его, задыхающегося, мокрого как мышь, защита стерегла вполглаза.

— Смотри!.. — остановившись, завопил Скачков, еще не веря сам такой удаче, но Игорек и без него увидел. Мяч по траве перечеркнул наискосок штрафную, и, охнув, приподнялся стадион: успеет, не успеет Сухов? Вот-вот… еще чуть-чуть — Скачков извелся, наблюдая. «Переставляй же горбыли!..» Свои ему отдал бы, чтоб бежал скорее! Но ноги Сухова все отставали, и он запнулся вдруг, упал на руки, перевернулся раз, другой… Мяч мимо дальней штанги укатился с поля.

Вздох стадиона услыхал весь город. Скачков стукнул себя в досаде по коленке. Убил бы! «Вот он, глоточек! Ну погоди!.. Та-кую передачу!..»

Сухов вскочил, остервенело кинулся к Белецкому: куда, куда давал? Тот отступил, попятился, рукой загородился. Сухов все налетал — едва не в драку лез. Скачков по-капитански грозно глянул издали: чего, чего еще? Но тут раздался протяжный свисток, и все смешалось на поле, упало напряжение. Усталые, запалившиеся, гурьбой на отдых потянулись футболисты.

— Геш, ты видал его?.. — окликнул, подбегая, Сухов — горячий, задыхающийся, в мыле. — Нет, ты видал? Его же на моторе не достанешь!

Искал сочувствия, заглядывал в глаза. Скачков отворотился — клокотало зло. Чего темнить, на парне зло срывать? Ведь сам же понимал, что мог достать, и если бы…

— Иди, иди отсюда… Катись! — сквозь зубы процедил Скачков и шаг прибавил, чтоб не приставал.

В туннеле под трибуной его позвал Белецкий, — едва не плачет от обиды.

— Геннадий Ильич…

— Ладно, ладно… — грубовато потрепал парнишку по плечу, повел с собою. — Пас был на блюдечке. Чего там!.. Не обращай внимания.

— Уж лучше бы я сам, Геннадий Ильич!

— Пошли, пошли. Все впереди еще…

Интересно, изменит что-нибудь тот тренер в своих первоначальных установках? Скачков не думал о парнишке-нападающем, его могли и заменить, — он опасался все того же Лехи, старого, проевшего все зубы на футбольном поле, способного вдруг вдохновиться на не обдуманный заранее поступок, рискованный, опасный, но, как правило, результативный. Потом попробуй отыграйся…

— Как нога? — прогудел Матвей Матвеич, нависая над Скачковым массивной волосатой грудью. Весь тайм он просидел у края поля на скамейке с запасными и близко видел, как изматывал Скачкова нападающий. — Ты кинь его как следует… Чего он? — посоветовал Матвей Матвеич. — У них же ставить больше некого!

Скачков, почти задремывая от усталости, расслабив руки и ноги, открыл, чуть разлепил глаза:

— Все в порядке… Ничего.

— Чаю дать?

— Не стоит…

И снова отрешился.

На второй тайм, сберегая силы, он вышел после всех, когда команды разбежались по обеим половинам поля и нападающие, которым начинать, переминались у мяча, поглядывали на судью с хронометром. Скачков, окидывая взглядом поле, определил, что у противника все без замен и без перестановок, и, чтобы сразу же настроиться на темп, включиться по свистку сирены, подпрыгнул сильно раз, другой, попутно взмахивая руками. На левом фланге ярко выделялась не тронутая по́том, чистенькая майка, — вместо Сухова вышел запасной. Самого Сухова не было ни в раздевалке, ни на скамейке у ворот, — обиделся, совсем ушел со стадиона.

Опять забегали, опять перемешались. Скачков, перемещаясь как необходимо по игре, рассудочно и остро просматривал все поле. Так шахматист глядит на доску, когда на ней еще полно фигур. Сейчас Белецкому создать бы пару, тройку голевых моментов, и все — достаточно, не надо больше ничего. Парнишка весь заряжен на удар. (Об этом говорил, напутствуя, Иван Степанович: «Белецкого, Белецкого не забывай!..») Но что-то спуталось, пошло совсем не так. Скачков недолго видел впереди семерку на футболке Игорька, он скоро потерял его из виду, почувствовал, что замотался и стал не успевать на перехват напористого Лехи. Мальчишка на краю теперь подолгу передерживал мячи и не спешил отпасовать, едва обозначалось нападение. Он ждал, искал единоборства, а если замечал, что страж его не подступал вплотную, сам рвался к лицевой и бил, простреливал опасно вдоль ворот. Скачков и не заметил, как уступили центр поля. Ворота стали близко за спиной, и он, отчаянно гадая, пойти и броситься на молодого или смотреть, глаз не спускать с маячившего Лехи, все отступал, все пятился и чувствовал, как мечется за ним защита, как бегает от штанги к штанге молодой испуганный Турбин, товарищ Игорька по дублю. «А, черт!..» И часто шел на крайнюю, решительную меру: ногами в ноги, в мяч, стремительным подкатом. Сам на земле, но мяч за полем, и можно оглядеться, перестроиться, передохнуть.

Свистят и издеваются трибуны, не слышно ни сирены, ни что кричит там от ворот Матвей Матвеич, судья показывает знаками, и вот уже снова вброшен мяч, опять навал, опять прижали, и тут Скачков промахивается со своим подкатом, а вскакивая, видит, как замаячила на подступах к штрафной горячая и мокрая, хоть выжимай, спина Решетникова. Он не терял мгновений, Леха, и бил своими крепкими, настильными, как выстрел из мортиры, ударами, бил не раз, не два, но слава и хвала сегодня молодому Турбину. Скачков чуть жилы не порвал, чтобы успеть и помешать удару, не дать случиться назревающему голу, и доставал, мешал, но кто бы знал, что стоили ему все эти вскакиванья и рывки вдогонку!

Минуту бы, другую передышки!

Длинными, через все поле пасами он стал переводить игру на тот, противоположный фланг, но стоило отдать и осмотреться, как вот он, вновь идет, сработавшийся и нацеленный на гол тандем: проворный, без следов усталости мальчишка и таранистый в своей расхлыстанной футболке Леха. Они, конечно, чувствовали, вся команда знала, что здесь вот-вот будет прокол, — и жали, били специально в одно место…

Свисток судьи остановил игру, и, радуясь невольной передышке, Скачков не торопился к месту нарушения. «Я, я пробью!» — жестом показал он ребятам. Но что там? Белецкий, поджимая к животу колени, лежал и перекатывался на спине по гаревой дорожке. «Сломался?..» Скачков ускорил шаг… Как оказалось, Белецкий оттянулся в оборону, хотел остановить напористого Леху, но тот, в азарте ли, со зла ли, так врезался в него заматерелым, выкованным в тренировках телом, что парень вылетел за бровку.

Под рев разбушевавшихся трибун бежал, катился шариком судья, мелькая бледными коленками. Сбегались игроки.

Белецкого подняли, он прыгал на одной ноге, держался за колено. Решетников, оправдываясь, пытался объяснить и разводил руками.

— Что… чокнулся совсем? — накинулся Скачков, едва переводя дыхание, и грудью в грудь полез на Леху, тут судья развел их, растопырил руки. Леха покаянно жестикулировал, прикладывал к сердцу руки, но что он говорил — не разобрать…

Прихрамывая, но с каждым шагом меньше, Белецкий побежал на поле, и судья ткнул пальцем, показал, куда поставить мяч.

Выгадывая лишние мгновения, Скачков нагнулся, переставил мяч по-своему, потом стал пятиться, высматривая поле. Нет, ничего не находилось впереди, — все игроки разобраны надежно. Он сильно разбежался, но пробил тихо, откатил мяч рядышком, Белецкому. Пока тот принял да разглядывал, куда и как перемещаются ребята, Скачков вдруг ощутил в себе прилив неудержимых сил, взорвался на рывок и устремился на ворота, бежал, летел — и многое теперь зависеть стало от партнеров: поймут ли, подыграют? Белецкий понял все и подыграл как нужно: и мяч попридержал, и обошел кого-то, а лишь перед Скачковым обозначился проход к воротам, он мягко, четко выложил ему на ход. «Ай, молодец!..» — заликовало бешено в груди Скачкова, и, доставая мяч, он увидел ворота, вратаря, молниеносно понял, куда он кинется, сместится, и врезал по мячу с такой силой, что от рубца шнуровки заломило ногу.

Едва ударив, он понял, что получилось хорошо, — мяч плотно лег на ногу. В какое-то мгновение он потерял его из виду, но вот увидел и радостно, восторженно подбросил руки: есть! По восходящей линии, не шелохнувшись, не крутясь, словно ядро из гладкоствольной пушки, мяч врезался в «девятку». Вратарь, весь вытянувшись наискось ворот, почти достал, царапнул по нему, но только лишь царапнул — не помешал… Скачков, обмякнув, словно спущенный, утихший мяч, услышал беснование трибун. До той минуты, пока он разгонялся, пока искал пространства и следил за вратарем, — на все эти мгновения атаки он вроде бы оглох и не слыхал, как тысячи народу, вскочив, кричали, плакали, молили, любя его и заклиная: «Ну, Гешенька, ну, Геш!..», «Да бей же, бей, горбыль проклятый!..»

На него прыгали товарищи, наваливались горячей потной кучей, он принимал их поцелуи и объятия, но сам уже не чувствовал ни радости, ни ликования — одну усталость. Он брел назад, оттягивал от горла жаркую футболку и с мукой запрокидывал лицо, не в силах справиться с распухшим сердцем. Нет, к черту, такие сумасшедшие рывки уже не для него. И часто сплевывал обильную тягучую слюну — вернейший признак обморочной слабости.

Противник под угрозой проигрыша подтягивал для нападения защитные порядки, — терять им нечего. Остервеневший Решетников, подкатывая рукава, махал своим: вперед, только вперед! Скачков оглядывался на судью: не стал ли он посматривать на свой секундомер?

Другая половина поля очистилась совсем, даже вратарь стоял у линии штрафной, смотрел, как там орудуют, пытаясь сокрушить «бетон». Мяч стал все чаще улетать на дальние ряды трибун. Скачков теперь не отходил от Лехи, а если иногда не поспевал, то Леха все равно запутывался в частоколе обороны: при скученности двадцати парней не очень разгуляешься с маневром. И все же Леха лез, метался в самой свалке. Вот подыграли ему снова, и он попер с мячом вперед, как буйвол в заросли: один игрок остался за спиной, другой, еще ударился о Леху кто-то и отлетел, а он все на ногах, все двигается и поглядывает то на ворота, то на своих: кто где, кому отдать? Остановить бы следовало Леху, помешать ему как раз сейчас, но у Скачкова ни дыхания, ни бега, а сердце — хоть придерживай рукой. И он увидел: Решетников рванулся, катнул себе на выход мяч, кто-то из стопперов упал ему под ноги, но Леха не ударил, а отдал в сторону, наискосок, и — оставалось развести руками: к мячу успел парнишка-нападающий, один, без стража, без опеки. Была еще надежда, что под таким углом мяч не минует вратаря, Турбин в воротах изготовился, напрягся, но малый вновь откинул мяч, и тут уж быть спасенья не могло. Решетников в упор, злорадно расстрелял ворота. Турбин, бедняга, даже не метнулся: куда там!..

На гол, сквитавший счет, из вежливости, сдержанно, отозвалась лишь западная трибуна.

Скачков уныло посмотрел туда, где на скамейке запасных сидел Иван Степанович. Из всех, что были в этот день на стадионе, лишь он один увидел промах капитана. Те, на трибунах, — они не смыслят ничего и видят только гол: кто забил, кто пропустил… Иван Степанович, в карманах руки, шагал вдоль бровки поля: туда — назад, туда — назад. «Замена будет, нет?» — высматривал Скачков, но тренер не глядел на поле, а все ходил, сутулился, — переживал. «Заменит в дополнительном», — решил Скачков, опять настраиваясь на игру.

Равенство в счете вернуло вновь командам осмотрительность. Да и последний натиск измотал противника. Скачков почувствовал свободу, облегчение и стал все чаще посылать мячи Белецкому. В мальчишке клокотали силы, и он трудился за двоих, но вот что странно: зачем он так оттягивался к бровке, где задыхающийся Леха своими бесконечными подкатами легко сбивал игру, выбрасывая мяч на аут? Скачков сердился и давал мячи на выход, старался дать как можно лучше, выкладывал «на блюдечке», однако Игорек упрямо устремлялся к краю и там финтил, как вьюн, выматывая жилы из защиты. Ах, вот он для чего! Старательный Белецкий, выманивая к краю игроков, готовил коридор ему для нового броска. «Ну, нет. Куда там… А — хотя!..» И не успел подумать, а уж бежал и рвался, напрягаясь, — опять какой-то взрыв, посыл в движенье, все мысли, силы, тело, всё в атаке, в беге, в напряженье, и вот уж мяч почти что достал, успев заметить впереди ворота, уже нога заныла и окрепла в ожидании удара, как вдруг огонь и чернота в глазах, полет и кувырканье как попало… Очнулся он, почувствовав лицом прохладу пахнувшей землей травы. Перевернулся на спину, увидел над собой ребят: всё лица, лица, лица… Протискался Матвей Матвеич, присел, в коленях поместив объемный свой живот. Но только подхватил ручищами под спину, как вновь поплыли, вздыбились в глазах трибуны, и пусто стало в голове… Потом Скачков увидел сверху еще одну сбежавшуюся группу, там был судья и больше наблюдалось суеты. Он завозился на руках Матвея Матвеича, соображая, что Лехе, кажется, досталось крепче, — его и не пытались поднимать.

— Пусти-ка… — попросил он массажиста, но за руку держался. Попробовал ступить на ногу — можно, потом еще шагнул — и ничего.

— Ну все, порядок. — И он пошел один, прихрамывая, потирая ногу. Матвей Матвеич наблюдал со стороны: разбе́гается, нет?.. Разбегался!

Судья метался, выпроваживал всех посторонних с поля и махал рукой, чтоб подавали мяч. Леху, как он лежал на травке, переложили на носилки, понесли. «Наверно, перелом», — решил Скачков, но подойти и извиниться было некогда: пока распрыгался — игра.

На место Лехи вышел запасной, со всеми нерастраченными силами, старался успевать везде. Скачков, оттягиваясь в оборону, поглядывал на свеженького игрока, как старый умный пес на шаловливого щенка.

Турбин, перехватив на резком выходе прострельную передачу, стоял на месте, бил и бил мячом о землю, а сам глядел, высматривая в поле: куда, кому? Скачков махнул рукой: сюда… Тот разбежался, выбросил рукой. Скачков принял, повел, минуя центр поля, — мяч, как привязанный, катился в полуметре от ноги. «Ну, ну же!» — подзадоривал он запасного, все больше углубляясь, а сам следил и замечал, как заметалась впереди защита, пытаясь разобрать свободных игроков. И он дождался, выманил, — парнишка кинулся, Скачков мотнул его, оставил за спиной и вышел на штрафную. Тут верно оценил создавшуюся ситуацию Белецкий, — он вихрем полетел наискосок от края, бежал, в ладоши хлопнул: «Тут я, тут!..» Щечкой, длинным стелющимся пасом Скачков подал ему на выход, а сам тотчас сместился влево, чтобы иметь перед собой всю площадь вражеских ворот, — вот так же выходил на их ворота Леха.

— Я… Я!.. — вдруг закричал Скачков, потребовав ответный пас. Он так и ждал, так и рассчитывал, что Игорек оттуда, с лицевой, откинет мяч ему на ногу, но тот, зарвавшись, ничего не слышал, не соображал.

— Дай! — завопил Скачков, неистово стуча себя руками по коленям. Ведь прямо же с угла идет пацан, а тут ворота — вот они, мяч на ногу и — в сетку!..

Но что кричать было, приказывать, взывать, — напрасно! Белецкий — во вратарской, Белецкий — у ворот, мяч на ноге: летит, не слышит. Весь пыл, всю ярость и азарт счастливого прорыва, весь свой стремительный разбег вложил он в сокрушительный карающий удар, и от такого мощного удара мячу положено бы сплющиться и лопнуть, не уцелеть воротам, если в штангу, смерть, гибель вратарю. И в тот момент, когда мяч должен был снарядом страшным устремиться от ноги в ворота, вратарь, несчастный, обреченный, решился на последнее, что оставалось: он прыгнул и поставил себя как бы под выстрел, надеясь не поймать, конечно, а лишь зацепить, отбить рукой ли, телом, чем придется. И он отбил бы, зацепил, мяч неминуемо бы врезался в него, — слишком острым был угол для удара, но… что-то вдруг случилось. Удара, каким его предчувствовал и сам бьющий и вратарь, каким ждал весь вскочивший на ноги, ревущий стадион, — удара и не получилось. Вот растопырился в отчаянном броске вратарь, сам Белецкий следом за своей ногой влетел и брякнулся в ворота, но… мяч-то, где же мяч? А мяч, задетый краешком, чуть-чуть, тихонько покатился в сторону, и уж вратарь валялся на земле, Белецкий рыбиной забился в сетке, а мяч катился и катился и возле ближней штанги пересек черту ворот. И тут увидели, поняли: получилась срезка! Но был гол, был, — мяч в сетке все равно! И — что тут началось!.. Скачков всплеснул руками и залился смехом: бывает же такое! А сам Белецкий, осознав, что мяч все же в воротах, а значит, гол, победа, впал в буйное неистовство и яростно набросился на мяч, — бил, бил, пинал с обеих ног, вколачивая в сетку, пока его не оттащили.

Судья, единственный, кто сохранял невозмутимость, шел быстро к центру, но глаз не отрывал от секундомера…

У раздевалки, загораживая двери и молча отстраняя посторонних, стоял Матвей Матвеич. Тут был его извечный пост после игры. И миновать его, совать бумажки, корочки удостоверений, грозить и называть себя — все было бесполезно.

— Пройти позвольте, — гудел он мрачно, завидев через головы прорвавшегося футболиста, отодвигал, кто б ни был перед ним, и снова загораживал собою дверь.

В туннеле перед раздевалками творилось черт-те что. Набилось столько, что не протолкаться, и липнут, мельтешат, бросаются на шею. Белецкого затискали вконец. Скачков, без майки, с худым, запавшим, как у проголодавшегося зверя, животом, невежливо отбился ото всех, протиснулся и с облегчением укрылся в раздевалке.

Здесь было пусто и прохладно. «Фу-у…» Футболку в угол, трусы стянул, расшнуровал и нога за ногу отбросил бутсы. Лежать теперь, вытягиваться, глаз не открывать…

Зацокали шипы, шаг легкий, быстрый: Игорек. Скачков, не то задремывая, не то в забытьи и усталости, чуть дрогнул веком и залюбовался парнем: счастливый, молодой, ему бы и еще одна игра не в тягость. Заметил и Белецкий утомленный дружелюбный взгляд.

— Геннадий Ильич, подумать только: еще одна игрушка — и в финале!

Светилось, ликовало его юное чернявое лицо с невысохшими грязными потеками. Скачков, не отвечая, догадался, что из туннеля, видимо, убрали всех, кто ухитрялся набиваться каждый раз, иначе Игорек толкался бы еще, заласканный, затисканный, герой последнего, решающего гола.

— А испугался, Игоришка? — проговорил усмешливо Скачков, приподнимаясь трудно в кресле.

— Это с ударом-то?! — воскликнул, засмеялся Игорек. — Ой, Геннадий Ильич, прямо сердце остановилось! Я ведь думал как: по ходу. И вдруг: блямс!.. — нога едва не улетела, а мяч не чую. Ну, думаю, и жлоб же я, пижон проклятый! А потом гляжу, а он вот, рядом, в сетке!.. Ну его к черту, в самом деле! Так шизофреником стать недолго…

Обернув вокруг бедер полотенце, Скачков поковылял, прихрамывая, в душевую. Он словно разучился вдруг ходить — так больно отдавался в теле каждый шаг. Шершавый пол в кабинке холодил натруженные ноги. Приятно отдыхали пальцы, ступни, и только под коленкой, в набрякшей, будто каменной икре, беспокоила какая-то назойливая жилка. Он сильно пустил воду, горячую настолько, чтобы вытерпеть, и заурчал, подставившись всем телом, разнежился и замер. Потом он стал потягиваться, изгибаться, мял и массировал все мышцы, затем пустил холодную, почти что ледяную и, рявкнув, выскочил из-под струи, заколотил ладонями по животу. Сводило плечи, напряглась спина, но он задвигал сильно телом, растираясь колючим жестким полотенцем, и тут почувствовал, что ожил окончательно. А ожидало одевание, всегда приятное после игры, и он, как опытный гурман, неторопливо все прочувствовал до мелочей: шелковые тонкие носки на утомленных, изломанных ногах, из мягкой замши туфли, в которых нежатся ступни, душистая от свежести рубашка. Вынырнув из ворота промытой головой, необходимо лишь заученно и ловко обозначить щеткой от виска к затылку ровный щегольской пробор. И после этого вся маета, усталость, пот недавнего сраженья останутся в потрепанной привычной сумке, в затисканных туда доспехах. Взять плащ, одеться и — сумку в руки — можно уходить.

Стемнело, обезлюдело вокруг, когда Скачков прошел служебным ходом. Идти, ступать было приятно и легко — в удобной обуви блаженствовали ноги.

На перекрестке, через улицу, у магазина и автоматов с газированной водой, толпился разволнованный народ. Сквозь ярко освещенную витрину было видно, как брался приступом гастрономический отдел.

Завидев огонек такси, Скачков призывно замахал рукой. Он поднял воротник плаща и, бросив сумку, занял заднее сиденье.

В машине бормотало радио — записанный на пленку репортаж.

— К магазину, — попросил Скачков.

Без всякого вниманья к пассажиру шофер отъехал, развернулся на перекрестке и стал как раз возле болельщиков и автоматов с газированной водой. Прибавил громкости, — Скачков услышал, вылезая из машины: «…Решетников, боевой, напористый полузащитник, душа команды… Но кто же выйдет? Кого поставит тренер?..» Скачков, высматривая, что творится в магазине, покачивал убито головой. Туда показываться не имело смысла, — окружат, едва узнают, и уж не вырвешься, не убежишь.

У автоматов с газировкой шли нарасхват стаканы, пустые бутылки выстраивались на прилавке закрытого газетного киоска. Копилась стайка опорожненных бутылок, кипели, накалялись страсти. Скачков узнал багровое лицо Сухова. Не обознался ли? Да нет, он самый. В светлом пуловере, нарядный как игрушка, он был угарно пьян. Его и чествовали и утешали.

— Еще поклонятся! — грозил патлатый парень в разлетайке. — Еще спохватятся! Такими не бросаются…

Сухов покачивался и молчал, в глазах тоска, — смотрел куда-то слишком далеко, как будто видел самого себя молоденького, на подъеме славы, способного отбегать оба тайма и сил не потерять. А, лучше б замолчали все! Что толку?

В машине заревело радио, как грохот обвалился шум трибун: тот гол, Белецкого… Вздохнув, Скачков забрался на сиденье, захлопнул дверцу.

— Давай куда-нибудь подальше.

Шофер, ловя последние мгновенья матча, сердито оглянулся, потом, уж слишком быстро, снова: узнал.

— В больницу надо, — пояснил Скачков. — Но сначала в магазин. Всякое там… понимаешь?

Еще бы не понять! Шофер весь загорелся — готов был расшибиться.

— Быстро надо?.. Все, Геш! Сейчас все отоварим!

И понеслась машина — сигналила как на пожар, визжали тормоза на поворотах. Горело вдохновенное лицо шофера.

— Сейчас, сейчас… Все сделаем! Будь спок.

«Отоварились» в каком-то спрятанном в казенном здании буфете, уже закрытом, куда шофер проник привычно просто, без помех. Что-то успел шепнуть буфетчице, — та встретила Скачкова лучше некуда. Шофер сам наблюдал за всем, подсказывал подать одно и показать другое, — Скачкову стало жаль, что он не в состоянии забрать все, что предлагалось. Он выбрал для гостей бутылку коньяку, отдельно попросил коробку шоколада, апельсины. Два апельсина из пакета взял и спрятал в сумку: для Маришки.

— Ну, все? По коням? — спросил шофер. Буфетчице сказал: — Я скоро заскочу. Тут нам в одно местечко надо.

Опять пустыми коридорами в затихшем затемненном здании, мимо ночного сторожа, которого приветствовал запанибрата, провел Скачкова к ожидавшей за углом машине.

— Торопишься? — спросил Скачков, когда машина стала у больницы.

— Да что ты, Геш! Валяй, я подожду. Сумку оставь, — покараулю.

С пакетом и коробкой Скачков поднялся на высокое крыльцо, толкнулся в двери. Отворил плечом и очень удивился: в приемной на диване, на валиках дивана, на стульях по двое сидела смирно и ждала усталая команда, сегодняшний соперник. Так, значит, вот что за автобус стоит на улице, к которому такси подъехало впритык!

— Привет! — сказал Скачков негромко, поглядывая, где бы поместиться, и кто-то из ребят поднялся, уступая место.

Игра всех вымотала, все сидели тихо. Стал дожидаться и Скачков. В том, что Решетникова унесли, ни он, ни ребята не видели ничьей вины, — могло и так случиться, что не ему сейчас, а Лехе по дороге на аэродром пришлось бы попросить притормозить и забежать в палату на минутку… Поспешно скидывая на ходу халаты, из внутренних покоев показались двое. Все сразу поднялись и затеснились, и дверь не закрывалась, пока пустело помещение. Скачков, не глядя на часы, понял, что торопиться следует: до аэродрома, как ни нажимай, верных полчаса, да там еще с билетами, — едва-едва успеют. Рейс был знакомый, многолетний, — завтра и они на нем же…

В палате, где лежал Решетников, с порога чувствовался нарушенный режим. Больные, плесневевшие от скуки, поворотились к новенькому. А тут еще Скачков. Его узнали тотчас и завозились, ожили на своих кроватях. На подоконнике, забытый всеми, еще, казалось, не остыл от всех волнений матча невыключенный маленький приемник.

Из операционной Леху привезли с ногой в бинтах и гипсе, похожей на большое белое бревно. «Да, худо дело, — поморщился Скачков. — Теперь как пить дать до конца сезона, а то и больше».

Медицинская сестра макала ватку в блюдечко и протирала Лехе воспаленное лицо. Он уже опомнился от боли, лежал затихший, утонул в подушках. Скачков остановился, подождал, пока не управилась сестра.

Решетников узнал его не сразу: очень бледный, выбитый из жизни человек. Но вот глаза ожили, заметались, он быстро отвернулся и, стиснув зубы, промокнул щеку о подушку.

— Ведь черт же его знал!.. — проговорил Скачков, покаянно касаясь руки поверженного Лехи. Подали табуретку, ткнули сзади в ноги, он сел, свалил на тумбочку пакет, коробку и подхватил сползающий с плеча халат.

Решетников собрался с духом.

— Ладно. Чего уж…

— Тут я вот апельсинчиков… — Скачкова раздражало, что пялятся на них, глазеют со всех коек.

— Вали в тумбочку, — равнодушно сказал Решетников. — Там ребята еще принесли.

— А тут вот шоколад. Ты жуй, копи мощу.

— Теперь я накоплю! — невесело скривился Леха.

— Так вот же… — огорченно произнес Скачков и удержался, чтоб не вздохнуть, как по покойнику. Конечно, плохо дело, что и говорить. С ногой теперь не выйти до самого конца сезона, а там зима, а там… В их возрасте да вдруг такие перерывы! Он мог и сам сегодня оказаться здесь на коечке, и тоже понимал бы все, и тоже бы — щекою о подушку. А что поделаешь? Потом, хоть подлечишься, останется одно: костылик в руку и по билету на трибуну. И вот орет, беснуется битком набитый стадион, а ты с костыликом между колен, подбородок на руки, сидишь и смотришь, смаргиваешь, и все как будто бы по-прежнему, но только нет, совсем другие топчут мягкое, ухоженное поле, где пролетела, отшумела навсегда твоя так быстро закатившаяся юность. А может, и так еще: не сразу соберешься с духом и сядешь на трибуну, а станешь оставаться дома, у телевизора, с ребенком на коленях… «Интересно, — подумал вдруг Скачков, — у Лехи-то…»

— У тебя кто: пацан, девчонка? — спросил он, будто знал, что кто-то у Решетникова есть, но только забыл, кто именно.

Решетников поморщился и посмотрел на свою уродливо увернутую ногу.

— И пацан, и девка… Ревут сейчас. Видели же по телевизору!

— Да-а… — вздохнул Скачков и помолчал. Представил, как переживают за отца мальчишка и девчонка, а жена, быть может, сейчас бежит на телеграф, на переговорный, а может быть, ждет не дождется, когда откроют утром кассы Аэрофлота.

— Ну, поправляйся. — Придерживая за полы наброшенный халат, он встал. — Я еще забегу. Тебя ж не скоро…

— Бывай! — Решетников чуть шевельнул покоившейся на подушке головой и приподнял ладонь. Скачков пожал ее без всякого усилия. В больничном белье, на больничной койке Решетников казался слабосильным, хотя всегда был мускулистым, будто литым парнищем килограммов на восемьдесят пять.

— И здорово-то, знаешь, не того… — попробовал Скачков утешить на прощанье. — Оно конечно, хоть кого коснись, но все же…

— Иди, иди, — с усмешкой покивал Решетников. — У нас же знаешь: при любой погоде.

— Вот именно!.. Ну, будь здоров. Я как-нибудь еще зайду.

— Когда летите? Завтра? — Решетников беспомощно заозирался, пытаясь приподняться и лечь повыше. Скачков вернулся и подбил подушку. — Спасибо, Геш… А что, Сухов у вас так и не просыхает? Какую он вам штуку проворонил! А? Безногий бы забил.

Скачков уже не помнил зла: матч выиграли все равно. Представил пьяного, несчастного Сухова и — жалко стало.

— Что сделаешь? Кончаемся мы, Леха. Все кончаемся.

— Футбол-то не кончается!.. Ты обратил внимание, какие пацаны растут? В воротах у вас стоял — откуда только взяли! И тот, по краю, — тоже ничего.

— Белецкий? Белецкий ничего. Играть будет.

— И здорово будет. А нашего усек? Как он мне выкатил на гол! Это же уметь, сообразить же надо… Вот будут пацаны играть! А? Куда нам!

Вот, самый стариковский разговор. Скачков опять присел на краешек. Вчера, когда домой летели и в самолете оказались рядом, Степаныч начал жаловаться, что надо бы набрать команду ребятишек, да некому их поручить. Похоже, он его сговаривал. А что, он взялся бы, — в неутомимых, как волчата, пацанах воспитывать уверенную мудрость стариков. Возьмется он, пожалуй. Они народ чудесный, ребятишки, и дело с ними у него пойдет.

— О тренерской не думаешь? — спросил Скачков, вставая.

— Да как сказать… Конечно, хорошо бы, да ведь не просто все. У вас Степаныч как — прижился? Он молодец старик, таких парнишек откопал.

— Ну, побежал я. Будь здоров! — Скачков занес с улыбкой ладонь, Решетников свою подставил, — они ударили, тряхнули крепко, как будто расставались там, на поле, после финального судейского свистка.

Стаскивая плащ, он объяснил негромко жене:

— Там, понимаешь, штука одна… Заехать пришлось в одно место.

Она не слушала и рылась в сумке, поставив ее на согнутое, облитое чулком колено. Бутылку она вытащила сразу, но больше ничего не находилось. Футболка полетела в угол, за нею полотенце. Клавдия опустила сумку, в глазах ее, заметно удлиненных зачесанными наверх волосами, мелькнуло удивление.

— И это — все? Ты что, хозяин дорогой, не болен?

Ногой он отодвинул брошенную сумку, повесил плащ. Давно уж он не узнавал в ней ту, какой ее увидел в стайке восторженных поклонниц футболистов.

— Скачков! — позвала Клавдия, сердито дожидаясь объяснений.

— Ну… понимаешь? Так случилось. Парня я одного заломал, и надо было в больницу. Такое, в общем, дело.

Он был всегда не мастер говорить, да ей и не потребовалось больше. Недоуменно, медленно подняла она плечи.

— И что, ты все угробил на больницу? Хо-рош хозяин!

Разгневанно свистя вокруг колен чешуйчатым, каким-то модным платьем, она отправилась на кухню. Скачков, нагнувшись запихнуть в расстегнутую сумку мятую футболку, невольно замер, загляделся. Вот в чем она совсем не изменилась — если глянуть со спины, все та же длинноногая девчонка. «А! Ладно!» Он запихнул футболку и снова застегнул, поставил сумку к стенке.

На кухне, присев на корточки, Клавдия рылась в холодильнике.

— Ведь ни черта же не осталось! Все как приехали, как навалились… У нас как раз отличная селедка… Ну, ладно, в общем. Как-нибудь! Идем, поздоровайся с людьми. Они так болели за тебя. Охрипли все!

Она сегодня не могла сердиться долго. Он понял, что на стадионе Клавдия получила все сполна: ее и узнавали, и разглядывали, показывали знакомым.

— А что, Маришка спит? — спросил он.

— Ну, Геш!.. — расстроилась опять Клавдия. — За твоей Маришей, слава богу, есть кому приглядеть. Иди же! Тебя ждут.

И потащила выставлять его, показывать.

Начиналось для Скачкова самое тяжелое. Все ждали от него, что он начнет трепаться, балагурить, душа компании и свой в доску парень, а он… ему бы лечь сейчас, раздеться и никого не видеть. Спросил, не с сыном ли явились Звонаревы, но Клавдия тут рассердилась не на шутку, и он, умолкнув, обреченно потащился к гостям.

Появление его в дверях туманной жаркой комнаты, где столько наслоилось и качалось волнами вокруг разгоряченных, потных лиц, что он невольно сморщился, — это появление на пороге взорвало всю компанию. Его тут ждали, и томились, и поглядывали на часы — ну где же, что не едет? Пока компания, воспрянув, толклась вокруг него и ликовала, Скачков, словно диковинная и желанная игрушка, передавался от одного к другому. В кутерьме приветствий, обниманий, поцелуев кому-то что-то бормотал, кому-то незаметно подставлял плечо, чтобы не дотянуться было губами до щеки, а сам приглядывался, кого это сегодня принесло, и никого почти не узнавал, — так, Звонаревых разве да одного или двоих еще, а остальные — черт их разберет! Кусок трибуны на дому!.. Он даже комнаты своей не узнавал — так все захламлено, перебуравлено. И дыму, дыму-то!..

Влетела Клавдия — с тарелками, с бутылкой, угарно счастливая и веселая, и сразу новый взрыв восторга, движение и суета вокруг стола. Пока толпились, разгребали, что осталось на столе, передвигали, расставляли снова, Скачков обрадовался передышке и, поискав, куда бы сесть, нашел местечко подальше от стола, под самой форточкой. Здесь было тише, посвежей, и он только теперь, вытягивая спину, ноги, почувствовал, как здорово устал. Но ничего, — наутро завтра баня, сухой горячий пар, душистый веник и массаж. Матвей Матвеич приведет его в порядок.

— Геш!.. Геш!.. — звала, не унималась шумная орава, и все старались так расположиться, чтоб он был в центре. Они пришли сегодня на него, готовые смотреть и слушать, а что он мог им рассказать? Им лишь про заграницу подавай, а что подашь, если и там для футболиста все то же самое, что и здесь: отель, разминка, отдых и — на автобусе на стадион. И вот пока в автобусе, глядишь в окошко — так это еще заграница, а уж как началось на поле, так сразу все забудешь. Игра, она и есть игра. А про игру им всем до лампочки. Еще про третий гол Пеле в московской встрече сборных они порассуждают, но заикнись о том, какую «штуку» залепил когда-то молодой Иван Степанович, так скосоротятся. А гол такой, что помнят до сих пор: из своей штрафной пройти с мячом через все поле, мотнуть почти что всю защиту и из вратарской ляпнуть в самый угол! Такого сольного прохода пока не числится ни за Пеле, ни за Эйсебио. Отечественная классика, заря российского футбола. С мальчишками когда приходится говорить, так те поразевают рты, а с этими…

— Ну, Геш!.. — окликнула с досадою Клавдия, показывая, что ждут его все, приготовились. — Ты что, так уж устал, голуба?

Как было бы у них все по-другому в доме, умей он быть сейчас таким, каким хотелось ей! Дурная, так бы и сказал, да эти Звонаревы и с ними все, они потом на улице не поздороваются, едва он сносится и перестанет выбегать на поле. Прилепятся к кому-нибудь другому — к Белецкому к тому же. Им, как пижонам, не футбол, а футболисты притягательны: известность, телевидение, пресса… Но не сказал — сложился в кресле, словно перочинный ножик, и, потирая лоб, не отнимал рук от страдающего нервного лица. Кругом молчали, дожидаясь, потягивали сигаретки, — и становилось по-скандальному невмоготу. Спас положение развязный Звонарев.

— Милиционер родился! — провозгласил он с громким смехом, и кто-то подхватил — пропало напряжение.

Скачков передохнул и выпрямился, слазил за платком в карман. В коридоре, близко у двери, раздался недовольный голос Софьи Казимировны. Она кому-то выговаривала:

— …Но только на минутку, слышишь?

Вбежала толстенькая свежая Маришка. На ней была пижамка, короткие штанишки, — ее укладывали спать. Она опешила сначала, остановилась, ловя ножонкой отстающий шлепанец, но вот сквозь дым узнала в кресле у окна отца. Сладко отдалось в груди Скачкова, когда Маришка прыгнула к нему с разбегу на колени и обняла, прижалась, спрятала лицо. От замаслившихся взглядов отовсюду он отводил счастливые глаза.

— Ка-кая прелесть! — пропела незнакомая худая дама и, сильно выдувая дым ноздрями, отбросила изжеванную, в губной помаде сигарету. — Ну иди, иди же ко мне, крошка!

Маришка испугалась и, отстраняясь от протянутых рук, притихла, сжалась еще больше. Скачков поморщился, загородил ребенка: еще чего! Нисколько не обидевшись, худая дама убрала руки, прикрылась пальцами и длительно, взахлеб, зевнула. Затем, помедлив, поблуждав увядшими, усталыми глазами, полезла в сумочку за сигаретой.

Вмешалась быстро и решительно Клавдия:

— Ну, нечего, нечего! — Она погнала Маришку от отца, пришлепнула для строгости. — Подумаешь, телячьи нежности! Никому это не интересно. Марина, убирайся немедленно к себе! Ты слышишь?.. Соня, забери же ее, ради бога!

Софья Казимировна, которая была все время тут за дверью, вошла и по пути подобрала потерянный ребенком шлепанец. Когда Маришку уносили, Скачков подмигнул ей и потрепал за пятку.

— Граждане!.. — не унимался Звонарев, перекрывая гвалт. — Кончайте вы… К столу! Геш, подвигайся ближе. Чего ты там? Хватай. — Он протянул Скачкову рюмку. — У меня имеется железный тост.

— Ты ж знаешь, я не пью, — негромко сказал тот, предчувствуя, что начинается волынка: да ну глоточек, да ну чуть-чуть…

— Брось, брось! — бесцеремонно, как давнишний лучший друг, настаивал Звонарев и не убирал, держал протянутую рюмку — Глоточек. Ничего не будет.

«Много ты знаешь…» Краем глаза Скачков успел заметить, как закипает Клавдия: «Да ну же, дурень! Просят же, как человека!»

— Гешка, да ты что, старик? — не отставал задетый за живое Звонарев. — Ты хоть по арифметике валяй. У тебя сколько весу? Кил восемьдесят есть? Ну вот. Разбрось-ка на кило! Тут и по грамму алкоголя не придется. Так, пар один… Бери давай, старик, не обижай компанию! Вам на банкете где-нибудь ведь разрешают пригубить?

— Отстань! — сквозь зубы тихо попросил Скачков и, подобрав ноги, нахохлился, засунул кулаки в колени. Лицо его приняло ожесточенное, тупое выражение. Как раз в такие вот моменты, он знал, и сочувствует вся эта братия Клавдии: дескать, и дуб же, хоть и… «полторы извилины»!

— Ладно, наплюй ты на него! — вмешалась Клавдия. — И вообще — чего мы? Пошли-поехали! Чего закисли все?

И, слово за слово, застолье снова зашумело: поднялся хохот после длинного, с какой-то непристойной заковыркой тоста, дым густел, а Звонарев, душа-парняга, свой в доску малый для любой компании, в закапанной рубашке, опять кричал и требовал внимания, но где уж там добиться было хоть какой-то тишины: пошло действительно, поехало!

— …А я вам говорю: весь неореализм этот!.. Да что мне ваш Висконти! Что мне ваш Висконти! Вы еще Антониони… Да это же сейчас ни для кого не секрет!..

— …Здравствуйте: это Полетт Годдар живет с Ремарком… Да, Брижит тоже за немцем. Миллионер какой-то… И не второй, а третий раз.

— Да второй же! Первый муж Роже Вадим.

— А я говорю: третий. Читать же надо, милочка!

— Ну, знаете!..

Скачков поднялся и незаметно вышел в коридор. «Фу-у, здесь дышать хоть можно!..» Он увидел свет на кухне, подкрался, выглянул из коридора. Конечно, Софья Казимировна с пасьянсом. Отгородилась, дверь стеклянную подперла табуреткой. Видимо, и ей обрыдла колготня…

В комнате, где уложена спать Маришка, темно, свежо: открыта форточка. Скачков почувствовал, как от него несет проклятым табачищем. Удивительно, что и Клавдия привыкла с братией своей курить напропалую.

— Папа, ты? — окликнул его тихий голос Маришки.

— Лежи, лежи… Спокойно, — проговорил Скачков, оглядываясь на притворенную дверь. На цыпочках, бесшумно пронес он через комнату свое большое тело, она подвинулась под одеяльцем, прихлопнула, куда ему присесть.

— Тебя отпустили, да?

— Тс-с… — предостерег Скачков и, наклонившись, поцеловал одну ручонку, затем другую. Все время чувствовал он отвратительный неистребимый запах, которым пропитался там, с гостями. Пиджак ему сбросить, что ли?

— Пап, пап… — звала его Маришка: он разглядел ее блестевшие глазенки. — Пап, давай сделаем темно? Совсем, совсем темно!

— Ну, валяй, действуй… Давай.

— Вот так! — Она нырнула с головой под одеяло, затихла там и позвала: — Тебе тоже темно? Совсем, совсем? Тогда давай говорить. Давай?

— Ну, говори, я слушаю… Говори.

— Пап, — доносилось из-под одеяла, — а дядя Вадим, он кто? Он дурак, да?

— Ну, ты уж сразу… Так нельзя. Нехорошо.

— Нет, дурак! — Она сердито вынырнула из-под одеяла. — Зачем он меня все время щелкает в живот? Позовет и щелкнет, позовет и щелкнет.

— А, плюнь! Не обращай внимания.

Она затихла, как бы обдумывая житейский дружеский совет, затем опять позвала, но спокойно, кутаясь по горло в одеяльце:

— Пап, а почему когда большие падают, то им совсем не больно?

«Видно, с Софьей Казимировной у телевизора сидели!..» Вспомнил Решетникова с ногою как бревно и потрепал Маришку по головке.

— Всем, брат, больновато, всем. И большим, и маленьким… Ну, будешь спать?

Ворочаясь и подтыкая одеяльце, Маришка обиженно проговорила в темноте:

— Вот и ты тоже: спать. А ты лучше спроси меня, спроси! Ну?

— Да я пожалуйста! Что хочешь…

— Нет, ты спроси: а не хочу ли я конфетку?

— Постой! — Он вспомнил про апельсины в сумке и вскочил. — У меня получше есть. Постой!

— Только тих-хо!.. — зашипела на него Маришка, отбрасывая одеяльце и садясь в постели.

Он спохватился тоже и на цыпочках, балансируя руками, направился к двери.

— Да тише ты… как слон! — командовала вслед ему Маришка. — Сейчас как баба Соня…

Но в тот момент, когда он крался, замирая, чтобы не скрипнуть половицей, дверь распахнулась настежь и Клавдия, картинно замерев в проеме, увидела и осудила все: его, захваченного врасплох, Маришку, свесившую ноги.

— Ну, вот! — Клавдия была зла, кипела в ней неизрасходованная на него досада, — Конечно, нашел себе компаньона по уму! Ко всему надо еще и из ребенка идиота сделать… Марина, ты наказана! Лежать!.. Как дурак какой-то, как болван — честное слово, ни зла, ни нервов не хватает! Перед людьми ведь стыдно! Уж ничего не требуют, не просят… но хоть какой-то разговор, хоть слово-то сказать ты в состоянии?

Прошелестела метнувшаяся из кухни Софья Казимировна, заняла свой пост у кроватки. Она как будто и не слышала сердитых слов племянницы, но по лицу, по носу видно было, что ее мнение конечно же давно известно…

«Нет, это крест мой, наказание мое!» — сейчас войдет к гостям и скажет после ругани Клавдия, ну не скажет, так всем видом даст понять и в кресло плюхнется, нашарит, схватит сигарету… Скачков, загородив собою все окно на кухне — в карманах руки, плечи сведены, — качался, успокаивал себя, а между тем прекрасно представлял, как сунется к Клавдии тот же Звонарев, учтиво щелкнет зажигалкой, и, пока она, страдальчески пуская клубы в потолок, будет молчать, качать ногой и стряхивать куда попало пепел, компания заделикатничает и притихнет, но в том молчании, в коротких переглядываниях, вздохах будет давнишнее сочувствие хозяйке.

«Войти разве, сказать, чтоб к черту по домам?.. Вот будет номер!» — он усмехнулся и вынул из карманов руки. А что? Только спокойно надо, без истерики — войти, остановиться по-хозяйски и ровно, голосом усталым, быть может, потянуться даже и зевнуть… Ну, тут, конечно, Клавдия взовьется, однако не беда: матч должен состояться при любой погоде! Тут важно появиться на пороге и сказать — это как первый выход в основном составе, как первый гол…

Он откачнулся от окна, прислушался: ага, опять загомонили! Ну что ж… И тем же шагом, каким привык вести команду, цепочку дружных, сыгранных ребят, направился решительно и твердо, будто заранее настраиваясь на игру, которую нельзя проигрывать ни при какой погоде.

ЕЗДОВОЙ ЗЮЗИН

1

Наступление, так стремительно начавшееся, внезапно приостановилось, и глубокие тылы, свернув с больших магистралей войны, по которым с прежней силой катился поток вливающихся в прорыв войск, расположились в лесочках, балках, на полянах и за несколько дней врылись в землю, устроились хозяйственно, покойно. Неподалеку от обозников и мастерских оказались блиндажи трибунала, и кто-то из ездовых, кажется степенный, медлительный Мосев, сумел разузнать, что там, впереди, дела наши очень хороши, взяты Купянск и Харьков и что неожиданная остановка, надо полагать, вызвана накоплением сил перед новым броском.

В один из первых дней отдыха Степан Степанович Зюзин, горбатенький, мешковатый ездовой, возвратившись из поездки, привез с собой девушку-санитарку.

Только что прошел тихий теплый дождь, стоял серенький парной денек. Недавно проложенная в лесу дорога раскисла, и Зюзин, путаясь в грязных полах мокрой тяжелой шинели, поспешал сбоку телеги и, где надо, помогал измученной лошади. За всю дорогу он ни разу не пытался разговориться со своей попутчицей, и только однажды, когда лошадь сорвалась передними копытами на скользком глиняном бугре, упала и ударилась оскаленной мордой о землю, Зюзин помог ей подняться, ослабил супонь, чтобы дать передохнуть, и отошел к телеге, где, накрывшись плащ-палаткой, молчаливо сидела девушка.

Длинная, не по росту, шинель сидела на Зюзине коробом, заношенная, вконец размокшая пилотка налезала на уши. Он понимал, что неказист на вид, и поэтому не лез девушке на глаза, не набивался на разговор. Но он слыхал, что девушка списана к ним в тыловое хозяйство по распоряжению самого майора Стрешнева, догадывался, отчего могла случиться такая немилость, жалел девушку и считал своим долгом хоть как-нибудь ободрить ее, утешить. У них в обозе тоже люди — не одни кони. И ничего, что старики, — со стариками спокойнее, надежнее. Ну, а если что, так рядом, в соседях у них, трибунал, там такие ли молодцеватые офицеры. А если насчет музыки, то лучшего музыканта, чем Петька Салов, не сыскать — как возьмет вечером свою тальянку, как развернет: соловьи заслушиваются!..

Однако ничего этого Зюзин сказать не решился. Горбатенький, с налезшим на затылок воротником шинели, он потоптался, украдкой поглядел на вытянутые из-под плащ-палатки круглые крепкие ноги санитарки и, смущенно потирая слабые, очень большие ладони свои, пробормотал:

— Сапожки на вас… словно на колодочке сидят.

Девушка сумрачно взглянула на свои щегольские, забрызганные грязью сапожки, несколько раз стукнула носком о носок, но на Зюзина даже не подняла глаз. И он смешался окончательно, отошел и заторопил, запонукал лошадь…

До места они добрались перед вечером. За лесом, за неширокой, но очень неспокойной рекой, через которую тылы переправились третьего дня, розовело на закате чисто промытое небо, — к хорошей устойчивой погоде. Пока Зюзин распрягал, девушка отбросила залубеневшую от дождя плащ-палатку и спрыгнула на землю. Оказалась она невысокого роста, крепкая, ладная, в туго сидевшей на ней форме. Привычным движением поправила каким-то чудом державшуюся на волосах пилотку, огляделась с холодным, нарочито безразличным ко всему выражением на круглом, очень чистом лице.

— Дядя Мосев, — позвал Зюзин тонким высоким голосом, — лейтенант где?

Лейтенантом он звал младшего лейтенанта Худолеева, жившего в отдельной землянке. Тихий, страдавший какой-то давней застарелой болезнью, Худолеев все свободное время сидел в землянке и подолгу, обстоятельно писал домой письма…

Девушка оправила под ремнем гимнастерку и, глядя прямо перед собой, пошла в указанную землянку. Зюзин засмотрелся было ей вслед, но запаленная лошадь все мотала и мотала головой, бренча удилами, — она словно подгоняла Зюзина поторопиться.

Неряшливый, заросший бородой Мосев и сидевший рядом с ним в гимнастерке распояской Петька Салов, гладкий нагловатый парень с каким-то кошачьим текучим взглядом, проводили девушку глазами до самого входа в худолеевскую землянку.

— Икристая, — с удовольствием сказал лохматый Мосев, сквозь махорочный дым наблюдая, как узкая юбка облегает при ходьбе ноги санитарки. Петька промолчал и снова раскрыл книгу, которую читал Мосеву до приезда Зюзина. Это был «Еврей Зюсс», зачитанный Петькой до дыр. Любовные успехи фейхтвангеровского героя настолько запали Петьке в душу, что он уже не мог смаковать любимые страницы в одиночку и нашел в лице Мосева благодарного слушателя.

— Ловко, — лениво говорил Мосев, как обычно щуря глаза и застилаясь тяжелым махорочным дымом. — Ловко он их оформлял.

— У нас в ресторане директор был, — вспоминал Петька. — И молодой вроде еще, но на баб на этих он и смотреть не хотел. А уж баб-то было! И каждая — пожалуйста!

— Баба бабе — рознь! — строго сказал вдруг Мосев и цигаркой как бы поставил в воздухе утвердительный знак: дескать, это понимать надо. Петька знал странную манеру Мосева перескакивать в разговоре с одного на другое и, не удивляясь, гнул свое:

— Так вот я тебе об этом и говорю… Бывало, возьмешь какую-нибудь… уж такую стерву, что пробы ставить негде. И смешно: «Давай, говорит, не сразу, давай, говорит, как у людей…» А другая попадется — ну совсем еще кутенок. И тоже смех: «Давай, говорит, скорей, скорей!..» Боится она, что ли, хрен ее знает.

— А бабенка-то… — Мосев кивнул косматой головой в сторону худолеевской землянки и все дымил, не отрывал цигарки от губ, щурил глубоко посаженные глаза. — Как орешек.

Петька притворно зевнул:

— А, все они одинаковые.

— Надо будет спросить, кто такая. — И Мосев позвал Зюзина: — Степаныч… слышь, Степаныч! Поди-ка на час.

Зюзин догадывался, о чем его станут расспрашивать, и заранее настроился враждебно ко всему, что коснется девушки. Особенно недолюбливал он Петьку за бесстыдные его рассказы о женщинах. «Скажу, что ничего не знаю», — решил он, направляясь к Мосеву и Петьке. Но тут глуховатый голос Худолеева позвал Зюзина в землянку.

2

С появлением Шурочки — так звали санитарку — жизнь обозников пошла совершенно иначе. Прежде всего, младший лейтенант Худолеев, вызвав Зюзина, попросил его взять над девушкой шефство; приказывать Худолеев не мог привыкнуть и распоряжения отдавал просительным тоном.

— Ты, Зюзин, о земляночке для нее подумай. Отдельной. Пока у нас тут мирное дело, мы ее телефонисточкой пристроим. А телефонистке, сам понимаешь, ни сна, ни покою. Значит, устроить надо так, чтобы… Понимаешь? Ну, и прочее…

Девушка стояла тут же, и в сумраке землянки она показалась Зюзину еще красивей, еще недоступней, чем в тот миг, когда он увидел ее впервые. Зюзин подумал, что нет, не зря, видно, обратил на нее свое избалованное око знаменитый майор Стрешнев. И ведь молодец, видать, отшила Стрешнева.

Зюзин был счастлив, что заботу о Шурочке командир поручает ему, и заранее прикидывал в уме, как он все устроит для нее. «И пусть только кто-нибудь сунется! Петька этот… Да и Мосев хорош. Старый козел!»

Молоденькая санитарка поразила воображение не одного только Зюзина. Худолеев, прежде чем отпустить ее из землянки, долго и сбивчиво наказывал Зюзину какие-то пустяки, почему-то несколько раз повторил об одном и том же: что забот у телефонистки почти не будет никаких, — смешно сказать, какой у них тут узел связи!.. Девушка, устав от напряжения, встала вольнее, переступила плотно сомкнутыми ногами.

Когда Зюзин и санитарка ушли, Худолеев несколько минут, теребил намотанный на шею шарф, бездумно смотрел на семейную фотографию, где он сам в новом пиджаке и застегнутой доверху рубахе был снят с худенькой, удивленно застывшей женой; Худолеев как сейчас помнил, что сфотографироваться собирались недели полторы и жена сумела-таки упросить избалованную районную модистку, чтобы поторопилась с новым платьем… Худолеев вздохнул, покосился на дверь, в которую только что вышли красивая санитарка в ловко подогнанной форме и неряшливый, куль кулем, солдат, и принялся за прерванное письмо.

Устраивая девушку, Зюзин хлопотал самозабвенно. Он сердито отмахивался от помощи и больше всего боялся, как бы кто-нибудь из солдат не вздумал вышучивать его при Шурочке. «Со своими словечками… Разве поймут они!» Но ему никто не мешал, и самым приятным было то, что главный противник, которого он более всего опасался, Петька Салов, не обращал на санитарку никакого внимания. За все время, пока Зюзин устраивал девушку, Петька ни разу не взглянул в ее сторону. Едва выдавалась свободная минута, он брал свою тальянку и уходил куда-нибудь подальше. Правда, играл он в эти дни как никогда раньше, его игрой заслушивались даже суровые, нелюдимые солдаты комендантского взвода. Слушала и Шурочка, наблюдая, как работает расторопный и счастливый Зюзин. Как-то она не удержалась и похвалила:

— Хорошо играет! Но смешной какой-то, странный…

— Музыкант. — Зюзин утомленно разогнулся и, улыбаясь кроткой и доброй улыбкой, утер воспаленное лицо. Он прислушался к грустным, доносившимся из березника на берегу реки звукам тальянки и покивал головой: — Хорошо. Так за душу и берет. Правда?

Поймав на себе ее взгляд, Зюзин смутился. Шурочка, удивившись тому, как он вспыхнул, впервые обратила внимание, какое тонкое, необыкновенно прозрачное и светлое у него лицо. «Как портит человека уродство! Ведь совсем еще… и не старый». В больших прищуренных глазах солдата плескалась с трудом сдерживаемая нежность, и Шурочке, только что думавшей о странном гармонисте, который почему-то упрямо не хотел замечать ее присутствия, стало неловко. Она опустила глаза и, задумчиво покусывая губу, бесцельно постучала плотно сидевшими на ногах сапожками.

Поодаль на бугорке сидел, как всегда распатлаченный, Мосев и, не отнимая от губ цигарки, немилосердно дымил. Он догадывался, почему это вдруг Петька забросил чтение любимой книжки и с таким самозабвением ударился в музыку. Сквозь махорочную завесу Мосев молча смотрел на все, что происходило вокруг, трезвыми холодными глазами старого ерника и, казалось, заранее знал, чем все кончится. Он видел счастливые хлопоты Зюзина, замечал, как скучает и день ото дня все более интересуется музыкантом санитарка, мысленно хвалил пройдоху Петьку и жалел горбуна.

А Зюзин, видя, что его опасения насчет Петьки не оправдались, был благодарен ему за такую щедрость и простодушно прощал все обиды и насмешки.

С Зюзиным Шурочка скоро свыклась настолько, что стала рассказывать ему о себе, и он, на доверие готовый ответить удесятеренным откровением, открыл ей себя всего — наизнанку. Поведал даже о том, о чем никто не знал и не догадывался. Был он до войны дамским сапожником, удивительным мастером своего дела: шил только на заказ…

— Так трудно же вам в обозе! — чистосердечно пожалела Шурочка, не догадываясь, что это больно ранит его. — Шли бы лучше в пошивочную.

Но он готов был простить ей и не такое.

— В пошивочную, Шурочка, меня с руками возьмут. Только заикнись. Но я зарок себе дал до конца войны… — И поднимал к ней прозрачное, одухотворенное лицо свое. — И потому мечту я имел одну, Шурочка. Эх, было у меня одно дело! Как сейчас в руках держу… — И понуривался, умолкал с тайной мыслью, чтобы заинтересовалась, попросила рассказать.

В темноте из березника показался неясный силуэт человека, приблизился к Мосеву, — и скоро два светлячка цигарок зачертили по воздуху, выдавая спокойный разговор курильщиков. Потом силуэт отделился от Мосева и скрылся в землянке. Шурочка проводила его глазами и поднялась.

— Ладно, Степан Степаныч, завтра расскажете. Мне идти надо. Сколько можно прохлаждаться. А то начальство смотрит, смотрит, да и скажет.

— И то, — согласился Зюзин, тоже собираясь.

Назавтра ему выпало стоять в карауле. Одетый по форме, с полной выкладкой, серьезный и чуточку от всех отчужденный, он ходил в отведенном месте с винтовкой наперевес. Вооружены обозники были кто винтовками, кто автоматами, но Худолеев установил правило, чтобы в карауле стояли только с винтовкой…

Рано утром запряг лошадь и уехал Мосев. Проезжая мимо Зюзина, он хотел было попросить прикурить, но вовремя вспомнил, что, несмотря на свою мягкотелость, Худолеев не простил бы часовому такой вольности, — чтобы не казаться сугубо гражданским человеком, младший лейтенант неумело строжился и взыскивал за малейшие вольности, нарушавшие, как ему казалось, монолитный уклад страшноватой и зачастую непонятной ему военной жизни… Зюзин несколько раз видел, как пробегала куда-то Шурочка, он радовался ей издали и с нетерпением ожидал вечера, когда освободится совсем.

Вечером сменившегося Зюзина зазвал к себе Худолеев и, сильно смущаясь, стал показывать вконец развалившийся сапог. Зюзин охотно вызвался починить, — за работой, думалось ему, он удобней пристроится где-нибудь рядом с Шурочкой и, слово за слово, скоротает в разговоре приятный вечерок. Сколько их, таких вот тихих, совсем не военных вечеров, осталось им? Совсем мало, не сегодня завтра снова оживет фронт, и — прости-прощай насиженное местечко!..

Уже стемнело, когда вернулся из поездки Мосев. Он долго распрягал, без нужды дергая и крича на лошадь, — не любили лошади Мосева. Потом он, усталый, изломанный дорогой, подошел и подсел к тихо разговаривавшим Зюзину и Шурочке.

Зюзин с ремешком на волосах пристроился на пеньке и, привычно согнувшись над сапогом, ловко орудовал проворными тонкими руками. Закусив зубами конец дратвы, он чутко шарил пальцами внутри сапога, ловя острое жальце шила. Глаза его щурились, словно он прислушивался, как шило прокалывает изношенную на дорогах войны кожу солдатского сапога. Но вот палец натыкался на острие, в проколотое отверстие продевались усики дратвы, и Зюзин раздергивал концы широко и уверенно, с наторелостью бывалого мастера. Смотреть на его работу было приятно, как на что-то дорогое, по чему за бесполезное время войны изболелось мужское сердце, истосковались руки.

Мосев, настраиваясь все более благодушно, подсел еще ближе. Подошел кто-то еще и еще… Зюзин сознавал, что сейчас он в центре внимания, и это было на самом деле, потому что все молчали даже тогда, когда он, чтобы освободить руки, закусывал зубами концы дратвы и умолкал. Все молчали, смотрели на его ловкие руки и ждали, когда он снова заговорит.

— Я, Шурочка, — продолжал Зюзин, едва вынимая изо рта дратву, — был в городе человек известный. Мою работу узнавали по руке. А в нашем деле… — он снова неуловимым движением заправил в рот концы дратвы и на минуту замолчал. — А в нашем деле это, если кто понимает, значит многое. Я, например, работал с выбором, и если кому отказывал, так тот человек не обижался, а просился подождать…

Он замолчал неожиданно надолго, — что-то слишком долго шарил внутри сапога. Мосев уважительно произнес:

— Рука у тебя хорошая. Это видно.

— С детства на этом, — не без гордости отозвался Зюзин, справившись с заминкой. Он рассказывал как бы для Шурочки, но видел, что слушают все. — А посчитай-ка, сколько я за это время обуви пропустил через них! — и Зюзин покачал перед собой белевшими в темноте руками.

— По сапогам ударял или фасонную работал? — заинтересованно спросил Мосев, все больше влезая в разговор.

— Не-ет, дядя Мосев, — с неким удовлетворением протянул Зюзин. — Я по женской части был, вот по какой!

Мосев, как бы признавая неоспоримое превосходство Зюзина, одобрительно крякнул.

— Да-а… И вот по этой самой своей профессии я имел, прямо сказать, очень интересные приключения, — стал рассказывать Зюзин, явно любуясь собственным слогом и по-прежнему часто замолкая, когда надо было орудовать шилом. — Стали как-то снимать в нашем городе кино, и возникло по этой причине у нас невиданное возбуждение… Да, а особенно досталось мне, потому что приходит однажды ко мне в мастерскую артистка, и артистка такая, что ее знают не только у нас в городе, но и во всем Союзе… И вот приходит она ко мне и говорит…

Внезапно Зюзин насторожился и быстро оглянулся. Недалеко от Шурочки, еле видимый в темноте, сидел на траве Петька Салов со своей неизменной тальянкой на коленях. Когда он подошел и сел, никто не заметил. Зюзин смешался. Рассказывать при Петьке ему не хотелось, — не для него он берег столько времени эту так крепко легшую ему на сердце заветную историю. Однако в конце концов он пересилил себя и заговорил вновь, а потом рассудил, что присутствие Петьки даже к лучшему, — пусть-ка попробует посмеяться, здесь Шурочка, она поймет, рассудит и оценит их по-своему. И ему даже захотелось, чтобы Петька непременно что-нибудь ляпнул, — тогда Шурочка сама убедилась бы, какой он на самом деле, этот гладкий и здоровый, как битюг, гармонист.

— В общем, попросила она сшить ей туфли, и такие туфли, чтобы можно было в них сниматься в кино. Никогда у меня еще такого заказа не бывало!.. — Постепенно Зюзин увлекся, и недавняя скованность его пропала. — Пришла она ко мне уже под вечер, говорит, что весь день снималась и так устала, так устала — рук не поднять. А я, вот не поверите, смотрю на нее и глаз не могу оторвать. Большой привлекательности женщина! И верно, уста-алая такая… «Да вы, говорю, прилягте вот сюда, не побрезгуйте». — «Спасибо», — говорит и ложится. Да, ложится! А я… я, конечно, тут же, возле нее кручусь. «Может, говорю, чайку? Так я сейчас к соседке…» — «Нет, нет, говорит, вы лучше присядьте. Я сейчас отдохну да пойду». Присел я тогда на табуреточку, держусь на самом краешке, а она берет меня вот так за руку… — Зюзин, увлекшись, смело взял Шурочкину руку и подержал в своей. — Берет она меня и говорит: «Как, говорит, все-таки мало нам надо…» И я до сих пор не знаю, о чем это она тогда говорила, но с того дня, что бы потом о ней ни рассказывали, я ничему не верил. Как снежинка она показалась мне чистой… или еще лучше — как звезда. Я одно время так звездочкой ее и звал, — признался Зюзин. — А туфли я собирался ей сделать царские. Чтобы нога в них была как березка нарядная. Но… война. Как сапогом на все наступила… А заготовки у меня лежат. Лежа-ат! Так что, Шурочка, приезжайте после войны, я вам эти царские туфли и подарю.

Возбужденный собственным рассказом, Зюзин совсем забыл о присутствии насмешника Петьки. Однако — странное дело! — Петька промолчал: словно и не слыхал. «И зачем он только пришел? — все же с досадой подумал Зюзин, переживая наступившее долгое молчание. — Как бы хорошо посидели! Мосев стал бы что-нибудь спрашивать, я б… Он ничего, оказывается, мужик, Мосев-то…»

Тихо, настолько тихо было вокруг, словно войны не было и в помине. И в этой чуткой тишине вдруг легким ласковым вздохом отозвалась тальянка. Не растягивая мехов, Петька еле слышно играл что-то, будто мурлыкал себе под нос. Петька играл долго и грустно. Солдаты словно догадывались, что сегодня ему нужно пересидеть всех, они поднимались и неслышно расходились. Последним встал и ушел Мосев.

Зюзин растерялся. Он сообразил, что сейчас здесь лишний и он, что лучше всего ему встать и тоже уйти, как ушли догадливые солдаты, как ушел позже всех Мосев. Но какая же обида за свой рассказ поднялась в душе Зюзина! Ведь он так берег его, так на него рассчитывал!

Знакомый тусклый голос Худолеева несколько раз позвал Зюзина. Он поднялся и пошел, как ограбленный.

Никто не сказал ему ни слова.

Когда он вышел из худолеевской землянки, то увидел, что подходить ему больше не имеет смысла: Петька и Шурочка о чем-то разговаривали. Петька, время от времени трогая клавиши тальянки, что-то рассказывал. Шурочка прилично смеялась, не выказывая пока особенной заинтересованности. Так они говорили и посмеивались довольно долго. Зюзин извелся, наблюдая. Но вот Петька, о чем-то весело болтая, поднялся и подождал, пока встанет Шурочка. Не переставая рассказывать, Петька направился к реке, и Шурочка, будто сомневаясь, медленно пошла за ним. Зюзин весь вытянулся и закостенел. «Не ходи!» — хотелось закричать ему вслед беспечной Шурочке, но тут он увидел, как девушка, от души рассмеявшись, хлестнула за что-то Петьку по спине прутиком. Петька, играясь, отбежал, подождал, — и они скрылись в березничке.

— Повел, — грустно сказал сзади Мосев, и Зюзин, не оборачиваясь, увял, сник.

Вскоре из березничка на берегу реки донеслись звуки тальянки. Мосев попросил у Зюзина прикурить и в знак особого к нему расположения сказал:

— Оформляет… Ловко он их, зараза. Грамотно, по книжке работает. Нет, видно, правду рассказывал, как из-за него одна травилась. Этот мо-ожет.

Зюзин не отозвался. Мосев зевнул раз, другой, потом раззевался тягуче, взахлеб.

— Ну, пошли, что ли, на боковую, — позвал он. — Наше с тобой дело такое: лучше переспать, чем недожрать.

И неизвестно почему, — скорее всего оттого, что узнал Петькину остроту, а затем и представил себе всего Петьку, уверенного, нахального, способного на все, — Зюзин задрожал и едва сдержался, чтобы не заплакать.

3

— Вот девки, вот заразы!.. — не то ругался, не то восхищался Петькиной удалью Мосев, слушая его обстоятельный рассказ о вчерашнем.

Зюзин, которого они, собираясь купаться, позвали с собой, нарочно приотстал. Ему было стыдно слушать, как хвалился перед Мосевым Петька, стыдно за доверчивую Шурочку и за самого себя: почему Петька не стесняется рассказывать при нем? Охотнее всего он сейчас повернул бы обратно, разыскал бы Шурочку и поговорил с ней, убедил ее, а если надо, и утешил бы. Не надо, ах не надо было связываться ей с этим Петькой, послушала бы она, что он плетет!.. Ему подумалось, что Шурочка сидит сейчас одна-одинешенька, вся в слезах и со стыдом переживает вчерашнее. «А может быть, ничего еще и не случилось? Может, все это врет Петька?..» От внезапно пришедшего на ум сомнения Зюзину стало так легко, что он совсем собрался вернуться, но в это время Мосев и Петька оглянулись и удивились, как далеко он отстал.

Мосев купаться не стал. Он разулся, расстелил на песке портянки и, стянув гимнастерку, почесывал гладкие бока, похлопывал себя по груди, — нежился. Зато Петька, разбежавшись, бросился в воду и вынырнул на самой середине реки. Он долго плавал, хлопал руками по воде и громко гоготал. Переплыв на другой берег, Петька наломал тальнику и сплел венок. С венком на голове, весь тугой, налитый здоровьем и силой, он, не стыдясь, бегал по берегу и задирал блаженствующего Мосева. Тот лениво отмахивался и гнал Петьку от портянок, — чтобы не замочил.

Пока Петька плавал, Зюзин торопливо разделся и, стыдясь своей немощной наготы, неловко полез в воду. Дремучий взгляд Мосева равнодушно скользнул по его острому, туго обтянутому кожей горбу, по тонким, безжизненным белым рукам. Плавал Зюзин плохо, — наберет воздуху и, вытаращив глаза, сделает десять — пятнадцать судорожных взмахов. Глубины он боялся и держался возле берега. Когда Петька приставал к Мосеву, Зюзин стоял в воде, поливал свои бледные слабые плечи и смотрел, смотрел, какой Петька бесстыдный, ловкий и здоровый.

Шурочка увидела мужчин неожиданно. Она шла купаться и еще издали услыхала, как кто-то, неистово колотя по воде, кричит на реке ликующим голосом здорового животного. Осторожно пробравшись сквозь заросли к берегу, Шурочка глянула вниз и залилась краской: Петька, голый, неуемно-задорный, с венком на голове похожий на сатира, гонялся по песку за Зюзиным. Горбун, нелепо взмахивая длинными руками, убегал от него, как диковинная неуклюжая птица. Петька догнал его, ловко свалил на песок и, придавив коленом, стал что-то кричать Мосеву, ловя отбивающегося Зюзина за руки и отчаянно хохоча. Шурочке не было слышно, что кричал Петька, но она, по-прежнему краснея, ругая себя и все же не находя сил отвернуться и уйти, продолжала смотреть и улыбаться, пока хохотал, забавляясь с Зюзиным, голый Петька…

Встретила она возвращавшихся с купания мужчин на таком отдалении от берега, что нельзя было заподозрить, подсматривала ли она за ними. Петька с мокрым венком на голове шел без гимнастерки, на его сытом теле еще сверкали капельки воды. Зюзин, невысокий, издали похожий на подростка с сильно поднятыми плечами, не застегнул просторного воротника и с удовольствием подставлял солнцу худые ключицы. Волосы из-под его пилотки свешивались мокрыми прямыми прядями. Было жарко, пересыхала и сильно пахла высокая густая трава. Шурочка, сбивая прутиком белые головки кашки, стояла в тени шелестевшей березки и глядела на сильное тело подходившего Петьки.

— Купаться? — спросил он, и глаза его неуловимо быстро обежали ее всю, остановились на нежном клинышке шеи в вороте гимнастерки. Зардевшаяся, не зная, как он встретит ее после вчерашнего, Шурочка робко кивнула. Глаза ее лучились, и по одному этому взгляду ревниво следивший Зюзин понял все. «Зря я, зря…» — неизвестно за что стал ругать он себя. А тут еще Петька, неожиданно расхохотавшись, принялся рассказывать, как он вырыл в песке ямку и пытался уложить горбом в нее Зюзина… Словно жаром окатило Зюзина! Он мучительно поднял нестерпимо огромные, молящие глаза на Шурочку, но она совсем не замечала его, она смотрела на Петьку и смеялась над его хвастливым рассказом.

И только солидный Мосев остановил жадного до дешевых развлечений Петьку:

— Ладно, ладно тебе. Заладила сорока про Якова. Мало ли что меж мужиками бывает…

Петька умолк, беспечно отвернулся и, крепко обняв Шурочку, уверенно повел ее впереди всех назад, к землянкам. Она схватила его руку, чтобы отвести, но так и не отвела и сначала как бы через силу, а потом охотно пошла с ним рядом. Зюзин шагал за ними, стараясь не смотреть, как Петька обнимает Шурочку, а она все еще держит его руку, но ненавистная гладкая спина, на которой билась зеленая мокрая веточка из надетого набекрень венка, все время была перед его глазами…

— Что-то застряли наши впереди, — попытался завести с ним серьезный разговор Мосев. — Поговаривают, как бы чего не приключилось.

И хотя Зюзин ничего не ответил, участие Мосева согрело его, он продохнул глубже, как бы отрешаясь от чего-то, а в лагере постарался ничего не видеть и не слышать и, едва представилась возможность, отбился от всех и пробыл в одиночестве до самого вечера.

…Сквозь дрему Зюзин слышал звуки тальянки, и ему казалось, что он, молодой, ловкий, быстроногий, играет с девушками на лугу. Парни уже все устали, повалились на траву, и только он никак не угомонится, нет ему усталости. Девушкам это нравится, они кричат уставшим парням что-то обидное и снова пускаются с Зюзиным наперегонки. Но убежать от него невозможно, он быстро ловит их, и они, горячие, ясноглазые, трепещут в его сильных руках. Особенно одна из них очень приятна Зюзину. Она нарочно попадается ему в руки чаще других, и он все смелей заглядывает в ее глаза, все сильней и уверенней прижимает ее молодое задорное тело…

Зюзин открыл глаза и несколько минут лежал бездумно. Постепенно очарование сна прошло, он ясно услыхал голос Худолеева, говорившего, что закончилась их спокойная жизнь, — завтра вперед. Зюзин сразу представил себе разбитые дороги, а то и развороченное бездорожье, натужные, срывающиеся ноги лошадей, надсадную маету ездовых и, странное дело, почувствовал облегчение. За заботами, за усталостью, думалось ему, быстрее забудется все.

Он поднялся и поморщился от боли, — спал он неудобно, на спине. «Но ничего, теперь уж не до сна будет».

Был вечер, удивительно тихий и теплый. Ездовые курили и скупыми словами обсуждали сообщение Худолеева. Зюзин подошел ближе, на него посмотрел только Худолеев, кутавшийся в накинутую на плечи шинель. Зюзин обратил внимание, что Шурочка сидела одна, Петьки нигде не было видно. Удивляясь тому, как это у него произошло, Зюзин подошел и сел рядом с Шурочкой, о чем-то спросил ее. Она ответила ему очень охотно, — лучше даже, сердечнее, чем раньше, когда он устраивал ее жилье. В сумерках лицо Шурочки показалось ему таким родным и доступным, что в груди его сладко отозвалось: уж не она ли пригрезилась ему во сне?

Густой, прокуренный голос Мосева произнес:

— Значит, опять ломать лошадей…

Худолеев отозвался неуверенным слабым тенорком:

— Пока сказали так. Может, еще какие распоряжения будут…

Мосев неожиданно, как это часто бывало у него в разговоре, сказал:

— Дома, на задах, у меня банька стоит. И каменка же!.. Во сне почему-то стал часто видеть.

Где-то в стороне подала тонкий певучий голос тальянка. Все повернули головы. Трогая клавиши инструмента, медленно подходил Петька. Зюзин почувствовал, как подобралась, насторожилась Шурочка. «Ждала…» Петька подошел, развязно отставил ногу.

— Ну что, зазнобушка, пойдем, что ли. Поиграю тебе напоследок. Завтра, думаю, не до этого будет.

Зюзин весь похолодел, — настолько это показалось ему вызывающе бесстыдным. Смешалась и Шурочка.

— Поиграл бы здесь. Куда идти…

— Здравствуйте! — уязвленно усмехнулся Петька, зная, что сейчас ему никак нельзя посрамить своего молодечества. — Пошли, пошли. Чего еще!

И, не давая ей сказать, он повернулся и пошел. Зюзин сбоку наблюдал за Шурочкой. На лице ее были стыд и отчаяние, она несколько раз подняла и опустила голову. Петька уходил, не оглядываясь. На его сильном плече чернел ремень тальянки, он шел и наигрывал… Внезапно Шурочка решилась, — вскочила и, путаясь ногами в траве, мелко-мелко заспешила вслед за Петькой. Смотреть, как она с опущенной головой догоняла его, было нехорошо. Вот она догнала, коснулась его руки и что-то сказала, заглядывая в лицо. Петька, не переставая наигрывать, продолжал идти все тем же уверенным, ровным шагом. И все увидели, что Шурочка смирилась — молча и покорно пошла рядом.

— Вот как их, сучек, надо! — желчно хохотнул кто-то из ездовых.

Заворочался Худолеев, надежнее запахиваясь в шинель, вздохнул:

— Молодежь пошла… И что только из нее будет!

— Война, мужички, война, — с позевотой произнес мирный голос. — С нами-то еще незнамо что будет, а бабам рожать да рожать придется.

Минуты через две, после того как Худолеев, поднявшись, отдал кое-какие распоряжения, а Зюзин ушел на пост — ему сегодня выпало в ночь, — лохматый Мосев, заволакиваясь махорочным дымом, мрачно усмехнулся:

— Да, а чудно глянуть бы на нас на всех после войны!

4

— Стой! Кто идет? — по-уставному строжась, крикнул Зюзин срывающимся фальцетом. Винтовку он неумело вскинул на руку.

Шаги приближались.

Зюзин снова крикнул в ночную лесную темь, на этот раз испуганно, и начал судорожно дергать затвор.

— Ладно, ладно тебе… Свои, — отозвался усталый голос Петьки.

Забыв опустить винтовку, Зюзин молча смотрел, как появились две фигуры и, прошелестев по влажной траве, прошли мимо него. Шурочка, зябко поводя плечами, мелко прошагала с опущенной головой. Зюзин потерянно потоптался, отошел в сторону. Ему вдруг подумалось, что сейчас он мог что-то изменить и не сообразил, не догадался… Но что он мог изменить? Каким образом?.. Нет, теперь ему уже ничего не изменить.

Скоро он стал различать тусклое мерцание склоненного к земле штыка и понял, что светает. Стали мельчать звезды, неясно обозначаться верхушки деревьев. Далеко-далеко ему почудился мягкий гул канонады, и это напомнило, что сегодня они снимаются с места. Соберутся, тронутся — и все. Что-то еще будет потом…

Гул прокатывался в отдалении еле слышно, и Зюзин скоро привык к нему.

Утро занималось свежее, ясное; обильно пала роса. Сапоги Зюзина были мокры, но он ходил и ходил по непримятой дымчатой траве, оставляя позади себя неровный разбуженный след. Несколько раз он прошел мимо землянки Шурочки, — там было тихо. Зюзин вспомнил, как он хлопотал, как сердечно относилась к нему тогда Шурочка и как вообще все могло быть чисто, просто, незамаранно. Он постоял, поднял кверху бледное лицо с похудевшими висками. В затылок уперся жесткий, торчмя стоявший воротник шинели. На лице Зюзина жили только огромные беспокойные глаза… Потом он решился и неслышно ступил на земляную ступеньку; их было три. Неожиданно зацепился за порожек штык, и винтовка больно поддала Зюзину под локоть. Он испуганно замер, но в землянке по-прежнему было тихо. Тогда он вошел.

В темной землянке стояла предрассветная, кидающая в сон духота. Приглядевшись, он увидел Шурочку. Она спала не раздеваясь. Одна нога ее свесилась на земляной пол, юбка над коленом поднялась, но Зюзин, только отметив это, медленно наклонился к ее лицу. Шурочка спала неспокойно. По лицу ее пробегали короткие судороги, порой оно становилось жалким, просящим, будто и во сне она вела какой-то неприятный разговор… Зюзин взял винтовку в другую руку, тонкими чуткими пальцами прикоснулся к завитку волос на лбу Шурочки, провел по неспокойным бровям. Во сне она резко повернула голову. Зюзин отдернул руку. Шурочка медленно разлепила глаза, с минуту сонно смотрела на замершего человека в шинели и с винтовкой. Потом сон слетел с нее, — Шурочка испугалась.

— Кто это? — она вскинулась, отпрянула к стенке. — Ну, чего тебе? Вот еще глупости-то… Шел бы лучше. Да иди, иди, а то еще увидят.

На его худое длинное лицо, в мерцавшие строгие глаза она старалась не смотреть.

Ей было неловко, снова одолевал сон, и она еще раз сказала, чтобы он уходил.

— Часовой! — раздался вдруг снаружи тревожный голос Худолеева. — Часовой, черт!

Зюзин вздрогнул. Шурочка раздраженно напустилась на него, — сон у нее прошел окончательно:

— Ну что? Говорила же… Вот теперь!.. Ух… зла не хватает!

Говорила она шепотом, лицо ее было неприятно.

Зюзин мешковато побежал из землянки.

Серый, измятый, плохо спавший ночь Худолеев топтался на том месте, где полагалось быть часовому. Увидев Зюзина, покачал головой:

— Зюзин, голова садовая, ты понимаешь, что делаешь? А? Да ведь тебя…

Но в покорно стоявшем солдате была такая великая степень побитости, что это заметил даже Худолеев. Он махнул рукой:

— Ладно уж… Но — смотри. Смот-ри у меня!

И, заворачиваясь плотнее в шинель, Худолеев ушел.

Зюзин прислонился к дереву, закинул голову. Страшная усталость навалилась на него, ему хотелось лечь, закрыть глаза и забыться, забыть обо всем, что происходит на этой жестокой земле.

Гул, еле слышимый на рассвете, все нарастал, и казалось, поэтому сегодня светает быстрее, чем когда-либо. Раньше положенного проснулся лагерь, забегали солдаты. В голосах людей, в ржании лошадей, в стуке повозок и звяке оружия — во всем разнозвучном шуме рано начавшегося дня было что-то беспокойное, подмывающе тревожное… Мосев, пришедший сменить Зюзина, долго вертел цигарку, сипел простуженным горлом и взглядывал на все острыми, ясными глазами человека, готового к любой неожиданности.

— Эх, и начинается же, видно!

И только Зюзину было все равно. Не обращая внимания на шум, хлопоты, беготню, он дотащился до землянки, из последних сил стянул шинель, неловко сунулся на нары и тут же провалился в глубокий сон…

Проснулся он, как показалось ему, очень скоро. Голова была тяжела, резало глаза, но время было не раннее. В землянку пробивалось солнце, было сухо и жарко, — Зюзин лениво откинул шинель. Он полежал немного и, пока лежал, старался припомнить что-то, — скорее всего, это было медленное возвращение в привычное бытие… Снаружи раздавались голоса, то и дело слышались взрывы хохота, — вероятно, хохот-то и разбудил его.

Опухший, неряшливый со сна, Зюзин показался из землянки. Его увидели и встретили единым веселым возгласом:

— Вот он!

Зюзин сначала не понял, что происходит, почему такой смех. Он подумал было, что, как обычно, развлекает всех Петька Салов, однако на этот раз у Петьки было крайне сконфуженное лицо и он оборонялся от насмешек изо всех сил. Подслеповато щурившегося от солнца Зюзина он ожег непримиримым взглядом… Постепенно Зюзин начал понимать, по какому случаю такое веселье, — речь шла о Шурочке и о нем, о том, как его застукал в землянке у санитарки младший лейтенант Худолеев. И чем яснее доходил до него смысл происходящего, тем заостренней становились черты его опадавшего на глазах лица. Он словно вытянулся в гневе, подрос и стал прямее, а когда вскинул голову и надменно, величественно взглянул на всех, тотчас сами собой примолкли веселые ездовые и неловкая, грозовая установилась тишина. Что-то должно было случиться, скандальное, непоправимое, — и случилось бы, но в это время, треща моторами, над лесом пронеслась тройка кургузых штурмовиков с крестами на фюзеляжах. Это было так неожиданно, что люди, кто где был, повалились на землю. Нестерпимо высоким голосом что-то закричал сбросивший шинель Худолеев… Над лесом заходила новая волна самолетов.

Не замечая сумятицы бегущих ездовых и рвавшихся на привязи лошадей, среди поднятой взрывами земли, оседавшей вместе с сорванными листьями, Зюзин ворвался в землянку Шурочки. Не в силах унять колотившееся сердце, он стал на пороге, уперся в косяки. Шурочка, напуганная взрывами, треском самолетов, криками и беготней, прислушивалась ко всему и ничего не могла понять. Лицо ее было мокро от слез. Она не сразу узнала Зюзина, загородившего вход в землянку, а когда узнала, когда пришла в себя и вспомнила недавнюю обиду и свои слезы, — ярость, жгучая ненависть снова заговорили в ней. Не утирая слез, она уставилась на ворвавшегося Зюзина, задыхаясь от избытка ярости, от желания бросить ему в глаза самое больное, самое жгучее.

— Я же не хотел… — пробормотал Зюзин.

— Уйди! — задохнулась она и замолотила, неистово забарабанила кулаками по доскам. — Уйди!

Зюзин, пятясь, вышел из землянки и поплелся между деревьями. Очередная волна штурмовиков сыпанула на лагерь серию мелких бомб. Попрятавшиеся люди со страхом смотрели, как бредет под бомбежкой одинокий горбун.

— Ложись, дурак! — крикнул кто-то ему из-под телеги. Из-за деревьев выглядывал лохматый Мосев, звал Зюзина и показывал рукой: ложись, мол, ложись!..

Во время короткой передышки, когда прошел первый страх и люди стали соображать, что к чему, все услыхали сильные взрывы в стороне, — это бомбили переправу.

— Товарищ командир! — позвал, выскакивая из-за дерева, Мосев. Но Худолеев и сам увидел, что к лагерю, прыгая на кочках, но тем не менее не сбавляя хода, несутся несколько штабных машин. Худолеев побежал было навстречу, однако угрожающий вой пикирующих самолетов заставил его прижаться к дереву. Снова там и сям запрыгали черные венчики разрывов, разметая и обезображивая псе, что люди успели сделать за несколько дней мирной жизни. Оборвав повод, пронеслась обезумевшая лошадь. Брезент, закинутый на дерево, сорвался с ветки и накрыл неглубокую воронку. Инстинктивно прикрываясь рукой, Худолеев видел, как взрывом опрокинуло телегу, как выскочил из-под телеги перепуганный Петька Салов и, не видя, не слыша, ничего не соображая, побежал сломя голову, пригибаясь низко-низко, почти хватаясь руками за землю. «Куда-а?» — застонал Худолеев. Петька бежал прямо на штабные машины.

Теперь уже не только Худолеев, но и все солдаты смотрели, что делает страх с Петькой. Штабные машины остановились, из передней вылез плечистый человек в солдатской каске и очень короткой плащ-палатке. Человек гневно смотрел на бегущего солдата. Петька неминуемо должен был сбить с ног человека в плащ-палатке, но властный, крепкий окрик заставил его взглянуть вперед себя. Петька остановился, разогнулся, от глаз его отлила муть ужаса. Он различил майорское звание человека в солдатской каске.

Это был майор Стрешнев со своим штабом.

Худолеев и попрятавшиеся кое-где солдаты видели, как майор еще раз прикрикнул на Петьку. Петька дернулся, вытянулся и застыл, как положено. Майор что-то коротко спросил, Петька торопливо показал в сторону землянки младшего лейтенанта Худолеева…

5

В тесной землянке майору не хватало места. Не снимая плащ-палатки, в надвинутой на самые брови каске, он стремительно шагал от стенки к стенке: три шага туда, три — обратно. Когда он поворачивался, взлетавшие полы плащ-палатки задевали на столике рамку с фотографией, и Худолеев, улучив момент, незаметно положил ее стеклом вниз. В землянку то и дело вбегали деловитые, подтянутые военные и обращались к Стрешневу. Майор сердился, что долго нет связи со штабом дивизии. Судя по тому, как устраивались приехавшие со Стрешневым, младший лейтенант Худолеев сделал вывод, что трогаться отсюда они собираются не скоро… В первый момент Худолеев заробел, подумав, что Стрешнев может увидеть Шурочку, — она как раз сидела у аппарата. Но майор только на мгновение задержал на ней свой командирский взгляд, потом невежливо отодвинул ее плечом и присел к аппарату сам. Однако связаться не удалось и ему, он, выругавшись, бросил трубку и снова принялся ходить.

Шурочка тем временем исчезла из землянки.

Короткий обзор обстановки, которым майор счел нужным поделиться с Худолеевым, сводился к следующему. Сегодня на рассвете мощными ударами противник сломал нашу оборону и двумя огромными щупальцами устремился в прорыв. Стремительное продвижение противника поставило под угрозу окружения большую группировку наших войск. Авиация бомбит не переставая переправы через реку, и вся масса выходящей из-под удара техники растекается по берегу в поисках удобных мест. Задача сейчас — узнать, не появился ли противник за рекой, навести переправы и…

— Пробиваться? — с надеждой спросил Худолеев.

— Держаться! — отрезал Стрешнев, продолжая ходить и задевая полами Худолеева, который изо всех сил старался сжаться, чтобы не мешать. — Если есть прорыв, держать его. Если нет — прорвать и все равно держаться. Держаться сколько можно! Скоро подойдут минометчики и легкие артдивизионы.

Худолеев, тревожно думая о случившемся, ждал распоряжений. Стрешнев внезапно остановился, взглянул на него из-под каски властными глазами:

— А паникер этот… На нем бы пушки возить! Кто таков?

Усердно заморгав от усилия сообразить, Худолеев не сразу догадался, что речь идет о Петьке Салове.

— Плавать умеет? — продолжал задавать вопросы Стрешнев.

— Плавает… Купались они часто.

— «Купались»! — фыркнул Стрешнев, вновь принимаясь расхаживать. — Ко мне!

Скоро прибежал бледный Петька и расторопно вытянулся у порога. Держался он заискивающе молодцевато. Стрешнев, глядя ему в переносицу, отрывисто продиктовал боевое задание. Худолеев видел, что от испуга Петька тянулся еще старательней, и чем яснее доходил до его сознания смысл слов майора, тем обреченней стекленели его преданно выкаченные глаза…

— Все! Идите, — бросил Стрешнев.

Петька, обморочно бледный, суетливо вскинул к виску руку и повернулся.

— Возьмите с собой кого-нибудь для прикрытия. Ясно? Все!

Выскочив из командирской землянки, Петька долго не мог перевести дух. По-прежнему бледный, с прыгающими губами, он зачем-то снова и снова одергивал свою коротенькую щегольскую гимнастерку, — натягивал ее из последних сил. Наконец справился с волнением и быстро окинул взглядом всех, кто был рядом.

— Зюзин! — позвал он как можно тверже.

Горбун с готовностью вскочил.

— Зюзин! — выходя из себя, крикнул Петька.

— Я слушаю… — прошептал растерянно ездовой. Но Петька уже справился с припадком отчаяния. С полной осмысленностью он выполнил все, что было необходимо перед тем, как уйти в разведку, и коротко кивнул Зюзину:

— Пошли!

Их попробовала остановить Шурочка, пепельно-серая, непричесанная, растерявшая всю свою привлекательность. Она что-то хотела сказать, но Петька, будто не замечая ее, прошел и не оглянулся. Зато Зюзин оглядывался несколько раз, спотыкался, сбивался с шага и, спохватившись, бегом догонял уходившего Петьку…

Они шли той же дорогой, по которой ходили купаться. Зюзин старался идти рядом и в ногу, но Петька шагал так широко, что Зюзину нет-нет да и приходилось подбегать. Едва они вышли из лагеря, Петька принял ряд предосторожностей. Прежде всего он послал вперед Зюзина, а сам, поставив автомат на боевой взвод, пошел сзади. Зюзин ни о чем не спрашивал, не противился. Тревога его прошла, и он шагал по знакомой дороге так же спокойно, как и прежде… Недалеко от реки Петька заставил его лечь, лег сам, и они поползли. Ползать Зюзин не умел, ему было трудно, и, пока они добрались до берега, он взмок.

На берегу, в прохладных зарослях Зюзин с облегчением вздохнул. Ну вот, ничего страшного, все тихо и спокойно. Залитая солнцем река была и в самом деле безмятежно спокойна. Мирно плескалась у самого берега вода, ударяясь о большую узловатую корягу.

Но вот вверху, над головами, послышался рокот самолетов, и несколько троек штурмовиков прошли низко над лесом. Они направлялись к переправе. Неловко задрав голову, Зюзин долго смотрел в ту сторону, куда скрылись самолеты со зловещими крестами. Взглянув на него, Петька заметил на белой слабой шее небольшое родимое пятно, и почему-то именно сейчас у него мелькнула мысль, что ведь и у Зюзина, надо полагать, была, а может, и теперь еще есть где-то мать…

— Полетели, — прошептал Зюзин, глотнув горлом, и стал смотреть на противоположный берег.

— Ну… давай, — проговорил Петька, избегая смотреть на напарника.

— Чего? — не понял Зюзин.

— Плыви. Чего еще?

— «Плыви»? — удивился Зюзин. Он пытался и никак не мог заглянуть Петьке в глаза. — Петя, я же…

— Да плыви, тебе говорят! — взъярился Петька, более всего злой на себя за то, что позволил себе расчувствоваться в такую неподходящую минуту. — Плыви, ну!.. Что тебе приказано? Плыви!.. На фронте знаешь, что за неподчинение?

Зюзин дрожащими пальцами потеребил на горле воротник гимнастерки.

— Лучше лезь, сволочь, не раздумывай! — все более ожесточался Петька. — Еще раздумывать он будет!..

И Зюзин подчинился, как привык всю жизнь подчиняться силе и громкому голосу.

Прижимая к себе автомат, он сполз с обрыва и нерешительно остановился у самой воды, с ужасом глядя на реку. Отсюда река показалась ему шире, быстроводней, — во много раз страшней, чем прежде.

— Корягу возьми, балда, — подсказывал сверху из кустов Петька. — Автомат смотри не намочи… Я тебя, если что, отсюда прикрою. Давай, давай, не раздумывай.

Сняв сапоги, Зюзин подумал и ничего больше снимать не стал. Он пристроил автомат в могучих сучьях коряги и стал заходить в воду. Пока было мелко, он толкал корягу перед собой. Но вот ему стало по пояс, — всплыла, развернувшись венчиком вокруг него, просторная гимнастерка. Он сделал еще несколько шагов и остановился, собираясь с духом… Петька, устав ждать, приподнялся, собираясь заругаться, но Зюзин решительно оттолкнулся и поплыл. Одной рукой он держался за корягу, другой неловко загребал. Его сильно сносило. Петька, наблюдая за ним с берега, ругался шепотом:

— Да не так же!.. У, уродина чертова!

Зюзин прибился к берегу далеко внизу. Петьке из своего укрытия было видно, как он, мокрый, в прилипшей к телу одежде, полез по пологому, заросшему тальником откосу наверх. Выбравшись, Зюзин постоял, огляделся.

— Ну же, ну!.. — подгонял его Петька, и Зюзин, словно повинуясь на расстоянии, медленно двинулся от реки. Он уходил все дальше, и скоро Петьке стала видна одна лишь его голова. Петька подождал еще немного, потом с облегчением полез за кисетом. «Ничего, видно, нет, — подумал он. — Сейчас вернется и… к черту». Он свернул цигарку, не спеша спрятал кисет. Спички долго не загорались, он сломал несколько штук. Ругаясь, взял сразу щепоть спичек и чиркнул коротко и зло. Брызнуло пламя, — и тотчас за рекой прокатилась гулкая трескучая очередь. Петька выронил огонь.

Первое, что увидел он, — это суматошно бегущего по кустам Зюзина. Бежал он, как подумал краем сознания Петька, дурашливо, неумело, — весь на виду. Не пригибаясь, Зюзин ломился сквозь кустарник и, помогая, взмахивал руками. За его спиной виднелись двое в чужой зловещей форме, какую Петька встречал до сих пор только на пленных. Но если и раньше эта форма внушала Петьке опасения, то теперь, увидев ее на молчаливо бегущих в погоню солдатах, он закостенел, сжался, как будто чужие солдаты могли разглядеть его через реку.

Время от времени Зюзин оборачивался и, не целясь, пускал очередь в преследователей. Солдаты бросались на землю, Зюзин оставался один и снова продолжал продираться сквозь кусты. Но тогда поднимались солдаты… Зюзин был уже у края откоса, когда один из солдат вскинул к плечу короткий автомат. Петька оцепенел, когда увидел, что Зюзин вдруг нелепо вскинул руки, споткнулся и мешком покатился к воде.

— Ай-яй-яй-яй!.. — машинально запричитал Петька, проворно выбираясь на локтях из прибрежных зарослей. Он не видел, как Зюзин, срубленный очередью из автомата, извивался на песке, скреб и скреб слабеющей рукой, будто пытаясь плыть, пытаясь дотянуться до спасительной коряги… Петька был уже далеко от берега, когда позади, там, где была река и где он оставил Зюзина, снова заговорили железные голоса автоматов. Тогда он еще плотнее припал к земле, еще проворнее заработал локтями и коленями, а когда уже невмоготу стало от жары и удушливой пыли, когда боль в локтях и коленях пересилила страх, он поднялся и, измятый, грязный, шальной, побежал.

6

…Зюзин умирал. Его подобрала наша разведка, двигавшаяся по берегу от разбитой внизу переправы. Раненый лежал у самой воды, крепко вцепившись в спасительную, как ему казалось, корягу.

Шурочка накрыла Зюзина плащ-палаткой, он взял ее за руку горячими тонкими пальцами, и ей пришлось сесть, остаться у его изголовья. Она вглядывалась в его обескровленное лицо и время от времени морщилась, будто рокот и скрежет валивших лес танков и бесконечных колонн артиллерии, крики команды и разрывы на реке, где над наведенной переправой кружилась карусель штурмовиков, — будто весь этот хаотический и в то же время литой гул боя, спешки и неразберихи мешал ей смотреть в пышущее жаром, беспамятное лицо умирающего.

Лежал он неловко, и Шурочка осторожно подсунула ему под голову чей-то забытый вещмешок. В широко раскинутом вороте мокрой, очень потемневшей гимнастерки видна была вздымающаяся и надолго опадавшая грудь. Западали и сохли виски, жар пепелил губы и синими тенями обкладывал глазницы, но горячая рука раненого была по-прежнему цепка. Иногда сознание возвращалось к Зюзину, тогда он пытался разлепить веки, но не мог и только спрашивал:

— Вы… здесь?

— Лежите, лежите, — шептала Шурочка и, сильно смежив ресницы, движением головы стряхивала слезы.

Мимо них, прямо через лагерь, валил и валил поток торопливо выходящих из окружения войск. Все спешили к переправе, и никто не обращал внимания на разбитые повозки, развороченные блиндажи, на растерзанную перевернутую землю. И только в землянке Худолеева, знала Шурочка, мечется у наспех поставленных телефонов вконец сорвавший голос майор Стрешнев, пытаясь внести в происходящее хоть какой-то порядок и стройность.

Зюзин задышал глубоко и часто, мучительно перекатил голову из стороны в сторону.

— Шурочка… — выдохнул он еле слышно. — Ах… я все хотел… Кабы не вы… кабы не вы… — и задыхался от слабости, жара и беспамятства.

— Не надо, Степан Степаныч, — попросила, отирая слезы, Шурочка и положила руку на горячий сухой лоб раненого. Но Зюзин заметался, он торопился что-то сказать и не мог, — задыхался. Шурочка нагнулась к нему ближе и сквозь гул, сквозь слитный грохот, заставлявший дрожать воздух, разобрала отрывистые, бессвязные слова:

— Снежинка… звездочка… я же все хотел… я же сказать… Ах-х-х… — Он вдруг так потянулся, что Шурочка испугалась и закусила зубами пальцы свободной руки. Но это был еще не конец. Родимое пятнышко на его тонкой, мучительно напрягшейся шее поднялось и опустилось, Зюзин обмяк и задышал мелко, часто, снова беспамятно.

— Далеко не водить! — услыхала она чрезмерно хриплый, сидевший, казалось, в самой глубине груди человека голос и по властному тону догадалась, что голос этот майора Стрешнева. Шурочка промокнула рукавом гимнастерки глаза, оглянулась и увидела странную группу: впереди, без ремня и с заложенными за спину руками, трудно шел удивительно непохожий на прежнего Петька. Мосев с каким-то аккуратным молоденьким солдатом конвоировали его.

— Слышишь?.. Не разгуливать! — снова сиплым, как бы простуженным голосом выкрикнул Стрешнев и скрылся но своим делам.

Петька увидел Шурочку и замедлил шаг, потом остановился совсем. Он очень изменился за это время, — совсем еще недавно налитый силой и здоровьем балагур и весельчак. Он смотрел на Шурочку и никак не мог отвести глаза. Взглянула и она на него, коротко и как бы свысока, и этот мимоходом брошенный взгляд просыхающих глаз санитарки больше всего сказал обреченному Петьке. Челюсть у него задрожала, он хотел что-то сказать, крикнуть перехваченным горлом, но Шурочка уже отвернулась, а суровый, молчаливый Мосев тронул его винтовкой по плечу и нелюдимо кивнул: пошли…

ПОСЛЕДНИЙ ГРЕХ СОЛДАТА

На последней лестничной площадке Красильников остановился и поставил чемодан. Высокая крепкая дверь на две половины была сплошь заляпана узкими бумажными полосками: вырезанные названия газет вокруг почтовой щели, а также уведомления, кому из жильцов сколько раз звонить. Впрочем, виднелась и старинная закрашенная табличка, на которой еле разбирались медные выдавленные буквы: «С. Э. Ребиндеръ».

Прочитывая сверху вниз все, что было наляпано на дверях, Красильников нашел измызганную бумажку с отчетливыми, недавно подрисованными буквами: «Р. Музыкант. Звонить пять раз, стучать ногой и громко кричать Роза». Красильников рассмеялся и покрутил головой: надпись была как раз в духе рассказов покойного Пашки о своем веселом солнечном городе, не похожем, как он уверял, ни на один город в мире.

Красильников позвонил, внимательно считая, но ни стучать, ни звать не стал. Слышно было, как за дверью резко и требовательно раздавались трели звонка, однако никто не спешил открыть. Красильников отступил на шаг, осматриваясь. Напротив точно такая же дверь была так же заляпана бумажными полосками. Дом был старинный, с холодными гулкими колодцами подъездов, и, судя по пестроте дверей, набит комнатами и комнатушками. У себя в Черемхове Красильников забыл, что можно ютиться в такой скученности. «Море их, что ли, держит?» — подумал он, удивляясь, почему здешний народ не уезжает в новые просторные города, где всегда рады свежему работящему человеку. Сам он моря еще не видел и, пока ехал, предвкушал, как оно впервые откроется ему: огромное, синее, играющее под солнцем, — по крайней мере так всегда рассказывал о море покойный Пашка.

Достав из кармана конверт, Красильников сверился с адресом. Нет, все правильно. По этому адресу он месяца полтора назад отправил небольшой перевод, и Роза ответила ему благодарственным письмом. «Неужели обязательно кричать?»

Он позвонил еще раз, не очень настойчиво нажимая кнопку, затем нерешительно пнул. Внизу двери, как он теперь разглядел, белело большое выбитое ногами пятно.

Послышались шаркающие сердитые шаги за дверью, и Красильников приготовился. Выглянул какой-то неопрятный человек в несвежей нижней рубашке и с голой грудью, брюзгливо осведомился: к кому? Красильников сказал, начиная сомневаться, правильно ли он попал. Человек рассердился и ткнул пальцем в длинный список уведомлений:

— Вы что, в школу не ходили? — и пошел, зашаркал шлепанцами, подтягивая сбоку сползающие пижамные брюки.

Дверь он оставил открытой, и Красильников вступил в темный, разнообразно пахнущий коридор. Конца коридора не было видно.

Не переставая ворчать, неопрятный человек по дороге куда-то коротко постучал, и тотчас в темноту упал свет, на пороге возникшей двери Красильников увидел женщину в халате и тоже в шлепанцах на босу ногу. Сильно щурясь, женщина вглядывалась: кто это пришел? — и Красильников, сделав шаг, негромко кашлянул. В это время где-то в глубине бесконечного темного коридора раздался сильный шум спущенной воды, потом стукнула дверь и щелкнул выключатель. Мимо Красильникова проковыляла ветхая согнутая старушонка, одетая кое-как. Казалось, все в этой квартире одевались неопрятно и наспех, лишь бы прикрыться.

Красильников подождал, покуда не скрылась старушонка.

— Я Розу просил… Розу Музыкант, — деликатно начал он, подаваясь поближе к свету и чувствуя любопытные, настороженные уши за множеством невидимых в темноте дверей. — Я, видите ли… Я Красильников. — И подождал. — Не помните?

— Красильников? — Большое, когда-то очень красивое лицо женщины нахмурилось, она все еще пыталась получше разглядеть неожиданного гостя. — Ну и что, что Красильников? Хотя постойте… Красильников… Черемхово, да? Боже мой, так что же вы стоите? — закричала она так, что во всей квартире за дверями обозначилось радостное движение. Глаза ее загорелись, она схватила его за рукав. — Что же вы стоите тут? Олег, Олег… да подымись, злыдень, посмотри, кто приехал!

И с этой минуты началось. Нет, Пашка правильно рассказывал о своей Розе: какой она была, такой оставалась и теперь. В поднявшейся суматохе Красильников совсем перестал сознавать, что с ним происходит. Он чувствовал какое-то приятное бесконечное кружение, — кружилась и плыла голова, и хорошо было на сердце. Появлялись из коридора все новые люди, застенчивые, но любопытные, с остренькими глазками, его знакомили с ними, и оказывалось, что люди эти знают, слыхали о нем и с приятностью сообщали ему об этом. Роза тем временем изменилась неузнаваемо. Она носилась, хлопотала в чем-то ярком, праздничном, переливающемся, и, наблюдая ее радостное старание, Красильников ощущал неловкость, что очень уж долгожданным, очень приятным объявился он гостем. Непривычно было, сильно не по себе. Значит, соображал он, постепенно обвыкаясь, письма его и остальное становились известны всей квартире, все здесь читалось и обсуждалось вместе — и вот результат.

Олега, Пашкиного сына, ему хотелось разглядеть получше, посадить рядом, обнять и заговорить, — с этим намерением он и ехал. Однако парень сначала вылез заспанный, косматый, с голой худой шеей, не Пашкиной богатырской стати, потом помелькал где-то в сторонке, не очень настойчиво интересуясь гостем, а когда подошло время садиться за стол, чтобы, наконец-то утихомирившись, разглядеть друг друга как следует, чокнуться, посмотреть глаза в глаза, оказалось, что его уже и след простыл, — убежал, как пояснила мать, на репетицию. Красильников очень этому огорчился, но вида не подал. «Ладно, потом повидаемся, потом поговорим». А разговор он планировал долгий и важный: Пашка, когда уж обмирал и знал, что не жилец на свете, бормотал, шептал затихающими губами одно лишь сынишкино ласковое имя. Слышал это только он, Красильников, и берег для будущей встречи, — даже в письмах не писал.

За стол уселись тесно, семейно, но многих, с кем его недавно знакомили, Красильников здесь не нашел. Видимо, только эти были Розе самой надежной подмогой в ее нелегкой вдовьей жизни. Красильников узнал старушку, проплывшую тенью мимо него в коридоре, — она сменила заношенный салоп на что-то простенькое и немаркое и сидела за столом тихо, стесняясь дотянуться до тарелок и вазочек, близко придвинутых к главному гостю. Сердитый мужчина, открывший Красильникову дверь, был в хорошей пиджачной паре и галстуке-бабочке. У него, когда он бывал расположен к человеку, оказывались актерский раскатистый голос и мягкие округлые движения, — как потом выяснилось, работал он администратором здешней филармонии. Роза, едва заявился принаряженный администратор, так и представила его Красильникову:

— Это же дядя Леня. Я писала вам. Да и Павел, конечно, рассказывал.

Да, о дяде Лене Красильников и слышал, и знал по письмам: многолетний добровольный опекун Розы, терпеливо помогавший ей с самых давних лет. И вообще во всей этой перенаселенной квартире чувствовалось давным-давно сложившееся незлобивое братство одиночек, посильно облегчающих друг другу жизнь.

Пока дядя Леня бережно, будто священнодействуя, проходился остуженной в холодильнике бутылкой по приготовленным рюмкам, Красильников соображал, как лучше спросить о том, что так и вертелось на языке. Сначала, в первой суматохе появления и узнаваний, он забыл о Семене, да и не до расспросов было, но вот миновало время знакомств, образовалась и застолица, а о Семене все не поминали, будто такого совсем не было на свете. Но ведь он здесь, и Роза как-то написала об этом, — Семен сразу же после госпиталя направился сюда. Красильников догадывался, что здесь какой-то дружный сговор, одна всеобщая неприязнь, и все же не утерпел: когда дядя Леня, приятно осклабясь и не сводя с дорогого гостя влажных воловьих глаз, бережно вознес и приблизил к нетерпеливым губам переполненную рюмку, Красильников спросил:

— А Семен-то что? Молчат и молчат!

И сразу понял, что догадывался правильно, — вопрос прозвучал не к месту. Старушка, тащившая что-то к себе с далекого блюда, вдруг капнула на скатерть и чуть не уронила, а дядя Леня расстроился до такой степени, что поставил рюмку обратно, хотя и чувствовал уже во рту морозный обжигающий вкус пролившейся через край влаги.

Впрочем, ничего недоговоренного сегодня быть не могло, и Красильников, начиная хмелеть, потребовал немедленных объяснений. Он сознавал свое право спрашивать, потому что всегда чувствовал себя ответственным за семью погибшего друга, и это его право признали все, кто сидел за столом, и не стали таиться. Оказалось, что Семен попервоначалу заходил и помогал, — был человеком, но вот стал подрастать Олежка, и всеми в квартире овладело беспокойство. Дядя Леня несколько раз предлагал парню место в хорошем, приличном оркестре, однако переборол незаметно установившийся авторитет Семена, и Олег оставался у него, ударником в дрянном ресторанном оркестрике, где откровенная погоня за халтурой, ночная угарная жизнь грозили, по словам дяди Лени, сделать из молодого человека отменного сукина сына. Тут только Красильников узнал, что Семен никакой не инженер, о чем мечтал на фронте, он и не думал учиться, а просто-напросто трубач в гремучем ресторанном ансамблике, немолодой уже, изрядно облысевший, чуть хромающий от памятной фронтовой раны трубач.

— С ума сошел, старый черт! — изумлялся подвыпивший Красильников и готов был отыскать Семена немедленно, отчитать его как следует, пристыдить, — все по неписаным правам былого фронтового содружества. И все, кто сидел за столом, оказывается, как раз этого и ждали от него, — они сильно надеялись на его авторитет. Красильников проникался уверенностью, что его приезд очень кстати, он правильно сделал, что приехал не в день начала путевки, а за три дня, будто знал, какая тут в нем необходимость. Вот за эти три дня он и наведет порядок.

— Ну Семка, ну Семка! — приговаривал он и не мог взять в толк, как это из дивизионного разведчика, которого он знавал в жестокую, трудную пору, получился вдруг — смешно сказать! — трубач в ресторане. В черемховском ресторанчике тоже гремит что-то до поздней ночи, однако хорош бы он был, Красильников, играя там на трубе!

Дядя Леня умело менял бутылки на столе. Его породистое актерское лицо побагровело, а увлажнившиеся глаза почечного больного любовно взирали на бодрившегося Красильникова. Разговор о сдуревшем вконец Семене потянул воспоминания о Пашке, и Красильников испытывал желание говорить о нем долго, подробно, вспоминая такое, что никому из сидевших и не ведомо. Он всегда любил Пашку, а сейчас особенно, и ему хотелось сказать об этом. Он чувствовал, что все, что он скажет о Пашке, здесь будет дорого и свято. Память о Пашке, как он уже догадался, здесь не пропала.

Отодвигая от него грязную посуду и собирая ее стопкой, нарядная, но почему-то притихшая Роза проговорила:

— Господи, неужели еще раз случится эта проклятая война!

Красильников вскинулся и горячо запротестовал. Ему и в самом деле не представлялось, что вдруг снова побегут в атаку парнишки с худенькими шеями; побегут и станут тыкаться и застывать на белом поле серыми безымянными бугорками в своих исхлестанных пургой шинельках. Сейчас это казалось ему нелепым и страшным, но багровый дядя Леня зловеще покивал своим щекастым набрякшим лицом:

— Много пушек. Слишком много пушек и всякого дерьма накопилось на земле. На стиральные машины их не переделаешь.

— Но пахали же после войны на танках! — возразила Роза.

— Так после войны, а не до! — уточнил дядя Леня и обрюзг, нахохлился еще больше, — совсем утонул в щеках.

В комнате становилось жарко, невыносимо знойно, время будто остановилось, — до такой степени слепил устоявшийся солнечный свет. Сколько часов прошло, как он приехал, вылез на вокзале и отыскал эту квартиру? Красильников открывал глаза и видел одно и то же: дремлющего напротив дядю Леню. Старушки за столом не было, ушли и остальные, и усталая Роза незаметно прибирала на разграбленном, захламленном столе.

Дядя Леня вдруг сильно потянул носом и поднял затяжелевшую голову. Морщась, он оттянул на горле надоевший галстук-бабочку.

— Сельтерской бы…

— Я чаю согрею? — с готовностью предложила Роза.

Скривившись еще больше, дядя Леня вяло махнул рукой и уперся в стол, — поднялся.

— Идемте, молодой человек, ко мне, — сказал он Красильникову, поворачиваясь уходить. — Идемте, идемте!

Словно спрашивая совета, Красильников посмотрел на Розу, и она проводила их мягкой усталой улыбкой.

Через темный бесконечный коридор, задевая какие-то шкафы и вешалки, они попали в просторную, но сильно заставленную комнату. Здесь было прохладно, много книг по стенам и в углу на полу. Красильников сразу же заинтересовался иконой в тяжелом дорогом окладе. Дядя Леня с облегчением сорвал с шеи галстук и расстегнул ворот. Плюхнувшись на диван, он махнул галстуком на стену, где рядом с иконой висел увеличенный портрет молодого щеголеватого мужчины с косой дарственной надписью в нижнем углу.

— Узнаете? — отрывисто спросил он, обмахиваясь галстуком, а так как Красильников молчал, близко рассматривая портрет, дядя Леня назвал знаменитую в стране фамилию артиста, руководителя эстрадного оркестра.

— О! — с почтением произнес Красильников, пытаясь прочесть стремительную дружескую надпись.

— Да, — желчно сказал дядя Леня, неловко ворочаясь на диване, — все мы вроде бы вылупляемся из яичек, но одним суждено летать, а другим… даже и не придумаешь, как сказать! Прозябанье, мрак. Тоска!

Его мучила одышка, и он, колыхая под рубашкой великим чревом, возился на диване, устраивая свое грузное нездоровое тело. Лицо старика опало с висков, совсем как у больного отекли книзу щеки.

— Вот кончится все, и что от меня останется? — ворчал он. — Может, табличка только на дверях. Так и она не моя. Это еще фатер драгоценный устраивал себе комфорт.

Наконец он успокоился, затих, — нашел удобное положение. Но едва Красильников тронулся на цыпочках к двери, он медленно открыл протрезвевшие сосредоточенные глаза и, думая о чем-то своем, сделал пальцем короткий жест, прося задержаться.

— Вы, юноша… — негромко заговорил он, — вы, юноша, правильно сделали… — и вдруг скривился, умолк, с усилием потирая грудь сбоку, там, где, выпирая, начинался огромный живот. Зажмурившись и трудно дыша сквозь зубы, переждал. — Вы, дорогой мой, правильно сделали и хорошо, что не забыли Розу. Я не о деньгах совсем говорю, нет. Хотя, надо сказать, деньги тоже не последнее дело. Ведь за своего драгоценного Павла бедная девочка не получила ни копейки. Хоть бы мизерную пенсию! Мало ей было страданий, так еще и это… А, скверно все устроено на земле!

Красильников, рассматривая носки собственных ботинок, медленно покивал головой. Ему показалось, что старик как-то неуважительно обмолвился о покойном Павле, но справедливости ради он тут же признал, что Розе действительно нелегко было в одиночку поднимать на ноги сына, а дядя Леня, добрый и бескорыстный помощник все эти годы, имел известное право нарушить вековечную заповедь, завещавшую говорить о покойных только хорошее. Сам он, зная, как любил Павел свою неожиданно возникшую семью — и Розу, и родившегося без него сына, — всегда оправдывал его: Пашке ведь и в голову не приходило, что тот разведывательный поиск станет для него последним, он был настроен жить и жить. Хотя, если опять же быть справедливым, на войне, конечно, следовало быть готовым ко всему. Но что от него, от Пашки, было требовать, если он был едва ли старше своего нынешнего сына? А что хулиганистый и отчаянный был парень, приморской портовой выучки, — так это Красильников знал и раньше.

Ему не пришлось ни возражать, ни соглашаться: дядя Леня, уронив на грудь большую неряшливую челюсть, легонько всхрапывал. На бледном его лице крупно выделялись коричневые луковицы неспокойно сомкнутых глаз.

— Уснул, — сообщил Красильников, вернувшись в комнату к Розе. Стол был уже убран и застелен, чистота и яркий свет в комнате показались Красильникову настолько неуместными, что он почувствовал себя здесь совсем посторонним.

— Нельзя ему пить, — с огорчением сказала Роза и покачала головой. — Отдохнуть хотите?

— Да ну! — живо возразил Красильников. — Я что, спать сюда приехал? Я еще моря не видел. Честное слово! Ни разу в жизни.

— Насмотритесь еще, — устало улыбнулась Роза. — Проводить вас?

Но Красильников снова отказался.

Собираясь на первую прогулку по городу, он подумал: а не переодеться ли? В чемодане у него лежал новенький костюм, сшитый перед отпуском в хорошем месте и стоивший немалых, в общем-то, денег. Однако заводить канитель в прибранной комнате, выпроваживать хозяйку в коридор, а она уж переоделась в халатик и настроилась отдохнуть… ладно, обойдется и так.

Роза проводила его до двери, напутствуя, как лучше пройти к морю.

После сумрачного и прохладного каменного подъезда на улице показалось нестерпимо ярко. Синий полуденный зной плавился над белым городом. И Красильников, неуверенно трогаясь по шумной незнакомой улице, с какой-то неуловимой убежденностью представил себе, что неподалеку, за улицами и домами, за аккуратной зеленью бульвара, расстилается и блещет, переливаясь, безбрежное количество теплой синей воды. Постоянное присутствие моря угадывалось во всем облике солнечного города, в голосах и шутках его жителей, в смехе и походке загорелых, пестро одетых женщин. Жизнь здесь казалась легкой и праздничной, и в Пашке, как теперь понимал Красильников, было очень много от его любимого города. Видимо, знал это и дядя Леня и тоже понимал, по-своему как-то оправдывая беззаботность молодого Павла, — да, да, оправдывал! — иначе он должен был такое наговорить, возненавидя несостоятельного и легкомысленного отца. А дядя Леня не возненавидел, — нет, этого Красильников не почувствовал. Осуждать — да, осуждал, но ненависти, непримиримости не было.

Он остановился возле будки с газированной водой. Во рту было сухо, свет резал воспаленные, непривычные к такому солнцу глаза. Красильников стал в конце очереди, но люди незаметно расступились, пропустив его вперед. Ледяная шипучая вода приятно защекотала в опаленном рту, и он жадно выпил два стакана. Отойдя несколько шагов, он оглянулся и увидел, что вся очередь, все эти легко одетые, обдуваемые ветерком люди смотрят ему вслед. «Пьяный я, что ли?» — подумал Красильников, оглядывая свои пыльные горячие ботинки и мятые, с пузырями на коленях брюки. Сняв тяжелый пиджак, он расстегнул запонки и с наслаждением закатал на голых бледных руках скользкие шелестящие рукава.

Все-таки он устал сегодня, да и выпито немало. Красильников отыскал тень погуще и плюхнулся на скамейку, вытянул измученные зноем ноги. Надоевший пиджак с увесистыми, набитыми карманами он из предосторожности положил на колени.

Ему расхотелось идти к морю, — успеет еще, впереди целый месяц. Беспокоила его какая-то недоговоренность, постоянно напоминала о себе: чего-то он не сказал дяде Лене, в чем-то не возразил. Да и с Розой не поговорил, как хотелось. А ведь собирался, готовился к встрече. Ну, с Олегом, с тем просто не пришлось. Но теперь Красильников догадывался, что и в исчезновении Олега было какое-то неприятие своего погибшего отца. Парень, конечно, понимал, каково приходится матери, и тоже судил, — по-своему, но судил. А еще могло и так быть: парню кто-то подбрасывал формулировочки для осуждения, и тут Красильников подумал о Семене, сумевшем целиком забрать Олега под свой авторитет, и внезапным ли прозрением, просто ли предчувствием понял, что все в этой истории не без участия Семена. Как раз этим, видимо, и объясняется неприязнь к трубачу всех квартирных жильцов. Однако, успев только подумать, Красильников тут же и упрекнул себя, потому что для него самого все фронтовое было свято, и Семен не смел, просто не имел права брать столь тяжкий грех на душу: так долго, так подло таить ту давнюю обиду и так, выходит, мстить. Конечно, тогда, сразу же после всего, что произошло в той чертовой воронке, обидно было, по-человечески обидно, однако уже минутой позднее, да, минутой, не больше, Семену следовало не обижаться, а благодарить Павла, ну, пусть не Павла, а судьбу, потому что не случись этой самой обиды, то не о Павле, а как раз о Семене вспоминали бы теперь чудом встретившиеся фронтовики…

У них тогда удачно все получилось, попервоначалу удачно: они хорошо и скрытно проскользнули и подкрались, но едва Павел, большой и ловкий, как полуночный зверь в охоте, стал подминать и скручивать такого же здоровенного оглушенного немца, тот пискнул, булькнул каким-то обморочным предсмертным клекотом, и вся линия уснувшей на рассвете обороны остервенилась ураганным раздосадованным огнем.

Матерясь и задыхаясь, Павел с Семеном сволокли увязанного немца в воронку, — брякнулись, скатились кубарем. На Красильникове с самого начала лежала обязанность прикрывать отход огнем.

Мутное рассветное небо прожигалось яркими злыми очередями, вокруг, по белому, продутому поземкой полю, хлопали куцые взрывы пролетающих мин.

Семен, карабкаясь по мерзлому глинистому срыву, подобрался к краю воронки и высунулся рядом с Красильниковым. Лицо его было мокрым, и пот катился не переставая из-под низкого среза каски, он отрывисто сдувал его с запекшихся губ, а сам затравленно вглядывался в беснующуюся линию немецких окопов. Он заставил Красильникова прекратить стрельбу, совсем не отвечать, и Красильников понял, что он боится направленного ответа врага, боится быть обнаруженным, хотя выбора все равно не было, потому что скоро станет совсем светло и немцы запакуют их в воронке, головы не дадут поднять, возьмут готовенькими.

Подполз, осыпая сапогами сухие комья, Павел — горячий, запаленный, в растерзанном на груди ватнике. Он тоже уставился из-под каски в немецкую сторону, щурясь от низкой поземки, задувающей уже третий день. Но вот он приложился мокрой, грязной щекой к прикладу и стал коротко, срыву, огрызаться на стрельбу. В глазах Семена мелькнул ужас, однако теперь и Красильников разглядел впереди неясные фигурки перебегающих пластунов и тоже застрочил. Все-таки обнаружились, — пришлось обнаружиться. Огонь с той минуты стал плотнее, и случилось то, чего следовало ожидать: немцы запаковали их в воронке.

В первую минуту, когда уплотнился отсекающий вражеский огонь, разведчикам показалось, что выхода нет и не найдется. Семен вдруг заругался, закричал тонким заячьим голосом, опустил руки и на животе, вздымая стылую пыль, скатился вниз. Там он вскочил и, грязный, остервенившийся, принялся пинать длинными ногами кулем валявшегося немца.

— Брось! — рявкнул на него сверху Павел, не переставая зорко шнырять глазами по полю и коротко, умело постреливать очередями.

С нашей стороны тоже был огонь, и огонь немалый, однако не туда, куда следовало, и Павел с досадой обернулся: что же они, не видят? И, все трое, они с надеждой стали смотреть в свою сторону, ожидая помощи.

Позади лежало ровное, почти бесконечное поле, и на нем очень часто бугрились заметенные снегом фигурки полегших в бесплодных, отчаянных атаках. За весь вчерашний день атакующие не продвинулись ни на шаг, бессильными оказались даже штрафники, а между тем стремительный карандаш командующего, прочертивший на карте линию удара, обязывал еще к исходу минувшего дня достичь намеченной глубины прорыва. Вот из каких соображений был предпринят этот дерзкий разведывательный поиск, и добыча, валявшаяся в прошлогоднем бурьяне на дне воронки, имела, таким образом, едва ли не решающее значение.

— Куда, куда они бьют? — ругался Павел, с тревогой замечая, что становится все светлее. — Вот куда они обязаны лупить — сюда, прямо по нам!.. Сём! — распорядился он. — Ползи-ка. И торопись. Иначе нам тут крышка. Как кроликов возьмут.

И все стрелял, пока говорил, огрызался не переставая.

Но тут, словно озлившись на непримиримую строптивость дерзких разведчиков, противник вдруг так накрыл их огнем, что от воя осколков и комьев, от пыли, совсем закрывшей видимость, они сжались, убрали в плечи головы. Сил не было высунуться и глянуть, не высовывались, потому что поверху, очень низко над землей, над самыми, казалось, головами, постоянно и грозно дежурили теперь бьющие навылет пули.

— Ну? — крикнул Павел, заметив, что Семен мешкает у самого края спасительной воронки. Снова взрывы, снова пыль, свист комьев и железа, — и все чаще, ожесточенней. Протирая глаза, не переставая следить за полем впереди, Красильников успел заметить, что Павел, быстро перебирая руками и ногами по сыпучему скату воронки, подполз на животе к уткнувшемуся в землю Семену. Он был очень подвижен и ловок в своей коротенькой, туго перепоясанной ремнем телогрейке. Тяжелая, заляпанная грязным снегом каска почти лежала на его широченных, не знающих усталости плечах.

Что там между ними произошло, Красильников не видел, не слышал и никогда не смог узнать впоследствии. Он услыхал внезапно яростную матерщину Павла, оглянулся и нашел их не у края воронки, а на дне, и Павел так бил товарища, как бьют самого заклятого врага: люто, с ненавистью, в кровь.

— Гад!.. Сука!.. Гад!..

Немец, валявшийся с вывороченными плечами, со страхом отодвигался от неистовых, бешеных ног разведчика.

— Я т-тебе… тварь! Пошел! — и, выбросив руку, Павел указал наверх. Красильникову показалось, что он не пристрелил Семена только потому, что вдвоем немца было бы не дотащить.

Утирая разбитое лицо, испуганный Семен послушно и с неожиданным проворством быстро полез по скату воронки. На нем тоже была куцая, не закрывавшая ягодиц телогрейка, и только каска осталась лежать на земле, в поломанном и потоптанном бурьяне. Страшно было представить, как высунется он беззащитной головой в кромешный ад, клубившийся над воронкой. Мины теперь только и гвоздили вокруг прибежища разведчиков.

И тут, — Красильников запомнил это хорошо, на всю жизнь, потому что как раз смотрел на прибитого, унизительно послушного Семена, — в этот момент вдруг вспыхнуло близко, в самой воронке, черным земляным букетом отскочило от рыхлого ската и ударило прямо в живот стоявшему во весь рост Павлу. Короткий ударный взрыв шальной мины в мгновение сломал его пополам.

Семен не успел и головы высунуть.

Дальнейшее помнилось Красильникову сумбурно, но все же настолько ярко, что он до сих пор отчетливо видел перед собой тогдашние глаза Семена, в которых быстро промелькнули сначала испуг, затем сострадание, а потом, как теперь подумывал Красильников, и злорадство, мимолетное такое удовлетворение, будто мина влетела к ним возмездием за Семенову обиду. И запомнился еще измученный страхом немец, его белые бессмысленные глаза, особенно когда согнуло и опрокинуло в бурьян Павла. Он тогда совсем раскиселился, этот несчастный немец, и все время омерзительно потел.

— Ай-яй-яй! — озабоченной скороговоркой запричитал Семен, скатившись в туче ныли вниз и склонясь над скорчившимся Павлом. Но не раненный смертельно товарищ интересовал его сейчас, — страшное, избитое лицо его незаметно приобретало какую-то мелкую осмысленность, и он все чаще цепко взглядывал на Красильникова, пытаясь угадать, насколько растерян человек и не ухватится ли за разумную спасительную мыслишку.

Красильников, напряженно моргая, прислушивался, что творилось наверху, над их головами. Усилившийся грохот, близкие разрывы, сплошная пыль и чернота, совсем закрывшие небо над воронкой, — все как будто говорило, что с наступлением полной видимости наши тоже обнаружили разведчиков и до предела усилили прицельный огонь прикрытия. Два встречных шквала, сшибаясь в одной точке, настолько сильно долбили и вздымали землю, что оставшиеся на ногах разведчики не чувствовали безопасности и в своем укрытии. При каждом огневом налете они невольно пригибались один к другому, обнимались и потом с опаской посматривали наверх.

— Дурак!.. — прокричал согнувшийся, засыпанный землей Семен, и Красильников близко видел, как напрягались у него все жилы на шее. — Дурак! Из плена вон сколько бегут!

Но тут грохнуло и посыпалось так, что они не сговариваясь брякнулись плашмя, упали прямо на связанного, мерзко пахнувшего немца. И прижимались, вдавливались изо всех сил, страдая, что нет возможности укрыть беззащитные, чутко ожидающие удара спины.

Наступившая передышка и терпеливое сопенье придавленного немца помогли Красильникову оправиться от испуга, он с гадливостью приподнялся и, отряхиваясь, увидел настороженные, караулящие глаза напарника. Догадался Семен, что ли, что не найти ему и в Красильникове сообщника.

— Я говорю, не пропадать же нам из-за этого г. . .! — вскричал он, оправдываясь, и с прежним остервенением наотмашь ударил немца по голове. А тот, с тугим кляпом в чудовищно распяленном рту, перекрученный проводом, только пучился, взирал испуганно, не переставая бояться за свою судьбу.

— Ползи! — негромко, сквозь зубы распорядился вдруг Красильников и медленно достал из-за пазухи трофейный «вальтер».

— Куда? Куда ползти-то? — испугался Семен. — Не видишь? Миха, брось дурить. Слышишь?

Он кричал и отшатывался, но взрывы, свист и комья заставляли его приникать к Красильникову, и он, закрывая руками растрепанную голову без каски, неожиданно начал осмысленно поглядывать на пистолет в руке товарища. Красильникову показалось, что будет лучше, если он станет держать Семена под прицелом и подальше от себя.

— Бери немца! — приказал он, наставляя пистолет. — Быстро!

— Ну… хорошо! — зловеще покорился Семен, поднимаясь, и можно было лишь догадываться, сколько ненависти скопилось сейчас в его отчаянно трусившей душе. — Я возьму… Но потом…

— Волоки! — рявкнул Красильников, чувствуя, как зудит в его руке заряженный и пристрелянный «вальтер». Нет, не зря сегодня не выдержал и взорвался Павел, — против своего брата разведчика он не стал бы понапрасну пускать в ход кулаки.

Семен ухватил пленного за туго скрученные руки и, как барана, потащил наверх. Поняв, что немедленная расправа миновала, немец обрадованно стал помогать ему втаскивать себя по осыпающемуся скату.

У края, перед тем как подставиться под огонь, Семен еще раз замешкался и затравленно глянул вниз. В нем сильно жила надежда уцелеть, сохраниться любой ценой, дожить до будущего, до мирной, как мечталось, соблазнительной судьбы инженера.

— А его? — кивнул он на затихшего и забытого всеми Павла.

— Пошел! — заорал и оскалился Красильников, совсем не помня себя.

Пленный и Семен высунулись из воронки, перевалили и скрылись, — последний раз помаячили вверху их истертые солдатские подметки.

Красильников присел над раненым, не зная, на что решиться. Собственно, решение могло быть только одно, единственный выход для разведчика перед лицом врага, и Красильников потому и отослал вперед Семена. Семен, каким Красильников сегодня его узнал, непременно предал бы раненого. А обозленные неудачей немцы вдоволь налютовались бы, отвели бы над пленным разведчиком Душу.

Обхватив развороченный живот, Павел лежал лицом вверх в сухих колючих будыльях бурьяна. Красильников, склонившись совсем низко, уловил частое горячее дыхание, — впоследствии ему много раз казалось, что умирающий кого-то звал, повторял чье-то нежное, ласковое имя.

Ремень Павла с вырванной пряжкой валялся на противоположном скате, там, куда его забросило взрывом. Красильников запомнил, что как раз ремень-то с дымными черными краями разрыва и убедил его не трогать раненого, не добавлять ему напрасных мук.

Семен со связанным «языком» уползли недалеко. Выскочив на поле, совсем забыв о страхе, забыв, что пригибался недавно и томился беззащитностью спины, Красильников увидел их очень близко. Нисколько не пригибаясь, он что-то орал и раз за разом пускал в ту сторону, где бесновались немцы, длинные бессмысленные очереди, — веером, от живота. И злился, что те двое, которым следовало двигаться быстрее, ползут так медленно, боясь подняться на ноги, и бил их, пинал, ругался, — подгонял. Лишь когда стало потише и к нему вернулись и разум, и страх, он разглядел, что Семен не только тащит на себе немца, но волокет еще и собственную ногу: словил-таки осколок, хоть и боялся с самого начала. Красильников скомандовал остановиться, разрезал на немце путы, и тот с большой старательностью протащил раненого разведчика весь остаток пути.

Неожиданное ранение Семена, причем серьезное, оставившее увечье на всю жизнь, примирило Красильникова с ним, и он отправился в медсанбат проведать его. Семен, наспех перевязанный, ожидал отправки в тыл. Он лежал тихий, обескровленный, с распухшим от побоев лицом.

— Ты… это самое… — проговорил он, медленно раскрывая и снова закрывая измученные глаза. — Сука я.

— Ладно, ладно, — неловко успокоил его Красильников, внезапно почувствовав себя виноватым перед ним. Он оглянулся: не слышит ли кто?

Семен отдышался и снова собрался с силами.

— Не поминай… Собачье это дело — погибать.

— Брось, чего там… Поправляйся.

Он не испытывал к увечному ни зла, ни осуждения, потому что примерно с того дня стал сознавать, что к войне, к каждодневной гибели своей нужна долгая тупая привычка, и у него самого до конца войны так и не прошел грешок «кланяться» близко пролетавшей пуле, — всякий раз, когда тоненько тенькало над головой, какая-то сила моментально сгибала шею. Унизительно, однако поделать с собой он ничего не мог…

— Гвоздями не интересуетесь? — расслышал Красильников вкрадчивый, но настойчивый голос рядом, и ему потребовалось усилие, чтобы очнуться и обратить внимание на грузного старика, пристроившегося к нему на скамейку, Красильников даже головой встряхнул, чтобы окончательно вернуться к горячей, знойной действительности.

День распалился во всю летнюю южную силу, и Красильников первым делом почувствовал, насколько раскалены стали ноги, оказавшиеся за это время на солнцепеке. Пиджак на коленях обжигал руки.

Старик, страдающе свистя больными бронхами, сидел на скамейке как бы сам по себе, но не сводил с приезжего, задремавшего в тени человека деловых осторожных глаз.

— Гвоздями, говорю, не интересуетесь?

Красильников рассмеялся и, убрав с колен накалившийся пиджак, с наслаждением встал.

— Нет, отец, гвоздями не интересуюсь. А вот пивом пли, на худой конец, квасом…

У старика разочарованно опустились рыхлые плечи. Он брезгливо оттянул на сырой груди рубашку и с отвращением помахал себе в лицо ладошкой.

— Жарко.

Обратно Красильников вернулся скорым широким шагом. В каменном подъезде было прохладно, и он, взбегая по ступенькам, чувствовал, как тянет и саднит от пота все усталое, истомленное зноем тело.

На этот раз ему открыли сразу, едва он позвонил. Встретила его Роза, отдохнувшая, причесанная, встретила как хозяйка, у которой в доме приезжий человек.

— Дядю Леню не видели? Значит, опять до поздней ночи. Сказал, что вас пойдет искать.

— А я и не уходил никуда, — сказал Красильников, избавляясь от неостывшего пиджака. — Жарко. До моря так и не дошел.

— Так день-то! — сказала Роза, пряча пиджак. — Подождите лучше до вечера. У нас ванна есть. Отдохните по-человечески.

Да, здесь он был человеком желанным, и Красильников, не имевший близкой родни, никогда не ездивший по гостям, вновь почувствовал себя стеснительно от неподдельного радушия хозяйки. Когда он, с длинными мокрыми волосами, неся в одной руке ботинки, в другой полотенце, прокрался босиком по темному коридору, в комнате было пусто, но все заботливо приготовлено: занавешено окно и в покойном сумраке на свежей постели белел угол откинутой простыни…

Ходить по ресторанам Красильников не привык, не любитель был даже в лучшие свои годы, однако ресторанный обиход знал, потому что жене в последнее время приходилось подолгу бывать в отъезде.

Здешний ресторан оказался не чета черемховскому, и Красильников, стеснительно миновав роскошного, с надменной бородищей швейцара, остановился в широких, как ворота, дверях. Зал был велик, слишком велик, но сквозь слоистый дым, поверх голорукой хохочущей публики Красильников сумел разглядеть эстраду и там, на самом верху, на узенькой, как колышек, табуреточке узнал Олега, Пашкиного сына, нарядного, вертляво-веселого, совсем не такого, каким запомнился ему парнишка утром.

Со своей табуреточки Олег зорко заметил стоявшего в дверях Красильникова, — и тотчас все, кто был на эстраде, обернулись и стали вглядываться, а какой-то человек, немолодой, но тоже одинаково со всеми нарядный, черно-белый, соскочил в зал и, прихрамывая, заторопился навстречу. Только по хромоте и признал его Красильников: до того изменился Семен.

Он не устоял, не дождался, пока проберется к нему между столиками Семен. Нетерпение овладело им еще там, в комнате Розы, когда хозяйка стала наряжать отдохнувшего гостя и бережно гладила через мокрую тряпочку извлеченный из чемодана костюм. И он нетерпеливо подгонял шофера такси, и выскочил нетерпеливо, и только здесь, на пороге, немного оробел.

Подвыпившие люди, шумевшие за столиками у дверей, умолкли и обернулись, когда вдруг двое немолодых мужчин сбежались на ковровой истоптанной дорожке, с размаху прянули грудь в грудь и замерли, зарылись лицами, крест-накрест обхватив друг друга. С того момента исступленность встречи обеспечила друзьям постоянное и почти всеобщее уважительное внимание, — нечасты такие встречи в теперешнее время.

— Ну?.. — проговорил наконец Семен, немного отстраняясь, чтобы вглядеться затуманенными глазами, но тут порыв снова соединил их, и Красильников почувствовал, как бьет его по спине труба, которую Семен, забывшись, потащил с собой через весь зал. Он сильно изменился за все эти годы, совсем неузнаваем стал, и Красильников лишь по каким-то малым приметам узнавал в нем прежнего Семена. Эта представительная полнота, вальяжность, поперечный галстучек под круглым подбородком… Инженер, настоящий инженер — специалист с достатком, — именно таким представлял себя в будущем Семен на фронте. Руки Красильникова соскакивали со спины Семена, — скользил по импортной рубашке гладкий подклад дорогого твердого пиджака.

— Пошли, — задушевным голосом сказал Семен, и они, не разнимая рук, не поправляя пиджаков, побрели, толкаясь, к стенке, где расторопный официант, завидя их, принялся быстро прибирать освободившийся столик.

— А ты хорош… Хорош… — взволнованно говорил Красильников, не переставая поражаться переменам в Семене и все же узнавая его. — Даже не думал…

Чтобы не мешать официанту, Семен отодвинулся от столика и, довольный, улыбающийся, показал, что разговор потом будет, настоящий разговор, а сейчас пусть сначала приготовят все. Он не знал, куда девать из рук трубу, и, казалось, немного стеснялся. Смущала и гостя Семенова труба, небольшая сверкающая штучка, которой бывший разведчик зарабатывал на жизнь. Красильников сейчас особенно остро вспомнил, как много говорили они на фронте о будущем, — они тогда устали от войны и тосковали по мирной жизни, как зерна по земле, и Семен во сне, бывало, видел свой обязательный инженерский диплом. Он и под огнем тогда боялся и полз все к тому же, о чем мечталось, а приполз, выходит, к этому вот… к трубе. «Но, видно, завлекательней и выгодней труба-то, — подумал быстро Красильников, все больше замечая, как стесняется своего инструмента старый фронтовой товарищ. — Иначе бы чего?.. Уж Семен своей выгоды не упустил бы».

Выручил Семена высокий щеголеватый парень с узким интеллигентным лицом, тоже черно-белый, как все из оркестра.

— Сеня, мы, однако, без тебя, — сказал он, непринужденно приблизившись.

— Да, ребятки, — согласился Семен, отдавая ему трубу и с облегчением придвигаясь к столику. — У меня сегодня ситуация — друг. Фронтовой друг.

Парень понимающе улыбнулся.

— Сегодня заказов будет — навалом. Командированные.

— Валяйте! — отпустил его Семен.

Красильников, сцепив перед собой пальцы, с интересом рассматривал гудящий, утонувший в дыму зал, но, когда появился ловкий официант с нагруженным подносом и принялся быстро, изящно загромождать стол, он руки убрал и попробовал помочь, однако официант необидно и мягко отстранил его, а Семен, засмеявшись, проговорил:

— Сиди. Не твое дело.

Во рту Семена, когда он улыбался или говорил, сверкали сбоку нарядные драгоценные зубы, и, кажется, сияние их придавало его лицу что-то новое, неузнаваемое. Однако Красильников еще не присмотрелся как следует, не решил для себя.

— Твое дело пить сегодня, — сказал Семен, дождавшись, пока управился официант, и принимаясь сам хозяйничать за столом. — Ну, так сколько это выходит?

— Не виделись-то? — догадался Красильников, принимая налитую рюмку. — Да лет девятнадцать, однако… или нет, все двадцать!

— Вот это да! — И Семен помахал пальцем, чтобы гость держал рюмку, не ставил на стол. — А ты хороший сезон выбрал. Народу меньше, да и публика посолидней.

— Выбрал! — рассмеялся Красильников. — Как дали.

— Выбирать еще не дорос? Не в чинах? Ну, да все равно.

Приподняв рюмку, он замолк, посуровел, близко глянул в самые зрачки. Чокнулись, помолчали. И кажется, одно и то же давнее событие возникло в памяти того и другого.

Удрученно заморгав глазами, Семен вздохнул и коротким заученным движением опрокинул рюмку в рот. Выпил и Красильников, но неторопливо, как человек, не часто позволяющий себе такое развлечение. Отставив рюмку, сморщился, затыкал вилкой в присыпанные ломтики лимона.

— Ч-черт!

Семен, тоже морщась, тут же налил по второй.

Близко рассматривая поздоровевшую руку Семена с бутылкой, Красильников увидел багровое уродливое пятно, как от ожога, и вспомнил, что на том месте была когда-то не совсем приличная татуировка. Он обрадовался, что есть с чего зацепиться за воспоминания.

— Свел?

Семен, закуривая, зачем-то подмигнул и небрежно махнул рукой:

— Ну ее! Дурость!

Расстегнул пиджак, устроил локти на столе и дымил, щурился, смотрел на Красильникова веселыми глазами. Ни у кого пока не хватало умения затеять большой обстоятельный разговор.

Неожиданно загремел, покрывая гам, оркестр, и Красильников, очень довольный, что не надо мучиться от молчания, стал смотреть на далекую эстраду. Больше всех его заинтересовал Олег, Олежка, Пашкин сын, на своей ненадежной табуреточке. Казалось, бес какой-то сидел в парнишке, не иначе, — до того гибко и ловко вихлялся он телом, плечами, головой, не говоря уже о руках, успевая бить, греметь, глушить тарелки, еще в какие-то моменты подкидывать и ловить палочки и в то же время не следить за собою напряженно, а сиять, завораживать зал молодой сверкающей улыбкой. Такого проворства Красильников в нем не подозревал. «В кого бы?» — подумал он. Павел, тот, правда, ловкий был, ничего не скажешь, но только здоровенный в плечищах, — разведчик природный, лучший разведчик в дивизии. На такую табуреточку его и не усадить бы… «Тоже, видать, искусство», — с уважением думал Красильников, наблюдая, с каким упоением вихляется Олежка, а когда оркестр так же неожиданно, как и начал, оборвал свое громыхание, у него было готово что сказать скучающему над рюмкой Семену.

— А парень-то… любит тебя, — и ласково кивнул в сторону эстрады.

Семен усмехнулся и неопределенно пожал плечами:

— Вместо отца, можно сказать…

Квелый он какой-то становился, будто и не рад был, что встретились. Или прошла уже первая-то радость?

— С Розой у вас что? — решился напрямик спросить Красильников.

— А!.. — сморщился Семен. — На дверях читал? Вот всю войну ей и стучали. И орали. Да и после войны… Чего говорить!

— Трудно было бабе, — заступился Красильников, помня о большой, но дружной квартире, а главное, что память о Павле соблюдается там свято.

— А кому легко? — рассердился Семен. — Тебе легко? Мне? Кому, скажи, легко?

Он отворачивался и в гневе теребил давивший шею галстучек. Красильников пожалел, что начал этот неприятный разговор.

— Ну, а дядя Леня?

Семен махнул рукой — пропащий человек!

— Алкаш… Во! — постучал по рюмке. — Все отдаст. Хотя помогал ей, кажется… Да ну его!

Неожиданно, как и в прошлый раз, загремел вдалеке оркестр, совсем загустел табачный чад, расстроенный Семен кинул в рот вторую рюмку и с омерзением затряс головой. Закусив и прогнав слезу, он вспомнил о госте и показал ему пальцем, чтоб не отставал, освобождал посуду.

Красильников, раздумывая, вращал на скатерти с краями налитую рюмку.

— Розка о тебе… просто сказки рассказывает! — почти прокричал Семен, напрягая короткую шею. Он наклонился, чтобы лучше было слышно. — Ты по скольку посылал-то ей? Говорит, большой, наверное, пост занимает.

Красильников, не отвечая, вяло скривился. Кому какое дело, что у него за пост? Сколько мог, столько и посылал. Если жена в командировке да удастся сэкономить — побольше пошлешь. Не удастся — и совсем ничего не пошлешь. Всяко…

— Обижается она на тебя, — сказал он, неожиданно узнавая напряженную шею Семена. Многое изменилось в нынешнем трубаче с тех давних пор, но вот шея, жилистая шея, когда он придвигался и, заглядывая в глаза, напрягал голос, осталась прежней. И — глаза, пожалуй. Точно те же глаза…

— Кто? — живо изумился Семен и, нагнувшись к столику, перекрикивал оркестр. — Розка? Знаю. Дура. Ничего не понимает. Не хочет понимать!

Он кричал и багровел от натуги, голос его доносился, как сквозь разрывы.

— Из-за парня? — тоже пригнувшись, громко спросил Красильников.

— Да из-за всего! Куриная башка. Баба! Не понимает главного. Охота ей, чтоб он с портфельчиком ходил. Стипендию зарабатывал.

— Так а что? — кричал и пригибался Красильников. — Пускай!

Семен рассердился.

— А жить? У нас вон буфетчик, — и пальцем за спину, — тоже институт кончал. А знаешь, сколько дал, чтобы устроиться? Не поверишь!.. — Голос его сорвался, он отхлебнул из фужера. — И саксофонист у меня, сейчас подходил, университетский диплом. Можешь сам спросить!.. Сам, говорю, спросишь!

Красильников умолк, откинулся и долго в задумчивости покачивал головой.

— А помнишь? — дождался он тишины и поманил Семена. — Помнишь, Пашка все говорил: если и подохнем, так хоть знать будем, за что?

— Э!.. — Семен брезгливо махнул рукой и стал смотреть, чем занимаются там, на эстраде. Но не вытерпел, повернулся и придвинулся опять. — Времена сейчас, Миха, совсем другие… Другое, говорю, время сейчас! — повторил он громче и категорически помахал перед лицом гостя умудренным своим пальцем. — Сам, поди, видишь… Да и мы, если взять, тоже ведь другие. Что зря трепаться!

Плыл, слоился, густел под люстрами неубывающий чад, и ничего не разобрать было в позднем гаме разгулявшегося зала. Замолкал и снова бушевал на своих гремучих тарелках и барабанчиках Олежка, и весь оркестр, посадивший его, казалось, специально на самое видное место, лишь подыгрывал ему. Подыгрывали не только юнцы, вроде Олежки или саксофониста с университетским дипломом, но также мрачная толсторукая дама за роялем и лысый сосредоточенный старик со скрипкой.

Но вот откуда-то снизу, из-за черного лакированного бока рояля, на эстраду поднялась и прошла вперед тоненькая женщина в длинном, до самого пола, блистающем платье и оркестр, разом усмирившись, зарокотал, замурлыкал, сдержанно обозначая одни лишь четкие, полновесные аккорды. Женщина, привычно двинув к самым губам змеиную головку микрофона, запела, и Красильников поразился ее высокому детскому голосу, а когда присмотрелся, то понял, что так оно и есть, — она еще совсем девчонка, затянутая в сверкающее порочное платье. Он стал разглядывать лицо певицы, юное, но тоже порочное уже, однако в этот момент чей-то настойчивый взгляд со стороны оказал наконец на него свое действие, и Красильников с раздражением поискал, кто это его разглядывает. Через несколько столиков, в глубине дымного, присмиревшего под песню зала, он увидел осклабившегося старика с таким же, как у Семена и всех оркестрантов, галстучком под подбородком. Старик, раздвинув в улыбке толстые щеки, заметил взгляд Красильникова и радостно приподнял рюмку. Он был совсем пьян. Красильников встряхнул головой и сердито отвернулся, однако тут же снова глянул на старика с улыбкой, потому что узнал в нем дядю Леню. Старик понимающе покивал ему багровым хмельным лицом и, показав еще раз рюмку, опрокинул ее в рот.

— М-да… — задумчиво и как бы сам для себя проговорил Красильников, когда вместе с оркестром умолкла юная певица. — Что ж, помянем покойника.

Семен встрепенулся, взглянул с удивлением, но рюмки не тронул, — не успел присоединиться, а теперь смотрел, как живо ест гость, натыкая что попало на вилку.

— Но ты… — бурчал с набитым ртом Красильников, быстро подбирая с тарелки, — но ты о Пашке… ничего?

— Что — ничего?

— Ну… только хорошее говоришь? Отец все-таки… Да и…

— А что мне? — с неожиданной желчью проговорил трубач и отвел глаза в сторону. — Я человек незлопамятный. Хотя, по совести если говорить, он мне больше сын, чем ему. Мне! В нем все мое, что есть.

Перестав жевать, но не отрываясь от тарелки, Красильников снизу вверх настойчиво и долго смотрел на сердитое, пошедшее вдруг какими-то пятнами лицо Семена.

— Все-таки ты бы его… не очень, — миролюбиво предложил он. — Мы-то уж кончаемся, а ему еще жить да жить.

— Во-во, именно! — воскликнул Семен. — Именно! Так пусть лучше учится сразу. Понял? А то как начнут потом ставить синяки да шишки — больненько будет. Никакой диплом не поможет.

— Потом больнее может быть, — осторожно, но с прежней настойчивостью возразил Красильников.

— Например? — насторожился Семен.

«А забрать их всех с собой в Черемхово! — озарило вдруг Красильникова. — И жить будут, и работать, как люди. Что они тут?»

— Ну… мало ли… — дружелюбно сказал он. — Нам-то, фронтовикам, о многом не следовало бы забывать.

— А!.. — отмахнулся Семен, не переставая раздражаться. — Какого черта?.. Сейчас, Миха, в атаку никому подниматься не придется, — не то время. Сейчас, если что, тюкнет нас за чаем, за кофеем… за такой вот бутыленцией и — газ один от нас останется, пыль. Тень на стенке. Читал, наверное?

Красильников, поковыривая в зубах, усмехнулся и покрутил головой: в таких вещах пускай Семен не морочит ему голову, тут он чувствовал себя уверенно и знал, что ответить.

— Складно! Только не легко ли умереть собираешься? Один-то раз в жизни и лопата стреляет.

— Это ты к чему? — не понял Семен.

— Да все к тому же. Ребятишки-то, — кивнул на эстраду, — пехота-матушка, а может, даже наш брат разведчик. Хотят они, не хотят, а разочек в жизни подняться им придется. Необходимость заставит — рано или поздно. Что, не согласен? Зря! А подниматься-то, — продолжал он с неопределенной усмешкой, — голову высовывать ой как трудно! Страшно неохота. Не забыл, думаю, еще?

И наблюдал, глаз не опускал, что делается с лицом сидевшего напротив.

«Ах, вот о чем!..» Семен шевельнул ноздрями, но сдержался и, выставив обтянутый хорошей рубашкой живот, привольно закачался на стуле, — решил иронией, издевочкой прибить.

— Подтекстом кроешь? В ногу с современностью?.. Не беспокойся, брат, я-то все помню. Пусть другой кто забывает, а я… — сделал ударение, — я все помню. И — не забуду! Вот, — постучал ногтем по передним зубам, — вечная память.

Видно было, что ирония ему не по силам, прорывалось давнее, накопленное, и он собрался выговориться до конца, но в это время кто-то дружески хлопнул его по плечу, и он, не вынимая из карманов рук, не переставая раскачиваться на стуле, обернулся: один за другим подходили ребята из оркестра — саксофонист, Олег, певичка в длинном, очень тесном, сверкающем платье.

— В чем дело? — нахмурился Семен.

— Перекур, — сказал элегантный, уверенный саксофонист. Не замечая неудовольствия Семена, он придвинул свободный стул, отыскал на столе чистую рюмку и налил себе коньяку. — Олежка, кирнешь? — спросил он, выжидая с бутылкой над еще одной чистой рюмкой.

Олег, тоже очень уверенный, небрежно покачиваясь на стуле, удивленно пожал плечами:

— Что за вопрос!

— А ты, детка? — спросил саксофонист у певички, стеснительно присевшей не к столу, а чуть поодаль, за плечами надутого Семена.

Девушка с опаской посмотрела на Семена, и тот, раздражаясь все больше, дернул щекой.

— Не надо, — поспешно отказалась девушка. — Мне же петь.

— С приездом! — провозгласил тогда развязный саксофонист, учтиво глянул на Красильникова и чокнулся о налитую Олегу рюмку.

Девушка почувствовала, что ее разглядывают, заметила взгляд Красильникова и смутилась, потупилась, хотела, как школьница, спрятать в коленях руки, но помешало туго натянутое на ногах платье. Смущение долго не оставляло ее, зарозовели даже беззащитные детские ключицы, которых не скрывало грубое, яркое платье. Все в ней, как разглядел Красильников, — ненужная косметика, ранняя усталость под глазами, само это вульгарное платье, шитое на какую-нибудь толстоплечую тетку, — все говорило о том, что в судьбу девчушки вмешалась чья-то черствая, соблюдающая лишь собственную выгоду воля.

— Может, конфет? — заботливо предложил Красильников. — Шоколаду? Цветов у вас тут нет?

— Сиди! — мрачно процедил Семен, по-волчьи показав блеснувшие сбоку зубы. Девушка метнула на Красильникова признательный взгляд и стушевалась окончательно. Олег, саксофонист, еще кто-то, сидевшие вокруг стола вольно, нога на ногу, с рюмочками у самых губ, посмотрели на Красильникова с усмешливой снисходительностью, и Красильников, хоть и одурел уже от выпитого, от света, гама и табака, от человеческого мелькания, все же воспринял красноречивый взгляд оркестрантов как нужно: что-то здесь не для его ума.

— А вы, — подвинулся он тогда к отдыхающему саксофонисту, который нравился ему больше остальных, — вы что, в самом деле кончали университет?

Опять что-то примитивное было в этом прямом вопросе приезжего провинциала, но молодой человек великолепным жестом отнес от губ недопитую зацелованную рюмочку.

— Сеня сказал, да?.. Было дело.

— Нет, ты ему скажи, скажи! — вмешался угрюмый, разочарованный Семен. — А то он тут меня все подтекстом донимал. Прямо пижон какой-то.

— Вот как! — приятно удивился саксофонист, и на его узком интеллигентном лице обозначилась заинтересованность. — Это очень современно… А что вас интересует конкретно? В моей судьбе, я имею в виду.

Красильникову хотелось поговорить вообще, придвинуться еще ближе, доверчивей, и он уже взялся за стул, чтобы придвинуться, как за соседним столиком, где давно гудела компания каких-то багровых толстяков в добротных кителях, вдруг раздалось грязное, тяжкое ругательство. Слышно было всем, но смешался один Красильников. Он метнул взгляд на девушку и увидел, что она увлеченно водит пальцем по ярким узорам платья на коленях, — словно не слышала. Умный саксофонист сморщил в усмешке тонкие румяные губы.

— Вот вам, кстати, предмет моих дипломных исследований, — он кивнул на соседний стол. — Как на заказ… Вы не замечали, как легко, как изобретательно ругается человек в России? Что вы! Это же великолепная иллюстрация ко всей нашей многотомной истории. В мате, в российской нашей изощренной ругани, если хотите, можно найти и угадать все. Не надо заглядывать ни в Ключевского, ни в Соловьева, ни тем более в Карамзина. В современные учебники, между прочим, тоже… Историческая ругань! Русский человек застенчив по натуре, это верно, но оттого он и ругается так увесисто, так цветисто, что словотворчество его не может, не имеет права пропасть бесследно. Оно должно сохраниться, как памятник, и оно, надо сказать, сохраняется, оно живет и будет жить. Своеобразный памятник любой эпохе! Смотрите сами, что получается. Как какое событие — русский человек тут же увековечивает его, и не в чем-нибудь, а именно в мате. Разве не приходилось вам слышать уже кое-какие космические детали? Вот то-то! Это не показательно? А войну возьмем? Там, я представляю, такое было напряжение, такие страх и ужас, что человеку мало казалось вечных, апробированных… ну, ингредиентов, что ли. И он, кроме родителей, кроме боженьки далекого, привносит в ругань то, что ближе, что вот перед глазами: врага, недруга, смерть, увечье — все! И ведь с каким искусством!.. Нет, этим надо заниматься специально. И я, некоторым образом, решил удивить нашу славную науку. Вот соседский возглас от всей души. Могу не глядя сказать, что эти нагрузившиеся граждане — бывшие фронтовики. Так сказать, фольклор тех грозных, незабываемых лет. Я посвятил или, вернее, намеревался посвятить этому свою дипломную работу, этакое капитальное исследование: «Влияние Великой Отечественной войны на великий русский язык». Разве не интересно? И руководителя я нашел не доцента какого-нибудь, не профессора зашмаленного, а боевого, заслуженного дядю, подполковника в отставке, бывшего командира штрафного батальона. Вот это был знаток! Художник, творческий человек. Что эти жалкие фронтовички за соседним столиком!

Не понять было, шутил, всерьез ли все рассказывал парень, но Красильников видел, что оркестранты хоть и посмеиваются, а слушают заинтересованно. Саксофонист ему нравился все больше.

— А что, очень даже возможное дело! — поддержал он его. — Правда, Семен? Вспомни-ка, как на фронте крыли. Ах, и крыли же! Птицы замертво валились! Пули пугались! А?.. — Он переждал, пока отсмеются, и глядел на всех весьма воодушевленно. — Это сейчас смешно, а вот когда до смерти, как пелось, четыре шага, так человек во что хочешь начинает верить. И что пуля его облетит, если испугать ее как следует, — тоже верит. Не вру! Семен, да ты сам скажи им, не молчи. Им же все интересно!

Он готов был удариться в воспоминания, сгрудить ребятишек вокруг стола поближе, чтоб сидели и не дышали, узнавая, как доставалось когда-то старшим, и уж случай приготовился подходящий, тот незабываемый случай, когда смерть не в четырех шагах, а рядом, совсем вплотную караулила разведчиков, но они все же выбрались и уцелели, и не только уцелели, унесли лихие головы, но еще и «языка» с собой приволокли. Великий, почти необъяснимый теперь случай! Объясни его попробуй вот тут за столиком! Не поверят. А ведь было, на самом деле было, — не придумано под хмелем… Притихшие оркестранты, почувствовав настроение, приготовились и начали сдвигаться, как вдруг Семен поднялся и заторопил, заподгонял всех, кто сидел за столом:

— Пошли. Пошли-ка, ребятки.

Похоже, у него внезапно возникло какое-то свое решение и ему не терпелось поразить собравшихся. Уходя от столика, он многозначительно сдавил Красильникову плечо:

— Посиди, послушай. Сейчас услышишь.

— Сеня, — напомнил, направляясь к эстраде, саксофонист, — четыре заказа из зала. Деньги получены.

— Ничего. У меня идея.

Стол опустел, вокруг в беспорядке остались покинутые стулья. Красильников ждал, недоумевая, чем собирается удивить его Семен.

Парни из оркестра один за другим вспрыгивали на эстраду, расходились по местам, брали инструменты. Семен, сильно прихрамывая, ковылял позади певицы и, придерживая ее за локоть, что-то втолковывал. Девушка, приноравливаясь к его перебивчивому шагу, внимательно слушала и кивала головой.

Появилась на эстраде рыхлая мрачная дама, села за рояль. Старик скрипач, наспех поужинав, пробирался на свое место и несколько раз утер ладонью губы.

Семен, застегнутый, строгий, оглядел, все ли на месте, и, разминаясь, поиграл пальцами на клавишах трубы.

Можно было начинать.

Оркестр, замерев на местах, смотрел на девушку, ожидавшую у самого края эстрады. Опустив руки, она стояла и ждала, пока утихомирится зал. И шум понемногу пошел на убыль.

Она дождалась такой тишины, что стал слышен дребезг грязной посуды, сваленной где-то далеко на кухне.

— В память старых друзей, — внятно, негромко произнесла она, и голос ее достиг самых дальних, самых дымных углов безмолвного, притаившегося зала, — в память наших отцов, братьев, сыновей… в память наших любимых, не вернувшихся с войны… в память всех погибших… оркестр исполняет популярную фронтовую песню… «Землянка».

«Ч-черт! — умиленно восхитился Красильников и заволновался, заерзал на стуле, — Это он здорово придумал!»

Свет в зале и на эстраде погас, исчез в темноте оркестр, осталась одна девушка, высвеченная косым лучом сверху.

«Ловко! — кряхтел Красильников, устраиваясь поудобнее. — Это он правильно…»

Луч света словно отдалил девушку, она стояла одинокая, тоскующая, голорукая, и фронтовой мужской печалью по домашнему огоньку зазвучал ее негромкий задушевный голосишко: «До тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага…»

Растроганно встряхивая головой, Красильников все чаще утирал пальцем в самом уголочке глаза. «Вот чертушка! — повторял он. — Молодец!» Он не сразу заметил, что голоса девушки постепенно не стало слышно, хоть она и продолжала петь, поднимая и опуская свои тоскующие руки, однако песня рокотала, слитные мужские вздохи прокатывались по огромному, угарно-дымному залу. Осторожно поворотившись, Красильников увидел, что компания багровых мужчин за соседним столиком, да и не только за соседним, но и за тем, за тем — повсюду, все, кого застала песня, подперли щеки, уставили лунатические, размякшие от воспоминаний глаза и гудят, гудят, шевелят губами. Да он и сам, кажется, повторял по памяти давнишние незабытые слова.

Пожалуй, на самом деле собралось сегодня здесь немало фронтовиков, если так неожиданно спелись не знающие друг друга люди и допели, довели неторопливо до конца, испытав короткое, но вечно сладкое душе воспоминание.

Песня замерла, утихла, но зал еще сидел и безмолвствовал, и свет не зажигался с минуту, если не более. А когда вдруг отрезвляюще завспыхивали лампы и виден стал оркестр, рояль, трубач, соседи за столиками, все в дыму, багровый плачущий мужчина в плотном кителе буйно вскочил на ноги и закричал, лоснясь лицом:

— Би-ис!.. Ура-а!..

Это прозвучало как команда. Ревя и сокрушая стулья, мужчины пошли на приступ, повалили по проходам, и скоро затопило всю площадку перед эстрадой. Над головами, над сгрудившимися спинами, над затылками замелькали рюмки, фужеры, стаканы, кулаки с зажатыми деньгами. Красильников видел, что Семен, раскланиваясь ловко и привычно, чокается со всеми, кто тянулся, и в то же время быстро, как бы мимоходом, незаметно собирает свободной рукой все, что протягивалось в кулаках. Собирает и прячет, рассовывает по карманам, и в этой незаметности и ловкости собирания видна была немалая наторелость, мастерство. Девушка тоже кланялась и улыбалась, но не чокалась, а лишь помогала трубачу собирать обеими руками.

— Ну? Видал? — спросил запыхавшийся Семен, с размаху плюхаясь на стул и рыская глазами по разграбленному столу. Из кармана у него, как уголок платочка, торчала смятая рублевка. Он что-то глотнул, что-то подцепил на вилку и зачавкал, низко пригибаясь к тарелке и возбужденно блестя глазами.

— Деньги-то зачем? — проговорил страдальчески Красильников.

Семен перестал жевать и, оберегаясь, чтобы не капнуть на грудь, застыл с поднесенной ко рту вилкой. Помолчал, бросил вилку, — расстроился чрезвычайно.

— Никак что-то мы с тобой… — и скомкал, отшвырнул салфетку.

Подошла девушка, тоже возбужденная, с улыбкой, с уверенностью, что гостю все понравилось. Семен, едва взглянув на нее, сунул ей выдернутый из кармана рубль.

— Тебя еще не хватало! На, сходи лучше за водой.

Ничего не понимая, она с беспокойством посмотрела на одного, на другого.

— Не надо мне денег, — сказала она. — У меня есть.

— Сколько? — отрывисто спросил Семен, все еще избегая смотреть на Красильникова.

— Вот, — девушка доверчиво показала ему мятые рубли и трешки. Он быстро, деловито забрал все, что у нее было, оставил прежний рубль.

— Воды.

В недоумении она отошла, не посмела ослушаться, но, пока уходила, несколько раз оглянулась. В покорности ее было что-то жалкое, — Красильников отвернулся и стал сердито барабанить пальцами по столу.

Скоро он заметил, что кто-то вновь делает ему издали знаки, пригляделся и снова узнал дядю Леню. На этот раз Красильников откликнулся сердечнее — он оживился, поднял и показал рюмку.

— С кем это? — хмуро спросил Семен и оглянулся. — А, этот.

— Может, пригласим? — предложил Красильников.

Не отвечая, Семен забрал у подошедшей девушки бутылку с водой, налил, жадно выпил, затем порылся в кармане и достал трешку.

— На, — протянул девушке, — и скажи, чтобы за тот вон столик… да не туда смотришь!.. за тот столик подали с то граммов коньяку или двести водки. Нет, пускай лучше водки.

Кажется, все выпитое за весь сегодняшний день давало знать, — Красильников, морщась, потер горло. Болела голова, и сухо, больно было глазам.

Семен сказал:

— Мы после всего собраться хотели. Посидеть, поговорить.

— Где собраться?

— У меня хотя бы… Хаты, слава богу, у всех есть. Посидим. Если хочешь, девочку организуем. Стелка сейчас позвонит. Если хочешь, конечно.

— Да ну вас, с девочками вашими!

— Смотри, твое дело. Может скучно показаться.

— Да нет, я совсем не хочу.

— Ах во-он как! — уязвленно протянул Семен. — Разногласия, так сказать, на идейной почве!

Красильников наблюдал, как он сердится, и разочарованно покачивал головой.

— Слушай, Сеня… Семен… Как тебя по батюшке-то?

— На официальную ногу переходишь?

— Так ведь неловко. И лысина вон, и зубы золотые… Возраст все-таки. Пацанам-то в отцы годишься.

— Мо-ра-ли-тэ! — Семен скривил губы. — Ну, ну, понятно. Значит, память, сколько бы лет ни прошло…

— Помолчи насчет памяти, — предупредил Красильников. — Твои подходят.

Семен трудно поворотил голову, с раздражением оглядывая всех, кто подходил и без стеснения располагался за столом. Красильникову показалось, что он сейчас прогонит их, чтобы не мешали, — и отодвинулся: вообще-то пора было прощаться. Он с улыбкой взглянул на Пашкиного сына, совсем взрослого, самостоятельного парня, развалившегося на стуле с сигареткой и рюмочкой.

— Что ж, Олег… Олежка… Олег Павлович. Я пойду.

Неожиданно обрадовалась и захлопала в ладоши девушка:

— Ой, а ты разве Павлович? Я — тоже!

Не разжимая зубов, Семен процедил в ее сторону:

— Зат-кнись!

Он сидел мрачнее тучи, ни на кого не смотрел и все вращал, вращал по загаженной скатерти пустой фужер, в котором валялся размокший окурок.

Молчаливость его, отчуждение не укрылись от Олега. Молодой человек подозрительно глянул на Красильникова, затем наклонился и спросил вполголоса:

— Сеня, что случилось?

— А!.. — поморщился Семен, показывая рукой, чтобы не приставал с расспросами.

Олег выпрямился на стуле, гневно сдвинул брови. Вот когда узнал Красильников, насколько велик для парня авторитет хромого трубача.

— Скажите, — обратился к нему Олег и развязно закачал ногой, — вы в самом деле кричали, когда в атаку шли: «За Родину, за Сталина!»?

Красильников, совсем собравшийся встать и откланяться, упер кулаки в колени и пристально, пытливо уставился в бойкие, чересчур бойкие, пожалуй, даже нагловатые глаза парнишки.

— А ты хоть представляешь себе, что это значит: пойти в атаку? — спросил он, неприятно удивляясь, что вопрос такой задал не кто-нибудь из оркестра, не саксофонист даже, а сын его товарища, лучшего дивизионного разведчика.

Но ничего не изменилось в ясных, вызывающе взиравших глазах нахального барабанщика, и Красильников, еще не начиная как следует сердиться, подумал, что им с Пашкой в таком возрасте уже хорошо было известно, каково это ломать страх и подниматься из-за бруствера под пули. Да и вообще не представлял он, чтобы Пашка или сам он, Красильников, тот же Семен до фронта, все ребята их большого довоенного поколения, почти целиком не вернувшегося домой, — чтобы они вдруг стали вот так с ехидцей, нахраписто задирать змеиными вопросиками какого-нибудь ветерана гражданской или иной какой войны. И в голову бы не пришло!.. И еще подумалось Красильникову, пока он молчал и смотрел в светлые задиристые глаза парнишки: услышал бы Пашка покойный своего теперешнего отпрыска! А ведь нисколько не старше был, если только не моложе. Убитые не стареют и навечно остаются в том возрасте, в котором погибли, и для Красильникова сейчас покойный Павел и его подросший сын были одного года, одного примерно возраста, будто сверстники, — но какая же разница представлялась между ними!..

Тем временем молчать было довольно и следовало что-то отвечать. Но сильно расстроил его Пашкин сын, — лучше бы он не засиживался тут, не дожидался неизвестно для чего ни часа позднего, ни подлого, скандального вопроса. Что сказать ему, ответить, что породят в этих юных безмятежных головах принаряженных парней его слова о страшном, леденящем миге загремевшей, начавшейся уже атаки?

— Там, дружок, когда подниматься надо, что хочешь закричишь, — с укоризной терпеливого человека выговорил Красильников парню, решив не затевать ненужного скандала. — Это, брат, похлеще, чем звуковой барьер преодолеть. Точно говорю… Между прочим, отца твоего поднимать не приходилось — первым вставал. Такой уж человек был… А у тебя, наверное, даже фотографии его не сохранилось? А?.. Но хоть что-нибудь-то сохранилось? Или нет?

Обо всем этом Красильников намеревался поговорить с парнем с глазу на глаз, без свидетелей, но, кажется, как раз свидетели-то и стали теперь необходимы, — вот эти люди, с которыми жил, рос, барабанил по вечерам Пашкин многого не понимающий сынишка.

И тут Красильников с удовольствием увидел замешательство. Настоящая ли память о погибшем отце, которая все же сберегалась им, голос ли фронтовика, задевший парня за душу, или прямой взгляд настойчивого гостя, но Олег почувствовал себя неуютно. Однако он не поддался и, упрямо настраиваясь на прежний лад, как-то неуловимо ловко поиграл в воздухе тонкими разболтанными кистями барабанщика.

— Как не сохранилось? — возразил он с пущим вызовом, выдерживая заинтересованный прицельный взгляд Красильникова. — А надпись? Не читали на дверях? Папашкино произведение. С тех давних пор. Мамахен и слышать не хочет, чтоб содрать. Реликвия! Фреска Рублева! Со временем придется в бронзе увековечить.

— Да-а… — протянул Красильников. — Хорошенькое, я гляжу, дело… Ах, драть, драть тебя надо было, поросенок! В свое время, конечно. А ведь не драли, наверное? А?

— Не! — тотчас же весело, теперь уже с явным намерением не давать спуску, откликнулся Олег, и Красильникову стало неловко под его слишком ясным, слишком бессовестным взглядом. — Некому было. Я же незаконнорожденный. Мамашка, как говорят простые советские люди, меня в подоле принесла. А незабвенной памяти папашка…

— Щенок! — не выдержал Красильников и хлопнул по столу, обрывая разглагольствования обнаглевшего мальчишки. Какие говорливые, какие речистые пошли они нынче!..

— Тихо, тихо, — вмешался Семен, поднимая голову. — Без скандала.

— Да как он смеет! — расходился Красильников, нисколько не сомневаясь, что все они здесь, пожалуй, против него заодно: и эта девчушка с порочными перепуганными глазенками, и циничный умный саксофонист, и с Пашкиным характером Олег, закусивший теперь удила, а в первую очередь, в самую первую — этот, напротив: Семен.

— Наверное, смеет, — тотчас вступился за своего Семен, все больше забирая право возражать и один на один вести неприятный разговор. — Пожалуй, даже точно можно сказать: смеет. Его право.

— Не смеет! Не имеет права! Никакого права! Слышишь?

Красильникову хотелось поддержки, союзника, единомышленника, но видел он одни пустые взгляды равнодушных молодых людей, которых если что и волновало сейчас, так лишь назревающий скандал. Один Семен не смотрел ему в глаза, не поднимал головы, но усмехался краешками губ и только и делал, что вращал с ироническим видом фужер с раскисшим окурком. И эта тонкая ухмылка, это сознание собственного авторитета у не обломанных еще жизнью юнцов все больше выводили Красильникова из себя. Понимал, не понимал он, хромой беззубый подонок, что будет с этими ребятишками, попади они вдруг в смертельный переплет в какой-нибудь накрытой огнем воронке!

— Твоя работа? — спросил неожиданно Красильников, отбрасывая всяческую деликатность. — Чего молчишь?

— Зачем моя? — нисколько не обиделся Семен и даже голову склонил набок, будто целиком поглощенный вращением фужера. — Так уж и моя. Скажешь тоже…

— Гад! — не удержался Красильников. — Ты что делаешь? Ты понимаешь, что творишь? Это же твоя работа. Я по роже твоей поганой вижу… Чего ты рыло воротишь? Сюда смотри!

— Тихо… Тихо, я сказал… — Семен резко отодвинул фужер и поднял побледневшее лицо. — Скандала не нужно. Не в твоих интересах.

— А я говорю: гад! Гад!.. Если бы Пашка был сейчас живой…

— Паш-ка?! — взвился вдруг Семен и, уронив фужер, напряг плечи, вцепился обеими руками в край стола. — Может быть, ты хочешь, чтобы я сказал, почему он не живой? А? Хочешь?..

В прорвавшейся ненависти, нисколько теперь не сдерживаясь, он кричал, лез в самые глаза и будто порывался опрокинуть стол на противника. Красильников, глядя, как дергает и ломает судорога его бешеное лицо, каменел и выпрямлялся с презрением, с брезгливостью, со злостью. Да, это был тот самый человек, которого приходилось когда-то держать на мушке, под прицелом. Нисколько не изменился.

— Сука, — произнес он, поднимаясь из-за стола и не замечая никого вокруг. — Тварь поганая. Мало тебе рожу били. А ну пойдем! Пойдем выйдем… Вставай!

— Ха! Герой! — мстительно расхохотался Семен, показывая все до одной золотые коронки. — Сиди и не рыпайся. Видал таких. Тут тебе не Чухлома твоя, не Черемхово…

Бац!.. Откуда только что взялось? Никогда в жизни Красильников не подозревал, что в состоянии так сильно, так плотно ляпнуть человеку в самое лицо. Им овладело какое-то давным-давно забытое помрачение, когда, поднявшись из-за бруствера под пули, человек живет одной лишь подмывающей на крик яростью и старается поскорее пробежать, ворваться, спрыгнуть и — бить, колоть, крушить, уничтожать, чтоб никогда больше не подниматься, не бежать, не ждать смертельно, что клюнет тебя в сердце наизлет литая хищная пуля.

— Убью! — ревел униженный Семен, опрокинувшийся вместе со стулом. Он барахтался на полу, не в состоянии подняться, пока к нему не подскочили и не помогли. И странно, — Красильников даже пожалел, что подбежали и вмешались люди, развели, схватили их за руки. Он не кричал, не рвался, но был готов к любому наскоку и стоял люто, прямо, сверкая и грозя глазами.

Слишком много набежало и сгрудилось возле стола, чтобы произошла и разгорелась обоюдная честная драка. Красильникова еще держали, но он уже пришел в себя и теперь слушал, как бьется где-то в глубине взбаламученного зала до смерти разобиженный трубач, рвется из сочувствующих рук и неистово грозит:

— Он гад! Да, да! Куда вы меня тащите? Пустите, я ему все скажу!

Когда Красильникова повели, он вдруг расслышал: «До свидания!..» — оглянулся и узнал саксофониста, все время так и просидевшего у стола нога на ногу, с рюмочкой в руках. Красильников не ответил, но оглядывался несколько раз, и всякий раз саксофонист подмигивал ему и сочувственно кивал узким умным лицом.

…Из милиции Красильникова отпустили не скоро — за полночь. Усталый дежурный с тяжелыми семейными морщинами на лице распорядился привести задержанного и долго ничего не говорил, раскладывая по ящикам стола накопившиеся за день бумаги. Убрал, очистил стол, положил перед собою руки. Плотная, не по погоде форма сидела на нем с привычной армейской обыденностью.

— За что это ты?

Красильников ответил пристыженно, но без тени раскаяния:

— Да так… Чего теперь?

— Воевали, что ли, вместе? — снова неслужебным голосом поинтересовался дежурный.

— А!.. — сказал Красильников, отворачиваясь. — Делайте скорей, что надо!

— Ладно, ступай, — вздохнул дежурный, с великим облегчением расстегивая тугие пуговки на горле. — Идите, идите… — подтвердил он, с удовольствием потирая натруженную шею. — А вообще-то надолго к нам?

От неожиданности Красильников растерялся и не верил: правда, нет?

— Так вот… — проговорил он, нерешительно поднимаясь. — Можно сказать, ничего еще не видел, а… — и развел руками.

Дежурный усмехнулся и снял надоевшую фуражку, обнажив голый крепкий лоб. Ему хотелось спать. Носовым платком он принялся тщательно вытирать фуражку изнутри.

Остывший к рассвету город был пуст, тих и прохладен. Красильников оглядел, сильно ли попорчен пиджак, когда его схватили и удерживали, почистил рукава и медленно побрел под одинокими меркнущими фонарями.

Солнце он встретил на берегу, и ранние неторопливые купальщики с недоумением разглядывали квелого принаряженного мужчину, сидевшего на клочке газеты у самой кромки гладкой, неразбуженной воды.

ЛЕКАРСТВО НА НОЧЬ

Поезд с советскими туристами подходил к Цвиккау. Жена доцента Толубеева, пышная молодящаяся женщина, очень красивая, стояла у опущенного окна в коридоре и громко восторгалась окрестностями. Ее манера держать себя отдалила остальных членов группы еще в самом начале путешествия, и теперь она подчеркнуто обращалась только к мужу.

Она стояла одна, в то время как у других окон теснились но трое, по четверо.

Василий Иванович Толубеев грустно стоял среди беспорядка купе, тоже смотрел в окно и привычно не замечал чрезмерно уверенного голоса жены.

— Василий, ты невозможный человек! Обрати, пожалуйста, внимание, какая красивая панорама.

Толубеев зябко поднял воротник летнего пальто. В купе было тесно от развороченных постелей и приготовленных чемоданов. Он мешковато приподнялся на носках, опустил окно. Ветерок растрепал его редкие седые волосы. Лицо Толубеева, полное лицо пожилого человека, оставалось хмурым и сосредоточенным.

Вагон замотало на стрелках, резко долетел гулкий беспорядочный перестук колес.

В набегающих окрестностях небольшого немецкого городка Василий Иванович узнавал множество знакомых мест, семнадцать лет назад запавших ему в память как ориентиры. Вот проплыла мимо высокая готическая башня, которую сослуживец Толубеева майор Семен Андреевич Савицкий назвал в свое время башней смерти: так много полегло у нее солдат, пока два орудия из дивизиона Толубеева не выдвинулись вперед и, пристрелявшись, не сняли с башни пулеметный расчет. А вон в том домике помещался КП артиллерийского полка, противник в конце концов нащупал его и не накрыл огнем только благодаря стремительному броску нашей пехоты… И знакомая башня, и дом, в котором когда-то находился КП полка, были давно отремонтированы, сейчас на них не заметно никаких следов войны.

Поезд замедлил ход, оживленные туристы, толкаясь чемоданами, сгрудились в коридоре.

— Василий, где мой сак? — послышался раздраженный голос жены.

Пробравшись, как посторонняя, через толчею знакомых людей, она заглянула в купе. Но Василий Иванович снова не ответил. Держась за полки и привстав, он сильно выглядывал в окно, ожидая, что вот сейчас должен показаться старинный дом с крутой черепичной крышей, — сначала небольшая площадь, а за ней… Но ни площади, ни запомнившейся крыши он не увидел: все загородил большой жилой дом, в несколько этажей, очень нарядный, но никак не подходивший к уютному облику маленького, давно состарившегося немецкого городка. Толубеев подумал, что, будь его воля, он запретил бы строить такие разудалые современные здания в старинных городах, чтобы они не портили стиля.

— Ах, извините, дорогая! — громко, нараспев сказала кому-то в коридоре жена и, отгораживаясь, с силой задвинула дверь.

Василий Иванович вздохнул и, словно захлопывая украдкой читаемую книгу, быстро поднял окно.

Семнадцать лет назад неожиданное наступление, поддержанное танковым ударом во фланг, заставило противника отступить из городка с такой поспешностью, что в первом же доме бойцы нашли скворчавшую сковородку с полусожженной картошкой.

Толубеев и Савицкий облюбовали для себя живописный домик с высокой черепичной крышей. В опрятном дворике на выложенной кирпичом дорожке валялась почерневшая от времени, расколотая черепица. Матово светились узкие, как бойницы, длинные окна. В глубине двора на замшелой разрушающейся стене ограды вились стебли какого-то растения с робкими листочками последней военной весны.

Домик казался нежилым, но когда люди, осматриваясь, вошли в комнаты, то наверху послышался неясный вздох, затем бормотание, и сержант Гузенко, рывком приготовив автомат, привычно бросился по лестнице длинными упругими прыжками.

В комнате наверху, сумрачной и тесной от обилия добротной мебели, ковров и гобеленов, офицеры увидели странную картину. У широкой, застланной ковром тахты, коленями на свеженатертом паркете стояли, вздев руки, величественная напуганная старуха в черном, молоденькая девушка в переднике и худенький белобрысый мальчишка, совсем ребенок. Сержант Гузенко, забыв о болтавшемся на шее автомате, изумленно возвышался над ними, как суровый демон мщения, в своих варварских сапожищах и сильно потрепанной форме, принесший сюда дикие запахи солдатских ночевок, дорог и боев.

В первую минуту Толубееву бросилась в глаза покорная тоненькая шея мальчишки с косицами запущенных волос; он старательно тянул вверх дрожащие ручонки ладошками вперед. Все трое обреченно не сводили глаз со страшной машинки на груди ворвавшегося русского солдата.

Гузенко наконец пришел в себя и снял с шеи автомат. Старуха, увидев это, помертвела и закатила глаза: «О, майн готт!» Мальчишка, задрожав, с предельным усердием вытянулся вверх, широкие рукава рубашки сползли, оголив худые уставшие ручонки. Гузенко с сожалением взглянул на едва живую старуху, проговорил: «Эх ты, майн готт!» — и хозяйственно поставил автомат в угол. Для него война была закончена.

Василий Иванович, сильно жалея, взял робко молившую ручонку мальчишки и испугался — так задрожал, затрепетал предсмертно ребенок.

— Да ну же… Чего ты? Глупый ты… Вставай, — попробовал заговорить Толубеев и даже легонько потянул мальчишку. — Семен Андреевич, как это по-ихнему?

Но первые же звуки русской речи еще больше напугали хозяев домика. Тогда Семен Андреевич Савицкий, рассердившись, заговорил со старухой по-немецки. Не поднимая глаз, она что-то отвечала, все еще стоя на коленях. Но постепенно осмысленность появлялась на ее когда-то красивом породистом лице. Она опустила руки. Савицкий резко приказал им подняться с колен: всем, всем, быстро!.. Они встали, изредка взглядывая на напугавшего их сержанта, на прислоненный в углу автомат.

Но Гузенко уже было не до них. Он самозабвенно принялся за хлопоты, носился по дому, старухи будто и не замечал, а за всем обращался только к девушке. Объяснялся он на каком-то немыслимом языке, изобретательно жестикулируя, но девушка довольно хорошо понимала этот на опыте проверенный солдатами язык победителей из другой страны. Она быстро освоилась, повеселела, неожиданно встретившись с Толубеевым в коридоре, опустила глаза и, взявшись пальчиками за концы передника, сделала не то игривый, не то почтительный книксен. Василий Иванович покраснел и поспешно козырнул, только потом сообразив, что был без фуражки. Кажется, девушка прыснула, едва он вышел на крыльцо…

Домик, как выяснил Савицкий, принадлежал немецкому барону, командиру подводной лодки на Северном море. Перед внезапным наступлением советских войск в доме барона помещался комендант, злой, охрипший от ругани и пьянки офицер, командовавший мальчишками из «гитлерюгенд». По словам разговорившейся хозяйки, это было уже не войско, а какой-то сброд, нисколько не похожий на те стальные дивизии, некогда проходившие через город на восточный фронт. Старуха поняла, что надежды на спасение, о котором с каждым днем все громче кричала пропаганда, нет, и решила остаться и умереть в своем доме. А в том, что ее с семьей расстреляют русские изверги, она не сомневалась.

Вечером в комнату, где усталые офицеры сидели за столом, приветливо вошла Лили, девушка в переднике. Привычно сделав коротенький изящный книксен, она с улыбкой заговорила с Савицким. Непонятные слова чужого языка звонко вылетали из ее лукавого фарфорового рта. Толубеев заинтересованно смотрел на нее. Девушка стояла, сунув под передник руки и слегка расставив легкие стройные ноги. Она вдруг умолкла и открыто, ожидая ответа именно от него, взглянула на Толубеева.

Савицкий, благодушно поглаживая полную шею, перекатил на товарища близорукие воловьи глаза:

— Василий Иванович, душа моя, тут вот… интересуются, понимаешь ли, не испечь ли нам с тобой пирожков. Как ты на это смотришь?

Девушка, чуть наклонив головку, смотрела на Толубеева прозрачными светлыми глазами. Чувствуя, что он сейчас обязательно покраснеет, Василий Иванович будто бы непринужденно перевел взгляд, но снова увидел ее тугие, облитые чулками ноги, увидел, как покачивается, кокетливо подворачиваясь на тоненьком каблучке, ее красивая игрушечная лодыжка.

— Так мне-то… — проговорил он, уловив, что девушка даже подалась вперед, стараясь догадаться, что он скажет. — Я ничего. Ты бы сам, Семен Андреевич, командовал.

Савицкий усмехнулся, но сказать ничего не успел, — по его усмешке, по смущенному лицу Толубеева девушка догадалась обо всем сама, просияла и, снова присев неуловимо быстро, выбежала из комнаты, часто постукивая каблучками.

Белой рыхлой рукой Савицкий потер себе под расстегнутым мундиром грудь и красноречиво закряхтел, избегая встретиться с товарищем взглядом. «Что ж, поздравляю тебя, Василий Иванович», — готово было сорваться у него. В другое время Толубеев обязательно отпустил бы ему какую-нибудь колкость, но сегодня его не трогали двусмысленные намеки сослуживца, — заглядевшись на дверь, в которую только что вышла Лили, запомнив мелькание щелкающих по паркету каблучков, он вдруг подумал, что войне, долгой, изнурительной, бесконечной, кажется, пришел все-таки конец.

Случилось это поздно ночью, в мае. За Савицким из штаба прилетел на мотоцикле взволнованный дежурный. Привычно вскочив и бросившись к одежде, Савицкий не сразу сообразил, что это за пальба гремит по всему городу. Стреляли отовсюду — беспорядочно, ликующе, восторженно. Дребезжали в окнах стекла. Потом Савицкий понял и обессиленно, с натянутой на руки гимнастеркой, не успев просунуть голову, опустился на кровать.

Где-то далеко, на окраине, раз за разом взмывали в небо разноцветные пучки ракет. Высокая готическая башня возникала из темноты, озаренная мертвенным светом. Блестели крыши, порой видны были воронки на развороченной площади.

В комнате наверху у раскрытого окна стояла Лили, и Толубеев при далеких вспышках ракет видел, как светились ее плечи. Едва началась стрельба, Лили подбежала к окну и с треском убрала тяжелую штору. Длинная автоматная очередь прогрохотала совсем близко. Это внизу, у калитки, безумствовал сержант Гузенко. Неодетый, белея рубахой, он яростно плясал на холодных камнях мостовой и палил, палил из автомата, — магазин за магазином… Лили молча смотрела, как неистово радуется Гузенко. Триумф победителей… Что должна была чувствовать она, девушка побежденной страны?

Василий Иванович тихо подошел и обнял тонкие похолодевшие плечи. Она отчаянно прильнула к нему, спрятала лицо. «Ну, ну», — только и произнес Толубеев, вяло наблюдая, как закатываются в черноту трескучие шрапнели ракет. Значит, так… Значит, скоро. Что ж, к тому и шло. Скоро дом: дочка нынче должна в первый класс пойти…

— Ах, черт возьми! — вдруг громко произнес Толубеев.

Беспомощным движением девушка медленно прошлась по его плечу, руке; прижалась еще доверчивей. Значит, понимала и она…

Ко всему, что у них произошло потом, Савицкий вначале отнесся как к чему-то само собой разумеющемуся. Не стало фронтов и передовых, позади остались голые обезображенные поля, спаленные деревни и перелески. После всего пережитого люди дорвались до того, ради чего умирали и от чего успели отвыкнуть. Натруженными в убийствах руками солдаты гладили белесые головенки чужих истощенных детишек, ротные котлы щедро отваливали побежденным войсковой приварок победителей. А главное — женщины еще совсем недавно ненавистной, проклятой страны вдруг увиделись в таком искусном, охочем к любви разнообразии, что устоять было невозможно, — слишком уж долга и жестока была война! И армия, лишь только миновала опасность, превратилась в огромный лагерь самых разнообразных людей, каждый со своими болезнями, вкусами и привычками.

Все, что было обезличено войной, запрятано, забыто, теперь поперло наружу.

Однако вскоре стал известен специальный приказ, строго-настрого запрещавший подобные отношения, и добряк Савицкий испугался за товарища. Он попытался было предостеречь его, но тщетно, а скоро и сам понял, что приказ этот своим появлением, непреклонным тоном своим лучше всего говорил о том, что на землю пришел мир.

Конец войны неожиданно напомнил, что все огромные армии существовали и существуют временно. Скоро веселые эшелоны радостно побегут на восток — к заждавшимся семьям, к забытым делам и заботам.

Толубеев изменил своей привычке писать одно письмо в неделю, за последнее время он отправил домой лишь несколько скупых открыток. Так было легче и проще — не надо ничего придумывать.

Наблюдая за ним, Семен Андреевич Савицкий скоро разглядел в отношениях своего сослуживца к случайной девушке нечто большее, чем долголетняя фронтовая тоска по мирной позабытой жизни. И все же он жалел его и считал своим долгом уберечь от неприятностей. И добрейший Семен Андреевич попробовал зайти с совершенно неожиданной стороны, сделав это, как он думал, со всей сохранившейся за войну деликатностью воспитанного человека.

— Ты бы, Василий Иванович, — сказал он как-то, чрезвычайно старательно разрезая на тарелке бифштекс, — обратил внимание, что за субъект стоял у них в доме. Я о коменданте говорю. Хамоватый, скажу тебе, был тип.

— Не пойму, — насторожился Толубеев, замерев с недонесенной до рта вилкой.

— Ну как же… Ведь надо полагать… Так ведь сам посуди… — и мягкотелый Савицкий договорил, досказал остальное сострадательным взглядом в сторону кухни, где хлопотливо щебетала Лили: дескать, комендант-то, сам понимаешь, лирики с ней не разводил.

— Ах, вот ты о чем! — проговорил Толубеев и медленно опустил вилку, отложил нож.

Трудней всего сейчас было взглянуть в добрые, сочувствующие глаза Савицкого. В конце концов он встал и отбросил салфетку. Момент для достойного ответа был упущен. Пусть добряк Семен Андреевич прав, все было так, как он намекает, но разве он не в силах догадаться, каких трудов стоит самому Толубееву не думать, не бередить… А, да что уж теперь!

С этого дня между ними установились холодные, очень вежливые служебные отношения.

А Лили, ничего не подозревая, беззаботно хозяйничала в домике, прислуживая и офицерам и нелюдимо замкнувшейся баронессе. Иногда она громко кричала из кухни во двор, звала Гузенко на помощь. Сержант, улыбаясь, вытирал руки и поднимался в дом…

О демобилизации Василий Иванович узнал поздно вечером в штабе, в конце дежурства. Он застегнул верхние крючки на мундире и вышел на улицу. Он старался держаться так, словно ничего не произошло, что все так и должно было быть.

В сумерках он пришел домой и постоял на крыльце. Еще в коридоре услыхал знакомый громкий голос, вошел. В зале, хорошо освещенном, за столом сидели Савицкий и старший лейтенант Норкин, пришедший в гости.

Толубеев уселся, вяло оглядел стол, про себя отметил какую-то броскую, ухарскую красоту Норкина. Цыганская кровь в нем, что ли?..

Норкин, компанейски сверкая очаровательной улыбкой, успевал хорошо, аппетитно есть и не умолкать. Слушая его, Толубеев понемногу отошел и повеселел. Откинулся на спинку, расстегнул ворот. Савицкий шепотом, чтобы не мешать рассказу, посоветовал снять китель.

— Н-ну, так вот, — говорил смуглолицый Норкин, сильно прожевывая и шевеля замасленными пальцами, — застолица еще сидит, все чин чином, а папашка уже ищет, уже высматривает — к кому бы, за что бы… Мамашка от него осторожно отсаживаться начинает. А тут — ага! — завелись в сторонке. Чья-то корова у кого-то стог подъела, а там чей-то деверь опояску спер, — папашке-то много ли надо? Туда! Слышим, он уж о топорище своем заводит. Топорище, заметьте, у него кто-то когда-то унес. Начинается! «Сват! — кричит кто-то. — Скажи, сват, кто это топоришше…» — «Врешь! — бомбит батя. — Врешь!» — «Я вру?» — «Врешь!» Хлысь! — первая плюха. Хрясь! — первый пиджак пополам. По-ошло-поехало!.. Во дворе папашка расходится как Еруслан. Шур-р в одну сторону — куча сухого кизяку раскатилась, шур-р в другую — сортир набок. И не подступишься. Кулачищи у него черт знает какие. Но тут папашка допускал всегда одну и ту же стратегическую оплошку. Мамашка его подводила. Подскочит, бывало, к нему, тоже пьяная, косматая, и запричитает: «Да Николай, да ты скажи, чего тебе надо!» — «А, сука меделянская!..» Хвать ее за волосы и под себя — ногами месить. Ар-ригинально! Ну, уж тут на него…

Постучав, вошла веселенькая Лили, тонко перехваченная передником. Норкин, умолкнув, сцепил над столом руки и подождал, пока она ссыпала в блюдо горячие шуршащие пирожки. Мрачные хмельные глаза его бесстыдно разглядывали девушку. Отсвет «иконостаса» падал на крепкие смуглые скулы. Он проводил Лили взглядом, вдруг подмигнул Толубееву и сильно потянул носом: «Ч-черт!» Крутя головой, выбрал пирожок, смачно закусил его и по-гурмански закрыл глаза.

Савицкий напомнил ему:

— Ты про отца-то…

— А, да, да, — неряшливо жуя, вспомнил Норкин. — Сейчас… — Доел, облизнул пальцы. — Фу, вот повезло тебе, Василь Иваныч… Дак, так вот. Папашку, как свяжут, под забор всегда откатывали, в холодок. Завалят его туда, а сами опять пить. По неделям, бывало, гуляли… Ну, известно, папашка поорет-поорет да и сомлеет. О нем, почитай-ка, под вечер только кто-нибудь вспомнит. Подойдут, потыкают, — проснется он. Глазищи как мясо — красные. «Ну чо, — говорят, — выпьешь, может?» — «Эй, несите там!..» А чтобы развязать — ни боже мой.

В коридоре протяжно и низко загудел полевой телефон.

— Сиди, Василий Иванович, — сказал Савицкий. — Я схожу.

— Кто бы?.. — недоуменно спросил Норкин, вскидывая горячую чубатую голову. — Который час?

Вернулся Савицкий, с удовольствием потирая руки. Он весь светился сдерживаемой радостью.

— Ну-с, дорогие товарищи…

Толубеев заметил в дверях напряженно замершую Лили и сделал Савицкому страшные глаза, — он-то сразу догадался, что за радостное известие сообщили по телефону. Семен Андреевич обернулся и сразу стушевался, воровато угас.

— Да, да… Чего же мы? Может, чайку? А?

Норкин силился что-нибудь понять. Он вглядывался то в одного, то в другого, но странная загадочность в стушевавшихся вдруг офицерах не прояснялась.

— А ну вас! — так ничего не поняв, брякнул он и, загремев стулом, встал из-за стола, высокий, статный, с сильной жилистой шеей. — Пойду. А то моя «гут морген» опять лопотать примется. Никак я не могу по-ихнему. Черт знает, хоть режь!

Его не удерживали. Позванивая «иконостасом», чуть подрагивая высокими молодцеватыми ногами, Норкин направился в прихожую, прямо неся красивую лихую голову. Крепкие ногти его с треском застегивали пуговицы новенького кителя.

В прихожей он щелкнул выключателем и зажмурился от яркого света. Толубеев вышел последним. Еще в дверях он увидел под вешалкой зверовато притаившегося мальчишку, того самого, что в первый день тянул ручонки ладошками вперед. Все эти дни он как-то ни разу не попался никому на глаза. Сейчас мальчишка, застигнутый врасплох, со страхом смотрел на высокого черного офицера, всего в орденах и медалях, недовольно дрыгавшего коленкой. Норкин, морщась, никак не мог ухватить крючки на воротнике.

Он так и не заметил бы мальчишку, но тот, едва Норкин потянулся за фуражкой, другой рукой закидывая чуб, вдруг сунулся вперед и, не поднимаясь с колен, принялся проворно вытирать ручонками щегольские офицерские сапоги. Норкин замер с фуражкой на отлете. С высоты своего гвардейского роста он взирал на суетившегося в ногах ребенка и ничего не понимал.

Раньше всех опомнился Савицкий. Он крепко взял мальчишку за плечи, поднял. Норкин, не надевая фуражки, отступил назад. Бледный Савицкий передал мальчишку Толубееву:

— Василий Иванович, возьми-ка его.

Неслышно появилась испуганная Лили и увела мальчишку.

Норкин наконец разобрался и решительно, рывком, надел фуражку. Тень от козырька упала на его мрачные горящие глаза.

— Гитлер, сволочь, — процедил он, сильно щуря глаза и выдвигая подбородок. — Вот почему ему места в земле не будет! Вот почему!

Задумавшись на мгновение, Норкин вдруг четко, ни на кого не глядя, козырнул и так же четко вышел.

На следующий день о демобилизации узнали все. Случившийся в штабе Норкин радостно огрел Толубеева по спине:

— Значит, что же? Через неделю к жинкам? Вот здорово!

Василий Иванович сдержался и вышел.

Дома, во дворе, Гузенко, сидя на корточках, что-то кипятил в котелке, поставив его на две стопочки собранной черепицы. Рядом с ним склонилась над котелком Лили. Гузенко что-то терпеливо втолковывал ей, жестикулируя. Лили старательно кивала головой. Увидев Толубеева, девушка засмущалась, вскочила и, ласточкой прочертив по двору, скрылась в доме.

Гузенко помешал в котелке, облизнул ложку и поднялся.

— Кулешу ее обучал, товарищ капитан. Пужаная, но толковая баба растет. Ей-богу!

Видя, что Толубеев молча идет в дом, крикнул:

— Там вам продукты выдали, товарищ капитан! Вам и товарищу майору. Я принял и положил в залу.

Лили, кажется, ни о чем не догадывалась. Василий Иванович хотел сказать ей еще вчера, но подумал и не сказал. Он вдруг представил себя на верхней полке в вагоне, одного среди веселого гама демобилизованных, и неожиданно сильно поцеловал шелковистую теплую руку Лили, поцеловал несколько раз от плеча до кисти…

Вечером, перед тем как отправиться на боковую, Семен Андреевич Савицкий, смущенно покашливая, задержал Толубеева:

— Василий Иванович, ты, кстати, что надумал делать с продуктами?

— А что? — насторожился заранее Толубеев, надменно выставляя подбородок.

— Видишь ли, — все более теряясь, сказал Савицкий и снял очки, — в случае чего ты мог бы рассчитывать и на мои.

Как всегда, основное он договорил глазами, доверчивыми, добрыми и бесконечно усталыми. Василий Иванович догадался и вспыхнул. Милый, чуткий Семен Андреевич! Он деликатно предлагал оставить продукты Лили.

Отчаянно краснея, Толубеев неумело приобнял друга за полную грузную спину:

— Спасибо!

— Да ну… Да чего ты… — Савицкий долго протирал несвежим платком очки. Надел. — А мы, я думаю, как-нибудь. Я ведь заказал билеты всем вместе. Думаю, ты не возражаешь?..

Оцепенение, охватившее Лили, испугало Толубеева. Он виновато лежал и ругал себя за то, что не сказал ей заранее. Конечно, она бы хоть подготовилась. А то так сразу. Это слишком оглушительно…

Толубеев не видел в темноте лица девушки. Он приподнялся и нежно, едва касаясь, провел пальцем по ее бровям. Она шевельнулась, слабо взяла его руку и положила себе на лицо. Притихла.

Он почувствовал теплоту слез и прижался лицом к ее щеке.

— Девочка… Не надо…

— Я… очень шибко… — тихо заговорила в темноте Лили, зарываясь лицом в его ладонь. — Нейн. Я… очень жалко… Нейн! Нейн!.. Я… о, майн готт! Ферштее?! — в отчаянии воскликнула она, тиская его руку.

Да, конечно, он хорошо все понимал. Еще бы… «Ах, черт возьми!»

Перед самым утром, когда в маленькой душной комнатке с узкими зашторенными окнами заметно посерело, Толубеев, надеясь как-то загладить свою вину, стал говорить медленно, отделяя слово от слова, что в Польше, кажется, до сих пор пускают поезда под откос. Он думал уравнять этим себя с ее горем, таким неожиданным: дескать, и мне еще может быть очень плохо, очень опасно.

Едва он заговорил, девушка приподнялась на локте и, не закрываясь, не стыдясь, напряженно следила за его губами, хмурила брови, пытаясь понять, догадаться. Тогда он повторил еще раз, медленней и проще, стараясь подобрать те слова, которым мог научить ее добряк Гузенко… Он не договорил, — так стремительно, так исступленно сжала она его руками.

— О, зи дюрфен нихт!.. (Они не посмеют!..)

Он закрыл глаза, загородился рукой. Черт побери, зачем все так?.. Зачем все это?.. Хотя чего уж теперь!.. Догадавшись, Лили долго гладила его руку, которой он закрылся, жалела, прижималась и что-то говорила по-своему, нисколько не заботясь, поймет ли он…

Поезд с демобилизованными уходил поздно вечером.

В прихожей Толубеева ждал мальчик. Когда офицер появился из зала, в фуражке, с чемоданом в руке, мальчик бесстрашно приблизился, взял своими теплыми лапками его руку и прижался лицом. Толубеев уронил чемодан и в растерянности положил ладонь на худенькую заросшую шею ребенка.

— Ну что ты, что ты… Ах ты, маленький малыш!..

Лили, одетая, бледная, очень постаревшая, подождала, потом сказала что-то; мальчик, не взглянув на офицера, вышел безропотно и тихо, с опущенной головой.

Толубеев взял чемодан.

Шел мелкий дождь, и Толубеев, широко шагая по мокрым камням мостовой, вдруг вспомнил давно слышанную примету, что уезжать в дождь к счастью, и выругался: какой только идиот придумал! Лили, зябко кутаясь, торопливо шла рядом.

На площади Толубеев остановился, поставил чемодан на сырые грязные камни. Вокзал был рядом, оттуда доносились громкие веселые голоса, играло несколько аккордеонов.

— Простимся здесь, — сказал он, протягивая руки.

Девушка недоуменно посмотрела ему в лицо.

— Вагон… — простодушно сказала она. — Зачем? Я очень…

— Нет, — Толубеев решительно и горько замотал головой. — Нет. Здесь. Туда нельзя.

— Нель-зя-а?.. — протянула Лили, словно запоминая. — Да… Я понимай.

Она не обиделась. И так же, как несколько минут назад мальчик, взяла его руку и прижалась лицом. Сыпал дождь. Толубеев гладил ее волосы, изредка зарываясь глубже, сжимал пальцы, чувствуя, как ей должно быть больно. Лили только крепче стискивала его руку.

— Ну, не надо, не надо… Девочка, перестань. Будешь печь пирожки и вспоминать меня. Да? Ну, Лили, ну, девочка… Ну, перестань…

Не отнимая лица от его руки, она отчаянно замотала головой, несколько раз жадно, изо всех сил поцеловала руку и, вдруг оттолкнув, побежала прочь. Толубеев шагнул было следом, хотел крикнуть и не крикнул.

Бегущие шаги Лили еще слышались некоторое время, потом все стихло. Ровно, расходясь совсем уж по-российски, шумел дождь.

Толубеев безучастно поднял чемодан и побрел к вокзалу.

Явился он последним.

Норкин увидел его, высунулся в окно вагона и замахал:

— Василий Иванович, что же вы? Сюда! Где же вы так долго?

Толубеев поднялся на ступеньку и, перед тем как войти в вагон, оглянулся. Лил дождь, бежали, пригнувшись, со свертками распоясанные солдаты, в соседнем вагоне заливались аккордеоны. Василий Иванович вошел в купе и бросил чемодан на полку. Савицкий поднял чемодан, положил куда следует и увел из купе Норкина, закрыв за собою дверь. Толубеев приник к окну и долго стоял с закрытыми глазами. Все, конец всему. Нет, не о войне, не о войне сейчас думал Толубеев. О ней как-то слишком уж быстро забылось. Лили конец, этому железному, а может, и справедливому приказу конец, не надо теперь будет таиться и задергивать в комнате шторы. Ах, черт возьми, еще и шторы эти!.. Даже до вагона нельзя…

Неожиданно вагон дернуло, громко ударились аккордеоны, а Толубееву только сейчас пришло в голову страшное слово: навсегда…

Вечером после обязательного маршрута у туристов оказалось несколько часов свободного времени. Толубеев предложил жене прогуляться по городу.

Они заперли номер, внизу Василий Иванович отдал ключ вежливому неразговорчивому портье.

Смеркалось. Голенастый мальчик в коротеньких штанишках пробежал мимо, катя перед собой яркий цветной обруч. Воспитанно проплыла стайка девочек в белых чулках до колен («Василий, посмотри, надо обязательно привезти такие же Таточке»). Ветхий старик с висячей трубкой во рту прошаркал, вежливо притронувшись к шляпе.

После знакомого поворота Толубеев увидел высокую черепичную крышу и пошел медленней. На крохотном балкончике стояла полная женщина и деловито вытряхивала не то скатерть, не то простыню. Василий Иванович сделал еще несколько шагов и остановился. До дома было далековато, он не мог как следует рассмотреть лицо женщины, — впрочем, как только что решил он, этого и не следовало делать.

Решил он это только сейчас, едва увидел на балконе женщину. А всю дорогу от дома и здесь, в Германии, Толубеев думал не переставая о той минуте, ради которой, признаться, и поехал: за поворотом покажется дом с черепичной крышей, он вбежит, задыхаясь от нетерпения, в знакомый дворик, увидит стену с вьющимся плющом, чистенькое крылечко, а может быть, и… Но нет, теперь уж не вбежишь. Куда там бегать, если сердце смотри что вытворяет!

Незаметно от жены Василий Иванович взялся за грудь. Ай-яй-яй, как оно там… Съездил, называется. Хорошенькая ему сегодня ночь предстоит. Но самое-то больное… Кто это сказал, что все проходит? И теперь попробуй не думать об этом, особенно по ночам, когда все тихо и ничто не мешает…

Женщина с балкона давно уж ушла в дом, а он все еще стоял, сутуля грузную спину. Шляпу он снял и держал в опущенной руке. Под балконом важно гуляли раскормленные голуби, вспархивали, подлетывали, лениво дрались из-за крошек.

— Василий, мне нравится эта архитектура! — громко произнесла жена.

Толубеев встряхнул головой, повернулся и, не надевая шляпы, пошел, невежливо оставив жену. Она изумилась, собралась было ядовито и грозно окликнуть его, но что-то показалось ей в поспешных и угрюмых шагах мужа, в его убегающей спине, — она промолчала, тревожно догнала его и, взглянув в лицо, смиренно и торопливо, чтобы не отстать, пошла рядом. И только в холле гостиницы, после того как неразговорчивый портье предупредительно протянул им ключ и они поднялись по ковровой лестнице наверх, она с заметным облегчением перевела дух и, успокаиваясь окончательно, сказала прежним тоном:

— Нет, Василий, ты положительно болен. Хочешь или не хочешь, а сегодня на ночь ты обязательно примешь лекарство.

ПЫЛЬ ДАЛЕКИХ ДОРОГ

В высоком строгом вестибюле журналиста остановил бородатый величественный швейцар.

— Мне Зиновия Яковлевича. Мы договорились встретиться.

— Ваша фамилия?

— Кравцов.

— Пройдите, пожалуйста.

Пошмыгивая с мороза, Борис Николаевич отошел в сторону и стал ждать. Через вестибюль, мелко стуча каблуками, прошла девушка в белом халате, с марлевой повязкой на лице. Она вела на поводках двух веселых собачек. Бородатый швейцар устало вздохнул и, утратив надменность, потащился к гардеробщице с вязаньем — поболтать.

Наверху, в широком проеме лестничного марша, показался Зиновий, Зяма, в халате, очках, белой шапочке. Швейцар, завидев его, вновь обрел величественную осанку.

— Старик, извини, меня задержали. Тебя пропустили? Я предупреждал.

— Ваше имя, Зиновий Яковлевич, обладает магической силой.

Прямой, сосредоточенный, руки в карманах халата, Зиновий окинул друга внимательным взглядом.

— В настроении? Прекрасно. Ну, генуг, как говорят, трепаться. Пошли.

В гардеробе им выдали свежий халат. Ловя на спине твердые тесемки, Борис Николаевич суетливо шагал за деловым, серьезным Зямой по бесконечному стерильному коридору.

— Арсенал медицинской науки, — негромко проговорил он, пряча за шуткой растерянность. Вчерашний обморок в редакции вызвал среди знакомых Бориса Николаевича переполох. Зиновий настоял, чтобы немедленно показаться какому-то светилу. С утра сегодня он договорился о приеме и позвонил.

— Здесь, — Зиновий остановился у матовой двери, вынул из карманов руки и почтительно постучал.

Светило оказалось крохотным старичком с голым розовым лицом. Весь в белом, он сидел в единственном кресле, а вокруг него, как спутники вокруг планеты, сновали Зиновий и сотрудники. В безграничной почтительности сотрудников угадывался державный авторитет розового старичка. Глаз его не было видно за большими стеклами очков. Иногда он задавал негромкий односложный вопрос, и сотрудники, обступившие раздетого журналиста, тихо, твердо докладывали. В этой нежилой, блистающей белизной и светом комнате, среди хрустящих сахарных халатов, терялась всякая уверенность в непоколебимости человеческого здоровья. Казалось, болезни, прижившиеся незаметно в организме, не в состоянии укрыться здесь от дотошных, опытных глаз.

Из всего, что при нем говорилось, Борис Николаевич ничего не понимал. Но вот розовый старичок задал вопрос о каких-то анализах. Сотрудники посмотрели на Зиновия, и журналист насторожился. Зиновий выдвинулся вперед, принялся объяснять. Нет, снова не понять, тарабарщина какая-то. Зашуршал халат, пухлая старческая ручка поднялась и царственно коснулась голого теплого тела. От прикосновения ледяных кончиков пальцев тело пошло пупырышками. Борис Николаевич с брезгливостью привычно здорового, тренированного человека обратил внимание, какой худой и бледной стала у него грудь с проступающими косточками, какой дряблой, нездоровой кожа на животе.

Наконец ему велели одеваться.

Сотрудники в халатах повернулись и стали ждать, что скажет немногословный человек с голым розовым лицом. Он молчал. Кое-как одевшись, Борис Николаевич подобрал с холодной кушетки халат и тоже посмотрел на старичка. Опять молчание, и Зиновий показал глазами, что ему следует выйти.

— Боря, — позвал Зиновий, высунувшись в коридор, — ты не убегай, я сейчас.

Теперь, без посторонних, в кабинете за матовой дверью наступил момент откровений.

— Модест Генрихович, — сдержанно попросил Зиновий, — только ради бога… Что-нибудь действительно серьезное?

Все затаились, ждали.

Хрустнул в тишине халат, розовая пухлая ручка медленно убрала с лица массивные очки. Зиновий увидел добрые беспомощные глаза царственного старичка. Заморгав, светило близоруко наклонило голову и стало шарить в карманах. Зиновий с готовностью придвинулся ближе.

— Не то слово: серьезное… — негромко, с укоризной проговорил старичок, удрученно протирая очки непостижимой белизны платочком. — Не то слово…

И все моргал белесыми незащищенными глазами. Без очков он казался доступней и обыденней всех, кто стоял вокруг. Зиновий, ожидая, боялся, когда светило протрет очки и снова водрузит их на привычное место…

— Ну, старик, заждался?

Борис Николаевич, не отвечая, кутался в шарф и разглядывал ворон на деревьях парка. Дул ветер, и галдевшие вороны, взмахивая крыльями, удерживались на голых мотающихся ветках.

— Идем, — сказал Зиновий. — Не мудрено и простудиться. Бр-р, как продувает!

— Ты не финти, не финти! — не выдержал Борис Николаевич. Он весь извелся, ожидая. — Говори прямо: что он сказал?

— Ты это о чем? — Зиновий приостановился. — Ах, это!.. Брось, старик, пустяки. Мы говорили совершенно о другом. Он же мой руководитель, и как раз защита на носу. Идем, чего мы стоим?

— Ты все-таки скажи: что? Он же что-то сказал! Я все равно не успокоюсь, покуда не узнаю. Так что говори лучше сразу.

— Да все хорошо, старик! Все в порядке. Просто… просто на свежем воздухе надо бывать побольше. Ну и… все такое. Понимаешь? Так сказать, простые радости бытия. А как-нибудь через недельку мы с тобой ему еще покажемся. Он чудный старикан и никогда не откажет.

Борис Николаевич скептически усмехнулся. В глубине души он сам уверен был, что ничего серьезного: так, обморок какой-то незнамо отчего, — но ритуал осмотра, вопросы и ответы на непонятном языке, неторопливое, придирчивое изучение его раздетого и впрямь казавшегося нездоровым тела — все это зародило подозрения: а вдруг Зиновий принесет недоброе известие? Припомнил, что и у матери все начиналось с обмороков… Теперь как будто пронесло, и, хоть верного Зиновия можно было заподозрить в обмане, Борис Николаевич не хотел больше сомневаться. «Почему обязательно обман? Я же всегда был здоровым человеком. Первый разряд по лыжам!» Но сразу успокоиться и просветлеть показалось ему стыдным: еще подумает Зиновий, что он боялся!.. Поэтому, как человек прямой, предпочитающий обману самую неприкрытую правду, Борис Николаевич брюзгливо проворчал:

— Что же ты тогда трещишь так много, если ничего страшного?

Зиновий снова принял подозрения друга чрезвычайно близко к сердцу.

— Старик, ты становишься ненормальным. Пойдем, слушай, я заодно уж покажу тебя и психиатру. Пойдем, пойдем! — и попытался завернуть его обратно.

— Да ну тебя! — с легким сердцем рассмеялся Борис Николаевич. — Просто мне нельзя сейчас болеть. И так хоть разорвись…

— Все-таки решил поехать на соревнования?

— Хотел поехать. Но ты же говоришь — через неделю надо снова показаться. А жаль. Работа пустяковая: отчеты на сто строчек. Хотелось подышать, на лыжах постоять. Тянет, брат, нас к увлечениям молодости.

— Ладно тебе, старец нашелся!

— А что? Все, как посмотришь, катится в одну-единственную сторону… — Упрятав подбородок в шарф, Борис Николаевич шел некоторое время молча. — Зям, только откровенно: вот что бы ты стал делать, если бы вдруг узнал, что у тебя болезнь, страшная, неизлечимая болезнь?

— Ну, старик… это вопрос сложный. Во-первых, смотри, что получается. Кто тебе даст гарантию, что ты действительно неизлечимо болен? Ну, кто? Такой приговор — это, знаешь ли… А во-вторых, сам этот термин: неизлечимость. Тут, Боря, все настолько относительно…

— Запел! Во-первых, во-вторых… А мама? Мне же тогда сразу сказали: все, никакой надежды. Да ты же сам и говорил! Сам же… Только она не знала ничего.

— Ну… там случай был особый. Совсем особый. Не хочется и говорить. Лимфосаркома — поганейшая штука, старик.

— Так, значит, все-таки бывает! А то заладил: во-первых, во-вторых… Как она мучилась, — подумать страшно! Наркотики, наркотики… Кромешный ад! И негуманно, кажется мне, медицина ваша смотрит на все эти дела. Заставлять человека так мучиться! Уж лучше сразу: раз — и все!

Зиновий, плотненький, солидный, с большим портфелем у ноги, хмуро загораживал воротником свое озябшее на ветру лицо.

— В таких вещах, старик, принято считаться с мнением самих больных.

— Иллюзия чудес! — скептически усмехнулся Борис Николаевич.

— А что? Пусть даже иллюзия, старик. На жизнь надо смотреть, как на чудо. Казалось бы, что такое человек? Так, кости, мясо, кровь. А ведь этот конгломерат не только передвигается в пространстве, но думает, чувствует, мечтает. Даже если просто дышит — просто дышит, старик! У кого на это поднимется рука?

— М-да… И все-таки смотреть и понимать, что это чудо мучается и существует на одних наркотиках…

— И все-таки существует, старик! Живое должно жить, пока живется.

— Афоризм!.. И все-таки я лично предпочел бы, чтобы во мне иллюзий не поддерживали. Честно! Если уж… случилось, — конечно, горько понимать и сознавать, но если уж случилось, так чтобы — сразу! Любым способом, но только сразу, без мучений!

— Любым способом… А ты знаешь, Боря, человеческое сердце — очень странный инструмент. По идее оно заведено лет на сто пятьдесят, на двести. Да, да, не фыркай, это доказано. Просто мы всю жизнь только и делаем, что сами его гробим. И все-таки остановить его не просто. О, не так-то просто, старик! Оно сражается до последнего. Это самолюбивый и упорный орган.

— Вот уж плевать-то на его самолюбие и упорство! Тут главное — решиться, одолеть эту чертову боязнь, поганенькую трусость. Собраться на какой-то миг…

— Глупости ты, старик, болтаешь, не хочется и слушать. У тебя что, в редакции не все в порядке?

— Э, что редакция?

— А с фельетоном с тем? Не кончилась волынка?

— Все будет хорошо. Не в этом дело… Ослаб я что-то, Зяма, похудел. Сегодня — там, у вас, — я на себя смотрел. Слушай: я это или не я? Куда все подевалось? И этот обморок вчера… Со мною что-то происходит, я это чувствую.

— Так это же естественно, Боря! Нездоровье, хотя и маломальское, оно всегда… ну, настраивает, что ли… Создает, так сказать. Вполне понятно и объяснимо.

— Все-таки интересно бы научиться заглядывать хоть чуточку вперед. Что человека ожидает? Один, глядишь, мучается, врачей изводит, а жить будет лет сто, не меньше. Другой хохочет, заливается, то ему надо, другое, везде не успевает, а жить осталось пшик.

— Философ! — усмехнулся Зиновий. — Ты лучше вот что скажи: ты куда сейчас — в редакцию, домой?

— Какое там домой!

— А лучше бы, старик, домой. Ляг, полежи…

— Почему ляг? Почему, слушай, домой? Зям, ты все-таки что-то скрываешь. А? Скрываешь ведь?

— Вот сумасшедший-то! Перестань ты, ради бога! Какой-то ненормальный… Да черт с тобой, иди ты в свою редакцию, если тебе так хочется! Ему как лучше советуешь, а он… Иди, иди, слушай, — топай! Мне тоже пора.

Рассердившись, Зиновий отвернулся и быстро зашагал прочь. Огромный, вечно набитый портфель привычно перетягивал его набок. Борис Николаевич стоял и смотрел, как он удаляется своей скособоченной торопливой пробежкой, ныряя шапкой в такт шагам.

— Зям, — позвал он неожиданно. Позвал негромко, но Зиновий сразу услышал и остановился. Стоял и ждал, что он подойдет и скажет. — Зям, только не обманывай меня, ладно? Да подожди ты со своими!.. Ты же знаешь, я уж насмотрелся. Мученья эти, — лучше не надо. Тамара, например, еще забыть не может. Так что, будь другом… если что — без всякого обмана. Хорошо?

Зиновий вздохнул, как человек, теряющий всякое терпение.

— Нет, старик, все-таки не я буду, если не покажу тебя психиатру. Силой поведу!

— …И вот еще. Тамара станет спрашивать, — скажи, что все нормально. А то она светилу твоему житья не даст.

— Как хочешь. Но в общем-то ты к ней несправедлив. Ты бы посмотрел, что с ней вчера творилось!

— А знаешь, это очень, очень странно! — перебил журналист товарища. — Слушай, откуда она узнала? Не ворон же ей в клюве принес!

Зиновий по-прежнему держался так, чтобы какое-нибудь неосторожное слово не вызвало подозрений больного.

— Н-ну, знаешь… Да просто позвонил кто-нибудь, и все! Подумаешь, шарада! Кроссворд!

— Нет, нет, никто не звонил. Я специально всех обошел. Не хватало еще, чтобы ее пугать!

— Ну, значит, по воздуху передалось! — начал сердиться Зяма. — Устраивает это тебя? Нашел о чем ломать башку! Ох и истерик же ты, Борька! Ну самый настоящий психопат!..

Отмахнув дверь, в отдел влетел секретарь редакции, маленький, прокуренный, с высоким голым лбом и воспаленными глазами. В руке у него развевался листок бумаги, — секретарь привык носиться по редакции стремительно и шумно.

— Все-таки пришел? — накинулся он на Бориса Николаевича, совсем не замечая испуганно умолкнувшей посетительницы. — А шеф сказал, что тебя весь день не будет.

— Да, Тамара звонила ему. Но чего мне, в самом деле, лежать, вылеживаться?

— Самочувствие как?

— На уровне вроде. — Борис Николаевич поправил под пиджаком теплый обношенный шарф и уютно поежился. Шарф приятно согревал грудь и шею.

— Морозит?

— Пустяки, пройдет.

— Сидел бы, слушай, дома. Как тебя Тамара выпустила?

— Надо было.

— Я что хотел спросить… — озабоченно мигая, секретарь старался вспомнить. — Да! Когда твои соревнования? Командировку-то с какого числа выписывать?

— Отменяется. Решил не ехать.

— Вот как? Ну… гляди сам. А то съездил бы. Шеф не возражает.

— Да нет. У меня тут… всякое. Дела.

Борис Николаевич, выглянув из-за секретаря, посмотрел, как там посетительница. Обернулся и секретарь с неприязнью, через плечо. При своем крошечном росте он великолепно умел взглянуть на постороннего сверху вниз. Женщина ответила ему робким, заискивающим взглядом. Секретаря в редакции побаивались.

— Не хватало еще, чтобы все посваливались… Кстати, можешь радоваться: завтра даем «По следам наших выступлений».

Это было главное, зачем он приходил в отдел.

Борис Николаевич оживился. Расследования по фельетону ждал не только он, ждала вся редакция.

— Вот, официально, — секретарь показал листок. — Засылаю в набор.

— С меня причитается, — очень довольный, пообещал Борис Николаевич. Ему хотелось самому прочесть, что там прислали, и своими глазами убедиться, как решительный карандаш секретаря коротенькой стрелкой отведет долгожданному материалу место на полосе завтрашнего номера. Однако его ждал прерванный разговор, и он с сожалением остался.

— Ну, Тамарке привет, — сказал секретарь и прикрыл за собою дверь.

Посетительница преданно взглядывала на фельетониста, ожидая разрешения продолжать. Борис Николаевич деловито придвинул бумагу, приготовил карандаш.

— Так, значит, вы сказали… — И тут же подумал, что это банально: изображать такого вот крайне заинтересованного, чуткого к чужой беде человека. Он ровным счетом ничего не помнил, что ему рассказывалось до прихода секретаря. Зря, незачем вообще было соглашаться на этот мелочный, бесцельный разговор. По каждой пустяковой жалобе фельетона не напишешь. В редакции имеется отдел писем, там жалобу зарегистрируют и пошлют куда следует: больше толку будет.

Как бы торопясь куда-то и боясь опоздать, Борис Николаевич с преувеличенной озабоченностью вздернул рукав, чтобы посмотреть на часы. Он поразился тому, насколько рука стала хилой, худой, растерявшей упругую плоть. Часы, свободно болтаясь, держались на косточках запястья. После вчерашнего обморока, а особенно сегодня, вернувшись от Зиновия, он только и делал, что с беспокойством рассматривал свои неизвестно когда исхудавшие руки. Он мрачно опустил рукав, так и не взглянув на часы.

Женщина проворно нагнулась и подняла с пола сумку.

— Я вам лучше документы покажу, — заторопилась она, догадавшись, что разговор сейчас оборвется. — Сами посудите: писал-писал, звал-звал, а как квартиру получил… Вот, — она порылась и достала какие-то бумажки. — Только вот первые я, как дура, повыбрасывала. Думала, человека встретила.

Делать нечего, пришлось принять бумажки в руки. Дергая одну за другой, Борис Николаевич без всякого интереса стал их просматривать.

— Гм… Это, как я понимаю, письма? — чуточку в нос проговорил он, кое-что прочитывая. — Я говорю, письма это? Вот то, что вы мне дали?

— Письма, письма, — поспешно подтвердила посетительница, подъезжая со стулом поближе. — И вот подпись его… Вот! Не отопрется. Зачем он тогда вызывал меня? Мы же все как следует решили. Как у людей. А теперь, как квартиру получил, — убирайся! Да кто я ему такая? Раз семья, значит, надо все пополам. Меня сам товарищ Бакушкин удостоверил, что за свои права…

— Подождите, подождите! Он вас что, из квартиры выселяет?

— Ну да! Мне, говорит, государство навстречу пошло, на меня и ордер. А товарищ Бакушкин…

— Ну, на это еще и суд есть! — проговорил Борис Николаевич, не слушая больше, и снова принялся перелистывать бумажки.

Посетительница затихла, замерла, потому что при малейшем движении под ней поскрипывал расшатанный редакционный стул.

Скоро Борис Николаевич увлеченно заиграл карандашиком. О руках было забыто. Заинтересованно сортируя письма, он одобрительно хмыкал и быстро делал какие-то пометки на полях, кое-что перечитывал и откладывал в сторону. В конце концов он выбрал самое пространное, написанное косым разборчивым почерком на большом листе из середины общей тетради.

— Муся… Так сказать, Мария… — Взгляд его, когда бывал он чем-то увлечен, слегка шалел. — Это, как я понимаю, адресовано вам?

Женщина зарделась и, подхватив стул, подъехала еще ближе.

— Этим-то он меня и заморочил, товарищ корреспондент. Муся да Муся… А я как дура набитая. Да вы дальше читайте, — там все написано.

— Да уж с вашего позволения, — опять немного в нос пробормотал Борис Николаевич, все больше увлекаясь тем, что узнавалось из прочитанного.

«…Я ищу любовной привязанности, — свободно разбирал он крупный деловой почерк и, не переставая, ловко вертел в пальцах карандаш, — ищу верности, чтобы не сделать ошибки и построить наш с тобой союз на прочной и безукоризненной основе.

Любовь — это вдохновение внутреннего величия человеческой сущности, все равно, влечет ли она за собой мудрые поступки или коварство и безумие. Притягательная сила половых влечений особо выделяется природой, непорочность которой у человека защищается девственным барьером. Он оберегается всегда искренней любовью и является идеалом ее непорочной чистоты, обуславливающей крепкую семейную ячейку и здоровое потомство, которым во все периоды культурной жизни и цивилизации озабочены силы прогресса и разума».

— «Прогресса и разума»… — машинально повторил Борис Николаевич, задумчиво щурясь и потирая глаза. А ведь едва не сплавил в отдел писем!

Были еще стихи, много стихов, но прочитать их Борис Николаевич решил потом, когда останется один.

— Занятно… Он у вас что, студент?

— Какое там! — Посетительница становилась все оживленней. — Козел старый, на пенсии. Но здоровый — до ста лет ни черта не сделается!

— Ах, вот даже как!

Озноб, донимавший с самого утра, незаметно прошел, и Борис Николаевич все чаще и нетерпеливей ослаблял на шее ненужный, только мешающий теперь шарф.

— Давайте сделаем так, — предложил он, постукивая карандашом по письму. — Мне, как это уж положено, необходимо увидеться и с… этим… ну, с вашим… с супругом или как он… Кем он приходится-то вам?

Вышло у него неожиданно грубо, оскорбительно, и он смешался, покраснел. Однако посетительница совсем не заметила бестактности журналиста. Насторожило ее другое.

— А без этого нельзя? — быстро спросила она. — Он же про меня всякие глупости начнет болтать. Я знаю.

— Ничего, ничего, — успокоил ее Борис Николаевич, довольный тем, что неприятная заминка миновала. — Письма я пока у себя оставлю. Хорошо?

— И стихи?

— Конечно! Не бойтесь, все останется в сохранности.

Она подумала и поднялась.

— Его прислать или какую повестку напишете?

— Да какую же повестку? Просто пусть зайдет. В любое время.

Только теперь, когда посетительница встала, Борис Николаевич разглядел, что она еще совсем молода — не больше двадцати пяти, двадцати шести. Взрослой ее делало большое, сильное тело.

В дверях она столкнулась с секретарем редакции, и тот, тоже удивленный такой могучей статью, поспешно отступил с дороги, — низенький, забегавшийся, с голым озабоченным лбом. Под мышкой он держал тоненькую папочку. Женщина, минуя его, крепко задела бедром задрожавшую половинку двери.

— Извиняюсь! — она смутилась и заторопилась скрыться.

Секретарь некоторое время мигал и прислушивался к ее торопливым шагам в коридоре, затем остановил рукой дрожавшую половинку двери.

— Выращивают же где-то… Чего она?

— Да так. Интересный один материал намечается.

— Когда сдашь?

— Ну, так уж и сразу. Быстрый какой! — разговаривая, Борис Николаевич наводил на столе кое-какой порядок.

— Ожил? — усмехнулся секретарь, заметив размотанный шарф и груду бумаг на столе.

Встретившись глазами, они хорошо поняли друг друга.

— Ладно тебе, — добродушно проговорил Борис Николаевич, стаскивая с шеи надоевший шарф. — Она еще придет, я позову тебя. Примешь участие в разговоре. Только с глазами научись управляться. Подрываешь авторитет печатного органа.

— Пошляк, — притворно вздохнул секретарь и с деловым видом направился к столу, на ходу развязывая папочку.

В подъезде было темно и настыло. Борис Николаевич, осторожно поднимаясь по ступенькам, мурлыкал под нос: «Вот и Том, есть у Тома дом…» Темнота густела, на втором этаже за закрытой дверью тоненько плакал ребенок.

На своей площадке Борис Николаевич долго не мог попасть ключом в скважину.

Из кухни, едва он вступил в квартиру, раздался звонкий голос жены:

— Кто там?

Он промолчал, отряхивая от снега шапку.

В квартире сильно и вкусно пахло. Морщась от удовольствия, Борис Николаевич стал раздеваться. Поздние возвращения вошли у него в привычку, и в них, как оказалось, была своя прелесть. Вчера, когда его увезли из редакции на «скорой помощи» и не хотели отпускать домой, он представил мучительный вечер в переполненной больничной палате, а то и в коридоре на случайной коечке и с тоской подумал о тихой, покойной квартире. Ему удалось уговорить дежурного врача и получить разрешение позвонить по телефону. Авторитет Зиновия сработал моментально: его не только отпустили, но и отвезли домой на машине с красным крестом.

Из кухни выглянула и вышла Тамара в переднике, в руках очищенная луковица и нож.

— Ты один? Я думала, вы с Зямкой. Что это у тебя?

— Том, — тихо ликуя, позвал Борис Николаевич и поманил рукой, — сбылась мечта идиота. Ты знаешь, сколько я угрохал вот за эту книженцию?

Тамара положила на кухне нож и луковицу и вернулась, вытирая руки о передник.

— Интересно…

— Гляди! — он содрал газету и залюбовался покупкой. — Библия. Сорок рублей. С иллюстрациями Доре.

— Однако и книженция! — Она без особого воодушевления приняла в руки книгу. — Но где ты раздобыл столько денег?

— Пал в ноги секретарю. Он ко мне что-то вообще благоволит последнее время. Тебе, кстати, от него привет… Но ты посмотри, полистай! Правда, здорово? Я давно хотел купить. А сегодня позвонил в букинистический, говорят: «Приезжайте». Нет, ты все-таки глянь на иллюстрации!

— Ну, я вижу, ты в настроении? — сказала Тамара, возвращая книгу. — Как тебе работалось?

— Представь себе, ничего. Совсем даже ничего.

— Борька, как ты меня вчера напугал! До сих пор не могу… Ты звонил Зямке?

— Зямке? Да н-нет… А что? Вернее, зачем?

— Покажись ему, Боря. Ну что тебе стоит? Он же понимает. Пусть послушает, посмотрит.

— Началось! Покажись, пусть посмотрит… Много он понимает, твой Зямка. Лапоть!

— Ну, не он, так у него кто-то есть. Какой-то профессор, член-корреспондент. Хочешь, я сама ему позвоню? Я почти договорилась с ним.

— Брось, Том. Пробираться к каким-то там светилам… Давай подождем хоть недельку. Да и чего ты вбила себе в голову? Я здоров как бык.

— Это для меня, Боря. Слышишь? Ну, не светилу, так хоть Софье Эдуардовне. Ведь милая старушка и к нам хорошо относится. Прошу тебя!

— Ну, хорошо, хорошо — уговорила. Пойдем к твоей Софье Эдуардовне. Хотя она, кажется, уже и нюх потеряла. Прекрасная консультация! «Покойник плясал на столе…» Но почему ты меня сегодня в коридоре держишь? У тебя там кто-нибудь есть? Кто-нибудь спрятался? А? Признавайся, подлая, кого ты от меня там прячешь?

Тамара рассмеялась:

— Как я рада, что у тебя все хорошо. Пойдем, у меня сегодня такие голубцы — язык проглотишь!.. А что, кстати, с твоим фельетоном? Не кончилась еще проверка?

— Представь себе, кончилась. В завтрашний номер идет «По следам наших выступлений». Сам читал.

— Вот видишь! А ты волновался. Я сразу была уверена.

— Ах, Том, Том, если б молодость знала, если б старость могла!

В совершенно отличном настроении Борис Николаевич отстегнул запонки, бросил через плечо полотенце и, бодро закатывая рукава, направился в ванную. На пороге остановился.

— Знаешь, шли мы сегодня, и я почему-то вспомнил… Помнишь, на последнем курсе мы бежали эстафету четыре по десять? Как я шел! Лыжни не чуял. А сегодня тащимся с Зямкой через парк, вороны мотаются, а меня уж и шарф не греет. А главное, колени… представь, в коленках моих какая-то мерзкая, противная дрожь.

— Значит, ты все-таки виделся с Зямкой? — спросила Тамара, хлопотливо звякая крышками от кастрюль.

— Да так, знаешь… Случайно. Слушай, Том, ты никогда не пробовала смотреть руку на свет?

— На какой свет? — Тамаре было не до разговоров, некогда поднять головы. Хозяйничая на кухне, она что-то прихватывала, переставляла, иногда, замахав обожженным пальцем, совала его в рот.

— Ну… на какой? На обыкновенный. — Он щелкнул в ванной выключателем и, как бы заслонившись от яркого света, стал разглядывать собственную ладонь. — Рентген. Настоящий рентген. Гениально и просто. Сегодняшнее мое открытие.

Ему казалось, что ладонь просвечивает насквозь, — различаются худые, слабые косточки, утолщения суставов, вокруг розовато светится плоть.

— Ах ты наказание мое! — запричитала на кухне Тамара. — Все руки спалила.

— Ума не приложу, — рассуждал Борис Николаевич, шевеля длинными некрасивыми пальцами. — Куда все мое мясо подевалось? У меня же рука была, ручища! Я на одной руке подтянуться мог.

— Все понятно: похудел, — ответила Тамара, проворно вытирая стол и выставляя чистую посуду. — Ты же сам себя съедаешь. С фельетоном этим… Разве можно так изводиться?

— Зато сегодня — блеск! — снова оживился Борис Николаевич, высовываясь из ванной. — Сегодня мне выложили такие любовные послания — закачаешься! Тебе таких век не получить, это я тебе точно говорю. Язык, стиль, сила, так сказать, чуйств — ничего и прибавлять не надо. Опубликуй как есть — газету из рук будут рвать. А стихи! Ты бы почитала стихи! Трупом ляжешь!

— Вот, вот, — подхватила Тамара, — что и требовалось доказать. Опять начнутся проверки, жалобы, опровержения. Не лезь ты хоть в семейные-то дела. В них сам черт ногу сломит. Как они собачатся, так и помирятся без тебя. А так тебе никакого здоровья не хватит.

— Ну, жиру мне все равно не накопить. А отказываться было грешно. Там можно интересно порассуждать.

— А еще спрашиваешь: где мясо? Мясо, к твоему сведению, бывает у спокойных, уравновешенных людей. Ты что, сначала купаться будешь или подавать на стол?

— Какое там купаться?! — вскричал Борис Николаевич, протопал в ванную и сильно пустил воду на руки, — Жрать сначала, лопать. Где твои голубцы? Подать мне эти голубцы! Я голоден, черт побери!

«Брачное соглашение

Мы, Кухаренко Егор Петрович и Чекмарева Мария Епифановна, вступая в законный брак семейной жизни, заключили настоящее соглашение в нижеследующем:

Несмотря на возрастную разницу в годах, обязуемся уважать, ценить и заботиться друг о друге пожизненно, соблюдая все принципы морально стойкого общежития и целомудрия.

Примечания: травмированное войнами здоровье «мужа» мне, «жене», досконально известно, и я обязуюсь благотворно импонировать последнему с полным культурным уходом и наблюдением.

Собственноручные подписи, учиненные в моем присутствии,

удостоверяю.

Начальник ЖЭК РЖУ С. Бакушкин».

— М-да… Серьезный документик, — Борис Николаевич так и эдак удрученно разглядывал скрепленную печатью бумагу.

— Ну вот. А вы за карандаш хватаетесь, — снова загудел обиженный посетитель, громадный бритоголовый мужчина. — Тут разобраться сначала надо. А за карандаш… Кто, спрашивается, гонит ее? Кто выгоняет? Если ты жена, так живи как положено. Вот и документ налицо. Этот же самый Бакушкин и подписывал. А теперь… Ну, да и на него имеется управа. Найдем! А то что же получается: квартиру дождалась, прописалась и — делиться давай! Это тунеядство, товарищ корреспондент, обман. И я до кого хочешь дойду!

Он сидел, плотно упираясь в расставленные колени. Дрожал и наливался кровью рассерженный старческий подгрудок. Толстым пальцем пенсионер то и дело оттягивал душивший воротничок. В прокуренном редакционном помещении возвышалась его крепкая свежеобритая голова. Острый запах одеколона перешибал застарелую табачную вонь. Борис Николаевич морщился. Он сегодня с самого утра чувствовал себя скверно. Утром Тамара не хотела выпускать его из дома, но позвонил секретарь редакции и упросил, чтобы Борис Николаевич пришел хоть на полчасика. Настырный посетитель, «этот чертов Ромео», как назвал его секретарь, оказывается, заявился в редакцию чуть свет и разыскивал фельетониста.

— Ты что, договаривался с ним встретиться? — допытывался секретарь.

— Он где сейчас в редакции? — спросил Борис Николаевич, вяло спуская с дивана ноги.

— С утра сидит, ну его к черту. В обком грозится… Приходи, слушай, сделай одолжение. Он мне номер сорвет.

Громогласный гвардейского роста старикан явился в редакцию с толстой кожаной папкой. Измученный секретарь, у которого остановились все дела, с радостью сбыл его с рук. Борис Николаевич, незаметно приглядываясь, повел посетителя к себе.

Болезненный ли вид журналиста, постоянно кутающегося в шарф, раздражал благоухающего пенсионера, или просто обеспокоило его посещение редакции сожительницей, но только с самого начала возмущенный старикан попер на голос. Борис Николаевич не переставал морщиться. «А ну их, и с любовью ихней! — раскаивался он, щупая виски. — Сплавить надо было все-таки в отдел писем».

— Только ведь… как бы вам сказать… — деликатничал он, держа перед собой «Брачное соглашение». — Документ этот, разобраться если, в данном случае не может иметь никакой юридической силы. То есть приобщить его… учесть, так сказать, в общем раскладе можно, но ведь вы возлагаете на него, как я понимаю…

Монументально восседая на жидком редакционном стуле, Кухаренко с усилием вслушивался в сбивчивую, утекающую речь журналиста и ничего не мог уразуметь. Он даже головой потряс и понадежнее расставил ноги. Обилие слов отскакивало от его блистающего лба, он не понимал, куда клонит этот бледный, мерзнущий даже в невыносимо душной, прокуренной комнате человек.

— То есть как это — никакой? А подпись? А печать? Мы по всей форме сходились. Я, конечно, понимаю, не дурак, что для суда или там приговора… Но ведь я не в суд пришел. Пускай общественность посмотрит.

Взор его был ясен, напорист и тверд. Борис Николаевич, нервно поправляя на шее шарф, отводил страдающие глаза.

— Так ведь и общественность… По-моему, в таких случаях основным предметом, что ли… не документом, нет!.. а предметом, на котором строятся человеческие отношения, должна быть любовь. Все-таки любовь! Мне так кажется… А как раз любви-то, как можно догадываться, нет и, надо полагать, не было. Я так нахожу…

Не только сила убеждения, чтобы возражать пенсионеру, но даже сами слова давались сегодня с трудом.

— Это вы ее наслушались? — возмущенно отрубил Кухаренко, багровея еще больше и с остервенением запуская палец за воротничок. — Как это так — не было? Значит, что я — силком, выходит? Вы, знаете, не того… Вот, если вам всего мало, — читайте! — Он проворно достал из папки и положил на стол хорошо разглаженный листочек с потертыми местами на сгибах. — Что же я, так зря бы и пошел по организациям? Слава богу, не дурак еще!

И все ворочал головой, высвобождая полнокровную, дородную шею.

Первым делом Борис Николаевич посмотрел, нет ли и на листочке казенной печати.

— Что, тоже письмо? — спросил он.

— Почему тоже? — не понял старикан, складывая свою увесистую папку. — Просто письмо. Да вы читайте, читайте!

Письмо было от Муси.

«…Весна у нас на Кубани вступает в свои права: тепло, сухо, птички поют, насекомые выползают на поверхность греться. Фото Ваше у меня на видном месте в альбоме, на которое я очень часто смотрю. Мне многие говорили, что у меня каменное сердце, но оказалось, что для моего каменного сердца Егор Петрович сумели подобрать алмазное стеклышко…»

Борис Николаевич вздохнул и утомленно потер переносицу. Глаза его еще скользили по корявым торопливым строчкам разглаженного и отлежавшегося в папке письма, но он ничего не видел и не понимал, — перестал понимать. Ему не хотелось ни вникать в это сутяжничанье обозленных друг на друга людей, ни тем более разбираться, на чьей же стороне окажется в конце концов какая-то ничтожная доля правоты. В нем поднималось раздражение и все большая неприязнь к сегодняшнему нахрапистому посетителю, — именно настойчивость его и неумолимость, ясные непреклонные глаза выводили журналиста из себя. Чувства эти настолько вдруг овладели им, что Борис Николаевич, сдерживаясь, зажмурился, стиснул зубы и едва не простонал, принявшись быстро-быстро поглаживать пальцами ноющие виски. Так, с закрытыми глазами, он просидел с минуту, если не более, соображая в то же время, что сказать, как вообще избавиться от всей этой недоброй суеты чего-то добивающихся людишек, которым не хватало постоянной обремененности большими чувствами и тревогами. А ведь могло и так быть, да так, наверное, и было, что где-то усталый, измученный хирург золотые руки заканчивал на живом раскрытом сердце ювелирный шов или на далекой наблюдаемой планете, погасив турбины, садилась мягко станция с Земли, а в этот миг управдом товарищ Бакушкин, любовно подышав на казенную печать, деловито скреплял вот этот, с позволения сказать…

Но что-то следовало говорить, и Борис Николаевич взял себя в руки.

— Ну? — тотчас оживился посетитель, наблюдавший за журналистом. — Что теперь скажете? Не любила?

— Знаете что, — предложил Борис Николаевич, — вы мне оставьте все это. Я еще почитаю, подумаю. А то я сегодня что-то… не того, — и растопыренными пальцами он повертел у себя возле головы.

Кухаренко помедлил, потом с неохотой согласился.

— Понимаю, — произнес он и, не настаивая больше, засобирался. — Но это все скоро выйдет? В газете-то напишется?

— Ну, знаете, — возмутился Борис Николаевич, — у нас так быстро не делается!

— А то смотрите… я, если что, могу и посодействовать. Куда сходить, написать.

— Нет, нет. Никакого содействия не требуется. Не нужно.

Пенсионер окинул журналиста взглядом, словно определяя его способность и пробивную силу.

— Смотрите сами, товарищ корреспондент. Подождем… Но только я вам со всей документации лучше копии сниму. У меня же не только это. Тут, если начать разбираться… А вы поправляйтесь. В таких делах здоровье прежде всего.

«Ну, слава богу», — вздохнул Борис Николаевич, и раздражение его пошло на убыль.

Развалив на коленях добротную папку, Кухаренко вкладывал и никак не мог вложить на свои места предусмотрительно сберегаемые бумажки. Борис Николаевич обратил внимание, что папка пенсионера полным-полна каких-то разнокалиберных листочков. «Ну, подобрал старик алмазное стеклышко».

— Таких наказывать надо, к порядку призывать, — сердился и ворчал пенсионер, стараясь уложить листочки, На коленях у него лежал уже целый ворох потревоженных бумаг.

Встав из-за стола, чтобы помочь ему, Борис Николаевич спросил:

— Она у вас кто по специальности-то?

Вдвоем они управились скорее. Кухаренко захлопнул папку и поднялся — высоко вознесся над журналистом благоухающей обритой головой.

— Какая ее специальность, товарищ корреспондент! На маникюршу учится. — Он снисходительно рассмеялся, махнул рукой и утер в морщинистом глазу слезинку. Напористость его пропала, он расположился поговорить откровенно, не по-казенному, а как мужчина с мужчиной.

— Так заходите, буду ждать, — тотчас предупредил это намерение Борис Николаевич, и его сухая горячая рука утонула в прохладной толстой ладони пенсионера. «Штангой, черт, или борьбой занимался!» — определил он, по привычке отличая здоровых, тренированных людей.

— Болеть, как я вижу, не приходилось? — спросил он, провожая посетителя к двери. Громадный Кухаренко двигался, как шкаф. Вопрос журналиста доставил ему удовольствие.

— Да не припомню вроде, — скромненько поежился старикан, и Борис Николаевич, утомленный постоянными головными болями и слабостью, представил себе, какая, должно быть, у этого пенсионера красная гулкая гортань, исправные печень и кишечник.

— Морж, наверное? — спросил он, живо наставляя палец.

— Что такое? — насторожился старикан.

— Ну… в проруби купаетесь или снегом?

— А-а! Это точно, — подтвердил Кухаренко. — Два раза. Утром и вечером, как на молитву. У нас там снег замечательный. Вот так гребанешь и… — он ощерился, закряхтел, показывая, как растираются колючим чистым снегом здоровенные грудь и бока.

— Чудесное дело! — загорелся Борис Николаевич. — За городом живете? Я уж, кажется, веки вечные не был за городом. Забыл, как и лес пахнет.

— Так что же? — добродушно гудел сверху посетитель. — Вот налажу я свои отношения и — милости прошу. У нас там снегу или воздуху этого хоть, извините, задницей ешь. Буду рад. Еще раз извините за выражение. Человек простой.

Зазвонил телефон, и Борис Николаевич быстро повернулся к столу. Старикан неумело поклонился и разлаписто зашагал из кабинета. Только теперь, глядя ему в спину, можно было заметить, что, несмотря на завидно сохранившееся здоровье, он все же поддается возрасту. В грузной походке уже угадывалось ковыляние, мотались сзади дорогие просторные брюки.

Борис Николаевич узнал в трубке голос жены.

— Борька, ты не забыл?.. Как о чем? Здравствуйте, я ваша тетя! О Софье Эдуардовне. Мы же вчера договорились. Я ей только что звонила, она ждет.

— Том, — взмолился Борис Николаевич, — может, как-нибудь потом? Вот видишь, я уже стихами шпарю: «Том — потом…»

— Борька, перестань! Нет, нет, не хочу и слушать. Да и Софья Эдуардовна ждет, имей совесть. Это займет минут сорок, не больше. Ты слушаешь?.. Алло!

— Слушаю, слушаю, мучительница! От тебя же не отвяжешься, невыносимый человек. Ну хорошо, не кипятись. Иду. Ты где, откуда звонишь?..

Осмотр на этот раз был тоже дотошный, и Борис Николаевич покорно ложился, вставал, дышал и замирал, сгибал и разводил руками, приседал. Софья Эдуардовна не признавала стетоскопа и прикладывалась к голой спине больного теплым мягким ухом и щекой. «Дышите… А теперь замрите, голубчик». Было в этом что-то старинное, да и сам вид седой дородной Софьи Эдуардовны с выразительным львиным лицом, с которого поминутно падало и повисало на шнурочке крохотное прозрачное пенсне, — все говорило о временах минувших и невозвратных, когда болезни были не так многочисленны и замысловаты, а лечение их поддавалось совсем простым, почти домашним средствам.

Раздетый Борис Николаевич снова видел свое тело, разглядывал, пробовал напрягать мышцы и поражался неведомо когда наступившей худобе и слабости. Он стал замечать, что постоянно чувствует свое сердце. Оно не болело, нет, но ощущалось все время, билось мелко, горячо и напряженно, будто убавившийся вес, исчезнувшая сила мышц навалили на него дополнительную нагрузку и оно, не отказываясь, как старый добрый товарищ, выполняло свой долг до конца.

Разрешив одеваться и принимаясь выписывать рецепты, Софья Эдуардовна вдруг попросила обождать и с озабоченным лицом снова приникла ухом к груди. Видно, в самом деле что-то замечалось за сердчишком, подумал Борис Николаевич. А в остальном вся процедура осмотра лишь позабавила его, и он больше всего остался доволен тем, что угодил жене. После того как его крутили и вертели на все лады в институте у Зиновия, услышать здесь что-либо толковое было бы просто смешно. Он и к наставлениям величественной Софьи Эдуардовны отнесся вполуха: слушал, кивал и соглашался, а сам думал о том, что неделю еще надо подождать, а потом опять к Зиновию и, если все окажется в порядке, надо будет в первое же воскресенье, в первый же свободный свежий день — в лес, на лыжню, на снег, подкормить, подправить издерганный, уставший организм. Ну их, всякие дела, им конца-края не будет, надо когда-то и собой заняться…

В отличие от него, Тамара выслушала все, что говорилось, необыкновенно внимательно, а кое-что записала. Одетый, настроенный хорошо, Борис Николаевич стоял у двери и, натягивая перчатки, прислушивался к прощальному разговору женщин. По словам Софьи Эдуардовны, чтобы обмороки не повторялись, следовало пока соблюдать одно: покой и покой.

— Может, читать хоть разрешите? — улыбнулся Борис Николаевич.

Тон журналиста показался Софье Эдуардовне обидным, однако, пока она ловила и снова водружала на место легкие стеклышки пенсне, он поспешил откланяться.

— Том, я подожду тебя на улице.

У женщин оставались еще какие-то свои секреты.

Тамару он дождался не скоро.

— Вы что там, самоварничали? — спросил продрогший Борис Николаевич, приплясывая на снегу и хлопая себя по плечам.

— Слушай, Борька, что у тебя за идиотские насмешечки? — накинулась на него жена. — Ты вел себя возмутительно. К Зямке он не хочет, к светилу ему неудобно, я договариваюсь… Видали его — он одолжение сделал! Мне просто стыдно перед Софьей Эдуардовной.

Борис Николаевич приобнял ее за плечи.

— Тебе хватило сумки для рецептов?

— Слушай, оставь эту идиотскую манеру! Нашел над чем шутки шутить!

— О-о, да мы сегодня в гневе! Ну, Том, вам тогда сюда, а мне сюда. До вечера.

— Какое еще — до вечера? А ну стой! Видали его? Никаких до вечера. Мы идем вместе. Да, да, не делай удивленных глаз. Ты что, не слышал? Покой. Вот и пошли.

— Том, ты прекращай наконец свой китайский произвол. Я на работе, пойми ты! Мне некогда вылеживаться. Меня люди ждут.

— Ничего не случится, полежишь. Если надо, с шефом я сама поговорю. И с секретарем тоже. Пошли, нечего стоять.

— Ну, слушай… Мы что, ругаться будем? — Он сердито вырвал руку и отступил на шаг, на полтора.

Они долго смотрели друг другу в глаза: он — возмущенно, она — терпеливо и, как ему показалось, скорбно.

— Понимать же надо, Том…

— Глупый ты, — сказала она с мягким упреком. — Забыл, как мы намучились с мамой? Вот тебе и ладно. Для меня лично хватит. Вот, по горло, на всю жизнь! Взрослый человек, а ведешь себя… Пойдем, хватит базар устраивать.

— Диктатура! — проворчал Борис Николаевич, но все же подчинился и пошел.

Предписание Софьи Эдуардовны оказалось как нельзя кстати. Если первый день безделья дался с усилием, то уже на следующее утро, проводив жену на работу, Борис Николаевич испытал заметное облегчение, которому искренне удивился: ему хотелось одиночества, и никогда раньше он не подозревал, что даже самый близкий человек может иногда мешать жить так, как хотелось бы. Оказывается, он не привык к своей квартире днем, совсем не ценил одиночества, не знал того удивительного состояния, когда приятны пустота и тишина вокруг, приятна полнейшая изолированность, обеспеченная толстыми стенами и крепкими дверьми. Днем в доме вообще становилось малолюдно.

Часто звонила с работы жена, звонил Зиновий, измученный ожиданием защиты диссертации.

— Старик, я кончаюсь! — жаловался он. — На ночь съедаю по мешку снотворного. Жую, как овес… Надо хоть увидеться, потрепаться.

Позвонил однажды секретарь редакции и долго болтал о том о сем, пока не сказал главного: оказывается, больше всех печется о заболевшем журналисте старик Кухаренко, могучий пенсионер. Первые дни он терпеливо наведывался в редакцию и так же скромно уходил, унося под мышкой свою внушительную папку, а вчера не выдержал и взбунтовался.

— Прямо озверел Ромео, оглушил всех! — негромким торопливым тенорочком рассказывал секретарь, и Борис Николаевич представил себе прокуренное суматошное помещение секретариата, груды материалов, телетайпных лент и клише на столе и как секретарь, разговаривая с ним, прижимает плечом телефонную трубку, а сам не перестает обеими руками рыться во всем этом привычном беспорядке, находит, что надо, подписывает и засылает в набор, огрызается на сотрудников и отдает распоряжения выпускающему.

— Ты как — лежишь, поправляешься? А прийти не сможешь? Ну, смотри. Мы его уж как-нибудь без тебя. Любовь должна пройти проверку. Верно?

Остроты у секретаря, как всегда, не получались.

Последовали еще приветы от сотрудников: от одного, другого… от всех, и Борис Николаевич догадался, что в секретариате полно народу — заканчивается половина месяца, а значит, подходит день выдачи гонорара, и ребята узнают у секретаря, не идет ли в номер собственный материал.

Закончив разговор, Борис Николаевич отодвинул телефон. Он ни о чем не расспрашивал секретаря, — редакционные новости, накопившиеся за последние дни, сегодня нисколько не интересовали его. Он вытянулся, удобно закинул под голову руки и снова стал лежать, молчать и смотреть в потолок. Это было внове для него — такое вот увлекательное одиночество. Еще совсем недавно ему хотелось движений, все его тренированное, сильное тело прямо-таки просилось в горячую мускульную работу, теперь же потребность была одна: лежать, смотреть в потолок и — чтобы не мешали. В конце концов он выключил телефон, потому что звонки, постоянные вторжения в его изолированность мешали забыть о том, что происходит без него, они напоминали, что жизнь, как ни отгораживайся стенами и дверьми, идет, она бежит, торопится, и вот уж получается, что он все равно необходим, как бы ни прятался, он нужен чуть не позарез, а позарез этот — ну его к черту! Ведь не на миллион же лет заведено у человека сердце: вон как убивается оно, будто одолевает какие-то постоянные помехи.

Откинув плед, Борис Николаевич спустил ноги и заученно попал в обношенные, истертые шлепанцы. Собираясь утром на работу, Тамара оставляла на плите обед, нужно было лишь зажечь газ и поставить на огонь кастрюльки. Вяло двигая ногами, он протащился на кухню, разогрел, что приготовлено, но есть не стал — хлебнул, ковырнул и вернулся обратно. Висели шторы по сторонам окна, на улице падал реденький снежок. Могучий Кухаренко, подумалось ему, наверняка осудил бы такое отсутствие аппетита. Разве это обед для взрослого мужчины? Уж что-что, а аппетит у старикана, надо полагать, железный: сожрет все, что положат, и потребует добавки.

Укладываясь и пряча под плед костлявые коленки, Борис Николаевич повозился, чтобы лечь и не чувствовать напряженных частых ударов сердца. Кажется, удалось…

Он хорошо представлял себе, где живет пенсионер: большой жилой массив, местные Черемушки. Только там Кухаренко мог получить новую квартиру, больше негде. Когда-то на том месте стояла захудалая слобода, грязная, с провисшими гнилыми крышами избушек. Борис Николаевич бывал в слободе часто, печатая в газете трескучие материалы о новизне, сметающей отжившее и никому не нужное старье. Слобода гибла, исчезала на его глазах. Окраина строилась еще и по сию пору, город рос и расползался, но у него уже были другие интересы и обязанности. Как журналист он вырос, укрепился очень быстро. И все же счастливое состояние тех первых лет, когда он только начинал и радовался каждой напечатанной заметке, казалось ему теперь куда приятнее, чем нынешнее, хотя последние фельетоны Б. Кравцова считались событиями в городе и редакция гордилась им, поддерживала его и всячески защищала. А слободу, район своей газетной молодости, Борис Николаевич запомнил так, что казалось, навсегда остались в памяти сырой осенний ветер в голой арматуре кранов, зябнущие, насеченные дождиком блоки поднимающихся стен с пустыми рыжими рамами окон, жидкая антрацитовая грязь в колдобинах кривой разъезженной дороги, а по холодам, едва завьюжит, крохотный отрог переметенного через дорогу сугробика и на нем, поперек, грязный рубчатый след автомобильной шины…

— Кто там? — неожиданно крикнул Борис Николаевич и приподнялся. Кто-то был в квартире, вошел, потому что через широко распахнутую форточку движением воздуха внесло несколько снежинок. — Том, это ты?

В коридоре сильно затопали ногами, сбивая налипший снег, затем в комнату, вытягиваясь из-за косяка, заглянуло красное, с запотевшими очками лицо Зиновия.

— Это я, старик. Привет.

Он был осыпан снегом и несколько раз хлопнул шапкой о колено.

— Напугал-то!.. Но как ты проник?

— А на улице снежок, замечательно! — говорил Зиновий, раздеваясь. — Встретил Тамару, она дала мне ключ… Ну, лежишь, байбак, диван продавливаешь?

Не вставая, Борис Николаевич потянулся и дернул висюльку торшера. За окном стало совсем черно.

Зиновий, утираясь платком и приглаживая редкие волосы, нерешительно вошел в комнату. Он смотрел, не наследил ли на полу. Борис Николаевич подвинулся на диване, приглашая садиться.

— А Тамара куда? В магазин?

— Не спросил, старик. По каким-нибудь, наверное, делам.

— Я просил ее в редакцию зайти.

— Может быть, и туда, ничего не сказала. А что, у тебя телефон выключен? Звоню, звоню…

— Да так, мешает… Ты знаешь, Зям, супруга меня стаскала к Софье Эдуардовне. И вот лежу, раздумываю о смысле жизни, — прекрасная штука бюллетень.

— Она что, смотрела тебя?

— Софья Эдуардовна? Еще как! Крутила, вертела… Люблю я этих величественных интеллигентных старух. Что-то в них старинное есть, вымирающее. В будущем, мне кажется, старики станут совсем другими. Вот меня взять. Ты представляешь, какой я буду старец? Желчный, въедливый. Внештатный инспектор, гроза продавцов и контролеров… И этот твой Модест Генрихович — тоже приятный. Таким бы мне хотелось…

— Берзер? Берзер — чудный старик. Но что тебе сказала Софья Эдуардовна?

С усилием приподнявшись, Борис Николаевич несколько мгновений смотрел на широко распахнутую форточку.

— Может, прикрыть ее маленько?.. Сделай одолжение. — Снова лег, подоткнув с боков плед, — А что она скажет? Сердчишко что-то ее насторожило. Да я и сам замечаю… Твой Берзер ничего не говорил?

— М-м… Видишь ли, старик, греха таить не буду — прослеживается у тебя небольшое недомогание. Нервишки, перебои — всякая такая бяка. Но это не смертельно.

— Ну и слава богу! Вот так ты и Тамаре скажи, если спросит.

— А что ты свои лыжи забросил? В лесу сейчас, на хвое — разлюбезное дело. И я бы с вами. У меня сейчас, кажется, настоящее предынфарктное состояние.

— Насчет лыж Том командует. Все вопросы и предложения к ней. У нас сейчас железная диктатура. Видишь — лежу, не шевелюсь.

— Плюнь, шевелись. Это тебя Софья Эдуардовна закатала? Узнаю специалиста со стажем. — Он взял со столика несколько рецептов и небрежно посмотрел. — Тоже прописала? Выбрось. Ни к чему.

— Не вздумай этого сказать Тамаре.

— Что это ты такое толстенное штудируешь в своем уюте? — Зиновий, отложив рецепты, взял в руки Библию и чуть не выронил, — не рассчитал тяжести. — Ого! Чувствуется… Но что это? — Он раскрыл и удивился, завистливо покачал головой: — Достал все-таки?

— Занятная книженция, слушай! И — настраивает, знаешь. Я тут для себя целые Америки открываю, честное слово!

Перелистывая страницы, Зиновий щурился и говорил в своей привычной иронической манере:

— Припадок философствования? Так сказать, прекрасный миг озарения? Момент познания истины?

— Не греши, еретик, не кощунствуй. — Борис Николаевич жестом попросил дать книгу ему в руки. — Теперь я, кстати, точно узнал, что это ваши Христа распяли.

— Да, да, великое открытие, старик! — согласился Зиновий, отдавая книгу. — Что сам Христос существовал — это еще не доказано, но что распяли его евреи — в этом уверены все.

— Ты подожди, там есть роскошные места. — Борис Николаевич торопливо полистал книгу, отыскивая запомнившееся место. Нашел, заложил пальцем. — Вот, слушай. Разве не здорово? «Кто наблюдает ветер, тому не сеять, и кто смотрит на облака, тому не жать…» А? Или вот еще. «Сердце мудрых — в доме плача, а сердце глупых — в доме веселия». Дескать, веселись, веселись, человече, поумнеешь — думать станешь. «В доме плача…» Это же об основном, Зяма, — что человек должен быть постоянно недовольным собой. «При печали лица сердце делается лучше». Вот — тоже написано. Недовольство — стимул совершенства. Понимаешь?

— Так что ты хочешь? — говорил Зиновий, расхаживая по комнате и трогая в задумчивости свой внушительный нос. — Тысячелетие… даже два тысячелетия живет и не может исчезнуть эта, с позволения сказать, идеология…

— Великолепный охмуреж! И ведь здорово придумано. Но мне сегодня вот что не дает покоя. Слушай, Зям, вот кромсаете вы какого-нибудь усопшего, а он лежит, молчит, и ничто, ничто в нем не протестует. Хоть бы пикнуло, дернулось, возмутилось! А?.. Но ведь он жил, он же любил, бегал, хохотал. Куда все подевалось? Неужели в пыль, в воздух, в ничто? Было и вдруг не стало, а?

Умудренно склонив голову, Зиновий неторопливо протирал очки и подслеповато моргал беспомощными обезоруженными глазами.

— Нет, Зямчик, что ни говори, а все-таки смерть — великое таинство. Загадка Бытия. Я это с большой буквы называю.

— Да я понимаю, что не с малой, — отозвался Зиновий. Едва он вздел очки на место, на его худом носатом лице вновь установилась привычная ироническая усмешка.

— Куда, ну куда, в самом деле, девается человек? — увлеченно продолжал Борис Николаевич, усаживаясь в постели и поджимая укрытые пледом коленки. — Вот тот же Маяковский, тот же Хемингуэй. Или Есенин, скажем. Неужели ушли они — и нет их, растворились без остатка? Прах и в прах вернулись? Ведь не укладывается же в разум! А может быть, бредут они где-нибудь сейчас легким неслышным шагом и чуть-чуть пылят? А? Плывут так, знаешь, на каких-то далеких, далеких дорогах? Не может же человек уйти и раствориться, будто его и не было!.. Я почему-то все время вижу, как идет не торопясь усталый Хемингуэй, думает, чуть шаркает ногами и — пыль, пыль, пыльца из-под подошв. Еле заметная… И так он будет брести и брести, не исчезая насовсем… А?..

— Утешение самоубийц! — с досадой заявил Зиновий. Он мимоходом взял и снова бросил на столик Библию.

— Ты думаешь, самоутешение? — спросил Борис Николаевич.

— Бесспорно! — отрезал Зиновий. — Тут, тут надо как следует устраиваться! Там, — он неопределенно показал куда-то вверх, — там ничего не будет. Ни-че-го!

— Э, Зямчик, кто заглядывал!

— Слушай, — возмутился Зиновий, — ты бросай эту поповщину! Противно же слушать!

— Противно… Но ведь смотри, что получается. Ты никогда не обращал внимания, что на шаг на этот… ну, чтобы, значит, сразу… без всего… на этот шаг, как правило, решаются умные и мужественные люди? Ты прочитай предсмертные письма Цвейга. А тот же Хемингуэй? Нет, Зям, эти люди любили жизнь. И уж чем-чем, а трусами не были. И вдруг — бац! Конец. Все.

— Но почему ты, черт тебя дери, не допускаешь мысли, что эти люди способны на ошибки? Вот тебе и пример. И объяснение их дурацким — я в этом убежден — поступкам.

Борис Николаевич с сомнением покачал головой:

— Дурацким… Слишком просто. Слишком это просто, Зям! А может быть, это мудрость, прозрение? А? Знаешь, слишком мы все какие-то непосвященные. Все наши заботы о том, что вокруг нас, об обыденном, повседневном…

— Не хочу быть пророком, — сердито перебил его Зиновий, — но придет время, и все мы — и ты, и я, грешный, — все мы убедимся на собственном примере, что высшая мудрость во всем этом — самая простейшая: тебе положено жить, ты и живи! И все на свете, в том числе и медицина, только помогает этому, чем только может.

— А, опять ты о своем! И никак ты не хочешь понять меня! Ну почему ты не можешь допустить такое? Смотри: а вдруг на всех на них снизошло эдакое гениальное озарение и они увидели, что там, впереди, еще большая и долгая дорога, может быть даже бесконечная, и они просто, так сказать, прикрыли за собою дверь, чтобы оставить то, что надоело, обрыдло, измучило? А? И сделали это легко-легко, без всяких там угрызений и мучений…

— …И разнесли себе вдребезги башку, мозг, этот чудеснейший, неповторимый и необъятный аппарат, за который, кстати, их любил, ценил… обожествлял весь мир? — вскричал Зиновий и раздраженно — тычком в переносицу — поправил очки. — А, да что с тобой говорить, с идиотом!

— В общем-то… и это правильно, конечно, — не сразу согласился Борис Николаевич. — В том-то и сложность, милый Зям.

— Чего, чего сложность? — с дружеским укором напустился на него Зиновий. — Что ты забрал себе в башку, чудак? Что за припадки мировой скорби?.. Ну? Философ?

— Видишь ли, в наше время смешно, конечно, предполагать, что кто-нибудь всерьез верит в существование бородатого мужика на небе. Будда, Христос, Магомет… Все это лабуда. Какая-то оголтелая религиозность. Но что-то слишком многого мы пока не в состоянии объяснить!

Как чуткий, терпеливый доктор, Зиновий сдвинул простыни и плед и опустился на краешек дивана.

— Ну что, дурная голова, ты не в состоянии объяснить?

— Как это? Мало ли…

— Да что конкретно?

— Конкретно? Ну хотя бы сны. Смотри, я никогда, ни разу в жизни не был на охоте, не убивал и воробья. А во сне я держал подстреленную птицу, еще теплую, и до сих пор чувствую, как у нее трепетало сердце. Ну, как это? Что?.. А взять предчувствия. Зеркало треснуло, сломался гребень. Да мало ли! Вот умирает человек, и в тот момент, когда душа его, как говорится, отлетает, где-то за тысячу и больше километров вдруг дрогнет сердце у матери, сестры, любимого человека. Какая сила, что дает такой намек, сигнал? А может быть, как раз душа-то улетевшая и прилетала попрощаться?.. Необъяснимо это все пока…

Зиновий слушал, иронически и чуточку страдальчески покачивая головой.

— Мистику, старик, разводишь! Это от безделья.

— Ничего не мистику! Я не рассказывал тебе о маме? Так вот. Ты знаешь, она жила не с нами. Но в последние дни мы у нее дежурили. Измучились — ужас! Собственно, надеяться на чудо было глупо, но вдруг она поднимается, требует зеркало и гребень и говорит, чтобы мы шли к себе, дежурства сегодня не нужно, ей лучше. Я, как приехал, сразу же — хлоп! — и заснул. Но ночью в меня будто выстрелили! Вскочил, сердце хоть рукой держи. Вид, конечно, самый дикий. Тамара испугалась, а я рвусь бежать чуть не голяком. И знаешь, опоздали. Прибежали, ключ у нас свой был — лежит. Все! И ты меня теперь хоть режь, но я знаю: это она звала меня, когда я спал. Говорю же: это было как толчок, как выстрел!

Зиновий потупился.

— Ну, старик, на эту тему можно спорить и спорить. Все дело в том, что в научных кругах в настоящее время…

— А, круги твои! Пойми, меня тогда это потрясло. Да вот и недавно с Тамарой. Я же говорил тебе: как она узнала, что мне плохо? От кого? Не от людей! Значит, по воздуху? Фантастика!

— Старик, я хочу сказать, что уровень наших нынешних накопленных или, верней, добытых опытом знаний…

— Постой, Зям, дай доскажу. Вот гляди: стоит приемник. С миром он ничем не связан, а между тем принимает волны с другого конца Земли. Так неужели ты думаешь, что человеческая душа примитивней этой дурацкой коробочки? Да в тысячу раз тоньше и умнее! Даже у летучей мыши обнаружили что-то вроде радара. А уж человек-то!.. Наша беда в том, что мы привыкли, как тот хохол, все взять в руки, пощупать. А если есть штуковина, которую не пощупаешь?

— Старик, так я тебе об этом и хочу сказать. В последнее время в журналах начинают проскакивать догадки о еще неизвестном нам виде материи. Ты ведь к тому ведешь?

— Может быть. Но человеческая душа, я в этом уверен, Зям, настолько уникальный, настолько совершенный аппарат, что передать или принять какие-то сигналы — для него пустяк. Существует, представь себе, некая волна, на которой спокойненько, как этот вот приемник, работают две близких, родственных души. И не криви свои выразительные губы, никакой тут мистики, никакой чертовщины нет!

— Какая уж чертовщина! Тут, старик, скорей… это самое… вопрос божественного.

— Да как хочешь называй. Не знаю, попадалась ли тебе на глаза небольшая заметка. В какой-то деревне — не то в Курской области, не то в Орловской, словом, в самой что ни на есть российской, — вдруг обнаружилось, что маленькая девочка во сне бормочет какие-то непонятные слова. Бред, и очень странный. Ну, по врачам ее, затем в Москву, в клинику. Короче, выяснилось, что девочка разговаривает на одном из древнейших наречий Индии, которого и в самой Индии сейчас не существует! Ну? Каково?

— Да, да, я помню, — подтвердил Зиновий. — У нас этот случай занесен в картотеку.

— Вот видишь! И вот лежу я сегодня, а мысли, мысли, черт! Ты знаешь, в последние дни мама мне несколько раз жаловалась, что ей стал сниться какой-то хам, типа надсмотрщика, который стегает ее кнутом.

— Фрейд! — усмехнулся многоопытный Зиновий. — Типичный Фрейд.

— Ишь ты… Фрейд! А почему ты не хочешь предположить совсем другое? Представь, что она уже жила когда-то, давным-давно, во времена рабства, и — вот, воспоминания… А?

— М-да-а, Борька. С головой у тебя, брат, не все в порядке.

— Я тебе больше скажу, Зям: мне сейчас и самому кажется, что я уже когда-то жил. Был, существовал и многое, гораздо большее, чем сейчас, уже пережил, перечувствовал…

— Ну, старик! — успел вставить Зиновий, насмешливо раскинув руки.

— Смейся, смейся! Но недавно во сне я даже пережил собственную смерть. Помню, проснулся в диком, дичайшем страхе… Что это такое, Зям? Ты в состоянии мне это объяснить? Ты, медик, почти кандидат, будущее светило науки?

— Ну, насчет светила давай не будем. А вот то, что тебе только в эти дни стукнуло в твою бедную голову, — так над этим, к твоему сведению, уже давным-давно бьются светлейшие умы. Но, как я тебе уже начал говорить, уровень наших нынешних знаний пока что, к сожалению…

— Вот, вот! — обрадованно подхватил Борис Николаевич. — И я тебе об этом же. Именно — уровень! Ты замечал когда-нибудь, как муха, бабочка колотится в стекло? Ей непонятно: мир, воздух и солнце — вот они, а вырваться не может. Что-то прозрачное, невидимое, а мешает. Так не является ли наше нынешнее невежество — я говорю об относительном невежестве, не мефистофельствуй! — не является ли оно для нас тем же стеклом? Мы где-то рядом, на подходе к большим открытиям, которые нам объяснят почти что все.

— Ну, верно, — выжидающе согласился Зиновий, — Я тоже так считаю.

— Ты тоже так считаешь… — усмехнулся Борис Николаевич и, повозившись, улегся, натянул до подбородка плед. — Я сегодня вот о чем раздумывал. Смотри: давай посадим себе на ноготь муравья. Как думаешь, вот этот работящий и пытливый муравей, догадывается ли он, исследуя наш ноготь, о том, какое сложное и во многом необъяснимое создание человек в целом?

— Ты хочешь сказать…

— Да, да. Я это и хочу сказать! Что нам объяснит всю сложность мира, — не материального, нет, тут уже много всего! — а мира неосязаемого, невидимого… какого-то… ну, понимаешь?.. у которого мы покамест, быть может, только на ногте?

— Разум! — твердо заявил Зиновий и очень выразительно постучал по лбу. — Только разум. Развивающийся непрерывно, свободный от неизвестностей, все знающий и все постигший. Без тайн!

— А может… — помолчав, проговорил Борис Николаевич, и взгляд его, когда он уставился в глаза Зиновия, стал дымчатым, как бы шальным, — а может, это и есть… бог? А?

— Ну, старик… — от неожиданности Зиновий растерялся. — Значит, все дело будет только в терминологии. Хотя я лично, — тут он вновь обрел былую твердость и насмешливость, — я лично буду всячески не соглашаться с этим термином!

— Вот видишь, — рассеянно вздохнул Борис Николаевич, и взгляд его устремился в черное потевшее окно, в космический бездонный мрак за форточкой, где воспаленному воображению мерещились замысловатые системы далеких остывающих миров. — Когда-то примитивная догадка наших предков и — вдруг… Бедный бог! Настырный человечишко уже много объяснил: и гром, и молнию, и землетрясение… даже атомную энергию открыл. Что же богу-то, бедняге, остается?

Бр-рынь! — раздался вдруг в коридоре бесцеремонный гром звонка, потом еще, еще — настойчиво и резко.

— Ну вот, — расстроился Борис Николаевич. — Только разговорились!

— Мама родная! Ключи же у меня! — ужаснулся Зиновий, бросаясь открывать. — Хозяйка! — громко возгласил он из коридора.

Шаги, шуршание пакетов, ощутимое дуновение холодка, — человек вошел с улицы, с мороза.

— Все руки оттянула! — жаловалась на кухне Тамара. — Подержи-ка, Зям. На стол не ставь, я сейчас.

— Том, ты что так долго? — крикнул Борис Николаевич, с наслаждением забиваясь под теплый плед и чувствуя, как, должно быть, настывает на улице к ночи.

Не отзываясь, Тамара проворно совалась по кухне, выкладывая покупки. Шаль спущена на плечи, на ботиках снег. Зиновий с тяжелой, набитой припасами сумкой терпеливо ждал.

— А я в редакции завязла, — рассказывала Тамара, забирая у него наконец сумку. — Этот разочарованный любовник сегодня из всех буквально душу вынул. Вынь да положь ему Кравцова! Уже из обкома звонили.

— Жена! — снова позвал Борис Николаевич. — Ты где? Зямка, черт, оставь свои штучки, пусти ко мне жену. О чем вы там шепчетесь?

— Зям, — негромко спросила Тамара, прислушиваясь, не встает ли с постели муж, — я с собой заявление взяла, секретарь дал. Показать ему?

— Какое еще заявление?

— Ну… этого… Ромео. Он же из обкома теперь не вылезает. Оттуда в редакцию прислали.

— Конечно! Какой может быть разговор? Пускай работает. Это для него сейчас самое милое дело. А то он совсем тронется. Ты бы послушала, что у него в башке творится! Где он эту чертову Библию достал?

— Боюсь я, — пожаловалась Тамара. — Только расхлебались с тем фельетоном, теперь — снова. Видела я этого Ромео. Он же как танк — раздавит любого… Опять нервотрепка?

— Ничего, это даже к лучшему. А то — видали его? — Христосик нашелся!..

— Вот негодяи! — притворно ворчал в комнате Борис Николаевич. — О болящем и скорбящем и не вспомнят… Зиновий! Я вызываю тебя на дуэль!

— Уходишь? — спросила Тамара, увидев, что гость направляется к вешалке. — Оставайся. Поужинаем вместе.

— Пора, — отказался Зиновий, влезая в пальто. — Какие у вас планы на завтра?

— Зямка! — позвал Борис Николаевич, — Ты что, уходишь? Том, не пускай его. Сними с него очки. Или портфель отбери, портфель!

— Пока, старик. До завтра. — Одетый, в шапке пирожком, Зиновий заглянул из коридора в комнату и помахал перчатками. В другой руке он держал объемистый, как чемодан, портфель.

— Сбегаешь? Завтра увидимся?

— Обязательно! Ну, пока. Будь здоров.

Заперев за ним дверь, Тамара постояла в темном пустом коридоре, прижавшись лбом к холодной обитой двери, затем, не замечая, что в комнате, привстав на диване, муж с нетерпеливой улыбкой ждет ее появления, медленно прошла на кухню. Загремела там кастрюлями.

— Жена! — звонко позвал Борис Николаевич. — Что за черт! Я сегодня дождусь жену или нет? Это что, бунт на корабле?

Дни в одиночестве кажутся ему теперь долгими, почти бесконечными, и он с удовольствием кричит во весь голос, на всю квартиру. Ему хочется разговаривать, шуметь, даже бегать, он перестает чувствовать свое напряженное сердце. Тамара, однако, не появляется, и он, удивленный, по-прежнему веселый, настроенный и кричать и двигаться, попытался разглядеть с дивана, что она делает на кухне. Ему видна лишь мотающаяся по стенке тень Тамары, — она забралась на табуретку, тянется к горячей, яркой лампочке под самым потолком и внимательно, изучающе разглядывает на свет собственную ладонь.

— Что ты там делаешь? — удивился он и начал ногами искать шлепанцы. Тамара поспешно спрыгнула с табуретки и появилась на пороге. Он поднял навстречу веселое лицо с задорной улыбкой человека, которому наскучили одиночество и неподвижность. Ей бросилась в глаза худоба мужа. Особенно поразили ее уши — большие, как бы отросшие, и сильно оттопыренные. Но ему ничего, он улыбается, смеется и хочет подняться на ноги, задорно поддергивая неряшливо закатанные рукава несвежей рубашки. Тамара прикусила губу и, сильно зажмурившись, затрясла головой, как бы не желая видеть похудевшую растрепанную голову мужа, бледные, словно у болевшего подростка, руки и — уши, ужасные эти уши!.. От жалости, которая у женщин сильней и долговечнее любви, у нее сами собой брызнули слезы.

— Борька, милый! — вскрикнула она и, бросившись к нему, опрокинула его обратно на подушку. — Борька… Ты у меня самый хороший! Самый, самый…

Соскользнула и шлепнулась на пол старинная книга.

— Том!.. — забарахтался Борис Николаевич. — Помилуй, что с тобой? Ты меня утопишь!

Кое-как ему удалось приподняться, и он начал успокаивать жену.

— Слушай, сумасшедший ты человек! А ну-ка, ну-ка, давай сюда твою мордаху. О, сколько мокроты! Что случилось, Том? Тебя обидели? У тебя неприятности? Ты мне-то можешь рассказать?

Зажмурившись еще крепче, Тамара затрясла головой, потом, понемногу успокаиваясь, обеими руками принялась утирать заплаканные щеки.

— Ну что вдруг за истерика?.. А, Том?

Она вздохнула, высвободилась и ушла.

— Пойду умоюсь.

«Вот номера-то!.. — удивился он, не зная, промолчать ему сегодня или все же настоять и узнать, что случилось. — Не стоит пока…»

— А мы тут с Зямкой, — громко заговорил он, едва в ванной стих шум воды, — о боге толковали. Честное слово!

С полотенцем через плечо, утираясь, Тамара показалась из ванной. Припухшие глаза ее смотрели виновато.

— Ты не обращай, пожалуйста, внимания. Я сейчас в редакции была, там тебе одну бумагу передали.

— В редакции? Так давай ее сюда. А что за бумага?

— Тип этот… был в обкоме. Заявление оставил.

— Кухаренко? Мой друг Ромео? Так это же великолепно! Том, ты сейчас получишь удовольствие — первый класс! Уверяю, таких сочинений ты еще не читала. Давай, где оно у тебя?

— Великолепного, по-моему, мало. Там и о тебе. — Тамара принесла сложенную вчетверо бумагу. — Читай, я еще не разулась. А наследила!.. Ох, неряха я, неряха!

Лихо запустив пальцы в растерзанную шевелюру, Борис Николаевич быстро пробежал глазами пространное, обстоятельное заявление, тут же рассмеялся и со счастливым видом хлопнул себя по груди.

— Ну, что я говорил? Том, немедленно ко мне. Ты права — это жалоба. Просто блеск!

Он схватил жену за руку и усадил, заставил слушать, хотя она пришла в комнату с тряпкой вытереть пол.

— Я тебе кусочек, Том. Ну, пожалуйста! Вот отсюда. Смотри… Значит, так, внимание. «…В заключение позволю несколько сказать о второстепенном: это о моих субъективных качествах. Я исключительно ревнивый субъект, а это значит и любвеобильный. Исключительно чистоплотный и страстный. Из простого крестьянина я окончил два высших учебных заведения, написал много разных работ по техническим вопросам, построил много промсооружений и даже целых городов типа Севастополь. Вспыльчив, но скоро отхожу. Во время вспышки, особенно когда мне прут ахинею, могу прибегнуть, в мужском обществе, к нецензурным словам. Очень люблю ласки и ласкать любимого человека. Обладаю, так сказать, даром домашней поэзии и частенько пишу…» Ну, не классика? Поправилось у тебя настроение? Это он о себе, обо мне там дальше. А вот в редакции у меня его стишата лежат, — вообще закачаешься!

— Слушай, Борька, неужели ты его в самом деле воспринимаешь только так вот, со смешочками? — возмутилась Тамара, вытирая пол, разгибаясь и убирая с лица упавшие волосы. — Этим заявлением возмущена вся редакция.

— Том, милый! Так ведь ископаемый же тип!

— Хорош ископаемый! Ты меня прости, но этот твой Ромео занимается самым элементарным принуждением к сожительству. Ну, она, конечно, дура набитая, но он-то! Видела я его сегодня собственными глазами и до сих пор не могу отделаться от впечатления. Мне он показался каким-то наглым захватчиком — скажем, римским легионером, мясистым, с ручищами, ляжками, бычьим сердцем. Такой, как козленка, убивает старого ослабевшего раба и не знает никаких запретов в своих утехах… Или надсмотрщик с бичом на галерах… Ты не думаешь, что он может ее убить?

— Что ты! Такие убивают иначе.

— Но за что он на тебя-то взъелся?

— Э, Том. Мало ли… — Борис Николаевич поморщился. — Может быть, за то, что у меня нет такой здоровой глотки.

— Вот, вот! А мы все проповедуем, что мир наш с каждым нарождающимся человеком становится лучше.

— Ну, Том, будущее гарантировано нам на сто процентов, и не надо о нем так уж убиваться, — проговорил Борис Николаевич, с увлечением читая заявление.

— Кем оно гарантировано?

Борис Николаевич оторвался от чтения и удивленно посмотрел на жену:

— Как это кем? Всеми. В конце концов оно гарантировано такими категориями, как честь, благородство, доброта. Совесть, наконец.

— Совесть! А ты думаешь, таких, как… этот твой… их совесть мучит?

— Кухаренко?.. Мучит, Том, — Борис Николаевич умудренно покивал. — Должна, по крайней мере. Просто обязана. И вообще, как я погляжу, человечество наше, несмотря ни на что, живет и довольно здорово развивается. Значит, в большинстве своем, в массе побеждает порядочность. А это главное.

— Вот Христосик-то действительно! — возмутилась Тамара. — Да этот твой Ромео любого проглотит и косточки выплюнет. И не поморщится!

— Ну, вы с Зямкой как сговорились! — расстроился Борис Николаевич и, отмахнувшись, стал дочитывать.

Потом ужинали, и Тамара, убирая посуду, долго гремела на кухне. Когда она управилась, Борис Николаевич опять лежал под пледом и задумчиво посасывал кончик карандаша. На коленях у него, на толстой книге, как на столике, лежало несколько чистых листов бумаги. Занятый своими мыслями, он молча подвинулся и показал Тамаре место рядом с собой.

— Я тихо, — извиняющимся голосом проговорила она, укладываясь. — Так что-то сегодня устала!

— Лежи, лежи, — пробормотал Борис Николаевич. — Накройся как следует. Вот так. Ну, удобно тебе? Спи, я немного поработаю. У меня тут одна мыслишка прорезается, мне надо помолчать.

— Припадок гениальности! — тихонько рассмеялась Тамара и, прячась от света, укрылась с головой.

Решено было как-то сразу, и Борис Николаевич не успел опомниться, а Тамара уже созвонилась с Зиновием, мимоходом лихо сдернула с супруга одеяло и молодецки крикнула: «Але-гоп!..», повытаскивала из дальних углов запрятанные, почти забытые за лето вещи, захлопала ящиками, дверцами, дверьми, — словом, подняла тот самый переполох, от которого в обжитой утренней квартире не стало спасенья от суеты, беспорядка и мелькания. «Идея овладела массой!» — иронически называл Борис Николаевич такие вспышки неукротимой деятельности жены.

— Нет, я намерен бороться с диктатурой! — проворчал Борис Николаевич, не слишком охотно спуская с постели бледные ноги с худыми мосластыми коленями. Однако постепенно беготня и сборы передались и ему, и он, встряхивая, разворачивая, прикидывая на глазок выбрасываемые на середину комнаты вещи, стал покрикивать, что не видит толстых, вязанных крючком носков, которые он всегда надевал поверх тонких, тоже шерстяных, что у брюк оторвались штрипки и что надо положить тюбики с мазью на самый верх, под руку, а не прятать на дно, — потом весь рюкзак перероешь, покуда найдешь.

— И гетры, гетры где?

Сборы были приятны. Голая нога хорошо легла в сухой, нагретый за горячей батареей носок, и Борис Николаевич с удовольствием повертел всей стопой, следя за тем, чтобы не осталось ни рубчика, ни морщинки. Трико, залежавшееся и пыльное, тонкая фуфайка, все теплое, плотно обтянули тело, и он почувствовал мускулы, крепость и силу, поиграл, подвигал плечами, ощущая повсюду прикосновение тугой податливой ткани. Брюки у него были старые, заслуженные, еще со студенческих времен, когда за зиму приходилось чуть ли не каждый месяц выступать на соревнованиях. Огорчало, что пропали, завалились куда-то гетры, — тогда нога, обтянутая поверх брюк до колена, выглядела бы совсем как у гонщика: поджарая, неутомимая — одни мускулы и сухожилия. Без гетр брюки чуть полоскались внизу и человек утрачивал спортивность, устремленность, а обретал какой-то дачный прогулочный вид сгоняющего жирок горожанина.

— Обойдешься без гетр, — заявила Тамара, понемногу утихомириваясь в сборах. — Будем кататься чинно и благородно, как солидные взрослые люди.

— Променад пенсионеров! — усмехнулся Борис Николаевич, не переставая собираться.

— Я не помню, — сказала Тамара, — Зямка хоть стоять на лыжах умеет?

— Вы с ним одного примерно класса, — ответил он, сильно затягивая шнурки на ботинках. Тупоносые, пахнувшие мазью ботинки сели плотно, обняв ступни до щиколоток. Ноги были в порядке. Он взял с развороченной постели пестрый, давно не надевавшийся свитер, просунул голову и, убирая с глаз волосы, почувствовал, как теплый шерстяной ворот высоко охватил шею, заставляя задирать подбородок. Цокая пластинками ботинок, Борис Николаевич стал ходить по комнате, собирая последние вещи.

Тамара, тоже в свитере и туго натянутых брюках, хлопотала на кухне, готовя бутерброды. Волна волос то и дело сваливалась ей на глаза, и она отбрасывала их рукой с зажатым в кулаке ножом.

— Лыжи в кладовке! — крикнула она, выглядывая из-под свалившихся волос.

Лыжи были заставлены, загромождены какой-то рухлядью. Борис Николаевич вытащил их и несколько раз стукнул об пол, разглядывая. Они перестоялись за лето, были сухи и ободраны, но сберегались, как положено: на распорках. Он щелкнул по парусиновым мешочкам, которыми были затянуты загнутые концы лыж, — поднялся серый фонтанчик пыли.

— Брось! — крикнула Тамара, заметив его задумчивое разглядывание. — Намажемся на месте. Посмотрим, какой снег.

Она шуршала газетой, заворачивая бутерброды.

В эту минуту над входной дверью загремел, залился звонок, — приехал Зиновий. В коридоре стало тесно. Борис Николаевич почувствовал, как из дверей по ногам стегнуло холодом. Зиновий был все в той же шапке пирожком, но в пиджаке, натянутом на свитер, в шарфе и стареньких неглаженых брюках от костюма, заправленных в белые носки. Поставив увязанные лыжи в угол, он, как был в перчатках, запустил под очки большие пальцы, протирая запотевшие стекла. Румяное лицо его морщилось от удовольствия.

— Погода — прелесть! — доложил он, укрепляя очки. — Великолепная идея. Кому это стукнуло в голову?

— Диктатору. — Борис Николаевич, одетый, натягивал на уши вязаную шапочку и кивком головы показал на кухню.

— А что? — серьезно сказал Зиновий. — Диктатура иногда — великолепная вещь.

В настывшем темном подъезде их шаги проклацали отчетливо и гулко. Дом еще спал. На крыльце их неожиданно встретили солнце и настоявшийся морозный воздух. Борис Николаевич на мгновение зажмурился, затряс головой: «Хорошо!»

Спускаясь по выщербленным ступенькам, он едва не упал: подкованные ботинки сильно разъезжались на снегу.

Они побежали к остановке, неся лыжи в одной руке и взмахивая другой, когда оскальзывались на твердых навощенных кочках.

Автобус брали штурмом. Над головами, сберегаемые от давки, плыли и исчезали в провале дверей увязанные и зачехленные лыжи — много лыж. В этот ранний час обычные озабоченные пассажиры, наслаждаясь воскресеньем, еще спали, а за город направлялись крикливые стаи лыжников. Веселый штурм автобуса был для них началом хорошего, бодрого дня.

Несколько парней в автобусе, одни, без девушек, были одеты тщательно и скупо, ничего лишнего, и Борис Николаевич, разглядывая их сухощавые гончие фигуры, будто в себе самом ощутил их горячую, нетерпеливую кровь, их нарастающий азарт от близкого свидания с пустым заснеженным лесом, где раскатившемуся человеку нет никаких помех отбрасывать назад преодоленное пространство. Среди шумливых поющих горожан, набившихся в автобус, они выделялись молчаливостью, лишь иногда кто-нибудь из них обронит словечко и все они посмотрят в окна. Это были зимние бродяги, навсегда преданные одинокому безмолвию гонки.

Миновали окраину, большие новые дома, стоявшие на взгорке. За ними начинался лес. Где-то здесь, в одном из домов, жила Софья Эдуардовна, сюда же приглашал журналиста на снег и на воздух здоровенный бугай Кухаренко. Автобус катил быстро, Борис Николаевич успел лишь мельком разглядеть знакомые места. Отсюда пошла его первая серьезная заметка, отсюда же и первый фельетон, потом возник другой фельетон, еще и еще, и новое увлечение стало как бы специальностью. К нему теперь и приходят в редакцию, как к специалисту на прием…

Скоро автобус, качнув всю массу плотно сбившихся людей, остановился, и в заскрипевшие двери вывалились первые приехавшие. С невысоких горок, усыпанных пестрой россыпью ярко одетых лыжников, доносился звон голосов и смеха. Через раскрытые узкие двери виднелись сверканье снега, мрачная строгая зелень сосен и пролетающие по склону разноцветные фигурки.

— А мы? — нетерпеливо спросила Тамара, оглядываясь на мужа. Она была возбуждена, красива, раскраснелась и блестела глазами. Парни-бродяги, сидевшие молчаливо впереди, нет-нет да и отмечали ее ленивым, медлительным взглядом.

На вопрос жены Борис Николаевич презрительно скривил губы:

— С горочки на санках? Мы поедем дальше.

Молчаливые парни уже давно засекли его и отметили в нем своего — бывшего лыжника. Ему не хватало лишь гетр, и он чувствовал, что озноб касается его необтянутых ног.

Они вышли все вместе на далекой лесной остановке. Одинокая дорога тонула в нетронутом снегу. Здесь было пусто и тихо. Автобус, поплевывая вбок синим дымком, укатил и скрылся за поворотом.

Парни молча развязали лыжи, вколотили ноги в крепления и, все такие же молчаливые, скрылись за кустарником. Раз или два донесся скрип снега под лыжной палкой.

За дорогой, по ту и другую сторону, возвышались могучие державные колонны сосен, и, видимо, от их величия, от их высоких мрачных крон здесь не было такого блеска, как возле города на горочках. Тени на крупном вымороженном снегу лежали тихие, едва заметные. Вверху постоянно угадывались шевеление и шум, и снег между рыжими колоннами сосен был усыпан редким мусором иголок.

Сонно, одна за другой, опускались сверху медленные, малокровные снежинки.

Зиновий, задрав голову и придерживая рукой шапку, наблюдал за беспечной сорокой, уронившей с тяжелой ветки сухую кисею просыпавшегося снега.

— Прелесть! — сказал он, очарованно осматриваясь. — Просто здорово!

— Мажемся, мажемся! — кричала Тамара. — Боря, посмотри в рюкзаке тюбики. Я положила их в карман.

Голос ее звенел, но глох тут же, в великом снегу и соснах, непоколебимо подпиравших небо.

Узкая, с продольным желобком поверхность лыжи была сильно изранена царапинами, поисточилась и иссохла. Уперев один конец в землю, а другой положив себе на плечо, Борис Николаевич резкими сильными ударами тюбика по дереву стал наносить частые мазки. Тюбик крошился, затачиваясь с одного бока и теряя в мазках на дереве свой глубокий бутылочный цвет.

Растирать мазь он принялся сначала пробковой распоркой, а затем ладонью, держа лыжу на весу за дужку крепления. Широкие ритмичные взмахи руки по всей длине лыжи разогрели дерево, комочки мази растопились, сильно запахло хвоей. Скоро горячей, пылающей ладони стали нечувствительны царапины, дерево заскрипело под рукой, покрываясь крепким маслянистым глянцем.

— Прекрасная затея! — снова сказал Зиновий, весь распаренный, красный, неумело повторяя все, что делал Борис Николаевич.

Тамара отобрала у него лыжу.

— Клади пока мазь, а я разотру.

Волосы поминутно мешали ей, и она отбрасывала их сгибом испачканной руки.

— Ну, все? — спросил наконец Борис Николаевич, оглядывая попутчиков. — Тогда по коням!

Вдев носок ботинка в крепление, он нашарил шипы и туго затянул дужку, пригибая ее вниз. Лыжа закрепилась плотно, став как бы продолжением ноги. Он вдел руки в ременные петли и, оперевшись на палки, несколько раз сильно, назад и вперед, подвигал ногами. Скольжение было хорошее.

— Ну-с…

Тамара уже откатилась от дороги и теперь, высоко поднимая из снега лыжи, выбиралась на пригорок.

— А снег, снег пахнет, чувствуете? — кричала она, оборачиваясь.

— Ну-с, я вперед, а вы за мной, — сказал Борис Николаевич и мощно оттолкнулся палками. — Я предлагаю небольшой кружок по окрестностям. Или сразу курс на город? Все-таки забрались далековато.

— Командуй сам! — кричала Тамара, беспорядочно взмахивая палками и уминая снег. — Устанем, выйдем к автобусу.

— Мадам! — позвал сзади раскрасневшийся Зиновий, с упоением одолевая глубокий снег. — Мадам, предлагаю забег сильнейших. На Кравцова равняться нечего. Он нам не пара.

— Боря, ты далеко не убегай, — попросила Тамара. — Оглядывайся.

Судя по состоянию снега, недели две назад была оттепель, и Борис Николаевич вспомнил, что в самом деле не так давно стояли сырые ненастные дни. Неглубоко под свежим снегом образовалась плотная корка наста, и, если идти быстро, она легко выдерживала человека.

Сначала Борис Николаевич никак не мог освоиться с вольным размашистым шагом, но постепенно припомнилась забытая сноровка, и шаг стал длинным, накатистым, с широкой и ритмичной работой рук. Унялось и сердце, будто тело со всеми мышцами подхватило его учащенный темп, и дышать и двигаться стало легко и вольно.

С сухим шелестом раздавался под ногами сыпучий вымороженный снег, и Борис Николаевич, наклонив голову, видел мелькание острых кончиков лыж, попеременно обгоняющих одна другую. Они высовывались из-под снега, как перископы. Идти становилось все легче, и он с удовольствием ощущал, как захолодело от быстрого бега тело, как пружинят, напрягаясь, ноги и крепнут, наливаются плечи от резких толчков палками. Колючий морозный воздух покалывал гортань, но чем размашистей становились шаги, тем чаще и гуще вырывалось из груди горячее дыхание, и по тому, как загорелись и сделались упругими щеки, он чувствовал, что этот ясный, настоянный на хвое воздух вентилирует все его тело, выдувая изнеженную квартирную немощь.

Ему попались свежие следы, две ровных узеньких полоски, скупо прорезавшие снежный покров между соснами. Борис Николаевич вспомнил о парнях в автобусе. Несколько минут он шел по следу, раскатываясь еще сильнее, но потом свернул вбок и пошел своим путем, наблюдая все время, как загнутые кончики лыж режут никем не тронутый пласт снега. Следы попались ему снова, и он еще раз прокатился по чужой лыжне, но потом свернул и уж больше не соблазнялся, прокладывая свой собственный след.

— Бо-ря-а!.. — донесся до него далекий, глохнущий в могучем безмолвии леса крик. Он остановился, сильно и шумно отдуваясь. Сохли губы, сердце колотилось под фуфайкой — хоть удерживай рукой. Задирая ногу, он перекинул лыжи, став на свой же след, и, ослабив колени, грудью навалился на палки, стал ждать.

Две фигуры, двигаясь близко одна за другой, маячили далеко между деревьями. Борис Николаевич, отдыхая, с улыбкой наблюдал, как они, глубоко проваливаясь на каждом шагу, неумело переставляли ноги.

Озябли плечи, и Борис Николаевич, разогреваясь, несколько раз взмахнул руками.

— Ну, тянетесь вы, ну тянетесь! — встретил он их. — Да ноги-то сгибайте. Что вы как деревянные?

Зиновий, трудно дыша всей грудью, остановился и растопырил руки, упираясь в палки. От него валил пар, он боролся с одышкой.

— Старик… не кощунствуй. Помни… часовой стрелке… не угнаться за минутной. Зато она и показывает-то… часы!

Борис Николаевич рассмеялся.

— Сомнительное утешение на гонках!

Тамара, тоже задыхаясь, блестела счастливыми глазами.

— Ну… тебе нравится? Ты далеко ушел.

Теперь, в лесу, он не казался ей больным, он выглядел и здоровей и мужественней смешного, неуклюжего Зиновия.

Борис Николаевич снова навалился на палки.

— Знаете, братцы, давненько уж не чувствовал я себя так здорово! Просто великолепно! Все-таки в нашем любимом и треклятом городе, в прокуренном своем офисе человек медленно, но верно закисает. Оттуда и все немощи. А здесь чувствуете, как всего тебя продувает? Насквозь! — С восхищением задрав голову, он половил языком редко падавшие снежинки. — Все эти дни, признаться если, я, братцы, ощущаю какой-то припадок озарения, что ли. Такое, знаете ли, свалилось, как на столетнего. Мудрость, так сказать, возраста. Сам не пойму откуда… И вот бегу я сейчас, а в голове все шевелится, шевелится. Смотрите, мы часто говорим: свобода, свобода, абсолютная свобода! И как эталон этого, лучшее доказательство люди всегда считали выбор пути — идти куда захочешь. Хоть на все четыре стороны! Но ведь что получается-то? Ведь, выбирая какую он хочет дорогу, человек совершенно не свободен. Совершенно! Это один обман. Выбрав дорогу, он уже тем самым подчиняет себя… или, иначе скажем, в зависимость ставит от воли строителя, проложившего эту самую дорогу. А тот, в свою очередь, наверняка был не свободен и зависел от заказчика, от материала и средств, от характера местности, наконец! И так во всем. Вот уж на что, кажись, медицина, а тоже. Вот тобой, Зям, что распоряжается? Болезни. Само существование человека. И ты от этого никогда не свободен. Какая-то всеобщая обязательность! Все равно что вечное вращение Земли. Человек живет, и одним этим он уже обязан и обязан. Сплошь и до конца дней. А всякие там права — это лишь жалкая компенсация за наши вечные и никогда не проходящие… Но чего вы ржете, черти?

— Старик, — рассмеялся, не в силах больше сдерживаться, Зиновий, — мне хочется достать блокнот и записывать твои мудрые мысли.

— Афоризмы! — подхватила Тамара. — Я, например, представляю себе даже обложку книги: «Б. Кравцов. Мысли. Афоризмы. Диалоги». Платон перевернется от зависти.

— А ну вас! — смешался Борис Николаевич и, оттолкнувшись палками, легко ушел вперед.

— Гении самолюбивы! — крикнула Тамара вдогонку.

Зиновий напутствовал:

— Ты не очень-то махай! Слышишь? Не на гонках.

— Догоняйте! — не оборачиваясь, крикнул Борис Николаевич, вновь входя в ритм быстрого бега.

Озноб в лопатках, когда он застоялся, постепенно проходил, шаг вроде бы снова стал размашистым и легким, но что-то, он чувствовал, мешало теперь ходьбе, и Борис Николаевич, понаблюдав, заметил, что пропал прежний накат и, как он ни старался, лыжи зарывались и не справлялись со снегом, — будто снег вдруг посыпали песком. Он стал слышать громкие шлепки задников и крепче налег на палки, хотя знал и помнил, что опытный лыжник никогда не станет насиловать руки в начале дистанции, — сила рук обычно сберегается к концу, когда устанут ноги. Те парни, зимние бродяги, сейчас наверняка поиздевались бы над ним… Наклонив корпус, он подчеркнуто четко стал отмерять крупные скользящие шаги, следя за накатом и отталкиваясь, когда нужно, палками. Снова зашелестел, расступаясь под лыжами, снег, и упругое сопротивление воздуха свидетельствовало, что ход наконец-то приличный, как вдруг при замахе ногой правая лыжа заскочила за пятку левой, и он не успел даже упереться палками, — упал грудью в снег. Подломился наст, и руки провалились глубоко в пушистую и холодную бездонную мякоть. Он неловко выбрался и поднялся, вытряхивая из перчаток зернистый крупный снег. Такой позорной запинки с ним никогда раньше не бывало, — разве что мальчишкой, когда только становился на лыжи.

Попутчики были где-то позади и позора его не видели. Он поспешил уйти подальше.

Пробуя раскатиться, набрать прежний широкий, размашистый ход, он снова упал, но на этот раз легко, на одно колено, успев выбросить перед собой палку. Отряхиваясь, он обнаружил, что противно дрожат непонятно почему ослабевшие вдруг колени, а на шее и запястьях, там, где плотно прилегал свитер, неприятно мокро и холодит: от растаявшего снега или от испарины. Но лицу было жарко, сильно стучало в висках. «Второе дыхание?» — подумал он. Когда-то, на студенческих гонках, на третьем этапе эстафеты, он так же вот осекся посреди дистанции и, задыхаясь, не в силах справиться с дрожащими ногами, завистливо и раздраженно смотрел, как пролетают мимо соперники, оглашая притихший безлюдный лес требовательными криками: «Лыжню!» Он сходил и пропускал их вперед, но тащился тоже, ступая из последних сил, и вдруг как-то само собой унялось и затихло сердце, окрепли колени, и он задышал, задвигался, покатился, набирая ход, и уже летел, махая метры и метры, и доставал убежавших далеко вперед, наступал им на задники, требуя яростно и громко: «Лыжню!»

Слабость, как ни напрягался, не проходила, и он уже три или четыре раза валился прямо в снег, все медленней выпрастываясь и вставая, и уже не вытряхивал перчаток. Лыжи теперь не представлялись надежным продолжением ног, хотя ботинки и крепления по-прежнему плотно зажимали обессилевшие ступни. Он узнал тяжесть лыж, изнуряющую тяжесть этих изящных полосок отборного легкого дерева. Вот они наехали одна на другую, крест-накрест, и он, покорно выставляя руки, снова повалился в снег.

Он пошевелился, поднял голову, но прикосновение снега к лицу было приятно, и он снова лег. Руки провалились глубоко-глубоко, не доставая до земли. Усиленно моргая, чтобы убрать снег с ресниц, он долго смотрел на неожиданно изменившийся мир, на все, что было вокруг и стало вдруг иным. Он смотрел глазами поверженного, обессилевшего человека и поразился множеству деталей, которых раньше, пробегая во весь дух и торопясь, не замечал, не имел времени разглядеть. Близко возле глаз разбросан был мусор опавшей хвои, кристаллы вымороженного снега вблизи казались крупными, как удивленный глаз большого насекомого; он увидел обесцвеченный морозом кусок озябшей земли у комля сосны и редкой красоты узор инея на стылом подбое оранжевой коченеющей коры.

Наверху, он теперь это слышал, не переставали качаться скудные кроны сосен, и шум, глухой, почти отпевающий, стоял в засыпанном снегом лесу, нисколько, впрочем, не нарушая храмовой, величественной тишины.

Снизу, грудью на снегу, он впервые заметил выпуклость земли, разглядел убывающий скат ее куда-то далеко, за большое пустынное поле, и там, за протяженным этим полем, снова темнела дружная стена леса, вертикального, большого и строгого, как соборный орган.

Лежа, поверженный и лишенный сил, он будто заново засмотрелся на небо, отодвинувшееся сейчас от него дальше привычного всего лишь на высоту человеческого роста. Голова поднималась, а он ронял ее и думал горячо и очень увлеченно, что каждый человек, разобраться если, — даже без «поповщины», как говорит Зиновий, — каждый человек, пусть даже он одинок и обречен, всегда есть часть большого вечного материка. «Нет, весь я не умру…» Значит, чувствовал и поэт то же, когда родил эти свои пророческие слова…

Снег пахнул свежим подмороженным бельем, когда его внесут с балкона, и был сыпуч и шелестел под лыжами. Ему казалось, что наперекор всему, одолевая слабость, он разгонялся и скоро по завихренью воздуха возле горевших щек почувствовал, что скорость нарастает, как будто бы катился с кручи. «Уклон?» — подумал он, тревожно глянув в сторону. И точно, был уклон, крутой, покатый бок Земли. Шуршание рассекаемого снега переходило в тонкий свист, и лыжи заиграли, завибрировали, как легкие полоски на ветру. Нет, это слишком, подумал он, пугаясь быстроты, однако затормозить, убавить скорость был уже не в состоянии. Подхваченное плотным встречным ветром, тело зависло в воздухе, захолодело, земля летела мимо и навстречу. Мелькание в глазах, катились слезы, и он боялся: а ну какое-нибудь дерево или засыпанная снегом яма? Тогда конец, каюк, спасенья не будет. Из суеверия он тут же оборвал себя: не надо думать, даже мысли допускать!.. Однако было поздно — уже подумалось, и вот, как на заказ, возникла впереди зловещая стена кустов, возникла разом, моментально, и он успел только закрыть лицо и голову руками и испустил какой-то тонкий обреченный вскрик.

Падение было ужасно: треск сучьев, кувырканье тела, тяжелый, многотонный шелест обвалившегося снега. Его куда-то потащило, увлекло, но он успел схватиться за кустарник — схватился цепко, по-звериному и остановил свое падение. Оказывается, едва не улетел в обрыв, куда все еще сыпался холодный, равнодушный снег.

Как будто спасся, уцелел. Однако ноги с лыжами, все тело повисло над какой-то бездной. Там был провал, мрак, гибель безымянная, и он боялся посмотреть туда, чтобы не закричать, не испугаться окончательно.

Лозинки, за которые он уцепился, казались навощенными и медленно высвобождались, выскальзывали из перчаток. Руками без перчаток он смог бы ухватиться крепче!

Если бы хоть лыжи отстегнуть!..

Боясь пошевелиться, даже пискнуть, он ждал и представлял себе, как где-то далеко, по ровной и заснеженной земле, не торопясь и не сгибая ног, бредут Зиновий и Тамара. Когда-то доберутся, когда-то догадаются прибавить шагу!

— За что, за что? Ведь глупый случай. Обрадовался, раскатился как дурак… Ну что же ты…

Вверху послышалось неторопливое скрипение лыж. О боже, наконец-то!

Из-за кустарника, поверх, возникли голова, затем плечистая фигура в теплом свитере. Могучее ядреное лицо легионера на покое. Заглядывая вниз и упираясь палками, чтобы не сорваться, легионер увидел гибнущего человека и этому не удивился.

— Егор Петрович! — с надеждой заорал висевший над обрывом, но вышло шепотом, совсем неслышно, и все же оттого, что он позвал и шевельнулся, его напрягшееся тело едва не сорвалось с конца согнувшейся лозинки. Руками крепче… все спасение в руках! Умолкнув, затаив дыхание, он звал, молил глазами снизу: скорее… палку, руку… что-нибудь!

Легионера мучила отрыжка. Он сморщился, коснулся горла и желчно сплюнул в снег. Затем, покачивая головой, поизучал плевок, толкнулся палками и покатился дальше. «Да ты… Да ты…» — так и застыл с раскрытым ртом висевший над обрывом.

Собрав всю ненависть, весь запоздалый гнев, он крикнул наверх:

— Подлец! Тебя же совесть замучит!

И только крикнул, как полетел, сорвался и стал парить, кружиться, словно палый лист, в каком-то мраке, со страхом ждать удара о землю…

Но нет, удара не последовало, а вместо этого его втянуло в какую-то длинную и узкую трубу и сильным сквозным ветром потянуло, понесло, все убыстряя, вдаль, к светившемуся в самом конце трубы пятну. Тонкий режущий свист так и стоял в ушах. Наконец им выстрелило, как из пушки, в глаза ударил дивный свет, и он сразу почувствовал себя легко, свободно, радостно, — ни тяжести, ни даже намека на недавнюю усталость. А как дышалось! Вот сейчас только и бежать… даже лететь, лететь… И он действительно летел, парил, был счастлив, как никогда, радуясь тому, что все тяжелое, гнетущее осталось где-то там, внизу, а здесь он легче и беспечней птицы, бесплотный, словно дух. Но самое счастливое ждало его дальше — он увидел родное, чуточку уже забытое лицо матери. Да, это была она, мать, мама, она смотрела на него издалека с таким участием, как это бывало в детстве, когда он сильно ушибался и плакал. Ласковый взгляд матери звал его к себе и обещал, что боль скоро пройдет, все снова станет хорошо. «Вот так бы жить и жить!» — подумалось ему, согретому и ободренному столь неожиданным подарком судьбы.

Но почему же и куда исчезло родное, доброе лицо? Поманило и исчезло… Внизу, среди кустов, в глубоком подмороженном снегу, он вдруг увидел самого себя. Качались сосны, серый день, унылое безлюдье, пустота, тоска… Как холодной одиноко! Он стал спускаться… ниже, ниже… и вот уже снова ощутил изнурительную тяжесть немощного тела, исчезло упоительное ощущение свободы, легкости, с которыми он пережил несколько таких светлых, незабываемых мгновений.

…Очнувшись, Борис Николаевич открыл глаза, как после тягостного сна. Лицом в снегу, он закоченел настолько, что уже не чувствовал, как холодит и колется набившийся повсюду снег. В нем еще было живо странное ощущение пережитого освобождения от собственного тела, как от какой-то оболочки. «Бред… бред собачий! К черту!» Он завозился, намереваясь встать. Его сердило, что и в беспамятстве он испугался гибели, не сознавал, не находил спасения. «Какое, к дьяволу, спасение!..» Пытаясь высвободиться из трясины снега, никак не находил, во что бы упереться. Бесконечные проваливания, беспомощность ожесточали, но сил уже не оставалось. Тогда он лег и стал тянуться к лыжам, — нашарил, отстегнул крепления. Без лыж почувствовалось сразу же большое облегчение…

Снегу оказалось много, почти по пояс, и он побрел, подняв руки, будто переходил вброд речку.

За лощинкой, куда он спускался, намечался небольшой подъем, а там, в отдалении, только что промелькнул автобус из города, одинокий и очень нарядный в этих белых унылых окрестностях.

Хруст и вздохи снега под неумелыми тяжелыми шагами перемежались громкими прогулочными голосами.

— Зяма, куда мы так торопимся? Кравцова нам все равно не догнать. Подожди, я тебя отряхну. Я тебе снежком по шапке попала.

— Пустяки… — Зиновия одолевала одышка, но он упорно, с упоением топтал глубокий снег, сильно помогая палками. Позади оставался рыхлый безобразный след.

Внезапно он остановился.

— А вот… и след становий древних… — проговорил он, задыхаясь и сдвигая теплую шапку с мокрого, воспаленного лба. — Но позвольте, а где же наш философ?

Он в недоумении разглядывал брошенные в снегу лыжи и палки. Осмотрелся вокруг. Глубокая борозда вела вниз, в лощину, и пропадала в жидком голом кустарнике. Заросли внизу просматривались насквозь, и никого там не было. Зиновий настороженно поджал губы. Ни слова не говоря радостно задыхающейся Тамаре, идущей сзади по проложенному следу, он очень долго, подозрительно смотрел вниз, в лощинку, куда уводила борозда.

— А там? — вдруг задал он вопрос, указывая на лощинку рукой с повисшей на ремешке палкой. — Ты не видишь? Там не след?

На подъеме, сразу после зарослей, Тамара без труда разглядела такую же неровную изрытую борозду в снегу.

— След… Но что это значит? — Она огляделась. — Все бросил, расшвырял.

Зиновий решительно взялся за палки.

— Домой! И — быстро! Быстро! Поскорее.

Он оттолкнулся и заскользил, поехал вниз, неуклюже растопырив руки. Лыжи внесли его в кустарник, он въехал и упал, зарылся в снег. Тамара, подъехав, свалилась рядом. Торчавший кустарник царапался и лез в лицо. Поднявшись на колени, она отплевывалась от снега и обламывала вокруг себя ветки. Зиновий, барахтаясь, подбирал из снега очки.

Одинокий рыхлый след пересекал заросли и уходил вверх, к дороге в город. Тамара тревожно оглянулась назад, на брошенные лыжи и палки. Зиновий даже не заикнулся, чтобы забрать их с собой. Едва удалось ему подняться и взять в руки палки, он немедленно полез вперед, продираясь и ломая лыжами кустарник. Взбираясь наверх, он с неожиданным проворством закрестил «елочкой» сыпучий мягкий склон.

След оборвался, и Зиновий ступил на твердое. Он нагнулся, стал снимать лыжи. Выбралась и обессиленно присела на бугорок Тамара.

Увязав кое-как лыжи, Зиновий отогнул рукав и посмотрел на часы. Дорога была тиха и пустынна.

— Наверное, только что проехал, — проговорил он. — Ждать минут двадцать, может, полчаса. Скорость, комфорт, черт подери! Ходят в час по чайной ложке.

Мягко ухнул, свалившись с сосны, пушистый ком снега, в воздухе еще долго висела серебристая морозная пыль. Нетерпеливо кривя губы, Зиновий прислонился спиной к столбу у дороги и закрыл глаза, подставив лицо редко падавшим снежинкам.

— Хоть бы сказал нам что-нибудь, предупредил, правда? — негромко и как бы виновато проговорила Тамара, поглядывая на спутника.

Не меняя позы, Зиновий стоял прямой и безучастный, как одинокий столб на остановке, к которому он прислонился. Вчера вечером он, не оставшись ужинать, поехал к Софье Эдуардовне. Те опасения, что высказал после осмотра Берзер… Нашла ли что-нибудь тревожное и Софья Эдуардовна?

— А, много я найду! — с пренебрежением к себе, к своему возрасту и медицинскому значению ответила старуха. — Я посоветовалась с Берзером.

— Ах, вот как! — насторожился Зиновий. — Ну и?.. Что он сказал вам?.. Тамара, надеюсь, ничего не знает? — добавил он скороговоркой.

Старуха расстроенно махнула рукой.

— Он еще спрашивает… А что он мог сказать мне? Что? Все то же, что и вам. Надежды самые поганые… Ну что неделя? Как будто за неделю… Это же страх и бог какое несчастье! В такие минуты стыдно за себя, за свое здоровье. Даже мне, старухе… А он? Что он, Зяма?

Зиновий сидел перед ней убито, не раздеваясь, стянув лишь шапку. Свой огромный портфель он держал на коленях.

— Вот видите! — заволновалась она и стала шарить по столику, отыскивая пенсне. — Бедный мальчик. Я читала его газету. Не ему надо было такое несчастье, не ему! — Она вскинула очки и свирепо глянула на притихшего Зиновия. — Все эти проклятые болезни, все их собрать в одно место, в один, как теперь называют, акваторий и — бомбами, бомбами! Ракетами! Бабий Яр!

— Я не уверен, что найдет через неделю Берзер. Наследственность? Вы знали его маму?.. Это будет страшно. — Страдальчески моргая, Зиновий помолчал. — Я боюсь, что он узнает сам. Догадается и… тогда…

— А, не говорите чепухи, Зяма! — рассердилась Софья Эдуардовна, и пенсне, блеснув стеклышками, свалилось. — Он же умный человек и не станет делать никаких глупостей!

— Он может сделать глупость! — твердо возразил Зиновий и, подождав, пока она водрузила пенсне, значительно посмотрел ей в глаза. — Такой, как он, может.

— Ну… если все умные люди станут делать глупые вещи, кому же останется делать умные?

Зиновий вздохнул.

— Завтра стану договариваться с Берзером.

Он поднялся и отодвинул стул.

— Ну вот, он опять за свою шапку, за свой портфель! — закричала на него Софья Эдуардовна. — Что вы все бегаете, как таракан? А, вам некогда посидеть со старухой. Вам подавай… Я знаю, что вам подавай! Вы думаете, мне легко все это? Посидите, прошу вас, как человека. Сядьте!

…Приоткрыв глаза, Зиновий незаметно понаблюдал за Тамарой. «Старуха молодец. Но ведь когда-то все равно придется говорить начистоту!»

— Слушай-ка, — с неожиданной вкрадчивостью позвал он, — Борис ничего не толковал тебе об исчезновении там… материи и прочего? О вечной жизни? О душе?

Тамара удивилась:

— Н-не помню… А что? Что ты хотел сказать?

Ему стало неловко от упорного, доискивающегося взгляда Тамары, и он, раскаиваясь, сморщился, помахал пальцами.

— Да нет, это так. Это не к делу… — И снова закрыл глаза.

Тамара неуверенно посматривала на замкнутое, отрешенное лицо Зиновия. Поведение его казалось подозрительным.

— Но я же говорила с Софьей Эдуардовной… Зям, а твое светило? Ты же обещал устроить. Ну что тебе стоит?

— Хорошо, хорошо, — поспешил ответить Зиновий. — Я завтра же поговорю.

— Зям, ты что-то от меня скрываешь, — с жалкой, вымученной улыбкой просителя заговорила Тамара. — Слышишь?

— Вот глупости-то еще! — рассердился не на шутку Зиновий, вернее, сделал вид, что рассердился. — Семейка шизофреников. То тот, то эта. Сплошные подозрения!.. Автобус! — вдруг объявил он и хлопотливо засобирался.

Заскрипел снег, застонал тяжелый изношенный кузов. Пихая впереди себя лыжи, они влезли в пустой, настывший автобус. От белых, занесенных снегом окон несло холодом.

Зиновий прошел вперед и постучал в окошечко шоферу, — изо рта показался клубочек пара.

— Скажите, до города долго будем ехать?

Шофер что-то ответил, Тамара не расслышала. Зиновий опустился с ней рядом и затих, уткнувшись носом в шарф. Неряшливо пробритые щеки его будто постарели.

Пока они ехали, Тамара тоже попробовала замереть и сжаться, чтобы незаметно скоротать ожидание, но пустой гремучий автобус мотало из стороны в сторону, и она, неохотно открывая глаза, всякий раз видела одно и то же: нахохлившегося Зиновия, стылые продавленные сиденья и спину шофера в окошечке. Судя по тому, что шофер сидел в одном пиджаке и мирно попыхивал папироской, в кабине у него было куда как тепло.

Перед самым городом, у больших новых домов, автобус остановился. Шофер напялил ватник и, не открыв пассажирам разболтанных, всю дорогу дребезжащих дверок, ушел.

Глубоко засунув руки в карманы пиджака и задрав воротник, Зиновий терпеливо посапывал в шарф. На мохнатом от снега окошке Тамара продышала крохотное пятнышко, потерла его теплым пальцем, и яркий внезапный луч осветил и согрел промозглое помещение автобуса. Снаружи разгулялось солнце, искрились и голубели окрестности.

— Зям, дай-ка руку.

Он без всякой охоты зашевелился, выпростал из кармана руку и подал.

— Перчатку сними.

Она взяла его ладонь и подставила под луч света.

— Смотри, Зям! — оживилась она. — У тебя тоже просвечивает. Ты посмотри, посмотри!

Он хмуро оборотился к ней и ничего не мог понять. Затем стал рассматривать свою худую озябшую руку. Почему вдруг такая радость?

Тамара сама натянула ему на руку перчатку и отодвинулась.

— Не обращай внимания.

Он снова затих и еще глубже зарылся в шарф и воротник.

В окошко, в протаявшее отверстие, Тамара стала рассматривать сверкающий снег и яркое солнце. Она увидела шофера в подшитых валенках и куцей испачканной телогрейке. Попыхивая дымком от папиросы, шофер с пустым измятым ведерком в руке неторопливо поднимался к новым домам, стоявшим вперемежку с редкими соснами на пригорке. Какая-то девчонка, в беретике, с косичками, брякнулась животом на санки и, задрав ноги, шибко покатилась вниз. Проваливаясь валенками в снег, шофер остановился возле колонки и засмотрелся на огромного бритоголового мужчину, голого, в одних широких пижамных брюках. Туго подпоясанный полотенцем, здоровяк проворно наклонялся, черпал пригоршнями сухой колючий снег и бросал себе на голую мохнатую грудь, на крепкий живот и на плечи, еще сохранившие шершавый легкий загар. Мощно двигаясь всем телом, он растирал бока, грудь и живот, выгибал спину, стараясь достать до крутых мясистых лопаток. Судя по клубам пара, беспрестанно вылетающим изо рта, мужчина громко, с наслаждением гоготал.

Шофер, с восхищением любуясь здоровяком, не вынимал из зубов папиросы и пускал синеватые густые порции дыма.

Пар валил теперь не только изо рта гогочущего мужчины, но и от всего его огромного, полнокровного тела, от крепкой бритой головы.

— Вот ничего же не делается таким! — проговорила Тамара и стукнула себя по коленке. Зиновий неохотно зашевелился, подался к окошку, взглянул и скривился:

— А!.. — Нахохлился опять.

О купающемся в снегу человеке Тамара перестала думать лишь на площадке перед квартирой. Она не могла справиться с волнением и не попадала ключом в тонкую извилистую скважину.

Когда отперлась дверь, Тамара не позволила Зиновию раньше себя проскочить в квартиру.

— Он дома! — крикнула она, пробежав по коридору и быстро взглядывая на обе стороны: в комнату и в кухню.

Мужа она увидела на кухне. Борис Николаевич сидел на табуретке, навалившись на подоконник и устремив потухший взгляд в окно. Лыжная шапочка валялась на газовой плите, с ботинок натекло на пол. Он медленно обернулся. Зиновий и Тамара стояли на пороге кухни и смотрели на него, как на воскресшего.

— Слушай, старик, — нашелся наконец Зиновий, — у тебя довольно-таки идиотская манера исчезать…

Едва он заговорил, Тамара кинулась к мужу, припала, обхватила его колени.

— Борька… Милый… Как ты напугал!

Борис Николаевич не стал ни поднимать ее, ни утешать. Он медленно провел рукою по рассыпанным волосам жены, затем подцепил и подержал на ладони большую роскошную прядь, как бы с сожалением взвешивая и оценивая ее.

— Ладно, ладно. Чего ты?

— Молчи! — Не поднимая лица и прижимаясь еще крепче, Тамара протестующе затрясла головой. — Не надо… Все еще будет хорошо. Вот увидишь!.. Мальчишки, милые, ну что вам стоит? Возьмитесь натираться снегом, а? Или еще что-нибудь. Гири купите. Я сама вам куплю!.. Зяма, ты-то почему молчишь?

— Ну, разумеется, — со всей убедительностью, но слишком часто поправляя очки, поддержал ее Зиновий. — Тамара дело говорит, старик. И вообще, чего ты надумал скисать раньше времени? Подумаешь, болезнь! Ну… Недомогание или… еще… Да если хочешь знать, каждый человек уже с самого рождения чем-то болен. Это совершенно точно! И доказано!

— Вот, слышал? — подхватила Тамара. — Все еще будет прекрасно!.. Борька, милый, ты же сам всегда издевался и смеялся над малодушием.

Слушая, как они наперебой соревнуются в бодрости и энтузиазме, Борис Николаевич, ровный, спокойный, притихший навсегда, раздумчиво поворотился и поверх головы жены посмотрел на Зиновия. Зиновий ждал этого взгляда и боялся. И точно, — он увидел мрачные, начисто отрешенные глаза человека, которому выпал небывалый случай как бы заглянуть в самое загадочное и страшное для всех непосвященных.

ДЕНЬ АНГЕЛА

Со света в сарае показалось темно, однако Марья не стала дожидаться, пока привыкнут глаза, и ощупью пробралась в угол, где гнездились куры. Сухой, продутый ветром сарай давно стоял без надобности, потому что корову пришлось продать сразу после смерти матери, и теперь в хозяйстве оставались одни курицы, всего три, но хорошие, — неслись исправно и всегда дома. Марья звала их по именам и особенно выделяла Барыню, самую любимую, степенную и важную. Другие курицы были гулены, таскались по чужим дворам и вечером зови не дозовешься, а Барыня ковырялась дома, — походит, поскребет лапкой, склюнет. Хозяйку она тоже любила и не боялась, ловить ее не приходилось, сама доверчиво давалась в руки.

Пошарив в умятых, насиженных гнездах, Марья нашла два яичка и очень удивилась, что в гнезде Барыни ничего не оказалось.

— Ты что же это, матушка? — озабоченно проговорила она и, нагнувшись, подняла с земли Барыню, которая, по обыкновению, неторопливо паслась возле ног хозяйки.

— Маш, а Маш, — позвали в это время с улицы, и Марья, не отпуская курицы, выглянула на свет и узнала соседку, разведенку Настеньку. Соседка быстро поманила ее рукой: — Подь-ка сюда.

С двумя яичками в руке Марья, щурясь, показалась из сарая и, пока подходила, спрашивала глазами, что могло случиться, какая надобность. Настенька, бабенка бедовая, часто прибегала за какой-нибудь пустяковой выручкой: то взять луку или соли, то оставить на часок ребенка, а раза два пустить просила, — это когда неожиданно наезжал Петруша, немолодой уж заготовитель, а у Настенькиной матери дежурство было в день.

— Слушай, Маш, — засекретничала соседка и все оглядывалась по сторонам, хоть подслушивать их было некому, — мы к тебе сегодня поздравлять придем. Ты будешь дома?

— Поздравлять? — не сразу догадалась Марья. — А кого поздравлять-то, с чем?

— Тебя, кого же еще? — настойчиво шептала Настенька. — С днем ангела.

— Хватилась, матушка! У меня уж когда прошло.

— Прошло? — И Настенька сильно расстроилась. — А я-то думала… Вот дура я, дура! Что же теперь делать?.. Ну, мы все равно придем, ладно? Я уж и дома сказала.

«Опять, наверное, Петрушу принесло, — улыбнулась Марья. — Так бы сразу и говорила».

И по глазам, по придыханию соседки она поняла, что так оно и есть.

— Да господи!.. — как всегда, согласилась Марья.

Настенька и не ожидала отказа. Она засмеялась и, снова оглянувшись, поманила товарку поближе.

— Только ты это… — зашептала она в самое лицо и не могла уняться, все блестела глазами, оглядывалась. — Мы, слышь, не одни придем. Ты окна занавесь, чтоб не пялились.

— Да кто будет-то?

— Тут видишь что получилось… Да подойди ты, чего я на всю улицу! У Петруши какой-то начальник приехал, новый человек, только в дело входит. Ну, мы и подумали его со Степанидой познакомить. А что ей? Я уж говорила, она согласная. У Нюрки конторской хотели, да у нее бабка заболела, дома лежит. Остаешься ты… Мы и тебе приведем, — они трое приехали.

— Да ой! — Марья закраснелась и прикрылась рукой. — Меня-то вам зачем?

— Вот дура-то! Третьего-то мы куда денем?

Но все равно Марье было приятно и радостно, что не забыли ее старые товарки, хоть и обходить стали последнее время, давно уж обходили, — Настенька еще ничего, приветливая баба, а вот Степанида, как чужая, встретится и не посмотрит. И в радости, в предчувствии хорошего компанейского вечера Марья хоть сейчас готова была захлопотать, чтоб к назначенному времени у нее все было в самом лучшем виде. Она еще не забыла, как принять гостей, и уж постарается, примет.

Убегая, Настенька наказала напоследок:

— Как подоишь — домой иди. Стемнеет, я и приведу.

Когда-то они собирались так вот часто… Ну, как часто? Раз в месяц, а то и в два месяца. Горькое это было, но желанное вдовье веселье: один короткий угарный вечер. И хоть погано бывало по утрам, да и маменька жива была еще, ругалась, а все равно тянуло, и сначала Марья обижалась, что забывают ее подруги, потом смирилась и затихла: они-то еще ничего, в теле, а ее работа вымотала до жил, особенно четырехразовая дойка, — провалиться бы тому, кто ее выдумал! — когда не только день напролет, но и ночью не выбраться было с фермы. Мужик и тот с такой работы надсадится.

Не забывала ее одна Настенька, — утром обязательно прибежит и, прыская, многое недосказывая, поделится: где, кто, с кем. Но тоже что-то редко стали собираться бабы, обходили их заезжие кавалеры. Одна Степанида еще держалась, хоть и она неузнаваемо заматерела и телом и лицом. Или помогало ей, что в лавке работала, всегда на виду и на работу наряжалась, как городская? Степанида, и Марья знала об этом с девчонок, никогда себя деревенской не считала и ничего деревенского не любила. Большой уж девкой она вдруг исчезла из деревни и объявилась в городе, подавальщицей в чайной. Старик Милованов проклял ее и матери запретил даже поминать о беспутной дочери. Но вот дошли слухи, что со Степанидой нехорошо, что осудили ее по какому-то делу, а года через полтора она появилась и осела здесь навечно. Отец хоть и не прогнал ее из дому, однако до сих пор не заговаривал, не замечал, будто и нет ее на свете. Матери одно переживанье!

Наблюдая, как урывает свое беспутное бабье счастье Настенька, Марья много переживала и жалела всех: и себя, и Настеньку, даже Степаниду. Разве повернулось бы все так, вся их нелегкая, беспросветная жизнь, если бы не проклятая война, погубившая и искалечившая стольких здоровых мужиков?

Было еще одно терзанье у нее, собственное, и она делилась им с соседкой всякий раз, когда у той хватало времени посидеть и посочувствовать. Лет шесть назад Настенька свела ее с одним заезжим, свела вот на такой же вечеринке, и тот остался жить, будто бы и в самом деле нашел, чего искал. Но пожил недолго, с неделю, если не меньше, а через несколько дней Марья узнала о нем из повестки в милицию. Получив повестку, она забеспокоилась, зарубила курицу, собрала яиц и потащилась по осенней грязи на станцию, где он сидел в линейном отделении. Потом таскалась не раз и не два, сильно жалела его, а он не всегда хотел даже видеть ее и лишь торопил с передачами. «Да брось ты, на черта он тебе такой сдался?» — ругалась Настенька, но она все равно таскалась бы, если бы не суд и — всему конец. И до сих пор она нет-нет да и вспомнит: хоть и плохой был, а все-таки муж… мужняя жена, не огрызок, от которого всяк откусит и сплюнет. Сами же они, Степанида та же, называли себя огрызками и начинали понимать, что не от хорошей, видно, жизни придумано кем-то хмельное залихватское присловье, что в сорок пять баба ягодка опять…

Вечером Марья управилась на ферме скоро, половину дел оставила на завтра. Бидоны, например, и утром можно перемыть, если заявиться пораньше. Она торопилась домой и убежала рано, однако Настенька, уже наряженная и чистая, встретив ее, удивилась:

— О, ты еще не дома! А я к тебе.

— Ладно, ладно, я сейчас. Ты иди, я вперед побегу.

Успеть надо было много, и Марья, оглядываясь на вырядившуюся Настеньку, которая остановилась с кем-то возле клуба, соображала и никак не могла решить, за что же сначала приняться.

Стукнула косая разболтанная калитка, Марья вбежала, скрылась в избе и тут же показалась обратно, но уже без платка, простоволосая, захлопотавшаяся вконец. Барыня, как всегда, паслась дома, деловито и сосредоточенно разгребала у плетня. Пробежав в сарай, Марья посмотрела и не нашла других куриц: «Опять где-то шлендают, язвы!» А некогда было, так некогда! Она сунулась в один угол, в другой, затем вспомнила, где забыла топор, и сбегала в сенцы. С топором она все той же торопливой пробежкой подскочила к Барыне и неловко подхватила ее под мышку одной рукой. Сначала Барыня запротестовала, захлопала крыльями, но скоро успокоилась и, наклоняя головку, пыталась взглянуть на хозяйку, понять, что это с ней. В самой глубине студенистого немигающего глаза курицы светилась и любопытствовала какая-то крохотная неуловимая точка.

В сарае, у самых дверей, стояла древняя изрубленная колода. Марья вдруг больно вывернула Барыне крылья, стиснула в руке и стала пристраивать ее на выщербленной колоде пушистой взъерошенной шейкой. Глаз курицы налился кровью и яростно, протестующе завзирал снизу. Коротко, по-мужски замахнувшись, Марья ударила топором и тут же почувствовала, как напряглась в последнем усилии Барыня.

— Ну, ну, ну… — ласково проговорила Марья, отбрасывая топор и не давая курице вырваться, пока не выцедилась кровь.

С окровавленной, трепыхающейся курицей в руке, держа ее на отлете, чтоб не испачкаться, она вышла из сарая, когда во двор вступила Настенька.

— О! — удивилась наряженная соседка. — А тебе не жалко?

— Господи!.. — хлопотливо молвила Марья, бросая дергавшийся, весь встопорщившийся комок перьев у крыльца.

— И консервами бы обошлись, — сказала Настенька, медленно поднимаясь по ступенькам. Она несколько раз посмотрела, как билась, загребая коченеющими лапками, Барыня.

Марья позвала товарку и попросила слить на руки. Плескалась она экономно, но ловко, быстро, по-молодому, омывая длинные голые руки, шею и под мышками. Чтобы утереться, она достала старинное расшитое полотенце, но попользовалась лишь самым кончиком, оставив остальное для гостей.

Во что нарядиться, она знала еще утром, когда договорилась и ушла Настенька. Как-то в городе, на воскресной толкучке, ей попалась застенчивая девчушка, предлагавшая завернутую в газету совсем еще новую юбку со множеством отглаженных складок. Марья хоть и сразу польстилась, но выторговала у девчушки несколько рублей и осталась очень довольна покупкой. Хорошая попалась юбка и для нее подходящая. На прошлый праздник надевала, — была как все: и не скажешь, что тела совсем не осталось.

Раздетая, с тонкими плечами и худыми длинными руками, на которых совсем неожиданными казались огромные темные ладони, она застыдилась перед Настенькой и быстро нырнула в сундук. У нее и белье было приготовлено: все как у людей. И, суетливо просовывая голову, одергивая, расправляя, она, как и всякая женщина, празднично возбуждалась от давно не пробованного запаха обнов.

— Сзади не погладить? — спросила она, поворачиваясь и так и эдак, осматривая себя.

Настенька изучала ее придирчиво, но с каким-то непроходящим затаенным сомнением.

— Ты бы, Маш, хоть молока побольше пила, что ли…

— Так ведь пью! Не пью разве?

И все так же бойко крутилась, поправляла, — прихорашивалась.

— Губы тебе, что ли, подкрасить?.. На-ка вот. Или дай — я сама. Вот так… И тут еще. Во, во! Ну что ж, ты у нас девка еще хоть куда! Только не скалься шибко. Мужик-то твой, он знаешь, что говорил? «Как, говорит, увижу ее, так ударить охота. Все десны выставит!»

Это Марья знала, это маменька ее наградила улыбкой. У других только зубы блестят, и они знай себе скалятся во весь рот, а маменька, от нее и Марья сызмальства научились поджимать губы, а если уж приходилось смеяться, так прикрывались рукой… Однако о муже Марьином соседка раньше ничего не говорила, — вдруг сейчас что-то проболталась. Значит, было у них, раз делился он с ней. То-то Марья пробовала выведывать у него. «Что это, — спросит, — ты у нее опять сидел?» — «Да так, — скажет, — поговорить заходил». А в глаза и не посмотрит… Ладно, чего уж теперь!

Неловко Марье было в туфлях, — тоже новые и на каблуках, но от каблуков-то и мука. Ног не выпрямить, коленки торчат. Как они там, в городе, только ног не переломают? «Ладно, — успокоила она себя, — сяду за стол, и не видно будет».

Занавески соседка задернула сама и проверила, надежно ли. Когда вспыхнул под потолком свет, Настя сказала:

— Ну, пошла я. Жди.

И Марья осталась, не зная, сесть ли, за дело какое приняться, выйти ли навстречу. Она садилась, как гостья, и разглаживала на коленях юбку, перебирала твердые складки. К лицу то и дело подкатывал жар, щеки ее смуглели и молодели, и синими тогда, таинственными становились тени от ресниц.

Пришли, кажется!.. Она вскочила. И точно: в сенях затопали ноги, много ног, в дверь деликатно постучали. «Господи, стучат еще!..»

Приоткрылась дверь, и в избу заглянул знакомый глаз, смешливый и лукавый, — Петруша, Настин хахаль. Немолодой уж, волос лезет, а все Петруша. В деревне его так и звали: хахаль.

— Позвольте?

И мигнул, сощурился, настраиваясь на веселость, как свой человек в доме.

Видно, его толкнули сзади, он вошел, оставил дверь открытой. И у Марьи опустела голова, поплыло в глазах. Она стояла и подавала дощечкой руку: Петруше сначала — тот с какой-то обязательной прибауткой и подмигиванием, потом неторопливому и важному, в костюме и галстуке, Семен Семенычу, самому главному, и наконец третьему, низенькому, совсем без шеи, который еще издали, из сеней, так и стриг ее глазами, не отрываясь. «Этот!» — еще больше растерялась Марья и не знала, как ступить, что сказать. В голове у нее сложилось сразу, что Петруша, конечно, с Настенькой — вот они уж и хозяйничают в избе, как свои люди, — важный и солидный, с галстуком, ясное дело, для Степаниды — он и не отходит от нее, то за руку, то за талию придержит, усаживая на скрипучий ненадежный стул, а Степанида, умело затянутая где надо, пышная и совсем городская, только усмехается накрашенным ртом, а если что и скажет, так вбок, через капризную губу. «Ну, это пока не выпила», — хорошо знала Марья. Из головы у нее не выходил наказ товарки, и, подавая своему руку, она на всякий случай прикрыла рот. А он, как только ступил через порог, потух почему-то, скуксился и имя свое буркнул так, что она и не разобрала.

В избе все вроде бы пошло, как и положено. Петруша с Настенькой мельтешились, собирая на стол; Семен Семеныч, доверительно наклоняясь, ворковал над ухом надменной Степаниды. И только сама хозяйка сидела, как была, прикрывая счастливый рот рукою.

— Курицу-то когда варить? — как по секрету спросила Настенька и незаметно пощекотала ее, чтобы была поразговорчивей, не давала низенькому киснуть в одиночестве.

— Ставить надо, — откликнулась Марья и стала успокаиваться.

Несмело, но все чаще она поглядывала на своего и находила, что он хоть и не Семен Семеныч, а все же хороший, надежный человек. Сразу видно… На душе у нее потеплело, совсем стало тепло, она уже любила его, и жалела, и по-своему понимала все, что другие обязательно обратили бы в насмешку. Что ж из того, что коротковат, — рост, он от бога, от отца с матерью. А что в теле и посапывает, так это, полагать надо, от сердца. Годы-то немолодые, сердце надсажено, да ко всему и продуло где-нибудь в дороге. Погода, хоть и лето, гнилая, у Настеньки вон ребенка едва отходили, а всей и простуды было, что искупали в корыте у колодца. И молчаливость его понимала, — не всем же как Петруша-балабон. Человек основательный, серьезный…

Настенька, часто обращаясь к ней то за тем, то за другим, начинала сердиться и больно толкала ее, чтоб не сидела букой, веселилась бы. А Марье и было весело, но, чтобы не торчать, не мозолить всем глаза, она догадалась помогать соседке и скоро забегала, залетала из избы в погреб, доставая, что надо, и совсем не боясь запачкаться. Постепенно она даже оттеснила Настеньку, собираясь все сделать сама. Не надо ей помогать, маменька, бывало, никакой помощи не терпела, и все у ней в руках горело, любая работа. А бегая, она нет-нет да и посмотрит на низенького: замечает ли он, какая она в хозяйстве? Это не Степанида, у которой с ногтей краска не входит. Мать, рассказывают, замучилась с ней. И что только мужики в таких находят? Ну, мяса нарастила, а еще что? Вон у Семен Семеныча, хоть он и при галстуке, рубаха, видать, неделю не стирана. Думаешь, постирает Степанида? Как бы не так! Не из таких. На другой день она и не посмотрит — мимо пройдет, не узнает. Было уж как-то: полюбезничала вот так же с заезжим циркачом, а наутро нос в сторону. Серчать принялся циркач, насилу успокоили бугая. А отцу с матерью лишний позор, — скандал-то на улице, на всю деревню…

Когда все было готово: начищено, нарезано и только на огне еще кипело и булькало, — она спохватилась. Все определились парами, и только низенький сидел неприкаянно, хмуро разглядывал собственные ладони. Она даже задохнулась от жалости и умиления: да родной ты мой! Бросила все, подсела и стала смотреть на него, ломать голову, о чем бы заговорить. О маменьке разве рассказать, которая была мастерица на любую работу, — только, бывало, подумает, а уж раз — и все готово? Но в это время сначала Петруша, а затем Семен Семеныч обратили наконец внимание на всю компанию и стали рассказывать такие дивные вещи, что Марье и говорить не пришлось.

Петруша выдумал какую-то байку, — а может, и не байку, кто его разберет? — рассказал о каком-то профессоре, который пришил своей собаке вторую голову. Байка получилась занятная, и даже Степанида обратила на него свой мрачный взор, в котором навсегда застыла осатанелость от настырных покупателей.

— Ну и что? — спросила счастливая своим ухажером Настенька, помогая ему развлекать компанию.

— А что? Пошел, дурак, с собакой гулять, а башки и загрызли одна другую! — и Петруша захохотал, залился, будто удачно придумал разгадку. Пустой все-таки человек.

Затем вниманием с достоинством овладел Семен Семеныч, однако слушать его Марье пришлось вполуха, потому что она не столько слушала, сколько радовалась тому, что вот как все счастливо получилось, что сидят в ее тесной, неприглядной избе чистые, нешумные люди, ведут хорошие разговоры, все по-городскому, без деревенского гама, и надо будет ей все же одолеть проклятую маменькину робость и, когда сядут за стол, поднять рюмку и что-нибудь сказать. Ну, поздравить кого или сказать спасибо. Она видела, что Настенька и Петруша о чем-то сердито шушукаются, он что-то выговаривает ей и трясет негустой своей завитой прической, она оправдывается, и оба почему-то напряженно избегают взглядывать на нее, — но это их дело; видно, что-то ему не нравилось, за столом помирятся, а самой Марье не терпелось дождаться, когда наконец сварится курица, чтобы позвать всех за стол и сесть рядом с низеньким. Они еще разговорятся, она найдет что сказать, — не дура же набитая, не Монька-пастух, деревенский дурачок!

Тем временем Семен Семеныч с поднятым пальцем и задумчивыми глазами в потолок припоминал что-то певучее и сладкое: стихи. Всем понравилось, и теперь слушали только его, а Степанида, устав жеманничать, нетерпеливо поглядывала на булькающую кастрюлю, торопясь за стол, к первой рюмке. Полновесное ее колено давно примирилось с нахальной ногой Семен Семеныча.

— Маяковского надо читать, — с какой-то утомленной мудростью проговорил Семен Семеныч и пальцами побарабанил по коленке. — Читать надо Маяковского. И вообще на свете много интересных книжек.

— Вы Есенина любите? — спросила Степанида, устремляя на него черный взор сильно подведенных глаз.

Семен Семеныч, как бы удивляясь наивности вопроса, снисходительно прикрыл веки и неуловимо повел бровями: дескать, о чем вопрос?

— Но, между прочим, интересно заметить, — вдруг оживился он, как бы мимоходом, но плотно взглядывая на могучую светлую брошь Степаниды, — интересно заметить, товарищи, что тот же Маяковский застрелился от одной инте-ресной болезни! Да, да!

— Ой, расскажите! — вырвалось у Настеньки, и она, едва не забывшись, снова поймала шкодливую руку Петруши, чтобы до времени не давать ей воли.

— Затравили, я слышала… — неуверенно произнесла Степанида, и в глазах ее пропала привычная осатанелость. — В школе же проходили…

— В школе! — тонко усмехнулся всезнающий Семен Семеныч. — В школе этого не проходят, девушки… Порешил он себя от болезни… хе-хе!.. чтоб носик, носик у него не провалился.

— Фу, какие вы кошмары рассказываете, Семен Семеныч! — всплеснула сдобными руками Степанида. — Фу!

Как котенок лапкой, она игриво шлепнула кавалера по неугомонной коленке. Семен Семеныч оживился еще больше и проворно оглянулся на долго булькающую кастрюлю.

— В литературе, Стеша, вообще много загадочного. Очень много. В литературе и искусстве… А вы думаете, Петр Первый от чего умер? — Он подождал, не дождался ответа и покивал умудренной головой, удовлетворяя всеобщее любопытство: — От того же самого. Точно!

— Кошмарно! А Есенин? Семен Семеныч, скажите, ради бога, — а Есенин?

— Есенин вас интересует? Гм… Тут, знаете ли… наверняка утверждать не берусь. Он ведь был за границей. Был! А заграница эта, знаете ли… — и пальцами пошевелил весьма многозначительно.

— Тогда им так и надо! — неожиданно озлобилась Степанида, раздувая дородную шею. — Ума не приложу, и чего люди рвутся в эту заграницу?

Стала она сейчас такой, как в лавке, и в гневе даже колено убрала от присмиревшей ноги Семен Семеныча. С рассерженной Степанидой, если ее не успокоить, сладу обычно не было. Но хорошо еще, что не выпито нисколько! И Марья поспешила замять невзначай возникшую размолвку.

— Так ведь там, чай, тоже люди живут! — примиряюще сказала она и с детской своей, бесхитростной улыбкой, не закрываясь, обвела глазами всех, кто сидел вокруг.

Но Степанида, видать, не поняла ее или не так поняла, — чуть поворотив надменную голову, взглянула на нее, как из-за прилавка. И Марья спохватилась, кинула на губы пальцы: кажется, не то она сгородила! Семен Семеныч осуждающе пожевал губами, — он тоже не одобрил непродуманного высказывания хозяйки.

— Борются с этим, — скупо сообщил он тоном человека, близкого к большим секретам. — Недостаточно пока, но борются.

Из уважения к значительности недосказанного все помолчали, затем Степанида переборола себя и первой сделала покаянное движение коленом.

— Писатели эти — фу! И за что им только такие деньги платят? У меня в городе подруга в сберкассе работала, так она порассказала!

И все могло пойти как прежде, все наладилось бы, не встрень Марья снова в разговор.

— А я так отродясь в сберкассе не была, — сказала она, изо всех сил желая загладить свою неожиданную вину. — Не знаю даже, как там. И маменька, хоть жизнь прожила…

Но нет, опять она не в лад! Это она поняла сразу, потому что все умолкли и с досадой переглянулись. Ничего хорошего сегодня от нее, одна помеха! И хоть понимала Марья, что молчать ей теперь надо и уж конечно не улыбаться, но улыбалось как в наказание само собой, и она лишь прикрывалась своей большой, измученной работой и щелоком ладошкой и лепетала из-за пальцев в оправдание:

— Это Степанида у нас… Она у нас в городе…

Одна Настенька, добрая душа, смотрела на нее с жалостью.

Ах, молчать, молчать ей следовало, — и без нее говорунов хватает. Молчание давило ее. Хоть Петруша бы затрещал! Перебирая на коленях твердые, навечно отглаженные складки, она заметила, что низенький брезгливо рассматривает ее руки, которые, к давнишней ее досаде, совсем незаметно почернели и вымахали черт-те как, — будто одни только и росли во всем теле. Она застыдилась вконец, хотела спрятать и руки, но спрятать было некуда.

Низенький вдруг решительно потянул носом и поднялся. Она испуганно вскинулась, но он не посмотрел на нее.

— Ты куда? — метнулся к нему Петруша. Низенький оттолкнул его и сердито вышел в сени. Петруша выскочил за ним.

Сил не было поднять от стыда голову!

— Ох-хо-хо-о… — притворно зевнула Степанида, хотела встать и уж грузно оперлась на колено кавалера, но передумала и осталась сидеть. — Семен Семеныч, рассказали бы что-нибудь еще, что ли.

Однако скис и Семен Семеныч, томясь в предчувствии скандала.

Скоро Петруша, приоткрыв дверь, пальцем поманил Настеньку, и она опрометью выскочила к нему, а когда вернулась, то сразу подошла к убито сидевшей Марье, наклонилась и негромко сказала:

— Пойдем-ка на минутку.

Горше всего было Марье ковылять за товаркой в своих новых неудобных туфлях, чувствуя, что все смотрят вслед и замечают, как торчат у нее колени.

На дворе была ночь, ничего не видно, и после избы, после табачного дыма и куриного наваристого духу очень свежо. Марья стояла и не поднимала лица. Настенька, жалея ее, не стала таиться и сказала все как есть:

— Я за Нюркой сбегаю. Ты иди в клуб, там, говорят, кино хорошее: сплошь про любовь. Или еще куда… Не выгонять же их теперь!

— Да нет, чего ты… Я схожу. — Марья различила возле крыльца светлые куриные перья и подумала: не убрать ли, пока нечего делать? Или потом уж?

— Ты не обиделась, Маш?

— Что ты, господь с тобой!..

— Так я побежала!

Оставшись одна, Марья постояла, потрогала плетень, затем аккуратно притворила за собой калитку. В окнах избы было светло, но ничего не видно. Потихоньку, сторонкой, она пошла по темной улице. Ее напугала собака, выскочившая вдруг откуда-то из лопухов. Собака тоже испугалась, визгнула и, поджавшись, подвывая, закатилась, сгинула в темноту.

Возле клуба — далеко слышно — играла музыка. Несколько пар танцевало, и Марья слышала, как сильно измененный динамиком голос комсомольского секретаря объявлял очередной танец. Многие пришли в клуб семьями и в ожидании сеанса лузгали семечки. Гонялись и мешали всем ребятишки. Вокруг лампочки на столбе, с которого гремел динамик, густо роилась мошкара.

Марья остановилась, не приближаясь. Она издали узнала Нюрку, нарядную, веселую, с кулечком семечек в руках. «Сказать ей, чтоб шла? Да нет, без меня найдут и скажут». Она представила, как, должно быть, оживится низенький, когда увидит Нюрку. Конечно, баба молодая и в сельсовете работает, жилы из себя не тянет. Грамотная, училась. И смеется хорошо, — ей только дай зубы поскалить.

На низенького у нее не было никакой обиды. На Степаниду разве, да и то…

Ее увидел Монька, пастух-дурачок, и остановился, стал натужно зевать большим уродливым ртом. Он всегда с минуту зевает, если не больше, когда хочет что-то сказать, — болезнь такая. А тут увидел ее во всем нарядном: и юбка, и туфли, — и даже губы накрашены. Она сердобольно смотрела, как он тужился, показывая мелкие зубы по самому краю толстых десен — больше десен во рту, чем зубов, — и подумала, что это в самом деле некрасиво. В маленьких глубоких глазках дурачка светилось нетерпеливое озорство. Рваный картуз без козырька едва держался на его мелких бараньих кудряшках.

Сказал наконец Монька, насилу выдавил:

— Ну… к-как… день… а… а… ангела?.. С днем… а… а… ангела, матка! — и загыкал, закатился, выставляя мокрые голые десны.

Она не обиделась, только сморщилась и рукой махнула:

— Иди, иди ты, господь с тобой!

Монька, отсмеявшись, побежал к освещенному клубу, крепко шлепая по земле босыми черствыми ногами и волоча за собой длинный веревочный кнут.

«Дурак-то откуда все узнал?» — подумала она. Ничего-то в деревне не скроешь, все на виду. Теперь ей и вовсе не следовало подходить к клубу, показываться людям на глаза. О них, которые безмужние, все годы шла в народе беспутная, позорная слава. Особенно лютовали бабы, — Марью в каком-то году даже на выставку отказались послать. Да бог с ними, с бабами, — Марья сознавала, что, будь у ней самой мужик, она так же злобилась бы, если не пуще, остерегаясь несемейных стареющих соседок.

Она обошла клуб сторонкой, и правильно сделала, потому что Монька уже зевал и тыкал кнутовищем в ту сторону, где она только что стояла.

Идти в туфлях было по-прежнему неловко, и она не переставала жалеть тех, кому в погоне за красотой приходится терпеть такие муки.

Скоро в лицо пахнуло прохладой, она всмотрелась — речка, и где-то тут должен быть мостик. Прямо впереди стояла большая светлая звезда, и она же переливалась в речке, то размываясь в бегучих струйках, то остро постреливая игольчатыми лучиками. В черном поле, далеко, одиноко шевелился огонек, — видать, старики угнали коней в ночное.

Ступать по бревнышкам мостика стало совсем невмоготу, заподворачивались ноги, и Марья, сказав в сердцах нехорошее слово, догадалась наконец разуться и сразу выпрямилась, разогнула уставшие колени. В ручье было черно, и, если бы не звезда, купавшаяся в струйках, можно было подумать, что и ручей уснул, остановился в темноте. Что-то взбулькивало внизу, и Марья, прислушавшись, поняла, что это текучая вода не унимается у коряжины, давно прибитой к зеленым, в длинной плесени, сваям.

Днем у ручья звон стоял от ребятни, и когда-то сама Марья, да и только ли она, а та же Степанида, Настенька, потом уже Нюрка и еще девчонки — все тогда, пока не выросли, пропадали тут целыми днями. Прикрывшись ладошками и не счищая песка, они вбегали в воду и плескались, ныряли до синевы. А как-то по весне Марью чуть родимчик не хватил, — донырялась до того, что еле вытащили. Ну, мать, конечно, тут же прибежала, и, хоть первый испуг уже прошел, она от радости ли, что жива девчонка, от страха ли, что могла и не застать в живых, но только схватила ее за волосья и, как была та голой, так и протащила через всю деревню до дому. Тот день запомнила Марья, потому что был день ангела — ее самый праздничный в году день. Сначала мать постегала ее прутом, потом уложила и напоила малиной, а к вечеру, когда Марья проснулась под тяжелыми и жаркими овчинами, у маменьки был готов пирог. И тоже запомнился тот пирог, потому что слаще его Марья никогда больше не едала. Это было еще до войны, когда из деревенских печек в общем-то не выводился домовитый сдобный дух… Но и потом, в тяжелые годы, маменька чем-нибудь да обрадует, — если не полакомит, так хоть по голове погладит, но только плачет потом, все глаза повыплакала. При маменьке Марья еще знала хорошие дни, то-то и кричала потом, убивалась, когда понесли навсегда из избы материну домовину. И плакала она — не обряд блюла, чтоб люди похвалили, а будто чувствовала, что кончилось девичье житье, начинается бабья мука, и выла, причитала, надсаживала сердце. Даже после отцовской похоронной не кричала так Марья, как по маменьке, — все, кто шли за гробом, слезами умывались. Тоже понимал народ, что гиблое совсем житье подошло бабенке: одной, без мужика — ни пожалеть, ни заступиться…

Утихла музыка в деревне, потухать стали в окошках огни, а Марья все стояла на холодных бревнышках над ручьем и, зажмуриваясь, стряхивала слезы вниз, в небыструю воркующую воду. Тихо было, ничего не слышно, и без помех лежала на сердце Марьи протяжная унылая боль. Будь посветлей маленько, прошла бы она сейчас на могилки, села бы, пожаловалась, — выговорилась бы изболевшимся сердцем. Слова у нее давно уж заготовлены были, тогдашние еще, вечные сиротские слова: «Родимая ты моя маменька, да на кого ты меня покинула…» Не одно поколение русских, дорогих душе людей проводилось под этот старинный исплаканный напев.

Позднела, замирала ночь, и влажными становились остывшие бревнышки под ногами. В ручье уж откупалась веселая звезда, теперь она стояла низко над темным, непроглядным полем, но горела еще ярче. Сейчас бы в избу воротиться и, не зажигая огня, на стол не собирая, брякнуться на постель, лицом в подушку. Но в избе сейчас не до нее, она уж не хозяйка там, — освинели мужики, да и бабы не лучше… Она почувствовала, что озябла, и, разогнувшись, медленно и крепко утерла лицо. В поле шевелился, упорно не умирал одинокий огонек стариков, уехавших в ночное. Старики были суровые и когда-то тоже осуждали ее, как и бабы, но тогда было за дело, а вообще-то народ они справедливый, не пересмешники, как все, и примут ее, дадут пересидеть, сколько надо.

В каждой руке по туфле, она привычным скорым шагом направилась прямо на костер, без дороги, по траве, и, сколько шла, столько смотрела на его невеликое, но живучее пламя, глаза ее постепенно согревались, забывали о слезах и начинали тосковать по дремоте. «Приду сейчас, попрошу постелить, да и лягу…»

Стариков было двое, и, сколько помнила их Марья, столько они ругались, попрекая друг друга давними обоюдными грехами. Когда-то — того времени Марья еще не знала — старик Скороходов был крепким, вошедшим в большую силу хозяином, и Милованов нанимался к нему батраком. Потом подошла другая пора, и Милованов с полным правом разорил своего хозяина. Однако и в колхозе бывшие враги не могли один без другого и все эти годы только и знали, что бранились. В последнее время злой, ядовитый старик Милованов беспощадно наседал на Скороходова за то, что тот не откликнулся на просьбу правления помочь колхозу в уборке сена и спрятался за пенсионную книжку. А заставить пенсионера силой правление не могло — не имело права.

Утлый стариковский огонек плясал на умело сложенных чурбашках и совсем не требовал ухода, — гореть его невеликому пламени было до самой поздноты. За бранью старики не заметили подошедшую Марью, не откликнулись на голос. Она постояла, при свете разглядела, что запылились на дороге туфли, и вытерла их руками. Опять заблестел на туфлях глянец.

Стоя у огня на коленках, сухонький костистый Милованов все порывался вперед и, сверкая непримиримыми глазами, едва не протыкал своего многолетнего недруга худым неистовым пальцем.

— Ты почему это лаешься бесперечь? — выходил он из себя. — Ты почему такие слова? Пес ты после этого, вот ты кто! Пес! — и тыкал пальцем в него, будто обвинения прикалывал.

Скороходов, старик в теле и ровного здоровья, лежал у огня врастяжку и мусолил во рту пресную травинку.

— А это мое ружье, — отвечал он как бы с неохотой. — И я кому хошь скажу.

— Вот гад! — задохнулся от ярости Милованов, заозирался, как бы в поисках подмоги, и тут увидел стоявшую рядом Марью.

Светлые ястребиные глаза старика остановились на ней, как на досадной помехе. В провалах его щек лежали черные недобрые тени.

— Ну? — спросил он срыву. — Чего тебе?.. А свадьба?

— Какая свадьба, дядя Вань? Господь с тобой, — нисколько не обиделась Марья, привыкшая к вечным насмешкам.

— Ну… или ангела день? Девка дома сказала, что к тебе идет. Праздновать.

— А-а, — сообразила Марья. — Так это не у меня. Это у Насти, у соседки моей.

— Черт вас разберет! — выругался Милованов, отворачиваясь.

Скороходов перестал жевать и, не меняя вольной позы, скосил на нее равнодушные глаза:

— А вырядилась-то чего?

— Так… как же? Тоже хотела пойти. И о ней забыли.

— Дядь Вань, а дядь Вань, — попросила она, — я возьму постелить?

Милованов с раздражением повернул к ней сухую свою птичью головку, глянул на кучу тряпья, взятого в ночное, хотел выбрать, что поплоше, но пожалел и времени, и не-остывшего запала в душе.

— А! — махнул он рукой. — Бери!

Но она помешала ему еще раз, вспомнив, как хорошо начался сегодняшний вечер с гостями.

— В мире-то что делается, — стала она рассказывать, расстилая на земле старый овчинный полушубок. — Один профессор, говорят, взял да и пришил собаке вторую голову.

Милованов раздосадованно осекся.

— Ну? — выжидающе насупился он, наставляя большое стариковское ухо.

Заинтересовался и Скороходов, выпростав из-под усов изжеванную травинку.

— И пришил, говорят, и жить стала, голова-то, — охотно рассказывала Марья и, пока говорила, положила в сторонку туфли, разобрала и аккуратно расстелила под собой юбку, чтобы не помять нарядных складок.

— Ну? — еще злей, еще нетерпеливей поторопил ее Милованов, раздражаясь все больше.

— А что ну? Загрызли, говорят, одна другую. Нешто могут две собаки вместе?

— А, болтаешь тут! — яростно озлобился Милованов и глазами, казалось, убил бы ее.

— Так ведь люди говорят, дядь Вань!..

— Ляжь! — рявкнул старик и на весь вечер отгородился от нее узкой колючей спиной.

— Ох, господи! — вздохнула без всякой обиды Марьи и затихла, пригрелась на ласковой мягкой овчине.

Задремывая и не переставая ощущать сквозь уставшие веки присутствие неутомимого уютного огонька, Марья плохо понимала, о чем там грызутся старики, без конца припоминая все, что не забылось и не забывалось. Ей хотелось подняться утром рано, раньше всех, и первой прибежать на ферму. Она не думала, что бабы не выручили бы ее, загуляй она сегодня и опоздай завтра к утренней дойке. Выручили бы — не ее, так коров пожалеют… Ну, а она завтра еще лучше сделает, всех удивит: бабы-то замужние прибегут как угорелые, а у нее уж нате вам — все готово. И своих и ихних — всех подоит. «Ну Марья, — скажут, — маменька родимая, вся в нее. Той тоже покою не было…»

— Нет, ты скажи, — неожиданно проник к ней настойчивый голос Скороходова, — ты скажи лучше, кто меня тогда разграбил?

— Не разграбил, а раскулачил. В мильённый раз тебе говорю!

— Ну ладно, раскулачил. Кто?

— Ну, я…

— Ты и твоя власть! — уточнил Скороходов, тоже, когда нужно, умевший быть ядовитым.

— А пенсию кто тебе, дураку, дал? — взвился Милованов. — Кто?

— Согласный, — тоже власть.

— Так почему ты, враг, той же власти подсобить не хочешь? Тебя ж как человека просили!

— А вот так и не хочу, — спокойно ответил Скороходов и, судя по голосу, опять заправил под усы травинку. — Я несознательный теперь.

— Брось к чертовой матери изо рта, когда со мной разговариваешь! — завизжал Милованов и даже, кажется, кулачком застучал.

Боясь, как бы не вышло великого лаю, Марья уперлась руками и приподнялась, но увидела, что старик Милованов уже не стоит, подскакивая на коленках, а лежит неловко на боку, маленькой своей седой головкой на земле, скребет ногтями грудь и жутко зевает побелевшим ртом. Как ветром сдунуло тут рассудительного Скороходова!

— Подержи его! — крикнул он Марье, сунулся на коленях к куче тряпья, порылся, достал откуда-то пузырек и, плеснув из чайника в кружку, стал важно, насупленно капать.

Голова старика перекатывалась на Марьиных коленях, твердая и тяжелая, как сорванная тыква. Марья со страхом чувствовала, что голова совсем не держится на стариковской шее, и ей хотелось крикнуть Скороходову, чтобы он быстрее считал и капал.

— Вот! — сказал он наконец и краем кружки, как покойнику, раздвинул Милованову помертвевшие губы.

Больной задвигал горлом, почувствовалось, что оживает, напрягается у него шея. Неловко придерживая его, чтоб ловчее было пить, Марья по запаху от стариковской неряшливой головы поняла, что не знает бывший батрак заботливого домашнего ухода. У Степаниды, у той одни гулянки на уме, а старуха… Что ж, при такой дочери и у старухи ни до чего руки не доходят.

— Пей, пей, нечего! — негромко строжился Скороходов, круче наклоняя кружку. Но Милованов отвалился и, не раскрывая глаз, слабым движением отвел кружку от губ.

— И чего, скажи, нажилишься без надобности? — ворчливо выговаривал Скороходов, заглядывая, много ли осталось в кружке. — Раз твоя власть, так ты должен быть как генерал. А то лопнет у тебя когда-нибудь нутро, так грязью и потекет. Ну, полегшало? — он допил из кружки.

— Так ведь сил нету совладать с тобой! — измученным голосом пожаловался Милованов.

— А ты и не совладай! Зачем это тебе?

— Фу-у!.. — помолчав, с облегчением вздохнул старик и медленно посмотрел, кто это над ним, у кого он на коленях.

— Лежи, лежи, — сказал Скороходов, убирая пузырек. — Я сейчас настелю тебе.

И вот что было интересно, и об этом знали все в деревне: как бы ни ругались старики, сколь ни попрекали друг друга, однако еще не было случая, чтобы Скороходов уязвил своего противника бесстыжей непутевой дочерью. О Степаниде он не поминал ни при какой обиде, — слишком больным было это место в душе несчастного отца.

После припадков, и это тоже было всем известно, старики затихали и жили мирно день или два. В эти дни Милованов отходил сердцем и жаловался своему другу ли, врагу ли на Степаниду. Скороходов был единственным человеком, перед которым открывался убитый позором старик, и Скороходов терпеливо выслушивал, сочувствовал и всякий раз давал дельные, продуманные советы.

Под журчанье мирного стариковского разговора Марья все ловчилась устроиться получше на стареньком коротком полушубке, сумела, кажется, пригрелась и, задремывая, стала думать о том, что и у них, у нынешних нестарых, не за горами закатное время. Она уже сейчас хорошо представляла, какие из них получатся старухи. Ну, о Нюрке конторской говорить пока рано, а вот Настенька, как и сама Марья, выйдет сухотелой и беспокойной, работницей до самой гробовой доски. Так и умрет где-нибудь за делом. Хуже и труднее всех придется Степаниде. Рыхлая и пустомясая, она станет в тягость и себе и родственникам и доживать будет в вечных жалобах на болезни и болячки, которых не выгонишь ни березовым веником на банном полке, ни сушеной, заваренной на ночь малиной, — первеющие средства от всего! И запах от нее пойдет совсем даже не отцовский, — хуже. Ведь старики, разобраться если, извечно пахнут по-крестьянски: конями… сеном… дегтем…

Ночью Марья часто просыпалась, — мерзли голые ноги. Она поджимала колени и зябко заворачивалась вся, с головой и ногами, однако пропекало снова, и она с холодным измученным лицом приподнималась, чтобы нашарить что-нибудь на ноги, и, пока возилась, успевала заметить затухающий костер, стариков, уснувших близко один возле другого, слышала лошадиный храп и звяк небрежных пут. А ближе к утру, когда совсем захолодала ночь и луга обдались тяжелой, обильной росой, когда низко над деревней взошла багровая краюшка позднего месяца, обозначив колодезные журавли и крыши, Марья различила и самих коней, — в сером медленном рассвете они собрались вокруг, будто пришли стоять и караулить своих сторожей.

Боясь лишиться сладкого неверного забытья, она не разжимала больше глаз и быстро шарила, шарила вокруг, пока не сунулась рукой в остывающую круговину мягкой теплой золы. Счастливая догадка осенила ее, она подвинулась, пристроилась иззябшими ногами, и — сон не сон ли ей почудился внезапно, но она запомнила тот миг надолго, потому что кто-то нежный и заботливый склонился вдруг над ней по-матерински, согрел, склонившись, и растаял зыбко — словно проплыл, провеял поверху крылами большой и грустный ангел.

Сон на этот раз сморил ее надолго, — давно она не просыпалась так поздно. «Ладно это я!» — удивилась Марья, вскакивая на ноги. К утренней дойке она, конечно, опоздала.

Она стала собираться, поискала и нашла туфли и только теперь поняла, отчего это она так разоспалась: Скороходов, поднявшись первым, пожалел ее и укрыл своей телогрейкой. От тепла и сон свалился такой дурной — обо всем забыла. «Это надо же! — попрекала себя Марья. — Ну, не выручат если бабы — быть скандалу!» Но даже если и подоили они за нее, все равно пересудов теперь на полгода: о дне-то вчерашнем все уже знают…

Милованов спал один, свернувшись как мальчишка, с закутанной головой. От ручья наползал туман, и в тумане раздавались отдаленные петушиные вскрики, звон ботала на телячьей шее и голос Скороходова, густой и добрый, окликавший где-то рядом лошадей.

Ручей дымился, и Марья, медленно войдя в воду, почувствовала скользкие теплые камушки. Занемевшие от росы ноги млели, как в парном молоке. Склонившись, Марья с недоверием увидела в темной разбуженной воде собственные ноги. От границы света и воды вниз они были словно чужи: толстые, уродливо раздутые — почти как у Степаниды.

Чье-то несмелое торопливое прикосновение к пальцам заставило ее подобрать юбку и наклониться к самой воде. Внизу, взблескивая серебристо, бойко сновала вокруг ног стайка мальков. Прикосновения мальков были приятны, и Марья подумала, что так или примерно так, должно быть, теребит мать нетерпеливый изголодавшийся ребенок.

Туман вокруг теплел и становился оранжевым, но солнце еще не пробилось. Запрокинув лицо, Марья стояла и наслаждалась шаловливой щекоткой мальков. Но вот совсем близко, у кромки ручья, громко и низко замычал теленок, забрякал колокольцем, и Марья спохватилась, быстро пошла из воды. «Ах, бить-ругать меня надо, гулену! Заработала я сегодня «медаль».

Домой она почти бежала, торопилась миновать улицу. Ей было неловко, что никому не объяснишь, откуда вдруг она в такое время и в нарядах.

В избе разведенки Настеньки закатывался больной, надсадившийся от плача ребенок.

— Да цыть ты, чертово дите! — ругалась злая, измученная Настенька и принималась ожесточенно укачивать его: — А-а-а!.. А-а-а! Цыть! Я кому сказала?

В конце улицы, выгоняя стадо, Монька-пастух оглушительно хлопал кнутом.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

1

Сорвавшись с лесов, Павел Трофимов больно ударился грудью о землю. Захватило дух, потемнело в глазах — так еще мальчишкой, играя на кулачки, вдруг получал предательский удар «под самый вздох».

Лежать было неловко — глазами других плотников Павел видел себя: как сорвался, как летел — неуклюже, раскорякой. Эка, скажут… Хотел было вскочить бодро и непринужденно, прикрыв неловкость шуткой, но подломились ноги, и, чтобы устоять, пришлось невольно схватиться за шершавый конец горбыля. «Еще как о горбыли не треснулся».

Плотники, свесив головы, испуганно смотрели на него сверху круглыми, все замечающими глазами.

Отдышавшись, Павел полез наверх, крепко хватаясь за мокрые холодные доски. Только сейчас он обратил внимание на свои руки — худые какие-то стали они, мосластые. И слабость, поразительная слабость! Он кашлянул — в груди, у самой косточки, явственно обозначился больной саднящий комок. «А ведь зашиб грудь», — подумал Павел, осторожно ставя ногу.

Его ждали — подхватили, поставили на леса, Павел увидел беспокойные строгие глаза Арефьича, бригадира, и попробовал улыбнуться, но улыбка получилась жалкой. Арефьич промолчал. Удержался от прибаутки и Митька Першин, косоглазый, разбитной парень, пришедший в бригаду гораздо позже Павла, но успевший завоевать общую любовь своим неистощимо веселым нравом.

— Ну ты, брат, что-то совсем… — только и промолвил он, отправляясь на свое место.

Рабочий день продолжался. Бригада наращивала опалубку плотины. Стоять на скользких грязных досках лесов было холодно и противно. То и дело начинал моросить мелкий, по-осеннему нудный дождь, серое тяжелое небо беспросветно лежало на самых сопках.

Река в этом году вскрылась рано, но ледоход продолжался долго. Прошло уже недели полторы, а все еще несло грязный ноздреватый лед — шугу. Арефьич качал головой — так и к апрелю не очистится. Но про себя понимал, что только сейчас трогаются мелкие горные речонки и вода, конечно, будет прибывать и дальше. Бригадир сокрушался — как бы не сорвало работы. А прекратится опалубка, станут и бетонщики. Весь план тогда полетит кувырком. Темная полая вода плескалась у самых лесов, недалеко от того места, где упал Павел Трофимов.

Павел работал на самом верху — устанавливал сколоченные щиты. Привычно вгоняя обухом гвозди, он нет-нет да и ощущал скопившийся в груди больной комок. Морщился и еще ожесточеннее взмахивал топором: «Пройдет. Вот день-два, и пройдет».

Но боль не проходила, и Павел пошел в больницу. В тесной беленькой комнатке длинного барака, где помещалась поликлиника, врач долго выслушивал его, выстукивал, быстро прикасаясь к телу холодными кончиками пальцев. Павел послушно поворачивался, с горечью думая о себе среди этих нездоровой белизны стен и простыней. Он заметил свой худой дряблый живот, ребра, проступавшие под кожей, почувствовал немощь острых, вялых плеч. Пожалуй, действительно заболел — на турнике бы сейчас не подтянуться.

Врач слишком долго вынимал из ушей резиновые поводья стетоскопа. Глядя на носки сапог Павла, неопределенно пожевал губами.

— И давно это у вас?

— Что? — не понял Павел, посмотрев в его холодные, обрекающие глаза.

— Да вот… — и врач легонько побарабанил себя пальцами по груди.

Павел, оробев, стал объяснять, как он лез по лесам и — то ли нога поскользнулась, то ли рука сорвалась — полетел…

— Недели, говорите, две? — снова задумался врач. — Да нет, похоже, что это у вас давненько.

Пока он молчал, Павел стоял голый по пояс и не знал, можно ли взять вывернутую, комом валявшуюся на белом топчане рубаху. В настенном небольшом зеркале он видел свои горячие цыганские глаза, устало сложенные губы и темную мужичью шею.

Врач разрешающе махнул рукой — одевайся — и, озабоченно присев к белому, заставленному пузырьками столу, стал писать.

— Видите ли, Трофимов, у вас это не просто ушиб, — мягко заговорил он, поднимаясь и протягивая Павлу рецепт. — Дело, по всем признакам, гораздо солиднее. И… опаснее, — чего от вас скрывать? — Он сунул руки в карманы халата и покачался с пятки на носок; халат обтянул его полные следящего за своим здоровьем человека плечи.

Неловко заправив рубаху, Павел равнодушно слушал, как врач советует ему уехать куда-нибудь, лучше всего в деревню — в степь, на луга, на вольный воздух. А здесь река доконает его.

— Река? — отважился недоверчиво улыбнуться Павел. Ему захотелось рассказать, что воды он совсем не боится: мало ли ему приходилось работать на воде? На этом самом Иртыше он уже четвертый год — до Бухтармы успел еще прихватить года полтора на Аблакетке. А на Дальнем Востоке, где строили мост через Амур? Уж если здесь мокро и гибло, то там совсем никакого спасенья не было — от сырых, пронизывающих ветров мерзла даже скотина. А он ничего, привык. И никогда бы не уехал — за шесть лет службы и этих кочевок по стройкам прижился как-то, освоился, — но очень уж заманчивые вести шли с Иртыша. Читал Павел, что и в родной алтайской глухомани время замаячило строительными лесами, кранами и плотинами. Не выдержал, бросил все — приехал… Так что к воде он привык — на реке, можно сказать, родился, на реке и… Но врач не дал ему и рта открыть.

— А что вы думаете! — воскликнул он обиженно. — Да вы только посмотрите! — И, отдернув белую занавеску, рукавом халата протер потное, слезящееся стекло. — Видите, льет-то как…

На улице, за окном, наступали ранние непогожие сумерки и лило, лило без конца и края. Павел с беспокойством подумал, что опять бригада стоит под навесом и хмурый Арефьич материт все на свете.

— Нет, мне из бригады нельзя, — запротестовал он. — У нас нынче работы…

Он и в самом деле отчаялся: как это так — сразу взять и уехать? А бригада? А специальность? Да ведь, прежде чем стать тем, кто он есть, сколько ему пришлось помыкаться? Почитай весь Дальний Восток прошел. Еще спасибо, армия многому научила: Павел пошел в стройчасть и там от дедовской лопаты постепенно пересел за руль грейдера. После демобилизации это помогло устроиться на хорошую, квалифицированную работу. Правда, приходилось быть и мотористом, и крановщиком — где как. Уже здесь, на Иртыше, взял в руки топор — стал плотником-опалубщиком. У Арефьича было интересно — не только работаешь, но и учишься. И вдруг — уехать. Нет, уехать он не сможет.

— Да поймите, Трофимов, работать здесь для вас яд. Сырость, река эта — чистейший яд! Тут и в доброе-то время…

Павел слышал от казахов, что место здесь действительно было низинное, гиблое, но соглашаться с толстеньким белым доктором не хотел и по дороге к себе в барак мысленно спорил с ним. Выдумал тоже — яд. Ни для кого не яд, а для него яд…

Но через несколько дней, работая на лесах, он не удержал щит, и тот полетел вниз, обламывая торчащие концы горбылей. Хорошо еще, что никого внизу не оказалось. Наделал бы тогда дел! Строгий Арефьич отвел Павла в сторону и внушительно сказал: «Надо, надо, брат, лечиться». Павел, тоскливо глядя наверх, где звонко и споро работала бригада, теперь и сам понял — да, надо лечиться.

Вечером он написал сестре в деревню и лег, сиротливо отвернулся к стене. В бараке еще долго шумели — всех потешал неунывающий Митька. Павел, укрывшись с головой, задумчиво моргал горячими глазами.

Сестра встретила его на пристани. Еще с борта Павел заметил ее — Анна в платке и заплатанной кацавейке стояла около подводы, постегивала кнутом по сапогу. Павел улыбался, но знака не подавал — пусть сама узнает. Но Анна шарила глазами по медленно пристающему пароходу и не обращала на него внимания. «Ай, сестра, ай, разиня! — радовался Павел, прямо-таки обжигая смеющимися глазами подошедшую к самой воде Анну. — Да ну же, ну…» Но Анна уже несколько раз равнодушно скользнула по нему взглядом и не узнала его, а Павлу теперь не стоило труда разглядеть ее всю. «Постарела, здорово подалась сестра. А ведь почти ровесники…»

Когда пароход пристал, оказалось, что сходить здесь нужно только одному Павлу. Кажется, и у борта, кроме него, никого не было. «Что же это, Анна, или забыла?..»

Павел ступил на землю и осторожно, словно пробуя ее ногами, направился к подводе. Анна все еще стояла у причала, высматривала. Он подошел к подводе, по-хозяйски оглядел ее — вроде ничего живут, только тележонка подкачала. Павел тронул рукой дробину — труха, сгнила вся. Он положил мешок в телегу и пошел к Анне. «Вот обрадуется», — думал он, приближаясь к ней.

Одета сестра была плохо — из последнего. Со спины ни дать ни взять старуха.

— Ну, здравствуй… сестра, — голос Павла осекся от волнения.

Анна испуганно обернулась и, глядя на него, медленно, медленно поднесла ладони к похолодевшим щекам.

— Да неужель… или Павлуха? Братушка, да чего ж это с тобой! — Припав на мгновение к его груди, она вновь подняла неузнавающие ошеломленные глаза.

Тут только Павел понял все и сник, устало опустив плечи.

К подводе он шел из последних сил, будто всю эту длинную скучную дорогу по воде один, своей силой тянул бечевой пароход. Анна суетилась вокруг, неловко поддерживая его за спину. Кнут она обронила и не посмела вернуться — пришлось бы оставить брата.

Павел неуклюже влез в телегу и лег на старую, собранную сестрой по дороге на жнивье солому. Анна поправила у него под головой мешок и суетливо полезла на облучок, все почему-то в спешке, словно боялась не довезти его живым. «Ну, все теперь, — подумал Павел, закрывая глаза. — Теперь все». До сих пор ему казалось, что со стройки он уехал ненадолго: вот приедет в деревню, погостит, посмотрит, раздаст гостинцы и вернется. А вот сейчас понял — все. Доконала его река. Ведь всю зиму в воде — ноги сырые, сырость от реки. Даже в бараке и то не продохнешь — сушат портянки, валенки, телогрейки. Видно, прав был доктор. В памяти проплыли одутловатое с залысинами лицо доктора, суровый, с острой бородкой, Арефьич и еще кто-то, безликий, туманный…

Проснулся Павел под вечер. Поднял голову. Телега моталась на разъезженной, разбитой дороге. Ехали все еще вдоль реки, — значит, до деревни далеко. Надо еще проехать Суворинскую заимку, потом Каменный крест, а уж потом будет поворот; оттуда останется часа полтора, ну от силы два. Тянулись родные, с детства исхоженные места. Подступала наезженная, веками глохнувшая кержацкая сторона, подступала дебрями, медвежьим буреломом, белевшими — теперь уже недалеко — вечными снеговыми изломами — белка́ми. Много тут хоронилось селений — заимок, деревень. После восьми лет скитаний по стройкам Павел отвык от всего этого — пожил и в городах, и в бараках, его торопили, и он подгонял; и пооббился, подтянулся — не тот уже, не деревенский был Павел, хотя и оставался, пожалуй, самым тихим в бригаде: там редко слышали его голос… А вот теперь хвойным воздухом детства обступала его дедовская застойная тишина. Да, мало что изменилось здесь с той поры. Не дохлестнула еще, видать, в эти уголки будоражащая волна новых событий. Чем же теперь заняться здесь?

Но невеселые размышления Павла прервала сестра:

— Проснулся, значит. А я уж еду, как с молоком. Намаялся небось за дорогу-то?

Он с удовольствием разглядывал сестру. Нет, не такая уж старуха. Развязала платок, расстегнула кацавейку — под ней Павел заметил серого ситчика кофтенку. «Одна живет…» Павел приподнялся на локтях, подбил повыше мешок. Сон освежил его, и ему казалось теперь, что дорога действительно была нудной, изнуряющей. Тащились вверх по реке двое суток. Старенький пароходишко еле шлепал плицами. Шел дождь, и Павел отлеживался в каюте, среди похрустывавших кульков, свертков, узлов, — провожали его всей бригадой и гостинцев накупили кто сколько мог. Ночью вызвездило, и Павел стоял у борта. Тянул холодный ветерок, сыростью, глубинной стужей несло снизу, от воды. Изредка где-то далеко на берегу появлялся огонек бакенщика и долго стоял на месте. Пароход двигался еле-еле, с трудом борясь с рекой; она упорно тащила его назад, к далеким низинным скалам, где поднимались плотина и шлюз гидростанции. Но пароходишко шел наперекор и увозил Павла все дальше и дальше.

— Да уж известно, дорога, она и дорога, — подтвердила Анна, когда Павел кончил рассказывать. — Ну ничего, теперь отдохнешь. У нас сейчас самая благодать начинается.

Анна сбросила с головы платок на плечи, пригладила растрепавшиеся волосы.

Павел вздохнул глубоко и облегченно. Да, здесь совсем не то, что там. Разгулялась погода, очистилось небо. Только за рекой, над сопками громоздились кучевые облака. Узкая щель горизонта рдела закатным пламенным цветом. Дождям теперь конец. Павел вспомнил, как ждал этой погоды Арефьич. Теперь опалубка пойдет! Интересно, кого возьмут в бригаду вместо него?

Анна, видно большая охотница посудачить, болтала без умолку. Павлу волей-неволей пришлось слушать все. Анна рассказывала, что в деревне теперь, слава богу, жизнь пошла вроде на поправку. После того как скостили недоимки да повысили закупочные цены, колхоз заметно стал поднимать голову. А то было захирел совсем; не помогло и укрупнение. От неурожаев да тощего трудодня народ стал расползаться кто куда — в город, на рудники, «на эту вашу станцию много подалось, устраивались люди»… А в последние годы сбили в деревне артель — валять пимы, шить полушубки. Какой-никакой, а заработок. Колхозу бы и совсем теперь каюк, но одно за другим пошли правительственные постановления, и колхозники вздохнули полегче. Теперь уже неизвестно, кто кого возьмет — артель или колхоз. Особенно после того, как отменили обязательные поставки с хозяйств.

Павел слушал и думал, что, оказывается, и сюда доплескивают последние события, и здесь трещит и корчится надоевшая старина. Всю страну, все уголки продувало свежим ветром. А вот ему приходится немощно трястись в телеге. Анна рассказывала, что она было совсем хотела перейти в артель, но не пустили, а теперь уж и не стоит. Правда, до желанного изобилия еще далековато, но ведь и в артели-то не с медом кусок едят. А колхоз нынче к осени думает поднять трудодень, так что ей будет что получить. Пока же приходится перебиваться — огородишко, хозяйство. Ну, кто попроворней, тот успевает приторговывать — по воскресеньям в райцентре базар. Вот соседка, вдовая Пелагея, так та с базара и живет. Одна, с девчонкой, но устроилась лучше не надо… Ехать встречать-то пришлось ей поклониться, чтоб дала подводу. Не отказала…

— Это какая же вдовая? — спросил Павел. — Уж не лупоглазая ли, с косичками?

— Ну да, Макара Селина, соседа нашего, — забыл, что ли! — дочка. С косичками, с косичками, лупоглазая… Так это ты ее еще девчонкой знал, а теперь она — я те дам!..

— Смотри ты, а ведь я ее сейчас и не узнаю! — заворочался Павел, оживившись от воспоминаний. — Вдовая, говоришь?

Анна проворно утерла губы.

— Тут был у нее один, куда там!.. Забрала его к себе, избу хотела на него писать. А он возьми да и удери. Дураки, ей-богу, дураки эти мужики!

Павел внезапно закашлялся и кашлял надсадно и долго. Анна умолкла и со страхом смотрела на его корчи, на сизое, с белесыми отливами лицо.

— Лечиться тебе, братушка, надо, — тихо сказала она, когда Павел утомленно затих.

Павел поморщился:

— Надоело уж все.

Она поняла его по-своему и подхватила вожжи.

— Теперь уж быстро, недалеко. Вот тут сейчас завернем, а уж там, поди, не забыл еще…

— Поворот? — встрепенулся Павел, приподнимаясь.

— Вот он, вот. Но-о, куда ты, холера! — прикрикнула она на лошадь.

— Постой, Аня, останови, — попросил он. — Помоги-ка мне.

Анна, остановив лошадь, с почтительным недоумением к причудам брата поддерживала его за спину.

Павел не отрывал от реки глаз. Отсюда, с высоты пригорка, она была видна от берега до берега. Солнце уже зашло, но по поверхности реки еще гулял багровый отсвет облаков. Как бы застывшая в своем могучем устремлении вперед, она казалась откованной из стали.

Ночь уже подкрадывалась с заречной стороны, и тальниковые заросли, темнея, стирали отчетливые очертания берегов. Теперь только стремнина реки блестела тонким разящим клинком. Вот что-то мелькнуло на ее гладкой поверхности, скрылось и опять показалось, уже значительно ниже, — бревно. Где-то оно завтра окажется? Может, утром его увидят Арефьич с ребятами?

Кашлянула и пошевелилась неловко сидевшая позади Анна; Павел пришел в себя.

— Ладно, поехали, — раздраженно сказал он, резким движением плеч освобождаясь от рук Анны. Сестра села на свое место, разобрала вожжи; он лег, закрыл локтем глаза.

Но когда подвода тронулась, Павел не утерпел и поднял голову. Реки уже не было видно, телега шибко катилась с пригорка в холодную низинку. Анна торопила лошадь.

«Ну, вот и все».

2

Открыв глаза, Павел увидел утро — солнечное и веселое. С наслаждением потянулся — давно не спал так славно. В бараке известно, что за постели… Он хотел бойко встать, но с удивлением обнаружил, что не может, — в теле была какая-то мягкая, томительная слабость. Не огорчаясь, снова лег: хоть отлежаться за все время.

Сестра держала свою избу в опрятности и чистоте. Над кроватью цветной ситцевый коврик, в углу, где столик, чуть ли не одна на другой налеплены фотографии, открытки, вырезки из журналов. Все это было по-родному знакомо, но давным-давно забыто. Сколько же это времени прошло?..

Вторая кровать в горнице была не разобрана, и Павел догадался, что Анна оставила его одного, уведя детей спать в кухню. Сейчас за плотно прикрытой дверью слышались осторожные шаги; тянуло оттуда праздничной, давно не пробованной едой.

Павел задремал, но уснуть не успел. В кухне раздался детский визг, зашикали два приглушенных голоса, отчетливо послышались шлепки. Голос Анны погнал детей на улицу.

В кухне разговаривали — тихо, вполголоса. Павел силился понять: с кем это она?

— А худющий-то, худющий! Одни глаза остались. Уж такой заезженный, уж такой измотанный! Я аж обмерла. Из армии карточку присылал — куда глаже был. Видать, работушка не свой брат. У нас-то все собираются в город — не захочешь… Уж пусть впроголодь когда, да не так… Ведь краше в гроб кладут!

Собеседница сочувственно цокала языком.

— Насовсем приехал или как? Не спрашивала?

— А куда ему, милая Пелагеюшка, теперь деваться? Ни отца, ни матери…

«Ах вон это кто!» — догадался Павел. Ему вдруг страшно захотелось увидеть ее, посмотреть, что же сталось из тонконогой соседской Польки, дочери сурового и прижимистого старика Макара. Самого Макара уже не было в живых — это Павел знал еще из вчерашних рассказов сестры, — а вот Пелагея молодец, не растерялась, одна вела хозяйство. И смотри ты, чуть свет заявилась, первой проведать пришла. Видно, помнит еще, не забыла.

— С работы-то отпустили его? — свистящим шепотом допытывалась Пелагея.

— А на что он им теперь сдался? Уж такой худющий, уж такой…

— Насовсем?

— Насовсем, милая, без возврату.

— Посмотреть бы, хоть глазком одним.

— Спит.

— Я тихо-онько…

Павел услышал возле двери робкие, крадущиеся шаги. Из озорства он закрыл глаза, притворился, что спит. Дверь скрипнула, и Павел почувствовал, что на него смотрят. Он терпел, не разжимал глаз. Смотрели долго, и он уж задрожал ресницами, чтоб открыть глаза и рассмеяться: «Ну, здравствуй, соседка!» — но дверь легонько стукнула и донесся голос из кухни:

— Нос-то как у цыгана.

— Вот, — жаловалась Анна, — как его теперь выхаживать?

— Молока надо. Парного… С медом.

— Шутка сказать! Тут корова, как на грех, бросила доиться…

— У меня есть. Я буду, если что…

Павел, не прислушиваясь к шушуканью женщин, лежал с закрытыми глазами — все хотел представить себе Пелагею: какая она сейчас? Перед уходом в армию, гуляя последний вечер в деревне, он все время танцевал с Полькой. В перерывах между танцами держал ее за несмелые огрубевшие пальцы и без остановки молол какую-то чепуху. Все, конечно, смотрели на него, все видели и замечали, но не подавали вида. Так уж повелось — пусть последний вечер погуляет. Поздно ночью, провожая Польку, он осмелился и, неумело схватив ее, поцеловал где-то возле уха. Полька испуганно рванулась и убежала — только лязгнула калитка. Он еще долго топтался возле ворот, все ждал: может, выйдет? Не вышла… Вот и все. Может, было и еще что, но теперь уж не помнит. В памяти почему-то особенно отчетливо всплыл только этот неловкий поцелуй, всплыл и до боли напомнил ему о неомраченном юношеском времени, когда все казалось легким и пустяковым, без забот, неудач и болезней.

На улице, за окнами, звенел чей-то пронзительный старческий голосишко:

— А без техники мы что — не артель. Машины есть, а стоят. Значит, надо звать спеца… — что? — специалиста. Да. Иначе все — что? — разбегутся. В колхоз уйдут. Верно…

«Как телега», — усмехнулся Павел, припоминая, у кого в деревне был такой голос. Не помнил. Вот ведь время что делает — уж, кажется, все в этой деревне было исхожено, иссмотрено, а забыл. А ведь знакомый чей-то голос… Ишь расскрипелся!

Незаметно Павел уснул и проснулся поздно, освеженный и окрепший. Окошко в горнице было закрыто от солнца полотенцем, и в комнате царил приятный полусумрак. Сестра чутко стерегла сон больного.

Павел попробовал подняться и поднялся, сел, спустил с кровати худые незнакомые ноги. Слегка кружилась голова. Анна словно поджидала, когда он поднимется: она заглянула в дверь и, увидев его сидящим, вошла.

— А-а, Аня… — улыбнулся он, держась руками за кровать.

Анна, стараясь не глядеть на его голенастые ноги и выпирающие из-под ворота рубахи ключицы, улыбчиво кивала:

— На родной-то сторонушке небось слаще… И спишь, и сон видишь… Я уж сегодня и петуха отнесла к соседям, чтоб не кричал.

— Хорошо поспал, Аня, спасибо, — медленно произнес Павел, чувствуя, что поднялся все-таки зря, надо было лежать; но сейчас ложиться уже не следовало: напугается, захлопочет сестра. Он кое-как оделся и вошел в кухню. Здесь было жарко от натопленной печи и неудержимо солнечно — Павел даже глаза прикрыл.

Анна бросилась к распахнутому окошку.

— И что ж это я! А ну прохватит!

— Да нет, нет, — остановил он. — Чего уж я… Кто это приходил утром?

— Слышал? — живо обернулась Анна. — А уж мы старались…

— Так кто?

— Кто, кто… Пелагея, не знаешь, что ли.

Сказано это было таким тоном, что у Павла порозовели скулы. Неужели о чем-нибудь вспоминали?

— Уж так она просилась поглядеть, так просилась. Нет, говорю, и не пустила. Ладная такая бабочка, хозяйственная.

— Ну, ну, — Павел опустил глаза.

Сестра собирала на стол.

— Давай-ка садись, — командовала она, — Я тебя кормить буду.

И когда Павел увидел гору золотистых оладушков, дрожащей рукой выбрал один — горячий, прожаренный, хрустящий, нетерпеливо обмакнул его в чашку с медом и отправил в рот, — от блаженства и благодарности невольно прикрыл заблестевшие глаза: «Да, хорошо дома!»

Едва стемнело, к Анне прибежала рыженькая востроглазая девчонка, принесла кринку парного молока.

— Мамка сказала, чтобы отдать… Вот.

Поставив кринку на стол, она воровато стрельнула глазами в горницу. Оттуда на нее с интересом смотрел приподнявшийся худой, заросший черными волосами мужик.

— Чья это? — спросил Павел, хотя уже давно догадался.

— Ее.

— Большая, — задумчиво произнес он, припоминая в девчонке что-то знакомое.

— В школу пойдет. Пелагею так и не видал?

— Нет. Где я ее увижу?

— Ладная стала баба. Одна, а живет — куда тебе с добром. Хороший бы человек нашелся и горя бы не знал. Уж она о тебе приставала — все выспрашивала. Видно, приглянулся…

Павел понимал намеки сестры, и они злили его. С беспощадной жестокостью к себе, к своей слабости, он сказал, медленно укладываясь на спину:

— Какой теперь из меня жених!

И нехорошо усмехнулся.

Медленно набирала силу весна. Дни стояли погожие, сухие. Многие отсадились в огородах.

Павел окреп настолько, что помогал сестре делать грядки — граблями разбивал комья сохнущей земли. В соседнем огороде он несколько раз видел Пелагею. В первый день он издали коротко поклонился ей и отвернулся. Почувствовал на щеках лихорадочный, тугой румянец. Ни он, ни Пелагея не делали попыток увидеться, и Анна понимала их и не пыталась ускорить ход событий. Да Пелагее было и недосуг — еле поспевала везде. Торопилась и Анна: с огородом она, за колхозными работами, припозднилась.

Подошла родительская суббота, и, как Анне ни хотелось сходить на кладбище, терять день она не решилась. Попросила Павла, и тот от нечего делать согласился. С детства еще помнились ему тихие, благостные дни родительских суббот, когда все село тянулось на кладбище посидеть над родными могилками. Анна напекла ему оладий, сварила несколько яиц. Завязала все в узелок — раздать на кладбище богомолкам за помин души.

Народу на кладбище оказалось мало, куда меньше, чем в те годы, и Павел удивился — то ли веры в людях стало меньше, то ли за делами некогда. Он с трудом нашел могилы отца и матери: стояли они когда-то на отшибе, в молодом зеленом березняке, а теперь столько понаселилось вокруг! Но могилы выглядели аккуратно — Анна за делами не забывала и о стариках. Павел с горечью подумал, что вот, старое умирает, а молодое растет, и все почему-то видел перед собой востроглазую девчонку Пелагеи.

Сколько сидел Павел — он не знал. Поднималось и припекало солнце, откуда-то издалека, из-за реденьких, еще не оперившихся березок, доносился тихий, упокойный благовест. Над маленьким старым кладбищем, над могилами и головами живых, над крестами и березками раскинулось бездонной синевы вечное небо. Все дышало здесь земным нетронутым покоем. Павел подождал, не подойдет ли кто, кому, как наказывала сестра, можно отдать узелок и попросить помянуть рабов божиих Данилу и Меланью, но богомолки, как на грех, обходили этот далекий, глухой угол кладбища. Или их действительно меньше стало?

Сумрачный, тихий, разморенный думами, Павел не спеша шел между могилами. Он знал о своей опасной болезни, но — странно — не боялся ее. Он не мог представить себе, что однажды, вдруг, не будет ни света и неба, ни вот этой каменистой, ощутимой сквозь прохудившиеся подметки, дороги. Но что-то надо было делать, не сидеть же век на шее сестры. Нужно было чем-то жить. Но как?

Деревня была маленькая — тридцать дворов. Да и то еще разрослась за военное время; раньше на этом месте была лишь заимка деда Пелагеи — угрюмого, прожившего что-то около ста лет пасечника Луки. Откуда и как он сюда попал — никто толком не знал. Много в те поры тянулось в эти края беглого люда. За молочными реками, за кисельными берегами брел народ из безземельных российских губерний. Алтайская глухомань казалась обетованной, ласковой землей. Для сохранности от поборов и тягот забивались в самые что ни на есть углы и тут, матерея, обрастая добром, пускали корни, селились навечно. Шли годы, а над заимками, таежными деревнями только густел хозяйский ситцевый дух, нелюдимый, кержацкий. Это потом они, бородатые, угрюмые хозяева, будут пороть вилами новых незваных пришельцев, спасая от конфискации уже изрядно подопрелые закрома; это они раздуют пламя кулацкого мятежа, пытаясь остановить тягу изголодавшихся крестьян к колхозам. И много еще останется от сгинувших годов на будущее, и потребуются великие труды, чтобы повыветрить, истребить затхлый дедовский дух из этих мест. Понадобятся известковый запах строек, дымные горизонты заводов и фабрик, машинный лязг колхозов и МТС, — и только тогда дрогнет старина, отступая, стушевываясь и погибая. И все же многим еще будет разниться эта далекая окраина большой страны, несмотря на то, что жизнь идет и новое наступает неодолимо — наступает гравийным трактом Восточного кольца, протянувшимся до самой китайской границы, гудками пароходов, напоминающими теснинным речным верховьям о завтрашнем времени. И поразится, попав сюда, свежий человек: да, велика страна и много на земле еще работы…

Задумался Павел: куда же податься было здесь? В артель? Не с его здоровьем. В колхоз?.. Павел озабоченно сокрушался — лучше, конечно, в МТС. Работа бы там ему нашлась, но как-то больно было опять срываться и ехать на новое место, — Павлу, достаточно намотавшемуся по свету, до того согревающим показался уют старой, помнившей еще материнские руки избы.

А жить надо было.

Кладбище кончилось, и Павел с узелком в руках медленно побрел по дороге. Над дорогой, над кустарниками стригли воздух ласточки.

— Павел Данилыч! — внезапно услышал он чей-то знакомый голос и очнулся.

Оглянувшись, даже оторопел: Пелагея! Смущена была и она, — стоя друг против друга, они смотрели и конфузливо смеялись глазами. Пелагея нарядилась празднично, богато. Изменилась она неузнаваемо — цвела пышной бабьей красотой. Но что-то в ней оставалось и от той девчонки, испуганно убежавшей в калитку. Только что?

— Что ж вы, Павел Данилыч, узелок обратно несете? — с неуловимой ноткой заигрывания спросила она.

Павел развел руками, кашлянул.

— Да вот… Никого же нет.

— Надо было оставить на могилке, — деловито посоветовала Пелагея. — Назад уносить грех.

Павел остановился.

— Так что же делать?

Она рассмеялась и предложила вернуться. Они пошли назад. Часто приотставая, Павел разглядывал ее сзади и все дивился: до чего изменилась! Он вспомнил, как мальчишкой, притаившись со сверстниками в кустах на берегу, подглядывал за купающимися девчонками, и подумал, что теперь Пелагея должна быть очень хороша. Она удивленно оборачивалась почему он отстает? — и Павел торопливо опускал глаза.

— А худой какой вы, Павел Данилыч! — косила она на него выпуклые зеленоватые глаза; Павел вспомнил, что осталось в ней от прежней Польки, — глаза, такие же, как тогда, перед армией. Вспомнив это, он как-то сразу освоился, стал проще, развязней.

— Да уж до вас мне, Пелагея Макаровна, далеко!

Она хлопнула себя по бедрам и зашлась мелким грудным смехом.

— Вот уж в самом деле, — проговорила она, утирая глаза зажатым в кулаке платочком. — А что делать, не знаю. Вроде на работе хлещусь как проклятая, а толстею.

Теперь рассмеялся он, легко и дружески, и, касаясь плечами, они пошли по залитой солнцем дороге.

У самого кладбища встретили согнутое в дугу ветхое существо и отдали ему узелок. Черная старушонка держала в своей сморщенной лапке беленький узелок и смотрела вслед беспечным, греховно смеющимся людям, осуждающе поджав желтые высохшие губы.

3

Майские праздники в деревне прошли серо, незаметно. Шумно гуляли только рабочие артели — после праздничного обеда они как были во всем чистом, принаряженные, погрузились в подводы, взгромоздили на телегу моторную лодку и отправились неводить. По пьяному делу ничего не поймали, но шуму наделали много — чуть не утонул, свалившись в воду, заводила всех рыбалок пимокат Василий, отчаянный забулдыга парень. Откачивали его всем миром и еле спасли. Трезвые, промокшие, явились в деревню на рассвете и сразу разбрелись по домам. Больше нигде не собирались и этим повергли многих в великое изумление: обычно гулянье длилось три-четыре дня, с песнями и гармошкой по улицам, с гомоном по ночам. Старикам это дало пищу для воспоминаний — раньше, по их мнению, пили больше, праздновали разгульнее. А теперь что, мельчает народ.

В майские дни Павел помогал сестре садить картошку; в деревню, чтобы не бить зря ноги, не возвращались и ночевали в поле. Анна торопилась: вот-вот должна подойти прополка, — значит, опять на колхозном поле будешь день и ночь. Трудодни она теперь считала, словно складывала в копилку.

Пелагею он видел уже после того, как отсадились, видел несколько раз, но все встречи получались какие-то мимолетные: здравствуй-прощай.

Однажды — это было незадолго до сенокоса, — гуляя по молодому осинничку вдоль крохотной, воробью по колено, речушки, Павел неожиданно наткнулся на Пелагею. Скрытая от людских глаз густой молодой порослью, она стояла по колено в воде среди широкой, устроенной мальчишками для купанья запруды и, бесстрашно скинув кофту, мыла волосы. Павел, опешив, отпрянул назад. Но повернуться и уйти не хватало сил: слишком велико было лукавое искушение. Он осторожно отвел в сторону ветку и, затаив дыхание, стал смотреть. Пелагея была совсем рядом — рукой подать. Чтобы не замочить юбку, она забрала ее высоко между колен, и обнаженные сзади ноги молочно белели крепким бабьим здоровьем. Круто выгнув голую красивую спину, она проворно нагибалась, черпала пригоршнями воду и поливала на голову. Вода бежала по плечам, стекала по круглым, быстро снующим локтям. Павел, натянувшись как струна, глядел не отрываясь.

С запада, над погорелыми, зазеленевшими вырубками, быстро заходила сизая грозовая туча. Пелагея торопилась, беспокойно поглядывая на приближающуюся тучу. «Не успеет», — почему-то подумал Павел, судорожно глотнув сухим горлом. Перегибаясь назад, Пелагея быстро выжала волосы и, отбросив их за плечи, пошла из воды, деловито вытирая почти девически крепкую грудь.

Оставаться теперь было стыдно, и Павел отпустил ветку.

Налетел ветер, и осинничек затрепетал, закланялся, показывая серебристую изнанку листьев. Впереди, около деревни, взвило и понесло столб пыли, тусклой хмарью в минуту занесло небо. Где-то высоко, в кромешной тьме вдруг грохнуло и раскатилось — над полем, речкой и деревней.

Павел уже давно заприметил старую, в три ствола, развесистую иву и припустил к ней. Под это дерево, рассчитывал он, и Пелагея кинется укрываться от дождя, Павел добежал до ивы и остался без сил. Привалившись к стволу спиной, он тяжко дышал раскрытым ртом, рукой удерживая бешено колотящееся сердце.

Кругом все стихло так же разом, как и взвихрилось. В грозовой тишине рваными космами наискось неба приближался дождь. Крупные, как пули, капли — тук, тук — щелкнули у самых ног Павла и заставили его подобраться. Прильнув спиной к дереву, на носках, он поглядел, не покажется ли Пелагея.

Он увидел ее, когда дождь лил вовсю — ровно и щедро. С корзинами белья на коромысле она медленно шла по залитой дороге, разъезжаясь в грязи босыми ногами. «Ну вот и спряталась», — пожалел он и, подождав, пока она подойдет поближе, отчаянно замахал ей рукой. Она увидела и просто покивала: иду, иду. Свернула с дороги на траву и пошла проворнее, все оглядываясь в ту сторону, откуда пришел дождь.

— Да скорее ты! — не вытерпел он, выскакивая под дождь и помогая ей спустить с плеч тяжелые корзины. Она поставила их на траву и, улыбаясь мокрым упругим лицом, восхищенно произнесла:

— Ну и дождь! Для картошки самое что ни на есть! Успели свою-то посадить?

Волосы ее были мокры и небрежно забраны на затылке. Она стала рядом с Павлом, прижавшись к нему горячим мощным бедром. Рукавом кофточки она утирала мокрые щеки и то локтем, то грудью невзначай задевала его.

— А я в аккурат стирку затеяла. Вот наказанье! — Пелагея распустила волосы и, закручивая их жгутом, выпуклыми озорными глазами смотрела на него снизу вверх. — Все бережешься. — Она вынула изо рта шпильки и, морщась, стала закалывать густые тяжелые волосы. — Хоть бы погрел, кавалер.

И нельзя было понять, шутит она или говорит серьезно. Павел сконфуженно фыркнул и — будь что будет! — неловко обнял ее за мокрые плечи.

— Горячая-то, как печка, — бормотнул он, почувствовав ее податливое движение.

— Уж будто, — она просто повернулась и, зажав груди между локтей, прижалась к нему животом и ногами.

— Совсем как печка. Знаешь, есть такие. У нас в бараке была…

— Уж будто, — близко шевелила она теплыми крепкими губами, — так я и поверила…

Павел осторожно поцеловал ее в мокрый холодный глаз. Она быстро и горячо прикоснулась губами к его шее.

Дождь утихал.

Мимо Павла и Пелагеи, обнявшихся у дерева, проехала, разбрызгивая грязь, колхозная полуторка, полная промокших людей. Они кричали что-то озорное, вскочив, махали руками. Пелагея испуганно отпрянула и злыми глазами проводила машину.

— Чего ты? — потянулся к ней Павел. Она отвела его руки и поправила кофту.

— Теперь пойдут языками чесать! — процедила она, дрожа бровями.

— Да ну… — Павел взял ее за плечи, но она властно сбросила его руки. Вышла из-под дерева, взяла коромысло, поддела корзины.

Павел оторопело молчал.

— Приходи сегодня, как свечереет, — бросила она, не взглянув на него.

— А куда? — простодушно спросил он.

Она рассмеялась, не разжимая губ, неожиданный румянец ожег ее щеки.

— Домой, куда же еще? — грубовато сказала она и, подняв тяжелые корзины, пошла прочь, твердо ставя белые, заляпанные до колен ноги.

Едва дождавшись сумерек, Павел стал одеваться. Анна удивилась:

— Ты куда это?

— Что? — Он сделал вид, что возится с ботинком.

— На ночь-то, говорю, куда?

— Да так, пройтись, — пробормотал он, стараясь говорить как можно равнодушнее.

То ли поверила, то ли поняла Анна, но с расспросами больше не приставала. Павел, вздрагивая словно от озноба, вышел на темный сырой двор, под очистившееся звездное небо.

Ставни у окон Пелагеи были закрыты, и это несколько обескуражило Павла: он намеревался постучать в окно. Встав на завалинку, он заглянул в щель. Пелагея в одной рубашке, с голыми руками, сидела на постели и расчесывала волосы. Павел осторожно раз-другой стукнул в ставень. Пелагея обернулась, и Павел увидел ее хмурые, строгие глаза. «Неладно все-таки я, — упрекнул он себя. — Еще прогонит. — Он потоптался, повздыхал. — Но ведь звала…»

Калитка ворот была не заперта, и это приободрило Павла. Открыта и дверь в сенцы. Услышав его возню в сенях, Пелагея, не одеваясь, выглянула из избы. Узнав, равнодушно сказала:

— Только закинься.

И ушла.

Павел на ощупь нашел крючок, запер дверь.

В кухне было темно, в углу около печки, на разостланном полушубке, спала, разметавшись, девчонка. Павел, осторожно ступая на носки, прошел в комнату, где горел свет. Пелагея, откинув одеяло, приготовилась ложиться. Павел широко открытыми горячими глазами напряженно смотрел на ее глянцевые толстые колени под короткой рубашкой. Она сердито накинула одеяло, отвернулась к стене.

— Ну, не пялься. Туши лампу да ложись…

4

Недавнее ненастье не прошло для Павла бесследно. Видимо, как ни берегся, а простуду все-таки подхватил — на второй день неожиданно подскочила температура, ввалились виски и выступил скупой липкий пот. Занедужил он вечером, у Пелагеи. Она всполошилась, забегала. Достала из подполья малинового варенья, принялась сапогом раздувать самовар.

Павел лежал, морщась от иссушающего, волнами набегавшего жара.

Пелагея напоила его чаем, укрыла и ночью то и дело прислушивалась: спит, нет? Утром она никуда не пустили его, оставила у себя. Скоро пришла Анна. Павел неловко застеснялся перед сестрой, но она, похоже, отнеслась к их сближенью как к чему-то само собой разумеющемуся. Пока Пелагея носилась по избе, готовя угощение, Анна, скромно поджав под стул ноги, вела с Павлом пустой, обязательный разговор. Сначала он боялся, что Анна начнет выговаривать ему, оставшись с ним наедине, но Пелагея уходила и приходила, а сестра продолжала степенно рассказывать о вчерашней встрече с председателем артели Фаиной Степановной, энергичной, недеревенской женщиной, с короткой прической и вечной папиросой в зубах; она справилась о Павле, но о причине не сказала, — видать, нашла какое-то заделье. Анна высказала догадку, что артель хочет предложить ему работу — им до зарезу нужен был человек, знакомый с моторами. Но торопиться, по ее мнению, не следовало. Хорошо бы сходить в МТС, трактористом устроиться или еще кем… Там бы жил и горя не знал: тракторист всегда с хлебом. Вон у них в колхозе звеньевая Стешка — уж, кажется, всего девка добилась, а все тянется, ждет: на тракториста хочет учиться. Василий, пимокат, все пороги обил — сватается, но Стешка ни-ни… А почему? В МТС охота. Это пока колхоз бедовал, так артельные жили и в ус не дули. А теперь Стешка при осеннем расчете сама Ваську сможет прокормить. И пусть артель хоть сто моторов ставит — известно, какие их заработки… Так что лучше в МТС.

— Какой теперь из меня толк! — Павел, морщась, натянул до подбородка одеяло. — А тут еще вот покос подходит.

Да, Павел заболел не вовремя. Подходила самая горячая пора — покос. Пелагее только и не хватало его болезни!

— Ничего, — утешала она. — Справлюсь. Да к покосу-то еще что бог даст.

К покосу Павел немного оправился, но слабость была великая. Однако, жалея Пелагею, он упросил взять его с собой: все хоть чем-нибудь поможет. Она посмеялась, но взяла.

Поехали вдвоем: девчонку Пелагея отвезла на другой же день к какой-то далекой родне на заимку. Пропасть у нее было родни в этих краях — все крепкие, осадистые бородачи, угрюмо соблюдавшие за высокими тынами ухватистый дух кержацкого хозяйствования.

Косили за речкой, в ложке. Собственно, косила одна Пелагея, а Павел лежал в тени около телеги и смотрел в белесое от жары небо. В безветренной глухоте буйно пахло нетоптаным разнотравьем, дегтем от колес и сбруей. Подходил стреноженный мерин, сочно хрумкая стершимися зубами, звякал недоуздком. Павел изнывал от безделья. Но ему, видно, теперь только и оставалось, что лежать. Он попробовал было взять в руки литовку, сделал привычный замах, но литовку понесло черт-те куда, и он сконфуженно вытер ее острый, как змеиное жало, конец, запачканный в земле.

— Лежи, лежи, — счастливо улыбалась ему запотевшая Пелагея. — Копи силы. Управлюсь и без тебя.

Выставив вперед ногу, она широко, по-мужски, отводила вправо плечо и плавными сильными движениями стелила полукружьями траву. Просыпаясь, Павел видел небольшие копешки, к вечеру вырос стожок.

Сметывали, когда уже темнело. Павел, почувствовав себя лучше, помогал — принимал на возу и утаптывал сено. Пелагея сама запрягла и вывела подводу на дорогу. Ехали шагом под меркнущим безветренным небом. Павел попросил вожжи — править. Пелагея охотно уступила и перебралась на его место. Павел деловито встряхивал вожжами. Так, словно муж и жена, они проехали на виду у всей деревни. Когда подъехали к дому, Павел не дал Пелагее спрыгнуть с воза, а слез сам и, отперев ворота, по-хозяйски ввел подводу во двор. Пелагея, счастливо оглядываясь с воза, цвела улыбкой. Она недоверчиво подождала, когда Павел, вызвавшись сам сметать воз, начал перекладывать сено с телеги на поветь, — боялась, что ничего у него не получится. Но Павел, хмелея от неожиданного прилива сил и от этого еще больше входя в рабочий азарт, припомнил забытую мужицкую сноровку и, ловко перехватывая вилы, аккуратными пластами выкладывал ровненький стожок. Пелагея подхватилась и захлопотала — принялась таскать воду, топить баньку.

Парила она Павла сама. Разморенный, усталый, счастливый, он томился на полке.

— Не пей, не пей! — строго прикрикнула Пелагея, когда он зачерпнул холодной воды, и Павел послушно покорился, опустил ковш и вышел в прохладный предбанник. Скоро вымылась и Пелагея, укутала его и повела в избу поить чаем.

Распаренные, красные, чаевничали долго. Пелагея навалила ему в кружку меду, варенья, сахару, и Павел, млея от удовольствия, со свистом выхлебывал горячую душистую влагу.

— Пей, пей, напивайся, — заботливо приговаривала Пелагея, лаская его влажным взглядом больших коровьих глаз. И сама, жмурясь, тянула с блюдечка.

За чаем, разомлев, не спеша толковали о завтрашних заботах: надо баньку поправить — совсем уже заваливается, крышу на избе с угла перестелить — как бы осенью не потекло, и — сокровенная мечта Пелагеи — вырыть погреб: этакий нынче урожаище — куда все девать? Забот было много — только успевай справляться. Пелагея высказывала опасение — как бы не увеличили минимум трудодней. Тогда хочешь не хочешь, а придется оторваться на колхоз. Но бог даст — не увеличат, а старый минимум у нее выполнен еще зимой. Павел входил во вкус хозяйствования, озабоченно скреб затылок: где бы тесу достать?..

— Ты пей, пей, — напоминала ему Пелагея и подвигала поближе вазочки, тарелки, блюдца.

А когда Павел, уставший от непривычной работы и до смерти хотевший спать, добрался наконец до постели и улегся на хрусткие, пахнувшие свежим снежком простыни, тепло благодарного умиления охватило его, смежило глаза — хорошо, куда как хорошо дома! И не сравнить ни с чем!

5

Возле остановившейся на середине улицы подводы с горбатой, вверх днищем, лодкой первыми собрались мальчишки — белоголовая босая мелкота. Путались под ногами, получали шлепки, но лезли. Останавливались любопытные бабы, вразвалку, словно нехотя, подходили изнывающие от воскресного безделья мужики.

Подошел и Павел.

Пелагея сегодня с самого утра уехала в город — на воскресный базар. Повезла молодые огурцы, сметану, творог. Яиц, кажется, около сотни накопила… Павел остался дома копать погреб. Копал он его с неделю, копал в охотку, не напрягаясь, и рассчитывал скоро кончить. Врылся по грудь. Услышав шум на улице, воткнул лопату и вылез.

Шумели главным образом доброхоты советчики. Павел, постояв минуту и понаблюдав за суетней, понял, что, как обычно по воскресеньям, артельные рабочие поехали на рыбалку, но по дороге кому-то стукнуло в голову проверить мотор на лодке; завели, а он тых, тых — и ни в какую. Остановились, забегали — солнце уже высоко, а еще ехать да ехать.

Худощавый рыжий парень в кепке и вылинявшей рубахе ожесточенно копался в моторе, коротко огрызался на советчиков. Особенно досаждал ему ветхий дед в валенках, в картузе со сломанным козырьком. Бесцеремонно тыча парня костылем в спину, он пронзительно кричал:

— А я тебе говорю — винт. Винт смотри! В моторе что главное? Винт!

Парень досадливо дергал плечами, как овода отгонял.

Павел приглядывался к парню и не узнавал — видно, из тех, кто в его время еще без штанов бегал. Подросли… Странно, что из своих сверстников Павел не находил никого. Все поосели где-то, в родную деревню теперь и калачом не заманишь. А вот дед, кажется, знакомый. Говорок тот же. Посогнуло только его за эти годы, но по характеру остался прежний — каждой дыре гвоздь. Ходит, топчет землю — видно, так и остался бобылем.

От кучки сидевших в сторонке на неводах парней и девчат отошла смуглая, подбористая девка и на цыпочках попробовала заглянуть через головы зевак.

— Вась, ну скоро?

Павел догадался, что это и есть тот самый знаменитый на деревне пимокат Василий, бузотер и гуляка, организатор рыбалок. «Как же это он тогда тонул-то?»

— А я говорю — винт! — шумел пронзительный дед.

— Вась, а Вась…

Василий повернул к девке злое, страдальческое лицо:

— Стешка, хоть бы ты не приставала!

— Так сколько сидеть можно?

— Ну иди, иди.

Наблюдая за возней Василия, Павел видел, что в моторе он смыслит никак не больше надоедливого деда. А тот, обиженный коротким злым ругательством Василия, стоял в сторонке и пророчествовал:

— Пускай тогда сам. Пусть… Раз такие умные.

Павел, давно поняв бесцельность стараний парня, незаметно подвигался все ближе и ближе к нему. Отчаявшись найти поломку, Василий поднялся и, сдвинув кепку на затылок, упер измазанные тонкие, но сильные жилистые руки в бока.

— Холера! — и он беспомощно утер лоб.

— Зажигание смотрел? — тихо спросил со стороны Павел. Парень недовольно покосился на него, отвернулся и сплюнул.

— Смотрел!

— Дай-ка, — Павел решительно оттер его плечом, присел к мотору.

Василий неохотно посторонился, глядя с недоверием на непрошеного помощника. Любопытные надвинулись тесно и близко. Дело, как и предполагал Павел, было пустяковое. Всем показалась даже подозрительной быстрота, когда он заставил Василия помочь ему поставить и держать мотор.

— Ну-ка, бойся! — скомандовал он и дернул шнур.

Мотор чихнул раза два и заглох.

— Ишь ты! — азартно улыбнулся Павел, чувствуя щупающие недоверчивые взгляды зрителей. Он дернул еще раз, сильнее, и мотор оглушительно застрелял на всю улицу.

Василий, сдвинув шапку на лоб, смущенно скоблил затылок.

Павел поискал, чем бы вытереть руки. Стешка, поймав его взгляд, сунула ему какую-то ветошку.

— Сразу видно, дело мастера боится! — улыбнулась она и упрекнула Василия: — А ты, сколько из-за тебя потеряли? Теперь бы уже там были.

Тот слабо защищался:

— Ну ты, не это самое… Давайте вот лучше кладите все да поехали.

Грузились под пронзительный голос деда:

— А я тебе что говорил? Винт. Ить винт? Был винт или нет? — и тыкал в сторону Василия костылем. — Умник. Так в артели и пропадешь. Что? А еще в МТС собрался.

Любопытные расходились.

— Эй, друг! — окликнул Павла разбиравший вожжи Василий. — А то, может, с нами?

— Да? А у вас что, место есть?

— Да местов полно, — ждал согласия Василий. — Река большая.

— Поехали! — решился Павел. Погреб ему теперь казался опостылевшим, а на реке куда как хорошо!

Несколько рук протянулось к нему с телеги, подхватили, помогли влезть.

— А ты, видать, имел с машинами дело? — спросил Василий, когда лодка была спущена и Павел ловко навесил мотор.

— Было. Все приходилось.

Стешка боялась ступить в лодку, и Павел подал ей руку. Она взялась крепко и жестко. Павел торопил: «Скорее, скорее!» — и ему подчинялись. Даже Василий как-то сник при нем.

Для всех в лодке не хватило места, и часть осталась на берегу.

— Следующим рейсом, — кивнул им Павел, сильно отталкивая лодку от галечника. Он взялся за руль. — Ну, командуй, куда теперь?

Василий, несколько задетый бесцеремонной легкостью, с которой гость взял верх в компании, указал на острова чуть выше по реке.

— Сейчас мы ее! — Павел круто направил лодку поперек сильной стремнины реки — потягаться с ней слабеньким моторчиком. Он расстегнул ворот и с наслаждением подставил ветру и солнцу худую белую грудь.

Василий, словно ища обиды для себя, подкидывал едкие вопросики: откуда да чем занимался раньше… Не замечая подвохов, Павел ответил, что работал на стройке.

— Ого! — изумился Василий. — А у нас отсюда туда бегут, только держи успевай. Выходит, тятькин хлеб слаще.

— Отставка вышла… В отставку пошел.

— Уж не с начальством ли?

— Какое начальство! Река, чертушка, дала отставку, — вспомнил Павел слова доктора.

Василию показалось, что Павел говорит загадками, по-городскому, — видно, считает его за деревенского, темного, косорылого.

— А может, от работы стреканул? Оно и работа когда отставку дает.

— Может быть, может быть, — равнодушно согласился Павел. Он видел, что Василий нарывается на скандал, и не хотел этого. Чего с ним связываться — непонятный какой-то парень. Нет, в бригаде куда проще и ясней люди. Да и многое там как-то определеннее, тверже. Василий смотрел на него светлыми скандальными глазами, а Павел, отводя взгляд и вообще ругая себя за эту никчемную поездку, думал, что в такое сухое, без дождей лето кто-кто, а опалубщики определенно выиграют. Сейчас, поди-ка, где уж работают!..

В деревню рыбаки приехали ночью.

Рыбалка прошла удачно, и все вернулись довольные. Василий и Павел были в разных группах и перепалки больше не затевали. Стешка, уловив минуту, шепнула Павлу:

— Ты не смотри на него, он вечно такой.

Павел только пожал плечами: это его нисколько не задевало. Он слышал, что Василий спит и во сне видит, как бы вырваться из артели.

Но куда было деваться парню? В МТС — нужна специальность, а у него не только специальности, но и образования нет — что-то класса два или три. В колхоз пойти — у той же Стешки под началом будешь. А девка упрямо держала путь на курсы, за руль трактора. И добьется… Василию же оставалось париться в шерстобитне со стариками. Он и на Павла взъедался только из зависти — тот, видишь ли, легко имел все, о чем даже думать боялся Василий, а вот бросил и приехал. Захочет — вернется вновь… Нет, не дотянуться до него Василию.

Павел понимал все это и, не обращая на Василия внимания, с удовольствием лез в воду, собирал рыбу, таскал хворост для костра. «А поди-ка врал докторишка насчет реки…»

Подсохший, охлестанный ветром и солнцем, Павел бодро шагал к избушке Пелагеи. В окнах было темно. Только теперь он вспомнил, что за весь день ни разу не подумал о Пелагее.

В избе, чтобы не разбудить Пелагею, Павел осторожно постелил себе на сундуке и лег, стараясь не шуметь. Спать не хотелось, и он лежал с открытыми глазами. Впечатлений за день было много, и хотелось думать только о них.

Вдруг резко заскрипела койка, на которой лежала Пелагея, и он удивленно приподнялся: «Не спит?» Пелагея зажгла лампу, и Павел увидел ее измученное ожиданием лицо.

— Где ты был, головушка твоя садовая? — чуть не плача, накинулась она. — Ить целый день! Ты думаешь что или нет?

— А что такое? Случилось что?

— Ты хоть ел, нет?

— Да ел, конечно, ел!

— Ел… Чем вас там кормили?

— Уху варили. — Павел все терялся в догадках: уж не стряслось ли чего?

— Уху, господи! — всплеснула руками Пелагея. — Да разве тебе уху надо? Тебе молоко с медом надо, у тебя же грудя слабые!

— Да брось ты, — начал сердиться Павел. — Начнешь тоже выдумывать.

— Я же и виновата еще! Постой, не спи, я тебе согрею.

Но Павел удержал ее, отговорил — не хочет он ничего, не надо.

— Ложись тогда на постель, куда ты лег!

Тут уж пришлось покориться. Легли, потушили свет.

— Ишь что задумал, какая тебе рыбалка? — шептала Пелагея, жалея его большим горячим телом. — Тебе ж грудя беречь надо.

— Да ничего не сделается, — хмуро отодвигался Павел. — Все равно куда-то уезжать придется.

— Как уезжать? — насторожилась Пелагея. — Куда уезжать? Павлик, чего надумал-то?

Она затормошила его, готовая вот-вот заголосить дурным бабьим голосом. Павел испугался:

— Да ты постой, чего ты…

— А я как же? — Пелагея давилась слезами.

— Так и тебе! Все равно ведь деревню затоплять будут.

— Почему это затоплять? По какому это праву?

— Да в газетах написано, вот чудная! Василий сегодня рассказывал.

— А ты верь, верь! В этих газетах незнамо что напишут… Нашел себе товарища! Не дам я затоплять!

Павел невольно рассмеялся:

— Ну как же… Ведь станцию строят. Вот закончат плотину, и — все.

— Как все? Как это так — сразу и все? А погреб мы тогда зачем ладим? А хозяйство ставим?

Павел замолчал. А действительно: зачем это все? Пелагея продолжала тормошить его, и он, чтобы отвязаться, дернул плечом.

— Да так, по глупости, видно.

Он не ожидал, что Пелагея так вскинется.

— Ум-на-ай! Ишь ты — «глупость»… А ты считал, сколько я крови в это вколотила? Сколько недоела, недоспала?

Встревоженный Павел сел в постели, с трудом уложил трясущуюся от негодования Пелагею.

— Да ляг ты, ляг… Ты ведь как… Ты думаешь, что так и топить сразу начнут? Да глупая. Все по плану — снимут и перенесут. Только на другое место.

Пелагея утихла.

— «Глупая»… Все вы умные — ломать да разбивать. Никуда я не поеду. Тут родилась, тут и… Пусть топют! — и она, уткнувшись в подушку, заплакала бессильно и зло. Павел только дух перевел: «Ну и коленкор!»

Обиженная Пелагея еще долго ворочалась, сморкалась, но лежала на краю постели, не подвигалась. Павел, задремывая, все видел сверкающую стремнину реки. Неслась она к городам, к людям, к работе. Уснув, он видел сон — козлобородый Арефьич тряс щеками, грозил Павлу: «В отставку ушел, сукин кот. Врешь, от дела уйти никак невозможно». А косоглазый, озорной Митька, подслушав, уже распевал какое-то самим сочиненное присловье. Плотники слушали и смеялись…

6

— Давно хотела поговорить с вами, Трофимов. — Фаина Степановна, коротковолосая, щурясь от папиросы, остановила Павла около конторы артели и принялась выговаривать ему, почему это он избегает «общественного труда».

— Общественного?

— Да, — Фаина Степановна папиросой категорически поставила в воздухе точку. Он моторист, незаменимый в деревне человек, а тем не менее в артели в отношении механизации…

— Вот глянь, — ввязался в беседу пронзительный дед, видимо чуявший беседующих людей за версту: стоило только Фаине Степановне остановить Павла, как он оказался тут как тут. — Глянь, — протянул он свои сухие скрюченные руки, — во. А все почему? Руками. Шерсть, овчину — все руками. А покатай-ка ее день-деньской, шерсть-то. И Васька, шельмец, то же будет. А почему? Нету механи… — что? — механизации нету. Да.

Фаина Степановна жаловалась, что в последнее время рабочие артели стали роптать — их заработки все больше отставали от трудодня. Не мудрено, если начнут опять перебегать в колхоз. Что же тогда — закрывать артель? Жалко — хозяйство налажено, план выполняется. Придется поднять заработки. Она хочет предложить Павлу помочь артели в ремонте мотора. Выгода от этого была бы большая. Жаль только, что нельзя подождать, пока переселят деревню на новое место. Там бы она развернулась! Но ничего не поделаешь — придется хоть на время, но налаживать механизацию. Кстати, не пошел бы он в артель механиком? Постоянно?

Павел пренебрежительно усмехнулся:

— Ну, какая тут у вас механизация!

Она обиделась, понимающе посмотрела на него, затянулась папиросой.

— Смотрите, Трофимов. Единоличника из вас все равно, по-моему, не получится.

Павел обескураженно смотрел ей вслед: «При чем здесь единоличник…»

— Сейчас главное что? — начал распаляться дед, но Павел, не обращая на него внимания, пошел своей дорогой, нет-нет да и задумываясь над непонятными словами председателя артели. «Единоличник…»

Думал он об этом и дома, копая погреб. После памятной размолвки с Пелагеей он с ожесточением ушел в хозяйские заботы. Яма под погреб подалась за это время изрядно. Павел будто закостенел — не замечал ни опухших глаз Пелагеи, ни ее угодливых разносолов: равнодушно завтракал и уходил копать. То ли усталость начинала сказываться, то ли действовала сырая могильная прохлада ямы — все чаще стала вспоминаться ему рабочая бригада. Морщилась солнечная, надречная синева, свежий упругий ветер пузырил рубахи плотников — высоко вверх, под самые облака, возносилась белая опалубка плотины. И искуситель Арефьич грозил сухим стариковским пальцем: «Врешь, сукин кот…» Павел вздыхал, со злой скукой смотрел вверх и не видел даже неба: чтобы сохраннее было добро, погреб копали под поветью; наверху был навес трухлявых жердей, настланных еще въедливым в хозяйство дедом Макаром, а на них — стожок сметанного уже самим Павлом сена.

«Копаешь, стараешься, а все равно бросать», — с горечью думал Павел. О том, что деревня попадает в зону затопления, говорили теперь совершенно открыто. На прошлой неделе приезжал представитель строительства гидростанции и рассказывал об условиях переселения. В клубе набилось битком. Павел узнал об этом позже всех, и, когда прибежал, представитель уже кончил говорить и отвечал на вопросы. Условия получались очень хорошими — государство давало ссуду, помогало материалами, перевозило старый скарб.

— А место? — кричал пронзительный дед. — Место где нарезать будут?

Представитель отвечал, что насчет места под будущую деревню еще не решено точно, пусть делегация съездит как-нибудь и сама обследует, где лучше.

Делегацию стали выбирать тут же; выбирали в основном колхозники — они переезду обрадовались и теперь хотели найти место поближе к центральной усадьбе. Артельные расходились хмуро — Фаина Степановна готовилась перебросить артель в райцентр; жалко было расставаться с соседями: ведь не один год бок о бок прожито!

Павел, пока представителя допекали вопросами, все силился протискаться к нему поближе, узнать: как там бригада Арефьича? Теперь, поди-ка, где уж работают!.. Но спросить удалось только в последнюю минуту, когда представитель уже заносил в машину ногу. Бригады Арефьича он не помнил.

— Ну да этот, с бородой, — показывал Павел.

— Опалубщики, говорите? Да их там знаете сколько! Сейчас уже высоко поднялись.

— Высоко?

— Ну, куда там! С осени начнем перекрытие.

— Да-а… — нерешительно топтался Павел. До смерти хотелось поговорить — пока шел, все думал узнать об Арефьиче: перевез ли старик семью, да о том, кого же теперь взяли в бригаду вместо него, — но представитель, кивнув ему, захлопнул дверцу машины.

Павел медленно брел один по улице. Выходит, добавили опалубщиков на стройку. С весны еще поговаривали об этом. Теперь дело пойдет быстро. Смотри ты, скоро затопление!.. И в то же время горестно было — о нем-то совсем забыли. Хотя где тут помнить — дел-то сколько! Сам виноват — ушел. Павел сильно, всей грудью вздохнул и не почувствовал боли. А ведь врал чертов докторишка. Ни для кого река не яд, а для него, видишь ли, яд… Хотелось поговорить с кем-нибудь, посоветоваться — но с кем? Анна уехала с делегацией колхозников смотреть новое место, с Пелагеей, как он подумал, лучше было этого разговора и не затевать — слез не оберешься. Приходилось самому…

Вечерами, пока не потухнет за околицей закат, Павел стоял у ворот и скучно жевал былинку. Проходило стадо, умолкал ребячий гам, подавала голос гармонь — начиналось молодое, еще не разменянное на годы веселье.

Мимо него гурьбой проходили парни и девки. Рвал тишину улицы надсадный хохот, а едва умолкал — вновь слышался смачный говорок остряка. Шли в клуб — из райцентра всего на один вечер приезжал лектор. После лекции — танцы… Павел закрывал ставни, в избе хмурая, измученная ссорой и молчаливой неизвестностью Пелагея зажигала лампу, ждала за столом. У Анны, сестры, в окнах нелюдимая темнота. После того как ее выбрали в делегацию, баба совсем сбилась с ног: к осени колхоз решил перевести на новое место фермы, и Анна за хлопотами даже не ночевала дома. Павла она увидела как-то мельком и успела лишь сказать, что место для деревни они выбрали высокое, в бору, рядом речка. И тут же не удержала бабьей слабости — всплакнула: жалко было бросать родительские могилы. Родилась тут, выросла… Утерев скупые слезинки, она озабоченно спросила брата:

— Твоя-то как совсем расстанется? В Иртыш бросится, не пойдет.

Павел только вздохнул, промолчал. Этими словами сестра язвила и его. Пелагея упорно не хотела замечать надвигающихся перемен, словно решила стоять до конца — пусть в реку головой, грудью, как плотиной, встать за свое.

А деревня хлопотливо переживала новизну. Переселения ждали, как обновы. Верилось, что теперь не хватало только новоселья!

— А, привет механизации! — окликнула его как-то Стешка, одетая нарядно, по-праздничному. Павел остановился: хорошая она была девка, запомнилась еще с рыбалки.

— Здравствуй, — улыбнулся он. — Куда это?

— В клуб, куда здесь еще деваться. А что? — с легкой вызывающей усмешкой спросила она.

— Да так. Веселишься, значит?

— А что мне! Чего это ты от своей старухи никуда не показываешься?

— Да на печке лучше.

— Гляди, пропадешь на своей печке. Не увидишь, как и затопят.

— Ничего, выплывем.

— Ну, ну… С добром и ото дна не оторвешься.

— Какое у меня добро? — невольно посерьезнел Павел.

— Какое! Люди переезжать собираются, а они застраиваются…

Это было верно: Павел только на днях перестилал с угла крышу. Свежая тесовая заплата белела вызывающе: дескать, пусть все собираются, а я — вот, нате!..

— Ты чего это одна? — отвел Павел неприятный разговор.

— Какое там одна! — с легкой горечью пожаловалась Стешка. — Вон, тащится.

— Не везет тебе, — рассмеялся Павел и стал здороваться с подошедшим Василием. После рыбалки они еще не виделись; Василий чувствовал себя несколько неловко.

— Что, жаловалась уже? — быстро спросил он, держа руку Павла в своей сухой, цепкой ладони. Подмигнул. — Ничего, вот женюсь, я ей все припомню.

Стешка независимо фыркнула:

— Жени-их нашелся!

— Вот подожди, подожди…

— Да ну тебя, в самом деле! — неизвестно почему рассердилась Стешка.

Василий был сконфужен, он попытался свернуть все дело к шутке. Чуть приобнял Стешку и, подмигнув Павлу, пропел:

Ох, милка моя,

Да чего сердишься

И до меня животом

Не повернешься?

— Дурак! — окончательно вышла из себя Стешка и, вырвавшись, убежала. Для приличия Василий постоял еще с полминуты, спросил о чем-то незначительном.

— Ну ладно, иди, иди, — сказал Павел. — А то не найдешь.

— Никуда не денется, — Василий постучал носком ботинка, пощурился на небо. — Ну, пойду. А то вон и твоя подкрадывается.

Обернувшись, Павел увидел Пелагею, нерешительно подходившую к забору. Василий пошел.

— Ты не едешь завтра в город? — окликнул его Павел.

— А что?

— Да хоть газет бы, что ли, привез. Совсем заплесневели.

— Ладно, привезу, — торопился уйти Василий.

— Не забудь смотри!

Павел чувствовал молчаливое присутствие Пелагеи за спиной и не оборачивался. Она постояла, постояла и не выдержала.

— Павлик, а Павлик… — Мокрые, отсыревшие щеки ее дрожали просительно. — Павлик, ведь не ел же еще сегодня!

— Да как не ел!.. — Он в сердцах махнул рукой и пошел в избу. Позади послышалось тоскливое причитанье:

— И каки-таки эти газеты только сдались! Сгорели бы они к язве поганой.

В комнате, не зажигая света, он одетый плюхнулся в постель. Пелагеи не было.

— Да-а, дела, — вслух произнес он. Что-то действительно не ладилось у них в последнее время. «Чудная, газеты клянет…» Или он сам в чем виноват? Но в чем? Ну, поехал на рыбалку. Ну… Да, собственно, и все. Он полежал, подумал — и жалко стало горюху Пелагею. Ведь тоже и бабе хочется ласкового словечка. А он последнее время сыч сычом. С этим погребом еще связался! «Эхма», — закряхтел Павел, чувствуя, что хоть и жалко ему Пелагею, но что-то оборвалось у него в эти дни, а что — не знал. Или это Арефьич, козлиная борода, мерещится вечно?.. Да нет, при чем здесь Арефьич!

От путаницы мыслей Павел ожесточенно плюнул и пошел во двор. Пелагея сидела на крыльце, несчастно опустив плечи. У Павла дрогнуло в груди.

— Поля, — присел он рядом с ней; она подалась, уткнулась ему в плечо, — ну, хватит. Хватит, хватит, — гладил он ее вздрагивающие плечи. — Ну, давай уедем отсюда! Бросим все к чертовой матери и уедем. Все эти погреба, сарайчики… эти кадушки. Ведь пропадем мы тут около них!

— Чего ты мелешь, чего ты мелешь, Павлик? — повернула она пустое мокроглазое лицо. — Ить шутка сказать… На что менять-то? Тут тебе, слава богу, ни забот, ни хлопот.

— Да черт с ней, с этой заботой! — Павел отпустил ее плечи, и Пелагея выпрямилась, принялась сморкаться, хлюпать носом. — Заботы! Тут без этих забот пропасть можно. Хоть о чем-то думать надо или нет?

— Давай, давай, — слезливо кивала Пелагея. — Я тут жилы последние тянула, а ты — бросай все, отдавай кому попало.

— Да пусть берут все — с корнем, с землей!

— Ты-то что будешь делать? — с надрывом выкрикнула она. — Куда денешься? Опять в эту погибель? Газеты эти все, чтоб им сгореть! У тебя же грудя слабые, Павлик! Чего тебя туда тянет?

— А, к черту все! — Он вскочил и побежал в огород. Пелагея только согнулась горестнее, неутешней.

Павел походил, поостыл, вернулся. Пелагея сидела все в той же позе.

— Ну, ладно, ладно, — хмуро и чуточку просительно сказал он. — Никуда я не поеду. Чего выть?

Она дернулась к нему, преданно схватила его руку и, целуя ее, припадала к ней мокрой щекой, лбом, прижимала к груди.

— Павлик, — вот ей-богу! — душу выложу за тебя. Сгорю вся, чтоб только… — она забилась в сухих рыданиях, — чтоб только… ты… чтоб ты…

— Ну ладно, Поля, ладно, — растроганно гладил он ее по горячей безропотной спине. — Не нужно, слышишь, не нужно.

Пелагея руками, кофточкой утирала лицо.

— Павлик, ты думаешь что, и мне счастья неохота? Или я не заслужила его? Ведь всю жизнь вот этими руками… Разве мало…

— Да заслужила, заслужила, — утешал Павел, хмуро думая о том, что нет, не в его силах оторвать Пелагею от векового, в плоти и крови заложенного благополучия — чудилось оно ей за высокими изгородями, в подвалах и погребах, в окованных сундуках. Сердцем срослась с этим…

— Так куда же от добра убегать? Счастье, его что, на дороге ловят, что ли?

— А кто его знает, — вздохнул Павел, — где оно? Может, и там. А может… Хотя нет, здесь его не словишь.

Она притихла, но руку его все не выпускала, прижимала к груди.

— Только… останься, Павлик. Подумай сам, — у нее опять задергалось лицо, — Сам посуди, ну что я тут…

Он поморщился и осторожно потянул руку.

— Ладно, ладно, договорились же. Останемся. Тут будем околевать! — последнее вырвалось неожиданно, против воли, и Павел почувствовал, как вздрогнула и обмякла Пелагея, — поняла. Он упрекнул себя: надо было бы уж как-то держаться. Хотя как тут…

Они сидели рядом и думали о разном. Павел огорченно судил человека за его непоседливость, за его мятущийся, все ищущий чего-то дух. Уж, кажется, смерть заглянула в глаза — выжил; болтался бы неприкаянно, и еще неизвестно, чем бы дело кончилось, — нашел спокойный, сытый угол, нашел человека, которому мигни только… Но нет, тянуло опять куда-то, манило убегающее счастье нескончаемых дорог. Чем дальше, тем больше виделось ему звонкое многолюдье стройки, очищенное от скорлупы опалубки шершавое тело плотины, бурлящая в бетонных упорах стремнина реки. И над всем этим, над речным алтайским неоглядьем, в самой подоблачной синеве парил он сам и всем телом чувствовал бодрящий ущельный ветер речных верховьев. И знал ведь, что это не насовсем, опять потянет куда-нибудь… Так неужели же, черт возьми, никогда не бывает счастлив человек!..

7

Во дворе артели валялся старый, заросший грязью автомобильный мотор. Купил его еще, кажется, в третьем году завхоз Александр Моисеич для каких-то ему одному известных надобностей — не то строить что-то собирался, не то просто так, случаем, по дешевке приобрел. Александра Моисеича в артели давно уже и след простыл, а мотор все валялся в углу двора, зарастал грязью и ржавчиной. Павел, последнее время зачастивший сюда, взялся за этот мотор и мудрил с ним непонятное — развинчивал, чистил, собирал. Взялся он за это скорее не из уважения к давнишней просьбе Фаины Степановны, а от скуки: после тогдашнего разговора с Пелагеей он все чаще стал отлучаться со двора — лишь бы куда-нибудь… На второй день к нему приплелся пронзительный дед в фуражке со сломанным козырьком. Помощи от него большой не было, но он все вертелся рядом, что подержать, подать — пожалуйста. Любил дед поговорить, а особенно о машинах. Павел, хмурый, сосредоточенный, прогнавший от себя даже прибежавших было Василия со Стешкой, деда, как ни странно, терпел и даже изредка подавал голос.

— Машина, она что? — разглагольствовал дед, сидя на обрубке бревна и глядя, как измазанными по локоть руками Павел роется в медных кишках мотора. — Она тянет. Да. Значит, за то ее и уважают. А чем она тянет? Кара… — что? — карасином. Верно. Ты смотри, Павлуха, если тебе что надо: подать, сбегать — говори. Я это могу.

— Нет, нет, сиди, — отзывался Павел, не обращая на деда внимания.

— Ага, тогда ладно. А что главное сейчас в технике?..

Наконец мотор был отремонтирован, вычищен, заправлен. Еще накануне Павел попросил Фаину Степановну достать со склада старый, местами уже изъеденный мышами шкив. Начала работать шерстобитная машина. Пронзительный дед ходил по деревне гоголем.

— Ты думаешь, что сейчас главное в машине? — приставал он к встречному и поперечному. — Карасин… Карасин — это само собой. А шкив? Верно. Вот возьми нас с Павлухой…

Фаина Степановна пригласила Павла в контору и там, сама приняв от бухгалтера, протянула ему триста рублей — премию не премию, а что-то вроде благодарности от артели. Павел смутился, стал отнекиваться.

— Что вы, Фаина Степановна! Нет, нет, я это так…

— Бери, бери, — просто сказала она и положила деньги на стол. — Бери, твоя любит деньги. Пригодятся.

Павел покраснел, опустил глаза, но деньги взял. Когда он уходил, Фаина Степановна пожаловалась:

— Забивает, совсем забивает нас колхоз. Боюсь, не поедут со мной люди. Переехать-то мы переедем, а людей придется новых набирать.

И попросила:

— Ты почаще теперь заглядывай. От тебя нам только польза.

Это подумалось Павлу впервые, и, если бы не деньги, кто знает, может, никогда бы и не пришло в голову — ведь сколько он живет у Пелагеи, а только в первый раз несет в дом. Ну что там за помощь от него была? Сено, погреб, ну разве когда забор починит. А мужчина все-таки должен быть главой семьи, кормильцем.

Павел с подчеркнутой небрежностью бросил деньги на стол и, делая вид, что не замечает восхищенного изумления Пелагеи, пошел мыть руки. От железной копоти и ржавчины теперь надо было отмываться неделю. Пелагея не знала, чем и угодить, — поливала на руки, достала новое полотенце и все глядела, ласкала его счастливыми бабьими глазами. Ночью, притихшая под его тяжелой, пахнувшей железной окалиной рукой, она шептала, перебирая на его рубашке пуговки, — советовалась:

— Думаю козу, Павлик, купить. Сейчас можно совсем по дешевке взять.

— Да зачем она тебе? — лениво возражал Павел.

— Молоко, Павлик, у коз густое. Специально пьют, когда грудя слабые.

— Еще чего, от нее пакости не оберешься.

— А я привяжу. Я буду ходить за ней, ты не бойся!

— Ну ее к черту. Нашла тоже…

— А может, ты себе что хочешь? Ты говори, говори!

Потом она поделилась давнишним желанием — купить насос. Для поливки огорода.

— Такие, знаешь, есть большие насосы. На керосине даже может работать. Завел и иди себе, он сам польет. Ты и не видишь, — упрекнула она, — у меня уж руки от ведер отваливаются. Ну-ка потаскай на этакий огородище!

Против насоса Павел не возражал. Он даже оживился, представив себя ранним, еще до восхода солнца утром в огороде; веселая вода с треском вырывается из медного наконечника, рвет из рук шланг, а он вдруг вздымает холодную струю вверх, на мгновение построив в воздухе гарусное коромысло радуги. Нет, насос купить можно.

— Только есть ли они в магазине?

— Я найду, — успокоила Пелагея. — Есть там у меня… знакомый один. Деньги только надо.

— А сколько? — Павел огорчился: нет, этих, что у него, не хватит. Жалко, насосишко бы действительно не помешал. Чем ведрами, так лучше, как говорит дед, механизация. С этого дня на Павла то ли блажь нашла, то ли в самом деле загорелся — насос не выходил из головы. Особенно вечерами, поливая с Пелагеей огород, он ломал голову: надо, надо добыть где-то денег. С насосом бы дело пошло!

В конце концов он решился: пойду! Оделся и направился в артель, к Фаине Степановне. Но чтобы не подумали, что пришел наниматься специально, Павел походил по двору, минут двадцать посудачил с пронзительным дедом, который теперь целыми днями отирался около отремонтированного мотора. В конторку к Фаине Степановне зашел как бы мимоходом, от нечего делать.

— О! — обрадовалась она. — А я уж думала сама к тебе идти.

— Всегда рады, Фаина Степановна. Что это за срочность такая?

Она стала рассказывать: решили они установить машины в швальню, уж больно жалуются старики, что трудно сшивать овчины. Машины купить есть где, механика нет. Не поможет ли Павел?

Желаемое само валилось в руки. Но Павел чуточку покуражился:

— Не знаю даже, что и сказать. Хозяйство же… На все время нужно. Туда, сюда — и день прошел…

Но постепенно стал сдаваться и под конец с шуточкой, с неловким смехом осведомился:

— Стоит ли хоть браться-то за это? Время…

— Да нам это пустяки! — оживилась, не поняв его, Фаина Степановна. — На машины деньги давно есть. А потом окупятся.

Павел порозовел от неловкости, но от своего уже решил не отступать.

— Да, Фаина Степановна, — похохатывал он, — я о себе говорю. Мне-то там — хоть на пол-литра перепадет?

И сразу почувствовал: Фаина Степановна осеклась, прицелилась в него прищуренными глазами, но не долго — сморгнула.

— Вот видишь, — и долго стряхивала с папиросы пепел, — а ведь тогда отказывался. Понравилось. Но не бойся: заплатим, не обидим. Я слышала, твоя-то и переезжать не хочет. Что же решили делать?

Павел покраснел мучительно, до слез. Не помнил, как и вышел. «Не, к черту все! Не хватало еще… Позорище, стыд какой… Узнали бы ребята! Тьфу!»

8

Дома его ждала счастливая присмиревшая Пелагея. Едва дождалась.

— Ну, иди. Смотри, — сдержанно теплилась она радостью.

— Ох, отстань только от меня, — отмахнулся Павел. — Не до этого…

У нее испуганно остановились глаза.

— Да, Павлик, да что с тобой?

— И не спрашивай, и не лезь, — отворачивался он. — Тут сквозь землю бы провалиться!

Она убито опустилась на стул, закрыла лицо.

— А я-то думала… Старалась. Для себя, думаешь, все? Для тебя же, все как лучше хочу.

— Слушай, перестань! И так тошно.

— Ну вот…

— Хорошо, чего у тебя там?

Пелагея притихла, всхлипывая, рассказала, что давно уже собиралась прикупить вторую корову. Вот, купила… Вела, радовалась… Думала, что и он…

— Одна-то корова на мне была, другую на тебя записала бы… И налогу бы никакого не было. Так ты…

Павел только руками развел:

— Вот… — и не договорил, задохнулся, выскочил из комнаты. «Теперь только козы не хватает!»

В темном сарае стояла покупка — высокая, крупной кости корова, жевала сено. На скрип двери она повернула голову и равнодушно выкатила на Павла сверкнувший антрацитовый глаз — совсем не признала в нем хозяина. «Тут и не распутаешься… Коровы эти, курочки, козы. Насос еще… — со злостью вспомнил он недавние свои восторженные надежды. — Уж хоть бы затопляло, что ли, скорей!»

В комнате, подав ужинать, Пелагея подошла сзади, припала к его сердито сгорбленной спине.

— Все-то ты недоволен, Павлик, все дуешься… А ведь тут твоих денег ни копейки, свои выкладывала.

Павел бессильно опустил ложку.

— Да разве я об этом!

— Все я вижу, все знаю, — прошептала она, глотая слезы. — Отдам я тебе эти деньги. Вот наторгую и отдам. — И ушла в горницу, на постель — плакать всю ночь.

Осунувшийся, небритый Павел ворочался во дворе артели — монтировал моторы. Нужно было заканчивать их установку — и к черту. Не рад был, что и связался. После ссоры с Пелагеей он ходил туча тучей. Приплюхался было пронзительный дед — подержать, подать что, — но Павел так рявкнул на него, что тот молча, балансируя костылем, удалился чуть ли не на цыпочках. Фаина Степановна все эти дни наблюдала за ним издали, с крылечка, словно догадываясь, что с ним происходит; не подходила. Только вечером, когда Павел наконец закончил опостылевшую установку моторов, она вышла, остановила его и молча подала деньги. Накинув на плечи старенький пиджачишко, Павел так же молча взял деньги и, не считая, сунул в карман.

Фаина Степановна долго смотрела ему вслед, потом неизвестно к чему произнесла:

— Ну, вот и еще один.

И по-женски пожалела Пелагею.

Павел, смутно решаясь на что-то окончательное, быстро шагал домой. Стешку он заметил еще издали и хотел разминуться с ней по другой стороне улицы. Было не до разговоров, не до зубоскальства. Но бойкая девка не постеснялась перейти дорогу.

— Уж не на свиданье ли опаздываешь?

Павлу ничего не оставалось, как остановиться.

— Чего тебе?

Стешка удивленно заиграла бровями:

— Ничего себе — хорош кавалер! Ты что, всех так встречаешь? У-у, какой злой! Павлик, ты чего? Тебе бы радоваться надо — с покупкой. Совсем куркулем становишься!

И умолкла, прикрылась рукой, испугавшись остервенело дернувшегося Павла.

— Я б тебе сказал!.. — выдохнул он, уничтожая ее бешеными глазами. — Взяли привычку!..

Пелагея стояла во дворе с ситом корок и голосисто звала гусей: «Тега, тега, тега…» Крупные, заматерелые за лето гуси вразвалку тянулись во двор. Старый гусак с костяной шишкой на клюве стал в самой калитке и о чем-то гортанно предостерегал проходившую мимо него стаю. Павел с ходу пнул гусака в бок, и тот отлетел, обиженно загоготав. Стая брызнула врассыпную.

Пелагея, бросив сито, кинулась к Павлу:

— Чего это он тебя? Уж не укусил ли? Да я его тогда…

Павел проскочил мимо.

— Никто меня не кусал. Отстань.

Скинув пиджак на ступеньки крыльца, он направился в огород, к колодцу — умываться.

— Господи, уж и гуси ему мешают! — горестно воскликнула Пелагея, собираясь заплакать.

Начерпав кадушку, Павел с наслаждением окунул голову. «Фу-у, дела… Вот и лето проходит, а искупаться так и не пришлось».

Над деревней показался самолет. С оглушительным треском он поплыл над самыми тополями, сделал над деревней два круга. Задрав мокрую голову, Павел смотрел на его зеленое брюхо, легкие крылья этажеркой и почти различил лицо летчика. Холодная вода текла Павлу за ворот, по груди.

На улице восторженно визжали ребятишки:

Эроплан, эроплан,

Посади меня в карман…

Самолет улетел к горам, потом вернулся снова, уже на порядочной высоте. Павел видел, как летчик прощально помахал рукой. Еще минута, две, и самолет стерся на блеклой синеве вечереющего неба — ушел, полетел в сторону широких дорог.

Павел насухо вытер голову и долго стоял, бездумно глядя под ноги. По двору беспризорно бродили гуси, обиженный Павлом гусак теребил валявшееся на земле сито — все добывал какую-то прилипшую корку. В сарае тихонько замычали непоеные коровы.

На улице Павел увидел разноголосую толчею баб и ребятишек; пронзительный голос покрывал все:

— А какой цель хотел ероплан? План. Да. Зачем? Чтобы зато… — что? — затоплять. Верно.

От этой группы, едва только Павел показался из ворот, отделилась неузнаваемая в сумерках фигура и направилась к нему. Когда она подошла поближе, Павел узнал Стешку.

— Слушай, — робко коснулась она его локтя, — ты чего сегодня рассерчал? Ведь честное слово…

— Ничего я не серчал, с чего ты взяла? — Павел недовольно дернул плечами. Стешка пошла рядом.

— Ты подожди, Павлик…

Он фыркнул:

— Вот Пелагея тебя увидит. Она тебе…

— Боялась я ее! — заносчиво вскинула голову Стешка.

— Смотри…

— Ну это ладно. Ты-то что, обиделся?

Павел усмехнулся. Спросил:

— Ты сестру там не видела? Хоть бы домой ее отпустили на денек.

— А кто ее держит? Сама старается. Анна у тебя правильный стала человек.

— Пусть хоть проститься придет. Теперь когда еще удастся.

Стешка насторожилась:

— Проститься? С кем? Павел, ты чего?

— Ладно, ладно, это я так.

— Да постой, куда ты? — Павел остановился. Стешка пыталась заглянуть ему в глаза. — Ну, перестань. Приходи сегодня в клуб. Танцы будут.

— Вот, вот, — издевался Павел. — Мне сейчас как раз только танцев не хватает.

Стешка опять придержала его за руку, заторопилась:

— Ну, не хочешь, давай где-нибудь…

— Чудной ты человек! — только и нашелся что сказать Павел. Гордая, неприступная Стешка, сникнув, недоуменно смотрела ему вслед. А он, не думая о жестоком равнодушии своих слов, шел прямо по улице, за деревню, — сам не зная куда.

…Домой он вернулся поздно — пропели вторые петухи. Ущербная луна заливала сонную деревню малокровным неживым светом. Блестела наезженная дорога, копнами чернели избы. Во дворе он заметил по-прежнему валявшееся сито. Вздыхали в сарае коровы.

Павел осторожно вошел в избу. Через не закрытое ставнями окно падал мутный лоскут света, маленьким половичком стлался у кровати. Пелагея спала нераздетой — видимо, ждала. Лицо ее было спокойно, только красивые густые брови нет-нет да дернет измученная, беспокойная гримаса. Наверно, и во сне она переживала свою неудавшуюся вдовью жизнь.

Под ногу Павла попал какой-то твердый предмет. Он нагнулся и поднял. Это был маленький флакон из-под духов. Собственно, духов в нем не было давно, и Пелагея наливала в него кипятку, чтобы настоялся он прилипчивым дорогим запахом. Только теперь Павел ощутил слабый нездешний аромат. «Ждала…» Он постоял, подумал: что же у него осталось в душе напоследок? Была только жалость. И сделал единственное, что мог, — достал из кармана и положил на стул деньги. Все, до копейки…

После этого, зажав в руке пустой флакон, он вышел из избы.

Остаток ночи Павел шел широким, легким и вольным шагом. А когда совсем рассвело и густым заревом полыхнул восток, он добрался наконец до реки. Широкая, могучая, она несла в себе радостную неудержимую силу. Розовое небо опрокинулось в нее возле далекого берега, и разгуливавшийся, набиравший силу ветерок уносил застойную дымку утра и пятнил зеркальную гладь темными зализами.

Начинался день.

От тальниковых зарослей другого берега отчалила лодка бакенщика; черные весла разбивали золотое зеркало реки. «Проспал старик», — подумал Павел, наблюдая, как торопливо машут весла.

И, чувствуя, как холодит речная свежесть щеки, как вливается в грудь упругая гудящая радость, он закричал с обрыва неожиданно зычным, озорным голосом:

— Э-ге-ге-ей!..

Над рекой вставало солнце, щедро неся людям свет и заботы нового дня.

ЗАКАТНЫЙ МЕСЯЦ НАД ОСЕННИМ ПОЛЕМ

1

Поезд пришел глубокой ночью, и крохотная станция на несколько минут ожила. Константин Павлович соскочил на землю, отошел в сторонку и поставил чемодан. Скоро рассвет, потом утро, и надо будет искать попутную машину. А пока ничего не оставалось делать, как ждать.

Из вагона, в котором ехал Константин Павлович, вылезла старуха с лицом богородицы, всю дорогу доедавшая черствые праздничные булочки, и ушла в темноту тяжелым мужичьим шагом. Спрыгнул хвастливый юркий мужичонка, севший на поезд только сегодня утром, но успевший надоесть всем. Мужичонка вез в мешке двух повизгивавших поросят и боялся, что его ссадят. Спрыгнув с высокой подножки вагона, он взял из тамбура мешок с поросятами, кинул через плечо — поросята даже не пискнули — и тоже ушел…

Под мутной, еле светившей лампочкой у входа в станционный домик Константин Павлович разглядел дежурного — мордастого вялого парня в красной фуражке и майке-безрукавке. Парень ежился спросонья, отчаянно зевал и чесал под фуражкой древком флажка, — ждал, пока уйдет поезд. А поезд, темный, присмиревший, казалось, затих здесь до утра. Под полной луной блестели влажные от росы крыши вагонов.

Дежурный, потирая озябшие голые плечи, предупредительно выслушал Константина Павловича и успокоил, сказав, что уехать отсюда — плевое дело, дождаться бы только рассвета. Рядом элеватор, машины туда со всего района зерно возят. Дежурного поразили непонятный плоский ящик, висевший у приезжего через плечо, берет и легкое щегольское полупальто, и он выразил готовность открыть «залу». Константин Павлович удержал дежурного, побежавшего было за ключом, поблагодарил и отказался, — на свежем воздухе меньше клонило в сон.

В маленьком пристанционном садике он нашел скамейку и сел. На минуту закрыл глаза, как бы собираясь с мыслями, но порядка в мыслях не было. Последняя неделя выбила Константина Павловича из привычного равновесия, и все эти дни он испытывал непонятное возбуждение, какое-то странное чувство великой неустроенности в жизни. Так было в дороге, так было и сейчас. Мысли возникали без всякой причины и тут же пропадали: Константин Павлович видел себя то на последней выставке молодых художников, то в пустом вагоне ночной электрички, то вдруг вспоминались ему недавние попутчики — молчаливая старуха с лицом богородицы и надоевший щербатенький мужичонка с поросятами в мешке.

На станции, в стороне, сонно пробил колокол. Поезд, не подавая голоса и без огней, тронулся тихо, неслышно. Сквозь редкие деревья прохладного садика Константин Павлович видел проплывавшие мимо залитые луной крыши вагонов. Поезд ушел, но еще долго слышен был учащавшийся перестук колес. А когда замер и он, вдруг издалека-издалека донесся долгий ликующий крик паровоза над спящими лесами. И Константин Павлович пожалел, что ему пришлось сойти так рано. В дороге ему понравилось, он много стоял у окна, разговаривал с людьми, живо выбегал на станциях, — и теперь, оставшись ночью один, подумал, что хорошо ехать, торопиться все дальше и дальше на восток, зная, что новый день ты встретишь гораздо раньше многих, оставшихся там, позади, на привычных обжитых местах, расставаться с которыми трудно, хлопотно и неуютно!

Неделю назад Константин Павлович отправился на ежегодную выставку молодых художников. Посещали ее немногие, — у молодых еще не было громких имен, — но именно здесь, в этих небольших скромных залах, начиналась слава будущих мастеров. Константин Павлович помнил, что так было и с ним, когда он, еще молодой, никому не известный художник, выставил свою первую работу «Расставанье». Тогда все — и знатоки, и крупные мастера, у которых посещение выставок молодых вошло в традицию, — все тогда в один голос признали, что художнику удалось очень просто и неназойливо передать какое-то осеннее щемящее чувство грусти, впечатление легкой поэтической скорби. Перед картиной хотелось стоять и думать; хотелось вспоминать и вспоминать, и чем дальше, тем больше работа молодого художника входила в известность. Картину стали упоминать в перечне достижений отечественной живописи, а самого автора приглашали в комитеты и комиссии. Постепенно недавний начинающий художник стал «уважаемым Константином Павловичем» и непременным участником выставок, чествований, юбилеев.

Константин Павлович был счастлив, как может быть счастлив человек от большой, всеми признанной удачи. Миновали, как он думал, времена поисков и сомнений, а самое главное — позади годы нужды, когда приходилось чуть ли не разрываться, выполняя какой-нибудь пустяковый заказ для заработка на хлеб, и в то же время думать о том, что лежало на сердце, мечтать о счастливом времени, когда нужно будет не «гоняться за халтурой», а отдавать все силы работе для души. Теперь, думал он, пришел долгожданный успех и он будет работать только для души.

Однако Константин Павлович не торопился приступать к работе. Еще слишком шумен был успех «Расставанья», слишком свежи впечатления неожиданной удачи; к тому же массу времени занимали всевозможные общественные нагрузки, и чем дальше, тем их становилось больше, и Константин Павлович не отказывался от них, а наоборот — принимал с удовольствием. В них его привлекало сладкое бремя признания и популярности, и наедине с собой Константин Павлович все чаще думал с гордостью, что он интеллигент в первом поколении, — отец его едва умел расписаться. В то время Константин Павлович не задумывался над тем, что талант требует самоотверженного отречения, жесточайшей дисциплины. Как первому грамотному в роду, ему надо было бы стиснуть зубы и работать, работать, тем более что в стране тогда наряду с хозяйственными небывалого величия заботами росли и свои собственные художники, но Константин Павлович дорвался до непробованной сладости славы, хлебнул ее и слег — от нежности, от сытости. «Отравился», — как впоследствии с горечью признался он сам себе.

После успеха «Расставанья» Константин Павлович поверил в себя и поэтому очень удивился, когда о его второй картине, которую он выставил через несколько лет, поговорили лишь в силу инерции, — все еще под впечатлением от первой работы. Тогда он не придал этому особенного значения и выставил третью картину. Но и о ней только помянули где-то в обзоре, и все. Зато с новой силой заговорили о «Расставанье», словно не хотели обидеть уважаемого мастера. Константин Павлович понял это и задумался. Он знал, что «Расставанье» не устарело, наоборот, чем дальше, тем больше люди будут любить стоять перед картиной и с грустью вспоминать невозвратно прошедшие годы. Но ему хотелось новых успехов, а успехов не было. И тогда он решил, что масло, видимо, устарело, и взялся за графику. Но о работах его сдержанно отозвались, и только.

У Константина Павловича опустились руки. Как у всякого истинного художника, некогда сделавшего первый в жизни мазок, живопись должна была заполнить всю его жизнь. Как он был счастлив, когда пришел успех «Расставанья»! Но потом появилась какая-то неодолимая тяжесть, он много писал, выставлял и всякий раз мучился от сознания того, что все это неполноценно. Со временем Константин Павлович забросил и графику, стал искать новые пути, новые средства. О его поисках говорили, писали, но успеха, такого, как от первой картины, не было. Что-то непонятное стояло на его пути, лежало на душе и кисти и не давало счастливого ощущения свободы и радостной наполненности.

В последнее время Константин Павлович писал совсем мало. Он все чаще стоял перед своей первой картиной и — странное дело! — искал секрета ее до сих пор огромного успеха.

В тот раз, неделю назад, на выставке молодых художников только и разговоров было что о работе недавнего выпускника училища. Константин Павлович отдал внизу пальто и трость почтительному, давно знакомому швейцару и стал подниматься. Он любил эти мало посещаемые выставки, любил легкую среду начинающих художников, их товарищей и восторженных подружек, любил с каждым годом все больше, как грустное воспоминание о собственной молодости.

Константин Павлович вошел в зал и сразу увидел, где вывешена картина. Он неспешно приблизился, никем не замеченный остановился позади всех. На первый взгляд картина не привлекала ничем. Простенький сюжет, никаких, как их называл Константин Павлович, «моднейших выкрутасов». Но скрытая левитановская сила картины начинала действовать исподволь, едва человек задерживался и давал себе труд посмотреть минуту, другую. Картина будила в душе что-то давным-давно пережитое и, казалось, забытое навсегда, но вдруг сейчас вот всплывшее и властно тронувшее незажившие места. Константин Павлович скрестил на груди руки, взял себя за подбородок и засмотрелся, задумался. Он понимал — у молодых художников была пора увлечения Севером. Но среди обилия давно приевшихся пейзажей именно эта работа почему-то обращала на себя внимание. Константин Павлович, засмотревшись, отметил и прочувствовал скрытое настроение картины. То был Север России, забытая покосившаяся старина, истлевающая на покое. Но вот что странно — чувствовался и сегодняшний бегущий день, и Константин Павлович долго не мог догадаться, в чем же удалось схватить и передать это художнику. Уж не в тучах ли, вернее — в освещении туч, медлительных и величавых, вобравших в себя, в свои хмурые тяжкие подбрюшья, короткий миг неласкового лета и обещавших скоро державный холод глухой российской зимы?

К нему подвели автора — знакомиться. Константин Павлович очнулся и от всего сердца пожал неуверенную, робкую руку. Молодой художник был смущен. Константин Павлович только что думал о собственной молодости и сейчас, оглядывая автора картины, лучше чем когда-либо понимал, что значили косицы нестриженых волос на висках, худая шея, морщинка на неумело отглаженном воротничке дешевенькой рубашки. Это были следы вдохновенной борьбы в полном забвении самого себя.

Молодой художник не умел скрыть счастья, оно так и плескалось в его огромных, чуточку угрюмых, нетерпеливо искрящихся глазах.

После выставки расстроенный Константин Павлович поехал на дачу, но по дороге передумал и сошел с электрички. Пустой поезд, мелькая окнами, унесся в темноту. Константин Павлович постоял, пока не привыкли глаза. Он думал, что раньше, в молодые годы, все было проще. Вот это, он знал, он пишет для денег, а вот это — для души. Но потом пришла обеспеченность, пришли успех, известность, и он думал, что работает только для души. А вышло, что писал он только для почета, для того, чтобы быстренько, без усилий и наблюдений, которые не оставляют, не должны оставлять художника всю жизнь, «сделать» вещь и удержаться на волне неожиданно свалившейся славы. «Отравился, разменялся на медяки…»

Константин Павлович вздохнул, поднял воротник и посмотрел на небо.

«Да, — решил он, — надо ехать. Поеду, съезжу, может, и заряжусь на большое-то от родных мест».

На другой день он собрал чемодан, захватил мольберт, альбом, краски и поехал в родную деревню, где не был с тех пор, как уехал в училище. Сестра Константина Павловича до сих пор работала в колхозе, изредка писала ему и все приглашала приехать погостить.

2

Недалеко от станции, как объяснил утром дежурный, протекала река, там обычно купались приезжавшие на элеватор шоферы. «На косушку кому-нибудь сунете — в два счета доставят». Дежурный ради случая был в чистой, но мятой рубашке и по-прежнему в красной, сильно выгоревшей фуражке, которая, видимо, никогда не снималась. Он был неумело вежлив, и Константин Павлович, чтобы только избавиться от его приторного внимания, отправился на речку. «Я бы сопроводил вас, да мне местный встречать, — извинился напоследок дежурный. — Но больше чем на косушку не давайте. А то они любят заломить с интеллигентного человека».

На речке было тихо, хотя несколько запыленных остывающих машин стояло на берегу, у самой воды. Шоферы, побросав где попало одежду, стояли по колено в воде и наслаждались покоем и свежестью. Время было страдное, и в преддверии жаркого дня отдыхали и люди и машины.

На дороге, по которой только что пришел Константин Павлович, послышались тележный дребезг, щелканье вожжей, и легкая подвода рысью выехала на берег. Однорукий возница с рыжими бровями и в пыльном картузе посмотрел на дремавшие у воды машины, на стоявших в сонной речке шоферов и отъехал в сторонку. Торопясь выкупаться, он не стал распрягать, а лишь ослабил супонь и кинул лошади охапку свежескошенной травы. Константин Павлович подошел ближе и с удовольствием уловил, что к бодрящему аромату речной свежести прибавился тонкий и сильный запах конской упряжи. Бренча удилами, лошадь хрустела сочной травой и часто вскидывала голову, словно для того, чтобы лучше видеть, как раздевается однорукий возница.

Инвалид ловко стянул рубаху, скинул сапоги и долго прыгал на одной ноге и тряс другой, чтобы сбросить штаны. Неуверенно ступая по холодной сырой гальке, он подошел к солнечной воде и попробовал ногой — холодна ли? Ему стало зябко, и он потер единственной рукой сильные крутые бока и усыхающее обезображенное плечо. Солнце поднималось над степью раннее и горячее, и вдалеке, над одиноким станционным домиком, в пустынных неохватных пространствах копились волны зноя. Однорукому было жаль будить воду. Он пошевелил лопатками и, козырьком приставив к глазам руку, осмотрелся по сторонам. Что-то неуловимо безмятежное показалось Константину Павловичу в этом простом движении изуродованного войной человека, и он пожалел, что нет у него под рукой альбома и карандаша — двумя-тремя штрихами схватить позу отдыхающего инвалида, особенно этот поразивший его жест единственной руки к глазам.

Однорукий возница засмотрелся, как неподалеку шофер моет автомобиль. Загнав машину в реку, шофер черпал ведром и хлестал водой в сизые от пыли борта и крылья. Вода скатывалась, оставляя сверкающую на солнце мокрую поверхность. Утреннее купанье словно придавало машине бодрости, она с удовольствием подставляла свои посеревшие на проселках бока под сильные удары воды из ведра. Притомившаяся в упряжке лошадь замерла с пучком травы в зубах и смотрела, как шофер проворно черпает и льет на машину воду.

Константин Павлович не утерпел и заговорил с инвалидом, когда тот, не забредая особенно глубоко, окунулся с головой и тут же, ахнув и взмахивая рукой, стал выбираться из воды. Однорукий охотно ответил, будто только этого и ждал, — компанейский оказался человек.

— Э, мил человек, — говорил он за одеваньем Константину Павловичу, — я на этих машинах всю Европу преодолел. Как, бывало, сядем да как дернем, — не поверите: сотню километров за сутки пролетали. Где-то по сторонам бой, выстрелы, а мы знай свое — вперед. Гнали мы его, сердешного, как зайца… Так что плюньте на эти машины. Я, например, на них после войны и глядеть не могу. С лошадью, как увидел после демобилизации, чуть не в обнимку полез, ей-богу! Душевная скотина лошадь: ни тебе грому, ни тебе грохоту. Спокойненько — трух-трух… Хочешь пой, хочешь думай. Подождите, я вот своего встречу, и мы часика за три как ангелы доедем.

Инвалид оказался из той деревни, где жила сестра Константина Павловича; на станцию он приехал встречать учителя, ездившего «в район».

— У нас тут колхозов осталось: раз, два и обчелся, — рассказывал он, вдевая мокрую голову в рубашку. — На совхозы мода пошла. А на что совхозу лошадь? У них вон… — махнул на машины. — Всех куриц подавили. Нет, скоро лошадь только на выставке увидишь.

Однорукий долго не мог сладить со штанами и даже застеснялся при постороннем. Скулы его порозовели, улыбка обнажила великолепные мелкие зубы.

— Вот ведь зараза, — беззлобно ругался он, проталкивая ногу в завернувшуюся штанину. Протолкнул, отбросил с глаз мокрые свалявшиеся волосы. — Правду кто-то говорил, что лучше без ноги, чем без руки. А как по холостому делу да у какой-нибудь солдатки застукают меня? Куда я без штанов? Форменный «хендехох»! — Он сел на гальку и стал обуваться. — Мне тут как-то рассказывал один заезжий… Вас, я извиняюсь, как звать-то будет? А, значит, тетке Дарье нашей братом приходитесь? Очень хорошо… Так вот, рассказывал мне один проезжий старичок. Поймали они конокрада на деле… ну, в старое, значит, еще время. Поймали и, по обычаю по старому, посадили его раз да другой на землю. Знаете, как это садят-то? Нет? А это поднимают его, сердешного, конокрада-то, да со всего размаху и бьют, я извиняюсь, задним местом оземь, а лучше о пень. Исключительное наказание, после этого не надо и на поруки брать. Так вот, ударили его таким манером раз да другой и стали пальцы ему рубить…

— Ужас какой-то! — невольно содрогнулся Константин Павлович.

— А как иначе-то? — беспечно возразил инвалид, ловко наворачивая портянку. — Газетку ему читать? Раньше этого в моде не было. Так, значит, рубят ему пальцы, а он об одном молит. Жизни ему не жалко, а богом просит, чтобы оставили хотя бы два пальца. «Штаны, говорит, чтобы застегнуть». Вот тут и суди, мил человек, — однорукий поднялся на ноги и улыбнулся широко хорошей улыбкой, — суди, что нашему брату важнее. Выходит, важнее штаны в порядке содержать. Ну, садитесь, подъедем сейчас к станции, заберем нашего и айда — пошел. Думаю, пока жары нету — доберемся.

Солнце начало припекать, когда они подъехали к станции. До реки отсюда было далековато. Подошел местный поезд, однорукий поставил подводу в тень и пошел встречать.

Константин Павлович остался лежать в телеге, на траве. Косили траву, как он догадался, рано утром, по росе. Она еще не успела завянуть и пахла влажными соками земли. Сырой этот запах напомнил Константину Павловичу луговую свежесть раннего утра, когда солнце еще томится за высоким берегом парной уснувшей речки, напомнил петушиный переклик в оранжевом тумане на заре и еще что-то, родное и забытое с годами, но сейчас подступившее к сердцу и памяти, как неясная дымка навсегда прошедшего детства. Лошадь лягала ногой и крутила хвостом, отбиваясь от назойливых мух. Константин Павлович мечтательно щурил глаза и покусывал сочную пресную травинку. Не верилось, что он далеко от Москвы, где-то на затерянной под огромным жарким небом земле, не верилось, что на несколько месяцев брошена дача, заперта квартира, остались пылиться шкафы с книгами и старый дорогой рояль, за которым он любил думать долгими вечерами, не зажигая огня. Все это брошено до осени, до поздних московских заморозков, когда так тепло и уютно становится в ресторанах, где тебя давно знают и встречают с уважением, когда начинается жизнь в салонах выставок и в концертных залах. Константин Павлович представил себя на концерте, в притихшем зале, когда меркнет, приглушается свет, смолкают настраиваемые инструменты и все внимание публики сосредоточивается на ярко освещенном бархатном занавесе, — и с внезапной тоской оглядел приземистое, обитое дождями здание станции, чахлый садик и жалкую подводу с изъеденной мухами лошаденкой.

Пришел однорукий и с ним учитель, которого он ходил встречать. Учитель был в кепке и старом брезентовом плаще. Он без всякого внимания поздоровался с Константином Павловичем, снял плащ и посмотрел, куда бы его положить. Константин Павлович приподнялся и сел. Сидеть было неловко, и он не знал, куда девать себя. Учитель небрежно бросил в телегу плащ, подскочил и сел сам. Однорукий возница, хлопоча вокруг подводы, видел, что Константин Павлович оказался в самом задке телеги; он мимоходом подвинул в сторонку плащ, освобождая художнику больше места, и наконец уселся, подпрыгнув на телегу так же, как и учитель. Оглянулся:

— Ну, поехали?

— Давай, — тихо уронил учитель.

Инвалид неистово закрутил вожжами, лошаденка поджала хвост и, влезая в хомут, сорвалась на мокрой под копытами земле.

— Но-о, ишь ты! — зло крикнул возница, но ударить вожжами пожалел. Покатили.

Трясло телегу отчаянно. Хорошо еще, что спасала трава. Окончательно расстроившись, Константин Павлович пожалел, что не стал искать попутную машину. Сел бы в кузов, один, а тут трясись несколько часов, да еще изволь отвечать на расспросы, которыми не преминут засыпать приезжего… Однако на него никто не обращал внимания. Однорукий и учитель переговаривались впереди о чем-то своем, и Константин Павлович, сморенный солнцем и душным запахом начавшей вянуть травы, мог только догадываться, что разговор идет о каком-то тракторе и о запасных частях, необходимых для ремонта. Оба они часто упоминали Корнея Иваныча, — имя это всякий раз вызывало старого художника из забытья.

Телегу обгоняли машины, и Константин Павлович морщился от тяжелой горячей пыли, которая долго висела над дорогой. Он пробовал укрывать лицо полой пальто, но тогда становилось совсем душно и сильнее клонило в сон — все-таки последнюю ночь он почти не спал.

Внезапно ему показалось, что трясти стало меньше, колеса пошли мягче и воздух посвежел, — с грунтовой дороги подвода свернула на малолюдный проселок. Константин Павлович утомленно посмотрел на нестерпимо яркое марево над лугами, вытянул затекшие ноги и закрыл лицо беретом. Его укачивало, и последнее, что он слышал, — это деликатный, вполголоса вопрос однорукого: правду ли говорят, будто брат тетки Дарьи выбился в большие люди? Учитель оглянулся на дремавшего в задке телеги художника и тоже шепотом ответил:

— Ну как же, известный человек. Сколько писали о нем.

— В газетах? Смотри ты! — уважительно протянул инвалид.

Константин Павлович усмехнулся, лег поудобнее; от сердца у него отлегло. «Хорошие люди», — подумал он и больше ничего не слышал.

Проснулся он, когда въехали в деревню. Зной стоял над сухими крышами изб и пыльными палисадниками. В горячей, как зола, пыли копошились куры. Невыспавшийся, с помятым лицом, Константин Павлович оглядывался, ничего пока не соображая. Сухой прокаленный воздух резал глаза. Накалившаяся одежда горела на плечах.

Лошаденка бойко бежала по улице. Учителя на подводе не было: слез где-то раньше.

Константин Павлович не успел толком осмотреться и узнать забытые места, как телега остановилась и однорукий зычно окликнул:

— Танька! Эй, Танька, не знаешь, тетка Дарья дома?

Константин Павлович обернулся и увидел молоденькую девушку с загнутыми, как рожки, косичками и босиком. Девушка с интересом рассматривала привставшего в телеге художника.

— До-ома, — нараспев ответила она, по-прежнему не сводя с приехавшего глаз. — Не видишь сам, что ли…

Инвалид огорченно крякнул.

— Стеганул бы я тебя за такие-то ответы. Чему вас только в школе учат? — И повернулся к Константину Павловичу: — Дома сестрица. Вон, встречает. Телеграммка-то, видно, не дошла.

Константин Павлович и сам теперь смотрел во все глаза. У ворот небольшого дома, знакомого вроде и в то же время неузнаваемо забытого, низенького, сильно подавшегося в землю, на скамеечке в тени забора сидела женщина и чесала длинные волосы. Когда остановилась подвода и однорукий окликнул Таньку, женщина выпростала из-под волос лицо и, обирая с гребня, всмотрелась, кто приехал, Константин Павлович встретился с ней глазами: «Неужели она?» Сердце его забилось: господи, сколько лет прошло! Женщина, убирая с лица волосы, медленно поднялась и, боясь верить, все смотрела и смотрела в родное, незнакомое от старости лицо. Но вот всплеснула руками и как была, босая, простоволосая, кинулась к телеге. Константин Павлович спрыгнул на землю…

3

Утром неряшливый, но свежий со сна Константин Павлович направился во двор, однако на самом пороге сенцев остановился и восхищенно закрыл глаза, — до того солнечно, буйно-зелено показалось ему с непривычки на родной земле. Он постоял, с удовольствием ощущая на запрокинутом лице и открытой шее горячее прикосновение солнечных лучей, и снова раскрыл глаза. Да, вот он, совсем было забытый уголок, где, оказывается, каждая веточка, каждая дорожка, как, например, вон та, к перелазу через соседский плетень, все же памятны в душе и, видимо, будут неистребимы, куда бы ни бросала человека судьба. Даже после знойного рая тропиков, после пышных красот южных побережий, как далекий образ быстро и навсегда закатившегося детства, будут вспоминаться пожухлая огуречная плеть в осеннем огороде, и горьковатый дымок вишневых сучьев от прогоревшего костра, и кадушечный запах сырости из старенького, совсем запущенного без отцовских рук колодца.

Растроганный воспоминаниями Константин Павлович неуверенно прошелся по двору — не то гостем, не то хозяином. «Нет, — подумал он, не вынимая из карманов рук, — отвык я от всего, отбился». Но оглядывать отцовский двор было приятно, — приятно узнавать, вспоминать забытое. Однако вот этой яблоньки за заборчиком Константин Павлович не помнил. Может, без него уже посадила сестра? Ну конечно, без него. Сколько лет яблоньке и сколько его здесь не было… Константин Павлович подошел к заборчику и наклонил ветку. Удивился: что за черт? Среди пыльной листвы синели и розовели крохотные бутончики будущих соцветий. Это на осень-то глядя!

— Сестра! — громко, с удовольствием закричал Константин Павлович. — Сестра, что это у вас с яблоней-то? Никак цвести собирается?

Дарья, деятельная сегодня с ранней поры, совсем потерявшая голову от хлопот, выглянула в окно.

— Да господь ее знает, — ласково ответила она, когда Константин Павлович повторил вопрос. — Мы уж совсем рубить ее собирались, а она — гляди-ка!

— Странно.

— Ну иди, иди в избу-то, — позвала сестра.

Константин Павлович усмехнулся: «Радешенька…» И точно: Дарья настолько обрадовалась гостю, что не знала, куда его и посадить. Она и угодить старалась, и угостить так, чтобы было не хуже, чем у людей, и все хлопотала и сбивалась с ног, — в конце концов Константину Павловичу стало даже совестно, и он, как мог, умерил пыл сестры. Еще вчера, до бани, принимая брата с дороги, Дарья к слову ввернула, что пусть он не сомневается, что дом этот его, Константина Павловича, и она все время знала это и, как могла, сберегала оставшееся после отца-матери добро; пусть уж не обессудит, если она где и недоглядела: известное дело — баба, да и время идет, время косит. Константин Павлович замахал на нее руками и даже пристыдил: какие она счеты вздумала сводить? Но Дарья настояла на своем и, пока не рассказала обо всем, до тех пор не успокоилась.

Расстроенный Константин Павлович не знал, куда и глаза девать. Мыслимое ли дело, сколько лет его не было! Он скитался незнамо где, жил как хотел и годами даже подумать забывал, что где-то остался у него родной человек, а вот сестра, знать, думала и помнила о нем все эти годы, тянула суровую колхозную лямку, пережила, как он слыхал, неудачное замужество, ставила на ноги детей и пуще глаза берегла отцовский последний завет: будто старик, умирая, знал, что придет время и сын его Костюха вернется на родную землю, в родительский дом, завещанный ему, как единственному мужику в семье.

Дарья обстоятельно докладывала, что собиралась в этом году подновить отцовский покосившийся домишко и, грешным делом, с этой целью пустила постояльца, парнишку-комбайнера из бывшей МТС, — все мужская рука в хозяйстве, где пособит, где достанет что. Она рассказывала, будто отчет давала настоящему, наконец-то объявившемуся хозяину, и Константин Павлович, чувствуя себя в душе немыслимо скверно, тут же решил, что перво-наперво дом передаст сестре, это ее дом, она его хозяйка, а не он, шатун по белому свету. Потом — и к дому даст чего-нибудь, ну, денег там, еще чего… Словом, Константин Павлович готов был провалиться сквозь землю, только бы хоть чем-нибудь загладить свою долголетнюю вину перед сестрой.

Вчера же, пока Константин Павлович отдыхал с дороги, а потом разбирал чемодан и устраивался, раскладывался на новом месте, сестра сбегала к соседям, попросила истопить баню и быстро натаскала воды. Перед тем как уйти, она предложила брату:

— Может, пройдешься пока? Соскучился, поди, по родным-то местам.

Но Константин Павлович остался дома, и сестра ушла. Впрочем, скоро она пришла и тут-то затеяла свой не то рассказ, не то отчет о доставшемся ей на руки хозяйстве…

Баня истопилась ближе к вечеру, и Константин Павлович распояской, с бельем под мышкой, как в былые времена еще мальчишкой вместе с отцом, направился через огород к соседскому плетню. Прохладный тихий вечер, порушенный лаз через плетень, темная банька с зарослями лебеды на крыше, а в лебеде вместо трубы ржавое ведерко без дна — все это узнавалось внезапно и неожиданно ярко и близко. Не успел он раздеться, как послышались быстрые шаги и голос сестры позвал из-за закрытой дощатой двери:

— Костенька, ты не серчай, я отсюда… Тут постоялец мой приехал, Митюшка, — я тебе сказывала. Пусть уж и он с тобой помоется. А?

— Да пожалуйста, — отозвался Константин Павлович. — Что за церемонии?

— Вот и ладно! — обрадовалась сестра. — А парнишка он спокойный, уважительный. Да и спину тебе потрет — все польза.

В душе же Константин Павлович был недоволен, что помешали его одиночеству. Он так было разнежился от воспоминаний!

Постоялец был невысокий плотненький парнишка с кокетливой челочкой и татуировкой на плече. Беспокойство от него было небольшое, если не считать, что он тотчас же поддал великого жару и принялся с наслаждением париться. Константин Павлович париться не привык, и ему пришлось переждать, пока уймется постоялец. А тот, дорвавшись после полевой маеты до бани, постанывал от удовольствия и хлестал себя без пощады по плечам и крепкой мальчишеской груди, подняв локти и отворачивая от жара пылающее мокрое лицо. За все время Константин Павлович и постоялец обмолвились лишь несколькими словами, да и то лишь на прощанье, когда Константин Павлович, вымывшись, вышел одеваться, взял свое, привезенное из Москвы, банное полотенце, расстелил его на лавке, сел и накрыл колени. Парнишка, уже одетый, собирался уходить. Константин Павлович, помолчав, спросил о том, что не выходило у него из головы с тех пор, как он увидел Дарью:

— Послушайте, молодой человек, скажите, пожалуйста, как здесь сестра живет?

Он надеялся, что Митюшка если и не знает сам, то хоть от людей слыхал что-нибудь о семейной жизни сестры, но парнишка помялся и не сказал ничего толком.

— Да как вам сказать? — неуверенно ответил он, глазами окидывая предбанник: не забыл ли чего. — Как вам сказать… Живет. Как все… Живут же люди.

Константин Павлович вздохнул и стал одеваться. Когда он вернулся из бани, Митюшки уже не было.

— К девкам залился, — ответила сестра. — Вырвался на вечер. Теперь до зари.

Она накрывала на стол и все убивалась, как же это брат не отбил телеграммы или письмишка не бросил, — она бы хоть пирог испекла. Надо было дать телеграмму. У них теперь почта есть, так что принесли бы в тот же день. Ну ничего, на завтра она уже тесто поставила.

Стол был накрыт, как заметил Константин Павлович, из последнего, но по выражению значительности на лице сестры он видел, что она горда и этим, что и у нее даже при негаданном случае есть чем принять человека. У нее даже в поллитровке что-то нашлось, и она налила брату в старенький мутный стаканчик и самую малость себе, в чайную с трещинкой чашку.

Ласковыми материнскими глазами она взглядывала на распаренного, усталого брата, который все еще не знал, как держать себя и у стола сидел неуверенно, совсем чужим человеком. Потом она примолкла на минутку, как бы соображая, все ли она соблюла, что надо, не забыла ли чего, и с просветленным лицом подняла свою чашечку.

Было в этом движении столько трогательного и нежного, что Константин Павлович, хоть и не позволял себе пить водку, от всей души потянулся, хотел сказать что-то, но смешался и махнул рукой. Глядя, как он морщится и переводит дух, сестра умиленно кивала.

— Ох, тятенька бы сейчас поглядел! — вырвалось у нее. Не опуская чашки, она проворно нагнула голову, вытерла набежавшую слезу и лучистыми влажными глазами посмотрела на брата. — Ладно, ладно, ты не смотри на меня, — произнесла она, будто извиняясь за неожиданную слабость.

Константин Павлович закусил и, не зная, о чем говорить, поднялся из-за стола. Как посторонний стал он рассматривать старые пожелтевшие фотографии, собранные в одной большой рамке под стеклом. Он узнал фотографии и спросил о детях сестры. Ведь большие уж теперь должны быть… Спросил и тут же понял, что попал впросак. Оказывается, сестра писала ему обо всем. Писала она ему не часто, но аккуратно, обстоятельно обо всех сколько-нибудь заметных событиях в ее жизни. И о детях писала. Или это почта, провалиться ей совсем, потеряла письмо? Константин Павлович что-то сконфуженно пробормотал, припоминая, что действительно писала ему в свое время сестра обо всем этом. Сын ее, хороший, работящий парень, не вернулся с фронта, после войны уж схоронила Дарья мужа, а лет пять назад вышла замуж и уехала из родной деревни дочь. Не оседает молодежь в деревне, не задерживается, бежит, едва подрастет, в города, на заводы и рудники.

— В МТС у нас еще многие уходили, — рассказывала разрумянившаяся Дарья. — Теперь вот похерили МТС, вроде завернули мужиков в колхозы. А вообще-то не видел ты, братушка, нашей беды. Не дай и не приведи! Да спасибо еще Корней Иванычу нашему, — хозяйственный человек. Не дал согнуть колхозу шею… Ты клуба-то нашего еще не видал? Ну, как же, сходи посмотри. Роялю купили — не хуже, чем в городе. Артисты вот приезжали — не протискаться было. Сейчас что, сейчас жить можно! А в клуб ты обязательно сходи — о нем в газете даже писали. И с Корней Иванычем повидайся, — он любит со свежим человеком поговорить. А о тебе, пока ты мылся, он уже справлялся. Я за дрожжами бегала, так встретила его… Хороший человек!

4

Председателя колхоза Константин Павлович увидел на следующий же после приезда день.

Первую ночь в родительском доме он спал крепко и проснулся поздно. Проснулся от громкого голоса сестры и, бодро вскочив, поинтересовался, из-за чего шум.

— Да черемушка у меня в палисаднике стоит, — пожаловалась Дарья; встала она сегодня чуть свет и, забрав волосы под платок, деловито орудовала у печки. — Уж такая ли рясная была черемушка! Так нет, всю обломали. Лезут и лезут. Ну и ребятишки пошли!

После торжественного пирога Константин Павлович оделся и отправился осматривать деревню. Одеваясь, он заботился о том, чтобы не выделяться среди здешних, благо что и костюм он захватил с собой самый будничный, дешевый. Дарья, провожая его, еще раз наказала обязательно посмотреть клуб, и Константин Павлович, медленно шагая по главной улице в своем простом, но отлично сшитом костюме, помахивал тросточкой и соображал, как бы ему без расспросов выйти к клубу.

Собственно, найти клуб оказалось делом совсем несложным. Продолжая идти по главной улице, Константин Павлович вышел прямо к приземистому, но просторному зданию, не кирпичному, рубленному на совесть, добротно и долговечно. Сбоку полураскрытых дверей висела какая-то афишка, надо полагать — о занятиях кружка самодеятельности. Подходить ближе Константин Павлович не стал, а все стоял поодаль, смотрел и думал о своем, о том, что в его время никакого клуба в деревне не было и если была надобность, то людей собирали в правлении — самом большом доме деревни, не считая, конечно, школы. В школе-то и приохотился будущий художник к рисованию, и, видимо, даже сейчас, если только порыться в школьных архивах, можно еще найти его первые «произведения», которым в свое время была оказана небывалая честь висеть в школьном зале и даже в правлении… Так стоял и снова вспоминал Константин Павлович и в задумчивости не заметил, не слыхал, как подошел, скрипя деревянным протезом, председатель колхоза, постоял сзади, подождал и напомнил о себе легким покашливанием.

— Любуетесь? — спросил Корней Иванович, небрежно кивнув на клуб. — Ничего клубишко… Копеечку нам, правда, стоил, да что поделаешь?

Был он грузен и, как показалось Константину Павловичу, неряшлив, но, присматриваясь к новому человеку, проявлял крайнюю деликатность — взглядывал изредка, как бы мимоходом и неназойливо. Разговаривая, слазил в карман за кисетом, свернул цигарку — все это не торопясь, настраиваясь на душевный разговор.

— Вложили мы в него, нечего сказать, — говорил Корней Иванович, облизывая краешек завертки и принимаясь оглаживать цигарку заскорузлыми, нездоровой полноты пальцами. — Да ведь никуда не денешься. Теперь без клуба нельзя. Народ наелся, его на культуру стало тянуть. Дай клуб, дай рояль… Ну, думаю, нате вам… Нет, — он снова взглянул на клуб, — ничего, не жалеем.

Он стоял с готовой цигаркой, и приезжему, чтобы окончательно закрепить знакомство и расположить к себе председателя, требовалось поднести спичку или зажигалку — смотря кто чем богат, — но не знал этого Константин Павлович, да и, к сожалению, не курил. Корней Иванович пошлепал губами с приклеившейся цигаркой, незаметно бросил на художника сожалеющий взгляд и полез за спичками сам. Но, видимо, что-то еще располагало его к гостю, если он не ушел, вежливо приподняв картуз, а остался стоять, неловко навалясь всей тяжестью грузного тела на деревяшку. Молчал и Константин Павлович, соображая про себя, что, судя по сизым, нездоровым щекам председателя, ему помимо клуба и о себе не мешало бы позаботиться — в Кисловодск, скажем, съездить или еще куда, да и на диету переходить полегоньку; вон и руки опухли от нездоровья же.

— Я слышал, на побывку приехали, — не вынес молчания Корней Иванович. — Доброе дело… Дом, он тянет.

Константин Павлович не ответил.

— А что, не взялись бы вы нарисовать нам картину? — неожиданно бодро предложил Корней Иванович, и художник догадался, что этот разговор и был целью председателя, как раз с этой своей мыслью он спрашивал вчера о нем у Дарьи. — Такую, чтоб — знаешь! — за душу брала! — и даже кулаком потряс энергично, выражая этим высшую степень того, как должна взять за душу картина. — Мы бы ее… — честно говорю! — мы бы ее в самый передний угол повесили в клубе. А что? Если хорошая картина, не жалко и переднего угла. Вот давайте-ка попробуйте? А?

Константину Павловичу стало неловко от простодушного предложения председателя. Чтобы не обидеть его усмешкой, он поспешно кашлянул, прикрывая рот ладонью, и с минуту рассматривал свои начищенные штиблеты. «А и халтурщики же, видать, мотаются у них по деревням!»

Приняв молчание Константина Павловича за раздумье, Корней Иванович ободряюще хлопнул его по плечу:

— Да что тут думать-то? Рисуй, и все. И не говори мне ничего! — поспешно вставил он, увидев, что Константин Павлович поднял голову и хочет что-то сказать. — Рисуй. Рисуй и не думай! Ну, если уж на то пошло, то я тебе скажу… — он хитровато прищурился и придвинулся ближе. — За нами не пропадет. Понял? Могу тебе даже гарантию дать. Много не обещаю, а худо-бедно… да, в общем, дорогу оправдаешь. Ну, договорились? — и, надеясь на благодарность приезжего, потратившегося в дороге человека, протянул покровительственно хозяйскую руку.

В душе Константин Павлович расхохотался над этим жуликовато щурившимся пухлощеким мужиком. В Москве, совсем недавно, его просили оформить спектакль в одном из ведущих театров. Предложение он получил после того, как жестоко и решительно разобрал все, чем занимался лучшие годы своей жизни, годы после огромного успеха «Расставанья». И наотрез отказался от предложения театра, не чувствуя в себе достаточного душевного влечения для этой в общем-то лестной для каждого художника работы… Теперь, чтобы не обидеть Корнея Ивановича, он деликатно сказал, что приехал не для заработка, а со своей определенной целью, что пусть его извинят, но он не может принять этого предложения.

Константин Павлович старался говорить как можно убедительнее, честно глядя в доверчивые и не ожидавшие отказа глаза председателя. По мере того как он говорил, в глазах Корнея Ивановича пропадала жуликоватость. Он оскорбленно убрал протянутую руку, крякнул и приподнял над большой потной головой видавший виды картуз.

— Ну, тогда извиняйте, если так. Мы ведь от простоты души. А коли воздухом приехали дышать, так дышите, запасайтесь. У нас его тут пропасть.

Повернулся грузной оплывающей спиной и пошел прочь, сильно припадая на деревяшку.

Поглядев ему вслед, Константин Павлович вздохнул: ну вот, не успел приехать, а уже конфликт. Но почему он не догадался раньше подарить родной деревне какую-нибудь из своих работ? Вот уж это никуда не годилось! Надо, надо подарить. Вот вернется домой и пришлет. Обязательно!

Он собрался идти обратно, но увидел вчерашнюю босоногую девчонку, которую однорукий, Серьга, окликал Танькой. Константин Павлович узнал ее по загнутым, как рожки, косичкам. Похоже, что Танька давно уже разыскивала председателя: звонко окликнув его с другой стороны улицы, она подбежала к нему. Корней Иванович сердито остановился и смотрел на подбегавшую Таньку зверем. Константин Павлович не расслышал, что сказала девушка, но по гневному жесту председательской руки понял, что Корней Иванович отказал ей в чем-то коротко и наотрез. Танька всплеснула руками и стала настаивать, но Корней Иванович, сделав несколько шагов, поворотился к ней всей тучной фигурой. Константин Павлович видел его сизые прыгающие щеки и злые припухшие глаза… Корней Иванович тоже обратил внимание, что за их разговором наблюдают, и сказал девушке что-то такое, от чего она сразу сникла, понурилась, а едва председатель похромал дальше, она в сердцах плюнула ему вслед.

Константин Павлович подождал, пока девушка не поравняется с ним. Она шла медленно, все еще переживая обиду и покусывая косичку. Но глаза ее, как заметил Константин Павлович, уже светились любопытством и то и дело посматривали на него. Завести разговор, таким образом, оказалось совсем не трудно.

На расспросы Константина Павловича девушка не стала таиться и тут же выругала ухромавшего куда-то по своим делам председателя:

— Черт безногий! Из-за копейки подавиться рад. Мало ему все.

И она рассказала художнику о своей обиде. Дело, как уяснил теперь Константин Павлович, касалось все того же трактора, о котором говорили по дороге со станции однорукий Серьга и учитель. Оказывается, учитель деревенской школы Борис Евсеевич, воспользовавшись ликвидацией МТС, уговорил председателя купить старый никудышный трактор, брать который никто из колхозов не хотел. Уговорил он Корнея Ивановича тем, что разбитый трактор сослужит ученикам добрую службу на уроках труда. Корней Иванович поломался, но, прельстившись дешевкой, деньги дал. С грехом пополам тракторишко доставили в школу, стараниями Бориса Евсеевича откуда-то появились недостающие детали, и ребята сами отремонтировали и пустили машину. «Эге», — тут же смекнул Корней Иванович и наложил на трактор свою пухлую хозяйскую руку. Он не мог допустить, чтобы такая необходимая в колхозе машина служила, как он говорил, «для забавы». А ребята, как рассказывала Танька, уж совсем настроились получить дипломы трактористов. Вот и получили…

— С этим безногим чертом получишь, как же! Такую даль таскались в МТС, чтобы только за руль дали подержаться. А тут… А вы правда картины рисуете? — вдруг быстро спросила она, бросив на художника наивный горячий взгляд.

Константин Павлович снисходительно усмехнулся и повел бровями. А Танька смутилась, опустила голову и принялась чертить по пыли корявым некрасивым пальцем босой ноги. Трогательная тень ложилась от ее ресниц на загоревшие тонкие щеки, и по-детски торчали рожки косичек.

— Случается, знаете ли, иногда, что и рисую. — Константин Павлович не нашел ничего лучшего, как перейти на шутливый тон.

— Ой, я так люблю картины! — с неожиданной силой призналась Танька, не замечая иронии художника. — Вы знаете, сколько я их уже собрала? Из всех газет и журналов вырезаю. И открытки… Ведь Корней Иванович хоть и скупой, а на книги денег не жалеет. Не верите, у нас клуб все московские журналы выписывает. Да! Я вот не знаю, вы видели или нет такую картину. Видно, муж… или там парень работал на целине. И к нему приехала жена. Он ее встретил и, видно, рад-радехонек. Выскочил из кабины, схватил ее на руки и — так держит, так держит!.. Не видели?

— Отчего же? — И Константин Павлович назвал картину и фамилию художника. — Ничего работа. Ничего. Ну, а что еще вам понравилось, из последних хотя бы?

Константин Павлович не заметил, каким образом у него появился живой интерес к этой босоногой девчонке. Или просто дорог ему предмет разговора, то, по чему он соскучился за последние дни?

Они пошли по улице и продолжали говорить — худощавый седой человек в изящном костюме и с тросточкой и понурая девчонка с зажатой в кулаке косичкой. Танька назвала еще несколько полотен, в свое время нашумевших на выставках, и Константин Павлович, постепенно увлекаясь, принялся рассказывать о художниках, написавших эти картины, — со многими из них он был хорошо знаком.

— А знаете, у нас здесь тоже есть, рисуют. У одного даже на областную выставку взяли. Правда!

— Интересно, — пробормотал Константин Павлович, помахивая тросточкой.

— А наш учитель пишет. Ну, сочиняет что-то…

— Борис Евсеевич?

— Вы уже знаете его?

— Вчера ехали вместе.

Они подошли к дому Константина Павловича и остановились. Танька принялась было снова чертить по пыли, но спохватилась и подобрала ногу.

— Что ж, это все неплохо… Неплохо… — неизвестно к чему произнес Константин Павлович, совсем не думая о каких-то там литературных упражнениях деревенского учителя. Танька не поднимала головы. Смешные косички и тонкие ключицы в большом вырезе сарафана придавали ей что-то трогательно детское, однако в сильных ногах, в начинавшей крепнуть фигуре уже было много женского. Особенно ему нравились глаза Таньки, темные, опушенные красивыми ресницами, и он подумал, что эти глаза очень оживили бы коненковскую скульптуру нагой расцветающей девушки.

— Ну… я пойду? — не то спросила, не то просто сказала она, взмахивая своими ресницами и с досадой поджимая корявый палец босой непослушной ноги.

— Разумеется, — ответил Константин Павлович. — Значит, что же — до свиданья?

Под пристальным заинтересованным взглядом художника что-то дрогнуло в ее доверчиво раскрытых темных глазах, она опустила ресницы, но тут же вскинула снова, и ответный взгляд ее получился чуточку лукавым и загадочным. Константин Павлович приятно удивился, хоть ему и неловко стало своего пошловатого тона, сделал шутливый церемонный поклон, чем смутил ее окончательно, и, постукивая тросточкой по лопухам, необыкновенно живой походкой направился домой.

5

Дома, не зажигая огня, сумерничали Дарья и однорукий Серьга.

— Долго, долго, мил человек, гуляешь! — бодро встретил Константина Павловича инвалид. — Мы уж заждались.

— Извините, не знал, — проговорил Константин Павлович, успев разглядеть на столе начатую поллитровку.

— К нам присаживайтесь, — радушно пригласил Серьга и налил в пустой стакан из поллитровки.

Поднялась Дарья, тихо спросила:

— Проголодался, поди? Садись, я сейчас соберу.

Константин Павлович сел за стол, пощупал клеенку и осторожно поставил локти, — переодеваться он не стал. Инвалид настроен был поговорить. Он часто затягивался папироской, вскидывая голову, сильно дымил и пепел стряхивал в распахнутое окошко. Пустой рукав его пиджака был засунут в карман.

— Вы извините, Константин Палыч, что я это… так вот… — начал он, выкидывая окурок. — Незваный гость, конечно, сами понимаем…

— Что вы, что вы! — горячо запротестовал Константин Павлович, — Я очень рад. Уверяю вас!

— Ну, рад не рад — не в этом дело. А я к тетке Дарье частенько захожу. Дело бобылье — посидим, поговорим. У нее свое, у меня свое. А нынче иду — и диву дался: яблоня-то у вас! За-поз-дала заневеститься! — Серьга выглянул в окно и долго смотрел на расцветающее дерево, сокрушенно покачивая головой. — И вот скажи — совсем человеческое дерево! А? Все одно как человек какой, — хочет взять свое, и точка.

— Закон природы, — сказал Константин Павлович, чтобы поддержать разговор.

— Верно сказали! — тотчас подхватил Серьга. — Закон. Но — дурной закон.

Константин Павлович удивился.

— А я сейчас вам скажу, — пояснил Серьга. — Я скажу… Тетка Дарья, — позвал он собиравшую брату ужинать Дарью, — ведь эта яблоня, кажись, у вас года три яловая ходила?

— Два, — уточнила Дарья. — Я уж сказывала, что совсем собрались рубить, а она — на тебе!

— О! — Серьга поднял палец. — Слышишь! Вот так и человек какой, а чаще всего бабы: самое-то золотое времечко профукают, а потом как хватятся да как начнут выкобенивать, — ну как вожжа все одно под хвост попала. Что, не согласны?

— Да н-нет, — неуверенно ответил Константин Павлович, принимая из рук сестры тарелку. — Только я должен сказать…

— Нет, нет, нет! — вдруг горячо запротестовал Серьга, хватая его за руку, и Константин Павлович замер с недонесенной до рта ложкой. — Вы выпейте, а после уж и закусите. Давайте-ка, — и он звякнул своим стаканом о стакан Константина Павловича.

— Сопьюсь я у вас, — усмехнулся Константин Павлович, поднимая тепловатый стакан.

— А, умный проспится, дурак — никогда, — заявил Серьга и вылил водку прямо в горло.

— Практика, — заметил Константин Павлович.

— Есть немного, — согласился Серьга, нюхая ломтик малосольного огурца. Захрустел. — Так вот я вам и говорю, — снова начал Серьга, прожевывая огурец. — Про яблоню или все одно что про людей. Бабы эти… Я уж не помню, но, кажись, у немца какого-то читал… Цвейг. Знаете такого? Ну вот. Здорово он про баб пишет! Так их, сучек, и выворачивает.

— Ненавидите, я вижу, вы их, — вставил Константин Павлович.

Серьга гневно фыркнул:

— Да есть за что!

— А Цвейга всего читали?

— Все, что было в клубе, прочитал. У нас теперь с книжками раздолье.

— Вот это хорошо, — сказал Константин Павлович, и вышло у него неожиданно тепло, искренне и убедительно.

— Но больше всего я люблю эту… как ее?.. Ольгу… Да за историю все пишет!

— А-а… Форш? — подсказал Константин Павлович.

— Во, во, Форш. Здорово баба пишет. Прямо как мужик. Молодец!

Константин Павлович поел, отодвинул тарелку. Сестра спросила:

— Еще?

— Нет, спасибо.

Единственной рукой Серьга вынул из кармана сильно надорванную пачку папирос и прямо из пачки взял папиросу зубами. Закуривая, он помахал рукой, гася спичку, и сощурился от дыма закушенной папиросы.

— А вот вам, — сказал он, — не мешало бы обратить внимание на одного товарища из местных.

— А что такое? — заинтересовался Константин Павлович.

— Да пишет человек. Про нас сочиняет. Я, правда, не читал, но… головастый же мужик!

— А-а, Борис Евсеевич?

— Знаете уже? — удивился Серьга.

— Слышал. — Константин Павлович вспомнил рассказ Таньки, вспомнил саму девушку, и в груди его неожиданно отозвалось тепло и грустно; ему захотелось остаться одному.

Вернулась убиравшая со стола Дарья и спросила, не зажечь ли свет.

— Нет, нет, не надо, — запротестовал Серьга и стал собираться. В низенькой темной кухне он показался неожиданно высоким, головой под самый потолок. Он стоял и привычно охлопывал себя рукой по карманам.

— Да посидел бы, — сказала Дарья. — Куда тебе торопиться?

— К куме пойду, — отозвался в темноте подобревший голос инвалида. — Кума теперь уж заждалась.

— Поклон ей, — сказала Дарья.

— Ладно… Ну, прощевайте пока. Извиняйте, что не по звану зашел.

— Да будет тебе! — запротестовали и Дарья и Константин Павлович. — Заходи почаще.

После его ухода брат и сестра посидели еще, и Дарья рассказала печальную Серьгину историю. По ее словам выходило, что женился «мил человек» по отчаянной любви и, когда на следующий после женитьбы год грянула война, он в немыслимой тоске от предстоящей разлуки хотел чуть ли не руки на себя наложить. Переживал он страшно и на фронте, и уж потом, после войны, говорил как-то, что потому его и пуля никакая не взяла, что очень уж он любил и метался сердцем, а от пули якобы большая любовь заколдована. Но, знать, недаром металось неспокойное Серьгино сердце, чуяло недоброе, — так оно и оказалось. Вернулся он к опозоренному дому, к разбитой семье и с тех пор ожесточился и о бабах говорил только уничтожающе, делая единственное исключение для кумы, одинокой, немолодой уж фельдшерицы, которую давно знала и любила за доброту и отзывчивость вся деревня.

— История… — задумчиво протянул Константин Павлович. — И что же, жена еще здесь?

— Что ты! Уехала.

— Не простил?

— Сказывают, в ногах валялась. Отрезал.

— Да-а… — Константин Павлович хотел спросить сестру о ее замужестве, о котором он слыхал очень отдаленно и неясно, но подумал и не спросил.

Посидели еще, и Дарья зазевала, запотягивалась, — пошла стелить.

Ложиться рано Константин Павлович не привык и от безделья принялся рыться в ящике колченогой и обшарпанной тумбочки, с незапамятных времен стоявшей в углу, на провалившейся гнилой половице. Ящик был набит какими-то пожелтевшими бумагами. Константин Павлович наугад взял одну и долго с недоумением читал и перечитывал, пока наконец не понял, что это метрическая выпись сестры. «Сохранилась же!» Потом ему попались старые облигации, потом нарядная царская ассигнация в пять рублей, потом непонятная картонка. Он перевернул ее и, удивленно подняв брови, полез ближе к свету. В голове после выпитого шумело и в теле была усталость. Константин Павлович смотрел на давний выцветший рисунок на картонке, узнавал, что рисовал его он сам, рисовал акварелью, но вот когда, кого — не припомнить. Время сильно попортило рисунок, но все же можно было разглядеть мутное скуластое лицо девушки, просторное, плохо сшитое платье и, главное, волосы, прямые, безжизненно висевшие до плеч, — такие прямые волосы Константин Павлович видел у какой-то французской кинозвезды.

— Сестра, — позвал он, — помоги ты мне. Никак не могу узнать, хоть убей.

Дарья еще не спала. Она зажгла свет, села в постели в одной простенькой грубого холста рубашке и долго вглядывалась в рисунок, бережно держа его далеко от глаз.

— А-а, ну как же… Неужели забыл? Да в соседях у нас Марья была, — помнишь? Ну, ты еще на каникулы приезжал… Да господи, неужели Вишенку-то забыл?

И тут только Константин Павлович хватил себя по лбу. Конечно же! Ну точно, это она, та самая. Беленькая, нежная девчонка… Ах, время, что оно делает!

Взволнованный Константин Павлович присел на постель сестры и с нежностью смотрел на выцветший рисунок.

— Я же тебе писала, или забыл? — рассказывала Дарья, почесывая в перепутанных волосах и натягивая на голые оплывшие руки одеяльце. — Схоронили мы ее. Постой, когда же?.. Да уж в конце войны, кажись. Время-то голодное было, а здоровьишко никудышное. Писали мы тебе, писали… — и сердобольно глядела, как на старое, увядшее лицо хорошо и нарядно одетого брата легла дымка задумчивости.

Константин Павлович вздохнул, опустил руку с рисунком, но потом поднял и снова взглянул — уже пристальней.

— Слушай-ка, а это не ее… Даша, дочери у нее случайно не осталось?

Дарья удивилась, не зная, как расценить внезапное волнение брата.

— Осталась. Да такая еще осталась, не приведи бог! Кому-то и медаль же на шею растет — настоящий ухорез!

— Это Таня-то? Да перестань ты! — Расстроенный словами сестры, он резко поднялся и ушел к себе.

Давно все затихло в доме, уснула сестра, а Константин Павлович все ходил по горнице, едва не касаясь головой потолка, и часто задевал состарившиеся столик, тумбочку, комод. Садился на кровать, но тотчас снова поднимался… Потом он вышел из дома, но и в прохладном дворике, под беспорядочными мириадами отчаянно горевшего Млечного Пути, не приходило успокоение. «Значит, Таня — дочь Вишенки, значит…» И так все дальше, все бессмысленней билось в голове.

Тихо, звездно и грустно было в мире. Но нет, вскоре послышался шум, и по дороге мимо дома, вскидывая лучи света, прошла машина; потом еще одна, еще… Константин Павлович стоял долго, и все время по дороге шли и шли машины. Была уборка, машины день и ночь возили зерно.

Константин Павлович подошел к калитке. Когда машины проходили и дорога оставалась пустынна, вдалеке, за деревней, начинали перемигиваться огоньки, множество огоньков. Они сходились, раздваивались, роились, как в муравейнике, и Константину Павловичу показалось, что сразу же за деревней, за дорогой — обрыв, а под ним, черное и безбрежное, спит и вздыхает море. По морю ходят деловитые катера, и их огоньки снуют в темноте, как светлячки.

Изредка, когда уж совсем становилось глухо, долетал еле слышный стрекот комбайнов.

Заглядевшись на огоньки, Константин Павлович поздно заметил низко-низко в небе ущербный рожок месяца. Он заваливался далеко-далеко, за степью, и в глазах старого художника еще несколько минут блестел его умирающий отраженный свет.

Возвращаясь в дом, Константин Павлович остановился у заборчика и утопил лицо в холодной листве яблони. На щеках он ощутил нежное, словно детских пальчиков, прикосновенье, пошарил в темноте, сорвал и сразу вспомнил о запоздалом цветении. Константин Павлович понюхал начинавшие распускаться бутончики, но не давали они желанного аромата ликующей весны. Одинокое, осеннее цветение ждало дерево, и Константин Павлович, уронив сорванную веточку, снова произнес: «Значит, Таня…» Держась обеими руками за штакетник заборчика, он сильно отвернул лицо и только сейчас, за все время, что вернулся на отцовскую землю, ощутил неясный туманный зов теперь надолго вошедшей в его сердце тоски, непередаваемо грустную, по-настоящему чудесную боль воспоминаний.

6

Стукнула дверь, когда Константин Павлович возвратился в дом, кровать, где спала сестра, заскрипела. Дарья пробормотала что-то во сне и снова задышала ровно, громко, — намаялась за день.

«Тоже вот, — подумал Константин Павлович, остановившись над спящей сестрой, — прожита жизнь, а что теперь?» После прожитых нелегких лет, после своего замужества — а выходила она, как слыхал Константин Павлович, за какого-то тронувшегося умом, совсем почти сумасшедшего мужика, — после всего этого стала она обычной трудовой русской бабой. А ведь была шустрая, проказливая девчонка — чистое наказание для матери. Уж большенькую, отшлепав за что-нибудь, мать жалела ее, задаривала и заботливо укладывала спать. Гасилась лампа, выл в трубе ветер, и мать тихо пела старинные песни без слов. Сестренка засыпала трудно и спала неспокойно. Возвращаясь с гулянок, задержавшись где-нибудь чуть не до свету, он осторожно проходил через кухню и всякий раз видел, как, разметавшись, спала сестренка; откинутая ручонка ее свисала с кровати.

Константин Павлович еще и теперь хорошо помнил, какое легкое, почти невесомое ощущение тела бывало в эти минуты поздних возвращений домой. Только тяжеловата была голова, сухо резало глаза, и хотелось одного, об одном была забота — спать, кинуться в постель и забыться до тех пор, пока не начнут надоедливо брунчать у закрытых щелястых ставен мухи, мельтешась в ярких лучах пробивающегося солнца. Тогда не думалось о романтике рассветов и ранних зорь, — много их еще будет в жизни.

Едва успевал лечь, вставала и шаркала по кухне мать. Сон сваливался здоровый, крепкий — молодой.

А вот теперь не спалось. Константин Павлович лежал и моргал в темноте.

…Тогда вот так же, как и сегодня, низко над деревней каленым закатным цветом рдел полумесяц. Была поздняя пора, и он с той, что нарисована акварелью на картонке, уходил от деревни в луга, лежавшие в те времена нераспаханными настолько далеко, насколько хватал глаз. Стояла пора сенокоса, и в лугах сохли травы. В росистые влажные ночи они пахли особенно пряно, отдавая сохранившееся в копнах тепло июльского полдня. Отава колола девушке ноги, но она шла, полузакрыв глаза, и почти лежала на его плече. Простенькая, бесхитростная девчонка казалась ему тогда воплощением всего, о чем он соскучился в надоевшей сутолоке безалаберной московской жизни, — неяркая зорька за тальниками, капли росы с покорных листьев, темное зеркало омута, кривая береза на развилке дорог в хлебном поле и мокрый звяк коровьего ботала в туманных лугах… В тот вечер он особенно настойчиво уговаривал ее уйти с ним в луга — и уговорил. Она покорилась, и в глазах ее плыл, качался серебристый зыбкий свет позднего месяца.

Когда деревня осталась далеко, Константин Павлович нетерпеливо притянул девушку к себе и стал быстро целовать ее теплую шею и беззащитные детские ключицы. Она гибко перегнулась в его руках, сильно уперлась в грудь, и при свете месяца он увидел ее испуганные, дикие глаза, разметавшиеся прямые волосы. Она что-то крикнула, сдавленно и отчаянно, он не послушал и продолжал ломать ее сильное горячее тело. Тогда она рванулась, и острый удар по лицу погасил в его глазах волшебный мерцающий свет. Он будто проснулся, увидел лежавшую на копне плачущую Вишенку, насмешливо горевшие звезды и темное безлюдное поле, куда он обманом затащил доверчивую девчонку. Ему стало стыдно, стыдно всего, и он побрел, натыкаясь на копны, пошел все скорее, наконец побежал в деревню.

На следующий день, не сказав ничего вразумительного ни матери, ни сестре, он уехал.

Стыдно было ему и в поезде, но перед Москвой он обрел необходимое равновесие и решил, что для дипломной работы не так уж обязательна деревенская натура.

Скоро замелькали подмосковные дачки. Он представил себе свою комнатушку, откуда солнечным московским утром приятно смотреть на расстилающиеся вдаль разномастные крыши и слушать долетающий снизу городской гул, внезапно вспомнил унылую глухую кирпичную стену соседнего дома, пробитое в той стене окно с беленькой занавеской и в окне каждое утро бойко хозяйничавшую девчонку, с которой он шутливо раскланивался из своего окна каждое утро, — он представил себе все это, и в душе его наступил долгожданный покой, и он поверил, что в нынешнем одиночестве станет работать много, упорно и хорошо. Он будет работать, насвистывать и часто поглядывать в окно, а девушка напротив будет целыми днями лежать, перевесившись через подоконник, и бросать голубям крошки…

Приехал он вечером, а утром, словно торопясь укрепиться в своих намерениях, бросился к запылившемуся окну и распахнул его. Крыши, целое море московских крыш убегало вдаль, но в окне с занавеской, высунувшись, торчал какой-то парень и сосредоточенно плевал вниз, стараясь попасть на клюющих внизу, в колодце двора, голубей. За его спиной художник разглядел бойко хозяйничавшую девчонку и в сердцах закрыл окно.

Работа у него не клеилась, и, понаблюдав день, другой да третий, как парень старательно плюет вниз, Константин Павлович «вырвал» до срока причитающиеся ему в каком-то месте деньги и, подумав, поехал в Крым. Там, казалось ему, будет легче, бездумнее, он отвлечется от всего и сможет наконец работать.

Картина, которую он собирался готовить к выпуску, была им давно продумана, оставалось лишь засесть, но в то крымское лето все изменилось самым неожиданным образом. Он написал картину, но много позже и совсем не ту, что задумал.

В Крыму он поселился в небольшой деревушке под Балаклавой, в семье веселого рыбака грека Славы Михалиди. Работалось плохо. Стояли душные, безветренные дни, и лениво вздыхавшее море нехотя накатывало на берег редкие волны цвета мутного бутылочного стекла. В такой нестерпимо жаркий, безжизненный день, когда солнечный свет лежит на воде почти осязаемой белесой мглой, он познакомился на пустынном берегу с молоденькой девушкой, впервые приехавшей в Крым без матери. Они разговорились, девушка часто звала его плавать, но он оставался лежать на берегу и без улыбки смотрел на ее широкий, почти детский лифчик, застегнутый на несколько пуговиц, и на узкие розовые ступни, когда она, осторожно ступая по горячей гальке, шла к воде.

В деревню они возвращались вместе, и девушка, поколебавшись, согласилась зайти в гости, посмотреть этюды.

Из чахлого огородика тотчас выбежал хозяин, Слава Михалиди, черный и невыразимо косматый, как цыган-барышник. Он в немом восторге вздел руки и, приветствуя девушку, хрипловато прокричал одну из своих известных всей деревне прибауток: «Боже мой, и где вы сохнете свое белье!» Буйные волосы Славы лезли из-под войлочной шляпы, сам он был приземист и кривоног, в длинных трусах и майке, и девушка рассмеялась весело и от души. Слава и его жена, робкая, с огромными печальными глазами гречанка, угощали девушку терпким прошлогодним вином и скумбрией. Жареная скумбрия плавала в жиру — «в подливе», и радушные хозяева, черные, прокаленные солнцем до синевы, все подвигали блюдо девушке:

— Да вы попробуйте подливу. Берите, берите больше.

Слава бегал в огородик за помидорами, и оттуда раздавался его гортанный голос признанного в деревне шутника:

— Радикальное срэ-эдство против клопи, блохи, тараканы!.. Радикальное срэ-эдство…

Тем летом они тихо и безмятежно прожили целый месяц на берегу моря. Константин Павлович наслаждался покоем и присутствием доброго неназойливого человека, чья любовь принималась им как нечто само собой разумеющееся.

Когда пришло время уезжать, он собрался с легким чувством, думая о чем угодно, только не о том, что они разъезжаются и больше никогда не встретятся. Всерьез о девушке ему не думалось еще и потому, что слишком уж легко далось ему это знакомство. Встретились — разъехались… Словом, в ту пору у него еще оставались безграничные запасы молодости.

Теплоход протяжно протрубил, густой звук поплыл от моря к горам и затерялся в выжженных пространствах Яйлы. Теплоход пятился в море кормой, и Константин Павлович еще долго мог различать на берегу худенькую фигурку девушки. Она стояла, по-детски сомкнув на груди локти, и пальцами вытирала щеки.

Константин Павлович спустился в каюту, но там было душно. На узенькой койке храпел толстый армянин. Художник поднялся на палубу и пробыл там всю короткую летнюю ночь. Он стоял у борта, смотрел на струящиеся от форштевня ребристые волны, на огни иллюминаторов в воде и думал о девушке. Он уехал, а маленькое любящее сердчишко осталось в огромном, беспечно веселящемся муравейнике отдыхающих. Кому до него дело!.. Константин Павлович вспомнил, как вчера, возбужденный сборами и отъездом, предстоящей дорогой и встречами с друзьями, по которым он успел соскучиться за лето, он влетел в комнату, где девушка укладывала его чемодан, и застал ее врасплох, — близко у лица она держала его рубашку и плакала. Он не стал окликать ее, а она провела рубашкой по лицу, вздохнула и уложила ее в чемодан. И сейчас, стоя на палубе, Константин Павлович пожалел, что поступил так небрежно и бессердечно.

Утром из Одессы он этим же теплоходом поехал обратно. Он нетерпеливо смотрел вперед, ожидая, когда покажутся знакомые каменистые берега и генуэзские башни. Теперь он называл ее самыми ласковыми именами и был счастлив и добр ко всем.

Черный как грач Слава Михалиди, в трусах и в шляпе, изумился, увидев его, стремительно распахнувшего калитку, закричал: «Боже мой, и где вы сохнете…» — но, взглянув в лицо художника, осекся. Оказывается, девушка уехала вчера же, и Слава все время, пока художник убито сидел на чемодане, сочувственно цокал языком, переступал босыми ногами и скреб под шляпой.

Потом Константин Павлович прошел на берег, где они прощались накануне, и просидел до темноты. Солнце и море померкли. На берегу стоял острый запах гниющих водорослей. К вечеру стало накрапывать, и, пока Константин Павлович поднялся на глинистый обрыв, поросший желтой высохшей колючкой, дождь спустился плотный и отвесный. В море было мутно и спокойно, редкие волны, успокаиваясь, не достигали берега. Намытая полоса ракушечника, обозначая линию прибоя, лежала далеко от воды, будто море под дождем убавилось в берегах.

Константин Павлович пошел в порт.

Остаток лета и осень он упорно работал над картиной. Он оброс, похудел, но глаза его горели одержимо, он словно подстегивал себя, боясь, что у него не хватит сил довести работу до конца.

Так появилось знаменитое «Расставанье».

Он вложил в эту картину всю свою грусть по прошедшему лету, всю запоздалую нежность к одинокой, оставленной девушке. Теперь он твердо знал, что прожитое не вернется, — и точно: никогда в жизни он больше не испытывал того, что дало ему то беспечное балаклавское лето. У него потом бывали серьезные увлечения, но что-то перегорело в душе, и всякий раз он думал, что, может быть, где-то бьется о нем еще и сейчас стареющее сердце. И на него все чаще находила непонятная тоска, грусть по тому, чего никогда не вернуть.

Константин Павлович вначале опасался, что грустное звучание картины вызовет критику, но все обошлось. Знатоки говорили, что художник прочувствовал и тонко передал чистые тона русского ненастья, глубокие оттенки, казалось бы, неприхотливого серого цвета.

Картина была проста. Вечер, скоро дождь, и девушка на берегу реки. Ушел пароход, девушка смотрит вслед его меркнущим огням. Скоро гроза, она уже висит над городком, над притихшей рекой. Девушка пока не замечает ее. Она постоит, потом тихо пойдет домой, все время думая о том, кто уехал на пароходе. Дома она будет долго сидеть одна перед тусклой лампой, слушать раскаты грозы, вздрагивать и кутаться в теплую материнскую шаль. Она будет думать о том, как неистовствует на угрюмой реке ветер и хлещет дождем в сырые борта дряхлого пароходика. А когда отгремит гром и гроза свалится за реку, за далекий, чуть заметный на картине лес, она подождет-подождет в тишине и заплачет, и будет плакать долго, пока не уснет. А утром выйдет в тихий с тяжелыми от воды ветвями сад, солнечный, туманный, послушает, как капает с деревьев, послушает свист иволги, и ей почудится тихий шепот деревьев, — то ласковые лучи солнца шарят по просыхающей листве. И девушка вздохнет полной грудью, взглянет на солнечную мирную реку — и больно уколет ее в сердце. Но она все же легко засмеется и побежит через сад к берегу, а потом вниз, к реке, оскальзываясь и взмахивая руками, чтобы не упасть…

7

Разговор состоялся нежданно-негаданно.

Выйдя утром из дому, учитель Борис Евсеевич увидел быстро идущего ему навстречу художника, приезд которого явился событием в деревне. Борис Евсеевич видел, что художник куда-то торопится, но тем не менее, поздоровавшись с ним, не утерпел и сделал попытку завязать пустяковый, лишь для закрепления знакомства, разговор.

— Так рано? — очень приветливо удивился он.

Константину Павловичу ничего не оставалось, как придержать шаг.

— В поле хочу проехать, — ответил он с таким же дружелюбием, с каким обратился к нему учитель. Возбужденный хорошим утром, быстрой ходьбой и предстоящей прогулкой, Константин Павлович и в самом деле торопился, но отказаться от разговора с учителем, о котором у него за время дороги со станции осталось не очень-то приятное впечатление, не мог. Константин Павлович рассчитывал пробыть в деревне месяц, от силы полтора, — значит, выбирать знакомых не приходилось: с любым он сегодня знаком, а завтра прощай, и — навсегда.

— В поле? — удивился Борис Евсеевич. — А, понимаю. На поиски типажа?

— Что вы! Просто так. Посмотреть. Плесневеем же в городе…

— Уж вы скажете! — И Борис Евсеевич посоветовал взять с собой какого ни на есть провожатого: одному и заблудиться недолго.

— У меня есть, — неохотно признался Константин Павлович, надеясь закончить разговор и идти дальше. Танька, видимо, уже собралась и ждет, поглядывает на дорогу.

— Ну, с таким провожатым вы ни за что не пропадете! — рассмеялся Борис Евсеевич.

— Что, бойка?

— Да как сказать… Самостоятельна уж очень.

— Так это хорошо!

— Хорошо-то хорошо… Вот вам бы на недельку раньше приехать, — на концерт бы наш самодеятельный попали, послушали. Эта чертовка вылезла с такими частушками — все ахнули. Так Корнея Иваныча отчесала, что он, бедняга, до сих пор на меня косится. Думает, что я ей помогал писать. А она сама, ей-богу!

— То-то он на нее накинулся! — вспомнил Константин Павлович сцену разговора председателя и Таньки.

— По правде-то, она зря его… Но это долгий разговор. Вы заходите как-нибудь, хоть со скуки.

— Спасибо. Зайду обязательно, — пообещал Константин Павлович и заторопился.

— Желаю удачи! — крикнул вдогонку учитель.

Солнце поднялось высоко, Константин Павлович снял куртку и, быстро шагая, помахивал ею. День предстоял жаркий — это он понял по тому, как солнце припекало его худые бледные руки, уже давным-давно не знавшие загара.

Танька увидела его издали и, пока он шел, не спускала с него темных, преувеличенно серьезных глаз. Константин Павлович старался казаться подтянутей, бодрее.

— А я уж думала, не придете, — протяжно сказала Танька.

Она стояла, прислонившись к чьему-то палисаднику. Косынка, завязанная под подбородком, делала ее старше, в движениях была какая-то леность, и Константин Павлович подумал, что прогулка их похожа на заранее назначенное свидание; ему стало совестно своей радости, с какой он собирался в поле.

— Почему же не приду? — спросил он, не в состоянии пока подобрать подходящий тон для разговора.

— Да мало ли что… Ну, пойдемте, что ли?

Трогаясь следом за девушкой, Константин Павлович подумал: интересно, знает ли она, что он хорошо помнит ее мать вот такой же девчонкой? Хотя откуда?

— Танюша, — позвал он, — что это за частушки вы сложили про Корнея Иваныча?

Она живо обернулась:

— А вы-то откуда узнали?

— Да уж узнал!

— Не надо, — сказала Танька. — Это я со зла, сдуру. Да еще при всем народе! Зря я на него.

Она шла с опущенной головой и теребила концы косынки. Константин Павлович, украдкой наблюдая за ней, ощутил в груди нежность и подумал, что очень уж чувствителен стал он в последнее время. Но все равно это было приятно, — приятно сладкое воспоминание, когда он смотрел на девушку. Как это он сразу не разглядел, что она очень похожа на мать!

Тяжелая трехтонка, скрипнув тормозами и пропуская вперед тучу пыли, остановилась совсем рядом, и задумавшийся художник испугался.

— Танечка, — высунулся из кабины чубатый веселый шофер в кепочке и тельняшке, — садись, если по дороге.

Танька неловко освободилась от руки Константина Павловича, — оказывается, он инстинктивно обнял ее, прикрыл собой.

— Поедемте? — тихо спросила она, поднимая смущенные глаза.

Бедовый шофер, скаля зубы, ждал.

— Как хотите, — сказал Константин Павлович.

Танька догадывалась, что он недоволен, но в то же время она видела и улыбающуюся рожу шофера.

— Поедемте! — решительно сказала она. — Садитесь в кабину, а я наверх.

— Нет, нет, — запротестовал Константин Павлович, понимая, что машина остановилась только ради нее. — В кабину вы.

И настоял.

В кузове, полном зерна, было неудобно, но потом он примостился, стал на колени и доехал отлично. Ему было мягко. Машина шла тяжело, ровно, упругий ветер приятно обдувал лицо и грудь. Константин Павлович щурил глаза, озирая желтеющие кругом поля, и пуще всего боялся не удержаться и заглянуть в кабину. «Этого еще не хватало!»

Машина остановилась, исчез ветер, и разом ощутима стала жара и великая сушь. Константин Павлович неловко спрыгнул на землю, — заломило ноги: надо было все-таки спуститься поаккуратней.

Танька, веселая, со спущенной на плечи косынкой, сильно хлопнула дверцей кабины.

— Танечка! — крикнул шофер. — Я могу подождать на обратном!

— Ладно, посмотрим! — отозвалась она, не оборачиваясь и убегая вперед.

Константин Павлович, чтобы не отстать, зашагал быстрее.

То, что ночью казалось ему загадочно-красивым, днем выглядело совершенно иначе. Ночью, издалека, огни комбайнов напоминали о блуждающих в море кораблях, днем же уборочные агрегаты были отчетливо видны, их оказалось не так уж много, и не понять было, откуда создавалось такое обилие огней в ночном поле. Хотя своя красота имелась и в дневной работе комбайнов. Она была скромнее, будничней, но — была, и Константин Павлович, едва поспевая за Танькой, мало-помалу пригляделся и в какой-то момент забыл обо всем, что существовало на свете, кроме этого огромного созревшего хлебного поля. Оглядываясь, старый художник про себя подивился величине страны, и маленькой, немыслимо далекой показалась ему отсюда привычная Москва. Нет, не о Москве здесь думалось, совсем не о ней.

Танька в простеньком будничном платье и стоптанных туфлишках резво бежала по свежей, казалось, еще сохранившей гуденье спелых колосьев стерне, подхватывала сползавшую с плеч косынку и, оглядываясь, радостными, смеющимися глазами звала попутчика поторопиться, удивлялась его медлительности, укоряла, что приходится ждать. Здесь, в поле, она тоже становилась другой. Константин Павлович, неся под мышкой надоевшую куртку, утирал зажатым в кулаке беретом воспаленные виски и смотрел, запоминал, дышал. Сухой пшеничный ветер оседал на губах чуть заметной полынной горечью и стягивал потную кожу. Комбайны, захлебываясь от обилия, резали и резали такую плотную стенку хлебов, что на сильные, туго кланявшиеся под ветром колосья можно было лечь и качаться, как на морской волне. И не было конца сухо шелестящим янтарным волнам, они возникали издалека, накатывались оттуда, где голубизна знойного неба постепенно переходила в тусклый цвет старого золота.

Танька вела своего попутчика в дальний загон, где стоял усталый комбайн и на толстых валках сидели люди и обедали. Она намного опередила Константина Павловича, и когда он, уставший, задыхающийся от жары и пыльного запаха тяжелого спелого зерна, подошел, то люди из уважения перестали есть и сдержанно, ожидая чего-то, поздоровались. Неловко было всем — и обедавшим, и Константину Павловичу, только одна Танька темными счастливыми глазами оглядывала всех, словно еле дотянувший до места привала старый художник был ее собственным изобретением.

Среди обедавших Константин Павлович узнал крепенького Митюшку и однорукого Серьгу, который привез комбайнерам обед и по случаю закусывал с ними. Сидели еще какие-то незнакомые, все как один черные от полевого загара люди, и от их выжидающего молчания художнику было не по себе. Впрочем, продолжалось это недолго. Танька, нагнувшись к дружелюбно смотревшему на художника Митюшке, что-то проговорила, указывая на себя и Константина Павловича, потом сделала страшные глаза, вырвала у него ложку, бросила и потащила самого к стоявшему рядом громоздкому агрегату. Митюшка, снисходительно улыбаясь, покорился.

Танька на ходу заговорщически подмигнула ничего не понимавшему Константину Павловичу, потащила с собой и его.

— Пойдемте, пойдемте, ну их! — Она взяла его за руку столь решительно, что он едва успел кивнуть обедавшим на прощанье. — Я сейчас вас прокачу. Не верите? На тракторе. Честное слово.

Она погнала Митюшку на комбайн, к штурвалу, а сама взобралась и уселась на широкое, похожее на громадный лепесток металлическое сиденье трактора.

— Лезьте сюда, — подгоняла она задерганного художника. — Ну, чего же вы? О господи! Да хватайтесь вот за это, так… Ногой теперь сюда. Ну и все! Эх, вы…

На этой чумазой, горячей под солнцем машине Константин Павлович почувствовал себя неуверенно. «Колеса эти, — думал он, озираясь. — Да и держаться, признаться…»

Танька оглянулась, Митюшка с комбайна помахал ей рукой. Не успел Константин Павлович устроиться, как трактор застрелял, загрохотал и вдруг, к ужасу его, дернулся, и страшные колеса по сторонам, чуть не задевая брюки, начали поворачиваться, пронося мимо вырванные комья и стебли стерни.

Испуганный художник взглянул на Таньку, — лицо ее сверкало восторгом. Она что-то кричала ему, показывая в ослепительной улыбке зубы, — он ничего не мог разобрать.

Так они сделали большой круг и остановились недалеко от того места, где обедали комбайнеры. Обед уже кончился, и Серьга успел запрячь лошадь. Оглохший, совсем потерявший голову Константин Павлович недоуменно оглядывался во внезапно наступившей тишине.

— Ну что, правда здорово? — тормошила его восхищенная Танька. — И вы заметили, я все сама: и завела, и завернула, и выключила? А? Ну, слезайте, слезайте, чего стоять!

Пока Константин Павлович растерянно топтался и приходил в себя, Танька подбежала к спускавшемуся с комбайна Митюшке и, радостно подпрыгивая на одном месте, ждала, пока он сойдет, и что-то говорила, говорила. Константин Павлович, чувствуя непривычное головокружение, бесцельно отряхивал рукав.

Соскочив на землю, Митюшка незаметно оглянулся и, притянув счастливую Таньку, поцеловал.

— Ты, дурной! — звонко удивилась она, высвобождаясь, и быстро оглянулась на художника.

— Растрясло твоего старикашку, — беззлобно усмехнулся Митюшка, глядя, как потерянно топчется у трактора художник.

— Ты думаешь? — испуганно спросила Танька.

— Так видно же!

— Ой, тогда я побегу! — спохватилась она. — Вот дурная я, вот дурная!

— Постой! — Митюшка хотел удержать ее и не успел. — Слушай, когда приедешь?

— Не знаю! — беспечно крикнула она, убегая. — Некогда все, некогда!

Константин Павлович не видел, как Митюшка поцеловал девушку, но на душе у него было скверно. Он сердился на себя, на свою слабость и никчемность, на свои морщины, в них свербело от пыли и пота, и поэтому на все участливые расспросы Таньки отвечал односложно, сердито. Их взял в свою телегу Серьга и, прислушиваясь краем уха к разговору, лихо накручивал над головой вожжами.

— Поговорили бы вы с Корней Иванычем, — просила Танька, трясясь в пустой телеге. — Он, может, послушает вас, как приезжего. Забрал трактор, и горюшка ему мало. А мы что теперь? Только в город уезжать, на завод. Не понимает он, видно, этого, вот и остаются у него в колхозе одни инвалиды. Хромые, да кривые, да… безрукие.

Серьга внушительно и солидно крякнул, но промолчал. Танька, не обращая на него внимания, продолжала:

— А мне, вот вы не верите, мне отсюда уезжать смерть как не хочется. Честное слово! Устроилась бы я трактористом и работала бы себе. А что? Вон Паша Ангелина… Я, Константин Павлович, про нее все книжки прочитала и думаю, что теперь время такое — любая работа может быть женской. Честное слово! А уж о тракторе и говорить нечего.

— На Луну ты еще не собиралась? — подал голос Серьга.

Не замечая издевки, Танька ответила серьезно:

— А что? На Луну бы я слетала. Мне, главное, на одном месте сидеть хуже горькой редьки.

— Тогда тебе в заготовители надо подаваться, — съязвил, как черту подвел, Серьга.

— Понес! — отмахнулась от него Танька.

Константин Павлович, держась обеими руками за грядушку, посмотрел на сердитое красивое лицо Таньки и подумал, что ничего-то не осталось у нее от матери, даже характер какой-то цыганский.

Впереди на дороге стояла знакомая трехтонка, и шофер в кепчонке и тельняшке нетерпеливо поглядывал на подъезжавшую подводу.

— Ты бы вот, красавица, — удовлетворенно заговорил Серьга, — рассказала лучше, зачем на Корней Иваныча частушку возвела?

— И еще сочиню! — огрызнулась Танька. — Мало, видно, ему.

— Эх, и стеганул бы я тебя кнутовищем!

— Ладно, ладно! Все бы ты стегал! Стой-ка, дай сойти, — и, не дожидаясь, пока Серьга натянет вожжи, она спрыгнула с подводы и подошла к стоявшей трехтонке.

— Где тебя носит? — накинулась она на предупредительно распахнувшего дверцу шофера.

— Танечка, золотце, — изумился он, — да я тебя уж сколько жду! На всю железку жал, думал…

— Ну ладно, жал он! — И Танька, захлопнув за собой дверцу, независимо вздернула голову и даже не посмотрела на удивленных Серьгу и художника.

Трехтонка ушла, тронул лошадь и Серьга.

— Ну, язва, — сказал он. — И в кого Только такая? Видали, как она?

— Да видал, — вздохнул Константин Павлович.

— А председателя не слыхали, как она осрамила?

— Рассказывал Борис Евсеевич.

— Рассказывал! Тут видеть надо было, слышать! Народу полон зал, а она его, а она его!.. Ну, девка!

— А может, было за что? — заметил до смерти уставший художник.

— Было… Может быть, и было. Да разве кого из нас не за что драть? Все не святые. А только не надо бы забывать, мил человек, что до Корнея-то Иваныча было! Бывало, выйдешь на базар, а там семечки да милиционеры. А сейчас — не сравнить. Сейчас жизнь стала хоть куда. Мыслимое ли дело — о нас в газетах стали писать! О нас! Когда это было?.. Оно конечно, — помолчав, продолжал Серьга, — Корней Иваныч скуповатый мужик, это у него есть. Но ведь и транжирить-то ему никто не давал права. Ведь общество-то, оно его избрало, оно с него и ответ спросит. А дай он трактор такой вот, как Танька, ну поработает она день, поработает другой, а потом надоест ей все, возьмет она да и сломает трактор. С кого за это голову будут снимать? С нее? Как бы не так. С нее взятки гладки.

— Но ведь она же водит трактор, — возразил Константин Павлович. — Сама научилась. Значит, стремится…

— Стремиться-то она стремится, — согласился Серьга. — Этого у нее не отнимешь. И вообще головастая девчонка, — чего зря говорить. Только вот… мужиком бы ей лучше родиться! Что такое девка? Баба, она баба и есть. Жалко мне ее, пропадет она в своем женском звании!

8

Борис Евсеевич вежливо пропустил художника в комнатку и вошел сам.

— Тут вы совершенно правы, — говорил он, — Мало, обидно мало работали у нас с молодежью. Судите сами. Почему молодняк бежал из родных деревень и сел? Да потому, что он не только не любил этой проклятой отцовской работы хлебороба, но и боялся ее. А раз так, он и земли-то знать не хотел и никогда не любил ее. Впрочем, сейчас вроде молодежь стала оседать на отцовской земле. Демобилизованных стало много приезжать, школьники остаются. Но работы, настоящей работы, чтоб привить вот эдаким еще пацанам и девчонкам любовь к земле, — такой работы ведется недостаточно.

Борис Евсеевич занимал половину небольшого домика, крытого почерневшими трухлявыми горбылями. В небольшой оградке, в углу, Константин Павлович разглядел поставленную на столбы бочку с отгороженной кабинкой для купанья. Этой своеобразной душевой установкой Борис Евсеевич и прельстил уставшего после поездки в поле художника. Константин Павлович даже размяк, представив себе, как прохладные упругие струи воды бьют в горящие плечи.

Пока он купался, Борис Евсеевич сидел поодаль на бревнышке и громко рассказывал:

— Представьте себе, что всю эту механику мне ребята сами устроили. И бочку взгромоздили. Мое дело только воду таскать.

— Отличная механика, — хвалил блаженствующий в кабине Константин Павлович. Он стоял под щедрым освежающим дождем, закрыв глаза и подняв обожженное солнцем лицо.

Борис Евсеевич с улыбкой прислушивался к плеску воды.

— Ребята у меня молодцы, — говорил он. — Все сами. Был у нас тут один въедливый старикашка, даже членом родительского комитета состоял. Так он прямо из себя выходил: «Все-то вы, говорит, превзошли в своей школе, а вот заставь вас пилу развести — и не сможете». Что же, крыть нам нечем. Стали мы тогда ребят понемногу приучать. Это потом уж постановление вышло об уроках труда. Ну, а сейчас у нас почти каждый ученик умеет не только трактор или машину водить, но даже маломальский ремонтишко произвести.

— Значит, вам и нужно воевать с вашим Корней Иванычем, — снова ввернул Константин Павлович. — Вы же сами понимаете, что он ребят по рукам бьет.

— Не-ет, — мягко возразил учитель. — Он все это прекрасно сам понимает… А вы что так скоро? — вдруг спросил он, не слыша плеска воды.

— Достаточно, — благодушно пробасил из кабинки Константин Павлович. — Большое спасибо.

— Может быть, воды не хватило?

— Что вы, что вы!

Снимая заботливо перекинутое через стенку чистое полотенце, Константин Павлович обратил внимание, как покраснели и болят от малейшего прикосновения руки. «Не заметил-таки, сжег».

— Видите ли, — снова заговорил Борис Евсеевич, дождавшись, когда гость оденется, — Корней Иванович очень своеобразный человек. Я скажу даже больше — он талантливый человек. Это мое искреннее убеждение. Но талантлив по-своему, как вообще талантлив почти каждый из наших людей. Я вот никак не перестаю удивляться, сколько все-таки зарыто хорошего в людях! А особенно в ребятне. Поистине счастлив народ, который имеет таких ребятишек!

Константин Павлович испытующе взглянул в худое умное лицо учителя, подумал и спросил:

— Скажите, я слыхал, что вы пишете. Вы об этом, видимо, и пишете?

— Да, — несколько помедлив, ответил смутившийся учитель, — Но это только желание написать. А вы сами понимаете, что между желанием и сущим… Однако я работаю. Сижу как проклятый. И я бы хотел, если только вас не затруднит, показать вам несколько страничек.

— Пожалуйста, пожалуйста! — горячо откликнулся Константин Павлович. — Я с удовольствием…

— Ну, положим, удовольствие не бог весть какое читать чужие опусы.

— Да перестаньте! Честное слово, мне очень интересно.

Вытирая полотенцем волосы, Константин Павлович следом за хозяином вошел в дом, в низенькую, прохладную от закрытых ставен комнату. Борис Евсеевич распахнул окно, придвинул ближе к свету стул.

— Вот, — сказал он, выбирая из толстой кипы на столе несколько страниц, — хотя бы вот эти. Они мне что-то очень туго давались.

Константин Павлович взял листки, отбросил с глаз мокрые спутанные волосы.

— Угу, — пробормотал он, принимаясь читать. Почерк у учителя был крупный, ученический, очень четкий и разборчивый. Пытаясь сосредоточиться, Константин Павлович несколько раз перечитал первую фразу, потом почему-то скользнул взглядом в конец страницы, ничего не понял и, принимаясь перечитывать внимательно, с настроением, неожиданно увлекся. Не глядя куда, он откладывал прочитанные страницы и незаметно для себя что-то бормотал, вскидывал брови, одобрительно фыркал. Его, как художника, увлекла плотная, упругая ткань произведения, скупая и ясная манера письма. Он поймал себя на первом же пришедшем на ум сравнении: то, что он читал, казалось струной, неожиданно зазвучавшей на очень чистой протяжной ноте.

Он дочитал коротенькую главку, но откладывать не торопился. Думая о прочитанном, машинально повторил заключительную фразу, на которой замерла звучавшая нота, помолчал и сказал:

— А что? Очень хорошо.

Потом он отложил последние странички, встал и взволнованно прошелся.

— Послушайте, — заговорил он, останавливаясь у стола, за которым, опустив узкое некрасивое лицо, сидел Борис Евсеевич, — почему бы вам не послать это куда-нибудь? В журнал, скажем, в редакцию…

Польщенный учитель бережно складывал разбросанные страницы.

— Как вам сказать? Рано, мне кажется, еще. Вот годика два еще посижу, тогда может быть… Не люблю, знаете ли, поспешность. А литература, по-моему, это такое святое дело…

— Да разве только литература! — воскликнул увлеченный Константин Павлович.

— И другое, конечно. Но я говорю о том, что всего ближе мне.

Константин Павлович, чувствуя на сердце непонятно возникшую легкую радость, с любовью посмотрел, как худые нервные пальцы учителя бесцельно перекладывают вещи на столе, и неожиданно сказал:

— А хорошо. Честное слово, хорошо! Мне, например, очень понравилось. Просто я рад, черт возьми, за вас!

И он разговорился, и, совсем не ожидая того, рассказал этому почти совершенно незнакомому человеку все, что мучило его последнее время, что заставило его уехать из Москвы. Он говорил и смотрел в спокойные, утомленные глаза под сильным некрасивым лбом, говорил и радовался той свободе, с какой лилось из его души признание, — давно уж он не говорил так хорошо и полезно.

— И вот приехал я, а вот тут у меня, — постучал он по груди, — вот тут что-то все еще неспокойно. Боюсь, что опоздал я уже, отстал. Отстал, как от поезда. Ушел он, и не догонишь.

— Во всяком случае, — осторожно сказал Борис Евсеевич, — хорошо уже то, что вы задумались.

— Но молодость-то, молодость! Разве ее вернешь?

— Зато у вас есть опыт. Ведь эти годы, я думаю, не прошли для вас зря?

— На это только и надежда, — вздохнул, успокаиваясь, Константин Павлович. И, успокоившись окончательно, спросил: — А у вас, если не секрет, вся вещь будет о чем? Как я догадался, вы пишете о своих же людях?

— Конечно. Если говорить сугубо профессионально, то сюжет у меня совершенно простой. Но моя забота не об этом. Видите ли, меня всегда возмущало, что раскается какой-либо преступник — и об этом начинают трубить все газеты. А простой, незаметный человек, каких у нас миллионы, работает всю жизнь, работает честно, хорошо, но работает так, что в герои не вылезает. И вот о таком за всю жизнь никто доброго слова не напишет. А ведь он всю жизнь отдал труду! Работал как лошадь…

Борис Евсеевич встал и, как в классе, принялся ходить.

— Вот возьмите вы того же Корнея Ивановича. Простой мужик. Устанавливал Советскую власть. Из-под расстрела бежал, учтите. Потом колхозы, потом война. На войну уходил, дома оставил всего полмешка свеклы. А детишек — полон угол. И вот я так спрашиваю, вернее, спросил бы, будь я какой-нибудь иностранный корреспондент: «А что вы защищали-то, мистер Корней Иваныч, на фронте? Эти полмешка?» А ведь человек двух сыновей там оставил, самого покалечили, — видали, на деревяшке ходит. И вот еще что: спросите-ка его самого, что он защищал, — не скажет толком. А ведь защищал! И если надо было бы, он и на смерть пошел бы! Пошел! Без всяких!.. Так вот я и хочу написать о таких вот людях, как Корней Иванович. Ведь на их плечах Россия держалась и держится. Не на героях, а на них, простых, незаметных. Я не знаю, как одним словом назвать это чувство, — может быть, это и есть то, что мы называем патриотизмом, но оно сидит в наших людях в самой крови и помогает нам во всех суровых испытаниях. Во всех!.. Простите, вам не скучно?

— Что вы, что вы! — запротестовал Константин Павлович. — Продолжайте, пожалуйста.

— А может быть, это какое-то в глубине сердца сидящее чувство Родины? Может быть… Мне, например, не нравится, когда слово «Родина» орут во все горло. О ней не кричат, нет. У наших людей Родина в душе. Вот стог, например, — это Родина. Полянка в лесу — тоже Родина. Или осинка над отцовской могилой… Понимаете? И вот где-то в подоплеке, что ли, моей книги мне хочется ясно показать, что, не будь этого подчас необъяснимого чувства в душах миллионов наших Корнеев Иванычей, на всей земле сейчас слышался бы тупой стук фашистских солдатских сапог. Земля стала бы мертвой, и пыльный ветер листал бы вырванные страницы из любимых нами книг. Я это так ясно иногда себе представляю, что мне становится страшно… И вот ради этого, — после долгого молчания произнес Борис Евсеевич, — мне кажется, стоит жить и работать.

— Да, только ради этого, — тихо откликнулся Константин Павлович, заглядевшись в открытое окно на жаркие краски заката.

— Огромный труд, и только бы хватило сил…

— Проводите меня, — попросил Константин Павлович.

Дома, в ограде, он долго стоял и смотрел на распускающуюся яблоню. Рясный цвет уже пышно осыпал все дерево, и оно стояло вызывающе нарядное среди поблекшей зелени огорода. «Вот расцвело же, — думал Константин Павлович, — хоть и с опозданием. Видимо, природа все же берет свое».

Ему стало легче — так тепло и мягко на душе, что он с близко подступившими слезами вспомнил чудесные строки любимого поэта: «И может быть, на мой закат печальный блеснет любовь улыбкою прощальной», — и ему захотелось работать, захотелось сильно, с диким нетерпением. Он боялся, что у него с годами атрофировался вкус к цвету, и хотел начать писать широко и вольно, чтобы было много света, воздуха, воды; он ощущал в груди подмывающий зуд вдохновения, и ему не терпелось почувствовать знакомое упругое прикосновение кисти к холсту.

9

И он засел за работу, ушел с головой, и знал, что теперь такое состояние у него надолго.

Принимаясь работать, он решил писать так, как лежит на душе, — свободно, без каких-либо условностей, ничего не придумывая, не притягивая за уши. Этим, ему казалось, он избавится от той тяжести, которая сковывала его все годы и не давала ощущения полноты и счастья.

Загрунтованный холст у него был припасен заранее, Константин Павлович вынес его во двор и устроился работать на давно облюбованном месте — в тени, под цветущей яблоней. Он решил писать на воздухе. Он знал, что на воздухе краски ощущаются совсем иначе, и уже прошел через жестокое разочарование, когда все, что в мастерской казалось красочным и тонким, на воздухе жухло и исчезало самым непонятным образом. У него это было уже за плечами. В свое время он отдал этому немало времени и сил и добился, что именно восприятие красок на воздухе стало одной из самых сильных сторон его всеми признанного мастерства. И сейчас, настраиваясь на будущую картину, Константин Павлович решил блеснуть самым трудным, самым непостижимым.

Писать он, конечно, будет маслом — старым добрым маслом. Это все от бесталанности, думалось ему, когда хулят веками испытанное масло, говорят, что оно устарело, и кидаются в сомнительные новшества. Он теперь не жалел и самого себя, признавая, что от незнания жизни кидался в поиски, что все его метания, за которые порой даже хвалили, были не чем иным, как самым настоящим отчаянием от сознания своего бессилия. Жизнь проходила, запаса наблюдений не было, а работать было нужно, хотелось успехов, славы, и вот тогда-то и оставалось одно: перебиться на технике, сыграть на новизне и необычности, прикрыть внутреннюю пустоту изощренностью формы; если даже порой это удавалось, то все равно со временем кануло в вечность, умерло, как однодневка, — словом, на поверку не оставалось ничего, один пшик.

Обо всем этом думалось теперь удивительно легко, потому что Константин Павлович чувствовал невиданный прилив сил, голова горела и на сердце было неспокойно. Это было давно забытое, но очень знакомое состояние, и он даже подумал, что уж не молодость ли, случаем, возвращается, и с некоторым самолюбием решил: пусть говорят, что молодость вернуть нельзя, а она все-таки может вернуться, если только очень сильно захотеть! Вот он захотел и, можно сказать, добился. Он плюнул на все, на все свои привязанности и, несмотря на возраст, потащился в самое золотое для отдыха и лечения время куда-то в немыслимую даль, на землю отцов, которая давно уже стала для него чужой и забытой. А он все же поехал, и, как оказалось, сделал правильно. Да, сильному желанию подчинится все, даже старость!

В пышной кроне распустившейся яблони дружно, совсем по-весеннему, гудели пчелы. Несколько крохотных белых лепестков слетело сверху и опустилось на холст.

Константин Павлович работал упоенно, подмываемый предчувствием несомненной удачи: так послушно оживал под его кистью холст, так теплы и выразительны были краски, так точно и к месту ложились мазки. Так смело, широко и легко он уже не писал давным-давно и даже стал опасаться, как бы не увлечься. В его возрасте нужно мудрое спокойствие, строгий отбор и кристальная ясность разума, чтобы в слепом азарте не поскакать по проторенной дорожке. Ему уже нельзя ни повторяться, ни топтаться на достигнутом, — не для этого он уезжал из Москвы.

Константин Павлович работал целый день и остался доволен. Только так, думал он, имеет право жить художник. Природа, непосредственное восприятие жизни и — работа. Черт возьми, как жалко, что так много в жизни потеряно! Сколько времени растратил он по пустякам! Сейчас стыдно вспомнить, но тех сил и времени, что он убил, скажем, на постройку дачи или на обстановку квартиры, хватило бы, пожалуй, не на одну картину. А все эти бесконечные заседания и совещания, все то, чему он радовался и что ценил как проявление почета и уважения? Жалко, очень жалко, что всего уж не вернуть!

После целого дня работы Константин Павлович устал, но усталость была приятна ему, и, откладывая краски, он полюбовался тем, что сделано. Инвалид, очень похожий на Серьгу, когда тот купался в речке возле станции, стоял на берегу (каком берегу, Константин Павлович еще не решил, но в мыслях рисовалось что-то просторное, чтоб больше было воздуха и солнца, больше неба) — инвалид стоял и удивительно легким движением прикрывал от солнечного блеска глаза ладонью единственной руки. Константин Павлович был очень доволен, что ему удался этот простой и неискусственный жест — рукой от солнца. Человек стоял как живой. Безмятежный такой и очень человеческий получился жест! Конечно, нужно будет еще продумать композицию, понадобятся детали и фигуры, понадобятся дни огромного напряжения, чтобы наполнить картину задуманной тонкой игрой света и воздуха, но Константину Павловичу было приятно сознание предстоящих трудностей, потому что он чувствовал в себе силы сделать все так, как ему представлялось.

Да, правильно он поступил, что уехал в родные места. И ведь что интересно — как-то неожиданно возникло у него это решение, словно в самой его крови вдруг заговорила скрытая и неодолимая власть отцовской земли. Нет, эти недели и месяцы в деревне не пройдут для него зря. Он напишет картину — и хорошую, сильную картину! — приедет в Москву с радостным чувством победителя. Приедет он в самое сезонное время — зима, ранние огни в огромных витринах, морозный снег. И — выставки, концерты. Хорошо!

Усталый и довольный, Константин Павлович постоял у начатого холста, смахнул несколько крохотных лепестков и, вытирая руки, медленно пошел к калитке, где, как ему показалось, остановилась машина. Он подумал, что хорошо, если бы сейчас вдруг пришел Борис Евсеевич. Можно было бы душевно поговорить об искусстве, о том, что искусство — это не только талант, но и труд, каторжный труд, самоотречение и сосредоточенность. Именно после сегодняшнего дня Константин Павлович готов был говорить об этом с охотой и усталым азартом.

На дороге против дома, точно, стоял грузовик — знакомая трехтонка. Но Бориса Евсеевича не было. Когда Константин Павлович подошел к калитке, то увидел Таньку, растрепанную, стремительно выскочившую из кабины. Шофер в тельняшке и в лихой кепочке сунулся было следом за ней: «Танечка, да ты чего?» — но она не дала ему и на землю ступить, а задержав на подножке, вдруг со всего размаху влепила пощечину, потом еще и еще, и била бы все злее и злее, если бы шофер не попятился и не закрылся в кабинке. Танька рванула дверцу, но машина тронулась и, поднимая пыль, бесшабашно понеслась по улице, скрылась…

Танька все еще стояла у дороги и, сжав кулачки, никак не могла унять возбуждение. Константин Павлович с удивлением смотрел на ее пепельно-смуглое злое лицо.

— Танюша, — решился он наконец окликнуть, — боже мой, что с вами?

Она вздрогнула, бросила на него мрачнейший взгляд сощуренных глаз.

— Сволочь! — проговорила она, оглядываясь туда, где скрылась машина. — Ишь… Думает, если я… так… Теперь будет знать!

После так хорошо проведенного дня Константину Павловичу весь случай с Танькой казался очень занятным.

— Да перестаньте, Танюша, — ласково уговаривал он девушку. — Зайдемте лучше ко мне, я хочу показать вам одну вещицу. Идемте, идемте, не бойтесь. Что за глупости!

Он был добр сегодня, и мысль поразить и осчастливить Таньку возникла у него только что. Она потупилась, неуловимо быстро и привычно начертила пальцем ноги какой-то вензель на пыли и согласилась. Проходя через дворик, она увидела под яблоней начатый холст и задержалась, но он потащил ее, не давая остановиться.

— Идемте, идемте. Это после.

В доме было не прибрано, — сестра рано утром ушла на работу. Константин Павлович, уверенно хозяйничая, усадил девушку, извинился за беспорядок. Танька сидела тихо, настороженно. Он достал из ящика акварельный рисунок Вишенки, посмотрел еще раз сам и с загадочной и торжествующей улыбкой протянул Таньке.

— Возьмите, возьмите.

Она взяла недоверчиво. Сначала нахмурилась, как бы приглядываясь и пытаясь разобрать, что нарисовано, но это было очень недолго. Внезапно лицо ее смягчилось, дрогнули и опустились ресницы.

— Ой… мама! — прошептала она и, зажмурив глаза, прижала портретик к груди.

— Это вам, Танюша, — сказал Константин Павлович. — Вам…

— Спасибо. — Влажными сияющими глазами она посмотрела на портретик, опять прижала его и поднялась. — Извините, я пойду. — И ушла, бережно унося подарок.

На художника она так и не взглянула. Константин Павлович кашлянул, потер горло, — он был растроган.

Выйдя из дома, он долго бесцельно стоял на пороге. Стоял, посматривал в вечереющее небо, покачивался. Потом нехотя подошел к картине и со стороны, как на чужую, смотрел, не вынимая из карманов рук. «М-да, над композицией надо думать. Думать». Взял карандаш и попробовал обозначить, где что расположится. Тут вот берег, тут речной плес. За рекой поле, огромное пространство, где плавится, перекипает знойный день. «Может, облако? Да нет, все не то. Тесно, очень суженно. И вообще…» Но он вовремя удержал себя, подумав, что недовольство его, видимо, от усталости. Не нужно горячиться, решение, такое, какое нужно, придет со временем.

Он подошел к калитке и загляделся на улицу. Солнце уже село, гасла заря. В деревне было пусто. Константин Павлович так и простоял бы один до звезд, до темноты, но, к счастью, увидел проходившего неподалеку Бориса Евсеевича и окликнул; обрадовался, затянул в гости.

10

В тот вечер Борис Евсеевич засиделся допоздна, — за разговорами не заметили, как и время ушло. Прощаясь, учитель сказал, что на днях они старой, уже сколотившейся компанией собираются на рыбалку на всю ночь. Не хочет ли Константин Павлович?

— Да конечно же, товарищи! — обрадовался Константин Павлович. — С удовольствием!

— Тогда готовьтесь. Одежонку подберите, подстелить что-нибудь… Да вам тетка Дарья все сама устроит. Дело ей знакомое.

Сестра и в самом деле проявила в сборах на рыбалку удивительную осведомленность. К тому времени, когда за ним заехали Борис Евсеевич, Серьга и Корней Иванович, в сенцах были припасены сбитые кирзовые сапоги, старые, заскорузлые, из какой-то с трудом гнущейся материи штаны и пиджак, тоже, видимо, не раз побывавший под проливным дождем. Константин Павлович тут же, в сенцах, при лампе, быстро переоделся. Необычный костюм сидел на нем коробом, но он прибил, осадил его, где надо, руками, и ему было приятно убедиться, что теперь он ничем не отличается от остальных.

Непривычно шагая и все оглядывая себя, он вышел к ожидавшей подводе. Было темно, только на западе в разрывах облаков чуть рдела заря. Разглядеть, кто сидит в телеге, было невозможно, но два огонька самокруток светились явственно, — это ждали Серьга и Корней Иванович. Лошаденка в ожидании осела на заднюю ногу и задремала.

Рассаживались шумно и бестолково, — Константин Павлович переменил места четыре. Наконец уселись. У Корнея Ивановича сквозь прутья грядушки торчала деревяшка.

— Смотри, за столб бы нам не зацепиться, — произнес Серьга, видимо, каждый раз повторявшуюся шутку, разбирая вожжи.

— Трогай, балабон, — густым голосом сказал Корней Иванович.

Серьга погонял не шибко, и ехать было покойно. Медленно догорала заря, но еще долго светлело в закатной стороне, и когда, подвода выехала к реке, то Константин Павлович, покачиваясь в телеге, смотрел и не мог насмотреться, как блестели вдали перекаты и повороты реки. Низко над головой пролетали какие-то запоздалые птахи, лошадь шла шагом, трава была высока и хлестала по ногам. Положив руки на грядушку, Константин Павлович смотрел на реку, слушал, как глухо и тупо постукивают ступицы колес, и с удовольствием вдыхал мужичий запах упряжи, дегтя и ночной сырости. «Вот, — думал он, — поселиться здесь хотя бы на год, на два. Ей-богу, можно написать такую вещь, что ахнут! Ведь как многого мы там не замечаем, не знаем, а если и знали что когда-то, то как быстро все забылось. Нет, не надо, не надо забывать, не надо отставать!»

Телега остановилась, и Константин Павлович, задумавшись, размечтавшись, с удивлением оглянулся, — оказывается, приехали. Корней Иванович с палочкой в руке бодро поковылял выбирать место, учитель в обе руки забирал из телеги какие-то сумки и припасы, Серьга распряг и увел в луга лошадь. Обратно он пришел не скоро, но принес целую охапку сухих сучьев — для костра.

Когда померкли перекаты и на берегу темной уснувшей реки заплясал огонек костра, Корней Иванович, грузный, тяжелый, с трудом вытянул на земле ногу и тягуче, взахлеб зевнул:

— Ох-хо-хо… Вот уж поистине охота пуще неволи. В Москве, поди-ка, сейчас у телевизоров люди, а мы тут на комара приперлися. Как думаешь, Константин Палыч?

— Конечно, еще не поздно, — откликнулся Константин Павлович. — Передача идет…

— Ну, да вот дождемся и мы, — закряхтел Корней Иванович, подбрасывая в костер прутик, другой. — Как только в области построят телевизор, — а строят там с зимы, это я точно знаю, сам ездил смотреть, — как только там построят, тут мы и к себе его наладим. Тогда все, Борис Евсеич, прощайся с рыбалкой! У телевизора плесневеть будешь.

— Почему? — сказал Борис Евсеевич. — Раз в неделю всегда выбраться можно.

— Сказал! Эдакие деньги угробим, а ты на рыбалку бегать будешь? Нет уж, смотреть придется.

— Не жалко денег-то? — спросил Константин Павлович.

— А чего их жалеть? Для наших людей, дорогой Константин Палыч, будь у меня золото, мне бы и золота не жалко. Ведь как вспомнишь-то сейчас, чего только им вынести пришлось! Боже ж ты мой!

— А трактор-то все-таки забрали у ребят, — усмехнулся Константин Павлович, пощупав под собой холодную землю и подворачивая полу пиджака.

— Дался вам этот трактор! — недовольно произнес Корней Иванович и потянулся к огню, чтобы выбрать уголек для прикурки. Толстое лицо его сморщилось от жара, глаза совсем утонули в щелках. Он прикурил, бросил уголек обратно в костер. — Отдам я им этот трактор, отдам. Дайте только уборку закончить. Урожай-то видели нынче какой? То-то. Его до зернышка надо убрать. А ну завтра дождь, тогда что? Соображать все-таки надо.

— А дождь будет, — поспешил вмешаться Борис Евсеевич. — Я радио слушал. Обещали по нашему району.

— Ну вот, видите, — уже более мирно сказал Корней Иванович. — Радио… Тут и без радио ясно, что будет, — и он пощупал больную ногу. — Так что-то ноет сегодня!

— Вот это радио тоже! — вдруг ни с того ни с сего рассмеялся Серьга и поднялся, сел, растрепанный как со сна. — Помнишь, Корней Иваныч, как это радио нам налаживали? Ну да как же! Еще ведерко-то нам у правления повесили, а сумасшедший возьми да и сшиби его… Да неужель забыл?

— А-а… — протянул Корней Иванович каким-то крайне недовольным тоном и быстро, украдкой взглянул на художника.

Беспокойный взгляд этот насторожил Константина Павловича. Он и без того почувствовал, что неосторожно помянутый Серьгой сумасшедший в какой-то мере касается его, а точнее, сестры Дарьи. Понял он это еще и потому, что Корней Иванович сразу умолк, а учитель, как мог, постарался замять неприятный разговор. Но оставить разговор Константин Павлович не дал, — он хотел наконец узнать о семейной жизни сестры все, как было.

— Вы понимаете, — неловко начал Корней Иванович, — тетка Дарья уж так просила ничего вам не говорить. Вроде стесняется она этого, что ли. А по-моему, чего тут стесняться? Мужик он был хороший. Золото, можно сказать, мужик. И зарабатывал, и все… Но вот находило на него. Ну уж тут, как найдет, так хоть из дому беги.

— А чего это с ним? — заинтересовался Константин Павлович.

— Да как вам сказать? Война опять все та же, пропасти ей нет! Танкист он был, из трактористов уходил, — не наш брат, не пехота. Ну, а танкистам-то известное житье! Ведь как лупить по ним начнут, так свету белого невзвидишь! Сердце кровью обливается! Броня-то эта самая — разве под ней от смерти загородишься? Уж в земле-то спасу нет, а им, сердешным… Как свечки, бывало, запылают и так горят, дымят по полю.

— Ох, ну их и с броней ихней! — покряхтел и махнул рукой внимательно слушавший Серьга.

— Ну вот и их когда-то запалили. Так он еще ничего — выскочил. И не только выскочил, но еще и кой-кого повытаскивал. Раненый был, а повытаскивал. Там ведь, когда ранят-то, сперва вроде и не чуешь ничего… Ну, повытаскивал, а самого-то последнего и не успел: шибко уж будто заниматься начало. Это он нам потом рассказывал. А последний этот возьми да и окажись первейшим его другом, самым что ни на есть товарищем. И когда-то, говорит, самого из полымя вынес. Ну как тут пережить? На глазах, можно сказать, сгорел. С тех пор вот у него и… того. В госпитале еще, говорит, начинаться стало, ну а уж потом… и вовсе. Такое вот дело.

Корней Иванович умолк и принялся подкладывать в костер, раздувать горячие угли. Пламя заиграло, набирало силу, озаряя лица сидевших вокруг людей.

— А так он хороший был мужик, работящий. И в Дарье души не чаял. Но вот уж как находило на него — тут все! Это он нам радио-то сшиб. Повесили нам ведерко у правления на дереве, а тут как раз на него и найди! Ну, вырвал кол да колом по нему, по ведерку-то. Как не было! В последнее время, правда, на него все чаще находить стало. И как уж он скончался, мы все, грешным делом, вздохнули за Дарью: дескать, отмаялась, сердешная. А так он нам товарищ был. Бывало, на рыбалку — только вместе. Одежонка-то на вас — его.

Константин Павлович вздрогнул и невольно оглядел все, что на нем было надето.

— А вот сын у них был хорош, — с чувством проговорил Серьга. — Помнишь, Корней Иваныч?

— Хороший парень, — серьезно подтвердил Борис Евсеевич.

— На племянника вы бы сейчас порадовались, — говорил Серьга. — Война, зараза. Косит без спросу.

— А дочь? — спросил Константин Павлович.

— А что дочь? — желчно ответил Серьга. — Известное дело — баба. Махнула хвостом — и нету ее. Чужое мясо.

— Да-а… — вздохнул Корней Иванович, поудобнее укладывая ноющую ногу. — Племяш у вас хорошим человеком рос. Тут как-то к нам — в третьем году, что ли! — приезжал какой-то ферт из Польши. А может, и не из Польши, а еще откуда-то оттуда. Из газеты какой-то. Вроде бы другом приходился, но я бы от такого друга подальше. Ну, ходил он тут у нас и все фыркал. То ему не по душе, другое. Гладенький такой, морщится. И попадись он на ферме тетке Дарье. Подошла это она к нему, посмотрела, посмотрела, да и говорит: «Так это в твоей землице моего-то закопали?» И так это она ему сказала, что он завял, зажался и тут же убрался из колхоза. Тут же! Вот какая у тебя сестрица! Я после этого к ней присматриваться стал. Тихая вроде, но, если надо, покажет себя! Хочу вот ее в правление сагитировать.

Помолчали. Корней Иванович зевнул, прикрыл рот рукой; потом раззевался так, что затряс головой.

— Вот разобрало, — проговорил он и посмотрел на темное небо.

Поднялся вялый Борис Евсеевич, отошел за куст, постоял и вернулся.

— А что, Корней Иваныч, — потягиваясь, сказал он, — может, пойдем, сходим?

Корней Иванович снова посмотрел вверх, почесался.

— Пожалуй.

Сонный Серьга пробурчал:

— Куда вы, рано еще.

— Да нет, время, — гораздо бодрее возразил Борис Евсеевич, роясь в привезенных припасах. — Это тучки сегодня.

— Теперь уж не уснуть, — сокрушенно сказал Серьга и посмотрел на квело сидевшего у потухшего костра художника. — Замерзли, Константин Палыч?

— Я? Н-нет, — ответил, с трудом приподнимая веки, Константин Павлович и еще плотнее запахнулся в пиджачишко.

— Тогда не спите, — посоветовал Серьга, — хуже будет. Мы вот сейчас их проводим, да костерик раздуем, да чугунок поставим. К приходу-то у нас уж все будет и готово.

— Вы не беспокойтесь, я не сплю, — через силу ответил Константин Павлович, больше всего на свете желая сейчас разогнуться в тепле, вытянуться и уснуть.

— У нас Корней Иваныч первый спец по переметам, — продолжал рассказывать Серьга, разгребая теплую золу. — Нам бы с ними пойти, но там топь, комары заедят. Мы уж тут с вами на пригорочке, у огня…

Без устали журчавший голос Серьги не давал художнику забыться и даже стал отдаваться в висках. Константин Павлович раздраженно открыл глаза и увидел, что небо посерело и на его фоне двигаются две фигуры. Он машинально стал следить, как собираются учитель и Корней Иванович, а когда они ушли, попытался снова задремать, но не смог, — сон пропал. Тогда он сжался до последней возможности, чтоб не окоченеть, и, как ребенок, загляделся на веселый огонек костра, разгоравшийся все сильнее суетливыми стараниями Серьги.

Близилось утро, от реки несло плотной сыростью.

Огонек, потрескивая, облизывал все новые сучья, и отблески его пробегали по угрюмому, колючему лицу художника.

Серьга сходил за водой и приладил над огнем чугунок. Присел, протянул к огню озябшую руку и тоже засмотрелся, задумался.

Далеко отсюда, вверх по реке, куда ушли учитель и Корней Иванович, послышался плеск.

— А вы, я вижу, — тихо позвал Серьга, — тоже бобылем мыкаетесь?

Константин Павлович, не отводя от огня взгляда, скупо ответил:

— Что поделаешь.

— Да-а… — вздохнул Серьга, все еще сидя над огнем и зябко шевеля пальцами руки. — Женихи.

Константин Павлович только шевельнул бровью.

— А вот на Кавказе, я слышал, — говорил Серьга, — имеются старики, которым уже за сто, а у них бабы все еще ребятишек таскают.

— Есть такие.

— Но, по-моему, тут надо все-таки разобраться!

— В чем? — Константин Павлович вытянул онемевшие ноги и чуть не заклацал зубами, — такой нестерпимый холод приносило каждое движение.

— Как в чем? В этом самом. Ребятишек-то, может, они и таскают, но опять же старикам в этом могли и помощь оказать.

— Как оказать? — не понимал и сердился Константин Павлович.

— Ну как, известно как! Посредством, скажем, соседа.

— Ах, ты вот о чем! — рассмеялся Константин Павлович и перебрался поближе к огню. — Нет, у них там удивительно сохраняются люди.

— Значит, и нам с вами еще не заказано жениться.

— Да уж нам… — усмехнулся Константин Павлович и не договорил, заглядевшись, как огонь подбирает последние ветки. Толстой сухой палкой Серьга стал подгребать жар под самое донышко чугунка.

— Оно конечно, — рассуждал Серьга, — сейчас нам с вами жениться — не масленица. Кого возьмешь? Перестарка какого-нибудь. А это, сами понимаете… Нет, правду сказывают, что первая жена от бога, вторую люди найдут, а уж третью сам черт подсунет.

— Да, да, да, — вяло соглашался Константин Павлович, глядя, как растревоженное палкой пламя костра сердито бросается искрами в лицо Серьги и жадно растекается по закопченным стенкам чугунка.

— Вот возьмите вы опять же меня. Ну, есть у меня кума. И хорошая, скажу вам, баба. А все-таки не то. Не то, нет! Или во мне уж все сгорело? Не знаю.

— Еще найдете, — уронил Константин Павлович, думая о своем.

— Найду? — удивился Серьга. — Да вы что? Стану я искать! Я их, сучек, так ненавижу, что… А вы — искать! Скажете тоже.

— Так теперь что — и порядочных женщин не осталось?

— Нет, почему же, — уверенно возразил Серьга. — Есть. Но, заметьте, такая баба — счастье. Такая баба человеку раз в жизни попадается, и то, может, не каждому. И вот попалась тебе такая баба — держись за нее, потому как, видимо, она-то и есть от бога.

— Резонно, — вздохнул Константин Павлович.

— Помню, уж как я свою уговаривал, чтоб ребенка завести. И слышать не хотела! А как с фронта я пришел, с войны-то вернулся, — она и выходит ко мне, да вся какая-то побитая, будто моль ее поела. И ребенка впереди себя выдвигает. «Казни», — говорит. «Что ж, — говорю, — тебя казнить, коли ты сама себя казнила». А как вещи-то собрал, она и кинься ко мне: «Ты же, — говорит, — ребенка хотел, так какая тебе разница? Чем, — говорит, — этот не ребенок?» Ну уж тут я не стерпел. Чтоб чужого-то… — Серьга крепко провел по лицу и выругался. — Война, зараза! Все вверх ногами поставила. И вот с тех пор я как обсевок.

— А вы, я вижу, фаталист? — заинтересованно сказал Константин Павлович.

Серьга встревожился:

— Что такое?

— Ну, в судьбу верите, в приметы, в счастье…

— Не-ет! — запротестовал инвалид. — Своей судьбе я сам хозяин. Я ее, мил человек, вот где, судьбу-то свою, держал! — и он сжал тугой сильный кулак. — Потому и с войны явился, голову унес.

— Так женитесь тогда!

— Не могу, — признался Серьга. — Забыть не могу. Ведь первая любовь была. А это, сами понимаете…

— Да, — тепло сказал Константин Павлович, — этого не забыть.

— Второй раз уж не помолодеешь. Каждому свой срок положен. Пропустил — потом не хватайся. Я вот где-то читал, что какой-то профессор придумал стариков омолаживать. Не читали? Читали? Ага, значит, знаете. Ну, а у нас тут, между мужиками то есть, своя поговорка ходит. Значит, кто бросил курить — еще закурит, кто пить бросил — тот еще может выпить, но вот уж кто с бабами завязал — тому никакая сила не поможет!

Константин Павлович невольно рассмеялся:

— Остроумно!

— И вот если помните, как мы тогда у вас за поллитровкой сидели… Помните? Тогда мы с вами об яблоне вашей говорили. Цвести-то она собралась, — помните?

— А!.. Ну, ну?

— Тогда вы мне говорили, что, дескать, закон природы. А я вам и сейчас скажу: дурное это дерево, и толку от него не будет.

— Интересно, почему?

— А потому, что оно как тот самый старик. Свое прожил, а потом хочет на чужом еще пожить.

— Но ведь дерево-то цветет! И вы зайдите, посмотрите, как оно цветет!

— Да толку-то в его цвете что! — воскликнул Серьга. — Цветочки разве? И все. А ведь оно, как хорошая баба, рожать должно. Яблоки плодить. А какие с него яблоки, если оно под самую зиму, под морозы расцвело? Баловство одно. Нет, пропадет оно, и туда ему и дорога!

— Странно вы рассуждаете, — отчужденно проговорил Константин Павлович, поднимаясь на ноги.

— И не странно нисколько, — не замечая его раздражения, ответил Серьга. — Закон жизни. Как ускачут молодые годочки, да еще без всякого толку, потом хоть всем богам молись, хоть лоб расшиби — не воротишь.

Константин Павлович уязвленно фыркнул: философ! Но сказал он это про себя, чтобы не обидеть Серьгу.

Светало сегодня медленно, неохотно. На какое-то время затеплилась за лугами зорька, но потом все затянуло плотными низкими облаками. Не было сегодня и росы, и Константин Павлович подумал, что непременно быть дождю. В свете занимающегося дня лицо хлопочущего у костра Серьги было бледно; поблек и огонек. Шипели угли, в чугунке булькала вода. Далеко в лугах заржала лошадь. Снова, как и вечером, засветилась река на изгибах, но блеск воды был хмурый, нерадостный.

Неподалеку в кустах послышался треск сучьев. Константин Павлович обернулся и увидел рыбаков. Корней Иванович сильно припадал на одну сторону и с трудом протаскивал деревяшку через высокую плотную траву. Борис Евсеевич, мокрый, счастливый, еще издали поднял и показал улов.

Серьга начал ворошить и подкладывать в костер; густой дым потянуло низко и в сторону.

По сухому затравевшему откосу Константин Павлович сбежал вниз, к реке. Спокойная, ненастная вода еле-еле трогала береговую гальку. Константин Павлович постоял, сверху до него донеслись возбужденные удачей голоса рыбаков. Потом Борис Евсеевич спросил: «Что произошло?» — и Серьга долго и невнятно рассказывал.

Слышно было, как Борис Евсеевич воскликнул:

— Ну что ты, зачем же было так жестоко?!

— Да вы что? — растерянно оправдывался Серьга. — Какая тут жестокость?

Возвращаться к рыбакам не хотелось, и Константин Павлович знал, что теперь он не вернется. Не получилось у них компании, не вышел дружный разговор. И он не сердился на инвалида, — просто они по-своему на все смотрят, а он по-своему. Чтобы его не окликнули, не стали искать, Константин Павлович быстро пошел по берегу, и голоса спорящих наверху затихли. Он миновал излучину реки и остался один, совсем один. Теперь можно было спокойно и без помех думать, и он думал, что в жизни его, что бы там ни говорили, еще не все потеряно. Не все, потому что он хотел теперь очень немногого. Ему хотелось работать и верилось, что писать он будет много, упорно и обязательно удачно. Это он чувствовал. И еще хотелось иметь рядом кого-то, кто бы скрадывал, заполнял пустоту вокруг него. «Не жену, нет, пусть просто друга, родного отзывчивого человека, какую-нибудь любящую неиспорченную душу, которая все поймет, все почувствует».

Константин Павлович думал и шел все быстрее. По пологому съезду к броду он поднялся на берег и зашагал по дороге. Но не успел он уйти от реки, как его догнал неслышно спустившийся дождь.

11

— Танюша! — обрадованно закричал Константин Павлович, узнав в бегущей под дождем босоногой девчонке Таньку. — Танюша!

Она услышала, остановилась и, согнутая, с поджатыми от холода локтями, долго всматривалась сквозь сетку дождя, кто это спешит к ней, разъезжаясь по жидкой грязи.

— Константин Павлович! — тоже изумилась она, подбежала к нему и, сияя мокрым счастливым лицом, схватила за руку. — Вы-то как?

— Танюша, ты же промокла, родная!

— А я корову искала. Тетку на ночь к больному увезли. Табун пришел, а коровы нет. Дождик-то какой!

Она была мокрая, будто искупалась, а дождь все лил и лил на волосы, на плечи, и, когда Константин Павлович отвел ее под дерево, стало лить с нее самой на босые замерзшие ноги, смывая с них грязь. Она замерзла, съежилась, но мокрое лицо ее было доверчиво счастливым.

— Промокла-то! — ласково суетился он, накидывая ей на плечи свой тяжелый, насквозь пропитанный водой пиджак. Рубашка его тотчас промокла, потому что спасения не было и под деревом, он плечами, спиной ощутил сильный озноб, но нежность его к встретившейся Таньке была настолько велика, что он ничего не замечал, укрывал ее понадежнее пиджаком, запахивая его на ее груди, у горла. Она совсем съежилась, но скоро стала согреваться.

— Хорошо? — спрашивал он.

Она только кивала головой и благодарила большими ласковыми глазами. Он не знал, что бы еще такое сделать для нее, только бы касаться ее, укрывать, заботиться.

С волос ее капало на шею, она жмурилась и запрокидывала голову. Капли дождя были на ресницах и бровях. Константин Павлович поискал платок и вспомнил, что не захватил его. Тогда, произнося какие-то неизъяснимой нежности слова, он стал вытирать ее упругие холодные щеки пальцами. Она доверчиво подставляла лицо и переступала босыми ногами. Близко он увидел ее полураскрытые губы, влажные и свежие, подумал, что, поцелуй он ее сейчас, она только жалобно вскинет ресницы и ничего не скажет. Он опустил руки, все так же стоя близко около нее, поискал и нашел ее пальцы; они покорно остались в его руке.

— Танюша, — тихо позвал он, — вы еще не были в Москве?

Отворотив лицо к плечу, задумчивая и грустная, она еле заметно покачала головой.

— Танюша, приезжайте, пожалуйста! Нет, нет, серьезно. Дали бы телеграмму, я бы вас встретил.

— Так уж сразу и в Москву, — еле слышно произнесла она одними губами.

— А что? Нет, серьезно, приезжайте! Квартира у меня большая. Дача… Поживете, может быть… понравится. С художниками познакомитесь, это интересный народ.

Она глубоко вздохнула, распрямилась и посмотрела на небо.

— Дождь, кажется, кончается.

Она тронулась первой, он, чувствуя обидную неловкость, чуть приотстал. Сначала она ступала неуверенно, как бы в нерешительности и чего-то ожидая, но потом пошла быстрее и уверенней. Легкие забрызганные ноги ее бесстрашно ступали в грязь и лужи.

Идти до деревни оставалось недалеко, и Константин Павлович догнал Таньку, пошел рядом.

— А чем вы зимой думаете заняться? — спросил он.

— Чем? Работать надо, — в обычной своей манере ответила она. — Что же, меня все тетка кормить будет?

По ее тону Константин Павлович понял, что очарование тех недолгих минут под деревом уже прошло и не вернется, никогда уже больше Танька не будет с ним так доверчива и проста. И все же он, высокий, худой и нескладный в промокшей до нитки одежде, решился и сказал:

— Так приезжайте в Москву. В самое хорошее время приедете. В театры можно походить, на выставки.

Он споткнулся, разъехался ногами по грязи и едва не упал.

— Вот дождь! — недовольно сказала она, оглянувшись на спутника и понадежнее запахивая мокрый пиджак.

И точно: дождь посеял вновь, мелко, но густо, расходясь все пуще.

— Вы весь промокли. — Она мельком взглянула на него.

— Ерунда, — хмуро отозвался Константин Павлович, хотя рубашка неприятно прилипла к телу и озноб достиг такой силы, что он стал чувствовать морщины на щеках.

— Заболеете еще. — Танька, наклонив под дождем голову, шла быстро и не разбирая дороги.

Дождь прекратился разом, едва они вошли в деревню. Было тихо и покойно. Из зарослей лопухов вылезла мокрая собака, понюхала воздух и побежала по стоявшим в траве лужам. Мокрые заборы, казалось, вросли в землю. За деревней в тяжелой пелене туч начали обозначаться промывины.

Константин Павлович подумал, что ему неловко показываться на глаза людям вместе с Танькой, — ни дать ни взять кавалер. А в том, что на них глазеют в окна, он не сомневался. Но Танька шла, ни на кого не обращая внимания, и он обречен был тащиться за ней по самой середине улицы. Изредка взглядывая на окна, он замечал любопытствующие лица и от неловкости глубже засовывал руки в карманы и сильнее горбился. Но, проходя мимо мастерских, он взглянул и невольно, от стыда и растерянности, придержал шаг, — широкие мокрые ворота мастерских были распахнуты, а на пороге стоял Митюшка и смотрел упорным подозрительным взглядом соперника.

12

Прогулка под холодным дождем не прошла для Константина Павловича бесследно: к вечеру появился жар. Сестра забеспокоилась, хотела бежать к фельдшерице, но он сказал, что все это ерунда, пусть лучше на ночь напоит его чем-нибудь. Дарья достала сушеной малины и вскипятила самовар. Поила она его в постели, но скоро Константин Павлович отослал ее и, допивая сладкий душистый напиток, стал думать о том, что в чем-то он сегодня оробел, где-то не сказал нужного слова. И все вспоминал, как они с Танькой спасались от дождя под деревом.

Поздно ночью заявился Митюшка, немного повозился в кухне и уснул. Константин Павлович хотел думать о Митюшке, но думалось совершенно о другом — о том, что в следующий раз он обязательно скажет девушке хорошие, душевные слова и она поймет их, оценит. Ведь она же очень простая, очень неиспорченная! С такой легко говорить.

Временами волнами наплывал жар, Константин Павлович начинал метаться, но в мыслях его наступала удивительная легкость, и слова, которые он обязательно скажет Танюшке, рождались сами собой и были удивительно хороши.

К утру ему стало лучше, он уснул, но скоро проснулся, полежал немного и с сожалением подумал, что это плохо, что он не пропотел за ночь. Значит, простуда еще сидит в нем. В теле была горячая сухость и слабость, но он оделся и через кухню, где спал Митюшка, вышел во двор.

Вставало солнце. Холодное свежее небо густо синело над утренними полями.

Константин Павлович походил по двору и разгулялся, — меньше болела голова, хотя стало слегка знобить. Он вернулся в дом, надел куртку, замотал шею шарфом и забрал под берет волосы. Он хотел поработать несколько часов и стал дожидаться, пока не поднимется и не обогреет солнце. Дожидаясь, он готовил краски.

На облюбованном месте под яблоней было сыро, прохладно. Вся земля вокруг дерева была усыпана мелкими белыми лепестками, — дождем обило весь цвет.

Константин Павлович посмотрел на пестрый коврик прилипших к холодной земле лепестков, на потерявшее нарядность дерево и понес начатый холст на солнце.

Вышла сестра и попеняла, что напрасно он поднялся, не вылежался, но Константин Павлович успокоил ее.

Начинать работать он не торопился — очень часто отступал на шаг, на два и вглядывался, придирчиво отмечая: вот тут надо не так, тут тоже иначе, а вообще все идет хорошо. О Таньке ему думалось уже не так легко, как ночью, но надежды были и решение поговорить с ней откровенно и напрямик созрело окончательно. Правда, девушка еще молода, но мало ли таких случаев! А с ней было бы хорошо, легко. Она проста и чистосердечна, все его радости будут и ее радостями. Как он смог бы тогда работать! О, теперь ему от жизни нужно очень немного. Главное — покой, полнейшее душевное спокойствие для работы!

Занятый своими мыслями, Константин Павлович не замечал, что мимо калитки уже несколько раз туда и обратно прошла Танька. Сначала она разлетелась и чуть не вбежала во двор, но увидела худого, сосредоточенного художника и оробела. Константин Павлович наклонялся над холстом, отступал, держа на отлете кисть, и все что-то говорил сам себе, выразительно двигая крупными седыми бровями. В конце концов она походила, помучилась и решилась — вошла. Константин Павлович поднял голову, моргнул раз, другой и пришел в себя — узнал.

— Танюша…

— Здравствуйте, — независимо поздоровалась она, живо подойдя к картине, склонила голову набок, залюбовалась. — Тетка Дарья дома?

— Разумеется, — пробормотал он, неожиданно растерявшись. — Если хотите… Но минутку! — Он отбросил кисть и краски. — Я сейчас принесу вам стул. Мне хотелось бы поговорить…

— Что вы, я на минутку! — спешила убраться Танька. — Честное слово.

— Но я прошу вас, — неловко настаивал Константин Павлович и не находил себе места. Он попытался задержать ее руку, но тут же понял, что выглядит смешно, и смутился еще больше. Отнекиваясь, Танька отступала все ближе к крыльцу, чтобы скрыться в доме, но он взбежал впереди нее и, бормоча: «Я сейчас, сейчас…» — неожиданно наткнулся на сестру. Дарья вот уже несколько минут наблюдала, как потерянно суетится брат.

— Господи, — сказала она ему в сенях, — да ты чего как молодой-то хлещешься?

Он стал столбом и уставился на сестру. В довершение всего через сени прошел крепенький Митюшка и самолюбиво усмехнулся, бросив художнику:

— Это точно, Константин Павлович. Столько двигаться в вашем возрасте вредно.

Потом он легко сбежал с крыльца, они о чем-то пошептались с Танькой, засмеялись и побежали вместе. Стукнула калитка.

Константин Павлович медленно спустился к одиноко стоявшей посреди двора картине. День набирал силу, солнце сушило воздух и деревья. От земли пахло теплой сыростью. Константин Павлович нервно заворочал шеей, словно мягкий теплый шарф и ворот куртки душили его, и усталыми глазами посмотрел на глубокое безмятежное небо. Дернул замок куртки, вздохнул и опустил руки, — почему-то именно сейчас заметил он, что у него сильно впалая грудь и дряблый живот.

Он не стал работать больше в этот день. Вернулся в комнату, тесную, со старыми скрипучими половицами, с нехорошей гримасой разделся и лег. О чем-то спрашивала Дарья, но он только покачал головой и не открыл глаз. Она посмотрела на его опавшее костистое лицо и жалостливо вздохнула.

Константин Павлович заворочался и приподнялся только вечером. В небольшое окошко было видно далекое зеленеющее небо. Тихий вечер стоял над деревней. Приподняться Константина Павловича заставили голоса, — неподалеку, через два огорода, во дворе у фельдшерицы пили чай. Слышались хрипловатый голос Серьги, быстрый говорок Митюшки, женский смех и звяк чашек. Потом на минутку все затихло, и вдруг женские голоса зазвучали слаженно и сильно. В промытом холодеющем воздухе, когда над полями горит и никак не может догореть заря, когда особенно печальной кажется прелесть осенних перелесков, голоса женщин звучали необыкновенно протяжно и грустно:

Не разбужу я песней удалою

Роскошный сон красавицы моей.

Потом песня смолкла. Багровый отсвет зари загорелся в окошке. Константин Павлович снова услыхал разговоры и смех, отвернулся от окна и решительно натянул одеяло, словно человек, покончивший все счеты с жизнью.

Ночью он впал в забытье. Ему виделся инвалид таким, каким он стоял на картине. Но стоял он не у речки, затерянной в скучных полях, а над морем, огромным и ласково вздыхающим, и в мыслях художника только теперь обозначилась идея его будущей картины: человек, отстоявший для радости людей это вечно сверкающее море. Шумел прибой, волоча космы пены и шурша галькой, звенели голоса, и Константину Павловичу казалось, что он слышит запах морского загара, исходящий от всего этого скопления людей, так экономно расположившихся на картине у ног щурившегося от солнца инвалида. Где-то в углу картины входила в воду молоденькая с гибкими загорелыми бедрами купальщица, и Константину Павловичу хотелось плакать от великой нежности к ее широкому, почти детскому лифчику на нескольких пуговицах, к ее узким девичьим ступням. Он плакал, не стыдясь слез, и говорил утешавшей его Леночке (все-таки он вспомнил, как звали ее): «Не бойтесь, Леночка, это легкие слезы. Стареющее сердце всегда ищет уверенности в будущем. Ах, Леночка, вы такая юная, чистая, свежая! И не нужно плакать, прошу вас, — отсталый умирает в одиночку». Дальше начиналась какая-то чепуха. Ему снова чудился запах морского загара — запах солнца, соли и теплого юного тела, он не находил себе места, метался и кричал, чувствуя от напряжения жар в висках. «Не хочу! — кричал он. — Не хочу… На поезд! На по-оезд…»

— Домой, видно, просится, — проговорила фельдшерица, глядя, как из тонкой иглы шприца ударил чуть видимый фонтанчик. — Ну-ка, подержи ему руку.

Сделав укол, она спросила:

— Дома-то у него есть кто?

Дарья только вытерла мокрые глаза.

— На поезд ему нельзя, — сказала фельдшерица. — Какой тут поезд! В район надо везти.

— Серьгу, что ли, просить? — спросила Дарья.

— На его кляче-то? Тут машину надо, да поскорее!

Через час порожняя полуторка, громыхая бортами, выбралась из разбитых деревенских улиц на пустынную ночную дорогу. Темь расступилась и сомкнулась снова, едва качающийся, как спросонья, свет скользнул по изгородям, избам, рассеялся в остуженных росой полях; но слышно было долго, как разгонялся и гудел вдали мотор, все торопливей убегая от деревни. Но вот затихла и машина на дороге, и тогда издалека-издалека долетел бессонный печальный переклик: близилось утро, петухи отпевали ночь.

Content

Соседи

ПОВЕСТИ

ПУТЕШЕСТВИЕ

СОСЕДИ

ЭКЗАМЕН

РАССКАЗЫ

КОРОТКИЙ МИГ УДАЧИ

ПРИ ЛЮБОЙ ПОГОДЕ

ЕЗДОВОЙ ЗЮЗИН

ПОСЛЕДНИЙ ГРЕХ СОЛДАТА

ЛЕКАРСТВО НА НОЧЬ

ПЫЛЬ ДАЛЕКИХ ДОРОГ

ДЕНЬ АНГЕЛА

ВОЗВРАЩЕНИЕ

ЗАКАТНЫЙ МЕСЯЦ НАД ОСЕННИМ ПОЛЕМ